Новое будущее

Глава 1.

Предисловие.

К середине сороковых годов двадцать первого века человечество ещё не проиграло, но уже и не жило по-настоящему. Оно существовало в режиме затяжного отступления, пытаясь сохранить остатки прежнего мира и одновременно приспособиться к новому, который никто не выбирал.

Когда-то всё началось с глупой, почти детской мечты — не быть одними во Вселенной. Десятилетиями Земля отправляла в космос сигналы: научные, военные, гражданские, случайные, целенаправленные, гордые, безрассудные. Люди звали в пустоту, не задумываясь, что пустота может ответить.

Она ответила в 2036 году.

Первая инопланетная группа не была бесконечной армадой из страшных легенд. Несколько крупных кораблей, тяжёлые ударные платформы, десантные носители. Этого оказалось достаточно, чтобы любой прежний мирный порядок рассыпался за считанные недели. Они пришли не договариваться. Не наблюдать. Не изучать. Они пришли как сила, заранее решившая, что человечество — не равный, а помеха.

Но Земля к тому времени уже не была той планетой, какой её представляли себе фантасты прошлого. За предыдущие годы люди успели всерьёз выйти в космос, создать промышленную орбитальную инфраструктуру, нарастить производство, построить новые системы перехвата, тяжёлые ракеты и платформы, которые ещё недавно казались слишком дорогими даже для сверхдержав. Во многом это стало возможно благодаря мегакорпорациям нового типа — структурам, которые давно перестали быть просто бизнесом и превратились в параллельные центры власти, науки, армии и промышленности.

Одной из таких структур была корпорация Дмитрия Воронцова. АМОКС.

Именно она стала одной из тех сил, на которых держалась первая оборона Земли.

Люди отбились. Не красиво, не героически, не малой кровью. Они завалили вражеские корабли всем, что могли поднять в небо и вывести на орбиту. Их жгли ядерными ракетами, пробивали перегрузкой систем, добивали в атмосфере и на подлёте. Это была не элегантная победа, а бойня на пределе возможностей целой цивилизации.

И всё же ценой этого отчаянного сопротивления первый удар удалось пережить.

Но перед гибелью враг успел ответить.

Одна из инопланетных ракет ударила по территории Соединённых Штатов — в район объекта, связанного с шахтным ядерным комплексом. После такого человечество ожидало понятной катастрофы: радиации, заражения, ядерной зимы, многолетних мёртвых зон. Ничего из этого не произошло в привычном виде.

Четверть страны была уничтожена. Миллионы погибли. Но вместо обычного радиационного ада мир получил нечто гораздо хуже — неизвестную форму материи, которую позже назвали ТИ, тахионно-изомерными частицами.

Сначала люди решили, что столкнулись с новой разновидностью излучения. Всё научное, военное и промышленное сообщество бросилось искать способы защиты. Лаборатории работали круглосуточно. Строились экранированные комплексы. Проверялись материалы, атмосферы, жидкости, биологические барьеры. Никто не понимал, почему на огромной территории нет привычной лучевой картины, а вместо этого идут необъяснимые изменения среды, живых организмов и даже некоторых технологических процессов.

Первые два года прошли в панике, страхе и попытках закрыться от того, от чего закрыться оказалось невозможно.

ТИ-частицы не вели себя как обычная радиация. Они проходили там, где должны были гаснуть. Они воздействовали не только на ткани, но и на сами процессы внутри материи. Они не просто заражали — они перестраивали. Среда менялась. Животные менялись. Растения менялись. Люди тоже.

Со временем стало ясно: массового вымирания не происходит. Мир не умирает сразу. Он становится другим.

Примерно через два года после катастрофы человечество подошло к первому настоящему пониманию проблемы. ТИ нельзя было полностью экранировать. Нельзя было выжечь из среды. Нельзя было запереть в одной зоне. Фон планеты менялся, но не хаотично: он стремился к новой точке равновесия. Если где-то концентрацию частиц искусственно поднимали, она потом постепенно сглаживалась. Если понижали, происходило то же самое. Земля входила в новое состояние, и остановить этот процесс было уже нельзя.

А потом выяснилось самое главное.

Люди способны взаимодействовать с ТИ.

Не все. Не одинаково. Но у части населения в организме начали формироваться особые структуры — энергетические ядра и каналы. Примерно у тринадцати процентов человечества возникал потенциал к управлению ТИ-частицами. У некоторых ядра оказывались мёртвыми — структурно существовали, но не позволяли использовать силу. Но у большинства живых носителей начиналась хотя бы базовая перестройка организма: тело становилось крепче, выносливее, регенерация ускорялась, ткани адаптировались к нагрузкам лучше прежнего. Человек не превращался в сверхсущество сам по себе, но прежним уже не оставался.

Это открытие должно было спасти мир.

Но оно его добило.

Человечество, выросшее на сказках, играх, комиксах и дешёвой мечте о сверхсиле, слишком быстро решило, что наступила эпоха магии. Люди начали учиться пользоваться ТИ вслепую. Самостоятельно. Через секты, курсы, подпольные школы, шарлатанов, обрывки научных публикаций, украденные методички и чистое безумие. Они пытались “открывать каналы”, “разжигать ядро”, “пробуждать силу”, не понимая, что работают не с чудом, а с новой опасной физикой, ошибка в которой стоит не ожога, а разрушенного организма.

За следующие два года мир увидел десятки тысяч трупов и калек. Сгоревшие каналы, сорванные ядра, выжженные нервные системы. Парализованных, ослепших, сошедших с ума, развороченных изнутри людей, которые просто хотели стать сильнее.

Наука отставала от хаоса. Государства слабели. Старый порядок трещал по швам.

Особенно быстро посыпались Соединённые Штаты. После удара 2036 года они уже не могли удерживать прежний вес в мировой системе, и ослабевший центр начали рвать на куски — геополитически, экономически, военным давлением, корпоративным переделом, внутренними кризисами и новой гонкой за ТИ-технологиями. Вслед за этим пошли и другие конфликты. Мир, вместо того чтобы объединиться перед новой реальностью, снова сделал то, что делал всегда: начал делить слабых, мстить старым врагам, вырывать себе место в будущем за счёт соседа.

На этом фоне инопланетяне вернулись.

Причём не единожды.

Новые группы приходили волнами. Уже осторожнее, уже умнее, уже понимая, что Земля способна кусаться. Сначала их ещё удавалось отгонять. Потом они начали высаживаться на планету. Потом — удерживать участки поверхности, вырезать объекты, бить по узлам производства, по научным центрам, по энергетике, по логистике, по тем местам, где человечество ещё сохраняло способность сопротивляться.

К началу сороковых годов война перестала быть событием. Она стала климатом.

В этой новой эпохе мегакорпорации окончательно превратились в государства внутри государства. У них были свои армии, свои производственные цепочки, свои учёные, свои орбитальные объекты, свои транспортные сети, свои программы колонизации и спасения. Правительства ещё существовали, но всё чаще держались не на собственной силе, а на временных коалициях с теми, кто реально мог строить, снабжать и воевать.

Корпорация Дмитрия Воронцова была одной из последних таких опор.

К тому времени она уже давно занималась не прибылью в обычном смысле слова. Прибыль потеряла значение в мире, где выживание вида стало более важной категорией, чем рост капитала. Заводы работали ради флота. Флот — ради удержания орбиты. Орбита — ради связи, транспорта и ударных систем. Научные центры трудились не над новым рынком, а над тем, что могло дать человечеству ещё один год, ещё один шанс, ещё одну технологию, которая не позволит рухнуть окончательно.

Но даже этого оказалось мало.

ТИ давали силу, но не успели стать системой. Люди научились многому — усиливать тело, работать с каналами, создавать новые материалы, строить контуры, выращивать растения-накопители, использовать мутировавшую биосферу в медицине, промышленности и войне. Но всё это развивалось слишком медленно, слишком рвано и на фоне непрерывного распада. У человечества появилась новая основа цивилизации, но не хватило времени, чтобы выстроить из неё устойчивый мир.

Тогда возник проект пространственного прокола.

Изначально он не создавался как оружие и не имел отношения ко времени. Это была попытка открыть путь наружу — к другой планете, другой системе, другой возможности выжить. Никто уже не строил иллюзий о полной победе. Вопрос стоял не о том, как вернуть Землю прежней. Вопрос стоял о том, как не дать человеческому виду закончиться здесь.

Проект шёл три года.

Открыть прокол удалось. Задать направление — нет.

Разрыв формировался. Проходимость появлялась. Пространство за границей существовало. Но привязать его к конкретной точке, к звезде, к планете, к системе координат не получалось. Всё, что отправляли внутрь, исчезало без следа. Сигналы не возвращались. Автоматика терялась. Подопытные гибли. Иногда казалось, что решение почти найдено. Потом модель разваливалась снова.

И всё же это был последний шанс.

К 2043 году Земля ещё сражалась, но уже доживала. Орбита держалась кусками. Города терялись один за другим. Чужие всё чаще работали не наскоком, а методично — как вид, который уже решил исход кампании и теперь дочищает сопротивление. Человечество ещё не было добито. Но его горизонт резко сузился. Люди больше не обсуждали победу. Они обсуждали сроки.

Когда враг внезапно ударил по исследовательскому центру, где находилась установка пространственного прокола, стало ясно: времени не осталось даже на красивые отчёты и долгие совещания. Если центр падёт, исчезнет последний актив, который ещё не успели отнять. Последняя дверь. Последний вопрос, на который человечество не успело получить ответ.

Глава 2

Сирены выли так долго, что я перестал воспринимать их как сигнал тревоги. Они стали частью воздуха — как дрожь металла под ногами, как тяжёлые удары где-то в глубине комплекса, как короткие перебои света, из-за которых коридоры то захлёбывались красным, то на долю секунды проваливались в вязкую тьму.

Я шёл быстро, но не бежал.

Когда вокруг всё рушится, бегут обычно те, кто ещё верит, что можно успеть. Или те, кто уже не понимает, что происходит. Я понимал слишком хорошо.

Запах в коридоре стоял знакомый: горячий металл, гарь пластика, озон и кровь. Кровь всегда имеет свой запах, как бы ни пытались перебить его фильтрами, антисептиками и системами очистки воздуха. За последние годы я научился различать её почти так же уверенно, как хорошие сорта виски когда-то — в той жизни, когда у меня ещё находилось время на подобные глупости.

Слева за бронестеклом операционного поста двое техников пытались вручную закрыть аварийную створку. Третий сидел на полу, зажимая ладонями шею четвёртому. Кровь всё равно пробивалась между пальцев густыми тёмными толчками.

Я не остановился.

Не потому что мне было плевать. Просто в последние годы слишком многое приходилось считать не в категориях жалости и долга, а в категориях ресурса и времени. И то, и другое у нас заканчивалось.

— Сектор D потерян. Повторяю: сектор D потерян, — прохрипела система оповещения под потолком. — Нарушение герметичности на уровнях минус четыре, минус пять, минус семь. Всем автономным группам...

Связь захлебнулась помехами. На секунду вместо слов я услышал другой звук — холодный, ритмичный, как будто кто-то металлическим стержнем провёл по внутренней стороне черепа.

Они здесь.

Уже внутри.

Я поднял глаза к потолку, хотя, конечно, не мог увидеть ни чёрного неба над комплексом, ни того, что осталось от орбитальных платформ. Потом посмотрел на собственные руки.

Сухие. Крепкие. С выпирающими венами и сетью старых шрамов. Руки человека, который слишком долго строил, приказывал, давил, покупал, запускал, убивал чужими руками и иногда своими решениями — миллионами чужих судеб. Когда-то их называли руками человека, который держит половину мира. Сейчас это были просто руки сорокатрёхлетнего мужчины, уставшего настолько, что даже страх стал для него чем-то абстрактным.

На внутреннем интерфейсе мигнул входящий вызов.

Лин. Узел “Эпсилон”. Приоритет.

Я принял.

— Где вы? — голос Лин был на удивление ровным. Только тот, кто знал её достаточно долго, услышал бы под этой ровностью натянутую до предела сталь.

— Связка С-двенадцать. Минуты три до ядра.

— У вас нет трёх минут.

Я как раз свернул в длинную галерею, когда слева где-то за бетонной стеной ударило так, что пол качнулся. Свет на секунду погас и снова вернулся красным.

— Тогда две, — ответил я.

— Они внутри внутреннего периметра.

— Уже понял.

— Нет, Дмитрий, вы не поняли. Они не штурмуют комплекс вслепую. Они режут маршрут именно к установке.

Я остановился.

Этого, если честно, следовало ожидать. Но слышать подобное всё равно было мерзко. Значит, нас либо читали, либо просчитали. Что, если вдуматься, отличалось не так сильно, как хотелось бы.

— Сколько у вас людей? — спросил я.

— На уровне сорок шесть. В ядре двадцать три. Реально работоспособны — может, четырнадцать. Охраны трое. Один без руки.

— Стабилизация?

— Плавает.

— Контур?

Пауза.

— Семьдесят один процент, если честно. Восемьдесят четыре, если красиво врать в протокол.

— Значит, семьдесят.

— Да.

Я снова пошёл вперёд. Левая стена галереи была сплошь из смотровых окон, за которыми проходил технический тоннель. Сейчас там стоял серый дым. Иногда внутри него вспыхивали короткие голубые искры. В двух местах стекло уже пошло паутиной трещин.

— Мне нужно, чтобы вы услышали это сейчас, — сказала Лин. — Нам не удалось задать направление.

— Я в курсе.

— Нет, я договорю. Контур раскрывается. Горло формируется. Но адресация не держится. Если вы всё ещё надеетесь, что мы откроем проход на пригодную планету — нет. Если надеетесь получить возврат по тестам — нет. Если думаете, что отсюда ещё можно будет вывести людей...

Я остановился второй раз.

— Этого уже никто не думает, — сказал я.

Лин несколько секунд молчала.

— Тогда зачем вы идёте сюда лично?

Хороший вопрос.

Потому что это мой комплекс. Потому что это мой проект. Потому что всё, что осталось от мира, сейчас сжималось до нескольких залов бетона, металла и дрожащего пространства, которое мы так и не научились понимать до конца. Потому что если враг возьмёт установку целой, итог станет ещё хуже. Потому что я слишком долго строил всё это, чтобы сидеть наверху и слушать, как оно умирает в прямом эфире.

— Потому что я здесь ещё нужен, — ответил я.

— Неправда.

Я усмехнулся.

— Не лучшее время для психоанализа.

— Я серьёзно. Вы были нужны пять лет назад. Год назад. Даже полгода назад. Сейчас вы полезны только как символ.

— Символы иногда работают.

— Только не в ближнем бою.

Я не ответил. Не потому что не нашёлся что сказать. Просто она была права.

В конце галереи свет вдруг исчез. Не мигнул — именно исчез, будто кусок коридора впереди кто-то вырезал из реальности. Через секунду во тьме вспыхнули три тонкие белые линии, пересеклись и разошлись в стороны.

Я рванул назад за миг до того, как невидимая плоскость прошла через угол стены.

Бетон, армированный металлокерамикой, разошёлся без звука. Верхняя часть стены медленно сползла вниз и ударилась о пол уже позади меня.

Из тьмы шагнул первый чужой.

Каждый раз, когда я видел их вблизи, мозг пытался обмануть сам себя. Назвать это бронёй, костюмом, экзоскелетом — чем угодно, лишь бы не признавать очевидное. Но это была не совсем броня. Это было тело. Просто устроенное иначе. Слишком правильно. Слишком функционально. Настолько лишённое всего человеческого, что от одного взгляда начинало подташнивать.

Лицо скрывалось под шлемовым полем. Сквозь него угадывались лишь тёмные углубления глаз и гладкая нижняя часть, лишённая мимики. На плече пульсировал световой рисунок. Когда-то лучшие аналитики планеты годами ломали голову над их внутренней символикой. В итоге научились только примерно отличать боевые касты от технических.

Этот был боевым.

Он поднял руку.

Я увидел, как вместо пальцев на секунду выдвинулись тонкие белые спицы.

Думать было некогда.

Я резко сдвинул поток по каналам и ударил первым. Не светом, не пламенем, не чем-то красивым из дешёвой фантастики, которую раньше обожал потребительский рынок. Просто коротким, почти бесцветным импульсом деформированного воздуха и поля.

Чужака отбросило в срез стены. Шлемовое поле лопнуло бледной сеткой. Из-под него плеснуло что-то густое, серо-фиолетовое.

Сразу за первым появились ещё двое.

Штурмовая тройка.

Плохо.

Один снова резанул пространство теми белыми плоскостями. Второй пошёл низом — быстро, слишком быстро, почти скользя. Третий остался сзади.

Дальний.

И это было самым неприятным.

Я ушёл влево, к смотровому стеклу, и в ту же секунду место, где только что была моя грудь, продавило ударом. Воздух завизжал. Что-то невидимое прошило галерею и выдрало из дальней стены круглый кусок размером с люк.

Левое плечо сразу обожгло.

Задело.

Неважно.

Я ударил ладонью в стекло и одновременно вбросил в него поток. Бронестекло с влажным треском вылетело в технический тоннель. Серый дым хлынул в галерею. Я прыгнул следом, как раз в момент, когда белая режущая плоскость прошла там, где секунду назад была моя шея.

Приземление отозвалось ударом в колени. В тоннеле лежал охранник. Вернее, тело в форме охранника. Головы у него уже не было.

— Вы ещё на связи? — прорвался голос Лин.

— Пока да.

— Сколько их?

— Достаточно.

Слева металл запел — белая линия прошла через силовой шкаф, как через картон. Я ударил в ответ на звук, почти не видя цели. Кого-то за стеклом впечатало в стену, но второй уже входил в тоннель.

Слишком быстро.

Я принял его в ближнем бою.

Они всегда были сильнее в прямом столкновении. Быстрее, точнее, лучше собраны под войну как вид. У нас было только одно преимущество: мы умели быть чудовищно изобретательными, когда прижимало к стене.

Чужой бил сверху. Я встретил удар встречным выбросом, ловя траекторию в последний момент.

Боль в левом плече вспыхнула так, что в глазах на секунду потемнело.

Зато противник сбился.

Я шагнул внутрь дистанции и врезал основанием ладони туда, где у них чаще всего располагался нижний управляющий узел. Поле шлема лопнуло. Лицо под ним мелькнуло всего на миг — и этого мига хватило, чтобы мозг в очередной раз ощутил животный протест против самой идеи подобных существ.

Я добил его вторым импульсом в открытую плоть.

Тело осело.

И сразу же в бок ударил дальний.

На этот раз я уйти полностью не успел. Что-то тяжёлое врезалось справа, развернуло меня и швырнуло в стойку. Воздух вышибло из лёгких. Под рёбрами что-то хрустнуло. Одно, может, два.

Когда зрение вернулось, третий чужой уже вошёл в тоннель.

Этот не торопился.

На его плече светился более сложный рисунок. В руке он держал чёрный короткий стержень, вокруг которого пространство едва заметно дрожало.

Интересно.

Я медленно поднялся.

Чужой чуть наклонил голову, как будто узнавал меня. Или сверял с каким-то внутренним протоколом. В шлемовом поле я на секунду увидел собственное отражение: поседевшие виски, кровь на губах, потемневший ворот защитного пальто, усталое лицо человека, который слишком долго играл в удержание мира на грани.

Он сделал шаг.

Я пошёл навстречу.

В жизни наступает момент, когда страх, боль и усталость превращаются просто в фон. Как сирены. Ты их слышишь, но они уже ничего не решают. Остаётся только направление.

Чужой поднял стержень.

Я сдвинул поток вниз, в ноги, и рванулся вперёд.

Удар пришёлся не по мне — по кабельной магистрали сбоку. Тоннель разорвало искрами, белым паром и клочьями металла. Вся конструкция на секунду превратилась в кипящую мешанину света и обломков.

Я прошёл сквозь неё почти вслепую.

Слишком близко.

Он не ждал, что человек полезет не от разрушения, а в него.

Плечом я врезался ему в корпус, ладонью сбил руку со стержнем, коленом ударил в нижнюю опору. Чужой отступил на полшага. Этого хватило, чтобы я обеими руками вцепился в его предплечье и вбил туда остаток накопленного потока.

Пошёл резкий химический запах. Стержень погас. Существо издало звук, похожий на скрежет.

И в ту же секунду ударило меня второй рукой в грудь.

Я улетел назад.

Несколько секунд мир состоял только из боли и серых пятен. Когда зрение вернулось, чужой уже уходил. Не добивать. Дальше. К ядру.

Значит, приказ важнее.

Я сплюнул кровь, попробовал подняться и не сразу почувствовал ноги. На секунду даже мелькнула смешная мысль: вот и всё, Дмитрий, доуправлялся. Но ноги всё-таки откликнулись.

— ...слышите? — голос Лин снова прорвался в канал. — Ответьте!

— Жив.

— По вашему каналу так не скажешь.

— Не придирайся.

Тоннель вывел меня к служебной лестнице, уходившей вниз по спирали. Здесь ещё работал белый аварийный свет, и после красного полумрака коридоров он казался почти издевательски чистым.

На площадке между уровнями лежали двое охранников. Один был мёртв сразу — грудная секция аккуратно срезана. Второй ещё дышал. Молодой. Совсем молодой.

Я опустился рядом.

Он сфокусировал взгляд и узнал меня.

— Господин Воронцов... — прохрипел он.

Как же я ненавидел это обращение.

Не потому что ложное. Потому что в такие моменты в нём было слишком много всего: власти, расстояния, надежды, которых я больше не заслуживал.

— Где прошли? — спросил я.

Он едва заметно повёл глазами вниз.

— Трое... нет, четверо... один с такой штукой... как будто стены знает... Простите... не удержали...

— Ты и не должен был.

Ложь. Должен был. Все должны были. Из этого “не удержали” и складывался конец цивилизации. Но умирающему мальчишке не нужна была моя философия.

Я положил ладонь на его нагрудник и чуть сдвинул поток, приглушая боль. Немного. На большее уже не хватало ни сил, ни времени.

Он резко вдохнул. С облегчением.

— Спасибо...

Потом посмотрел на меня почти по-детски прямо.

— Это правда... что туда можно уйти?

Я не сразу понял.

Потом дошло.

Прокол.

Даже здесь, внизу, среди охраны и крови, он уже стал легендой. Последней и самой дорогой.

Новая планета. Другой дом. Второй шанс.

Я посмотрел на него и вдруг ощутил почти физическую ненависть к надежде. К тому, как легко она возникает в людях и как дорого потом обходится.

— Пока нет, — ответил я честно.

Он медленно кивнул.

— Жалко...

Через несколько секунд его взгляд погас.

Я поднялся и пошёл дальше.

С каждым пролётом вниз воздух становился горячее, а вибрация — глубже. Комплекс работал на пределе, и я чувствовал это почти кожей. Мне вдруг вспомнились старые заводские цеха начала двадцатых. Тогда моя компания ещё не была империей. Так, жадная до будущего группа людей, слишком умных и слишком голодных, чтобы вовремя остановиться. Мы думали, что строим промышленность нового типа. Потом оказалось — фундамент для войны. Потом — для выживания. А в конце, кажется, для побега.

Люди любят называть подобное миссией. Судьбой. Видением.

На деле это почти всегда просто длинная цепь компромиссов, где каждый следующий выглядит оправданным на фоне предыдущего.

На минус девятом лестницу перегородила аварийная створка. Под ней уже натекла широкая полоса крови. Я протиснулся под металл и вышел к переходу, ведущему в центральный зал.

За бронированными окнами я увидел ядро комплекса.

И даже теперь, на фоне боя и дыма, оно выглядело не как лаборатория и не как военный объект. Скорее как храм, который строили инженеры, ненавидящие само слово “храм”, но в глубине души понимавшие, что работают с вещами, для которых обычного языка уже не хватает.

Зал уходил вниз на десятки метров. Кольца платформ, мосты, силовые фермы, блоки обслуживания — всё сходилось к центральной сфере, внутри которой дрожало пространство.

Именно дрожало.

Не светилось, не горело, не вращалось. Дрожало. Как будто сам воздух там отказывался быть воздухом. Иногда по краям сферы шли тёмные волны, похожие на провалы. Иногда вся конструкция сжималась, и тогда по кольцам прокатывался бледный свет, а звук на секунду исчезал, будто реальность делала осторожный вдох.

Прокол.

Последний актив человечества.

Последняя дорогая ставка, в которую мы вложили три года, ресурсы умирающей планеты и остатки веры в то, что у вида ещё есть право на продолжение.

На верхнем кольце люди ещё бегали. Кто-то тащил контейнеры. Кто-то стрелял вниз. Двое волокли раненого. У центральной консоли стоял Рихтер — широкий, седой, в заляпанном кровью халате поверх бронежилета. Он орал на всех сразу.

На дальнем сегменте вспухла вспышка. Следом белая режущая дуга срезала турель вместе с частью платформы.

Враг уже был и здесь.

Створка перехода распознала мой доступ и разошлась. В лицо ударили жар, дым, крики и ритмичный гул установки.

— Гашение через девяносто секунд! — заорал Рихтер, ещё не видя меня. — Если мы не закрываем это сейчас, я сам рву питание!

— Попробуешь — пристрелю, — сказал я.

Он резко обернулся.

На его лице последовательно сменились облегчение, злость, неверие и знакомое желание убить меня голыми руками. Победила злость.

— Ты должен быть наверху!

— Всё, что осталось, — уже внизу.

— Тогда подпиши приказ на полное уничтожение установки.

— Нет.

— Ты видел тактическую карту?

— Да.

— Видел, как они режут уровни?

— Да.

— Видел, что происходит в зале?

На нижнем кольце что-то взорвалось. Кто-то закричал. Потом короткая очередь, и сектор замолчал.

— Вижу, — ответил я.

— Тогда зачем держать контур?! — Рихтер ткнул рукой в центральную сферу. — Мы не ведём адресацию! Мы не получили ни одного возврата! Мы не знаем, что за границей! Мы не можем гарантировать даже одностороннюю проходимость!

— Понимаю.

— Тогда зачем?!

Потому что если закрыть сейчас — всё кончено. Потому что если не закрыть — возможно, тоже. Потому что в конце любой цивилизации остаются только решения между “есть шанс” и “нет шанса”.

Я перевёл взгляд на Лин. Она стояла у боковой консоли — бледная, с полосой копоти на щеке, и смотрела на меня так, будто хотела услышать хотя бы одну рациональную причину продолжать.

Рациональных причин почти не осталось.

Я подошёл к мосту.

— Затем, — сказал я, — что это единственное, что у нас ещё не отняли.

Рихтер уставился так, словно я сказал что-то неприличное.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— Это самоубийство.

— Возможно.

Он выругался.

Я уже не слушал. Где-то снизу шёл новый прорыв.

Дальше всё происходило быстро: бой у подпорки, перегруженные каналы, охрана, которая держалась дольше, чем имела право, чужие, которые шли слишком правильно и слишком хладнокровно, мои рёбра, окончательно решившие, что с них хватит, кровь во рту и то глухое, почти ледяное спокойствие, которое приходит, когда ты наконец перестаёшь искать хорошие варианты и принимаешь любой рабочий.

Когда я вернулся на центральный мост, спорить уже никто не пытался.

Лин подняла голову от консоли.

— Контур держится. Но адресации нет. Если расширим горло, стабильность рухнет через семь минут сорок секунд. Может, девять, если “Нора” не перегреется.

— Хватит, — сказал я.

— Для чего?

Я посмотрел в центр зала.

Всю жизнь я строил системы на причинности, цифрах, обратной связи. Даже после появления ТИ-частиц я искал закономерности, модели, методы контроля. И сейчас, глядя на разрыв в ткани реальности, впервые за долгие годы позволил себе мысль, которую не утвердил бы ни один совет директоров и ни один научный комитет.

Иногда дверь нужна не потому, что ты знаешь, что за ней.

Иногда она нужна потому, что стена за спиной уже горит.

— Лин, — сказал я, — готовь ручную привязку ядра.

Она замерла.

Рихтер медленно поднял голову.

— Нет, — сказала Лин первой.

— Да.

— Нет.

— Я не спрашивал.

Она шагнула ко мне.

— Ручная привязка разорвёт тебя вместе с контуром. У нас нет полной модели. Нет безопасных протоколов. Даже подопытных животных на таком режиме выворачивало в мясо, а ты говоришь о человеке.

— Животные не понимали, зачем идут.

— Это не аргумент.

— Для меня — да.

Рихтер коротко хохотнул.

— Вот и добрались. Великий прагматик решил умереть красиво.

Я посмотрел на него.

— Красиво умирают идиоты, которые думают, что их запомнят. Я собираюсь использовать оставшийся ресурс.

— Ты не ресурс.

— Сегодня — да.

Лин ещё пыталась спорить. Спрашивала “куда”, “зачем”, “что дальше”, но я уже всё решил. Снизу давили. Времени не осталось.

Рихтер открыл ручной допуск. Лин вывела канал. Я снял правую перчатку и коснулся интерфейса.

Мир дёрнулся.

Не было ни красивой вспышки, ни пафоса. Просто всё вокруг вдруг стало слишком близко. Будто расстояния внутри зала решили сократиться.

Потом пришла боль.

Такая, от которой у человека не остаётся ничего, кроме собственного позвоночника и желания не закричать. По ощущениям через меня протащили раскалённый каркас и начали медленно разворачивать. Я стиснул зубы так, что что-то хрустнуло во рту.

— Контур принял! — Рост проходимости! — Горло расширяется! — Держите стабильность!

Сфера изменилась. Теперь это был уже не просто разрыв, а почти проход.

Снизу поднимались чужие. Один тащил на себе тяжёлый чёрный модуль. Видимо, для гашения поля или разрушения контура. У нас оставались минуты.

Я достал пистолет и несколько раз выстрелил вниз, сбивая темп прорыва. Почти смешно: человечество дошло до пространственного прокола, войн с иной расой и работы с ТИ-полями, а в конце самый важный человек на самом важном объекте мира всё равно держал в руке обычный пистолет, потому что иногда именно он ставит точку.

Лин смотрела на меня и уже всё поняла.

— Ты не собираешься просто держать контур, — тихо сказала она.

Я промолчал.

— Ты хочешь идти туда.

Рихтер резко повернулся.

— Что?

— Кто-то должен проверить живую проходимость, — сказал я. — Автоматика не возвращается. Дроны теряют связь. Подопытные гибнут. Но горло открыто. Другого цикла у нас уже не будет.

— Возьми заключённого, возьми охранника, возьми меня! — рявкнул Рихтер.

— Тебя не возьму. Ты сдохнешь ещё на входе.

— Пошёл ты!

— Уже иду.

Мост под ногами дрогнул. Где-то сбоку вспыхнула опора. Чёрный дым повалил в зал.

Предел.

Я выпрямился, убрал пистолет и медленно натянул перчатку обратно. Поправил воротник — бессмысленный, почти смешной жест, но почему-то необходимый.

Люди вокруг смотрели по-разному: со злостью, ужасом, непониманием. А кто-то уже вообще без эмоций — когда усталость становится сильнее всего остального.

— Держите окно, пока я не войду, — сказал я.

— А потом? — спросила Лин.

Я посмотрел на неё. Потом на дрожащее пространство в центре зала. Потом куда-то дальше — мимо стен, мимо комплекса, мимо горящих орбит и всей планеты, которую я когда-то слишком поздно попытался спасти.

— Потом делайте всё, чтобы они не получили это целым.

Никто не ответил.

Я сделал первый шаг к центру.

Гул установки поднялся ещё выше. Свет в зале исказился. По поверхности прокола пошли тёмные волны, словно сама реальность чувствовала приближение человека.

Сзади кричали, стреляли. Рихтер матерился. Кто-то вызывал сектора, которых уже не существовало. Лин молчала.

И правильно. Все важные слова были сказаны раньше — в кабинетах, лабораториях, на орбите, на переговорах, в те годы, когда у мира ещё были запасные варианты. Здесь, в конце, слова уже ничего не решали.

Я подошёл к самому краю стабилизирующей платформы.

Пространство передо мной дрожало, как поверхность чёрной воды без отражения.

Холод оттуда шёл невозможный — не температурой, а смыслом. Как будто за границей не было ничего из того, к чему привык человек: ни воздуха, ни земли, ни света, ни даже правильного времени.

Хорошее место, чтобы закончить этот мир.

Я вдохнул и шагнул вперёд.

Глава 3

Сначала я почувствовал свет.

Он был обычный, утренний, мягкий, проходил сквозь занавеску и ложился на веки так мирно, что это раздражало. После красных аварийных вспышек, сирен и дрожи металла такой свет казался почти издевательством.

Потом я услышал голос.

— Дим, вставай. Дим, ты опять всё проспишь.

Я не открыл глаза сразу. Организм ещё пытался работать по старым правилам: сначала понять, где я, что вокруг, есть ли угроза. Но вместо гула установки, запаха горелого пластика, крови и озона был обычный домашний воздух, в котором смешались пыль, ткань, что-то мучное и запах стирального порошка.

— Дима, подъём, — повторил голос уже ближе.

Кто-то коснулся моего плеча, и я дёрнулся так резко, что едва не слетел с кровати.

Я открыл глаза и уставился в потолок.

Белёный, неровный, с тонкой трещиной в углу. Я знал этот потолок. Не откуда-то вообще, а слишком хорошо. Потом я повернул голову и увидел мать.

Она была моложе, чем в моей памяти. Намного моложе. Живая, уставшая, с наскоро собранными волосами и знакомой складкой между бровей, которая появлялась у неё по утрам, когда день ещё не начался, а она уже жила в нём на несколько часов вперёд.

Я смотрел на неё слишком долго.

— Ты чего на меня так смотришь? — спросила она.

Ответить я не смог. Не потому что не хотел, а потому что на какое-то время просто потерял способность нормально соединять мысли и слова. Она потрогала мой лоб и нахмурилась.

— Ты заболел, что ли?

Её ладонь была тёплой и настоящей. Я перехватил её за запястье раньше, чем успел подумать. Не сильно, просто удержал. Она удивлённо моргнула.

— Дим?

Я опустил взгляд на свою руку и только тогда по-настоящему понял, что держу её детской ладонью. Пальцы были короткие, кожа гладкая, ни шрамов, ни следов перегрузок, ни той сухой жёсткости, к которой я привык за годы войны.

Я сразу отпустил её.

— Какой сегодня день? — спросил я.

Голос прозвучал сухо и непривычно высоко. Детский голос.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Вторник. Ты чего?

Вторник. Бесполезный ответ, который в другой ситуации мог бы показаться смешным.

Я медленно сел на кровати и почти сразу почувствовал, что тело мне не подчиняется как следует. Оно было слишком лёгким, слишком маленьким, с другим центром тяжести, с другой координацией. Даже шея держала голову иначе. На фоне взрослой памяти и усталости это ощущалось особенно дико.

Мать всё ещё стояла рядом.

— Ты в школу идёшь или как? Я тебя второй раз будить не буду.

Школа.

Это слово прозвучало почти так же странно, как её лицо.

Я перевёл взгляд по комнате. Шкаф, стол у окна, полка, ковёр на стене, стул с надломленной спинкой, тетради, ранец. Всё это я знал слишком хорошо. Не как случайный сон или набор декораций, а как собственное прошлое, к которому у меня когда-то был полный доступ.

Я снова посмотрел на мать и вдруг очень ясно понял, что вижу человека, которого давно похоронил.

В груди неприятно сжалось. Я отвернулся первым.

— Голова болит, — сказал я.

Это была удобная ложь и наполовину правда.

— А вчера всё нормально было, — пробормотала она, снова потрогав мой лоб. — Температуры вроде нет. Ладно, вставай, умывайся. Я чай налью. Если совсем плохо, останешься дома.

Она вышла, а я остался сидеть на кровати и смотреть на свои руки.

Они были маленькие. Настолько маленькие, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы принять этот простой факт. Я сжал кулак, потом разжал. Силы в нём было несравнимо меньше, чем я ожидал. Сердце билось быстро, дыхание шло иначе, всё тело ощущалось чужим, как плохо подогнанный костюм.

Я встал и чуть не потерял равновесие. Пол оказался ближе, ноги короче, шаг непривычным. Я схватился за край стола и замер, давая себе пару секунд.

Надо было не паниковать. Сначала понять хотя бы самое простое.

Я подошёл к зеркалу на дверце шкафа.

На меня смотрел мальчишка лет десяти. Худой, растрёпанный, бледный, с отпечатком подушки на щеке. Лицо было моё, но старое, забытое, слишком давно оставленное позади. Глаза казались неуместно взрослыми, но, возможно, это мне только так виделось.

Я долго смотрел в это лицо, не понимая, что чувствую сильнее: шок, отвращение к собственной беспомощности или какой-то слишком ранний, почти болезненный намёк на надежду. Надежду я сразу попытался задавить. С ней всегда были самые большие проблемы.

За дверью снова послышался голос матери:

— Дим, ты встал?

— Да, — ответил я автоматически и опять вздрогнул от того, как по-детски это прозвучало.

Я вышел в коридор. Узкий, тесный, с облупленным косяком, старой курткой на крючке и обувью, расставленной без всякого порядка, лишь бы помещалась. Из кухни тянуло чаем, хлебом и жареным яйцом.

Я шёл медленно, как будто попал не домой, а в чужой дом, который по странной ошибке до боли напоминал мой собственный.

На кухне мать ставила на стол кружку. Кухня была маленькая, с потёртым линолеумом, старым холодильником, хлебницей и телевизором, который что-то негромко бубнил на фоне. Я сел на стул, она поставила передо мной тарелку с яйцом и хлеб.

— Ну что, лучше? — спросила она.

— Не очень, — сказал я.

— Голова всё так же?

— Да.

Я взял кружку двумя руками. Она была горячей, и это простое ощущение вдруг показалось почти невозможным. В прежней жизни я бы не заметил ни кружку, ни этот чай, ни сам завтрак. Сейчас всё выглядело так, будто кто-то слишком буквально вернул мне то, что уже давно было потеряно.

Я поднял глаза на стену и увидел календарь.

Сначала просто увидел, не вчитываясь. Потом взгляд зацепился за цифры, и звук вокруг как будто на секунду исчез.

Я посмотрел ещё раз. Цифры не изменились.

Мать в это время что-то говорила о школе, о том, что если мне совсем плохо, то можно остаться, но потом не надо будет жаловаться из-за контрольной. Я слышал её, но как сквозь толщу воды.

Мир медленно вернулся на место: сначала звук телевизора, потом тиканье часов, потом тепло кружки в пальцах. Я осторожно поставил её обратно на стол.

— Что с тобой? — спросила мать, заметив, как я смотрю на календарь.

— Ничего, — ответил я.

Она явно не поверила, но продолжать не стала.

И тут на кухню вошёл отец.

Вот это ударило сильнее всего.

Не дата. Не зеркало. Не детское тело. Отец.

Он был моложе, крепче, с густыми волосами, без той серой усталости в лице, которая появилась у него позже. В домашней майке, сонный, раздражённый, живой. Живой настолько обыденно, что от этого у меня внутри всё на секунду пошло трещинами.

Он посмотрел на меня, потом на мать.

— Чего он такой?

— Говорит, голова болит.

Отец хмыкнул.

— В школу не хочет.

— Да ну тебя, — отмахнулась мать. — Дим, ешь.

Я не мог перестать смотреть на него.

Он поймал мой взгляд и нахмурился.

— Чего уставился?

Я опустил глаза в тарелку.

— Ничего.

— Тогда ешь молча.

Он сел за стол и налил себе чай. Я уставился в яйцо, стараясь не выдать лицом слишком много. Разреветься на кухне в десять лет от того, что мир внезапно решил отмотать хронологию назад, было бы совсем некстати.

Я начал есть. Получалось неловко, не потому что я забыл, как держать вилку, а потому что всё тело было непривычным. Движения давались с какой-то странной задержкой, словно разум опережал их на долю секунды и из-за этого постоянно чувствовал рассогласование.

Отец тем временем прибавил звук у телевизора. Шли утренние новости, и в какой-то момент диктор назвал полную дату. Этого уже хватило окончательно.

Я действительно был здесь.

Не в агонии. Не в галлюцинации. Не в ловушке. Не в симуляции. Здесь.

2010 год. Усть-Донецкий. Утро. Мать на кухне, отец жив, мне снова десять лет. Четвёртый класс. До первого вторжения оставалось двадцать шесть лет.

Я доел, почти не чувствуя вкуса.

— Ну что? — спросила мать. — Идёшь в школу?

Нужно было отвечать просто и по возрасту.

— Наверное, иду.

Она кивнула.

— Тогда не тяни. Одевайся нормально, на улице прохладно. И дневник не забудь, у вас математика сегодня.

После гибели мира, войны, ТИ-частиц, орбитальных заводов и пространственного прокола меня собирали в четвёртый класс на математику. И именно в этот момент я почему-то окончательно поверил, что всё это по-настоящему.

Я поднялся из-за стола и вернулся в комнату. Закрыл за собой дверь, сел на край кровати и несколько секунд просто смотрел в пол.

Руки у меня слегка дрожали. Я положил их на колени и заставил себя дышать ровно.

Надо было пережить этот день. Не пытаться сразу понять всё. Не делать резких движений. Не говорить ничего лишнего. Не выдавать себя голосом, взглядом, словами или привычками. Сначала надо было убедиться, что я действительно помню будущее целиком, что это не срыв сознания и что мир вокруг не начнёт сейчас расползаться по швам.

Я поднял голову и посмотрел на ранец, потом на школьную форму, потом снова на зеркало.

Из него на меня смотрел десятилетний мальчик с чужими для этого возраста глазами.

— Спокойно, — сказал я себе.

Детский голос в пустой комнате прозвучал так нелепо, что я едва не усмехнулся.

Глава 4

Я ещё несколько секунд сидел на краю кровати, потом встал и начал одеваться. Получалось медленно. Не потому что я не помнил, как натягивать школьные брюки или застёгивать рубашку, а потому что тело всё время сбивало внутренний ритм. Любое движение было чуть короче, чем я ожидал, чуть менее точным, чуть более неловким. Разум работал как у взрослого человека, а руки и ноги принадлежали десятилетнему мальчишке, который привык жить совсем в другом темпе.

На стуле лежала форма. На столе — дневник, тетради, пенал, тонкая папка с какими-то листами. Всё было слишком знакомым. Даже не знакомым, а своим до раздражения. В детстве я никогда не думал, что спустя десятилетия смогу помнить такие мелочи: как пахнет старая школьная рубашка, как царапает шею жёсткий воротник, как выглядят уголки у дневника, который несколько месяцев таскали в ранце.

Я собрал книги, положил их в ранец, потом остановился и открыл дневник. Мне нужно было не столько посмотреть расписание, сколько убедиться, что мир не расползётся у меня перед глазами. Обычные предметы. Математика, русский, чтение, окружающий мир. Кажется, физкультура. Никаких странностей. Никаких следов вмешательства. Никаких признаков того, что я сошёл с ума и сейчас увижу вместо уроков какие-нибудь коды или бессмыслицу.

Всё было нормально.

И именно это было самым ненормальным.

Из кухни мать позвала, чтобы я не копался. Я ответил, что уже иду, повесил ранец на плечо и только тогда понял, что он кажется мне почти невесомым. Смешное ощущение. Я слишком долго жил в мире, где слово «нагрузка» значило совсем другое. Там речь шла о колоннах техники, о орбитальных платформах, о дефиците топлива, о заводах, работающих в режиме предельного износа. Здесь — о ранце четвёроклассника и пяти тетрадях.

В коридоре мать уже ждала меня с курткой.

— Застегнись нормально, — сказала она. — Утром холодно.

Я послушно просунул руки в рукава. Она поправила воротник и вдруг, как это бывало тысячу раз раньше, коротко и привычно пригладила мне волосы. От этого простого движения у меня внутри снова что-то сдвинулось. Я едва удержал лицо.

— Если голова сильнее заболит, скажешь учительнице, — добавила она. — Или пусть звонят.

— Хорошо.

Отец уже уходил. Он стоял у двери, натягивая куртку, и одновременно недовольно поглядывал на часы. Утро у него всегда было коротким и раздражённым. Ему нужно было успеть проснуться, собраться, выпить чай и выйти, а всё остальное только мешало.

Он бросил на меня взгляд.

— Чего, ожил?

— Угу.

— Ну и не морочь матери голову.

Мать сразу огрызнулась:

— Да что ты начинаешь с утра?

Он только хмыкнул, открыл дверь и вышел. Хлопнула калитка во дворе. Я стоял в коридоре и слушал этот звук так, будто в нём было зашифровано что-то большее, чем просто обычное утро обычного дома. Наверное, потому что в моей памяти таких хлопков уже давно не было. Они исчезли вместе с той жизнью, которую я считал утраченной навсегда.

— Иди уже, — сказала мать. — А то опоздаешь.

Я кивнул, надел шапку, открыл дверь и вышел на улицу.

Утро было холодное, но не зимнее, а такое, когда воздух ещё не кусает по-настоящему, просто держит человека в тонусе. Небо стояло светлое, чистое, и от этого на секунду стало физически не по себе. В последние годы нормальное небо было роскошью. Его то резали следы перехватчиков, то закрывал дым, то оно просто не попадало в поле зрения, потому что люди жили под землёй, в гермозонах, в цехах и штабах. Здесь небо было таким, каким и должно было быть у ребёнка, и от этого казалось почти неуместным.

Я закрыл за собой калитку и медленно пошёл по улице.

Пятнадцать минут до школы. Я помнил эту дорогу, но память и реальность всё равно не совпадали до конца. В памяти всё было мельче, проще, менее подробным. Реальность оказалась гуще. Где-то пахло дымом из трубы. У соседей лаяла собака. За забором кто-то стучал металлом. По дороге прошла женщина с сумкой, коротко посмотрела на меня и тут же отвела глаза. Обычное утро маленького посёлка. Люди шли по своим делам, не зная, что один десятилетний мальчик среди них несёт в голове чужую для этого мира войну, гибель городов и целой цивилизации.

Я шёл медленно не только потому, что пытался собраться. Мне нужно было заново привыкнуть к масштабу. После взрослой жизни всё вокруг стало теснее. Дома ниже. Улицы короче. Расстояния меньше. То, что в детстве казалось отдельным миром, теперь выглядело набором нескольких кварталов, заборов, дворов, огородов и знакомых маршрутов. Но именно в этой тесноте было что-то, что я давно потерял. Не уют. Скорее плотность жизни, которая ещё не знает, что с ней сделают.

По пути я несколько раз ловил себя на том, что пытаюсь оценивать местность как взрослый и как человек из будущего. Где узкое место для транспорта, где хороший обзор, где люди кучкуются, где можно было бы быстро организовать наблюдение, где слабая точка в инфраструктуре. Поймав себя на этом в третий раз, я заставил себя остановиться и выдохнуть. Если буду продолжать в том же духе, то или действительно сойду с ума, или очень быстро начну вести себя так, как десятилетний ребёнок вести себя не должен.

Нужно было перестраиваться.

Школа показалась за поворотом. Обычное здание, которое в детстве казалось большим, а теперь выглядело именно так, как и должно выглядеть поселковое учебное заведение: не маленьким, но и не впечатляющим. Кирпич, окна, крыльцо, двор, несколько деревьев, забор. Всё это я знал, но при этом смотрел как впервые. Наверное, потому что в моей голове школьное здание теперь стояло рядом с другими сооружениями — исследовательскими центрами, орбитальными узлами, оборонными объектами, производственными комплексами. И всё же именно здесь когда-то началась та жизнь, которая потом дотянулась до совсем других масштабов.

У ворот уже толпились дети. Кто-то бежал, кто-то дрался шапками, кто-то жевал булку на ходу, кто-то орал через весь двор. Шум детского стада накрыл меня раньше, чем я успел к нему внутренне приготовиться.

Вот этого я не любил уже в собственном детстве, а теперь переносил ещё хуже.

Одноклассников я узнал почти не сразу. Не потому что забыл лица, а потому что время сделало с памятью странную вещь. Отдельные черты сгладились, а общие ощущения остались. Кто был шумным. Кто наглым. Кто лип к сильным. Кто врал легко и с удовольствием. Кто ябедничал. Кто, наоборот, старался держаться тихо и незаметно. Детские коллективы в этом смысле устроены проще и честнее взрослых: там роли ещё не прикрыты красивыми словами.

Меня заметили почти сразу.

— О, Воронцов идёт, — крикнул кто-то.

Ко мне подскочил пацан, которого я вспомнил секунды через две. Щуплый, подвижный, вечно перевозбуждённый. Кажется, Сашка. Один из тех, кто всегда говорил быстрее, чем думал.

— Ты чего такой? — спросил он. — Тебя мать, что ли, с кровати скинула?

— Голова болит, — ответил я.

Он смерил меня взглядом и ухмыльнулся.

— Врёшь. Просто к математичке не хотел.

К нам тут же подвалили ещё двое. Один был крупнее остальных и вечно ходил с видом человека, которому все должны уже по праву его массы. Второй, наоборот, был мелкий, но злой, и именно такие обычно цеплялись чаще. Я помнил обоих смутно, скорее по типажу, чем по именам.

— Чего стоите? — сказал крупный. — Пошли, а то звонок сейчас.

Он говорил не мне конкретно, а вообще в пространство, но я всё равно сразу почувствовал в нём ту самую раннюю, ещё не оформившуюся привычку командовать мелочью вокруг себя, которая потом у одних вырастает в способность вести людей, а у других — в желание давить слабых.

Мы двинулись к крыльцу вместе. Я почти не говорил, и это быстро заметили.

— Ты реально больной, что ли? — спросил Сашка уже без шуток.

— Не выспался.

— А-а.

Этого ему хватило.

В этом возрасте вообще многое решается проще. Если ребёнок не хочет говорить, остальные либо быстро теряют интерес, либо начинают дразнить. Пока мне, видимо, дали шанс просто быть странным.

Внутри школы пахло мокрой одеждой, пылью, столовой и ещё чем-то очень характерным, школьным, что невозможно точно назвать, но невозможно и спутать. Этот запах я не вспоминал десятилетиями, а теперь он ударил так резко, что пришлось на секунду замедлить шаг. В голове даже мелькнула нелепая мысль, что у человеческой памяти есть собственные секретные архивы, которые открываются только в правильной обстановке.

Раздевалка, шум, чьи-то крики, беготня, тётка у входа, которая уже на кого-то шипела. Всё было именно так, как и должно было быть. Я снял куртку, переобулся и пошёл вслед за классом по коридору.

Школа оказалась почти меньше, чем я её помнил. Или, точнее, не меньше, а проще. В детстве любое пространство, где ты проводишь много времени, кажется отдельной страной со своими законами.

Сейчас я видел обычные коридоры, двери, кабинеты, стенды, рисунки, выцветшие плакаты и облупленные места на стенах. Но вместе с этим видел и старый порядок жизни, ещё не тронутой ничем по-настоящему страшным. Никакой тревоги. Никаких протоколов на случай внешнего вторжения. Никаких сенсоров поля. Никаких экстренных оповещений, кроме школьного звонка. Просто дети, учителя и мир, который ещё считает себя нормальным.

Наш кабинет был на том же месте. Когда я вошёл, шум там уже стоял плотный, как и положено перед уроком. Кто-то бегал между партами. Кто-то спорил. Две девочки что-то шептали, склонившись друг к другу так серьёзно, будто решали судьбу страны. Один мальчишка сидел на краю стола и размахивал руками, рассказывая что-то, явно приукрашенное минимум вдвое.

Я остановился у своей парты и несколько секунд просто смотрел.

Да, это было оно.

Моё место. Кажется, не первый ряд, но и не последний. Удобно для человека, который не любит быть в центре, но не хочет и теряться совсем. Я сел, положил ранец рядом и заметил, что сосед по парте уже тут. Его я вспомнил лучше. Тихий, спокойный, аккуратный. Такие дети в младших классах обычно выживают за счёт того, что не лезут в чужие разборки, но и не выглядят совсем уж слабыми.

Он посмотрел на меня.

— Ты чего такой бледный?

— Голова болит.

— Ясно.

Он не стал развивать тему, и за это я был ему почти благодарен.

Я оглядел класс внимательнее. Вот где настоящая свора, – подумал я. Не потому что дети плохие. Просто коллектив в таком возрасте ещё не умеет притворяться. Здесь сразу видно, кто за кем тянется, кто кого побаивается, кто пытается шутить ради статуса, кто напрашивается на внимание учителя, кто уже научился дразнить без причины, а кто терпит и копит. Взрослые потом всё это прикрывают манерами, должностями, деньгами и словами про принципы, а по сути мало что меняется.

Я знал, что когда-то и сам был частью этой среды. Не главным хищником, не жертвой, а чем-то средним. Достаточно умным, чтобы не лезть лишний раз. Достаточно злым, чтобы не дать себя совсем уж затоптать. Достаточно наблюдательным, чтобы запоминать, кто как устроен.

Сейчас всё это виделось особенно ясно.

Звонок прозвенел резко, и класс зашевелился уже по-другому. Те, кто минуту назад орал, начали рассаживаться. Те, кто бегал, притихли. Вошла учительница.

Я её тоже узнал. Не лицом сразу, а ощущением. Потом уже сложились детали: причёска, очки, манера держаться, привычка говорить одновременно строго и устало. Она была именно такой, какой и должна быть учительница начальной школы в маленьком посёлке: человек, который давно привык к детскому шуму, родительским жалобам, тетрадям, проверкам и тому, что вокруг ничего никогда не бывает идеально, но урок всё равно нужно вести.

Она посмотрела на класс, потом на меня, задержалась на полсекунды и сказала:

— Так, дети, сели нормально. Начинаем.

Голос был знакомый до странного. Я не вспоминал его десятилетиями, но, оказывается, память хранила и это.

Первый урок прошёл мимо меня почти целиком. Не потому что я не слышал, а потому что слишком многое происходило одновременно. Я слушал учительницу, механически открывал тетрадь, видел перед собой простейшие задания и при этом всё время ощущал внутренний разрыв. С одной стороны, я действительно понимал происходящее как десятилетний школьник, потому что когда-то уже сидел здесь и решал всё это впервые. С другой — во мне оставалась память человека, который оперировал производственными цепочками в десятках стран, считал в уме масштабы войсковых перевозок, обсуждал с физиками режимы нестабильных ТИ-контуров и принимал решения, от которых зависели не оценки в дневнике, а судьбы миллионов.

На этом фоне пример по математике выглядел почти абсурдно.

Но только почти.

Потому что очень быстро я понял вещь, которую в прошлой жизни упустил бы. Мир не начинался с корпораций, войн и глобальных систем. Он начинался вот с этого. С урока, где дети ещё не знают, кем станут. С посёлка, где никто не представляет, что через несколько десятилетий Земля будет воевать с чужой расой. С мелочей, из которых потом вырастает всё остальное.

Когда учительница вызвала меня к доске, я чуть не ответил слишком быстро. Пришлось вовремя притормозить. Ребёнок, который после странного утреннего состояния внезапно начинает говорить и решать иначе, чем обычно, привлечёт внимание. А внимание мне было сейчас совсем не нужно.

Я встал, дошёл до доски, взял мел и написал ответ так, как это сделал бы хороший, но не слишком выдающийся ученик. Середина. Всё время держаться середины — это правило я знал задолго до того, как научился сознательно им пользоваться.

— Садись, — сказала учительница.

Я кивнул и вернулся на место.

Перемена накрыла класс сразу, как только прозвенел звонок. Дети поднялись, загудели, разом вспомнили все свои срочные дела. Кто-то полез в рюкзак за едой. Кто-то побежал в коридор. Сосед по парте остался сидеть, аккуратно складывая тетради.

— Ты правда больной? — спросил он ещё раз.

— Нет. Уже лучше.

— А то лицо у тебя как у мела.

Я хмыкнул.

— Спасибо.

Он, кажется, даже не понял, что именно смешного сказал.

На следующей перемене вокруг меня снова начала собираться привычная детская жизнь. Подскочил Сашка, сразу с каким-то рассказом, потом кто-то начал спорить из-за ручки, потом двое мальчишек сцепились из-за ерунды, которую через час уже никто бы не вспомнил. Всё это было шумно, глупо и неожиданно живо. Взрослый человек быстро устаёт от такого. Ребёнок варится в этом постоянно и считает нормой.

Я заметил, что меня время от времени рассматривают. Не пристально, а по-детски, коротко. Сегодня я вёл себя не совсем как обычно. Тише, медленнее, без привычной реакции на шутки и тычки. Детский коллектив подобные сдвиги чувствует мгновенно, даже если не умеет формулировать.

Нужно было чуть ожить, иначе начнут копать.

К середине дня мне стало немного легче. Не в смысле, что я принял происходящее. До принятия было очень далеко. Просто психика, видимо, перестала захлёбываться от первого удара и перешла в рабочий режим. Я начал лучше держать лицо, проще отвечать, более естественно двигаться. Даже тело будто немного привыкло к самому факту, что оно снова маленькое.

На большой перемене мы пошли в столовую. Вот там я окончательно убедился, что прошлое не обман. Этот запах, этот шум, подносы, чашки, дешёвая школьная еда, вечная давка, дети, которые умудряются разговаривать, жевать и толкаться одновременно, — всё это невозможно было придумать так точно. Память не работает настолько подробно, если не опирается на реальность.

Я ел медленно и вдруг поймал себя на том, что давно не сидел среди людей без ощущения опасности. В будущем любое скопление значило риск, уязвимость, необходимость контроля. Здесь дети просто ели суп и котлеты, обсуждали учителей, оценки, какие-то свои мелкие дела. Это было так просто, что казалось почти невероятным.

После столовой я вышел в коридор и остановился у окна.

Во дворе была обычная школьная картина: кто-то бегал, кто-то стоял кучками, кто-то уже мёрз и ждал следующего звонка. За забором тянулась обычная поселковая улица. Машины, деревья, крыши домов. Пока что это был просто 2010 год, и человечество жило так, словно впереди у него бесконечный запас времени.

Я смотрел на двор и впервые за всё утро позволил себе сформулировать мысль прямо.

Я действительно вернулся.

Не в абстрактное прошлое, а в свою жизнь. В свою школу. В свой четвёртый класс. В тот мир, который казался давно раздавленным и несуществующим. И если это не сон и не срыв, значит, всё остальное тоже реально. И вторжение. И ТИ. И конец старой линии времени. И всё, что я видел потом.

Мысль была настолько тяжёлой, что я сразу оборвал её. Сейчас не время раскладывать по полочкам будущее. Мне бы до конца дня не выдать себя и не свалиться окончательно.

— Воронцов, ты чего там? — окликнул меня кто-то из класса.

— Ничего, — ответил я и отошёл от окна.

Последние уроки тянулись медленнее. Наверное, потому что первый шок уже начал притупляться, и на его место пришла усталость. Настоящая. Взрослая психика, запертая в детском теле, с самого утра работала на износ. Мне приходилось следить за речью, за скоростью реакции, за взглядом, за тем, чтобы не выдать лишнего знания или непривычной манеры думать. Одновременно приходилось терпеть обычный школьный день, который сам по себе для десятилетнего ребёнка не подарок.

Когда прозвенел последний звонок, я испытал почти физическое облегчение.

Класс мгновенно оживился. Кто-то уже обсуждал, кто пойдёт гулять после уроков, кто с кем будет играть, кто не сделал домашку и как выкручиваться завтра. Сашка тут же подскочил ко мне:

— Ты домой сразу?

— Да.

— Пойдём вместе до поворота.

Я кивнул. Отказывать без причины было бы странно.

Мы вышли из школы всей разношёрстной толпой. Вот тут свора снова проявилась во всей красе. Дети тут же разбились на маленькие стаи. Одни ржали, толкались и бегали. Другие шли медленнее и что-то серьёзно обсуждали. Девочки группировались отдельно, но не полностью — в этом возрасте граница ещё не железная, просто уже заметная. Кто-то пытался завести разговор с теми, кто считался более крутым. Кто-то держался ближе к тем, кто безопаснее. Всё это работало по тем же законам, что и в любом взрослом коллективе, только без галстуков, должностей и притворства.

Я шёл рядом с Сашкой и ещё двумя мальчишками и почти не говорил. Они этого, кажется, уже не замечали. У детей внимание скачет слишком быстро. Достаточно вовремя вставить пару слов, и тебя снова принимают как часть фона.

Дорога обратно заняла те же пятнадцать минут, но ощущалась иначе. Утром я шёл в школу как человек, которого выбросило в невозможную реальность. Теперь я шёл домой как человек, который начал понимать масштаб проблемы.

Это был не сон. Не мираж. Не короткий всплеск умирающего сознания. Я прожил целый школьный день в 2010 году, среди детей, которые ничего не знали о том, во что превратится их мир. Видел родителей. Слышал учителей. Держал в руках мел, тетрадь, школьную ложку в столовой. Слишком много деталей. Слишком много устойчивой реальности.

На перекрёстке Сашка махнул рукой и свернул к своему дому. Остальные тоже разошлись. Я остался один.

И только тогда почувствовал, насколько вымотан. Не телом — хотя и им тоже. Скорее головой. Всё утро и весь день я прожил на внутреннем зажиме. Если бы кто-то в этот момент спросил, чего мне хочется больше всего, я бы, наверное, ответил: тишины. Просто тишины и часа, в который никто ничего не требует.

Глава 5

Домой я вернулся уже выжатым. Не так, как устают после тяжёлой работы, а той тупой внутренней усталостью, когда голова весь день держала слишком много сразу и теперь отказывается нормально соображать. Хотелось просто закрыть за собой дверь, лечь и хотя бы полчаса никого не слышать.

Но дома это, конечно, никого не интересовало.

Мать была на кухне. По звукам — что-то резала и одновременно следила за газовой плитой. Когда я вошёл, она выглянула в коридор.

— Ну что? Живой?

— Да.

— Голова?

— Уже лучше.

Она посмотрела внимательнее, будто пыталась понять, не вру ли я, потом кивнула.

— Раздевайся. Руки мой. Потом сядешь за уроки.

Я молча снял куртку, переобулся и пошёл в ванную. В маленьком доме любое движение кого-то из семьи чувствовалось сразу. Где хлопнула дверца, где скрипнул пол, где зашумела вода, где стукнула ложка о кастрюлю — всё слышно. Никакой отдельной жизни. Всё общее, всё рядом.

Я умылся, посмотрел на себя в зеркало и пошёл в комнату.

Ранец бросил на стул, сам сел за стол и достал тетради. Домашки было немного. Для обычного четвёроклассника — обычный вечерний набор. Для меня — скорее техническая помеха. Но как раз такие вещи и нельзя было игнорировать. Если я начну вести себя странно, родители моментально в это уткнутся. А мне сейчас нужно было одно: чтобы от меня отстали хотя бы на пару часов.

Я открыл дневник и быстро просмотрел, что задано. Математика, русский, что-то прочитать. Всё это я сделал без особого напряжения, но сознательно не слишком быстро. Тут тоже нужен был темп обычного ребёнка, а не человека, который привык за короткое время обрабатывать куда больше информации. Приходилось следить даже за такой мелочью.

Через несколько минут я уже поймал нужный ритм. Решить пример, переписать упражнение, подчеркнуть, где надо, открыть учебник, сделать вид, что думаешь. Всё просто. Механика.

Самым странным было даже не это, а то, насколько легко память подхватывала школьный материал. Будто где-то внутри действительно сохранился тот слой, который когда-то уже всё это проходил. Не в подробностях, конечно, но достаточно, чтобы рука сама знала, как оформлять, а глаза сразу выхватывали, что именно здесь хотят от ученика.

Минут через двадцать я уже почти всё закончил. С чтением возиться не стал — просто открыл нужную страницу, пробежал глазами и закрыл книгу. Потом сел ровно, сложил тетради в стопку и уставился в стену.

Вот теперь можно было думать.

Сначала я попробовал просто восстановить год по памяти. Не весь сразу, а по опорным вещам. Что сейчас вообще происходит в стране, в мире, что будет дальше по месяцам, по годам, на чём можно подняться, где не опоздать, где не сунуться слишком рано. Это оказалось сложнее, чем я надеялся. Крупные вехи помнились хорошо, особенно поздние. А вот ближайшее прошлое и совсем ранние годы вспоминались неровно. Не потому что память подвела, а потому что в моей жизни тогда ещё не происходило ничего настолько важного, чтобы потом удержаться отдельными ярлыками.

Я знал одно: времени у меня много, но на самом деле не так много, как кажется. Детство — не просто пауза. Это период, в котором ты зависим от родителей, от школы, от денег, от возраста, от того, что тебя просто не воспринимают всерьёз. Значит, в ближайшие годы мне нужен не рывок, а задел.

Нужны деньги.

Мысль была настолько очевидной, что я даже усмехнулся. С чего бы ни начиналась новая жизнь, она всегда быстро упирается в одно и то же. Без денег у меня не будет ни свободы, ни времени, ни возможности что-то строить. Значит, нужно думать, как заработать. Не когда-нибудь потом, а как можно раньше.

Но здесь всё сразу упиралось в возраст. Мне десять лет. Я не могу открыть компанию. Не могу пойти и начать покупать нужные активы. Не могу даже нормально распоряжаться собственной жизнью, не говоря уже о чём-то большем. Значит, надо искать то, что можно сделать через семью, через накопление, через информацию, через длинную игру.

Я начал перебирать варианты.

Самое тупое — попытаться сразу рассказывать взрослым, как надо жить и куда вложиться. Это закончится тем, что на меня либо рявкнут, либо решат, что ребёнок насмотрелся телевизора. Значит, прямо сейчас — никакой откровенности.

Второе — ждать слишком долго. Тоже плохо. Если просто сидеть и взрослеть, то потом придётся догонять уже упущенное время.

Значит, нужен промежуточный путь. Пока я ещё ребёнок, собирать информацию, проверять память, смотреть, как устроена моя собственная семья, на что вообще можно опереться. Кто из знакомых родителей что-то умеет, у кого какие связи, кто способен не только разговаривать, но и делать. Через несколько лет это может пригодиться.

Потом я стал вспоминать сам 2010 год. События, новости, вещи, которые тогда казались фоном, а потом оказались важными. Что-то помнилось. Что-то ускользало. Какие-то крупные темы всплывали обрывками, но мне не хватало точности. Я слишком долго жил дальше, чтобы ранние годы лежали в голове идеально. Это раздражало.

В дверь коротко постучали, хотя мать и без того никогда не ждала ответа слишком долго. Она заглянула в комнату.

— Сделал?

— Да.

— Дай посмотрю.

Я молча подвинул тетради. Она подошла, быстро пролистала математику, русский, кивнула и ещё раз пробежала глазами начало упражнения, будто для порядка.

— Молодец, — сказала она. — Сегодня даже быстро. Читать не забыл?

— Нет.

Она посмотрела на меня чуть мягче, чем утром.

— Ну вот и хорошо. Идём ужинать.

Я кивнул. Она вышла, а я ещё секунду сидел, глядя на закрытую дверь.

Странное чувство. С одной стороны, всё это было до боли привычно. С другой — я не помнил, когда в последний раз кто-то вообще проверял, сделал ли я домашку.

На кухне уже стоял ужин. Ничего особенного. Обычная домашняя еда, из той, которую в детстве воспринимаешь как фон, а потом вдруг понимаешь, что именно из таких вещей и состояла нормальная жизнь. Отец уже сидел за столом, уставший и заметно более молчаливый, чем утром. Видимо, работа успела его как следует приземлить.

Я сел на своё место и почти не говорил. Родители, кажется, быстро приняли это за остатки утреннего недомогания. Мать пару раз спросила, как школа, я ответил коротко, что нормально. Отец на это только хмыкнул и ел дальше.

Они говорили в основном между собой. О деньгах, о каких-то бытовых мелочах, о том, что надо купить, что опять где-то что-то дорожает, у кого что сломалось, кто кому обещал помочь. Очень обычный разговор обычной семьи, в которой никто не живёт в достатке, но и на жалость к себе времени нет. Всё крутится вокруг простых вещей: работа, дом, еда, расходы, школа, кто куда пойдёт в выходные, что нужно сделать по хозяйству.

Именно за такими разговорами лучше всего было видно, как они живут. Не бедствуют, но постоянно считают. Не голодают, но ни о какой лёгкости речи нет. Любая покупка — это уже отдельная мысль. Любая лишняя трата — причина вернуться к разговору ещё пару раз. В детстве я воспринимал это как неприятный фон. Сейчас видел в этом просто систему ограничений, внутри которой люди пытаются жить нормально.

После ужина мать начала убирать со стола. Я предложил помочь скорее по инерции взрослого человека, чем по расчёту, и тут же понял, что зря. Она посмотрела с лёгким удивлением.

— Сама справлюсь, — поправилась она. — Иди.

Я встал и ушёл к себе.

Вот теперь начиналась настоящая часть вечера.

Я снова сел за стол, потом сразу пересел на кровать, потому что стол уже ассоциировался с уроками и мешал думать. Руки сами легли на колени. Я уставился в стену и попытался собрать хотя бы ближайшее окружение того времени.

Кто был тогда рядом? Не формально, а по-настоящему. Двор, одноклассники. Пара соседских пацанов постарше. Кто-то из родственников, которые приходили часто. Люди, которых в тот момент я ещё не оценивал как полезных или опасных, но теперь мог смотреть иначе.

Сначала вспоминалось плохо. Потом лучше.

Вот этот вечно лез в чужие дела. Этот врал и выкручивался. Этот, наоборот, рос спокойным и, кажется, потом уехал учиться. Этот был придурком, но с руками. У того отец работал там-то. У этого был старший брат. У того семья держалась крепче, чем казалось со стороны. А этот потом исчез с горизонта совсем.

Я быстро понял одну простую вещь: даже здесь, на этом уровне, нельзя мыслить абстрактно. Будущее строится не из общих слов, а из людей. Из тех, кто окажется рядом в нужный момент, кто что умеет, кто чего стоит, кого можно подтянуть, а кого нужно держать подальше. И начинать придётся с малого. С двора. С школы. С поселка. С тех, кого я знаю хотя бы по именам.

Потом мысли снова свернули к деньгам. Это было неизбежно. Если думать практически, то самый первый реальный рычаг — именно деньги. Не большие, не сразу, но хоть какие-то свои. Я начал перебирать в уме всё, что вообще возможно для ребёнка моего возраста. Мелкий заработок? Смешно. Копить подаренные деньги? Слишком медленно. Подтолкнуть родителей к какой-то покупке, которая потом окупится? Уже интереснее, но тут нужна точность, а у меня пока нет полной картины. Значит, сначала — память. Нужно восстановить как можно больше ближайших событий, хотя бы бытового и финансового плана. Что когда происходило, что росло в цене, где потом появлялись возможности, какие вещи в те годы можно было купить почти случайно, а потом они становились ценными.

На этом месте я понял, что уже несколько минут думаю по кругу.

Голова начала вязнуть. Не фигурально, а буквально. Мысли ещё шли, но уже хуже цеплялись друг за друга. Взгляд расплывался. Возникло то тупое сопротивление организма, которое невозможно переорать силой воли, когда тело решает, что с него хватит.

Сначала меня это просто злило. Я попытался встать, пройтись по комнате, снова сесть. Не помогло. Сон накатывал быстро и грубо, как это бывает только в детстве, когда организм выключается почти по кнопке. Меня вдруг резко раздражило собственное состояние. Это слабое тело, эта дурацкая сонливость, эта невозможность просто сидеть и думать столько, сколько нужно. Во взрослом возрасте я мог сутками держаться на задаче, если того требовало дело. Здесь же меня просто ломало в сон, и с этим ничего нельзя было сделать.

Я сжал зубы, попробовал ещё раз мысленно вернуться к списку людей, к тому, что нужно вспомнить завтра, к тому, как вообще вести себя в ближайшие дни. Не получилось. Голова уже не тянула.

Из кухни мать крикнула, чтобы я не засиживался и ложился спать. Я даже не ответил сразу. Просто сидел и чувствовал, как усталость прижимает сверху всё сильнее.

Потом всё-таки поднялся, медленно разделся и лёг.

Постель была тёплой, знакомой и слишком маленькой. Я повернулся на спину и посмотрел в потолок.

Планов было много. Мыслей тоже. Но на сегодня хватит. Если я продолжу насиловать голову, завтра буду похож не на странного мальчишку, а на полноценного идиота.

Я закрыл глаза, всё ещё раздражённый этим телом, этим возрастом и необходимостью подчиняться таким простым вещам, как усталость и сон.

Но уже через минуту понял, что спорить бесполезно.

Сон забрал меня быстро. Почти грубо. Как будто напомнил, что теперь у меня снова десять лет, и это придётся учитывать во всём, нравится мне это или нет.

Глава 6

На следующее утро меня разбудили снова рано, но уже без вчерашнего ощущения, будто меня вывернули наизнанку и бросили в чужую жизнь. Шок никуда не делся, просто отступил глубже. Теперь он сидел не в каждом движении, а где-то внутри, тяжёлым фоном, с которым предстояло жить.

Мать, как и вчера, позвала меня из кухни. Голос был всё тот же, привычный, домашний. Я открыл глаза, несколько секунд полежал, глядя в потолок, и только потом сел. Тело всё ещё раздражало. Оно было слабым, слишком маленьким и слишком требовательным к таким вещам, на которые взрослый человек обычно не обращает внимания. Но хотя бы уже не казалось полностью чужим.

Я встал, умылся, оделся и вышел к столу. Утро дома выглядело почти так же, как накануне. Мать собирала завтрак, отец торопился на работу и был немногословен. Я тоже не стремился разговаривать. Теперь это выглядело естественнее: вчерашнее недомогание стало удобной ширмой, под которой можно было пережить первые дни без лишних вопросов.

Пока ел, я исподтишка смотрел на родителей уже не как человек, которого оглушило невозможное, а как тот, кто пытается понять, с чем именно ему теперь жить. Мать — собранная, быстрая, постоянно в движении. Всё на ней держится не потому, что она командует, а потому, что без неё быт просто рассыпался бы. Отец — грубее, тише, упрямее, с постоянной усталостью в лице ещё до работы и без привычки жаловаться. Не бедные в том смысле, что нечего есть, а бедные в нормальном русском смысле: живут, тянут, считают, откладывают, чинят, терпят.

Я вдруг очень ясно понял, что в этом возрасте моя семья — это не стартовая площадка, а система ограничений. Небогатая, живая, настоящая, но всё равно ограничений. Значит, все планы придётся строить не вокруг красивых идей, а вокруг реального быта: сколько у нас денег, что родители могут себе позволить, в чём они вообще готовы меня слушать, а в чём сразу отмахнутся.

Эти мысли оказались полезнее любых утренних эмоций.

Когда я подошёл к школе, двор уже гудел. Детский шум со стороны всегда кажется бессмысленным, но внутри него есть свой порядок. Я остановился на секунду у ворот и машинально выцепил знакомые лица.

Вот Сашка, всё такой же дёрганый. Вот девчонки, которые всегда держатся тройкой. Вот пара тихих ребят, про которых никто толком не помнит, пока не надо с кем-то посадить за одну парту. И вот те двое.

Я узнал их почти сразу, хотя в прежней жизни вспоминал о них редко и обычно уже задним числом. Данил и Егор. На фоне остальной школьной возни они выделялись даже не силой и не тем, что уже с младших классов занимались боксом. В них было другое. Какая-то ранняя, ещё грубая, но уже понятная правильность. Дворовая, не книжная. Из тех, кто может первым полезть в драку, если считает её честной, и тем же вечером донести чужой бабке сумки до подъезда, потому что так надо.

Они оба были из очень бедных семей. Не из тех, где просто “денег немного”, а из тех, где ребёнок с детства понимает цену еде, вещам и уважению. Такие мальчишки быстро взрослеют в одном смысле и долго остаются детьми в другом. Они рано учатся не бояться боли, не ныть, не жаловаться, быстро определять, кто перед ними. И почти всегда живут по своим, дворовым правилам, где много грубости, но при этом есть ясные границы: на девчонку руку не поднимут, старухе помогут, с пацанами разберутся сами, а если кто-то совсем борзеет — получит в лицо без долгих разговоров.

Я смотрел на них и вспоминал дальше.

Данил не доживёт даже до выпускного. Где-то в девятом классе подсядет на дрянь, причём быстро и глупо, без красивых падений, и сдохнет в подворотне, как будто его просто выключат из мира. Через год прирежут Егора. Кажется, из-за какой-то ерунды, которая потом в разговорах разрастётся до “серьёзных дел”, но по сути всё равно останется тем, чем и была: тупой смертью на грязной земле.

Я стоял и смотрел на них как на живых. Не как на будущих мертвецов, а именно как на живых пацанов, которым сейчас лет по десять и которым до всего этого ещё очень далеко.

И тут же упёрся в неприятную мысль.

Стоит ли вообще лезть?

В прошлый раз я с ними почти не общался. Знал, конечно. Пересекался. Но именно что по касательной. Если сейчас начну с ними сходиться, это уже изменит линию. Может, к лучшему. Может, нет. Может, спасу обоих. А может, наоборот, столкну с чем-то другим и всё испорчу раньше. Будущее — не доска, по которой можно спокойно двигать фигуры, особенно когда не видишь всей позиции.

С другой стороны, сидеть и смотреть, как двое нормальных пацанов через несколько лет сгниют каждый по-своему, тоже так себе вариант.

Я не любил такие вопросы. Взрослая жизнь приучила меня, что бездействие — это тоже решение, просто обычно более трусливое. Но здесь я был вынужден признать, что пока не готов лезть резко. Сначала посмотреть. Понять, какие они сейчас. Насколько вообще можно подойти ближе, не сломав всё сразу.

Попытаться сдружиться стоило. Не сегодня, не топорно, но стоило.

Данил в этот момент как раз что-то говорил Егору, и тот усмехался своим привычным коротким способом, когда вроде бы смеётся, но лицо при этом почти не меняется. Я вспомнил и это. Егор даже в детстве уже выглядел собраннее, чем остальные. Данил был горячее.

Я отвёл взгляд и пошёл ко входу.

В раздевалке всё было как обычно: толкотня, чужие рукава, чьи-то ботинки не на месте, крики, возня, тётка, которая гоняла слишком резвых. Я снял куртку и поднялся в класс, уже понимая, что второй день будет другим. Вчера я просто выживал внутри новой реальности. Сегодня начал смотреть по сторонам.

На уроках было легче. Не в том смысле, что интересно, а в том, что мозг уже не тратил половину сил на одно только удержание лица. Я мог сидеть, слушать, отвечать ровно настолько, насколько нужно, и параллельно наблюдать. Кто как реагирует на учителей. Кто тянется к кому. Кто пытается верховодить. Кто предпочитает держаться в стороне. Детский коллектив за годы не изменился. Просто теперь я видел его гораздо яснее.

Одноклассники разбивались на маленькие группы, и почти все эти связи были понятны. Не дружба в полном смысле, а ранние союзы по привычке, пользе, удобству, страху и общей энергии. Кто-то тянулся к шумным, чтобы самому не быть мишенью. Кто-то держался рядом с теми, кто точно не предаст на ближайшей перемене. Кто-то уже учился нравиться взрослым. Кто-то, наоборот, с ранних лет жил в лёгком конфликте со всей системой, хотя пока это выражалось только в кривой ухмылке и вечном нежелании сидеть смирно.

Данил с Егором в классе тоже не растворялись. Они не были главными, но место своё уже чувствовали. Не подлизы, не клоуны, не задиры ради удовольствия. Если лезли, то по делу. Если отвечали, то прямо. И с ними уже старались не шутить лишнего, если не были уверены, что потянут.

На большой перемене я специально не подходил. Просто смотрел со стороны. Данил что-то жевал на ходу, Егор стоял рядом и слушал ещё одного пацана из параллели. Потом мимо прошла девчонка с тяжёлым пакетом из столовой, у неё зацепилась ручка, и пакет перекосило. Данил без всяких разговоров перехватил его, донёс до лестницы, отдал и даже не попытался строить из себя героя. Я заметил это машинально и только потом усмехнулся. Да, всё верно. Именно такие.

Мне стало даже немного легче от того, что память не наврала. Они действительно были нормальными. Грубыми, дворовыми, не слишком удобными для учителей, но нормальными. Таких потом особенно жалко, когда жизнь перемалывает их в мусор не из-за того, что они изначально гниль, а потому что вовремя не нашлось никого и ничего, что вытянуло бы в другую сторону.

На одном из уроков я поймал себя на том, что уже не думаю о них как о чужих людях из прошлого. Я думаю о них как о задаче. И это мне не понравилось. Люди — не задача. По крайней мере, не должны ею становиться слишком быстро. Если я начну смотреть на всех только как на будущие активы, риски и развилки, то очень скоро перестану отличаться от той версии себя, которая умела считать слишком холодно.

Пришлось мысленно поставить себе ограничение: пока только наблюдать.

После школы я не пошёл сразу домой. Не специально, просто шаг замедлился сам, и я позволил себе немного отстать от основной толпы. Данил с Егором шли впереди, о чём-то переговариваясь, иногда толкая друг друга плечами. Вели себя как обычно. Не как будущие покойники, о которых знаю только я, а как живые пацаны, у которых есть сегодняшний день, завтрашняя тренировка и свои мелкие разборки.

Это тоже сбивало. Когда знаешь чужой конец, очень легко начать видеть человека уже завершённым. А он пока не завершён. Он пока просто живёт.

Я свернул домой позже них и всю дорогу думал об одном и том же. Если и влезать в их судьбу, то не потому, что мне хочется поиграть в спасителя. И не потому, что жалко. Жалость — плохой инструмент. Влезать можно будет только тогда, когда я пойму, что именно делаю и зачем. Иначе наворочу больше, чем исправлю.

Дома всё шло привычно. Мать спросила, как день. Я ответил, что нормально. Она, кажется, уже окончательно успокоилась насчёт моей странности и вернула меня в категорию обычного ребёнка, у которого вчера просто болела голова. Это было хорошо. Чем меньше внимания сейчас, тем лучше.

После обеда я сел в комнате и снова попытался привести мысли в порядок.

Теперь круг вопросов стал шире. Деньги — да. Семья — да. Но кроме этого есть ещё люди. Не вообще люди, а конкретные. Те, кто появится рядом раньше других. Те, кого можно будет удержать от плохих решений, если начать вовремя. Те, с кем потом можно иметь дело. Или, наоборот, те, от кого лучше сразу держаться подальше.

Я стал вспоминать дальше. Не только одноклассников, но и двор, и старших, и соседей. Кто был опасным ещё тогда, просто это не выглядело так явно. Кто тянул вниз всех вокруг. Кто первым начинал тянуть в пьянку, в дурь, в мелкую грязь. Какие компании считались крутыми только потому, что дети ещё не понимали, какой это на самом деле мусор.

На этом фоне Данил с Егором выглядели ещё лучше.

Правильные — это, конечно, громко сказано. Они были не ангелы. Оба вполне могли врезать, если считали нужным. Оба жили скорее по дворовой справедливости, чем по школьным правилам. Но в их возрасте это было даже плюсом. Значит, внутри есть стержень. А стержень уже можно направить. Если, конечно, не опоздать.

Я подумал, что сближение лучше начинать не словами, а присутствием. Не подлизываться, не изображать неожиданную дружбу, а просто постепенно входить в круг общения. Этого, возможно, уже хватит, чтобы потом в какой-то момент сработать точечно. Один совет. Один разговор. Одна вовремя подкинутая альтернатива. Иногда у человека вся жизнь уходит вбок из-за мелочи.

Эта мысль была неприятно обнадёживающей, а я давно отвык доверять надежде.

Вечером я снова сел за уроки, сделал их быстро и без особого труда. Мать зашла, проверила, как и вчера, сказала, что я молодец, и ушла. Я поужинал почти молча, вернулся в комнату и снова уставился в стену.

Теперь я думал уже не о событиях вообще, а о ближайших шагах.

Первое — не высовываться.

Второе — восстанавливать память по годам. Без этого нельзя ни к деньгам подступиться, ни к людям.

Третье — наблюдать за семьёй и понять, на что реально можно влиять в ближайшее время.

Четвёртое — постепенно входить в нужные круги, не ломая ничего слишком резко.

Данил и Егор в этот список уже вошли. Пока без действий. Но вошли.

На этом месте я снова почувствовал, как начинает вязнуть голова. Сон в этом возрасте приходил грубо и вовремя не спрашивал. Меня это злило всё так же сильно, как вчера. Хотелось сидеть ещё, думать, строить, перебирать варианты. Вместо этого тело просто говорило: хватит.

Я пару минут упрямо сопротивлялся, потом всё-таки встал и начал собираться ко сну.

Перед тем как лечь, я ещё раз подумал о тех двоих. О том, что в прошлой жизни почти не общался с ними и никак не влиял. О том, что теперь у меня есть знание, которого у них нет. О том, что само это знание уже толкает к действию, даже если разум пока требует не спешить.

Время действительно покажет, стоит ли менять их судьбу настолько резко.

Но попробовать, скорее всего, всё-таки придётся.

Я лёг, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон, всё ещё с раздражением думая о том, что в десять лет даже собственную усталость приходится принимать как неизбежное условие игры.

Глава 7

В субботу я собирался поспать подольше. Не потому что выспался, а потому что за последние дни в голове накопилось слишком много всего, и хотя бы утро без школы казалось чем-то полезным. Но мать разбудила меня рано и таким тоном, что я сначала даже не понял, что происходит.

— Дима, вставай. Поехали компьютер покупать.

Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел на неё, пока смысл сказанного не дошёл до конца.

Компьютер.

Потом память щёлкнула сразу и резко. Я даже сел на кровати быстрее, чем успел подумать.

Точно. Этот день.

Тогда в прошлый раз родители купили какое-то убогое бэушное барахло в одном полумёртвом магазине. Компьютер потом вис, глючил, еле дышал, а через какое-то время окончательно показал, что собран из чего попало. И сотрудники интернет компании, которые в понедельник должны были проводить интернет по улице, возились у нас полдня, всё делали через одно место, а потом сеть ещё долго работала с перебоями.

Я окончательно проснулся.

— Сейчас? — спросил я.

— А когда ещё? — удивилась мать. — Давай вставай быстрее. В понедельник приедут интернетовщики, а компьютера нет.

Я уже натягивал штаны.

— А куда поедем?

— Туда, где договорились.

Вот тут меня пробрало окончательно.

То есть в тот самый задрипанный магазин, где родителям в прошлый раз впарили этот кусок железа. Я встал и начал одеваться быстрее.

В нашей жизни тогда компьютер был не просто игрушкой. Это было большое событие. Почти как покупка серьёзной техники для дома. В посёлке нормальных магазинов электроники не было, а ближайший более-менее приличный город — Семикаракорск. Сначала ехать по дороге, потом через реку на пароме. В детстве одно это уже казалось чуть ли не приключением. Я хорошо помнил, как тогда сам факт поездки воспринимался почти как праздник, а не как необходимость.

Теперь всё выглядело иначе. Праздника я не чувствовал. Зато очень хорошо помнил, чем эта экономия закончится.

За завтраком я решил не тянуть.

— Надо не туда ехать, — сказал я. — Надо в нормальный магазин.

Отец даже не сразу понял, о чём речь.

— Куда?

— В большой магазин электроники. Не в этот.

Мать вздохнула ещё до того, как я договорил.

— Дима, уже договорились. Нам должны компьютер привезти.

— Там плохой магазин.

— Откуда ты знаешь? — спросил отец.

— Просто знаю. Надо ехать в нормальный.

— Ага, — сказал он. — И ты нам сейчас расскажешь, где у нас нормальный магазин?

Я пожал плечами.

— В Семикаракорске.

Мать с отцом переглянулись. В этом взгляде было всё: и усталость, и готовность отмахнуться, и то обычное взрослое отношение к детским заявлениям, когда ребёнок вроде бы говорит уверенно, но это ещё не повод менять планы.

— Во-первых, — сказал отец, — туда ехать дольше. Во-вторых, там дороже. В-третьих, уже договорились. Нам привезут, покажут, и всё.

Я посмотрел на него.

— А если там плохой компьютер?

— Ты в них что-то понимаешь?

Вот тут я едва не ответил слишком резко, но вовремя сдержался.

— Понимаю, — сказал я как можно ровнее.

Отец хмыкнул.

— Ну да. Конечно.

Мать решила сгладить.

— Дим, если будет совсем ерунда, не возьмём. Посмотрим сначала.

Это уже было лучше, чем ничего. Я кивнул, хотя понимал, что на деле они почти наверняка готовы купить первое, что им уверенно сунут в руки. Не потому что глупые. Просто взрослые в таких покупках часто цепляются за самое удобное решение: раз уж доехали, раз уж договорились, раз уж человек привёз, значит, надо брать и не мучиться.

Через полчаса мы уже ехали.

Дорогу я тоже помнил, но теперь она воспринималась совсем иначе. В детстве поездка за пределы посёлка действительно казалась чем-то большим. Дорога, паром, другой город, чужие магазины, ощущение, что выехал в какую-то серьёзную взрослую жизнь. Сейчас я просто сидел на заднем сиденье нашего тарахтящего жигуля, вроде бы четвёрки и смотрел в окно, стараясь успокоиться.

Меня раздражало не то, что родители не хотят ехать дальше. Меня раздражало, насколько легко их можно было обмануть. Достаточно уверенного мужика, пары громких слов про «новый компьютер» и каких-нибудь завышенных характеристик, чтобы они начали сомневаться в собственных глазах. А я слишком хорошо помнил того продавца. Неприятный, скользкий, из тех, кто сразу чувствует, где перед ним люди, которые не очень разбираются и не любят спорить.

Когда мы подъехали к магазину, всё внутри у меня только подтвердилось. Тот же унылый фасад, тот же полузакрытый вид, будто место держится не на торговле, а на том, что его ещё не успели окончательно забыть. Внутри пахло пылью, дешёвым пластиком и чем-то затхлым. На полках стояло вперемешку всё подряд: мышки, колонки, диски, какие-то коробки, провода, клавиатуры. Нормальным магазином это назвать было трудно.

За прилавком стоял тот самый мужик. Возраст уже тогда было не очень понятно как определить: то ли сорок с лишним, то ли просто плохо сохранился. Лицо неприятное, улыбка скользкая, взгляд быстрый. Он сразу оживился, когда увидел родителей.

— А, приехали. Отлично, отлично. Всё уже подготовил.

Я смотрел на него молча.

Он заметил мой взгляд почти сразу.

— Чего малой такой злой? — спросил он с усмешкой.

Я ничего не ответил. Просто продолжал смотреть. Не детским взглядом, конечно. Скорее тем, который у меня сейчас и получался сам собой, когда я видел перед собой человека, которого хотелось заранее взять за горло.

Мать легонько подтолкнула меня в плечо.

— Дима.

Продавец уже полез куда-то под стол и через минуту вытащил большую картонную коробку. Внутри, как и в прошлый раз, был весь комплект: системник, монитор, клавиатура, мышка, провода. Он поставил коробку на стол с таким видом, будто сейчас покажет нам нечто серьёзное.

— Компьютер новый, хороший, — начал он. — Для дома вообще отлично. И интернет будет тянуть, и фильмы, и игры простые. Тут всё, как надо.

Потом принялся перечислять характеристики. И врал он, как я и помнил, уверенно и не морщась. Где-то завысил память, где-то процессор, где-то вообще сформулировал так, чтобы звучало солидно, но без конкретики. Родители слушали нормально, без восторга, но и без особых вопросов.

Я не стал ждать.

— Сначала проверить надо, — сказал я.

Он посмотрел на меня с лёгкой усталой улыбкой, которой обычно одаривают чужих детей.

— Так всё проверено уже.

— Я хочу сам посмотреть.

— Да всё там нормально, — сказал он и повернулся уже к отцу. — Малой у вас деловой.

Родители улыбнулись вполсилы, скорее из вежливости. Я почувствовал, что если сейчас не упрусь, то через пять минут этот хлам уже будут оформлять.

— Надо включить, — сказал я. — Перед покупкой.

Продавец снова попробовал отшутиться.

— Ты ещё разбирать его будешь?

— Если надо, буду.

Он хмыкнул, а потом снова поймал мой взгляд. Я сам не заметил, насколько сильно сжал челюсть. Наверное, со стороны это выглядело странно для десятилетнего пацана. Но в тот момент меня уже почти не волновало, как это смотрится. Он смотрел на меня, и я смотрел на него так, как будто обещал неприятности. Родители что-то ему говорили.

Я тихо, почти не двигая губами, под шумок сказал:

— Я тебе глотку выгрызу, сука.

Сказал я это настолько тихо, что родители не услышали. Он услышал. И по лицу у него это было видно сразу. Не потому что испугался всерьёз, а потому что от ребёнка таких интонаций не ждут. На секунду его улыбка сползла.

Он сглотнул и нервно усмехнулся.

— Ну... давайте проверим, — сказал он уже другим тоном. — Раз уж молодой человек настаивает.

Отец пожал плечами.

— Ну давай, раз сам предлагаешь.

Продавец возиться не хотел и потому начал халтурить даже в демонстрации. Он просто отключил свой системник от стоявшего на столе монитора и воткнул туда тот, что был в коробке. Всё сделал быстро, с видом человека, который и так знает, что сейчас будет. Компьютер загрузился. Windows XP. Уже хотя бы не девяносто восьмая, и на том спасибо. Но я сразу отметил это про себя: если бы родители ехали в нормальный магазин, шанс взять машину с Windows 7 уже был бы вполне реальным, она к тому времени давно вышла.

Продавец сел, поводил мышкой и начал показывать то, что обычно показывают людям, которых считают простыми.

— Вот, всё работает. Игры есть. Шахматы есть. Карты есть. Для ребёнка вообще нормально. Интернет будет, музыка будет.

Он кликал по экрану именно так, как кликал бы человек, который хочет быстрее утомить покупателя бессмысленной демонстрацией и довести до фразы «ладно, берём».

Меня от этого почти затрясло.

Я шагнул ближе, оттолкнул его руку от клавиатуры и подтянул её к себе. За спиной сразу стало тихо. Родители смотрели с недоумением, продавец — уже с явным раздражением.

— Дима, — начала мать.

Но я её перебил.

— Сейчас.

Я открыл системные сведения и начал читать вслух. Медленно, чтобы услышали все.

— Вот процессор. Вот память. Вот диск. Вот система.

Родители сначала не очень понимали, на что смотреть, но главное до них дошло: то, что я зачитывал, не совпадало с тем, что минуту назад бодро рассказывал продавец.

— Подождите, — сказал отец. — Ты же другое говорил.

Мужик сразу заёрзал.

— Там может просто отображаться не так, это не главное...

— Главное, — сказал я.

Потом открыл консоль и начал вбивать самые простые команды, которые на таком железе уже давали понять общее состояние. Для их уровня и этого хватало. Машина заметно тупила. Команды вводились с задержкой, окна открывались с неприятной вялостью, сам интерфейс уже начинал подвисать от элементарной нагрузки. Даже буквы появлялись не сразу.

Я специально не спешил. Пусть все увидят.

Продавец попытался вставить что-то вроде «он просто давно не включался», но это прозвучало уже без уверенности. Компьютер тупил слишком наглядно.

Я оттолкнул клавиатуру и обернулся к родителям.

— В интернете будет так же, — сказал я. — Браузер откроешь — и он уже зависать будет. Видео нормально не посмотришь. Этот хлам собран из того, что у него валялось. Полгода поработает, потом начнёт сыпаться ещё сильнее.

Мужик сразу вскинулся.

— Ты что несёшь вообще?

Я посмотрел на него.

— Правду.

Он открыл рот, явно собираясь перейти на более жёсткий тон, но я не дал.

— За эти деньги в нормальном магазине можно взять лучше, — сказал я уже родителям. — Нормальный компьютер. Чтобы он ещё несколько лет работал, а не вот это.

Отец нахмурился. Вот это был уже хороший знак. Пока ему что-то просто продавали, он терпел. Но когда стало видно, что его пытаются держать за дурака, включилось совсем другое.

— Так, подожди, — сказал он продавцу. — Ты же нам другое рассказывал.

Тот сразу начал юлить.

— Да какая разница, там по факту всё работает. Для дома этого достаточно. Ребёнку вон вообще за глаза.

— Мне не за глаза, — сказал я.

— А тебя не спрашивали, — резко бросил он.

Это была ошибка.

Отец медленно повернул голову к нему.

— Вот это ты зря.

На несколько секунд в магазине стало совсем тихо. Даже мать замолчала.

Продавец попытался откатить назад.

— Да я в смысле, что ребёнок просто переживает...

— Мы это брать не будем, — сказал отец.

Мать кивнула почти сразу. Её тоже уже задело не столько железо, сколько сам тон и то, как нас пытались обвести.

Продавец попробовал ещё раз.

— Да вы поймите, сейчас везде цены поднялись, за такую сумму лучше не найдёте...

— Найдём, — сказал я.

Отец бросил на меня короткий взгляд, но уже не такой, как утром. Теперь там было что-то вроде осторожного интереса, смешанного с раздражением. Он явно не понимал, откуда я вообще это знаю, но видел одно: я оказался прав.

Мы вышли из магазина без компьютера.

На улице мать первой нарушила молчание.

— Дим, ты откуда вообще в этом разбираешься?

Я заранее знал, что такой вопрос будет.

— Да просто знаю, — сказал я. — Это же видно.

— Что тебе там видно? — буркнул отец, но уже без прежней уверенности.

— Он врал.

— Это понятно, что врал, — сказала мать. — Но ты-то откуда знаешь, куда смотреть?

Я пожал плечами.

— Читал. В школе же библиотека есть. Нашел книгу по информатике.

Это было слабое объяснение, но пока хватило. Родители ещё переваривали сам факт, что их чуть не развели на деньги, и потому не стали копать глубже.

Несколько минут мы шли молча. Потом я сказал:

— Надо в Семикаракорск.

Отец вздохнул.

— Опять ты за своё.

— А куда ещё? Здесь вы опять найдёте такого же.

Мать посмотрела на него.

— Может, правда съездим?

Он не ответил сразу. Было видно, что ему не нравится сама идея делать лишний крюк, тратить больше времени, ехать дальше, ещё и с паромом. Но и вернуться домой с пустыми руками после такого тоже глупо. Тем более ребёнок — то есть я — только что наглядно показал, что продавец пытался втюхать нам мусор.

— Ладно, — сказал он наконец. — Поехали.

Вот тут я впервые за этот день почувствовал не раздражение, а настоящее удовлетворение. Комп нужен ну просто позарез. Большая часть моих планов без него вообще не воплотится.

В детстве эта поездка в более крупный город казалась приключением. Теперь я смотрел на неё проще. Но всё равно, когда мы выехали на дорогу, а потом добрались до парома, внутри что-то отозвалось. Не радостью даже, а каким-то старым ощущением пространства, которое в маленьком посёлке всегда было особенным. Стоило выехать чуть дальше привычного маршрута, и уже казалось, будто попал в совсем другой мир.

На пароме я стоял рядом с перилами и смотрел на воду. Родители о чём-то тихо переговаривались за спиной. Мать всё ещё переживала, что нас чуть не обманули. Отец был мрачнее обычного, что означало одно: зол и на продавца, и на себя, что вообще чуть не купил эту дрянь.

Хорошее состояние. Полезное.

В Семикаракорске магазин, конечно, не выглядел столичным чудом техники, но по сравнению с той дырой был уже почти цивилизацией. Светло, чисто, коробки нормальные, витрины не из случайного хлама, продавцы хотя бы внешне похожи на людей, которые знают, чем торгуют.

Я старался не лезть сразу вперёд. Слишком резкий контраст с обычным ребёнком уже и так был заметен. Но когда консультант начал объяснять варианты, я внимательно слушал и быстро понял, что здесь хотя бы говорят по существу.

Для нашей семьи потолок бюджета всё равно был понятен. Ни о какой дорогой машине речи не шло. Нужен был домашний компьютер, чтобы тянул интернет, фильмы, обычные программы и прожил не полгода, а нормально. Очень желательно — новый, а не собранный на коленке. И без совсем уж откровенного мусора внутри.

Когда продавец начал перечислять конфигурации, я слушал уже без прежней злости. Здесь не врали внаглую, просто предлагали варианты. Самые дешёвые были всё равно слабоваты, но даже они выглядели честнее того, что нам пытались сунуть в посёлке. Я несколько раз осторожно вставил вопросы — про память, про диск, про систему, про то, можно ли поставить что-то свежее, а не старую XP. Продавец посмотрел на меня с лёгким удивлением, но без раздражения.

— Windows 7 можно, — сказал он. — Но смотря на какую конфигурацию.

Я кивнул. Значит, всё нормально. Не с потолка придумал.

В итоге мы провозились там долго. Родители считали деньги, задавали свои вопросы, прикидывали, можно ли доплатить немного больше, чтобы потом не пожалеть. Я старался держаться в рамках ребёнка, который просто неожиданно в теме, а не человека, который привык решать совсем другие задачи. Это было не так легко, как хотелось бы.

Но главное мы сделали: не купили мусор.

Когда уже ехали обратно, коробка стояла в багажнике, а у меня впервые за последние дни появилось ощущение, что я не просто выживаю в этом прошлом, а действительно начинаю на что-то влиять. Пока на уровне одной покупки. Пока в пределах семьи. Пока без больших выводов. Но это уже было реальное изменение.

Глава 8

Домой мы вернулись уже под вечер. Ехали молча дольше, чем обычно. Мать устала, отец тоже, а я просто сидел сзади и смотрел в окно, время от времени бросая взгляд на коробки в багажнике. Наши верные «Жигули» четвёртой модели гудели так, будто везли не компьютер, а половину научного центра. В детстве эта машина казалась нормальной. Теперь я сидел в ней и думал, что удивительно, как она вообще ещё жива.

Компьютер был нужен позарез. Не потому что мне внезапно захотелось детского счастья и игр на новом железе. Без него я очень быстро упрусь в потолок. Нормальный доступ к информации, возможность искать, читать, проверять, копить данные, потом выходить в сеть — без этого слишком многие планы даже начать не получится. Так что сегодняшний выезд был не про каприз и не про игрушку. Это был вопрос времени. Моего времени.

Когда подъехали к дому, отец заглушил двигатель, вышел, открыл багажник и какое-то время молча смотрел на коробки, будто всё ещё мысленно возвращался к тому продавцу.

Я тоже об этом подумал. Вообще удивительно, как он его там на месте не размазал. У отца на такое вполне хватило бы и характера, и опыта. Он ведь в девяностом ушёл служить ещё в советскую армию, а вернулся уже фактически в другую страну. Служил где-то в Германии, в штурмовой разведке или как у них это тогда называлось — не обычная срочка, а та самая редкая категория, куда попадали единицы. Он сам про это много не говорил, но я и в детстве помнил, и потом уже знал, что из всей массы служивших там таких было совсем немного. На фоне этого особенно смешно смотрелся сегодняшний торгаш, который сначала бодро врал, а потом резко вспомнил, что товар вообще-то можно и проверить.

Отец вытащил коробки и понёс их в дом.

— Иди сюда, информатик, — сказал он через плечо. — Подключать будем.

Я усмехнулся и пошёл следом.

Компьютер решили ставить в родительской комнате. Там было больше места, да и розетка стояла удобнее. Комната сама по себе выглядела как и положено родительской комнате в небольшом доме: кровать, шкаф, телевизор, сервант, ковёр на стене, немного тесно, но всё на своих местах. Отец поставил коробку на пол и начал распаковывать.

— Куда его? — спросил он.

— Системник вниз, под стол, — сказал я. — Только не вплотную к стене.

Он покосился на меня, но спорить не стал.

Пока он доставал монитор, клавиатуру и провода, я быстро дотянул переноску, развернул её как надо и начал собирать всё вместе. С его стороны это, наверное, выглядело даже забавно: десятилетний пацан с очень деловым лицом тасует провода и командует, куда что ставить. С моей стороны выглядело ещё лучше: даже этот системник, который по нынешним меркам был обычной серой коробкой, казался в руках здоровенной тяжёлой бандурой. Чёртово мелкое тело. Взрослый я бы просто взял его одной рукой и сунул под стол без лишних мыслей. Сейчас приходилось нормально так напрягаться.

— Осторожнее, — сказала мать от двери. — Уронишь ещё.

— Не уроню, — ответил я.

Отец подал мне кабель.

— Этот куда?

— В монитор.

— А этот?

— В системник.

— А это зачем?

— Клавиатура.

— Логично, — хмыкнул он.

Собрали мы всё довольно быстро. Он подавал детали, я втыкал, что куда нужно. Немного мешало то, что стол был не особенно удобный, да и сам я всё ещё двигался не так свободно, как хотелось. Но тут помогала злость. Я очень не хотел, чтобы новая машина вдруг превратилась в какой-нибудь домашний ритуал с суетой, советами и фразами вроде «да не трогай, сами разберёмся». Пока дают делать — надо делать.

Наконец всё было подключено.

Новый для нашей семьи компьютер выглядел вполне нормально. Не чудо техники, но уже не то пугало, которое нам пытались всучить в прошлой дыре. Двухъядерный процессор, два гигабайта оперативной памяти, встроенная видеокарта, обычный жёсткий диск. По тем временам не монстр, но для дома — вполне рабочая машина. Интернет, фильмы, браузер, документы, простые игры, всё это тянуть должен был без мучений. И главное — новый, а не собранный из мусора и молитв.

Отец посмотрел на меня и принёс из кухни ещё один стул.

— Ну давай, показывай, как им пользоваться, раз умеешь.

Я сел, нажал кнопку, системник зашумел, монитор ожил. Отец встал за спиной, сложив руки на груди. Мать тоже сначала стояла в дверях, потом подошла ближе. Вид у обоих был примерно одинаковый: вроде бы техника куплена для дома, а пользоваться ей сейчас почему-то будет объяснять ребёнок.

Система загрузилась. Я быстро проверил базовые настройки, потом стал показывать самое простое.

— Вот так включается. Это рабочий стол. Вот «Пуск». Здесь программы. Вот игры. Карты, шахматы.

— Шахматы есть? — сразу заинтересовался отец.

— Есть.

— Уже полезная вещь, — сказал он.

Я открыл браузер, хотя интернета ещё не было. Просто показал, что где находится.

— Пока сети нет, тут особо нечего делать, — сказал я. — В понедельник подключат.

— Если подключат нормально, — буркнул отец.

— Вот это как раз ещё вопрос, — ответил я.

Он коротко усмехнулся.

Потом я полез в параметры. Чуть убавил лишнее, поправил яркость, посмотрел, что с производительностью, где какие стандартные настройки, что там по защите. С антивирусом было средне, но хотя бы что-то уже стояло. Не идеально, но для старта терпимо.

Мать смотрела молча, потом всё-таки спросила:

— Ты правда это из книги вычитал?

Я не обернулся.

— Я листал. И читал. Пытался. Не зря, видимо.

Формально это было враньё, но достаточно правдоподобное, чтобы не вызывать новых допросов. Школьная библиотека в глазах родителей оставалась местом, где ребёнок может внезапно нахвататься чего угодно — от стихов до таких вот странных знаний про железо.

— И много вычитал? — спросил отец.

— Достаточно, — ответил я.

Он хмыкнул.

— Полезная книжка.

— Лучше той, что сегодня нам пытались продать, — сказал я.

Отец на это только фыркнул. Но уже не зло, а с тем поздним раздражением человека, который ещё раз мысленно вернулся к ситуации и понял, как его пытались развести. Наверное, именно поэтому он и не спешил меня осаживать. Раз уж я вытащил нас из этой покупки, значит, имею право сидеть за клавиатурой с умным видом.

Я закончил с настройками и отодвинулся.

— Всё. Включать вот так. Выключать через «Пуск», а не из розетки.

— А жаль, — сказал отец. — Из розетки быстрее.

— Зато потом может быть веселее.

— Ладно, понял.

Он тут же ткнул пальцем в экран.

— Карты включи.

Я открыл «Косынку». Отец сел на стул, посмотрел на экран так, будто перед ним был не домашний компьютер, а новая военная техника, и осторожно взял мышку.

— Так, и что тут?

— Перетаскивай, — сказал я. — По мастям. По порядку.

— Сам вижу.

Через минуту он уже сидел, сдвинув брови, и раскладывал пасьянс с выражением человека, который в принципе не принимает поражение даже от набора пикселей. Это зрелище было настолько точным, что я невольно усмехнулся.

Мать тоже заметила.

— Всё, пропал отец, — сказала она. — Сейчас до ночи сидеть будет.

— Я сначала выиграю, — буркнул он, не отрываясь от экрана.

— Конечно. Как же.

Она посмотрела на меня.

— Пойдём чай пить.

Я встал и пошёл за ней на кухню.

Там уже стояли кружки и бублики. Самая обычная домашняя сцена, но после сегодняшнего дня она воспринималась почти как награда. Мы сели за стол. Из комнаты доносились щелчки мышки. Отец явно втянулся в «Косынку» быстрее, чем готов был признать.

Мать налила чай и покачала головой.

— Всё-таки удивил ты меня сегодня.

— Чем?

— Всем. И в магазине и здесь. Сидишь, как взрослый, всё знаешь, всё показываешь.

Я пожал плечами.

— Просто не хотелось брать плохой.

— Это понятно, — сказала она. — Только раньше ты так не говорил.

Тут пришлось быть осторожнее.

— Раньше компа не было.

Она немного подумала, потом кивнула. Видимо, такого объяснения ей хватило.

Я взял бублик, отломил кусок и машинально прислушался к комнате. Там отец уже, похоже, проиграл одну партию и сразу начал следующую. В этом было что-то очень правильное. Даже не в самом пасьянсе, а в том, что дома появилась вещь, которая мне действительно нужна. Настоящий рабочий инструмент, пусть пока и очень скромный.

Мать отпила чай и спросила:

— А интернет тебе зачем так нужен? Играть будешь?

— И это тоже, — сказал я.

Но про себя добавил, что играть — это, конечно, прекрасно, только пользы от этого сейчас меньше всего.

Она больше не спрашивала. И хорошо. Не стоило раньше времени объяснять, насколько многое теперь будет завязано на этот компьютер. Пусть для них это пока останется просто домашней покупкой, хорошей обновкой, техникой, которую сын почему-то неожиданно умеет настраивать.

После чая я ещё раз заглянул в комнату. Отец всё так же сидел перед экраном, полностью поглощённый Косынкой. Вид у него был сосредоточенный и слегка упрямый. Я остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел.

— Ну что? — спросил он, не оборачиваясь. — Работает же.

— Работает, — сказал я.

— Значит, не зря катались.

— Не зря.

Он кивнул и перетащил очередную карту.

Я пошёл к себе уже в гораздо лучшем настроении, чем с утра. В доме появился компьютер. Нормальный. Не идеальный, но рабочий. В понедельник должны были провести интернет. Дальше начиналось самое интересное.

Именно такие дни и сдвигают жизнь, подумал я. Не когда происходит что-то громкое, а когда удаётся вовремя отвернуть от откровенной глупости и сделать шаг в нужную сторону.

Глава 9

В понедельник я проснулся ещё до того, как мать успела меня позвать. Не потому что выспался, а потому что ждал этих орлов с интернетом. Ждал без всякой радости. Слишком хорошо помнил, как они в прошлый раз ковырялись у нас полдня, делали всё через одно место, а потом ещё долго выяснялось, что интернет работает с перебоями, как будто сигнал до нашего дома плывёт не по кабелю, а по болоту.

Компьютер стоял в родительской комнате и с утра уже казался мне почти союзником. Нормальный, рабочий, без сюрпризов. Не идеальный, но для дома — более чем. Главное, он был новый и не собранный из остатков чужой совести. Теперь оставалось дождаться, пока к нему дотянут интернет.

Мать с утра была собраннее обычного. Для неё приезд мастеров — это всегда событие, где надо быть дома, следить, чтобы ничего не сломали, чтобы не напутали и чтобы потом не пришлось неделю звонить и ругаться. Отец на работу не пошёл, взялся дождаться этих подключальщиков сам. Видимо, после истории с магазином уровень доверия к людям, которые что-то продают и что-то проводят, у него упал ещё ниже. Даже мне разрешили не идти в школу.

Приехали они ближе к обеду. Двое молодых парней на машине с логотипом провайдера, оба с тем лицом, которое бывает у работников, уже успевших за день где-то полазить по столбам, полазить по чердакам и устать от чужих вопросов. Один худой и шустрый, второй плотнее и ленивее на вид. С собой привезли бухту кабеля, инструменты, лестницу и здоровую белую коробку, которую я сначала принял за что-то промежуточное, а потом понял, что это и есть тот самый распределитель.

— Здравствуйте, — сказал худой. — Интернет подключать.

— Заходите, — ответил отец.

Они вошли во двор, огляделись и сразу начали что-то между собой обсуждать. Я крутился рядом, не мешая, по крайней мере на их взгляд. На самом деле я уже с первых секунд оценивал, насколько они будут косячить. По опыту прошлой жизни — сильно. По опыту этого утра — тоже, скорее всего.

Один из них посмотрел на дом, потом на столб у дороги и сказал:

— У вас тут удобно получается. Дом как раз на точке маршрутизации.

Мать нахмурилась.

— Это что значит?

Он поставил на землю белую коробку и объяснил уже понятнее:

— По улице всё равно тянуть. Если разрешите поставить у вас на стене распределитель, вам можем скидку сделать по оплате. Коробка небольшая, белая, под стену почти сольётся. Мы от неё потом дальше по улице разводку сделаем.

Я посмотрел на коробку и мысленно хмыкнул. Небольшая, конечно. Небольшая, если у человека глазомер после артобстрела и ему всё меньше грузовика кажется компактным. На фоне стены дома эта штука была размером почти с системник от компьютера. Белая, да. Но от этого меньше не становилась.

Отец присел рядом и посмотрел.

— И что, прямо тут висеть будет?

— Да. Снаружи. Аккуратно поставим.

Мать спросила:

— А нам за это что?

— Скинем абонентку, — сказал парень. — У вас тариф какой пойдёт, такой и сделаем дешевле. Обычно около трёхсот рублей в месяц выходит, вам можем ещё пониже сделать, раз узел у вас будет.

Тут я насторожился. Триста рублей в месяц — это как раз звучало похоже на правду для тех лет и для скромного регионального безлимита, но всё равно зависело от скорости и от того, насколько они не собираются потом юлить. Отец, похоже, думал о том же, только проще.

— А потом не окажется, что скидка на один месяц? — спросил он.

— Да нет, — ответил тот. — По договору всё.

Я стоял рядом и молчал. Мать посмотрела на коробку, потом на стену, потом на отца.

— Если аккуратно, пусть ставят.

Отец кивнул.

— Ставьте. Только нормально, без колхоза.

Парни дружно заверили, что всё будет нормально, и на этом началось.

Сначала они долго выбирали место. Потом всё-таки определились, где будет висеть коробка, и принялись сверлить стену у окна. Я стоял рядом и смотрел, как один из них, морщась от напряжения, пытается ровно держать перфоратор, а бур всё равно уводит не туда, куда надо.

Звук стоял такой, будто они не отверстие под провод делали, а пытались вскрыть банковский сейф. Белая пыль летела на подоконник, на пол, на стену, а мать каждые полминуты вздыхала всё тяжелее. В какой-то момент я не выдержал и сказал:

— Ниже бери. Там удобнее зайдёт.

Парень оглянулся на меня.

— Сам пробуришь?

— Если вы так же будете, то да.

Он фыркнул и вернулся к стене. Но ниже всё-таки взял. Я заметил это сразу и даже не стал комментировать. Ему и без того было не слишком приятно, что рядом крутится десятилетний пацан и время от времени даёт советы.

Когда дыру всё-таки проделали, началась следующая серия этого цирка. Со столба у дороги через двор к дому тянули кабель. Один лазил, второй стоял снизу, оба перекрикивались, как будто делают что-то невероятно сложное, хотя со стороны это выглядело как обычная борьба человека с неудобной работой и собственными руками. Я бегал вокруг, то уходил в дом, то снова выходил во двор, то вставал под другим углом, просто чтобы видеть, где они косячат.

— Чего малой всё время тут крутится? — спросил плотный, когда я в третий раз оказался рядом. — Работать мешает.

Я посмотрел на него так, что он на секунду сбился.

Мать, стоявшая у крыльца, спокойно сказала:

— Он в школе книгу по информатике прочитал. Так что что-то в этом понимает.

Парень хмыкнул, явно решив, что это шутка.

— О-о, информатик, значит? — сказал он уже мне. — Ну чё, шаришь за сеть, да?

— Смотря что ты называешь сетью, — ответил я.

Он прищурился.

— А за обжим, витуху, пинг, шлюз шаришь?

— Если ты сейчас не перекинешь кабель без залома, у тебя и без пинга всё хреново будет.

Он уставился на меня уже внимательнее.

— Опа.

— И коробку не криво вешай. А то будет висеть как зуб гнилой и провода зажимать.

У него глаза чуть округлились. Не от смысла даже, а от того, как я это сказал. Он ещё раз глянул на мать, потом на меня. Мать, конечно, стояла с таким лицом, будто не очень понимает, о чём вообще разговор, но зато явно довольна, что ребёнок у неё опять выглядит умнее окружающих.

Парень усмехнулся.

— Серьёзный ты, малой.

Я шагнул чуть ближе, так чтобы быть к матери спиной. Сделал вид, что чешу подбородок, приложил палец к губам, а потом будто просто убрал руку от лица и быстро провёл большим пальцем по шее.

Очень коротко.

Он всё понял. Не потому что жест был страшный. Просто не ждал его от десятилетнего пацана, хотя этого конкретного парня я видел впервые. Он моргнул, кашлянул и уже без шуток полез дальше делать свою работу.

Я развернулся и пошёл кошмарить второго.

Тот в этот момент как раз привинчивал белую коробку на стену. Сбоку она выглядела ещё массивнее, чем казалась сначала. Не совсем размером с системник, но близко. Хорошо хоть белая, под цвет стены, и на фоне дома не так бросалась в глаза.

— Ровнее, — сказал я.

— Да ровно.

— У тебя справа выше.

Он отступил на шаг, посмотрел и выругался себе под нос. Действительно выше. Поправил.

Я мысленно отметил, что удовольствие от этого процесса у меня, пожалуй, уже слишком заметное. Но делать было нечего. Если оставить их без присмотра, они реально превратят подключение в декоративное издевательство.

К тому моменту, как кабель наконец завели в дом, прошло уже часа два. Потом оказалось, что теперь его надо аккуратно провести внутри, чтобы он не болтался где попало, и тут началась новая серия мучений. Парни спорили между собой, где проще, отец стоял с выражением лица человека, который всё меньше верит в слово «быстро», а мать уже заранее прикидывала, сколько потом убирать пыли и мусора.

Один из монтажников наконец достал инструмент и начал зачищать конец кабеля под штекер для компьютера.

Вот это было особенно больно наблюдать.

Минут пятнадцать этот инвалид, другого слова у меня нет, ковырял провод так, будто впервые в жизни увидел изоляцию. То снимет слишком много, то слишком мало, то жилы распушит, то заново начнёт выравнивать. Я стоял рядом и молчал из последних сил. Отец тоже начал заметно мрачнеть.

— Это долго ещё? — спросил он.

— Сейчас, сейчас, — ответил парень, не отрываясь.

Я не выдержал.

— Ты его так до завтра будешь чистить.

Он поднял на меня глаза.

— Не мешай.

— Тогда делай быстрее.

— А ты умеешь?

— Лучше тебя — уже вполне возможно.

Отец на это хмыкнул. Монтажнику, похоже, стало неприятно ещё сильнее.

В итоге штекер он всё-таки прицепил, хотя выглядело это так, будто ему мешали не руки, а сама жизнь. Потом всё ещё раз проверили, куда что воткнуто, где какой конец, не перепутали ли они что-то по пути, и начали тестировать.

Я сидел у компьютера, когда они наконец сказали:

— Всё, можно пробовать.

Я открыл соединение. Пока оно поднималось, все стояли рядом и смотрели на экран так, будто сейчас там должно было появиться нечто магическое.

Интернет заработал.

Не сразу красиво, конечно, а с обычной паузой, как и положено новой линии, которую полдня ковыряли во дворе. Но заработал.

— Есть, — сказал я.

Мать выдохнула так, будто это она сама всё подключала. Отец только кивнул и посмотрел на монтажников уже без вражды, но и без особой любви. Вид у него был один: если бы не результат, вы бы у меня ещё долго вспоминали этот дом.

В общей сложности провозились они часов шесть, не меньше. Когда наконец начали собирать инструменты и лестницу, я уже знал о них всё необходимое. Один ленивый, второй нервный. Оба работают через силу. Оба делают не так, чтобы хорошо, а так, чтобы наконец отстали. Классика.

Перед уходом тот, который первым спрашивал про «шаришь за сеть», ещё раз посмотрел на меня и сказал:

— Слышь, реально, откуда ты всё это знаешь?

Я пожал плечами.

— Книга хорошая попалась.

Он хмыкнул, но в этот раз уже без прежней снисходительности.

— Ну-ну.

Когда они наконец уехали, двор будто стал тише. Мать пошла убирать следы их работы, отец закурил у калитки, а я вернулся в комнату к компьютеру.

Теперь всё было на месте. Машина, провод, интернет. Пускай после шести часов плясок с бубном, пылью, перфоратором и человеческой криворукостью, но всё-таки на месте.

Я сел за стол, положил руку на мышку и несколько секунд просто смотрел на экран.

Вот теперь можно было начинать по-настоящему.

Как только интернет заработал, я первым делом полез проверять скорость.

Почти сразу понял, что лучше бы не лез.

Одна цифра — и меня перекосило.

Один мегабит.

Я вцепился руками в волосы и пару секунд просто сидел, уставившись в экран. Один. Мегабит. Это даже не скорость, а оскорбление. Сто двадцать восемь килобайт в секунду на загрузке, если по-человечески. Не интернет, а издевательство. На таком в лучшем случае можно смотреть, как открывается страница, и стареть вместе с ней.

— Да вы издеваетесь, — сказал я вслух.

Потом вскочил и побежал к отцу.

Он был на кухне, пил чай и, судя по лицу, считал, что на сегодня с него уже достаточно и интернетовщиков, и проводов, и техники.

— Пап, это минимальная скорость, — сказал я с порога. — С такой вообще почти ничего не включишь. Пусть они дадут больше. Хотя бы десять мегабит.

Он поднял на меня взгляд.

— Что значит минимальная?

— Один мегабит — это ерунда. Десять уже нормально. Не супер, но жить можно. И стоить будет не в десять раз дороже, а где-то в половину. У нас же ещё скидка.

Он помолчал. Я видел, что он не любит, когда ребёнок заходит в разговор так, будто начальник цеха пришёл разносить подчинённых. Но после магазина и подключения доверия ко мне у него стало больше, чем ему самому нравилось.

— Уверен? — спросил он.

— Да.

Он чуть подумал, кивнул, достал из кармана кнопочный телефон и тот самый листок, который оставили монтажники. Нахмурился, начал медленно набирать номер, глядя на цифры так, будто каждая из них может внезапно передумать.

Я стоял рядом и ждал.

Дозвонился он не сразу. Потом в трубке заговорила девушка. Отец сначала объяснил, кто он и откуда, потом начал спрашивать, какие вообще бывают скорости и сколько это стоит. Говорил он коротко и по делу, без привычки выслушивать длинные рекламные песни. Через минуту уже стало ясно, что варианты у них есть, просто эти два инвалида решили по умолчанию воткнуть нам самый дешёвый.

— Десять мегабит, — сказал отец наконец. — Подключайте.

Пауза.

— Удалённо? Хорошо.

Ещё пауза.

— Через пять минут? Нормально.

Он закончил разговор, убрал телефон в карман и посмотрел на меня.

— Четыреста пятьдесят в месяц. Со скидкой — четыреста. Через пять минут обещали переключить.

— Спасибо, — сказал я и развернулся к комнате.

— Подожди, — крикнул он вслед. — А этот один мегабит тебя чем не устраивает?

Я уже в дверях ответил:

— Тем, что это не интернет, а наказание.

В комнате я сразу открыл браузер.

Ничего.

Соединения не было.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Ну да, конечно.

Я уселся на стул, побарабанил пальцами по столу и заставил себя не психовать. Пять минут — это ещё не срок. Хотя, зная сегодняшних работников, я бы не удивился, если бы они и удалённо умудрились что-нибудь перепутать.

Но нет. Ровно через несколько минут сеть вернулась.

Я сразу снова полез проверять скорость.

На этот раз цифры были уже человеческие. Не идеальные, конечно, и до заявленных десяти недотягивали, но около восьми мегабит показывало стабильно. То есть примерно мегабайт на загрузке. После того издевательства, что было минутой раньше, это уже выглядело почти как победа цивилизации.

— Пойдёт, — сказал я. — Жить можно.

Теперь можно было смотреть, что вообще здесь есть.

Сначала я просто мерил интернет на вкус. Открывал страницы, проверял, как быстро грузятся обычные сайты, насколько вообще сеть живая. А потом ради интереса вбил запрос, который в нормальном мире в голову пришёл бы разве что со скуки.

Что-то вроде: «вывезти соседа в лес Ростов».

И тут я завис уже по другой причине.

Вывалилось не два кривых форума и не десяток тупых шуток, а вполне себе мутный набор сайтов, на которых с разной степенью серьёзности предлагались услуги такого рода, что в более поздние годы за один только интерфейс этих страниц кто-нибудь уже сильно бы заинтересовался. Прайсы, телефоны, обещания «решить вопрос», «помочь с проблемным человеком», «урегулировать конфликт». На некоторых всё было обёрнуто в полууголовный, полушутливый стиль, на других — почти в лоб. Даже цены стояли. И телефоны.

Я сидел и смотрел на это с настоящим недоумением.

Сначала подумал, что ерунда. Развод, фальшивка, тупой прикол. Но потом открыл второй, третий, четвёртый. И понял, что нет, не совсем. Часть наверняка была откровенным мусором и дешёвой провокацией. Но не всё. По крайней мере выглядело это слишком спокойно и уверенно для шутки.

Вот тут до меня и дошло.

Не в смысле, что я открыл какую-то страшную тайну. Просто очень ясно увидел разницу между этим временем и тем, в котором привык жить потом. Здесь интернет ещё не до конца оброс контролем, автоматическими фильтрами, массовыми системами анализа и всеми теми слоями, которые позже сделали сеть одновременно удобнее и мертвее. Да, профильные люди в системе уже были, но в реальной провинциальной жизни обычные менты в таком почти не шарили, а технологии и культура сетевой безопасности только набирали ход. Если сайт сделан не совсем на коленке, если хозяин не полный идиот, висеть он может долго.

Я ещё несколько секунд смотрел на экран, потом закрыл это всё и выдохнул.

— Ну и помойка.

Потом сразу переключился на то, что мне было нужно на самом деле.

Языки программирования, форумы, площадки, где можно продать код, программы, шаблоны, скрипты, доработки, хоть что-то. Мне не нужны были тысячи сайтов. Наоборот, чем меньше мусора, тем лучше. В эти годы всё ещё было проще: меньше шума, меньше одинаковых статей, меньше толп экспертов на каждом углу. Если искать по делу, то и находилось по делу.

Я начал качать всё, что могло понадобиться. Среды, компиляторы, документацию, архивы, книги, старые сборки. Параллельно искал форумы, где собирались программисты, фрилансеры, веб-разработчики, люди, которые что-то делали руками, а не только писали умные комментарии. Нашлось это довольно быстро.

Именно так я и помнил старый интернет. Не тысячи одинаковых помоек, не бесконечный поток повторений, а сравнительно небольшое число мест, где действительно сидели люди по теме. Если попадал правильно, то сразу видел живую среду: вопросы по делу, обсуждения по существу, продажу готовых решений, заказы на мелкие программы, доработки, парсеры, скрипты, движки, шаблоны. Никакого блеска. Зато всё понятно.

Я сидел, листал и постепенно чувствовал, как внутри собирается первая по-настоящему полезная мысль за всё это время.

Заработать здесь можно.

Не сейчас, не завтра и не в том виде, как хотелось бы взрослому человеку. Мне десять лет, и это никуда не девается. Но путь есть. Причём вполне прямой. Если не лезть сразу в сложное, а начать с того, что можно делать тихо, из дома, без лишнего шума и без большой стартовой базы.

Вопрос был только в одном: как именно обойти возраст.

Форумы сами по себе на паспорт не смотрят. Интернет тоже. Значит, проблема не в доступе, а в легенде. Нужен ник, нужна почта, нужен способ общаться так, чтобы никому и в голову не пришло, что по ту сторону сидит десятилетний пацан из небольшого посёлка. Технически это решаемо. Вопрос только в том, насколько быстро я смогу войти в ритм и начать делать что-то полезное.

Я открыл ещё несколько страниц, сохранил ссылки, записал пару названий в тетрадь и только потом понял, что уже довольно давно сижу, почти не двигаясь. В голове шло сразу несколько потоков: как быстро подтянуть среду, с чего начать по языкам, на каких задачах можно попробовать заработать, и как при этом не палиться перед родителями.

Из кухни донёсся голос матери:

— Дима, ты там живой?

— Да.

— Не сиди весь день за этим компьютером.

Я усмехнулся.

Если бы она знала, насколько поздно сказала это своему сыну.

— Сейчас, — ответил я.

Но сам никуда не пошёл. Только открыл следующий форум и продолжил читать.

Глава 10

В тот же вечер я занялся самым неприятным и самым важным одновременно: начал встраиваться в местный интернет так, чтобы он стал мне полезен.

Сначала завёл почту. С этим было просто. Имя, дата рождения от балды постарше, нейтральный логин без детского идиотизма. Потом ещё один ящик, запасной. Потом несколько ников. Один максимально скучный, почти офисный. Второй — для технических форумов. Третий — на случай, если придётся где-то светиться отдельно. Делать всё под одним именем было бы слишком тупо даже по меркам этого времени.

Дверь оставил приоткрытой, чтобы не вызывать лишних вопросов. С улицы уже темнело, мать на кухне звенела посудой, отец время от времени заглядывал, будто хотел убедиться, что я не сломал технику в первый же день, а я между этим всем спокойно обживался в сети.

Старый интернет встретил меня почти как старый подъезд. Всё до боли кривое, неудобное, но живое. Форумы грузились быстро, страницы были простые, местами страшные, зато без нынешнего бесконечного мусора. Если сайт был по делу, это было видно сразу. Люди не размазывали мысль на сорок экранов и не строили из себя философов. Спрашивали, отвечали, ругались, продавали, договаривались.

Я открыл несколько форумов подряд и довольно быстро понял, что ориентир выбрал правильно. Веб-разработка, скрипты, автоматизация, мелкие программы под заказ, доработки, верстка, движки, парсеры, вся та работа, из которой потом выросли бы нормальные деньги, если вовремя влезть и не тупить.

Сначала я просто читал. Как говорят, о чём спорят, какой уровень у людей, кто реально шарит, а кто только надувает щёки. Это тоже было почти как вернуться в прошлое. Всё выглядело грубее, проще и честнее. Никакого толстого слоя из готовых библиотек на каждый чих, никакой культуры «подключил пятьдесят пакетов и назвал себя разработчиком». Многое делалось руками. Местами криво, местами топорно, но руками.

Я полез ставить всё, что могло пригодиться в ближайшее время.

Тут меня перекосило уже по-настоящему.

Старьё. Всё старьё.

Я сидел и с кислой мордой смотрел, как устанавливаются старые версии инструментов, компиляторов, редакторов и сред, которые в моём привычном восприятии давно должны были сгнить в музейных архивах. Где-то неудобный интерфейс, где-то функциональность как у топора, где-то вообще ощущение, будто программисту тогда специально мешали работать, чтобы он не расслаблялся.

— Господи, какое убожество, — пробормотал я.

Отец, проходивший мимо, заглянул в комнату.

— Чего?

— Ничего. Программа кривая.

— А-а. Ну ты там аккуратно.

И ушёл.

Я тяжело вздохнул и продолжил ставить всё дальше.

Мысль о собственном языке пришла почти сразу. Не потому что я внезапно захотел великого творчества, а потому что многие вещи на этом железе и с этими инструментами раздражали почти физически. Я уже видел, как можно сделать лучше. Намного лучше. Проще, быстрее, чище. Но тут же понял и вторую сторону.

Писать свой язык — это лютый геморрой.

Сам по себе язык ещё полбеды. Лексер, парсер, базовая логика, компиляция или интерпретация — всё это неприятно, но решаемо. Настоящий ад начинается потом. Библиотеки, поддержка, инструменты, среда, обработка ошибок, документация, а главное — зачем он вообще нужен именно сейчас, если я ещё даже не начал толком зарабатывать на существующем?

Я некоторое время сидел, глядя в монитор, и перебирал это в голове.

Потом всё-таки успокоился.

Для этого времени больших библиотек и не нужно. Не тот уровень задач. Не те машины. Не те ожидания. Если когда-нибудь и придётся писать что-то своё, то позже и под конкретную цель. Пока что разумнее пользоваться тем, что есть, пусть оно и выглядит как археологический раскоп.

— Ладно, — сказал я себе. — Сначала на существующем.

С этим стало легче.

Я вернулся на форумы и наконец начал регистрироваться. На одном выбрал нейтральный ник, на другом чуть более технарский. Заполнил минимум информации, возраст не указывал, лишнего не светил. Потом зашёл в пару веток с заказами и в обсуждения для новичков. Не писать было глупо. Слишком тихий аккаунт никому не интересен. Но и лезть сразу как умник тоже нельзя. Здесь сначала надо стать фоном.

На одном форуме шёл спор о парсинге страниц. Кто-то жаловался, что скрипт цепляет мусор, кто-то советовал переписать регулярки, кто-то уже успел посраться по привычке. Я прочитал ветку до конца и всё-таки вставил сообщение. Короткое. По делу. Без понтов.

Через пару минут мне ответили.

RazorDon:

Ты это сам делал или откуда-то взял?

Я напечатал:

nort_gate:

Сам. Тут не в парсинге проблема, а в том, что ты мусор режешь после основного прохода. Проще сразу условия ужесточить.

Ответ пришёл быстро.

RazorDon:

Ты сам-то пробовал?

Я хмыкнул и написал ещё две строки уже конкретнее, с примером.

Через минуту в теме появился третий.

_vitek:

Рабочая мысль. Я бы ещё лог добавил, чтобы видно было, где оно захлёбывается.

Ну вот. Нормально. Не фанфары, но и не послали. Уже хорошо.

На другом форуме я вообще нарвался на типичного местного умника, который на любой вопрос отвечал так, будто лично изобрёл программирование.

xenoform:

Если не умеешь — не лезь. Тут не детский сад.

Я уставился на экран и коротко усмехнулся.

Если бы ты знал, кто тебе это сейчас читает, подумал я.

Но написал спокойно:

line_38:

Если бы я не умел, я бы не исправлял за вами очевидные вещи.

Он замолчал. Потом, правда, вернулся с каким-то полуруганием, но уже без прежнего напора. В таких местах это и считается нормальным знакомством.

Постепенно я втянулся. Где-то просто читал старые темы. Где-то сохранял полезные обсуждения. Где-то уже выписывал в тетрадь, какие задачи вообще можно было бы брать потом за деньги. Небольшие скрипты, автоматизация, простейшие доработки сайтов, может быть, парсеры. Может быть, мелкие настольные утилиты. Сначала не ради больших доходов, а чтобы вообще войти в поток и получить первые деньги без лишней суеты.

Проблема оставалась одна и та же: возраст.

Нужно было звучать не как ребёнок. Не слишком официально, чтобы не спалиться неестественностью, но и не как местный школотрон. Тут помогала старая привычка держать лицо. Писать коротко. Без эмоций. Без подростковой дури. Без попытки казаться старше через кривой пафос. Обычный технарь, может, молодой, но не маленький — уже хватит.

Я создал папки, разложил скачанное, поставил ещё пару инструментов и снова поморщился от того, насколько всё убогое. Даже редакторы раздражали. Всё какое-то тяжёлое, некрасивое, неудобное, с логикой времён, когда о нормальном UX, кажется, думали в последнюю очередь. Но тут уже ничего не поделаешь. Хочешь работать — работай с тем, что есть.

Пару часов пролетели быстро. Один форум, второй, третий, почта, ещё одна регистрация, тесты, загрузка документации, заметки в тетрадь. Я даже не сразу заметил, что за окном уже совсем стемнело.

В какой-то момент мать заглянула в комнату и посмотрела на меня с тем выражением, которое у взрослых бывает, когда они одновременно гордятся и не понимают, что именно происходит.

— Ты всё ещё сидишь? — спросила она.

— Да.

— И что делаешь?

Я на секунду задумался.

— Читаю.

Это было почти правдой.

Она подошла ближе, глянула на экран, но ничего там, конечно, не поняла. Форум как форум. Текст, ники, строчки кода.

— Глаза не испорть, — сказала она по инерции.

— Не испорчу.

— Скоро спать.

— Угу.

Она ушла, а я ещё некоторое время сидел и смотрел на экран. В голове постепенно выстраивалась первая рабочая схема.

Пока мне десять. Значит, всё через интернет и без реальных встреч. Учиться быстро. Влиться тихо. Брать сначала мелочь. Обрастать репутацией, копить деньги. Не светиться перед родителями слишком явно, иначе начнут спрашивать, откуда у ребёнка такие интересы и почему он вообще пишет что-то по ночам.

Звучало уже не как фантазия, а как план.

Не идеальный. Не быстрый. Но рабочий.

Перед сном я ещё раз открыл один из форумов и увидел, что мне ответил тот самый RazorDon.

RazorDon:

Если у тебя реально рабочий вариант, кинь завтра в личку. Посмотрю.

Я чуть заметно улыбнулся.

Вот так обычно всё и начинается. Не с великих прорывов, а с одной вменяемой фразы в нужной ветке.

Я выключил монитор, посидел пару секунд в темноте и встал.

Глава 11

На следующий день после школы я шёл домой уже быстрее обычного. Не потому что торопился просто сесть за компьютер. Скорее потому, что теперь у меня появилась понятная точка, куда стягивались мысли. До этого всё было слишком общим: не выдать себя, привыкнуть, смотреть по сторонам, не ломать линию слишком рано. Теперь впервые нащупался реальный путь, который можно было начать прямо сейчас.

Дома было тихо. Мать ещё не закончила со своими делами, отец с работы не вернулся, так что я спокойно переоделся, быстро поел то, что оставили на столе, и ушёл в родительскую комнату к компьютеру. За последние дни я уже настолько часто крутился возле него, что это перестало выглядеть странно. Наоборот, для родителей всё постепенно складывалось в простую и удобную картину: сыну очень зашла новая техника, сидит, читает, разбирается. Пока это было идеальное прикрытие.

Я включил системник, дождался загрузки и сразу полез на форумы.

Ночью мне успели ответить ещё в нескольких темах. Где-то коротко поблагодарили за мысль, где-то уточнили детали, а один тип даже кинул в личку вопрос, можно ли ему помочь с простой доработкой. Совсем ерундовой, но уже платной. Не работа мечты, конечно. Так, мелкий технический мусор. Но у меня внутри от одного вида этого сообщения стало заметно легче.

Первые деньги не обязаны быть красивыми.

Я открыл личку.

Сообщение было короткое. Человек вёл какой-то мелкий сайт и не мог нормально поправить форму отправки и пару кривых скриптов. Писал путано, но суть я понял быстро. По-хорошему такую задачу можно было закрыть за вечер, если не влезет ничего совсем тухлого.

Я несколько минут смотрел на экран и прикидывал, как отвечать. Тут была одна важная грань. Нельзя писать слишком грамотно и жёстко, как взрослый специалист с годами за спиной. Но и мямлить нельзя, иначе не воспримут. Значит, нужен тот самый спокойный, чуть сухой тон, который я уже нащупал.

Я ответил коротко, попросил показать код и уточнил, что именно сейчас работает не так. Через некоторое время пришёл архив.

Пока он качался, я открыл ещё один форум, потом ещё. Постепенно начала вырисовываться структура. В старом интернете это было проще: немного мест, немного людей, немного шума. Если сидишь достаточно внимательно, уже через пару дней понимаешь, где реально можно что-то поймать, а где одно пустое трепло.

Я выписал себе в тетрадь несколько направлений. Простые скрипты, мелкие доработки, исправление чужих косяков, небольшие утилиты, настройка старых движков. Всё то, за что платят немного, зато быстро. Для старта — самое то.

Потом развернул присланный код и сразу поморщился. Писал это, по ощущениям, человек, который был уверен, что раз оно однажды заработало, значит, архитектура уже не важна. Логика местами была как после удара табуреткой. Но в этом был и плюс. Чем кривее чужой код, тем легче потом выглядеть умным на его фоне.

Я начал править.

Пальцы по клавиатуре шли всё увереннее. Сами движения ещё оставались детскими, но голова уже ловила привычный ритм. Открыть файл, прочитать, зацепиться за узкое место, поправить, проверить, перепроверить. Через полчаса я окончательно вошёл в работу и почти перестал замечать всё остальное.

Только вот окружающий мир не собирался терпеливо ждать, пока я начну новую жизнь.

Из кухни мать крикнула, чтобы я не забыл про уроки. Пришлось ответить, что сейчас сделаю. Я сохранил изменения, быстро свернул всё лишнее и пошёл к себе. Домашка была обычная, и это начинало даже помогать. Она давала простой ритм, в котором я ещё выглядел ребёнком. Сделал математику, переписал упражнение, прочитал пару страниц, потом вернулся к компьютеру уже с чистой совестью.

Через час работа была готова.

Я прогнал всё ещё раз, проверил, чтобы не вылезла какая-нибудь дурь, и только потом сел писать ответ. Здесь тоже пришлось думать. Если сразу отправить готовое, человек либо удивится, либо решит, что я просто украл решение. Значит, нужно было соблюсти некоторую человеческую правдоподобность. Я подождал ещё минут пятнадцать, прошёлся по другим темам, а потом уже скинул исправленный вариант и коротко пояснил, что именно было сломано.

Ответ пришёл не сразу.

Пока ждал, я переключился на другую важную вещь — Данила и Егора.

В школе я по-прежнему держался спокойно и не лез резко. Но уже начал менять траекторию мелочами. Вышел вместе с ними на перемене, задержался рядом у раздевалки, вставил пару слов там, где раньше бы промолчал. Не дружба и даже не попытка дружбы. Просто медленное, почти незаметное смещение. Если у них потом и возникнет ощущение, что я как-то приблизился, оно должно показаться естественным.

На одной из перемен Данил спорил с каким-то пацаном из параллели из-за ерунды, но так, как спорят только такие ребята: без истерики, зато с быстро растущей вероятностью, что через минуту кто-то кому-то даст в ухо. Я подошёл чуть ближе, послушал и вставил одну короткую фразу, которая резко перевела всё в шутку. Не специально красиво. Просто вовремя. Данил глянул на меня, хмыкнул, а спор сам собой сдулся.

Это был хороший знак.

После уроков я шёл за ними чуть ближе, чем обычно. Не навязывался, не лез в разговор, но уже и не держался в стороне. Данил первым это отметил.

— Ты чего, с нами идёшь теперь? — спросил он.

— А нельзя?

Он посмотрел на Егора, потом снова на меня.

— Да иди. Жалко, что ли.

Егор ничего не сказал, только кивнул. Для него это и было формой согласия.

Мы прошли вместе пару улиц, поговорили о чём-то пустом — про школу, про одного тупого старшеклассника, про тренировки. Я слушал больше, чем говорил. Мне важно было не понравиться им любой ценой, а вернуть ощущение, как они вообще разговаривали, на чём держались, где у них шутка, где серьёзно, где проверка.

Пока всё шло нормально.

Потом я снова открыл форум и увидел ответ на свою первую правку.

Человек написал что-то вроде:

О, заработало. Ты быстро. Сколько должен?

Я несколько секунд смотрел на экран.

Вот оно.

Первая мелочь. Почти ничто. Несчастная форма, кривая логика, чужая халтура. Но именно из таких мелочей потом и растут деньги, репутация и ощущение, что ты уже не просто смотришь на мир из прошлого, а начинаешь в нём работать.

Я не стал жадничать. Назвал небольшую сумму, ровно такую, чтобы не отпугнуть и не выглядеть подозрительно. Для него это было дёшево, для меня — уже не ноль. Ответ пришёл через несколько минут: нормально, скинет после вечера. Тут же всплыла следующая проблема — способ оплаты.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

Ну конечно. Не могло же всё быть совсем просто.

Десять лет. Ни кошелька, ни карты, ни нормального способа принимать деньги так, чтобы родители не задавали неудобных вопросов. Значит, нужно продумывать и это. Не прямо сейчас решать, но начинать искать. Через телефон? Через пополнение счёта? Через кого-то из взрослых потом? Через почтовые системы? Варианты были, но каждый требовал отдельной аккуратности.

Я записал себе это в тетрадь как ближайшую задачу: выстроить схему получения денег, не палясь.

Потом снова полез в код. Раз есть одна мелкая задача, будут и другие. Надо набирать темп.

Так и пошли первые недели.

Школа, дом, уроки, компьютер, форумы, осторожное приближение к Данилу и Егору. Снаружи жизнь выглядела как обычная жизнь мальчишки, который слишком увлёкся новым компьютером. Внутри постепенно собиралась уже другая структура. Я начинал успевать в двух мирах одновременно. Утром — урок, перемена, разговор во дворе. Днём — обычная семья, домашка, чай, родительские вопросы. Вечером — код, форумы, первые заказы, попытка выстроить себе легенду и маршрут, по которому можно двигаться дальше.

Иногда это даже нравилось.

Не сам возраст, конечно. Возраст всё ещё раздражал. Зависимость, слабое тело, необходимость жить по расписанию взрослых, невозможность просто взять и поехать, куда нужно, сказать, что думаешь, сделать, как считаешь правильным. Всё это бесило по-прежнему. Но в какой-то момент я поймал себя на том, что впервые за долгое время делаю не что-то огромное и неподъёмное, а маленькие вещи, которые сразу дают результат.

Исправил код — человеку помогло.

Подтолкнул разговор — с Данилом стало проще.

Сказал вовремя — дома не купили мусор.

Сменил тариф — получил нормальный интернет.

Мир вдруг снова начал двигаться от действий, а не просто от инерции.

Вечером, когда я уже собирался выключать компьютер, в личку пришло ещё одно сообщение. Не заказ пока, а вопрос. Кто-то видел мою правку в теме и спрашивал, могу ли я посмотреть небольшой скрипт по парсингу. Я усмехнулся и открыл.

Похоже, дело действительно пошло.

Глава 12

Проблема с деньгами упёрлась не в заказы и не в код. Тут всё как раз начинало складываться. Зацепки были, мелкие задачи тоже, люди отвечали, что-то уже обещали скинуть. Проблема была в другом: мне десять лет, и в этом возрасте очень трудно выглядеть человеком, который способен принимать оплату за работу.

Несколько дней я крутил варианты в голове и всякий раз упирался в одно и то же. Любая схема через родителей отпадала. Слишком много вопросов. Слишком быстро они начнут интересоваться, откуда деньги, за что, кто платит, почему ребёнок вообще сидит по вечерам за компьютером не как нормальный школьник, а как маленький бухгалтер с неврозом. Значит, нужен кто-то другой.

Нужен был взрослый человек. Формально взрослый. Тот, кто уже может открыть счёт. При этом не болтливый, не жадный, не тупой и не из тех, кто через неделю притащит с собой подругу, старшего брата или какого-нибудь ушлого хахаля с вопросом, что это за деньги и почему он тут тоже хочет долю.

На большой перемене я вышел в коридор с уже готовой мыслью.

Одиннадцатый класс.

Был конец марта, а значит, части из них уже исполнилось восемнадцать. Парней я отбросил сразу. С ними всегда больше риска. Либо начнут строить из себя старших, либо решат, что нашли себе карманного гения, на котором можно кататься до упора. Нужна была девушка. Причём не любая.

Я остановился у стены и некоторое время просто смотрел.

Первая группа стояла у окна. Три девицы, громкий смех, уверенные лица, слишком много демонстративности в голосах и движениях. Такие хороши для школьных интриг, но не для тихих денежных схем. Подойдёшь — сразу начнётся игра на публику.

Я всё же подошёл.

— А кому из вас уже есть восемнадцать? — спросил я.

На меня посмотрели так, как и должны были посмотреть одиннадцатиклассницы на мальчишку из младших классов, который внезапно подходит с таким вопросом. Сначала удивление, потом умиление, потом желание поразвлечься.

— Ой, какой серьёзный, — сказала одна.

— А зачем тебе? — спросила вторая, уже улыбаясь.

Третья подняла руку почти шутя.

— Мне есть. Что дальше?

Я посмотрел на неё внимательнее. Симпатичная, ухоженная, но в лице и голосе уже чувствовалась та самая напыщенность, которая потом вырастает либо в вечное желание крутить всеми вокруг, либо в привычку делать тебе одолжение даже тогда, когда ей это выгодно. Нет. Такая через два дня решит, что десяти процентов ей мало. Или просто начнёт ломаться ради удовольствия.

— Ничего, — сказал я. — Уже неважно.

Они засмеялись, кто-то даже попытался ещё что-то бросить вслед, но я уже развернулся.

И как раз в этот момент из класса напротив вышли ещё две девушки.

Одну из них я увидел сразу и уже не отвёл взгляд. Она шла, чуть скрестив руки на груди, как будто не совсем знала, что делать с собой в пустом коридоре, если рядом нет своих. Узкие джинсы, лёгкая кофта, движения собранные, но не показные. Красивая. Очень даже. Но главное было не в этом. Главное — в осанке, в том, как она держала плечи, как шла рядом с подругой и как потом села на лавочку, сразу закинув ногу на ногу не вызывающе, а скорее по привычке занять себя и спрятаться в удобной позе.

Да, вот это уже было интереснее.

Такие девушки обычно не любят чужих. Не потому что гордые, а потому что застенчивые. Со своими — вполне живые. С посторонними сначала закрываются. И если зайти правильно, то именно они чаще всего оказываются надёжнее болтливых красавиц с первых рядов.

Я подошёл к ним сразу. Подруга сидела справа, я сел слева от той, что выбрал. Обе повернулись ко мне одинаково удивлённо.

Слишком резко давить нельзя. Слишком деловой заход сразу всё испортит. Значит, сначала сбить им привычный сценарий. Чтобы вместо «малявка пришёл что-то просить» включилось лёгкое удивление и любопытство.

Я сделал очень честное, почти заворожённое лицо и сказал:

— Можно я сначала просто скажу? Ты прямо невероятно красивая.

Она моргнула. Подруга фыркнула. Та, к которой я обращался, чуть напряглась, но не отстранилась. Хорошо. Значит, не ушла в защиту, а просто не знает, как на это реагировать.

— Ты всем так говоришь? — спросила подруга, уже смеясь.

— Нет, — сказал я. — Всем я бы устал.

Подруга засмеялась громче. Сама девушка тоже не удержалась и улыбнулась, хотя сразу попыталась скрыть это, опустив взгляд.

— А ты из какого класса? — спросила она.

— Из четвёртого.

Подруга уже откровенно хохотнула.

— Господи, это вообще что сейчас было?

— Комплимент, — сказал я. — Чистый, честный и без подвоха. Пока что.

Вот это «пока что» сработало как надо. Подруга сразу заинтересовалась сильнее. А та, которая мне была нужна, уже не смотрела на меня как на случайную помеху. Удивление сменилось вниманием.

Я дал паузу. Не большую, но ровно такую, чтобы разговор не развалился.

— Слушай, а тебе есть восемнадцать? — спросил я.

Она чуть удивилась, но ответила сразу:

— Неделю назад исполнилось.

— Тогда с прошедшим, — сказал я. — И у меня к тебе очень серьёзная просьба.

Подруга мгновенно оживилась.

— Так вот зачем всё это.

— Нет, — сказал я. — Комплимент был сам по себе. Просьба — отдельно.

Подруга опять рассмеялась. Девушка, похоже, уже не знала, смеяться ей тоже или насторожиться. Что ж, самое удобное состояние. Человек ещё не понял, что происходит, и потому не закрылся окончательно.

Я посмотрел по сторонам.

— Только тут слишком много лишних ушей.

Это тоже сработало. Не прямо как в дешёвом шпионском фильме, а просто включило ощущение маленькой тайны, а значит — ценности момента. Подруга сразу подняла брови, а моя цель слегка напряглась, но уже по-другому. Не от дискомфорта, а от ожидания.

— Пойдёмте на лестницу, — сказал я. — Там скажу.

Они переглянулись и встали обе. Это было хорошо. Мне не нужна была подруга как участник, но как фон она сейчас даже помогала. При ней девушка будет держаться увереннее и не почувствует, что её куда-то заманивают. А когда разговор станет серьёзнее, нужная динамика уже успеет сложиться.

У лестницы было тише. Я встал так, чтобы видеть обеих.

— Врать не буду, — сказал я. — Скажу как есть.

Подруга тут же перестала улыбаться в полсилы и тоже включилась.

— Я учу программирование, — продолжил я. — Уже начал немного зарабатывать в интернете. Продаю код и доработки. Проблема в том, что мне десять лет, и я не могу получать деньги на себя. Нужен человек, у которого уже есть или может быть счёт в банке.

Они обе молчали. Не потому что не поверили, а потому что не сразу сообразили, как вообще это оценивать.

Я не давил. Дал им пару секунд.

— Схема простая, — сказал я. — Ты открываешь счёт на себя. Я даю эти реквизиты тем, кто мне платит. Деньги приходят тебе. Потом ты отдаёшь мне их наличными. С каждой суммы берёшь десять процентов.

Подруга уставилась на меня уже совсем другими глазами.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Та, которая мне нужна, молчала. Это тоже было хорошо. Значит, считает, а не просто эмоционально отбивается.

— Например, — продолжил я, — если приходит пятьсот рублей, пятьдесят твои. Если тысяча — сто твои. Транзакций будет не две и не три. Не сразу куча, но и не раз в год. Мне нужна не благотворительность, а нормальная договорённость.

— А почему именно она? — спросила подруга.

Прямой вопрос. Нужный.

— Потому что она не выглядит болтушкой, — ответил я. — И потому что если бы мне нужен был кто-то шумный, жадный и любящий обсуждать чужие дела, я бы подошёл вон к той компании у окна.

Подруга фыркнула от смеха. Девушка рядом со мной тоже улыбнулась, хотя опять попыталась это скрыть.

Хорошо. Значит, уже не боится разговора.

— А если ты врёшь? — спросила она наконец.

Вот. Наконец-то.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Тогда ты теряешь что? Час времени на банк? Если хочешь, сначала можешь вообще ничего не делать. Я могу показать, что у меня уже есть заказы и переписки. Ты посмотришь, подумаешь и потом скажешь. Мне не надо, чтобы ты верила на слово. Мне надо, чтобы ты оценила выгоду.

Подруга покачала головой.

— Ты вообще ненормальный.

— Это не аргумент.

— Для четвёртого класса — аргумент.

— Для четвёртого класса — возможно, — согласился я.

Девушка вдруг спросила:

— А почему не через родителей?

— Потому что родители мне этого не разрешат. Или начнут задавать слишком много вопросов. Или попытаются влезть. Мне это не нужно.

— А мне зачем в это влезать?

— Деньги, — сказал я. — Спокойные. Небольшие, но регулярные. От тебя не требуется ничего, кроме одного визита в банк и потом раз в несколько дней передавать мне наличку. Я сам к тебе буду приходить. Ты ничем не рискуешь. Если в какой-то момент тебе надоест — просто скажешь, и я перестану пользоваться счётом.

На самом деле риски, конечно, были. Но именно потому я и не пошёл к первой попавшейся. Здесь важнее всего было выбрать человека, который не начнёт драму на пустом месте.

Она думала. Я это видел по глазам. Подруга уже смотрела не на меня, а на неё, потому что сама для себя всё решила: ситуация ненормальная, но забавная, а дальше пускай подруга разбирается.

Я чуть смягчил голос.

— Я не прошу тебя сейчас соглашаться, — сказал я. — Подумай. Можешь даже меня сегодня послать, а завтра передумать. Но другой такой вариант тебе вряд ли кто-то предложит.

Это было уже почти смешно. Я знал, что говорю как мелкий кукловод, и при этом специально не давил в лоб. Просто выстраивал дорожку, по которой ей удобно самой прийти к нужной мысли. Комплимент, безопасное удивление, серьёзность, честность, выгода, свобода выбора. Всё просто. Старый набор рабочих инструментов, только теперь в теле десятилетнего школьника.

Подруга наконец не выдержала:

— Тебя как зовут вообще, бизнесмен?

— Дмитрий.

— А меня Настя, — сказала она. — А это Лера.

Лера. Имя ей подходило.

Я кивнул.

— Приятно познакомиться.

— Мне всё ещё непонятно, как ты вообще это всё придумал, — сказала Настя.

— Мне тоже, — сухо отозвалась Лера, но уже без жёсткости.

Это означало, что первый барьер она сняла.

— Ладно, — сказала она после ещё одной паузы. — Допустим. Я подумаю.

— Хорошо.

— И ты мне покажешь эти свои... заказы.

— Покажу.

— И если там фигня, я сразу уйду.

— И правильно сделаешь.

Настя снова засмеялась.

— Боже, да он реально как взрослый разговаривает.

Я повернул голову к ней.

— Это потому что вы слишком медленно думаете.

— Ну всё, — сказала она. — Пошёл отсюда, пока я тебя сама не удочерила.

Вот теперь можно было уходить. Разговор уже сработал. Давить дальше — только портить.

— Тогда после уроков? — спросил я у Леры.

Она секунду подумала и кивнула.

— После уроков.

— Отлично.

Я развернулся и пошёл обратно по коридору, чувствуя спиной их взгляды. Настя что-то уже тихо шептала Лере на ухо, та отвечала коротко. Не важно. Главное было сделано. Контакт есть. Интерес есть. Осталось дожать аккуратно и не перегнуть.

Когда я дошёл до своего крыла, то впервые за день позволил себе едва заметно усмехнуться.

Да, вот так уже лучше.

Глава 13

Оставшиеся уроки я почти не слушал.

Не потому что не мог сосредоточиться. Наоборот, голова работала слишком активно. Сам разговор с Лерой прошёл хорошо, даже лучше, чем я рассчитывал, но дальше начинались технические сложности. Все мои переписки, форумы, код, заказы — всё это было дома. На компьютере. Значит, если я хочу не просто пообещать, а реально показать ей, что речь не про детскую фантазию и не про попытку развести старшеклассницу на глупость, то придётся вести её домой. А не её одну — ещё и Настю, потому что та уже вцепилась в ситуацию зубами из чистого любопытства и всё равно бы не отстала.

И вот тут возникала вторая проблема. Родители.

Если я просто приведу домой двух одиннадцатиклассниц и скажу: «Сейчас покажу им, как мне должны деньги за код», мать в лучшем случае решит, что я перегрелся. Отец в худшем даже спрашивать не станет, а просто отправит всех по домам.

Значит, нужна легенда. Простая, правдоподобная и удобная.

К концу четвёртого урока я уже более-менее сложил её в голове. Не идеальная, но рабочая. Девушки якобы помогают мне с программированием. Старшие. Умные. Я их привёл показать домашнее задание, потому что оно на компьютере. Не слишком естественно для четвёроклассника, конечно, но и не невозможно. После истории с компьютером и моими внезапными знаниями родители уже были готовы воспринимать меня как странного ребёнка с техническим уклоном. Значит, ещё один слой странности они переживут.

После уроков я нашёл Леру с Настей у выхода. Они ждали меня с тем выражением лиц, которое бывает у людей, когда им всё ещё смешно, но уже любопытно.

— Ну что, бизнесмен, — сказала Настя, — веди нас в свою тайную лабораторию.

— Не лабораторию, а домой, — ответил я. — Только сразу договоримся.

— О, начинается, — протянула она.

— Для родителей вы помогаете мне с программированием. Я вас привёл показать домашнее задание на компьютере. Без лишних деталей. Без импровизации.

Настя тут же прыснула.

— Домашнее задание? У тебя?

— У меня.

— По программированию? В четвёртом классе?

— Если тебе хочется, можешь сейчас пойти домой, — сказал я спокойно.

Она мгновенно перестала смеяться так открыто и подняла руки.

— Всё, всё. Молчу. Очень страшный человек.

Лера, которая шла рядом чуть тише, сказала:

— Вообще-то это даже почти не враньё.

Я повернул голову.

— В смысле?

Она пожала плечами.

— Я и правда в Ростов собираюсь. На программиста.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Хороший выбор.

Настя хмыкнула.

— Началось. Сейчас он тебе ещё собеседование проведёт.

— Если понадобится, проведу, — сказал я.

Они засмеялись. И вот этот смех как раз был полезен. Пока люди смеются, они расслаблены. А расслабленные люди легче входят в нужный тебе сценарий.

До дома мы шли минут пятнадцать. Девушки по дороге то и дело подшучивали надо мной, и это тоже было вполне ожидаемо. Для них вся ситуация в целом выглядела абсурдно: десятилетний пацан уверенно уговаривает совершеннолетнюю девчонку открыть счёт в банке под его интернет-заработки, потом ведёт их домой и по дороге раздаёт инструкции, как себя вести.

— Нет, ну ты реально ненормальный, — сказала Настя, пока мы шли по улице. — Ты это понимаешь вообще?

— Понимаю, — ответил я. — Но не вижу проблемы.

— Тебе десять лет.

— И?

— И ты разговариваешь так, как будто тебе сорок.

— Иногда лучше молчать, чем говорить глупости, — сказал я.

— Господи, Лера, забирай его в Ростов сразу, — сказала Настя. — В универе такого экспоната оценят.

Лера улыбнулась, но ничего не сказала. Она вообще большую часть дороги молчала, и это мне нравилось всё больше. Молчание у неё было не пустое. Она слушала, думала, сравнивала, проверяла. Такие люди медленнее соглашаются, но если уже соглашались, то не на эмоциях.

Когда дошли до дома, я ещё раз коротко сказал:

— Просто спокойно. Ничего лишнего.

— Да поняли мы, — ответила Настя. — Я уже сама хочу увидеть, что ты там такого понаписал.

Калитку я открыл первым. Во дворе было тихо. Из дома тянуло едой и тёплым жилым воздухом. Я на секунду поймал себя на том, что сам вижу эту сцену со стороны: маленький дом, двор, четвёроклассник заводит двух старшеклассниц, как будто так и надо. Если бы не привычка быстро принимать абсурд как рабочую реальность, я бы, наверное, сам посмеялся.

Мать встретила нас в коридоре. Посмотрела сначала на меня, потом на девушек. Никакой паники, только быстрое и очень женское сканирование ситуации. Кто такие, откуда, зачем, насколько это сейчас проблема.

— Мам, это Настя и Лера, — сказал я. — Они мне с программированием помогают. Я их позвал кое-что на компьютере показать.

Мать посмотрела на меня, потом на них.

Лера, молодец, сразу включилась мягко и без лишнего пафоса:

— Здравствуйте. Мы ненадолго.

Настя тоже не подвела.

— У него домашка на компьютере, показать надо.

Мать чуть удивлённо вскинула брови, но после двух секунд раздумий просто кивнула.

— Ну проходите. Только недолго, у нас тут не кружок.

— Спасибо, — сказала Лера.

Я сразу провёл их в родительскую комнату. Настя вошла первой и тут же с интересом огляделась, как все живые люди оглядываются в чужом доме. Лера — спокойнее, но тоже немного напряжённо. Для неё, думаю, ситуация оставалась странной не меньше, чем для меня, просто она умела это лучше держать внутри.

— Вот, — сказал я, включая компьютер. — Сейчас покажу.

Пока система грузилась, Настя села на край стула и тихо сказала:

— Я всё ещё не верю, что делаю это.

— Это потому что ты мало веришь в интересные вещи, — ответил я.

— Нет, это потому что ты жуткий.

— Тоже вариант.

Лера в это время стояла чуть сбоку и смотрела на экран. Когда загрузился рабочий стол, я сразу открыл почту, потом форумы, потом личку. Ничего не объяснял заранее, просто двигался по цепочке, чтобы они видели всё сами.

— Вот, — сказал я. — Это заказы. Это правки. Это переписки. Это люди, которые должны заплатить.

Я показал несколько сообщений подряд. Не всё, конечно, но достаточно. Одному я уже отправил исправление, другому ещё досылал кусок кода, третий ждал доработку, четвёртый просто обещал оплатить вечером. За неделю там накопилось примерно на полторы тысячи. Не состояние, но уже и не ерунда.

— Им всем я написал, что счёт временно заблокирован и жду разблокировки, — сказал я. — Как только будут реквизиты, отправлю.

Настя сначала смотрела с улыбкой, потом улыбка начала медленно сползать.

— Подожди, это тебе реально за это платят?

— Да.

— То есть не прикол?

— Нет.

Она перевела взгляд на Леру.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— В сообщениях — да, — сказала Лера. — В коде — не особо.

Я как раз открыл один из файлов и показал, что правил. Лера вежливо посмотрела, но я сразу увидел, что в самом коде она ориентируется слабо. Значит, на программиста она идти, может, и собирается, но пока это только намерение, а не подготовка. Впрочем, мне от неё нужен был не технический аудит. Главное, что она вообще воспринимала картину целиком.

— Вот тут было сломано, — сказал я. — Это поправил. Тут переделал логику. Тут он сам написал ерунду, пришлось чистить. Ничего сложного.

— Для тебя, может, и ничего, — пробормотала Настя. — А я тут половину слов не понимаю.

Я посмотрел на них обеих и почти физически почувствовал момент, когда смешная школьная история начинает для них становиться чем-то другим. Они уже не просто видели перед собой мелкого наглого пацана с хорошей речью. Они видели, что он и правда что-то делает. Причём делает на уровне, который не очень вяжется с четвёртым классом.

Настя первая сформулировала это вслух:

— Ты вообще откуда такой взялся?

Я пожал плечами.

— Неудачный эксперимент.

Она рассмеялась, но уже не так беззаботно, как раньше. Лера смотрела на меня чуть прищурившись, без смеха. Похоже, как раз сейчас окончательно решала, считает ли всё это реальностью или какой-то очень хитрой и затянутой странностью.

Я закрыл код и сказал:

— Пойдёмте на улицу. Тут неудобно.

Это тоже было частью расчёта. В комнате всё слишком тесно, родители рядом, стены тонкие. Для окончательного разговора нужна была дистанция.

Мы вышли в коридор, потом во двор, и вот тут нас у калитки застал отец.

Он как раз заходил с улицы. Увидел меня, двух старшеклассниц, быстро всё оценил своим обычным мужским способом — без суеты, но с явным удовольствием от абсурдности картинки — и хмыкнул:

— Ну ты даёшь, сынуля. Повзрослел уже.

Настя с Лерой сначала замерли, а потом обе просто согнулись от смеха.

Настя вообще не могла сразу выговорить ни слова.

— Господи... — выдавила она. — Я сейчас умру.

Лера смеялась тише, но тоже по-настоящему, не из вежливости.

Я посмотрел на отца.

— Очень смешно.

— А что? — сказал он с абсолютно честным лицом. — Я ничего. Идите, гуляйте.

И пошёл в дом, явно довольный собой.

Девушки ещё несколько секунд смеялись, пока я открывал калитку. На улицу мы вышли уже в более лёгком настроении. Даже Лера после этого оттаяла сильнее. Иногда одна тупая отцовская шутка работает лучше любого продуманного психологического захода.

Мы пошли вдоль улицы медленно, как будто просто прогуливаемся. Несколько минут никто не возвращался к теме сразу. Настя ещё пересказывала шутку, сама же снова хохотала, а я терпеливо ждал, пока она выплеснет лишнюю энергию.

Потом всё-таки сказала:

— Нет, ну твой отец вообще красавчик.

— Иногда, — сухо ответил я.

— Иногда? Да это было идеально.

— Для тебя, может быть.

Лера наконец перестала смеяться и посмотрела на меня уже серьёзно.

— Это всё реально, да?

— Да.

— И тебе уже должны полторы тысячи?

— Где-то так.

— И дальше будет ещё?

— Будет.

Она немного помолчала.

— А если родители узнают?

— Не узнают, если никто из нас не будет вести себя как идиот.

Настя сразу подняла руку.

— Я, между прочим, молчать умею.

Я посмотрел на неё.

— Нет.

Она возмущённо ахнула.

— Вообще-то да.

— Нет.

Лера коротко улыбнулась и покачала головой.

— Ладно. Допустим, я открываю счёт. И что потом?

— Потом я даю реквизиты тем, кто мне платит. Деньги приходят тебе. Ты снимаешь и отдаёшь мне. Себе берёшь десять процентов.

— Наличными?

— Да.

— А если сумма большая?

— Значит, большая. Ты всё равно в плюсе.

— А если кто-то спросит, откуда деньги?

— У тебя? — спросил я.

— Да.

— Скажешь, что подработка, перевод, долг, что угодно. В этих суммах никого ничего не удивит.

Она снова задумалась.

Я не торопил. В переговорах самое важное часто происходит именно в паузе, когда человек уже почти согласен, но ему нужно услышать свою собственную мысль до конца.

Настя посмотрела на подругу.

— Я бы на твоём месте сделала.

— Конечно, — сказал я. — Это же не тебе надо идти в банк.

— Я бы тоже пошла, если бы мне было восемнадцать.

— Вот исполнится — приходи.

— Какой ты мерзкий, — почти с уважением сказала она.

Лера перевела взгляд на меня.

— Завтра после школы схожу.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Только если это окажется какой-то мутью, я сразу выхожу.

— Это уже второй раз, когда ты это говоришь. Значит, сама понимаешь, что не муть.

Она чуть сощурилась.

— Не перегибай.

— Не буду.

Настя, конечно, не могла оставить это без комментария:

— Боже, как вы разговариваете. Как два мелких афериста.

— Один мелкий, — сказал я. — Вторая совершеннолетняя.

— Ещё хуже.

Мы прошли так ещё немного. Я уже чувствовал, что всё, основное решено. Дальше только не испортить. Лера согласилась не из-за одного только процента. Тут сработало всё вместе: любопытство, реальная выгода, отсутствие прямого риска и тот факт, что я не врал ей в главном. Если человек чувствует, что ему не льют сладкую чушь, он охотнее идёт дальше.

У перекрёстка мы остановились.

— Тогда завтра решу, — сказала Лера. — После завтра подходи в школе, скажу, как всё прошло.

— Хорошо.

Настя посмотрела на меня и усмехнулась:

— А я просто хочу посмотреть, чем это кончится.

— Плохо, если ты будешь слишком много хотеть, — сказал я.

— Всё, всё. Опять пошёл этот взгляд маньяка.

Они развернулись и пошли в свою сторону. Я постоял ещё пару секунд, глядя им вслед, потом пошёл домой.

Настроение было ровное. Даже хорошее. Не от того, что всё получилось красиво. Красота в таких делах вообще лишняя. А от того, что очередная проблема, которая казалась серьёзной, снова оказалась решаемой. Не быстро, не волшебно, не сама собой. Но решаемой.

Когда я вошёл во двор, уже начинало темнеть. Из дома тянуло ужином. Где-то внутри отец, наверное, всё ещё был доволен своей шуткой, а мать, скорее всего, пыталась понять, что это вообще сейчас было за делегация старшеклассниц к их сыну.

Я открыл дверь и вошёл в дом с очень простым ощущением.

Дело пошло.

Глава 14

После разговора в понедельник я ждал среды спокойнее, чем сам от себя ожидал. Не потому что не сомневался в Лере, а потому что уже принял: если она передумает, значит, так тому и быть, придётся искать другой вариант. Но она не передумала.

На большой перемене я нашёл её у окна на втором этаже. Настя была рядом. Увидев меня, обе переглянулись, и я сразу понял, что всё получилось.

— Держи, — сказала Лера, когда я подошёл.

Она протянула мне сложенный вчетверо листок. Я взял его так, будто это вообще ерунда. На деле внутри у меня всё сразу стало собраннее.

— Спасибо, — сказал я.

— Я в банк вчера после школы сходила, — сказала она уже тише. — Открыли без проблем.

— Хорошо.

Настя не удержалась:

— А ты хоть понимаешь, как это всё со стороны выглядит?

— Прекрасно понимаю, — ответил я.

— Нет, не понимаешь. Это выглядит так, будто десятилетний ребёнок ведёт мутные финансовые схемы.

— Ничего мутного. Обычный посредник.

— Господи, — вздохнула она. — Он ещё и не стесняется.

Я развернул листок ровно настолько, чтобы проверить цифры. Всё было записано аккуратно. Видно, что Лера старалась. Я сразу сунул листок в карман.

— Сегодня вечером всё отправлю, — сказал я.

Лера кивнула, но тут же добавила:

— Только если деньги начнут приходить, ты мне сразу скажешь.

— Конечно.

— И без фокусов.

— Без фокусов.

Она смотрела внимательно, уже не так, как в понедельник. Тогда в её взгляде было больше удивления и недоверия. Теперь — осторожность. Она всё ещё шла в это дело, но уже понимала, что имеет дело не просто с умным мелким пацаном, а с кем-то более неудобным.

Мне это даже нравилось.

В тот же вечер я разослал реквизиты всем, кто должен был заплатить. Коротко, без лишних объяснений: проблема со счётом решена, вот данные, переводите. Потом оставалось только ждать.

Деньги начали приходить быстро. Не шквалом, конечно, но и не вяло. Один перевёл вечером, второй на следующий день, ещё двое подтянулись позже. Я сидел дома за компьютером и видел, как схема, которую пришлось собирать по частям, начинает работать уже вживую. Это было хорошее чувство. Спокойное. Без восторга, но с ясным пониманием: всё, теперь я уже не на уровне идеи.

К пятнице набежало две тысячи сто рублей.

Сумма сама по себе не космос. Но для меня, десятилетнего, для того времени, для самого факта — уже вполне настоящие деньги. Не случайные, не подаренные, не отложенные взрослыми, а заработанные головой. Это меня устраивало больше всего.

В пятницу Лера дождалась меня после уроков у лестницы. Настя была рядом, как и ожидалось. Вид у обеих был уже совсем другой.

Не испуганный, нет. Просто более осторожный.

Лера без лишних слов протянула мне свёрнутые купюры.

— Две тысячи сто пришло, — сказала она. — Двести десять я взяла себе.

— Всё правильно, — ответил я.

Я пересчитывать не стал. Не потому что верил вслепую, а потому что иногда важнее показать человеку, что ты не мелочишься там, где не надо. Она и так сделала всё аккуратно. Этого достаточно.

Но по лицу было видно, что сама она до конца не ожидала, что деньги придут так быстро и в таком количестве. Две сотни рублей для школьницы того времени — уже не пустяк. А две тысячи с лишним, которые она сейчас держала в руках, тем более.

— Ты серьёзно всё это делаешь, — сказала она, и это был не вопрос.

— Да.

Настя всё это время молчала заметно больше обычного. Шутить она, конечно, могла бы и сейчас, но не шутила. Только поглядывала, как я спокойно убираю пачку мелких купюр в карман. Вид у неё был такой, будто она всё ещё пытается совместить две картинки: мелкий школьник и человек, который вдруг организовал себе рабочую схему с реальными деньгами.

— Это только начало, — сказал я.

Настя хмыкнула, но как-то уже неуверенно.

— Ты говоришь такие вещи, от которых мне не по себе.

— Это твои личные трудности.

Лера на это неожиданно улыбнулась.

— Всё, — сказала она. — Я свою часть сделала.

— И хорошо сделала.

— Когда ещё что-то придёт, скажешь.

— Скажу.

Мы разошлись спокойно. Без лишних слов. И вот эта спокойность как раз лучше всего показывала, что ситуация сдвинулась. В понедельник они смеялись надо мной как над странным ребёнком. В пятницу уже общались аккуратнее, как с человеком, от которого непонятно чего ждать, но который точно не врёт.

Домой я шёл с очень конкретной тяжестью в кармане. Не в смысле веса, а в смысле реальности. Деньги были настоящие, тёплые, мятые, разные по номиналу, с чужих рук, но уже мои. Такие вещи всегда возвращают в материю лучше любых планов.

В комнате я закрыл дверь, достал купюры и пересчитал уже спокойно. Всё совпадало.

Надо было спрятать.

Носить с собой нельзя. Оставить в столе — тупо. В книгах и тетрадях — ещё тупее. Значит, нужен тайник, который и сам не бросается в глаза, и в обычной жизни никому в голову не придёт туда лезть.

Я некоторое время смотрел по сторонам, потом выбрал шкаф. Старый, тяжёлый, сдвинуть его полностью я бы не смог, но чуть приподнять с краю получилось. Пыхтя, упираясь ногами в пол и мысленно проклиная это мелкое тело, я всё-таки поднял угол настолько, чтобы просунуть купюры под ножку, поглубже к стене.

Там и оставил.

Себе отложил двести рублей. На мелкие расходы, на всякий случай, на свободу рук. Остальное спрятал обратно.

Когда выпрямился, спина неприятно ныла, а дыхание сбилось так, будто я не шкаф на сантиметр приподнял, а мешки с цементом таскал. Чёртов возраст.

Я быстро сделал уроки. Сегодня они воспринимались вообще как досадная формальность. Голова была уже в другом месте. У меня появились свои деньги, схема заработала, а значит, можно было переходить ко второму этапу.

Накануне я договорился с Егором и Данилом погулять вечером.

Зачем именно гулять и куда — понятия не имел. В этом возрасте сам факт, что кто-то зовёт тебя просто шляться по улицам, уже считается нормальной формой общения. План как таковой не нужен. Главное — выйти.

К вечеру я собрался и пошёл к школе. Они уже были там. Данил стоял, сунув руки в карманы, и пинал какой-то камушек. Егор был рядом, как всегда более собранный.

— Ну чё, — сказал Данил, увидев меня. — Погнали.

— Погнали, — ответил я.

Куда именно — никто не обсуждал. Мы просто пошли по улицам, сворачивая то туда, то сюда, болтая обо всякой ерунде. Сначала разговор шёл туго, как это бывает в начале любой новой компании, когда все ещё примеряются друг к другу. Но тут помогало то, что я не лез слишком сильно вперёд и не пытался понравиться. Просто шёл рядом, подкидывал тему там, где надо, и слушал.

Через какое-то время разговор сам вышел на бокс.

— Вы давно занимаетесь? — спросил я.

Они оба посмотрели на меня с лёгким удивлением.

— Откуда знаешь? — спросил Егор.

— Видно по движениям.

— В смысле? — Данил даже остановился на секунду.

— Бойцов видно. По тому, как идёте. Как плечи держите. Как стоите, когда разговариваете.

Это была чистая правда. Людей, которые регулярно занимаются ударкой, действительно можно отличить, если смотришь внимательно. И им, конечно, было приятно это услышать.

— Ну да, — сказал Данил уже с заметно большим удовольствием. — Мы с третьего класса ходим.

— Нормально, — сказал я. — Я и подумал, что не просто так.

Егор хмыкнул, но тоже явно принял это как уважение.

— Тренер хороший, — сказал он. — Жёсткий, но нормальный.

И вот тут они сами раскрылись чуть шире. Начали рассказывать, как у них там на тренировках, кто с кем спарринговал, кого недавно возили, кто сдулся, кто наоборот подтянулся. Я слушал и задавал вопросы. Без суеты. Не как журналист, а как человек, которому действительно интересно.

Это тоже работает лучше всего. Люди всегда чувствуют, когда ты спрашиваешь ради галочки, а когда реально хочешь понять.

Прошли мы так ещё пару улиц, и я понял, что пора толкнуть общение дальше.

— Пошли в магазин, — сказал я.

— Зачем? — спросил Данил.

— Сухарики возьмём и колу.

Они переглянулись.

— У меня денег нет, — сказал Егор.

— У меня тоже, — добавил Данил, уже чуть напрягшись.

Я посмотрел на них.

— Я и не спрашивал, есть у вас деньги или нет. Я предложил, значит, угощаю.

— Да ладно, не надо, — сказал Егор.

— Надо, — ответил я. — Пошли.

Главное в таких моментах — говорить так, чтобы человек не почувствовал подачку. Не «я вам куплю, потому что вы бедные», а «я предложил — значит, я решаю». Тогда и гордость не задевается, и контакт идёт правильно.

В магазине я взял три пачки сухариков и три бутылки колы по пол-литра. Ничего особенного, но в этом возрасте уже сама такая мелочь работает как маленький ритуал общности. Особенно если до этого вы просто шли и разговаривали, а теперь у вас в руках еда, сладкая газировка и, значит, прогулка уже официально удалась.

На улице мы открыли всё это и пошли дальше.

Сахар и сама ситуация ударили в голову неожиданно быстро. Даже мне. Странное ощущение. Я шёл, пил эту сладкую химическую дрянь и вдруг понял, что настроение реально ползёт вверх, как будто я не колу глотал, а слегка нахлебался пива. Чёртов детский организм. Ему, оказывается, для лёгкой эйфории нужно совсем немного.

Данил вообще сразу оживился сильнее.

— Слышь, а ты нормальный, — сказал он.

— Спасибо, — ответил я. — Редкая похвала.

— Не, серьёзно. Я думал, ты какой-то мутный.

— А сейчас?

— Сейчас тоже мутный. Но нормальный.

Егор усмехнулся.

— Это у него комплимент такой.

— Понял уже.

Дальше всё пошло легче. Мы болтали уже не по темам, а как получится. Про учителей, про дурацкие школьные истории, про старших пацанов, про драки, про то, кто кого бесит, кто чего боится, кто из тренеров орёт больше всех. Я местами даже сам ловил себя на том, что начинаю смеяться проще, чем должен бы. Сахар, прогулка, чужой ритм, живой разговор — всё это как-то неожиданно сработало.

Можно было честно признать: подружились мы неплохо.

Не в смысле, что за один вечер стали братьями. Но порог был пройден. После такой прогулки ты уже не просто одноклассник, который иногда идёт рядом. Ты свой. Пока ещё не совсем, но уже внутри круга.

Домой я вернулся позже, чем должен был.

И вот тут меня ждал вполне закономерный трындюлин.

Мать встретила у порога с тем лицом, которое бывает у женщин, когда они уже успели накрутить себе несколько плохих вариантов, но ещё не решили, орать им или просто давить морально. Отец стоял рядом и тоже смотрел не особенно ласково.

— Ты где был? — спросила мать.

— Гулял.

— Мы это и так поняли. Почему так поздно?

Я пару секунд смотрел на них, потом совершенно честно сказал:

— Я не знаю, который час.

— В смысле не знаешь? — сразу взвилась она.

— В прямом. У меня нет часов. Телефона тоже нет. Я понятия не имею, сколько времени.

На секунду оба замолчали.

Потом отец хмыкнул. Мать ещё держалась, но уже не так уверенно.

— Ты хочешь сказать, что это мы виноваты? — спросила она.

— Я хочу сказать, что я физически не могу следить за временем, — ответил я. — Если вам важно, чтобы я приходил в определённый час, значит, мне нужно понимать, какой сейчас час.

Это был тот редкий случай, когда я действительно раздал ответный трындюлин. Не голосом, конечно. Просто логикой. И, кажется, попал.

Мать раздражённо выдохнула.

— Всё равно можно было раньше прийти.

— Можно, — согласился я. — Но я не знал, что уже поздно.

Отец усмехнулся уже открыто.

— Ладно, — сказал он. — В следующий раз ориентирайся по фонарям.

— Очень современно, — сказал я.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Умный стал?

— Я всегда был.

Мать на это только махнула рукой.

— Всё, иди умывайся и спать. И чтоб больше так не пропадал.

— Хорошо.

Уже у себя в комнате я сел на кровать и выдохнул.

Телефон купить я бы, конечно, мог и сам. Деньги теперь были. Но вот тогда мне бы и правда пришёл конец всей конспирации. Десятилетний пацан, который вдруг сам покупает себе телефон, — это не мелочь. Это сразу вопросы. Откуда деньги, кто дал, зачем, почему без спроса. И все аккуратно выстроенные схемы мгновенно пошли бы коту под хвост.

Значит, пока без телефона.

Я лёг, всё ещё чувствуя в голове остатки прогулки, сахара и хорошего разговора.

День вышел удачный. Очень удачный.

Деньги пошли. С Лерой схема заработала. С Данилом и Егором тоже сдвинулось в нужную сторону. А значит, можно было двигаться дальше.

Только уже аккуратнее.

Глава 15

Прошёл уже месяц.

За это время многое успело сдвинуться, хотя со стороны всё выглядело почти по-прежнему. Школа, дом, уроки, прогулки, компьютер. Только теперь под этой обычной жизнью уже работал другой механизм. Деньги шли пусть и не потоком, но стабильно. Заказы были мелкие, иногда тупые, иногда раздражающие, но вполне пригодные для старта. Люди постепенно привыкали к моим никам, к стилю ответов, к тому, что я не пропадаю и делаю то, что обещал. Лера исправно снимала наличку, Настя по-прежнему крутилась рядом и всё меньше шутила всерьёз. Даже родители начали воспринимать моё сидение за компьютером как что-то почти естественное.

В тот день я шёл за очередной партией наличных и уже на ходу прикидывал сумму.

С этой передачей у меня должно было накопиться восемь тысяч триста рублей.

Для взрослого человека — мелочь. Для десятилетнего пацана из посёлка — уже вполне серьёзные деньги. Не просто спрятанные купюры под шкафом, а первый реальный запас, с которым можно думать дальше. Я шёл по коридору и ловил себя на том, что настроение у меня заметно лучше обычного. Не радостное, а именно рабочее. Всё-таки приятно, когда схема не только придумана, но и даёт результат.

Класс Леры был в конце противоположного коридора, ближе к лестнице. Там как раз сходились два потока: с одной стороны шли младшие и средние, с другой — старшие, и в перемены возле этого места всегда стоял плотный шум. Я увидел её ещё издали. Она стояла с Настей у двери класса, как обычно чуть собраннее, чем все вокруг. Настя что-то говорила, Лера слушала, скрестив руки. Я поднял руку, махнул им, и они меня заметили.

Почти сразу после этого я, проходя мимо кучки девятиклассников, за ними мельком увидел Егора с Данилом.

Они стояли чуть в стороне и о чём-то говорили с одним парнем из девятого. Лица у обоих были уже не расслабленные. Не драка ещё, но то самое состояние, когда человек внутренне собирается и разговор идёт уже не словами, а тем, кто кого сейчас продавит.

Я остановился.

Потом свернул к ним.

— Чё тут? Всё в порядке? — спросил я.

Парень повернул ко мне голову. Он был не особо высокий, чуть выше полутора метров, но держался с тем важным видом, который у многих появляется в девятом классе, когда они уже не мелкие, но ещё не поняли, что мир не обязан их за это уважать.

Он смерил меня взглядом и сказал:

— Иди нахрен отсюда.

Ну я и пошёл.

Точнее, пошёл вперёд. К нему.

Всё получилось быстро и очень чисто. Даже проще, чем я ожидал. Он вообще не ждал, что десятилетний мелкий реально полезет, а не обидится или отскочит.

Мой кулак вошёл ему прямо в солнечное сплетение. Не сильно красиво, без киношной постановки, просто точно. Воздух у него сразу вышибло. Он согнулся, пытаясь втянуть ртом хоть что-то, и тут же получил лоукик по ноге. Упор у него и так был никакой, так что он моментально просел и рухнул на колени. Последним я влепил ему кулаком под глаз. После этого он уже просто завалился к стене.

Всё.

Секунды три, не больше.

Егор с Данилом отпрыгнули в сторону и уставились на меня так, будто я прямо при них превратился в другую форму жизни.

Я посмотрел на парня у стены и сказал:

— Ну а чё? Не хрен меня нахрен слать. Я же вежливо спросил, чё тут да как.

Вокруг уже начали стягиваться старшаки. И, что самое неприятное и одновременно полезное, это их откровенно развеселило. Кто-то заржал в голос, кто-то присвистнул. По коридору быстро пошёл радостный шёпот, что малой уработал хромого. Почему именно хромого, я не понял. Может, у этого девятиклассника и правда до этого что-то с ногой было, а может, это уже моментально родилось как школьная кличка. В таких местах прозвища возникают быстрее синяков.

— Ни хрена себе!

— Да ладно!

— Малой, ты чё!

— Это он его?

— Ахах, смотри, быстро лёг!

Я почувствовал, что если останусь тут ещё на минуту, то всё окончательно превратится в балаган, а мне это было не нужно. Я махнул Егору с Данилом рукой.

— Потом поболтаем.

И сразу двинул дальше, пока общий гогот, улюлюканье и свист не стали слишком громкими.

Мимо Леры с Настей я проскочил почти не тормозя, только коротко мотнул головой в сторону лестницы. Они сообразили не сразу, но всё-таки поняли и пошли за мной. Не быстро, чтобы не палиться, а как будто сами по себе.

Я остановился на лестничном пролёте между этажами. Там было потише. Через полминуты подошли обе.

Настя смотрела на меня уже с откровенным офигеванием.

— Ты не только умный, но ещё и драться умеешь? — сказала она. — Девятиклассника за несколько секунд уложил. Прямо завидный жених.

Я перевёл на неё взгляд.

— Очень ценное мнение.

— Нет, ну серьёзно, — она даже рукой махнула в сторону коридора. — Что это вообще было?

— Он сказал мне идти нахрен, — ответил я. — Я счёл это невежливым.

Лера, в отличие от Насти, не шутила. Она смотрела внимательнее и чуть настороженнее обычного.

— Ты вообще нормальный? — спросила она.

— В целом да.

— Ты же мелкий.

— И?

Настя снова прыснула.

— Боже, он даже на это отвечает как психопат.

Лера покачала головой, потом достала из кармана сложенные купюры.

— Держи.

Я взял деньги и быстро сунул в карман.

— Сколько?

— Всё вместе тысяча двести, — сказала она. — Я своё уже взяла.

— Хорошо.

В этот раз и она, и Настя смотрели уже не так, как раньше. Если месяц назад в их взглядах было удивление и лёгкое развлечение, то теперь появилось что-то другое. Осторожность, да. Но ещё и оценка. Они обе явно начинали понимать, что перед ними не просто странный мальчишка, который рано полез в интернет. Слишком многое уже не укладывалось в обычную картину.

Настя всё-таки не удержалась:

— Ты вообще кто такой?

— Ученик четвёртого класса, — ответил я.

— Да иди ты.

— Я только что оттуда.

Она даже не сразу поняла, а потом засмеялась.

Лера вздохнула.

— Слушай, ты можешь хотя бы иногда не разговаривать так, будто тебе сорок?

— Нет, — сказал я.

— Ясно.

Я коротко кивнул им обеим.

— Всё. Пока.

И пошёл вниз, на первый этаж. Уже по пути в класс я чувствовал тяжесть денег в кармане и одновременно — общий вес момента. С одной стороны, ничего особенного: обычная школьная потасовка и ещё одна передача налички. С другой — обе эти вещи уже работали на меня. Деньги копились. Репутация — тоже.

В классе я сел на место и постарался сделать лицо попроще. Получалось так себе. Внутри ещё гулял лёгкий остаток драки, а в кармане лежали деньги, которые надо было донести до дома и снова спрятать.

После уроков Егор с Данилом нашли меня сами.

Мы вышли из школы втроём, и Данил первым нарушил молчание:

— Ты чё вообще сделал?

— Вмазал ему, — сказал я.

— Это я видел, — ответил он. — Я не понял зачем так резко.

— Потому что он борзел.

Егор шёл чуть сбоку и смотрел на меня уже без прежней дистанции.

— Ты умеешь драться? — спросил он.

— Немного.

— Немного? — Данил аж усмехнулся. — Ну да, конечно.

Я пожал плечами.

— Вам он чё хотел?

Они переглянулись.

— Да фигня, — сказал Данил. — Гнал что-то.

— Какая фигня?

— Да так, — вмешался Егор. — Потом.

Я не стал давить. Потом — значит потом. Сейчас важнее было другое. После сегодняшнего момента их отношение ко мне сдвинулось. Это чувствовалось сразу. Если раньше я для них был просто мелким, который нормально влился в компанию, то теперь появился новый слой. Уважение, смешанное с удивлением. Очень полезная комбинация.

Домой я шёл уже в хорошем состоянии. Деньги были при мне, и с этой суммой общий запас выходил на восемь тысяч триста. Дома я первым делом закрылся в комнате, достал купюры и снова полез к шкафу.

Поднимать его было всё так же неудобно. Я пыхтел, упирался ногами в пол, одной рукой держал край, другой пропихивал деньги подальше. Чёртово мелкое тело. Взрослый я бы за это время уже успел три тайника сделать и ещё пару раз переставить мебель. Здесь же каждая такая операция превращалась в маленький силовой подвиг.

Купюры легли к остальным. Я вытащил только двести рублей и оставил себе. На мелкие траты, на прогулки, на свободу движения.

Потом сел на кровать и несколько секунд смотрел на шкаф.

Восемь тысяч триста.

Уже не ноль. Уже не мелочь из кармана. Уже что-то, с чем можно думать о следующем шаге.

Вечером мать спросила, почему я сегодня какой-то довольный. Я пожал плечами и сказал, что просто день нормальный. Она не стала копать.

И правильно.

Глава 16

Я копил деньги не для того, чтобы однажды купить себе телефон покруче и ходить по школе с лицом мелкого победителя. Телефон как раз был бы самой тупой тратой из возможных. Слишком заметно, слишком рано, слишком много вопросов. Деньги нужны были под вещи другого порядка.

О биткоине я узнал совсем недавно. Не в смысле “вообще узнал” — я-то прекрасно знал, чем это однажды станет. Но именно в этой реальности, в это время, мне пришлось заново выкапывать его из той мутной каши, в которой он тогда существовал. За неделю я перелопатил кучу форумов, англоязычных обсуждений, ранних площадок и каких-то полуразваленных страниц, пока наконец не понял главное: тема уже живая, монеты уже можно покупать, но сделано всё так, будто люди специально хотели отпугнуть нормального человека.

Именно поэтому в очередной день, когда надо было идти к Лере за очередной тысячей, я решил не ограничиваться передачей денег в коридоре. Нужен был разговор посерьёзнее.

На перемене я увидел Леру с Настей у их класса и подошёл сразу.

— После уроков пойдём в кафе, — сказал я. — Надо поговорить.

Лера только чуть подняла брови. Даже не удивилась.

Зато Настя сразу оживилась:

— О-о, деньги появились, всё. Теперь можно и к девкам подкатывать.

Я смерил её взглядом.

— Ты когда-нибудь получала в поддых в десять утра?

Она моргнула.

— Нет.

— И не советую начинать.

Настя фыркнула.

— Ну всё, какой грозный.

— Я серьёзно.

— Да верю я, верю, — сказала она уже смеясь. — Ладно, пойдём. Теперь мне даже интересно, что ты опять придумал.

После уроков мы вышли из школы втроём и пошли в небольшую кафешку, которая была недалеко, минут десять пешком. Место простое, без претензий, из тех, куда заходят выпить кофе, съесть пирожное и посидеть без лишнего пафоса. По дороге девчонки слегка напрягались от самой ситуации. Не от меня уже даже, а от общей нелепости: десятилетний пацан уверенно ведёт двух старшеклассниц на серьёзный разговор.

— Расслабьтесь, — сказал я.

Не помогло.

Настя всё равно поглядывала на меня с весёлым недоумением, а Лера шла молча, чуть собранная, как обычно. Я как раз засмотрелся на неё — то ли на лицо, то ли просто на то, как она идёт рядом, — и в этот момент зацепился носком за выпирающий кусок асфальта.

Полетел я вперёд очень позорно.

И приземлился почти ей в ноги.

На секунду все трое замерли. Потом я, кряхтя, начал подниматься и пробормотал:

— О богиня, не могу устоять перед вашей красотой.

Настя согнулась пополам первой. Лера сначала просто смотрела на меня в шоке, потом тоже рассмеялась. Напряжение спало сразу. И это было хорошо. Серьёзные разговоры всегда проще начинать после момента, когда люди уже успели вместе посмеяться.

— Всё, — выговорила Настя сквозь смех. — Всё, я больше не могу. Он реально невозможный.

— А ты смотри под ноги, — сказала Лера, всё ещё улыбаясь.

— Я смотрел, — ответил я. — Просто не туда.

После этого до кафе мы дошли уже легче.

Сели за столик у окна. Я сразу заказал кофе и пирожные. Девушки попытались вяло отказаться, но я их пресёк:

— Я плачу.

— Ну конечно, — сказала Настя. — Уже почти олигарх.

— Не почти. Пока только перспективный.

Они всё-таки согласились. Когда принесли кофе и сладкое, я не стал тянуть.

— Мне нужна ваша помощь ещё в одной теме, — сказал я.

— Ну началось, — сразу отозвалась Настя. — И сколько на этот раз процентов?

— Не тебе, — сказал я. — Лере.

Настя картинно приложила ладонь к груди.

— Вот это поворот. А я уже привыкла быть частью схемы.

Лера смотрела спокойно.

— В чём дело?

Я поставил чашку и сказал:

— Хочу купить биткоины.

Обе уставились на меня.

Настя первой нарушила тишину:

— Что?

— Биткоины, — повторил я. — Цифровая штука. Пока почти никому не нужная. Только появилась в продаже.

— А зачем? — спросила Лера.

Вот на этот вопрос я отвечать не собирался.

— Неважно.

Настя сразу включилась:

— Нет, подожди. Ты зовёшь нас в кафе, говоришь, что хочешь купить какую-то цифровую фигню, и даже не объясняешь зачем?

— Да.

— А если я хочу объяснение?

— Тогда тебе не повезло.

Она откинулась на спинку стула и скрестила руки.

— Сколько заплатишь?

Вот за это я её уважал. Настя могла сколько угодно шутить, но когда дело доходило до выгоды, она сразу переходила на нормальный язык.

Я посмотрел на Леру.

— Если поможешь, следующий месяц будешь получать не десять, а двадцать процентов.

Лера моргнула.

— За что именно?

— За то, что тут всё криво. Нужен взрослый посредник для оплаты. Сам я могу сделать кошелёк, найти продавца, проверить всё технически, но покупать напрямую неудобно. Там ранний рынок, почти ручной. Всё через англоязычные площадки, личные договорённости, перевод денег, подтверждения. Сам по себе процесс — лютый геморрой.

Настя фыркнула:

— Ты так говоришь “лютый геморрой”, будто тебе не десять, а ты уже десять лет налоги платишь.

— Очень смешно.

Лера всё ещё думала.

— Это вообще законно? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Пока это просто цифровые монеты. Не запрещены, не криминал, не наркотики. Просто новая техническая штука, которую пока почти никто не воспринимает всерьёз.

Это как раз и было главным. На тот момент биткоин уже можно было купить, но не как в более поздние годы — с красивым интерфейсом и кнопкой “купить”. Весной 2010 это был очень сырой рынок: либо ранняя площадка вроде BitcoinMarket, либо частные сделки по договорённости, где деньги отправлялись вручную, а монеты переводились на твой кошелёк после подтверждения оплаты.

— Короче, — сказал я уже проще, — я нашёл, у кого покупать. Скорее всего через раннюю площадку или напрямую у продавца. Но заплатить надо будет по-взрослому. Через перевод. А кошелёк с монетами будет уже у меня.

— И сколько тебе надо? — спросила Лера.

— Сколько получится.

Настя закатила глаза.

— Очень конкретно.

— Денег у меня пока не так много, — сказал я. — Но я хочу начать сейчас. Потом будет поздно.

Это была единственная фраза, в которой для меня было слишком много смысла. Я специально произнёс её ровно, без нажима, но Лера всё равно как будто уловила, что здесь я говорю не просто о покупке какой-то ерунды.

— Ты правда уверен? — спросила она.

— Да.

— И если я соглашусь, что именно от меня нужно?

— Ничего сложного. Когда я всё подготовлю, нужно будет помочь провести оплату. Возможно, переводом. Возможно, через платёжную систему, если продавец на ней сидит. Я всё разберу заранее и скажу точно. От тебя — только участие там, где нужен совершеннолетний человек. Двадцать процентов за следующий месяц — твои.

Лера задумалась ненадолго. На самом деле я видел, что решение она приняла ещё до конца фразы. Тут работала простая математика. За прошедший месяц она уже почти тысячу рублей заработала фактически на ровном месте. Теперь я предлагал больше. При этом риски выглядели для неё всё ещё не слишком страшно.

— Ладно, — сказала она. — Если всё будет понятно и без сюрпризов, помогу.

— Отлично, — ответил я.

Настя прищурилась.

— А если я тоже хочу долю?

— Тогда тебе надо было раньше родиться, — сказал я.

Она рассмеялась.

— Нет, ну ты вообще мерзкий. Всё время такое чувство, будто тебя либо надо срочно усыновить, либо бояться.

— Можно всё сразу.

Лера, к моему удовольствию, тоже улыбнулась.

После этого разговор пошёл легче. Я уже без лишних подробностей объяснил механику. Что сначала поставлю локальный кошелёк. Что отдельно сохраню ключи. Что деньги надо будет гнать не абы куда, а только после проверки площадки или продавца. Что на этом этапе главное не сумма даже, а просто войти пораньше. Лера слушала внимательно, хотя в технических деталях всё равно не плавала. Настя слушала больше как сериал, но тоже явно втянулась.

— И что, это потом будет стоить дороже? — спросила она.

Я отпил кофе.

— Намного.

— Насколько?

— Настолько, что ты всё равно не поверишь.

Настя посмотрела на Леру.

— Я начинаю думать, что он правда не ребёнок.

— Поздно, — сказал я. — Думать надо было раньше.

Посидели мы ещё немного. Сладкое доели, кофе допили, ещё пару раз посмеялись над тем, как я упал по дороге, и наконец вышли обратно на улицу.

На выходе из кафе Настя снова ткнула меня взглядом:

— Слушай, а тебе вообще не страшно вот так жить?

— Это как?

— Как будто ты всегда знаешь больше, чем надо.

Я посмотрел на неё.

— Иногда страшно как раз не знать.

На этот раз даже она ничего не сказала.

Мы разошлись у перекрёстка. Я пошёл домой уже с очень чётким ощущением, что следующий шаг тоже сделан правильно. Не быстро, не красиво, не на удаче. Как и должно быть.

Теперь нужно было добить техническую часть и найти продавца, у которого можно взять первые монеты без того, чтобы всё развалилось на ровном месте.

С биткоином всё было не так, как будет потом. Никаких нормальных кнопок «купить», никаких красивых приложений, никаких привычных схем. Весной 2010 это всё выглядело как конструктор, который собирали люди с очень странным представлением об удобстве. Нужно было ставить кошелёк, разбираться в площадках, читать обсуждения, понимать, где реальная продажа, где мусор, где кидок, а где просто человек, который сам до конца не знает, что делает.

Именно поэтому я почти неделю в это и вгрызался.

Дома всё было обычно. Мать на кухне, отец ещё не вернулся, в коридоре тишина, часы тикают. Я быстро поел, сказал, что уроки сделаю позже, и ушёл к компьютеру. Пока никто не дёргал — надо было работать.

Первым делом я поднял всё, что уже успел накопать по теме. Ссылки, форумы, англоязычные обсуждения, заметки в тетради, сохранённые страницы. Потом открыл локальный кошелёк и ещё раз перепроверил всё по шагам.

Сам кошелёк выглядел так, будто его делали люди, которые терпеть не могут чужой комфорт. Никакой тебе приятной оболочки. Всё строго, сыро, местами почти топорно. Но мне не красота нужна была.

Главное — ключи.

Я несколько раз проверил, где что хранится, как сделать резервную копию, как не потерять доступ и как потом не смотреть на себя как на полного идиота, если что-то слетит. Сохранил копии на флешку, потом ещё отдельно в текстовом виде закрыл в архив, потом записал часть вручную в тетрадь своим шифром, который нормальному человеку показался бы бредом. Перебор? Возможно. Но здесь перебор лучше, чем потом сидеть и понимать, что ты собственными руками потерял то, что однажды будет стоить больше, чем сейчас вообще помещается в голове.

Когда с кошельком стало спокойно, я перешёл к покупке.

Сначала ещё раз просмотрел ранние площадки. Потом обсуждения, где кто у кого уже брал, кто не кинул, кто отвечает, кто пропал, кто слишком мутный. Полностью безопасных вариантов не было. Это и бесило, и радовало одновременно. Бесило — потому что всё было кривое. Радовало — потому что именно в такой кривизне и рождаются самые жирные возможности.

В итоге я выбрал не самую красивую, а самую понятную схему. Ранний продавец, с которым уже пересекались люди на форуме. Не святой, не идеально проверенный, но и не явный мошенник. Деньги ему надо было отправлять не на российскую карту, конечно, а через доступный тогда платёжный путь, который всё равно упирался в перевод и подтверждение вручную. Нормальному человеку вся эта цепочка показалась бы издевательством. Мне — просто ещё одной ступенью.

Самым неприятным было не это, а курс. Не потому что он был высокий, а потому что он был смешной. Когда знаешь, чем всё закончится, любая текущая цена кажется почти оскорбительно ничтожной. Но жадничать здесь нельзя. Нужно войти аккуратно, убедиться, что схема работает, и только потом наращивать.

Я записал в тетрадь пошагово, что именно потребуется от Леры. Где она должна будет помочь с оплатой, что именно ей нужно будет сказать, какие данные не перепутать, в каком месте вообще не пытаться импровизировать. Чем меньше у неё свободы движений, тем меньше шансов на глупость.

К этому моменту в комнату заглянула мать.

— Уроки где?

— Сейчас буду делать.

Она посмотрела на экран.

— Ты всё в этом своём интернете?

— Угу.

— И что там?

Я секунду подумал.

— Сложная фигня.

— Это я уже поняла.

Она постояла ещё немного, потом ушла. Хорошо. Слишком подробно объяснять было нельзя. Для неё пока всё должно выглядеть как техническое увлечение, в которое сын зачем-то ушёл с головой.

Я сделал уроки быстро и без души, потом снова вернулся к компьютеру. Вечер только начался, а мне ещё надо было подготовить почву для завтрашнего разговора с Лерой. Я даже набросал для неё короткую инструкцию от руки, без слов «биткоин» на бумаге, просто цепочку действий. Если листок попадёт не туда, никто ничего не поймёт. Если попадёт туда — ей будет проще не накосячить.

Потом я снова открыл форум и написал продавцу.

Коротко, по делу, без лишних эмоций. Интересует покупка. Сумма небольшая для начала. Готов работать через тот способ, который он указывал в теме. Нужны точные шаги.

Ответ пришёл не сразу, но в тот же вечер.

Стиль у него был как у всех ранних энтузиастов и полуспекулянтов одновременно: чуть нервный, чуть самодовольный, с ощущением, что он и сам до конца не понимает, насколько всё это однажды рванёт. Но главное — отвечал по существу. Расписал, куда, как, в какой последовательности, сколько ждать после оплаты, как отправит монеты, что нужно прислать ему в ответ.

Я перечитал всё дважды и наконец позволил себе откинуться на спинку стула.

Работало.

Криво. Косо. Нервно. Но работало.

На следующий день в школе я нашёл Леру не сразу. Она стояла у окна одна, без Насти, и это было даже лучше.

— Есть пять минут? — спросил я.

— Есть.

Мы отошли чуть в сторону, и я протянул ей сложенный листок.

— Тут порядок действий.

Она развернула его и пробежала глазами.

— Всё настолько сложно?

— Это упрощённая версия.

— Прекрасно.

— От тебя нужно просто сделать ровно это. Без лишнего творчества.

Она посмотрела на меня.

— Я иногда думаю, что тебе нравится мной командовать.

— Иногда? — спросил я.

Она фыркнула и убрала листок.

— Когда?

— Не сегодня. Завтра после уроков или послезавтра. Зависит от того, когда тебе удобнее.

— Завтра смогу.

— Хорошо.

Она уже собиралась уходить, потом остановилась.

— А если это всё в итоге не сработает?

— Значит, попробуем иначе.

— Ты вообще умеешь сомневаться?

— По расписанию.

Лера на это только покачала головой и пошла к классу.

Я смотрел ей вслед и думал, что с ней мне пока везёт. Она не была наивной, но и не начинала драму на пустом месте. А это редкое сочетание.

Вечером я снова сидел за компьютером и ещё раз всё перепроверял. Кошелёк, адрес, резервные копии, переписку, курс, расчёты. Сумму для первой покупки я решил не размазывать. Часть денег оставить в запасе, часть пустить в дело. Не максимальная ставка, а вход. Первый камень.

И всё равно внутри было странное ощущение. Не тревога, не азарт, а что-то между ними. Как будто я стою не у двери, а у узкой трещины в стене и понимаю, что через неё однажды пройдёт целая эпоха. А пока это просто неудобная, сырая, почти никому не нужная цифровая дрянь, за которую ещё приходится бороться как за контрабанду.

К концу той недели всё сложилось почти слишком удачно.

Сайт, который я взял за хорошие деньги, я действительно делал от души. Не потому что внезапно проникся судьбой заказчика, а потому что платили нормально и на таком уровне экономить на качестве было просто глупо. Чем лучше первый заметный проект, тем сильнее он работает потом на тебя. Так и вышло.

Когда заказчик наконец запустил сайт, он не только перевёл деньги, но и оставил очень хороший отзыв. Причём не в формате «ну нормально сделал», а по-настоящему тёплый и с прямой ссылкой на результат. Дальше уже пошли комментарии от других: мол, нифига, реально аккуратно, удобно, всё работает. Через пару часов прилетело ещё несколько заказов. Не огромных, но достаточных, чтобы стало ясно: дальше придётся уже выстраивать очередь.

И что было особенно приятно — за ту неделю как раз пришли две с половиной тысячи рублей именно за этот сайт. Так что мне даже не пришлось вытаскивать наличные из-под шкафа ради первой покупки биткоина. Это меня устраивало полностью. Спрятанные деньги пусть лежат как запас. А в дело пойдут свежие.

На следующий день Лера сказала, что всё сделала.

Мы стояли у окна на перемене, Настя опять крутилась рядом, но в этот раз молчала больше обычного. Лера протянула мне бумаги и чеки.

— Всё оплатила, — сказала она. — Там, как ты и говорил, пришлось повозиться. Но ушло.

Я взял бумаги, быстро просмотрел подтверждение и кивнул.

— Хорошо.

— И всё? — спросила Настя. — Даже не скажешь, что гордишься нами?

— Горжусь, — сказал я. — Особенно тем, что никто ничего не перепутал.

Настя фыркнула.

— Мерзкий ты человек.

— Но полезный.

Лера смотрела на меня уже с тем привычным теперь выражением осторожного интереса.

— И что дальше?

— Дальше ждём.

— Сколько?

— Может быстро. Может не очень. Это ранний рынок. Там всё кривое.

— Как и ты, — вставила Настя.

— Спасибо.

На этом всё и закончилось. Снаружи — ничего особенного. Бумаги, подтверждение, пара коротких фраз. Но внутри я уже держал темп не хуже, чем когда-то держал в других, куда более крупных процессах. Есть платёж. Есть продавец. Есть кошелёк. Теперь главное — не сорваться на лишнюю жадность и дождаться.

Ждать пришлось неделю.

Эта неделя меня даже раздражала. Не потому что было страшно. Просто терпеть не могу, когда процесс уже пошёл, а ты пока ничего не можешь ускорить. Я каждый вечер открывал кошелёк, проверял переписку, ещё раз перечитывал подтверждения, сравнивал данные и заставлял себя не дёргаться лишний раз.

Когда перевод наконец пришёл, я сначала даже не поверил, что всё настолько просто закончилось.

На экране висела сумма.

7 400 BTC.

Я сидел и смотрел на эти цифры молча.

Сейчас это было почти смешно. Не в смысле “мало”, а в смысле “невозможно дёшево”. За две тысячи рублей, то есть примерно за десятую часть средней месячной зарплаты того времени, я только что получил то, за что в другой жизни люди потом будут резать друг друга, судиться, терять головы, создавать целые империи и рушить их в пыль. Средняя зарплата по стране тогда была около двадцати одной тысячи рублей в месяц, а доллар ходил примерно вокруг тридцати рублей. И вот на этом фоне две тысячи рублей превратились в несколько тысяч монет, которые пока почти никому не нужны.

Я откинулся на спинку стула и медленно выдохнул.

— Вот так уже лучше.

Потом сразу полез делать то, что было важнее любых эмоций. Проверил транзакцию ещё раз. Проверил кошелёк. Проверил резервные копии. Ещё одну копию записал отдельно. Потом часть данных снова переписал в тетрадь своим способом. Если бы кто-то увидел это со стороны, решил бы, что десятилетний мальчишка окончательно поехал кукухой. И, возможно, не так уж ошибся бы. Но осторожность здесь стоила слишком дорого, чтобы лениться.

На следующий день я нашёл Леру сразу после второго урока.

Она стояла с Настей у окна и что-то ей рассказывала. Я подошёл, и Настя первой заметила по моему лицу, что что-то произошло.

— Ну? — спросила она. — Родил?

— Пришли, — сказал я.

— Эти твои... как их?

— Биткоины.

Настя скривилась.

— Название всё ещё идиотское.

Лера смотрела уже серьёзно.

— Сколько?

Я наклонился чуть ближе и сказал тихо:

— Семь тысяч четыреста.

Обе замерли.

— Чего? — переспросила Настя.

— Монет.

— За две тысячи рублей?

— Да.

Лера перевела взгляд на Настю, потом обратно на меня.

— И ты правда думаешь, что это важно?

— Да.

— Почему?

Я чуть помолчал.

— Потому что есть вещи, которые смешны ровно до тех пор, пока все не поняли, что они уже выросли.

Настя медленно выдохнула.

— Я вообще вас иногда боюсь.

— Это полезно, — сказал я.

Лера не улыбнулась. Она продолжала смотреть так, будто пытается поймать тот момент, где я должен наконец стать просто очень умным ребёнком, а не вот этим всем. Но момента не было.

— Ты ещё будешь покупать? — спросила она.

— Да.

— Снова через меня?

— Если ты не против.

Она секунду подумала и кивнула.

— Тогда в следующий раз заранее скажи сумму.

— Скажу.

Настя подняла брови.

— Так, стоп. Вы это сейчас уже как обычное дело обсуждаете?

— Потому что это обычное дело, — ответил я.

— Для кого?!

— Для нас, видимо.

Она посмотрела на Леру.

— Лер, ты понимаешь, что мы сейчас ввязались в какую-то лютую шизу?

— Понимаю, — сказала Лера.

— И?

— Пока всё работает.

Настя только покачала головой.

Глава 17

Через несколько дней я снова предложил Данилу и Егору вечером прогуляться. Ничего особенного в этом уже не было. За последний месяц мы успели неплохо сойтись, и такие предложения перестали звучать странно. Но в тот день они отреагировали не так, как обычно.

Мы столкнулись после уроков у выхода из школы. Данил стоял чуть боком, я ещё на уроках заметил у него синяк под глазом. Не свежий совсем, уже подсевший, но хороший. У Егора правая костяшка на кулаке была сбита так, будто он не дверь открывал, а чью-то челюсть.

— Чё, вечером идём? — спросил я.

Данил быстро глянул на Егора. Тот ответил таким же коротким взглядом.

— Сегодня не можем, — сказал Егор.

— Заняты, — добавил Данил.

Сказано это было спокойно, но слишком уж без деталей. Оправдываться они не собирались, а я и не ждал. И так всё было понятно. Либо уже подрались, либо ещё должны были. Скорее второе. Синяк у Данила, сбитая костяшка у Егора, одинаково собранные лица — схема простая. Где-то уже случился первый заход, а теперь забились на стрелу.

Я кивнул, будто ничего не заметил.

— Ладно.

На этом мы и разошлись.

Вот только домой я не пошёл.

Некоторое время поболтался у школы, делая вид, что просто тяну время, потом увидел, как они вдвоём быстро двинулись не в сторону домов, а в сторону заброшки. В посёлках такие места всегда есть. Полумёртвое здание, про которое взрослые уже почти забыли, а подростки наоборот прекрасно помнят. Там никто не мешает, никто не орёт в окно, никто не вызовет родителей раньше времени. Идеальное место для глупых разборок.

Я пошёл следом, держась на расстоянии.

Они шли быстро и не оборачивались. Это уже говорило о многом. Когда пацаны просто гуляют, они крутят головами, пинают всё подряд, орут на полулицы. Эти шли на дело. Плечи чуть выше, шаг короче, разговоров почти нет.

Заброшка стояла за школой чуть в стороне, серое здание с выбитыми окнами и облупившимися стенами. За ней был небольшой пустырь с сухой травой, а дальше уже тянулись огороды. Место действительно подходящее. Не слишком на виду, но и не в глухом лесу. Если кого-то отметелят, домой он всё равно дойдёт.

Я обошёл здание так, чтобы не светиться раньше времени, и выглянул из-за угла.

Всё было ровно так, как я и предполагал.

Егор с Данилом стояли напротив пятерых. Те уже успели собраться полукругом, занять пространство и начать привычную бычку. Толчки в грудь, шаг вперёд, показная раскачка, лишние движения руками. У одного морда уже была разбита — видимо, это и был тот, с кем у них сцепилось раньше. Скорее всего, его как раз и приложил Егор, отсюда и костяшка.

Я выдохнул.

Мда. Ситуация.

Но надо было отдать им должное: не очканули. Оба стояли как надо. Напряжены, да. Понимали, что пятеро против двоих — дрянь. Но назад не сдавали.

Дальше всё пошло быстро. Один из тех пятерых что-то сказал, Данил огрызнулся, второй его толкнул, Егор уже шагнул вперёд, и драка началась без красивого сигнала. Просто в какой-то момент разговор закончился, и все начали бить.

Егор включился первым. Причём не в панике, а правильно. Кинулся на самого здорового, пытаясь снять главный центр давления. Это уже говорило о том, что парень не просто боксом машет для секции. Голова у него в драке работала. Техника тоже была. Я видел это сразу. Движения ещё сырые, не взрослые, но уже собранные. Он бил коротко, не размашисто, старался вкладываться корпусом и не зависал на месте после удара. Данил, наоборот, полез жёстче и грубее. У него бокса тоже хватало, но характер шёл впереди техники. Таких обычно или быстро ставят на место, или они очень рано начинают ломаться об мир.

Проблема была в том, что против пятерых это всё равно не работало.

Поначалу у них даже что-то получалось. Егор успел хорошо влепить одному в лицо, Данил кого-то оттолкнул так, что тот чуть не сел на задницу. Но численность быстро взяла своё. Их начали теснить. Уводить в стороны. Разрывать друг от друга. А потом и просто бить толпой.

Я ещё секунду смотрел и прикидывал, стоит ли лезть сразу руками или лучше сначала выровнять расклад.

Ответ был очевиден.

Я сбросил портфель на землю и огляделся в поисках чего-нибудь полезного. Чудес, конечно, не было. Ни арматуры, ни кирпича, ни куска трубы. Зато неподалёку торчало корявое сухое дерево. Из тех, что уже не живут, но ещё не упали. Я подошёл, взялся за длинную ветку, подпрыгнул и всем весом навалился. С хрустом она отломилась.

Получился длинный, сухой, лёгкий дрын метра под два. Не дубина, конечно. Но и не зубочистка.

Я перехватил его поудобнее и ещё раз выглянул из-за угла.

Данила уже пинали трое. Причём именно пинали, а не просто дрались. Он лежал, пытаясь закрыться, а они работали ногами, как умели. Егор держался против двоих. Уже нахватался, это было видно. Но и те двое были не свежие. Один держал дистанцию плохо, второй уже начал нервничать и входил слишком широко.

Времени на красивые решения не оставалось.

Я двинулся к ним быстро, но без резких рывков. Так, чтобы не словили боковым зрением раньше, чем надо. Дрын держал вдоль корпуса. Если бы кто-то из них сейчас повернулся, мог бы успеть отреагировать. Но все были слишком заняты своей победой.

Я зашёл со спины к тройке, которая добивала Данила, и первым же махом зарядил по шее самому толстому. Не по голове, не сверху, а боковым движением, с хорошим размахом. Попал жёстко. Он просто осел вперёд и рухнул прямо на Данила, как мешок.

Двое других обернулись почти одновременно.

И оба сразу словили палкой по морде.

Вот тут я едва не потерял дрын. Отдача в руках пошла такая, что кисти чуть не разжались. Всё-таки тело у меня было ещё слишком мелкое для такого развлечения. Но хватило. Один схватился за лицо и рухнул на задницу, второй просто завалился набок, выронив изо рта что-то грязное и красное.

Хорошо. Быстро.

Я даже не остановился.

Перехватил палку как копьё, сделал пару шагов разбега и кинул в одного из тех, кто щемил Егора. Получилось не идеально, но со всей силой, какая у меня была. Попал в спину. Он выгнулся, как будто ему между лопаток вогнали лом, и упал животом в траву. Застонал, дёрнул ногами.

Я замер на долю секунды.

Только бы не позвоночник.

Но нет. Ноги дёргаются нормально, значит, не сломал. Отлично.

Егор и второй парень застыли и уставились на меня. Картина, наверное, была ещё та: мелкий пацан спокойно выходит на пустырь, а вокруг уже валяются люди.

Я пошёл к оставшемуся.

Он ещё успел что-то крикнуть, увидев, что его друзья лежат кто где, а Данил уже вылезает из-под того самого толстого. Но я был слишком близко. Буквально в метре.

Он попытался толкнуть меня. Плохо. На испуге. Без опоры. Я поймал его руку, развернулся и кинул через себя. Не идеально чисто, конечно. Но он и не был тяжёлым. Полетел вполне бодро, грохнулся на копчик и сразу понял, что день не задался. Я шагнул следом и влепил ему кулаком в нос.

Брызнула кровь.

Потом добавил в глаз. Уже специально, чтобы запомнил.

На этом всё и закончилось.

Я выпрямился и посмотрел на Егора.

Он стоял, тяжело дышал и смотрел на меня абсолютно ошарашенно.

— Идём, — сказал я.

Он не сразу ответил. Потом всё-таки кивнул. Данил уже поднялся, морщась, отряхиваясь и пытаясь понять, что вообще произошло. На лице у него было то же выражение, что у человека, которого только что вытащили из-под грузовика, а он ещё не решил, радоваться или обижаться.

— Вы как? — спросил я на ходу.

— Нормально, — сказал Данил, хотя по нему было видно, что ни хрена не нормально.

— Идти можете — значит нормально, — сказал я. — Пошли.

Мы быстро ушли от заброшки в сторону школы. Домой через неё действительно было удобнее. Первые минуты оба молчали. Только дышали тяжело. Егор время от времени трогал губу. Данил ощупывал рёбра, видимо проверяя, не сломали ли что-нибудь.

Наконец Данил не выдержал первым:

— Ты как тут вообще оказался?

— За вами пошёл.

— Зачем?

— Потому что вы оба в школу пришли уже после драки. И потом сказали, что гулять не можете. Я не идиот.

Он покосился на меня и хмыкнул.

— Ну да. Это уже заметно.

Егор всё ещё смотрел чуть настороженно, но теперь уже не со школьной дистанцией, а как человек, который только что увидел что-то непонятное и пытается встроить это в картину мира.

— А их как уложил? — спросил он.

— Как есть, так и уложил, — ответил я. — Дрыном махать много ума не надо.

Данил коротко засмеялся и тут же скривился, потому что, похоже, где-то внутри тоже хорошо прилетело.

— Да ну на хрен, — сказал он. — Ты видел себя со стороны? Откуда ты вообще взялся с палкой?

— Из-за угла.

— Это я уже понял.

Некоторое время шли молча. Потом я всё-таки спросил:

— Из-за чего сцепились?

Егор с Данилом переглянулись. В этот раз уже не так, как раньше. Без попытки отмахнуться. После того что было на пустыре, просто так меня снаружи разговора оставить уже не получалось.

— Да фигня, — сказал Данил. — Один начал гнать.

— Какая фигня? — повторил я.

— Да этот, который с разбитой мордой, — сказал Егор. — Сначала на прошлой неделе прицепился. Потом ещё раз. Потом Данилу что-то сказал. Потом мне.

— И?

— И я ему втащил.

— А потом они решили собраться уже толпой, — закончил Данил.

Логично.

— Вы чего, вдвоём против пятерых реально рассчитывали вывезти? — спросил я.

Данил пожал плечами.

— А чё делать?

— Не приходить? — предложил я.

— И потом по всей школе слушать, что мы съехали? — он сразу поморщился. — Да ну.

Вот и всё. Возраст, среда, дворовая логика. Тут иногда репутация важнее целых зубов. Я это знал. Не уважал, но понимал.

— Ладно, — сказал я. — Теперь хотя бы не проиграли.

На это оба уже не нашлись что ответить.

Когда дошли до школьного двора, шаг у них стал ровнее. Адреналин сходил, боль наоборот начинала подниматься. У Данила чуть прихрамывала одна нога. Егор держал правую руку аккуратнее, чем обычно. Я отметил это про себя и сразу понял одну простую вещь: сегодня была не просто драка. Сегодня я окончательно вошёл в их круг.

Не потому что купил сухарики. Не потому что ходил рядом по улицам. А потому что появился в момент, когда уже пахло не дружбой, а настоящей бедой, и вытащил. После такого мальчишеская иерархия меняется быстро.

— Слышь, — сказал Данил через пару минут. — Спасибо.

Сказал он это как-то неловко, будто само слово ему было неудобно.

Я махнул рукой.

— Да ладно.

— Не, серьёзно, — сказал уже Егор. — Если бы ты не пришёл, нас бы там нормально ушатали.

— Вас и так нормально ушатали, — ответил я.

Данил фыркнул.

— Ну да. Но не до конца.

Я посмотрел на него.

— В следующий раз, если забиваетесь, хотя бы думайте головой.

— Ага, — сказал он. — И что, тебя с собой брать?

Я чуть усмехнулся.

— Если надо, берите. Только палку заранее готовьте.

Вот тут они впервые за весь путь засмеялись оба. Не сильно, но по-настоящему. Даже Егор.

Дальше разговор пошёл уже проще. Они начали пересказывать, кто как дрался, кто первым полез, кто больше орал, кто из тех пятерых на самом деле оказался пустой. Я слушал и вставлял иногда короткие замечания. Самым полезным было не говорить им, какие они идиоты, а дать выговориться. После драки это важнее.

У перекрёстка Данил остановился.

— Мы туда, — сказал он.

— Ага.

— Завтра выйдешь? — спросил он уже почти как само собой разумеющееся.

— Выйду.

Егор посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— И без палки, — сказал он.

— Не обещаю.

Они оба усмехнулись и ушли.

Я остался стоять на улице один и несколько секунд просто смотрел им вслед.

Ну вот. Это и был тот самый момент. Не героический, не красивый, не судьбоносный в громком смысле. Просто маленький пустырь у заброшки, пятеро придурков, сухой дрын, и после этого двое пацанов, которые уже никогда не будут воспринимать тебя как случайного мелкого рядом.

Домой я шёл медленно, потому что адреналин и у меня ещё не до конца сошёл. Руки немного подрагивали, хотя не от страха. Скорее от отдачи. Особенно после тех двух ударов палкой по морде. Детские кисти всё-таки не лучший инструмент для таких развлечений.

По дороге я думал о другом.

Вот так всё и меняется. Не через большие решения, а через маленькие развилки. В прошлой линии времени я в этот эпизод не влезал. Скорее всего, даже не знал о нём. Сейчас влез. И уже этим сдвинул что-то важное. Может, не судьбу целиком. Но траекторию — точно.

Это одновременно радовало и настораживало. Потому что чем сильнее ты входишь в чужую жизнь, тем меньше потом права говорить себе, что просто наблюдаешь.

Дома мне, конечно, пришлось отвечать, почему рукав в пыли, а лицо уставшее. Я отделался тем, что гуляли долго. Мать не поверила полностью, но и копать не стала. Хорошо.

Уже лёжа вечером в кровати, я снова прокрутил в голове весь эпизод. Как зашёл. Как сработала палка. Как быстро сложились те трое. Как замер Егор. Как Данил вылезал из-под жирного мешка, которого я уложил первым. Всё это было полезно помнить не ради гордости, а ради выводов.

Первый вывод — я всё ещё могу работать в драке быстро, даже в этом теле.

Второй — тело всё равно слабое, и на одном навыке далеко не уедешь.

Третий — с Данилом и Егором теперь надо быть ещё аккуратнее, потому что доверия стало больше, а значит и влияние растёт.

И это было уже не просто интересно.

Это было опасно.

Не для меня прямо сейчас. Для самой линии. Для той новой жизни, которую я только начал перестраивать. Чем дальше, тем чаще придётся решать: где вмешиваться, а где не лезть. И ошибаться здесь будет гораздо дороже, чем кажется.

Но сегодняшнее решение я бы всё равно повторил.

Потому что иногда, когда видишь двух своих пацанов против пятерых, философия заканчивается и начинается сухая практика.

А с практикой у меня всегда было лучше.

Глава 18

На следующий день я шёл в школу с лёгкой тяжестью в руках и ногах. После вчерашней заброшки тело всё-таки напомнило, что ему не сорок и не двадцать, а десять, и любые резкие движения в таком возрасте отзываются совсем иначе. Кисти побаливали после палки, плечо тянуло, а в правой голени сидела тупая ноющая память о том, как я сам бегал, тормозил, разворачивался и вкладывался в удары.

Взрослый я это даже не заметил бы. Детский организм заметил всё.

Но настроение всё равно было хорошим. Не весёлым, а ровным. Вчерашний эпизод многое упростил. В таких вещах есть неприятная, но честная логика: можно сколько угодно гулять рядом, покупать сухарики, болтать о школе и боксе, но по-настоящему в круг входят не через это. В круг входят после того, как тебя увидели в деле.

Школа встретила обычным утренним шумом. Коридоры, мокрые следы, крики, портфели, кто-то носится, кто-то уже жуёт что-то на бегу. Я разделся, поднялся на этаж и почти сразу почувствовал, что сегодня на меня смотрят чуть иначе. Не все, конечно. Только те, кто уже что-то слышал.

Слухи в школе разлетаются быстрее любой нормальной информации. Если вчера на пустыре кто-то из старших видел, как мелкий уработал нескольких пятиклассников дрыном, то к утру это уже должно было превратиться минимум в легенду с лишними подробностями. Обычно такие истории портятся по дороге, но общий смысл всё равно доходит.

У кабинета меня поймал Сашка.

— Это ты вчера за заброшкой вмазал? — спросил он с ходу.

— Кому? — уточнил я.

— Ну этим.

— Каким этим?

Он поморщился.

— Да ну тебя. Все уже говорят.

— Значит, и без меня обойдутся.

Он ещё пару секунд посмотрел на меня, потом решил, что ответа не будет, и отстал. Правильно. Чем меньше я сам это буду разносить, тем лучше.

На первой же большой перемене меня нашли Данил и Егор.

Не наоборот. Они меня.

Это уже было показательно.

Стояли они у окна на втором этаже. Оба помятые, но вполне живые. У Данила синяк под глазом стал ещё красивее, уже с нормальным фиолетовым налётом. У Егора костяшка выглядела хуже, но он хотя бы руку не прятал.

Когда я подошёл, Данил сразу сказал:

— Пойдёшь сегодня?

Не «гулять хочешь?», не «если сможешь», не «может, выйдешь». Просто — пойдёшь сегодня. Как своему.

— Куда? — спросил я.

— Во двор. Потом видно будет.

— Пойду.

Егор стоял рядом и молчал, но уже не с тем прежним недоверием, а просто как человек, который считает вопрос решённым.

— После школы у ворот, — сказал он.

— Нормально.

На этом и разошлись.

Вот так и бывает. Взрослые любят усложнять дружбу, раскладывать её по красивым словам, мотивациям, душевным совпадениям. У пацанов в десять лет всё честнее. Ты либо свой, либо нет. И если свой, то это обычно выражается не в признаниях, а в том, что тебя просто начинают включать в планы без лишних церемоний.

Весь день в школе прошёл ровно, но я всё равно время от времени ловил на себе взгляды. Особенно от мальчишек постарше. Не враждебные, скорее оценивающие. Как будто они ещё не решили, шутка это была вчера или реальный сигнал, что мелкий не совсем обычный. Это меня не радовало, но и не пугало. Если не развивать тему самому, через неделю половина школы уже забудет, а вторая половина переврёт так, что пользы от этого не останется. Главное — не начать сейчас с умным видом надувать щёки.

После уроков Данил и Егор уже ждали у ворот.

С ними были ещё двое пацанов из их дворового круга. Я их знал поверхностно. Не близко, но в лицо и по манере — вполне. Один пониже, шустрый, с вечно прищуренными глазами. Второй пошире в плечах, но заметно спокойнее.

— Это Диман, — сказал Данил, как будто им надо было официально представить меня после всех предыдущих событий.

— Мы в курсе, — ответил шустрый. — Это который с палкой.

— Очень приятно, — сказал я.

Он усмехнулся.

— А чё, правда с палкой лучше, чем руками?

— Смотря кто против тебя, — ответил я.

Егор чуть качнул головой, будто признавая, что сказано правильно. Мы двинулись по улице впятером, постепенно смешавшись в одну маленькую стаю.

Вот тут как раз и чувствовался возраст. Им всем было по десять, кому-то почти одиннадцать, но всё равно это были ещё дети. Не в том смысле, что глупые. В том смысле, что энергия у них шла волнами: то серьёзно обсуждают, кто и кому вчера вмазал, то через минуту уже пинают пустую бутылку и ржут с какой-нибудь ерунды. Взрослый человек на такое со стороны смотрит как на хаос. Но внутри этого хаоса есть свой порядок.

Мы шли сначала по улице, потом свернули во двор, где обычно собирались местные пацаны. Старые качели, кривой турник, вкопанные шины, песок, который давно уже не песок, а плотная серая смесь пыли и земли. Обычный двор маленького посёлка, где поколениями всё устроено примерно одинаково.

— Слышь, — сказал тот самый шустрый, — а ты реально за ними пошёл специально?

— Реально, — ответил я.

— Откуда понял?

— Да видно было.

— Что видно?

— Что у вас морды уже после первой серии.

Данил хмыкнул.

— Ага. Следователь.

— Не следователь, — сказал я. — Просто мозги есть.

Они это приняли без обиды. Сейчас мне уже многое сходило с рук именно потому, что статус после вчерашнего у меня был особый. Не старший, конечно. Это в десять лет смешно. Но уже и не просто мелкий рядом.

Сначала мы болтались по двору, потом пошли дальше. Разговоры шли обо всём подряд. Кто кого бесит в школе. Кто из учителей дурак. Кто нормально объясняет. Кто где живёт. Кто с кем дрался раньше. Кто из старших на понтах, а кто реально может врезать. Я слушал и запоминал. Для них это была обычная болтовня. Для меня — карта среды. Очень полезная.

Постепенно начали всплывать и более интересные вещи. У кого дома как живут. Кто когда должен быть дома. Кого реально жёстко гоняют родители, а кого почти не трогают. Кто уже сейчас мотается с дворовыми постарше. Кто просто играет в плохого пацана, а кто действительно тянется к грязи.

Вот это как раз и было важно.

Я всё сильнее убеждался, что Данил с Егором пока ещё на той границе, где многое можно повернуть. Они были жёсткие, дворовые, уже с драками и понятиями в голове, но ещё не испорченные окончательно. Не те, кто ищет дрянь сам по себе. А те, кого может в неё занести средой, если вовремя не появится другая опора.

Через некоторое время мы остановились у магазина. Данил привычно посмотрел внутрь, потом на нас.

— Берём чё?

Тот шустрый сразу поморщился.

— У меня нет.

— У меня тоже, — сказал второй.

Егор молча пожал плечами.

Я полез в карман, где лежали мои двести рублей на мелкие расходы.

— Пошли, — сказал я. — Возьмём.

— Да ладно, — начал Данил. — Ты в прошлый раз уже брал.

— И что?

— Да ничего.

— Значит, пошли.

Тут уже никто особо не ломался. После вчерашнего и прошлого раза лишняя гордость слегка поубавилась. Да и возраст такой, что сухарики с газировкой — это не унижение, а почти праздник.

Я снова взял мелочь на всех. Сухарики, пару бутылок колы, что-то ещё сладкое, что показалось им важным. Вышли из магазина уже гораздо веселее. И я снова почувствовал, как детский организм реагирует на сахар неадекватно быстро. Буквально через несколько минут всех как будто слегка отпустило. Голоса громче, шаги шире, шутки тупее, но и настроение живее.

— Слышь, Диман, — сказал Данил уже на ходу, — а ты где так драться научился?

Я заранее знал, что этот вопрос будет. И заранее знал, что правду говорить нельзя не потому, что не поверят, а потому что нельзя.

— Да так, — сказал я. — Смотрел, запоминал.

— Чё смотрел?

— Людей.

— Удобно, — сказал шустрый. — Я вот смотрю, а чё-то не учусь.

— Значит, плохо смотришь.

Они заржали.

Егор шёл рядом и молчал, но потом всё-таки сказал:

— Ты не просто смотрел.

Я повернул голову.

— Почему?

— Потому что ты того последнего кинул нормально.

— А, это.

— Ну да, это.

Я чуть пожал плечами.

— Просто поймал, когда он сам полез.

Он кивнул, но по лицу было видно, что не до конца поверил. И правильно. В десять лет такие вещи не берутся из воздуха. Но зато Егор был не болтун. Если и думал что-то лишнее, то при себе.

Мы ещё долго шлялись по улицам. В какой-то момент начали играть в совсем уже детскую ерунду — кто дальше кинет крышку, кто точнее попадёт в столб, кто быстрее перелезет через низкий заборчик и не навернётся. И вот тут я снова очень ясно почувствовал возраст компании. Они были не “маленькие взрослые”, а именно дети. Да, с драками, да, с дворовой жёсткостью, да, уже с первыми серьёзными привычками в голове. Но всё равно дети. Им нужно было беситься, соревноваться, спорить из-за тупых мелочей и тут же мириться.

И в какой-то момент я сам втянулся.

Не потому что забыл, кто я. А потому что телу иногда проще. Оно само ловит ритм возраста. Сахар в голове, воздух, беготня, чужой смех рядом — и ты вдруг уже не только наблюдаешь, а участвуешь. Меня это даже слегка насторожило. Слишком легко можно начать жить второй жизнью всерьёз и забыть, зачем вообще всё затевалось.

Но, с другой стороны, без этого никак. Нельзя войти в их мир, оставаясь всё время холодным стратегом с лицом бухгалтера. В десять лет чужая настороженность чувствуется мгновенно. Если хочешь быть своим — иногда надо просто бежать вместе со всеми, ржать с тупой шутки и спорить, кто сильнее.

К вечеру нас осталось трое: я, Данил и Егор. Двое других разошлись раньше. Мы медленно шли обратно в сторону школы, откуда каждый уже расходился по своим улицам.

Именно тогда Данил впервые заговорил чуть серьёзнее обычного.

— Ты с нами теперь часто будешь?

Вопрос был вроде бы простой, но сказан был без шутки.

— Если будете звать, — ответил я.

— Будем, — сказал он сразу.

Егор ничего не добавил, только чуть кивнул. Но этого было достаточно.

Вот и всё. Формально никто ничего не объявлял, никаких великих слов не произносил. Но по сути момент был тот самый. Теперь я был не “тот мелкий, что иногда рядом”, а свой человек в их маленькой компании. Пусть не центральный, не самый шумный, не самый старший по духу, но свой.

Домой я на этот раз пришёл вовремя. Опыт предыдущего вечера чему-то меня всё-таки научил. Мать даже удивилась.

— Сегодня рано, — сказала она.

— Угу.

— Чудеса.

— Не привыкай.

После ужина я сидел у себя в комнате и прокручивал в голове весь день. Не саму прогулку даже, а то, как именно изменилась линия. Теперь у меня был не просто контакт с Данилом и Егором, а вход в их среду. А это уже совсем другой уровень. Через них пойдут дворовые связи, старшие, мелкие конфликты, местная иерархия, вся та живая ткань посёлка, которую нельзя вычитать ни в одной газете и ни на одном форуме.

Это было полезно.

И это было опасно.

Потому что именно через такую среду люди потом и ломаются. Не резко, не в один день, а по шагу. Сначала один старший позвал. Потом где-то постоял рядом. Потом поехал куда не надо. Потом попробовал что не надо. Потом уже поздно.

Глава 19

Утром мать разбудила меня, как обычно, без лишней нежности, но и без раздражения. Я уже почти встал, когда она, поправляя что-то на кухне, сказала:

— Дим, не забудь, семнадцатого апреля у отца день рождения. Сегодня шестнадцатое.

Я на секунду замер, натягивая рубашку.

Я это и так помнил. Некоторые даты въедаются в человека слишком глубоко, чтобы их можно было потерять даже через десятилетия. Но показывать это, конечно, не собирался.

— Спасибо, — сказал я. — Я помню.

Она выглянула из кухни.

— Вот и хорошо. А то потом в последний момент начинается.

Я только кивнул.

По дороге в школу я уже думал не о самом дне рождения, а о подарке. В детстве такие вещи всегда упирались в одно и то же: денег нет, значит, максимум открытка, рисунок, может быть, что-то символическое. Теперь деньги у меня были. Не миллионы, конечно. Но уже достаточно, чтобы сделать что-то настоящее. Причём не просто формальный подарок, а такой, который отец действительно оценит.

После второго урока я нашёл Леру с Настей на их привычном месте у окна.

Подошёл, кивнул обеим и сказал:

— После школы надо будет в магазин сходить.

Настя сразу скосила на меня глаза.

— О, опять серьёзный разговор? Или теперь ты нас по ресторанам водить будешь?

— Нет, — сказал я. — Алкоголь купить.

Она даже моргнула.

— Что?

— Отцу на день рождения.

Настя медленно расплылась в ухмылке.

— Ну всё. Денег уже столько, что можно и спиртное покупать. Жизнь удалась.

Я посмотрел на неё.

— Ты палкой по горбу в десять утра точно не получала?

И вот тут произошло забавное. Обычно после этой фразы она ещё сильнее входила в азарт. Но в этот раз как-то сразу сдулась.

— Да поняла я, поняла, — сказала она уже без прежнего куража. — Чего сразу такой?

Похоже, всё-таки мои старые шутки про поддых и палки начали работать на накопительный эффект. Особенно последние слухи обо мне. Это даже удобно.

Лера улыбнулась краем рта и сказала:

— После школы можно.

— Хорошо.

На этом и договорились.

После уроков мы пошли втроём сначала в местный супермаркет. Магазин был самый обычный для небольшого посёлка: тесноватые проходы, знакомые лица, кассирши, которые знают половину покупателей если не по имени, то точно по семье. В таких местах надо было держаться аккуратно. Особенно когда ты десятилетний пацан и ведёшь двух старшеклассниц за алкоголем.

Я сразу пошёл к полке и некоторое время смотрел.

Ассортимент, конечно, не поражал. Но и выбирать было не из чего. В итоге я взял литровую бутылку самого дорогого виски, который там был. Четыреста рублей за неё казались почти неприличной суммой по нашим меркам. Особенно для дома, где любая лишняя трата сначала обдумывалась, потом откладывалась, потом снова обсуждалась. Но в этом и был смысл. Если уж дарить, то не “что получилось”, а нормально.

Настя заглянула мне через плечо.

— Ничего себе, — сказала она. — Ты ему прям по-богатому решил.

— Не по-богатому, а нормально.

— Для меня четыреста рублей — это очень даже по-богатому.

— Это потому что ты плохо умеешь считать важные вещи.

— А ты, значит, хорошо?

— Я стараюсь.

Лера взяла бутылку в руки, посмотрела на этикетку и сказала:

— Он такое пьёт?

— Нет, — ответил я. — Поэтому и запомнит.

Она кивнула. Это ей понравилось.

На кассе, естественно, платила она. Я просто отдал деньги. Кассирша окинула нас привычным взглядом, скользнула по бутылке, по Лере, по мне, ничего не сказала и пробила товар. Слишком обычная сцена для тех, кто работает в магазине много лет: старшеклассница покупает что-то взрослое, рядом вертится чей-то мелкий брат.

Но это была только первая часть.

Когда вышли из супермаркета, я сказал:

— Это не всё.

Настя театрально вздохнула.

— Конечно. С чего бы всё было просто.

— Мне нужен ещё один магазин, — сказал я. — Я уже узнавал.

— Что ещё? — спросила Лера.

— Остальное.

— Очень конкретно.

— Сейчас увидишь.

Магазин был маленький, полупустой с виду, из тех мест, про которые либо знают, либо вообще никогда в жизни не заметят. Там торговал мужик, у которого, как я заранее выяснил, можно было найти вещи поприличнее, чем в обычном супермаркете. Не элита, конечно. Но для нашего посёлка — уже почти уровень.

Когда вошли, он сразу посмотрел на нас с лёгким интересом. Наверное, компания и правда выглядела странно: две старшеклассницы и десятилетний пацан с деловым лицом.

Я коротко объяснил, что нужно.

— Зажигалка есть хорошая? Керосиновая.

Он прищурился.

— Кому?

— Отцу на день рождения.

Это его устроило.

Он достал несколько вариантов. Я выбрал самую красивую — тяжёлую, металлическую, с нормальным щелчком крышки. Не дешевая безделушка, а вещь, которую приятно держать в руке. Потом попросил сигары. Не мелкие, а большие, чтобы выглядело как надо. Взял несколько штук.

Настя уже смотрела на меня совсем с другим выражением.

— Ты вообще сколько лет живёшь? — спросила она. — Честно.

— Достаточно, — ответил я.

— Вот и я об этом.

Платила опять Лера. Я просто молча передал ей деньги. Мужик пробил покупку без лишних разговоров. Пакет выдали простой, но аккуратный. Я сам сложил туда бутылку, зажигалку и сигары, потом взял его в руку и на секунду даже почувствовал настоящее удовлетворение.

Вот это уже был подарок.

Не детская открытка, не кружка, не носки и не стандартная мелочь, а нормальная мужская вещь. Даже если отец ничего подобного не ждал, именно поэтому и сработает лучше.

Когда вышли обратно на улицу, я остановился и посмотрел на девушек.

— Спасибо.

Настя сразу скривилась.

— Ужас какой. Он умеет благодарить.

— Иногда, — сказал я.

Лера улыбнулась.

— Да ладно. Несложно было.

— Всё равно спасибо.

— Скажешь потом, понравилось ему или нет? — спросила Настя.

— Если он это не выпьет и не скурит прямо за один вечер, скажу.

Она рассмеялась.

До развилки мы дошли вместе. Там я ещё раз поблагодарил их обеих, особенно Леру, потому что без неё всё это пришлось бы городить куда сложнее. Потом развернулся и пошёл домой.

Пакет в руке приятно тянул вниз. Не тяжестью даже, а смыслом. В этот раз мне не нужно было делать вид, что я просто ребёнок, который что-то там наспех придумал ко дню рождения. Я мог подарить отцу то, что действительно считал хорошим подарком.

И это тоже было частью всей новой жизни.

Не только деньги, биткоины, форумы и драки за заброшкой. Ещё и такие вещи. Возможность вовремя сделать что-то правильно для своих.

Когда я вошёл во двор, в доме уже пахло ужином. Я на секунду задержался у двери, глядя на пакет в руке, и вдруг очень ясно понял, что этот подарок для меня важнее, чем кажется со стороны.

Не из-за цены. Не из-за виски. И даже не из-за сигар.

А потому что в прошлой жизни у меня слишком мало было таких нормальных, простых шансов — просто прийти домой и сделать отцу хороший подарок.

В субботу я проснулся раньше обычного и какое-то время просто лежал, глядя в потолок.

Дом ещё не до конца проснулся. На кухне пока было тихо, только где-то в дальней комнате скрипнул пол. За окном стояло серое утро, не мрачное, а просто обычное апрельское, когда свет уже есть, но весна ещё не решила, будет она сегодня тёплой или опять передумает.

Я повернул голову и посмотрел на пакет, который вчера поставил так, чтобы никто случайно не полез. Бутылка, зажигалка, сигары. Всё на месте.

Семнадцатое апреля.

День рождения отца я помнил и без напоминаний, но сегодня эта дата ощущалась иначе. В детстве такие дни проходили просто как семейное событие: стол, еда, гости или без гостей, чуть больше движения по дому, чуть больше суеты, чуть меньше обычной строгости. Сейчас я видел это как редкую возможность просто побыть внутри нормальной жизни, не ломая её ничем лишним.

Из кухни послышались шаги матери. Потом звон чашки. Потом голос:

— Дим, вставай. Уже утро.

— Встал.

Я поднялся, быстро оделся и пошёл умываться. В коридоре пахло жареным луком, хлебом и чем-то мясным. Мать уже начала готовить с утра. Для небольшого дома день рождения всегда означает одно и то же: еды должно быть больше, чем обычно, всё надо успеть, а помощи, как всегда, меньше, чем хотелось бы.

Отец уже тоже не спал. Сидел на кухне в майке, хмуро пил чай и выглядел так, будто сам ещё не решил, радоваться ему своему дню рождения или просто пережить его без лишнего шума.

— О, именинник, — сказал я, заходя.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Не подлизывайся.

— Даже не думал.

Мать обернулась от плиты.

— С днём рождения его сначала поздравь, умник.

— С днём рождения, — сказал я.

Отец кивнул.

— Спасибо.

Сказал он это коротко, но не отмахиваясь. Уже хорошо.

Завтрак прошёл почти как обычный, только мать двигалась по кухне быстрее и нервнее. Было видно, что в голове у неё уже список: что нарезать, что достать, что ещё надо успеть до обеда, будет кто-то заходить или нет, хватит ли хлеба, не забыла ли она что-то на стол. Отец сидел спокойнее, но с тем особым видом мужчины, который с утра в собственный день рождения предпочёл бы, чтобы все делали вид, будто ничего особенного не происходит, а уже к вечеру сам бы расслабился.

Я позавтракал быстро и сказал:

— Мам, помочь?

Она обернулась, посмотрела на меня так, будто ждала подвоха, но всё-таки кивнула.

— Картошку почистишь.

— Почищу.

Я сел за стол с миской и ножом и занялся делом. В детстве это всегда воспринимается как тягомотина. Сейчас, наоборот, было даже полезно. Простая работа руками хорошо чистит голову. Мать что-то нарезала, отец время от времени вставал, куда-то ходил, возвращался, снова садился. Всё было очень обычным, и именно это мне нравилось.

Пару раз я ловил себя на том, что просто смотрю на него. Не в упор, конечно. Так, мельком. На руки, на лицо, на то, как он двигается по дому, как садится, как хмурится, когда чай слишком горячий. Такие вещи почти не запоминаются в тот момент, когда они происходят. Они становятся драгоценными только потом, когда понимаешь, что вернуть их уже нельзя. А тут можно.

Подарок я решил не тянуть до вечера. И не вручать его при гостях, если кто-то придёт. Хотел без лишнего шума.

Когда мать ушла в комнату за чем-то, а отец остался на кухне один, я встал, молча ушёл к себе, вернулся с пакетом и поставил его на стол перед ним.

Он сначала не понял.

Потом посмотрел на пакет, потом на меня.

— Это что?

— Подарок.

Он чуть нахмурился.

— Откуда?

— Купил.

— На что?

Вот этого вопроса я ждал.

— На свои.

Он молчал секунды три. Не потому что уже всё понял, а потому что в голове явно шли несколько мыслей сразу. Откуда у сына вообще “свои”, насколько серьёзный там может быть подарок, не устроил ли он какую-нибудь ерунду.

— Открой, — сказал я.

Он посмотрел ещё раз, потом взял пакет и медленно достал сначала бутылку. На этикетку посмотрел внимательно. Потом достал зажигалку. Тут уже выражение лица изменилось сильнее. Потом сигары.

И вот тут он по-настоящему замолчал.

Не как человек, которому нечего сказать. А как человек, который не ожидал именно этого.

— Ничего себе, — только и сказала мать, вернувшись в кухню и увидев всё на столе.

Отец всё ещё вертел в руках зажигалку. Открыл, щёлкнул крышкой, снова закрыл. Потом ещё раз.

— Это ты мне? — спросил он.

— Тебе.

— Виски тоже?

— Тоже.

— И сигары?

— Ага.

Мать уже смотрела не на подарок, а на меня.

— Дима. Откуда деньги?

Я заранее решил, что врать в лоб не буду. Просто скажу не всё.

— Я же на компьютере подрабатываю понемногу.

Мать открыла рот, чтобы что-то сказать, но отец её опередил.

— Погоди.

Он всё ещё держал в руке зажигалку и смотрел теперь на меня уже не как обычно. Не мягче и не жёстче. Иначе. Как на человека, который вдруг сделал что-то не по возрасту серьёзное.

— Это ты сам выбирал? — спросил он.

— Сам.

— Почему это?

— Потому что тебе должно понравиться.

Он ещё раз перевёл взгляд на бутылку, потом на сигары, потом снова щёлкнул зажигалкой. На этот раз уже медленнее.

— Понравилось, — сказал он.

И вот это прозвучало по-настоящему.

Без громких эмоций, без театра, без “ой, спасибо, сынок”. Просто коротко и честно. От этого ценнее.

Мать села за стол и всё ещё не до конца понимала, как на это реагировать.

— Ну ты даёшь, — сказала она наконец.

Я пожал плечами.

— День рождения же.

Она посмотрела на отца.

— Видал? Мужской подарок прям.

Отец хмыкнул.

— Видал.

Потом поднял глаза на меня.

— Спасибо.

И тут уже я кивнул молча. Потому что лучше этого момента всё равно ничего не придумаешь.

Остальная первая половина дня прошла в обычной домашней суете. Мать готовила, я помогал, отец то мешался под ногами, то вдруг сам что-то хватал и начинал делать, пока его не отправляли обратно не путаться. К обеду дом наполнился тем самым ощущением, которое бывает только в небольших семьях по праздникам: вроде ничего грандиозного, а всё равно чувствуется, что день не обычный.

Гости в итоге были без толпы. Кто-то из близких заглянул ненадолго, кто-то просто передал поздравления. Никакого большого застолья не вышло, и это даже хорошо. Мне меньше нравились шумные сцены, чем такие, камерные. На столе всё равно было заметно больше еды, чем обычно. Салаты, мясо, картошка, хлеб, что-то ещё, над чем мать возилась с утра. Для нашего дома этого уже хватало, чтобы день считался праздничным.

Когда сели за стол, отец уже был заметно мягче обычного. Не потому что выпил — он ещё почти ничего не пил, — а просто потому что сам день его потихоньку отпускал. Он даже шутить начал чаще.

В какой-то момент мать не выдержала и снова вернулась к подарку:

— Нет, ну я до сих пор в шоке. Сам выбрал, сам купил.

— Ага, — сказал отец. — И ведь не ерунду какую-то.

— Я бы тебе, например, носки купила, — сказала она.

— Вот поэтому сын у нас и молодец, — ответил он.

Мать фыркнула.

Я сидел и слушал это всё почти молча. Иногда вставлял что-то короткое, иногда просто ел и смотрел. Самым странным было то, насколько сильно меня цепляли именно мелочи. Не подарок как факт. Не застолье. А то, как отец ставит локоть на стол, как мать подливает ему чай, как они спорят ни о чём, как солнце в какой-то момент вылезает и падает пятном на край скатерти. Обычная жизнь всегда кажется слишком обычной, пока не потеряешь её целиком.

Вечером отец всё-таки открыл виски.

Не чтобы немедленно напиться, а именно попробовать подарок. Налил немного себе, покрутил стакан в руке, понюхал так, будто разбирался в этом по-серьёзному, хотя я прекрасно знал, что больше половины мужиков делают одинаковое лицо вне зависимости от того, пьют ли что-то за сто рублей или за четыреста.

Сигару он тоже достал, но не стал сразу поджигать. Просто повертел в пальцах и сказал:

— Это вечером.

— Ага, — ответил я.

Потом он взял зажигалку, снова щёлкнул крышкой и посмотрел на меня с тем странным выражением, которое я видел у него редко. Там было и уважение, и лёгкая растерянность, и что-то ещё, почти неуловимое. Наверное, та самая мужская неловкость, когда хочется сказать больше, но не привык.

— Хорошая вещь, — сказал он.

— Знаю.

— Умный, да?

— Иногда.

Он усмехнулся и отпил виски.

Вечером, когда уже всё более-менее улеглось и в доме стало тише, отец всё-таки вышел во двор с сигарой. Я заметил это через окно и через пару минут сам вышел следом. Не потому что надо было что-то сказать. Просто потому что хотел побыть рядом.

Он стоял у крыльца, курил и смотрел в темнеющий двор. Дым от сигары был тяжёлый, не как от обычной сигареты. Зажигалка щёлкнула у него в пальцах уже почти уверенно, без любования.

Я встал рядом.

— Ну как? — спросил я.

Он кивнул.

— Нормально.

Потом через секунду добавил:

— Даже хорошо.

Мы постояли молча.

С улицы тянуло прохладой. Где-то вдалеке гавкала собака. В доме мать гремела посудой. Небо над посёлком было обычное, вечернее, чистое. Никаких вспышек, никакого рваного света, никакой тревоги. Просто апрельский вечер.

— Ты сильно вырос, — сказал отец вдруг, не глядя на меня.

Я чуть повернул голову.

— В смысле?

Он пожал плечами.

— Сам понимаешь.

Я промолчал.

Он тоже не стал развивать. И правильно. Некоторые вещи лучше не трогать словами, пока они не созрели.

Через пару минут он затушил сигару, посмотрел на меня и сказал:

— Спасибо ещё раз.

— Пожалуйста.

Потом мы оба вернулись в дом.

Ночью, уже лёжа в кровати, я долго не мог уснуть. Не потому что был взвинчен. Скорее наоборот. День получился слишком правильным. Из тех редких дней, которые не хочется даже разбирать на пользу и смысл. Они просто нужны сами по себе.

Но я всё равно думал.

О том, что теперь могу позволить себе такие вещи. О том, что это только начало. О том, что деньги — это не только инструмент для будущего, но и возможность уже сейчас делать правильно хотя бы что-то маленькое. И о том, что если уж мне дали второй шанс, то он нужен не только для больших планов, но и для таких простых суббот.

Глава 20

К середине мая отец вдруг сказал за ужином:

— Ты совсем уж повзрослел.

Я поднял глаза от тарелки.

— Это претензия или комплимент?

Он хмыкнул.

— Пока не понял. Но точно не порядок, что у тебя даже телефона нет.

Мать сразу поддержала:

— Вот это да. Хоть что-то разумное.

Я отложил вилку и посмотрел на него внимательнее.

— В смысле?

— В прямом, — сказал отец. — Чтобы ты всегда на связи был. А то шляешься где-то, потом ищи тебя.

Я чуть усмехнулся. Вот ирония. Только недавно я сам думал, что телефон мне нужен, но покупать его было опасно. А теперь его покупка шла сверху, как нормальное родительское решение. Идеально.

— Когда? — спросил я.

— Завтра, — ответил отец. — У меня выходной. Съездим.

Я кивнул.

— Нормально.

На следующий день мы втроём загрузились в нашу четвёрку. Мать впереди, я сзади. Из двора выехали спокойно, без спешки. Отец держал руль одной рукой, второй по привычке поддёргивал скорость. Когда миновали пару улиц и вышли на нормальную дорогу, он посмотрел на меня через зеркало заднего вида.

— Ну? — спросил он. — Куда едем?

Я хмыкнул.

— В Семикаракорск.

Он кивнул так, будто другого ответа и не ждал.

— Ясно.

И мы поехали.

Дорога уже перестала казаться мне детским приключением, но всё равно оставалась приятной. Машина гудела, солнце стояло уже по-настоящему майское, за окном тянулись знакомые поля, дома, повороты. Мать время от времени что-то говорила про покупки и цены, отец отвечал коротко, а я сидел сзади и думал, что этот выезд мне пригодится даже больше, чем они сейчас предполагают.

Через пару часов мы стояли у того же самого магазина электроники, где брали компьютер. Отец уже начал парковаться, но я покачал головой.

— Не стоит.

Он повернулся.

— Почему?

— Потому что там новые кнопочные. А в новых кнопочных от процессора одно название. Что старый, что новый — работают одинаково. Там просто нечему глючить. Лучше поехали на радиорынок. Там можно взять хороший бэушный, и функционала будет больше, чем у убогого нового.

Отец подумал недолго. После истории с компьютером уровень доверия к моим странным техническим советам у него уже был слишком высокий, чтобы игнорировать.

— Ладно, — сказал он. — Поехали.

Мать только посмотрела на меня искоса.

— Ты точно десять лет назад родился?

— Вроде да, — ответил я.

Центральный рынок в Семикаракорске был достаточно большой, живой и шумный. Даже если ничего не покупать, там уже приятно просто ходить и смотреть. А уж радиорынок внутри него вообще был отдельной вселенной. Стоило нам туда зайти, и я сразу почувствовал, как у меня начали разбегаться глаза.

Там было всё.

Телефоны, старые компьютеры, клавиатуры, платы, какие-то коробки с микросхемами, провода, блоки питания, динамики, радиодетали, зарядки, паяльники, пульты, антенны, переходники, неведомый китайский хлам, вполне полезные штуки и целые залежи вещей, которые нормальный человек обошёл бы стороной, а у меня на них сразу включался интерес.

До телефонов мы шли часа два.

Сначала родители ещё не понимали, что происходит. Потом просто смирились.

Первая остановка их откровенно озадачила. Я подошёл к лотку с проводами, выбрал пару метров разной медной жилы, попросил отрезать, сам расплатился и свернул покупку в аккуратный моток.

— Это тебе зачем? — спросила мать.

— Нужно, — сказал я и убрал провода в рюкзак.

— Для чего?

— Потом покажу.

На её лице появилось то выражение, когда она уже понимает, что спрашивать дальше бесполезно, потому что ребёнок явно что-то задумал и будет отвечать ровно до той границы, которую сам себе выставил.

— Денег хватит? — спросила она вместо этого.

— С запасом, — ответил я.

Они переглянулись. Но возражать не стали. Видимо, со стороны это выглядело как нормальная мальчишеская болезнь: дорвался до радиорынка и хочет трогать всё подряд. Они ещё не понимали, что я мысленно уже раскладываю покупки по функциям.

Дальше я набрал ещё больше. Пару транзисторов, какие-то платы, паяльник, набор мелких деталей, ещё провода, пару простых микросхем, всякую дребедень, которую можно потом разобрать, перепаять, превратить в нечто интересное. Для них это была груда непонятного барахла. Для меня — материал.

Даже из такого набора уже можно было собрать кое-что полезное. Не сразу, не идеально и не без возни, но можно. Простую глушилку — уже вполне. А если докинуть ещё кое-что, то и не только её. Код я и сам напишу. Мозгов хватит. Вопрос был только во времени и в том, чтобы всё это дома не вызвать раньше времени лишних вопросов.

После очередной покупки отец всё-таки не выдержал:

— Ты вообще за телефоном приехал или рынок скупать?

— И то, и другое, — честно ответил я.

Он покачал головой, но даже не попытался отнять рюкзак.

В какой-то момент мы всё-таки дошли до телефонов. Тут я сразу переключился на конкретику. Ценники выше четырёхсот рублей даже не смотрел. Не потому что денег не было вообще, а потому что не видел смысла. Да, отец зарабатывал выше средней зарплаты, но выше средней — не значит хорошо. В доме деньги всё равно считались. Компьютер уже купили. Интернет тянули. Праздники, еда, жизнь, бензин — всё это никто не отменял. Так что брать что-то дорогое только ради понтов было бы глупо.

Я долго ковырялся в коробках, брал телефоны в руку, смотрел, как лежат, оценивал экран, вес, кнопки. В итоге выбрал простой тонкий чёрный телефончик неизвестной мне фирмы, с жёлтым ободком вокруг экрана и кнопок. Он мне сразу понравился. Лёгкий, тонкий, небольшой, без лишней уродской массивности. И стоил всего двести пятьдесят рублей.

— Этот, — сказал я.

Отец взял его в руку, покрутил.

— Уверен?

— Да.

— А не сломается через неделю?

— Даже если сломается, не жалко.

Мать фыркнула.

— Хороший подход.

Отец расплатился, и телефон стал моим.

После этого мы ещё зашли в сетевой магазин. Там купили симку и карточки пополнения. Эти старые пополняшки мне нравились даже чисто по настроению времени. Пластиковая или картонная карточка, стираешь защитный слой, там код, потом вводишь на телефоне — и счёт пополняется. Примитивно, но честно. Никакой избыточной цифровой красоты.

Когда всё было куплено, мы наконец поехали домой.

Настроение у меня было отличное. Наверное, потому что сегодня не надо было идти в школу. И потому что впереди ещё два выходных. И потому что в рюкзаке лежали детали, которые мне реально пригодятся. И потому что в кармане теперь был собственный телефон — не для понтов, а для дела.

Дома я сразу занялся самым важным: вставил симку, включил аппарат, проверил сеть, пару раз полазил по меню и понял, что выбор был правильным. Всё просто, всё работает, ничего лишнего. Отлично.

Номер я запомнил быстро. А потом сразу вспомнил, что Лера уже давно дала мне свой — как раз на тот случай, когда телефон у меня всё-таки появится. Я записал её в контакты и некоторое время смотрел на экран.

Потом нажал вызов.

Гудки шли недолго.

— Алло? — сказала она.

— Это я, — сказал я.

Пауза.

— Дмитрий?

— Ага.

— Ты всё-таки купил телефон.

— Сегодня.

— И сразу звонишь мне?

— А кому ещё? Президенту?

Она тихо усмехнулась.

— Чего хотел?

— Позвать тебя в кафе.

— Зачем?

— Просто посидеть и поболтать.

Пауза стала чуть длиннее.

— Просто так? — спросила она уже другим тоном.

— Не совсем.

— Ну вот, я так и знала.

— И ещё сказать, что снова надо будет оплатить мне биткоины.

На том конце трубки Лера вздохнула. Не раздражённо, а почти с улыбкой.

— Ясно. А я уже подумала, что ты вдруг решил стать нормальным.

— Не дождёшься.

— Когда?

— Завтра, если можешь.

— Могу.

— Тогда после обеда?

— Хорошо.

— Отлично.

Я уже собирался закончить разговор, но она вдруг спросила:

— Слушай, а их у тебя сколько уже?

Я чуть усмехнулся.

— Биткоинов?

— Да.

— Под сто тысяч.

На том конце повисла тишина.

— Ты сейчас издеваешься? — спросила она наконец.

— Нет.

— И ты спокоен?

— Не очень. Но внешне стараюсь.

Она опять замолчала, потом коротко сказала:

— Ладно. Завтра поговорим.

— Давай.

Я сбросил вызов и несколько секунд просто сидел с телефоном в руке.

Под сто тысяч. Если точнее, чуть меньше, но уже очень близко. И это число мне нравилось. Оно уже переставало быть смешным и становилось массивным даже просто визуально. Особенно если знаешь, во что оно однажды упрётся.

Из кухни мать крикнула:

— Ты там с кем?

— По делу! — ответил я.

— У тебя в десять лет уже дела?

— Ага!

Отец что-то одобрительно буркнул из другой комнаты, и я невольно усмехнулся.

Ну да. Дела. И чем дальше, тем их будет только больше.

На следующий день я вышел из дома чуть раньше, чем было нужно. Не потому что боялся опоздать. Просто не хотелось приходить ровно в минуту и создавать ощущение какой-то нарочитой деловитости. Когда зовёшь девушку в кафе без её подруги, даже если тебе десять, а ей восемнадцать, лучше не вести себя так, будто идёшь на переговоры с поставщиком металлопроката.

Хотя, если честно, часть меня именно так всё и воспринимала.

Телефон лежал в кармане и приятно ощущался как новая степень свободы. Лёгкий, тонкий, чёрный, с жёлтым ободком. Я несколько раз за день уже просто доставал его и смотрел на экран без особой причины. Не из детского восторга, а потому что сам факт — у меня теперь есть своя связь — был полезен почти физически.

До кафе я дошёл первым. Выбрал столик чуть в стороне от окна, чтобы не сидеть у всех на виду, но и не прятаться в углу. Место было почти пустое. Послеобеденное время, не выходной вечер, народу немного. Я сел, подождал минут пять и уже хотел было достать телефон, когда увидел Леру через стекло.

Она шла одна, без Насти.

Вот это было правильно.

Вошла, огляделась, заметила меня и подошла к столику. На ней были джинсы и лёгкая кофта, волосы собраны небрежно, как будто она не собиралась выглядеть нарядно, но всё равно выглядела хорошо. В этом и была её странная сила. Настя в любой компании появлялась как шум. Лера — как пауза, после которой разговор почему-то начинает идти спокойнее.

— Привет, — сказала она, садясь напротив.

— Привет.

— Ну что, у тебя опять всемирно важные дела?

— А когда у меня были другие?

Она чуть улыбнулась.

— Справедливо.

Я посмотрел на неё внимательнее. Без Насти рядом она держалась иначе. Не скованнее, а тише. Не приходилось отвлекаться, не нужно было всё время реагировать на чужие шутки. Это мне нравилось.

Подошла официантка. Я сразу заказал кофе и что-то к нему, не слишком спрашивая Леру. Она хотела было возразить, но я только посмотрел на неё.

— Я плачу.

— Ты уже начинаешь злоупотреблять этим тоном, — сказала она.

— Начинаю? Я давно уже там.

— Самооценка у тебя, конечно, здоровая.

— Это не самооценка. Это точность формулировок.

Она покачала головой и всё-таки не стала спорить.

Некоторое время мы просто сидели молча. Не неловко, а нормально. Я поймал себя на том, что с Настей рядом всё время приходилось держать темп разговора, отбиваться, шутить в ответ, перехватывать инициативу. С Лерой можно было просто сделать паузу и не чувствовать, что пространство немедленно развалится.

— Телефон купили? — спросила она.

— Купили.

— Покажи.

Я достал его и положил на стол. Она взяла, покрутила в руке, включила экран.

— Милый, — сказала она.

— Это звучит как оскорбление.

— Это не оскорбление. Просто он маленький.

— И дешёвый.

— Ну да.

— И мне этим нравится.

Она отдала телефон обратно.

— Номер уже дала не зря, получается.

— Именно.

Принесли кофе и пирожные. Я подождал, пока официантка отойдёт, и только потом перешёл к делу.

— Надо будет снова покупать, — сказал я.

Лера отпила кофе и спокойно спросила:

— Сколько на этот раз?

— Больше.

— Насколько больше?

— Настолько, насколько получится провести без лишней суеты.

Она помолчала.

— Сколько у тебя их уже?

— Под сто тысяч.

— До сих пор в голове не укладывается.

— И не надо. Пока это даже хорошо.

Она ещё раз посмотрела на меня поверх чашки.

— Я всё хотела спросить. Почему ты в это так упёрся?

Я заранее знал, что рано или поздно этот вопрос всплывёт. Врать в лоб не хотелось, говорить правду — тем более. Значит, как всегда, середина.

— Потому что некоторые вещи вначале выглядят мусором, — сказал я. — А потом оказывается, что именно на них все проспали момент.

— И ты уверен, что это как раз такая вещь?

— Да.

— Откуда?

Я посмотрел на неё.

— Интуиция.

Она усмехнулась.

— Нет у тебя никакой интуиции. У тебя в голове какой-то отдельный тёмный архив, в который ты никого не пускаешь.

— Хорошее определение.

— Значит, я права?

— Частично.

Лера поставила чашку и чуть наклонилась вперёд.

— Ты ведь понимаешь, что ты не похож на обычного ребёнка?

— Уже подозревал.

— Нет, я серьёзно.

— Я тоже.

Она несколько секунд молчала, будто решала, стоит ли говорить дальше. Потом всё-таки сказала:

— Иногда с тобой вообще странно разговаривать. Как будто ты младше только снаружи.

Я не ответил сразу. Не потому что не знал что сказать. Скорее потому что в такие моменты любое слово уже опасно. Стоит чуть-чуть перегнуть — и разговор свернёт туда, куда его пока пускать нельзя.

— Это плохо? — спросил я.

— Не знаю, — честно сказала она. — Не страшно. Просто странно.

— Тебе со мной некомфортно?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, и она сама это заметила. Слегка отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня.

— Просто я не всегда понимаю, как тебя воспринимать.

— Как удобнее.

— Очень полезный совет, — сказала она сухо.

Я чуть усмехнулся.

— А тебе как удобнее?

Вот тут она действительно задумалась. Не сыграла, не отшутилась. Подумала.

— Не как ребёнка, — сказала наконец.

Это прозвучало тише, чем всё остальное.

Я кивнул.

— Тогда и не надо.

После этого между нами на несколько секунд повисла пауза. Не тяжёлая. Скорее новая. До этого момента мы всё-таки держались в рамках схемы: деньги, переводы, помощь, проценты, шутки. Сейчас разговор впервые ушёл в другое место. Не в романтику, конечно. До этого было далеко и глупо. Но в какую-то человеческую честность, в которой уже нельзя всё время прятаться за выгодой.

Лера первой вернула разговор на землю.

— Хорошо, — сказала она. — Что именно нужно на этот раз?

Я достал из рюкзака сложенный листок.

— Тут снова по шагам. Я уже нашёл вариант. Теперь проще. Та же схема: перевод, подтверждение, потом ждём.

Она взяла листок, пробежала глазами.

— Ты всегда всё пишешь так, будто собираешь мини-операцию.

— Так и есть.

— И что, сколько переводить?

Я назвал сумму. Она вскинула брови, но без театра.

— Уже серьёзнее.

— Да.

— Двадцать процентов в силе?

— В силе.

— Тогда без вопросов.

Она убрала листок в сумку.

— Сделаю.

— Когда сможешь?

— Послезавтра. Завтра вечером занята.

— Хорошо.

Потом она вдруг улыбнулась чуть иначе, не как раньше.

— Слушай, а ты меня вообще зачем позвал сюда без Насти?

Я поставил чашку.

— Потому что с Настей мы бы до этого разговора шли полчаса.

— Это правда.

— И потому что с тобой можно говорить без лишнего шума.

Она посмотрела на меня уже почти с подозрением.

— Ты сейчас сделал комплимент или опять манипулируешь?

— Одно другому не мешает.

— Вот за это я тебя иногда и хочу чем-нибудь стукнуть.

— За честность?

— За то, как ты ей пользуешься.

Я усмехнулся.

— Справедливо.

Она тоже улыбнулась, но сразу отвела глаза к окну.

Несколько минут мы уже просто сидели и говорили ни о чём важном. Про школу, про экзамены у них, про то, как Настя недавно чуть не поссорилась с учительницей, про то, как ей самой не хочется уезжать из посёлка и одновременно очень хочется. Это был, пожалуй, первый разговор, в котором я не тянул из неё конкретную выгоду и не направлял всё время в нужную мне сторону. Просто слушал.

Она говорила спокойно, без привычки драматизировать. Иногда запиналась, иногда сама на себя злилась за это. Я поймал себя на том, что мне нравится, как она формулирует мысли. Не красиво, а по-настоящему. С остановками, с сомнениями, с нормальной живой неидеальностью.

И вот это было уже опаснее любой биткоин-схемы.

Потому что деньги, переводы, площадки — всё это я умел считать. А такие вещи нет.

Когда мы вышли из кафе, на улице уже начинало темнеть. Мы шли медленно, не торопясь сразу расходиться. До её поворота оставалось всего ничего, а мне почему-то не хотелось заканчивать разговор на деловой ноте.

— Если что, звони, — сказала она. — Теперь можешь.

— Если что — это что?

— Ну не знаю. Если опять понадобится спасать твою финансовую империю.

— Звучит пафосно.

— Ты сам пафосный.

— Неправда.

— Правда.

Мы дошли до перекрёстка и остановились.

— Тогда послезавтра? — уточнил я.

— Послезавтра.

— Хорошо.

Она уже собиралась идти, потом вдруг задержалась и сказала:

— И всё-таки ты иногда ведёшь себя так, будто тебе очень много лет.

Я посмотрел на неё.

— А ты иногда ведёшь себя так, будто и сама это понимаешь.

Она ничего не ответила. Только чуть улыбнулась и пошла к своему дому.

Я остался стоять ещё несколько секунд, потом развернулся и пошёл обратно.

Настроение было странное. Не плохое. Просто непривычное. Как будто вместе с очередной покупкой, схемой и разговорами про деньги я случайно открыл ещё одну линию, которую пока не собирался трогать. И теперь непонятно было, что с ней делать.

Но одно я знал точно.

С Лерой дальше надо было быть осторожнее. Не потому что она могла всё испортить. А потому что уже не хотелось сводить её только к удобному посреднику.

А это всегда усложняет игру.

Глава 21

Последний звонок в маленьком посёлке всегда выглядел чуть странно. С одной стороны, всё как положено: линейка, музыка, банты, рубашки, учителя с лицами, в которых одновременно намешаны усталость, торжественность и лёгкое желание, чтобы всё прошло без накладок. С другой — вся эта школьная торжественность всё равно держалась на местном масштабе. Асфальт во дворе тот же, что и каждый день. Окна те же. Забор тот же. Просто на несколько часов всем велено сделать вид, что обычная жизнь превратилась в событие.

Мне этот день был нужен не из-за самой линейки. И уж точно не из-за школьной романтики. Меня интересовало другое: Лера выпускалась. И я уже несколько недель носил в голове одну простую, но очень правильную мысль.

Надо сделать красиво.

Не навязчиво. Не сопливо. Не так, чтобы вся школа потом месяц ржала. А красиво, по-мужски и в моём нынешнем масштабе — насколько это вообще возможно, если тебе десять лет и ты по росту всё ещё ближе к цветочному ведру, чем к полноценному кавалеру.

С этим, правда, была одна проблема. Даже не одна, а две. Первая — букеты надо было дотащить. Вторая — не один. Потому что если я выхожу с огромным букетом только к Лере, Настя потом сожрёт меня живьём. И будет в своём праве.

В итоге пришлось готовить всё заранее.

Отец отнёсся к идее неожиданно спокойно. Даже с интересом. Когда я вечером сказал, что на выпускной нужны два больших букета, он сначала посмотрел на меня так, будто пытается понять, насколько глубоко всё это уже зашло, а потом только спросил:

— Два? А второй кому?

— Насте.

— Зачем?

— Чтобы всё выглядело нормально.

Он помолчал, потом кивнул.

— Разумно.

Цветы он помог купить сам. Не потому что я не мог, а потому что в одиночку с такими кустами я бы просто не справился. Букеты и правда вышли огромные. Не какие-то тонкие венички для приличия, а нормальные тяжёлые охапки, из-за которых меня потом реально почти не было видно. Отец только хмыкнул, когда складывал их в багажник.

— Ну ты даёшь, — сказал он. — Сам бы тебя за этим букетом вообще не разглядели.

— В этом и есть часть замысла, — ответил я.

— Ага. Стратег.

Вторую проблему я решил через Егора.

Он согласился почти сразу. Даже без долгих расспросов. Я просто сказал, что нужна помощь — вынести второй букет на линейку и вручить Насте. Он сначала скривился, как человек, которого втягивают в странную взрослую ерунду, но потом всё-таки кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Если без тупостей.

— Без тупостей не получится, — ответил я. — Но без позора постараемся.

— Это уже лучше.

Утром в день выпускного школа с самого начала была другой. Даже воздух там стоял не такой, как обычно. Всё шумело, двигалось, суетилось. Младшие классы бегали чуть тише, потому что им объяснили, что сегодня особенный день. Учителя ходили в более приличном виде, чем всегда. Родители выпускников тянулись во двор нарядные, с камерами, пакетами, лицами, в которых уже заранее была написана готовность плакать по любому подходящему поводу.

Я стоял со своим классом как положено, в общей куче. Весь смысл таких линеек в том, что всем велено выстроиться, но по факту это всё равно остаётся управляемым хаосом. Кто-то шепчется, кто-то косится по сторонам, кто-то уже устал стоять через три минуты, кто-то вообще не понимает, зачем его сюда привели. Я в этом смысле ничем не отличался. Только у меня в голове параллельно шёл расчёт по времени.

Главное было правильно поймать момент. Не влезть слишком рано. Не пропустить. И не выкатиться с букетом в тот момент, когда все ещё слушают директора, потому что тогда это будет уже не красиво, а криво.

Выпускники стояли отдельной группой. Девушки — все нарядные, с причёсками, лентами, белыми фартуками или чем-то близким к этому праздничному школьному стилю. Парни — в рубашках, костюмах, при галстуках или хотя бы с попыткой выглядеть серьёзно. Лера с Настей были среди них почти сразу видны, даже без особого поиска.

Настя, как и ожидалось, держалась ярче. Больше движения, больше эмоции в лице, больше привычного желания быть внутри центра происходящего. Лера, наоборот, стояла спокойнее. Не пряталась, но и не играла во “все посмотрите на меня”. И именно поэтому взгляд всё равно цеплялся за неё чаще.

Линейка шла своим чередом. Гимн, слова директора, поздравления от учителей, от родителей, от кого-то из администрации, ещё от кого-то, кого в такие моменты всегда находится больше, чем нужно. Потом выпускники сами говорили речь. Кто-то читал стихи. Кто-то благодарил школу. Кто-то едва не плакал, и от этого немедленно начинали шмыгать носом ещё три человека рядом. Всё было именно так, как и должно быть на последнем звонке.

Я стоял и терпеливо ждал.

Егор был неподалёку, но отдельно, тоже в своей толпе. Мы специально заранее не крутились рядом и вообще почти не переглядывались. Чем меньше суеты перед выходом, тем лучше.

К концу линейки напряжение в воздухе стало другим. Официальная часть уже отработала своё. Люди расслабились, начали переговариваться, выпускники чуть двинулись с мест, кто-то уже собирался фотографироваться, кто-то спускаться, кто-то просто оглядывался по сторонам с тем самым ощущением конца школы, которое в маленьких местах всегда переживают особенно шумно.

Вот тогда я и пошёл.

Букеты батя привёз заранее и оставил в машине у школы, так что вытащить их было делом нескольких секунд. Но когда я вцепился в свой, стало понятно, что отец вчера не шутил. Этот куст был реально огромный. Я за ним и правда почти полностью исчез. Видно было только ноги, руки и немного головы, если смотреть внимательно.

— Мда, — сказал я сам себе. — Элегантность.

Егор подхватил второй без комментариев, только посмотрел на меня так, будто давно уже смирился, что со мной нормальных сценариев не бывает.

— Пошли, — сказал я.

И мы пошли.

Сначала нас не особо заметили. В школьной суматохе всегда какое-то движение, кто-то ходит, кто-то что-то несёт. Но чем ближе мы подходили к выпускникам, тем сильнее головы начинали поворачиваться в нашу сторону. Слишком уж выразительно выглядели два мелких пацана с гигантскими букетами, прущие через двор с очень серьёзными лицами.

Смешки пошли ещё до того, как мы дошли.

Кто-то из старших уже начал подталкивать соседа локтем. Кто-то шептал, глядя на нас. Родители оборачивались, учителя тоже.

Лера заметила меня первой. Я понял это сразу. Сначала в её лице было чистое недоумение, потом узнавание, а потом то самое мгновение, когда человек ещё не понял, что происходит, но уже чувствует, что сейчас произойдёт что-то лично для него.

Настя заметила движение слева и тоже повернулась.

Я дошёл до Леры, остановился прямо перед ней, поднял букет так, чтобы наконец показать из-за него лицо, и протянул цветы.

На секунду вокруг стало как будто тише. На самом деле, конечно, не тише — наоборот, шум только вырос, просто внимание в этот момент собрало всё вокруг в одну точку.

Лера смотрела на меня несколько секунд совершенно открыто. Без своей обычной сдержанности. Просто не ожидала. Совсем.

Рядом Егор так же молча протянул букет Насте. Вот это было особенно хорошо. Не потому что он там вдруг во что-то романтическое включился, а потому что именно так всё и должно было выглядеть: не один мелкий пацан со странным поступком, а два младших, которые красиво поздравляют двух выпускниц. Нормально. Почти чинно. Почти.

Я, как и собирался, отвесил шутливый поклон.

Не глубокий, конечно. Но вполне заметный.

— С выпуском, — сказал я.

Лера только после этого смогла взять букет нормально. До того она, кажется, вообще на секунду забыла, что у человека есть руки. Потом улыбнулась так, как я у неё видел всего несколько раз. Не сдержанно. Не в полсилы. По-настоящему. И раскраснелась вся.

— Спасибо, — сказала она тихо.

У Насти всё было громче, как и положено.

— Вы вообще что творите?! — воскликнула она, уже смеясь и одновременно почти визжа от восторга. — Господи, вы ненормальные!

Егор на это только пожал плечами, но я видел, что он сам слегка офигел от масштаба эффекта. Ему, кажется, только в этот момент дошло, насколько это красиво со стороны.

А вокруг уже пошёл полный набор: смех, свист, восторженные выкрики, кто-то захлопал, кто-то сразу начал орать что-то вроде «во дают малые», «красавцы», «смотрите, какие женихи». Учителя улыбались. Родители тоже. Даже самые серьёзные лица во дворе размягчились. Потому что сцена и правда получилась слишком хорошая, чтобы её не принять.

Именно этого я и хотел.

Без пафоса. Без липкой романтики. Просто красиво и вовремя.

Мы с Егором на этом не задержались. Так и было задумано. Вручил, поклонился, ушёл. Чем меньше лишнего добираешь после такого жеста, тем сильнее он остаётся в воздухе.

Мы развернулись и пошли обратно в свою толпу под общий смех, шум, выкрики и это радостное школьное веселье, которое на секунду стало совсем уж живым. Не празднично-обязательным, а настоящим.

— Ну ты даёшь, — сказал Егор сквозь зубы, когда мы уже отошли на пару метров.

— Сам ты даёшь, — ответил я. — Без тебя бы я второй куст не дотащил.

— Это точно.

Мы вернулись к своим как ни в чём не бывало. Только вот “как ни в чём не бывало” уже, конечно, не получилось. На нас сразу начали смотреть. Кто-то из нашего класса уже хохотал, кто-то спрашивал, что это вообще было, кто-то просто стоял с открытым ртом. Сашка подскочил первым.

— Вы чего?! — почти прокричал он. — Это вы им?!

— Нет, — сказал я. — Это ветер принёс.

— Да иди ты!

— Уже вернулся.

Он ещё пару секунд таращился на меня, потом убежал рассказывать дальше. И правильно. Такие сцены в школе живут долго.

Я поднял глаза и нашёл взглядом Леру. Она всё ещё стояла среди своих, держа букет, который на её фоне смотрелся почти слишком большим. Настя рядом уже что-то громко рассказывала, явно пересыпая всё эмоциями и добавляя детали, которых в реальности не было. Вокруг них собрались девчонки, кто-то смеялся, кто-то щупал цветы, кто-то поворачивался в нашу сторону. Но Лера на секунду всё равно посмотрела прямо на меня.

И этого было достаточно.

Потом началось всё то, что обычно бывает после официальной части. Смех, куча фотографий, суета, выпускники со своими классными руководителями, с родителями, с друзьями, по трое, по пятеро, поодиночке, ещё раз все вместе, ещё раз отдельно, ещё раз “а теперь мальчики”, ещё раз “а теперь девочки”. На фоне этого общий школьный двор окончательно превратился в шумный улей.

Мы с Егором уже не были нужны в центре сцены, и это тоже было правильно.

— Всё, — сказал он, — миссия выполнена.

— Ага.

— Настя теперь меня сожрёт.

— За что?

— За букет.

— Поздно. Уже приняла.

Он хмыкнул.

— Леру ты, конечно, удивил.

— И хорошо.

— Ты специально такой букет выбрал, чтобы тебя за ним не видно было?

Я посмотрел на него.

— А ты как думаешь?

— Думаю, да.

— Правильно думаешь.

Он усмехнулся. В такие моменты Егор особенно нравился мне своим спокойствием. Данил бы сейчас уже орал, шутил, бегал, пересказывал всем, как мы красиво вышли. Егор просто стоял рядом и понимал, что всё сделано как надо.

Через некоторое время я всё-таки оказался недалеко от Леры и Насти ещё раз. Не специально. Просто все двигались по двору, и расстояния в маленькой школе всё равно быстро схлопываются.

Настя увидела меня первой.

— Дима! — крикнула она так, будто мы были минимум в разных концах города. — Это вообще было незаконно!

— Что именно? — спросил я.

— Всё!

— Тогда хорошо, что нас не поймали.

Она засмеялась и потрясла букетом.

— Я тебя теперь не прощу, понял?

— Это почему?

— Потому что это слишком красиво для тебя!

— Приму к сведению.

Лера подошла чуть ближе. Букет она держала осторожно, как будто всё ещё не до конца привыкла, что это ей.

— Спасибо, — сказала она уже спокойнее, чем в первый момент. — Правда.

— Пожалуйста.

— Ты заранее всё это придумал?

— Конечно.

Она покачала головой, и в этой реакции было уже что-то знакомое. Не удивление само по себе, а то сочетание тёплой усталости и интереса, которое у неё почти всегда появлялось рядом со мной.

— Иногда мне кажется, что тебя вообще нельзя выпускать в люди, — сказала она.

— Поздно, — ответил я. — Уже выпустили.

Настя снова хохотнула. А потом кто-то из их компании утащил их на очередную фотографию, и разговор закончился сам собой.

Когда линейка окончательно распалась на прогулки, фото и крики, я отошёл в сторону и позволил себе наконец выдохнуть. Всё получилось ровно так, как надо. Даже лучше. Без перебора. С достаточной долей смеха, чтобы никто не решил, будто тут разворачивается какая-то великая драма. И с достаточной искренностью, чтобы это не превратилось в шутку.

Отец, кстати, тоже всё видел. Стоял чуть в стороне с мужчинами из родителей и смотрел на происходящее с тем самым выражением, которое я у него уже начал хорошо различать. Там было и одобрение, и веселье, и лёгкая мужская гордость за то, что сын не совсем пустой.

Когда мы уже шли к машине, он только хмыкнул:

— Ну ты дал.

— Нормально же.

— Нормально, — согласился он. — Даже красиво.

Это было важнее, чем можно подумать.

Домой я ехал в очень ровном, хорошем настроении. Без эйфории. Просто с внутренним ощущением, что день прожит правильно.

Глава 22

К середине июня жизнь вошла в очень удобный ритм.

Школа закончилась, и это само по себе уже меняло всё. День становился длиннее, улицы — свободнее, а голова — чуть менее забитой обязательной ерундой. Лера до конца лета ещё оставалась в посёлке. В Ростов она моталась только по необходимости: то вступительные сдавать, то документы отвезти, то с общагой что-то решить, то ещё какая-нибудь взрослая возня, без которой никуда. Но в целом это меня устраивало. Мы спокойно договорились, что до её отъезда встречаемся раз в неделю, а потом, когда она окончательно уедет учиться, раз в месяц. Никакой паники, никакой срочности. Наличные шли, схема работала, биткоины копились, и в этом направлении всё было на удивление ровно.

Поэтому сейчас я думал о другом.

О Даниле и Егоре.

Мы встретились вечером на детской площадке. Обычная площадка для посёлка: железная горка, уже чуть кривая, облупившиеся качели, песок, который давно перемешался с пылью и сухой землёй, лавочка, на которую в детстве садятся дети, а потом десятилетние пацаны, считающие себя уже почти взрослыми, сидят на ней с видом людей, у которых за плечами жизнь.

Я пришёл не с пустыми руками. Колу и сухарики уже можно было считать нашей нормой, но в этот раз я ещё взял большую пачку солёных жареных семечек. В детстве я их обожал так, как человек потом уже не любит почти ничего. Пока зубы не начинали сыпаться, молочные, конечно. А до этого — милое дело.

Мы сели на лавочку. Данил сразу потянулся к сухарикам. Егор взял бутылку, открыл, отпил и посмотрел на меня внимательнее обычного.

— Чё, — сказал Данил с набитым ртом, — опять у тебя тема какая-то?

— Есть, — ответил я.

— Ну давай.

Я не стал заходить издалека.

— Бокс — это круто, — сказал я. — Драться вы умеете вроде бы нормально. Но есть вещи эффективнее.

Оба уставились на меня.

— В смысле? — спросил Егор.

— В смысле есть боевые системы, которые в реальной драке полезнее, чем просто бокс. Не такие красивые. Не такие показательные. Не такие эпичные. Но куда более рабочие.

Данил сразу ухмыльнулся.

— О, началось. А ты щас скажешь, что знаешь тайное искусство древних убийц.

— Не древних, — сказал я. — Но смысл рядом.

Егор всё ещё смотрел серьёзно.

— К чему ты ведёшь?

— К тому, что можно вас научить.

Вот тут они оба сначала переглянулись, потом Данил заржал.

— Всё, всё. Великий мастер пришёл.

Я дал ему отсмеяться.

— Поржал?

— Да не, подожди, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Ты сейчас реально, что ли?

— Реально.

Вот тут уже и он стал серьёзнее.

Ситуация вообще складывалась у меня удобная. За последние месяцы слухов по школе набралось достаточно, чтобы мои слова хотя бы не звучали совсем бредом. Те две драки были не единственными. После них было ещё несколько историй. Одна прямо в школе — там трое шестиклассников решили проверить, что будет, если до меня докопаться толпой. Проверили. Потом ещё одна на улице, уже почти случайная. Я тогда шёл из школы, споткнулся, влетел в какого-то десятиклассника и, пока извинялся, почти уже разошёлся мирно. Он и сам сначала не хотел лезть — слухи обо мне к тому времени уже пошли не самые добрые. Но его друг, видимо, решил, что ситуация слишком скучная, и полез бычить.

Ну а дальше у нас случилось быстрое воспитание.

До морд их я и правда не всегда доставал сразу. Дылды грёбаные. Я и так был самым мелким в классе, а рядом с десятиклассниками вообще выглядел как чья-то недоработка. Так что сначала шли кулаки по яйцам. А потом уже, когда человек сгибается и внезапно начинает переоценивать своё место в иерархии, можно и по лицу нормально раскидать. Оба тогда ушли с фингалами на оба глаза, разбитыми яйцами и с новым уважением к мелким.

После такого неудивительно, что в школе меня стали обходить пошире. Не все, конечно. Но старшаки уже точно предпочитали сначала подумать, потом лезть.

Егор отпил ещё колы и сказал:

— Откуда ты вообще это всё умеешь? Меня старшаки знают. Даню знают. А тебя вообще все боятся уже. Ты и словами можешь заткнуть кого угодно, а если не помогает — кулаками.

Я пожал плечами.

— Батя служил в советском спецназе.

У Данила рот уже начал открываться, я это заметил и сразу добил, пока он не успел влезть со своим «да ладно».

— Он мне видео показывал. На кассете. Они там вообще какие-то терминаторы. В окна дома прыгали, с автоматов стреляли прямо в полёте. Ещё и ножи бросать успевали по манекенам. И ведь попадали же.

Тут я не соврал вообще ни словом. Кассета такая дома действительно была. И видеомагнитофон. И отец реально показывал мне эти записи. Там всё это выглядело ровно так, как и должно было выглядеть в глазах мальчишки: люди не двигаются, а штурмуют реальность, как будто им закон не писан.

Данил, который уже собирался спорить, вдруг подзавис.

— Серьёзно, что ли?

— Серьёзно.

— А у тебя батя прям... такой?

— В армии — был, — сказал я. — Сейчас уже нет. Но кое-что показал.

После этого оба заметно подобрались. Не испугались, а скорее внутренне приняли, что объяснение у моих выкрутасов всё-таки есть. Для них это было важно. Не потому что они требовали отчёта. А потому что парня, который умеет драться странно, говорить ещё страннее и при этом не похож ни на дворового психа, ни на секционного спортсмена, надо как-то встроить в понятную картину мира. Отец-спецназовец эту картину давал.

— И чё, — спросил Егор, — ты нас хочешь этому научить?

— Да.

— Чему именно? — Данил уже говорил без смеха.

— Не спорту. И не показухе. Тому, как быстро класть человека, ломать ему темп, бить туда, где больно, и не стоять столбом в драке.

— Типа крав-мага? — спросил Егор неожиданно.

Я повернул к нему голову.

— Слышал?

— Да так. Где-то.

— Типа того. Только без красивых названий. Крав-мага хороша тем, что она не про победить по очкам. Она про выжить, сломать ситуацию и уйти.

Данил помолчал, пожевал сухарик и сказал:

— Звучит вообще-то круто.

— Потому что это и есть круто, — ответил я. — Но тяжело. И там не будет “красиво”. Будет “работает”.

Некоторое время мы молчали. Только шелестели пакетами, лузгали семечки и смотрели друг на друга так, будто каждый внутри уже примеряет новую картину. Данил — явно с азартом. Егор — осторожнее, как всегда.

Потом Данил спросил:

— А ты нас прям серьёзно будешь учить?

— Серьёзно.

— За деньги? — спросил он уже почти на автомате.

— Пока нет.

— Щедро.

— Не расслабляйся, — сказал я. — Потом, может, и возьму.

Он заржал.

— Ладно, мастер.

— Мастер — это тот, кто уже молча работает, — ответил я. — А ты пока только жрёшь сухари.

Егор усмехнулся.

— Когда?

— Не сейчас.

— Где? — спросил он.

С этим я тоже уже определился.

— На заброшке.

Они оба замерли на секунду, потом Данил хмыкнул.

— Красиво.

— Ага, — сказал я. — Раз уж вас там били, там же и учиться будете.

Егор чуть кивнул.

— Подходит.

— Там место нормальное, — добавил Данил. — Пусто, никто не мешает.

— И ассоциации полезные, — сказал я.

Он покосился на меня и усмехнулся.

— Ты вообще больной.

— Это уже звучало.

На этом и решили.

Сидели мы на лавочке ещё долго. Разговор уже пошёл легче. Они начали спрашивать, что вообще будем делать, можно ли там броски, будут ли ножи, будем ли бить по дереву, как в фильмах, можно ли сразу научиться ломать руки, и прочую очень мальчишескую чушь, которая неизбежно вылезает, когда десять лет и в голове одновременно бокс, драки, боевики и ощущение, что ещё чуть-чуть — и станешь машиной смерти.

Я терпеливо всё это приземлял.

— Никаких ножей пока не будет.

— Почему? — возмутился Данил.

— Потому что вы сначала на ногах нормально стоять научитесь. Потом уже будете мечтать кому-то горло резать.

— Да я не мечтаю, — сказал он. — Просто интересно.

— Вот интерес и переживёшь.

— А броски будут? — спросил Егор.

— Будут. Но сначала — база.

— Что за база?

— Как двигаться. Как не подставляться. Как рвать дистанцию. Как не замирать после удара. Как не махать кулаками в пустоту, если вокруг больше одного человека.

Они слушали уже серьёзно. И мне это нравилось. Не потому что я вдруг почувствовал себя тренером. До этого ещё далеко. А потому что оба действительно были готовы учиться. Не поболтать про драки, а впитывать то, что поможет им не лечь под пятерых на пустыре в следующий раз.

— А бокс бросать? — спросил Егор.

— Нет, — сказал я. — Бокс пусть будет. Это полезно. Руки, координация, корпус, привычка к ударам. Просто добавите сверху то, чего там нет.

Это его устроило.

Данил же уже мысленно убежал вперёд:

— А когда начнём?

— Завтра.

— Прям завтра?

— А чего ждать?

— Да не, ничего. Нормально.

Я посмотрел на них обоих и вдруг очень ясно почувствовал, что это важный момент. Не потому что мы сейчас станем тремя великими воинами посёлка. А потому что именно через такие вещи и меняется линия жизни. Не «я вас спасу», не «я вас вытащу в лучшее будущее». Нет. Сначала просто регулярные встречи. Новая дисциплина. Новый общий язык. Новый авторитет рядом. А потом уже всё остальное.

Солнце медленно уходило ниже. На площадке стало тише. Дети помладше разошлись, взрослые начали звать своих по домам, и двор снова стал принадлежать таким, как мы — тем, кто уже не совсем малышня, но ещё и не старшие.

Мы допили колу, доели сухари, добили семечки. Я встал первым.

— Всё. Завтра после обеда. На заброшке.

— Во сколько? — спросил Егор.

— В час. Опоздаете — пойдёте домой.

— Ого, — сказал Данил. — Уже пошёл командный голос.

— Привыкай.

— Ладно, мастер.

— Ещё раз так скажешь — заставлю отжиматься.

— Всё, молчу.

Мы разошлись по домам уже с ощущением, что договорённость настоящая. Не на словах. Не “может быть как-нибудь”. А реально.

По дороге домой я думал о том, что теперь придётся очень внимательно держать баланс. С одной стороны, нельзя перегнуть и превратить всё в пародию, где десятилетний мелкий вдруг становится гуру дворового мордобоя. С другой — нельзя и расслабиться. Если уж начал, делай нормально.

И ещё я думал о том, как всё странно сложилось.

В другой жизни я собирал вокруг себя совсем других людей. Взрослых, умных, опасных, жадных, сильных, полезных. А сейчас сижу на детской площадке с сухарями, колой и семечками и договариваюсь с двумя пацанами о тренировках за заброшкой.

И при этом понимаю, что это не менее важно.

Глава 23

На следующий день я пришёл на заброшку раньше минут на пятнадцать.

Не потому что боялся, что они не придут. Просто мне нужно было самому ещё раз посмотреть на место уже не как на случайный пустырь, где кому-то наваляли, а как на будущую тренировочную площадку. Место должно было работать. И не только в смысле “тут можно махать руками”. Важно было, чтобы оно сразу задавало правильное настроение.

Заброшка стояла всё так же уныло и удобно. Сбитая штукатурка, пустые окна, сухая трава, куски кирпича, пыль, сор, редкие деревья, за которыми уже начинались огороды. Отличное место, если хочешь, чтобы никто не мешал. И отличное место, если хочешь, чтобы с самого начала в голову входило: тут не про спортзал, не про красивые стойки перед зеркалом и не про медали. Тут про то, чтобы в драке не лечь.

Я снял рюкзак, прошёлся по площадке, выбрал более-менее ровный участок и принялся прикидывать, как именно начать. Для первой тренировки слишком много давать нельзя. В десять лет у них ещё и тело не то, и внимание скачет, и любой пафос быстро превращается в клоунаду. Значит, база. Жёстко, просто и без красивых названий.

Егор пришёл первым. Как я и ожидал.

Шёл быстро, без лишних движений, с тем самым видом человека, который уже внутренне собран, хотя ничего ещё не началось.

— Рано, — сказал я.

— Ты тоже.

— Я здесь работаю.

Он усмехнулся и встал рядом.

— Чё делать будем?

— Ждать Данила. Потом уже страдать.

— Понятно.

Данил, конечно, опоздал. Не сильно, минут на пять, но опоздал. Влетел с той своей привычной энергией, как будто не на тренировку пришёл, а на соревнование по шуму.

— Я тут, я тут, — сказал он, ещё не дойдя до нас. — Не нойте.

— Мы ещё не начали, а ты уже виноват, — сказал я.

— Ой, всё.

Он стал рядом, оглядел место и присвистнул.

— Блин. Прям серьёзно, да?

— А ты думал, я вас сюда семечки есть позвал?

— Семечки тоже можно, кстати.

— После.

Я посмотрел на них обоих и понял, что вот он, настоящий старт. Не разговоры на лавочке, не понты после драки, а момент, когда нужно превратить их настроение в работу.

— Значит так, — сказал я. — Сразу запоминайте. Это не секция. Не соревнования. Не “кто красивее машет руками”. Это про то, как не дать себя забить, как быстро ломать человеку темп и как сваливать, если расклад дерьмовый.

— Звучит нормально, — сказал Данил.

— Потому что нормально и есть.

— А бить когда будем?

— Когда перестанете быть идиотами.

Он хмыкнул, но промолчал. Уже хорошо.

Я показал им встать напротив.

— Сначала смотрю, как вы двигаетесь. Просто стойка, шаг, руки. Без понтов.

Егор сразу встал лучше. Не идеально, конечно, но чувствовалось, что бокс у него не просто числится. Вес распределяет ровнее, плечи собраны, подбородок не торчит вверх, руки живые. Данил, как и ожидалось, встал агрессивнее, но хуже. Больше желания давить, меньше контроля.

— Егор, нормально, — сказал я. — Данил, ты не бычишь, ты стоишь. Расслабь плечи.

— Я и так расслабил.

— Нет. Ты сейчас как табуретка, которая решила стать человеком.

Егор усмехнулся. Данил скривился, но плечи отпустил.

— Вот. Теперь лучше.

Потом я заставил их шагать. Вперёд, назад, в сторону. Не бегать, не прыгать, а просто двигаться так, чтобы не терять равновесие. И вот тут сразу вылезла главная беда всех, кто умеет “драться” только на чувстве. Стоит убрать саму драку и оставить одно движение — человек начинает разваливаться.

Данил особенно.

— Не тащи ногу, — сказал я. — Ты не дед.

— Да не тащу я.

— Тащишь. И из-за этого в драке тебя срежут с опоры.

— Кто?

— Любой, кто ниже тебя ростом и не тупой.

Он посмотрел на меня и вздохнул.

— Всё, понял.

— Не понял, а делай.

Минут через десять оба уже сопели. Вот это как раз было очень показательно. Дети всегда уверены, что тренировка — это когда красиво бьют. А когда их заставляют просто стоять, шагать, не заваливаться и держать руки там, где надо, выясняется, что это скучно и почему-то тяжело.

Я специально не давал им быстро перейти к ударам. Сначала ноги. Потом корпус. Потом привычка держать голову. Потом реакция на расстояние. И только когда увидел, что они начали хотя бы чуть-чуть ловить ритм, сказал:

— Ладно. Теперь смотрим.

Я встал напротив Данила.

— Бьёшь меня один раз. Как в драке. Не в полную силу. Просто как привык.

— Серьёзно?

— Давай.

Он, конечно, сразу попробовал сделать резко. Но предсказуемо. Чуть завёл плечо, чуть раскрылся, ударил прямым. Я просто сместился и ткнул его пальцами в лоб.

— Мёртв.

— Это чё за фигня?

— Это значит, пока ты красиво бил, я уже был в другом месте.

— Да ты даже не ударил.

— Потому что пока не надо. Ещё раз.

На этот раз он попробовал быстрее, но снова с тем же рисунком. Я сместился ещё проще и уже ладонью коротко ткнул его в шею сбоку.

— Тоже мёртв.

— Да блин.

— Не блин, а учись.

Егор смотрел молча и уже внимательнее.

Потом я взял его. Он двигался лучше. Намного. И даже пытался не раскрывать начало атаки. Но именно пытался, а не умел. Разница большая.

Я дал ему зайти почти до конца, поймал на шаге, сбил плечо и показал, как короткий удар ладонью под подбородок ломает весь темп.

— Это не бокс, — сказал он, потирая шею.

— Конечно. Поэтому я вас сюда и привёл.

Постепенно дело пошло. Я показывал совсем простые вещи. Как не стоять столбом после первого удара. Как не лезть в лоб, если перед тобой больше одного. Как бить не в “красиво”, а в больно и неожиданно. По бедру. По колену. В пах. В горло — пока только словами, без практики. В нос снизу. В ухо ладонью. Всё, что в нормальной секции скажут не делать, потому что это “грязно”, в жизни работает лучше всего.

Данил сначала ржал.

— Да ну, в пах — это вообще не по-мужски.

Я посмотрел на него.

— А когда тебя трое месит ногами, это по-мужски?

Он помолчал.

— Ладно, понял.

— Если драка честная один на один и вы оба красивые рыцари — можешь не бить в пах. В остальных случаях бей туда, где человек ломается.

Егор кивнул сразу.

— Это логично.

— Вот именно.

Потом я показал им самую главную вещь для их возраста: не залипать. Дети в драке часто делают одну и ту же ошибку. Вцепляются в одного человека и перестают видеть остальных. Именно так их потом и гасят толпой. Я заставил их работать короткими сериями: удар — шаг — взгляд — ещё шаг. Не торчать на месте, не любоваться результатом, не продолжать месить уже согнувшегося, если рядом есть ещё кто-то.

— Вы в прошлый раз как проиграли? — спросил я, когда они уже запыхались.

— В смысле? — сказал Данил.

— В прямом. Вы вцепились в первых и дали себя растащить. Потом каждый дрался в своей яме.

Они оба промолчали.

— Значит, дальше что? — продолжил я. — Если вас двое, вы не геройствуете отдельно. Вы слипаетесь спинами, сдвигаетесь, бьёте коротко и уходите вместе. Даже если страшно, даже если больно, даже если кажется, что надо добить — нет. Ваша задача не победить красиво. Ваша задача вылезти живыми и не дать себя положить.

— Это ты от бати взял? — спросил Егор.

— И от него тоже.

Это было уже близко к правде. Только не “тоже”, а откуда угодно, кроме одной кассеты.

Через полчаса они взмокли как следует. Лица красные, майки липнут, дыхание тяжёлое. Данил пару раз уже садился прямо на землю, потому что ноги начинали гудеть. Егор держался ровнее, но у него тоже глаза стали уже не боевые, а рабочие.

Я решил, что для первой тренировки хватит. Перегрузишь — завтра не придут. А мне нужно было, чтобы пришли.

— Всё, — сказал я. — На сегодня хватит.

— Не, подожди, — Данил сразу поднял голову. — Давай ещё.

— Нет.

— Почему?

— Потому что завтра вы не встанете.

— Да мы встанем.

— Нет. Вы сейчас на адреналине. Потом сядете дома и поймёте, что ноги у вас отдельно, спина отдельно, а голова вообще не ваша.

Егор выдохнул и сел на корточки.

— Это уже сейчас примерно так.

— Вот. Значит, я прав.

Мы немного постояли молча. Потом Данил спросил:

— И чё, теперь постоянно так?

— Постоянно — нет, — сказал я. — Регулярно — да.

— А когда бить нормально будем?

— Когда перестанете думать, что драка — это только кулаки в лицо.

— Я так не думаю.

— Думаешь.

— Не думаю.

— Тогда почему ты всё время хочешь сразу бить?

Он замолчал и скривился.

— Потому что это интереснее.

— Вот поэтому ты и полезный, и проблемный одновременно.

Егор на это усмехнулся.

Потом мы немного посидели прямо там, на бетонном обломке у стены. Я всё-таки достал обещанные семечки. Данил оживился сразу.

— Во-о-от, — сказал он. — А то я уже решил, что ты совсем зверь.

— Я практичный.

— Это хуже.

Мы сидели, лузгали семечки, запивали колой и уже гораздо спокойнее обсуждали, что получилось, а что нет. Я специально дал им возможность проговорить всё самим. Когда человек сам формулирует, где у него дыра, он запоминает лучше, чем если ему просто орут сверху.

Егор почти сразу сказал:

— Я сильно залипаю на одном.

— Да.

— Потому что привык добивать серию.

— В боксе это ещё ладно. На улице — херово.

Он кивнул.

Данил признался в другом:

— Я когда злюсь, вообще перестаю думать.

— Это видно, — сказал я.

— И чё с этим делать?

— Учиться злиться позже.

Он посмотрел на меня.

— Это как?

— Сначала работаешь, потом уже ненавидишь.

Он несколько секунд молчал, потом хмыкнул.

— Жёстко.

— Зато полезно.

Когда пошли домой, шли уже не как вчерашние пацаны после прогулки, а как люди после общего дела. Не громко, не суетясь. Даже Данил был тише обычного. Не потому что устал только, а потому что в голове явно ещё переваривал.

У школы он вдруг сказал:

— Слышь. Это реально круче бокса.

— Не круче, — ответил я. — Просто другое.

— Всё равно круче.

Егор не спорил. Только коротко сказал:

— Работает.

И это было лучшей похвалой из возможных.

Когда мы разошлись по домам, я шёл один и чувствовал приятную усталость. Не ту тупую выжатость, которая бывает после бессмысленного дня, а нормальную. Рабочую. Сегодня был сделан ещё один шаг, и, что важнее, он был не про деньги и не про красивые планы, а про людей.

Дома мать сразу заметила, что я в пыли.

— Где был?

— Гулял.

— С кем?

— С пацанами.

— И что вы там делали?

Я на секунду задумался.

— Спортивно развивались.

Она посмотрела с подозрением.

— Это как?

— Через пот и страдания.

— Очень смешно, — сказала она. — Иди умывайся.

Я пошёл, уже усмехаясь.

Глава 24

К середине июля у нас с тренировками уже сложился почти нормальный режим.

Не в том смысле, что мы внезапно стали какими-то маленькими машинами смерти с железной дисциплиной и тайным клубом за заброшкой. Просто втянулись. Почти каждый день, если ничего не мешало, мы встречались и шли туда. Иногда на час, иногда дольше. Иногда работали больше по ногам, иногда по реакции, иногда я просто ставил им простые, но мерзкие задачи на дистанцию, на тайминг, на то, чтобы не залипать в одном человеке и не ловить лицом всё, что летит.

За месяц их реально подтянуло.

Это было видно сразу. Егор стал двигаться заметно лучше, спокойнее, собраннее. У него и раньше голова работала, а теперь к этому ещё добавилась привычка не суетиться. Данил менялся иначе. У него всё ещё первым шёл азарт, но теперь он уже не срывался в тупую рубку каждые две минуты. Начал думать. Не всегда. Не идеально. Но уже начал. И самое главное — обоим это заходило. Прямо по-настоящему. Не как обязанность и не как “ну ладно, погоняем ещё”. Их цепляло. Они чувствовали, что становятся лучше, а в десять лет это лучшая мотивация из возможных.

Я сам в свободное время жил почти на два фронта. Когда не было тренировок, сидел за компьютером, кодил, разбирался с заказами, крутил схемы по деньгам, биткоину и всему остальному. А ещё паял. Медные провода, детали с радиорынка, старые платы, всякие мелкие приблуды — всё это постепенно обрастало смыслом. Пока ещё не в виде большого проекта, а как набор маленьких экспериментов. Но именно из таких вещей и собирается будущее.

В тот день было жарко даже под вечер. Воздух стоял тяжёлый, сухой. Земля на пустыре у заброшки уже давно превратилась в смесь пыли, песка и истоптанной травы. Мы с самого начала тренировались жёстко. Я гонял их по простому, но неприятному кругу: движение, реакция, работа по двум направлениям, снова движение, короткий отдых, потом спарринг.

Под конец я встал один против них двоих.

Ещё месяц назад это было бы почти издевательством. Сейчас — уже нет.

С каждым днём становилось сложнее. Не потому что я слабел, а потому что они учились работать не как два пацана, которые случайно рядом машут руками, а как пара. Пока криво, пока не всегда, но уже с пониманием, что один давит, второй режет угол, один отвлекает, второй лезет в корпус. Это меня радовало и одновременно заставляло собираться плотнее.

Данил зашёл первым — как обычно, с энергией, но уже не настолько лобово. Я сместился, дал ему пролететь чуть дальше и тут же почувствовал, как Егор пытается зайти справа. Вот это уже было неплохо. Пришлось разворачиваться всерьёз, а не играться на одной реакции.

— Не кучкуйтесь! — рявкнул я на ходу.

— Сам не кучкуйся! — выдохнул Данил и сразу получил ладонью в лоб.

Он отшатнулся, но тут же вернулся. Егор в этот момент уже целился мне в корпус. Я успел подбить его руку, поймать плечом дистанцию и сдвинуть обоих так, чтобы они на секунду опять встали неудачно друг для друга. Всё шло быстро, на дыхании, на инерции. Пыль летела из-под ног, футболки давно прилипли к спине, руки скользили от пота.

И тут у меня в кармане зазвонил телефон.

Я даже не сразу понял, что это именно он. Мозг был внутри спарринга. Только через секунду дошло. Но останавливаться я не стал. Быстро добил эпизод. Данил слишком рано пошёл в корпус — я подсел, подсёк ему ногу и почти одновременно ладонью сдвинул Егора в плечо, когда тот попробовал спасти ситуацию. В итоге оба оказались на земле почти рядом, поднимая облако пыли.

— Всё, — сказал я, тяжело дыша. — Закончили.

Сам сел на корточки, достал телефон и посмотрел на экран.

Лера.

Я невольно усмехнулся и перезвонил сразу.

— Привет, — сказал я, отходя чуть в сторону.

— Привет, — ответила она. — Живой?

— Пока да.

— Соскучился?

Я даже не задумался.

— Конечно.

На том конце трубки коротко усмехнулись.

— Тогда жду тебя в кафешке через двадцать минут.

— Уже иду.

— Давай.

Я убрал телефон и тяжело выдохнул.

За спиной Данил с Егором тоже поднимались, отряхиваясь и матерясь вполголоса на пыль, на жару и на мои подсечки. Вид у нас всех троих был великолепный. Пыль на руках, на ногах, на футболках, местами даже какая-то грязь. Хотя если честно, это была не совсем грязь. Скорее пыль, смешанная с чьими-то выбитыми слюнями и потом. Очень изысканная мужская косметика.

— Всё, наверное, хватит на сегодня, — сказал я. — Лера ждёт.

Данил сразу ухмыльнулся.

— О-о.

— Не о-о, — сказал я. — Не хорошо заставлять даму ждать. И так уже выдохлись.

Егор только покачал головой и сел на бетонный обломок, переводя дыхание.

— Иди уже, романтик.

— Я не романтик.

— Да-да, — сказал Данил. — Конечно.

Мы попрощались быстро. Они пошли в одну сторону, я в другую. На ходу пару раз машинально отряхнулся, но это почти не помогло. Пыль уже въелась в ткань, а на щеке я чувствовал что-то особенно неприятное, будто там засох целый кусок пустыря.

До кафешки дошёл быстро. И только когда увидел через окно Леру с Настей, понял, что меня сейчас, скорее всего, ждёт.

Лера заметила меня первой и чуть улыбнулась. Настя увидела через секунду — и её просто разорвало.

Смеялась она так, будто я пришёл не после тренировки, а выполз из-под трактора.

Я сначала не понял, в чём именно масштаб бедствия, а потом случайно поймал своё отражение в стекле.

Мда.

На мне этой самой грязи было даже больше, чем на парнях. На виске, на шее, на футболке, на плече. Видимо, пока я их ронял и сам с ними возился, всё лучшее, что было на пустыре, прилипло именно ко мне.

Я махнул на девчонок рукой и сразу пошёл в туалет. Умылся, насколько смог, оттёр лицо, шею и руки, пригладил мокрыми ладонями волосы и только потом вернулся в зал. Лучше, конечно, не стал, но хотя бы перестал выглядеть как человек, которого выкопали.

Когда я сел за стол, Настя всё ещё хихикала.

— Нет, ну это было невозможно, — сказала она. — Ты видел себя?

— Уже видел.

— Откуда ты вообще такой красивый пришёл?

— С тренировки.

— Из грязевой ямы?

— Почти.

Лера подвинула ко мне сложенные купюры.

— Держи.

Я сразу убрал деньги в карман.

— Спасибо.

— У тебя уже это слово почти естественно звучит, — заметила она.

— Прогресс.

Я заказал себе кофе. Есть не хотелось, зато пить хотелось сильно. Пока ждали заказ, я наконец посмотрел на Настю внимательнее.

— Давно не виделись, — сказал я.

— А ты, значит, заметил? — она тут же включилась. — Я уж думала, после выпускного ты всё, исчез навсегда.

— Не дождёшься.

— Вот это жаль.

Но говорила она уже без прежней колкости. Скорее по привычке. Видно было, что тот выпускной ей реально запомнился. И как только принесли мне кофе, она сама к этому и вернулась.

— Нет, ну букет тот был, конечно... — начала она и даже рукой махнула, будто ей не хватает слов. — Я потом всем рассказывала.

— Зря, — сказал я.

— Да почему зря? Это было красиво.

— Красиво и так все видели. Зачем ещё пересказывать?

— Потому что мне понравилось! — возмутилась она. — И вообще, ты там за своим кустом был как гном-аристократ.

Лера, сидевшая напротив, тихо улыбнулась в чашку.

— Ну вот, — сказал я. — Теперь и это определение есть.

— А что, нормальное, — сказала Настя. — Маленький, наглый, с букетом больше себя и с поклоном, как будто в театре родился.

— Завидуешь? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Мне вообще-то тоже такой куст притащили. Я теперь планку держать обязана.

— Это уже ваши личные трудности с Егором.

Она хитро прищурилась.

— О-о. То есть ты замечаешь и это.

— Я много чего замечаю.

— Вот поэтому с тобой и страшно разговаривать.

— Но вы же всё равно разговариваете.

— Потому что интересно, — честно сказала она.

Вот это, пожалуй, и было главным. Я уже давно перестал быть для них просто забавным мелким знакомым. Теперь я их реально интересовал. И временами это начинало даже напрягать. Не потому что они могли что-то вскрыть. Просто слишком внимательный взгляд рядом — это всегда лишний риск.

Некоторое время мы сидели спокойно. Я пил кофе, слушал, как Настя перескакивает с темы на тему, а Лера в основном молчит, только иногда вставляет короткие реплики, которые почему-то всегда звучат точнее всей Настиной стрескотни. Снаружи всё выглядело легко и почти беззаботно. Внутри же у меня шло привычное двоение. Одной частью себя я просто сидел в кафе с двумя девушками летом, пыль ещё не до конца сошла с футболки, в кармане лежали деньги, впереди вечер. Другой частью я всё равно продолжал считать время, шаги, связи, траектории.

— Ты сегодня опять за биткоины? — спросила наконец Настя.

— Ага.

— Сколько уже у тебя их?

Я посмотрел на неё.

— Много.

— Очень конкретно.

— Настолько, что тебе опять не понравится.

Лера вздохнула.

— Он и мне уже перестал называть точные цифры.

— Потому что вы начинаете смотреть на меня странно.

— А как на тебя ещё смотреть? — спросила Настя. — Ты то грязный приходишь, как с драки, то разговариваешь как старый банкир, то цветы таскаешь, как взрослый мужик. Нормально тут никто уже не справится.

Я отпил кофе.

— Старайтесь.

— Вот видишь? — сказала она Лере. — Он вообще неисправимый.

Лера посмотрела на меня чуть дольше обычного.

— Ты дрался?

Вопрос был задан спокойно. Без упрёка. Просто как факт, который она и так уже почти поняла.

— Тренировался, — сказал я.

— С кем?

— С Егором и Данилом.

— С теми двумя?

— Ага.

Она кивнула. Похоже, это её вполне устроило. Или она просто не стала спрашивать глубже.

Потом разговор снова ушёл в более лёгкую сторону. Настя рассказывала что-то про свои летние планы, про каких-то родственников, про глупую поездку, где ей пришлось сидеть с мелкими, и от одного этого она теперь ненавидит человечество. Я слушал, иногда вставлял что-то короткое. Лера больше молчала, но когда я переводил взгляд на неё, почти всегда ловил, что она смотрит в ответ.

Это уже тоже стало чем-то своим.

В какой-то момент Настя поднялась.

— Я сейчас, — сказала она. — Выйду на минуту.

И ушла.

Мы с Лерой остались за столом вдвоём. Не специально. Просто так получилось.

Несколько секунд было тихо. Потом она сказала:

— Ты правда скучал?

Я поставил чашку.

— А ты думала, я это просто так сказал?

Она чуть повела плечом.

— Не знаю. Ты иногда говоришь то, что нужно, а не то, что чувствуешь.

— Одно другому не мешает.

— У тебя всё одно другому не мешает.

Я усмехнулся.

— Почти всё.

Она тоже чуть улыбнулась, потом посмотрела на мою шею и сказала:

— У тебя тут всё равно грязь осталась.

— Где?

Она наклонилась чуть ближе, посмотрела и кончиками пальцев смахнула что-то с кожи под ухом. Движение было короткое, почти бытовое. Но меня оно почему-то зацепило сильнее, чем должно было.

— Вот, — сказала она. — Теперь лучше.

Я не ответил сразу. Только посмотрел на неё.

Она тоже это заметила и чуть отвела взгляд.

В этот момент вернулась Настя, и всё снова стало проще. Разговор пошёл дальше уже как обычно. Ещё немного посидели, потом я расплатился, и на этом вечер начал расходиться.

На улице было ещё светло. Мы постояли у выхода из кафе. Настя сразу пошла чуть впереди, а я с Лерой задержался на пару шагов.

— В следующий раз приходи хотя бы чуть чище, — сказала она.

— Не могу обещать.

— Почему?

— Лето насыщенное.

Она покачала головой.

— Ты невозможный.

— Зато не скучный.

— Это да.

Мы дошли до поворота, где обычно расходились, и там уже окончательно попрощались. Настя опять что-то крикнула на прощание, я так и не разобрал что именно, потому что она уже сама смеялась со своей реплики. Лера просто посмотрела на меня и сказала:

— Не пропадай.

— Не пропаду.

Глава 25

В начале августа родители вдруг действительно собрались на море.

Не в смысле “когда-нибудь бы хорошо”, а по-настоящему. Мать начала готовиться заранее и сразу вошла в то особое состояние, в котором женщины маленьких домов превращают обычную поездку в военную операцию. В её голове за несколько дней вырос целый штаб: что взять, что не забыть, что сложить отдельно, где полотенца, где аптечка, хватит ли еды в дорогу, сколько одежды, нужны ли пакеты, где документы, взяли ли зарядку, не забыли ли мыло, а тапки, а кружки, а мало ли вечером прохладно, а если наоборот жара.

Особенно кепишевала, конечно, она.

Отец на фоне этой суеты выглядел почти образцом спокойствия, если не считать того, что за день до выезда и утром самого выезда он почти целиком пропал во дворе возле машины. Наша «четвёрка» и так держалась на добром слове, привычке и отцовском упрямстве, а уж дальняя поездка в Ейск для неё была чем-то вроде проверки на верность. Поэтому отец копался в своём драндулете с тем выражением лица, которое у него всегда появлялось при общении с техникой: смесь подозрения, сосредоточенности и готовности в любой момент сказать машине что-нибудь грубое, если она начнёт слишком много о себе думать.

С утра во дворе стояла нормальная предвыездная суета. Мать таскала сумки, потом возвращалась в дом и снова что-то выносила. Отец проверял масло, воду, колёса, ещё раз заглядывал под капот, потом в багажник, потом опять под капот, как будто надеялся, что если смотреть достаточно долго, машина сама испугается и решит не ломаться.

Я сначала просто наблюдал за этим всем со ступенек, а потом всё-таки влез помогать. Сумки, пакеты, покрывала, еда в дорогу, какая-то мелочь, без которой, по мнению матери, нормальный отпуск невозможен. Всё это постепенно набивало салон и багажник так, будто мы собирались не на несколько дней к морю, а переселяться в другую жизнь.

— Дим, это аккуратнее поставь, — сказала мать, когда я сунул очередной пакет не туда.

— А это вообще зачем? — спросил я, поднимая ещё одну сумку.

— На море.

— Я понял, что на море. Но зачем именно это?

— Надо.

Это был самый сильный аргумент из всех возможных. После такого вопрос обычно закрывается сам собой.

Когда всё наконец было более-менее уложено, отец вытер руки тряпкой, обошёл машину кругом и сказал:

— Ну, поехали.

Мы загрузились. Мать — впереди, я — сзади. Салон сразу стал тесным, тёплым и немного душным, хотя утро ещё не успело как следует разогреться. Отец повернул ключ, мотор завёлся не с первого каприза, но всё же завёлся, и мы выкатились со двора.

Первые минут двадцать я ещё держался бодро. Смотрел в окно, ловил то чувство выезда, которое в детстве всегда воспринимается особенным. Даже если ты уже не маленький восторженный идиот, всё равно есть в дороге на юг что-то отдельное. Деревья, трасса, поля, знакомые посёлки, заправки, выцветшие вывески, пыльные остановки — и за всем этим уже где-то впереди море.

Но довольно быстро пришло другое.

Жара.

В четвёрке кондиционера, разумеется, не было. И не могло быть. Воздух заходил в салон через открытые окна неровно и мало помогал. Сначала казалось, что нормально, потом солнце поднялось выше, салон прогрелся, сиденье подо мной тоже, и постепенно всё вокруг стало одним большим тёплым неудобством.

Плюс дорога.

Пилить туда и пилить.

Телефон у меня был, но кнопочный. Интернета на нём нет, читать там нечего, музыку в нормальном смысле не послушаешь, играть особенно не во что. То есть современного способа убить время не существовало вообще. Я сначала покрутился, посмотрел в окно, потом попытался заснуть, потом опять посмотрел в окно, потом окончательно понял, что мне скучно до скрипа зубов.

И вот тогда я впервые по-настоящему завис на том, что родители едут по бумажным картам.

Это выглядело настолько архаично, что мозг сначала даже не сразу включился. Я же помнил времена, когда маршрут до любой дырки можно построить за секунду, когда навигатор орёт, куда поворачивать, когда карта в телефоне знает, где ты стоишь, и даже предупреждает, если впереди пробка или яма. А тут — бумага.

Настоящая, большая, сложенная в несколько раз карта, которую мать разворачивала у себя на коленях так, будто это какой-то древний военный свиток. Она смотрела в неё, водила пальцем, хмурилась, потом говорила отцу, куда ехать. Иногда он сам видел по знакам. Иногда переспрашивал. Иногда они вместе начинали обсуждать, этот ли поворот, тот ли населённый пункт, не проскочили ли уже нужное место.

— Сейчас прямо, — сказала мать в какой-то момент, не отрываясь от карты.

— Я и так вижу, что прямо, — буркнул отец.

— Ну мало ли, ты потом опять скажешь, что я не подсказала.

— А ты не подсказывай там, где не надо.

— Конечно. Зато потом, когда надо, я виновата.

Я сидел сзади и смотрел на них с каким-то почти научным интересом. Не потому что сам не знал, где мы едем. Просто сам факт. Бумажные карты. Реально бумажные. Большие, шуршащие, неудобные. Их надо правильно складывать, они всё время норовят залезть не туда, солнце бликует, мать прижимает край локтем, чтобы он не закрыл ей пол-лица.

— Дим, чего улыбаешься? — спросила она, заметив мой взгляд в зеркале.

— Да так. Интересно.

— Что интересного?

— Как вы по карте едете.

Она нахмурилась.

— А как ещё?

Я чуть не ответил “по навигатору”, но вовремя спохватился.

— Да никак. Просто прикольно.

Отец на это только хмыкнул.

— Сел бы впереди, сам бы почитал.

— Не, я отсюда лучше понаблюдаю.

В дороге всё шло волнами. То скука, то короткий интерес, когда проезжаем что-то новое, то снова скука. Иногда машина гудела ровно и даже убаюкивала. Иногда начинала издавать какой-нибудь странный звук, и отец тут же напрягался всем телом, как будто заранее был готов выйти и воспитывать двигатель вручную.

Один раз мы остановились у обочины просто перевести дух. Мать сразу полезла в сумки, достала еду, бутылки с водой, какие-то контейнеры. Я вылез из машины и почувствовал, что снаружи даже лучше, чем внутри, несмотря на жару. Воздух хотя бы двигался.

— Далеко ещё? — спросил я.

Отец посмотрел на мать.

Та развернула карту.

— Ещё ехать.

— Очень конкретно, — сказал я.

— А ты хотел в километрах? — спросил отец.

— Хотел в “скоро”.

— Тогда нет, — честно ответил он.

Мы перекусили прямо у машины. Хлеб, колбаса, яйца, огурцы, чай из термоса. Нормальная дорожная еда, от которой в детстве всегда какой-то отдельный вкус. Потом снова загрузились и поехали дальше.

К обеду жара окончательно озверела. В салоне стало совсем душно. Окна были открыты, но толку от этого почти не было. Меня начало клонить в сон, но спать в сидячем положении на заднем сиденье четвёрки — это отдельный вид унижения. То шея затекла, то поясница, то солнце бьёт прямо в глаз, то дорога тряхнёт так, что ты вздрагиваешь всем телом.

— Долго ещё? — спросил я снова часа через полтора.

— Ещё один раз спросишь — приедем позже, — сказал отец.

— Это как?

— Молча.

Мать усмехнулась, не отрываясь от карты.

— Потерпи. Скоро уже.

Вот это “скоро уже” было самой коварной фразой на свете. Оно могло означать что угодно — от двадцати минут до полутора часов. Но спорить было бессмысленно.

Постепенно ландшафт начал меняться. Всё чаще в воздухе чувствовалось что-то другое. Не море ещё, конечно. Но уже юг, уже близость воды, уже совсем иная плотность света. Я это заметил не сразу, а потом поймал себя на том, что и скука отступила. Не потому что ехать стало веселее, а потому что организм сам почувствовал приближение цели.

Отец тоже оживился. По знакам, по поворотам, по собственной внутренней карте дороги он уже понял, что осталось не так много. Мать ещё раз развернула бумажный лист, посмотрела, кивнула.

— Всё, уже почти.

— Слава богу, — сказал я.

— А что, тяжело тебе было? — спросил отец с откровенным ехидством.

— Очень.

— Нежный какой.

— Ты бы сам там сзади посидел.

— Я и сидел когда-то.

— И что?

— И ничего. Выжил.

— Подвиг.

На это он даже улыбнулся.

А потом дорога наконец вывела нас туда, где море стало не обещанием, а реальностью. Не сразу синяя гладь во весь горизонт, конечно. Сначала воздух, потом другое пространство, потом первые намёки на курортную жизнь, потом ощущение, что всё вокруг уже немного иначе. А потом уже и сама вода.

Я уставился в окно и впервые за весь день перестал думать, как мне скучно.

Ейск встретил нас так, как и должен был встречать южный город в августе: жарой, светом, машинами, людьми, запахом пыли, еды и близкой воды. Для семьи вроде нашей это и правда был почти отпускной максимум. Не роскошь, не “всё включено”, не чужой красивый мир, а своё доступное море, до которого всё-таки доехали на своей машине, по бумажной карте, в тесноте, в жаре и с полной уверенностью матери, что она что-то всё равно забыла.

— Ну вот, — сказал отец, глуша мотор, когда наконец припарковались. — Доехали.

Я вышел из машины, распрямился и с наслаждением вдохнул.

После долгой дороги даже горячий южный воздух казался праздником.

Мать уже опять суетилась с сумками. Отец вытаскивал вещи из багажника, недовольно бурча на то, как всё плотно уложено. А я стоял рядом, смотрел по сторонам и вдруг очень ясно понял, что сейчас хочу только одного.

Дойти до воды.

Не потом. Не вечером. Не “сначала заселимся”. А прямо сейчас.

Но, конечно, семья — это семья. Сначала вещи. Потом жильё. Потом разложить. Потом понять, где что. И только потом, если никто не умрёт от суеты, можно будет уже идти к морю.

Нашим отелем оказался длинный однотипный домик в небольшом закрытом дворе. Не гостиница в том смысле, как это потом будут понимать люди с привычкой к бронированиям, отзывам и фотографиям в интернете, а именно южный частный “отель” по-нашему: вытянутый корпус, лестница, несколько дверей, общий двор, сушилки, где-то сбоку кухня, где-то душ, где-то умывальники, и всё это держится не на бренде, а на хозяйской памяти и сезонном потоке отдыхающих.

Пока мы с отцом выгружали сумки, мать кому-то позвонила с телефона. Постояла, глядя на калитку, потом кивнула и убрала аппарат в сумку. Через минуту из глубины двора к нам вышел мужик лет сорока. Загорелый, в шортах, в майке, с тем лицом, которое у южных хозяев к августу становится почти одинаковым: уже без лишней бодрости, но ещё с достаточным запасом вежливости, чтобы встречать новых людей нормально.

— Здравствуйте, — сказал он. — Это вы звонили?

— Да, — ответила мать. — На три дня.

— Всё готово. Пойдёмте, покажу.

Мы с отцом подхватили часть сумок и пошли за ним. Двор был небольшой, но живой. Где-то сушились полотенца, у стены стояла детская коляска, на верёвке висели чьи-то плавки, на лавочке валялась резиновая круглая подушка для плавания. Из одной двери тянуло жареным луком, из другой — мылом и сыростью. Самая обычная южная временная жизнь, где люди на несколько дней встраиваются в один общий быт и делают вид, будто так и надо.

Поднялись на второй этаж по узкой наружной лестнице. Доски под ногами слегка отдавали полуденной жарой. Хозяин открыл одну из дверей, пропустил нас вперёд.

Комната оказалась именно такой, какой я её и помнил.

Двуспальная кровать. Рядом односпальная. Небольшой холодильник, столик, пластиковый стул. Вентилятор, стоящий так, будто его сюда поставили в качестве официального обещания, что жить всё-таки можно. Стены простые, светлые, без претензий. Шторы такие, какие обычно покупают не потому, что красиво, а потому что были в наличии. И тот особый запах курортного жилья, где смешивается нагретая ткань, старое дерево, пыль, чистящее средство и немного чужих прежних жизней.

Отец бросил сумки сразу, даже не церемонясь.

— Нормально, — сказал он.

Я последовал его примеру и поставил свой груз рядом с кроватью. После дороги любая неподвижная поверхность уже казалась роскошью.

Пока мать расплачивалась и о чём-то ещё говорила с хозяином, мы с отцом пошли за остальными сумками. Во второй раз, выходя из комнаты, встретили её уже в коридоре. Она выглядела собранной и одновременно успокоенной — значит, базовая разведка проведена.

— Я кухню посмотрела, — сказала она. — И душ.

По её тону сразу было ясно: терпимо. Не восторг, но жить можно.

Вообще этот недоотель я помнил. Мы здесь действительно были. Или в точно таком же месте, что почти одно и то же. У нас поездки на море обычно и длились дня по три. Максимум — если совсем хорошо пойдёт. Так что и сейчас, скорее всего, выйдет так же. Для нашей семьи это уже считалось полноценным отпуском.

Когда всё окончательно занесли и в комнате стало чуть теснее, но зато обжито, я наконец сел на край односпальной кровати и выдохнул. Часы показывали уже около пяти. День ещё стоял длинный, но жара была уже не той убийственной, что в обед. Можно было идти к воде.

Я, конечно, не сказал этого вслух сразу. Но, похоже, все трое думали об одном и том же.

— Ну что? — сказал отец, распрямляя спину. — Пойдём смотреть море?

— Пойдём, — ответил я раньше матери.

Она посмотрела на нас, потом на сумки, будто всё ещё мысленно проверяла, точно ли ничего не надо сделать сначала, и всё-таки кивнула.

— Только быстро соберитесь.

“Быстро” в семейном смысле означало минут двадцать. Надо было переодеться, достать полотенца, найти сланцы, решить, брать ли воду, проверить, закрыто ли окно, не забыли ли что-то из еды, нужна ли кепка, не сгорим ли мы, если пойдём прямо сейчас. Но на фоне дороги даже эта возня уже не раздражала. Потому что теперь у неё была понятная цель.

До моря от нашего двора было минут пятнадцать пешком.

Мы вышли на улицу и двинулись обычным курортным шагом: не быстро, но уже с предвкушением. Вокруг шёл тот самый южный вечерний поток, который появляется ближе к закату. Люди тянулись к воде, кто-то уже возвращался, дети орали, взрослые шли с надувными кругами, пакетами, вьетнамками, полотенцами на плечах, и всё это двигалось в одном понятном направлении. В воздухе было тепло, пыльно и вкусно. Откуда-то тянуло жареной кукурузой, где-то пахло шашлыком, где-то сладкой ватой и солнцезащитным кремом.

Я шёл между родителями и всё сильнее чувствовал, как внутри растёт то самое простое детское ожидание, которое не умирает даже если у тебя в голове уже слишком много взрослого мусора. Море — это море. Сколько бы тебе ни было внутри лет, оно всё равно умеет нажимать на какие-то древние кнопки.

Когда впереди наконец открылся простор, воздух стал другим сразу. В нём появилась вода. Не свежесть, нет. Именно вода. Солоноватая, тёплая, живая. И через несколько секунд я уже увидел само море.

Оно было не торжественным и не красивым в пафосном смысле. Азовское море вообще редко пытается кого-то впечатлить как картинка. Но в нём есть другое. Простота. Тёплый широкий горизонт. Свет, который ложится на воду ровно. Мелкость, из-за которой берег кажется почти домашним. И вот это как раз меня задело сильнее всего.

Мы вышли к пляжу, и я остановился на секунду.

Вокруг было людно, но не до тесноты. Кто-то ещё купался, кто-то сидел у воды, дети копались в песке, кто-то играл мячом, кто-то просто стоял по колено в воде и говорил ни о чём. Вечерний пляж всегда спокойнее дневного. Уже не жарит так сильно, уже не хочется метаться, уже можно просто быть.

— Ну? — спросил отец, заметив, что я завис. — Пошли или ты решил стоять и любоваться?

— Пошли, — сказал я.

Мы нашли более-менее свободное место, бросили полотенца, сняли обувь. Песок под ногами был ещё тёплым. Я быстро стянул футболку и шорты, почти не думая, и побежал к воде.

Она оказалась именно такой, как я и помнил. Тёплой, мелкой, не бодрящей, как иногда хочется взрослому человеку, а почти ленивой. Но в тот момент мне было всё равно. После дороги, жары, машины, духоты, скуки и долгого ожидания даже такая вода ощущалась как освобождение.

Я зашёл сначала по щиколотку, потом глубже, потом ещё, а потом просто нырнул вперёд. Не потому что надо было эффектно, а потому что тело само решило за меня.

Когда вынырнул, на секунду стало тихо.

Не вокруг, а внутри.

Только вода, солнце уже ниже, солоноватый вкус на губах и это совершенно детское счастье, которое невозможно подделать никакой взрослой иронией. Я вытер лицо, отплыл чуть дальше, перевернулся на спину и посмотрел в небо.

Вот за этим, наверное, люди и едут.

Не за сервисом. Не за видом из окна. Не за шведским столом. А за таким моментом, когда ты лежишь в тёплой воде и на какое-то время ничего больше не надо.

Потом, конечно, всё снова стало обычным. Мать с берега крикнула, чтобы далеко не уходил. Отец зашёл в воду с видом человека, который вроде бы и пришёл купаться, но при этом хочет сохранить достоинство и не показывать, что ему тоже хорошо. Я усмехнулся, перевернулся обратно и поплыл к ним.

Остаток вечера прошёл именно так, как и должен проходить первый морской вечер у нормальной семьи. Плавали, сидели на берегу, смотрели на воду, обсуждали, когда лучше прийти завтра, что купить поесть, как вообще тут всё устроено и далеко ли рынок. Мать уже успела что-то заметить по ценам и начала строить бытовой план на ближайшие дни. Отец больше молчал, но было видно, что даже он отпустил дорогу и машину и начал наконец отдыхать.

Когда солнце стало садиться ниже, пляж начал понемногу редеть. Мы тоже собрались и пошли обратно. Медленно, без спешки. После моря всё всегда идёт медленнее. На коже уже подсыхала соль, полотенце неприятно тёрло плечи, ноги лениво ступали по дороге, а в голове было то особое опустошение, которое не от усталости, а от правильно прожитого вечера.

Глава 26

После моря мы вернулись в наш длинный домик уже совсем другими людьми. Не в том смысле, что кто-то там духовно очистился, а в самом обычном. Уставшими, подсоленными, довольными и слегка размазанными жарой. Мать сразу объявила, что все идут в душ по очереди, иначе потом никто уже никуда не выберется. Отец попробовал буркнуть, что он и так чистый, потому что “в морской воде полдня полоскался”, но это, конечно, не помогло.

Душ там был ровно такой, какой и должен быть в подобных южных полугостиницах. Тесноватый, с чуть влажным воздухом, с пластиковым ковриком, который норовил жить своей жизнью под ногами, и с водой, которая первые секунды шла не так, как ты хочешь, а так, как хочет сама. Но после моря даже это казалось приятным.

Пока родители мылись, я сидел на кровати в одних шортах и лениво крутил телефон в руке. Связь была, смс приходили, жизнь в посёлке продолжалась без меня, что было даже смешно. Егор с Данилом за эти пару дней точно не умрут без моих бесценных указаний. Лера, скорее всего, где-то тоже уже на море или в Ростове. Я об этом подумал почти мимоходом и не придал значения. В Ейске летом половина юга толчётся. Но мозг, как оказалось, уже что-то заметил и отложил про запас.

Когда все по очереди отмылись, комната сразу стала выглядеть жилой. Полотенца повисли, мокрые вещи разложились, вентилятор зажужжал так, будто ему теперь тоже легче. Мать вытащила из пакета еду, и мы быстро перекусили. Не ужин по всем правилам, а именно перекус, чтобы можно было идти дальше гулять. Хлеб, колбаса, огурцы, чай, что-то сладкое — ровно столько, чтобы не урчало в животе.

После этого сидеть в комнате уже не хотелось никому.

— Ну что, пройдёмся? — сказал отец, глядя в окно.

— Пойдём, — сразу отозвалась мать.

— А аттракционы? — спросил я.

Оба посмотрели на меня.

— Какие ещё аттракционы? — спросил отец.

— Нормальные. Вечерние. Мы же на море приехали, а не спать под вентилятором.

Он усмехнулся.

— Разумно.

И мы пошли.

Вечерний Ейск оказался совсем другим, чем дневной. Днём он был жарким, чуть уставшим, пыльным и деловым. Вечером же всё ожило. Свет стал мягче, люди высыпали на улицы, где-то играла музыка, где-то жарили что-то вкусное, дети бегали, родители тащили их за руки, подростки сбивались в стаи, взрослые шли медленнее, с тем самым отпускным выражением лиц, когда спешить уже как будто неприлично.

Аттракционы работали ярко и шумно. Лампочки, музыка, визги, очереди, запах сладкой ваты, попкорна, жареного теста и горячего металла, который весь день стоял под солнцем. Для ребёнка это был почти праздник. Для взрослого — сомнительный шумный бизнес. Во мне, как обычно, жили оба.

Я покатался на паре горок. За себя платил сам. Родители сначала пытались что-то возразить, особенно мать, но быстро поняли, что спорить бесполезно. Да и им, по правде говоря, было приятно. Я это видел. Не потому что им были нужны мои деньги, а потому что в самом факте, что сын уже сам за себя где-то платит, было что-то одновременно и непривычное, и немного гордое.

После одной из горок я вернулся к ним уже с растрёпанной головой и в отличном настроении. Отец стоял, сунув руки в карманы, и с тем особым мужским спокойствием наблюдал, как вокруг всё шумит, орёт и крутится. Мать смотрела более напряжённо, как все матери на аттракционах: вроде и понимает, что это развлечение, но всё равно на всякий случай внутренне готова ловить тебя, если вдруг ты полетишь не туда.

И вот в какой-то момент я понял, что пора перейти ко второй части программы.

— Пошли, — сказал я.

— Куда? — спросила мать.

— В комнату страха.

Отец сразу хмыкнул.

— О-о.

— Ага, — сказал я.

— Нам идти? — переспросила мать с подозрением.

— Вам. Идите.

— С чего это?

— Потому что я уже решил.

Не дожидаясь дальнейших возражений, я быстро метнулся к кассе, купил билеты сразу на всех и вернулся.

— Всё, — сказал я. — Отступать поздно.

Мать посмотрела на отца таким взглядом, будто во всём этом виноват он лично.

— Это ты его испортил, — сказала она.

— Нет, — ответил он. — Он сам такой.

В итоге я буквально протолкнул их вперёд. Не силой, конечно, но настойчивостью. Самое смешное было в том, что отец шёл с почти спокойным видом, а мать уже на входе начала нервно смеяться и говорить, что всё это полная ерунда и ей вообще не страшно. Обычно после такой фразы человеку особенно страшно.

Комната страха оказалась вполне честной по местным меркам. Тёмные повороты, скрипучие двери, дурацкие, но всё равно неприятные звуки, какие-то куклы, выпрыгивающие морды, визгливые записи, жутковатые силуэты. Ничего такого, от чего можно реально сойти с ума, но если идёшь в полутьме и настроен на то, что сейчас тебя будут пугать, работает вполне исправно.

Мать завизжала уже на втором повороте, когда откуда-то справа дёрнулась какая-то пластиковая тварь с горящими глазами. Причём не тоненько, как в кино, а очень по-настоящему, с обидой и возмущением, будто её лично оскорбили. Я сзади согнулся пополам от смеха. Даже отец не выдержал и тоже ржал. А когда следующая фигня вылезла уже слева, мать с совершенно честной паникой вцепилась ему в руку и чуть не толкнула вперёд как живой щит.

— Я вас ненавижу! — прошипела она в темноте.

— За что? — спросил я, всё ещё смеясь.

— За всё!

Это было великолепно.

Когда мы вышли наружу, мать ещё минуту не могла решить, злиться ей или тоже смеяться. В итоге выбрала второе. Отец только покачивал головой, ухмыляясь, а я окончательно убедился, что затея была правильной. Чем больше у родителей будет таких ярких, странных и немного выбивающих их из привычного ритма моментов, связанных со мной, тем легче они будут потом принимать другие вещи. Не как систему, конечно. Но как уже привычную странность. А странность, к которой привыкли, перестаёт пугать.

После комнаты страха мы ещё долго просто шатались. Без цели. То туда свернём, то сюда. Посмотрим на киоски, на набережную, на толпу, на музыку, на аттракционы, на то, как вечер всё больше становится тёплым и шумным. В такие моменты не нужно ничего специального. Само по себе гуляние уже и есть отдых.

Через какое-то время я сказал:

— Пойдёмте мороженое поедим.

— Вот это хорошая мысль, — сразу поддержала мать.

Отец тоже не возражал.

Мы свернули к одному киоску, возле которого стояли беседки и несколько пластиковых столиков. Народу там было много, почти все места заняты, шум стоял плотный. И именно там я услышал знакомый смех.

Не просто голос. Ржач.

Настин ржач.

Я повернул голову почти незаметно и увидел их за одним из столиков в беседке. Лера, Настя и ещё какая-то девчонка, рыжая, незнакомая мне, но явно из их круга. Все трое сидели с мороженым, о чём-то болтали и смеялись.

Я не подал виду, что заметил их.

Зачем? Иногда лучше сначала посмотреть.

Подошли к киоску. Мать потянулась к сумке, собираясь сама платить, но я остановил её.

— Не надо. Я сам.

— Дим, ну хватит уже, — сказала она.

— Не хватит.

Отец усмехнулся.

— Пусть платит. Мужик растёт.

Мать только фыркнула, но спорить дальше не стала. Я взял им по пломбиру, себе тоже, расплатился и огляделся. Свободных мест было мало, но как раз перед нами поднялась какая-то семья, и один стол освободился. Мы туда и уселись.

Я специально сел боком к беседке с девушками. Не в упор, конечно. Так, чтобы видеть краем глаза и их, и общую картину.

Родители о чём-то заговорили между собой. Кажется, про цены, про то, что завтра надо пораньше на пляж, пока солнце не самое злое, и про какой-то рынок, на который мать уже мысленно собиралась. Я же делал вид, что слушаю, а сам наблюдал.

Через пару минут к столу девчонок подошли двое парней. Не мальчишки. Уже лет по двадцать, может, чуть меньше, но точно старше нас всех. Один сел ближе к Лере, второй — к рыжей. Сели нагло, как будто место уже их. И сразу стало видно, что девушки не рады. Даже на расстоянии. Лица меняются моментально, когда человек улыбается по инерции, а внутри уже напрягся. Настя что-то сказала коротко и жёстко. Лера не улыбалась вовсе. Рыжая тоже сидела с тем лицом, которое у девушек появляется, когда им хочется встать и уйти, но они ещё пытаются решить всё словами.

Шум вокруг был слишком плотный, чтобы я слышал разговор. Но и без слов всё было понятно. Парни лезли, девчонки посылали.

Потом один из них, тот, что сидел ближе к Лере, пальцем поддел её тарелочку с мороженым и перевернул её на стол.

Вот это было зря.

Я медленно встал.

Родители сразу повернули головы.

— Ты куда? — спросила мать.

Но я уже не отвечал. Отец уловил направление моего взгляда, проследил его, заметил Леру с Настей и что-то негромко сказал матери. Кажется, про любовниц. Оба даже посмеялись. Но я уже шёл.

Подошёл быстро и в какой-то момент заметил, что все пятеро меня до сих пор не видят. Они были слишком заняты друг другом. Тогда я поставил ногу на угол лавочки возле Насти, опёрся рукой ей на плечо и начал залезать на стол.

Вот тут они все разом на меня и уставились.

Настя первая прищурилась. Не испуганно. Скорее с каким-то мгновенным злым весельем, как будто уже поняла, что сейчас будет что-то очень нехорошее — и очень вовремя.

Я шагнул по столу один раз, второй. Не спеша. Именно это, кажется, и выбило всех сильнее всего. Не крик, не суета, не детская истерика, а совершенно спокойный десятилетний пацан, который идёт по столу прямо к двум взрослым лбам.

А потом я резко влепил прямой ногой в голову тому, что сидел ближе к Лере.

Попал очень хорошо. Почти всей подошвой кроссовка ему в морду. Он даже не успел толком подняться. Просто улетел со скамейки назад.

Повисла короткая, очень правильная пауза.

Второй подскочил сразу, и тут удачно вышло то, что я стоял на столе. По высоте мы почти сравнялись. Он рванул ко мне руками, пытаясь схватить, стащить, что угодно. Я сместился, дал его рукам пройти мимо и врезал ладонью в гортань.

Не изо всей силы. Но достаточно.

Он захрипел и тоже рухнул назад, сев на задницу возле скамейки и схватившись за шею.

Первый к этому моменту уже начал подниматься. На щеке у него красовался отличный отпечаток моей подошвы. Я даже отметил это про себя как эстетически приятную деталь.

И тут рядом оказался отец.

Вот тут всё и закончилось окончательно.

Первый, ещё не до конца пришедший в себя, махнул рукой в мою сторону, но отец просто вошёл в него без лишних слов. Поймал руку, заломал, провернул, как что-то совершенно бытовое, и швырнул в сторону, будто убирал мешок с мусором с дороги.

Второй, который только что хрипел на земле, увидел это и сразу сдулся. Встал, но уже не так, как человек, готовый продолжать. Скорее как тот, кто очень быстро понял, что размер ситуации изменился.

Оба ещё секунду позыркивали злобно, но уже без прежней уверенности. Потом подхватили своё достоинство по кускам и ушли в сторону, не забывая оглядываться.

Я спрыгнул со стола.

Лера, Настя и рыжая смотрели на меня так, будто до этого видели во мне много странного, но вот такой конкретики всё же не ждали.

— Привет, — сказал я.

Настя открыла рот первой, но не сразу нашлась.

— Ты... — выдохнула она. — Ты вообще больной.

— Это уже говорили.

Отец посмотрел на меня, потом на девушек, потом на перевёрнутое мороженое на столе.

— Что это было? — спросил он.

— К ним лезли, — ответил я. — Лере вон мороженое перевернули.

Он кивнул. Даже не вскинул бровь, просто кивнул, как человек, для которого цепочка “лезли — получили” абсолютно естественна.

— Ясно, — сказал он. — Сиди с ними пока. Я присмотрю.

И ушёл обратно к матери.

Вот это был один из тех редких моментов, когда я особенно сильно ценил его стиль. Без истерики, без “ты что творишь”, без лишних разборок на публике. Увидел ситуацию, оценил, закрыл её и пошёл дальше. Золото.

Я же в этот момент уже думал о другом.

Какого цвета было мороженое у Леры, я успел заметить. Так что сразу развернулся и побежал к киоску. Очередь там как раз видела весь мой выход на стол, поэтому когда я подбежал, люди передо мной сами чуть расступились. Не из страха, скорее из любопытства и того особого уважения, которое иногда внезапно появляется к человеку, только что устроившему небольшую сцену справедливого насилия.

— Два шоколадных шарика, — сказал я быстро.

Мне выдали новую тарелочку. Я схватил её и понёс обратно, по пути подхватив со стола своё мороженое.

Эту девку никому обижать я не дам. Она мне ещё очень сильно нужна. Прямо очень. Эта мысль была настолько честной, что мне самому пришлось усмехнуться. В ней было всё сразу: и расчёт, и привязанность, и упрямое желание не давать никому даже повода её портить.

Когда я поставил перед Лерой новое мороженое, все три девушки ещё были внутри произошедшего. Настя смотрела на меня как на новое стихийное бедствие. Рыжая — вообще почти с открытым ртом. Лера же просто молчала и смотрела так, будто пытается заново сложить меня в голове из кусочков, которые опять не подходят друг к другу.

— Держи, — сказал я.

— Спасибо, — тихо ответила она.

Настя наконец ожила.

— Нет, ну это что сейчас было вообще?! — почти выкрикнула она. — Ты... ты... я даже не знаю! Ты просто залез на стол!

— Да.

— И ногой ему в лицо!

— Да.

— И ты это говоришь так, как будто хлеб купил!

— Мороженое я тоже купил, — напомнил я.

Рыжая вдруг фыркнула и прикрыла рот рукой, а потом засмеялась. За ней и Настя. Смех был тот самый — на отходняке, когда человека только что тряхнуло, а теперь нервная система пытается решить, орать ей или ржать.

— Боже, — сказала Настя, уже хватаясь за живот. — Лера, я же говорила, что он ненормальный.

Лера всё ещё смотрела на меня, но в глазах уже начало появляться другое. Не шок. Тепло. Растерянное, красное, слишком явное. И когда я чуть наклонился ближе, чтобы поставить своё мороженое на стол, она вдруг быстро, почти порывом, поцеловала меня в щёку.

На секунду уже Я завис.

Она сразу отстранилась и сама же раскраснелась так, что даже в вечернем свете это было видно.

— Спасибо, — повторила она уже совсем тихо.

Настя издала такой звук, будто её сейчас порвёт от счастья.

— Всё! Всё! Я больше не могу! — она хлопнула ладонью по столу. — Вы вообще что делаете?!

— Едим мороженое, — ответил я.

Это добило даже рыжую, и она снова расхохоталась.

Я сел рядом как ни в чём не бывало. Хотя внутри, если честно, было не так спокойно, как хотелось бы показывать. Не от поцелуя даже. От всего вместе. От сцены, от того, как Лера на меня смотрела, от того, что отец просто разрешил остаться, от того, как легко я влез на этот стол, будто именно так и должно было быть.

— Слушай, — сказала рыжая, наконец справившись со смехом, — ты кто вообще?

— Дмитрий.

— Нет, это я поняла. Я в смысле... кто ты такой?

— Сложный вопрос.

— Очень, — сказала Настя. — Мы сами до сих пор не разобрались.

— А это Ира, — добавила Лера уже чуть спокойнее. — Мы вместе приехали.

Я кивнул.

— Приятно.

— Мне тоже, — сказала Ира, всё ещё поглядывая на меня с откровенным интересом. — Хотя обычно меня с такими знакомят без драки.

— Это был ускоренный вариант.

Настя снова не удержалась от смеха.

Дальше разговор пошёл уже легче. Очень легко, если честно. Потому что после такого входа обычная беседа уже воспринималась как подарок судьбы. Они ещё несколько минут возвращались к случившемуся, каждая со своей стороны. Настя ярко и громко, Ира с любопытством, Лера коротко, но очень внимательно. Я отвечал спокойно. Да, влез. Да, было за что. Нет, не жалко. Нет, не страшно.

— И ты вообще не сомневался? — спросила Ира.

— В чём?

— Что надо лезть.

Я посмотрел на неё.

— Когда человеку специально переворачивают мороженое просто потому, что он не хочет с тобой сидеть, тут уже не о чем долго думать.

Лера отвела взгляд в сторону. Видимо, ей это зашло сильнее, чем она хотела показывать.

Через некоторое время отец встал от своего столика и посмотрел в нашу сторону. Не жёстко. Просто проверил, всё ли под контролем. Я кивнул. Он так же спокойно кивнул в ответ и сел обратно.

— У тебя батя вообще железный, — сказала Настя, проследив за этим взглядом.

— Ага, — ответил я.

— Он даже не удивился.

— Он уже многое видел.

— Верю, — сказала Ира.

Тут я не соврал. Батя уже в двадцать лет седые виски заработал.

Мы просидели так довольно долго. Мороженое уже доедали медленно, просто чтобы было чем занять руки. Вечер вокруг жил своей жизнью, но наш столик будто на какое-то время выпал в отдельную реальность. С одной стороны — ничего сверхъестественного. Просто кафе, беседки, южный вечер, разговоры. С другой — я очень ясно чувствовал, что после этой сцены отношения с Лерой уже не вернутся на прежний уровень. Не потому что я её “спас”, хотя слово напрашивалось. А потому что теперь между нами появилось что-то очень живое и нерассчитанное. И это уже не спрячешь за биткоины, наличку и удобные проценты.

Когда я наконец поднялся, чтобы вернуться к родителям, Настя сказала:

— Ты только не исчезай опять.

— Постараюсь.

— Нет, ты не постараешься. Ты или пропадёшь, или снова появишься в пыли, крови и на столе.

— Зато не скучно.

— Вот это, к сожалению, правда.

Лера ничего не сказала. Только посмотрела на меня так, что я и без слов всё понял.

Я кивнул ей и пошёл к своему столику.

Мать сразу уставилась с тем выражением, в котором смешались усталость, интерес и лёгкая обречённость.

— Ну? — спросила она.

— Всё нормально.

— Вижу я, как у тебя всё нормально.

Отец усмехнулся.

— Он в своём стиле.

— В каком ещё стиле? — спросила мать.

— В бодром.

Глава 27

К концу августа воздух в посёлке всегда становился особенным. Лето ещё не сдавалось, жара днём держалась вполне честная, пыль всё так же лежала на дорогах и листьях, но внутри уже шёл какой-то незаметный перелом. Вечером темнело чуть раньше, взрослые всё чаще говорили про первое сентября, про сборы, про город, про учёбу, про то, кто куда поедет. Даже в разговорах чувствовалось, что время разъезжается в разные стороны. Одни возвращаются в обычную жизнь, другие — наоборот, вот-вот из неё выскочат.

У Леры это ощущалось особенно.

Она уже почти уезжала. Не в смысле прямо завтра навсегда, а по-взрослому: общага, заселение, документы, первое сентября, новый город, новый ритм, новые люди. Мы и так уже договорились, что схема с деньгами и наличкой не разваливается. До её окончательного переезда будем встречаться чаще, потом — раз в месяц. Никакой катастрофы в этом не было. Но я понимал, что на одной передаче налички и покупках биткоинов далеко уже не уедешь. Всё. Порог пройден. Нужна была следующая ступень.

И на очередной встрече в нашей колхозной кафешке я решил наконец сказать это вслух.

Лера сидела напротив, как обычно, собранная, спокойная, чуть уставшая. Август уже успел её немного изменить. Не внешне, а в каком-то внутреннем темпе. Она вроде всё ещё была здесь, в посёлке, но часть её уже стояла в Ростове и мысленно раскладывала по местам будущее. Такие вещи заметны, если смотреть внимательно.

Я дождался, пока нам принесут кофе, и сказал:

— Есть рыбка покрупнее.

Она подняла глаза.

— Мне уже не нравится, как это начинается.

— А мне нравится.

— Я не сомневалась.

Я чуть подался вперёд.

— Хочу открыть IT-компанию.

На секунду она даже не моргнула. Потом всё-таки отставила чашку.

— Что именно ты хочешь?

— Всё то же самое, что я и так делаю. Сайты, код, автоматизация, мелкий софт, поддержка, всё это. Только деньги будут идти уже официально. Через фирму. И мы даже будем платить налоги.

Лера смотрела молча. Не потому что не понимала слов. А потому что пыталась понять, в какой именно момент обычный разговор о моих странных заработках снова ушёл туда, где его сверстники обычно не бывают даже в фантазиях.

— Ты будешь директором, — продолжил я. — Формально. Всё официально на тебе. И будешь получать свои десять процентов, как и сейчас. Только суммы там уже будут намного выше. И деньги будут белые. То есть если кто-то однажды спросит, откуда у тебя деньги вообще, у тебя уже будет очень понятный ответ.

Она не перебивала. Это мне нравилось. В Лере всегда было что-то редкое — она сначала дослушивала до конца, а уже потом решала, удивляться или нет.

— Подожди, — сказала она наконец. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— И ты хочешь это сделать... когда?

— До сентября.

Она тихо выдохнула и чуть откинулась на спинку стула.

— Ты вообще понимаешь, что я через неделю уезжаю в Ростов?

— Именно поэтому и надо делать быстро.

— У меня общага, документы, учёба, заселение, куча возни.

— Всё знаю.

— Откуда?

— Потому что это очевидно.

Она несколько секунд смотрела на меня с тем выражением, в котором смешивались раздражение и смех.

— Ты ну прям очень странный, — сказала она наконец. — Десятилетки не зарабатывают столько денег. А я знаю, сколько ты зарабатываешь.

Я только усмехнулся.

— Чем опасней человек – тем проще он выглядит.

Вот тут она уже не выдержала и тоже коротко рассмеялась, хотя сразу же покачала головой.

— Нет, подожди. Допустим. Даже если я соглашусь. Даже если мне нравится идея, что деньги будут официальные. Даже если это всё не шиза. Как ты вообще это представляешь? Я сама фирму не открою. Меня там или на деньги кинут, или бумаги какие-нибудь левые подсунут, или я просто подпишу не то. Я в этом вообще не разбираюсь.

— Знаю, — сказал я.

— И?

— Поэтому мне надо ехать с тобой в Ростов.

Она замолчала.

Вот это уже был тот уровень фразы, после которого разговор перестаёт быть красивой теорией и становится реальным планом с конкретными проблемами.

— Нет, — сказала она сразу. — Подожди. А родители?

— Вот именно.

— Они тебя не отпустят.

— Если просто сказать “мам, пап, я поеду с Лерой открывать ООО”, то да. Не отпустят.

— Ты иногда формулируешь так, что мне хочется смеяться и бояться одновременно.

— Это уже давно рабочий стиль.

Лера провела пальцем по краю чашки.

— И что ты предлагаешь?

— Надо придумать историю, — сказал я. — Нормальную. Зачем ты едешь, понятно. На учёбу, в общагу, по делам. А я?

— А ты?

Я чуть прищурился.

— Конечно, у меня есть идеи.

— Даже не сомневалась.

— Можно сказать, что еду с тобой в детский развлекательный центр.

Она чуть улыбнулась.

— Очень правдоподобно.

— Или просто на экскурсию по городу.

— Уже лучше.

— Или в большой компьютерный магазин.

Вот тут она посмотрела внимательнее.

— А это уже похоже на тебя.

— Именно. На меня и должно быть похоже. Слишком сложная легенда не нужна. Нужно что-то, во что родители поверят, потому что это укладывается в их картину.

— И что из этого лучше?

— Пока думаю.

— Удивительно, — сказала она. — Ты ещё и думаешь.

— Редко, но метко.

Она уже собиралась ответить, когда откуда-то сбоку прилетела Настя.

— О-о, — сказала она, плюхаясь к нам за стол. — А я смотрю, у вас тут опять заговор мирового уровня.

Я бросил на неё такой взгляд, что она даже приостановилась.

— Чего? — спросила она уже осторожнее.

— Мысль оборвала, — сказал я.

— Боже, какие мы нежные.

— Не нежные. Последовательные.

Настя уселась поудобнее и сразу уставилась на Леру.

— Ну? Чё он уже придумал?

Лера вздохнула, но без раздражения.

— Он хочет открыть IT-компанию.

— Конечно хочет, — сказала Настя так, будто ей сообщили, что завтра будет утро. — А что, маленькую империю уже мало?

— Ты сейчас удивительно близка к истине, — сказал я.

— Ой, всё. Не начинай с этого голоса.

Но вместо того чтобы просто ржать дальше, она реально включилась в разговор.

Я быстро пересказал ей суть. Что нужна официальная оболочка. Что Лера может быть директором. Что деньги пойдут через фирму, а не только наличкой. Что это другой уровень. Что делать надо до сентября, пока она ещё здесь и пока можно успеть всё запустить перед её учебной жизнью.

Настя слушала с тем видом, который я у неё уже научился читать. Когда ей просто смешно — она смеётся сразу. Когда интересно — замолкает и смотрит в сторону, как будто внутри что-то переставляет по местам. Сейчас было именно второе.

— Я тоже хочу быть директором, — сказала она вдруг.

Мы с Лерой посмотрели на неё одновременно.

— Что? — переспросила Лера.

— Что слышала. Я тоже хочу.

— Зачем? — спросил я.

— А почему нет? — она пожала плечами. — Я, может, тоже люблю деньги. И вообще, если вы тут собрались делать что-то серьёзное, вам одной Леры мало. Она всех жалеть будет.

Лера моментально вскинулась:

— Это с чего это я всех жалеть буду?

— Потому что ты мягкая, — сказала Настя. — А я нет.

Я молчал несколько секунд и смотрел на неё.

Вообще, если честно, мысль была не такой уж дикой. До этого момента я её как фигуру в схему не закладывал, потому что Настя слишком долго воспринималась как шум, смех и лишние реплики. Но если отступить на шаг и посмотреть трезво, то картина была интереснее. Девчонка не тупая. Очень даже не тупая. Цепкая. Социально жёсткая. Быстро ориентируется. Там, где Лера будет пытаться понять человека и не обидеть, Настя просто надавит и добьёт. А это, если строить реальную компанию, уже не минус.

Надо будет искать людей. Надо будет на них давить. Надо будет выбивать сроки, держать дисциплину, разговаривать с теми, кто начинает лениться, тянуть, ныть и тупить. Лера в этом и правда может быть слишком мягкой. А вот эта сучка спуску точно не даст.

Я чуть прищурился и посмотрел на неё внимательнее.

Она даже улыбаться перестала.

— Чего? — спросила она.

— Думаю.

— О чём?

— Насколько ты полезная.

— Очень романтично.

— Я не про это.

— А я уже испугалась.

Лера перевела взгляд с меня на неё и обратно.

— Вы оба вообще жуткие.

— Это ты просто недостаточно амбициозна, — сказала Настя.

— Да пошла ты.

— Вот, уже лучше. Значит, оживаешь.

Я постучал пальцем по столу.

— Теоретически, — сказал я, — вариант рабочий.

Настя сразу расплылась в улыбке.

— О, ну наконец-то признание моих достоинств.

— Не обольщайся. Пока это только теория.

— Но полезная теория.

— Возможно.

Лера покачала головой.

— Я вообще не понимаю, как вы вдвоём существуете в одной комнате.

— Пока отлично, — сказал я.

— Потому что я весёлая, — сказала Настя.

— Потому что я терпеливый, — поправил я.

— Это называется не терпеливый, а двинутый.

Разговор после этого стал уже совсем живым. Мы начали разбирать вслух, как вообще могут выглядеть мои родители в этой схеме. Что именно им сказать. Что им важно услышать. На чём они сломаются. Что покажется слишком странным. Что, наоборот, выглядит естественно.

— Если ты скажешь им про фирму, — сразу сказала Лера, — всё, до свидания.

— Естественно, — ответил я. — Про фирму вообще никто дома не услышит.

— А про Ростов? — спросила Настя.

— Ростов — услышат. Но нужен повод.

— Компьютерный магазин, — сказала она. — Это реально сработает.

— Не только, — ответил я. — Надо дать им ещё чувство безопасности. Что я еду не просто “куда-то с девочкой”, а в понятную дневную поездку.

— С двумя девочками, — вставила Настя. — Это вообще-то солиднее.

Я посмотрел на неё.

— Ты сейчас сама себя рекламируешь?

— Конечно. А как ещё?

— Честно.

— Это скучно.

Лера тем временем уже тоже начала втягиваться всерьёз. У неё взгляд стал рабочим, собранным.

— Если я скажу твоей маме, что мне нужно в Ростов по делам с общагой и документами, а тебя хочу взять с собой, потому что ты хотел посмотреть большой магазин техники... это уже нормально, — сказала она.

— Мало, — ответил я. — Она будет чувствовать, что тут чего-то не хватает.

— А если я скажу, что мы заодно зайдём в детский центр? — спросила Настя.

— Уже лучше, — сказал я. — Но нужен якорь для отца.

— Какой? — спросила Лера.

— Конкретика. Куда именно. Что именно смотреть. Почему это мне интересно.

— Тебе что интересно? — тут же спросила Настя.

— Всё, что связано с компьютерами, — ответил я. — Это как раз правда. Если сказать, что я очень хочу в большой компьютерный магазин в Ростове и заодно просто погулять по городу, это уже будет работать.

Лера медленно кивнула.

— Это звучит реально.

— Потому что это и есть реальная часть истории.

— А я тогда зачем? — спросила Настя.

— Для массовки, — сказал я.

— Пошёл ты.

— Или как страховка, — добавил я. — С двумя девушками мать меня отпустит легче. С одной она начнёт думать.

— С двумя тоже начнёт, — заметила Лера.

— Но уже в другую сторону.

На этом мы все трое замолчали на пару секунд и одновременно поняли, что идея, в общем-то, уже почти собрана. Нужен только правильный заход. Не завтра. Не “я всё решил”. А прийти сейчас ко мне домой и попытаться дожать родителей на месте. Пока Лера ещё здесь, пока у неё в глазах живая взрослая цель, пока Настя может добавить лёгкости и шума, а я — нужной конкретики.

— Идём, — сказал я.

Обе посмотрели на меня.

— Куда? — спросила Настя.

— Ко мне домой.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть?

— Ты иногда пугаешь даже меня, — сказала она.

— Это полезный навык.

Лера всё ещё думала. Было видно, что для неё идея “сейчас втроём прийти к твоим родителям и уговаривать их отпустить тебя в Ростов” всё ещё звучит как что-то на грани.

— Ты уверен? — спросила она.

— Да.

— А если не получится?

— Значит, будем переделывать подход.

Настя уже встала первой.

— Ну пошли, — сказала она. — Я хочу посмотреть на этих людей, которые тебя вырастили.

— Осторожнее с выводами, — сказал я.

— А то что?

— А то поймёшь, что я ещё нормальный вариант.

— Ой, всё.

Мы вышли из кафе втроём. Августовский вечер уже чуть остывал, но воздух всё ещё был летним, мягким. По дороге Настя пару раз ещё пыталась шутить, но уже не просто так, а на нервяке. Лера шла тише. Видно было, что она прокручивает разговор с моими родителями заранее, примеряет формулировки, думает, что скажет и где может ошибиться.

Я же внутри был абсолютно собран.

Потому что вот она — следующая ступень. Не биткоины. Не наличка. Не детские драки. Реальная инфраструктура будущего. Через неделю Лера уедет в Ростов. Через неё можно будет зайти в город, в универскую среду, в первые офисы, в рынок, в реальную юрлицовую оболочку. Но только если сейчас не затупить.

Когда мы подошли к дому, я на секунду задержался у калитки и посмотрел на них обеих.

— Главное — спокойно, — сказал я. — Не переигрывать. Не давить. Просто объясняем, что вы едете по делам, а я хочу с вами в Ростов, потому что мне интересен город и магазин техники.

— Ты уже сто раз это повторил, — сказала Настя.

— Значит, недостаточно.

— Господи.

Лера только кивнула.

Когда мы вошли во двор, я сразу почувствовал, как обе девчонки чуть подобрались. До этого по дороге всё выглядело почти как игра. Шутки, варианты, мои замечания, Настины фырканья. Но калитка, знакомый двор, свет в окне и сама мысль, что сейчас надо будет разговаривать с моими родителями уже по-настоящему, быстро убрали лишнюю лёгкость.

— Не тормозим, — тихо сказал я. — Чем дольше стоим, тем подозрительнее.

— Ты будто на штурм идёшь, — так же тихо ответила Настя.

— По сути да.

Лера на это только коротко выдохнула и кивнула.

Я открыл дверь первым.

Мать была на кухне. По звукам — что-то домывала после ужина и параллельно уже собиралась переходить к вечернему чаю. Отец сидел за столом, в майке, с тем видом человека, который уже дома, уже не работает, уже расслабился и очень не любит, когда в этот момент происходят неожиданные сюжеты.

Сюжет произошёл сразу.

Я зашёл в коридор, за мной Лера, потом Настя. Отец поднял глаза первым. Несколько секунд просто смотрел. Потом чуть хмыкнул.

Мать выглянула из кухни и тоже замерла.

— О, — сказала она. — Гости.

— Здравствуйте, — очень ровно сказала Лера.

— Добрый вечер, — добавила Настя, и, к моему удивлению, без лишней весёлости.

Это было хорошо. Обе сразу поймали правильный тон.

— Здравствуйте, — ответила мать уже с тем выражением, когда человек пытается понять, это просто визит или надо срочно включать повышенную внимательность. — Проходите.

Отец ничего не сказал. Только перевёл взгляд на меня, потом снова на них. Лицо у него было спокойное, но я слишком хорошо его знал. Он уже начал собирать картину.

Я сразу понял: вести их в комнату сейчас глупо. Такой разговор только на кухне. Там все сидят, всем видно лица, там нормальный семейный формат. А значит и просьба будет звучать не как заговор, а как обычное, пусть и странноватое, обсуждение.

— Мы на минутку, — сказал я. — Поговорить надо.

— Конечно на минутку, — сказал отец. — А то я уж подумал, вы тут жить останетесь.

Настя едва заметно улыбнулась, но смолчала. Молодец.

Мы прошли на кухню. Мать сразу автоматически засуетилась.

— Чай будете?

— Нет, спасибо, — сказала Лера.

— Да мы правда ненадолго, — добавила Настя.

Отец откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Ну? — сказал он. — Что за делегация?

Вот он и был — момент входа.

Я уже собирался заговорить, но Лера меня опередила. И правильно сделала. Если бы первым начал я, разговор сразу бы ушёл в плоскость “опять этот что-то выдумал”. А так всё получалось мягче.

— Мы хотели спросить, можно ли Диму взять с собой в Ростов, — сказала она.

Тишина на кухне стала плотнее.

Мать сразу посмотрела на меня.

— Куда?

— В Ростов, — повторила Лера. — Я через несколько дней всё равно еду по своим делам. Общага, документы, заселение, вот это всё. И он очень хочет поехать с нами на день. Город посмотреть, в большой магазин техники зайти. Просто выбраться.

Отец чуть прищурился.

— С вами — это с кем?

— Со мной и Настей, — сказала Лера. — Мы вдвоём едем.

— А родители ваши в курсе?

— Да, — ответила Настя уже увереннее. — Мы же не тайком.

Это был хороший ход. Очень бытовой. Очень взрослый. Сразу снимал часть напряжения.

Мать тем временем уже успела построить в голове несколько плохих версий и теперь пыталась выбрать самую вероятную.

— Подождите, — сказала она. — А почему именно его?

Вот здесь уже надо было включаться мне.

— Потому что я хочу, — сказал я.

— Это я поняла. Почему с ними?

— Потому что они всё равно едут. И потому что я в Ростове толком не был. И хочу в нормальный большой компьютерный магазин, а не в наш колхоз.

Отец усмехнулся.

— Это, допустим, похоже на правду.

— Потому что это и есть правда.

— Не перебивай, — сказала мать автоматически, хотя я даже не перебивал, а отвечал.

Она всё ещё смотрела на Леру.

— А вы зачем его с собой берёте?

Очень правильный вопрос. И вот здесь уже важна была не формальная логика, а тон.

Лера ответила спокойно:

— Он давно просил. И он… — тут она на секунду запнулась, но тут же вырулила, — он с техникой очень интересуется, вы же сами знаете. Мы подумали, что раз уж всё равно едем, почему нет. Заодно в город сходит, отвлечётся. До школы ещё время есть.

Настя тут же подхватила:

— И с нами спокойнее. Мы присмотрим.

Отец на это коротко хмыкнул.

— Это Вы за ним присматривать будете?

— Постараемся, — сказала Настя и впервые за разговор улыбнулась чуть шире.

Мать всё ещё не была убеждена. Я видел это по лицу. Её больше всего смущало не само “Ростов”, а сама конструкция: две старшеклассницы и мой внезапный интерес ехать с ними. Слишком много в этом было нетипичного. А нетипичное матери не любят не потому, что вредные, а потому что у них сразу включается тревога.

Надо было приземлить.

— Мам, — сказал я, — я не на три дня уезжаю. На день. С ними. По городу пройтись. Магазин техники посмотреть. Может, ещё куда зайдём. Что тут такого?

Она повернулась ко мне.

— То, что ты ещё маленький.

— Маленький, — согласился я. — Поэтому и с ними.

— У тебя это звучит как будто всё давно решено.

— Нет, — сказал я. — Поэтому мы и пришли спросить.

Вот это было важное слово. Спросить. Не “сообщить”. Не “уговаривать”. Не “ставить перед фактом”. Родителям всегда нужно хотя бы формально оставить роль тех, кто решает. Иначе разговор ломается из принципа.

Отец тем временем внимательно разглядывал Леру и Настю. Не так, чтобы им было неловко, но очень по-мужски: спокойно, без суеты, будто оценивая не внешность даже, а общую надёжность конструкции.

— А в Ростове что именно? — спросил он.

— Ну, — сказал я, — большой магазин техники. Можно на рынок ещё. Просто город посмотреть. Мне интересно.

— Тебе всё интересно, — буркнула мать.

— И это хорошо, — сказал отец.

Она бросила на него взгляд.

— Ты его сейчас ещё поддержи.

— А что? Не по кабакам же он просится.

Настя едва заметно опустила голову, чтобы не засмеяться. Лера сидела ровно и держалась молодцом, хотя я видел: она тоже напряжена.

Я решил добить конструкцию самым простым аргументом.

— Мам, — сказал я, — я же не один. И не куда попало. И не ночью. Утром уедем, вечером вернёмся. Что со мной там случится?

— Всякое может случиться, — ответила она.

— Всякое и тут может.

— Очень успокоил.

Отец вдруг спросил:

— Деньги у тебя есть?

Вот это был вопрос из его системы координат. Очень мужской. Не “как ты там будешь”, не “не устанешь ли”, а “ты там не будешь на шее сидеть?”.

— Есть, — ответил я.

— На что?

— На свои расходы. Поесть, если что-то захочу, и всё такое.

— Много не трать, — сказал он.

Мать резко повернулась к нему.

— В смысле “много не трать”? Ты уже всё решил?!

— Я ничего не решил, — сказал он. — Я спрашиваю.

— Ну конечно.

Она замолчала, потом снова посмотрела на девушек.

— А вы где там будете? По всему городу ходить?

— Сначала по делам, — сказала Лера. — Потом в центр. Ну и в магазин.

— И домой обратно в тот же день, — сразу добавила Настя.

— Да, — подтвердила Лера. — Конечно.

Тут, как мне показалось, мать впервые чуть-чуть отпустила ситуацию. Ей важно было услышать именно это: без ночёвок, без “там разберёмся”, без серой зоны. Утром туда, вечером обратно. Для неё это уже почти не страшно.

Я решил дожать с другой стороны. Не логикой, а образом.

— Мам, ну это же Ростов, а не война, — сказал я.

Отец фыркнул. Настя тоже почти хихикнула. Даже Лера едва заметно улыбнулась.

Мать закатила глаза.

— Ты бы ещё тише это сказал.

— Я стараюсь.

— Ты всегда стараешься не туда.

И всё-таки это уже было почти согласие. Я это чувствовал. Осталось только не испортить.

Отец посмотрел на мать.

— Да отпусти ты его, — сказал он наконец. — Пусть съездит. Всё равно осень скоро, школа, потом опять дома сидеть будет. А так город увидит.

Она всё ещё колебалась. Не потому что была против. Просто матери в таких вопросах нужно ещё немного времени на внутренний ритуал сопротивления.

— Я не знаю, — сказала она тише. — Он же маленький.

— Мам, — сказал я уже мягче, — я вернусь вечером. Не на поезде в Сибирь уезжаю.

— С тебя станется, — буркнула она.

И вот тут неожиданно очень правильно сработала Лера. Она чуть подалась вперёд и сказала:

— Я правда за ним присмотрю.

Сказала просто. Без пафоса. Без клятв. И именно поэтому это прозвучало убедительно.

Мать посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула еле заметно. Потом ещё раз посмотрела на меня.

— Если поедешь, — сказала она, — то слушаешься. Никуда не убегаешь. Телефон заряжен. Как приехали — звонишь. Как домой едете — тоже.

Я не сразу ответил. Не потому что не понял. А потому что внутри уже шёл тот самый короткий, злорадно довольный смех, который нельзя показывать на лице.

— Хорошо, — сказал я максимально спокойно.

Отец кивнул так, будто всё с самого начала шло именно туда, куда он и ожидал.

— Вот и договорились.

Настя выдохнула первой. Настолько явно, что даже сама это заметила.

— Господи, — сказала она. — Как будто в космос человека отправляли.

— Для тебя это тоже испытание, — ответил я.

— Ещё какое.

Мать уже встала.

— Всё, раз договорились — идите. А то вы тут мне уже всю кухню перегрели.

Мы тоже поднялись. На выходе из кухни я поймал взгляд отца. Он смотрел на меня так, как смотрел в последние месяцы всё чаще — с этим странным спокойным интересом, будто рядом с ним живёт сын, которого он в целом знает, но регулярно обнаруживает в нём новые слои.

Когда вышли в коридор, Настя не выдержала первой.

— Нет, ну это было мощно, — прошептала она. — Я думала, твоя мама нас сейчас с порога развернёт.

— Я тоже, — честно сказала Лера.

— Слабо верили в меня, — ответил я.

— Мы верили, — сказала Настя. — Но ты же сам по себе криповый.

— Это комплимент?

— Это констатация.

Во дворе мы остановились у калитки. Все трое на секунду замолчали, как люди после успешно пережитого экзамена.

— Значит, едем, — сказала Лера.

— Значит, едем, — подтвердил я.

— И что дальше? — спросила Настя.

— Дальше Ростов, — сказал я. — Общага, документы, магазин, экскурсия для родителей. А между этим — открываем фирму.

Она посмотрела на меня и фыркнула.

— Нормальный у тебя диапазон планов. От детского центра до ООО за один день.

— Это называется гибкость мышления.

— Это называется пипец.

Лера улыбнулась уже свободнее.

— И всё-таки, — сказала она, — ты очень странный.

— Знаю.

— Нет, не “знаю”. Очень.

— На это и был расчёт, — ответил я.

Настя на секунду зависла, потом ткнула в меня пальцем.

— Всё. Вот за такие фразы тебя и хочется придушить.

— Давай без БДСМ на ровном месте.

Она закатила глаза.

Попрощались быстро. Девчонки пошли в свою сторону, я остался во дворе ещё на пару секунд и посмотрел им вслед. Внутри было хорошее, плотное ощущение. Не восторг, а именно удовлетворение. Следующий контур собран. Лера скоро будет в Ростове. Я еду с ней. А значит, начинается совсем другой этап.

Когда вернулся в дом, мать уже мыла чашки. Не оборачиваясь, сказала:

— Только чтобы без сюрпризов.

— Конечно, — ответил я.

Отец из комнаты буркнул:

— Это он умеет обещать.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

Потому что сюрпризы, конечно, будут. Просто не для них.

Глава 28

Как только родители окончательно согласились, мать сразу вошла в тот особый режим, в который женщины входят перед любой поездкой ребёнка. Неважно, едешь ты на день, на два, в соседний посёлок или, по её ощущениям, на край света. В её голове всё равно включается тревожный штаб, и дальше человек начинает носиться по дому с таким выражением, будто без его участия поезд немедленно сойдёт с рельсов, город закроют, а ребёнок умрёт от голода прямо между вокзалом и остановкой.

С самого утра вокруг меня начался кипишь.

— Это возьми.

— Нет, это тоже.

— А футболку запасную?

— А вдруг дождь?

— А вдруг наоборот жарко?

— А вода?

— А салфетки?

— А лекарства?

— А ты телефон зарядил?

— А зарядку взял?

Я сначала ещё пытался отмахиваться, потом понял, что бесполезно. Если мать уже разогналась, проще не мешать, а только следить, чтобы она не превратила мой рюкзак в эвакуационный чемодан семьи среднего достатка.

Апофеозом стали пирожки.

Она реально с утра их нажарила. Сложила в контейнер, обмотала пакетиком и уже торжественно направилась ко мне с видом человека, который только что спас меня от смерти на голодном ростовском направлении.

— Вот, возьмёшь.

— Не надо, — сказал я прижимая к себе рюкзак.

Она остановилась.

— В смысле не надо?

— Мне нужен пустой портфель.

— Зачем тебе пустой портфель?

— Затем.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ из доступных.

Она нахмурилась и прижала контейнер к себе, как будто я не от пирожков отказался, а лично её оскорбил.

— А есть ты там что будешь?

Вот это был сильный вопрос. В материнской системе координат человек, у которого нет с собой еды, автоматически считается почти погибшим.

— Что-нибудь куплю, — сказал я.

— Что значит “что-нибудь”? Что попало? На вокзале? В Ростове? Нет уж. Возьми.

Я посмотрел на контейнер, потом на неё.

— Мам, мне правда нужен пустой рюкзак.

— Зачем?

— Для техники.

— Какой ещё техники?

— Компьютерной.

— Ты за ней едешь или по городу гулять?

— И то, и другое.

Она уже собиралась продолжить, когда в комнату заглянул отец. Вид у него был спокойнее. Он не бегал, не суетился, не пытался меня завернуть в три слоя заботы. Но именно поэтому, когда он заходил с вопросом, это обычно было по делу.

— Ну что, — спросил он. — Всё идёт?

— Очень, — ответил я.

Он посмотрел на мать с контейнером в руках, потом на мой полупустой рюкзак и усмехнулся.

— Ясно.

Потом перевёл взгляд на меня:

— Денег сколько с собой взял?

Я ответил честно:

— Сорок тысяч.

Пауза после этого вышла очень качественная.

Мать даже перестала держать контейнер как оружие и просто уставилась на меня. Отец тоже поднял брови, что с ним случалось нечасто.

— Сколько? — переспросил он.

— Сорок тысяч.

— Откуда у тебя сорок тысяч? — спросила мать уже совсем другим голосом.

Я заранее знал, что этот разговор рано или поздно придёт. Но до этого он был размазан по мелочам, а сейчас сумма наконец прозвучала целиком. Это меня даже устраивало. Иногда легче один раз назвать цифру, чем всю жизнь изображать, будто у тебя в кармане ветер.

— За полгода собрал, — сказал я.

— На чём собрал? — спросил отец.

— На компьютере. Я же работаю понемногу.

— Понемногу? — мать аж переспросила это слово. — Понемногу — это сорок тысяч?

— За полгода, — напомнил я. — Не за два дня.

Отец смотрел молча. И по нему было видно, что он сейчас не то чтобы не верит. Наоборот. Уже слишком много было вещей, после которых не верить мне было труднее, чем поверить. Но сама цифра всё равно впечатлила.

— И на что ты их? — спросил он.

— Хочу хороший компьютер купить.

Это была не вся правда, но достаточно правдивая её часть. Хороший компьютер мне действительно был нужен. Просто не только он.

Мать села на край кровати так, будто цифра “сорок тысяч” слегка подкосила ей ноги.

— Господи, — сказала она. — У нас ребёнок деньги как взрослый собирает.

— Не как взрослый, — сказал я. — Как нормальный человек.

Отец фыркнул.

— Слышала?

— Очень смешно.

— Я и не шучу.

Он ещё раз посмотрел на меня, потом кивнул:

— Ладно. Смотри только, чтобы тебя там никто не развёл.

— Не разведут.

— Ну да, — сказал он. — Это, скорее, ты кого хочешь разведёшь.

Мать бросила на него взгляд, но спорить не стала. Кажется, сама всё ещё переваривала сумму.

В этот момент с улицы донёсся стук в калитку.

— Это они, наверное, — сказала мать и сразу ожила обратно. — Всё, пошли.

Мы вышли во двор. За калиткой уже стояли Лера с Настей. Обе с сумками, собранные, немного напряжённые, но внешне вполне спокойные. Как и должно быть у людей, которые едут в Ростов по своим делам и заодно везут с собой десятилетнего мальчишку, про которого уже давно понятно, что он не вмещается в обычные определения.

— Здравствуйте, — сказала Лера.

— Доброе утро, — добавила Настя.

Родители вышли за мной так, будто действительно провожали не в город на день, а как минимум на фронт. Особенно мать. Сразу начала ещё раз повторять очевидное: звони, не теряйся, слушайся, не отставай, в окно не высовывайся, ешь нормально, воду покупай, телефон заряжен, номер помнишь, деньги не светить, с незнакомыми не ходить.

— Мам, мне не пять, — сказал я.

— Для меня — пять, — отрезала она.

Отец молчал дольше, а потом вдруг сказал:

— А чего вы сами поедете? Давайте я подвезу.

Мы все трое — я, Лера и Настя — одновременно посмотрели на него.

Похоже, он и сам это решил только сейчас.

— Куда? — спросил я.

— До Семикаракорска, — сказал он. — Всё равно вам туда. На паром, потом к вокзалу. Чего вы будете сами телепаться?

Это было даже лучше, чем я рассчитывал. Намерение проконтролировать маршрут до самого поезда, конечно, читалось сразу. Но в такой ситуации это не минус, а подарок. Чем спокойнее они нас отпустят в начале, тем меньше потом вопросов.

— Нормально, — сказал я.

— Ну тогда быстро, — буркнул он. — Чего стоим?

Мы моментально загрузились в машину. В итоге спереди сидел отец один, а мы втроём разместились сзади, как получилось. Ну как? Зажали они меня с двух сторон. Тесновато, конечно. Но зато без лишней суеты.

Пока выезжали со двора, мать ещё раз махала, как будто отправляла экспедицию на северный полюс. Я видел её лицо в окне и едва удержался, чтобы не усмехнуться. Любая поездка ребёнка у матерей всегда одинаковая по эмоциональному масштабу, даже если фактически это просто день в городе.

Дорога до Семикаракорска прошла бодро. То ли потому, что ехали уже с понятной целью, то ли потому, что отец сам был чуть напряжён и потому гнал всё собраннее обычного. На пароме было душно, пахло водой, железом и машинным теплом. Мы сидели в машине, ждали переправы, и я вдруг поймал себя на том, что даже это мне нравится. Вся эта старая, немножко неудобная логистика. Дорога, паром, пересадка, бумажные билеты, никакой цифровой гладкости. Всё руками, ногами, по факту.

Отец довёз нас до вокзала без приключений. Вышли, выгрузили сумки. Он ещё некоторое время постоял с нами, как будто проверяя, всё ли действительно под контролем. Людей было немного, утро только набирало ход. Где-то объявляли рейсы, кто-то тащил сумки, кто-то нервно искал платформу. Обычный вокзальный мир.

— Ну что, — сказал отец. — Дальше сами.

— Ага, — сказал я.

Он посмотрел на меня уже серьёзнее.

— Как из Ростова будете выезжать — звонишь сразу.

— Хорошо.

— Не когда уже в поезде, а заранее.

— Понял.

— Я тут же выеду и встречу.

— Ладно.

Он ещё раз кивнул, потом посмотрел на девушек.

— За него отвечаете.

Настя хотела, кажется, что-то шуткануть, но Лера её опередила:

— Да.

Это прозвучало спокойно и уверенно. И отцу этого хватило.

Он пожал нам всем руки по-своему, без лишней сентиментальности, мне задержал ладонь чуть дольше и сказал:

— Давай. Смотри там.

— Угу.

Потом развернулся и пошёл к машине. Постоял ещё секунду у двери, как будто хотел что-то добавить, но не стал. Сел, завёлся и уехал.

Мы втроём остались на вокзале.

— У тебя отец нормальный, — сказала Настя, глядя ему вслед.

— Я знаю, — ответил я.

— Нет, серьёзно, — сказала она. — Прям нормальный.

— Я же сказал.

Лера только чуть улыбнулась.

Когда пришло время, мы сели на поезд и поехали.

И вот тут меня накрыло странным ощущением. Как же давно я не был в этих сараях на колёсах. Именно так я и воспринимал старые поезда. Не романтика дороги, не “тук-тук, в окно поля”, а честные вагоны, в которых всё немного устало, немного живёт по инерции и немного напоминает о временах, когда люди ещё соглашались ехать долго только потому, что других вариантов не было.

Внутри было именно так, как я помнил. Жёсткие сиденья. Характерный запах железа, пыли, нагретого пластика и дороги. Люди, которые уже расположились как дома, хотя сидеть им тут всего пару часов. Кто-то достал воду, кто-то газету, кто-то уже жевал что-то из пакета. И звук. Не конкретный, а общий. Стальной, ритмичный, с лёгкой дрожью вагона.

Я сел у окна и какое-то время просто смотрел вперёд.

— Чего завис? — спросила Настя.

— Ничего. Смотрю.

— На что?

— На поезд.

— Очень содержательно.

— А тебе всё веселиться надо?

— Да, — честно ответила она. — Кто-то же должен.

Лера сидела спокойнее, ближе к проходу. Сумку поставила себе в ноги, телефон убрала, посмотрела на меня и спросила:

— Ты раньше часто ездил?

Я на секунду задумался, как ответить правильно.

— Не так часто, как хотелось бы, — сказал я.

Это тоже было правдой. Просто не всей.

Поезд тронулся мягко, потом набрал ход. За окном поползли привычные картинки: платформа, провода, служебные постройки, потом уже обычный простор. Настя почти сразу начала что-то рассказывать — то ли про Ростов, то ли про людей в общаге, которых она уже успела наслушаться от старших знакомых. Лера иногда вставляла короткие комментарии. Я слушал вполуха.

Внутри у меня шёл уже другой процесс.

Ростов.

Не как город сам по себе. А как следующий уровень. До этого всё было в рамках посёлка, дороги, школы, дворы, моря, пары поездок и моих домашних схем. А теперь мы ехали в город, через который можно было уже реально заходить в структуру. Юрлицо, адрес, бумаги, банк, люди, студенты, исполнители, рынок.

Первый настоящий шаг.

И это ощущалось даже сильнее, чем биткоины в своё время.

— Ты сейчас опять думаешь страшные вещи? — спросила Настя, поймав мой взгляд.

— Почему страшные?

— Потому что у тебя лицо такое.

— Какое?

— Как будто ты сейчас либо фирму откроешь, либо кого-нибудь купишь.

Лера тихо усмехнулась.

— Второе, надеюсь, не сегодня.

— Всё зависит от цены, — сказал я.

Настя посмотрела на меня и покачала головой.

— Господи. Вот за это тебя и любят психически нестабильные женщины.

— Это ты сейчас про кого? — спросил я.

— Про Леру, — сказала она, даже не моргнув.

Лера не повелась.

— Помолчи.

Но щёки у неё всё равно чуть порозовели. И мне это, если честно, заметно подняло настроение.

Глава 29

В поезде было даже немного весело.

Не потому что я внезапно проникся железнодорожной романтикой, полюбил стук колёс, запах старого вагона и людей, которые через полчаса пути уже ведут себя так, будто живут здесь поколениями. Просто Настя умела держать воздух. Где надо — вкинет шутку. Где надо — зацепит разговор. Где надо — сама засмеётся так, что остальные тоже начинают улыбаться, даже если до этого сидели с лицами людей, которых силой вывезли в неизвестность.

Лера на её фоне выглядела как обычно. Спокойнее. Собраннее. Она не была мрачной или закрытой — просто не разбрасывалась собой. Настя расплёскивалась во все стороны. Лера держала форму.

Я сидел у окна, смотрел, как за стеклом тянутся поля, полустанки, деревни, какие-то забытые постройки, и ловил себя на странном ощущении. С одной стороны, ехал я не просто так. Ростов был нужен. Очень нужен. Через него шла уже не детская возня, а следующий уровень: фирма, документы, город, новые связи, новая среда. С другой стороны, по факту всё выглядело до смешного просто — десятилетний пацан в поезде с двумя девчонками постарше, которые едут заселяться в общагу и параллельно пытаются не сойти с ума от жары, людей и собственных мыслей.

Настя, естественно, быстро нашла, во что вцепиться.

— Ты чего опять такой? — спросила она, когда я в очередной раз завис на окне. — Лицо попроще сделай. А то люди подумают, что мы везём в Ростов маленького прокурора.

— Лучше маленького прокурора, чем большую журналистку, которая рот не закрывает.

— О-о, — протянула она. — Пошла ревность. Лера, ты слышала? Он уже боится силы печатного слова.

— Он боится только того, что не сможет всеми командовать, — спокойно сказала Лера, даже не поднимая головы.

— Зато пока получается, — ответил я.

— Пока, — сказала она.

Вот это её «пока» мне никогда не нравилось. В нём всегда было что-то чуть глубже обычного слова, будто она видела не только фразу, но и всё, что за ней стоит. И одновременно именно это меня в ней и цепляло.

Когда в поезде Настя сказала, что пошла на журналистику, я действительно отметил это про себя как плюс. Очень даже. Журналистика — это не просто “писать тексты”. Это лезть к людям, слушать, спрашивать, вытаскивать, собирать, знать, где что происходит, и уметь это оформлять. Если учиться будет не через одно место, а по-нормальному, толк из неё выйдет.

Я тогда только кивнул и сказал:

— Полезно.

— Что полезно? — спросила она.

— Что ты туда пошла.

— Это ты сейчас меня похвалил?

— Частично.

— Господи, — сказала она и закатила глаза. — Какое счастье. Я получила частичное одобрение великого Дмитрия.

Лера тихо усмехнулась.

— Береги этот момент, — сказал я. — Он редкий.

Ехали долго. Как и всё в поездах, ехалось не по времени, а по внутреннему ощущению. То вроде только сели, и Настя ещё бодро шутит про проводницу, чай в гранёных стаканах и то, что в вагоне уже пахнет “дорогой”. То вдруг понимаешь, что сидишь тут уже бесконечность, ноги устали, спина тоже, вода в бутылке стала тёплой, а за окном снова какая-то станция и снова кто-то идёт по платформе с тем видом, будто именно он здесь хозяин.

Но в целом было даже не противно. Пару раз разговоры уходили в сторону Ростова. Как там, что там, кто был, кто не был, большая ли там общага, как быстро можно потеряться, какой район нормальный, какой — нет, далеко ли от универа, сколько там людей и действительно ли в большом городе все ходят мимо друг друга, как через пустоту.

Я больше слушал.

Лера говорила по делу. Настя — как всегда, через эмоцию, картинку, перескакивая с одного на другое. Я только вставлял иногда короткие реплики и прикидывал, что из их будущей жизни мне может быть полезно. С кем они будут жить, кого встретят, как устроен факультет, как быстро можно влезть в студенческую среду, кого лучше тянуть ближе, а кого держать на расстоянии.

В Ростов приехали уже с нормальной поездной усталостью. Не той, когда умираешь, а той, когда вроде ничего и не делал весь день, но чувствуешь себя помятым, как пакет с вещами после переезда.

Вокзал встретил честно. Люди, сумки, шум, объявления, пыль, духота, таксисты, запах бетона, еды, железа и города. Всё как положено. Настя почти сразу оживилась. Лера, наоборот, подобралась сильнее. У неё это вообще был стандартный режим в новой среде — сначала собраться, оценить, только потом расслабляться.

— Ну всё, — сказала Настя. — Приехали в цивилизацию.

— Не спеши, — ответил я. — Вокзалы редко цивилизация.

— Да ты вообще всем недоволен.

— Я избирательный.

Потом была остановка. Потом маршрутка. Потом ещё кусок города.

Маршрутка, как и любая нормальная маршрутка, была тесной, шумной, немного душной и ехала так, будто водитель искренне верил, что его главная задача — успеть доехать быстрее собственной судьбы. Я сидел у окна, насколько это слово вообще применимо к той щели, откуда было видно улицу, и смотрел на Ростов.

Он ощущался совсем не так, как посёлок. Это даже не про размер. Размер — ерунда. Дело было в плотности. В городе всё идёт одновременно. Люди, машины, дома, вывески, переходы, троллейбусы, маршрутки, дворы, светофоры, какие-то офисы, какие-то рынки, какие-то улицы, которые сами по себе как реки. Сразу видно: здесь уже можно строить не просто бытовые схемы. Здесь можно разворачивать структуру.

Именно поэтому я всю дорогу сидел почти молча. Не потому что устал. Просто мозг работал плотнее.

— Ты опять с таким лицом, — сказала Настя. — Что на этот раз? Планируешь купить Ростов?

— Пока нет.

— А потом?

— Потом посмотрим.

— Боже, — сказала она. — Какой же ты иногда криповый.

— Иногда? — спросила Лера.

— Не мешай мне быть мягкой, — отрезала Настя.

До общаги доехали быстро.

Снаружи всё выглядело вполне ожидаемо. Не ад, не дворец. Просто общежитие. Большое, много людей, вход, кто-то курит у крыльца, кто-то таскает сумки, кто-то уже ругается по телефону, кто-то смотрит в бумажки так, будто там шифр от ракеты, а не список документов.

Внутри было ещё интереснее.

Коридор у заведующей общежитием уже был забит. Девчонки, парни, родители, сумки, пакеты, папки, нервы, пот, ожидание, разговоры в полголоса и поверх этого всего ощущение, что быстро тут никого не заселят.

— Отлично, — сказала Настя. — Сразу чувствуется забота системы.

— Это не система, — сказал я. — Это её запах.

Очередь была минимум на час. Может, больше. Тут уже не угадаешь. Всё зависит от того, как быстро комендантша двигает бумагу и насколько каждый новый заселяющийся умеет доставать не ту справку именно в нужный момент.

Мы встали, как положено, в хвост. Лера сразу начала проверять документы ещё раз. Настя оглядывалась по сторонам и уже успела, кажется, мысленно оценить половину присутствующих. Я же, как любой нормальный пацан в новой среде, первым делом начал смотреть на девушек.

Не демонстративно, конечно. Но и не как монах.

И почти сразу заметил двоих.

Одна — блондинка. Красивая, вопросов нет. Но не моя история. Вторая — чёрные волосы, узкие чёрные джинсы, тёмная майка, лёгкий макияж, живое лицо, нормальная уверенность в себе, без дешёвого “я тут главная звезда”. Вот эта уже была интереснее. В ней было что-то бодрое. Не громкое, а именно бодрое. Сразу чувствовалось: если с такой начать разговор, скучно не будет.

Они подошли к нам сами, когда заметили на себе мой взгляд.

Настя с Лерой, как и положено нормальным людям, быстро включились в знакомство. Кто откуда, кто на какой факультет, кто уже бывал в Ростове, кто нет, что за общага, какая комендантша, есть ли шанс получить приличную комнату, где брать постельное, куда бегать за кипятком, вот это всё.

Я стоял сбоку, слушал и делал вид, что вообще здесь случайно.

Чёрненькая заметила меня первой.

Наклонилась немного и спросила:

— А это кто у вас?

Спросила без сюсюканья. Вот за это я её сразу мысленно отметил в плюс.

— Это Дмитрий, — сказала Настя. — Наш маленький, но очень вредный спутник.

— Не маленький, а компактный, — поправил я не отрывая взгляд от двух полушарий под майкой.

Она захохотала сразу.

Не обиделась, не попыталась меня поставить на место, а именно рассмеялась — легко, без ломания.

— О, уже нравится, — сказала она.

— Это потому что ты ещё мало его знаешь, — сказала Лера.

— Или уже достаточно, — ответил я.

Она протянула руку:

— Лиля.

Я пожал её вполне серьёзно.

— Дмитрий.

— Прямо Дмитрий? — переспросила она. — Солидно.

— Я стараюсь.

Блондинка тоже представилась, но, если честно, её имя у меня почти сразу ушло в туман. Не потому что она была пустая. Просто фокус внимания уже сместился и обратно не хотел.

Очередь за это время двигалась так медленно, что даже оптимист бы понял: стоять всем вместе под дверью нет никакого смысла.

Лиля огляделась, оценила обстановку и сказала:

— Да ну это всё. Пошли лучше присядем. Очередь не убежит.

Подошла к парню, который стоял перед нами, быстро договорилась, чтобы за нами придержали место, и уже через минуту мы двигались к лавочкам у входа.

Свободна была только одна.

И, конечно, мне места не досталось.

Девчонки уселись быстро, как они всегда и делают в таких ситуациях: каждая заняла свой кусок, кто где успел. Лиля с краю, рядом блондинка, потом Настя, потом Лера. Я подошёл последним, посмотрел на всю композицию с выражением глубочайшего морального осуждения и понял, что стоять рядом мне лень.

Поэтому шагнул к Лиле и просто уселся ей на колени под общий хохот.

Ну а что? Мелкий. Пока можно многое.

Она от неожиданности выдохнула, потом тут же засмеялась и автоматически придержала меня за плечо, чтобы я не завалился набок. Я подался назад и упёрся головой ей в грудь. Она захихикал и приобняла меня. Кайф. Я устроился, будто это было единственно разумное решение из всех возможных, и сказал:

— Всё. Теперь нормально.

Настя согнулась первой.

— Господи, — выдавила она. — Я знала! Я знала, что ты что-нибудь такое устроишь!

— А что? — сказал я. — Вы места заняли. Я адаптировался.

— Наглый, — сказала Лиля, но уже смеялась.

— Не наглый. Практичный.

— Всё, — сказала Настя. — Они нашли друг друга.

Лиля посмотрела на меня сверху вниз уже с интересом.

— Ты всегда такой?

— Да.

— Врёт, — сказала Лера. — Иногда хуже.

Это понравилось всем ещё больше.

Так и сидели.

Очередь ползла, разговор шёл, вокруг проходили люди, кто-то косился на нашу лавочку, кто-то улыбался, кто-то был слишком занят своими бумажками, чтобы вообще замечать чужую жизнь. Обычная общажная среда. Здесь очень быстро привыкаешь, что рядом творится что угодно.

Болтали сначала о ерунде. Кто куда поступил. Кто откуда. Кто как добирался. Кто первый раз в Ростове, а кто уже мотался. Кто чего больше всего боится в общаге — соседок, тараканов, кухни, комендантши или самой жизни.

Потом стало интереснее.

Выяснилось, что Лиля идёт на филологию. Вот это меня удивило. Снаружи она была совсем не “девочка с филфака”. Скорее выглядела как человек, который может сначала влезть в историю, потом красиво из неё выйти и ещё оставить у всех ощущение, что так и было задумано.

— Чего? — спросил я. — Филология?

Она посмотрела вниз.

— А что не так?

— Просто ожидал что-то менее литературное.

— Например?

— Не знаю. Что-нибудь, где можно смотреть на людей вот так и не читать при этом Достоевского.

— Я на людей так смотрю отдельно, — сказала она.

— Это многое объясняет.

Настя расхохоталась, блондинка тоже. Лиля только улыбнулась шире.

— А ты что, всех так быстро раскладываешь? — спросила она.

— По возможности.

— И часто ошибаешься?

Хороший вопрос. Мне даже понравился.

— Достаточно редко, чтобы не нервничать.

— Самоуверенно.

— Зато честно.

Вот на этом месте она перестала смеяться в полный рот и посмотрела уже внимательнее. Не как на забавного мелкого, а как на что-то, что в её картину сразу не влезает. Это тоже было приятно. Мне вообще нравилось, когда человек не просто смеётся, а начинает думать.

Настя тем временем быстро спелась с блондинкой. Они уже обсуждали общагу, парней, факультеты, какие-то слухи про комнаты и вечную женскую тему — кто как выглядит после дороги и не умер ли макияж.

Лера, как обычно, говорила меньше всех, но именно поэтому я всё время чувствовал её внимание сильнее. Она смотрела на меня иногда так, будто прекрасно понимает: я сейчас не только дурачусь, а ещё и собираю людей в голове по кускам.

И она была права.

Лиля — живая, не тупая, с хорошей реакцией, любит движение. Настя — шум, энергия, социальная хватка. Лера — центр тяжести. Блондинка — пока фон. Я — мелкий фактор хаоса, которому почему-то все разрешают чуть больше, чем должны.

Очень неплохо для первых сорока минут новой среды.

— Тебе там удобно вообще? — спросила Настя с той самой невинностью, от которой сразу хотелось ей чем-нибудь мягко запустить.

— Очень, — ответил я.

— Может, тебе ещё плед дать?

— И чай.

— Совсем обнаглел.

— Это стабильное состояние.

Лиля на это только фыркнула и чуть удобнее перехватила меня рукой, чтобы я не сползал. Без всякой лишней нежности, просто по-человечески. И вот это тоже было хорошо. Без зажимов, без показушного “ой, уберите ребёнка”, без странных реакций. Нормально.

Очередь наконец начала двигаться заметнее. Парень, который держал нам место, обернулся и махнул рукой.

— Ваши уже!

— Ну вот, — сказал я. — Конец хорошей жизни.

Спрыгнул, отряхнул шорты, поправил футболку и встал рядом.

— Спасибо за гостеприимство.

— Обращайся, — сказала Лиля всё с той же улыбкой.

Глава 30

Комнату им дали, в целом, терпимую.

Не мечта и не кошмар. Просто нормальную общажную комнату, где можно жить, если не строить из себя принцессу из большого города. Две кровати, два стола, шкаф, пара тумбочек, окно, которое открывалось с тем звуком, будто его последний раз двигали ещё при другом ректоре. Полы старые, но не убитые. Стены с тем самым общежитским оттенком, который вроде светлый, а вроде уже давно устал. На подоконнике — пыль. В углу — следы прежней жизни в виде пары еле заметных пятен и чьей-то забытой кнопки.

Я зашёл, оглядел всё это за несколько секунд и сразу понял главное: жить можно.

Не роскошь, но и не дыра. Для старта более чем.

Настя первой бросила сумку на кровать у стены и сказала:

— Ну... бывало хуже.

— Ты в каких вообще местах бывала? — спросил я.

— В разных. И почти везде бесплатно.

— Тогда у тебя богатая биография.

Лера уже открывала шкаф и проверяла, не перекошены ли дверцы.

— Нормально, — сказала она. — Главное, что не клоповник.

— Это ты пока слишком рано говоришь, — заметил я.

Она посмотрела на меня.

— Вот умеешь ты поддержать.

— Я объективный.

Настя уже успела сесть на кровать, потом встать, потом открыть окно, потом заглянуть в тумбочку, словно надеялась, что в комплекте с общагой дадут бонусом новую жизнь и шоколадку.

— Ну и что дальше? — спросила она.

Я как раз стоял у окна, посмотрел на часы на телефоне и тихо выругался про себя.

— Дальше мы едем к юристу.

Обе повернулись ко мне.

— В смысле? — спросила Настя.

— В прямом. Компанию регистрировать.

Наступила короткая, очень приятная пауза. Та самая, в которой люди на секунду зависают и пытаются понять, это шутка, очередной заскок или уже факт, который надо просто принять.

— Подожди, — сказала Лера. — Прямо сейчас?

— Да.

— Мы вообще-то только зашли.

— И уже слишком долго тут провозились, — ответил я, ещё раз глянув на экран. — У нас через полчаса время.

— Какое ещё время? — спросила Настя. — В каком смысле назначено?

Я посмотрел на неё.

— В самом обычном. Я уже нашёл в интернете юриста, созвонился и договорился о встрече.

Вот тут даже она на секунду перестала быть Настей. Просто молча смотрела на меня, будто заново сопоставляла возраст, голос и факты.

— Ты... когда успел? — спросила она наконец.

— Нашел неделю назад. Договорился вчера.

— Господи.

— Не нужно лишней религиозности. Лучше собирайтесь.

Лера уже не спорила. Видно было, что она просто переключилась в рабочий режим. Это мне в ней и нравилось. Если ситуация уже есть, она не тратит слишком много времени на пустое “как же так получилось”, а начинает двигаться внутри неё.

— Что от нас надо? — спросила она.

— Пока только выйти, сесть в такси, доехать и не тормозить там, где я скажу не тормозить.

— Очень конкретно.

— За это меня и ценят.

Настя фыркнула.

— Кто?

— Я.

— Прекрасный коллектив.

Я уже достал свой блокнот, перелистнул несколько страниц, нашёл нужный номер и набрал с телефона такси. Говорил коротко и по делу. Адрес общаги. Трое человек. Через сколько будет. Какая машина. Всё.

Пока я убирал телефон, девушки ещё раз переглянулись. В этот момент они обе выглядели очень правильно: чуть уставшие после дороги, немного растрёпанные, уже не школьницы с последнего звонка, но ещё и не до конца взрослые. И обе сейчас ехали не просто “по делам”, а в ситуацию, где их будет вести десятилетний пацан с блокнотом и уже назначенной встречей у юриста.

— Такси будет через семь минут, — сказал я.

— Конечно будет, — пробормотала Настя. — Почему бы и нет.

— Рад, что ты начинаешь доверять реальности.

На улицу мы вышли быстро. Даже слишком быстро для только что заселившихся. Но именно это мне и было нужно. Не дать им расслабиться, разобрать вещи, сесть, начать думать “может, попозже”. Если уж входить в Ростов по-настоящему — то сразу.

Когда вышли за ворота общаги, такси уже стояло.

— Ну конечно, — сказала Настя. — А то я уже начала сомневаться, не откроется ли ещё где-нибудь портал в налоговую.

Я открыл заднюю дверь и посмотрел на неё.

— Садись.

— Уже сажусь, шеф.

Доехали почти впритык по времени.

Место оказалось ровно таким, каким я и ожидал. Небольшое здание, с виду скорее жилое, чем офисное. Первый этаж ещё как-то намекал на “тут могут быть какие-то конторы”, выше — обычные окна, подъезд, слегка уставший двор. Без пафоса. Именно это и было хорошо. Люди, которые реально решают вопросы, а не только раздувают щёки, часто сидят как раз в таких местах.

Я ещё раз набрал номер.

— Мы на месте, — сказал я. — Да. Хорошо.

Через минуту дверь открылась, и к нам вышел мужик лет тридцати с небольшим. Быстрый, сухой, чуть суетливый, но не в плохом смысле. Скорее из тех, кто всё время немного спешит не потому, что не собран, а потому, что привык делать сразу несколько дел.

— Дмитрий? — спросил он, глядя почему-то сначала не на меня, а на Леру, потом уже на всю нашу компанию.

— Да, — сказал я.

Он моргнул, но быстро взял себя в руки.

— Ага. Понял. Проходите.

Настя тихо фыркнула себе под нос. Я услышал, но виду не подал.

Поднялись на второй этаж. Там и правда была переделанная под офис квартира. Из тех, где в одной комнате уже столы и папки, в другой ещё угадывается бывшая спальня, а в коридоре всё это держится на честном слове, принтере и привычке хозяина объяснять клиентам, что так даже удобнее.

Внутри было чисто. Без роскоши, но по-деловому. Стол, стулья, шкаф с папками, принтер, компьютер, кулер, календарь на стене и та самая офисная тишина, которая отличается от домашней. Не покой, а ожидание, что сейчас кто-то достанет бумаги и начнёт говорить важным голосом о вещах, которые стоят денег.

Так и вышло.

— Садитесь, — сказал юрист. — Давайте быстро пройдёмся ещё раз, чтобы без ошибок.

Мы сели. Я рядом с Лерой, Настя с другой стороны.

Юрист открыл папку, достал бумаги и заговорил уже привычным рабочим тоном:

— Значит, регистрируем общество с ограниченной ответственностью. Учредитель и директор — Лера, правильно?

— Да, — сказала Лера уже почти без колебаний.

— Вид деятельности основной — услуги в сфере информационных технологий, разработка, поддержка, консультации, вот это всё. Дополнительные виды я тоже добавил, как вы просили, чтобы потом не бегать и не расширять без необходимости.

Я кивнул.

— Хорошо.

Он перевёл взгляд на меня — и тут же снова на Леру, потому что до конца, похоже, сам не понимал, кто у нас тут реально всё решает.

— Уставной капитал для ООО — десять тысяч рублей, — продолжил он. — Это минимальный обязательный порог. Вносится формально на компанию, всё как положено. С этим у вас вопрос решён?

— Да, — ответил я раньше всех.

Он на секунду замялся, но спорить не стал.

— Хорошо. Тогда дальше. Название, юридический адрес, директор, виды деятельности, порядок управления — всё это я подготовил в проекте. Сейчас пройдёмся по ключевым местам, потом подписи.

Настя сидела молча, но по лицу у неё было видно, что она одновременно и ошарашена, и довольна тем, что вообще тут присутствует. Для неё всё это явно ощущалось как какой-то полулегальный взрослый сериал, в который её зачем-то взяли без кастинга.

Юрист тем временем листал бумаги и пояснял: что такое устав; где кто подписывает; где будет указан директор; как открывается расчётный счёт; как подаются документы; что налоги платить придётся; что отчётность — не шутка; что если “ничего не ведётся”, это ещё не значит, что можно ничего не сдавать.

Я слушал внимательно, хотя почти всё это и так уже знал. Не в терминах его объяснения, а по сути. Но мне важно было, чтобы то же самое услышали они обе. Особенно Лера.

— То есть официально я директор, — сказала она, когда он дошёл до этой части.

— Да, — ответил он. — Генеральный директор общества. Подпись, представление интересов, работа с банком и органами по необходимости.

Она чуть кивнула. Не испугалась, но явно почувствовала вес фразы.

— А я? — спросила Настя.

Юрист посмотрел в бумаги.

— По внутренним документам — руководитель отдела. Формально это уже внутри компании, не по госреестру. Но в пакете документов и соглашениях можно зафиксировать. Вы этого хотели?

— Да, — сказал я.

— Тогда я всё подготовил.

Он выложил ещё несколько листов.

Лера подписывала первой. Спокойно, но сосредоточенно. Видно было, что для неё это уже не игра и не “помогаю Диме с его очередной странной схемой”. Это был момент, когда она реально входила в большую взрослую бумагу. Настя сначала крутила ручку в пальцах, потом тоже подписала всё, что ей показали. Я молча следил, чтобы никто не пропустил строки и не поставил подпись не там.

Когда основная часть была готова, я спросил:

— Второй пакет подготовили?

Юрист сразу посмотрел на меня уже с другим выражением. Вот теперь он окончательно понял, что разговор вести надо всё-таки со мной, а не только с формальными фигурами.

— Да, — сказал он и достал из папки ещё несколько листов. — Как договаривались.

Лера с Настей переглянулись.

Юрист положил бумаги на стол отдельно.

— Это дополнительные документы. Заверенные. На случай переоформления корпоративного контроля и смены ключевой фигуры, если потребуется. Сейчас подписи без даты. Потом, при необходимости, ставится дата, подаётся комплект и проводится нужная процедура.

Настя посмотрела на меня.

— Подожди. Это что сейчас такое?

— Подстраховка, — сказал я.

Юрист, уже понимая, что здесь лучше говорить прямо, но без лишней глубины, пояснил:

— Если возникнет необходимость оперативно переоформить компанию на другое лицо, этот пакет сильно упрощает процесс. Не нужно всё собирать заново. Часть решений уже подписана, остаётся только правильно запустить.

Лера взяла листы и начала читать.

Читала долго. Не потому что не доверяла. Просто у неё была хорошая привычка — не подписывать бумагу, не посмотрев хотя бы глазами, что именно там написано. За это я её уважал отдельно.

Потом она подняла взгляд на меня.

И вот там уже было не просто привычное “ты опять что-то придумал”, а вполне взрослое уважение. Без восторга. Без драматизации. Просто понимание, что я думаю не на шаг, а на несколько ходов вперёд и заранее закладываю выход даже из той конструкции, которую сам же сейчас и собираю.

— То есть если понадобится, — сказала она тихо, — ты легко переоформишь всё на отца?

— Да.

— И это всё уже подготовлено?

— Да.

Она ещё раз посмотрела в бумаги, потом на юриста, потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она и поставила подпись.

Настя только выдохнула:

— Вот за такие моменты мне и страшно рядом с тобой сидеть.

— Привыкнешь, — ответил я.

— К сожалению.

Юрист аккуратно собрал второй пакет обратно в папку.

— За это, как я предупреждал, будет доплата, — сказал он.

— Знаю, — ответил я.

И вот тут уже он посмотрел на меня почти с уважением. Потому что одно дело — когда взрослые клиенты на ходу начинают метаться, считать, удивляться, что за бумагу тоже надо платить. И совсем другое — когда десятилетний пацан сидит напротив, заранее всё понимает и просто двигает процесс дальше.

— Тогда на этом основное всё, — сказал он. — Дальше подача, регистрация, банк, печать при желании, рабочие процедуры. Я вам распишу поэтапно.

— Хорошо, — сказал я.

Лера откинулась на спинку стула и впервые за весь разговор позволила себе просто выдохнуть. Настя тоже уже не шутила. Сидела, смотрела на стол и, кажется, до конца осознавала, что за этот день успела многое.

Не каждый август так заканчивается.

Я же смотрел на папку с документами и чувствовал очень простое внутреннее удовлетворение.

Я расплатился с юристом без лишних разговоров. Он уже и так смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у взрослых людей, когда они до конца не понимают, что именно происходит, но уже чувствуют: лучше просто делать свою часть работы и не задавать слишком много вопросов.

Деньги ушли, бумаги легли на стол, потом обратно ко мне.

Я аккуратно собрал все копии, второй пакет, основной комплект, всё разложил по файлам и убрал в рюкзак. Не потому что любил бумажный порядок сам по себе. Просто когда у тебя в руках уже не мелкая схема, а настоящая зарегистрированная структура с запасным выходом, относиться к документам как к мусору нельзя.

Юрист ещё раз коротко прошёлся по следующему этапу — подача, ожидание, банк, счёт, дальше уже работа. Я кивал, Лера тоже слушала, Настя сидела с лицом человека, который уже устал удивляться и перешёл в режим “ладно, посмотрим, что он ещё устроит”.

Потом встали и вышли.

На лестнице было тише. Я шёл первым, рюкзак уже чуть ощутимо тянул плечо. Не столько из-за бумаг, сколько из-за общего веса дня. Мы сюда пришли как три странных человека с идеей. А вышли уже с оформленной конструкцией в руках.

На улице воздух показался другим. Чище, что ли. Хотя, может, это просто после тесного офиса и запаха бумаги так было.

Некоторое время мы шли молча.

Первой не выдержала Настя.

— Нет, — сказала она. — Всё. Объясняйте.

— Что именно? — спросил я.

— Всё именно. Особенно вот эти вторые бумажки.

— Подстраховка, — ответил я.

— Я это уже слышала. Меня интересует другое. Ты это всё реально подготовил заранее? То есть не просто придумал по дороге, а нормально нашёл, созвонился, договорился, ещё и второй комплект сделал?

— Да.

— И дистанционно?

— Да.

— И ты при этом ещё в общаге успел нас заселить, такси вызвать и прийти вовремя?

— Да.

Она остановилась прямо посреди тротуара и уставилась на меня.

— Ты мне вообще всё больше не нравишься как человек.

— Это потому что я организованный.

— Нет. Потому что ты пугающий.

Лера на это только тихо усмехнулась.

Но смотрела она уже совсем не как раньше. Не с удивлением даже, а с тем самым уважением, которое появляется у людей не от красивых слов, а от факта: человек не болтал, а реально всё собрал, ещё и выход из ситуации подготовил заранее.

— Слушай, — сказала она наконец. — Я вот серьёзно. Ты даже это всё заранее предусмотрел?

— Конечно.

— А если бы я отказалась подписывать второй пакет?

Я посмотрел на неё.

— Тогда пришлось бы строить другую схему. Но хуже.

— То есть ты и это продумал?

— Я всегда продумываю отказ.

Настя шумно выдохнула.

— Господи. Ты реально как маленький корпоративный маньяк.

— Маленький — да. Остальное уже детали.

Лера чуть покачала головой, но в глазах у неё уже было то самое выражение, которое мне нравилось сильнее всего. Она не пыталась спорить, не делала вид, что “ну ладно, бывает”. Она именно видела масштаб и принимала его как факт. И это стоило очень много.

— Ладно, — сказала Настя. — Куда дальше, великий архитектор?

Я даже не задумался.

— Дальше — за железом.

— За чем?

— За комплектующими к компьютеру.

— Конечно, — сказала она. — Я даже не удивлена.

Я уже доставал блокнот и телефон.

Такси вызвал быстро. Адрес у меня был записан заранее. Сайт этого мужичка я нашёл случайно — ковырялся в объявлениях, форумах, полезных ссылках и наткнулся на вполне живой местный магазинчик. Не сеть, не пафосная контора, а именно маленькая точка, где сидят люди, которые реально торгуют железом, а не только учат тебя жизни через ценник. Я созвонился с хозяином ещё заранее, поговорил, уточнил по наличию и попросил придержать комплектующие до моего приезда.

Когда машина подъехала, Настя уже даже не комментировала скорость. Просто открыла дверь и села с тем видом, будто сопротивление этой реальности уже не имеет смысла.

Магазин оказался небольшим. Почти незаметным с улицы. Если бы не вывеска и не знание адреса, можно было бы пройти мимо и решить, что это очередная полупустая контора, где торгуют всем подряд — от мышек до переходников. Но внутри было лучше, чем снаружи.

Небольшое помещение, витрины, коробки, системники под столом. Где-то стопка материнок, где-то кабели, где-то мониторы. Всё без блеска, но по делу. Сразу чувствовалось: место живёт не за счёт красивой рекламы, а за счёт того, что сюда приходят те, кто знает зачем.

За прилавком стоял мужик лет под сорок, в очках, с быстрым цепким взглядом. Он посмотрел на меня, потом на Леру с Настей, потом снова на меня и почти сразу понял, кто тут главный клиент.

— Дмитрий? — спросил он.

— Да.

— Всё подготовил, как договаривались.

Он полез под стол и начал доставать коробки.

Вот тут у меня настроение стало совсем хорошим.

Память у старого компьютера я хотел добавить давно. Процессор — тем более. Видеокарта тоже уже напрашивалась, потому что старое железо хоть и тянуло нужный минимум, но дальше я бы всё равно упёрся в потолок. Материнку менять смысла пока не было. Не потому что не хотелось. Просто это уже выходило бы в другой масштаб переделки, а существующая ещё вполне годилась под задачу. Пока и эта походит.

Мужик выкладывал всё на прилавок по очереди: оперативка, процессор, видеокарта.

Не новейшее чудо техники, конечно. Но для нашего бюджета — очень прилично. И главное, с запасом на ближайшее время.

Я быстро просмотрел коробки, сверил маркировку, ещё раз уточнил пару моментов по совместимости и кивнул.

— Нормально.

— Я же говорил, — сказал он. — Под вашу конфигурацию хватит более чем.

Настя тем временем крутила в руках одну из коробок и смотрела на меня так, будто пыталась понять, где именно в десятилетнем пацане прячется этот внутренний сорокалетний завхоз цифровой эпохи.

— Ты реально понимаешь, что покупаешь? — спросила она.

— Да.

— И давно?

— Достаточно.

— Ужас.

Лера, в отличие от неё, не комментировала лишнего. Просто наблюдала. И, как обычно, именно поэтому видела больше.

Я отсчитал деньги.

Двадцать тысяч рублей ушли быстро, и вот это уже даже я почувствовал физически. Не жалко — нет. Но сумма была честная. За такие деньги в этом возрасте нормальные люди покупают не железо в рюкзак, а, не знаю, мечты о телефоне, шмотках и бессмысленном блеске. А я стоял и отдавал их за память, процессор и видеокарту. И мне это нравилось куда больше.

Мужик пробил покупку, пожелал удачи, ещё раз напомнил насчёт аккуратной установки, а я уже скидывал коробки в рюкзак. Вид у них был чуть потрёпанный, не подарочный, но это меня не волновало. Мне нужно было содержимое, а не ощущение праздника.

Когда вышли обратно на улицу, рюкзак стал уже действительно тяжёлым.

— Ну что, — сказал я, перехватывая лямку поудобнее, — теперь можно и пожить.

— У тебя это называется “пожить”? — спросила Настя.

— Да.

— Напомни мне никогда не смотреть, как ты отдыхаешь.

— Уже поздно, — сказала Лера.

Я посмотрел на время.

До обратного поезда оставалось чуть меньше двух часов.

— Пошли в кафе, — сказал я. — Успеем спокойно мороженое съесть.

— Вот это уже звучит как нормальная человеческая идея, — сказала Настя.

Кафешка попалась недалеко. Простая, чистая, без претензий. Сели у окна. Я поставил рюкзак себе под ноги так, будто там лежала не видеокарта, а половина новой жизни, что, в общем, было не так уж далеко от истины.

Заказали мороженое, кофе, что-то ещё по мелочи. И вот только когда всё это принесли, я впервые за день действительно выдохнул.

Ростов был не прогулкой. Не детской поездкой “в город посмотреть”. Это был рабочий заход. И он удался.

Настя первой вернулась к теме, конечно.

— Нет, ну всё-таки, — сказала она, ковыряя ложкой мороженое, — ты сегодня открыл фирму и купил железа на двадцать тысяч. Тебе точно десять?

— Формально — да.

— А неформально?

— Сложный вопрос.

— Вот за это я тебя и ненавижу.

— Неправда, — сказала Лера.

Настя перевела взгляд на неё.

— О-о. Ты уже за него отвечаешь?

— Я просто объективная.

— Ужас. Вас уже двое.

Я пил кофе и молча слушал, а внутри было хорошее, плотное чувство. Не восторг. Не победное “я всех сделал”. Именно удовлетворение. Всё, что я наметил на эту поездку, сработало:

День не просто состоялся. Он сдвинул линию.

Лера смотрела на меня поверх чашки уже тем самым взглядом, который за последние месяцы стал для меня отдельной темой. Там было всё сразу: и удивление, и уважение, и осторожность, и что-то ещё, более личное, о чём мы пока оба предпочитали не говорить слишком прямо.

— Ты доволен? — спросила она.

— Да.

— Очень?

— Да.

— Значит, всё правда получилось так, как ты хотел?

Я чуть улыбнулся.

— Даже лучше. Я думал, юрист будет хуже.

Настя расхохоталась.

— Господи. Нормальные люди после такого дня говорят: “спасибо, что всё прошло”. А он — “юрист оказался терпимый”.

— У каждого свои радости.

— Это уже диагноз, — сказала она.

Посидели мы хорошо. Без суеты. Без лишнего накручивания. Даже Настя на какое-то время перестала быть просто генератором шума и стала просто девушкой, которой интересно сидеть здесь, смотреть на нас и чувствовать, что она тоже внутри чего-то большего, чем обычная поездка.

Потом снова вызвали такси.

На вокзал доехали уже в более ленивом, вечернем состоянии. Ростов за окнами машины шёл своим ритмом — плотный, живой, шумный. Я смотрел на него и понимал, что это только начало. Сюда придётся возвращаться снова и снова. Уже не как в гостевой выезд, а как в рабочее пространство.

На вокзале всё было попроще, чем утром. Мы уже не ехали в неизвестность. Мы ехали назад с результатом.

Ожидание поезда прошло быстро. Настя что-то рассказывала, Лера иногда отвечала, я больше молчал. Не потому что устал говорить. Просто голова уже ушла вперёд. В установку нового железа. В следующие шаги по фирме. В то, что теперь Ростов у меня уже не на карте, а в реальности.

Когда поезд наконец пришёл, мы сели и поехали домой.

Глава 31

Следующий месяц не был особенно насыщенным внешне, но именно такие периоды потом почему-то запоминаются лучше многих ярких эпизодов. Всё вроде шло ровно, почти буднично, без резких поворотов, а на деле именно в такие отрезки жизнь и перестраивается глубже всего.

После Ростова всё постепенно встало на рельсы. С парнями мы продолжали тренироваться, и это уже перестало быть просто странной затеей на фоне летних драк и общажных историй. У нас сложился настоящий режим. Не идеальный, конечно. Данил периодически тупил, срывался в азарт и пытался форсировать там, где нужен был контроль. Егор, наоборот, схватывал быстрее, но иногда слишком зажимался и начинал переусложнять себе движения. Зато оба уже не воспринимали то, что я им даю, как какие-то фокусы мелкого психа с завышенной самооценкой. Они начали понимать логику. А это было важнее всего.

До первого сентября мы ещё тренировались днём, а как только началась школа и я пошёл в пятый класс, всё сместилось на послеурочное время. Это тоже ощущалось по-новому. Лето закончилось, воздух стал другим, дни снова разрезало школьным ритмом, и даже наша заброшка уже воспринималась не как летняя территория свободы, а как место, куда надо успевать добраться между обычной жизнью и вечерней усталостью.

Первый звонок, сам пятый класс, новые учителя, новый формат, более старшие коридоры, уже не начальная школа, но ещё и не настоящая взрослая. Всё это прошло без особого шума. Я в этой системе уже давно чувствовал себя не участником, а наблюдателем с пропуском внутрь. Где надо — отвечал. Где надо — молчал. Где надо — держался серединой, чтобы не отсвечивать лишний раз. При этом репутация, которую я успел собрать в школе за последние месяцы, никуда не делась. Старшаки всё ещё предпочитали со мной не шутить без причины, а свои уже давно воспринимали как отдельную категорию. Не самую понятную, но полезную.

Примерно через неделю после начала учёбы позвонил юрист. Я как раз сидел дома за компьютером, когда мобильник завибрировал на столе. Номер я узнал сразу.

Разговор вышел короткий и по делу. Компания зарегистрирована. Документы готовы. Директору нужно явиться, забрать пакет, потом открыть банковский счёт и внести уставной капитал. Десять тысяч рублей. Всё как положено. Формальности были понятны заранее, но услышать это уже в живом, завершённом виде всё равно было приятно.

Эту информацию я сразу передал Лере. С ней вообще всё шло удивительно ровно. Деньги у неё на своём банковском счёте были — я именно для этого заранее и оставил там десятку. Не просто так же вся конструкция собиралась с запасом. Если строишь систему, она должна переживать хотя бы первый же собственный запуск, а не разваливаться от того, что кто-то в нужный момент не нашёл нужную сумму.

Ростовская поездка, кстати, потом ещё долго жила в доме отдельным сюжетом. Особенно история с железом. Когда я вернулся и мать спросила, где компьютер, я совершенно честно ответил, что он в рюкзаке. Она посмотрела на меня как на человека, у которого на жаре окончательно поплыл мозг. Отец тоже не сразу въехал, что я имею в виду. У них в голове компьютер всё ещё был той самой большой чёрной коробкой под столом, а не набором внутренностей, из которых можно постепенно сделать что угодно.

— В каком ещё рюкзаке? — спросила мать тогда.

— В обычном, — ответил я. — В моём.

— Дима, не начинай.

Пришлось вести их в комнату. Я поставил рюкзак на пол, подошёл к системнику, быстро открутил болты, снял боковую крышку и показал внутренности.

— Смотрите, — сказал я. — Коробка большая, потому что корпус. Внутри там половина пустоты.

Они реально зависли. Это был редкий, почти чистый момент, когда взрослые видят бытовую вещь, которой пользовались много лет, и вдруг понимают, что никогда толком не представляли, как она устроена.

Потом я достал из рюкзака коробки. Оперативка, процессор, видеокарта, термопаста. Всё это легло на стол, и даже отец несколько секунд молчал, только переводя взгляд с внутренностей системника на новые комплектующие и обратно.

— Ничего себе, — сказал он наконец.

— Вот именно, — ответил я.

Их удивлению тогда действительно не было предела. Мать вообще сначала думала, что я шучу, потом — что это слишком сложно, чтобы быть правдой, потом — что ребёнок каким-то образом снова залез туда, куда нормальные дети не лезут. Отец же, наоборот, быстро вошёл в правильное состояние. Не “ой, не трогай”, а “ну покажи, как это работает”.

Я тогда всё поставил сам. Аккуратно, не спеша, проверяя крепления, контакты, термопасту, питание. Компьютер после этого ощутимо ожил, и вот это было уже не детское удовольствие от новой игрушки, а нормальное удовлетворение от того, что инструмент стал соответствовать задаче. Теперь он хотя бы не бесил меня своей медлительностью на каждом втором действии.

Внешне, повторюсь, всё шло спокойно. Учёба, тренировки, код, заказы, фирма, первые шаги уже не на уровне кустарщины, а в более чистой структуре. Даже дома всё выглядело почти мирно. Родители, похоже, окончательно смирились с тем, что у них растёт не совсем обычный сын. Не то чтобы поняли, что именно происходит, но уже приняли это как данность. Отец иногда посматривал на меня с тем странным мужским уважением, которое появляется, когда ребёнок начинает делать что-то за пределами обычного “учится — гуляет — шалит”. Мать тревожилась больше, но и у неё постепенно вырабатывалась новая норма. Раз сын что-то делает, зарабатывает, собирает, чинит, куда-то лезет — значит, надо просто следить, чтобы не угробился.

А потом меня начало накрывать.

Сначала я не придал значения. Слабость, лёгкая температура. Не такая, чтобы валиться пластом и видеть галлюцинации, а мерзкая, ползучая, именно что слабая. Тридцать семь с чем-то. Иногда чуть выше, иногда почти отпускает, но не до конца. Никакого насморка, никакого кашля, горло чистое, голова не трещит, ломоты как при гриппе нет, а общее состояние — как будто организм занят чем-то своим и делает это не спрашивая разрешения.

Мать, конечно, отнеслась к этому серьёзно. В больницу меня уже водила. Там всё прошло по стандартному тупому сценарию: посмотрели, послушали, горло не красное, явной простуды нет, лёгкие чистые, температура да, слабость да, но что именно — непонятно. Велели сидеть дома, наблюдать, не перегружаться, пить тёплое, если что-то ухудшится — приходить ещё.

Мать после этого вцепилась в идею, что мне надо отлежаться.

— Всё, — сказала она. — Пока без школы.

Я не спорил. Сил на это не было, да и смысла тоже. Сам чувствовал, что что-то со мной не то.

Так что с завтрашнего дня мне предстояло целую неделю сидеть дома. В обычной ситуации я бы воспринял это как подарок — время, тишина, компьютер рядом, никаких уроков. Но сейчас было не до радости. Слабость не то чтобы убивала, но раздражала. Всё время будто чего-то не хватало. Не сна, не еды, не воздуха даже. Просто организм был занят чем-то, к чему я не мог дотянуться головой.

Первые дни дома я в основном отлёживался, читал, иногда садился за компьютер, но ненадолго. Даже кодить толком не тянуло. Это уже само по себе было плохим признаком. Если меня не тянет работать, значит, дело действительно дрянь.

Температура держалась. Невысокая, но упорная. И вот именно эта упорность постепенно начала меня напрягать сильнее всего. Слишком долго. Слишком ровно. Слишком без обычных сопутствующих симптомов.

Примерно к концу недели, когда я уже успел устать от собственного состояния почти сильнее, чем от самой слабости, температура пошла на спад. Не резко, а будто медленно отпуская. Я даже сначала решил, что всё, слава богу, организм поборол какую-то неведомую хрень, и теперь можно будет постепенно вернуться к нормальному ритму.

А потом появилось жжение.

Сначала очень лёгкое. Настолько лёгкое, что я вообще подумал, будто показалось. Где-то в районе солнечного сплетения, но не поверхностно, не как от желудка или какой-нибудь изжоги, а глубже. Чуть выше. Будто за грудной клеткой, внутри, в том месте, куда рукой не достанешь и которое в обычной жизни вообще не ощущаешь как отдельную точку.

Я замер.

Потом специально сел ровнее, прислушался к себе и снова почувствовал. Лёгкое, неравномерное, внутреннее жжение. Оно не было болезненным в обычном смысле. Не как рана, не как удар, не как воспаление. Скорее как чужой процесс. Что-то медленно собиралось, уплотнялось, трогало изнутри ткани и уходило обратно в глубину.

Через несколько минут почти отпустило.

Потом вернулось.

Иногда усиливалось, иногда становилось едва заметным, но к вечеру я уже не мог списывать это ни на что бытовое.

И вот тогда у меня по-настоящему похолодело внутри.

Потому что я узнал это ощущение.

Не разумом сначала. Телом. Памятью. Тем слоем опыта, который нельзя подделать книгами, рассказами и теорией. Я слишком хорошо знал, что это такое. Слишком много раз видел у других. Слишком подробно изучал. Слишком долго строил на этом половину поздней цивилизации.

Это было формирование ТИ-ядра.

Я даже вслух это не сказал. Просто сидел на кровати и чувствовал, как по спине медленно ползёт ледяное понимание.

Этого не может быть.

Не в метафорическом смысле. Буквально не может быть.

ТИ-частицы в нормальной линии времени появятся только в будущем. Только в 2036 году, после удара пришельцев, после катастрофы в США, после выброса новой материи в мир. До этого их здесь быть не должно. Вообще. Ни в фоне, ни в людях, ни тем более во мне как в носителе начавшегося процесса.

Но я не ошибался.

Слишком специфическая штука. Слишком хорошо изученная. В той реальности, из которой я пришёл, процесс формирования ядра был разобран почти по косточкам. Не в первые панические годы, конечно, а позже, когда человечество наконец научилось смотреть на ТИ не как на магию, а как на новую реальность со своими законами. Да, много там оставалось тёмного, недосказанного, местами даже почти мистического. Но базовые стадии были понятны достаточно хорошо.

Сначала шёл вот такой странный продром — слабость, температура без внятной инфекции, общая перестройка организма, словно тело перестаёт жить по старому режиму и начинает поднимать под себя что-то новое. Потом появлялось локальное ощущение в районе будущего узла. У детей обычно быстрее и чище. У взрослых тяжелее, дольше, грязнее по симптомам. Потом уже шло полноценное формирование — от полутора месяцев до трёх, иногда больше, если организм слабый или слишком большой по массе. У детей, наоборот, часто укладывалось быстрее. Меньше тело, проще перестройка, меньше инерция тканей.

После этого начинали расти каналы. А это уже отдельная радость. Болезненная, нервная, мерзкая и далеко не всегда красивая.

Но до всего этого был первый знак. И я сейчас держал его у себя внутри.

Я сидел и пытался мысленно собрать ситуацию заново.

Нет. Невозможно.

ТИ-частицы появятся только потом. Слишком рано. Слишком рано на двадцать с лишним лет. Даже не на годы — на эпоху. В 2010 году этого не должно быть вообще. Я не мог спутать это ни с чем другим. Не мог внушить себе. Не мог придумать на фоне температуры. Слишком уж характерная была комбинация симптомов, и слишком специфично ощущался центр процесса.

Значит, либо я сошёл с ума.

Либо…

И вот тут я впервые за всё это время по-настоящему подумал о той мысли, от которой раньше отмахивался как от слишком абсурдной даже для меня.

А если ТИ уже здесь?

Не в мире вообще, не в полном фоне планеты, не как в 2036-м, а точечно. Локально. Через меня.

Я встал, потом снова сел.

Это было уже не просто неприятно. Это было фундаментально плохо. Потому что если процесс ядрообразования реально начался сейчас, значит, в этой линии времени ТИ не ждут удара пришельцев. Они уже работают. Уже проникают. Уже резонируют с живым. А я, скорее всего, не просто первый свидетель этого. Я его источник.

От этой мысли у меня на секунду перехватило дыхание.

Нет, логика была не безумной. Наоборот. Слишком логичной. Я сам принёс с собой не только память. Это и раньше было понятно на уровне концепции. След ТИ-реальности. Якорь. Отпечаток. Матрицу, связанную с ядром и личностью. Тогда это всё ещё оставалось чем-то теоретическим, пусть и встраивалось в общий канон новой ветки. А теперь теория впервые ткнула меня в солнечное сплетение изнутри и сказала: хватит рассуждать, это уже происходит.

Я долго сидел в тишине и слушал собственное тело.

Жжение то нарастало, то уходило. Не быстро. Волнами. Как и должно было быть. Прямо в этом и была вся мерзость. Если бы это болело резко, сильно, однозначно — можно было бы списать на болезнь, воспаление, что угодно. А тут именно процесс. Медленный, внутренний, будто на глубине меня собирали заново.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Не из-за боли. Не из-за самого ядра даже. Я знал, что при нормальном развитии у меня, скорее всего, будет живое ядро. С моим прошлым, с моей связью с ТИ, с тем, через что я прошёл, мёртвый вариант выглядел почти невозможным. Проблема была не во мне как в носителе. Проблема была в выводе.

Если у меня формируется ядро сейчас, значит, заражение новой линии началось не “когда-нибудь потом”. Оно уже идёт. И идёт не снаружи, а через самого меня.

Я откинулся на стену и закрыл глаза.

Как это вообще могло случиться?

Переход через прокол? Резонанс ядра с установкой? Перенос не только памяти, но и самой принципиальной структуры ТИ-взаимодействия? Привязка к собственной ранней версии? Всё это ещё в старой линии выглядело как сумасшедший набор гипотез, на которых можно строить отчёт только перед самым концом мира, когда уже плевать на академическую чистоту. А теперь эти гипотезы сидели у меня внутри в виде жгучей точки за грудиной.

Я очень медленно выдохнул.

Ладно.

Паника тут не помогает.

Надо мыслить по порядку.

Первое: это действительно формирование ядра. Тут сомнений почти нет.

Второе: процесс уже запущен и остановить его я вряд ли смогу.

Третье: если это ядро, значит, ТИ-фон в этой линии есть уже сейчас. Пусть слабый, локальный, неосознанный — но есть.

Четвёртое: это подтверждает самый неприятный вариант из всех. Я не просто пришёл из будущего. Я принёс сам принцип ТИ-эпохи с собой.

Пятое…

На пятом я остановился.

Потому что дальше шёл уже вопрос, на который пока не было ответа.

Если ядро формируется у меня сейчас — где ещё уже начались первые отклики?

У животных? У детей? У каких-то особенно чувствительных взрослых? В местах, где я долго был? Вокруг дома? В школе? На заброшке?

Эта мысль была хуже всех предыдущих.

Потому что если это уже пошло, значит, я слишком долго смотрел на собственную стратегию как на подготовку к далёкому будущему. А будущее, возможно, уже тихо лезло в настоящее.

Я снова открыл глаза и посмотрел на комнату. Всё было обычным. Кровать, стол, тетради, шторы, свет из окна, звуки дома. Мать где-то на кухне. Телевизор, наверное, бубнит в соседней комнате. Обычная жизнь. И ровно в этой обычной жизни за моей грудной клеткой медленно собиралось то, что однажды переломает целый мир.

Это выглядело как бред.

Но бредом не было.

Я провёл ладонью по лицу, сел ровнее и ещё раз вслушался в ощущения.

Да. Никакой ошибки.

Процесс только начался. Месяц, может, полтора. Может, чуть больше, если пойдёт грязнее. Потом ядро стабилизируется, и всё станет окончательно ясно. А следом полезут каналы. И вот тогда скрывать уже будет труднее.

Надо было думать.

Очень быстро.

Но не сейчас. Не в панике, не на температуре, не на первом шоке. Сейчас главное — молчать. Никаких разговоров с родителями. Никаких лишних движений. Никаких врачей сверх того, что уже было. И внимательнее следить за окружающим миром. За собой, за животными, за странностями, за любыми отклонениями.

Потому что, если я прав, это уже не вопрос далёкой подготовки к 2036 году.

Это вопрос того, насколько давно новая ветка начала заражаться от моего самого существования.

И если честно, именно эта мысль пугала меня сильнее всего.

Потому что одно дело — спасать человечество от катастрофы.

И совсем другое — однажды понять, что пытаясь спасти мир, я сам же и стал причиной бедствия.