Новый Чёрный

Глава 1: Земля предков

Я закончил свою книгу в 2026 году, в год, когда мне казалось, что я понял всё. «Колониальный договор: почему сопротивление было обречено» — четыреста страниц выверенного академического текста, где я доказывал, что африканские элиты проиграли не из-за пулемётов Максима, а потому, что сами выбрали проигрыш. Выбрали торг вместо войны, подчинение вместо смерти, бусы вместо золота. Я цитировал договоры, балансовые отчёты концессий, демографические таблицы. Я ни разу не вышел за рамки сухой статистики. Я ни разу не спросил себя: а что бы сделал ты?

На обложке стояла моя фамилия: Хьюстон Оливер, профессор Колумбийского университета. Но за этой фамилией — ничего, кроме истории, которую я сам себе придумал. Мой дед был русским эмигрантом, бежавшим из империи в начале века. Он оставил мне только фамилию и смутное ощущение, что я принадлежу к двум мирам, ни в одном из которых не был своим. Мои корни — не в степи, где, по семейным легендам, родился мой дед. Мои корни здесь. В этой красной земле, по которой я сейчас еду. Я приехал в Африку, потому что устал писать о ней из Нью-Йорка. Потому что моя кожа — того же цвета, что и у людей, о которых я пишу. Потому что я хотел посмотреть в глаза тем, кого назвал трусами в своей книге.

Я думал, что они меня примут. Что увидят во мне брата. Что цвет кожи откроет все двери.

Я ошибался.

---

Гидов я нанял в Йоханнесбурге. Двое: Тендай и Мукуру. Молодые парни из Хараре, говорившие на английском с акцентом, выученным на ютубе. Они возили туристов по местам англо-бурских войн, показывали окопы, рассказывали про Мафекинг и про «чёрный транспорт», который британцы гоняли как скот. Тендай носил футболку с портретом Че Гевары, Мукуру — бейсболку с логотипом «Ред Булл». Они были хорошими парнями.

Они видели мою чёрную кожу и думали, что я свой. Они не знали, что я написал книгу о том, что их предки заслужили колониальное наследие.

Мы ехали на север, к границе с Зимбабве. Лендкрузер, набитый канистрами с водой, консервами и моими ноутбуками. Тендай за рулём, Мукуру на пассажирском, я сзади, среди рюкзаков. Дорога — бетонная лента, разрезающая саванну. По сторонам — акации, термитники высотой в человеческий рост, красная земля, которая, если её растереть между пальцами, оставляет след, похожий на ржавчину. Мы остановились у брода через реку Лимпопо. Тендай сказал, что дальше на машине не проехать — сезон дождей размыл дороги. Он предложил нанять местных проводников, пересесть на лошадей.

— Дня три пешком, — сказал он. — До ближайшей деревни матабеле. Там можно найти старейшин, они помнят истории. Если заплатить.

— Я заплачу, — сказал я.

Мы разбили лагерь. Мукуру развёл костёр, Тендай чистил рыбу. Я сидел на камне, смотрел на реку. Вода мутная, цвета крепкого чая. На том берегу — Зимбабве. Земля, из которой, возможно, пришли мои предки. Или не пришли. Я никогда не узнаю. Ночью я не спал. Лежал в палатке, слушал, как дышат Тендай и Мукуру в соседней. У меня кружилась голова — то ли от смены климата, то ли от того, что я наконец позволил себе усомниться. Я думал о том, что написал в своей книге. Я назвал африканских вождей трусами, которые не решились умереть за свою землю. А сам я? Кто я? Чёрный человек, который приехал судить чёрных за то, что они не умерли за землю, которую у них отняли белые? Какой позор. Я заснул под утро, и мне приснился сон. Я шёл по красной земле, и вокруг меня были люди — мои люди, я это чувствовал. Они были в длинных рубахах, несли узлы, тащили телеги. Они не видели меня. Они шли, не оглядываясь. А я шёл за ними, и земля под ногами становилась краснее, и я понимал, что это не сон. Это память. Кровь.

---

Утром всё пошло не так.

Тендай разбудил меня затемно. Его лицо было напряжённым.

— Профессор, нам нужно уходить. Срочно.

— Что случилось?

— В деревне к югу видели вооружённых людей. Не местные. Может быть, браконьеры. Может, хуже. Мы не можем рисковать.

— Мы едем дальше?

— Нет. Мы возвращаемся.

Я вылез из палатки. Мукуру уже сворачивал лагерь, бросая вещи в машину с лихорадочной быстротой.

— Я не поеду назад, — сказал я. — Я заплатил за то, чтобы добраться до деревни матабеле.

— Профессор, вы не понимаете, — Тендай говорил быстро, почти не разжимая зубов. — Если это те, о ком я думаю, они не оставят свидетелей. Мы должны убираться.

— Тогда я пойду один.

Тендай посмотрел на меня так, будто я предложил прыгнуть в пропасть.

— Один? В саванне? Вы не пройдёте и десяти миль.

— Я пройду.

Спор длился недолго. Тендай был вежлив, но твёрд: он не собирался умирать из-за моего упрямства. Он оставил мне две канистры воды, немного еды и компас. Мукуру молчал, но в его глазах я видел что-то похожее на уважение — или на жалость.

— Три дня, — сказал Тендай, садясь за руль. — Если вы не вернётесь к машине через три дня, мы уедем.

— Вы уже уезжаете, — сказал я.

Он не ответил. Лендкрузер взревел и скрылся в облаке красной пыли.

Я остался один у брода через Лимпопо.

---

Первые часы я шёл бодро. У меня была карта, компас, вода. Тропа, которую показывали вчера проводники, угадывалась в траве, и я держался её. Солнце поднималось всё выше, жара становилась невыносимой, но я упрямо двигался вперёд. К полудню я понял, что заблудился. Тропа исчезла. Саванна вокруг была одинаковой на все стороны: жёлтая трава, акации, термитники. Компас показывал на север, но я не был уверен, что мне нужно на север. Деревня матабеле, по словам проводников, была за холмом, но холмов вокруг было несколько, и все они выглядели одинаково. Я сел в тени дерева, выпил половину канистры воды и заставил себя успокоиться. Паника в саванне — смерть. Я знал это по книгам. Я писал об этом. Но теория и практика, как всегда, расходились. Дальше я шёл наугад. Солнце клонилось к закату, когда я заметил вдали дым. Тонкая нить, поднимавшаяся над деревьями. Деревня. Я ускорил шаг, хотя ноги уже наливались свинцом, и каждый шаг давался с трудом. Я почти добежал до холма, за которым, как мне казалось, меня ждали люди, когда понял, что на склоне я не один. В кустах у тропы, в двух десятках футов от меня, что-то замерло. Жёлтое. Смутное. Неподвижное. Лев. Я видел это краем глаза, и моё тело среагировало быстрее, чем мозг. Я побежал. Я не помню, как добрался до подножия холма. Я спотыкался, падал, поднимался снова. В какой-то момент я ударился головой о камень — или меня ударила земля, когда я потерял сознание от усталости и страха. Последнее, что я запомнил, — красное небо над головой и запах мускуса, который преследовал меня до самого провала.

---

Я очнулся на земле. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Я попытался приподняться, но рука скользнула по чему-то шершавому. Глина. Я лежал на глиняном полу. Я открыл глаза. Надо мной был не небо, а тростниковая крыша. Стены из глины и дерева. В углу — очаг без огня. Циновка, на которой я лежал, пахла травой и дымом. Я сел. Голова закружилась, но я удержался. В проёме хижины стояла девочка лет двенадцати. Она держала в руках глиняную миску с дымящейся кашей и смотрела на меня с выражением, с которым дети обычно смотрят на необычное насекомое — любопытно, но на всякий случай держатся на расстоянии. Я посмотрел на свои руки. Они были грязными, в ссадинах. Одежда — разорвана. Очки — на месте, хотя одно стекло треснуло. Я провёл рукой по лицу — щетина, грязь, запёкшаяся кровь на виске.

— Где я? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Девочка не ответила. Она шагнула вперёд, поставила миску на пол и тут же выбежала, будто боялась, что я могу её схватить.

Я выглянул из хижины. Снаружи была деревня. Круглые хижины с тростниковыми крышами, загоны для скота, женщины, толкущие зерно в больших деревянных ступах. Мужчины с копьями. Дети, гоняющие тряпичный мяч.

Всё это выглядело так, будто время здесь остановилось сто лет назад.

Я посмотрел на свои часы. Они показывали дату, которую я не мог объяснить. Или не хотел объяснять. Циферблат треснул, стрелки замерли. Но внутреннее чутьё подсказывало мне то, что разум отказывался принимать: я был не в своём времени. Ко мне шёл мужчина. Широкоплечий, со шрамами на скулах, босой, в набедренной повязке и старой рубашке, выцветшей до цвета пыли. В руке он держал копьё — не угрожающе, а привычно, как курящий держит сигарету.

Он остановился передо мной, оглядел с головы до ног и сказал что-то на языке, которого я не понимал.

— Вы говорите по-английски? — спросил я.

Он нахмурился. Потом медленно, с трудом подбирая слова, выговорил:

— Английский… немного. Ты — англичанин?

— Американец, — ответил я. — Я из Америки.

— Америка, — повторил он, и в этом слове не было ни узнавания, ни интереса. Просто звук. — Ты пришёл. Зачем?

Как объяснить этому человеку, зачем я пришёл? Что я хотел найти следы своих предков, которых никогда не знал? Что я написал книгу, в которой назвал его предков трусами? Что я бежал от льва и теперь не понимаю, где нахожусь и в каком году?

— Я изучаю историю, — сказал я. — Пишу книги. О вашем народе. О войне с англичанами.

Слово «англичане» вызвало реакцию. Не у широкоплечего — у женщины, которая вышла из соседней хижины. Она была старше, с сединой в коротко стриженных волосах, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Она заговорила быстро, горячо, тыча пальцем в мою сторону. Судя по её жестам, она показывала на восток.

Широкоплечий слушал, кивал, потом повернулся ко мне:

— Ты — иди. Иди к белым.

Он махнул рукой на восток.

— Нет, — сказал я. — Я пришёл к вам.

Я не знал, почему я это сказал. Я не знал, где нахожусь. Я не знал, какой сейчас год. Я не знал ничего. Но я знал одно: я не мог идти обратно. Там, в саванне, меня ждала жёлтая тень. А здесь, в этой деревне, было что-то, что я искал всю жизнь. Мужчины переглядывались. Женщины шептались. Широкоплечий смотрел на меня с недоумением — чужаки в его опыте не вели себя так. Чужаки приходили с ружьями, или с товарами, или с бумагами. Чужаки не стояли посреди деревни, грязные и разбитые, и не отказывались уходить. Наконец заговорил старик, которого я не заметил сразу. Он сидел в тени хижины, опираясь на палку, и его лицо было таким старым, что, казалось, помнило времена до англичан. Он сказал несколько слов — медленно, весомо, как бросают камни в воду. Широкоплечий выслушал, кивнул и отошёл. Старик поднялся. Он был согнут, но в его глазах горела ясность, которую годы не погасили. Он подошёл ко мне вплотную и заглянул в лицо.

— Английский, — сказал он. — Ты говоришь по-английски.

— Да.

— Мой английский — старый. От миссии. От священника. Давно.

— Я понимаю.

Он помолчал, разглядывая меня так, будто я был книгой, которую он учился читать много лет назад и теперь проверял, не забыл ли буквы.

— Ты странный, — произнёс он наконец. — Чёрный, как мы. Но не мы. Где твой отец?

— Не знаю, — сказал я. — Может, здесь. Может, в другом месте.

Старик покачал головой.

— Чёрный, который не знает своего отца, — никто. Белый хотя бы знает, откуда он пришёл.

Он повернулся к широкоплечему и сказал что-то на своём языке. Тот ответил, и по его тону я понял, что он спорит. Женщина с сединой тоже вставила слово — горячее, настойчивое. Спор длился минуту, другую. Потом старик поднял руку, и все замолчали.

— Мы оставляем тебя, — сказал он мне. — Не потому, что ты нам нужен. Потому что чёрный, который пришёл один… может быть, знак. Может быть, весть. Мы подождём.

— Подождёте чего? — спросил я.

— Белых, которые придут с ружьями. Или… — Он махнул рукой куда-то в сторону горизонта. — Перемен. Ты подождёшь с нами.

Он повернулся и медленно, опираясь на палку, пошёл обратно в тень хижины.

Широкоплечий — его, как я позже узнал, звали Ндлову — подтолкнул меня в плечо, указывая на одну из хижин в дальнем конце деревни. Я пошёл. Меня не связывали, не били, не запирали. Просто вели, как ведут заблудившегося телёнка. Хижина оказалась пустой. Я сел на циновку, прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза. В голове крутились обрывки: рыжий Тендай, уезжающий в облаке пыли; жёлтое пятно в кустах; старик, назвавший меня никем. И главное — дата, которую я успел заметить на часах перед тем, как они сломались. 1888 год. Я не знал, как это возможно. Я не знал, сплю ли я, сошёл ли с ума от теплового удара или действительно провалился во времени. Но я знал одно: моя книга, написанная в 2026 году, теперь была не просто академическим трудом. Она была пророчеством, которого я не мог рассказать. Или предупреждением, которое никто не хотел бы услышать. Я открыл глаза. Сквозь щели в стенах пробивался дневной свет. Пахло дымом, сушёной рыбой и красной землёй. Я был в Африке. В той самой Африке, о которой писал. В Африке 1888 года, где королевство матабеле ещё дышало, где пулемёты Максима ещё не решили судьбу целого народа, а мои предки — русские и африканские — ещё не встретились, чтобы дать начало мне. Я был здесь. Один. Безоружный. Бесполезный. Но я был жив. И пока я жив, моя книга — та, которую я написал в другом времени — не была окончательным приговором. Может быть, я смогу её переписать. Не на бумаге. А здесь. На этой земле. Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Глава 2:Интерлюдия: Кабинеты

1888 год, Лондон, Берлин, Лиссабон

В то время как Хьюстон Оливер сидел на глиняном полу хижины матабеле, пытаясь понять, в каком году он проснулся, в кабинетах Европы решались судьбы земель, по которым он бродил. Никто из сидевших за полированными столами не знал о существовании чёрного профессора из будущего. Если бы они и узнали, то не придали бы этому значения. В их картах Африка была раскрашена в разные цвета, и чёрные люди на этих картах не имели имён.

Лондон. Уайтхолл. Кабинет министра по делам колоний.

Генри Холланд, лорд Кнэтсфорд, сидел за массивным дубовым столом, освещённым зелёной лампой. Перед ним лежала карта Южной Африки, испещрённая пометками синим и красным карандашом. Территории, контролируемые Британской империей, были залиты розовым — цветом, который на картах того времени означал «цивилизация». Всё остальное было белым. Белое означало «ничьё». А ничьё, по логике империи, означало «наше, когда мы захотим».

— Родс пишет из Кейптауна, — сказал чиновник, стоявший у окна. — Он настаивает на расширении концессии на север. Земли матабеле и машона, по его словам, богаты золотом. Возможно, даже богаче, чем Витватерсранд.

Лорд Кнэтсфорд не поднял глаз от карты.

— Родс всегда так говорит. Ему нужны деньги для своей компании. Но он прав в одном: если мы не займём эти земли, это сделают буры. Или немцы.

— Немцы? — Чиновник удивлённо поднял бровь. — У них нет интересов в этом регионе.

— Пока нет. Но Бисмарк не упустит возможности досадить нам. Вы видели, что он сделал в Восточной Африке? Оттяпал у нас Танганьику, как пирог со стола. Если мы промедлим — получим ещё одного конкурента.

Чиновник молчал. Лорд Кнэтсфорд наконец поднял глаза.

— Напишите Родсу: пусть действует. Но осторожно. Мы не хотим ещё одной войны с зулусами. Или с матабеле. Четыре пулемёта Максима стоят дешевле, чем одна военная кампания. Пусть использует концессии, договоры, подарки. Вожди всегда клюют на бусы.

— А если не клюнут?

Лорд Кнэтсфорд усмехнулся.

— Тогда пулемёты. Но в последнюю очередь. Мы же цивилизованные люди.

---

Берлин. Вильгельмштрассе. Имперская канцелярия.

Отто фон Бисмарк стоял у окна, глядя на дождь, который моросил над улицами немецкой столицы. Ему было семьдесят три года. Он правил Германией уже четверть века, и за это время успел объединить империю, разгромить Францию и сделать свою страну главной силой на континенте. Но колонии... колонии были для него обузой. Он не раз говорил, что не хочет «костей для солдат» в Африке. Но общественное мнение, газеты, торгаши из Гамбурга и Бремена — все требовали «места под солнцем».

— Ваше сиятельство, — раздался голос адъютанта. — Прибыл доктор Петерс. Он настаивает на встрече.

Бисмарк не обернулся.

— Пусть войдёт.

Карл Петерс был молод, амбициозен и безжалостен. Он уже успел основать Общество германской колонизации, подписать сомнительные договоры с вождями в Восточной Африке и стать героем националистической прессы. Бисмарк его не любил. Но использовал.

— Ваше сиятельство, — начал Петерс, не дожидаясь приглашения сесть. — Нам нужно действовать быстрее. Британцы захватывают всё, до чего могут дотянуться. Родс уже смотрит на север. Если мы не займём земли между озером Танганьика и Конго, мы потеряем выход к богатейшим территориям.

Бисмарк медленно повернулся.

— Вы говорите о войне с Англией, Петерс? Мы не готовы к войне с Англией.

— Я говорю о дипломатии, ваше сиятельство. О том, чтобы застолбить территории, пока британцы заняты бурами. Португальцы слабы. Бельгийцы — просто торговцы. Леопольд завяз в Конго, ему не до нас. А мы можем взять всё, что не успели взять другие.

Бисмарк подошёл к столу, где лежала карта Африки. Его палец прошёлся по восточному побережью.

— Здесь — султанат Занзибар. Англичане уже застолбили его. Здесь — земли масаи. Никто не контролирует их толком. Здесь — Конго. Личное владение короля Леопольда, который уже успел превратить его в концентрационный лагерь. — Бисмарк поморщился. — И здесь — земли матабеле и машона. Родс уже положил на них глаз.

— Значит, мы должны опередить его, — сказал Петерс.

— Опередить? — Бисмарк усмехнулся. — Вы предлагаете мне начать гонку за золотом, которого мы не видели, на землях, где наши солдаты будут умирать от лихорадки, чтобы английские газеты называли нас грабителями?

— Я предлагаю вам, ваше сиятельство, сделать Германию великой колониальной державой.

Бисмарк долго смотрел на карту. Потом сказал:

— Делайте что хотите, Петерс. Но не втягивайте меня в войну. И помните: в Африке мы играем по чужим правилам. Британцы сильнее. Французы — хитрее. Португальцы — старее. А бельгийцы... бельгийцы просто безумны. Если вы проиграете — я скажу, что не имел к этому никакого отношения.

Он отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Петерс поклонился и вышел. На его лице не было и тени сомнения.

---

Лиссабон. Дворец Несессидадеш. Кабинет министра по делам колоний.

Португалия была старой колониальной державой. Когда-то она правила морями. Теперь её империя напоминала выцветшую фотографию: Ангола, Мозамбик, несколько островов — всё, что осталось от былого величия. Но министр Антониу Жозе де Энрикес, человек с усталым лицом и горящими глазами, верил, что это величие можно вернуть.

— Розовая карта, — сказал он, разворачивая перед коллегами огромный лист бумаги. — Вот наше будущее.

На карте Африка была расчерчена так, что португальские владения простирались от Анголы до Мозамбика, соединяя западное и восточное побережья в единый пояс. Это был дерзкий план — «Розовая карта», названная так по цвету, которым португальцы обозначали свои территории.

— Британцы никогда не согласятся, — сказал один из чиновников. — Это перерезает их коридор Каир — Кейптаун. Родс мечтает о железной дороге от севера до юга. Наш пояс станет для неё стеной.

— Родс может мечтать о чём угодно, — ответил министр. — Но у нас есть исторические права. Наши путешественники пересекли континент ещё в прошлом веке. Мы первыми поднялись по Замбези. Мы первыми достигли озер. Британцы — выскочки.

— Выскочки с лучшим флотом в мире, — заметил чиновник.

Министр помолчал.

— Поэтому мы будем договариваться. Мы предложим им торговые концессии. Доступ к портам. Взамен — признание наших прав на земли между Анголой и Мозамбиком. Если они откажутся... — Он не договорил.

— Что?

— Если они откажутся, мы обратимся к Германии. Бисмарк не упустит случая вбить клин между Португалией и Англией. Он даст нам кредиты, оружие, дипломатическую поддержку. Англичане не любят войны на два фронта.

Чиновники молчали. План был рискованным. Но другого не было.

Министр свернул карту.

— Отправьте курьера в Лондон. И в Берлин. Начнём игру.

---

Брюссель. Королевский дворец.

Король Леопольд II не любил карты. Карты были для политиков. Он любил цифры. Цифры прихода слоновой кости, каучука, меди. Цифры, которые текли в его личную казну из Конго — земли, которая не была колонией Бельгии, но была личным владением короля. Он называл её «Свободным государством Конго». Те, кто там работал, называли её адом.

— Сколько мы получили в этом месяце? — спросил Леопольд у секретаря.

— Каучука — на четыреста тысяч франков, ваше величество. Слоновой кости — на двести тысяч.

— Маловато, — король нахмурился. — Почему?

— Администрация на местах докладывает о трудностях. Вожди в некоторых районах отказываются сдавать каучук. Приходится посылать карательные отряды. Это отвлекает ресурсы.

— Отправьте больше отрядов, — сказал Леопольд равнодушно. — И пусть накажут несколько деревень для примера. Вожди должны понять: каучук или смерть.

— Слушаюсь, ваше величество.

Секретарь уже собрался уходить, но король остановил его.

— Что слышно о землях к востоку? О матабеле, машона?

— Англичане проявляют интерес, ваше величество. Родс и его компания. Говорят, там есть золото.

— Золото, — Леопольд задумался. — Мы не можем конкурировать с Родсом на его территории. Но если золото найдётся... может быть, стоит приобрести концессию. Или договориться с португальцами. Они ведь тоже на что-то надеются?

— У них есть свои планы, ваше величество. Розовая карта. Соединение Анголы и Мозамбика.

— Глупость, — король усмехнулся. — Британцы не отдадут им эти земли. Но пока они будут спорить, мы можем урвать свой кусок. Присмотритесь к этому региону. Если там действительно золото — мы должны получить часть.

— Каким образом, ваше величество?

Леопольд поднялся и подошёл к окну. За окном шёл дождь, такой же, как в Лондоне и Берлине. Европа была серой, дождливой, унылой. Африка была зелёной, жаркой и полной богатств. Богатств, которые ждали, чтобы их взяли.

— Каким угодно, — сказал он. — Договором. Покупкой. Или силой. Мне всё равно. Лишь бы цифры росли.

---

Париж. Министерство колоний.

Франция проиграла битву за Африку. После поражения 1871 года ей достались лишь крохи — Алжир, Сенегал, несколько портов на западном побережье. Но реванш витал в воздухе. Министр колоний, молодой и амбициозный, разворачивал карту, где французские владения были залиты синим.

— Мы должны двигаться на восток, — сказал он. — От Сенегала к Нигеру. От Алжира — в Сахару. От Конго — к Нилу. Если мы соединим эти территории, мы создадим империю от Атлантики до Красного моря.

— Британцы будут против, — заметил генерал, сидевший в кресле.

— Британцы всегда против, — ответил министр. — Но сейчас они заняты в Южной Африке. Их отвлекают буры, зулусы, матабеле. Пока они разбираются с Родсом и его золотом, мы займём территории, которые никто не контролирует.

— А немцы?

— Бисмарк стар. Он не хочет колоний. Ему нужна Европа. Пока он правит — Германия не станет нам мешать. А когда он уйдёт... — министр пожал плечами. — К тому времени мы уже будем там. И нас не выкурить.

Генерал кивнул.

— Значит, Африка ждёт.

— Африка всегда ждёт, — сказал министр. — Вопрос в том, кто первый успеет.

---

В тот самый день, когда Хьюстон Оливер лежал на циновке в деревне матабеле, пытаясь понять, что с ним произошло, в кабинетах Европы мужчины в сюртуках и мундирах чертили линии на картах. Они делили землю, по которой он бродил. Они решали судьбы людей, которые дали ему кров.

Никто из них не знал о существовании деревни, затерянной в саванне. Никто из них не думал о том, что у этих людей есть имена, истории, боги, которые жили в этой земле задолго до того, как первый европеец высадился на побережье. Для них Африка была пустым местом. Terra nullius. Ничья земля.

А когда земля ничья — её можно брать.

Скоро, совсем скоро, пулемёты Максима загремят в долине Лимпопо. Королевство матабеле падёт, как падали королевства зулусов и ашанти. Старик Мкойи, Ндлову, Нанди, безвольный король — все они станут строками в отчётах колониальных администраторов. Их имена, если повезёт, попадут в академические книги. Их земли будут раскрашены в розовый цвет на картах, которые сверстают в типографиях Лондона. Но пока — пока это не случилось. Пока солнце садилось над саванной, окрашивая её в красный цвет, и старый Мкойи сидел у своей хижины, глядя на восток, где должны были прийти белые люди с ружьями. А может быть — перемены. И где-то между этими двумя ожиданиями, в хижине на краю деревни, лежал чёрный человек из будущего. Человек, который написал книгу о том, как африканцы проиграли свою войну. Человек, который не знал, что его книга была написана сто лет спустя после того, как эта война закончилась.

Или ещё не началась.

Время — странная вещь. В кабинетах Европы его мерили часами с золотыми стрелками, расписаниями поездов, сроками концессий. В саванне время измерялось иначе: сменой сезонов, рождением детей, памятью стариков. А иногда — ударом сердца между страхом и надеждой.

В ту ночь Хьюстон Оливер спал без снов. А в Лондоне, Берлине, Лиссабоне, Брюсселе, Париже мужчины в сюртуках пили портвейн, курили сигары и смотрели на карты, на которых не было ни его имени, ни имён тех, кто дал ему кров.

Им казалось, что они управляют миром.

Им казалось, что мир — это карта, которую можно перекроить по своему желанию.

Они ошибались.

Но об этом они узнают не скоро. А пока — Африка ждала. Как она ждала всегда.

Глава 3: Кузнец

Первые две недели в деревне матабеле я был немым. Не в переносном смысле — я мог произносить слова на английском, на испанском, даже на ломаном русском, который помнил от деда. Но здесь, в этом мире глиняных стен и копей, мой язык был бесполезен. Я говорил, а люди смотрели на меня так, будто ветер шумел в ветвях акации — звук есть, а смысла нет. Старик Мкойи, тот самый, что с палкой и лицом, помнящим времена до англичан, навещал меня иногда. Он сидел у входа в мою хижину, курил трубку и произносил слова медленно, как бы пробуя их на вкус перед тем, как выпустить в воздух. Я слушал, не понимая, но запоминал звуки. «Inda» — иди. «Hlala» — сиди. «Ukudla» — еда. Слова были гортанными, щёлкающими, с привкусом красной земли, которой пахло всё вокруг.

— Uphila? — спросил он однажды утром. Жив ли я? Я понял это не столько по слову, сколько по его взгляду — старому, выцветшему, но острому, как лезвие.

— Нда, — ответил я, повторяя то, что слышал от женщин, когда они приносили кашу. Да.

Он кивнул и ушёл. А я понял, что этот короткий разговор — первый мост через пропасть. Я начал учить язык так, как учил когда-то суахили, готовясь к поездке в Африку, которая оказалась не той Африкой, куда я попал. Но здесь не было учебников, не было словарей, не было учителей. Были дети. Дети матабеле не боялись меня. Они прибегали к моей хижине, когда женщины отвлекались, и смотрели, как я пытаюсь чинить треснувшие очки ниткой, как пишу что-то в блокноте, который чудом уцелел в кармане. Они смеялись, когда я повторял за ними слова, коверкая их своим американским акцентом. Но они же и учили меня.

— Yini le? — спрашивал мальчик лет восьми, показывая на камень. Что это?

— Yini le? — повторял я, тыча пальцем в камень. — Это камень. Stone. Ilitshe?

— Ilitshe! — радостно кричал он, и мы начинали сначала: трава, дерево, небо, солнце.

К концу второй недели я знал около сотни слов. К концу месяца мог объясниться на самом примитивном уровне: я хочу пить, где вода, не трогай, больно, спасибо. Этого было достаточно, чтобы перестать быть вещью и начать быть человеком. Женщины больше не шарахались, когда я выходил из хижины. Мужчины кидали короткие фразы, проходя мимо, и ждали, что я пойму. Я понимал не всё. Но я понимал главное: они начинали меня принимать.

---

Однажды вечером, когда я сидел у костра, пытаясь связать в уме новые слова в предложения, ко мне подошла Нанди.

Жена короля — я уже знал, кто она. В деревне её уважали, может быть, даже боялись. Она была из тех женщин, которые не спрашивают разрешения, чтобы сесть рядом с мужчинами у костра, и чьё слово перевешивает голоса старейшин. В ней чувствовалась порода — та самая, которую в моём мире называют аристократией, хотя здесь, в саванне, никто не пользовался этим словом.

— Uyafunda, — сказала она, садясь напротив. Ты учишься.

— Ngiyafunda, — поправил я, стараясь выговорить гортанный звук в начале. Я учусь.

Она усмехнулась — не насмешливо, скорее одобрительно.

— Ufunda kabi, kodwa uyafunda. Учишься плохо, но учишься.

— Ngiyazama, — ответил я. Я стараюсь.

Мы помолчали. Костер трещал, подбрасывая вверх искры, которые гасли в черноте неба, не долетев до звёзд. Нанди смотрела на огонь, и я видел в её лице то, что не видел днём — усталость. Глубокую, старую усталость человека, который слишком долго несёт тяжесть, не предназначенную для его плеч.

— Мой муж, — сказала она наконец, переходя на английский, который, как я понял, знала лучше, чем показывала. — Он болен. Не телом — духом. Он не правит. Я правлю. Но я женщина. Женщина не может быть королём.

— В Англии есть королева, — сказал я.

— Англия — не матабеле, — отрезала она. — Здесь женщина правит только тогда, когда мужчина не может. А если мужчина не может, но жив — это позор. Для него. Для меня. Для всех.

Она замолчала, и я не знал, что сказать. В моей книге я писал о женщинах в колониальной Африке сухими абзацами, полными статистики и обобщений. Я никогда не сидел напротив такой женщины и не смотрел ей в глаза.

— Старейшины говорят, что ты, может быть, не случайно пришёл, — сказала она после долгой паузы. — Мкойи говорит, что в тебе есть что-то знакомое. Что-то, что он видел в своём детстве.

— Я не понимаю, — сказал я.

— Я тоже, — ответила она. — Поэтому я позвала тебя. Мкойи хочет поговорить с тобой. Завтра. Не с чужим. С тем, кто может оказаться своим.

Она поднялась и ушла в темноту, оставив меня у догорающего костра.

---

Разговор со стариком состоялся на следующее утро, в его хижине — самой старой в деревне, с обвалившейся местами глиной и крышей, которую чинили столько раз, что она напоминала лоскутное одеяло. Мкойи сидел на циновке, скрестив ноги, и перед ним лежали предметы, которых я не видел раньше. Старый кожаный мешочек, из которого торчали какие-то корешки. Несколько бусин — не стеклянных, торговых, а грубых, из обожжённой глины, с нанесёнными на них знаками. И кусок металла — ржавого железа, сплюснутого и изогнутого так, что я не мог определить, чем он был раньше.

— Сядь, — сказал он, указывая на место напротив.

Я сел. Он долго молчал, разглядывая меня так, будто пытался прочитать что-то на моём лице, скрытое от других.

— Твоя мать — американка, — сказал он наконец. — Твой отец — американец. Но их отец... — Он пошевелил пальцами, подбирая слово. — Их отец был не отсюда?

Я нахмурился.

— Мой дед по отцу был русским. Из страны далеко на севере. Он уехал в Америку молодым.

— Россия, — повторил Мкойи медленно, пробуя слово на вкус. — Белая страна?

— Да. Там живут белые люди.

— И чёрные?

— Немного. Мой дед был белым. Он женился на чёрной женщине. Моя мать — чёрная. Я... — Я запнулся, не зная, как объяснить это человеку, для которого цвет кожи был главным отличием. — Я чёрный. Как вы.

Мкойи кивнул, будто это было важно, но не главное.

— Твой дед, — сказал он. — Белый человек из России. Как он попал в Америку?

— Он бежал. В его стране была война. Революция. Он не хотел умирать.

— Бежал, — повторил старик. — Значит, он знал, что такое бежать. Значит, он знал, что такое потерять землю.

Я молчал. Мкойи взял в руки кусок металла и протянул мне.

— Смотри.

Я взял железку. Она была тяжёлой, неровной, с одной стороны почти плоской. Я повернул её к свету, пробивавшемуся сквозь щели в стене, и увидел, что на поверхности выбиты какие-то знаки. Не буквы — символы. Крест, похожий на те, что ставят в православных церквях. И надпись — неразборчивую, стёртую, но я различил несколько букв кириллицы.

— Что это? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холод.

— Это было у моего отца, — сказал Мкойи. — Его отец получил это от белого человека, который пришёл с востока много лет назад. До того, как пришли англичане. До того, как пришли буры. Белый человек был один. Он шёл с караваном купцов из Мозамбика. Он говорил на языке, которого никто не понимал. Но он остался с нами на несколько лун. Он научил моего деда делать железные наконечники для стрел, которые не ломались. И он ушёл. Сказал, что вернётся. Не вернулся.

Мкойи замолчал, давая мне время осмыслить услышанное.

— Отец моего отца говорил, — продолжил он, — что белый человек назвал своё имя. Мы запомнили его как «Олифер». Или «Оливер». Вы говорите похоже.

У меня пересохло во рту.

— Оливер, — повторил я. — Моя фамилия. Оливер.

Старик кивнул, будто это не было для него новостью.

— Твой дед из России. Белый человек, который пришёл к нам, тоже был из России. Он носил такую же железную вещь на груди — крест. И он сказал, что у него есть сын, которого он оставил в своей стране. Что он ищет землю, где его сын сможет жить свободно.

Я смотрел на ржавый кусок металла в своих руках. Крест. Кириллица. Имя Оливер. Всё сходилось слишком хорошо, чтобы быть случайностью. Мой дед, Николай Оливер, бежавший из России в 1917 году, всегда говорил, что его отец был путешественником, что он пропал где-то в Африке. Семейная легенда, которую никто не воспринимал всерьёз. Но вот она, в моих руках.

— Ты думаешь, — сказал я медленно, — что этот человек был моим... нашим предком?

— Я думаю, — сказал Мкойи, — что кровь не врет. Твой дед был русским белым. Тот человек был русским белым. Ты носишь его имя. И ты пришёл сюда. Не на машине, не с оружием, не с бумагами. Ты пришёл один, пешком, без страха. Это знак.

— Я боялся, — сказал я. — Я бежал от льва.

Старик усмехнулся.

— Львы не трогают тех, кто должен остаться. Ты остался.

Он забрал у меня железку и положил обратно в мешочек.

— Завтра мы соберём старейшин. Я скажу им, кого привела к нам земля. Не чужого. Своего. Того, чья кровь уже была здесь, до того, как пришли белые с пулемётами.

— И что будет? — спросил я.

— Будут спорить, — сказал Мкойи. — Одни поверят. Другие — нет. Нанди поверит. Ндлову — возможно. Но шаманы... шаманы будут против. Им не нужен ещё один человек, который может говорить с духами. Им не нужен человек, который знает то, чего не знают они.

— Я не говорю с духами, — сказал я. — Я не знахарь.

— Ты знаешь, как лечить раны водой и углём. Для них это и есть разговор с духами. Просто другой. Опасный.

Он поднялся, опираясь на палку.

— Иди, — сказал он. — Завтра будет трудный день.

---

Совет старейшин собрался у большого дерева в центре деревни. Было утро, солнце только поднялось над акациями, и воздух ещё хранил прохладу ночи. Мужчины сидели на циновках, расставленных полукругом. Женщины стояли позади — Нанди среди них, с лицом, не обещавшим ничего хорошего тем, кто посмеет перечить. Мкойи говорил долго. Я не понимал всего, но улавливал суть: он рассказывал историю белого человека из России, который пришёл к матабеле много лет назад, научил их кузнечному делу и обещал вернуться. Он говорил о знаке — куске железа с крестом, который хранился у его семьи. И он говорил обо мне — чёрном человеке, который носит то же имя, который пришёл с той же стороны, с которой пришёл тот белый, и который знает то, чего не знают другие. Старейшины слушали молча. Потом заговорили. Я узнал голос Синги, старшего шамана, хотя слов не разбирал. Он говорил резко, рубящими фразами, и его палец несколько раз указывал в мою сторону. Я понял, что он требует избавиться от меня — отдать белым, изгнать в саванну, убить, если понадобится. Ему вторили несколько старейшин — те, кто, как я знал, были связаны с шаманами родством или страхом.

Но были и те, кто говорил в мою защиту. Ндлову, встав с места, произнёс короткую речь, смысла которой я не понял, но тон был твёрдым. Женщины зашептались, и я заметил, как несколько из них кивают. Те, чьих мужей и детей я лечил.

Потом встала Нанди.

Она не кричала, не жестикулировала. Она говорила спокойно, ровно, и её голос был тише, чем у других. Но когда она говорила, все замолкали. Я не понимал слов, но чувствовал, как её речь режет воздух, как нож режет мясо.

— Она говорит, — перевёл мне шепотом Мкойи, когда она закончила, — что если мы отдадим тебя белым, мы отдадим им и свою кровь. Потому что ты — наш. Не по языку, не по обычаям, а по крови. И что если мы изгоним тебя, духи отвернутся от нас, потому что мы отвернулись от своего.

— Она верит в это? — спросил я.

— Она верит в силу крови, — ответил Мкойи. — Этого достаточно.

Спор длился до полудня. Когда солнце поднялось в зенит, и жара стала невыносимой, Мкойи поднял руку, призывая к тишине.

— Мы не решим сегодня, — сказал он. — Мы спорим, потому что боимся. Но страх — плохой советчик. Дадим себе время. Три дня. А пока...

Он посмотрел на меня, потом на Сингу, потом на Нанди.

— А пока он будет жить не здесь. Мы отправим его в селение на юге. Туда, где живут те, кто не участвует в наших спорах. Там он будет учить наш язык. Будет помогать, если сможет. А через три луны мы соберёмся снова и решим, что с ним делать.

Синга хотел возразить, но Мкойи поднял палку, и шаман замолчал. Решение было принято.

---

Селение, куда меня отправили, называлось Энкандла — «Маленькое место». Оно стояло в трёх днях пути к югу, на берегу пересохшей реки, среди холмов, поросших колючим кустарником. Здесь жили не больше тридцати семей — те, кто по разным причинам отошли от главной деревни. Старики, вдовы, изгои, те, кто не хотел участвовать в распрях старейшин. Меня встретили без восторга, но и без враждебности. Здесь, на краю земли матабеле, чужаки были редкостью, но к ним привыкли. Торговцы, охотники, иногда беглые солдаты с юга — все они проходили через Энкандлу, оставляя истории и забирая воду. Мне дали хижину на краю селения, рядом с загоном для коз. Она была меньше моей предыдущей, с дырявой крышей и полом, который после дождя превращался в грязевое месиво. Но у неё было то, чего не было у других: в углу валялась старая наковальня — кусок железа, врытый в землю, — и несколько ржавых инструментов. Кто-то сказал, что здесь когда-то жил кузнец, умерший от лихорадки. Я сел на циновку, оглядел своё новое жилище и вдруг почувствовал странный прилив энергии. Впервые с тех пор, как я очнулся в этой деревне, я был не просто беспомощным чужаком, которого терпят из жалости или страха. Я был один. И у меня было место.

Можно было начинать.

---

Первые дни я просто осматривался. Энкандла была беднее главной деревни. Люди здесь жили тем, что давала земля: просо, которое женщины возделывали на крошечных участках у реки; козы, которых пасли дети; иногда — охота, когда мужчины уходили в холмы на несколько дней. Оружие было примитивным: копья с железными наконечниками, которые ценились на вес золота, луки из акации, стрелы с костяными наконечниками. Железа не хватало. Инструментов — тем более. Я вспомнил уроки деда. Николай Оливер был инженером — не дипломированным, самоучкой, но он знал металл. В своей мастерской в Алабаме он чинил тракторы, ковал подковы, делал замки и ножи. Он брал меня, мальчишку, в мастерскую и заставлял держать клещи, пока он бил молотом по раскалённому железу.

— Металл, Хьюстон, — говорил он, вытирая пот со лба, — это язык. Ты говоришь с ним, когда бьёшь. Он отвечает, когда остывает. Если ты не понимаешь его, он сломается. Если понимаешь — он сделает всё, что ты захочешь.

Я не стал инженером. Я стал историком. Но дедовы уроки остались во мне, как след от угля на руке, который не смывается годами.

На третье утро я нашёл в своей хижине кусок железной руды — кто-то из женщин принёс, услышав, что я «тот чёрный, который знает про железо». Руда была плохой, бедной, но это было начало. Я развёл костёр, насколько мог жаркий, положил руду в глиняную форму, которую слепил на скорую руку, и начал ждать. Это было не доменное производство, не сталелитейный завод, даже не кузница моего деда. Это было первобытное, детское колдовство: огонь, камень, надежда. Руда не расплавилась. Конечно, не расплавилась. У меня не было ни нужной температуры, ни флюсов, ни опыта. Но я получил кусок спекшейся массы, в которой угадывались крупицы металла. Я отбил их молотком, сделанным из другого камня, и собрал в кучу — не больше горсти. Но это была горсть железа. Сделанного мной. Я сидел на земле перед своей хижиной, сжимая в руке крошечные, неровные кусочки металла, и чувствовал, как что-то во мне переворачивается. В моём мире, в 2026 году, железо стоило копейки. Его производили миллионами тонн, и никто не думал о том, как оно появляется. Но здесь, в 1888 году, в этой забытой Богом и людьми деревне, горсть железа была богатством. И я знал, как сделать его больше.

---

В ту ночь ко мне пришёл старик из Энкандлы. Его звали Мхлонго, что означало «Тот, кто помнит». Он был ровесником Мкойи, но выглядел старше — высохший, согнутый, с глазами, которые, казалось, видели больше, чем хотели бы помнить.

— Ты тот, кто делает железо из камня, — сказал он, садясь у моего костра.

— Я пробую, — ответил я.

— Пробуй, — сказал он. — У нас нет железа. Ножи тупятся. Копья гнутся. Торговцы из Мозамбика просят за железо столько, сколько мы не можем дать. Если ты сможешь делать железо — ты будешь не чужак. Ты будешь свой.

— Я уже свой, — сказал я. — Мкойи говорит, что моя кровь была здесь.

— Кровь — это кровь, — ответил Мхлонго. — Дело — это дело. Кровь забывается. Дело — остаётся.

Он ушёл, и я долго сидел у костра, глядя на горсть железа, лежавшую на камне. Старик был прав. Моя предполагаемая родословная — не больше чем легенда, которую Мкойи использовал, чтобы защитить меня от шаманов. Но здесь, в Энкандле, легенды не кормят людей. Здесь кормит дело. Я вспомнил деда. Вспомнил его мастерскую, запах угля и масла, его руки, покрытые шрамами и мозолями. Я вспомнил, как он говорил: «Металл — это язык. Ты говоришь с ним, когда бьёшь. Он отвечает, когда остывает». Я не знал, как построить доменную печь из глины и камня. Я не знал, как получить температуру плавления железа без кокса и воздуходувки. Я не знал почти ничего из того, что знал мой дед, потому что в двадцать лет мне было интереснее читать книги о колониализме, чем стоять у горна. Но я помнил главное: металл начинается с руды, огня и терпения. И я помнил, что даже плохое железо лучше, чем никакое.

---

На следующее утро я начал строить печь.

Я выбрал место за хижиной, у стены, чтобы ветер не гасил огонь. Натаскал камней, намесил глины с водой и навозом — так делали здесь, когда строили хижины, и я решил, что для печи это подойдёт. Я клал камни, обмазывал их глиной, поднимая стены, оставляя отверстие для поддува снизу и загрузки сверху.

Это было примитивно. Это было смешно по сравнению с тем, что я видел в учебниках. Но это работало. К вечеру печь стояла — кривая, с трещинами в глине, но стояла. Я развёл внутри огонь, чтобы обжечь стенки, и сидел рядом, подбрасывая сухие ветки, пока тьма не поглотила деревню. Женщины приносили еду и смотрели на меня издалека. Дети тыкали пальцами в печь и перешёптывались. Я слышал, как они говорят о «колдуне, который варит камни». Пусть. Если я смогу превратить эти камни в железо, они назовут меня как угодно. Через три дня печь обсохла и обожглась. Я загрузил в неё руду — столько, сколько смог собрать по окрестностям — и уголь, который женщины помогли мне жечь из акации. Уголь акации давал жар, какого я не ожидал: плотный, долгий, с температурой, которая, наверное, приближалась к тысяче градусов. Я дул в поддув день и ночь. Мои щёки горели, лёгкие болели, я кашлял дымом, но не останавливался. Ко мне приходили мужчины, смотрели, уходили. Приходили женщины, приносили воду. Приходили дети и просто сидели, заворожённые огнём, который не гас. На вторую ночь, когда я уже терял надежду, печь выдала результат. Я выломал переднюю стенку, ещё горячую, и увидел на дне то, что ждал. Не расплавленный металл — для этого нужно было больше жара, больше руды, больше воздуха. Но комок спекшейся массы, в которой блестели крупицы железа. Я вытащил его клещами — куском железа, который нашёл в хижине бывшего кузнеца — и начал бить камнем, отбивая шлак, собирая металл. К утру у меня был кусок железа размером с кулак. Неровный, пористый, с включениями шлака. Не сталь. Даже не хорошее железо. Но это было железо. Сделанное мной, из этой земли, этим огнём, моими руками. Я сидел на земле, держа его в ладонях, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Я не плакал с детства. Я был профессором, аналитиком, человеком, который судил других с холодной отстранённостью. Но сейчас я плакал, потому что впервые в жизни сделал что-то своими руками. Что-то, что имело вес. Буквально. Мхлонго пришёл на рассвете. Он посмотрел на железо, потом на меня, потом на печь.

— Ты сделал это, — сказал он.

— Я сделал это, — ответил я.

Он взял кусок металла, повертел в руках, взвесил.

— Плохое железо, — сказал он. — Но это железо. Наши женщины наточат им ножи. Наши мужчины сделают наконечники для копий. Этого достаточно.

— Этого недостаточно, — сказал я. — Я сделаю лучше.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Как?

— Я не знаю, — сказал я честно. — Но я узнаю.

Он кивнул и вернул мне железо.

— Тогда оставайся, — сказал он. — Учись. Делай. Мы поможем.

---

В следующие недели Энкандла стала моей лабораторией. Я перестраивал печь трижды, пока не нашёл форму, которая давала более высокую температуру. Я научился делать древесный уголь правильной фракции — не слишком крупный, чтобы прогорал медленно, и не слишком мелкий, чтобы не тушил огонь. Я научился отбирать руду: не всякий камень с красноватым налётом содержал железо, и женщины, которые сначала приносили мне всё подряд, быстро поняли, что я ищу. Мой язык становился лучше. Я уже мог объясниться без помощи жестов, мог спросить, что нужно людям, и объяснить, что я делаю. Дети, которые сначала смеялись над моим акцентом, теперь сами учили меня правильному произношению, тыча пальцами в предметы и заставляя повторять до тех пор, пока я не выговаривал слово так, как надо. Железа становилось больше. Первый кусок я отдал Мхлонго — он сделал из него нож, который женщины использовали для разделки мяса. Второй кусок пошёл на наконечники для стрел. Третий — на починку плуга, который чиркал по камням и не пахал. Люди приходили смотреть на мою работу. Сначала издалека, потом ближе. Я показывал им, как отбирать руду, как складывать печь, как следить за огнём. Они не всё понимали, но запоминали. Я знал, что когда-нибудь мне придётся уйти — или меня уберут, — и тогда эти знания останутся здесь. Однажды вечером, когда я сидел у печи, ко мне подошёл молодой мужчина, которого я раньше не замечал. Он был худым, с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами от ожогов.

— Ты делаешь железо, — сказал он. — Я хочу научиться.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Нхла, — ответил он. — Сын кузнеца, который умер. У меня были его инструменты. Но я не умел.

Я посмотрел на его руки. Шрамы были старыми — он пробовал, и пробовал много раз, но без знаний, без правильного огня, без руды, которую нужно было сплавлять, а не просто плавить, у него ничего не выходило.

— Приходи завтра, — сказал я. — Я покажу.

Он пришёл. И на следующий день. И через день. Он был лучшим учеником, чем я ожидал — терпеливым, внимательным, с руками, которые чувствовали металл лучше, чем мои. Я учил его тому, что помнил, а он учил меня языку, на котором называл каждую деталь печи, каждый этап работы. К концу второго месяца в Энкандле у нас было уже три печи. Две работали на руде, которую мы находили в холмах, третья — на переплавке старого железа, которое люди приносили со всей округи. Мы делали ножи, наконечники для копий, мотыги для женщин, даже гвозди — такую мелочь, которая здесь стоила дороже скота. Слух о «чёрном кузнеце, который делает железо из камня» разошёлся по соседним деревням. К нам начали приходить люди — не только матабеле, но и шона, и даже несколько торговцев из Мозамбика, предлагавшие обменять железо на ткани и бусы. Я отказывался от бус. Я брал только руду, инструменты и еду для деревни. Нхла однажды спросил меня:

— Ты делаешь железо, но ты не кузнец. Ты учёный. Зачем тебе это?

— Потому что железо — это сила, — ответил я. — У кого есть железо, у того есть оружие. У кого есть оружие, тот может защитить свою землю.

— Ты хочешь воевать с белыми?

Я помолчал. Вопрос был не простым.

— Я хочу, — сказал я медленно, — чтобы у тех, кто живёт на этой земле, был выбор. Сейчас у них нет выбора. Белые приходят и забирают всё, потому что у них есть Ружья. Если у матабеле будут копья и ножи, которых не сломать, у них будет хотя бы шанс.

— Ружья сильнее копий, — сказал Нхла.

— Ружья стреляют пулями, — сказал я. — А пули делают из железа. Если у тебя нет железа, ты не можешь сделать пули. Но если у тебя есть железо, ты можешь сделать всё.

Я не сказал ему, что в моём мире железо давно перестало быть силой. Силу давали сталь, алюминий, титан, уран. Но здесь, в 1888 году, железо было тем, чем были кремниевые чипы в моём времени: основой, на которой строится всё остальное. И если я мог дать этим людям железо, я мог дать им время. А время — это единственное, что у них было.

---

В конце второго месяца в Энкандлу пришёл гонец из главной деревни. Молодой парень, которого я не узнал, принёс весть: совет старейшин собирается через три дня, и моё присутствие обязательно. Я сидел у печи, глядя на огонь, и думал. Три луны прошло с тех пор, как я покинул главную деревню. Три луны я строил печи, плавил железо, учил язык, становился своим для людей Энкандлы. Но я знал, что решение, которое примут старейшины, определит не только мою судьбу. Оно определит судьбу всего, что я здесь начал. Нхла сидел рядом.

— Ты вернёшься? — спросил он.

— Вернусь, — сказал я. — Что бы они ни решили, я вернусь. У нас много работы.

Он кивнул.

— Я сохраню печи, — сказал он. — Буду делать железо. Как ты учил.

— Не как я, — сказал я. — Лучше.

Он улыбнулся — первый раз с тех пор, как я его узнал.

Я собрал свои пожитки — немного, блокнот, очки, кусок железа, который сделал первым — и отправился в путь.

Дорога к главной деревне заняла два дня. Я шёл один, без проводников, и это было странное чувство: впервые с тех пор, как я очнулся в этой земле, я не боялся. Я знал тропы, знал, где можно найти воду, знал, как читать следы на песке. Саванна больше не была враждебной. Она была моей. Или я — её. На второй день, уже недалеко от деревни, я остановился у холма, с которого когда-то бежал от льва. Теперь я смотрел на него с другой стороны — не снизу вверх, а сверху вниз. Деревня лежала в долине, такая же, как три луны назад: круглые хижины, загоны для скота, нити дыма. Но теперь я знал, что за этими стенами живут люди, с которыми у меня есть общая кровь. Или, по крайней мере, общее дело. Я пошёл вниз. На въезде в деревню меня встретили. Ндлову стоял у первых хижин, опираясь на копьё. Увидев меня, он кивнул — не как чужаку, как старому знакомому.

— Ты изменился, — сказал он.

— Ты тоже, — ответил я.

Он усмехнулся.

— Идём. Совет ждёт.

Мы пошли к большому дереву в центре деревни. Я шёл, чувствуя на себе взгляды: мужчины, женщины, дети — все смотрели на меня, и в их взглядах я видел не то любопытство, что три луны назад. Было что-то другое. Ожидание. Может быть, надежда. Старейшины сидели на циновках, расставленных полукругом. Мкойи — в центре, с палкой, на которую он опирался. Синга — справа, с лицом, которое ничего не обещало. Нанди — слева, спокойная, как всегда. Я сел напротив них, скрестив ноги, и ждал. Мкойи заговорил первым.

— Ты ушёл чужим, — сказал он. — Вернулся... кем?

Я подумал о печах, которые оставил Нхле. О железе, которое мы сделали. О словах, которые я научился произносить правильно. О старике Мхлонго, который сказал, что дело остаётся дольше, чем кровь.

— Я вернулся тем, кто делает железо из камня, — сказал я. — Тем, кто может научить этому других. Тем, кто не просит бус за своё знание.

Старейшины зашептались. Синга вскочил, заговорил быстро, зло. Я не понимал всех слов, но понял смысл: он требовал изгнать меня, объявить колдуном, отдать британцам. Нанди ответила ему. Она говорила спокойно, но в её голосе была сталь.

— Он пришёл не как колдун, — перевёл мне Мкойи шёпотом. — Он пришёл как кузнец. Его железо уже у нас. Его ученики уже работают. Если мы изгоним его, мы изгоним и его знание. А знание — это оружие. Оружие, которое мы можем использовать против белых.

Синга кричал. Другие старейшины спорили. Но я видел, что многие слушают Нанди. И многие слушают Мкойи, который не говорил, но кивал, когда она приводила свои доводы. Спор длился до вечера. Когда солнце начало садиться, окрашивая саванну в красный цвет, Мкойи поднял руку.

— Мы не решим сегодня, — сказал он. — Но мы не отправим его обратно в Энкандлу. Пусть остаётся здесь. Пусть строит свои печи. Пусть учит наших мужчин. Если его железо будет крепким, он останется. Если нет — уйдёт.

Синга хотел возразить, но Мкойи поднял палку, и шаман замолчал.

— А пока, — добавил старик, — пусть живёт там, где жил его предок. В хижине у старой кузницы. Это место ждало его.

Я поднялся. Усталость навалилась на меня, но внутри было странное спокойствие. Я не знал, что принесёт завтрашний день. Не знал, сколько времени у меня есть. Не знал, примут ли меня окончательно или изгонят при первой неудаче. Я пошёл к хижине у старой кузницы.

Глава 4: Кабинеты Лондона

Окна клуба «Сент-Джеймс» выходили на Пэлл-Мэлл, но плотные шторы из индийского муслина надёжно прятали от посторонних глаз то, что происходило в малой гостиной. Воздух здесь был густым, как вода в Темзе в часы отлива, — прокуренный, пропитанный запахом старого дерева, портвейна и человеческого пота, который не выветривался даже сквозь дорогой одеколон. Сесил Родс откинулся в кресле, потирая воспалённые веки. Ему было тридцать пять, но выглядел он на все пятьдесят: астма, больное сердце и многолетняя лихорадка, подхваченная в Кимберли, сделали своё дело. Однако глаза — близорукие, водянистые, но цепкие, как у хищной птицы, — смотрели на карту, разложенную на столе, так, словно от её разрезов зависело само его дыхание. Карта была огромной — вся Африка, от Средиземного моря до мыса Доброй Надежды, от Атлантики до Индийского океана. И на ней ещё было так много белого — ничейного, не раскрашенного в имперские цвета.

— От Каира до Кейптауна, — прошептал он, проводя пальцем по воображаемой линии, которая пересекала континент с севера на юг. — Вся красная. Вся британская. От Средиземного моря до Индийского океана. Английская Африка. И дальше — Индия, Австралия, Канада. Весь мир должен быть красным, джентльмены. Красный — цвет крови, которой мы заплатили за право владеть.

Лорд Солсбери, премьер-министр, сидевший напротив, с трудом скрывал раздражение. Он предпочёл бы обсуждать ирландский вопрос, который угрожал развалить парламент, или хотя бы бюджет на военный флот, но вместо этого был вынужден тратить вечер на этого безумного колонизатора из Южной Африки. Однако он знал: Родс — не просто безумец. Родс — это деньги. А деньги в политике значат больше, чем любые принципы.

— Мечты, дорогой Сесил, — лениво протянул Солсбери. — Немцы уже в Танганьике, португальцы попёрли через Анголу и Мозамбик, а бельгиец… Вы знаете, что делает бельгиец в Конго?

При упоминании Леопольда II все трое присутствующих невольно поморщились. Король бельгийцев был фигурой одновременно комичной и зловещей — невысокий, с бакенбардами, похожий на провинциального нотариуса, он умудрился прибрать к рукам территорию в семьдесят шесть раз больше своей страны. И при этом умудрялся сохранять лицо филантропа, борца с работорговлей, просветителя. Никто в этой комнате не сомневался: за фасадом гуманизма скрывается самая кровавая бойня, которую Африка видела со времён арабских работорговцев.

— Леопольд — это проблема, — согласился Родс. — Но временная. Конго убьёт его раньше, чем он успеет построить свою железную дорогу. Там негры мрут как мухи, и вместе с ними мрут его франки. Через десять лет он будет продавать концессии любому, кто заплатит. А заплатим мы. Или просто возьмём. Сильный всегда берёт, лорд Солсбери. Это закон природы, который не отменил даже парламент.

— Вы удивительно циничны, мистер Родс.

— Я реалист, — Родс усмехнулся, и в его усмешке было что-то от мясника, оценивающего тушу. — Африка не прощает сантиментов. Я прожил там половину жизни. Я видел, как умирают белые люди от лихорадки, потому что жалели чёрных и не жгли вовремя заражённые деревни. Я видел, как гниют заживо старатели, потому что верили в честное слово вождей. В Африке нет честного слова, джентльмены. В Африке есть только сила. Или её отсутствие.

Он поднялся, подошёл к карте. Его пальцы, унизанные перстнями с крупными алмазами — дань его первому состоянию, сколоченному на кимберлитовых трубках, — легли на территорию к северу от Трансвааля. Земля матабеле. Земля, о которой в Лондоне почти ничего не знали, но которая, как шептались геологи, могла быть второй Калифорнией.

— Здесь, — сказал Родс, не оборачиваясь. — Матабелеленд. Страна народа матабеле. Правитель — король, потомок того самого Лобенгулы. Но нынешний — ничтожество. Он пьёт, смотрит в пустоту и ждёт смерти. Я слышал, его даже называют не по имени — просто «король», будто он уже стал призраком. Его жена, Нанди, — умная женщина, но она не может править открыто — обычаи не позволяют. Старейшина Мкойи — старый лис, помнит ещё времена до наших пулемётов, но его голос уже не решает. Шаман Синга — хитрый, злобный, но трусливый. И воин Ндлову — преданный, сильный, но глупый, как буйвол. Они грызутся между собой, как собаки за кость. А мы, джентльмены, — мы придём и заберём кость. Лорд Солсбери нахмурился:

— Откуда у вас такая подробная информация?

— У меня есть люди, — коротко ответил Родс. — Миссионеры, торговцы, охотники. Они ездят туда, торгуют, подкупают вождей. Знаете, сколько стоит лояльность вождя матабеле? Двадцать фунтов и ящик виски. Двадцать фунтов, лорд Солсбери. Дешевле, чем содержание одной лондонской шлюхи за месяц. Африка дёшева. Это её главное преимущество.

Он вернулся к карте, провёл пальцем по землям матабеле.

— Сейчас там правит старый порядок. Копья, щиты, бычьи хвосты на головах воинов. Они верят в своих духов, в своих шаманов, в то, что земля принадлежит им. Это смешно, джентльмены. Смешно и трогательно, как детские игрушки. Но у них есть золото. Или, по крайней мере, есть слухи о золоте. А слухи — это уже капитал. Слухи можно превратить в деньги.

— У нас уже есть договор с этим королём? — спросил доктор Джеймсон, который до этого молча сидел в углу, попивая портвейн с видом человека, привыкшего ждать.

Джемсон был коренастым, с окладистой бородой и манерами провинциального врача, каковым он когда-то и был. Но те, кто знал его ближе, боялись этого человека больше, чем любого африканского колдуна. Доктор Леандер Старр Джемсон умел организовать рейд, убийство или подкуп одинаково умело и с одинаково каменным лицом. Он был правой рукой Родса, его тенью и его мечом.

— Был договор, — ответил Родс. — С Лобенгулой, его дедом. Тот подписал концессию на право добычи полезных ископаемых поставив крестик на бумаге. Потом договор переподписывали дважды — сын и внук. Последний раз — семь лет назад. Но этот договор — бумажка, не больше. В нём нет пункта о том, что компания может вводить войска. Нет пункта о том, что король теряет право распоряжаться землёй. Наши юристы говорят, что его можно оспорить. А пока король жив и пьёт, он не мешает. Но когда он умрёт — начнётся неразбериха.

— Значит, нужен новый договор, — сказал Джемсон.

— Нужен новый договор, — подтвердил Родс. — И нужен человек, который его привезёт. Кто-то, кто знает язык, кто не боится лихорадки, кто умеет говорить с вождями на их языке — не на языке матабеле, джентльмены, на языке бус и зеркал. Язык бус понимают все дикари.

— У меня есть человек, — негромко сказал Джемсон. — Фрэнк. Он уже торговал с матабеле, знает их обычаи. Дадим ему винтовки и миссионера в придачу для приличия. Старый Мкойи, говорят, любит миссионеров — они лечат его подагру. А король… король любит подарки. И жена его, Нанди, — она умнее мужа, но и она падка на красивые ткани.

— Сколько? — спросил Родс.

— Сто винтовок. Десять тысяч патронов. И… — Джемсон помедлил, — пусть пообещает ему пароход. Пароход на Замбези. Этот никчёмный король бредит пароходами. Либо бредил. Ему кажется, что пароходы — это магия белых людей. Он хочет такую же магию.

— Дайте ему чёртов пароход, — махнул рукой Родс. — Мы потом с него всё снимем. И золото, и землю, и его чёртов пароход. Африка не терпит сантиментов, джентльмены, я уже говорил?

Он встал, подошёл к окну, отодвинул штору. Внизу по Пэлл-Мэлл катили экипажи, мелькали цилиндры, спешили куда-то люди, уверенные в том, что мир устроен раз и навсегда. Лавочники, клерки, лорды в каретах — все они жили в своём маленьком, уютном мире, где главной проблемой было то, подорожает ли хлеб к Рождеству. Они не знали, не хотели знать, какой ценой держится их уют.

— Посмотрите на них, — сказал Родс, не оборачиваясь. — Миллионы людей, которые живут в этой стране, потому что когда-то их предки отправились в Африку, Индию, Америку и принесли оттуда золото, алмазы, рабов. А теперь они сидят в своих гостиных и рассуждают о правах дикарей. О том, что нельзя отнимать землю у тех, кто не умеет её обрабатывать. О том, что мы должны нести свет цивилизации, а не пули. Какое лицемерие, джентльмены!

Он резко повернулся, и его глаза — близорукие, воспалённые — горели фанатичным огнём.

— Я скажу вам правду, которую никто не говорит в палате общин. Империя — это не миссия. Империя — это бизнес. Самый прибыльный бизнес в мире. Мы берём землю, потому что можем её взять. Мы берём золото, потому что оно нам нужно. Мы берём людей, чтобы они работали на нас. А всё остальное — это всего лишь слова, которыми мы убаюкиваем свою совесть. Но совесть, джентльмены, — это роскошь, которую могут позволить себе только бедняки. У богатых нет совести. У богатых есть цели.

Лорд Солсбери заёрзал в кресле. Ему было неуютно — не потому, что он не соглашался с Родсом, а потому, что тот говорил вслух то, что принято было думать про себя, в кулуарах, за закрытыми дверями.

— Вы слишком откровенны, мистер Родс.

— Правда не может быть слишком откровенной, милорд. Правда — это кислород. Без неё задыхаются. И я задыхаюсь от лжи, которая льётся из каждого уважаемого рта в этом городе.

Родс подошёл к столу, налил себе виски — не портвейн, виски, крепкий, почти не разбавленный, — и выпил залпом.

— Вы знаете, о чём я мечтаю? — спросил он, ставя пустой стакан на стол. — Я мечтаю о мире, в котором весь земной шар будет выкрашен в красный цвет. От Гринвича до Гонконга, от Оттавы до Кейптауна — везде британский флаг. Не потому, что мы хорошие. Не потому, что мы цивилизованные. А потому, что мы лучшие. Мы, англосаксы, — высшая раса, которую когда-либо рождала земля. Мы завоевали Индию, потому что индусы не умели воевать. Мы завоевали Америку, потому что индейцы не умели считать. Мы завоюем Африку, потому что африканцы не умеют ничего, кроме как танцевать вокруг костра и колоть друг друга копьями.

Он сделал паузу, перевёл дух.

— Но это только начало. Африка — это трамплин. Дальше — Азия. Дальше — Тихий океан. Дальше — весь мир. И когда мир станет британским, наступит мир. Настоящий мир. Потому что войны начинают те, у кого есть разные интересы. А когда интересы у всех будут общие — общие с нами, британскими, — войны прекратятся. Это и есть моя мечта, джентльмены. Мир под британским сапогом. Ибо сапог — это единственное, что может обучить дикаря порядку.

Джемсон молчал, попивая портвейн. Он слышал эту речь уже много раз и знал, что лучший способ не раздражать Родса — это не перебивать. Лорд Солсбери кашлянул.

— Допустим, вы правы. Допустим, мы отправляем вашего Фрэнка к этому королю матабеле. Что дальше?

— А дальше, — Родс улыбнулся, и в его улыбке было что-то волчье, — мы ждём. Ждём, пока король умрёт. А он умрёт. Нанди, его жена, говорила нашим людям, что он пьёт всё больше и больше, что он смотрит в стену часами, что он устал жить. Потом начнётся борьба за власть. Нанди против шамана Синги. Ндлову против других вождей. Они перегрызутся, и мы войдём. Как миротворцы. Как защитники. Как те, кто наведёт порядок. Так было уже десятки раз уж поверьте мне.

— А если они не перегрызутся?

— Всегда перегрызаются, лорд Солсбери. Это закон Африки. Тот, кто не грызёт, того грызут. А мы — мы просто помогаем процессу. Немного золота тому, немного оружия этому. И вуаля — у нас есть готовая гражданская война.

— Вы говорите о провокации, — тихо сказал премьер-министр.

— Я говорю о реальной политике, — поправил Родс. — Разница только в том, что реальную политику не обсуждают в парламенте. Её делают в таких комнатах, как эта. За закрытыми дверями. С хорошим виски и картой мира на столе.

Он подошёл к карте, провёл рукой по Африке — от Сахары до Калахари.

— Здесь будет наша железная дорога, — сказал он. — От Кейптауна до Каира. Корабли, поезда, телеграф. Африка, связанная британской сталью. Ни один немец, ни один француз, ни один португалец не сможет даже вздохнуть без нашего разрешения. Это будет наша Африка. Наша. Навсегда.

Он замолчал. В комнате было тихо — только трещали дрова в камине да где-то далеко, на улице, слышался цокот копыт.

— А что, если не получится? — спросил наконец Солсбери.

Родс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Получится, — сказал он. — Не может не получиться. Потому что если у нас не получится, джентльмены, то проиграем не мы. Проиграет сама идея империи. А идея империи — это единственное, что держит этот мир от того, чтобы скатиться в хаос. Вы знаете, что будет, если Британия ослабнет? Германия захватит Европу. Россия — Азию. Америка — весь остальной мир. И тогда не будет ни свободы, ни справедливости, ни даже той жалкой пародии на цивилизацию, которую мы имеем сейчас. Будет только грубая сила. Ещё более грубая, чем наша.

Он взял со стола бокал, наполнил его снова.

— Поэтому я не могу проиграть, лорд Солсбери. Поэтому мы не можем проиграть. Мы — последний бастион порядка. И если этот бастион падёт, падёт всё.

Он поднял бокал.

— За империю, джентльмены. За красный цвет на карте. За то, чтобы наши внуки никогда не узнали, какой ценой достался им этот цвет.

— За империю, — нехотя повторил Солсбери.

— За империю, — кивнул Джеймсон.

Родс выпил, поставил бокал на стол и снова повернулся к карте. Его пальцы легли на землю матабеле — маленькое пятно среди огромного розового простора, который ещё только предстояло завоевать.

— Африка, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Моя Африка. Я построю тебя заново. Из железа, камня и крови. И ты станешь прекрасной. Прекрасной, как мечта.

Он усмехнулся своим мыслям, отодвинул штору и долго смотрел на Пэлл-Мэлл, где ничего не менялось уже сто лет и не изменится, казалось, никогда. А в трёх тысячах миль к югу, в красной саванне, у костра сидел человек, которого не было на этой карте. Человек, который знал, что Родс ошибается. Что Африку нельзя построить из крови. Что железо и камни не сделают её прекрасной. Что мечта империи — это всего лишь сон, от которого однажды придётся проснуться. Этого человека звали Хьюстон Оливер. И он уже начал ковать железо, которое, возможно, когда-нибудь остановит красную волну.

И он еще сам не знал насколько скоро начнёт менять игру.

А пока — Лондон пил портвейн, и карта ждала новых линий.

Глава 5: Перемены

Вернувшись в главную деревню после совета, я не сразу нашёл время поговорить с Мкойи наедине. Старик словно избегал меня — три дня он сидел у своей хижины, курил трубку и делал вид, что меня не существует. Я уважал его игру. В деревне, где каждый шепот разносится быстрее степного пожара, у старейшины не может быть секретов, которые не стали бы общими. Но на четвёртую ночь, когда луна спряталась за тучами и деревня погрузилась в сон, я увидел его у своей хижины. Он сидел на корточках у холодного очага, опираясь на палку, и его старые глаза светились в темноте, как угли, которые вот-вот погаснут.

— Ты ждал меня, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я ждал правды, — ответил я, садясь рядом.

Он долго молчал. Потом достал из-за пазухи тот самый мешочек с железным крестом, который показывал мне в первый раз. Подержал его на ладони, взвесил, будто проверяя, не исчезла ли за эти годы тяжесть.

— Этот крест, — сказал он, — принадлежал русскому. Тому, кто пришёл к нам много лет назад. Это правда. Всё, что я говорил про твоего деда — правда. Но то, что я говорил про твою кровь…

Он замолчал. Я ждал.

— Твоя кровь — не наша, Хьюстон. Я придумал эту историю, чтобы защитить тебя. Чтобы у тебя было имя, когда Синга потребует твоей смерти. Чтобы у тебя был предок на этой земле, когда старейшины будут решать, изгнать тебя или оставить.

Я не удивился. Где-то в глубине души я знал это с того самого момента, как он протянул мне железку. Слишком красиво, слишком гладко всё сходилось — русский дед, пропавший в Африке, крест с кириллицей, имя, которое совпало с моим. История, которую я сам хотел бы услышать. История, которая делала меня не чужим.

— Зачем? — спросил я. — Зачем тебе это?

Мкойи поднял на меня глаза. В них не было лукавства — только усталость. Старая, глубокая усталость человека, который слишком долго нёс тяжесть, предназначенную для молодых.

— Потому что я скоро умру, — сказал он. — Не сегодня, не завтра, но духи уже зовут. Я чувствую их голоса по ночам. Они говорят на языке, которого никто, кроме меня, не понимает. И когда я уйду, здесь не останется никого, кто видел бы дальше своего носа.

Он закурил трубку, и красный огонёк осветил его лицо — изрезанное морщинами, как старая карта.

— Наш король — не король, — продолжал он. — Он был хорошим мальчиком. Сильным. Смелым. Но когда его отец умер от лихорадки, а белые пришли с договорами, которые никто не читал, он сломался. Не сразу. Сначала он пил, чтобы не думать. Потом он пил, чтобы не чувствовать. Теперь он пьёт, чтобы не помнить, кем он был. Он не правит. Он ждёт смерти.

— Нанди правит, — сказал я.

— Нанди — женщина. Умная, сильная, но женщина. Её слово — закон, пока муж жив. Но когда он умрёт, её слово перестанет быть законом. Тогда начнётся грызня. Синга и его шаманы захотят власти. Ндлову и воины — своей власти. Вожди, которые хотят торговать с белыми, — своей. Они перегрызутся, и когда они устанут грызть друг друга, придут англичане.

— Ты не можешь этого знать.

— Я знаю, — сказал Мкойи. — Потому что я видел, как это случилось с зулусами. Я был мальчиком, когда убили их короля, когда их земли раздали фермерам, когда их воинов заставили копать золото для белых. Я смотрел и думал: с нами такого не случится. Мы сильнее. Мы умнее. Мы договоримся. А теперь я смотрю на своих внуков и думаю: мы такие же. Такие же глупые. Такие же слепые.

Он замолчал. Костер догорал, и в темноте его голос звучал как голос самой земли — древний, тяжёлый, неумолимый.

— Но три луны назад пришёл ты, — сказал он. — Чужой, который не боится. Который лечит раны кипячёной водой. Который делает железо из камня. Который говорит на языке белых, но не продаст нас им за бусы. Я не знаю, зачем ты здесь. Может быть, духи привели тебя. Может быть, твой дед — тот русский — всё же был здесь и оставил часть себя в этой земле, и она позвала тебя. А может быть, ты просто заблудился. Но я знаю одно: ты — тот, кто нужен моему народу. Не как воин, не как шаман, не как вождь. Как тот, кто видит дальше, чем все мы.

— Я историк, — сказал я. — Я умею читать книги. Я не умею править.

— Тот, кто умеет читать книги, умеет читать людей, — ответил Мкойи. — А тот, кто умеет читать людей, умеет править. Остальное — дело времени.

Он поднялся, опираясь на палку.

— Я сказал совету, что ты — кровь от нашей крови. Я солгал. Но иногда ложь нужнее правды. Правда — это камень. Он тяжёлый, он лежит на дне, и никто не может его поднять. А ложь — это плот. На нём можно переплыть реку. Когда мы переплывём — тогда и вернёмся к правде.

— А если плот развалится?

— Тогда мы утонем все вместе. — Он усмехнулся беззубым ртом. — Но тонуть вместе лучше, чем тонуть поодиночке.

Он ушёл в темноту, оставив меня у догорающего костра. Я сидел, глядя на угли, и думал о том, что этот старик, который не умеет читать и писать, только что преподал мне урок политической философии, который я не нашёл бы ни в одной своей книге.

---

Через три дня король позвал меня к себе. Он сидел на циновке в своей хижине, прислонившись спиной к столбу, который держал крышу. Перед ним стояла глиняная кружка с чем-то, что пахло кислым молоком и, как мне показалось, чем-то покрепче. Нанди сидела рядом, её лицо было спокойным, но я видел, как она сжимает край своей одежды.

— Садись, — сказал король. Голос у него был хриплым, но в нём появилась та твёрдость, которой я не слышал раньше.

Я сел напротив. Он долго смотрел на меня — не так, как раньше, сквозь пустоту, а в упор, будто видел впервые.

— Мкойи говорил с тобой, — сказал он.

— Да.

— Он сказал тебе правду?

— Он сказал мне, что придумал историю про мою кровь. Чтобы защитить меня.

Король кивнул.

— Мой дед говорил, что правда — это оружие. Её нужно применять осторожно. Мой отец говорил, что правда — это бремя. Его нужно нести, даже если тяжело. Я… — Он помолчал. — Я не знаю, что такое правда. Я слишком долго жил во лжи.

Он взял кружку, сделал глоток, поморщился.

— Я не хотел быть королём, — сказал он. — Я хотел быть охотником. Ходить в холмы, выслеживать буйволов, спать под открытым небом. Но мой отец умер, и старейшины сказали: ты король. Тебе двадцать лет, ты силён, ты умён, ты будешь править. А я не умел править. Я умел охотиться. Я умел держать копьё. Я умел читать следы. Но управлять людьми, договариваться с белыми, подписывать бумаги, которые я не понимал, — этому меня никто не учил.

Он отставил кружку.

— Сначала я пытался. Я ездил к англичанам, говорил с их чиновниками, просил объяснить договоры. Они объясняли. Но каждый раз в договоре появлялись новые слова, новые условия, новые земли, которые вдруг оказывались не моими. Я подписывал, потому что не мог прочитать всё. Я подписывал, потому что боялся, что если откажусь, они придут с пулемётами. Я подписывал, потому что… потому что я был трусом.

— Вы не были трусом, — сказал я. — Вы были человеком, который пытался спасти свой народ.

— Трусом, — повторил он. — Я знаю это слово на вашем языке. Coward. Мои воины не знают его. Они идут на льва с копьём. Они шли на пулемёты. А я подписывал бумаги. Потому что боялся смерти. А потом я перестал бояться. Я просто перестал чувствовать что-либо.

Он посмотрел на Нанди. Та не отвела взгляда.

— Моя жена говорила мне: проснись, ты король. Мои воины говорили: вставай, мы пойдём за тобой. Мои дети говорили: отец, посмотри на нас. А я не мог. Я смотрел в стену и ждал, когда всё закончится. Я думал, что если я буду пить и спать, то однажды проснусь и пойму, что всё это было сном. Что я не король, что белых нет, что земля по-прежнему наша.

Он замолчал. В хижине было тихо — только ветер шуршал тростниковой крышей.

— А потом пришёл ты, — сказал он. — Чужой, который не просил земли. Не просил золота. Не просил бумаг. Ты просто лечил моих людей. Делал железо. Учил их тому, чего не знали они. И ты не боялся. Ты бежал от льва, но ты не боялся людей. Ты… — Он запнулся, подбирая слово. — Ты напомнил мне, кем я должен был быть.

Он взял кружку, но не стал пить. Просто держал её в руках, глядя на мутную жидкость.

— Я больше не могу править, — сказал он. — Я слишком долго был мёртвым, чтобы научиться быть живым. Но я не могу оставить свой народ без правителя. Если я умру, начнётся война всех против всех. Синга убьёт Нанди. Ндлову убьёт Сингу. Белые придут и заберут всё. Я знаю это. Я всегда это знал.

Он поднял на меня глаза.

— Поэтому я хочу передать власть тебе.

Я замер. Нанди, сидевшая рядом, не издала ни звука — она знала.

— Я не могу быть королём, — сказал я. — Я чужой. Я не знаю ваших обычаев. Я не говорю на вашем языке. Меня не примут.

— Меня тоже не принимали, — сказал король. — Меня сделали королём, потому что такова была кровь. А тебя сделают королём, потому что такова будет воля. Я соберу совет. Я скажу, что ты — мой наследник. Что духи велели мне передать власть тому, кто пришёл с запада. Что ты — тот, кто спасёт наш народ.

— Мне не поверят, — сказал я.

— Не поверят, — согласился он. — Синга не поверит. Вожди, которые хотят торговать с белыми, не поверят. Но воины поверят. Женщины поверят. Дети поверят. А те, кто не поверит, будут молчать, потому что у тебя есть железо и ты умеешь лечить.

— А вы? — спросил я. — Что будет с вами?

Он усмехнулся — в первый раз с тех пор, как я его увидел. Усмешка была горькой, но в ней чувствовалась жизнь.

— Я уйду, — сказал он. — В холмы. Буду охотиться. Буду пить не потому, что хочу забыть, а потому, что захочу вспомнить. И, может быть, однажды я вернусь. Не как король. Как охотник.

— Это безумие, — сказал я. — Меня убьют через неделю.

— Тебя убьют через месяц, если ты ничего не сделаешь, — сказал король. — Синга не простит тебе унижения. Рано или поздно он найдёт способ избавиться от тебя. Если ты будешь никем — он сделает это легко. Если ты будешь наследником — ему придётся бороться.

— Вы предлагаете мне не власть, а щит, — понял я.

— Я предлагаю тебе шанс, — сказал король. — Шанс для тебя. Шанс для моего народа. Шанс, которого у меня не было.

Он откинулся на столб, закрыл глаза.

— Подумай, — сказал он. — Совет соберётся через три дня. Ты скажешь «да» или «нет». Всё просто.

Я вышел из хижины. Нанди вышла следом.

— Ты знала, — сказал я.

— Я знала, — ответила она. — Я сама сказала ему: отдай власть этому человеку. Он сильнее тебя. Он умнее тебя. Он видит дальше.

— И ты согласна с ним? — спросил я. — Что я должен стать… кем? Регентом? Наследником?

— Я согласна, что мой народ умрёт, если ничего не изменится, — сказала она. — А ты — единственное, что изменилось за последние годы. Может быть, ты — не решение. Но ты — шанс. А шанс — это всё, что у нас есть.

Она ушла. Я остался стоять у хижины, глядя на запад, где солнце садилось в красную саванну.

---

Совет собрался через три дня, как и обещал король.

На этот раз старейшин было больше. Пришли даже те, кто жил в отдалённых деревнях — слух о том, что король собирается передать власть чужаку, разлетелся быстрее степного пожара. Люди стояли вокруг большого дерева в три ряда — мужчины с копьями, женщины с детьми на руках, старики, опиравшиеся на палки.

Король вышел из своей хижины без палки. Он был бледен, худ, но держался прямо. Нанди шла за ним, её лицо было спокойным, как у статуи. Он сел на циновку в центре полукруга. Я — слева от него. Нанди — справа. Мкойи — напротив, с палкой в руках. Король говорил долго. Я не понимал всего, но Нанди переводила шёпотом, сидя рядом.

— Он говорит, что духи явились ему во сне, — шептала она. — Что они сказали: время старых вождей прошло. Что тот, кто придёт с запада, спасёт народ. Что он — не чужак, а посланник.

— Он верит в это? — спросил я.

— Он верит в то, что это единственный способ спасти народ, — ответила она. — Этого достаточно.

Синга вскочил, едва король закончил. Он говорил быстро, зло, размахивая руками. Я не понимал слов, но смысл был ясен: он требовал моей смерти, требовал изгнания, требовал, чтобы король одумался, пока не поздно.

Нанди переводила, не отрывая глаз от шамана.

— Он говорит, что ты — колдун, который украл разум короля. Что ты наслал порчу на его сны. Что если тебя не убить, духи отвернутся от матабеле навсегда. Что он, Синга, — единственный, кто говорит от имени богов, и если его не послушают, боги покарают всех.

Ей вторили несколько старейшин — те, кто были связаны с шаманами родством или страхом. Они кричали, вскакивали с мест, размахивали копьями. Женщины за спиной начали плакать. Но были и те, кто молчал. Ндлову сидел с каменным лицом, опираясь на копьё. Его воины стояли за ним — те, кто был верен королю. Женщины, чьих мужей и детей я лечил, смотрели на меня с надеждой. И Мкойи — старый Мкойи — сидел в центре, не поднимая глаз, но я чувствовал, что он ждёт своего часа. Потом встала Нанди. Она не кричала. Не жестикулировала. Она просто встала, и все замолчали. Даже Синга, который только что метал громы и молнии, притих, когда она поднялась.

— Она говорит, — перевёл Мкойи, когда Нанди закончила, — что вы все слепы. Что вы видите в этом человеке чужака, но не видите его дел. Он лечил ваших мужей, когда знахари говорили, что они умрут. Он делал железо из камня, когда кузнецы ломали последние ножи. Он учил ваших детей мыть руки, когда дети умирали от грязи. И теперь вы хотите убить его, потому что шаман сказал, что он колдун?

— Она говорит, — продолжал Мкойи, — что если этот человек — колдун, то его колдовство лучше, чем молитвы Синги. Потому что от молитв Синги люди умирали. А от рук этого человека — выздоравливали.

Синга закричал, но Нанди подняла руку, и он замолчал.

— Она говорит, — сказал Мкойи, — что король ещё жив. И пока он жив, его слово — закон. А король сказал: этот человек будет править после меня. Не как король — он не нашей крови. Но как… — Мкойи запнулся, подбирая слово. — Как регент. Как хранитель. Как тот, кто будет говорить от имени короля, пока король не вернётся.

— Вернётся? — переспросил кто-то из старейшин.

— Король уходит в холмы, — сказал Мкойи. — Он будет жить как охотник, как жили его предки до того, как стали королями. Он будет искать свой дух. И когда дух вернётся к нему, он вернётся и к нам. А пока — его голосом будет голос этого человека.

Синга закричал снова. На этот раз его поддержали многие. Но король поднялся, и шум стих.

— Я сказал, — произнёс он на языке матабеле, медленно, разделяя слова, чтобы все слышали. — Это моё слово. Кто против — пусть скажет сейчас, при всех.

Никто не сказал. Синга смотрел на короля с ненавистью, но молчал. Его шаманы молчали. Старейшины, которые только что кричали громче всех, смотрели в землю.

— Тогда решено, — сказал король. — Он будет моим регентом. Не королём, не вождём. Но тем, кто говорит от моего имени. И пока я жив, его слово — моё слово.

Он повернулся ко мне.

— Ты принимаешь? — спросил он.

Я посмотрел на людей, стоящих вокруг. На Нанди, чьё лицо было спокойным, но в глазах горел огонь. На Мкойи, который смотрел на меня с надеждой. На Ндлову, который ждал моего ответа, сжимая копьё. На женщин, которые прижимали к себе детей, и в их глазах был тот же вопрос: ты спасёшь нас или предашь?

— Я принимаю, — сказал я.

---

Король ушёл на рассвете следующего дня. Он не взял с собой ничего, кроме копья, ножа и бурдюка с водой. Нанди провожала его до края деревни, но не плакала. Она стояла, глядя, как он уходит в саванну, и её лицо было спокойным.

— Он вернётся? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она. — Может быть. Может быть, нет. Но он вернул себе то, что потерял. Свою душу.

Она повернулась ко мне.

— Теперь твоя очередь, — сказала она. — Ты обещал им, что спасёшь народ. Как ты это сделаешь?

— Я не обещал, — сказал я. — Я сказал, что приму власть. Это разные вещи.

— Для них — одно и то же. — Она усмехнулась. — Ты теперь регент, Хьюстон. Регент короля, который ушёл в холмы. Тебе придётся делать всё то, что не умел делать он. Или ты умрёшь. Как и он, если бы остался.

Она ушла. Я остался стоять у края деревни, глядя на восток, где в розовом утреннем свете исчезала фигура короля. Я был регентом. Регентом народа, языка которого не знал, обычаев которого не понимал, людей, которые ждали от меня чуда. Я вспомнил свою книгу. Четыреста страниц о том, как африканцы проиграли свою войну. Я писал её, сидя в библиотеке Колумбийского университета, с чашкой кофе и уверенностью в том, что знаю всё. А теперь я стоял в красной саванне, и от моих знаний зависели жизни людей, которых я даже не мог назвать по именам.

— Ну что ж, — сказал я себе. — Пора работать.

---

Первое, что я сделал, — прошёл по деревне. Я заходил в каждую хижину, смотрел, как живут люди, что они едят, чем болеют, чего им не хватает. Нанди шла со мной, переводя, объясняя, отвечая на вопросы старейшин, которые косились на меня с недоверием. То, что я увидел, было хуже, чем я предполагал.

Люди жили в грязи. Не в той благородной грязи первобытной жизни, о которой пишут романы, а в настоящей, смертельной грязи. Хижины были тёмными, сырыми, с земляными полами, на которых спали дети, старики, больные. Воды не хватало — единственный колодец на деревню давно заилился, и женщины ходили за водой за три мили к реке. Еда была скудной: просо, которое плохо родило на истощённой земле, козье молоко, иногда мясо — если охотникам везло. Но хуже всего были болезни. Я видел детей с гноящимися глазами, которые никто не промывал. Стариков с ранами, которые не заживали месяцами, покрытые грязью и глиной. Женщин, которые теряли младенцев в первую неделю жизни, потому что пуповину перерезали грязным ножом, а рану замазывали навозом.

— Почему вы так делаете? — спросил я Нанди, когда мы вышли из хижины, где умирал от лихорадки ребёнок.

— Так делали наши матери, — ответила она. — И матери наших матерей. Это знахарское дело. Женщины не спрашивают, они делают.

— Это убивает их, — сказал я. — Грязь убивает. Я уже говорил это. Я повторю сто раз, если нужно.

— Говори, — сказала Нанди. — Но сначала покажи.

Я показал. В тот же день я собрал всех женщин деревни у колодца. Велел принести все горшки, которые у них были, и показал, как кипятить воду.

— Вода из реки — грязная, — сказал я. — В ней живут маленькие звери, которых вы не видите. Они попадают в живот и делают людей больными. Если воду кипятить, звери умирают. Вода становится чистой.

— Кипячёная вода — это вода без жизни, — сказала одна из женщин, та, что была женой Ндлову. — Знахари говорят, что в кипячёной воде нет силы.

— В грязной воде есть сила, — сказал я. — Сила убивать. Выбирайте.

Они выбирали не сразу. Женщины спорили, шептались, смотрели на Нанди. Нанди кивнула, и они начали кипятить воду. Я показал, как промывать раны, как перевязывать их чистой тканью, как мыть руки перед едой. Я показал, как делать угольный порошок для отравленных ран, как настаивать кору акации для питья при лихорадке — это я вспомнил из каких-то книг, прочитанных в другой жизни. Я не был врачом, но я знал достаточно, чтобы делать меньше ошибок, чем они. На третий день пришёл старик с ногой, которая гноилась уже месяц. Женщины замазали рану глиной, и глина высохла, втянув в себя гной, но рана не заживала — она росла, чернела, пахла смертью.

— Нужно резать, — сказал я.

— Резать? — переспросила Нанди.

— Мёртвую плоть. Если не убрать её, она убьёт всё тело.

Я взял нож, который сам выковал в Энкандле, прокипятил его в воде, прокалил на огне. Старик смотрел на меня с ужасом, но не сопротивлялся. Я резал. Медленно, осторожно, срезая чёрную, мёртвую ткань, пока не пошла красная кровь. Старик кричал, женщины плакали, дети сбежались смотреть. Я не останавливался. Когда я закончил, рана была чистой. Я промыл её кипячёной водой, засыпал угольным порошком, перевязал чистой тканью.

— Через три дня сменить, — сказал я. — Если не будет гноя — он выживет.

Через три дня гноя не было. Старик сидел у своей хижины, опираясь на палку, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

— Ты спас меня, — сказал он.

— Я сделал свою работу, — ответил я.

— Это одно и то же, — сказал он.

После этого женщины перестали спорить. Они кипятили воду, промывали раны, мыли руки. Они делали это не потому, что я был регентом. Они делали это потому, что видели: это работает.

---

Следующим было жильё. Я ходил по деревне и смотрел на хижины. Большинство из них были построены кое-как, из веток и глины, с крышами, которые текли при первом дожде. Стены трескались, полы были земляными, в щели задувал ветер. Дети болели простудой, старики — ревматизмом.

— Это нужно менять, — сказал я Нанди.

—Как? — спросила она.

— У нас есть руки. И есть дерево. Акация здесь растёт везде. Её стволы прямые, крепкие. Если их обработать, они не гниют годами.

— Мы не умеем строить из дерева, — сказала Нанди. — Мы всегда строили из глины и веток.

— Я научу.

Я начал с того, что снёс свою собственную хижину. Люди сбежались смотреть — регент, который ломает свой дом, это было нечто невиданное. Я выровнял площадку, вкопал столбы из акации, связал их перекладинами, обмазал глиной снаружи. Крышу сделал из тростника, но положил его в три слоя, чтобы вода не протекала. Внутри — деревянный настил вместо земляного пола. Окно — маленькое, но с заслонкой, чтобы можно было проветривать. Я строил три дня. Мужчины смотрели, но не помогали. Женщины приносили еду и воду. Дети крутились рядом, подбирая обрезки дерева. Когда я закончил, хижина стояла — ровная, крепкая, с прямой крышей и стенами, в которых не было щелей.

— Это дом, — сказал я. — В таком доме можно жить. В нём тепло зимой, прохладно летом. В нём не болеют.

Ндлову подошёл, потрогал стену, заглянул внутрь.

— Крепко, — сказал он.

— Крепко, — согласился я. — Хочешь, научу строить так же?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Научи, — сказал он.

На следующий день я начал учить. Сначала Ндлову, потом его воинов, потом мужчин из других деревень. Мы валили акацию, обжигали стволы на костре, чтобы они не гнили, вкапывали их в землю, связывали, обмазывали глиной. К концу первого месяца в деревне стояло десять новых хижин. К концу второго — двадцать. Люди переселялись в новые дома с осторожностью, как будто боялись, что это колдовство. Но когда первые дожди прошли, а крыши не протекли, когда дети перестали кашлять по ночам, недоверие сменилось благодарностью.

— Ты строишь лучше, чем наши отцы, — сказал мне один старик, глядя на свою новую хижину.

— Я строю не лучше, — ответил я. — Я строю по-другому.

— Это одно и то же, — сказал он.

---

Третьим была вода. Колодец, который когда-то был в центре деревни, давно пересох. Женщины ходили за водой к реке, и это отнимало половину дня. В сезон дождей река разливалась, идти становилось опасно. В сухой сезон вода в реке мутнела, и дети пили её вместе с тиной и начинали болеть. Я вспомнил уроки деда. Не те, что он давал мне в кузнице, а другие — те, что он рассказывал, когда мы сидели на крыльце его дома в Алабаме. О том, как его отец, тот самый русский эмигрант, копал колодцы в степи, потому что вода была дороже золота.

— Нужно копать глубже, — сказал я. — Там, где земля красная, вода есть. Нужно только найти её.

— Мы не умеем копать глубоко, — сказала Нанди.

— Я покажу.

Я выбрал место, где земля была чуть ниже, чем в других местах, где трава росла гуще — признак близкой воды. Я начертил круг, велел мужчинам копать. Они копали с сомнением. Лопат у нас не было — только палки с заострёнными концами и руки. К концу первого дня яма была глубиной в три фута. Земля оставалась сухой.

— Воды нет, — сказал Ндлову, вытирая пот.

— Копайте дальше, — сказал я.

На второй день они наткнулись на камни. Твёрдые, красные, они не поддавались палкам.

— Скажи им, чтобы добыли железные кирки, — сказал я Нанди. — У нас есть железо. Я сделаю.

Я вернулся в свою кузницу, раскалил железо, выковал три кирки — грубые, тяжёлые, но острые. Мужчины взяли их с недоверием — железо было для копий, не для земли. Но когда кирки вошли в камень, разбивая его на куски, недоверие сменилось уважением. На пятый день, когда яма была глубиной в двадцать футов, на дне появилась вода. Сначала капли, потом струйка, потом ручей, который заполнил яму мутной, красноватой влагой.

— Это вода, — сказал я. — Теперь её нужно отстоять, чтобы грязь осела. И кипятить перед тем, как пить. Но вода есть.

Женщины плакали. Не от горя — от облегчения. Им больше не нужно было ходить за три мили к реке. Вода была здесь, в центре деревни. Я выложил стенки колодца камнем, чтобы они не осыпались, сделал деревянный ворот с ведром — тоже из железа, которое мы выплавили в Энкандле. К концу второго месяца колодец давал столько воды, что хватало на всю деревню и на скот. Ндлову стоял у колодца, глядя, как женщины набирают воду.

— Ты сделал это, — сказал он.

— Мы сделали это, — поправил я.

Он покачал головой.

— Ты странный чёрный, — сказал он. — Ты делаешь воду из земли. Ты делаешь дома из дерева. Ты делаешь железо из камня. Ты не воин, но ты делаешь вещи, которые нужнее копий.

— Копья тоже нужны, — сказал я.

— Копья нужны, — согласился он. — Но сначала нужна вода. И дом. И еда. Потом — копья.

— Ты учишься, — сказал я.

— Я учусь, — ответил он.

---

Четвёртым — и самым трудным — было обучение. Я понял это в первый же месяц, когда попытался объяснить женщинам, почему нужно кипятить воду. Они слушали, кивали, делали — но не понимали. Они делали, потому что я сказал, потому что Нанди кивнула, потому что видели, что это помогает. Но в их головах это оставалось колдовством. Моим колдовством против колдовства Синги. Я не мог позволить себе быть колдуном. Колдуна можно изгнать, убить, забыть. А знание должно остаться. Даже если меня не будет. Я начал искать учеников. Первым был Нхла — тот самый парень из Энкандлы, который научился делать железо. Я вызвал его в главную деревню, дал ему свою старую кузницу и сказал: учи других. Он учил. Медленно, терпеливо, с теми же словами, которые я говорил ему. К концу третьего месяца у нас было пять кузнецов, которые могли делать ножи, наконечники для копий и даже простые инструменты. Второй была девушка по имени Зинди. Я заметил её, когда учил женщин промывать раны. Она не просто делала — она спрашивала. Почему нужно кипятить воду? Почему нельзя использовать глину? Почему уголь, а не зола? Её вопросы были бесконечны, и в каждом из них я чувствовал не любопытство, а потребность понять.

— Ты хочешь быть знахаркой? — спросил я её однажды.

— Я хочу знать, — ответила она. — Как ты. Чтобы лечить, когда тебя не будет.

Я начал учить её. Всему, что знал. О бактериях, которых не видно, но которые убивают. О том, почему раны гноятся. О том, как чистота спасает жизнь. Она слушала, запоминала, переспрашивала. Через месяц она знала больше, чем я, потому что я учил её всему, что помнил, а она помнила всё. Третьим был мальчик по имени Табу. Ему было лет четырнадцать, он был сыном пастуха и не умел читать, но когда я показывал, как строить дом, он смотрел не на руки — на схему. Он видел в голове то, что я рисовал палкой на земле: линии, углы, пропорции.

— Ты хочешь строить? — спросил я.

— Я хочу строить, как ты, — ответил он. — Но лучше.

Я научил его всему, что знал о дереве, о глине, о камне. Он учился быстро — быстрее, чем я ожидал. Через два месяца он уже строил хижины сам, без моей помощи. Они были кривыми, но крепкими. Я знал, что через год они станут прямыми. Четвёртым был старый Мкойи. Не как ученик — как учитель. Он знал то, чего не знал я: язык, обычаи, законы, по которым жили эти люди. Он знал, кто с кем враждует, кто на ком женат, чьи дети должны стать воинами, а чьи — пастухами. Без него мои реформы разбились бы о стену традиций.

— Ты хочешь изменить всё, — сказал он мне однажды, когда мы сидели у его хижины.

— Я хочу, чтобы они выжили, — ответил я.

— Чтобы выжить, нужно не только строить дома и кипятить воду, — сказал он. — Нужно знать, как жить. Кто кому брат. Кто кому враг. Кому можно доверять, а кому — нет. Этому я научу тебя. А ты научишь их тому, что знаешь. Может быть, вместе мы что-то сделаем.

— Может быть, — сказал я.

---

Пятым и самым важным было войско. Я не был военным. Я был историком, который писал о войнах, но никогда в них не участвовал. Но я знал одно: копья против пулемётов — это не война, это бойня. И если матабеле хотят защитить свою землю, они должны воевать не так, как воевали их предки, ведь я знал, что матабелеленд захватят в 1894 году.

— Твои воины — лучшие воины в Африке, — сказал я Ндлову, когда мы сидели у костра. — Они не боятся смерти. Они идут на врага с копьём, даже если у врага пулемёты. Это храбрость. Но храбрость не остановит пулю.

— Что ты предлагаешь? — спросил Ндлову.

— Я предлагаю учиться. У белых. Не быть белыми — быть умнее.

— Ты хочешь, чтобы мы воевали как белые?

— Я хочу, чтобы вы выжили, — сказал я. — Белые выигрывают не потому, что они храбрее. Они выигрывают потому, что они организованы. У них есть командиры, которые отдают приказы, и солдаты, которые эти приказы выполняют. У них есть разведка, которая знает, где враг. У них есть укрепления, которые защищают от пуль. У них есть оружие, которое стреляет дальше, чем копьё летит.

— У нас нет такого оружия, — сказал Ндлову.

— У нас есть железо, — сказал я. — Мы можем делать наконечники для стрел, которые летят дальше, чем копья. Мы можем делать щиты, которые держат пулю — не все, но некоторые. Мы можем строить укрепления, которые защитят от пулемётов. Мы можем учить воинов не бежать на пули, а ждать, прятаться, бить с флангов, бить из засад.

— Это не наша война, — сказал Ндлову.

— Ваша война проиграна сто лет назад, — сказал я. — Теперь вы должны воевать по-новому. Или не воевать вообще.

Он молчал долго. Потом кивнул.

— Учи, — сказал он.

Я начал с того, что разделил воинов на отряды. Десять человек в отряде, десять отрядов — сотня. Командир отряда, командир сотни. Система, которую я подсмотрел у римлян, у англичан, у всех, кто когда-либо выигрывал войны. Воины сопротивлялись. Они привыкли сражаться как львы — каждый сам за себя, вождь впереди, копьё наперевес. Им казалось унизительным стоять в строю, ждать команды, слушаться того, кто моложе или слабее.

— Львы умирают от пуль, — сказал я им. — Волки выживают. Волки охотятся стаей. У стаи есть вожак, и все слушаются вожака. Даже если вожак слабее каждого волка по отдельности, стая сильнее льва.

Ндлову перевёл. Воины молчали. Потом один из них, молодой, с горящими глазами, спросил:

— Ты хочешь, чтобы мы были волками?

— Я хочу, чтобы вы выжили, — ответил я. — Волки выжили. Львы — почти нет.

Они стали тренироваться. Я учил их маршировать, держать строй, менять направление по команде. Это было смешно — воины, которые охотились на львов с одним копьём, учились ходить строем. Но они учились.

Потом я начал учить их рыть окопы. Это было ещё смешнее. Воины матабеле не рыли землю — землю рыли женщины. Но я объяснил: окоп — это стена. Стена, которую не пробивает пуля. Если вы сидите в окопе, пулемёт вас не достанет. Если вы вылезаете из окопа, вы умираете.

— Мы не будем сидеть в земле, как мыши, — сказал один из воинов.

— Мыши живут дольше львов, — ответил я.

Они рыли. Медленно, с проклятиями, но рыли. К концу третьего месяца вокруг деревни была система окопов — неглубоких, но достаточно глубоких, чтобы укрыться от пуль. Потом я начал строить стены. Не те высокие каменные стены, которые строили европейцы, а вал из земли, укреплённый кольями из акации. Вал опоясывал деревню полукругом, оставляя открытой только сторону к реке — там, где был колодец и где, по моим расчётам, должен был быть резерв.

— Это не остановит армию, — сказал Ндлову, глядя на вал.

— Это остановит пули, — сказал я. — И даст твоим воинам время. Время, чтобы спрятаться, перегруппироваться, ударить с фланга.

— Ты думаешь как белый, — сказал он.

— Я думаю как человек, который не хочет умирать, — ответил я.

---

Шестым — и самым странным для них — было то, что я назвал «карьерой». Я не использовал это слово, конечно. Я просто смотрел на людей и думал: кто на что способен.

Нхла был кузнецом. Это было очевидно. Я дал ему кузницу, железо, учеников. Через три месяца он делал ножи, которые не уступали европейским.

Зинди была знахаркой. Я учил её всему, что знал о ранах, о лихорадке, о том, как отличить болезнь, которую можно вылечить водой, от болезни, которую нельзя вылечить ничем. Она слушала, запоминала, делала. Через три месяца она лечила лучше меня.

Табу был строителем. Я дал ему людей, дерево, инструменты. Через три месяца он построил три новых дома, которые были лучше моих.

Но были и другие.

Был мужчина по имени Джон. Я не знал его настоящего имени — все звали его Джоном, потому что он работал на миссионеров и выучил английский. Он был не воином, не кузнецом, не знахарем. Но он умел говорить. Говорить с белыми. Говорить с чёрными. Говорить с теми, кто ненавидит всех вокруг. Я сделал его переводчиком. А потом — посредником. А потом — тем, кто вёл переговоры с соседними деревнями.

— Ты даёшь мне власть, — сказал он однажды.

— Я даю тебе дело, — ответил я. — Власть ты возьмёшь сам.

Был парень по имени Питер (я его так назвал). Он был пастухом, не умел читать, не умел писать, но когда я рисовал на земле карту местности, он запоминал её с одного взгляда. Он знал каждое дерево, каждый ручей, каждую тропу в радиусе пятидесяти миль. Я сделал его разведчиком. Он ходил в саванну, смотрел, слушал, возвращался и рассказывал, кто где прошёл, кто где остановился, кто готовит набег.

— Ты даёшь мне копьё, — сказал он.

— Я даю тебе глаза, — ответил я. — Копья у тебя были.

Была женщина по имени Сара. Она была женой охотника, который умер от лихорадки. Она осталась одна с тремя детьми и никто не хотел её брать — вдовы в этом мире были никем. Но она умела считать. Не так, как я — с цифрами и формулами, — а как-то по-своему, по-женски, по-матерински. Она знала, сколько проса нужно, чтобы прокормить деревню до следующего урожая. Сколько коз нужно оставить на племя. Сколько мяса нужно засушить, чтобы оно не испортилось.

— Ты будешь следить за запасами, — сказал я ей.

— Я буду следить за тем, чтобы никто не умер с голоду, — ответила она.

Я давал им имена, которые они могли носить перед белыми. Имена, которые звучали по-европейски. Джон, Питер, Сара, Томас, Элизабет. Не потому, что я хотел сделать их англичанами. А потому, что я знал: когда придут белые, они будут слушать тех, у кого есть английские имена. Это была ложь. Но ложь, которая могла спасти жизнь.

— Ты называешь нас как белых, — сказал мне однажды Ндлову.

— Я называю вас так, как вас будут называть белые, — ответил я. — Чтобы они слушали. Чтобы они думали, что вы свои.

— А мы свои?

— Вы свои, — сказал я. — Вы свои.

---

К концу пятого месяца деревня изменилась до неузнаваемости.

На месте старых, кривых хижин стояли новые дома из акации — ровные, крепкие, с деревянными полами и крышами, которые не текли. В центре деревни был колодец с чистой водой. Рядом с колодцем — кузница, где Нхла и его ученики ковали ножи, наконечники для копий и даже первые мотыги, которые позволяли женщинам обрабатывать землю глубже, чем раньше. Вокруг деревни — вал из земли и кольев, за валом — окопы, в которых воины Ндлову учились прятаться от пуль. А за окопами — поля, где женщины сажали просо, используя мотыги из железа, которое мы выплавили в Энкандле. Люди перестали болеть. Не все, конечно, и не сразу, но детская смертность упала втрое. Раны заживали, а не гноились. Женщины перестали терять младенцев в первую неделю жизни. Старики, которые раньше лежали в своих хижинах, дожидаясь смерти, теперь сидели у костров, рассказывали истории и следили за тем, чтобы дети не баловались у колодца.

Это было не то, о чём я писал в своих книгах. В своих книгах я анализировал поражения. Я с холодной академической отстранённостью раскладывал по полочкам причины, по которым африканцы проиграли свои войны. Я никогда не думал, что буду строить то, что они не смогли построить. Но теперь я строил. Дом за домом. Кирка за киркой. Нож за ножом. Однажды вечером, когда я сидел у колодца, глядя на закат, ко мне подошла Нанди.

— Ты изменил нашу жизнь, — сказала она.

— Я не изменил, — ответил я. — Я показал, как можно изменить. Вы сами сделали.

— Мы сделали, потому что ты показал, — сказала она. — Это одно и то же.

— Нет, — сказал я. — Это разное. Если меня не будет, вы продолжите. Потому что теперь у вас есть свои кузнецы, свои знахари, свои строители. Вы не будете зависеть от чужака.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты думаешь, что уйдёшь?

— Я не знаю, — сказал я честно. — Я не знаю, зачем я здесь. Я не знаю, сколько времени у меня есть. Я не знаю, смогу ли я вернуться домой. Но я знаю одно: пока я здесь, я буду делать то, что делаю.

— И что ты делаешь?

— Я строю, — сказал я. — Дома, колодцы, железо. И людей. Людей, которые построят больше, чем я.

Она помолчала. Потом сказала:

— Мой муж был прав. Ты — тот, кто нужен моему народу.

— Я не король, — сказал я.

— Ты не король, — согласилась она. — Ты что-то другое. Что-то, чего у нас не было.

— Что?

— Надежда, — сказала она. — Ты принёс нам надежду. А надежда — это единственное, что сильнее пулемётов.

Она ушла. Я остался сидеть у колодца, глядя на звёзды, которые были такими же, как в моём мире, но казались другими. Может быть, потому, что я был другим. Я больше не был профессором, который писал книги о чужих поражениях. Я был человеком, который строил. Кирка за киркой. Нож за ножом. Дом за домом.

И я знал, что это только начало.

Глава 6: Преобразования

Известие о том, что регент собирается открыть деревню для белых торговцев, вызвало в совете бурю. Синга, разумеется, был первым, кто поднял голос — он кричал о том, что я продаю душу народа дьяволу, что белые осквернят священную землю, что духи отвернутся от матабеле навсегда. На этот раз его поддержали даже те, кто обычно молчал. Слишком свежи были воспоминания о британских агентах, которые приходили с договорами и уходили с золотом.

— Ты хочешь привести сюда врагов, — сказал Ндлову, и в его голосе впервые прозвучало не уважение, а сомнение.

— Я хочу привести сюда торговцев, — ответил я. — Враг — это тот, кто приходит с пулемётами. Торговец приходит с товаром. Если мы не будем торговать, они всё равно придут — но уже с ружьями. Выбирайте.

— А если торговцы окажутся шпионами? — спросил один из старейшин. — Если они увидят наши стены, наши копья, наших воинов — и расскажут своим?

— Мы покажем им то, что захотим показать, — сказал я. — А то, что не захотим — спрячем. Не все белые — враги. Некоторые — просто люди, которые хотят заработать. С такими мы можем иметь дело.

Спор длился три дня. Нанди молчала — она ждала, когда старейшины выговорятся. На третий день она встала и сказала всего несколько слов:

— Регент не спрашивает вашего разрешения. Он говорит вам, что будет. Король дал ему слово. Если вы не верите королю — верите вы мне?

Никто не ответил. На следующий день я отправил Джона, моего переводчика, в ближайший торговый пост на границе с Мозамбиком — с приказом привести тех, кто захочет торговать честно.

---

Джон вернулся через две недели. С ним пришли трое: португалец по имени Антониу Соуза, старый торговец с лицом, изрезанным ветрами саванны, и два его помощника — молодые метисы, говорившие на шона, английском и португальском с одинаковым акцентом. Соуза был не похож на тех британских агентов, которых я встречал раньше. Он был невысок, коренаст, с руками, покрытыми шрамами от ожогов и порезов — руки человека, который работал сам, а не только подписывал бумаги. Его караван состоял из десяти мулов, гружёных тканями, ножами, зеркалами и, что самое важное, — железными заготовками.

— Сеньор регент, — сказал он, кланяясь с неуклюжей грацией человека, который не привык кланяться. — Мне сказали, что вы хотите торговать. Я пришёл посмотреть.

— Что вы хотите получить? — спросил я.

— Слоновую кость, — ответил он без обиняков. — В Мозамбике её почти нет. Ваши охотники говорят, что у вас есть старые запасы. Я готов обменять их на инструменты, железо, может быть, оружие.

— Оружие нам не нужно, — сказал я. — Нужно железо. Качественное железо. И инструменты: пилы, молотки, гвозди. И книги. Любые книги на английском или португальском.

Соуза посмотрел на меня с удивлением.

— Книги? Вы умеете читать?

— Я профессор, — сказал я. — Или был им. В другой жизни.

Он не понял шутки, но кивнул.

— Книги я достану. Железо — да. Но сначала я хочу увидеть слоновую кость.

---

Старые запасы слоновой кости хранились в трёх хижинах на краю деревни. Здесь были бивни, которые копили десятилетиями — наследие былых охот, когда слоны ещё бродили по саванне стадами, а матабеле были единственными хозяевами этих земель. Нанди показала мне эти запасы в первый же месяц моего регентства, но я запретил трогать их — кость была слишком ценным ресурсом, чтобы тратить её на безделушки. Теперь пришло время. Я открыл три хижины, и Соуза ахнул. Бивни лежали рядами — большие, тяжёлые, отполированные временем до цвета слоновой кости. Здесь были целые бивни, и обломки, и даже один огромный, почти в рост человека, который, по словам Нанди, принадлежал слону, убитому ещё её дедом.

— Это… — Соуза не мог найти слов. — Это состояние, сеньор регент. За такую кость в Лиссабоне дадут целое состояние.

— Мне не нужно состояние, — сказал я. — Мне нужно железо. И инструменты. И время.

Мы торговались три дня. Соуза был опытным купцом, но я знал цену тому, что продавал, — не в деньгах, а в том, что мог получить взамен. В итоге мы сошлись на том, что он отдаёт мне триста фунтов железа в заготовках, двадцать пил, пятьдесят молотков, тысячу гвоздей, десяток лопат и кирок, а также ящик книг, которые он обещал привезти при следующем визите. В обмен я отдал ему половину запасов — самую крупную и качественную кость.

— Вы грабите меня, сеньор регент, — сказал Соуза, подписывая договор, который я составил на английском и шона.

— Я торгуюсь, — ответил я. — Есть разница.

Он ушёл через неделю, нагрузив мулов бивнями до отказа. Перед уходом он оглядел деревню, новые дома, вал, окопы, воинов, которые тренировались на площади, и покачал головой.

— Вы строите что-то странное, сеньор регент, — сказал он. — Непохожее на Африку. Похожее на… я не знаю. На Европу. Но другую.

— Я строю будущее, — сказал я. — Приезжайте через год. Увидите.

— Приеду, — сказал он. — Обязательно приеду.

---

Железо, которое привёз Соуза, было не тем, что мы плавили в наших печах. Оно было чистым, ровным, без шлака и примесей. С таким железом можно было делать не только наконечники для копий, но и настоящие инструменты — пилы, которые не гнулись, молотки, которые не трескались, лопаты, которые копали землю, а не ломались через час. Я отдал всё железо Нхле.

— Это твоё, — сказал я, показывая на заготовки, сложенные в новой кузнице, которую мы построили рядом с колодцем. — Теперь ты — главный кузнец. Ты будешь делать инструменты, оружие, всё, что нужно. Ты найдёшь себе учеников. Ты научишь их. Я буду проверять, но не буду стоять над душой.

Нхла смотрел на железо с благоговением, с каким верующий смотрит на алтарь.

— Я сделаю, — сказал он. — Я сделаю всё, что ты скажешь.

— Не всё, что я скажу, — ответил я. — Всё, что нужно. Сам решай. Ты теперь мастер.

Он не понял меня. Не сразу. Он привык, что я говорю, а он делает. Идея, что он сам может решать, была для него новой. Но я видел, как в его глазах загорается огонь. Через месяц у него было пять учеников. Через два — десять. Кузница работала с утра до ночи, и звон молотов стал такой же частью жизни деревни, как крик петухов или плач детей. Нхла делал ножи, мотыги, наконечники для стрел, гвозди, петли для дверей, даже первые замки — грубые, тяжёлые, но они работали. А главное — он делал это без меня. Я приходил раз в неделю, смотрел, советовал, но не командовал. Нхла ошибался, ломал заготовки, переделывал, но с каждой ошибкой становился лучше. К концу второго месяца он сделал то, чего я не умел — выковал лезвие для меча. Не копья, не ножа — меча. Длинного, изогнутого, похожего на те, что носили воины зулусов, но из хорошего железа, а не из переплавленной руды.

— Зачем тебе меч? — спросил я.

— Воинам нужно оружие, — ответил он. — Копьё — это хорошо. Но в ближнем бою меч лучше. Я видел такие у белых. Я сделал лучше.

Я взял меч, взвесил в руке. Он был тяжеловат, баланс не идеален, но лезвие было острым, а железо — крепким.

— Сделай ещё десять, — сказал я. — И покажи Ндлову. Пусть воины решают, нужно им такое или нет.

Ндлову решил, что нужно. Через неделю его лучшие воины получили мечи — не такие, как у европейцев, свои, матабельские, с широкими клинками и рукоятями, обмотанными кожей. Они учились владеть ими по вечерам, после тренировок с копьями, и я видел, как их удары становятся быстрее, точнее, смертоноснее.

---

Оружие было важно, но важнее были люди, которые будут им владеть. Я объявил сбор вождей со всех земель матабеле. Нанди разослала гонцов в дальние деревни — туда, где жили те, кто не участвовал в наших спорах, те, кто ждал, чем кончится борьба между мной и Сингой. Совет собрался у большого дерева в конце третьего месяца. На этот раз старейшин было больше, чем когда-либо — больше сорока человек, от древних стариков, помнивших ещё деда нынешнего короля, до молодых вождей, которые только начинали седеть. Я стоял перед ними, и Нанди переводила мои слова.

— Я не прошу вас верить мне, — сказал я. — Я прошу вас подумать о своих детях. О том, что будет с ними через десять лет. Через двадцать. Когда белые придут окончательно. Они придут. Не сегодня, не завтра, но придут. И когда они придут, у вас будет выбор: сдаться и стать рабами на своей земле или сражаться и умереть. Я предлагаю третий путь: быть готовыми.

Вожди молчали. Потом один из них, старик с белой бородой, спросил:

— Как мы можем быть готовыми? У нас нет пулемётов.

— У нас есть железо, — сказал я. — У нас есть люди, которые умеют строить. У нас есть знахари, которые умеют лечить. У нас есть воины, которые умеют сражаться. Если мы соберём всё это в одном месте, мы сможем создать силу, которой белые не ожидают. Не армию, которая пойдёт на пулемёты в лоб. А крепость, которую нельзя взять с ходу. Центр, откуда мы сможем распространять наши знания, наше оружие, нашу веру в себя.

— Ты хочешь, чтобы мы переселились в твою деревню, — сказал другой вождь.

— Я хочу, чтобы те, кто хочет строить будущее, пришли к нам, — ответил я. — Те, кто хочет остаться в прошлом — оставайтесь. Но знайте: когда придёт беда, мы поможем вам только в том случае, если вы поможете нам сейчас.

Спор длился два дня. Многие ушли, не сказав ни да, ни нет. Но те, кто остался, были именно теми, кто мне был нужен. Первым пришёл старый кузнец из дальней деревни. Его звали Мзиликази, и он был потомком тех самых кузнецов, которые делали копья для воинов Лобенгулы. Он привёз с собой трёх сыновей и двадцать заготовок железа, которые копил всю жизнь.

— Я слышал, ты делаешь железо из камня, — сказал он, глядя на мою кузницу. — Покажи.

Я показал. Он посмотрел, потрогал, постучал по печи костяшками пальцев.

— Хорошо, — сказал он. — Но я сделаю лучше.

Он остался. Через месяц он и Нхла спорили о температуре плавления так горячо, что я боялся, что они подерутся. Но они не дрались — они работали. Вдвоём, потом вчетвером, потом вдесятером. К концу пятого месяца в деревне было уже три кузницы, и железо, которое мы выплавляли, было не хуже того, что привозил Соуза.

---

Вторым пришёл охотник по имени Мабунда. Он был стар, сед, с лицом, изрезанным шрамами от когтей льва, и руками, которые не дрожали, даже когда он держал лук. Он привёл с собой два десятка охотников — лучших следопытов в саванне.

— Твои воины умеют сражаться в строю, — сказал он, глядя, как Ндлову тренирует отряды. — Но они не умеют читать следы. Они не умеют красться. Они не умеют ждать. Я научу их.

— Научи, — сказал я.

Он научил. Через месяц воины Ндлову умели не только маршировать, но и исчезать в траве, как змеи. Они умели лежать неподвижно часами, выслеживая врага. Они умели подкрадываться так тихо, что даже я, который знал, где они, не всегда мог их заметить. Третьим пришёл старый знахарь, которого звали Нгомо. Он был соперником Синги — изгнанным, забытым, доживавшим свои дни в дальней деревне. Он пришёл с мешком кореньев и трав и сказал:

— Твоя Зинди умеет лечить раны. Но она не умеет лечить лихорадку. Не ту, что от грязи, а ту, что от духов. Я научу её.

— Научи, — сказал я.

Нгомо оказался лучшим учителем, чем я. Он знал травы, которые останавливали кровь быстрее, чем кипячёная вода. Он знал коренья, которые сбивали жар, когда никакая вода не помогала. Он знал, как лечить укусы змей, как вытягивать яд из ран, как возвращать сознание тем, кто уже был на пороге смерти. Зинди училась у него жадно, как губка. Через два месяца она знала больше, чем я. Через три — больше, чем Нгомо.

---

Люди шли. Не все, конечно, и не сразу. Но к концу пятого месяца в деревне поселилось больше двухсот новых семей. Деревня росла, и росла так быстро, что я едва успевал придумывать, как разместить всех. Мы строили новые дома — не те, кривые и хлипкие, которые были раньше, а настоящие полуземлянки из акации и глины, с деревянными полами, с крышами, которые не текли, с печами, которые грели в холодные ночи. Я начертил план. Не на бумаге — бумаги было мало, — а на земле, палкой. Улицы, которые шли от колодца к центру, как спицы от ступицы. Площадь для собраний — там, где раньше стояло большое дерево. Место для кузниц — на краю, чтобы дым не мешал. Место для складов — у вала, чтобы удобно было выгружать припасы.

— Это будет наша столица, — сказал я Нанди, показывая на чертёж.

— Столица? — переспросила она. — У нас нет страны.

— Будет, — сказал я. — Или не будет. Но если не будет, мы хотя бы попробуем.

Она улыбнулась — первый раз с тех пор, как ушёл король.

— Строй, — сказала она. — Я помогу.

---

Строительство шло день и ночь. Мы вытаптывали улицы — сотни ног утрамбовывали землю так плотно, что она становилась твёрже камня. Мы ставили дома рядами — не вразброд, как раньше, а ровно, чтобы между ними можно было пройти с телегой. Мы строили склады — большие, крытые тростником, с деревянными полами, чтобы зерно не гнило. К концу шестого месяца в деревне было больше сотни новых домов. В них жили люди, которые раньше ютились в хижинах из веток и грязи. У них были окна, чтобы проветривать, и двери, которые закрывались, и печи, в которых можно было готовить, не задыхаясь от дыма. Я ходил по улицам и чувствовал себя архитектором, хотя никогда не строил ничего сложнее собачьей будки. Но здесь, в этой деревне, мой примитивный план казался чудом. Потому что у людей появились дома, в которых можно было жить, а не выживать.

---

Вал, который мы начали строить ещё в первые месяцы, теперь опоясывал деревню полностью. Мы расширили его, укрепили камнем, который добывали в холмах, и кольями из акации, заострёнными и обожжёнными на костре, чтобы не гнили. Перед валом мы выкопали ров — неглубокий, но широкий, чтобы враг не мог подкатить к стенам осадные башни или телеги с припасами. За рвом — частокол из брёвен, вкопанных в землю так плотно, что между ними не пролезала даже рука. На валу мы построили башни. Четыре башни — по углам деревни, и ещё две — у ворот. Башни были деревянными, но такими высокими, что с них можно было видеть саванну на много миль вокруг. В каждой башне стояли лучники — те, кого Мабунда учил стрелять на дальность.

— Это не остановит армию, — сказал Ндлову, глядя на башни.

— Это даст нам время, — ответил я. — Время, чтобы собрать воинов. Время, чтобы увести женщин и детей. Время, чтобы понять, что делать дальше.

— А что мы будем делать дальше?

— Дальше будем воевать, — сказал я. — Не как наши деды. По-другому. Умнее.

Он покачал головой, но не спорил.

---

Самым трудным была вода. Колодец, который мы выкопали, давал достаточно воды для деревни, но не для скота. А скота у нас становилось всё больше — с каждой новой семьёй приходили козы, коровы, иногда лошади. Они пили воду вёдрами, и колодец не успевал наполняться.

— Нужно запрудить речку, — сказал я Нанди. — Ту, что течёт в миле к югу. Если мы поставим плотину, вода поднимется, и мы сможем отвести канал к деревне.

— Это много работы, — сказала она.

— У нас есть руки, — ответил я. — И теперь у нас есть инструменты.

Мы начали строить плотину в начале седьмого месяца. Это было самое большое дело, которое я затеял с тех пор, как стал регентом. Сотни людей работали на реке — мужчины валили деревья, женщины носили землю в корзинах, дети таскали камни. Нхла сделал лопаты — первые настоящие лопаты, с железными штыками и деревянными черенками. Они копали землю так, как палки никогда не могли. Табу сделал тачки — деревянные, на колёсах из спилов акации, с железными осями, которые не скрипели. Они возили землю в десять раз быстрее, чем корзины. Мы строили плотину из брёвен, камней и глины. Сначала вбили сваи поперёк русла — так, чтобы вода проходила между ними. Потом уложили брёвна, засыпали камнями, обмазали глиной. Потом — ещё слой. И ещё. Работа шла медленно. Вода рвалась, размывала глину, вымывала камни. Мы чинили, укрепляли, начинали заново. Но через месяц плотина стояла — кривая, неровная, но стояла. Вода поднялась, образовав небольшое озеро, от которого мы отвели канал к деревне. Канал рыли две недели. Вода текла медленно, но текла. И когда она дошла до первых хижин, женщины вышли встречать её с песнями. Теперь у нас была вода. Для питья, для скота, для полей. Вода, которую мы могли контролировать, которую не нужно было носить из реки вёдрами. Вода, которая не кончится в сухой сезон. Я стоял на валу, глядя на канал, на озеро, на деревню, которая росла у меня на глазах. Сотни домов, три кузницы, две школы — одна для детей, одна для взрослых, где я учил читать и писать тех, кто хотел. Склады, полные зерна. Загоны, полные скота. Воины, которые умели сражаться не только копьём, но и головой. Знахарки, которые лечили не только травами, но и чистотой. Кузнецы, которые делали железо, не уступавшее европейскому. Это было не то, о чём я писал в своих книгах. Я писал о поражениях. Я анализировал, почему африканцы проиграли свои войны. Я никогда не думал, что буду строить то, что они не смогли построить. Но я строил. Дом за домом. Канал за каналом. Кирка за киркой. И я знал, что это только начало. Впереди были ещё стены, ещё башни, ещё кузницы. Впереди была армия, которая могла бы защитить эту землю. Впереди были люди, которые умели читать и писать, которые умели считать и строить, которые умели лечить и воевать.

Глава 7: Реформы

Я стоял на плотине и смотрел, как вода переливается через гребень, наполняя озеро, которое мы создали своими руками. Три месяца работы, сотни людей, горы земли и камня — и вот оно, наше рукотворное чудо. Озеро было невелико, но его хватало на всё: на водопой для скота, на поля, которые мы начали засевать просо и сорго, на рыбу, которая появилась сама собой, будто духи саванны благословили наш труд. Но я знал, что вода может дать больше. Гораздо больше.

Я стоял на плотине и смотрел на поток, который мы отвели в обход, чтобы не размывал основание. Вода текла быстро — перепад высот между озером и руслом реки ниже плотины составлял почти десять футов. Десять футов падающей воды. Энергия, которую можно обуздать.

Я вспомнил свои университетские лекции. Не те, которые я читал сам, а те, которые слушал когда-то на факультативе по истории техники. Водяное колесо — одно из древнейших изобретений человечества. Оно было известно ещё римлянам, а в средневековой Европе стало основой первого промышленного переворота. Мукомольные мельницы, лесопилки, кузнечные молоты — всё это работало на силе падающей воды. Я был историком, а не инженером. Но я знал принцип. И у меня были люди, которые могли превратить знание в железо и дерево.

---

На следующее утро я собрал Нхлу и Табу у плотины.

— Видите воду? — спросил я, показывая на поток.

— Видим, — ответил Табу. — Она течёт.

— Она течёт впустую, — сказал я. — А может работать.

Я начертил палкой на земле схему. Колесо с лопастями, вал, передаточный механизм. Всё, что я помнил из книг и лекций. Схема была примитивной, но, как мне казалось, рабочей.

— Вода падает на лопасти, — объяснял я. — Колесо крутится. Кручение передаётся на вал. Вал крутит жернова — и мы получаем муку, не растирая зерно руками. Или крутит молот — и мы куём железо быстрее, чем любой кузнец.

Нхла смотрел на чертёж с сомнением.

— Вода крутит колесо? — переспросил он. — Колесо крутит молот? Я никогда не видел такого.

— Никто не видел, — сказал я. — Потому что такого здесь ещё не было. Но будет.

— Ты уверен?

— Я уверен, что это работает, — сказал я. — Я видел такие машины. В моей стране. В моём времени.

Я оговорился, но Нхла не заметил. Он привык, что я говорю странные вещи. Для него я был колдуном, который делает железо из камня и воду из земли. Ещё одно колдовство — что с него взять? Мы начали строить колесо через неделю. Я начертил подробный план, рассчитал диаметр — двенадцать футов, — определил место, где поток был самым сильным. Табу и его плотники рубили дуб — тот самый, что рос в низине у реки, с крепкой, тяжелой древесиной. Нхла ковал оси и втулки из лучшего железа, какое мы могли выплавить. Работа шла медленно. Колесо получалось тяжелым — слишком тяжелым, я боялся, что вода не сможет его сдвинуть. Пришлось облегчать конструкцию, убирать лишнее, точить лопасти так, чтобы они захватывали воду, а не рубили её. Через месяц колесо было готово. Мы установили его в деревянном лотке, который отвел воду из озера к лопастям. Я стоял рядом, когда Табу убрал последнюю подпорку. Вода ударила в лопасти. Колесо скрипнуло, качнулось — и замерло.

— Не идёт, — сказал Нхла.

— Идёт, — ответил я. — Нужно больше воды.

Мы расширили лоток, углубили русло, пустили на колесо весь поток, который могли дать. Вода хлынула с силой, от которой захватывало дух. Колесо дрогнуло, скрипнуло ещё раз — и медленно, тяжело, как просыпающийся зверь, начало вращаться. Сначала медленно. Потом быстрее. Потом — ровно, размеренно, с тем гулом, который я слышал когда-то на старых мельницах в Алабаме, куда дед возил меня мальчишкой. Колесо работало. Нхла смотрел на него с открытым ртом. Воины, которые пришли посмотреть, замерли. Женщины, нёсшие воду, побросали кувшины.

— Оно живёт, — прошептал Нхла.

— Оно работает, — поправил я. — Теперь дело за жерновами.

---

Следующий месяц мы потратили на то, чтобы соединить колесо с кузницей и мельницей. Мельница была проще: жернова, которые я велел вытесать из камня, найденного в холмах, передаточный вал, деревянные шестерни. Нхла выковал первые в нашей истории шестерни — кривые, с неровными зубьями, но они работали. Когда зерно просыпалось между жерновами и из щелей начинала сыпаться мука, женщины заплакали. Они растирали зерно вручную с тех пор, как их матери научили держать пестик. А теперь мука сыпалась сама, без усилий, без пота, без боли в спине. Кузница оказалась сложнее. Я хотел, чтобы водяное колесо приводило в движение тяжёлый молот — такой, который мог ковать железо быстрее и сильнее любой руки. Нхла сделал молот из самого толстого куска железа, какой мы могли выплавить — почти сто фунтов. Я спроектировал рычажную систему, которая поднимала молот и бросала его на наковальню с каждым оборотом колеса. Первое испытание чуть не разрушило кузницу. Молот упал с такой силой, что выбил искры, разнёс наковальню вдребезги и пробил земляной пол на фут. Нхла отскочил в последний момент, и я впервые увидел страх в его глазах.

— Это не молот, — сказал он. — Это оружие.

— Это инструмент, — ответил я. — Просто очень сильный.

Мы переделали наковальню, укрепили фундамент, уменьшили плечо рычага, чтобы удар был слабее. Через неделю молот работал — ровно, тяжело, ритмично. Теперь Нхла мог за день сделать столько заготовок, сколько раньше делал за неделю. Железо, которое мы плавили, не залёживалось — оно превращалось в лопаты, мотыги, наконечники для копий, лезвия для мечей. А главное — колесо работало без остановки. Вода текла, колесо крутилось, и вся деревня жила в такт этому ритму — гулу жерновов, тяжёлому дыханию молота, равномерному скрипу валов.

---

В то же время, когда колесо ещё только набирало обороты, я задумался о налогах.

Система, которая существовала у матабеле, была хаотичной. Каждый вождь собирал дань со своей деревни — сколько хотел, когда хотел, на что хотел. Часть шла королю, но король не следил, часть — шаманам, часть — самим вождям. Люди не знали, сколько они должны, и платили столько, сколько могли, или столько, сколько у них отбирали. Это порождало недовольство, бедность и, главное, — неэффективность. Я не мог планировать запасы, не мог строить склады, не мог рассчитывать, сколько людей смогут прокормить мои воины зимой. Я собрал совет старейшин — тех, кто остался верен, кто переселился в нашу растущую деревню. Нанди сидела справа от меня, Мкойи — слева. Ндлову стоял у входа, опираясь на копьё, но слушал.

— Я хочу изменить налоги, — сказал я. — Не увеличить, не уменьшить. Изменить.

Старейшины насторожились. Слово «налог» в любом языке звучит одинаково — как угроза.

— Раньше каждый платил, сколько скажет вождь, — продолжал я. — Теперь каждый будет платить одну десятую. Десятину. От урожая, от скота, от всего, что производит.

— Десятину? — переспросил один из старейшин. — Это много.

— Это меньше, чем вы платите сейчас, — сказал я. — Я проверил. Сейчас вожди берут от пятой до четверти. Десятина — это честно. Это предсказуемо. Каждый знает, сколько он должен. И каждый знает, что если он заплатит десятину, больше никто у него ничего не возьмёт.

— А что будет с вождями? — спросил другой.

— Вожди будут получать жалованье из казны, — сказал я. — Они не будут собирать налоги сами. Этим будут заниматься мои люди.

Это было рискованно. Я отнимал у вождей их главный источник власти — контроль над распределением ресурсов. Но я знал, что без этого наша «столица» останется просто большой деревней, где каждый тянет в свою сторону. Старейшины спорили три дня. Наанди поддерживала меня, но молча — она знала, что если я не смогу убедить их сам, то моя власть ничего не стоит. На третий день я собрал всех людей на площади у большого дерева — там, где когда-то судили меня старейшины. Теперь здесь стояло больше тысячи человек — мужчины, женщины, дети, воины, старики. Я смотрел на них и понимал, что от моих слов зависит, будет ли у нас общее дело или мы развалимся, так и не начав.

— Слушайте меня, — сказал я, и Нанди переводила мои слова на язык матабеле, хотя многие уже понимали мой ломаный, но всё более уверенный язык. — Слушайте, потому что я говорю не о себе. Я говорю о ваших детях. О тех, кто будет жить после нас.

Я рассказал им о десятине. Просто, без цифр и таблиц. Каждый год, после сбора урожая, каждый хозяин принесёт одну десятую часть того, что вырастил. Не больше. И навсегда запомнит, что больше у него никто не возьмёт. Ни вождь, ни шаман, ни я.

— Зачем вам моя десятина? — спросил кто-то из толпы.

— Затем, — ответил я, — чтобы кормить тех, кто строит наши стены. Чтобы кормить воинов, которые защищают наши семьи. Чтобы платить кузнецам, которые делают наши ножи и мотыги. Чтобы строить школы, где ваши дети научатся читать и писать. Чтобы, когда придут белые, у нас были не копья, которые ломаются, а железо, которое держит удар.

Толпа молчала.

— А если кто-то не заплатит? — спросил другой голос.

— Если кто-то не заплатит, — сказал я, — мы разберёмся. Но я не буду посылать воинов, чтобы отбирать у вас последнее. Я буду говорить. И если вы скажете, что не можете платить, потому что год был голодным, мы подождём. Потому что десятина — это не дань. Это договор. Вы даёте нам часть своего труда, а мы даём вам безопасность, знания и будущее.

Я видел, как люди переглядываются. Сомнение, недоверие — они были в каждом взгляде. Но я видел и другое: надежду. Надежду на то, что кто-то наконец сказал им правду о том, сколько они должны. Первым к выходу из толпы шагнул старый Мкойи. Он опирался на палку, но шёл твёрдо.

— Я заплачу, — сказал он. — Десятину. Потому что этот человек никогда не просил у меня больше, чем я мог дать.

За ним поднялась Нанди.

— Я заплачу, — сказала она. — От имени короля.

Потом встал Ндлову.

— Я заплачу, — сказал он. — И мои воины заплатят.

Потом — женщины, чьих мужей я лечил. Потом — кузнецы, плотники, охотники. Потом — все остальные. Десятина стала законом.

---

И люди пошли. Слух о том, что в деревне матабеле появился справедливый налог, что здесь есть вода и железо, что наследник вождя строит школы и лечит раны, разлетелся по саванне быстрее степного пожара. Сначала приходили поодиночке — семьи, которые устали от поборов вождей, от грязи и болезней. Потом — целыми деревнями, с вождями и старейшинами, с козами и коровами, с узлами, в которых было всё их добро. К концу восьмого месяца в нашей деревне жило уже больше трёх тысяч человек. Старые стены, которые мы строили в первые месяцы, перестали вмещать всех. Внутри них осталась только моя цитадель — место, где стояли склады, кузницы, дом совета и моя хижина. Здесь жили мастера, воины, старейшины. А за стенами вырос новый город. Он рос хаотично, как грибы после дождя, — люди строили где хотели, как хотели, из того, что было. Хижины лепились к стенам, лезли на склоны холмов, спускались к озеру. Я не успевал контролировать, и это пугало меня — город без плана, без улиц, без канализации, без защиты.

— Нужны новые стены, — сказал я Нанди на совете. — Стены, которые охватят всё — от цитадели до озера.

— Это много работы, — сказала она.

— Это единственный способ сохранить то, что мы построили, — ответил я. — Если не будет стен, белые войдут в город, как в свою деревню. Если стены будут, у нас будет время.

Мы начали строить вторую линию стен на девятом месяце. Я начертил план — огромный полукруг, который начинался у озера, шёл через холмы, охватывал цитадель и замыкался у плотины. Три мили стен, башен, рвов, валов. На этот раз стены были не из земли и кольев. У нас было железо, у нас были пилы, у нас были тысячи рук. Мы рубили акацию в лесах за озером, обжигали стволы, вкапывали их в два ряда, заливали между ними глину и камень. Стены получались толстыми — в три фута толщиной, высокими — в двенадцать футов. На них можно было ходить, ставить лучников, метать копья.

Башни мы строили через каждые двести шагов — квадратные, из брёвен, с крышами для защиты от дождя. В каждой башне — запас копий, стрел, камней для метания. На главных воротах, обращённых к югу, откуда могли прийти белые, мы поставили две башни — высокие, с бойницами, с подъёмным мостом через ров, который мы наполнили водой из озера. Работа шла день и ночь. Мужчины валили лес, женщины носили глину, дети подносили камни. Нхла и его кузнецы делали гвозди, скобы, петли для ворот. Табу и плотники собирали стены, подгоняя брёвна так плотно, что между ними не пролезал нож. К концу десятого месяца стены были готовы. Я стоял на главной башне и смотрел на город, который мы построили. Внизу, за стенами цитадели, раскинулся новый город — тысячи хижин, ряды улиц, которые мы начали выпрямлять и вытаптывать, рынок, где торговали железом и зерном, школа, где Зинди учила детей читать и писать. Дальше — озеро, гладкое, как зеркало, и плотина, на которой днём и ночью работало водяное колесо, вращая жернова и кузнечные молоты. Это был не просто город. Это было начало государства. Государства, которого не было на картах, которое не признавали империи, но которое жило, дышало, росло.

---

В начале одиннадцатого месяца в наш город вернулся португалец Соуза. Он приехал с большим караваном — двадцать мулов, гружёных железом, инструментами, тканями и, что самое важное, книгами. Ящик книг — учебники по географии, по истории, по арифметике, несколько романов, даже Библия на португальском. Для меня это было сокровище больше, чем золото.

— Вы построили город, сеньор регент, — сказал Соуза, оглядывая стены, башни, улицы, заполненные людьми. — Когда я был здесь в прошлый раз, это была деревня. Теперь это…

— Город, — закончил я.

— Город, — повторил он. — Варварский, но город. Вы удивляете меня.

— Я удивляю себя, — сказал я.

Мы торговались три дня. Я отдал ему остатки слоновой кости — ту, что хранилась в цитадели, самую лучшую, самую крупную. В обмен получил железо, инструменты, книги. А в конце, когда мы уже ударили по рукам, Соуза достал из своего фургона два свёртка.

— Это, — сказал он, разворачивая первый, — для вас. Лично. В знак уважения.

В свёртке был револьвер. Кольт, сорок пятого калибра, с кобурой из чёрной кожи, набитой патронами. Я взял его, взвесил в руке. Тяжёлый, холодный, пахнущий оружейным маслом. Оружие из моего времени — или почти из моего времени. В 1888 году такие револьверы были вершиной технологии. Второй свёрток был длиннее. Винтовка. «Винчестер», модель 1873 года, с рычажным затвором, с запасом патронов в двадцать коробок.

— Зачем вам это, сеньор регент? — спросил Соуза. — Вы не воин.

— Я регент, — ответил я. — Регент должен выглядеть как тот, кто может защитить свой народ. Копьё не внушает уважения белым. Винтовка — внушает.

Соуза усмехнулся.

— Вы умны, сеньор регент. Умны и опасны.

— Я выживаю, — сказал я.

Я повесил кобуру с револьвером на пояс — так, чтобы её видели все. Винтовку поставил у входа в свою хижину, на виду. И в тот же день пронёс её через весь город, показывая людям. Не для того, чтобы хвастаться. Для того, чтобы они знали: их регент вооружён не хуже любого белого. Чтобы они верили: у нас есть сила, которой можно противостоять врагу. Ндлову смотрел на винтовку с восхищением и завистью.

— Научи меня стрелять, — сказал он.

— Научу, — ответил я. — Но не сейчас. Сначала научись читать.

Он нахмурился, но не спорил.

---

Вечером я сидел на башне главных ворот, глядя на закат. Внизу шумел город — тысячи голосов, звон молотов, крики детей, мычание скота. За стенами, у озера, горели костры рыбаков. На плотине гудело водяное колесо, и этот гул был сердцем нового мира, который я создавал. Теперь я сидел в городе, который построил, и думал: а что, если я был не прав? Что, если они проиграли не потому, что были слабыми, а потому, что у них не было времени? Не было десяти лет, чтобы построить стены, выковать железо, обучить воинов. Не было человека, который пришёл бы из будущего и сказал: делайте так, и вы выживете. Я был этим человеком. И я не знал, хватит ли у меня времени. Револьвер на поясе был тяжёлым. Винтовка у входа в хижину ждала своего часа. Город подо мной жил своей жизнью, не зная, что я, его регент, каждую ночь считаю дни до того момента, когда белые придут окончательно. Но пока они не пришли. Пока у нас было время. И я использовал его так, как умел. Вода крутила колёса. Железо превращалось в инструменты. Десятина наполняла амбары. Стены росли. Город рос.

Глава 8: Караван империи

Фрэнк Харрисон стоял на причале в Саутгемптоне и смотрел, как грузят его пароход. Октябрьский ветер дул с Ла-Манша, холодный, солёный, пробирающий до костей, но Харрисон не замечал холода. Он смотрел на ящики, которые медленно, с ворчанием кранов и криками докеров, опускались в трюм «Занзибарской розы» — старого, видавшего виды парохода, купленного Британской южноафриканской компанией специально для этой экспедиции.

Ящиков было много. Очень много.

В каждом — винтовки. Новенькие «мартини-генри», с игольчатыми затворами и нарезанными стволами. Тысяча винтовок. Сто тысяч патронов. И ещё ящики с порохом, пулями, запасными частями. Всё это стоило бешеных денег — денег, которые Сесил Родс вытащил из своего кармана, не спрашивая разрешения ни у лорда Солсбери, ни у парламента, ни у Бога.

— Вы уверены, мистер Харрисон, что это разумно? — спросил человек, стоящий рядом. Миссионер Генри Моррисон, худой, с бледным лицом и глазами, которые никогда не смотрели прямо. Он был послан Обществом распространения Евангелия, чтобы «нести свет христианства дикарям», но Харрисон знал, что настоящая его миссия — писать отчёты. Подробные. Длинные. С именами, цифрами, датами. Для Лондона.

— Разумно? — переспросил Харрисон, не оборачиваясь. — Нет, миссионер. Не разумно. Необходимо.

Он повернулся и посмотрел на Моррисона в упор. Харрисону было под сорок, но выглядел он моложе — жилистый, загорелый, с руками, покрытыми шрамами от ножей и ожогами от пороха. Он был охотником, торговцем, авантюристом — из тех, кого в Лондоне называли «африканскими бродягами», а в Африке — «белыми вождями». Он знал матабеле, знал их язык, их обычаи, их слабости. Он знал, сколько стоит золото на их земле и сколько стоит жизнь их короля.

— Эти винтовки, — сказал Харрисон, кивая на ящики, — не для войны. Они для подарков. Дикари любят подарки. А самый лучший подарок — это то, что убивает.

— Убивает? — Моррисон побледнел ещё больше.

— Убивает, — повторил Харрисон. — Буйволов, львов, врагов. Для них винтовка — это магия. Магия, которая стреляет дальше копья и бьёт сильнее любой руки. Мы дадим им эту магию. А они дадут нам золото.

— А если они откажутся?

Харрисон усмехнулся. Усмешка была кривой, холодной, как ветер с моря.

— Тогда мы дадим им пули. И возьмём золото сами.

---

В трюм грузили не только винтовки.

Там были ящики с тканями — яркими, цветастыми, теми самыми, что в Лондоне стоят копейки, а в Африке меняют на слоновую кость. Там были зеркала, бусы, ножи, топоры, котлы — весь тот дешёвый товар, которым торговали с дикарями уже триста лет. Там был даже пароход — вернее, части парохода. Разобранный, упакованный в ящики, с табличкой «Дар королю матабеле от Британской южноафриканской компании». Пароход был идеей самого Родса. «Лобенгула бредит пароходами, — сказал он на том памятном совете в клубе «Сент-Джеймс». — Дайте ему чёртов пароход. Мы потом с него всё снимем». И вот теперь этот «чёртов пароход», разобранный на части, лежал в трюме «Занзибарской розы». Двести шестьдесят ящиков с железом, медью, латунью, с гребными винтами и котлами, с трубами и иллюминаторами. Собрать его на берегу Замбези, в трёхстах милях от моря, без кранов, без доков, без инженеров — это было безумие. Но Харрисон знал: безумие и есть единственный способ договориться с дикарями. Подарок должен быть большим. Невозможным. Таким, чтобы у короля слюнки потекли, а старейшины зашептались о величии белого человека.

— Сколько мы там пробудем? — спросил Моррисон.

— Сколько потребуется, — ответил Харрисон. — Месяц. Три. Полгода. Пока король не подпишет бумаги.

— А если он не подпишет?

Харрисон посмотрел на миссионера долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы знаете, что случилось с теми, кто не подписывал бумаги с Сесилом Родсом? — спросил он. — Их земли становились землями компании. Их золото — золотом компании. А их головы… их головы украшали кабинеты компании.

Моррисон не ответил. Он смотрел на ящики с винтовками и, наверное, впервые в жизни понимал, что его Бог — не единственная сила, которая меняет мир.

---

Планировалось, что «Занзибарская роза» выйдет из Саутгемптона в середине октября, но задержки начались сразу. Докеры в Лондоне требовали прибавки к жалованью. В Ливерпуле, куда пароход зашёл за углём, выяснилось, что поставщик продал топливо другой компании, и пришлось ждать новую партию. В Лиссабоне портовые чиновники устроили проверку — у них были свои торговые интересы в Африке, и конкуренции они не любили. Харрисон злился, но время работало на него. Каждый день задержки был днём, когда король матабеле становился старше, пьянее, слабее. Каждый день задержки был днём, когда Нанди ссорилась с шаманами, а воины теряли бдительность. Каждый день задержки был днём, когда золото матабеле оставалось в земле, чтобы однажды стать британским. В Лиссабоне к ним присоединился ещё один пассажир. Жозе Мендеш, португальский торговец с Мозамбика, человек с лицом, изрезанным оспой, и руками, которые всегда были в карманах — чтобы не видно было, что пальцев на них не хватает.

— Сеньор Харрисон, — сказал Мендеш, поднимаясь на борт. — Я слышал, вы везёте подарки для короля матабеле. Это умно. Но вы забыли одну вещь.

— Какую? — спросил Харрисон.

— Золото, — Мендеш усмехнулся, показывая щербатый рот. — Король не отдаст вам золото за пароход. Пароход — это игрушка. Золото — это жизнь. Чтобы получить золото, вы должны дать ему то, что он хочет больше жизни.

— И что же?

— Власть, — сказал Мендеш. — Власть над теми, кто хочет его свергнуть. Шаманы, воины, старейшины — все они ждут, когда он умрёт. Дайте ему оружие, чтобы убить их раньше, чем они убьют его. И он отдаст вам всё.

Харрисон задумался. Мендеш был прав. Он знал Африку — знал её так, как не знал ни один лондонский чиновник. За годы торговли он потерял пальцы, жену, здоровье, но приобрёл то, что дороже всего в этом мире — знание того, как работают дикари.

— Вы поедете с нами? — спросил Харрисон.

— Поеду, — сказал Мендеш. — У меня есть свои интересы в этих землях. Компания Родса обещала мне долю. Если обещает — платит.

— Родс платит, — сказал Харрисон.

— Тогда едем.

---

«Занзибарская роза» вышла из Лиссабона в конце октября, обогнула мыс Сан-Висенте, где океан встретил их десятибалльным штормом, и взяла курс на юг, вдоль африканского побережья. Шторм задержал их на три дня. Пароход бросало как щепку, волны перекатывались через палубу, ящики в трюме угрожали сорваться с креплений. Харрисон не спал, стоял у штурвала и матерился сквозь зубы, проклиная погоду, проклиная Родса, проклиная себя за то, что согласился на эту авантюру. Моррисона укачало в первый же час. Он лежал в своей каюте, зеленый, как морская вода, и молился. Харрисон слышал его бормотание сквозь тонкие переборки и злился ещё больше. Молитвы не управляют пароходами. Молитвы не платят докерам. Молитвы не убивают дикарей, которые не хотят отдавать своё золото. Мендеш перенёс шторм лучше всех. Он сидел в кают-компании, пил портвейн и рассказывал истории. Истории о том, как он торговал слоновой костью на Замбези, как его ограбили португальские солдаты, как он бежал от арабских работорговцев, потеряв два пальца на правой руке. Истории о том, как он встретил короля Лобенгулу — того, старого, который правил до нынешнего.

— Он был великим человеком, — сказал Мендеш, глядя в стакан. — Не дикарём. Человеком. Он понимал, что белые сильнее, и хотел договориться. Но его воины не хотели. Они хотели крови. И он дал им кровь. А потом пришли пулемёты.

— И что случилось? — спросил Харрисон.

— Случилось то, что случается всегда, — Мендеш усмехнулся. — Победили пулемёты. Лобенгула бежал, умер в изгнании. Его сын стал королём. А потом сын умер. А потом внук. И теперь правит правнук. Слабый, пьяный, бесполезный. И его жена правит за него. Умная женщина, говорят. Опасная.

— Женщина? — Харрисон нахмурился. — Женщина не может править у матабеле.

— Не может, — согласился Мендеш. — Поэтому она правит тихо. Через мужа. Но все знают, кто на самом деле отдаёт приказы.

— И как её зовут?

— Нанди. Запомните это имя, сеньор Харрисон. Если вы хотите получить золото матабеле, вы должны договориться с ней. Или убить её. Третьего не дано.

---

После шторма плавание стало спокойным. «Занзибарская роза» шла вдоль побережья, останавливаясь в портах для пополнения запасов воды и угля. В Дакаре, где пахло арахисом и музыкой, Харрисон нанял четырёх сенегальских стрелков — бывших солдат французской армии, которые согласились охранять караван за десять фунтов в месяц. В Фритауне, британской колонии для освобождённых рабов, он нанял двадцать носильщиков — крепких, с бычьими шеями и пустыми глазами людей, которые не задавали вопросов. В Аккре к ним присоединился старый шкипер по имени Маклин, который знал устье Замбези лучше любого лоцмана.

— Вы идёте на верную смерть, — сказал Маклин, когда Харрисон рассказал ему о цели экспедиции. — Матабеле не любят белых. Не после того, что случилось с Лобенгулой.

— У нас есть винтовки, — ответил Харрисон.

— У них есть копья, — сказал Маклин. — И они умеют ими пользоваться. Вы видели, как воины матабеле идут в атаку? Как трава под ветром. Они не боятся смерти. Они ищут её. Для них смерть в бою — это счастье.

— Мы дадим им другое счастье, — сказал Харрисон. — Бумаги, которые сделают их богатыми. Пароход, который сделает их великими. И пули, которые сделают их мёртвыми, если они откажутся.

Маклин покачал головой, но спорить не стал. Он видел таких, как Харрисон. Слишком много раз. Они приходили в Африку с винтовками и бумагами, с Библией и пароходами, с верой в то, что цивилизация — это пули, а золото — это Бог. И они умирали. Многие. Но не все. Достаточно, чтобы колонизировать континент.

---

В Ланде, на побережье Анголы, произошёл первый казус. Пароход зашёл в порт за углём, и местный португальский губернатор, маленький человек с огромными усами и манерами наполеоновского маршала, потребовал осмотреть груз.

— Оружие, — сказал губернатор, когда ящики открыли. — Вы везёте оружие в земли, которые Португалия считает своими. Это нарушение.

— Эти земли не ваши, — спокойно ответил Харрисон. — Они принадлежат королю матабеле. С которым у Британской южноафриканской компании есть договор.

— Договор? — Губернатор усмехнулся. — Бумажка. У нас тоже есть договоры. С вождями, которые продали нам право на торговлю. Ваши винтовки — это угроза нашим интересам.

— Наши винтовки — это подарок, — сказал Харрисон. — Для короля. Чтобы он мог защищать свои земли от тех, кто приходит без спроса.

Губернатор побледнел. Он понял намёк.

— Вы не пройдёте, — сказал он.

— Мы уже прошли, — ответил Харрисон. — Наш пароход стоит в вашем порту. Наши винтовки — в трюме. Наши люди — на палубе. Если вы хотите остановить нас — останавливайте. Но тогда вам придётся объяснить Лондону, почему вы напали на британское торговое судно.

Губернатор молчал. Харрисон ждал. Он знал, что португальцы не пойдут на конфликт. У них не было ни флота, ни армии, ни союзников. Только старые карты и выцветшая гордость.

— Убирайтесь, — сказал наконец губернатор. — Убирайтесь, и пусть ваши винтовки подавятся вашим королём.

Харрисон поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, — и вернулся на пароход.

— Уходим, — сказал он капитану. — Полный вперёд.

---

В Мозамбикском проливе их настиг второй казус. Утро началось как обычно: жёлтое солнце над океаном, лёгкая зыбь, чайки, которые кружили за кормой, надеясь на отбросы. Харрисон пил кофе в кают-компании, когда капитан спустился с мостика с лицом, которое не предвещало ничего хорошего.

— Пароход с юга, — сказал он. — Идёт прямо на нас.

— Чей?

— Не знаю. Но он военный. Я вижу пушки.

Харрисон вышел на палубу. В бинокль он разглядел силуэт — низкий, длинный, с дымовой трубой и двумя орудийными башнями. Немецкий флаг развевался на корме.

— Немцы, — сказал он. — Что им нужно?

— Контроль, — ответил Маклин, который стоял рядом. — Они хотят показать, кто здесь хозяин.

Немецкий пароход подошёл на расстояние выстрела, дал гудок и спустил шлюпку. На борт «Занзибарской розы» поднялся офицер в белом кителе, с моноклем в глазу и лицом, которое не выражало ничего, кроме превосходства.

— Вы вторглись в воды Германской Восточной Африки, — сказал офицер, не здороваясь. — Ваш груз подлежит досмотру.

— Мы в международных водах, — ответил Харрисон. — Африканское побережье начинается в пяти милях отсюда.

— Начинается там, где мы говорим, — сказал офицер. — Приготовьтесь к досмотру.

Харрисон посмотрел на свои винтовки. Тысяча винтовок, которые лежали в трюме. Если немцы их найдут, они конфискуют груз, арестуют команду, и экспедиция закончится, не начавшись.

— У нас нет оружия, — сказал он. — Мы везём подарки для африканских вождей. Ткани, зеркала, бусы.

— Бусы? — Офицер усмехнулся. — Для бусин не нужен пароход с такой осадкой.

— У нас есть пароход в разобранном виде, — сказал Харрисон. — Подарок для короля матабеле. Если вы сомневаетесь — можете проверить. Но знайте: это может занять несколько дней. А у нас угля только до мыса Доброй Надежды.

Офицер колебался. Он не был дураком. Он понимал, что Харрисон что-то скрывает, но у него не было приказа начинать международный скандал из-за подозрений.

— Мы проверим ваши бумаги, — сказал он наконец. — И если всё в порядке — вы свободны.

Бумаги были в порядке. Харрисон позаботился об этом ещё в Лондоне. Лицензии, концессии, разрешения — всё, что могла выдать Британская южноафриканская компания, было оформлено по высшему разряду. Немецкий офицер смотрел на них, переворачивал страницы, искал ошибки, но не находил.

— Свободны, — сказал он наконец, возвращая документы. — Но я доложу о вас командованию. И если вы вернётесь в эти воды с оружием…

— С оружием мы не вернёмся, — сказал Харрисон. — Мы его оставим в Африке.

Офицер не понял шутки. Он спустился в шлюпку, и через час немецкий пароход скрылся за горизонтом.

Харрисон вытер пот со лба.

— Было близко, — сказал Мендеш.

— Было, — согласился Харрисон. — В следующий раз пойдём дальше от берега. Немцы не любят тех, кто мешает их игрушкам.

---

Команда, которую Харрисон собрал для экспедиции, была пёстрой, как африканское небо перед грозой. Были сенегальские стрелки — молчаливые, дисциплинированные, с лицами, которые видели войну и смерть. Они не задавали вопросов. Они ждали приказов. Были носильщики из Фритауна — бывшие рабы, освобождённые британским флотом, которые согласились идти в саванну за пять фунтов и обещание земли. Они не знали матабеле, не знали их языка, не знали, что их ждёт. Они знали только одно: белый человек платит, а белый человек — это Бог. Были португальские метисы, которых привёл Мендеш, — торговцы, охотники, авантюристы, умевшие говорить на шона и ндебеле, умевшие торговаться с вождями и убегать от пуль. Был миссионер Моррисон, который нёс слово Божье и писал отчёты для Лондона. И был Харрисон. Белый вождь, как называли его в Африке. Человек, который знал, что золото матабеле стоит тысячи винтовок, а тысяча винтовок стоит сотни жизней. Он был готов заплатить эту цену.

— Вы верите в то, что делаете? — спросил его Моррисон однажды вечером, когда пароход шёл вдоль берегов Мозамбика.

— Верю? — Харрисон усмехнулся. — Я не верю, миссионер. Я знаю. Я знаю, что если мы не возьмём эти земли, их возьмут немцы. Или португальцы. Или буры. И тогда чёрные, которые живут там, будут работать не на британскую компанию, а на тех, кто платит меньше и убивает больше.

— Вы думаете, британцы убивают меньше?

—Мы убиваем по-другому, — сказал Харрисон. — Мы убиваем бумагами. Концессиями. Договорами. Это дольше. И чище. По крайней мере, так говорят в Лондоне.

Моррисон молчал. Он хотел возразить, но не знал как. Он был миссионером, а не политиком. Он нёс свет, но свет, который он нёс, был светом тех, кто платил ему жалованье.

— Не мучайте себя, — сказал Харрисон. — Мы все здесь по одной причине. Золото. Всё остальное — ложь. Ложь про цивилизацию, ложь про христианство, ложь про бремя белого человека. Мы пришли за золотом. И мы его возьмём.

---

На сорок пятый день плавания, когда солнце стояло в зените и океан был гладким, как стекло, Маклин поднялся на мостик и сказал:

— Вижу землю.

Харрисон вышел на палубу. Впереди, на горизонте, была тонкая полоска — берег Африки. Берег, который он знал, как свои пять пальцев. Берег, где его ждали золото, слоновая кость и смерть.

— Сколько до устья Замбези? — спросил он.

— Два дня, — ответил Маклин. — Если погода не подведёт.

— Не подведёт, — сказал Харрисон. — Не имеет права.

Он смотрел на берег, и в голове крутились мысли. О короле, который ждёт пароход. О Нанди, которая правит вместо мужа. О шаманах, которые ненавидят белых. О золоте, которое лежит в земле и ждёт, когда его возьмут. Он вспомнил слова Мендеша: «Если вы хотите получить золото матабеле, вы должны договориться с ней. Или убить её. Третьего не дано». Он не знал, что выберет. Он знал только одно: он выполнит задание. Любой ценой. Потому что Сесил Родс не прощает неудач. Потому что Британская империя не прощает неудач. Потому что Африка не прощает слабости. Пароход шёл вперёд, разрезая океанскую гладь. В трюме лежали винтовки, патроны, пароход в разобранном виде. На палубе стояли сенегальские стрелки, португальские метисы, бывшие рабы, миссионер с Библией и белый вождь с холодными глазами. Они пришли, чтобы взять золото матабеле. И они не знали, что в саванне, на берегу озера, у подножия стен, которые ещё не видели белых, их ждал человек из будущего. Человек, который уже построил город, выковал железо и обучил воинов. Человек, который знал, что Сесил Родс — это только начало. Что за ним придут другие. И что единственный способ выжить — это быть готовым. Но Харрисон не знал этого. Он смотрел на берег, который приближался с каждым часом, и думал только о золоте.

— Ещё два дня, — сказал он себе.

Пароход шёл вперёд. Берег приближался. И никто на борту не знал, что в саванне уже затаилась война, которая изменит всё.

Глава 9: Знания

Я знал, что они придут.

Не потому, что видел будущее. Я был историком, а не пророком. Но я знал историю. Знал, что Сесил Родс не остановится. Знал, что после парохода и винтовок придут концессии, а после концессий — пулемёты. Знал, что королевство матабеле падёт, как пали королевства зулусов и ашанти. Знал даты, имена, цифры. Я писал об этом в своей книге. В той самой книге, которая лежала теперь на дне моего сундука, бесполезная, как карта давно исчезнувшей страны.

Но я знал и другое. Знал, что в землях матабеле есть золото. Не слухи, не предположения — факт. В моём мире, в 2026 году, геологи давно нашли его. Золото лежало в холмах к северо-востоку от нашей деревни, в трёх днях пути, там, где река делала петлю, а скалы выходили на поверхность красными прожилками. Я знал это, потому что читал отчёты. Потому что когда-то, готовя свою диссертацию, просматривал сотни страниц геологической разведки. Данные, которые в моём времени были архивной пылью, здесь становились оружием.

— Золото, — сказал я Нанди, когда мы сидели в доме совета. — Я знаю, где оно.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Откуда?

— Я знаю, — повторил я. — Этого достаточно.

— Не достаточно, — сказала она. — Шаманы скажут, что ты колдун. Воины скажут, что ты лжёшь. Старейшины скажут, что золото — это проклятие. Ты хочешь принести проклятие в наш дом?

— Я хочу принести время, — ответил я. — Белые придут. С винтовками, с договорами, с пулемётами. Они предложат нам обмен: золото на бусы. Если у нас не будет золота, они возьмут его силой. Если у нас будет золото, мы сможем торговаться. Не как дикари — как равные.

— Мы не равные, — сказала Нанди. — У нас нет пулемётов.

— У нас есть железо, — сказал я. — У нас есть стены. У нас есть воины, которые умеют сражаться. И у нас есть я. Я знаю, как они думают. Я знаю, чего они хотят. Я знаю, чего они боятся.

Она молчала долго. Потом кивнула.

— Покажи, где золото.

---

Экспедиция заняла две недели. Мы взяли с собой Ндлову и двадцать лучших воинов, Нхлу с его инструментами, несколько стариков, которые знали эти места, и я — с картой, которую начертил по памяти, восстанавливая данные геологических отчётов, прочитанных в другой жизни. Мы шли на северо-восток, через саванну, которая становилась всё суше и каменистее. На третий день мы вышли к реке — той самой, что делала петлю у подножия холмов. Я узнал это место по изгибу русла, по красным скалам, которые поднимались из травы, как ржавые зубы.

— Здесь, — сказал я.

Нхла начал копать там, где я указал. Первый день — ничего. Второй — тоже. На третий день, когда мы уже начинали сомневаться, его кирка звякнула о камень, который звучал не как камень. Он поднял его, повертел в руках. Кварц. Красноватый, тяжёлый, с прожилками, которые блестели на солнце.

— Золото, — сказал он.

Я взял камень, взвесил на ладони. Тяжёлый. Холодный. Жёлтые прожилки вились по кварцу, как змеи.

— Золото, — повторил я.

Ндлову подошёл, посмотрел, пощупал.

— Это то, из-за чего белые убивают?

— Это то, из-за чего белые убивают, — сказал я.

— Зачем оно нам?

— Чтобы они не убили нас, — ответил я.

Мы вернулись в деревню с тремя корзинами руды. Нхла выплавил из неё первый слиток — маленький, с куриное яйцо, но тяжёлый, жёлтый, настоящий. Я отнёс его в дом совета и положил на стол перед старейшинами.

— Вот оно, — сказал я. — Золото. То, за чем придут белые. Если мы отдадим его им — они уйдут. На время. Если мы сохраним его — мы сможем торговаться. Покупать оружие, инструменты, время. Я предлагаю сохранить.

Старейшины спорили три дня. Синга, которого я не изгнал, но отодвинул от власти, кричал, что золото — это проклятие, что духи покарают тех, кто копает землю ради жёлтого металла. Ему вторили старики, которые помнили старые времена, когда матабеле не знали ни золота, ни белых, ни пулемётов. Но были и те, кто слушал меня. Нанди. Мкойи. Ндлову. Кузнецы, которые видели, что железо, выменянное на слоновую кость, сделало их жизнь легче. Воины, которые понимали, что без золота им не купить винтовок, когда белые придут окончательно. В итоге решили: золото копать, но тайно. Выходы руды замаскировать, слитки хранить в цитадели, под охраной. Никто не должен знать, сколько у нас золота и где оно лежит. Даже старейшины — не все. Только те, кому я доверял. Я доверял немногим. Нанди — потому что она была умнее всех. Мкойи — потому что он скоро умирал и ему не нужны были богатства. Ндлову — потому что он был верен, как пёс. Нхле — потому что он был моим учеником. Остальным — нет. Не потому, что я не верил. А потому, что золото — это яд. Чем больше людей его коснутся, тем быстрее они умрут.

---

Но золото было только половиной дела.

Деньги — это сила, но сила без рук, которые держат меч, — это просто деньги. Я нужен был армия. Не отряды охотников, которые умели выслеживать льва, но не умели стоять под пулями. Не воинов, которые шли в атаку с криком, но не умели ждать. Мне нужна была армия. Армия, которая могла противостоять европейским пулемётам. Армия, которая могла выиграть время. Я начал с того, что переписал всё, что знал о военном деле. Это было немного. Я был историком, а не генералом. Но я знал принципы. Я знал, как воевали римляне — с их легионами, дисциплиной, манёврами. Я знал, как воевали испанцы — с их терциями, квадратами пик и мушкетов. Я знал, как воевали зулусы — с их рогами буйвола, охватом с флангов. Я знал, как воевали европейцы в моём времени — с окопами, пулемётами, артиллерией. Всё это я собрал в одну систему. Не идеальную, нет. Эклектичную, примитивную, но, как мне казалось, работающую.

Первым делом я объявил призыв.

— Все мужчины от шестнадцати до сорока, — сказал я на совете. — Все, кто может держать копьё, должны прийти в столицу. Не для того, чтобы остаться — для того, чтобы учиться. Каждый месяц — две недели учёбы. Остальное время — работа в поле, на стройке, в кузнице. Так будет, пока мы не построим армию, которая сможет защитить нашу землю.

Ндлову поддержал меня. Он был воином до мозга костей и понимал, что копья и щиты без организации — это просто куски дерева и железа.

— Сколько у нас будет воинов? — спросил он.

— Сколько сможем вооружить, — ответил я. — Сначала — пятьсот. Потом — тысячу. Потом — две. Если понадобится.

— Две тысячи воинов — это много, — сказал он. — Их нужно кормить. Одевать. Учить.

— Мы будем их кормить, — сказал я. — Десятина даёт нам зерно. Золото даст нам железо. Железо даст нам оружие. Оружие даст нам время. Время — это всё, что нам нужно.

---

Оружие мы делали сами.

Нхла и его кузнецы работали день и ночь. Водяное колесо крутило молоты, и железо, которое мы плавили, превращалось в наконечники для копий, лезвия для мечей, пластины для щитов. Я решил, что наша армия будет не похожа ни на одну армию в Африке. Ни на зулусов с их ассегаями. Ни на матабеле с их длинными копьями. Ни на европейцев с их винтовками. У нас не было винтовок, и в ближайшее время не будет. Поэтому мы должны были воевать так, чтобы винтовки стали бесполезны. Я вспомнил древних греков. Фалангу. Строй, который остановил персов, который держался против стрел и копий, который был стеной из щитов и пик. У нас не было пик — но были копья. Длинные, тяжёлые, с железными наконечниками, которые ковал Нхла. У нас не было бронзовых щитов — но были деревянные, окованные железом, с ручками, которые позволяли держать их в строю. У нас не было шлемов и панцирей — но была кожа, которую мы дубили по-новому, и дерево, которое мы обжигали, чтобы оно не горело.

— Ты хочешь, чтобы мои воины стояли стеной, — сказал Ндлову, когда я показал ему строй. — Как камни. Как стена цитадели.

— Да, — сказал я. — Твои воины — лучшие воины в саванне. Но они сражаются как львы. Каждый сам за себя. Львы умирают от пуль. Стена — выдерживает. Стена — даёт время.

— А когда стена даст время — что потом?

— Потом придут охотники, — сказал я. — Те, кто умеет ждать. Те, кто умеет красться. Те, кто умеет бить с флангов, из засад, из темноты. Стена держит. Охотники убивают.

Ндлову смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Учи, — сказал он.

---

Мы учились. День за днём, неделя за неделей. Я разделил воинов на десятки, сотни, тысячи. Десяткой командовал десятник. Сотней — сотник. Тысячей — тысячник. Только Ндлову, только я, только самые верные. Это было просто — проще, чем всё, что я делал до сих пор. Но для них это было чудом. Они никогда не считали воинов. Они никогда не строили их в ряды. Они никогда не думали о том, что порядок на поле боя важнее храбрости. Первые недели были хаосом. Воины путали ряды, натыкались друг на друга, ломали строй при первой же команде. Десятники не знали, кто в их десятке. Сотники не знали, где их сотня. Тысячники — я назначил только двух, Ндлову и его старшего помощника, — теряли управление, как только начиналось движение. Я учил их маршировать. Не для красоты — для того, чтобы они могли двигаться вместе, не разрывая строй. Я учил их держать щит так, чтобы он прикрывал соседа. Я учил их ставить копьё так, чтобы оно смотрело вперёд, а не вверх. Я учил их ждать команды, а не бежать на врага с криком.

— Это не наша война, — говорили старые воины. — Мы так не сражались никогда.

— Вы сражались и проиграли, — отвечал я. — Теперь вы будете сражаться по-другому. И выиграете.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, — говорил я. — Потому что я видел, как выигрывают те, кто так сражается. Они называли это фалангой. И они правили миром.

Я не говорил им, что фаланга умерла под пулями. Что испанские терции, которые я брал за образец, были разбиты французской артиллерией. Что никакая стена не устоит против пулемёта Максима. Я не говорил им этого, потому что это была правда, которую они не могли услышать. И потому что я надеялся, что мы успеем построить не только стены, но и что-то ещё. Что-то, что остановит пули.

---

Но фаланга была только половиной армии. Второй половиной должны были стать охотники. Мабунда, старый следопыт, который пришёл к нам из дальней деревни, стал моим главным учителем. Он знал саванну так, как я знал свои книги. Каждое дерево, каждый ручей, каждую тропу. Он умел читать следы, как я читал слова. Он умел ждать часами, не двигаясь, не дыша. Он умел убивать одним ударом, без звука, без крика.

— Твоя фаланга, — сказал он мне, когда я показал ему строй, — это хорошо. Но фаланга слепа. Фаланга не видит, что у неё за спиной. Фаланга не знает, где враг, сколько его, откуда он идёт. Я дам тебе глаза.

Я дал ему пятьдесят лучших охотников — тех, кто умел красться, ждать, убивать. Он учил их неделями. Учил лежать в траве так, чтобы их не заметил проходящий лев. Учил подкрадываться к лагерю так, чтобы собаки не лаяли. Учил уходить незамеченными, оставляя ложные следы.

— Это будет наш разведотряд, — сказал я Ндлову. — Они пойдут впереди армии. Они узнают, где враг, сколько его, куда он идёт. Они будут убивать его часовых, портить его воду, жечь его запасы. Они сделают так, что враг будет сражаться вслепую.

— А когда враг будет слепым — что тогда?

— Тогда придут копейщики, — сказал я. — И сделают своё дело.

---

Но самая важная часть армии была не самой большой. Я назвал её гвардией. Сто человек. Лучшие из лучших. Те, кто доказал свою верность не словом, а делом. Ндлову был моим первым гвардейцем, хотя он командовал всей армией. За ним — те, кто строил стены в первый год, когда никто не верил, что они устоят. Те, кто ковал железо, когда руда была плохой, а печи горели через раз. Я дал им лучшее оружие, какое мы могли сделать. Мечи из чистой стали, которую Нхла выплавлял теперь в больших печах. Копья с наконечниками, которые пробивали любую кожу. Щиты, окованные железом, лёгкие, но крепкие. И форму — не униформу в европейском смысле, но отличительные знаки: повязки на левом плече, чтобы в бою они узнавали своих.

— Это моя охрана, — сказал я Нанди. — И моя последняя надежда. Если армия падёт, если стены рухнут, если всё будет потеряно — эти люди прикроют отступление. Или умрут вместе со мной.

— Ты думаешь, до этого дойдёт? — спросила она.

— Я надеюсь, что нет, — ответил я. — Но я готовлюсь к худшему.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты не похож на регента, — сказала она. — Ты похож на короля. Который готов умереть за свой народ.

— Я не король, — сказал я. — Я историк. Просто историк, который знает, чем кончаются такие истории. Я пытаюсь написать другую.

---

К концу первого года моего регентства армия матабеле выглядела так.

Тысяча копейщиков. Пять сотен в первой линии, пятьсот — во второй. Построенные в фалангу, с щитами, которые смыкались в стену, и копьями, которые смотрели вперёд. Они были медленны, но непробиваемы. Они не умели бегать, но умели стоять. Пятьсот лучников. Не тех, что стреляли из луков на охоте, а тех, что учились стрелять залпами, по команде, на дальность. Их луки были новыми — длинными, с железными наконечниками стрел. Они не могли пробить пулемётное гнездо, но могли прикрыть фалангу от атаки с флангов. Двести разведчиков. Люди Мабунды. Они были везде и нигде. Они знали каждую тропу, каждый ручей, каждый холм в радиусе пятидесяти миль. Они умели исчезать в траве, как змеи, и появляться из темноты, как духи. Они были глазами армии. И сто гвардейцев. Моя личная охрана. Они не участвовали в общих учениях. У них были свои учения — ночью, в лесу, в горах. Я учил их тому, что знал сам: как стрелять из винтовки, которую подарил мне Соуза, как ставить засады, как уходить от погони, как защищать того, кто важнее всех.

— Ты готовишься к войне, — сказала Нанди, когда я показал ей армию на смотре.

— Я готовлюсь к миру, — ответил я. — Но мир, которого хотят белые, — это мир, в котором мы рабы. Я хочу другого мира. Мира, в котором мы можем торговаться. Для этого нужно оружие. И люди, которые умеют им пользоваться.

Она смотрела на строй, на щиты, на копья, на ровные ряды, которые двигались, как один человек.

— Ты изменил нас, — сказала она. — Мы были воинами. Теперь мы — армия.

— Армия — это не воины, — сказал я. — Армия — это порядок. Порядок побеждает хаос. Всегда. Это единственное, что я знаю наверняка.

---

Но я знал и другое. Знал, что всё это — только начало. Что стены, которые мы построили, могут рухнуть. Что армия, которую мы обучили, может побежать. Что золото, которое мы нашли, может стать нашим проклятием. Я знал это, потому что читал историю. Сотни страниц о том, как цивилизации строили империи, а потом теряли их. Как армии, непобедимые в одном веке, становились посмешищем в другом. Как золото, которое должно было принести богатство, приносило только смерть и разрушение. Но я был здесь. Я был сейчас. И у меня было время — время, которого не было у тех, о ком я писал. Время, чтобы построить стены, выковать мечи, обучить воинов. Время, чтобы написать другую историю. Я стоял на башне главных ворот и смотрел на восток. Там, за горизонтом, была река Замбези. А за рекой — берег, где пришвартовался пароход с винтовками. А на пароходе — человек, которого прислал Сесил Родс. Человек, который вёз договор, который должен был отдать нашу землю англичанам. Я не знал его имени. Я не знал, сколько у него винтовок. Я не знал, когда он придёт. Но я знал одно: он придёт. И когда он придёт, мы должны быть готовы. Я спустился с башни и пошёл в кузницу. Нхла и его ученики работали у горнов, и железо, которое мы выплавляли, текло в формы, как река времени — неостановимая, неумолимая.

— Ещё мечи, — сказал я. — Ещё щиты. Ещё копья. Мы не знаем, когда они придут. Но мы знаем, что они придут.

— Они придут, — повторил Нхла. — Мы будем готовы.

Я кивнул и вышел. За стенами садилось солнце, окрашивая саванну в красный цвет. Красный, как железо. Красный, как кровь. Красный, как будущее, которое я пытался переписать. И я знал, что это только начало. Что впереди — дни, недели, месяцы ожидания. Что впереди — договоры, которые я буду переписывать. Что впереди — выбор, который определит судьбу моего народа. Я стоял на башне, смотрел на восток и ждал. Ждал человека с парохода. Ждал войны. Ждал будущего, которое я знал, но надеялся изменить.

Глава 10: Театр для гостя

Джон принёс весть на рассвете.

Он шёл трое суток от устья Замбези, не останавливаясь, не разжигая костров, питаясь вяленым мясом и кореньями, которые жевал на ходу. Его лицо было серым от усталости, ноги стёрты в кровь, но глаза горели огнём, который я видел только у людей, приносящих весть о войне.

— Пароход, — сказал он, глотая воздух. — Белый пароход. Стоит в устье. Три дня назад я видел его. На палубе — ящики. Много ящиков. И белые люди. Много белых людей.

— Винтовки, — сказал я.

— Винтовки, — кивнул он. — Я слышал, как они говорят. Охотники, которые были на берегу, слышали. Они хвастались. Тысяча винтовок. Сто тысяч патронов. И пароход в разобранном виде. Подарок королю.

Я кивнул. Всё сходилось. Всё шло по плану, который я выстроил в голове за месяцы ожидания. Родс отправил своего человека. Тот привёз винтовки, патроны, пароход. Он думал, что дикари будут плясать от радости. Он думал, что золото потечёт в его руки, как вода.

Он ошибался.

— Сколько их? — спросил я.

— Белых — пятеро. Двое — торговцы, один — миссионер, двое — солдаты. Ещё чёрные. Сенегальцы — бывшие солдаты. И носильщики из Фритауна. Всего — может быть, тридцать.

— Тридцать человек с тысячей винтовок, — сказал я. — Они не воины. Они торговцы. Им нужно золото, а не война. Мы дадим им то, что они хотят. Но на наших условиях.

Я повернулся к Ндлову, который стоял у входа, опираясь на копьё.

— Сколько у нас воинов в городе?

— Тысяча двести, — ответил он. — Пятьсот копейщиков, триста лучников, двести разведчиков. Остальные — гарнизон стен.

— Этого хватит, — сказал я. — Но я не хочу, чтобы они видели армию. Они должны видеть только то, что мы покажем. Гвардию. Сто человек. Без мечей, без щитов, в набедренных повязках. Они должны выглядеть так, как белые ожидают увидеть дикарей. Глупыми. Неорганизованными. Слабыми.

Ндлову нахмурился.

— Ты хочешь, чтобы мои воины притворялись трусами?

— Я хочу, чтобы они притворялись теми, кого белые хотят видеть, — сказал я. — А когда придёт время, они покажут, кто они на самом деле.

Ндлову молчал долго. Я видел, как его пальцы сжимают древко копья, как желваки ходят на скулах. Он был воином. Для него притворство было хуже поражения.

— Ты доверяешь мне? — спросил я.

— Доверяю, — сказал он после паузы.

— Тогда сделай, как я говорю. И скажи своим воинам: это война. Только война, в которой побеждают не копьём, а головой.

Он ушёл. Я остался один на башне, глядя на восток. Солнце поднималось над саванной, окрашивая небо в розовый цвет. Где-то там, за горизонтом, в устье Замбези, стоял пароход с винтовками. Где-то там шёл человек, который хотел отнять у нас землю. Он не знал, что его ждёт. Он думал, что едет к дикарям. Он ошибался.

---

Следующие три дня мы готовились.

Я разослал гонцов во все концы. Армия, которую мы построили, должна была исчезнуть. Копейщики ушли в лес за озером, где я приказал разбить лагерь. Лучники заняли позиции на холмах, откуда можно было контролировать дорогу к городу. Разведчики Мабунды ушли в саванну, чтобы наблюдать за подходом белых. В городе осталась только гвардия. Сто человек. Я велел им снять броню, спрятать мечи и щиты. Они надели набедренные повязки и старые рубахи, выцветшие до цвета пыли. Копья — те, что похуже, с деревянными наконечниками, которые использовали для тренировок. В руках — ничего, кроме щитов из сыромятной кожи, которые не защитили бы даже от стрелы.

— Вы должны выглядеть глупыми, — сказал я им. — Когда белые придут, вы будете стоять вразброд. Вы будете глазеть на них, как дети на игрушку. Вы будете смеяться, когда они покажут вам свои винтовки. Вы будете трогать всё, что они принесут. Вы будете теми дикарями, которых они ждут.

Воины молчали. Я видел обиду в их глазах. Они были лучшими из лучших. Они прошли со мной через год учений, через ночные тренировки, через изнурительные марши. Они умели сражаться в строю, умели ждать, умели умирать. А я просил их притворяться.

— Это война, — сказал я, как сказал Ндлову. — Только война, в которой побеждают не копьём.

— А чем? — спросил один из них, молодой воин по имени Сипа, мой лучший ученик.

— Тем, что мы знаем то, чего не знают они, — ответил я. — Мы знаем, зачем они пришли. Мы знаем, что они принесут. Мы знаем, что они захотят получить. А они не знают ничего. Они думают, что едут к дикарям. Они ошибаются.

---

Пароход пришёл на пятый день. Я стоял на башне главных ворот и смотрел, как караван поднимается от реки. Впереди шёл белый человек — невысокий, жилистый, с лицом, обветренным солнцем и морским ветром. За ним — второй белый, с Библией в руках, худой, с бледным лицом, которое не знало африканского солнца. За ними — третий, коренастый, с руками, которые всегда были в карманах. И ещё двое — солдаты, с винтовками на плечах, с лицами, которые видели войну. За белыми — чёрные. Сенегальцы в старых французских мундирах, с карабинами на ремнях. Носильщики из Фритауна, с узлами на головах, с пустыми глазами людей, которые привыкли, что их продают и покупают. И в центре каравана — мулы. Много мулов, гружёных ящиками. Ящики были длинными, тяжёлыми, оббитыми железными уголками.

Винтовки.

Я спустился с башни и вышел к воротам. Гвардия стояла за мной — вразброд, как я велел. Воины глазели на караван, тыкали пальцами, смеялись. Они играли свою роль так хорошо, что я почти поверил. Белый человек остановился в двадцати шагах от меня. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я смотрел на него. Меня звали Хьюстон Оливер, но он не должен был знать этого имени. Для него я был просто чёрным вождём — одним из многих, которые продают свою землю за бусы.

— Я Фрэнк Харрисон, — сказал он на английском. — Представитель Британской южноафриканской компании. Я привёз подарки для короля матабеле.

— Я регент, — ответил я. — Король ушёл в холмы. Он охотится. Он вернётся, когда будет готов.

Харрисон нахмурился. Он не ожидал, что чёрный будет говорить на чистом английском. Он не ожидал, что у матабеле есть регент. Он не ожидал, что его план может пойти не так.

— Мне нужно поговорить с королём, — сказал он. — У меня есть договор. Концессия на добычу полезных ископаемых. Король должен подписать.

— Король подпишет, когда вернётся, — сказал я. — А пока — покажите, что вы привезли. Мы любим подарки.

Я улыбнулся. Улыбка получилась широкая, глупая, как у ребёнка, которому показали игрушку. Харрисон расслабился. Он увидел то, что хотел увидеть: дикаря, который падок на блестяшки. Он кивнул носильщикам, и те начали открывать ящики.

---

Ящиков было много.

В первом — ткани. Яркие, цветастые, дешёвые. Те самые, что в Лондоне стоят копейки, а в Африке меняют на золото. Мои воины, игравшие роль глупцов, ахнули, потянулись к тканям, зашептались. Я видел, как один из них, молодой, не удержался и погладил край материи. Харрисон улыбнулся. Он думал, что дикари уже его. Во втором ящике — зеркала. Круглые, в деревянных рамах, с серебряной амальгамой, которая искажала лица. Мои воины смотрелись в них, кривились, смеялись. Я смотрел на них и думал о том, что их деды продали свои земли за такие же зеркала. Не потому, что были глупы. Потому что никто не объяснил им, что зеркала ничего не стоят. В третьем ящике — ножи. Стальные, с деревянными рукоятками, остро отточенные. Нхла, стоявший в толпе, едва заметно покачал головой. Он знал железо. Он видел, что это не лучшая сталь. Харрисон не знал, что среди этих «дикарей» стоит человек, который может отличить хороший металл от плохого на глаз. В четвёртом ящике — винтовки. «Мартини-генри». Я узнал их сразу — по затвору, по стволу, по прикладу из орехового дерева. Винтовки, которые сто лет назад были вершиной технологии. Винтовки, которые убили тысячи африканцев. Винтовки, которые Сесил Родс прислал, чтобы купить наше золото. Мои воины замерли. Они не играли — они действительно впервые видели такое оружие. Винтовки лежали в ящиках ровными рядами, и в их молчании была сила, которую не могли передать слова.

— Это подарок королю, — сказал Харрисон. — Тысяча винтовок. Сто тысяч патронов. Король может использовать их для охоты. Или для войны.

— Король будет рад, — сказал я, с трудом скрывая холод, который пробежал по спине. — Но мы не умеем стрелять. Научите нас.

Харрисон усмехнулся.

— Я научу, — сказал он. — Но сначала я хочу увидеть короля.

— Король вернётся, — повторил я. — А пока — покажите нам, как стреляет ваша игрушка.

Я сказал это так, как белые ожидают услышать от дикаря: с восторгом, с детским любопытством, с полным непониманием того, что винтовка — это оружие. Харрисон клюнул. Он достал из ящика одну винтовку, зарядил, прицелился в дерево в сотне шагов. Выстрел ударил по ушам, и мои воины, игравшие глупцов, отшатнулись — на этот раз по-настоящему. Дерево раскололось, щепки полетели в стороны.

— Хорошая игрушка, — сказал я. — Научите моих воинов стрелять. Они будут охранять короля.

— Ваших воинов? — Харрисон оглядел гвардию — оборванную, неорганизованную, глупую. — Хорошо. Я научу. Но сначала — золото. Король обещал золото.

— Король даст золото, когда вернётся, — сказал я. — А пока — вот.

Я достал из-за пояса маленький слиток. Тот самый, который Нхла выплавил из первой руды. Маленький, с куриное яйцо, но тяжёлый, жёлтый, настоящий.

Глаза Харрисона загорелись. Он взял слиток, взвесил на ладони, пощупал зубами.

— Настоящее, — сказал он. — Где вы его нашли?

— В холмах, — сказал я. — Наши старики знают места. Там много золота. Очень много. Король покажет, когда вернётся.

Харрисон спрятал слиток в карман. Его лицо было спокойным, но я видел, как дрожат его пальцы. Он думал, что нашёл Эльдорадо. Он думал, что дикари отдадут ему всё золото за бусы и зеркала. Он ошибался.

---

Следующие две недели были театром. Харрисон учил моих воинов стрелять. Моих лучших воинов. Тех, кто входил в мою гвардию. Тех, кто уже умел обращаться с луком лучше любого белого. Они притворялись неуклюжими, глупыми, пугливыми. Они целились не туда, куда нужно. Они жали на спусковой крючок с закрытыми глазами. Они роняли винтовки, путали патроны, боялись отдачи. Харрисон злился, учил заново, злился снова. Он не понимал, что его ученики — лучшие воины, которых он когда-либо видел. Он не понимал, что они запоминают каждое его движение, каждое слово, каждую деталь обращения с оружием. Он думал, что учит дикарей. А они учились у него. Учились быстрее, чем он мог себе представить.

— Они тупые, как скот, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели у костра. — Я учу их стрелять уже две недели, а они до сих пор не могут попасть в дерево с двадцати шагов.

— Они дикари, — сказал я, пряча улыбку. — Они не знают ваших машин. Дайте им время.

— Времени нет, — сказал Харрисон. — Где король? Я жду уже две недели.

— Король вернётся, — сказал я. — Он нашёл хорошее место для охоты. Он привезёт много мяса. Мы устроим пир.

Харрисон вздохнул. Он не знал, что король не вернётся никогда. Что король ушёл в холмы, чтобы никогда не возвращаться. Что я, регент, сам решаю, когда и что делать.

---

Вторую неделю мы строили пароход. Харрисон привёз его в ящиках — двести шестьдесят ящиков с железом, медью, латунью, с гребными винтами и котлами, с трубами и иллюминаторами. Он думал, что это будет главным подарком. Он думал, что дикари будут плясать вокруг парохода, как вокруг идола. Он не знал, что у меня есть Табу. Табу был строителем. Он построил сотни домов, водяное колесо, стены, башни. Он никогда не видел парохода, но он видел чертежи, которые я начертил для него на земле. Он видел, как работает водяное колесо, как крутятся жернова, как падает молот. И он понял принцип раньше, чем Харрисон успел открыть первый ящик.

— Это лодка, — сказал Табу, глядя на детали. — Лодка, которая двигается сама. Как наше колесо. Только колесо крутит вода, а эту лодку будет крутить огонь.

— Ты понял, — сказал я.

— Я понял, — сказал он. — Я соберу её. Быстрее, чем они думают.

Мы собрали пароход за десять дней. Харрисон и его люди работали с утра до ночи, а мои воины — те, что притворялись глупыми — помогали им, таскали ящики, держали детали, подавали инструменты. Они смотрели, запоминали, учились. Они узнали, как работает котёл, как пар крутит винт, как руль поворачивает судно. Они узнали всё, что знали белые. И запомнили это лучше, чем те, кто учил. Когда пароход был собран и спущен на воду, Харрисон устроил праздник. Он думал, что дикари будут поражены. Он не знал, что дикари уже построили водяное колесо, которое крутит молоты и жернова. Он не знал, что для нас пароход был не чудом, а просто ещё одной машиной.

— Это ваш, — сказал он, показывая на пароход. — Подарок королю от Британской южноафриканской компании.

— Король будет рад, — сказал я. — Он давно хотел такую лодку.

---

На пятнадцатый день Харрисон потерял терпение.

— Где король? — спросил он, входя в дом совета. — Я ждал две недели. Мои люди устали. Мои носильщики хотят домой. Мои солдаты хотят жалованья. Я требую, чтобы король подписал договор.

— Король вернётся завтра, — сказал я. — Он привёз много мяса. Мы устроим пир. Вы подпишете договор. Всё будет хорошо.

Харрисон посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видел, что он начинает сомневаться. Он был не глуп. Он видел, что мои воины — не такие тупые, как кажутся. Он видел, что город слишком велик для деревни. Он видел, что стены слишком высоки для дикарей.

— Кто вы? — спросил он вдруг. — Вы не похожи на африканца. Вы говорите на английском. Вы знаете, как торговаться. Вы — не дикарь.

— Я регент, — сказал я. — Я охраняю земли короля, пока он охотится. Всё, что вам нужно — это договор. Вы получите договор. Завтра. После пира.

Он ушёл, но я видел, что он не успокоился. Он начал что-то подозревать. И это значило, что у меня осталось мало времени.

---

Пир мы устроили на следующий день. Столы накрыли на площади у большого дерева. Было мясо — то, что мы заготовили заранее, — и просо, и фрукты, и пальмовое вино. Играли музыканты, танцевали танцовщицы, воины состязались в силе и ловкости. Харрисон сидел на почётном месте, рядом со мной, и пил вино, которого я не жалел. Он должен был расслабиться. Он должен был поверить, что всё идёт по плану. План был прост. Я знал, что Харрисон привёз не только винтовки и пароход. Он привёз договор. Договор, который отдавал Британской южноафриканской компании все земли матабеле в обмен на ежегодную дань. Договор, который я должен был подписать от имени короля.

Я не собирался его подписывать.

Но я должен был сделать так, чтобы Харрисон уехал с пустыми руками. Или почти с пустыми. Он должен был увезти золото — маленький слиток, который я дал ему в первый день, — и вернуться в Лондон с докладом о том, что матабеле готовы торговать. Он не должен был знать, что мы готовимся к войне.

— Завтра подпишем договор, — сказал я, поднимая чашу. — Завтра вы станете богатым человеком, мистер Харрисон.

— Завтра, — повторил он, осушая чашу.

Он не знал, что завтра ничего не подпишет. Он не знал, что его винтовки уже пересчитаны, его патроны — спрятаны, его пароход — изучен. Он не знал, что его носильщики и солдаты уже получили предложения, от которых не смогли отказаться.

---

В ту ночь я не спал.

Я ходил по стенам, проверял посты, говорил с Ндлову и Сипой, с Нхлой и Табу, с Мабундой и его разведчиками. Всё было готово. Гвардия, игравшая глупцов, ждала приказа. Копейщики, спрятанные в лесу, ждали сигнала. Лучники на холмах ждали цели.

— Ты уверен? — спросила Нанди, когда я вернулся в цитадель.

— Уверен, — сказал я. — Они думают, что мы дикари. Они думают, что мы отдадим им всё за бусы и зеркала. Они ошибаются.

— А если они начнут стрелять?

— Не начнут, — сказал я. — Их слишком мало. А нас — много. Они умные люди. Они не будут стрелять, если увидят, что мы не те, за кого себя выдаём.

— А если всё же начнут?

— Тогда мы ответим, — сказал я. — У нас есть мечи и копья. У нас есть стены. У нас есть воины, которые не боятся смерти. Мы выиграем. Или умрём. Но не сдадимся.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты изменился, — сказала она. — Когда ты пришёл, ты был учёным. Теперь ты воин.

— Я не воин, — сказал я. — Я историк, который понял, что история не пишется сама. Её делают. Или её делают с тобой.

---

Утро началось, как обычно. Солнце встало над саванной, окрасив небо в розовый цвет. Город просыпался: кричали петухи, мычали коровы, женщины шли к колодцу за водой. Харрисон вышел из хижины, которую мы отвели ему для ночлега, и потянулся, разминая затекшие мышцы.

— Где король? — спросил он.

— Король ждёт вас в доме совета, — сказал я. — Идёмте.

Мы пошли к цитадели. С нами шли его люди: миссионер Моррисон с Библией, португалец Мендеш с вечной улыбкой на щербатом рте, два солдата с винтовками на плечах. За ними — сенегальцы и носильщики, которые несли ящики с договорами и печатями. Когда мы вошли в цитадель, ворота за нами закрылись. Харрисон обернулся. Его лицо было спокойным, но я видел, как напряглись его плечи.

— Что это значит? — спросил он.

— Это значит, что нам нужно поговорить, — сказал я. — По-настоящему. Без масок.

Я хлопнул в ладоши. Из-за хижин вышли мои гвардейцы. Не те, оборванные, глупые, которые глазели на ящики с тканями. Настоящие. В кожаных панцирях, с железными щитами, с мечами на поясах и копьями в руках. Они шли ровными рядами, чеканя шаг, и от этого шага земля дрожала. Сто человек. Лучшие из лучших. Моя гвардия. Харрисон побледнел. Он смотрел на строй, на щиты, на мечи, и его лицо медленно теряло цвет.

— Что это? — прошептал он.

— Это моя гвардия, — сказал я. — Те самые, которых вы учили стрелять две недели. Они не так глупы, как вы думали. Они запомнили всё. Каждое ваше слово. Каждое движение. Каждую деталь.

— Вы… вы играли со мной, — сказал Харрисон. — Всё это время.

— Я проверял вас, — сказал я. — Я хотел знать, кто вы. Торговец или завоеватель. Человек, с которым можно договориться, или враг, которого нужно убить.

— А теперь вы знаете?

— Теперь я знаю, — сказал я. — Вы — торговец, мистер Харрисон. Вы пришли за золотом, а не за кровью. Мы дадим вам золото. Но на наших условиях.

Я кивнул Нхле, и тот вынес из дома совета корзину. В корзине лежали слитки. Маленькие, с куриное яйцо каждый, но их было много. Десять. Двадцать. Тридцать. Столько, сколько хватило бы, чтобы купить сотню винтовок. Или тысячу. Но я давал их не за винтовки. Я давал их за время.

— Это ваше, — сказал я. — За труды. За винтовки, которые вы привезли. За пароход, который вы построили. Вы увезёте это золото в Англию и скажете Сесилу Родсу, что матабеле — честные торговцы. Что с нами можно иметь дело. Что мы платим золотом, а не кровью.

— А договор? — спросил Харрисон. — Я должен привезти подписанный договор.

— Вы привезёте устное соглашение, — сказал я. — Король подпишет договор, когда будет готов. Не раньше. А пока — вы получили золото. Этого достаточно, чтобы Родс не убил вас за провал.

Харрисон смотрел на корзину со слитками. Я видел, как он считает в уме. Золото было тяжёлым, жёлтым, настоящим. Его хватило бы, чтобы оправдать любую экспедицию. Хватило бы, чтобы заткнуть рот любому начальнику.

— А если я откажусь? — спросил он.

— Если вы откажетесь, — сказал я, — вы не выйдете из этих ворот. Мои воины умеют не только притворяться. Они умеют убивать. Но я не хочу убивать, мистер Харрисон. Я хочу торговать. Как и вы.

Он молчал долго. Его люди стояли за ним, молчаливые, напряжённые. Солдаты сжимали винтовки, но я видел, что они не решатся стрелять. Слишком много воинов. Слишком близко. Слишком поздно.

— А мои люди? — спросил он наконец. — Носильщики, солдаты, сенегальцы. Они поедут со мной?

— Они останутся, — сказал я. — Если захотят. Тем, кто захочет работать на нас, мы дадим землю и еду. Тем, кто захочет вернуться в Англию, мы дадим золото. Выбирайте.

Харрисон обернулся к своим людям. Я видел, как они переглядываются. Сенегальцы — бывшие солдаты, которые не видели родины много лет. Носильщики из Фритауна — бывшие рабы, у которых не было ничего, кроме узлов за спиной. Они не хотели возвращаться. Им некуда было возвращаться.

— Я остаюсь, — сказал один из сенегальцев. — Здесь есть земля. Здесь есть вода. Здесь есть работа. Я остаюсь.

— Я тоже, — сказал другой.

— И я, — сказал носильщик.

Один за другим они выходили из строя и вставали к моим воинам. Их было двадцать. Тридцать. Сорок. Почти все. Харрисон смотрел на это с лицом, которое не выражало ничего. Он проиграл. Он знал это.

— А вы, мистер Моррисон? — спросил я миссионера. — Вы остаётесь или едете?

Моррисон сжимал Библию так, что костяшки побелели. Его лицо было бледным, как мел.

— Я поеду, — сказал он. — Моё место не здесь.

— Как хотите, — сказал я. — Вы не обязаны верить в нашего Бога. У нас свои боги.

Моррисон не ответил. Я повернулся к последнему — португальцу Мендешу.

— А вы, сеньор Мендеш? Вы тоже поедете?

Мендеш улыбнулся своей щербатой улыбкой.

— Я останусь, сеньор регент, — сказал он. — У меня здесь старые долги. И старые друзья. Я думаю, что с вами мне будет выгоднее, чем с сеньором Харрисоном.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Мендеш был хитёр. Он переходил на сторону сильного, как только чувствовал ветер перемен. Он будет предан, пока ему это выгодно. А когда станет невыгодно — предаст. Но сейчас он был нужен. Он знал португальцев, знал арабских торговцев, знал, как покупать и продавать.

— Вы остаётесь, — сказал я. — Но помните: если вы предадите нас, я найду вас. Даже если вы уедете в Лиссабон. Даже если вы спрячетесь в джунглях. Я найду вас. И убью. Это не угроза. Это обещание.

Мендеш перестал улыбаться. Он посмотрел мне в глаза и, кажется, впервые увидел не дикаря, не наивного регента, а человека, который может убить. Холодно. Спокойно. Без сомнений.

— Я верен вам, сеньор регент, — сказал он. — Верен, пока жив.

— Этого достаточно, — сказал я.

---

Харрисона и Моррисона мы отправили обратно через три дня. Им дали мулов, провизию, немного золота на дорогу — достаточно, чтобы добраться до устья Замбези и нанять лодку до Мозамбика. Винтовки они не взяли. Патроны — тоже. Пароход остался нам. Всё, что они привезли, осталось нам. Я стоял на башне и смотрел, как они уходят. Два белых человека, два мула, две тени на красной земле. Харрисон шёл, не оглядываясь. Моррисон обернулся несколько раз — на город, на стены, на башни. Может быть, он хотел запомнить. Может быть, молился.

— Ты отпустил их, — сказала Нанди, стоящая рядом.

— Я купил время, — ответил я. — Родс не знает, что мы строим. Он думает, что мы дикари, которые продают золото за бусы. Он пришлёт новых людей. С новыми договорами. С новыми винтовками. Но у нас будет время подготовиться.

— Сколько времени?

— Год. Может быть, два. Родсу нужно отчитаться перед акционерами. Нужно организовать новую экспедицию. Нужно убедить Лондон. Это займёт время.

— А потом?

— Потом будет война, — сказал я. — Или не будет. Всё зависит от того, что мы сделаем в этот год.

Я посмотрел на город, который раскинулся у подножия стен. Тысячи хижин, ряды улиц, дым кузниц, блеск озера. И за городом — саванна, красная, бескрайняя, которая ждала.

— Нам нужно больше мечей, — сказал я. — Больше щитов. Больше воинов. Нам нужно научиться стрелять из винтовок, которые мы получили. Нам нужно построить второй пароход. Нам нужно найти больше золота. Нам нужно…

— Нам нужно, чтобы ты отдохнул, — перебила Нанди. — Ты не спал три дня.

— Я отдохну, когда Родс умрёт, — сказал я. — А он умрёт нескоро.

Я спустился с башни и пошёл в кузницу. Нхла и его люди работали у горнов, и звон молотов был музыкой, которая заменяла мне сны.

---

Мендеш пришёл ко мне через неделю. Он принёс карту — старую, португальскую, с выцветшими чернилами и пометками на полях. Карта показывала земли матабеле так, как их видели европейцы: пустыми, ничейными, готовыми для колонизации.

— Сеньор регент, — сказал он, разворачивая карту на столе. — Вы победили сеньора Харрисона. Это было красиво. Умно. Но сеньор Родс не прощает. Он пришлёт новых людей. С пушками, возможно. С пулемётами. Вы знаете, что такое пулемёт?

— Я знаю, — сказал я.

— Вы знаете, — повторил он, и в его глазах мелькнуло удивление. — Хорошо. Тогда вы знаете, что копья и щиты не остановят пулемёт. Даже ваши фаланги.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю союз, — сказал Мендеш. — У меня есть старые друзья в Мозамбике. Торговцы, которые не любят англичан. Они могут продать вам порох, пули, может быть, даже пушки. Не новые, конечно. Старые. Но они стреляют.

— За золото?

— За золото, — улыбнулся он. — Всё продаётся за золото, сеньор регент. Даже верность. Особенно верность.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Я знал, что он предаст меня, когда это станет выгодно. Я знал, что он играет свою игру, что у него есть свои планы, свои интересы, свои долги. Но сейчас он был нужен. Сейчас он был верен. И пока это было так, я мог использовать его.

— Договорились, — сказал я. — Вы будете моим торговым агентом. Вы будете покупать оружие, порох, инструменты. Всё, что нужно для войны. За это вы получите золото. И землю. И защиту.

— И жизнь, — добавил он. — Не забудьте про жизнь, сеньор регент. В моём возрасте жизнь дороже золота.

— Жизнь вы получите, — сказал я. — Если не предадите.

— Не предам, — сказал он. — Пока вы сильны.

Он ушёл, и я остался один в доме совета. На столе лежала карта, на которой моя земля была пустым местом. Я смотрел на неё и думал о том, что Мендеш предаст меня. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. Когда Родс предложит больше. Когда я стану слабее. Когда война будет проиграна. Но пока он был верен. Пока его хитрость работала на нас. Пока я мог использовать его знание, его связи, его умение торговаться. Я свернул карту и вышел на улицу. Город жил своей жизнью: женщины шли к колодцу, дети гоняли мяч, кузнецы ковали железо. Никто не знал, что я только что купил время ценой будущего предательства. Никто не знал, что Мендеш — бомба, которая взорвётся, когда мы меньше всего этого ждём. Но я знал. Я был историком. Я знал, что все империи строятся на предательстве. И все империи падают из-за него. Я пошёл в кузницу. Нхла и его ученики работали у горнов, и железо, которое они ковали, было красным, как кровь. Красным, как земля. Красным, как будущее, которое я пытался переписать.

— Ещё мечи, — сказал я. — Ещё щиты. Ещё копья. Мы не знаем, когда они придут. Но мы знаем, что они придут.

— Они придут, — повторил Нхла. — Мы будем готовы.

Я кивнул и вышел.

За стенами садилось солнце, окрашивая саванну в красный цвет. Где-то там, в устье Замбези, Харрисон и Моррисон грузились на лодку. Они везли в Лондон золото и ложь. Они думали, что победили. Они думали, что обманули дикарей.

Они ошибались.

Я спустился с башни и пошёл в город. Было ещё много дел. И я надеялся, что времени хватит.

Глава 11: Пушки и порох

Пароход «Занзибарская роза» стоял на озере за стенами цитадели, отремонтированный, вычищенный, с новой краской на бортах, которую Табу и его плотники навели из охры и рыбьего клея. Он был некрасивым — угловатым, приземистым, с трубой, которая дымила так, будто пароход кашлял. Но он работал. Машина, собранная руками людей, которые никогда не видели парохода, гудела ровно, и пар, вырывавшийся из клапанов, был белым, как облака над саванной. Мы сидели в кают-компании — я и Мендеш. Стол был накрыт не по-африкански: белая скатерть, фарфоровые чашки, серебряный чайник. Мендеш привёз этот сервиз из Лиссабона много лет назад, возил с собой по всей Африке, и чашки, потёртые, с отбитыми краями, казалось, помнили больше, чем любой из нас.

— Отличный чай, — сказал я, делая глоток. — Цейлонский?

— Сингапурский, — ответил Мендеш, поправляя чашку на блюдце. — Торговцы в Мозамбике привозят. Дорогой. Но для такого случая можно и потратиться.

Он смотрел на меня поверх чашки, и в его глазах было то выражение, которое я уже научился распознавать: любопытство. Не праздное — охотничье. Мендеш был человеком, который всегда искал выгоду, и самая большая выгода — это знание того, с кем имеешь дело.

— Сеньор регент, — сказал он, ставя чашку. — Я хочу задать вам вопрос. Вы не ответите — я пойму. Но спросить должен.

— Спрашивайте.

— Вы не похожи на африканца, — сказал он. — Я видел много африканцев. Шона, матабеле, ндебеле, яо, макуа. Я торговал с ними, воевал с ними, хоронил их. Они другие. Не умом — ум везде одинаков. Но взглядом. Привычками. Тем, как они смотрят на мир. Вы смотрите иначе.

— Может быть, потому что я учёный, — сказал я.

— Учёный? — Мендеш усмехнулся. — В Африке нет учёных. Есть колдуны, знахари, миссионеры. Учёные — в Лондоне, Париже, Лиссабоне. Вы не похожи на миссионера. Вы не похожи на колдуна. Вы похожи на человека, который видел то, чего не видели мы.

Он помолчал, наливая себе ещё чаю.

— Я думаю, — продолжил он, — что вы не просто местный царек. Может быть, вы американец? Я слышал, в Америке есть чёрные, которые учатся в университетах. Или у вас предки европейцы? Португальцы, англичане, голландцы? Бывало такое — белые торговцы оставляли детей в Африке. Дети вырастали, становились вождями, торговали с белыми, как свои. Вы похожи на такого.

Я смотрел на него и думал, сколько правды можно сказать. Мендеш был умён. Он уже понял, что я не обычный регент. Если я скажу ему, что я из будущего, он решит, что я сумасшедший. Если скажу, что я американец, он захочет знать, как я попал в Африку. Если скажу, что мои предки — русские, он начнёт искать в этом выгоду. Мендеш всегда искал выгоду.

— Всё может быть, — сказал я. — Мои предки были отовсюду. Из России, из Африки, из Америки. Я сам не знаю, кто я. Знаю только одно: я здесь. И я хочу, чтобы мои люди выжили.

Мендеш кивнул, как будто услышал то, что хотел услышать.

— Вы умный человек, сеньор регент, — сказал он. — Умный и осторожный. Это хорошо. С дураками я не работаю.

— А с умными работаете? — спросил я.

— С умными работаю, — улыбнулся он. — Умные платят больше. И живут дольше.

Он откинулся на спинку стула, допил чай, поставил чашку на блюдце.

— Теперь о деле, — сказал он. — Вы хотите воевать с англичанами. Это безумие. Но безумие, которое может сработать, если подготовиться. У вас есть воины, стены, железо. Этого мало. Вам нужны пушки.

— Пушки, — повторил я. — Где мы возьмём пушки?

— У португальцев, — сказал Мендеш. — В Мозамбике, в старых фортах, есть пушки. Старые, ржавые, их никто не чинит. Армия о них забыла, губернаторы продают что могут. За золото можно купить всё. Даже пушки Армстронга.

— Армстронга? — я не скрыл удивления. — Это же новейшие орудия.

— Армстронга не новейшие, новейшие — у англичан, — усмехнулся Мендеш. — А у португальцев — те, что англичаны продали им десять лет назад, когда дружили. Теперь они не дружат, а пушки лежат на складах. Офицеры воруют, продают, кто сколько может. Я знаю одного капитана в Лоренсу-Маркише. Он продаст всё, что есть на складе, за хорошую цену.

— Сколько?

— Пять пушек Армстронга — тысяча фунтов золотом. С ядрами, с порохом, с чёрной местной прислугой, которую мы обучим. Дешевле не найдёте.

— А если англичане узнают?

— Англичане не узнают, — сказал Мендеш. — Капитан умрёт через год. Лихорадка, несчастный случай — в Африке всегда найдётся, от чего умереть. А пушки будут у вас. И никто не будет знать, откуда они взялись.

Я смотрел на него и думал. Пять пушек Армстронга — это сила. Не та, что остановит армию, но та, что даст время. Время, чтобы перестроиться, чтобы ударить с фланга, чтобы выиграть битву. И если Мендеш говорит правду, если он действительно может купить эти пушки…

— Вы поедете сами, — сказал я. — С золотом. С моими людьми. Тремя десятками лучших разведчиков Мабунды. Они будут охранять вас. И следить.

— Следить? — Мендеш поднял бровь.

— Я не доверяю вам, сеньор Мендеш, — сказал я прямо. — Вы будете верны, пока вам выгодно. Сейчас выгодно — вы работаете на меня. Но если вы решите, что выгоднее обмануть меня, мои люди узнают об этом раньше, чем вы успеете спрятать золото. Они умеют ждать. Они умеют убивать. И они не любят предателей.

Мендеш помолчал. Потом улыбнулся — не своей обычной щербатой улыбкой, а другой, холодной, оценивающей.

— Вы не похожи на африканского вождя, — сказал он. — Вы похожи на банкира из Лондона. Или на главаря мафии в Лиссабоне. Вы знаете цену людям, сеньор регент. Это дороже золота.

— Золото мы дадим, — сказал я. — Людей — тоже. А вы привезёте пушки.

— Привезу, — сказал он. — Если останусь жив.

— Останетесь, — сказал я. — Вы умный человек, сеньор Мендеш. Умные живут долго.

Он усмехнулся, допил чай, поднялся.

— Когда отправляемся?

— Через три дня. Золото будет готово. Люди — тоже.

— Тогда мне нужно готовиться, — сказал он. — И спасибо за чай. Редко пью хороший чай в этой стране.

Он вышел из кают-компании, и я остался один. Пароход покачивался на воде, и сквозь иллюминаторы было видно озеро, гладкое, как зеркало. На том берегу дымили кузницы, и звон молотов доносился даже сюда. Я думал о Мендеше. Он предаст. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. Когда Родс предложит больше. Когда мы проиграем битву. Когда ему покажется, что наша звёзда закатывается. Я знал это так же точно, как знал, что солнце встаёт на востоке. Но сейчас он был нужен. Сейчас он был нашим. Я вышел на палубу. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золотой цвет. Внизу, у причала, стояли мои разведчики — три десятка лучших воинов Мабунды. Молчаливые, неподвижные, с лицами, которые не выражали ничего. Они пойдут с Мендешем. Будут следить. Будут ждать. И если он предаст — они убьют. Я кивнул им и пошёл в цитадель. В доме совета меня ждали Ндлову и Сипа, Нхла и Табу, Зинди и Джон. Мы должны были решить, как вооружить армию винтовками, которые остались после Харрисона. Тысяча винтовок. Сто тысяч патронов. Этого хватило бы, чтобы обучить целый полк.

— Винтовки пойдут не всем, — сказал я, когда мы сели за стол. — Только лучшим. Тысяча винтовок — это тысяча стрелков. Мы отберём тех, кто быстрее учится, кто не боится огня, кто умеет ждать.

— Я отберу, — сказал Ндлову. — Мои воины умеют ждать. Ты учил их.

— Учил, — сказал я. — Теперь они должны научиться стрелять. Не как белые — с линии, строем, залпами. По-своему. Из укрытий, с флангов, из засад. Пули должны лететь туда, где враг, а не в небо.

Мы говорили до полуночи. О винтовках, о патронах, о том, как учить стрелков, как строить тиры, как хранить порох. Говорили о пушках, которые должен привезти Мендеш, о том, где их установить, как стрелять, как защищать от врага. Говорили о войне, которая была ещё далеко, но уже стучалась в ворота. Когда все разошлись, я остался один. На столе лежала карта, которую привёз Мендеш, — старая, португальская, с выцветшими чернилами. Я смотрел на земли матабеле и на соседние территории — те, что были ещё свободны. Там жили маленькие племена, не входившие ни в чьи союзы, никому не платившие дани. Их можно было завоевать. Не ради золота — ради людей. Я думал об этом давно. Армия, которую я строил, была сильна, но мала. Тысяча двести воинов — этого хватит, чтобы защитить город, но не хватит, чтобы воевать с империей. Нужно было больше людей. Больше воинов. Больше территории, чтобы кормить их. На рассвете я созвал совет.

— Мы будем расширяться, — сказал я старейшинам. — Не ради золота, не ради славы. Ради безопасности. На юге, за холмами, живут племена, которые не признают нашей власти. Они слабы, их воины не умеют сражаться в строю, их вожди продадут всё за бусы. Если мы не возьмём их земли, их возьмут белые. Или буры. Или португальцы. А потом эти земли станут плацдармом для войны против нас.

Старейшины молчали. Я видел, что им не нравится эта идея. Они были воинами, но не завоевателями. Они хотели защищать свою землю, а не чужую.

— Это война, — сказал я. — Мы не хотим её. Но мы должны выиграть время. Каждое племя, которое присоединится к нам, даст нам воинов. Каждая земля, которую мы займём, даст нам еду. Каждый холм, на котором мы построим сторожевую башню, даст нам время предупредить об опасности. Мы не завоеватели. Мы строители. Но чтобы строить, нужно сначала защитить стройку.

— Ты хочешь, чтобы мы стали империей, — сказал Мкойи. Он был стар, болен, но его голос всё ещё был твёрд.

— Я хочу, чтобы мы выжили, — ответил я. — Империи умирают. Но государства могут жить вечно, если знают, когда остановиться. Мы остановимся. Когда у нас будет достаточно людей, достаточно земли, достаточно стен — мы остановимся. И будем защищать то, что построили.

Мкойи долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Ты знаешь, что делаешь, — сказал он. — Делай.

---

В следующие две недели мы готовились к походу. Я разделил армию на две части. Тысяча воинов оставалась в городе — защищать стены, охранять кузницы, учиться стрелять из винтовок. Двести — тех, кто лучше всех владел копьём и щитом, — готовились к походу. Ндлову командовал ими. Я оставался в городе — готовить оборону, ждать пушек, следить за Мендешем.

— Ты не идёшь с нами? — спросил Ндлову.

— Моё место здесь, — сказал я. — Я регент. Я должен быть в столице. Ты — воин. Ты должен вести армию. Мы делаем своё дело. Каждый своё.

Он кивнул. Я видел, что ему не нравится идти без меня, но он понимал.

— Первая цель — племя ндебеле, — сказал я, показывая на карту. — Три дня пути к югу. У них пять сотен воинов. Они не умеют сражаться в строю. Они не знают, что такое фаланга. Они побегут, когда увидят стену щитов. Не убивай их. Дай им выбор: присоединиться к нам или уйти.

— А если они выберут битву?

— Тогда дай им битву, — сказал я. — Но помни: мы не завоеватели. Мы строители. Нам нужны живые люди, а не мёртвые.

Он ушёл. Я остался в доме совета, глядя на карту. Поход должен был занять месяц. За это время мы должны были подготовить всё к войне, которая была ещё далеко, но уже дышала в затылок.

---

Пока Ндлову воевал на юге, я учил стрелков. Тысяча винтовок — это тысяча человек, которые умеют стрелять. Не метко, не быстро, но умеют. Я отобрал лучших — тех, кто учился у Харрисона, тех, кто уже знал, как заряжать, как целиться, как стрелять. Они стали учителями. Каждый учил десятерых. Каждый день они стреляли по мишеням — деревянным щитам, которые Табу поставил за стенами, у озера. Сначала было смешно. Воины, которые не боялись львов, боялись отдачи. Они закрывали глаза, когда нажимали на спусковой крючок. Они падали, когда винтовка стреляла. Они промахивались по дереву с двадцати шагов. Но они учились. День за днём, неделя за неделей. К концу первого месяца лучшие стреляли по мишени на сто шагов и попадали в половине случаев. К концу второго — в трёх из четырёх.

— Они станут хорошими стрелками, — сказала мне Зинди, которая приходила смотреть на стрельбы. — Но они не станут убийцами.

— Станут, — сказал я. — Когда придёт время.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты изменился, Хьюстон. Когда ты пришёл, ты лечил раны. Теперь ты учишь убивать.

— Я учу защищать, — сказал я. — Это разные вещи.

— Для мёртвых — одинаковые, — сказала она.

Она ушла, и я остался один у озера. Стрелки уходили в город, и их винтовки блестели на солнце. Я смотрел на них и думал о том, что Зинди права. Я изменился. Я был профессором, который писал книги о войнах. Теперь я готовил воинов к войне. И эта война была моей.

---

Мендеш вернулся через полтора месяца. Его караван — три десятка мулов, гружёных ящиками, и мои разведчики, которые шли вокруг, молчаливые, настороженные. Я встретил его у ворот.

— Привёз? — спросил я.

— Привёз, — сказал он. — Пять пушек Армстронга. Сто ядер. Пятьсот фунтов пороха. И капрала, который умеет в них стрелять. Он останется с вами. За золото, конечно.

— Сколько?

— Тысяча двести фунтов, — сказал Мендеш. — Капитан поднял цену. Сказал, что пушки старые, но редкие. Я сторговался до тысячи. Ещё двести — капралу.

— Договорились, — сказал я.

Мы разгрузили пушки на площади у цитадели. Они были старыми, ржавыми, с потёртыми стволами и деревянными лафетами, которые кое-где подгнили. Но они были настоящими. Пушки Армстронга, которые могли стрелять на две мили и пробивать любые стены. С ними мы могли выиграть время. Много времени.

— Когда Ндлову вернётся? — спросил Мендеш, глядя, как мои люди тащат ящики с ядрами в склады.

— Через неделю, — сказал я. — Он взял три деревни. Привёл пятьсот воинов. И их семьи. Город растёт.

— Вы растёте быстро, сеньор регент, — сказал Мендеш. — Может быть, слишком быстро. Англичане узнают. Рано или поздно.

— Узнают, — сказал я. — Но к тому времени у нас будут пушки. И винтовки. И армия, которая умеет стрелять.

Мендеш покачал головой.

— Вы опасный человек, сеньор регент. Вы думаете как белый, но сердце у вас чёрное. Это плохая смесь.

— Это единственная смесь, которая может выжить, — сказал я.

---

Ндлову вернулся через пять дней. Он привёл с собой пятьсот воинов — не обученных, не вооружённых, но готовых сражаться. Их семьи — женщины, дети, старики — шли следом, с узлами, в которых было всё их добро. Город, который мы строили, рос на глазах.

— Потери? — спросил я.

— Двое ранены, — сказал Ндлову. — Никто не убит. Они сдались, когда увидели строй. Они не видели такой войны. Они не хотели умирать.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь мы должны обучить их. Винтовки, фаланга, разведка. Всё, чему учились вы.

— Это займёт время, — сказал Ндлову.

— У нас есть время, — сказал я. — Мендеш привёз пушки. Мы можем ждать.

— А если белые не будут ждать?

— Белые будут ждать, — сказал я. — Родсу нужно отчитаться перед акционерами. Нужно убедить Лондон. Нужно найти деньги на новую экспедицию. Это займёт год. Может быть, два. У нас есть время.

Ндлову кивнул. Я видел, что он устал, но глаза его горели.

— Мы будем готовы, — сказал он.

— Будем, — сказал я.

Я был готов.

Глава 12: Река Замбези

Совет, на котором решалась судьба похода, собрался в доме совета за три дня до выступления. Карта, которую Мендеш привёз из Мозамбика, лежала на столе, и на ней, выше по течению Замбези, была отмечена земля, которую португальцы называли «Терра-де-Нтонга» — Земля Нтонги.

— Здесь, — сказал Мендеш, водя пальцем по карте. — Царство Нтонга. Самый большой союз племён между нами и озером. Десять тысяч воинов, говорят. Город на скале, стены из камня, башни. У них есть пушки — старые, медные, которые они купили у арабов сто лет назад. И мушкеты. Тысяча мушкетов, может быть. Они не умеют ими пользоваться, как вы, но умеют.

— Почему мы не знали о них раньше? — спросил Ндлову.

— Потому что они не лезли к нам, — ответил Мендеш. — У них свои войны, свои торговые пути. Они торгуют с арабами, с суахили, с португальцами. Золото, слоновая кость, рабы. Они сильны. Они не трогали матабеле, потому что вы были далеко. Теперь вы близко.

— Насколько близко? — спросил я.

— Сто двадцать миль вверх по реке. Три дня на пароходах, если течение не слишком сильное. Неделя пешком по берегу. Там, где река делает петлю, — город. Нтонга-Мкулу. Великая Нтонга. Столица.

Я смотрел на карту. Нтонга была крупнее нас. Крупнее города, который мы построили за два года. У них были стены, пушки, мушкеты, войско, которое не уступало нашему по численности. Они были не дикарями — они были государством. И они стояли на пути нашего расширения на север.

— Если мы не возьмём их, они возьмут нас, — сказал я. — Не сейчас, но когда ослабнем. Или когда белые предложат им союз. Мы должны ударить первыми.

— Это война, — сказал Мкойи. — Настоящая война. Не с деревнями, которые сдаются при виде строя. С царством, которое может выставить десять тысяч копий.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому мы пойдём не как завоеватели. Мы пойдём как сила, которой нельзя сопротивляться. Пароходы, пушки, винтовки. Они увидят то, чего не видели никогда. Они сдадутся.

— А если нет? — спросил Ндлову.

— Тогда мы покажем им, что такое война, — сказал я.

---

Подготовка заняла три недели. Из пяти пушек Армстронга, которые привёз Мендеш, три остались в городе — на стенах цитадели, охранять столицу. Две мы погрузили на пароходы. «Занзибарская роза» и «Лобенгула» стояли у причала, гружёные до предела: на каждом — по сто стрелков с винтовками, по одной пушке на носу, ящики с патронами, порохом, провизией. Копейщики — пятьсот человек — готовились к сухопутному переходу. Они строили плоты на озере, чтобы переправиться через Замбези там, где река разливалась. Плоты были тяжёлыми, из брёвен акации, связанных лианами, с бортами из щитов, которые можно было поднять, чтобы укрыться от стрел.

— Ты берёшь почти всю армию, — сказала Нанди, когда я в последний раз проверял погрузку.

— Я оставляю тебе сто стрелков и три пушки, — сказал я. — Город выстоит.

— А если Нтонга ударит в ответ? Если у них есть союзники, о которых мы не знаем?

— Они не ударят, — сказал я. — Они будут защищать свою столицу. А когда столица падёт, всё царство падёт следом.

— Ты уверен?

— Я уверен, что мы должны это сделать, — сказал я. — Если мы не возьмём их, их возьмут белые. Или арабы. И тогда у нас будет враг на севере, которого мы не сможем победить.

Нанди посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах не было страха — только холодная решимость.

— Возвращайся, — сказала она. — Или не возвращайся. Но город останется.

Она ушла в цитадель, и я остался на причале один. Пароходы покачивались на воде, и их трубы дымили, готовые к отплытию.

---

Путь вверх по Замбези занял четыре дня. Течение было сильным, и пароходы шли медленно, обходя мели, которые Мендеш помнил по старым плаваниям. Берега становились выше, скалистее. Лес отступил, уступив место саванне с редкими пальмами и баобабами. На четвёртый день разведчики, посланные вперёд на лодках, вернулись с докладом: впереди, в излучине реки, — город. Стены из серого камня, башни, пристани, на которых стоят лодки. И над всем этим — знамя Нтонги, которое, как говорили, не спускали уже сто лет.

— Нтонга-Мкулу, — сказал Мендеш, глядя в трубу. — Великая Нтонга. Город на скале.

Я поднял трубу. Город был больше, чем я ожидал. Стены опоясывали холм, на котором теснились дома — каменные, с плоскими крышами, похожие на те, что строят в Сахеле. Над стенами возвышались башни — квадратные, с зубцами, на которых виднелись фигуры часовых. У причалов — десятки лодок, от маленьких рыбацких до больших грузовых каноэ. И в центре — дворец вождя, круглый, с конической крышей, покрытой медными листами, которые блестели на солнце.

— Красивый город, — сказал я. — Жаль будет разрушать.

— Мы не будем его разрушать, — сказал Мендеш. — Мы будем его брать.

---

Пароходы встали на якоря в полумиле от города. С берега, с насыпных валов, на нас смотрели сотни глаз. Я поднял трубу. На стенах — воины в кожаных панцирях, с длинными щитами и копьями. На башнях — пушки. Старые, медные, с короткими стволами. Их было четыре. И ещё — мушкеты. Я видел, как воины на стенах держат их неумело, как крестьяне держат палки.

— Они не умеют стрелять, — сказал я. — У них есть оружие, но они не знают, как им пользоваться.

— Они знают, — сказал Мендеш. — Они стреляют в караваны, которые не хотят платить дань. В людей они стреляли. В пароходы — нет.

— Сигнал, — сказал я Сипе, который стоял у носовой пушки.

Выстрел ударил по ушам. Ядро, описав дугу, упало в сотне шагов от ворот, взметнув фонтан земли и камней. Не предупреждение — объявление. Мы здесь. Мы можем стрелять. Мы не караван. На стенах забегали. Я видел, как вожди отдают приказы, как воины заряжают мушкеты, как на башнях наводят пушки. Но они не стреляли. Они ждали.

— Они никогда не видели пароходов, — сказал Мендеш. — Они думают, что это лодки духов.

— Тогда мы покажем им, какие мы духи, — сказал я.

---

Ждать пришлось два дня. За это время наша сухопутная армия подошла к городу с востока. Пятьсот копейщиков, с плотами, которые они тащили за собой по земле, чтобы использовать их как передвижные укрепления. Ндлову разбил лагерь в миле от стен, на холме, откуда была видна вся Нтонга. Разведчики Мабунды обошли город со всех сторон, определили, где стены самые слабые, где ворота, где можно перерезать дороги, по которым идёт подвоз еды. Город оказался в кольце. С реки — пароходы с пушками. С суши — фаланга, которую Нтонга никогда не видела. На третий день из ворот выехали послы. Их было трое — старый вождь в леопардовой шкуре, молодой воин с копьём и женщина в белых одеждах, с лицом, закрытым вуалью. Они остановились на берегу, напротив «Занзибарской розы», и старый вождь крикнул на языке, который Мендеш перевёл шёпотом:

— Кто вы? Чего хотите?

Я поднялся на нос парохода. Ветер трепал мою рубаху, солнце жгло затылок. Я был не воином, но сейчас я говорил от имени армии, которая стояла за моей спиной.

— Я регент Хьюстон Оливер, — крикнул я. — Представитель короля матабеле. Я пришёл, чтобы взять этот город под свою защиту.

Послы зашептались. Старый вождь ответил:

— Этот город принадлежит царю Нтонги. Он стоит на этой земле сто лет. Его стены не брал никто.

— Сегодня их возьмут, — крикнул я. — У царя есть выбор: открыть ворота и сохранить город или закрыть ворота и потерять всё. Я даю ему один день.

Послы уехали. День прошёл в тишине.

---

На рассвете четвёртого дня я подал сигнал. Две пушки на пароходах и три, которые мы установили на плотах, связанных вместе, открыли огонь одновременно. Ядра ударили в стены с трёх сторон. Камень крошился, осыпался, падал в воду. Башня у ворот рухнула на третьем залпе, похоронив под собой одну из медных пушек. Стены дрогнули, но устояли. С башен ответили. Ядра, пущенные из старых медных пушек, ложились в сотне шагов от пароходов — слишком коротко. Порох у них был старый, ядра — чугунные, неровные. Они не могли достать до нас.

— Цельтесь в ворота! — крикнул я.

Следующие ядра ударили в деревянные створки, окованные железом. Дерево трещало, металл звенел, но держался. Я приказал стрелять в одно место. Пятый залп пробил дыру. Шестой расширил её. На седьмом створки рухнули, открывая проход в город.

— Вперёд! — крикнул я.

Стрелки на пароходах открыли огонь по стенам, прикрывая штурм. Копейщики Ндлову, оставив плоты, бежали к воротам, неся щиты над головами. Со стен летели стрелы, пули из мушкетов, камни. Но наши стрелки били точно, и защитники падали один за другим. Я стоял на мостике и смотрел, как моя армия входит в город. Копейщики строем, стеной щитов, как я учил их, шли по улицам, отбрасывая воинов Нтонги, которые пытались контратаковать. Стрелки на пароходах переносили огонь вглубь, на башни, на дома, откуда стреляли защитники.

— Мы победили, — сказал Мендеш.

— Ещё нет, — ответил я.

---

Штурм длился четыре часа. Копейщики взяли башню у реки, потом вторую, потом третью. Воины Нтонги отступали к центру города, где стоял дворец царя. Они дрались отчаянно, но их строй не мог противостоять нашей фаланге. Они привыкли сражаться поодиночке, как львы. Мы сражались стеной. К полудню последние защитники заперлись во дворце. Царь Нтонги, говорят, бежал с частью воинов вверх по реке, бросив город на произвол судьбы. Его военачальники сложили оружие, когда увидели, что наши пушки нацелены на дворец. Я вошёл в город, когда солнце клонилось к закату. Улицы были пусты, окна закрыты, ворота домов заперты. Пахло дымом, кровью и чем-то сладким — пальмовым вином, которое вытекло из разбитых бочек. На стенах, у проломов, лежали тела. Свои и чужие.

— Потери? — спросил я Ндлову, который встретил меня у ворот.

— Пятнадцать убитых, тридцать раненых, — сказал он. — Их — больше трёхсот.

— Город?

— Наш, — сказал он. — Царь бежал. Военачальники сдались. Жители заперлись по домам. Их не трогали.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь будем успокаивать. Покажем, что мы не грабители. Мы хозяева. Другие. Лучше.

---

Совет победителей собрался на следующий день во дворце царя Нтонги. Круглый зал с медной крышей, стены, облицованные резным деревом, пол, устланный шкурами леопардов. В центре — трон, пустой, с которого я велел убрать царскую инсигнию. Вокруг — мои командиры: Ндлову, Сипа, Мабунда, Нхла, Мендеш. И старейшины Нтонги, которых я приказал привести, — седые, испуганные, но ещё не сломленные.

— Подсчитаем, что мы взяли, — сказал я.

Нхла встал первым.

— В арсенале города мы нашли четыре медные пушки. Старые, но годные. Ядра — двести штук. Порох — триста фунтов. Мушкеты — тысяча двести. Патронов к ним — мало, но мы сделаем свои.

— Хорошо, — сказал я. — Винтовки возьмём себе. Мушкеты — ополчению.

Ндлову поднялся.

— Воинов, которые сдались, — четыре сотни. Они хотят служить нам.

— Пусть служат, — сказал я. — Покажут верность — получат оружие.

Мабунда говорил о землях.

— Царство Нтонги простирается на пятьдесят миль вверх по реке и на тридцать — вглубь. Двадцать крупных деревень. Десять тысяч человек, которые теперь платят нам дань. Если мы поставим гарнизоны в ключевых местах, никто не посмеет восстать.

— Поставим, — сказал я. — Но не сразу. Сначала — перепись. Земля, скот, люди. Всё, что было у царя, — теперь наше.

Мендеш усмехнулся.

— Вы за месяц стали империей, сеньор регент. Город, который мы взяли, больше вашей столицы. Людей — втрое больше. Теперь вы — не регент маленькой деревни. Вы — властелин Замбези.

— Я регент, — сказал я. — Властелины умирают. Регенты — работают.

Я обвёл взглядом зал. Мои люди — те, кто пришли со мной из деревни, где меня хотели убить, — сидели во дворце побеждённого царя. Вокруг лежало царство, которое мы завоевали за четыре дня.

— Завтра мы начнём строить, — сказал я. — Форты на реке. Дороги к столице. Школы, кузницы, склады. Нтонга должна стать частью нашего государства. Не рабами — союзниками. Мы покажем им, что наша власть — это не налоги и поборы. Это защита. Порядок. Жизнь.

— А если они не захотят? — спросил Ндлову.

— Захотят, — сказал я. — Мы дадим им то, чего у них не было. Воду, железо, лекарства. И мы дадим им выбор: присоединиться к нам или уйти. Те, кто уйдёт, не вернутся.

Старейшины Нтонги молчали. Я видел в их глазах страх, но видел и что-то другое. Надежду. Надежду на то, что этот чужой регент, который говорит на их языке, который не грабит город, который не убивает пленных, — может быть, он не такой, как другие завоеватели. Может быть, он действительно пришёл строить, а не разрушать.

— Вы свободны, — сказал я старейшинам. — Идите к своим людям. Скажите им, что город не будет разграблен. Что те, кто останется, будут жить по своим законам, пока эти законы не мешают нам. Что царь, который бежал, больше не вернётся. Что теперь здесь правим мы.

Старейшины поклонились и вышли. В зале остались только свои.

— Подведём итог, — сказал я. — За этот месяц мы взяли двадцать деревень. Город, который больше нашей столицы. Четыре пушки. Тысячу двести мушкетов. Четыреста воинов, которые перешли на нашу сторону. Десять тысяч человек, которые теперь платят нам дань. Наша армия теперь — две тысячи копейщиков, тысяча стрелков, двести разведчиков, сто гвардейцев. Пять пароходов — два военных, три грузовых. Шесть пушек Армстронга и четыре медных.

Я поднялся. Все встали следом.

— Мы сделали то, что никто не делал до нас, — сказал я. — Мы построили государство. Государство, которого нет на картах, которое не признают империи, но которое живёт, дышит, растёт. Мы взяли эту землю не для того, чтобы грабить. Мы взяли её, чтобы защитить. И мы будем её защищать.

Я повернулся к выходу. В дверях стоял молодой воин, один из тех, кто сдался в плен. Он держал в руках меч — длинный, изогнутый, с рукоятью, украшенной медью.

— Царь бежал, — сказал воин на ломаном языке матабеле. — Он бросил нас. Вы не бросили своих. Я хочу служить вам.

Я взял меч, взвесил на руке.

— Как тебя зовут?

— Сенга, — сказал он. — Сын вождя. Воин.

— Сенга, — повторил я. — Ты будешь служить в моей гвардии. Покажешь себя — получишь оружие. Предашь — я убью тебя сам. Это понятно?

— Понятно, — сказал он.

Я вернул ему меч. Он поклонился и вышел.

Ндлову усмехнулся.

— Ты набираешь врагов в свою охрану, регент. Это опасно.

— Это умно, — сказал я. — Враги, которые стали друзьями, вернее друзей, которые всегда были друзьями.

Мы вышли из дворца. На площади уже собирались люди — жители Нтонги, которые осмелились выйти из домов. Они смотрели на нас с опаской, но без ненависти. Наши воины раздавали еду из царских складов, поили водой из бочек, которую мы привезли на пароходах. Женщины успокаивали детей. Старики сидели у стен и молчали.

— Город не будет разрушен, — сказал я громко, чтобы все слышали. — Вы не будете рабами. Вы будете жить по своим законам. Но отныне вы — часть нашего государства. Вы будете платить десятину, как платят все. Вы будете посылать воинов в нашу армию. Вы будете строить школы, кузницы, дороги. И вы будете свободны. Свободны от тех, кто торгует рабами. Свободны от тех, кто приходит с пулемётами. Свободны от страха.

Толпа молчала. Потом один старик — самый старый из всех, с лицом, изрезанным морщинами, — поднял руку.

— Ты пришёл с железными лодками, — сказал он. — Ты пришёл с пушками, которые гремят громче, чем наши. Ты взял город за один день. Ты мог убить нас всех. Почему ты не убил?

— Потому что мёртвые не строят, — ответил я. — Потому что я пришёл не за рабами. Я пришёл за союзниками. Потому что скоро придут белые. У них будут пулемёты. У них будут пушки, которые стреляют дальше наших. И если мы не будем вместе, они убьют нас всех. По одному. Как убили зулусов. Как убили ашанти. Как убили всех, кто не хотел быть рабами.

Старик молчал долго. Потом кивнул. Он ушёл в толпу. Люди расходились по домам, и на их лицах я видел не страх — усталость. Усталость от войн, от страха, от неизвестности. И, может быть, надежду. Я остался на площади один. Вокруг стоял город, который мы взяли, — каменные стены, медные крыши, узкие улицы. Город, который был больше нашей столицы. Город, который теперь был нашим.

— Что дальше? — спросил Мендеш, подходя сзади.

— Дальше — строить, — сказал я. — Форты на реке. Дороги к столице. Школы, кузницы, склады. Мы должны сделать Нтонгу частью нашего государства. Не колонией — частью.

— А если царь вернётся? Если он соберёт армию в верховьях?

— Не вернётся, — сказал я. — Он видел наши пушки. Он знает, что мы сильнее. Он будет ждать. А когда поймёт, что мы не уйдём, он предложит мир. Мы дадим ему мир. На наших условиях.

— Вы жестоки, сеньор регент, — сказал Мендеш. — Вы говорите о мире, но мыслите как завоеватель.

— Я мыслю как историк, — сказал я. — Историки знают, что мир — это просто перерыв между войнами. Мой перерыв должен быть долгим.

Мы поднялись на стену. За ней текла Замбези — широкая, мутная, неспешная. На реке стояли наши пароходы, и их трубы дымили, готовые к новому походу. Внизу, у ворот, копейщики Ндлову строили новые укрепления. На башнях стрелки меняли караулы. Город жил.

— Мы победили, — сказал Мендеш.

— Мы выиграли битву, — сказал я. — Война только начинается.

Глава 13: Дороги и железо

Возвращение в столицу заняло две недели. Пароходы шли вниз по течению Замбези, гружёные до предела. На «Занзибарской розе» и «Лобенгуле» лежали трофеи Нтонги: медные пушки, тысяча двести мушкетов, триста фунтов пороха, ящики с медными и железными пластинами, которые когда-то были броней царских гвардейцев, и, самое главное, — ремесленники. Кузнецы, литейщики, плотники, кожевенники — сто двадцать человек, которые захотели остаться с нами, когда их царь бежал. Они стояли на палубе, смотрели на реку, на саванну, на пароходы, которые тащили за собой плоты с копейщиками, и молчали. Им было страшно. Они покинули город, где жили их деды, и плыли в неизвестность. Я стоял на мостике и смотрел на берега. Здесь, ниже по течению, саванна была другой — более открытой, с редкими баобабами и акациями, с красной землёй, которая казалась раскалённой под солнцем. Наша земля. Земля, которую мы завоевали, построили, засеяли. Теперь она становилась больше. Мендеш стоял рядом.

— Вы довольны, сеньор регент? — спросил он. — Нтонга — это больше, чем вы ожидали. Город, люди, оружие. Теперь вы — сила.

— Сила, — повторил я. — Сила, которую нужно кормить, одевать, вооружать. Сила, которая притягивает врагов. Нтонга — это не победа. Это ответственность.

— Вы никогда не радуетесь, — усмехнулся Мендеш.

— Я радуюсь, когда вижу, что мои люди не голодают. Что дети не умирают от грязи. Что старики доживают свой век в тепле. Пушки и мушкеты — это хорошо. Но они не кормят.

— Вы странный завоеватель, сеньор регент. Вы думаете не о том, как взять, а о том, как удержать.

— Потому что я читал историю, — сказал я. — Завоеватели, которые думали только о том, как взять, не удержали ничего.

---

Столица встретила нас песнями. Женщины вышли на берег с цветами, дети бежали за пароходами, старики махали руками. Слух о победе разлетелся раньше, чем мы подошли к причалу. Гонцы, которых я отправил вперёд на лодках, успели рассказать о взятии Нтонги, о пароходах с пушками, о том, что регент вернулся с победой. Нанди ждала на причале. Она стояла прямо, с лицом, не выражавшим ничего, но я видел, как она сжала край одежды, когда пароход подошёл к берегу.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Я вернулся, — сказал я.

Она не улыбнулась, но в её глазах я увидел то, что не видел никогда: облегчение. Город выстоял без меня. Она выстояла.

— Что привёз? — спросила она.

— Пушки, мушкеты, ремесленников. И город, который теперь наш. Нтонга будет платить нам дань. Её воины будут служить в нашей армии. Её земли — кормить нас.

— А её люди? — спросила она. — Они будут рабами?

— Они будут гражданами, — сказал я. — Как наши. С той же десятиной, с теми же правами. Я обещал им, что мы не будем грабить. Мы будем строить.

— Ты много обещаешь, — сказала она.

— Я выполняю обещания, — ответил я.

---

Первые три недели после возвращения я почти не спал. Каждое утро я поднимался на стену и смотрел на город, который мы построили. Он был слишком мал. Слишком тесен для тех, кто уже жил в нём, и для тех, кто должен был прийти. Нтонга дала нам тысячу новых семей. Они селились где попало — у стен, у озера, вдоль дороги, которая вела к югу. Хаотично, грязно, опасно.

— Нужны новые стены, — сказал я Нанди на совете. — Город должен расти. Не хаотично — по плану.

— Какому плану? — спросила она.

Я развернул карту, которую чертил ночами, вспоминая уроки градостроительства, которые когда-то читал в университете. Не те уроки, что я вёл сам, а те, что слушал на факультативе по истории архитектуры. Римские лагеря, средневековые города, бастионы Вобана — всё смешалось в моей голове, вылилось на бумагу в виде линий и кругов.

— Город будет расти к северу, — сказал я. — Там, где ровная земля, где можно проложить улицы, построить кварталы. Центр — цитадель, там останутся склады, кузницы, дом совета. Вокруг — четыре района, разделённых широкими улицами. В каждом районе — колодец, рынок, школа. Стены — вторая линия, охватит всё.

— Это много работы, — сказал Ндлову.

— У нас есть люди, — сказал я. — Тысячи людей, которые пришли к нам за землёй и защитой. Они будут строить. Не рабы — работники. Мы дадим им еду, кров, оружие. Они построят себе дома, стены, будущее.

— А если они не захотят?

— Захотят, — сказал я. — Потому что я покажу им, что мы строим не для себя. Мы строим для всех.

---

Строительство началось на следующий день. Я разбил лагерь на северном поле, где должны были вырасти новые кварталы. Пришли тысячи людей — женщины, мужчины, дети. Они принесли с собой инструменты, которые мы сделали в кузницах, и веру, которую я не знал, как оправдать. Табу и его плотники размечали улицы. Прямые, широкие, с канавами для стока воды. Я показал им, как делать деревянные опалубки для глинобитных стен, как укладывать камень в основание, как выравнивать ряды. Они учились быстро. Через неделю первые стены новых домов поднялись над землёй. Нхла и его кузнецы работали день и ночь. Им нужно было сделать тысячи гвоздей, скоб, петель для дверей.

---

Пушки, которые мы привезли из Нтонги, я велел установить на стенах цитадели. Четыре медных орудия, отлитых неизвестно когда и где, с стволами, покрытыми зелёной патиной, с лафетами, которые подгнили от времени. Они были старше всего, что у нас было. Старше меня. Старше этой войны. Но они стреляли. Я нашёл капрала, которого Мендеш привёз из Мозамбика, — старый португалец, который служил в артиллерии, пока не сбежал от долгов. Его звали Жуан, и он был пьяницей, но он умел стрелять.

— Научи их, — сказал я, показывая на медные пушки. — Научи стрелять точно. Научи чистить. Научи заряжать быстро.

— Это старьё, — сказал Жуан, осматривая стволы. — Они разорвутся на третьем выстреле.

— Не разорвутся, — сказал я. — Ты сделаешь так, чтобы не разорвались.

Он научил. Через месяц наши артиллеристы могли стрелять из медных пушек так же быстро, как из новых. Стволы не разорвались. Патина осталась, но пушки стали чистыми и готовыми к бою.

---

Дороги. Я понял, что без дорог наше государство — просто скопление деревень, разбросанных по саванне. Нтонга была в ста милях от столицы. Между ними — болота, холмы, речушки, которые в сезон дождей становились непреодолимыми. Торговля шла медленно, войска двигались ещё медленнее. Если белые нападут, мы не успеем перебросить силы.

— Мы построим дороги, — сказал я на совете. — Широкие, прямые, с мостами через реки. От столицы до Нтонги. От столицы до южных земель. От столицы до Замбези.

— Это займёт годы, — сказал Ндлову.

— Это займёт месяцы, — сказал я. — Если мы бросим на это всех.

Мы бросили. Тысячи людей вышли на строительство дорог. Женщины носили землю в корзинах, мужчины рубили деревья, дети таскали камни. Табу и его плотники строили мосты — деревянные, на сваях, с перилами, которые можно было снять в случае войны. Дороги были не идеальными — грунтовыми, с канавами для стока воды, но они были прямыми. По ним можно было пройти за три дня то, что раньше занимало неделю. Первой дорогой, которую мы закончили, была та, что вела к Нтонге. Я прошёл по ней сам, с отрядом гвардейцев, через три дня после того, как последний мост был построен. В Нтонге меня встретили старейшины — те самые, что сидели во дворце бежавшего царя. Они видели, как мы строим. Они видели, что мы не грабим, не убиваем, не обращаем их в рабство.

— Вы сдержали слово, — сказал старый вождь, тот, что говорил со мной на площади.

— Я всегда держу слово, — сказал я. — Дорога, которую мы построили, свяжет нас. Теперь ваши товары будут идти в столицу за три дня, а не за неделю. Ваши воины — за два. Мы будем торговать. Мы будем защищать друг друга. Мы будем одним государством.

— А если мы не захотим?

— Захотите, — сказал я. — Потому что скоро придут белые. Они придут с бумагами и пулями. Если мы не будем вместе, они убьют нас поодиночке. Я не хочу умирать. И вы не хотите.

Он молчал долго. Потом кивнул.

— Мы подождём, — сказал он. — Посмотрим, как вы строите.

---

Мельницы и кузницы. Водяное колесо, которое мы построили на плотине, работало без остановки, но его силы уже не хватало. Город вырос втрое, и жернова мололи зерно день и ночь, но муки всё равно не хватало. Кузницы дымили, но железа, которое мы выплавляли, едва хватало на инструменты, не говоря уже об оружии.

— Нужны новые плотины, — сказал я Табу. — На реках, которые текут к югу. На ручьях, которые впадают в озеро. Везде, где есть вода, мы поставим колёса. Мельницы для зерна. Молоты для кузниц.

— Это много работы, — сказал он.

— Это много муки, — сказал я. — Много железа. Много оружия. Мы не можем ждать.

Мы построили три новые плотины за два месяца. На южной реке — там, где вода падала с уступа, образуя естественный водопад. На восточном ручье — там, где мы углубили русло, чтобы усилить течение. На озере — там, где мы отвели канал от основной плотины, поставив второе колесо, которое крутило лесопилку. Теперь зерно мололось в четыре раза быстрее. Железо ковалось в три раза быстрее. У нас появились доски — ровные, гладкие, которые Табу использовал для строительства домов, мостов, барж. У нас появились излишки — мука, которую можно было продать, железо, которое можно было обменять на золото.

— Ты построил экономику, — сказал Мендеш, когда я показал ему новые мельницы.

— Я построил время, — сказал я. — Время, чтобы кормить армию. Время, чтобы вооружать воинов. Время, чтобы строить государство.

— Вы говорите как англичанин, — усмехнулся он. — Они тоже любят строить. Только они строят для себя, а вы — для всех.

— Я строю для тех, кто останется, — сказал я. — Меня, может быть, не будет. А мельницы останутся. Дороги останутся. Стены останутся.

---

Гарнизоны. Новые земли, которые мы завоевали, нужно было защищать. Не только от белых — от соседних племён, от разбойников, от тех, кто не хотел платить десятину.

Я разделил армию на три части. Первая — гарнизоны. Триста воинов остались в Нтонге, двести — в южных землях, сто — в западных деревнях. Они несли службу по месяцу, потом сменялись. Их кормили из запасов, которые мы собирали с десятины. Их семьи жили в столице, в новых кварталах, и каждую неделю к ним ходили гонцы с вестями.

— Гарнизоны — это сила, — сказал я Ндлову. — Но сила, которая может стать слабостью. Если воины будут сидеть в крепостях годами, они забудут, как сражаться. Мы будем менять их каждый месяц. Они будут служить, но не гнить.

— Ты думаешь о войне, — сказал он. — Войне с белыми.

— Я думаю о мире, — сказал я. — Мире, который мы должны защищать.

---

Мосты. Их строили там, где дороги пересекали реки. Деревянные, на каменных быках, с перилами, которые можно было снять, чтобы враг не прошёл. Табу строил их быстро — теперь у нас было достаточно железа для гвоздей и скоб, достаточно досок, которые пилила новая лесопилка. Первый мост — через реку, что текла к югу от столицы. Второй — на дороге к Нтонге, там, где Замбези разливалась в сезон дождей. Третий — на востоке, где мы планировали следующий поход.

— Мосты — это наши артерии, — сказал я Нанди, когда мы стояли на первом мосту, глядя на воду. — По ним течёт жизнь. Люди, товары, новости. Если мы перекроем их — враг не пройдёт. Если мы построим их — наше государство будет жить.

— Ты думаешь как военный инженер, — сказала она.

— Я думаю как историк, — сказал я. — Историки знают, что империи строятся на дорогах. И рушатся, когда дороги гниют.

---

Регулярная армия. Это была моя мечта и моя боль. Армия, которая не расходится по домам после битвы. Армия, которая тренируется каждый день, которая знает, что её работа — защищать, а не воевать. Я отобрал пятьсот человек. Лучших из лучших. Тех, кто прошёл со мной через все битвы. Тех, кто не боялся ни львов, ни пуль. Тех, кто верил, что мы строим что-то большее, чем просто крепость на реке.

— Вы будете первой регулярной армией матабеле, — сказал я им, когда они стояли на плацу перед цитаделью. — Вы не будете пахать землю. Вы не будете строить дома. Вы будете тренироваться. Каждый день. От рассвета до заката. Вы будете стрелять из винтовок, ходить в строю, рыть окопы, строить укрепления. Вы будете учиться. И когда придёт война — вы будете готовы.

Они молчали. Я видел в их глазах не страх — гордость. Они были избранными. Они были первыми. Ндлову командовал ими. Он был стар, но его рука не дрожала, когда он держал копьё. Он научил их тому, что знал сам, и тому, что узнал от меня. Он сделал их стеной, которую не могли пробить.

— Ты создал армию, — сказал он мне, когда мы смотрели на учения.

— Я создал надежду, — сказал я. — Армия — это инструмент. Надежда — это то, ради чего стоит воевать.

---

Экономика. Я не был экономистом. Я был историком, который читал о промышленных революциях, о мануфактурах, о торговых путях. Но здесь, в саванне, экономика была проще: еда, железо, оружие. Десятина работала. Люди платили, потому что видели, куда идут их налоги. Стены росли. Дороги строились. Дети учились читать и писать. Больные получали лечение. Воины — оружие.

— Ты создал государство, — сказал Мкойи. Он был стар, болен, почти не вставал с циновки, но его глаза всё ещё видели то, что не видели другие. — Государство, где люди верят, что завтра будет лучше, чем вчера.

— Это временно, — сказал я. — Люди верят, пока видят результат. Когда результаты перестанут быть видны, они перестанут верить.

— Тогда не дай результатам исчезнуть, — сказал он. — Строй. Дальше. Больше. Пока они верят.

---

Нанди пришла ко мне в дом совета поздно вечером. Я сидел над картами, чертил новые дороги, новые форты, новые кварталы. Город рос, и планы, которые я рисовал год назад, уже устарели. Нужно было строить дальше.

— Ты изменился, — сказала она, садясь напротив.

— Я стал старше, — сказал я.

— Ты стал другим, — сказала она. — Когда ты пришёл, ты был учёным. Ты лечил раны, строил дома, учил детей. Теперь ты строишь армию, завоёвываешь города, готовишься к войне.

— Потому что я понял, — сказал я. — Лечить раны — это хорошо. Но лучше, чтобы ран не было. Строить дома — это хорошо. Но лучше, чтобы дома не сжигали. Учить детей — это хорошо. Но лучше, чтобы детей не убивали.

— Ты хочешь остановить войну, готовясь к ней.

— Я хочу выиграть мир, — сказал я. — Мир, в котором мы можем жить. Не как рабы. Не как дикари. Как люди.

Она помолчала.

— Я верила в тебя, когда ты был никем, — сказала она. — Верю и сейчас. Но иногда я боюсь того, кем ты становишься.

— Кем я становлюсь?

— Властелином, — сказала она. — Властелины умирают. Или становятся тиранами.

— Я не властелин, — сказал я. — Я регент. Регент короля, который ушёл в холмы. Я не строю империю. Я строю дом. Большой дом, в котором может жить много людей.

— А если король вернётся? Если он захочет править?

— Тогда я уйду, — сказал я. — Я пришёл не за властью. Я пришёл, чтобы выжить. И помочь выжить другим.

Она смотрела на меня долго. Потом встала, подошла к окну.

— Ты веришь в то, что говоришь?

— Верю, — сказал я. — Потому что это правда.

Она не ответила. Она вышла из дома совета, и я остался один.

---

Я смотрел на карту, на которой наше государство было уже не маленьким пятном в саванне, а целой страной. От южных земель, где мы построили первый форт, до Нтонги на севере. От западных холмов, где пасли скот, до восточных лесов, где мы рубили дерево для кораблей. Десять тысяч воинов, тридцать тысяч человек, которые платили нам дань, верили нам, строили с нами. Мы построили дороги, мосты, мельницы, кузницы. Мы построили школы, где дети учились читать и писать. Мы построили лазареты, где Зинди и её ученицы лечили раны, которые раньше убивали. Мы построили армию, которая могла защитить всё это. Я подошёл к окну. Город спал. Тысячи домов, тысяч огней, тысячи жизней, которые зависели от меня. От того, что я сделаю завтра, через месяц, через год. От того, смогу ли я защитить их, когда придёт война. Война придёт. Я знал это. Я читал историю. Я знал, что Сесил Родс не остановится. Что белые придут с пулемётами, с пушками, с бумагами, которые отнимут нашу землю. Что они не простят нам того, что мы построили государство, которое не хочет быть колонией. Но у нас было время. Время, которое мы купили золотом и железом. Время, которое мы выиграли в битвах. Время, которое мы строили, дом за домом, дорога за дорогой, мост за мостом.

Глава 14: Золото

Золото лежало в земле. Я знал это. Я знал это так же точно, как знал, что солнце встаёт на востоке. Геологические отчёты, которые я читал в другой жизни, всплывали в памяти обрывками: координаты, названия рек, описания пород. Я не был геологом, но я был историком, а историки умеют работать с документами. Даже с теми, которые ещё не написаны. Нтонга дала нам не только пушки и мушкеты. Она дала нам информацию. Старейшины, которые перешли на нашу сторону, рассказали о старых копях, где ещё их деды добывали жёлтый металл. Копи были заброшены — слишком глубоко, слишком опасно, слишком много работы. Но они были.

— Там, где река делает петлю, — сказал старый Мкойи, когда я спросил его. Он был почти слеп, но память его была острой, как лезвие. — За холмами, на востоке. Земля там красная, с жёлтыми прожилками. Мы называли это место «Укудла квеганда» — «Пасть змеи». Потому что те, кто входил туда, не всегда выходили.

— Змеи? — спросил я.

— Не змеи, — усмехнулся он. — Духи. Или обвалы. Или лихорадка. Но золото было. Наши отцы брали его, плавили, продавали арабам. А потом копи обрушились, и никто не стал их восстанавливать. Слишком много смертей.

— А теперь восстановим, — сказал я. — Не рабами — умом.

---

Экспедиция в «Пасть змеи» заняла три недели. Мы взяли с собой Нхлу и его лучших кузнецов, два десятка разведчиков Мабунды, десяток стариков, которые помнили старые копи, и я — с картой, начерченной по памяти. Мы шли на лодках вверх по реке, потом сворачивали на восток, в холмы, где земля была красной и жёсткой. На пятый день мы нашли вход. Старая штольня, заваленная камнями, с прогнившими деревянными креплениями. Пахло сыростью, плесенью и чем-то металлическим, кислым.

— Здесь, — сказал старик, который помнил эти места. — Мы копали здесь. Неглубоко, но золото было.

Нхла осмотрел штольню, постучал по камням.

— Крепления нужно менять, — сказал он. — Земля сырая, может обвалиться. Сделаем новые балки, укрепим своды. И будем копать.

— Сколько золота? — спросил я.

— Не знаю, — сказал он. — Пока не откроем — не узнаем.

Мы открывали штольню две недели. Убирали камни, ставили новые крепления из акации, рыли вглубь. Земля была твёрдой, и кирки ломались каждый день. Нхла ковал новые, его ученики меняли их, и работа шла, медленно, тяжело, но шла. На пятнадцатый день они наткнулись на жилу. Нхла прибежал в лагерь с куском породы в руке. Камень был красноватым, с жёлтыми прожилками, которые блестели на солнце.

— Золото, — сказал он, и голос его дрожал. — Много золота. Жила толстая, в руку. Мы копнули глубже — ещё толще. Здесь целая гора золота.

Я взял камень, взвесил на ладони. Тяжёлый. Холодный. Жёлтые прожилки вились по кварцу, как змеи.

— Сколько сможете добыть? — спросил я.

— В месяц — двадцать слитков, — сказал он. — По десять фунтов каждый. Если работать день и ночь. Но нужно больше людей. И инструменты.

— Люди будут, — сказал я. — Инструменты — тоже.

---

Добыча золота стала главным делом следующих месяцев. Я перевёл в «Пасть змеи» три сотни рабочих — тех, кто не был нужен на стройках, тех, кто хотел заработать, тех, кто верил, что золото принесёт им свободу. Они работали посменно: одна смена копает, вторая — выносит породу, третья — отдыхает. Нхла и его кузнецы построили плавильню прямо у входа в штольню — печи из камня и глины, с мехами, которые приводили в движение воду из ближайшего ручья. Первый слиток был отлит на двадцатый день. Маленький, неровный, с пузырьками воздуха внутри. Я взял его, положил на ладонь. Два фунта. Жёлтый металл, который правил миром.

— Маловато, — сказал Нхла.

— Начнём с этого, — сказал я. — Дальше будет больше.

Он оказался прав. Со второй недели слитки пошли тяжелее, чище, ровнее. Десять фунтов, пятнадцать, двадцать. К концу второго месяца у нас на складе в цитадели лежало пятьсот фунтов золота. Пятьсот фунтов, которые можно было обменять на патроны, порох, динамит, лекарства, одежду, инструменты. На всё, что нужно для войны.

— Теперь нам нужен Мендеш, — сказал я Нанди. — И пароходы.

---

Мендеш сидел в кают-компании «Занзибарской розы», пил свой любимый чай из потёртой фарфоровой чашки и смотрел на слитки, разложенные на столе.

— Пятьсот фунтов, — сказал он, и его глаза горели жадным огнём. — Вы нашли золото, сеньор регент. Настоящее золото. Не руду, не песок — слитки.

— Мы нашли, — сказал я. — Теперь вы должны его продать.

— Продать? — Он усмехнулся. — Золото не продают, сеньор регент. Золото меняют на то, что нельзя найти в Африке. Патроны, порох, динамит. Лекарства, ткани, инструменты. Всё, что нужно для войны.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому вы поедете в Мозамбик. В Лоренсу-Маркиш. В Келимане. В любые порты, где есть европейские торговцы. Вы купите всё, что сможете. Патроны — калибр под наши винтовки. Порох — в бочках. Динамит — осторожно, он взрывается. Лекарства — хинин от лихорадки, йод для ран, бинты. Одежду — для воинов, для рабочих, для детей. Инструменты — кирки, лопаты, пилы, молотки.

— Это много золота, — сказал Мендеш. — Торговцы увидят, что у нас есть деньги. Они поднимут цены.

— Пусть поднимают, — сказал я. — Мы будем торговаться. Вы умеете торговаться.

— А если они спросят, откуда у нас золото?

— Скажите, что нашли в старых копях. Что мы — дикари, которые продают золото за бусы. Пусть думают, что мы глупы. Пусть думают, что мы не понимаем цены. Мы понимаем. Но мы хотим, чтобы они думали иначе.

Мендеш посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы играете в опасную игру, сеньор регент. Вы притворяетесь слабым, когда вы сильны. Вы притворяетесь глупым, когда вы умны. Это обман. А обман рано или поздно раскрывается.

— Тогда пусть раскрывается поздно, — сказал я. — Когда у нас будут патроны, порох и динамит. Когда мы будем готовы.

---

Первая торговая экспедиция отправилась через неделю. Два парохода — «Занзибарская роза» и «Лобенгула» — пошли вниз по Замбези, к океану. На каждом — по двадцать стрелков из моей гвардии, переодетых в лохмотья. Они должны были изображать грузчиков, полурабов, тупых дикарей, которых белые торговцы не воспринимали всерьёз. Но каждый из них умел стрелять из винтовки, каждый был готов убить, если понадобится. На палубе — ящики со слитками. Пятьсот фунтов золота, упакованных в деревянные контейнеры, обшитые кожей, чтобы не звенели. И Мендеш — в старом потёртом костюме, с трубкой в зубах, с лицом человека, который видел всё и не удивляется ничему.

— Вы уверены, что они не ограбят нас? — спросил он перед отплытием.

— Уверен, — сказал я. — Мои стрелки будут следить. Если кто-то попытается — они убьют. Не задумываясь.

— А если торговцы вызовут солдат?

— Солдаты не придут, — сказал я. — Португальцам нужны деньги, а не война. Вы дадите им деньги. Они будут счастливы.

Мендеш покачал головой.

— Вы дьявол, сеньор регент. Вы думаете на три шага вперёд.

— Я историк, — сказал я. — Историки умеют думать на сто лет вперёд.

---

Экспедиция заняла три недели. Я ждал в столице, считая дни. Каждое утро я поднимался на стену и смотрел на юг, откуда должны были вернуться пароходы. Каждый вечер я уходил спать с мыслью о том, что Мендеш мог предать, что торговцы могли обмануть, что золото могло утонуть в океане. На двадцать второй день я увидел дым на горизонте. Два парохода, гружёных до предела, шли вверх по реке. На их палубах — ящики. Много ящиков. Мендеш сошёл на берег, пошатываясь от усталости, но с улыбкой на щербатом рту.

— Мы сделали это, сеньор регент, — сказал он. — Мы купили всё, что вы просили. И даже больше.

— Сколько? — спросил я.

— Двести тысяч патронов. Двести бочек пороха. Пятьдесят ящиков динамита. Хинин — тридцать фунтов. Йод, бинты, инструменты. Ткани для формы. И ещё кое-что.

— Что?

Он подмигнул.

— Подарок. Для вас. Лично.

Он показал на ящик, который двое грузчиков тащили с парохода. Ящик был длинным, тяжёлым, оббитым железными уголками.

— Что там? — спросил я.

— Откройте, — сказал он.

Я открыл. Внутри, в стружках и опилках, лежала винтовка. Не «мартини-генри», не старый мушкет. Винтовка, которую я знал по картинкам из учебников. Маузер, модель 1871 года. Немецкая. С затвором, который не клинило, с прикладом из орехового дерева, с ремнём из чёрной кожи.

— Я видел её у одного торговца, — сказал Мендеш. — Он говорил, что она была у немецкого офицера. Я купил её для вас. За десять фунтов золота. Дорого, но оно того стоит.

Я взял винтовку, взвесил на руке. Тяжёлая, холодная, пахнущая оружейным маслом.

— Спасибо, — сказал я. — Но в следующий раз покупайте патроны.

— Патроны я тоже купил, — усмехнулся он. — Тысяча. К этой винтовке.

---

В следующие две недели мы разбирали и складировали припасы. Двести тысяч патронов — это пятьдесят ящиков, по четыре тысячи в каждом. Я велел спрятать их в подвалах цитадели, в сухом месте, где не было плесени. Двести бочек пороха — по пятьдесят фунтов каждая — отправились в отдельный склад, подальше от жилья, с охраной, которая менялась каждый день. Динамит мы закопали в землю, в ста метрах от стен, в железных ящиках, которые залили воском. Я знал, что динамит взрывается от жары, от удара, от времени. Мы не могли рисковать. Лекарства — хинин, йод, бинты — отдали Зинди. Она открыла лазарет в новых кварталах, где лечила не только раненых воинов, но и всех, кто болел. Хинин творил чудеса — лихорадка, которая косила людей каждый сезон дождей, теперь отступала. Инструменты — кирки, лопаты, пилы, молотки — ушли в мастерские. Нхла и его кузнецы работали теперь не только с железом — они учились чинить эти инструменты, делать новые детали, копировать европейские образцы. Не производство, нет — ремонт и адаптация. Но это был первый шаг. Ткани — плотная хлопковая материя, серая и синяя, — пошли на форму для армии. Я велел сшить для каждого воина по два комплекта: один для тренировок, один для парада. Форма была простой — рубаха, штаны, пояс. Но она была единой. Воины больше не выглядели как дикари в набедренных повязках. Они выглядели как армия.

---

Набор добровольцев начался в тот же месяц. Я объявил по всем деревням: нужны люди для обучения. Не воины — помощники. Те, кто умеет читать, писать, считать. Те, кто хочет стать писарями, учётчиками, смотрителями складов, помощниками в лазарете. Те, кто хочет работать с Мендешем, ездить в порты, торговать с белыми, покупать оружие и лекарства. Откликнулись многие. Молодые мужчины, которые не хотели быть воинами. Женщины, которые умели считать лучше мужчин. Старики, которые знали языки соседних племён. Я отобрал пятьдесят человек. Они учились в новой школе, которую мы построили у цитадели. Читать, писать, считать на английском и португальском. Торговые термины, цены, меры весов и объёмов. Как отличить качественный порох от плохого. Как проверить патрон, не разряжая его. Как упаковать динамит, чтобы он не взорвался в дороге.

— Вы будете моими глазами и ушами, — сказал я им. — Вы будете ездить в порты, торговать с белыми, покупать то, что нам нужно. Вы будете смотреть, слушать, запоминать. Вы будете знать, что происходит в мире, раньше, чем об этом узнают наши враги.

Они слушали. Они учились. Через месяц первые десять помощников отправились с Мендешем во вторую торговую экспедицию.

---

Для европейцев в портах всё выглядело иначе. Мои помощники изображали полурабов — тупых, покорных, не умеющих ни читать, ни писать. Они носили лохмотья, таскали ящики на причалах, получали пинки от портовых грузчиков и не отвечали. Они казались белым торговцам такими же, как тысячи других африканцев, которые работали на них за еду. Но это была маска. Каждый из них говорил на португальском и английском. Каждый умел считать деньги. Каждый знал, сколько стоит патрон, сколько — бочка пороха, сколько — ящик динамита. Они не были рабами. Они были шпионами. И торговались они жёстко — через Мендеша, который делал вид, что он их хозяин, а на самом деле выполнял их указания.

— Это опасно, — сказал Мендеш после второй поездки. — Если кто-то из них сорвётся, если заговорит на чистом португальском при белых — всё поймут. Нас схватят. Расстреляют.

— Не сорвутся, — сказал я. — Я их отбирал. Они умеют молчать.

— А если их пытать?

— Они умрут молча, — сказал я. — Я их отбирал.

Мендеш посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы жестоки, сеньор регент. Вы отправляете людей на смерть ради золота.

— Я отправляю людей на смерть ради жизни, — сказал я. — Ради жизни нашего народа. Это разные вещи.

---

Третья экспедиция привезла динамит.

Много динамита. Сто ящиков, по двадцать пять фунтов каждый. Мендеш купил его у немецкого торговца в Келимане — тот продавал динамит дешевле, потому что боялся, что его конфискуют португальские чиновники.

— Что вы будете с ним делать? — спросил Мендеш, когда ящики сгружали в специальный склад, вырытый в скале за стенами.

— Рвать камни, — сказал я. — В шахтах. На дорогах. Там, где киркой не возьмёшь.

— Вы могли бы делать бомбы.

— Мог бы, — сказал я. — Но не буду. Динамит — это инструмент. Не оружие. Оружие — это винтовки.

— Вы странный завоеватель, — сказал он.

— Я строитель, — ответил я. — Завоеватели приходят с бомбами. Строители приходят с кирками. Я строю.

---

Четвёртая экспедиция привезла лекарства. Ящики с хинином, йодом, бинтами, шприцами. Она училась. Через месяц она делала операции, которые раньше казались невозможными. Вырезала заражённые раны, зашивала порезы, вправляла вывихи.

— Ты спасла жизнь, — сказал я ей.

— Ты дал мне инструменты, — сказала она. — Я только использую их.

— Это одно и то же, — сказал я.

---

К концу четвёртого месяца после начала торговли у нас было:

— Три тысячи фунтов золота в слитках.

— Пятьсот тысяч патронов для винтовок.

— Тысяча бочек пороха.

— Триста ящиков динамита.

— Лекарства — на год вперёд.

— Ткани — для формы, для одежды, для палаток.

— Инструменты — для кузниц, для строек, для шахт.

— И пятьдесят помощников, которые умели торговать, считать, шпионить.

— Теперь мы готовы, — сказал я Ндлову, когда мы подвели итог.

— К чему? — спросил он.

— К войне, — сказал я. — Или к миру. Посмотрим, что выберут белые.

Он кивнул. Я видел, что он доволен, но не показывает этого.

— А если они выберут мир? — спросил он.

— Тогда мы будем торговать, — сказал я. — Мы дадим им золото. Они дадут нам патроны. Никто не будет стрелять. Все будут богаты.

— Ты веришь в это? — спросил он.

— Я верю в то, что мы должны быть готовы к любому выбору, — сказал я. — И мы готовы.

Глава 15: Под свою руку

Титул «регент» был временным. Я знал это с самого начала. Король ушёл в холмы, чтобы никогда не вернуться, но формально он оставался королём. Я был его заместителем, его голосом, его рукой. Но не его властью. Власть, которую я взял, была моей. Власть, которую я построил, была нашей. И она требовала нового имени. Но не сейчас. Сейчас нужно было строить армию. Армию, которая могла бы защитить всё, что мы создали. Армию, которая не разбегалась после битвы, не возвращалась к плугу и стаду. Армию, которая жила войной, но служила миру. Ндлову сидел напротив меня в доме совета, и его лицо было серьёзным, как никогда.

— Ты хочешь сделать воинов профессиональными? — спросил он. — Чтобы они не работали в поле, не строили дома, не пасли скот?

— Я хочу, чтобы они тренировались, — сказал я. — Каждый день. От рассвета до заката. Чтобы они знали своё оружие, как свои пальцы. Чтобы они умели стрелять, ходить в строю, рыть окопы, строить укрепления. Чтобы они были готовы в любой момент выступить в поход, бросить всё и идти туда, где нужна их сила.

— Это дорого, — сказал он. — Их нужно кормить, одевать, вооружать. Их семьи — тоже. Десятина не потянет.

— Потянет, — сказал я. — У нас есть золото. У нас есть торговля. У нас есть запасы. Мы построим склады в каждой крепости, в каждой деревне. Мы будем кормить армию не за счёт крестьян, а за счёт государства.

— Государства? — Он поднял бровь. — У нас нет государства. У нас есть союз племён, которые платят нам дань.

— Будет, — сказал я. — Я сделаю.

---

Первым делом я провёл перепись. Не для налогов — для мобилизации. Каждый мужчина от шестнадцати до сорока должен был встать на учёт. Воин, ополченец, ремесленник, погонщик — каждый имел своё место в системе, которую я выстраивал. Мои писаря, обученные читать и писать, разъехались по всем деревням. Они считали людей, скот, оружие, запасы зерна. Они составляли списки, карты, схемы. К концу второго месяца у меня была полная картина: десять тысяч мужчин призывного возраста, из них три тысячи могли стать воинами немедленно, ещё две — после трёх месяцев обучения.

— Ты собираешь армию в пять тысяч человек? — спросил Ндлову, когда увидел цифры.

— Сначала три, — сказал я. — Потом четыре. Потом пять. Постепенно. Нельзя вооружить всех сразу — не хватит винтовок.

— А копья? — спросил он. — Копья у нас есть.

— Копья — это прошлое, — сказал я. — Война будущего — это винтовки и пушки. Копья нужны для защиты стен, для отражения штурмов, для ближнего боя. Но побеждают винтовки.

Он не спорил. Он видел, что наши стрелки выигрывают битвы, которые копейщики проиграли бы.

---

Винтовки. У нас было две тысячи винтовок. Тысяча — трофей Харрисона, тысяча — закупка через Мендеша. Этого хватало, чтобы вооружить две тысячи стрелков. Но у нас были ещё мушкеты — тысяча двести из Нтонги, которые можно было раздать ополчению.Я разделил армию на три рода.

Первый — стрелки. Две тысячи человек, вооружённых винтовками. Они были элитой. Они получали лучшее жалованье, лучшую форму, лучшую еду. Они тренировались каждый день, стреляли по мишеням, учились менять позиции, окапываться, маскироваться.

Второй — копейщики. Три тысячи человек с копьями, щитами и, где возможно, мушкетами. Они были основой фаланги. Они держали строй, прикрывали стрелков, штурмовали стены. Их учили ходить в ногу, смыкать щиты, ставить копья вперёд.

Третий — артиллеристы. Триста человек, которые обслуживали наши пушки. Шесть орудий Армстронга, четыре медных — итого десять. Этого было мало для большой войны, но достаточно для обороны.

— Артиллерию нужно увеличивать, — сказал я Мендешу. — В следующей поездке купите ещё пушек. Сколько сможете.

— Дорого, — сказал он. — Пушки дорожают. Англичане скупают всё, что стреляет.

— Тогда покупайте у немцев. Или у французов. Мне всё равно, кто продаст. Лишь бы стреляли.

---

Тренировки. Я построил полигон за озером — ровное поле, где стрелки могли стрелять на сто, двести, триста шагов. Мишени — деревянные щиты, обтянутые кожей, с нарисованными кругами. Каждый день — по двадцать выстрелов на человека. Каждый день — подсчёт попаданий, разбор ошибок, дополнительные занятия для отстающих. Копейщики тренировались на плацу у стен. Строй, развороты, смыкание щитов, атака копьями. Ндлову был жёстким учителем — он гонял их до седьмого пота, заставлял повторять одно и то же десятки раз, пока движения не становились автоматическими.

— В бою некогда думать, — говорил он. — Руки должны помнить, что делать. Глаза — видеть. Ноги — идти. Голова — молчать.

Артиллеристы учились у Жуана, старого португальского капрала. Он был пьяницей, но своё дело знал. Он учил их чистить стволы, заряжать ядра, прицеливаться, стрелять залпами. Через месяц они могли выпустить три ядра в минуту — не быстро по европейским меркам, но для нас это было достижением.

— Пушки старые, — сказал он мне. — Но они ещё послужат. Если их не перегревать. И если не стрелять чаще, чем раз в минуту.

— Будем беречь, — сказал я. — До большой войны.

---

Пушки требовали не только ядер, но и пороха. Много пороха. Мы закупали его у португальцев, у немцев, даже у арабских торговцев, которые везли его из Индии. Бочки с порохом хранились в специальных складах, вырытых в скале за стенами, с постоянной температурой и влажностью. Охрана — моя гвардия, смена каждый день.

— Порох — это кровь войны, — сказал я Нхле. — Без него пушки — груда металла. Без него винтовки — дубины. Мы должны иметь запас на год непрерывных боёв.

— А если торговцы перестанут продавать? — спросил он. — Если англичане перекроют порты?

— Тогда будем делать свой, — сказал я. — Селитра есть в пещерах на юге. Уголь — из акации. Сера — вулканическая, на востоке. Мы можем делать порох. Плохой, но свой.

— Это опасно, — сказал он. — Порох взрывается.

— Всё опасно, — сказал я. — Война опасна. Жизнь опасна. Но мы выживем.

---

Армия требовала не только оружия, но и порядка. Я ввёл воинские звания. Рядовой, десятник, сотник, тысячник. Форма — синяя рубаха, серые штаны, кожаный пояс. У офицеров — нашивки на рукавах: одна полоска — десятник, две — сотник, три — тысячник.

— Зачем это? — спросил Ндлову. — Воины и так знают, кто главный.

— Чтобы они видели, — сказал я. — Чтобы в бою, когда всё смешается, можно было отличить командира от подчинённого. Чтобы каждый знал, кому подчиняться.

Он не спорил. Он надел нашивки тысячника и стал ещё суровее.

---

Дисциплина была железной. Я ввёл наказания за провинности. За опоздание на построение — пять ударов плетью. За пьянство в карауле — десять. За дезертирство — смерть. Воины роптали, но я был твёрд.

— Вы не ополченцы, — сказал я им на общем собрании. — Вы регулярная армия. Вы защищаете нашу землю, наши семьи, наше будущее. Каждый из вас — кирпич в стене. Если один кирпич выпадет, стена рухнет. Я не позволю стене рухнуть.

Они поняли. Не все приняли, но поняли.

---

Расширение. Пока армия тренировалась, я продолжал собирать земли. Не завоевывать — присоединять. Племена, которые жили к югу, к западу, к востоку, видели, что мы строим. Дороги, мосты, школы, лазареты. Они видели, что наши люди не голодают, не болеют, не умирают от набегов соседей. И они приходили сами.

— Мы хотим жить под вашей рукой, — сказал вождь племени с юга, старый, седой, с лицом, изрезанным морщинами. — Ваши воины сильны. Ваши знахари лечат. Ваши дети умеют читать. Мы хотим того же.

— Вы будете платить десятину, — сказал я. — Вы будете посылать воинов в нашу армию. Вы будете строить дороги, школы, лазареты. Ваши дети будут учиться читать и писать. Ваши старики — лечиться. Ваши женщины — рожать без боли.

— Это цена, — сказал он.

— Это инвестиция, — сказал я. — Вы платите не нам. Вы платите себе. Вам. Своему будущему.

Он согласился.

Так мы присоединили ещё три племени за месяц. Ещё тысячу воинов. Ещё пять тысяч человек, которые платили десятину, строили дороги, учились читать. Наше государство росло не захватом — притяжением.

— Ты создаёшь империю, — сказал Мендеш, когда мы подводили итоги.

— Я создаю союз, — сказал я. — Империи держатся на страхе. Союзы — на выгоде. Страх уходит. Выгода остаётся.

— Вы умны, сеньор регент. Но белые не будут ждать, пока вы станете сильнее. Они придут раньше.

— Значит, мы должны быть готовы раньше, — сказал я.

---

Экономика. С каждым новым племенем росла наша экономика. Десятина приносила зерно, скот, ремесленные изделия. Дороги позволяли торговать быстрее. Мельницы мололи муку, кузницы ковали инструменты, школы готовили писарей и учётчиков. Я ввёл единую меру весов и объёмов. Фунт, центнер, бочка. Чтобы торговля была честной, чтобы никто не обманывал. Ввёл единую монету — медные и серебряные кружки, которые чеканил в кузнице. На одной стороне — копьё и щит, на другой — колос пшеницы. Регулярная армия росла. К концу шестого месяца у нас было три тысячи воинов под ружьём. Две тысячи стрелков, тысяча копейщиков. Триста артиллеристов с десятью пушками. Двести разведчиков Мабунды. Сто гвардейцев — моя личная охрана. Они были одеты в форму, вооружены винтовками и копьями, обучены дисциплине и строю. Они жили в казармах у стен, ели из общего котла, спали на деревянных койках. Они не были рабами — они были профессионалами.

— Теперь у нас есть армия, — сказал я Ндлову, когда мы смотрели на парад.

— Армия, — повторил он. — Настоящая. Не ополчение, не толпа. Армия.

— Которая может защитить нашу землю? — спросил я.

— Которая может попытаться, — сказал он. — Против белых с пулемётами — никто не гарантирует победу. Но мы попытаемся.

— Этого достаточно, — сказал я.

---

Планы. Я сидел над картой, чертил линии, отмечал крепости, дороги, мосты. Наше государство простиралось теперь на сто миль с юга на север и на пятьдесят — с запада на восток. Двадцать тысяч человек платили десятину. Три тысячи воинов стояли под ружьём. Десять пушек смотрели на горизонт. Но этого было мало. Белые придут не с десятью пушками — с сотней. Не с тремя тысячами солдат — с десятью. Нам нужно было больше. Больше золота, больше пороха, больше патронов, больше людей. Я посмотрел на север. Там, за Нтонгой, лежали земли, которые ещё не были ничьими. Племена, которые не признавали ничьей власти. Города, которые торговали с арабами и португальцами. Мы должны были взять их. Не завоевать — присоединить. Показать им, что наша сила — не в пулях, а в порядке. Что с нами лучше, чем без нас.

— Мы пойдём на север, — сказал я Ндлову. — Не сейчас, но скоро. Возьмём земли до самого озера. Построим форты, дороги, мельницы. Сделаем их частью нашего союза.

— Это война, — сказал он.

— Это расширение, — сказал я. — Война будет потом. С белыми.

— Ты уверен, что мы готовы?

— Мы будем готовы, — сказал я. — Когда придёт время.

Глава 16: Снова в кабинетах

Лондон встретил Харрисона промозглым ноябрьским дождём. Сорок дней пути — от устья Замбези до Кейптауна, от Кейптауна до Саутгемптона — были позади, но усталость не отпускала. Он стоял у окна гостиничного номера, смотрел на серое небо и пытался собрать воедино то, что видел. Город на реке. Стены. Пушки. Армию, которая не была толпой дикарей. И чёрного человека, который говорил на чистом английском, знал цену золоту и смотрел на белых так, будто видел их насквозь. «Кто ты?» — этот вопрос не давал Харрисону покоя всю дорогу. Регент матабеле. Профессор. Американец. Чёрный, который строил государство в сердце Африки. Если бы кто-то рассказал ему об этом в Лондоне, он не поверил бы. Но он видел своими глазами. И теперь должен был рассказать Родсу.

---

Клуб «Сент-Джеймс» был почти пуст в этот час. Утренний туман ещё не рассеялся, и шторы в малой гостиной были задёрнуты. Сесил Родс сидел в своём любимом кресле у камина, и лицо его было бледнее обычного. Астма душила его последние дни, но он не отменял встречу. Известия из Африки не ждут, когда у их хозяина перестанет болеть сердце.

— Входите, Харрисон, — сказал он, не поднимая глаз. — Садитесь. Рассказывайте.

Харрисон сел напротив. Джеймсон, как всегда, стоял у окна, попивая портвейн. Миссионера Моррисона не было — он отказался ехать в Лондон, остался в Кейптауне, «обрабатывать раны», как он сказал. На самом деле он просто боялся смотреть в глаза Родсу после провала.

— Экспедиция не удалась, — начал Харрисон. Лучше было сказать прямо. Родс не любил, когда ходили вокруг да около. — Договор не подписан. Золото мы не получили.

Родс поднял голову. Его близорукие, воспалённые глаза смотрели на Харрисона так, будто пытались прожечь дыру.

— Вы привезли золото, — сказал он. — Тридцать слитков. Я видел их.

— Мы привезли золото, — согласился Харрисон. — Но не по договору. Нам его дали, чтобы мы уехали. Как подачку. Как откуп. Как плату за то, чтобы мы не лезли.

— Не лезли? — Родс усмехнулся, но усмешка была злой, без тени веселья. — И вы не полезли? Вы взяли золото и ушли, как нашкодившие псы?

— Мы взяли золото, потому что иначе нас бы убили, — сказал Харрисон. — У них армия, мистер Родс. Не толпа дикарей с копьями — настоящая армия. С винтовками, с пушками, со строем, с дисциплиной. Они не тупые негры, которых можно надуть бусами и зеркалами. Они — государство.

— Государство? — Родс приподнялся в кресле. — В чёртовой саванне? У дикарей, которые десять лет назад ещё не знали, что такое порох?

— Они знают, — сказал Харрисон. — Теперь знают.

Он рассказал всё. О стенах, которые опоясывали город. О воинах в синей форме, которые маршировали строем. О пушках Армстронга на башнях. О фалангах копейщиков. О разведчиках, которые крались в траве, невидимые, как змеи. И о регенте. Чёрном человеке, который говорил на чистом английском, знал историю, умел торговаться и смотрел на белых так, будто они были не хозяевами, а гостями.

— Он не похож на африканца, — сказал Харрисон. — Он похож на… я не знаю. На американца. На европейца. На кого угодно, только не на вождя племени. У него есть знания, которых не может быть у дикаря. Он знает наши пушки, наши пароходы, наши договоры. Он знает нас.

Родс слушал молча. Его лицо было неподвижным, как маска, но пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, побелели от напряжения.

— Американец, — сказал он наконец. — Чёрный американец. В Африке. Строит государство.

— Я думаю, что он американец, — сказал Харрисон. — Или был им. У него нет акцента. Он говорит как человек, который учился в университете. Может быть, он профессор. Или бывший солдат. Но он не простой вождь.

— Профессор, — Родс усмехнулся. — Чёрный профессор из Америки. Бросил кафедру и поехал учить дикарей строить империю? Это похоже на американца. Они всегда лезут не в своё дело.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул штору. Дождь барабанил по стеклу, и улицы Лондона казались далёкими, почти нереальными.

— Вы знаете, что я думаю об американцах, Харрисон? — спросил он. — Они — наши братья. Заблудшие, отбившиеся от стада, но братья. Они говорят на нашем языке. Они читают наши книги. Они верят в наши идеалы. И они предали нас. В семнадцатом веке — сбежали. В восемнадцатом — взбунтовались. В девятнадцатом — отсиживаются за океаном и делают вид, что их не касается то, что мы строим здесь. А теперь они приходят в Африку. Учить дикарей. Против нас.

— Вы думаете, он послан американцами? — спросил Харрисон.

— Не знаю, — сказал Родс. — Может быть, он просто сумасшедший. Или авантюрист. Или… — Он помолчал. — Или он действительно тот, за кого себя выдаёт. Профессор, который решил переписать историю.

Он повернулся к Харрисону. В его глазах горел огонь — тот самый, который Харрисон видел только в моменты самой опасной решимости.

— Вы сказали, он знает наши пушки, наши пароходы, наши договоры. Вы сказали, он знает нас. Это плохо, Харрисон. Это очень плохо. Потому что если он знает нас, он знает, как с нами бороться. А если он знает, как с нами бороться, то, возможно, он знает и то, что мы замышляем. Наши планы. Наши слабости. Наши страхи.

— Вы думаете, он шпион?

— Я думаю, что он опасен, — сказал Родс. — Опаснее любого дикаря с копьём. Опаснее любого вождя с винтовкой. Потому что он думает как мы. А мы — единственные, кто умеет выигрывать войны.

Он вернулся в кресло, налил себе виски — не портвейн, виски, крепкий, почти не разбавленный, — и выпил залпом.

— Расскажите мне о его армии, — сказал он. — Подробно. Численность, вооружение, обучение. Всё, что запомнили.

---

Харрисон рассказывал час.

— У них регулярная армия, — сказал он. — Не ополчение, не отряды охотников. Армия, которая тренируется каждый день. Которая знает свой строй. Которая умеет стрелять залпами, копать окопы, строить укрепления. Её командиры — не вожди племён, а офицеры, которых этот регент назначил сам. И они верят в него.

— Верят, — повторил Родс. — Как в бога?

— Как в вождя, — сказал Харрисон. — Как в человека, который дал им землю, еду, оружие. Как в того, кто защитит их от нас.

— От нас? — Родс усмехнулся. — Они боятся нас?

— Они ненавидят нас, — сказал Харрисон. — Не так, как дикари ненавидят белых за то, что мы другие. А так, как равные ненавидят равных за то, что мы отнимаем их будущее.

Родс замолчал. Харрисон видел, как он переваривает информацию, как его мозг, быстрый и холодный, как счётная машина, просчитывает варианты.

— У них десять пушек, — сказал он наконец. — У нас — сотни. У них две тысячи винтовок — у нас десятки тысяч. У них три тысячи копейщиков — у нас пулемёты, которые косят траву быстрее, чем любой копейщик успевает сделать шаг. Они не опасны. Они просто... раздражают.

— Они опасны, — сказал Харрисон. — Потому что они знают, что мы придём. И готовятся.

— Пусть готовятся, — сказал Родс. — Это не остановит нас.

— Это задержит нас, — сказал Харрисон. — А время — это деньги. Вы сами говорили.

Родс поднялся, подошёл к карте, которая висела на стене. Африка — огромная, разноцветная, с красными пятнами британских владений. Матабелеленд был отмечен жёлтым — ещё не нашим.

— Время, — сказал он. — У нас нет времени. Немцы лезут с востока. Португальцы — с запада. Буры — с юга. Если мы не возьмём эти земли сейчас, их возьмут другие. А если их возьмёт этот чёрный профессор — мы потеряем не только золото. Мы потеряем лицо.

Он повернулся к Харрисону.

— Вы сказали, что он американец. Уверены?

— Уверен, — сказал Харрисон. — Акцент, манеры, знание истории. Он говорил о каких-то книгах, которые писал. О профессуре. Он не креол, не метис. Он чистокровный чёрный, но учился в Америке. Может быть, в университете. Может быть, даже в Гарварде или Колумбии.

— Колумбия, — Родс усмехнулся. — Университет в Нью-Йорке. Там учатся чёрные?

— Учатся, — сказал Харрисон. — В Америке чёрные получают образование. Работают врачами, адвокатами, учителями. Некоторые становятся профессорами.

— Профессорами истории? — Родс поднял бровь.

— Возможно, — сказал Харрисон.

— Тогда он знает не только наше оружие, — сказал Родс. — Он знает нашу историю. Наши ошибки. Наши слабости. И он строит своё государство так, чтобы эти ошибки не повторять.

Он помолчал, глядя на карту.

— Это делает его опасным, Харрисон. Опаснее, чем я думал. Если он действительно историк, он знает, что мы делали в Индии, в Египте, в Зулуленде. Он знает, как мы обманываем вождей, как подкупаем военачальников, как стравливаем племена друг с другом. И он строит стены, которые мы не сможем обойти.

— Что вы предлагаете? — спросил Харрисон.

— Я предлагаю подумать, — сказал Родс. — Не нападать сгоряча. Не посылать ещё одного торговца с винтовками. Нам нужно узнать о нём больше. Где он родился? Где учился? Как попал в Африку? Есть ли у него семья? Друзья? Враги? Каждый человек имеет слабости. Мы найдём его.

— А если не найдём?

— Тогда мы сотрём его государство с лица земли, — сказал Родс. — Пушками, пулемётами, солдатами. Но это будет дорого. И долго. И если немцы узнают, что мы воюем с дикарями, они воспользуются этим.

Он вернулся в кресло, откинулся на спинку.

— У нас есть время, — сказал он. — Этот регент строит своё государство. Мы будем строить наши планы. А когда придёт час — посмотрим, кто кого.

---

Джеймсон, который всё это время молчал, наконец подал голос.

— У меня есть человек в Нью-Йорке, — сказал он. — Частный детектив. Он может навести справки. Узнать, кто этот чёрный профессор. Если он учился в университете, там остались документы. Однокурсники, преподаватели. Кто-то знает его.

— Пусть узнает, — сказал Родс. — Платите сколько нужно. Но быстро. Время работает на них.

— А если окажется, что он не американец? Если мы ошибаемся?

— Тогда мы будем иметь дело с дикарём, который сумел обмануть нашего лучшего агента, — Родс посмотрел на Харрисона. — Это ещё хуже. Потому что если дикарь может обманывать нас, то скоро мы не сможем доверять никому.

Харрисон хотел возразить, но не стал. Родс был в ярости. Не той открытой, с криками и угрозами, а холодной, расчётливой, которая всегда была опаснее.

— Вы свободны, — сказал Родс. — Идите. Отдыхайте. Завтра жду вас с докладом о каждой детали. Каждой. Я хочу знать, что он ел на завтрак. Я хочу знать, как он завязывает шнурки. Я хочу знать всё, что вы видели, слышали, чувствовали.

Харрисон встал, поклонился и вышел.

---

Родс остался один. Джеймсон вышел следом за Харрисоном, но Родс его не позвал. Он смотрел на карту, на жёлтое пятно Матабелеленда, и думал. Чёрный профессор из Америки. Строитель государства. Человек, который знает историю и не боится империй. Он казался персонажем из романа — слишком умным, слишком удачливым, слишком опасным. Но он был реальным. Харрисон видел его. Харрисон говорил с ним. Харрисон привёз его золото.

— Американец, — сказал Родс тихо, словно пробуя слово на вкус. — В Африке. Против меня.

Он усмехнулся. Усмешка была горькой, но в ней сквозило уважение. Не к дикарю — к равному. К тому, кто мыслил масштабами, понятными только империалистам.

— Посмотрим, кто кого, — сказал он.

Он подошёл к столу, налил себе ещё виски, выпил. В кармане его жилета лежал слиток — тот самый, который Харрисон привёз из Африки. Маленький, тяжёлый, жёлтый. Родс достал его, повертел в пальцах. Золото матабеле. Золото, которое он должен был получить, но которое ему дали как подачку.

— Ты умён, чёрный профессор, — сказал он. — Ты дал мне золото, чтобы я ушёл. Ты выиграл время. Но время — это не вечность. Я вернусь. С армией. С пушками. С пулемётами. И тогда мы посмотрим, кто из нас историк, а кто — покойник.

Он положил слиток обратно в карман, подошёл к окну. Дождь кончился. Туман рассеивался. Внизу, на Пэлл-Мэлл, катили экипажи, спешили люди, уверенные в том, что мир устроен раз и навсегда. Они не знали, что в саванне, на берегу Замбези, чёрный профессор строит государство, которое бросит вызов империи. Родс знал. И это знание жгло его, как лихорадка.

— Ангелы империи, — сказал он тихо. — Где вы? Почему спите? Проснитесь. Ваш час близок.

Он отвернулся от окна, подошёл к карте. Африка лежала перед ним — огромная, разноцветная, недоделанная. Красного было много, но было и жёлтое — земли, которые ещё не стали британскими. Земли, на которых чёрный профессор строил свою крепость.

— Я не проиграю, — сказал Родс. — Я не могу проиграть. Потому что если я проиграю — проиграет сама идея империи. А идея империи — это единственное, что держит этот мир от того, чтобы скатиться в хаос.

Он сел в кресло, закрыл глаза. Астма снова душила его, но он не позвал доктора. Он думал. О золоте, о винтовках, о пароходах. О чёрном профессоре, который смотрел на него глазами человека, знающего будущее.

— Посмотрим, — сказал он. — Кто кого.

---

В тот же вечер Родс отправил телеграмму в Кейптаун. Джеймсону: «Собирайте информацию. Любыми средствами. Нужно знать о нём всё». Агенту в Нью-Йорке: «Найдите чёрного профессора. Историка. Может быть, из Колумбии. Узнайте, где он, откуда, куда исчез». Деньги не имели значения. Время не имело значения. Имело значение только одно: победить. Потому что если этот чёрный профессор построит государство, которое устоит перед империей, за ним последуют другие. И тогда Африка перестанет быть куском мяса, который можно резать, как заблагорассудится. Этого Родс допустить не мог.

Глава 17: Великий князь

Власть меняет человека. Это старая истина, которую я знал по книгам. Я читал о том, как короли становились тиранами, как революционеры превращались в диктаторов, как демократы строили империи. Я анализировал это с холодной академической отстранённостью, раскладывая по полочкам причины, триггеры, последствия. Я никогда не думал, что буду наблюдать это на себе. Первые изменения были незаметными даже для меня. Я перестал ходить в общую столовую, где ели воины. Не потому, что брезговал — потому что не было времени. Каждое утро меня ждали отчёты, карты, прошения. Каждый вечер — советы, споры, решения. Я ел в доме совета, один или с Ндлову, быстро, не замечая вкуса. Нанди замечала это.

— Ты не спишь, — сказала она однажды. — Ты не ешь. Ты не улыбаешься. Ты стал другим.

— Я стал регентом, — ответил я. — У регентов нет времени на улыбки.

— Ты стал холодным, — сказала она. — Раньше ты знал каждого воина по имени. Теперь ты называешь их по званиям.

— Их много, — сказал я. — Три тысячи. Я не могу помнить всех.

— Ты мог, — сказала она. — Ты помнил.

Я не ответил. Может быть, она была права. Может быть, я действительно менялся. Но я не видел в этом ничего плохого. Власть требовала порядка. Порядок требовал дистанции. Дистанция требовала холодности.

---

Нанди начала мешать. Не открыто — она была слишком умна для этого. Она делала это тихо, по-женски, через советы, через намёки, через старейшин, которые слушали её больше, чем меня. Она напоминала мне о короле, который ушёл в холмы. О традициях, которые я нарушал. О том, что я не матабеле, что моя власть временна, что однажды я должен буду уйти. Я понимал её. Она защищала свой народ от чужака, который слишком много брал на себя. Но я не мог позволить ей подрывать мой авторитет. Не сейчас, когда война с Родсом была вопросом времени.

— Ты должна прекратить, — сказал я ей прямо. — Твои намёки старейшинам. Твои разговоры о короле. Твои сомнения в моих решениях.

— Я не сомневаюсь, — сказала она. — Я напоминаю. Напоминаю о том, что ты забыл.

— О чём я забыл?

— О том, что ты человек, — сказала она. — Человек, который пришёл к нам чужим, стал своим, а теперь забывает, что без нас он — никто.

Я смотрел на неё долго. В её глазах не было страха — только правда, которую я не хотел слышать.

— Ты можешь остаться в цитадели, — сказал я. — Но ты больше не будешь присутствовать на советах. Твоё время прошло. Теперь правлю я.

Она не закричала, не заплакала, не ударила меня. Она просто встала и вышла. И я понял, что только что потерял не просто советника — потерял того, кто говорил мне правду.

---

Цитадель. Старый дом совета, где мы собирались в первые месяцы, был слишком мал. Глиняные стены, тростниковая крыша, земляной пол. Он годился для деревни, но не для столицы, не для государства, не для власти, которую я строил. Я решил построить новую цитадель. В центре города, на холме, откуда была видна вся долина. Из камня — того самого, что добывали в холмах за Нтонгой. Камень был серым, твёрдым, с красными прожилками. Его привозили на баржах по реке, потом на быках — к месту стройки. Табу и его плотники закладывали фундамент. Я начертил план — не архитектор, но историк, который видел замки Европы, крепости Ближнего Востока, дворцы Индии. Всё смешалось в моей голове, вылилось на бумагу в виде линий, углов, пропорций. Цитадель должна была быть квадратной, с четырьмя башнями по углам. Стены — толщиной в два метра, с бойницами для стрелков. Внутри — двор, колодец, склады, казармы для гвардии. И дом правителя. Мой дом.

— Это будет крепость, — сказал Ндлову, когда увидел чертежи.

— Это будет символ, — сказал я. — Камень — это вечность. Глина — это время. Мы строим на века.

Стройка заняла три месяца. Тысяча рабочих, день и ночь. Камень тесали вручную — кирками и зубилами, которые делал Нхла. Стены поднимались медленно, но ровно. Табу проверял каждый ряд, каждый угол. Он стал перфекционистом — моим перфекционистом. Когда стены достигли высоты в два человеческих роста, я велел ставить перекрытия. Деревянные балки, которые привозили из лесов на востоке, с риском для жизни — там ещё водились львы и слоны. Но балки были прямыми, крепкими, без сучков. На них — крыша из медных листов, которые мы купили у португальцев. Медь блестела на солнце, и её было видно за много миль.

— Ты строишь дворец, — сказала Нанди. Она стояла у ворот цитадели, глядя на медную крышу. Я разрешил ей остаться — в городе, не в совете.

— Я строю дом, — сказал я. — Дом, в котором будет жить власть.

— Власть не живёт в домах, — сказала она. — Власть живёт в сердцах.

— Сердца меняются, — сказал я. — Камень — нет.

Она покачала головой и ушла.

---

Внутри цитадели я велел обустроить комнаты не по-африкански — по-европейски. Полы из каменных плит, покрытых циновками. Стены, оштукатуренные белой глиной, с рисунками, которые я заказал местным художникам. Мебель — из твёрдого дерева, с резьбой, с медными ручками. Кровати — не циновки на полу, а настоящие кровати, с матрасами, набитыми сухой травой, с простынями из хлопка, с подушками. В кабинете — письменный стол из чёрного дерева, кожаное кресло, книжный шкаф с книгами, которые привёз Мендеш. На стенах — карты, которые я чертил сам. На полу — шкура леопарда, которую я убил на охоте. Не для красоты — для памяти. Я не был охотником, но я должен был показать, что могу.

— Ты живёшь как белый, — сказал Ндлову, когда впервые вошёл в мой кабинет.

— Я живу как человек, которому нужен порядок, — сказал я. — Порядок начинается с дома.

— Порядок начинается с головы, — сказал он. — Твоя голова ещё с нами?

— Моя голова там, где нужно, — сказал я. — Не волнуйся.

Он не волновался. Но он смотрел на меня иначе, чем раньше. С расстояния. С уважением, но без тепла.

---

Золотые рудники. Они работали уже несколько месяцев, но рабочих не хватало. Те, кто копал, болели, умирали, бежали. Нужны были новые руки. Я не мог посылать на рудники свободных людей — они нужны были на стройках, в полях, в армии. Но у меня были другие люди. Те, кто бунтовал против меня в первые месяцы. Те, кто поднимал восстания в захваченных деревнях. Те, кого мои разведчики ловили с оружием, направленным против нас. Бандиты, которые грабили караваны. Воры, которые обкрадывали склады. Нищие, которые отказывались работать. Я собрал их всех. Триста человек. Мужчины, женщины, даже подростки. Те, кто не хотел жить по нашим законам. Те, кто выбрал войну — и проиграл.

— Вы будете работать в шахтах, — сказал я им. — Вы будете добывать золото. Вы будете жить в бараках, есть из общего котла, работать от рассвета до заката. Если кто-то попытается бежать — его убьют. Если кто-то откажется работать — его убьют. Если кто-то будет бунтовать — его убьют. Выбирайте.

Они выбрали работу. Нхла поставил над ними надзирателей — своих учеников, которые не боялись ни золота, ни крови. Надзиратели были жестокими, но справедливыми. Они не били без причины, но и не прощали лени.

— Ты создал рабов, — сказал Мендеш, когда увидел колонну заключённых, идущих к шахтам.

— Я создал наказание, — сказал я. — Рабы — это те, кто не имеет выбора. У них был выбор. Они выбрали неправильно.

— Ты изменился, сеньор регент, — сказал он. — Раньше ты лечил раны. Теперь ты их наносишь.

— Раньше я лечил тело, — сказал я. — Теперь я лечу государство. Иногда нужна ампутация.

Он покачал головой, но спорить не стал.

---

Церемония. Я думал о ней несколько месяцев. Не о титуле — о том, как его преподнести. Князь. Верховный князь. Не король, не император, не царь. Князь. Слово, которое было понятно и матабеле, и европейцам. Слово, которое не вызывало ненависти. Слово, которое можно было носить, не стыдясь. Я советовался с Мкойи. Старик был почти слеп, почти глух, но его разум оставался острым.

— Князь, — повторил он. — Это как вождь?

— Это больше, чем вождь, — сказал я. — Это тот, кто стоит над вождями. Тот, кто решает споры. Тот, кто командует армией. Тот, кто говорит от имени всех.

— У нас было такое, — сказал он. — Король.

— Король ушёл, — сказал я. — И не вернётся. Нужен кто-то, кто займёт его место. Не по крови — по делам.

— Ты хочешь стать королём.

— Я хочу стать князем, — сказал я. — Это другое. Короли правят до смерти. Князья — пока их слушают. Когда перестанут слушать — уйдут.

— Ты веришь в это?

— Я хочу верить, — сказал я.

---

Церемония состоялась в день летнего солнцестояния. Я выбрал эту дату не случайно. Для матабеле это был праздник обновления — день, когда солнце поворачивало назад, а духи предков спускались на землю. Они верили, что в этот день можно просить о будущем. Я просил о власти. На площадь перед новой цитаделью собрались тысячи людей. Старейшины, воины, ремесленники, женщины, дети. Все, кто жил в столице и за её пределами. Я стоял на каменной платформе, которую велел построить у входа, и смотрел на них.

— Сегодня, — сказал я, и голос мой разносился над площадью, — мы начинаем новую главу нашей истории.

Я говорил долго. О том, как мы начинали — с деревни, с глиняных хижин, с копий и страха. О том, как строили стены, дороги, мельницы. О том, как воевали с врагами, как побеждали, как росли. О том, что впереди — новые битвы, новые земли, новые опасности. И о том, что для победы нам нужен вождь. Не временный — постоянный. Не регент — князь.

— Я принимаю на себя эту власть, — сказал я. — Не потому, что хочу власти. Потому что никто другой не может.

Я поднял руку. Ндлову подошёл ко мне, держа на подушке корону. Не золотую — медную, с железными вставками. Её сделал Нхла по моему эскизу. Простая, тяжёлая, без драгоценных камней. Корона воина, а не императора.

— Я, Ндлову, тысячник армии матабеле, — сказал он громко, — признаю тебя Великим Князем. Клянусь тебе в верности. Клянусь защищать тебя до смерти. Клянусь выполнять твои приказы.

Он надел корону мне на голову. Металл был холодным, тяжёлым. Я почувствовал, как он давит на лоб, и понял, что это не метафора. За Ндлову подходили другие. Сипа, Мабунда, Табу, Нхла, Зинди, Джон. Они клялись по очереди, каждый на своём языке, каждый по-своему. Потом — старейшины. Потом — вожди племён, которые присоединились к нам. Потом — простые люди, которые выходили из толпы, чтобы сказать: «Я признаю тебя».

Я смотрел на них и чувствовал, как власть наполняет меня. Не радость — тяжесть. Ответственность. Страх. И что-то ещё — тёмное, холодное, что шептало: «Ты теперь главный. Ты можешь всё. Никто тебе не указ».

Я отогнал этот шёпот. Но он вернулся. И я понял, что он останется навсегда.

---

Пир длился до утра. Столы ломились от мяса, фруктов, пальмового вина. Воины состязались в силе и ловкости. Музыканты играли на барабанах и флейтах. Дети бегали между ног взрослых, смеясь и плача. Женщины танцевали, и их тени плясали на стенах цитадели, как призраки прошлого. Я сидел во главе стола, на деревянном троне, который Табу вырезал из цельного куска акации. Рядом — Ндлову, Сипа, другие командиры. Нанди не было. Она не пришла. Я не звал её.

— Ты доволен? — спросил Мендеш, который сидел справа от меня, попивая портвейн из своего старого бокала.

— Доволен, — сказал я. — Наше государство окрепло. Армия готова. Экономика работает. Мы можем воевать.

— Воевать? — он поднял бровь. — Сегодня праздник. Зачем думать о войне?

— Потому что война не думает о праздниках, — сказал я. — Она придёт, когда мы меньше всего ждём.

— Вы стали циничным, ваше княжество, — сказал он, и впервые в его голосе не было иронии. — Раньше вы надеялись. Теперь вы только готовитесь.

— Надежда — это роскошь, — сказал я. — У нас нет на неё времени.

---

Поздно ночью, когда гости разошлись, я поднялся на стену цитадели. Город спал. Тысячи домов, тысячи огней, тысячи жизней, которые зависели от меня. От того, что я сделаю завтра, через месяц, через год. От того, смогу ли я защитить их, когда придёт война.Я думал о Нанди. Она была права. Я изменился. Я стал холоднее, жёстче, безжалостнее. Я отправлял людей в шахты, где они умирали от обвалов и лихорадки. Я строил цитадель, где моя власть была неприкосновенна. Я провозгласил себя князем, хотя не имел на это права ни по крови, ни по рождению. Но я делал это не для себя. Я делал это для них. Для тех, кто спал внизу. Для тех, кто верил мне. Для тех, кто не мог защитить себя сам.

— Ты стал тираном, — сказал голос внутри меня. — Ты стал тем, кого ненавидел.

— Я стал тем, кто нужен, — ответил я. — Тираны строят империи.

— А кто ты?

— Я Великий Князь, — сказал я. — И я сделаю всё, чтобы мой народ выжил.

Глава 18: Дороги, хлеб и порядок

Власть, которую я взял, была не для того, чтобы править. Она была для того, чтобы строить. И теперь, когда корона — медная, тяжёлая, с железными вставками — лежала на моей голове, я мог наконец заняться тем, ради чего всё это затевалось. Не войной. Не завоеваниями. Жизнью. Первый год моего княжения я посвятил дорогам. Это звучит негероически. В романах герои сражаются с драконами, завоёвывают царства, спасают красавиц. Они не строят дорог. Но я был историком, а историки знают: империи строятся на дорогах. Римские легионы побеждали потому, что могли быстро перемещаться. Инки правили Андами потому, что их дороги связывали горы. Африканские королевства падали потому, что их тропы зарастали травой, а армии тонули в болотах. У нас не было дорог. Были тропы — узкие, кривые, которые в сезон дождей превращались в реки грязи. Торговцы с караванами теряли недели, чтобы добраться от столицы до Нтонги. Воины — ещё больше. Золото, которое мы добывали, лежало на складах, потому что его некому было везти.

— Мы построим дороги, — сказал я на совете. — Широкие, прямые, с канавами для стока воды. От столицы до всех границ. От Нтонги до южных земель. От западных холмов до восточных лесов.

— Это много работы, — сказал Табу. — Тысячи людей. Годы.

— У нас есть люди, — сказал я. — У нас есть инструменты. У нас есть динамит. У нас есть цель. Начнём.

Мы начали с главной дороги — от столицы до Нтонги, сто двадцать миль. Я разбил её на участки, по десять миль каждый. На каждом участке — бригада рабочих: сто человек, десятник, писарь, который считал часы и расход материалов.

Динамит рвал скалы. Кирки и лопаты ровняли землю. Тачки возили грунт. Деревянные катки утрамбовывали полотно. Табу и его плотники строили мосты через реки и ручьи — деревянные, на каменных быках, с перилами, которые можно было снять в случае войны. Дорога росла медленно — миля в неделю, иногда меньше. Но она росла. Я ходил по ней каждое воскресенье, от столицы до нового участка, и смотрел, как из грязи и камней рождается чудо. Прямая линия, рассекающая саванну, как удар ножа. На пятый месяц первая дорога была готова. Я проехал по ней верхом от столицы до Нтонги за два дня — раньше это занимало неделю. В Нтонге старейшины вышли встречать меня с цветами.

— Ты сдержал слово, — сказал старый вождь.

— Я всегда держу слово, — ответил я. — Теперь ваши товары будут идти в столицу за три дня. Ваши воины — за два. Вы будете богатеть. Мы будем богатеть. Все вместе.

Он поклонился. Я видел в его глазах не страх — уважение.

---

Следующими были мосты. Замбези и её притоки разрезали наши земли на куски, которые сообщались только в сезон засухи. В сезон дождей реки разливались, и люди оказывались отрезанными от мира на месяцы. Я не мог терпеть этого. Табу и его плотники строили мосты там, где было нужно. Первый — через реку к югу от столицы, где проходила дорога на золотые рудники. Второй — на востоке, где лежали леса, из которых мы брали древесину. Третий — на западе, где пасли скот. Мосты были деревянными, но крепкими. Сваи из акации, обожжённые на костре, чтобы не гнили. Пролёты из брёвен, скреплённых железными скобами. Настил из досок, которые пилила новая лесопилка. Каждый мост был маленьким чудом — для людей, которые никогда не видели ничего подобного.

— Это не просто мосты, — сказал я Табу, когда мы смотрели на третий, готовый к открытию. — Это артерии. По ним течёт жизнь. Кровь нашего государства.

— Ты говоришь как поэт, — сказал он. — А я просто строю.

— Ты строишь будущее, — сказал я. — Это важнее поэзии.

---

Бандиты. Их было много. Те, кто не хотел жить по нашим законам. Те, кто грабил караваны на дорогах. Те, кто нападал на деревни, угонял скот, убивал женщин. В первые месяцы моего княжения я не имел времени на них — были войны, стройки, золото. Теперь время пришло. Я отправил Мабунду и его разведчиков прочесать все земли между столицей и Нтонгой. Они ходили неделями, выслеживали, запоминали, составляли карты. Бандиты не были военной силой — они были тенью. Но тень можно было развеять.

— У нас есть три банды, — доложил Мабунда. — Две на юге, одна на востоке. Всего около двухсот человек. Они знают лес, умеют прятаться, умеют бежать. Но они не умеют сражаться с регулярной армией.

— Тогда дадим им сражение, — сказал я.

Я послал пять сотен копейщиков на юг, три сотни — на восток. Приказ был прост: окружить, отрезать пути к отступлению, предложить сдаться. Те, кто сдастся, пойдут в шахты. Те, кто не сдастся, умрут. Сдались сто пятьдесят человек. Остальные умерли. Шахты получили новые рабочие руки, дороги — безопасность. Караваны пошли чаще, торговля оживилась, налоги выросли.

— Ты создал порядок, — сказал Мендеш, когда я показал ему отчёты.

— Я создал закон, — сказал я. — Закон, который работает. Для всех. Без исключений.

— Даже для тебя?

— Даже для меня, — сказал я. — Если я нарушу закон, меня свергнут. Это и есть порядок.

Он усмехнулся, но я видел, что он не верит.

---

Налоги. Десятина была хороша для начала, но теперь, когда государство росло, её становилось недостаточно. Нужны были пошлины — на товары, которые шли через наши земли. Нужны были сборы за пользование дорогами, мостами, паромами. Нужны были лицензии для торговцев, которые хотели продавать золото, слоновую кость, рабов. Рабов я запретил сразу. Никто не имел права торговать людьми на землях Великого Княжества. Рабство было отменено — те, кто раньше был рабами, получали свободу и землю. Те, кто пытался торговать рабами, шли в шахты.

— Это вызовет недовольство, — сказал Мендеш. — Арабы не любят, когда им мешают торговать.

— Арабы могут торговать чем угодно, кроме людей, — сказал я. — Если им это не нравится, они могут убраться.

— Вы рискуете, ваше княжество.

— Я рискую, — сказал я. — Но я строю государство, в котором человек не может быть собственностью. Это стоит риска.

Я ввёл единые налоговые пошлины. Процент от стоимости товара — пять процентов на ввоз, пять на вывоз. Деньги шли в казну, казна — на дороги, мосты, школы, армию. Торговцы ворчали, но платили. У них не было выбора — наши земли были единственным путём к северу и востоку.

— Вы построили монополию, — сказал Мендеш.

— Я построил порядок, — сказал я. — Монополия — это когда один продавец диктует цену. Порядок — когда все платят одинаково.

---

Поля Земля матабеле была богатой, но люди не умели её обрабатывать. Они выращивали просо и сорго в маленьких количествах, на крошечных участках, вручную, без севооборота, без удобрений. Голод был частым гостем — каждый сезон дождей, когда урожай гнил в полях, и каждый сезон засухи, когда он сгорал на корню. Я вспомнил уроки деда. Не те, что в кузнице — другие. О том, как он выжил в русской деревне, где его предки жили веками. О севообороте, о парах, о навозе. О простых вещах, которые удваивали урожай. Я собрал старейшин и самых опытных земледельцев.

— Мы будем работать по-новому, — сказал я. — Не каждый сам по себе — все вместе. Общинные поля, общинная работа. Вы будете пахать плугами — железными плугами, которые я дам вам. Вы будете удобрять землю навозом. Вы будете чередовать посевы — год просо, год бобы, год отдых. Вы будете поливать из каналов, которые мы построим.

Они слушали с недоверием. Они веками делали так, как делали их отцы. Им казалось, что я хочу разрушить их мир.

— Ваш мир рушится, — сказал я. — С ним или без вас. Белые придут. Они сожгут ваши поля, угонят ваш скот, убьют ваших детей. Если вы не будете сыты, вы не сможете воевать. Если вы не сможете воевать, вы умрёте. Я не хочу умирать. И вы не хотите. Поэтому вы будете пахать.

Они пахали. Я дал им сто плугов — железных, с деревянными ручками, которые Нхла сделал по моим чертежам. Я дал им семена — новые сорта проса, которые привёз Мендеш из Мозамбика. Я дал им каналы — те, что мы построили для мельниц, расширили до полей. Урожай вырос втрое. Впервые за многие годы люди не голодали в сезон дождей. В амбарах лежало зерно, которого хватило бы на год войны.

— Ты накормил нас, — сказал старый Мкойи. — Это больше, чем любая победа.

— Это основа любой победы, — сказал я. — Голодная армия не воюет. Голодный народ не строит. Мы сыты — значит, мы сильны.

---

Дома. Люди жили в хижинах из глины и веток, с земляными полами, с крышами, которые текли при первом дожде. В них было холодно зимой, душно летом, темно всегда. Дети болели, старики мерзли, женщины уставали от вечной борьбы с грязью. Я не мог построить каменные дома для всех — это заняло бы десятилетия. Но я мог дать им образец. Новый квартал, который мы построили на северном поле, стал моделью. Дома из обожжённого кирпича, с черепичными крышами, с деревянными полами, с окнами, в которые вставляли слюду. Колодцы во дворах, уличные канавы для стока воды, общие печи для выпечки хлеба.

— Это дорого, — сказал Табу, когда я заказал тысячу кирпичей.

— Это дёшево, — сказал я. — По сравнению с жизнями, которые мы сохраним.

Мы строили медленно, но верно. К концу года в новом квартале жило пятьсот семей. Их дети перестали кашлять по ночам. Их женщины перестали бояться родов. Их старики доживали свой век в тепле.

— Ты построил рай, — сказала Зинди, которая приходила лечить жителей.

— Я построил норму, — сказал я. — Рай будет потом.

---

Деревни. Не только столица — все деревни нашего государства нуждались в порядке. Я разослал гонцов с приказом: строить школы, лазареты, колодцы. Каждая деревня должна была иметь хотя бы одно здание из камня — знак того, что власть здесь есть, что она заботится, что она не забыла о маленьких людях. Некоторые ворчали. Им казалось, что я отнимаю их свободу, заставляя строить то, что им не нужно.

— Вам нужно, — сказал я. — Дети должны учиться. Больные должны лечиться. Вода должна быть чистой. Это не моя прихоть — это ваше будущее.

Я послал в деревни учителей — тех, кто окончил школу в столице. Я послал лекарей — учениц Зинди. Я послал плотников — строить колодцы и лазареты. Деревни менялись медленно, но менялись. Люди перестали умирать от болезней, которые можно было вылечить. Дети начинали читать и писать. Женщины перестали бояться родов.

— Ты создал государство, — сказал Ндлову. — Настоящее государство. Не союз племён — страну.

— Я создал основу, — сказал я. — Страну построят те, кто придёт после нас.

---

Улучшения были видны невооружённым глазом. Рынки в столице и Нтонге ломились от товаров. Торговцы из Мозамбика, с Занзибара, из Конго шли к нам, потому что наши дороги были безопасны, наши налоги — честны, наша власть — предсказуема. Они платили пошлины, и золото текло в казну. Армия получала новое оружие. Не винтовки — патроны, порох, униформу. Мы не могли производить винтовки сами, но мы могли их покупать. И мы покупали — у португальцев, у немцев, у арабов. Лишь бы стреляли. Школы выпускали писарей и учётчиков. Лазареты — лекарей. Кузницы — инструменты. Мельницы — муку. Всё работало, крутилось, жило.

— Ты построил экономику, — сказал Мендеш. — Настоящую экономику. С налогами, пошлинами, торговлей. Это удивительно для человека, который был профессором.

— Я был историком, — сказал я. — Историки знают, как устроены экономики. Мы просто не умеем их строить. Обычно.

— А вы умеете?

— Я учусь, — сказал я. — Каждый день.

---

Однажды вечером я сидел в своём кабинете, в новом кресле из чёрного дерева, и смотрел на карту. Наше государство теперь было не маленьким пятном в саванне — оно простиралось от южных лесов до северных холмов, от восточных болот до западных гор. Сто пятьдесят миль с юга на север, восемьдесят — с запада на восток. Сорок тысяч человек, которые платили налоги, строили дороги, учили детей, лечили больных. Я встал, подошёл к окну. Внизу, в новом квартале, горели огни. Люди жили. Не выживали — жили. У них были дома, еда, работа. У их детей — школы. У их больных — лекарства. У их стариков — покой. Я сделал это. Я. Хьюстон Оливер, профессор истории из Колумбийского университета, чёрный американец с русскими корнями, который провалился во времени и построил государство в саванне. Это звучало как сон. Но это было реальностью.

— Ты изменился, — сказал голос внутри меня. — Ты стал тем, кого ненавидел.

— Я стал тем, кто нужен, — ответил я.

— Тиран?

— Строитель, — сказал я. — Тиран строит для себя. Я строю для всех.

— Ты в это веришь?

— Я хочу верить, — сказал я.

Я вернулся к карте. Впереди была война. Сесил Родс не простит нам ни золота, ни независимости. Он придёт. С армией, с пушками, с пулемётами. Он будет пытаться разрушить то, что мы построили.

Глава 19: Конголезский поход

Весть о том, что творится в Конго, пришла с караваном арабских торговцев. Они были грязны, истощены и напуганы — беглецы, которые потеряли всё, кроме собственных жизней. Мендеш привёл их ко мне в цитадель, и они пали ниц, умоляя о защите. Я велел им встать. Я не был богом, чтобы принимать земные поклоны.

— Рассказывайте, — сказал я.

И они рассказали. Оказалось, что король бельгийцев Леопольд II, тот самый, которого в Европе называли «королём-строителем» и «филантропом», превратил Конго в огромный концлагерь. В 1890 году он подписал декрет, объявивший всю землю Конго «ничейной» и «свободной», а значит — его личной собственностью. За этим последовали другие декреты — о том, что всё каучуковое дерево и слоновая кость принадлежат только государству, о том, что африканцы не имеют права собирать их для себя, о том, что они обязаны сдавать их бесплатно, под угрозой смерти.

— Они отрезают руки, — сказал один из торговцев, показывая на свою культю. — Если ты не принёс достаточно каучука — они отрезают тебе правую руку. Если ты пытаешься бежать — левую. Если ты сопротивляешься — голову. Дети смотрят, как их отцов убивают. Женщин насилуют. Деревни сжигают.

Я смотрел на него и чувствовал, как во мне поднимается холодная, тяжёлая ярость. Я знал об этом. Я читал об этом в своей книге, в главе, которую назвал «Цена каучука». Я писал об этом сухими цифрами и статистикой, как писал о других зверствах колониализма. Но смотреть в глаза человеку, который потерял руку из-за жадности бельгийского короля, было другим. Теория и практика снова расходились.

— Сколько их? — спросил я. — Солдат?

— Несколько тысяч, — ответил торговец. — Но они не солдаты. Они наёмники. Бельгийцы, итальянцы, скандинавы. Они командуют чёрными солдатами — теми, кого наняли из других племён. У них есть винтовки, пулемёты, пушки. Им нечего противопоставить. Конголезцы — храбрые люди, но у них только копья и стрелы. А у белых — пули.

— Где они находятся?

— Везде, — сказал он. — В больших городах на реке — Леопольдвиль, Стэнли-Пуль. В фортах на побережье. Но основные силы — на востоке, где идёт война с арабскими работорговцами. Там у бельгийцев много солдат. На западе — меньше. Там мы бежали.

Я подошёл к карте. Конго было огромным — в десять раз больше нашего государства. Но оно было почти пустым. Леопольд II только начинал строить свою машину смерти. Гарнизоны были малочисленны, разбросаны, слабо связаны между собой. Силы «Общественных сил» — так называлась армия Конго — насчитывали, по разным данным, от трёх до пяти тысяч человек. Большинство из них находились на востоке, где бельгийцы воевали с арабами. На западе, у границ наших земель, их были сотни, не больше.

— Мы можем взять Конго, — сказал я, не оборачиваясь.

В доме совета замерли. Ндлову, Сипа, Мабунда, Нхла, Табу, Мендеш — все смотрели на меня так, будто я сошёл с ума.

— Это безумие, — сказал Ндлову. — Конго огромно. Мы не сможем удержать его.

— Мы не будем удерживать всё, — сказал я. — Мы возьмём западную часть. Ту, что ближе к нам. Там мало бельгийцев. Там много рек, по которым мы можем пройти на пароходах. Там люди, которые ждут освободителей. Мы дадим им свободу. В обмен на лояльность.

— А если бельгийцы придут с востока? С армией?

— Не придут, — сказал я. — У них война с арабами. Они не могут воевать на два фронта. Им нужен каучук. Им нужна слоновая кость. Им нужны рабы. Если мы перекроем им путь к ресурсам, они будут вынуждены договариваться.

— Ты хочешь воевать с бельгийским королём, — сказал Мендеш. — Это безумие, ваше княжество. Леопольд II — один из богатейших людей в Европе. У него есть армия, флот, союзники. Он не простит, если вы отнимете у него Конго.

— Я не отниму, — сказал я. — Я освобожу. Это разные вещи.

— Для него — одинаковые, — сказал Мендеш.

— Посмотрим, — сказал я.

Я подошёл к карте и начал чертить. План был прост. Мы должны были ударить с востока, от наших границ, по западным территориям Конго — тем, что лежали вдоль реки Касаи и её притоков. Там были маленькие гарнизоны бельгийцев — по двадцать-тридцать солдат в каждом, с одним-двумя европейскими офицерами. Их можно было взять внезапностью. Окружить, отрезать от подкреплений, предложить сдаться. Те, кто сдастся, будут отпущены — или перейдут на нашу сторону. Те, кто не сдастся, умрут.

— Главная цель — город Леопольдвиль, — сказал я, показывая на карту. — Это столица Конго. Там находится резиденция губернатора, склады, порт. Если мы возьмём Леопольдвиль, мы возьмём всё западное Конго. Бельгийцы потеряют контроль над рекой. Наши пароходы смогут идти до самого океана.

— А если они пришлют подкрепления из Европы? — спросил Ндлову.

— Не пришлют, — сказал я. — Леопольду нужно отчитываться перед парламентом. Если он попросит денег на войну в Африке, ему откажут. Бельгия — маленькая страна. У неё нет лишних солдат. Леопольд будет воевать своими силами — наёмниками и чёрными солдатами. А их не так много.

— Сколько времени нам нужно?

— Год, — сказал я. — Год на подготовку. Дороги, мосты, склады. Армия, обученная воевать в джунглях. Союзники среди местных племён. И — главное — повод для войны.

— Повод? — поднял бровь Мендеш.

— Мы не можем напасть просто так, — сказал я. — Мы должны показать, что мы защищаемся. Что бельгийцы первыми напали на нас. Что мы вынуждены ответить.

— А если никто не поверит?

— Поверят, — сказал я. — У нас есть свидетели. Арабские торговцы, которые бежали из Конго. Они расскажут о зверствах. Мы напишем письма в европейские газеты. Мы покажем отрубленные руки. Мы сделаем так, чтобы мир узнал правду о Леопольде II. А потом мы войдём как освободители.

— Вы дьявол, — сказал Мендеш, но в его голосе было восхищение.

— Я историк, — сказал я. — Историки знают, как работают войны. Обычно они начинаются не с пуль, а с лжи.

---

Подготовка к походу началась на следующий день. Первым делом я отправил гонцов во все концы нашего государства и за его пределы. Не для войны — для набора добровольцев. Мне нужны были люди, которые хотели сражаться не за золото, а за идею. Люди, которые ненавидели бельгийцев за то, что они делали в Конго. Люди, которые верили, что Африка может принадлежать африканцам. Их оказалось больше, чем я ожидал. С юга пришли охотники из племён, которые торговали с португальцами и видели, как белые отнимают землю. С востока — беглые солдаты из немецких колоний, которые не захотели служить чужакам. С запада — рыбаки и торговцы, чьи родственники погибли в конголезских лагерях. С севера — воины из племён, которые воевали с арабами и знали, что такое война в джунглях. За три месяца я набрал пять тысяч добровольцев. Тысяча из них были опытными воинами, остальные — крестьянами, охотниками, ремесленниками, готовыми учиться. Я отправил их в лагеря за стенами столицы, где Ндлову и его офицеры начали обучение.

— Они не знают строя, — сказал Ндлову после первого смотра. — Они не умеют стрелять. Они не умеют ждать. Они дикари.

— Они люди, — сказал я. — Которые хотят защищать свою землю. Научи их.

Он научил. За три месяца добровольцы превратились в армию. Не такую дисциплинированную, как наши регулярные войска, но достаточно боеспособную, чтобы воевать в джунглях. Они учились стрелять из винтовок, ходить в строю, рыть окопы, строить укрепления. И, главное, они учились не бояться белых.

— Они будут хорошими солдатами, — сказал Ндлову. — Если выживут в первой битве.

— Выживут, — сказал я. — Я сделаю всё, чтобы они выжили.

---

Дорога. Чтобы вторгнуться в Конго, нам нужно было преодолеть сотни миль труднопроходимых джунглей и болот. Армия не могла идти по тропам — они были узкими, грязными, полными москитов и болезней. Нужна была дорога. Широкая, прямая, с мостами через реки и ручьи. Дорога, по которой могли бы пройти пушки, повозки с припасами, войска. Я бросил на строительство дороги пять тысяч человек — тех, кто не пошёл в армию. Старики, женщины, подростки. Они работали день и ночь, валили деревья, рвали динамитом скалы, возили землю в тачках. Табу и его плотники строили мосты — десятки мостов через реки и ручьи, которые преграждали путь.

— Это безумие, — сказал Табу, когда я показал ему план. — Дорога длиной в триста миль. Через джунгли. Через болота. Через реки. На это уйдут годы.

— У нас есть год, — сказал я. — Мы будем строить каждый день. От рассвета до заката. Мы будем взрывать динамитом то, что нельзя прорубить. Мы будем засыпать болота камнями. Мы сделаем эту дорогу.

— А если не сделаем?

— Сделаем, — сказал я. — У нас нет выбора.

Мы строили. Динамит рвал скалы и деревья, лопаты и кирки долбили землю, тачки возили грунт. Бригады менялись каждые восемь часов, чтобы люди не падали от усталости. Мы строили склады через каждые двадцать миль — с едой, водой, патронами, лекарствами. Мы строили казармы для гарнизонов, которые должны были охранять дорогу. К концу шестого месяца дорога была готова. Триста миль от столицы до границы Конго. Грунтовая, утрамбованная, с канавами для стока воды. Четыре моста через крупные реки, двадцать — через мелкие. Десять складов, пять казарм. Она была не идеальной, но по ней могли пройти наши войска.

— Ты сделал это, — сказал Табу, когда мы прошли по дороге до конца.

— Мы сделали это, — сказал я. — Теперь нужно идти дальше.

---

Мосты через Конго. Главная река была самым трудным препятствием. Бельгийцы контролировали её от истока до устья, и у них были пароходы, которые могли перехватить наши войска при переправе. Нужно было построить мосты через реку — или найти броды, где её можно перейти вброд. Я послал разведчиков Мабунды вдоль всей границы Конго. Они ходили неделями, прятались в джунглях, наблюдали за бельгийцами. Через месяц они вернулись с картой.

— Есть два места, где реку можно перейти, — сказал Мабунда. — Одно — на севере, где она разливается на много рукавов. Там мелко, но дно илистое. Люди утонут. Второе — на юге, где река сужается и течёт быстро. Там нужно строить мост.

— Будем строить мост, — сказал я. — Но не на виду у бельгийцев. Они должны думать, что мы идём через север.

Я разработал план. Основные силы — три тысячи воинов — будут наводить шум на севере, строить ложные плоты, жечь костры, привлекать внимание бельгийцев. Тем временем главная армия — пять тысяч человек с пушками и обозами — перейдёт реку на юге, построив понтонный мост за одну ночь.

— А если бельгийцы заметят? — спросил Ндлову.

— Не заметят, — сказал я. — Их гарнизоны маленькие, разбросанные. У них нет разведки, как у нас. Они слепы.

— Ты уверен?

— Я уверен, — сказал я. — Потому что они считают нас дикарями. Дикари не строят мостов. Дикари не планируют кампаний. Дикари нападают толпой, с копьями, и умирают. Мы не дикари. Мы — армия.

---

Склады. Война в джунглях — это война снабжения. Армия, у которой кончились патроны, — это толпа. Армия, у которой кончилась еда, — это мертвецы. Мы должны были иметь запасы на три месяца непрерывных боёв. Я отправил Мендеша в новую торговую экспедицию. Золота у нас было достаточно — шахты работали день и ночь, выдавая по пятьдесят слитков в месяц. Мендеш купил всё, что мог: патроны, порох, динамит, хинин, бинты, консервы, сушёное мясо, муку, рис.

— Этого хватит на год, — сказал он, когда груз доставили в столицу.

— Этого хватит на три месяца, — сказал я. — Если воевать каждый день.

— Вы собираетесь воевать каждый день?

— Я собираюсь быть готовым ко всему, — сказал я.

Склады заполнились. Ящики с патронами, бочки с порохом, мешки с мукой, кипы бинтов. Всё было разложено по категориям, промаркировано, защищено от влаги и крыс. Гарнизоны на дороге охраняли склады, сменяясь каждые две недели.

— Теперь у нас есть армия, — сказал я Ндлову, когда мы прошли по складам. — Армия, которая может воевать.

— Армия, которая может умереть, — сказал он.

— Умереть может любой, — сказал я. — Мы сделаем всё, чтобы они выжили.

---

Добровольцы из соседних стран. Слух о том, что Великий Князь собирает войско для освобождения Конго, разлетелся по всей Африке. К нам шли люди из племён, которые никогда не слышали о матабеле. Они шли пешком, на лодках, на плотах. Они шли неделями, месяцами, теряя по пути своих близких. Я встречал их у ворот столицы. Они были разными — высокими и низкими, молодыми и старыми, воинами и крестьянами. Но их глаза горели одним огнём. Они ненавидели бельгийцев. Они хотели освободить своих братьев.

— Вы будете сражаться не за меня, — сказал я им. — Вы будете сражаться за свою свободу. За свободу ваших детей. За свободу Африки. Я дам вам оружие, еду, обучение. Вы дадите мне вашу храбрость. Вместе мы сделаем то, что никто не делал до нас.

Они кричали. Они пели. Они танцевали. Я смотрел на них и думал о том, сколько из них умрёт. Сколько не вернётся домой. Сколько останется в джунглях, под тропическим дождём, без имени, без могилы. Но я не мог позволить себе жалость. Жалость — это роскошь, которую не может позволить себе полководец.

---

Наёмники. Не все, кто шёл к нам, были добровольцами. Некоторые были наёмниками — людьми, которые продавали свои навыки за золото. Белые, которые разочаровались в Леопольде II. Арабы, которые воевали против бельгийцев на востоке. Чёрные солдаты из других колоний, которые бежали от своих хозяев. Я нанял всех. Не потому, что доверял им — потому что они были опытными воинами. Они умели стрелять, воевать в джунглях, выживать там, где другие умирали. Они стоили дорого — каждый требовал золото, землю, женщин. Но я платил.

— Они предадут вас при первой возможности, — сказал Мендеш.

— Возможно, — сказал я. — Но пока они нужны нам, они будут верны. А когда перестанут нужны — мы от них избавимся.

— Вы жестоки, ваше княжество.

— Я реалист, — сказал я. — Война не прощает сантиментов.

---

План. Я разрабатывал его месяцами, ночью, в своём кабинете, при свете масляной лампы. Карта Конго висела на стене, испещрённая пометками — красными, синими, зелёными. Красными — бельгийские гарнизоны. Синими — наши маршруты. Зелёными — места, где мы могли получить поддержку от местных племён. План был прост. Мы вторгаемся на запад Конго тремя колоннами. Северная колонна — тысяча воинов — отвлекает внимание бельгийцев, атакуя их форты на севере. Центральная колонна — две тысячи воинов — идёт вдоль реки Касаи, захватывая гарнизоны один за другим. Южная колонна — две тысячи воинов — обходит бельгийцев с фланга и выходит к Леопольдвилю с юга, откуда их не ждут.

— А если бельгийцы догадаются? — спросил Ндлову.

— Не догадаются, — сказал я. — Они будут ждать нас с востока, где у них сильные гарнизоны. Они не будут ждать нас с юга, где у них никого нет. Мы ударим там, где они не ждут.

— А когда они поймут?

— Тогда будет поздно, — сказал я. — Леопольдвиль будет наш. Река — наша. Пути к отступлению — отрезаны. Бельгийцы будут вынуждены сдаться или бежать.

— А если они не сдадутся?

— Тогда мы их уничтожим, — сказал я. — У нас нет выбора.

---

Последние приготовления заняли месяц. Армия была готова. Пять тысяч воинов, две тысячи стрелков, тысяча копейщиков, пятьсот артиллеристов с двадцатью пушками. Триста разведчиков Мабунды, которые знали джунгли лучше любых белых. Двести гвардейцев, которые охраняли меня и мой штаб. Пароходы были готовы. «Занзибарская роза», «Лобенгула», «Нтонга» и три новых парохода, которые мы построили за год, стояли на причале, гружёные до предела. На каждом — по две пушки, по сто стрелков, по запасу патронов и провизии. Склады были полны. Патронов — полмиллиона. Пороха — тысяча бочек. Динамита — двести ящиков. Еды — на три месяца. Лекарств — на год. Дорога была готова. Мосты стояли. Гарнизоны охраняли пути снабжения.

— Мы готовы, — сказал я на совете.

— К чему? — спросил Ндлову.

— К войне, — сказал я. — К освобождению. К будущему.

Он кивнул. Я видел, что он не уверен, но он был солдатом. Солдаты не сомневаются. Они выполняют приказы.

---

Накануне выступления я поднялся на стену цитадели. Город спал. Тысячи домов, тысячи огней, тысячи жизней, которые зависели от меня. От того, что я сделаю завтра. От того, смогу ли я защитить их, когда начнётся война. Я думал о Леопольде II. О человеке, который никогда не был в Африке, но который убил миллионы африканцев своей жадностью. О короле, который считал себя филантропом, но построил империю на крови. О тиране, который умрёт в своей постели, окружённый роскошью, и никогда не ответит за свои преступления. Я не мог остановить его. Но я мог остановить его машину смерти. Я мог освободить тех, кто страдал под его властью. Я мог показать миру, что африканцы способны на большее, чем просто умирать.

— Завтра, — сказал я тихо. — Завтра начнётся новая глава.

Глава 20: Финал

Война, которую я задумал, не была похожа на прежние. До сих пор мы сражались с соседними племенами, с бандитами, с арабами. Это были быстрые кампании, где численность и внезапность решали всё. Конго было другим. Бельгийцы имели пулемёты, артиллерию, речную флотилию. Они не были дикарями с копьями. Они были европейцами, которые умели убивать. Я не мог послать на смерть своих лучших воинов. Не потому, что боялся за них — потому, что они были нужны для будущего. Для защиты нашего государства, когда война закончится. Но кто-то должен был пойти вперёд, под пули, чтобы разведать укрепления, выявить огневые точки, умереть, но показать дорогу остальным. Это были добровольцы. Они шли к нам со всей Африки. Не только из нашего государства — из земель, которые никогда не слышали о матабеле. С востока, где немцы правили с жестокостью прусских сержантов. С юга, где буры отнимали земли у чёрных фермеров. С запада, где португальцы всё ещё торговали рабами, хотя запретили это полвека назад. И с севера, из самого Конго — беглецы, которые потеряли семьи, руки, надежду. Я принимал всех. Каждое утро у ворот столицы собирались толпы. Мужчины с копьями и луками. Женщины с ножами и пращами. Старики, которые видели ещё прадедов белых колонизаторов. Подростки, которые никогда не держали оружия, но горели желанием отомстить. Я смотрел на них и знал, что большинство из них умрёт. Не в этой битве, так в следующей. Не от пули, так от лихорадки. Не от лихорадки, так от голода в джунглях.

— Вы знаете, на что идёте? — спрашивал я их. — Бельгийцы имеют пулемёты. Они косят траву быстрее, чем вы успеваете пробежать десять шагов. Они не берут пленных. Они отрезают руки мёртвым, чтобы потом показывать в Европе. Вы готовы умереть?

— Мы готовы, — отвечали они. — Лучше умереть с оружием, чем жить без рук.

Я верил им. Не потому, что они были храбрыми — потому что у них не было выбора.

---

Наёмники. Их было меньше, чем добровольцев, и они стоили дороже. Белые, которые служили в Конго и бежали оттуда, разочаровавшись в Леопольде. Арабы, которые воевали против бельгийцев на востоке и проиграли. Чёрные солдаты из британских и немецких колоний, которые дезертировали, потому что им не платили или потому что они увидели слишком много крови. Я нанял всех, кто мог стрелять, кто не боялся смерти и кто не задавал лишних вопросов.

— Сколько? — спросил я Мендеша, который вёл переговоры с капитаном бельгийских наёмников, сбежавших из Стэнли-Пуля.

— Требуют тысячу фунтов золотом, — сказал он. — И землю после войны.

— Пусть получат землю, — сказал я. — После войны. Если останутся живы.

Капитан был высоким, худым, с лицом, изрезанным оспой. Он носил старый мундир бельгийской армии, из которого выцвели все знаки отличия.

— Вы знаете, что Леопольд сделает с вами, если вы проиграете? — спросил он меня.

— Знаю, — сказал я. — То же, что он делает с конголезцами. Отрежет мне руки. Но я не собираюсь проигрывать.

— У вас нет пулемётов, — сказал он. — У вас нет артиллерии, кроме ваших старых пушек. У вас нет флота. Как вы собираетесь побеждать?

— У меня есть вы, — сказал я. — И такие, как вы. Вы будете учить моих людей стрелять, воевать в джунглях, выживать там, где другие умирают. Вы будете командирами. Вы будете артиллеристами. Вы будете теми, кто поведёт добровольцев в бой.

— А если я откажусь?

— Тогда вы не получите золота, — сказал я. — И уйдёте туда, откуда пришли. В Конго, где вас расстреляют как дезертиров. Или в Европу, где вас посадят в тюрьму за долги. Выбирайте.

Он выбрал.

---

Леопольд II не был глупцом. Слухи о том, что на границах Конго собирается армия, дошли до него быстрее, чем я ожидал. Агенты компании сообщали о караванах с оружием, о дорогах, которые строятся в джунглях, о тысячах вооружённых людей, которые стекаются к землям матабеле. Он действовал быстро. Уже через месяц после того, как я начал набор добровольцев, бельгийцы перебросили к западным границам Конго дополнительные силы. Не регулярную армию — Бельгия не могла позволить себе войну в Африке. Наёмников. Отбросы европейских армий — пьяниц, дезертиров, авантюристов, которые соглашались стрелять в чёрных за несколько франков в день. Итальянцы, скандинавы, французы, даже несколько англичан, которым не нашлось места в империи Сесила Родса!

— Они называют себя «Королевские стрелки», — сказал мне один из перебежчиков. — Нас было триста. Теперь, говорят, будет тысяча. Леопольд не жалеет денег. Он боится потерять Конго.

— Он боится потерять каучук, — сказал я. — Это разные вещи.

— Для него — одинаковые.

Я не стал спорить. Тысяча наёмников — это серьёзная сила. У них были винтовки, пулемёты, пушки. Они умели воевать в джунглях, потому что многие из них уже служили в Конго. Они не боялись чёрных, потому что привыкли видеть в них скот. Но у них была слабость. Они не были единой армией. Они были сбродом, собранным со всей Европы. Они ненавидели друг друга. Они не доверяли своим офицерам. Они воевали за деньги, а не за идею. И когда деньги кончатся — или когда станет слишком страшно — они побегут. Я знал это. Я рассчитывал на это.

---

План. Я сидел в своём кабинете, смотрел на карту и думал о том, как пожертвовать тысячами жизней, чтобы спасти десятки тысяч. Это была математика, холодная и жестокая, но я не мог позволить себе сантиментов. Добровольцы, которые шли к нам, не были солдатами. Они не умели стрелять, не умели ходить в строю, не умели подчиняться приказам. Они были храбрыми, но храбрость без умения — это просто смерть. Я решил, что они станут первой волной. Не потому, что я хотел их смерти — потому что у меня не было другого выбора. Мои регулярные войска были нужны для решающего удара. Их нельзя было тратить на штурмы укреплений, на разведку боем, на зачистку джунглей. Они должны были войти в Конго, когда бельгийцы уже устанут, когда кончатся патроны, когда упадёт боевой дух. Добровольцы получат минимум огнестрельного оружия. Винтовки — только у особых отрядов, тех, кого обучат белые наёмники. Остальные — копья, луки, мачете. Этого достаточно, чтобы умереть. Этого достаточно, чтобы заставить бельгийцев стрелять. Этого достаточно, чтобы показать, где у них огневые точки.

— Ты хочешь послать их на смерть, — сказал Ндлову, когда я объяснил ему план.

— Я хочу, чтобы они получили опыт, — сказал я. — Те, кто выживет, станут хорошими солдатами. Те, кто умрёт, заплатят своей кровью за нашу победу.

— А если не выживет никто?

— Выживут, — сказал я. — Не все. Но достаточно.

— Ты стал циничным, — сказал он.

— Я стал полководцем, — сказал я. — Полководцы не плачут над мёртвыми. Они считают, сколько жизней нужно потратить, чтобы выиграть битву.

Он не ответил. Он вышел из кабинета, и я остался один.

---

Особые отряды. Я отобрал пятьсот человек из добровольцев — самых молодых, самых сильных, самых умных. Они получили винтовки — старые, но годные. Их обучали белые наёмники — артиллеристы, снайперы, диверсанты. Они учились стрелять, минировать мосты, взрывать склады, убивать часовых. Это были мои «волки». Они пойдут в Конго первыми, но не в первых рядах. Они будут действовать за линией фронта. Уничтожать коммуникации. Отравлять колодцы. Сеять панику. Они не должны были умирать — они должны были выжить, чтобы воевать дальше.

— Вы — лучшие, — сказал я им перед отправкой. — Вы будете делать то, что не умеют другие. Вы будете убивать тихо, без криков, без выстрелов. Вы будете тенями. Вы будете смертью. Если вы попадётесь — вас убьют. Но вы не попадётесь. Потому что вы лучшие.

Они молчали. Я видел в их глазах страх, но видел и решимость. Они знали, на что идут.

---

Штурмы — когда тысячи людей идут на пулемёты, чтобы истощить запасы патронов и выявить огневые точки. Это было цинично. Это было жестоко. Но это работало. Так воевали в Первую мировую. Так воевали во все времена, когда у одной стороны было больше людей, чем у другой — пуль. Добровольцы из местных племён станут основой этих штурмов. Когда наши войска войдут в Конго, они будут освобождать деревни. В каждой деревне найдутся мужчины, которые захотят отомстить. Мы дадим им копья и мачете. Мы скажем им: «Вот ваши враги. Вот их укрепления. Идите и убейте их». Большинство умрёт. Но те, кто выживет, будут ненавидеть бельгийцев ещё сильнее. И они пойдут дальше.

— Это чудовищно, — сказала Зинди, когда узнала о плане. — Ты отправляешь людей на верную смерть.

— Я отправляю их на войну, — сказал я. — Война — это смерть. Чем быстрее мы выиграем, тем меньше людей умрёт.

— А если мы не выиграем?

— Мы выиграем, — сказал я. — У нас нет выбора.

---

Наёмники Леопольда. Они прибывали на границу каждый день. Тысяча, две, три. Не регулярные войска, но достаточно, чтобы остановить наше наступление. У них были пулемёты «Максим» — те самые, которые сто лет назад косили африканцев тысячами. У них были пушки, пароходы, опыт. Они не боялись джунглей. Они не боялись чёрных. Но они боялись другого. Они боялись, что им не заплатят. Боялись, что их бросят. Боялись, что война затянется. Наёмники не любят долгих войн. Они любят быстрые деньги и лёгкие победы. Мы не дадим им ни того, ни другого.

— Пусть приходят, — сказал я Ндлову. — Пусть строят свои форты, устанавливают пулемёты, копят патроны. Мы всё равно сметём их.

— Чем?

— Людьми, — сказал я. — Тысячами добровольцев, которые умрут, но заставят их стрелять. Когда у них кончатся патроны, мы пойдём вперёд. Когда они устанут стрелять, мы пойдём вперёд. Когда они побегут, мы пойдём вперёд. И мы победим.

— Ты уверен?

— Я уверен, — сказал я. — Потому что они воюют за деньги. А мы воюем за землю. Земля дороже золота.

---

Вывод. Я смотрел на карту и подводил итоги. За пять лет моего правления мы построили государство. Не деревню, не союз племён — государство. С армией, экономикой, законами, дорогами, школами. С людьми, которые верили в будущее. Мы взяли золото, которое лежало в земле, и превратили его в оружие. Мы взяли железо, которое плавили в примитивных печах, и сделали из него инструменты, плуги, гвозди. Мы взяли грязь и страх и построили стены, за которыми дети могли расти без голода и болезней. Мы победили врагов — шаманов, которые хотели власти, вождей, которые хотели продаться белым, бандитов, которые грабили караваны. Мы присоединили земли, которые лежали в пустоте. Мы создали страну, которой не было на картах, но которая была в сердцах. И теперь мы стояли на пороге войны. Войны, которая могла уничтожить всё, что мы построили. Или сделать нас величайшей силой в Африке. Я не знал, что будет. Я не мог предсказать будущее, хотя был историком. Я мог только готовиться. Строить дороги, копить патроны, набирать добровольцев. И верить, что когда придёт час, мои люди не дрогнут. Они не дрогнут. Они прошли слишком долгий путь, чтобы отступать. Я встал из-за стола, подошёл к окну. Город спал. Тысячи огней, тысячи жизней, тысячи судеб, которые я держал в своих руках. Я был человеком, который оказался в нужном месте в нужное время. Но этого было достаточно.

— Завтра, — сказал я тихо. — Завтра начнётся новая глава.

Завтра. Или через неделю. Или через месяц. Война не ждёт, но и не торопится. А я был готов ждать. Я был готов к любому повороту. Потому что я был Хьюстоном Оливером, Великим Князем матабеле, и я строил будущее.