Новый каменный век. Том VII

Вака и Ранд. Часть 1

Склон был покрыт телами, развалившимися в неловких позах. У одних были вывернуты руки и ноги, конечности торчали неестественно вверх, иные распластались с торчащими из тел дротиками и раскуроченными башками, третьи тлели, окружённые уже утихающим пламенем. Они скворчали, истекая разгорячённым жиром, уходили ввысь с горячим паром и дымом. Воняло горелой шерстью и плотью. Над склоном висел густой, жирный чад, а снег вокруг тел потемнел, осел и местами превратился в грязную жижу.

«Если бы я повёл их обратно — они бы предали меня… как он…» — думал про себя Вака, глядя на мертвецов. Он знал, что эта атака принесёт ему либо полную победу над Ивом, либо жуткое поражение. Но даже смерть волков была предпочтительнее предательства. — «Жалкие трусы… пока я убивал, пока стаи покорялись, едва успевая моргнуть — они лизали мне яйца. Но стоило мне раз отступить…»

Не то чтобы Вака не понимал. Нет, всё ему было понятно.

Они дрожали, глядя на склон, боялись огня, ночи, созданных мальчишкой дрём. Того, что ждёт их там, за ужасающим ливнем из огня и больной воды. Вака дал им силу, но они не сумели совладать с ней. Они думали, что обманут его, как обманул Горм, лгал Сови и… Аза.

«Почему? Почему ты не дал мне то, чего я заслуживал?» — всё думал Вака, стило вспомнить его.

Но теперь все они — мертвы, а он — всё ещё жив. И умирать отказывался.

Он — Варм-Ор!

Он был избран Чёрным волком!

Ваку уже знал, что будет делать: вернётся к пещере, уведёт остатки, примкнёт к другой стае. И сотворит то же, что сделал с медведями. И в следующий раз — будет не так мягок. Больше никто не подумает, что может рычать на Волка. Никто не посмеет ослушаться Варм-Ора. Он покажет им, что нет никого страшнее, чем он сам. И тогда — он вернётся за Даром.

Чёрный силуэт быстро спускался по склону, шкрябая костяными шипами, примотанными к ступням о ледяную корку, и старался наступать на россыпь горелых черепков либо на проеденные участки, куда разливалась больная вода. Под ногами то хрустело обожженное дерево или кусок каменной земли, то чавкал пропитанный кровью снег. И в нём разгорались ярость и возбуждение. Он улыбался, вспоминая, как кричали его охотники, объятые пламенем, как визжали, срывая шкуры, обрызганные больной водой.

«Вот, что ждёт предателей…» — думал он с удовольствием.

И тот атлатль… согнутая ветвь и жила, а сколько силы…

Сколько же ещё таит соколёнок? Сколько даров ему послал Чёрный Волк?

Вака грезил историями, что слышал в глубоком детстве, ещё до того, как ему пришлось склониться перед Азой и перед Белым волком. О том, сколь велика была его стая. Про лета, когда волки не знали боли и брали то, что пожелают. Жёлтых землях под великим костром, о зимах без снега и вечно зелёных лесах. И о нём… об истинном Волке.

Забежав на мост из жердей, он на миг остановился, чтобы глянуть назад. Окинул взглядом злополучный склон. Мальчишка нанизал часть шипами, часть вморозил в лёд, чтобы ноги не шли, и укрыл всё снегом. Наверху, за скальной стеной, едва можно было пробраться — всё усыпано силками, а внизу шкуры точно неспроста… Даже теперь, когда половина хитростей раскрылась под ногами мертвецов, склон всё ещё казался живым — будто ждал, когда на него ступит следующий.

— Хе-хе… Ив… — ухмыльнулся он, — Ты знаешь так много…, но не можешь править этим знанием. Точно как те, кто бежал за Большую воду. Но я знаю, я могу. И я запомнил всё, что ты дал мне сегодня, — прошептал он, прокручивая в голове каждую деталь.

И тут на вершине склона что-то шевельнулось. Улыбка с его лица пропала, брови опустились, пока он всматривался в силуэт. Это был он. Ранд.

Он стоял неподвижно, серо-белое пятно на фоне обрывков туч и тусклых звёзд, и даже отсюда Вака чувствовал его взгляд.

— Сын мой, — без всякой радости, дёрнув губой, выплюнул Вака. — Ты, как и все — предал меня. Забрал у меня Руши… ар-ах! — рыкнул он так, чтобы Ранд его услышал.

И этот рык означал: «Пойдёшь за мной, умрёшь, как и все!»

И с этим Вака рванул в лес. Если этот щенок желает умереть от его руки — он даст ему это. У него нет ничего, всё — дал Вака. И Вака — заберёт всё. А сердце его и печень — дадут силу.

«Давай же… иди за мной! Умри!» — думал Вака, уходя глубже, туда, где была разбита стоянка.

И всё же что-то внутри него беспокойно закопошилось, когда он его увидел. Ему показалось, что это был кто-то другой. В том, как он стоял, как смотрел на него. Не Ранд — дух, укравший его лицо. И пусть дух, он и его убьёт.

Всех! Каждого! Предателя!

— Этот трусливый щенок не пойдёт, — рычал Вака, словно убеждая самого себя. — Не пойдёт!

И он не знал, что Ранд уже шёл меж мертвецов.

Он начал погоню.

Охота началась.

***

«Нет ничего достойного в смерти, какой бы она ни была. Та сторона, как вонючий склон с гнильём и тухлым жиром, будь ты волком, медведем или гиеной — погань одна, и всё там перемешается.» — вспоминал Ранд слова Ваки, пока спускался по узкой тропе, одной из двух свободных от шипов и льда. Хотя склон уже выглядел, как изрытое личинками лицо мертвеца.

Ветер тянул снизу дым и вонь. Где-то ещё потрескивал огонь, но вокруг уже становилось тихо — той тяжёлой тишиной, которая приходит следом за криками.

Он не спешил, шёл спокойно, глядел по сторонам и на линию леса, смотрел, чтобы ничего не затаилось. Спешить было незачем. Охота не любит спешки. Так его учил Вака. И сам же нарушил свои ученья — поспешил. И в итоге склон в мертвецах.

Ночью Вака не уйдёт далеко, ему придётся где-то дождаться рассвета, только тогда он пойдёт быстрее. А гнаться за ним, не видя ничего, — точно самому бежать прямиком на копьё. А женщины, что остались в лесу — и без того замедлят его. Ну и Ранд помирать не желал, особенно от руки Ваки. Ему будет достаточно и следов, таиться, преследовать.

— Фу… — скривился Ранд от раскинувшейся картины.

К трупам он давно привык, к вони жжёного волоса и крови — тоже. Его отвращало то, что такая охота обернулась какой-то несуразной гурьбой, бессмысленной и жалкой. Эта битва виделась ему детской забавой с камнем и муравейником, где маленькая рука растирает десятки муравьёв, даже не понимая, что именно делает. Именно так победил Ив — просто ударил камнем, пока букашки бежали к нему.

«Вака знал, что ему не победить. Отправил своих охотников на смерть. Трус… — размышлял Ранд. Теперь, после всего, он начинал видеть больше. — Боялся, что сам станет добычей голодных волков? Старый вожак, что хочет казаться молодым волком — лишь лживая гиена на деле.»

И даже такая грязная, глупая охота пролила кровь стаи. У Ива столько знаний, но он будто дитя с ножом — то ли себя порежет, то ли лезвие о камень сломает. Ранд видел, что юнец был слеп, метался как заяц в силке. Он не достоин вести стаю, это Ранд понимал предельно ясно. И с каждым днём рядом с ним убеждался в этом всё сильнее. В нём недостаточно решительности, нет у него клыков.

С самого начала он видел его ошибки. Слушал его яркие слова при ясной погоде и понимал, как они меркнут, стоит тучам закрыть небо. Он желал только защищаться, когда было время бить. Пока волки шли по лесу, половину можно было прирезать, сжечь, отравить тем ядом, ещё прежде чем они увидели склон, а не лишь пугать духами. По склону мало ручьёв и добрых рек, воды немного — всё завалить гнилью, преподнести дар Змею. Достаточно было бы одного глаза в лесу, чтобы Вака так и не смог ударить неожиданно.

Не говоря о том, что творилось на стоянке. Вместо того, чтобы заранее осветить склон в бурю — он ждал, когда Вака ударит. Побежал к своей женщине, а не правил своей стаей. Метал стрелы, визжал, когда нужно было стоять за спинами охотников — направлять их.

Он даровал Ваке столько времени и возможностей! Сам вложил ему копьё в руку! И даже не понял!

— Тан-Ор-Ах… ха-а… — с отвращением выдохнул Ранд.

Ни на секунду он не видел в Иве вождя, достойного вести стаю. Он не отрицал его ума, его знаний и силы, но ясно видел, что нет у него того, что нужно вожаку. Недостаточно уметь держать копьё, нужно знать, когда и как его бросить.

А у Ива — лучшее копьё, но худшая рука.

И придёт время, когда Ранд заберёт его.

И уж его рука — не дрогнет.

Подобравшись к реке, он не сразу двинулся на ту сторону. А пошёл вверх по склону, до начала скальной стены. Всё время следил и за склоном стоянки, и за линией леса. Прислушивался к окружению, впитывал его в себя — никто не шёл за ним, в лесу тоже не ждали. Хорошо.

Река шумела под тонким льдом. Меж ветвей гулял ветер.

Он нашёл небольшой треугольный бугорок у голого куста, точно старый муравейник под снегом. Это место было не видно со склона, его загораживал хвост скального подъёма. И само оно было неприметным, неудобным, чтобы здесь ходили.

Потерев руки, он засунул их в снег, ухватил шкуру и потянул вверх. Обнажил неглубокую длинную яму.

В ней лежало два свёртка кожи, перевязанных ремнями, каждый немногим длиннее руки, и мешок с сушёным мясом. Развернув первый, он вытащил тонкое деревянное тело, изогнутое, совершенно неподходящее для копья.

Дерево было холодным и немного скользким, кроме середины, где он обернул его кожей. Раскрыл небольшой мешочек, забитый сухим мхом, выудил оттуда толстую верёвку из жил с ног и спины оленя, натёртую топлёным жиром и пчелиным воском.

Уперев один конец деревянного тела в снег, Ранд осторожно согнул его и завёл петлю жилы за зарубку. Дерево тихо скрипнуло, принимая натяжение. Он несколько раз дёрнул тетиву пальцем и остался доволен коротким сухим звуком.

Из второго свёртка достал плотный чехол с длинными тонкими дротиками с каменными и костяными наконечниками. Закинул его за пояс, перевязал под животом ремнём. Мешок с мясом — за пазуху.

Вернул шкуру на место, сгрёб на неё снег. Ладонями разровнял поверхность, потом бросил сверху несколько комьев и сухую ветку. Издали место снова ничем не отличалось от остального склона.

И вскоре он уже был на том берегу реки, шагая меж стволов лиственниц и сосен по следу Ваки.

След был свежим. Вака даже не пытался прятаться.

***

Временная стоянка в глубине леса встретила Ваку мёртвой тишиной. Хилые шалаши покрылись снегом, очаги внутри них уже потухли. Тут и там валялись обрезки шкур, осколки костей. Только жерди поскрипывали под снегом на натянутых шкурах.

— Ита! — позвал он, но ответа не последовало, — Ита! Где ты?

Ещё недавно тут кипели приготовления к атаке. Ноги оборачивались шкурами с костяными шипами, шкуры натирались снегом. Тут же его пытались убить его же охотники. Он слышал, как они шептались, видел* как они смотрели на него, так же, как он смотрел когда-то на Горма.

Стоило вспомнить их взгляды, и пальцы сами сильнее сжали древко копья.

Он знал — все они хотят убить его!

Хотят забрать его силу!

Предать его!

Как предал Аза…

— Ита, — он подошёл к своему шалашу.

Отодвинул полог рукой, всё ещё ожидая увидеть лицо своей женщины. В последние луны он мало видел её. Она была стара, и его плоть уже не желала её одрябшее тело. Молодые самки ластились к нему, текли от одного его взгляда.

Но сейчас он звал её.

Шалаш был пуст.

Он забрался внутрь, разгрёб свёртки бересты, шкуры. Мешка с мясом не было. Мехи для воды тоже исчезли.

Вака замер. Ещё раз оглядел шалаш, словно вещи могли вернуться, если посмотреть внимательнее.

Выбравшись наружу, он прошёлся по другим шалашам. Те немногие запасы еды, что оставались — всё пропало, ничего не было. Травниц, молодых волчиц, «когтей», отправленных отвлечь защитников с других сторон стоянки, — тоже. Но они могли быть ещё в пути. Или подохли, как другие. Без разницы.

— Даже она предала меня… — прошипел он. — Филин, убью, — его шёпот обратился в хрип.

Послышался шорох! Он дёрнулся, выставил копьё на звук!

— Ранд! Выходи! — прорычал Вака.

Но в ответ — тишина.

С ветви сорвался ком снега и мягко бухнул у корней дерева.

Он стоял, смотрел, слушал и ждал. Но не было ни единой чужой тени, ни пятна движения. Но ему нужно было уходить. Ранд придёт, в этом он не сомневался.

Но всё же потратил время на следы. Ему хотелось знать, куда она ушла.

И они вели вниз по склону, в сторону Большой реки. Женские следы, следы мужчины. Все вместе.

«Пошли ко львам… Куда вам — гиенам…» — думал он, скрипя зубами.

Там, выше по реке, где она делает широкий поворот, есть стоянка стаи Серого Льва. Ему рассказывал о ней один из «глаз». Хорошая община, большая, много добычи. И охотники недурные. На неё Вака собирался идти после расправы с Ивом.

— Столько зим… Нас же связал Чёрный Волк ещё когда я не знал, как держать копьё, а ты не породила ни одного дитя. Мы разделили печень оленя… и даже ты предала меня… — трясущейся рукой он коснулся одного из следов. — Я приду и вырежу всех предателей. И тебя тоже. Обещаю, моя хоа.

Пальцы продавили край следа. Снег осыпался внутрь, ломая отпечаток.

Он встал и двинулся вглубь леса, даже не пытаясь путать следы или оставлять ложные. Вака был тем, кто научил Ранда всему, что тот знал. Всё равно что пытаться убежать от собственной тени. Только сломанный волк — не хищник, не соперник тому, кого избрал Чёрный Волк. Вака не бежал от него, а вёл туда, куда ему было нужно. В место, где он зарежет ещё одного предателя, глядя ему в глаза.

Лес впереди густел. Меж стволов пролегала ночная синева, а за спиной быстро заметало одинокую цепочку следов.

И он даже не догадывался, насколько близко в этот самый момент был к нему тот «сломанный волк».

***

Поздравляю вас с завершением шестого тома! И началом тома седьмого! Очень рад, что вы со мной! Читаю все ваши комментарии. Спасибо, что читаете эту историю)

Не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить новые главы, и поставить лайк, чтобы я не бросил писать!

Глава 1

Жуткая ночь близилась к концу. Куцые лучи рыжего рассвета уже пробивались в полумрак шалаша сквозь дымный ход, подсвечивая сизую взвесь. Очаг жарил спину, под шкурами тело давно истекало потом. Дрожащие от изнеможения руки повторно стягивали ремни над берестой, мхом и мазью — туго, но не настолько, чтобы совсем передавить распухшую ногу. Белк глухо мычал, сжимая зубами кожаный свёрток и зажмурив глаза от боли.

— Всё, можешь выплюнуть, — выдохнул я, когда закончил.

— Тьфу! — выплюнул он. — Дай воды!

Я молча подал мех, он выпил и скривился.

— Горькая же! — капризно отозвался громила.

— Пей, не такая уж и горькая, — махнул я. — Тебе ближайшие дни только и пить отвары да бульоны. Привыкай.

Белк скривился, видимо уже не от боли, но не стал возмущаться дальше. И всё же невольно стрельнул взглядом к стене, где возле горшков виднелся другой мех. Скорее всего, с медовой водой — уж больно Белк любил её.

Его почти сразу после боя оттащили в шалаш, где он жил вместе с Акой и который заодно служил одним из складов с продовольствием. Позднее я планировал переместить его к остальным раненым. Их в основном собрали в шалаше травницы и нескольких ближайших. К сожалению, их оказалось больше, чем мне хотелось.

— Чего там с ногой? Плохо? — спросил он, вытирая серые губы.

Хоть я и силился сохранять спокойный вид, говорить ровно, на деле всё было не очень хорошо. Дротик попал чуть ниже колена, сзади и сбоку, в верхнюю часть голени. Кремневый наконечник прошёл глубоко между мышцами; повезло, что не перерубил главный сосуд — иначе кровопотеря, вероятно, была бы смертельной. Но он точно повредил крупный сосудистый пучок. И более того — Белк выдернул чёртов дротик, повторно разрезав ткани, разрушив сгусток и открыв внутреннее кровотечение в мышцы.

— Корень не перебит, и то хорошо, — скупо улыбнулся я, надеясь на лучшее. — Как сам чувствуешь?

— Болит, — просто бросил Белк. — Жарко ещё, словно изнутри раздувает.

— Если боль будет усиливаться, сразу говори. Я посажу к тебе кого-нибудь из младших. Пусть сразу бежит ко мне, понял?

— Как скажешь, тебе-то виднее, — кивнул он. — Много наших ушло на Ту сторону?

— Семеро… — выдохнул я, прикрывая глаза.

И их смерти были на моей совести.

— Как они погибли?

— Шайя… ты знаешь. Айган остался там, перед фортом. Дротик попал ему в голову, он умер сразу, — начал рассказывать я, и жуткие картины одна за другой поплыли перед глазами. — Ахру нашли у склона. Копьё попало в живот. Она умирала долго, но мы не успели помочь.

«Именно я оставил её одну…» — пульсировала мысль вместе с маячившей перед глазами маской бледного, искажённого болью лица женщины. В ушах всё ещё слышался её хрип, перемешанный с рыком, а перед глазами стоял взгляд — полный искренней надежды на то, что она не умрёт, что я помогу ей.

Но я не смог помочь ей.

— Она успела спустить бревно по склону, один из волков отправился вниз вместе с ним. Второй, видимо, успел забраться, завязалась драка, — продолжил я. — Мы нагнали его по кровавому следу: он полз вниз. Одна нога была перебита макуауитлем выше колена, кисть висела на одних жилах.

— Ты убил его?

— Да. Перерезал горло, — кивнул я.

— Хорошо, — кивнул Белк.

— Тика принёс Угша… Он уже был мёртв. — Я вновь видел юное тело на руках неандертальца. Копьё пробило грудину, почти вышло со спины. Он умер быстро и достойно — так говорили другие, а я видел лишь маленького мёртвого мальчика. — Угша рассказал, что волк обошёл ямы, выскочил из бури. Он с младшими отдёрнулся назад, ушёл за печи. А Тик кинулся на охотника.

— Тик убил его?

— Нет, — покачал я головой. — Угша метнул дротик, затем добил топором.

Хуже всего было то, что остальные умерли даже не сражаясь. Им просто не повезло. Гуна нашли забившимся в угол форта — он сгорел заживо от нашего же огня. Хару затоптали насмерть, когда все отступали. Девочка, пришедшая к нам с соколами, чьего имени я даже не знал… Ей в спину прилетел один из дротиков, когда тыл отступал.

И прямо сейчас Уна и Кон старались помочь остальным. Раны получили многие, и большинство осознали это лишь после окончания битвы. Канку обожгло руку кислотой, пока он в спешке помогал женщинам. Ака едва не оказалась на Той стороне, но дротик прошёл по касательной, глубоко распоров плечо. Дагу раскроило голову одним из камней, брошенных из пращи…

И всё это из-за меня!

— Эй, Ив, — позвал Белк, выдёргивая меня из мрачных мыслей. — Вака мог убить всех, если бы не ты.

— Да, мог, — кивнул я, сжимая кулаки. — А ещё все они могли остаться живы. Они верили, что я смогу защитить их! Верили мне!

— Аза рассказывал, что Белый Волк однажды сказал… — Он сделал паузу, словно вспоминая. — «Не забывай о тех, чья тропа оборвалась, но не останавливайся рядом с ними — ступай с теми, чья ещё продолжается».

— Ха… — нервно усмехнулся я. — Думаешь, я этого не понимаю? Всё это мне и так ясно! — выплюнул я.

— Так закрой пасть и помоги Уне! Чего ты сидишь тут и ноешь, как щенок?! Дел нету?! — вдруг заревел Белк так, что я аж отшатнулся. — Ты — Тан-Ор-Ах! Ты — вождь Великой Ивы!

— Ты не понимаешь! — крикнул я.

— Что не понимаю?! — рявкнул Белк в ответ. — То, что ты виновен в их смертях?! Так и есть! Но что изменится от твоего скулежа?! Ты вождь, а ведёшь себя как девка! У Шайи и то яйца были больше! Она сражалась до смерти! Тик бился как настоящий волк! Ахра обменяла одну жизнь на две чужие! А ты смеешь жаловаться?!

— Я не жалуюсь! Но я…

— Заткнись уже… — прохрипел Белк и скривился от боли. — Ах-ар…

Я тут же подскочил к нему, припал на колени. Но он схватил меня за ворот и рывком подтянул к себе. Я ощутил горячее дыхание и увидел широко раскрытые, покрасневшие глаза.

— Именем первого Горма — Белого Волка! Заскули ещё хоть раз… и я лично отправлю тебя на Ту сторону! — Он оттолкнул меня. — Иди прочь, Ив! Не притворяйся Гормом, а будь им наконец! Собирай костры, почти мёртвых жарким пламенем и охрой! И помогай живым! Когда ты принял имя Тан-Ор-Ах, ты лишился права на слабость! Отказался от скорби и страха! И принял всю кровь, что прольётся за тебя!

Каждое слово Белка, будто плеть, оставляло жгучий след и разливалось внутри пульсирующей болью. Сердце колотилось о рёбра, глотку заполнил шершавый ком. Я весь дрожал, волосы встали дыбом. Я смотрел на него и понимал, что он куда достойнее меня. Все мои знания, все возможности разбивались о личную нерешительность и вшивую гуманность, вбитую мне цивилизацией.

Сколько раз я говорил себе, что не имею права на слабость? Сколько раз из-за моих чувств стая оказывалась в опасности? Сколько ещё я буду ныть и жаловаться?

— Ты и впрямь куда больше подходишь, чтобы вести стаю… — прошептал я. — Но её веду я. Я поднял голову, вгляделся ему в глаза. — И буду вести до тех пор, пока за мной идут. В следующий раз исполни сказанное, и мы сразимся как положено. Ты и я — за стаю. Один на один.

— Обязательно, — ответил Белк. — Иди.

— Спасибо тебе, медведь, — сказал я, уже повернувшись к выходу из шалаша.

Выйдя наружу, на свежий морозный воздух, я вдохнул полной грудью, и в носу тут же закололо от холода. Нет никакого толка от стыда и скорби. Нет у меня и права страдать от собственных ошибок. Мне остаётся лишь принять их, сделать выводы и помочь тем, кто нуждается в помощи. Неизвестно, что ждёт меня впереди, но я знаю точно, что легко не будет.

Стае нужен сильный вождь. Но… я не собирался отдавать её ни Белку, ни Ранду, ни кому-либо ещё. Я только и делал, что готовился к смерти, будто сдался ещё давно, ещё тогда, когда впервые взглянул на низко висящие серые облака, пустынную мамонтовую степь и ледяной щит, покрывающий горы. Старик в теле раненого первобытного юнца… Смех, да и только.

«И я всё ещё жив, хотя должен был умереть ещё тогда… — подумал я. — Не подставь он мне плечо, всё кончилось бы, даже не начавшись. И каждый раз он снова подставляет плечо, раз за разом помогает мне двигаться дальше».

— Этот раз — последний. Дальше я должен идти сам, — прошептал я совсем тихо: Белк никак не смог бы меня услышать. — Ветер, за мной.

Волк, до того лежавший у входа, тут же поднялся и побежал рядом со мной.

Шагая через опустевшую стоянку в сторону большого шалаша, где содержались пленные, я думал о том, что, несмотря на методы Ваки, не могу позволить себе отрицать факт: он собрал огромную общину за считаные месяцы. За тот же срок моя не набрала и трёх десятков. Это был неоспоримый факт.

«Да, он нападал, убивал, порабощал. Это, несомненно, жестоко и в итоге оказалось пагубным для него самого. Как только его авторитет немного пошатнулся, от него отвернулись». Я уже успел поговорить с несколькими пленными.

Оказалось, что его пытались убить собственные охотники. Им это не удалось, но процесс внутри уже был запущен. Эта безрассудная атака, скорее всего, стала последним шансом защитить самого себя. Запасов еды было мало, чем дольше затягивалась битва, тем больше рос страх среди охотников. Поведи он их обратно, они бы прирезали его по пути. Он был не только их главным страхом, но и главным врагом. В этом и заключалась огромная слабость насильственного покорения и интеграции поверженных племён.

Ассирийская империя перестала существовать после череды восстаний и войн, а Вавилон стал ядром Нововавилонского царства. Испанская монархия понесла колоссальный политический, военный и финансовый ущерб из-за, на первый взгляд, жалкой Нидерландской революции. Американские колонии уничтожили британскую власть над собой и создали независимое государство. Сербы, греки, болгары против Османской империи…

Почти у всех таких империй был один и тот же набор ошибок. Чрезмерное выжимание ресурсов, уничтожение и унижение местной элиты, попытка слишком быстро переделать покорённых под себя, чрезмерная жестокость как основной инструмент управления, неспособность отличить опасных противников от потенциальных союзников, отсутствие ясного преемника, раздача оружия тем, кого потом собираются держать в подчинении, и, естественно, вера в собственную непобедимость. И как только создаются условия, в которых покорённые начинают считать: «Подчиняться больше невыгодно, страх уже не так силён, а победить возможно», — процесс становится едва ли обратимым.

«Но… используй он более мягкие методы, как с теми же медведями, когда подчинение произошло через справедливую дуэль, осознанную выгоду и будущие перспективы, — отношение было бы совсем иным», — понимал я.

И примером мне служили такие же империи, которые просто поступали иначе. Персидская империя Ахеменидов владела огромной территорией, населённой египтянами, теми же вавилонянами, финикийцами, иудеями и множеством других народов. При этом от них вовсе не требовали «обращаться» в персов. Финикийские города сохраняли собственных царей, религию, торговые традиции и внутренние порядки, от них требовали лишь дань, лояльность и военную помощь. И знаменитый финикийский флот был важнейшей частью персидской силы.

Акбар и раджпуты в империи Моголов — пример удачной интеграции воинственного покорённого населения. Рим, разработавший постепенную систему мягкой интеграции. Я имел в багаже множество примеров самых разных моделей управления. Многие из них требовали жертв ради результата. А я боялся рисковать, брать на себя эту ответственность.

И это была моя ошибка.

Стаи, племена, общины не слишком отличаются от великих империй будущих цивилизаций. Всё было точно таким же, лишь в куда меньшем масштабе. И, зная всё это, я всё равно поступал неверно. У меня есть сила, возможности, знания, чтобы сделать свою стаю больше, крепче. Но я прикрывался фальшивым гуманизмом и собственной нерешительностью, старательно занимал позицию защищающегося в то время, как имел всё, чтобы нападать.

— Гуманность — не отказ от жестокости, а умение понимать, когда она действительно нужна и когда можно обойтись без неё, — проговорил я и не смог припомнить, кому принадлежала эта фраза.

И вот я уже стоял перед большим шалашом. По обе стороны от него лежали укрытые старыми шкурами тела. С одной стороны — охотники Ваки, с другой — мои соплеменники, старые и новые. Они никогда уже не откроют глаза, не заговорят, не пойдут на охоту. И я не мог это изменить. Даже не мог обещать, что больше никто не умрёт. Я не был всесильным, как некоторые считали, да и не настолько умным, насколько сам привык о себе думать.

Но теперь я понимал предельно ясно: я способен увеличить численность своего племени, организовать его, обучить и направить. Создать условия, где у противника не будет перевеса сил. Создать систему действий на случай обороны или атаки. Всё необходимое хранилось у меня в голове — стоило лишь протянуть руку.

И, отодвигая полог, я впервые по-настоящему потянулся.

— Тан-Ор-Ах, — поприветствовал меня Шинта. — Медведь не помер?

— Не волнуйся — не помрёт, — кивнул я ему, проходя внутрь.

Справа протиснулся Ветер и тут же припал к земле, прижал уши и зарычал, завидев пленников. Те попытались отодвинуться дальше, задёргались. Все взгляды тут же обратились к зверю; на лицах проступило плохо скрываемое напряжение. Ноги пленников были привязаны к кольям, забитым в землю, а руки раскинуты в стороны и привязаны к жерди, словно на распятье.

Но не все находились в столь стеснённых условиях — у оленей были связаны лишь руки. Было как-то невежливо ровнять их с иными после того, как они не дали погибнуть Уне и Кону. Да и Нак помог, и ушли они раньше, чем успели поднять против нас оружие. Хотя они, естественно, защищали в первую очередь себя.

— Один из медведей помер, тот, которому живот прошило. Я вытащил его наружу, чтоб не вонял, — доложил Шинта. — Второй вроде ещё живой. И снежные тоже не мрут, — с небольшой досадой закончил он.

Я и не рассчитывал, что оба медведя выживут. Но тот, которому копьё вошло в спину, ещё мог выкарабкаться. Оно вошло справа от позвоночника, ниже края лопатки. Шкуры помешали и сместили остриё вверх — кремень прошёл косо и застрял в мякоти. Возможно, зацепил кости, но главное, крупные сосуды были целы. В любом случае, раны мы обработали, а там видно будет.

Большим сюрпризом для нас стало другое: двое неандертальцев из авангарда, накачанные грибами, выжили. Их обнаружили на склоне, припорошенных снегом, раненых, с обморожениями — но живых. Правда, сейчас они едва понимали, что происходит, отходя от воздействия грибов. Как бы там ни было, раны их обработали, и вполне возможно, они останутся в живых. Доза, подобранная Филином, явно была куда меньше, чем в прошлый раз, а для их организма — тем более недостаточной для смертельного поражения.

— Как его звать? — спросил я у одного из связанных медведей.

— Гака, — без раздумий ответил медведь и тут же добавил: — Зачем держишь нас? Жертву волку готовишь?

В его голосе слышался лишь лёгкий намёк на страх, и он всеми силами старался его скрыть.

— А разница тебе какая? — спросил я в ответ. — Что жертвой будешь, что так прирежу — суть одна, — спокойно добавил я, присаживаясь у раненого и проверяя пульс. — Ещё жив. Хорошо, — прошептал я.

— Так режь уже! — выплюнул медведь и дёрнулся.

— РА-АР! — рыкнул Ветер и подался вперёд.

— Нет! — выкрикнул охотник, дёрнувшись в сторону.

— Ветер, место, — бросил я, вставая и подходя к мужчине. Присел напротив. Он часто дышал, грудь тяжело вздымалась от страха. — Зачем мне резать тебя камнем, принося волку жертву… когда у меня есть настоящий волк?

Он сглотнул и нахмурился. Но ничего не сказал.

— Вака бежал, оставил вас. Своих волков…

— Я не волк! — выплюнул он. — Я — медведь!

— Хе-хе, — посмеялся Шинта за спиной.

— Но ты шёл за Вакой, как послушный щенок, разве не так? — спросил я и встретил искажённую злобой гримасу. — Принял шкуру, отказался от медведя. Я не прав?

Он молчал.

— Я не прав? — спросил я уже у другого.

Этот был шире в плечах, на вид ему было около тридцати, а звали его Дир. Он-то и был тем, кто рассказал мне о произошедшем в стане Ваки предательстве. Он вообще довольно охотно шёл на контакт, но лишнего не говорил, пока его не спросят. Явно был умнее товарища, который только рычал и дёргался.

— Прав. Мы шли за Варм-Ором. И приняли шкуру, — ответил он, глядя мне в глаза.

Я вновь переместил взгляд ко второму. Этот супился, ноздри так и раздувались от возмущения. Похоже, он ещё цеплялся за какие-то клочки ничем не оправданной гордости.

— И ты предал того, за кем шёл. Предал своего вождя. Одного и второго, — медленно проговорил я ему в лицо. — Я не прав?

Он весь аж покраснел, начал задыхаться. Я увидел тот самый миг, когда его нервы окончательно сдали.

— Щенок…! — только и успел выкрикнуть он.

— Фас! — бросил я.

Ветер сорвался с места. Челюсти распахнулись и в следующий миг сомкнулись на шее охотника. Волк рванул головой, вырывая кусок горла, и тут же метнулся вбок, намереваясь впиться с другой стороны.

— Ха-ар! Ха… — Ни слова — лишь воздух с хрипом вырвался из горла охотника, и он рухнул на спину, заливая шкуры кровью.

— Ветер! Место! — рявкнул я.

Волк глянул на меня бешеными глазами, оскалил окровавленную морду, но подчинился. Он отошёл ко входу, возбуждённо дыша и всё ещё жадно глядя на мертвеца.

— Я не собираюсь, как Вака, заставлять вас отказаться от своей шкуры, какой бы она ни была, — говорил я, вставая и глядя на всех пленников. — И я готов принять каждого у костра, если он не желает зла Великой Иве. Но вы вольны отказаться.

— Если мы откажемся, ты убьёшь нас? — спросил Дир.

— Да, убью, — ответил я, глядя охотнику в глаза. — Каждый из вас шёл сюда, чтобы погубить мою стаю. Вы убивали других, забирали женщин и еду, пели во славу нового вождя. Наслаждались силой, что досталась вам и не была дана другим. И я не дам вам выбирать больше, чем могли выбирать те, кто стоял перед вами, плача и моля о жизни.

— Справедливо, — выдохнул медведь.

— Это не всё, — качнул я головой. — Место у костра не означает, что оно будет таким же, как у других. Я показал на мужчину с вырванным горлом. — У вас не будет голоса в стае, вам не будет дано оружие, вы будете делать то, что скажет «лист» Ивы. Вы же — «безголосые». И будете ими до тех пор, пока не докажете, что равны другим.

С этими словами я вышел из шалаша, а вслед за мной поспешил Шинта. Он остановил меня, коснувшись плеча, и я обернулся.

— Зачем ты убил его?

— Пусть понимают, что я могу это сделать.

— Думаешь, они не понимали? — спросил Шинта. — Он был связан, трясся от страха.

— Его убил не я, — ответил я, обернувшись к шалашу. — Его убил волк.

— Тогда тебе стоило убить всех. Стае не понравится, что ты одним даёшь место у костра, а другим разрываешь горло. Такое должна решать вся стая.

— Нет. Теперь я сам решаю, что лучше для стаи, — ответил я, и он поспешно убрал руку. — Вытащи труп и брось к остальным. Вечером разожжём дерево. Отправим их к кострам предков.

«И пусть вместе с ними уйдут остатки того, кто повинен в их смерти», — подумал я, глядя на ледяной щит, разрезающий горизонт.

— Так же поступал Вака, — не сдержался Шинта.

— Совсем не так же, — выдохнул я.

Послышалось шуршание шкуры. Шинта зашёл обратно в шалаш.

— Фу-у-у… — выдохнул я в ладони, глядя на колоссальный ледяной щит.

— У-ф, — позвал меня Ветер тыкаясь в ногу мордой в крови.

— Надо тебя умыть. Обязательно.

Солнце отражалось в ледяном щите, и от этого горы казались почти близкими — словно до них и впрямь можно было дотянуться рукой. Ветра не было. Снег лежал пышным ковром. Безоблачное небо растянулось над стоянкой безбрежным холодным океаном. День был удивительно ясным и спокойным. Таких давненько не было.

Особенно, если не слушать стоны боли, и всхлипы скорби.

Но от них было не уйти, даже закрывая уши — я всё слышал их.