Новый каменный век. Том II

Глава 1

Шаг за шагом из уютной, хоть и каменной изоляции я вышел на простор главной площадки лагеря.

«Вот я и тут…» — подумал я.

Чувство было такое, будто нахожусь на сцене Дома культуры в школьные годы. Даже вчера я не испытывал подобного, когда всё внимание было сосредоточено на мне.

Солнце, уже клонившееся к вечеру, обливало блёклым светом беспорядочное нагромождение шкур, кольев, навесов и иных конструкций. Воздух тут был богаче, многообразнее — древесный дым костра, копчёный можжевельник, сладковато-гнилостный дух свежевыделанных шкур, терпкое благовоние сушащихся трав. Так пах и я, но давным-давно прекратил это подмечать.

И везде глаза поглядывали на меня. Тишком, исподлобья, за жилищами или между висящими шматками сушащегося мяса.

Прямо передо мной, у небольшого навеса из шкур, трудилась пожилая женщина. Кожа её лица была похожа на высохшую кору дряхлого дуба, испещрённая глубокими трещинами-морщинами. В руках она держала костяную иголку, толстую, как спица — быть может, кость рыбы, — и с немыслимой, отточенной годами быстротой сшивала два куска кожи. В качестве нити она применяла тонкие жилы.

Следить за таким было одно наслаждение. Её движения были однообразны, точны, практически машинны. Она даже не подняла головы, но я ощутил на себе её взор — тяжёлый, оценивающий, скользнувший от моих ног к лицу и назад к игле.

«Ха-ха, — не удержался я от внутреннего смешка. — Наверное, она сейчас подумала приблизительно то же, что я думал, глядя из окна на цветастых и чудных подростков моего времени. Хоть это неизменно».

С левой стороны, у самого большого очага, копались дети. Человек пять-шесть, и, что приметно, они были приблизительно одного возраста. Это могло указывать на то, что какой-то год выпал удачный, имелось много еды и мало бедствий. Но детей других возрастов было мало.

Один мальчуган, постарше, мешал содержимое пузыря из желудка какого-то зверя обугленной тростью. Двое иных копошились с раскалёнными камнями, перекладывая их особыми палочками, чтобы варево нагревалось. Их визг, хохот и разговоры пребывали единственными громкими звуками тут. Они первыми подметили меня по-настоящему. Замолкли, вытаращились. Один, тот, что размешивал, даже закрыл пузырь худым станом, как бычок, защищающий свою воду. В его взоре читалась недетская боязнь.

«Точно, это же он стрельнул в меня камнем тогда, — припомнил я. — Хулиган этакий. А теперь всё, в меня запрещается бросать камни».

Я ухмыльнулся им, но гадёныш только сильнее надулся. Полагаю, на первый раз сойдёт за контакт с молодёжью.

— Точно, я же и сам пацан, — тихо прошептал я.

Я неторопливо двинулся вдоль края площадки, пытаясь не делать резких движений. Я был «тем, кто пришёл с равнины», «тем, кто растит волка», «тем, кого принял Белый Волк» и «тем, кто уже погубил четырёх охотников».

«Смекаю. Ну я же не виноват, — размышлял я. — Ничего, вы ещё свыкнетесь», — рассчитывал я.

У отдалённой стены, в тени скального выступа, трудился тот самый Хага, про которого болтал Белк. Я его отчего-то узнал зараз. Мужик лет сорока пяти, плечистый, с руками, покрытыми давними рубцами и лоснящимися от жира.

Перед ним, на остове из прутьев, висела свежая, ещё розоватая шкура какого-то копытного. Он мерно, с глухим шуршащим звуком скоблил мездру каменным скребком держа за край через кусок выделанной кожи. Лишнее — жир, плёнки — падало в подставленную плоскую плетёнку из лозы. Каждый взмах — выверен, экономичен, рассчитан на долгий день работы.

Он услышал мои шаги, повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым, — взгляд, как у того же Зифа: сконцентрирован на деле, а мир кругом для него лишь фон. Но он кивнул. Едва заметно. Я тоже поспешил ответить тем же.

И он немедленно же вернулся к шкуре. Его, похоже, не интересовали мои чудаковатости. Его занимало то, чтобы шкура была чистой и мягкой.

«Вот потому я и уважаю людей дела. Им плевать на окружающих. Главное, чтобы работа была выполнена ладно. Правда, как правило, у них на редкость скверный характер. Но это отмечают лишь те, кто своими дарованиями их нервирует», — отмечал я, пытаясь зараз отмечать всех и вся.

Чем больше информации я сконцентрирую, тем скорее сыщу к ним подход. Поблизости от Хаги, в выложенной камнями яме, теплились какие-то кости и рога. Дымок от них был плотный и белый. Зола для выделки? Или что-то для дубления? Я мысленно поставил галку — покумекать на досуге. Всё в котелке не удержишь. Оно где-то водится, но когда необходимо, назло не вылезает наружу.

Вообще, мой путь вёл к жилищу, выданному под карантин. Уж где надобный шалаш, я был в курсе. И хотел навестить ребёнка. Да и Уне нужно дать перевести дух, а никого, кроме неё, не подпустишь.

Но по дороге я встретил ещё одного «спеца». Женщина, молодая, но с утомлёнными, потухшими глазами, корпела на разостланной шкуре и дробила в каменной ступе семена. Рядышком лежала куча дикорастущих злаков — нечто вроде примитивного ячменя. Камень в её руках однообразно дубасил по камню ступы.

Тук. Тук. Тук.

Она задрала глаза. В них не водилось ни подозрения, ни заинтересованности. Только копившаяся годами усталость. Она глядела сквозь меня на что-то своё, далёкое. Но её рука не останавливалась.

Тук. Тук. Тук.

«Вот он, практически неолитический переход, — съехидствовал я. — Прямо у истоков. С кустарным помолом и нулевой урожайностью».

И здесь я увидал ещё одного значительного местного деятеля. Начальника склада, интенданта и все иные удобные термины.

«Старый Дака. Тот самый, что „за всякой косточкой следит“?» — сразу подумал я.

Он трудился у входа в некое подобие кладовки — углубление в скале, завешенное веской медвежьей шкурой. Перед ним были разложены ломти сушёного мяса, вязки кореньев, муравы. Он не мастерил ничего. Он просто сидел и глядел. И взор у него был резким, не стариковски-мутным, а практически орлиным, хватким. Он глядел на меня, на мои свободные руки, оценивая, нет ли на мне того, что должно лежать на складе. И взгляд этот не то чтобы был индивидуальным, только лишь для меня, нет — его удостаивались вообще все. Только отстал от меня, тут же перекинулся на прочего.

«Представляю, насколько он мозг клюёт в момент инвентаризации. Ну, без стоящего кладовщика было бы куда хуже. В общине всё, может, и общее, только это не означает, что не должно существовать контроля. А то этак и капитализм можно открыть», — весело размышлял я.

Может, оживлённость эта пребывала результатом высвобождения из изолированности, а может — истерикой. Пока что не разобрался. Я даже попытался кивнуть, как Хаге. Дака ожидаемо не ответил. Лишь немного выставил нижнюю губу, словно пробуя на вкус мою суть, и насупился. Ясно. С данным мужчиной придётся или договориться, или вести нескончаемую партизанскую войну за ресурсы. А ресурсы племени… потребуются, мягко говоря.

Идя мимо, я ухватил клочки негромкой беседы из-под соседнего навеса. Женские голоса. Низкие, брюзгливые.

«…волчонка… духи…»

«…Ита болтает… не так всё…»

«…Ранд… нога… испорчена…»

Слова вязли в гуле очага и стуке камня. Но значение было понятно. Слушки расползались. Земля под ногами, кою я с таким трудом приобрёл в нише у Зифа, тут, на общем плацу, опять стала неустойчивой. Я был сродни Ветру — махонькому, беззащитному, нуждающемуся в тепле и молоке. Только моё молоко — это доверие, принятие. А его добыть оказалось в разы сложнее.

«Ну уж не полагал ты, что одних ночных вывертов на грани жизни и смерти хватит?» — мнится, я сегодня был даже чересчур весёлым.

Я сделал глубокий вдох, втянув в себя весь этот коктейль запахов, звуков и нелёгких взоров.

«Ну что ж, Ив, — сообщил я сам себе. — Добро пожаловать домой. Теперь необходимо его обустроить. Хотя бы до перехода. Хотя бы как-то».

И тогда я увидал её. Иту. Она стояла у входа в весьма обширный шалаш. Собственно там, скорее всего, лежал Ранд. В руках она сдавливала пучок засохших мурав. Но я живо забыл о том, что она держит в руках, когда столкнулся с ней глазами. Она буравила меня взглядом, полным молчаливого, раскалённого гнева. В нём читалось всё: и ненависть к нарушителю сакральных пределов, и страх перед тем, что она не смогла контролировать, и злорадное предвкушение неудачи, какой можно будет списать на меня, и весь гнев и боль матери.

Я сдержал шаг. Кивнуть, как Хаге, было нельзя. Пренебречь — значит явить слабость или агрессию. Я только немного наклонил голову. Вслед за тем, не опуская глаз, прошёл мимо, хребтом чуя, как её взор прожигает мне шкурку.

Ранд лежал там, за её спиной. И мне ещё предстояло как-то её обойти, сдвинуть с места. Ранду необходимо иное лечение. Я был практически уверен, что если не влезу, всё кончится скверно.

«Нужно как-то через Уну, — мелькнуло в башке. — Только через Уну. А может… напрямую к Горму? Но нет, вождь, скорее всего, будет блюсти баланс. Он взял меня, но не станет прямо идти против своей травницы с таким-то норовом. Ещё и крайним окажусь я».

Я завернул к меньшому, но более аккуратному навесу. Это было то самое жилище, где лежал ребёнок, проклятый Змеем или дизентерией. Из-за приспущенной шкуры-двери долетало негромкое, неутешное хныканье.

— Уна? — кликнул я тихонько, отодвигая полог.

Внутри было мрачно и душно. Уна сидела на корточках у лежанки из мха и шкур, на которой лежал ребёнок. Она повернулась на мой голос, и я еле-еле удержал вздох. Она выглядела ещё хуже, чем вчера. Взор был бледным, отсутствующим.

Необходимо это исправлять! Она мне ещё живая нужна!

— Ив… уходи, — её голос был сиплым и слабым от недосыпа. — Проклятье Змея, оно может перейти на тебя. Ты же и так ранен.

— Оно не перейдёт, — прервал я её мягко, но уверенно, входя внутрь.

Она хотела оспорить, но смолчала и отступила, предоставляя мне место.

Ребёнок лежал, тихо постанывая. Мордашка была бледной, но уже далеко не пугающей. Я бережно коснулся тыльной стороной ладони лба. Температура спала, осталась только небольшая испарина. Самое главное — не было той страшной слабости, полного угасания. Мальчуган скулил, но шевелился. Жив.

— Видишь? — произнёс я, оборачиваясь к Уне. — Змей пятится. Дитя бьётся. И скоро, очень скоро мы сможем дать ему крепкий бульон из костей. Чтобы силы возвратились. Змей практически проиграл, Уна.

Она глядела на меня, а затем на ребёнка. И тогда по её измождённому лицу неторопливо, как первый луч солнца после длинной ночи, поползла улыбка. Лёгкая, дрожащая, но самая неподдельная улыбка, какую я видел в этом мире.

— Правда? — прошептала она.

— Правда, — кивнул я. — А сейчас слушай меня внимательно. Тебе необходимо передохнуть.

Её улыбка тут же утихла, переменившись беспокойством.

— Нет, я… я должна быть тут. Я должна…

— Ты должна быть жива и сильна, чтобы прийти на помощь и иным детям, когда их нагонит Змей.

Сказал — и сам услышал в голосе что-то знакомое. Отец. Вернее, не его голос целиком, а те редкие минуты из детства, когда он упирался и спорить с ним уже становилось бесполезно.

— Ты скверно выглядишь, Уна. Ты измотана. Если ты упадёшь, кто поможет ему? Ита?

— Но…

— Никаких «но». — Я встал, занимая более твёрдую позу. — Ты сейчас же идёшь спать. Хотя бы до луны. Я тут посижу. Позабочусь.

— А если…

— Уна, ну всё. Иди спать. Я здесь.

— Хорошо, — сдалась она, вставая.

Ноги её подкосились, и я кой-как успел поддержать её под локоть.

— Вот… вода жизни там, в той чаше, — она показала на чашу у стены. — Чистая вода — там. Зола… как ты говорил… здесь.

— Уна, — прервал я её, направляя к выходу. — Я разберусь. Шагай. Спи.

Она на мгновение замешкалась в проёме, глянула на ребёнка, потом на меня. Ещё будто хотела что-то сказать, но только кивнула и пошла прочь, пошатываясь. По тому, как её вело из стороны в сторону, казалось, ещё немного — и уснёт прямо на ходу.

Я остался один. Ребёнок дышал ровно, иногда только морщился и тихонько поскуливал. Я подошёл, поправил шкуру. Потом зачем-то поправил ещё раз.

«Мог ведь ночью отступить. Испугаться Иты, последствий, да мало ли чего ещё. И всё. Сейчас он бы уже не скулил и не ворочался».

Я посмотрел на мальчугана.

Наверное, в одном я всё-таки не ошибся: ночью надо было вмешаться. А насчёт верного пути… с этим я, пожалуй, погожу. Дальше ещё посмотрим.

Глава 2

Солнце, огромное и багровое, цеплялось за зубчатый гребень далёких пиков, скованных ледяным щитом, окрашивая дым очагов в кровавые оттенки.

Прошло часа четыре. Четыре часа тишины, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Иногда я навещал волчонка, проверяя, всё ли у него хорошо. Даже покормил разок. И решил на всякий случай принести разогретых на углях камней: обложил ими его лежанку, чтобы точно не замёрз. А когда ребёнок просыпался, я осторожно поил его тёплым лёгким отваром ивы с золой и мёдом.

Его состояние оставалось стабильным, не ухудшалось. Думаю, уже можно было считать это победой. И весьма значительной: дизентерия — страшная напасть, которая не перестанет убивать людей вплоть до моего времени.

«Нужно обязательно заняться гигиеной. Пока всё будет оставаться так, как сейчас, Змей будет возвращаться, — понимал я. — Банальное мытьё рук кипячёной водой уже невероятно сократит смертность от инфекций. А если внедрить мыло…»

Тут я сталкивался с несколькими проблемами. Во-первых — привычки. Людям трудно менять укоренившийся образ жизни. Им довольно легко оправдать даже очевидно глупые и нелогичные поступки данью предкам и аргументом «так всегда делали». Во-вторых, я уже жалел, что уделял химии меньше времени, чем следовало. Благо спасало то, что я уделял много внимания реконструкциям тех или иных методов получения различных полезных вещей людьми древности.

«Ну, с мылом-то проблем серьёзных не должно быть. Всё же зольный щёлок получить несложно, а там уже сделать омыление при помощи животного жира, — рассуждал я. — К тому же щёлок можно использовать в дублении шкур. Сейчас основной метод — дубление жиром и мозгом, затем консервация дымом. Видимо, в зависимости от наличия достаточного количества того или иного расходника. А с помощью щёлока можно будет упростить некоторые моменты. К тому же жир слишком важен, чтобы так расточительно его использовать. Можно добавить вымачивание в отваре коры дуба или ивы — танины как раз работают в этом направлении».

Удивительно, но тут, в тишине, когда угроз для жизни стало меньше, думалось куда лучше. Да и всё это так или иначе накладывалось на мою свежую идею с получением дёгтя. Помимо него, у меня будет ещё и древесный уксус, что останется после пиролиза берёзовой капы или бересты. Его также можно будет использовать для консервации и дезинфекции. И если раскручивать мысль, то уголь, что останется после безвоздушной перегонки капы, можно будет по праву считать элитным топливом. Лёгкие смолы уйдут в дёготь, а вот тяжёлые останутся, да и сама капа очень плотная, богатая углеродом. Если добавить к этому то, что летучие вещества уйдут, то такой уголь ещё и дымить будет куда меньше, а гореть — дольше и жарче.

— Для зимы это будет настоящее сокровище, — прошептал я. — Только… сначала нужно придумать, как это всё провернуть максимально эффективно.

А вот это уже было потруднее. Продумать всё нужно было как следует. Само устройство смолокурни было понятным, не зря же дёготь гнали вплоть до начала ХХ века. Но нужно было не только поддерживать стабильную температуру, но и обеспечить герметизацию. И пока я всё ещё раздумывал, как это всё будет выглядеть, оставалось очевидным одно…

— Мне нужна глина, — прошептал я, щурясь в щель жилища. — И уже сейчас. И не только для смолокурни.

Из этой щели между шкурами я наблюдал за жилищем, где лежал Ранд. Ита выходила редко. Её фигура мелькала в проёме лишь дважды: чтобы вылить что-то из чаши и чтобы, взяв пустой мех, направиться по тропинке, ведущей к роднику за стоянкой.

Вода. Ей требовалась чистая вода. Разум тут же начал вычислять: путь туда и обратно — минут десять, не меньше. Десять минут без её бдительного ока. Это уже окно возможностей. И это окно приоткрылось сильнее с появлением Белка, правда, сам он ещё об этом не знал. И когда узнает — опять будет противиться. Но поможет, я это уже понял.

Он подошёл ко входу, и я вышел навстречу. Его лицо было привычно недовольным, но в глазах читалось усталое удовлетворение дельца.

— Договорился, — буркнул он, не глядя на меня. — Хага сказал, что сделает. Но не сразу. У него шкур ещё много.

— Ты помог мне, Белк, — сказал я искренне. — По-настоящему.

Он фыркнул, но плечи его расслабились.

— Ещё он сказал, — добавил Белк, и в его голосе прозвучала едва уловимая издёвка, — что тот, кто делал эту пращу, словно делал её с закрытыми глазами. В темноте. Ногами.

— Всё так плохо?

— Всё так плохо, — словно бы удовлетворенно подтвердил Белк.

— Ну, эту пращу делал не самый умный человек. А уж про умелость и говорить не стоит. Зато он показал, как делать не надо, — заключил я с улыбкой. — Не знаешь, что думают Горм и Сови по поводу волчонка?

Он потупил взгляд, видимо, не понимая, что я имею в виду.

— Он… э-э-э… дар Белого Волка. Это же понятно.

— Я про то, как его кормить. Не боятся ли они, что он растёт в племени? — Мне нужно было знать их истинное отношение.

Понятно, что волчонок — символ. Только я уверен, что они понимают, какую опасность он несёт в себе. Волки, что живут в бору, уже знают об ограничениях и границах владений. Любой пересекающий допустимый предел тут же убивается. Чёрный Волк, так сказать. А тут волк уже в пределах стоянки и будет тут расти. И он уже не будет бояться людей. Да и выпустить его не выйдет — он, скорее всего, не выживет. И ему нужно молоко. А молоко можно получить у козы или овцы, за которыми придётся не просто охотиться, а брать живьём.

— Не знаю… — протянул он. — Ты же вроде кормишь.

— Нет, такой смесью долго кормить нельзя, — покачал я головой. — Нам нужна живая коза или овца, которая даёт молоко.

И опять потупившийся взгляд. Ну да, брать живьём — это не про каменный век. Разве что для жертвоприношений. Хотя вышел бы неплохой «живой сухпаёк», как делали в военных походах прошлого. Но тут такой необходимости нет, а мороки куча.

— И этим нужно заняться как можно скорее, — прошептал я. Хуже всего было то, что сам я пока на охоте вряд ли был бы полезен. Да ещё и рана.

— И как? Руками хватать? Ты когда-нибудь рогом получал?

— Так недавно же охотники приносили, — напомнил я.

— Та ранена была, ногу дротиком пробили. А тебе, — он прищурился, — похоже, такая не подойдёт.

— Не подойдёт… — недовольно пробубнил я.

Надо как-то поймать, не причиняя вреда. Силки тут не помогут — какова вероятность поймать именно лактирующую особь? Да и в лесу они толком не водятся, разве что на солонец придут. Но на это рассчитывать — сразу поставить крест на Ветре. Нужно что-то более активное, что можно использовать при активной охоте.

Я начал вспоминать: а как вообще ловили люди прошлого (или будущего, смотря с какой стороны посмотреть)? Ловчие ямы с покатыми стенками — но это трудоёмко, да и загонять придётся. Нет. По той же причине и загонный вариант проблематичен. Аркан? Ха! На обучение владению лассо или ургай уйдёт куча времени, да и без лошади всё ещё хуже. Нужно что-то простое и эффективное, не требующее долгого обучения и высокой квалификации.

— Болас! — вырвалось у меня. — И как я сразу не понял!

И тут ребёнок вздрогнул, захныкал.

— Тише ты, — шикнул на меня Белк.

Я пошёл к ребёнку, успокоил и дал ещё отвара. Он довольно быстро притих.

— Опять что-то соколиное? — спросил Белк, когда я вернулся.

— Да, можно и так сказать.

«Интересно, как со временем им будет представляться племя Сокола? Я всё нагромождаю и нагромождаю… как бы Волки не обиделись на такой технологический отрыв. Нужно будет побыстрее переводить всё в якобы локальные разработки. А ещё лучше — подводить людей из племени к инновациям. А то кто знает, как отреагируют, — подумал я. — А так — старый дурак, забыл о боласе! И при том, что лично видел, как анчин подобным пользовался. В Монголии он, вроде, назывался… тарбаган. Да, но это уже не важно».

— Кто из племени сможет выследить козу или овцу? — спросил я прямо.

— Вака или Ранд, — тут же ответил он. — Правда, Ранда можно уже не звать. Они лучше всех видят следы, чуют животных, чувствуют их дух. Даже Горм так не умеет.

— Вака, значит, — шепнул я. Не лучший кандидат в помощники. — А если ты с ним на охоту пойдёшь?

— Вака не будет слушать меня, — покачал головой Белк. — Вака почти никого не слушает. А сейчас совсем…

— И почему всё так проблематично?

— Ха… — выдохнул Белк и уже даже не пытался узнать, что я за слово сказал.

— Значит, придётся придумать, как заставить самого Ваку притащить на стоянку живую козу.

Белк сглотнул, проморгался и решил не напоминать мне, кто такой Вака и как он ко мне относится. К тому же я всё и так понимал. И у меня уже появилась идея. Правда, придётся использовать Сови. И я уж не знаю, как он отреагирует. Шаман точно поймёт, что я пытаюсь манипулировать им, и всё будет зависеть от его желания — пойти навстречу или нет.

— Белк, а можешь ты…

Он резко повернул голову, и в его взгляде вспыхнуло знакомое «опять?!».

— Опять?

— Ну да, — вздохнул я, не отводя глаз. — Мне нужно, чтобы ты задержал Иту.

Белк замер, будто не расслышал. А может, резкая смена темы так отразилась на его лице. С боласом я уже примерно придумал, как буду действовать, а прямо сейчас нужно было разобраться с Рандом.

— Что? — осторожно спросил он.

— Когда Ита в следующий раз пойдёт к ручью за водой — задержи её там. Чем угодно. Заговори. Спроси совета о… о чём-нибудь. Сделай вид, что повредил ногу. Чем дольше, тем лучше.

— Твой разум чёрный дух пожрал? — прошипел он. — Она меня…

— Она тебя не тронет, а если проклянёт — что-нибудь придумаем. Да и ты просто поговоришь с ней немного, — перебил я. — Но если Ранд умрёт или навсегда останется калекой, потому что его кость срослась криво… Белк, это будет хуже. Для всех. И виноватым окажусь я. А я, на минуту, сейчас нахожусь под твоей… протекцией, что ли. Неудобно выйдет.

— Проте… что?

— Ты следишь за мной. На тебе ответ за меня. Я не прав?

«Нет, ну может, я преувеличил. Ведь прямо никто ничего не говорил. Но выглядело всё именно так. Он носит мне еду, следит за мной, да и по пути помогал. Похоже, либо Горм, либо Сови попросили его — не знаю уж как — за мной присматривать. Добровольно-принудительно, разумеется», — подумал я.

Он молчал, сжав челюсти. Несколько раз посмотрел то на меня, то на жилище Иты, потом почему-то на главный очаг. Я уже хотел добавить что-нибудь ещё, но вовремя промолчал.

— Ох и гиена же ты… — выдохнул он наконец. — Ладно. Но это в последний раз. Правда, в последний.

— Перед духом Белого Волка, — сказал я с наигранной торжественностью. Хотя тут уже было не до шуток.

Белк мотнул головой и ушёл к началу тропы. В сумерках его почти сразу стало не видно.

После этого оставалось только ждать. Я то смотрел на жилище Иты, то на тропу. Солнце уже почти спряталось за хребтом, когда Ита наконец вышла с пустым мехом. Бросила в мою сторону привычный колючий взгляд и пошла к тропе. Когда она углубилась дальше, из тени вынырнул Белк и последовал за ней.

Я сорвался с места, как тот камень из пращи. За несколько секунд пересёк площадку и юркнул в полумрак жилища, отодвинув тяжёлую шкуру. Меня точно видели другие обитатели, но даже если Ита всё поймёт, нужно было что-то делать.

Воздух внутри был спёртым, пахло травами и потом. Ранд лежал на боку, его лицо, осунувшееся от боли, исказилось удивлением, когда он увидел меня.

«Значит, она всё сняла… — раздражённо думал я, видя голую ногу Ранда. — Не зря я это всё затеял».

И куда хуже было с ожогом. Как я и предполагал, он был замотан плотной шкурой. Рядом стояла костяшка с мазью из земли — и она же, скорее всего, была на ране.

И куда хуже было с ожогом. Как я и предполагал, он был замотан плотной шкурой. Рядом стояла костяшка с мазью из земли — и она же, скорее всего, была на ране. Никакого дренажа, абсорбирующих повязок, естественно, не было.

— Ты?.. — его голос был слабым.

— Слушай, и слушай внимательно, — заговорил я быстро, низко, не давая ему опомниться. — Твоя мать — лучшая травница. Это я знаю, все знают. Но кости она лечить не умеет. Никто в племени не умеет. Видишь эти деревяшки? — я ткнул пальцем в груду лоскутов кожи и палок, что я наспех накладывал в лесу. — Без них кость срастётся криво, и ты никогда больше не побежишь за оленем. Не встанешь на ногу как следует. Посмотри внимательно в мои глаза и скажи, что я вру.

Я твёрдо всмотрелся в глаза молодого волка. Он смотрел на меня, и в его взгляде плескалась смесь боли, злости и животного страха. Но где-то за всем этим — понимание, что я не лгу. Он уже видел, что мои советы помогали ребёнку. Он лично наблюдал, как я, раненый, шёл по долине, и сам же предрекал мне смерть. Но я жив и почти здоров. Это просто не могло остаться незамеченным.

— Что ты… что ты хочешь? — проскрипел он.

— Ты должен потребовать, чтобы тебя лечила Уна. Только она. Скажи матери, что духи во сне сказали тебе так, придумай что угодно. Но Ита не должна больше прикасаться к твоей ноге. Если хочешь ходить — сделаешь как я говорю.

— Я… я не могу… Ита…

— Ты можешь! — я впился в него взглядом, вкладывая в слова всю силу убеждения, на какую был способен. — Или ты будешь охотником, или будешь ползать как червь, пока тебя не прогонят, или, что хуже, станут считать обузой. Выбирай.

Он ещё какое-то время смотрел на меня с ненавистью, потом перевёл взгляд на ногу. Так и молчал. Зубы стиснул так, что на скулах заходили желваки, а потом коротко кивнул.

— Хорошо, — выдавил он.

Я сразу вышел. Задерживаться здесь, а тем более дожидаться Иту внутри, было бы совсем глупо. Вернулся к своему месту и только тогда заметил, как колотится сердце. Через пару минут Ита уже шла обратно с полным мехом. Быстро, почти бегом. Лицо у неё было такое, что Белку я мысленно посочувствовал.

Сначала из жилища донёсся какой-то короткий возглас. Потом Ита закричала уже в полный голос. Слов я не разобрал — только отдельные звуки. Впрочем, там и без слов всё было понятно. Через какое-то время она замолчала. Я ждал, что крик сейчас продолжится, но за шкурами было тихо.

Потом шкура у входа отлетела в сторону. Ита вышла и не спеша направилась ко мне. Вот это мне понравилось куда меньше, чем крики. В полутьме выражения её лица я почти не видел, но по тому, как она шла, было понятно: она идёт именно ко мне.

Мимо очага, мимо притихших женщин, мимо замершего в работе Хаги. Весь воздух стоянки сгустился, замер в ожидании.

Она остановилась в двух шагах. Запах сухих трав, гнева и чего-то кислого, животного, ударил мне в нос. Её губы не дрогнули, но слова, когда они наконец сорвались, были тихими, отточенными и страшными в своей холодной ярости:

— Ты… ты хуже Змея… ты проклятье чёрных духов… Чёрный Волк во плоти…

— Твой ребёнок будет жить. И будет охотиться. Но тебе не под силу сделать его кость прежней. И ты это знаешь, — медленно проговаривал я, не отводя глаз, не отступая, но и не нападая.

Стоянка внимательно следила за нами. Краем глаза я увидел, как из пещеры, из тамбура, появился Горм, за ним Сови и Вака. И они не спешили к нам.

— Уна помогла тому, которому ты предрекала смерть. Уна видит то, чего уже не можешь увидеть ты, — мне было тяжело это говорить.

Как бы она ни относилась ко мне, Ита была человеком, который заботился о племени многие годы до моего прихода, и теперь всё стремительно менялось. Ей, наверное, казалось, что её жизнь рушится. И рушится по моей вине. И хуже всего, что отчасти это было так.

Она молчала. Глубоко дышала. Сжимала кулаки добела. Из пещеры появилась Уна. И в тот момент, когда вся стоянка замерла, она побежала. Рванула к нам. И вскоре…

— Нет! — крикнула она, загораживая меня. — Ита! Не надо!

— Ита! — теперь уже бросил Горм, шагая к нам.

— Ты… тебя я не прощу, — сказала она не мне, а Уне. — Если он уйдёт на Ту сторону, вы тоже уйдёте за ним, — прошипела она так, что по спине пробежали мурашки.

И ничего. Она отвернулась и пошла в сторону выхода со стоянки, в сторону бора.

— Ита, куда ты? Уже темнеет! — крикнул Вака, спеша за ней. Он даже не глянул на нас, пробегая мимо.

И я только сейчас заметил, как у Уны дрожат плечи. Как ей страшно. Я мягко коснулся их ладонями и прошептал:

— Всё будет хорошо.

Она ничего не сказала, а я уже убрал ладони. К нам подошли Горм и Сови, за ними я видел Азу и других стариков. Они все были в пещере очень долго.

— Ив, Уна, — позвал Горм. — Идите в пещеру. Шако и Гант — скажите всем идти в пещеру. Будем говорить. Скоро переход. Больше тянуть нельзя.

— Да, — бросил Шако, глядя на меня с опаской, и отправился созывать всех.

— Белк, иди за Итой и Вакой — они тоже нужны, — приказал Горм, уже разворачиваясь.

Вся стоянка зашевелилась, сбрасывая остолбенение, и многие, судя по лицам, расстроились, что всё закончилось слишком быстро. Да ещё и так просто. Зрелища любят во все времена. Но не сегодня, спасибо духам!

— Что произошло? Почему Ита пришла к тебе? — спросила Уна.

Она выглядела заспанной. Её, похоже, только-только разбудили.

— Теперь ты будешь лечить Ранда, — улыбнулся я.

— Я? Но я… я не знаю…

— А я буду помогать.

Она замолчала и просто кивнула.

— Волчонок, — бросил Сови. — В пещеру! — Он дёрнул посохом. На лице старого лиса виднелось торжество, его явно забавляло то, что происходило.

— Иду, — ответил я и повернулся к Уне. — Размотай повязки Ранда, убери шкуры. Промой «водой жизни» рану, чтобы вся мазь сошла. И намажь тонко мёдом, и сразу иди в пещеру. Только постарайся не двигать ногу.

— Поняла, — быстро ответила она и пошла к жилищу, где лежал Ранд.

А я повернулся к пещере. С самого появления на стоянке я безумно хотел увидеть, что же там.

И вот, наконец-то, увижу.

Глава 3

За тамбуром из шкур, навешанных на жерди, был ещё один — низенький, завешенный толстой шкурой. Я склонился, отодвинул её, и в лицо мне ударил тёплый, сырой воздух. Следом я ощутил душок горящего звериного жира.

— Невероятно… — прошептал я, затаив дыхание.

Предо мной раскрывался пространный скальный проход, уходящий куда-то вглубь и расходящийся несколькими коридорами. Свет исходил от каменных «светильников» — плоских плит с углублениями, где лежали утрамбованные кучки мха, пропитанные жиром и, судя по запаху, пчелиным воском. Оранжевые неровные язычки пламени размером с ноготь мерцали, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я прошёл дальше с разинутым ртом и широко раскрытыми глазами. Скальные стены были изрисованы. И я смекал, что это не просто рисунки. Через искусство рассказывалась история: предки передавали свои знания, учили потомков. Охрой, углём, белой глиной, чёрной землёй изображали они животных и людей, образы и даже какие-то абстрактные, сложные для понимания символы.

«Как сейчас сложно вообразить, что они сумеют вынести тысячи, десятки тысяч лет», — думал я, глядя на них.

Я застыл на месте, забыв обо всём. Профессор Коробов, видевший Альтамиру, Ласко и Шове в стерильных репликах и на страницах учебников, растворился. Казалось, остался только Ив, человек плейстоцена, чьи глаза зрели больше, чем глаза образованного учёного.

«Это… гигантский олень… Megaloceros giganteus, — глядел я на угольную фигуру со свойственными этому представителю мегафауны рогами, крупную относительно силуэтов людей. — Его грудь, ляжки и холка отмечены точками, ага. Видимо, места, куда нужно бить, — понял я. — Чтобы дротик вошёл в сердце или перебил аорту либо повредил жилы, артерии. Так зверь не убежит далеко и скончается быстро, — соображал я. — По сути своей, это эдакое учебное пособие по первобытной охоте и учебник анатомии в одном лице. Точки располагаются не как попало, а именно в местах жизненно важных органов».

Немного поодаль изображалось стадо оленей, и каждый отдельный зверь был выведен одной непрерывной линией. Они будто мчались по каменной стене, и скорость их бега подавалась с солидным мастерством с помощью манипуляции толщиной и интенсивностью штриха. А подле и человеческие фигурки с копьями и дротиками. Но не как охотники, а как часть этого бега, этого великого круговорота «преследующий — преследуемый».

Соседний комплекс изображений был уже интереснее. Он-то и заставил моё сердце ёкнуть.

«А это уже не просто сцены… — размышлял я. — Засечки, кресты, волнистые линии, спирали, ряды точек… В прошлом, ещё когда я водился профессором, я реально ломал над ними голову, выстраивая теории. А теперь, глядя на них в свете жировых ламп, я чётко вижу карту. Некоторые из этих символов и пометок уже имелись в наличии в моей голове. Вот этот большой полукруг с точкой внутри — это зимняя стоянка и пещера. От неё идёт рваная линия, которая затем встречается с другой, волнистой, — похоже на путь к реке и саму реку. Рядом — группы коротких чёрточек, изображающие сосновый бор. Дальше другой полукруг, поменьше, но уже с засечками, похожими на лучи, — летняя стоянка, куда мы должны двинуться. А вот эти пересекающиеся линии похожи на тропы миграции стад. Крестики — места удачных засад. Круги, испещрённые точками… возможно ли? Солонцы? Места, где эффективнее всего ставить силки, ведь туда неизменно будут идти звери лизать соль».

— Хух… — выдохнул я от этого потока понимания.

— Они говорят с теми, кто умеет слушать, — прозвучал рядом скрипучий голос.

Это был Сови. Он, как всегда, подошёл тишайше, словно специально подкрадывался. Может, ему колокольчик повесить? Мне кажется, он оценит.

Он тоже глядел на рисунки, и в его взгляде читалось… благоговение?

«Кто умеет слушать, значит? — подумал я, прокручивая его слова в голове. — Похоже, он что-то вроде хранителя этого места. И, скорее всего, главный толкователь. Ну да, пространство-то сакральное, а чтобы понимать и помнить каждый смысл, каждый образ, нарисованный предками, нужен незаурядный ум. И шаман им обладает».

— Да, понимаю, — сказал я. — Они болтают о многом. О тропах и реках, о зверях и… — я хотел сказать «людях», но остановился.

Сови кивнул, медленно проводя костлявой рукой по воздуху перед изображением оленя, не касаясь стены. Люди племени, собиравшиеся в глубине зала, казалось, не обращали на нас внимания и проходили мимо.

— Ты видишь это, Ив. Я знал, что ты видишь.

«Это же как раз шанс договориться насчёт Ваки. Но прямо не стоит, нужно действовать тоньше. Тогда можно будет свалить всё на неверное толкование или, на крайний случай, на воспитание соколов. Не одним же им представать новаторами», — решил я и заговорил с Сови его же языком.

— Дух Белого Волка, — начал я осторожно, — он даровал волчонка. Но взамен и ему требуется дар. Не такой, каким была выпрошена жизнь для Ранда и меня. Другой.

Сови медленно повернул ко мне голову. Теперь он смотрел пристально, будто чего-то ждал.

— Духи всегда чего-то хотят. Крови, костей, нутра. А то и истории.

— Этот дух… он хочет молока, — сказал я и сам услышал, насколько странно это прозвучало. — Такого, каким женщина кормит дитя. Не крови из плоти. Того, чем кормят, чтобы дитя росло. Чтобы и его волчонок здесь окреп.

Сови замер, и взгляд у него чуть изменился. Я не понял, удивился он или уже прикидывал что-то своё.

— Странная жертва для Волка. Волк пьёт кровь, а не молоко. Разве что… разве что волчица.

— Волчица кормит своих волчат, — подхватил я. — А этот волчонок… он один. Ему нужна волчица из другого стада. С рогами — закрученными или прямыми. Такая, что по горам скачет и даёт молоко.

«Не думал я, что придётся говорить настолько образно. Я сам еле понимал, как умудряюсь нести этот бред и при этом говорить по делу».

— Найти такую… и живой привести… — Сови покачал головой, нахмурившись. Похоже, представил, каково это — притащить такую живьём. — Охотник берёт мясо. Молоко ему ни к чему.

— Для обычной охоты — да, — согласился я. — Только здесь нужна живая. Это же жертва. Может, тот, кто лучше других читает следы, сумеет угодить духу? Вака, например. Он след видит как никто. Он мог бы найти такую… волчицу.

Я следил за лицом Сови, пытаясь понять, клюнул ли он. Тот смотрел куда-то мимо моего плеча и молчал.

— Вака… его дух сейчас тёмен, — произнёс Сови витиевато. — Его сын лежит сломанный. Может, такая жертва… жертва ради дитя волка… помогла бы и его дитя?

Я едва не улыбнулся. Вот оно. Сови сам связал жертву для волчонка с Рандом — именно туда я и тащил этот разговор, только произносить прямо не хотел.

— Да, — поспешил я согласиться. — Чтобы дитя волка встало на ноги. Тогда Белый Волк не оставит молодого волка. Но чтобы взять такую жертву живой… копья не подойдут.

— Обычное копьё — нет, оно несёт смерть и просит кровь, — согласился Сови.

— У меня… есть идея. Хотя оружием это назвать… — я замялся. Без слова «болас» объяснение внезапно оказалось сложнее, чем представлялось. — Два или три камня, связанные меж собой. Их раскручивают и кидают. Камни летят в разные стороны, а связка обвивает ноги зверя. Путает их. Зверь падает, но остаётся живым.

Я скрестил руки перед собой, показывая вращение, а затем резко распустил их. Сови наблюдал за моими руками и щурился.

— Любопытного… — пробормотал он. — Но Вака не возьмёт то, что дал чужак. Дух такой вещи ему неведом.

Вот тебе и приехали. Я уже собирался возразить, но Сови постучал пальцами по посоху и продолжил:

— Если бы Аза… припомнил мудрость предков… — он задрал голову, словно ответ мог найтись на потолке. — Его память длиннее самой длинной реки. Если он «помянет», что этак ловили зверей в старые поры… тогда и сильнейший волк, быть может, взглянет иначе. Не чужое. Забытое своё.

Я понял. Вот зачем ему понадобился Аза. Сови готов был толкнуть Ваку на эту особенную охоту, но с самим орудием всё равно упирались в меня — чужака. Если же старейшина назовёт болас старой, просто забытой штукой, вопрос станет совсем другим.

Оставалось только убедить в этом самого старейшину.

— А как… толковать с Азой? — спросил я. — Он был ко мне благосклонен. Но я его не понимаю, — сознался я честно. На самом деле Аза казался мне даже более умным и хитрым, чем Сови.

Сови впервой за всё время кратко ухмыльнулся.

— С Азой надо быть правдивым, волчонок. Он стар и зрит обман как пятно грязи на снегу. Изрекай прямо, что надобно. Скажи об угрозе духу Волка, скажи, что нужно племени. А после не лукавь и не вертись. Будь таким, какой есть. Аза сам услышит остальное.

Проговорив это, Сови обернулся и неторопливо, опираясь на посох, зашагал вглубь пещеры, где у самого крупного светильника уже собирались люди.

Сделав глубокий вдох, я устремился вслед — навстречу совету общины.

«Отчего-то мне видится, что напрасно я здесь. Ох, не пройдёт местное совещание по регламенту, — размышлял я про себя, чувствуя, как беспокойство возится внутри. — Подобное ощущение обыкновенно бывает, когда свадьба уже в разгаре и скоро родичи начнут сообщать мнение друг о друге. А свадьба, как известно, без драки не обходится».

Я прошёл за Сови вглубь их святого места — жилого и ритуального сердца племени. Пространство расширялось, образуя нечто вроде подземного зала. Люди рассаживались по шкурам, разостланным на каменном полу. Я задержал шаг, следя за ними. Никто не командовал, но процесс шёл с непонятной, отточенной складностью. Я заметил закономерность — может быть, бессознательную, но оттого не менее строгую.

В самом центре, вокруг нескольких самых больших каменных ламп, устраивался первый, узкий круг. Там уже сидел Горм; его обширная спина была прямой, а лицо в свете пламени казалось строже обыкновенного и, наверное, старше, чем на самом деле. Рядышком с ним, тоже в главном круге, но чуть впереди прочих старейшин, восседал на сложенных шкурах Аза. Другие старейшины устроились вокруг.

Второй круг был больше. Тут сидели мужчины. Среди них я подметил и нескольких женщин постарше — их статус, вероятно, был равен статусу охотников. Оснований я пока не знал, мог только предполагать.

Третий, самый внешний и разреженный круг — юноши, девушки и женщины помоложе. Там был и Зиф. Сюда же, пытаясь быть как можно неприметнее, я и нацелился, отыскав незанятое место на кромке. Уна, явившись чуть позже, без сомнений подошла и села подле, её плечо практически касалось моего. Она была ещё бледна при своей смуглости, но собрана.

— Всё сделала, как ты сказал, — прошептала она, не смотря на меня. — Мазь земли смыла «водой жизни», промыла рану. Смазала мёдом. Он… он почти что не плакался.

— Хорошо, — отозвался я так же негромко. — После всего этого сделаем ему новые… — как сказать «шины»? — деревянные кости. Крепче былых. И обработаем ожог как следует. А затем, когда рана затянется, разыщу красную землю.

— Красную землю? — она наконец обернулась ко мне, и в её глазах отобразилось искреннее недоумение.

— Ну да. Из неё соорудим для его ноги… каменную шкуру. Чтобы кость срослась ровно и крепко, как скала.

Она глядела на меня, стремясь осознать. Но доверие, которое я уже успел получить, позволило ей попросту принять мои слова.

— Расскажешь позже всё? — спросила она без затей.

— Расскажу.

В этот миг в зал вошли Белк, а за ним — Вака и Ита.

Белк, столкнувшись со мной взглядом, едва приметно мотнул башкой и расположился по другую сторону от Уны.

Вака и Ита прошли мимо, даже не глянув в нашу сторону.

«Вот притворщики.» — подумал я.

Их путь лежал во второй круг — к охотникам.

Вака мягко сел сложив ноги, но тут же завалился на бок подставив локоть. Ита села обок, прямая как струна; её губы были сжаты в тонкую бледную линию.

Горм дождался, когда все расположатся. Негромкий шум голосов стих сам собой. Он поднял голову, и его голос, басовитый и резонирующий, наполнил пещеру, ударяясь в стены и возвращаясь многоголосым отзвуком.

— Белый Волк провёл нас сквозь длинную ночь, — приступил он. Слова были просты, но выговаривались с весом ритуала. — Его дыхание растопило снега, как пламя плавит жир, его клич гонит воду книзу по камням. Наступило время подниматься. К небесному костру. К зелёным луговинам, что будут питать зверей, а звери — нас. Туда, где трава высока и ярка.

Я мысленно перевёл всё куда короче: пора наверх, к летней стоянке. Сезонная миграция. Скажи я сейчас такое вслух — на меня бы посмотрели, как на больного. У Горма выходило убедительнее: Белый Волк зовёт, вода уже пошла, звери ждут наверху. Люди вокруг слушали его, не отводя глаз.

— Тёмные духи стремились нас сломить. Они отправили стужу в кости юных волков, заставили спотыкнуться молодого волка. Но мы не повесим рук и не запрячем глаз. Жизнь всё ещё течёт в нас. Белый Волк — с нами. — Горм сделал паузу, и его взор неторопливо обвёл круг. — И он направил нам своё дитя.

Многие взоры, словно по команде, ринулись ко мне. Я не опустил глаз. Сидел прямо, чувствуя на себе тяготу десятков взглядов. И здесь, не дав Горму продолжить, заговорила Ита. Её голос, визгливый и резкий, врезался в равномерную речь вождя.

— Если он с нами, отчего тогда он взял Руши? Зачем сломал ногу Ранда? — выкрикивала она, не поднимаясь. — Разве не они кормили нас? Не они давали кровь и кость для Белого Волка? Отчего их?!

Сови, сидевший неподвижно, как идол, сказал, не раскрывая глаз:

— На то воля Гиены и Чёрного Волка. Их слова и замыслы утаены от ушей Белого Волка. Мы не можем знать всех троп и помыслов.

Но Ита не собиралась останавливаться. Она встала.

— А разве не он, — она показала пальцем в мою сторону, и палец этот трясся, — привёл тех самых гиен? Разве не в том лесу, куда он ушёл, сломалась нога Ранда? Разве не он принёс это проклятье с равнины?

Тут Горм не дал Сови заговорить. Его голос прогремел, обрывая нарастающую истерику:

— Нет.

Одно слово, и оно повисло в воздухе.

— Он принёс волчонка. Его защитил Руши от Гиены. И он дрался с ночными охотниками вместе с Рандом. Неужели это было не так? — Горм обвёл взором охотников во втором круге. — Кто из вас был там? Белк. Шако. Вака.

Вака хранил молчание, уставившись в пол. Лишь немногие знали всю правду той ночи, и Ита играла на этом.

— Слова! — выкрикнула она с пренебрежением. — Только слова! А я не зрю Руши, он на Той стороне! И Ранд ныне ползает по земле, а не бегает! Принёс он волчонка, а сам поит дитя, занятое Змеем, тёмной водой! Всё это — происки Чёрного Волка! Он обвёл вас всех!

Сови снова раскрыл глаза.

— Белый Волк уже вымолвил своё слово, — сказал он и кивнул в мою сторону. — Не моими губами. Посмотри на его дела.

Ита задохнулась от гнева.

— Какими делами?! Сейчас Ранд, будто утратив разум, отворачивается от той, что вскармливала его плоть! Это его рук дело!

Горм поднялся. Кто-то рядом с ним невольно отодвинулся, а его тень поползла вверх по стене.

— Тут всякая женщина вскармливала всякое дитя! — его голос грохотал. — Нет у тебя права возвышать свою плоть и забывать о плоти иной! Не так учил Белый Волк! Он учил стаю быть единой!

На словах о Белом Волке меня вдруг зацепило совсем не то, что следовало. Кто он вообще такой? До сих пор я машинально считал его то ли тотемом, то ли мифологизированным предком. А если был конкретный человек? Чья-то история, которую потом так перекрутило поколениями? Некстати, Коробов. Очень некстати. Но всё у них вокруг него как-то чересчур складно…

Ита, похоже, вообще не услышала вождя. Она раскрыла рот для нового выпада, но её перекрыл другой голос — тихий, сухой. Заговорил Аза. Он даже не поднял головы.

— Волк тот, кто стаю не бросил, — протянул старейшина. — Этот, изливаясь кровью, волок за собой ближнего духа. — Он наконец поднял на Иту глаза. — Не так было? Скажи тогда, Ита: отчего он это сделал?

Он показал на меня костистым пальцем. Все знали, как я, раненый, волок Ранда. Ита не могла отвергать сам факт, она могла лишь дать ему своё толкование.

Я посмотрел на неё. Сам факт ей было не вывернуть: все видели, как я тащил Ранда. Можно спорить, зачем я это сделал, но не с тем, что сделал. Аза выбрал самое простое и ткнул туда пальцем. Я только теперь заметил, что всё это время задерживал дыхание, и выдохнул. Да и спорить при всех со старейшиной, который когда-то принял её саму в общину, Ите было совсем не с руки.

Иту затрясло от немого гнева. Челюсти свело так, что, казалось, они вот-вот треснут. Она не отыскала, что сказать. Её взор, полный ненависти, перебросился с Азы на Горма.

— Ты… — прошипела она, и в этом слове была вся горечь предательства. — Ты предал свою плоть, — она мазнула взглядом по Уне. — Вручил её Чёрному Волку добровольно. А я… я не примирюсь!

Горм двинулся к ней. Не рванул — просто пошёл тяжело, и люди перед ним сами подались назад. Ита осталась стоять. Я ещё успел решить, что он сейчас что-нибудь скажет, но рука Горма вдруг сомкнулась у неё на горле. Следом Ита уже ударилась спиной о шероховатую стену.

— Долго, — прорычал Горм, приблизив лицо почти вплотную к её лицу, — я сносил твои оры в тишине. Больше не стану.

Последнее он произнёс почти спокойно.

У меня от этого почему-то сильнее похолодело между лопаток.

— Я веду эту стаю. Если ты думаешь, что я ступаю не той тропой — иди иной. Всякий! — он рыкнул, окидывая взором присутствующих. — Кто хочет пойти иным путём — ступайте! И пускай Белый Волк будет добр к вам! Идите сейчас!

Никто ему не ответил. Рядом со мной Уна коротко втянула воздух, и после этого я особенно ясно услышал, как потрескивают фитили в лампах. Люди сидели, не двигаясь.

Даже Вака.

Он сжался на своём месте и смотрел в пол. Губу он раскусил до крови; по подбородку уже тянулась тонкая алая струйка. Я ждал, что сейчас он хотя бы поднимет голову. Не поднял. На защиту Иты он тоже не встал.

Я всё смотрел на Горма и никак не мог совместить его с тем человеком, которого видел по дороге через долину. Тогда он казался мне грубоватым, но вполне рассудительным мужиком. Вожаком — да, но не таким. Нет, я, конечно, понимал, что одной рассудительностью здесь долго не повождёшь. Просто до этой минуты не видел, где у него заканчиваются разговоры.

Он долго терпел, лавировал, выискивал компромиссы. Но настал миг, когда нужен был не пряник, а жёсткий удар кнута. И он нанёс его — открыто, жестоко и беспощадно.

Ита, захлёбываясь, пыталась расцепить его пальцы, но её усилия были жалкими, как у ребёнка. Горм глядел на неё несколько долгих секунд, следом с тем же студёным спокойствием разжал руку. Она упала на колени, судорожно, хрипло хватая ртом воздух. Звук её давящегося кашля был единственным, что нарушало могильную тишину зала.

Горм, не смотря на неё, возвратился на своё место. Он сел, распрямил спину. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Мы выйдем, когда Белый Волк наполовину прикроет глаз, — произнёс он прямо, будто бы ничего и не случилось. — Готовьтесь.

«Прикроет глаз наполовину? Он про луну? — задумался я. — Тогда… это всего через неделю», — понял я.

Глава 4

Это утро вышло холодным, с лихим ветром, быстро гнавшим по небу рваные облака. Стоянка уже жила в ритме предпоходной суеты, с редкими перерывами на болтовню с естественным обкашливанием произошедшего в пещере. И, похоже, этот скандал они будут смаковать ещё долго. В таких небольших общинах, где все всё знают, — интересностей в недостатке.

Я же направлялся к шалашу, где лежал Ранд, после кормления самого себя и попутно Ветра. Уна уже была там, она приходила ко мне, обрабатывала рану. Ну хотя бы теперь ей уже не нужно было скрываться по ночам. Да и сил у неё на это особо не было, судя по всему. Но мне удалось договориться, что дежурить мы сможем посменно. К общим работам, к моему удовольствию, меня всё ещё не привлекали, от греха подальше. А вот у Уны имелись обязанности, и круги под красными глазами этим делам не способствовали.

Воздух внутри пах травами и корой, мёдом и естественными запахами жилища из шкур, где всё свободное время проводил буйный охотник. Я опустился на корточки рядом с лежанкой.

— Дай глянуть, — попросил я, и Уна осторожно подвинулась.

Ожог выглядел… не ужасно. Воспаление, судя по цвету и отёку, было, но не катастрофическое. Главное, не было явных признаков гниения. Хорошо, что медицинские умения Иты не успели нанести серьёзного урона.

Я взял приготовленную деревянную чашу с тёплым отваром коры ивы и мягкую тряпицу из вымоченного ивового лыка.

— Сейчас будет жечь, — предупредил я, но Ранд лишь стиснул зубы.

Разумеется, в этот классический местный отвар теперь входила зола галофитов. Я хотел минимизировать риск, а лучше соли ничего нет.

Отвар из меха начал мягко смывать остатки мха и желтоватый экссудат, я помогал руками с клоком хорошо выделанной замши. Ранд иногда вздрагивал, но не стонал. Затем я взял маленькую костяную плашку с густым, тёмным, пахнущим лесом мёдом.

— Зачем мёд? — тихо спросила Уна, наблюдая, как я тонким слоем наношу его на очищенную кожу.

В прошлый раз она сдержалась, но теперь желала знать причины. И я ценил эту пытливость, именно она бесконечно будет толкать человеческую цивилизацию вперёд.

— Он будет тянуть злую воду из тела, — ответил я, подбирая простые слова.

А сам я думал: «Гигроскопичный эффект плюс антибактериальные, пробиотические свойства. И тут же противовоспалительное и ранозаживляющее. И это ещё не всё… Да и вообще, мёд — всему голова. Ну, пока ещё хлеба нет».

Уна кивнула, приняв объяснение. А я сделал пометку в голове, что постепенно надо рассказать и о прочих эффектах. Хотя его и так уже активно использовали. Эмпирический опыт — дело такое.

Затем я взял заранее отложенный сфагнум. Лёгкий, волокнистый мох был идеальной прокладкой в этом случае. Он великолепно впитывает влагу и отвратительно непитателен, что не нравится бактериям, но нравится мне. Я пропитал его тем же отваром, слегка отжал и наложил поверх мёда, создавая абсорбирующую прослойку. Поверх всего этого — кусок тонкой бересты из запасов Уны.

«Эх, а я так обрадовался, когда узнал, что у Уны достаточно бересты. И тут же облом…» — думал я. Оказывается, её сбором всегда занималась Ита, отчего Уна не знала, где находятся берёзы. «И мне нужно много берёз. Даже если скоро уходить, нужно уже делать запас, если я хочу гнать дёготь».

— Так, рана должна дышать, — объяснил я. — А эту повязку нужно будет менять несколько раз в день, всегда промывая отваром. Когда злая вода уйдёт и пойдёт земля… то есть когда нарастёт новая… тёмная кожа, можно будет снова использовать мазь.

Пока я объяснялся, мысли возвращались к вчерашнему дню в пещере. К лицу Горма в свете жировых ламп, к его руке, сжимающей горло Иты. Это было жестоко с колокольни культурного взора. Но, прокручивая всё в котелке, я не мог не признать: Ита чересчур зарвалась. Она бросила вызов самому принципу единства, на котором держится любая община. И Горм показал всем, что не стоит так себя вести. Полагаю, он даже не Иту подвергал наказанию, а только показывал пример.

А если глядеть в общем, то у Горма в настоящий момент всё куда лучше, чем неделю назад. Ранд без ноги, Ита публично унижена и, по сути, поставлена на место, Вака не выступил против него. После той сцены собрание быстро закончилось — остались лишь старейшины, шаман и ключевые охотники. Мне же так и не удалось выкроить момент, чтобы поговорить с Азой о боласе.

— Долго ещё? — хрипло спросил Ранд.

— О, — я слабо улыбнулся. — Сейчас начнётся самое интересное.

Я протянул ему свёрток из плотной кожи. Ранд взглянул, и его лицо стало ещё бледнее.

— Опять?!

— В этот раз будет полегче, — постарался я звучать убедительно. — Но дерево должно крепко держать ногу. Крепче, чем в прошлый раз.

Ранд молча взял свёрток, зажал его в зубах и откинул голову на шкуру. Его руки вцепились в края лежанки, кожа на суставах натянулась добела.

Шины мы готовили вчера вечером и заканчивали ранним утром с Белком и Зифом. Неандерталец, к моему удивлению, оказался не только спецом по камню, он помог подобрать и обтесать три относительно ровные, крепкие планки из сосны. Белк нарезал длинные, прочные ремни из хорошей кожи. А я выскоблил в планках пазы, чтобы они плотнее облегали ногу и не давили на кость. На что пришлось убить не один час… Но, естественно, получилось куда лучше прежних палок и лоскутов.

— Уна, держи его тут, выше колена, — попросил я и тыкнул в нужное место. — А то может дёргаться.

— Поняла! — с готовностью кивнула она.

Она положила свои ладони на его бедро, прижимая его к лежанке. Ранд зажмурился.

Далее я занялся непосредственно шинами. Для начала приложил деревяшки по бокам и снизу, совмещая их с линией перелома. Ранд разок дёрнулся, когда я немного надавил, проверяя положение, но быстро взял себя в руки и замер, лишь немного кряхтя от боли. Следом я начал кутать ремнями, достаточно плотно, но не пережимая. Мне приходилось продумывать каждый оборот и узел, чтобы избежать пролежней и проблем с кровотоком.

— Готово. Как только ожог заживёт, сделаем тебе новую шкуру. Земляную. Будет попроще. А пока — ногой не шевелить. Совсем.

Ранд выплюнул свёрток, кивнул, не открывая глаз.

— Он снова сможет ходить, — сказала Уна, больше для себя, чем для него или для меня. Словно ей требовалось себя убедить в том, что всё это не какой-то бред.

А я сразу вышел из шалаша. Из-за шкуры донёсся приглушённый голос Ранда:

— Уна… что случилось вчера в пещере? Люди говорят… тихо говорят. Что-то с Итой?

Она ответила честно, без прикрас:

— Ита выступила против Горма. Он её остановил.

Последовала пауза. Потом я услышал хриплый, надломленный шёпот Ранда:

— Дура…

В этом слове была не только досада, но и глубоко запрятанная боль. И совсем не физического характера.

У меня же других дел было по горло. Я подошёл к своей нише, взял небольшой свёрток из кожи, который приготовил с вечера попутно с шиной. В нём лежало то, что могло стать ключом к одной из проблем.

— Уна, — сказал я, вернувшись к входу в шалаш. — Я пройдусь. Ты присматривай за ними.

Она выглянула, её лицо было серьёзным.

— Хорошо, поняла.

А мне нужно было найти Азу. И пока я искал старейшину, меня так и преследовали мысли о смолокурне. И чем больше я ходил меж жилищ, высматривал старика, тем больше прорабатывал план.

Самый простой способ заключался в двух камерах-ямах на склоне, соединённых каналом. Верхняя для сырья, нижняя для сбора смолы. Примитивно, но оттого не менее работоспособно. Да и вообще, я где нахожусь, чтобы говорить о примитивности? Однако мой мозг, избалованный теоретическими знаниями, тут же начал генерировать альтернативы. Что, если сделать прямую яму? Устелить её шкурами и загерметизировать с помощью глины? Сверху установить воронкообразный камень с отверстием — что-то вроде примитивного ретортного купола. На него — слой бересты или капы, прикрыть другим плоским камнем, а сверху для герметичности и поддержания тления — слой угля и земли. Пиролиз будет идти под таким «колпаком», дёготь и древесный уксус будут стекать по воронке в нижнюю камеру, а в верхней останется побочный продукт…

Уголь.

Капа.

Уголь из капы!

— Точно… — я прошептал, остановившись. — Капа не только смолиста. Она плотная, как камень. Сложная, перекрученная древесная структура.

Её не обязательно было рубить. Эти причудливые, болезнетворные наросты на берёзах можно было «сорвать», обжигая основание и вбивая клинья. Да, работы будет много, но сделать это реально. А ещё проще искать их среди бурелома или на старых, усохших деревьях. По сути, после перегонки у меня останется не просто дёготь и древесный уксус. Верхняя камера будет содержать готовый, качественный древесный уголь, уже очищенный от смол, плотный и качественный. Жару от него будет больше, и, что важнее, гореть он будет дольше обычного угля. А его же можно использовать…

Я замер и глядел на свои ладони. Будто это уже не просто руки, а инструмент.

— …ну, я же всё равно воспользуюсь глиной, — тихо сказал я сам себе. — Было бы глупо не попробовать.

Керамика. Ещё когда я задумался о перегонке бересты, эта мысль была очевидна. Я в ней, правда, был профан, дилетант от слова «совсем». Принципы-то известны: берётся пластичная глина, дальше формовка, сушка и обжиг. Если древние люди в самых примитивных условиях создавали горшки, чем я хуже? Тем более у меня в голове — пусть и обрывочные — знания о температурных режимах, о составе глин, о простейших печах. Даже о печах в ямах, выложенных камнями, с системой поддувов. Всё это, конечно, планы, фантазии. Но огнеупорные, герметичные сосуды! С ними всё переворачивалось — и хранение, и приготовление, и химические процессы. Удобная вещь, да ещё и товар. Ценность. А значит, и сила.

На самом деле было сложно контролировать этот поток идей. Накатывали вал за валом: одна цеплялась за другую, и из них рождалась третья. Тысячи открытий — их семена уже лежали в почве сознания. Теперь они прорастали в лес, буйный и почти хаотичный. Срочно надо было в нём расчищать просеки, определять приоритеты. Только каждая идея кричала: «Я нужна сейчас!» Как тут выбрать?

Я с силой тряхнул головой, словно отряхиваясь от назойливых мыслей.

«Сначала — Аза. Потом — коза. Потом — смолокурня. Потом… потом видно будет», — использовал я древнейшую технику: «посмотрим».

Мой взгляд скользил по лицам, ища знакомую сгорбленную фигуру. В свёртке у меня в руке лежали три грубо обработанных камня и несколько прочных, сплетённых в единую систему ремней — болас. Он был тяжёлым, неказистым, но принцип действия обязан был работать. Теперь нужно было сделать так, чтобы Аза «вспомнил» его.

И обнаружился старик вовсе не в пещере. Правее, за выступом, под широким навесом была тень, там он и сидел — будто спрятался от всех. На низком камне, сгорбившись над куском дерева. В тонких, костлявых руках блестел обсидиановый резец. Руки были на удивление твёрдыми, стружку старик снимал неспешно, почти с точностью хирурга. А из-под его пальцев уже появлялся зверь. Шея изогнута, голова припала, уши насторожены.

Я подошёл, пытаясь не шуметь.

— Красиво, — произнёс я тихо, когда резчик сделал паузу, чтобы сдуть стружку.

Аза не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка — не то веселья, не то иронии.

— Ха. Руки эти всегда были слабы к красоте, — проговорил он хрипло, словно за день не произнёс ещё ни одного слова. — С копьём справлялись с изрядным умением. А теперь, когда копьё уже не держат… можно и наверстать упущенное.

Он положил фигурку и резец на колени и уставился на меня.

— Тебе что-то нужно, волчонок, — констатировал он. Взгляд его скользнул к свёртку в моей руке.

Я подошёл ближе, сел на корточки напротив него, положив свёрток между нами.

— Нет, не мне. Волчонку, — покачал я головой. — А это… Это… копьё для особой охоты. Той, что не убивает. Ему нужно молоко, нужна еда.

Аза медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к деревянной фигурке, погладили её хребет.

— Как прозвал волка?

— Ветер.

— Ветер… — старик выговорил слово, проверяя его на вкус. — Что это значит?

— Дух, что не виден, но шевелит листву и несёт запахи.

Аза задумчиво глядел куда-то в пространство.

— Соколы выдумали так много новых, чудны́х слов… с тех пор, как Волки видели их, — сказал тихо. Затем его взор опять стал острым. — Так что там? Яви.

Я раскрутил свёрток. На грубой шкуре лежал мой болас. Три камня, обтянутые кожей, туго связанные между собой сыромятными ремнями, сплетёнными в цельную систему с центральным узлом-петлёй. Выглядело это грубо, но и делал не Хага. Действует, и ладно.

Аза протянул руку, не торопясь взял конструкцию и взвесил на ладони. Пальцы подрагивали, но узлы и натяжение ремней он проверял уверенно.

— Занятно… — прошептал он. — Что же это?

— Орудие, что не убивает, а останавливает, — объяснил я. — Кидаешь так, чтобы камни обвили ноги зверя. Ремни спутывают ноги, зверь падает, жив, но не может бежать.

Аза поднял на меня взгляд — без восхищения и осуждения, с холодным, аналитическим интересом.

— И хочешь сказать, что такие используют Соколы?

Я глубоко вдохнул.

— Нет. Их не используют Соколы. Их… придумал я.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— И ты хочешь, чтобы я обманул память предков, — медленно проговорил он, — и выдал это за их забытый дар?

«Вот лис! Сови! Всё разболтал уже! — распылялся я мысленно, но не показывая этого внешне. — И зачем меня отсылать было?!»

Я не стал отнекиваться.

— Да. Это поможет выходить волчонка. А он… дар духов. И я не могу позволить, чтобы он умер.

— Дар, да, — кивнул Аза, снова глядя на болас. — Только ты хочешь, чтобы он жил не из любви к Белому Волку. А потому что от него зависишь. Не так ли?

— Я хочу помочь племени. И… жить тоже.

— Это правильно, — неожиданно согласился Аза. — Желание жить — главная цель предков, нас, так что должно вести нас сквозь зимы. Те, кто не испытывал настоящего голода, настоящей боли потери тех, кто был рядом… не умеют ценить жизнь. — Он отложил болас и снова взял в руки деревянного волка, будто ища в нём опору. — Ранд с его глупыми стремлениями, вбитыми Вакой. Горм, что не решается отрезать то, что давно должно быть отрезано. Шаман, что мечется между небом и землёй. И женщина, которая превозносит свою плоть, забывая о плоти другой…

«Это… весьма откровенно», — удивился я. Нет, какой там. Я — что совсем не присуще мне — охренел!

— Порой я размышляю, что сделал ошибку, — неожиданно произнёс он так слабо, что я нагнулся ближе. — Когда объединил в одной стае двух молодых волков… одинаковых по силе. Ваку и Горма. Может, как раз потому ныне община на грани.

Я хотел спросить: «Почему тогда ничего не сделал? Отчего не сказал, как верно? Не указал на промахи?»

Но Аза, будто отгадав мысль, сам ответил:

— А кто я, для того чтобы болтать молодым волкам, что им делать? Разве они послушают слова старого слабого волка? Неужели они способны думать, что могут ошибаться?

Он взглянул на меня, и в его взоре я увидал горестное, выстраданное осознание.

— Со временем они поймут, — проговорил я, не зная, как утешить.

— Поймут, — согласился Аза. — Но только тогда, когда станет поздно. И не днём раньше.

— Да, — тихонько согласился я.

— Рогатая будет, — заключил он без затей.

— Эту поддержку я не позабуду, — произнёс я чистосердечно.

Аза кивнул и положил болас обратно на шкуру. Потом снова посмотрел на меня.

— Ты чем-то похож на него, — выговорил он внезапно.

— На кого?

— На Белого Волка.

Сердце ёкнуло.

— Что… что это означает?

Но Аза уже вставал, опираясь на посох.

— Что-то да обозначает, — лишь и сказал он. — А сейчас мне пора поговорить с Вакой. Волчонок же не будет ждать долго.

Он взял болас, свою деревянную фигурку и, не поворачиваясь, неторопливо заковылял в сторону стоянки.

Я остался сидеть на корточках в тени навеса и не знал, что думать. «Похож на Белого Волка». Чем похож? Внешностью? Характером? Или речь о моей неестественной двойственности? Человек из будущего в теле кроманьонца. Но ведь это могла быть просто метафора, старческая причуда.

Я не знал. Слова Азы засели глубоко, как заноза. Был в них важный смысл, до которого я никак не мог добраться. А непонятное мне было не по душе.

— О чём же он…?

Глава 5

Ну, у меня ещё будет время узнать, что же для племени представляет Белый Волк и что имел в виду Аза. А сейчас лучше заняться чем-то полезным, раз дело с добычей молока сдвинулось с мёртвой точки.

— Ох, да чтоб тебя! — донеслось со стороны тропы.

Я сразу узнал голос Белка. Оставив размышления о загадках Азы, я свернул к источнику. Я как раз хотел получше исследовать стоянку, ведь скоро нам придётся её покинуть. Мы же всё равно вернёмся сюда к зиме.

«А вообще, место они выбрали отличное. Такое удобное предгорное плато с бором, скалистыми навесами, пещерой и ключом поблизости, — думал я про себя. — Это место вполне подошло бы не только для временной стоянки. Жаль, до реки далековато».

Тропа привела меня к тому самому горному ключу. Он выбивался из узкой расщелины в скале, образуя небольшой чистый ручей, который тут же устремлялся вниз, в долину, чтобы впасть в главную реку. Я присел и коснулся пальцами воды. Ледяная, прозрачная. Набрал в ладони и выпил. И хоть считается, что вода не имеет вкуса, эта была действительно вкусной, с лёгким привкусом камня и… железа. Такой отчётливый металлический привкус.

«Страшно представить, сколько могло быть отравлений, если бы не было этого ключа. Горы сами по себе являются фильтром и дают почти идеально очищенную воду. Но этого недостаточно: нужно фундаментально менять подход племени к восприятию пищи и воды».

Если и начинать внедрять гигиену, то не с мыла, а с самого простого — с мытья. Особенно сейчас, весной и летом, когда вода более доступна, чем в прочие сезоны. Но проблема не в доступности, а в привычке. Зимой, конечно, будет сложнее. Но тогда можно будет использовать щёлок или тот же древесный уксус, если я его получу. Да и, в конце концов, к тому моменту нужно протолкнуть главные идеи.

«Ох, — вздохнул я мысленно. — А ведь и впрямь: без горшков, мехов и пузырей не напасёшься. Надо бы к холодам к чему-то прийти».

Но начинать надо с малого. Например, через Уну. Если травница начнёт мыть руки перед едой и после работы, другие, вполне возможно, последуют её примеру. Особенно если связать это не с прихотью или практической пользой, а с заботой о духах, о чистоте перед общением с ними. Такая практика существует в подавляющем большинстве религий, и сакральный смысл придаст делу веса.

Вскрик и причитания снова прервали мои мысли. Я пошёл дальше, обогнув скальный выступ, и увидел картину: Белк стоял у ручья, потирая лоб, где уже наливалась солидная шишка. Рядом с ним вертелся мальчишка — вернее, юноша лет тринадцати, судя по костистым плечам и ещё не огрубевшему лицу. Он, по сути, был ненамного младше меня. Но всё же я был покрепче.

— Ну ты же видел! — горячился юнец, размахивая руками. — Он просто махнул! Давай, махни!

— Я уже махнул! — рявкнул Белк, снова потирая шишку. — Прямо себе в лоб!

Я не смог сдержать улыбки. Если бы не те реконструкции, где нам подробно, с теорией и практикой, объясняли принцип работы пращи, я бы и сам на первых порах ходил с фингалами. Да и тот бросок в скалу был во многом везением. Пока что моя прицельная дальность не превышала пятнадцати метров. Праща, конечно, куда проще того же лука, но всё же требовала опыта, чувства материала и мышечной памяти.

«Если бы тогда в лесу не вышло… всё бы кончилось», — снова, как холодной водой, окатила мысль.

Я спрыгнул с тропы на камни и перебрался через ручей. Белк заметил меня, нахмурился ещё сильнее и почему-то сразу опустил руку с пращой. Ну да. Не хотел, чтобы я видел его в роли ученика, который только что сам себе заехал по лбу.

«Нет, ну а чего? — подумал я, подходя. — Интересно парню. Не осуждаю. Даже поддерживаю!»

И вообще, когда человеку самому интересно, всё куда проще. Не приходится ходить следом и заставлять учиться тому, что ему даром не нужно. Вот только сначала неплохо бы самому научиться нормально попадать, а потом уже можно будет скинуть часть этого счастья на кого-нибудь вроде Канка.

Тут я наконец посмотрел на пращу в руке Белка и понял, что она не моя.

— Уже сделал? — удивился я.

Белк выдохнул, видимо, окончательно смирившись с моим присутствием.

— Да. Хага сделал на пробу. — Он протянул её мне. — Глянь.

Я взял пращу и повертел в руках. Хага явно не просто повторил тот образец, который видел у меня. Конструкция та же, но сделано совсем иначе. Плетёный шнур из тонко выделанной кожи, узлы аккуратные, ничего не топорщится. Само «ложе» для камня — из мягкой, но удивительно плотной кожи. Я сжал её пальцами — слегка пружинит.

«Уж в чём, а в таких вещах мне до них далеко, — подумал я. — Что Зиф, что Хага могут знать хоть один принцип, зато руками понимают материал куда лучше меня. И попробуй их догони».

Но ремесленником я становиться и не собирался. Да и зачем? Мне вдруг вспомнился Цао Цао, потом почему-то Людовик XIV, Екатерина Великая и Александр Македонский. Странная компания собралась в голове. Но суть была примерно одна: самому уметь всё невозможно. Нужны люди, которые умеют лучше тебя.

Хотя насчёт того, чтобы просто «направлять их», я, пожалуй, слегка размечтался. Пока что чаще получалось принести кому-нибудь очередную странную штуку и объяснять на пальцах, чего я вообще хочу.

Я поднял взгляд. Юноша всё ещё смотрел на меня, теперь уже почти не скрывая любопытства.

— Показать, как? — спросил я.

Он быстро закивал:

— Да!

Я подобрал один из лежавших рядом камней. Кажется, именно им Белк и пытался бросать. Не лучший — неровный, с выступающим краем, но для показа сойдёт.

Вложил его в «постель» и взялся за шнуры. Пару раз качнул пращу. Хагина всё-таки ощущалась немного иначе. На первом замахе я даже не стал бросать — перехватил пальцами конец и попробовал ещё раз.

— Смотри.

Теперь вышло привычнее. Я отпустил шнур, и камень ушёл низко над водой, а потом шлёпнулся в ручей метрах в пятнадцати.

— Полетел! — воскликнул юнец и тут же получил от Белка подзатыльник за излишнюю эмоциональность.

— Как зовут? — спросил я, возвращая пращу.

— Канк, — буркнул парень, потирая затылок.

«Канк», — мысленно повторил я.

И только тут как-то особенно заметил, что он ведь почти мой ровесник. В этом теле, конечно. Я всё равно автоматически смотрел на него как на мальчишку, хотя сам-то ушёл от него недалеко. Даже смешно немного.

Как с ним тогда общаться? Как с ребёнком — глупо. Как с равным взрослым… тоже вроде нет. Да и я сам после последних дней уже не очень понимал, кем меня здесь считают. Ладно, разберусь.

— Учу его, — пояснил Белк, кивнув на Канка.

Вот как. Значит, Канк возле Белка крутился не просто так. А я ещё удивлялся, с чего тот вообще взялся учить его праще. Похоже, здесь с обучением всё устроено несколько сложнее, чем я сначала подумал.

Та же Уна была подопечной Иты. Ранд и Руши обучались у Ваки. А Белк, значит, учил Канка. Мне уже даже не казалось странным, что таким делом занимается парень лет семнадцати.

— Слушай, а кто учил тебя? — решил я поинтересоваться, чтобы нащупать связь и систему.

— Как всех: до десятой зимы — старейшины, а там Горм решил взяться.

Горм, значит… Может ли быть, что до десятилетнего возраста уже определяются какие-то способности? А затем ребёнка передают определённому наставнику в зависимости от склонностей, проявленных в детстве. Как ни взгляни, Белк сильный, крупный, и голова у него работает без лишних «тараканов», как у Ранда. И сейчас я даже начал замечать в нём черты Горма: рассудительность, терпеливость и стойкость. Он уже не раз их проявлял.

— За тебя тоже кто-нибудь возьмётся, пока не придёшь к Великой Охоте, — вдруг сказал Белк, словно понимая, с какой целью я задал наводящий вопрос. — Или пока Ранд не прирежет ночью.

Я резко глянул на Канка. Одно дело говорить о таком между собой — Белк заслужил доверие. Но Канк… его я ещё не знал. А слухи в племени расходятся быстро, и такие слова попросту опасны. И для меня, и для Белка.

— Лучше о таком не говорить, — осторожно заметил я.

— Нечего таить то, что просится наружу, — ухмыльнулся он и заметил мой взгляд на Канка. — А, вот о чём ты.

— Что? — спросил мальчишка, поглядывая то на меня, то на Белка.

— Ив как ночной охотник, крадётся даже при свете, — сказал Белк. — Канк лишнего не скажет, а то… — он глянул на мальца, и тот тут же растерялся.

— Ничего не слышу! — прикрыл уши мальчишка. — Ни-че-го!

— А ты его хорошо обучаешь, — улыбнулся я и тут же сделал пометку, что Канка можно считать относительно «безопасным».

И тут я понял, что и Шако, по всей видимости, подопечный Ранда. Хотя я не видел, чтобы он пытался навестить своего учителя, пока тот корчится от боли. Но всё же нельзя расслабляться. Каждый, кто связан с Рандом, потенциально опасен для меня.

— Белк, — переменил я тему. — Скажи лучше, ты не знаешь, где водится красная земля?

Охотник задумался, почесал шишку.

— Не… не знаю. — Потом лицо его прояснилось: — А вот Сови должен знать. Он пользуется красной землёй.

Точно! Конечно, он же использует охру!

«Да уж, старый, ну ты иногда даёшь, — пристыдил я сам себя за такую очевидную промашку. — Охру всегда добывали из глинистых пород, богатых оксидом железа. И если Сови знает, где брать охру, он знает и про месторождения глины».

— Понятно, — сказал я немного неловко. Редко, но я ещё не разучился испытывать стыд за самого себя. — А ещё… мне нужно сходить к белым деревьям с чёрными полосами. И чем больше их будет, тем лучше. Может, ты знаешь места?

Белк тут же нахмурился и покачал головой.

— Ты там думай себе что хочешь. Но пока рана не заживёт — никуда со стоянки. Ни ногой. Или тебе не хватило того, что было?

— Но… — попытался я возразить так же, как обычно пытался возразить сам Белк.

— Нет! — Белк тут же перешёл на повышенный тон, не терпящий несогласия. — Даже если придётся ещё раз отбить тебе голову! В последние дни с тебя достаточно. Все и так шепчутся, как улей, а скоро ещё переход. И если ты думаешь, что это будет так же просто, как по долине… то тебя пожрали духи глупости.

— Точно, улей! А ты можешь…

— Нет! — рявкнул Белк. — Со стоянки никуда, Горм ясно… — он тут же осёкся.

— Так это Горм сказал? — спросил я.

— Ха… Да, Горм, — выдохнул он. — И я прослежу, чтобы так всё и было.

«Если уж Горму пришлось дать такое распоряжение, значит, он ценит меня больше, чем я мог рассчитывать в такой срок. Думаю, можно до перехода побыть „примерным“ членом общины. Да, таким образом у меня сокращается список возможностей, но это открывает перспективы в других направлениях. Да и, если серьёзно, нужно уже дать ране нормально зажить».

Да и вообще, похоже, с этим телом мне передалась юношеская неиссякаемая мотивация и вера в собственную неуязвимость. С первых дней я буквально ежедневно на грани, пора и передохнуть.

— Как скажешь, — покорно произнёс я. Но потом добавил, глядя ему прямо в глаза: — Но тогда ты мне кое с чем поможешь.

Белк закатил глаза к небу, словно взывая к духам о терпении. Но в его молчаливом стоне я уловил знакомое, уже почти привычное согласие. Канк наблюдал за нашим обменом с возрастающим интересом, явно пытаясь понять, кто здесь на самом деле главный.

А я подумал: «На том свете передохну! А сейчас у меня ещё много дел!»

— И что ты хочешь? — спросил Белк.

— Ну, если ты и Канк не против, мы могли бы потренироваться с пращой.

— Да! — звонко воскликнул Канк.

— Тихо! — шикнул Белк. — И всё? — Он прищурился, зная, что это как-то мелко для меня.

— А ещё ты научишь меня обращаться с копьём, — сказал я.

Где-то в подкорке этого тела уже должны были иметься знания о таком фундаментальном навыке, осталось их только пробудить — уж мышцы не должны были забыть.

— Хорошо… — согласился он, словно ожидая подвоха.

— А ещё мне понадобятся несколько дротиков, прямое обработанное древко, вот такой длины… — я показал руками. — Немного жил, пару костей и, наверное…

— Ещё что-то?! — выпучил он глаза.

— Нет, это всё, — улыбнулся я.

Но в душе я был серьёзен.

«Я никаким образом сейчас не смогу составить конкуренцию ни в прямом столкновении, ни на охоте любому из племени. А охотиться придётся, как и защищаться в случае опасности. Тогда в лесу мне чудом удалось остаться в живых. В следующий раз может так не повезти, — понимал я. — А если я не могу превзойти охотников общины в физической силе, в умениях и опыте — нужно использовать голову. Это мой единственный шанс. И после пращи нужно овладеть тем, что усилит меня в разы».

— И зачем тебе это всё? — спросил Белк.

— Чтобы бросать дротики, — просто ответил я.

Канк и Белк скривили лица в явном непонимании. Но им предстояло первыми увидеть то, про что Архимед когда-то сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир». И теперь мне предстояло перевернуть этот первобытный мир.

Глава 6

Я сидел в сумраке шалаша, преподнося к губам ребёнка костяную плашку. В ней плескался тёплый, наваристый костный бульон, и, самое главное, этот бульон не мчался на всех парах наружу. Дитя ело не особо аппетитно, махонькими глотками, но ело.

Большинство симптомов постепенно слабело, температуры почти не было. Потихоньку Змей-Пожиратель уходил из дитя. Но ребёнок всё ещё был слаб: глаза запавшие, хотя в них уже появился блеск. Мы смогли подавить обезвоживание, дать телу силы бороться с инфекцией, а главное — восполнить жизненно важные электролиты. А значит, самое трудное пройдено. Дальше главное — поддерживать его до выздоровления.

«Хорошо, что мы занялись этим вовремя, — думал я. — Это сильно снизит смертность от этой напасти. Но… они не исчезнут. Не всякий организм справится даже с поддержкой».

Меня должно было радовать то, что мы смогли помочь этому ребёнку. Но радоваться я не мог. Это просто увеличивало шансы победить Змея, но в этом мире было ещё много чёрных духов, подобных ему. И большинство из них неминуемо будет вести к Той стороне.

Сейчас была моя дневная смена. Уна, измученная до крайности, отдыхала. Даже учитывая наши договорённости, мне приходилось почти силой выпроваживать её. Она обладала невероятно редкой… эмпатией, но совершенно не знала меры. Она и так проводила с ребёнком каждую свободную минуту, а ведь на неё ещё сыпались просьбы от других членов общины: ушибы, порезы, женские недомогания.

А в это время Ита будто окончательно опустила руки. Болтали, что она чуть ли не плюётся, когда к ней приходят за помощью. Эдакая форма протеста, которая вредит всей общине. И так вышло, что по сути Уна осталась единственной травницей в лагере. Только нелегко ей это давалось: давила на неё ответственность, всё же ей ещё многое неизвестно.

«Неудивительно… она молода, ещё не всё знает. А тут… ей доверяют свои жизни», — размышлял я.

Ранд в соседнем шалаше тоже не выказывал симптомов ухудшения состояния. Он, конечно, жаловался на свербёж под повязкой, на боль и на то, что нога «цепенеет», но это были скорее неплохие признаки. Краснота постепенно убывала, отёк уменьшался. Главное было пережить эти первые критические дни.

Имелся ещё один крохотный, но важный успех. Мне удалось уговорить Уну омывать руки — не в жилище перед уходом за ребёнком, а на улице перед входом, у всех на виду. И так же — перед едой.

Мы организовали вчера вечером небольшой «умывальник» у входа в шалаш: мех с отваром, который регулярно обновлялся. Она уже была убеждена, что эта процедура «отталкивает проклятье Змея», и выполняла её с почти религиозным рвением. Постепенно они найдут связь с тем, что Уна не болеет, а дети выздоравливают. Особенно на контрасте с другими. Именно так, эмпирически, я планировал вложить в них эту привычку. Просто ткнуть, как котят, в умывальник вряд ли будет эффективным. Я буду действовать через пример, через веру и авторитет.

Но как бы ни складывались дела, внутри меня роилось беспокойство. Утром, после того как я покормил Ветра и отправился на ручей умыться, я видел охотников. В том числе и Ваку. Они отправлялись на охоту, взяв копья, дротики и несколько шкур для переноски. И хотя я не видел самого боласа, у Ваки в руках был небольшой, туго свёрнутый свёрток из кожи. Там могло быть что угодно, но я рассчитывал, что там именно то, о чём я подумал.

«В такие моменты аж помолиться хочется, — подумал я. — Если приведёт не ту, что нужно, придётся как-то докидывать признаков и отличительных черт. Да и если будет коза с лактацией, она может быстро прекратиться. Нужно продвигать, что Белому Волку нужно больше даров…»

Я боялся вот так сразу навалить на охотников кучу требований к «дару». Лучше постепенно: пару дней волчонок ещё сможет посидеть на необычной диете.

Я аккуратно вытер губы ребёнку кусочком мягкой проваренной кожи и отложил плашку. Малыш уже засыпал, его дыхание стало ровным и глубоким. Я сидел в тишине, прислушиваясь к звукам стоянки снаружи, и ждал. Ждал возвращения охотников. Каждая минута тянулась невыносимо долго.

Но я всё же вынужден был сделать вывод, что такое ожидание — не самое полезное времяпрепровождение. Поэтому, когда ребёнок уснул покрепче, я уселся поудобнее на шкуры у входа, чтобы ловить дневной свет, и принялся за дело.

Материалы, добытые Белком, лежали передо мной, и я до сих пор удивлялся, как ему это удалось. Раздобыть всё нужное прямо перед переходом, когда каждая палка и каждый ремень на счету, вряд ли было просто. Особенно учитывая то, что я уже слышал о Даке и видел сам. Хотя Белк умел расположить к себе, этого не отнять. А может, и мои авантюры с пращей и боласом тоже возымели скрытый эффект — кто его знает. Главное, что у меня было всё необходимое.

«Да и вчера многие с интересом поглядывали на наши тренировки, — вспомнил я. — Тот же Дака, не стесняясь, поглядывал, как Канка метает камни с помощью пращи».

Канк, к моему удивлению, проявил изрядный интерес к праще и даже пришёл ко мне с утра, чтобы потренироваться. Белк, правда, всё ворчал, что с копьём у него получается куда лучше, и это «никак не связано» с тем, что он всё не мог управиться со злополучной пращей и набил ещё пару шишек. Да, конечно, никак не связано.

— Так… — прошептал я. — И что мне с этим делать?

Я глядел на толстое прямое древко, коему надлежало стать основанием. Оно уже было неплохо отшлифовано, обработано жиром и золой, отчего приобрело интересный иссиня-чёрный оттенок. Белк, похоже, и с длиной угадал: приложенное к руке древко оказалось чуть короче предплечья. Мне как раз.

Я перехватил его поудобнее и попробовал движение.

— Если вот так… — отвёл древко назад, за спину, потом вернул. — Ну да. Пальцами дротик придержу.

И тут совсем некстати полезли в голову рисунки и реконструкции копьеметалок. Красивые штуки попадались: резные, костяные, с росписью охрой. Я посмотрел на собственную палку.

«Нет уж. Сначала пусть вообще заработает, а красоту потом наведу, если руки дойдут».

Рядышком аккуратной кучкой лежали жилы, кремнёвые отщепы, пара мелких костяшек и кусок мягкой кожи. Я перебрал всё взглядом и снова взял древко. Начать стоило с баланса. Наверное.

Палка легла на пальцы и сразу завалилась одним концом. Я сдвинул руку. Перебор. Вернул немного обратно, ещё раз покачал древко и только тогда отметил углём место, где оно наконец перестало норовить свалиться. Более тяжёлый край тоже был понятен — туда и поставлю упор.

Про «точку опоры» я, конечно, помнил, но сейчас гораздо важнее было не промахнуться с балансом. Если сделаю криво, никакая физика потом не поможет.

Костяная пластина отлично размещалась на «толстом» крае. Я примерил её, решив разместить не на торце, а немного сдвинуть, чтобы сделать карман для пятки дротика. Отметил всё углём, взялся за кремнёвый отщеп и начал выбирать древесину, медленно соскребая её слой за слоем. Мне нужно было, чтобы кость легла во впадину заподлицо.

Я не знал, сколько времени у меня это заняло — может, полчаса, может, час, но углубление было готово. Я вложил костяную пластину, и та села достаточно плотно, почти без зазоров. Теперь её нужно было закрепить. Для этого я проделал два отверстия с каждой из сторон. Кожу проколол костным шилом, а дырочки в древесине пришлось сверлить, несколько раз меняя кремень.

Жилы, смоченные в воде для гибкости, послужили мне нитями. Вдев жилу в костяную иголку — большое спасибо, Уна, за твой комплект, — я начал пришивать пластину к древку, проводя стежки через дыры и туго затягивая. Кость не должна была сдвинуться ни на миллиметр.

— Фух… — выдохнул я. — Теперь очередь планки.

У неё была задача держать дротик в стабильном положении относительно атлатля, не позволяя ему вилять при броске. Материалом я избрал более плоский и мягкий кусок кости. Приложил, обозначил углём нужное место и сколько дерева придётся убрать. Тут уже работать было сложнее, так как нужно было сформировать длинное неглубокое «корытце».

Я то и дело вытирал со лба пот, который так и лез в глаза. Ребёнок негромко сопел в углу.

Когда костяная направляющая легла на место, я закрепил её тем же способом — жильными нитями, продетыми в просверленные отверстия. Получилось два параллельных «рельса», между которыми должно было лежать древко дротика.

«Наверное, стоило выпросить ещё и смолы… Да или, на крайний случай, самому сходить в бор. Но ладно уж. Как говорится, хорошая мысля приходит опосля», — подумал я.

И в конце концов, чтобы дротик не соскальзывал назад, нужен был небольшой выступ. Для него я использовал костяную фалангу. Привязал ту поперёк дерева, сразу за планкой. У меня вышел небольшой костяной «крючок», в который будет упираться «пятка» дротика.

Не забыл я и об удобстве. Полосками кожи обмотал часть древка у планки. Мне нужна была удобная и нескользящая рукоятка. Концы полосок связал так, чтобы узлы оказались на небольшом расстоянии друг от друга: между пальцами они должны были служить дополнительным прихватом.

— Ну-с… попробуем, — прошептал я.

Я сделал несколько пробных взмахов и ощутил некоторый дисбаланс со стороны упора. Снова взялся за отщеп и принялся стёсывать древесину, снимая тонкую стружку до тех пор, пока орудие не легло в руку как надо.

— Наконец-то, — кивнул я сам себе и отложил готовый атлатль.

Выглядел он примитивно и грубо, буквально палка с костями и обмоткой. Но в форме уже виделся хитрый механизм, который произвёл революцию в охоте и быту.

«Завтра, если Белк всё же добудет дротики, мы опробуем его в деле», — подумал я. Было бы хорошо, если бы имелись дротики подходящего размера, но что-то мне подсказывало, что придётся делать свои.

Я и не заметил, как за работой пролетели часы. Солнце снаружи сместилось, и в жилище стало сумрачно. Проверив ребёнка, я отправился к Ветру: покормил, помог с туалетом, обновил тёплые камни и сразу вернулся. Ребёнок всё ещё спокойно спал.

Ранда я застал лежащим на шкурах. Он смотрел в потолок и повернул голову, только когда услышал шаги. Прежнего, кипящего отвращения во взгляде уже не было. Осталась усталая настороженность. Может, начал привыкать. А может, просто боль отпускала и злиться на меня стало сложнее — тоже неплохо.

— Как нога? — спросил я без предисловий, опускаясь на корточки рядом.

— Чешется, — буркнул он.

— Это хорошо. Значит, заживает.

Я сначала проверил шину, попробовал натяжение ремней. Держалось всё крепко, нигде не пережимало. Затем принялся снимать старую повязку.

Нога выглядела лучше. Отёк заметно спал, краснота не ушла совсем, но стала уже не такой угрожающей — скорее розоватой. Я всё равно наклонился и понюхал рану.

Пахло мёдом, ивой и влажным мхом. Гнили я не почувствовал.

— Зачем нюхаешь? — спросил Ранд.

Он продолжал следить за моими руками.

— Духов гнили ищу, — ответил я. — Не пахнет пока. И хорошо.

— Хм.

Я уложил свежий сфагнум и принялся закреплять повязку. Ранд молчал, пока я возился с ней, а потом вдруг спросил:

— Ты понимаешь, что из-за тебя община умрёт?

Я даже на мгновение перестал затягивать ремешок. Вот ведь говнюк.

— Ты пытался меня убить, — сказал я. — А теперь говоришь такое?

— Ты должен был умереть, — ответил Ранд так спокойно, словно речь шла о чём-то давно решённом. — Горм стареет. Становится мягче. Мягкому, слабому волку нельзя вести стаю.

Я снова взялся за повязку.

— А стоит ли вести стаю тому, кто не держится своих слов? Тому, кто не думает о том, что делает? Ты уже несколько раз подвергал людей племени опасности… Забыл? А я нет.

— Это неважно. Если сил недостаточно, чтобы выжить, то ты всё равно умрёшь.

Тут я посмотрел ему в глаза. Злости в них почти не было. И это, пожалуй, беспокоило сильнее. Он говорил всерьёз, с какой-то холодной уверенностью, от которой у меня внутри неприятно сжалось.

— Руши тоже был слаб? — спросил я прямо.

Ранд не моргнул. Его лицо не дрогнуло. Ни один мускул.

— Да. Он был слаб.

— Значит, всё то, что ты говорил… о брате, о мести… было лишь для того, чтобы подставить Горму ногу?

— Община с каждым годом становится ленивее, — сказал Ранд, глядя куда-то поверх меня, в пространство своих мыслей. — Слабее. Старики, женщины… они ждут охотников. Ждут, когда им принесут пищу. Все эти… — он с презрением выплюнул слово, — …старейшины. Они говорят о Белом Волке. Говорят, что нужно терпеть, ждать, жить так, как завещали предки. Но куда это ведёт? К чему? Охотники умирают. В общине всё больше стариков, не способных держать копьё, и детей, что растут в пещере, слушают стариков, которые позабыли, как держать копьё. А дальше… дальше они умирают там, на Великой Охоте. Потому что недостаточно учились. Жались к сиське женщины. Объедались, не зная голода. Не зная, что еды в какой-то момент может просто не стать.

Он перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Горм был сильным охотником. Я был мал, а он тогда мог в одиночку убить великого оленя. И я видел, как он… как Вака… приносят всё меньше еды. Как они оба стареют и слабеют. Как притупляется их нюх. Как они становятся мягкими.

— Это неизбежно, — сказал я. — Таков устой природы. Сила уходит с годами.

— Когда Вака был полон сил, — проговорил Ранд, и в его голосе впервые прорвалась старая детская боль, — он избивал меня, если я не мог сказать по следу на земле, кому он принадлежит. Он оставлял меня без еды, если мой дротик убивал зверя не сразу. А Руши… его он не бил. Потому что тоже стал мягким. И слабым. Поэтому Руши и умер. Потому что его учил жить слабак. Трус. Совсем другой Вака. Не тот, что учил меня.

В голове, совсем некстати, всплыла знакомая цитата: «Тяжёлые времена рождают сильных людей. Сильные люди создают лёгкие времена. Лёгкие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают тяжёлые времена».

Я смотрел на Ранда, и меня от него почти передёргивало. Но понять, откуда всё это в нём взялось, я мог. Вот что было хуже всего.

— Какие бы причины у тебя ни были, — сказал я, поднимаясь, — прощать тебя я не собираюсь. И умирать — тоже. Так что придётся тебе как-то с этим жить.

Ранд медленно кивнул.

— Да. Теперь вижу. Только если Горм будет вести стаю и дальше… ей не жить.

Я замер. Отмахнуться от сказанного не получилось. Не потому, что Ранд вдруг стал прав. Нет. Но его больная идея зацепилась за что-то, о чём я и сам предпочитал лишний раз не думать.

— Рана в порядке, — сказал я уже глухо, больше не глядя на него. — Следующую повязку поменяет Уна.

Я вышел из шалаша. Свежий воздух ударил в лицо, а Ранд всё ещё сидел у меня в голове.

Раньше всё складывалось проще. Он хотел быть вождём, а месть за Руши только подталкивала его против Горма. Удобное объяснение. Теперь выходило, что с местью я, похоже, вообще промахнулся. Не было её. Во всяком случае, не в том виде, в каком я себе представлял.

Он действительно верил во всё то, что наговорил. В голод, побои, жёсткость — как будто без них община обязательно размякнет и вымрет. Слово «идеология» для этой эпохи звучало почти нелепо. Ранд и слова такого не знал. Но другого у меня не находилось.

Я шёл по стоянке и снова слышал его: «Если Горм будет вести стаю и дальше… ей не жить».

И самое неприятное — часть меня, та самая, что помнила историю тысячелетий, не могла просто отмахнуться от этой мысли. Кое в чём я с ним соглашался. Очень не хотелось это признавать, но куда деваться.

От мыслей меня выдернул возбуждённый гул. Люди один за другим выходили из шалашей, бросали работу, куда-то тянулись.

Охотники возвращались.

Я остановился, приглядываясь. Из-за деревьев появилась группа усталых мужчин, согнувшихся под тяжестью добычи. Несколько козлов, перекинутых через плечи, связки зайцев, болтающиеся у поясов птицы. Стандартная добыча. Но мой взгляд сразу выхватил Ваку. Он шёл впереди, и на его плечах, в отличие от других, лежала не мёртвая туша.

Он нёс козу. Живую.

У неё были туго замотаны ноги, а сама она судорожно дёргалась, издавая приглушённое хриплое блеяние.

— Получилось… Болас сработал! — обрадовался я.

Охотники остановились на центральной площадке, начали скидывать добычу. Но Вака не присоединился к ним.

Он пошёл прямо ко мне.

Справа показались Горм и Сови. Горм явно торопился, а Сови, наоборот, двигался со своей мерной ритуальной медлительностью, опираясь на посох. Шаман всё-таки успел выйти вперёд первым и поднял руку.

— Вака принёс дар Белому Волку! — прокричал Сови на всю стоянку, его скрипучий голос перекрыл общий гул. — Белая кровь, что взрастит дитя волка!

А я едва сдерживал улыбку. Теперь у Ветра будет молоко!

Я уже прикидывал, куда козу привязать и чем её потом кормить, когда заметил: Вака на Сови даже не смотрит. Он смотрел на меня.

Остановился шагах в пяти. Коза билась у него на плече. Вака придержал её одной рукой, второй полез за пояс.

Блеснул обсидиан.

Я сперва подумал, что он собирается перерезать путы. Мысль продержалась ровно до того момента, когда нож прошёл по горлу.

Коза рванулась всем телом. Блеяние тут же сорвалось в хрип, а потом в мокрое бульканье. Вака сбросил её на землю. Она глухо ударилась о землю, дёрнулась ещё раз. Из разрезанного горла потекла кровь, быстро темнея в пыли.

Я смотрел то на козу, то на Ваку и только теперь начал понимать.

Зачем он вообще тащил её живой? В лесу мог заколоть. Мог и здесь сделать всё быстро, без этого представления. Нет. Он привёл её сюда именно для этого. Чтобы зарезать на глазах у всей стоянки.

Передо мной.

Вака вытер лезвие ножа о свою шкуру, всё так же глядя на меня. Потом поднял окровавленную руку и указал на козу.

— Волку нужна лишь одна кровь! Волку не нужен человек! Волк растёт среди волков!

Голос у него был такой, что, кажется, услышала вся стоянка.

Вака шагнул ко мне. Сзади сразу послышались быстрые шаги — Горм рванулся вперёд. Но Вака дальше не пошёл. Он остановился, посмотрел на меня поверх плеча Горма и сказал:

— Сокол никогда не будет говорить волку, что ему делать.

После этого он ещё мгновение стоял на месте. Глянул на Горма, на неподвижного Сови, на окровавленную козу — и повернулся к своему шалашу.

Больше Вака ничего не сказал.

— Он всё понял… — прошептал я.

Глава 7

Я сидел, скрючившись в своей нише. На коленях у меня лежал Ветер, тихо посапывая. В руках же я ворочал камни, кожу и шнуры, собирая новый болас. Но не изобретательский пыл двигал мной сейчас, а нужда — та самая, что приходит в самый неподходящий момент. Старый болас Вака прихватизировал и, скорее всего, выбросил, а если и нет, мне он его точно не вернёт. Значит, нужен новый. Да и работа руками успокаивала, что мне сейчас было очень необходимо.

И я недооценил Ваку. И переоценил себя. Глупая, детская ошибка, которая может стоить жизни невинному животному и которая поставила крест на моём почти хитроумном плане. Я думал, что смогу дирижировать ими, что достаточно бросить в их мир правильные идеи, обёрнутые в их же мифы, и они примут их как родные. Но нет. Не все будут плясать под мою дудку, как бы хорошо я ни заливался соловьём. Вака, как и близкие к нему охотники, точно теперь не дадут собой помыкать. Он это ясно дал понять. Эта сцена и сейчас стояла перед глазами.

Я понимал, что произошло. Вернее, я тут же придумал этому объяснение. Привычка всё-таки: дай явлению название — и оно уже кажется понятнее. Жестокий традиционализм против рационального адаптационизма. Красиво. Только для Ваки никакого адаптационизма, конечно, не существовало. Была его добыча и был чужак, который полез объяснять ему, что с ней делать, прикрывшись духами.

Я предлагал договор, даже какой-то симбиоз. Вака взял нож и перерезал козе горло.

Вот и вся дискуссия.

И самое неприятное — по их правилам он имел на это право. Добыча его. Ни Горму, ни Сови особенно нечего было ему предъявить. Вака не испугался Белого Волка, не подумал о волчонке и даже шанс получить какую-то сакральную подмогу для сына отбросил, будто её и не было.

«Хотя… какой там сын?» — подумал я, прикусывая губу.

После разговора с Рандом я уже не мог смотреть на это прежними глазами. Вака видел в сыне не просто дитя. Скорее продолжение самого себя, куда можно затолкать собственные идеи, желания, всё то, что самому не досталось.

Знакомо.

Хотя я мог и додумывать. С людьми я здесь вообще подозрительно быстро начал изображать психолога. Посмотрел, послушал пару разговоров — и уже готов диагноз.

Но Ранд…

Нет. Случай с Рандом всё равно слишком хорошо сюда ложился.

Кажется, что-то это мне напоминает…

Да и обладать такой личной, почти истеричной привязанностью, как Ита, было не очень-то свойственно обществу, где вся община занимается воспитанием. Это была аномалия. Во всяком случае, мне так казалось. Даже Горм, по сути, не то чтобы сильно опекал свою дочь. Да, он делал определённые шаги в её пользу, но они очень странно совпадали с его собственным укреплением и усилением власти. Всё здесь было переплетено, каждый поступок имел двойное, а то и тройное дно.

Я выдохнул, затягивая последний узел на боласе, и положил его рядом. Ветер во сне дёрнул лапкой.

— Как же у людей всё сложно, — тихо сказал я пустой нише. — Что сейчас, что через десять тысяч лет, что через пятьдесят.

Было бы куда проще, если бы они и впрямь представляли собой те устаревшие образы из старых учебников — прямолинейные, простые и тупые обезьянки с палками. Но нет. Они уже сформировались как полноценный вид Homo sapiens, который ничем не отличается от современных людей. А следовательно, обладают всей гаммой эмоций, чувств и мотиваций: алчностью, честолюбием, любовью, ненавистью, страхом, расчётом. Просто эти чувства не смазаны слоями условностей, этикета и культуры.

И тут я задумался глубже. Я и раньше отмечал про себя, что для конца верхнего палеолита… здесь всё было слишком развито. Культура, образное мышление, технологии более высокого уровня, даже анимистическое понимание мира — не просто россыпь суеверий, а цельная, пусть и примитивная система. Всё это выглядело богаче тех скупых представлений, которые учёным приходилось строить по обломкам костей и камней.

«Такое чувство, будто эпоха уже совершила какой-то скачок, — подумал я. — Или… или дело вообще не в эпохе. Может, это просто местное явление, касающееся именно этого племени — племени Белого Волка? Может, здесь вокруг нескольких общин успела сложиться более сложная социальная структура, а за ней и мировоззрение?»

Ответов дать я никаких не мог. Это мог быть эффект более успешного внедрения технологий и передачи информации между общинами. Хотя, судя по тому, что я видел, технологии внедрялись не так уж и легко.

И снова в ушах зазвучали слова Азы: «Ты чем-то похож на него… На Белого Волка».

Что-то в его тоне было такое… не ностальгическое, не метафорическое. Другое…

Белый Волк. Аза. Это племя со всеми его странностями. Моё появление здесь.

Я пытался связать одно с другим и в какой-то момент сам перестал понимать, где заканчиваются наблюдения и начинается моё желание обязательно найти между ними связь.

«А если всё-таки не случайность?..»

Мысль оказалась неприятной. И, что хуже, приятной тоже.

Ну замечательно.

Вот именно синдрома «избранного» мне сейчас и не хватало. Он же так назывался, да?

И тут тень внезапно упала на вход в нишу. Я поднял голову. Белк стоял, загораживая свет заходящего солнца, и смотрел на хаос из камней и ремней у меня на коленях.

— Чем занимаешься? — спросил он просто, без осуждения.

— Болас делаю, — честно признался я, не отрываясь от работы. — Потом пойду за козой.

Сказал — и сам услышал, насколько глупо это прозвучало.

Где искать коз, я представлял очень приблизительно. Скалы. Осыпи. Где-то выше. Замечательный план.

В книгах, конечно, были следы, повадки, места обитания и прочие полезные вещи. Только там рядом обычно имелась фотография животного, стрелочка и подпись, а мне теперь предстояло как-то обойтись без всего этого. Следы я читать не умел. По горам за козами не бегал. Местность не знал вообще.

Бор, кусок леса да тропа к реке — вот и вся география.

Осознание ситуации, в которой я оказался, совсем не радовало.

«Хотя стоило уже привыкнуть к таким поворотам судьбы», — сказал я мысленно сам себе.

Вряд ли теперь какой-то охотник пойдёт со мной. И тем более — по моей указке. А теперь, после демарша Ваки, и Горм вряд ли кого-то отправит: он наверняка встретит яростное сопротивление. Вака прилюдно дал понять, что я имел отношение к его «дару», что как-то повлиял на старейшин и шамана. Он показал всем, кто я есть: чужак, пытающийся манипулировать духами и людьми.

Вот же осёл!

Я с силой ударил кулаком по земле рядом. Пыль взметнулась облачком, мелкие камни разлетелись в стороны.

— Эй, ты чего удумал? — Белк нахмурился. — Тебе нельзя уходить. Ты меня не слышал?

Переложив Ветра на его лежанку, я встал, отряхивая руки.

— Я всё хорошо слышал, — сказал я, и голос мой звучал хрипло от сдержанной ярости и отчаяния. — Но без молока Ветер умрёт! А я не могу себе этого позволить!

Белк покачал головой.

— У тебя не выйдет. Если ты думаешь, что сможешь выследить рогатую, поймать её… Да ты даже не поспеешь за ней по горам. Они чувствуют скалы, как Зиф — камень. Только завидят тебя — и уже несутся вверх по жутким каменным спускам, где ты ногу сломаешь в первом же прыжке. Только тебя тащить будет некому.

— Я всё это знаю! — выкрикнул я, чувствуя, как самоконтроль трещит по швам. — Всё понимаю! Но я не знаю, что мне делать!

— Ты же кормишь волчонка, — сказал Белк более мягко. — Он вроде живой.

— Если так и продолжу кормить — живой он будет недолго! — парировал я. — Ему нужны жиры, особые вещества. Из молока. Понимаешь?

Я уже не пытался объяснять биохимию. Засунул свой костяной нож за пояс и начал сгребать в мешочек подходящие для пращи камни.

— Иди к Хаге, забери мою пращу, — бросил я ему, скорее как приказ, нежели просьбу.

Белк отрицательно покачал головой.

— Нет. Горм сказал: никуда тебя не пускать. Ты останешься на стоянке, пока рана не заживёт.

Я уставился на него. Вот, значит, и всё. Последняя дверь тоже захлопнулась.

И тут меня понесло.

— Ты баран, Белк! — вырвалось у меня, голос сорвался на крик. — Я должен что-то делать! Мне кажется, что в тот миг, когда я остановлюсь, — тут же умру! Вака ненавидит меня! Ита желает отомстить и шепчет всем, что я несу проклятья! А Ранд, думаешь, он будет просто лежать и мирно выздоравливать?! Не думаю! Я не могу позволить себе слабость! Не могу остановиться! Не могу!

Я судорожно втянул воздух. Только тогда понял, что почти всё это выкрикнул на одном дыхании. Грудь ходила ходуном.

Белк не отшатнулся. Даже не перебил. Просто стоял и ждал, пока я наконец замолчу.

Когда слова кончились, повисла тишина. Слышно было только моё тяжёлое дыхание да писк Ветра.

— Тогда иди к Горму, — сказал наконец Белк. Ни злости, ни обиды в голосе я не услышал. — Если он даст добро, я не буду стоять на твоей тропе.

Я выдохнул. Ярость уже уходила, и вместе с ней почему-то хотелось провалиться сквозь землю.

— Я не хотел… — начал я, глядя себе под ноги. — В общем, ты не раз помогал мне. А я тебя бараном. Не должен был.

Белк пожал плечами.

— Всё равно не знаю, что это значит. Да и Белый Волк учил: иногда горячие духи требуют выхода. Не стоит встречать их ударом. Просто пропусти. Тогда они отправятся в землю, вглубь, к великому огню.

Я просто кивнул.

— Сможешь достать дротики? Они бы… пригодились.

И тут же мысленно пнул себя: «Да и зачем они мне? Я же с атлатлем даже не тренировался. Разве что как дубиной буду махать…»

— Ха-а-а… — выдохнул я.

— Добуду, — кратко сказал он.

— И опять я тебе обязан. — Я посмотрел на него прямо. — Я никогда не забуду твоей помощи.

Он хмыкнул, и в его глазах мелькнула усмешка.

— Убил бы тебя, если бы забыл. А сейчас… лучше тебе идти к Горму.

— Да, — согласился я, выпрямляясь и с силой тряхнув головой, будто сбрасывая последние остатки паники. — Да.

Люди на площадке заканчивали с работой, собирались кучками у костров. Ни Ваки, ни Иты не было видно, да и сейчас я не горел желанием с ними встретиться. Козу уже разделывали и скоро должны были начать готовить. Она, как я слышал, достанется охотникам. Так решил Вака, остальное же отдали на общий раздел.

«И снова напряжённые, опасливые взгляды, — думал я, периодически встречаясь глазами с людьми. — Мне вообще когда-нибудь удастся заслужить их доверие?»

Мне оставалось только ждать и надеяться на лучшее. Может, когда ребёнок придёт в себя или когда я сам начну приносить еду.

«Нет. Не думать об этом. Рано или поздно я заставлю их по-настоящему принять меня. Они ещё не знают, сколько весёлых историй у меня в запасе. Я им таких сказок расскажу, ещё добавки будут просить. А уж как руки начнут мыть и перестанут мешать по кустам, вообще заживём».

А может, я просто себя бодрил.

Я застал Горма в разгаре разговора с Дакой. Хранитель запасов что-то горячо, но тихо доказывал вождю. Я успел услышать только конец какой-то фразы, прежде чем Горм заметил меня. Он стоял к нам обоим спиной, но всё равно каким-то образом понял, что я подошёл.

— Иди за мной, волчонок, — бросил он через плечо.

Даке это явно не понравилось. Он сердито хмыкнул, а я поспешил за Гормом к ручью.

Первую половину дороги я молчал. Потом поймал себя на том, что уже в третий раз собираюсь начать с одной и той же фразы.

— Волчонку нечего есть. Он слабеет.

Сказал — и стал ждать. Наверное, я всё ещё рассчитывал, что у Горма найдётся готовый выход. Кормилица, охотник, какая-то местная хитрость, про которую я просто не знаю.

— Его принёс ты. И Белый Волк оставил его на тебя. Ты и должен думать, как прокормить.

Внутри опять начало подниматься знакомое раздражение. Только кажется, что хоть что-то начинает налаживаться — и снова.

— Волчонок — дар всей общине! — выпалил я, повышая голос. — И о нём должна заботиться вся община! Разве не так учил Белый Волк? Заботиться друг о друге? В чём тогда вообще смысл племени? В чём смысл стаи? Почему сейчас, когда ты видишь, как я нуждаюсь в помощи, ты говоришь такое? Зачем тогда ты вообще помогал мне? Зачем взял с собой?

Мы вышли к ручью. Горм наконец остановился и повернулся ко мне.

— Когда ты лежал там, на равнине, — проговорил он мерно, — испуганный и трясущийся, как оленёнок, ты согласился нести часть ноши. Добывать себе еду. Воду. Отплатить за помощь. И что же изменилось? Только то, что ты удобно обыграл знаки духов?

Он сделал шаг ко мне. Его тень накрыла меня целиком.

— Ты жив лишь потому, что я позволяю. И стоит мне ослабить ремень, шепнуть лишь слово — и тебя не станет. И не поможет тебе ни Белый Волк, ни Чёрный. Никто.

Страха не было. Вместо него поднялась знакомая едкая волна вызова, свойственная юнцам. Я вскинул голову, встречая его взгляд.

— Я ещё нужен тебе. Ты не выбросишь меня. Благодаря мне Уна заняла место Иты. С моей помощью она победила Змея в ребёнке. И я… я вернул Ранда в племя. Этого недостаточно, чтобы заслужить помощь?

Уголок рта Горма дрогнул. Не в улыбке — в чём-то, похожем на короткое одобрение.

— Начинаешь говорить как волк. Не щебетать — рычать. Только что толку, когда у тебя рык детёныша и каждый волк в стае способен перегрызть тебе глотку?

— Уже пытались, — отбился я. — Не получилось.

— Пусть так и продолжается, — кивнул Горм. — Но никто из племени не пойдёт с тобой. Ваку уважают охотники. Они слушают его.

Это был не упрёк, а констатация ещё одной, куда более масштабной проблемы. Влияние Ваки на охотников, на мужчин. Горм видел эту трещину и знал, что не может сейчас рисковать, отправляя людей на авантюру ради волчонка и «сокола».

— Неужели ты позволишь волчонку умереть от голода? — спросил я в последний раз, почти умоляюще.

Горм вздохнул. На этот раз я почему-то услышал в этом не раздражение, а усталость.

— Если на то воля Белого Волка — волчонок будет сыт. Если нет — умрёт. А я должен думать о своей стае. О женщинах, стариках, о детях, которым скоро предстоит отправиться в путь. Запасы кончаются. Стада уходят выше, леса пустеют. Мы слишком долго пробыли тут. Слишком долго стояли на месте.

Я уже открыл рот, чтобы опять спорить, и закрыл.

Он ведь говорил даже не о Ветре. О зиме. О переходе. О еде, которой становилось меньше. О людях, которых ему надо было отсюда увести. А мой волчонок был ещё одной голодной пастью — как ни крути.

От этой мысли стало мерзко, но придумать возражение я не смог.

Может, вот это Ранд и называл «мягкостью» Горма? Он слишком долго думал, прежде чем рубить. Слишком много всего пытался учесть. Для Ваки этого, наверное, уже было достаточно, чтобы считать его слабым.

Хотя чёрт его знает. Я опять полез Горму в голову.

Спорить всё равно расхотелось.

— Могу ли я отправиться на охоту? — спросил я.

Горм долго смотрел на меня.

— Если духи защищают тебя, это не значит, что у тебя не течёт кровь, — сказал он наконец. — Не значит, что раны заживают по зову слова, а копьё бьёт всегда в сердце.

— Я знаю это, — тихо ответил я. — И всё равно должен отправиться.

Горм помолчал ещё немного и кивнул.

— Тогда иди. И пусть духи вернут тебя обратно.

После этого он просто развернулся и пошёл к стоянке.

Я остался у ручья один. Всё ждал какого-то последнего окрика, что ли. «Будь осторожен». Или хотя бы очередного наставления про духов. Ничего.

Ну и ладно.

Разрешение я получил. Остальное действительно было уже моей проблемой.

Когда я вернулся на стоянку, сразу направился в шалаш, где сейчас несла вахту Уна. Она стояла ко мне спиной и даже не услышала, как я подошёл. Она зачерпывала тёплый бульон и кормила ребёнка. А он уже не хныкал и не стонал — только хлопал своими большими глазами.

— Я ухожу, — сказал я прямо, без предисловий. — Какое-то время тебе придётся заботиться о Ранде и о ребёнке без меня.

Она резко обернулась, широко раскрыла глаза. Она не пыталась скрыть беспокойство, и от этой искренности, от этой чистоты у меня защемило внутри.

— Куда? Скоро ночь, Ив. У нас ещё достаточно золы.

Я и сам думал: куда это я собираюсь как какой-то несдержанный юнец, не способный дождаться рассвета? Но я уже взял в руки атлатль.

— От меня зависит ещё одна жизнь, — сказал я спокойно, стараясь не выдавать собственного волнения. — Как от тебя зависит жизнь ребёнка.

Уна вскочила, её лицо исказилось страхом и протестом.

— Ты ранен! Нельзя! Уйдя один в такую пору… ты можешь не вернуться!

Я покачал головой, отсекая аргументы. Не только волчонок нуждался во мне, но и я нуждался в нём точно так же.

— Вернусь, — выдохнул я. — Обещаю.

— Но…

— Послушай меня, Уна. Мне понадобится твоя помощь, — серьёзно сказал я. — Тебе придётся позаботиться о Ветре, пока меня не будет.

— Да, конечно, — сразу согласилась она.

Я быстро объяснил, что нужно делать. Запас коктейля ещё был, я хранил его в холодной расщелине скалы у ниши. Про камни она знала.

— Я могу рассчитывать только на тебя, — мягко сказал я.

— Ив, я постараюсь, но давай поговорим. Твоя рана только начала заживать.

— Я всё решил, — отчеканил я. Порой нужно было быть грубым.

— Подожди, — бросила она.

Но я не дал ей сказать больше — резко развернулся и вышел в наступающие сумерки. Холодный ветер обжёг лицо, проник под шкуры.

— Ив! — позвала Уна, но я решил не оборачиваться. Нечего распускать сопли и тратить время. Да и… да.

Я сделал несколько шагов, направляясь к краю стоянки, туда, где тропа начинала петлять в чёрную чащу бора.

И остановился. У самой насыпи, на фоне темнеющего леса, неподвижно стояла грузная фигура. В его руке было копьё, а за спиной торчали древки дротиков. Я подошёл ближе, сердце неожиданно забилось чаще.

— Горм дал добро, — сказал я.

— Так и знал, — дёрнул уголком губ Белк.

Я перевёл взгляд на копьё.

— Это… мне?

— Не заслужил ещё, — бросил он.

— Тогда зачем?

— Мне сказали присматривать за тобой, — отозвался Белк. — Вот я и присматриваю.

— Ты тоже идёшь? — спросил я, не веря до конца. — Но ты же говорил…

— Без меня у тебя нет и шанса, — перебил меня Белк. — К тому же что ты там найдёшь, уйдя на закате? А так… я знаю тропы. Знаю, где переждать ночь, если подняться выше. Там и рогатые ходят.

Я открыл рот — и ничего не сказал. Ну а что тут скажешь? Ещё минуту назад я собирался лезть в незнакомые горы один, ночью, с больным боком и атлатлем, которым толком не умел пользоваться. Теперь рядом стоял Белк. Шансы всё ещё были паршивые, но хотя бы перестали быть совсем смешными.

Белк благодарности не ждал. Просто повернулся спиной к стоянке, лицом к чёрному провалу соснового бора и бросил через плечо:

— Пойдём. Пока совсем не стемнело.

«А я с самого начала знал, что он отличный парень!» — подумал я с улыбкой.

Глава 8

Солнце почти зашло за горный хребет, окутывая бор мраком. Только редкие рыжие лучи заката кое-как пробивались сквозь кроны, бросая колючие тени на лесную подстилку.

Двигались мы быстро и почти бесшумно. Ну как… Белк двигался бесшумно, а я — как получится. Но всё же старался не шуршать да не спотыкаться о валежник, пусть и выходило это не всегда.

«Прости, Белк…» — извинялся я про себя за неуклюжесть.

До склона, как в тот раз по пути в лес, мы не дошли. Вместо этого свернули на небольшую тропу где-то в середине пути. И сразу перед поворотом зажгли факел, хотя видно было ещё хорошо. Белк то и дело проверял, чтобы я не отставал.

«Вероятно, опасается волков, — подумал я. — Сейчас как раз начинается их пора охоты. А мы уже не за осыпью».

От этой мысли сразу стало неуютно. Даже если местных хищников и научили, что на территории людей их ждёт смерть, здесь была уже не территория людей. Нельзя было забывать, что они — одни из самых эффективных хищников, пережившие пещерных львов, гиен и множество других, казалось бы, более могучих существ. Даже тех самых ужасных волков Америки. Это определённо давало понять, что индивидуальная сила — ещё не всё.

Я смотрел в спину Белка; у него то и дело сползал мешок, висящий на плече.

— Давай мешок мне, — сказал я. — Тебе же явно не очень удобно.

— А, на, — протянул он.

Я взял мешок. Внутри лежали полоски сушёного жёсткого мяса. К нему был приторочен небольшой мех с водой. Попутно мне была поставлена задача по сбору дров. Благо недостатка в них не было.

Когда мы вышли из бора, перед нами открылся совсем другой пейзаж: пологий, поросший низким кустарником и чахлой травой склон, быстро набирающий высоту и переходящий в нагромождение серых, покрытых лишайником скал, а дальше рельеф снова менялся.

Я ещё в своём времени поражался природе в горных районах. Скалы, обращающиеся в луга, стекающие с гор притоки, боры и плато — удивительное разнообразие в рамках, казалось бы, одного биома. Именно поэтому тут кипела жизнь — во всяком случае, если сравнивать с равнинами к северу от Альп. Но в то же время это нельзя было сравнить и с югом Апеннинского полуострова.

«Уж там явно попроще. Не меньшее разнообразие долин и гор, но при этом теплее, влажность выше. Да и море рядом. Хотя тут же появляется конкуренция. Но даже так, плотность слишком маленькая для серьёзных столкновений», — думал я про себя.

Наверное, там мне было бы комфортнее, проще. Та местность, по сути, — первобытный рай. Нет африканских пустынь, но нет и ледников. Умеренная и стабильная кормовая база плюс доступ к соли и морепродуктам.

«Так, нечего расстраиваться. Живой — и ладно. Да и толку от того, что там есть? Ты находишься здесь, и, как бы ни хотелось, племя вряд ли когда-то решится изменить устоявшемуся циклу кочёвки и отправиться к морю. Они не видели, что там, да им это и не надо».

Тут же воздух стал ещё холоднее, ветер — резче и сильнее. Белк остановился, окинул взглядом поднимающуюся перед нами каменную стену и коротко бросил:

— За рогатыми нам только наверх. Внизу их не бывает. Иди за мной и смотри под ноги.

Что полностью совпадало с моими скромными знаниями об этих животных.

— Понял, не дурак, — ответил я.

Он уже даже не пытался спрашивать, что я там сказал, и снова пошёл. Но теперь его шаг стал осторожнее, взгляд — цепче, будто он сканировал каждый камень. Я же послушно следовал за ним.

«И что важнее, мне нужна не просто лактирующая коза. Нужен ещё и козлёнок. Тогда молоко будет гарантировано, и она будет сильнее привязана к месту, следовательно, и поймать её будет проще, — рассуждал я. — Ох, ну и орать, конечно, будет».

Представляю: пройти через всё это… и в итоге быть прирезанным за то, что приволок в лагерь орущую без остановки козу.

— Белк, — тихо спросил я, поравнявшись с ним на более пологом участке. — Как их искать? На что смотреть?

— Следы надо искать, — буркнул он.

«Ну, в целом я знаю, как он может выглядеть», — подумал я.

А Белк тем временем продолжил:

— Копыта у них раздвоенные, острые, хороший след оставляют. И на камнях могут быть царапины. Помёт тоже гляди, бусины чёрные. Должно быть много, от одной току мало, ветром могло пригнать. Трава будет искусана особым манером, не как оленем. Шерсти клочья на кустах, камнях. Белые или коричневые. А ещё…

Он на миг остановился, принюхался.

— …запах. Они сильно пахнут. Особенно самцы. Как старая моча, смешанная с пылью.

«Ну да, душок у них знатный», — вспомнил я времена в деревне.

— Больше по скалам глазами води. Они белый камень любят.

— Понял, — кивнул я.

Хотя уже через несколько шагов понял, что «понял» — это я погорячился. Отличить обломок козьего следа от какого-нибудь случайного скола на камне у меня вряд ли получилось бы. С помётом попроще. С запахом, видимо, тоже, если он действительно настолько выразительный.

И ещё соль.

Я всё время о ней забывал, а потом снова вспоминал. К лесному солончаку козы, похоже, не спускались, зато в горах могло найтись что-то ещё. Вылизы же должны где-то быть. Или хотя бы вода с заметной минерализацией.

«Ладно. Сначала коза. Не надо опять пытаться за один поход решить половину проблем человечества».

Мы забирались всё выше. Становилось холоднее. Дышалось тяжелее, в боку от нагрузки и не до конца зажившей раны заныло. Склон сменился россыпью крупных валунов, потом осыпью, где каждый неудачный шаг обещал очень быстрый и совсем не добровольный спуск.

Белк шёл так, будто камни заранее сообщали ему, какой из них держится, а какой поедет вниз. Я пытался ставить ноги туда же. Иногда получалось. Иногда камешек предательски уходил из-под подошвы, и тогда я цеплялся за ближайший выступ и делал вид, что всё именно так и задумано.

Белк пару раз оборачивался.

Ничего не говорил.

Что почему-то было ещё хуже.

«Да не упаду я. Наверное».

Наконец мы выбрались на небольшую, относительно ровную площадку, откуда открывался вид на утопающую в сизой дымке долину.

Солнце уже полностью скрылось за дальним хребтом, оставив на небе багровую полосу, быстро гаснущую в наступающей синеве ночи. Ветер здесь свистел уже по-настоящему.

— Куда мы? — спросил я, переводя дыхание.

— Есть тут места, — сказал Белк, оглядываясь. — Когда охота не идёт или преследуешь долго, остаёшься на ночь. У нас много таких мест.

«Убежища, временные базы. Логично, что они имеются. И скорее всего, они расположены в стратегических точках охоты: недалеко от водопоев и горных стоков, с хорошим обзором, укрытые от ветра», — думал я, не переставая поражаться.

— А на летней стоянке? Там тоже есть такие? — поинтересовался я.

Белк покачал головой, уже двигаясь вдоль скальной стены.

— Есть пара. Но там другая охота. Много зверя уходит к Огню Неба, когда вода идёт вниз. Там теплее, трава хорошая. Стада большие ходят. А вот когда начнут идти холода и племя двинется на равнину… там да. Много мест.

«Как же хочется дожить до той поры. Нет, в принципе хочется дожить. Но возможность увидеть, как охотятся на мамонтов, на шерстистых носорогов… это добавляет мотивации. Хотя, казалось бы, куда больше», — думал я, представляя, как племя окружает многотонного зверя.

— Вот, — Белк остановился у почти невидимой в сумерках тёмной щели в скале. — Залазь за мной.

Он ловко, цепляясь за выступы, втянулся внутрь. Я, менее изящно, последовал за ним.

Расщелина оказалась глубже, чем выглядела снаружи. Не пещера — скорее трещина в скале, расширявшаяся чуть дальше от входа. Зато ветер сюда почти не доставал. Уже хорошо.

Я поставил мешок и только потом заметил под ногами старую хвою. В углу белели обглоданные кости, чуть ближе к стене темнело пятно золы.

Значит, Белк привёл меня не просто в случайную дыру.

— Ночь будем тут, — сказал он, сбрасывая дротики. — На рассвете — дальше, выше. Там, где солнце касается земли, там будут рогатые.

Я прислонился к стене и выдохнул.

Ещё утром я даже не знал, что сегодня полезу в горы. Теперь вот ночую в какой-то расщелине с человеком, который при желании мог, наверное, пройти обратно до стоянки с закрытыми глазами.

«Нормально. Всё нормально».

Темнело быстро. Пока я раскладывал дрова, Белк полез за пазуху и вытащил два небольших свёртка. В одном оказался сухой мох, в другом — пирит и кремень. Такие же камни я уже видел у Горма.

Белк перебрал мои дрова, часть сразу отбросил в сторону.

Я промолчал.

«Вот тебе и сборщик дров».

Оставшиеся ветки он уложил вокруг трута. Мох был тёмный, местами слипшийся.

«Живица? Жир?..»

Я секунд пять смотрел на него, потом мысленно выругался.

А зачем гадать?

— Белк, а чем мох пропитан?

— Кровь дерева.

Значит, всё-таки живица.

Он ударил камнями несколько раз. Искры сыпались вниз, одна задержалась на труте. Белк сразу наклонился, подул. Я увидел красную точку, потом тоненький язычок огня.

Через какое-то время уже можно было подвинуться ближе и греть руки.

Что я и сделал. Разбираться, сколько именно там потребовалось ударов, мне совершенно не хотелось. Главное — горит.

Белк тоже уселся напротив и вдруг посмотрел мне за спину.

— А это что? — спросил он.

Я обернулся. У стены стояла моя копьеметалка.

— Бить собрался? — усмехнулся Белк.

Понятно. Дубина.

Я взял палку и протянул ему.

— Это называется атлатль, — сказал я, стараясь выговорить слово чётко.

И тут же подумал: «Надеюсь, ацтеки не обидятся на присвоение термина. Хотя… их самих пока ещё нет. И не будет очень-очень долго. А слово звучное».

Белк повертел палку в руках, ощупал костяной упор и планку; его лицо выражало вежливое недоумение. Главное — я знал, для чего он нужен. Более того, для эпохи мегафауны штука вообще незаменимая. Хотя в итоге её заменит лук, но это будет ой как не скоро. А так люди будут пользоваться ею тысячи лет. Только вот пришлось опередить их на несколько десятков тысячелетий. Ничего не поделаешь.

— Дротик дай, — попросил я.

Белк, хмурясь, протянул одно из древков. Я вложил дротик в направляющую, пяткой упёр его в костяной выступ, взял атлатль за обмотанную кожей рукоять и сделал несколько коротких, имитирующих бросок движений.

— Видишь? Вот так. Рука становится длиннее. И сильнее, — пытался я объяснить.

Белк наблюдал, но в его глазах не вспыхнуло понимания, лишь скептицизм.

— Зачем такие штуки? — проговорил он наконец. — Камень можно рукой кинуть. Дротик — тоже. Рука всегда есть.

Я открыл рот и тут же закрыл.

Вот сейчас начну рассказывать ему про рычаг.

«С руки сколько там? Метров тридцать? Если хороший метатель — больше. С атлатлем… сотня? На дальность-то и сильно дальше бросали. Я сам видел на реконструкциях. Хотя там люди тренировались годами, а я пока только изображаю из себя изобретателя».

Да и дальность сама по себе ничего не значит. В зверя ещё попасть надо. Причём не просто попасть, а нормально всадить дротик.

Но то, что метатель добавляет скорости, я знал точно. Иначе люди не таскали бы эти штуки тысячелетиями.

«Ладно, физику оставим на потом. Тем более про центробежную силу я сейчас ещё сам себе какую-нибудь глупость наговорю».

— Ну, кулаком тоже бить можно, а ты вон копьё взял, — всё же не удержался я. — Покажу зачем. Обязательно.

Белк пожал плечами и вернул мне атлатль. По его лицу было видно: странная палка пока проигрывала руке с разгромным счётом.

Он подвинул головешку глубже в костёр.

— А с Вакой что будешь делать? — спросил вдруг.

Я не сразу понял, к чему это он.

— Не знаю, — честно ответил я.

— Ты же понимаешь, — голос Белка стал тише, но от этого только весомее, — что он постарается убить тебя? Когда община придёт на летнюю стоянку… все будут охотиться. А случайный дротик в спину, промах… это не редкость. Только Вака бить будет не случайно. И не так, чтобы был шанс выжить.

Ну, что тут скажешь. Я и сам всё понимал. Только не знал, что с этим делать.

— От меня ведь требуется просто приносить добычу, — начал я осторожно. — Разве обязательно ходить на охоту именно с ним?

Белк посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, даже с лёгким презрением.

— Думаешь, сможешь один охотиться? Одними птицами, сбитыми камнями, сыт не будешь. Да и Вака — первый охотник. Он решает, куда и на кого идти. Кто пойдёт.

— А Горм? Разве не он решает? — спросил я.

— Раньше решал, — отрезал Белк. — Но он совсем перестал ходить на охоту. Некоторые говорят — плоть подводит. Только на Великие Охоты ходит, да и то… даже перед зимним переходом уже не ведёт охотников.

«Так вот оно что. В племени уже случился раскол власти. Горм — вождь в стойбище, Вака — вождь за пределами насыпи. Охотники, главная физическая сила племени, на стороне Ваки. Но почему тогда ещё не случился полноценный переворот?» — думал я.

Хотя «раскол власти» звучало слишком красиво для того бардака, который я наблюдал.

Горма слушались. Ваку тоже слушались. Просто в разных местах и по разным вопросам.

И всех это, похоже, пока устраивало.

Или не устраивало, но недостаточно, чтобы что-то менять. Это уже больше походило на правду.

— Белк, — позвал я. — Если Вака решит сразиться с Гормом… открыто. Кто победит?

Белк долго смотрел на меня через костёр.

— Вака, — наконец сказал он. — Он теперь точно сильнее Горма.

— Тогда почему не сражается?

— Не знаю.

— Он же хочет быть вместо него?

Белк поморщился.

— Может, хочет. Может, нет.

Ответ мне не понравился своей бесполезностью, но Белк после паузы всё-таки добавил:

— Многие за Горма. Старейшины. Женщины. Дети. Если Вака убьёт его… — он повёл плечом. — Будет плохо.

— Но охотники за Вакой.

— Не все.

Вот теперь становилось интереснее.

Я почему-то успел нарисовать у себя в голове две аккуратные стороны: здесь Горм со старейшинами, там Вака с охотниками. Удобная схема. Только Белк сейчас одним коротким «не все» её испортил.

И правильно, наверное. Это же живые люди, а не две фракции в стратегии.

«Тогда Ранд?..»

С Рандом тоже выходило непонятно. Он явно нахватался от отца большей части своих взглядов. Но означало ли это, что Вака хотел того же самого? Не обязательно.

Ита считала иначе.

Горм — ещё иначе.

Шаман вообще умудрялся стоять где-то посередине и одновременно, кажется, нигде.

«Чёрт. Чем больше узнаю, тем меньше понимаю».

— Спать, — сказал Белк.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Спать. На рассвете выйдем. Вернуться надо до заката. Я не Вака, не настолько опытен. А вдвоём ловить рогатую будет непросто.

Ну да. А я уже мысленно устроил племени политологический разбор.

— Хорошо.

Белк начал разгребать костёр, сбивая пламя и оставляя угли. Я улёгся на старую подстилку из хвои и почти сразу понял, что место для сна выбрал неудачно: какой-то сучок упёрся между лопаток.

Пришлось перевернуться.

Потом ещё раз.

Снаружи посвистывал ветер. Где-то далеко несколько раз крикнула ночная птица, потом всё стихло.

Я попробовал вернуться мыслями к Ваке, но вместо него почему-то представился Ветер. Потом коза. Потом атлатль, который завтра ещё надо умудриться нормально бросить, желательно не себе в ногу.

«Коза сначала», — напомнил я себе.

Кажется, на этой мысли я и уснул.

Глава 9

Утро здесь было куда холоднее, чем на стоянке. Воздух, ещё не прогретый солнцем, обжигал лёгкие. Небо из тёмно-синего стремительно светлело, окрашиваясь по краям персиковыми и лиловыми тонами. Мы быстро позавтракали сушёным мясом и водой, и я уже следовал за Белком по едва заметной тропе, проложенной не людьми, а зверьём. И каждый наш шаг отдавался хрустом подтаявшего за утро инея.

Белк двигался теперь в полной тишине, даже говорить запретил по пути — только во время остановок. Ну и ещё был недоволен тем, что я не знаю охотничьих жестов. Так что сделал пометку, что надо заняться этим.

А останавливались мы каждые несколько десятков шагов, чтобы прислушаться, втянуть носом воздух, просканировать взглядом каждый клочок местности. Я старался повторять его движения, чувствуя себя слоном в посудной лавке.

Хорошо хоть, что я что-то помнил и мог примерно предполагать, кого мы встретим. Всё же для этого региона и периода верхнего плейстоцена вероятнее всего было встретить козерога.

«Capra ibex, — припомнил я. — Козерог. Альпы, Пиренеи… вроде бы. Довольно крепкие. Но на скалах, благо, не такие шустрые, как серны».

Серна у меня шла вторым вариантом. С ними хуже: ловчее, заметить труднее. Хотя высоко они вроде заходят реже.

Ещё были родичи баранов — аргали или муфлоны. Ещё сайгаки. Их ареал вполне мог достигать этих мест. Но они предпочитали степи, а мы в предгорьях.

Я пригляделся к склону напротив, пытаясь различить хоть что-то. Белк тоже внимательно приглядывался вдаль.

— Что-нибудь видно? — прошептал я, едва шевеля губами.

Белк даже не обернулся, лишь поднял руку, призывая к тишине. Потом, через несколько мгновений, так же тихо ответил:

— Тише. Утром нужно уважать духов горы. Да и слух у рогатых хороший. Звук далеко идёт по камням.

— Понял, — кивнул я, снова погружаясь в молчаливое наблюдение.

Всё выше и выше вёл меня Белк. Уже оказались у рубежа, где низкорослые кустарники сменяли корявые сосны. Дальше и те пропадали, оставляя лишь каменистые осыпи и редкие зелёные «языки» луговин. О них как раз Белк и рассказывал.

«Язык земли… — подумал я. — Надеюсь, у нас всё получится».

Это была некая буферная зона. Думаю, её можно назвать субальпами.

— Нужно подняться к зелёным равнинам, — наконец пояснил он, делая паузу, чтобы перевести дух. — Ищем невысокие уступы с обзором. Там будем смотреть, — добавил Белк, указывая на одну из таких зелёных полян, вклинившихся в серый камень. — Утром они могут пастись в языках. Когда солнце уйдёт выше, они будут отдыхать. Вечером уйдут к камням, там мы их не настигнем.

«Ну да, к вечеру они будут пытаться отыскать максимально безопасное место. Многие хищники как раз выходят на охоту, и только чудные способности козлов к перемещению по скалам помогают им выживать», — рассуждал я.

Мы продолжили путь, и Белк, не переставая осматривать склоны, начал тихо начитывать правила, словно заклинания:

— Ив, гляди в два глаза. Каждый склон, язык и камень. Достаточно далёкого пятна, движения на фоне. И чуй ветер… — он облизал палец и поднял вверх.

«Ох, Белк, так и глисты будут», — подумал я.

— Ветер должен лицо щипать. Не затылка. А то наш запах побежит вперёд, зверя напугает. А у них хороший нос.

Я кивал, поглощая каждое слово.

Мы обошли очередной скальный выступ, и Белк вдруг замер, присев на корточки. Он тронул пальцем несколько чёрных, окаменевших горошин, валявшихся в пыли между камней.

— О, помёт, — выдохнул я.

Я уж обрадовался, но Белк тут же притушил мой энтузиазм.

— Не-е… — протянул он, растирая одну горошину пальцами. — Сухой. Старый.

«Прям как я раньше», — мелькнула мысль.

— Давно зверь шёл. Нет следов, только дерьмо сухое. Свежий нам нужен, влажный. Тогда и землю глядеть можно.

Дальше полезли почти без разговоров. Белк всё поглядывал под ноги и по сторонам, а я уже начал понимать, что никакой зверь не обязан появиться только потому, что мы с утра за ним тащимся в гору.

Солнце тем временем поднялось выше и начало печь темя. Подъём тоже никуда не делся. То валуны, то расщелина, то снова осыпь. Несколько раз мне казалось, что Белк что-то заметил, но он просто приседал у очередного следа, смотрел и шёл дальше.

В какой-то момент я поймал себя на том, что уже не высматриваю козерога, а просто переставляю ноги и стараюсь не навернуться на камнях.

И тут откуда-то сверху донеслось:

— Бе…

Я поднял голову.

Показалось?

Белк тоже остановился. Не повернулся ко мне, только чуть приподнял подбородок.

— Бее…

Теперь уже точно.

Блеяние. Причём, похоже, не одного зверя.

Белк осклабился и встрепенулся, как гончая на потяжке.

— Вот.

Он дёрнул ручищей, и мы живо двинули на звук, почти что побежали. Но старались не шуметь.

Вскоре Белк вновь замер, показав на землю.

— Гляди.

Среди землистой пыли лежали шарики свежего, ещё сырого на вид помёта. А немного далее, на участке мягкой земли между камнями, запечатлелись ясные раздвоенные следы.

— Свежие, — выдохнул Белк, и в его глазах полыхнул задор. — Идут вверх.

Мы двинулись по следам, теперь уже не просто ища, а преследуя.

«Вот оно! Вот!» — думал я.

Сердце начало биться быстрее в предвкушении. Мы обошли ещё один каменный зуб, вышли на маленькую седловину, и Белк резко пригнулся, дёрнув меня за собой.

И ткнул пальцем куда-то за камень, за которым мы укрылись.

Дальше, метрах в трёхстах, виднелся зелёный «язык». С двух сторон он был окружён подъёмами и сужался кверху. На нём светлыми пятнами рассыпалось стадо, штук пятнадцать. И главным маркером были длинные, толстые загнутые рога у нескольких самых крупных особей.

«Козероги», — с придыханием понял я.

Белку даже не требовалось разрабатывать какой-то план, он уже знал, как нам действовать.

— Обойдёшь с той стороны, за тем камнем, — Белк указал кивком на большой валун на кромке «языка», на пригорке. — Я приближусь снизу, пугну. Они побегут от меня — прямо на тебя. Ты кидаешь свою путаницу.

— Да, — кивнул я.

— Главное — не высовываться, пока я не подам знак. Они должны мчаться точно наверх по языку. Углядят тебя раньше срока, кинутся на склоны, тогда уже не нагоним.

— Может, тогда лучше тебе бросать? — прошептал я, засомневавшись в своих возможностях. — Ты точно справишься. А я погнать могу.

— Это тебе нужно, — отрезал он. — Да и твоей штукой я пользоваться не умею.

— Согласен.

Я оставил атлатль, пращу и камни. Получше заложил болас за пояс, эдаким манером, чтобы камни не могли удариться друг о друга, и начал медленно перемещаться в указанном направлении.

Красться по кромке каменной чаши, держа ветер в лицо, оказалось испытанием для нервов. Любое движение, каждый шелест мнились вероломно громогласными. Но я полз, прижимаясь к земле, порой перебегал, когда попадалась низина. От начала языка до необходимого места было метров триста, так что у меня это заняло какое-то время.

Но когда я очутился за надобным выступом, смог на миг выдохнуть и оценить вид: весь язык был как на ладони, стадо спокойно щипало мураву, несколько юных козлят резвились поодаль. Я немедля избрал цель — не самую большую, но и не самую резвую козу, коя паслась немного в сторонке, и рядышком с ней нескладно семенил козлёнок.

«То, что нужно… — думал я, не отрывая глаз. — Непременно надо поймать и козлёнка».

Я достал болас. Неспешно, пытаясь не делать резких движений, распутал ремни, приготовившись к раскрутке.

«Точно, знак», — припомнил я.

Хладнокровно высунул руку за кромку выступа, точно там, где было оговорено. И немедля же припал к иному краю, наблюдая за началом языка, где должен был возникнуть Белк.

И через десяток ударов сердца я увидал тёмное пятно. Белк тихо вышел из укрытия. Он не орал, не размахивал руками. Они только «должны» были почуять угрозу и сдержанно приняться отходить в необходимом нам направлении. Испугаешь чересчур сильно — кинутся в разные стороны. Даже подобные мелочи надо было обдумывать, зараз предполагать, как будет действовать животное.

— БЕЕ-ЕЕ! — заревел самый крупный.

И стадо дёрнулось, как одно существо, но словно с замедленной реакцией, повинуясь главному позыву сородича.

Рога взметнулись. Кто-то шарахнулся вбок, один козлёнок сунулся было вниз, потом развернулся следом за матерью. Несколько мгновений они будто сами не понимали, куда бежать.

Крупный козёл фыркнул и первым рванул вверх по языку.

Остальные потянулись за ним.

«Туда. Давайте туда…»

Главное, направление было правильным.

Я вжался в камень и стиснул ремни боласа. Вот только стадо пошло совсем не так, как я успел нарисовать себе в голове. Никакого ровного потока: козы толкались, обгоняли друг друга, то сбивались кучей, то вдруг между ними открывались прорехи.

И где среди них моя?

Я несколько мгновений вообще не мог её найти. Потом мелькнул козлёнок — тот самый, нескладный. Ага. Значит, мать где-то рядом.

Вот она.

Почти прошла мимо.

Я выскочил из-за камня, уже не раздумывая.

Ближайшие звери шарахнулись. Кто-то резко затормозил, сзади в него врезалась другая коза. Белк снизу заорал, ещё сильнее подгоняя их вверх.

Моя цель метнулась в сторону.

— Да куда ж ты…

Козлёнок кинулся следом и едва не угодил под чужие копыта.

Я вскинул болас и закрутил. В голове уже ничего толком не считал — только старался не зацепить камнем самого себя и удержать козу глазами.

Раз.

Ещё оборот.

Она уходила.

Я бросил.

Связка свистнула куда-то выше, чем надо, и у меня внутри всё оборвалось.

«Мимо».

Но один из камней прошёл над спиной соседнего зверя, ремни вдруг натянулись поперёк ног козы, второй камень мотнуло вокруг.

Она ещё попыталась бежать.

Не вышло.

Коза рухнула на бок.

— ДА-А! — вырвалось у меня.

Она забилась на земле, пытаясь вскочить, но спутанные ноги снова подвели её. Рядом метался козлёнок и тонко, почти визгливо блеял.

Получилось.

Я даже успел ухмыльнуться.

А потом услышал Белка. Он что-то крикнул снизу — слов я не разобрал.

Я повернул голову.

Из пыли вывернулся крупный козерог. Тот самый, что первым повёл стадо вверх. Поначалу я решил, что он просто потерял направление в общей свалке и сейчас кинется следом за остальными.

Но он не кинулся.

Развернулся.

Опустил голову.

«Он что… на меня?»

До меня дошло только тогда, когда козёл уже пошёл вперёд. Не к стаду. Ко мне.

И быстро.

Слишком быстро.

Тело сжалось в один сплошной мышечный зажим, но мозг выкрикнул приказ, высеченный где-то в глубинах подсознания и опыта: «НЕ БЕЖАТЬ! НЕ ПОВОРАЧИВАТЬСЯ СПИНОЙ!»

И я буквально проглотил безумное желание рвануть от него. Десять метров. Пять метров. В последнее возможное мгновение, когда уже казалось, что рога вот-вот вонзятся в мою плоть, я резко, всем телом бросился вбок, под острым углом к его движению.

— Ха-а-а! — выкрикнул я инстинктивно.

Мимо меня пронеслось пахнущее потом, шерстью и козлятиной тело. Я кувыркнулся по камням и траве, но уже в следующее мгновение, не дав себе опомниться, рванулся вверх и вперёд, туда, где промчавшийся мимо козёл, заложив невероятный вираж, уже пытался затормозить и развернуться для новой атаки.

Но я ему не позволил. Я резко налетел на него сбоку, пока он ещё не обрёл равновесия, обхватив его могучее, покрытое шерстью туловище руками и ногами, как удав. Мы рухнули на землю в клуб пыли и яростной борьбы. Зверь дёрнулся подо мной с силой небольшого трактора. Его голова метнулась назад, и острый конец рога чиркнул у самого глаза, оставив на щеке горячий след.

— Аа-арх!!! — кричал я уже не как человек цивилизованный. Это был крик первобытного начала.

Мыслей не было. Был только древний, животный алгоритм — убить и не дать убить себя. Моя рука сама потянулась за костяным ножом на поясе. Я вырвал его и в следующем движении впился микролитами в шею зверя. Резанул с ужасным давлением под челюстью. И снова! И ещё!

Тёплая, густая кровь брызнула мне на руки, на лицо, в рот, пока мы боролись. Солёная, металлическая. Козёл вздрогнул всем телом, издал хриплый, булькающий звук. Но он не сдавался. Он бился, вырывался, его копыта били по земле, рога метались в разные стороны. Я прижался к нему всем телом, ухватившись пальцами за шерсть, и тянул на себя. Где-то рядом продолжал голосить козлёнок.

Я наконец прижал его сильнее к земле, а он слабел на глазах. И я сжимал его, хрипел до тех пор, пока последние судороги не пробежали по могучему телу. Пока тяжёлая голова не упала на землю. Пока чёрные глаза не начала застилать мутная пелена.

И тут налетела практически ненормальная тишина после рёва, блеяния и стука копыт. Я лежал на мёртвом животном, тяжко дыша, а после всплеска адреналина пришли дрожь в коленях, горячая боль на щеке и понимание того, что я только что убил его.

Сам. Своими руками. В прямом сражении.

В ушах стоял звон, смешанный с далёким, надсадным блеянием козлёнка. Я лежал на тёплом, неподвижном теле, ощущая, как его тепло просачивается сквозь шкуру, сливаясь с клейкой влагой моей и его крови.

— Он уже мёртв, — раздался голос Белка. — Вставай. Подсоби.

Я дёрнулся, оторвав лицо от грубой шерсти. Сердце трепыхалось где-то в горле, норовя вывалиться наружу. С трудом оттолкнувшись от массивного бока козла, я скатился с него на землю, на колени. Воздух вновь ударил в лёгкие. Я тут же закашлялся, выплёвывая шерсть и кровь.

Белк стоял ниже, крепко держа под мышкой того самого козлёнка. Малыш бился, вырывался, тоненькое блеяние теперь звучало как крик ужаса. А рядом, в двух шагах, на боку лежала моя первоначальная цель — коза. Болас всё ещё туго обвивал её ноги, и она, выкатив глаза от страха, пыталась оттолкнуться, встать. Рывком отталкивалась и тут же падала с глухим ударом о землю.

— Быстрее! — рявкнул Белк, и в его голосе не было ни похвалы за убитого козла, ни сочувствия. — Пока она не порвала ремни или не сломала себе ноги! Свяжи её!

Его слова выдернули меня из шока окончательно. Я заставил ноги повиноваться, поднялся. В глазах ещё стояли белые круги от напряжения, а щека пылала огнём. Я подошёл к Белку на шатающихся ногах. Он, не выпуская козлёнка, крикнул:

— Вяжи!

Я даже не помню, как в руках оказались заготовленные лоскуты. Я сел на неё и прижал коленями к земле, надавливая всем телом, но опасаясь сломать ей рёбра. Руки дрожали, пальцы не слушались.

— Ноги вместе, выше копыт, — скомандовал Белк, показывая взглядом. — И завяжи туго, там, где кости вместе.

Она закатила на меня шальные, полные страха глаза и попыталась дёрнуться, но я сумел сдержать. Её дыхание сипело, бока гуляли ходуном. Я охватил её тонкие, сильные ноги немного выше спутанных ремней боласа. Шерсть была тёплой и влажной от пота.

Я обмотал её ноги приготовленным ремнём, несколько раз туго перекрутил и затянул мёртвый узел. Когда я закончил, она могла лишь слабо дёргать связанными конечностями.

— И пасть тоже, — бросил Белк. — Она вопить будет, а нам этого не надо.

Я безмолвно сделал и это.

Только тогда я выдохнул и взглянул на Белка. Он уже не смотрел на меня. Его взор был прикован к мёртвому козлу.

— Его нельзя оставлять тут, — произнёс он.

— Что?

Он взглянул на меня как на болвана.

— Надо разделать, шкуру снять, забрать мясо, внутренности, — хладнокровно произнёс он. — Целиком мы его не дотащим.

О чём я вообще? Конечно, мы не можем оставить его так. Это еда, шкура, жир.

— Я понял, — ответил я, всё ещё не придя в себя до конца.

Белк кратко кивнул.

— Вот тебе и молоко, — усмехнулся он. — Белый Волк всё ещё с тобой. Теперь осталось только возвратиться на стоянку. Даже Вака ничего не сможет выговорить.

— Думаешь?

— Верю, — отозвался он. — И сейчас ты можешь считаться охотником, Ив.

«Охотник…» — подумал я, чувствуя вес этого слова.

Если в моём мире успех формировался связями, деньгами и достижениями, то здесь эффективность на охоте — основное мерило успеха. И вот я сделал первый шаг, чтобы стать «кем-то» в этом мире.

Я взглянул на безжизненного козерога. И негромко прошептал:

— Благодарю тебя.

Глава 10

Мы оттащили добычу чуть выше, туда, где я ещё недавно сидел в засаде, чтобы не быть на виду у всей долины. Ну и нужно было иметь хороший обзор на случай, если к нам нагрянут гости. Запах крови уже висел в воздухе плотным, сладковато-металлическим облаком, и Белк, естественно, торопился. Нас всего двое, а добычи достаточно много, чтобы заинтересовать хищников.

— Смотри в оба, — бросил он, доставая из-за пояса свой острый, оббитый кремневый нож. — Духи уже почуяли кровь. Могут явиться за своей долей.

Я кивнул, встал у края скалы, чтобы видеть подходы, и на некоторое время стал владельцем внушительного копья, коим орудовал Белк. Я вроде уже вернул себе самообладание и теперь мог трезво следить за горизонтом. Ветер, к счастью, тянул от нас, разнося запах вниз по склону. Поэтому именно та часть стала моим сектором для наблюдения. И в то же время нам же придётся спускаться как раз вниз.

Помимо этого, я также поглядывал, как работает над тушей Белк.

«Даже если мы спешим, он не суетится, — заметил я. — Примеряется, выбирает подходящее положение».

Он перевернул массивную тушу на спину, вонзил лезвие в горло у самого основания челюсти и провёл аккуратный, глубокий разрез по грудине до самого низа живота. Затем, работая пальцами и кончиком ножа, начал отделять шкуру от тела. Он не резал, а именно отделял, проталкивая кулак между кожей и плотью с характерным влажным звуком рвущихся плёнок. Шкура отходила, как чулок, обнажая тёмно-красную мышечную ткань и белые прожилки жира, что животное ещё толком не успело нагулять.

— Первым делом нужно всегда пускать кровь. На охоту мы обычно берём жерди или подвешиваем тушу на дереве. Как кровь сошла — можно начинать снимать шкуру, — пояснял он, не поднимая головы.

Через несколько минут шкура была почти полностью снята, оставалась лишь на спине и боках. Белк подрезал её вокруг коленных суставов и копыт, и серый «плащ» сошёл с туши, оказавшись у него в руках. Он расстелил её на земле мездрой вверх — это, по-видимому, и будет наша сумка.

Теперь он принялся за внутренности. С тем же хирургическим спокойствием он вспорол брюшину. Пар, насыщенный, вырвался наружу. Белк запустил руку внутрь, почувствовал что-то и вытащил на свет тёмно-бордовую, дымящуюся печень. Отрезал.

— Тут сила зверя, — сказал он, кладя её на шкуру. — Её съесть надо первому — тому, кто добыл, пока дух не ушёл.

Затем последовали малиновое упругое сердце, две плотные почки. Желудок, огромный и тёмный, он отделил особенно аккуратно, перевязав его у входа и выхода жильной ниткой.

«Его, я полагаю, в еду не особо употребляют, а вот как сосуд — самое то. Обработать как следует, и вот материал, что естественным образом не пропускает воду», — думал я.

Потом он отрезал голову. Степенно, бережно разделив позвонки с хирургической точностью и опытом. Голова с полузакрытыми глазами и могучими рогами заняла почётное место на шкуре.

— Голову всегда забираем, — произнёс Белк уже почти ритуально.

«Если бы не было спешки, можно было бы закоптить мясо тут же, на месте. Так делали достаточно часто. Мало того, что продукт консервируется сразу, так ещё и сильно уменьшается вес. Но, к сожалению, у нас такой возможности не было, нужно было вернуться как можно быстрее, — понимал я. — Если возникнут какие-то проблемы по пути, у нас будет время их решить. Но если тут застрянем, можем не успеть к закату. А с козой и козлёнком, да ещё и свежим мясом — не хотелось бы оставаться где-то в пещере».

Я не смел недооценивать хищников плейстоцена. Мне пока довелось встретить лишь волков да несколько мёртвых гиен. И пока не хотелось бы спешить с такими встречами. Почти любой аналог хищника в это время был сильнее, больше и опаснее своих потомков из моего времени. Природа старалась поддерживать баланс. Создавая мегафауну, она создала и соответствующих хищников. И человек ещё далеко не был царём природы.

Белк тем временем отделял самые мясистые части: задние окорока, мышцы спины. И жира действительно было немного. Всё, что он срезал, тут же отправлялось на шкуру. Работа заняла меньше часа.

— Духам горы в дар. Позвольте нам вернуться, и мы не забудем вашу доброту, — пробормотал Белк, отступая от останков.

Он собрал края шкуры, ловко связал их ремнями, получив огромный шерстяной тюк.

— Нам нужны ещё ремни, — он повернулся ко мне и указал на болас, которым была опутана коза. — Козлёнка будет проще вести. Он пойдёт за матерью, а нам будет легче.

— Как скажешь, — согласился я.

Мы разобрали болас. Из кожаных ремней я под руководством Белка быстро сплёл простую, но надёжную привязь для козлёнка — что-то вроде шлейки. Малыш бился и дрожал, когда я накидывал её на него, но смирился быстрее своей матери. Та же рвалась до тех пор, пока совсем не обессилела. Мне, с одной стороны, было больно наблюдать за лишённым свободы животным. А с другой, без этого у меня не получится выкормить волчонка. Такие уж правила в этом мире. И я уж принял их.

Козу, связанную по ногам и с завязанной мордой, Белк без лишних слов взвалил себе на плечи, как мешок с цементом. Она лишь глухо захрипела, но дёргаться не стала. Может, смирилась, а может, силы копила, кто его знает.

— На тебе тогда тюк, — махнул он головой. — Ну и мелкого поведёшь. Мы быстро всё сделали, сможем идти спокойно. Главное — не бежать, не видя ничего. Как устанешь — говори, сядем отдохнём. Но помни, что день короткий.

— Да, помню я, — улыбнулся я. — Думаешь, теперь отношение ко мне в племени изменится?

— Может… немного, — ответил он. — Но теперь будет сложно сказать, что от тебя нет толку. Как бы ты там ни был умён, все твои… боласы, пращи — это не то, что нужно племени. Им нужно мясо.

— Так это то, что потом принесёт куда больше мяса, — ухмыльнулся я.

— Какая разница, что будет потом, когда завтра отправишься на Ту сторону?

— Действительно, — задумчиво ответил я, хватаясь за тюк. — А ведь над этим сто́ит подумать. Может, я всё слишком усложняю?

— Думаю, что так и есть, — сказал Белк, шагая вперёд.

— Ух! — выдохнул я, закидывая мешок за спину.

Я шёл за ним, как и раньше, точно след в след. Это уже становилось какой-то привычкой. Но вроде на охоте только так и надо. Один ведёт — другие следуют за ним. И я не мог в очередной раз не поразиться его физическим кондициям. Взрослая горная коза должна весить не меньше… шестидесяти килограммов. А он шагал так, будто вообще ничего не было на плечах. А вот я уже начинал смахивать пот со лба. А ведь сколько там в шкуре? Двадцать? В любом случае мне оставалось только завидовать такой невероятной генетике, помноженной на постоянный физический труд и активную жизнь.

«Вот точно, были у него в роду неандертальцы. И он сохранил лучшие черты от обоих видов. Высокий, широкоплечий, с мощной мускулатурой и крепкими костями. Да при том, что он ещё растёт и вовсе не на пике формы, — думал я. — Страшно представить, насколько сильным он станет в будущем. Такому уж точно путь в Гормы».

Мы начали спуск. Спускаться с грузом оказалось куда сложнее, чем подниматься налегке, что неудивительно. Каждый шаг вниз отдавался ударом в колени и спину, нагруженную неуклюжим тюком. Так ещё и приходилось следить за козлёнком, который то и дело рвался вперёд, едва не опрокидывая меня. А всё дело было в том, что впереди шёл Белк с козой на плечах. Я вообще не понимал, когда он начнёт уставать?

«Такой мелкий… А силы… — думал я. — Хотя, если вспомнить того козла, ничего удивительного. Как мне вообще удалось его убить».

Да, я уже гордился хотя бы тем, что смог убить козла. Нет, во мне не было той напыщенной глупости и опрометчивости, что позволила бы недооценивать козерога. Просто я представлял, с кем мне ещё придётся сталкиваться в этом мире, где даже травоядные могут быть настоящими монстрами.

Ещё я приметил, что теперь Белк не вёл напрямик, по самому очевидному пути. Вместо этого он петлял, выбирая маршрут с каменными гребнями и провалами.

— Запах наш по ветру идёт, — пояснил он на одной из остановок, переводя дыхание. — Если кто поднялся по нему, мы можем сбить его со следа. Или хотя бы запутать. А ещё лучше, если пойдём там, где ветер меняется.

Белк выбирал лишь определённые седловины и выступы, такие, где воздух разделяется и огибает скалу. Шли мы только по подветренной стороне. И таким образом наш запах всё время уносило в пустую сторону склона.

«Всё гениальное — просто?» — усмехнулся я, думая обо всём этом.

В такие моменты понимаешь, что мастерство складывается из мелочей и нюансов. Мне оставалось только внимать с разинутым ртом.

Жаль, разговаривали мы мало. За весь путь сделали шесть остановок. Небольших, чтобы успокоить сердце, дать отдохнуть ногам, поправить ношу, проверить, не развязались ли ремни на козлёнке. Солнце к этому моменту уже миновало зенит и начало клониться к западу, растягивая наши тени.

— Мы точно успеваем? — колебался я.

— Всё нормально, — констатировал Белк, присматриваясь к знакомым ему ориентирам в долине. — Поспеем.

На седьмой остановке, когда мы разместились в тени низкого уступа, я ощутил, что сил-то истратил не так много, а внутри всё ещё кипела энергия, будто не успела выйти во время схватки. А может, я наконец расходился. Не знаю, просто было такое ощущение, словно меня распирает энергия. Хотя, наверное, это удел юноши, а я просто позабыл, каково это, когда кажется, что нет ничего, что было бы не по плечу.

И на фоне этого подъёма в голову пришла занятная мысль.

— Белк, — произнёс я, — дай мне дротик. Хочу испытать.

Он взглянул на меня с привычным скепсисом, но без слов достал из вязки один дротик и протянул.

— Только не потеряй. И не сломай. А то Дака тебя сломает, он может.

— Попытаюсь, раз такое дело, — обязался я, беря в руки свой топорный атлатль.

Стал я в нескольких шагах от уступа, дав себе пространство для замаха. Целью избрал небольшое деревце метрах в тридцати по склону ниже.

Положил древко дротика на направляющую, упёр пятку в кость.

И попытался припомнить инструкции реконструкторов, собственные ощущения на слётах. Нужно было не просто метнуть, а как бы… ударить кнутом — хлёстко и резко!

Я отвёл руку назад, замахнулся… и опустил руку.

— Фух… — выдохнул я, концентрируясь.

— А что дальше?

— Ты меня спрашиваешь? — поинтересовался Белк.

— Да нет, я сам с собой.

— Да? Нет? — не понял он.

— Неважно.

Попрыгал, размял конечности и плечи. Вновь взялся, отвёл атлатль назад, сжал обмотанную кожей рукоять и…

ШУХ!

Рука дёрнулась!

— ХА! — выкрикнул я.

— Тише ты! — бросил Белк.

А я только смотрел за полётом дротика. И… первый бросок вышел неудачным, даже жалким. Слишком сконцентрировался на силе и совсем забыл о технике и направлении. Дротик свалился с атлатля, как только я начал движение, и уныло упал на камни.

— Рукой попробуй, тогда точно получится, — посоветовал Белк.

— Неплохой совет. Но пока откажусь, — отозвался я.

Во второй раз я уже был аккуратнее, не спешил. Сосредоточился на движении, положении в пространстве. Чтобы древко как бы скользило будто по рельсам.

Только теперь в конце рывок вышел каким-то скомканным, но дротик хотя бы полетел!

— Да!

Но он описал короткую дугу и вонзился в склон, не долетев до деревца.

— Не… — осклабился Белк.

Провал, да. Но в последний миг я ощутил, где и когда приложить силу. Миг, когда движенье руки множится на длину рычага и придаёт снаряду огромную силу. Но нужно было его закрепить.

— Ну что, готов? — осведомился Белк, уже вставая.

— Ещё один, — выдохнул я упрямо. — Последний.

Он нетерпеливо махнул ручищей и сел на зад.

Я прикрыл глаза на мгновение, откинув всё. Осталось только тело, деревяшка в руке и мишень впереди.

— Соберись… спокойно…

Я сделал замах, чтобы набрать инерцию. И тут же — резкий толчок! И рывок в нужный момент!

Дротик сорвался с направляющей! Засвистел в воздухе!

И теперь его полёт был иным — низким, стремительным! Он промчался над склоном и вонзился далеко за тем деревцем.

— Полетел! Видал как?! — ликовал я как дитя малое.

— Видал. Занятно, — оценил Белк. — Но нам пора. И собери дротики. И ещё я ожидать не буду, — произнёс он, уже поднимая козу на плечи.

Я спустился, вынул оба дротика из земли и отдал Белку. Подобрал свой распроклятый тюк, наладил шлейку на козлёнке, который всё это время жался к скале.

— Ну-с… продолжим.

Мы вновь двинули в путь.

«Неужели мы дошли… — думал я, тяжело дыша. — И даже живы. Хорошо».

Через примерно час после крайней остановки бор повстречал нас плотной, свежей тенью. Тут, под соснами, дух хвои наконец-то перебил сладковатый металлический запах крови, что травил нас весь спуск. Солнце, хоть и упорно склонялось к западу, ещё даже не затронуло зубцов далёкого хребта. Мы успели, и даже с неплохим резервом.

«А я повидал много нового, ещё и молоко добыл», — уже спокойно радовался я.

И пока ноги сами несли по известной тропинке, мысли начинали накручивать нервы.

«Как же меня племя встретит? — размышлял я. — Увидев козу, мясо… Вака воспримет это как угрозу?»

Но тут же я мысленно махнул рукой. Какая разница, что он там воспримет. Он что угодно может посчитать угрозой. Вопрос в другом: что теперь? Сидеть и ожидать следующего удара? Никак нет. Так не пойдёт. Если сегодняшний поход что-то и доказал, так это то, что я могу не только выживать, но и добывать. Значит, нужно добывать. И защищать то, что добыл.

Прямо перед тем, как вылезть из последней полосы леса на обнажённое пространство перед лагерем, Белк встал в тени большой сосны. Он молча взглянул на меня.

— Готов? — спросил он негромко, одним выдохом.

— Как никогда, — ответил я, и мы шагнули из тени на свет.

Нас заметили практически сразу. Вначале дети, игравшие у края. Они замолкли, вытаращившись. Затем женщины у костров подняли головы. И по стоянке пронёсся взволнованный шёпот. Люди стали выходить из шалашей, бросая работу. Охотники, что уже возвратились с дневного промысла и разделывали улов у общего костра, застыли с ножами в руках.

А мой взгляд выхватил троих у входа в пещеру: Горма, Сови и… Ваку. Они о чём-то говорили, но наш выход прекратил их болтовню. Вака круто обернулся, и его чёрствый взгляд скользнул по мне, по Белку, по ноше на наших плечах. Он что-то коротко бросил Горму и устремился к нам. Горм и Сови, перекинувшись взглядами, двинули вслед.

Из шалаша, где лежало дитя, выскользнула Уна. Завидев меня, она буквально просветлела лицом.

— Ты вернулся, — нежно сказала она, подходя ближе.

— Я же обещал, — ответил я, стараясь улыбнуться. Но улыбка не получилась. Потому что к нам уже подходил Вака.

Он встал в двух шагах.

— Где вы были? — спросил он низким и нарочито громким голосом, чтобы слышали все.

Внутри всё скорчилось в комок. Но прежде чем я нашёл что сказать, вперёд на полшага вышел Белк.

— На охоте, — ответил он без затей, смотря Ваке прямо в лицо.

— Неужто я посылал вас на охоту?

Белк молчал, но его молчание показалось мне упрямым и немного дерзким. Не самый лучший тон для начала.

Тогда заговорил я.

— Мы двинули по повелению Белого Волка, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — За даром ему. Его ребёнку.

Вака неторопливо перевёл взор на связанную козу.

— Тогда дари ему кровь, — выговорил Вака с холодной убеждённостью. — Как и положено.

— Нет, — ответил я чётко и неожиданно твёрдо даже для меня самого.

Брови Ваки поползли книзу. Но тут вперёд вышел Сови. Его скрипучий голос раздался с непривычной для шамана властностью.

— Белому Волку нет нужды в крови сегодня, — заявил он, ударяя посохом о землю. — А у волчонка, как у любого дитяти, есть жажда молока. И она… — он указал на животное, — …даст это молоко. Таков нынешний дар. Таково виде́ние! Таков зов!

Вака медленно повернул голову к старику. В его взгляде было что-то опасное, почти непочтительное.

— А кто же позволил Белку отправиться с… — он намеренно запнулся, будто подбирая слово, — …Ивом на охоту?

Теперь вперёд ступил Горм.

— Это я позволил, — сказал вождь.

— Ты хочешь потерять ещё больше охотников? — почти прошипел Вака.

— Белк — сильный охотник. А Ив… — Горм бросил на меня тяжёлый взгляд, — …уже показал, что тоже не слаб.

— А разве молоко прокормит мужчин, что несут всем мясо? — парировал Вака, переведя разговор в практическую плоскость, где чувствовал себя хозяином.

Наступила моя очередь. Я наклонился и с глухим ударом сбросил окровавленный тюк из шкуры к его ногам.

— Молоко — не прокормит. Но вот это — прокормит, — сказал я.

Шкура распахнулась, обнажив внушительную груду тёмно-красного мяса, бордовую печень, малиновое сердце и голову с величественными рогами.

— Я отдаю это всем. Отдаю тебе. Отдаю остальным охотникам. Всем волкам. В знак благодарности. За то, что позволили быть здесь. Стать… волчонком.

По стоянке пробежал одобрительный гул. Но Вака не смотрел на мясо. Он смотрел на меня.

— Разве справедливо распоряжаться тем, что добыл не ты? — шипел он.

— Это моя добыча, — отрезал я.

— Неужели ты хочешь, чтобы все поверили, — голос Ваки зазвучал насмешливо и громко, — что ты смог убить взрослого горного большерога?

Белк сделал шаг, встал рядом со мной, плечом к плечу.

— Мои руки лишь сняли шкуру, — сказал он на всю стоянку, глядя не на Ваку, а на людей вокруг. — А кровь пустил — Ив.

Горм поднял руку, требуя тишины.

— Разве это не мясо? — спросил он, обводя взглядом общину. — Разве не Ив принёс его?

Вака замер. Его взгляд перекатился с Горма на Белка, а затем снова упёрся в меня. В его глазах что-то словно переоценивалось. Будто он искал новое направление, ощутив, что старое обрывается.

— Вот, значит, как, — наконец произнёс он, и в его голосе уже не было открытой насмешки. — Похоже, твоя рана уже зажила, волчонок. Значит, пора ходить на охоту со всеми.

«Решил, значит, поменять тактику… Белк был прав», — подумал я, ощущая холодок, пробежавший по спине.

— На охоту он начнёт ходить, — начал вновь Горм, — когда волчонок начнёт жить без него.

Вака медленно, очень медленно обернулся к вождю.

— А тебе ли решать, когда охотникам ходить на охоту? — прозвучал тихий вопрос.

Наступила тишина, в которой был слышен только треск углей в костре. Горм выпрямился во весь свой рост.

— Мне решать, — сказал он с холодным спокойствием, — кто уйдёт со стоянки. И кто вернётся. Или ты сомневаешься, что я могу себе это позволить?

Они смотрели друг на друга — старый вождь и первый охотник. Казалось, сама земля затаила дыхание. Наконец Вака качнул головой, и на его лице появилась кривая, невесёлая ухмылка.

— Горм… недаром мудрейший, — произнёс он с преувеличенной почтительностью. — И, наверное, видит больше, чем прочие. И раз уж Белый Волк требует… — он бросил взгляд на Сови, который неподвижно стоял, как истукан, — …значит, так тому и быть.

Он наклонился, и его мощная рука потянулась не к мясу, а к тому, что лежало поверх всего, — тёмно-красному, упругому сердцу козла. Он поднял его, и оно закапало тёмным соком на землю.

— Я не видел, как ты убил зверя, — сказал Вака, глядя уже не на Горма, а прямо на меня. — Но если в тебе достаточно силы для этого… значит, скоро племя получит нового охотника.

Он произнёс это как приговор. Как публичное признание силы, от которого уже не откажешься.

И в тот же миг раздался голос Горма:

— Племя уже получило охотника.

Вака замолк, держа в руке ещё тёплое сердце.

— Или сердце в твоих руках — заячье? — продолжил Горм. — А может, ты считаешь, что Белк солгал перед всеми нами?

Охотник перевёл взгляд на Белка. И в этот миг я увидел в его глазах нечто новое. Что-то похожее на… настороженность.

«Неужели… он опасается Белка? — мелькнула дикая мысль. — Или это что-то другое?»

Он медленно повернулся обратно к Горму, и ухмылка исчезла с его лица.

— Раз так… — произнёс Вака с подчёркнутой, почти театральной серьёзностью, — …я рад, что у племени новый охотник. Пусть мы и потеряли уже четырёх, ещё не дойдя до верхней стоянки.

Он бросил сердце обратно в шкуру, вытер руку о своё бедро и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл прочь. Горм молча смотрел ему вслед. Сови вздохнул, будто сбросил невидимую тяжесть. А по стоянке, сдержанно, но уже громче, пошёл говор. Люди смотрели на мясо, на козу, на меня.

А я выдохнул. Я сдерживал дрожь всем телом, но, снова вдохнув, почувствовал, как она начала понемногу отпускать.

— Ну что, Ветер теперь не будет голоден, да? — сказал Белк, тыкнув меня в бок. Он, похоже, хотел меня подбодрить.

— Да, — с нервной улыбкой ответил я.

Глава 11

— Вот молодец, — хвалил я Ветра, держа этот серый комочек на руках, как ребёнка. Другой рукой я придерживал мешок из желудка с новой смесью. — Мне пришлось потрудиться, чтобы добыть тебе молока, — улыбался я.

Сейчас уже достаточно рассвело, но Зиф почему-то не спешил приходить к своему рабочему месту. Вместо этого он о чём-то долго общался с Дакой, что для него, при его необщительности, было удивительно. Наверное, обсуждали, как будут переносить все его материалы, инструменты и заготовки. Стоянка вообще уже кипела работой, хотя раньше в такое время только-только пробуждалась ото сна. Ну, переход — дело серьёзное, ничего тут не поделаешь.

— Всё? — спросил я, когда волчонок дёрнул мордочкой. — Как скажешь.

Мы с ним отправились в отхожее место за местной свалкой и вернулись к нише. Я уложил его на лежанку с тёплыми камнями и на какое-то время залюбовался этим маленьким милым хищником, который, возможно, когда-нибудь перегрызёт мне горло. Я сам на это подписался, судить тут некого.

— Так… надо думать, как теперь прокормить ещё двух питомцев, — прошептал я, глядя на козу, привязанную к деревянному столбу, сооружённому мной вчера. Козлёнок не отходил от неё, но производил жутко много шума, отчего на меня начали бросать не самые хорошие взгляды.

«Вот так вот. Хотел как лучше, а получилось, как всегда», — горько подумал я.

— Как же ты мне дорого обходишься, — сказал я, глядя на Ветра.

То, что я добыл молоко, избавляло меня лишь от части проблем. И в то же время сразу прибавляло аккурат примерно столько же. И вчера с самого утра я только и занимался, что решением этих проблем.

«Стыдоба-то какая… — думал я, вспоминая, как после стычки с Вакой я осознал, что мои слова о том, что „всё это“ — дар всей общине, немного мешают. — Надеюсь, они просто подумали, что я перепутал как-то слова, а не просто взял и забрал всё обратно. Нет, ну по сути-то я всё потом отдал, просто мне потребовалось кое-что взамен.»

А в частности, из того, что по праву считалось моей и Белка добычей, мне пришлось выменять практически всё. Но зато я приобрёл шикарный обработанный пузырь из желудка какого-то жвачного в обмен на наш, плюс сердце и кусок мяса. Да, у меня имелся сырой, о чём позаботился Белк, но с его обработкой пришлось бы жутко повозиться. И сам бы я точно не справился. А теперь у меня есть отличный сосуд для кормления волчонка.

— Мне кажется, я вообще никогда не смогу отплатить Белку за его помощь, — с выдохом прошептал я. Внутри так и скребло от этого ощущения, что ты кому-то обязан. Да не просто обязан, а должен столько, сколько за всю жизнь не уплатить.

Шкуру, большую часть мяса и печень я выменял на птичьи яйца и вытопленный костный мозг. Если прошлый коктейль зависел от печени, то теперь, даже когда основой стало молоко, этого было недостаточно. Волчье молоко вообще поразительное вещество. В нём жиров минимум в два раза больше, чем в козьем, и для баланса я решил использовать костный мозг — он и храниться мог довольно долго. И помимо жирности, всё то же исключительно высокое содержание белка — в три-четыре раза больше, чем в козьем. Естественно, тут тоже пришлось корректировать с помощью птичьих яиц.

— Интересно, а какие-нибудь спортсмены задумывались о том, чтобы добывать волчье молоко? — вдруг возникла совершенно нелепая мысль. — Ладно, главное, чтобы желудок справлялся с этой термоядерной смесью. Нужно пережить эти три недели, а там уже можно переводить на твёрдую пищу, — сверялся я с рассказами Лены.

Но не всё было потрачено только лишь на Ветра. Голову козерога, или, как говорят здесь, — горного большерога, мне удалось выменять на несколько костяшек и кусок обломанного древка для копья. И это всё я планировал пустить на создание первобытного серпа и ещё что-нибудь полезное. Ничего подобного тут ещё не было за ненадобностью, а вот мне как-то придётся кормить козу. И скорее всего, до того, как окажемся на верхней стоянке, собирать траву ниже по склону.

«И уже придётся ходить одному… — с беспокойством подумал я. — Там я могу быть отличной мишенью. А значит, надо начать уделять больше внимания тренировкам с пращей и копьеметалкой. Моё единственное преимущество — техническое превосходство. Но недостаток опыта пока не позволяет об этом даже думать.»

И это при том, что у меня и так была куча планов. Но сегодня обязательно нужно разобраться с серпом, он по совместительству может в случае необходимости использоваться и как оружие. И желательно сделать какой-то запас травы для козы. Ох уж это животноводство… уже чувствую, сколько меня ждёт мороки.

Я наконец увидел идущего ко мне Зифа. Неандерталец, как всегда, раскачивался из стороны в сторону, как медведь. Да и по размеру он был немногим меньше. Он подошёл, бросил на меня взгляд и занял своё место.

— Зиф, — позвал я, но он даже не оглянулся. Хотя я знал, что он слышал и, как бы промолчав, согласился продолжить диалог. — Мне нужно несколько малокамней… — подошёл я ближе и показал пальцами где-то четыре-пять сантиметров.

Мы сразу сошлись, что микролиты будем называть «малокамни». Ну, маленькие камни, всё понятно и просто. И я знал, как нужно вести себя с ним — просить прямо и ясно, а Зиф вообще редко отказывал. И ему уж очень нравилась моя техника призматического нуклеуса. Сложно было не заметить, что отходов стало на порядок меньше. Он чуть ли не на сто процентов расходовал каждую заготовку. Я даже не представлял, как он будет рад, когда мы дойдём до протометаллургии. Это пока мечты, но мысли уже были.

— Такие? — спросил он, показывая один из тонких кремнёвых отщепов.

— Да, думаю, подходит, — кивнул я. — Только вот тут… — я показал пальцем на основание, — давай потолще, чтобы не сломался ненароком.

— Понял, — махнул он головой и одновременно ударил по камню.

— А ты… топор делаешь? — поинтересовался я.

— Да, Дака сказал.

— Ага, понял. Ладно, скажи, как сделаешь.

— Да, — кивнул он своей громадной косматой головой.

— И ещё, посмотришь за Ветром и рогатыми? — спросил я.

Тут Зиф уже повернулся, только посмотрел не на меня, а на волчонка. Не знаю, пытался ли он скрыть это, но удавалось ему не очень. Он на удивление привязался к Ветру. По-своему, конечно, но привязался. Я часто видел, как он подходил к нише, присаживался и смотрел на щенка. А когда дал покормить, так он вообще не мог даже шевельнуться, в таком шоке был. И это-то тот, кто любого в племени мог переломить пополам. Но явно млел перед малышом.

— Посмотрю. Никто не подойдёт, — свёл он брови, и в голосе проявилась решимость.

Я как раз беспокоился по этому поводу. Не исключал, что тот же Вака или Ита могут просто что-то сделать с щенком. Уж травница придумала бы способ. А под присмотром Зифа — даже лучший охотник не решится приблизиться. Его каменная площадка была эдакой крепостью, в которую до недавнего времени вообще мало кому был ход. А сейчас даже на Белка особо не обращает внимание.

— Слушай, а ты где достал этот камень? — спросил я, приглядываясь.

В груде камней, коим предстояло стать заготовками, я увидел иссиня-зелёную породу. И кажется, я знал, что это за камень.

— Высоко ходил. Там видел красивый. Принёс, а он плохой. Не слушается, — ответил он и вернулся к работе, словно потеряв интерес к разговору.

«Да вот нет, мой друг. Этот камень совсем не плохой…, но и слушаться он не обязан ещё пару десятков тысяч лет. А вот потом его очень полюбят», — с радостью подумал я.

— Слушай, ты только не оставляй его. Как пойдём на новую стоянку, возьми с собой, хорошо?

— Зачем? — резонно спросил он.

И вот что я ещё любил в Зифе, так это то, что мне не было необходимости детально расписывать ответ:

— Я научу тебя слышать этот камень.

Глаза у него сверкнули на миг, но тут же погасли. Главное, он кивнул, и мне этого было за глаза.

А я сразу направился на стоянку. Там как раз был завтрак, или то, что можно было так назвать. Мне приходилось пользоваться той выдолбленной миской, что дал мне Белк. И я подумывал, что надо бы сделать хотя бы палочки на манер азиатских. Но даже это вызывало сомнения: я и так считался странным, а ещё и есть буду не как все. Придётся пока потерпеть.

Выйдя к очагам, я увидел, что сегодня едой заведует Анка. Это была женщина лет сорока с совершенно отсутствующим вкусом, судя по той еде, что она готовила. Но благо сегодня в нашем рационе было то, что не требует особых навыков. На довольно толстые прутья были нанизаны дары охоты и собирательства — грибы (по виду сморчки), какие-то корни и, конечно, мясо. Скорее всего, оленье. Вчера охотники притащили несколько молодых, видимо, неудачно мигрировавших неподалёку.

«Вообще, интересное тут распределение еды, — думал я про себя. — С одной стороны — всё общее. Но с другой — зависит от вклада. Охотники и другие мужчины получают больше, чем женщины, даже те же собирательницы. Детей тоже обделяют, что не может не сказываться на их физическом состоянии. Но сейчас еды мало, слишком задержались на стоянке. Вблизи уже всё тщательно обобрано, стада уходят всё выше, даже птицы заприметили, что тут небезопасно.»

К этому многие имели и свои запасы. То бишь, те же охотники имели свою часть мяса. Собирательницы тоже что-то откладывали. Но большая часть уходила в общий котёл и на заготовку. Хотя сейчас почти всё съедалось сразу — не было излишков. А сам процесс приготовления еды растягивался на весь день, перетекая из завтрака в обед, а если повезло — то в ужин. И был какой-то костяк тех, кто ежедневно готовил еду, меняясь друг с другом.

— Анка, — бросил я, подходя со своей деревянной миской. Тут у всех была какая-то нехитрая посуда — плоские камни, кора, шкуры — в ход шло всё. — Есть что-то для меня? — спросил я.

Она одарила меня раздражённым взглядом, но всё же взяла один из прутов, что уже провели достаточно времени над тлеющими углями. И в тарелку мне отправился хребет какой-то птицы, пара сморчков и кусок оленины вообще без жира. И всё это выглядело грамм на двести пятьдесят.

А вот за водой придётся после еды отправиться на ручей. На стоянке было что-то вроде бочки — точнее, каркас из дерева и герметичная шкура в нём, где хранилась вода. Но она совсем не внушала доверия. Я-то знал, каких чистоты руки там бывали.

— Ты весьма щедра, — улыбнулся я.

— Тебе больше не надо, — выплюнула она. — И ты не дал племени добычи.

— Не понял? — спросил я. Да, я забрал часть, но много мяса отдал на общий откуп, себе мы с Белком оставили один кусок, он сказал, так надо.

— Первая добыча, ты делать должен, кормить, — прошипела она.

И тут я опять ничего не понял. Что я должен? Кого кормить? Так я отдал часть же. Её вчера вроде за обе щёки уплетали поутру…

— Ив, — услышал я позади скрипучий голос.

Обернулся, а это Аза присел на шкуру с корой в руках, что заменила ему миску.

— Подойди, — попросил он.

Я глянул ещё раз на Анку, но та только дёрнула носом и отвернулась. А я подошёл к Азе и присел рядом.

— Аза, о чём она говорила? — спросил я. Он, похоже, всё слышал.

— Ты принёс первую добычу. И все ждали, что ты предашь её огню, да дашь всем вкусить дар твоей охоты, — ответил он, глядя на меня.

И тут-то шестерёнки в моей голове закрутились.

— Я должен был сделать еду? — уточнил я.

— Да. Первая охота. Не думал я, что соколы не знают об этом, — покачал он головой.

«Да соколы, может, и знают… Ох…» — подумал я.

— А если я не готовил?

— Плохо, — качнул он головой. — Не любишь ты племя. Плохо думаешь о всех.

Ну нет. Я на этом прокололся? Да не может быть.

— Погоди, я просто не знал, что так надо. Мне никто не сказал.

Он посмотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Незнание законов не освобождает от ответственности».

— Никто не говорит о том, что знают все.

— И сейчас все думают, что я плохо к ним отношусь?

— Все — нет. Все ждут перехода, а думают о таком только те, у кого есть время думать. Но лучше одарить племя горячим мясом. Поделиться даром духов, что позволили тебе убить зверя. Так правильно. Так учили предки.

— Я понял, — сказал я, прикусив губу. — Ещё ведь не поздно?

— Вечером, когда сядет солнце. Тогда покорми Горма, Сови и охотников, дай старикам, потом женщинам и детям. И сам садись у костра, расскажи, как охота была. Как поймал зверя, как убил его. Расскажи всем, поделись с ними.

— Фух… значит, не поздно, — выдохнул я. — А мне нужно… как-то сказать об этом? Ну, чтобы племя знало.

— Нет. Вечером, как все будут у костра, тогда и скажи, что хочешь поделиться даром духов, что помогли в охоте. И всё.

«Так-так. Похоже, я взял и пропустил какой-то важный ритуальный момент. И надо это обязательно восполнить, — понимал я. — И Белк ничего не сказал! Хотя, не думаю, что он специально.»

— Вечером всё будет, — сказал я Азе.

Я быстро разобрался с едой, попутно общаясь с Азой. Он был одним из тех, с кем я мог говорить свободно. И я был за это очень признателен. Позавчера, после охоты, он был одним из немногих, кто пришёл поздравить меня. В своей манере, но я это воспринял именно так. Помимо него ещё подходил Канк, Сови и даже несколько женщин. Ну и Уна, одновременно с тем, как ругала меня за такую «авантюру», но, вроде, она начинала мириться с некоторыми моими решениями, уже не так активно пытаясь убедить меня в их… рискованности.

И следом отправился проведать Уну в её шалаше, где она жила и так же принимала пациентов. На стоянке почти не было индивидуальных жилищ. Большинство жило группами по четыре-пять человек, другая часть в пещере — те, кто пользовался особым уважением.

«Это же и мне рано или поздно придётся жить с кем-то вместе, — подумал я. — А ведь я уже так привык к своей уютной нише. Удивительно, насколько люди адаптивны. Хотя ещё с времён армии помню, что спать можно где угодно и в любом положении.»

Главное, сейчас, когда проклятье Змея уже почти ушло, не требовалось постоянно следить за ребёнком. Мы решили даже перенести его к одной из «кормилиц» — женщине по имени Лая, что следила за самыми маленькими детьми. Естественно, всё ещё проведывая, но дав весьма чёткие инструкции. Особенно сложно было убедить в мытье рук — но Уна филигранно убедила, что это всё для борьбы со Змеем. И, наверное, эту инновацию нужно проталкивать именно под влиянием таких вот проклятий.

— Уна-а! — позвал я, подойдя к шалашу.

И беспардонно откинул шкуру её жилища. И тут же увидел обнажённую женщину. Она как раз была ко мне лицом, а спиной — к Уне. И я на миг застыл, глядя на грудь. Но тут же себя одёрнул, выскочил и на автомате бросил:

— Извиняюсь!

— Что? Ив? Заходи, — сказала Уна.

— Я, пожалуй, сначала проведаю Ранда, — сказал я, ощущая, как ускоряется сердце, и направился к нужному шалашу.

Я полностью осознавал, что в данном мире даже близко нет никакого понимания о приличиях. Так как таких конструктов в принципе ещё нет. Если бы было теплее, тут бы все щеголяли голышом или в набедренных повязках. И то не факт. Но у меня-то они были, от этого не так просто избавиться. И резкое созерцание женской груди всё же вызывало стыд. Хотя и видеть мне приходилось часто. Тут никто не прятал их, когда кормил грудью или когда шкура как-то не так себя вела.

— Фух… Так, нет, тут ничего такого. Будто никогда не был у химба или мурси. Давай-ка приведи мысли в порядок, — говорил я себе.

Даже в прошлом теле, по молодости, мне доводилось бывать и в Намибии, и в Эфиопии, да и в других местах, где есть племена, спокойно относящиеся к такому аспекту. А тут краснею, как… юнец. Ну да, точно, иногда я об этом совсем забываю.

— Ну, что тут у тебя? — спросил я, заходя в шалаш, что был отдан под одного Ранда — ещё один из немногих индивидуальных шалашей.

— Ты чего красный? — сразу спросил он.

— Жарко, — бросил я, подходя ближе.

— Да ничего не жарко, — удивился он.

— Помолчи, Ранд, просто немного помолчи.

— Ещё ты мне будешь говорить, что делать! — бросил он, тут же вспыхнув, как бенгальский огонь.

— Ох, и за что мне это всё?

— А надо было убить меня, когда было время! — усмехнулся он.

— Да вот и я думаю, может, я неверное принял решение.

— Давай ногу смотри, уже всё решил, — наслаждался он.

Мне так хотелось немного надавить на рану, так, чтобы привести в чувство. Но я посчитал, что это ниже моего достоинства. И просто занялся уже почти рутинным осмотром.

— Слышал, ты на охоту ходил. Неужели и вправду большерога убил? — спросил он.

— Да, убил. Ты же тут лежишь, кому-то надо охотиться, — а вот это не было ниже моего достоинства.

— Не тебе говорить… — прорычал он.

— Да к тебе не то чтобы много кто приходил. Радуйся, что я ещё прихожу.

— Когда я встану на ноги…

— Если встанешь… не забывай, что твои ноги в моих руках.

Тут ему уже нечего было ответить, и я спокойно поменял ему повязку. Только когда наложил свежую и обмотал берестой, он заговорил вновь:

— Ты и впрямь сам убил его? Не Белк? — спросил он с неверием.

— Белк помог. Он погнал стадо на меня. Мы были наверху, нашли зелёный язык, там большероги. Я спрятался и ждал. Когда он ринулся на меня, мне повезло отскочить в сторону. А дальше… я его убил, — кратко рассказал я.

— Мало кто может убить большерога в одиночку, — прошептал он.

— Это что, признание моей силы?

— Нет, просто тебе помогли духи. Не более, — ответил он, подразумевая, что мне просто повезло.

— Слушай, а что ты делал с мясом первой добычи? Ты ведь тоже… даровал его племени?

— Каждая первая добыча должна быть дарована всем. А вот ты, похоже, решил, что племя не стоит добычи, — ухмыльнулся он, похоже, понимая, что я просто не знал об этом.

— Мог бы и сказать, — достаточно глупо упрекнул я его.

— Обойдёшься, соколёнок. Тебя ведь, небось, уже никто так не называет после первой охоты, — в каждом его слове ощущалась желчь и неприязнь.

— Не называет. Говорят даже, что я мог бы стать новым молодым волком, — слукавил я с явным удовольствием.

— Не ври! — рявкнул он.

— Даже не думал, — спокойно ответил я. — И тебе тоже не следует больше называть меня соколёнком.

— Это с чего? Я буду называть тебя так, как есть. Это правда. А не твоя ложь.

— Да? А кто потащит тебя на летнюю стоянку?

Он прищурился.

— Меня не бросят.

— Да что-то я не заметил желающих, — парировал я, глядя ему в глаза. — Ты был нужен племени, когда мог охотиться. А кому ты нужен теперь?

— Когда кость вернётся…

— А если не вернётся? Если ты не сможешь бежать? Что тогда? Что ты умеешь делать, кроме охоты?

— Я… я умею много.

— Ха-ха, — усмехнулся я. — Не ври мне. И себе тоже.

«А что теперь, а, Ранд? — думал я, вспоминая его же слова о стариках, детях и прочем. О слабости и силе. У меня было время подумать об этом. — Что теперь ты думаешь?»

— В племени живут лишь те, кому есть что дать. Те, кто только берёт, — не живут в племени. Старейшины дают знания, передают опыт. Женщины несут в этот мир жизнь. Охотники — охотятся. Дети — ждут своего часа. А что ты? Что можешь ты, Ранд?

Я не хотел говорить ему прямо, что он не прав. Нет, я хотел, чтобы до него дошло самостоятельно. Уж я-то тебя перевоспитаю! И не с такими имел дело!

— Когда кость станет крепкой, я тебя…

— Убьёшь? — спросил я, подойдя ближе и глядя ему в глаза. — Нет, Ранд. Ты теперь слаб. А я становлюсь лишь сильнее с каждым днём. Ты видишь это, знаешь и понимаешь. И к тому моменту, когда ты встанешь, я буду сильнее тебя.

Мне кажется, я слышал, как скрежещут его зубы. Видел, как выступила вена на лбу. Но он лишь рычал и молчал. А что он скажет? Опять угрожать? До него уже дошло, что это на мне не работает.

— Подумай над этим. Думай постоянно. Это даст тебе силы, чтобы когда-нибудь встать.

— Обязательно.

Я уже было хотел уйти из шалаша.

— Эй… — окликнул он меня, но я не собирался останавливаться. — Стой, сказал!

— Нет, — бросил я, переступив границу входа.

— Ив, — совсем тихо сказал он.

И я повернулся, да с таким нескрываемым ликованием, что у него, похоже, аж скулы свело.

— Ты говорил про каменную шкуру. Когда?

Точно, он про гипс из глины.

— Когда заживёт ожог, — ответил я.

— Из чего она?

А вот это интересный вопрос. Не думал, что он заинтересуется.

— Красная земля. Такой Сови пользуется, — ответил я.

— Тогда она нужна сейчас.

— Зачем? Сказал же, что…

— Наверху её мало, — перебил он. — Я ходил с Сови и знаю, где её много. Знаю, где её искать.

— Вот как, — не показывая виду, обрадовался я. — И где же?

И следующие пять минут он объяснял мне, где найти глину. Я поразился его ориентированию на местности. Он рассказывал подробно, уделяя внимание ориентирам, как малым, так и большим. У него словно в голове хранилась подробная карта местности, а ведь месторождение оказалось не то чтобы прямо близко. Боюсь, мне придётся забрать свои слова о том, что он ничего не может дать. Да он тут каждый закуток знал. Но ему я об этом говорить, естественно, не стану.

— Значит, надо набрать побольше до перехода, — сказал я. — Ты помог. Себе помог, — сказал я напоследок. Уж благодарить я его не собираюсь, даже если она мне нужна и для других дел.

Я двинулся опять к жилищу Уны. И по пути меня перехватил Канк. Он, как всегда, зазывал меня тренироваться с пращей. У него уже даже личная появилась. И меня немного беспокоило, что он уделял ей куда больше времени, чем мог себе позволить.

Да и вот откуда столько энергии? Мы же примерно одного возраста. И ещё, откуда свободное время, когда все готовятся к переходу?

— А у тебя работы нет? — спросил я.

— Белк сказал, что пока нет. Потом мы жерди будем делать.

Для волокуш, наверное. Их потребуется довольно много.

— Тебе влетит от него, если узнает, что ты бездельничал, — напомнил я ему.

— Ты же тоже не работаешь!

— А мне можно, я — изгой, — ухмыльнулся я.

— Так может…

— Нет, Канк, у меня есть одно дело, — решил я отмазаться.

— Ладно… — расстроился он. — Но как захочешь, зови! — бросил он, видимо, собираясь отправиться к ручью и заняться тренировкой самостоятельно.

— Погоди, — оборвал я.

— Что?

— Слушай…, а вот дар первой охоты. Что обычно делают с мясом?

— На огне делают, — развёл он руками. — Уж охотники варить не умеют, с этим женщины лучше управляются.

— А ты что делал?

— Да я ещё не добыл большого зверя. Так, птиц бил, зайцев. Но не как ты — большерога. Мне пока нельзя, — вздохнул он.

— Ладно, беги, — махнул я.

И он тут же кабанчиком отправился на свою излюбленную полянку у ручья.

А я шёл и думал, что же приготовить. Нет, можно было просто пожарить на камнях или на тех же прутьях. Но хотелось… чего-то более презентабельного. Хотелось не только сгладить мою ошибку, но и заработать дополнительные очки. Я не забывал главной установки: «Чем ты полезнее для общины — тем ценнее». И эта ценность определялась не только талантом в какой-то одной сфере, но и многофункциональностью. К тому же, я не думал, что смогу превзойти хоть кого-то из племени в том, в чём они уже хороши. Только инновации, только нововведения. Это был мой путь.

«Суп сварить? Да не из чего же толком. Да и кто там будет мне продукты давать, — думал я. — У меня есть хороший кусок мяса в расщелине, — там было почти как в морозилке, даже снег не таял. — Вот что я могу сделать из этой козлятины, чтобы удивить всех?»

И дело было так же в том, что я не особо сведущ в кулинарии. Не сказать, что руки растут оттуда, откуда не надо, но и никогда не увлекался в должной мере. А ведь стоило. Уж когда вкусно — любой подобреет. А мне это сейчас ой как надо.

— Хм… Если я за глиной отправлюсь, пока Белка нет… — шептал я, шагая. — Глина… Точно! Когда нет посуды! Ни приправ толком! Глина! Да они все охренеют! Ой… ай, ладно! — обрадовался я, уже подойдя к жилищу Уны. — Похоже, с Уной придётся встретиться позже. Но мне кажется, я смогу удивить их, — широко улыбнулся я, предвкушая результат моей кулинарии. — Или отравить. Но не хотелось бы.

***

Дорогие читатели! Читаю ваши комментарии, и попадается очень много довольно интересных идей. И вы уже могли заметить, что многие из них я уже воплотил в книге. Но часто очень сложно найти ту или иную идею, что когда-то проскакивала в комментариях. Буду очень благодарен за то, и если есть желание, что вы будете писать их в ЛС или дублировать. Тогда и мне будет проще их найти. И если вам нравится данная книга — ставьте лайки! Это очень помогает продвижению (ну и дополнительные проды, естественно).

Глава 12

Я вернулся к своей нише. Зиф сидел, как каменный идол, на корточках у входа, сложив тяжёлые руки на коленях. И внимательно смотрел на Ветра. Волчонок спал, свернувшись серым комочком на своей лежанке, наслаждаясь теплом камней, и во сне подёргивал ушами.

Возможно, со стороны это выглядело жутковато. Бугристое, с тяжёлыми надбровными дугами и тёмное от копоти и ветра лицо Зифа, казалось, сошедшим с диска с каким-нибудь низкопробным ужастиком, где очень экономили на гриме.

Только я знал — он тот ещё добряк! Если… не раздражать.

— Зиф, — позвал я тихо, чтобы не разбудить Ветра, — я уйду ненадолго со стоянки.

«Ненадолго, — повторил я про себя. — Очень хотелось бы, чтобы это было именно так».

Я взял одну из шкур, что дали мне для обустройства ниши. Крепкую, с сохранившимся ворсом. В неё я планировал собрать глину — много глины. Если месторождение, о котором говорил Ранд, не иссякло. Если я правильно пойму его ориентиры. Если вообще найду это место.

— Я сделал, — прервал мои размышления низкий голос.

Я обернулся. Зиф протягивал мне на широкой ладони микролит. Маленький, аккуратный, с утолщением у основания и в форме листа. Я взял его и поднёс к глазам. Кремень, серый с тёмными прожилками. Рабочий край острый, почти прозрачный на свет. Основание обработано так, чтобы его можно было зажать в расщепе дерева или кости, с хорошей шероховатостью. Такой отлично сядет на смолу.

— Ты… — выдохнул я, — с каждым разом всё лучше обходишься с такой тонкой работой.

Он кивнул.

— Мне потребуется десять таких, — произнёс я. — Может, чуть больше. Сделаешь?

Опять кивок.

Я отдал готовый микролит и взял обломанное древко. Ровное, из крепкой древесины, да с недурной шлифовкой. Я планировал использовать его для иных целей, но, похоже, теперь у него новое назначение.

«Палка-металка у меня уже имеется, — осклабился я, — а нынче будет и палка-копалка».

Присев у лежанки, я аккуратно почесал Ветра за ушком. Волчонок во сне вздохнул и зачмокал. А я обернулся к мастеру-неандертальцу.

— Зиф, помнишь, когда кормить?

Кивок.

А затем он мотнул головой в сторону конструкции рядом с входом в нишу — на мои наспех собранные солнечные часы. Я вчера изрядно повозился с ними. Выровнял площадку, нашёл подходящий камень для гномона — плоский, только пришлось оббить его до нужного угла. Вокруг расчертил окружность, разделив её на двенадцать частей. По два часа на каждую черту. Принцип был прост: когда тень падает на новую черту — пора кормить Ветра.

В поле я часто развлекал студентов такими вот часами. Мы продумывали примерные координаты, наклон оси, положение Полярной звезды. Только здесь всё было немного сложнее. Полярной звезды в этом времени на её привычном месте не было и в помине. Пришлось импровизировать. Я выбрал самую яркую звезду на севере, выверил по ней направление, а угол наклона гномона выставил примерно на сорок пять градусов — средняя широта Альп. Слава горам, что я примерно понимал расположение и направление хребта, по ним и искал нужную сторону света.

Конечно, точность хромала. Но для кормления волчонка — сойдёт.

— Всё верно, — подтвердил я, показывая пальцем на грань, до коей тень ещё не докатилась. — Каждую границу. Как тень трогает — корми.

— Помню, — отрезал Зиф. И накинул после паузы, с лёгким нетерпением: — Иди уже.

Похоже, я и впрямь засиделся, да и ему не терпится остаться с Ветром один на один. Кто бы мог заподозрить, что неандерталец окажется такой нянькой.

Я не позабыл и про пращу: она висела за поясом, свёрнутая в кольцо. В подсумке лежала гладкая, отборная галька, что я насобирал у ручья. Копьеметалку решил всё же оставить — только мешаться будет, а мне ещё тренироваться.

«Нужно будет ещё травы нарвать. Не забыть!» — подумал я, выбираясь из ниши.

А Зиф даже не обернулся, когда я уходил. Может, думал, что, если посмотрит, я ещё задержусь, хах.

— Ха… Столько дел. Столько дел! — поспешил я.

Я пересёк стоянку быстрым, стараясь не привлекать внимания. Но краем глаза всё равно высматривал Белка. И, благо, его не было видно.

«Хорошо, — подумал я с облегчением. — А то он бы опять начнёт: „Куда ты один? Горм сказал!“ Будто это он старикан, а не я! И всё же он прав. Но сейчас он занят, а мне нужно идти немедля, пока охотники в лесу, пока Вака с ними. Я же не собираюсь шастать в одиночку все время. Только сегодня».

Дёргать Белка всякий раз, когда мне необходимого отдалиться от стоянки дальше ручья, я позволить себе не мог. У него своих забот хватает. А больше идти не с кем — у всех работа. Да и в самом деле, даже женщины уходят дальше, чем разрешалось мне. При том что я буквально день назад успешно уложил взрослого козерога. И не делает погоды, что мне фортуна улыбнулась.

Я уже практически прошёл последние шалаши и сошёл на тропу, что вела к ручью, когда из-за поворота, опираясь на посох, вылез Сови. Увидав меня, он встал. Его глубоко посаженные глаза окинули меня ухватистым взглядом — от заплечной шкуры до пращи на поясе.

— Куда идёшь? — спросил он.

— За красной землёй, — ответил я честно, всё ещё помня, что он на самом деле за человек. — Ранд сказал, где её много. Нужна для него… и для одного дела.

Я замолк, не зная, стоит ли болтать о своём плане с глиной. Но Сови, кажется, и не ожидал деталей. Он глядел на меня, и в уголках его губ наметилась тонкая, едва заметная складка.

— Ранд, значит, — повторил он. — Поделился.

— Поделился, — подтвердил я, норовя осмыслить подтекст. А ведь он наверняка был.

Сови неторопливо кивнул, и я счёл, что он удовлетворён ответом и я могу ступать. И уже собирался обойти его, когда краем глаза уловил движение. Со стороны ручья по тропинке шагала грузная персона Белка, а рядышком худосочная — Канка.

Громила, судя по всему, все же вырвал своего подопечного из объятий пращи. И видя, как Канк мял в руках эту самую пращу и старательно отводил взгляд, ему уже успело попасть за тренировки в рабочее время.

«Ох ты ж… — мелькнуло у меня в котелке. — Вспомни чёрта — вот и он…»

Белк ещё не увидел меня. Он сосредоточенно о чём-то выговаривал Канку, рубя воздух ладонью. Но через минуту их путь неминуемо пересёкся бы.

Я покосился на Сови. Шаман стоял неподвижно, опираясь на посох, и смотрел на приближающихся охотников со спокойным, чуть отстранённым любопытством.

— Сови, — шепнул я, стараясь, чтобы голос звучал как можно тише и убедительнее. — Помоги мне. Белк меня не пустит. Ему Горм сказал за мной смотреть.

Шаман медленно перевёл взгляд с Белка на меня.

— Правильно сказал, — произнёс он ровно, без тени насмешки. — Тебя то и дело тянет туда, где льётся кровь.

Я не успел возразить. Белк подошёл вплотную. Увидел меня, замершего у тропы с ношей на плече. Перевёл взгляд на пращу у пояса. На обломанное древко. На Сови, стоя́щего рядом со мной.

— Куда? — спросил Белк коротко. Вопрос был адресован мне. Я открыл рот, лихорадочно соображая, чтобы такое соврать, которое потом не пришлось бы долго отрабатывать.

— За красной землёй, — спокойно ответил вместо меня Сови. — Чтобы задобрить духов гор.

Белк нахмурился. Я уже почти слышал привычное: «Тебе всё мало, Ив? Ты опять удумал…»

Он открыл рот. Но Сови перебил его:

— Ты, наверное, не так понял меня, Большой Волк.

Он прям выделил это имя. Я уже слышал это обращение раньше, но редко. В устах Сови оно звучало не как прозвище, а почти как титул, будто он пытался о чём-то напомнить. Белк вдруг осёкся, хотя секунду назад готовился разразиться гневной тирадой.

— Я попросил Ива, — продолжил Сови с лёгкой, едва заметной назидательностью, — сопроводить меня. К чреву красной земли.

Белк моргнул. Его брови, сведённые к переносице, медленно разошлись. Он посмотрел на меня, потом на шамана, потом снова на меня. В его взгляде мелькнуло нечто новое — не раздражение, а растерянность.

— Тогда… — он запнулся, сглотнул. — Да. Я понял, Сови.

— Вот и хорошо, — кивнул шаман, — что разум твой ясен и слух остёр.

Он помолчал, давая Белку осознать сказанное, и добавил будто между прочим:

— А теперь, разве ты не должен делать жерди?

Белк дёрнулся, бросил быстрый взгляд на Канка, который с облегчением — ну ещё бы, на него перестали орать! — переминался с ноги на ногу.

— Жерди, — повторил Белк. — Да. Мы идём.

Он подтолкнул Канка в плечо. Но перед тем как уйти, обернулся ко мне.

— Чтоб не отходил от Сови, — сказал он строго.

— Как скажешь! — выпалил я с такой готовностью, что даже сам себе удивился. — Даже не думал! Прилипну к нему, как кровь сосны к деревяшке!

Белк ещё помедлил, сверля меня взглядом, но Сови стоял рядом, и спорить с шаманом он не рискнул. Наконец он кивнул — скорее себе, чем мне — и зашагал дальше, увлекая за собой Канка.

Я проводил их взглядом и выдохнул.

— Пронесло… Ты помог мне, Сови, — шепнул я одними губами.

Шаман не ответил. Прикидывая, сколько времени у меня есть, я шагнул к тропе — и вдруг получил резкий, хлёсткий удар по ляжке.

— Ай! — я аж подпрыгнул.

Посох Сови снова замер, уткнувшись в землю, словно и не двигался.

— Куда это ты решил идти?

Я остановился, потирая ушибленное место.

— Так… за красной землёй, — пролепетал я, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. — Ранд сказал, где искать…

— А разве не ты меня сопровождаешь?

Я открыл рот. Закрыл. Сови смотрел на меня с непонятным мне выражением. Но в глубине его глаз определённо плясали черти.

— Сопровождаю… — выдохнул я.

— Тогда жди, — сказал он и, не дожидаясь ответа, повернулся к пещере. — Мне сто́ит взять кость и шкуру. Не этой же… — он бросил пренебрежительный взгляд на моё обломанное древко, — …палкой брать красную землю.

— Но я же… — начал было я, но Сови уже уходил, ловко перебирая посохом.

— Жди! — бросил он через плечо, и его сгорбленная фигура скрылась в тени пещерного входа.

Я остался стоять на тропе. Вокруг кипела жизнь: кто-то таскал жерди, кто-то смолил дерево, другие уже связывали стыки на волокушах, кто-то просто глазел на меня.

«Ну вот, — обречённо подумал я. — Опять попал».

С другой стороны… идти с шаманом всяко безопаснее, чем одному. Да и он же точно знает, куда идти. Хм… да тут не жаловаться надо, а радоваться. И вопросов лишних никто не задаст — ни Белк, ни Вака, ни прочие любопытные.

Как там говорится? Точно — маршрут перестроен.

Когда Сови вышел из пещеры, вооружившись куда лучше меня, мы двинулись к ручью, а там вниз — вдоль него. Здесь, ниже стоянки, лес становился гуще, а воздух — влажнее. Сосны уступали место елям: тяжёлые ветви нависали над ручьём и касались воды длинными зелёными космами.

Сови шёл впереди, его посох ритмично постукивал о замшелые валуны. А я взял на себя роль носильщика, как и полагается по статусу. И в отличие от моей шкуры, у шамана был добротный мешок из плотной, хорошо выделанной, дублёной шкуры. И главное…

«Подготовился шаман, — думал я, косясь на орудие в руках Сови. — Это не моя палка-копалка».

У него была полноценная лопата из оленьего рога — широкая, с мудрёной обмоткой на рукояти. Было видно, что ею частенько орудовали. Но ладно бы рог был обычным. Это ведь тот самый рог большерогого оленя. Megaloceros giganteus. Рога этого гиганта достигали трёх с половиной метров в размахе, а его огромный силуэт застыл на стенах пещер от Ирландии до Сибири.

«В этом ледниковом периоде они исчезнут вместе с мамонтами, шерстистыми носорогами, пещерными львами. Но это будет через тысячи лет. А сейчас — их время. Время мегафауны», — думал я.

Я представил этого зверя. Огромного, с благородной, тяжёлой головой, увенчанной короной, которой позавидовал бы любой король. Вспомнил те следы, что видел в долине. И почему-то на душе стало горько.

— Зачем тебе красная земля, маленький волк?

Голос Сови выдернул меня из размышлений. Я поднял голову. Шаман шёл впереди, не оборачиваясь, но явно ждал ответа.

— Неужто ты решил прислушаться к духам? — добавил он, и в его голосе мне послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка.

«Прислушаться к духам? — мысленно хмыкнул я. — Скорее уж к Ранду, который, в свою очередь, ходил за глиной с тобой, Сови. Но… как мне объяснить, зачем мне нужна красная земля? Точнее даже, почему я решил использовать её таким образом?»

Глина здесь, очевидно, была чем-то бо́льшим, чем просто материал. Красная земля. Духи гор. И прочее. И я только теперь начал думать, как воспримут моё обращение с ней. Но волновался я лишь миг. И тут же перескочил на новую мысль: как, верно, интерпретировать моё обращение с ней? Это ведь так и работало.

— Я хочу предать огню добычу, — сказал я осторожно. — И дать племени дар моей охоты. Так велит обычай. Я не знал его раньше. Теперь знаю.

— Это верно, — кивнул Сови. — Но ты не ответил на вопрос.

Он остановился, обернулся.

— Зачем тебе красная земля?

Я сглотнул.

— Я хочу… — медленно начал я, подбирая слова, — не просто придать мясо огню. Я хочу, чтобы духи гор и земли… вкусили его. По-новому.

Сови молчал, глядя на меня с непроницаемым выражением. Я лихорадочно соображал, как выкрутиться.

«Как мне вообще это объяснить? Керамика, запекание и обжиг, гипс, термическая обработка, изменение структуры глины… Да он же решит, что я сошёл с ума».

Но шаман не выглядел рассерженным или подозрительным. Скорее — заинтригованным.

— Я однажды видел… — выпалил я первое, что пришло в голову. — Видел, как мясо готовили в земле. Пламя было над ним, а не под ним.

Это была не совсем ложь. В Эфиопии у племён долины Омо, я действительно видел, как запекают мясо в земле. И технология была не так далека от керамики.

— Интересно, — произнёс Сови.

Я уже хотел перевести дух, но шаман вдруг спросил:

— Но это ли всё? Уна сказала мне, что ты даруешь Ранду новую шкуру из земли. Это правда?

«Молодец, Уна… Надо бы провести с ней беседу о том, что можно говорить, а что нет», — подумал я.

— Да, Сови, — ответил я. — Красную шкуру. Дар духа земли.

Я говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово. Не только для того, чтобы убедить его. Но чтобы самому поверить в то, что я говорю. Слышал, это самая лучшая методика при лукавстве.

— Она будет крепка, как сама гора. И отдаст свою силу кости Ранда. Кости, что нуждается в крепости.

Сови долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Познания твои далеко за пределами всех лекарей, что я видел, — сказал он. — И не только лекарей.

— Я просто хочу, — сказал я, и голос мой дрогнул, — чтобы племя жило. И не знало, горя.

Сови молчал так долго, что я успел услышать, как в ручье, перекатываясь, стучит камешек. Как где-то далеко в лесу кричит птица. Как ветер шевелит хвою.

— Это неподвластно ни человеку, — наконец произнёс он, — ни зверю, ни духу.

Он повернулся и снова пошёл. Я двинулся следом.

— Горе нельзя изгнать, — донеслось до меня сквозь шум воды. — Оно часть той жизни, что нам дарована.

Мы спускались всё ниже. Ручей здесь делал крутую петлю, огибая массивный скальный выступ, и Сови вдруг свернул не вдоль воды, а вправо, на едва заметную тропу, заросшую жёсткой травой.

— Сюда, — бросил он.

Я едва поспевал за ним. Тропа вилась по самому краю обрыва, цеплялась за корни старых елей, ныряла под нависшие камни. Я представил себя здесь на обратном пути: один, без проводника. И содрогнулся.

— Вот, — Сови остановился.

Мы стояли на небольшом уступе, почти скрытом от глаз. Ручей внизу, метрах в трёх от нас, разливался в мелкую заводь. На нависшем над нею берегу, словно в разрезе, можно было различить дёрн, корни, серую землю. Ещё ниже залегала глина — плотная, вязкая, жирная.

У основания обнажения она была иссиня-серой, но вглубь породы уходили явные рыжие, красноватые прожилки. А прямо перед нами, на самом уступе, верхний слой уже сняли. Чистый материал, не тронутый корнями. Срез выглядел аккуратным, явно рукотворным.

Я огляделся, прикидывая, откуда тут глина. Ручей делает петлю и размывает обрывистый берег, обнажая нижние слои. А ещё ледник. Конечно, это же конечные морены: перетёртая в пыль порода тысячелетиями откладывалась в этих долинах. Так что глина здесь должна быть. И была.

— Вот красная земля, — сказал Сови.

Я опустился на колени, зачерпнул горсть. Холодная, тяжёлая, податливая.

Моё сердце забилось быстрее.

— Да, — выдохнул я. — Это она.

Мы работали молча, ну как мы — я. Сови одолжил свою роговую лопату. А сам расположился неподалёку, наблюдая за моей работой. Как говорится — вечно можно наблюдать за тремя вещами. А я постепенно наполнял шкуру плотными, холодными комьями, приминал их пальцами, укладывал слоями.

— Духи гор не любят, когда их тревожат без нужды. — В какой-то момент он заговорил негромко, словно в упрёк мне. — Красная земля — это их плоть. Когда мы берём её, мы должны помнить: нам это позволяют духи.

Я замер и дальше решил работать… уважительнее, что ли. Всё же мне пока не удавалось полностью постигнуть их отношение к природе. Каково это — ощущать мир вокруг живым организмом, разрозненным и в то же время единым, где каждая его частица дышит, живёт и умирает? Такое чувство казалось чем-то утерянным, позабытым.

— Горы стары, — продолжал он, глядя на серые склоны, уходящие в небо. — Они были здесь раньше, чем помнит любой из предков. И будут здесь, когда мы сами уйдём на Ту сторону. Но они холодны, жестоки и сильны. Они не принимают слабых. Только сильных.

Что-то в его голосе, начавшем напоминать странную песню, резонировало внутри меня.

— А земля, — он постучал по ней пяткой, — иная. Траве, дереву, зверю она даёт жизнь. Принимает мёртвых и растит живых. Терпеливы духи земли. Но если брать слишком много или без благодарности, можно прогневать и их.

«Надо узнать больше, раз выдалась такая возможность», — решил я.

— А есть духи воды? — спросил я, приминая очередной, ком глины и надеясь, что он не окрестит меня «тупицей» из-за пробела в знаниях местной культуры. Если что, всегда можно свалить всё на соколов.

— Есть, — кивнул Сови. — И духи леса. И духи огня. Всё, что ты видишь, чем дышишь, что ешь, — у всего есть свой дух. И каждому нужно своё.

Он сидел и рассказывал о том, как охотники благодарят духа зверя, когда берут его жизнь. О том, как женщины просят землю о щедрости, когда собирают коренья. О том, как духи предков иногда приходят во снах, чтобы предупредить об опасности или указать путь.

Мы закончили собирать глину. Шкура была тяжёлой, но в достаточной мере. Такую можно нести без перерывов. А главное — теперь я знал, где находится глина.

— Можно и обратно, — сказал Сови, окинув взглядом уступ.

— Да, — кивнул я.

«Повезло мне, что он пошёл со мной, — думал я, поднимая мешок. — И глину нашёл быстро, и дорогу показал, и легенды рассказал. Какой продуктивный день. Аж страшно, что что-то может пойти не так».

Мы двинулись вверх, к стоянке. Но, пройдя несколько шагов, я остановился.

— Сови, — попросил я. — Можно мне ещё немного времени?

Он обернулся, приподняв бровь.

— Зачем?

— Козам, — я кивнул в сторону густой травы, что росла по краю ручья. — Нужна трава. Им нечем будет питаться, если я не заготовлю.

— Хорошо. Я подожду, волчонок.

Я опустился на колени и принялся рвать траву, складывая её в охапку, которую потом перевяжу ремнём. Мятлик, овсяница, осока — всё, что попадётся под руку. Козы не привередливы.

И вдруг пальцы мои коснулись чего-то мягкого, пушистого, с неожиданно резким, пряным ароматом.

Я замер. Поднёс веточку к лицу, вдохнул.

— Чабрец, — выдохнул я. — Тимьян ползучий.

Вот он растёт себе под ногами, никем не замеченный, не сорванный. Маленькие лиловые цветы, тонкие стебли, этот узнаваемый, тёплый, чуть камфорный запах.

«Специи! — закричало всё внутри. — У меня будут специи!»

Я принялся собирать чабрец с лихорадочной жадностью, стараясь не повредить корни. Нужно оставить, чтобы рос дальше. Но эту ветку, эту, и вон ту…

Сови наблюдал за мной с тихим любопытством, но ничего не спрашивал.

«А можжевельник, — вспомнил я. — Мы же проходили мимо, у самого поворота! Его ветви — они тоже понадобятся».

Когда мы пошли наверх, Сови вновь позволил мне задержаться. Я нарвал и можжевельника. Только ветви. Шишкоягоды ещё не созрели — как первого года, так и второго. Но ветвей будет достаточно. Можно было выпросить на стоянке, он всегда был в наличии, но я решил, что лучше иметь свой. Нечего становиться попрошайкой, и так уже должен всем, кому только можно и нельзя.

— Та трава там, что ты обрывал, — заметил Сови, — зачем она?

— Она делает еду… лучше, — просто ответил я.

Он кивнул, принимая ответ, и больше не спрашивал. Думаю, после истории с тысячелистником он не сомневался в моих знаниях относительно неизвестных трав. Да и точно задумал на деле понять, зачем она мне.

Мы пошли назад. Подъём был, естественно, тяжелее спуска, ноша тянула к земле, но это не могло омрачить моего настроения. Глина есть. Трава есть. Специи есть.

«Осталось только не опозориться с готовкой», — мрачно напомнил я себе.

Когда мы добрались до стоянки, солнце уже клонилось к западу, но до заката было ещё далеко.

Сови остановился у ручья, опёрся на посох. Я уже хотел попрощаться, как вдруг он заговорил:

— Я буду ждать твоего дара первой охоты, — сказал он. — Вечером у огня.

— Он будет, — пообещал я. — Обязательно.

Я помялся, глядя на роговую лопату в его руках.

«Давай уже. Нужна же. Палка-копалка не актуальна!» — мужался я.

— Сови, — попросил я. — Можно… можно я оставлю её у себя? Ненадолго. Мне нужно для дара.

Он посмотрел на лопату. Потом на меня.

— Оставь, — сказал он коротко и, не оборачиваясь, пошёл по тропе.

Я остался стоять с роговой лопатой в одной руке и со шкурой, набитой глиной, — в другой.

— Спасибо, — шепнул я в пустоту. — И всё равно не могу я тебя понять, Сови.

Я глубоко вздохнул и направился к своей нише, попутно прокручивая в голове: «Глина есть. Мясо есть. Трава, чабрец, можжевельник — есть. Инструмент есть».

— Пора приступать, — сказал я себе и ускорил шаг.

Я добрался до той самой расщелины рядом с моей нишей и скользнул в прохладный полумрак. Здесь, в глубокой тени скального навеса, воздух был очень холодным. Это было дыхание вечной мерзлоты, что спала глубоко под землёй, но всё же пробивалась наружу сквозь трещины в камне. И это же было лучшим природным холодильником, главное — чтобы солнце не забиралось.

«От ледника всё же есть польза», — подумал я, доставая завёрнутое в шкуру мясо.

Это был кусок ляжки — добротный, плотный, снятый Белком с убитого козла. Мясо было тёмно-красным, почти без жира, упругое под пальцами. И следовательно, просто пожарить его было недостаточно. А вот после всех моих метаморфоз, может, выйдет что-то путное.

Но я сначала проверил Ветра, что уже не спал и вроде ни в чём не нуждался. Выдал козам их травяной паёк, но не всё за раз. По крайней мере, пока едят, точно не будут орать. И уделил минуту Зифу, что с каменным лицом похвастался готовыми микролитами. Я его работу одобрил (будто были другие варианты). И наконец-то был полностью свободен.

И только теперь отправился к ручью, захватив тимьян, можжевельник и немного костного жира. По пути решил сразу зайти к Ранду. Тот спал, что лишь порадовало. И я одолжил мёд, золу от галофитов и бересту. Вроде весь комплект.

Когда пришёл к ручью, спугнул нескольких женщин, что мыли шкуры. Вот такой у меня талант. Они быстренько свернули всё и ушли. А ручей оказался в моём полном распоряжении. Потому я хорошенько промыл мясо под ледяной водой, счищая приставшую шерсть, мелкие соринки, смывая остатки крови. Пальцы немели, и мне приходилось делать перерыв. Но даже когда весь сор ушёл, я продолжал. Только теперь просто клал мясо, обкладывал камнями, чтобы не убежало, и следил.

«А может, они любят с душком? — мелькнула ехидная мысль. — Нет уж. Козёл слишком вонючий, и это точно не дух. Но если вспомнить, какие бывают блюда… по типу хаукарля, копальхема, балюта… О! Точно! Касу марцу! Это, конечно, на Сардинии, но Италия же!» — меня аж передёрнуло.

Через какое-то время я вытащил мясо на плоский камень, дал воде стечь. Пока оно обсыхало на ветру, я расстелил на земле шкуру, поверх неё — широкий пласт чистой берёсты. На берёсту — толстый слой можжевеловых веток, размятых пальцами, чтобы пустили смолистый дух. Сверху по зелёной подушке, рассыпал чабрец.

Растёр жир пальцами по всей поверхности мяса. Он таял от тепла рук, но застывал на холодном мясе. Затем осыпал золой — не жалея, хорошенько втирая в волокна. И полил мёдом, размазывая его по жирной, солёной поверхности.

«И должен выйти своеобразный солёно-сладкий маринад. И козлятина должна стать мягче. А можжевельник и чабрец перебьют специфический запах», — думал я, представляя себя шеф-поваром. Первым в мире шеф-поваром! Ну а вообще, постоянные разъезды в удалённые от цивилизации места да подглядывание за племенами и не такому научат.

Я уложил мясо на зелёную подушку из можжевельника, присыпал сверху остатками чабреца. Затем аккуратно, стараясь не порвать берёсту, завернул всё в плотный свёрток. Сверху — шкура, и туго перевязал ремнём.

«В следующий раз надо раздобыть лопух, — подумал я, разгибая спину. — Его листья шире, прочнее, и возни с ними меньше. Тогда можно и без бересты обойтись».

Я отнёс свёрток обратно в холод расщелины, оставил мариноваться. Мясо должно пропитаться, впитать в себя запахи и соль. Хотя бы час. Или хотя бы два.

— Не волнуемся. Время есть. — говорил я себе.

На стоянке кипела работа, но я заметил, как несколько взглядов проводили меня до расщелины и обратно. Похоже, уже пошёл слушок, что сегодня вечером я угощаю.

Пора было приступать к следующему этапу, а то никакой гулянки не будет. Я подошёл к Азе. Старик сидел под своим навесом и плёл верёвку из каких-то жёлтых волокон. Похоже на лыко, возможно, сосновое. Лип я поблизости не видел, да и они должны быть большой редкостью в этой местности. И я раньше не замечал, чтобы тут этим занимались. Возможно, я был невнимателен или это не пользовалось популярностью.

«А ведь точно. Находили же элементы даже в районе Франции, как раз этого промежутка. И как раз из хвойных. А уж если неандертальцам была доступна эта технология, то кроманьонцам тем более должна была, — думал я. Но решил списать это на то, что она была довольно новой технологией. И ведь… я знаю, как её усовершенствовать. — Так! Сейчас не об этом!» — одёрнул я себя.

— Аза, — позвал я, присаживаясь на корточки. — Можно выкопать яму? Вон там.

Я показал на место у края стоянки, где раньше был старый очаг. Земля там уже была прокалена, а значит, мерзлота отошла, и никому это место было не нужно.

— Яму? — спросил он. — Зачем тебе яма?

— Для мяса, — честно ответил я.

Он помолчал переваривая. Потом махнул рукой.

— Коль надо — копай.

Я кивнул и отправился делать именно то, что задумал. И я копал Совиной роговой лопатой, чувствуя спиной десятки взглядов. И, похоже, дело было не в лопате. Женщины у костров замедляли движения. Мужчины, таскающие жерди и шкуры, останавливались перевести дух и смотрели в мою сторону. Дети — те вообще не отводили глаз.

«Смотрят как на сумасшедшего, — усмехнулся я про себя. — Что ж, не в первый раз».

Лопата Сови оказалась отличным инструментом. Не то чтобы рог резал землю, как нож масло, но вычерпывал отлично. А основную работу я делал палкой-копалкой (понадобилась-таки), и через тридцать минут у меня была готовая яма — неглубокая, чуть больше моего предплечья в диаметре, с ровными краями.

Я оставил лопату прислонённой к камню и под внимательные взгляды беспардонно отправился в бор.

Дров надо было много. И хороших, сухих деревяшек, которые дадут ровный, долгий жар. Я собирал хворост, ломал сухие сучья, выбирал полешки покрупнее. Укладывал в охапку, перевязывал ремнём и тащил к стоянке.

Когда я вернулся с третьей охапкой, у моей ямы уже собрались дети. Штук пять, самых мелких, что ещё не были заняты никакой работой. Они стояли полукругом, таращились на чёрный провал в земле и шептались.

Увидев меня, они брызнули в разные стороны, как стайка воробьёв. Только пятки засверкали.

— Эй! — крикнул я вдогонку. — Помочь не хотите?

Никто не вернулся.

«Ну и ладно», — вздохнул я.

Костёр я разводил, подражая Белку. Пирит занял у Азы, кремень у меня был, трут из сухого сфагнума. Первые три искры ушли впустую, четвёртая зацепилась, затлела. Я подул, подложил тонких веточек — и через минуту у моей ямы весело заплясал огонь.

— Чем занят?

Я поднял голову. Белк стоял рядом, сгрузив на землю охапку длинных, сырых жердей.

— Да так, — пожал я плечами, старательно делая вид, что очень занят раздуванием углей. — Дар готовлю.

— Дар? Первой охоты, что ли? — он перевёл взгляд с костра на яму, с ямы на меня. — В земле?

— Угу.

Он помолчал. А я чувствовал, как в нём борется желание задать ещё тысячу вопросов.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Не подожги тут ничего. — сказал он так, словно был мамочкой хулиганистого мальчишки.

— Как скажешь, — с готовностью кивнул я.

Он ушёл.

Я подбросил дров, дал костру разгореться как следует. И отправился за мясом.

К этому времени охотники уже вернулись. Я заметил их ещё издали: они уселись у большого костра и делили добычу. Вака был среди них. Он посмотрел на меня достаточно долгим взглядом, но ничего не сказал.

А я старался лишний раз на него не смотреть, когда проходил мимо по пути к ручью.

У воды я быстро замесил глину. Добавил воды, вымесил, как тесто, — стараясь выгнать все пузырьки воздуха, убрать мелкие камешки, добиться однородной, плотной массы.

— Ну, главное, чтобы не сильно трескалась. Жар ровный должен быть, — проговаривал я.

Я обмазал мясной свёрток глиной. Слой за слоем, сантиметр за сантиметром, превращая кусок ляжки в пластилиновый кокон. Глина ложилась послушно, обнимала мясо со всех сторон. Я заглаживал трещины пальцами, увлажнял поверхность, делал её гладкой и плотной. Насколько хватало моих навыков, естественно.

Минут через сорок всё было готово.

Я вернулся к костру. Разгрёб угли, отделил горящие палки. Высыпал часть углей на дно ямы, положил глиняный кокон. Засыпал его оставшимися углями. Сверху засыпал всё землёй. И наконец — сгрёб обратно костёр прямо на место ямы и подкинул свежих дровишек. Но старался следить, чтобы не разгоралось слишком сильно.

— Фух… — выдохнул я, вытирая пот со лба и разгибая спину.

И только тогда заметил, что на меня смотрят теперь вообще все.

Вся стоянка замерла. Женщины, мужчины, старики, охотники — все смотрели на меня, на яму, на костёр. Только Уны и Горма не было видно. Я даже подумал, не делал ли я что-то совсем чуждое или запретное. Вроде нет. Неужто такая реакция на сам сей странный процесс?

— Два часа, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — А лучше три.

Я подбросил ещё пару деревяшек, отряхнул руки и направился к своей нише.

Теперь оставалось только ждать и периодически возвращаться.

Глава 13

«Странно… — думал я, идя к моей грудке углей. — Давненько я не видел Уну. Да и Горма тоже», — а ведь уже вся община собралась поглядеть на моё представление.

Солнце к этому моменту почти зашло, оставляя лишь небольшую полосу света и окрашивая рваные облака в багрянец. Но и оттого не было толка, так как деревья загораживали площадку. И я, как всегда, размышлял: эффективно ли это? С одной стороны, площадка закрыта от ветра, с другой — от солнца… Ха. Вот ничего я с собой поделать не могу, уметь бы отключать этот мозг.

Но это было неважно. В костры подбросили дров, и те густо освещали пространство тёплым светом. Сейчас все уже покончили с работой. Это был тот миг, знаменующий, что ещё один день прожит, с работой покончено до того, как костёр неба вернётся на следующий день. Община собиралась группами по интересам: плетя шнуры с бусинами и косточками, вырезая деревянные фигурки или нанося резьбу на своё копьё. Кто-то молча ел вечернюю похлёбку, сдобренную сушёным мясом, корнями и съедобными листьями. Другие наоборот — чавкали, шутили, рассказывали истории. И никого, кроме, наверное, меня, не смущали тихие стоны, доносящиеся из некоторых шалашей. В общем — каждый был занят тем, чем хотел.

И всё же, даже на этом этапе чётко прослеживалось разделение на протоклассы, насколько вообще был применим этот термин. Ведь если приглядеться — охотники сидели вместе, а с ними молодые девушки и юноши, привлечённые естественной силой и уверенностью, которую они источали. Только преследовали юноши и девушки разные цели. Те же, кто в основном работал на стоянке, назову их — мастера, сидели своими группами и обсуждали прошедшую и будущую работу, но в основном хвастали и травили байки об огромных сверкающих камнях, белых шкурах, чёрных деревьях — обо всём, что подходило под разряд «сверх понимания». Старики же по большей части развлекали детей, правда большинство развлечений пыталось хоть как-то вбить им знания предков и собственный опыт. И подобное относилось к подавляющему большинству людей в общине. Хотя были и исключения, те, кто не вписывались в рамки усреднённых групп.

— Так что ты делаешь? — вновь решился Белк на вопрос.

Он долго сомневался, следует ли ему под такими внимательными взглядами заводить со мной разговор. Но когда люди начали терять интерес к моим скучным действиям: ниша — костёр — разгрести угли — ниша, он решился подойти.

— Зачем это делаешь?

— Погоди немного и узнаешь, — ухмыльнулся я.

Белк прорычал что-то нечленораздельное и отступил. А я к этому моменту уже начал сгребать тлеющие угли в сторону. Прошло как раз порядка двух с половиной часов. И наступал тот самый момент истины. А в голове крутилась куча вопросов.

«Может, они всё же любят с душком? А если им тимьян не понравится? А соль? Они же к ней не привыкли совсем… Ну хоть мёд и можжевельник у них в постоянном обиходе», — но я-то понимал, что ответить на эти вопросы можно будет только опытным путём.

Поэтому перед тем как начать раскапывать мою земляную печь, я взял широкую кору и сложил её рядом на плоском камне. Будет эдакой тарелкой. И пока бездельничал два часа, выточил острое костяное шило. Грубое, но большего и не надо. Заменит мне вилку. А уж нож у меня был, хоть и пришлось заменить часть камней. Ещё один плюс живицы — её термопластичность, из-за чего процесс починки был не слишком сложен.

И в процессе копания заметил Сови, вышедшего из пещеры и тут же направившегося ко мне. Он остановился рядом, стукнул своим кривым посохом по земле, привлекая моё внимание.

— Долго ещё?

— Когда огонь неба уйдёт — будет готово, — отозвался я, продолжая аккуратно выскрёбывать землю.

— Когда закончишь, раздай всем по куску.

— А как я пойму, когда пора? — спросил я.

— Поймёшь, — просто отозвался он и пошёл к большому центральному костру.

Я же уже выскребал землю по бокам моего мясного свёртка. Но краем глаза продолжал следить за шаманом. Тот остановился у кострища и громко заговорил:

— Волки! Плоть от плоти того, кто носил белую шкуру! Слушайте меня!

Его голос разлетелся по стоянке, и все прочие замолкли, стихли, как стихает шторм. Взгляды устремились к нему.

— Волчонок, тот чьё имя — Ив, вернулся с первой охоты! — прогремел он. — И он желает поделиться с вами даром духов, что позволили ему убить! Что дали ему мясо, кость и шкуру!

А я не знал, что мне делать: внимать, копать или сделать вид, что я камень? Я решил спокойно продолжать делать то, что делал.

— Каждый найдёт свою охоту, но не каждый вернётся с добычей! Вкусите же дар, примите силу, что вела его и вернула обратно! Услышьте духов, что помогли ему, и просите — чтобы помогли и вам, когда придёт тот миг! — дети и юноши, что, видимо, ещё не были на первой полноценной охоте, стали неожиданно серьёзными. Они смотрели на шамана с искренним благоговением и абсолютной убеждённостью. — Те же, кто был на охоте, — когда-то даровали духам добычу первой охоты! Каждый дал кусок Белому Волку и своему Горму! Каждый разделил мясо с тем, кто рядом, и тем, кто делился им с ним! И вот пришло время разделить кусок с новым волчонком, что пустил кровь горного большерога! — казалось, с каждым новым словом его голос становится лишь громче. — Найдите своё место у костра и ждите!

Он говорил недолго, но каждое его слово было исключительно наполнено смыслом. Более того, в моём лексиконе одного из величайших языков было недостаточно слов, чтобы описать всё им сказанное. В этих словах было всё: призыв к принадлежности, благодарность и упрёк, благоговение и даже какой-то стыд… Это было чем-то настолько прозрачным, иллюзорным, на грани между богохульством и истинной верой в духов. В его словах виднелось противоречие, но призывное, естественное. Он принимал позицию, что мы забираем что-то у духов, у природы вокруг, что нам не принадлежит. И при этом…

«Но… — мысль зацепилась за что-то неуловимое. — …но тогда почему я чувствую это?»

Я смотрел на свои руки, перепачканные землёй и золой, и вдруг остро осознал: я здесь по-настоящему чужой. Я пришёл из мира, где духи давно умерли, где их вытеснили формулы, законы физики, причинно-следственные связи. Где кровь — это просто биологическая жидкость, а смерть — остановка сердца и прекращение мозговой активности.

Но сейчас, слушая Сови, глядя на этих людей, впитывающих каждое его слово, как сухая земля впитывает первый дождь, — я не чувствовал себя выше. Я не чувствовал себя умнее, просвещённее, «развитее».

Я чувствовал себя беднее.

Потому что у них было то, что я потерял ещё до того, как родился. Целостность. Они не отделяли себя от леса, от гор, от зверя, которого убивали. Они не говорили «природа» — потому что не было слова для того, что находится снаружи. Они сами были этим снаружи. Частью. Кровью от крови мира вокруг.

Может, я всё понял не так. Может, для них это было проще: убил зверя — поделись мясом, не жадничай, и завтра тебе тоже дадут кусок. Взаимовыручка, такой вот коллективный договор каменного века.

Но я не мог не замечать нити, которые сплетают охотника и старика, женщину и ребёнка, живых и мёртвых, людей и тех, кто придёт после. Нити, которые тянутся от клыка на моей шее к волкам во тьме, от роговой лопаты Сови — к большерогому оленю, от моего ножа, вонзившегося в горло козла, — к самому козлу, который теперь не просто еда, а «дар», «жертва», «обмен».

Они не просто верят в духов. Они их знают.

Так же, как я знаю, что завтра взойдёт солнце. Не потому, что я верю в восход. А потому, что он всегда всходил.

«Их правда не слабее моей, — подумал я вдруг с какой-то пугающей ясностью. — Она просто другая. И, может быть, для этого мира — она единственная правильная».

Я посмотрел на свою земляную печь. На потрескавшуюся глину, сквозь которую уже сочился тонкий, дразнящий аромат. На кору-тарелку, на костяное шило, на нож.

Всё, что я делал, — я делал, чтобы выжить. Чтобы доказать что-то. Чтобы защитить себя.

Но сейчас, когда Сови сел у костра и стоянка замерла в ожидании, я вдруг понял, что всё это — мои технологии, мои «инновации», мои попытки притащить сюда будущее — не имеет смысла, если это не вплетётся в эти нити.

Если не станет частью их правды.

«Но над этим лучше думать позже. А сейчас надо бы закончить с этим ритуалом, — думал я. — Ха! Будто второй раз женюсь!»

Я решил сосредоточиться на деле, а не философствовать про себя. Раскопав мой клад, я вытащил его из ямки. Пальцы обжигало от глины, но они старательно счищали спекшиеся комья, обнажая твёрдую, звонкую корку. Она потрескалась — там, где жар был сильнее всего, разбежалась негустой паутиной тёмных линий, но держалась. Не рассыпалась и не осыпалась.

«А ведь это почти керамика, — подумал я вдруг. — Самая грубая, примитивная, обожжённая на костре всего пару часов. Но всё равно — керамика. Проживёт она недолго, но зато будет наглядным примером».

Я отломил один из обломков. Тяжёлый, шершавый, с отпечатками моих пальцев, застывшими в глине навечно. Перевернул. Вогнутая сторона была гладкой, чуть маслянистой на ощупь.

— Тарелки, — усмехнулся я. — Целый сервиз.

Я собрал самые крупные осколки, уложил их на бересту рядом с корой. Кривые, неровные, обожжённые до кирпичного цвета.

— Это даже по-своему красиво… — прошептал я.

Стоянка за моей спиной снова начинала гудеть. Люди рассаживались у большого костра, подтягивали шкуры, переговаривались вполголоса. Я слышал обрывки фраз:

— …в землю, говорят, засунул…

— …духи, наверное, научили…

— …а запах, ты чуешь?..

И я тоже чуял.

Густой, плотный, пахнущий можжевельником и чабрецом, — и сквозь эти травы, сквозь дым и смолу, пробивался сам зверь. Яркий козёл!

Я развернул бересту, одёргивая пальцы от жара и пара. И мясо постепенно обнажилось передо мной. Оно было тёмным, почти коричневым снаружи, с тонкой, поджаристой корочкой, иссечённой сеткой трещин. Я надавил пальцем — корочка чуть прогнулась, и из-под неё брызнул сок. Прозрачный, горячий, с золотистыми жирными пятнами.

— Хорошо, — выдохнул я. — Очень хорошо.

Я резал мясо медленно, стараясь, чтобы куски были ровными. Не потому, что это было важно. А потому, что это казалось правильным. Справедливым, что ли.

На каждую глиняную тарелку из имеющихся я положил по одному куску. На берестяную кору — остальные, но порезал не всё. А один оставил в стороне, заранее.

Я выпрямился, обтёр руки о шкуру, как истинный герцог.

«Так! Нельзя так делать!» — одёрнул я себя, чтобы не привыкал к дурным привычкам.

И только теперь понял, что не знаю, что делать дальше. Точнее, в какой последовательности мне их раздавать? Горма-то всё ещё не было.

«Ну не Ваке же… Ни за какие коврижки!» — подумал я.

Потому я взял первую тарелку и подошёл к Сови.

— Сови, — сказал я, протягивая кусок. — Дар первой охоты.

Он принял тарелку обеими руками и кивнул.

И ничего не сказал.

А Горма всё ещё не было. Чёрт! Очевидно, мне либо ждать, либо давать кусок Ваке. Как бы он мне ни нравился, он был одним из ключевых людей общины. Отрицать это было бы крайне глупо. А если я дам кусок кому-то другому, это легко можно использовать как казус белли против меня. Или я, как всегда, драматизирую. Только козу-то он прирезал по весьма понятным причинам. А значит, мои опасения не были беспочвенны.

Я взял вторую тарелку. Огляделся. Вака сидел у дальнего края костра, чуть в стороне от остальных охотников, и смотрел прямо на меня. А в глазах ни гнева, ни насмешки, ни одобрения. Вообще ничего. Они были пусты. Будто смотрели сквозь меня.

Я сделал шаг. Другой.

И замер.

«Что я делаю? — пронеслось в голове. — Я несу мясо человеку, который мечтает меня убить. Который при всех перерезал горло моей козе. Который…»

— Сначала Горм, — прозвучал голос у самого уха. Тихий, спокойный голос.

Я дёрнулся, едва не выронив тарелку. Рядом со мной, глядя куда-то в сторону костра, стоял Аза. Его морщинистое лицо не выражало ничего, кроме привычной, старческой отрешённости. Ну и его фирменная, едва заметная улыбка, самыми кончиками губ.

— Потом Вака, — добавил он так же тихо и, не дожидаясь ответа, заковылял к костру, волоча за собой шкуру.

Я смотрел ему вслед, сжимая в руках глиняный черепок с мясом.

«Сначала Горм. Потом Вака», — повторил я про себя и словно скинул секундную слабость.

Я вернулся к своей импровизированной кухне, поставил тарелку обратно. Разрезал ещё один кусок. Положил на бересту. Потом ещё один. Тянул время как мог и ждал.

Стоянка гудела. Люди рассаживались, переговаривались, поглядывали на меня и на дымящееся мясо. Дети тыкали друг друга локтями и шептались. Анка, сидевшая у котла, сложила руки на коленях и смотрела прямо перед собой. Белк опять ругал Канка. Дака разговаривал с Хагой. Зиф крутил в руках какой-то сверкающий камень. И Вака всё так же глядел в мою сторону. Тут собралась почти вся община. Не было только Иты, Горма и Уны.

И наконец моё ожидание вознаградилось! Из пещеры вышел Горм!

Сначала мне показалось, что что-то не так. Он шёл медленно, тяжело ступая, и плечи его были опущены. Как-то сутулился… Я прищурился, вглядываясь в полумрак у навеса. Нет, показалось. Он выпрямился, расправил спину, поднял голову — и походка его стала твёрже, увереннее. Как всегда.

Рядом с ним, чуть позади, шла Уна. Её лицо было немного беспокойным, но я заметил, как она бросила быстрый взгляд в мою сторону — и в этом взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти улыбка. Но что-то этой улыбке явно мешало.

«Неспроста это. Надо будет узнать», — подумал я. Уж слишком долго их не было.

Горм по-хозяйски подошёл к костру. Остановился. Оглядел общину, а затем посмотрел и на меня.

Я взял самую большую тарелку и подошёл к вождю.

— Дар первой охоты, — сказал я.

Горм принял тарелку. Опустил глаза на мясо, вдохнул запах.

— Это была хорошая охота, — сказал он.

— Да, хорошая, — кивнул я.

Я вернулся к мясу, взял следующую тарелку и теперь понёс её Ваке.

Он неотрывно смотрел на меня, пока я приближался. Его рука, лежавшая на колене, держала кремневый нож. Лицо оставалось каменным. Мужчины рядом замолчали, словно прислушиваясь, ожидая реакции Ваки.

— Дар, — сказал я, протягивая тарелку.

И тут настала пауза. Тягучая, длинная пауза. Я ощутил, как капли пота прокатились по позвоночнику. Как начала дрожать вытянутая рука.

— Большерог — сильный зверь, — вдруг сказал он и взял глиняный обломок.

Я кивнул и тут же ретировался обратно. Естественно, старательно делая вид, что меня данный эпизод вообще нисколько не взволновал. Ага, как же! Это же Вака! Бр-р-р…

«Но похоже, даже он не может противиться этой традиции», — подумал я. Было неожиданно, что он не выкинул ничего эдакого. А я ожидал всякого.

Дальше пошло легче.

Я разносил тарелки — старейшинам, охотникам, женщинам, детям. Каждому, кто сидел у костра. Клал кусок на глиняный черепок, на бересту, на кору. Никто не отказывался. Никто не насмехался. Даже Анка, принимая свою долю, буркнула что-то невразумительное, но в её ворчании не было прежней злости.

И я слышал, как перешёптываются вокруг.

— …странный запах…

— …трава какая-то…

— …а мясо мягкое, смотри…

Даже Ранду отнёс кусок. Но тот лежал отвернув голову у стенке шалаша. Он явно не спал и слышал, что происходит снаружи. Такой вот бунтарь. Я просто оставил кусок рядом с лежанкой и вернулся обратно.

А никто не ел.

«Не понял… А ну-ка ешьте!» — подумал я подходя к костру.

Но все просто держали куски в руках, на тарелках, на листьях — и ждали. Смотрели на Горма. Вождь стоял у костра рядом с Сови. Огонь освещал его лицо снизу, делая морщины глубже, а глаза — темнее. Он медленно обвёл взглядом стоянку, каждое лицо, каждую протянутую руку с мясом.

«Так. Сейчас что-то будет, верно?» — понимал я.

— Духи дали нам охотника. В нём нет крови волка — но есть его дух, — сказал он негромко, но его голос перекрыл шум ветра и треск пламени. — Ив принёс добычу. Разделил её с нами и с духами. Как делали раньше. Как делаем мы. Как будут делать всегда. Ешьте.

Вот так просто закончил вождь.

И к моему искреннему удивлению — все ели молча. Никто не смеялся, не переговаривался. Слышен был только треск костра, дыхание и тихий, влажный звук жующей общины. Это даже немного пугало. Но радовало, что они ели. И ели с наслаждением. Того кусочка было на один укус. Но какой! Я видел, как по лицам растекалось блаженство, их первое полноценное прикосновение к немного более сложной кулинарии, чем пожарить мясо на костре или сварить коренья с помощью камней.

«Надо бы и самому попробовать», — подумал я.

Взял кусочек и закинул в рот. Начал жевать и сразу почувствовал звериный душок. Затем ударил смолистый аромат можжевельника, с оттенком тимьяна. И только потом растёкся вкус — сильный, сладко-солёный, с хвойной свежестью и лёгкой терпкостью. И либо у меня был прирождённый талант, либо я просто давно не ел солёной еды. Вероятно — второе. Но это нисколько не омрачило того мгновения.

«Ох… Надо было схалтурить немного. А если меня теперь в повара определят? А у меня ещё есть планы!» — думал я. Но решил, что в следующий раз немного… поправлю свои кулинарные таланты. Да и лучше найти того, кому это действительно интересно, и передать мои скромные познания. А такой человек после этого сам найдётся.

Когда же все уже точно прожевали, вылизали черепок до дырки и погрызли губы — Горм вновь встал. Он поднял руку, и стоянка замерла, прислушиваясь.

— Волчонок, — сказал Горм, — принёс добычу в стаю. Поделился ею с вами и с духами.

Он повернулся ко мне. И я тут же напрягся. Хотя вроде поводов не было. Но всё же… атмосфера была немного нервная.

— Он забрал жизнь, — продолжал Горм, — чтобы дать жизнь.

Костёр выдохнул сноп искр.

— Имя этому волчонку…

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. И в этот миг словно уже не было чужака и вождя, сокола и волка. Был охотник, признающий охотника.

— …Ив, — выдохнул он.

Моё имя, произнесённое этим голосом, в этом свете, среди этих людей, прозвучало как новое рождение и посвящение. Это было совершенно иное ощущение, не то, что было, когда я притащил Ранда с волчонком. Словно тогда оно было вынужденным, и только сейчас — добровольным.

Горм сел, а следом послышался звук со стороны шамана. Он не встал, остался сидеть у костра, скрестив ноги, и его посох замер в неподвижности. Глаза были закрыты. И звук этот шёл из самой его груди.

— Хо-о-о-о-о-ом…

Это не было пением. Не было речью. Это шло изнутри — низкий, глубокий, вибрирующий, рождающийся где-то в самых недрах. Голосом, что в моём мире я слышал лишь в отдалённых уголках, где люди жили по завету предков.

— Хо-о-о-о-о-ом…

Он усилился, обрёл объём и звучание. Обращался в то, что называли горловым пением. И даже если я слышал его прежде, здесь, сейчас, у этого костра, оно было совсем иным.

— Хо-о-о-о-о-ом… Хэ-э-э-э-э-эй…

Моя рука сама, словно повинуясь чужой воле, потянулась к волчьему клыку, висящему на шее. Я сжал его и вдруг почувствовал, как вибрация голоса Сови уходит в камень, в кость, в меня.

А потом я обернулся в сторону бора, будто меня кто-то звал.

Сквозь плотную тьму, что не разгонял свет костров, сквозь чёрные стволы сосен я увидел их.

Глаза.

Десятки пар жёлтых глаз, светящихся в темноте. Волки стояли среди деревьев, на самой границе света и тьмы.

— Ха-а-а-а-а-ан…!

И в такт этому низкому, рокочущему звуку один из мужчин — я не разобрал, кто первый — ударил ладонью по груди.

Тум.

Глухой, плотный удар. Кожа, мышцы, кость. Ещё один. Ещё.

Тум. Тум. Тум.

Два, три, пять, десять ударов присоединились к этому ритму. Мужчины племени били себя в грудь — не сильно, в едином пульсе, и этот пульс сливался с горловым пением Сови в единое целое.

— Хо-о-о-о-о-ом…!

Тум.

— Хэ-э-э-э-э-эй…!

Тум. Тум.

А потом запели женщины.

— И-и-и-и-и-и! Я-а-а-а-а-а!

Высокий, чистый звук, похожий на птичий клич, что проносится по лесу и ищет отклика. Он взмывал над костром, над стоянкой, над соснами, уходя в чёрное небо, усеянное звёздами.

Я был в центре этой первобытной симфонии. Горловое пение шамана, удары мужских ладоней, женский клич, треск костра, шум ветра в ветвях и стук сердца.

И вдруг слева от меня я услышал новый голос.

Уна села рядом, а я и не заметил. Она обхватила колени руками, и её лицо было обращено к огню. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, и из них лилось чистое пение, что не требовало слов, вплетающееся в общий хор.

А справа тяжело и ритмично Белк забил себя в грудь.

Тум. Тум. Тум.

— Хо-о-о-о-о-ом… Хэй! Хо-о-о-о-о-ом… Хэй!

Его ладонь, широкая и мозолистая, опускалась на кожаную повязку снова и снова. Глаза его были открыты, и он смотрел прямо на меня.

И моя рука, всё ещё сжимавшая клык, медленно, словно не слушаясь меня, поднялась.

Тум.

Я ударил себя в грудь. Не сильно, как бы пробуя на вкус.

Тум.

Второй удар. Уже чуть увереннее.

Тум. Тум. Тум.

— ХО-О-О-О-О-ОМ… ХЭЙ! ХО-О-О-О-О-ОМ… ХЭЙ!

Моя ладонь била по рёбрам, и каждый удар отзывался эхом в гулкой пустоте грудной клетки. Я чувствовал, как вибрация расходится по телу, как кровь ускоряет бег, как всё лишнее, наносное, чужое выбивается из меня этими глухими, плотными ударами.

Я не знал, сколько это длилось. Минуту. Час. Вечность.

Но когда пение стихло, когда последний удар замер в холодном воздухе, когда волки во тьме бесшумно растворились в ночи, — я всё ещё стоял у костра, сжимая в кулаке волчий клык.

И теперь вокруг меня было племя.

Моё племя.

И я впервые, по-настоящему, ненадолго ощутил себя не чужим.

Глава 14

Каким бы ни был вчерашний день, на следующее утро я вернулся в свою реальность — ниша, Ветер и стук камня о камень. Сначала было такое ощущение, будто ничего не изменилось. Всё так же кожу пощипывал холодный ветер, сквозь занавешенный шкурой вход в глаза били лучи рассвета, а в животе посасывало от голода.

«Ох, как же есть хочется. Я же вчера так и не поужинал нормально, — подумал я. — Так не пойдёт. В этом мире каждая калория важна, никогда не знаешь, что будет завтра».

Вчера, после песнопения, меня заставили в подробностях изложить весь процесс охоты. Оказывается, это было как частью ритуала, так и одним из способов обучения молодняка. А уж мой болас, похоже, заинтересовал некоторых, в то время как других, мягко говоря, смутил. Это было что-то новое, инородное и странное. А после пришлось и самому выслушивать сказки о радужной рыбе, пойманной прошлой осенью, об охотах и переходах, обо всём, что волновало людей. Не сказать, что я был прям желанным гостем у костра, но никто и не пытался меня выпроводить, даже Вака. Правда, он ушёл сразу после того, как Сови закончил петь, а с ним и большая часть охотников.

Но как только я выбрался из своей ниши, чтобы провести все необходимые утренние процедуры, понял, что всё совсем не так, как было.

И первым свидетельством стал молодой человек лет двадцати. Не слишком высокий, да и не особо крупный. Хотя тело было рельефным, крепким — как, впрочем, у большинства в общине. А кожа была такого цвета… темнее средиземноморской, ближе к латиноамериканской. И глаза, светло-ореховые, хотя у большинства в племени были карие.

«Возможно… Нет. Это, скорее всего, наследие неандертальцев, — подумал я. — В этой общине в принципе было большое разнообразие, опережающее своё время. Это могло объясниться лишь смешением с неандертальцами, которые обладали нужными мутациями генов. И я его видел. Точно. Он был среди охотников вокруг Ваки и одним из немногих, кто остался у костра, — вспомнил я. — Да уж, вот же свезло: при всех плюсах неандертальских генов ему достались, похоже, только светлые глаза». — усмехнулся я про себя.

Этот парень стоял и смотрел на меня. Но не переступал границу, как те волки за насыпью. Правильно, Зиф не любят, когда к нему вторгаются. Странно, что он сразу отнёсся ко мне с пониманием. А может, всё потому, что он сам когда-то был чужаком.

Но важнее было то, чего хочет этот человек?

И я не собирался спешить. Он просто наблюдает, но не зовёт. Значит, и подождать может. Не знаю, откуда это, но мне совершенно не хотелось по первому зову бежать к нему и выпрашивать, чего он хочет.

Вместо этого я сделал зарядку, разминая суставы и затёкшие мышцы. В прошлой жизни, на склоне лет, только это и спасало, а то тело совсем отказывалось слушаться. Следом, вместо того чтобы отправиться на ручей, я покормил Ветра, мы с ним справили нужду в отдалении от нашего жилища, и только после этого я двинулся умываться.

И парень всё ещё ждал у края. Хм… странный какой-то.

— Ив, — сказал вдруг он, когда я проходил мимо с деловитым видом, будто всё это время даже и не видел его.

«Обратился по имени. Кажется, он пятый или шестой, кто так ко мне обратился. Да ещё и сам завёл разговор». — это меня заинтересовало.

— Что? — спросил я, обернувшись.

Он слегка дёрнул уголками губ, прищурился.

— Люди говорят, что, если долго на тебя смотреть, можно увидеть тень Чёрного Волка.

Это ещё что за дурость?

— И как? Увидел?

— Нет. Не увидел, — покачал он головой, будто не был этому рад. — Меня зовут Шанд-Ай, — представился он.

«Интересное имя. Очень интересное, — подумал я. — Оно состоит из двух частей. И переводится примерно как… „первая половина одного волка“ или „первый из двух волков“. Мне было сложно провести аналогию. Погодите-ка… рядом с ним вчера был очень похожий парень примерно такого же возраста».

— Вчера с тобой сидел брат? — прямо спросил я.

— Да, это был он, — кивнул Шанд.

Вот как. Тут далеко не все знают, кто кому брат или сестра. За этим, как я понял, следят старейшины. А семейной привязанности будто вообще нет, только у Иты. Хотя я же не всё видел. Но в данном случае, мне кажется, за его именем кроется то, что второй — его близнец. Пусть они и не как две капли воды, но это точно не могло не отразиться.

— А как имя брата? — спросил я.

— Шанд-Ий, — просто ответил он.

А вот и «вторая половина одного волка». Теперь ясно, как это работает. Правда, его брат ушёл вчера с Вакой. Зачем же остался он? И чего хочет?

— Какой дух поведал тебе об этом оружии? — спросил он, явно намекая на болас.

«Значит, легенда о забытом оружии провалилась окончательно. Я надеялся, что, если Вака догадался, остальные останутся в неведении. Облом… — думал я, перебирая варианты. — И что мне сказать? Паук? Он же сетями ловит, не совсем то, да и сам может оказаться из разряда чёрных. Хотя я вроде собирал паутину, и Сови был не против. И вообще, зачем мне оно надо?»

— Я не слышал духов, мне показали предки. Те, что ушли, а я остался, — сказал я, меняя маршрут. Рано мне ещё рассуждать о духах.

— А та штука? — махнул он головой на пращу у меня на поясе.

— Чего ты хочешь, Шанд-Ай? — прямо спросил я. Лишний раз отвечать на вопросы — значит, придётся запоминать ответы. А он явно не духовная полиция, тут должен быть более приземлённый интерес.

Он нахмурился. И вытащил руки из-под шкуры, которую до того прятал. И я сразу, в тот же миг понял причину — на обеих руках отсутствовали мизинцы и безымянные пальцы. Причём не было видно шрамов, только гладкая кожа. Это врождённое, а не приобретённое.

«Олигодактилия, — вспомнил я нужный термин, при этом в голове звучали лекции по палеопатологии. — Редкий врождённый порок развития. И возможно, это вызвано кровосмешением».

Казалось бы, такая патология — приговор для кроманьонца. Но, помня, что люди тут заботились даже о пролинованных, неудивительно, что он вполне нормально себя чувствует. Да и по виду, три оставшихся пальца на каждой руке отлично функционируют, по крайней мере, нет никаких визуальных опровержений. Удивительно другое…

— Ты охотишься? — спросил я и только потом подумал, как это звучит.

Но не задать этот вопрос я не мог. Мизинец играет огромную роль в хвате, а в случае недостатка мизинца его можно было бы заменить безымянным, так как ребёнок учился бы с детства. Но в данном случае нет и его. Это просто невероятно.

— Охочусь, — он повернул краем глаза, глянув, что там позади. — Но не очень хорошо, — признался он. — Вака не берёт меня на охоту. Я хожу только с братом, но даже тогда…

«Он охотится за тебя? А ты ощущаешь себя обузой?» — подумал я.

— Почему ты пришёл ко мне? Я не могу тебе помочь, если ты думаешь, что с этим что-то можно сделать, — развёл я руками. В общине могли подумать, будто если я помогаю с Рандом, помогал с ребёнком — могу и подобное. Но, естественно, с этим, как и со многим другим, я ничего не мог поделать.

И тут же вспомнилась вчерашняя походка Горма. Нет, мне не показалось. Точно не показалось. Нужно обязательно узнать, что с ним.

А Шанд опустил глаза, но не на землю, а на пращу.

Вот как. Понял. Я же вчера рассказывал, как использовал болас, даже показывал. И Канк всё время занимается с пращей. Теперь понятно, зачем он пришёл ко мне.

— Ты хочешь научиться?

— Это… нет, не хочу, — мотнул он головой и собирался уйти.

— Из-за Ваки? — бросил я вслед.

Но он не остановился.

— Я могу помочь тебе. Научить охотиться! — крикнул я громче, и на стоянке меня услышали, повернули головы. — И не только бросать камни! И дротики тоже! Сильнее, чем любой в племени!

Тут он не выдержал, остановился, развернулся, и лицо его искривилось.

— Зачем ты пытаешься обмануть меня?! — рявкнул он.

Тут я увидел Белка, что шёл в нашу сторону.

— Я и не пытаюсь. Я говорю правду, перед всеми духами, — серьёзно сказал я.

— Всё нормально? — спросил Белк, подойдя.

— Да, — кивнул я.

Шанд метнул к нему взгляд и тут же рванул уходить. Но мой дорогой громила схватил его за руку.

— Стой, — гаркнул он так, будто не был младше, наоборот — почти как вождь на волчонка. — Ты мне что сказал?

— Убери руку… — прошипел Шанд.

— Это, — развёл я руками, — может, поговорим спокойно?

— Он вчера расспрашивал меня о твоих штуках. О праще, о боласе этом, — сказал Белк, всё ещё не отпуская парня. — Ты боишься Ваки, да? Какая разница, если ты охотиться и так не можешь? А? — обратился он уже к Шанду.

— Белк, полегче, — попросил я.

Но, похоже, не требовалось никакого полегче. Наоборот.

— Копьё ты держать не можешь толком! Дротики метать тоже! А я видел, как этот, — он дёрнул Шанда как котёнка, показывая на меня, — палкой дротик бросал дальше, чем я! Хочешь охотиться или нет?!

Ох ё… Теперь на нас пялились вообще все. Белк вообще чего-нибудь стесняется? Мне нравится, что он такой прямой, но это слишком. Я же не просто так аккуратничал: если Вака почувствует, что я посягаю на его статус… Не надо мне этого. Я и так постоянно на грани. Переломил предсказание шамана, спекулировал информацией, сместил Иту.

— Потише, — сказал я, придвинувшись. — Не надо, чтобы вся стоянка наблюдала за этим.

Белк глянул на меня и отпустил Шанда.

— Плоть не поменяешь, но это не значит, что ты бесполезный, — выплюнул здоровяк в сторону Шанда и пошёл к жилищам.

— Белк! Стой! — крикнул я, но он не остановился.

«Какой-то он раздражённый, — подумал я. — Может, случилось чего?»

А Шанд не ринулся прочь, быстро остыл. Я решил, что надо брать инициативу в свои руки. Я понимал, что и впрямь могу ему помочь. И если я хочу продвинуть свои «штуки», мне нужно немного больше людей, чем один Канк. Может, всё же надавить через Горма? Он же мне дал чёткое задание. Нет. Так не пойдёт, я же уже решил, что насильно проталкивать не выйдет.

— Слушай меня, Шанд, — начал я. Я только сейчас обратил внимание, что всё время смотрю на людей снизу вверх. Мне стоит помнить, что в их глазах — я юнец. И мне нужно постараться, чтобы заставить всех меня слушать. — На закате я буду тренироваться с Канком. Приходи. Можешь просто смотреть, даже издалека. Но приди. Понял?

Он зыркнул на меня и пошёл в сторону жилищ.

Я тоже направился туда же. И увидел Ваку. Он был у своего жилища. И, скорее всего, видел, да и слышал, что произошло. И ещё рядом с ним была Ита. А её я уже давненько не видел. Вот она на меня даже не смотрела. В руках у неё была плетёная корзина и какая-то трава в ней. Издали было похоже на петрушку, только с слишком большими листьями и толстым стеблем. И корни — прям настоящие клубни.

«Интересно, что это?» — подумал я, но не стал зацикливаться и направился к ручью.

Но стоило мне добраться до главного очага, как путь мне преградила незнакомка. Точнее, я её видел, но она никогда ко мне не приближалась.

«А я сегодня пользуюсь популярностью. Но почему никто не может подождать хотя бы до обеда? Я же, если не умоюсь, не проснусь». — думал я.

Передо мной стояла девушка. В руках она сжимала обломок глиняного черепка, один из тех, что я вчера использовал как тарелки.

«Вроде все собрал вчера, — мелькнула мысль. — Похоже, один пропустил».

Я поднял взгляд на девушку и только теперь разглядел её как следует.

Смуглая. Очень смуглая — кожа цвета тёмного мёда, с рыжеватым отливом там, где на неё падал утренний свет. Волосы — чёрные, густые, заплетённые в две тугие косы, и в каждую вплетены мелкие костяные бусины, которые при каждом движении тихо постукивали друг о друга. Лет семнадцать. Или двадцать. Или пятнадцать — у неё была та особенная внешность, когда возраст не угадаешь, потому что черты лица уже сложились, но в них ещё оставалось что-то по-детски округлое, мягкое.

Приятная. Не красивая в том смысле, как я привык понимать красоту. Но приятная — тёплая, живая, с такой энергетикой, что от неё хотелось улыбаться. Совсем не такая, как Уна. Уна была тихой, глубокой, какой-то даже поэтичной… Хотя иногда тоже могла дать жару.

А взгляд… Озорной. Почти ребяческий. В нём плясали такие черти, что я невольно напрягся — от таких взглядов обычно жди подвоха.

— Мясо! — выпалила она и вскинула руку с черепком, как знамя. — Ты как делал?

Я опешил.

— А?

— Мясо! — повторила она, тряся черепком перед моим носом. — В земле! Я вчера ела. Как делал?

— Я… — я мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями. — Слушай, я сейчас к ручью схожу, а потом…

— Пойдём! — она вдруг подхватила меня под руку — крепко, цепко, будто боялась, что я сбегу. — Идём к ручью, и ты расскажешь!

«Вот это напор», — подумал я, позволив себя утянуть.

От неё пахло почти как от всех — дымом, сухой травой и ещё чем-то свежим, неуловимым — можжевельником? Нет, не можжевельником. Чем-то другим.

— Зовут-то тебя хоть как? — спросил я, когда мы уже почти вбежали на тропу.

— Ака! — бросила она через плечо, даже не замедляясь.

Ака? И что это значит? Горный ручей? Что-то такое…

— Ты как делал? — продолжала она допрос, волоча меня за собой. — Мясо не твёрдое! Совсем не твёрдое! Пахнет хорошо! Я тоже так хочу!

— Ну… — я попытался собраться с мыслями на ходу. Тропа петляла между кустов, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не растянуться во весь рост перед новой знакомой. — Трава там… пахучая. Тимьян называется. У меня немного осталось, потом дам. А хочешь — покажу, где растёт.

— Хочу! — глаза её вспыхнули, загорелись жадным, почти детским любопытством. — Хочу-хочу!

— Хорошо… — я перевёл дух. — А дальше… зола. Не простая, а от трав, что у белой земли растут. И мёд. Немного. И жир — чтобы мясо не сухим было.

Она слушала, раскрыв рот, и кивала при каждом слове.

— И ещё, — добавил я, чувствуя себя учителем, — мясо надо в ручье мыть. Хорошо мыть. Чтобы… дух зверя ушёл. И мясо впитало дух ручья.

Ака вдруг отдёрнула руку и отскочила от меня, как ошпаренная.

— Что?! — глаза её расширились, в них мелькнул испуг. — Дух зверя ушёл?! Зачем ушёл?!

Я похолодел.

«Что я такое говорю! Она же поймёт буквально! Для них дух — это не метафора!»

— Запах! — выпалил я, хватаясь за нос. — Слово не то! Я про запах! Чтобы запах ушёл!

И для убедительности понюхал воздух, сморщился и махнул рукой, изображая, как уходит неприятный запах.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, прищурившись. Потом лицо её разгладилось.

— А-а-а, — протянула она понимающе. — Запах!

И снова вцепилась мне в руку.

— А земля? — спросила она, когда мы уже подходили к ручью. — Красная земля! Я видела! Она камнем стала! А ты ещё закопал!

— Ну… — я замялся. Как объяснить принцип керамики человеку каменного века, когда сам ещё толком не проснулся? — Там всё сложно. Это… долго рассказывать.

— Рассказывай! — потребовала она.

— Давай так, — я остановился и повернулся к ней. — Когда костёр неба поднимется в центр, я расскажу. Хорошо?

Она нахмурилась. В её глазах мелькнуло упрямство.

— Нет. Сейчас.

— Ака, — сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я сказал: когда небесный костёр станет в центре. Тогда расскажу.

Она напряглась. Я видел, как в ней боролись два желания — настоять на своём и согласиться. Я боялся спугнуть её: такой энтузиазм редко встречался в общине, где большинство смотрели на меня с подозрением или равнодушием, а то и ещё хуже.

Но голова моя действительно не работала. Я ещё не проснулся.

— Ладно, — выдохнула она наконец. — Приду.

И, задрав голову, ткнула пальцем в небо, туда, где солнце только начинало свой путь к зениту.

— Когда будет там!

И умчалась, даже не попрощавшись, только косы с костяными бусинами хлестнули по спине.

Я остался стоять у ручья, глядя ей вслед.

«Какое-то слишком насыщенное утро, — подумал я. — Сначала Шанд, теперь Ака. И это после вчерашнего…»

Я опустился на корточки у воды. Ледяная, обжигающая — то, что нужно, чтобы прогнать остатки сна. Плеснул в лицо раз, другой, третий. Почувствовал, как тело начинает оживать. Напился прямо из ручья, зачерпывая ладонями. Вода была чистой, чуть сладковатой, с привкусом камня и корней.

И вдруг пришла мысль, что надо бы ещё зубами озаботиться. И чем раньше, тем лучше. Тут со стоматологией всё сложно. Помню, в Эфиопии племена долины Омо использовали ветки какого-то кустарника. Расщепляли кончик, жевали, пока он не становился мягким, и чистили. Кажется, это был…

Хруст.

Я замер и медленно повернул голову.

И тут же выдохнул. Это была Уна.

— Не хотела тебя испугать, — мягко сказала она.

— Да я не испугался.

Она присела на корточки у самой воды, подобрав под себя шкуру, и смотрела на меня с тем особенным, тёплым выражением, которое появлялось у неё, когда она наблюдала за тем ребёнком.

— Ты очень любишь воду, — сказала она тихо.

Я плеснул себе в лицо ещё раз, наслаждаясь ледяной бодростью.

— Всем нужно любить воду, — ответил я, вытираясь рукой. — В ней дух жизни.

Она кивнула, запоминая.

— Как там Ранд? — спросил я, выжимая волосы.

— К нему пришла Ита. Я ушла.

Я насторожился.

— Не беспокоишься, что она может что-нибудь…

Она мотнула головой.

— Нет. Она… дорожит им. Как Дака дорожит шкурами и кровью сосен.

Я усмехнулся. Надо же. У неё и впрямь есть чувство юмора.

Но усмешка сползла с лица, едва я взглянул на неё внимательнее. Что-то было не так. Она сидела напряжённо, губы сжаты в тонкую линию, пальцы теребили край шкуры.

— Что случилось? — спросил я прямо.

— Ничего, — ответила она слишком быстро. — Всё в порядке. Ребёнку стало намного лучше. Он ест хорошо.

— Это хорошо, — кивнул я, не сводя с неё глаз. — А кто его родители?

Она непонимающе нахмурилась.

— Ну, — пояснил я, — те, кто дал ему жизнь. Кто родил? От чьей он плоти?

— Белый Волк дал жизнь, — ответила она, и в голосе её прозвучало недоумение — как будто я спросил, откуда берётся снег на вершинах гор.

— Нет, — мягко поправил я. — Кто родил. Женщина. И мужчина.

— Така ушла на Ту сторону зимой. А мужчина… — она пожала плечами. — Не знаю.

Она помрачнела ещё сильнее. Я смотрел на неё и понимал — что-то случилось. И это что-то связано с Гормом и их вчерашним отсутствием.

— Зифу очень понравился мягкий красный камень, — сказала она вдруг, меняя тему.

Я моргнул. Красный камень? А, глина.

— Он разговаривал с тобой? — уточнил я. — Он это не любит.

— Он порезал руку, — пояснила Уна. — Приходил ко мне.

Ну… это неизбежно. Кремень и обсидиан, если отщеп правильный, становятся острее любого железного лезвия.

— А что за проклятье… — она запнулась, подбирая слова, — приносит боль в спину?

«Вот оно!» — подумал я.

— Боль в спину? Где?

Она показала в районе поясничного отдела, даже немного выше.

— Много чёрных духов могут вызывать боль, — сказал я осторожно. — Что ещё, кроме боли? Человек молод? Стар? Боль острая, как от пореза, или тупая, как от удара?

— Не молод, — тихо сказала Уна.

Точно Горм.

— Боль сильная, — продолжала она. — И ещё… будто спина всё время в напряжении. Как перед прыжком.

Симптом «вожжей». Мышцы спины вдоль позвоночника напряжены, как канаты. Организм пытается создать мышечный корсет, чтобы обездвижить больной участок. Нехорошо.

— Что ещё? — спросил я.

— Утром тяжело ходить, — сказала Уна. — Сначала не может разогнуться, потом отпускает.

Деревянность. У меня самого такое бывало на старости лет. Но здесь всё могло быть куда серьёзнее. Симптом «вожжей» меня особенно тревожил.

— Веди меня к нему, — сказал я, поднимаясь.

Она покачала головой.

— Не могу. Он…

Я взял её за руку. Она вздрогнула, подняла глаза.

— Горм может быть очень сильно проклят, — сказал я тихо, но твёрдо. — Мне нужно его посмотреть.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд. Потом она кивнула, и мы вместе пошли к пещере.

Внутри было темно и сухо, пахло дымом, старой шерстью, травами. У дальней стены, там, где камень образовывал естественное углубление, горел небольшой светильник — плошка с жиром и мхом.

Горм сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Увидев нас, он не шевельнулся, только перевёл глаза — тяжёлый, усталый взгляд.

— Зачем привела? — спросил он Уну. В голосе не было злости, только усталость.

— Он сам понял, — тихо ответила она.

Горм посмотрел на меня. Я подошёл ближе, опустился на корточки рядом.

— Дай посмотрю, — сказал я.

Мой голос даже не предполагал отказа. Он был бледен, словно силы покидали его. А разве раньше был иначе? Почему я не обращал внимания? Хотя он не давал повода, буквально источал сдержанную силу.

— Когда получил травму? — спросил я, начиная осмотр.

— Не знаю, — голос его стал глухим. — Болит уже несколько зим. Всё сильнее.

Я нахмурился. Если бы это была травма — перелом, трещина, сильное растяжение — симптомы были бы другими. Более острыми в начале, с постепенным улучшением или ухудшением в зависимости от заживления. А здесь уже несколько зим медленное нарастание тупой боли, если Уна верно меня поняла.

— На живот, — попросил я.

Он подчинился — медленно, с трудом, опираясь на руки и осторожно опускаясь на шкуры. Я сел рядом, поднял шкуры. И Уна сразу помогла, придерживая край. Я положил ладони ему на спину.

Пальцы скользнули по жирной коже. Я ощущал мощные мышцы, даже несмотря на его возраст. Но вдоль позвоночника, в одном месте, они были чересчур напряжены. Слишком сильно. Вероятно, тут очаг. Я следовал дальше, надавливал осторожно, продвигаясь позвонок за позвонком. Грудной отдел — нормально. Поясничный — напряжение сильнее. И вот здесь…

Я чуть надавил пальцами в точку чуть выше поясницы.

Горм вздрогнул всем телом. Из его груди вырвался глухой, сдавленный рык.

«А вот и виновник», — подумал я, старательно вспоминая всё, что знал. Все примеры из исследований, распространённые патологии данной области.

— Здесь? — спросил я тихо.

Он не ответил. Но я и так знал.

От этой точки в стороны расходились жгуты напряжённых мышц.

— Боль проходит со временем? — спросил я. — Или не проходит совсем?

— Не проходит, — выдохнул Горм.

«Если бы это был спондилоартрит, то боль ослабевала бы в покое и усиливалась при движении. Но здесь… что-то другое». — понимал я и тут же сужал круг.

— С этими болями, — я осторожно подбирал слова, — ты чувствуешь, что силы уходят? — это было скорее подтверждением, нежели вопросом. Я уже видел, что он слабеет. И, похоже, сейчас было какое-то обострение.

Горм медлил. Я видел, как под кожей ходят желваки, как напрягается челюсть.

— Да, — прорычал он с таким скрытым гневом, неприязнью и отчаяньем, что меня передёрнуло.

«Это похоже на инфекцию. Симптомы подходят. И причём медленная, вялотекущая, годами подтачивающая организм. Но какая?» — начал я углубляться.

Я лихорадочно перебирал в памяти лекции по палеопатологии. Может, бруцеллёз? Он как раз вызывал боли в спине.

— Есть ломота в коленях? — спросил я. — В пальцах?

Горм мотнул головой.

«Раз боли в суставах нет, значит, не бруцеллёз, — понял я. — Может, остеомиелит? Нет, у него быстрое течение, с нарывами, свищами, лихорадкой. Здесь ничего такого нет».

А если спондилолиз? Но при спондилолизе боль обычно отдаёт в ноги, усиливается при нагрузке. Горм говорил о постоянной, ноющей боли, не зависящей от движения.

И тут я нашёл в потоке знаний, в архиве из прошлой жизни, лишь два наиболее подходящих варианта. И оба… нет, я могу ошибаться! Я не доктор! Это уже куда сложнее, чем дизентерия!

И я правда очень хотел ошибиться.

Но Уна заметила, как поменялось моё выражение лица. Она наклонила голову и заглянула в мои глаза.

— Ив, ты сможешь помочь Горму? Что это за проклятье? Скажи, прошу, — чуть ли не взмолилась она.

Я посмотрел в её глаза. В них отражался огонь маленького каменного светильника — жёлтый, дрожащий, неровный. И в них отражалась вера, надежда на меня, на чужака, на юнца, который пришёл из ниоткуда и уже спас одного ребёнка. И от этого внутри всё скрутило.

Но я отнял руки от спины Горма и сжал их в кулаки. Я должен это сказать. Обязан.

— Нет, — прошептал я. — Я не могу ему помочь.

Глава 15

— Что? — прошептала Уна с отчаянным придыханием. — Но ты же помог ребёнку с проклятьем. Если Горм уйдёт…

— Уна, — бросил Горм, стягивая шкуры обратно и вставая. — Иди наружу и проследи, чтобы никто не заходил.

— Должно быть что-то! — не унималась она. — Та трава! С множеством листьев! Или ива! Что-то может помочь побороть проклятье!

— Нет такой травы, что помогла бы от этого проклятья, — покачал я головой, хоть мне и безумно хотелось сказать иное.

— Уна! Иди из пещеры! — уже жёстче сказал Горм. — Давай! Пошла!

Растерянная девушка встала, посмотрела на меня с болью в глазах. В её взгляде была не только печаль из-за болезни отца, но и страх перемен, что придут за сменой Горма. Она знала, кто следующий претендент. И она была слишком связана с этими изменениями. Они коснутся её много больше, чем прочих. И я не осуждал её за этот страх, ведь точно такой же копошился внутри меня.

Я хотел сказать: «Всё будет хорошо». Но понимал, что ничего хорошего не будет. Поэтому мог только молча смотреть, как Уна идёт к выходу из пещеры.

— Что это за проклятье, Ив? — спросил Горм, прислоняясь к скальной стене, чтобы разгрузить спину. Лицо его оставалось непроницаемым, даже во взгляде не проявилось и намёка на тусклость или уныние.

«Что за проклятье… Я думаю, тут один из двух вариантов. Точнее сказать при таком осмотре сложно. Но склоняюсь всё же не к онкологии, там всё было бы ещё хуже. Хотя, казалось бы, куда хуже, — размышлял я, стараясь перепроверить каждый симптом, найти менее жестокое заболевание. Но всё вело к одному. — Это болезнь Потта, или туберкулёзный спондилит. Находки с характерными следами поражения уже не раз доводилось видеть. Если раньше считалось, что туберкулёз — болезнь „скученности“, то современные исследования говорят, что это не обязательно. Что подтверждает тот же скелет из Грот-де-ла-Адам и многие находки неандертальцев».

— Это Червь, что пожирает Кость, — искал я нужные аналогии для объяснения. — Этот Червь отличается от Змея-Пожирателя. Он пожирает медленно, зима за зимой. Много зим. Когда он поселился в тебе, ты и не знал, что он там. И ещё долго не знал.

Данная болезнь может передаваться как воздушно-капельным, так и животным типом. И вся проблема в том, что у взрослых кроманьонцев невероятный иммунитет по естественным причинам. И лёгкие способны без сильных проблем перебороть проклятье. Но… туберкулёз с кровью уходит в кости. И поселяется в позвоночнике. И ждёт, выжидает удобного момента, когда человек достаточно ослабнет — стресс, болезнь, голод.

— Но в какой-то момент слабости он пробудился и начал жрать. Плоть и кость боролись, но они не способны победить этого врага, лишь замедлить, — рассказывал я.

Поселившись в губчатом веществе тела позвонка, чаще всего в нижнегрудных и поясничных позвонках, он годами живёт и развивается, а тело пытается бороться, образуя туберкулёзную гранулёму, что пытается изолировать скопление бактерий. Но со временем гранулёма растёт, костные балки вокруг очага разрушаются. И чаще всего это происходит в передней части позвонка из-за лучшего кровоснабжения.

— И пожирает этот Червь до той поры, пока не проест спинную кость.

— Что будет, когда это случится? — спокойно спросил Горм.

— Кость сломается, подобно скорлупе птичьего яйца. И тогда спину потянет вниз. Тебя начнёт сковывать бесконечная боль. Силы будут всё уходить, а каждое движение даваться с трудом. А на спине вырастет бугор, что не промять и не убрать, — дрожащим голосом рассказывал я, зная, как это происходит, представляя, что за боль он постоянно испытывает. Годы… он терпел боль годы, и она никогда не закончится.

— Когда придёт бугор — я умру?

— Нет, — покачал я головой. — Но ты постепенно перестанешь чувствовать сначала пальцы ног, затем сами ноги, пока…

— Я понял, — прохрипел Горм, не сводя с меня глаз. — Когда кость сломается подобно скорлупе? Когда я совсем потеряю силы?

Тут рассуждать было сложно. Без продвинутых технологий сложно было судить о прогрессе болезни. Насколько сильно повреждён межпозвоночный диск? Перекинулись ли бактерии на соседние позвонки? Я не был врачом, даже если знал, как протекают многие болезни. Моих знаний было достаточно, чтобы сузить круг болезней, но и они основывались лишь на доисторическом периоде.

— Не знаю, Горм. Пять зим или одна. Может, не хватит времени и до перехода на равнину, а может, и до заката. Я правда не знаю, — ответил я медленно.

— Значит, ты не можешь победить это проклятье? — всё же переспросил он. Даже в нём теплилась надежда. Он желал бороться. Это было видно.

И если бы это была ранняя стадия, можно было бы рассчитывать на самоисцеление. Процентов тридцать-сорок, вполне. Только тогда бы я и не узнал, что это. Да и он тоже. А на этой ступени выздоровление невозможно. Тут требовалось хирургическое вмешательство, высококачественная операция. Да и, даже выпустив казеоз наружу, я не знал, что нужно делать дальше. Не было и шанса, что я смогу хоть как-то ему помочь. Никто в этом мире на это не способен.

Я просто покачал головой.

— Вот как… — усмехнулся он. — Наверное, это наказание Белого Волка за мою слабость.

— Горм, слабость пришла вместе с проклятьем.

— Нет, волчонок. Я был слаб уже давно… — прохрипел он. — Надо было убить Ваку тогда, когда мы были молоды. А теперь я не смогу его убить. И скоро он станет новым Гормом.

— Сови и Аза не поддерживают его, — попытался я сгладить.

— Плевать на Сови и Азу, — усмехнулся он. — Его поддерживают охотники. Это важнее любого старика и шамана.

— Но они же должны понимать, что Вака…

— Что Вака? Жесток? Непредсказуем? Опасен? — спрашивал он, но ответа не дожидался. — Это всё неважно. Вака сильный, а кто сильный — тот и ведёт стаю. И с ним стая не умрёт. Он воспитает её по-новому, без страха и слабости. Но не всем будет место в его стае… — он взглянул мне прямо в глаза.

— Знаю, — сказал я. — Насчёт проклятья: тебе не стоит идти на верхнюю стоянку. Нужно остаться здесь. Любой переход, напряжение, лишний вес — могут разбить твою кость. Тогда ты станешь тенью себя прежнего. А тут я мог бы продлить твою жизнь.

— Это ли жизнь? — спросил он, вставая.

— Горм, это очень опасно, — постарался я воззвать к его разуму.

— Каждый новый рассвет несёт в себе опасность. Каждый закат отсрочивает смерть.

— Ты же мудрейший из волков! Если ты…

— Закрой рот, волчонок! — рявкнул он, и я весь сжался. — Я много зим вёл эту стаю за собой! И буду вести до самого последнего мгновения, позволенного Белым Волком! Я жил Гормом! И умру им!

— Кость может не пережить перехода, Горм! Послушай же меня!

И тут рука Горма метнулась ко мне и придавила к стене. Огромная пятерня оказалась на груди, давя с нечеловеческой силой. Я машинально ухватился своими руками за его запястье, но не мог сдвинуть её.

«Если он так силён сейчас, то каким был тогда?» — подумал я с содроганием.

— Даже если Сови думает, что ты можешь быть воплощением Волка, не забывай, кто позволил тебе жить. Выйдя из пещеры, забудь всё, что было услышано и сказано здесь, понял?

— Да-аа… — ответил я. В такой ситуации других вариантов ответа не рассматривалось.

— Скоро мы пойдём на верхнюю стоянку. К этому времени найди волков, что видят в тебе то, что видит Сови. Они есть. Те, кто желают большего. Кто ищет то, что не могут дать старики. Сделай их частью себя. Дай им силу, какую не сможет дать Вака.

О чём он говорит? К чему ведёт?

— Зачем? Если Вака увидит, что я собираю свою стаю, он может напасть.

— Не нападёт, пока я жив, — отчеканил Горм. — И ещё… когда я уйду на Ту сторону, тебе не будет больше места в этой стае, ты это понимаешь?

— Да, понимаю, — ответил я не думая.

Вака никогда не простит меня, он на это не способен. Так же как и Ита. Только, может, у Ранда есть какой-то шанс выбрать новый путь. Но об этом рано говорить.

— Вака станет во главе новой стаи. В ней не будет места тем, кто с ним не согласен. Он не будет терпеть, как это делаю я. Он будет пускать кровь каждому, кто посмеет усомниться в его воле. И к этому моменту ты должен быть готов уйти. И забрать с собой тех, кто желает жить другой жизнью.

— Я… я не знаю, Горм. Я не такой охотник, как другие, не знаю слишком много. Если я поведу людей, я не думаю, что нам удастся выжить, — честно сказал я. Моё нынешнее положение — результат удачи. Без этой общины ничего бы у меня не вышло. А самостоятельно не было бы и шанса. Когда мне придётся уйти, не думаю, что я смогу выжить в этом мире.

— Ты видишь так много, но не видишь очевидного.

Нет. Как раз я вижу всё. Я видел кости, знаю сотни опасностей, что подстерегают в этом мире. И мало с какими я смогу справиться самостоятельно. Я чужак, мои умения и знания могут раскрыться только в безопасных условиях. Я не смел себя переоценивать. А вести кого-то — это за пределами моих возможностей.

А он всё смотрел и смотрел. Словно искал, ждал нужный ответ в моём взгляде. Но не нашёл. Убрал руку, и я сполз по стене.

— Мне неважно, что случится с тобой, — честно признался Горм. — Но Уна… ты сделал так, что и ей не будет места в этой стае. Белк, Шако… они несут в себе мои мысли. И другие. Вака и Ита не позволят им жить.

— Ты переоцениваешь меня, Горм, — сказал я, вставая.

— Может быть. Но ты должен мне за то, что я позволил тебе жить, — жёстко, твёрдо сказал он, и я невольно собрался всем телом. — Когда побежишь, забери Уну и других, кому нет места в стае Ваки, с собой. Этим ты вернёшь свой долг, волчонок.

И мне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Это была просьба неизлечимо больного. Того, кто помог мне. Кто защитил и позволил жить среди этих людей. Я не мог ему отказать, даже если не мог ничего обещать.

— Хорошо. Я сделаю это, Горм, — ответил я.

— А теперь иди, готовься к переходу.

Я вывалился из пещеры будто в другой мир. Всё казалось каким-то кошмаром. Но, к сожалению, это была жестокая реальность.

Уна стояла у входа.

Она ждала. Конечно, она ждала. Вцепившись в свою шкуру побелевшими пальцами, глядя на меня глазами, в которых уже плескалось отчаяние, но всё ещё теплилась надежда.

— Ив, — выдохнула она. — Неужели… неужели нет ничего?

Я остановился, посмотрел на её тонкое, измученное лицо, на губы, которые она кусала, чтобы не расплакаться.

— Я правда ничего не могу сделать, — покачал я головой. — Можно замедлить проклятье, если Горм будет отдыхать. Но он не согласится.

Она дёрнулась, будто я ударил её.

— Но ты же…

— Уна, — перебил я мягко. — Есть проклятья, которые мне неподвластны. Это — одно из них.

Слёзы, что она с трудом сдерживала, хлынули из её глаз. Она не всхлипывала, не закрывала лицо — просто стояла и смотрела на меня, и по щекам её текли крупные, прозрачные капли. Потом резко развернулась и почти побежала прочь, в сторону ручья, прижимая руку ко рту, чтобы заглушить то, что рвалось наружу.

Я не пошёл за ней.

Ей нужно было время. Ей нужно было место, где можно выплакаться. А я… я не умел утешать. Лена часто упрекала меня в том, что я слишком люблю говорить правду. И эта правда сейчас была хуже любого проклятья.

И я пошёл через стоянку, находясь в какой-то прострации.

Люди сновали туда-сюда, таскали жерди, шкуры, вязанки травы. Кто-то окликнул меня — Канк, кажется, — но я не обернулся. Глядел перед собой и шёл к жилищу Ранда. Надо было проверить его, сменить повязку, убедиться, что гниль не пошла. Тут хотя бы всё было просто и понятно. За этой рутиной можно не думать о смерти вождей и расколе племён.

Ита вышла из-за шалашей. Корзина у неё в руках была та самая, с незнакомыми растениями. Крупные листья, толстые стебли, клубни. Она несла её бережно, как несут драгоценность. Мы встретились взглядами. Это что же у неё в глазах? Торжество? Злорадство? Предвкушение?

Сердце пропустило удар.

Нет!

Сразу вспомнилось, как Ита сидела у жилища Ваки. Как смотрела на меня. Как она дорожит Рандом — «как Дака дорожит шкурами и кровью сосен». И эта корзина. Эти растения. Её взгляд.

Она не могла. Не посмела бы.

Я рванул с места, не разбирая дороги. Влетел в шалаш Ранда, чуть не содрав шкуру с входа.

— Ох! — Ранд дёрнулся на своей подстилке, уставившись на меня выпученными глазами. — Ты чего?

Я замер, тяжело дыша, и вгляделся в его лицо. Обычное. Злое. Живое.

— Нет, — выдохнул я, стараясь унять сердцебиение. — Всё нормально.

И тут я почувствовал запах.

Знакомый. Резковатый, чуть сладковатый, с горьковатой ноткой. Запах хрена. И ещё что-то… сельдерей? Нет, не совсем. Похожее на сельдерей растение.

Я метнулся к Ранду, присел рядом, отдёрнул шкуру, прикрывавшую его ногу. Повязка была свежей. Ничего не изменилось.

— Да что с тобой? — Ранд попытался сесть.

— Лежи, — бросил я.

— Да что случилось-то?!

— Ита приходила? — спросил я, не поднимая глаз.

— Приходила, — ответил он. — Хотела поговорить.

— Она ничего не делала с раной? Не давала тебе никаких отваров?

— Да не делала она ничего! — раздражённо бросил Ранд.

— А что за стебли были в корзине?

— А мне откуда знать? Никогда их не видел, — пожал он плечами.

«Не похоже, что он врёт», — подумал я.

Я снял повязку, вгляделся в рану. Краснота почти спала, отёк ушёл, края стянулись, подсохли. Всё выглядело… нормально. Даже лучше, чем вчера. Ни гноя, ни неприятного запаха, ни чёрных полосок, бегущих вверх по ноге.

— Ну? — Ранд смотрел на меня с подозрением. — Что там?

— Ничего, — ответил я медленно. — Всё хорошо.

Что же это были за травы? Этот запах и их внешний вид. Что-то знакомое, где-то я видел эти черты. Но где?

И тут я заметил мою глиняную плашку. Мяса на ней не было. Ранд заметил мой взгляд.

— Вкусное получилось, — отозвался он.

— Значит, ты всё же попробовал, — улыбнулся я. Это порадовало меня до странности сильно, может, на контрасте с событиями в пещере.

— Хорошая охота, — кивнул он, даже не отводя глаз. — Большерог — сильная добыча.

— Неожиданно слышать похвалу от тебя.

— То не похвала. Просто правда.

Я сел рядом с ним на шкуру и опёрся спиной о жердь.

— Если Вака станет новым Гормом… — заговорил я. — Как думаешь, что будет с тобой?

Ранд нахмурился, всмотрелся в моё лицо.

— Если нога заживёт — стану его врагом, — сказал он холодно. — Вака всегда говорил, что только сильнейший может быть Гормом.

— А разве он не учил тебя, чтобы ты однажды стал Гормом?

— Ха… — ухмыльнулся он. — Я тоже так думал. Долго. Лежал тут и думал. Вака никогда не хотел, чтобы я стал Гормом. Он хотел убрать того, кто не дал ему стать вожаком. Он не Ита. Ему не важна плоть от плоти. Теперь я это понимаю. Он не заходил сюда. И никогда не зайдёт.

— А если не заживёт? Если ты не сможешь вновь бегать?

А сейчас он отвернулся к стене из шкур. Наверное, я зря задавал вопросы, на которые знал ответы.

Но Ранд всё же ответил на вопрос.

— Он убьёт меня.

— Повезло тебе с отцом, — горько усмехнулся я.

— Что такое «отцом»?

Раньше я неверно понимал некоторые выражения. Думал, что они понимают значения слов: сын, брат, отец и мать. Но всё было иначе. Сложнее. А ведь, казалось бы, всё просто. Такие значимые, фундаментальные слова. Но нет, тут они имели куда меньше веса, за редкими исключениями.

— Тот, кто дал жизнь.

— Мне жизнь дал Белый Волк, — отозвался Ранд.

— Да. Теперь я понимаю.

Мы оба замолчали. И каждый думал о своём.

Но меня не покидал этот знакомый запах.

И он мне совершенно не нравился.

Глава 16

После посещения Ранда, всё ещё преисполненный мрачными мыслями, я отправился к своей нише. Что бы ни происходило в общине, это естественный ход событий, и со многим я ничего поделать не могу. Та же болезнь Горма мне неподвластна ни в каком виде. Туберкулёз не остановить, он продолжит уничтожать кость — это лишь вопрос времени. Рано или поздно она сломается, и тогда Горм не сможет что-либо противопоставить Ваке — ни с позиции силы, ни с позиции авторитета.

«Сломанный вождь неспособен вести людей… — думал я. — Какой бы мудрый он ни был. Всё же в этом мире главенствует сила. Люди боятся высших хищников и сами подражают им в надежде прикоснуться к их возможностям. Это естественная защита, попытка обрести более уверенную позицию. Даже их тотем — Волк, лишь отражение собственных страхов и желаний».

Но как я ни старался разобраться, что с этим делать, мысли всё сильнее концентрировались на Ите и той чёртовой корзине! Недаром она мне её показала! Словно специально!

— Но зачем? И что это было? — задавался я вопросами по пути.

Запах сельдерея и хрена… Можно было с ходу подумать, что это вёх. Это самая очевидная мысль, но, насколько я помню, у него нет запаха хрена. Да и выглядит он иначе. Вёх больше похож на укроп, чем на петрушку. У него немного другие листья. Но больше всего меня беспокоило, что это за спектакль? Зачем она пошла к Ранду? Чтобы что?

«Показать мне, что может его отравить? Не поверю. Она привязана к своему сыну. Нет, она не станет его травить, даже чтобы насолить мне. Да и если быстро вмешаться, я смогу его спасти. А свалить на меня будет не так просто: у меня просто нет причин убивать его таким образом после того, как сам же спас», — осознавал я.

И к этому моменту я уже подошёл к границе площадки Зифа. Поднял глаза и…

— Где он? — нахмурился я и тут же кинулся к нише. — Ветер!

Благо волчонок был на своём месте. Я осмотрел его — всё было нормально. Никаких признаков вреда. Следом сразу проверил траву у коз. Тоже всё нормально. Осмотрел животных — никаких проблем.

— Что происходит? — прошептал я и увидел идущего Зифа.

— Зиф! — бросил я, спеша к нему. — Куда ты уходил?

— Камень смотреть звали. Красивый, интересный, — пробубнил он, даже не замедлившись.

— Кто позвал?

— А? — повернулся он ко мне. — Охотник.

— Вака?

— Да. Чёрный-чёрный охотник позвал, — сказал он, садясь на своё место.

«Вот урод… И эта сучка! Прости Господи! — подумал я, едва не сорвавшись на крик. — Нет-нет-нет! Это всё не просто так!»

— Зиф, послушай меня, — позвал я.

Тук! Ударил он отбойником по заготовке.

— Зиф!

— Что? — повернул он голову.

— Помнишь Иту? Ту, что кричала тогда, когда я принёс Ветра?

Он тут же нахмурился, кустистые брови сошлись, и это выражение сразу напоминало о его природе.

— Помню. Громкая Ита. Не нравится мне.

— Согласен, мне она тоже не нравится. И я думаю, что она хочет убить Ветра.

— ЧТО? — прогремел он, вставая и держа одной рукой громадный каменный нуклеус. — Убить Ветра?!

— Подожди, Зиф, не надо, — тут же опомнился я. — Я так думаю. Но это пока неизвестно.

— Почему ты так думаешь, волчонок, что был соколом?

— Духи… они сказали мне, что она опасна для Ветра. Вака… он её мужчина, ты же это знаешь?

— Не понимаю, — махнул он головой. — Почему он её мужчина?

Точно. Как-то не особо, верно, я выразился. Надо играть от другого.

— Зиф. Просто послушай меня. Если ты хочешь, чтобы с Ветром всё было нормально, нельзя уходить от него, когда меня нет. Даже если тебя зовёт Вака, даже если… — я хотел было сказать: «Горм», но понял, что это уже слишком. — Если нужно уйти, дождись меня или позови. И к Ветру никого не подпускай — только тогда с ним всё будет нормально.

— Я понял, Ив, — понуро сказал он, будто я его отчитал. А ведь передо мной был буквально шкаф сто семьдесят сантиметров при весе где-то сто. И почти весь вес — мышцы. — Не буду уходить. Буду ждать.

— Это поможет, — кивнул я. И я был правда благодарен.

— Ветер мне нравится, — тихо сказал Зиф, скользнув глазами к нише.

«Ох, какое разочарование его ждёт, когда этот милый щенок превратится в сверххищника. А сколько мне придётся трудиться, чтобы держать его в узде, — подумал я. — Ему никогда не стать даже близко похожим на пса. И он никогда не станет ручным. Только подчинённым в строгой иерархии, и никак иначе».

И мне было даже немного больно думать, что, если настанет тот момент, когда он выйдет из-под контроля, мне придётся его убить. Надеюсь, мне удастся всё сделать правильно и этого никогда не произойдёт. Всё же Лена постаралась вбить мне в голову как можно больше информации по дрессировке, даже не осознавая, что это когда-то может мне пригодиться.

Я уселся в своей нише, чтобы покормить волчонка. Взял свой мешок. Смесь я хранил в расщелине — там она оставалась холодной. Обновлял каждый день и всегда пробовал сам. Если испортится, щенок может погибнуть. А это было бы жесточайшим ударом по мне. Я в очередной раз капнул немного на внешнюю сторону кисти и попробовал.

— Всё нормально, — шепнул я.

Были подозрения, что она могла что-то подмешать в молоко. Но нет, всё было хорошо. В природе существует ничтожно мало ядов и токсинов, что не проявляют себя на вкус, цвет или запах. В голову приходят всего несколько — таллий, что относится к тяжёлым металлам. Но его использование в этом времени просто нереально представить, да и как бы его очистили. И ещё… рицин, если не ошибаюсь. Но и там всё нереально для этого времени. Получают его из семян клещевины, точнее — из жмыха после отжимания касторового масла. Но клещевина не растёт в этом регионе, особенно при таком климате. Это удел Африки.

— Но не могла же она просто так всё это показать? — продолжал я думать, пока кормил Ветра.

А после этого мы сходили в туалет, и я около получаса наблюдал за щенком. Никаких проявлений яда не обнаружил, и от сердца немного отлегло.

Тогда-то я и услышал крик со стороны стоянки. Задорный, резкий и пылкий. Такой трудно было не узнать после сегодняшнего утра.

— ИВ! КОСТЁР ГОРИТ НАВЕРХУ! КАК ТЫ ДЕЛАЛ!

— Ака… — выдохнул я.

Я вылез из ниши и увидел эту задорную негритяночку. Хотя даже не знаю, можно ли использовать этот термин. Всё же даже при наличии очень тёмной кожи черты лица у неё были совсем не негроидные. Такую внешность можно встретить у жителей Эфиопского нагорья или у народа Тутси, где тёмная кожа сочетается с тонкими чертами лица.

— Иду я!

Может, мне и впрямь стоило немного разгрузить мозг. А то уже везде мерещатся заговоры. Так до реальной паранойи недалеко. Да и нужно прогуляться в бор, собрать живицы и смолы. Ожог Ранда стабилизировался, можно постепенно переходить к использованию живицы, а потом и мази. Да и я же хотел серп сделать из микролитов, а то траву мне в любом случае таскать, а руками рвать совсем не ахти. Сегодня и день солнечный, самое время. Можно как раз собрать и живицу, и сухую смолу для клея. Да и говорят, прогулки по лесу расслабляют. Хотя они не уточняли, относится ли это к лесам, где постоянно обитают волки. Но это не важно — и не к такому привыкнешь.

— Ив! Ив! Ив! — прыгала Ака у площадки, но не переступала. Вот это дисциплина у Зифа построена, что даже девушка с явным синдромом дефицита внимания и гиперактивности не решается войти. — Мне сегодня кормить, когда новь придёт! Нужна та трава! Трава-а-а!

— Да-уж, тут мне понадобится весь мой педагогический опыт…

И поднявшись, я всё же решил напомнить Зифу:

— Зиф, ты помнишь, что я говорил?

Неандерталец сидел на своём месте, сжимая в руках нуклеус, и смотрел на меня исподлобья. В его взгляде читалось что-то среднее между обидой и решимостью.

— Помню. Не уходить. Ждать тебя. Никого не подпускать к Ветру.

— Хороший Зиф, — кивнул я и, поймав себя на том, что говорю с ним как с ребёнком, мысленно усмехнулся. Но он, кажется, даже не заметил — или не придал значения.

Я выбрался с площадки и зашагал через стоянку. Ака прыгала рядом, как мячик: то забегая вперёд, то отставая, и всё это время не закрывала рта.

— Ив! А долго идти? А там много травы? А её все есть могут? А если я сорву не ту? А ты покажешь, какую рвать? А ты мне дашь попробовать? А…

— Ака! — я поднял руку, останавливая этот словесный поток. — Всё покажу. Всё расскажу. Но дай мне сначала дойти до ручья, хорошо?

Она закивала и прикусила губу. Хватило её ровно на десять шагов.

— А почему ты такой грустный сегодня? — спросила она, заглядывая мне в лицо. — Ты вчера весельчак был. У костра. А сегодня — нет.

Я промолчал. Не объяснять же ей про Горма, про болезнь, про то, что вождь скоро умрёт, а Вака скорее всего убьёт меня и ещё пару неудобных людей. Представляю её реакцию. Хотя нет, не представляю.

На полпути к ручью я увидел Горма. Но уже другого, не того, что был тогда в пещере. Как будто два разных человека.

Он стоял у одного из шалашей, разговаривая с мужчиной, который раскладывал на жердях свежие шкуры. Обычный разговор, обычные жесты. Но я смотрел на его спину и видел то, чего не видели другие.

Он стоял прямо.

Слишком прямо. Неестественно прямо. Так стоят люди, у которых каждый мускул спины напряжён до предела, чтобы удержать позвоночник от малейшего движения. Так стоят те, кто терпит боль — каждую секунду, каждый вдох, каждое мгновение жизни.

«Как он это выдерживает? — подумал я с невольным восхищением. — Там же адская боль. Туберкулёзный спондилит — это не просто какая-то боль. Это разрушение костной ткани, микротрещины, воспаление. А он стоит, говорит, даже не морщится».

И тут меня осенила одна мысль.

Корсет.

Ну конечно! Ортопедический пояс, корсет для спины — грубый, примитивный, но он может снять нагрузку с позвоночника, перераспределить вес, дать мышцам хоть немного отдыха. Из толстой кожи, с широкими лямками, с жёсткими вставками.

Вылечить? Нет. Но облегчить муки — да. Дать ему возможность ходить, стоять, хотя бы немного облегчить его страдания.

«Надо рассказать Уне. Дать ей хоть что-то, чем она сможет помочь отцу», — подумал я.

Но её было не видно на стоянке. А в её «приёмном» шалаше была откинута шкура для проветривания. Может, у ручья?

— Ив! — Ака дёрнула меня за шкуру. — Ты куда смотришь? Трава там, в другой стороне! Ты же сказал!

Я отвёл взгляд от Горма и кивнул.

— Идём.

Мы свернули к ручью. Уны и тут не оказалось. Поэтому я выдохнул и повёл Аку к месту, где рос тимьян. Это место было куда ниже, там, где вода разбегалась на мелкие протоки, образуя сырые луговины. По пути я подробно рассказывал, как готовил. Было непросто в принципе объяснить все ходы, да к тому же, когда тебя перебивают каждую минуту. Пришлось пригрозить, что ничего не расскажу. Тогда Ака помалкивала целых три минуты.

Мне в любом случае нужна такая, как Ака. Дело даже не в том, что хотелось бы есть вкусную еду. Я мог заложить в неё главные принципы санитарии, вписать их в рельеф духов и таким обрядом улучшить общую гигиену в общине.

«Очевидно, если у неё будет вкусная еда, остальные будут стараться перенять то, как она всё делает. И таким нехитрым образом можно сподвигнуть всех делать как нужно мне…» — думал я и сам поразился, как это звучит. «Как нужно мне». Нет-нет, это всё только ради племени.

Но сразу же вспыхнули слова Горма о том, что, когда Вака станет во главе общины, мне придётся бежать. А он точно когда-то станет главой. Хотя есть мизерный шанс, что Горм продержится достаточно долго и каким-то неведомым образом сможет удержать этого зверя на поводке. Во что верится с трудом. Но если так случится, я должен буду иметь очень жёсткое и крепкое положение в общине, чтобы даже он не мог меня изгнать.

«Изгнать? — усмехнулся я про себя. — Да о чём я вообще? Зачем Ваке меня изгонять, когда он сможет просто прирезать меня на какой-нибудь охоте. Кто скажет ему слово против? Нет… как ни глянь, всё плохо».

Когда мы добрались до нужного участка, я опустился на колени и провёл рукой по мягкому пахучему ковру.

— Вот. Видишь? Это называется тимьян. Та самая трава, что я клал в мясо.

Ака взвизгнула и тут же плюхнулась рядом, запустила пальцы в зелень, понюхала, смяла мельчайший листик и сунула в рот. И у неё стало такое выражение, будто она сомелье из Пьемонта, а не кроманьонка из пещеры. Хотя примерно в этом регионе должен располагаться Больцано. Может, даже в этой же долине…

— О-о-о! — глаза её расширились. — Вкусно! Странно! Как мясо пахло!

Она принялась рвать тимьян горстями, складывая в подол своей шкуры, и при этом безостановочно говорила, комментируя каждое движение.

— А этот? А этот можно? А этот?

Я отвечал, показывал, объяснял, как рвать и почему нельзя делать так, как делает она. И вдруг поймал себя на мысли, что мне это нравится. Её непосредственность, её искренний восторг, её жадное желание узнать что-то новое. Так не хватало этого в племени.

— Ака, — спросил я, когда она немного угомонилась, — ты очень уж рада этому. Остальные в племени так не реагировали. Даже на само мясо, а тут просто трава.

Она подняла на меня глаза, всё ещё жуя листик тимьяна.

— А они не знают, где вкусно, а где нет, — сказала она так серьёзно, что я невольно улыбнулся. — Они не понимают, что, когда вкусно — значит, духи рады. А когда нет — значит, ты сделал что-то плохое.

Я задумался. А ведь в таком странном разделении на «хорошее» и «плохое» был смысл. Глубинный, уходящий корнями в те времена, когда вкус еды был показателем её безопасности. Горькое — ядовито. Прокисшее — опасно. Вкусное — съедобно, полезно, жизнь. И если привязать это к духам, к их расположению или гневу…

— У тебя дар был ОЧЕНЬ ВКУСНЫЙ! — перебила мои мысли Ака, сияя. — Значит, духи были очень рады! Ты им нравишься! И теперь мне нравишься!

— А раньше? — спросил я осторожно.

Она сморщила нос, размышляя.

— Раньше — нет. Ты странный был. Чужой. Кто знает, что у тебя за дух. Но если бы ты и впрямь был от Чёрного Волка, как Ита говорит, — она понизила голос до шёпота, — не готовил бы так вкусно. Чёрный Волк ест гнилое мясо и пьёт кровь мёртвых.

Я напрягся.

— Ита продолжает говорить, что я от Чёрного Волка?

Ака кивнула, всё с той же наивной улыбкой.

— Ага. Но она тоже странная стала.

— Почему?

— Да она… — Ака замялась, будто решая, говорить или нет. — Она сегодня злую траву принесла.

И для меня словно мир перевернулся. Это оно!

— Что? — я схватил её за плечи. — Ты про ту, что в корзине была?! Ты знаешь, что это такое?!

Ака отскочила, испуганно глядя на меня.

— Ты чего?!

— Ох, — выдохнул я, заставляя себя разжать пальцы. — Я не хотел, Ака. Не хотел напугать. Но это очень важно. Что за трава? Ты знаешь?

Она смотрела на меня настороженно, но любопытство в её глазах явно перевешивало страх.

— Расскажу, — сказала она медленно. — Если ты ещё раз покажешь, как делал мясо. Вместе со мной.

— Покажу! — выпалил я. — Обещаю! Что за трава?!

— Я не знаю, как она называется, — Ака пожала плечами. — Но когда мы с Анкой ходим за травами и корнями, она говорит: эту траву брать нельзя. Никогда.

— Почему?

— Анка говорила: много зим назад, когда племя шло по долине, одна женщина взяла эту траву. Поела. И вскоре ушла на Ту сторону.

Яд. Точно яд.

— Но у неё цветы красивые, — добавила Ака мечтательно.

— Красивые?

— Да. Вот такого цвета, — она показала на тимьян, — только ярче. И большие. И много.

«Лиловый, фиолетовый? — задумался я, и меня резко осенило. — И ты называешь себя профессором?! Идиот! Это аконит! — рассердился я сам на себя. — Как я мог не понять сразу! Запах хрена и сельдерея! Точно же!»

И внутри сразу похолодело, перебивая пыл гнева и раздражения. Я знал о нём много, как и любой, кто изучает древний мир. И я не смог его определить. Это легендарный органический яд. Каждая часть растения чрезвычайно ядовита. И более того, он не просто так носит такие названия, как «волчий корень» или «волкобой». И зовётся он так за исключительную ядовитость и за то, что с его помощью боролись с волками. И самое отвратительное: высушенный и измельчённый корень не имеет запаха, но с исчезновением запаха яд никуда не уходит. Это коварный и жестокий яд — нескольких граммов достаточно, чтобы убить человека.

Я уже не слушал, что говорит Ака. Тело рвануло вперёд раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Я бежал.

Ветки хлестали по лицу, ручей остался позади, стоянка приближалась с каждой секундой. В голове пульсировала одна мысль:

«Она специально показывала мне его. Проверяла, знаю ли я. И в то же время предупреждала — у неё есть это оружие. Она может пустить его в ход. В любой момент. Против кого угодно. И я собираюсь показать ей, что со мной это не сработает!» — и я понимал, что это может стоить мне жизни.

Я влетел на стоянку, едва не сбив какого-то ребёнка. Люди оборачивались, что-то кричали вслед — я не слышал. Я искал глазами Иту. Но не найдя, отправился сначала в жилище к Ранду. Залетел туда и, не слушая его, схватил мех с отваром ивы, что мы используем для промывания. И тут же отправился к её жилищу.

«Она думает, что я буду подчиняться? Что я испугаюсь? Нет! Не позволю мною помыкать! — вопил мальчишка внутри меня, но профессор кричал о другом: — Это совершенно безумный план! Да и не план вовсе! Я же умру!»

И я даже не помнил, как оказался внутри, только то, что мех бросил у входа.

— Что ты тут… — развернулась Ита.

Сейчас ты узнаешь, что я тут делаю.