НТР идёт нахер

Глава 1

Слушайте, если бы вы внезапно очутился в какой‑нибудь игре для взрослых с жанром НТР, первым делом вы бы не стали бросаться в драму — сначала бы разобрались, в чью шкуру влезли, в какой реальности барахтаетесь , есть ли тут магия, это фэнтези или какая‑то другая дичь. И да, большинство, попав туда, наверняка мечтали бы оказаться в шкуре того, кто НТР делает , а не того, кого смешали с дерьмом и сделали мега рогоносцем с званием ультра куколд . Я бы тоже не хотел быть тем самым неудачником, на которого всё дерьмо валится. Но, видимо, судьба у меня такая — вечно оказываться там, где хуже всего.

Я купил игру под названием «Ветер судеб». И знаете , она реально хороша. Сюжет затягивает с первых минут, графика просто невероятная, а боевая система — отдельный вид искусства. Тут классно смешали пошаговую стратегию с обычной RPG: есть и тактическое мышление, и драйв от сражений. Всё стартует на бешеных оборотах: ты играешь за одного из великих героев, которым суждено спасти мир от целой кучи бед. По пророчеству, мир однажды подойдёт слишком близко к краю пропасти — и тогда настанут по‑настоящему тяжёлые времена. Богиня Нетерина выбрала четверых, чтобы они удержали реальность от падения в бездну.

Альен из империи Ханизакури — тот самый безупречный принц, рядом с которым любой почувствует себя тенью, а Каин — особенно. Он не опускается до прямых унижений: ему и не надо. Достаточно одного лёгкого взгляда, чуть приподнятой брови, едва заметного вздоха, когда Каин делает что‑то не так, — и этого хватает, чтобы земля ушла из‑под ног. Альен держится с ледяной вежливостью, будто Каин — не соратник, а досадная необходимость, которую приходится терпеть ради общего дела. Его талант и происхождение создают между ними пропасть, которую он даже не замечает, а для Каина она становится стеной, о которую разбиваются все попытки быть полезным. Без зазрения совести уводит его компаньонку мага в свой отряд героя по факту показывая своё превосходство.

Серимон, сын великана и дракона, — грубая сила, не признающая полутонов. Для него слабость — не повод для сочувствия, а повод для жёсткой правды. Он не скрывает презрения к Каину: если тот мешкает — Серимон рявкает так, что дрожат стены; если ошибается — получает не совет, а выговор, приправленный насмешливым «Слабак». Он не видит в Каине бойца, не видит героя — только балласт, который в решающий момент может стоить отряду победы. Его прямота режет без жалости, и в этом нет личной злобы — просто для Серимона Каин объективно не тянет на равного, и он не считает нужным это скрывать. Поэтому тот в грубой манере уводит у него Лейлу трахнув её у него на глазах так что она даже не посмотрела на него.

Лурин из союза Эльфов — самый коварный в своей сдержанности. Он не кричит, не давит, не унижает, но его спокойствие и уверенность только подчёркивают, насколько Каин растерян и неуверен. Лурин действует так, будто заранее знает, как надо, и его решения принимаются как данность, а предложения Каина вежливо, но твёрдо отметаются. Он не стремится отнять у Каина то, что тому дорого, — просто оказывается там, где Каин не успел, делает то, что Каин не смог, и забирает симпатии и доверие тех, кто должен был быть на стороне главного героя. Его доброжелательность лишь делает больнее: он не враг, он просто лучше, и от этого предательство кажется не злым умыслом, а неизбежной логикой мира, где Каину нет места на пьедестале.

Каин Инцельнре — тот самый «середнячок», чья трагедия в том, что он слишком много чувствует и слишком мало может. Его доброта и старание выглядят не как сила, а как беспомощность: он хочет быть нужным, пытается помочь, тянется к признанию, и именно эта надежда делает его уязвимым для каждого холодного взгляда, каждой резкой фразы, каждого молчаливого выбора не в его пользу. Он не злодей и не слабак — он просто недостаточно яркий, недостаточно сильный, недостаточно особенный в мире, где ценят только исключительность. И каждый раз, когда кто‑то из товарищей проходит мимо, не замечая его усилий, или выбирает другого, Каин глотает эту горечь, улыбается сквозь боль и снова шагает вперёд, будто ещё есть шанс доказать, что он чего‑то стоит.

Происхождение у него максимально безрадостное: сирота из крестьянской семьи. Его деревню вырезали бандиты, а мать… ну, тут всё по самым мрачным канонам жанра: главарь бандитов довёл её до состояния аффекта, и она, потеряв память о прежней жизни, ушла вместе с ним, бросив собственного ребёнка. Но хоть с внешностью Каину повезло — тут судьба решила немного сжалиться. Он был не просто красивым — он был прекрасен, как красный закат. Красные глаза, красные пряди в блондинистой причёске, вечно добрая улыбка. В рыцарских доспехах он выглядел так, будто сошёл с обложки эпического романа. И да, на НТР это пока вообще не тянет. Первые десять часов игры — чистое фэнтези без намёков на эту грязь.

Каин путешествует со своим отрядом, и первый его член — Мария, подруга детства, копейщица, которая во многом поддерживает героя.

Позже к ним присоединяется Лейла — бандитка из трущоб.

Ближе к концу — неудачливая волшебница Моника.

Чтобы собрать этот отряд, уйдёт от трёх до пяти часов, если параллельно выполнять побочные миссии. И вот, когда команда наконец собрана, начинается тот самый сюжетный кирпич, который должен разнести жизнь Каина в щепки. Имя этому кошмару — безумие тёмных эльфов. Именно отсюда стартует нетораре, событие, которое переворачивает всю атмосферу игры с ног на голову.

Но давай проясню один момент: в этой игре нет привычных уровней. Характеристики растут за счёт тренировок — они дают стабильный, но ограниченный прирост, зависящий от твоего таланта. А вот бои с монстрами могут резко прокачать те параметры, которые активно используются в сражении. При этом время, потраченное на тренировки, считается общим игровым временем. То есть, пока ты качаешься, в мире происходят события — и некоторые из них вполне реально пропустить. Правда, основные сюжетные арки главный герой не способен игнорировать. «Буйство тёмных эльфов» — как раз из таких.

Все герои прибывают в страну тёмных, где пробудилось тёмное божество непонятного пола по имени Слаанеш. Оно свело с ума эльфов и заодно щедро одарило их мощными бафами. И, конечно, в лучших традициях жанра, наш ГГ со своим отрядом не способен сделать ничего полезного — ему остаётся только быть массовкой на фоне остальных. Подруга детства Мария, в которую Каин тайно влюблён, спасается благодаря Лурину, пока самого Каина втаптывает в грязь обычный моб. И вот тут начинается самое мерзкое: Мария влюбляется в Лурина, хотя совсем недавно приняла признание Каина и они начали встречаться. В духе НТР Каин видит, как она изменяет ему, но вынужден проглотить это, делая вид, что всё в порядке.

Дальше — больше. Остальных героинь из отряда героя так или иначе соблазняют. К середине игры его сопартийцы бросают его ради других героев, и он остаётся один. Самое отвратительное в этой ситуации — то, что Каин своими глазами видел, как каждая из них переспала с другими героями. Его репутация как героя летит в полнейшее дерьмо. Но это только середина истории.

Потом он снова набирает людей в отряд — и тут появляется новая троица девушек. Они помогают ему вернуть уверенность в своих силах. И знаешь, что дальше? Повторение прошлого сценария. Это же НТР, чего ещё ждать?

Финал — это вообще отдельный уровень безумия. Герой погружается в такое отчаяние, что начинает ненавидеть весь мир. В ключевом событии, когда все герои должны запечатать наследие короля демонов, Каин, видя, как его бывшие спутницы открыто смешивают его с дерьмом, не выдерживает. Он распечатывает кровь короля демонов и поглощает её, становясь новым королём демонов. И тут начинается настоящая мясорубка: кровь короля демонов, как и сам титул, поднимает характеристики и один навык до пика. А из‑за таланта Каина и его перерождения все его навыки и характеристики взлетают на абсолютный максимум. Остальные герои вынуждены бежать, спасая свои шкуры.

Каин собирает армию монстров и демонов, пока остальные герои отчаянно пытаются выйти на пик своих возможностей. В итоге разворачивается мировая война: демоны катком проходят по странам, уничтожая практически половину мира. Финал — просто сок. ГГ убивает остальных трёх героев и их спутников. С неба спускается богиня, и начинается диалог, в котором раскрывается истинная суть судьбы Каина: он был нужен лишь для того, чтобы стать ничтожеством, сдохнуть в одиночестве, пока три оставшихся героя станут легендами, а о нём все забудут.

Естественно, Каин в полном ахуе спрашивает: «А собственно, почему так должно быть?» Богиня спокойно отвечает, что ей просто хотелось посмотреть, как он станет ничтожеством, — ей это было интересно. Дальше следует бой против богини. Но она всё‑таки богиня: отрывает Каину все конечности и половину туловища, хоть и сама при этом лишается руки. В последние минуты между ними происходит диалог: богиня называет его самым гнусным и мерзким из всех, кто когда‑либо жил. А он, смеясь и булькая кровью, отвечает просто и со вкусом — посылает её на болт к троллю.

Конец.

***

— Блять! Блять! Блять! — взорвался я, когда в отражении мелькнуло лицо Каина. Это было не просто фиаско — это был абсолютный, всепоглощающий провал, размазанное по стене «всё пошло по пизде». Мне вообще не хотелось сталкиваться с тем дерьмом, что теперь числилось за мной по судьбе. У этого тела буквально на генетическом уровне прописано: будь НТР‑ГГ, устрой апокалипсис, а потом сдохни от руки богини. И самое паршивое, что это даже не «переселение души в чужое тело» — это натуральная реинкарнация. В прошлой жизни я спокойно дожил до старости, а тут десять лет вообще без памяти о прошлом, будто меня стёрли. И вот сегодня, по какой‑то издевательской прихоти, память вернулась. Но толку‑то? Прошлое тело уже сто раз сгнило в земле, бежать некуда, спрятаться негде. Я уже прошёл все эти дурацкие «стадии принятия», и они мне ни хрена не помогли.

— Нет, это сон. Точно сон. Просто я в свои годы слишком много ночей просидел за компом, вот мозг и выдал этот реалистичный кошмар. Это сон, просто очень чёткий, сука, сон! — бормотал я, щипая себя до синяков, тыкая пальцами в кожу, потом вообще начал биться головой об стену — лишь бы эта картинка рассыпалась.

Полчаса я бился в этой глупой надежде. Щипал, колотил, проверял, не расплывается ли мир по краям. Но реальность не трескалась. Она только становилась тяжелее, холоднее, реальнее. И в какой‑то момент до меня доперло окончательно: это не сон. Это моя новая жизнь, и она с самого начала решила показать мне средний палец.

— Почему я?! Я ведь не был каким‑то злодеем! Чем я заслужил эту кучу дерьма?! Что за несправедливость, блять?! — заорал я, и этот крик будто сорвал с меня последние тормоза.

Я начал крушить комнату. Переворачивал всё вверх дном, ломал, швырял, разбивал в щепки каждый предмет, который попадался под руку. Хотелось выбить эту реальность из себя вместе с мебелью. Гнев кипел, рвался наружу, и я давал ему выход, пока руки не начали дрожать от усталости, а в груди не осталось ничего, кроме тяжёлого, сдавленного дыхания. Час я жил на чистой ярости, а потом она просто вытекла, оставив после себя пустоту.

— С другой стороны… я красив. У меня есть талант, новая молодость. Может, не всё так плохо? Правда ведь? Правда? — уже тише, почти шёпотом, начал я торговаться с собой, цепляясь за эти крохи как за спасательный круг. Я пытался убедить себя, что всё наладится, что новая жизнь — это шанс, что я снова могу дышать полной грудью. Но эта надежда была тонкой, как паутина, и трещала по швам.

Постепенно торг сменился депрессией, густой, липкой, знакомой до боли — такой же, как после прохождения этой чёртовой игры. Только теперь она была не виртуальной, а настоящей, въедалась под кожу. Всё казалось проигрышем. Это ощущалось как приговор к казни, который уже привели в исполнение, а тебе просто забыли сообщить, что ты уже мёртв. Я сидел посреди этого бардака, не замечая ни сломанных вещей, ни царапин на руках, ни саднящей боли от мелких травм. Мир превратился в бездну, в которую меня швырнули без парашюта, и оставалось только падать.

Но спустя какое‑то время внутри что‑то дёрнулось. Не благородство, не мудрость — просто упрямое, тупое, чисто человеческое «я ещё не сдох». Я поднялся, шатаясь, подошёл к зеркалу и уставился на лицо этого нового тела. Прекрасные черты, холодные красные глаза, яркие красные пряди в блондинистой шевелюре. Потом оглядел себя целиком: тело было идеально сбалансированным, будто его собирали по чертежам лучших воинов. Затаив дыхание, я проверил одну вещь, которая в НТР‑канонах обычно становилась ещё одним поводом для унижения: мол, у главного героя обязательно должно быть что‑то «меньше мизинца». Но, видимо, судьба решила хоть здесь надо мной не издеваться. Даже в этом возрасте пропорции были более чем достойные. От этого нелепого, почти абсурдного облегчения настроение чуть приподнялось.

«Ладно, — подумал я, криво усмехаясь. — Хоть тут мне не подгадили. А значит, есть хотя бы один аргумент, которым я в будущем могу послать эту богиню и её судьбу куда подальше. Особенно если правильно раскачать этот талант „середнячка“ — из него можно выжать универсала, который будет хорош во всём. Пусть не сразу, пусть через пот и кровь, но я стану тем, кого нельзя просто отодвинуть в сторону. Я ещё покажу им, что значит человек, у которого нет слабых мест. Хах.»

Я снова посмотрел на своё отражение, и в красных глазах мелькнуло что‑то новое — не надежда, нет. Это была холодная, упрямая решимость.

— Я ещё не проиграл, — прошептал я, сжимая кулаки. — И я не собираюсь становиться чьей‑то удобной тенью.

***

На улице послышались крики. Я посмотрел в окно и увидел, как по деревне бегали бандиты, убивая, грабя всех вокруг и насилуя женщин, мужчин, и даже некоторые из них напали на детей. От этого абсурдно жестокого зрелища в голове сначала всё сжалось от страха. Но, как и всегда, мой страх перетёк в чистую, концентрированную злобу.

Я встал и пошёл вниз. Снизу я увидел, как главарь бандитов превратил отца этого тела в едва живое месиво. Он уже стягивал с матери Каина платье. Тихо я спустился вниз, так, чтобы меня не заметили. Добрался до кухни, а когда вышел в зал, где всё происходило, главарь был уже в процессе того, чтобы кончить в мать Каина, сводя её с ума.

Тихо и без шума я дождался, пока он не кончит, а потом в момент его уязвимости перерезал ему горло ножом. Правда, он успел толкнуть меня и развернулся лицом ко мне. Прохрипел и упал замертво. Но я всё же взял его топор и, используя свои невеликие силы, пару десятков раз ударил по его голове — и увидел его мозги.

Мать была ещё в экстазе. Обыскав труп главаря бандитов, я нашёл редкую вещь под названием «Жидкий целитель» — да ещё высшего качества: она могла срастить отрубленную часть тела с телом или даже прирастить часть чужого тела к себе.

Посмотрел на отца: он уже потерял сознание, но ещё был жив. В голове возникла одна идея. Да, отец Каина был, по канонам НТР, ну очень скромный в плане размеров. И, как человек с широкой и доброй душой, я решил, так сказать, ему помочь — и заодно матери.

Сняв штаны с трупа главаря бандитов, просто и незатейливо я отрезал его достоинство. Подошёл к отцу и ампутировал его скромное, скажем так, хозяйство. Он даже не пришёл в сознание — видимо, был слишком истощён и близок к смерти.

Обрызгал слегка зельем достоинство бандита и приставил ровно к тому месту, где было отцовское. Небольшое сияние золотого света — и, воля случая, теперь мой отец обладает мощной дубиной для переговоров и двумя страусиными яйцами. Остаток зелья я влил ему в рот.

Мать пришла в себя и была в полном ахуе от того, что делает её десятилетний сын. Но я делаю всё это не только из‑за беспокойства о состоянии этой ячейки общества, а из‑за одного навыка, который можно получить.

Перед глазами появилось системное уведомление:

«Внимание: вы совершили неожиданное действие».

«Богиня оценила ваш уникальный подход и дарует вам благословение».

«Вы получили „Безумная хирургия — ур. 0“».

«Безумная хирургия: вы делаете то, от чего обычный хирург хватается за голову и начинает молиться Сатане, чтобы он уничтожил этот порочный, грязный мир. Для вас нет безнадёжных пациентов: если сердце лопнуло, а рядом нет подходящего человеческого, вы засунете в пациента собачье сердце — и оно будет работать».

Навык был реально полезен — особенно в связке с химерологией: вместе они давали просто чудовищную синергию, превращая любую дикую спайку в рабочую конструкцию.

Ещё одна фишка этого мира — тут реально есть хирургия, и это не просто декорация. Не всё лечится зельями, и это сильно меняет расклад. Зелья, которые закрывают любые раны на раз, — дико дорогие, почти легендарные штуки, о которых все мечтают, но почти никто не может себе позволить. А те, что подешевле, работают куда скромнее: просто ускоряют регенерацию в несколько раз. Из‑за этого после кровавых битв героям и их спутникам нередко приходилось неделями валяться в лазарете, пока лекари собирали их буквально как конструктор — кусочек плоти сюда, кость туда, стягивали, штопали, ждали, пока тело примет новую форму.

И вот тут «Безумная хирургия» становилась не просто странным умением, а настоящим козырем. Пока обычные хирурги тряслись над каждым швом и боялись лишний раз тронуть разорванные ткани, я мог с холодной уверенностью вколачивать в пациента решения, от которых у них бы волосы встали дыбом. С этим навыком даже самые безнадёжные случаи вдруг начинали выглядеть как очередная задача: не «как бы не убить», а «как собрать обратно, чтобы ещё и лучше работало».

Я пробежался взглядом по описанию навыка ещё раз, хмыкнул и сунул флакон с остатками «Жидкого целителя» в карман.

— Ладно, — пробормотал я, оглядывая разгромленную комнату и тяжело дыша. — Хоть что‑то из этого дерьма мне пригодится.

В голове уже крутились варианты: как прокачать навык, на ком потренироваться, где раздобыть материалы для химерологии. Но сначала надо было убраться отсюда, пока по деревне не прошлись оставшиеся бандиты. Я подхватил отца — он всё ещё висел на грани, но золотое сияние зелья не гасло, а значит, шанс был.

— Держись, — тихо бросил я, будто он мог меня услышать. — Мы ещё не закончили.

Я понёс отца в скрытый подвал. Мать шла следом, ступая беззвучно, будто боялась, что любой шорох выдаст нас даже под землёй. Втроём мы медленно спустились вниз, туда, где царили темнота и тишина — такая густая, что казалось, её можно потрогать.

На стеллажах стояли глиняные банки с соленьями, чуть дальше в полумраке угадывались ящики с овощами. Воздух был промозглым, сырым, пробирал до костей. По пути мать молча схватила три одеяла и, едва шевеля губами, набросила их на нас, будто эти тряпки могли защитить не только от холода, но и от всего кошмара, что творился наверху.

Она избегала смотреть на меня. В её взгляде мешались стыд, страх и какая‑то глухая, непомерная усталость — будто мир рухнул, а она не знала, за что ухватиться, чтобы не пойти ко дну следом.

Так мы и сидели трое суток, боясь высунуть нос наружу. Время тянулось вязко, как смола: каждый скрип над головой заставлял нас замирать, вжиматься в углы, задерживать дыхание.

Отец пришёл в себя на второй день. Он очнулся тихо, без стонов, только глаза распахнулись, и в них на миг мелькнул чистый ужас — а потом он замер, будто пытался собрать себя по кусочкам. После этого мы все молчали. Говорить было нечего: любые слова звучали бы фальшиво, нелепо, будто пытались прикрыть зияющую дыру в нашей жизни.

Иногда отец украдкой опускал взгляд вниз, привыкая к новому ощущению своего тела, к этой абсурдной «переделке». В его глазах читалось не торжество, а растерянность — он словно не знал, как теперь относиться к себе: будто вместо старой, привычной слабости ему всучили чужую, громоздкую силу, и он не понимал, куда её девать. Теперь он был не «мелкашкой», а чем‑то вроде мини‑артиллерийской пушки — но это не радовало, не придавало уверенности. Это было ещё одним напоминанием о том, насколько всё пошло наперекосяк.

Мать переживала всё внутри, почти беззвучно. Она не кричала, не билась в истерике, но эта тишина пугала больше любых слёз. На висках у неё проступила седина — будто эти трое суток выжгли из неё несколько лет жизни.

Я смотрел на них и понимал: не этого я хотел, когда решил вмешаться в эту проклятую предысторию ГГ. Я думал, что исправлю хоть что‑то, дам им шанс, а в итоге только глубже затянул всех в этот кошмар.

Тишина давила. Холод пробирался сквозь одеяла. А где‑то наверху, над нашими головами, деревня всё ещё принадлежала бандитам.

***

На пятый день до меня донёсся гул: банду вымели с этой земли — словно вытряхнули сор из угла, да ещё и с треском. Я медленно выбрался из проклятого подвала, прижался к полу и, не поднимая головы, ползком подобрался к окну — высмотреть, что творится.

По деревне расхаживали рыцари в тускло поблескивающих доспехах. На дорогах, будто сброшенные тряпичные куклы, валялись тела порубленных бандитов. Тех немногих, кто уцелел — женщин с детьми, — бандиты стаскивали за околицу и сваливали в кучи, чтобы потом сжечь. Дым тянулся над полем, едкий, тяжёлый, въедался в ноздри.

— Мам, пап, всё чисто, выходите! — выкрикнул я, и голос прозвучал неожиданно громко в этой звенящей тишине.

Они вышли — медленно, будто боялись, что земля под ногами снова разверзнется. В доме висел густой, сладковато-гнилостный дух: вонь разлагающегося тела главаря, которого я убил. Его уже вытащили, но запах въелся в доски, в стены, в самую суть этого места. Мы распахнули окна, сквозняк рванул занавески, и мы опустились на диван — усталые, опустошённые, будто выжатые досуха.

— Сын, я честно хочу спросить: зачем ты это сделал? — отец смотрел на меня, и в его взгляде мешались благодарность и ужас. Он имел в виду операцию, которую я провёл над ним.

— Подумал, раз у него такое добро, зачем ему пропадать? Тем более этот пёс его не заслужил, — ответил я спокойно, будто речь шла о чём-то будничном — о лишней кружке эля или сломанном топоре.

Мать не выдержала и рассмеялась. Смех вышел хриплым, надтреснутым, почти безумным. Но после всего, что мы пережили, разве я имел право её судить?

Тишина, повисшая следом, была такой плотной, что её и вправду можно было резать ножом.

— Давайте просто забудем всё произошедшее, как дурной сон, — предложил отец, будто если произнести эти слова достаточно твёрдо, реальность послушно подстроится.

— Дурной сон… Ха-ха-ха! — мать вдруг сорвалась на истерический хохот, и звук этот резанул по ушам, острый, как битое стекло.

— Просто сон, — вставил я, пытаясь хоть как-то вернуть равновесие.

— Тогда, наверное, пойду разожгу печь. Нам всем не помешает выпить успокоительного сбора, — отец поднялся, движения его были механическими, будто он заново учился владеть собственным телом.

Небольшой, почти нелепый штрих к портрету отца Каена: он был местным травником. Не из тех, кто ворожит над зельями с видом пророка, а из тех, кто знает травы по имени и в лицо. В механике этой игры даже низкий талант не был приговором: прогресс — лишь вопрос времени и упорства. Карас Инцельнре умел из горсти сухих листьев и корешков собрать нечто, что могло унять дрожь в руках, приглушить боль или вернуть ясность мысли. Так он и зарабатывал на жизнь.

Мать, которая сейчас смеялась, будто балансируя на грани безумия, звали Ириной, до замужества — Цирин. Обычная, на первый взгляд, домохозяйка из средневекового фэнтези-мира, если не учитывать поправку на жанр НТР. У неё было тело, которое, казалось, жило по своим законам — чувственное, своенравное, вечно ищущее, но почти никогда не находящее удовлетворения. Она была особенно чувствительна к длинным, глубоким ощущениям — и эта деталь врезалась в память, словно зазубрина на лезвии.

До налёта бандитов в её прошлом таилось столько теней, что я порой ловил себя на мысли: удивительно, что я — сын Караса, а не одного из тех сотен мужчин, что мелькнули в её жизни. С отцом она была другой: милой, застенчивой, почти девственной в своей кротости. Но за этой маской пряталась целая буря.

Теперь же в нашем селении из взрослых мужчин остался только он — и то лишь потому, что я его спас. Карас теперь обладал не только «дубиной переговоров» между ног — он был красив, добр, знал толк в травах. И, пожалуй, теперь у него был шанс зажить по-настоящему счастливо. Особенно если учесть, что как единственному зрелому мужчине в деревне ему теперь по праву принадлежала должность старосты.

Можно сказать, первый рубеж в этом НТР-мире я уже взял. Оставалось одолеть главное — свою судьбу, эту насмешливую игру богини, что швыряет героя в самое пекло. И для этого придётся постараться так, как не старался ещё никто.

Глава 2

Месяц спустя в новой жизни.

Утро вступало в свои права, но я едва ли замечал рассвет — опять не спал. Дом жил своей особой жизнью: сквозь тонкие стены доносились приглушённые голоса родителей, смех, а порой и звуки, от которых хотелось зарыться с головой в одеяло. После всех потрясений их чувства вспыхнули с новой силой — будто буря, что пронеслась над деревней, смыла старые обиды и оставила после себя чистую, яркую эмоцию. Теперь их связь казалась почти осязаемой: она витала в воздухе, пропитывала каждый уголок дома, заставляла скрипеть половицы и звенеть в ушах.

Особенно эта перемена стала заметна после того, как я помог отцу вернуть то достоинство, которого он по праву заслуживал. А вскоре он создал особый эликсир — зелье, работавшее как бафф на либидо ×10. Эффект оказался настолько мощным, что деревня будто сама собой признала его авторитет: не было никакого прежнего старосты, чьё место нужно было оспаривать, — отец стал старостой естественным образом, без споров и церемоний. И немудрено: он был единственным зрелым мужчиной в округе, и это обстоятельство неизбежно притягивало к нему внимание.

Женщины то и дело находили повод подойти: то с горячим пирогом, то с просьбой взглянуть на покосившуюся крышу, то просто чтобы на мгновение задержать взгляд и улыбнуться чуть теплее обычного. Кто‑то делал это из искренней симпатии, кто‑то — из расчёта, а кто‑то, возможно, просто хотел убедиться, что слухи не врут. Отец держался спокойно, не злоупотребляя своим положением, но и не прячась от него — будто наконец‑то научился принимать то, что раньше считал неуместным. В нём появилась новая уверенность, твёрдость, которой раньше не хватало. Теперь он не просто жил лучше — он нёс ответственность за всю деревню, и эта ноша, вопреки ожиданиям, шла ему.

А я… Я тем временем занимался вещами, которые со стороны и правда выглядели как пустая трата времени. Втайне от всех я ловил кошек и собак и пытался создать из них котопса, оттачивая навык «Безумная хирургия». Сейчас он был на втором уровне — невеликое достижение, но для начала сойдёт. Мне невероятно повезло: среди трофеев, добытых после схватки с главарем бандитов, нашлась склянка жидкого целителя. Её остатки, сбережённые после операции на отце, я расходовал с расчётливой бережливостью: одну каплю разбавлял в двадцати литрах воды, иногда добавляя туда отвары из местных трав. Эффект, конечно, сильно терялся при таком разведении, но всё же сохранялся — и этого хватало, чтобы понемногу поднимать уровень навыка.

В этом мире система прокачки была устроена хитро и безжалостно. У каждого умения имелся свой потолок развития, зависящий от ранга. Обычные навыки, вроде «Готовки», можно было прокачать максимум до десятого уровня. Навыки средней градации достигали предела на тридцатом уровне, высокой — на пятидесятом. Экстра‑класс позволял подняться до семидесятого, а героические навыки — до сотого. Но существовали и редкие умения без предела развития — именно к таким относилась «Безумная хирургия».

С ростом уровня открывались всё более тонкие и пугающие возможности. На низких ступенях речь шла о простом сшивании тканей, грубых швах и примитивных манипуляциях. Но чем выше поднимался навык, тем грандиознее и страшнее становились перспективы. Достигнув пятисотого уровня, можно было работать уже не просто с плотью, а с самой сутью живого: сшивать генокоды, соединять магические ядра и даже пытаться манипулировать осколками душ.

Но путь до такой вершины был невероятно долгим и трудным. С каждым новым уровнем прогресс давался всё тяжелее, а если талант к навыку был низок или вовсе не подходил по своей природе, то о серьёзных достижениях можно было забыть. Для меня, с моей предопределённой судьбой, мечта о пятисотом уровне казалась почти насмешкой. Но до десятого я точно смогу добраться до назначения в герои.

Я встал с кровати и вышел на улицу. Воздух был свежим, чуть колючим — в нём ещё держалась ночная прохлада. Набрав в ведро холодной воды, я снял крестьянскую рубаху. Мир хоть и был пронизан магией, но колорит средневековья никуда не делся: те же деревянные дома, те же узкие улочки, тот же запах дыма и сена. Правда, деревня не походила на те грязные поселения, о которых слагают мрачные легенды: улицы содержались в порядке, и никто не выливал нечистоты из окон прохожим на головы.

Глубоко вздохнув, я начал умываться ледяной водой. В качестве мыла я использовал местный аналог — брусок, сваренный из животного жира и трав. Он пах резко, но кожу очищал на совесть. Потом я достал белый порошок — смесь мела и измельчённых трав: он не только делал зубы белее, но и дарил ощущение свежести во рту.

После утренних процедур я направился на завтрак. Мать, довольная и умиротворённая после ночи с отцом, тихонько напевала себе под нос, готовя простую еду. На сковороде шипели домашние яйца, ломтики сала и овощи — незатейливая, но сытная пища, источавшая аппетитный аромат. Она хлопотала у печи, и в каждом её движении сквозила благодарность. В последнее время этот взгляд не исчезал из её глаз, а отношение ко мне стало почти трепетным — с долей той самой фанатичной преданности, от которой порой становилось не по себе.

За завтраком завязалась непринуждённая беседа о деревенском быте: о том, сколько зерна осталось в закромах, не пора ли чинить забор у колодца, да не забрели ли волки ближе к окраине. Обычные, земные разговоры, в которых, как ни странно, было своё тепло — будто сама рутина связывала нас крепче любых клятв.

После завтрака я отправился на ловлю зверьков — ведь «Безумная хирургия» сама себя не прокачает. Утренний туман ещё цеплялся за крыши домов, оседая на плечах холодной влагой, а в воздухе витал запах сырой земли и дымка от печных труб. Я свернул за угол и замер: перед глазами развернулась привычная для деревенских окраин сцена — толпа ребят обступила одну девочку, осыпая её насмешками.

Это была Мария — я узнал её сразу. Даже в этом юном возрасте в ней угадывались те самые черты, что позже станут её визитной карточкой: белоснежные волосы, струящиеся по плечам, и золотые глаза, сейчас полные слёз. Её фигура уже начинала обретать женственные очертания, но сейчас она казалась особенно хрупкой — словно редкий цветок, который безжалостно топчут грубые башмаки. Она стояла, опустив голову, и сжимала кулаки так, что костяшки побелели, будто пыталась удержать в себе рыдания.

Не раздумывая, я шагнул вперёд и пнул ближайшего мальчишку под зад. Тот рухнул на землю и тут же залился слезами — ирония судьбы: минуту назад он издевался над кем‑то слабее себя, а теперь сам скулил, размазывая грязь по лицу. И что примечательно, этот малец был куда старше меня — лет на пять, не меньше.

Остальные ребята — парни и девчонки из этой шайки — обернулись ко мне. В их взглядах читались удивление, злость и что‑то ещё, похожее на азарт: мол, ну вот, появился новый объект для травли.

— Ты офигел, казявка?! — рявкнул парень, возвышавшийся надо мной на целую голову. Его голос прозвучал грубо, с хрипотцой, будто он специально тренировался так говорить, чтобы казаться страшнее.

Я не дрогнул.

— Пошли прочь, паразиты, — бросил я спокойно, глядя на них так, словно это не они нависали надо мной грозной толпой, а я возвышался над ними, как скала над мелкой рябью. В моём голосе не было ни крика, ни истерики — только холодная уверенность, от которой у некоторых из них невольно дёрнулся глаз.

— Да что мы слушаем этого мелкого?! Давайте просто преподадим ему урок! — выкрикнул другой парень — тот самый, чью внешность будто скопировали из типичного аниме про хулиганов. Загорелый, с белыми волосами, небрежно спадающими на лоб, в одежде, которую он явно считал «крутой»: потрёпанные штаны, рубаха с закатанными рукавами, подчёркивающая крепкие мышцы, серьги в ушах и эта дерзкая, почти вызывающая улыбка. Он выглядел как ходячий стереотип — словно мир и правда был игрой, созданной японцами, где каждый архетип прописан до мельчайших деталей.

Я двинулся в его сторону — медленно, размеренно, без лишней суеты. Лицо оставалось бесстрастным, будто высеченным из камня, но внутри всё кипело. Воспоминания накатывали волнами — сотни прочитанных НТР‑манги, где персонажи с такой же внешностью творили вещи, от которых кровь стыла в жилах. В этих историях такие «плохиши» ломали судьбы, превращали людей в тени самих себя, и каждый раз, когда я видел подобную ухмылку, во мне поднималось первобытное, почти животное желание стереть её с лица земли.

И вот теперь передо мной стоял очередной экземпляр этого архетипа — будто сошедший со страниц тех самых историй. Ещё один сюжетный троп НТР: главного героя избивают, а потом его подруга или возлюбленная жертвует собой, отдавая тело такому вот типу, лишь бы тот не трогал героя. Абсурд, нелепость — и всё же этот шаблон въелся в сознание, как заноза. А ведь я даже толком не познакомился с Марией…

Расстояние между нами сокращалось. Ребята начали смыкать кольцо, отрезая пути к отступлению. Кто‑то хихикнул, кто‑то прошептал что‑то злобное, но я не слушал. Их слова разбивались о стену решимости, которую я воздвиг внутри себя.

И знаете, я совсем не волновался. Если я испугаюсь кучки деревенских задир, то как мне выжить, когда на горизонте замаячат настоящие беды — войны, катаклизмы, предательство тех, кого считал близкими? Совершенно никак. Я просто повторю судьбу оригинального Каена: сломаюсь под гнётом событий, которые обрушатся на меня, стану тем безумцем, который не умеет отпускать, который цепляется за прошлое, пока оно не раздавит его. Сейчас я — пешка. Пешка, которая не умеет ходить назад.

С этим осознанием я рванул вперёд, прямо на этого «идеального» хулигана. Внутри всё пело и горело — не от страха, а от ярости, от ощущения, что я делаю то, что хотели бы сделать сотни других людей, вынужденных молча смотреть, как зло торжествует. Пусть это будет маленький бунт, капля сопротивления в огромном океане несправедливости — но это будет мой выбор. Мой шаг. Моя линия, которую я не позволю пересечь.

От неожиданности моего рывка тварь, скрывавшаяся за этим лицом, не успела среагировать. Я вложил в удар всю силу — пинок пришёлся сбоку по колену. Хруст, резкий сгиб ноги — и противник, потеряв равновесие, рухнул на бок.

Но этого мига хватило лишь на один манёвр. В следующую секунду на меня обрушился шквал ударов: кулак врезался в голову, другой — в живот, ещё один рассёк воздух и ударил по спине, рёбра обожгло острой, пронзительной болью. Меня захлестнула волна ударов — толпа сомкнулась, превратив секунды в бесконечную череду вспышек боли. Мир сузился до тяжести каждого удара, до вкуса крови на губах, до хриплого дыхания, которое едва пробивалось сквозь сдавленную грудь.

Схватив одного из них за ногу, я вцепился зубами в икру, яростно прогрызая плоть.

— А-а-а! — завопил этот неудачник, визжа, словно свинью режут. Его вопль на секунду сковал остальных — они замерли, будто вросли в землю.

А потом он принялся молотить меня кулаками по голове, отчаянно надеясь, что я разожму челюсть. Удары сыпались один за другим, перед глазами всё поплыло, череп раскалывался от боли. Но я не разжимал зубов. Вгрызался, сколько хватало сил, до тех пор, пока мышцы челюсти не взвыли от напряжения.

Стоило мне лишь чуть ослабить хватку — он рванул прочь, будто его огнём обожгло. С ужасом и неверием он поковырял рану, где теперь зиял вырванный кусок мяса, а потом снова заорал — на этот раз уже не от ярости, а от животного страха, и слёзы брызнули из глаз. Остальные шарахнулись от меня, как от чумного.

— Валите от этого ненормального! — рявкнул кто-то из них.

И банда, позабыв про всякую браваду, рванула прочь, растворяясь в сумерках.

Я рухнул на землю — весь в синяках, с трещинами в костях. Повезло, что только трещины, а не переломы. Вот она, цена смелости: тяжёлая, кровавая, выстраданная.

Попытался подняться — но руки и ноги дрожали, каждая мышца кричала от боли, будто по мне прошёлся тяжёлый таран. Всё тело приняло на себя этот шквал ударов, и теперь расплачивалось сполна. «Что не убивает, делает сильнее» — эта фраза сейчас звучала как злая насмешка, но я всё равно упрямо начал подниматься, сантиметр за сантиметром, стискивая зубы.

Внезапно чьи-то руки осторожно легли мне на плечи, бережно помогая встать. Это была Мария. В голове мелькнула странная мысль: наверное, сейчас я в точности повторяю ту сцену их знакомства.

До того как я узнал, что это игра в жанре НТР, я искренне хотел в финале выбрать её. Если отбросить весь этот ядовитый подтекст жанра, их история была по-настоящему трогательной. Каен относился к Мари с такой трепетной заботой: помнил её любимый цвет, любимые лакомства, даже едва уловимые оттенки её настроения. Он любил её так, как умеет любить только человек — всем сердцем. И она отвечала ему тем же: однажды едва не подставилась под смертельный удар, чтобы спасти его. Тренировалась до изнеможения, хотя её талант к владению копьём был лишь средним, а в остальном — и того ниже.

Сейчас я смотрел в её глаза уже не как на персонажа, двигающегося по скриптовым рельсам, а как на живого человека — настоящего, дышащего, чувствующего. И, несмотря на то что моё лицо, наверное, выглядело жутко — разбитое, окровавленное, перекошенное от боли, — я искренне улыбнулся.

— Зачем ты так?! Ты же можешь умереть! Ты ненормальный, дебил! Да кто ты вообще такой?! — кричала Мария, и в её голосе слышался не гнев, а панический страх за меня.

Я лишь молча ткнул пальцем в сторону своего схрона, где был спрятан «Жидкий целитель».

— Что ты тыкаешь?! У тебя совсем мозги вышибли?! — продолжала она возмущаться, но уже тащила меня на себе, двигаясь в указанном направлении.

Вот она, настоящая Мария — без искажений этого проклятого жанра: бойкая, смелая, решительная, но в то же время нежная, стеснительная, до нелепости мнительная.

«Я не прощу тех, кто создал этот мир, — думал я, стискивая зубы от боли. — Сначала я сверну шею богине этого мира, перевернув всё её устройство с ног на голову. А потом вернусь на Землю и найду авторов этой игры. И сделаю так, чтобы они на собственной шкуре испытали, что такое бесконечное страдание. Создам особую химеру — существо, чья единственная цель — вечно мучиться. И если получится, добавлю к телесным мукам ещё и душевные. Пусть узнают, каково это — жить в аду, который сами и придумали».

***

С горем пополам мы выбрались за черту деревни — там, где дома редели и начинался лес. Мари, следуя моим сбивчивым указаниям, дотащила меня до нужного дерева, под которым был устроен схрон. Даже без подсказок она быстро отыскала крышку, замаскированную зелёной травой и опавшей листвой. Не задавая ни единого вопроса, она достала пять склянок и принялась вливать в меня их содержимое.

Её чуткость порой пугала — особенно когда дело касалось меня, Каена. Она словно читала мысли: без слов поняла, что мне жизненно необходимо. С каждым глотком тьма перед глазами понемногу рассеивалась, тошнота отступала, а взгляд становился яснее.

— Хватит, — прервал я, наконец встретившись с ней взглядом.

Она замерла, пальцы дрогнули над очередной склянкой.

— А теперь будь добр, ответь: кто ты такой? И, что куда важнее, зачем ты вообще в это ввязался?

Я чуть приподнялся, опершись на локоть, и протянул руку.

— Я — Каен, сын Караса Инцельре. Рад познакомиться.

Мари поколебалась мгновение, потом нерешительно вложила свою ладонь в мою и слегка пожала.

— А я — Мари. И… спасибо тебе, — пробормотала она, неловко отводя взгляд.

Мари всё ещё держала мою руку, будто боялась, что, если отпустит то я упаду мордой в пол. Её пальцы дрожали, но хватка была крепкой — такой, какая бывает у тех, кто не привык сдаваться.

— Ты… ты правда сын Караса Инцельре? — прошептала она, склонив голову так, что белоснежные волосы занавесом упали на лицо. Она будто пыталась спрятать за ними свой испуг, но золотые глаза всё равно выдавали каждую эмоцию.

Я криво усмехнулся, поморщившись от резкой вспышки боли в рёбрах. Даже улыбка теперь давалась с трудом.

— Ага. Тот самый. Только не жди от меня нечего интересного. Я такой же человек как ты.

Она нахмурилась, будто мои слова её задели.

— Тогда зачем? Зачем ты полез к этим ребятам? Ты же видел, их там целая толпа! Ты мог… мог… — она запнулась, не в силах выговорить самое страшное, и вместо этого сердито ткнула пальцем в сторону деревни. — Ты мог просто пройти мимо! Зачем тебе это?

Я на секунду задумался, подбирая слова, которые не прозвучали бы как пафосная речь Ояша . Но врать ей не хотелось, ведь по сути причина моих действий точно копировала Эмию Широ, хоть мотивация у нас разная.

— Потому что никто не должен стоять и смотреть, как кого-то унижают. Особенно когда можешь сделать хоть что-то. Да, глупо. Да, рискованно. Но если я начну отмерять каждый свой шаг, высчитывать, где безопасно, а где нет, то в какой-то момент пойму, что вообще перестал быть человеком. А я… я не хочу стать тем, кто закрывает глаза и делает вид, что ничего не происходит. Мне мерзко от мыслей что я буду просто стоять и смотреть словно полный слабал без самоуважение.

Мари помолчала, переваривая мои слова. Потом вдруг резко отвернулась, будто стыдясь того, что на глаза навернулись слёзы.

— Дурак, — буркнула она, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Настоящий дурак. Но… спасибо.

Я хотел было снова улыбнуться, но вместо этого закашлялся — боль в груди напомнила, что радоваться пока рано.

— Не спеши благодарить. Может, это я просто не умею вовремя затыкаться. Да и может я поступил так только потому что очень гордый.

Она наконец снова посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — не просто благодарность, а какое-то упрямое, почти воинственное понимание.

— Ладно. Раз уж ты такой… принципиальный, тогда слушай. Я знаю тропу через лес, которая выходит к старой каменоломне. Там почти никто не ходит, а в одной из заброшенных штолен есть я видела " Мох Жизни "— который лечат быстрее, чем твой «Жидкий целитель», если его разбавлять в двадцати литрах воды.

Я приподнял бровь.

— Откуда ты знаешь про то, как я его использую?

Просто интуитивно такое понять нельзя. Это было ясно как день.

Мари слегка покраснела, но не отвела взгляда.

— Я не слепая. Видела, как ты прячешь склянки, как бережёшь каждую каплю. И ещё… я иногда подглядываю за твоими экспериментами с животными. Не потому что хочу смеяться, просто… мне интересно. Ты делаешь странные вещи даже жуткие , но в них есть какой-то смысл. Как будто ты пытаешься понять что-то .

Её слова задели во мне что-то глубоко спрятанное. Я хотел было отмахнуться, сказать что-нибудь грубое, чтобы сбить этот слишком проницательный взгляд, но не смог. Да и её это не отпугнуло.

— Я пытался научиться лечить — это не просто странные вещи, — тихо сказал я. — Это мой способ выжить здесь. В этом мире всё построено на талантах, на происхождении, на силе . Если я не стану сильнее, если не научусь делать то, что другим не под силу, меня просто сметёт первой же настоящей бурей.

Мари кивнула, будто всё поняла без лишних объяснений.

— Тогда идём. Если эти травы помогут тебе встать на ноги быстрее, значит, мы должны их взять. А потом… потом ты расскажешь мне ещё что-нибудь. Про то как видишь этот мир. Про то, откуда ты пришёл. Если захочешь.

Я медленно, осторожно поднялся, опираясь на её плечо. Лес вокруг нас шумел, будто шептал какие-то древние секреты, а воздух становился всё прохладнее — день явно собирался быть долгим.

— Ладно, — прохрипел я, стискивая зубы. — Веди. Но если в этой штольне окажется какой-нибудь древний страж или логово оборотней, я буду официально считать, что ты меня подставила.

Уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Обещаю: если там будет страж, я отвлеку его разговорами. Говорят, они терпеть не могут болтливых девчонок.

И, не дожидаясь моего ответа, она уверенно зашагала вперёд, ведя меня туда, где меня ждал мох.

***

Мы брели по лесу. Птицы пели о чём‑то своём, птичьем, а лёгкий ветерок трепал листву — идиллическая картина, нелепо контрастировавшая с мерзкой сутью этого мирка. Будто его специально слепили для того, чтобы унизить образ «хорошего парня», выставить его жалким и бессильным перед лицом чужой жестокости.

Я мог припомнить сотни историй с тегом НТР — и ни в одной из них финал не выглядел по-настоящему логичным. Меня давно грыз этот вопрос: неужели авторы не понимают простой истины? Если довести мужчину до края, сорвать с него все покровы приличия и страха, то любые внутренние ограничения просто сгорают, как сухая трава в пламени. Каким бы мягким он ни был, каким бы робким ни казался — на грани слома человек перестаёт быть тем, кем его привыкли видеть.

В памяти вспыхнул эпизод из прошлой жизни: по совету друга я прочёл одну хентай‑мангу. Там парень вовсе не был слабаком или изгоем. Он искренне любил девушку, с которой состоял в отношениях, — а потом из‑за долгов отца она продала себя, а позже и вовсе превратилась в фетишистку, получавшую извращённое удовольствие от собственных измен. Его методично, шаг за шагом, доводили до безумия. И, честно говоря, окажись я на его месте, я бы не стал покорно глотать обиду. Я бы либо устроил резню, не разбирая правых и виноватых, либо вышвырнул эту предательницу из своей жизни, как ядовитую змею, сколько бы ни болела душа. Либо и вовсе стал бы хуже тех, кто посмел меня опозорить, — намного хуже. Ведь любой нормальный человек, доведённый до предела, неизбежно становится другим. В нём просыпается нечто первобытное, безжалостное, готовое крушить всё на своём пути.

Вот так я и шёл сейчас за Марией — за той, кому по сценарию этого проклятого мира суждено растоптать мою гордость, стереть в порошок моё достоинство. По замыслу судьбы она должна стать искрой, от которой вспыхнет глобальная война, что уничтожит половину мира, а я — отрекшись от всех идеалов и моральных принципов — стану королём демонов, чудовищем, в котором не останется ничего человеческого. Ирония в том, что именно из‑за этого пугающего реализма, из‑за ощущения, что слом действительно может быть таким тотальным, я когда‑то и проникся этой игрой, несмотря на её отталкивающий тег.

Но теперь всё иначе. Я — новый Каен Инцельре, и у меня есть шанс переписать эту судьбу. Мне вовсе не хочется проходить через то НТР‑дерьмо, что приготовила для меня богиня этого мира. Я не тот Каен. У меня куда больше знаний о том, как обрести силу, и куда более изощрённый ум. Я не стану бросаться в бой с открытым забралом, как он. Мой путь — удары из тени, самые грязные и беспощадные приёмы, те, что ломают врага изнутри. Даже став королём демонов, прежний Каен действовал прямолинейно, без настоящей хитрости. Я же не повторю его ошибок.

***

Наконец мы добрались до тоннеля штольни, уходившего вниз под крутым углом. Ширина прохода оказалась достаточной, чтобы идти в полный рост, не пригибаясь и уж тем более не ползти. От этого сомнения, что до этого роем кружились в голове — лезть или не лезть, — чуть поутихли.

Я ведь человек вполне адекватный, и при других обстоятельствах ни за что бы даже не подумал соваться в подозрительный подземный ход. Особенно учитывая, в каком мире мне довелось очутиться: тут любая «безобидная» находка могла обернуться проклятием, а тихий шёпот из темноты — предвестником беды. Но «Мох жизни»… Он мне сильно поможет. Если на его основе сварить отвар, добавив пару редких трав и корешков да сдобрить всё это каплей разбавленного «Жидкого целителя», получится зелье, способное: резко сократить время на отдых и восстановление, а главное — урезать потребность во сне до трёх часов в сутки.

А время сейчас было дороже золота. Чем больше навыков и знаний я успею набрать до того, как официально стану «героем», тем выше шанс, что мне не придётся потом глотать унижения, которыми этот мир щедро потчует тех на кого укажет по желанию его богиня судьба.

— Ну что, Каен, готов? — спросила Мари, бросив на меня короткий, но внимательный взгляд. В её глазах читалась не только тревога, но и упрямая решимость: она явно не собиралась отступать, даже если я вдруг передумаю.

Я криво улыбнулся, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

— Конечно, готов.

— Тогда пойдём. И да — иди строго за мной. Тут местами пол скользкий, а в темноте легко оступиться.

— А как мы внизу, кстати, видеть будем? Неужели у тебя и правда есть лампа?

— Есть, — коротко ответила она, не оборачиваясь, и потянула из-за пояса небольшой светильник с тусклым, но устойчивым пламенем. Стекло было покрыто копотью, но огонёк не гас даже от порывов холодного воздуха, тянувших из глубины тоннеля.

Не дожидаясь дальнейших расспросов, она шагнула вперёд, и пламя выхватило из темноты её силуэт — хрупкий, но удивительно собранный.

Я пошёл следом, вслушиваясь в гулкую тишину, в которой каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сама штольня предупреждала: «Ты переступаешь черту. Назад пути может и не быть».

***

Свет фонаря выхватывал из темноты шершавые стены, испещрённые старыми следами кирок и зубил. Виднелись и тёмные полосы — следы от креплений, что когда‑то удерживали своды, и выбоины, где рудокопы долбили породу, надеясь выжать из жилы хоть ещё немного ценного металла. Всё это выглядело так, будто время здесь застыло в миг, когда люди в последний раз бросили инструменты и ушли, не оглядываясь.

— Мари, а ты знаешь, что здесь добывали? — спросил я, проводя пальцами по шероховатому камню. Под ногтями осталась тонкая серая пыль.

— Да, — тихо ответила она, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь не ко мне, а к самой штольне, к её давним, почти стёртым голосам. — На этих штольнях работал мой дедушка. Да и отец успел немного поработать. Здесь добывали медь. Правда, меди тут было не так много, как отец всегда говорил. Оттого рудник и истощился быстро, а потом и вовсе забросили.

Я хмыкнул, скользнув взглядом по стене. В одном месте порода выглядела иначе: чуть темнее, с едва уловимым металлическим отливом, который тускло мерцал в свете фонаря. Трещины шли не хаотично, как везде, а словно повторяли рисунок жилы — тонкой, упрямой, будто она цеплялась за камень, не желая отдавать себя людям.

Посмотрев на стены, я понял: не так уж были правы те, кто решил, что рудник истощён. Эта жила не полностью истощена — она просто спряталась, укрылась за слоями пустой породы, дожидаясь того, кто заметит её шёпот.

— Знаешь, — протянул я, постучав костяшками по камню, — мне кажется, тут ещё есть медь. Не россыпи, конечно, но жила ещё не полностью выработана . Просто её не смогли толком прочитать.

Мари нахмурилась, подошла ближе и тоже провела ладонью по стене, будто пытаясь почувствовать то, что уловил я.

— Отец говорил, что тут ничего не осталось. Что все жилы выгребли ещё до его рождения.

Я пожал плечами, стараясь не выдать, насколько меня зацепила эта находка.

— Твой отец был хорошим человеком, но не все умеют видеть дальше очевидного. Иногда самое ценное прячется там, где его меньше всего ждут.

Она посмотрела на меня с лёгким недоверием, смешанным с любопытством.

— И что ты собираешься с этим делать? У нас нет ни кирок, ни времени, чтобы копать.

Я усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только холодный расчёт.

— Мне не нужно пока копать. Но инструменты можно взять у тех кому он уже не нужен. Там где остальные видят пустоту. Мы создадим капитал хех.

Мари вздрогнула, будто мои слова потревожили что‑то внутри неё.

— Ты пугаешь меня, Каен. Иногда мне кажется, что ты видишь этот мир совсем не так, как остальные. Словно ты не мальчик что ниже меня. А какой-то старый скряга.

Я на секунду замер, потом тихо, почти шёпотом, ответил:

— В этом мире нет ничего неприкосновенного, Мари. И если ты хочешь жить сыто и в хорошем доме. Нужно работать , но и не упускать вот такие возможности. Многие люди не могут увидеть под тоной грязи золота. От чего и живут бедно.

Она хотела что‑то возразить, но лишь крепче сжала рукоять фонаря, и пламя дрогнуло, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени.

— Ладно, — наконец выдохнула она. — Но если ты начнёшь разговаривать с камнями или делать ещё что‑то странное… я сразу ухожу.

Я криво улыбнулся.

— Договорились. Но сначала давай найдём этот «Мох жизни». Время не ждёт.

И, не дожидаясь её ответа, я шагнул вперёд, туда, где воздух становился всё тяжелее, а тишина — всё громче.

***

Пройдя ещё немного, я увидел стену, сплошь покрытую мхом, который светился тусклым, но ровным светом. Цвет его напоминал морскую воду — что‑то среднее между зелёным и синим, будто в нём застыли отблески далёкого, холодного моря. Подойдя ближе, я втянул воздух и уловил характерный запах — йода и угля, резкий, чуть едкий, но знакомый до мурашек.

Да, это был не обычный мох. Это был тот самый «Мох жизни» — редкий подвид, который цеплялся за стены лишь там, где фон магической и природной энергии хоть немного превышал стандартный уровень.

Я замер, разглядывая светящиеся прядки, и в голове привычно щёлкнули шестерёнки знаний из прошлой жизни. В этом мире потоки маны подчинялись своим законам — и эти законы не были магией в чистом виде, а скорее странной, но строгой физикой, где магия становилась частью материи.

Мана в воздухе двигалась куда активнее, чем в воде или в толще камня. Это было логично: как молекулы в газе перемещаются быстрее, чем в жидкости или твёрдом теле, так и частицы маны в разрежённом воздухе неслись вперёд, сталкиваясь, рассеиваясь, оседая. В глубоких пещерах с циркулирующим воздухом фон действительно становился чуть выше: мана, проникая снаружи, постепенно оседала в породе, насыщая её, словно губку.

Но эта разница была мизерной. Настолько незначительной, что никто не стал бы рыть шахты ради повышения магического фона — выгода не окупала даже труда одного рудокопа. Лишь изредка, в редких местах, где природа сама создавала нужный баланс, появлялись такие вот «подарки» — вроде этого мха.

И пусть «Мох жизни» не считался чем‑то особо ценным в общей иерархии редких ингредиентов, для меня он был на вес золота. Да, существовали куда более мощные и востребованные компоненты. Но именно этот мох, смешанный с парой трав, корешков и каплей разбавленного «Жидкого целителя», мог дать тот самый эффект, ради которого я был готов лезть в любую задницу : сократить потребность во сне до трёх часов, ускорить восстановление, выжать из каждого дня максимум.

Время сейчас было моим главным ресурсом. И я не собирался его терять.

— Вот он, — прошептал я, протягивая руку и осторожно, почти благоговейно, срезая светящиеся пряди тонким лезвием, которое достал из ножен на поясе.

Мари подошла ближе, держа фонарь так, чтобы свет падал ровно, не слепил, но выхватывал каждую деталь.

— Ты так спокойно об этом говоришь… будто читаешь учебник, а не стоишь в заброшенной штольне, где, по легендам, до сих пор бродят духи рудокопов.

Я хмыкнул, не отрываясь от работы.

— В этом мире легенды часто оказываются просто страшилками для детей. А также люди чаще страшнее чем любой призрак каким ужасным он не был.

Она покачала головой, но в её взгляде мелькнуло уважение.

— И что теперь? Соберёшь это, сваришь свой отвар — и станешь почти бессмертным?

Я аккуратно уложил срезанные пряди в кожаный мешочек, затянул шнурок и спрятал его во внутренний карман, поближе к телу, чтобы тепло не давало магии рассеяться.

— Не бессмертным. Но хотя бы чуть менее уязвимым. А в этом мире это уже немало.

Мари помолчала, потом тихо спросила:

— А ты… всегда такой? Всегда видишь всё через то принесёт пользу или нет? Даже когда речь идёт о чём‑то… живом?

Я на секунду замер, почувствовав в её вопросе не упрёк, а искреннее любопытство — и, может быть, лёгкую грусть.

— Нет, — признался я, наконец поднимая на неё взгляд. — Не всегда. Просто… когда слишком много зависит от того, насколько быстро ты станешь сильнее, начинаешь искать закономерности даже там, где другие видят только чудо.

Она кивнула, будто приняла этот ответ, и снова подняла фонарь.

— Тогда давай выбираться отсюда. Пока этот твой «расчётливый мир» не решил подкинуть нам ещё какой‑нибудь сюрприз.

Я усмехнулся и шагнул следом, чувствуя, как в кармане тихо пульсирует мешочек с мхом — будто само время теперь билось в унисон с моим шагом, подгоняя вперёд.

Глава 3

Следующий полгода я провёл в таком режиме жизни:

Три часа ночи. Мир ещё спит, а я уже в деле.

В руку — дубинку, тяжёлую, будто отлитую из цельного камня. Пальцы сжимаются до побеления костяшек: не для красоты, а чтобы не выскользнула, когда мышцы начнут гореть. Вперёд.

Первый рывок — по сырой тропе, корни норовят подцепить ногу, но я не даю себе запнуться. Прыжок через поваленное дерево — не просто прыжок, а с инерцией, чтобы сразу уйти в перекат и тут же вскочить. Дальше — низко натянутая верёвка: не замедляясь, нырок, корпус почти параллелен земле, воздух свистит в ушах. Ещё шаг — и вверх по сколоченной лестнице, ступени скрипят под весом, но я толкаюсь так, будто от этого зависит жизнь. Может, и зависит.

Секунда на вдох — и снова в движение. Удары по подвешенному мешку с песком: не просто махать, а вкладывать каждый раз вес тела, разворачивать бёдра, чувствовать, как вибрация от удара бежит по плечам и лопаткам. Раз, два, три — резко, жёстко, без поблажек. Потом уклоны, нырки, короткие выпады — будто передо мной не мешок, а настоящий противник, быстрый, хитрый, не прощающий ошибок.

Рассвет подкрадывается незаметно, но мне не до красоты зари. К семи утра мышцы уже не просто ноют — они кричат, но я заставляю себя сделать ещё один круг по полосе, ещё один подход, ещё несколько ударов. Потому что «достаточно» — это слово для тех, кто не собирается выживать в этом мире.

День — не передышка. Работа вытягивает силы, но и закаляет иначе: терпение, расчётливость, умение держать лицо, когда внутри всё кипит. А потом — снова в бой.

Полдень. Солнце жарит, пот льётся ручьём, но именно сейчас, когда тело уже на грани, и рождается настоящая сталь. Отработка комбинаций: удар — уклон — выпад — снова удар. Снова и снова, пока движения не станут рефлексом, пока рука не будет действовать раньше, чем мозг успеет подумать.

Вечер и ночь сливаются в сплошной поток: шаги, удары, дыхание, ритм. Каждый круг — как проверка: «Сможешь ли ты встать после того, как упал? Сможешь ли сделать ещё один шаг, когда кажется, что сил больше нет?»

К полуночи дубинка наконец опускается. Руки дрожат, ноги подкашиваются, но в груди разгорается холодное удовлетворение: сегодня я стал чуть опаснее, чуть крепче, чуть ближе к тому, кем должен быть.

Фляга в руке. Терпкий запах отвара — мох жизни, мята, чертополох, инжир, капля жидкого целителя. Глоток — и тепло медленно растекается по телу, стягивая мелкие раны, снимая острую боль, возвращая силы не для отдыха, а для того, чтобы завтра снова встать в три часа ночи и начать всё сначала.

Потому что слабость здесь — роскошь, которую я себе позволить не могу.

***

Я чуть не сорвался на победный крик — и вовремя прикусил язык. В сыром воздухе штольни звук мог прокатиться эхом, разбудив тех, кто дремлет в темноте. А мне сейчас лишние враги были ни к чему.

«Внимание, богиня удивлена вашим упорством». «Вы получаете навык средней градации». «Из последних сил — ур. 5». Голос мира звучал сухо, будто зачитывал строчку из пыльного реестра, но каждое слово било в грудь, как удар молота.

Два навыка с извещением. Не безликие заготовки, что сыплются кому попало, а вещи с характером, с потайным изгибом, будто выкованные под мою руку. В груди всё сжалось и тут же расправилось, как натянутая тетива, готовая сорваться. Это не просто удача — это рычаг, которым можно поддеть сам мир.

А вот богиня… Неторина. Ленивая, равнодушная, вечно где-то не там. Ей проще было создать бездушную систему, чем самой следить за каждым смертным. Пусть механизм отмечает, кто сколько вытерпел, кто не сломался, пусть он раздаёт эти «идеально подходящие» навыки — а она пусть себе сидит на своём облачном троне и делает вид, что всё под контролем.

Я усмехнулся, и этот звук вышел хриплым, почти чужим. Да, она ленива. Да, ей плевать. Но её система только что вложила в мои руки оружие. И если она думала, что я просто приму это как милость, то сильно ошибалась.

«Из последних сил» — высвободить больше силы, чем тело имеет право выдавать. В обмен на целостность. Звучало как проклятие, замаскированное под дар. Но я знал цену предела. Знал, как дрожат мышцы после пяти часов бега с дубинкой, как трескается кожа на ладонях, как мир сужается до одного шага, одного вдоха, одного «ещё немного». Я уже жил на этом пределе. Теперь у меня был способ его пробить.

В голове щёлкнуло, будто шестерёнки встали на место. Скрытая черта навыка… Она не просто добавляла силу. Она меняла саму природу усилия. Превращала изнеможение в топливо.

Я медленно сжал и разжал пальцы. В костяшках что-то тихо хрустнуло — то ли от усталости, то ли от новой силы, уже просачивающейся в жилы.

— Ну что ж, Неторина, — пробормотал я, глядя в темноту тоннеля, где свет мха дрожал, как неуверенное обещание. — Спасибо за подарок. Но я не стану им благодарить. Я им воспользуюсь.

Тени впереди шевельнулись. Или мне показалось? Неважно. Теперь, когда в груди горело это новое знание, темнота уже не казалась такой непроглядной.

***

Я крался по лесу — без шума, без следа. Ни ветка не хрустнула под ногой, ни лист не шевельнулся от моего дыхания. Пальцы привычно срывали нужные травы, но слух был натянут как тетива, ловя каждый лишний звук. И он пришёл: хриплый гогот, скрежет когтей по камню, будто твари спотыкались и радовались собственной неуклюжести.

Я скользнул к источнику шума, прижимаясь к земле, сливаясь с тенью кустов. Из-за густой листвы открылась картина, от которой у иного бы сердце ушло в пятки: трое гоблинов. Зелёные, коренастые, с кривыми пастями, полными острых зубов, и глазами, в которых не было ничего, кроме звериной алчности. Для ребёнка, для слабого, для того, кто не нюхал крови, — это повод бежать, пока ноги держат. Для меня — повод проверить, насколько окрепла рука, насколько твёрже стал мой удар.

«Ещё одна мерзость, которой не место под этим небом», — пронеслось в голове, и на губах сама собой расползлась хищная усмешка. Эти зелёные карлики не знали слова «совесть». Они приходили в деревни под покровом ночи, оставляли после себя лишь пепел и слёзы, а женщин уводили в свои вонючие норы. Не люди — животные, что носят кожу, но не имеют души.

Земля под пальцами была сырой и тяжёлой. Я скатал её в плотные комки, холодные, липкие, набитые мелкими камешками. Прицелился — и метнул первый. Он врезался точно в рожу гоблина, забивая ему рот и глаза грязью. Его собратья сперва заржали, тупые, самодовольные, радуясь чужой неловкости. Лишь спустя миг до их маленьких, жёстких мозгов дошло: это не случайность. Это начало конца.

Я рванул вперёд, не давая им времени собраться. Дубина взметнулась и обрушилась на затылок одного из них — резко, тяжело, без жалости. Кость хрустнула, как сухая ветка, и гоблин рухнул, словно подрубленное дерево, даже не успев понять, что жизнь уже выскользнула из его скрюченных пальцев.

Второй отпрыгнул, сперва не осознавая, что перед ним добыча, а не угроза. В его глазах мелькнуло запоздалое понимание: человек их роста — жертва, а не смерть, пришедшая на двух ногах. Он рванулся ко мне, целясь когтями в горло, рассчитывая на грубую силу и звериную ярость.

Но я знал их повадки. Знал их слабости. По хентай канонам, член эта часть тела была предметом гордости — огромная, нелепая, бросающаяся в глаза. В бою же она становилась проклятием: красной зоной для крит атаки, где любой удар гарантированно выбивал из твари дух. Мой сапог врезался туда со всей силой, какую я мог собрать. Гоблин согнулся с хриплым воем, теряя равновесие, теряя хватку, теряя саму способность сражаться.

Дубина взметнулась вверх и обрушилась вниз. Раз. Два. Три. Каждый удар отдавался в плечах, в костях, в самой груди, но я не чувствовал усталости — только холодную, ясную ярость, что выжигала всё лишнее. Третий гоблин всё ещё тёр глаза, ослеплённый грязью, беспомощный, как загнанный в угол слепой уродливый котёнок. Он дёргался, всхлипывал, пытался нащупать хоть что-то, за что можно ухватиться, но мир для него уже сузился до боли и темноты.

Я подошёл к нему вплотную, не торопясь. Пусть почувствует, как над ним нависает тень неизбежного. Пусть услышит, как воздух становится тяжелее от одного только моего присутствия. Разбег, разворот — и весь вес, вся накопленная ярость слились в одном ударе. Его голова дёрнулась в сторону с влажным треском, тело обмякло и рухнуло на мох, больше не дёргаясь.

Оглядев троицу, я стиснул зубы. Они ещё дышали — слабо, прерывисто, с хрипом, который скоро должен был оборваться, но оставлять за спиной даже намёк на угрозу я не собирался. Нельзя было верить в случайность или милосердие — только в окончательность.

Методично, без спешки, я завершил начатое. Каждый удар был точным, выверенным, лишённым эмоций — просто работа, которую нужно сделать. Полчаса спустя над поляной повисла тишина. Только капли крови медленно стекали по зелёной коже, смешиваясь с грязью и превращаясь в бурые потёки, что впитывались в сырую землю.

Вытерев дубину о траву, я выпрямился. Лес снова стал тихим — таким, каким и должен быть. Ни криков, ни гогота. Только шелест ветра и запах сырой земли, перекрытый металлическим духом свежей крови.

В этот миг я и вправду ощутил себя настоящим истребителем гоблинов — прям тем самым брутальным мужиком крошащий зелёных карликов — холодно , отточено с яростью словно это искусство. На губах мелькнула кривая усмешка: было бы даже забавно, если б в этом мире такой персонаж существует.

А мир-то, как я теперь отчётливо понимал, и правда был странной сборной солянкой — лоскутное одеяло из обрывков хентая, тёмных фантазий и чужих извращённых грёз. Казалось, богиня Неторина лепила его по мотивам собственных потаённых желаний, не особо заботясь о логике, зато щедро сдабривая всё это безумием. Не мир а порно фанфик одной наглухо конченой твари.

Мысль о богоубийстве вдруг зашевелилась в голове, как змея, пробудившаяся от долгого сна. Она манила, обещала освобождение, шептала о свободе от этого искажённого миропорядка. Но следом накатывала ледяная волна реальности: даже моя прошлая версия, та, что пила кровь короля демонов, гнала статы до сотни и выжимала из навыков максимум, смогла лишь оторвать богине руку — и то ценой собственной жизни. Богиня разорвала оригинального Каена на куски, и всё закончилось разговором божества без руки и умирающего куска мяса.

«Может, стоит просто играть по её правилам?» — на мгновение мелькнула предательская, почти трусливая мысль. Но тут же внутри всё вскипело, кровь ударила в виски, и я снова был полон решимости рвать себя на части, лишь бы не стать тем, кем меня хотели видеть. Не меганичтожеством с эго меньше атома . Не посмешищем. Не ульта рогоносцем, над которым смеётся весь этот сучий мир.

Я стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Пусть этот мир и создан под чужие фантазии, но я не стану их послушным воплощением.

Наконец, сквозь заросли пробился тихий, настойчивый шёпот воды. Ручей. Я добрался. Сбросил пропитанную кровью рубашку, и прохлада воздуха коснулась разгорячённой кожи, словно лёгкий укор за то, сколько ярости и смерти я нёс с собой. Наклонившись к воде, я начал смывать с себя багровую корку, и алые разводы медленно расплывались по поверхности, растворяясь в потоке, уносимые прочь. Капли стекали по рукам, смешиваясь с грязью и потом, и с каждой секундой тяжесть боя будто немного отступала — но не решимость.

Вода была ледяной, резкой, будто сама природа хотела прогнать из меня остатки безумия. Я провёл ладонями по лицу, смывая не только кровь, но и тень сомнений, и, выпрямившись, посмотрел на своё отражение в ряби ручья. Глаза оставались прежними — тёмными, упрямыми, полными той самой злости, что не позволяла мне сломаться.

Этот мир хотел сделать меня пешкой в чужой извращённой игре. Что ж, пусть попробует. Я не собирался сдаваться.

***

Мария наблюдала за своим недавним спасителем с расстояния — сначала робко, будто боялась спугнуть сам факт того, что кто‑то вообще встал на её сторону. Он делал странные, пугающие вещи: ловил кошек и собак, сшивал их в единый агонизирующий организм, который умирал в муках. Дети шептались, что в теле парня поселился демон, не сын это старосты, а нечто чужое и опасное. Но Мария не слушала. В его действиях ей виделась цель, а его лицо в эти минуты говорило яснее любых слов: он не творил зла без причины. Человек с таким добрым лицом не мог быть просто жестоким.

А потом он спас её. И это не было каким‑то великим подвигом — он просто оказался там, где никто другой не решился бы встать. Младше, ниже, слабее, он всё равно напугал тех, кто годами превращал её жизнь в череду толчков, пинков и насмешек. Над ней издевались из‑за внешности, из‑за крови: отец — эльф, а ей от него достались лишь фигура, белые волосы да золотые глаза. Ни мудрости, ни силы, ни гордости народа — только роль красивой игрушки, которую можно толкать и высмеивать. И она привыкла терпеть, потому что не знала другого способа выжить. Но Каен показал ей иной путь — даже не словами, а самим своим присутствием.

Сначала она благодарила его молча: показала, где растёт мох жизни, и тут же отошла, словно боялась, что если задержится рядом хоть на миг, эта хрупкая связь рассыплется. Потом стала избегать, но не потому, что хотела забыть, а потому, что не знала, как вести себя рядом с тем, кто перевернул её мир одним поступком. И всё равно наблюдала.

Сначала это было любопытство: как он тренируется, почему работает усерднее всех, будто каждое движение — вопрос, на который он обязан найти ответ. Потом любопытство сменилось восхищением. Он был словно солнце на закате — не ослеплял, но согревал даже на расстоянии. Его уверенность и непоколебимость проникали под кожу, и Мария ловила себя на том, что повторяет про себя его стойку, пытается дышать так же ровно, когда страх сжимает горло.

Она смотрела, как он убивает гоблинов, и не ужасалась — её поражала его спокойная решимость. Та самая улыбка, с которой он встречал опасность, казалась ей не безумием, а истиной, которую она до сих пор не могла разглядеть. Кровь на его руках не отталкивала; напротив, она видела в этом цену силы — той самой силы, которой ей так не хватало.

Постепенно восхищение стало потребностью. Ей уже было мало просто наблюдать: хотелось понять, как он выдерживает боль, как не ломается под тяжестью усталости, как находит в себе смелость снова и снова идти вперёд. Она начала повторять его путь шаг за шагом, чувствуя, как внутри разгорается не просто желание стать сильнее, а острая, почти болезненная необходимость быть достойной того, кто однажды не побоялся встать между ней и злом. Она снова хотела почувствовать его защиту.

И вот в какой‑то момент грань стёрлась. Благодарность перестала быть тихой и аккуратной — она превратилась в одержимость. В её сердце вспыхнула идея, яркая и безжалостная: она станет его мечом, его щитом, его верным оружием. Не из долга, не из слепой преданности, а потому что теперь она не представляла себя отдельно от его пути. Ей хотелось не просто следовать за ним — ей хотелось стать частью его силы, заслонить его от любой угрозы, даже если для этого придётся сжечь весь мир. Она поняла: хочет принадлежать ему, быть только для него — и в этом видела теперь единственный смысл своей жизни.

***

Богиня этого мира взирала на разворачивающуюся судьбу, и в её взгляде не было ни гнева, ни ярости — лишь ледяное, выжженное дотла разочарование. Планы, выстроенные веками, рассыпались не от удара врага, а от нелепой, упрямой воли ничтожества, посмевшего шевельнуться вне отведённого ему места. Она наблюдала, как одна из её пешек вдруг пошла ходом коня — и этот сбой отдавался в самой ткани мироздания тошнотворным скрежетом.

В кустах сидела девочка. Её золотые глаза пылали безумием, будто в них плескалась расплавленная тьма, готовая выплеснуться наружу. На лице играла улыбка — нежная, почти трогательная, до отвращения невинная. Белые волосы ниспадали лавиной, тяжёлой, как погребальный саван, скрывая под собой нечто такое, от чего само пространство вокруг будто съёживалось. Любой, кто осмелился бы подойти ближе чем на два метра, почувствовал бы, как холод пробирается под кожу, сворачиваясь в груди тугим, болезненным узлом. Воздух становился густым, вязким, словно пропитанным предчувствием смерти. В девочке зрело нечто чудовищное: не просто сила, а маниакальная, всепоглощающая преданность, желание обладать, перемалывающее в пыль любые границы. Это была не верность — это была одержимость, готовая пожрать весь мир, лишь бы он принадлежал ей одной.

И это было совсем не то, что планировала Неторина.

Проклятый Каен Инцельере… В других мирах люди его роли смирялись, сгибались под тяжестью уготованной судьбы и становились именно тем, чем она хотела их видеть, — послушными, сломанными игрушками. Их души, лишённые воли, она поглощала с наслаждением, вплетая в свою божественную суть, наращивая могущество, как паук оплетает жертву всё новыми слоями паутины. Для богов люди были деликатесом: вера давала силу, души — бессмертие. Но чтобы душа стала пригодной для поглощения, её нужно было правильно «приготовить».

Существовало множество способов сделать душу приятной и питательной. Можно было растереть волю в порошок фанатизмом, утопить в бездонном отчаянии, стереть личность, память, эмоции — превратить человека в аморфную, безмолвную субстанцию, неспособную даже шевельнуться против воли хозяйки. Главное — уничтожить саму возможность сопротивления на самом глубоком, фундаментальном уровне бытия.

Но любимым способом Неторины стало то, что она подглядела в книге одного чужеземца. То, что смертные называли НТР, для неё превратилось в изысканный ритуал, в божественный фетиш, в экстаз разрушения. Каждый раз, вспоминая те строки, она замирала в сладком, почти болезненном трепете. Это было истинное извращение — и именно поэтому оно пленяло её сильнее всего.

А теперь нить судьбы Мари скрипела и рвалась, как перетянутая струна, готовая лопнуть в любой миг. На её месте прорастала новая — дикая, уродливо искривлённая, чуждая самой природе этого мира. Это не было катастрофой: Неторина умела обрезать лишнее, создавать события, в которых непокорные инструменты бесследно исчезали. Она могла оборвать эту нить в любой момент, подстроив гибель того, кто вышел за рамки сценария.

Но от этого досада не становилась меньше. Она жгла изнутри, разъедая, как кислота. Как посмел её инструмент для «готовки» стать тем, кем ей быть недозволенно? Как посмело это насекомое, эта пыль под её ногами, бросить вызов самой сути её власти и устроить апокалипсис, оторвав ей руку даже на концептуальном уровне — так, что даже божественная плоть отказывалась срастаться? Она просчиталась. И эта ошибка, такая мелкая на фоне вечности, ощущалась как кровоточащая рана, которую невозможно залечить.

— Тц… Ну мы ещё посмотрим, Инцельере. Ты ещё узнаешь, что такое настоящее отчаяние — такое, от которого кости крошатся в пыль, а крик застревает в горле, не успев родиться. И тогда я не стану пожирать твою душу. Нет… Это было бы слишком просто. Слишком обыденно.

Ты будешь моим. Моей личной картиной, застывшей в вечном мгновении агонии. Моей самой любимой инсталляцией — из нервов, крови и разбитых надежд. Ты станешь причиной, по которой я изменюсь… стану чем-то большим, чем была. Ха‑ха… хи‑хи…

Неужели я и правда узнала, что такое любовь? Не тёплое, светлое чувство из сказок смертных, а эту жгучую, ядовитую одержимость, что разъедает изнутри, заставляя перекраивать миры ради одного-единственного взгляда, полного ужаса. Ха‑ха‑ха!

Богиня с чёрными волосами сидела в своём зале — величественном, залитом призрачным светом, который не гнал тьму, а лишь подчёркивал её глубину. Стены были увешаны тенями — отголосками поглощённых душ, что шевелились, словно живые, и шептали бессвязные обрывки чужих жизней. Пол под её ногами казался выложенным из застывших криков, а воздух был густ от силы, выжатой из сломленных воль.

Она провела пальцем по подлокотнику трона — и по металлу пробежали трещины, будто само пространство вздрагивало от её эмоций. Её улыбка становилась всё шире, превращаясь в нечто хищное, почти нечеловеческое.

— Ты думал, что устроил апокалипсис? Что вырвал у меня руку и сломал мои планы? Глупец. Ты лишь дал мне новый холст. И я напишу на нём такую историю, что сами боги будут дрожать от восторга… или ужаса. Ха‑ха‑ха!

Глава 4

Дни проходили в привычном ритме. Я занимался тренировками — в штольне, в лесу и в озере. Моё тело постепенно наполнялось силой. Я неоднократно обнаруживал следы гоблинов, и это начинало меня беспокоить.

В штольне я наткнулся на старые кирки и добыл металл. Однако я не очень хорошо понимал, как правильно его плавить, закалять и очищать. Кроме того, у меня не было настоящей печи, только костёр, поэтому вместо слитка у меня получался лишь расплавленный комок металла, который я выбрасывал в лопату.

— Эх, блять, придётся идти в дом к жене кузнеца и искать его записи. Ещё его ублюдочного сынка выслушивать.

Когда старого кузнеца Дреда бандиты пустили под нож, в деревне остался только его мелкий пиздюк. Тот ещё, на самом деле, выбледок. По слухам, Дред и его жена были родными братом и сестрой или двоюродными. Но вот только это не так важно. Их сынок — Бред. Да, с именем у них не оригинально вышло. Да и, как в присказке: «Родила сестра брату в ночь — не то сына, не то дочь, не то пса, не то хрюшку, а неведомо зверушку».

Ладно, во мне сейчас говорит память Каена, помноженная на мою природную скрытую гадливость. Да, Бред действительно был не самый приятный человек: лицом он вообще заставлял желать выплеснуть свой внутренний мир наружу. Но, как и любой другой деревенский крестьянин, он туп как пробка и очень‑очень сильно жаден. А значит, мне нужно просто использовать память о прошлой жизни в век цифровых технологий и сделать что‑то, что могло бы его заинтересовать.

Условно говоря, мне нужно было сделать что‑то вроде стекла и обменяться с ним, как Колумб обменивал безделушки с индейцами на драгметаллы и драгоценные камни. В голову сразу пришло несколько идей. Самое простое — сделать что‑то простое. Желательно то, что я мог сделать без особых усилий. В голове крутилось несколько вариантов. Первое — сделать какую‑нибудь простую безделушку или игрушку. Например, тот же спиннер. Но, вспомнив, что здесь это будет не так просто провернуть и что придётся повозиться, отбросил эту мысль.

Дальше пришла идея сделать какой‑то продукт, который здесь будет в новинку. Самое простое, что лезло в голову, — это был сок. Здесь были морс, квас, пиво, вино и другие напитки. Но не было такого сока, как там, на Земле.

Шел по лесу блондин, собирал он дикий мандарин. Проговорил я про себя, собирая всякие дикие фрукты и ягоды. Насобирав кучу всякой всячины, промыл и расфасовал на групки. Нарезал кашицей и положил в чистую тряпку, начав выдавливать сок. Спустя несколько часов я надел примерно пять литров сока, разлитого по кожаным мешкам. Мда, это вам не просвещённый век цифровых технологий. А суровое, мать его, бородатое средневековье с особенностями мышления одной шизанутой личности, которая создала этот мир.

Взяв два мешка полных сока, я попёр на торги с Брендом. Дорога моя была быстра, к сожалению, поэтому его кривую мерзкую рожу я увидел очень быстро.

— Что тебе надо, козья какаха, ха-ха-ха.

Сказал мне этот мелкий ублюдок, который должен быть смыть водой со стенок сортира, где дрочил его отец. Но, к сожалению, он жив и своим существованием портит людям настроения. В общем, полный безоговорочный пидорас.

— Привет, у меня есть одно маленькое предложение.

— Что ты можешь мне предложить, кроме своей мамаши?

Вот за это мне захотелось применить на нём кастрацию без наркоза и после пришить его ствол и бубенцы ему на лоб и поменять отверстие рта и анальное, чтобы бы сука поняла. Мысленно досчитал до десяти.

— Вот я принёс сей прекрасный напиток, что точно придётся тебе по вкусу.

— Дай сюда, слабак.

Выхватил он у меня заполненную кожаную сумку и, открыв горлышко, выпил залпом практически. По его свинячуму лицу из-за спешки тёк сок, а также выступивший пот. Спустя мгновение он откинул сумку, мерзко рыгнул, захихивая.

— Ты теперь готов говорить со мной?

— Да, готов, слабак. Что ты хочешь в обмен на свой напиток?

Я мылено потёр руки.

— Кузню и книги твоего отца во временное пользование.

— Ты обнаглел. Я милостиво позволил попросить что-то. Но ты, видимо, решил принять мою доброту за слабость. Теперь ты будешь носить мне этот напиток бесплатно. И приведи сюда свою мамашу. Хех, я хочу развлечься.

Вот это было последней каплей. Моя улыбка медленно, но верно превратилась в оскал. Я сделал резкий рывок и пнул его в колено.

— Ааа, сука!

Его жирная туша повалилась и начала кататься по земле. Я стоял и смотрел на этого мясного колобка, и мне хотелось просто пинками запинать его в лес и наживую провести на нём прокачку умения «безумная хирургия». Как бы я ни старался, но в этом существе я не видел даже зачатки человека. Животное, наглое, безумное тупое животное без грамма человеческого. Я присел и притянул его голову за волосы, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза.

— Слушай сюда, поросёнок, я хотел по-хорошему. Но ты, мразь, очень сильно зазнался. Поэтому я буду по-плохому. Я приду и возьму что пожелаю. И только попробуй пискнуть, я отрежу твой член и забью тебе в задний ход. Ты меня понял?

— Д-да, да. Понял тебя.

Проблеял он, а я его отпустил и пошёл в кузню его отца.

***

Дни, которые прежде тянулись в неспешной суете, вдруг пошли вскачь. Казалось, не успеешь оглянуться — а уже пора браться за новые дела. И вот к моим и без того бесконечным тренировкам добавилось кузнечное дело. Начал я, разумеется, с азов, понимая, что без основ далеко не уйдёшь. Сначала я научился ковать гвозди — дело, на первый взгляд простое, но требующее немалой точности и силы. Потом перешёл к клиновидным полосам из разного металла — здесь уже пришлось повозиться, подбирая нужный температурный режим и силу удара. Из этих полос я потом делал ножи, тщательно следя за каждым этапом работы. Полученные ножи не просто лежали без дела — я тренировался владеть ими, отрабатывая удары и приёмы. Постепенно дело дошло до скоб и подков — работы, которая требовала уже другого уровня мастерства и опыта. Так, потихоньку, помаленьку, я работал и работал, с каждым днём совершенствуя свои навыки и всё глубже погружаясь в таинственный мир кузнечного дела.

Но и тренировки тела я не забрасывал, а также «Безумную хирургию» тоже. Мария стала моей что-то вроде ассистента. Мы вместе, она да я, припаривали кошек, собак, гоблинов. А после изучали их богатый внутренний мир. Прям романтика, я и она с вскрытым пузом ещё живого гоблина изучаем работу его органов. В процессе мы иногда касались друг друга пальцами. Она так мило смущается, лицо всё в крови. Правда, гоблину от этого грустно. Ведь его тело со сломанными конечностями очень сильно начало дёргаться.

***

Вот так неспеша шли дни, и с каждым новым утром я чувствовал, как становлюсь лучше во многих аспектах — развивались мои навыки, расширялся кругозор, я учился принимать более взвешенные решения. Однако моя репутация среди некоторых людей достигла небывалых глубин: теперь за спиной я слышал шёпот, а кто-то и вовсе не стеснялся называть меня ребёнком дьявола. Слухи распространялись с пугающей скоростью, но сделать что-либо против меня сейчас никто не решался — все боялись связываться с ребёнком нынешнего старосты. Отец же слухам обо мне не верил, да и не до того ему было: он всё ещё не мог смириться с годами измен и теперь отыгрывался на матери. Их страсть порой была настолько всепоглощающей, что они даже не замечали, когда я не ночую дома. Благодаря этому у меня была свобода действий — я мог спокойно заниматься своими делами, не опасаясь, что кто-то вмешается или попытается меня остановить.

Одно из моих достижений было создание металлической кости и вживления в гоблина. Так что даже гоблин не помирал от отравления металом и сепсиса первые пять часов из-за своей живучести. Но мучались мои пациенты в процессе сильно. Их жертва будет не напрасна. Помимо этого я пытался сделать кошко-собако-гоблига. Загорелся я сделать себе свою монстродевочку, да прям ещё чтобы враги срались при виде её мощнейшей каловой струёй. Увы, в этом плане подвижек нет. Пересадить уши или пришить хвост можно было. Даже лапы собак или кошек приделать к туловищу гоблина или, наоборот, конечности гоблина присобачить к собаке с кошкой можно было. Вот только ткань оторгалась сразу. Да и в самом процессе операции часто пациенты мои умирали от банальной кровопотери или, наоборот, от несовместимости переливаемой крови или из-за воздуха в крови. В общем, всё было нелегко. Очень-очень нелегко. Вот только я не сдавался и продолжал продолжал работать. Кто-то нормальный спросил бы, а не ебанутый я ли шизик с извращёнными замашками Менгеле. Я же отвечу. Науку требует жертв, да и гоблины — это твари, которых ну вообще не жалко. Жалость к гоблину — это не просто тупость в этом мире. Это штамп к очередному Неториному повороту. Был в нашей деревне один идиот, что принёс в свой дом детёныша гоблина. А потом бах — и у его жены родился гоблинёнок. Потом этого гоблина, что притащил, сам мне приволок. Я же пустил зеленокожего урода на полезное дело. В деревне же слышал, что этот мужик выблядка своей жены в дерьме своего сортира утопил. Вот так и жил не тужил, пока в один день не пошёл в лес.

***

Бредя по лесу и опираясь на своё самодельное копьё, я услышал женский крик. Будучи существом с сильным любопытством, я решил посмотреть, что происходит. Тихо приблизившись, я увидел Мари, которая в данный момент пыталась то ли загрызть, то ли отбиться от стаи волков. Было непонятно, потому что волки схватили её и каким-то неведомым способом поставили в неудобную позу. Самый крупный из них приближался к её обнажённому заду.

— Неторина, чтоб ты приземлилась на раскалённую качергу, пылающую пламенем бездны с двойным зачарованием на урон против богинь пиздой ! — воскликнул я, выбегая и втыкая копьё в зад волка.

Альфа, пронзительно и жалобно заскулив, тяжело рухнул на землю; его тело дрожало, а шерсть на спине встала дыбом от боли. Копьё, глубоко вонзившееся в его зад, блестело в лучах заходящего солнца, и кровь медленно стекала по древку. Остальные волки, до этого момента неотступно следовавшие за вожаком, замерли на месте, их глаза расширились от ужаса и недоумения. Они никогда прежде не видели, чтобы их собрат был так жестоко ранен, и на мгновение в стае воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и стонами Альфы.В этот момент, осознавая, что промедление может стоить Мари жизни, я, не теряя ни секунды, метнул ножи в двух хищников, которые вцепились в неё и не давали пошевелиться. Моё движение было стремительным и точным — я давно отточил это умение в самых тяжёлых тренировках до кровавых мозолей. Лезвия с леденящим душу хрустом легко вошли в глазницы зверей, и я на мгновение замер, увидев, как ярко сверкнула сталь в свете полуденного солнца. Хищники, обмякнув, упали, и я почувствовал, как напряжение постепенно покидает моё тело. Мари, всё ещё дрожа от пережитого ужаса, медленно подняла голову, и в её глазах я прочитал безмолжное спасибо.

Затем я выхватил из-за пояса грубо сделанный тесак с зазубринами на лезвии — единственное оружие, которое у меня оставалось, — и с яростью принялся кромсать оставшихся волков, стараясь защитить Мари и переломить ход этой жестокой схватки.

Оставшиеся волки — их было три или четыре, я сбился со счёта в горячке боя — оказались не так тупы, как их вожак. Один из них, серый, с рваным ухом, рванул в сторону, прочь от моего размахивающегося тесака, и я едва успел отпрыгнуть назад, когда другой, мелкий и юркий, клацнул зубами в сантиметре от моего бедра. Мышцы на ноге рефлекторно дёрнулись — и спасибо тренировкам и моей памяти за эту вялую попытку увернуться, а рабочую тушку, что хоть как-то реагировала на угрозу. Это живая тушка.

— Кусаться, значит, — прошипел я и с разворота вогнал зазубренное лезвие в холку мелкому. Тесак вошёл неглубоко — металл-то был так себе, мой же первый, так сказать, полукузнечный шедевр, — но хватка у зверя ослабла, и я пнул его боком копья, которое всё ещё торчало из задницы альфы. Наконечник скользнул по рёбрам, оставив кровавый росчерк, и мелкий заскулил, завалившись на бок.

Рваный ухо, судя по всему, был умнее своих сородичей. Он отступил на несколько шагов, прижав уши и оскалив клыки, но не атаковал. Животные твари, а всё же понимают, когда дерьмо происходит не далеко и тебя может заляпать. Его жёлтые глаза метались между мной и телами его товарищей, и я отчётливо видел в них — нет, не страх, скорее, расчёт. Зверь решал: стоит ли дохлая девка того, чтобы подыхать за неё.

— Пошёл нахер, — сказал я и шагнул вперёд, занося тесак.

Он ушёл. Без оглядки, поджав хвост, нырнул в подлесок и через секунду растворился в тенях вечернего леса. Оставшийся — последний, которого я как-то упустил из виду, — сидел у поваленного дерева и тихо скулил, прижимая лапу. Видимо, я его зацепил в суматохе. Я подошёл и добил одним движением. Милосердие — благородная черта, а я благородных черт не воспитывал, зато добивал быстро. В отличие от гоблинов, которых я обычно держал подольше — ради науки.

***

Когда последние звуки схватки утонули в вечернем лесу, я наконец опустил тесак и выдохнул. Руки тряслись мелкой дрожью — не от страха, а от выброса адреналина, к которому тело Каена, похоже, было привычно не больше, чем моё прошлое тело к марафонам. Я вытер лезвие о штанину и осмотрелся. И подумал что даже несмотря на всё произошедшее. Я не так сильно сильнее своего оригиналы.

Мари сидела на земле, вжавшись спиной в ствол дуба, и смотрела на меня глазами, в которых благодарность боролась с чем-то ещё. Чем-то, что я уже видел — и в Марии, когда мы копались в гоблиньих потрохах, и в некоторых деревенских, когда они считали, что я не замечаю. Страх. Тот самый, от которого за спиной шепчут про «ребёнка дьявола».

— Жива? — спросил я, вытирая кровь с лица рукавом.

— Д-да... — голос у неё был слабый, дрожащий. Она подтянула к себе разодранную одежду — или то, что от неё осталось — и попыталась прикрыться. Я отвёл взгляд. Не из благородства — просто не до того было. — Ты... ты их всех...

— Не всех. Один убежал.

— Но ты... как ты...

— Мари, — я присел рядом, стараясь не напугать ещё больше. — Ты ранена?

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Потом медленно подняла руки и осмотрела себя. Следы от клыков на плечах — неглубокие, рваные, но не смертельные. Царапины на бёдрах. Укус на икре — вот этот посерьёзнее, кровь ещё сочилась. Но артерии целы, кости тоже, судя по тому, что она шевелит ногами.

— Плечо... и нога, — сказала она наконец.

— Брови целы? — спросил я.

— Что?

— Шучу. Сможешь идти?

Она кивнула, но когда попыталась встать — нога подвела, и она охнула, схватившись за мою руку. Я подхватил её, перекинув через плечо, как мешок с репой. Тяжёлая, зараза. И пахла — не то чтобы плохо, но отчётливо — мокрой шерстью, кровью и страхом.

— Далеко до тебя? — буркнул я, поправляя её вес на плече.

— Недалеко... за ручьём, у полянки с...

— Понял, дальше сам найду.

Дорога заняла минут двадцать. Мари молчала, изредка шипя сквозь зубы, когда я цеплялся за корни или ветки. Я тоже молчал — обдумывал. Не каждый день волки нападают на человека в этом лесу. Обычно они держатся подальше от деревенских троп. А эти... эти вели себя странно. Слишком организованно. Слишком... целенаправленно.

И ещё одна мысль — та, что тревожнее всех остальных. Мари была без верхней одежды, когда я нашёл её. Волки не снимают одежду. Значит, она уже была раздета до того, как стая её настигла.

— Мари, — сказал я, не оборачиваясь. — Почему на тебе не было одежды?

Она вздрогнула на моём плече. Я почувствовал это всем телом.

— Я... я купалась. В ручье.

— Ага. А потом волки.

— Да...

Врать она не умела совершенно. Голос дрожал не от страха перед волками — а от чего-то другого. Я не стал давить. Не сейчас. Но отметку в памяти сделал — жирную, красными чернилами.

***

Её хижина была маленькой, покосившейся, с крышей, сквозь которую, судя по всему, можно было наблюдать звёзды прямо из постели. Я внёс Мари внутрь, уложил на топчан, и она тут же свернулась калачиком, как нашкодивший щенок. Руки — в кровь, ноги — в кровь, волосы — в сучья и репейник. Я осмотрел раны при свете лучины.

— Так, — я достал из-за пояса свёрток с тряпками, которые всегда носил с собой — привычка «безумного хирурга», как никак. — Сейчас будет больно. Но, честно говоря, после гоблинов с их регенерацией мне будет непривычно лечить кого-то, кто не пытается меня укусить в процессе.

Я промыл раны водой из фляги, наложил повязки. Кусал на икре был самый проблемный — рваные края, нужна была бы зашить. У меня были иглы — сам же наковал, — и кетгут, который я сплёл из кишечника гоблина. Гениальная, в общем-то, была идея — гоблиний кишечник достаточно прочный и эластичный, а отторжения у человеческого тела не вызывает. По крайней мере, у кошек не вызывал. У человека — не проверял. Ну, будет первый раз.

— Зашью тебе ногу, — сообщил я.

Мари посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что предложил ей станцевать на углях.

— З... зашить?

— Не бойся. Я это уже делал. На кошках, собаках, гоблинах... — я замолчал, увидев, как побледнело её лицо. — На людях тоже. Кетгут растворится сам, снимать не надо.

Это была ложь. Чистая, блестящая ложь. Но ложь во спасение — Мари не нужно было знать, что эксперимент с человеческой тканью будет у меня первым.

Игла вошла в кожу, и Мари закусила губу так, что выступила кровь. Я работал быстро и аккуратно — мозг Каена помнил основы полевой медицины, а моя собственная практика на зелёнокожих подопытниках дала рукам твёрдость и уверенность. Четыре стежка. Проверка натяжения. Нормально. На гоблине было бы семь — кожа у них другая, толще и грубее, как на старом ботинке. Но на человеке — четыре стежка, и держит.

— Готово, — я завязал узел и обрезал кетгут.

Мари смотрела на свою ногу с таким выражением, будто видела привидение. Потом перевела взгляд на меня.

— Ты... кто ты?

— Удачно зашедший путник, — сказал я и встал, протирая руки тряпкой. — Отдыхай. Повязки меняй раз в день. Промывай водой, не грязной — из родника, не из лужи. Если начнёт гноиться — найди меня.

Я уже стоял в дверях, когда она окликнула:

— Каен.

Я обернулся.

— Спасибо.

— Не благодари. Лучше расскажи мне, — я помолчал, подбирая слова, — почему ты была так далеко от деревни одна. И без оружия.

Тишина повисла между нами, плотная и вязкая, как осенний туман. Мари отвернулась к стене.

— Я... я больше не могу там жить. После того, что...

— После того, что?

— Они... отец продал меня. Мачехе. Той, что пришла после мамы. А она... она сказала, что я...

Голос её сломался. Не как ветка — как тонкая стеклянная палочка, хрустнувшая в тишине. Я стоял в дверях, и лунный свет падал мне на спину, и тень моя лежала на земляном полу длинная и кривая, и я слушал, как эта девочка — а она была девочкой, лет четырнадцати, не больше — пыталась не разрыдаться.

Я вышел, не дослушав. Не потому что мне было всё равно. А потому что мне было не всё равно, и если бы я остался, я бы пошёл в деревню и кое-кому выбил бы зубы. А мне пока нельзя привлекать лишнее внимание. Пока — нельзя.

По дороге домой я собирал волчьи трупы. Три штуки — альфа, два мелких и тот, у поваленного дерева. Мясо можно пустить на приманки для ловушек. Шкуры — на что-нибудь полезное. Кости — на broth для экспериментов. Клыки — на амулеты для пущей важности, деревенские это любят. Ничто в этом мире не должно пропадать зря.

Когда я вернулся к себе, Мария уже ждала у входа в штольню, крутила в руках окровавленный скальпель — мой, между прочим, третий, который я никак не мог найти.

— Где был? — спросила она с тем спокойствием, которое у неё появлялось только тогда, когда вокруг было много крови.

— Спасал Мари от волков. Зашивал ей ногу кетгутом из гоблиньих кишок.

— Успешно?

— Пока не знаю. Первое применение на человеке.

Мария кивнула с таким выражением, будто я сказал «попробовал новый рецепт блинчиков». И, подумать только — мне это понравилось. Мне понравилось, что рядом есть человек, которому не нужно объяснять, зачем зашивать чужую ногу кишками гоблина. Который просто кивает и ждёт результатов.

— Хорошо, — сказала она. — Если будет отторжение, я посмотрю. У меня есть мысли по составу промывного раствора.

— Какие?

— Моча.

— ...Мария, ты шутишь?

— Нет. Моча стерильна, если брать от здорового. И кислая среда не даёт гнить.

Я уставился на неё. Потом медленно кивнул. Ну, в самом деле. Вот что значит — местный колорит. Я бы, пожалуй, и сам до этого не дошёл. А она — дошла. Деревенская девочка без образования, без памяти прошлой жизни, без интернета — просто наблюдательная и не брезгливая.

— Ты гений, Мария.

— Я просто много смотрела, как ты возишься с гоблинами, и думала, — она пожала плечами, вытирая скальпель о подол. — Ещё я заметила, что гоблины, которых ты обрабатывал мочой, дольше не гнили. Не помнишь? Ты случайно пролил, когда один из них описался от страха.

— ...Помню, да. И я даже записал это.

— Вот. А я запомнила.

Мы стояли у входа в штольню, в свете восходящей луны, два подростка, из которых один носил в голове память цифрового века и манеры Джона-анестезиолога Менгеле, а вторая — чьи руки по локоть в гоблиньей крови — рассуждала о стерильности мочи с таким же спокойствием, с каким её сверстницы обсуждали бы куклы. И знаете что? Мне было хорошо. Спокойно. Тихо. Впервые за долгое время я не думал о гоблинах, о следах в лесу, о мерзком Бреде и о том, что рано или поздно мне придётся что-то с этим делать.

Я просто стоял и смотрел на луну.

А где-то в лесу выл волк с рваным ухом — тот самый, что ушёл. Он выл долго, тоскливо, и в его вое я — будь у меня чуть больше фантазии — расслышал бы слово «скоро».

Но фантазии у меня было в обрез. Зато было герлянда из гоблиньих кишок, набор самодельных ножей, тайны моего донжоно с , девочкой ассистентом и оборудованием от мерзкого ублюдочного выпердыша кузнеца, у которого предстояло ещё выбить остатки книг. И, если подумать, для начала — неплохой набор.

***

Год прошёл, и это был чертовски тяжёлый год. Я тренировался без устали, день за днём, оттачивая каждое движение, каждый навык. Убивал гоблинов — одних, вторых, третьих, — и каждый раз это было не просто сражение, а проверка на прочность, испытание силы и выносливости. Параллельно я пытался продвинуться в проекте под названием «Кошкодевочка из гоблина с волком». Создавал химер, которые, к сожалению, жили всего несколько минут, но каждая из них была результатом множества экспериментов и бессонных ночей.

Моё тело претерпело значительные изменения: мышцы стали более выраженными, я прокачал каждую группу мышц, доведя их до уровня растущего спортсмена. Но эта физическая форма далась мне нелегко. С каждым днём мечты о нормальном, спокойном сне становились всё более навязчивыми. Усталость накапливалась, достигая запредельных пределов, и порой казалось, что ещё немного — и я просто не смогу встать с постели. Только благодаря различным зельям и другим нестандартным методам мне удавалось держаться на плаву и продолжать свой путь.

Год прошёл, и за этот год мир вокруг меня не стал лучше. Он стал хуже. И, что характерно, не по моей вине. Хотя... не совсем.

С гоблинами всё обстояло скверно. То, что поначалу было редкими следами на лесной тропе, превратилось в постоянное, давящее присутствие. Я находил их всё чаще — их дерьмо на кустах, их примитивные ловушки у ручья, их обглоданные косточки у старого муравейника. А потом начали пропадать деревенские куры. Потом козы. Потом старый Финн — пастух, который храпел под кустом, пока его стадо разбредалось по лесу — перестал приходить в деревню. Нашли его через три дня. Точнее, нашли то, что от него осталось. Я осмотрел останки по просьбе отца — не из жалости, а потому что хотел понять, что именно их убило. Не волки. Расчленение было целенаправленным, ритуальным. Конечности отделены по суставам, а не переломаны. Голова отсутствовала. И — что меня особенно зацепило — на ближайшем дереве была вырезана насечка. Не просто метка. Символ. Я его не знал, но память Каена подсказывала, что подобные значки видывал на стенах какой-то пещеры, в которую он, к счастью или к несчастью, не сунулся.

— Гоблины объединяются, — сказал я Марии, когда вернулся в штольню. Она сидела на перевёрнутом корыте и с лёгким презрением разглядывала свою очередную химеру — жалкое создание из кошачьих лап, гоблиньего туловища и свиных ушей, которое прожило ровно четыре минуты и семь секунд, после чего тихо сдохло в корчах. — Раньше это были мелкие шайки, которые дрались друг с другом за каждого дохлого крота. А теперь — нет. Теперь у них есть кто-то, кто их сорганизовал.

— Шаман? — спросила Мария, не отрывая взгляда от трупика.

— Возможно. Или вождь. Или что-то покрупнее.

— Ты убьёшь их?

— Если они придут сюда первыми — да. Если нет — то мне придётся пойти к ним. И вот это меня не радует, потому что я ещё не готов.

Я был честен. Не с кем-то — с собой. И честность эта была невесёлой. За год я стал сильнее — безусловно. Мои кулаки крошили гоблиньи черепа, ножи входили в глотки как в масло, тело двигалось так, как не двигалось ни у одного деревенского. Но это были гоблины. Мелкие, тупые, слабые поодиночке. А если у них появился вожак, который смог стянуть разрозненные стаи в одну — значит, он либо силён, либо умён. А в этом мире, как я успел заметить, умный враг опаснее сильного в сто крат.

***

С Бредом за год тоже произошли изменения. И все — к худшему.

После того случая, когда я поставил его на место, он не забыл. Нет, он не стал смелее — храбрость требует мозгов, а с этими у него было туго. Но он стал хитрее. В его лице хитрость выглядела как мелкая, гнусная мстительность, подача которой — подстраивать дерьмо исподтишка.

Сначала он распустил слух, что я украл кузнечные инструменты его отца. Это было смешно — инструменты были у меня, но не украдены, а взяты после того, как я его припугнул, что, в моральном смысле деревенских, одно и то же. Но формально он ничего не мог доказать, а я не собирался оправдываться. Потом он нашёл двух здоровых лоботрясов — сыновей местных алкашей — и отправил их к моей штольне. Те пришли, потолклись, попытались меня запугать. Я сломал одному нос, а второму — запястье. После этого Бред притих на пару месяцев.

А потом — самое подлое. Он пошёл к отцу. Не к моему —и не к своему, которого давно не было в живых. Нет, к моему отцу он обратился, как к старосте. И, видимо, разжалобил его как-то, потому что однажды вечером отец вызвал меня на разговор.

— Каен, — сказал он, глядя на меня с тем усталым разочарованием, которое в последнее время стало его постоянным выражением. — Что ты творишь?

— В каком смысле?

— В смысле — Бред говорит, что ты угрожал ему. Что избил его. Что отнял отцовскую кузню.

— Бред — лжец и крыса.

— Может быть. Но кузня — не твоя, Каен. Это я тебе как отец говорю, а не как староста.

Я смотрел на него и думал: вот стоит человек, который искренне верит, что управляет деревней, — и при этом каждый вечер забывает о существовании собственного сына, потому что занят тем, что отыгрывает на матери свои обиды. И этот же человек теперь читает мне мораль про чужое имущество.

— Ладно, — сказал я. — Я верну инструменты.

И вернул. Точнее — вернул то, что сделал сам , тупорылый еблан всё равно не увидел разницы. Свои ножи и гвозди оставил. Бред, естественно, тут же похвастался, что «поставил меня на место», и на пару недель стал ещё невыносимее.

Но это была тактика. Я уже решил, что Бред — не угроза. Бред — ресурс. Мерзкий, вонючий, но ресурс. У него была кузня. У него были книги. У него, что самое главное, было то, чего ни у кого в деревне не было — связь с сыновьями торговцев , которые раз в сезон проходили через наш тракт. Отец Бреда при жизни с ними общался, и что-то мне подсказывало, что контакты у мелкого где-то записаны. Вопрос был в том, как до них добраться, не прибив при этом самого носителя.

***

Мари я навещал каждую неделю.

С ногой ее мамы всё обошлось — мазь из гоблиньих кишок сработала на удивление отлично. Марию я, разумеется, не пустил к ней: её «методы дезинфекции» были хороши, но её манеры — нет. Мария в последнее время общалась с людьми так, будто все они — слегка задержавшиеся на столе гоблины, которым просто повезло остаться в живых. Мать самой Мари при видя её сейчас , в обморок упала, а мне этого не надо было.

Мари жила в той же покосившейся хижине за ручьём. Я подкинул ей волчьи шкуры — своих трофеев было достаточно, а девочке нужна была тёплая постель. Она принимала их молча, без благодарности, но каждый раз, когда я приходил, шкуры были аккуратно застелены, а хижина — вымыта. Она была из тех, кто говорит не словами, а действиями.

Постепенно я выяснил, что с ней произошло. Мама Мари была продана своей матерью в услужение какому-то проезжему купцу. Тот, по словам расказу её вёз город, но по дороге... словом, она сбежала. Как — не рассказывала. Глаза прятали, а я не давил. Ей было четырнадцать, и за плечами — то, что не должно случаться ни с четырнадцатилетними, ни с сорокалетними. Я отметил это в памяти — не жирную красную отметку, а тихую, чёрную, на самое дно. Про запас.

Однажды она спросила:

— Зачем ты приходишь?

— Проверяю повязки, — ответил я.

— Они давно зажили.

— Тогда проверяю, чтобы не загноилось.

— Ты проверяешь, чтобы не загноилось у меня? Или у себя?

Я посмотрел на неё. Она сидела на топчане, обхватив колени, — худая, с глазами, которые за этот год стали не испуганными, а колючими. Как у зверька, которого слишком много били, и который теперь кусается при каждом удобном случае.

— У нас обоих, — сказал я.

Она кивнула. И в этот раз впервые — улыбнулась. Криво, неуверенно, как человек, который разучился и теперь учится заново.

***

На исходе года, когда листья на деревьях стали рыжими, а ночи — длинными и холодными, случилось то, чего я ждал и боялся одновременно.

Мария прибежала в штольню с лицом, на котором спокойствие сменилось чем-то, что я видела у неё впервые — паникой.

— Гоблины, — выдохнула она. — Много. У западного оврага.

— Сколько?

— Я не считала. Двадцать. Тридцать. Может, больше.

— Что они делают?

— Ничего. Стоят. Ждут.

Я вытер руки о тряпку — как раз закончил с очередным экспериментом, результат которого, впрочем, был тем же, что и всегда: мёртвая химера на операционном столе из перевёрнутого пня и гоблина с большим количеством разных зелей.

— Значит, не нападают, — пробормотал я. — Разведка. Или... послание.

— Послание?

— Если бы они пришли убивать — не стояли бы. Они бы уже бежали. Тридцать гоблинов на деревню — это достаточная сила, чтобы смять нас до рассвета. Но они ждут. Значит, кто-то хочет, чтобы мы их увидели. И испугались.

Мария смотрела на меня, и я видел, как в её глазах — тех самых, которые привыкли к крови и кишкам — впервые мелькнул настоящий страх. Не за себя. За деревню. За всех тех тупых, жадных, мелочных людей, которые называли меня ребёнком дьявола, но которые были, по сути, просто стариками, женщинами и детьми в посёлке без стен.

— Что будем делать? — спросила она.

Я взял копьё. Потом ножи. Потом тесак. Потом посмотрел на свою маленькую, убогую, самодельную кузню, на которую потратил год жизни, и подумал: если бы у меня был ещё один год — я бы выковал нечто большее. Но года у меня не было. У меня была ночь.

— Будем готовиться, — сказал я. — Разбуди Мать. И — да, — я помедлил, — будь осторожна.

Мария подняла бровь.

— Осторожнее?

— Ты мне важна .

Я вышел из штольни в холодную осеннюю ночь, и луна — та самая, на которую я смотрел год назад, стоя рядом с Марией, — висела над лесом, красная и тусклая. Как фонарь, зажжённый кем-то, кто знает, что ночь будет длинной.

А в лесу, где-то у западного оврага, тихо и методично стучал камень о камень. Двадцать, тридцать, а может и больше пар зелёных глаз смотрели в темноту — и ждали.