Новое будущее 6

Глава 1

Утро началось правильно.

Без суеты. Без беготни. Без того раздражающего чувства, будто всё вокруг уже несётся вперёд, а ты только пытаешься догнать собственный день. Наоборот. Проснулся я с очень ясной, почти холодной мыслью: дальше тянуть уже нельзя. Слишком много слоёв полезло одновременно. Внешний центр. Лиля. Москва. Новые врачи. И на всём этом фоне — мой собственный второй ранг, который уже не просто маячил где-то впереди, а начинал давить изнутри как вопрос, который больше нельзя отложить на потом.

Потому что время-то, конечно, есть.

Но вот права на старую ошибку у меня больше нет.

Я стоял у окна, глядя на серое утреннее небо, и прокручивал в голове тот прошлый прорыв. Не образами даже. Скорее внутренним ощущением. Слишком быстрый подъём. Слишком грубое давление. Слишком много силы в момент, когда конструкция ядра ещё не была готова принять её правильно. Тогда мне казалось, что главное — продавить. Проломиться. Перейти этаж. А всё остальное уже потом как-нибудь дотянется.

Не дотянулось.

Внешний слой нулевого ранга треснул.

Не в ноль, не так, чтобы ядро развалилось совсем, но достаточно, чтобы через эту трещину пошла утечка. Энергия уходила. Рост остановился. Ядро использовалось тяжело, как будто в нём постоянно была внутренняя заноза, а работать дальше я по сути мог только на ядрах первого и второго ранга. Даже сам факт, что я потом сумел вытащить себя так далеко с таким дефектом, говорит скорее о моей общей упёртости и масштабе ресурса, чем о правильности того прорыва.

В этот раз так не будет.

Не потому, что я поумнел. Хотя и это тоже.

А потому, что я уже не тот человек, который тогда на ощупь открывал первые плетения и радовался каждому удачному куску, как дурак новому ножу. Тогда я ещё буквально собирал технику по кускам. Сейчас — нет.

Я поднял ладонь перед собой, вошёл в ТИ-зрение и выпустил из центра ладони тонкий пучок энергии.

Он пошёл легко.

Сразу.

Без лишней внутренней сборки, без отдельно выстраиваемых узлов, без того промежуточного этапа, когда ты сначала выдавливаешь общий поток, потом начинаешь лепить каркас, потом стягиваешь элементы, потом проверяешь, не поехала ли конструкция вбок.

Нет.

Сейчас всё собралось почти мгновенно.

Поток вышел и сразу начал складываться в форму барьера как в естественное продолжение моей воли. Не кусками, не слоями, а цельным узором. До двух секунд. Иногда меньше. И это было не фокусом, не красивой демонстрацией самому себе, а очень простым признаком: я уже давно перешёл ту стадию, где техника у меня ещё отдельно, а намерение отдельно.

Теперь это было почти одно и то же.

Я погасил плетение и опустил руку.

Да.

Это о чём-то да говорит.

Когда приехал в медцентр, внутри уже шёл обычный рабочий ритм. Не хаос, но и не расслабленность. Администраторы на местах, переводчики бегают по своим маршрутам, пара охранников у входа коротко кивнули, кто-то из медиков торопливо прошёл мимо с папкой, в воздухе — привычная смесь антисептика, кофе, напряжения и той новой собранности, которая в центре уже стала естественным фоном.

Я нашёл Бойко быстро.

Он стоял у одной из внутренних стоек, просматривал записи по ночной смене и, судя по выражению лица, уже с утра мысленно убил человек пять за халтурные формулировки.

— Юрий.

Он поднял голову.

— Да.

— Вызови ко мне всех семерых врачей. По одному. Чтобы центр не лёг, но я сегодня каждого посмотрю сам.

Он сразу понял, о чём речь. Ни лишних вопросов, ни “прямо сегодня?”, ни “может, лучше завтра?”.

Только короткий кивок.

— Хорошо.

Потом перевёл взгляд мне за плечо и чуть заметно дёрнул бровью.

Я обернулся.

Лиля шла по коридору ко мне.

И, если честно, за последние два дня дома я уже почти успел соскучиться именно по такой ней. Не по той тихой, сжавшейся, заплаканной девочке, которая сидела на полу рядом со мной после своей первой серьёзной срывающейся волны. А по этой — ленивой, собранной, красивой до раздражения, уже опять начинающей жить телом так, будто весь мир — это пространство, которое можно занимать без извинений.

Она шла медленно.

Почти лениво.

С лёгким хозяйским видом, который у неё всегда включался не как игра, а как что-то совсем внутреннее. Каблучки спокойно цокали по полу, движения были мягкие, текучие, и, как всегда, этого хватало, чтобы половина коридора бессознательно на секунду перестроилась под её присутствие.

Полностью подавить свою силу в таком состоянии она, конечно, не могла.

Только если бы снова ушла в ту зажатую внутреннюю прострацию, где сидит тихонькой мышкой, будто боится собственной тени. Но такая тихоня мне и правда не нравилась. Она ей не шла. Это было как пытаться посадить хищную кошку в коробку и требовать, чтобы она там мурлыкала по расписанию.

Нет.

Пусть уж лучше будет такой.

Пусть растекается по пространству мягкой, опасной, чуть избыточной уверенностью, чем снова делает из себя чёрт знает что ради чужого спокойствия.

Хотя, конечно, спокойствия это никому не добавляло. Особенно мне.

Потому что то, что она творила дома последние два дня, было уже отдельной формой научного, личного и очень странного ада.

Сначала мы работали аккуратно. Я просил её давить мягко. Смотрел, как именно на меня ложится её поле. Где я начинаю терять жёсткость. Где остаюсь собой, но уже перестаю всерьёз сопротивляться. Где можно ещё держать разговор, а где всё срывается в овощное подчинение.

А потом эта чертовка начала входить во вкус.

Причём не просто как женщина, которой нравится, что мужчина от неё плывёт. Это-то я бы ещё понял и даже не осудил. Нет. Там было глубже. Ей реально нравилась сама структура силы. То, что её слово начинает становиться законом не потому, что она повысила голос или красиво встала в дверях, а потому что мир вокруг как будто внутренне соглашается с ней заранее.

И где-то к концу вчерашнего вечера она нащупала ту самую ниточку, от которой мне самому стало уже совсем не по себе.

Не ту, где я превращаюсь в безвольного идиота с глупой улыбкой.

Хуже. Ту, где я всё понимаю, понимаю, что делаю, понимаю, что подчиняюсь, понимаю, что можно было бы попробовать сопротивляться. И всё равно не могу. Просто делаю всё, что она скажет.

Спокойно. Осознанно. Как будто сам этого хочу. Хотя какая-то дальняя, очень трезвая часть внутри всё это фиксирует и только холодеет от мысли, насколько же это уже не похоже ни на обычную менталку, ни на прежнюю игру.

А потом она ещё и мой источник научилась перекрывать. Вот это уже было совсем за гранью.

Когда я после этого всё же вылез из-под неё, пришёл в себя и спросил, как именно она это сделала, Лиля только пожала плечами и ответила с той почти детской честностью, которая у неё иногда всплывала в самых жутких местах:

— Я просто пожелала, чтобы ты не мог сопротивляться. Не просто не хотел. А именно не мог.

После этого мне оставалось только смотреть на неё и понимать, что, кажется, мы уже даже не рядом с новым типом силы стоим, а почти по шею в нём.

И при этом ей это нравится. Не только в сексуальном смысле.

Хотя и в нём тоже, чего уж там.

Но шире. Гораздо шире. Ей нравится само ощущение, что она может быть Властью. Не “иметь власть над этим конкретным мужчиной в конкретный момент”. А вообще. Словно где-то внутри неё уже есть почти животная, глубинная уверенность: её слово — закон. Её решение — выше. Её присутствие перестраивает пространство. Люди будут делать так, как она скажет, потому что иначе как будто и быть не должно.

Это не было пока оформлено в слова.

Да и я сам ещё не хотел его в слова упаковывать.

Рано.

Но чувствовалось уже очень ясно.

Она подошла, положила ладонь мне на плечо и с лёгкой усмешкой посмотрела сначала на меня, потом на Бойко.

— Я так понимаю, сегодня опять будем мучить людей?

— Будем, — ответил я.

— А меня?

— Тебя особенно.

Она фыркнула, но видно было, что настроение у неё хорошее. Уже не запуганное, не зажатое. И это, при всех рисках, всё-таки радовало.

Бойко посмотрел на нас обоих, потом молча записал что-то в своих бумагах и ушёл поднимать врачей по очереди.

Первую привели через десять минут.

Женщина лет тридцати, крепкая, собранная, уже давно у нас в диагностическом контуре. Без истерик, без лишнего благоговения, но с тем правильным напряжением человека, который понимает: сейчас его будут смотреть не на бумаге, а по-настоящему.

Я сел. Протянул ей руку.

— Давай. Смотри. Что видишь, как ведёшь, где цепляешься.

Она кивнула, вошла в ТИ-зрение и взяла меня за запястье.

Первые секунд двадцать шла вполне ровно. Потом я увидел по её лицу, как у неё внутри начинает ломаться привычная шкала.

Потому что да — мои внутренности сейчас уже выглядели не как у обычного оператора. Даже не как у сильного оператора. Каналы ровные, очень толстые, будто специально вычерченные по линейке. Хотя так и есть. Никакой рвани, никаких старых кривых участков, которые у большинства ещё долго остаются как память о грубых стартах. Ядро большое, перворанговое. Светящееся так, что неопытный человек рядом с ним сначала просто замирает, а потом начинает думать, будто у него глаза врут.

Она и замерла.

Я подождал ещё секунд десять.

— Ну?

Она моргнула, вернулась в обычное состояние и тихо сказала:

— Очень… чисто.

— Это не диагноз.

— Каналы ровные. Толстые. Давление внутри высокое, но держится без перегруза. Ядро… большое.

— Ещё?

Она сглотнула.

— Я такого не видела.

Я чуть усмехнулся.

— Это уже ближе к правде.

Рядом тихо фыркнула Лиля.

Она всё это время сидела у стены возле меня, закинув ногу на ногу, и наблюдала за процессом с тем ленивым выражением лица, которое у неё всегда означало одно: “я молчу, но мне уже весело”.

Врач ушла. За ней пришёл следующий. Потом ещё один. Потом ещё.

Я гонял их не по бумажным ответам, а по реальной чувствительности. Кто как входит, насколько глубоко видит, где начинает врать сам себе, где цепляется за шаблон, где замечает не структуру, а только общее давление.

Некоторые держались хорошо.

Некоторые — хуже.

Один слишком сильно полагался на общее ощущение фона и почти не разбирал детали. Второй, наоборот, хорошо видел каналы, но терялся рядом с ядром. Третья шла медленно, зато очень чисто. Четвёртый был техничен, но слишком боялся ошибиться и из-за этого тормозил сильнее, чем надо.

И всё это было полезно.

Потому что хирурги меня сейчас действительно интересовали меньше. Если человек уже режет, собирает, ведёт послеоперационный контур и не убивает пациента — значит, свой уровень он в целом подтвердил. А вот вся остальная семёрка была как раз той группой, которую теперь надо было прогнать через нормальную проверку, прежде чем даже думать, кого можно будет куда-то вытаскивать дальше.

Где-то на середине этого процесса Бойко, который всё это время стоял чуть в стороне и смотрел, как работают его люди, вдруг сам сказал:

— Я тоже хочу посмотреть.

Я повернул к нему голову.

— Да смотри, мне-то что.

Он сел напротив.

И вот тут было уже интереснее.

Потому что Бойко — это не просто врач, который научился видеть. Это человек, у которого уже начала формироваться собственная взрослая медицинская вертикаль в новой эпохе. Без мистики. Без восторга. Без дурацких догадок. Он смотрит на энергоструктуру не как ученик, а как специалист, который уже привык связывать увиденное с риском, прогнозом, вмешательством и реальным телом.

Он взял меня за запястье и пустил в меня энергию.

Секунд пять сидел неподвижно.

Потом я увидел, как у него чуть меняется выражение лица. Не от удивления в простом смысле. Скорее от очень профессионального, тяжёлого интереса.

— Ну? — спросил я.

Он не ответил сразу.

Смотрел ещё секунд двадцать. Потом отпустил руку, откинулся назад и тихо сказал:

— Вы очень сильно ушли вперёд.

— Это я и без тебя знаю.

— Нет, — сказал он сухо. — Вы не поняли. Я не про силу в бытовом смысле. У вас структура уже не просто мощная. Она собранная. Это другое.

— Конкретнее.

Он сцепил пальцы.

— Если сравнивать с большинством, то у вас не “больше энергии”. У вас иная степень внутренней укладки. Каналы не просто широкие — они будто заранее готовы под более высокий объём. Ядро не просто выросло — оно уже тянет вокруг себя всю систему как центр тяжести. И главное… — он чуть помедлил, — у вас почти нет внутренних шумов. Там, где у большинства даже сильных людей всё ещё остаются мелкие дрожания, неровности, паразитные отклонения, у вас почти тишина.

Я кивнул.

— Значит, ко второму рангу я уже близко, — сказал я.

Бойко посмотрел на меня внимательно.

— Близко — да. Но это не значит, что надо лезть прямо завтра.

— Я и не собираюсь завтра.

— Хорошо.

— Но готовиться уже надо.

— Это да.

Он ещё секунду посмотрел на меня и пересел обратно, потом вдруг перевёл взгляд в сторону.

Я тоже посмотрел.

Лиля за это время успела пересесть ближе.

И, разумеется, не просто так.

Последний из молодых медиков как раз зашёл, я ему указал на стул и он сидел напротив меня, держал меня за руку и пытался вести диагностику через контакт. Парню было двадцать четыре, может, двадцать пять. Способный, но ещё зелёный. И именно поэтому, конечно, стал для Лили идеальной игрушкой.

Она сидела рядом.

Очень близко.

Сначала просто наблюдала. Потом элегантно, почти лениво, закинула мне на колени ножку — аккуратно под нашими сцепленными руками. И ровно в ту точку, куда парень и так всё время соскальзывал взглядом, пытаясь не потерять концентрацию.

Теперь у него появилась новая переменная.

Тонкая щиколотка, чёрная туфелька, моя ладонь рядом.

И сама Лиля, которая смотрела на него так, будто ей уже заранее известно, что он сейчас поплывёт.

И она, конечно же, ещё чуть-чуть надавила.

Совсем слегка.

Настолько, что формально никто бы не придрался.

Но я-то чувствовал. И по себе, и по тому, как сразу поплыло поле вокруг него.

Парень сидел красный и дышал чуть глубже.

Энергию по моей руке вёл кое-как, но дальше плеча за пять минут так и не протолкнул. Потому что вся его оставшаяся взрослая мужская воля сейчас была занята не диагностикой, а борьбой с тем, чтобы не смотреть слишком явно туда, куда смотреть уже и так хотелось.

Я терпел минуты три.

Потом ещё две.

Потом всё-таки не выдержал.

— Лиля.

Она даже не повернулась.

Только ресницы чуть дрогнули.

— Что?

— Не мешай.

— Я вообще ничего не делаю.

— Именно это и мешает.

Рядом Бойко тихо кашлянул, скрывая что-то очень похожее на смешок.

Лиля всё-таки убрала ногу.

Села ровнее.

И парень, бедолага, минуты через три наконец сумел закончить диагностику хотя бы без ощущения, что его сейчас в собственном теле кто-то привяжет и выставит на посмешище.

Когда он ушёл, я перевёл взгляд на Лилю.

Она смотрела на меня совершенно невинно.

Чисто ангел.

Только в глазах уже плясал смех.

— Тебе совсем заняться нечем? — спросил я.

Она пожала плечом.

— Мне скучно.

— Я заметил.

— А он забавный.

— Он врач, а не кролик.

— Это не мешает ему быть забавным.

Бойко на этом месте только головой покачал и что-то записал в свой блокнот.

Именно записал.

Не просто постоял, не просто хмыкнул. Я это заметил сразу.

— Что пишешь? — спросил я.

Он поднял на меня взгляд.

— Наблюдение.

— Какое?

— Что ей нравится не только результат воздействия, но и сам процесс расшатывания чужой внутренней собранности.

Лиля на это даже не обиделась.

Наоборот, чуть усмехнулась.

— А вы говорите так, будто это что-то плохое.

— Для работы центра — да, — сухо ответил Бойко.

— Для жизни — не уверена.

Я тяжело вздохнул.

Вот именно это меня сейчас и бесило сильнее всего. Не её сила сама по себе. Не даже то, что она меня постепенно учится ломать всё тоньше и тоньше. А то, насколько явно ей это уже нравится. Она слушает меня, да. Без вопросов. Когда я сказал, что в офис ей пока нельзя, тема закрылась сразу. Не спорила. Не давила. Не пыталась продавить обратно. Просто приняла “нет” как факт.

И именно это, если честно, пугало отдельно.

Потому что, с одной стороны, да — слушается. С другой — потом начинает меня изводить по мелочи. Медленно, красиво и очень тонко. Так, что уже через час сам думаешь: может, ну её к чёрту, пусть лучше едет в офис и мучает там всех, а не меня.

Наверное, она именно на это и рассчитывала.

Потому что последнее время чуть ли не каждый день начинала одно и то же:

— Я уже нормальная.

— Почти.

— Я могу выйти.

— Нет.

— Я соскучилась по девочкам.

— Потерпят.

— У меня там работа.

— Переживут.

И всё.

На этом разговор формально заканчивался. Ни истерик, ни “да как ты можешь”, ни тех женских заходов, которые ещё недавно были бы обязательны. Просто потом эта чертовка начинала жить рядом со мной так, чтобы я сам как можно быстрее захотел её куда-нибудь уже спихнуть.

И ведь почти работало.

Потому что её влияние шло уже не только на мужчин.

Вот это за последние дни стало особенно интересно.

На женщин она тоже действовала. Не так жёстко. Не так глубоко. Ни ноги целовать, ни таять в слюни они, конечно, не начинали. Но само ощущение, что здесь она выше, что вокруг неё пространство как-то незаметно перестраивается под её внутренний центр, — это и они чувствовали. Чуть слабее. По-другому. Но чувствовали.

Я видел это по Лере. По Насте. Даже по части медсестёр, которые рядом с ней вдруг начинали или говорить чуть тише, или бессознательно ждать её реакции, или на секунду теряться, когда она просто останавливалась и смотрела на них с этой своей мягкой, ленивой, барской полуулыбкой.

То есть дело было уже не в мужской сексуальной реакции.

А глубже и опаснее.

Она реально начинала становиться точкой иерархии для пространства вокруг себя.

А Бойко всё это видел.

И всё это записывал.

Я в какой-то момент откинулся на спинку стула, дал себе пару секунд выдохнуть и поймал очень простую, очень неприятную мысль.

Мне надо успеть сделать две вещи раньше, чем мир полезет ещё глубже в новый хаос.

Первое — проверить людей. Нормально. Честно. Кто что умеет, кто на что годен, кто тянет внешний центр, кто здесь останется, где дыры, где риски.

Второе — самому идти ко второму рангу. Но уже не как тогда. Не лбом. Не на силе тупой воли. А через правильную подготовку. Через запас энергии. Через понимание. Через контроль. Чтобы, когда ядро начнёт меняться, оно не треснуло опять, а собрало следующий этаж как надо.

Потому что всё остальное уже слишком ускорилось. Даже без моего разрешения.

Я посмотрел на Лилю.

Она в этот момент сидела чуть боком, лениво крутила туфелькой на носке и с совершенно невинным лицом наблюдала за моими размышлениями.

Поймала мой взгляд.

Улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И я с абсолютно ясным, почти физическим ощущением понял: да, начинается.

Не в том смысле, что она вот прямо сейчас сорвётся и начнёт давить весь мир направо и налево.

Нет, хуже.

Ей начинает по-настоящему нравиться быть собой в этой новой силе.

А значит, следующий этап у нас будет уже не про то, чтобы прятать её по углам и просить сидеть тихо.

Следующий этап будет про контроль.

И про то, сумею ли я удержать рядом с собой женщину, которая всё сильнее чувствует, что в мире вокруг неё есть только одна естественная форма порядка.

Та, где она — выше.

Глава 2

В Москве в этот раз собирались уже не с раздражением, а с куда более неприятным чувством. Раздражение система переносит легко, оно ей привычно. А вот холодный интерес к большому жирному куску будущего, который ещё не построен, но уже пахнет деньгами, логистикой, международной медициной и новой политической реальностью, — это совсем другой разговор.

Закрытый зал на Старой площади выглядел как всегда сухо и тяжело. Длинный стол, экраны, папки, графины с водой, несколько человек из правительства, аппаратный блок, финансисты, аналитики, внешнеэкономический контур. Всё без лишней позолоты и без парадной важности. Здесь в ней давно не нуждались.

На экране висела карта. Молдова, Кишинёв, аэропорт, основные трассы, логистика, возможные коридоры. Чуть в стороне держался украинский вариант, район Хмельницкого, но уже по одному тому, как он был выведен на экран, было понятно: рассматривают его скорее как резерв, а не как основной маршрут.

Когда в зал вошла молдавская делегация, никто не стал тратить время на бессмысленную дипломатию. Формальности заняли ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть дикарями, и почти сразу разговор пошёл в дело.

С молдавской стороны приехали трое. Министр инфраструктуры, человек из экономического блока и ещё один, самый тихий из них, сухой, собранный, с очень спокойным лицом. Не политик в обычном смысле, скорее человек, который умеет смотреть не на сказанное, а на то, что за сказанным прячут. Именно такие обычно и оказываются самыми неприятными на переговорах.

Человек во главе стола открыл папку, коротко посмотрел на гостей и сказал:

— Думаю, все понимают, что время сейчас работает не в пользу никого из нас. Поэтому предлагаю сразу к сути.

Министр инфраструктуры кивнул.

— Согласен.

На экран вывели первую схему объекта. Пока без архитектурной красоты, без рендеров, без рекламной мишуры. Только сухая рабочая геометрия: медицинское ядро, зона первичного приёма, внешний логистический контур, жилой блок для персонала, техническая часть, пространство под расширение.

Первым заговорил представитель российского финансового блока. Голос у него был ровный, без дипломатического сиропа.

— При сохранении текущего темпа международного распространения новых состояний Россия в обозримом горизонте начнёт получать внешнее медицинское давление, которое уже нельзя будет держать как локальное исключение. Следовательно, внешняя точка приёма должна быть создана заранее, а не тогда, когда поток уже пойдёт в лоб.

Молдаване слушали молча. Потом экономический представитель спросил:

— И вы считаете, что для этого лучше всего подходит Молдова?

— Да, — ответили ему. — По сочетанию компактности, управляемости, логистики и скорости сборки.

Министр инфраструктуры чуть усмехнулся.

— Хорошая формулировка. Очень аккуратная.

— Мы стараемся быть точными, — спокойно ответил аппаратный представитель.

Тот принял это без лишней игры, снова посмотрел на схему и спросил:

— О каком масштабе вообще идёт речь? О сотнях пациентов? О тысячах?

На этот раз заговорил аналитик.

— Если делать центр под первую волну, через полгода вы будете его проклинать. Делать надо сразу с запасом, под тысячи, а потом и больше. Причём не только самих пациентов. Сопровождающие, переводчики, логистика, жильё, питание, транспорт, сервисный сектор — всё это начнёт расти вокруг объекта почти сразу.

Вот здесь молдавская сторона заметно оживилась. Не внешне, без жадных взглядов и суеты, но слишком явно, чтобы это можно было не заметить. Они быстро посчитали, что перед ними не просто медицинский проект. Это уже международная зона нового типа, а значит деньги, сервис, рабочие места, инфраструктура, статус, вторичная экономика и, если не тупить, очень серьёзный рост для страны.

Министр инфраструктуры сложил руки на столе.

— Хорошо. Тогда вопрос простой. Что именно вы ждёте от нас?

Ответ был таким же простым:

— Земля, правовой режим, быстрый доступ к площадке, инфраструктурный коридор, отсутствие местного хаоса вокруг объекта и готовность не похоронить всё в ведомственном болоте.

Молдавский экономист кивнул.

— А что получает Молдова кроме нагрузки и риска?

На этот раз Москва даже не стала юлить.

— Международный медицинский узел новой эпохи на своей территории, рост сервисной экономики, логистики, занятости, внешнего значения страны, новое место в региональной повестке.

Экономист чуть откинулся назад, перевёл взгляд на карту и сказал уже почти себе:

— Иными словами, из транзитной территории мы превращаемся в точку, через которую проходит новая медицина.

— Именно, — ответил аналитик.

Повисла короткая пауза. Хорошая, рабочая, уже без дипломатического мусора. Все понимали, что перед молдаванами действительно очень жирный кусок. А значит давить в лоб они не будут. Будут считать, торговаться, брать условиями и рамкой.

Именно после этого министр инфраструктуры задал главный вопрос:

— Кто будет этим управлять, когда объект будет готов?

Вот тут воздух в зале сразу стал плотнее.

Российский аппаратный представитель ответил осторожно:

— Управление будет многоуровневым.

Министр посмотрел на него спокойно.

— Это красивое слово. Но мне важно понимать не слово, а реальность.

Тогда ему начали раскладывать схему. Внешняя логистика, международное сопровождение, безопасность периметра, снабжение, политический и юридический контур — по одному слою. Внутреннее медицинское ядро — по другому.

Молдавский экономист сразу уточнил:

— Кто держит внутреннее ядро?

Ему ответили уклончиво:

— Профильная сторона, обладающая необходимой практикой.

И вот здесь заговорил тот самый третий, тихий.

— Можно без языка, специально придуманного для того, чтобы в нём никто не жил?

Сказано это было спокойно, без нажима, но попало точно. В комнате похолодало.

Человек во главе стола перевёл на него взгляд.

— Уточните.

— Уточняю, — так же спокойно ответил тот. — Когда объект будет готов и пойдёт поток, кто в ежедневной реальности будет хозяином внутренней среды? Не на бумаге вообще, а по факту?

Москва начала скользить.

— Центр будет работать в рамках согласованной международной конструкции с опорой на уже существующий медицинский и организационный опыт.

Молдавский тихий даже не улыбнулся.

— Чей опыт?

Ответ был ещё более аккуратным:

— Той стороны, без которой проект теряет смысл.

Министр инфраструктуры сразу сказал:

— Тогда покажите договор с АМОКС.

И вот это уже был удар точно в нерв.

Пауза после этой фразы повисла тяжёлая. Все за столом поняли, что сейчас начинается не дипломатия, а реальность. Москва не могла показать договор. И не могла сказать, что АМОКС тут ни при чём. И не могла соврать в лоб, потому что соврать на таком уровне — значит сразу потерять половину веса в переговорах.

Аппаратный представитель ответил не сразу:

— Подписанный пакет с АМОКС носит двусторонний характер и на данном этапе не подлежит передаче третьей стороне.

Министр спокойно кивнул.

— Тогда хотя бы раздел по управленческой архитектуре.

— Нет.

— Общую рамку?

— Нет.

— Выдержку?

— Нет.

После этого он несколько секунд смотрел на российскую сторону, потом сказал:

— Значит, реальное ядро управления уже закреплено за АМОКС.

Никто ему не ответил прямо. Но это и не было нужно.

Аппаратный представитель снова ушёл в формулу:

— Медицинское ядро будет обеспечиваться той стороной, без которой сам проект не имеет смысла.

Молдавский тихий слегка кивнул.

— То есть да.

И снова — никто не возразил.

После этого разговор стал намного честнее. Не мягче, а именно честнее. Иллюзия рассеялась, и молдаване перестали биться за то, чего всё равно не получат. Вместо этого начали торговаться уже грамотно, за то, что реально можно удержать.

Министр инфраструктуры спросил:

— Какие гарантии получает Молдова, если на её территории появляется объект, внутреннее ядро которого не подчинено нам полностью и не подчинено вам полностью?

На этот раз ответил сам человек во главе стола.

— Такие, чтобы вы не чувствовали себя статистами на собственной земле, но недостаточные для того, чтобы сломать рабочую среду объекта. Внутрь медицинского и профильного контура вы не входите. Внешняя юрисдикция, правовой режим, инфраструктура, часть сервисной среды, гражданская обвязка — ваши.

Экономист тут же начал собирать свои позиции. Квоты на местный обслуживающий персонал вокруг объекта, местные подрядчики на вторичную инфраструктуру, преференции на логистику и сервис, налоговая модель, юридическая упаковка международной зоны.

Москва отвечала жёстко и выборочно. Внешний контур — обсуждаем. Внутреннее ядро — нет. Подрядчики — при условии, что не будет саботажа и цирка. Преференции — возможно. Статус зоны — обсуждаемо.

Потом разговор пошёл к стране как таковой. Кишинёв уже фактически перестал быть просто вариантом. Вопрос теперь звучал иначе: что нужно сделать, чтобы именно Молдова сработала без срыва.

Здесь подняли и неприятную, но неизбежную тему сухого транзита.

Молдавский тихий заметил:

— Даже если основной вход идёт через Кишинёв, часть сухой логистики всё равно упрётся в Украину.

— Да, — признала Москва. — Эту часть придётся собирать отдельно. Тихо и заранее.

— Получится?

Человек во главе стола ответил сухо:

— Должно.

Все за столом поняли этот ответ правильно. Не оптимизм, не бравада, а просто констатация: будет сложно, но выбора нет.

Когда разговор дошёл до будущего штата, российская сторона уже не скрывала, что специалистов АМОКС даст немного. Диагносты, энергетические хирурги, часть профильного младшего контура. Ростовский центр никто не закрывает, внутренний поток по России никуда не исчезает. И, как ни странно, для молдаван это прозвучало скорее как плюс. Значит, они получают не переселение всей системы, а вторую точку уже живой и работающей структуры.

Чем дальше шёл разговор, тем яснее всем становилось: формально Москва строит, тянет деньги, каналы, внешнюю охрану, юрисдикцию и политическое прикрытие. Но сердце объекта уже заранее принадлежит не ей.

Под конец министр инфраструктуры задал ещё один вопрос:

— Скажите прямо. После запуска это будет российский проект на нашей территории или проект АМОКС, который вы поддерживаете ресурсно?

На этот раз врать уже не имело смысла.

Человек во главе стола посмотрел на него спокойно и ответил:

— Это будет проект, который без нас не взлетит, а без АМОКС не имеет смысла.

Молдавский тихий чуть склонил голову.

— Это уже честнее.

— Другой честности у нас сейчас всё равно нет, — ответили ему.

После этого встреча стала быстро сворачиваться. Не потому что договорились обо всём, а потому что дошли до главного. Молдова поняла, что кусок действительно жирный. Москва поняла, что молдаване это поняли. И обе стороны поняли ещё одну неприятную вещь: центр тяжести проекта находится не в этом зале, хотя самого АМОКСа в комнате даже не было.

Когда молдавская делегация вышла, в зале ещё несколько секунд стояла тишина.

Потом один из российских аппаратных сказал:

— Они всё поняли.

Человек во главе стола закрыл папку.

— И должны были.

Финансовый представитель устало потёр переносицу.

— Теперь по Молдове надо ускоряться. Земля, аэропорт, правовой режим, сервисный контур, параллельно собирать сухой коридор.

— Ускоряйтесь, — ответил глава стола. — И без иллюзий. Если в этой истории кто-то ещё будет делать вид, что можно красиво размыть АМОКС до полезного подрядчика, он просто похоронит проект на старте.

После этого разговор уже окончательно перешёл в режим указаний. Кого направить в Кишинёв на предварительную оценку, кто поднимает правовой пакет, кто садится на инфраструктуру вокруг аэропорта, кто считает первую и вторую очередь, кто отдельно работает по будущей сервисной экономике, чтобы Молдова получила не просто объект на карте, а повод держаться за него зубами.

И только когда бумаги начали окончательно собирать, один из аналитиков тихо сказал:

— Самое неприятное во всём этом даже не то, что они всё поняли. А то, что АМОКСа здесь не было, а весь разговор всё равно шёл вокруг него.

Глава 3

На следующий день я всё-таки отправил Лилю в офис.

Не из стратегической необходимости. Не потому, что именно сегодня без неё бы рухнули отчёты, маршруты, согласования и весь этот привычный офисный цирк. А потому, что я уже банально не выдерживал.

Последние два дня дома она училась управлять своей новой аурой на мне. Очень успешно, надо признать. Настолько успешно, что к вечеру я уже с трудом понимал, где заканчивается исследование нового типа силы и начинается вполне личное, очень женское, очень довольное издевательство над отдельно взятым мужчиной. А Лиле, разумеется, нравилось и то, и другое сразу.

Причём это была даже не тупая игра в лоб, не “смотри, как я могу”. Хуже. Она начала входить в состояние всё тоньше. Не обязательно давила сильно. Иногда ей хватало просто сесть рядом, расслабиться, лениво положить голову мне на плечо, запустить пальцы в волосы, а потом буквально на полтона сдвинуть внутренний акцент — и всё. Я уже чувствовал, как мысли становятся мягче, тело податливее, а желание спорить и держать дистанцию тихо уползает куда-то под диван.

А когда после проверки врачей я поехал смотреть, как идёт стройка исследовательского центра, она увязалась со мной, и там вообще всё стало особенно хорошо.

Хорошо, правда, не для окружающих.

Стройка шла круглосуточно, и уже сейчас каркас выглядел внушительно. Все минус три этажа были готовы. Первый верхний тоже уже подняли. Скорость — бешеная, но я и не удивлялся. Когда у тебя деньги есть, сроки жмут, а половина людей в процессе строительства работает с тем самым ощущением, что они участвуют не просто в очередной бетонной коробке, а в будущем узле новой медицины, темп растёт сам собой.

Я ходил по площадке, разговаривал с прорабом, смотрел, где уже завели усиление перекрытий, где идёт внутренняя разводка под лабораторный контур, где ещё торчат временные леса, а где уже можно прикидывать чистую геометрию помещений.

Лиля сначала просто шла рядом.

Потом, видимо, ей стало скучно.

И вот тогда она выпустила ауру чуть шире и пошла уже не просто рядом, а именно как Лиля в её любимом режиме — спокойно, мягко, с той ленивой внутренней уверенностью, от которой у мужиков начинает ломаться элементарная физиономия.

Прораб, бедолага, держался как мог.

Он смотрел то на меня, то на бетон, то на какие-то чертежи в руках, потом зачем-то на кран, потом снова на меня, и по его лицу было ясно: человек сейчас всей душой хочет быть хорошим профессионалом, но часть организма упорно считает, что в мире появилась проблема важнее армирования и вентиляционных шахт.

Ближе к концу обхода я уже понял, что ещё полчаса такого счастья — и мужик либо начнёт заикаться, либо скажет что-нибудь совсем не по строительной части.

Не, нафиг.

Пусть лучше в офис едет и кошмарит там своих. Они хотя бы к ней привыкшие. Более-менее.

Поэтому утром я сразу сказал:

— Всё. Сегодня едешь на работу.

Лиля, которая как раз сидела на кухне с кофе и тем лицом, которое заранее означало “сейчас я ещё немного поторгуюсь для красоты”, приподняла брови.

— Надоела?

— Очень.

— Какой ты нежный.

— Ты вчера полвечера училась выключать мне волю одним взглядом. А потом ещё ночью решила проверить, насколько быстро я перестану сопротивляться, если ты начнёшь не просто давить, а перекрывать мне источник.

Она пожала плечом.

— Зато продуктивно.

— Вот именно поэтому и едешь в офис. Будешь продуктивной там.

Она усмехнулась. Не обиделась. Даже, кажется, была довольна. Потому что сидеть тихо дома ей уже и самой надоело. Это чувствовалось слишком явно.

Я уже собирался выйти, когда вспомнил про Настю.

Повернулся к Лиле.

— Слушай. Я хочу Насте цветы подарить. В качестве извинения за ту ситуацию.

Она посмотрела на меня очень внимательно. Не зло. Просто оценивающе.

— Это ты про свой прекрасный научный эксперимент?

— Да.

— И что, совесть проснулась?

— Нет. Просто она теперь, когда меня видит, в голове наверняка мысленно примеряет, где бы мне что-нибудь открутить.

Лиля немного подумала.

Потом кивнула.

— Ладно. Можно.

— Вот и отлично.

— Но не просто так.

Я тяжело вздохнул.

— Конечно.

Она довольно улыбнулась.

— Вечером отыграюсь.

— Знаешь, в какой-то момент я уже начинаю подозревать, что тебе просто нравится эта формулировка.

— Не подозревай. Знай.

Я покачал головой и пошёл за цветами.

Букет взял хороший. Не тот жалкий дежурный вариант, который мужчины обычно покупают, когда хотят “чисто символически” замазать косяк. Нормальный, большой, красивый. Потом подумал, попросил водителя заехать ещё в магазин и набрал Насте шоколадок и конфет. Не потому, что считал это каким-то универсальным искуплением грехов. Просто если уж извиняться, то не одной палкой, а комплектом.

Когда вернулся к машине, Лиля посмотрела сначала на букет, потом на пакет со сладостями, потом на меня. Ничего не сказала. Только уголок рта у неё чуть дёрнулся.

Ну да. Оценила.

До офиса доехали быстро.

Я проводил её до кабинета. У двери уже сидели два её пацана-секретаря. Оба, как и всегда, выпрямились моментально, едва её увидели. Один из них вообще встал с такой скоростью, будто его внутренне дёрнули за невидимую нитку.

— Госпожа Лили, — произнёс он почти с облегчением.

Лиля посмотрела на них и сразу вошла в свою привычную мягкую власть, как будто и не было никаких последних дней, полигона, экранированных комнат, моих экспериментов и прочих прелестей новой эпохи.

— Привет, мальчики, — сказала она лениво и очень довольно. — Соскучились?

Оба, разумеется, закивали. Причём слишком искренне, чтобы это можно было списать на один только офисный этикет.

Я посмотрел на этих двоих, хмыкнул и пошёл дальше по коридору.

Бедолаги.

До кабинета Насти дошёл быстро. Постучал и, не дожидаясь слишком долгой официальности, вошёл.

Она сидела за компьютером и быстро клацала мышкой. Увидела меня, сразу замерла и посмотрела так, будто сейчас прикидывает: выслушать сначала или сразу начать с орудий возмездия.

Я поставил букет ей на стол.

— Нет, ты не подумай, ничего такого, — сказал я сразу. — Это извинение за тот раз. И вот тут ещё конфеты.

Поставил рядом пакет со сладким.

— Я, кстати, Лилю привёл.

Настя всё это время молчала. Посмотрела сначала на цветы. Потом на конфеты. Потом на меня. Потом снова на цветы. После чего всё-таки взяла букет в руки и очень медленно произнесла:

— Ну ты и мудак.

— Есть такое, — согласился я.

— Осознал?

— В общих чертах.

— И что именно ты осознал? — спросила она, уже чуть мягче, но всё ещё с опасным интересом.

— Что использовать на живом человеке новый тип воздействия без предупреждения — это плохая идея.

— Поразительно. А я уж думала, ты никогда до этого не дойдёшь.

Она поставила букет в сторону, забрала пакет с шоколадками и всё-таки хмыкнула.

— Ладно. Это уже что-то.

Я протянул ей мизинец.

— Мир?

Она посмотрела на мой мизинец так, будто сейчас укусит. Потом всё же фыркнула и протянула свой.

— Мир. Но авансом.

— Во, отлично.

— Не радуйся. Я ещё не решила, чем именно тебя потом добить.

— Это у вас с Лилей семейное?

— У нас? — переспросила Настя, прищурившись. — Это у вас с Лилей теперь, я так понимаю, вообще отдельный жанр жизни.

Я только вздохнул.

— Пошли к Лере. Расскажу, что там с ней вообще.

— С ней? — уточнила Настя, уже поднимаясь. — А то я смотрю, ты тут живой, но какой-то слегка измятый.

— Очень наблюдательная.

— Спасибо.

К Лере зашли вместе. Поздоровались. Расселись перед её столом. Лера, как и полагается человеку, которого я в последнее время слишком часто приношу новые слои будущего в рабочее время, подняла на меня взгляд и спросила сухо:

— Что опять?

— Да ничего, — ответил я. — Лилю привёл.

— Это я уже заметила. А что с ней было, кстати?

Вот тут уже пришлось говорить нормально.

Я чуть откинулся на спинку стула, посмотрел сначала на одну, потом на другую и сказал:

— Там сложно. У неё открылась какая-то аура. Очень мощная. И это не просто ментальная энергия в обычном смысле.

Настя на этих словах сразу бросила на меня выразительный взгляд. Я это заметил и тут же поднял ладонь.

— Да, я помню. Не надо. На тебе я как раз и понял, что это у меня была жалкая попытка потрогать край того, что у неё происходит.

Лера молчала. Ждала.

Я продолжил:

— Это нечто другое. Это скорее… аура власти. Да. Именно власти. Не “посмотри на меня и захотел подчиниться”, не просто желание, не обычное давление. Она реально может подчинить кого угодно. Очень легко. И самое неприятное — человек будет это переживать не как насилие в лоб, а как внутренне правильный порядок вещей.

Лера медленно подняла брови.

Настя тоже уже смотрела без всяких смешков.

— Научилась это контролировать? — спросила Лера.

— Вроде бы да, — сказал я. — На мне.

— На тебе? — переспросила Настя.

— Ага, — тяжело вздохнул я. — Три дня уже терроризирует.

Настя не выдержала и хмыкнула.

— Как жалко.

— Очень смешно. Особенно если учесть, что поначалу этому ещё можно было сопротивляться. А потом она научилась перекрывать мне источник.

Вот после этих слов уже обе замолчали по-настоящему.

Я видел это по лицам сразу.

— В смысле перекрывать? — спросила Лера.

— В прямом. Не физически. Не ударом. Просто одним желанием, чтобы я не просто не хотел сопротивляться, а именно не мог. И всё. Источник как будто отключался. Я до сих пор не понимаю, как именно она это делает.

Настя и Лера сидели с одинаково высоко поднятыми бровями, и, честно говоря, зрелище это было редкое и довольно приятное. Не каждый день удаётся так впечатлить сразу обеих.

— То есть, — медленно сказала Настя, — ты сейчас серьёзно говоришь, что она может вырубить даже тебя?

— Может, — ответил я. — Уже делала. И если бы я не успел потом собрать хотя бы базовую защиту и понять, что вообще происходит, всё могло бы кончиться сильно хуже.

Лера сжала пальцы на столе.

— Насколько хуже?

Я посмотрел на неё и ответил без украшений:

— Настолько, что я бы сейчас с вами тут не сидел.

В кабинете стало тихо.

Очень.

Не театрально. Именно по-настоящему. Потому что это уже была не красивая страшилка про новую способность. Это был факт. А такие вещи в тишину входят быстро.

Я чуть смягчил тон.

— Но главное не в этом. Главное в том, что когда я раньше прямо плыл от неё, от чего вы обе потом ржали, она уже это использовала. Просто интуитивно. Сила росла, а я не понимал, что происходит. Потом я, видимо, сам сорвал рычаг окончательно, когда начал лезть в её механику слишком глубоко, и в один прекрасный момент она меня чуть не прибила.

Настя первая пришла в себя.

— Подожди. То есть всё это время, когда ты рядом с ней начинал смотреть как баран на новую икону, это была не только любовь великого мужчины к прекрасной женщине?

— Представь себе, нет.

— А жаль. Мне та версия нравилась больше.

— Мне тоже было проще так думать.

Лера смотрела уже не на меня, а куда-то чуть в сторону, явно собирая у себя в голове всю новую схему.

— И сейчас что? — спросила она. — Она это держит под контролем?

— Уже лучше, — ответил я. — Намного лучше. Дома последние дни тренировались. На полигоне гоняли. В медцентре в экранированной комнате проверяли. Бойко тоже смотрел. Он считает, что это уже вообще не просто техника, а что-то глубже. И я, если честно, с ним согласен.

— Глубже в каком смысле? — спросила Настя.

— В таком, что это не “сделала приём и получила результат”. Там сила идёт через состояние. Чем глубже она входит в себя, тем сильнее аура. И чем сильнее аура, тем больше она становится… собой. Не чужой. Наоборот, очень своей. Просто без внутренних тормозов.

Настя откинулась на спинку стула.

— Звучит совсем не успокаивающе.

— Так и есть.

Лера тихо спросила:

— А на женщин она тоже так действует?

— Слабее. Но действует. Не в похоть и не в полную покорность, как у части мужиков. Но ощущение, что она выше, что от неё надо ждать реакции, что пространство уже как-то неявно под неё перестраивается — это есть.

Настя на этих словах уставилась на меня так, будто только что собрала в голове несколько старых эпизодов.

— Вот же ж…

— Угу, — сказал я. — Именно.

Она помолчала, потом хмыкнула:

— А я ещё думала, что у меня иногда от неё возникает странное желание или поддеть её, или наоборот сделать так, чтобы она одобрила. Считала, что это я просто не выспалась.

— Не, — ответил я. — Это уже она.

Лера медленно выдохнула.

— И что дальше?

— Дальше? — переспросил я. — Дальше я её пока в общий рабочий сектор не пущу. Особенно в плотный. Потому что она уже научилась это контролировать, но ещё не настолько, чтобы целый день ходить между людьми и никого не расшатывать просто по пути.

Настя тут же покосилась в сторону двери.

— Тогда почему она сейчас в офисе?

— Потому что если бы она ещё день просидела дома, то к вечеру я бы сам отвёз её сюда без всяких дискуссий. Хоть в коробке. Хоть в сопровождении.

На это Настя уже откровенно рассмеялась.

Лера тоже не удержалась от короткой улыбки.

— Настолько тяжело? — спросила она.

— Настолько. Она дома последние вечера уже не просто тренируется. Она входит во вкус.

— О, — протянула Настя. — Вот это уже опасно.

— Да, — подтвердил я. — Потому что ей начинает нравиться не только то, что я от неё плыву. Ей начинает нравиться само ощущение, что её слово — это и есть порядок.

Вот после этого обе снова замолчали.

Лера посмотрела на меня очень внимательно.

— И ты это говоришь спокойно?

— Нет, — ответил я. — Я это говорю уже после нескольких дней практики, наблюдений, полигона, Бойко и понимания, что это не “ой, какая неожиданность”, а вполне рабочая новая реальность. Так что да, внешне спокойно.

Настя усмехнулась.

— Перевожу: внутри у него всё уже давно орёт матом, но он решил пока не делиться этим с широкой публикой.

— Примерно так.

Лера ещё секунд десять молчала, потом сказала:

— Ладно. Тогда с её выходом в офис пока не торопим. Но раз она уже здесь, пусть посидит у себя, побудет в ограниченном контуре и без походов по этажам.

— Именно так я и планировал.

— И ещё, — добавила она. — Девочкам я пока ничего объяснять не буду. Просто скажу, что Лиля временно работает в щадящем режиме.

— Хорошо.

Настя покрутила в руках мою подарочную шоколадку, которую, видимо, успела прихватить с собой по дороге, и спросила уже совсем другим тоном:

— А ты сам как?

Я посмотрел на неё.

— В смысле?

— В прямом. Ты сейчас сидишь и рассказываешь так, будто это просто очередной новый тип силы, который вы там потрогали, описали и разложили по папкам. А по факту рядом с тобой теперь женщина, которая может тебя выключить. И которой это ещё и нравится. Очень.

Я немного помолчал.

Потом вздохнул и ответил честно:

— Тяжило...

Обе ждали.

— Но не в том смысле тяжело, в каком вы думаете. Не “мне страшно, я теперь бедный и несчастный”. А тяжело потому, что это уже не та сила, которую можно просто изучить со стороны. Она рядом. В доме. В постели. В каждом разговоре. И мне надо успеть выстроить границы раньше, чем она уйдёт в это совсем глубоко.

Настя медленно кивнула.

Лера тоже.

— А она? — спросила Лера.

— А она перестала бояться себя, — ответил я. — И это хорошо. Но теперь ей начинает нравиться быть такой. И вот это уже совсем другой разговор.

В кабинете опять стало тихо.

Потом Настя вдруг хмыкнула.

— Знаешь, что во всём этом самое смешное?

— Даже боюсь спросить.

— Что мы раньше ржали, когда ты рядом с ней плыл. А теперь выясняется, что это был, блин, передовой рубеж новой эпохи.

Я всё-таки рассмеялся.

Негромко, но искренне.

— Да. Именно.

Лера покачала головой.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, пока Москва строит международный медицинский центр, ты тут у себя дома приручаешь какую-то хищную форму власти в лице собственной женщины.

— Очень точная формулировка, — сказал я. — Почти обидная.

— Зато правдивая.

Я встал.

— Ладно. Поболтали и хватит. Мне ещё стройку смотреть. И если я сейчас туда не доеду, у меня потом будет новый объект, который вырастет быстрее, чем я успею понять, где у него уже косяки.

— Исследовательский центр? — уточнила Лера.

— Ага.

— Там уже что?

— Минус три этажа готовы. Первый верхний тоже. Стройка летит круглосуточно.

Настя свистнула.

— Нормально вы там разогнались.

— А чего тянуть?

Я уже направился к двери, когда Лера окликнула:

— Дим.

Я обернулся.

— Что?

Она посмотрела на меня очень серьёзно.

— С ней действительно аккуратнее.

Я кивнул.

— Знаю.

— Нет, — сказала она. — Не как стратег. Как человек.

Вот на это я уже ничего сразу не ответил.

Потом всё-таки чуть склонил голову.

— Понял.

И вышел.

В коридоре было чуть шумнее, чем час назад. Кто-то носил папки, кто-то шёл из переговорки, у Лилиных дверей всё так же сидели её бедные мальчики-секретари с выражением лиц, в которых уже читалось, что жизнь снова стала сложной и прекрасной одновременно. Я только хмыкнул и пошёл к выходу.

До стройки добрался быстро.

Погода была серая, сырая, но без дождя, и на фоне тяжёлого неба каркас исследовательского центра выглядел особенно правильно. Не красиво даже. Именно правильно. Как вещь, которая должна была появиться. Как будто весь этот бетон, арматура, краны, прожектора, шум генераторов и круглосуточная возня рабочих были не просто стройкой, а формой будущей необходимости, которую уже никто не сможет развернуть назад.

Минус три этажа действительно были готовы. Я снова прошёлся по нижнему контуру. Посмотрел, как идёт разводка, где уже закрепили основные технические узлы, где оставили резерв под экранирование, где можно будет потом разворачивать отдельные диагностические и исследовательские блоки. Потом поднялся выше, на первый надземный.

Работа шла без остановки.

Даже сейчас, ближе к вечеру, половина площадки жила в полном темпе. Светили переносные прожектора, гремел металл, кто-то матерился с верхнего яруса, кран тянул очередную секцию, внизу бетонщики уже готовили следующий участок под заливку.

Я стоял, смотрел на всё это и чувствовал внутри очень простую, тяжёлую вещь.

Да.

Слишком многое полезло одновременно.

Но именно поэтому тянуть дальше и правда нельзя.

Глава 4

Отца я нашёл у него в офисе, ближе к обеду на следующий день.

За последние пол года он в структуру охранного агентства вошёл уже окончательно. Не как “ну пока посидит рядом, посмотрит, поможет”, а именно как человек, который давно встроился, понял темп, людей, вертикаль, кому что можно поручать, где кто врёт, где косячит, а где реально тянет. По нему это было видно сразу. Даже сидел он уже иначе. Не как человек, который временно занял кабинет, а как хозяин своего рабочего куска.

И именно поэтому меня, если честно, с порога кольнуло неприятное чувство.

Потому что да. Мы с ним жили в одном городе. Да, регулярно пересекались через людей, задачи, решения, фамилии в бумагах и общую структуру. Но вот так, чтобы просто сесть и поговорить спокойно, без срочности и без очередного слоя дерьма между нами, не виделись уже слишком давно.

Я зашёл, он поднял голову от бумаг, пару секунд смотрел на меня, потом хмыкнул.

— Надо же. Живой.

— Пока да.

— Проходи, великий занятой человек.

Я усмехнулся, сел напротив и несколько секунд просто молчал, оглядывая кабинет. Всё было по-рабочему. Ничего лишнего. Бумаги, пара схем по объектам, карта, рация, ноутбук, кружка с давно остывшим кофе. То есть ровно тот тип пространства, который быстро перестаёт быть чужим, если человек и правда начал жить своей новой ролью.

— Как мама? — спросил я.

Он сразу понял, что разговор я начал не с дела, и от этого даже лицо у него чуть смягчилось.

— Хорошо. Очень хорошо.

— Дом достроили?

— Достроили, — кивнул он. — Всё как она хотела. Даже лучше. Две новые машины уже купили.

— Нормально живёте.

— Это не мы, — сказал он с короткой усмешкой. — Это мать твоя живёт нормально. Вообще шикарно. Не работает, гуляет, делает что хочет, с подругами встречается, по салонам красоты мотается, по магазинам, по своим бабским делам. В общем, довольна.

Он чуть помолчал.

— Очень довольна. Правда, по тебе сильно соскучилась.

Я кивнул.

На секунду стало неприятно тихо внутри.

Не потому, что я чего-то не знал. Я и так прекрасно понимал, что запустил этот кусок жизни. Просто, когда слышишь такое вслух от отца, оно встаёт уже не как абстрактная вина, а как вполне конкретный факт.

— Как-нибудь заеду, — сказал я. — А то да, в одном городе живём, а не виделись уже хрен знает сколько.

— Полгода, — спокойно уточнил он.

— Ну вот.

— Дела?

— Очень много.

Он на это только кивнул.

Не с упрёком. Скорее с тем пониманием, которое у людей появляется, когда они давно уже не спорят с твоим темпом, а просто принимают его как отдельное стихийное бедствие.

Потом он посмотрел на меня внимательнее и спросил:

— Как у тебя там с Лилей?

— В каком смысле?

— В прямом. Бойко говорил, у неё какая-то аура проснулась. Новая дрянь.

Я тяжело вздохнул.

— Не дрянь. Хотя, если честно, местами прям хочется именно так и назвать.

И рассказал ему.

Без красивых формулировок. Без попытки смягчить картину. Коротко, но по сути: как она меня сначала интуитивно вела, как я слишком поздно понял, что это не просто её характер и не просто женская игра, как полез проверять, как сорвал рычаг окончательно, как она меня чуть не сложила, как потом начали разбирать уже в контролируемых условиях, как выяснилось, что это не обычная менталка, а что-то сильно хуже и глубже.

Отец слушал молча.

Вообще без лишних вставок.

Когда я закончил, он только хмыкнул.

— Весело живёшь.

— Очень.

— И как? Держишь?

— Пока да.

— А она?

— Входит во вкус.

На этом месте он уже усмехнулся заметнее.

— Это я как раз легко могу представить.

Я покачал головой.

— Вот спасибо. Очень поддержал.

— Всегда пожалуйста.

Мы помолчали. Потом я всё-таки перевёл разговор туда, зачем и пришёл.

— Я хочу на второй ранг прорваться.

Усмешка у него сразу исчезла.

Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы и несколько секунд просто смотрел на меня.

— Сейчас?

— В ближайшее время. Да.

— Уверен?

— Да.

— Это не из серии “я чувствую, что уже пора” или реально знаешь, что делаешь?

— Реально знаю.

Он кивнул.

Не сразу, но кивнул.

— Тогда людей надо собирать. Энергии тебе понадобится много.

— Именно. Сколько у нас сейчас перворанговых?

— Данил с Егором. Ты, я. И ещё восемь охранников.

Я даже брови поднял.

— Восемь? Когда успели?

Отец чуть пожал плечом.

— Мы тут, вообще-то, не сидим на месте. Растём.

Я коротко усмехнулся.

— Вижу.

Потом быстро прокрутил в голове расклад и сказал:

— Тогда хватит вас троих и ещё пары охранников. Пять человек думаю будет достаточно. Мне нужна не просто масса энергии, а ровная подача. Без истерики, без рваного давления, без тупого вбухивания.

Он медленно кивнул, но по лицу было видно: самое интересное сейчас у него в голове вообще не количество людей.

— Сам процесс знаешь? — спросил он.

— Да.

— Точно?

— Конечно.

Он какое-то время молчал.

Потом спросил уже совсем другим тоном:

— Откуда?

Я посмотрел на него и криво улыбнулся.

Очень старый вопрос. И очень неудобный именно потому, что ответ на него правдивый, но нормальным он не станет, как ни упаковывай.

— Правда тебе не понравится, — сказал я. — Совсем не понравится.

Он выдержал паузу.

— И всё-таки?

Я медленно выдохнул.

— Это моё бремя. И нести его мне.

Он сразу ничего не ответил.

Сидел, смотрел на меня и, кажется, внутренне уже дошёл до той границы, где отец ещё хочет задавать вопросы сыну, но уже понимает, что там лежит нечто такое, что лучше не тянуть наружу насильно. Не потому, что боится. А потому, что если начать, то потом назад уже не собрать.

Наконец он коротко кивнул.

— Ладно. Значит, не сейчас.

— Не сейчас, — подтвердил я.

— Хорошо. Тогда собираю людей.

В экранированной комнате медцентра мы собрались ближе к вечеру.

Место я выбрал правильно. Высокий фон. Ровный. Жёсткое пространство, где внешняя дрянь почти не мешает, а энергия идёт чище. Бойко тоже был там, но уже не в роли ведущего. Скорее как наблюдатель и человек, который в случае чего будет первым, кто поймёт, где всё пошло не туда.

Кроме него в комнате были отец, Егор, Данил и двое охранников из новых перворанговых. Все уже достаточно собранные, чтобы не превратить серьёзный прорыв в сборище дёрганых идиотов с лишним энтузиазмом.

Я сел на стул посреди комнаты.

Они встали вокруг.

Без театра. Без ритуальной ерунды. Каждый понимал, зачем он здесь и что сейчас от него требуется.

— Всё помните? — спросил я.

Отец ответил первым:

— Да.

— Энергию лить ровно. Без скачков, — сказал я. — Не пытаться продавить за меня. Просто давать объём.

Они кивнули.

Через секунду на мои плечи, спину, предплечья легли руки и пошёл поток.

Сначала мягко. Потом сильнее. Потом устойчиво, уже общим слоем. Пятеро перворанговых вливались в меня сразу, и разница с любым обычным накоплением чувствовалась почти мгновенно. Это была уже не моя внутренняя генерация и не внешняя подпитка от ядра меньшего ранга. Это шёл живой, плотный поток, который надо было не просто впитывать, а немедленно брать под контроль, пока он не начал рвать систему лишним давлением.

Внутри всё сразу стало зелёным, ясным, жёстким.

Нулевое ядро. Первый ранг внутри него, каналы, давление.

Вот теперь нужно было делать правильно.

Прорыв с нулевого на первый — вещь грубее. Там основная задача вбить достаточно энергии внутрь нулевого ядра, чтобы внутри него начал собираться новый, более плотный центр. Давление, рождение, разворот.

Но здесь так нельзя.

Если делать переход на второй ранг тем же тупым способом, то нулевое ядро просто не выдержит. Разбухнет слишком резко, пойдёт криво, и внешний слой треснет. Ровно так, как у меня уже было когда-то. Только второй раз я себе такого не позволю.

Поэтому поток я сразу начал делить.

Не пополам механически, а по внутренней логике роста.

Часть — в нулевое ядро. Часть — в перворанговое. Равномерно. Без рывков. Без перекоса.

Нулевое ядро должно было набухнуть, принять новый объём и не треснуть. Первый ранг внутри него — тоже расшириться. И уже внутри него, в самой глубине, должно было начать собираться ещё одно ядро. Второранговое. Меньше по размеру. Но плотнее. Намного плотнее.

Первые минуты ушли только на это выравнивание.

Поток шёл снаружи в меня. Я сразу брал его под волю и вталкивал вниз, в конструкцию, не давая ему размазываться по каналам лишним жаром. Давление росло быстро. Ядра отвечали. Нулевое наливалось тяжёлым, уже знакомым напряжением. Первое внутри него тоже начинало расширяться, но там всё было тоньше. Глубже. Не просто объём, а уже плотность иной меры.

В какой-то момент по позвоночнику прошёл сильный жар.

Не боль. Именно жар. Как будто внутри меня начали медленно раздвигать старую форму изнутри, заставляя её принять больше, чем она до этого считала возможным.

Я стиснул зубы.

Не потому, что не держал. А потому, что сейчас любое лишнее расслабление могло увести давление не туда.

— Ровно, — сказал я вслух.

Сразу почувствовал, как отец и остальные выровняли подачу ещё чище. Молодцы. Не засуетились. Не попытались “помочь сильнее”. Просто выдали нужный объём.

Так и надо.

Дальше пошло глубже.

Нулевое ядро уже заметно разбухло. Первый ранг внутри него тоже налился, как маленькое солнце внутри большого. И вот в какой-то момент я уловил главное — в самом центре первого ранга появилась точка другой плотности.

Едва заметная. Почти ничтожная. Но не пустота.

Зародыш.

В этот момент мне пришлось собрать на ней всё внимание. Не на общем давлении уже, а именно на этой точке. Начать вбивать в неё энергию не лбом, а как в форму, которой ещё нет, но которая уже хочет быть.

Пошло тяжело.

Очень.

Потому что второй ранг рождался уже не как грубый скачок силы, а как ещё один порядок внутренней укладки. Ошибись сейчас — и перекосит сразу всё, от внешнего нулевого до центрального зародыша.

Минуты тянулись вязко.

Поток снаружи шёл непрерывно. Я держал.

Точка в центре первого ранга начала расти. Очень медленно. Почти неохотно. Но уже не исчезала, а уплотнялась.

Потом в груди будто что-то тяжело повернулось.

И сразу стало ясно: пошло.

Не в смысле “почти”. А именно пошло.

Второранговое ядро начало собираться уже не как точка, а как малая, сверхплотная структура внутри первого. Сразу чувствовалось, насколько оно другое. Не просто сильнее. Не просто глубже. Оно как будто само тянуло на себя порядок всей системы, заставляя всё вокруг выстраиваться уже по своей логике.

Я ещё секунд тридцать держал процесс жёстко, не давая себе ни радости, ни расслабления, ни мысли “получилось”.

Рано.

Пока конструкция не замкнулась и не села окончательно, радоваться вообще нечему.

Потом наконец почувствовал: всё. Встало.

И почти в ту же секунду по телу пошёл переизбыток.

Лишняя энергия, которая всегда остаётся на выходе после такого прорыва, рванула наружу волной и произошел мощный выброс.

Без враждебности как таковой, но слишком плотный, чтобы стоять рядом и не почувствовать.

От меня во все стороны разошлась тяжёлая волна ТИ-энергии. Не ударом и не атакой. Просто сбросом избыточного давления, которое больше некуда было держать внутри.

Все вокруг сразу отступили назад.

Двое охранников вообще почти синхронно накинули на себя барьеры.

Я открыл глаза и посмотрел на них, подняв бровь.

Оба стояли чуть дальше, чем до этого, с уже собранной защитой и тем выражением лица, которое у взрослых мужиков появляется нечасто — когда им по-настоящему не по себе, но они ещё не решили, как именно к этому относиться.

— Чего это вы? — спросил я.

Один из них первым выдохнул.

— Опасность пошла.

Второй сразу кивнул.

— Да. Прям сильная. Мурашками по коже. Машинально барьер накинул.

Отец и Егор с Данилом защиты не ставили, но по их лицам тоже было видно — почувствовали. Все почувствовали. Ту самую короткую, звериную опасность, которая всегда идёт от человека сразу после прорыва. Просто теперь, видимо, с ростом ранга и сила этого ощущения выросла тоже.

Я медленно встал со стула, потянул плечами, проверяя, как тело сидит на новой глубине, и кивнул.

— Нормально. Сейчас пройдёт. Это просто сброс лишней энергии.

Бойко, до этого стоявший у стены, уже подошёл ближе. Смотрел не на лицо, не на плечи, а глубже. Внутрь. С тем своим сухим, страшновато спокойным взглядом, которым он обычно смотрел на людей только в двух случаях: либо перед очень сложной операцией, либо когда понимал, что прямо сейчас перед ним произошло что-то, что потом ещё долго придётся учиться называть словами.

— Ну? — спросил я.

Он не ответил сразу.

Приложил ко мне руку, оглядел меня целиком, потом только очень медленно выдохнул.

— Получилось, — сказал он.

— Это я и сам заметил.

— Нет, — сухо отозвался он. — Я про другое. Очень чисто получилось.

Я чуть усмехнулся.

— Вот это уже приятнее.

Отец подошёл ближе, тоже смотрел внимательно, но уже не как врач и не как ученик. Скорее как человек, который видел меня ещё тогда, когда я только начинал всё это дерьмо, а теперь стоял и пытался уложить в голове, насколько далеко оно уже ушло.

— И как? — спросил он.

Я прислушался к себе.

Давление в системе стало другим. Не просто больше. Чище, собраннее. Как будто всё внутри ещё раз выровнялось и теперь сидело на новой оси.

— Как будто внутри стало тише, — сказал я наконец.

Бойко сразу поднял бровь.

— Интересно.

— Почему?

— Потому что это очень точное описание. После нормального прорыва высокого ранга так и должно ощущаться. Не “я сильнее”, а “я собраннее”.

Я кивнул.

Да. Именно так.

Не прибавка по цифре. Не тупой прилив мощи. А новый порядок.

Егор стоял чуть сбоку, смотрел на меня с тем самым выражением, которое у молодых появляется, когда они ещё не могут до конца отделить уважение от охреневания.

— И всё? — спросил он. — Вот так просто?

Я повернул к нему голову.

— Попробуй сам, узнаешь, насколько “просто”.

Данил тихо хмыкнул, а Егор сразу заткнулся.

Охранники уже сняли барьеры, но держались всё равно чуть осторожнее, чем до начала. Это я тоже заметил и, честно говоря, не осуждал. После такого выброса любой живой человек пару минут будет внутренне перестраиваться.

— Всё, — сказал я. — Можно выдыхать. Не сожру.

Один из тех двоих, кто первым накинул защиту, всё-таки позволил себе кривую усмешку.

— Мы не то чтобы всерьёз думали, что сожрёте.

— Ага.

— Просто… — он помедлил, — опасность очень сильная была.

— Так всегда при прорывах, — сказал я. — И чем выше ранг, тем, видимо, сильнее это ощущается. Пройдёт.

Бойко уже что-то быстро записывал в блокнот.

Потом поднял голову.

— Мне потом надо будет вас посмотреть отдельно.

— Посмотришь.

— Не потом. Сегодня. Всё таки вы первый второранговый.

— Хорошо.

Отец всё ещё смотрел на меня и, кажется, уже окончательно признал про себя ту мысль, с которой раньше ещё пытался спорить: я правда знаю слишком много. Слишком далеко. И иногда это знание смотрит на него не сыном, а чем-то более тяжёлым и неприятным.

Но ничего не сказал.

И правильно.

Я подошёл к нему сам.

— Спасибо.

Он коротко кивнул.

— Да не за что.

— Есть за что.

Он хмыкнул, но на этот раз без своей обычной насмешки.

— Ладно. Только смотри теперь не убейся на следующем.

— На следующем пока рано.

— Хорошо бы.

Я усмехнулся.

— Ты сегодня прямо переполнен верой в меня.

— Я просто уже понял, что с тобой лучше заранее проговаривать очевидное. Вдруг хоть в этот раз сработает.

На это уже все чуть расслабленно хмыкнули. Даже напряжение в комнате наконец отпустило.

Я ещё раз прислушался к себе и поймал очень простую, тяжёлую мысль.

Да. С этого момента всё пойдёт ещё быстрее.

Потому что второй ранг — это уже не просто “стал сильнее”.

Это новый запас. Новая глубина контроля. Новая скорость сборки. Новая опора под всё остальное.

Вечером, когда Лиля вернулась домой, я уже сидел на диване с ноутбуком и смотрел какой-то фильм вполглаза. Не потому, что он был особенно интересный. Скорее просто хотелось дать голове немного остыть после прорыва, людей, Бойко, разговоров и всего того тяжёлого, собранного ощущения, которое после второго ранга никуда не делось, а только стало глубже.

Дома было тихо, свет мягкий, на кухне ещё стояла недопитая кружка кофе. Из ноутбука шёл ровный фон голосов и музыки, который я почти не слышал. Я всё ещё больше прислушивался к себе.

Второй ранг ощущался странно.

Не как прилив силы, от которого хочется немедленно что-то сломать, проверить, собрать барьер на скорость или пойти смотреть, насколько глубже теперь удар. Нет. Скорее как внутренняя, очень устойчивая тишина. Будто внутри меня наконец встала ещё одна опора, и теперь всё остальное — каналы, ядра, воля, энергия — собиралось уже вокруг неё, чуть иначе, чуть правильнее, чем раньше.

Именно в этот момент щёлкнул замок.

Через секунду в прихожей послышались шаги Лили. Я даже не обернулся сразу. Только краем сознания отметил знакомый шорох одежды, её лёгкий парфюм, мягкий, кошачий ритм движения по квартире.

Она вошла в комнату, увидела меня и, конечно же, не стала делать вид, будто устала, хочет спокойно раздеться, попить воды и пожить как нормальный человек. Нет. Сразу подошла и уселась рядом.

Вот прямо с этой секунды я и почувствовал разницу.

Она ещё ничего не сказала, даже толком не посмотрела на меня, а её поле уже привычно потянулось в мою сторону. Мягко. Почти нежно. Как обычно. С тем самым знакомым заходом: сейчас ты расслабишься, чуть поплывёшь, а дальше уже посмотрим, насколько быстро у тебя исчезнет лишняя мужская самостоятельность.

Раньше в этот момент я уже начинал внутренне собираться.

Сейчас — просто уловил воздействие и смыл его своей энергией почти рефлекторно.

Без рывка, без заметного усилия.

Тонким внутренним импульсом, как будто стряхнул с себя невидимую тёплую воду.

Лиля сразу это почувствовала.

Отстранилась и посмотрела на меня внимательно. Даже слишком внимательно. Не как женщина, которая хочет просто понять, почему её любимый мужчина сегодня ведёт себя чуть иначе. Нет. Как охотница, которая внезапно увидела, что привычная добыча почему-то начала ломать логику её лап.

Она снова попробовала.

Чуть плотнее. Чуть глубже. Без злости ещё, просто уже не на автомате, а с явным намерением.

Я опять смыл.

На этот раз уже не совсем лениво. Пришлось чуть точнее провести поток через голову и грудь, но всё равно это вышло удивительно легко. Я даже сам внутренне хмыкнул.

Вот это уже интересно.

Лиля нахмурилась.

— В тебе что-то изменилось, — сказала она медленно. — Очень сильно.

Я повернул к ней голову.

— Надо же.

Она не отвлеклась.

Смотрела прямо в глаза.

— Нет, правда. Ты будто стал… сильнее.

Я только хмыкнул.

Этого ей, разумеется, не хватило.

Она снова надавила, на этот раз уже жёстче.

Вот тут и мне пришлось напрячься. Не потому, что не держал. Держал. Но её давление теперь шло уже не мягкой дымкой. Оно стало плотнее, умнее и, что хуже всего, сразу начало искать привычные входы: расслабить, размягчить, заставить перестать держать внутреннюю вертикаль. Я собрал энергию в голове, коротким чистым импульсом прочистил сознание, потом провёл ещё одну волну ниже, в грудь, и только после этого окончательно сбросил с себя её фон.

Когда она поняла, что и это не сработало, её брови чуть приподнялись.

А потом она улыбнулась вот этой своей улыбкой.

Ехидной, лукавой, слишком довольной и слишком женской. От такой улыбки у меня всегда что-то нехорошо сжималось внутри, а теперь ещё и с новым знанием о том, на что именно за этой улыбкой способна её сила, мне от неё вообще стало как-то неуютно заранее.

— Ох, — только и сказал я. — Вот это уже мне не нравится.

— Мне тоже, — отозвалась она с подозрительно мягким весельем. — Но в другом смысле.

И тут же толкнула меня.

Я, не ожидавший именно этого в следующую секунду, завалился на спину прямо на диван, а она села сверху, упёрлась ладонями мне в грудь и с совершенно довольным видом произнесла:

— Попробуем так.

— Лиль…

— Тсс.

И начала давить энергией.

Сразу сильно. Без раскачки.

Я почти сразу почувствовал её поле не только по телу или голове, а глубже — вокруг самого источника. Не как внешнее расслабление. Не как сладкую вязкость. Нет. Она лезла к ядру.

Я внутренне замер. Не от страха даже. Скорее от очень резкого, жёсткого интереса.

Так вот как.

Я сразу обратился внутрь, к источнику, и увидел это почти отчётливо: её энергия не гасила меня и не “выключала” чем-то мистическим. Она просто мягко, но очень плотно закупоривала ядро. Обволакивала его, перекрывала естественный ход, будто затягивала живую структуру в плотный кокон, из которого энергия уже не могла пойти наружу как надо.

Охренеть.

И она ведь делала это почти без напряжения. Без сложной техники, без построения плетений.

На одном желании.

Я даже на секунду почти восхитился. Почти.

Потом просто начал выгонять её энергию импульсными выбросами прямо с ядра.

Коротко. Резко. Не потоком наружу, а внутренними толчками. Как будто бил изнутри в стенки её мягкой закупорки, разрывая сцепление. Первый импульс дал мало. Второй уже лучше. На третьем я почувствовал, как её поле вокруг источника начинает расползаться.

А потом дал общий, мощный выброс по телу и разогнал остальное окончательно.

Лиля сразу ощутила, что произошло.

Нахмурилась уже всерьёз. Посмотрела на меня сверху вниз с тем видом, который у неё бывает, когда мир вдруг отказывается быть таким удобным, как ей только что казалось.

— Да что такое, — сказала она. — Как ты это делаешь?

Я только рассмеялся.

Не зло даже. Скорее с чистым, мужским, очень живым удовольствием человека, который только что внезапно обнаружил, что может не только страдать под новой силой любимой женщины, но и ломать её любимую механику.

— Значит, любишь меня подавлять? — спросил я, всё ещё усмехаясь. — Чтобы удобненький был?

Она склонила голову набок.

— А ты это ещё не понял?

Я опять расхохотался.

— Ну давай, — сказал я. — Поднатужься, родная.

Вот тут она и изменилась.

Не резко снаружи. Но я слишком хорошо уже знал этот переход. Сначала в ней исчезла последняя лёгкость. Потом взгляд стал тяжелее. Потом улыбка ушла, и на её месте появилось что-то другое — не злость даже, а очень хищная, очень прямая сосредоточенность.

Она будто оскалилась. Не губами буквально. Внутренне.

И ударила снова.

На этот раз по-настоящему мощно.

Её поле навалилось сразу со всех сторон. Голова, грудь, живот, сам источник — всё попало под давление одновременно. Она опять потянулась к ядру, пытаясь закрыть его, закупорить, лишить меня возможности нормально поднимать свою энергию.

Мне пришлось снова гнать импульсы прямо из центра. Уже не играя. Не с удовольствием. А по-настоящему работая. Короткими жёсткими выбросами я рвал её сцепление, не давая полю схлопнуться вокруг ядра окончательно.

Это было трудно.

Даже со вторым рангом трудно.

Потому что сила у неё шла не как техника, которую можно просто встретить контртехникой. Она лезла через состояние, через давление присутствия, через ту проклятую внутреннюю правильность, которую её аура навязывала всему вокруг.

И тут я увидел, как её глаза начинают затягиваться пурпурным.

Вот это было уже очень плохо.

Очень.

Потому что именно этот момент я помнил слишком хорошо. Когда обычная Лиля отходит в сторону, а наружу выходит уже не просто женщина с силой, а почти живая вертикаль её власти, где любое сопротивление начинает казаться глупым, лишним, почти оскорбительно неуместным.

— Не сопротивляйся. — Тихо сказала она.

Я на долю секунды замер. Не от просьбы, меня будто что-то дёрнуло. Будто это был приказ вышестоящего.

Этой доли секунды ей и хватило.

Ощущение источника пропало.

Не потому, что его не стало. А потому, что она всё-таки сумела закрыть его плотным полем прежде, чем я успел добить её закупорку до конца.

А дальше пошло знакомое расслабление.

Мягкое, вязкое, слишком приятное. Мысли начали терять жёсткость. Желание сопротивляться отвалилось. В голове разлилось это сладкое внутреннее “да ладно, хватит уже, поддайся, дай ей победить, тебе же самому от этого лучше”. Плечи сами захотели обмякнуть. Тело — сдаться. А глубже пошло ещё хуже: желание не просто перестать бороться, а делать всё так, чтобы она была довольна.

Лиля снова улыбнулась.

Теперь уже медленно. Почти ласково.

— Ну вот, — сказала она. — Уже другое дело.

Потом провела коготком мне по щеке.

Очень нежно.

И от этого, мать её, стало только хуже.

— Вот теперь точно мой, — тихо сказала она.

Я лежал под ней, чувствуя, как внутри уже почти нет нормальной опоры, и только одна маленькая, дальняя, упрямая часть меня ещё фиксирует происходящее и пытается не дать себе окончательно раствориться в этом сладком подчинении.

Именно эта часть и успела сформулировать последнюю более-менее внятную мысль.

Емаё.

В какое же дерьмо я вляпался.

Глава 5

На следующий день я поехал на полигон проверять, что именно дал мне второй ранг не в теории, а руками.

Не в красивом смысле “я чувствую себя сильнее”. Это всё хрень для внутреннего самоуспокоения. Пока не увидел, как именно меняется техника, скорость сборки, глубина контроля и реальная мощность плетений, считать новый ранг чем-то, кроме громкой внутренней надписи, было бы глупо.

Утро выдалось серое, сухое, с холодным ветром, который на открытом пространстве всегда почему-то кажется злее, чем в городе. Полигон встретил меня привычно: бетон, грязь, ржавый ангар, старые коробки, которые мы строили ровно для того, чтобы потом ломать их новыми способами, и люди, давно привыкшие считать это место чем-то средним между тренировочной базой и локальным концом света.

Со мной поехали Бойко и отец.

Лиля в этот раз осталась дома, ей ещё в офис ехать. Не потому, что не хотела, а потому, что я не собирался в первый же день после второго ранга одновременно разбираться со своей новой силой и держать рядом женщину, которая умеет одним взглядом превратить нормальный процесс в очень личный цирк власти. Хватит с меня и одного типа стихийного бедствия на день. Вчера она итак от души порезвилась.

Мы шли по разбитой земле к одной из более-менее целых бетонных коробок. Такие тут у нас строились регулярно. Парни потом отрабатывали на них плетения, резали, били, прожигали, сдвигали, переворачивали, пока коробка окончательно не теряла право называться хоть чем-то архитектурным.

Я на ходу, почти не думая, накинул на себя барьер.

И тут же сам чуть не споткнулся.

Остановился. Проморгался. Посмотрел на себя через ТИ-зрение.

— Что? — спросил отец.

Я не ответил сразу.

Потому что только что понял одну очень простую и очень неприятно красивую вещь: барьер собрался по одному желанию. Я даже не успел внутренне развернуть нормальную привычную цепочку “поток — каркас — замыкание — активация”. Оно просто взяло и случилось.

— Погодите, — сказал я тихо.

Поднял руку.

И уже сознательно пожелал накинуть ещё один барьер.

Из ладони сразу вылетела плотная тучка энергии, которая прямо на ходу, почти без промежуточного зазора, начала складываться в плетение, тут же активировалась и легла на меня вторым контуром защиты.

Я несколько секунд молчал.

Потом медленно выдохнул.

— Это как?

Бойко уже смотрел очень внимательно.

Я повернул к нему голову.

— У меня, кажется, пропал слой между намерением и действием.

Он ничего не сказал, только сразу полез за блокнотом.

Ну да. Именно это он и должен делать в такие моменты.

Я же ещё секунду прислушивался к себе и вдруг очень ясно поймал другую мысль.

Если разница между нулевым и первым рангом в пять раз, а между первым и вторым тоже в пять, то сейчас я уже не “немного сильнее, чем раньше”. Я в двадцать пять раз сильнее любой нулёвки.

Двадцать пять.

Я даже раньше как-то не думал об этом в лоб. Ну сильнее и сильнее, понятно. Но когда цифра наконец встаёт в голове именно как множитель, а не как общее чувство роста, становится по-настоящему интересно. И немного не по себе тоже.

— Охренеть, — сказал я вслух.

— Это к какому именно месту относится? — сухо уточнил Бойко.

— Ко всему сразу.

До коробки мы дошли молча. Отец шёл чуть сбоку, по лицу было видно — он и сам ещё прислушивается ко мне уже иначе, чем вчера. Как к человеку, который только что сдвинулся ещё на один этаж вверх и теперь даже двигается чуть иначе, чем раньше. Не внешне, не цирково. Просто в самой внутренней плотности.

Коробка стояла метрах в пятнадцати от нас. Серая, битая, но ещё вполне пригодная для тестов.

Я посмотрел на неё. Поднял руку. Сплёл воздушный таран.

Плетение собралась почти само. Не в том смысле, что без моего участия. Нет. Но тот самый промежуточный тяжёлый слой, где ты обычно ещё держишь форму, боишься перекоса, дособираешь узлы, здесь почти исчез. Будто энергия уже заранее знала, что именно я хочу, и ей оставалось только быстро встать в нужную геометрию.

Вложил минимум. Просто минимум, чтобы активировалось. И отправил в стену.

По бетону будто огромной кувалдой ударили. Во все стороны полетела крошка, по поверхности пошла пыль, стену качнуло, но не пробило. Только посыпалась и вздрогнула как живая.

Я повернулся к Бойко.

— Воздушный таран на минимуме.

Он уже писал.

— Сейчас дам максимум.

Снова собрал плетение. На этот раз плотнее. Быстрее. Чище.

И вкачал в него столько, сколько раньше, пожалуй, было бы уже неприятно держать даже секунду. Теперь оно почти само дотянулось до предела, прежде чем начало разваливаться от избытка напитанной энергии, и я отправил его в стену.

Грохнуло так, будто в коробку на полной скорости въехал грузовик.

По всей стене сразу пошли трещины. От угла отвалился приличный кусок, бетонная крошка сыпанула вниз почти лавиной, а сама коробка отдала коротким, тяжёлым эхом.

Отец хмыкнул. Бойко не хмыкнул. Он просто писал быстрее.

— Теперь кумулятивная струя, — сказал я.

Пришлось подойти ближе. У неё ограниченный радиус.

Вот это плетение я не любил.

Слишком мощное. Слишком громкое. Слишком прямолинейно злое.

Я вытянул правую руку вперёд, собрал конструкцию и оттянул её на пару метров от себя. Там жара уже шла такая, что даже сквозь барьер чувствовалось неприятно. Раньше держать это плетение на расстоянии было намного тяжелее. Сейчас оно висело в воздухе уже почти естественно.

Я отодвинул его ещё на метр.

Дальше стало сложнее. Не критично, но уже чувствовалось: вот здесь начинается граница, за которой удержание пока идёт не так уверенно.

— Даже так… — пробормотал я себе под нос.

И активировал.

Из воздуха, а на самом деле из висевшего в воздухе плетения, с диким рёвом ударила кумулятивная струя.

Длинная. Метров десять, не меньше. Слепящая. Ревущая так, будто я действительно засунул голову в турбину истребителя.

Пять секунд я держал подпитку. Потом оборвал.

Рёв ещё стоял в ушах, даже когда самой струи уже не было.

Я поморщился. Выдохнул. Посмотрел на коробку.

В стене была дыра.

Не трещина, не вмятина, не “ну почти”. Нормальная сквозная дыра с оплавленными краями.

Мы подошли ближе. Бойко, не выпуская блокнот из руки, достал линейку, приложил к краю.

Двадцатисантиметровая линейка не перекрыла отверстие.

— Больше двадцати, — сказал он.

Я присел чуть ниже, посмотрел.

— Тридцать где-то.

— Примерно так, — согласился он.

Края были подплавлены. Воздух вокруг дыры ещё держал жар.

Потом я заглянул внутрь коробки. И увидел ещё одну дыру — уже в задней стене.

— Идём, — сказал я.

Внутри было душно как в печке. Бетон успел нагреться, воздух стоял плотный, неприятный. Мы подошли ко второй стене. Там отверстие было меньше, но тоже сквозное.

Я выдохнул коротко и честно:

— Охренеть.

Отец молчал. Бойко отошёл в сторонку, приложил блокнот к стене рядом с оплавленным краем и начал быстро записывать, как будто боялся потерять хоть одну мысль.

Когда закончил, я сказал:

— Кстати. Вчера Лилину ауру я скидывал очень легко.

Он сразу поднял голову.

— После ранга?

— Да. И понял, как именно она мне перекрывает источник. Она не выключает его. Просто своей энергией закупоривает ядро. Мягко, плотно, как кокон. Правда потом у неё глаза затянулись пурпуром, но убивать меня она, кажется, уже не собиралась. В какой-то степени держала себя. Потом приказала не сопротивляться, меня дёрнуло, я на секунду отвлёкся, и она закрыла ядро окончательно.

Бойко слушал и писал одновременно.

— Ну а потом, — добавил я, — дальше уже не важно. Пользовалась мной как хотела.

Он на этих словах даже не попытался скрыть жадного профессионального интереса. Только ещё быстрее задвигал ручкой, а потом посмотрел на меня поверх блокнота.

— Разница просто колоссальная.

— Ну да, — сказал я. — Разница между нулевым ядром и второранговым — двадцать пять раз.

У него сразу брови пошли вверх.

Он тут же снова что-то записал и спросил:

— А между нулевым и первым?

— В пять.

Кивнул. Записал. Потом нахмурился.

— Значит, между нулевым и третьеранговым в сто двадцать пять?

— Наверное, да, — ответил я.

И сам тут же задумался.

Теоретически — да. Практически — всё было сильно веселее.

Потому что даже в будущем второранговых людей были единицы. По-настоящему нормальных — вообще почти штучные. У большинства к тому моменту ядро уже было треснуто, как когда-то у меня. С таким дефектом можно жить, работать, драться, даже идти выше, если ресурса дохрена и ты упрямый как скотина, но нормальной физиологией это уже не назовёшь.

А людей со здоровой, правильной структурой на таких рангах я знал буквально по пальцам.

По нашим старым исследованиям, потолок у человека был где-то в районе третьего-четвёртого ранга. Не потому, что дальше энергии не хватит. Энергия — ладно. А потому что нулевая внешняя оболочка ядра с каждым рангом расширялась тоже. И по симуляциям там дальше начинался уже откровенный биологический маразм. Ядро могло тупо сожрать часть лёгких при расширении, полезть в сердце, в сосуды, в жизненно важные области. То есть предел был не только в воле и технике, а в том, что человеческое тело всё-таки не бесконечный контейнер.

Так что совсем ультимативным чудовищем стать не получалось. Физиология говорила “хватит” раньше.

Но даже так.

Четвёртый ранг — это уже нечто.

Просто до него было так далеко, что думать сейчас в эту сторону казалось почти идиотизмом.

Бойко, видимо, пришёл к похожей мысли сам. Потому что через несколько секунд спросил:

— Сколько вообще может быть рангов, если сила с каждым разом растёт в пять раз?

— Три, может четыре, — ответил я. — Дальше тупик по физиологии. И с каждым следующим рангом прорыв будет сложнее и больнее.

Он молча записал и это.

Отец всё это время просто стоял и смотрел на дыру в стене.

Долго. Очень долго.

Уже, наверное, минуту.

Потом наконец повернулся ко мне.

— Это всё меняет.

— В каком смысле?

— В прямом, — сказал он. — С такой силой к нам точно никто не полезет.

Я только хмыкнул.

Не потому, что он был не прав. А потому, что слишком многие в мире любят верить, будто любую новую силу можно обойти числом, хитростью, деньгами, политикой или старой привычкой лезть туда, где уже давно нельзя. Но да, если смотреть грубо — с такой разницей в мощности желающих зайти в лоб поубавится.

— Значит, нужно остальных готовить к прорыву, — сказал он.

— Нет.

Я оборвал его сразу.

Он снова повернулся ко мне.

— Почему?

— Потому что прорыв только тогда, когда ядро готово. Когда перестанет расти. Когда конструкция дозрела. Никак иначе. Не раньше.

Он помолчал. Потом просто кивнул.

— Да. Я и так это понимаю.

— Тогда не надо говорить как человек, которому только что захотелось всем срочно выдать по новому рангу к обеду.

Он хмыкнул.

— Ладно.

Мы вышли наружу и снова встали напротив коробки.

Ветер здесь был жёстче. Бетонная пыль тянулась по земле, где-то в стороне тренировались парни, кто-то бил по блокам, кто-то бегал связки через ускорение, кто-то, судя по звуку, опять пытался собрать что-то умное и получал пока в основном злую крошку в разные стороны.

Я посмотрел на отца.

— Есть новые плетения? Придумывали что-нибудь? Я видел, там бойцы резали бетонные блоки чем-то.

У него тут уже под четыре десятка человек тренировалось, и Егор с Данилом постоянно возились с новыми конструкциями. Было бы странно, если бы за всё это время они не нащупали ничего интересного.

Отец кивнул, подошёл чуть вперёд, поднял руку и сформировал плетение над ладонью.

Незнакомое. Тонкое. Не ударное в лоб.

Я сразу начал повторять.

С первой попытки не пошло. Со второй тоже. На третьей конструкция почти собралась, но поплыла вбок. С четвёртой наконец села как надо.

— И что это? — спросил я.

— Режущий слой. Типа уплотнённого воздушного среза. На блоках работает неплохо.

— Сейчас посмотрим.

Я отправил плетение по бетонной коробке горизонтально.

С виду действительно выглядело так, будто по ней пронёсся уплотнённый воздух. Быстро, чисто, даже красиво. Но по самой стене почти ничего не случилось. Ни трещины, ни заметного реза, ни нормального эффекта.

Я посмотрел на отца.

Он почесал затылок.

— Ну… на блоках лучше выглядело.

Бойко, стоявший чуть сбоку, вдруг сказал:

— А теперь дайте туда таран. В верхнюю часть.

Я пожал плечом.

— Давайте.

Собрал воздушный таран. На этот раз без паузы. И ударил в верхнюю часть коробки.

Верх коробки со страшным скрежетом просто поехал вперёд. Будто что-то внутри уже было нарушено, но обычной мощи не хватало это проявить. Секунда — и вся верхняя часть сорвалась, пошла вперёд и рухнула на бок с тяжёлым, громким ударом.

Я медленно повернулся к отцу.

Он тяжело вздохнул.

— Н-да.

— Очень содержательно.

— Это тебе не блоки резать, — сказал он.

Я усмехнулся.

Ну да. Плетение, которое на обычной мощности даёт “что-то интересное”, под вторым рангом может внезапно начать работать уже в связке, как вскрывающий рез, после которого по конструкции достаточно просто хорошо дать.

Это надо было отдельно гонять на разных материалах. Уже не как игрушку, а как нормальный инструмент.

Бойко что-то отмечал. Отец всё ещё смотрел на обрушенную верхушку. А я, естественно, почувствовал очень знакомый исследовательский зуд.

Повернулся к ним и сказал:

— Может, смерч попробуем? Посмотреть, насколько большим получится.

Они оба повернули головы ко мне и совершенно синхронно ответили:

— Нет.

Я даже не удержался от смешка.

— Вы чего? Я же просто предложил.

— Именно это и пугает, — сухо сказал Бойко.

Отец тоже покачал головой.

— Нет, Дим. Смерч не сегодня.

— Трусы.

— Мы? — переспросил отец. — Это ты вчера на второй ранг прорвался, сегодня уже стены прожигаешь насквозь, коробки ломаешь, а теперь тебе вдруг захотелось посмотреть, насколько большим получится смерч. Нет уж. Обойдёшься.

Бойко даже не дал мне вставить что-нибудь в ответ.

— Сначала мы разберём, что у вас изменилось по уже известным плетениям. Потом по удержанию. Потом по дальности. Потом по нагрузке на каналы. И только после этого, может быть, будем обсуждать, стоит ли вам лезть в стихийные формы с новым ядром.

— Скучные вы люди, — сказал я.

— Зато живые, — ответил он.

И, что характерно, был прав.

Я ещё раз посмотрел на коробку. На дыру. На снесённую верхнюю часть, на свои руки.

И если они оба сейчас так синхронно сказали “нет” на одно только слово “смерч”, значит, со стороны всё это выглядело даже серьёзнее, чем я сам пока успел до конца почувствовать изнутри.

Ну и ладно.

Смерч подождёт.

Пока.

Глава 6

Спустя неделю иностранцы в медцентр уже не просто ехали.

Они повалили пачками.

Не лавиной ещё, не тем самым мировым валом, который я уже давно держал в голове как будущую проблему для границ, логистики и нервов всех причастных. Но уже и не “первые ласточки”. За одну только эту неделю через центр прошло двести одиннадцать человек. И это были не только тяжёлые случаи, не только те, кого тащили почти в полураспаде и на последней надежде. Очень много было уже и других — тех, кто успел доехать раньше, чем их окончательно переломало, тех, кто среагировал на симптомы вовремя, тех, кто ехал не потому, что всё уже совсем плохо, а потому что понял: здесь хотя бы знают, что с ним происходит.

И вот на этом фоне я вдруг поймал себя на другой, почти посторонней мысли.

Ростов за время работы моего медцентра тоже начал меняться.

Не как в кино, конечно. Без музыки, красивых пролётов с дрона и торжественных комментариев, как “город вступает в новую эпоху”. Нет. Нормально. По-человечески. Через деньги, поток, людей, потребности и привычную городскую жадность, которая быстрее любой идеологии понимает, где теперь крутится жизнь.

Сюда ведь всё это время тянуло огромным непрерывным потоком со всей России. Потом ещё с ближнего круга. Теперь уже и иностранцы пошли плотнее. Люди приезжали, жили, жрали, лечились, снимали жильё, платили за транспорт, искали переводчиков, сопровождение, продукты, аптеки, одежду, всё подряд. И город на это отвечал так, как и должен отвечать любой живой город.

Отели появились новые. Автобусов стало больше. Даже трамваи какие-то обновлённые начали бегать. Иномарок на улицах стало заметно больше. Кафешки, магазины, сервисы — всё это тоже поползло вверх.

Занятно, если честно.

Я раньше как-то не замечал. Не до того было. Слишком много всего лезло в глаза важнее, чем новые витрины, фасады и толпа на перекрёстке. А теперь вот заметил и даже на секунду усмехнулся.

Нормально.

Новый мир, как и положено, пришёл не только барьерами, ядрами и полигонными смерчами. Он пришёл ещё и кофейнями, маршрутами, гостиницами и очередной сетью приличных магазинов в центре города.

В офис я ехал уже с другой мыслью.

Там сидел Кравцов.

Опять зачем-то припёрся и ждал меня в переговорной.

Главное было одно — чтобы Лиля не добралась до него первой.

Потому что, если добралась, нормального разговора в ближайшие минут двадцать можно было не ждать. Не потому что она его прямо уж так сильно ненавидела или хотела специально сожрать. Нет. Просто её последние недели вблизи от людей вообще выглядели как отдельная форма стихийного бедствия, а Кравцов, при всей своей полезности, рядом с ней всё ещё чувствовал себя слишком живым человеком.

Как только машина остановилась, я сразу вышел и быстрым шагом пошёл к лифту. Не бегом, конечно. Но близко.

Поднялся на этаж, прошёл по коридору и открыл дверь в переговорную.

Ну да.

Опоздал.

Кравцов сидел такой довольный, расслабленный, почти разомлевший. Даже на меня не сразу отреагировал. А перед ним на столе сидела Лиля, болтала ногами в воздухе и улыбалась той самой мягкой, ленивой улыбкой, от которой у мужиков внутри что-то всегда подозрительно быстро переставало быть их личным имуществом.

Она увидела меня и улыбнулась ещё шире.

Что-то мне это напоминает.

Я посмотрел сначала на неё, потом на Кравцова.

Судя по довольной физиономии, Лиля работала уже тоньше. Не давила в полную силу. Просто держала в той самой зоне, где мужчине хорошо, тепло, слегка плывёт голова и кажется, что вообще-то жизнь очень удалась, раз напротив него сейчас сидит вот это создание и явно не торопится уходить.

— Всё, — сказал я. — Не мучай человека. Он, наверное, по делу приехал.

Лиля сразу состроила недовольное лицо, будто я у неё из рук игрушку отобрал.

— А я что, мучаю? — спросила она самым невинным тоном на свете.

— Да.

— Ну скучно же было.

— Верю. Но хватит.

Она вздохнула с оскорблённым достоинством, спрыгнула со стола и пошла к двери. Медленно, конечно. С тем самым ритмом, в котором любая женщина либо природное явление, либо уже почти государственная проблема.

Я пару секунд посмотрел ей вслед.

Потом повернулся к Кравцову.

И вот тут стало видно, как его начинает отпускать. Не резко. Не позорно. Но явно. Как будто воздух в комнате стал чуть проще, а ему самому снова пришлось собирать обратно ту часть сознания, которая до этого спокойно лежала у её ног и не видела в этом ничего особенно плохого.

— Занятно, — сказал я.

Он кашлянул, поправил одежду, зачем-то сначала посмотрел на дверь, за которой исчезла Лиля, и только потом перевёл взгляд на меня.

— Как рука? — спросил я. — Зажила?

Гипса уже не было. Рука двигалась нормально. Плечо держал ровно. Значит, в этом смысле и правда отрос обратно.

— Да, — ответил он каким-то сиплым голосом.

Я встал, молча вышел и через минуту вернулся со стаканом воды.

— Держи.

Он благодарно кивнул, выпил почти сразу весь стакан, потом ещё раз поблагодарил и поставил его на стол.

Бедолага.

Я поцокал языком, усмехнулся и уселся напротив.

— Давай сразу к делу.

Он кивнул, облокотился о стол, сцепил пальцы и, уже окончательно собирая себя обратно, заговорил:

— В Воронеже нашли крупную бандитскую ячейку. Около тридцати человек.

— И?

— У всех довольно неплохое усиление и ускорение. Сначала это был небольшой бойцовский клуб в подвале. Потом начали промышлять на районе. Потом по городу. Потянули к себе других людей. Купили себе отдельный дом, раньше складом был, организовали там спортзал и часто тренируются вместе.

Я немного помолчал.

Картина была понятная. Даже слишком.

Классическая ранняя гниль новой эпохи. Не идейные фанатики, не политический контур, не какие-нибудь будущие “освободители” или “новые люди”, а просто обычные, туповатые, но небесполезные для организованного насилия люди, которым попалась в руки сила раньше, чем нормальный мир успел придумать для этого правила.

— Круто, чё, — сказал я. — Я тут при чём? Убить их надо?

Кравцов поджал губы и покачал головой.

— Помочь с зачисткой.

— Окей, — сказал я сразу. — Погнали.

Он даже брови вскинул.

— Сейчас?

— Ну да. А чего ждать? Раньше выйдем, раньше закончим. Погнали.

На этом месте он, кажется, на секунду даже выпал из привычного режима. Видимо, внутренне уже приготовился к тому, что сейчас надо будет минут двадцать расписывать важность задачи, последствия, риски, координацию, участие, уровни допуска и прочую унылую официальную кашу. А тут нет. Просто: окей, едем.

Он встал почти сразу.

— Хорошо.

Мы вышли из офиса, сели к нему в машину с водителем, и только когда дверь захлопнулась, он повернулся ко мне и спросил:

— Кого ещё будешь брать?

— Меня одного хватит.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом просто кивнул.

— Понял.

— Куда едем?

— В аэропорт.

— Я паспорт потерял. Новый ещё не получил.

— Понял, — сказал он сразу. — Тогда на машине.

Он коротко наклонился вперёд и велел водителю ехать в Воронеж.

Я откинулся на спинку сиденья.

Правда тут ехать больше шести часов. Ну ничего, потерплю.

— Тебе домой заехать что-нибудь взять? — спросил Кравцов.

— Нет. Поехали.

Он снова кивнул, и машина уже окончательно вышла на маршрут.

Воронеж.

Шесть с лишним часов дороги. Тридцать усиленных идиотов с ускорением и хорошей привычкой собираться в стаю. И я один.

Нормально.

Не то чтобы впервые.

Я накинул барьер, устроился поудобнее, закрыл глаза и почти сразу начал проваливаться в сон.

Не потому, что был совсем уж убитый. Просто в последнее время, если выпадала хоть какая-то длинная пауза между слоями дерьма, организм уже научился хватать её без лишних философий.

Проснулся я от того, что кто-то звал меня по имени.

Сначала даже не понял, где вообще нахожусь. Открыл глаза, уставился в окно и несколько секунд просто смотрел на тёмное стекло, в котором отражался салон машины и кусок какого-то серого здания снаружи. Уже вечер. За окном горели редкие фонари, где-то в стороне тянулся тусклый городской свет. Машина стояла.

Повернул голову.

Кравцов.

Ну да. Узнаю.

— Проснулись? — спросил он.

— Угу.

Я сел ровнее и начал протирать слипшиеся глаза. Потом машинально посмотрел на руки и снова провёл ладонями по лицу.

Да что такое.

Опять протёр глаза.

Снова посмотрел на руки.

Только после этого до меня дошло, что вижу я всё ещё через тонкий голубоватый отблеск защитного барьера, который за время сна сел так плотно, что уже почти не ощущался как отдельное плетение.

Я цокнул языком, отключил барьер и уже нормально проморгался.

— На месте? — спросил я.

Кравцов кивнул.

— На месте.

Я вышел из машины, он следом. Воздух снаружи был прохладный, немного сырой, с обычным вечерним запахом чужого города — асфальт, пыль, выхлоп, чей-то ужин из открытого окна, дальний транспорт. Воронеж.

Осмотрелся коротко. Обычный жилой дом, ничего примечательного. Ни спецтехники, ни оцепления, ни толпы напряжённых людей у подъезда.

— Они здесь? — спросил я.

— Нет. Тут временный штаб.

Я кивнул. Нормально.

Кравцов достал ключи, пикнул домофон, мы вошли внутрь и поднялись на второй этаж. Пока шли по лестнице, я уже снова накинул на себя барьер.

На всякий случай.

Паранойя наше всё.

За дверью квартиры уже слышались голоса. Негромкие, рабочие, с тем самым тоном людей, которые давно сидят над одной задачей, уже сто раз обсудили всё, что можно, и теперь каждый новый звук в коридоре воспринимают как надежду, что приехал кто-то, кто либо резко упростит жизнь, либо окончательно её испортит.

Когда мы вошли в большую комнату, разговоры сразу стихли.

За столом стояли несколько человек. На столе — кружки с кофе, какие-то бумаги, схема здания, маршруты, нарисованные маркером, пометки по времени, стрелки, вероятные входы, сектора обзора. Ничего необычного. Обычная атмосфера временного штаба под операцию, только теперь вместо вооружённого штурма обычных бандитов речь шла о группе людей, у которых уже есть усиление и ускорение.

Я окинул всё это взглядом и сказал:

— Ну, показывайте, что у вас там.

Один из местных, судя по манере держаться, не последний человек в этой связке, сразу начал раскладывать по схеме. Бывший склад, переделанный под что-то среднее между базой, спортзалом и внутренним логовом. Когда они там собираются, кто где обычно стоит, какие есть наблюдатели. Что успели снять по маршрутам.

Оказалось, собираются они в основном днём, ближе к обеду. Ночью расходятся по домам. Иногда ещё под вечер подтягиваются, если надо что-то обсудить перед следующим налётом или движением. Но если идти на зачистку, то действительно лучше днём. Больше шанс взять сразу основную массу, а не бегать потом по городу за хвостами.

Я слушал молча.

Кравцов стоял рядом, ничего не добавлял. И правильно. Тут уже лучше пусть говорят те, кто успел на месте всё обнюхать, а не он, который приехал просто как связка между мной и всем этим весёлым государственным цирком.

Когда они закончили первый расклад, один из сидевших ближе к окну посмотрел на меня уже без попытки скрыть сомнение и спросил:

— Неужели вы хотите пойти один? Против тридцати?

Я повернул к нему голову и чуть склонил её набок.

Несколько секунд просто смотрел.

Потом спросил спокойно:

— Тебя никогда ещё вечером в мумию не превращали?

Он переглянулся с остальными и покачал головой.

— Ну и не советую начинать, — сказал я.

Кравцов рядом тихо хмыкнул.

Тот замолчал сразу. Не обиженно даже. Просто понял, что задал вопрос не совсем из той реальности, в которой я последние месяцы вообще существую.

Потом Кравцов спросил уже по делу:

— Что вы хотите за эту операцию?

Я пожал плечами.

— Ядра.

Он переспросил, будто думал, что ослышался.

— Ядра? Сколько?

Я перевёл на него взгляд.

— Все тридцать. Ну или сколько их там будет.

Он помедлил. Не потому, что сумма его прям уж морально шокировала. Скорее потому, что понял: это уже не тот разговор, где можно по привычке начать юлить, торговаться, делить, откладывать и потом пытаться подсунуть мне мусор в расчёте на то, что я махну рукой.

— Это не мне решать, — сказал он. — Надо согласовать.

— Согласовывай, — ответил я. — Вы мне в прошлый раз десяток так и не отдали. Сначала мусор пытались подсунуть. Потом вообще в офис толпой полезли.

Он кивнул без спора.

И ушёл в другую комнату, уже доставая телефон.

Я посмотрел на остальных.

— Это ведь зачистка? — спросил я. — Потому что я очень сомневаюсь, что у вас уже есть тюрьмы для таких, как они.

Несколько человек переглянулись. Потом старший из местных кивнул.

— Да.

— Вот и хорошо.

После этого разговор пошёл уже в нормальный разбор. Где лучше заходить, какие у здания слепые зоны, где у них основной зал, где они чаще всего держат машины. Есть ли внутри перегородки, которые могут дать лишние секунды на рассредоточение. Какие выходы потенциально могут использовать те, кто успеет среагировать.

На вопросы о том, как именно я буду действовать, я отвечал коротко:

— По своему усмотрению.

Не из хамства.

Просто бессмысленно было сейчас рисовать им красивый план в логике старого штурма, когда я сам ещё даже не видел объект вживую. Такие вещи я решаю уже на месте. Где зайти, кого первым положить, где закрыть выход, где дать удар, где вообще не тратить силы на лишнюю геометрию. Им это всё равно не поможет. Только нервов добавит, когда поймут, насколько мало в моих действиях потом будет похоже на их обычные схемы.

Где-то через полчаса зазвонил телефон.

Я посмотрел на экран.

Лиля.

Ну конечно.

— Да.

С той стороны сразу её голос. Уже чуть недовольный, но пока ещё без явной претензии.

— Ты где?

— Уехал по работе в Воронеж, — ответил я. — Завтра вечером буду. Так что не переживай.

Она помолчала секунду.

Потом очень спокойно сказала:

— Хорошо. Тогда завтра тебя будет ждать сюрприз.

Я тяжело вздохнул.

— Даже боюсь спрашивать.

— Правильно.

И она сбросила звонок первой.

Я ещё пару секунд смотрел на экран.

Потом убрал телефон и невольно усмехнулся.

Она в последнее время вообще стала какой-то нервной. Причём не в женском бытовом смысле “ты опять не там носки оставил” и не в обычной эмоциональной форме. Глубже.

Потому что теперь, когда после второго ранга я научился гораздо легче смывать её ауру и, главное, рвать её попытки закупорить мне ядро, всё в наших домашних играх резко поменялось. Подавить меня она теперь могла только когда глаза уже пурпуром затягивало и она по-настоящему входила в это своё состояние силы. Не в настроение, не в красивую уверенность, а именно в ту внутреннюю вертикаль, где у неё слово становится законом.

А вот в обычном режиме — без шансов.

И это её бесило.

Прямо физически бесило.

Я это видел слишком хорошо. Она нервничала, начинала сомневаться, а вся ирония ситуации была в том, что войти в своё состояние власти она как раз и не могла, когда сама в этой власти не уверена. То есть круг замыкался очень красиво: чем сильнее сомневается и злится, тем меньше силы. Чем меньше силы, тем больше злится и сомневается.

И тут уже издеваться над ней начал я.

Чисто для равновесия мира, конечно.

Доходило до смешного. У неё в какой-то момент буквально верхняя губа дёргаться начинала, когда я в очередной раз спокойно смывал её фон и смотрел с таким видом, будто ну что ты, родная, старайся ещё.

Я усмехнулся уже вслух и снова подошёл к столу с планом.

— Всё нормально? — спросил кто-то из местных.

— Угу, — ответил я. — Личная жизнь пытается не отставать от общего темпа катастрофы.

Они, конечно, ни черта не поняли, но на всякий случай кивнули.

Кравцов вернулся минут через пять.

По лицу было видно, что разговор с согласующими людьми прошёл в рабочем режиме без восторга, но и без привычной чиновничьей агонии.

— Сказали, — произнёс он, — что вам потом доставят ядра из всех, кто будет в том здании и попадёт под зачистку.

Я кивнул.

— Хорошо.

Значит, хоть на этот раз решили не играть в старые игры.

Оставшееся время ушло уже на мелочи. Повторили график их сборов, ещё раз проверили, кто где обычно дежурит снаружи, что видно с заднего двора. Есть ли шанс, что внутри держат оружие не только огнестрельное, но и что-то потяжелее. Какие соседние дома. Где гражданские могут полезть не туда, если услышат шум.

Под конец я уже почти не слушал половину из этого.

Не потому, что мне было всё равно. Просто главное я и так понял: объект удобный, стая достаточно тупая, чтобы считать себя серьёзной силой, и ещё не настолько умная, чтобы строить нормальную глубину обороны.

То есть завтра днём всё закончится быстро.

Если, конечно, внутри не всплывёт что-то ещё. Но это уже обычный рабочий риск.

Глава 7

На следующий день к обеду я уже стоял у их здания.

Обычный на вид дом. Ничего особенно примечательного. Не крепость, не база какого-нибудь особенно умного подполья, не место, которое снаружи уже пахнет серьёзной проблемой. Просто бывший склад, потом переделанный под что-то своё: спортзал, логово, внутреннюю территорию, где люди с новой силой быстро привыкают считать себя хозяевами отдельного куска мира.

Часовых у них не было.

Да и чего им, собственно, бояться.

Внутри по сводке было двадцать семь человек. Трое, видимо, не пришли. Их потом федералы будут ловить по домам, подъездам и прочим норам, куда они успели расползтись по своей обычной тупой человеческой жизни.

Я постоял ещё пару секунд, глядя на вход, и очень ясно поймал одно простое ощущение: эти люди ещё не поняли, что такое настоящий разрыв по масштабу силы.

Они привыкли быть опасными для обычных. Наверное, уже успели пару раз красиво разогнать кого-то на районе. Наверное, уже считали себя новой кастой. Сильными, быстрыми, особенными. И именно поэтому сейчас внутри не было ни охраны на входе, ни нормальной глубины обороны, ни той внутренней настороженности, которая появляется у стай, успевших хоть раз увидеть по-настоящему большой класс хищника.

Я не торопясь пошёл к главному входу.

Спокойно открыл дверь и вошёл.

Внутри был небольшой коридор, двери в разные стороны, какие-то подсобные помещения. Видимо, раздевалки, душевые, склад всякой тренировочной дряни. Я туда даже не смотрел. Не за этим приехал.

В обеих руках уже были готовы плетения среза.

За эту неделю на полигоне я их оттачивал почти до бешенства. И оказалось, что мы все раньше называли эту штуку неправильно. Не воздушный срез это был. Совсем не воздушный. Воздух там только как среда проходил.

На самом деле плетение было энергетическим.

ТИ-частицы в нём уплотнялись до совершенно ненормальной плотности и шли тонким, почти невидимым фронтом, который не бил, не давил, не прожигал, а именно срезал всё, что попадало в его траекторию. Чисто. Быстро. Почти без задержки. Просто рвал молекулярную связь.

Я вошёл в зал и сразу начал осматриваться.

Слева висели груши, тяжёлые, явно набитые песком. Возле них работало человек десять. Кто-то бил сериями, кто-то под ускорением, кто-то в усилении, кто-то просто жёстко и тупо долбил изо всех сил, наслаждаясь тем, как легко его новое тело теперь переносит нагрузку.

Дальше, ближе к середине, был ринг. Возле него стояли человека четыре. На ринге двое гоняли друг друга под ускорением и били в перчатках, пытаясь, видимо, совмещать уже старый бойцовский рефлекс с новыми возможностями тела.

У противоположной стены ещё человек семь бегали от одной стороны к другой под ускорением. Просто нарабатывали механику. А по лавкам у стен сидели ещё несколько — кто пил воду, кто тяжело дышал, весь красный и мокрый, кто просто смотрел на остальных.

На меня начали оборачиваться.

Сначала ближние. Потом те, что были у ринга. Потом дальние.

Взгляды шли волной. Непонимание, пауза. Короткий, ещё не осмысленный вопрос в лицах: “Ты кто вообще такой?”

Я спокойно запустил одно плетение в тех, кто работал на грушах.

Потом почти сразу второе — в тех, кто бегал у стенки.

По залу разошлись две жужжащие волны, будто кто-то с дикой силой полоснул по воздуху струной огромной гитары.

И всё.

Тела попадали располовиненные. У груш сразу посыпался песок. Пол, стены, маты, воздух — всё за долю секунды стало другим.

Кто-то ещё только начал поворачивать голову. Кто-то не успел понять, что происходит. Кто-то просто увидел, как рядом человек вдруг ломается на две части без удара, без выстрела, без понятной причины.

Пока они ещё осматривались и не успевали собрать картину, я уже создал третье плетение и отправил его в сторону ринга.

Один успел отшатнуться. Пятеро — нет.

Они упали тоже уже разделённые надвое, и только один, тот, что отскочил, успел заорать в полный голос:

— Вали его!

И тут уже всё сорвалось в нормальную мясную реакцию стаи.

На меня рванули со всех сторон.

Кто под ускорением, кто в усилении, кто просто не успевал ещё даже нормально оценить дистанцию и логику атаки, но уже бежал потому, что в толпе бегут все.

С ближайшей ко мне лавочки двоих я снёс воздушным тараном.

Не убил сразу. Просто оторвал от пола и вбил назад так, что они полетели куда-то в угол вместе с лавкой и собственным охреневанием.

А потом получил по голове.

И полетел сам.

Не больно в обычном смысле. Барьер держал. Но удар был хороший, злой, под ускорением, и инерция меня всё равно швырнула в сторону. Только начал подниматься — второй прилетел почти сразу, и меня опять унесло.

Вот тут я уже успел перегруппироваться в полёте. Приземлился не как мешок, а с разворотом, на рывке ушёл в сторону и сразу всадил правой.

Под мой кулак как раз подлетел один.

Попал чётко в челюсть.

Его челюсть полетела в одну сторону, разбрызгивая кровь, а тело — в другую. Я даже не сразу понял, что именно с ним произошло, просто увидел очень неправильную геометрию лица и то, как резко оно перестало быть лицом.

Уклонился ещё от одного удара.

И сразу словил от другого.

Опять полетел.

На этот раз уже, кажется, кто-то сзади подхватил на скорости и дал не просто кулаком, а всем телом.

Пока скользил, услышал чей-то вскрик. Не понял чей. Поднялся и, почти не целясь, отправил в ту сторону таран.

Грохот. Треск. Кто-то впечатался в стену.

Я снова выпрямился и в этот момент уловил движение чего-то длинного.

Только и успел понять: меня бьют лавочкой.

Раздался такой треск, будто дерево не по человеку попало, а по бетонному столбу.

Я улетел очень даже далеко. Проскользил по полу. Несколько раз крутанулся. И уже поднимался на ноги с очень живой мыслью, что идиотизм человеческой фантазии в бою вообще не знает дна.

Быстро осмотрелся.

На ногах остался один.

Метрах в семи от меня лежала пополам переломанная лавочка. Человек, который ею бил, уже под ускорением нёсся к противоположной стене за другой. Видимо, решил, что раз первая лавка об меня сломалась, нужно просто взять следующую. Логика, достойная отдельных памятников тупости.

Я не стал ничего выдумывать.

Кинул таран прямо в лавочку, на упреждение.

Попал.

Человека снесло в сторону уже переломанной куклой. То ли в полёте сложился, то ли приземление добило. Но на этом он закончился как активная единица точно.

Я снова оглядел зал.

Тишины ещё не было. Стоны были, хрипы. Кто-то пытался ползти. У кого-то сломаны руки, у кого-то ноги. Человек пять ещё были живыми, но уже в том состоянии, где “живой” — это не боевая ценность, а просто временная биологическая формальность.

Один как раз поднялся и с обеими сломанными руками побежал к выходу.

Ну как побежал. Попытался.

Словил таран и полетел в стену.

И вот тут меня вдруг пробрало таким ясным, почти детским пониманием, что я не выдержал и просто расхохотался.

Эти придурки били меня под ускорением и усилением.

А я-то был под барьером.

То есть всё это выглядело примерно как если бы кто-то решил с голыми кулаками и всей новой, драгоценной, свеженайденной силой лупить бетонную стену. Барьер прогибается, да. Немного. Инерцию передаёт. Но костям от этого вообще не легче. А силища в их ударах была уже приличная. Плюс ускорение. Плюс тупая уверенность, что если бить быстрее и сильнее, то мир обязательно должен уступить.

Ну и вот.

Ломались они в основном просто от избивания меня.

А тот, кто оказался поумнее остальных, сразу решил перейти на лавочки.

Я ещё смеялся, а сам уже шёл по залу и методично добивал живых плетениями смерти.

Вот это зрелище, как ни странно, до сих пор передёргивало.

Человек лежит. Ещё дышит. Смотрит. Иногда даже пытается что-то сказать. А потом плетение ложится, и за несколько секунд тело просто иссыхает, скукоживается, уходит в себя, превращаясь в жуткую мумию, как будто из него одним движением вынули саму биологическую возможность быть живым.

Жуткое зрелище.

Никак не привыкну. Да и не хочу, если честно.

Дошёл до лавочника.

Он лежал с разбитой рожей, сломанной рукой и ногой, но был жив. И, что важнее, в сознании. Смотрел на меня уже без всяких амбиций, ускорений и новой эпохи в глазах. Просто как человек, который внезапно очень чётко понял границу между “мы тут крутые” и “нас пустили под нож как мясо”.

— Ладно, — сказал я. — Ты полезен. Пока поживёшь.

Он ничего не ответил. Только часто дышал и смотрел.

Я осмотрелся ещё раз, увидел внешнюю стену и решил, что через дверь выходить скучно.

Плюс для общего эффекта — тоже полезно.

Подошёл ближе. Поочерёдно отправил в стену четыре плетения среза. Вырезал кусок примерно три на три метра.

Правда, стена не выпала.

Срез у плетения был тонкий. Он не выбивал, а именно разрезал. Поэтому вырезанный квадрат просто остался стоять в проёме, как очень тяжёлая и очень упрямая геометрия.

— Ну ладно, — сказал я.

Добавил туда таран.

Кусок стены вылетел наружу с грохотом, рухнул на землю и поднял пыль, бетонную крошку и очень полезное для городской улицы ощущение, что где-то рядом происходит нечто, что лучше не пытаться понять слишком близко.

Я взял лавочника за ногу и пошёл к выходу через дыру.

Снаружи через дорогу шли люди.

Ну, шли — до того, как стена выпала.

Сейчас уже все стояли и смотрели на меня.

Я пожал плечами и направился к машине федералов. Она стояла на обочине, на другой стороне дороги примерно в сотне метров.

Дошёл до пешеходного перехода. Встал на светофоре. И стал ждать зелёный.

Всё так же держа мужика за ногу.

Он уже даже не дёргался. Просто лежал, позволял тащить себя, сдирая спину об асфальт, и тихо постанывал. То ли от боли, то ли уже просто потому, что организм ещё не понял, зачем вообще его до сих пор не добили.

Люди вокруг смотрели молча.

Очень правильно смотрели. Без инициативы.

Когда загорелся зелёный, я спокойно перешёл дорогу и дошёл до машин. Возле них уже стояли Кравцов и ещё несколько человек.

Они просто смотрели на меня.

Я подошёл поближе и кинул к ним тело.

— Вот, — сказал я. — Язычка вам взял. У него неплохая техника ускорения и усиления.

Потом повернулся к нему.

— Рассказывай, как используешь техники.

Он сначала молчал.

Ну да. Героизм. Прекрасная, очень своевременная черта.

Я просто наступил ему на сломанную руку.

Он завыл так, что федералы сразу начали осматриваться по сторонам. Ну да, на нас люди смотрят. Общество, город, пешеходы, мамы с пакетами, мужики в куртках — всё это никуда не делось, просто сейчас получило очень странную картинку на своём обычном маршруте.

— Я всё скажу! — заорал он. — Всё скажу, только прекрати!

Я убрал ногу.

Он перестал выть и начал тяжело, жадно дышать.

— Ну? — спросил я.

— Дмитрий, Дмитрий, — сразу начал Кравцов. — Давайте потом это сделаем. На нас люди смотрят.

Я пожал плечами.

— Как хотите.

Другой из их людей спросил:

— Как там внутри?

— Чисто.

Он кивнул, достал рацию и начал что-то быстро говорить. Остальные уже паковали поломанного в несколько наручников сразу, как будто боялись, что с одной парой он ещё найдёт в себе силы на новую биографию. Потом просто закинули его в багажник.

Через полминуты подлетел чёрный бусик. Из него вывалился спецназ — человек десять. Быстро, без лишней суеты, забежали в дыру в стене и исчезли внутри.

Минуты через две захрипела рация. Я даже не разобрал, что там сказали. Кравцов посмотрел на меня, кивнул и произнёс:

— Едем.

Мы сели в машину и тронулись.

Остановились у здания ФСБ и вышли. Пошли к другой машине, возле которой уже ждал ещё один федерал. Кравцов с ним поздоровался, мы сели, тот человек сел за руль, и только когда машина снова пошла с места, я понял: на этом цирк в Воронеже для меня закончился.

— В Ростов? — спросил я.

— В Ростов, — ответил Кравцов.

Я откинулся на спинку и только теперь позволил себе выдохнуть нормально.

Зачистка вышла быстрой.

Слишком быстрой, наверное, если смотреть глазами тех, кто там внутри строил из себя новый хищный класс района. Но иначе и не должно было быть. Они слишком рано поверили в собственную опасность и не успели понять главного: сила без масштаба — это просто удобный способ умереть чуть увереннее, чем обычные.

Я смотрел в окно на дорогу и думал уже не о Воронеже.

Скорее о том, как быстро всё это теперь будет множиться.

Такие группы. Такие подвалы. Такие “бойцовские клубы”. Такие маленькие стаи новых кретинов, которые решили, что если у них ускорение и усиление, то теперь закон — это они.

Их будет больше.

Намного больше.

И вот это как раз было по-настоящему неприятно.

Потому что пока мы строим центры, гоняем врачей, разбираем Лилину ауру, собираем внешний контур в Молдове и торгуемся с государствами за будущее, где-то внизу уже прёт естественная гниль новой эпохи.

А гниль всегда растёт быстрее регламента.

Я закрыл глаза, накинул барьер и решил, что хотя бы часть дороги до Ростова снова просплю.

С сегодняшним днём я и так уже сделал всё, что хотел.

Глава 8

Через неделю мне позвонила Лера и своим ровным рабочим голосом сообщила, что в офис опять припёрся Кравцов.

Я как раз уже ехал туда, так что даже ничего уточнять не стал. Только спросил, успела ли до него добраться Лиля.

Лера коротко хмыкнула в трубку.

— Нет. Сегодня повезло.

— Вот и отлично.

— Не обольщайся. Она с утра уже в таком состоянии, что скоро, кажется, начнёт жрать людей прямо в коридоре.

— Знаю.

— Не уверена, что знаешь насколько.

— Поверь, знаю.

И сбросил звонок.

Через десять минут я уже входил в переговорную.

Кравцов сидел за столом один. На этот раз без московских начальников, без папок, без красивой деловой рамки. Просто он, стул, стол и небольшая пластиковая баночка, стоящая прямо перед ним.

Я закрыл за собой дверь, сделал пару шагов и сразу активировал ТИ-зрение.

Даже без него от банки уже ощутимо фонило энергией. Но через зрение картина стала совсем приятной. Плотные, ровные сгустки. Нормальные ядра. Не мусор. Не та дрянь, которую мне пытались однажды подсунуть под видом “тоже сойдёт”.

Я уставился на баночку так, будто там лежал не набор энергетических ядер из двадцати с лишним убитых уголовников, а подарок, который мне наконец-то вручили в правильной упаковке.

— Моя прелесть, — пробормотал я, подошёл, забрал баночку и сразу убрал в карман.

Считать ядра на месте было бессмысленно. По виду всё и так было ясно. Нормальные. И главное — никто даже не попытался опять сыграть в старую аппаратную хитрожопость.

Ну и правильно.

После той зачистки даже до самых тупых, наверное, начало доходить, что шутки действительно закончились. Кучи разрезанных тел, мумии, сквозные прорези в стенах и дыра три на три метра вместо аккуратного выхода из здания — это обычно хорошо помогает людям перестать путать меня с человеком, которого можно ещё раз попробовать слегка надурить и посмотреть, прокатит ли.

Я сел напротив Кравцова.

— Ну?

Он чуть кивнул на мой карман.

— Всё, как договаривались.

— Вижу.

— Проверять не будете?

— А смысл? — пожал я плечами. — Если бы там было дерьмо, ты бы сейчас уже сидел не так спокойно.

Он на это только очень слабо усмехнулся.

Нормально. Учится. Уже хотя бы понимает, где шутка, а где нет.

Я откинулся на спинку стула и спросил:

— Как там движется строительство медцентра? На когда мне людей готовить к отправке?

Кравцов чуть развёл руками.

— Этой информацией я сейчас не владею. Но, насколько слышал, с молдаванами уже договорились по основному пакету.

— Слышал, — повторил я. — Очень надёжный источник.

— Какой есть.

— Ладно. Узнаешь точнее — скажешь.

— Постараюсь.

Я кивнул.

И после этого мы несколько секунд просто сидели и смотрели друг на друга.

Не напряжённо даже. Скорее с тем редким, уже почти привычным ощущением, когда обе стороны понимают: вот сейчас либо есть ещё дело, либо человек уже может спокойно идти к двери и не делать вид, будто у него в рукаве припрятан ещё один смысл.

Я поднял бровь.

— Что ещё?

Он чуть замялся. Буквально на полсекунды. Потом всё-таки сказал:

— Вам отдельная благодарность за языка. Его знания действительно помогут продвинуться в техниках.

Я несколько секунд смотрел на него молча.

Потом усмехнулся.

— Своей устной благодарностью можешь подтереться.

Он даже не обиделся. Только уголком рта дёрнул, будто примерно этого и ожидал.

— Если это всё, — продолжил я, — то прошу на выход.

Он покачал головой, поднялся и, уже подходя к двери, сказал:

— Вы удивительно стабильно умеете превращать даже полезный разговор в форму личного оскорбления.

— Это не оскорбление. Это просто правильная настройка ожиданий.

— Понял.

— Вот и отлично.

Он вышел.

Я посидел ещё пару секунд, чувствуя приятную тяжесть баночки в кармане, потом тоже поднялся и пошёл к Лере.

У неё в кабинете, как и следовало ожидать, сидели все трое.

Лера — за столом, как всегда собранная, с какими-то бумагами перед собой. Настя — чуть сбоку, с чашкой чая в руке. И Лиля — напротив, тоже с чашкой, уже явно не работающая, а просто существующая в пространстве так, будто всё это её маленький салон, а мир должен быть благодарен уже за сам факт допуска.

Я поздоровался со всеми и плюхнулся в кресло рядом с Лилей.

Она сразу посмотрела на меня. И у неё дёрнулся глаз.

Я даже сначала подумал, что показалось.

Не показалось.

Потом, судя по движению плеча, она явно собиралась встать. Передумала. Потом захотела, кажется, закинуть на меня ногу, как делала раньше на автомате. И опять передумала. Потом пальцы у неё чуть дёрнулись на чашке. Потом губа.

Со стороны это уже реально выглядело так, будто она сидит не как красивая опасная женщина, а как человек, которого слегка коротит изнутри.

Я пару секунд честно пытался держать лицо.

Не выдержал.

И просто расхохотался.

Лиля резко повернула ко мне голову.

— Очень смешно?

— Ты себя видела? — спросил я, всё ещё смеясь. — Тебя будто в конвульсиях собирают и обратно разбирают.

Она фыркнула, резко поставила чашку, встала и вышла, даже не посмотрев больше ни на кого.

Дверь за ней закрылась.

Лера и Настя синхронно уставились на меня.

Первой заговорила Настя.

— Что это с ней в последнее время?

— В каком смысле?

— В прямом, — сказала она. — Она будто с ума сходит. Дёргается постоянно. Нервничает. У неё верхняя губа иногда подрагивает. И взгляд такой, будто она сейчас или кого-нибудь сожрёт, или расплачется, или одновременно.

Лера чуть прищурилась.

— Я тоже заметила. Причём не только на людях. Она даже когда просто сидит молча, в ней ощущение, будто внутри всё время что-то натянуто до предела.

Я тяжело вздохнул.

— Ну да. Потому что после второго ранга она уже не может нормально меня подавить.

Настя сразу подняла брови.

— Совсем?

— Ну не совсем, — сказал я. — Только если войдёт в свою полную силу, когда у неё глаза пурпуром застилает и она полностью проваливается в это своё состояние. Тогда ещё может. Но даже так, если я успеваю накинуть барьер, то всё, без шансов.

Лера медленно откинулась на спинку кресла.

— И её из-за этого так корёжит?

— Угу.

— Настолько? — спросила Настя.

— Настолько, — подтвердил я. — Наркоманка чёртова.

— Очень романтично, — сухо сказала Лера.

— Я не про романтику сейчас. Я серьёзно. У неё будто зависимость от власти надо мной. Не от секса, не от флирта, не от обычной женской игры, а именно от этого состояния, когда она меня продавливает и чувствует, что я поддался.

Настя пару секунд смотрела на меня молча.

— И ты только сейчас понял, насколько ей это важно?

— Да, — честно сказал я. — Я думал, ей просто нравится. Ну нравится и нравится, мало ли. А оказалось, там всё глубже.

Лера поставила чашку на стол.

— Объясни нормально.

Я пожал плечами.

— Её сила зависит от уверенности. Чем больше она уверена, что продавит, тем сильнее становится. Чем сильнее становится, тем легче продавливает. А чем легче продавливает, тем сильнее чувствует себя… собой.

— А если не получается? — спросила Настя.

— Вот тогда и начинается цирк. Она сомневается, сила падает, от этого нервничает ещё сильнее, сомневается ещё больше, сила падает ещё ниже. Замкнутый круг. И её просто начинает рвать изнутри.

— М-да, — тихо сказала Настя.

Лера посмотрела на меня очень внимательно.

— А ты?

— Что я?

— Ты её специально дразнишь?

Я невинно приподнял брови.

Она даже не моргнула.

— Дмитрий.

— Ну… слегка.

Настя не выдержала и фыркнула.

— Слегка, — повторила она. — Да у тебя лицо сейчас как у кота, который три дня подряд сталкивает со стола вазу и делает вид, что это чистый научный интерес.

— Вообще-то так и есть, — сказал я. — Я за это время реально очень многое узнал.

— Да-да, конечно, — сухо протянула она. — Чисто исследовательская работа. Исключительно на благо человечества.

Лера покачала головой.

— Ты идиот.

— Есть такое.

— Нет, — сказала она. — Я серьёзно. Если ей правда настолько тяжело, может, ты хотя бы иногда перестанешь строить из себя несгибаемую стену?

Я посмотрел на неё.

Потом на Настю.

Та, к моему удивлению, кивнула.

— Вообще да.

— Вы обе сейчас на её стороне? — спросил я.

— Мы сейчас на стороне здравого смысла, — ответила Лера. — Если человек уже дергается как оголённый провод, может, не надо его ещё палкой тыкать?

— Она не человек, — буркнул я. — Она стихийное бедствие с каблуками.

— Тем более, — сказала Настя. — Стихийные бедствия лучше лишний раз не злить.

Я рассмеялся.

— Вы сейчас серьёзно предлагаете мне ей поддаваться?

— Хотя бы иногда, — сказала Настя. — Чуть-чуть. Символически. Для профилактики.

— “Символически” у неё не бывает, — ответил я. — Там если дал слабину, через пять минут уже лежишь и думаешь, в какой момент твоя жизнь свернула не туда.

Лера чуть улыбнулась.

— Это, кстати, очень честное описание.

— Спасибо.

Она снова стала серьёзной.

— Но всё равно. Может, ты хотя бы не будешь её специально доводить.

— Я не специально довожу.

Обе посмотрели на меня так одинаково, что я даже хмыкнул.

— Ладно, иногда специально.

— Вот, — сказала Настя. — Уже лучше.

— Просто это очень смешно со стороны, — признался я. — Она раньше ходила такая вся “я здесь власть”, а теперь сама от этой власти на нервах сидит и не может её до конца взять обратно. Ну смешно же.

— Тебе, — поправила Лера.

— Мне, — согласился я.

Лера постучала пальцем по столу.

— Всё равно поговори с ней нормально. Не в вашем стиле “ну давай, поднатужься, родная”. А нормально.

— Это ты сейчас цитируешь? — уточнил я.

Настя закрыла глаза ладонью.

— Господи. Так ты реально это говорил?

— Ну а что?

— Дмитрий, — сказала Лера очень ровно, — иногда мне кажется, что тебя когда-нибудь всё-таки прибьют не враги, не государство и не новая эпоха. А твой собственный язык.

— Не самый плохой вариант.

— Иди уже к ней, — устало сказала она.

— Ага, — кивнула Настя. — И хоть раз не веди себя как довольный урод.

— Ничего не обещаю.

— Это уже было понятно, — сухо ответила Лера.

Я поднялся.

— Ладно. Пошёл спасать офис от локального женского апокалипсиса.

— Спасатель нашёлся, — пробормотала Настя.

— Зато красивый.

— Уйди, — сказала Лера.

Я усмехнулся и вышел.

До кабинета Лили дошёл быстро. У двери, как и всегда, сидели два её секретаря.

Оба — молодые, гладкие, уже почти одинаково испорченные постоянным нахождением рядом с ней.

Сидят, улыбаются, как два дебила. Меня увидели — и даже не сказали ничего.

Просто посмотрели с той особой смесью уважения, настороженности и счастливой преданности общему центру тяжести, которая у них теперь, кажется, вообще стала нормальным выражением лица.

М-да.

— Вы тут совсем уже овощи, — сказал я, проходя мимо.

Один из них даже улыбнулся шире.

Безнадёжные.

Я открыл дверь без стука и вошёл внутрь.

Лиля сидела за столом.

Увидела меня — сразу бросила недовольный взгляд. Потом поняла, что это я, и только сильнее скривилась.

— Чё пришёл?

— Какая тёплая встреча.

— Не беси меня.

— Поздно.

Я обошёл стол, встал у неё за спиной, положил руки на плечи и начал медленно массировать.

Она сначала дёрнулась, будто хотела сказать ещё что-нибудь злое.

Потом почти сразу расслабилась.

Плечи опустились. Спина мягче легла в кресло. Одна ладонь поднялась и накрыла мою руку.

И вот тут меня кольнуло совсем другим чувством.

Да уж.

Сильно же она меня любит.

Не в той красивой, безопасной, литературной форме, где женщина просто нежно скучает и улыбается, когда мужчина рядом. Нет. У неё любовь давно уже стала такой же, как и всё остальное в ней: глубокой, опасной, жадной, с примесью власти, привязанности, внутреннего голода и того странного, почти животного “мой”, от которого у нормального человека то ли мурашки, то ли желание срочно ставить дополнительный барьер.

И всё равно. Любит.

Так сильно, что мне аж как-то не по себе стало.

Я наклонился чуть ближе и тихо спросил:

— Не хочешь на первый ранг прорваться? Тебе уже пора бы.

Она сразу выскользнула из моих рук.

Повернулась в кресле вполоборота и уставилась на меня.

А потом крутанулась полностью, и в её выражении проступило что-то очень нехорошее.

Нервная, почти садистская улыбка.

Не широкая. Не сумасшедшая. Но такая, от которой у меня внутри сразу всё напряглось.

Блин.

Мне аж стрёмно стало.

— Когда? — спросила она.

Вот так сразу.

Без “ты уверен?”, без “а получится?”, без “а вдруг рано?”. Только “когда”.

Я хмыкнул.

— Сначала тебе надо научиться это делать нормально. Не срываясь в крайности и не превращая половину офиса в стадо.

Она прищурилась.

— То есть ты уже решил.

— Да.

— За меня?

— Конечно.

Она медленно встала.

Подошла ближе.

И в следующую секунду резко потянула меня за руку, усаживая в своё кресло, а сама села сверху боком и закинула ноги на подлокотник.

Её любимая поза.

Вот именно с неё у меня всегда и начинались проблемы ещё до всякого пурпура, а сейчас — тем более.

Она устроилась удобно. Слишком удобно. Так, будто кресло, кабинет, офис, я и вообще весь ближайший мир уже давно принадлежат ей на достаточно понятных правах.

И, если честно, даже без воздействия на меня это работало.

Просто потому что она такая.

Слишком уж она такая.

Лиля смотрела снизу вверх, глаза уже не дёргались, губа не подрагивала. Наоборот. От одного слова о прорыве её внутренне будто сразу собралось в точку.

Вот оно. Новая цель. Новая лестница.

Новая власть, которую можно будет взять уже не только через меня.

— По вечерам будем тренироваться, — сказал я. — Отдельно. Жёстко. Пока не научишься входить в своё состояние без срывов и держать силу как надо. А потом я помогу с прорывом.

Она чуть склонила голову набок.

— Правда?

— Нет, блин. Шутка такая длинная.

— Не дерзи.

— А то что?

Она медленно улыбнулась.

Потом опустила ладонь мне на грудь.

Просто положила.

Но я уже слишком хорошо умел читать её изменения. В ней сразу что-то сдвинулось. Не до конца. Не в пурпурный захват. Но достаточно, чтобы воздух между нами чуть уплотнился.

— Значит, ты всё-таки решил меня усилить, — тихо сказала она.

— Я решил сделать так, чтобы ты перестала трясти офис, как голодный дух.

— Скучный ты.

— Зато практичный.

— А мне казалось, ты просто соскучился по тому, чтобы я снова могла тебя ломать.

Я невольно усмехнулся.

— Ты и сейчас неплохо справляешься, когда не психуешь.

Она провела пальцем по пуговице моей рубашки.

Медленно.

— Это потому, что ты специально меня бесишь.

— Конечно.

— Зачем?

— Потому что смешно.

Она прищурилась.

Потом наклонилась ближе.

— А если я скажу, что мне уже не смешно?

— Тогда я скажу, что тебе пора на первый ранг.

Это попало куда надо.

Я прямо увидел, как внутри неё сработала связка. Нервное раздражение, которое последние дни крутило её по кругу, вдруг получило направление. Не просто “верни мне власть над тобой”. А “стань больше”. “Возьми следующий этаж”. “Сделай так, чтобы силы было достаточно”.

И это, пожалуй, было именно тем, что ей сейчас и нужно.

Не уступка и не жалость. Не мои символические поддавки ради стабилизации её нервной системы.

Цель.

Настоящая, большая, живая цель, в которую можно впиться всей собой.

Лиля сидела на мне молча секунд десять.

Потом вдруг очень спокойно спросила:

— И когда начнём?

— Сегодня вечером.

— После работы?

— После работы.

— Каждый день?

— Пока не пойму, что ты готова.

Она медленно выдохнула.

Потом положила обе руки мне на плечи и посмотрела уже совсем иначе. Без ломки. Без этой недавней нервной дёрганости. Тяжело, спокойно, почти довольно.

— Ладно, — сказала она. — Тогда я потерплю.

— Вот и умница.

— Но только до вечера.

— Я уже боюсь.

— И правильно.

Я рассмеялся.

Она тоже улыбнулась, но теперь уже без надрыва. Мягче. Живее. Почти как раньше.

Почти.

Потому что “как раньше” уже не будет. Я это знал слишком хорошо.

Глава 9

Вечером дома было тихо.

Не той мягкой, ленивой тишиной, когда день просто закончился и можно расползтись по дивану, уткнуться в фильм, еду или друг в друга и сделать вид, что весь мир где-то далеко. И не тяжёлой, как после ссоры. Скорее рабочей. Собранной. Такой, какая бывает перед чем-то важным, когда оба уже понимают: сейчас будет не обычный вечер, не игра, не привычное взаимное измывательство, а первая настоящая попытка аккуратно залезть в новую глубину и не сломать там ничего живого.

Я специально освободил гостиную. Сдвинул столик, убрал лишнее, даже свет оставил неяркий, тёплый, чтобы ей было проще входить в своё состояние не через раздражение и не через оборону, а через то самое внутреннее ощущение собственной правоты, которое у неё и было настоящим пусковым крючком.

Лиля пришла из душа уже без своего обычного офисного доспеха. Без каблуков, без юбки, без той внешней барской игры, которой она любила прикрывать и усиливать всё, что у неё и так внутри жило. Домашняя майка, шорты, волосы распущены, ещё чуть влажные. С виду — просто красивая женщина у себя дома. Но только если не знать, что за этой мягкой картинкой теперь уже живёт сила, способная за минуты превратить меня в удобное, счастливое и очень послушное имущество.

Она вошла в комнату, посмотрела на сдвинутую мебель, на меня, на свободное пространство посреди гостиной и сразу прищурилась.

— Ты прям подготовился, — сказала она.

— А ты думала, первый ранг будем брать между кухней и телевизором?

— Было бы романтично.

— Это не то слово, которое приходит мне в голову, когда я думаю о тебе и прорывах.

Она хмыкнула и медленно подошла ближе.

Я сразу почувствовал знакомый мягкий толчок от её поля. Не специально даже. Просто она уже так существовала рядом со мной: пространство вокруг неё чуть уплотнялось, теплее становилось в голове, ненужные углы сглаживались сами собой. Раньше я на это реагировал либо поздно, либо уже внутри процесса. Теперь просто тонким внутренним импульсом стряхнул её фон, как пыль с плеча.

Она сразу заметила.

Конечно, заметила.

Остановилась, посмотрела внимательнее и чуть недовольно сморщила нос.

— Опять.

— Угу.

— Ненавижу.

— Врунишка. Тебе просто не нравится, что не получается на автомате.

— И это тоже.

Я кивнул на диван.

— Садись. Сегодня начнём с главного.

— С чего?

— С понимания, как вообще происходит прорыв. Не в романтическом смысле “я стала сильнее”, а по-настоящему. Механически.

Она села, подтянула под себя одну ногу и уставилась на меня уже серьёзно.

Вот за это я её тоже любил. Она могла сколько угодно ломать мне психику своей жаждой власти, флиртовать, мучить, психовать, играть, но когда понимала, что разговор пошёл в самую суть, собиралась быстро. Без дурочки. Без кокетства.

Я сел напротив.

— Смотри. Любой прорыв — это не магическое “захотел и случилось”. Это перегрузка системы под контролем. В тебя должна прийти большая лишняя энергия. Больше, чем твоё текущее ядро привыкло держать в штатном режиме. Эту энергию нельзя просто принять телом и надеяться, что дальше оно само догадается, что делать. Её надо брать под волю и заталкивать в ядро. Долго. Ровно. Пока внутри старой структуры не начнёт собираться новая.

Она слушала очень внимательно.

— Как матрёшка, — сказала она.

— Почти. Только если матрёшка из энергии и каждая следующая плотнее, опаснее и норовит тебя убить, если собрать неправильно.

— Красиво.

— Очень.

Она чуть улыбнулась.

— И мне для первого ранга что нужно?

— Много лишней энергии. Люди вокруг. И главное — чтобы ты в момент прорыва могла делать две вещи одновременно. Первая — держать своё состояние так, чтобы не сорваться и не раздавить мне голову, пока я тебе помогаю. Вторая — брать чужую энергию под контроль и заталкивать в ядро, а не размазывать её по телу.

Она сразу нахмурилась на втором пункте.

— А вот это уже хуже.

— Конечно хуже. Поэтому мы и не будем сразу тебя рвать в прорыв. Сначала тренировки. Подконтрольные. По чуть-чуть. До передавливания ядра даже близко доходить не будем. Только механику почувствовать.

— То есть ты будешь вливать мне энергию, а я — пробовать её держать и запихивать в ядро?

— Именно.

Лиля медленно выдохнула.

Потом спросила:

— И всё это время я должна ещё и не пытаться тебя подавить.

— Желательно, да.

Она закатила глаза.

— Изверг.

— Нет, — сказал я. — Просто не хочу, чтобы в момент, когда я тебе в тело вливаю поток, ты меня посадила на колени взглядом, перекрыла источник и всё это кончилось очень тупо.

— А звучит красиво.

— Для тебя — возможно.

Она опять хмыкнула, потом стала серьёзной.

— Ладно. Что сначала?

— Сначала ты входишь в своё состояние власти, но мягко. Не на мне. На себе. Мне нужно, чтобы ты поймала его не как “я сейчас подчиню Дмитрия”, а как внутреннюю форму. Что ты ощущаешь, когда она включается. Где в теле. Где в голове. Как меняется дыхание. Как меняется внимание.

— Я уже примерно поняла.

— Примерно мне не подходит. Давай точно.

Я встал и протянул ей руку.

— Вставай.

Она вложила ладонь в мою и поднялась. Я отвёл её в центр комнаты. Сам остался в паре шагов.

— Закрой глаза.

— Прям так?

— Прям так.

Она послушалась.

Несколько секунд стояла спокойно. Дышала ровно, плечи чуть напряжены, подбородок опущен. Очень обычная женщина, которая ещё не решила, сейчас она будет играть в силу или просто ждать, пока ей объяснят подробнее.

— А теперь не думай обо мне, — сказал я. — Вообще. Не о том, как меня продавить. Не о том, как я отреагирую. Не о том, получится или нет. Только о себе. О том состоянии, где тебе не надо просить место. Где ты не подстраиваешься. Где пространство уже твоё.

Она ничего не ответила.

И я почти сразу увидел первый сдвиг.

Не глазами ТИ-зрения даже. Просто телом.

Сначала у неё медленно расправились плечи. Потом подбородок чуть поднялся. Потом из лица ушло это фоновое ожидание реакции другого человека. Вот это самое “ну и как он на меня сейчас посмотрит?”, которое есть почти у всех, даже у очень уверенных людей, пока они ещё живут внешним отражением.

А потом вокруг неё пошёл мягкий пурпурный фон.

Ещё тонкий. Ещё очень светлый. Но уже живой.

— Что чувствуешь? — спросил я.

Она не открывала глаз.

— Мне становится… спокойно.

— Неинтересно. Дальше.

— Спокойно так, будто мне не надо оправдываться.

— Уже лучше.

— И ещё… — она медленно выдохнула, — будто я не должна подстраиваться.

— Дальше.

— И будто если я сейчас что-то скажу, это и будет правильным.

Вот.

Я едва заметно кивнул.

— Это ближе.

Она стояла ещё несколько секунд. Пурпур вокруг неё становился плотнее, но не темнел. Наоборот, собирался в ровную, тёплую, очень мягкую среду. Сейчас это было не подавление и не принуждение. Скорее естественное поле центра, рядом с которым у других само возникает желание согласовать себя с ним.

— Теперь открой глаза, — сказал я.

Она открыла.

И посмотрела на меня совсем иначе, чем минуту назад. Не агрессивно, не жадно. А с тем самым тяжёлым, ленивым знанием, что ей уже не надо проверять, как она выглядит. Она и так знает.

— Вот это, — сказал я, — держи.

— Что именно?

— Не уверенность “я смогу”. И не возбуждение от того, что я сейчас поплыву. А именно это. Где тебе не надо просить место.

Она медленно кивнула.

— Я поняла.

— Хорошо. Теперь следующая часть. Ты входишь в это состояние, а я начинаю понемногу вливать тебе энергию. Чуть-чуть. И ты её не рассеиваешь, не пускаешь в ауру, не направляешь в меня, а берёшь внутрь, ловишь и толкаешь в ядро. Не глубоко. Не насилуя структуру. Просто почувствовать путь.

— А если у меня автоматически пойдёт на тебя?

— Я переживу. Но старайся.

— Очень обнадёживает.

— Я сегодня добрый.

Она улыбнулась.

Мы сели на пол друг напротив друга. Так было удобнее. Колени почти касались. Я специально пока не ставил барьер. Сначала надо было посмотреть, как она вообще держит процесс, когда занята не мной, а собой.

— Готова? — спросил я.

— Да.

— Тогда входи.

Она прикрыла глаза на секунду.

Пурпур вокруг неё поднялся почти сразу, но уже не так хаотично, как раньше. Она действительно поймала то внутреннее место, где её сила шла не от истерики, не от голода по моей покорности, а из более глубокой уверенности. Пространство вокруг неё чуть уплотнилось. Мне даже без ТИ-зрения стало теплее в голове. Захотелось говорить тише, не спорить и смотреть на неё.

Нормально.

Я подал первый тонкий поток. Просто из ладони в её ладонь.

Она дёрнулась почти сразу.

— Стоп.

— Что?

— Оно хочет наружу.

— Куда?

Она нахмурилась.

— Во всё. В поле, в тебя, в голову. Будто… будто энергия приходит и сразу хочет стать моей силой наружу.

— Конечно хочет. Она для тебя чужая, сырая. Твоя привычная логика — сразу окрашивать всё собой. Не пускай. Собирай вниз.

— Это сложно.

— А кто тебе обещал, что будет легко?

Я повторил поток. Ещё тоньше. Совсем немного.

На этот раз она держала дольше. Секунды три. Потом я почувствовал, как часть энергии всё-таки пошла в её ауру. Воздух вокруг неё чуть дрогнул, и мне в голову мягко толкнуло знакомое “не дёргайся, будь хорошим”.

Я сразу смыл.

— Нет, — сказал я.

Она выдохнула раздражённо.

— Я стараюсь.

— Я вижу. Ещё раз.

Мы гоняли это почти сорок минут.

Медленно. Мелкими порциями. Я давал ей энергию, она ловила, теряла, снова ловила, опять хотела пустить её в привычное русло — в поле, в давление, в меня, в окружающее пространство — и каждый раз приходилось возвращать её обратно к ядру.

Постепенно стало лучше.

Сначала она хотя бы научилась различать, где энергия уже пошла наружу, а где ещё остаётся внутри.

Потом начала чувствовать само ядро не как абстрактный светящийся сгусток, а как живую внутреннюю точку тяжести, куда поток действительно можно направить.

Потом у неё впервые получилось взять мою энергию, не окрасить её сразу собой и мягко протолкнуть вниз, в ядро.

Совсем чуть-чуть. Но получилось.

Она сразу открыла глаза.

— Было?

— Было, — кивнул я. — Ещё раз.

— Ты даже не похвалишь?

— Похвалю, когда перестанешь пытаться сделать из каждой капли энергии удавку для меня.

— Злой ты.

— Да.

Она фыркнула, но было видно, что довольна. Поймала механику. Хоть кусочек, но поймала.

Дальше стало интереснее.

Когда она перестала на каждом шаге ронять поток, я начал видеть и другую вещь. Как именно её состояние власти связано с управлением чужой энергией.

Пока она была просто сосредоточена, но эмоционально нейтральна, всё шло хуже. Энергия у неё в руках была чужой, неудобной, всё время норовила расползтись.

Но стоило ей войти в свою настоящую внутреннюю вертикаль — не в агрессию, не в желание меня сломать, а в то самое спокойное “здесь главная я” — как поток начинал ложиться ей в руки лучше.

Будто сама её сила воспринимала чужую энергию не как вторжение, а как нечто, что уже и так подлежит её воле.

Вот это было очень важно.

Я поймал момент, когда у неё опять стало получаться чище, и сказал:

— Вот здесь. Запомни.

— Где?

— Там, где тебе не хочется меня давить специально. Но и не хочется сомневаться. Когда энергия для тебя не враг, не чужое и не случайность, а то, что ты уже имеешь право взять.

Она замерла на секунду.

Потом медленно кивнула.

— Да. Здесь легче.

— Почему?

— Потому что… — она подбирала слова, — потому что в этом состоянии мне вообще проще не спрашивать разрешения у мира.

Я усмехнулся.

— Очень твоя формулировка.

— Зато честная.

— Поэтому и полезная.

Мы сделали короткий перерыв. Она ушла на кухню, принесла воды нам обоим, села рядом со мной уже на диван и, пока пила, смотрела куда-то в сторону, явно переваривая происходящее.

Я тоже молчал.

Потом она сама спросила:

— То есть прорыв для меня будет сложнее, чем у парней?

— В каком смысле?

— В том, что им, наверное, проще. Их сила идёт как сила. А у меня всё завязано на состояние. На власть. На уверенность. На это всё.

— Да, — сказал я. — Сложнее.

Она покосилась на меня.

— Спасибо. Очень поддержал.

— Я не закончил. Сложнее — да. Но и потенциал у тебя глубже.

Она поставила стакан на стол.

— Почему?

— Потому что ты уже работаешь не просто с энергией как с инструментом. Ты ею выражаешь собственную природу. И если научишься это держать не только на мне и не только в момент, когда у тебя глаза пурпуром застилает, а стабильно, осознанно и чисто, то первый ранг у тебя ляжет очень интересно.

— “Интересно” в твоём исполнении звучит как угроза.

— Иногда это одно и то же.

Она усмехнулась и прижалась ко мне боком.

— А ты не боишься, что после первого ранга я тебя вообще в мебель превращу?

— Боюсь.

— И всё равно помогаешь.

— Потому что иначе ты сама себя сожрёшь от этой ломки.

Она помолчала.

Потом очень тихо сказала:

— Да.

Вот это было редкое для неё “да”. Без игры. Без ехидства. Без красивого уклонения. Простое признание.

Я положил руку ей на затылок и мягко провёл по волосам.

— Поэтому и делаем. Но делать будем правильно.

Она кивнула.

После перерыва мы вернулись к практике уже жёстче.

Теперь я не просто вливал ей энергию в ладонь. Я дал ей сразу более плотный поток и велел держать своё состояние, не теряя формы, и одновременно не давить на меня.

Вот здесь и начались настоящие проблемы.

Стоило объёму стать больше, как её система сразу захотела решить задачу старым способом. Не “взять под контроль и уложить в ядро”, а “расшириться, подмять пространство, подчинить источник потока”.

То есть меня.

Она сама это заметила. Прямо в моменте.

Сидела напротив, держала мой поток, и вдруг у неё дрогнули ресницы, а потом она резко выдохнула:

— Твою мать.

— Что?

— Я сейчас не энергию хотела в ядро толкнуть. Я хотела тебя заткнуть и сделать так, чтобы ты сам не мешал.

Я расхохотался.

— Ну спасибо. Очень романтичная внутренняя работа.

— Я серьёзно!

— Я тоже. Это и есть твоя проблема. Ты всё привыкла решать через вертикаль.

— А как ещё?

— Вот этому и учимся.

Она зло прищурилась, но спорить не стала.

Дальше пошло уже по-настоящему полезно.

Я начал разбивать задачу на этапы. Сначала она входит в состояние власти, но держит его на себе, без выноса на меня. Потом получает тонкий поток и просто удерживает его внутри. Потом медленно тянет вниз, к ядру. Потом отпускает. Потом снова.

Раз за разом. Медленно, скучно, но правильно.

И где-то через час она впервые сумела сделать весь цикл почти чисто. Вошла в своё состояние, не надавила на меня, приняла поток, удержала его внутри, не разнесла по ауре, не повела в мою сторону и аккуратно уложила в ядро.

Я это почувствовал сразу.

Она тоже.

Открыла глаза и посмотрела на меня уже не с обычной своей довольной улыбкой, а почти с удивлением.

— Я сделала?

— Да.

— Чисто?

— Почти.

— Почти — это нечестно.

— Нет, это точно. На последнем движении ты всё равно хотела сделать так, чтобы мне стало удобнее тебе подчиниться.

Она скривилась.

— Я даже не заметила.

— Я заметил.

— Ну и противный же ты.

— Зато полезный.

— Иногда хочется тебя прибить.

— Иногда у тебя почти получается.

Она на это уже не нашлась что сказать. Только фыркнула и снова собралась.

К концу второго часа у нас вырисовалась первая рабочая схема.

Для неё вход в силу состоял из трёх ступеней.

Сначала — внутренняя тишина, где ей не нужно оправдываться и просить место.

Потом — вертикаль, где она чувствует себя выше не за счёт других, а сама по себе, как естественный центр.

И только потом — вынос силы наружу, в поле, в меня, в пространство.

Если обрывать всё на второй ступени и не пускать третью, она уже сохраняла главное: уверенность, властную форму, отсутствие сомнений. Но ещё не начинала ломать меня.

Вот это и было тем состоянием, в котором ей, как оказалось, удобнее всего работать с чужой энергией.

Когда мы это поняли, дело пошло быстрее.

Я начал давать ей уже более ощутимые порции. Всё ещё не опасные, всё ещё без попытки реально раздуть ядро, но уже достаточные, чтобы оно училось принимать чужую энергию не как случайную добавку, а как материал для роста.

Она сидела напротив меня на полу, спина ровная, ладони на моих запястьях, глаза полузакрыты. Пурпур вокруг неё держался мягким, глубоким ореолом. Не душил. Не тянул меня вниз. Просто был. Как атмосфера вокруг планеты, которую пока ещё не вывели за опасную плотность.

И в какой-то момент я очень ясно увидел, насколько же в основе её силы нет ничего “ментального” в узком смысле. Это не внушение. Не гипноз. Не просто эмоциональный прессинг.

Нет.

Её сила делает другое. Она меняет внутренний порядок. Сдвигает иерархию. Делает так, что для другого человека её воля начинает ощущаться не чужим насилием, а естественным верхом. И именно поэтому она так страшна. Потому что ломает не через боль и не через страх, а через правильность.

И именно поэтому её первый ранг может оказаться очень неприятной вещью для мира.

Я, видимо, слишком долго на неё смотрел, потому что она открыла глаза и тихо сказала:

— Не пялься так.

— Как?

— Как будто уже думаешь, во что я превращусь.

Я немного помолчал.

Потом честно ответил:

— Думаю.

Она усмехнулась. Но не весело. Скорее с тем же тяжёлым интересом, который и у меня внутри уже сидел.

— И во что?

— Пока не знаю. Но что-то очень женское и очень нехорошее для всех остальных.

— Кроме тебя?

— Особенно для меня.

Она на это впервые за вечер по-настоящему улыбнулась. Живо. Почти счастливо.

Потом всё-таки сорвалась.

Конечно, сорвалась.

На третьем часу, когда усталость уже пошла по телу, когда у неё начало получаться лучше, когда азарт вырос, она слишком сильно вошла в ту самую третью ступень и выплеснула силу уже в меня.

Сначала я почувствовал знакомое потепление в голове. Потом — внутреннее “да ладно, хватит уже сопротивляться”. Потом — очень опасное желание просто расслабиться и отдать ей управление, потому что так красивее, легче, правильнее и вообще какого чёрта я тут сижу и мешаю хорошей женщине становиться больше.

Я сразу поставил барьер.

Её поле ударилось, скользнуло по краю и не прошло глубже.

Лиля резко открыла глаза.

— Блин.

— Вот именно, — сказал я.

— Я не специально.

— Знаю. Поэтому и не ругаюсь.

— Врёшь. Ты внутри ругаешься.

— Очень.

Она выдохнула, стукнула кулаком по полу рядом с собой и зло провела ладонями по лицу.

— Меня бесит, что как только становится сложнее, я опять хочу решать это через тебя.

— Ну так это и есть твой основной инстинкт силы. Не прятать, не просить, не договариваться. Подчинить центр и дальше строить мир уже из этой точки.

— Прекрасно звучит.

— Зато правда.

Она сидела молча секунд тридцать.

Потом подняла на меня взгляд.

— Значит, мне надо научиться быть этой… властью… но не трогать тебя в этот момент.

— Да.

— И только потом брать энергию.

— Да.

— И только потом толкать в ядро.

— Да.

— И всё это одновременно.

— Угу.

Она очень медленно выдохнула.

— Ненавижу тебя.

— Это нормально. Продолжаем?

Она смотрела на меня ещё секунду.

Потом кивнула.

— Продолжаем.

И вот за это я её уважал не меньше, чем любил. Она могла беситься, ломаться, жаждать меня под себя, психовать от бессилия, мечтать, наверное, втихаря придушить подушкой за всё хорошее, но когда понимала, что путь есть, шла по нему. Не ныла. Не устраивала трагедию. Шла.

Мы тренировались до глубокой ночи.

Под конец она уже не дёргалась. Не срывалась в нервное давление. Не пыталась каждый второй поток окрасить собой и направить мне в голову. Уставшая, собранная, с тенью пурпура на ресницах, сидела напротив и делала цикл за циклом: вход в своё состояние, удержание формы, принятие энергии, контроль, ядро, отпускание.

Всё ещё грубо. Всё ещё нестабильно. Но уже по-настоящему.

Когда я наконец остановил её, она сидела на полу, тяжело дышала и смотрела на меня снизу вверх так, как будто сейчас одновременно хотела и обнять, и укусить.

— Всё? — спросила она.

— На сегодня всё.

— Мало.

— Для первого дня — более чем.

Она недовольно скривилась.

— Мне только начало нравиться.

— Именно поэтому и стоп.

— Ты невыносимый.

— Зато живой.

Я поднялся, протянул ей руку. Она взяла её и встала. А потом, не отпуская, шагнула ближе и прижалась лбом к моей груди.

Просто так.

Без поля. Без игры. Без власти.

Только усталость, тепло и очень тихая, почти детская честность в жесте человека, который сегодня сделал шаг к чему-то новому и сам это прекрасно понял.

Я обнял её за плечи.

— Получится, — сказал я.

— Знаю.

— Даже не сомневаешься?

Она чуть подняла голову.

В глазах уже не было той дёрганой нервности, что ещё вчера жила в ней с утра до вечера. Не было и полной власти. Пока нет. Было другое. Спокойная, тёмная, очень живая уверенность.

— Теперь — нет, — сказала она.

И почему-то именно от этого ответа мне стало чуть холоднее, чем от всех её прошлых срывов.

Глава 10

Через неделю я поехал смотреть, как продвигается строительство исследовательского центра на территории больницы.

И вот тут, если честно, даже я немного завис.

Потому что здание уже было почти готово.

Не в том смысле, что “ну коробка стоит, а дальше ещё полгода возни”. Нет. Коробка уже давно стояла. Сейчас добивали крышу, шли по внутренней отделке, разводили всё, что должно было потом стать нормальным рабочим организмом, а не просто красивым бетонным ящиком с амбициями. По срокам это выглядело почти неприлично быстро, но, с другой стороны, чему я удивляюсь. Когда стройка идёт круглосуточно, когда денег на неё не жалеют и когда все уже слишком хорошо понимают, что это не прихоть хозяина, а следующая опорная точка всей нашей системы, то и движется всё сильно бодрее обычного.

Мы с Бойко прошлись по этажам почти молча.

Он показывал, где будет стоять что. Здесь диагностический блок. Здесь лабораторная часть. Здесь помещения под разбор новых случаев. Здесь отдельные комнаты под эксперименты с высоким фоном. Здесь — операционный контур. Здесь — внутренний архив и рабочая зона под тех, кто будет не лечить, а учиться смотреть, сравнивать, разбирать, пытаться наконец собрать язык для всего того дерьма, которое уже давно происходит быстрее, чем мы успеваем придумывать для него термины.

Иногда он останавливался, смотрел в пустое пространство, где пока ещё торчали только провода, бетонная пыль и запах стройки, и уже видел там не стену, а будущий процесс. Вот за это я его и ценил. Он давно перестал быть просто хорошим врачом. Теперь он уже умел смотреть на пустую комнату и видеть в ней работающую медицинскую структуру.

— Тут будет основной исследовательский зал, — сказал он, останавливаясь у большого помещения с ещё не закрытыми до конца стенами. — Сюда лучше сразу закладывать запас по энергозащите. Иначе потом начнём усиливать по живому.

— Делай с запасом, — ответил я. — На таких вещах экономить — это как сразу строить себе будущую проблему.

Он коротко кивнул.

Потом мы пошли дальше, и уже на следующем этаже разговор сам собой ушёл к баночке с ядрами, которую я привёз ему несколько дней назад.

Вот тогда он, конечно, слегка офигел.

Не истерично, не театрально. Но очень по-Бойковски. То есть долго смотрел на пластиковую банку, потом на меня, потом снова на банку и молчал так выразительно, что даже говорить ничего не пришлось.

Потому что да.

Двадцать семь нормальных ядер — это уже не “ой, интересный образец”. Это материал, на котором можно работать долго, глубоко и без постоянного ощущения, что ты сейчас трясёшься над каждым кусочком как голодающий ювелир над последним алмазом.

Откуда они у меня, я ему, разумеется, не сказал.

И правильно сделал.

Знание в таких вещах — штука полезная, но дозировать его надо не хуже, чем энергию в чужое ядро. Бойко не дурак, сам выводы сделал. Судя по выражению лица, выводы ему не очень понравились. Но спрашивать лишнего не стал. И за это я его уважал отдельно.

Сейчас он уже говорил не о происхождении ядер, а о том, что с ними можно будет делать.

— Для исследований этого хватит с огромным запасом, — сказал он. — Если, конечно, не начать с первых дней жрать материал как идиоты.

— Не начнёте.

— Не начнём.

Мы спустились ещё на этаж ниже. Там шли самые грязные работы, и говорить приходилось чуть громче обычного из-за шума.

Бойко между делом рассказал, что уже набрал хороший штат под исследовательский центр.

— Восемь человек сюда, — сказал он. — Уже отобраны. Нормальные, обучаемые, не истерички. Ещё шесть новеньких под медицинский центр. Их надо будет гонять на диагностику, на поведение, на базовую чувствительность и вообще на всё. Но материал хороший.

— Кто-то из них потом в Молдову готов?

— Некоторые — да, — ответил он. — Не все, но несколько человек уже прямо сказали, что если будет нужно, поедут.

Это было хорошо.

Потому что девять человек в молдавском центре мировой поток не потянут, как бы ни пыжились. Это было понятно с самого начала. Девять — это старт, костяк, зародыш будущего узла. А не полноценный контур под тысячи людей. Так что любое движение по кадрам уже сейчас было не просто полезным, а критичным.

— Гоняй их жёстко, — сказал я. — Мне не нужны красивые анкеты и умные лица. Мне нужны те, кто реально потом смогут смотреть, держать и не разваливаться.

— Я в курсе, — сухо ответил он. — Удивительно, но мне тоже не нужны красивые анкеты.

Я усмехнулся.

На выходе из здания он подвёл итог уже совсем по-деловому:

— Через пару недель коробка будет полностью готова. Потом можно завозить оборудование и начинать расставлять.

— Хорошо.

Я ещё раз оглянулся на здание.

Да.

Это было уже не “когда-нибудь потом”. Это была ближайшая реальность. И, если честно, одна из немногих ближайших реальностей, которая меня сейчас радовала без двойного дна. Потому что всё остальное в последнее время либо грозило мировой жопой, либо сидело у меня дома с пурпурными глазами и очень спорным пониманием, где в отношениях заканчивается любовь и начинается добровольное рабство.

Из больницы я сразу поехал в офис.

Надо было наконец узнать, что там с обновлением ИИ. Его ещё месяц назад должны были выпустить с подпиской, а я, как оказалось, настолько плотно жил всем остальным, что просто отдал распоряжения и выкинул тему из головы. Что, с одной стороны, очень на меня похоже. С другой — всё-таки немного стыдно, когда ты запускаешь направление такого масштаба и потом просто забываешь проверить, не взорвалось ли оно без тебя в космос.

К Лере я зашёл без лишних кругов.

Она сидела за столом, как всегда, окружённая своим привычным пейзажем: ноутбук, бумаги, несколько открытых файлов, телефон, ещё один телефон, кружка с чем-то давно остывшим и выражение лица человека, который последние часы разгребал сразу три слоя чужой тупости, но пока ещё не убил никого всерьёз.

— Что там с обновлением ИИ? — спросил я с порога. — Его же ещё месяц назад должны были выпустить.

Лера подняла на меня глаза и уставилась так, будто я сейчас зашёл не в офис, а в кабинет астрономии и спросил, почему Луна всё ещё не на верёвочке.

— Ты вообще не в курсе? — спросила она.

— Я отдал распоряжения и забыл, — честно ответил я. — Провтыкал.

Она тяжело покачала головой.

— Господи, какой же ты иногда талантливый.

— Я знаю.

— Нет, не в этом смысле.

Она подвинула к себе ноутбук, начала быстро клацать мышкой, прищурилась, что-то открыла и уже через несколько секунд произнесла:

— Сейчас найду тебе статистику. Там вообще цифры слегка неадекватные.

Я сел напротив и стал ждать.

Потом услышал:

— Подписка пошла из восьми стран. Более шестисот тридцати тысяч пользователей оформили первый месяц. Стоимость — десять долларов, как ты и говорил. Это двести рублей сейчас.

Я аж брови вверх поднял.

— Во-первых, когда это доллар успел стать по двадцать рублей? А во-вторых, чего так дофига?

Лера перевела на меня тот самый взгляд, которым обычно смотрят на человека, внезапно узнавшего, что вода мокрая.

— Потому что твои действия очень сильно поднимают экономику страны, — сказала она сухо. — Первый в мире ИИ. Медицина. Единственный в мире медцентр, который вообще понимает, что такое ТИ-частицы. А когда все неделю назад узнали, что в Молдове строится большой мировой медцентр, где АМОКС будет помогать пострадавшим в мировой катастрофе при поддержке России, рубль ещё сильнее вырос и продолжает расти.

Она щёлкнула ещё что-то на экране и продолжила уже с заметным раздражённым удовольствием, потому что любила такие моменты — когда можно было ткнуть меня носом в собственный же масштаб.

— И сюда ведь не только больные иностранцы едут. Ты даже не представляешь, сколько я за последние недели послала иностранных инвесторов в пешее эротическое. Некоторые уже чуть ли не лагерем у нас готовы стоять, лишь бы зайти в любую связанную историю.

Я поморщился.

— Занятно.

— Не то слово.

— Погоди, — сказал я. — А сколько Сергей получает?

Лера даже не удивилась резкому повороту.

— У него была твоя старая ставка — двести тысяч. Я подняла до шестисот, как руководителю IT отдела. Плюс программистам тоже подняла. Плюс Ивану, как руководителю ИИ отдела.

Я кивнул. Это было нормально. Даже мало, если уж честно, на фоне того, что у них сейчас на руках лежало.

И тут я вдруг вспомнил одну очень интересную деталь.

Девчонки ведь у меня сидят не на ставке.

У них процент от чистого дохода. И я очень отчётливо не помнил, чтобы в какой-то момент менял им эту схему на фикс.

Я медленно поднял взгляд на Леру.

— Подожди. А ты сколько зарабатываешь? Всё те же десять процентов?

Она сначала ничего не сказала.

Только очень довольно улыбнулась.

А потом ответила:

— Да.

И вот тут я реально подвис.

Потому что цифры сами начали собираться в голове. Медцентр у нас и так уже давно крутил десятки миллионов чистыми ежемесячно. Это я ещё без ИИ. Без нового скачка. Без внешнего потока. Без этого безумного апгрейда всей системы после международного разворота.

А тут ещё плюс больше сотни миллионов по подписке за месяц.

Я уставился на неё уже совсем иначе и начал считать.

Глаза у меня, кажется, реально полезли из орбит.

Лера это заметила мгновенно.

И, видимо, поняла саму точку, в которой я сейчас стою. Потому что в следующую секунду резко вскинулась, ткнула в меня пальцем и почти зло сказала:

— Только попробуй что-то поменять.

Я не выдержал и хмыкнул.

— Да я ещё даже не сказал ничего.

— И не надо. Я уже вижу это у тебя на лице. Мы тут не за спасибо пашем и выполняем все твои хотелки.

— Я думал, вы меня любите и потому так активно работаете.

И вот тут случилось то, чего я реально давно не видел.

Лера просто расхохоталась.

Не вежливо, не уголком рта, не в своей обычной сухой манере. По-настоящему. Искренне. До слёз. Прям согнулась в кресле, прикрыла лицо ладонью и смеялась так, будто я только что не пошутил, а выдал ей лучший анекдот за последние полгода.

Я даже немного завис, глядя на это.

Потому что Лера смеётся редко. Очень редко. А так — вообще почти никогда.

— Что? — спросил я, когда она всё ещё пыталась отдышаться.

— Ничего, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Просто ты иногда совершенно невозможен.

— Это не ответ.

— Это очень хороший ответ.

Она ещё раз коротко фыркнула, потом всё-таки собралась и посмотрела на меня уже привычнее, хотя остатки смеха в глазах ещё держались.

— Не, ну вообще по факту да, — сказала она. — Мы тебя любим. Но деньги тоже очень любим. И одно другому, как выяснилось, совершенно не мешает.

Я покачал головой.

— Змея ты.

— Зато эффективная.

И, что характерно, тут тоже спорить было не с чем.

Потому что да. Заслуживают. Особенно она.

Если уж совсем честно, Лера свои деньги отбивала не то что с запасом — с чудовищным запасом. На ней держалось столько структур одновременно, что любой нормальный человек на её месте давно бы либо спился, либо сбежал в горы, либо тихо удавил меня проводом от ноутбука.

А она нет. Сидит, держит, считает. Рвёт глотки там, где надо. Не даёт развалиться тому, что без неё давно бы уже схлопнулось в управленческую кашу.

— Ладно, — сказал я. — Не трогаю твою святую зарплату.

— Вот и молодец.

— Но Сергею потом ещё поднимем.

— Поднимем.

— И Ивану тоже, если мультиязычность добьёт и рост дальше пойдёт.

— Уже думаю над этим, — кивнула она.

Я немного помолчал, потом спросил:

— А сколько там уже сейчас по росту подписки?

Она снова открыла статистику, покрутила экран в мою сторону и сказала:

— Идёт вверх. Причём не рывком от новости, а вполне устойчиво. Плюс как только Сергей добьёт мультиязычность нормально, у нас ещё несколько стран откроются почти без сопротивления.

— Хорошо.

— Это тебе “хорошо”. А нам потом всё это держать.

— Ты же любишь деньги.

— Да. Но не настолько, чтобы совсем не уставать.

Я усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

Мир в последнее время и правда странно собирался. Я тащил одно, второе, третье, четвёртое, а между всем этим почему-то ещё и страна потихоньку богатела. Не потому, что я специально решил стать великим экономическим реформатором. Просто когда у тебя появляется первый в мире ИИ, первая рабочая медицина новой эпохи, международный поток, иностранные деньги, инвесторы, сервисные контуры и всё это завязано на одну и ту же точку, экономика, как ни странно, начинает отвечать очень благодарно.

— О чём задумался? — спросила Лера.

— О том, что это всё как-то слишком быстро.

— Это ты ещё не видел, что будет, когда молдавский центр заработает хотя бы первой очередью.

— Видел. В голове.

— В голове и в отчётах — две большие разницы.

Я кивнул.

Потом спросил:

— Настя где?

— Где-то у себя. А что?

— Да так. Проверю, не разбогатела ли окончательно.

Лера фыркнула.

— Иди уже. Только меня больше не радуй своими внезапными финансовыми открытиями.

Я встал, уже собираясь выйти, но у двери всё-таки обернулся.

— Лер.

— Что?

— Серьёзно. Ты молодец.

Она посмотрела на меня секунду слишком спокойно, потом махнула рукой.

— Иди отсюда, пока я не решила, что премию ты всё-таки недодаёшь.

Я усмехнулся и вышел.

Глава 11

Этим же вечером мы снова остались дома вдвоём.

Потому что задача стояла уже не из прежних.

Не просто дать Лиле чуть сильнее войти в своё состояние и посмотреть, где у меня начинает плыть воля, не просто поймать, как у неё меняется взгляд, пластика, голос и давление.

Нет.

Сегодня ей нужно было дойти туда до конца. Туда, где глаза затягивает пурпурной пеленой, где сила перестаёт быть красивой женской игрой, перестаёт быть просто аурой подавления, перестаёт быть даже соблазняющей властью и становится чем-то чище, страшнее и глубже.

Властью в чистом виде.

Не желанием покомандовать.

Не фантазией о том, как приятно, когда тебя слушаются.

А тем состоянием, в котором человек внутренне больше не сомневается в своём праве быть выше.

И при этом не валит меня в подчинение, не перекрывает источник, не превращает опять в удобное, согласное мясо с блаженной мордой. И остаётся собой.

Это уже была не тренировка воздействия. Это была тренировка её сути.

Лиля сидела в кресле напротив.

Не в деловом костюме и не в домашних шортах, как в прошлые вечера, а в чём-то среднем. Мягкие тёмные штаны, тонкая кофта, волосы распущены. С виду обычная живая женщина у себя дома. Только я уже слишком хорошо знал, что за этой внешней обычностью теперь стоит дверь, которую лучше не открывать без смысла.

Она сидела тихо. Не зажатая, как после первого срыва. Но и не в своей привычной ленивой уверенности. Скорее собранная, настороженная. Понимающая, что сегодня надо будет не просто “войти в силу”, а дойти до той версии себя, которую она сама ещё не до конца умеет выдерживать.

Я смотрел на неё молча.

Она выдержала паузу первой.

— Ну? — спросила она. — Чего молчишь?

— Думаю, как это правильно сформулировать.

— Так и скажи: “Лиль, сегодня тебе нужно стать окончательно страшной, но при этом не раздавить меня”.

Я невольно усмехнулся.

— Почти.

— Очень вдохновляет.

Я подошёл ближе и сел прямо перед ней на пол, вплотную, в позу лотоса. Так близко, что между моими коленями и её креслом оставалось совсем немного воздуха.

Она сразу это заметила.

В её лице на секунду мелькнуло что-то тёмное, очень женское и очень довольное.

— Ты специально? — спросила она тихо.

— Конечно.

— Издеваешься.

— Нет. Собираю правильную геометрию. Тебе так будет проще.

Она чуть глубже села в кресле, не сводя с меня взгляда.

Уже хорошо.

Я видел, как в ней начинает собираться внимание к себе. Не ко мне, не к словам, а именно к той оси внутри, вокруг которой всё это должно было встать.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Сегодня тебе не нужно “включать ауру”. Не нужно “становиться опасной”. Не нужно даже пытаться быть сильнее обычного. Всё это шелуха. Тебе нужно перестать врать себе.

Она сразу перестала улыбаться.

Смотрела очень внимательно.

— То есть?

— То и значит. Ты всё время подходишь к своей силе либо через игру, либо через страх, либо через желание давить. Сначала вообще не понимала, что делаешь. Потом испугалась. Потом начала учиться. Потом расправилась. Но до конца ты туда всё равно не входила. Потому что в глубине у тебя всё ещё сидит мысль, что это слишком, что так нельзя, что, может, надо быть мягче, удобнее, тише, чтобы никого не пугать.

Она молчала.

И по лицу было видно — попал.

— Есть такое, — сказала она тихо.

— Я знаю.

— И что, по-твоему, я должна сделать?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Принять это.

Она нахмурилась.

— Что именно?

— Что твоя сила не ошибка. Не сбой. Не чужая дрянь, которая на тебя налипла. И не проклятие, из-за которого ты теперь должна сидеть тихо, скромно и всем объяснять, что вообще-то ты хорошая девочка. Это ты, Лиль. Не что-то рядом с тобой. Не что-то поверх тебя. Ты. Просто более полная версия, с подпиской на силу.

Она отвела взгляд в сторону.

— Звучит красиво, — сказала она. — Но не слишком успокаивает.

— А я и не собираюсь тебя успокаивать. Я собираюсь тебя туда провести так, чтобы ты потом сама себя не испугалась и не прибила меня по пути.

Она снова посмотрела на меня.

Теперь уже без иронии. Очень собранно. Очень взросло.

— И как?

— Сначала поймёшь одну вещь, — сказал я. — Власть не просит место. Не торгуется за него. Не суетится. Не объясняет, почему имеет право. И не доказывает себя через каждый ближайший объект. Она просто занимает пространство. Без внутреннего “а можно?”. Без “а вдруг?”. Без “а что они подумают?”. Пока внутри тебя есть это “можно?” — ты не в полной силе. Ты ещё торгуешься с миром.

Она тихо повторила:

— Не просит место. А занимает.

— Да.

— А если мир не согласен?

— Тогда это его проблемы.

Она коротко хмыкнула, но мы оба знали, что это уже не шутка.

— Закрой глаза, — сказал я. — Ищи не силу. Ищи то место внутри, где тебе не надо ни у кого спрашивать разрешения быть собой.

Она закрыла глаза.

— Не тяни пока ничего наружу. Сначала внутрь смотри. Где ты себя уменьшаешь? Где сдерживаешь? Где сглаживаешь себя, чтобы всем вокруг было удобно?

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом я почувствовал первый сдвиг.

Воздух между нами стал чуть плотнее. Совсем слабо. Но уже не нейтрально.

— Что чувствуешь? — спросил я.

— Что я всё время себя сдерживаю, — ответила она не открывая глаз.

— Это правда.

— И меня это бесит.

— Отлично. Не убегай от этого.

Пурпур пошёл первой тонкой дымкой. Пока мягкой. Пока неопасной.

— Дальше, — сказал я. — Где тебе хотелось не подстраиваться?

Она молчала долго.

Потом ответила очень тихо:

— Почти везде.

— Хорошо. А теперь перестань перед собой за это оправдываться.

Она резко открыла глаза.

Взгляд уже был другим. Ещё не полный пурпур, но и не обычные глаза.

— Я и не оправдываюсь, — сказала она.

— Врёшь.

И вот тут её будто толкнуло изнутри.

Чистой, спокойной, глубокой женской гордостью, которую слишком долго учили быть удобной. Она медленно выпрямилась в кресле. Плечи расправились, подбородок чуть поднялся. Даже руки, лежавшие на подлокотниках, изменили линию — не напряжённую, а хозяйскую. Как будто она не позу приняла, а просто вернулась в более естественную для себя форму.

Пурпур стал гуще.

— Вот, — сказал я тихо. — Не играй. Просто не уходи обратно.

Она смотрела на меня сверху вниз.

Без привычной шаловливости. Без кокетства. Без той сладкой хищности, с которой раньше любила ловить мой взгляд.

Нет.

Сейчас там было другое. Очень спокойное знание собственной высоты.

Она медленно подняла одну ногу и поставила ступню мне на колено.

Просто поставила.

Не придавила, не толкнула, не погладила. Но от этого простого жеста по спине у меня прошла совершенно живая дрожь.

Потому что в нём не было игры. Только чистая, уже не нуждающаяся в оправдании расстановка.

Я поднял на неё взгляд.

— Что ты сейчас чувствуешь? — спросил я.

Она ответила не сразу.

— Легче, — сказала она наконец. — Как будто мне не надо больше себя ужимать.

— Дальше.

— Как будто мне не нужно подстраиваться под твою реакцию.

— Дальше.

Она чуть сузила глаза, не сводя с меня взгляда.

Пурпур в них стал глубже.

— Как будто... — она медленно подбирала слова, — я могу просто захотеть, и этого уже достаточно.

Вот.

Я чуть кивнул.

— Не дави, — сказал я сразу, уловив, как вместе с этим знанием её сила инстинктивно потянулась в меня. — Не путай своё право с необходимостью меня ломать.

Она едва заметно нахмурилась, и давление дрогнуло сильнее.

— Я не ломаю, — сказала она низким, уже чуть изменившимся голосом.

— Пока нет. Но сейчас начнёшь, уже давишь. Ты всегда в этот момент начинаешь. Потому что тебе кажется, что власть надо подтвердить. Не надо. Я и так твой.

Её ресницы дрогнули.

Очень коротко.

Пурпур в глазах пошёл глубже, но теперь уже без броска в меня.

— И так? — спросила она.

— И так.

— И мне не нужно заставлять тебя это чувствовать?

— Нет. Если ты действительно в своей силе, тебе не надо меня немедленно придавливать, чтобы ощутить власть надо мной. Я уже здесь. Уже у твоих ног. Уже смотрю на тебя снизу вверх. Уже не спорю. Тебе не нужно выжимать из меня подтверждение того, что и так есть.

Она замерла.

Я увидел, как в ней что-то щёлкнуло.

Это даже не на лице было видно в первую очередь. Глубже. В том, как её сила вдруг перестала метаться между “быть” и “доказать”. Пурпур остался. Стал ещё плотнее. Глаза затянуло уже почти целиком. Но давление на меня не выросло.

Наоборот.

Впервые за всё время она удержала эту глубину внутри себя, не бросая её в меня как инструмент.

Я почувствовал, как в комнате изменилась сама тишина.

Теперь она уже не просто сидела в кресле. Теперь вокруг неё реально собиралась вертикаль. Не атака, не аура соблазна, не мягкая трясина подчинения. А порядок, в котором она была верхом не потому, что кого-то согнула, а потому что иначе рядом с ней уже почти не мыслилось.

Она очень медленно наклонилась ко мне.

Не встала, не сделала шага. Просто подалась вперёд из кресла и двумя пальцами подняла меня за подбородок, чтобы я смотрел только на неё.

Вот здесь меня пробрало уже по-настоящему.

Потому что жест был простой. Почти ленивый. Но в нём было столько спокойного права, что любой другой человек на моём месте уже, наверное, забыл бы, как его звали до этого вечера.

— Смотри на меня, — сказала она тихо.

Я смотрел.

И поймал очень странную вещь. Она не давила на волю. Не затапливала сладостью. Не перекрывала ядро. Я оставался собой полностью. Но рядом с ней уже становилось почти неприлично даже внутренне думать о равенстве. Это будто был приказ самой моей сущности.

Вот это и было самым страшным.

— Что ты сейчас чувствуешь? — спросила она.

Я ответил не сразу.

Потому что слишком ясно понимал: сейчас надо назвать это правильно.

— Не подчинение, — сказал я медленно. — И не подавление.

Она молчала, не убирая пальцев с моего подбородка.

— Тогда что?

Я смотрел в её пурпурные глаза и очень ясно видел перед собой уже не просто красивую, не просто любимую и не просто опасную женщину.

А чистую форму её сути.

Власть.

Не как титул и не как игра. Не как доминирование ради удовольствия. А как природное состояние существа, для которого быть выше так же естественно, как дышать.

И тогда я сказал:

— Настоящую силу.

Её пальцы едва заметно дрогнули.

Я продолжил:

— Не аура. Не давление. Не способность ломать. Настоящая сила начинается там, где душа, тело, воля и энергия больше не спорят друг с другом.

Она слушала, не моргая.

— Полное принятие себя, — сказал я тихо. — Воплощение Власти.

И на этих словах в её лице что-то окончательно встало на место.

Не улыбка. Не торжество. Гораздо глубже.

Понимание.

Очень опасное, очень красивое, очень женское понимание того, кем она на самом деле является, если перестаёт себя урезать.

Она убрала пальцы с моего подбородка.

Но ногу с моего колена не сняла.

Сидела и смотрела сверху вниз. И мне вдруг стало очень ясно: да, если бы она сейчас захотела, в этом состоянии она могла бы не ломать меня, не давить, не душить волю, а просто стоять в своей высоте, и этого уже хватало бы, чтобы рядом с ней многие сами начинали занимать место ниже.

Не из страха, не из рабства.

А потому что её присутствие уже задавало правильную для них иерархию.

— И мне не нужно тебя продавливать, — сказала она тихо, будто сама до конца веря в это только сейчас. — Потому что ты и так мой.

Я хмыкнул. С трудом, но хмыкнул.

— Очень успокаивающе.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она смотрела на меня ещё несколько долгих секунд. Потом медленно убрала ногу, выпрямилась в кресле и просто осталась в этом состоянии.

И вот это, пожалуй, было самым сильным моментом всего вечера.

Потому что раньше её власть жила только в движении наружу. Через давление, через сладкую вязкость, через подчинение, через мои сорванные тормоза и её довольную, опасную радость от этого.

А сейчас она впервые просто была сама по себе.

Как внутренний трон, который больше не надо было никому доказывать.

Я медленно выдохнул, чувствуя как давление исчезает.

— Что ты чувствуешь? — спросил я.

Она ответила почти сразу:

— Тишину.

Я кивнул.

— Да.

— И ещё... — она чуть сузила глаза, прислушиваясь к себе, — мне ничего не нужно подтверждать. Вообще. Не нужно брать. Не нужно вырывать. Не нужно заставлять. Оно и так моё.

Я усмехнулся без веселья.

— Вот поэтому это и опаснее всего.

Она впервые за всё это время улыбнулась.

Спокойно. Почти величественно.

И это выглядело опаснее любых её прежних ухмылок.

Потом она сделала то, чего я не ожидал.

Не толкнула меня в диван. Не навалилась сверху. Не надавила силой.

Она просто положила ладонь мне на голову, провела вниз, по щеке.

Очень мягко.

В этом не было ни сексуальной игры, ни сладкой порчи воли, ни нужды добить меня до конца. В нём было признание собственной высоты. Спокойное. Полное. Чистое.

— Охренеть, — сказал я тихо.

— Что? — спросила она так же тихо.

— Ты сейчас выглядишь так, будто тебе можно не подчиняться только формально.

Она чуть склонила голову набок.

— А по сути?

Я посмотрел на неё снизу вверх и сказал правду:

— А по сути рядом с тобой уже не хочется спорить. Не потому, что ты ломаешь. А потому, что ты... правильнее.

Её дыхание на секунду сбилось.

Пурпур в глазах дёрнулся глубже.

Но она снова удержала это в себе.

Не ударила в меня.

Вот это и было главным.

Она уже могла стоять в полной силе и не превращать её автоматически в насилие.

Через какое-то время пурпур начал уходить.

Не рывком. Не срывом. Медленно, спокойно. Как будто теперь уже она сама решала, на какой глубине быть, а не сила тащила её куда хотела.

Когда глаза у неё стали обычными, она откинулась назад и несколько секунд просто сидела молча, глядя куда-то сквозь меня.

Потом очень тихо сказала:

— Я поняла.

— Что именно?

Она перевела на меня взгляд.

Уже без пурпура. Но с тем новым знанием, которое теперь никуда не денется.

— Что мне было так хорошо в этом состоянии не потому, что я могла тебя подавить. А потому, что там я наконец не меньше, чем есть на самом деле.

Я медленно кивнул.

— Да.

Она ещё несколько секунд смотрела на меня. Не мигая почти. Как будто проверяла, не исчезнет ли это понимание, если его не удержать руками. Потом вдруг поднялась с кресла.

Не резко. Просто встала вплотную и протянула мне руку.

— Вставай, — сказала она тихо.

Я дал ей ладонь.

Она потянула меня вверх, легко, почти без усилия, как будто это движение было для неё чем-то само собой разумеющимся. Подняла на ноги, не отпуская сразу. Несколько секунд просто стояла очень близко. Потом развернула меня и мягко, но уверенно толкнула в кресло.

Я только хмыкнул.

— Очень хозяйственно.

Она ничего не ответила.

Просто тут же села сверху боком, в свою любимую позу, закинула ноги на подлокотник и устроилась так естественно, будто в этой сцене с самого начала не существовало никакого другого правильного завершения.

Тёплая, мягкая. Уже без давящей силы, без пурпура в глазах, без того ощущения, что рядом с ней сама комната выстраивается в вертикаль. Но при этом всё равно какая-то другая. Более цельная. Более собранная. Как будто то, что она только что в себе приняла, никуда не ушло, а просто легло глубже и спокойнее.

Она провела ладонью по моей щеке, потом по шее.

Потом тихо сказала:

— Спасибо.

Я посмотрел на неё снизу вверх.

— За что именно?

Она чуть опустила глаза, будто слова теперь подбирать было неожиданно труднее, чем входить в пурпур.

— За то, что не оттолкнул меня, — сказала она. — За то, что не испугался этого по-настоящему. И за то, что понял меня лучше, чем я сама себя понимала.

Её пальцы скользнули мне по виску, потом ушли в волосы. Она осторожно перебирала их, будто сама не замечая, что делает. Очень мягко. Почти нежно до боли.

— Я ведь всё это время думала, что со мной что-то не так, — продолжила она уже тише. — Что я стала какой-то... неправильной. Слишком жадной до власти. Слишком злой. Слишком хищной. А ты не начал меня ломать обратно. Не начал делать из меня удобную. Не начал пугаться и закрывать в коробку. Ты просто взял и показал, где тут я, а где мой страх.

Я невольно усмехнулся.

— Я сегодня вообще молодец.

Она фыркнула, но очень мягко, и легонько ткнула меня пальцем в грудь.

— Не порть момент.

— Молчу.

Она замолчала тоже.

Сидела на мне вполоборота, тёплая, уже почти расслабленная, но с каким-то новым внутренним достоинством, которого раньше в ней не было именно в покое. Раньше её сила чаще всего жила в движении, во взгляде, в давлении, в игре, в том, как она занимает пространство. А сейчас она просто сидела рядом, и всё равно было ясно: назад в прежнюю форму уже ничего не вернётся.

Потом она чуть сильнее обняла меня за шею и сказала совсем тихо, почти в ухо:

— Я даже не представляю, какая у тебя воля.

Я поднял бровь.

— Это ты сейчас к чему?

Она отстранилась на пару сантиметров, посмотрела мне в лицо и покачала головой.

— Я ведь давила на тебя каждый день, Дим. Буквально каждый день. Сначала вообще не понимая, что делаю. Потом уже понимая, но не до конца. А ты всё это время жил рядом со мной, держался, ещё и разговаривал со мной нормально, работал, думал, принимал решения. Я сейчас только начинаю понимать, что это вообще было с твоей стороны.

Я хотел было отшутиться, но не стал.

Потому что говорила она это не ради красивого признания. Она реально впервые начала видеть всю картину с другой стороны.

— Остальные легко поддаются, — продолжила она. — Слишком легко. Они... неинтересные. Слабые. Ты на них смотришь — и там почти ничего не надо делать. Чуть надавила, чуть улыбнулась, чуть позволила себе быть выше — и всё. Они уже плывут. А ты... — она провела пальцами по моей скуле и усмехнулась какой-то очень грустной, очень тёплой усмешкой, — ты всё это выдерживал и ещё умудрялся меня любить.

— Это была ошибка, — сказал я серьёзно.

Она тихо рассмеялась и ткнулась лбом мне в висок.

— Дурак.

— Есть такое.

Лиля помолчала. Потом выдохнула и добавила уже совсем иначе, без смеха:

— А когда ты получил второй ранг, и у меня перестало получаться тебя нормально подавлять... я как будто перестала тебя чувствовать. Будто ты отдалился. Будто выскользнул. Как будто ты больше не мой. Я тогда бесилась не только потому, что не могла тебя продавить. Я реально испугалась.

Вот это уже было важнее.

Я положил ладонь ей на талию и чуть крепче притянул к себе.

— Чего именно?

Она не ответила сразу.

Потёрлась носом о мою щёку, как кошка, которой надо сначала спрятаться в телесность, а потом уже говорить честно.

— Что потеряла тебя, — сказала наконец. — Что раньше я тебя чувствовала всегда. Даже когда ты злился, когда спорил, когда сопротивлялся. Всё равно чувствовала, что ты внутри моего поля, внутри моей досягаемости. А потом вдруг нет. И меня из-за этого так перекосило, что я сама себе противна стала.

Я слушал молча.

Потому что здесь уже не надо было перебивать.

— Я ведь вела себя хреново, — продолжила она. — Очень. И только сейчас поняла насколько. Мне казалось, что я просто хочу вернуть всё как было. А на самом деле я начала дёргаться, злиться, пытаться тебя продавить обратно только потому, что у меня отняли привычную власть над тобой. И мне от этого было почти физически плохо.

Она подняла глаза.

В них не было сейчас ни пурпура, ни торжественности. Только очень чистая, взрослая честность.

— Это мерзко звучит, да?

Я покачал головой.

— Нет. Это просто честно звучит.

Она чуть скривилась.

— Всё равно мерзко.

— Лиль. Ты не полезла в это через подлость. Ты просто слишком долго жила в состоянии, где могла меня чувствовать и гнуть под себя. А потом это исчезло. Конечно тебя скрутило.

Она слушала внимательно.

Я провёл ладонью по её спине, медленно, успокаивающе.

— Вопрос не в том, что тебя от этого дёрнуло. Вопрос в том, что ты с этим сделала дальше. И сейчас ты не врёшь себе. Уже хорошо.

Она прижалась ко мне сильнее. Совсем.

Ноги всё так же лежали на подлокотнике, одна рука обнимала меня за шею, а второй она теперь просто водила по груди, лениво, будто сама этим движением успокаивалась.

— Я правда думала, что схожу с ума, — пробормотала она. — И ещё думала, что ты это однажды увидишь и тебе станет противно.

— Мне много чего становится рядом с тобой, — сказал я. — Но не это.

Она тихо фыркнула и уткнулась лицом мне в шею.

Несколько секунд мы просто сидели так молча.

Потом она чуть отстранилась и посмотрела на меня уже с другой, очень мягкой улыбкой. Не прежней лукавой. Не властной. Почти благодарной.

— Знаешь, что ещё самое страшное? — спросила она.

— Что?

— Мне всё равно нравится власть над тобой.

Я не выдержал и хмыкнул.

— Вот это неожиданность.

— Не перебивай, — сказала она, но уже с теплом. — Нравится. Очень. Но теперь я хотя бы понимаю разницу. Раньше я в ней была голодная. Мне нужно было постоянно чувствовать, что ты мой, что ты подо мной, что я могу тебя согнуть. А сейчас... — она чуть задумалась, — сейчас мне уже не так важно, чтобы ты ломался. Мне важнее, чтобы ты сам оставался рядом.

Я смотрел на неё и понимал, что да, это и есть главное изменение.

Не в том, что ей расхотелось власти. Это было бы враньём и глупостью. Нет. Просто теперь её сила перестала быть голодной.

— Это уже взрослее, — сказал я.

— Это ты сейчас меня похвалил?

— Это я сейчас констатировал редкое чудо.

Она закатила глаза, но улыбнулась шире и, помолчав, вдруг очень мягко поцеловала меня в щёку.

Почти невесомо.

— Я тебя люблю, — сказала она.

Просто так. Без игры. Без нажима. Без желания что-то выбить в ответ.

Я взял её ладонь и поцеловал костяшки пальцев.

— Знаю.

— Не “я тоже”?

— Не наглей.

Она снова тихо рассмеялась. На этот раз уже совсем спокойно. Без надлома, без нервной дрожи, без того внутреннего напряжения, что последние недели сидело в ней как натянутая струна.

А потом вдруг снова стала серьёзной.

— Дим.

— М?

— Если меня опять начнёт тянуть не туда... ты ведь заметишь?

— Конечно.

— И остановишь?

— Да.

— Даже если я буду злая?

— Особенно тогда.

Она медленно кивнула.

Потом устроилась удобнее, совсем разомлев у меня на руках, и прикрыла глаза.

— Хорошо, — сказала она почти сонно. — Тогда я, кажется, впервые за всё это время могу просто побыть рядом с тобой. Не сверху, не через силу, не через страх, что ты уйдёшь, если я отпущу. Просто рядом.

Я смотрел на неё и очень ясно понимал: вот это сейчас важнее любой красивой формулировки про власть, принятие и новую ось личности.

Потому что да, сегодня она признала свою силу.

Но не менее важно было то, что после этого признания она не отдалилась, не задралась в недосягаемое величие, не ушла в ледяную, самодостаточную высоту.

Наоборот.

Она осталась живой, тёплой, любящей. И именно поэтому всё это ещё имело шанс не превратиться в катастрофу раньше времени.

Я поцеловал её в макушку и тихо сказал:

— Всё будет нормально, родная.

Она не ответила. Только чуть крепче прижалась ко мне.

И впервые за долгое время её близость не напоминала ни бой, ни эксперимент, ни сладкую пытку, ни проверку прочности моей воли.

Просто близость.

Но уже после правды.

А такая близость всегда глубже прежней.

Глава 12

На следующий день мы с Лилей поехали в офис вместе.

И вот тут я, если честно, поймал себя на очень странном ощущении. Она после вчерашнего вечера реально изменилась. Не внешне даже. Всё такая же красивая, мягкая, опасная, слишком живая для любой нормальной комнаты. Но ушло главное раздражающее напряжение. Та часть, которой всё время нужно было кого-то продавить, чтобы самой себе доказать: да, я здесь главная, да, я сильная, да, моё место сверху, да, не смейте сомневаться.

Теперь ей это уже не нужно было.

Она просто приняла себя такой, какая есть.

И от этого, что характерно, стала не страшнее, а наоборот — мягче, теплее, приятнее. Даже обаятельнее, мать её. Раньше рядом с ней последнее время чувствовался какой-то голод. Пусть не явный, не всегда, но всё же. А теперь голод исчез. Осталась сама Лиля. Со всей её властью, красотой, внутренней высотой и тем очень женским, очень спокойным знанием, что ей не надо никому ничего доказывать.

В машине она сидела рядом, смотрела в окно и иногда чуть улыбалась своим мыслям. Не трогала меня. Не лезла фоном. Не пыталась на автомате продавить. И это было, пожалуй, самым ярким признаком, что вчера всё прошло не зря.

Я даже разок посмотрел на неё чуть внимательнее.

Она уловила это сразу.

— Что? — спросила, не поворачивая головы.

— Да ничего. Просто ты сегодня подозрительно похожа на нормального человека.

Она тихо хмыкнула.

— А вчера была не похожа?

— Вчера ты была похожа на молодую богиню подчинения, которая только что узнала, что ей вообще-то можно не стесняться быть собой.

— Звучит красиво.

— Это и пугает.

Она теперь уже повернулась ко мне, посмотрела очень спокойно и сказала:

— Я просто больше не нервничаю.

— Я заметил.

— И не голодная.

Вот это было сказано уже совсем тихо.

Я кивнул.

— Вот это я тоже заметил.

На этом и доехали.

В офисе она пошла к себе, а я сразу двинул к Лере. Потому что, пока Москва где-то там наверху рожает свои великие государственные решения, нормальные люди обычно просто делают то, что потом оказывается самым правильным.

В её кабинет я вошёл без стука, уселся напротив и просто уставился на неё.

Лера подняла глаза от ноутбука.

— Что?

Я молчал и продолжал смотреть, не меняя выражения лица.

Она секунд пять выдержала, потом махнула на меня рукой и снова уткнулась в монитор.

— Господи, ну сиди.

Я сидел, молчал и смотрел.

Минуты через две она уже начала иногда подглядывать. Сначала быстро. Потом чаще. Потом уже почти не скрывая раздражения.

— Что тебе надо? — спросила она снова.

Я молчал.

Она начала быстро что-то клацать в ноутбуке, явно проверяя в голове список возможных косяков. Потом открыла ещё какой-то файл, заглянула в блокнот, что-то пробормотала себе под нос, кинула на меня недовольный взгляд и снова уткнулась в экран.

Я продолжал смотреть.

Через пару минут она уже начала заметно суетиться. Потянулась ко второму телефону, задела кружку с кофе, та полетела на пол, глухо ударилась и, к счастью для её нервной системы, не разбилась.

— Да твою мать, — выдохнула Лера, резко поднялась, достала из тумбочки салфетки и начала вытирать лужу.

Я молча наблюдал.

Она выкинула мокрые салфетки, села обратно, упёрлась в меня откровенно злым взглядом и уже почти прошипела:

— Да что я сделала не так? Я уже всё проверила. Везде всё в норме. Ты хоть намекни.

Я ещё пару секунд держал лицо.

Потом всё-таки склонил голову набок и сказал:

— Вот скажи мне, зачем ты это сделала?

Она уставилась на меня так, будто сейчас реально чем-нибудь бросит.

— Что сделала?

Я опять замолчал.

И продолжил смотреть.

Вот тут она уже дёрнулась по-настоящему. Снова полезла в ноутбук, проверила ещё что-то, открыла переписку, заглянула в заметки, потом в какой-то отчёт, потом резко посмотрела на меня.

— Дмитрий, я тебя сейчас ударю.

Я не выдержал и расхохотался.

И вот это её добило окончательно.

— Ты совсем, что ли, охренел? — спросила она уже в полный голос. — Я тут за две минуты мысленно похоронила четыре направления, три контракта, два отчёта и, кажется, собственную карьеру.

— Очень полезное упражнение, — сказал я.

— Для кого?

— Для тебя. Проверка на стрессоустойчивость.

— Я тебе сейчас такую стрессоустойчивость покажу…

Она уже реально собиралась выгнать меня к чёрту из кабинета, но тут я поднял палец и совершенно ровно сказал:

— Мне кажется, десять процентов для тебя многовато.

Лера мгновенно заткнулась. Вот буквально.

Как будто у неё внутри кто-то нажал кнопку экстренной тишины.

Она медленно выпрямилась, взяла ручку, открыла блокнот и сухо сказала:

— Говори.

Я довольно кивнул.

— Значит, слушай и выполняй.

Она уже записывала.

— Передай по цепочке Андрею и Бойко, чтобы начали отправлять людей в Молдову. По одному. Не группами. Не от АМОКСа. Как обычных туристов, посетителей, кого угодно. Чтобы потом нельзя было связать их с нами официально.

— Так.

— Отправлять через разные страны. Не прямым красивым маршрутом Ростов — Кишинёв, как у умственно отсталых. Пусть кто-то летит через Турцию, кто-то через Сербию, кто-то через Польшу, кто-то вообще через два плеча. Выдели бюджет. Каждый получает дополнительно месячную зарплату сверху — на билеты, проживание, ожидание, любые бытовые расходы. Чтобы не сидели там на копейках и не начинали импровизировать.

Лера быстро писала, даже не перебивая.

— Через две-три недели в Молдове должны быть все, кого отобрали для отправки, — продолжил я. — Но не в одном месте. Не в Кишинёве толпой. Пусть по всей стране рассосутся. Снимут жильё, живут как обычные люди, но будут на связи. Чтобы по сигналу могли собраться и прибыть в медцентр за день-два.

— Поняла.

— Дальше. Подготовь документы о закрытой медицинско-исследовательской группе с охранным сопровождением на территории Молдовы. Без имён. Вообще. Только категории и количество. Столько-то врачей. Столько-то вспомогательного персонала. Столько-то охраны. Всё.

— Так.

— Андрею отдельно передай, что он в Молдову не едет. Пусть остаётся здесь. Но найдёт толкового человека, который будет там руководить охранным контуром на месте. Не дебила, не красивого исполнителя, а того, кто реально умеет держать людей, режим, маршруты и не теряется, если вокруг начнётся цирк.

Лера кивала уже на автомате, не отрываясь от блокнота.

— И ещё, — сказал я. — Всё это делать тихо. Без красивых внутренних рассылок, без “сборов группы”, без лишней романтики. Люди уже должны быть там к моменту, когда Москва вдруг решит проявить живой интерес к спискам тех, кто будет работать в центре.

Вот тут она всё-таки подняла на меня взгляд.

— То есть ты хочешь, чтобы формально людей ещё как бы не было, а по факту они уже были на месте?

— Именно.

Она задумалась буквально на секунду, потом кивнула.

— Да. Так лучше.

— Конечно лучше.

Лера быстро дописала последнее, закрыла блокнот, постучала по нему ручкой и спросила:

— Ещё что-то?

Я посмотрел на неё, подумал и покачал головой.

— Пока нет. Делай.

Она кивнула.

— Сделаю.

Я поднялся и уже на выходе поймал себя на очень простой мысли: что-то девочки и правда в последнее время сильно распоясались. Слишком многое начали позволять себе как данность. Деньги, масштаб, рост — всё это полезные вещи, но у них есть дурная привычка тихо бить людям в голову, если их иногда не возвращать обратно на землю.

Ну ничего. Поправим.

Я вышел в коридор и остановился, оглядываясь по сторонам.

Ну ёмаё.

И что мне теперь делать?

Молдавский медцентр ещё строится, сроки мне Москва не даёт, зато поток иностранцев растёт уже так, что они там наверху наверняка сейчас бегают кругами и подгоняют строителей пинками. Исследовательский центр здесь почти готов. Прорыв Лили будем делать потом, в бункерной комнате под ним. С охраной тоже всё нормально, отец свой кусок держит как надо. Медцентр работает. ИИ работает. Лера работает так, будто родилась в кресле оперативного управления катастрофой.

Ну и чем мне, мать его, заняться?

Я постоял ещё секунд десять, потом хмыкнул.

Ладно. Пойду к Насте. Заодно объясню, как людей отправлять в Молдову по бытовому контуру, чтобы потом не было тупых проколов с билетами, бронями и прочей мелкой человеческой чепухой, на которой обычно и сыпятся самые красивые схемы.

Но для начала — проверка на стрессоустойчивость номер два.

Я дошёл до её кабинета, открыл дверь, вошёл, сел напротив и уставился на неё молча.

Настя подняла голову от бумаг, посмотрела на меня и сразу сузила глаза.

— Нет.

Я продолжал молчать.

— Даже не начинай.

Я склонил голову набок.

— Настя, вот скажи, зачем ты это сделала?

Она замерла.

— Что именно?

Я молчал и продолжал смотреть.

Она секунды три держалась.

Потом отложила ручку.

— Так. Подожди. Я что-то забыла?

Я молчал.

— Нет, серьёзно. Что я сделала?

Я молчал.

Она посмотрела в ежедневник. Потом на телефон. Потом на какие-то папки справа. Потом снова на меня.

— Если это опять какая-то ваша с Лерой дрянная игра, я вас обоих однажды отравлю.

Я молчал.

Она резко выдохнула, встала, подошла к шкафу, вытащила одну папку, вторую, пролистала, вернулась, бросила их на стол, посмотрела в записи и уже с настоящим раздражением сказала:

— Дмитрий, или говори, или я сейчас позову охрану и скажу, что ты меня морально терроризируешь.

Тут я уже не выдержал.

И тоже расхохотался.

Настя уставилась на меня как на законченного урода.

— Вы сговорились, да?

— Нет, — сказал я, отдышавшись. — Просто решил проверить, кто из вас быстрее сломается.

— И кто?

— Вы с Лерой идёте почти вровень. Но она хотя бы кружку уронила.

Настя прикрыла глаза ладонью.

— Господи, как же я вас ненавижу.

— Ладно, не ворчи. Дело есть.

— Конечно есть. У тебя оно всегда есть после того, как ты кому-нибудь испортишь настроение.

Я подался чуть вперёд.

— Надо организовать бытовой контур по Молдове. Тихо. Без следов. Людей начинаем отправлять заранее, по одному, под обычные поездки. Через разные страны. Без привязки к АМОКСу. Задача — чтобы через две-три недели все нужные уже были там, но не кучей и не в одном городе.

Настя сразу перестала злиться и собралась.

Вот за это я её тоже уважал. У неё переход от “я тебя сейчас убью” к “ладно, работаем” занимал секунды три, не больше.

— Сколько человек? — спросила она.

— Точные цифры тебе Лера передаст. По категориям тоже. Врачи, младший персонал, охрана.

— Проживание?

— Рассеянно по стране. Не Кишинёвом одним. Чтобы могли собраться за день-два и прибыть на место.

Она уже что-то быстро записывала.

— Под какими легендами?

— Туристы, частные поездки, гости, обучение, что угодно бытовое. Без кретинизма. Без одинаковых формулировок. Без повторяющихся схем.

— Деньги?

— Лера выделит. По месячной зарплате сверху каждому, чтобы не было вопросов, на что жить в ожидании.

— Документы?

— По именам — ничего лишнего. Только у вас внутри. Наружу — закрытая медицинско-исследовательская группа с охранным сопровождением. Без списков.

Настя подняла на меня глаза.

— То есть ты готовишься к тому, что Москва потом попросит дать всех поимённо.

— Конечно попросит.

— И ты хочешь в этот момент честно сказать: “нет, люди уже там”?

— Именно.

Она несколько секунд смотрела на меня, потом медленно усмехнулась.

— Вот за такие вещи я тебя, наверное, и терплю.

— Очень приятно.

— Не радуйся.

Она быстро дописала ещё пару пунктов и спросила:

— Когда начинать?

— Сегодня.

— Поняла.

— И ещё, — сказал я. — Людей подбери так, чтобы они не начали паниковать на месте. Если кто-то поедет и потом три дня будет писать домой, что ему скучно, страшно и хочется назад, я тебя лично отправлю с ним жить в одном номере.

— Какой ты заботливый.

— Я стараюсь.

Настя фыркнула, захлопнула блокнот и посмотрела на меня уже почти мирно.

— Всё?

Я задумался.

Потом пожал плечами.

— Вроде да.

— Тогда иди.

— Так грубо?

— Ты зашёл, устроил мне психологический штурм, поржал и сверху накинул международную логистику. Да, грубо.

Я встал.

— Зато день не скучный.

— Уйди, пока я не передумала и не запустила в тебя степлером.

— Вот это я понимаю — здоровая рабочая атмосфера.

— Дмитрий.

— Всё, ушёл.

Я вышел в коридор, закрыл за собой дверь и на секунду остановился.

Ну вот.

Уже лучше.

Люди в Молдову пойдут. Документы подготовим. Охранный контур соберём. Исследовательский центр почти готов. Лиля наконец-то перестала жить в ломке по моей воле и вместо этого начала просто быть собой.

Так, чем бы мне заняться дальше?

Ладно, поеду домой кино посмотрю.

Тяжело быть начальником.

Глава 13

От скуки я маялся уже третий день подряд.

Дела, конечно, были. Всегда были. Бумаги, звонки, сообщения, стройка, люди, Лера что-то носит по цепочке, Бойко что-то спрашивает, охрана что-то согласовывает. Но это всё не то. Не та нагрузка, от которой мозг реально живёт. Слишком много вещей уже встало на рельсы и ехало само, а я в такие моменты начинаю беситься. Мне нужно или что-то ломать, или что-то строить, или хотя бы кому-то мешать жить с научным интересом.

Последние три дня этим “кем-то” в основном была Лиля.

Причём задалбывал я её так качественно, что к вечеру она уже смотрела на меня с тем самым лицом, где любовь, усталость, желание придушить и очень женская жажда взять реванш давно сплелись в один прочный узел.

И вот сегодня это, кажется, дало новый результат.

Она стояла у стола в шортиках, в лёгкой маечке, с распущенными волосами. С виду — просто красивая домашняя девушка. Ну, если не считать того, что глаза у неё уже слегка тянуло пурпуром, а сам этот пурпур почему-то бил по сознанию куда сильнее, чем раньше. Не как давление. Иначе. Будто само её внимание теперь стало плотнее.

Я оторвал взгляд от ноутбука и посмотрел на неё.

— А попробуй ноутбук закрыть, — сказал я.

Она перевела взгляд на стол, на ноутбук.

Чуть склонила голову.

— Закройся.

Ноутбук захлопнулся. Просто взял и закрылся.

Я несколько секунд молчал.

Потом посмотрел сначала на ноутбук, потом на неё.

— Охренеть.

Она улыбнулась.

Очень довольно. Очень спокойно. Так, будто это не “ой, случайно получилось”, а новая игрушка, которая идеально легла ей в руку.

— Ещё раз, — сказал я.

Я открыл ноутбук.

Она даже не изменила позу.

— Закройся.

Щёлк.

Крышка легла вниз.

Я медленно выдохнул и уже вошёл в ТИ-зрение, чтобы поймать, что именно происходит.

И увидел странную вещь. Приказ шёл не как плетение в обычном смысле. Не как конструкция, которую она выстраивает, насылает и удерживает. Нет. Это было ближе к короткому, очень плотному акту воли, который как будто сразу находил сущность объекта и сообщал ей правильное состояние.

Не “я двигаю крышку ноутбука”, а “ноутбук уже закрыт”.

И пространство с этим соглашалось.

Я поднял на неё взгляд.

Она уже смотрела на меня и, конечно же, наслаждалась выражением моего лица.

— Что? — спросила она сладко.

— Ты теперь, значит, ты не только подавляет людей. Но и на пространство воздействуешь.

Она пожала плечом.

— Похоже.

— И давно?

— Минут десять, — сказала она. — Я сначала кружку со стола к себе подтянула. Думала, показалось. Потом штору закрыла. Потом тебя ждала.

— Очень трогательно.

— Ага.

Она шагнула ближе. Пурпур в глазах стал чуть плотнее.

— Улыбнись, — сказала она.

И мне пришлось улыбнуться.

Вот тут было уже совсем интересно. Потому что приказ не ломал волю в привычном смысле. Не заливал голову сладкой вязкостью, не перекрывал источник. Он просто входил куда-то глубже, почти в самую сущность действия, и на одно короткое мгновение становилось ясно: да, это и есть правильное следующее движение.

Я улыбнулся секунды на полторы.

Потом отпустило.

Я тут же стёр улыбку ладонью и уставился на неё уже с куда большим интересом.

— Так.

Она скрестила руки на груди.

— Так.

— Короткие команды?

— Похоже, да.

— На одно действие.

— Угу.

— Сложные цепочки?

— Не знаю.

— На колени?

Она прищурилась.

— На колени.

Ничего.

Я продолжал стоять и смотреть на неё.

Она нахмурилась.

— Не работает.

— Потому что это уже не чистое одно действие, — сказал я. — Там слишком много человеческой промежуточной логики. А если…

Я не успел договорить.

Она уже поняла.

Пурпур в глазах стал чуть темнее. Она подняла пальчик и указала вниз.

— Ниц.

Меня будто плитой придавило.

Без всякой красивой метафоры.

Просто взяло и вжало вниз. Колени ударились об пол, спина сама согнулась, голова пошла следом. Не больно. Но очень жёстко. Как будто миру вокруг внезапно сообщили единственно правильную конфигурацию моего тела, и он с этим немедленно согласился.

— Да чтоб тебя, — выдохнул я уже снизу.

Она стояла надо мной и, кажется, готова была сейчас замурлыкать от счастья.

— О-о-о, — протянула она. — Вот это мне нравится.

— Я заметил.

Я быстро поднял руку, начал собирать барьер.

Плетение уже почти село.

— Развейся, — сказала она.

И плетение просто рассыпалось перед моментом активации.

Не сбилось. Не схлопнулось от внешнего удара. Не ушло из-за того, что я потерял концентрацию. Оно именно развеялось. Как будто кто-то коротко отменил сам факт его собирания.

Я уставился на руку уже с чистым непониманием.

— Это как?

Она улыбнулась ещё шире.

Я снова начал собирать барьер. Уже быстрее.

— Развейся.

Опять.

Я медленно поднял на неё взгляд.

— Слушай, а ты не охренела?

— Очень может быть, — ответила она с явным удовольствием.

Приказ уже отпустил. Я резко поднялся, она только успела довольно вскинуть подбородок, а я в два шага дошёл, схватил её, поднял на руки, и под её визг закинул на диван.

— Ах ты ж…

Договорить она не успела, потому что я сразу вцепился пальцами ей в бока и начал щекотать.

Вот тут уже всё её величие пошло к чёрту.

Она дёрнулась, захохотала, попыталась меня пнуть, потом выкрутиться, потом схватить за запястья, но я держал и продолжал.

— Не-е-ет! — выдохнула она сквозь смех. — Дим, прекрати!

— Ага, сейчас.

— Перестань!

— Развейся, — передразнил я. — Ниц. Закройся. Очень удобно, да?

Она уже задыхалась от смеха, пурпур с глаз ушёл, всё её состояние власти осыпалось в обычную живую Лилю, которая сейчас только и могла, что хохотать, извиваться и безуспешно пытаться меня отпихнуть.

Наконец я всё-таки остановился и сел рядом.

Она тяжело дышала, хихикала и упёрла мне ножку в грудь, будто держала на дистанции не самого опасного человека в доме, а какого-то особенно наглого кота.

Я машинально погладил её по ноге и посмотрел в глаза. Прищурился.

И зачем-то спросил:

— А что, щетина сейчас в моде?

Вот это было зря.

Смех у неё закончился мгновенно. Просто оборвался.

Глаза в ту же секунду затянуло пурпуром.

— Замри, — сказала она.

И я замер. Вообще. Мгновенно.

Будто телу на короткое время отменили право выбирать следующее движение. Вокруг даже воздух слегка зазвенел, как от очень тонкого натянутого стекла.

Она медленно села на диване ровнее.

Посмотрела на меня сверху вниз.

— Ниц.

И меня сдёрнуло вниз с дивана так, будто кто-то одной рукой ухватил за позвоночник и прижал к полу. Я оказался лицом вверх, вжатый в ковёр, и только глазами мог нормально шевелить.

Лиля несколько секунд просто смотрела.

Не торопясь, не дёргаясь. Уже без смеха. С тем спокойным, тяжёлым выражением, которое у неё появлялось только в одном случае — когда ей самой становилось слишком хорошо от собственной силы.

Потом она очень медленно свесила ноги с дивана и поставила ступни мне на грудь.

Не толкнула. Просто положила.

Тёплые, мягкие, живые.

И от этого простого движения меня пробрало сильнее, чем от самого приказа.

Потому что в нём уже не было злости за щетину. Не было даже чистой мести. Там было другое. Очень женское. Очень личное. Очень её.

Она чуть склонила голову набок и тихо спросила:

— Ну? Нравится теперь?

Я только глазами на неё посмотрел.

Она усмехнулась.

— Ах да.

Пурпур в её взгляде стал глубже.

— Руку.

Правая рука сразу поднялась.

— Сюда.

Она взяла мою ладонь и положила себе на щиколотку.

— Гладь.

Я медленно провёл пальцами вверх по её ноге.

Лиля выдохнула. Совсем тихо. И губы у неё дрогнули уже не в хищной улыбке, а в чём-то более мягком, почти нежном, довольном.

— Вот так лучше, — сказала она.

Я хотел ответить что-нибудь язвительное, но не мог.

Она сидела выше, босая, с пурпурными глазами, с моей рукой на своей ноге, и любовалась этим так откровенно, что у меня внутри что-то очень живое и очень мужское отзывалось даже сквозь раздражение.

Потом она вдруг рассмеялась, тихо, почти счастливо. Я заметил, что приказ стал слабеть.

— Боже, — сказала она. — Какой же ты всё-таки красивый, когда бесишь меня.

Я закатил глаза.

— Очень романтичное признание.

— А мне нравится.

Она чуть сильнее нажала ступнёй мне на грудь.

— Выше.

Я снова повёл ладонью выше.

Теперь уже по бедру.

Очень медленно. Она явно наслаждалась именно этим — не приказом как таковым, а тем, как я его исполняю. Осознанно. Спокойно. С полным пониманием, в чьих руках сейчас момент.

Она прикрыла глаза на секунду.

Потом открыла и тихо сказала:

— Улыбнись.

Пришлось.

И вот тут она не выдержала и опять расхохоталась, увидев меня распластанным на ковре, с её ногами на груди, с дурацки покорной улыбкой на лице и ладонью у неё на бедре.

— Всё, — выдохнула она сквозь смех. — Всё, я не могу. Это слишком хорошо.

Она убрала ноги с моей груди и соскользнула с дивана на пол рядом со мной.

Села на бок, поджав под себя одну ногу, и наклонилась надо мной. Волосы упали вперёд, мягко скользнули по моей щеке. От неё пахло шампунем, теплом после душа и самой Лилей — этим её тонким сладковатым запахом, который я давно уже узнавал лучше любых духов.

Она провела пальцами по моей скуле.

— Замри, — повторила уже мягче, будто не усиливая приказ, а просто удерживая его.

Потом наклонилась и поцеловала меня.

Медленно. Очень нежно.

Совсем не так, как женщина, которая только что свалила тебя с дивана словом и заставила гладить её ногу.

И именно поэтому у меня на секунду внутри всё перевернулось ещё сильнее.

Потому что в ней вот это всё спокойно уживалось. Власть, хищная радость, чисто женское удовольствие, нежность, любовь и желание свести меня с ума — всё сразу, без швов.

Она отстранилась совсем чуть-чуть.

Губы были близко. Настолько, что я чувствовал её дыхание.

— Вот за это я тебя и люблю, — прошептала она.

Я смотрел на неё снизу вверх и попытался пошевелиться, почувствовал, что приказ чуть ослабел и я сказал сквозь зубы:

— За что именно? За щетину?

Она тихо фыркнула.

— За то, что ты даже сейчас умудряешься быть наглым.

— Очень тяжело сохранять достоинство в таком положении.

— А кто сказал, что тебе сейчас нужно достоинство?

***

На следующий день мы с Лилей поехали в медцентр с самого утра.

Не потому, что там вдруг без нас всё рухнет. И не потому, что я внезапно воспылал любовью к ранним подъёмам. Просто вчерашний вечер показал слишком неприятную вещь: новая способность у неё есть, работает, местами даже очень красиво, но её собственного источника хватает ненадолго. На мне — вообще смешно. Десяток приказов, и дальше она уже начинает либо экономить, либо морщиться, либо смотреть так, будто вот сейчас её лишили любимой игрушки на самом интересном месте.

А значит надо было не гадать дома на диване, а нормально разбирать механику.

Исследовательский центр ещё не был готов, так что тащиться пришлось в старый медцентр. Не идеальный вариант, конечно, но кабинет у Бойко для таких вещей подходил лучше большинства мест. Просторный, мебели немного, пол свободный, стены крепкие, сам Юрий достаточно умный, чтобы не впасть в мистический экстаз и достаточно трусливый, чтобы при виде чего-то нового сразу начинать думать о рисках.

То есть почти идеальный наблюдатель.

Пока ехали, Лиля была в хорошем настроении.

Сидела рядом, смотрела в окно и временами чуть улыбалась сама себе.

Но это длилось ровно до того момента, как я сказал:

— Сегодня Бойко всё будет записывать.

Она повернула ко мне голову.

— То есть ты меня сдаёшь на опыты?

— Нет. Это называется “собираем данные, пока ты случайно не приказала светофору выключиться”.

— Я бы не приказала.

— Пока.

— Ты очень веришь в меня.

— Я очень верю в масштаб потенциальной катастрофы.

Она тихо фыркнула и отвернулась обратно к окну.

— Зануда.

— Зато полезный.

— Это ты сам так решил?

— Да.

— Очень скромно.

— С тобой иначе нельзя. Если рядом с тобой не будет хоть одного человека с завышенной самооценкой, ты просто съешь всех остальных.

Лиля повернулась ко мне снова, посмотрела пару секунд и вдруг лениво улыбнулась.

— Вообще-то звучит даже приятно.

— Для тебя — возможно.

— А для тебя?

— А для меня это рабочее описание риска.

Она рассмеялась и больше тему не поднимала.

Когда вошли в медцентр, там уже шёл обычный утренний ритм. Кто-то торопливо шёл по коридору с планшетом, где-то справа мелькнули переводчики, пара охранников на входе коротко кивнули, из процедурного блока тянуло антисептиком, кофе и усталостью. Всё как всегда. Всё нормально. Почти.

Мы дошли до кабинета Бойко. Я даже стучать особо не стал, просто открыл дверь и вошёл.

Юрий уже был на месте. Сидел за столом, что-то просматривал в бумагах, рядом лежал его вечный блокнот, кружка с кофе стояла чуть в стороне. Услышав дверь, он поднял голову, увидел нас и сразу понял по выражению моего лица, что утро у него сейчас перестанет быть обычным.

— Доброе утро, — сказал он осторожно.

— Не факт, — ответил я. — У Лили открылась новая способность. Надо всё это законсервировать на бумаге, проверить расход и посмотреть, можно ли этой дряни нормально сопротивляться.

Он несколько секунд смотрел на меня молча. Потом медленно перевёл взгляд на Лилю.

И как раз в этот момент у неё начали затягиваться глаза пурпуром.

Не в полную глубину, но достаточно, чтобы любой нормальный человек почувствовал: ага, вот сейчас здесь начинается что-то, чему лучше сразу дать правильное название и запасной выход.

Юрий среагировал мгновенно.

Резко встал, отодвинул стул, поднял руку и начал плести барьер.

— Развейся, — сказала Лиля.

Он замер.

Плетение в его руке просто осыпалось.

Юрий уставился сначала на пальцы, потом на ладонь, потом на Лилю. В лице у него на секунду проступило то самое сухое профессиональное непонимание, когда мозг уже понял, что произошло нечто очень плохое, но ещё не решил, как именно это укладывать в нормальную рабочую картину мира.

Потом он снова дёрнул рукой и ещё быстрее начал собирать барьер.

— Развейся.

Опять.

На этот раз он уже реально побледнел.

Поднял на нас глаза — и там впервые за всё время я увидел не просто интерес, а настоящую, очень человеческую панику.

Ну и тут мы с Лилей не выдержали и оба расхохотались.

Юрий стоял, всё ещё с полураскрытой ладонью, и смотрел на нас так, будто в его кабинете только что два взрослых человека устроили демонстрацию конца профессиональной эпохи, а потом почему-то ещё и развеселились.

— Да ладно тебе, — сказал я, отсмеявшись. — Она уже научилась себя контролировать и не превращает всех вокруг в слюнявых идиотов. Расслабься.

Юрий очень медленно сел обратно.

— Очень успокаивающе.

— Правда же? — сказала Лиля с совершенно ангельским лицом.

Он перевёл взгляд на неё. Потом на меня.

Потом молча взял блокнот и открыл его.

— Рассказывайте всё с самого начала, — сказал он. — И медленно.

— Ну, — сказал я, усаживаясь в кресло напротив его стола, — вчера дома выяснилось, что она теперь умеет не только давить аурой и перестраивать иерархию у людей в голове, но и отдавать короткие приказы. На людей, на предметы, а ещё, как ты уже заметил, на плетения.

— На плетения, — сухо повторил Юрий и тут же что-то записал. — Прекрасно. Просто прекрасно.

— Не ной, — сказал я. — Лучше записывай.

— Я именно этим и занимаюсь.

Лиля уже устроилась на краю его стола. Совершенно бесстыже, как будто это не кабинет завотделением, а её личная сцена.

Бойко бросил взгляд на стол, потом на неё, но ничего говорить не стал. Видимо, внутренне решил, что сегодня у него и без споров о рабочей мебели хватает поводов для тревоги.

— Ладно, — сказал он. — Покажите.

Лиля сразу посмотрела на меня.

Я посмотрел на неё в ответ.

И по тому, как у неё чуть дрогнули губы, понял: да, ей уже нравится. Очень. Особенно момент, где всё это можно делать не ночью дома, а на публике, в кабинете Бойко, под блокнот, при свидетелях и с ощущением, что новая эпоха снова удобно раздвигает ножки именно перед ней.

Она медленно подняла пальчик и указала вниз.

— Ниц.

Меня убило в пол оттолкнув кресло назад.

В следующую секунду я уже был на коленях, а потом и почти прижат ладонями к полу. Но в этот раз я успел поймать сам момент, когда приказ ложится на меня.

Очень короткое ощущение.

Будто в реальность вокруг вбивают новую правильную конфигурацию тела. Не “Дима должен подчиниться”. Не “Дима хочет опуститься”. Нет. Именно: вот так теперь правильно. Вот это следующая форма мира. И если успеть в этот момент дать встречное усилие, приказ можно не снять, но хотя бы зацепить и начать рвать.

Юрий оживился сразу.

— Что чувствуете? — спросил он, уже почти подаваясь вперёд вместе со стулом.

— Момент приказа чувствую, — сказал я начиная вставать. — Очень короткий. Как будто реальность на секунду принимает её формулировку за единственно правильную.

— Боль?

— Нет.

— Давление?

— Да. Но не физическое. Структурное. Как будто мир решил, что я уже стою так, как она сказала.

Юрий быстро писал, сокращая, кажется, половину слов. У него вообще был этот прекрасный медицинский почерк человека, который, видимо, и сам потом не всегда до конца понимает, как именно будет расшифровывать своё вдохновение.

— По расходу? — спросил он, уже поднимая взгляд на Лилю.

Она чуть скривилась.

— На Диму расход какой-то вообще неадекватный.

— В каком смысле “неадекватный”?

— В таком, что на нём всё жрёт энергию, как не в себя. Будто он специально создан, чтобы меня бесить.

— Это не “будто”, — сказал я. — Это реальный замысел мироздания.

Лиля фыркнула.

— Очень самоуверенно.

— А кто тебя учил?

Она покосилась на Юрия, потом на его стол, протянула руку в сторону кружки.

— Кружка.

Кружка с кофе сорвалась со стола и влетела ей в руку.

Юрий моргнул.

Я вошёл в ТИ-зрение и уловил это лучше, чем вчера. Приказ на предмет действительно шёл не как обычное воздействие. Не телекинез. Не силовой захват. Не поток, который тянет кружку к ней. Нет. Это был очень короткий акт воли, который как будто сообщал объекту уже завершённое состояние.

Не “лети сюда”.

А “ты уже у меня в руке”.

И пространство это выполняло.

Лиля спокойно отпила кофе из чужой кружки и посмотрела на нас с видом человека, который считает подобное поведение естественным правом красивой женщины в ранней фазе становления локального абсолюта.

— На предметы мало, — сказала она. — Раз в пять больше могу. Правда чем сложнее действие, тем больше расход. Закрыть ноутбук — вообще капля. А с кружкой уже заметно.

— Это потому, что ей несколько метров пролететь пришлось, — сказал я.

Юрий быстро записал и это.

— Итак, — пробормотал он, — малый расход на простые бинарные команды... выше расход на перемещение объекта... критически высокий на субъект с сильной волей...

— Красиво, — сказала Лиля. — Особенно “субъект”.

— Он сейчас вообще старается не говорить “Дима”, чтобы не сбиваться на медицинский цинизм, — сказал я.

Юрий даже не поднял головы.

— Не мешайте.

— Вот, — кивнул я. — Пошло родное.

Я подошёл к рации, лежавшей на полке у двери, взял её и нажал кнопку связи.

— Руководитель смены, говорит Дмитрий, отправьте в кабинет Бойко двух охранников. Один без ядра. Один с нулевым ядром. Спокойных, вменяемых и без дурных вопросов.

Из рации коротко треснуло:

— Принял.

Пока ждали, Лиля успела показать ещё пару вещей.

Сначала закрыла ящик стола одним словом. Потом заставила ручку скатиться к краю и остановиться ровно у её пальцев. Потом попробовала приказать лампе мигнуть, но там уже не вышло — только свет чуть дрогнул, а сама она сразу поморщилась.

— Это уже сложнее, — сказала она. — Там будто слишком много промежуточной ерунды.

— Или слишком мало прямой сущности действия, — пробормотал Юрий и опять заскрипел ручкой.

— Очень любишь умные слова, да? — спросил я.

— Сейчас да, — отозвался он. — Это защитная реакция психики.

Я усмехнулся.

Минут через десять в дверь постучали.

— Входите, — сказал я.

Зашли двое.

Один постарше, массивный, лет под сорок, с обычной охранной мордой человека, который всю жизнь привык быть крепким, молчаливым и полезным. Второй моложе, пошустрее, с уже активным нулевым ядром. Оба, как только увидели Лилю с пурпурными глазами, заметно напряглись.

Да, похоже, легенда о тех днях, когда мы гоняли на охране её ауру подавления, уже давно пошла гулять по внутреннему фольклору. И, судя по лицам, обросла там вполне конкретными страшилками.

— Добрый день, мужики, — сказал я. — Есть дело. У Лили новая способность. Надо проверить расход и устойчивость. Как вас зовут?

— Сергей, — ответил старший.

— Андрей, — кивнул второй.

Голос у обоих был нормальный, но по позам уже чувствовалось: готовы были сейчас вежливо раствориться обратно за дверью, если бы это не выглядело слишком жалко.

— Ладно, Лиль, — сказал я. — Только нежно. Не ломай их.

Она игриво улыбнулась.

Очень нехорошо улыбнулась, если честно.

Потом перевела взгляд на Андрея, у которого было ядро.

— Замри.

Он замер.

Потом она повернула голову к Сергею.

— Замри.

И тот тоже застыл.

Не как люди, которые просто испугались и сами напряглись. Нет. Именно застыл. Как будто телу резко перекрыли право выбирать следующее движение.

— Попробуйте сопротивляться, — сказал я.

Они только глазами забегали.

Вот это было хорошо видно. Сознание на месте, паника есть, желание шевельнуться — тоже. А движения нет.

— Ладно, отпускай, — сказал я.

— Развейся.

Оба заметно выдохнули, снова начали двигаться и сразу переглянулись.

Сергей — с очень понятным выражением лица человека, который только что за пару секунд понял, что охранная работа в новой эпохе местами уже опасно напоминает дурной сон.

Юрий посмотрел на них, потом сразу спросил:

— Что чувствовали?

Андрей первым пришёл в себя.

— Будто... — он нахмурился, подбирая слова, — будто меня держит. Не больно. Не душит. Просто... не пускает. Я знаю, что надо двинуться, а тело не идёт.

— А вы? — посмотрел Бойко на Сергея.

— Почти так же, — ответил тот. — Только... хуже. У меня вообще ощущение было, будто даже думать про движение бессмысленно.

Юрий записал и это.

Потом я повернулся к Андрею.

— Барьер уже освоил?

— Да, — кивнул он. — Недавно начал.

— Отлично. Накидывай.

Пришлось подождать, пока он соберёт плетение. Получалось у него ещё не быстро, но уже уверенно.

Лиля смотрела на это с каким-то почти ленивым интересом.

Потом сказала:

— Замри.

Андрей застыл.

— Попробуй пошевелиться, — сказал я.

Ноль.

— Усиление тела. И разводи руки в стороны.

Андрей сцепил зубы. По лицу видно было, что пошло тяжело. Но секунд через пять руки действительно начали понемногу расходиться.

Медленно. С усилием. Как будто его держали несколько сильных человек сразу, а он, упираясь, всё-таки отрывал себя от их хватки.

Ещё пара секунд — и приказ слетел.

Он резко выдохнул, скинул напряжение и посмотрел сначала на меня, потом на Лилю уже совсем иначе.

Не как на красивую начальницу с дурным чувством юмора, а как на человека, рядом с которым внезапно стало очень полезно не хамить никогда вообще.

— Что чувствовал? — спросил Юрий.

— Давление, — сразу сказал Андрей. — Но оно... не на тело шло. Как будто на барьер сначала легло. Потом скользнуло с него внутрь. А когда включил усиление и начал двигаться, стало похоже, будто несколько человек крепко держат, но хватка потихоньку слабеет. И сам приказ соскальзывает сильнее.

Я кивнул.

— У меня так же. Только с моего барьера оно почти сразу соскальзывает. Даже не держится толком.

Юрий быстро записал. Потом поднял голову.

— Хорошо. Теперь барьер снять.

Лиля глотнула ещё кофе из кружки Бойко, сморщилась — видимо, напиток уже успел стать просто рабочей горечью — и произнесла:

— Развейся.

Барьер на Андрее схлопнулся.

Вот тут он уже реально выпучил глаза.

Потому что одно дело — когда тебя замораживают. И совсем другое — когда твою же защиту одним словом просто отменяют.

Лиля поморщилась.

— Много энергии ушло.

— Сколько? — сразу спросил Юрий.

— Заметно. Очень. На людях с барьером вообще неприятно.

Андрей моргнул и сам добавил:

— У меня тоже четверть источника ушла. Будто барьер держал, держал, а потом резко не смог.

— Значит, сопротивление с двух сторон, — пробормотал Юрий. — Приказ давит, защита пытается удержать форму. Источники с обеих сторон теряют ресурс...

— Очень красивый способ сказать “всех жрёт”, — сказал я.

— Вы мне не мешайте, — огрызнулся он без злости.

Я усмехнулся.

— Ладно. Теперь давай точный расход, — сказал я Лиле. — У нас тут полный набор. Без ядра, нулевой, первый и второй. Вставайте, Юрий.

Он даже не пошевелился.

— Нет.

— Вставайте.

— Нет.

— Юрий.

— Дмитрий, я наблюдатель.

— Сегодня ты ещё и материал.

Он посмотрел на Лилю. Потом на блокнот. Потом на меня. И по лицу было видно: внутри него сейчас идёт очень неприятная борьба между профессиональным интересом и здоровым животным желанием отсидеться за столом.

Победил, как ни странно, первый.

Он тяжело вздохнул, поднялся и встал рядом с охранниками.

— Я вас ненавижу, — сказал он сухо.

— Это взаимно, — ответил я.

Лиля уже явно развеселилась.

Сидела на краю стола, болтала ногой и смотрела на нас с таким выражением лица, будто ей сейчас выдали лучший утренний спектакль недели.

— Давай по очереди, — сказал я. — И сразу говори расход.

Она кивнула и повернула голову к Сергею.

Отхлебнула ещё кофе.

Указала пальчиком вниз.

— Ниц.

Сергей бухнулся на колени.

Не то чтобы красиво. Именно как человек, которого резко сложили в новую форму без предварительных переговоров.

Лиля чуть прислушалась к себе.

— Расход раза в два больше, чем на сложные действия с предметами. Как с кружкой.

Андрей стоял рядом и заметно уже напрягся заранее.

Она перевела взгляд на него.

— Ниц.

Он тоже рухнул на колени.

Но там сопротивление всё-таки было. Короткое. Почти незаметное со стороны. Просто движение у него вышло чуть более ломаным, будто тело ещё пыталось не сразу принять приказ как свершившийся факт.

Лиля прищурилась.

— Тут уже раза в три больше, чем на Сергея.

— Так, — быстро сказал Юрий, — рост затрат по мере усиления ядра субъекта...

— Не занудствуй, — сказал я. — Дальше.

Лиля повернула голову к самому Бойко.

Тот стоял с непередаваемым выражением лица. Сухой, собранный, уже почти отстранённый, но внутри явно очень недовольный самим фактом, что сейчас придётся лично участвовать в этом цирке новой власти.

Она спокойно посмотрела на него.

Снова чуть пригубила кофе.

— Ниц.

Юрий опустился на колени.

Вот это уже было заметнее. Не в смысле внешней борьбы — он, как и все, не успел толком ничего сделать. А в том, как сама Лиля после приказа сразу поморщилась и медленно выдохнула.

— Тут уже заметно, — сказала она. — Раза в три больше, чем на Андрея.

Я кивнул.

— Ну да. Первый ранг — уже не мелочь.

Юрий снизу посмотрел на меня так, будто очень хотел в этот момент не участвовать в моей аналитике.

— Ваши комментарии сейчас особенно ценны, — сказал он ледяным голосом.

— Спасибо.

Я шагнул ближе.

Лиля перевела взгляд на меня.

И вот тут уже усмехнулась по-настоящему.

Очень по-женски. Очень довольно.

— Только не сопротивляйся, — сказала она. — А то энергии не хватит. У меня совсем немного осталось.

Я кивнул.

— Давай.

Она улыбнулась и указала пальчиком вниз.

— Ниц.

И меня тоже прибило к полу.

Правда на этот раз я специально не стал сразу рвать приказ. Дал ему лечь полностью. Почувствовал глубину, структуру, давление.

Лиля только языком цокнула.

— Ну тут просто прорва. Раз в пять больше, чем на Юрия. А когда ты ещё и сопротивляешься, там вообще... — она покачала головой. — Ты слишком сильный.

Потом посмотрела на нас всех по очереди.

На Сергея, на Андрея, на Юрия, на меня.

И сказала уже медленнее, с тем особым интересом, который у неё появлялся всякий раз, когда она вдруг начинала видеть что-то новое в людях не через обычную психологию, а прямо через свою силу.

— И ещё я начала чувствовать силу воли человека под приказом.

Юрий снизу поднял голову.

— В каком смысле?

— В прямом. Как внутреннюю... тяжесть. Опору. Насколько человек вообще способен не ломаться. У тебя, — она посмотрела на меня, — она здесь самая большая. Я бы даже сказала гигантская. Раза в два больше, чем у них троих вместе взятых.

Я тихо усмехнулся.

— Ну вот теперь не удивительно, что я тебя пережил, когда ты меня аурой давила каждый день.

Лиля склонила голову набок.

— Теперь — да.

И ровно в этот момент как на зло, в дверь постучали.

Юрий, не меняя позы, гаркнул так, будто от этого зависела судьба всей медицины на этаже:

— Занято!

Я аж тихо засмеялся, услышав, как за дверью шаги очень быстро начали удаляться.

Лиля тоже улыбнулась.

Картинка и правда была хорошая. Четверо взрослых мужиков на коленях в кабинете Бойко, а она сидит на столе с пурпурными глазами и его кружкой кофе в руке, как хозяйка отдельной ветви эволюции.

— Ладно, отпускай нас, — сказал я.

Она открыла рот:

— Разв...

И осеклась.

Челюсть будто сама сомкнулась. Она нахмурилась, удивлённо посмотрела сначала на меня, потом внутрь себя.

— У меня... — произнесла она медленно. — Энергии не хватает. Придётся подождать, пока приказы сами развеются.

Юрий тяжело, очень по-человечески вздохнул.

А охранники вообще готовы были сквозь землю провалиться. Особенно Сергей. Ему-то дольше всех стоять. И, судя по лицу, он сейчас уже всерьёз переоценивал, стоило ли вообще выходить сегодня на смену.

Я включил усиление тела и начал разводить руки в стороны, медленно вставая и разрывая приказ.

На мне это уже получалось вполне уверенно. Сначала приказ ещё держал, потом соскользнул, потом просто осыпался.

Я поднялся, отряхнул ладони и подошёл к Лиле.

Протянул руку.

— Давай руку. Энергии дам. Так же как ты к прорыву готовилась. Берёшь поток под контроль и вливаешь в источник.

Она вскинула брови.

— А чего вчера дома энергии не дал? У меня же быстро закончилась.

Я посмотрел на неё очень спокойно.

— Ага. Чтобы ты опять заставила гладить тебя по щетинистым ногам?

Она тут же состроила недовольное личико.

Вот то самое — красивое, обиженное и заранее обещающее мне кары небесные где-нибудь потом, в более интимной обстановке.

— Вообще-то это были очень красивые ноги.

— Очень возможно. Но проверять, насколько красиво они диктуют условия дальше, я вчера не собирался.

— Жадина.

— Предусмотрительный.

Она всё равно дала руку.

Я сразу почувствовал, как внимательно она теперь ловит поток. Уже не так грубо, как в первые дни. Не пытается всё это мгновенно окрасить собой и кинуть мне в голову. Берёт, держит и уводит вниз.

Да, прогресс был.

Через полминуты её источник уже снова сидел полным и ровным.

Она не отрывала от меня взгляда.

Пурпур в глазах всё ещё держался, но уже спокойно. Без голодной ломки. Без истерики. Просто как рабочее состояние силы.

— Развейся, — сказала она.

Я перевёл взгляд на мужиков.

Все трое сразу начали шевелиться.

Сергей вообще выдохнул так, будто ему только что вернули гражданские права. Андрей быстро поднялся и, судя по лицу, пытался одновременно не пялиться на Лилю и не думать лишнего. Юрий тоже встал, расправил плечи, взял со стола блокнот, будто тем самым возвращая себе хоть какую-то профессиональную вертикаль.

— Спасибо, мужики, — сказал я. — Можете идти.

Они синхронно кивнули.

И очень быстро вышли.

Настолько быстро, что я даже дверь за ними ещё секунду смотрел с уважением.

Лиля проводила их взглядом и тихо рассмеялась.

— Бедные.

— Да, — сказал Юрий. — Очень бедные. И очень удачно, что вы решили вытащить это на мне, а не на всей смене сразу.

— Для этого ты нам и нужен, — ответил я.

— Я начинаю подозревать, что вы оба воспринимаете мою профессию слишком свободно.

— Неправда, — сказала Лиля. — Я вообще вас очень уважаю.

Он посмотрел на неё.

Потом на свою кружку с кофе в её руке.

Потом снова на неё.

— Конечно.

Она мило улыбнулась и наконец поставила кружку обратно на стол.

Юрий перевёл взгляд на блокнот, быстро пролистал написанное, потом поднял голову и сказал уже совсем другим тоном — сухим, рабочим, собранным:

— Значит так. Первое. Способность не безгранична. Это уже хорошо. Второе. Расход явно растёт ступенчато по мере усиления субъекта. Третье. Барьеры не защищают полностью, но задерживают, ослабляют, заставляют приказ сначала лечь на защитную структуру. Четвёртое. Приказ можно сорвать грубой силой, если воля и усиление достаточно большие. Пятое. При нехватке энергии она не может снять уже наложенный приказ. Это критическое ограничение.

— Отлично, — сказал я. — Вот это мне нравится. Ограничения — это хорошо.

Лиля скосила на меня глаза.

— Тебе всегда нравятся ограничения, когда они не твои.

— Удивительно, но да.

Юрий продолжил, будто и не слышал нас:

— Шестое. Воздействие на предметы дешевле, но зависит от сложности действия и, вероятно, от количества промежуточных состояний, которые надо “переписать”. С кружкой проще, чем со сложными механизмами. С плетениями отдельно разбирать. Это вообще очень неприятно.

— Мне особенно понравилось, как вы паниковали, — сказала Лиля почти ласково.

— Я не паниковал.

— Конечно.

— Я оценивал риск.

— С паникой в глазах.

Он впервые за всё утро чуть усмехнулся.

Очень коротко.

— Возможно.

Я опёрся бедром о край стола и посмотрел на Лилю внимательнее.

— Что по внутреннему ощущению?

Она задумалась.

Не для красоты. Реально прислушалась к себе.

— На коротких командах всё идёт легко, — сказала она медленно. — Если объект простой или человек слабый. Но на сильных людях ощущение... как будто вдавливаешь приказ в очень плотную поверхность. И чем больше в нём собственной опоры, тем больше я трачу не на сам приказ, а на то, чтобы он вообще стал для мира правильным.

Юрий тут же записал и это.

— А на Диме? — спросил он.

Она посмотрела на меня и вдруг усмехнулась.

— На нём ощущение, будто мир сначала спрашивает: “ты уверена?” А потом ещё раз спрашивает.

— Очень приятно.

— Не льсти себе. Это бесит.

— Я заметил.

Она чуть прищурилась.

— Зато теперь я точно знаю, почему я тебя не сломала.

Юрий поднял голову.

— То есть?

Лиля смотрела уже не на него, а на меня.

— Потому что у него воля ненормальная. Не просто сильная. Ненормальная. Я раньше это чувствовала только как сопротивление, как трудность, как раздражение. А сейчас увидела прямо. У остальных оно есть, конечно. Но у него... — она чуть покачала головой. — как будто целая отдельная конструкция внутри.

Я усмехнулся.

— Ну спасибо. Наконец-то официально признали, что я красивый не только снаружи.

— Да ты и снаружи спорный, — ответила она.

— Очень мило.

Юрий, не отрывая ручки от бумаги, сухо сказал:

— Не отвлекайтесь.

— Да мы вообще исключительно науке помогаем, — ответил я.

Он закрыл блокнот.

Очень медленно. Очень выразительно.

Потом посмотрел на нас обоих.

— Значит, так. Сегодня на людях больше ничего не проверяем. Вообще. Я потом отдельно подумаю, как это протестировать ещё аккуратнее. На барьерах, на плетениях, на предметах, на простых и сложных командах, на разной дистанции. И, желательно, в помещении, где не жалко мебель и психику персонала.

— Через неделю будет исследовательский центр, — сказал я. — Там и добьём.

— Вот именно, — кивнул он. — А до этого не надо делать из моего кабинета филиал экспериментального ада.

— Скучный вы человек, Юрий.

— Зато живой.

— Это временно, — сказала Лиля с ленивой улыбкой.

Он несколько секунд смотрел на неё.

Потом поднялся со стула, взял кружку и сделал из неё большой глоток. По лицу было видно: кофе уже остыл, стал дрянью, но человеку сейчас не до вкусовых изысков. Ему нужно хоть чем-то символически вернуть себе ощущение нормального утра.

Я посмотрел на часы.

— Ладно, — сказал я. — На сегодня пока хватит.

Лиля спрыгнула со стола.

Юрий проводил это движение совершенно пустым взглядом человека, который за последний час уже видел слишком многое, чтобы ещё и на это отдельно реагировать.

— Но вообще, — сказал он уже почти нам вслед, — ограничение по энергии — это хорошо.

Я повернулся к нему в дверях.

— Ага.

— И возможность сопротивляться — ещё лучше.

— Ага.

Он чуть помедлил, потом всё-таки договорил:

— Потому что если бы у неё этого ограничения не было, я бы сейчас уже очень серьёзно думал, не стоит ли вас обоих где-нибудь герметично закрыть до выяснения.

Лиля засмеялась первой.

Я — следом.

— Поздно, Юр, — сказал я. — Мы уже давно не в той фазе, где кого-то можно просто закрыть и сделать вид, что проблема решена.

Он посмотрел на нас устало, но без спора.

— Вот это меня и бесит больше всего.

Мы вышли в коридор.

Дверь за спиной закрылась.

Лиля пару секунд молчала, потом взяла меня под руку и тихо сказала:

— А знаешь, что мне больше всего понравилось?

— Что четверо взрослых мужиков стояли перед тобой на коленях?

Она повернула ко мне голову.

— Ну это тоже.

— Я так и думал.

— Нет. Больше понравилось, что ты смог встать сам. И всё равно потом дал мне энергию.

Я усмехнулся.

— Очень трогательная мораль.

— Не порть момент.

— Ладно. А мне больше всего понравилось, как Юрий пытался сохранить врачебное достоинство, пока ты у него кружку уводила со стола.

Она рассмеялась уже в голос.

Потом чуть сильнее прижалась ко мне плечом и сказала:

— Всё равно хорошо, что ограничения есть.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу это от тебя.

— Я серьёзно. Если бы этого не было, я бы, наверное, сама себя начала бояться.

Я посмотрел на неё.

Вот сейчас — без пурпура. Без приказов. Просто Лиля. Живая, тёплая, с лёгкой улыбкой, уже без той внутренней ломки, которая ещё недавно превращала её в натянутую до скрипа струну.

— А так? — спросил я.

Она чуть подумала.

Потом пожала плечом.

— А так хотя бы интересней.

И, если честно, это был один из самых Лилиных ответов, которые вообще можно было представить.

Глава 14

Лера позвонила утром.

Я ещё даже не до конца проснулся. Лежал, уткнувшись лицом в подушку, и вяло пытался решить главный философский вопрос последних дней: есть ли у человека моральное право просто один раз нормально выспаться, если весь мир и без него уже катится в задницу.

Судя по звонку — нет.

Я нащупал телефон, открыл один глаз и хрипло сказал:

— Да.

Голос у Леры был, как всегда, рабочий и собранный. Значит, что-то уже приехало, пришло, взорвалось или вот-вот попробует.

— В офис приехали люди из Москвы. По поводу медцентра.

Я тяжело выдохнул и перевернулся на спину.

Ну конечно.

Сегодня ещё и исследовательский центр уже должны были полностью сдать. Оборудование расставлено, люди заведены, Бойко наверняка с утра уже там ходит по комнатам как сухой счастливый маньяк, проверяя, где что не так прикрутили. Плюс вечером мы собирались делать Лиле прорыв. Первый ранг. Тот самый, к которому последние недели её подводили тренировками, нервами, властью, срывами, приказами и моей глубоко личной, очень спорной, но местами эффективной педагогикой.

А я вообще-то просто хотел отоспаться.

— Пусти их в переговорную, — сказал я, садясь на кровати. — Пусть подождут. Я скоро буду.

— Хорошо.

Она уже собиралась сбросить звонок, но я успел спросить:

— Кто там?

— Кравцов, — ответила она. — И ещё, судя по лицам, кто-то посерьёзнее.

— Отлично. Значит, день опять будет длинный.

— Не опять, а стабильно.

И сбросила.

Я уставился в стену ещё пару секунд.

Да уж.

Неделя и правда выдалась весёлой. Особенно по вечерам, когда Лиля приходила домой и начинала развлекаться своими приказами. За это время я уже научился чувствовать момент наложения команды намного лучше. Некоторые удавалось сбивать ещё до того, как они полностью ложились. Те, что всё-таки успевали лечь, я уже рвал быстрее и чище. Ох как же её это бесило. Особенно ближе к концу, когда энергия у неё заканчивалась, а желание добить меня до состояния удобного имущества — нет.

Вот тогда и начиналось самое приятное.

— Дим, дай энергии.

— Нет.

— Ну Дим.

— Нет.

— Я немного.

— Именно это и страшно.

— Я тебя люблю.

— Это шантаж.

— Это правда.

— Не помогает.

— Скотина.

А потом, минут через десять, эта чертовка всё равно как-нибудь подбиралась ближе, садилась рядом, клала голову на плечо, начинала гладить по груди или запускать пальцы в волосы и говорить уже совсем другим тоном:

— Ну да-а-ай...

И вот тут держаться было уже заметно тяжелее.

Не потому что её аура. А потому что женщина красивая, тёплая, живая, любимая и явно считает, что ты — жадный урод, который зажал ей топливо для внутреннего абсолюта.

В итоге я, конечно, не всегда выдерживал.

Потом, правда, как правило, об этом жалел.

Потому что энергия у неё очень быстро переставала быть просто энергией и превращалась в “а теперь сиди смирно и не мешай мне наслаждаться твоей беспомощной физиономией”.

Так что да. Неделя вышла содержательной.

Через сорок минут я уже был в офисе.

Сначала зашёл к Лере.

Она, как и следовало ожидать, сидела за столом, уже в работе по шею. Но при этом выглядела почему-то подозрительно бодро, как человек, который ещё не успел устать, зато уже успел понять, что день обещает быть интересным.

— У юристов бумаги по Молдове на руках? — спросил я сразу.

— Да.

— Позови их в переговорную. На всякий случай.

Она кивнула, не задавая лишних вопросов. Уже научилась. Если я с утра прошу юристов и говорю “на всякий случай”, значит, “всякий случай” уже подъехал на служебной машине и сидит за дверью с лицом государственного значения.

— Людей всех отправили? — спросил я.

— Ещё нет, — ответила она. — Больше половины уже уехали. Остальные в течение недели. По маршрутам всё чисто. Никто не идёт одинаково. Кто через Турцию, кто через Сербию, кто через Польшу, кто вообще с двумя пересадками через чёрт знает что.

— Хорошо.

— Охранный контур тоже почти собран. Андрей уже скинул двоих на руководство местной сменой и ищет третьего.

— Отлично.

— Настя бытовой контур держит. Жильё, брони, деньги, перемещения, легенды — всё идёт.

Я кивнул.

Вот за это я их и ценил. Стоит только дать задачу — и дальше оно реально начинает жить.

— Ладно, — сказал я. — Юристов зови.

— Уже.

Я ещё секунду посмотрел на неё, потом усмехнулся:

— А ты сегодня подозрительно довольная.

Она подняла глаза.

— Потому что с самого утра уже знаю: удивляться сегодня будем не мы.

— Хорошая установка.

— Я стараюсь.

Я вышел и пошёл в переговорную.

Там уже сидели Кравцов, замминистра финансов РФ и двое юристов. Те же лица, тот же стиль, тот же сухой аппаратный воздух, в котором всё должно звучать ровно, аккуратно и без лишних эмоций, даже если под столом у всех уже мысленно горят жопы.

Поздоровался со всеми и уселся на своё место.

— Пять минут, — сказал я. — Мои юристы сейчас подойдут.

Замминистра был лет пятидесяти с лишним. Спокойный, гладкий, дорого одетый, с лицом человека, который слишком долго работал в системе и уже разучился моргать лишний раз без ведомственной необходимости. Но при этом не тупой. Что было видно сразу. Из тех, кто улыбается редко и обычно только тогда, когда либо уже всё купил, либо уже всё понял.

Кравцов рядом с ним выглядел почти по-человечески.

Через пять минут зашли мои юристы. Парень и женщина. Оба с нормальными папками, нормальными лицами и тем самым правильным выражением, которое бывает у людей, уже понявших, что сегодня им предстоит не “оформить процесс”, а смотреть, как на их глазах красиво ломаются чужие ожидания.

Они сели рядом со мной.

Замминистра сразу перешёл к делу. Даже без разогрева.

— Через семь-десять дней можно начинать перевозить людей, — сказал он. — Медцентр начнёт работать сразу после того, как ваши специалисты прибудут и будут готовы приступить к работе. Переводчиков мы уже наняли. Там целый штат. Кто-то владеет одним языком, кто-то двумя, некоторые тремя. Прошу списки ваших людей для отправки в Молдову.

Я молча повернул голову к женщине-юристу.

Она едва заметно кивнула, открыла папку, достала несколько листов и протянула их замминистру.

Он взял бумаги почти машинально, быстро пробежался глазами.

Потом с удивлением посмотрел на меня.

Потом протянул листы своим юристам.

— Что это значит? — спросил он.

Я откинулся на спинку стула.

— Это значит, что мы не отправляем людей в Молдову.

Он смотрел на меня, не меняя лица.

— Продолжайте.

— Они уже там. Ждут. По бумагам будут проходить как медицинско-исследовательская группа с охранным сопровождением и штатом помощников. Количество людей и принадлежность к определённой сфере вы узнаете. Но не имена.

Один из их юристов вскинулся почти сразу.

— Простите, но как это понимать? Мы должны знать списки персонала.

Я перевёл на него взгляд.

— Нет. Не должны.

Он явно не ожидал настолько прямого ответа.

— Это международный объект, — сказал он уже жёстче. — С координацией между государствами. Такие вещи...

— Такие вещи, — перебил я его спокойно, — не отменяют того факта, что мы частная компания. И списки наших сотрудников не подлежат разглашению или передаче третьей стороне без отдельного правового основания. У вас его нет.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но моя женщина-юрист уже мягко подалась вперёд.

— Всё, что необходимо для оформления медицинско-исследовательской группы, указано в переданном пакете. Категории персонала, численность, функциональные блоки, контуры ответственности, формат охранного сопровождения, требования к допуску, логистическая готовность. Этого достаточно.

Замминистра смотрел на бумаги. Потом на своих юристов. Потом снова на меня.

И вот тут на лицах у них впервые появилось почти обречённое понимание.

Да. Вот именно.

Я чуть усмехнулся и склонил голову набок.

— Я думал, вы уже поняли, с кем связались, — сказал я. — И что подобной тупости я не допущу. Даже как-то обидно.

Кравцов рядом кашлянул, очень явно скрывая что-то похожее на смешок.

Замминистра этого не прокомментировал.

Только спросил:

— Люди действительно уже на месте?

— Да, — ответил я.

Один из их юристов сухо сказал:

— Это существенно усложняет государственную координацию.

— Нет, — ответил я. — Это существенно упрощает реальность. Государственная координация у вас как раз и любит сначала всё испортить, а потом ходить с важным видом над пепелищем.

Тут уже даже парень-юрист рядом со мной едва заметно улыбнулся, не поднимая глаз от папки.

Замминистра, к его чести, не стал спорить по форме. Просто принял, переварил и двинулся дальше.

— Хорошо, — сказал он. — Что ещё?

Я снова посмотрел на своего юриста.

На этот раз кивнул парень. Достал из папки ещё несколько листов и протянул их через стол.

Замминистр взял.

Читал уже внимательнее. Рядом один из их юристов наклонился к нему ближе.

Через несколько секунд тот поднял голову.

— Зачем вам столько оборудования?

— Потому что я хочу подключить ИИ к сортировке людей, — сказал я.

Вот тут все четверо посмотрели на меня уже совсем иначе.

Я продолжил спокойно:

— Человек приезжает в медцентр и сначала идёт не к живому регистратору, который через два дня сойдёт с ума от потока, а в распределительный коридор, где стоят терминалы. Он общается с АМОКСом. Тот записывает симптомы, собирает базовую картину, определяет срочность, направление и уже назначает человека к нужному врачу, на нужное время, под нужные процедуры.

Замминистр молчал.

Я видел по лицу — схема ему уже нравится. Слишком уж явно там под этой гладкой финансовой оболочкой сидел человек, мгновенно считающий не только расходы, но и масштабы возможного спасения бюджета.

— Иначе, — продолжил я, — у нас просто людей для распределения не хватит. Плюс в соцсети АМОКС люди смогут общаться с ним заранее. Описывать симптомы, получать рекомендации, понимать, стоит ли ехать вообще, на какой срок, на какое окно, и записываться ещё до приезда.

Один из их юристов растерянно уточнил:

— То есть вы хотите использовать ИИ как первичный фильтр медицинского потока?

— Именно.

— На международном центре?

— Именно.

Замминистр медленно опустил бумаги на стол.

— На скольких языках он сейчас работает?

— Чуть больше двух десятков, — сказал я. — Но нарастим постепенно.

— И вы уверены, что он справится?

Я пожал плечами.

— Уверен, что без него вы не справитесь точно.

В переговорной повисла короткая тишина.

Вот такая правильная, рабочая, очень полезная тишина, в которой люди быстро понимают: нет, это не очередная прихоть гения с капризами, это просто решение, которое им почему-то должно было прийти в голову самим, но не пришло.

Кравцов первым нарушил молчание.

— АМОКС уже тестировался на похожих задачах?

Я посмотрел на него.

— Он уже справляется с куда большим количеством людей, чем ваши ведомства за всю жизнь обработали без истерики.

— Это был не совсем тот вопрос.

— А это был вполне достаточный ответ.

Замминистр слегка поднял ладонь, останавливая возможное развитие этой линии, и перевёл разговор туда, где ему было интереснее.

— Вы тоже будете туда ехать?

— На первое время — да.

— В каком статусе?

— Валерия оформит опекунство на меня, сделает разрешение, и я поеду.

Он нахмурился.

— В смысле опекунство?

Я усмехнулся.

— Мне семнадцать по документам. Сам без разрешения опекуна за границу ехать не могу. Родителей у меня нет. Опекуна тоже. Так что только так.

И вот тут день удивления у них вышел на какой-то уже просто неприличный уровень.

Один юрист замер с бумагами в руках. Второй посмотрел на меня так, будто пытается заново пересобрать весь свой внутренний юридический мир. Кравцов уставился в стол. Замминистр вообще несколько секунд молчал, явно решая, не послышалось ли ему.

Я, глядя на их лица, даже немного улыбнулся.

Ну да.

Сюрприз.

— Это... — начал один из их юристов, но не договорил.

— Это Россия, — сказал я. — У нас всё местами очень интересно устроено.

Лера бы на этом месте наверняка бы закатила глаза. Настя — захихикала. Лиля — села бы на край стола и с удовольствием наблюдала, как люди с государственным опытом пытаются понять, как именно им теперь оформлять международную перевозку несовершеннолетнего владельца одной из самых опасных и важных структур страны.

Замминистр наконец выдохнул.

— Хорошо. Это решаемо.

— Конечно решаемо, — сказал я. — Главное — не тупить.

Он не стал реагировать на формулировку.

Снова посмотрел в бумаги.

— Оборудование доставим в приоритетном порядке, — сказал он. — Но объём очень большой.

— Доставляйте поскорее, — ответил я. — Чтобы мы успели его разместить. И я так понимаю, вы уже кинули рекламу по миру.

— Да.

— Добавьте ещё, что есть удалённая запись через АМОКС. Через ИИ в нашей соцсети. Это сэкономит вам просто огромнейший бюджет. Вам же проще.

Он кивнул.

Я продолжил:

— И ещё свяжитесь с другими странами. Пусть начинают выделять бюджеты на помощь своим гражданам. Потому что не все смогут ехать за свой счёт. И уж тем более оплачивать услуги. Так что пусть государства лучше платят за своих.

Один из их юристов тут же уточнил:

— Вы предлагаете межгосударственную схему оплаты лечения?

— Я предлагаю реальность, — ответил я. — У вас будет поток людей. Огромный. Часть из них — с деньгами. Часть — без. Если вы не начнёте заранее договариваться с государствами, через месяц получите две вещи: гуманитарную истерику и политическую грязь. И то, и другое нахрен не нужно.

Замминистр снова кивнул.

— Об этом уже шла речь.

— Идти она может сколько угодно. Главное, чтобы деньги потом не шли как обычно.

Он даже чуть усмехнулся.

Очень коротко.

— Как вы думаете, какое количество людей ожидать?

Вот тут уже мои юристы перестали делать вид, что присутствуют просто как тихие папконосцы. Женщина чуть повернула голову ко мне. Парень тоже напрягся. Потому что цифры сейчас должны были прозвучать не красивые, а настоящие.

Я ответил без паузы:

— В перспективе, учитывая население планеты в семь миллиардов — около семисот миллионов человек с активными ядрами. Плюс примерно две сотни миллионов с мёртвыми. Но они вряд-ли приедут в таком количестве.

В комнате стало очень тихо.

Даже Кравцов перестал шевелиться.

— Это оценка по всей планете, — добавил я. — Для всего населения. Не все поедут к нам и не сразу. Так что потоки будут лавинообразными, а не тонким ручейком. Плюс некоторые будут приезжать по несколько раз, потому что покалечат себя, пытаясь сами использовать энергию.

Замминистр медленно положил ладони на стол.

— Семьсот миллионов активных?

— В перспективе.

— И двести миллионов мёртвых ядер?

— Да.

— Вы понимаете, что это означает?

— Конечно. А вы?

Он выдержал мой взгляд.

— Это означает, что нынешние мощности — ничто.

— Именно.

— И молдавский центр — только первая внешняя точка.

— Именно.

— И даже она захлебнётся.

— Почти наверняка.

На этом месте Кравцов всё-таки вмешался:

— Значит, параллельно надо сразу считать вторую и третью точку?

— Надо было вчера, — ответил я. — Но да. Считать надо уже сейчас. Не только точки. Но и коридоры, визы, чартеры, медицинский транзит, международные фонды, контуры компенсации, удалённую сортировку, логистику обратного потока, временные зоны проживания. И, что особенно приятно, защиту от тупых людей, которые начнут ехать без записи, без денег, без понимания, просто потому что “там же лечат”.

Замминистр несколько секунд слушал это очень внимательно. Потом спросил:

— Вы считаете, что удалённая предварительная запись через АМОКС действительно способна снять значимую часть нагрузки?

— Не часть, — сказал я. — А ядро начального хаоса. Если человек ещё дома может проговорить симптомы, получить предварительное окно, направление и понимание, есть ли вообще смысл лететь прямо сейчас — вы экономите на всём. На времени, на людях, на давке, на переводчиках, на истериках, на размещении, на случайных перегрузках по отделениям.

Женщина-юрист рядом со мной спокойно добавила:

— Кроме того, это создаёт юридически удобную дистанцию между спонтанным потоком и фактическим медицинским приёмом. Можно заранее разделять рекомендации, ожидание, обязательную запись и экстренные случаи.

Замминистр кивнул уже ей.

— Это разумно.

— Конечно разумно, — сказал я. — Просто теперь это ещё и срочно.

Один из их юристов, тот самый более нервный, наконец спросил:

— А если АМОКС ошибётся при сортировке?

Я посмотрел на него.

— А если живой человек ошибётся?

— Я не это имел в виду.

— А я это. Ошибки будут. Всегда будут. Но АМОКС сможет держать объём, на котором живые люди уже начнут тонуть. Дальше вопрос не в том, ошибётся ли кто-то вообще. Вопрос в том, кто ошибается реже, быстрее учится и лучше держит масштаб.

Замминистр тихо постучал пальцем по столу.

— Что вам ещё нужно с нашей стороны кроме оборудования?

Я чуть подумал.

Потом начал перечислять уже без пафоса, просто как человек, который давно всё это крутит в голове и знает, где система обязательно начнёт сыпаться.

— Отдельный коридор ввоза оборудования без таможенного цирка. Приоритет по энергозащите помещений. Ускоренный доступ к местным подрядчикам, если что-то пойдёт не так на месте. Резервный бюджет на размещение тех, кто приехал, но не попал в окно сразу. Отдельный контур под тяжёлых, которых будут привозить без записи. Доступ к чартерной логистике в экстренных случаях. И правовой режим, при котором местные идиоты не смогут мешать работе центра из-за какой-нибудь административной чесотки.

— Это всё уже прорабатывается, — сказал замминистр.

— Хорошо. Только когда вы говорите “прорабатывается”, я обычно слышу “через две недели кто-то наконец позвонит другому человеку, который скажет, что надо ещё одну бумажку”.

Кравцов на этом месте всё-таки хмыкнул.

Замминистр посмотрел на меня спокойно.

— В этот раз сроки другие.

— В этот раз и масштаб другой.

Один из их юристов снова вернулся к спискам.

— Всё-таки отсутствие имён создаёт нам риски.

Моя женщина-юрист тут же ответила:

— Наличие имён создаёт ещё большие риски нашим сотрудникам и клиентам.

— Государство должно понимать, кто работает на объекте такого уровня.

— Государство понимает категории, численность и функционал. Этого достаточно.

— Недостаточно.

Я посмотрел на него.

— А вот это уже не вам решать.

Он замолчал.

И по лицу было видно: понимает. Не согласен. Но понимает. Потому что уже слишком много раз реальность в последние месяцы показывала им, что АМОКС — не подрядчик, которого можно вежливо дожать до удобного уровня прозрачности. И не ведомственный карманный инструмент. И уж точно не компания, у которой можно по привычке попросить “полный список людей” и сделать вид, будто это само собой разумеется.

Замминистр ещё раз просмотрел бумаги, потом спросил:

— Сколько времени вам понадобится после запуска первой очереди, чтобы понять реальную пропускную способность?

— Неделя, — сказал я. — Две для уверенного диапазона. Месяц — для первой более-менее честной модели.

— И вы готовы сами этим заниматься на месте?

— Да.

— При этом параллельно сохраняя ростовский центр, исследовательский блок и всё остальное?

— Нет, — ответил я. — Не я один. Именно поэтому мы и расставляем людей заранее. И именно поэтому мне нужен ИИ в сортировке, а не ваши красивые бумажные очереди.

Он кивнул.

— Принято.

В какой-то момент разговор ушёл уже совсем вглубь.

Они начали спрашивать: сколько людей реально можно держать на первичной диагностике в день, сколько нужно окон под тяжёлых, как отделять тех, у кого ядро живое, от тех, у кого уже мёртвое, сколько повторных приёмов даст один тяжёлый пациент, сколько сопровождения понадобится на иностранных потоках, не стоит ли сразу делать отдельный удалённый контур под родственников и сопровождающих, как учитывать тех, кто приедет не лечиться, а “просто проверить себя”.

Я отвечал по делу.

Местами жёстко. Местами прямо. Без иллюзий.

— Нет, “просто проверить себя” — это отдельная пробка на входе. Фильтруйте её через АМОКС.

— Нет, переводчики не должны сидеть на первичной сортировке живьём, они там сдохнут через неделю.

— Нет, нельзя сразу обещать лечение всем. Нужно обещать маршрут, оценку и очередь.

— Нет, экстренных придётся принимать в обход. Иначе вас просто разорвут политически.

— Нет, местных молдавских чиновников близко к внутреннему медицинскому ядру подпускать нельзя.

— Да, страны должны начинать платить заранее.

— Да, благотворительные фонды тоже будут нужны. И да, они будут пытаться лезть в медийную красоту, а вы их аккуратно держите на расстоянии, чтобы не мешали.

— Нет, одной точки не хватит, но одной точки хватит, чтобы понять настоящий масштаб беды.

Постепенно разговор перестал быть переговором в узком смысле и стал походить на экстренную сборку архитектуры будущего. Уже не “давайте подпишем бумаги”, а “давайте попробуем успеть до того, как реальность врежет в лицо сильнее”.

И именно в этот момент я понял, что замминистр, к его чести, не просто приехал галочку поставить.

Он реально слушал, считал и понемногу менял картину у себя в голове.

Не по всем точкам, конечно. Но по главным — да.

Под конец он спросил:

— Вы правда считаете, что мир недооценивает скорость распространения?

Я даже не стал думать.

— Мир её вообще не понимает.

— Даже мы?

— Особенно вы.

Он на это ничего не ответил.

Только слегка скривил губы — не в обиде, а скорее с тем усталым профессиональным пониманием, что да, возможно, пацан перед ним и хамло, и частник, и слишком наглый, и опасный до чёрта, но в главном он почти наверняка прав.

Разговор длился ещё с полчаса.

Потом бумаги собрали, юристы обменялись пакетами, замминистр поднялся.

Остальные тоже встали.

— Оборудование начнём двигать сразу, — сказал он. — По удалённой записи отдельно скоординируемся. И по финансированию для иностранных граждан тоже ускорим.

— Хорошо.

— По вашему выезду решим юридически.

— Я сам это решу.

Он посмотрел на меня прямо.

— Вы очень неприятный переговорщик.

Я усмехнулся.

— А вы удивительно долго это выясняете.

Кравцов уже откровенно спрятал смешок в кашель.

Замминистр кивнул.

— Надеюсь, в Молдове вы будете хотя бы столь же полезны, сколь и неудобны.

— Обычно это идёт комплектом.

Он хмыкнул.

Потом они вышли.

Кравцов задержался на секунду у двери, посмотрел на меня и сказал почти вполголоса:

— Они и правда не ожидали, что люди уже там.

— Это их личная трагедия.

— Они в шоке от ИИ.

— Это лечится.

— Они ещё сильнее в шоке от семисот миллионов.

— А вот это уже нет.

Он помолчал.

Потом кивнул и тоже вышел.

Я остался в переговорной на несколько секунд один.

Тишина после них стояла хорошая. Рабочая. Как после нормального, полезного разговора, в котором никто никого не убедил до конца, но все хотя бы вышли с чуть более честной картиной мира, чем заходили.

Потом открылась дверь, и внутрь сунулась Лера.

— Ну? — спросила она.

— Ну.

Она зашла, закрыла за собой дверь и села напротив.

— Судя по лицу, ты доволен.

— Они хотели списки.

— Конечно хотели.

— Я их расстроил.

— Вот теперь ты точно доволен.

— Очень.

— По оборудованию?

— Двинут сразу.

— По выезду?

— Решим.

— По ИИ?

— Офигели, но примут.

— По прогнозу потока?

— Ещё сильнее офигели.

Лера кивнула.

— Нормально. Тогда можно жить дальше.

Я посмотрел на неё.

— Исследовательский центр?

Она слегка улыбнулась.

— Готов. Бойко с утра там уже ходит и, кажется, внутренне женился на половине помещений.

— Отлично.

— Лиля тебя уже искала.

— Конечно.

— Сказала, чтобы ты не задерживался. У неё сегодня вечером, цитирую, “историческое восхождение”.

Я тяжело вздохнул.

— Да-да. Первый ранг. Женщина, власть, пурпур и все мои будущие проблемы.

— Очень романтичный у вас союз.

— Уйди, Лер.

Она фыркнула.

— Сам уйди. Мне ещё работать.

Я поднялся.

У двери всё-таки обернулся.

— Кстати. Ты молодец.

Она посмотрела на меня секунду слишком внимательно, потом отмахнулась.

— Иди уже. Пока я не решила, что за международную логистику мне нужно не десять процентов, а двадцать.

— Жадная.

— Эффективная.

— Вот это я и сказал.

Глава 15

К вечеру исследовательский центр опустел полностью.

Не в смысле “ну люди разошлись, остались дежурные”. Вообще. Под ноль.

Всех вывели заранее. Медиков, лаборантов, техников, охрану внутри здания — всех. Снаружи оставили только внешний периметр, да и тот оттянули подальше, чтобы никто случайно не подошёл слишком близко. Не потому, что я ждал какого-то взрыва в обычном смысле. Бункерная комната строилась не для того, чтобы выдерживать ударную волну, а чтобы держать фон, давление и любые энергетические сюрпризы, которые могли полезть в моменты прорыва. Но у Лили сейчас была не просто энергия. У неё была Лилина энергия. А это уже совершенно отдельная форма риска.

Если после прорыва её выброс окажется слишком сильным и заденет людей, стоящих рядом, последствия могли выйти очень дурацкими. Не кровавыми даже. Хуже. Будут потом стоять с блаженными мордами, пускать слюни, внутренне уже согласные на всё, что она скажет, и объясняй потом, что это вообще не тот тип производственной травмы, который должен входить в отчёт.

Так что да. Центр был пуст.

Мы с Лилей приехали уже после окончания рабочего дня. Внутри здание встретило нас не обычной жизнью, а гулкой, почти подземной тишиной. Свет горел только по основным коридорам. Где-то далеко вверху ещё жужжала вентиляция, но без людей, шагов, голосов и постоянного движения всё это место ощущалось совсем иначе. Не как больница и не как исследовательский комплекс. Как каркас чего-то будущего, в котором на один вечер оставили только нас двоих и слишком много пространства для следующего шага.

Лиля шла рядом молча.

Не зажатая. Не нервная. Но очень собранная.

Мы дошли до лифта и спустились вниз.

Двери открылись в короткий, широкий коридор, ведущий к бункерной комнате.

Здесь уже всё было иначе. Даже воздух ощущался тяжелее. Толще. Как будто вокруг слишком много мёртвого материала, бетона, металла, свинца и человеческой предусмотрительности, которая впервые в жизни смогла оформить что-то действительно полезное заранее.

Бункерную комнату я ещё днём осматривал лично. Двадцать на двадцать метров. Трёхметровые потолки. Стены — метр железобетона, снаружи и изнутри обшитые тонкими свинцовыми пластинами. Свинец оставался единственным из известных нам материалов, который хоть как-то держал ТИ-частицы и не давал всему этому добру расползаться совсем уж свободно. Пол — тоже усиленный. Свет — мягкий, встроенный, без лишней резкости. Посреди комнаты стояло одно удобное кресло. Больше почти ничего. И правильно. Не та ситуация, где мебелью хочется создавать уют.

Дверь за спиной закрылась глухо, тяжело, и с этой секунды мир снаружи как будто сразу отодвинулся на несколько этажей вверх.

Лиля осмотрелась. Потом усмехнулась.

— Красиво, — сказала она. — Очень по-домашнему.

— Для тебя старались.

— Я польщена.

Она прошла к креслу и сразу села.

Очень естественно села. Без лишних красивых жестов, без игры, без паузы “ну что, страшно тебе?”. Просто устроилась, выпрямила спину и посмотрела на меня снизу вверх.

А потом глаза начали затягиваться пурпуром.

Я обошёл кресло и встал сзади. Положил ладони ей на плечи. Под пальцами сразу почувствовал напряжение тела. Живое, собранное, как у хищника перед прыжком, только без лишней суеты.

— Готова? — спросил я тихо.

— Да, — ответила она так же тихо.

— Напоминаю. Как тренировались. Не рви, не торопись. Берёшь поток под контроль и ведёшь вниз, в ядро. Без расползания по ауре. Без лишних выбросов наружу. Держи вторую ступень, не уходи сразу в третью.

Она усмехнулась уголком рта.

— Я помню, Дим.

— Хорошо.

— А ты?

— Что я?

— Не поплыви там слишком рано.

Я хмыкнул.

— Очень вдохновляющее напутствие.

— Я стараюсь.

Я выдохнул и начал вливать в неё энергию.

Сначала тонко. Потом чуть сильнее. Потом уже ровным, устойчивым потоком. Не рвано, не лбом, не “держи и не умри”. А так, как и должно идти в серьёзный прорыв.

Лиля тут же брала поток под контроль.

Это я почувствовал почти сразу. Не видел уже, конечно — как только энергия входила в её тело, удержание переходило к ней, и дальше всё зависело только от того, насколько чисто она сможет собирать процесс внутри. Но по самому движению, по отклику её тела, по тому, как менялась плотность вокруг неё, было понятно: не рассеивает. Не сливает. Не бросает в меня.

Хорошо.

Минуты шли медленно.

Поток рос. Она держала.

Потом я почувствовал первую волну её ауры.

Мягкую, знакомую.

Сначала просто стало теплее в голове. Потом чуть поплыли углы внимания. Потом пришла очень старая, очень неприятно знакомая мысль: не мешай Лиле, делай всё, что она скажет, ей сейчас важнее, ей лучше знать, ей надо помочь, а ты просто рядом и должен быть удобным.

Я сразу прочистил голову своей энергией.

Коротким внутренним импульсом смыл её фон, не ломая процесс, и продолжил вливать поток.

Лиля глубоко вдохнула.

Плечи под моими руками едва заметно напряглись сильнее.

Пошло.

Ещё минуты две я держал ей стабильную подпитку. Уже чувствовал, что внутри неё всё начинает собираться в новый порядок. Не знаю как это виделось ей самой, но для меня это ощущалось как быстрое, почти хищное уплотнение центра, вокруг которого теперь уже не просто шла работа с чужой энергией, а формировалось нечто более плотное, более тяжёлое и более цельное.

А потом Лиля вдруг глубоко, очень глубоко вдохнула.

И во все стороны ударила аура.

Не как раньше.

Вообще не как раньше.

Это была не волна соблазна, не мягкое принуждение, не привычное “будь хорошим и послушным”. Нет. Это был чистый выброс её сути после прорыва — плотный, тяжёлый, почти физически невыносимый импульс Власти.

Меня просто смело.

Я даже не успел нормально среагировать. В следующую секунду уже сидел на полу, отброшенный от кресла, с оглушённой головой и очень ясным, очень чужим ощущением, что рядом с ней я должен быть ниже. Что так и правильно. Что она и есть верх. Что сама форма мира сейчас устроена так, что моё место — под ней.

Мысли полезли одна за другой.

Ни одна не казалась навязанной. В этом и был весь ужас.

Не “она меня ломает”. А “это правда”.

Лиля встала.

Медленно, спокойно.

Я смотрел на неё снизу вверх и очень ясно видел: да, прорыв состоялся. Она не просто стала сильнее. Она стала плотнее. Цельнее. Как будто в ней ещё один внутренний слой встал на место, и теперь всё прежнее — аура, взгляд, приказ, сама женская вертикаль её силы — собрались уже вокруг новой опоры.

Она перевела взгляд чуть в сторону.

— Туда.

Кресло сразу отъехало на пару метров, легко скользнув по полу.

Я хмыкнул бы, наверное, если бы не был в этот момент слишком занят тем, чтобы не начать внутренне соглашаться с каждым её движением как с единственно правильным порядком вещей.

Лиля сделала ко мне пару шагов.

Наклонилась, подцепила пальцами за подбородок, подняла мне лицо и улыбнулась.

Очень мягко, очень довольно, очень по-женски.

— Бедолага, — сказала она ласково.

И вот после этого давление наконец начало спадать.

Не сразу. Медленно.

Как будто воздух в комнате отпускал меня обратно, позволяя снова быть не функцией рядом с её высотой, а собой.

Я пару раз проморгался, прочистил голову, выдохнул и уставился на неё уже с недовольной физиономией.

Она смотрела ровно секунду. Потом просто расхохоталась.

Совершенно счастливо. Как женщина, которая только что стала ещё сильнее, чуть не превратила любимого мужчину в локальную икону подчинения и теперь получает от происходящего абсолютно законное удовольствие.

Я тяжело поднялся с пола, отряхнул штаны и пробормотал:

— Н-да. Выброс был сильный. Я чуть слюни пускать не начал.

Она склонила голову набок.

— Проверим?

Улыбка у неё была уже лукавая. Очень многообещающая.

Я кивнул и внутренне собрался.

Надо было ловить момент приказа. После прорыва он наверняка ляжет иначе.

Она посмотрела прямо на меня.

Пурпур в глазах был глубже прежнего. Не просто плотнее. Глубже. Как будто за ним теперь открылся ещё один этаж, где её воля уже не просила мир подвинуться, а сразу входила в него как хозяйка.

— Ниц.

Меня вбило в пол.

Причём намного сильнее, чем раньше.

Не просто колени подломились. Не просто тело пошло вниз. Меня именно впечатало, будто сама комната на секунду решила: так, вот здесь этот человек теперь будет лежать.

Я зарычал сквозь зубы, включил усиление тела и начал рвать приказ.

Вот тут уже пошло заметно сложнее.

Момент наложения я уловил, но только отдалённо. Словно он стал не таким грубым и явным, а более глубоким, плотным, быстрее проходящим в саму структуру действия. Там, где раньше можно было почти ухватиться за сам акт навязывания, теперь уже оставался только след — и рвать приходилось по факту, а не на подлёте.

Но всё-таки я встал.

Тяжело. Через усилие. Со злобным рыком. С ощущением, будто из меня сейчас выдирают правильную для неё форму мира обратно.

Но встал.

Лиля смотрела на это уже не весело, а задумчиво и очень внимательно.

Потом цокнула языком.

— Я, кажется, теперь могу дозировать мощность приказов.

— Поздравляю.

— Но ты всё равно сильнее! — сказала она с таким искренним возмущением, что я не выдержал и расхохотался в голос. — Что за дела? Это был приказ на полной мощности! Как ты встал, гад?

Я всё ещё смеялся, но решил ответить.

— Конечно я сильнее. Иначе тебе было бы со мной не интересно.

А потом вдруг почувствовал другую вещь.

Её аура мягко, но очень плотно потянулась к моему источнику.

Не приказ, не удар. Именно попытка перекрыть.

Я сразу заткнулся и начал бить импульсными выбросами прямо изнутри, пульсациями. Коротко, жёстко. По старой схеме, только теперь это шло ощутимо тяжелее. После первого ранга её захват вокруг источника стал куда плотнее. Уже не просто кокон. Скорее умная, упругая закупорка, которая не давала энергии нормально выйти наружу.

Вот это мне не понравилось уже по-настоящему.

Она заметила.

И почти тут же сказала:

— Замри.

Я замер.

Не полностью, как раньше, но достаточно. Тело схватило. Движение резко обрубило. Только внутренние выбросы я всё-таки не прекратил. Продолжал бить ими в её захват вокруг источника, пусть и медленнее.

Лиля смотрела на меня с явным профессиональным интересом.

Потом цокнула языком.

— Надо теперь разбираться.

Я хмыкнул, насколько мог в этом состоянии и начал рвать приказ.

— Да. Поехали домой.

— Ну поехали, — сказала она и улыбнулась так многообещающе, что мне сразу стало очень ясно: разбираться мы будем не только в научном смысле.

Приказ ослаб. Я смог снова шевельнуться.

Проморгался, повёл плечами, и ещё раз вошёл в ТИ-зрение.

Ядро у неё теперь ощущалось иначе. Первый ранг уже сидел внутри нулевого не как свежая тонкая искра, а как плотный, яркий, очень женственный центр, вокруг которого сама её аура выстраивалась ещё правильнее. И главное — при всей своей новой силе она уже не казалась рваной или сорванной. Наоборот. Всё село куда-то глубже.

— Что видишь? — спросила она.

— Что теперь ты официально мой личный кошмар.

Она довольно улыбнулась.

— Очень приятно.

— Не сомневаюсь.

Она подошла ближе и остановилась почти вплотную.

— А серьёзно?

Я посмотрел на неё внимательнее, положил руку на плечо и пустил свою энергию.

Потом ответил уже без шутки:

— Серьёзно — ты стала чище. Плотнее. И давление у тебя теперь не просто сильнее. Оно... правильнее ложится. Глубже. Приказ тоже. Раньше он был как удар сверху. Сейчас как будто сам мир чуть раньше тебя соглашается, что ты права.

Её улыбка на этих словах стала другой.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Потом положила ладонь мне на грудь.

Просто положила. Без приказа, без давления. Но я уже слишком хорошо знал, как много у неё может стоять даже за самым простым жестом.

— И ещё, — добавил я, — перекрывать источник ты теперь можешь лучше. Намного лучше.

— Я почувствовала.

— Это мне особенно не нравится.

— А мне особенно нравится.

— Вот поэтому нам и надо домой. Пока я ещё могу шутить, а не строить тебе отдельную камеру внутри этого бункера.

Она тихо рассмеялась и наконец отступила на шаг.

Я открыл дверь.

— Пошли, Власть, — сказал я. — Будем выяснять, насколько теперь всё плохо.

Она пошла ко мне.

По дороге к лифту молчала. Я тоже.

Только когда двери лифта закрылись и кабина медленно пошла вверх, она вдруг повернула ко мне голову и очень спокойно сказала:

— Знаешь, что самое приятное?

— Что?

— Я больше не чувствую голода к принуждению.

Я посмотрел на неё.

— Вообще?

— Почти. Теперь мне не нужно всё время доказывать себе, что я выше. Я это просто знаю.

Я несколько секунд молчал.

Потом кивнул.

— Это хорошо.

— Для тебя?

— Для мира.

Она усмехнулась.

— А для тебя?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

Пурпур уже ушёл, но новое знание в ней осталось. Лежало глубоко и спокойно.

— А для меня, — сказал я, — это означает, что теперь ты опасна не потому, что голодная. А потому, что сытая.

Чувствую дома она мне сегодня ещё многое припомнит. Особенно за щитину.

Глава 16

На следующий день я был выжатый как лимон.

Причём не в красивом героическом смысле, где мужчина после большой ночи выглядит задумчивым, собранным и только чуть более хищным, чем обычно. Нет. Обычным, человеческим, совершенно позорным образом. Хотелось кофе, тишины, чтобы никто не разговаривал и чтобы мир хотя бы до обеда не пытался срочно стать сложнее.

Но мир в последнее время вообще не любил учитывать мои бытовые пожелания.

А выжатый я был потому, что Лиля вчера постаралась от души.

После первого ранга её источник и правда стал больше раза в пять. И это, как выяснилось, означало ровно одну очень неприятную для меня вещь: приказов на полной мощности она теперь могла выдать тоже примерно в пять раз больше. На предметах вообще развлекалась почти безнаказанно. Но на мне — штук двадцать с лишним, если я начинаю по-настоящему сопротивляться. Если не сопротивляюсь и даю им лечь чище — тридцать, может, даже чуть больше. А дальше всё. Источник пустой, глаза недовольные, женщина нервная, и начинается:

— Дим, ну дай энергии.

— Нет.

— Ну немножко.

— Нет.

— Мне для науки.

— Именно это и пугает.

— Жадина.

— Предусмотрительный.

А потом, как обычно, она всё равно подкрадывалась ближе и уже совсем другим голосом начинала:

— Ну да-а-ай...

И вот тут держаться было тяжело не потому, что аура. А потому, что у тебя рядом сидит любимая женщина, тёплая, красивая, мягкая, уже без нервного голода по власти, но всё равно очень живая, очень хитрая и явно уверенная, что если она положит голову тебе на плечо и запустит пальцы в волосы, то чисто по-человечески ты обязан быть добрее.

Вчера я, конечно, не всегда выдержал.

Сначала она играла на предметах. На стуле, на кружке, на шторе. Потом добралась до пледа.

Вот это было вообще отдельное зрелище.

Она приказала ему сползти на пол, и этот несчастный плед действительно начал медленно, какими-то вязкими складками, шевелящейся хтонью стекать с дивана вниз. Не падать. Именно ползти. Как будто его изнутри двигала очень тупая, но крайне исполнительная форма зла. Потом она приказала ему заползти обратно, и мы несколько минут просто сидели и смотрели, как он вяло, уродливо, совершенно неправильно карабкается обратно на диван, а потом не выдержали и расхохотались оба. Мне аж плохо стало. Лиля вообще согнулась пополам и вытирала слёзы, потому что видеть эту шевелящуюся домашнюю нечисть было уже слишком.

А потом, разумеется, ей стало мало.

И она начала пробовать приказы уже на мне.

Я в ответ учился их рвать.

Где-то к концу этого весёлого вечера всё опять свелось к старому семейному формату: она с удовольствием ставит на мне очередной приказ, я с удовольствием его ломаю, потом она злится, потом требует энергии, потом я не даю, потом она всё-таки выпрашивает разок “чисто чтобы проверить одну тонкую штуку”, потом сразу же использует это максимально неблагопристойным для науки образом, а потом снова выясняется, что щекотка работает безотказно и всё её величие можно на какое-то время опрокинуть в совершенно обычный женский хохот.

В общем, утро у меня было соответствующее.

Доехав до больницы, я даже в главный корпус толком не заходил. Сразу направился к исследовательскому центру. На входе коротко кивнул охране, прошёл через холл и уже на ходу поймал себя на том, что здание наконец-то ощущается живым не в строительном, а в системном смысле. Не коробка с проводами, а место, где скоро начнёт вариться что-то действительно большое. Шесть этажей, если считать по-человечески. Два вниз, четыре вверх. Плюс бункерная комната отдельно, как маленький привет всем нашим будущим неприятностям.

Бойко я нашёл не сразу.

Это и неудивительно. Попробуй найди одного сухого, слегка безумного врача в только что запущенном исследовательском комплексе, где у каждой второй двери уже табличка, а у каждой первой — ощущение, что здесь скоро будут происходить вещи, после которых нормальная медицина опять будет сидеть в углу и курить.

Я прошёлся по первому этажу, заглянул в пару ещё полупустых кабинетов, поднялся выше, потом спустился назад, и только на одном из верхних этажей, в лабораторном помещении с ещё слишком чистыми столами и стойким запахом нового пластика, нашёл его наконец.

Бойко стоял у дальнего стола и спорил с двумя исследователями.

Женщина лет сорока, сухая, коротко стриженная, с очень внимательными глазами и тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших не соглашаться просто потому, что так сказал кто-то старший. И мужчина помоложе, лет тридцати, высокий, нервный, с той самой научной дёрганостью, когда человек ещё не совсем понимает, где заканчивается интерес, а где уже начинается одержимость.

Они все трое что-то оживлённо обсуждали над распечатками, таблицами и какими-то первыми схемами наблюдений.

Увидев меня, Бойко сразу оторвался от разговора и пошёл ко мне.

По его лицу уже было видно: да, у него есть проблема. Причём не из тех, где можно просто отмахнуться и сказать “ну разберитесь сами”. Именно поэтому он и двинулся ко мне с тем своим сухим, уже почти привычным видом человека, который предпочёл бы, конечно, дойти до решения своим умом, но слишком хорошо понимает: рядом ходит Дмитрий, который иногда одной фразой сокращает нам месяц коллективного тупления.

— Дмитрий, — сказал он, не тратя время на лишнее. — У нас проблема.

Я хмыкнул.

— Ну давай. Удиви.

Он коротко переглянулся с теми двумя и сразу перешёл к сути:

— Нам нужны животные для исследований. Вы говорили, что у животных тоже зарождается энергоструктура. Но где их взять, чтобы проверить всё это не на одном-двух случайных случаях, а нормально? Нет, я, конечно, не сомневаюсь, что это не теория. Но всё же.

Я даже не сразу понял, что именно меня в этом вопросе так зацепило.

Потом понял.

И несколько секунд просто молча смотрел на них троих.

— Так купите, — сказал я наконец.

Повисла пауза.

Та самая хорошая, жирная пауза, в которой люди ещё не успели решить, это ты сейчас пошутил или они и правда только что коллективно проявили талант к удивительно избирательной тупости.

Женщина первой моргнула.

— В смысле купить?

— В прямом, — ответил я. — Воздействию же поддаются не только дикие животные. Домашние тоже. Город огромный. У половины людей коты, собаки, попугаи, кролики, ещё какая-нибудь шерстяная нечисть. На птицефермы обратитесь. На частные хозяйства. На приюты. На объявления посмотрите. Тут всё как у людей: живое ядро будет примерно у десяти процентов. Но найти можно. А некоторым людям уже просто страшно держать дома кота, у которого зародилось ядро и который начал пользоваться ТИ-частицами. Такой зверёк однажды не миску со стола скинет, а человеку голову отгрызёт, если что-то переклинит. Так что часть вам ещё и за спасибо отдавать будут, лишь бы избавиться.

Они смотрели на меня так, будто я сейчас не сказал очевидную вещь, а открыл для них новый раздел мироздания.

Мужчина даже рот приоткрыл.

— Мы… — начал он, но замолчал.

— Вы, — сказал я, — до этого, похоже, пытались придумать какую-то сложную, красивую, академическую схему добычи исследовательского материала, да? Через согласования, заказы, официальные поставки и прочую херню?

Он ничего не ответил.

Что, в общем, было уже ответом.

Женщина провела пальцами по виску.

— Это слишком просто, — сказала она.

— Да, — кивнул я. — И именно поэтому работает. Пока вы тут умничаете, по городу уже наверняка ходят люди, которые вечером спят в одной квартире с собаками или котами, у которых ядро давно зародилось, а они даже не понимают, на какой именно стадии их домашний любимец из “мурлыкал и спал на диване” плавно переходит в “способен ночью по приколу открыть дверь или прыгнуть человеку на лицо с усилением”.

Вот тут их всех троих реально выбило.

Не истерикой. Хуже. Тем состоянием, когда до людей вдруг доходит, сколько простого, очевидного материала всё это время валялось у них буквально под носом, а они шли вокруг длинным кругом, будто специально искали себе более мучительный путь.

Бойко первым отмер.

Молча достал из кармана свой блокнот и начал очень быстро писать, уже бормоча себе под нос:

— Приюты, частные объявления, птицефермы, ветклиники, питомники, хозяйства, контроль по ядрам, первичный скрининг, безопасное содержание…

Я посмотрел на него, потом на двух исследователей и пожал плечами.

Мужчина всё ещё был в прострации.

— Подождите, — сказал он наконец. — Но если мы начнём скупать животных по городу, слухи же пойдут моментально?

— Они и так уже идут, — ответил я. — Просто до вас, видимо, ещё не дошли. Это вечная болезнь людей, которые много работают внутри системы. Им кажется, что если бумага не легла на стол, значит реальности ещё нет. А реальность уже месяц как у кого-то дома жрёт тапки под усилением.

Бойко не отрывался от блокнота.

— Ладно, — сказал я. — С растениями у вас хоть нет такой же беды?

Они опять переглянулись.

И вот тут я уже тяжело вздохнул.

— Охренительно.

Женщина медленно подняла руки в защитном жесте.

— С растениями не беда. Скорее отсутствие достаточного объёма полевых наблюдений.

— Это называется беда, только научным языком, — сказал я. — Тут кому-то из вас придётся покататься по лесам с охраной. Причём не раз, а нормально. Системно. Изменённые растения уже есть. Некоторые накапливают ТИ-частицы. Некоторые дают интересные феномены. Некоторые могут быть полезны. Некоторые, наоборот, устроят вам очень яркое прощание с жизнью, если подойти к ним как к обычному кусту.

Мужчина наконец ожил полностью.

— Что за феномены?

— Разные, — ответил я. — Есть те, что насыщаются частицами и становятся хорошей основой для пищи или экстрактов. Есть те, что меняют структуру роста и начинают буквально лезть не туда, куда должны. Есть растения, которые начинают работать как пассивные накопители фона. Есть такие, что дают эффект восстановления энергии в источнике, если правильно обработать. Есть токсичные. Есть просто уродливые. Есть те, которые визуально почти не отличаются от обычных, но внутри уже другая химия и другая насыщенность. Вам нужен каталог. Нормальный. С образцами, описаниями, фото, замерами и безопасностью.

Бойко продолжал писать с таким видом, будто ещё немного — и ручка у него начнёт дымиться от скорости.

Я посмотрел на остальных двоих.

Они стояли и переглядывались как три инвалида. Ну, точнее, двое и Бойко, но на него я злиться не мог — он хотя бы уже писал.

— Какие ещё вопросы? — спросил я. — Давайте сразу по всему пройдёмся, чтобы я потом спокойно в Молдову поехал и не выяснилось через три дня, что вы тут всей лабораторией не можете решить, как именно кошка отличается от курицы.

Женщина медленно выдохнула.

— Вообще-то вопросов очень много.

— Ну так и отлично. Пошли, — сказал я. — Будем делать из этого места не набор красивых комнат, а работающий центр.

Я развернулся к двери.

Они двинулись следом.

Уже в коридоре Бойко убрал блокнот и коротко представил мне тех двоих, будто до этого не было смысла тратить на это время.

Женщину звали Инна Сергеевна. До этого работала на стыке клинической лабораторной диагностики и морфологии, а теперь, судя по сухому характеру и цепкому взгляду, идеально подходила на роль человека, который будет разбирать всё новое без истерики, но с очень устойчивым скепсисом.

Мужчину звали Артём. Молодой биолог, раньше сидел где-то в смежной научной конторе на клеточных моделях и лабораторной живности, а теперь попал сюда с тем счастливым выражением человека, который наконец-то оказался не в мире грантов и чужих теорий, а в ситуации, где реальность сама несёт тебе материал и ещё сверху плюёт на старые учебники.

— Отлично, — сказал я. — Значит так. Сейчас идём по этажам и сразу определяем, кто чем занимается. Чтобы больше не было этого сиротского стояния с глазами “ой, а где нам взять собаку”.

Инна усмехнулась уже откровеннее.

— Вы очень поддерживающий руководитель.

— Я вообще нежный. Просто не ко всем.

Мы начали с нижних этажей.

Первый подземный уже был почти полностью отдан под всё грязное, тяжёлое и то, что не хотелось держать на виду у основной медицинской жизни. Хранилища, технические блоки, помещения под образцы, будущая зона для работы с животными и ещё несколько комнат, которые пока стояли пустыми, но уже пахли тем самым “здесь скоро будут неприятные вещи, и это правильно”.

Я остановился в одном из широких помещений с ещё голыми стенами и провёл ладонью по воздуху, как будто уже расставлял там мебель.

— Здесь будет животный блок, — сказал я. — Не один вольер с несчастной кошкой, а нормальный многоуровневый контур. Разделение по видам, разделение по степени изменения. Отдельно домашние. Отдельно сельскохозяйственные. Отдельно всё, что будете привозить из дикой среды. И самое главное — никаких красивых гуманистических иллюзий. Если животное с живым ядром становится опасным, у вас должна быть возможность его быстро изолировать, обездвижить и исследовать без героизма.

Артём кивнул слишком быстро.

— Нам нужны клетки с усиленным контуром, — сказал он, уже сам начиная собирать мысль. — И отдельная фиксация. И, наверное, помещения для наблюдения в динамике. И видеозапись.

— И люди, которые не будут строить из себя принцесс рядом с крысой, у которой появилось ускорение, — добавил я. — И журнал поведения. Не общий мусор “беспокоен, агрессивен”. А по-настоящему. Что делает. Когда. При каком фоне. На какой еде. С какими реакциями на человека.

Инна уже мысленно включилась тоже.

— Ветеринаров придётся подтягивать, — сказала она. — И желательно тех, кто не впадёт в религиозный ужас.

— Подтягивайте. Только не совсем тупых. И сразу предупреждайте, что “ах, это же живое существо” тут будет идти в комплекте с шансом, что это живое существо однажды попробует вас разобрать на части не из злобы, а из любопытства.

Мы прошли дальше, в соседнее помещение.

— Здесь секционная и посмертный разбор, — сказал я. — Люди, животные, всё, что попадёт. Но с отдельными стуктурами. Живое с мёртвым не смешивать, материалы не путать, статистику вести отдельно. И обязательно — мёртвые ядра. Мне нужен нормальный массив по тому, как они выглядят, чем отличаются от живых, как быстро схлопываются, какие следы оставляют в каналах и тканях.

Бойко коротко кивнул.

— Это я и так планировал.

— Молодец. Иногда умеешь.

— Спасибо за редкую похвалу.

— Не привыкай.

На втором подземном всё было ещё интереснее.

Там уже шли зоны, где обычная медицина заканчивалась вообще. Несколько защищённых кабинетов, склад под энергочувствительные материалы, отдельное помещение под то, что я сразу про себя назвал “комнатой для очень плохих идей”. То есть местом, где потом будут тестировать вещи, которые на людях сразу проверять не хочется, но и не проверять нельзя.

Я остановился у тяжёлой двери в бункерную комнату.

— Вот здесь будете гонять всё, что может кончиться херово, — сказал я. — Командные способности, аурные выбросы, нестабильные предметные феномены, попытки влиять на плетения, материалы с высоким фоном, всё это. И сразу правило. Никаких “ой, а давайте быстро проверим без записи”. Всё логировать. Всё. Каждую мелочь. Особенно то, что кажется незначительным.

Инна посмотрела на меня.

— Почему особенно незначительное?

— Потому что новое почти всегда сначала выглядит как хрень, которую можно не записывать. А потом через месяц выясняется, что именно из этой хрени и росло что-то большое.

Бойко на это даже не спорил.

Он и сам уже слишком хорошо это знал.

Когда поднялись на первый наземный этаж, здание стало ощущаться почти по-человечески. Коридоры шире, окна, свет, вид на больничную территорию, и всё это уже не про изоляцию, а про процесс.

Мы зашли в большой зал, который Бойко ещё раньше показывал мне как будущий центральный исследовательский блок. Сейчас здесь стояли только столы, часть оборудования под чехлами и несколько пустых стеллажей, ждущих, когда их наконец начнут заполнять не абстрактной наукой, а реальной новой эпохой.

— Здесь будет центральная база наблюдений, — сказал я. — И мне нужен не хаос из талантливых людей, а структура.

Я подошёл к одному из столов и постучал по гладкой поверхности костяшками пальцев.

— Первое направление — человек. Всё, что связано с ядрами, каналами, прорывами, дефектами, мёртвыми ядрами, скоростью роста, деградацией, травмами от неправильного применения, послепрорывной перестройкой, влиянием ранга на тело и психику. Всё. По людям должна быть лучшая база на планете. Не через год. Сразу начинайте её строить.

Я повернулся к Артёму:

— Второе направление — животные. Не только анатомия и ядро. Поведение, обучаемость, доместикация. Насколько животное с ядром вообще сохраняет исходный характер. Где усиливается агрессия, где интеллект, где привязанность к человеку, где начинаются опасные перекосы. И особенно — какие виды лучше реагируют на человека, а какие наоборот.

Потом к Инне:

— Третье — растения. Сбор образцов, классификация, карта феноменов, съедобность, насыщенность ТИ-частицами, влияние на источник, влияние на восстановление, влияние на тело, опасность, культивация. Возможность выращивания под контролем. Отдельно — всё, что может использоваться как сырьё для еды, настоев, экстрактов, восстановительных смесей.

— Четвёртое, — сказал Бойко уже сам, продолжая мою мысль, — материалы.

Я кивнул.

— Да. Свинец, сплавы, контейнеры, экраны, ткани, поверхности. Что держит ТИ-частицы. Что проводит. Что накапливает. Что искажает. Какие материалы пригодны для операционных, какие — для изоляции, какие — для перевозки. И не смейтесь заранее, но через пару лет за это будут убивать не хуже, чем за технологии.

Артём хмыкнул, думая, кажется, что я сгущаю.

Я посмотрел на него.

— Я серьёзно. Когда мир поймёт, что есть материалы, которые реально меняют условия работы с новой энергией, у вас появятся не только научные конкуренты, а и очень простые люди с очень понятной жадностью. И это как раз будет в ближайшем будущем.

Улыбка у него погасла.

Правильно.

Мы пошли дальше.

На втором этаже были комнаты, которые планировались под аналитические группы, архивы и рабочие зоны для тех, кто не режет и не смотрит в микроскоп, а приводит всё это в форму, пригодную для знаний.

И вот здесь я остановился надолго.

Потому что именно этого слоя у нас до сих пор и не хватало. Слишком многое держалось у меня в голове, у Бойко в заметках и у врачей в рабочих привычках. А теперь это надо было переводить в язык, иначе весь центр рисковал через полгода захлебнуться в собственном объёме опыта.

— Здесь, — сказал я, — будет не просто архив. Здесь будет мозг.

Инна подняла бровь.

— Конкретнее?

— Конкретнее: всё, что вы найдёте, должно быть не только увидено, но и названо. Если мы и дальше будем жить в режиме “ну это такая штука, когда у человека вот так вот пошло”, то через год у нас будет не медицина новой эпохи, а кружок устного народного творчества.

Бойко тихо фыркнул.

— Очень точное определение.

— Я знаю. Значит так. Нужна классификация. Типы ядер, степени активности, стадии роста, типы мёртвых ядер, поведенческие феномены у животных, классы изменённых растений, типы энергетических травм. Формы аурного воздействия. Формы императивного воздействия. Материалы по приказам Лили пойдут сюда же, отдельным контуром, но без лишнего болтания по зданию.

Инна сказала осторожно:

— Не всем понравится, если всё это будет жёстко стандартизировано. Новое слишком живое, чтобы сразу встать в таблицу.

— Новое как раз очень любит таблицу, — сказал я. — Просто сначала делает вид, что оно особенное. А потом оказывается, что если его долго и зло записывать, оно отлично раскладывается.

Артём всё это время слушал уже не с прежней дёрганостью, а с тем ясным внутренним возбуждением, которое появляется, когда человек понимает: он попал не в лабораторию под старые темы, а в место, где реально будут строить новую науку.

— А ИИ? — спросил он вдруг. — Можно же сразу часть сортировки данных на него посадить.

Я повернулся к нему.

— Вот. Наконец-то голова заработала. Конечно можно. И не часть. А много чего. Но не отдавать всё бездумно. ИИ — это ускоритель, а не бог, которому вы будете молиться из-за собственной лености. Дадим ему симптоматику, повторяемость, корреляции, типовые паттерны, первичную сортировку наблюдений, языковую упаковку. Но финальные выводы пока только через людей. Иначе он начнёт воспроизводить вашу же дурь, только в тысячу раз быстрее.

Бойко кивнул.

— Я хотел отдельную группу под связку с АМОКСом.

— Делай, — сказал я. — И сразу. Мне нужно, чтобы всё, что вы тут найдёте по людям, животным, растениям, травмам, приказам и прочему, можно было потом завязывать на удалённую сортировку, если это вообще имеет смысл. Не всё сразу, но архитектуру закладывайте.

Третий этаж мы уже проходили быстрее, но насыщеннее.

Там пошли комнаты под питание, фармакологию, биохимию, опыты с продуктами и всё то, что раньше я называл “человеческая часть новой эпохи”. То есть не как выжить при силе, а как жить с ней нормально.

И здесь я уже сам оживился.

— Вот тут мне интересно, — сказал я. — Потому что если вы нормально раскрутите тему изменённых растений и насыщенных продуктов, то получите не просто ещё один раздел науки, а вещь, которая потом полезет вообще во все сферы. Спорт, медицина, восстановление после операций, прорывы, охрана, работа с источником, реабилитация, всё подряд.

Инна скрестила руки на груди.

— Вы хотите функциональное питание под ТИ-частицы?

— Я хочу всё, — ответил я. — Но начинать надо с базового. Что из еды реально помогает восстановлению. Что помогает держать источник после сильных нагрузок. Что ускоряет восстановление после прорыва. Что усиливает накопление без перегруза. Что опасно. Что работает на людях, а что только на животных. Какие формы лучше — свежие, сушёные, варёные, настои, концентраты, ферментация. Да, даже это.

Артём уже совсем перестал быть молчаливым.

— То есть вы думаете, можно будет выращивать целые линейки культур специально под источник?

— Думаю, — сказал я. — И ещё думаю, что те, кто раньше остальных научатся это делать, потом станут очень неприятно богаты.

Бойко на это даже усмехнулся.

— Вам всё равно всё сводится либо к силе, либо к деньгам.

— Добро пожаловать в реальность, Юрий.

На четвёртом этаже шли кабинеты, которые пока пустовали наполовину. И именно здесь до меня окончательно дошло, что без конкретной карты задач это место за месяц превратится в набор хороших людей, которые бегают по коридорам с умными лицами и мешают друг другу.

Я остановился посреди одного из холлов, развернулся к ним троим и сказал:

— Всё. Стоп.

Они встали.

— Сейчас вы оба, — я кивнул Инне и Артёму, — и вы тоже, Юрий, начинаете понимать одну очень простую вещь. Исследовательский центр — это не место, где “интересные люди изучают интересное”. Это место, где вы обязаны выжать максимум знания из новой эпохи раньше, чем она выжмет всё остальное из мира. Поэтому работаем не “что любопытно”, а “что даёт опору”.

Инна смотрела внимательно.

— Что в вашем понимании даёт опору?

— Всё, что уменьшает хаос, — ответил я. — Всё, что даёт предсказуемость. Всё, что можно превратить в метод. Всё, что увеличивает выживаемость, управляемость и скорость понимания.

Я начал загибать пальцы.

— Методика диагностики по людям. Понятная карта по животным. Классификация растений. Материалы и экраны. Питание и восстановление. Поведенческие феномены. Приказы и аурные воздействия. Энергетические травмы. Посмертные изменения. Взаимодействие с ИИ. И ещё отдельно — прогнозирование. Мне нужны не только красивые описания, а понимание, куда всё это растёт. Что будет через полгода. Через год. Что станет массовым. Что редким. Что опасным. Что можно заранее поставить на рельсы.

Артём спросил уже почти без паузы:

— А размножение у животных с ядрами?

Я посмотрел на него.

— Вот. Уже лучше. Да. И у животных, и потом, когда накопите материал, общие вопросы по наследованию у людей тоже. Потому что об этом я не знаю. Только туда лезть аккуратно. Не сейчас. И без идиотских разговоров о великой новой породе человечества. Я такую чушь на дух не переношу.

Инна тихо сказала:

— Это всё требует времени и очень много людей.

— А времени у вас как раз нет, — ответил я. — Поэтому и нужны направления. И дисциплина. Иначе вы будете год копаться в одной красивой херне и потом с гордостью скажете, что зато теперь точно знаете, в каком настроении у котов первого фенотипа дрожит хвост при слабом фоне.

Бойко хмыкнул уже откровенно.

— Нормальное исследование, между прочим.

— Я и не спорю. Только после того, как у нас будет всё остальное.

Дальше пошло уже живее.

Потому что как только у людей появляется не общая высокая мысль, а жёсткая структура, они перестают мяться и начинают задавать правильные вопросы.

Инна спросила, кто будет координировать полевые выезды по растениям.

Я ответил, что делать это надо в связке: один исследователь, один технарь, два охранника минимум, машина, связь, чёткий маршрут, журнал, контейнеры, защитные перчатки, переносной экран, базовый медицинский набор и никаких героических “ой, а давайте ещё вон тот красивый куст посмотрим”.

Артём спросил, можно ли завести постоянный городской контур по отлову и закупке животных.

Я сказал, что не только можно, но и нужно. Причём не силами врачей, а через отдельную бытовую группу с ветконтролем, документами и чёткой схемой фильтрации. И сразу предупредил, что если он устроит в центре филиал муниципального зоопарка без структуры, я лично приду и заставлю его неделю ночевать в вольере с теми, кого он притащит.

Бойко спросил, кого я поставлю на общую координацию всего этого безумия, если он физически не может одновременно держать медцентр, исследовательский центр, людей в Молдове и ещё не сдохнуть.

И вот это был хороший вопрос.

Я даже остановился.

Подумал секунд десять.

Потом сказал:

— Надо делить. Ты держишь ядро по людям, диагностике, операционке, связи с Молдовой и общей научной рамке. Но тебе нужен заместитель именно под исследования. Не врач в старом смысле, а человек, который может держать направления, лаборатории, сроки, материал и людей.

Инна и Артём одновременно посмотрели на Бойко.

Тот посмотрел сначала на одного, потом на другую и очень медленно произнёс:

— Не радуйтесь заранее.

Я усмехнулся.

— Да нет, Юр. Они как раз правильно напряглись.

Глава 17

С утра я первым делом поехал к отцу.

Не потому, что у нас внезапно проснулась семейная нежность и появилось желание пить кофе в его кабинете, глядя в окно и обсуждая жизнь. Просто исследовательский центр уже ожил настолько, что дальше без нормального охранного контура всё это быстро скатилось бы в научный туризм с элементами естественного отбора.

Отец сидел у себя, как обычно, среди бумаг, схем, телефонов и того самого рабочего беспорядка, который у него почему-то всегда выглядел не бардаком, а формой контроля над пространством.

Увидев меня, он сразу хмыкнул.

— Надо же. Живой.

— Пока да.

— Вид бодрый.

— Очень смешно.

— Лиля опять постаралась?

Я сел напротив и выдохнул.

— Ага. Позавчера был вечер предметных феноменов, приказов и моего очень личного унижения в научных целях.

Он чуть поднял бровь.

— Звучит содержательно.

— Плед заползал обратно на диван как шевелящаяся хтонь. Мы минут пять ржали как идиоты. Потом она пробовала приказы на мне, а я учился их рвать. Потом, как обычно, у неё закончилась энергия, и началась старая песня про “ну Дим, дай чуть-чуть, мне для практики”. Ну и дальше ты примерно представляешь.

Отец усмехнулся.

— Нормально вы живёте.

— Очень.

Я сразу перешёл к делу.

— Мне нужны Данил и Егор под охрану исследовательских выездов. По лесам, посадкам, всякой ботанической дряни, которая уже начала меняться. И ещё один взрослый под водителя. Парням по четырнадцать, прав нет, за руль их пока рано.

Он кивнул без паузы.

— На постоянку?

— На старт точно. Потом посмотрим. Но выезды пойдут плотно. Учёные наконец поняли, что растения и животные сами в таблицы к ним не придут.

— Данил и Егор — не проблема. Водителя тоже дам. Кого именно хочешь?

— Спокойного. Без геройства. И чтобы умел не только водить, но и думать, когда рядом учёный решил, что очень надо потрогать куст, который вообще-то уже не просто куст.

Отец хмыкнул и что-то записал у себя.

— Передам. Когда выдвигаются?

— Завтра пусть идут к Бойко. Получат вводную, схему маршрутов, правила. И ещё сразу скажи парням: это не прогулки. Если начнут смотреть на всё живое с выражением “да чё там”, я их потом сам лично этим “чё там” и закопаю.

— Понял.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты сегодня что делаешь вечером?

— Пока не знаю. А что?

— Своди её куда-нибудь.

Я чуть прищурился.

— Кого именно?

— Не прикидывайся. Лилю. Вы живёте вместе, воюете вместе, исследуете конец цивилизации вместе, а по-нормальному ни разу никуда не сходили. В ресторан там, не знаю, куда вы сейчас ходите.

Я несколько секунд молчал.

Потом кивнул.

— Вообще-то ты прав.

— Надо же.

— Не радуйся. Это случайность.

— Конечно.

Я встал.

— Данил, Егор, водитель.

— Да понял я, — сказал он. — Иди уже.

До вечера я, как обычно, носился туда-сюда.

Сначала в центр, потом в медблок, потом обратно в исследовательский, потом к Лере, потом ещё куда-то, где без меня, разумеется, всё почему-то срочно не могло состояться именно в той форме, в какой мне было надо.

Где-то между этим всем я успел позвонить в ресторан.

Сначала меня совершенно спокойно послали с формулировкой “свободных столиков нет”. Причём без малейшей надежды в голосе, как будто я позвонил не бронировать место, а предложить им продать здание мне по дешёвке.

Я уже собирался закончить разговор, но зачем-то спросил:

— А если столик для Черновой Лилии Владимировны?

На том конце зависли на секунду.

Потом голос резко потеплел.

— Разумеется. Для Лилии Владимировны мы всё организуем. На сколько человек?

Я чуть усмехнулся.

— На двоих.

— Прекрасно. На какое время вам будет удобно?

Ну да.

Понятно.

К Лиле я заехал уже вечером, ближе к концу рабочего дня.

Поднялся на этаж, кивнул её двум бедным мальчикам-секретарям и вошёл в кабинет.

Она сидела за столом, что-то дочитывала на ноутбуке. Увидела меня — сразу улыбнулась.

— Чего пришёл?

— Собирайся.

— Куда?

— В ресторан. Мы ни разу так нормально никуда и не сходили.

На секунду она просто застыла.

А потом у неё в лице так быстро и так ярко поднялась радость, что я даже сам невольно улыбнулся.

— Правда?

— Нет, решил просто красиво пошутить.

— Дмитрий.

— Да правда. Собирайся.

Она вскочила с кресла с такой скоростью, будто я не в ресторан позвал, а сообщил, что мы прямо сейчас летим на неделю туда, где вообще не существует работы.

— Подожди пять минут.

— Конечно.

Пока она быстро приводила себя в порядок, я обошёл кабинет взглядом и заметил на её столе два букета.

Хороших. Не дежурных.

Я поднял бровь.

— А это от кого?

Она даже не повернулась.

Просто махнула рукой:

— От поклонников.

— О как.

— Ага. Совсем без ума от меня. Не то что ты.

— Да неужели?

— Конечно. Совсем меня не ценишь. Даже в ресторан ни разу не сводил. Вот такие мужики сейчас пошли.

— Ужас.

— Катастрофа.

Она повернулась ко мне уже полностью — в тёмном платье, без лишней вычурности, но ровно в той мере красивом, в какой на Лиле вообще возможно выглядеть “просто красиво” без немедленного побочного эффекта на мужскую нервную систему.

— Всё, — сказала она. — Поехали.

— Вот это скорость.

— Не беси. А то передумаю и останусь тут с поклонниками.

— Не останешься.

— Это ещё почему?

— Потому что они скучные.

Она усмехнулась.

— А ты наглый.

— И именно поэтому ты со мной.

До ресторана доехали быстро.

На входе нас встретил официант — молодой, вежливый, с тем самым профессиональным спокойствием, которое держится на людях до тех пор, пока жизнь не решает его сломать о что-то неожиданное. Увидел Лилю — и лицо у него сразу изменилось.

— Лилия Владимировна, добрый вечер, — сказал он. — Очень рады вас видеть.

Я даже голову чуть повернул к ней.

Она ответила так, будто вообще не заметила в этом ничего особенного.

— Добрый вечер.

Официант повёл нас к столику у окна.

Когда мы сели, я посмотрел на неё уже с откровенным интересом.

— Что это за прикол?

— Какой именно?

— Этот. С кем это ты по ресторанам шатаешься, что тебя тут уже по имени знают?

Она открыла меню и, даже не глядя на меня, сказала:

— Вообще-то я глава отдела по работе с клиентами. Иногда приезжают довольно влиятельные клиенты, и с ними удобнее разговаривать здесь, чем в кабинете. Особенно если надо, чтобы человек чувствовал себя важным, желанным и почти уже счастливым от будущего сотрудничества.

В принципе логично.

Абсолютно логично.

Но это, к сожалению, никак не мешало какой-то очень простой и тупой ревности тихо заворочаться у меня внутри.

Лиля это, конечно, уловила.

И даже не стала делать вид, что нет.

Просто усмехнулась.

— Ревнуешь?

— Не придумывай.

— Угу.

Меню мне помогло мало.

Я честно посмотрел на список названий, половину которых нужно было произносить с выражением лица человека, выросшего в ресторане, и понял, что решительно не понимаю, что тут выбирать. По таким местам в другой ветке жизни я ходил до тридцать шестого. Потом следующие семь лет были сплошным адом и было не до красивых ужинов. А здесь как-то вообще ни разу не добрался.

Лиля очень быстро это прочитала у меня на лице.

— Ты вообще не понимаешь, что тут заказывать, да?

— Есть немного.

— Бедолага.

— Очень поддерживающе.

— Я сегодня добрая. Давай я выберу.

— Давай.

Она спокойно заказала за нас обоих. Уверенно, легко и без той показной светскости, которую я терпеть не могу. Просто как человек, привыкший, что в таких местах её не нужно никуда “допускать” — она и так естественно в них ложится.

Когда официант ушёл, я полез в карман за кошельком. Достал. Открыл. И с очень неприятным ощущением понял, что банковской карты с собой нет.

Я криво улыбнулся и посмотрел на Лилю.

— Тут такое дело.

— Ну?

— У меня денег с собой нет. Я карту где-то посеял.

Она сначала просто уставилась на меня.

Потом глаза у неё расширились, и через секунду она уже смеялась.

— Ничего, — сказала она, отсмеявшись. — Заплатишь.

— Чем? Это ты тут у нас зарплату получаешь в пятнадцать миллионов в месяц. А у меня-то зарплаты нет.

Она замерла.

— Подожди. В смысле нет? Ты не получаешь денег с компании?

— Нет конечно.

— Совсем?

— Совсем.

— А как ты тогда живёшь? Всё покупаешь? Оплачиваешь?

— Ну так Лера мне сделала карту от банковского счёта компании, и я просто ею пользуюсь. Наличку снимаю, если надо. Плачу, за что надо. Всё честно.

Она медленно покачала головой.

— О как. То есть ты паразит бюджета компании.

— Можно и так сказать.

— Удивительный человек.

— Это ещё мягко.

Она уже собиралась что-то ответить, когда к нашему столику подошёл мужчина с соседнего столика.

Высокий, хорошо одетый, лет под пятьдесят. Очень правильная дорогая уверенность. Из тех, кто слишком долго живёт в мире, где статус, деньги и известность кажутся им достаточной заменой личной ценности.

Он улыбнулся Лиле с тем плохо скрытым мужским расчётом, который считал, видимо, вполне обаятельным.

— Лилия Владимировна, добрый вечер. Вы как всегда прекрасны.

Я молча перевёл взгляд с него на неё.

Лиля улыбнулась вежливо.

Именно вежливо. Не тепло.

— Добрый вечер.

— Не ожидал встретить вас здесь без предупреждения, — продолжил он. — Я бы с удовольствием присоединился, если бы знал.

Ага.

Значит, не первый заход.

Она ответила сразу, мягко, но уже с оттенком холодка:

— Боюсь, сегодня не получится. Я сейчас не могу с вами поговорить. Познакомьтесь, это мой молодой человек, Дмитрий.

Он повернулся ко мне.

И вот здесь на его лице очень быстро проступило то самое выражение, которое я у таких людей всегда любил особенно — момент, когда картинка мира внутри них не сходится с ожиданиями, а привычка считать себя автоматически более подходящим кандидатом на внимание красивой женщины вдруг натыкается на реальность.

— Молодой человек? — переспросил он.

— Именно, — сказала Лиля.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем следовало бы.

Потом сказал уже совсем другим тоном:

— Простите, но это кто вообще? Я, кажется, случайно слышал ваш разговор. Он пригласил вас сюда и даже заплатить не может. Зачем вам этот нищий малолетка?

Я откровенно усмехнулся.

Не потому, что приятно.

Просто было слишком понятно, чем сейчас кончится его очень взрослая мужская уверенность.

Лиля же, наоборот, начинала раздражаться.

Я это увидел сразу.

По глазам. По тому, как в лице у неё исчезла последняя мягкость. По тому самому внутреннему сдвигу, за которым у неё всегда начиналось уже не человеческое недовольство, а что-то глубже и опаснее.

Я спокойно спросил:

— Может, убрать его?

Она повернулась ко мне.

— Я сама, — сказала строго.

И её глаза тут же затянуло пурпуром.

Мужик ещё не успел по-настоящему понять, что произошло.

Лиля посмотрела на него и тихо сказала:

— Ниц.

Он рухнул на колени.

Без суеты. Без красивой борьбы. Как будто мир просто в следующую секунду решил, что именно эта конфигурация для него сейчас единственно правильная.

За соседними столиками стало очень тихо.

Лиля не отвлекалась.

— Лежать.

Он лёг.

Прямо на пол, между столами, уже не как человек со статусом, а как чужое движение, которому очень быстро нашли новое место в пространстве.

Тут же сдвинулась охрана ресторана.

Трое. Крепкие, профессионально собранные, но ещё не до конца понимающие, насколько плохую идею им только что подсунула собственная должностная инструкция.

Лиля даже не повернула к ним головы.

— Распятие.

Его руки и ноги резко разошлись в стороны.

Не ломаясь, не уродуясь, но настолько жёстко и широко, что всё его достоинство в один момент стало чем-то очень условным и уже никому не нужным.

Лиля скользнула по нему взглядом, потом повернулась ко мне и совершенно серьёзно сказала:

— Классная поза. Надо будет дома попробовать.

Я не выдержал и тихо рассмеялся.

Вот это её умение быть одновременно чудовищно опасной и совершенно невыносимо женской местами просто убивало.

Охрана подошла ближе.

Лиля повернула к ним голову и указала пальчиком в пол.

— Ниц.

Все трое опустились сразу.

— Замрите.

И замерли.

Вот теперь тишина в зале стала уже совсем плотной.

Лиля встала из-за стола.

Медленно. Спокойно. Без истерики. Без показной театральности.

Подошла к мужику и наступила каблучком на шею.

Потом чуть наклонилась и тихо, но так, что в этой тишине услышали все, сказала:

— Отвали от меня. Ты не моего уровня.

Он молчал.

Она чуть склонила голову набок.

— А Дмитрия я выбрала за силу. Так что не тебе с ним тягаться. Поверь, старичок, ты ему даже в подмётки не годишься. Если я способна разнести этот ресторан к чёрту, то просто представь, что может он.

Я смотрел на неё и понимал: вот теперь да, первый ранг в ней сидит уже правильно. Не голодно. Не нервно. Не доказывая себя. А именно сыто, спокойно и жёстко.

Она выпрямилась, обвела взглядом охрану, мужика, весь этот дорогой и внезапно очень честный кусок реальности, а потом сделала короткий жест в сторону выхода.

— Прочь.

И всех четверых просто сорвало с места.

Швырнуло к двери, сложило там в не слишком достойную кучу тел, костюмов, конечностей и стремительно умирающих иллюзий о прежнем порядке мира.

Несколько человек в зале невольно дёрнулись.

Кто-то выдохнул.

Кто-то, наоборот, замер так, будто решил на всякий случай не существовать.

Лиля спокойно вернулась к столу и села.

Поправила волосы, взяла бокал.

И спросила тем же мягким голосом, как будто ничего особенного только что не произошло:

— Так на чём мы остановились?

Я несколько секунд смотрел на неё.

Потом усмехнулся.

— На том, что ты сегодня в очень хорошем настроении.

— В прекрасном, — сказала она. — Мне давно хотелось его нормально заткнуть.

— Это было заметно.

Официант, к его чести, не сбежал. Не уволился на месте. Не попытался вызвать экзорциста. Он просто подошёл к нам так осторожно, будто мы были не людьми, а редким экспериментальным явлением.

— Всё… в порядке? — спросил он.

Лиля подняла на него взгляд уже без пурпура.

— Уже да.

— Прекрасно, — ответил он с лицом человека, у которого слово “прекрасно” только что приобрело совершенно новый оттенок.

И удалился.

Я откинулся на спинку стула.

— Кстати, — сказал я, — а куда ты вообще тратишь свою зарплату?

Она посмотрела на меня.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты же у нас не бедная девочка. Вот и интересно.

Она чуть пожала плечом.

— Родителям дом купила. Здесь, в Ростове. Машины, всё, что нужно. Полностью их обеспечиваю. Им больше не надо работать. Живут в своё удовольствие.

Я кивнул.

Почему-то это даже не удивило. Скорее просто встало на место. Конечно она так и сделала. Всё в ней было устроено именно так: если давать своим безопасность, то не понемногу, а целиком. Не помощь, а новый порядок жизни.

— Правда, — добавила она уже с более мягкой улыбкой, — с тобой очень хотят познакомиться.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Даже так?

— Ага. Я слишком много о тебе говорю.

— Вот это уже опасно.

— Для тебя — возможно.

— Ну, — сказал я, — как-нибудь надо будет съездить познакомиться.

Она явно обрадовалась этому сильнее, чем показала.

И это было видно не по словам, а по тому, как сразу чуть потеплело её лицо.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Дальше вечер уже пошёл спокойно.

Еда оказалась отличной. Разговор — тоже. И что особенно приятно, теперь, когда необходимость объяснить миру, кто в зале главный, уже отпала, Лиля снова стала просто Лилей. Очень красивой, довольной, расслабленной и той самой опасной женщиной, рядом с которой мне, к сожалению, почти всегда хорошо даже когда стоило бы насторожиться.

Мы говорили уже без глобального сюжета.

О том, как Бойко в исследовательском центре чуть ли не женился на половине помещений.

О том, как Данил с Егором будут кататься по лесам и, скорее всего, страшно довольны новым взрослым заданием.

О том, как в Молдове всё равно будет хаос, даже если мы сейчас сделаем вообще всё правильно.

О том, что она после первого ранга перестала нервничать рядом со мной и ей самой от этого теперь дышится легче.

Когда мы уже выходили, я всё-таки покосился в сторону двери, где недавно лежала та самая куча.

Никого уже не было.

— Ты их хоть не убила? — спросил я.

Лиля закатила глаза.

— Нет. Просто отправила подумать о поведении.

— Очень гуманно.

— Я сегодня добрая.

— Это я заметил.

Домой ехали почти молча.

Не потому, что говорить было нечего.

Просто было хорошо.

Где-то на середине дороги она вдруг тихо спросила:

— Ты правда просто хотел меня сегодня сводить в ресторан?

Я повернул к ней голову.

— А что, по-твоему, это была сложная многоходовка?

— С тобой всё возможно.

— Нет. Просто хотел. Мы и правда ни разу нормально никуда не сходили.

Она посмотрела в окно и улыбнулась своему отражению.

— Мне понравилось.

— Даже с телами у двери?

— Особенно с телами у двери.

— Очень на тебя похоже.

— Знаю.

Глава 18

В обед в исследовательский центр должны были завезти новые образцы растений.

Именно поэтому, когда я туда приехал, после их доставки прошло от силы полчаса.

Половина здания уже жила в том самом правильном рабочем напряжении, которое появляется у новых мест, когда люди наконец перестают просто ходить по красивым помещениям и начинают по-настоящему ими пользоваться. Где-то гремели тележки, кто-то таскал ящики, кто-то уже спорил о маркировке, из одного коридора тянуло землёй, из другого — хлоркой, а в воздухе поверх всего этого стоял очень узнаваемый фон новой науки: возбуждение, недосып, лёгкая тупость от перегруза и общая вера в то, что вот ещё чуть-чуть, и они сейчас поймают реальность за хвост.

Я вошёл в холл, коротко кивнул охране и сразу двинул к животному и растительному контурам. Уже на подходе к лифту услышал из рации на поясе одного из охранников:

— …да, клетки пока сюда. Нет, не в тот блок, в левый. Сказал же, левый.

Нормально.

Значит, жизнь пошла.

На первом подземном этаже было уже заметно шумнее. Люди бегали. Тележки с ящиками стояли вдоль стены. Из одного помещения доносилось нервное собачье тявканье, из другого — возмущённое мяуканье, а где-то дальше по коридору кто-то очень сухим голосом орал на двух лаборантов за то, что они опять поставили грунт не туда.

По голосу узнал Инну.

Хорошо.

Значит, хоть один человек в центре уже вёл себя как взрослый.

Я пошёл на звук и буквально через несколько секунд вышел в широкий лабораторно-приёмный зал, который ещё вчера был просто большим помещением со столами, стеллажами и надеждой, а сегодня уже успел превратиться в локальный филиал очень плохо организованного ковчега.

Именно так это выглядело со стороны.

У одной стены стояли несколько клеток с котами. У другой — два переносных вольера с собаками. На центральных столах лежали ящики с растениями, корнями, контейнерами с грунтом, образцами листьев, пакетами, пометками, бирками. Двое лаборантов что-то быстро переписывали. Артём летал между столами как заведённый и выглядел так, будто ему вместо крови уже пустили чистый научный восторг. Инна, наоборот, стояла собранная и сухая, как судебный приговор, и от одной её фигуры становилось ясно: если сейчас кто-то опять поставит землю рядом с животными образцами, она этого человека убьёт не руками, а одной интонацией.

Бойко тоже был здесь.

Смотрел на всё это с очень характерным выражением лица человека, который одновременно счастлив, потому что центр наконец начал работать, и уже морально мёртв, потому что теперь ему этим всем реально руководить.

— Дмитрий, — сказал он, заметив меня. — Хорошо, что вы приехали.

— Ага, — ответил я. — По лицу вижу, у вас тут как раз началась та самая счастливая фаза, где всем всё интересно, но никто ещё не понял, что скоро станет страшно.

— Надеюсь, не настолько быстро, — сухо сказал он.

— Зато оптимистично.

Я подошёл ближе и оглядел всё уже внимательнее.

Клетки были разные.

Пара обычных домашних кошек — перепуганные, надутые, явно ещё не понимающие, почему их из квартиры с диваном и миской внезапно увезли в подземный научный ад. Одна рыжая собака, уже немолодая, но очень плотная по фону, белая собака. Чёрный гладкий кот, сидящий слишком спокойно. И бело-серый, который как раз пытался когтями ковырять угол клетки с крайне деловым видом.

Из растительных образцов тоже был вполне приличный набор. Пучки трав, контейнеры с корнями, несколько очень обычных на вид кустов. Один кривой, неприятно тёмный стелющийся кустарник в длинном ящике. И ещё один — повыше, с мясистыми листьями, сероватым налётом и слишком тёмными прожилками по краям.

Я остановился.

Потому что лицо у меня изменилось быстрее, чем я успел что-то об этом подумать.

Это заметила Инна первой.

— Что? — спросила она резко.

Я уже не слушал её.

Смотрел на этот куст, на форму листа, на серую пыль по нижней стороне.

На то, как у основания ветвей шла неприятная, чуть синеватая матовость, которую в обычной ботанике ты бы и не заметил, а вот в моей прошлой ветке реальности после пары очень плохих лабораторных случаев научились замечать сразу.

Серый пыльник.

Вот же ж мать.

Я даже не ответил сразу.

Просто в следующую секунду уже накинул барьер и рявкнул так, что все в зале дёрнулись:

— Все из помещения! Быстро! Сейчас!

Повисла та доля секунды, которая всегда бывает самой опасной. Когда люди ещё не побежали. Ещё не поняли. Ещё не выбрали, насколько серьёзно звучит команда.

— Живо! — заорал я уже сильнее. — Всем наружу! Немедленно! Это пыльник!

И вот после слова “пыльник” Бойко, как ни странно, не задал ни одного вопроса.

Просто сразу рявкнул следом за мной:

— На выход! Всё бросили и на выход!

Инна среагировала мгновенно.

— Всем выйти! Не трогать ничего! — крикнула она своим.

Лаборанты наконец сорвались с места.

Артём всё ещё пару секунд тупо смотрел на куст.

— Дмитрий, что…

— На хрен отсюда! — рявкнул я на него так, что он наконец очнулся и дёрнулся к двери.

И именно в этот момент всё пошло по жопе.

Не из-за пыльника.

Хуже. Из-за моего крика и бегающих людей.

Из соседнего контейнера вдруг рванул вниз и вбок какой-то длинный, тёмный, почти чёрный корень. Настолько быстро, что глаз не сразу успевал за движением. Он пролетел по полу, как живая плеть, и в следующую секунду обвился вокруг шеи одного из лаборантов, который как раз был ближе всех к столам.

Парень даже вскрикнуть толком не успел.

Только дёрнулся, схватился руками за шею, а корень уже резко потянул его назад, к контейнеру с другим кустом — приземистым, широким, с плотной корневой массой, которую эти идиоты, видимо, выкопали почти целиком и привезли вместе с частью родного грунта.

Вот и славно.

Вот и приехали.

— Назад! — рявкнул я, одновременно собирая в ладони энергетический срез.

Время схлопнулось сразу.

Кто-то закричал, кто-то побежал быстрее.

Парень с корнем на шее бил ногами по полу, его тянуло назад, лицо уже начинало синеть.

Я вскинул руку и полоснул разрезом по корню.

Тонкий энергетический срез прошёл чисто, и тёмная живая плеть лопнула с сухим неприятным хлопком. Обрезок тут же дёрнулся на полу как бешеный червь, а освобождённый лаборант рухнул на колени, кашляя и хватаясь за шею.

И именно тогда пыльник, видимо, решил, что его всё-таки достаточно потревожили.

От серого налёта на листьях вверх пошла лёгкая, почти красивая дымка.

Тонкая. Серебристо-серая. Совершенно безобидная на вид.

Я почувствовал, как у меня внутри всё холодеет.

— Вон! — заорал я так, что даже у самого в ушах звякнуло. — Бойко, всех наружу! Никого не оставлять!

Но было уже поздно для одного.

Один из молодых врачей, бежавших к двери, вдруг дёрнулся, будто споткнулся на ровном месте, схватился рукой за стену, сделал ещё один шаг — и просто сполз по ней вниз, заваливаясь набок.

Паралич.

Твою мать.

И под общую панику это стало спусковым крючком уже для всего остального.

Одна из собак в вольере, до этого метавшаяся по решётке, вдруг напитала тело и просто ударила плечом в дверцу так, что металл с хрустом выгнулся. Второй удар — и вольер открылся.

Белая псина вылетела наружу почти бесшумно, слишком быстро для обычного животного, и сразу бросилась в сторону ближайшего движения.

Кот в соседней клетке — тот самый бело-серый — совершенно спокойно просунул лапу, нащупал задвижку, потянул её так точно, будто уже понял принцип работы, и открыл себе выход сам.

Чёрный кот в другой клетке даже не стал морочиться с задвижкой.

Он просто напитала когти и полоснул ими по металлическому углу. Металл противно взвизгнул, как тонкая жесть, и решётка дала трещину.

— Да вы издеваетесь, — выдохнул я.

А потом началась лютая жесть.

Сразу.

Без перехода.

Люди в коридор, крики, кто-то тащит парализованного, кто-то спотыкается, одна женщина из лаборатории, увидев вылетевшую собаку, просто села на пол, закрыв голову руками, и только орала. Из растительных контейнеров шевелились корни. Пыльник продолжал тихо сбрасывать серую взвесь. Коты шли не врассыпную, как обычные животные. Они выбирали цели.

Именно это было хуже всего.

Не паника зверя.

Выбор.

Белая собака уже метнулась к ближайшему лежащему на полу врачу, видимо, решив, что неподвижный объект — это и проще, и интереснее. Я вскинул ладонь, собрал воздушный таран и ударил на упреждение.

Собаку оторвало от пола и швырнуло в стену. Та впечаталась боком с глухим, тяжёлым стуком, взвизгнула и на секунду выпала, но не сдохла. Только перекатилась и уже пыталась снова подниматься.

Чёрный кот, наоборот, пошёл слишком быстро и низко. Я едва успел заметить чёрную дугу у пола, когда он уже прыгнул на лаборанта, который помогал тащить парализованного врача. Кот целился в лицо.

Я сделал короткий рывок и оттолкнул мужика плечом, а другой рукой почти в упор дал короткий высокотемпературный взрыв.

Тихий хлопок.

В воздухе вспыхнул комок раскалённого воздуха, и чёрного просто швырнуло в сторону, поджарив прямо в прыжке. Вонь палёной шерсти ударила в нос почти сразу.

— Барьеры! — заорал я в сторону коридора. — Всей охране барьеры и вниз! Быстро!

Из рации у двери уже трещал чей-то голос, срываясь на хрип:

— Тревога на минус первом! Всем постам вниз! Животные! Токсин! Повторяю, токсин! Всем надеть барьеры!

Я же повернулся и отправил таран в рыжую собаку.

Бойко, к его чести, не впал в ступор.

Он уже выталкивал людей в коридор, сам надев на себя барьер так быстро, как будто это делал не завотделением, а усталый боевой медик.

Инна тоже не сломалась.

Сухо, чётко и очень матом орала на всех сразу, заставляя тех, кто ещё мог двигаться, не геройствовать и валить к двери.

Артём, наоборот, почти сломался.

Стоял у стены, бледный, в полном охреневании глядя на то, как один из “интересных образцов” только что пытался задушить человека корнем, второй парализовал ползала, а кошки режут металл.

Я рявкнул на него:

— Артём! На хрен отсюда!

Это его наконец сорвало.

Он подхватил под руки ту самую женщину, которая села на пол от собачьего броска, и потащил её в коридор.

А собака уже снова шла.

Я собрал второй таран, уже мощнее, и вбил её обратно в стол. Стол перевернулся. Контейнеры с грунтом полетели на пол. Один из ящиков с корнями раскололся, и оттуда наружу полезло ещё что-то очень неправильное.

В этот момент наконец набежала охрана.

Пятеро.

Все в барьерах.

Двое сразу влетели в помещение и без приказов занялись вытаскиванием парализованных. Ещё двое взяли на себя животных. Последний остался у двери, прикрывая выход и не давая никому из шевелящейся дряни вырваться в коридор.

— Собаку живьём, если сможете! — рявкнул я. — Котов — по ситуации!

— Принято! — гаркнул один из них.

И в следующее мгновение один из охранников словил кошку прямо в воздухе.

Рыжую, домашнюю, которая до этого казалась просто перепуганной. Она выскочила из клетки под общий хаос и пошла уже не по полу, а через стеллаж, используя ускорение так, будто всю жизнь тренировалась на тактических штурмах. Охранник успел подставить руку в барьере, поймал её на подлёте, но кошка мгновенно напитала когти и с мерзким металлическим визгом полоснула по защитной плёнке.

Барьер удержал.

Но охранника качнуло так, что он врезался спиной в стол.

— Таран! — крикнул я второму.

Тот уже сам собирал плетение.

Воздушный таран ударил кошку в бок и швырнул её в дальний угол. Она, правда, даже после этого не затихла окончательно. Только заметалась там уже с куда меньшей прытью.

Парализованный врач у двери лежал с открытыми глазами и всё видел. Вот это было особенно мерзко. Сознание на месте, страх на месте, тело — нет.

Двое охранников подняли его и ещё того лаборанта, которого чуть не задушили корни, и потащили в коридор.

— Все наружу! — снова рявкнул я. — Блок герметизировать! Вентиляцию на отсечку!

— Не всю! — крикнул Бойко уже из коридора. — Через верхний фильтр оставьте тягу, иначе пыль повиснет!

— Делай! — ответил я. — Но сюда больше никого не пускать!

Чёрный кот, которого я поджарил, уже не встал.

Белый, тот самый слишком умный, вообще не лез в лоб.

Вот это мне не понравилось сразу.

Он не метался. Не бросался бессмысленно. Не пытался просто убежать.

Он сидел на перевёрнутом контейнере и смотрел.

Не на дверь, не на людей.

На меня.

Спокойно. Слишком спокойно.

Я даже на секунду замер, глядя на него через ТИ-зрение.

Ядро у него было живое. Небольшое, но уже довольно плотное. И что хуже — вся его реакция шла не как у зверя в панике, а как у существа, которое очень быстро собирает картину пространства и выбирает правильный момент. Скорее всего перворанговый.

— Ах ты ж мелкая тварь, — пробормотал я.

Он моргнул.

И в следующую секунду открыл пасть, прыгнул на боковую стойку, а оттуда — сразу вверх, в сторону потолочной вентиляционной решётки.

Я едва успел полоснуть энергетическим разрезом по траектории.

Срез зацепил решётку, прошёл рядом с котом, разрезал металл и одну из крепёжных планок, но сам он каким-то немыслимым кошачьим образом ушёл в последний момент, ввинтился между труб и исчез в верхней нише.

— Бойко! — рявкнул я. — Один кот ушёл в вентиляцию! Белый, серый хвост, живое ядро, очень умный! Всем постам смотреть вверх и по решёткам!

— Принял! — донеслось из коридора.

Собаку в это время наконец добили до состояния, где её можно было связать и утащить живьём. Один из охранников прямо в барьере навалился ей на шею и корпус, второй быстро зафиксировал лапы какими-то ремнями, а третий уже тащил из коридора усиленный контейнер.

С рыжей кошкой было сложнее.

Она буквально резала воздух перед собой когтями, напитанными ТИ-частицами, и дважды едва не вскрыла охранникам лица, если бы не барьеры. В итоге один из них, выждав момент, почти в упор дал высокотемпературный взрыв. Тихий хлопок, короткий жар — и кошку отшвырнуло в стену. Этого хватило, чтобы второй влетел следом и уже просто прижал её к полу в барьере, пока третий стягивал сверху сетью.

— Выносите! — сказал я. — Всё живое — в клетки. Всё растительное — не трогать. Сначала герметизация, потом разбор.

— А пыльник? — крикнул Инна от двери.

Я посмотрел на серую дымку, которая всё ещё тихо висела в воздухе вокруг мясистых листьев.

— Его вообще никто теперь руками не трогает. Только под барьером. И лучше сначала я сам.

К этому моменту помещение почти опустело.

Остались только я, двое охранников в барьерах, перевёрнутые столы, разрезанный корень, ползущая по полу земля, запах палёной шерсти, тихий звон стекла под ногами и эта мерзкая серая дымка над пыльником, от которой уже начинала нехорошо ныть затылочная часть мозга даже через усиление и внутреннюю прочистку.

— Всё, — сказал я. — Закрываем. Быстро.

Мы вышли.

Тяжёлая дверь блока захлопнулась.

Снаружи по коридору уже носились люди. Кто-то с носилками. Кто-то с ингаляторами. Кто-то с кислородом. У стены сидела та самая женщина из лаборатории, которую Артём вытащил на себе, и всё ещё дрожала так, будто её трясло изнутри. Парализованных врачей уже увозили. Ещё один, словивший лёгкую дозу пыльцы, лежал на каталке, моргая, но не в силах толком шевельнуться.

Бойко стоял у стены с рацией и коротко, очень жёстко раздавал указания сразу в три стороны.

— Да, вентиляцию по верхнему фильтру. Нет, без полного перекрытия. Да, всех, кто был внутри, сразу на осмотр. Нет, обратно никто не входит. Даже если это “только забрать записи”, я лично потом вас закопаю…

Увидев меня, он шагнул ближе.

— Сколько внутри осталось?

— Только пыльник, корневая тварь и один умный кот в вентиляции, — сказал я. — Остальное вывели или вытащили.

Он на секунду закрыл глаза.

— Отлично. Просто прекрасно.

— Не ной. Лучше скажи, как вы вообще это дерьмо сюда привезли?

И вот тут рядом очень неловко кашлянули.

Я повернул голову.

В коридоре стояли Данил и Егор.

Оба в барьерах.

Оба уже явно поняли по общему настроению, что только что невольно поучаствовали в событии, которое в будущем будут вспоминать либо как первую серьёзную аварийную ситуацию центра, либо как день, когда исследовательский блок чуть не стал братской могилой для научного энтузиазма.

Егор первым поднял руку.

— Мы привезли.

Я уставился на него.

— Повтори.

— Ну… — он быстро переглянулся с Данилом. — Мы с учёными в лес ездили. Вы же сами сказали охранять выезды, вот мы и ездили. Эти кусты нашли. Один учёный сказал, что интересные, надо брать. Мы в барьерах были, через них ничего не проходит. Выкопали, в машину засунули, сюда привезли и выгрузили.

Вот это было настолько прекрасно, что я даже не сразу нашёлся, как именно на это реагировать.

Потому что логика в их действиях была.

Причём чистая.

Они правда были в барьерах. Им эта дрянь была почти не страшна. Они реально сопровождали выезд. Учёные сказали — брать. Они взяли. Привезли. Выгрузили.

Виноваты?

Да.

Дебилы?

Не совсем.

Скорее все вокруг вместе очень быстро и очень честно выяснили, что новая эпоха не прощает невинной последовательности действий, если никто в цепочке ещё не понимает, что именно нашёл.

Я медленно выдохнул.

— И кто именно сказал, что надо брать? — спросил я.

Они оба синхронно посмотрели в сторону.

Там, у стены, стоял Артём. Бледный, как мел.

Ну да.

Конечно.

Он шагнул ближе сам.

— Я сказал, — произнёс он тихо. — Но я не знал.

— Вот это и есть ваша главная беда, — сказал я спокойно. — Вы всё время что-то делаете, потому что “интересно”, а потом вдруг выясняется, что интересное уже умеет душить людей корнями и класть пол-лаборатории параличом.

Он хотел что-то ответить, но Бойко вмешался раньше.

— Потом, — отрезал он. — Сейчас не время.

И был прав.

Я ещё секунду смотрел на Артёма, потом на Данила с Егором, потом махнул рукой.

— Ладно. Живы — и уже хорошо. Разбор полётов потом.

Егор очень осторожно спросил:

— А что за куст-то?

Я повернулся к нему.

— Серый пыльник. Если грубо — при стрессе выбрасывает взвесь, которая даёт временный паралич. В закрытых помещениях — особенно весело. А второй, с корнями, вы, видимо, притащили рядом просто бонусом.

Данил поморщился.

— А в лесу он нас не тронул.

— Потому что вы были в барьерах. И, скорее всего, не дёргали его как тупорылые новосёлы в закрытом блоке с ярким светом и кучей людей вокруг.

Они оба кивнули и очень правильно решили пока помолчать.

Пока всё это происходило, из рации на поясе одного из охранников снова донёсся голос:

— Белый кот найден на втором этаже, в шахте между вентиляцией и кабельным коробом. Не достаём. Сидит и шипит. Ждём указаний.

Я медленно улыбнулся.

Очень нехорошо.

— Вот же ж ты умная тварь, — сказал я почти с уважением.

Бойко посмотрел на меня.

— Настолько?

— Да. Этот не просто животное. Этот уже начал думать, как среда работает.

Инна, до этого молчавшая, тихо сказала:

— Я видела, как он открыл защёлку.

— Вот, — ответил я. — Значит, его живьём. Без вариантов. Он нам нужен.

Бойко вскинул бровь.

— После всего этого?

— Особенно после этого. Такой кот потом даст вам больше информации, чем половина ваших таблиц за месяц.

Он пару секунд смотрел на меня.

Потом коротко кивнул.

— Хорошо. Возьмём живьём.

Следующий час прошёл уже не про науку, а как последствия маленькой войны.

Всех, кто был в помещении, прогнали через осмотр. Девятирых, словивших пыльцу, оставили под наблюдением — паралич уже начал отпускать, но слишком медленно, чтобы расслабляться. Лаборанту, которого схватил корень, пришлось ставить седативное и смотреть, не пошла ли у него реакция глубже по мягким тканям. Рыжую собаку закрыли в отдельный усиленный контейнер. Рыжую кошку — тоже. Чёрного, поджаренного мной, вынесли отдельно, уже как посмертный материал вместе с белой собакой.

А белого умного кота снимали с вентиляции почти как отдельную спецоперацию.

Трое охранников в барьерах, один техник, сеть, усиленный бокс, два ложных захода и в итоге очень изящный, очень злой бросок сверху, после которого его всё-таки поймали.

Он и в коробе не паниковал.

Вот это мне нравилось меньше всего.

Смотрел, ждал и видимо считал.

Я потом специально подошёл к контейнеру и присел рядом.

Он сидел внутри спокойно, поджав лапы, и смотрел прямо на меня. Не метался. Не бился о стенки. Не орал. Просто изучал.

— Ну что, — тихо сказал я. — Поздравляю. Теперь ты официально чей-то научный интерес и мой личный повод не расслабляться.

Кот медленно моргнул.

И я почему-то очень ясно понял: он не понимает слов как человек. Но общую ситуацию ловит уже слишком хорошо.

— Это вообще нормально? — спросил Артём у меня за спиной.

Я не оборачиваясь ответил:

— Нет. Именно поэтому и интересно.

Когда основную панику наконец собрали обратно в более-менее рабочую форму, мы с Бойко, Инной и Артёмом стояли в одном из соседних кабинетов и смотрели через стекло на герметизированный блок, где за тяжёлой дверью всё ещё сидели наш пыльник, корневая дрянь и часть перевёрнутого оборудования.

У всех троих вид был разный.

У Инны — злой.

У Артёма — виновато-охреневший.

У Бойко — очень сухой и очень усталый, что у него уже означало почти настоящее бешенство.

Я первым нарушил тишину.

— Ну? Какие выводы?

Инна ответила сразу:

— Что мы идиоты.

— Уже хорошо.

— Что любые полевые образцы сначала должны проходить через карантинный внешний блок, а не завозиться сразу в основной растительный блок.

— Отлично. Дальше.

— Что все выезды по растениям теперь только с жёстким протоколом отбора, фотофиксацией на месте и первичным описанием ещё до выкапывания.

— Ещё лучше.

Артём сжал челюсти и сказал уже сам:

— Что никакое “интересно, берём” больше не работает. Сначала идентификация. Потом решение. Потом перевозка.

— И кто это будет делать? — спросил я.

Он помолчал секунду.

— Либо вы. Либо через каталог. Которого у нас нет.

— Значит, появится.

Бойко наконец поднял взгляд от своего блокнота.

— И ещё, — сказал он. — Нам нужен внешний карантинный модуль отдельно от центра. Вообще отдельно. Не здесь. На территории, но не внутри здания. Для растений, животных и любой дряни, которую привезут с поля. Чтобы следующий раз мы не герметизировали этаж из-за того, что кто-то приволок сюда лесную гадость под видом перспективного образца.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Вот. Уже разговор взрослых людей.

Инна коротко спросила:

— А вы этот пыльник откуда знаете?

Я посмотрел на дверь герметизированного блока.

Потом ответил:

— Видел когда-то.

И больше ничего не добавил.

Этого хватило.

Потому что да. Иногда одного такого ответа более чем достаточно, чтобы люди перестали задавать вопросы не вовремя и просто начали работать быстрее.

Мы ещё минут двадцать добивали план.

Внешний карантинный модуль. Обязательные барьеры на всех выездах. Отдельные контейнеры для растительных образцов. Протокол “неизвестное растение с подозрением на активный феномен”. Фотоархив прямо на месте. Первичная оценка по форме листа, налёту, запаху, реакции на свет и касание. Отдельный журнал по животным. Усиленные клетки. Двойные задвижки. Никаких “пока поставим сюда, потом разберёмся”.

И отдельно — белый кот.

Ему я велел выделить особый блок.

Не как шутку. Не как “ой, умный котик”.

Нет.

Наблюдение, поведенческие тесты, работа с памятью, открывание простых механизмов, реакция на людей с разной силой ядра, реакция на плетения, реакция на барьеры, реакция на добычу.

Всё.

Потому что если такой зверь уже сейчас так быстро учится и так спокойно держится под стрессом, потом это направление может вырасти в очень неприятную и очень интересную ветку новой эпохи.

Когда всё уже вроде бы улеглось, я вышел на улицу.

Сел на низкую бетонную тумбу у входа и несколько секунд просто сидел, глядя в серый вечерний воздух.

Через пару минут рядом вышел Бойко.

Постоял молча.

Потом тоже сел рядом.

— Я вас ненавижу, — сказал он сухо.

— Почему именно меня?

— Потому что вы, конечно же, были правы.

— Это приятно слышать.

— Не обольщайтесь.

Я усмехнулся.

— Ну что, живём?

Он тяжело выдохнул.

Потом посмотрел куда-то вперёд.

— Да, — сказал он. — Теперь уже точно живём.

И, если честно, это была очень точная формулировка.

Глава 19

Через два дня я начал ездить по всем объектам и смотреть, насколько всё в порядке перед отъездом.

Не потому, что без меня за ночь система обязательно должна была развалиться и упасть мне под ноги с извинениями. Скорее наоборот. Мне как раз и нужно было увидеть, где она уже стоит сама, а где всё ещё держится на том, что я периодически захожу, смотрю тяжёлым взглядом и напоминаю окружающим, что мир вообще-то можно не только обсуждать, но и организовывать.

Начал я с медцентра.

И вот там картинка вышла очень простая и очень неприятно честная.

Он уже был переполнен.

Не “почти на пределе”. Не “в напряжении, но пока держится”. Нет. Именно переполнен. Просто люди внутри успели научиться работать так, чтобы это не выглядело как хаос.

На входе я сразу увидел сразу три языка одновременно. Кто-то из иностранцев спорил с переводчиком, не потому что тот ошибался, а потому что человек уже вторые сутки сидел на нервах и усталость полезла наружу обычной человеческой агрессией. Чуть дальше семья из Европы — мужчина, женщина, подросток — стояли сбоку, явно не понимая, куда им дальше, пока администратор не развернула к ним ещё одного переводчика. Мимо пронесли каталку с тяжёлым. За стойкой одна из девчонок в регистратуре уже говорила одновременно в гарнитуру, в экран и в живого человека перед собой. Охрана у входа не стояла красивыми статуями, а работала: направляла, отсекала, успокаивала, иногда просто брала под локоть и вела туда, куда человек сам уже не мог дойти без тупой суеты.

То есть да.

Всё было организовано.

И именно поэтому особенно хорошо было видно, насколько уже слишком много.

Я прошёлся по первичному контуру, потом по диагностическому, зашёл в один из коридоров тяжёлого блока и только там увидел знакомого старшего врача смены — Платонова. Мужик лет сорока пяти, с лицом человека, который давно уже перестал верить в благодарность мира и теперь просто делает свою работу так, будто этим лично держит крышу над головами сразу нескольких сотен человек.

Он заметил меня, коротко кивнул и сам подошёл ближе.

— Дмитрий.

— Ну? — спросил я.

Он не стал делать вид, будто есть время на красивые формулировки.

— Пока держим.

— Это я и так вижу. Где начнёт рваться первым?

Он секунду подумал.

— Не в медицине. В людях. Время, смены, внимание, администраторы, переводчики. По врачам тоже будет, но позже. Они хотя бы понимают, зачем здесь сидят. Остальных быстрее поведёт.

Я кивнул.

Да. Именно так оно и выглядело.

— По тяжёлым что?

— Уже много повторных. Привозят стабилизированных, потом возвращаются. Некоторые после улучшения сами себя снова калечат, пытаясь использовать энергию без головы. Плюс иностранцы уже начали ехать не только “умираю, спасите”, но и “мне кажется, у меня тоже что-то начинается”. Это отдельная пробка.

— АМОКС бы уже срезал половину этой пробки, — сказал я.

— Я в курсе, — сухо ответил он. — Когда его на поток полноценно посадят, дышать станет легче.

— До Молдовы дотянете?

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Должны.

Очень московский ответ.

Не “да”. Не “конечно”. Не “справимся”. А именно “должны”. В нём сразу и честность, и усталость, и понимание, что выбора всё равно нет.

— Ладно, — сказал я. — Если где-то начнёт трещать до запуска внешнего контура, сразу через Леру наверх. Без геройства. Не пытайтесь тут втихаря умирать красиво.

Он хмыкнул.

— Мы уже взрослые. Умираем некрасиво и только по согласованию.

— Вот и отлично.

Я ещё немного постоял там, посмотрел на поток, на лица, на тех, кто уже привык, и на тех, кто ещё нет, а потом вышел наружу с очень ясной мыслью: ещё чуть-чуть — и этот центр просто перестанет быть локальной точкой медицины. Он уже сейчас по сути был горлом, через которое проходит слишком большая часть будущего, и горло это начинало хрипеть.

Из медцентра я пошел в исследовательский.

Вот там, напротив, за эти два дня успели сделать именно то, что я и хотел увидеть после аварии.

Порядок.

Не тот мёртвый порядок, где красиво стоят таблички и никто ничего не трогает. А правильный. Взрослый. Когда люди уже однажды обосрались, испугались, чуть не угробили друг друга, а потом очень быстро поняли, что дальше надо работать не на энтузиазме, а на протоколе.

Снаружи от основного здания уже начали собирать отдельный карантинный модуль. Пока ещё не капитальный, а временный, но направление было правильным. Всё новое, живое, шевелящееся, подозрительное, ядовитое, слишком красивое или просто непонятное теперь сначала должно было ехать туда, а не сразу в общий внутренний контур.

Внутри тоже многое поменяли.

Клетки усилили. Задвижки заменили. Животный и растительный блоки развели жёстче. На всех опасных зонах появились метки, и не те бесполезные бумажки, которые люди читают уже после того, как отравились, а нормальные, понятные, злые маркеры с указанием риска, допуска и обязательной защиты. Лаборанты ходили уже не с горящими глазами “ой, какая интересная новая травка”, а с тем спокойным уважением к угрозе, которое в науке вообще-то полезнее любой романтики.

Пыльник сожгли.

Шевелящийся корневой куст тоже.

И правильно сделали.

Я, конечно, за исследования, открытия и всё прекрасное, но не до такой степени, чтобы держать под боком дрянь, которая в закрытом помещении может положить пол-лаборатории временным параличом, а потом очень красиво смотреть на результаты.

В животном блоке тоже уже навели порядок.

Побитая рыжая собака сидела в усиленной клетке и смотрела на людей так, будто вполне готова повторить прошлый опыт, если вдруг кто-нибудь даст ей шанс. Рыжую кошку держали отдельно, и по её морде тоже было видно: эта тварь пока ещё внутренне считает, что проиграла исключительно по досадной ошибке тактического характера, а не потому что люди вообще-то тоже умеют в ответ. Чёрного, которого мне пришлось жарить в прыжке, уже пустили в посмертный разбор вместе с белой собакой. А бело-серый умник сидел в отдельном боксе с двойной фиксацией и вёл себя настолько спокойно, что меня это раздражало почти на уровне личного оскорбления.

Я специально подошёл к нему ближе.

Он сидел внутри, поджав лапы, и смотрел.

Не метался. Не рвался. Не пытался прямо сейчас снова вскрыть задвижку или разнести себе морду об стенку, как обычное перепуганное животное.

Нет.

Изучал.

Слишком осмысленно для кота. И недостаточно по-человечески, чтобы это можно было безопасно успокаивать словами “ну да, просто очень сообразительный”.

— Ну что, — сказал я тихо, приседая рядом с боксом. — Сидишь?

Кот медленно моргнул.

Из-за спины подошёл Бойко.

Вот он уже совершенно логично был здесь. Почти безвылазно. Исследовательский центр после той аварии он, похоже, вообще отпустил из головы только на несколько часов сна.

— Сидит, — сказал он сухо. — Память хорошая. Людей различает. Делает вид, что ленивый. Но три раза уже проверял крепления и дважды ждал, пока возле бокса останется кто-то один.

Я даже не обернулся сразу.

— Ага. То есть не показалось.

— Не показалось.

— И как уровень?

— Если по-кошачьи — неприятно высокий. Причинно-следственные связи ловит быстро. Простые механизмы понял. На голос реагирует избирательно. К тем, у кого сильнее ядро, лезть не хочет.

Вот это мне понравилось меньше всего.

Не что он умный.

А что он уже чувствует, к кому лезть не надо.

Я всё-таки поднялся и повернулся к Бойко.

Тот выглядел так, как и должен выглядеть человек, который за два дня одновременно: наладил протоколы, успел чуть не поседеть на реальной аварии, перестроил полцентра, и при этом ещё не успел сойти с ума от масштаба.

То есть внешне сухой и рабочий, а внутри явно давно живущий на одной чистой воле.

— Вы с этим котом аккуратнее, — сказал я. — Он не просто смышлёный. Он уже начал считать пространство и людей как часть среды.

— Я в курсе, — ответил он. — Поэтому и держим отдельно.

— Хорошо.

Я прошёлся ещё по этажу, посмотрел, как Инна уже режет всех своим привычным скепсисом, как Артём носится с заметно прибитым, но от этого даже более полезным выражением лица, как в новых журналах уже отдельно идут растения, отдельно — животные, отдельно — полевые маршруты, отдельно — карантин. И, честно говоря, остался доволен.

Да.

Та авария им была полезна.

Теперь не будут тащить сюда всякую дрянь и думать: “Ой, какой красивый цветочек”, пока этот цветочек через минуту не стрельнет колючкой со смертельным ядом или не раскроется облаком пыльцы, после которой потом ползёшь к выходу, всё видишь и ничего сделать не можешь.

Когда я уже собирался уходить, Артём догнал меня в коридоре.

Шёл быстро, но видно было — не из уверенности, а потому что собрался и решил, что разговор всё равно нужен.

— Дмитрий, — сказал он.

Я остановился.

— Ну?

Он пару секунд молчал, подбирая слова.

— Я тогда реально не понял, что это за кусты. И если бы…

— Если бы понял, не привёз бы, — закончил я за него. — Да. Я знаю.

Он напрягся, явно ожидая чего-то жёстче.

— Тогда в чём проблема? — спросил я.

— В том, что я чуть людей не угробил.

— Нет, — сказал я. — Ты не людей чуть не угробил. Ты просто первый раз по-настоящему влез в новую науку без страховки из старого мира. Вот это и есть проблема. Здесь пока никто ничего не понимает до конца. Поэтому дальше либо учимся быстро, либо дохнем быстро. Ты, к счастью, выбрал первый вариант.

Он выдохнул.

— То есть вы меня сейчас не убьёте?

— Не сегодня.

— Очень обнадёживает.

— А ты меньше ищи красивые растения без головы.

Он даже невольно хмыкнул.

— Понял.

— Вот и хорошо.

Из исследовательского центра я поехал в офис.

Там меня ждала Лера.

Сидела у себя, как всегда, за столом среди ноутбука, файлов, бумаг, телефонов и общей атмосферы человека, который уже давно не живёт обычной жизнью, а просто держит оперативное управление растущим новым миром из кабинета с нормальным ремонтом.

Увидела меня — сразу протянула папку.

— Держи.

Я сел напротив, открыл.

Внутри были все бумаги. Разрешение, копии, билет. Прямой рейс до Кишинёва на завтра. Формальности, без которых мой великий международный выход в следующий масштаб очень тупо упирался бы в документальный факт: по паспорту мне всё ещё семнадцать, а значит, сам по себе я вообще никуда не лечу.

Лера смотрела на меня слишком спокойно.

Я сразу понял: сейчас будет шутка.

— Ну что, — сказала она. — Поздравляю. Теперь официально я твоя мама, а ты мой приёмный сынок.

Я поднял на неё взгляд.

— Очень трогательно.

— Я старалась.

— Это было обязательно?

— Абсолютно. С учётом того, сколько сил я потратила, чтобы тебя юридически родить заново для государства.

Я усмехнулся.

— Звучит страшно.

— Это и было страшно. Ещё немного — и я бы начала требовать компенсацию за морально тяжёлого ребёнка.

— Спасибо за заботу, мам.

— Не ёрничай.

Я пролистал бумаги ещё раз, хотя и без того уже видел, что всё сделано чисто. Лера в таких вещах редко оставляет пространство для сюрпризов. А если и оставляет, то только чтобы потом было кого обвинить с полным правом.

— Всё ровно? — спросил я.

— Всё. На регистрации никто не встанет в позу, не скажет “ой, а где печать”, не начнёт искать дополнительное разрешение на то, чтобы ты как несовершеннолетний кошмар отечественной медицины вообще покинул страну. Всё красиво.

— Прекрасно.

— Кстати, Лиля уже в курсе.

Я даже голову поднял не сразу. Просто усмехнулся. Я же говорил ей в ресторане.

— И?

— Заходила. Возмущалась. Спросила, почему это я тебя усыновила, а не она.

Вот тут я всё-таки рассмеялся.

— И что ты ей ответила?

— Что, к счастью для всей правовой системы страны, у нас пока ещё остались хоть какие-то минимальные признаки адекватности.

Я уже хохотал всерьёз.

— Очень человечно.

— Она не оценила.

— Верю.

— И ещё, — продолжила Лера с тем же спокойным лицом, — очень интересовалась, кто вообще решил, что ты больше подходишь мне как приёмный сын, чем ей.

Я вытер лицо ладонью и усмехнулся.

— Я и решил.

Она замерла на секунду.

— Дмитрий.

— Ну а что? Я ей прямо сказал: лучше ты, чем она.

Лера уставилась на меня так, будто сейчас впервые в жизни увидела не просто знакомого идиота, а человека, который в некоторые моменты реально сам себе роет очень глубокую и очень изобретательную яму.

— Ты совсем охренел? — спросила она почти с уважением.

— Немного.

— Она тебе это потом долго будет вспоминать.

— Именно поэтому и лучше так. Ты хотя бы юридически безопаснее.

Лера несколько секунд молчала.

Потом всё-таки фыркнула.

— Бедный ты человек.

— Да не то слово.

Мы ещё минут двадцать добивали последние мелочи.

Кто уже в Молдове, кто подтянется следом, как идёт расселение, что с охраной, где могут всплыть бюрократические сюрпризы, а где всё наоборот должно пройти гладко.

Потом Лера, уже когда я встал, вдруг сказала:

— Ты там смотри.

Я обернулся.

— В каком смысле?

Она чуть пожала плечом.

— В прямом. Здесь всё ещё хоть как-то твоё. Там будет другой масштаб. Не лезь в каждую дыру сам. Не делай вид, что без тебя всё рухнет. И иногда всё-таки спи.

Я посмотрел на неё чуть внимательнее.

Под рабочим тоном там очень ясно стояло человеческое.

— Понял, — сказал я.

— Вот и отлично.

— Ты чего, переживаешь?

Она посмотрела слишком спокойно.

— Нет. Я просто не хочу потом принимать обратно ценный актив в разобранном виде.

— Очень трогательно.

— Иди уже.

Я усмехнулся, забрал папку и вышел.

Провозился я до самого вечера.

Ещё один звонок, ещё один заезд, ещё одна короткая сверка, ещё одно “да, сделайте” и “нет, так не надо”.

И только когда уже начало темнеть, я наконец остановился, стоя на парковке у офиса, и очень ясно понял: всё.

На сегодня достаточно. Завтра я улетаю.

Домой я вернулся уже поздно.

Не в том красивом смысле, где мужчина после долгого дня входит в квартиру собранный, опасный и с лёгкой усталостью на лице, которая только добавляет ему веса. Нет. Обычным, человеческим, слегка заебавшимся образом. С папкой под мышкой, с гулом в голове и с очень простым желанием хотя бы полчаса посидеть в тишине, пока мир не начнёт снова что-нибудь срочно от меня хотеть.

Свет в квартире горел мягко, только в гостиной и на кухне.

Я закрыл за собой дверь, бросил ключи на тумбу и уже на ходу ослабил ворот рубашки.

И сразу понял, что тишины сегодня не будет.

Лиля сидела в гостиной на диване, поджав под себя одну ногу.

Не в телефоне, не с ноутбуком, не в книге.

Просто ждала.

Вот это всегда было самым опасным. Не когда она злилась вслух. Не когда смеялась. Не когда в глазах уже загорался пурпур. А когда просто сидела спокойно и смотрела на тебя так, будто всё уже решила, а тебе сейчас только дадут шанс красиво войти в собственную проблему.

Я остановился у прохода и посмотрел на неё.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Угу, — ответила она. — Добрый.

Голос был мягкий. Слишком мягкий.

Я медленно положил папку на комод.

— Что-то случилось?

Она чуть склонила голову набок.

— Конечно. У меня, оказывается, появился очень интересный мужчина.

— Даже так.

— Да. Такой самостоятельный, что его уже другие женщины официально оформляют себе в сыновья, а он ходит и считает это нормальной идеей.

Я не выдержал и усмехнулся.

— А, вот ты о чём.

— А о чём ещё мне быть, Дим?

Я подошёл ближе, но не слишком. Чисто инстинктивно. Уже знал, что если в такой момент сразу войти в радиус её рук, глаз и настроения, можно очень быстро обнаружить себя в положении, из которого тяжело вести равноправный разговор.

— Во-первых, — сказал я, — это была не “другая женщина”, а Лера. Во-вторых, это была чистая бюрократия. В-третьих, ты бы устроила из этого такой цирк, что пограничники нас потом всей сменой запомнили бы.

Она улыбнулась.

Очень спокойно.

— То есть ты ещё и заранее решил, что мне нельзя доверить такую важную семейную роль?

— Семейную роль?

— Конечно. Я бы, может, с удовольствием оформила тебя на себя. Очень официально.

— Вот именно поэтому и нет.

— Как жестоко.

Я подошёл ещё на шаг.

— Лиль.

— Что?

— Я устал.

— Я заметила.

— И завтра улетаю.

— Я тоже заметила.

— Поэтому давай без революции внутри квартиры.

Она несколько секунд смотрела на меня, не мигая.

Потом медленно встала.

— А я и не собиралась устраивать революцию, — сказала она тихо. — Я просто хочу понять одну вещь.

— Какую?

Она подошла почти вплотную.

— Почему ты вообще решил, что мне нормально отпустить тебя завтра вот так?

Я на секунду замолчал.

Потому что вот здесь под всей её обычной иронией уже стояло нечто более прямое. Не каприз. Не желание красиво поиграть в обиду. А настоящая, очень живая, очень женская претензия к самому факту отъезда.

— Я не решил, что тебе нормально, — ответил я. — Я решил, что это надо сделать.

— Угу.

— И?

— И мне это не нравится.

Я смотрел на неё, а она на меня.

Без пурпура. Пока ещё без него.

Просто Лиля. Живая, тёплая, красивая до неприятного, и с тем самым внутренним спокойствием, которое после первого ранга стало в ней даже опаснее, чем прежний голод.

Она подняла руку и поправила мне воротник.

Слишком аккуратно.

— Ты хоть понимаешь, — сказала она почти шёпотом, — что я тебя сейчас вообще-то очень не хочу никуда отпускать?

— Понимаю.

— И всё равно собираешься.

— Да.

— Наглый.

— Это старая новость.

Она чуть прищурилась.

— Сядь.

Я посмотрел на неё.

— Это уже приказ?

— Пока просьба.

— А потом?

— А потом видно будет.

Я вздохнул, но спорить не стал. Всё равно было понятно, что если начну сейчас изображать принципиального победителя женских настроений, ничего хорошего из этого не выйдет.

Сел на диван.

Она осталась стоять напротив.

Несколько секунд просто рассматривала меня сверху вниз.

Потом очень медленно опустилась рядом. Не вплотную. С небольшим расстоянием. И именно это расстояние ощущалось почему-то даже сильнее, чем если бы она уже касалась меня всем телом.

— Значит так, — сказала она. — За Леру ты заслужил.

— Что именно?

— Пока не решила.

— Очень обнадёживает.

— За отъезд тоже.

— Это уже вообще нечестно.

— А мне и не нужно честно.

Я усмехнулся.

— Какой удобный подход.

Она повернула ко мне голову.

И вот теперь в глазах медленно проступил пурпур.

Не резко. Спокойно. Как вода, в которую кто-то капнул краску.

— Замри, — сказала она.

Тело сразу схватило.

Не намертво. После первого ранга я уже хуже чувствовал момент наложения. И всё равно каждый раз это было неприятно. Вот это короткое, очень глубокое вторжение в саму логику движения. Будто мир на секунду узнаёт от неё, как правильно, и только потом ты начинаешь выдирать себе обратно право быть не частью её решения.

Я напрягся, но пока не рвал, лишь ослабил, чтобы мог говорить.

Лиля улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Вот так и поговорим.

— Очень удобно, конечно.

— Для меня — да.

Она подалась ближе и провела пальцами по моей щеке.

Потом вниз, к шее.

Чисто касанием. Но от этого, как назло, всегда было только хуже. Потому что в ней уже не было прежней нервной ломки. Не было жадного голода к принуждению. Она теперь действительно знала, что выше. И могла позволить себе не суетиться.

— Ты правда думал, — спросила она мягко, — что я спокойно проглочу историю про “лучше Лера, чем ты”?

Я не выдержал и фыркнул.

— Да не “проглотишь”. Просто переживёшь.

— О-о-о. Нет, мой хороший. Пережить — это одно. А вот сделать выводы — совсем другое.

— Какие ещё выводы?

Она наклонилась ближе.

— Что перед отъездом мне нужно очень хорошо напомнить тебе, кто тут вообще-то имеет право на подобные решения.

— Ты серьёзно сейчас ревнуешь к опекунству?

— Я серьёзно ревную к формулировке.

— Вот это уже совсем по-женски.

— Спасибо.

Я начал аккуратно собирать внутреннее усилие, чтобы сдёрнуть с себя приказ.

Она это заметила почти сразу.

Улыбка стала шире.

— Даже не думай.

— А то что?

— А то будет жёстче.

— Ужас.

— Для тебя — да.

Я всё-таки сдёрнул приказ.

Коротко, резко, внутренним импульсом.

На секунду движение вернулось. Хватило ровно на то, чтобы я резко подался к ней, сграбастал за талию и уронил на диван рядом с собой.

Она только ахнуть успела, а я уже навис сверху и вцепился пальцами ей в бока.

— Ах ты ж…

Договорить не успела.

Потому что я начал её щекотать.

Вот это срабатывало всегда.

Какой бы властью она сейчас ни дышала, насколько бы спокойно ни держала пространство, щекотка всё равно ломала ей рисунок. Лиля дёрнулась, захохотала, попыталась вывернуться, схватить меня за руки, пнуть коленом, но я держал и продолжал.

— Дим! — выдохнула она сквозь смех. — Прекрати!

— Ага, конечно.

— Перестань!

— Сынок, значит, да? — передразнил я. — Очень надо было, чтобы тебя в документы вписали?

Она уже задыхалась от смеха, волосы полезли в лицо, вся её красивая опасная вертикаль начала осыпаться в совершенно живую Лилю, которая сейчас только и могла, что хохотать и пытаться меня отпихнуть.

И вот именно в этот момент я понял, что зря расслабился.

Потому что сквозь смех у неё вдруг снова потемнели глаза.

— Замри.

Меня схватило прямо над ней.

На этот раз жёстче.

Я успел только коротко ругнуться сквозь зубы, а в следующую секунду уже не мог ни продолжить, ни отдёрнуться нормально.

Лиля, всё ещё тяжело дыша после смеха, посмотрела на меня снизу вверх и очень медленно улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она. — А я предупреждала.

— Это нечестно.

— Конечно нечестно.

Она перевернула нас уже почти без суеты. Не силой тела — силой момента. Подтолкнула, сместила, прижала приказом, и через пару секунд уже сидела сверху, расправив волосы и глядя на меня с тем самым довольным выражением, которое меня одновременно бесило и пробирало.

— Значит так, — сказала она. — За щекотку будет отдельный разговор.

— А за Леру?

— А за Леру ты ещё не расплатился.

Я начал рвать приказ.

Она это почувствовала.

Пурпур в глазах стал гуще.

— Ниц.

Вдавило сразу глубже. Не в пол, конечно, но в диван так, будто даже мягкая мебель на секунду решила, что моё место — ниже и тише.

Лиля села на мне ровнее.

Потом взяла меня за подбородок и заставила смотреть на неё.

— Мне, — сказала она медленно, — очень не понравилось, что ты завтра уезжаешь.

Я молчал.

Не потому что не хотел ответить. Просто в её голосе уже было что-то такое, на что язвить становилось глупо.

— И мне ещё сильнее не понравилось, — продолжила она, — что ты всё это оформил так, будто я вообще не должна была иметь к этому никакого отношения.

Я выдохнул.

— Лиль…

— Нет. Дай договорить.

Я снова дёрнул приказ.

Она сразу ощутила.

Но не усилила. Только наклонилась ниже.

— Я знаю, что тебе надо ехать, — сказала она уже тише. — Я не дура. Я понимаю, зачем. Но мне не нравится сам факт. И мне не нравится мысль, что завтра ты просто сядешь и улетишь, а я останусь здесь с этим знанием, как будто так и должно быть.

Я смотрел на неё снизу вверх.

Лиля тоже молчала несколько секунд. Потом очень медленно выпрямилась и села ровнее, не убирая с меня взгляда.

Я снова осторожно собрал внутри усилие, проверяя, насколько глубоко сидит приказ.

Она заметила сразу.

Не по движению даже. По самому намерению.

И усмехнулась.

— Не дёргайся пока. Я ещё не договорила.

— Очень удобно ты устроилась.

— А мне сейчас должно быть неудобно?

— Было бы неплохо для разнообразия.

Она наклонилась ко мне чуть ближе, изучая лицо так, будто это тоже входило в её внутренний список претензий.

— Разнообразие у нас с тобой и так богатое, Дим, — сказала она. — Мне пока хватает.

Потом подняла руку и легко коснулась моей щеки. Пальцы скользнули вниз, к шее, к вороту рубашки, задержались там, чуть поправляя ткань. Вроде бы обычный жест. Но в нём уже стояло всё, что мне сейчас особенно не нравилось: её спокойствие, её уверенность, её очень личное удовольствие от момента.

— Знаешь, что меня больше всего бесит? — спросила она.

— Ну?

— Не то, что ты улетаешь.

— О как.

— Не перебивай. Сам факт мне не нравится, да. Но это я хотя бы головой понимаю. Меня бесит другое.

Она чуть склонила голову набок.

— Что ты решил всё за меня заранее. И ещё сделал это с таким лицом, будто это вообще мелочь.

— Это и была мелочь. Бумажная.

— Не для меня.

— Это уже твоя проблема.

Она тихо засмеялась.

Не весело. Опасно.

— Моя? — переспросила она. — Нет, мой хороший. Это как раз теперь твоя.

Я уже собирался ответить что-нибудь язвительное, но Лиля поднялась с дивана одним плавным движением и отступила на полшага.

— Встань, — сказала она.

Я посмотрел на неё.

— Это просьба или очередной этап воспитательной программы?

— Пока просто встань.

Приказ она не дала, и я встал сам разрывая прошлый приказ. Медленно, без суеты. Она это тоже заметила — по тому, как дрогнули губы.

— Вот так лучше, — сказала она.

— Что именно?

— Когда ты сначала делаешь, а потом споришь.

— Я и сейчас могу начать спорить.

— Я в курсе.

Она обошла меня по дуге. Не торопясь. С таким видом, будто я сейчас не человек, который завтра улетает, а проблема, которую она решила сначала рассмотреть со всех сторон, прежде чем окончательно присвоить себе на вечер.

Остановилась сзади.

Я почувствовал, как её ладонь легко легла мне между лопаток. Потом потянула меня за руку и развернула лицом к себе.

— Ниц, — сказала она уже совсем спокойно.

Вот теперь пришлось подчиниться не телом, а внутренним усилием. Не потому, что не мог рвануть приказ сразу. Мог бы. Но между нами это давно уже работало сложнее, чем “кто кого продавил”. Иногда я срывал, потому что хотел. Иногда оставался, потому что хотел не меньше.

Колени коснулись ковра.

Я поднял голову.

Лиля стояла рядом, глядя сверху вниз, и на лице у неё было то самое выражение, которое меня всегда отдельно бесило — не торжество даже, а очень тихое, женское довольство. Будто картинка встала на место.

— Вот, — сказала она. — Уже хоть немного похоже на уважение к ситуации.

— Очень у тебя специфическое уважение.

— Моё.

Она села обратно на диван. Не глубоко, ближе к краю. Потом чуть вытянула ногу и провела ступнёй по моему плечу, вниз, к груди.

Не толкнула. Не прижала. Просто скользнула.

Я стиснул челюсть.

Лиля сразу заметила и чуть прищурилась.

— Да ладно тебе, — сказала почти ласково. — Ты сейчас так смотришь, будто я тебя оскорбляю. Хотя вообще-то я всего лишь хочу, чтобы ты запомнил, кому потом будешь должен вернуться.

— Очень скромная формулировка.

— Зато честная.

Я всё-таки дёрнул приказ.

Коротко. На пробу.

Она уловила почти мгновенно.

Пурпур в глазах стал темнее.

— Замри.

Меня схватило снова, но я уже ждал этого и потому не дал приказу лечь идеально. Тело всё равно взяло, но не целиком. Дышать, смотреть, чуть смещать плечо — всё это оставалось.

Лиля посмотрела на результат и тихо цокнула языком.

— Вот ведь гад.

— Спасибо.

— Не за что.

Она снова провела ногой по груди и уже хотела что-то сказать, но я воспользовался именно тем крошечным люфтом, который оставил себе, резко дёрнул плечом, выбил остаток приказа и в следующий момент просто сграбастал её за щиколотку.

Лиля ахнула больше от неожиданности, чем от страха.

Я потянул.

Она съехала с края дивана прямо ко мне, не удержав равновесия, и я тут же перехватил её уже за талию на полу.

— Дим…

— Ага.

— Даже не думай.

— Поздно.

Я уткнулся пальцами ей в бок.

И вот тут всё опять пошло по старому прекрасному маршруту.

Лиля дёрнулась, вскинулась, захохотала в голос и сразу потеряла весь этот свой тяжёлый пурпурный рисунок. Попыталась отпихнуть меня, вывернуться, перехватить за руки, но смех уже сорвал ей и дыхание, и красивое спокойствие, и всю эту вечернюю высокую вертикаль.

— Нет! — выдохнула она сквозь смех. — Нет, прекрати, идиот!

— Конечно.

— Дим!

— А что такое? Где вся твоя грозная власть?

— Я тебя сейчас…

— Да-да.

Я продолжал, и она уже почти сгибалась пополам, цепляясь за мои плечи, волосы окончательно растрепались, глаза блестели, и вся её сегодняшняя “сейчас я тебя накажу” разваливалась в совершенно живую, мягкую, до безобразия настоящую Лилю.

И именно в этот момент она пошла не в силу, а в хитрость.

Вместо нового приказа просто вцепилась мне пальцами в бок и с совершенно мстительным видом попыталась ответить тем же.

— Ах ты ж…

— О, — сказал я. — Вот теперь началось честно.

— Сам хотел!

Щекотка с её стороны работала хуже. Хотя бы потому, что у меня сейчас было больше злорадства и меньше уязвимых мест. Но сам факт был прекрасен: мы уже не столько боролись, сколько возились как два психа, забывшие, что вообще-то пять минут назад обсуждали отъезд, документы и серьёзные взрослые вещи.

Я всё-таки поймал её руки, прижал запястья к дивану и довольно выдохнул:

— Всё. Проиграла.

Лиля перестала смеяться не сразу.

Сначала только выровняла дыхание. Потом подняла на меня взгляд. И вот там снова медленно, очень знакомо потемнело.

— Отпусти, — сказала она тихо.

Я знал этот тон.

И всё равно усмехнулся.

— А то что?

— А то действительно пожалеешь.

— Лиль, ты это уже…

— Отпусти.

Вот здесь я и понял, что снова почти добровольно влезаю ровно туда, куда она и хотела меня привести.

Потому что в голосе у неё уже не было смеха. Не было даже раздражения. Только это очень спокойное, очень женское “сейчас будет по-моему”.

Я отпустил.

Ровно на секунду.

Этого ей хватило.

— Ниц.

Меня не просто вдавило. Мир на долю мгновения как будто собрался вокруг одного короткого факта: вот так правильно. И только потом я уже начал изнутри выдирать себе обратно сопротивление.

Но за это мгновение Лиля успела вернуть себе всё. И позу. И дыхание. И лицо.

Села выше, закинула ногу на ногу и посмотрела на меня с таким выражением, будто это не мы сейчас хохотали на полу, а я изначально для этой картинки и был сюда поставлен.

— Ну вот, — сказала она. — Совсем другое дело.

Я молча поднял на неё взгляд.

Она выдержала его и тихо усмехнулась.

— Знаешь, что самое приятное? — спросила она.

— Что?

— Что ты всё равно не ломаешь картинку до конца. Даже когда бесишься, всё равно остаёшься здесь.

— Очень поэтичное описание принуждения.

— Очень мужское желание всё испортить формулировкой.

Она наклонилась вперёд и упёрлась ладонью в моё плечо. Не давя. Просто обозначая своё присутствие ближе.

— Мне не нравится, что ты уезжаешь, — сказала она уже без игры. — И не нравится, что мне остаётся просто это принять.

Я уже собирался ответить, но она качнула головой.

— Нет. Сейчас не умничай. Просто послушай.

Пурпур в её глазах больше не усиливался. Наоборот. Становился тише, глубже, будто уходил под слова.

— Я понимаю, зачем ты едешь. Я понимаю, что так надо. Я понимаю, что без тебя там всё с самого начала поедет не туда быстрее, чем мне бы хотелось. Но я всё равно злюсь. И всё равно хочу, чтобы сегодня это было не “ну ладно, увидимся потом”. А чтобы ты отсюда уехал уже после меня. Понимаешь?

Вот это прозвучало так точно, что я даже не сразу нашёлся с ответом.

После меня.

Не “с мыслями обо мне”. Не “скучай”. А именно так. Как она и могла сказать. Своим языком. Своей властью. Своей любовью.

Я медленно выдохнул.

Потом начал снимать приказ уже всерьёз. Не резко, не через упрямую демонстрацию, а просто потому, что дальше на коленях сидеть было уже не про игру, а про глупость.

Она не мешала.

Только смотрела.

Когда я наконец поднялся, Лиля даже не отстранилась. Просто задрала голову, встречая мой взгляд.

— Ну? — спросила она тихо.

— Ну.

— Это всё, что ты можешь сказать?

— Нет.

Я взял её за талию и усадил ближе к себе, уже без борьбы.

Она сначала будто хотела что-то съязвить, но не стала.

Просто положила ладонь мне на шею и осталась так.

— Ты невозможная, — сказал я.

— Знаю.

— И ужасно неудобная.

— Это тоже знаю.

— И всё равно моя любимая проблема.

Вот тут она улыбнулась уже по-настоящему. Не как победительница. Не как Власть. А как Лиля.

— Вот, — сказала она. — Это уже лучше.

Потом сама подалась ближе и поцеловала меня.

Глубоко и жадно, как будто хотела за раз забрать всё — и мой сегодняшний вечер, и завтрашнее утро, и то время, которое мы потом проведём порознь.

Я ответил сразу, и вся эта мелкая домашняя война наконец-то сдвинулась туда, куда и должна была — из упрямства в близость.

Она ещё пару раз пыталась что-то сказать между поцелуями, но в итоге только тихо рассмеялась мне в губы.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Нет уж.

— Просто думаю, что ты очень хорошо меня бесишь.

— А ты очень красиво на это ведёшься.

— И всё равно потом выигрываю.

— Это спорно.

— Мгм.

Она устроилась ближе, уже совсем без прежнего напряжения. Голова у меня на плече, рука на груди, дыхание ровнее.

И вот теперь да — пошла та самая тихая часть, которая у нас всегда почему-то получалась не хуже всего остального.

— Я тебя завтра отвезу, — сказала она.

— Это не обсуждается, я так понимаю?

— Конечно.

— Ладно.

— И не смей там делать вид, что без тебя весь мир рухнет.

— Вы с Лерой это где-то репетировали?

— Нет. Мы просто обе достаточно давно на тебя смотрим.

— Ужасно.

— Точно.

Я провёл ладонью по её волосам. Она прикрыла глаза на секунду, потом снова открыла и посмотрела на меня снизу вверх.

— И ещё, — сказала тихо. — Я хочу, чтобы тебе там меня не хватало.

— Это ты умеешь устроить.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она несколько секунд вглядывалась в меня, будто проверяя, не пытаюсь ли я снова увести всё в шутку.

Потом вроде бы удовлетворилась.

— Хорошо, — сказала она.

— Что хорошо?

— Что ты понимаешь.

Я усмехнулся и поцеловал её в висок.

Она фыркнула, но не отстранилась.

— И всё равно, — добавила уже почти сонно, — с Лерой была отвратительная идея.

Я рассмеялся.

Лиля сразу ткнула меня кулаком в грудь.

— Я серьёзно.

— Я знаю.

— Не ржи.

— Не могу. Ты ревнуешь к опекунству.

— Я ревную к принципу.

— Это, конечно, всё меняет.

Она подняла голову и посмотрела так, что я сразу понял: вот ещё одно слово — и у нас действительно начнётся второй раунд.

Поэтому сделал самое умное, что мог.

Просто обнял её крепче.

Она помолчала.

Потом выдохнула и всё-таки устроилась обратно.

— Ладно, — сказала тихо. — Живи пока.

— Очень великодушно.

— Я сегодня добрая.

— Я заметил. Особенно в начале.

— Сам напросился.

— Это тоже правда.

И на этом наконец всё встало на место.

Её тепло у меня под рукой. Моя усталость, которая только сейчас начала отпускать по-настоящему. Завтрашний отъезд, который всё равно уже никуда не денется. И это странное, очень взрослое чувство, когда после всей дури, упрямства, приказов, возни и смеха остаётся самое простое: рядом лежит человек, которого тебе чертовски трудно отпускать даже на время.

Вот этим вечером и надо было закончить день.

Глава 20

Через два дня после приезда я уже не сидел в кабинетике с умным лицом, а мотался по объекту с тем самым видом человека, который очень хотел бы поверить, что система пошла сама, но пока не настолько наивен.

Молдавский центр снаружи выглядел странно.

Если смотреть без понимания, то первая линия вообще не производила впечатления чего-то исторического. Просто длинная одноэтажная постройка, растянутая в стороны коридорами и переходами, с лёгким налётом временности, как будто её слепили на скорую руку и теперь сами ещё не решили, будет ли это полноценный международный узел или очень дорогой строительный нервный срыв. За ней уже поднимались следующие корпуса, где-то выше торчали краны, где-то шли наружные сети, где-то дожимали перекрытия, где-то добивали внутреннюю отделку. Всё было не “в процессе”, а в этом неприятно честном состоянии, когда объект уже обязан работать, хотя половина его всё ещё строится.

И вокруг был натуральный человеческий муравейник.

Бетономешалки, платформы, погрузчики, тележки, кабели, переводчики, охрана, медики, технари, подрядчики, люди с папками, люди с планшетами, люди с лицами “сейчас, сейчас, ещё чуть-чуть”, рабочие в жилетах, иностранцы с чемоданами, первые тяжёлые, которых уже начали тащить сюда раньше времени, потому что мир вообще редко спрашивает, готов ли ты к его графику.

Часть иностранцев уже приехала.

И это, конечно, было совершенно нормально и совершенно хреново одновременно.

Их пока расселяли по отелям, благо ближайшие ещё держали запас. Параллельно дожимали временные жилые блоки для сопровождающих, техников и тех, кого нельзя будет гонять туда-сюда по городу. Судя по темпу, скоро достроят. Судя по реальности — поздно, как обычно, на полшага, но всё-таки успеют до полноценной лавины.

Я прошёл через главный вход и сразу ушёл в распределительный коридор.

Вот здесь уже начиналась та часть центра, которой я был готов любоваться даже среди этого общего строительного безумия. Потому что хаос, если его правильно обрамить, перестаёт быть хаосом и становится системой. А я всегда любил именно этот момент — когда пространство начинает не просто существовать, а работать.

Пятеро техников сейчас дожимали информационные панели.

Точнее, не “панели” в красивом футуристическом смысле, а обычные рабочие боксы. Прямоугольные стойки, сверху монитор, динамик, микрофон, под ними клавиатура, системный блок внутри, проводка уведена в стену. По сути — просто компьютерные терминалы, через которые человек разговаривает с АМОКСом. Ничего магического. И именно поэтому хорошо. Новая эпоха вообще лучше всего работала там, где её не пытались сразу упаковать в глянцевую красивость, а ставили на простые надёжные вещи.

Я замедлил шаг, наблюдая, как один из техников проверяет уже подключённый терминал.

На экране шёл тестовый диалог. АМОКС отвечал голосом ровным, спокойным, без попытки казаться “живым” сильнее, чем надо. Техник что-то говорил по-английски, потом переключался на румынский, потом, судя по акценту, пробовал ещё французский. ИИ держал без проблем, переспрашивал, уточнял, разбивал жалобы на симптомы, симптомы на приоритеты и приоритеты уже на направление потока.

Хорошо.

Очень хорошо.

Дальше по коридору двое ставили ещё один терминал. Ещё дальше уже стояли готовые. Потом ещё. И ещё. И так почти по всей длине.

Их было уже под сотню.

И этого всё равно было мало.

Очереди будут. Без вариантов. Не сегодня, так через неделю. Не через неделю, так через две. При таком потоке людей, языков, паники и спонтанных решений никакое разумное количество терминалов не спасёт от пробок полностью. Но это хотя бы будут организованные пробки, а не живая человеческая каша, в которой один орёт, второй умирает, третий не понимает языка, четвёртый полез без записи, а пятый уже дерётся, потому что “мы вообще-то летели восемь часов”.

Я дошёл почти до конца распределительного коридора.

Там уже шла стойка регистрации. Длинная. С рабочими местами, компьютерами, кабельным хозяйством, пластиковыми перегородками, местами под переводчиков и дежурных администраторов. Здесь будут стоять живые люди — направлять тех, кто уже прошёл первичный контакт с АМОКСом, добивать нестандартные вопросы, принимать тех, кому ИИ дал красный приоритет, и сглаживать всё то, что никакая машина до конца не сгладит: истерику, тупость, страх, упрямство и национальную уверенность в собственной исключительности.

Над стойкой уже висели значки с направлениями.

Стрелки, номера кабинетов, цветовые контуры потоков, отдельные маршруты для тяжёлых, для первички, для повторных, для сопровождающих. Всё было сделано правильно. Просто, ясно, без дизайнерского онанизма, зато так, чтобы человек в полупанике хотя бы мог понять, куда ему идти, даже если голова уже забита не словами, а страхом.

Я как раз проверял глазами, где ещё можно добавить дублирующую навигацию, когда услышал топот.

Много топота.

Резкий, быстрый, с тем знакомым ритмом, по которому сразу понятно: бегут не потому, что дураки и любят суету, а потому, что реально считают новость важной.

Я повернул голову в один из боковых коридоров.

Трое охранников под барьерами неслись в мою сторону.

А, это ко мне.

— Дмитрий Сергеевич! — рявкнул первый ещё на ходу. — Мы нашли!

Я даже остановился полностью.

Нашли.

Вот это слово я в последние дни ждал слишком давно, чтобы делать вид, будто мне всё равно.

— Показывайте, — сказал я.

Владимир, которого я заранее поставил у них главным по тройке, подошёл первым и молча протянул телефон. Тот самый, который я ему выдал заранее и на который велел фотографировать всё, что хотя бы отдалённо похоже на нужный мне набор признаков.

Я разблокировал, открыл фотографии. И на секунду просто замер.

Да, чёрт возьми.

Оно.

Обычное на вид, даже неприятно обычное дерево. Невысокое ещё, корявое, с сероватой корой и слишком тёмными прожилками у основания ветвей. Листья пока ничем особенно не впечатляли, если не знать, куда смотреть. И именно поэтому в своё время за него сначала никто толком не зацепился. А потом, когда поняли, что это такое, началась такая мясорубка, что до сих пор вспоминать противно.

Из-за него я и выбрал Молдову.

Не потому, что это была самая удобная страна на карте. Удобнее была бы Турция. И по логистике, и по аэропортам, и по международному транзиту, и по общему человеческому прагматизму. Они бы ещё сами нам помогали, лишь бы такой центр встал у них. Турция в этом плане вообще была бы почти идеальной.

Почти.

Кроме одного.

Это дерево выросло здесь. В Турции мы бы получили транзитный хаб. В Молдове получали не только хаб, а ещё и будущее сырьё, за которое потом будут убивать не менее охотно, чем за хорошие энергоматериалы.

Потому что в будущем именно такие деревья станут маточниками для одной из самых ценных линий новой эпохи.

Те самые, вокруг которых потом вырастут и фарма, и восстановление, и питание для источника, и отдельные агроконтуры, и половина очень грязных международных интересов.

Я смотрел на экран, и по груди прокатывало такое облегчение, что даже смешно. Как будто весь этот безумный переезд, стройка, переломы логистики, нервы, Молдова вместо Турции, возня с жильём, перевозкой людей, охраной и политическими контуром — всё это наконец-то встало на место не только в голове, а в мире.

Отлично.

Просто отлично.

Я поднял глаза на троих.

И, кажется, впервые за весь день улыбнулся по-настоящему.

— Отлично, парни, — сказал я. — Очень хорошо.

Они сразу выпрямились ещё чуть сильнее, хотя и без того стояли как струны.

Я вернул телефон Владимиру и добавил уже спокойно, делово:

— Теперь слушайте следующую команду. Вас как раз три человека. Будете дежурить по очереди. Меняться каждые восемь часов. И охранять дерево.

Один из них моргнул.

— Охранять… дерево?

Я перевёл на него взгляд.

— Да. Охранять дерево.

Он сразу подобрался.

— Есть.

— На смене всё время ходить под барьером. Снимать только если в туалет приспичило, поесть или покурить. Всё остальное время — под барьером. И ещё. Стрелять во всё, что движется в сторону этого дерева. Мышь, птица, собака, любая шевелящаяся дрянь должна быть убита сразу.

Теперь уже вытянулись все трое.

Один из них всё-таки спросил:

— А если люди подойдут?

— Людей сначала разворачивать. Вежливо. Не поймут — воздушными таранами. Дальше сразу доклад наверх. Если начнут лезть нагло, если кто-то полезет под камеру, под запись, под видом строителей, ботаников, местных идиотов или просто любопытных — доклад сразу и жёсткий отсев. Понятно?

— Да!

— Тогда приступайте. На смены разобьётесь сами. И ещё, — я сделал паузу, — если с деревом хоть что-то случится, я вас всех троих на нём повешу. Идите.

Вот теперь лица у них стали не такие радостные.

Ничего. Это даже полезно.

Они просто не знали, что именно нашли. И насколько это будет важно через годы. А я знал. И потому совершенно не собирался давать ни природе, ни людям, ни случайному долбоёбу с лопатой хоть малейший шанс испортить мне этот кусок будущего.

Тройка ушла быстро.

Я проводил их взглядом, потом развернулся и снова двинулся по коридору.

Но, если честно, мыслями я уже был не у терминалов, не у очередей и не у регистрации.

Дерево сместило картину.

Не отменило всё остальное. Нет. Центр по-прежнему надо было запускать, людей принимать, систему держать, ИИ дожимать, жильё добивать, охрану выстраивать, логистику подрезать так, чтобы не разнесло по швам в первый же месяц. Но теперь под этим всем появился второй слой. Тот, который снаружи почти не видно, а потом он вдруг оказывается важнее половины официальных задач.

Я дошёл до крайнего терминала, остановился рядом с техником и кивнул на экран.

— Давай ещё раз. Красный маршрут.

Он сразу подобрался и начал тест заново.

— АМОКС, приоритетный тяжёлый пациент. Дыхание затруднено, слабость, боли в груди, потеря чувствительности в кистях.

ИИ прервал мягко:

— Уточните, потеря чувствительности симметрична или односторонняя?

Хорошо.

Я слушал дальше, как машина ведёт диалог, режет лишнее, уводит в нужные уточнения, ставит окно, подсвечивает маршрут и выводит на экран номер направления. Всё работало. Не идеально, конечно. Ещё будут сбои по акцентам, идиотские попытки людей “перехитрить систему”, жалобы не по форме, истерики на ровном месте и желание некоторых пациентов рассказывать не симптомы, а всю биографию начиная с бабушки. Но архитектура уже стояла.

Это главное.

— Добавьте ещё два дублирующих указателя на потолок, — сказал я, не отрывая взгляда от экрана. — И звуковую подсказку у первой трети коридора. Иначе те, кто с языком поплывёт, начнут тормозить поток.

— Понял, — кивнул техник.

— И микрофоны экранируйте чуть лучше. Когда тут одновременно будет триста голосов, половина запросов пойдёт в мусор.

— Сделаем.

Я двинулся дальше.

За стойкой регистрации уже тренировались двое местных администраторов и пара переводчиков. Один объяснял маршрут на английском, второй — на французском, рядом девушка с планшетом пыталась понять, как увести поток повторных пациентов не через общую первичку, а сразу в нужный контур, если у них уже есть предзапись от АМОКСа.

Нормально.

Уже не хаос. Уже работа.

Снаружи через большие проёмы тянуло звуками стройки. Металл, дизель, гул машин, мат рабочих, короткие команды. Где-то справа возводили ещё один временный модуль под жильё. Чуть дальше уже ставили линии ограждения под отдельный медицинский навес. Между корпусами носились люди с коробками, катили тележки с оборудованием, тащили кабели. На парковочной зоне разгружали ещё одну фуру. Возле дальнего края площадки стоял автобус, и из него как раз выводили очередную группу — кажется, итальянцы, судя по жестам и тону.

Я вышел наружу.

Сразу ударил шум.

Не городской. Не больничный. Особый. Шум места, которое ещё не родилось окончательно, но уже обязано жить. Вокруг всё двигалось. Бетон, люди, машины, голоса, носилки, генераторы, охрана, строители, первые пациенты, сопровождающие, иностранная речь, местная ругань, белые жилеты, серые комбинезоны, жёлтая техника.

Ужас, если честно.

И в то же время — правильно.

Так и должно было выглядеть начало. Не красиво. Не собранно. А как полевой штаб новой эпохи, который строят в тот самый момент, когда он уже обязан принимать удар.

Я постоял пару секунд, глядя на всё это.

Потом достал телефон и набрал Леру.

Она ответила почти сразу.

— Да.

— Слушай внимательно. Нашли.

Пауза на том конце была короткая, но очень плотная.

— То самое?

— Да.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Где именно?

Я быстро назвал сектор, привязку и расстояние от основной линии корпусов.

— Хорошо, — сказала она уже совсем другим голосом. — Что нужно?

— Первое. Тихо выкупать всё вокруг этого куска земли. Без привязки к объекту, без красивых объяснений, через прослойки. Второе. Подними Бойко и Инну. Мне нужна их отдельная команда по растениям, но не сейчас, а когда я скажу. До этого никто из ботаников туда не лезет. Третье. Подготовь отдельный закрытый контур под охрану и будущую агрономию. Снаружи будет выглядеть как обычная техническая зона. Внутри — только допуск по списку. Зделай это в больнице. Там у нас самое защищённое место.

— Приняла.

— И ещё. Никаких разговоров по открытым каналам. Вообще. Для всех это просто участок под ограничением доступа из-за нестабильного фона.

— Поняла.

— Хорошо.

Она пару секунд молчала, потом всё-таки спросила:

— Насколько всё серьёзно?

Я посмотрел в сторону дальнего сектора, где за стройкой, временными заборами и кучей земли сейчас стояло это на вид ничем не примечательное дерево.

— Настолько, — сказал я, — что если мы его удержим, через несколько лет половина Европы будет есть с нашей руки и делать вид, что это их идея.

На том конце тоже помолчали.

Потом Лера сухо ответила:

— Нормально. Займусь.

— Ага.

— И Дим.

— Что?

— Только не смотри на него как ненормальный, пока вокруг люди.

Я усмехнулся.

— Поздно.

Сбросил вызов и ещё секунду постоял, глядя в ту сторону.

Потом, конечно, пошёл дальше.

Потому что одно найденное дерево, даже такое, не отменяет терминалы, очереди, навигацию, питание, жильё и всю остальную скучную, прекрасную, обязательную реальность, без которой никакое будущее всё равно не работает.

Я обошёл ещё два корпуса.

Проверил, как дожимают боковой коридор под повторных. Посмотрел, где уже успели накосячить с шириной прохода для каталок. Переругался с подрядчиком, который решил, что знак можно повесить “потом, когда всё уже будет чисто”. Сказал ему очень простую вещь: если хоть один тяжёлый из-за их “потом” поедет не туда, я ему этот знак в жопу забью молотком, лично. После этого он как-то сразу понял, что навигация — не декоративный элемент.

Глава 21

На следующий день центр наконец начал работать по-настоящему.

Не в режиме “мы почти готовы”, “сейчас дожмём ещё один блок”, “терминалы уже ставят”, “людей скоро начнём принимать”. А именно так, как и должно выглядеть место, в которое мир уже начал сливать свою новую боль.

С самого утра вокруг здания стояла охрана.

Много.

Внутри — только наша. АМОКС. Все на входах и в ключевых коридорах — под барьерами. Внутрь здания никаких внешних силовиков я не пускал вообще. Ни молдавских, ни русских, ни чьих-то ещё. Снаружи — пожалуйста, хоть устраивайте конкурс, кто суровее выглядит в шлеме и разгрузке. Но внутри работать будем сами. Потому что внутри начиналась уже не просто медицина и не просто логистика. Внутри начинался контур, где любое лишнее оружие, любая чужая истерика и любой герой в форме могли сделать хуже быстрее, чем потом успеют написать рапорт.

Снаружи же картинка была такая, будто мы не медцентр открыли, а готовились отбивать небольшую войну.

Молдавская охрана, русские, местные спецгруппы, машины, вооружённые люди в полном снаряжении, бронежилеты, автоматы, каски, рации, периметр, наружные блокпосты. Даже несколько бронетранспортёров вчера ночью пригнали и поставили так, чтобы их было видно с подъездной дороги. Очень понятный жест. Даже если кто-то не в курсе, что здесь уже начинается новый международный узел, он хотя бы сразу понимает: лезть сюда с дурью в голове — плохая идея.

И это, кстати, работало.

Но ещё лучше работало другое.

На главном входе, прямо внутри, стояли двое наших охранников под барьерами. Я ещё специально добился, чтобы свет сверху падал именно на них под таким углом, чтобы защитная плёнка была заметна сразу. Не как “ой, вроде бы кожа как-то странно бликует”, а как явная голубоватая плёнка, тонко играющая по рукам, шее, лицу. Человек, заходя внутрь, видел не просто двух крепких мужиков у двери. Он видел людей в энергетической защите. И у большинства после этого моментально пропадало любое желание устраивать цирк.

Плюс слухи.

Они уже пошли далеко. Про АМОКС, про охрану, про то, как здесь работает энергия, про то, что сюда лучше ехать не с понтами, а с головой. А дальше эти слухи пойдут ещё дальше. И это тоже хорошо. Пусть боятся заранее. Страх вообще отличный инструмент навигации там, где иначе люди начинают слишком сильно верить в своё право немедленно получить всё и сразу.

Первых приняли автобусами.

Три штуки подъехали почти подряд ещё утром. Людей выгрузили спокойно, без толкотни, без визга, без того привычного международного бардака, который начинается, когда толпа одновременно ничего не понимает и при этом считает, что все вокруг обязаны ей это немедленно объяснить.

Их провели в распределительный коридор.

Терминалов хватило на всех.

Это, честно говоря, уже было маленьким чудом. Потому что я слишком хорошо знал: как только поток станет плотнее, сотни терминалов всё равно будет мало. Но сейчас коридор ещё держал первую волну правильно. Люди заходили, осматривались, подходили к боксам и сначала немного тупили. Это тоже было нормально.

Кто-то вставал перед монитором и сразу начинал активно рассказывать АМОКСу свои симптомы, жестикулируя так, будто ИИ сидит внутри коробки и изо всех сил старается его рассмотреть. Кто-то, наоборот, говорил очень спокойно, почти по-деловому, как будто уже давно привык общаться с машиной. Кто-то сначала оглядывался в поисках живого человека и только потом, убедившись, что вокруг не смеются и всё устроено именно так, начинал говорить в микрофон.

Я просто ходил и смотрел.

Вот семья. Мужчина, женщина и девочка лет двенадцати. Подошли к терминалу, что-то сказали по-испански, АМОКС выдал им маршрут, и они уже через минуту пошли дальше по коридору, крутя головами во все стороны, пока не нашли нужные таблички. И, что особенно приятно, не полезли к стойке регистрации с лицами “объясните нам всё ещё раз на пальцах”. Просто увидели указатель и пошли туда, куда надо.

Отлично.

Вот ещё двое мужчин, судя по речи — французы. Один явно нервничает, второй его успокаивает. АМОКС задаёт вопросы, разрезает их сумбур на симптомы и направление. Через полторы минуты оба отходят от терминала и уже коротко переговариваются между собой не в истерике, а в рабочем ритме “ага, туда, потом туда”.

Тоже отлично.

Люди вообще довольно быстро отходили от первой растерянности. Машина с ними говорила спокойно, без раздражения, без усталости, без этого человеческого “господи, сколько вас сегодня”. А дальше уже начинала работать архитектура пространства. Таблички, стрелки, номера, цветовые зоны, люди у стойки и, главное, видимая силовая рамка на входе и в коридорах. Всё это вместе очень быстро внушало простую мысль: здесь уже всё придумали до тебя, не надо устраивать самодеятельность.

Я прошёл дальше по коридорам.

Потом по кабинетам.

Тихо заходил, молча стоял у стены, смотрел, как врач разговаривает с пациентом через переводчика. Как объясняют базовые вещи. Как осматривают. Как оформляют. Как человек с живым ядром сидит и пытается понять, его сейчас лечить будут, спасать, резать, наблюдать или просто отправят домой с бумажкой.

Не везде ещё успели поставить терминалы для перевода через АМОКС. Это бесило. Но не критично. Пока в кабинетах ещё работали врач, переводчик и пациент — старая добрая человеческая сцепка, на которой держится половина медицины мира, даже если над ней уже висит ИИ и новая эпоха.

В одном кабинете я как раз застал монтаж терминала прямо во время приёма. Техник шёпотом общался с АМОКСом, прогоняя настройки, пока врач через переводчика расспрашивал мужчину из Бельгии о жалобах и сроках проявления симптомов. Очень характерная картинка нового времени: в одной комнате старая медицина, живая речь, человеческая тревога и параллельно поверх всего этого — тихая врезка машинного разума в рабочий процесс.

Нормально.

Так и должно идти.

Потом я снова вышел в распределительный коридор.

Подъехали ещё два автобуса.

На этот раз люди уже заходили чуть увереннее. Не толпясь, не ломясь вперёд, а осматриваясь и двигаясь к терминалам. Видимо, даже по дороге успели между собой обсудить, как всё устроено, или им это успели объяснить заранее.

И вот в этот момент внутрь завезли человека на каталке.

Девушка лет двадцати, может, чуть больше. Красивая. Даже слишком, чтобы первая мысль о лице была именно такой в такой ситуации. Но бледная очень. С чуть осунувшимся лицом, с синеватым оттенком на руках и какой-то общей хрупкой усталостью, которая уже не про “плохо себя чувствую”, а про “тело давно живёт неправильно”.

Каталку везла женщина. Судя по лицу, мать.

Я сразу пошёл к ним и рукой показал остановиться.

— Where are you from? — спросил я по-английски.

Женщина подняла на меня уставшие глаза и ответила:

— Thailand.

Я кивнул.

Наклонился к девушке и приложил руку к её плечу, сразу пуская энергию по телу для быстрой диагностики.

Живое ядро, нормальное по объёму, проблема не в нём. Проблема в каналах.

Часть лезет в кость. Часть идёт зигзагами, как будто тело и энергия несколько раз пытались договориться и каждый раз срывались. Где-то один канал налез на другой, и там уже формировались мерзкие энергетические узлы, которые очень скоро начали бы жрать структуру дальше. Вот это допускать нельзя. Если такие вещи распустить, потом уже никакая аккуратная быстрая правка не спасёт — придётся лезть глубже, дольше и больнее.

Нужна операция. Не сложная, но нужна быстро.

Я выпрямился и сказал женщине:

— Follow me.

Она явно не до конца поняла, почему её не отправили к терминалу, не к стойке, не в общую очередь, а сразу куда-то отдельно. Но спорить не стала. В таких ситуациях люди обычно очень быстро чувствуют разницу между “вас ведут по протоколу” и “с вами сейчас работают по другой линии”.

Я повёл их в выделенный для меня кабинет.

Мне здесь сделали отдельный. Не роскошный, конечно. Просто функциональный — стол, место для разговора, документы, диагностический угол и вторая маленькая комната за перегородкой, переоборудованная под небольшую операционную. Чтобы не катать тяжёлых через полздания, если проблему можно решить сразу. Поговорил, диагностировал, положил, сделал, отпустил. Вот так и должно работать в месте, которое скоро утонет в потоке.

Мы зашли.

Я коротко бросил своей медсестре:

— Тяжёлый пациент. Нужна операция. Подготовь стол.

Она кивнула сразу и ушла во вторую комнату.

Я ещё раз посмотрел на девушку.

Наркоз давать не хотелось. Не потому, что жалко препаратов. Просто лишняя общая анестезия в такой структуре — это уже дополнительные риски, время и люди. Операция сама по себе несложная. Там работы минут на десять-двенадцать активного вмешательства. Сложность в другом — обезболить локально и чисто, чтобы она не дёрнулась, не вошла в паническую реакцию и не сорвала мне тонкую работу по каналам.

Я сел за стол.

Взял бумажную карточку нового пациента.

Да, бумажную. Потому что, как ни странно, в местах, где начинается новая эпоха, старый лист бумаги всё ещё иногда надёжнее самой красивой цифровой системы.

— Name? — спросил я.

Дальше всё пошло спокойно. Девушка и её мать уверенно говорили на английском. Не идеально, но более чем достаточно. Я записал данные. Имя девушки, возраст. Имя матери как опекуна. Дата прибытия, жалобы, сроки, первичное состояние.

Потом поднял взгляд и сказал:

— Вам нужна энергетическая операция.

Женщина сразу напряглась.

Конечно.

Слово “операция” вообще плохо влияет на матерей, особенно когда речь идёт о дочери, которую они только что притащили в чужую страну, в новое медицинское место, где всё выглядит слишком необычно, чтобы расслабиться.

Она начала что-то быстро спрашивать. Про боль, риск, сколько времени, точно ли это надо, нельзя ли сначала что-то ещё.

Я спокойно отвечал.

Сказал, что проблема понятна. Что я очень хороший энергетический хирург. Что сделаю всё быстро и чисто. Что даже без наркоза, скорее всего, обойдёмся. Что боли не будет.

По лицу женщины было видно: не верит до конца.

Но при этом она уже приехала сюда через полмира. Уже видела здание, терминалы, охрану под барьерами, всё это новое устройство, о котором уже шумит полпланеты. И где-то внутри у неё, поверх страха, уже сидела та самая надежда, из-за которой люди и прилетают в такие места. Когда страшно, странно, непривычно, но при этом очень хочется поверить, что именно здесь впервые за долгие месяцы всё пойдёт не хуже, а лучше.

Из второй комнаты вернулась медсестра.

— Всё готово, — сказала она.

Я кивнул.

Посмотрел на мать.

— Пожалуйста, подождите здесь.

Потом взял каталку и повёз девушку во вторую комнату.

Там было чисто, светло, компактно и без всяких декоративных медицинских излишеств. Маленькая операционная под конкретную задачу. Стол, оборудование, инструменты, свет, базовый контур на случай, если что-то пойдёт не так.

Я наклонился к девушке и сказал:

— Всё будет в порядке. Больно не будет. — Сказал я по-английски.

Она только слабо кивнула.

Я помог ей подняться с каталки и уложил на стол.

Потом снова положил руку ей на предплечье. Правая рука у неё уже отдавала синевой сильнее, чем всё остальное тело. Не критично ещё, но очень неприятно. Хорошо, что приехали сейчас, а не через пару месяцев.

Провёл диагностику ещё раз.

Да, здесь. И здесь. И вот эти два зловредных узла надо выжечь первыми. Потом расчистить в кости. Потом подрастить направление там, где пошло мимо. Остальное тело уже добрать по той же схеме.

Я погнал энергию в руку, сначала выстраивая обезболивание.

Делал это медленно, аккуратно, прислушиваясь к отклику её ткани. Новое тело с энергией вообще не любит грубого подхода. Обычный врач может считать, что обезболивание — это просто отсутствие боли. В нашей эпохе это ещё и правильное согласие структуры не дёргаться в ненужный момент.

Девушка лежала молча и смотрела на меня.

— Скажи мне, если будет больно, — сказал я.

Она едва заметно кивнула.

И я начал.

Сначала выжигать каналы, растущие в кость.

Аккуратно. Тонко. Не силой, а чистотой. Выжечь лишнее, не задев окружающее, и сразу оставить телу правильный коридор, в который оно потом начнёт заживлять и наращивать нужное.

— Больно? — спросил я через пару минут.

Она покачала головой.

Хорошо.

Работа пошла быстрее.

Где-то выжигал узел целиком. Где-то убирал только часть перехлёста. Где-то наращивал каналы сразу, задавая им правильный рисунок. Не полностью строил заново — это было бы дольше и грубее. А именно показывал телу: расти надо вот так. Дальше оно уже само пойдёт туда, куда ему указали.

С рукой закончил быстро.

Потом перешёл выше.

Плечо, грудь, бок, два неприятных разворота в районе рёбер, потом ниже.

Несколько раз останавливался, проверял чувствительность, смотрел, нет ли отдачи по боли. Не было.

Хорошо.

Организм у неё держался молодцом. Слабый, замученный, но ещё гибкий. Такие тела легче чинить, если не затянуть слишком поздно.

Когда закончил с основной сетью, ещё раз прогнал диагностику целиком.

Картина выровнялась.

Не идеально, конечно. Там ещё месяц будет идти добор и заживление. Но главное — новых катастроф по этому рисунку уже не должно было возникнуть.

На всё ушёл примерно час.

Потому что я не гнал. Работал аккуратно. Да, можно было быстрее. Но здесь я не хотел красивой скорости. Хотел хороший результат.

Под конец я обезболил всё тело целиком, уже не под операцию, а после.

— Я обезболил всё тело. Хватит часов на двенадцать, — сказал я. — Потом боль вернётся, но уже не такая сильная, начнет уменьшаться.

Она посмотрела на меня уже совсем иначе, чем в начале.

Не как человек на столе, а как человек, который сам ещё не до конца понимает, что с ним уже стало легче.

Я помог ей встать. Она уже пробовала встать сама.

Сначала чуть неуверенно, потом ровнее. И это уже был очень хороший знак.

Мы вышли обратно в первую комнату.

Я выкатил следом пустую каталку и увидел, как она сразу подошла к матери. Та вскочила, обняла её обеими руками и начала что-то быстро говорить по-тайски, почти глотая слова. Девушка отвечала тоже быстро, но уже без той тяжёлой истощённой хрипоты, которая была в голосе, когда мы только заходили.

Бледность начала спадать, синева тоже уходила. И шла она своими ногами.

Вот это и есть настоящая реклама.

Не баннеры, не новости, не официальные заявления, а мать, которая своими глазами видит, что дочь, которую привезли на каталке, через час выходит сама.

Я сел за стол и начал записывать всё, что сделал.

Конкретно и поэтапно.

Что выжигал. Где были узлы. Где дал направление. Как легло обезболивание. Как реагировала ткань. Что оставить под наблюдение. Что проверить через месяц. Какие риски остаются. Потому что если мы сейчас не начнём собирать нормальную хирургию по энергоканалам в рабочий язык, то через полгода будем жить в режиме “ну там вот эта штука, я её выжег, потом вроде стало лучше”. А это не медицина. Это деревенское шаманство с хорошими намерениями.

Закончив писать, я поднял взгляд на них обеих.

Они уже сидели напротив.

Мать всё ещё настороженная, но глаза совсем другие. Девушка — уставшая, но явно не та, что час назад.

Я объяснил всё спокойно и по делу.

Сказал, что часть боли вернётся. Но она уже будет не такой. Убывающей. Потому что я выжег часть энергоканалов, и на их месте остались своего рода пустоты, которым нужно зажить. Плюс будет идти боль от роста новых каналов — примерно месяц. Но рисунок я задал правильный, и новых проблем по этому направлению возникнуть не должно.

Потом выписал направление в регистратуру.

Дальше они уже попадут в общий контур наблюдения.

Женщина поблагодарила меня раз пять подряд.

Девушка — тише, но так, что было ясно: для неё это уже не просто формальная вежливость. АМОКС, охрана, терминалы, коридоры, международная стройка — всё это для человека может быть абстракцией. А вот своё тело, которое вдруг перестало ломаться изнутри, абстракцией уже не бывает.

Они ушли.

Я ещё пару секунд сидел один.

Потом посмотрел на бумажку направления, на свои записи, на дверь, за которой уже снова шёл коридор с людьми, и подумал очень просто: ну вот, началось.

Насчёт оплаты за услуги уже пусть мучаются люди из Москвы.

Мне до лампочки, как именно они там будут выставлять счета государствам, откуда едут пациенты, и чьим чиновникам в каком порядке потом будут звонить. Главное, чтобы мои пятьдесят процентов шли ровно. Всё остальное — не моя проблема. Я свою работу делаю. Остальные пусть тоже не отлынивают.

Закончив с бумагами, я снова вышел в коридор.

Поток не ослаб.

Наоборот.

Стал плотнее.

С утра всё ещё было похоже на организованный запуск. Сейчас уже чувствовалось, как место начинает входить в ту фазу, где не ты запускаешь его, а оно само начинает набирать людей, шум, очередь, судьбы, язык, страх, надежду и превращаться в живую структуру.

По коридору шли новые люди.

Кто-то с папками, кто-то без них, кто-то с детьми, кто-то с родителями, где-то уже вели тяжёлого повторного, где-то спорили на немецком у стойки, где-то переводчик почти кричал в телефон, пытаясь связать пациента с родственником. Где-то женщина просто сидела у стены и смотрела перед собой так, будто уже не осталось сил ни бояться, ни надеяться.

А терминалы работали.

Вот это было красиво.

Голос АМОКСа на английском. Потом на французском. Потом на испанском. Потом на румынском. Потом ещё на чём-то восточном, что я сходу не разобрал. Машина не уставала. Не раздражалась. Не морщилась внутренне от того, что человек третий раз подряд уходит в описание всей своей жизни вместо симптомов. Она просто возвращала его назад.

Я снова медленно пошёл вдоль терминалов.

Вот мужчина лет шестидесяти что-то объясняет АМОКСу на итальянском, сбиваясь и тяжело дыша. Вот подросток переводит что-то матери. Вот одна молодая женщина сначала пытается говорить с терминалом по-русски, потом переходит на английский, потом снова на русский, и ИИ всё равно её держит. Вот пара из Южной Америки уже отошла от бокса и спорит, куда именно им дальше, пока не замечает цветовую стрелку на полу.

Хорошо.

Очень хорошо.

И самое главное — никто не дёргается лишнего.

Люди напряжены, да. Испуганы, да. Уставшие, злые, измотанные, с огромной ставкой внутри, потому что сюда многие приехали не от хорошей жизни. Но истерической толпы нет. Давки нет. Бессмысленного цирка нет. Вид охраны под барьерами, правильная геометрия пространства, голос машины и общее ощущение, что здесь уже всё жёстко организовано, гасили в зародыше почти любой потенциал к дурному поведению.

Скоро, конечно, найдутся идиоты.

Всегда находятся.

Но пока система выигрывала у человеческого шума.

Я дошёл до конца распределительного коридора и остановился у стойки.

Одна из администраторов уже работала не глядя, на чистом ритме. Брала бумажку, смотрела маршрут, направляла, подзывала переводчика, перекидывала пациента в нужное окно. Молодец. Не плывёт.

Слева мелькнул Владимир — тот самый, чья тройка теперь охраняла дерево. Подошёл быстро, но уже без утреннего запала, больше с рабочим лицом.

— Дмитрий Сергеевич.

— Ну?

— По дереву всё чисто. Смены поставили. Периметр держим. Двух местных развернули, один полез спросить, что строить будут. Второй вообще, по-моему, просто любопытный был.

— Нормально. Держите дальше.

— Есть.

Он уже собрался уходить, но я всё-таки добавил:

— И слушай. Молодцы.

Он кивнул коротко. На лице даже промелькнуло что-то вроде очень сдержанной гордости.

Правильно. Пусть привыкают, что иногда охрана в новой эпохе — это не только людей от людей прикрывать. Иногда надо стоять с автоматом возле дерева и пока даже не понимать, почему за него потом будут грызть глотки.

Я пошёл дальше.

Слева открыли ещё один кабинет под первичную энергодиагностику. Справа медсестра вела кого-то на повторный осмотр. Из дальнего крыла потащили ещё одну каталку. Один из охранников у входа сдвинулся на полшага, просто обозначая линию, и этого уже хватило, чтобы двое слишком нервных мужиков тут же передумали идти наперерез потоку.

Я смотрел на всё это и очень ясно чувствовал: да, система пока держит.

А значит, можно работать дальше. Можно расширять. Можно перестраивать коридоры под реальные потоки, а не под красивые схемы на бумаге. Можно добивать терминалы в кабинетах. Можно подтягивать ИИ к переводу врачебных разговоров. Можно строить жильё, пока отели ещё не забиты до отказа. Можно резать идиотские маршруты и усиливать правильные.

И можно не бояться, что первый же день всё сожрёт.

По крайней мере, не сегодня.

Я вышел из коридора в боковой проход, откуда было видно и часть распределительного потока, и кусок наружной стройки через стеклянные секции. Там за окнами опять шёл тот же муравейник — техника, люди, грузовики, сварка, внешняя охрана, автобусы, броня. А внутри уже стояла другая плотность. Не строительная. Медицинская. Организующая. Та, ради которой всё это вообще и затевалось.

И вот тогда я вдруг очень чётко понял одну простую вещь.

Мы успели.

Не в смысле “всё готово”. До готовности там ещё пахать и пахать. Но мы успели в главном. Успели поставить каркас раньше, чем поток начал по-настоящему нас давить. А дальше уже можно воевать не за выживание, а за качество.

Это, если честно, дорогого стоило.

Глава 22

Через два дня поток всё так же шёл стабильно.

В Кишинёве уже успели организовать центры сбора. Людей сначала свозили туда, сортировали, проверяли документы, смотрели по записи, а потом партиями отправляли к нам автобусами. Некоторые, конечно, плевали на этот порядок и ехали сами — на такси, на арендованных машинах, с родственниками, чемоданами и выражением лица “мы уже тут, теперь разбирайтесь”. Но в целом система работала. Не красиво, не идеально, а именно как надо: грубо, напряжённо, но без срыва.

Я сам в основном занимался тяжёлыми.

Кто-то приезжал ко мне по записи, кого-то привозили уже после первичной сортировки, некоторых я вообще вылавливал в коридорах, когда видел по лицу, походке, фону или просто по одному взгляду: нет, этого в общую очередь нельзя, этот до вечера может не дотянуть или искалечится так, что потом чинить будет в разы дольше.

Компьютеры уже почти установили во всех кабинетах. Бумажная волокита постепенно сдавала позиции. Не потому, что я вдруг воспылал любовью к цифровому удобству как таковому, а потому, что при таком потоке иначе всё очень быстро утонет в ручках, карточках, перепутанных направлениях и человеческом “ой, а я думал, это у другого врача”.

Сейчас я стоял в распределительном коридоре и смотрел за потоком.

Люди шли ровно. Терминалы держали нагрузку. АМОКС разговаривал сразу на нескольких языках. У стойки регистрации тоже уже не метались, а работали. То есть да, система пока не трещала.

И именно в этот момент зазвонил телефон.

Я глянул на номер и сразу взял трубку.

— Дмитрий Сергеевич, — раздался голос Александра. — Это Александр. Я сейчас на смене у дерева.

Я сразу отошёл чуть в сторону от основного потока.

— Что там?

— Три часа назад приехали молдавские исследователи. С грузовиком и бензопилами. Хотели снести дерево и забрать. Я их отогнал, сказал, что дерево находится под охраной компании АМОКС. Через час они вернулись уже большей толпой. Пришлось отгонять воздушными таранами. И вот спустя два часа приехали с полицией. Полицейских семнадцать человек. Все в бронежилетах и с автоматами. Будто на штурм собрались. Рядом ещё и толпа этих побитых исследователей стоит, спорит с ними. Жду дальнейших указаний.

Я на секунду прикрыл глаза.

Ну конечно.

Слишком хорошо всё шло последние двое суток, чтобы мир не решил подкинуть что-нибудь простое и очень тупое.

— Полицейские пытались тебя прогнать?

— Пока нет. Просто стоят, не подходят. И остальных ко мне не пускают. Подождите… — он замолчал на секунду. — Три человека идут в мою сторону.

Я немного помолчал, слушая.

Потом в трубке послышались голоса. Мужские, по-русски, с заметным акцентом. Спрашивали, что он тут делает, почему охраняет дерево, кто дал приказ и прочее в том же духе.

Александр не отвечал.

И правильно.

— Александр, — сказал я, — передайте им, что через сорок минут приедет начальство для урегулирования конфликта.

— Есть.

Я услышал, как он повторяет это уже им.

Потом спросил:

— И ещё. Если полезут, сможешь их удержать?

Он даже не задумался.

— Конечно, Дмитрий Сергеевич. Их же не сотня человек. Так, небольшая разминка.

Я невольно усмехнулся.

— Хорошо. Тогда если полезут — сноси всех. Только постарайся не убивать.

— Принял.

Я положил трубку и тут же снял с пояса рацию.

— Говорит Дмитрий. Машину мне к главному входу.

Из рации почти сразу ответили:

— Принял.

Через несколько минут я уже ехал.

Дерево росло в лесу недалеко от медцентра. Ровно там, где я и помнил из будущего. Смешно, конечно. Вся эта международная медицина, терминалы, автобусы, стройка, пациенты со всего мира — и при этом самый важный на ближайшие годы объект сейчас стоял не в защищённом хранилище, не в бункере и не в лаборатории, а в обычном молдавском лесу, где к нему уже приехали какие-то идиоты с бензопилами.

Подъехав к кромке леса, водитель аккуратно свернул на тропинку. Видимо, тут уже успели поездить полицейские машины, потому что колея была свежая и довольно глубокая.

Ещё через несколько минут мы выкатились к сборищу этих инвалидов.

Картина, конечно, была прекрасная.

Одинокий охранник АМОКС под барьером стоял на своей точке, а напротив него собрался весь этот маленький цирк: несколько лесорубов, грузовик, несколько легковушек, судя по всему исследовательских, и четыре полицейские машины. Ну и сами полицейские, конечно. В полном снаряжении, в бронежилетах, с автоматами. Как будто не дерево приехали делить, а готовились брать штурмом очень злую нарколабораторию.

Я вышел из машины, накинул барьер и сразу направился туда.

Двое полицейских как раз спорили с одной крикливой женщиной и мужиком рядом с ней. Оба явно из тех самых исследователей. Женщина вообще орала так, будто одно это должно было дать ей право на доступ к объекту.

Я подошёл ближе и встал рядом с полицейскими.

Сложил руки на груди, посмотрел сначала на крикливую женщину, потом на мужика рядом с ней, потом на остальную публику — лесорубов, грузовик, ещё каких-то людей с папками и выражением лица “мы вообще-то научное сообщество, а значит нам всё можно”, — и только после этого перевёл взгляд на полицейских.

Те, к их чести, дёргаться не стали.

Просто быстро оценили барьер, охранника за моей спиной, машины, лес, общее настроение толпы и, видимо, пришли к несложному выводу: ситуация уже достаточно идиотская, чтобы не портить её ещё и резкими движениями.

Один из них, старший, шагнул ко мне на полшага.

— Вы кто такой? — спросил он по-русски с тяжёлым акцентом.

Я пожал плечом.

— Никто. Можете считать меня кризис-менеджером.

Он моргнул.

Похоже, ожидал фамилию, должность, удостоверение, хотя бы одну попытку изобразить государственную важность. А получил то, что получил.

— Кризис-менеджером чего?

— Этой ситуации, — ответил я. — И дерева.

Женщина сразу же вскинулась. Голос у неё был высокий, злой, с той самой профессиональной истерикой людей, которые привыкли считать, что если они достаточно громко правы, то реальность обязана им уступить.

Она заговорила быстро, резко, на молдавском, размахивая рукой в сторону дерева, Александра, потом в сторону меня. Я не понял почти ни хрена, но общий смысл по тону улавливался и без перевода: “это наш объект”, “они мешают научной работе”, “вы вообще кто такие”, “уберите отсюда этого вооружённого идиота”.

Полицейский что-то коротко ответил ей.

Она перебила.

Мужик рядом подхватил уже на русском, видимо решив, что так будет убедительнее.

— Это редкий ядовитый вид. Мы его уже исследовали. Плоды крайне токсичны. Там очень мощный яд. Оно должно быть изъято и передано в лабораторию, а не охраняться частной охраной, как будто это военный объект.

Я посмотрел на него.

— Я знаю.

Он даже сбился на секунду.

— Что?

— Я знаю, что плоды крайне ядовитые, — сказал я спокойно. — Именно поэтому дерево и будут изучать.

Женщина опять что-то резко бросила на молдавском. На этот раз уже прямо мне.

Я повернул голову к старшему полицейскому.

— Переведите.

Он явно не горел желанием влезать между нами в роль живого субтитра, но всё же ответил:

— Она говорит, что это государственный природный объект, что они его нашли, исследовали и имеют право его изъять для научной работы.

— Угу, — кивнул я. — Передайте ей: пока мы его не выкопали и не забрали, к нему никто не подойдёт вообще.

Полицейский перевёл.

Женщина уставилась на меня с таким выражением лица, будто лично я только что плюнул ей в диссертацию. Мужик рядом тоже подался вперёд.

— Вы не можете просто прийти и объявить дерево своим, — сказал он. — Это не ваша территория.

— А я и не объявлял его своим, — ответил я. — Я объявил, что вы к нему не подойдёте.

— На каком основании?

— На основании того, что оно необходимо компании АМОКС для изучения.

Он усмехнулся коротко и зло.

— Это не основание.

— Для вас — возможно. Для меня вполне.

Женщина уже не выдержала и перешла на русский сама. Неидеальный, ломаный, но достаточно понятный.

— Вы вообще кто такой, чтобы здесь решать? Это не Россия. Это наша земля, наш лес, наш научный материал. Вы не имеете права блокировать государственное исследование вооружённой охраной.

Я посмотрел на неё.

— Я как раз имею право блокировать всё, что мешает АМОКСу забирать нужные объекты.

— Нужные вам объекты? — почти выкрикнула она. — Это дерево смертельно опасно. Мы исследовали его плоды, там мощнейший яд. Вы вообще понимаете, что охраняете?

— Да, — сказал я. — Поэтому и охраняю.

На секунду стало тихо.

Это вообще часто раздражает людей сильнее всего — когда ты не споришь с их фактами, а просто признаёшь их и всё равно не уступаешь.

Мужик шагнул ближе.

Полицейские сразу напряглись.

Александр у дерева даже не пошевелился. Стоял под барьером, как и положено, и, если честно, выглядел на фоне всей этой толпы самым адекватным человеком в лесу.

— Слушайте внимательно, — сказал мужик уже жёстче. — Мы три месяца собирали материал по этой зоне. Это дерево даёт ядовитые плоды. Там, возможно, новый токсин с высокой биологической активностью. Вы не можете просто отжать его, потому что вам так захотелось. Это не бизнес-актив, это опасный исследовательский объект.

— И снова, — кивнул я. — Я знаю.

— Тогда какого чёрта вы…

— Потому что вы смотрите на него как на яд, — перебил я спокойно. — А я смотрю дальше.

Он открыл рот, но я уже продолжил:

— Вы увидели токсичные плоды и решили, что нашли красивую научную игрушку. Молодцы. А теперь послушайте меня. Это дерево никого из вас больше не интересует. Ни как токсин, ни как публикация, ни как предмет местной гордости. С этого момента оно идёт в систему АМОКСа, и всё, что вам остаётся, — очень быстро привыкнуть к этой мысли.

Женщина побелела от ярости.

— Да кто вы вообще такой, чтобы так разговаривать?!

— Я же сказал, — ответил я. — Кризис-менеджер.

Полицейский старший уже явно начинал уставать от этой сцены не меньше моего. Он переводил взгляд с меня на исследователей, с исследователей на дерево, с дерева на Александра и, похоже, пытался понять, какой именно рапорт потом придётся писать начальству, если здесь всё-таки начнётся мясо.

— Может, — сказал он осторожно, — вы покажете документы? Основание на охрану, изъятие, распоряжение…

— Нет, — ответил я.

Он моргнул.

— Нет?

— Нет. Бумаги будут идти по другим каналам и не для вас. Ваша задача сейчас очень простая: не пускать к дереву этих клоунов и не лезть туда самим.

Тут уже вскинулся один из молодых полицейских.

— Вы с нами так разговаривать не будете.

Я медленно перевёл на него взгляд.

— А если буду?

Он сжал челюсть, но дальше не пошёл. Барьер, видимо, всё-таки действовал на него не хуже, чем на всех остальных.

Женщина снова начала сыпать чем-то очень резким на молдавском, тыча пальцем уже мне почти в лицо. Мужик рядом поддакивал, лесорубы сзади мялись, грузовик стоял с открытым кузовом, бензопилы лежали внутри как очень тупой символ чужой уверенности, что сюда можно приехать, срубить и уехать.

И вот в этот момент они меня наконец по-настоящему достали.

Не потому что были страшные. Не потому что мешали. А потому что я вдруг очень ясно увидел всю эту картинку целиком: кучка местных исследователей, полицейские с автоматами, грузовик, бензопилы, лес, дерево, от которого через несколько лет будут плясать международные рынки, и эта невероятно раздражающая человеческая привычка считать, что если ты первый прибежал с бумажкой и громким голосом, то тебе уже принадлежит будущее.

Я медленно выдохнул.

Потом посмотрел мимо них, в сторону леса.

Там метров через тридцать шла плотная линия деревьев.

Хорошо. Никого из людей по траектории не было.

Я поднял руку.

Пару человек замолчали просто от самого движения. Видимо, уже начали что-то понимать по лицу.

Энергию собрал быстро и много. Не торопясь сплел плетение энергетического среза напитка на максимум и запустил.

Срез ушёл в лес почти бесшумно. Только воздух коротко, мерзко взвизгнул, как металл по стеклу.

Потом на секунду стало совсем тихо.

А затем лес впереди просто раскрылся широкой полосой.

Метров сто в длину, метров двадцать в ширину.

Стволы сначала будто замерли, не до конца ещё понимая, что уже перестали быть целыми. Потом один повалился, второй, третий, дальше всё пошло цепью — с треском, с глухими ударами, с ломанием веток, с грохотом тяжёлых стволов друг о друга и о землю. Несколько деревьев рухнули навстречу, сплелись, переломились, повалили соседние, и через несколько секунд перед нами уже лежала длинная широкая просека, словно кто-то гигантской косой прошёлся через лес.

Все замерли.

Вообще все.

Женщина с открытым ртом, мужик бледный как мел.

Один из лесорубов даже отступил на шаг назад, будто только сейчас дошло, что бензопила здесь, возможно, не главный аргумент дня.

Полицейские стояли как вкопанные.

Даже Александр у дерева чуть повернул голову, чтобы посмотреть на результат. Но, к его чести, с позиции не ушёл и барьер не снял.

Я опустил руку и повернулся обратно к ним.

Говорил уже без повышения голоса. Вообще почти спокойно.

— Не раздражайте меня, — сказал я. — Если вы сейчас не заткнётесь и не свалите отсюда, я вам просто бошки отрежу.

И вот после этого стало совсем тихо.

Не театрально-тихо. Не в смысле “все ахнули”. А по-настоящему. Когда до людей наконец доходит, что они всё это время спорили не с ведомством, не с охранником и не с частной компанией в абстрактном смысле, а с человеком, для которого разрезать лес широкой просекой — это не кульминация истерики, а способ закончить бессмысленный разговор.

Женщина первой пришла в себя.

Не до конца, конечно. Скорее рот закрыла.

— Вы… — выдохнула она. — Вы совсем…

— Да, — сказал я. — Совсем.

Мужик рядом уже не лез вперёд. Наоборот. Очень по-человечески отступил полшага и только смотрел то на меня, то на просеку.

Старший полицейский кашлянул.

Сухо, неловко. Как человек, который внезапно оказался ответственным за ситуацию, где по инструкции надо бы что-то сказать, а по инстинкту — очень не хочется.

— Это… — начал он, но осёкся.

Я посмотрел на него.

— У вас сейчас есть два хороших варианта, — сказал я. — Первый: вы сажаете этих гениев по машинам и увозите отсюда. Второй: они остаются здесь ещё на пять минут, продолжают орать, и тогда вам придётся объяснять начальству, почему у вас вместо конфликта вокруг дерева получился конфликт без голов. Выбирайте тот, который удобнее для протокола.

Он молчал ровно секунду.

Потом очень быстро принял взрослое решение.

Развернулся к своим и начал отдавать команды на молдавском. Коротко. Жёстко. Без лишних эмоций. Молодые полицейские сначала ещё стояли в ступоре, потом зашевелились. Один пошёл к исследователям, второй — к лесорубам, третий уже махал рукой в сторону машин.

Женщина попыталась снова возмутиться.

Старший отрезал что-то таким тоном, что даже я понял без перевода: сейчас не её день.

Она уставилась на него так, будто тоже не ожидала, что после только что увиденного кто-то решит спорить ещё и с полицией. Но всё же заткнулась. Мужик потянул её за локоть к машине. Лесорубы вообще двигались быстрее всех. Очень правильные люди, если честно. Те, кто работает с деревьями руками, обычно лучше других чувствуют момент, когда вокруг появляется нечто, с чем лучше не проверять характер.

Я постоял, глядя, как они грузятся обратно.

Грузовик с бензопилами сдал назад первым.

Потом начали разворачиваться полицейские машины.

Старший подошёл ко мне ещё раз. Уже без прежней попытки держать официальный тон. Скорее как человек, которому очень хочется закончить разговор и уехать с минимальными потерями для собственного представления о мире.

— Вы понимаете, — сказал он медленно, — что мне придётся писать рапорт?

— Пишите.

— И что это так не останется.

— Конечно не останется, — ответил я. — Поэтому вот вам полезная фраза для рапорта: объект находится под ограничением доступа до отдельного межведомственного урегулирования. Этого хватит, чтобы вас не дёргали сегодня до ночи.

Он пару секунд смотрел на меня.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— И ещё, — сказал я. — До отдельного разрешения сюда никто не подъезжает с инструментом, техникой, грузовиками и научным вдохновением. Увижу — повторного разговора не будет.

— Я понял.

— Вот и отлично.

Он развернулся и ушёл.

Через несколько минут лес снова стал почти тихим.

Машины уехали.

Осталась только свежая широкая просека в стороне, Александр под барьером у дерева и я, стоящий посреди тропы и глядящий вслед тем, кто только что очень быстро понял, что некоторые виды конфликтов в новой эпохе лучше не доводить до логического конца.

Александр подошёл ближе.

— Всё чисто, Дмитрий Сергеевич.

— Угу.

— Хорошо вы их.

Я посмотрел на него.

— Это ещё мягко.

Он усмехнулся.

Очень коротко. Но видно было — впечатлился.

Я повернул голову в сторону дерева.

Оно стояло как стояло.

Невысокое, корявое, почти жалкое на вид. И при этом уже более ценное, чем все эти машины, автоматы, бензопилы и научные амбиции вместе взятые.

— Значит так, — сказал я. — Режим не меняется. Периметр держите жёстко. Если вернутся не с полицией, а с кем-то поумнее — сразу звонок мне. Если ночью полезет хоть кто-нибудь — сначала вежливо, потом тараны, потом насмерть. И ещё. Поставим сюда вторую линию охраны. Не потому что я вам не доверяю, а потому что слишком много идиотов вокруг.

— Понял.

— Молодец.

Я ещё пару секунд постоял молча.

Потом добавил:

— И остальным скажи… хотя нет, сам слышал уже. Если с деревом что-то случится, я всё ещё вас на нём повешу.

— Так точно, — ответил он совершенно серьёзно.

Я кивнул, развернулся и пошёл обратно к машине.

Глава 23

Через два дня после истории с деревом поток людей в центре уже шёл не просто стабильно, а плотно. Не лавиной ещё, но тем самым тяжёлым, ровным напором, который очень быстро начинает проверять на прочность любые красивые схемы.

Компьютеры уже поставили во всех кабинетах. Бумаги ещё держались, как старая инфекция, но постепенно отступали. АМОКС переводил, сортировал, подсказывал, дублировал, подтягивал маршруты, и здание всё меньше походило на временный полевой хаос и всё больше — на место, где новая эпоха пытается организоваться раньше, чем окончательно сама себя разнесёт.

Сейчас я стоял в распределительном коридоре и просто смотрел за потоком.

Это вообще полезное занятие. Не влезать в каждую мелочь, а именно смотреть. Где люди тормозят, где нервничают, где неверно понимают указатели, где лишний раз лезут к стойке вместо того, чтобы идти по маршруту, где охрана начинает работать уже не как контур, а как мебель. Такие вещи быстро видны, если не бегать по объекту с ощущением собственной божественной незаменимости, а иногда просто остановиться и посмотреть, как система дышит без тебя.

Терминалы держали поток нормально.

Люди подходили, кто-то сразу начинал очень эмоционально рассказывать АМОКСу всю свою медицинскую биографию, активно жестикулируя перед монитором, как будто ИИ сидит внутри коробки и с интересом наблюдает за каждым взмахом руки. Кто-то, наоборот, говорил спокойно, сухо, почти деловито. Кто-то сначала оглядывался в поисках живого человека и только убедившись, что здесь реально так принято, начинал говорить в микрофон.

Я как раз смотрел, как одна семья на арабском получила маршрут и уже без помощи стойки пошла дальше по табличкам, когда на поясе рация коротко треснула.

— Главный вход, говорит пост один. Нужно подкрепление.

Я поднял голову.

Голос был не панический, но неприятный. Не “ой, тут неразбериха”, а именно тот, которым обычно говорят: ещё пара минут — и придётся или кого-то ронять, или вручную раздвигать толпу.

Я ответил сразу:

— Что там?

— На входе куча местных шишек. Кричат, требуют внутрь. Машины понаставили, людей загородили. Подтянулись русские с их стороны. Пациенты уже тормозят.

Я коротко выдохнул.

Ну конечно.

Дерево, просека, местная полиция, чьи-то задетые амбиции и очень характерное ощущение у некоторых чиновников, что если на их земле стоит объект, значит, они имеют право ходить туда как к себе на кухню.

— Иду, — сказал я.

Пошёл быстро.

По пути уже слышал, как рация на поясе у одного из охранников коротко сыплет сообщениями: кто подъехал, сколько машин, кто с кем орёт, что пациенты не могут нормально зайти. Очень вовремя, в общем. Прямо в тот момент, когда центр наконец-то начал работать как надо, на главный вход приехала проверять яйца местная административная флора.

Когда вышел ближе к входной зоне, картинка открылась почти сразу.

Снаружи собралось человек пятнадцать, не меньше.

Местные чиновники из Кишинёва — по лицам, по пиджакам, по манере стоять и орать было видно сразу. Несколько мужиков с теми самыми правильными дорогими животами людей, всю жизнь просидевших не в кабинете даже, а в системе. Пара женщин из тех, кто говорит так, будто сама громкость уже заменяет им компетенцию. С ними какие-то помощники, папки, телефоны, водители, охрана. Рядом ещё несколько человек с российской стороны — вот эти как раз выглядели спокойнее и умнее. Не потому что лучше как люди, а потому что уже сталкивались с АМОКСом и давно поняли простую вещь: если АМОКС решил что-то держать, проще сначала уточнить, насколько именно, и только потом изображать административный характер.

На входе стояли двое наших охранников под барьерами.

Свет по ним лёг как надо. Голубая плёнка на коже, бликующая тонко, но заметно. И на этом фоне все эти пиджаки, портфели и крикливые лица сразу выглядели чуть менее важными, чем им хотелось.

Проблема была в другом.

Они реально загородили вход.

Слева уже стояла очередь из пациентов. Кто-то с чемоданом. Кто-то с ребёнком. Кого-то под руки держали родственники. И вся эта толпа чиновного самолюбия сейчас мешала обычным людям просто попасть внутрь, где их, между прочим, ждали не красивые разговоры, а реальная помощь.

Вот это меня взбесило сразу.

Я ещё не дошёл, а с российской стороны уже двое заметили меня и пошли навстречу.

Один из них, знакомый по московским переговорам тип с лицом человека, который давно научился не удивляться, заговорил первым:

— Дмитрий, тут с вами хотят поговорить.

— Вижу, — ответил я. — И очень не вовремя.

Он чуть усмехнулся.

— Это их не останавливает.

— Я заметил.

Я прошёл дальше, не тормозя.

Местные сразу начали поворачиваться ко мне. Кто-то уже явно хотел начать говорить, не дожидаясь, пока я подойду. Я поднял руку и сказал спокойно, но достаточно громко:

— Давайте хотя бы от входа отойдём. Там уже очередь из пациентов стоит. Или вы специально решили им ещё и здесь проход перекрыть?

На секунду даже они сбились.

Потому что да. Когда тебе прямо показывают, что ты своей административной жопой загородил вход больным людям, спорить становится чуть менее удобно.

Не всем, правда.

Одна из женщин, высокая, жёстко уложенная, с тем самым крикливым выражением лица человека, который почему-то считает, что в его голосе есть государственная сила, а не просто дурная привычка командовать секретаршами, вскинулась сразу:

— Мы представители местной администрации! Мы имеем право пройти и проверить, что происходит в этом центре!

— Отойдите от входа, — повторил я. — Потом проверяйте хоть настроение друг друга. Но не здесь.

Она уже открыла рот что-то ответить, но русский чиновник рядом неожиданно для неё же тихо сказал по-русски:

— Давайте действительно в сторону. Людям мешаем.

Вот это сработало.

Нехотя, с лицами “мы это ещё запомним”, но толпа всё-таки начала смещаться вправо, к свободной площадке у бокового навеса. Пациенты сразу ожили, охрана на входе чуть раздвинула поток, и люди снова пошли внутрь.

Я посмотрел вслед очередной семье, которая наконец смогла пройти, и только потом повернулся к этим.

— Всё, — сказал я. — Теперь говорите.

Тишина продержалась секунды две.

Потом одна из местных женщин, та самая, что уже кричала раньше, пошла вперёд первой.

— Кто вы вообще такой? — спросила она по-русски. — Нам сказали, что здесь всё решает какой-то кризис-менеджер, который уже устроил скандал в лесу, порезал деревья и теперь ещё не пускает представителей местной власти в медицинский центр.

Я пожал плечом.

— Ну вот он я. Можете считать меня кризис-менеджером.

Она моргнула. Явно ожидала фамилию, должность, хотя бы красивое название. А получила то же самое, что и в лесу.

Один из мужиков рядом подхватил уже с раздражением:

— Нам не нравится этот тон.

— Отлично, — сказал я. — Мне тоже много чего не нравится. Например, когда местные шишки приезжают в работающий медцентр и начинают мешать потоку. Так что мы уже почти нашли общий язык.

С российской стороны кто-то тихо кашлянул, явно пряча смешок.

Молдавские это, конечно, услышали.

И ещё сильнее напряглись.

— Нам сообщили, — сказал другой, пониже и плотнее, — что ваши люди самовольно захватили участок леса, не допускают туда местных специалистов, а теперь ещё и блокируют доступ законным представителям Молдовы в медицинское учреждение, расположенное на нашей территории.

— Не самовольно, — сказал я. — А целенаправленно. И да, в лес к дереву никого не пущу, пока мы его не выкопали и не забрали на изучение.

Женщина тут же вспыхнула:

— Вот! Слышите?! Он сам признаёт! Это дерево токсично! Оно опасно! Местные исследователи уже установили, что его плоды крайне ядовиты! Там сильный яд! Его надо немедленно изъять и передать под государственный контроль!

— Я знаю, — ответил я.

— Что?

— Я знаю, что плоды крайне ядовитые. Именно поэтому дерево и будет изучать АМОКС.

— Это не ваша компетенция!

— Уже моя.

Заговорили сразу несколько человек.

Почти внахлёст.

О том, что это местный лес. О том, что здесь действуют местные законы. О том, что у них есть право доступа. О том, что медицинский центр вообще не отдельное государство. О том, что если токсичный объект нашли местные исследователи, то и вести его должны местные структуры. И что их, представителей Кишинёва, вообще не имеют права не пускать внутрь центра на проверку.

Я слушал это секунд двадцать.

Потом сказал:

— Закончили?

Не закончили, конечно. Но интонация была такая, что они всё-таки притихли.

Я посмотрел сначала на одного, потом на другого, потом на женщину.

— Значит, слушайте внимательно, — сказал я. — К дереву никого не пущу. Ни местных исследователей, ни ваших специалистов, ни кого угодно ещё. Пока мы его не выкопали и не забрали на изучение, к нему вообще никто не подойдёт.

— Это самоуправство! — сразу выпалила женщина.

— Это решение, — ответил я. — А самоуправство было, когда ваши клоуны приехали туда с грузовиком и бензопилами.

Мужик рядом с ней шагнул вперёд.

— Вы сейчас очень опасно разговариваете.

— Нет, — сказал я. — Опасно я разговаривал в лесу. Можете сравнить разницу.

Вот это, конечно, попало.

Потому что лица у них сразу чуть изменились. До этого история с просекой звучала для них как неприятная, но ещё абстрактная байка. А тут им про неё напомнили так, будто это не слух, а очень свежий рабочий инструмент.

Я продолжил уже про медцентр:

— Теперь второе. Внутрь центра проходят только сотрудники по спецпропускам или пациенты по пропускам и маршрутам. Всё. Никаких “мы пришли посмотреть”, “мы местная администрация”, “мы хотим понять, как тут всё устроено”, “мы должны проверить”. Не должны. Хотите проверять — согласовывайте, получайте допуск, проходите туда, куда вам разрешат. И то не сегодня.

Женщина смотрела на меня уже почти с ненавистью.

— Это медицинский центр на территории Молдовы.

— Да.

— И вы не имеете права не пускать туда представителей местной власти.

— Имею.

— На каком основании?!

— На основании того, что я не допущу балагана и срыва работы центра.

— Вы вообще понимаете, с кем разговариваете?

— Да, — сказал я. — С людьми, которые пять минут назад перекрывали вход пациентам и мешали работе медцентра.

Один из российских чиновников, самый старший по виду, наконец заговорил. Голос у него был спокойный, без желания героически влезать между нами, а ровно такой, каким говорят люди, уже однажды понявшие правила игры.

— Коллеги, — сказал он молдаванам, — может, всё-таки не будем устраивать здесь сцену? Объект работает. Поток идёт. Сейчас действительно не время для инспекционного туризма.

Женщина развернулась к нему с такой скоростью, будто он лично предал весь её административный контур.

— Это не туризм! Мы обязаны контролировать, что происходит на территории нашей страны!

Русский посмотрел на неё как на человека, который говорит вслух очень предсказуемую глупость.

— А вы сейчас что контролируете? — спросил он. — Очередь у входа?

Она задохнулась от возмущения.

Я мысленно поблагодарил его за полезную точность.

Потому что некоторые вещи особенно хорошо звучат, когда их произносишь не ты.

Один из местных мужиков снова полез ко мне:

— Мы хотим пройти внутрь. Сейчас. Посмотреть, как работает центр. Поговорить с руководством. Оценить ситуацию своими глазами.

— Говорите со мной, — ответил я. — А внутрь вы не войдёте.

— Даже если мы потребуем?

— Даже если вы будете визжать.

— Это недопустимо.

— Знаю. Но переживу.

Он сжал челюсть так, что аж желваки пошли.

— Вы ведёте себя так, будто это ваш частный объект.

— Нет. Я веду себя так, будто это рабочий объект, в который я не пущу толпу крикливых чиновников без допуска. Будь вы хоть президентом Молдовы — без пропуска туда не войдёте.

Вот это уже легло.

Тишина снова упала коротко, но плотно.

Потому что фраза про президента — это как раз тот уровень прямоты, который либо ломает разговор, либо сразу его отрезает от привычной чиновной логики “сейчас мы просто надавим статусом”.

Женщина заговорила первой:

— Вы сейчас оскорбляете государственные институты.

— Нет, — сказал я. — Я просто не даю им устроить балаган в рабочем центре.

— Мы не балаган! — почти выкрикнула она.

Я медленно перевёл взгляд с неё на её спутников, потом на их машины, потом на всё ещё нервно косящихся пациентов у входа и обратно на неё.

— Конечно, — сказал я. — Просто случайно приехали толпой, перекрыли проход больным людям, начали орать на охрану и требовать впустить вас “всё посмотреть”. Это, видимо, высокий уровень государственного порядка.

С российской стороны кто-то уже откровенно смотрел в сторону, чтобы не смеяться в лицо.

Молдавские это чувствовали. И от этого злились ещё сильнее.

— Нам нужны основания, — сказал один из местных уже другим тоном. Не крикливым. Сухим. — Письменно. Кто вас уполномочил не допускать нас внутрь? Кто дал вам право блокировать доступ к объекту и к токсичному дереву?

— Хороший вопрос, — ответил я. — Только не по адресу. По дереву — никого не пущу. По центру — никого без пропуска не пущу. Бумаги будут идти по другим каналам и не через крик на входе. Всё?

— Нет, не всё! — рявкнула женщина.

— А что ещё?

— Мы хотим немедленно видеть того, кто отвечает за весь этот беспредел!

— Так вы его уже видите, — сказал я.

Она уставилась на меня.

— Вы?

— Да.

— И вы считаете это нормальным?

— Абсолютно.

Один из русских чиновников, тот самый спокойный, чуть шагнул ко мне и заговорил уже полувполголоса, но так, чтобы остальные слышали:

— Дмитрий, может, всё-таки как-то мягче?

Я повернул голову.

— Они пациентам вход перекрыли.

Он вздохнул.

— Вижу.

— Тогда о чём речь?

— Ни о чём, — честно сказал он и отступил обратно.

Правильный человек.

Местные же, наоборот, уже шли по кругу. Снова дерево. Снова токсичность. Снова “это наша территория”. Снова “мы должны проверить центр”. Снова “вы не можете”. Снова “кто вы такой”.

И вот тут они действительно начали меня утомлять не хуже, чем те исследователи в лесу.

Только если там всё закончилось одной просекой, то здесь резать лес у входа было бы уже совсем избыточно.

Я просто посмотрел на них и сказал уже без всякой иронии:

— Всё. Хватит.

Голоса чуть сбились.

— Вы сейчас сделаете очень простую вещь, — продолжил я. — Либо уедете. Либо отойдёте от входа и будете ждать, пока вам по вашим каналам согласуют хоть какой-то формат общения. Но внутрь никто из вас не зайдёт. К дереву никто из вас не подойдёт. И если вы ещё раз перегородите мне вход пациентам, я вас самих отсюда вынесу воздушными таранами к вашим машинам. Это понятно?

Женщина хотела что-то сказать.

Я даже не дал.

— Нет, — сказал я. — Сейчас не вы.

И посмотрел прямо на неё.

Спокойно.

Без давления силой.

Но, видимо, достаточно тяжело, потому что она неожиданно замолчала.

Один из местных мужиков всё-таки ещё попытался сохранить лицо:

— Вы слишком много на себя берёте.

— Нет, — ответил я. — Я беру ровно столько, сколько надо, чтобы это место работало. А вы сейчас пытаетесь взять только шум.

Он сжал губы.

Русский чиновник опять вмешался. На этот раз уже жёстче:

— Коллеги, заканчиваем. Давайте так. Вы сейчас уходите от входа. Вопросы по дереву и доступам пойдут наверх, как положено. Хотите ругаться — ругайтесь по кабинетам, а не на улице перед пациентами.

Женщина резко повернулась к нему:

— Вы на чьей стороне вообще?

Он посмотрел на неё устало.

— На стороне здравого смысла. Советую попробовать.

Вот после этого местные наконец начали ломаться.

Не сразу. Не красиво. С теми самыми лицами, где одновременно ярость, унижение и обещание “мы это ещё поднимем”. Но ломаться.

Они отошли ещё дальше от входа.

Потом начали переговариваться между собой. Кто-то уже доставал телефон. Кто-то кому-то звонил. Кто-то пытался ещё что-то объяснить русским. Женщина всё ещё кипела, но уже не лезла вперёд.

А поток пациентов наконец пошёл нормально.

Я посмотрел, как внутрь зашла семья с ребёнком, за ними — мужчина с тростью, потом каталка, потом ещё двое молодых. И только после этого снова повернулся к чиновникам.

— Всё? — спросил я.

Женщина подняла голову.

— Это не конец.

— Конечно, — сказал я. — Это просто вход.

Русский чиновник на это уже откровенно усмехнулся.

Потом подошёл ко мне ближе и тихо сказал:

— Мы их сейчас заберём в сторону, попробуем остудить. Но они ещё будут звонить.

— Пусть звонят.

— Будут жаловаться и по дереву тоже.

— Пусть жалуются.

— Ты вообще спишь когда-нибудь?

— Иногда.

Он покачал головой.

— Ну смотри. Они уже вбили себе в голову, что ты тут маленькое частное государство устроил.

Я посмотрел на вход, на охрану под барьерами, на людей, заходящих в распределительный коридор, на весь этот центр, который только-только начал по-настоящему работать, и сказал:

— Если это единственный способ не дать им устроить балаган, значит, устроил.

Он хмыкнул.

— Честный ответ.

— Другого нет.

Он кивнул и ушёл обратно к своим.

А я ещё постоял там пару секунд, глядя, как местные наконец смещаются от входа и как пространство снова возвращается в рабочий ритм.

Вот это и была вся суть новой эпохи в миниатюре.

Одни люди строят, держат, режут потоки, оперируют, охраняют ресурсы, вытаскивают тяжёлых, выстраивают ИИ, логистику, охрану и медицину.

Другие приезжают посмотреть, покричать, проверить, кто тут самый важный, и удивляются, что мир почему-то не обязан их впускать.

Очень знакомая история.

Я развернулся и пошёл обратно внутрь.

На входе один из охранников коротко доложил:

— Всё чисто.

— Угу.

— Если снова полезут?

Я на секунду подумал.

Потом сказал:

— Первый раз — просто не пускаете. Второй — вызываете меня. Третий — уже сами. Но без красивого цирка. Пациентов не пугать.

— Принял.

Я кивнул и пошёл в коридор.

Глава 24

Через три дня наконец приехали двое из нашего исследовательского центра.

Я к тому моменту уже успел мысленно раз десять представить, как именно они могут всё испортить. Не потому, что люди плохие. Наоборот. Нормальные, умные, рабочие. Просто дерево было из той категории вещей, где один неверный рывок лопатой сегодня потом аукнется через годы. А я очень не любил, когда будущее калечат из-за чьей-то спешки, дурного энтузиазма или желания “ну чуть-чуть ускорить процесс”.

Приехали, как и следовало ожидать, Инна и Артём.

Очень правильный выбор.

Инна — потому что сухая, собранная, без романтического научного слюноотделения при виде новой дряни. Артём — потому что после той истории с серым пыльником и корневой дрянью его уже слишком хорошо приложило реальностью, чтобы он снова решил играть в “ой, какая интересная находка, давайте трогать”.

Я встретил их у входа, коротко кивнул и сразу повёл в свой кабинет.

— Как добрались? — спросил уже по дороге.

— Нормально, — сказала Инна. — Только у вас тут ощущение, будто мы не в медцентр приехали, а в очень приличный военный объект.

— Так и есть, — ответил я. — Просто вместо артиллерии у нас пока терминалы, переводчики и поток людей.

Артём хмыкнул.

— Снаружи броня, внутри ИИ и тяжёлые пациенты. Очень уютно.

— Добро пожаловать в новое будущее.

Когда зашли в кабинет, я не стал тянуть.

Сел за стол, кивнул им на стулья напротив и сразу заговорил:

— Значит так. Есть дерево. Называется Василиск.

Оба сразу подобрались.

Я продолжил:

— Плоды синие. Размером примерно с яблоко, хотя по форме больше напоминают крупную сливу. Внутри нет семян. Вообще. Дерево не способно размножаться обычным способом. По всей планете таких около четырёх штук. Два в джунглях Африки. Одно в Америке. И одно — здесь.

Артём моргнул.

— В смысле… всего четыре?

— В прямом.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Инна не перебивала. Сразу взяла блокнот и начала писать. Вот за это я её и уважал. Никаких красивых “не может быть”. Сначала фиксируем. Потом уже задаём умные вопросы.

— Сок в этих фруктах, — продолжил я, — крайне токсичен. Одной капли достаточно, чтобы убить человека секунд за тридцать. Может, быстрее, если попадёт куда надо. Так что никаких геройств, никакой работы голыми руками, никакого “ой, да я аккуратно”. Только под барьерами.

Артём тихо выдохнул.

— Отлично.

— Не ной. На этом хорошие новости только начинаются. Эти фрукты при этом просто невероятно полезны, если правильно нейтрализовать яд.

Теперь уже подняла глаза Инна.

— В каком смысле полезны?

— В прямом. Само дерево работает как пылесос. Оно втягивает в себя ТИ-частицы из фона, а потом набивает ими плоды. Кожа этих фруктов держит частицы лучше всего, что я знаю. Раз в десять лучше свинца.

Они оба уставились на меня.

Артём первым нарушил тишину:

— Раз в десять?

— Да.

— Кожа плодов?

— Да.

— Вы сейчас понимаете, что говорите?

— Очень хорошо понимаю, — сказал я. — И именно поэтому вы сейчас здесь, а не кто-нибудь поумнее на бумаге и поглупее в поле.

Инна медленно положила ручку на блокнот.

— Тонкая биологическая оболочка с удержанием ТИ-частиц на порядок выше свинца, — сказала она уже не мне, а скорее сама себе. — При этом токсичный сок. И дерево не размножается.

— Именно.

— А как долго кожа держит заряд после снятия плода?

— Если фрукт целый и не повреждён, хорошо. Долго. Если повредить — энергия начнёт уходить. Не мгновенно, но пойдёт утечка.

— Значит, собирать их надо штучно, — тихо сказал Артём, уже думая вслух. — С фиксацией каждого. В индивидуальные контейнеры. Без сдавливания. Без тряски.

— Вот, — кивнул я. — Наконец-то голова заработала как надо.

Я встал, подошёл к доске на стене и быстро набросал схему.

Ствол. Крона. Примерная зона корней. Отдельно плоды. Отдельно подход. Отдельно охрана.

— Слушайте дальше. Дерево молодое. Поэтому выглядит довольно убого. Не ведитесь на это. Корневая у него длинная. Очень. И вытаскивать надо будет максимально аккуратно. Хоть руками выкапывайте. Хоть ложками. Но мне нужна максимально сохранённая корневая система. Чем больше корней сохраните — тем выше шанс, что оно спокойно приживётся в Ростове.

— Вы хотите его именно перевозить? — спросила Инна.

— Да.

— Когда?

— Не сейчас. С доставкой в Россию я ещё думаю. Может, придётся отдельно вертолёт покупать под это дело. Может, договорюсь с правительством, и они дадут нормальный борт. Но это потом. Сейчас ваша задача — собрать плоды и сохранить дерево живым.

Артём всё ещё смотрел на схему.

— А плодов много?

— Пока немного. Дерево ещё маленькое. Но каждый плод — отдельная ценность. Поэтому повторяю. Собирать аккуратно. Не повреждать. Если в руках фрукт лопнет и сок попадёт на кожу — без барьера вы просто сдохнете. А если он попадёт на барьер, то потом барьер аккуратно снимаете и идёте молча думать о технике безопасности.

Артём даже не улыбнулся.

Правильно.

Инна спросила:

— Что по хранению после сбора?

— Индивидуально. Мягкая фиксация. Без давления. Без резких температурных качелей. И главное — без идиотов рядом. Пока не довезёте в Ростов, каждый плод будет важнее половины вашего обычного лабораторного парка.

— А яд? — спросил Артём. — Мы его потом отдельно изучаем?

— Потом. Не ваша первичная задача. Сейчас ваша задача — не повредить сырьё и не угробить дерево. В героический токсикологический энтузиазм пока не лезьте.

Инна уже опять что-то быстро писала.

— Что по времени на выкопку? — спросила она.

— Сколько нужно, столько и копайте. Хоть двое суток. Хоть трое. Хоть руками землю отгребайте. Но я не хочу потом услышать, что вы “решили немного ускориться”, срезали часть корней и теперь дерево сидит у нас в Ростове с видом человека, которого случайно разобрали не тем инструментом.

— Нам нужна команда, — сказала она.

— Будет.

— И люди, которые умеют не просто копать, а работать медленно.

— Вот именно.

Я кивнул в сторону двери.

— Там снаружи вас ждёт Артур. Он будет отвечать за вашу безопасность, за безопасность плодов и самого дерева. И он же поможет найти людей под выкопку.

Артём поднял взгляд:

— Местных?

— Частично. Но под вашим контролем. И под охраной. И сразу говорю: ни один местный гений, ботаник, чиновник или лесник к дереву не подходит, пока вы там работаете. Если полезут — Артур их разворачивает. Если полезут нагло — ещё и красиво.

Инна кивнула.

— По бюджету?

— Согласовываете с Валерией. Любые капризы. Контейнеры, экранирование, транспорт, влажность, инструменты, люди, хоть отдельный навес. Но сделайте так, как я сказал.

Тут они оба наконец оторвались от блокнота и почти синхронно кивнули.

— Сделаем, — сказала Инна.

— В лучшем виде, — добавил Артём.

— Вот и хорошо.

После этого пошли уже уточнения.

Насколько близко можно подходить к дереву без барьера. Я ответил — можно, но не нужно. Лучше не приучать себя к плохим привычкам рядом с вещью, которую потом и тронуть-то будет страшно без подготовки.

Что делать, если плод уже треснул на ветке. Снимать отдельно, в двойной контур, не давать соку уйти в грунт, собирать почву вокруг.

Можно ли срезать часть тонких корней, если иначе не вынуть основной ком. Я посмотрел на Артёма так, что он сразу понял: вопрос не дурацкий, но ответ всё равно ему не понравится.

— Можно, — сказал я. — Но сначала вы сто раз проверяете, точно ли иначе нельзя. И режете только то, что уже совсем вынуждены.

— А если дерево даст ответную реакцию? — спросила Инна. — Ну, на вмешательство.

— Пока вряд ли, — сказал я. — Оно ещё молодое. Но именно поэтому и работайте без лишнего шума, ударов и техники. Чем меньше его взбесите, тем лучше.

— А плоды будут дозревать уже после снятия? — спросил Артём.

— Да, но нас интересует не гастрономия. Нас интересует сохранение структуры. Всё остальное потом.

Инна закрыла блокнот.

— Поняла.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда идите. И ещё раз. Это не “интересное растение”. Это актив будущего. Отнеситесь соответственно.

Они оба встали.

На этот раз без улыбок, без обычной исследовательской дёрганости. Даже Артём уже выглядел не восторженным биологом, а человеком, которому только что сунули в руки очень дорогую, очень капризную и очень опасную часть следующей эпохи.

Когда они вышли, дверь за ними закрылась мягко.

И в кабинете на секунду стало тихо.

Я посмотрел на стол, на карту сектора у стены, на свои записи, на дверь операционной в соседней комнате, где недавно лежал очередной тяжёлый, и поймал себя на очень простом ощущении: всё опять расползается сразу в десять направлений, и это, чёрт возьми, правильно. Центр работает. Поток идёт. Дерево нашли. Теперь подтянули людей под его нормальное изъятие. Следующим шагом будет уже перевозка. А дальше — Ростов, закрытый контур, выращивание, первые опыты, первая переработка кожи, первые плоды под разбор.

Красиво.

И именно в этот момент зазвонил телефон.

Я глянул на экран и невольно усмехнулся.

Лиля.

Взял трубку.

— Да.

Молчание на том конце длилось ровно секунду.

Потом раздался её голос. Тёплый. Тихий. И с той самой ленью, за которой у неё всегда скрывалось что-то очень нехорошее для моего душевного покоя.

— Какой ты всё-таки бессердечный человек.

— Это с чего вдруг?

— С того, что я по тебе уже скучаю, а ты там, судя по голосу, опять стоишь с очень рабочим лицом и даже не пытаешься сделать вид, что тебе тяжело.

Я откинулся на спинку кресла.

— Мне тяжело.

— Врёшь.

— Иногда.

Она тихо хмыкнула.

— Я за это время уже столько всего придумала, что с тобой можно сделать по возвращении, что ты бы, наверное, предпочёл задержаться в Молдове ещё на неделю.

— Звучит как угроза.

— Нет. Как обещание.

— Очень успокаивает.

— А должно было пугать.

Я усмехнулся сильнее.

Вот в этом вся она. Может начать с “скучаю”, а через две фразы уже сделать так, что ты сидишь в чужой стране, посреди рабочего дня, и вместо логистики, пациентов и дерева думаешь о том, что тебя дома, кажется, действительно уже очень качественно ждут.

— И что же ты там такого придумала? — спросил я.

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что тогда ты морально подготовишься, а мне это не нравится.

— Очень гуманно.

— Я вообще не ставила себе цель быть гуманной.

Я покосился в сторону двери.

— Как у вас там? — спросил я.

— Скучно, — сказала она сразу.

— Не ври.

— Хорошо. Не скучно. Но без тебя раздражающе не так.

— Вот это уже честнее.

— Конечно честнее. Ты тут нужен.

— Для чего именно?

Она помолчала. Совсем чуть-чуть. Потом ответила тем самым тоном, от которого у меня всегда немного съезжала вся внутренняя логика:

— Для очень многих вещей. И не во все из них ты бы хотел сейчас вдаваться в деталях.

— Подозреваю.

— Правильно подозреваешь.

Я тихо рассмеялся.

— Ты, главное, Леру там не терроризируй.

— А она сама виновата.

— В чём именно на этот раз?

— В том, что оформила тебя на себя, а не на меня.

— Мы это уже обсуждали.

— И я всё ещё не согласна.

— Потрясающая последовательность.

— Спасибо.

Я прикрыл глаза на секунду.

И вот что интересно — в последние дни я был забит работой по горло. Центр, поток, пациенты, чиновники, дерево, охрана, стройка, термины, маршруты, доставка, люди из Ростова, русские, молдаване, лес, просека, снова пациенты. Казалось бы, мозг должен был просто не оставлять места ни для чего лишнего.

Но стоило ей позвонить — и вся эта тяжёлая структура внутри на секунду смещалась. Не рушилась. Просто в ней вдруг появлялось другое измерение. То, где был дом. Она. Лера. Ростов. Тот кусок жизни, ради которого вся остальная махина вообще и имела смысл.

— Ты хоть спишь? — спросила она.

— Иногда.

— Плохой ответ.

— Другого честного нет.

— Я так и знала.

Я улыбнулся.

— А ты?

— Я? — она фыркнула. — Я прекрасно сплю. Особенно когда представляю, как ты возвращаешься.

— И что дальше?

— А дальше ты уже будешь очень плохо спать.

— Вот теперь точно угроза.

— Конечно.

Я покачал головой.

— Невыносимая женщина.

— Знаю. И тебе это нравится.

— К сожалению.

— Не к сожалению.

На секунду между нами повисло то очень странное, очень тёплое молчание, которое бывает только с близкими людьми. Когда и сказать вроде бы уже нечего, и вешать трубку не хочется, потому что даже просто дышать на одной линии почему-то уже приятно.

Потом она сама спросила:

— Ты там хоть ешь нормально?

— Вот теперь ты как Лера.

— Ужасная судьба.

— Не то слово.

— И всё равно ответь.

— Ем.

— Нормально?

— Более-менее.

— Дмитрий.

— Да нормально.

— Врёшь.

— Самую малость.

Она тихо засмеялась.

И вот именно этот её смех — живой, тёплый, без пурпура, без власти, просто Лилин — пробил меня куда сильнее, чем все её угрозы про то, что она со мной сделает по возвращении.

Потому что да. Скучал я по ней тоже. Сильно. Просто у меня сейчас не было роскоши сесть и спокойно об этом подумать. А она, как обычно, взяла и влезла внутрь с короткой фразой, парой насмешек и парой намёков так, что всё стало ясно без лишних признаний.

— Ладно, — сказала она наконец. — Не буду тебя долго мучить. Иди спасай мир дальше.

— Очень великодушно.

— Я сегодня добрая.

— Это временно?

— Конечно.

— Вот и отлично.

Она помолчала ещё секунду.

А потом уже совсем тихо добавила:

— Я правда скучаю.

Я тоже замолчал.

Потом сказал:

— Я знаю.

— И?

— И я тоже.

На том конце стало тихо.

Не неловко. Хорошо.

Потом она всё-таки выдохнула, уже как будто с улыбкой:

— Ну вот. Можешь же иногда не быть совсем дубиной.

— Редко, но бывает.

— Ладно. Работай. Но имей в виду — домой ты вернёшься уже в очень недобрую обстановку.

— Я уже понял.

— Нет. Не понял.

— Тогда буду морально страдать заранее.

— Правильно.

Мы ещё секунду не клали трубку.

Потом она всё-таки сказала:

— Всё. Целую.

— Давай.

Связь оборвалась.

Я ещё пару секунд сидел, глядя на экран.

Глава 25

В обед у меня затрещала рация.

Я в этот момент как раз стоял у одной из боковых стоек в распределительном коридоре и смотрел, как АМОКС на французском прогоняет пожилую пару через первичную сортировку, а рядом уже медсестра на планшете отмечает красный маршрут для мужчины с тяжёлой одышкой. Поток шёл плотный, но пока ещё ровный. Не красивый, конечно. Ничего красивого в потоке больных людей со всего мира вообще нет. Но и не рваный. Уже не тот хаос первых дней, когда каждый второй смотрел на терминал как на говорящую микроволновку, а каждый третий пытался одновременно спорить, молиться и объяснить свои симптомы жестами.

Я нажал кнопку ответа.

— Да.

Голос с главного входа доложил сразу и без разгона:

— Дмитрий Сергеевич, на главный вход приехал представитель от России. Просит встречи с вами. Говорит, что срочно.

Я тяжело выдохнул.

Ну конечно. Раз всё последние двое суток шло слишком ровно, значит, где-то уже дозрели взрослые люди с папками, претензиями и очень важной мыслью, что они обязаны немедленно отрегулировать то, что ещё вчера без них почему-то отлично работало.

— Иду, — ответил я.

Передал ближайшему дежурному врачу двух тяжёлых, которых собирался забрать сам, сказал, чтобы пока просто придержали в отдельном боксе, и пошёл к выходу.

На главном входе меня ждала женщина из российской стороны.

Лет сорока с небольшим. Светлый деловой костюм, ровное лицо, привычка говорить без лишней паники, но и без фальшивой улыбки. Я уже видел её мельком пару раз здесь, на внешнем административном контуре. Из тех, кто не светится в новостях и не даёт интервью, зато потом оказывается, что половина “внезапно решённых” вопросов на земле легла именно через таких людей.

Увидев меня, она шагнула навстречу.

— Дмитрий Сергеевич, добрый день.

— Добрый, — ответил я без особой веры в это слово. — Что случилось?

— Скоро будет назначена встреча с молдавской и российской стороной, — сказала она. — Для урегулирования ряда конфликтов, претензий и спорных вопросов. Это касается АМОКСа напрямую. Было бы лучше, если бы вы присутствовали.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— На когда назначена?

Она выдержала паузу ровно секунду и ответила:

— Сейчас.

Я невольно усмехнулся.

Очень по-нашему. Никаких “давайте подберём удобное окно”. Просто собрались, обиделись, позвонили, созвали, теперь поехали разбираться, пока у всех ещё свежая ярость и достаточно энергии изображать серьёзные государственные лица.

— Окей, — сказал я. — Поехали.

Она кивнула, будто и не ожидала другого ответа.

Мы сели в служебную машину, и она почти сразу тронулась.

Ехать пришлось недалеко. Не в Кишинёв и не в какой-то высокий правительственный кабинет, а в один из временных административных корпусов неподалёку от центра. Это было даже логично. Никто из собравшихся не хотел отпускать ситуацию “до завтра”. Хотели поговорить сейчас, пока дерево свежее, просека свежая, местные обиды свежие, а центр ещё не успел полностью обрасти вокруг себя нормальной дипломатической обвязкой.

Пока ехали, женщина коротко пояснила:

— С молдавской стороны будут представители городской администрации Кишинёва, здравоохранения, экономического блока и экологии. С нашей — координационная группа, логистика и финансовый сектор. Тема — доступы, режим объекта, данные, местные претензии, дерево, распределение потока, коммуникация с властями.

— Ага, — сказал я. — То есть всё сразу.

Она не стала спорить.

— Примерно.

— Кто созвал?

— Формально — совместно. По факту — молдавская сторона настаивала с утра. После истории в лесу и после вчерашней сцены у входа им нужно что-то себе объяснить.

— Им или населению?

Она чуть повернула голову ко мне.

— И тем, и другим.

— Прекрасно.

Больше почти не говорили.

Я смотрел в окно на стройку, временные модули, машины снабжения, внешнюю охрану, броню, пыль, людей с папками, автобусы, а внутри уже собирал картину. Молдаване не будут лезть в лоб в ядро — не настолько тупые. Значит, будут говорить про координацию, прозрачность, местный интерес, национальную безопасность, квоты для своих, дерево как биологический объект и про то, что мы “монополизируем знания”. Русские, в свою очередь, наверняка попробуют продавить что-нибудь своё, пока все и так за столом. Отдельные коридоры, важные случаи, ускоренный маршрут, доступ к ядру через понятные им категории.

Ну что ж.

Пусть пробуют.

Корпус, куда мы приехали, снаружи выглядел так, будто его изначально строили как временную контору под стройку, а потом внезапно решили, что именно здесь и будут происходить важные разговоры о будущем международной медицины. Серый фасад, чистые окна, свежая плитка, внутри — ещё запах новой мебели и кабельных каналов.

На входе уже стояла охрана. Не наша. Внешняя. Но меня пропустили без вопросов, только глянули на барьер и на женщину рядом и сразу отступили в сторону.

Переговорная оказалась на втором этаже.

Длинный стол, вода, папки, стаканы. Кондиционер, который уже успел настроить кто-то с хронической любовью к канцелярской прохладе. И лица. Много очень рабочих, очень собранных лиц, каждое из которых пыталось делать вид, что пришло сюда не защищать свою долю, а думать о высоком.

С молдавской стороны сидели четверо.

Мужчина лет пятидесяти с гладким, чуть тяжеловатым лицом — заместитель мэра Кишинёва, если я правильно понял из короткого представления. Рядом — замминистра здравоохранения Молдовы, сухой, аккуратный, с врачебной интонацией, давно уже перешедшей в чиновничью. С другой стороны от него — женщина из экономического блока, собранная, жёсткая, с тем самым типом лица, у которого крик прячется прямо под формальной вежливостью. И крайним — их юрист. Сухой. Скупой на мимику. Из тех, кто говорит так, будто всё уже записано в протоколе, даже если он ещё только открыл рот.

С российской стороны было трое.

Тот самый спокойный аппаратчик, которого я уже видел на входе раньше. Финансово-логистический человек с папками и лёгкой внутренней самоуверенностью человека, который уже распределил в голове и деньги, и маршруты, и важность человеческих жизней по ведомостям. И ещё один — молчаливый, наблюдательный, скорее всего из тех, кто говорит мало, зато потом подводит итоги так, будто именно его тишина и была самым главным содержанием встречи.

Когда я вошёл, разговор как раз шёл в вязком дежурном тоне. Все повернулись ко мне.

Я кивнул сразу всем, не тратя время на отдельные реверансы, и сел на свободное место.

— Ну? — сказал я. — Кто и чем сегодня недоволен?

Вице-мэр Кишинёва, как и положено человеку его калибра, первым выдал вежливую улыбку.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал он. — Все здесь заинтересованы в одном: чтобы центр работал устойчиво, без политических и организационных срывов. Мы собрались не для конфронтации, а для выработки рабочего формата.

— Это вы сейчас красиво называете попытку залезть внутрь? — спросил я.

Улыбка у него слегка потускнела.

— Это вы сейчас очень быстро начали.

— Так вы тоже начали не вчера.

Российский аппаратчик чуть опустил взгляд в папку. Не потому что ему было нечего сказать, а потому что, кажется, уже знал: первые пять минут лучше не мешать.

Слово взял молдавский юрист.

— На текущий момент, — сказал он сухо, — центр функционирует на территории Республики Молдова, обслуживает международный поток, использует местную инфраструктуру, создаёт нагрузку на городские и республиканские сектора и при этом в значительной степени закрыт для местной координации. В связи с этим молдавская сторона считает необходимым выработать механизм совместного наблюдения и координации.

— Нет, — сказал я.

Он моргнул.

— Простите?

— Нет, — повторил я. — Если вы сейчас готовите длинную подводку к “местному представителю внутри объекта”, “совместному координационному контуру” и “ежедневному доступу к данным”, то можете сразу экономить время. Нет.

Замминистра здравоохранения Молдовы вмешался мягче:

— Речь не о вмешательстве в медицинское ядро. Мы понимаем специфику положения АМОКСа и роль ваших специалистов. Но мы говорим хотя бы о прозрачности и присутствии.

— Присутствии где? — спросил я.

— На объекте.

— Где именно на объекте?

Он чуть помедлил.

— В зоне координации. В административном секторе. В зонах наблюдения за потоком. В регулярных рабочих совещаниях.

— То есть внутри, — сказал я.

— В рабочем административном присутствии.

— Нет.

Женщина из экономического блока чуть подалась вперёд.

— Позвольте. Вы сейчас даже не выслушали параметры.

— Выслушал. Мне достаточно слов “постоянное присутствие” и “доступ к рабочим совещаниям”, чтобы дальше не тратить время.

Вице-мэр снова взял на себя мягкую часть.

— Дмитрий Сергеевич, давайте всё-таки предметно. У нас нет цели влезать в ваши методики, хирургические решения или протоколы. Но объект находится у нас. Поток идёт через наши городские и республиканские контуры. Без местной координации на должном уровне вы сами очень быстро упрётесь в потолок.

— Координация снаружи — пожалуйста, — сказал я. — Логистика, транспорт, пожарка, санитарные службы, подрядчики, жильё, внешняя безопасность, муниципальные контуры — обсуждайте это хоть круглосуточно. Всё, что вокруг центра — координируйте. Всё, что внутри ядра, — не обсуждается.

Юрист заговорил уже иначе.

— Значит, фиксируем отказ от постоянного местного представителя?

— Да.

— От участия местной стороны в ежедневных сводках?

— Да.

— От доступа к оперативной статистике?

— К внутренней — да.

Он чуть прищурился.

— А к какой нет?

— К общей. Через Москву. В агрегированном виде. Без внутренних маршрутов, без структуры ядра, без рабочих протоколов, без доступа к конкретным решениям по людям.

Замминистра здравоохранения спросил:

— Почему?

— Потому что вы её сольёте, размоете, политизируете и очень быстро превратите в инструмент давления. Не обязательно со зла. Просто по природе своей работы.

Женщина из экономического блока не удержалась:

— Это звучит так, будто вы заранее считаете нас некомпетентными.

— Нет, — сказал я. — Я считаю вас чиновниками. Это не оскорбление. Это описание риска.

Русский аппаратчик всё-таки хмыкнул в кулак.

Молдавские тут же заметили.

Вице-мэр повернул к нему голову, но промолчал. Молодец. Умел считать обстановку.

Юрист перелистнул бумагу.

— Хорошо. Второй вопрос. Граждане Молдовы. Мы считаем, что на территории нашей республики должен действовать хотя бы отдельный приоритетный канал для тяжёлых молдавских случаев.

Вот. Началось полезное.

Не крик. Не “это наша земля”. А уже та часть разговора, где все стороны хоть как-то притворяются взрослыми.

— Нет, — сказал я.

Женщина из экономического блока вспыхнула:

— Это уже абсурдно! Вы стоите на нашей земле, и наши граждане должны ждать в общей очереди рядом с иностранцами?

— Да, — сказал я. — Именно так.

— Почему?!

— Потому что центр нейтральный.

— На территории Молдовы!

— Да.

— И вы считаете нормальным, что у Молдовы нет особого режима для своих?

— Да.

— Это политически невозможно.

— Тогда не надо было подписывать конструкцию, в которой ядро центра держит АМОКС.

Вице-мэр заговорил уже без улыбки:

— Мы вцепились в этот проект потому, что он даёт стране уникальную роль международного центра помощи. Но вы должны понимать и нашу внутреннюю сторону вопроса. Если население увидит, что у нас стоит крупнейший объект, а граждане республики ничем не отличаются в потоке от всех прочих, это будет очень тяжело продавать внутри.

— Продавайте честно, — сказал я. — Что здесь лечат по медицинской логике, а не по паспорту.

— Политика так не работает.

— Медицина тоже плохо работает, когда в неё лезет политика.

Замминистра здравоохранения устало выдохнул.

— Речь не о политике. Речь о социальной ответственности.

— Нет. Речь о квоте. А квот здесь не будет.

— Даже экстренной?

— Экстренные идут по тяжести. Не по гражданству.

— Даже для местных детей?

— Даже для местных детей.

Комната на секунду замолчала.

Потому что да. Это очень неприятная правда. И её всегда особенно тяжело слушать людям, привыкшим, что при слове “дети” разговор должен немедленно смягчаться. А я не собирался смягчать то, что потом сломает весь центр.

Женщина из экономического блока сказала уже тише, но ядовитее:

— Очень удобный нейтралитет. Вы стоите на нашей земле, пользуетесь нашей инфраструктурой, но моральных обязательств не чувствуете.

— Я чувствую одно очень конкретное обязательство, — ответил я. — Не дать этому месту превратиться в ярмарку приоритетов. Сегодня отдельное окно Молдове, завтра отдельное окно России, послезавтра ещё кому-нибудь, и через месяц у нас не медицинский центр, а паспортная касса с энергетической хирургией.

Русские молчали. Правильно.

Потому что это уже напрямую касалось и их.

И действительно, долго молчать они не стали.

Финансово-логистический тип с российской стороны наконец поднял голову от бумаг.

— Раз уж мы заговорили о приоритетах, — сказал он осторожно, — у российской стороны тоже есть вопрос. Не по линии гражданства как такового, а по линии специальных случаев. Нам нужен отдельный ускоренный коридор для высокопоставленных иностранных лиц и политически чувствительных фигур. Единичных. Не массово. Без публичности. По согласованному маршруту.

Я посмотрел на него.

Вот. Началось родное.

Не “для своих”. Даже не “для русских шишек”. Для иностранных важных персон, за которыми всегда тянутся уже не только врачи и переводчики, а посольства, звонки, бюджеты, медийные риски и бесконечное “надо аккуратно”. Очень понятное желание. И очень быстро разъедающее всё, если дать ему хоть небольшой постоянный вход внутрь.

Я чуть склонил голову набок.

— Коридор можно сделать, — сказал я.

Молдаване сразу напряглись.

Русский финансист, наоборот, будто бы даже чуть выдохнул. Видимо, уже ожидал жёсткого “нет” и теперь внутренне решил, что разговор пошёл лучше.

— При одном условии, — добавил я.

Он сразу кивнул.

— Каком?

— Поможете с транспортировкой дерева в Ростов.

В комнате на секунду стало тихо.

Потом, конечно, молдавская сторона ожила первой.

Женщина из экономического блока даже подалась вперёд:

— Подождите. Какого дерева?

— Того самого, — сказал я. — К которому ваши исследователи приехали с грузовиком и бензопилами.

Юрист резко вмешался:

— Мы сейчас не обсуждаем вывоз какого-либо биологического объекта с территории Молдовы.

— Ошибаетесь, — сказал я спокойно. — Как раз обсуждаем.

Русский финансист, к его чести, не дал разговору сразу расползтись обратно в крик.

— Что именно вам нужно по транспортировке? — спросил он уже деловым тоном. — Машина? Спецконтур? Холод? Борт?

— Мне нужно, — ответил я, — чтобы дерево доехало живым. С корневым комом, без спешки, без идиотов и без попытки впихнуть его в логистику как ящик с оборудованием. Скорее всего, понадобится отдельный борт или, как минимум, отдельный жёстко контролируемый контур перевозки. Я пока ещё не решил, что именно будет оптимально. Но если вы хотите специальный маршрут для ваших чувствительных иностранцев, тогда сначала помогаете мне с деревом.

Финансист задумался буквально на секунду.

— Это решаемо, — сказал он. — Если вопрос действительно в отдельной логистике, мы это поднимем.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда везите своих важных иностранцев в Ростов.

Теперь уже завис он.

— Куда?

— В Ростов. Там тоже работает медцентр. Иностранцы там уже почти закончились. Поток значительно чище. Вашим чувствительным персонам будет проще. И мне тоже. Если их не будет сотни и каждый день, сам Бойко их спокойно обслужит. Он лучший хирург после меня. А здесь у меня международный хаб. Я не буду лепить внутри него отдельную политическую VIP-структуру.

Русский аппаратчик рядом уже откровенно прятал усмешку в кашель.

Потому что да. С точки зрения логики я только что сделал идеальное движение. Формально не отказал. Даже пошёл навстречу. Более того, привязал их интерес к моей задаче. А по факту аккуратно вытащил их важные случаи из Молдовы в Ростов, сохранив здесь нейтральную форму объекта.

Молдаване, конечно, это поняли сразу.

И, конечно, взорвались.

Юрист заговорил первым, быстро и сухо:

— То есть вы уже приняли решение о вывозе дерева и прямо здесь ведёте переговоры о его транспортировке? На объекте, расположенном на территории Республики Молдова? Без какого-либо согласованного статуса?

— Да, — сказал я.

Женщина из экономического блока вспыхнула:

— Это безумие. Вы вообще слышите себя? Вы уже делите то, что находится на нашей земле, как будто это давно ваше!

— Нет, — ответил я. — Я обсуждаю транспортировку того, что заберу. Это разные вещи.

Вице-мэр Кишинёва наконец перестал делать вид, что держит дипломатическую дистанцию, и сказал уже куда жёстче:

— Дмитрий Сергеевич, я всё-таки прошу вас вернуться в нормальный разговорный регистр. Объект находится на территории Молдовы. По нему уже инициированы предварительные процедуры. И пока эти процедуры не завершены, любые обсуждения вывоза как решённого вопроса недопустимы.

— Ваши процедуры, — сказал я, — появились после того, как ваши люди попытались его спилить.

Он чуть сжал губы.

— Это была не позиция администрации.

— Мне всё равно. Факт в том, что сначала к дереву приехали с бензопилами, а теперь вы мне рассказываете про редкий биологический объект и временный статус охраны.

Юрист уже тянул к себе папку.

— У нас есть документы.

— Я не сомневаюсь.

— Тогда, возможно, вы всё-таки ознакомитесь?

— С чем именно? — спросил я. — С бумагами, которые появились не потому, что вы вдруг полюбили редкие растения, а потому, что поняли: я в это дерево вцепился, а значит оно ценное?

Молчание было коротким, но уже другим. Не растерянным, а неприятным. Таким, в котором люди ещё надеются, что сейчас быстро найдут правильную формулировку и вывернут разговор обратно в свою пользу.

Я посмотрел на них и продолжил уже совсем спокойно:

— Давайте упростим. Зачем оно вам?

Женщина из экономического блока вскинулась первой.

— Что значит “зачем”? Это редкий токсичный объект. Он требует изучения, охраны и государственного контроля.

— Это не ответ, — сказал я. — Как оно называется?

Они замолчали.

Юрист опустил глаза в папку. Замминистра здравоохранения зачем-то начал листать свои бумаги, будто название дерева могло внезапно выпасть у него между страниц. Вице-мэр выдержал паузу дольше остальных, но тоже не ответил.

Я кивнул.

— Хорошо. Тогда второй вопрос. Для чего оно может быть полезно?

Женщина ответила уже быстрее, почти с раздражённым облегчением:

— Его плоды крайне ядовиты.

— Это свойство, — сказал я. — Не польза.

Она тяжело выдохнула.

— Это потенциально опасный биологический объект.

— Это тоже не польза. Для чего оно может быть полезно?

Снова тишина.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

— И третий вопрос. Что вы о нём знаете, кроме того, что плоды ядовиты?

Ответить они не могли.

Потому что не знали.

И вот теперь всё наконец встало на место не только у меня, но, кажется, и у русских тоже. Перед столом сидели люди, которые не знали, как называется дерево, не знали, чем оно может быть полезно, не знали его реальной ценности, не знали даже, что именно с ним делать, если бы я сейчас вдруг взял и отступил. Но уже притянули бумаги, режимы, предварительные статусы и всю прочую бумажную плесень, потому что уловили главное: АМОКС в него вцепился, значит там что-то есть.

— Ну вот, — сказал я. — Теперь картина ясна. Вы не знаете, что это такое. Не знаете, для чего оно годится. Не знаете, как с ним работать. Вы просто поняли, что оно нужно мне, и решили обложить несчастное дерево бумагами.

Юрист закрыл папку и посмотрел на меня уже без всякой попытки смягчать тон.

— Проблема в другом, — сказал он. — АМОКС монополизирует знания.

Вот.

Наконец дошли до сути.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него с интересом.

— Какие именно знания?

— Все ключевые, — ответил он ровно. — По энергии. По новым объектам. По материалам. По лечению. По структурам. Вы удерживаете внутри частной компании знания, которые уже давно вышли за пределы интересов одной коммерческой организации.

— Те знания, — сказал я, — которые мы и открыли?

Он не ответил.

Я продолжил:

— Благодаря нам у вас вообще есть язык, чтобы это описывать. Даже энергию вы называете так, как назвали её мы. Тахионно-изомерные частицы. ТИ-частицы. До нас вы бы не то что не умели этим управлять — вы бы даже не знали, как это записать в бумаге.

Замминистра поднял взгляд.

— Это не монополизация, — сказал я. — Это авторство и удержание рабочего контура. Наших открытий, наших наблюдений, наших понятий, наших методов и наших специалистов. И это тоже не обсуждается.

Замминистра здравоохранения чуть подался вперёд.

— Но вы же понимаете, что знания такого масштаба рано или поздно должны выйти за пределы одной компании?

— Конечно, — ответил я. — И выйдут. Тогда, когда вокруг станет достаточно людей, которые не убьют пациента в первые пять минут самостоятельной работы и не приедут к редкому объекту с бензопилой.

Русские сидели очень тихо.

Потому что да. Их это тоже касалось. Просто они были умнее и прекрасно понимали: сейчас лучше молчать и слушать, как молдавская сторона сама загоняет себя в угол.

Юрист резко сдвинул к центру стола папку.

— Тогда давайте фиксировать позиции письменно. Вот проект временного обязательства по невывозу. Вот проект совместного наблюдательного контура. Вот проект координационного формата. Если вы считаете, что вправе принимать решения от имени АМОКСа, подпишите отказ от наших предложений.

Я взял верхний лист. Потом второй. Перелистнул несколько страниц.

Там всё было как и ожидалось. Временное обязательство не предпринимать односторонних действий по биологическому объекту. Совместное наблюдение. Местный представитель. Координационный формат. Доступ к статистике. Рабочая группа. Запрет на вывоз до экспертной оценки.

Нормальный такой канцелярский плющ.

Я положил бумаги обратно.

— Я не могу ничего этого подписывать.

В комнате стало тихо.

Женщина даже не сразу поняла.

— Что значит не можете?

— В прямом.

— Вы только что полчаса здесь сидели, спорили, отказывали, торговались, обсуждали транспортировку дерева, доступы и специальные коридоры, а теперь говорите, что не можете подписать бумаги?

— Да.

Юрист смотрел уже без моргания.

— Почему?

— Потому что я не владею компанией.

Вот теперь зависли уже все.

Русские — коротко, с тем самым внутренним весельем людей, которые знали, что этот момент однажды настанет.

Молдаване — по-настоящему.

Замминистра здравоохранения первым нашёл голос.

— Простите. Тогда кто владеет?

— Бумаги отправляйте в Ростов, — сказал я. — Генеральному директору компании. Валерии Владимировне.

Русские всё-таки заулыбались.

Не в открытую. Но достаточно заметно, чтобы это увидели все.

Потому что картина и правда получалась великолепная: две страны, международный объект, спор за дерево, данные, коридоры, доступы — и человек, который реально держит на себе весь рабочий контур, юридически вообще ничего не подписывает.

Молдаване смотрели на меня уже не просто раздражённо. Скорее с тем редким аппаратным ужасом, который приходит, когда ты внезапно понимаешь, что перед тобой не вписывающаяся в систему конструкция.

Женщина первой пришла в себя.

— Подождите. То есть вы здесь принимаете ключевые решения, определяете режим объекта, отказываете государственным представителям, ведёте переговоры по биологическому объекту, но официально не имеете права подписи?

— Именно.

— Это абсурд.

— Согласен, — сказал я. — Но работает.

Юрист спросил уже медленно:

— Тогда на каком основании вы вообще ведёте эти переговоры?

— На рабочем.

— Это не юридическая категория.

— А я сейчас и не в суде.

Русский аппаратчик тихо выдохнул носом, всё ещё сдерживая смешок. Я посмотрел на него. Он поднял ладонь.

— Извиняюсь. Просто конструкция… очень рабочая.

Вице-мэр Кишинёва всё это время молчал. Потом спросил уже без дипломатической мишуры:

— То есть мы сейчас спорим с человеком, который официально никто, но фактически держит весь центр?

— Не весь, — сказал я. — Только ядро.

— И вас это не смущает?

— Нет. Потому что центр работает.

Женщина почти выплюнула:

— Почему тогда решения вообще принимаете вы, а не эта… Валерия Владимировна?

— Потому что она не сидит здесь за столом, — ответил я. — Она держит юридическую структуру, документы, подписи и компанию. А я держу рабочую часть.

— Это невозможно.

— Для вас — возможно, неожиданно. Для нас — нормально.

Юрист ещё раз подвинул к себе бумаги, но уже без прежней уверенности.

— Значит, всё идёт в Ростов? На имя Валерии Владимировны?

— Да.

— А здесь?

— А здесь всё остаётся как есть.

Вице-мэр, похоже, наконец дошёл до следующей естественной мысли.

— Хорошо, — сказал он. — Если по дереву всё так принципиально, республика может поставить на его охрану военных.

Я посмотрел на него.

— Зачем?

Он даже сбился.

— Что значит зачем? Чтобы не допустить одностороннего вывоза редкого объекта до урегулирования.

— И что они там будут делать?

— Охранять.

Я чуть пожал плечом.

— Зачем? Они же для нас просто мясо.

Тишина в комнате стала плотной.

Женщина уставилась на меня так, будто я только что лично оскорбил всю их государственность.

Вице-мэр медленно произнёс:

— Простите?

— Вы хотите поставить вокруг дерева военных, — сказал я. — Зачем? Меня одного хватит, чтобы их всех убрать, не говоря уже о моей охране. Пусть там даже танки будут. Это просто мясо.

Женщина вспыхнула:

— Вы сейчас угрожаете армии другого государства?!

— Нет, — ответил я. — Я просто объясняю бессмысленность идеи.

Юрист заговорил уже совсем сухо:

— Откуда у частной компании вообще может быть частная вооружённая сила, сопоставимая, как вы утверждаете, с армией небольшой страны?

Вот и дошли до любимого.

Я посмотрел на него с интересом.

— Вы правда хотите сейчас мериться контуром силы?

— Я хочу понять, — сказал он, — на каком основании частная структура позволяет себе такие формулировки.

— На практическом, — ответил я. — Основание очень простое: мои люди умеют работать. Ваши — носят форму.

Русский аппаратчик опять отвернулся в сторону.

Финансист, напротив, смотрел уже очень внимательно. Потому что для него это была не бравада. Он, кажется, как раз пытался оценить, сколько тут в моих словах реальной логистической правды и сколько — демонстрации характера.

Вице-мэр сказал уже почти устало:

— Вы разговариваете так, будто государства вообще не существуют.

— Нет, — ответил я. — Я разговариваю так, будто вы пытаетесь напугать меня тем, что на практике мне не страшно.

Юрист снова открыл папку, потом закрыл. Видимо, искать в бумагах ответ на это было уже бессмысленно.

В комнате повисла тяжёлая пауза.

Не рабочая. Не переговорная. А именно та, в которой всем наконец становится ясно, что разговор давно вышел за рамки обычного институционального давления. Молдаване поняли, что ни бумагами, ни армейской риторикой меня не возьмут. Русские — что я опять спокойно перетянул разговор так, чтобы и их интересы использовать в свою пользу. А я просто сидел и ждал, когда кто-нибудь скажет уже что-то новое, а не пойдёт по третьему кругу.

Первым сдался русский финансист.

— Тогда по нашему вопросу отдельно свяжемся с Ростовом, — сказал он. — И по логистике дерева, и по маршруту через Ростов для чувствительных иностранных персон.

— Связывайтесь, — ответил я. — Я передам Валерии.

И посмотрел на молдаван.

— А вы — с Валерией Владимировной. Бумагами, охранными статусами, экологией, чем хотите. Здесь от этого ничего не изменится.

Женщина из экономического блока спросила уже совсем тихо, почти с ненавистью:

— Вы вообще кому-нибудь доверяете?

— Да, — сказал я. — Тем, кто тащит работу, а не бумагу.

Она отвернулась.

И в этот момент у меня на поясе коротко затрещала рация.

— Дмитрий, красный маршрут. Двое тяжёлых сразу. Один подросток. Нужен ты.

Я нажал кнопку.

— Иду.

Потом поднялся из-за стола.

Посмотрел на бумаги, на молдаван, на русских и сказал уже спокойно, без желания что-то отдельно дожимать:

— Всё. Разговор закончен. Бумаги — в Ростов, Валерии Владимировне. Дерево уходит в контур АМОКСа. Квот не будет. Внутрь без пропусков не войдёте. Коридор для ваших чувствительных — только через Ростов. Знания не обсуждаются. И если вы хотите не потерять объект, перестаньте пытаться его обрастать.

Вице-мэр поднял голову.

— Вы уверены, что это лучший стиль сотрудничества?

— Нет, — ответил я. — Но пока он самый эффективный.

И вышел.