Новый каменный век. Том I

Глава 1

Ветер, рождённый на севере, над ледяными щитами великого горного хребта, катился по выжженной стужей тундростепи. Он влёк за собой запах пыли, древнего лежалого снега и вечной мерзлоты в зелёные горные долины. Прокатывался вдоль низинной реки, взбирался по осыпям и склонам, залетал на высокогорные луга.

Он же сейчас касался моей плоти, забирался под шкуры, покалывая кожу. Тело так и норовило содрогнуться, разогреть кровь. Но шевелиться было нельзя. Малейшее движение на этом склоне могло выдать меня.

Я прижимался хребтом к громадному валуну, старался врасти в его шероховатую, покрытую серым лишайником поверхность. Камень ещё держал бедное тепло дневного солнца. Но мои пальцы, сжимавшие шлифованное и пропитанное жиром древко дротика с кремневым наконечником, оставались холодными.

Примерно в сорока метрах ниже по скату, на самой окаёмке каменистой осыпи, окидывал взглядом рубеж владений новый хозяин.

«Вот я тебя и отыскал…» — подумал я, силясь дышать мелко и бесшумно. А глаза неотрывно следовали за золотистым силуэтом.

Молодой самец пещерного льва мерно прогуливался, даже не волнуясь о скрытности. Ему не от кого было прятаться: мало какой хищник решится сойтись с ним в битве, а если противников будет много — он отступит так живо, что останется лишь глотать пыль.

И главное — к нему было не подобраться достаточно близко: его органы чувств работали превосходно. Зрение, слух, обоняние — в радиусе пятидесяти метров не водилось ничего, что могло бы спрятаться от него.

В косых лучах заката его шерсть чудилась практически кремовой. У него не имелось той роскошной гривы, что украшает его африканских сородичей в мою эпоху, — лишь короткий густой мех, облегающий мощный зашеек и подчёркивающий колоссальную ширину черепа. Он являл собой олицетворение чистой животной силы. Мышцы ездили под шкурой, будто корни разросшегося дерева. Более того, на шкуре не было ни единого рубца, который мог бы свидетельствовать о минувших поражениях. Совершенная форма, самый пик мощи.

«Больше и сильнее любого африканского льва. Костяк массивнее, лапы крупнее. Приспособлен к охоте на мегафауну, — в памяти всплывали обрывки знаний из прежней, уже почти позабытой жизни. — Вот он, царь каменного века».

Но я также был в курсе, что этот «царь» — тяжёлый и при этом довольно быстрый хищник равнинных территорий. Масса, что повышала шансы в схватке с мегафауной на открытом пространстве, становилась тяготой на пересечённой местности, среди скал, камней и узких расщелин. И я намеривался обратить его «силу» в «слабость».

За последние семь дней он превратил жизнь моих людей в кошмар. Загрыз двух молодых оленей из нашего стада. И сделал это у самой верхней стоянки, в нескольких десятках метрах от шалашей. И вчера вечером мы обнаружили его следы у реки, в полукилометре от летних шалашей. Он намеревался освоить территорию, что принадлежала нам.

И я не мог дозволить ему этого.

«Ну-с, коллега! — мысленно прошептал я, не сводя с него прищуренных глаз. — Твои аппетиты я понимаю целиком и полностью. Соперничество за ресурсы — тема мне хорошо знакомая, как и всему роду людскому. И также мне известно, что в результате останется лишь один из нас».

Сейчас, спустя несколько лет, мне казалось немыслимым, что некогда я был совсем не кроманьонским юношей-охотником по имени Ив. Не так уж давно я едва знал, за какой конец держать копьё, а каким тыкать в зверя. Нет, в теории, естественно, знал. Но на практике… И всё оттого, что раньше я был профессором, читавшим лекции о древних общинах, социальной структуре и мироустройстве каменного века. И носил вполне себе обыкновенное имя — Дмитрий Васильевич Коробов.

Рука сама потянулась к груди, притронулась к пожелтевшему волчьему клыку, висящему на плетёном кожаном шнурке на шее. Клык этот был символом моего племени — Белого Волка. И даже если мой рациональный, пропитанный советским образованием разум противился суевериям, тут, средь ледяных скал, мхов и давным-давно исчезнувших могучих зверей, рука так и тянулась к нему, словно ища какой-то поддержки, силы…

«Я непременно вернусь!» — эхом звучали в памяти мои же слова, сказанные не так давно на стоянке.

Конечно, мало кто верил, что один мужчина способен выстоять против пещерного льва. Но мы уже пытались загнать его группой. Не раз и даже не два. Он постоянно уходил от открытого столкновения. А завлечь его в засаду на незнакомой ему территории также не выходило. Хоть он и был молод, но отнюдь не дурак. И это было проблемой, которую я хотел решить. И, собственно, по этим причинам я пошёл один.

Расчёт строился на его неопытности и территориальной агрессии. Молодняк азартен и склонен верить в свою непобедимость. Матёрый же, умудрённый годами лев даже не взглянул бы в сторону одинокого примата, понимая, что человек — ужин крайне сомнительный: мяса с гулькин нос, да ещё и копья в арсенале. Однако этот «молодчик» был излишне спесив, чтобы спустить такую дерзость с рук какой-то безволосой обезьяне.

Пользуясь заслоном из искривлённых сосен, скальных выступов и жухлых кустарников, я начал спускаться. Шкуры на мне как раз были цвета земляной охры вперемешку с сажей и каменной пылью. Каждое же движение я делал лишь тогда, когда шумел ветер либо чирикала птица — да хоть что-нибудь ещё отвлекало его.

Когда природные укрытия кончились, мне пришлось ползти. И мелкие камни крайне неприятно вонзались в локти и предплечья. Но я был тишайшим: ни пылинки не взвеял. Да и уже зрел свою цель — тесную щель в скалах за его спиной.

Как очутился в надобной точке, сразу замер, готовясь морально. В руках я держал костяной атлатль. Это был такой древний «множитель силы». Дротик, брошенный с его помощью, бил куда сильнее дротика, отправленного в полёт рукой. Рычаг — ничего удивительного. Недаром ведь всё гениальное — просто.

Правда, в подлинной истории «хомо сапиенс» изобретут его сильно позже. Буквально через пару десятков тысяч лет. Может, немного раньше. Не суть важно.

Более того, дротик у меня был специальный. Вместо привычного острия древко завершалось кожаным мешком, наполненным пеплом и едкой полынью. И ещё одним — особым ингредиентом.

Я отклонил локоть назад, занёс руку и рванул!

— ХА! — вылетел из горла хриплый выдох.

Атлатль выстрелил с тихим свистом! Дротик помчался с невероятной стремительностью в аккурат туда, куда я хотел!

Лев среагировал за долю секунды до встречи со снарядом! Отскочил в сторону — в последний миг!

«Поразительная скорость реакции!» — подумал я, но едва ли огорчился. Даже не удержал лёгкой ухмылки — самыми краешками губ.

Желудочный пузырь разорвался прямо перед носом зверя. Он тут же выпустил облако пыли из пепла, полыни и, главное, порошка из корня аконита.

Лев дёрнулся и громогласно чихнул. Тут же сделал ещё прыжок, выбираясь из облака. Его золотистые глаза, сузившись, яростно разыскивали источник угрозы, прыгая по тёмным скалам и расщелинам.

«Это его не прикончит, но затормозит, — понимал я. — И прибавит мне шансов выйти из этой схватки победителем. Ну или хотя бы не проигравшим». В этом и состоял план. Я улыбнулся про себя, осознавая, что «проигрыш» означал «смерть».

Я несколько раз глубоко вздохнул и выскользнул из укрытия на обнажённое место. Промчался десяток шагов, умышленно открывая спину. И, разумеется, он заметил.

— РАА-ААР-АР-Р!!! — по долине разнёсся разъярённый рёв!

Он кинулся с места и начал набирать скорость с пугающей быстротой.

— Давай, за мной! — хрипнул я и бросился к скалам.

Я повёл его по дуге, используя любую природную преграду и невыгодный рельеф. Забегал за валуны, нырял под низкие навесы, вынуждал его тормозить и терять инерцию на крутых заворотах. Но на входе в тесный скальный коридор фортуна от меня отвернулась.

Кожаный мокасин соскользнул на «живом» камне, скрытом под слоем мха. Правая нога ушла в сторону, в голени неприятно чавкнуло, и я со всего маху рухнул на камни, покатившись под скальный навес.

Пыль забила рот! Воздух вышибло из лёгких!

— ХРА-АА!

Он увидел, что я ранен, и издал торжествующий рёв! А затем — прыгнул!

Мой мозг отключился на несколько мгновений, словно кто-то щёлкнул тумблером. Я лишь чувствовал смесь ужаса и адреналина и видел летящую тушу огромного льва, желающего разорвать мне глотку. Мне показалось, что я способен рассмотреть каждую деталь на его безгривой голове, его жёлтую радужку, острые клыки и даже шероховатый кошачий нос.

Тело начало действовать без моего участия! Одним движением я вонзил один край атлатля в щель скального навеса, а другой — в землю перед ногами. И следом туша льва врезалась в эту распорку.

БАМ! ХРА-КХ!

Древко тут же переломилось. Острый край едва не угодил мне в глаз — я только в последний миг успел отвести голову. И как по заказу у кончика носа пронеслись тёмные когти. Но по инерции льва отбросило ниже по склону, он покатился по каменистой осыпи обратно к реке.

— Ещё не всё! — прорычал я скорее самому себе и вскочил на ноги.

Лодыжку тут же пронзила резкая боль. Я аж скривился. Но перепачканный в пыли лев уже поднимался, и глаза у него были злющие!

Я стиснул зубы покрепче и побежал. Расстояние между нами сокращалось. Мне казалось, что я ощущаю его дыхание на шее. Топот лап набатом бил по ушам. Но впереди уже показалась метка из трёх плоских камней, сложенных друг на друга.

«Ещё немного! Ещё чуть-чуть!» — судорожно думал я.

На последние несколько метров я собрал все силы, что у меня остались… И прыгнул! Пронёсся над линией камней, над насыпью хвои и мха! Ощутил удар о твёрдую землю — обрадовался и кубарем закатился вбок, в подготовленную нишу.

«Давай же!» — вспыхнула мысль.

И ослеплённый азартом и гордыней пещерный лев влетел на замаскированный настил. Разлетелся треск ломающегося хвороста, и взметнулись иглы сухой хвои. А следом туша опрокинулась в яму, и мне в уши ударил пронзительный, полный боли и обиды визг вперемешку с рёвом.

Ловушка схлопнулась.

Я выполз из своей ниши, лёг на живот и осторожно, медленно подобрался к яме.

Обожжённые деревянные колья не сумели убить его сразу. Один прошил бедро насквозь, другой разорвал брюшину, а третий пробил грудь в области лёгких. Он ещё бился, даже насаженный на колья. А та прекрасная золотистая шкура постепенно темнела от крови и грязи.

«Опытный лев никогда бы не оказался в такой ловушке. Но ты… слишком молод и неопытен. И твоя главная ошибка — недооценка людей», — думал я, глядя на него. Этот урок стоил ему жизни. И мне, признаться, было жаль это прекрасное создание.

— Прости, — тихо сказал я, отдавая должное зверю.

Я взял тяжёлое копьё с широким, листовидным кремневым наконечником и обошёл яму. Встал там, где он никаким образом не смог бы до меня достать. На секунду — его последнюю секунду — наши глаза встретились. И в его взгляде не было мудрости царя. Лишь паника сильного зверя в ловушке. И, наверное… ужас перед коварством и хитростью человека.

Каменный наконечник вошёл точно под лопатку, туда, где было его сердце. Я желал даровать ему быструю смерть. Это единственное, что я мог себе позволить.

Тело льва содрогнулось в последний раз и затихло навсегда.

А я сел на холодный, покрытый лишайником камень у края ямы.

«А ведь когда-то я должен был всего-навсего читать лекции студентам… — вспоминал я прежнюю жизнь, которая, казалось, уже ускользала от меня. — Стоять у кафедры, водить указкой по экрану с изображением какой-нибудь резной Венеры. Да и только мечтать увидеть нечто подобное воочию…»

Я посмотрел на огромное, ещё тёплое тело в яме и затем на вершины гор, закованные в лёд.

— Кто же мог подумать, что и такие мечты способны исполняться…

Глава 2

Моя рука легла на тёмное дерево отполированной до блеска кафедры. Она была свидетелем десятков, сотен студентов, внимавших здесь лекциям ещё до тех, кто сейчас сидел предо мной. И, к слову, зал был полон.

А я ведь думал, что антропология уже покрылась затхлой пылью и интерес к ней угас. Сейчас так и трындят про роботов, программирование и нейросети. Детишек всё меньше интересуют динозавры, каменные копья и жизнь тех, кто был до нас.

«По крайней мере, у этих вроде глаза сверкают, — я сощурился, глядя на молодёжь. — Не у всех, естественно. Ну а чего? Не думал ли ты, Дмитрий Васильевич, что в сказку попал? От тебя-то и требуется — дать ту самую искру».

Как принято, на первых рядах сидели самые прилежные. Тетради открыты, осанка ровная, а рука словно вот-вот потянется к потолку. Позади же, на самой галёрке, те, кто пришёл «деда послушать». Их типажи были мне известны. Собственно, они не менялись на протяжении десятков лет. И, как всегда, требовали каждого считать «индивидуальностью»… Ох, куда уж там, простите…

На экране по левую руку замер последний слайд с изображением «Венеры из Холе-Фельс». Следом я выключил проектор, и наступила тишина. И я уже знал, что такая приходит лишь перед тем, как эта самая «индивидуальность» начнёт вырываться наружу. И сильнее всего — у тех, кто так и грезит «переспорить деда».

«И-и-так… — я представил барабанную дробь. — Поехали!»

— Ну что же, коллеги, — заговорил я, и голос мой вышел твёрдо и ясно, без характерного для моего возраста старческого дребезжания. Он заполнил зал, прокатился вдоль рядов внимательных ушей. — Пусть и бегло, но мы прошлись по материалу о последнем в современной истории ледниковом периоде. — Я слегка приподнял ещё даже не дрожащие руки. — И что мы узнали? — Я немного дёрнул уголками губ. — Холодно и сухо, неандертальцы отправились на юг, а кроманьонцы пришли на север. Мегафауна всё ещё бродит по земле, а человек ещё даже не приблизился к оседлому образу жизни. Интересно, не так ли? Потому объявляю антракт для вопросов открытым! И уверен: в ваших светлых головах зреют вопросы куда занимательнее моих схем. — Кинул я «кость».

«Таа-аак… — задумался я, взглядом пробегая по лицам. — И кто же будет первой жертвой?»

Мой взгляд прокатился по лицам, пока не остановился на одном.

Конечно же! Взметнулась рука Серёжки Беликова, сидящего впереди, прямо напротив меня. И видно было — не дурак, но учиться не хочет. А вопрос задаёт, чтоб эго потешить. В голове-то мозги есть, но использовать их лень. Именно про таких говорят: «Умный, но учиться не хочет». Ну ничего, такое мне по душе!

— Профессор, — начал он, намеренно сделав длинную паузу, — вы постоянно говорите, что они были равны с нами в когнитивном плане. Представим, что ребёнка из палеолита приняли в условно интеллигентную современную семью… Ему бы далась высшая математика? Или всё же его нейроструктуры были настроены на примитив?

«Примитив… т-ц!» — эхом отозвалось это намеренно уничижительное слово. И тут же где-то внутри начала зарождаться усмешка. «Если так подумать, то я и сам в каком-то плане — примитив».

— Сергей, Сергей… — Я покачал головой. — Такое естественное, почти регулярное желание устроить предку ЕГЭ, ОГЭ и сессию.

Этот вопрос был одним из моих «любимчиков». Задавали его с изрядной регулярностью.

— Что же… с точки зрения биологии — никаких препон.

Несколько пар бровей тут же поползли вверх. Ага, «нейроструктуры» мы знаем, а «препон» — это вам уже другой конструкт.

— А факты? Имеются ли доказательства?

— Конечно! — воскликнул я. — Без доказательств сейчас никуда, да и с ними иной раз не пустят! Ха-ха! Давай начнём с того, что в среднем их мозг был даже больше, чем у нас.

Уточнять, что он у нас уменьшается, я не стал.

— У них имелся всё тот же ген FOXP2, что отвечает за нашу речь.

И меня, как бы я ни старался, всё коробило от необходимости сравнивать две группы, которые как бы… всё-таки один вид.

— Кроманьонец эпохи верхнего палеолита по когнитивным возможностям никак нам не уступал. — Я мягко ухмыльнулся. — Примера ради, дети из условно отсталых и изолированных племён при усыновлении в современную семью успешно осваивают языки, науки и всё прочее, что диктует наша культура. Их мозг совершенно такой же, как у нас. И это притом, что их предки десятки тысяч лет жили в каменном веке, а некоторые народы сохраняли подобный уклад до совсем недавнего времени.

Но Сергей не намеревался сдаваться:

— Почему же тогда каменный век длился такой долгий период? Почему они не освоили земледелие и животноводство? Что помешало создать письменность, металлургию и промышленность?

Так и хотелось сказать: «И швец, и жнец, и на дуде игрец» и «Своя ноша не тянет». Но ныне дети понимают только сухой язык науки, а не изречения пращуров.

— Ничего. — Я пожал плечами. — А зачем? — спросил я, словно руководитель пресс-службы «АвтоВАЗа».

— Ну…

— Давай так… представь, что у тебя имеется мощнейший процессор. Но ты ставишь на него операционную систему, написанную для анализа следов на влажной глине, предсказания путей следования табунов тарпанов, предсказания погоды. Будет ли этот процессор работать?

— Эм… Да, — неуверенно ответил он, словно ища подвох.

— Именно! — воскликнул я, но тут же постарался взять себя в руки. — Он будет работать. И не просто работать — он будет справляться с этими задачами блестяще! Ведь именно для них он создавался, точнее… «настраивался» десятками, сотнями поколений.

Я подошёл к доске и нарисовал простую схему.

— Представим, что это мозг кроманьонца. — Я обвёл круг. — Он вовсе не пуст, а как раз наоборот — заполнен до самых краёв. — Я поделил мелом круг на сегменты и начал делать простые пометки. — Пища. Охота. Лекарства. Погода. Навигация. Технологии и прочее!

Так я пытался наглядно показать, что кроманьонцы, да даже и неандертальцы не были столь узколобыми, как их рисует массовая культура. И уж точно не мычащими существами с дубиной. Этот миф я собирался развеять прямо сейчас!

— В базе его операционной системы имеется своя таксономия десятков видов различных растений с разделением на «съедобно», «лекарство», «яд» или «волокно для верёвки». Здесь же особенности поведения и миграционные пути множества видов животных. Технологии обработки камня, дерева и кости. Карта местности в сотни километров с точностью до куста, родника или скалы. И важнее всего — сложная уже тогда социальная структура взаимодействия между членами общины. Пять десятков ролей и неимоверное количество вариантов взаимодействия и определения иерархии без строгих рамок. Окажись человек каменного века в нашем мире, он сойдёт с ума от потока информации. А вот там, средь сосен, ледников и мамонтов, он настоящий гений!

Я решил не уточнять, что мы в их мире считались бы одним из трёх вариантов: «сумасшедший», «бесполезный» или «идиот».

Сергей внимательно слушал, а за ним и вся группа.

— Они не были глупее. Они были специализированнее. Их интеллект был идеально отточен для конкретной экологической ниши — жизни охотников-собирателей в эпоху плейстоцена. Земледелие — это не просто «взять и посадить семя». Это сперва идея, что это вообще нужно.

Я сделал паузу, ожидая версий, но если бы продолжил ждать, здесь бы и помер. На восьмом десятке это уже не кажется шуткой.

— А зачем? Зачем копать землю и ждать месяцы, когда можно пойти и собрать? Зачем пасти и охранять стадо, которое можно просто загнать в ловушку раз в сезон и вдоволь запастись мясом?

Я решил быстренько свернуть, дабы не рассказывать обо всех методах консервирования продуктов в палеолите.

— Это кажется нам очевидным только потому, что мы живём по ту сторону «неолитической революции». А вот это, возможно, пробудит у некоторых интерес. Для них это был бы нелепый и крайне рискованный проект.

«Подумайте над этим…» Я дал время, чтобы их мысли улеглись, и продолжил:

— Поймите, парадигма сменяется не тогда, когда в какой-то группе появляется излишне «умный» представитель, а когда меняется сам мир, окружающий эту группу. Да и появиться он из ниоткуда не может по определению.

Витя, сидевший позади всех, вдруг стал активно записывать в тетрадь, будто ему и впрямь было интересно.

— Всё начинается с того, что климат становится стабильнее. Крупная дичь начинает рассредотачиваться на большей территории. А местная популяция растёт. Но ведь ресурсы в том же радиусе не растут, а их требуется больше. Именно тогда кто-то взглянет на место, где когда-то было брошено зёрнышко, а сейчас вырос колос. И подумает уже не «как?». Он знал «как»: эти закономерности наблюдали десятки, сотни лет, накапливая эмпирический опыт.

Я остановился, сделал вдох и продолжил:

— Он должен будет задать вопрос: «А что, если?»

Отлично, я видел, как сдвигается их парадигма.

— И это будет уже совсем иной тип мышления. Не охотника-собирателя, что вынужден следовать за природой, а хозяина — пытающегося её подчинить и предугадать. Но ведь до этого самого «что, если?» ещё нужно дожить. И вот их идеально настроенный процессор со специализированной операционной системой позволял им жить так десятки тысяч лет.

Я видел, как моя мысль пробежала по рядам студентов. Как она искрой разжигала их понимание. Как разгорался их интерес.

Да, такое меня устраивает. Именно поэтому я так любил преподавать. Даже сподобился подучить каверзный язык молодёжи — ну, насколько мог. Ну а кто, если не я?

Следом последовал вопрос от Ани Зайцевой, что сидела на заднем ряду. Я частенько обращал на неё внимание, потому как у неё имелось два серебряных кольца в брови, ещё одно в носу и пара в губе. Они постоянно поблёскивали в свете ламп. Редкая «индивидуальность» этой девушки выдала вопрос, что едва не заставил меня скривиться, но я сдержался и не выдал никакой особой реакции.

— Дмитрий Васильевич… Но… — она вечно жевала слова, делала остановки, — если они были такими, как вы говорите, — адаптированными, откуда у них была такая ужасная детская смертность? И ещё… почему они жили, как собаки, простите? Разве не это признак эволюционного провала вида?

— Интересный, хоть и довольно некорректный вопрос. — Я спокойно кивнул. — Как собаки, да? Анна, эволюции абсолютно плевать на комфорт и длительность отпуска. Её KPI — эффективность, с которой передаются гены. — Я специально вставил такое модное словечко. — Стратегия наших предков была отличной для соответствующей экологической ниши. Если ребёнок дожил до полового созревания, нужно как можно быстрее оставлять потомство. А то завтра тебя веткой придавит или пещерный лев глотку разорвёт. Такой подросток уже эволюционный чемпион. Да и те, кто выживал, часто доживали и до весьма почтенного возраста. Ну а те, кто не сумел пройти барьер… становились эдаким фильтром. И весьма эффективным.

Мой голос разлетелся и остался висеть, ожидая следующих слов:

— Жестоко ли это? Да, если глядеть с нашей гуманистической колокольни. А отбрось её и взгляни на это с точки зрения завоевания планеты. Это гениально, естественно и результативно. Наши предки вовсе не провалились, они на самом деле выиграли олимпиаду по выживанию и естественному отбору. Именно мы с вами, все люди, живущие сейчас, стали их золотой медалью.

Я глянул на Анну и увидел, что она не сдалась, но вызов в её глазах погас. Он уступил место другим, более полезным мыслям.

И тут-то зал буквально взорвался криками, взметающимися руками и бесконечными вопросами, накладывающимися друг на друга:

— Если они говорили, то на каком языке? Или это были лишь звуки и жесты?

— А зачем они оставляли наскальные рисунки? Это просто картинки или в них больший смысл?

— У них были гендерные роли? Мужики идут на мамонтов, а бабы смотрят за детьми?

Это была моя награда как педагога, и я наслаждался нашей схваткой. Именно такие лекции разжигали во мне почти потухший огонёк интереса.

И я отвечал! Рассказал про подъязычную кость, такую же, как у нас. Объяснил, что без сложного синтаксиса проблематично объяснить технологию лука или атлатля.

— Они вовсе не мычали и не каркали! — бросил я. — Будьте уверены, они перемывали косточки соседней общине не меньше, чем вы сплетничаете про соседнюю группу.

Но и уточнял:

— Не забывайте, что плотность населения была в десятки раз ниже современной. Так что, скорее всего, сплетничали они друг о друге, друг с другом.

Да, даже шутить умудрялся.

Рассказал, что пещеры вряд ли были простой картинной галереей. Что, вероятно, это было сакральное место — эдакая помесь молельного дома, специального училища и социальной сети.

— Времени бездельничать у них не было! Все их действия диктовались в первую очередь практической необходимостью. И это также относилось к сакральным материям и даже искусству.

Насчёт «мужиков» и «баб» вовсе не сдержал усмешки. И развенчивал миф я с явным удовольствием:

— Археологам известны женские погребения с полноценным набором охотника. Да и собирательство обеспечивало весомую долю рациона — оно имело стратегическое значение.

Когда же гул голосов стал стихать, пришла та хрустальная, прозрачная тишина, которой я всегда немного боялся. С самого заднего ряда пришёл вопрос от Ильи Сомова — тихони, который, кажется, за весь семестр едва задал пару вопросов:

— А они… Дмитрий Васильевич… — Он осторожничал, словно боялся, что засмеют. — Они были счастливее нас?

Этот вопрос заставил меня откинуться на спинку стула, и старая травма в боку, полученная при раскопках в Мальте, напомнила о себе.

Но я проигнорировал её и призадумался. Сходные вопросы, подлинно, не по чину нам, учёным, кои знают лишь кости, камни и следы в слоях древних пород. Может, следовало пройти курс философии. Ведь «счастье» — это не про биологию или культуру. Да и чем антропологи мерят «счастье»? Спектральным анализом охры?

Мне почудилось, что данный вопрос куда важнее всех иных, прозвучавших в этой аудитории сегодня. И ответ на него я выискивал не в лекционном резерве, а в глубине прожитых лет, в воспоминаниях с раскопок и ощущениях, которые практически забылись.

Я представил костры на горных скатах, почуял аромат дыма от сосновых дров и ольхи, которой коптили развешанные куски мяса. Постарался представить покой ночной стоянки и мириады звёзд, ещё не засвеченных светом городов.

— Это чувство — счастье, — заговорил я, и мой голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. — Оно не оставляет отпечатков в слоях земли, как и изотопных маркеров в зубной эмали.

Я сделал маленькую паузу, взглянув на Илью, Анну, Сергея и Витю.

— Но если рассуждать по признакам косвенным… У наших предков имелось уже недоступное нам великое чувство принадлежности. Они осознавали, каково это — быть важной, неотъемлемой частью небольшой группы. Они понимали, что их жизнь — в руках других. А их жизни — в твоих.

В голове словно лязгнул переключатель.

— Они не испытывали экзистенциального одиночества или паралича бесконечного выбора. У них был очевидный враг — мороз, хищник, болезнь. Они знали свою цель — еда, тепло, безопасность. И имелся явный, ограниченный круг — свои. И, наверное, в этом есть своя… этакая пугающая для культурного человека, но в то же время невероятно глубокая гармония.

Я облизнул пересохшие губы, сглотнул ком в горле.

— Ощущали ли они благоговение при взгляде на Млечный Путь? Уверен, что да. Знали ли они постоянный, ежедневный страх голода, болезни и насильственной смерти? Несомненно. — Я кивнул. — Оно… их «счастье»… было иным. Потому что сам их мир — был иным.

Глянув на свои механические часы, я, к сожалению, осознал, что время лекции вышло.

— Ох! — выдохнул я, вставая со стула. — Похоже, мы превысили всякий лимит. Устроили настоящий симпозиум! — Я улыбнулся. — Спасибо вам всем, коллеги. Помните, что вы задавали вопросы не мне, а тем, чьи следы мы разыскиваем в культурных слоях.

Я в заключительный раз окинул взглядом молодые лица в аудитории и произнёс напоследок:

— Знаете… я полагаю, что они бы вами гордились.

Обернувшись к студентам спиной, я принялся собирать свои потрёпанные папки. А как только сделал пару шагов, сбоку от меня зал рванул аплодисментами. А я неловко побрёл к двери в коридор. Встал в проёме на мгновение и коротко махнул рукой. Это был жест смущения, самоиронии и невидимой для всех — благодарности.

В прохладном коридоре было тихо. Веяло мастикой для полов, от коей свербел нос. Я стоял у окна и глядел на улицу. Там жёлтые листья стлались на землю. А в это время из дверей аудитории вырывался поток молодости и энергии. Его ещё не затронули жизненные тяжести и мерное упокоение страстей.

Сознаться, я даже чуть-чуть завидовал.

«Эх, молодость! Где же твои годы, Дмитрий Васильевич?» — подумал я, качнув башкой.

В осеннем дворе за окном этот молодецкий поток рассы́пался красочными пятнами.

Алые, синие, кислотно-жёлтые и даже серебряные куртки растекались по двору. Руки размашисто мелькали, слышались глухие взрывы смеха и постоянные споры. Столько энергии, такой горячей, что мне казалось, она способна растопить первый ледок, коснувшийся луж.

Губы сами собой растянулись в улыбку. Теперь они, эти ребята, несли мои мысли и знания, данные им как бы в долг. И я был искренне этому рад.

— Да уж, старый ты стал, Коробов. Совсем размяк, н-да… — прошептал я. — А ведь куда уж стареть? А? Трухлявый пень! Ха-ха!

Вернувшись в аудиторию, я прошёлся по ней взад-вперёд и сел на старый, скрипучий, как и я, стул.

Мысль пришла сама собой, как и всегда, собственно:

«Ох, хотел бы я…»

Я смутился тому, насколько детской она звучала. Несбыточная, совершенно несерьёзная, как те, что приходят перед сном. Благо, что её никто, кроме меня, не слышал.

«Увидеть бы тот мир своими глазами. Не на костях и отчётах, а воочию. Даже на миг — достаточно».

В глаз что-то попало, и я потёр его шершавыми пальцами.

«Вдохнуть дым их костров. Почувствовать вкус сушёного обветренного мяса. Услышать голоса, которые и не представить. Увидеть закат над тундростепью и помчаться за табуном тарпанов. А во всём мире ещё нет ни частицы, ни намёка на цивилизацию, что однажды захватит планету».

— К-ха! Ха! — Я усмехнулся и тут же поперхнулся. — О чём ты, Коробов? Сколько там протянул бы? А? — задал вопрос сам себе. — В молодости крепкий был, а сейчас? Неделю? Три дня — красная цена!

И вдруг откуда-то из-под рёбер пришёл болезненный, острый укол!

— Ха… Ааах! — вырвался судорожный хрип из горла.

Перед глазами поплыли тёмные круги, а за ними всё замерцало.

И пусть я никогда в это не верил, но жизнь и впрямь начала пролетать перед глазами:

Вот я — мальчишка с отцом. Бегаю с сачком на крымском раскопе. Там я нашёл первый в жизни кремневый отщеп. Армия — выстрелы, команды и постоянно хочется спать. Боксёрский ринг какого-то мелкого регионального турнирчика. Университет, лекции, профессора. Лена… моя красавица. Ещё молодая, смеющаяся. Она кружится в золотистой пыли на Алтае. Лай псов и мяуканье кошек, что она всегда так любила. С нами поколения студентов, почти таких же, как те, что были здесь минуту назад. В глупых клёшах восьмидесятых, дурацких свитерах девяностых, в косухах двухтысячных.

Вот я ощущаю ледяное дыхание Диринг-Юряха. Слышу хруст мерзлоты под ногами. Скулы сводит, пальцы дрожат. И следом ночная тишина лаборатории, только тихие щелчки микроскопа нарушают эту идиллию. Всё скомкалось, спрессовалось в единый брикет из тысяч воспоминаний, сотен лиц и имён.

— По крайней мере… лекцию я закончил, — прошептал я. — Если так глянуть… неплохую жизнь я прожил.

Не было страха. Он уже ни к чему. Да и толку от него?

Но было любопытно — что там? На той стороне?

И усталость, она разом навалилась на меня.

Я просто перестал сопротивляться и дал глазам закрыться.

И наступила тишина, за которой гонишься всю жизнь, а когда догоняешь — понимаешь, что уже поздно.

Глава 3

Резко, будто ударом под дых, в нос проникла жуткая вонь!

— К-ха! — выплюнул я рефлекторно, будто этот можно было почувствовать на вкуз.

И вонь была столь плотной, настолько близкой — словно я сам был её источником. Это был кислый запах пота, терпкая вонь жжёного жира и какой-то сладкий дух гнили. Поверх этого стелился запах едкого, чадящего костра и густой металлический запах крови.

«Чьей крови? Моей? — не понимал я, продираясь сквозь жуткий свистящий гул в голове, будто вой ураганного ветра. — Я же вроде… сидел на стуле. Помню вспышку боли… приступ. А откуда тогда кровь?»

И мне было жуть как холодно! Вовсе не осенний озноб или сквозняк из открытого окна. Это был мороз — лютый, пробирающий до костей. Такого в это время года и быть-то не может.

«В морге, что ли? — явилась первая более-менее логичная мысль. Иначе я это объяснить не мог. — Я же помню, как закрыл глаза и был уверен, что… всё!»

Сквозь эту неразбериху я расслышал нарастающий низкий вой ветра. Он волнами накатывал и прокатывался по телу, мчался куда-то далеко, будто я был в степи, где у него не было преград.

Лежал я на земле, это я понял сразу. Твёрдая, неровная, а стоило двинуться — хруст, словно от лопающихся льдинок.

«Где я? — задал я мысленно вопрос, на который некому было ответить. — Что случилось?»

Я постарался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, будто примёрзшими друг к другу.

— ХА-АА! АА… АХ! — вырвалось из меня несколько болезненных, судорожных хрипов.

Глаза резко раскрылись — и передо мной предстала совершенно чужая, незнакомая картина. Вместо потолка аудитории с тусклыми люминесцентными лампами я видел низкое серо-бурое небо, почти касавшееся вершин двух конических шалашей из шкур. Шалашей из шкур… Я знал их! Знал! Только… по реконструкциям…

— Это не… аудитория, — сделал я весьма очевидный вывод.

Сразу же перевернулся набок, затем на живот и попытался приподняться на локтях. Тело отозвалось незнакомой болью там, где боли быть не должно было. Стиснув зубы, я упёрся ладонями в промёрзшую землю и понял, что руки не мои. Тонкие, жилистые, покрытые грязью и чем-то липким, все в ссадинах и царапинах.

Вовсе не руки старика и профессора.

Тяжело повернув голову и задрав подбородок, я увидел картину, которую тоже знал по схемам в учебниках.

Впереди, метрах в десяти, были разбросаны замёрзшие тела, обёрнутые в тяжёлые шкуры. В основном крупные, взрослые. Их позы и расположение свидетельствовали о последней схватке не на жизнь, а на смерть. Я видел мужчину с копьём в окоченевшей руке. Мёртвую женщину, сжимающую малыша в объятиях. Дальше ещё тела. И среди них — туши настоящих чудовищ, массивные, с косматыми загривками и жуткими челюстями.

Гиены.

«Пещерные… — понял я, сверяясь с тем, что знал. — Но быть такого не может! Они вымерли больше десяти тысяч лет назад!»

Но мой натренированный мозг продолжал анализировать.

Здесь была битва. Вероятно, гиены напали на стоянку. Погибли все.

— АХ! — вновь полыхнуло в боку.

Я опустил голову, выгнул спину и рассмотрел живот. Глаза уловили светлый кусок кости, по которому стекала тёмная кровь. Согнув локоть, я оказался на боку и свободной рукой ощупал место раны. Кусок кости был нетолстым, с острым обломившимся краем. А рана пришлась в самый бок — кость едва не прошла насквозь.

Мне было неизвестно, как я получил эту рану. Вариантов много. Может, кто-то из своих метнул неудачно. Или атаковал чужак из враждебной группы. А может, парень и сам напоролся. Это было уже не важно. Я понял другое — я не охотник.

Юнец! Мальчишка, от силы лет четырнадцати!

Тело жилистое, крепкое, но куда мельче взрослых. Ладони маленькие, да и шрамов почти нет.

«Вот это старого занесло…» — всплыло само собой.

Смерть Дмитрия Васильевича Коробова, то бишь моя, и смерть этого юнца слились в одну точку.

Я понял, что оказался в весьма негостеприимной эпохе. По многим признакам, которые уже успел отметить, это был палеолит.

«Да что за бред?! — не мог я поверить в такое. Это казалось каким-то сном, кошмаром. Но вот ощущения-то обмануть меня не могли. — Боли во сне не бывает… Но и люди в других телах не оказываются! Да ещё и за десятки тысяч лет до своего же рождения!»

Я вопил про себя. Но больше всего расстраивал не сам факт произошедшего, а, казалось бы, мелкая деталь:

«И кем я оказался? Юнцом! Не шаманом, не охотником и не вождём! Мальчишкой на пороге смерти! В теле жертвы печальной статистики…»

Я попытался вдохнуть. Воздух, чистый и леденящий, вошёл в лёгкие и тут же вырвался обратно хриплым кашлем.

— К-ха! ХА!

Тело слабело. Боль становилась сильнее. А жуткий холод забирался всё глубже.

Перед глазами начинало плыть, зрение застилала влажная пелена. Но я видел с какой-то удивительной чёткостью…

Видел иней на ресницах мёртвой женщины, как ветер шевелит каждый волосок на гриве гиены, и огромную, пустую и бескрайнюю тундровую степь, теряющуюся в сизой мгле. Вдали в свинцовое небо вонзались пики гор, скованные ледяным щитом, которые, казалось, светились изнутри от солнца, стоявшего где-то над серой небесной пеленой.

И на их фоне я увидел… мамонтов.

Настоящих, громадных шерстистых мамонтов.

Ну и бред же…

Тогда-то я ощутил страх. Даже два страха. Его — первобытный, животный ужас перед болью и смертью. И мой — спокойный, интеллектуальный ужас перед бессмысленностью всего, что я успел увидеть.

И после этой встречи оба страха растворились один в другом, обернувшись каким-то ледяным, ха-ха, спокойствием.

«Вот какой ты, выходит… — подумал я, глядя на низкое, хмурое небо. — Не величественный и не прекрасный, а простой… единственно возможный».

Ветер, спустившийся с темнеющих вдали гор, будто спеша закончить дело, сорвал с моих губ клочок тёплого пара. Я зачем-то проводил его глазами, пока тот не исчез.

«Вот и всё, что ли? Второй раз за день помирать собрался?»

Мысль была до того нелепая, что я едва не хмыкнул. Не вышло — в груди захрипело.

— Ещё не всё… — выговорил я.

Попытался подтянуть под себя ногу. В боку сразу полыхнуло так, что пришлось замереть и переждать. Ничего. Значит, живой.

— Нет… не всё.

Голос был чужим, молодым и сорванным. Я слышал его будто со стороны и никак не мог привыкнуть, что это теперь мой голос.

Тело дрожало всё сильнее. Сердце частило, дыхание срывалось, но какая-то упрямая часть меня — или не меня — уже пыталась шевелить руками, искать опору, подминать под ладони мёрзлую землю. Мне даже думать об этом толком не приходилось.

«Парень-то сдаваться не собирается».

И эта простая мысль почему-то подействовала лучше всяких рассуждений.

Мальчишка хотел жить. Не в каком-то возвышенном смысле. Просто жить — дышать, двигаться, не лежать здесь рядом с остальными.

А я вдруг вспомнил мамонтов.

Живых.

Я ведь только что видел живых мамонтов, о которых половину жизни читал, спорил, писал статьи. И теперь должен был через пять минут замёрзнуть насмерть, толком даже не поняв, куда меня занесло?

«Да ну к чёрту».

— Не умру, — прохрипел я и попробовал снова упереться локтем. — Не дождётесь.

К кому относилось это «не дождётесь», я понятия не имел. К холоду, гиенам, судьбе? Какая разница.

Мальчишку гнало вперёд собственное тело. Меня — ещё и любопытство. Весьма глупая причина бороться за жизнь, если задуматься. Впрочем, сейчас я был готов принять любую.

— Давай, пень старый, дери тебя чёрт!

Впереди, метрах в пяти, на промёрзшей земле я видел шалаш. Известный мне по реконструкциям: конический, из длинных жердей, сходившихся вверху в перевязанный пучок. Словно метла дворника. Такая, на длинной палке. И поверх этих длинных жердей были наброшены шкуры, края их придавлены камнями. Но главное — из вершины этого конуса валил жирный дым.

— Ну давай, Васильич… — прошипел я.

Я полз, отталкиваясь локтями, подтягивая колени и кряхтя, как дед. Символично. Каждый мускул вопил от натуги, жилы дрожали от напряжения. Рана то и дело плевалась новой и новой порцией тёплой крови под шкурой.

Я даже не помню, как преодолел эти пять метров. Только ударивший в нос сильный запах дыма и обдавшую лицо волну тепла. Помню полог у входа, приподнятый и изнутри заваленный снегом. Я прополз, точно гусеница, через тёмный пролаз, практически не касаясь краёв, а может, так только почудилось.

Но я был внутри.

Тепло охватило меня, и, готов поспорить, в тот момент я мог его потрогать — настолько отчётливым было ощущение. Дух тут, в шалаше, был спёртым, богатым на ароматы людского пота, древесной смолы, звериного духа и трав. Это была потрясающе острая, но такая натуральная мешанина неосквернённых природных запахов. И мне чудилось, что я чуял их десятки, тысячи раз.

В середине шалаша едва тлел очаг в углублении, обложенном камнями. Угли практически потухли, совсем не давая света. Так мне казалось, пока глаза не свыклись с темнотой. Я начал различать сначала контуры, следом и предметы: несколько циновок из коры на земляном полу, деревянную чашу, кожаный мех для воды.

— Ха… ха…

По телу пошла мелкая дрожь, и я даже не мог понять, отчего. То ли от стужи, то ли от шока и боли, а может, от резкого перепада между неистовым, ледяным миром снаружи и этим — тёплым, сравнительно безопасным обрывком протоцивилизации.

— Держись, давай, не теряй сознание, — выговаривал я себе, чувствуя, как рассудок бродит по самой кромке какой-то дремучей пучины. Ещё чуть-чуть — и нырну туда с головой. — Необходимо обследовать… всё, что может быть ресурсом. Всё, что может подсобить.

В жилище всегда имеется запас. Во всяком случае, должен иметься.

С трудом я потащил себя по земляному полу. В башке стоял такой трезвон, что иногда казалось — это не в голове, а где-то рядом кто-то бьёт камнем о камень.

В углу, у жердей и шкуры, лежала маленькая куча вещей. Тут водилось немножко кремневых наконечников, вязка сушёных грибов и пара пластин мяса на кожаном шнурке. Дальше мех с водой. Потом взгляд зацепился за берестяной свёрток, опрятно перевязанный тонкой верёвкой из сухожилий.

Почему именно за него — не знаю.

Я потянулся и чуть не ткнулся носом в землю, когда локоть поехал в сторону.

— Да чтоб тебя…

Вернул руку, отдышался. Потом снова полез к свёртку.

Что-то в нём казалось знакомым. Не мне — это я уже начинал различать. Мальчишке. Может, он знал, что там лежит, а мне от его знания досталось только смутное ощущение: нужно открыть.

— Да слушайтесь же! — скомандовал я дрожащим пальцам, теребящим узел.

Верёвка вроде была самой обыкновенной, но пальцы теперь годились разве что для того, чтобы трястись. Я подцепил узел ногтем, сорвался, попробовал ещё раз.

— Ну…

Наконец узел ослаб.

Я развернул бересту. Внутри оказалась тёмная, почти чёрная жирная паста. Запах с горчинкой, немного смолистый и пряный.

«Ягель, кажется. Хвоя или живица. И жир, само собой.» — рассудил я.

— Мазь, — шепнул я.

Я сразу понял, что это знание по большей части принадлежало юнцу, самому телу, в котором я оказался. Оно было запечатано в мышечной памяти рук, которые помнили, как собирать этот лишайник в короткое лето, как потом сушить его на камнях у костра, толочь в каменной ступе и смешивать с жиром, живицей и золой. В итоге получалась вязкая мазь, пахнущая костром, лесом и зверем. И, возможно, всё не так плохо, и паренёк мог быть учеником травника в племени. Не каждый же мог знать так много.

«Ягель — лишайник, в нём фенольные соединения; живица и зола — хоть какой-то антисептик, жирная основа — как барьер», — рассудил я.

А вот дальше… Я тяжело выдохнул, предвкушая ощущения. Посмотрел на торчащий из моего бока обломок кости.

— Его нужно вытащить. — Я сделал резонный вывод. — Пока шок и адреналин ещё не до конца отпустили. Да и пока есть силы, — прошептал я.

Главный бич древнего человека — инфекция. Промедление могло обернуться заражением, а там… там шансов уже немного.

Я нашёл возле очага кусок довольно чистой, грубо выделанной кожи — вероятно, предназначенный для чего-то другого, но теперь ему предстояло стать тампоном и повязкой.

Сжав зубы до боли в челюсти, я охватил ладошкой скользкий, липкий костяной обломок. Боль немедля вспыхнула белым пламенем, выжигая всё из профессорского котелка.

Я рыкнул — низко, по-звериному — и рванул на себя!

— АА-АРХ!!!

Боль пронеслась по телу, дёрнула за каждый нерв! Перед глазами серело и одновременно сверкало! Из раны хлынула тёплая волна крови! Я быстро, судорожно придавил к ране свёрнутую кожу! Прижал изо всех сил, ощущая, как слабость снова подкатывает к вискам!

Минута… Ещё минута… Пульсация чуть ослабла.

«Необходимо промыть…» — соображал я.

Я взглянул на бурдюк с водой. Кипятили ли они эту воду? Я весьма сомневался. Аж смешно… Но в любом случае она была лучше, чем ничего.

И я равномерно, последовательно промыл рану, периодически прижимая кожу. Затем, когда кровь немного унялась, зачерпнул тёмную мазь. И густо, не жалея — чего жалеть-то, — заложил мазь глубоко в рану, чуя, как острая боль отступает перед охлаждающим покалыванием, даже лёгким онемением. Затем размазал остатки по кромкам, пытаясь покрыть всё.

— Ну вот и всё… — прошептал я, завалившись на шкуру у стены.

Сил уже не было. Боль ныне чудилась отдалённым воем ветра в степи. Руки и шкура были в крови. Но всё это не имело уже особенного смысла.

Теперь я либо умру, либо — нет. Одно из двух.

Глава 4

Мои глаза разомкнулись в тот момент, когда я услышал глухие голоса снаружи. И вместе с ними почувствовал утреннюю стынь и холод, лезущий сквозь щели шалаша, а дальше — ломоту в мышцах, боль в боку.

«Значит, всё это не сон…» — с огорчением подумал я.

— Все мертвы… — послышались удивительно понятные слова, хоть и звучали они явно не на родном языке.

Гортанные, резкие, полные щёлкающих согласных и тягучих гласных. Но при очевидно ином языке я их отчётливо понимал, словно это был чистейший русский.

— Брат… — прорычал кто-то другой.

И «брат» был не прямым значением сказанного слова, но чем-то очень близким. Я не мог найти однозначно похожее по значению слово в своём лексиконе.

У этого голос был наполнен болью, обидой и гневом. Да таким крепким, неразбавленным современной гуманностью, что я весь аж сжался.

Глаза скользнули по земле, по шкурам и уткнулись в очаг. Угли в нём уже погасли. А я в полной мере ощутил закостенелое тело, забитые ночным холодом мышцы, которые отказывались подчиняться. Каждое шевеление отзывалось тупой, пульсирующей болью в боку.

И первой мыслью было: «Нужно осмотреть рану».

Паника вообще плохой союзник. Если я хочу во всём разобраться, выжить — нужно анализировать, наблюдать, делать выводы и адаптироваться. В общем-то, заниматься тем, чем занимался наш вид на протяжении всей своей истории. И перво-наперво понять, в каком я состоянии.

— Тише, не гори, — донёсся новый голос. — Они всё, теперь на Той стороне.

«Той стороне? — подумал я. — Загробный мир. Вот как».

Я аккуратно повернулся на здоровый бок, скрипя зубами и старательно игнорируя боль. Осторожно поднял край засаленной шкуры с коркой засохшей крови. Дерьмово… выглядело, по крайней мере. Но если отбросить эстетические установки, то сразу всё виделось не так уж скверно. Рана запеклась, превратилась в тёмную корку. Мазь схватилась на холоде, застыла словно клей. Это уже внушало надежду, что шансы у меня ещё есть.

«В целом органы-то вроде не задеты, — размышлял я, осматривая границы повреждения. — До рассвета я дотянул, значит, кость прошла по касательной, только через мышечный слой. Но рана всё равно крупная, сквозная. Как только начну двигаться, края тут же разойдутся».

И я знал — двигаться придётся в любом случае.

И тут-то мозг, натасканный десятилетиями лекций, раскопок и прочих научных изысканий, наконец-то включился на полную мощность, отстраняя страх как нечто мешающее нормальной работе. И я начал анализировать каждую доступную крупицу информации. И уже через несколько секунд осознал масштаб произошедшего.

«Значит так… каким-то немыслимым образом я оказался, вероятно, в плейстоцене, — сделал я первый вывод, вспоминая пучки овсяницы, приземистые кусты карликовой берёзы и, чёрт возьми… мамонтов. — Это тундростепь. Время последнего ледникового периода, когда она раскинулась по огромной части материка. Хотя, может, это и какой-то отдельный участок биома».

Ну-с, я хотя бы понимал, какой это исторический период. Ну, с разбросом тысяч в пятьдесят. Но ведь уже что-то!

Следом я ощупал лицо: нужно было выяснить, к какому точно виду я отношусь. Так-то варианты есть. И, судя по отсутствию выраженного надбровного валика, наличию подбородка и высокому своду черепа, я в теле кроманьонца. Всё это давало мне какое-то представление о ситуации, в которой я оказался.

И первым выводом было: «Что за хрень?!»

А вторым: «Ну хоть не неандерталец! Спасибо!»

Не особо научно, но зато довольно точно передавало мои ощущения.

«Шестьдесят тысяч лет? Пятьдесят? Сорок?» — прикидывал я.

Ответа не было. Да и откуда ему взяться?

Снаружи снова хрустнул наст. Кто-то прошёл совсем близко от шалаша, и я невольно задержал дыхание.

Трое? Четверо? По шагам чёрт разберёт.

И тут до меня наконец дошло другое: я ведь понимаю их. Не отдельные знакомые звуки — слова. Смысл.

«Вот это уже интересно…»

Значит, либо язык близкий, либо мальчишка знал их речь. Может, соседняя группа. Может, вообще родственники. А может, я просто вытащил знание языка из той же головы, вместе со всем остальным.

Последнее, кстати, после вчерашнего уже не выглядело какой-то особой фантастикой.

«Умер, проснулся в палеолите в чужом теле… Подумаешь, ещё и язык в подарок».

Я прислушался снова.

Пока это означало одно: если меня найдут, я хотя бы смогу что-нибудь сказать. Желательно раньше, чем мне засадят копьё под рёбра. Впрочем, понимание языка ещё не делало людей снаружи друзьями. Это я как раз понимал прекрасно.

Чужой здесь мог быть просто чужим. А мог оказаться врагом. Какие между группами отношения, какие обычаи, с кем они обмениваются женщинами, с кем охотятся, а кого режут при первой встрече — понятия не имею.

При такой численности населения за каждый куст они, наверное, не воевали. Но это ровным счётом ничего не гарантировало.

Может, они «человеков» едят, а ты не любишь есть.

И всё, вот тебе и причина.

— На всё воля Белого Волка, — вновь послышался тот голос.

Мягкий, певучий и умиротворяющий. Так говорят проповедники, но в этом случае, скорее, шаманы. Да, это характерно для них.

«Белый Волк… Анимизм в чистом виде», — отметил я.

Значит, уже развилось первичное религиозное понимание. Духи и прочее. Надо подумать, как это можно использовать.

Но как же я был рад, что понимаю их! Пусть фонетика была чудовищной — взрывные согласные, гортанные придыхания, — образы в голове возникали чёткие. Значит, речевой барьер преодолим. А там главное — говорить складно.

— Волк Волка?! — прорычал этот скорбный «брат». — Я говорил, что надо идти быстрее! Мы опоздали!

Он всё распалялся. Молодой ещё… В голосе так и слышится хлёсткая, неопытная ярость.

Я попытался осмотреться в полумраке шалаша в поисках какого-то оружия, будто в моём состоянии от него был бы толк. И глаза наткнулись на пояс, державший шкуры на животе. Три серых пера, вставленные в прорези сыромятной кожи. И я понимал, что это не просто перья, а маркер принадлежности. И вряд ли перья имели отношение к волку.

«Я из другого племени, — осознал я, чувствуя, как липкий пот проступает на лбу. — Та женщина с ребёнком, мужчина, что лежал у входа, — они, скорее всего, и были моей семьёй, моим племенем. Мы бежали от гиен через ночную тундростепь. И привели смерть к порогу этих охотников. Это сделали мы…»

Хотелось завыть от плачевности ситуации.

— Тише, Ранд! — гаркнул другой. В нём звучала хрипотца и та абсолютная уверенность, которая присуща только вожакам. — Того, что произошло, не изменить. Духи уже забрали его.

«Так… надо глянуть», — подумал я, следя глазами за просветом, впускающим поток света, в котором кружилась пыль.

Я осторожно, стараясь не задеть рану, придвинулся на локтях к стене и пальцами, онемевшими от холода, чуть отодвинул край шкуры, откуда сочился свет. Нужно было понять обстановку по ту сторону. В образовавшуюся прореху я увидел его, владельца голоса.

«Да… точно вожак», — подумал я, рассматривая.

Достаточно было одного взгляда, чтобы это понять. Крепко сбитый и коренастый, как бочка. Плечи широкие, на них массивная шкура, с виду пещерного медведя. Да и на глаз ему было около сорока.

«Возраст едва не „библейский“ для верхнего палеолита», — рассуждал я про себя.

Вместо правого глаза у него зияла глубокая впадина, рассечённая старым рваным шрамом. Но серый, целый глаз медленно исследовал стоянку.

В руках он держал тяжёлое копьё, крупнее тех, что я встречал на раскопках кроманьонских стоянок. Такие скорее присущи неандертальцам.

«Древко обожжено. Наконечник из серого кремня. Симметричный, — подмечал я. — Техника двусторонней обивки, тончайшая ретушь… Вот как…»

— На стойбище не напали. Смеющихся волков сюда привели чужаки, — констатировал он, проходя вглубь лагеря и исчезая из моего поля зрения. — Мужчина, женщина, дитя… Они бежали в свете Глаза Волка и привели тварей за собой.

— Думаешь, я не вижу, Горм?! — прошипел молодой, появляясь в поле зрения.

Этого мужика звали Ранд. И он прямо источал гнев и ярость. Неудивительно, раз один из погибших был его братом или кем-то в этом роде.

На вид ему было не больше двадцати пяти — самый расцвет физической мощи. Плечи широкие, мышцы проступали под меховой жилеткой. Он сжимал своё копьё, брови низко нависли над глазами, а губы искривились в почти зверином оскале.

«Горм и Ранд… — фиксировал я. — Первый, вероятно, лидер или даже вождь, хотя неясно, было ли это понятие в те времена. Но, отталкиваясь от возраста, это неудивительно. Прожить столько лет — значит иметь чудовищный опыт и умения. А второй, вероятно, просто сильный охотник. Правда, то, с какой уверенностью, граничащей с дерзостью, он держался, наводило на мысль, что он может быть лучшим охотником. В любом случае он представляет пока главную опасность».

Шаги зашуршали совсем рядом, там, где под слоем инея лежало тело женщины. Вероятно, матери этого мальца. Сердце предательски кольнуло, словно память прежнего владельца всё ещё не покинула тело. Я отпрянул от прорехи и затаился, стараясь слиться с земляным полом. Был крошечный, мизерный шанс, что они просто уйдут, не заглядывая в шалаш.

«Ага, как же… Оставят они всё добро», — подумал я.

— Сови, — позвал Горм. — Погляди на это.

Послышались мягкие шаги третьего человека, которого я не смог рассмотреть.

— Перья. Полосатый узор, крепкие стержни… — спокойно, почти нараспев произнёс он. — Племя Сокола. Дух Сокола никогда не вредил Белому Волку. Их пути давно не пересекались с нашими. — Он говорил так, будто зачитывал древнюю мантру. — Невольные жертвы коварной гиены…

Племя Сокола! Вот из какого я племени! А главное, этот Сови… Манера его говора очень похожа на манеру шаманов изолированных племён Африки или Амазонии. И он знает племя Сокола — значит, между их племенами существовал контакт. Обмен женщинами, торговля или совместные охоты? Это была зацепка. Единственная точка опоры для переговоров.

— Соколы… — прошипел Ранд, буквально выплёвывая слова. — Они заплатят кровью! За каждого нашего охотника!

— Нет, — твёрдо оборвал его Горм. — Они бежали. Их гнал страх перед зверем. Мужчина защищал свою женщину и дитя, как защищал бы Вака тебя и Иту. В этом нет вины перед волками. Никому не известны уготованные тропы. Это она повела волков на Ту сторону.

— Мне плевать на их страх! Волки мертвы! Мы потеряли трёх охотников! — он почти сорвался на крик. — Что ты скажешь стае?! Что мы позволили чужакам убить наших и забыли?!

«Дурак… совсем не слышит!» — раздражённо подумал я.

— Скажу им то же, что сказал тебе, — спокойно отвечал вождь, и в его голосе проступила сталь. — Волки отправились на Великую охоту и не вернулись. Они не бежали, а пали, сражаясь со смеющимися волками. Они ушли к предкам с честью. И будут теперь сидеть у небесного костра, не познают больше голода и холода.

— С честью? Это ты называешь честью?! — Я услышал, как что-то с хрустом оторвалось от промёрзшей земли. — Его выпотрошили гиены! Какая в этом честь?!

Бам! Тяжёлый предмет — вероятно, туша пещерной гиены — с глухим стуком упал на землю.

— Он прожил шестнадцать зим и пошёл на Великую охоту, как и каждое дитя племени. Он не вернулся. Этого не изменить, — отчеканил вождь уже грубее, одной интонацией отсекая любые попытки возразить.

«Великая охота. Шестнадцать зим. Похоже на какой-то обряд инициации. Ритуальная охота, переводящая ребёнка в охотника? Очень похоже».

Я услышал, как Ранд захлебнулся словами, желая выдать ещё одну тираду, но его прервал новый, едва надломившийся голос, которого я до того не слышал.

— Здесь следы, смотрите! — выкрикнул он где-то совсем рядом с моим убежищем.

Я сжался всем телом, чувствуя, как каждая мышца превращается в натянутую струну. Прислонился спиной к холодным шкурам и жердям каркаса, надеясь буквально слиться с тенью. И одновременно сжал кулаки.

Сейчас они войдут.

— Они ведут внутрь…

Шкура, закрывающая проход, со свистом отлетела в сторону, впуская внутрь ослепительный, бьющий по нервам свет. Я зажмурился, не успев адаптироваться к яркости, и через секунду ощутил, как мощные пальцы мёртвой хваткой вцепились мне в грудки. Я ухватился за эти руки, но те словно вообще не ощутили этого.

— Сюда! — проревел Ранд. — Вот она, тварь!

Меня выдернули из полумрака шалаша с такой силой, что я не успел даже прикрыть голову. Швырнули на землю — я кубарем прокатился по обледенелому насту. В боку тут же вспыхнула боль. Я почувствовал горячую, липкую волну крови.

Рана разошлась.

— Ах! — выкрикнул я и тут же следом: — Стойте…!

Но ожидаемо вместо ответа — удар под дых! Лёгкие тут же сжались, с хрипом выпустили воздух!

— Ещё чего тебе?!

— К-ха!.. — красноречиво ответил я, борясь с подступающей желчью.

— Ранд! Стой! — приказал Горм, но молодого охотника уже было не остановить.

Одним рывком он перевернул меня на спину и навалился сверху, расставив колени по бокам и придавливая всем весом. Я встретился с ним взглядом. Глаза красные, совершенно безумные. В них будто исчезло всё людское, человеческое. Осталась лишь звериная ярость, гнев, желание найти виновного в своей боли.

— Из-за тебя…! — прохрипел он, замахиваясь.

И не продолжил — вместо этого кулак врезался мне в скулу!

БАМ!

В голове загудело. Едва успел инстинктивно прикрыть голову руками, когда на меня посыпался град ударов. Я свернулся эмбрионом, стараясь защитить жизненно важные органы. Главное — переждать этот шквал. Главное — не дать ему размозжить мне череп прямо здесь.

— Оттащите его! — голос Горма доносился как сквозь толщу воды.

Я мельком увидел две тени, возникшие по бокам. Двое ухватили Ранда за плечи, но тот, взревев, одним движением сбросил одного из них. Второй оказался крепче, он вцепился в Ранда мёртвой хваткой, оттаскивая его назад, пока тот продолжал исступлённо молотить по воздуху. И только когда упавший поднялся и они навалились вдвоём, им удалось оттащить беснующегося охотника.

«Ещё жив… я ещё жив!» — билась мысль в голове.

По научным реконструкциям и личным изысканиям я знал, что люди каменного века были куда сильнее современных. Их можно было сравнить со спортсменами-многоборцами, универсалами, способными и реку переплыть, и пробежать марафон по пересечённой местности.

Только они превзошли мои расчёты. За несколько секунд глаз заплыл, из рассечённой брови потекла липкая кровь, а руки, которыми я пытался прикрыться, висели теперь плетьми.

«Как бы переломов не было», — подумал я с надеждой.

— Убью! Убью эту тварь! — ревел Ранд, его волосы выбились из жёстких кос, лицо было искажено гримасой гнева. — За наших! Слышишь?! — Он впился в меня взглядом. — Убью!

А я чего? Вытер губы, сплюнул на землю. Язык тут же ощутил солоноватый вкус крови с металлическим оттенком. Мне только и оставалось, что смотреть на него исподлобья.

Но я понимал, как мне повезло. Ещё немного, и он просто забил бы меня до смерти. Здесь это дело нехитрое, да и у такого, как он, много времени не займёт. А с таким телом, раненый, я просто не мог составить хоть какую-то конкуренцию, дать отпор.

«Единственный мой шанс — договориться, — понимал я, продолжая думать, даже когда сердце безумно билось о грудную клетку. — Нужно использовать хитрость. Но не спешить…»

Я ждал, что скажет вождь. От этого и буду плясать. Нужно найти, от чего оттолкнуться, и только тогда действовать. Но второго такого захода этого зверя я просто не переживу.

Горм подошёл ближе, шаркая мокасинами из шкуры. Он совершенно игнорировал рёв взбешённого охотника. Остановился напротив, заслонил холодное солнце и накрыл меня своей широкой тенью. Его цепкий глаз внимательно изучал меня с каким-то почти научным интересом.

«Для него я, наверное, всего лишь „детёныш“, непонятно как оставшийся в живых, — размышлял я, даже находясь под этим взглядом. — А ведь от этого уже можно начать „играть“».

Если подумать… Сегодня их племя потеряло трёх охотников. Для общины эпохи палеолита — очень болезненный удар. Такой может подорвать кормовую базу для всей группы. Смерть даже одного опытного добытчика могла стать серьёзной проблемой.

И даже если «логика» дикаря требовала крови, отмщения — далеко не все древние люди были дикарями. Иначе не было бы меня, всех современных людей. Выживали как раз наиболее прагматичные, а не вспыльчивые и агрессивные. Успех их жизни зависел от расчётов не меньше, чем от пылких чувств. Иначе группа просто исчезнет, освобождая место более «разумной».

«Да, вот оно… Разгляди, пойми, прошу… — начал я нашёптывать про себя. — Я могу быть лишней парой рук. Возможностью вырастить нового охотника взамен павшего. И не менее важно для генетического здоровья закрытых групп то, что я могу быть „свежей кровью“».

И я очень надеялся, что не переоцениваю образ мышления этого древнего человека.

— Что произошло? — начал он издалека, словно прощупывая почву и проверяя меня на прочность.

И я ответил немедля:

— Мы шли с гор. — Я едва заметно кивнул в сторону далёкого сизого хребта.

В моём нынешнем положении любая пауза могла быть истолкована как попытка выдумать ложь.

— Спустились к равнине…

Я старался говорить прямо, вкладывая в гортанные звуки кроманьонской речи максимум доступной искренности.

— Пришла буря… мы сбились с пути. Ушли слишком далеко от скал. Тогда пришли они. — Я глянул в сторону мёртвых гиен. — Потом бежали, увидели огни… шалаши. — Я слегка прикрыл глаза, словно передо мной представали картины минувшей ночи. — Но они настигли нас прямо здесь. Сил больше не оставалось.

Я закончил, тяжело дыша и непроизвольно сжимая кровоточащий бок.

— Покажи, — он коротко мотнул головой, указывая на мой живот.

— ГОРМ! — взревел Ранд. — Дай мне убить его! Зачем слушаешь?!

«Заткнись ты уже… — совсем не цивилизованно мелькнуло у меня в голове. — Действовать нужно аккуратно».

Но Горм всё равно его не слушал.

Я понимал, что эти люди не примитивные карикатуры из старых учебников истории, эдак XX века. Они проницательны, опытны, научены жизни. У него в глазу я видел интеллект, выструганный десятилетиями выживания в ледяном аду.

— Рана… — прошептал я, приоткрывая край шкуры.

Глаз вождя тут же впился в рваные края раны. Беглого осмотра ему хватило, чтобы сделать какие-то свои выводы. Он уже понимал, что это точно не следствие клыков.

— Смеющийся волк? — спросил он.

В этом вопросе я сразу же ощутил ловушку. Он, по всей видимости, проверял меня на честность перед лицом смерти. Как много людей будут честны в таких условиях? Ведь если это не рана от гиены, значит…

— Нет. — Я качнул головой и скривился от очередной волны боли. — Дротик. В бою…

«Не поймаешь», — мелькнуло на миг, едва не шевельнув уголки обветренных губ.

Мой взгляд упал на обломок древка, лежащий на линии между телом одного из павших охотников и местом моего вчерашнего пробуждения. Это был самый молодой из погибших, тот самый брат Ранда. Совсем юнец по меркам современности, лет шестнадцать. Здесь же это был уже мужчина.

— Он. — Я указал на него дрожащим пальцем, стараясь придать голосу уважения. — Он заслонил меня, когда на меня кинулся смеющийся волк. Копьё ударило случайно.

Ранд вдруг затих, только тяжело пыхтя, словно бык.

Горм неспешно обернулся к нему.

— А сейчас, Ранд… ты ещё думаешь, как прежде? Думаешь, что в смерти его нет почёта? Он пал, защищая этого щенка, как подобает мужчине.

— Он мёртв… и всё! — прошипел Ранд. — Почему я должен оставить его неотомщённым?! Почему этот соколёнок дышит, когда он кормит дух земли и ветра?!

Даже сквозь пелену боли я начал видеть архитектуру их конфликта. Дело было не только во мне.

«Законы природы неизменны. Молодой самец стремится сместить доминанта, даже если это погубит стаю, — продолжал анализировать я. — Он сопротивляется воле своего вожака не только из-за мести и боли. Нет… Он пытается подорвать его авторитет».

— Кому же ты собрался мстить? — спокойно, почти буднично спросил Горм. — Гиенам? Ветру? Племени Сокола, чьи пути не пересекались с нашими со времён, когда ты едва появился на свет? Женщине, что пыталась спасти плоть от плоти своей? — Он указал на тело моей «матери». — Кровью этого мальчишки ты не вернёшь брата. Но он может отплатить за его жертву. Стать руками, которых мы лишились.

— Кровь за кровь! — Ранд выплюнул слова, сжимая кулаки до белых костяшек и не собираясь подчиняться.

Тц! Идиот! Ну сколько можно?!

— Сови, — Горм повернулся к шаману, и, похоже, это был его последний козырь. — Скажи нам, что слышно от предков? Какая тропа уготована этому мальцу?

Сови был немногим моложе Горма — во всяком случае, так мне сперва показалось. Потом я засомневался. В таком свете, да ещё с этой волчьей шкурой на плечах, ему можно было дать и сорок, и все пятьдесят. Лицо сухое, резкое, а взгляд какой-то отстранённый.

«Шаман, — решил я. — Ну, пусть будет шаман. Другого слова всё равно пока нет».

Главное, остальные его слушали. Уже одно это говорило куда больше моих сравнений с какими-нибудь амазонскими племенами.

— Хаа-аар! — вырвался из его горла протяжный, хриплый звук. — ХАА-ХАРР!

Сови полез в кожаный мешочек у пояса и высыпал в ладонь несколько светлых костяшек. Нет, не костяшек — клыков. Волчьих. Пять штук.

Он зажал их между ладонями и потряс. Те сухо застучали друг о друга.

Я невольно уставился.

Один клык едва не выскочил раньше остальных, Сови поймал его большим пальцем и продолжил трясти, будто ничего не произошло. Потом присел и раскрыл ладони над землёй.

Клыки посыпались на наст как попало. Два легли рядом, один откатился чуть дальше.

Сови натянул на голову волчью шкуру и долго смотрел на них. Или делал вид, что смотрит. Я пока не мог понять.

— Дух Белого Волка… — наконец заговорил он. — Не просит крови.

Ранд шумно втянул воздух, но не перебил.

— Волк видит тропу. Мы её пока не видим. Соколёнок не умер этой ночью — значит, не ему было уходить.

Сови зачем-то передвинул один из клыков пальцем. Совсем немного.

«Так даже можно?» — едва не усмехнулся я.

— Крылья его сломаны. Но если выживет… может отрастить клыки.

Вот теперь всё стало понятнее.

«Ну да. Горму нужен живой мальчишка, Сови это прекрасно понимает и сейчас объясняет остальным волю духов. Удобная штука — религия».

Хотя я тут же одёрнул себя. Может, он действительно верил во всё, что говорил. Одно другому вообще не мешает.

— Почему?! — взревел Ранд, отталкивая державшего его охотника с такой силой, что тот кувыркнулся по земле. — Почему Волк благоволит чужаку, а не оставил жизнь волку?!

Его рука метнулась к поясу. Кремневый нож оказался в ладони.

— Почему он защищает эту падаль?!

— Ранд, ты желаешь пойти против слова Белого Волка? — Сови попятился. Голос его дрогнул. — Скажи?!

«Он уже никого не слышит…» — осознал я.

Его глаза налились кровью, разум канул в омуте ярости. Он желал лишь немедленного акта мести. Он желал крови!

Горм глянул на меня своим единственным глазом, и в этом взгляде я прочитал горькую правду: вождь не станет вступать в смертный бой с лучшим охотником ради меня. Это было бы самоубийством для всего племени.

Ранд сделал шаг.

Ещё шаг.

Ещё.

— Я позже принесу дар Белому Волку за этого соколёнка! — осклабился он.

И рванулся ко мне.

Я сразу попятился на локтях, загребая ладонями мёрзлую землю. Бок тут же прострелило болью. На секунду дыхание перехватило, и этого оказалось достаточно — Ранд уже был совсем рядом.

Я попытался уйти в сторону, к шалашу. Не вышло.

Под рукой что-то блеснуло — нет, просто свет на льдинке. Дальше лежала кость. Осколок, кажется. Я потянулся к нему, хотя до него было никак не достать.

«Давай… ещё чуть-чуть».

Не успел.

Ранд налетел сбоку и плечом снёс меня обратно на наст. Я ударился спиной, затылком, перед глазами на миг рассыпались белые точки.

Попытался вдохнуть — сверху уже навалился вес.

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

Его колено придавило мне бедро. Одной рукой он упёрся рядом с головой, а во второй уже был нож.

Я дёрнулся и сразу понял: бесполезно. С таким же успехом можно было попытаться столкнуть с себя валун.

Лезвие коснулось шеи.

Холодное.

А через мгновение уже не холодное — кожу защипало, и куда-то за ворот поползла тонкая тёплая струйка.

Ранд оскалился. От него пахло потом, старой шкурой и чем-то мясным. Я видел желтизну на зубах, трещину на одном из резцов.

«Вот же дрянь… сейчас правда зарежет».

— За брата…

Сказать требовалось хоть что-нибудь. Быстро. Только в голове как назло стало пусто.

— Если… — голос сорвался, пришлось сглотнуть. Нож тут же царапнул кожу ещё сильнее. — Если великому охотнику станет легче от смерти раненого мальчишки… давай. Режь.

Сам услышал, насколько странно это прозвучало. Слишком складно для человека с ножом у горла. Но назад слова уже не затолкаешь.

Я смотрел на него и старался не моргать. Не потому, что задумал какой-то великолепный психологический приём. Просто боялся: закрою глаза — и всё.

Ранд нахмурился.

Нож не ушёл. Но и не двинулся дальше.

— Это ли слова соколёнка? — негромко спросил Сови где-то сбоку.

«Жив… Пока жив».

Сердце било так, что его, наверное, слышал и Ранд. Я понятия не имел, почему он медлит. Может, удивился. Может, Сови сбил его. Может, ещё секунда — и передумает.

Нужно было что-то делать с этой секундой.

— Дай мне время, — прохрипел я.

Ранд прищурился.

И тогда я выпалил первое, что пришло в голову:

— Три зимы!

Почему именно три — сам не знаю. Одна звучала слишком близко, десять — совсем уж по-идиотски.

— Через три зимы я сражусь с тобой. Не как сейчас… не как раненый соколёнок. Как волк. Нормально сражусь.

Получилось грубее, чем я хотел. Наверное, даже лучше.

На несколько мгновений стало тихо.

А потом Горм расхохотался:

— Ха-ха-ха!

Его сухой, басовитый смех явно не понравился Ранду. Бровь молодого охотника дёрнулась, нож всё ещё оставался у моего горла.

— Не думал я, что так ошибусь, — продолжил вождь, вытирая единственный глаз. — Он не соколёнок… он волчонок! У меня один глаз, но вижу ясно!

Ранд метнул на него взгляд. Потом снова на меня.

И ничего не сделал.

Пока.

«Зацепило?..»

Я не был уверен. Может, он сейчас просто выбирал, с какой стороны удобнее перерезать мне глотку. Но нож больше не давил на кожу, и этого пока хватало.

Если он зарежет меня сразу после вызова — что увидят остальные? Что сильный охотник прикончил раненого мальчишку? Или что испугался подождать?

Я понятия не имел, насколько такая логика вообще работала здесь. Но Ранд медлил. Значит, хоть что-то я угадал.

К тому же по тому, как он всё время лез поперёк Горма, мнение остальных ему явно было небезразлично. За эту нитку я и держался.

— Через три года? — Ранд брезгливо скривил лицо. — Да он сбежит! Или сдохнет, и не дойдя до нашей долины!

— Тогда на то будет воля Белого Волка. Его решение и ответ на твоё желание, — тут же подхватил шаман, подыгрывая Горму. — Мы узрим — примет ли Волк его дух или вернёт ветру, земле и воде. Или одарит серой шерстью и белым клыком.

Ранд медленно, с явной неохотой отвёл лезвие от моего горла. Поднялся на ноги. И глянул сверху вниз с таким презрением, словно я был пиявкой у него на ляжке.

— Три зимы, соколёнок. Ты отправишься на Ту сторону через три зимы, и это будет долго… и больно.

Последние слова он аж смаковал, будто уже в красках представлял, как оно будет.

И повернулся к вождю, убирая нож за пояс, в простецкие ножны из грубой шкуры.

— Все в стае будут знать, что он виновен в гибели наших волков. Думаешь, они позволят ему сидеть у огня? — бросил он вождю.

— Это зависит только от него. — Горм подошёл ко мне и легонько тронул плечо тупым концом копья. — Место у костра не даётся только за то, что выбрался из волчицы. Его заслуживает всякий мужчина или женщина. Сокол ты, волк или ещё кто — неважно. Ты должен быть полезен стае. А иначе — нет тебе места у костра.

Ранд ничего не ответил. Прошёл мимо, бросив на ходу четвёртому охотнику:

— Белк! Забираем всё, что сможем унести!

— Да, Ранд! — отозвался парень лет семнадцати без намёка на подобострастность или раболепность. Просто принял как факт и был готов приняться за работу.

Горм снова глянул на меня единственным глазом.

«Никакой жалости или подачки, — видел я в этом взгляде. — Прагматичный и сухой расчёт. Такой вождь и должен быть».

— Хочешь пойти с нами? — спросил он, хотя оба мы знали, что альтернатив у меня нет.

Даже лучшему охотнику не выжить в этом мире в одиночку. А я и рядом не охотник.

— Да. И я верну за помощь… Горм.

— Если выживешь, — прервал он меня. — До пещеры — три дня ходу. Потащишь скарб. Отстанешь — дожидаться не станем. Питьё и снедь добывай как хочешь. Осилишь?

У этого вопроса не было вариантов ответа.

Я глянул на свои дрожащие и иссечённые царапинами руки. По боку стекала клейкая кровь. В голове жутко гудело.

На мгновение, представляя, сколько тягостей впереди, я хотел рявкнуть: «Нет!». Правда, искренне хотел избавить себя от трудностей, лишений и борьбы, что, несомненно, мне предстояли.

Но та искра, что тысячами лет понуждала наших предков выживать в пору великих оледенений, супервулканов и мегафауны, вспыхнула густым пламенем жажды жизни.

— Осилю.

— Называть тебя как, соколёнок? — спросил он.

И я откликнулся рефлекторно:

— Ив.

Глава 5

В путь мы отправились не сразу. Сначала Сови совершил то, что я бы назвал «отпеванием». Три тела своих людей они положили рядом друг с другом. Затем он извлёк из кожаного мешочка тяжёлый комок охры — её использовали уже тысячи лет, так что меня это нисколько не удивило. Растёр в ладонях и осыпал тела погибших охотников.

— Хайя-аа! — пропел он совсем тихо.

Затем наступил момент, который заставил меня, человека, хорошо представлявшего цену вещам в палеолите, вздрогнуть. Сови бережно вложил в окоченевшие руки павших их копья.

Я глядел на это с профессиональным содроганием. Каждое подобное копьё — дни, недели кропотливого, изматывающего труда. Это либо идеальное древко в эпоху, когда леса не слишком распространены, либо долгое распрямление с содействием огня, пара и специальной кости; это ценный кремень, который было необходимо не только добыть, но и успешно «отжать»; это сухожилия и смола. Оставить такое оружие покойникам казалось вершиной бессмысленного расточительства. И в то же время показывало их развитую эмпатию и чувство общности.

«Значит, у них уже сформировались некоторые традиции погребения: охра, оставление оружия мёртвым, ритуальные песни. Даже хорошие шкуры не сняли. Это всё не слишком прагматично, но, похоже, имеет важное значение для них», — думал я, стараясь отвлечься от боли в боку, да и во всём теле.

Но даже так я не мог оторвать взгляда. Одно дело — видеть такое на раскопках, а другое — наблюдать воочию.

— Невероятно… — прошептал я одними губами.

Горм стоял рядом с телами, опустив голову. Ранд сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Они были в первом ряду, будто наравне друг с другом. А вот молодой охотник Белк стоял чуть позади. Все трое не говорили ни слова, не прощались — ничего. Только молча наблюдали за Сови.

— Идите в стаю Белого Волка, — прохрипел шаман, вскидывая пустые ладони к небу. — Мы забираем вашу ношу, но оставляем вам вашу честь.

А дальше он запел — гортанно, первобытно. Нечто подобное можно услышать у северных народов. И всё равно это было иначе — не похоже ни на что, слышанное мной прежде.

Пока пение шамана разливалось по пустынной холодной равнине, я не терял времени зря. Как бы интересно ни было наблюдать за ритуалом, рана всё ещё пульсировала, требуя внимания. И она не была пустяком, на который можно махнуть рукой со словами «само заживёт». Эта рана вполне могла вскоре оборвать мою новую жизнь.

«Новую жизнь, — повторил я про себя, в очередной раз стараясь переварить произошедшее. — Оказаться в позднем плейстоцене… За тысячи лет до современного мира, да ещё и в теле отрока. Вряд ли имеется хоть какой-то способ вернуться. Да и зачем? В своём мире я умер». Каждая следующая мысль казалась безумнее прошлой. «Сейчас мне нужно как-то выжить. Залечить тело, — решил я начать с простых, понятных целей. — А дальше нужно доказать свою пользу. Без племени я не жилец. Охота, изготовление тех же копий и обработка материалов… Как бы много я ни знал, даже на тысячи лет вперёд, у меня нет практических навыков. А с их помощью, — я посмотрел на Горма и на Сови, — я смогу обрести эти самые умения. Надо держаться за это племя как можно крепче».

Постепенно круговорот мыслей выстраивался в более или менее стройный план: выжить, залечить рану, обучиться необходимым навыкам, обрести устойчивое положение в племени. Дальше заглядывать было бессмысленно. Но уже имелись некоторые задумки, как можно использовать знания тысячелетий. Однако сейчас надо начать с первого пункта — выжить. И главным препятствием была рана.

Медленно подобрался обратно к шалашу, попутно следя за реакцией кроманьонцев. Они вполне могли принять мои действия за попытку побега или кражу имущества. Но, к моей радости, когда я забрался в шалаш, бывший моим убежищем, они не отреагировали. Они были полностью увлечены ритуалом погребения.

Там я снял часть шкур с тела и осмотрел рану. Запёкшаяся кровь покрывала весь бок. Вся польза от мази уже улетучилась благодаря Ранду. Мне пришлось снова промыть её, но в этот раз куда тщательнее. Затем я нанёс остатки мази и приложил кусок шкуры, обмотав его лоскутами кожи.

«Кровотечения не избежать, но это немного поможет, — думал я. — Нужно как можно скорее добраться до тепла и покоя и найти ещё лекарственных трав. Как бы ни была хороша регенерация этих тел, такие раны не заживают сами собой».

А ведь мне ещё предстоял трёхдневный переход с грузом. И, честно говоря, я не представлял, как переживу его. Тело с трудом подчинялось, конечности были в синяках, лицо заплыло.

— Эй, соколёнок! — позвал Горм.

Я быстро закутался в шкуры и вышел из шалаша. Ранд с копьём стоял в отдалении, следя за горизонтом. Сови и Белк уже начали собирать всё, что можно будет унести.

— Будешь работать с Белком, понял? — вождь махнул в сторону молодого парнишки.

— Да, — кивнул я.

Под руководством Горма мы работали достаточно быстро, но при этом методично и очень избирательно. Вождь понимал, что каждый лишний килограмм будет усложнять переход. Поэтому первым делом мы распределили всё имевшееся по разным кипам.

Важнейшими, естественно, были копья и дротики — их изготовление было процессом трудоёмким и долгим. Даже те, у которых наконечник был обломан, непременно оказывались в приоритетной куче. Ведь изготовление древка требовало не просто найти палку, а провести множество сопутствующих процедур. В итоге вышло три целых копья, два длинных и четыре коротких древка, а также десяток дротиков с костяными наконечниками.

«В целом, наверное, немало», — подумал я, будто что-то понимал.

Следом уделили внимание кремневым заготовкам. Собственно, собирали всё, что ещё можно было использовать.

Затем приступили к самим шалашам, точнее — к их содержимому. Извлекли и аккуратно сложили «походные инструменты»: ножи, скребки, проколки для обработки шкур и разделки туш. Идя на охоту, без этого не обойтись. Тащить тушу мамонта целиком было невозможно, поэтому всё делалось прямо на месте. Я жадно исследовал каждый предмет, стараясь не нарваться на окрик «Поторопись!». Затем вытащили сосуды и свёртки с припасами: сушёным мясом, жиром, водой. Деревянные изделия, похожие на ступы и миски, было решено оставить.

К этому моменту я уже порядочно взмок под шкурами. Ветер, правда, холодил, спускаясь с далёких гор — нет, это была целая ледяная стена, — но о холоде уже можно было не беспокоиться. По ощущениям, было где-то градусов восемь по Цельсию. А это уже наводило на некоторые мысли…

«Такая протяжённая горная цепь… — рассматривал я „стену“ на горизонте. — Но здесь явно теплее, чем должно быть в глубине материка. Но при этом порывы ветра сильные и холодные». Глаза невольно обратились к исчезающей корке льда. «И влажность выше, чем должна быть. Значит, не так далеко море или океан».

Мысль уже было не остановить. Глаза поднялись к солнцу. Оно сейчас стояло высоко, но казалось выше, чем должно было быть.

«Неужели…» — мелькнула мысль.

Пока у меня не было достоверных доказательств, но мне показалось, что я представляю, где нахожусь. Вдалеке в стороне той самой «белой стены» я видел стада мамонтов. И помимо них — множество других животных поменьше. Я посмотрел под ноги. Это, очевидно, была тундростепь, но вот растительность… Она была как бы сочнее, ярче. Всё так же богата, но менее сухая.

Взгляд снова обратился к горам. Я неосознанно прошептал:

— Альпы?

И в этот миг всё словно сошлось.

«Точно! Если это период в районе пятидесяти тысяч лет назад — как раз момент основного расселения людей из Африки, — то такое положение вполне возможно. Даже очень! — на меня словно снизошло озарение. — Паданская равнина! Там вполне мог развиться биом тундростепи. С одной стороны — Альпы, с другой — Апеннины! — повернулся в сторону, где горизонт уходил в бесконечность без преград. — А там должно быть море…»

Это было невероятное открытие, которое всё разъясняло. Три дня до долин — это вполне реалистично. В данном регионе их была тьма-тьмущая: они служили природными коридорами для миграции животных и, конечно, прекрасным прибежищем для людей.

— Эй! — позвал меня Сови, уже стоявший возле одного из шалашей. — Если Белый Волк даровал тебе жизнь, не сто́ит испытывать его терпение.

Я тут же опомнился. Сейчас не об этом нужно думать.

Настала очередь шалашей. Я помогал Белку сдёргивать тяжёлые шкуры с каркасов. Двигаться старался осторожно, не напрягая раненый бок. Но как бы я ни старался, вспышки боли приходили и уходили, словно приливы и отливы. Мазь давала эффект, но этого было недостаточно.

— Тяни здесь, — командовал Белк, показывая на узлы из жил. — Не рви, кожа должна остаться целой.

Мы раскладывали шкуры на мшистой почве, и я вместе с ним проводил их ревизию. На его примере я учился отличать хорошую шкуру от той, что подгнила или была повреждена. Лишнее безжалостно оставляли.

Самым сложным оказалось собрать волокуши. Дерева вокруг почти не было, поэтому в ход пошли костяные остовы жилищ. В общем-то разумно: всё равно с собой их не утащишь. Горм выбрал две самые длинные и крепкие жерди. Я опустился на колени рядом с Белком и ухватился за них. Пока я держал, он стягивал верхушки жилами, сводя жерди в узкую букву «А».

— Крепче держи, — пропыхтел парень. — Если узел ослабнет на скате, весь скарб улизнёт в реку.

Потом закрепили поперечины — на них должен был лечь груз. Я быстро понял смысл: большая часть тяжести приходилась на землю, нам оставалось тянуть конструкцию. Где-то тут же родилась шалая мысль, что колёсная телега была бы удобнее. Потом я посмотрел себе под ноги. Нет, пожалуй.

На эти импровизированные сани мы начали грузить всё отобранное. Когда закончили, Сови первым встал «в запряжку». Я машинально удивился — шаман всё-таки, — а потом подумал, что в такой жизни это, похоже, вообще ничего не меняло. Работали все.

Нам же с Белком перепали два тюка, кои пришлось взгромоздить на горб.

— Кх… — крякнул я, когда тяжесть нажала на плечи, и попытался отыскать баланс.

— Лучше на плечи накинь и спину выпрями, — посоветовал Белк.

Он стоял почти прямо, распределив вес на поясницу. Я попытался повторить, и рана на боку вновь вспыхнула. Я с трудом удержал груз.

— Говорил же, не дотянет он, — язвительно усмехнулся проходивший мимо Ранд. — К вечеру помрёт.

«Ни за что! Вот назло не помру! Ох, не знает он, насколько упорными бывают такие старцы, как я!»

— Идём! — скомандовал Горм, и волокуши с запряжённым шаманом тронулись. Мы пошли следом.

Кинул беглый взгляд на бывшую стоянку, на тела трёх охотников, лежащих рядом, и на тела женщины, мужчины и ребёнка — моей бывшей «семьи»… Я просто шагнул прочь, отворачиваясь и не представляя, что ждёт впереди. Понимал только одно: здесь я выжить не смогу.

Ранд и Горм взяли небольшие связки — раза в два меньше наших тюков. Вождь шёл впереди, ведя нас, охотник — позади, замыкая караван. Это тоже было оправданно: они были нашей защитой. В случае чего именно они вступят в бой с хищником. Усталость даже при выносливости первобытных людей сильно уменьшала шансы, поэтому два сильнейших должны были оставаться свежими.

Мне же каждый новый шаг давался с ощутимым усилием. Рана пылала воспалённым огнём и пульсировала, распространяя боль. Несколько часов спустя я уже брёл в самом конце нашей колонны. И никто даже не подумывал из-за меня замедляться.

«Значит, не шутили», — думал я, сжимая челюсти и смотря вперёд исподлобья.

— Но я так просто не сдамся… — тихо рычал я, сам не зная, ради чего собираюсь «не сдаваться».

Изредка Ранд поглядывал на меня с жестокой ухмылкой. Иногда Белк пытался немного замедлиться, но Ранд тут же напоминал ему, с какой скоростью нужно двигаться.

Земля под ногами была жёсткой, неровной. Вымороженные кочки осоки чередовались с пластами голого грунта, а иногда и с низкими кустарниками. Стоило оступиться, и подошва из грубой кожи скользила, вызывая боль в раненом боку.

Ландшафт вокруг напоминал декорации фильма про пустынную, совершенно чуждую человеку планету. Огромная, сводящая с ума своей монотонностью равнина раскинулась до самого края мира, украшенная редкими мазками стад, глыбами когда-то сошедшего с гор льда и россыпью камней от мелких до настоящих гигантов.

«А там… — я вгляделся. — Тот самый „ледник“».

Это сложно было осознать, но горный хребет покрывал многокилометровый ледяной панцирь. Он копился тысячи лет, рос и копил силу. Издали ледник казался застывшими белыми волнами: они светились на солнце, захлёстывали горы и почти полностью скрывали их. Его стылое дыхание я ощущал каждую секунду. Колючие прикосновения покалывали лицо, холодили, забираясь под шкуры.

«Думай, Коробов. Это твоя единственная доступная анестезия», — твердил я себе, впиваясь взглядом в спины идущих впереди, покрытые звериными шкурами.

Группа была вооружена основательно, но в пределах своих технологий. У Горма и Ранда я лицезрел массивные копья — классические орудия для ближнего боя. За спинами в чехлах выглядывали дротики. Но не водилось ни намёка на атлатль или, тем более, лук.

«Техника обработки кремня хороша. Тончайшая отжимная ретушь, безупречная симметрия… Но отсутствие копьеметалки лишь убеждает меня в реалистичности догадок, — констатировал я, ощущая, как научный запал на секунду одолевает слабость. — Мы в интервале около 50 000 лет назад. Начало верхнего палеолита. Эпоха, когда сапиенсы едва начинали осваивать эти широты. Хотя неандертальцы ещё отлично себя чувствовали на этих территориях».

За думами миновал четвёртый час марша, ориентировочно, если судить по солнцу. Однообразие равнины начало рваться первыми приметами предгорий: камней становилось больше, земля — круче, а зелень — ярче. Я дивился выносливости тела кроманьонца. Мышцы хранились в тонусе, никакого «забивания», словно подобные нагрузки были каждодневным стандартом. Даже в теле мальчугана чувствовался изрядный ресурс: он, очевидно, не сидел в пещере без дела.

Но каким бы сильным ни было тело, рана давала о себе знать. Слабость зарождалась внутри и расходилась по конечностям. Очень хотелось пить, я даже попытался попросить воды, но был оборван Рандом. Еды у меня тоже не было, и я уже жалел, что не прихватил кусок во время сборов. Картина вырисовывалась не радужная.

«Мне нужна вода и еда. Отдых. Лекарства. Если начнётся заражение — конец, — раздумывал я. — Нужны антисептики и коагулянты. Где-то в закромах памяти была информация о травах, хотя касался я этой темы лет десять назад…»

В какой-то момент Ранд отвлёкся на след в стороне, и Белк, воспользовавшись этим, сбросил темп. Он поравнялся со мной, подстраиваясь под мой неровный шаг. У него было широкое, беззлобное лицо с мягкими чертами, но при этом массивное, сильное тело. Важнее всего был его взгляд: в нём читалось любопытство, а не вражда.

«Вот оно, — подумал я. — Нужно использовать шанс».

— Я — Белк, — коротко бросил он, поправляя ношу, которую придерживал одной рукой.

— Меня, как знаешь, зовут Ив, — кивнул я осторожно. — Этот Ранд… Он всегда такой?

— Послушай, соколёнок, — Белк понизил голос, косясь на шамана. — Ты не дойдёшь. До реки ещё долгий путь, а за ней — подъём к стоянкам. У тебя сильная рана. Ты уже бледный.

— И что ты мне предлагаешь? — я ощутил раздражение, но всё же стрельнул глазами на мех с водой за его спиной.

— Остановись сейчас, — вдруг произнёс он, и в его голосе прозвучала… забота? Нет, скорее прагматичное сочувствие. — Сядь в ложбине, пока Ранд не видит. Мы уйдём, а ты… В твоём тюке есть вода, жир и сушёное мясо.

— А? — удивился я. — Так всё же мне загрузили?

— Я тайком засунул, — не стал он юлить. — Если закутаешься в шкуры и не будешь двигаться, проживёшь ещё два, может, три дня. Встретишь свою смерть спокойно.

Предложение было «заманчивым». Неужели в глазах кроманьонца такая смерть была милостью? Сдаться, даже не пытаясь? Разве это помогло людям пережить катастрофы и встать на вершине пищевой цепи? Нет. Именно бесконечное желание жить позволило нам достичь вершин.

Я поднял взгляд на Белка. Тот аж нахмурился, увидев не взгляд загнанной добычи, а зверя, выходящего на охоту.

— А знаешь, что мне интересно, Белк? — прохрипел я. — Мне до крайности интересно узнать, что будет, если я не сдамся. Если дойду до долины? Приду на вашу стоянку? Представляешь лицо Ранда?

Белк на мгновение запнулся. Он явно не ожидал такой реакции.

— Что будет? — переспросил он, недоумевая. — Будет боль. Будет холод. А потом тебя убьёт Ранд. Племя не примет тебя.

— Может быть, — я заставил себя выдавить подобие улыбки. — Но я хочу посмотреть, как далеко смогу зайти.

Белк посмотрел на меня как на умалишённого. Для него в моих словах не было смысла.

— Похоже, ты совсем с ума сошёл, соколёнок, — заключил он. — Горм говорит, что безумцев любят духи, но я вижу только мертвеца, который отказывается лечь в могилу.

— Думаю, Горм достаточно прожил, чтобы оказаться правым, — ответил я.

— Ха, — усмехнулся он. — Может быть.

Я снова посмотрел на мех с водой. Белк молча стянул его и протянул мне. Я остановился и жадно напился.

— Эй! — рявкнул Ранд, увидев это. — Белк! Отойди от чужака! Никакой воды!

Я тут же вернул мех. Возможно, именно эти глотки позволят мне дотянуть.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Белк просто кивнул и прибавил шагу. Ранд быстро подошёл ко мне и чувствительно ткнул тупым концом копья в здоровый бок. Я едва не потерял равновесие.

— Не отставай! — выплюнул он.

Я же не отозвался, попросту шагал следом. Шаг, снова шаг. Пытался считать. Но скоро сбивался.

Состояние стремительно ухудшалось. Всякий удар сердца отдавался в боку тяжёлым толчком, перед глазами расплывались пятна. Кровопотеря взимала своё.

«Необходимо что-то гигроскопичное. Сорбент. Кровоостанавливающее», — рассуждал я. В котелке выплыл сфагнум. Безупречный вариант, натуральный антисептик. Но кругом водилась холодная тундростепь.

Тюк на плечах ныне чудился набитым валунами. Сови отдал волокуши Белку и поравнялся со мной.

— Ты задерживаешь наш путь, соколёнок, — чёрство констатировал шаман. — Горм произнёс: оторвёшься — останешься тут. Степь прихватит своё. Мы не станем дожидаться.

Я сглотнул солёную слюну и смолчал. Сови взглянул на меня глубоким взором.

— Докажи, что Горм не напрасно оставил тебе жизнь, — и ускорился.

«Докажи… Как давно я ничего не доказывал», — подумал я, стискивая челюсти.

— Ощущаешь? — Ранд осиял злорадной ухмылкой. — Духи уже отказались от тебя. Сокол никогда в жизни не сделается крови волчьей. Горм промахнулся.

Внутри меня внезапно вскипела ярость.

Дикая жажда жизни. Чем плачевнее становилась ситуация, тем яростнее я цеплялся за лямки тюка.

«Не дождётесь! Я не для того проделал путь в пятьдесят тысяч лет, чтобы сгинуть».

Я поднял голову. Впереди в низине виднелись ветви кустарника. Там могла быть вода и растения.

— Иди, — прорычал я себе под нос. — Иди, Коробов. Профессора так просто не сдаются.

Когда я уже готов был рухнуть, под локоть меня подхватила жилистая рука. Белк. Он буквально вдёрнул меня вверх.

— Зачем?.. — прохрипел я. — Сови сказал…

— Сови видит духов, а я вижу тебя, — огрызнулся Белк. — Если Белый Волк не забрал твой дух под клыками гиен, значит, ты ему зачем-то нужен. Иди, пока Ранд ушёл к Горму.

Мы дотянули до низины у источника. Пока охотники пили, я рухнул на колени, но заставил себя искать.

— И чего он там ищет? — с усмешкой спросил Ранд.

— Может, еду? — предположил Белк.

— Еды там нет, — отчеканил Горм. — Он ищет что-то иное.

— Что бы он ни искал — это ему не поможет. Почему ты не даёшь мне убить его? — спросил Ранд у вождя.

— Три года ещё не прошло.

И вдруг взгляд зацепился за серовато-зелёные, мелко изрезанные листья.

— Это… — я осклабился. — Ахиллов цветок… Achillea millefolium, — воспроизвёл я на латыни. — Тысячелистник. Мощнейший коагулянт. То, что нужно!

Я тут же принялся обрывать листья.

— Что ты делаешь, соколёнок? — Сови подступил ближе. — Ты будешь есть сор из-под ног? Эта трава в глотке станет…

А в ответ я запихнул горсть горьких листьев в рот, живо обращая их в кашицу. Ранд привстал, готовя шутку. Я дёрнул на себе шкуру, оголяя сочащуюся рану, и вжал зелёную кашицу в плоть.

— К-ха… — вылетело из меня от боли.

— У этой травы нет духа, — нерешительно выговорил он. — Мы не берём её.

— Если ты чего-то не знаешь, это не означает, что этого нет, — выдохнул я. — Уж поверь.

— Углядим, — задумчиво произнёс шаман.

Ранд сплюнул, отворачиваясь. Горм кратко кивнул сам себе.

— Поднимайся! Пора шагать.

Я поднялся. Кровь уже не бежала по ляжке. Первый раунд был за мной.

К исходу дня степь прервалась скатом, за каковым обнаружилась пойма реки. Дойдя до берега, я бросился к воде. Вначале напился, а затем принялся искать. И я отыскал его в тени валунов. Сфагнум. Идеальный стерильный перевязочный материал.

— Этот мох тянет кровь так же ненасытно, как земля — дождь, — тихо сказал шаман Горму.

Кажется, про мох они были в курсе.

— Птенец ведает травы. И он упёртый. Ты принял меткое решение.

Вождь долго глядел на меня. В его глазу показалось признание какой-то ценности.

— Значит, малец не просто не безумен, а даже умён. Иметься прок.

Ранд повесил башку. Его добыча удирала, приобретая покровительство лидера. Горм кивнул Белку:

— Дай ему мяса. Завтра путь будет ещё тяжелее.

Белк протянул мне полоску вяленого мяса.

— На, жуй долго. Горм нечасто даёт еду тем, кто не удерживал копья.

Я вонзился зубами в волокна. Я выиграл этот день. Выиграл право на ещё одну студёную ночь под звёздами плейстоцена.

«Ещё не умер… — удовлетворённо размышлял я. — И не помру. Наверное».

Глава 6

К тому моменту, как солнце зашло, мы разбили лагерь. Меня так же не жалели, как и во время перехода. Моя рана для них ничего не значила, а кого-то даже радовала. Но если я хотел продолжать идти с ними — а это было жизненно необходимо, — я обязан был быть полезным. Для меня это было кристально ясно.

К тому же я понимал, что в дальнейшем мне придётся как-то жить в совершенно ином мире. Поэтому я внимательно следил за каждым движением, действием, взглядом. Определял, на что они обращают внимание, как планируют стоянку на ночь. С одной стороны, всё это уже хранилось где-то в памяти, выученное по различным археологическим работам, но с другой — каково было ощутить это всё руками, прочувствовать телом! На одном знании теории далеко не уедешь.

«Для начала они определили, откуда дует ветер. Всё верно: главный поток сходит с Альп и несётся в долины через равнину, другой перекатывается через склоны и мчится вниз, — раздумывал я, не переставая работать руками и связывая жерди. — „Спину“ нашего временного укрытия расположили в сторону входа в долину. Переднюю часть оставили открытой, и перед ней Горм начал разводить костёр, пока Ранд собирал древесину».

Наблюдать за этим воочию было невероятным профессиональным наслаждением. Если бы ещё бок не разрывался…

— Поднимай! — скомандовал Сови.

— Да, — тут же отозвался я.

Я старался отвечать, поддерживать диалог при любой возможности. Нужно было не просто стать инструментом, но выстроить какую-то связь с людьми. И разговор, пусть даже простое «да», значил многое.

Я навалился на один из каркасов и начал толкать. Сови тянул на себя. Жерди были закреплены в форме буквы «А» и имели одну верхнюю балку. Далее эта балка соединялась со вторым каркасом. Сооружение было простейшим, но оттого не менее эффективным. Потребности в создании чего-то более сложного не было никакой. Всего одна ночь — этого достаточно.

— Иди, помоги Белку, — сказал Сови, связывая балку с каркасом.

Основным связочным материалом служили лоскуты кожи.

— Понял! — коротко бросил я.

Это слово на русский слух было совсем уж непривычным, будто вышедшим из лексикона изолированных племён Африки.

Белк тем временем занимался развёртыванием шкур. Скорее всего, они просто будут накинуты на каркас.

— Сови сказал помочь тебе, — подойдя, произнёс я.

Он поднял глаза и задумчиво посмотрел на меня.

— Чего? — не понял я.

— А ты крепкий.

— Эм… Спасибо, — ответил я, размышляя, верно ли выбрал слово.

— С такой раной продержался так долго, — его глаза прищурились, словно он пытался разглядеть во мне какой-то секрет. — Что это была за трава? Я не видел, чтобы Ита или Сови когда-то её использовали.

Ита? Травница? Нужно узнать, коль скоро я показал свои знания в травах (в которых был далеко не спецом). Но это первое, за что я получил пару очков в пользу решения «оставить меня в живых». Значит, надо использовать.

— Моя матушка… — я повернулся в сторону равнины, туда, где был вход в долину. — Она показала мне её, — соврал я, даже не покраснев.

Но внутри кольнуло от осознания, что там осталась женщина, которая приходилась этому мальчишке матерью.

И я тут же одёрнул себя. Не стоит воспринимать его — себя — как мальчишку. Тринадцать лет — уже тот возраст, когда в палеолите берут на охоту. Пусть не на самую серьёзную. Стоит считаться с местными устоями. Это тело уже подходит к порогу «взрослости». Если я правильно понял, упоминание охоты и шестнадцати зим означает обряд посвящения. И если они отправились в мамонтовую прерию, значит, этот обряд ознаменуется испытанием — охотой. И не на зайца.

— Зачем вы бежали на Равнину? — на последнем слове он сделал особый акцент. — Разве не лучше было бы укрыться в горах? Если бы не гиены, вы бы всё равно не дожили до утра, — сухо и прагматично констатировал он.

А ведь в моё время в его возрасте ещё машину водить не доверяют, а тут такие размышления.

— Буря, мы сбились с пути, — продолжал я гнуть ту же линию, помогая ему расправить шкуры, и сразу постарался сменить тему: — А эта Ита? Кто она?

— Слушай, даже если ты продержался один день, впереди ещё два дня пути. Не думаю, что есть смысл рассказывать.

А я всё больше убеждался, что Белк куда сложнее, чем я подумал изначально. Он проявил милосердие, предлагая мне остановиться. Помог, когда я был на последнем издыхании. Но сейчас говорит такое. Даже мне было сложно понять, что у него в голове.

— А ты всё равно расскажи. Не так грустно будет умирать, — ухмыльнулся я.

Он помолчал с полминуты и заговорил:

— Ита знает травы, лечит, — подтвердил он мои предположения. — Но даже если ты дойдёшь до стоянки, с ней тебе лучше даже не пытаться говорить. Не думай, что какая-то трава тебе поможет.

— Почему? — прямо спросил я.

Он поднял на меня глаза, и я увидел, как напряглась его челюсть.

— Руша — её сын. Был её сыном, — сказал он, чуть ли не зарычав. — И он был моим другом. Мне не следовало тогда помогать тебе. Лучше было оставить тебя там, — честно признался он.

Вот как. Мои руки неосознанно перестали двигаться. Его звали Руша. Брат Ранда, сын Иты и друг Белка… Действительно, не повезло. Я не знаю, какой характер у травницы, но вряд ли она будет благосклонна к тому, кого её сын считает одним из виновных в смерти другого сына.

И сейчас впервые за годы мне захотелось крепко выругаться, вот прямо с чувством. Но я подавил в себе это желание. Руганью делу не поможешь. Тут нужно работать головой. Если вариант с травницей отпадает, я найду другой. В моей голове хранится ещё много полезных знаний, и я уж найду им применение.

Но один вопрос так и маячил где-то у затылка:

— И почему же ты не оставил меня? Ты тоже считаешь меня виноватым в смерти тех людей? — прямо спросил я.

Юлить, играть в игры — всё это не для этого случая и не с этим человеком.

— Почему не оставил? — задумчиво проговорил он. — Горм и Сови что-то увидели в тебе. Да и я… — и тут он резко встал. — И я не считаю, что ты виноват. Тебя вели. Ты шёл. А где оказался — не твоя вина.

Я уж хотел выдохнуть, но он не дал:

— Но… если бы не твои мать и отец… Руша, Хад и Кудо были бы живы. Они привели гиен туда. И ты несёшь их вину, — тут его глаза сверкнули, кулаки сжались, он сделал шаг ко мне. — Ты их кровь. Кому отвечать, если не тебе?

Я молчал. Не двигался. Тут любые слова были бы не в мою пользу. Их понимание мира сильно отличалось от моего. И я очень старался его понять. С одной стороны — сухая логика. С другой — эмоции. Я сознавал причинно-следственную связь, но всё ещё не мог её принять. Кровная месть не ушла даже из, казалось бы, цивилизованного мира. Что уж говорить об этом. Это всё быстро охладило мои надежды.

— Белк! — гаркнул Горм. — Чего стоите?!

— Я тебе должен, — наконец сказал я хоть что-то. — И я верну долг, обещаю.

Даже сейчас я не собирался отказываться от попыток создать хоть какие-то связи.

— Не думаю, что у тебя будет возможность, — прошипел он. — Иди за камнями. Нужно будет прижать шкуры, — он проговорил эти слова с видимым усилием.

Я молча отправился к реке. Сейчас мне не стоило искушать судьбу, оставаясь с ним.

«А ведь казалось, что появился кто-то, кто не презирает меня. Даже наоборот — хочет помочь, — подумал я, прикусив губу. — Нет, не стоит надеяться на это. Единственный действенный способ остаться в живых — стать чем-то полезным, важным, незаменимым. Но до этого момента ещё нужно дожить».

Собирая камни и поднося их к жилищу, которое уже покрывалось шкурами, я продолжал раздумывать. Было ошибкой воспринимать их как нечто простое и думать, что я могу считывать их мысли. Глупость. Сам столько лет твердил, что они были не менее сложными, чем современные люди. Нужно быть осторожнее.

Далее я уже укладывал принесённые камни, прижимая шкуры. Белк работал со мной, но молча, явно не выражая желания завести разговор. Сови находился рядом с Гормом, о чём-то переговариваясь достаточно тихо, чтобы я не мог услышать.

— Достаточно, — провозгласил Ранд, скидывая очередную кучку деревяшек.

Ему пришлось обойти немалую округу, чтобы собрать необходимое количество.

Хоть в долине и было теплее и протекала река, влияние ветра и холода с равнины всё ещё было ощутимым. Поэтому деревьев росло немного, да и те сильно отличались от привычных.

— Вы ещё возитесь? — недовольно бросил он нам. — Может, тебе помочь? — прошипел он мне в ту секунду, когда мои руки на мгновение остановились.

«Надо же… Это что, шутка?» — подумал я про себя.

— Нет, не нужно, — не удержался я от ответа.

Было сложно решить: промолчать или нет. Ситуация напоминала случай из далёкой юности. Я тогда зашёл с друзьями в местный ДК на дискотеку, и диалог развивался в похожей манере. И уже тогда понимал: что бы я ни сказал — всё сведётся к драке.

— Да шевели руками! — снова гаркнул Ранд, подходя ближе. — Из-за тебя… — начал он закипать.

— Ранд! — окрикнул Горм.

— Чего?! — огрызнулся охотник.

— Проверь следы вокруг, — твёрдо сказал вождь. — Не хотелось бы оказаться на чужой территории.

А вот это я сразу же отметил. С одной стороны, это могли быть угодья какого-нибудь пещерного льва. А с другой — Горм бы не останавливался тут, если бы у него был хоть малейший повод для сомнений. Почему-то в этом я был абсолютно уверен. Он просто дёрнул цепь на шее дикого пса, и тому пришлось подчиниться.

«Но он ответил с тем ещё гонором. Как бы этот Ранд не устроил переворот прямо в дороге — такой исход был бы просто ужасным для меня, но выглядел возможным. Сейчас он на пике раздражения. Его право мести, авторитет — Горм всё поставил под сомнение. Так он это видел», — пронеслось у меня в голове.

Но мысли об их социальной иерархии оборвало нечто более интересное. Горм вытащил два свёртка, и я уже догадывался, что оба будут использованы для разжигания костра. В нужном месте, обложенном камнями, уже была водружена конструкция из дерева. Даже такое, казалось бы, простое и повседневное действие было продумано. Дрова складывались в определённом порядке, формируя пирамиду и оставляя пространство для кислорода.

Развернув первый свёрток, Горм достал… Это была либо трава, либо мох — нечто жёлтое и сухое.

— Не намокло? — осторожно спросил Сови с каким-то благоговением.

Горм осторожно прикоснулся к труту губами. Вероятно, губами было куда проще прочувствовать влажность: всё же тело покрывал слой жира — естественная защита от обморожения. Такой же был и у меня, так что чувствительность оставалась соответствующей. Ну а пальцы, вероятно, настолько огрубели, что уже мало что ощущали.

— Достань жир, — сказал Горм, присаживаясь на корточки.

Сови быстро достал другой свёрток и протянул Горму.

«Жир — древнейшее топливо. Уже сто тысяч лет назад неандертальцы научились перерабатывать его, вываривая разбитые кости. Я не смел недооценивать важность жира: освещение пещер с помощью каменных ламп, консервант, важнейший источник калорий. Применений ему было невероятное множество. Так и тут. Он… смажет трут?»

Так и произошло. Горм зачерпнул немного пальцами и смазал часть трута. Пусть жир не вспыхивал как бензин, ему нужно было разгореться, но зато он был стабильнее. Так трут точно не будет использован впустую.

Далее он запихнул пучок с краю — не в самую глубину, но и не на кромку. В ход пошёл другой свёрток. Оттуда он выудил два камня. Наклонился. Сови же старательно загородил его с одной стороны. Раздался стук камня о камень, и показались искры. Через минуту Горм уже аккуратно раздувал костёр, щурясь от дыма.

«Вероятно, кремень и пирит, — тут же понял я. — Находки на стоянке Барнхэм в Англии подтверждают, что такой метод использовали неандертальцы ещё четыреста тысяч лет назад. Ничего удивительного в том, что им же пользуются кроманьонцы, нет. Было бы куда страннее, если бы они использовали трение палки о палку», — усмехнулся я про себя.

И тут же подумал, что теперь как-то странно отсчитывать привычные временные промежутки.

Лагерь был готов. Укрытие от ветра возведено. Оно закрывало костёр от слишком сильных порывов. Передняя часть, обращённая к нему, осталась открытой, беспрепятственно позволяя теплу проникать под шкуры. Просто и эффективно.

— Остальные шкуры — внутрь, — дал новое указание Горм.

Оно было скорее для меня, потому что Белк уже занялся этим.

Я присоединился, укладывая оставшиеся шкуры на землю внутри жилища. Пока я занимался этим, вернулся Ранд.

— Нашёл что-нибудь? — спросил Горм.

Миг молчания пояснил, что всё же что-то было найдено.

— Да, — недовольно ответил охотник. — Лев…

У меня внутри тут же похолодело. Пещерный лев. Плейстоценовый король. Рядом с ним африканские львы нервно курят в сторонке. Он был больше, сильнее, опаснее. И, более того, без проблем мог закусить человеком, пусть тот и не являлся повседневным блюдом. Нет, логика и теории подсказывали, что такой зверь вряд ли нападёт на стоянку с костром, да ещё с пятью людьми. Но это была логика, а страх ей не подчинялся. И, зная отчёты по некоторым находкам, я понимал, чем может кончиться эта ночь.

— Значит, следы свежие, — сказал Горм.

Вероятно, они уже исследовали эту местность по пути на равнину.

— Он один?

— Да, скорее всего, прошёл за лошадьми. Их следы я тоже нашёл. Около пяти голов.

Слово «лошадь» далось с трудом. Но образ из воспоминаний всё же направил в нужном направлении. И этот образ было непросто сопоставить с тем, что я привык понимать под «лошадью». Если бы я не знал, как они выглядели по реконструкциям, подумал бы, что это большой осёл. Хотя нет, скорее они были похожи на пони-тяжеловеса. Невысокие, но очень мощные. Либо европейская дикая лошадь, либо европейский кулан. Последний и впрямь куда больше походил на осла.

— Значит, мы ему неинтересны. Он, скорее всего, далеко.

— Горм, — позвал Сови, — нижняя стоянка, — напомнил он.

Вождь молчал. Я видел, как он что-то обдумывает.

— С ними Вака и Зиф, — сказал он, словно приняв решение. — Мы всё равно не нагоним.

Минимум ещё двое охотников. Логично, что часть оставили для охраны основной группы. Хотя, зная, в каком я времени, женщины тут далеко не беспомощны.

— Отпусти меня, — произнёс Ранд, чем поставил в ступор даже меня.

Что за безумие? Куда отпустить? Ночью? В долине, где обнаружены следы пещерного льва? Чтобы что?

Но сколько бы я ни задавал себе вопросов, разумного ответа не находил. Это был чистой воды идиотизм. Как он вообще дожил до своих лет с таким подходом и характером?

— Нет, — твёрдо отчеканил Горм.

— Отпусти, — настаивал Ранд с нажимом.

Горм ответил не сразу. Я поразился его выдержке и терпению. Если у них такие диалоги происходят регулярно, то он — невероятный вождь. Хотя в то же время само их наличие тут же ставит это под сомнение.

— Ранд, ты обгонишь льва? Обгонишь лошадей? Ты сильнее льва? Сильнее стаи гиен? — начал он задавать вопросы.

— Не обгоню, но догнать сумею, — упёрся охотник.

— Ты сможешь в темноте читать следы? Не спать две ночи? Не сбавлять темп? Не есть? Не пить? — вновь методично и основательно спрашивал Горм.

— Думаешь, я слаб? Кажется, ты меня недооцениваешь, Горм, — а вот тут мне показалось, или промелькнула искра угрозы?

— Ранд, не дури, — врезался Сови, — Вака — первейший охотник после тебя, уж не ставишь ли ты под сомнение умения того, кто даровал тебе кровь от плоти?

А вот на этом месте я подлинно едва удержался, чтобы бесстыдно не сматериться. Ногти тут же вонзились в ладошки от натуги. Челюсть до боли сжалась сама собой. Второй охотник.

«Отец погибшего Руша и Ранда… За что? За что мне это?!» — не мог понять я.

Хотелось попросту завопить. Может, предложение Белка было не таким уж поганым? Ныне оно смотрится мне весьма верным. Вдруг стало очевидно, что он куда лучше смыслит, что меня ожидает.

— Вы… не дозволили мне прикончить его, — он взглянул на меня бешеным взглядом, и даже с моим самообладанием я замер, ощутив липкие щупальца страха. — Не пускаете меня отправиться к племени. Заставляете тащиться с этой обузой, — он глянул Горму в глаза, и в его взоре нынче явственно читался вызов. — Мне сдаётся, ты чрезмерно стар, дабы вести племя… — прорычал он.

Всё тут же затихло. Казалось, даже сама природа обомлела. Напряжение ощущалось самой шкуркой. Это был очевидный вызов. Открытое и явное сомнение в авторитетности Горма.

Я слыхал, как убыстряется сердце. Как кровь колотит в висках.

Даже боль в боку ушла на второстепенный план.

Сейчас… сейчас всё решится.

Что? Мне кажется, или Горм улыбнулся?

— Молодой волк сомневается в старом? — спросил он. — Желаешь повести племя за собой? — задал он новый вопрос и сделал шаг к Ранду.

В один миг весь его облик изменился. Одно движение — но я будто увидел затаившегося тигра. Это читалось в его плечах, в положении рук, в напрягшейся шее. И теперь я видел совершенно иного Горма — не мудрого, а устрашающего.

Сколько до Ранда сомневались в вожде? Сколько бились с ним?

— Горм… — попытался что-то сказать Сови.

— Скажи мне, молодой волк, готов ли ты сегодня умереть? — его рука коснулась рукояти каменного ножа. — И готов ли убить старого волка?

Ранд смотрел на него, нахмурившись. Он не отвечал. Руки немного дрожали — сейчас у него был огромный выброс адреналина. И я не мог предположить, как он поступит.

Но его рука потянулась к собственному ножу за поясом.

И тут внезапно где-то вдалеке раздался волчий вой:

— У-у-у-у-у!

Он пролетел по долине, разошёлся в стороны и затих.

И Сови не упустил возможности:

— Белый Волк не желает этой битвы! — тут же выпалил он, становясь между ними, но глядя на Ранда. — Сегодня крови пролилось достаточно! Вы хотите насытить Гиену?! Пролить ещё больше крови племени?!

А сейчас я стал свидетелем того, что называется «использованием естественных знамений для легитимации решений». Браво. Просто великолепно, Сови.

Но и этого могло быть недостаточно.

Горм двинулся первым. Он убрал руку с ножа и обошёл Сови, подходя к Ранду. Тот не двигался. Он застыл в той же позе. Только плечи совсем немного расслабились.

— Племя сейчас нуждается в нас обоих, — сказал Горм, остановившись на расстоянии вытянутой руки от Ранда.

Но Ранд не ответил ему. Вместо этого он посмотрел на Сови:

— Белый Волк не желает? Или ты?

«А теперь — сомнения в честности шамана, — подумал я. — Ранд не дурак. Совсем не дурак. И оттого ещё опаснее. Неужели он всё это продумал? Использует каждую возможность для подрыва авторитета Горма? И делает это так точечно и изощрённо?»

По спине пробежали мурашки.

С тем Ранд развернулся и пошёл в сторону реки, так и не сказав ничего Горму.

— Его брат умер, — попытался сгладить ситуацию Сови, обращаясь к Горму.

— Нет, дело не в этом, — ответил Горм.

И я тоже понимал, что дело совсем не в этом. Но главное — этот кризис миновал. Однако это не значило, что он не повторится завтра. Этот узел будет затягиваться без остановки. И рано или поздно — затянется.

«И лучше мне быть готовым к тому моменту…» — подумал я.

Глава 7

«А спалось-то неплохо, — удивлённо думал я, шагая позади Сови, который нёс мой бывший тюк со шкурами и прочим. Пришла моя очередь тащить волокуши. — Но оно и неудивительно: я так не уставал, наверное, никогда в жизни. Даже в армии. Хотя… — усмехнулся я про себя. — Но даже шанс быть ночью прирезанным Рандом не заставил меня бодрствовать. Да и без нормального сна шансы на выживание и без мстительного охотника были бы невелики».

Теперь, когда мозг немного отдохнул, я мог размышлять куда яснее. А главное — я сумел высушить мох! Перед самым выходом я обновил повязку на ране, использовав сфагнум. Он отлично впитывал влагу и был куда эффективнее в отведении раневого экссудата. Да и его кровоостанавливающий эффект имел решающее значение.

Но нужно было думать о том, что делать дальше. Рана довольно большая, надо зашивать. Естественно, хирургических ниток и игл в этом времени не было. Но, судя по одежде, костяные иглы уже использовали, как и сухожилия животных. Нет, есть, конечно, ещё вариант использовать муравьёв-солдат, как индейцы, но вряд ли я найду подходящий вид в этой части планеты. Это не тропики — тут всё скупо и практично.

— Сови, — позвал я шамана.

Он немного замедлил ход, равняясь со мной. Ранд теперь шёл впереди группы, а Горм её замыкал. Наверное, в этом был какой-то смысл — определённая условность их положений. Мне ещё только предстояло разобраться во всех социальных деталях их мироустройства. Даже тысячи исследований и теорий не способны дать достаточного понимания совершенно иной, давно потерянной культуры.

— Чего тебе, соколёнок? — спросил Сови.

Решил не юлить: шаман казался мне очень проницательным человеком. Если бы не он, возможно, вчера погиб бы ещё один из общины. А следовательно, он был заинтересован в том, чтобы я остался жив.

— Я ранен… — тихо сказал я. — Скажи, что слышно от духов? Есть ли у меня шанс?

В эту игру нужно играть по их правилам, но я уже начал их примерно понимать.

Сови задумался, облизнул тонкие бледные губы. Его серые глаза под косматыми рыжими бровями внимательно всмотрелись в мои.

— Волей Его дойдёшь до стоянки, тогда, может, кровь загустеет и кожа сойдётся шрамом, — ответил он.

А я понял это так: «Доберёшься до стоянки — там тебе могут помочь». А значит, у кого-то из племени был подобный опыт. Впрочем, раскопки показывают, что бывали случаи, когда выживали с куда более страшными ранами. Например, неандерталец Шанидар в Ираке — у него обнаружены признаки успешной ампутации руки. А уж если вспомнить про успешные трепанации черепа…

— Но кто знает, пойдёт ли волею Белого Волка Ита…

Ита. Опять. Вот она, проблема. Мать погибшего Руша и Ранда. Я не знал, какая она женщина, но что-то мне подсказывало, что она вряд ли захочет мне помочь. А клятву Гиппократа ещё не придумали.

— Но кто знает, может, Уна прислушается к Волку, — слегка улыбнулся он.

— Кто эта Уна?

— Та, на которую тебе лучше даже не смотреть, соколёнок.

«Я не понял… Он сейчас целенаправленно подогревает мой интерес? Зачем?» — думал я и ничего не понимал.

— Она ученица Иты и дочь Горма. И достаточно умна, чтобы разглядеть то же, что увидел её отец. Но только если соколёнок не окажется воробьём, — он сразу прибавил шаг, давая понять, что разговор окончен.

Но этого небольшого диалога хватило, чтобы я снова подивился, как все связаны между собой. От подобного отвыкаешь в среде мегаполисов, где годами можно не быть в курсе, кто живёт в соседней квартире. В первобытной общине же все проживали не просто бок о бок — они жили совместно, несли в себе общую кровь. Пока мне было трудно даже вообразить, как мне удастся завоевать там своё место, да ещё с таковыми отправными данными.

«Дочь Горма, значит. Ученица травницы, — думал я. — Необходимо снискать её расположение. И живо, очень живо».

А тем временем мы всё глубже забирались в долину. Долины в каменном веке можно было по праву почитать артериями жизни, нервными узлами целого материка. Тут, в лабиринтах, рождённых древними реками и отступающими ледниками, биосфера добивалась немыслимой густоты. С одного бугра можно было узреть всё: внизу, по извилине реки, темнел хвойный лес, где скрывались благородные олени и слышалось постукивание дятла. Выше по скатам леса редели, переходя в альпийские луга — пастбища для сайгаков и диких коней.

А в скалах темнели готовые убежища — гроты и пещеры.

Но сама долина была какой угодно, только не одинаковой. Один склон, обращённый к солнцу, уже целиком ожил: земля прогрелась, полезли папоротники и яркие травы. На другом всё ещё лежал снег, забивался в расселины, а под ним наверняка держалась мерзлота. Несколько сотен шагов — и будто другое место.

Я знал, что люди каменного века должны были разбираться во всём этом куда лучше меня. Не так, как я — по статьям, картам и раскопкам. Для них любой след на глинистой отмели чего-то стоил. Поведение птиц, ягоды на кустах, ветер, звериная тропа — всё вместе. Где-то недавно прошёл табун, где-то лучше не ночевать, а где-то, наоборот, можно найти пищу.

И ведь долина действительно давала почти всё. Кремень лежал в галечниках, рядом была вода, лес давал ветви, в реке водилась рыба, на склонах — зверь. Растения, грибы, укрытия… А со скал ещё и видно далеко. Только я пока смотрел на всё это как человек, впервые попавший в незнакомый город без карты. Они же, похоже, карту видели прямо перед собой.

Мне предстояло научиться делать так же. Потому всю дорогу я посматривал не только по сторонам, но и на них — куда повернули голову, возле чего остановились, что сочли неважным.

И когда Ранд спереди встал и вгляделся в землю, внутри досадно засосало — может, с голода, но, скорее, нет. Обилие долин было ещё и крайне обманчиво. Оно скапливало в одном месте не только людей. За табунами копытных следовали голодные хищники: пещерные львы, своры волков и гиены. Долина была общим жилищем, а значит — полем для безостановочной конкуренции. Всякая пещера, любой удобный брод, каждый ягодник были предметом спора, который решался силой, хитростью или неожиданной миграцией. И далеко не завсегда человек выходил победителем в данных спорах.

— Что говорит земля? — спросил Сови, когда мы подошли ближе.

Охотник провёл пальцами по земле. И это движение было удивительно нежным и в то же время пропитанным уважением.

— Медведь, большой, взрослый, — мерно и спокойно ответил Ранд. — Других следов нет. Это его территория.

— Куда он двигается? — спросил Горм, подойдя сбоку.

— В предгорья, — мотнул головой Ранд в сторону левой части долины, которая медленно взбиралась вверх.

— Значит, заночуем по другую сторону, — скомандовал Горм. — Следи внимательно. В это время они агрессивны.

«В это время? — подумал я. — Значит, вероятно, сейчас конец весны, когда у медведей гон. Хотя осенью, во время накопления жира к зиме, они тоже агрессивны. Но по деревьям не скажешь, что осень. Значит, первый вариант», — размышлял я, стараясь отвлечься от другой мысли.

Медведь. А в период верхнего плейстоцена на территории Западной Европы обитало несколько видов. Бурый — уже привычный, понятный, разве что немного крупнее современных. Пещерный — крупнее и массивнее бурого, и он как раз большой любитель горных регионов с изобилием пещер. Радует, что он был строгим вегетарианцем, правда, это не сильно спасало ситуацию. Был ещё короткомордый медведь — но он был распространён в Северной Америке, хотя и были спорные находки на Урале. Но это не Урал — тут два основных варианта.

— Медведь был бы хорошей добычей, — вдруг сказал Ранд, вставая. — Этот должен быть взрослым, но ещё не старым. Времени с зимы прошло много, сейчас он жирный, шкура хорошая, много мяса, — проговаривал охотник словно мысли вслух.

Но Горм, видимо, лучше меня уловил посыл:

— Нет, — твёрдо и кратко сказал он. — Идём.

И сам шагнул вперёд, мимо Ранда.

Сови двинулся следом, а потом и я. Проходя мимо, я видел лицо Ранда: его губы сжались, глаза сверлили спину вождя. Он, казалось, был на пределе.

Не знаю уж, как он воспринял слова Горма — как трусость или сомнение в его силах. В любом случае он понял их неправильно. Человек — большой любитель слышать то, что он хочет слышать. Даже если это человек из позднего плейстоцена.

И пока мы шли, долина продолжала меняться у меня на глазах. Таяние в горах наполняло реки, и они разливались, создавая новые протоки и острова. Солнце будто становилось жарче. Нам даже пришлось снять часть шкур, чтобы не свариться под ними. Воздух уже гудел от насекомых, а небо прорезали клинья перелётных птиц, похоже, возвращавшихся на север.

Но даже на ходу я не собирался тратить время на одни только размышления, разбор психологических проблем и комплексов Ранда. Самым доступным из «полезных» дел было собирательство. И этим занимался не только я, но и все в нашей небольшой группе. Потому и остановки были чаще, что позволяло мне перевести дух и воспользоваться дарами ледниковой эпохи. Пока остальные в основном заполняли мешки чем-то съестным — редкими весенними грибами, перезимовавшими ягодами и орехами, — я собирал нечто более нетривиальное.

— Зачем ты её собираешь? — спросил как-то Сови.

Я следил и видел, что он тоже постоянно поглядывает за тем, что я делаю. Вероятно, моя импровизация по использованию тысячелистника произвела неизгладимое впечатление. Поэтому он не выдержал, когда я в очередной раз собирал рукой паутину.

Пусть у меня и был некоторый запас сфагнума, если я хотел впечатлить ученицу травницы, нужно было иметь и другие аргументы. Так сама собой и сформировалась тактика по сближению с Уной: я пусть и не спец, но обладаю общими познаниями в области палеомедицины и этноботаники. Спроси меня про методы поздних периодов — буду мычать, а вот в плейстоцене ещё побарахтаюсь.

— Паутина лечит, — поднял я на него глаза. — Матушка умела ей лечить. Говорила, дух гнили и боли изгоняет, — молол я какую-то чушь.

Выходило не так складно, как хотелось бы — ну не буду же я говорить про содержание в паутине веществ, подавляющих грибки и бактерии, или про то, что она в принципе куда стерильнее большинства материалов этого времени.

— Когда отца ранил кабан две зимы назад, матушка накладывала много паутины. Говорила: одна нить слаба, сотня — сильнее камня. И со временем паутина отдала свой дух, и рана отца зажила, а она сама ушла, — продолжал я, надеясь, что он поймёт, о чём я.

Ведь не секрет, что паутина — весьма крепкий материал при своей толщине. Но интереснее то, что белок паутины хорошо воспринимается человеческим телом и почти не отторгается, а паутина в ране сама со временем растворится.

— Дух паука — мудрый дух, — задумчиво сказал он, присаживаясь рядом. — Видит больше, чем многие. Больше, чем мы, — он сделал паузу, смотря на мою ладонь, на которой повисла тонкая сеточка паутины. — Но знаешь, соколёнок: мудрый зверь — не всегда сильный зверь. А слабый зверь — мёртвый зверь, — он встал и пошёл к своему тюку.

Я понял его намёк. Как бы умён я ни был, если я не стану сильнее физически — рано или поздно умру. Таковы были правила игры в этом мире. Либо ты, либо тебя.

Когда солнце начало клониться к горизонту, Горм резко свернул вправо, в сторону предгорий. Я уже нёс тюк, бывший у Белка, а он тянул волокуши. Догнал его и спросил:

— А почему мы свернули?

До того наш путь пролегал по подобию тропы и довольно близко к реке. Скорее всего, это был миграционный путь. И я даже смог определить один из следов — такой трудно спутать с кем-то ещё.

Чёткий, глубокий отпечаток высокого раздвоенного копыта. И размер не оставлял сомнений — это большерогий олень. Полтонны веса, размах рогов до трёх с половиной метров, а рост больше двух метров в холке. Невероятное существо. Он вымер где-то семь тысяч лет назад… Точнее, более верно будет — за пять тысяч лет до нашей эры. Ой, всё! В любом случае он, вероятно, мигрирует с зимних стоянок на лето в горы. И это уже точно сообщало, что сейчас примерно конец весны.

— Сегодня ночь в пещере. Хищники спускаются на охоту. Выше безопаснее, — просто отвечал он.

Видимо, всё ещё не определился, как ко мне относиться.

— Если не будет проблем, завтра к вечеру будем на стоянке.

Уже завтра вечером я встречусь с племенем. С Итой и Уной, с Вакой. Что-то у меня нехорошее предчувствие. Аж мурашки по спине пробежали.

— Слушай, — начал я, смотря вперёд. — А какой этот Вака из себя?

— Тебе не понравится, поверь, — прошептал Белк, не глядя на меня. — Он отец Ранда и воспитал его так же, как когда-то воспитали его самого. Только к тому же у него уже неделю болит зуб.

М-да… Наверное, стоило учиться на стоматолога, сейчас бы очень пригодилось.

— А Ита?

— Ита… — тихо повторил Белк. — Она хорошая женщина. И она потеряла сына. И ещё не знает об этом. А когда узнает, тебе лучше проверять, что ты ешь и пьёшь. А ещё лучше — сразу бежать.

Ха-а… Ладно. Я всё понимаю. Они потеряли сына, и я единственный из тех, кого можно в этом обвинить. Идеальная мишень для вымещения боли и гнева. Нужно просто через это пройти. Вряд ли я когда-то избавлюсь от этого клейма в их глазах, но есть и другие люди. И что важнее — Уна.

— А ты можешь рассказать ещё… — я посмотрел на спину Горма, он был достаточно далеко впереди, а между нами ещё и шаман. — Про Уну, дочку Горма.

Белк резко дёрнул головой, широко раскрыв глаза:

— Откуда ты…

Дослушать я не успел. Что-то ударило под колено! Я тут же упал. Тюк вылетел из рук. В боку резко заболело — рана вновь разошлась.

— Откуда ты знаешь, как зовут мою женщину?! — прорычал Ранд, нависая надо мной.

«Да вы издеваетесь?!» — хотел завопить я, но вместо этого сказал:

— Я… я услышал от Горма. Просто спросил, — придумал я на ходу.

Мало ли что мог Горм говорить.

Но Ранд не отошёл, его лицо исказилось ещё сильнее. Мне не стоило говорить о Горме. Он занёс копьё. Я дёрнулся на него в попытке свалить на землю, но вмиг был прижат ногой к земле. Копьё дёрнулось.

— Ранд! Нет! — крикнул Сови впереди, наверное, услышав потасовку.

— Сдохни! — выплюнул он, уже ничего не слыша.

Я инстинктивно выставил перед собой руки в какой-то жалкой попытке избежать удара.

БАМ! Я услышал глухой удар. И, не убирая рук от лица, не ощутил боли.

— Тварь! — закричал Ранд уже сбоку.

Я повернул голову, а он валялся в траве. Но уже вскакивал на ноги. С другой стороны стоял Белк.

Это он? Он ударил Ранда?

— Горм сказал не трогать его, — пробасил Белк, сжимая кулачища. А они у него были пудовые, как говорят.

«Я жив! Жив! — бесновалась мысль в голове. — Всё ещё жив!» — это всё, о чём я мог думать. Сердце судорожно билось о грудную клетку, кровь гремела в голове.

— Собираешься защитить его?! Разве Руша не был твоим другом?! Предатель! — кричал, плюясь, охотник.

Он уже поднялся на ноги и, словно хищный зверь, опустил плечи — приготовился к атаке.

— Да, он был моим другом, — ответил Белк. — Но не тебя избрал Белый Волк вести племя. И не тебе решать — оставить ему жизнь или нет.

Я уже отполз. И только сейчас до меня дошли слова, что он сказал.

«Ох, нельзя было это говорить! Нельзя», — подумал я, видя, как Ранд сорвался вперёд в диком рывке.

— А-А-А-АРХ! — прокатилось по долине.

Белк успел только слегка отклониться. Ранд, словно разъярённый кабан, врезался в него плечом. Копьё с глухим стуком отлетело в сторону: Ранд явно решил, что для его цели оно не нужно.

Удар вышел такой, что Белк рухнул навзничь и шумно выдохнул. Он сразу попытался подняться, но Ранд уже был рядом.

А дальше я попросту перестал успевать следить. Ранд бил коротко и зло, не давая Белку толком выпрямиться. Тот прикрывал лицо руками, раз или два тяжело махнул в ответ — кажется, даже не попал. Ещё недавно Белк казался мне чуть ли не самым мощным человеком в нашей группе, а сейчас только отступал под ударами.

Один всё-таки пришёлся ему точно в челюсть. Голова Белка дёрнулась в сторону.

Я смотрел и почему-то не мог отвести глаз. Когда Ранд избивал меня, всё воспринималось иначе. Сейчас со стороны особенно хорошо было видно, насколько он быстрый.

И тут же напомнил о себе бок. Повязка опять намокла.

Белк, оглушённый, всё-таки попробовал встать. Поднялся почти на ноги, качнулся, снова получил удар. Потом ещё один. В конце концов он рухнул на колени, тяжело дыша.

Из носа у Белка текла кровь.

— Всё! Хватит! — крикнул Сови.

Горм уже бежал к нам, но был ещё далеко. Ранд словно и не заметил.

— Остановись! — шаман подскочил и ухватил его за руку.

— Прочь! — Ранд резко развернулся на него.

Я дёрнулся, ожидая нового удара — уже по Сови. Но тут произошло что-то странное. Шаман шагнул ближе, перехватил руку Ранда — как именно, я не разобрал, — и тот вдруг оказался на земле. Просто секунду назад стоял, а теперь лежал лицом вниз, Сови держал его за запястье, заломив руку за спину, и давил коленом между лопаток.

«Вот тебе и старик…»

Ранд дёрнулся всем телом, попробовал перекатиться, потом ещё раз. Сови лишь сместил колено и удержал его. Тут наконец подоспел Горм. Ничего не сказал, только остановился рядом и посмотрел сверху.

— Надо прикончить чужака! Из-за него помер Руша! — сипел Ранд, выворачивая шею, чтобы увидеть вождя.

«Руша… Удобно всё свалить на меня, — мелькнуло у меня. — Но ведь началось не с этого. Он уже давно идёт против Горма. А я просто подвернулся».

Горм неторопливо сел перед ним на корточки.

— Если ты уже не можешь отличить своего от чужого и бросаешься, как животное, — хладнокровно, но начальственно выговорил Горм, — то никто и никогда не последует за тобой, будь ты хоть три раза сильнейшим.

Горм постучал крупным пальцем по башке Ранда.

— Избранный Волком должен сперва думать, а только после — делать.

Я слышал данное выражение столько раз, но оно никогда не звучало столь значительно и серьёзно. В словах Горма была мудрость — нехитрая, но посему непреложная.

Ранд смолк, его гнев неспешно уступал место горестному пониманию. Сови смягчил хватку, дозволяя ему подняться. Ранд встал, потирая заломленную руку, его взгляд повстречался с моим.

— Три зимы… — прохрипел он, не отводя глаз. — Лучше тебе помереть раньше…

Следом он круто отвернулся и пошёл вперёд, не ждя никого.

Глава 8

Прошёл час. Напряжение в группе не исчезло. Мы молча поднимались всё выше, следуя за Гормом, а характер местности менялся. И без того редкие деревья и зелень почти пропали, уступив место суровым скальным породам и каменистым осыпям. Здесь из земли уже проступали серые кости гор, а в склонах всё чаще зияли тёмные провалы пещер.

«Здесь хотя бы теплее… — подумал я. — Ночь уже вступала в свои права: внизу скапливался холодный воздух, а тёплый поднимался выше. И нужно обновить повязку». Рана опять сильно разошлась из-за Ранда. Так я буду очень долго лечиться.

Ранд же, ни слова не говоря, ушёл вперёд на разведку. Горм отпустил его коротким кивком. Возможно, вождь понимал, что охотнику сейчас нужно время, чтобы успокоиться. А может, просто уже не знал, как поступать.

Я представлял, насколько ему сейчас тяжело. По сути, Ранд — угроза для всей деревни. Его вспыльчивость и амбиции вкупе с умениями создавали гремучую смесь. Таких в общинах не держали, даже если человек был лучшим охотником. Но изгнать Ранда было, скорее всего, почти нереально. Его отец — второй охотник племени, мать — травница. А я не смел недооценивать важность обоих. Особенно в условиях, когда племя потеряло троих охотников.

Да и Горм не имел абсолютной власти. В таких небольших группах всё решалось общим советом, а не волей одного человека. Даже с поддержкой шамана и нескольких верных людей из племени такой исход было глупо рассматривать всерьёз.

«Скорее всего, им придётся биться, — размышлял я, пока мы входили в небольшой сосновый бор. — Горм не отдаст власть добровольно, это я увидел вчера вечером. Он знал, что лучше для племени. И Ранд — далеко не то, что лучше».

Островки растительности были разбросаны по всему склону — эдакие островки жизни. Тут можно было укрыться от жуткого ветра с равнины, пока Ранд проводит разведку. «После того как поменяю повязку, мне стоит осмотреться тут», — нужно было использовать все возможности.

Но когда я на миг обернулся, то тут же забыл, что хотел сделать.

— Невероятно… — прошептал я.

Стоя на границе бора, на приличной высоте, я видел перед собой всю долину целиком. До этого момента я не мог и представить, насколько она величественна и красива.

Сначала я просто смотрел. Река внизу отсюда казалась совсем узкой — блестела между деревьями, пропадала за выступами, потом появлялась снова. Если бы я не знал её настоящих размеров, принял бы за ручей.

А потом глаз сам начал цепляться за различия.

Там, откуда мы пришли, всё было почти серым. Камни, сухая трава, редкий куст. Чуть дальше вдоль реки появлялись отдельные деревья, потом их становилось больше, зелень темнела. Ещё дальше уже тянулись настоящие полосы леса.

«Вот ведь… — я прищурился. — Отсюда всё видно».

Я поймал себя на том, что мысленно опять раскладываю увиденное по привычным полочкам. Где тундростепь кончается? Где начинается лес? Насколько сильно на всё это влияет сама долина, вода, защита от ветра? На карте или в статье подобный переход выглядел бы цветной полосой и парой абзацев. А тут достаточно было повернуть голову.

И всё же особенно странно было видеть, насколько быстро менялась жизнь. Вроде те же горы, тот же холод где-то совсем рядом, а здесь уже лес. Потом, наверное, станет ещё гуще.

Долина вилась как змея, устремлялась так далече, что я не мог и вообразить масштаба. Где-то там она сходилась с Альпами, сужалась, стиснутая льдами, и через перевалы двигалась к подлинной мамонтовой прерии на просторах Западной Европы, что раскинулась вплоть до крайних рубежей моей родины.

«А может… смерть и боль того стоили?» — на мгновение размыслил я и ощутил себя не просто случайным пришельцем, а очевидцем чего-то высокого. Этот мир был невинен, опасен и безупречен в своей первозданной силе. Здесь не властвовал человек. Никак нет. В этом месте всё пребывало точно наоборот.

— Горы дают глазам то, что отнимает у ног усталость, — прозвучал за спиной голос Сови.

Шаман приблизился тихонько, став в паре шагов.

— Но не забывай глядеть и под ноги, соколёнок. Красота — лишь шкура зверя. А под ней завсегда укрываются зубы.

— В моём племени говорили, что лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не был, — ответил я.

— Красивые слова, — задумчиво сказал Сови, не подозревая, что повторяет строку, которую через тысячелетия произнесёт Высоцкий. — Видишь, — он указал на изгиб реки, где она скрывалась за выступом скалы, — там племя.

Где-то там было моё будущее. Если, конечно, Ранд не решит прервать его сегодня ночью.

— Сови, — начал я.

Нужно было прощупать почву.

— Ранд же не отступится. Они с Гормом…

— Да. Не отступится. Рано или поздно это случится, — не стал увиливать шаман. — Ты слишком умён для своего возраста, — подозрительно заявил он, — и должен понимать, что будет после того, как Ранд покончит с Гормом.

«Вот как. Значит, он полностью осознаёт, что, как бы ни был силён Горм, его время проходит, — понимал я. — И, похоже, он боится этого».

— Он убьёт меня, — спокойно ответил я.

— Да. Даже через три зимы духи не видят ни единого шанса, чтобы ты победил его. И тебя устраивает это? — спросил он, явно уже на что-то намекая, к чему-то подводя. — Ведь когда ты придёшь в племя — тебе уже не сбежать. Его терзает дух мщения, каждый глаз его рода будет следить за тобой. Не следует ли тебе бежать сейчас?

Я посмотрел в его умные, проницательные глаза. Следил за каждым мускулом на лице. И опыт подсказывал мне, что он точно не хотел, чтобы я бежал. Нет, совсем нет. Он манипулятор, искусный кукловод. Только нити, прикреплённые к Ранду, уже начали обрываться, и никакой Белый Волк уже не остановит охотника.

«Он уже прикидывает, как использовать меня. Я же идеальный расходный материал. За меня некому мстить. Я чужак для них, — быстро размышлял я, будто складывая пазл. — В интригах я был профаном, но жизнь меня и к плейстоцену не готовила. Если он собирается использовать меня, значит, я могу использовать его. Только придётся переиграть шамана в его же игре».

— Я не буду ждать три зимы… — тихо, почти рыча, прошептал я, закидывая крючок.

— Да, это большой срок. Всякое может случиться, — проговорил он. — В племени тебе придётся нелегко. Нет тебе там места.

«Да предложи ты уже!» — кричал я про себя.

— Матушка учила меня лечить, — заискивающе сказал я. — Я знаю травы, знаю, какие духи помогают телу, а какие причиняют боль. Я правда могу быть полезен, — чуть ли не молил я.

Ну должен же он повестись. Надо ещё аргументов:

— И… я вижу духов, что травят тело, — тут его бровь немного дёрнулась.

— Не думаю, что ты видишь дальше Иты, — покачал он головой. — И разве найдётся тот, кто доверится чужаку?

— Если за его спиной шаман — может, и найдётся, — проговорил я. — А я… никогда не забуду этой помощи. Духи не были благосклонны к моей семье, но позволили мне жить. Я верю, что Белый Волк не просто так оставил меня. И я обязательно отплачу ему.

Я немного склонил голову, параллельно следя за Гормом: он с Белком стоял в отдалении.

«Если мне удастся получить хотя бы минимальное покровительство шамана, это должно защитить меня как минимум внутри племени. А там уж я заработаю своё место. Главное — успеть до того, как Ранд зайдёт слишком далеко и Сови решит меня использовать. А в том, что он на это пойдёт, я уже почти не сомневался», — размышлял я, ожидая ответа.

Но, как ни странно, сердце даже не ускорило бег. Я уже понимал, какой ответ он даст.

— Я поговорю с духами. Если будет на то воля Белого Волка — я помогу тебе, — неоднозначно ответил Сови и повернулся, направляясь к Горму.

Вот как. Значит, сомневается. Осторожничает. Значит, он будет оценивать обстановку по прибытии в племя и исходя из отношения остальных. В очередной раз убеждаюсь, что в хитрости современный человек нисколько не превосходит своих предков. Как бы там ни было, я поселил в его сознании мысль об «удобной» возможности. А дальше всё зависит от меня.

Когда я подволок волокуши к тюкам, то увидел, что Белк прислонился к дереву, сидя на земле. Его лицо сейчас выглядело даже хуже моего. У меня-то один глаз заплыл, а у него оба. И это всё из-за меня. Винить себя я даже не думал. Какой смысл? В противном случае я был бы мёртв. А вот поблагодарить был должен, хоть и понимал, что вряд ли это возымеет какой-то эффект.

— Белк, — начал я, подойдя ближе, — ты спас мне жизнь. Спасибо тебе.

Он поднял заплывшее лицо, стрельнул в меня глазами-щёлками и прохрипел:

— Уйди, или я сам тебя убью.

Понял-принял. Мне два раза повторять не надо.

— Всё равно спасибо. Я обязательно верну долг, — твёрдо сказал я и отошёл.

Выше по склону, метрах в двухстах, медленно двигалась фигура охотника. Он методично исследовал территорию. Пещеры, хоть и были готовыми убежищами, в то же время служили логовом для множества хищников: пещерных гиен, львов, медведей… Каменный век хранил настоящих чудовищ, по сравнению с которыми меркли любые хищники поздних эпох. За исключением разве что волка — обычного серого волка. Они пережили ледниковый период и отлично себя чувствуют даже через пятьдесят тысяч лет. Неудивительно, что племя выбрало тотемным животным именно волка.

«И как же хорошо, что я оказался в Европе, а не в Америке, — подумал я, ухмыляясь про себя. — Страшно представить, насколько опасны ужасные волки и саблезубые тигры», — вспоминал я многочисленные исследования, следы на костях. — «Правда, в это время там ещё не должно быть людей. Хотя всякое может быть».

— Ранд долго, — сказал Сови, обращаясь к Горму.

— Не стоит его торопить, — просто ответил вождь.

— Твоё слово, — кивнул Сови.

А я в это время прошёл вглубь бора. Пока есть время, нужно продолжать пополнять запасы. Кто знает, что может мне понадобиться. Не встреть я тысячелистник — уже был бы мёртв. Да и нужно было занять руки и ум чем-то полезным.

Ноги тяжело ступали по ковру из опавшей хвои. Я смотрел под ноги, на стволы, в редкий подлесок. Что вообще искать?

«Ива, — первой всплыла мысль. — Кора. Салицин. Хоть какое-то обезболивающее».

Я почти сразу мысленно выругался. И где тут ива? Для неё логичнее спускаться к воде, а не ползать по сухому каменистому склону среди сосен. Нет, внизу она наверняка найдётся, но сейчас меня никто к реке не отпустит.

— Ладно. Что есть здесь?

Сосна.

Я остановился у ближайшего ствола. Живица тоже могла пригодиться. Её и как клей использовали, и раны ей обрабатывали — по крайней мере, подобное из памяти всплывало. Сейчас я бы и от обычного куска смолы не отказался. Всё лучше, чем опять запихивать в бок первую попавшуюся траву и надеяться на тысячелетия народной медицины.

Осмотрел один ствол. Потом второй.

Ничего.

Кора сухая, старая, на рубцах от сломанных ветвей — тоже ни капли. Видимо, здесь ещё слишком холодно. В долине весна уже началась, а на этой высоте сосны пока не торопились просыпаться.

— Ну что-то же должно быть… — пробормотал я.

Я прошёл ещё немного в сторону, туда, где несколько валунов прикрывали землю от ветра. Там было хоть какое-то подобие подлеска. Низкая трава, какая-то сухая дрянь, ещё куст…

Я уже хотел пройти мимо.

Остановился.

Вернулся на шаг.

Колючие короткие иглы. Небольшие зелёные горошины среди веток.

— Можжевельник?.. — произнёс я и наклонился ниже. — Точно.

Вот это уже интереснее.

Про можжевельник я помнил куда меньше, чем хотелось бы. Что-то про эфирные масла, фитонциды, применение в народной медицине. Ягоды — отдельно, древесина и хвоя — отдельно… Стоп. Ягоды сейчас всё равно не ягоды, а только крохотные зелёные шишкоягоды.

«Так. Без фантазий, Коробов. Ты не ботаник».

Но само растение было полезным хотя бы уже тем, что я его узнал. Если Ита и Уна с ним знакомы — узнаю, как используют они. Если нет, тогда можно будет осторожно показать свои знания. В любом случае не пропадёт.

Я растёр между пальцами несколько иголок и тут же почувствовал знакомый резкий запах.

— Ага.

Почему-то первым в голову полез джин.

«Вот ведь… Пятьдесят тысяч лет назад, вокруг каменный век, а я вспомнил алкоголь».

Я даже усмехнулся.

Шишкоягоды были совсем крохотными, бледно-зелёными. До зрелости им ещё далеко. Ну и пусть. Я осторожно наломал немного тонких веточек, стараясь не исколоть пальцы и одновременно не тревожить бок.

Не знаю, насколько всё это поможет именно с раной. Тут я предпочёл бы сначала поговорить с местной травницей, прежде чем устраивать на себе очередной эксперимент. После тысячелистника мне просто повезло достаточно хорошо помнить, что именно я делаю.

Но можжевельник я всё равно забрал. Запах, хвоя, древесина — применение найдётся. Если не медицинское, то хотя бы бытовое.

Да и Уне будет что показать.

«Вот до чего дошёл. Собираю кусты, чтобы понравиться девочке, которую ещё даже не видел».

Когда веточек набралось достаточно, я сунул их между слоями шкур. Там они хотя бы не потеряются.

И вдруг сверху донёсся крик Ранда.

Я дёрнулся так, что сразу отозвался бок. Пока добрался до волокуш, Горм, Белк и Сови уже бежали вверх. Никто мне ничего не объяснял, да и спрашивать было некогда. Я полез за ними.

Через десяток шагов пожалел. Рана начала пульсировать, под повязкой стало мокро. Пришлось придерживать бок ладонью, но отставать я всё равно не рискнул. Если Ранд заорал из-за зверя, оставаться одному внизу казалось ещё глупее.

«Только не медведь…»

На каменистое плато я выбрался последним и чуть не налетел на Белка. Он стоял спиной ко мне и почему-то не двигался.

Я выглянул из-за его плеча.

У пещеры были трое людей.

Сначала именно так я их и воспринял — просто люди, незнакомое племя. Потом один повернул голову в нашу сторону, и я увидел профиль. Надбровные дуги. Огромный нос. Почти отсутствующий подбородок.

Я уже видел всё это. Сотни раз. Только прежде между мной и ими всегда были десятки тысяч лет.

Перед нами стояли неандертальцы.

Почему-то мозг сразу зацепился за совершенно ненужную вещь: они были ниже. Не намного, но заметно. Зато ширина плеч и грудной клетки эту разницу будто съедала. Коренастые, тяжёлые — не те аккуратно причёсанные реконструкции, к которым я привык.

Их ноги были короткими и слегка согнутыми в коленях, но в этой позе чувствовалась страшная сила.

Но жутче всего были лица: массивные челюсти, практически полное отсутствие подбородка и огромные широкие носы, жадно втягивающие холодный воздух. Над их глазами нависали сплошные костяные козырьки надбровных дуг, из-под которых на нас смотрели невероятно ясные глаза. И в них не было безумия или той поэтической дикости, которую иной раз вкладывают в неандертальцев книги и художественные фильмы. Только холодная сосредоточенность людей, защищающих своё убежище. И в себе они были совершенно уверены.

Копья они держали немного иначе, чем мы. Их древки были короче, но раза в два толще наших, с массивными, грубо оббитыми наконечниками из тёмного кремня.

«Если такой попадёт, точно не выжить», — подумал я, не отрывая взгляда.

Ранд стоял в семи шагах от них, полуприсев и тяжко дыша. Его копьё лежало на камнях, перебитое напополам. По его левой руке стекала кровь, капая на камни. На плече зиял ровный порез.

Край раны был слишком чистым. Не разодрало — словно провели ножом.

«Хороший кремень», — зачем-то отметил я.

— Не двигаться… — еле слышно сказал Горм.

Он начал медленно поднимать копьё. Я сперва решил, что сейчас всё начнётся, но острие смотрело в сторону. Горм просто держал древко так, чтобы неандертальцы видели его руки.

Тот, что стоял посередине, сделал шаг к нам. Самый крупный из троих. В волосах уже была седина, через щёку шёл старый глубокий шрам.

Он что-то сказал.

Коротко. Низко. Я не понял ни слова.

Зато понял, куда он посмотрел после этого: вниз по склону. Потом снова на нас.

— Спокойно… — проговорил Горм. — Ранд, стой.

Ранд тяжело дышал. Я видел, как ходят его плечи.

Неандерталец справа немного переступил с ноги на ногу и поправил копьё. Обычное движение. Наверное.

Ранд дёрнулся.

— Ранд… — начал Горм.

Охотник уже смотрел на обломок своего копья.

«Только не надо».

Он рванулся к нему.

— Стой! — заорал Горм.

Глава 9

Вряд ли я когда-нибудь сумею объяснить, что меня сподвигло на следующее действие. Если говорить сухим языком науки, то это не что иное, как «аффективное состояние». Но на этом каменистом плато телом руководила чистая интуиция, наитие! Этот механизм был вшит в подкорку мозга ещё до того, как человек научился облекать мысли в слова. И он перехватил управление телом, отреагировал быстрее рассудка.

— ХА-АА! — заревел я одновременно с тем, как мир словно заполнился киселём. Всё замедлилось, едва не остановилось. — ААА…!

Ранд был быстрее! Но я ближе!

И уже не чувствовал боли, забыл напрочь о ране!

Бам!

Я врезался в него всем весом — раскинул руки, обхватывая его торс с той отчаянной силой, на которую способен лишь смертник. Мы рухнули на каменистую площадку, покатились по острой крошке, взметая пыль.

— Тварь! — рявкнул Ранд. Его голос был полон не гнева, а искреннего недоумения: он не ожидал удара в спину, да ещё и от меня.

Я ухватил его пониже груди, вжимаясь лицом в грубую, вонючую шкуру на его плече. Пальцы сцепились «замком» за его спиной, сжимая рёбра. Охотник дёрнулся, пытаясь сбросить меня, — и тут же последовал удар. Его локоть с костяным хрустом впечатался мне в голову — руки-то у него остались свободны.

Голову тряхнуло с такой силой, аж из глаз стрельнуло искрами! Сознание начало плыть, мутиться… мир обернулся калейдоскопом серого камня, синего неба и коричневого склона.

Но пальцев я не разжал! Ни за что!

«Переждать! Только несколько секунд! — судорожно бились мысли в разбитой голове. — Выпущу, начнётся бойня! Этот придурок ударит, они ответят! И мне тогда точно не жить!»

— Отпусти! — вновь взревел охотник, и в этот миг нас накрыла плотная, тяжёлая тень.

Сердце едва не остановилось, ведь я был уверен — это неандерталец. Через миг я почувствую, как остриё копья войдёт между лопаток, и всё закончится. Я зажмурился, уже ожидая конца новой жизни.

«Я не хочу умирать… не хочу!» — мелькнула естественная мысль. Но было в ней что-то ещё, помимо базового естественного желания.

И к моей бесконечной радости, вместо удара чьи-то неимоверно мощные пальцы впились в мои шкуры на загривке. Меня дёрнули вверх с такой силой, будто я был тряпичной куклой. Пальцы, сведённые судорогой, расцепились, и меня отшвырнуло назад, на камни.

Сквозь кровавую муть я увидел, как Горм навис над Рандом. Вождь молчал. Только смотрел на него сверху — секунду, может, меньше. Потом занёс свой пудовый, покрытый шрамами кулак и с оттяжкой обрушил его в челюсть лучшего охотника племени.

Я даже не понял, насколько сильным был удар. Башка охотника метнулась в сторону, и следом он обмяк, растянувшись на камнях.

— Так тебе и надо… — прошептал я беззвучно, ощущая, как земля подо мной начинает вращаться и уходить из-под ног. — Идиот…

И свет погас в глазах.

Желтовато-бурый суглинок оседал на брезентовые стены раскопа, на наши лица и одежду, на просеиватели и нивелир. На дворе сейчас был девяносто пятый год. Мы вели раскопки на Рожке-1 под Ростовом.

Виктор Петрович Любин — наш бессменный руководитель, как завсегда, источал безмятежность, несмотря на масштабы работы. Он был тут с самого начала, с первейших зондажей, и знал каждый сантиметр этого ската.

Мы же только-только присоединились к нему. Нас отписали от Ленинградского отделения Института археологии, к чему я лично приложил руку. И вот мы уже копались в культурных слоях с кисточками, совками и бесконечным студенческим воодушевлением.

Моей задачей как антрополога была первичная консервация и анализ находок. И, конечно, надзор за студентами.

— Дмитрий Васильевич, — подал голос студент Саша, обтирая лоб рукавом грязной клетчатой рубашки. Его глаза с пытливостью глядели на меня, пока я пунктуально просеивал очередной комок породы через сито. — А выходит, у неандертальцев вовсе не имелось шанса на выживание?

На моём лице тут же показалась невольная улыбка. Этот вопрос я слышал частенько, уже и отвечать как-то даже привык, что ли. И это дело мне даже нравилось.

«Но важно не умалять таланты неандертальцев. Они просто не были созданы для нового мира», — подумал я.

— Саш, в биологии и антропологии нет абсолютных суждений, запомни, — предостерёг я, качнув головой. — Но если мы рассуждаем о шансе на выживание в условиях соперничества с сапиенсами и климатических изменений… — Я постучал по кромке сита, и мелкая пыль облаком поднялась в воздух. — Вероятнее всего, нет, у них не было никакого шанса. Причин так много, что и поводов для сомнений не остаётся.

— Эх… — выдохнул кто-то за спиной.

А я продолжил:

— Тут нельзя выбрать одну причину, Саш. Конкуренция с нашими прямыми предками — европейскими сапиенсами. Климат опять же… Резкие изменения климата, к которым неандертальцы, вероятно, приспосабливались хуже кроманьонцев.

Я ненадолго замолчал. Уж больно легко в таких разговорах выдать рабочую гипотезу за нечто окончательно доказанное. А антропология этого не любит.

— Потом менялась мегафауна, а она была их основной добычей. Численность опять же. Маленькие и довольно обособленные популяции — там любая болезнь или какой-нибудь локальный кризис бьют куда больнее. Ассимиляцию тоже нельзя исключать. Обычная гибридизация: часть их генов просто растворилась в более многочисленных сапиенсах. Ну и культурно-технологическое отставание.

— То есть, по существу, они просто оказались слабее? Каменный век — выживает сильнейший, — ввернул второй студент, Олег, который, видимо, только что выскреб что-то занятное из своего квадрата.

— Слабее? — Я поднял взгляд на Олега. Вот тут он как раз попал в ту тему, на которой меня обычно и начинало заносить. — А вот тут ты сильно заблуждаешься, молодой человек. Никаких «сильнее». В прямом столкновении среднего кроманьонца и посредственного неандертальца, с условно равным орудием или без, с колоссальной долей вероятности одержит победу неандерталец.

Студенты переглянулись. Этакие заявления вечно производили впечатление.

— Неандертальцы были значительно массивнее и мускулистее, — продолжил я, отодвигая сито и беря в руки кисточку, чтобы очистить небольшой фрагмент, показавшийся в слое. — Их кости плотнее, имеют отпечатки крепления более мощных мышц. Это были подлинные монстры по сравнению с сапиенсами. Припомните травмы: переломы, зажившие раны. Хотя тут тоже осторожнее — одна зажившая кость ещё ничего сама по себе не доказывает. Но таких находок много, и общую картину они всё-таки дополняют. Выносливости им было не занимать. Они были созданы для выживания в суровых условиях ледникового периода.

Я постучал указательным пальцем по своей голове:

— А в итоге победили кроманьонцы. И не из-за физиологической силы, а из-за этого. Хотя, если углубляться, там целый ворох причин. Более лёгкое и грацильное сложение требовало меньше калорий для поддержания. А значит, меньше ресурсов во время голода, которого хватало, — меня снова начинало заносить. — Впрочем, я опять всё сваливаю в одну кучу.

Я отложил кисточку.

— Кроманьонцы менялись сырьём и идеями на громадных расстояниях — сотни километров! С сырьём тут проще представить. Если в одном регионе кончался кремень, его могли доставить из другого. А люди вместе с кремнем приносили свои приёмы. Или, наоборот, уносили чужие. Так знания и расходились. У неандертальцев подобное встречается гораздо реже.

Я поднял с земли камень и повертел его в руках.

— А вот с обществом всё ещё мутнее. Более гибкое устройство и, возможно, более сложная речь. Это позволяло лучше кооперироваться в крупных группах, передавать сложную информацию, не терять накопленное между поколениями. Хотя «позволяло» — громко сказано. Скорее, помогало. У них, по видимости, была более развитая способность к абстрактному мышлению. И материальная культура…

Я покрутил камень в пальцах.

— Орудия, искусство. Всё это менялось быстрее, под новые условия. Неандертальцы в этом смысле были консерваторами. Мустьерская культура тянулась десятки тысяч лет и менялась медленно, тогда как у кроманьонцев изменения шли заметно быстрее.

Я собирался продолжить, когда со дна раскопа раздался возбуждённый голос студентки Оли:

— Дмитрий Васильевич! Кажется, я что-то откопала!

Я подошёл к её квадрату. Оля, аккуратная девушка с косичкой, показывала на небольшой вытянутый объект, видневшийся в жёлто-бурой породе. Я наклонился рядышком, аккуратно очистил находку кисточкой.

— Что ж… — сказал я вслух, внимательно осматривая кость. — Лопатка. Похоже, она принадлежала юному неандертальцу. Большего, наверное, не скажу.

Я перевернул её, приглядываясь к определённым участкам, и замер.

— И, похоже, на ней имеются следы каннибализма.

Я поднял глаза на Олега:

— Так что, Олег, неандертальцы были куда страшнее и сильнее, чем мы можем себе представить, — сдержанно сказал я. — И уж их вымирание вовсе не делает их слабыми в глазах тех, кому доводилось вступать с ними в конфликт. Этот вид боролся за выживание всеми доступными способами. И на данный момент мы всё ещё обитаем на Земле не так долго, как прожили на ней неандертальцы.

— Как его голова? — сначала услышал я голос Белка.

— Кость не сломана. Шкура рассечена, ничего страшного. Мозги Ранд ему сильно потряс, но дух при нём, — спокойно отвечал Сови. Слово «мозг» в языке кроманьонцев подсознательно отсылало к содержимому ореха — выходил определённый ассоциативный ряд.

— Горм оставит его? — вновь задал вопрос Белк.

— Нет, не оставит. Если бы не он, камень напился бы кровью. Нашей. Снежных людей, — а тут уж «неандертальцев» называли сразу двумя словами: одно обозначало «соплеменник», а другое — «снег». — Ранд чуть не погубил нас. Он зашёл в пещеру снежных людей. И не думаю, что он был спокоен.

— Почему он так сделал? Не мог же он не увидеть их следов?

— Кто знает. Снежные люди умеют заметать следы. А Ранда терзал гнев.

И тут я ощутил холодное прикосновение к ране на голове. Вместе с ним будто вновь проснулись органы чувств. Я ощутил почти родную боль в боку, но она была не резкой — пульсирующей, будто угасающей. Но к ней прибавилась боль в голове, звон в ушах и…

— БУ-А-А… — вырвалось из меня. Я тут же дёрнулся, и меня вырвало — едва я успел повернуть голову.

— Действительно живой, — сказал Белк.

Я вытер рот и осознал, что мы находимся в небольшой пещере. Хотя нет, скорее даже в гроте. Костёр горел у небольшого входа, а дым стлался под скальным потолком. Тут же рядом были волокуши, тюк. Правее сидел побитый Белк на плоском камне, держа в руке копьё. А дальше я не рассматривал — из меня сразу же вырвалось одно-единственное слово:

— Воды…

Левее показалось тело Сови. Он протянул мне мех. Я жадно влил в глотку живительную воду, стараясь не касаться губами краёв. Я сделал небольшую паузу, собирался снова приложиться к воде, но рука шамана легла на мою.

— Не пей сразу много, а то опять полезет наружу.

Я быстро заморгал, стараясь прогнать мушки перед глазами. Сови двоился и плыл. Меня потянуло вбок. Но шаман подхватил меня и мягко положил на шкуры.

— Лежи и не дёргайся. Ранд сильно голову тебе отбил. Будет выходить нутро — говори, — объяснил Сови.

Голова трещала, словно в ней поселился рой ос, и каждая бьётся о стенки черепа. Перед глазами то начинало мерцать, отчего становилось больно, то, наоборот, темнело. А всё тело словно выжала порядочная хозяйка, как мокрую тряпку. Я постарался расслабиться и заставить мозг работать. Но мысли рассыпались, стоило мне только попытаться собрать их вместе.

«Похоже, у меня сотрясение мозга. Да, тот удар локтем не мог пройти бесследно, — наконец пришёл я к выводу. — И это ещё вдобавок к ране…»

Как я ни старался увеличить свои шансы на выживание, складывалось такое ощущение, словно сам этот мир был против моего существования. Неудивительно. Любой организм старается избавиться от инородного тела. А я был как раз самым что ни на есть инородным. Но человек куда круче большинства вирусов и инфекций, а уж в своём разрушительном влиянии — и подавно.

Я постарался вновь привстать, и мне снова помог Сови, пока Белк с довольным видом уплетал пластину сушёного мяса. Его, видно, радовало моё состояние. А может, он просто наслаждался пищей.

— Хорошо выглядишь, — сказал он. — Чем-то на болотного слизня похож. — Уголки его губ приподнялись выше, и он тут же скривился — скорее всего, из-за ран во рту. По крайней мере, с образным мышлением у него всё было отлично.

И тут я ощутил терпкий, знакомый аромат. Можжевельник. Машинально засунул руку между шкурами и не обнаружил собранных ветвей и листьев. Взглянул на Сови — а тот без слов понял, о чём я думаю.

— Я забрал. Твоя рана разошлась. А дух чёрноягоды изгоняет гниль, — сразу признался он и махнул головой вбок. Там я увидел небольшое углубление в полу, выстланное куском сыромятной кожи. Рядом — горку камней и остатки ветвей. Похоже на кипячение раскалёнными камнями. Я и сам держал этот метод в голове. — Я промыл её, нанёс мазь и обновил повязку. — На языке кроманьонцев это звучало более образно, но суть была такая.

«Значит, им всё-таки известно о свойствах можжевельника. Эх, а ведь такая идея была, — думал я до тех пор, пока в голове не раздался болезненный импульс, заставивший меня вновь прилечь. — Но это даже хорошо. Теперь вероятность заражения куда меньше. А может, даже позволят двигаться немного меньше», — надеялся я, хотя сам понимал: никто меня на стоянку не потащит.

— Что там случилось? — поинтересовался я, когда боль в голове немного отошла.

Неожиданно ответил Белк:

— Что? Ты кинулся на Ранда как зверь: шипел, рычал. Уже думали, тебя дикий дух поймал. Разве пена изо рта не шла? — посмеялся он.

— Ты можешь просто сказать спасибо, — не выдержал я.

— Хе… — тихо усмехнулся Сови. Кажется, я впервые услышал от него такой звук. — Ты поступил правильно, соколёнок. Если бы не ты, крови было бы не избежать. — В его голосе и впрямь слышалось лёгкое уважение.

— Это я помню, а дальше… Горм, он подошёл к Ранду…

Сови и Белк переглянулись, словно решая, рассказывать или нет.

— Ранд был не в себе, — покачал головой Сови. — Горм привёл его в чувство.

«Ага, крепким кулаком. Ну а что, действенный метод, — подумал я. — Эх! Жаль, я пропустил такое представление, помню всё обрывками!»

И тут мой взор обратился к волокушам, тюку… Тюку… Одному. Почему одному? В принципе, предположение уже имелось.

— А где второй тюк? — прямо спросил я — только для того, чтобы его подтвердить.

— Горм отдал в дар снежным людям, — ответил без удовольствия Белк.

— Он поступил так, как следует поступать избраннику Белого Волка, — холодно произнёс Сови, и Белк опустил глаза.

Я понимал: это правильное решение. Мы зашли на их территорию, зашли в их дом без разрешения. Ещё и Ранд в открытую попытался напасть. А неандертальцы хоть и не законченные тупицы, но такого терпеть точно не стали бы. А их самое распространённое решение, одновременно самое эффективное — всех убить, вещи забрать и уйти. И никто бы их никогда не нашёл. Удивительно, что Горм смог так просто уладить этот конфликт. Но пара-другая выделанных шкур уже более полезна, чем три кроманьонца, у которых ещё и мясо жёсткое.

Зря я об этом подумал… Ох, зря…

— Бу-э-э! — вновь вырвалось из меня.

В этот раз Сови уже отошёл подальше и протянул мех с водой. Я выпил.

— А где они? Горм и Ранд? — спросил я.

— Снаружи, — сказал шаман. — Горм разговаривает.

— Что теперь будет?

— С тобой или с Рандом? — уточнил Сови.

— С ним, — сказал я. Про себя нечего было думать. Если уж этот мой весьма опрометчивый поступок не убедит их в моей полезности, то я уже не знаю.

— Племя решит. Он подвёл нас. Горма. Самого себя. Молодой волк, чья шкура начала белеть, оказался тем, кто не может отличить, в кого впиваются его клыки, — задумчиво проговорил Сови.

— Племя ничего ему не сделает, — недовольно прошептал Белк.

«Естественно. Кто пойдёт против него, против Ваки и Иты? Если не дураки, то погрозят пальчиком, может, немного охладят пыл. Но об изгнании и речи идти не может. Не сейчас. Но это может дать мне время. Да и Ранд, скорее всего, не будет делать резких движений. В любом случае такой исход выгоден для меня», — решил я.

— Может быть, может… — проговорил Сови и обратился ко мне: — Тебе нужно поспать, соколёнок. Без сна завтра будет плохо.

Я кивнул. Сейчас даже думать было больно. Да и глаза так и норовили закрыться. Завтра финальный переход, и я встречусь с племенем. Но даже волноваться не было никаких сил. Я просто молча закрыл глаза.

— И ещё, — уже совсем тихо, шёпотом, донеслось до меня, — я присмотрю за тобой, волчонок по имени Ив.

Глава 10

Холодное утро не одарило меня облегчением, лишь сменило сонное беспамятство на серую реальность, обещающую ворох проблем и ярких ощущений. Причём весьма скверную — уже прямо сейчас, не отходя от кассы!

Ведь проснулся-то я оттого, что в голове будто копошились жуки-скарабеи, выедали мозг, сновали под кожей.

Впрочем, я был ещё жив — а это уже что-то!

Только стоило разомкнуть веки, как свод грота качнулся, как потолок на корабле в каком-нибудь проливе Дрейка. Желудок сразу сжался в судороге, я вцепился в шкуру, зачерпывая пальцами каменную крошку под ней. Дышал через нос, ровно, размеренно.

— Фу-ф… — выдох. — Ха… — вдох. — ФУ-УФ! ХА… Наверное, было похоже на какой-то «соколиный» ритуал, но мне было всё равно.

И так я дышал до той поры, пока мир не соизволил прийти в своё естественное положение.

— Спасибо… — поблагодарил я шёпотом весь мир за то, что пошёл навстречу. — Похоже, день будет непростым. Хотя когда они выходили простыми? — выдохнул я.

Зато я отчётливо наблюдал у себя классические симптомы сотрясения мозга, почти как по учебнику.

«Тошнит, свет режет глаза, в ушах гудит. Ну здравствуй», — подумал я и прикрыл веки. Зря. С закрытыми глазами меня повело ещё сильнее, так что пришлось снова уставиться в серый каменный свод. Сотрясение, похоже, никуда не делось. Впрочем, спорить с ним было бессмысленно.

С боком неожиданно вышло веселее. Я осторожно тронул повязку, ожидая прежнего жара, и даже замер. Не жгло. Тянуло, кожа противно стягивалась под повязкой, но это уже была совсем другая боль.

«Хм… А ведь вчера от такого прикосновения чуть не подпрыгивал».

Я ещё раз провёл пальцами рядом с раной — совсем легко. Нет, не показалось. Огнём уже не горело. Значит, рана всё-таки начала «схватываться». Не хочу сглазить. По крайней мере, хуже точно не стало.

Кх-кх! Совсем рядом что-то зашуршало. Я повернул голову и тут же пожалел: в виске садануло так, что пришлось пару секунд просто посидеть. У выхода, откуда тянуло прохладой и сосновой смолой, Сови копался в кожаном мешке.

«Чего он там ищет?»

Я уставился на его руки. Шаман заметил, коротко покосился на меня, но ничего не сказал. Из мешка появились два свёртка. В одном — костяная лопатка с красивым резным рельефом. В другом — густая, тёмная мазь. Совсем как та, что была в шалаше.

Ну, с виду по крайней мере.

— Тебе, — буркнул он, подпрыгнув ко мне, не выпрямляясь. Я едва не засмеялся — так комично это выглядело. — Духи земли, дерева, пчелы и зверя помогут залечить рану, — сказал шаман, протягивая эту лопатку с мазью.

— Да, — покорно кивнул я.

Она и впрямь была похожа на ту, что я обнаружил на равнине, в шалаше. Только запах был сильнее, насыщеннее, и ощущались приятные нотки мёда. Ещё одно древнейшее и великое лекарственное средство.

— Мажь, — коротко бросил он. — Бок, голову, всё помажь.

«Какая неожиданная забота, — подумал я. — И, конечно же, я её приму с превеликой радостью!»

Я взял лопатку, раскрыл шкуры и, пока аккуратно втирал холодную мазь в рассечённую голову, не прекращал размышлять: «Значит, мазь у него была всё это время. И вчера на боку он обновлял повязку, скорее всего, используя её же».

Я едва заметно усмехнулся, хотя даже это движение отозвалось болью в челюсти. С какой стати он должен был делиться ценным снадобьем с чужаком? Согласен. А теперь всё уже иначе. Между нами растянулась незримая для других нить, самая первая нить связи между мной и другим человеком, основанная на взаимной пользе. Такой вот молчаливый союз.

«С ним надо быть осторожным. Больно он умный», — подметил я.

Снаружи пещеры послышались грузные шаги, следом — и низкий голос, в котором сразу узнавался вождь. Такую манеру ни с чем не спутаешь. Вскоре он и сам показался в скальном проёме, почти полностью перекрыв и без того скудный утренний свет.

— Горм, — машинально кивнул я, когда встретился глазами… с глазом.

Он только окинул меня коротким взглядом, да задержался немного на лопатке с мазью, но ничего не сказал. И даже молчание уже не звучало угрожающе — скорее как признание того факта, что я жив и могу идти дальше.

Закончив с ранами, я встал и, шатаясь да цепляясь за шершавую каменную стену, вышел на свет. Всё уже было собрано и подготовлено. Перед гротом, на небольшом пятачке, ждали волокуши и тот единственный тюк, будь он проклят.

— Дай ему еды и питья. Путь до костров ещё долог, — сказал вождь Белку, махнув в мою сторону.

Украшенный синяками детина недовольно хмыкнул, но спорить не стал. Ещё бы он спорил. Не того он пошиба, вижу же.

— На, — буркнул он.

Из-за пазухи достал свёрток кожи и выудил оттуда несколько пластин тёмного, жилистого сушёного мяса.

— С радостью, — прошептал я, принимая это жёсткое мясо как величайший дар.

Потом он ткнул пальцем в сторону волокуши, где лежал мех с водой. А большего мне и не надо.

«Главное, чтобы всё, что войдёт внутрь… вышло позже, да и из нужного отверстия», — беспокоился я, всё ещё ощущая позывы.

Даже кроманьонские зубы, закалённые жёсткой пищей, с трудом терзали и перемалывали это мясо. Оно было почти деревянным, гвозди можно забивать. Но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Хотя это скорее мог быть его родственник — тарпан.

Но, закончив, я ощутил, как тело заработало, желудок довольно заурчал, как кот, и меня не стошнило!

А затем моё внимание привлёк Ранд. Охотник стоял чуть поодаль, угрюмо глядя на долину внизу. Его левая рука, раненная неандертальцем, была плотно прибинтована к груди кожаными полосами. Зато правой он, не проронив ни звука, рывком вскинул на плечо тяжеленный тюк.

«Да это уже наказание, — дошло до меня. — Вон он, элитный охотник, тащит тюк одной рукой. Значит, статус статусом, а облажаться просто так не прощают. И с охотника, похоже, спрашивали строже, ведь цена ошибки — выше. Он облажался, поддался гневу и подставил своих же под удар. И из элитного воина в авангарде каравана превратился в рядовое вьючное животное. Раненый охотник не особо полезен в бою. Это всё, на что он сейчас способен».

Я представлял, насколько унизительным всё это было в совокупности.

Белк впрягся в волокуши, и мы начали спуск. И я всё глядел, как Ранд кряхтит и рычит, вытягивая груз на тропу, и не мог не почувствовать мимолётный укол злорадной радости. Признаю — грешен. Но я впервые иду налегке, оттого появилась возможность немного позабавить самого себя.

«Хоть последний рывок я пройду человеком, а не мулом», — пронеслось в голове, и я немного расслабился.

Мы уже спускались по крутому склону, усыпанному мелким коварным «горохом» из обломков сланца. Я аккуратно наступал, загодя намечая место или повторяя шаги прошедших впереди. Но в какой-то момент голова снова закружилась, картинка перед глазами на мгновение задвоилась и поплыла. Нога, обутая в мягкую сыромятную кожу, наступила на плоский камень.

— Ха-й! — вскрикнул я, когда этот самый плоский камень предательски поехал подо мной.

Меня потянуло в сторону обрыва, я почувствовал, как теряю опору! Сердце тут же подлетело к горлу, а тело словно окоченело — я ничего не мог сделать! И уже приготовился падать, как сильные пальцы вцепились в плечо и дёрнули назад!

— Ха…! Ха…! — тяжело дышал я от резкого всплеска и не мог оторвать взгляда от обрыва.

— Ив, — послышался голос.

Я наконец обернулся и увидел шамана. Его лицо оставалось бесстрастным, будто ничего не случилось.

— Камни не любят тех, кто радуется раньше времени, — тихо произнёс он, убедившись, что я стою твёрдо.

— Не забуду, да, — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот, а пульс в разбитом виске застучал с новой силой.

«Вот что бывает, когда начинаешь расслабляться, — напомнил я себе. — Ничего не изменилось. Я всё так же нахожусь в постоянной опасности. Нужно быть собранным, следить за окружением, за спутниками и за самим собой», — дал я себе установку.

Когда мы наконец спустились в долину, исчезли резкие порывы горного ветра, сменившись застойным, влажным воздухом низин. В этот период влажность на земле была очень низкой, но не в долинах с широкими реками. Тут всё было иным, ненормальным, даже относительно всего ненормального мира. И несмотря на пульсирующую боль в голове и тошноту, которая накатывала при каждом резком повороте шеи, я не мог заставить себя закрыть глаза. Это был плейстоцен — живой, дышащий, настоящий. Мечта любого палеонтолога, доставшаяся мне слишком высокой ценой. Хотя нет, не настолько дорогой.

Растительный мир на первый взгляд совсем не казался чем-то экзотичным. Если бы я не знал, в какой эпохе нахожусь, мог бы принять этот пейзаж за дикую местность где-нибудь на севере России. Но я отчётливо видел мир, который ещё не познал губительного влияния человека. Первозданный и на пике власти.

«Мы тут всего лишь гости… — подумал я, представляя, насколько жалким был век человека как вида на фоне мира. Капля в бескрайнем океане. — А возомнили себя хозяевами, властелинами. Какая нелепица…»

Зайдя поглубже в долину, почва стала пружинить. Пошли влажные, местами заболоченные участки. Там, где было сырее, стеной стояли угрюмые ели, чьи лапы тяжело свисали до самой земли и соседствовали с карликовыми и угнетёнными деревцами непонятного вида. Но ближе к предгорьям власть захватывали сосны, перемежаясь с белыми всполохами берёз и тёмной, почти чёрной корой ольхи.

«И как назло — ни одной ивы», — с иронией отметил я про себя. Словно мир специально решил меня помучить.

Зато кустарники поражали своим разнообразием. Как и положено, доминировали в основном осоки. Моё внимание привлекли белые, похожие на клочья ваты головки пушицы. Они виднелись издалека, яркими пятнами выделяясь на фоне невзрачной зелени.

«Это же пушица, — подумал я. — Считай, индикатор сфагновых болот. А там и сам сфагнум». Главное — теперь не забыть, особенно когда настанет нужный момент. Это дело я люблю.

Удивительно, как много бесполезной, казалось бы, информации хранится в человеческой памяти. Раньше на любой лекции я вряд ли уделил бы пушице больше секунды внимания. А тут от этого знания может зависеть жизнь.

«А ещё где сфагнум, там — трясина», — усмехнулся я про себя.

Через два часа, а может, три, когда солнце поднялось в зенит, превратившись в слепящий белый диск, Горм объявил:

— Привал, — глухо бросил он.

Место себе я нашёл прям тут, на поваленном стволе берёзы. Уселся на ствол, ощущая дрожь в коленях. Наверное, не привык ещё к телу. Тяжело это всё даётся. Но куда лучше первого дня, ха-ха.

Ранд шумно сбросил свой тюк на землю и уселся на него, уперев руки в колени. Он дышал ровно, глубоко, было видно, что и ему это путешествие давалось нелегко. Кем бы ты ни был, пересечённая местность остаётся сложной и энергозатратной. Но зато во взгляде, который он бросил в мою сторону, больше не было той безумной ярости. Это больше походило на новый этап наших отношений — мрачное ожидание и тихая ненависть.

«Жди-жди, и ты дождёшься», — нервно подумал я.

Белк пристроился рядом с волокушами, жадно припав к меху с водой. Сови же остался стоять, осматривая край болота, мимо которого нам предстояло идти дальше.

— Долго ещё? — спросил я, вытирая пот со лба. Голос прозвучал хрипло.

Шаман повернул голову. Его лицо, покрытое морщинами и старыми шрамами, оставалось всё таким же бесстрастным.

— Солнце не успеет коснуться гор, как мы увидим дым наших костров, — ответил он. — Если духи позволят.

«Ох уж эти духи. Капризные такие. Главное, чтобы на моей стороне были, а остальное неважно», — усмехнулся я. Ну не мог я относиться к этому иначе. Но признавал эффективность подобных верований. И более того — не осуждал. Особенно когда они несколько раз уберегали меня от беды.

Я закрыл глаза, стараясь унять пульсацию в висках. Дым костров… Это означало начало новой, куда более сложной главы — жизни внутри племени.

На привале стало окончательно ясно, насколько коварна природа плейстоцена. В горах мы дрожали от пронизывающего ветра, но здесь, в защищённой от ветров долине, было нестерпимо жарко. По команде Горма все начали стягивать лишние слои одежды.

Я сидел чуть в отдалении, стараясь лишний раз не тревожить гудящую голову. Сняв верхнюю тяжёлую шкуру и оставшись в подобии безрукавки, я подставил лицо слабому дуновению воздуха. Я так погрузился в свои ощущения, что не заметил, как ко мне подошёл Горм. Его массивная тень накрыла меня раньше, чем я услышал шаги.

— Соколёнок, ты поступил мудро, — глухо произнёс вождь, глядя куда-то вдаль, на изгиб реки. — Я запомнил это.

Я поднял на него взгляд, сощурившись от света.

— Я сделал это для того, чтобы остаться в живых, Горм, — честно ответил я.

— Неважно. Это верный путь, — проговорил он, будто окунаясь в омуты памяти. — Я видел уйму смельчаков, сильных охотников и могучих волков. И самые сильные из них…

Он посмотрел на Ранда.

— Всегда находят свою смерть слишком рано. Честь не в безрассудстве. У мертвеца нет чести — его дух просто уходит на синие луга, к кострам предков, что горят над головой, когда Белый Волк открывает глаз.

— А…, а в чём тогда честь? — задал я, как мне кажется, правильный вопрос. Мне нужно было понимать мировоззрение этих людей. Чем больше информации — тем больше у меня шансов.

— Настоящая честь и сила в том, скольких ты ведёшь за собой. Скольким помог пережить зиму и великий ветер. Скольких щенков оставил после себя и сколько взрастил. В этом сила, а не в умении махать копьём по любому поводу.

«Он умён, даже очень», — подумал я.

Этот человек явно управлял не грубой силой, даже если ему это было доступно. Он отлично понимал суть социального выживания. Но при этом я замечал, как тяжело он переносит вес своего тела с одной ноги на другую. Охоты, кочёвки, сама жизнь в этом мире не может не оставить след на теле. Эти следы я изучал много десятилетий.

— Я мог бы помочь с травами, — тихонько сказал я. — Я в них понимаю.

Горм посмотрел на меня проницательно, словно пытаясь заглянуть под черепную коробку.

— Это всё? — коротко спросил он.

«Вот как… Прощупывает, насколько я могу быть полезен».

— Нет. Я могу делать всё, чему меня обучат.

Я понимал, что в ближайшее время нельзя вываливать доступные мне знания — эти люди к ним просто не готовы, а у меня нет практических навыков, чтобы реализовать их в полной мере. Да и политическая ситуация в племени была не слишком стабильной. Тут шаг вправо, шаг влево — и копьё под ребро.

— Ладный ответ, — заключил Горм. — Я не слышу духов, как Сови, но знаю одно: тебя ожидает нелёгкое грядущее.

— Оно будет полно испытаний, боли и терзаний. Готов ли ты к ним?

Мне с трудом удалось сдержать кривую ухмылку. После всего, через что я уже прошёл, этот вопрос выглядел риторическим.

— Ты и так знаешь ответ, Горм.

Вождь впервые за долгое время улыбнулся — коротко, одними уголками губ.

— Сови рассказал мне о твоей просьбе. Моя дочь Уна умна, но её наставница Ита… Она никогда не примет того, кто хотя бы каплей виновен в гибели её крови.

Я медленно поднялся в полный рост, превозмогая головокружение, и прямо посмотрел вождю в глаза.

— А что скажет сама Уна?

Горм перевёл взгляд на небо, словно ища там подтверждение своим словам.

— Уна дарована мне самими небесами. Она не судит по тому, что говорят другие, — только по тому, что видит сама. Она уже превзошла Иту, пусть в племени это мало кто признаёт.

Он снова посмотрел на меня, теперь уже с вызовом.

— Если соколёнок сможет дать ей новые знания, научить новым травам… она не отвернётся. А с ней, возможно, и другие со временем откроют глаза.

«Вот как… Выгодный союз. Он тоже хочет использовать меня в своих интересах. Точнее, в интересах дочери. Вероятно, его сильно волнует её положение в племени после того, как Ранд решится на полноценное свержение власти, — размышлял я. — Ну, меня такой союз более чем устраивает!»

В этот момент Сови окликнул вождя. Пора было двигаться дальше.

— Благодарю тебя, Горм, — сказал я, чувствуя, как внутри затеплилась надежда.

Вождь уже развернулся, чтобы уйти, но остановился и бросил через плечо:

— Это не значит, что ты не возьмёшь в руки копьё. Пока рана не зажила, я позволю тебе есть то, что принесли другие. Но когда ты встанешь на ноги — должен будешь вернуть племени всё, что съел в долг. До последнего куска.

Я напрягся. В этом мире не было пособий по безработице. Но я кивнул.

— Справедливо.

Горм ушёл вперёд и возглавил колонну. Мы вновь двинули в путь, и хотя башка всё ещё болела, шаг мой стал на малую толику твёрже.

Помаленьку долина начала сужаться, словно стискивая нас в своих ладошках, и сразу делалось теплее, воздух уже тёк медленнее, становился гуще, почти не продуваемый равнинными ветрами. Мы вышли к предгорью, передвигаясь мимо боров, кои тянулись вдоль подножия склонов.

А я всё глядел по сторонам, не успевая осознать масштаб отличий. Я вроде их понимал, но лично видеть — совсем иное.

«О, лещина… — увидел я густые заросли в подлеске. — А там чего? — пригляделся я. — Да это же горный вяз! Настоящий реликт!» Я понимал, что условия ледникового периода сильно влияют на флору и фауну; я, считай, оказался в ином мире.

Под ногами то и дело встречалась жимолость, сочные вайи папоротников и чудные кустарники, о которых я, сознаться, не имел ни малейшего представления. На самом деле за всё время пути я повстречал десятки растений, которых никогда в жизни не лицезрел вживую. Плейстоценовая растительность была куда богаче и затейливее, чем это можно было представить по сухим строчкам исследований.

Однако мысли мои понемногу отдалились от ботаники. Я вновь и вновь прокручивал в голове слова Горма об охоте. Рано или поздно мне придётся взять в руки оружие. И я осознавал: тут не «прокатит» хитрая ловушка или попытка выдать пассивный промысел за доблесть. Чтобы сделаться своим, я обязан доказать, что я полноценный охотник. А это означает — копьё, дротик и прямой контакт со зверем.

«Ладно… — вздохнул я про себя. — Глянем, на что способна эта молодецкая тушка».

Мысли непроизвольно свернули в другом, но близком направлении. Как я уже рассудил по вооружению, копьеметалку тут ещё не изобрели. А ведь это гениальное в своей простоте устройство: всего лишь палка с упором, которая удлиняет рычаг руки. Местным она не должна показаться каким-то обманом — попросту инструмент, рычаг. Но они и помыслить не могут, сколь результативнее станет бросок дротика. Этой технологией люди будут пользоваться тысячи лет, пока её совсем не вытеснит лук. И то, вероятнее, потому, что закончится мегафауна.

Хотя… Кто мешает мне зайти так далеко и предложить им лук?

И меня неожиданно нагнала тревога. Да такая, какую никогда не испытаешь в обычной жизни, только углядишь в фантастической книге или фильме. Это «обеспокоенность путешественника во времени»: как на будущее повлияют мои решения и само моё появление? Не нарушит ли небольшой «технологический рывок» ход истории? Не создам ли я своими руками доминирующую популяцию, коя выкосит все прочие?

Я имею в своём распоряжении такие знания, что способны совершенно изменить человечество, его облик и культуру, разрушить мир… или создать совершенно иной.

Но окончить мысль я не успел.

Поднявшись на очередной пологий гребень, я увидел далеко впереди тонкий серый столбик дыма.

Наше путешествие подходило к концу. Мы почти на стоянке.

«И скоро начнётся моя новая жизнь…» Эта мысль была так же пугающа, как и увлекательна.

И мне оставалось одно — идти и не останавливаться.

Глава 11

О том, что стоянка уже близко, сообщал не только тянущийся к небесам дым. Постепенно, чем выше мы поднимались, тем больше я ощущал присутствие человека в этой местности: бросая взгляды на оборванные кусты перезимовавших ягод, на взбудораженную подстилку из хвои и мелких ветвей, на пролегающие между деревьев тропы. Всё это были мелкие, но отчётливые детали. Иногда на глаза попадались едва заметные силки, мастерски расставленные в определённых местах — перед кустами папоротников, ягодниками, и самое главное…

— Это же лебеда… — прошептал я, плетясь за волокушами с запряжённым Белком.

Изучая древних людей, любой антрополог — по своему желанию или нет — вынужден изучать многие смежные аспекты. Флора и фауна, окружавшие кроманьонцев и неандертальцев, просто неотделимы от них самих. Они служили индикатором, помощником, спасением. Так и я сейчас, подобно истинному кроманьонцу, заметил такой индикатор.

«Лебеда раскидистая очень любит засолённые почвы. А они довольно редки в такой местности. Потому неудивительно, что именно тут расположили силки. Растительный рацион травоядных крайне скуп на натрий. А ведь он невероятно важен для полноценного функционирования организма. Поэтому у многих животных нет выбора: даже заприметив что-то неладное в окружении, они, скорее всего, решатся на риск, дабы восполнить дефицит. Такая вот дилемма».

А ещё это означало, что недалеко от лагеря есть возможность получить соль. Не самым простым способом, но всё же у этого минерала невероятный спектр применения. А когда мне придётся восполнять всё то, что я съем за время выздоровления, она мне очень понадобится. Как и потом, когда я заработаю себе место у костра. А я его заработаю!

Но я понимал, что до этого ещё очень далеко. И дело не только в ране. Если сейчас середина — конец весны, значит, наступает момент «перехода». Племя пережило зиму, запасы истощились, а животные как раз мигрируют выше, к теплу, к альпийским лугам. Лето для древних людей в такой местности всегда проходит не в низине долины, а далеко наверху. И только осенью, когда животные наберут жирок, когда во влажной долине созреют ягоды и пойдут грибы, племя вновь двинется вниз — чтобы подготовиться к зиме и вновь вернуться на главную, зимнюю стоянку.

Многие, когда слышат, что первобытные люди были охотниками-собирателями и, соответственно, кочевниками, предполагают, что их жизнь была бесконечной дорогой. Неверно. Дорог у них ещё не было. Скорее тропа, только далеко не прямая, а круговая. Кроманьонец не дурак: зачем ему идти «не знаю куда», чтобы «не знаю что»? Нет. Они были кочевниками, но редко выбирались за пределы понятной им территории.

А вот уж тут неискушённый человек вдруг начинает представлять, будто их территория была радиусом десять, двадцать, пятьдесят километров. Ха-ха! Как же! Сотни километров! Ими проходились огромные расстояния вслед за миграцией северных оленей и обратно. Большие загонные охоты. Вылазки на равнину для ритуальной охоты на мегафауну.

Может показаться, что их жизнь была подчинена хаотичным правилам, но всё было как раз наоборот. Они точно знали, зачем и куда идут. И их стоянки были не просто временным лагерем — это были точки, пункты на их пути сквозь естественный жизненный цикл. Зима в предгорьях под защитой пещер. Весна — время пробуждения, подготовки, начало охоты на мелкую дичь: косуль, зайцев. Лето — время забраться выше, на луга, обильно залитые скупым солнечным светом и дающие пропитание хищникам, травоядным и всеядным. Осень — подготовка, время отправиться в новый путь, собрать силы и энергию для суровой зимы.

И каждое племя поколениями искало свой уникальный и эффективный метод сосуществования с этим суровым миром ледникового периода.

— И теперь мне предстоит научиться жить как они, — пробубнил я, тихо глядя, как Ранд вытаскивает далеко впереди зайца из силка. — Научиться всему, что умеют они, — и увидел, как он одним движением сломал зайцу шею и подвесил за лоскут на поясе. — А может, и самому научить их чему-нибудь.

Деревья редели, постепенно влажность ощущалась не так сильно, воздух становился теплее. Мы вновь поднимались всё выше и выше. Но если в прошлый раз мы выбрали весьма крутой, резкий склон, то тут он был очень пологим — до такой степени, что едва ощущалась смена наклона почвы. Но законы долин были неоспоримы: путь вёл нас вверх, туда, где должен был находиться лагерь.

«Интересно, как же он выглядит, — думал я, стараясь сдержать возбуждение. — Наверное, мне стоило скорее волноваться о собственной жизни после встречи с отцом и матерью Руша, но я просто не мог не думать о том, что же меня ждёт. Как они распределяли задачи? Каким образом находились „цеха“? Кто занимался дублением, а кто обрабатывал камень?»

На все эти вопросы у меня были теоретические ответы, зачастую подкреплённые вескими доказательствами, но это не меняло того, что всё это — всё ещё теории.

Хоть мы всё сильнее удалялись от реки, земля периодами становилась довольно влажной. Тогда мы сворачивали, обходя сомнительные участки. Сейчас было время, когда реки наполнялись, таяли массивы горных снегов, и вся эта влага спускалась вниз с гор. Болота также набирали силу и разрастались. И я старательно продолжал выискивать нужное дерево. Хоть шансы уменьшались, но где-нибудь во влажном овраге или низине близ болот я вполне мог его встретить — всё же оно не самое прихотливое растение. Но удача пока всё ещё стояла ко мне спиной.

— А что это? — спросил я, когда увидел, как Сови остановился у берёзы и достал каменный нож. На стволе рос довольно большой… гриб, судя по всему, скорее похожий на опухоль: чёрный, бугристый.

— Чёрный гриб, — ответил шаман.

В памяти что-то заворочалось, но я никак не мог ухватить эту информацию.

— Если высушить, будет хорошо гореть.

— Понял, — кивнул я, делая пометку.

А шаман повернулся ко мне и посмотрел с интересом.

— Как же соколёнок не знает этого? Умеет пользоваться нитью паука, веткой синеягоды, но не знает, как использовать чёрный гриб?

— Я… — тут я внезапно запнулся. Зачем я спросил? Очевидно, что такие базовые, необходимые знания я должен иметь с куда большей вероятностью, чем умение применять травы. — Моя матушка… — начал я, стараясь придать лицу озабоченный вид. Может, свалить всё на удар по голове?

— Сови! — бросил Горм, заметив, что мы остановились.

Шаман махнул рукой, засовывая гриб за пазуху.

— Скажи мне, соколёнок, сколько правды ты сказал, а сколько оставил при себе? — спросил он, зашагав вперёд.

— Мне нечего скрывать, Сови, — серьёзно сказал я.

— Ты говоришь как старик, совсем не по холке, — ответил он, не поворачиваясь. — Кто-то может подумать, что ты позволяешь себе больше, чем можешь позволить.

— Я понял, благодарю тебя, — уклонился я от ответа.

Это был совет. И я его принял, не мог не принять — ведь он был прав.

Я чужак. Дитя. Соколёнок. Я не должен знать больше, чем взрослые мужчины и женщины. Не больше, чем любой волчонок. Мне нужно более осторожно распоряжаться знаниями. Если они почувствуют угрозу, давление или превосходство — они начнут нападать сильнее. И уже не из неприязни, а из страха.

— Сови, а отец Ранда… как он отреагирует на моё появление? — спросил я прямо. На самом деле я просто таил крохотную надежду, что он окажется более разумным, чем его сын.

— Если не убьёт сразу, то хорошо, — ответил шаман без паузы, без тени сомнений, словно говорил о чём-то будничном.

— Вот как, очень обнадёживающе… — И тут он дёрнулся и резко повернулся ко мне.

— Что ты сказал? — спросил он.

— А? В смысле? — не понял я. — Я сказал…

И тут я осознал, что «обнадёживающе» сказал совсем не на их языке. А на чистейшем русском…

— Я имел в виду, это даёт шанс, — попытался оправдаться я. — А то слово… как-то наше племя встретилось с племенем…

Так! Каким племенем?! Срочно! С которым они точно не встречались, но о котором могут иметь представление!

— Племенем Клыкастой Кошки! — выкрикнул я громче, чем следовало.

Естественно, в этом языке не было понятия о видах и слова «кошка», но подходящее слово нашлось — противоположное волку. Похоже, они уже понимали, что поведение и внешний вид кошачьих слишком сильно отличаются от волчьих, чтобы использовать общее слово.

— Он научил меня. Несколько слов, — добавил я.

Шаман ничего не сказал. Молча повернулся и пошёл. Не знаю, был ли он удовлетворён ответом или нет, но вот ударить себя пару раз по губам стоило. То, что я говорил на их языке, означало, что я был из какой-то родственной, может, и далёкой группы. Это хотя бы немного, но сближало нас. Если буду говорить на другом языке, ничего хорошего не произойдёт, уж точно.

А ещё я вспомнил, что в этом промежутке верхнего плейстоцена, скорее всего, всё ещё не вымерли саблезубые кошки — гомотерии. Аж вспомнился эпизод, когда я, уже в довольно зрелом возрасте, назвал смилодона саблезубым тигром. Ох и наслушался я тогда! Так вбили в голову, что тигр и смилодон не имеют ничего общего, кроме того, что оба относятся к кошачьим, и что вообще-то правильно будет — саблезубый махайрод, что вовек не забуду. Хотя и тот же гомотерий — довольно дальний родственник смилодонов. Примерно двоюродный брат. Вот и слава богу. Не хотел бы я, чтобы ещё и этот монстр был где-то в этих горах помимо своего «братца». И даже так поводов для расслабления было ненамного больше. Гомотерии всё ещё оставались размером с африканского льва, благо больше предпочитали мегафауну.

Деревья начали редеть. Стволы становились ниже, кривее, словно какая-то сила пригибала их к земле, а подлесок и вовсе исчез, открывая путь ледяному дыханию ледника. Я вновь ощутил, в какой эпохе оказался. Пришлось стащить снятые шкуры с волокуш и укутаться. Правда, остальных словно ничего и не беспокоило.

Подъём стал круче. Теперь это был не плавный уклон, а полноценный подъём в гору. Мои ноги, и без того ватные, то и дело проскальзывали на опавшей хвое. К физической усталости добавился очередной «привет» от сотрясения. Сначала поплыл горизонт, затем деревья по краям зрения вдруг начали двоиться. Я остановился на пару вдохов, но легче не стало. Тошнота подступила к горлу, а рвать было особо нечем, так что оставалось только задавить позыв и идти дальше.

Рядом послышалось тяжёлое дыхание. Белк поравнялся со мной и заглянул в лицо своими щелочками.

— Как ты, соколёнок?

Жалости в голосе не было. Скорее он прикидывал, дойду я сам или меня тоже скоро придётся класть на волокуши.

В голове промелькнуло короткое и сочное: «Скверно!» Я чуть не произнёс это вслух, но вовремя вспомнил, чем закончилась моя предыдущая языковая вольность. Да и попробуй потом объясни кроманьонцу смысл слова через продукты жизнедеятельности. Хотя… с их фантазией они, возможно, поняли бы быстрее, чем мне хотелось.

— Плохо, — выдохнул я, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не вызвать новый приступ головокружения.

— До стоянки ещё немного. Солнце коснётся горизонта — уже будем меж деревьев. — Белк едва заметно кивнул в сторону перевала. — Там легче станет. Терпи.

Странный он всё-таки. То смотрит на меня как на лишний груз, то вдруг подбадривает. Или я уже настолько плохо соображаю, что вижу противоречие там, где его нет?

«Ага, легче… Встреча с разъярённым отцом Руша — вот именно об этом облегчении я весь день и мечтал».

Я уже хотел решить, что Белк просто по-своему проявляет заботу, когда Горм впереди остановился.

Просто встал посреди тропы и уставился вбок, между редкими, изломанными ветром соснами.

— Поворачиваем, — сказал он.

Белк нахмурился. Ранд тоже остановился и посмотрел туда же.

— Что там, Горм? — Сови первым подошёл к вождю.

— Там. — Горм указал рукой в сторону затенённой низины. — Мне кажется, я видел «каменное дерево».

Сови будто про усталость забыл и сразу стал всматриваться в указанную сторону. Даже Ранд, который секунду назад явно был недоволен очередной задержкой, ничего не сказал.

— Нет там ничего, — через минуту отрезал Ранд, сплюнув на землю. — Я ходил там прошлой весной. Камни и мох. Пустое место.

Горм медленно покачал головой, не отрывая взгляда от низины.

— Духи не всегда открывают глаза молодым, — спокойно сказал Сови. — Идём, раз нас ведёт воля избранника Белого Волка.

Они только собрались сделать шаг, как Ранд рявкнул:

— Горм! — Ранд шагнул к вождю. — Если мы свернём, то придём на стоянку в темноте.

— Мы идём. Вернёмся мы в сумерках или ночью — не столь важно, — отрезал вождь, уже делая первый шаг в сторону от набитой тропы.

Ранду пришлось нехотя подчиниться. А я подметил, что его покорности хватило ненадолго. Я уж думал, что он притихнет на неделю-другую. Ага, куда там. Но и выступить активнее он не мог — он сейчас ранен и вряд ли управится с Гормом. А прибавить к этому то, что в нашей компании никто не поддерживал его желания занять каменный трон, — даже он не стал бы действовать настолько безрассудно.

Я едва передвигал ноги, следуя за ними, и в моей голове, одурманенной болью, бился вопрос:

«Каменное дерево? Что это, во имя духов, такое? Петрофиты? Какое-то особое месторождение кремня?»

Ответов в памяти юнца не было, и сам я не мог понять. Это была другая проблема образного мышления — это могло быть что угодно. Но было ясно, что оно имеет отношение к твёрдости камня и… форме? Другим характеристикам дерева? Или просто какой-то вид дерева?

Что бы это ни было, ради этой находки суровый вождь был готов рискнуть безопасностью отряда и нарушить собственный график. А значит, это что-то особенное.

Мы миновали плотную завесу кустарников и оказались на краю естественной чаши. Это была глубокая низменность, с ветреной стороны защищённая колоссальной каменной осыпью, сошедшей с предгорий.

«Рефугиум», — вспыхнул в голове термин.

Укрытый от ледяных ветров и напитанный влагой из подземных ключей, этот клочок земли сохранил свой микроклимат. И там, внизу, вопреки законам высокогорья, стояли они. Около десятка стройных, крепких деревьев с характерной серой корой и сложными листьями, которые только-только начинали проклёвываться из почек.

— Ясени? — вырвалось у меня.

Так вот что они имели в виду под «каменным деревом».

Я лихорадочно начал перебирать в памяти всё, что знал об их характеристиках. Помнил, что это не самое редкое дерево, но не в таких условиях. Оно любит тепло; где-нибудь на Апеннинах его наличие было бы вполне обычным. А вот тут… тут им действительно повезло.

Потом почему-то вспомнились разговоры с коллегами, которые больше занимались поздними периодами. Мезолит, неолит, Рим — ясень всплывал постоянно. Не то чтобы одно волшебное дерево на все случаи жизни, конечно, но для древкового оружия древесина почти образцовая: тяжёлая, упругая, хорошо переносит удар.

А в учебниках по каменному веку перед глазами стояла совсем другая картина. Ледниковый климат, хвойные породы, всё то, что росло поблизости. Шёнингенские копья на территории Германии возрастом в триста тысяч лет, сделанные из пихты, неандертальское копьё из Лерингена, вытесанное из ели и, кажется, сосны… сосна, ель, можжевельник. Привычный набор.

Я снова посмотрел на ясени, потом на Горма. Выходит, если подходящее дерево всё-таки находили, его не просто замечали. Место помнили. Возможно, возвращались к нему годами.

«Так, спокойно. Один поклон — ещё не система, — одёрнул я себя. — Я даже не знаю, что они собираются с ними делать».

Вождь подошёл к ближайшему стволу и, склонив голову, отвесил дереву глубокий, почтительный поклон.

— Что это за дерево, Сови? — шёпотом спросил я шамана.

— Каменное дерево, — так же тихо ответил он. — Его древесина не знает усталости, она сильнее камня и послушнее кости. Его посылают великие духи только в самые тяжёлые времена. Как дар. Как спасение.

«Как дар. Как спасение…»

Ну да. Для них такое дерево действительно могло быть даром, а не красивым словом. Я уже хотел спросить, часто ли им вообще удаётся находить ясени и что они с ними делают, но Горм что-то коротко сказал шаману.

Сови полез в тюк.

Я сперва решил — за амулетом или чем-нибудь для обряда. Но вместо этого он достал аккуратно свёрнутый кусок бересты. Потом — древесный уголь.

Бересту?

Про ясень я на несколько секунд вообще забыл.

Шаман присел, разгладил её на колене и начал чертить. Первые несколько линий я не понял.

Потом узнал изгиб реки. Кажется, кромку леса. Осыпь. Сови время от времени поднимал голову, смотрел то в сторону долины, то назад, откуда мы пришли, и снова водил углём по бересте.

«Да ладно…»

В антропологии были известны наскальные изображения, которые при желании можно было принять за схемы местности. Споры вокруг них тянулись бесконечно. А здесь старик просто сидел передо мной и рисовал то, что очень уж походило на маршрут.

Картография? Или я сейчас вижу то, что хочу увидеть?

Я подался ближе, но Сови уже закончил. Береста снова свернулась в рулон и исчезла за пазухой.

Затем шаман подошёл к самому крупному ясеню и воздел руки к серому небу:

— Хвала Белому Волку за этот дар! — Его голос окреп, перекрывая свист ветра. — Мы услышали твой голос! Племя клянётся использовать эту силу достойно!

Остальные склонили головы. Даже Ранд. Вот уж от кого я этого не ожидал: минуту назад он готов был ругаться из-за потерянного времени, а теперь стоял вместе со всеми и смотрел в землю.

Значит, ясень здесь и правда ценили. Насколько именно — ещё вопрос, но спорить с Гормом из-за задержки Ранд перестал сразу.

Это дерево даст им хорошие копья. И не одно — здесь целая небольшая роща. Я машинально прикинул, сколько древков можно получить, потом одёрнул себя. Они ещё ничего не рубили, а я уже мысленно вооружил половину племени.

Я тоже склонил голову, главным образом потому, что стоять столбом посреди обряда было бы глупо. И всё же поймал себя на странном ощущении. Я ведь столько лет рассматривал такие вещи через витрины музеев, схемы, фотографии, обломки древесины, следы на камне. А здесь дерево ещё росло. Люди стояли вокруг него. И для них оно было не экспонатом и не «источником археологических данных».

Просто очень нужным деревом. Настолько нужным, что за него благодарили духов.

Мы оставили рефугиум позади. Теперь путь пролегал по открытому склону, где редкие, искривлённые деревья больше не могли сдерживать ледяное дыхание гор. Вечерний ветер стал по-настоящему злым. Мне опять пришлось стащить часть шкур с волокуши и укутаться сильнее. Остальных же ветер словно и не беспокоил вовсе.

Впереди, на широких террасах, начали проступать тёмные пятна боров. Мы держали курс на самый крупный из них — туда, где над вершинами сосен дрожал сизый дым. За кронами деревьев вздымались скальные гребни, испещрённые тёмными провалами. Пещеры. Кажется, я наконец видел саму стоянку.

Место выбрали со знанием дела. Мощный каменный выступ закрывал площадку от господствующих ветров; внизу, почти под боком, находился лес со всеми его ресурсами, а выше уже начинались альпийские луга, куда скоро потянется дичь, а следом за ней — племя. Спуск в долину отсюда выглядел крутым, но вполне проходимым.

Мы проходили мимо ещё одной площадки с бором, когда я заметил движение между стволами.

Сначала решил, что показалось. После того, как деревья недавно двоились, доверять собственному зрению хотелось всё меньше. Я моргнул, остановился.

Из бора вышел волк.

Худой, серый, с опалёнными морозом ушами. Он остановился на самой границе леса и смотрел прямо на нас. Или на меня — так мне, во всяком случае, сразу показалось. Жёлтые глаза не двигались.

Я дёрнулся назад и едва не потянул за собой волокушу.

— Не бойся, соколёнок, — не оборачиваясь, бросил Горм.

Странно было слышать такое от человека, перед которым стоял дикий волк.

Сови шагнул вперёд и встал рядом с вождём, сжав копьё обеими руками. Вот его реакция мне была куда понятнее.

А Горм положил своё копьё на землю.

«Что он делает?..»

Не сводя глаз с волка, вождь полез в поясной мешочек и достал тёмную пластину сушёного мяса. До меня даже отсюда донёсся запах дыма.

«Он его прикармливает?»

Горм двинулся вперёд. Сови — за ним, но чуть сбоку и с копьём наготове.

Волк не убегал. Хвост едва заметно дёрнулся, и всё. Ни рычания, ни оскаленных зубов.

Когда между ними осталось несколько шагов, Горм протянул мясо.

Я, кажется, вообще перестал дышать.

Ещё шаг.

Волк рванулся вперёд.

Я даже не сразу понял, что произошло. Сови дёрнул копьё, каменное остриё вошло зверю в бок, но тот уже оказался рядом с Гормом. Щёлкнули зубы — слишком близко от его ноги.

Горм отшатнулся. В руке откуда-то появился нож.

Следующее движение я почти пропустил: он ударил волка сверху, за головой. Раздался хруст.

Лезвие ножа сломалось.

Волк ещё дёрнулся и обмяк.

Несколько секунд никто не говорил.

— Хороший был нож, — произнёс вождь.

— Этот — не наш. — Сови опустил копьё и брезгливо коснулся туши носком мокасина. — Этот волк от Чёрного. Злой дух.

«Они реагируют так спокойно… Они только что сражались с волком!» — думал я, широко раскрыв глаза.

Нет, я понимал, что для них встреча с хищником — совсем не то, что для меня. Но одно дело понимать это где-то головой и совсем другое — увидеть, как человек протягивает волку мясо, а через пару секунд спокойно обсуждает сломанный нож.

И ведь они были готовы. Горм проверял, подпустит ли его зверь, Сови всё это время держал копьё. Значит, подобное уже случалось? Не обязательно именно так, но…

— Займись им, — Горм кивнул Белку. — Догнать нас успеешь.

Белк коротко кивнул и вытащил свёрток с инструментами — наверное, для разделки. Туша весила килограмм восемьдесят, тащить такую — не лучшая идея. Волокуши снова перекочевали ко мне.

Но я вообще не расстроился, я даже не думал о них. Перед моими глазами только что разыгралась сцена, за которую любой археолог отдал бы правую руку. Я видел контакт. Неудачный, кровавый, закончившийся смертью, но всё же — контакт человека и волка.

«Это оно, — думал я, переставляя ватные ноги. — Начало одомашнивания. Тот самый переломный момент в истории вида, когда человек перестал видеть в волке только конкурента и попытался сделать его частью жизни. Чёрный Волк, Белый Волк… Это не просто тотемы».

До лагеря оставалось всего ничего, но я не мог думать ни о чём, кроме увиденного.

«Самый естественный путь, — думал я, стараясь дышать ровно. — Мы и волки занимали одну и ту же экологическую нишу. Мы оба — стайные хищники. Волки неизбежно крутились вокруг человеческих стоянок, привлечённые запахом жира и обглоданных костей. Для них это была лёгкая добыча, для людей волки могли служить живой сигнализацией. Ни один саблезубый кот не подкрадётся незамеченным, если вокруг лагеря дежурит стая чутких зверей».

Симбиоз строился на жесточайшей селекции. Еду от людей получали только самые лояльные и спокойные особи. Подозрительные оставались голодными на периферии, а агрессивные — вроде того, что только что лежал на тропе, — просто уничтожались. Тысячи лет такого отбора, и вот результат: волк превращается в собаку.

Мои мысли прервал протяжный, многоголосый вой. Он доносился из глубины соснового бора, в который мы только что вошли. Это не был вой хищников, от которого стынет кровь, — в нём слышались нотки приветствия. Или это всё проблемы с головой?

— Дом, — коротко бросил Белк, который расправился с тушей за минуты и уже нагнал нас, теперь с мешком из шкуры за спиной.

«Дом — милый дом», — подумал я и сжал кулаки.

Мы миновали плотную стену сосен и вышли на широкую, защищённую скалами площадку. Воздух здесь был пропитан густым запахом хвойного дыма, жареного мяса и шкур. Впереди я увидел фигуры двух охотников, вышедших нам навстречу. В руках один из них держал деревянный факел, освещавший тёмный бор.

Один из них сразу приковал моё внимание. Он был чуть ниже Горма, но в его жилистом, словно сплетённом из корней деревьев теле чувствовалась пугающая, концентрированная мощь. Лицо было изрезано морщинами, а сбоку спускалась жёсткая коса, перекинутая через другое плечо.

И он сразу подошёл к Ранду.

Молодой охотник неожиданно тут же ссутулился и опустил голову, пряча взгляд. Всё стало ясно без слов. Это был тот самый отец Ранда. Он даже не взглянул на сына как на вернувшегося героя. Его взгляд впился в Горма.

— Где Руши? — Голос Ваки прозвучал низко, с хрипотцой.

Вождь не ответил сразу, словно прикидывая, что сказать.

Затем охотник медленно перевёл взгляд на меня. Я почувствовал себя косулей перед охотником. Его глаза ощупывали мою одежду, мою повязку на голове, мои трясущиеся от напряжения руки на волокушах.

— А это ещё кто такой?

Глава 12

В тот момент мне очень хотелось притвориться одним из окружающих нас деревьев. Взгляд тёмных глаз Ваки медленно осмотрел меня, анализируя. Он задержался на поясе — на том самом, в который всё ещё были вставлены перья. Но затем он всё же перевёл взгляд на вождя.

«А на Ранда почти не посмотрел. И даже не поинтересовался, что у того с рукой», — размышлял я, стараясь успокоить колотящееся о грудную клетку сердце. У меня не было никакой уверенности, что Горм или Сови сумеют удержать этого человека, если он решит меня убить.

«Его кожа темнее, чем у других. Куда ближе к стандартному африканскому оттенку. И его тело тоже. Напоминает телосложение изолированных охотников джунглей».

Я понимал, на что способно такое тело — жилистое, рельефное и довольно компактное в сравнении с Гормом, Белком, да даже с шаманом. Помножить такую конституцию на опыт (который, несомненно, был богатым) — и вот настоящий хищник в человеческом обличье.

А по бокам, между деревьев, начали проглядывать светящиеся глаза волков, отражавшие пламя факела. Они притаились, следили за нами. Ни один не выражал агрессии, но от этого они не становились менее опасными. И, кажется, они реагировали на голос Ваки.

— Ты не ответишь, мудрейший из охотников? — вновь с нажимом спросил темнокожий охотник. Это выражение словно признавало главенство Горма, но одновременно с тем напоминало, что он самый опытный, но уже не самый сильный из охотников.

Другой, второй охотник, держащий факел, молча стоял позади. Я пока не мог предположить, на чьей стороне он окажется в случае конфликта, но он сильно отличался от отца Ранда. Коренастый, широкоплечий, грудь бочковидная. Прослеживались явные признаки более близкого родства с неандертальцами. С учётом очень светлой кожи и рыжих волос сомнений совсем не оставалось. Вряд ли он был родственником Ваки, а значит, теоретически мог тяготеть к стороне Горма.

Наконец, спустя несколько мгновений тягучего молчания, Горм взял слово:

— Твой сын ушёл к предкам, — сказал он без церемоний. Голос оставался твёрдым и спокойным. — Белый Волк призвал его в свои угодья. Он более не будет нуждаться в еде и тепле, не будет страдать от боли жизни.

Вака не спешил говорить. Я видел, как сжались его кулаки, как пальцы добела сдавили древко копья. Сови аккуратно сделал шаг вперёд — на случай, если Вака решится ударить. Я уже видел эту стойку — такую же, как с волком ранее.

— Мой сын ушёл к предкам? Руши умер? — его губы изогнулись в нервной улыбке, словно такой исход был не просто невозможным, а нереальным в своей концепции. Но уголки губ довольно быстро опустились, а между бровями проступила глубокая морщина. — Ты ушёл с моим сыном на Великую охоту, а вернулся без него и двух других охотников? — Я не до конца понял, вопрос ли это, — столь своеобразна была его интонация.

— Того, что случилось, не изменить. Его тело охладело, дух покинул его на пути к предкам, — вновь сказал Горм, будто стараясь донести, что вовсе не шутит.

Вака резко бросил взгляд на Ранда. Тот тут же дёрнулся, сделал шаг назад.

— Отец… — прошептал он.

— Где Руши?! — рявкнул тот с искажённым лицом. — Где твой брат?!

Горм сделал шаг влево, загораживая Ранда.

— Вака, — твёрдо произнёс он, — он мёртв. Твой сын не справился с Великой охотой, но погиб достойно, с копьём в руках. Как и Кудо, и Худ — они бились с Гиеной как настоящие Волки. — На эти слова он сделал иной акцент: он говорил не о животных, а о духах, о символах, которые несут эти слова.

— Мой сын не справился с Великой охотой?! Ты говоришь о моём сыне?! О Руши?! — ревел Вака. Он сделал полшага назад, и копьё немного сместилось. — Почему же я не вижу на тебе ран?! А?! Скажи мне, Горм!

Вождь ответил не сразу. Он вновь взял паузу, даже если это могло ещё сильнее распалить Ваку. Он показывал, что всё ещё главный. Ну, или пытался показать. И при этом решал, что нужно сказать, в каком направлении двигаться. Он мог решить проблему с Вакой очень просто — перенаправить его гнев на меня. И это бы сработало, я понимал.

Но он решил идти другой тропой:

— Мы разделились. Кудо, Худ и Руша ушли вперёд. Мы же подоспели слишком поздно, — он не пытался оправдываться, он сухо констатировал факты. — Когда вышли на равнину, началась буря. Её было необходимо переждать. А когда она закончилась, мы пришли в лагерь и увидели гиен. К тому времени тело Руши уже отдало тепло земле.

— Отец, я пытался… — что-то хотел сказать Ранд.

Но Вака его оборвал:

— Закрой свою пасть, — прорычал он, даже не взглянув на сына. И следом вновь обратился к Горму: — Гиены напали на трёх охотников на равнине? — Теперь он говорил тише, но не менее внушительно. — В бурю?

И тут я понял, что настал тот момент, когда Горму придётся рассказать, почему гиены оказались на той стоянке. Я неосознанно сжался всем телом, приготовился к удару. И просто ждал его.

— Гиен привели чужаки. Племя Сокола. Мужчина и женщина с детьми. Они бежали, буря вывела их к пламени. Там они нашли свою смерть и явили смерть твоему сыну, — Горм не пытался ничего смягчить, он говорил как есть — уверенно, жёстко.

Безумный взгляд Ваки вмиг метнулся ко мне. Боковым зрением я увидел, как волки тоже, словно по команде, нацелились на меня. Послышалось тихое волчье рычание. Внутри всё застыло, похолодело, будто смерть положила мне костяную руку на плечо. Сейчас — всё или ничего.

— И почему он жив? — спросил Вака с таким холодом в голосе, что по спине пробежали мурашки. И спрашивал он не у Горма. Этот вопрос был адресован Ранду.

— Горм не позволил мне… три года… — сбивчиво попытался ответить Ранд.

— Три года?! Что ты несёшь?!

Вака, не дожидаясь никаких ответов, шагнул вбок. Моя нога сама рванула назад, ударилась о волокуши, и я рухнул на них. Волки, словно поняв, что я помечен жертвой, добычей, с немого разрешения Ваки тоже двинулись в унисон. Меня охватил панический, абсолютный ужас перед этим человеком, перед его гневом и силой. И как ни пытался разум взять контроль над телом, я не мог двинуться.

— Я сам убью его! — выплюнул он, собираясь сделать ещё шаг.

— Нет, — жёстко произнёс Горм и выставил руку, преграждая путь охотнику.

— Не смей меня останавливать, — прошипел тот, и его слова сочились гневом, яростью, первобытной болью. — Или я убью и тебя.

— Белый Волк оставил ему жизнь, и ты не вправе её отбирать! — вдруг громко, уверенно произнёс Сови.

Даже Белк выступил вперёд, встав рядом со мной. Вака, словно зверь, метался глазами между нами. Его ноздри раздувались, грудь ходила ходуном. Руки тряслись.

— Вы хотите, чтобы эта тварь жила среди нас? — начал он тихо, но голос становился громче, переходил в крик. — Среди тех, кто растил Рушу, Хада и Кудо?! Он?! Тот, кто привёл смерть к нашим детям?!

— Руша уже не был ребёнком, — сказал Горм. — Как и Хад, и Кудо. Они были мужчинами. Достойными и сильными. И они встретили Белого Волка достойно. И мы отдали ему трёх сильных охотников, ты понимаешь, что это значит? — надавил вождь.

А я тем временем отогнал пелену липкого страха. Увидел на лице Ваки настоящее страдание. Оно несло тот же характер, тот же огонь, что он передал своему сыну. Он желал убить меня всем сердцем. Не унять боль, а отомстить. Пустить кровь тому, кто виновен в смерти его сына.

— Он же не охотник, он ещё дитя, — вклинился Сови. — Соколёнок шёл за отцом, следовал за матерью. Он не нёс беду, а бежал от неё. Страх смерти и дух Гиены гнали его через бурю по Большой равнине, — он говорил мерно, и сам его голос успокаивал. Правда, в данной ситуации это не оказывало достаточного эффекта.

Но я увидел то, чего не видел у Ранда. Вака думал. Он размышлял. Он боролся с яростью. Этот человек не был глупцом — иначе не прожил бы столько лет. И он так же, как Горм, понимал, что я полезен. Просто сам факт моего наличия был полезен.

— Я никогда не прощу тебя, — он посмотрел на Горма, — если ты сейчас же не позволишь оборвать его жизнь, — он шипел, слюна пенилась на губах.

Но он знал, что Горм не позволит. Это была «легитимизация обиды», если так можно сказать. Он создал казус белли против вождя. И главное, Горм, скорее всего, это понимал. Но даже так сказал:

— Мой ответ не изменится. Я не позволю тебе убить его. И каждый, кто попытается, будет отвечать передо мной и племенем.

— Даже если всё племя захочет его смерти? — спросил Вака.

— Не захочет, — сказал Сови вместо вождя.

— Мне явился Белый Волк. Кости сказали своё слово. И волчий вой разлетелся по долине. Волк дал этому соколёнку новое имя. Его зовут Ив — тот, кто живёт. И не тебе вершить его судьбу.

Глаза Ваки всё ещё были налиты кровью, но он не рвался ко мне. Внутренне он уже отступил. Не из-за страха перед вождём или шаманом, даже не из-за Белого Волка. А из-за простого понимания, что Горм прав. Я нужен племени больше, чем Руше нужно отмщение.

— Мне всё чаще кажется, что ты перестал слышать волю Белого Волка, — сказал Вака, глядя на Сови, а затем посмотрел на волков среди сосен. — Ты не понимаешь их так, как понимаю я. Так же, как никогда не поймёшь боль отца, что потерял сына. — А в этих словах в первый раз я услышал скорбь. Настоящую, неразбавленную.

Он повернулся спиной к нам, и я увидел, как дрожат его плечи.

— Ранд, идём, — сказал он и добавил, не поворачиваясь: — Племя никогда не примет этого… никогда. Я… не позволю.

— На всё воля духов. Мы не знаем, что они уготовили нам, — сказал Сови.

— Нет. Я знаю. Даже если духи станут передо мной, я сделаю всё, чтобы он никогда не обрёл достойной жизни, которую потерял мой сын.

И с этими словами он пошёл в сторону костра в отдалении. Ранд шёл позади. Он лишь раз обернулся, мазнув по мне взглядом, который не обещал ничего хорошего.

А я наконец-то выдохнул. Я уже прожил одну жизнь, и в ней было всякое. Но такого страха я не испытывал никогда. И надеюсь, что не испытаю более. Очень надеюсь.

— Тебе повезло, — присел на корточки Белк. — Если не умрёшь этой ночью, значит, тебя и впрямь защищает Белый Волк.

— Очень хотелось бы, — ответил я, вставая.

— Идёмте, — сказал Горм. — Зиф, собери всех в пещере. Я буду говорить.

— Да, Горм, — кивнул коренастый мужчина и побежал в сторону стоянки.

— Не заходи в пещеру, — шепнул мне Сови, немного притормозив, когда мы двинулись. — И этой ночью тебе лучше не спать.

— Да, — кивнул я, принимая сказанное.

«И это будет тяжко. Глаза закрываются, тело нуждается в отдыхе из-за ран и перехода, — размышлял я. — Но шанс того, что меня попытаются убить, наиболее высок именно сегодня. Хотя что я могу сделать, если кто-то попытается?»

Как бы ни было горько признавать, но отпор я дать не мог. Меня можно было просто лишить голоса и отдать волкам, которые голодны с зимы. И никто не скажет, что меня убили. Мне оставалось полагаться лишь на удачу. И мне очень не нравилось, что я почти ничего не контролирую. Пока не контролирую.

Ну а пока фаза прямого конфликта была преодолена, пришло время наконец-то встретиться со стоянкой, с моим будущим домом, с домом наших предков. И как учёного меня будоражила такая возможность. Нет, не просто будоражила — она мобилизовала последние ресурсы моего тела, дабы я мог впитать всё, что только смогу.

Мы прошли границу из сложенных камней, создававших подобие ограждения. Насыпь была невысокой и, вероятно, служила ограничением стоянки, знаком для волков в лесу, что тут не их территория, что это владения людей. Скорее всего, те из волков, кто переступает её, оказываются убитыми. Более понятливые получают отходы после обработки туш. По крайней мере, это была первая теория относительно этой насыпи. А за ней открывалась сама стоянка.

«Так и устроен естественный отбор и первобытная селекция, — размышлял я. — А через тысячи лет благодаря этому появятся первые собаки — с опущенными ушами, покладистым характером. Хотя вряд ли они уже пришли к более плотному взаимодействию с волками, например, к охоте. Всё же дрессировка волка — это даже близко не воспитание собаки. Они звери, дикие звери. Даже если кому-то везло найти достаточно покладистую особь, её воспитание — целый комплекс тренировок и паттернов. Методики вырабатывались тысячи и тысячи лет».

Я вспомнил, как моя Леночка постоянно рассказывала мне о процессе одомашнивания, о невероятной связи животных и людей уже на заре человечества. Она была отличным специалистом в зооархеологии и палеодоместикации. И прекрасной женщиной.

В груди у меня защемило. Некоторые раны не затягиваются даже после смерти.

В желании отвлечься от боли душевной я начал жадно рассматривать каждую постройку, каждую деталь на площадке перед пещерой. Но Сови прервал мой осмотр:

— Ив, жди тут. Мы будем говорить с племенем. Никуда не уходи, за насыпь не переступай, — проговорил он, пока Горм шёл в сторону пещеры, точнее — тамбура из дерева и шкур, вероятно, сделанного, чтобы не впускать холодный воздух в пещеру при входе. — Белк, ты тоже останься с ним.

— Но… — попытался возразить парень.

— Ты не услышишь там ничего, чего не слышал бы до этого, — оборвал его шаман.

— Хорошо, — смирился он.

А шаман ушёл вслед за Гормом. Люди тем временем один за другим тянулись в пещеру — дети, старики. Площадка понемногу пустела. С ними я ещё успею познакомиться. Сейчас хотелось рассмотреть всё вокруг, пока никто не мешал.

— Жрать хочется, — сказал Белк, словно желая завести разговор.

Я почти не услышал.

Перед скальным навесом всё было заставлено, развешано, разложено — настоящее производство под открытым небом, только первобытное. Большое центральное кострище шевелило тенями. Пахло сразу всем: тлеющей хвоей, свежевыделанными шкурами, варящимся костным мозгом. И где-то снизу, из-под этих запахов, тянуло подгнившей плотью с мусорной кучи на склоне.

Глаз сам начал делить площадку на участки — привычка после лет полевой работы.

Слева, под небольшим козырьком скалы — зона разделки. Земля там была тёмной, почти чёрной от пропитавшей её за месяцы крови и жира. На массивной деревянной плахе, служившей колодой, лежали остатки недавней добычи — рёбра и позвоночник молодой косули, и там же — многочисленные инструменты: скребки, ножи и другие орудия. Кости не выбрасывали, а аккуратно складывали в кучу на шкуру — позже их, скорее всего, разобьют для мозга и выварят для жира. Даже само расположение было выбрано с умом — ветер, несущийся по долине со стороны равнины, уносил запах в сторону от площадки.

«Удивительно, что у них в принципе имеется мусорная куча. Насколько известно, кроманьонцы были очень успешны в плане безотходного производства. Использовали всё, что имеется. Таким образом, методом проб и ошибок они и разработали множество техник обработки кости, древесины, шкур», — размышлял я, сопоставляя увиденное с воспоминаниями.

Перед пещерой, видимо, была зона готовки. И не один большой костёр, что главным образом освещал пространство, а целая система очагов. Я насчитал три.

Один, побольше, был явно для готовки: над ним на деревянной треноге висел кожаный мешок — вероятно, желудок, от которого шёл пар: варилась похлёбка с мясом и, возможно, первыми кореньями. Подвешен он был достаточно высоко; при этом рядом, на шкуре, виднелись камни — скорее всего, они использовали комбинированный метод: подогревали снизу огнём и закидывали раскалённые камни. Ох уж эта изобретательность — без гончарного дела!

Другой, мелкий и аккуратно сложенный из камня, тлел, сохраняя угли. А рядом с третьим, над которым не было дыма, сидел подросток и что-то внимательно делал с длинной прямой палкой, периодически поднося её к жару, пока его не позвали в пещеру.

«Выпрямление древка копья над углями, — моментально идентифицировал я технологию, описанную в десятках этнографических отчётов. — А это же… рог оленя?»

Я увидел то самое приспособление, что в своё время вызывало огромное множество вопросов и теорий. Даже считали, что они были «жезлами начальников». Впрочем, новейшие исследования опровергли эту теорию и сошлись на другой. Поэтичного названия инструмент не получил — в основном его называли «приспособление для правки древков», зато название отлично описывало сферу применения. Оно представляло собой кость или рог оленя с отверстием и методом рычага воздействовало на дерево.

«Естественно, прямых веток в природе не особо много», — с усмешкой подумал я.

Справа же находился, видимо, сушильный и обрабатывающий сектор.

На сложных рамах из жердей, связанных, судя по гибкости, сухожилиями, сушились шкуры. Их растянули десятками деревянных колышков — ровно, без складок. Тут назначение было понятно сразу.

Между двумя молодыми соснами натянули жильную верёвку. На ней висели ломтики тёмно-красного мяса и выпотрошенные рыбины. Я сначала машинально назвал это гирляндой и тут же подумал, что сравнение какое-то дурацкое. Особенно после Белкова «жрать хочется».

«Вяленье. Ну да, разумно. И копчение, скорее всего, тоже есть», — подумал я, заметив рядом кучку веток с листьями. С солью сложнее. Здесь её ещё попробуй добудь. Вблизи моря, возможно, всё было иначе.

На соседней ветке висел пучок полыни. От мух? Скорее всего. Просто, зато работает.

Я втянул воздух ещё раз. За дымом, мясом и шкурами чувствовался другой запах.

Смола?

Да. Где-то её нагревали.

Оглядевшись, я заметил в стороне, на самом краю площадки, старую, почерневшую от огня и покрытую изнутри гудроном половинку черепа крупного животного. В нём что-то тёмное и вязкое тихо пузырилось на крошечном огоньке.

«Смолокурня. Клей для наконечников, герметик для сосудов и лекарство. Основа сложных композитных орудий», — меня больше интересовал сам метод работы со смолой, нежели её наличие. До этого я уже осознавал, что она используется — по составным копьям.

Но больше всего меня поразил порядок — чёткое разграничение «цехов». От места разделки к очагам и к сушильным рамам были протоптаны чёткие тропинки. Зоны не пересекались. Камень для обработки лежал кучей у самого скального выступа, в стороне от проходов. Это был лагерь людей, которые безостановочно улучшали технологическую базу, увеличивая шансы на своё выживание.

«И, как известно, эта неустанная тяга к развитию позволит им пережить неандертальцев, что выживали сотни тысяч лет», — с лёгким благоговением думал я, почти позабыв о ране, о Ваке и Ранде, о пещере, в которой, возможно, решалась моя судьба.

Я невольно взглянул на Белка.

— Чего? — спросил он, нахмурившись.

«Да ничего», — мысленно ответил я.

Просто я опять поймал себя на странной привычке смотреть на них немного со стороны. Кроманьонцы. Палеолит. Объект изучения. Хотя вот он, Белк: сидит рядом, хочет жрать, недавно тащил волокуши и наверняка сейчас думает, чего я на него уставился.

И ведь я прекрасно знал, что никакой настоящей границы между нами нет. Те же руки, та же голова. Когда-нибудь такими руками будут держать кисть художника, скальпель хирурга, собирать машины, строить соборы. Доберутся и до космоса. Звучит пафосно, особенно когда перед тобой парень в шкурах, мечтающий о куске вяленого мяса. Но, пожалуй, именно это и било сильнее всего.

Мне самому всё ещё приходилось привыкать к очевидному.

Тут боль в боку снова напомнила о себе. За ней почти сразу вернулись тошнота и головокружение, и весь мой учёный восторг заметно сдулся. Пока я размышлял о будущем человечества, в настоящем меня вполне могли прирезать этой же ночью.

И вопрос для этих людей был куда проще моих рассуждений: полезен я им или только мешаю?

Сколько прошло времени, я толком не заметил. Наверное, около получаса. Из пещеры всё это время доносились голоса — то громче, то тише, иногда несколько сразу. А потом гул оборвался.

Стало так тихо, что я услышал потрескивание поленьев в костре и ветер.

Белк, не выдержав, отправился за вяленым мясом, висящим правее. Да я и сам был бы очень благодарен за кусок мяса.

И в этой тишине из тамбура, закрывающего пещеру, кто-то вышел.

Это была женщина. Ей на вид было около тридцати, но выглядела она старше. Резкие, сильные скулы, заплетённые в тяжёлые косы волосы цвета воронова крыла, выбивающиеся из-под лёгкого капюшона из шкуры. Но смотрел я не на лицо.

На глаза. Гнева или истерики в них я не увидел — только какую-то холодную, уже решённую ярость. В короткой жилистой руке она держала кремнёвый нож.

Она не кричала, по сторонам тоже не смотрела. Смотрела только на меня и бежала — немного вразвалку, по-медвежьи, но быстро, совсем не так, как я ожидал от её невысокой фигуры.

— Ита! — рявкнул кто-то из пещеры, но было уже поздно.

Я успел увидеть нож. Всё остальное как-то сразу ушло в сторону. Усталость пропала, тело среагировало раньше, чем я успел что-либо обдумать. Я шагнул навстречу.

«Главное — нож!»

Её рука пошла к моей груди. Я выбросил обе руки, поймал запястье и повернулся боком, принимая на себя весь её налёт. Нога подогнулась. Каким-то чудом я всё-таки устоял.

Ощущение было такое, будто держу не человеческое запястье, а дубовый сук.

Ита рванулась ещё раз — и тут я уже не удержал равновесия.

Мы свалились в пыль. Как я оказался сверху, потом я и сам толком не понял: успел только прижать её руку с ножом к земле и навалиться всем весом. Ита тут же дёрнулась подо мной, едва меня не сбросив. Я прижал сильнее, и бок сразу отозвался болью.

Она снова выгнулась, пытаясь перевернуться. Плечи, спина, живот — всё работало разом. Я ожидал от неё силы, но не такой. Даже здоровый я вряд ли долго смог бы её удерживать, а сейчас и подавно.

Ита низко рычала. Свободной рукой она вцепилась мне в волосы и рванула так, что перед глазами на миг потемнело. Потом забилась ногами, пытаясь то ли зацепить меня, то ли перевернуться. Я держал её запястье, давил сверху и уже чувствовал, что понемногу сдаю.

— Хватит, Ита! — крикнул Горм.

Она будто не услышала. Продолжала смотреть на меня, и из её губ вырвалось хриплое:

— Мой сын!

Горм оказался рядом. Прижал её руку ногой и выдернул нож.

А затем наотмашь, не резким ударом, а скорее рывком, сбросил меня с неё. Я прокатился по земле и распластался в пыли. Люди выбегали из пещеры, обступали нас. А я смотрел, как Горм — огромный мужчина — едва удерживает эту женщину.

— Зиф! Арт! — бросил вождь, и двое мужчин тут же подскочили, помогая ему.

Я поднялся, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат ноги и расходится боль по телу, заполняя место после отступающего адреналина. А она, подхваченная мужчинами, пыхтела, как зверь. Волосы выбились из косы, но ярость в глазах нисколько не погасла.

Я не винил её. Не мог. Он был её сыном. И я понимал, что меня ждёт. И знал, что нет ничего страшнее гнева родителя, потерявшего своего ребёнка.

А Горм стоял всё на том же месте. Он смотрел вслед женщине и мужчинам. Вслед родителям, потерявшим ребёнка. А затем повернулся ко мне.

— Отныне ты больше не Соколёнок, — сказал он хриплым, уставшим голосом. — Но и не Волк. И, может, никогда им не станешь.

Глава 13

Взволнованный шёпот не думал утихать, хотя — какой там шёпот! Люди говорили совершенно открыто, совсем не беспокоясь о том, услышу ли я. И эти речи лились вязкой, недоброжелательной струёй, окутывая меня беспокойным предчувствием. К нему быстро привыкаешь — после трёх-то безрадостных дней в плейстоцене.

Люди, стоящие у входа в пещеру и около добротных жилищ из весьма толстых жердей и шкур, не сводили с меня глаз.

— Зачем с ними чужак? — долетел до меня клочок фразы. Басовитый голос принадлежал молодому смуглому парню, одному из двоих, что стояли в сторонке. На глаз лет по пятнадцать: рослые, с острыми коленями, но зато по-мужски машистыми плечами. — У нас было три сильных охотника. Три мужчины. А теперь вместо них — этот пернатый?

«Пернатый… По простой аналогии с моим племенем? Толково, ничего не скажешь», — покумекал я про себя. Слово, правда, слышалось иначе — что-то вроде «малой птицы», — но «пернатый» ложилось на слух лучше.

— Нет… Мудрый охотник верно сделал, — послышался дребезжащий голос, что разом остудил юношеский пыл. — Стае мужчины нужны. Особенно когда зимы берут слишком много.

Говоривший спокойно сидел на плоском камне, опираясь на сучковатую деревянную палку. На вид — около шестидесяти. Я даже пересмотрелся: уж больно непривычно было видеть здесь настолько старого человека. Не старшего, не просто пожилого — старика. Настоящего.

«А они сразу притихли. Значит, не просто дед, которого из уважения не перебивают. Сколько же зим он успел пережить? И сколько раз за эти зимы видел то, от чего другие не возвращались?»

Для местных такой человек и впрямь мог знать больше всех вокруг. Хотя, может, я уже опять торопился всё разложить по привычным полочкам. Старик пока только сидел на камне, а я успел придумать ему половину общественных функций племени.

Он неторопливо поднялся, кряхтя и переставляя трость. Подступил ко мне, и в его взоре не имелось той тупой личной ненависти, что я зрел у Ваки или Иты. Лишь безмерное, чуть утомлённое любопытство.

— Аза, — выговорил он, наглядно показывая на свою грудь сухощавой, как пергамент, раскрытой ладонью.

Я призадумался, прокручивая сочетание отдельных звуков в уме: «Аа-за…»

«Корень, созвучный с „началом“, с „памятью“, с чем-то, что бытовало „до“…»

Мало-помалу пришло понимание и возник должный образ: этот мужчина — сказитель, аналогичные были на моей необъятной родине в старые времена, эдакий устный хранитель знаний. Хотя звук слышался так, как обращались к Горму, с уважительным тоном. Нечто подобное существует в китайском, где один лишь тон меняет значение слова.

В обществе, не знающем письменности, такой старец был едва не бесценен. Он — живая национальная библиотека, местный учитель, связующее звено между минувшим и грядущим. Если он прожил в этом чрезмерно суровом мире до таковых лет, значит, племя берегло его как высшую культурную ценность. Или в былом он бытовал куда более могучим человеком и, конечно, не был обделён умом. И глаза у него хваткие, истинно мудрые, не тронутые угасанием лет.

Он потянул руку, подсобляя мне подняться. Его хватка оказалась на удивление жёсткой.

— Аза… — повторил я, отведывая имя на вкус. — Меня зовут…

— Ну разумеется, — кивнул он. — «Живой».

В этот момент к нам подступил Белк. Он повёл себя неожиданно для эпохи, когда слова «этикет» ещё не имелось: наклонил голову в глубоком, уважительном поклоне и тихо сказал:

— Горм…

Я сначала решил, что ослышался.

«Горм?»

Ведь Горм — это… не он. Одно и то же имя? Или вообще не имя? Тоже «мудрый охотник»? Но там же, мнится, пребывал акцент на единственном числе. Хотя с моим нынешним знанием языка я мог услышать там всё что угодно.

Старикан весело сощурился и поднёс палец к краешку своего носа — жест, заменяющий слово «тише».

— Мудрейший охотник в племени один, — протянул он. — И я уже непомерно дряхлый, чтобы таскать данное имя.

Вот тут в черепке наконец лязгнуло.

«Так. Погоди».

Я всё это время, похоже, принимал за личные имена то, что личными именами могло вообще не быть. Или не всегда быть.

Тело словно тут же начало подсовывать мне крохи знаний давнишнего хозяина — ту самую «прошивку», которая иногда всплывала раньше, чем я успевал понять, откуда что взялось.

«Горм» мог быть титулом. Или характеристикой. «Мудрый охотник». Аза ведь только что прямо сказал: когда-то это имя носил он. Значит, его можно передать? Заслужить? Потерять?

Некогда Аза пребывал Гормом, покуда не отдал данное «имя» более сильному и в то же время мудрому. Ранд — «молодой волк», что может обозначать претендента на следующего «Горма». При этом Вака — «сильный охотник», хотя Горм в аккурат говорил, что он второй после Ранда. А это может обозначать лишь то, что статус или имя ещё не передано. С Белком всё проще: он большой и сравнительно прямолинейный — «простой медведь». Они употребляли не цельные слова, а узловые слоги-морфемы, концентрируя из них смысловые конструкции. Потрясающе сложная, образная и в то же время логичная система.

— Не стоит тебе болтать с ним, Аза, — Белк скосился в сторонку, где пропала взбешённая Ита. — Если не хочешь изувечить отношения с «умной женщиной».

А тут он употребил не сокращённое «Ита», а два полных слова, из слогов которых, видимо, и было создано имя.

Старичина черство рассмеялся, оголив истёртые до дёсен зубы.

— Мне уже давным-давно пора к предкам, малец. Страшиться мне нечего, а любопытство — это то немногое, что греет кровь в экие морозы.

Занимательную беседу оборвала подошедшая тётка. Чуждаясь встречаться со мной взглядом, она резко сунула мне охапку выделанных оленьих шкур. Я едва успел подхватить верхнюю, уже поползшую вниз.

— Это тебе, — бросила она кратко и недовольно.

И ушла так же быстро, как появилась.

«Спасибо», — сказал я про себя и кивнул ей вслед. Поняла ли она этот кивок именно как благодарность — чёрт его знает.

Шкуры оказались тяжелее, чем выглядели.

Но тут заговорил Белк:

— В пещеру тебе запрещено. Запомни сразу. Не знаю, как водилось у тебя, но тут — нет, — Белк закачал башкой, и в его голосе не пребывало больше злобы или гневливости, лишь простая констатация конкретного факта. — И в жилища никто не впустит тебя, а если будешь упрямиться, жалеть тоже не станут. Выискивай себе место сам.

— Как скажешь, — пожал я плечами.

Бок тут же недовольно отозвался.

«Будто я ждал чего-то другого».

А потом меня словно разом придавило сверху. Шкуры потянули руки вниз, плечи заныло, да и вслушиваться в чужую речь вдруг стало тяжело. Ещё минуту назад я разбирал слова, жесты, пытался понять оттенки имён, а сейчас мысль была одна:

«Лечь бы».

Просто куда-нибудь лечь и закрыть глаза.

И ведь даже это здесь требовалось сперва самому себе добыть.

Я выдохнул.

Не время плакаться. Срочно соберись — и за работу!

— Туда иди, — Аза показал костистым пальцем на далёкую кромку площадки. Там под скальным навесом утёса рассыпалась «полянка» каменных осколков — неудачных отщепов. — Там болтают с камнем. Ветер будет веять, но утёс маленько прикроет, а шкуры помогут. Да и от излишних приглядов.

Я кивнул, намереваясь поблагодарить старца и поплестись в указанном направлении, но Аза внезапно хватко сцапал меня за локоть. Несмотря на ветхость, его пальцы оказались весьма крепки.

«Каким же немощным чувствуешь себя в сопоставлении с этими людьми, — поразмыслил я. — А в свои лучшие годы? Сумел бы я дать этакому деду отпор?» — задал я себе вопрос, но здесь же откликнулся: «Никак нет, вряд ли».

— Подсоби ему, Белк. Будь мудрее тех, кто не видит далее клюва, — обронил старец Белку.

Это был не приказ, но в голосе раздалось нечто эдакое, что вынудило долговязого парня насупиться, но покориться.

«Занимательно, — заметил я про себя, — какая связь между ними? Почтение к возрасту или нечто пущее?»

Уважение к возрасту… Потенциально, но сомнительно. Всё же, каким бы опытом человек ни располагал, молодость этот опыт никогда не ценит, полагая, что знает всё лучше. Личные связи? Может быть. Или всё же воздействие статуса? Сколько занятных вопросов — и до того немного ответов.

Мы тронулись через лагерь, и я шкуркой продолжал ощущать десятки взоров. Но, приглядевшись к лицам, к глазам этих людей, я осознал: ненависть Ваки не была повсеместной. Большинство глядело на меня с тем зажимистым, чуть осторожным любопытством, с коим человек из далёкой глуши разглядывал бы негра в деревенском магазинчике. Хотя я как бы не больно от них отличался. Но, учитывая обособленность общин, свежее лицо — уже диковинка.

— Тебе повезло, что Горм своевременно добрался, — буркнул Белк, пособляя мне тянуть охапку увесистых шкур. — Ита… У неё норов, как у раненой волчицы. Она вцепилась в своих щенков так, как ни одна женщина в племени не вцепится.

Данные слова вынудили меня задуматься.

«Чудаковато, полностью согласен. Первобытные общины, как правило, слывут некими „коммунами“, где дети — коллективная забота, а материнская привязанность размыта внутри группы. Но Ита… Она дралась за своего сына с яростью, которая была глубоко личной».

Реакция же Ваки, наоборот, ложилась на мою теорию. Он практически проигнорировал раненого Ранда, но впал в безумие из-за кончины Руши. Для него это была не просто утрата сына — это была потеря «инвестиции». Он потратил годы, передавая Руши свой уникальный опыт, сооружая из него безупречный инструмент охоты. Хотя я могу попросту ошибаться — и на самом деле он любил Руши больше, чем Ранда. Хотя мысль об утрате охотника, на которого потрачено немалое число ресурсов, казалась весомее.

— А кто твоя мать, Белк? — спросил я, когда мы приблизились к каменным россыпям.

— Кто? — переспросил он.

— Ну, женщина, что тебя породила.

Он встал и глянул на меня как на тронутого.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Женщина та ушла к предкам, когда духи едва послали меня племени. Я был совсем малым.

— А отец? — не отлипал я, следя за реакцией парня. И отчего-то не чуял какой-нибудь особенной скорби или неловкости при упоминании матушки.

— Отец? — Белк пожал плечами, и в его глазах отобразилось открытое непонимание. — Не знаю. Да и какая разница? Мы все — дети Белого Волка. У меня есть Горм, есть Аза, есть охотники. Этого довольно.

«В самом деле, — пораскинул умом я, раскидывая шкуры на твёрдой, припорошённой каменной пылью земле. — Грани семейства тут размыты. Родство — представление не столь кровное, сколь функциональное. Группа — это целостный организм, где роли значимее родословных древ. Практически все они тут так или иначе доводятся друг другу кузенами или братьями».

Ниша в скале оказалась тесной, но сухой. Пока мы с Белком втаптывали шкуры в каменную крошку, норовя сотворить хоть какое-нибудь подобие мягкости, из потёмок бесшумно выскочил Сови. В руках он держал две массивные, топорно выдолбленные из дерева плошки. От них поднимался плотный, одуряюще ароматный пар.

— Ешьте. Силы нужны для завтрашнего дня, — лаконично бросил шаман и так же неприметно сгинул.

Краткость — сестра таланта. Странно, что он даже духов не упомянул.

Похлёбка была густой: куски жилистого мяса соседствовали с какими-то разваренными, сладковатыми кореньями. Правда, огорчало абсолютное отсутствие соли и специй… Это же насколько я привык к сильным, почти противоестественным вкусам. Но я ел, обжигаясь, с жадностью — до такой степени, что пальцы белели, сдавливая громоздкую плошку. И я ощущал, как жизнь возвращается в тело. Чтобы не сорваться в дрёму раньше времени, я начал рассматривать пространство вокруг, пока Белк залезал вовнутрь и закладывал щели.

Прямо перед моим носом лежал массивный нуклеус — заготовка, от которой виртуозными ударами отделяли заострённые пластины. Рядышком лежали отжимники из оленьего рога и грузные каменные отбойники. Техника была безупречной: всякий скол выверен, любая грань остра как бритва.

— Кто тут трудится? — спросил я, показывая на разбросанные инструменты.

Мне неимоверно хотелось увидеть побольше, научиться этим древним техникам.

— Зиф, — Белк посасывал похлёбку прямо через кромку, то и дело отрываясь от того, чем нужно было заниматься. — Тот коренастый, что помогал Горму держать Иту. Он практически не болтает, всё время держит язык за зубами. Но руки у него… Горм говорит, подобных рук нету ни у кого в племени.

— Он из ваших? Брат? Отец?

— Нет. Горм отыскал его десять зим обратно. Зиф был весь драный, живого места не осталось. На его стоянку — там, где обретаются Снежные люди, — налетел пещерный лев или кто-то ещё похуже. Он один остался.

Я обомлел с поднятой плошкой.

— Прямо как я.

Белк покачал башкой, и в его глазах сверкнул отсвет костра.

— Не совсем. Место, где погибло его племя, было в двух днях пути отсюда, у Змеиного ущелья, выходящего на Великую Белую равнину. Зиф прошёл всё это расстояние один. С дыркой в боку и сломанной лапой. Я до сих пор не смыслю, как ему это удалось. И главное — для чего он шагал так далеко?

Два дня пути… Для раненого одиночки в мире, кишащем хищниками, это было сродни перелёту через океан на бумажном самолётике. Я осознавал это как никто иной. Не будь их со мной — я был бы давным-давно бездыханным. Подобное требовало запредельной воли к жизни. Или какой-нибудь чрезвычайно конкретной цели.

— А в племени есть ещё таковые, как он? Снежные люди? — спросил я, стремясь, чтобы мой голос слышался обыденно.

— Имелись как-то, — Белк пожал плечами. — Старцы болтают, некогда их водилось немало. А сейчас… Взгляни на Зифа, посмотри на Арта. У кого-то плечи шире, у кого-то шкурка светлее. Теперь уже и не разгадаешь, кто Снежный, а кто нет. Мы просто дети Белого Волка.

«Вот как… живой пример теории ассимиляции», — подумал я, прикидывая, сколько таких теорий мне удастся подтвердить. «Да я и не верил никогда, что они могли сгинуть из-за технологического превосходства кроманьонцев или, тем более, быть истреблёнными ими. Нет уж, они прожили на земле порядка трёхсот пятидесяти тысяч лет, переживали множество катастроф и глобальных изменений», — размышлял я и склонялся к выводу, что всё дело в «социальности» сапиенсов.

Неандертальцы известны небольшими группами, в то время как кроманьонцы обитали общинами до пятидесяти человек, а то и больше. Естественно, их общины зачастую были более благополучными из-за универсальности, распределения ролей и технологического опережения, конечно же. И таким образом они просто растворились естественным путём. Недаром же их гены есть и в современном человеке.

«Жаль, что всё сведётся к жалким двум процентам. А ведь у них удивительные характеристики», — цокнул я про себя.

— Завтра повидаешь его труд в деле, — оборвал мои мысли Белк. — Если выживешь, конечно. Вались на шкуры, но не прикрывай глаза уж очень крепко, — посоветовал он и зашагал к главному костру.

Его задача была выполнена. Дальше, выходит, сам.

— И ладно, — пожал я плечами и поёжился.

Забравшись в скальную нишу, я закутался в шкуры. К удивлению, тут было не холодно. Камень ещё держал тепло от дневного солнца.

Сами шкуры пахли травами, старым жиром и немного дичью. Я привалился плечом к камню и вдруг понял, что впервые за чёрт знает сколько времени мне никуда не нужно идти. Вот просто сейчас — не нужно. От этой мысли тело моментально налилось такой тяжестью, что стало страшновато.

Ветер снаружи недовольно свистел у кромки утёса, но в нишу пробивались лишь отдельные холодные струйки. Даже приятно. На секунду я прикрыл глаза.

И тут же открыл.

«Нет. Спать нельзя».

— Нужно обработать рану… — пробормотал я.

Я даже пошевелился, собираясь выбраться из шкур и заняться ею, но на этом всё и кончилось. Руки лежали там, куда я их положил. Ноги тоже. Казалось, кто-то разом вынул из меня остаток сил и заодно забрал желание спорить.

«Вот так и помирают умные люди. Всё понимают, всё знают — и им слишком хочется спать».

Смешно не было.

Рана вполне могла воспалиться, и я прекрасно это осознавал. Только осознание почему-то не заставляло тело шевелиться. Сейчас сон казался важнее. Потом. Хотя бы немного полежать, а потом…

«Нет, какое ещё потом?»

Я раздражённо заворочался и чуть не зарылся в шкуры с головой. Соблазн отгородиться ими от всей стоянки, леса, волков и людей был почти физическим.

Но тут вспомнилась Ита.

Я оставил у лица щель, из которой была видна площадка, костры и тёмная стена сосен. Глупая предосторожность, возможно. Но если кто-то решит окончить начатое Итой, я хотя бы попробую заметить его раньше, чем нож окажется у меня в груди.

Если кто-то решит окончить начатое Итой — я должен увидеть это первым. В самом крайнем случае я собирался попросту вывалиться наружу и начать носиться по стоянке с дикими воплями, надеясь на вмешательство Горма или Сови. План так себе, но единственный доступный.

Близость к серым в лесу и довольно значительное расстояние до основных жилищ вынуждали сердце трепыхаться чаще. Я пребывал на самой периферии — «в прихожей» этого первобытного дома. Изгой среди своих, чужак среди предков.

«Ну-с, первый шаг я сделал, — думал я, ощущая, как веки решительно тянутся друг к другу. — Если доживу до рассвета, это, считай, станет моей небольшой победой, хе-хе, — осклабился я нервно. — И как бы ни было страшно, в этом месте мои шансы на выживание выше, чем в одиночестве. Многократно выше, даже если всё племя тайком пожелает меня порешить».

Где-то в отдалении в лесу завыл волк. Ему откликнулся другой, уже ближе к стоянке. А следом наступила такая тишина, что я мог услышать каждый хруст ветки в лесу, копошащихся жучков в щелях скалы и мехе шкуры, а грохочущее сердце скорее походило на барабан.

Грань между сном и явью истончилась, обратившись в бесцветную вуаль.

И я видел сон.

Я ощущал холодный пот на спине и липнувшую бахтарму. Чувствовал холодный воздух в лёгких. И даже камни под подошвой мокасин.

Видел серые сумерки, бескрайнюю равнину и белые горы. Людей вокруг, других, незнакомых. Немного — десять, двадцать. Видел ту женщину, она прижимала к себе ребёнка с большими ясными глазами. Видел того мужчину, он шагал впереди, и его затылок то и дело окружало белёсое облачко пара. Он постоянно оглядывался.

А дальше камни! Много камней с гор! Оползень рванул стеной грязи, камня и льда, тут же забрав двух соплеменников, они и крикнуть не успели. И мы оказались по другую его сторону, отрезанные от остальных.

Ночь густела, мы рванули в обход, спустились ниже, надеясь пройти под гребнем скалы. Но там нас уже ждали.

Я видел светящиеся глаза гиен в темноте под этим гребнем.

Помню, как мы бежали, как они гнали нас. Эти твари загоняли нас, как табун тарпанов, обрывали все пути и старались измотать, чтобы мы ничего не могли сделать.

Но увидели свет огня, стоянку на равнине. Там были охотники. Мы бежали к ним, кричали, молили духов помочь нам.

Но гиены решили идти до конца…

И тогда возник Руши и другие. Я узнал его лицо. Оно было искажено гневом. И глаза устремлены прямо на меня.

«Он метил не в гиену», — понял я, прорвавшись сквозь образы, нащупав мысль.

Его копьё не было промахом. Он бил в «чужака», который привёл с собой гиен. Это было его последнее желание. Его личная месть перед неминуемой смертью.

Хрусть!

Отчётливый звук ломающегося под ногой бракованного отщепа вырвал меня из кошмара.

Я раскрыл глаза. Дрёму снесло студёной волной. Перед моей нишей, загораживая собой блёклый свет угасающих огнищ, застыл тёмный силуэт. Фигура стояла практически вплотную. Из-за контрового света я не видел лица — только общие контуры.

Силуэт неторопливо нагнулся.

— Нет, — выдохнул я, но удирать было некуда.

Глава 14

Сердце сделало кульбит и на миг застряло где-то в горле. Силуэт качнулся в сторону, лунный свет добрался до лица — и я выдохнул. Совсем не то, чего я ожидал.

Передо мной стояла девушка.

Почему-то после Иты я уже приготовился увидеть очередную кряжистую воительницу, едва ли не с челюстью питекантропа. Но эта была другой. Невысокая, тонкая, без тяжёлых плеч и общей грузности большинства здешних женщин. В неверном серебристом свете лицо вообще казалось почти современным. Я даже поймал себя на том, что несколько мгновений просто рассматриваю её.

Черты мягкие, ещё совсем молодые. Сколько ей вообще? Пятнадцать? Больше? Здесь по лицам возраст определять — занятие неблагодарное. Смуглая кожа, тёмные волосы, заплетённые в множество мелких кос. Глаза тоже тёмные и, что сразу бросилось в глаза, без привычной уже настороженной злобы.

«Вот это уже непривычно».

Да и сложена она была иначе. Не похоже, чтобы дни напролёт таскала туши, жерди и шкуры вместе с остальными женщинами. Хотя я опять делал выводы по нескольким секундам наблюдения. Хорош учёный.

В руках девушка держала небольшой кожаный свёрток, какой-то округлый предмет и несколько небольших мехов.

— Горм прислал меня, — негромко произнесла она.

И, признаться к своему стыду, что-то внутри ёкнуло от этого голоса, от её лица. Она же совсем ребёнок! Что ещё за реакция?! Тебе сколько лет, Дмитрий Васильевич?!

Но что бы я там себе ни думал, сердце лишь ускоряло бой. Я был в теле юноши, молодого парня. Гормоны — это не то, что можно контролировать. Главное, что я могу контролировать то, что делаю и говорю. Но я и впрямь давно не испытывал этого чувства… воодушевления? Прилива эмоций?

«Так! Взять себя в руки, — мысленно приказал я. — Это не то, о чём нужно сейчас думать! Об этом вообще даже думать нельзя!»

На смену эмоциям я начал подтягивать холодный аналитический рассудок. В голове моментально выстроилась логическая цепочка. Ну конечно. Это Уна. Та самая дочь Горма. И тут же всё сложилось. В ситуации, когда я могу умереть этой ночью, лучше попытаться узнать что-то полезное, пока я жив. Да и днём её бы увидели со мной, и вряд ли это хорошо отразилось бы на её репутации. Всё же она ученица Иты, дочь вождя. А если не помру ночью, то рана может дать о себе знать через день-два, и заняться ей нужно было в кратчайшие сроки.

«Молодец Горм, зрит в корень. Да и Сови, скорее всего, приложил руку: без его поддержки вряд ли бы вождь пошёл на это, — думал я, вспоминая, как тесно они были связаны. Удивительное единство духовной и светской власти. — А значит, я должен дать что-то полезное, крупицу знаний, которой она не обладает. Но и не слишком много, чтобы не показаться бесполезным. К тому моменту, как я исчерпаю свой ботанический запас, мне нужно начать заменять его другими полезными сведениями, и чем больше их будет, тем ценнее буду я сам».

Она опустилась на колени у края моей ниши, и от неё пахло не жиром и гарью, а какими-то терпкими травами и хвоей — естественными спутниками любой травницы. Да и общаться с такой куда приятнее.

— Нужно осмотреть твою рану, — добавила она, разворачивая свёрток.

Её голос звучал спокойно и уверенно, как у человека, который привык, что его слушают. Мне пришлось сделать усилие, чтобы воспринимать её не как ребёнка или подростка, а как взрослого знатока трав. В мире, не засорённом информационным шумом, она, сосредоточившись на одном деле и имея достойного учителя, вполне могла быть искусницей высшего разряда. Естественно, только в рамках этой эпохи, экологической ниши и территориальной принадлежности.

Я молча приподнялся на локтях, чувствуя, как лихорадочное напряжение последних часов начинает понемногу отступать под её внимательным взглядом.

— Меня зовут Ив, — начал я, прощупывая её отношение.

— Сови сказал, что у тебя рана в боку и разбита голова. Есть ещё травмы? Какие растения использовал? Как себя чувствуешь сейчас? — не разбрасываясь словами, сухо и чётко задавала она вопросы.

По такому ответу и не скажешь, что она думает. Но, прикидывая, вряд ли она думает обо мне лучше, чем остальные. Скорее даже хуже — она же ученица Иты. И Горм вряд ли смог её убедить, что такой, как я, может обладать уникальными знаниями о травах. Хотя легенда о матери-травнице должна была звучать убедительно. Будем доказывать на деле.

— Переломов нет, только ушибы по всему телу. Бок пробило копьём, наконечник был костяной. Ещё рана на голове, как знаешь, но кость вроде цела. Голову потрясло, сильно отбили, — отвечал я, стараясь подстроиться под её лаконичность. — Из растений… Я использовал мазь на основе какого-то жира, скорее всего с золой костра, каким-то мхом и, вероятно, другими растениями, точно не знаю.

Изъясняться на эту тему было непросто, но я старательно выискивал подходящие слова и ассоциации. По крайней мере, для важнейших понятий имелись нужные термины.

Одновременно с рассказом я распахивал шкуры, обнажая торс и повязку. А она поставила нечто похожее на… Точно! Это была каменная жировая лампа: в небольшой каменной плошке расположился какой-то жир — рыбный или костный, пока не знал, — а в него был опущен фитиль из того же мха сфагнума. Я замер, наблюдая, как она развязала мешочек с какой-то землёй и выудила оттуда горящий уголёк. Преподнесла ко мху и начала раздувать. Огонёк был маленький, ровный и почти бездымный, давая мягкий свет. Она поставила светильник у своего колена и опасливо оглянулась в сторону жилищ. Но стоянка уже затихла: где-то слышался храп, где-то — стоны первобытной страсти. На площадке не было людей; возможно, у самой насыпи имелись патрули, но я их не видел.

— Я ещё использовал сухой болотный мох для повязки. И… — я замялся не потому, что не было подходящего слова, кроме как «сорная трава», а для нагнетания, акцентирования внимания, — снежный цветок с множеством листьев, как перо птицы, — выдал я.

Со счётом в этом времени было не слишком хорошо: больше десяти-двадцати я сам не знал, тем более — тысяча. Поэтому использовал слово «множество».

— Я его жевал и прикладывал к ране. Так матушка учила, она слышала голос трав.

В её глазах впервые с момента появления мелькнула искра живого интереса, быстро погашенная. Подавила любопытство в угоду делу — ничего, ещё есть время. Она лишь кивнула и развернула свой свёрток из тонко выделанной кожи. Внутри лежали аккуратные пучки трав, связанные волокнами, кусок мягкой светлой бересты, небольшая раковина-черпачок, несколько тонких ремешков и что-то вроде плоской каменной чаши. Запах хвои и терпких трав тут же усилился. Мне до боли хотелось поподробнее рассмотреть все инструменты и средства, но всему своё время, это я понимал.

— Ложись на спину раной ко мне. Руку убери в сторону, чтобы не мешала, — скомандовала она так чётко, что я аж опешил. Но послушно опустился на спину и оттянул руку.

Перед тем как приступить непосредственно к осмотру, она омыла руки какой-то жидкостью из одного из мехов. И это было не просто практическое действие — оно явно несло и духовный смысл. Она закрыла глаза и что-то шептала, тщательно обтирая руки.

«Дезинфицирует? Да не может такого быть… Нет, ну теоретически… Но всё равно!» — не мог поверить я. Но чисто эмпирически такое знание вполне могло быть в наличии. Правда, антропология не имела даже представления, что подобные глубинные знания могли иметься в ту пору. Но учитывая, с какими ранами порой выживали кроманьонцы, невольно поверишь. А теперь мне и верить не нужно было — я это видел своими глазами.

— Что это? — спросил я, махнув на мех. Мне обязательно нужно было узнать, что там за средство и как оно работает.

— Вода Жизни, дар предков ради детей, — прошептала она и посмотрела мне прямо в глаза. Я не оторвал взгляда от этих тёмных колодцев. — Разве ты не должен знать, что это? Или Сови и Горм заблуждаются на твой счёт?

«Какая напористая, невероятно… Решила, значит, в таких обстоятельствах устроить мне проверку? — усмехнулся я про себя. — Ну хорошо! Давай использовать все мощности кроманьонских органов чувств и современный анализ».

— Позволь, — приподнялся я и протянул руку.

Она молча протянула мех. Наши ладони соприкоснулись, и я заметил, что её руки совсем не такие грубые, какими должны были быть. Может быть, она не просто так занимается только травничеством? Могут ли быть ещё причины? Всё — позже, сейчас нужно заявить о себе. Я поднёс мех к носу, глубоко вдохнул и ощутил резкий, горький аромат полыни. Уж его было сложно не узнать. Хотя его вполне можно было спутать с пижмой, например. Но наличие этого ингредиента бесспорно было неслучайным.

Насколько я помнил из литературы по палеоэтноботанике и общения с адептами истории фармакопеи, в полыни содержатся довольно агрессивные эфирные масла. Названий не помню, но знаю, что в больших дозах они — серьёзные нейротоксины, а вот в малых — отличное антимикробное и противоглистное средство. Также, вроде, неплохое противовоспалительное.

«А ведь это только первый ингредиент, — подумал я, принюхиваясь. — Тут важнее соблюсти этот сложный баланс. Методом проб и ошибок обнаружить ту самую грань, когда свойства раскрываются эффективнее всего». Я понимал, что в подобных вопросах вообще неопытен, но я знал свойства трав — а с балансом мне уж помогут. Надеюсь…

— Горькая трава, точно, — прошептал я так, чтобы она могла услышать. Её название описывалось как «горькая белая трава, что тянется к небу на мёртвой земле» — весьма образно, — и так же собиралось из слогов в более простую форму.

Следующий вздох рассказал мне новую историю, что с трудом пробивалась сквозь резкость полыни: смолистая, почти бальзамическая свежесть хвои.

— Иглы сосны… — добавил я.

Тоже отличное антимикробное. Растения сами научились выделять такие соединения, которые либо убивают микробную флору, либо подавляют её рост. Бактерии, грибки, насекомые — универсальное средство.

И только сквозь весь этот резкий крик запаха я ощутил аромат, к которому так долго тянулся: тёплый, сухой и вяжущий запах коры ивы. Дерева, что даёт жизнь, — и по странному совпадению так похоже на моё новое имя. Я бы его не узнал, если бы не пробовал когда-то сам. Это было, вроде, на Хангае, в Монголии, на раскопках. У меня тогда началась лихорадка, а «буханка», как назло, сломалась (а ещё говорят…) — и выехать мы не могли, да и ближайший город был далеко. Так меня местные малчиды отпаивали… как его там… Хусны хандай. Уж не знаю, склоняется ли, но это был точно он.

— Кора живого дерева, — добавил я и посмотрел на девушку.

Теперь её вид был куда заинтересованнее. Возможно, я упустил какую-то деталь, но основу назвал верную. И, вероятно, знание состава доступно далеко не всем. Мне это, правда, не сильно помогало, так как пропорций я даже не представлял. Но маленький шажочек был сделан.

Я видел, как она хочет расспросить меня, завалить вопросами. Но она вновь сумела удержаться. Уж не знаю, что именно её останавливало: гордость, моя личность или общие обстоятельства. Но человек разумный — невероятно любопытное создание, в этом его величайшее преимущество. И рано или поздно она не выдержит.

«Прости, деточка. Но мне нужна твоя помощь. И мне придётся использовать твой пытливый разум ради выживания», — стыдливо подумал я. Наверное, стыдиться мне на самом деле было нечего, но всё же что-то шкрябало на душе.

Девушка молча придвинулась ближе и начала осмотр, почему-то начав с головы. Она приставила лампу поближе, и её пальцы коснулись макушки. Сначала она бегло ощупала мою голову, найдя рассечение. Её прикосновения были твёрдыми, оценивающими и, главное, опытными.

— Мир кружится? Дух рвётся наружу? В глазах едино? — спрашивала она, глядя мне в глаза, следя за реакцией зрачков на огонёк.

— Кружилась. Сейчас меньше. Не тошнит. Вижу нормально, — просто отвечал я, облачая слова в кроманьонскую речь.

— Хорошо. Голова крепкая. Кость не разбита, — заключила она.

«Ну, хоть одна хорошая новость».

До бока Уна добралась тут же. Я почему-то ждал, что сейчас она дёрнет повязку одним движением — и вместе с ней оторвёт половину присохшего мха. Но нет. Разматывала медленно, почти возилась. Всё равно в одном месте мох прилип намертво, и, когда он отошёл, я дёрнул плечом и зашипел.

Уна остановилась.

— Больно?

— Уже нет, — соврал я.

Она посмотрела так, будто прекрасно поняла, что соврал, но спорить не стала.

Грязный мох отправился в сторону. Лампа — ближе к боку. Я же смотреть на собственную рану почему-то расхотел. Хватало лица Уны: она то щурилась, то чуть поворачивала свет, потом легонько нажала возле края.

Я дёрнулся снова.

— Там тоже «уже нет»? — спросила она.

Я промолчал.

Что именно она пыталась увидеть, я не понимал. Краснота, опухоль — это ещё ладно. Но в какой-то момент я поймал себя на том, что уже не анализирую её действия, а просто слежу за пальцами и жду следующей боли.

Потом Уна наклонилась почти к самой ране.

И вдохнула носом.

«А-а… вот зачем».

Запах.

До этого всё происходящее почему-то казалось мне неприятным, но вполне контролируемым: рана есть, её лечат, значит, всё идёт как надо. А тут мозг услужливо подкинул совсем другую картинку.

Гной. Мёртвая ткань. Гангрена.

«Так, стоп».

Фасциит ещё вспомни. Сепсис. Чего мелочиться?

Я сглотнул.

«Пусть просто болит. Боль меня вполне устраивает».

— Ты промывал рану? — спросила Уна.

— Да. Водой.

Она на мгновение перестала что-либо делать.

Я уже открыл рот, чтобы добавить, что вода была чистой, и тут же осёкся. Чистой — это какой? Не мутной? Не из лужи? И поймёт ли она вообще, что именно я пытаюсь объяснить?

Пока я соображал, Уна коротко покачала головой.

— Плохая вода может нести в себе духов зловония и смерти. Для промывания нужен вар из живы или добрая зола костра.

«Ну вот. А я ещё боялся, что она меня не поймёт».

— Твоя мазь… — она дотронулась до остатков состава на коже, растёрла между пальцами, понюхала. — Жир барсука.

И замерла.

Потом посмотрела на меня уже совсем иначе.

— Это не твоя мазь.

Вот чёрт. Узнала.

— Я нашёл её в жилище. Там… на равнине, — признался я.

Отец наверняка успел рассказать ей всё остальное. Я замолчал и почему-то начал ждать её реакции, хотя сам не понимал зачем.

Уна не сказала ничего.

И это молчание неожиданно нервировало сильнее вопросов. Мне стало до нелепого важно, что она сейчас решит обо мне.

Девчонка, которой в моей прошлой жизни место было бы за школьной партой. Хотя здесь от её решения и вправду могло зависеть, проснусь ли я через несколько дней.

«Девчонка…»

Мысль неприятно царапнула.

Если считать мои настоящие годы, она могла бы годиться мне даже не во внучки — в правнучки.

«Правнучки?»

Я почти физически поморщился. Почему-то именно это слово показалось чужим. Не неправильным по арифметике — по ощущению. Будто оно относилось к кому-то другому.

Странно.

— Эта мазь земли, её делает Ита, — тихо произнесла она. — И Ита дала её Ранду.

На этих словах моё сердце пропустило удар.

— Я не знал, — сказал я.

Но если честно, даже если бы знал — всё равно бы её использовал. Я не хотел умирать. Как не хочу и сейчас. Каждой фиброй, каждой клеткой этого тела я желал жить. Желал изучить, увидеть этот новый мир.

— Тебе повезло, — заговорила девушка и посмотрела мне в глаза. — Ита спасла твою жизнь. Цени это.

— Обязательно, — ответил я.

— Что за белый цветок с множеством листьев? — вдруг спросила она, поднося мех и собираясь промыть рану.

— Он растёт всюду. Любит жизнь, никогда не сдаётся. Останавливает кровь, если измельчить и приложить к свежей ране. Но если рана глубокая… — я запнулся, понимая, что сейчас скажу нечто важное. — …Его сок заживляет, но если постоянно тревожить рану, он не даст ей сомкнуться изнутри. Нужно, чтобы он действовал внутри, а не снаружи. Его можно настоять на том же жире… — замолчал, понимая, что уже говорю слишком много.

Уна замерла. Она смотрела не на рану, а на меня. В её глазах шла сложная, быстрая работа.

— Я хочу увидеть его, — прямо сказала она. — Если он помог тебе, поможет и племени.

— Покажу, обязательно, — ответил я. — И ещё… много других растений. Матушка научила меня слышать их.

— Я тоже их слышу, — тихо сказала Уна. — Но я не верю тебе.

— Понимаю.

— Никто не верит.

— Знаю. Другого я не ожидал.

— Если Горм и Сови не ошиблись в тебе, — её руки остановились, — научи меня тому, чего не знает даже Ита. А если ты солгал, тебе не жить.

Она произнесла эти слова с невероятным холодом, с ледяной маской, которую ей было не так уж просто надеть.

— Я не прошу тебя поверить мне. Но если ты… поможешь мне, я помогу тебе. Я не так хорош, как мать, но знаю много. И расскажу тебе всё.

Она замолчала и вернулась к ране. Надеюсь, она сделает верные выводы. Нет, она точно их сделает. Она умна, это видно сразу.

«Моя жизнь зависит от молодой девушки. Как же ты докатился до такого, Коробов?» — усмехнулся я про себя. Но ответа на вопрос, естественно, не требовалось.

По мере того как она промывала рану, постепенно отступала боль, сменяясь ощущением прохлады и стянутости. Затем она взяла из свёртка небольшую берестяную коробочку — ну, как бы нечто похожее. Внутри была густая тёмная мазь, пахнущая дымом, дёгтем и чем-то горьким.

— Жир барсука, смола сосны, толчёный уголь и пепел коры дуба, — коротко пояснила она, набирая мазь на палец. — Это не даст духу гнили поселиться внутри.

Но самое интересное было впереди. Она взяла один из тонких, почти прозрачных ремешков из своего свёртка. Это была не кожа, а что-то вроде плёнки из очищенного кишечника животного. Ловкими движениями она обмазала этот ремешок мазью по всей длине.

— Что ты делаешь? — не удержался я.

— Дух раны должен дышать и изливать лишнее наружу, — ответила она, словно говоря самоочевидную истину. — Если закрыть оба входа, внутри начнёт копиться боль и смерть.

Она аккуратно, с помощью гладкой палочки, начала проводить промасленный ремешок через раневой канал — от одного отверстия к другому. Ощущение было странным, но не сильно болезненным. Нет, всё же болезненным! И неприятным!

Закончив, концы ремешка она оставила снаружи. Затем поверх всего она наложила свежий чистый сфагнум, прикрыла его большим листом подорожника и аккуратно, но плотно зафиксировала повязкой из широких полос мягкой кожи.

— Теперь, — сказала она, глядя мне прямо в глаза; её лицо было серьёзно и сосредоточено в свете плавающего огонька, — слушай. Ты будешь лежать три дня не вставая. Не трогать повязку. Не пытаться смотреть. Пить только то, что принесут: отвар из коры ивы для успокоения духа боли и рыбный бульон для силы. Если захочешь посмотреть — позови Белка, он передаст. Буду смотреть только я. И только ночью. Понял?

Я кивнул, поражённый чёткостью инструкций и логикой её действий. Так же эффективно и быстро она обработала рану на голове. Затем собрала свои вещи, но перед тем как уйти, задержалась.

— Ита не простит тебя никогда, — сказала она. — Никто в племени не понимает её. Но я понимаю. И я тоже не прощу тебя.

— Хорошо, — только и сказал я.

Она уже собиралась уходить, как я, к своему же изумлению, добавил:

— Но я не собираюсь с этим соглашаться.

— Что? — обернулась она.

— Ты простишь меня. И племя меня примет. И даже Ранд не сможет убить меня, — выдавал я, словно потеряв контроль. Это что ещё за желание самоутвердиться? Ну не по годам же!

— Тогда покажи, как соколёнок превращается в волка, — в её голосе промелькнула насмешка — не колкая, а изумлённая моей наивностью. — Я никогда не видела птицы, что обратилась зверем с клыками. Особенно когда за птицей уже охотится волк.

Я невольно улыбнулся этой глубокой речи, исходившей от юной девушки.

— Спасибо тебе, Уна, — поблагодарил я искренне.

Она не ответила, просто пошла к жилищам. А я закутался в шкуры и закрыл глаза.

«И впрямь, как птица может стать зверем? — подумал я. — Это что-то из разряда фантастики. Но ведь и я — что-то из того же рода».

Глава 15

Стоянка пробуждалась ото сна медленно, одновременно с тем, как просыпалась сама долина. Сквозь деревья угадывались движения — волки тоже начинали активную жизнь. Многие думали, что они ночные охотники, но на самом деле пик их активности приходился на сумерки и рассвет.

«Ну да, тогда и конкуренция меньше, — думал я, опираясь о скальную стенку и закутавшись в шкуры. — Правда, именно поэтому они — одни из главных конкурентов человека. И поэтому же так тесно с ним связаны, — размышлял я, заставляя мозг работать. — Эх, сейчас бы кофе!» — мелькнула мысль, но, естественно, это была совершенно невыполнимая мечта. Да и не особо практичная.

Я же по дурной привычке проснулся очень рано. Открыл глаза, когда первые тёплые лучи едва касались скальной стены. А ведь стоило отдохнуть, дать телу восстановиться. Но есть настолько закоренелые повадки, что даже в новой жизни и в новом теле от них не избавиться. И главное — заснуть вновь не получалось, как бы я ни пытался.

Ещё и в желудке сосало так, что, казалось, он уже начал пожирать сам себя. Но пойти и стащить кусок мяса я никак не мог: за такое меня могли быстро и легко отправить на тот свет, на котором я и так уже должен был быть. А значит, надо потерпеть. В любом случае без еды меня не оставят. Уна уже должна была доложить своему отцу о том, что я действительно обладаю исчерпывающими знаниями в области трав. А значит, с голоду помереть мне не светит.

Хотя бы боль постепенно начинала утихать. В районе раны на боку всё стянулось и понемногу успокаивалось. Правда, при движениях всё же было достаточно больно. Но у меня имелась возможность не делать резких движений, не бежать куда-то сломя голову и, надеюсь, не отбиваться от разъярённых кроманьонцев.

А голова была и того лучше: симптомы сотрясения мозга постепенно сходили на нет, уже даже не тошнило. Естественно, ещё требовались время и уход, но мне начинало казаться, что дела идут в гору. А когда такое кажется, нужно быть втройне осторожнее.

— А позиция-то у меня занятная, — прошептал я. — Пока восстанавливаюсь, проку от меня немного. Да и мало кто захочет со мной контактировать. А значит, у меня есть время изучить повседневную жизнь племени.

Эта задача была первостепенной: чем больше я изучу и пойму, тем более универсальным помощником стану. Тяжёлой работы я никогда не гнушался — в студенчестве приходилось немало вкалывать, чтобы удержаться на плаву. И руками работать умел: дача — дело такое.

Пока племя ещё спало, я принялся за осмотр ближайшего «цеха». Прямо там, где располагалась моя мини-пещера, находилась площадка по обработке камня. Вся она была усыпана обломками, испорченными заготовками и осколками. Как бы ни была хороша техника ориньякской культуры, без ошибок не обходилось. Но именно эти ошибки, этот плотный каменный ковёр мы называли культурным слоем.

Сначала я обратился к сырью. Оно было отсортировано и классифицировано, насколько эти понятия были приемлемы для данной эпохи.

Справа — крупные, необработанные желваки местного кремнистого сланца: сырьё для черновой работы, тренировки, изготовления грубых отбойников. Ближе к центру — отборные куски того же сланца, но уже первично оббитые: с них сняли корку, наметили будущие плоскости скола. Они были готовы к превращению в нуклеусы. И слева, в отдалении от основной массы, — два куда более интересных и редких материала.

— Так, ну тут два варианта, — проговорил я, рассматривая поближе один из кусков. — Либо это яшма, либо… как же его там называли… — не мог я вспомнить. Всё же я куда лучше разбирался в практичных, более распространённых материалах, а с украшениями держался на некоторой дистанции. — Ах да, медовый кремень. Его вроде ещё «польским» называют, — вспомнил я.

Но к нему я быстро потерял интерес. Рядом лежал куда более любопытный для меня материал.

— Обсидиан, — улыбнулся я, рассматривая чёрные, первично оббитые нуклеусы. — Шедевр природы… — протянул я, беря один из нуклеусов в руки. — Ай! Острый! — тут же воскликнул я, порезав палец о край. — Ну тут уж я сам криворукий.

Я перехватил его поудобнее и безопаснее. Если сколы на других нуклеусах были довольно толстыми, то на этом — тончайшими, почти как перья. Вулканическое стекло имело невероятную структуру, позволяющую добиваться очень тонких отщепов, и они были поразительно острыми. Правда, имелся очевидный недостаток — хрупкость; тут его не стоило даже сравнивать с прочими материалами.

— Но его острота с лихвой компенсирует этот недостаток. Всё же на двух стульях не усидишь, — понимал я.

Обсидиан был отличным материалом для наконечников копий, дротиков, а позже — стрел. Он мог наносить страшные раны, его острота приводила к ужасным кровотечениям, за счёт чего жертва умирала довольно быстро. А позже, в мезолите и неолите, он будет использоваться и для более мирных вещей. Тогда уже станут обыденностью микролиты и составные орудия: серпы для жатвы, гарпуны и ножи с невероятно острой кромкой.

Хотя и сейчас уже создавались односторонние и двусторонние ножи для разделки туш, обычных бытовых дел. Из него же делали скребки и резцы для работы со шкурами, а также украшения и, скорее всего, различные ритуальные предметы. Материал был всё ещё редким, да и останется таким навсегда. Оттого и очень ценным — одним из важнейших товаров на заре масштабной торговли. Но технологии обработки были всё ещё далеки от совершенства.

«Если этого совершенства вообще можно достичь, — подумал я. — А с другой стороны, ресурсы имеются, нет лишь технологий. Если немного подтолкнуть… — я представлял, как сильно способен „подтолкнуть“. — Только нужно осторожно. А то ещё на костре сожгут, а нам такого не надо».

Затем я начал разглядывать инструменты будто заворожённый. Передо мной раскинулся настоящий арсенал первобытного мастера. И я медленно, старательно сопоставлял видимое с тем, что хранилось в памяти. Я ведь мог подтвердить и опровергнуть множество теорий!

И первым я взялся за отбойник-галечник — устройство не больно сложное, просто твёрдый яйцевидный камень. У него были истёртые, лощёные бока, едва не зеркальные. Это следствие бесчисленных прикосновений. А вот рабочие торцы были покрыты выбоинами. Рядом лежали другие отбойники, уже меньше и из разных пород.

— Разная плотность для разных задач, — тихо пробубнил я себе под нос. — Жёсткий кварцит для снятия корки. Мягкие породы — для формирования основной массы нуклеуса, чтобы лишняя вибрация не расколола заготовку раньше времени…

В стороне лежали «посредники». Это были обрезки оленьих рогов с плоскими, разбитыми вершинами. Я взял один, повертел в пальцах. В общем-то, всё понятно: через него удар приходился именно туда, куда требовалось, а риск случайно расколоть край становился меньше.

— Да… точно, — кивал я как болванчик. — Именно этот метод позволяет им снимать длинные ровные пластины. Идеальные для ножей и наконечников.

А дальше показался венец коллекции — «отжимники» для ретуши. Один был крупным, мощным, по-видимому, вырезанным из оленьего рога. На рукояти виднелись анатомические выемки для пальцев, обеспечивающие лучший хват. А рабочий конец был затуплен и слегка обожжён для твёрдости. Этим отжимником буквально выдавливали пласты кремня, отсекали тонкие пластины с острейшим краем.

И отжимники тоже были разных размеров и форм, для соответствующих задач. Ну конечно, было бы странно, если бы одним и тем же инструментом они делали всё подряд.

Завершала набор «наковальня» — плоский кусок твёрдой древесины, обтянутый слоем кожи, чтобы гасить вибрации, — и куски мелкозернистого песчаника, служившие абразивами.

Я взял средний отжимник и медленно, увлечённо ощупал его.

— Поразительно. Такое многообразие техник. Удивительное понимание материала, — качал я головой, стараясь переварить всё это.

Не то чтобы я не знал об умениях кроманьонцев или не видел реконструкций. Да я и сам не раз воспроизводил различные технологии для обучения студентов, но видеть всё это вот так, ощущать в руках — было совершенно иным уровнем восприятия.

— Верни, — сипло, но начальственно сказал голос за спиной.

Я дёрнулся, чуть не уронив отжимник. Живо повернулся и узнал того неандертальца — Зифа, хозяина данной мастерской. Сейчас я мог разобрать его лучше: он был кряжистым, с невообразимо мощными предплечьями, испещрёнными множеством мелких шрамов.

«От каменных осколков?» — подумал я, таращась на рубцы.

Он не выглядел рассерженным — скорее в его глазах читалось грузное, хмурое любопытство.

— Чёрный камень не любит чужих рук, — добавил он, усаживаясь на свой плоский камень и беря отбойник.

«Неужто он наблюдал за мной с момента, как я взял обсидиан? — заподозрил я и почувствовал, как по хребту промчались мурашки. — Я ведь вообще не слышал его приближения, а кругом всё усыпано каменными чешуйками, обломками. Да что там поступь — хоть один камешек под ногой должен был хрустнуть».

— Он жадный, — Зиф кивнул на обсидиан. — Языка не знаешь — кровь заберёт. Нож сделать не успеешь.

Я машинально глянул на порезанный палец. Очень своевременное замечание.

Положил отжимник на место.

— В моём племени говорили, что камень — это застывшее эхо гор. И если бить верно, он отвечает.

Зиф сначала посмотрел на меня, потом зачем-то на камень у себя в руке.

— «Эхо гор»… — повторил он. — Красиво болтаешь.

И всё. Я уже решил, что этим его мнение и ограничится, но Зиф взял кусок обыкновенного кремня и коротко стукнул по краю. Тонкая пластина свалилась на кожаную подстилку.

— Камню слова без разницы, — добавил он, поднимая её. — Руки слушает.

«Оу… не думал, что неандертальцы такие сердечные», — подумал я.

Он протянул пластину мне.

— Я слышал, соколёнок хочет стать волком?

Говорил он заметно иначе, чем остальные. Даже не столько сами слова отличались, сколько ритм. Я сперва подумал об акценте, хотя какой тут, собственно, акцент? Но понимал я его без труда.

— Да, — просто ответил я. — Моё племя… погибло, — уточнил я, но не увидел эмоций на его лице. Наши истории были похожи, и я надеялся, что это вызовет в нём сочувствие.

— Худ, — произнёс он, и я не понял, что это значит.

«Худ… худ… разве не так звали одного из погибших охотников?»

— Один из тех, кто ушёл с Руши? — спросил я.

— Да. Он ушёл. Не вернулся.

Зиф бросил взгляд на пустое место рядом, и тут я наконец связал одно с другим. Скорее всего, Худ работал вместе с ним. Один создавал главные пластины, другой занимался отжимной ретушью. Эдакое мини-производство, каменный конвейер — только без конвейера, естественно.

Я посмотрел туда же, куда и Зиф, и зачем-то сел на свободное место. Может, не стоило. Но он не прогнал.

Сиденьем служил вкопанный в землю плоский валун, покрытый старой, задубевшей шкурой бизона. Стоило устроиться поудобнее, как бок тут же неприятно потянуло. Пришлось немного съехать набок.

Зиф тяжело вздохнул.

Вот пойми его теперь.

— Смотри на локоть, — коротко бросил он. — Сила не в плече.

Он взял массивный нуклеус, устроил его в ладони. Я уставился на локоть — раз уж сказано смотреть туда. И едва не пропустил, что сам Зиф в это время несколько раз приложил отбойник к краю, убрал его, повернул камень и снова примерился.

Только потом ударил.

— Видишь? Здесь площадка. — Он провёл пальцем по краю. — Камень должен быть как крутой берег реки. Если пологий — удара не будет.

Я взял свою заготовку и почти сразу поменял хват. Потом ещё раз. В руке она сидела куда хуже, чем те, с которыми я возился на университетских демонстрациях.

— Угол меньше прямого… вроде здесь, — пробормотал я.

Зиф молчал.

Я ударил.

Клык!

На подстилку шлёпнулся бесформенный кусок.

Зиф глянул сначала на него, потом на меня.

— Плохо.

— Это я уже понял.

— Не понял. В середину бьёшь.

Я снова посмотрел на нуклеус. Ну да. Теорию я знал прекрасно. Камню от этого знания, похоже, не было ни жарко ни холодно.

Я повернул камень, снова примерился. На этот раз отбойник вообще съехал в сторону, и я едва не шарахнул себя по пальцам. Зиф что-то хмыкнул.

— Только не начинай, — пробормотал я себе под нос.

Попробовал ещё раз. Потом ещё. Один скол получился слишком толстым, другой оборвался почти сразу. Возле ног понемногу собирались следы моего высшего образования.

Пальцы ныли. Рука тоже быстро поняла, что на лекциях ей было куда легче.

— Худ… — вдруг заговорил Зиф, не прерывая работы. — Худ не смотрел на камень. Он чувствовал его пальцами. Как чувствуешь тепло костра.

Я хотел уже спросить, что именно он имеет в виду, но промолчал. Зиф продолжал работать и больше ничего не объяснял.

— Я попробую, — тихо ответил я.

Провёл большим пальцем по грани кремня. Закрывать глаза, как какой-нибудь мастер из красивой реконструкции, я не стал — ещё порежусь и совсем опозорюсь. Просто ощупывал край, возвращался назад, снова проводил пальцем.

На одном месте задержался.

Вроде бы здесь.

Я переставил нуклеус чуть удобнее и нанёс удар.

Удар неприятно отдал в пальцы. Я уже приготовился увидеть очередной обломок, но на коже лежала длинная пластина.

Не идеальная. Один край чуть гулял, да и толщина была не везде одинаковой. Но это была пластина.

— Хм, — только и выдал я.

Зиф перестал стучать и подобрал её раньше, чем я успел потянуться. Повертел в пальцах, провёл большим пальцем рядом с краем, потом поднял к свету.

Я ждал, что он скажет.

— Эхо, — наконец произнёс Зиф.

Я невольно усмехнулся.

Он ещё немного посмотрел на пластину и добавил:

— Отозвалось.

Ну вот. Мою же красивую фразу вернул мне. И ведь теперь не поспоришь.

Пока Зиф клал пластину на подстилку, сзади наконец захрустели каменные осколки под чьими-то ногами. На этот раз хоть услышал.

Я обернулся.

Белк.

Только теперь я заметил, насколько стало светлее. Лагерь, оказывается, уже вовсю просыпался: перед пещерой двигались женщины, дети, кто-то таскал шкуры. Мужчин почти не было.

Белк сперва посмотрел на меня, потом на пластину возле Зифа и снова на меня. Выражение лица у него стало каким-то очень нехорошим.

— Уна убьёт тебя, если увидит, что ты не лежишь, — буркнул он. Прежней злости в голосе, впрочем, уже не было. — И Горм тоже. Ему пришлось постараться, чтобы ты остался.

Он подошёл и поставил передо мной деревянную, грубо выдолбленную миску. От неё шёл густой пар, и желудок тут же напомнил о себе.

— Ешь, новый Худ, — сказал Белк.

Вот тут я окончательно сообразил: «Худ» — маленький камень, а «Зиф» — большой.

— И заканчивай с камнем, а то подумают, что ты ранен совсем не так серьёзно, как есть.

— Нет, — буркнул Зиф, глянув на Белка из-под громадных надбровных дуг. — Он понимает камень. Худа нет. Пусть он бьёт.

Белк сглотнул. Спорить с неандертальцем — плохая идея, как по мне. Да и я не против поработать: заручиться поддержкой, возможно, физически самого сильного человека в племени — это не шутки.

— Зиф, ему нужно залечить рану. А потом хоть вообще пусть не слезает с этого камня, — проговорил Белк.

— Я сказал — нет! — в один миг голос Зифа изменился, стал зычным, агрессивным. — Он слышит камень! Будет работать!

И неандерталец начал вставать, расправляя плечи. Белк был куда больше него, но это совершенно не пугало Зифа. Мускулатура и костяк неандертальца были развиты лучше, а само его существо было адаптировано для охоты на мегафауну. И, пожалуй, в этом случае Белк — отличная добыча.

— Зиф, я буду помогать тебе, — сказал я, стараясь успокоить его.

Но он шагнул на Белка, большие ноздри агрессивно раздувались. Пудовые кулаки сжались. Глаза широко раскрылись, упершись в молодого охотника.

— Зиф, не надо! — уже громче бросил я.

Мне не нравилось, как разворачиваются события. Даже если это была возможность, я не хотел зависеть от того, кто не может себя контролировать и чьих намерений я не мог предугадать.

Белк спокойно отступал, шагая назад, но не поворачиваясь спиной. Он не был испуган, но внимательно следил за Зифом, готовый в любой момент отреагировать. И когда его нога вышла за пределы насыпи обломков камней, Зиф немного расслабился.

«Он видит угрозу своей территории? Защищает пространство, которое ему принадлежит? — думал я. — И я… уже в этом пространстве».

Когда Зиф повернулся ко мне, мне стало не по себе. Взгляд был какой-то собственнический. Не злой даже — другое.

А ведь он только что отогнал Белка с площадки.

Я прикинул одно, потом другое и наконец подумал о Худе. Если Зиф и правда решил, что теперь я буду сидеть здесь вместо него… вот это уже плохо. Учиться у неандертальца я хотел. Очень хотел. Но торчать на этой площадке до конца своих дней в качестве нового придатка к мастерской — совсем нет.

И ведь по его реакции не поймёшь, где заканчивается работа и начинается вот это его «моё».

Лучше сказать сразу.

— Я буду работать с тобой, — твёрдо произнёс я.

Лицо Зифа начало расслабляться, напряжение в плечах спало. Я подождал немного и добавил:

— Но прежде я должен залечить раны.

Челюсть Зифа сомкнулась так, что зубы скрипнули. Из глубины его мощной груди послышался глухой, вибрирующий рык.

— Зиф, прекрати пугать Ива.

Зиф дёрнул головой на голос и замер. Ещё мгновение назад он собирался чуть ли не броситься на Белка, а теперь просто стоял, опустив кулаки. Обернулся к подошедшему вождю.

— Шант! — выдохнул неандерталец.

Горм едва заметно улыбнулся.

— Я давно не Шант, Зиф. Я — Горм.

«Шант… — мой мозг привычно зацепился за корень, лихорадочно выстраивая перевод. — Тот, кто видит следы. Имя вождя из прошлого».

Зиф больше не рычал и вообще будто забыл, из-за чего только что разозлился. Горм посмотрел сначала на него, затем на меня.

— Соколёнку необходимо залечить крылья, Большой Камень, — произнёс он, назвав Зифа полным именем. — Пусть он сидит рядом. Пусть смотрит, как ты работаешь, как слушаешь камень. Но сам за отбойник пока не берётся. Кровь на камне — плохой знак.

Зиф сразу закивал.

Вот это я отметил. Со мной и Белком он спорил, а Горму хватило нескольких слов. Никаких возражений, даже хмуриться перестал.

Затем вождь повернулся ко мне. Его глаз, окружённый сетью морщин, несколько мгновений внимательно меня разглядывал. Но я стойко выдержал этот взгляд. Уж у меня опыта на две его жизни наберётся.

— Не стоит обращаться к тому духу, чьей природы ты не понимаешь, Ив, — произнёс он, явно намекая на дикий нрав Зифа и его обособленность. — Тело твоё ещё слабо. Скоро придёт Сови, он должен осмотреть тебя.

Я послушно кивнул. Спорить с Гормом сейчас было бы верхом глупости — да и смысла в этом не имелось. Свои желания и страсти я уж подавлю. Даже наблюдать за такой работой — одно удовольствие. Но то ощущение… когда камень раскололся под нужным углом, откликнулся на мои намерения… оно и впрямь было приятным.

— Хорошо, — ответил я.

Вождь кивнул Белку, который всё это время стоял чуть поодаль, внимательно наблюдая за сценой.

— Белк, собирайся. Отправишься с Рандом и Вакой. Пойдёте к верхним тропам. Скоро племени подниматься — нужно наметить путь.

«Так значит, скоро миграция выше, на альпийские луга, — осознал я. — Точно, сейчас как раз самое время подготовки. Но стоянку ещё не сворачивают, а значит, пока идёт период разведки и планирования».

Белк коротко поклонился и быстро направился к жилищам. Я проводил его взглядом. И как же мне хотелось пойти с ними! Посмотреть на настоящую охоту, увидеть слаженную работу группы, понять тактику… Правда, с Рандом и Вакой я, скорее всего, пойму это в роли жертвы, поэтому лучше пока укротить свои желания.

Но Горм, словно прочитав мои мысли, положил руку мне на плечо.

— Тебе пока не стоит отходить слишком далеко от Зифа, — добавил он.

И тут до меня дошло. Я понял, почему старик Аза отправил меня именно сюда, под защиту этого угрюмого неандертальца. Понял, почему Горм так сразу отправил Ранда и Ваку на охоту.

«Они продумывают дальше, чем я предполагал. Намного дальше…» — осознал я.

Благо тут, на площадке неандертальца, я был в относительной безопасности. Никто из желавших мне смерти добровольно сюда не сунется. Зиф — это уже не мелкий юнец. Неандертальцы априори были физически сильнее любого кроманьонца. А он не любит гостей.

Я глянул на здоровяка, который опять склонился над нуклеусом, и на удаляющуюся спину Белка.

«Выживание ведь — это не только быстрые ноги и острые копья, — рассуждал я. — Это ещё и способность использовать тех, кто сильнее тебя самого».

Глава 16

Сови окончил обследование раны на моём боку. Его сухожильные пальцы бережно прощупали кромки повязки и, не отыскав повода для волнения, двинулись к моей черепушке.

Сейчас он выглядел по-другому. Старец поменял вчерашнее простое одеяние на какое-то ритуальное облачение, и это превращение заставило меня непроизвольно подобраться. Теперь передо мной стоял не просто Сови — передо мной стоял Шаман, подлинный и величавый религиозный деятель. На его плечах лежал тяжёлый мех волка, украшенный десятками костяшек, которые при любом движении издавали звучный костяной шорох. Шею плотно усеяли бусы из пёстрых камней.

«А вот и потребитель „медового кремня“ и яшмы», — решил я, глядя на него.

Особенный интерес вызывали его волосы, заплетённые в тугие косы и утяжелённые причудливыми деревянными дощечками. Тончайшая резьба на них складывалась в рисунки и символы, смысла которых я не знал. Но самым занимательным был его лоб — густо смазанный охрой, он ярко поблёскивал на солнце, превращая лицо старика в подобие ритуальной маски. Казалось, под этой границей его взор сделался ещё более острым, видящим меня насквозь.

Но сколько бы величия он ни внушал, я осознавал, что он лишь человек. Пускай и крайне неглупый, и довольно хитрый. И это было моё преимущество. Я не был подвержен его духовному воздействию. Правда, иные, вероятно, были. Хотя тот же Ранд уже ставил под сомнение его вес в качестве шамана.

— Уна отменно поработала, — произнёс шаман, едва заметно кивнув собственным мыслям. — Пожалуй, даже Ита этак не сумела бы.

— Согласен, — ответил я, ощущая, как биение в виске утихает под его пальцами. — Она знает своё дело.

Сови осклабился, и в его глазах блеснул плутоватый огонёк.

— Наверное, это потому, что соколёнка не жаль. Можно попробовать свежие способы, какие Ита воспрещает.

Я замер. Холодок промчался по хребту.

— В смысле? Она такое ещё не делала? Она… упражнялась на мне?

Шаман только покачал головой, не прерывая обследования.

— Уна — разумная девушка. Она зрит то, чего иные не наблюдают.

«Она в самом деле неглупая, — подумал я про себя. — Поразительно толковая для настоящей эпохи. Очутись она в моём времени, могла бы стать нейрохирургом или выдающимся биологом. Или нет. Ведь талант — это едва лишь часть успеха».

— Ещё и красивая, — внезапно прибавил Сови.

Я опять затих, ощущая, как предательская краска заливает лицо. Старина Коробов, Дмитрий Васильевич, кандидат наук — а полыхает как шпингалет!

«Взять себя в руки! Это же просто-напросто гормоны желторотого тела! — выругался я внутренне. — Что за несуразное стеснение?»

Но память услужливо подбросила воспоминание о её касании. У неё на самом деле были ласковые ручки. Чересчур изнеженные для барышни этой поры истории человечества. Даже Ита, при всём её статусе, была мощной, жилистой, несомненно привыкшей к труду. Но Уна была другой. Не может быть, чтобы она занималась только травничеством; каков бы ни был престиж Горма, этим всё не объяснишь. Должно было быть что-то ещё.

Я решил зайти издали, пока старикан ощупывал мою башку.

— Разве стоит говорить мне такое, Сови? Уна ведь… она ведь принадлежит Ранду? Или он на неё глаз только положил?

Пришлось постараться, чтобы найти меткое выражение. Хотя с их образным мышлением я, полагаю, ещё «натрескаюсь» фразеологизмами.

Шаман испустил сухой смешок.

— Принадлежит? Ни одна женщина тут никому не принадлежит так, как ты полагаешь, Ив. Видал я такие племена, правда, не думал, что Соколы тоже из тех, — посмеялся старикан. — Хотя Ита выбрала Ваку единственным партнёром, правда, он не делит её охот. Уна сама решает, с кем водиться, а с кем нет. А уж что выдумал себе Ранд — это уже его дело. Но не любой плоти суждено поладить, — строго добавил он, словно намекая, что поголовной свободы нравов тут нет. — Воля духов порой бывает безжалостной, точно как воля мужчины.

Я мысленно кивнул. Логично. В обществе этого типа часто предполагают промискуитет, хотя я уже видел здесь отчётливые зачатки института семьи. Но это не было «беспорядочным смешением», о котором говорил Льюис Генри Морган. Антропология моего времени давно пришла к мнению, что полных «общих гаремов» никогда не существовало. Везде есть табу, правила и системы родства. И, видимо, Сови — один из тех, кто следит за соблюдением этих правил.

Но я как пришлый, по сути, был самым «лакомым куском» — кровью извне, тогда как остальные здесь наверняка были в той или иной степени родственниками. И потому подтекст я ощущал в полной мере. Он буквально… тыкал меня в определённую сторону.

— Но Ранд и впрямь вряд ли захочет делиться Уной с тобой, да и её не спросит, — теперь уже без смеха сказал шаман. — Волк гордый, добычей делиться — не под стать хищнику. Добычу он привык отбирать, — продолжил Сови. — Но Ита… Ита никогда не позволит Ранду сделать ребёнка с ней.

«Ха, как мы скоро перескочили к дитяткам. Ну да, здесь представление „секса“ нераздельно с „рождением детей“. Даже понятия такового нету. Или я его не знал», — раздумывал я.

— Отчего не разрешит? Они родные… — сложно было подобрать аналог слову «родственники», но я сумел: — Общей плоти?

Кажется, шаман сам подводил меня к нужной теме.

— Ита похожа на медведицу, что бережёт своего детёныша, — перевёл дыхание Сови. — Она не зрит, что детёныш уже заделался истинным медведем. Но с Уной всё не то. Она не должна была жить.

Сови замолчал и какое-то время разглядывал землю между ног.

— Её жизнь — дар. Может, отсрочка, — сказал он наконец. — Ита думает, проклятье осталось. Сидит в ней.

— Почему?

Старик потёр ладонью свою грудь.

— Уна была совсем малая. Много зим назад. Сначала жар — большой, дурной. Она лежала под шкурами и всё равно говорила, что холодно. Потом стала дышать вот так…

Он втянул воздух. Получилось хрипло и неприятно. Потом ещё раз, уже короче.

— Ночью хуже. И кашель. Ита носила её на руках, Сови сидел рядом. Мы думали — не доживёт до света.

Последняя фраза заставила меня немного иначе взглянуть на старика.

— А мокрота была?

Сови нахмурился. Самого слова он, конечно, не понял.

Я показал на рот:

— Когда кашляла. Что выходило?

— А. Глина. Тёмная. Липкая. Иногда рыжая.

«Так… высокая температура, озноб, одышка, кашель. Рыжая мокрота».

Я машинально потёр подбородок.

«Очень похоже на пневмонию. Хотя по рассказу шамана диагноз, конечно, не поставишь. Но если он ничего важного не перепутал…»

— Ита говорила, это части духа? — спросил я.

Сови кивнул.

— Дух Холодной Пещеры выходил из неё. Так Ита думала. Потом Уна перестала гореть. Начала есть. Встала. А Ита решила, что дух ушёл не весь.

Ну вот. Теперь стало понятнее, откуда вообще взялось проклятие.

А сам случай был, мягко говоря, неприятным. В армии на зимнем полигоне и мне довелось повстречаться с воспалением лёгких. Тогда долго в лазарете провалялся. И даже при наличии антибиотиков было тяжело. Здесь же — холод, сырость, ни нормальных лекарств, ни диагностики. Ребёнку хватило бы совсем немного неудачи.

Шанс, что ребёнок переживёт такое без лекарств, стремился к нулю. Однако Уна каким-то образом выжила.

— Ита опасается, — еле слышно сказал Сови, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Она верит, что дитя Уны принесёт это проклятие в мир. Что злой дух, не сумев забрать мать, затаился в её чреве и дожидается.

«Ну-с, какими бы разумными они ни были, какой бы эмпирический опыт ни имели, они всё ещё древние люди, ведомые суевериями и неорганизованным анимизмом, — понял я. — Подобное восприятие — стечение факторов и глубоких личных страхов, наложенных на общественную культуру».

Шаман удручённо выдохнул. В этом вздохе я услышал то, что он не решался произнести вслух: Сови понимал, что Ита ошибается.

Я же в этот миг подумал ещё об одном факте, который упоминали чересчур часто. Об ужасающем факте этой эпохи. Детская смертность в палеолите — суровая жатва, забиравшая до половины всех рождённых в первые пять лет жизни.

«Обезвоживание от тривиальных желудочно-кишечных зараз. Та самая пневмония и тяжёлые респираторные болезни. Заражение крови от всякой царапины, что могла стать последней. И это не говоря о травмах, истощении и авитаминозе… — это была суровая статистика. Истина древней жизни. Если с травмами я пока ничего поделать не смогу, — рассуждал я, — то с прочим… Боже, элементарная гигиена, кипячение воды и знание определённых особенностей течения болезней могут урезать эту смертность вдвое».

Я мог спасти десятки детей, которые в противном случае были бы обречены. Но тут же по затылку стукнула студёная мысль: а имею ли я право? Не нарушит ли моё вторжение естественный ход событий? Если население племени круто вырастет, хватит ли им дичи в этой долине? Не приведёт ли моё «милосердие» к голодной смерти всех через десять лет?

— Ты много раздумываешь, Живой, — оборвал мои мысли Сови, назвав меня полным именем. — У тебя глаза делаются прозрачными, как лёд, когда дух уносится вдаль. Раз думаешь — значит, будешь жить.

Он поднялся, отряхивая колени от каменной пыли.

— Уна — хорошая девушка. Но… особая. Ита болтает о ней много слов, которые жалят как мороз, но всё равно сберегает её по-своему.

Да, на этой девушке лежало клеймо «проклятия» — суеверие, что ограждало её от племени. Этакая практика не сгинет даже в моём времени по отношению к определённым людям. Это поясняло её обособленность, её изнеженные ручки и тот необычный интерес, с которым она глядела на меня. Мы оба были для этого племени «неправильными». И это могло нас свести. Ведь она тоже добивалась своего законного места. А стать лучшей целительницей — надёжный путь.

— Ей тяжко, — подтвердил я, глядя вслед уходящему шаману.

— Немного кому тут просто, соколёнок, — бросил он через плечо.

Он ушёл, оставив меня один на один с Зифом, который всё это время продолжал методично оббивать нуклеус, словно мы были лишь докучливыми мухами. Я взглянул на свои руки. Они были юными, сильными, но за ними стоял ум человека, который знал, как одолеть «злых духов» пневмонии. Осталось принять решение — стоит ли вскрывать этот ящик Пандоры.

— Эх, прежде чем думать о моих возможностях, стоит хотя бы стать полезным для общины, — прошептал я, глядя, как охотники шли к границе стоянки.

И самым простым вариантом была охота. По популярному представлению, которое кочевало из одного учебника истории в другой, первобытная охота была изнурительным многодневным марафоном. Но это было отнюдь не так.

«На самом деле, — размышлял я, наблюдая, как фигуры Белка, Ранда и Ваки переходят насыпь, — всё куда прозаичнее».

Исходя из этнографических наблюдений, повседневная охота занимала от двух до восьми часов — своеобразный «рабочий день» с гибким графиком. Конечно, это не относилось к масштабным загонам мигрирующих табунов или осенней страде. Но в настоящее время, в межсезонье, жизнь казалась практически размеренной.

«Уйти утром и воротиться к полудню с парой косых или косулей — весьма комфортно, — ухмыльнулся я про себя, ощущая, как солнце начинает печь темечко. — Если бы ещё на этой „работе“ не было такого высокого риска заработать рогом в брюхо или попасть в лапы к пещерному льву, то вообще золото, а не работа! Престижно, на свежем воздухе, и социальный пакет в виде первого ломтя мяса прилагается».

Остались, конечно, и те, кто охранял лагерь, да и старики тоже, но я их пока не видал. Может, спали, а может, обсуждали планы перехода. Стоянка теперь принадлежала женщинам, за исключением нашего отчуждённого лоскута земли. Мне не оставалось ничего, кроме как наблюдать за течением жизни.

Я видел, как несколько женщин двинулись следом за охотниками, только не с копьями, а с плетёнками. Наверное, они занялись тем, что на чёрством языке науки именовалось «собирательством», а на деле было тяжкой и нудной рутиной, обеспечивавшей общину немалой долей снеди.

Чуть далее по склону занимались вторичной переработкой продуктов охоты. Три женщины, присев на корточки, обрабатывали шкуры.

— Вж-жих… вж-жих… — скребки из камня вгрызались в мездру.

Они действовали широкими движениями от плеча. Увесистые шкуры были растянуты и прибиты колышками к земле. Бабы вкладывали вес своего корпуса в каждое движение, соскабливая остатки подкожного жира. Работа грязная, липкая, но остро необходимая: паршиво очищенная шкура загниёт при первой же сырости. Я подметил, как одна из женщин — пожилая, с лицом, похожим на сушёное яблоко, — время от времени втирала какую-то кашицу.

«Мозги и печень, — припомнил я. — Жиры и натуральные эмульгаторы, которые сделают кожу мягче и податливее».

В середине площадки, у основного костра, царила иная атмосфера. Две девушки занимались «каменным кипячением». Я заворожённо следил, как они длинными деревянными щипцами вынимали из углей раскалённые голыши. Один за другим они опускали их в большущий кожаный мешок, наполненный водой.

Ш-ш-шух!

Пар вскипал белым облаком, и до меня доносился дух наваристого бульона. В мешок летели кости, коренья и сушёное мясо. Камни отдавали своё тепло и тут же заменялись новыми.

«И всё же надо непременно добыть соль… — подумал я, припоминая вкус пустой утренней похлёбки. — И, хорошо бы, специи».

На самом деле я понимал, что это излишества. Особой надобности в них не имелось, но я старался оправдать это потребностью в натрии и калии. А специи… многие из них обладали лекарственным эффектом, как тот же можжевельник. Но в этой местности их, скорее всего, было негусто.

На верхних террасах дети колотили хворостинами по развешанным шкурам. Бизоньи, лошадиные, волчьи — целые полотнища меха дёргались на шестах, а из них летела пыль.

«Так, проветривание. Просушка. Что-то вроде генеральной уборки, — отметил я. — И солнце заодно делает своё дело».

Один мальчишка слишком разошёлся и получил от соседки хворостиной по ноге. Завопил, попытался ответить — через секунду они уже гонялись друг за другом между шкурами. Нормальные дети. Хоть десять тысяч лет назад, хоть сорок.

Между ними пробиралась женщина с вязками сухой травы. Часть заносила в жилища, часть бросала возле входов.

«Полынь? Чабрец? — я втянул носом воздух. — Похоже. Подстилки освежают, заодно насекомым жить веселее не становится».

Сначала всё это и правда выглядело довольно спокойно. Обычное утро: кто-то скребёт шкуры, кто-то варит еду, дети носятся под ногами.

А потом я присмотрелся.

Спина одной женщины почти не разгибалась. У другой пальцы на правой руке были так искривлены, что я невольно задержал на них взгляд. В тени утёса сидел старик и кашлял — тяжело, с хрипом, каждый раз сплёвывая что-то себе под ноги.

Та самая «чёрная глина».

И ведь никто вокруг даже не оборачивался. Видимо, привыкли.

Женщина со шкурой наконец отложила скребок, распрямилась, поморщилась и села. Я уже решил, что хоть она-то сейчас отдохнёт, но через несколько секунд в её руках появились какие-то волокна. Начала что-то плести.

«Ну да. Конечно».

— Ха-а… — Зиф рядом со мной испустил короткий, удовлетворённый рык. Он закончил формировать очередную площадку на нуклеусе.

«Я ведь в самом деле могу помочь им. Сделать их жизнь лучше. А возможно, и стать чем-то большим…» — наконец я начинал клониться к одной из сторон извечной дилеммы. И, похоже, я избрал сторону.

— Зиф, — кликнул я.

— Что? — буркнул он, обернувшись.

Уже сейчас можно было сказать, что возникает рассвет ориньякской культуры. Но всё ещё с префиксом «прото», как и этот призматический нуклеус. Зиф уже применял ударную площадку и даже практиковал отжимную ретушь. Но эффективность была куда меньше — по простой причине одностороннего отщепа. Он следовал от одного края к другому, оббивал так называемый фронт, но обделял вниманием прочую часть.

«По сути, эта технология уже существует, но ещё не вошла в повсеместный обиход, — оправдывал я себя. — Технологии чересчур медленно разносятся. Но призматический нуклеус в разы повысит результативность труда и снизит потерю важного ресурса».

Я непроизвольно пробежался глазами по бесчисленным обломкам камней.

— А что, если… — начал я, но всё ещё не осмеливался.

«Да хватит уже раздумывать! Делай! На стоянке Фумане в этом регионе уже находили пластинки Дюфур! А здесь всего лишь форма нуклеуса!» — мысленно кричал я сам на себя.

— ЧТО?! — уже громче, распаляясь, спросил Зиф.

— …Что, если идти назад к той форме, которой он был? К той, что ближе к его духу, — я показал на далёкие горы, — к форме горы. И оббивать камень со всех сторон, не обижая его вниманием.

Зиф насупился, словно заподозрил, что я собираюсь поставить под сомнение его профессиональные навыки. Но потом поскрёб башку, кинул взгляд на один из подготовленных нуклеусов в форме цилиндра, взял его и поставил перед собой.

Звеньк!

Кусок кремня отбился, и на этом месте появились свежие грани для удара. Зиф глянул на меня.

— А теперь просто следовать по… — я описал пальцем круг, — и тогда понемногу камень снова станет горой.

Неандерталец глянул на нуклеус. Следом откололся новый отщеп.

Собственно, в этот момент и начался настоящий рассвет ориньякской культуры.

«Надеюсь, я не слишком сильно повлияю на ход истории…» — подумал я, и что-то внутри съёжилось.

Глава 17

— Тебе же сказали: не стоит отходить далеко, — причитала Уна, словно с ребёнком малым.

А, точно. Ну, в любом случае не мог же я целыми днями сидеть в своей пещере.

— В племени сейчас все и так волнуются: скоро подниматься на летние стоянки. Трое охотников погибли. И ты…

— Ну простите, что я не помер на той равнине, — ехидно заметил я.

Может, из-за недостатка общения, но иной раз мне было тяжеловато себя сдержать.

— Ай! — вскрикнул я.

— Тише!.. — шепнула она.

— Да-да, хорошо, — буркнул я.

— И зла на них не держи. Они просто…

— Не понимают, не хотят понимать и боятся, — закончил я за неё, посмотрев из-под разбитой брови в глаза девушки.

— Да, — кивнула она. — Им нужно время. И тебе тоже.

Естественно, я это всё понимал. Последние несколько дней после прибытия в племя прошли довольно… скучно. Нет, для меня это было бесценное, дорогое время наблюдения за жизнью этой первобытной общины. Но каких-то особых событий не происходило. По большей части я сидел в своей нише, наблюдал, ел принесённую Белком еду и по ночам виделся с Уной. Ну ещё помогал Зифу осваивать более передовые способы работы с камнем.

Удивительно, но он, будучи неандертальцем, довольно быстро схватывал, хоть и долго вникал. Благо это компенсировал его опыт.

Хотя размеренность была нарушена сегодня вечером. Мне захотелось поближе рассмотреть, как женщины заготавливают свежее мясо, принесённое с охоты, поэтому я отошёл дальше, чем следовало. И довольно быстро был подвергнут атаке со стороны местных детей. Звучит комично, но на деле ребятня, вооружённая камнями, — немалая угроза. Особенно если ты не можешь дать сдачи и не имеешь авторитета, чтобы призвать их к порядку.

«Но винить детей и впрямь бессмысленно, — размышлял я, пока Уна наносила мазь на рассечённую бровь. — Они, как губки, впитывают отношение и повадки взрослых. А те смотрят на меня как на прокажённого, виновного в их бедах. И дети это понимают, просто более честно и искренне выражают свои эмоции».

— Глаз не задет, хорошо, — проговаривала она. — У тебя сильный дух, плоть заживает быстро.

— Благодаря тебе, — улыбнулся я.

Каждую нашу встречу я пытался наладить с ней отношения. Но она держалась на расстоянии, осознанно создавала дистанцию. Но я нашёл способ, как её разговорить:

— В том жилище у костра — что там случилось? Я слышал, как Ита обеспокоенно говорила с Гормом, — поинтересовался я.

Мне искренне хотелось узнать подробности, но она редко делилась чем-то — приходилось клещами вытягивать из неё информацию. А затем по крупице подпитывать её любопытство.

— Проклятье… — печально сказала она. — Змей-пожиратель духа…

— Змей? — повторил я.

— Да, злой дух, что любит терзать детей, прежде чем пожрать их.

В её голосе слышалась безысходность. А я понял, что всё серьёзно.

— Расскажи мне, что с ребёнком? — куда серьёзнее, с нажимом сказал я.

Она на миг застыла, удивилась такому преображению. Все эти дни я старался наладить с ней контакт через мягкость, общение, создать какую-то… если не дружескую, то хоть комфортную атмосферу. Но сейчас играть в эти игры не было времени.

— Я… тебе… я не могу. Ты чужой, — наконец искренне выразилась она.

— Плевать, чужой или нет. Ты хочешь, чтобы ребёнок умер?

— Сови сказал, что проклятье уже глубоко, его не изгнать, — покачала она головой, но в голосе слышалось, что она не желала с этим мириться. — Ита тоже… ничего не может уже сделать. Она много раз видела, как Змей пожирал детей и взрослых.

— Если он всё равно умрёт, если вы ничего не можете сделать, какая уже разница? — ударил я сухими фактами.

Она прикусила губу. Уж не знаю, какие причины останавливали её, но она не торопилась отвечать. Может, Ита наплела, что я сам какой-нибудь злой дух или ещё чего. Не все суеверия я смогу использовать в свою пользу, особенно когда не имею и малейшего веса в этом обществе.

«Значит, надо её подтолкнуть, — подумал я. — Но прежде — разобраться самому, что это может быть. Змей-пожиратель? Пожиратель… вытягивает жизнь. И убивает не сразу. Что это может быть?»

Я начал перебирать самые распространённые варианты и довольно быстро вышел к наиболее вероятному — дизентерии.

«Вполне реалистично. Если мне не изменяет память, то достаточно даже микроскопической частицы фекалий больного, чтобы подхватить инфекцию. А тут её можно встретить всюду. При такой антисанитарии это совершенно привычное и неизбежное заболевание, которое может убить ребёнка за пару дней».

Сердце судорожно забилось. Я пока не был готов принимать то, что рядом со мной, в нескольких десятках метров, умирает ребёнок, а я могу ему помочь, но не делаю этого.

— Уна! — громче повторил я.

— Тише! — шикнула она.

И тут я взял её руками за плечи и заглянул в глаза:

— Рассказывай мне, что с ребёнком? Как проявляется проклятье?

Я должен был убедиться, что это именно то, о чём я думаю. Она захлопала глазами, дёрнулась, но затем заговорила:

— Тело горячее, точно камень на угле. Дрожит, извивается, как червь. Дух горит внутри, пытается выжечь Змея, но сил волчонка недостаточно, — проговаривала она, а её глаза заблестели.

«Высокая температура — так всё и начинается. Тело пытается бороться», — прикидывал я, стараясь вспомнить всё, что учил на палеопатологии.

— А внутри всё бурлит и режет. Боль наваливается и уходит, и так всё чаще, всё больнее.

Она положила ладонь на мой локоть и опустила голову. Я не представлял, сколько раз она видела это. Но казалось, она всё ещё не потеряла надежды.

«Схваткообразные боли в животе. Ещё один симптом, — теперь у меня почти не было сомнений. — Если дальше она скажет о болезненной диарее с характерными выделениями, то это, несомненно, дизентерия. Она и впрямь много тысяч лет была настоящим проклятием. Из-за неё умирали целые армии, она была куда страшнее той же чёрной смерти. Тихая, незаметная и безжалостная».

— Водой из него уходит жизнь. А вместе с ней — кровь и дух, — её плечи немного задрожали.

Сколько бы она смертей ни видела, невозможно не испытывать ничего, когда на твоих глазах умирает… А ведь она и сама ещё ребёнок.

— Больше телу не нужна еда, оно не хочет жить — тогда Змей победил. В конце щёки обтягивают кость, плач не даёт слёз, а взгляд медленно тускнеет.

Я, сам того не почувствовав, сжал пальцы на её плечах. В это время я старательно выискивал способы лечения, купирования симптомов. Эта информация точно была где-то в архиве памяти.

— Соколёнок, — тихо позвала она.

Основная причина смерти — очень быстрое обезвоживание. Тело за часы теряет воду и соли, что уходят с поносом и рвотой. Кровь сгущается, сердце не может её качать. А затем отказывают органы. Помимо этого, бактерии отравляют нервную систему и кишечник, что вызывает судороги, потерю сознания и паралич. И будто этого мало — инфекция разъедает слизистую, образуя язвы, что провоцирует кишечное кровотечение.

— А оно может перетечь в сепсис… — прошептал я.

— Ив! — крикнула Уна.

И только тогда я поднял опущенную голову и увидел, как мои руки с силой сжимают её плечи.

— Прости, — тотчас опомнился я, отпуская её.

Она нахмурилась, потирая плечи.

— Слушай меня, — серьёзно сказал я, и она тут же отбросила всякую обиду, сосредоточившись. — Ты хочешь спасти этого ребёнка? Победить проклятье? Прогнать Змея?

Она напряглась, пухлые губы сжались в тонкую линию.

— Хочу!

— Тогда сначала нужно сделать так, чтобы эта дрянь не полезла дальше по стоянке. Змей… — я запнулся. — В общем, то, что вы называете Змеем. Оно выходит из ребёнка вместе с нечистотами. Может остаться на руках, на шкурах, на миске. Его не видно.

Уна смотрела настороженно.

— С ним должен оставаться один человек. Лучше ты. Остальным без нужды туда не ходить.

— Ита не подпустит меня к нему, Ив. Она боится, что проклятие перекинется на остальных.

«Ну, хоть это они заметили. Только вывод сделали удобный: запереть больного и ждать».

— Тогда поговори с Гормом. Или с Итой. Я не знаю, кого из них ты быстрее убедишь.

— И что мне сказать?

Хороший вопрос. «Мне рассказал человек из будущего о фекально-оральном пути передачи инфекции» почему-то не звучало убедительно даже у меня в голове.

— Скажи, что Змея нельзя выпускать из жилища. Ребёнок должен быть отдельно, но кто-то обязан поить его и следить за ним. Один человек. Если туда будут ходить все подряд, заболеть могут другие.

Уна крутила в пальцах стебель полыни.

— А если ты ошибся?

Я не ответил сразу.

— Тогда я ошибся, — сказал наконец. — Но Сови с Итой уже считают, что ничего не могут сделать.

Она опустила глаза на полынь, разломила стебель ногтем. Я не торопил. Всё-таки ей предстояло идти против Иты, а не мне.

— Я поговорю с Гормом, — наконец решила она. — Если он позволит, Ита не запретит.

— Хорошо. Тогда ещё запомни несколько вещей. Только не пытайся всё сделать сразу.

Я потёр висок. В голове знания имелись. Вот только одно дело — знать их, другое — объяснить девчонке каменного века, да ещё так, чтобы она не решила, будто я совсем рехнулся.

— Миски, которыми пользуешься возле ребёнка, не таскай по стоянке. Обвари их горячей водой. Его нечистоты выноси подальше и закапывай.

— Зачем закапывать?

— Чтобы Змей остался там.

Так объяснить было проще.

— И руки мой каждый раз, когда трогала его или то, чем он пользовался.

— Мыть? — она недоумённо нахмурилась. — Но он не ранен. Это проклятье.

— Знаю. Всё равно мой.

Уна продолжала смотреть на меня, ожидая объяснения.

«Мыло. Вот сейчас бы обычное хозяйственное мыло — я бы половину лекции себе сэкономил».

— Зола у вас есть?

— Конечно.

— Возьми немного. Оттирай руки, потом хорошо смывай водой. Лучше той, которую уже кипятили и остудили.

— И это прогонит Змея?

— Не его самого. Его следы.

Она нахмурилась ещё сильнее.

— Вот ты наступила в грязь. Потом грязь осталась на ноге, хотя место, где ты в неё наступила, уже далеко. Здесь примерно так же. Только эту грязь глазами не увидишь.

Кажется, такой пример ей понравился больше. Уна посмотрела на свои ладони.

— Значит, Змей оставляет след.

— Да. Пусть будет след.

Объяснение было не идеальным, зато она поняла.

— Теперь важнее всего вода, — продолжил я. — Он должен пить.

— Он пьёт. Всё выходит обратно.

— Вот поэтому и надо снова давать.

Я задумался. Простая вода — уже лучше, чем ничего, но тело теряло не только её. Соли. Сахар. Натрий, калий… Чёрт. В голове привычно всплыл состав регидратационных растворов, а потом я посмотрел вокруг и чуть не рассмеялся. Где я ей здесь возьму пакетик регидрона?

— Воду сначала вскипятите и остудите. Можно добавить немного мёда или ягодного сока. И… свежей крови животного.

Последнее я произнёс уже менее уверенно.

«Кровь — идея так себе. Паразиты, бактерии, да и чёрт знает что ещё. Но хоть какие-то соли… Нет, надо найти нормальный источник. И быстро».

— Крови? — переспросила Уна.

— Пока немного. Если найдём лучше — заменим. Главное сейчас — чтобы он вообще получал жидкость.

Я показал ладонь.

— Давай понемногу. Вот столько. Потом подожди немного и снова. Если много сразу не удерживается — значит, меньше, но чаще.

— Он не будет пить, Ив, — покачала она головой, и голос дрогнул. — У него всё выходит наружу. Вода не держится в нём.

— Я понял. Но хоть часть останется.

Она покачала головой.

— Ты не видел. Он отворачивается. Сжимает рот.

— Тогда не вливай в него полмиски разом. По капле, по глотку. Дай передохнуть и снова.

Я снова хотел взяться за её плечи, но вовремя вспомнил, что только что уже оставил на них следы пальцев, и опустил руки.

— Даже если часть выходит — продолжай. Пока он может глотать, пои.

— А если уснёт?

— Пусть спит. Разбудишь позже.

Вроде бы всё. Нет, не всё.

Я провёл ладонью по лицу.

— Кора дуба у вас есть?

— Есть.

— Ивы?

Уна кивнула.

— Сделай отвар. Только не крепкий.

Я помнил дубильные вещества, помнил салицилаты. А вот насколько хорошей идеей было давать всё это тяжело больному ребёнку — тут моя уверенность уже начинала сдавать. Особенно с кровью в стуле.

«Так. Не умничать. Сейчас вода важнее всех моих ботанических экспериментов».

— Хотя стой. Иву пока отдельно оставь, — поправил я сам себя. — Сначала вода. Дубовый отвар — немного, если Ита его уже использует и знает, сколько давать. Ничего нового ведром в ребёнка не лить.

Уна удивлённо моргнула.

— Ты передумал?

— Я думаю, — буркнул я. — Это иногда выглядит именно так.

Она чуть улыбнулась.

Вот и хорошо. Хоть не шарахается.

«Вода. Соли. Что-нибудь сладкое. Всё остальное потом. Господи, мне сейчас нужен не великий медицинский прорыв, а жалкое подобие регидрона».

— Это всё? — спросила Уна.

— Пока да. Когда я вернусь, расскажешь, что с ним. Тогда и решим дальше.

Она вскинула брови.

— Откуда вернёшься, Ив? Куда ты собрался?

А, вот теперь дошли до неприятной части.

Ещё когда меня вели к стоянке, я заметил в низине заросли растений, похожих на солянки. Или мне хотелось верить, что это были именно они. Сейчас я уже не был так уверен, как несколько минут назад.

Но проверить стоило.

— По дороге сюда я видел одну траву. Она любит солёную землю. Возможно, из неё получится добыть нужные соли.

— Возможно?

— Я её издали видел, Уна.

Она посмотрела на меня так, словно только сейчас вспомнила, что великий победитель Змея сидит перед ней с разбитой бровью и незажившим боком.

— Ты ранен, Ив. И ты совсем не знаешь этих мест. Ты не дойдёшь даже до первого ручья, а если и дойдёшь — не вернёшься.

— Сам — скорее всего.

Я посмотрел в сторону мужской части стоянки.

— Сможешь уговорить Белка помочь мне?

Белк относился ко мне лучше многих. Все эти дни он приносил еду и, несмотря на прошлое, даже отвечал на вопросы. Он был неглуп и, в отличие от Ранда, не искал повода для конфликта. Если кто и согласится выслушать эту историю про ребёнка, Змея и траву — то он.

Наверное.

— Я постараюсь, — выдохнула Уна, оглядываясь на огни главного костра. — Но племя увидит, что вы ушли. Если Ранд узнает, это кончится плохо для всех нас.

Ну да. Об этом я как-то не подумал.

Днём нас увидят. Ночью не увидят люди — зато отлично увидит всё, что охотится ночью.

Прекрасный выбор.

— А если выйти после темноты? — спросил я скорее у самого себя.

Уна уставилась на меня.

— Это глупость, Ив! Выходить в темноту, когда духи и звери — хозяева земли? Это верная смерть!

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь?

Я посмотрел в сторону жилища, о котором она рассказывала.

Где-то там лежал ребёнок. Может, мы вообще ошиблись. Может, у него не дизентерия. Может, я схожу за этой травой и принесу совершенно бесполезный сорняк. А может, Белк просто пошлёт меня куда подальше, и на этом закончится весь великий план.

Но сидеть здесь и ждать было ещё хуже.

— Потому что днём нас далеко не отпустят, — ответил я. — А времени мало.

— И ночью вас съедят.

— Это тоже возможно.

Уна раздражённо выдохнула.

— Ты говоришь об этом так, будто это ничего не значит!

— Да всё это значит, — буркнул я. — Мне вообще-то нравится жить. Особенно второй раз.

Она явно не поняла последнюю часть. И хорошо.

Я помолчал, ещё раз прокручивая план. Если Белк откажется — никуда я не пойду. Если согласится, значит, хотя бы один человек, знающий окрестности, считает, что выбраться можно.

Уже что-то.

— Поговори с ним, — сказал я. — Только сначала с Гормом насчёт ребёнка. Это важнее. Потом Белк. Если он скажет, что ночью идти нельзя, придумаем другое.

Уна подозрительно прищурилась.

— Ты его послушаешь?

— Постараюсь.

Она фыркнула.

— Как поговоришь с Белком, отправь его ко мне. Ночи сейчас короткие, — добавил я.

И её взгляд сделался таким… Нет, наверное, мне показалось. Она собрала вещи, закрутила свёрток и встала. Уже уходя, она обернулась и спросила:

— Мы правда сможем спасти его? Прогнать Змея?

Вот тут хотелось соврать красиво. Сказать уверенно, чтобы она поверила, чтобы побежала к Горму без всяких сомнений.

Но ребёнка я даже не видел.

— Не знаю, — признался я. — Но шанс есть. И если всё сделать правильно, он станет больше.

Уна некоторое время смотрела на меня.

— Значит, прогоним, — решила она сама.

— Значит, попробуем.

С этими словами она быстро пошла в сторону жилищ.

Я перевернулся к стене, поднял шкуры и достал предмет, над которым мы с Зифом работали последние дни. В обмен на мою помощь, на мои знания он принёс обломок длинной кости, верёвку из жил и немного смолы, в которую я добавил золу. Все эти дни я трудился над своим первым ножом — кривым, косым, но единственным доступным мне сейчас.

В роли лезвия выступали результаты моих экспериментов с микролитами: множество тончайших чешуек из обсидиана, скреплённых смолой и жилами в небольшом вырезанном пазу. Я посмотрел на нож, на свою руку, сжимающую подобие рукояти.

Совсем недавно я и представить не мог, каково это — жить так, что от твоих решений зависит жизнь ребёнка. Что ты можешь повлиять на судьбу племени… Нет, на судьбу целого мира.

И вместо уверенности, гордости или ощущения власти я ощутил страх. Влажный, липкий страх навсегда потерять того, кем я был когда-то. Стать чем-то иным.

— А разве это плохо?.. — спросил я сам у себя.

Но ответа дать не мог.

Просто выбрался из ниши и начал кутаться в шкуры. На другом краю стоянки Уна разговаривала с Белком. Тот глянул в мою сторону — и я сразу понял: мы идём.

У меня появился шанс победить одного из самых страшных духов плейстоцена — дизентерию, или Змея-пожирателя. Я даже представить не мог, как это всё отразится на истории мира. Но одно знал точно: в одном из жилищ умирает ребёнок. И я намерен его спасти.

Глава 18

Мы шагали сквозь дремучий бор. Кругом возвышались сосны, слышалось шуршание насекомых и другие, более пугающие звуки. Сквозь кроны едва пробивался тусклый свет луны, иногда показывались звёзды. Только луна и помогала нам хоть как-то ориентироваться.

Ну, как нам — Белку. Он вёл меня, перебирая древком копья по земле.

«Поразительно, но, кажется, я вижу куда лучше, — подумал я, крутя головой и вглядываясь в пространство меж деревьев, но не выпуская из вида спину молодого охотника. — Естественно, всё это глупость. Глаза этого паренька видят не лучше, чем я видел, будучи профессором. Здесь, наверное, действует та самая первобытная „прошивка“. В условиях выживания мозг проворнее интерпретирует слабые тени, движение или малейшие изменения контраста. Это не означает, что глаз видит лучше — это значит, что мозг результативнее обрабатывает скудную информацию».

И даже при этом внизу, в лесу, условия будут хуже. Тут деревья растут реже, оттого луна и даёт хоть какое-то освещение. Я тут же обратил внимание на свёрток из шкуры за спиной охотника: там были какие-то довольно длинные предметы — скорее всего, заготовки для факелов. Но даже с ними ему придётся ориентироваться на большой территории по мелким приметам.

И пускай для меня это всё выглядело удивительным, для Белка это могло быть лишь чем-то немного более особенным, чем обычный поход. Иначе он бы не согласился. Кстати, об этом…

— Отчего ты согласился? — спросил я у Белка, идя следом за ним.

Даже при том, что я рассчитывал на это, я всё ещё хотел знать причины. Может, надеялся, что это поможет мне понять юношу. За время пути к стоянке я так и не смог разгадать его. Он по-своему скорбел о друге, но при этом поддержал меня. Выступил против сильнейшего охотника, защищая чужака. И сейчас он вновь мне помогал.

— Уна попросила, — просто ответил он.

— И всё? Только из-за того, что попросила Уна?

— Нет. Она сказала, что ты знаешь, как победить Змея.

— И ты поверил? — осторожно спросил я.

— Нет, я не верю тебе. Но ты уже показал, что знаешь то, что неизвестно Ите или Сови. Может, и как спасти мальчика, тоже знаешь. А если лжёшь… — он обернулся, и я увидел, как сверкнули его глаза. А может, мне только показалось. — Я убью тебя.

— Все так и норовят меня убить, — усмехнулся я.

— Ты это заслужил. Но если то, что ты говоришь, правда — это может изменить отношение племени.

— Мне это не нужно, — тут же ответил я. — Если… точнее, когда мальчик поправится, не рассказывай никому о том, что я помогал.

Он остановился и развернулся всем телом.

— Почему? — нахмурился он. — Разве это не хороший способ обрести место у костра?

«Может быть, и хороший, только очень поспешный, — думал я про себя. — Такие знания ставят под сомнение умения Иты и вердикт Сови. Да и внезапное повышение статуса в племени может спровоцировать Ранда. Я не дурак и не гонюсь за минутной славой, когда она может обернуться против меня. Куда лучше будет укрепить положение Уны, а заодно и Горма — следовательно, Ранду будет немного сложнее в борьбе за власть. Я обрету доверие дочери вождя и дополнительное покровительство. Да и внедрять специфические методы куда проще и эффективнее через более-менее авторитетных членов общины», — сухо и расчётливо констатировал я. Горм, Уна, Сови — все они играли вдолгую. Но в эту игру могу играть и я.

— Я просто хочу помочь ребёнку, — немного слукавил я. Всё же личный интерес тоже был очевиден.

— Странный ты, — буркнул он и развернулся, чтобы продолжить путь.

Может, он и понял, что всё не так просто. А может, я возлагаю на него слишком много ожиданий. Всё же зачем думать, что в башке у другого, когда твоя главная задача — набить брюхо и, желательно, не помереть зимой? Такие мысли начинают посещать только тогда, когда имеешь какое-то более-менее устойчивое положение.

— Ты тоже необычный, — сказал я. — Если узнают, что ты повёл меня куда-то, разве тебя не накажут? Мне казалось, Горм ясно дал понять, что я должен оставаться на виду, — это было, конечно, лишь предположение, но весьма вероятное.

— Накажут? За что? Я отправился за тобой, чтобы вернуть обратно. Думаешь, кто-то поверит, что я сам решил вести тебя ночью в низину? — теперь в его голосе проступили нотки насмешки. — Да и Горм защищает тебя даже больше, чем следует. Ты не знаешь, но на третий день Ита потребовала от Горма, чтобы тебя отдали ей. Отдали взамен Руша. Ты ведь понимаешь, что она сделала бы?

— Понимаю, — сглотнув, ответил я. Долго бы я под опекой Иты не протянул — откинул бы копыта от какой-нибудь травки.

— И её поддержали почти все…

— Почти? — спросил я. — И кто же был против?

«Раз он разоткровенничался, надо этим пользоваться. И если так подумать, против был Сови, естественно, Горм и… Уна?» — размышлял я, создавая в голове карту наиболее благоприятных связей. Нужно знать, кто выказывает хотя бы относительную лояльность.

— Аза и Зиф встали на твою сторону, — с какой-то странной интонацией сказал он. — А Сови вновь напомнил, что Белый Волк оставил тебя в живых.

— А Уна?

— С чего бы ей быть на твоей стороне больше, чем на стороне той, кто научила её всему, что она умеет? — резонно ответил он вопросом на вопрос.

— Не с чего, — пожал я плечами. Он прав. — Но если так мало тех, кто выступил против, почему меня не отдали Ите?

— Зиф и Аза — это уже немало. Но если в первый день Горм едва не согласился, то в этот раз он отказал ясно. Поставил своё слово вождя против слов Иты, Ранда, Ваки… против многих в племени. — Его голос будто стал веселее. — Ха! Ха-ха! — рассмеялся он.

— А что смешного?

— Не понимаю, что ты сделал за две ночи, чтобы Горм защищал тебя так, словно он медведица, а ты — его детёныш.

Это был не вопрос. Белк и впрямь пытался, но не мог понять. Зато я понимал. Те несколько ночей Уна приходила ко мне. И я по крупице давал ей что-то новое, аккуратно, вскользь сообщал то, чего не знали Ита и Сови. Это не могло укрыться от вождя.

Да и Зиф поучаствовал. Как я уже понял, Горм — едва ли не единственный, к кому он относился с уважением. Вождь спас его, когда тот был ещё маленьким. И я не раз видел, как Зиф относил отщепы на оценку Горму — те самые отщепы, что мы начали получать с призматического нуклеуса.

— Наверное, я просто… — я хотел сказать «обаятельный», но пришлось использовать ближайшее слово, описывающее такое качество: — Вкусный снаружи. Пф… — не сдержался я, осознав, как это звучит.

— Не думаю, что этим стоит гордиться. А то могут подумать, что ты вкусный не только снаружи.

У меня аж мурашки пробежали от его слов. Особенно когда имеются чёткие доказательства того, что в крайнем случае кроманьонцы вполне могли отужинать ближним своим.

Тр-р-ресь! Мы с Белком почти одновременно дёрнули головами в сторону звука. Треск был близко, и лопнула явно не тонкая веточка.

— Поспешим, — шепнул Белк и ускорился.

«Надеюсь, это просто волк с бессонницей, а не кто-то из племени», — думал я, выходя за охотником из бора.

Дальше склон резко уходил вниз и в темноте казался куда круче, чем раньше. Я спускался медленнее, чем хотелось: приходилось следить за ногами, искать руками опору и одновременно вслушиваться в лес. Каменная крошка под ногами предательски шуршала, и этот звук в ночной безмятежности казался грохотом. Под шкурами на боку снова затрепетала рана. Стоило шагнуть неудачно — и она тут же отзывалась.

«Осторожнее, — скомандовал я себе, впиваясь пальцами в студёный выступ утёса. — Один неправильный шаг — и стану новым „занятным представителем“ для антропологов».

Когда мы наконец встали на более-менее устойчивой площадке, я всё-таки поднял взгляд на небосвод и на мгновение забыл о склоне. Над кромкой горного хребта было столько звёзд, что знакомое мне небо почти не узнавалось.

Светила тут были иными — непривычно интенсивными из-за отсутствия света миллионов ламп. За десятки тысяч лет прецессия успела сместить созвездия. Орион выглядел перекошенным, будто его пояс затянули чрезмерно туго, а Кассиопея рассыпалась, обратившись в непонятное скопление огней.

— Не задирай башку, — обронил Белк, не поворачиваясь. Его голос был негромким, но в нём ясно бренчало напряжение. — Костры неба не поддержат, когда ты полетишь книзу. Предкам всё одинаково: они сыты и в тепле, на Той стороне. Гляди, куда ставишь ногу — это куда значимее.

Сам же он передвигался с грацией, которая мне пока что оставалась недоступной. Даже спустя несколько дней я так и не возвратил себе координацию, достойную кроманьонца. Белк словно ощущал склон подошвами, будто читал его рельеф. Я же старался вышагивать точно туда, где только что касалась земли его тень.

Ветер переменился. Сейчас он возносился из низменности плотным влажным потоком. В нём замешались ароматы прелой хвои, гниющих листьев и горький, щекочущий ноздри запах полыни. Но за ними скрывалось что-то ещё — тяжёлый мускусный запах зверя.

«Если мы протянем подольше, — поразмыслил я, придерживая рукой ноющий бок, — я непременно запечатлею это зрелище в какой-нибудь пещере. Пусть потомки когда-нибудь посмотрят, как размещались звёзды до того, как им дали имена и составили из них созвездия».

Мы минули финальный каменистый уступ. Спереди, у самого подножия, лес замыкал свои челюсти. Темнота там чудилась гуще, запахи — резче.

— Потом будет тише, — прошептал Белк, когда мы ступили на мягкую лесную подстилку. — Прислушивайся к лесу, Ив. И, может, он откликнется вовремя — до того, как в тебя вцепятся ночные охотники.

Я остановился на секунду, вслушиваясь в шелесты и шуршания. Лес, казавшийся сверху попросту чёрным пятном, сейчас окружил нас со всех сторон. В его глубине что-то ухало, трещало и вздыхало.

— Охотники? — шёпотом переспросил я, вглядываясь в просветы между соснами. — О ком ты? Волки?

«Да не должны… — размышлял я про себя, прикидывая варианты. — Они деятельнее всего на рассвете и в сумерках. А нынче уже глубокая ночь. Львы могут быть активны, но их дословно не наречь „ночными охотниками“. Гиены лес не уважают — неудобно. А косолапые… тоже едва ли». Я всё пытался постигнуть, кого он имеет в виду.

Белк тихо обернул башку, и в свете луны я увидал его искреннее удивление. Он глядел на меня этак, будто я только что сознался, что не умею дышать.

— Волки воют на рассвете и когда Белый Волк глаз едва открыл, — буркнул он, заново начиная ход, но сейчас уже гораздо неспешнее. — Эти же помалкивают ночами. Они мельче львов, но складней и резвее. Любят скалы и сильные заросли. На их шкурах — пятна, словно тени от листвы в ясный день.

Я призадумался, переваривая описание. Складные, пятнистые, в горах и предгорьях…

«Пещерный леопард, — молнией мелькнуло в котелке. — Чёрт, ну само собой! Panthera pardus spelaea. Я совершенно позабыл, что в позднем плейстоцене они были полноправными хозяевами этих мест по ночам».

В моей памяти выплыли строчки из монографий: леопарды каменного века были больше современных сородичей и отлично ощущали себя в холодном климате. Они занимали безупречную ночную нишу — когда великие пещерные львы отдыхали, эти пятнистые призраки вылезали на промысел.

— Понял… — прошептал я, чувствуя, как холодок пронёсся по хребту. — И мы для них — неплохая добыча.

Белк ничего не ответил. Он сволок с горба свой свёрток и сел на корточки. Он выудил длинную сосновую ветвь, плотно обмотанную сухим мхом и полосками бересты. Я ощутил явственный дух прогорклого жира. Но больше всего меня удивил серый налёт сверху.

— Зола? — сообразил я.

— Чтобы пламя не изъело дерево чересчур скоро, — объяснил он, чёркая камнями.

Сноп искр кинулся на бересту. Несколько секунд Белк бережно раздувал крохотный огонёк, и вскоре яркое пламя начало кушать голову факела. Вспышка пламени на миг ослепила меня, а когда зрение приспособилось, мир кругом переменился. Тени растянулись, заплясали на стволинах деревьев, обращая лес в живой пульсирующий организм. Факел шипел и плевался искрами, рассеивая темноту.

— Пламя защитит, — кратко кинул Белк, воздымая факел над черепушкой. — Но оно же и покажет нас всем. Шагай за мной и не отставай. Если увидишь в темноте два зелёных огня — не несись. Просто стой.

Мы двинули в самую чащобу. Первые несколько шагов я ещё различал что-то похожее на тропу, потом она исчезла под корнями и прошлогодней хвоей. Факел хватал из темноты то белёсый берёзовый ствол, то поваленное дерево; дальше света всё снова слипалось в чёрное. Приходилось следить за Белком, а по сторонам как раз хотелось смотреть больше всего.

Под ногами то и дело хрустел валежник. Воздух почти не двигался и пах прелью.

— Ты уверен, что выведешь нас именно туда? — едва-едва слышно спросил я, пытаясь не сбивать дыхание. — В темноте всё выглядит одинаково.

— Белая трава не растёт где попало, — Белк только кратко хмыкнул, не поворачиваясь. — Белую траву любят животные. А там, где животное, вечно есть охотник, — прошептал он. — Эти места питают нас, Ив. Мы видим их.

Я стал следить не столько за дорогой, сколько за самим Белком. Сначала вообще не понимал, на что он смотрит. Потом заметил: он подносил факел к стволам, выискивая старые зарубки. Порой Белк останавливался у нагромождения камней, пару секунд смотрел — и сворачивал. Я бы прошёл мимо: камни и камни. Похоже, указателей вокруг было полно, просто я не умел их читать.

Пару раз мы проходили мимо пустых силков из жил, скрытых в зарослях — молчаливых свидетельств того, что племя незримо присутствует в этой низменности.

В конце концов запах переменился. Повеяло свежестью и характерным солоновато-горьким ароматом. Мы вылезли на кромку небольшой болотистой низины, где лунный свет отражался в чёрных окнах стоячей воды. Там, у самой каймы, густо разрослись мясистые и белёсые кусты лебеды, которые я и именовал «белой травой». В свете факела они будто бы сияли из-за тысяч серебряных волосков на поверхности листьев.

«Собственно, эти волоски и сберегают в себе соляные резервы, — вспоминал я. — И главное — они съедобны. Так что можно употреблять не только золу. Сюда непременно надо прийти ещё раз, но уже днём. Вполне может быть, что здесь будут и иные — подорожник морской, который считается реликтом, Tripolium. Может, даже солерос, но ему нужна весьма большая концентрация соли. Как бы то ни было, сравнительно близко к стоянке имеется доступный солончак. И добраться можно даже ночью…» — в голове тут же завертелись планы, как его применять, но я отсрочил эти думы.

— Вот она, — выдохнул я. — Надо собрать как можно больше…

Я уже потянулся к поясу за своим костяным ножом, когда справа, из леса, раздался утробный рык. В нём я услышал не только гнев — будто бы ещё и боль. Звук был настолько низким, что отдался у меня в рёбрах.

Белк среагировал раньше, чем я успел толком повернуть голову. Он развернулся, выставил вперёд копьё с кремнёвым наконечником, а факел отвёл немного в сторону, чтобы тот не слепил его самого, но всё ещё освещал пространство перед нами. Плечи у него напряглись.

— Не шевелись, — процедил он сквозь зубы.

Глава 19

Белк первым двинулся к рыку. Шёл медленно, будто примеряя каждый шаг, и крепко сжимал копьё одной рукой. Деревья отбрасывали длинные тени, а откуда-то из-за них всё так же доносился тяжёлый рык.

Я тоже вытащил из-за пояса костяной нож и пошёл следом, всматриваясь в темноту.

«Если это пещерный леопард, какого чёрта он вообще рычит? — понимал я, хотя липкий страх уже понемногу обхватывал рассудок. — Они же засадные хищники. Атакуют быстро, внезапно. Только бы сейчас не сорваться и не побежать. Подставлю спину — и всё. Сначала надо увидеть, с чем имеешь дело».

Я старался ставить ноги осторожно, но хвоя и мелкие ветки всё равно шуршали под ступнями. По спине под шкурами пополз холодный пот. Кровь стучала в висках, сердце — где-то прямо под рёбрами.

Факел в руке Белка покачивался из стороны в сторону. То из темноты проступал куст, то очередной ствол, то ничего — просто чёрное пространство между деревьями. В какой-то момент я поймал себя на том, что почти не смотрю вверх. А ведь если там и вправду леопард…

Нет. Разум всё-таки подсказывал, что это кто-то иной.

Рык становился громче. И чем ближе мы подходили, тем сильнее мне казалось, что в нём больше страха, чем агрессии. Не угроза даже — предупреждение: «Не приближайтесь».

— Белк, — шепнул я, но охотник сосредоточенно двигался на звук.

— Давай соберём листья и уйдём… — попросил я. Может, это интуиция, но мне показалось, что это лучшее решение.

— Нет, — прошипел он.

В этот момент свет выхватил поваленное дерево, выступающее из кустов. Рык шёл сразу из-за него. Белк двинулся вбок, и я синхронно с ним. Он переступал так, чтобы быстрее оказаться за каким-нибудь стволом, — я поступал так же. Пламя постепенно освещало всё больше пространства, огибая кусты.

И когда мы с Белком почти поравнялись с поваленным деревом, мы увидели два светящихся глаза.

— Ра-арх!

— Ха! — выплюнул Белк, дёрнув копьём в сторону угрозы и тут же отпрянув на шаг.

Я тоже дёрнулся, зацепился за выступающий корень и упал на задницу. Ударил ногами по земле, оттолкнулся, выставляя вперёд нож. Но фигура под поваленным деревом не двинулась — только рычала. Я тут же подобрался и встал.

— Волчица, — обеспокоенно сказал Белк.

И тогда я наконец её рассмотрел. В кустах, под поваленной сосной, ощетинившись, прильнула к земле волчица. Она не пыталась атаковать — словно забилась туда от страха и следила за нами, не переставая рычать.

— Она носит волчат… — сказал охотник, не двигаясь.

Тут рассмотрел и я: её живот был куда больше, чем следовало. Но при этом в свете пламени отчётливо виднелись проступившие рёбра.

— Она истощена, — пробормотал я.

— Да, — согласился Белк. — Собираем травы и уходим.

Он тут же начал отступать, держа корпус по направлению к волчице.

— Мы так её оставим? — спросил я, наверное, очень глупо. Может, во мне заиграла мысль, что волк — тотемное животное племени, и это что-то меняет.

— А что ты предлагаешь? Забрать её с собой? — раздражённо произнёс Белк. — Как только ты приблизишься — тут же лишишься руки. А затем и жизни. Никогда не приближайся к беременной волчице и к волчатам, если хочешь прожить ещё немного.

— Да, я понял, — опомнился я.

«О чём я вообще? — наконец рационально оценил я ситуацию. — Это беременная волчица. Даже истощённая, она страшнее любого здорового волка. И нам повезло, что она выбрала позицию защиты, а не атаки. Не знаю, каким образом она осталась одна, но, судя по рёбрам, это произошло достаточно давно. Лена рассказывала, что волки проявляют невероятную заботу о беременных самках. Стая всегда защищает логово, обеспечивает пищей. Будь всё так, мы бы никогда не подошли так близко».

Мы отступили на прежнее место. Рык утих, но не прекратился — она постоянно давала понять, что мы не должны приближаться. Белк занял позицию за одной из сосен и внимательно следил за сектором, откуда она могла атаковать. Нельзя было отбрасывать возможность, что она изменит своё поведение.

— Быстро собирай всё, что надо, и уходим, — предельно серьёзно сказал он.

— Да, я быстро, — ответил я, присаживаясь на корточки и тут же начиная срезать растения.

Тут она оказалась неслучайно. Во время беременности у волчиц увеличивается потребность в натрии. А при недостатке питания и трудностях с охотой без стаи она пришла сюда — к солонцу. Плюс в округе много силков: возможно, из них она также получает какую-то пищу. Но этого явно недостаточно.

— Быстрее… — прошипел Белк.

Я сразу ускорился. Срезал достаточно много лебеды и сложил в подготовленную шкуру. Свернул её и запихнул за пазуху.

— Всё, можем уходить, — тихо сообщил я.

Белк всё так же, пятясь назад, отступал до тех пор, пока мы не отошли достаточно далеко, чтобы не слышать рыка. И только в этот момент я смог более-менее свободно вздохнуть. Мы быстро направились в сторону стоянки.

— Духи сегодня благосклонны, — сказал Белк, когда мы вышли из леса. Он даже будто стал двигаться свободнее, словно одного этого эпизода было достаточно, чтобы убедиться: с нами уже ничего сегодня не случится. — Надеюсь, белая трава поможет, как ты и сказал.

«Я тоже надеюсь», — хотел сказать я, но вместо этого ответил:

— Поможет.

Мы направились вверх по склону. Я старался запомнить каждый камень, каждый ориентир. Неизвестно, когда мне это понадобится, но лучше быть готовым ко всему. В самом худшем случае мне может потребоваться бежать из племени. Правда, не думаю, что смогу уйти далеко.

— А ничего, что мы её так оставляем? — спросил я, поднимаясь за Белком. — Она же… волчица…

— Жить ей или умереть — решать Белому Волку, а не нам, — заученно ответил он. Но сразу после этого всё же сказал то, что думал на самом деле: — Она осталась без племени. Ей вряд ли удастся выжить. Одинокий волк — мёртвый волк.

И с этим я не мог не согласиться. Волки — очень социальные существа. Им необходима стая. Да, бывают случаи, когда одиночки выживают какое-то время, но их шансы ничтожны. А она волчица… беременная волчица. И, вероятно, была альфой. Стоит ей столкнуться с чужой стаей, и те точно не оставят её в живых. Их альфа просто не позволит этого из страха конкуренции.

Если бы она просто была одиночкой, то могла бы найти себе новую пару — изгоя — или даже интегрироваться в чужую стаю. Но сейчас у неё просто нет ни единого шанса на выживание. Как бы ни была печальна правда, такова была их природа. Страх перед чужими, защита своей территории, боязнь конкуренции — всё это относилось к ним так же, как и к нам.

— Мы и впрямь похожи на волков, — прошептал я.

— Больше, чем на соколов, — усмехнулся Белк. — Не думай о ней. Думай о себе. Рано или поздно Ита поймёт, что Уна затеяла всё это не сама. Ита умная. Она учила Уну, знает всё, что знает она. Поймёт.

— Знаю. Главное, чтобы ребёнок выжил.

— Дети, взрослые, старики — умирают каждый сезон. Это тоже по воле Белого Волка.

— Разве ты себе не противоречишь? — спросил я, следя за его ногами и даже не подумав, что ляпнул.

— Про-ти… — не понял он. — Что это значит?

Вот же, вырвалось!

— Это… слово моего племени, — соврал я, представляя, что будет, когда мы реально встретимся с «соколами».

— И что оно значит?

И тут передо мной встала сложная задача: объяснить значение слова «противоречишь». А ведь это весьма ёмкое понятие. Надо было уделять больше времени языку.

— Это… когда ты одной рукой показываешь «иди сюда», а другой — «уходи прочь». Твои руки спорят. Так же и слова: одно говорит «да», другое — «нет» в одно и то же время. Это и есть «противоречишь».

— Повтори, — попросил он.

— Про-ти-во-ре-чи-шь… — проговорил я.

— Странно вы, соколы, говорите. Будто… медведь рычит и змея шипит.

«Это он про „шь“? — подумал я. — Быстро схватывает».

— Но я понял, — добавил Белк.

— Так что?..

— Что?

— Почему ты помогаешь мне, если считаешь, что смерть ребёнка — воля Белого Волка?

— Если у Уны получится… — осторожно начал он, — то это будет означать, что Ита не права. Что проклятье можно снять. И когда все узнают, что ты помог снять это проклятье, Горм будет прав, что не дал тебя убить.

Он замолчал на несколько мгновений.

— Если ты к тому моменту ещё будешь жив.

— Хотелось бы, — бросил я.

«Даже он смотрит куда дальше, чем просто „прожить ещё один день“, — размышлял я. — Он думает о племени. И явно не хочет, чтобы Ранд занял место Горма. А ведь он сам очень даже подошёл бы на его место. Мне нравится, как он мыслит. Может, немного грубовато, где-то даже безжалостно. Но именно таким и должен быть вождь».

— Ранд попытается убить меня, когда появится возможность? — честно спросил я. Белк умён, а в племени шепчутся, как и в любом социальном кругу. Что-то он слышать должен был.

— Да, — чётко, без церемоний ответил он, даже не раздумывая. — И он найдёт возможность. Он не будет ждать три года.

— Этого стоило ожидать, — протянул я.

— Знаешь, соколёнок, ты так странно говоришь. Словно слова все перемешиваешь, бежишь от них, падаешь и тут же меняешь направление.

— Ну, наши языки немного отличаются, — нелепо оправдался я. Но, похоже, его это устроило. Меня же беспокоил ещё один вопрос: — А что насчёт Горма? Он же не будет ждать долго. Мне казалось, там, во время пути, он уже был готов.

— Он дождётся, когда заживёт рана на руке, тогда всё начнётся по новой, — всё так же уверенно и легко ответил громила.

— Ты очень… открыт, — заметил я.

— А никто этого не скрывает. Молодому волку нужна своя стая, и он либо уходит, либо убивает вожака.

— Но Аза же тоже был Гормом, разве не так?

— Аза был самым мудрым из Гормов, — с уважением сказал юноша. — Он стал стар и сам попросил Белого Волка снять с него ношу. И тогда Сови передал волю Белого Волка. И Вака забрал глаз нового Горма. Но так и остался Вакой.

— Они бились друг с другом? За право быть Гормом?

Мы уже приближались к тому бору, где скрывалась стоянка. За горизонтом виднелись первые лучи солнца, озаряющие хребет золотом. Главное — успеть до того, как старец Вилак выйдет из пещеры, чтобы пройтись и оценить новый день. Я так понял, что он был эдаким «прогнозом погоды»: по каким-то признакам довольно чётко определял, что ждать от неба.

— Да, бились, и Вака проиграл, — просто ответил он. — Давай быстрее, день начинается.

Похоже, продолжать этот разговор он уже не намерен. Ничего, я узнал немного больше. Теперь понятно, что связь Ваки и Горма куда глубже. Не знаю, как смогу это использовать, но лучше иметь в виду: лучший охотник тоже опасен для вождя. И более того — для Сови. А следовательно, и для меня. Хотя шанс того, что он просто заботится о племени, ещё есть.

Мы скользнули в бор, стараясь держаться густой тени сосен. Белк вёл меня не по натоптанной тропе, а через завалы бурелома и пятачки высокого папоротника. Сейчас был рассвет, поэтому волки разошлись на охоту. Но скоро они вернутся: завтрак почти всегда означал, что будут какие-то отходы. И если охота не будет успешной, они обратятся к первобытной свалке на краю стоянки.

«Да кого я обманываю, они в любом случае к ней обратятся», — подумал я.

У самой границы каменистой насыпи Белк остановился. Мы затаились, высматривая движение в лагере. Но всё было спокойно. Только Уна всматривалась в главную тропу, ища нас взглядом. Видимо, она кипятила новую порцию воды: костёр к этому времени обычно превращался в кучку углей, а сейчас ярко горел.

«Где-то внутри жило беспокойство, что она плюнет на мою „ересь“ и примет судьбу ребёнка, как приняли остальные, — думал я. — Но нет. Она решилась. И значит, будет идти до конца».

— Сразу иди в нишу. Я пройду позже, — дал указание Белк. — И не рассказывай Уне про волчицу.

— Почему? — спросил я. Мне правда было интересно.

— Плохой знак.

— Как скажешь, — выдохнул я.

Придерживая драгоценный свёрток с травой, я похромал к своей нише. Моё убежище встретило меня запахом холодного камня и старых шкур. Оказывается, я уже так привык к этому аромату, что только после леса вновь отчётливо его ощутил.

«Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, — улыбнулся я. — Нет. Быстро привыкаешь к чему угодно. Ещё один бонус нашего вида — исключительная адаптивность».

Вытащил свёрток с лебедой и положил на шкуры, быстро спрятал костяной нож. И тут же услышал быстрые шаги по каменистой площадке.

Это была Уна. Она подошла к нише с взволнованным видом и присела на корточки. Глаза у неё покраснели, но взгляд оставался ясным.

— Ты вернулся, — прошептала она, и взор её тут же обратился к свёртку. — Это она? Белая трава?

— Да, — кивнул я. — В моём племени её звали лебеда.

— Я запомню, — сказала она, беря свёрток в руки.

— Как ребёнок? — сразу спросил я. — Ты смогла оградить его от других? Есть свободное жилище?

Уна кивнула, поправляя выбившуюся прядь волос.

— Да, мне удалось уговорить Дада и Хаю, — выдохнула она с облегчением. — Но скоро все проснутся… Когда Ита узнает…

— Всё будет хорошо, у тебя получится, — мягко проговорил я. Во мне жила странная, почти иррациональная вера в эту девушку. — Если он переживёт этот день, если Змей начнёт отступать, Ита уже ничего не сможет сказать. Никто ничего не сможет сказать. Твоё слово станет сильным. Ты уже начала давать ему воду?

— Сначала он всё выталкивал назад, — горько произнесла она. — Плакал, но слёз не было, только хрип. Но я делала, как ты велел: по одной ладони, раз за разом. Теперь он глотает и спит. Но он очень слаб, Ив. Он похож на сухой лист.

— Слушай внимательно, — я подался вперёд. — Лебеду нужно сжечь, но не в общем костре. Возьми небольшие угли, сожги верхушки и собери серую золу — это дух белой земли. Смешивай её с побурлившей и остывшей водой, буквально по щепотке на ладонь. Если добавишь много — вырвет, если мало — не поможет. Смешивай с той кровью и мёдом, о которых я говорил. Только кровь должна быть свежей — придётся дождаться. Пока используй только золу и мёд. Это даст его духу силы держаться за кости.

— Это правда снимет проклятье? — с надеждой спросила она.

— Я в это верю, — сказал я твёрдо, и она поджала губы. — Если поверишь и ты — у нас всё получится.

Она помолчала, глубоко вздохнула и сказала:

— Я верю!

— Иди, — произнёс я тише. — Скоро проснётся Вилак, а за ним и всё племя. Никто не должен видеть тебя здесь.

Уна спрятала свёрток под накидку и, не сказав больше ни слова, убежала.

Я остался один и только тогда понял, насколько вымотался. И как я вообще осилил этот переход? Вот что значит любовь к жизни, всё по заветам Лондона. Я повалился на шкуры. Бок тут же напомнил о себе — рана пульсировала, и пришлось повозиться, прежде чем я нашёл положение, в котором она хотя бы не дёргала при каждом вдохе.

Закрыл глаза. Тут же вспомнилась волчица под деревом. Открыл.

«Нет уж. Потом посплю».

Да и какой теперь сон? Уна там одна возится с ребёнком, а через какое-то время проснётся вся стоянка.

Я подтянулся ближе к краю ниши, прислонился плечом к холодному камню и стал смотреть. Уна уже не особенно пряталась. Рядом с главным костром у неё дымилась небольшая кучка углей. Она то наклонялась к ней, то возвращалась к большому огню, разогревала камни и бросала их в кожаный мешок с водой. Из мешка валил пар.

Деревянную ёмкость она сначала облила горячей водой — как я и показывал. Потом налила туда остывшую воду из другого мешка. Зола, мёд… Я невольно следил за её руками, вспоминая, всё ли успел объяснить и не забыл ли чего-нибудь важного.

Первым её заметил Вилак.

Согбенная фигура старика показалась из пещеры и привычно направилась к бору. Я уже успел подумать, что он пройдёт мимо, когда Вилак вдруг остановился возле Уны.

«Вот и началось».

О чём они говорили, я не слышал. Старик то смотрел на мешок, то на белую траву, потом снова что-то спрашивал. Уна отвечала. Вилак должен был идти дальше — по крайней мере, предыдущими утрами он именно так и делал, — но сегодня не пошёл.

Развернулся и довольно быстро зашагал обратно к пещере.

«Ну да. Сейчас разбудит Горма. И Сови заодно».

Я подобрал ноги под себя и приготовился смотреть дальше.

Минуты, наверное, не прошло, как появился Горм. За ним почти сразу выскочил Сови. Шаман что-то быстро говорил вождю и размахивал руками; отсюда отдельных слов я всё равно не разбирал.

Они подошли к Уне.

К тому времени начали просыпаться и остальные. Показалась Ита, следом Вака. Ранд тоже вышел — конечно, куда же без него.

— Проклятье Змея-Пожирателя неизлечимо! — голос Иты долетел даже до моей ниши. — Ты гневишь Белого Волка, девчонка! Ты призываешь смерть на всю стоянку!

Уна осталась возле своего костра. Подняла пучок белой травы и что-то ответила Ите. До меня долетали только отдельные слова, поэтому смысл приходилось угадывать по жестам: то она показывала на лебеду, то на жилище, где лежал ребёнок.

Ита всё сильнее наседала на неё, а вот Ранд почему-то почти перестал следить за спором.

Я заметил это не сразу.

Он смотрел на землю, потом на костёр Уны. Потом — на пучки лебеды в её руках.

И тут мне стало нехорошо уже совсем по другой причине.

«Чёрт. Он же знает, где она растёт».

Ранд знал, что о белой траве было известно мне. Белк тоже знал. А вот Уна — нет. Или, во всяком случае, не должна была знать.

Я слишком долго смотрел на него. Ранд поднял голову, и наши взгляды встретились.

По его лицу я не понял, насколько далеко он уже успел додумать. Но что-то он определённо связал.

«Понял? Или пока только подозревает? Хотя какая разница… Если ребёнок умрёт, ему даже доказывать ничего не понадобится. Скажет, что это я всё придумал, и половина племени сама достроит остальное».

А Горм? Сови?

Они тоже не идиоты.

Если для них это окажется шансом спасти ребёнка — ещё ладно. Для Ранда же удобнее ситуации и придумать трудно.

Потом на меня посмотрел Горм.

Вот этот взгляд мне понравился ещё меньше.

Он защищал меня до сих пор, но сейчас я поставил его под удар вместе с его дочерью.

— Прости, вождь. Но так нужно, — прошептал я скорее для самого себя.

Я продолжал наблюдать, стараясь не шевелиться. На площадке произошло движение: какой-то юноша из окружения Ранда подошёл к нему и шепнул что-то на ухо. Они отошли к краю, ведя тихий, напряжённый разговор. Ранд то и дело бросал косые взгляды в мою сторону. Но это было сейчас не слишком важно.

«Давай, Уна, у тебя получится», — чуть ли не молился я, глядя на это племенное совещание с девочкой-подростком. Да уж, такого я раньше даже представить не мог.

Однако Уна сумела выстоять под напором старейшин, охотников и травницы. Я не слышал всех слов, но видел жесты: она указывала на мешок с отваром и на закрытый вход в жилище.

Что именно заставило Иту отступить, я так и не понял. Может, слова Уны. Может, Горм. А может, она просто решила, что спорить дальше сейчас бесполезно. Травница резко махнула рукой и ушла в своё жилище. Лицо у неё при этом было такое, что победой происходящее я бы точно не назвал. Сови тоже отошёл, качая головой, но направился в пещеру.

Горм задержался. Ещё несколько минут говорил с дочерью, его голос звучал глухо, наставительно. В какой-то момент он вновь бросил короткий, тяжёлый взгляд на мою нишу, но не более того.

Когда он ушёл, я ещё какое-то время продолжал смотреть на площадку. Ждал, наверное, что сейчас Ита передумает и вернётся или Ранд что-нибудь выкинет. Ничего.

Потом появился Зиф.

Как ни в чём не бывало уселся на своё привычное место, разложил заготовки и принялся за работу. Есть камень — надо работать. Иногда я ему даже завидовал.

Я опустил глаза и нащупал рукоять костяного ножа.

После ночи с волчицей и этих взглядов Ранда нож почему-то показался особенно маленьким.

«Для работы хорош. Если кто-то уже навалился на тебя — тоже, наверное. А если у этого кого-то копьё? Подпустить его поближе и надеяться на удачу? Прекрасная идея».

Я повертел в пальцах гладкую гальку.

«Нет. Нужна дистанция. Делать копьё мне не позволят, да и долго это, и сложно в моих стеснённых условиях, — размышлял я, перебирая пальцами гладкую гальку. — Самый важный фактор в сражении или охоте — это дистанция. Луки и копья тысячи лет доказывали это. Но лук — тоже дело, требующее времени, сил и опыта. Что же мне делать?»

Мне нужно было оружие. Что-то, что позволит держать врага на расстоянии, но при этом не потребует большого количества ресурсов, не будет сложным в изготовлении и не потребует месяцев тренировок.

И тут мой взгляд остановился на кожаных ремнях, которыми были стянуты мои шкуры.

— Праща… — осенило меня.

Глава 20

Отношение племени ко мне — точнее, его отсутствие — имело свои приятные стороны. Пока община просыпалась, наполняя утро суетой и грубыми звуками работы, я позволял себе роскошь поспать в неположенный час.

Наглость? Пожалуй, да. Но ночная вылазка и внезапный всплеск мотивации по созданию пращи выпили последние силы. Даже мерный стук камня о камень — «за авторством» Зифа — не мешал мне провалиться в объятия Морфея. Уне и Белку в этом плане, конечно, везло гораздо меньше.

— Вставай давай, — бросил недовольный голос. Я даже не сразу понял, кому он принадлежит.

— Вставай, соколёнок! — повторил он и тут же сопроводил требование тычком в плечо.

— Да встаю… — протянул я немного озябшим голосом.

Перевернувшись в своей нише, я столкнулся взглядом с Белком. Его вид не сулил ничего доброго: покрасневшие от недосыпа глаза и тяжело сдвинутые брови красноречиво говорили, что он не в восторге от необходимости меня будить. В руках он держал кусок коры и мех с водой. Уж не знаю, была ли роль моего персонального официанта его личной инициативой или почётным поручением старейшин, но свои обязанности он исполнял исправно.

А ещё, оказывается, уже был полдень — солнце поднялось высоко. Да и не так уж долго я спал. Мог бы и не будить… Ну да ладно — ему, наверное, тоже обидно.

— Пора бы самому ходить за едой, — пробурчал он.

— Знаешь же, меня за пределами владений Зифа не очень любят, — я немного повернул голову, указывая на свежее рассечение на брови.

— Если так и будешь сидеть на заднице да спать по утрам — тебя и не полюбят, — прохрипел он, присаживаясь и ставя выдолбленную миску.

Сегодня у нас было то же, что и вчера, — шашлык. Или, как его… сувлаки, точно. Мелкие куски мяса, нанизанные на палочку и жаренные над углями. Правда, без соли всё получалось примерно одинаково «вкусно». Но справедливости ради, отказ от лишней соли неплохо обострил мои вкусовые рецепторы.

— Шашлычок… — прошептал я с улыбкой.

— Опять соколиные слова, — прошипел Белк.

— Как там Уна? Как ребёнок? — спросил я, беря в руки первую палочку.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Уна с ним, почти не выходит и к себе никого не пускает. Даже Ита пыталась, когда остыла, — так она и её не пустила.

— Правильно делает, — кивнул я.

— Но ребёнок ещё жив.

Было занимательно, что для маленьких детей они не использовали имён. Даже пол был не важен: всех называли «дитя» или «маленький». Я так понял, что имя давали лишь после проявления каких-то характерных признаков — внешних или внутренних. Белк как-то рассказывал, что ему дали имя на седьмую зиму. Он уже был крупнее большинства детей, правда, тогда его звали Гунт, что, судя по всему, означало «маленький кабан».

— А что другие говорят?

— Почти все думают, что Уна сошла с ума, — рассказывал Белк. — Такое уже видели: странные слова, поступки. Даже те, кто хорошо к ней относится, верят больше Ите и Сови. Раз они сказали, что ничего не поделать, — значит, ничего не поделать. Кто-то даже плохо говорит… Из-за тебя Уна пошла против Иты и Сови, против воли Белого Волка. Говорят, что она смотрит в небо и не видит того, что под ногами.

— Зазналась, да, — ухмыльнулся я.

— Заза? Ала? — не понял Белк.

Мне было интересно, насколько образное мышление поможет ему в освоении другого языка. В данном случае складывалась игра слов: «старая история» и «вперёд».

— Неважно, — махнул я рукой. — А что Ита? Сови и Горм? Ранд? Они интересовали меня больше, чем остальные.

— Горму пришлось убеждать старейшин и племя, что Уна говорила с Белым Волком, который рассказал о «белой траве». И Сови поддержал его. Сказал, что Белый Волк даровал шанс и племя должно отплатить ему великой жертвой. Горм, Вака и Ранд отправились на охоту в благодарность. Скорее всего, вернутся только к ночи.

— А как же Сови объяснил то, что сказал вчера? — мне правда было интересно, как он выкрутился.

— Я слышал, что он сказал Ите и старейшинам, что это может быть чёрное послание, обман Чёрного Волка.

— Ха-ха! — не сдержался я и тут же напрягся, потревожив бок. Пусть дела обстояли намного лучше, но рана всё ещё не зажила. — Сови и впрямь видит больше, чем все.

«Ха! Думаю, не просто поддержал — он, скорее всего, и был составителем этой легенды для Горма, — понял я. — Он умел среагировать вовремя и на лету интерпретировать любые явления. А Горм просто поверил в Уну, как поверил в меня. И, думаю, быстро понял, что я замешан в этом. Иначе никак».

— Значит, ей удалось добиться помощи? — спросил я. — Одной ей будет тяжело справиться.

— Нет, — мотнул он головой. — Горм решил: она должна справиться одна. Из-за неё проклятье не должно коснуться других. Даже Ите запретил подходить к ребёнку, хотя её его слова не сильно останавливают.

«И правильно сделал, — размышлял я. — Пока то, что делает Уна, — совершенно инородные и незнакомые принципы лечения. И Ита может обыграть это в невыгодном свете».

— И Ранд… Что он сделал? — заволновался я.

— До того как они ушли на охоту, он говорил, шептал, что Горм уже не знает, что лучше для племени. Что он не видит никого, только кровь свою. Что для него плоть его важнее плоти другой. Раздувает угли. И если ребёнок умрёт, пламя может загореться.

— Что? — послышался зычный голос Зифа.

Я и не заметил, как прекратился стук. Он обернулся к нам, и его взгляд не обещал ничего хорошего.

— Ранд не любит Горма? — прорычал неандерталец.

— Ранд просто дурак, в отличие от тебя, — попытался я сгладить углы. — Ты же знаешь.

Зиф глубоко вздохнул, раздувая ноздри.

— Да, дурак, — согласился он. — А Горм хороший. Ты тоже, Ив, умный, значит, — неожиданно похвалил он меня.

Я даже не сразу понял, как реагировать. Только подумал, что Ранду не поздоровится, если он попытается сразиться с Гормом при Зифе. За дни рядом с этим неандертальцем я осознал, что Горм значил для него очень много.

— Камень не ждёт, Зиф, — напомнил я.

— Да. Камень не ждёт, — буркнул он, поворачиваясь к нам спиной.

— При нём тебе лучше не говорить про Горма плохо… — шепнул я Белку.

— Вырвалось, — оправдался тот.

— Но от Ранда я другого и не ожидал, — криво улыбнулся я, прожёвывая мясо. — Ита хоть успокоилась?

— Да. Но она была очень зла. Кричала. Сказала, что Уна обратилась к…

— Ну? — поторопил я. К чему нагнетать?

— Обратилась к Чёрному Волку, что отвернулась от неё и племени. Что не видит той Уны, которую знала многие лета.

«А вот это называется переходный возраст, — подумал я. — А если серьёзно, то с авторитетом травницы это опасные слова. Уна может потерять доверие общины. И тогда пострадает Горм, а за ним и я. Всё поставлено на кон. Ребёнок должен выжить любой ценой».

Казалось бы, небольшая община — всего около сорока человек. А такие драмы и интриги. Странно это. Куда логичнее поддерживать друг друга, сплотиться перед единой целью. А эти склоки выглядят совершенно нерационально перед лицом ежедневного выживания. Должны быть и другие причины, кроме естественной тяги людей к власти.

— А это что? — Белк обратил внимание на мою заготовку, которую я успел сделать перед сном.

С краю ниши лежали лоскуты кожи. Изготовление пращи не требовало каких-то особых навыков — я не раз видел реконструкции и рабочие экспонаты. Я отодвинул в сторону миску с остатками еды и жестом пригласил парня придвинуться ближе.

— Это называется праща, — сказал я, выбирая самый широкий и прочный кусок кожи. — Грозная штука, если уметь с ней обращаться.

— Про… ща… И зачем? Душить зверей? Или это будет силок? — чесал голову Белк, явно не понимая, что должно получиться из пары кусков кожи. — Странные вы, соколы.

— Ха-ха, нет. Камни кидать.

Белк посмотрел сначала на меня, потом на кожу.

— Кидать камни? А руки зачем тогда? — он показал свою огромную пятерню. — Взял камень да кинул. Да и толку… Лучше тогда дротик или копьё.

— Вот сейчас и посмотрим, — хмыкнул я.

Я взял костяной пробойник и начал расширять отверстие на краю овального лоскута. Кожа оказалась упрямее, чем выглядела, и пришлось ещё раз надавить остриём.

— Камень будет лежать здесь, — я ткнул пальцем в середину. — Это как… постель для него.

— Камни спят?

— Белк, не цепляйся к словам.

Он хмыкнул, но придвинулся ближе.

— Кожа обхватит камень, чтобы тот не вывалился раньше времени. Вот для чего она нужна.

Я взял одну из длинных полосок, продел её в отверстие и затянул узел. Потянул на себя, проверяя, выдержит ли.

— А это?

— Это чтобы я потом не искал свою пращу вместе с камнем где-нибудь в кустах.

На конце полоски я сделал петлю и надел её на средний палец.

— Эту ленту не отпускаю. Вообще.

— А другая?

— Другую как раз отпущу.

Со второй пришлось немного повозиться. Я завязал на конце узел потолще, зажал его между большим и указательным пальцами и показал Белку обе руки.

— Вот. Одна остаётся со мной, вторую выпускаю в нужный момент.

— И всё? — недоверчиво спросил он.

— Почти.

Я положил в кожаное ложе гладкий голыш, сложил пращу вдвое и посмотрел на длину полос.

«Эта чуть длиннее… Ладно, пока сойдёт».

— Теперь раскручиваешь… — я поднял руку. — Ловишь момент, когда камень тянет сильнее всего… Чуть не сказал «инерция». В общем, когда надо — раз!

Я резко разжал пальцы, только изображая бросок.

Узел скользнул по ладони, освобождая один край.

— В этот миг камень улетает со скоростью, от которой не спасёт ни одна шкура. Летит он далеко — дальше любого дротика. А силы в таком камне много.

Я посмотрел на Белка, проверяя, понял ли он суть.

— Не, — покачал он головой. — Копьё лучше.

— Ну, как знаешь, — пожал я плечами.

Я мог бы ещё объяснить, что с такой пращой в охоте могут активно участвовать даже малые дети. Тут не требовалось какой-то особой силы — только координация, понимание принципа и точность. На мамонта с таким, конечно, не пойдёшь, но на зайцев да прочую мелкую дичь сгодится. Да и против себе подобных тоже отлично работает.

Я отложил оружие в сторону и поднял глаза на Белка. Казалось, он тут же понял, что я собираюсь спросить.

— Нет, Ив, нельзя, — сказал он ясно.

— Нужно, Белк. Я понимаю, ты не спал, но того, что мы принесли, мало.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Мне кажется, нас вчера кто-то видел. Всем и так ясно, что Уна сама не могла принести те травы. На тебя, конечно, мало кто подумает, пока ты ранен. Да и мест этих ты не знаешь. А вот про меня… Вон, видишь? — он указал на стоянку.

Рядом с одним из жилищ прохлаждался Шако — вечно снующий вокруг Ранда.

— Он с меня глаз не спускает. Только я попытаюсь выйти со стоянки, он тут же доложит Ранду. И не знаю, что будет, но точно ничего хорошего.

«М-да… засада, — раскручивал я в голове цепочку. — Даже если моё участие ещё не так очевидно для большинства, то Белк — другое дело. У него не то положение, что у Ранда или Уны. А тут ещё Горм запретил помогать ей, а значит, и за травами ходить. И слова Иты по поводу Чёрного Волка… А если ещё и ребёнок не выживет, то Белку будет худо. Не убьют, но отношение, скорее всего, изменится. Ох… как же сложно».

Чем больше я думал о хитросплетениях ситуации, в которой мы оказались, тем сильнее болела голова.

Мне было ясно: тех трав мало, нужно ещё. Ребёнок сейчас катастрофически нуждается в натрии и калии. Обычную еду он поглощать не может — всё отправится наружу. И даже если мы сможем бороться с обезвоживанием, долго с таким дефицитом электролитов ему не прожить. Нам нужны галофиты, иначе никак. Даже когда ему начнёт становиться лучше, мы не сможем без них обойтись, пока он не придёт в норму полностью.

Я ощущал, как сам постепенно оказываюсь в силке. Только казалось, что вот-вот всё станет лучше, как опять происходило нечто подобное. А всё дело в том, что я — никто. Если бы я хотя бы был из этого племени, у меня уже были бы развязаны руки. Я мог бы помочь племени, сделать их жизнь лучше. Нет. Не мог бы. Я бы сделал!

Кулаки сами собой сжались. Я не могу оставить всё так. Не могу позволить племени двигаться к своему вырождению. Оно уже потеряло трёх охотников. Дети страдают от инфекций и болезней. Внутри разгораются бессмысленные распри и борьба за власть. Всё должно быть не так!

— Не так… — прохрипел я. — Всё должно быть не так! — бросил я слишком громко.

— Ты чего, Ив? — спросил Белк. — Что не так?

— Всё, чёрт побери, не так!

— Ты опять на своём языке, я тебя не понимаю.

— Фух… — выдохнул я. — Ты сможешь принести мне факел ночью без лишнего внимания? И ещё раз напомнить путь к тому месту?

— Ты хочешь отправиться один? Голова всё ещё не прошла?

— Белк, скажи мне: да или нет?

— Я… думаю, смогу. Когда они вернутся с охоты, все будут заняты жертвоприношением Волку. Тогда Шако тоже будет занят. Но, Ив, ты забыл, что там беременная волчица? А сама дорога? Ты там всего два раза ходил. Если что-то пойдёт не так, если наткнёшься на ночных охотников…

— Белк, — одёрнул я его. — Я понял: я умру. Думаешь, я не понимаю этого?

— Тогда зачем? Ты жить не хочешь?

— Я уже прожил одну жизнь, — прошептал я.

— Да, Волк даровал тебе ещё одну, и ты должен любить её.

— Я не об этом. Неважно. Прошу тебя, принеси ночью факел. Я не могу позволить ребёнку умереть, не могу дать Ранду ещё один повод, не могу подвести Горма, который поверил в меня.

И я просто не хотел мириться с тем, что происходило. Как бы далеко ни заглядывал Горм, как бы хорошо ни предугадывал Сови — они не видели того, что видел я. Племя двигалось к закату. Если ничего не изменить, этой общины не станет. Теперь дело касалось не только моего личного выживания.

— Ладно. Принесу, — согласился Белк, вставая. — Не могу понять. Ты либо мудрее Азы, либо как… — он посмотрел на Зифа.

— Я и сам уже не могу понять, — усмехнулся я.

Глава 21

Я поставил точку с пращой, когда солнце уже начало склоняться к горизонту, окрашивая скалы в беспокойный багрец. Зиф, хоть и брюзжал, что я отвлекаю его от «настоящего камня», всё же помог сделать нечто вроде поясной сумки. Мы взяли несколько кусков грубой, паршиво выделанной кожи, подвернули их специальным манером и увязали снизу прочным узлом, а сверху приделали ремень. Получился эдакий подсумок, хорошо прилегающий к ляжке и не мешающий при ходьбе.

Пока мастер-неандерталец возвращался к своим делам, я занялся подбором «доводов». Отбирал камни по всему владению Зифа — их тут имелось немерено, — искал более или менее кругловатые, величиной с солидный грецкий орех. Каждый должен был иметь приблизительно равный вес, чтобы рука свыклась.

Уна всё ещё не выходила из шалаша, выбранного для карантина. В той стороне стоянки стояла тишина, совсем чуждая общей суете быта. Община словно подсознательно сторонилась той области. И мне очень хотелось отвлечься, выбросить из башки мысли о том, заглатывает ли ребёнок воду и не начались ли конвульсии. Беспокоиться сейчас было глупо — я сделал всё, что мог, и сейчас оставалось только ожидать.

Схватив сумку с боезапасом, я, стремясь не привлекать ненужного интереса, устремился к отдалённому краю лагеря. Там, где каменистое плато срывалось в сторону леса, размещалась свалка отходов: туда скидывали кости, непригодные шкуры и иной мусор. Как бы кроманьонцы ни были хороши в безотходном производстве, отходы всё же были. Вонь тут стояла специфичная, зато соплеменники нечасто сюда заходили — идеальный полигон.

Я избрал мишенью обгоревший пень, торчащий из земли шагах в двадцати.

— Ну-кась, поехали… — прошептал я, вынимая первый камень.

Вложил его в кожаную «постель», зажал шнур между пальцами и принялся неспешно крутить пращу в горизонтальной плоскости. В боку тут же откликнулась острая, колющая боль — рана ещё не зажила, и резкие движения ей, несомненно, не были по вкусу. Я сжал зубы. Сейчас была важна не сила, а техника.

Свист кожаных ремней рассёк воздух. Я застал нужный миг и разжал пальцы. Камень ушёл в сторону, сухо стукнувшись о скалу.

— Мазила старый, — ругнулся я.

Я снова полез в сумку. Потом ещё раз. Где-то после третьего броска перестал следить только за пнём и принялся разбирать уже самого себя: как стоит ступня, куда уходит плечо, как раскручивается туловище и в какой, собственно, микромомент надо отпускать узел. Праща — это не столько про мускулы, сколько про геометрию и ощущение момента. Из-за ранения я всё равно не мог вкладывать в бросок всю силу, но камни и без того уходили с пугающей быстротой. Если такой угодит в башку, кость может и не выдержать. Хотя лоб… нет, лоб, пожалуй, ещё поспорит.

— Необычный способ кидать камни, — раздался за спиной тихий, глубокий голос.

Я дёрнулся, едва не уронив пращу, и резко повернулся. Сови. Опять подошёл неслышно — я даже не понял, давно ли он стоит у меня за спиной. В руках шаман держал свой неизменный комплект для перевязки: сегодня он должен был в очередной раз сделать вид, что проверяет мои ранения.

— Это… — Я запнулся, подбирая слова. — Это зовётся пращой. В моём племени так охотились на мелких зверей.

Сови ничего не ответил. Он приблизился, его глаза, казалось, видали меня насквозь. Жестом повелел мне сесть на плоский валун и принялся развязывать шкуры на моём боку. Его пальцы двигались, но взор то и дело возвращался к кожаным ремням, висящим у меня на запястье.

Мы молчали несколько минут, пока он проводил обследование. Рана затягивалась неплохо благодаря Уне. Но я упорно угнетал плоды её усилий.

«Прости, Уна», — подумал я.

— В твоём племени… — наконец повторил Сови, поднимая на меня взгляд своих мутных, но невероятно прозорливых глаз. — Ты густо болтаешь о своём племени, Ив.

Он помолчал немного.

— Это ложь, — в конце концов сказал он.

Я похолодел, мышцы спины натужились, сердце ускорило бой.

— От меня не сокрыть лжи, соколёнок, — продолжил шаман. — Твои слова слышатся как песня, которую ты выдумываешь на бегу. Твои руки знают вещи, которые неведомы ни «соколам», ни «волкам».

Он окончил перевязку и медлительно распрямился, опираясь на палку.

— Но я не буду спрашивать ответов. — Сови едва приметно усмехнулся уголками губ. — До тех пор, пока твои тайны не причиняют вред племени. Пока ты помогаешь Уне и веришь в жизнь так же сильно, как сейчас… я буду хранить молчание.

— Я благодарен тебе, Сови, — с почтением сказал я.

«Фух… пронесло, — подумал я. — Этак и до инфаркта недолго! Хотя я же ещё слишком молодой, на него не стоит надеяться».

— Ты ведь подсказал Уне про эту траву? — Это не было вопросом. Сови проговорил это как свершившийся факт. — Скажи мне, соколёнок… Есть ли шанс, что дитя выживет?

Я взглянул на него, стараясь разгадать, что он хочет услышать.

— Да, — ответил я честно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Шанс имеется. И он немалый, если всё делать верно.

Сови долго глядел на меня, не моргая. Его взгляд наседал. Но наконец-то он отстранился.

— Больше не спускайся в лес, — глухо проговорил он. — Ранд тоже мог сообразить, откуда взялась эта трава. Он хитёр, как старый лис, из чьей плоти отошла плоть, и его глаза ищут твою ошибку. Всё время.

Рекомендация была дельная, но практически невыполнимая.

— Та трава снова нужна, Сови. Неужели ты не желаешь, чтобы ребёнок поправился? Чтобы проклятье Змея-Пожирателя было уничтожено совсем?

Шаман неспешно сел на камень, опираясь на свой сучковатый посох.

— Ты вышел против воли Белого Волка, Ив. Ты оспорил опыт Иты — мудрейшей из тех, кто знает травы. Ты оспорил и мой приговор. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула искра ироничности. — Хотя последнее меня не очень волнует… если дитя выживет. В конце концов, слова Белого Волка не всегда ясны даже тем, кто их слушает.

«Ага, как же, — подумал я, едва удерживая косую ухмылку. — Удобная позиция. Если выйдет — воля духа была туманной, если нет — проклятье оказалось сильнее».

— Пока дитя не освободилось от змеи в брюхе, всё, что вы делаете, — не более чем глупость и гордыня Уны в глазах племени, — продолжил Сови, помрачнев. — А для охотников это выглядит как опасное потакание Горма своей дочери. Ты поставил его под удар, соколёнок. Помни об этом.

«Боже, как же всё тут сложно, — кумекал я, смотря на свои ладошки. — Сорок человек, затерянных в ледниковом периоде, а политических интриг больше, чем в турецком сериале».

— Я это понимаю. Как и то, что… — Я споткнулся, смотря на угасающее небо. — Пока нет результата, слово Иты тянет больше, чем всё, что делает Уна.

Сови кивнул, и его волосы покачнулись в такт движению.

— Что будет, если дитя выживет? — прямо спросил я. — Если проклятье отступит?

Шаман тяжко перевёл дух, и в этом звуке прозвучала усталость многих поколений.

— Это больно ударит по Ите. С того момента Уна взойдёт на путь соперничества за право слыть мудрейшей из травниц. Даже если сама этого не пожелает, племя начнёт сравнивать. Одно чудо перечеркнёт десять лет привычного порядка.

Он обратил ко мне своё иссечённое морщинами лицо.

— Тебе лучше затаиться, Ив. Если станет известно, что это твоя рука вела Уну, Ранд может не удержаться. Горм силён, но даже вождь не всегда может остановить молодого волка, почуявшего слабость вожака.

— Отчего в племени всё так? — вылетело у меня. — Неужели не важнее всё разделять поровну? Жить сообща, поддерживать друг друга, не подставлять ногу на ходу, а подставлять плечо для опоры? Для чего это… когда завтра нас всех может сожрать лев или убить длинная зима?

Сови не рассерчал. Напротив, он неторопливо уложил палку себе на колени. Казалось, мой вопрос задел в нём какую-то давнюю, пыльную струну.

— Ты полагаешь, что племя — это попросту люди, собравшиеся у одного костра? — мирно начал он, смотря куда-то вдаль, поверх сосен. — Не так, Ив. Племя… — Сови помедлил. — Оно тоже живёт. Его кормить надо. И боится оно тоже.

Он поднял с земли сухую ветку и переломил её.

— Когда-то, много лет обратно, мы водились проще. Или мне теперь так помнится. Но приходит страх, и люди ищут того, кто скажет, куда ступать. С травами идут к Ите, на охоте смотрят на Горма, ко мне — когда не понимают Волка. А потом один оступится, и люди уже думают не об одной ошибке. Они думают: а верно ли было всё остальное?

Он замолк, подбирая слова, а я слушал, как на стоянке начинают разгораться ритуальные костры.

— Поровну? — Сови уныло ухмыльнулся. — Легко сказать. Одному после охоты надо больше мяса, другому достаточно малого. Но пища — дело простое. С людьми хуже. Кому-то нужно, чтобы его слушали. — Он облизнул сухие губы. — Ранд не просто хочет быть вождём. Он твердит, что Горм стал слаб. Может, уже сам в это верит. А если Горм слаб, значит, и старые порядки больше не защищают нас от мороза.

— И когда ты явился сюда со своими «соколиными» знаниями, ты принёс сомнение. А сомнение для племени — яд пострашнее змеиного.

«Всё как у нас, — подумал я с огорчением. — Миллионы лет эволюции, а мы всё так же пытаемся выжить, пихая ближнего локтем попросту потому, что так спокойнее за свою шкуру».

— Но эта свара началась не вчера, Ив, — тихо сказал Сови. — Она уходит корнями в те поры, когда я сам пребывал едва выше тебя, а Аза вёл нас.

Он замолк, будто прислушиваясь к воспоминаниям.

— Тогда случилась большая беда. Неудачная охота в Долине Грома… Практически все мужчины племени остались там — в пастях зверей и под камнепадом. Община обескровела. Мы были как подбитая птица, которая дожидается, когда её добьют лисы. И тогда Аза принял решение. Он велел всем, кто мог шагать, двинуться к Великому Древу.

— Великое Древо? — переспросил я.

В голове вдруг появился образ громадного, может быть реликтового, секвойяподобного дерева, пережившего не одно оледенение. Для этих людей такое дерево, возвышающееся над миром тысячи лет, не могло не стать объектом почитания.

— Да, — кивнул шаман. — Всякое лето, когда костёр неба начинает стыть, стаи Белого Волка идут к нему. Там мы делимся мясом, меняемся историями и… находим женщин. Если бы не Древо, наши костры давным-давно бы потухли.

Антропологи и археологи отыскивали тьму свидетельств существования подобных межплеменных «ярмарок». В условиях ледникового периода это было вопросом выживания: обмен генами, чтобы избежать вырождения, торговля редкими материалами вроде качественного обсидиана или охры, передача опыта. Абсолютно логичная и реалистичная общественная структура.

— У Великого Древа Аза просил другие стаи о поддержке, — продолжал Сови. — Но за помощь всегда надо платить. Кто-то пришёл в наш род, принеся свои порядки. Кто-то остался. Старая кровь слилась с новой, и не все были согласны с тем, что сказал Аза. С тех пор в племени поселился холод. Мы — дети Белого Волка, но у каждого волка свои клыки.

Со стороны жилищ долетели первые удары в ритуальный бубен — глухие, вибрирующие, пробирающие до самых костей. Охотники вернулись. Скоро начнётся жертвоприношение.

— Там, у Древа, наша община приобрела свежую плоть, — продолжал Сови, и его голос слышался так, будто он зачитывал святые летописи. — Дух Волка не забыл нас. С теми, кто встал подле Азы, были молодые мужчины из другой стаи. Они ушли на Большую охоту, а когда возвратились в свою долину, обнаружили, что их детей и женщин сразила болезнь. Выжила только одна девочка — её ты знаешь под новым именем Ита.

Я внимал, и в голове выстраивалась отчётливая историческая цепь. Эпидемия выкосила одну общину, охота — вторую. Обломки двух родов встретились у Великого Древа и объединились в одно целое, чтобы не исчезнуть совсем. Вполне обыкновенное дело для плейстоцена. В конце концов, даже если бы они не повстречались, выжившие попросту присоединились бы к иным группам — лишние руки, а особливо молодые охотники, завсегда были в цене.

— Тогда в племени появился Вака. — Сови сощурился, припоминая. — Они с Гормом были как два когтя одной лапы.

«Стоп! Так Вака — из другой общины? И Ита тоже?»

Я резво соотнёс факты. Если Ита и Вака — пришлые, это в корне меняло общественную карту нашего миниатюрного коллектива. Это поясняло, отчего Ранд, будучи сыном Ваки, так упорно обхаживал Уну. Они не были кровными родственниками. В общине из сорока-пятидесяти человек проблема инцеста стояла крайне остро.

— Значит, Вака и Горм… они не одной крови?

— Кровь разная, но дух один, — уклончиво отозвался Сови. — По крайней мере, так водилось некогда. Пока Аза не избрал Горма своим продолжателем, а Вака не остался «вторым» — лучшим охотником, но не мудрейшим.

Ясно, откуда растут ноги у этой розни. Вака прибыл со стороны, принёс свою силу, помог возродить племя, но власть осталась у «коренных». А Ранд — это уже другое поколение пришлых, которое полагает, что имеет на эту общину и на эту власть не меньше прав, чем исконные.

— И когда они выросли, то бились за место вождя? — я уже знал это, но хотел услышать, как это видит Сови.

Шаман кивнул.

— Вака зрел тропу племени иначе, не так, как Горм. Они побились, и Горм одолел Ваку, став мудрейшим из охотников. А Вака… — шаман умолк, подбирая слово, — он затаил обиду. Она не оставила его, застыла внутри, как лёд в расщелине.

Он тягостно опёрся на палку.

— Вака растил Ранда и Руша так, как растили его. Он учил их быть сильными, учил, что они — те, кто должен вести племя. Для него осмотрительность Горма — это бессилие. Он считает: для чего изводить силы на изготовление копий, если их можно отнять у соседа? Зачем запасать мясо на зиму, если можно прийти и взять его у другой общины?

«Идеология налётчиков», — промелькнуло в голове.

В условиях каменного века такая стратегия была дорогой в один конец. Травматичность при боях между группами людей оказалась бы в десятки раз выше, чем при любой, даже самой опасной охоте. Убийство себе подобных — чересчур дорогое «удовольствие» для общины из сорока человек. Рано или поздно Вака и его сыновья растеряли бы всех охотников в дурацких стычках. И далеко не факт, что иные общины Белого Волка подсобили бы им заново, как помогли Азе. Скорее, они попросту добили бы враждебных соседей, чтобы те не портили всем жизнь.

— Это тропа к закату, Сови, — негромко произнёс я. — Если брать, а не создавать, быстро не у кого будет брать.

Шаман взглянул на меня с горьким одобрением.

— Ты зришь это. Горм видит это. Но молодые волки видят лишь только то, что в небе, а не на земле.

— Сейчас я понимаю.

Сови кивнул.

— Может, как раз потому Белый Волк направил тебя, соколёнок. Как раз оттого он даёт шанс ребёнку.

«Нет, — подумал я про себя, ощущая привычный скепсис рационалиста. — Никакой это не волк. Это попросту наука, багаж знаний и критическое мышление. Всё, что я делаю, — это использую запас знаний тысяч людей и здравый смысл, вот и всё».

Будто бы прочтя мои мысли, Сови застопорил на мне взор чуть дольше обыкновенного. Его губ коснулась чуть-чуть заметная, практически жалостная усмешка.

— Как бы ты ни был умён, Ив, разум не отзывается на все вопросы. Ты опираешься на то, что зришь, но мир гораздо шире твоих глаз. Когда-нибудь, если ты будешь достаточно терпелив, ты обретёшь подлинные ответы. Не те, что ты выдумал сам, а настоящие.

Он развернулся и тихо побрёл прочь. Его сутулая фигура скоро разошлась в наползающем тумане.

«Куда уж терпеливее, — ухмыльнулся я, налаживая ремень подсумка. — Я уже истратил одну полную жизнь, пробуя отыскать ответы, и вот я тут, в каменном веке».

Солнце совсем зашло за зубчатый хребет. На лагерь опустились плотные сизые сумерки. Пора было возвращаться в свою нишу.

Я возвратился к Зифу. Он уже окончил работу и теперь сидел у махонького костерка, тупо глядя на пламя. Я молчаливо положил сумку с камнями и пращу под шкуру, служившую мне постелью. Необходимо было хоть немного передохнуть. Тело ломило, рана в боку билась в такт сердцебиению, напоминая, что сегодняшний забег в лес может стать для меня смертельным.

Глава 22

Охотники возвратились на стоянку не с пустыми руками: на длинной жерди, со связанными ногами, тяжело дыша и подёргиваясь, висел живой сайгак. В его больших испуганных глазах отражались пляшущие огни костров.

Главный костёр общины раздули до небес. Пламя вопило, пожирая сухой валежник, а искры взвивались вверх, смешиваясь со звёздами. Племя обступило пламя плотным кольцом. Я следил за этим из тени своей ниши, ощущая, как атмосфера заполняется первобытным упоением. Настоящее ритуальное жертвоприношение.

Я увидал Сови. Он неторопливо двигался в круге света, расставив руки в стороны. Когда Горм одним чистым движением перерезал зверю горло, шаман подставил широкую чашу из выдолбленного дерева, собирая дымящуюся густую кровь.

«Надеюсь, Уна попросила, — подумал я, сглатывая комок в горле. — Свежая кровь сейчас очень нужна».

Пока внимание общины было приковано к разделке туши, из тени соседнего валуна бесшумно выскочил Белк. Он выглядел ещё более измотанным, чем поутру. Охотник протянул мне свёрток с факелом.

— Иди сейчас, — прошептал он, оглядываясь на торжествующее племя. — Пока все заняты, пока им не до тебя. Уна сказала… — он замялся, — передала, что отвар кончился.

— Да, я понял, — кивнул я и добавил: — Я не забуду, Белк, — и сдавил его большое плечо.

— Обожди, — он притормозил меня и вынул из-под шкуры небольшой свёрток из тонкой кожи. — Это тоже Уна просила дать.

Я раскатал свёрток. Внутри лежали полоски вяленого мяса — её безгласная признательность. В этом мире пища ценилась выше многих, казалось бы, более дорогих вещей.

«Да уж, поесть не будет лишним, — чувствуя пустоту в желудке, поразмыслил я и тут же прервал свою мысль. — А что, если… Да, может выйти».

Я закрепил свёрток на поясе рядышком с сумкой для пращи.

— Иди, Ив. Пусть Белый Волк бережёт тебя этой ночью, — Белк коротко кивнул и двинулся назад.

Я живо закрыл свою нишу, чтобы никто не сообразил, там ли я или нет. Взглянул на лагерь: в свете огня подметил Шако. Он сидел чуть поодаль от общего круга, с жадностью вгрызаясь в ломоть мяса, но взор его всё ещё блуждал по сторонам, то и дело возвращаясь к жилищу Уны. Рядышком сидел Ранд, с усладой поглощая… печень? Похоже на то. Главное, он был увлечён этим больше, чем всем прочим.

— Сейчас… — шепнул я себе.

Я резво пересёк каменистую площадку, прошёл осыпь и двинул сквозь бор. Старался держаться ближе к тропе, но скрывался в тенях деревьев. Когда костёр стал едва виден, сошёл на саму тропу, убыстрился и достаточно скоро добрался до склона. Там затаился за камнями и обследовал выход.

«Никого. Добро, надеюсь, никто не приметил моего ухода», — подумал я.

Внизу лежала безмерная долина, а на горизонте важно взметался хребет Альп. Мощные пики, закованные в древний недвижимый ледник, горели багряным, словно клыки.

Начался спуск по склону. Камни неприятно втыкались в подошвы, рана в боку порой откликалась острыми вспышками боли, но я только плотнее сдавливал зубы. Сухой ночной воздух ударил в лицо.

В этот раз, будучи в одиночестве, я не мог дозволить себе оглядываться или останавливаться хотя бы на миг. Надо было двигаться: чудилось, если я замру, жуть пожрёт разум без остатка. Даже луна этой ночью словно отказалась от меня, прячась за облаками. Тут, внизу, мир уже принадлежал не людям. Здесь царили те, кто за мгновения мог лишить меня жизни. Они не стали бы колебаться, размышлять или говорить. И я мог надеяться только на то, что не повстречаюсь с ними.

Ступив в лес, я ненадолго остановился, давая глазам свыкнуться, и только потом зажёг факел. Двигался резво, но осмотрительно, поминутно сверяясь с отметками, которые старательно запоминал в предыдущий раз. Лес кругом дышал, скрипел и перешёптывался, но я был сосредоточен только на цели. Несколько раз мерещилось, что я повернул не туда, заблудился. Но свежая пометка или силок напоминали: я на верном пути.

«Как это у молодёжи звалось? Эмоциональные качели, да?» — пробовал я шутить, подбадривая самого себя. Но это не больно помогало.

Расслабиться вышло лишь немного, когда я увидал знакомые белёсые листья лебеды. И вместе с тем услышал рык из темноты — громче, чем в прошлый раз. И теперь я был один.

— Давай… давай… не бойся… — убеждал я себя, вместе с тем развёртывая свёрток с пластинами мяса.

Аккуратно и неспешно я двинулся вперёд — так же, как передвигался Белк в предыдущий раз. Ноги переминались по хвое, руку с факелом я вытянул, освещая землю. Я укрывался за деревьями, выдёргивал светом кусты и новые участки земли. И когда подошёл к поваленной сосне, в нос дал дерзкий дух зверя.

Волчица была там. Ну да, кто же ещё мог рычать? Она лежала в той же позе, но что-то поменялось: её бока опали, брюхо больше не выглядело тугим барабаном. Она родила. Я всматривался в плотную тень, надеясь увидеть шевеление крохотных комочков, но там была лишь пустота. Сердце укололо. В этом мире природа не ведает сострадания — впрочем, как и во всяком другом. Исхудалая, раненая мать, не располагая возможности охотиться, сделала единственный выбор, который позволял выжить ей самой: поела приплод, чтобы не погибнуть от голода.

Волчица глухо, предупреждающе зарычала, оголив желтоватые клыки.

— Тише, девочка… — прошептал я. — Я пришёл с миром.

Будто она могла меня понять.

Я кинул ей все имеющиеся ломти вяленого мяса. Она вздрогнула, но одним махом взять не дерзнула. Я отдалился, продолжая наблюдать за ней. Наконец, когда я оказался на достаточной дистанции, запах пищи преодолел страх. Цапнув добычу, волчица попятилась глубже под сосну, продолжая буравить меня немигающим взором. Сейчас, когда она была занята, у меня появилось немного времени и надежда, что она не кинется на меня, когда окончит.

Возвратившись на край солёной площадки, я взялся за работу. Обрезал жёсткие стебли лебеды с листьями, а чуть-чуть поодаль, в низине, выявил папоротник. Руки действовали быстро, я уже складывал зелень в свёрток, ощущая, как внутри расплёскивается облегчение. У меня вышло!

«Не радоваться. Пока не вернулся — ничего не вышло», — напомнил я себе.

И тут спокойствие леса вскрыл резкий хруст сухой ветки. Звук донёсся не от сосны, где затаилась волчица, а со стороны, откуда пришёл я сам.

— Белк? — кликнул я, распрямляясь и поднимая факел выше. Сердце забилось чаще. Неужто он не стерпел и пошёл вслед, чтобы подстраховать?

— Нет, соколёнок. Это не он.

Из тени неспешно вышел Ранд. Свет моего факела заиграл на его скулах и на остром каменном наконечнике копья.

Сердце рухнуло куда-то в район желудка. Я не мог в это поверить. Но он был тут. Прямо передо мной.