Новое будущее 3

Глава 1

Через две недели я снова был в офисе.

Здание на территории больницы к этому времени уже закончили ремонтировать. Основную грязную работу закрыли: стены привели в порядок, проводку сменили, крышу подлатали, полы перебрали, теперь там в основном наводили чистоту, расставляли то, что нужно, и потихоньку превращали бывшую развалину в место, где уже можно будет работать, а не просто ходить в каске и материться на строителей.

Бойко тоже уже приехал оформлять документы. Отец был с ним. Оба сидели сейчас в соседней комнате вместе с девчонками и что-то обсуждали, листали бумаги, спорили о лицензиях, подписях, сроках и всей прочей бюрократической дряни, без которой в этой стране не открывается вообще ничего, кроме проблем.

На первое время для жилья мы арендовали дом. И, надо признать, дом был очень даже ничего. Не сарай и не позор. Нормальный, крепкий, с гостиной, двумя комнатами, отдельной кухней, ванной, санузлом и прихожей. Намного лучше нашего в селе. Там уже можно было не просто вещи сложить, а реально жить и строить работу.

Отец, как бывший военный из спецподразделения, да ещё и старший сержант, мог довольно быстро оформить лицензию под охранное агентство, так что этим направлением он и должен был заняться в ближайшее время. Бойко, соответственно, брал на себя медицинскую лицензию. Оставалось только закупить всю медицинскую лабуду — и вот там я, мягко говоря, приуныл, когда увидел цены на оборудование, реактивы, мебель, приборы и всё остальное, что хоть как-то относилось к медицине, у меня аж в голове на секунду зазвенело.

Деньги, конечно, были. Более того, шли уже довольно стабильно. За последнее время я ещё четверых людей нанял, и офис теперь был забит под завязку. За кодерами поставил главного — Сергея. Спокойный, въедливый, не дурак и без истерики. Так что в этом контуре уже можно было не держать всё лично на своих плечах каждую минуту. Но если нанимать дальше, придётся снимать ещё одно помещение. Это уже было очевидно.

Кстати, людей я давно перевёл с процента на стабильную зарплату, и они, к моему удивлению, обрадовались даже сильнее, чем я ожидал. Процент, конечно, красиво звучит, пока не сталкиваешься с тем, что один месяц у тебя густо, а другой пусто. А так — есть фикс, есть понятность, можно жить и планировать. Для растущей структуры это было правильнее.

Сейчас же я сидел в первом кабинете и ворковал с Лилией, взявшись с ней за руки прямо через стол.

Если честно, иногда я сам себе казался идиотом. Ну в каком вообще месте я мог вот так взять и влюбиться? Да ещё настолько плотно. С учётом прошлого, возраста, всего того, что я уже прожил и видел, это должно было выглядеть бредом. Но факт оставался фактом. Рядом с ней вся эта внутренняя броня каким-то образом давала трещину. И ладно бы там нечему было цепляться. Так ведь наоборот. Она реально была хороша. Объективно. Живая, яркая, тёплая, умная, с характером, с огнём, с этим своим вечным сочетанием нежности и наглости. Так что, наверное, удивляться уже было поздно.

Она вдруг вышла из-за стола, подошла почти вплотную, щёлкнула меня по носу, хихикнула и сказала:

— Пошли прогуляемся.

Я, как последний нормальный ненормальный человек, просто встал и пошёл за ней. Вот вообще без сопротивления. Ну не мог я её чарам сопротивляться. Совсем. Даже не пытался уже делать вид, что могу.

Мы вышли из офиса на тихую боковую улочку. Район был не пустой, но и не центральный. Та самая городская середина дня, когда жизнь вокруг вроде бы идёт спокойно, но движение всё равно чувствуется постоянно. По дороге ползли машины, кто-то парковался вдоль тротуара, где-то впереди женщина с сумками переходила улицу, двое мужиков курили у магазина через дорогу, а дальше, на перекрёстке, возился какой-то старый автобус, тяжело выбираясь из поворота. Воздух был тёплый, с запахом пыли, бензина и нагретого асфальта.

Я приобнял Лилю за талию и спросил:

— Куда пойдём?

Она уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент я краем уха уловил рёв мотоцикла. Сначала просто рёв. Потом двигатель резко сбросил обороты — водитель отпустил газ. Лиля тоже машинально глянула в ту сторону. Я повернул голову чуть сильнее.

Старый мотоцикл. Тяжёлый, рычащий, с двумя мужиками в кожанках и шлемах. И пассажир уже тянет сбоку что-то длинное.

Автомат.

Время будто схлопнулось и одновременно растянулось.

Я не думал. Просто среагировал. Энергия из ядра хлынула мощным потоком, сразу разойдясь по телу. Мир стал резче. Звук — чище. Движение вокруг — медленнее. Я видел, как мотоцикл проседает на вилке, как водитель доворачивает руль, как пассажир уже поднимает ствол. Даже щелчок предохранителя расслышал сквозь рёв двигателя и шум улицы.

Плетение барьера уже собиралось у меня в руках.

Я шагнул ближе к Лиле, резко дёрнул её на себя и закрыл собой, одновременно активируя барьер по телу.

И в ту же секунду раздался грохот длинной очереди.

Пули ударили в меня почти сразу. Не все в одно место — спина, плечо, затылок, бок, ноги. Барьер принял их, но импульс всё равно прошёл в тело. Меня толкнуло вперёд так сильно, что я почти свалился на Лилю. По спине и ногам будто кувалдами били через плотную резину. Стрельба длилась секунду, может, полторы, потом резко оборвалась. Мотоцикл взревел громче и рванул дальше.

Я сразу поднялся и скривился. Поймал баланс. Быстро окинул Лилю взглядом. Жива. На левом бедре — кровь, но по касательной, неглубоко. Повезло.

— Быстро внутрь! — рявкнул я.

Она, к счастью, не начала тупить. Только кивнула, развернулась и побежала к двери офиса. Я уже не смотрел дальше. Потому что в следующий момент сам сорвался с места.

Энергия пошла в мышцы на максимум.

Я вылетел на дорогу, проскочил между двумя машинами, одна из которых резко затормозила с визгом, и понёсся за мотоциклом, чувствуя, как тело работает уже далеко за пределами человеческой нормы. Асфальт под ногами мелькал слишком быстро. Мир сузился до полосы улицы, спин двух ублюдков и рычащего хвоста выхлопа впереди.

Через пару поворотов я их нагнал.

Они уже не неслись, как при отходе от офиса. Видимо, решили, что своё сделали, и теперь спокойно уходили по району, лавируя между машинами. Водитель первым заметил меня в зеркало. Я видел, как его голова чуть дёрнулась, как он что-то рявкнул пассажиру. Тот обернулся назад и опять поднял автомат.

Я уже держал готовое плетение.

С руки сорвалось светошумовое. Оно долетело до них в тот момент, когда пассажир только начал ловить меня в прицел. Вспышка рванула прямо перед стволом, ударив светом, хлопком и коротким ультразвуковым пиком. Он дёрнулся. Я сразу следом швырнул второе — высокотемпературный воздушный взрыв.

Плетение рвануло у них по курсу. Воздух над асфальтом дрогнул и пошёл маревом. Водитель резко вильнул, чудом не вошёл в бок выезжавшей справа машине, выровнял байк и тупо дал газ, пытаясь отрываться.

— Сука, — выдохнул я.

Бросил ещё одно плетение, но мотоцикл резко ушёл в сторону, и удар пришёлся в легковушку впереди. У той сразу выбило заднее стекло, а краска на багажнике пошла волнами и начала плавиться, будто по ней прошлись горелкой.

Пассажир уже очухался. Видно было — не совсем дебил. Не стал паниковать, развернулся в седле и начал стрелять по мне короткими, контролируемыми очередями. Не веером. Не в истерику. Значит, рука набита.

Теперь вилять пришлось мне.

Я сорвался к обочине, перескочил через бордюр, ушёл между припаркованной девяткой и мусорными баками, снова выскочил на дорогу. Пули били в асфальт, в машины, в стену магазина, где какой-то мужик с пакетом уже стоял столбом, не понимая, что происходит, а женщина с детской коляской дальше по улице завизжала и вжалась в подъезд.

Потом водитель резко свернул влево, пытаясь уйти на узкую боковую улицу, и на полном ходу врезался в машину, которая как раз выезжала оттуда.

Удар вышел жёсткий. Мотоцикл сложило набок, пластик и металл рвануло в стороны, а оба тела полетели через капот встречной машины.

— Отлично, — процедил я.

Когда добежал до места аварии, уже тяжело дышал. Всё тело гудело. Ноги и связки внутри аж звенели от нагрузки. Я реально гнал почти под пятьдесят. Может, чуть меньше, но всё равно до хрена. Для человеческого тела — уже за гранью. Даже под усилением такое бесследно не проходит.

Из машины, в которую они влетели, уже выскочил седой мужик и женщина рядом с ним. Оба ошарашенные, оба ещё не понимают, в какой ад попали. Мужик открыл рот, явно собираясь либо орать, либо спрашивать, что за...

— Сели в машину, — процедил я.

Он не послушал.

И тут же словил воздушный таран в грудь. Его снесло назад, впечатало в водительскую дверь так, что стекло пошло паутиной, а сам он рухнул на асфальт, пытаясь вдохнуть.

— Потерялись, — сказал я уже обоим.

Женщина замерла. Даже не спорила. Только оттащила его за плечо к машине, и они оба реально исчезли из моей картины мира. Очень правильное решение.

Я быстро оглядел улицу. Сзади уже тормознули ещё две машины. Никто из них пока не выходил, но головы из окон торчали. Чуть дальше кто-то уже орал, что надо вызывать ментов. Ещё дальше завывала чья-то сигнализация. Запахло бензином, горячим металлом и палёной резиной.

Один из мотоциклистов не шевелился. Второй, тот, что сидел сзади, ещё дёргался.

Я подошёл к нему.

Перевернул на живот, заломил левую руку и сломал в локте. Раздался глухой крик сквозь шлем. Он дёрнулся, попытался вывернуться, но я тут же взял вторую руку, прижал коленом и с треском сломал и её.

Потом перевернул его на спину и стянул шлем.

Мужик. Лет тридцать. Нормальная бандитская морда. Глаза уже в панике, но зубы пока сжаты.

— Кто такой? — прохрипел я.

Он молчал, только стонал сквозь зубы.

Я врезал ему в плечо и сломал ключицу.

Он заорал, дёрнулся вбок, но тут же получил удар во второе плечо — хруст, и крик стал уже совсем истеричным. Я схватил его за рожу и повторил:

— Кто такие?

Он уже со слезами в глазах заборомотал между стонами:

— Мы... из банды Лысых... район держим... ты платить отказался... на наших напал...

Я краем взгляда увидел, что второй начал шевелиться.

Во второй руке уже собиралось плетение смерти.

Потом я снова посмотрел на лежащего подо мной.

— Где база? Где общак? Как зовут смотрящих? Ну?

И надавил на сломанную ключицу.

Он завыл. В это же время второй поднялся на колено, увидел нас, всё понял слишком быстро, вытащил пистолет и начал поднимать руку.

Моё плетение сорвалось к нему.

Раздались выстрелы. Я только и успел, что вскинуть руки перед лицом. Две пули вошли в предплечья, одна ударила в грудь. Барьер часть съел, но импульс всё равно был такой, что меня откинуло назад на спину.

Я перекатился на живот, встал на четвереньки и закашлялся. Воздух в груди ходил тяжело. Мир на секунду плыл. Я поднял голову.

Стрелок ещё стоял.

Но уже не жил.

Руки у него посерели, лицо провалилось, кожа будто за секунды вытянулась и осела, как высушенная. Он ещё качнулся, словно не до конца понял, что именно в него вошло, а потом глухо рухнул на землю.

Я подполз обратно к недобитку.

— Ну? — повторил я.

Теперь он говорил быстро. Имена, клички, фамилии, кто за что отвечает, кто смотрящий, кто старший, кто сидит на районе, кто держит деньги. Я слушал и запоминал. Вдалеке уже завыли полицейские сирены.

Сука.

— Где логово? — рявкнул я.

Он назвал адрес.

Я коротко кивнул и ударил его в гортань.

Потом встал, шатаясь, снова вбил в тело энергию на максимум и побежал обратно к офису.

Не потому, что хотел уйти от ментов. Хотя и это тоже. А потому, что там была Лиля. И пока я не увижу её своими глазами ещё раз, вся эта история для меня не закончится.

Подбежав к офису, я остановился чуть в стороне от двери и опёрся ладонью о стену, переводя дыхание. Сердце ещё лупило после погони, всё тело гудело, а по мышцам расходилась тупая тяжесть, как после предельного забега и драки сразу. Я быстро осмотрелся. Улица была почти пустая. Машины проезжали дальше, на перекрёстке, но прямо здесь никто на меня не смотрел. Под ногами валялись смятые пули — те самые, что прилетели в меня и сплющились о барьер. Чуть в стороне в стене темнели две свежие дырки.

Я наклонился, собрал пули, сунул их в карман и, уже заметно прихрамывая, пошёл к двери. Открыл её, шагнул внутрь, тут же зацепился носком о порог и с грохотом разложился на полу, так и не успев толком сохранить достоинство. Впрочем, оно сейчас и так было не в приоритете.

Я сразу поднялся на колени, и в ту же секунду ко мне подлетела Лиля. Она схватила меня тёплыми ладонями за лицо и в панике начала осматривать, будто пыталась взглядом найти все возможные раны раньше, чем они сами успеют проявиться. Я невольно опустил глаза и уставился на её бедро. Чуть ниже шорт уже белела бинтовая повязка, и на ней проступало розовое пятно. Я осторожно провёл рукой по её ноге и тихо сказал:

— Прости.

Она, кажется, даже не сразу поняла, что я говорю именно про это. Стояла передо мной, бледная, взвинченная, и не знала, что делать — то ли снова трогать меня, то ли орать, то ли просто схватить и не отпускать.

Я медленно поднялся, обошёл её, прошёл за стол и тяжело плюхнулся на стул. В маленькую комнату уже набились все. Пространство и так было тесное, а сейчас воздух там вообще сгустился от тревоги и чужого внимания. Бойко с отцом стояли чуть в стороне и смотрели на меня по-разному, но одинаково внимательно. У Бойко в глазах уже привычно жил этот жадный врачебный интерес — он видел кровь, видел моё состояние и одновременно пытался понять, как именно я ещё на ногах. У отца взгляд был другой. Слишком сложный. Вроде бы его сыну двенадцать, а на него уже устраивают покушение с автоматом посреди Ростова, потом по всему району гремят выстрелы, и вот этот сын вваливается обратно в офис полумёртвый и всё равно садится как хозяин положения.

Лера с Настей были почти в панике. Они пытались держать лица, но это плохо получалось. За ними, выглядывая из-за плеч, стояла Диана — со страхом на лице и уже, похоже, окончательно понимая, что фирма у нас не совсем обычная. Рядом застыл Владимир. Он смотрел на меня со странной смесью страха, восхищения и лёгкого охреневания. Видно было, что мужик до сих пор не до конца понимает, куда именно влез и что за люди теперь вокруг него.

Лиля снова подошла ближе и тихо спросила:

— Всё в порядке?

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и начал разгонять по телу целебную энергию. Медленно, без рывков. Стало чуть легче. Боль не ушла, но притупилась. Связки, спина, руки, грудь — всё гудело, но уже терпимо.

Потом я открыл глаза и заговорил:

— Скоро тут будет полиция. Начнут разнюхивать. Лиля, скажешь, что была на улице и видела, как по дороге ехал мотоцикл с двумя мужиками, а за ними гнался парень лет семнадцати. Они стреляли в него с мотоцикла, он вилял от пуль, пробегал мимо тебя, и тебя задело по касательной.

Кряхтя, я достал из кармана смятые пули и кивнул отцу. Он подошёл ближе. Я взял его руку, высыпал туда металл и, глядя ему в глаза, сказал:

— Избавься от них.

Он поджал губы, посмотрел на свою ладонь, потом молча ссыпал всё в карман.

— Кто это был? — спросил он.

— Лысые, — ответил я. — Этот район держат. Я вроде бы ясно объяснил, чтобы к нам не лезли. Видимо, недостаточно доходчиво.

— Значит, объясним популярнее, — спокойно сказал отец.

Я искоса глянул на него и покачал головой.

— Нужно оружие, — сказал он уже тише, но жёстко.

Я выглянул из-за его плеча и посмотрел на Владимира.

— Пукалки не выкинул ещё?

Он чуть дёрнулся, потом ответил:

— Нет. Два ТТ оставил. На всякий случай.

— Хорошо. Но это на крайний вариант, — сказал я.

Потом я повернулся к Лиле, медленно встал и подошёл к ней вплотную. Потянулся руками к её шее. Она автоматически подалась чуть вперёд и даже на секунду прикрыла глаза, будто ожидала совсем не того, что я собирался сделать. Потом нахмурилась и уставилась на цепочку, когда я снял у неё с шеи кулон.

— Вечером верну, — сказал я, надевая цепочку на себя.

Я только вчера заправлял его в последний раз, и сейчас мне эта подпитка была нужна сильнее, чем ей. Очень вовремя всё это дерьмо случилось, конечно.

— Владимир, идём. Подкинете нас.

Потом посмотрел на отца и кивнул ему.

Мы вышли втроём на улицу и сели в старенький Мерседес. Как только двери захлопнулись, я коротко бросил отцу:

— Поедешь, выкинешь это куда-нибудь.

Он кивнул, понимая, что речь о пулях.

— Стволами не светите. Но на всякий случай возьмите. И аккуратно. Менты скоро будут здесь. Сейчас они там, где я тех оставил, но потом начнут прочёсывать окрестности.

Отец повернулся ко мне:

— Ты что, к ним собрался идти?

Я кивнул.

Он резко выдохнул.

— Ты издеваешься? Тебе двенадцать.

— И я уже могу с голыми руками на БТР идти, — ответил я спокойно. — А у тебя даже защиты нет.

Он откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша от злости, в которой бессилие было не меньшим, чем раздражение.

Я положил свою руку на его и сказал:

— Дай лучше энергии.

Он сжал губы, но возражать не стал. Перехватил мою ладонь и пустил в меня мощный поток. Я сразу взял его под контроль и начал вдавливать в ядро. Оно у меня после сегодняшнего дня уже было наполовину пустое. Так что сейчас лишняя энергия была важнее любого разговора.

Минут через пять я назвал Владимиру адрес. Ещё через пять резко убрал руку. Отец посмотрел на меня уже с чуть бледноватым лицом.

— Себя тоже не оставляй на нуле, — сказал я.

Он только сжал губы ещё сильнее. Да, ему это не нравилось. Очень. Что двенадцатилетний сын сидит рядом, командует, требует энергии, а потом собирается ехать добивать людей, которые только что устроили на него покушение. Но он и сам видел, как всё есть. Видел, как этот сын говорит, действует и двигается. И десяток сплющенных пуль калибра 7.62 у него в кармане тоже, мягко говоря, располагали к здравому взгляду на вещи.

Минут через десять мы доехали до нужного адреса. Я ещё раз кивнул ему на карман.

— Избавься.

Он только сказал:

— Осторожнее там.

Я вышел из машины и пошёл по улице один.

Ну вот я и вернулся.

Каких-то полтора года почти спокойной детской жизни — и всё, снова война. Снова трупы, снова грязь, снова эта липкая мерзость, в которой ты уже не можешь отделить необходимое от отвратительного. Я этого дерьма за семь лет в будущем насмотрелся достаточно. Видимо, придётся ещё немного.

Ресторанчик нашёл быстро. Именно этот адрес назвал мотоциклист. Вряд ли там сейчас были все. Даже половины, скорее всего, не было. Но мне и не нужна была сразу вся шайка. Мне нужны были адреса, имена и ясность, с кем именно дальше разговаривать.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Внутри было почти пусто. Несколько столиков, тусклый дневной свет через окно, запах пива, табака, жирной еды и старого дерева. За одним столом сидели двое грузных мужиков. За другим — трое. Ни случайных посетителей, ни нормальной публики. Вообще идеально.

Я усмехнулся и сразу махнул одной рукой, потом второй.

Два высокотемпературных взрыва сорвались почти одновременно. Первый хлопнул над столом с двумя — воздух дрогнул, стол с хрустом ушёл вбок, бутылки и тарелки полетели на пол, а самих мужиков швырнуло вместе со стульями. Второй взрыв накрыл столик с тремя, и там сразу всё утонуло в грохоте, мате, жаре и разлетающемся в стороны мусоре.

Я уже напитал тело и пошёл к ним медленно, готовя новые плетения.

Один из тех, кого не уложило сразу, уже вставал, направляя на меня пистолет. Воздушный таран ударил его в грудь, и мужика просто забросило на соседний стол, который под ним развалился с глухим треском.

Вокруг стоны, крики, кто-то матом орёт, кто-то пытается ползти, кто-то ничего не понимает. Самый визгливый словил плетение смерти и начал сереть у меня на глазах. Жрёт оно, конечно, до хрена — примерно десятину полного источника за такой бросок, но эффект производит именно тот, который нужен.

Я подошёл к одному из поднявшихся. Тот уже успел встать в стойку, лицо у него было местами обожжено, волосы спалены, но в руке щёлкнул нож-выкидушка. Я только хмыкнул, сделал короткий рывок, ушёл от выпада и пробил ему в гортань. Он захрипел, схватился за шею и рухнул на колени, не в силах уже даже заорать.

Оставшиеся трое сбились у стены. Один поднял перед собой стул, будто это что-то решало. Второй держал нож. У третьего в одной руке была какая-то палка, а в другой телефон. Все трое смотрели уже не как на пацана, а как на кусок очень неправильной реальности. И все трое время от времени косились на мумифицирующегося товарища.

— Что, хотите его участь повторить? — спросил я спокойно. — Телефон убери.

Тот, что с телефоном, сглотнул и быстро убрал трубку от уха, сбрасывая вызов.

— Молодец, — сказал я. — Ну а теперь рассказывайте. Где ваши начальники?

Они переглянулись.

Я уже держал следующее плетение готовым, поэтому просто поднял руку и отправил смерть в того, кто стоял посредине.

Двое оставшихся шарахнулись в стороны и уставились на своего товарища с таким шоком, будто впервые в жизни увидели, что люди вообще-то могут умирать страшно. Он серел, иссыхал, сжимался прямо на глазах, а секунд через десять просто глухо упал на пол, как сухое бревно.

— Стой, стой, подожди! — почти крикнул один из оставшихся и отбросил палку.

Второй тут же выронил нож и поднял руки.

— Вот уже другое дело, — сказал я с усмешкой. — Ну а теперь повествуйте.

Они сразу начали тараторить наперебой, перебивая друг друга, путая имена, адреса, клички, должности, кто кому подчиняется и кто где сидит. Я резко поднял руку.

Оба заткнулись мгновенно и ещё сильнее вжались в стену.

Я посмотрел влево и цокнул языком.

Там была барная стойка, а из-за неё выглядывала девчонка-официантка. Дальше, за кухонным проходом, из-за углов пялились ещё двое — видимо, повара. Я не хотел свидетелей, которые начнут чувствовать себя слишком смело. Так что послал вглубь помещения воздушный таран. Раздался грохот посуды, что-то полетело по полу, столы сдвинулись, и все там мгновенно потерялись.

Потом я достал из кармана маленький блокнот с ручкой и снова посмотрел на двоих.

— А теперь по одному. Адреса, имена и всё остальное.

Ткнул ручкой в того, что был с телефоном.

Он быстро, почти захлёбываясь, начал перечислять: имена, фамилии, клички, адреса, кто где живёт, у кого жена, у кого дочка, кто за что отвечает, кто кому должен, кто на каких точках сидит. Всё вываливал. Всю подноготную. Два десятка имён и адресов за пару минут.

Когда он затих, я спокойно закрыл блокнот и убрал его в карман. Потом ещё раз посмотрел на него и сказал:

— Вот из-за таких, как ты, обычно войны и проигрывают.

Он выпучил глаза, явно не понимая, о чём я вообще, и хотел что-то сказать. Но не успел. Высокотемпературный взрыв вошёл ему в грудь, и он с глухим стоном рухнул на пол.

Я перевёл взгляд на второго.

Тот уже почти рыдал. Реально. Ноги у него подкашивались, по лицу текли слёзы, он бормотал одно и то же по кругу:

— Пожалуйста... не надо... Господи... не надо...

Жалкое зрелище.

Я развеял заготовленные плетения и просто вышел на улицу.

Отошёл подальше, вызвал такси и стал ждать. Хорошо, что сегодня понедельник. Днём на улицах не так много случайного народа, как в выходные. Большинство всё-таки на работе, а не шляется по району.

Когда машина приехала, я сел внутрь и назвал первый адрес.

Работа только начиналась.

Глава 2

На первый адрес я приехал минут через десять. Это был обычный двор старой пятиэтажки, с кривым асфальтом, двумя облезлыми лавками у подъезда и вечно открытой дверью в подвал, откуда тянуло сыростью и кошками. Во дворе стояли несколько машин, на бельевых верёвках между деревьями болтались простыни, у подъезда сидели две бабки и лениво обсуждали чью-то жизнь. Я вышел из такси, окинул всё это взглядом и сразу понял, что здесь шуметь не стоит. Не потому что жалко местный фон, а потому что слишком много лишних глаз.

Нужный мне тип жил на третьем этаже. Поднялся я быстро, без особого шума, но и не скрываясь. Внутри уже всё было по-другому. После ресторана, после пустыря, после погони у меня в голове будто что-то окончательно переключилось. Больше не было этого остатка сомнений, где заканчивается давление и начинается война. Всё уже началось. И если они пришли с автоматом к офису, где сидят мои люди, значит, дальше я имею полное право не церемониться.

Дверь мне открыл мужик в майке и спортивных штанах. Лицо знакомое — один из тех, кто приезжал на стрелу. Правая рука в гипсе, шея стянута бинтом, под глазом уже наливался синий расползающийся цвет. Как только он увидел меня, его лицо буквально осело. Я даже не сразу понял, что именно вижу, а потом дошло — это была чистая, неприкрытая паника. Не настороженность, не злость, не “ты чё сюда припёрся”. Паника. Настоящая.

Он попытался захлопнуть дверь, но я просто поставил ногу и толкнул внутрь. Мужика унесло назад, он стукнулся о стену и сразу захрипел:

— Не надо... не надо...

Я вошёл, закрыл за собой дверь и спокойно сказал:

— Поздно.

Дальше было быстро. Я даже не тратил на него плетения. Одного короткого усиленного удара в солнечное сплетение хватило, чтобы он согнулся, а потом уже рукой я вдавил его в пол и задал несколько очень простых вопросов. Кто где, кто успел лечь на дно, кто куда сорвался после ресторана, кто держит связь, у кого ключи от машин, кто ещё может попытаться собрать остатки шайки. Он отвечал быстро. Настолько быстро, что даже противно. Видимо, мумии работают на человеческую честность лучше любой идеологии.

Когда я вышел оттуда, двор уже был чуть живее. Одна из бабок у подъезда проводила меня долгим тяжёлым взглядом. С верхнего этажа кто-то курил на балконе и тоже смотрел вниз. Я сделал вид, что никого не замечаю, достал телефон.

Владимир ответил со второго гудка.

— Да?

— Адрес запоминай, — сказал я. — Подъезжай сюда. Дальше со мной поедешь.

Он только коротко ответил:

— Понял.

Через пятнадцать минут он уже стоял у подъезда на своём старом Мерседесе. Вышел, посмотрел на меня, на дом, на моё лицо и не стал задавать лишних вопросов. Очень правильная черта.

— Поехали, — сказал я, садясь на переднее сиденье. — Адресов много.

Я достал блокнот, открыл первую страницу и начал диктовать следующий.

Так и поехали.

Ростов в тот день был как обычно живой, плотный, местами душный. На больших улицах всё шло своим чередом: маршрутки, рынки, люди с пакетами, торговки у переходов, дворы, гаражи, автомастерские, собачий лай, дети на площадках, жара от асфальта. И на фоне всей этой обычной жизни я системно ехал выбивать одну конкретную гниль.

Ко второму адресу мы приехали в старый частный сектор. Низкие заборы, виноград на сетке, покосившиеся калитки, собаки, запах пыли и нагретого металла. Здесь нужный мне тип даже не открыл сам — дверь распахнула какая-то женщина, наверное, жена. Увидела меня и сначала просто не поняла, кто я такой. А потом из комнаты выглянул он. Тоже из тех, кто был на стреле. Тоже уже с гипсом. На этот раз на ноге. Как только он меня увидел, то побледнел так резко, будто кровь из лица просто вышла в пол.

— Он дома? — спросил я у женщины.

Она только переводила взгляд с меня на него.

— Дома, — ответил он сам и, кажется, уже понимал, что сейчас будет.

Я вошёл. Женщину попросил выйти во двор и не мешать. Она вышла мгновенно, даже не споря. Видимо, по лицу мужа всё поняла. С ним разговор был ещё проще, чем с первым. Пара вопросов, пара уточнений, один короткий удар, чтобы не пытался юлить, и у меня в блокноте уже добавились ещё три адреса, две фамилии и имя одного из тех, кто сейчас спешно пытался пересидеть бурю у какой-то любовницы на другом конце города.

— Не придёте больше к фирме? — спросил я его напоследок.

Он, сидя на полу и держась за сломанную ногу в гипсе, замотал головой так быстро, что я даже усмехнулся.

К третьему адресу мы приехали уже вместе с Владимиром не просто как водитель и пассажир. Он начал втягиваться. Не в боёвку, конечно. Но в контур. Смотрел, слушал, молчал в нужных местах. Когда я выходил по адресу, он ждал. Когда возвращался — просто заводил машину и ехал дальше. Один раз только спросил:

— Всех валить будешь?

Я посмотрел в окно и ответил:

— Тех, кто не поймёт сразу.

Он кивнул и больше этой темы не трогал.

Четвёртый адрес оказался в старом двухэтажном бараке недалеко от промзоны. Там было грязнее, теснее и злее. Во дворе крутились какие-то подростки, пахло мазутом, рядом гремела железом мастерская. Нужный мне мужик сидел прямо на улице, на перевёрнутом ящике, с загипсованными пальцами и бутылкой пива под ногами. Как только увидел меня, даже не встал. Просто как-то весь сжался и очень тихо сказал:

— Бля...

Я подошёл вплотную.

— Где остальные?

Он попытался было сыграть в непонимание, но после того как я просто положил руку ему на плечо и чуть сжал, сразу передумал. Удивительно, как быстро мужики перестают строить из себя храбрость, когда реально понимают, что перед ними не разборка, а конец их привычной иерархии.

Пятый, шестой, седьмой адреса пошли уже совсем по накатанной. Где-то квартира, где-то гараж, где-то мастерская, где-то столик на рынке. Я никому не давал шанса развернуться во что-то серьёзное. Если человек начинал юлить, врать, тянуть время — я сразу ломал ритм. Где-то ударом. Где-то плетением. Где-то одним взглядом и правильно сказанной фразой. После ресторана, после нескольких мумий слух уже пошёл вперёд меня быстрее машины. И это чувствовалось. Некоторые, увидев меня, реально впадали в панику ещё до первого слова.

Один, к примеру, сидел в шиномонтажке. Когда я вошёл, он сначала уставился, потом очень медленно поставил в сторону гайковёрт и попятился к стене с таким лицом, будто к нему зашёл не пацан, а уже собственная смерть в более мелком исполнении.

Другой вообще выскочил из квартиры через чёрный ход, едва я поднялся на этаж. Но далеко не ушёл. Я перехватил его во дворе между сушащимися одеялами и мусорными баками. Он даже сопротивляться толком не стал, только хрипел и пытался прикрывать голову руками.

У восьмого адреса уже начали попадаться не просто испуганные, а совсем сломанные. Те, кто был на стреле и успел на своей шкуре понять, что ни стволы, ни взрослые морды, ни машины, ни привычная блатная логика больше не работают. Один такой сидел у сестры дома с загипсованной ключицей и перевязанной щекой. Когда я вошёл в комнату, он просто сполз с дивана на пол и начал повторять:

— Я не поеду больше, я всё понял, я вообще не при делах, я всё...

Жалкое зрелище. Но полезное.

Постепенно адреса начали заканчиваться. Не потому, что людей не было, а потому что часть уже успела сорваться и лечь на дно. Кто-то свалил к родственникам. Кто-то отключил телефон и исчез. Кто-то, видимо, получил предупреждение от тех, кого я уже успел посетить, и просто испарился. Ну и хрен с ними. После нескольких оставленных мумий и общей волны ужаса, которая по району пошла быстрее нормального слуха, к нам они и так не полезут. Во всяком случае, не скоро и не в прежнем составе.

К вечеру у меня в блокноте было тринадцать закрытых фамилий.

Тринадцать.

Часть из них я оставил просто избитыми и сломанными. Часть — обожжёнными и морально вывернутыми. Часть — такими, что после встречи со мной они, скорее всего, ещё долго будут вздрагивать, услышав шаги в подъезде. И несколько — уже совсем тихими. Мумии производят на человеческую память очень правильный эффект.

К последнему адресу я ехал уже выжатый. Не в ноль, но близко. Связки после погони всё ещё напоминали о себе. Ядро держалось хорошо, но день был тяжёлый. Владимир это тоже чувствовал, хоть и не понимал всей механики. Он несколько раз бросал на меня быстрые взгляды и под конец всё-таки сказал:

— Тебе бы отдохнуть.

Я усмехнулся.

— Уже почти.

Последний сидел в маленьком подвальном спортзале, который использовался не столько для спорта, сколько как точка сбора местной швали. Когда я туда вошёл, он уже ждал. На лице были следы паники, но пытался держать вид. Рядом стояли ещё двое, явно не из этой же линии, а просто какие-то местные быки для уверенности. Они, конечно, не поняли сразу, что к чему. Один даже шагнул вперёд.

Пришлось показать.

Очень коротко.

Воздушный таран, рывок, локоть в горло, второго — лицом в скамью, третьего — коленом в корпус и головой в стену. На этом желание защищать чужие интересы у них закончилось мгновенно, а нужный мне человек сел прямо на мат и начал рассказывать всё ещё до того, как я задал первый вопрос.

Вот так день и закончился.

Остальные разбежались, попрятались и, надеюсь, начали молиться всем известным богам, чтобы я про них забыл. Не забуду, конечно. Но прямо сейчас этого уже было достаточно. Главное я сделал: сломал контур их уверенности. Показал, что нападение на моих людей — это не “спорная ситуация на районе”, а начало очень короткого и очень болезненного конца.

Когда мы наконец выехали с последнего адреса, солнце уже заметно клонилось вниз. Город становился мягче по свету, но не по сути. Всё так же шли люди, гудели машины, где-то открывались летние точки, кто-то шёл с работы, кто-то только начинал вечер. А я сидел на переднем сиденье и чувствовал, как в теле медленно отпускает боевая жёсткость, оставляя после себя только усталость и вязкую внутреннюю пустоту.

— Куда теперь? — спросил Владимир.

Я достал телефон и позвонил Лиле.

Она взяла быстро.

— Да?

— Ты где?

— В общаге, с девчонками. А что?

Я прикрыл глаза на секунду и сказал:

— Сейчас приеду.

— Хорошо, — ответила она почти сразу. — Ждём.

Я сбросил вызов и посмотрел вперёд.

— В общагу, — сказал Владимиру.

Он кивнул и мягко повёл машину в сторону центра.

А я откинулся на спинку сиденья и впервые за весь день позволил себе просто выдохнуть. Всё. На сегодня хватит. Дальше — только свои, тишина и Лиля. После такого дня это было не роскошью, а почти необходимостью.

Лиля и правда уже ждала у входа в общагу.

Когда машина остановилась, я устало выдохнул, посмотрел в окно и сразу её увидел. Она стояла у ступенек, чуть подавшись вперёд, будто прислушивалась к каждому подъезжающему звуку. Вечерний свет ложился на волосы, на тонкую фигуру, на этот её живой, напряжённый силуэт, и от одного только вида у меня внутри что-то резко сжалось.

Я наклонился к Владимиру и сказал:

— На сегодня свободен. Завтра с утра будь на связи.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Я вышел из машины и почти сразу пошёл к ней.

Лиля не стала ждать, пока я подойду вплотную. Просто сорвалась с места, почти подбежала и тут же обняла меня, прижав лицом к груди с такой силой, будто боялась, что я сейчас опять исчезну куда-то в ночь, в свои мутные дела, в своё бесконечное “сейчас вернусь”.

Я невольно усмехнулся, хоть и устало.

— Не, я, конечно, не против, — пробормотал я ей в грудь, — но дышать тут немного нечем.

Она в ответ только сильнее вцепилась в меня руками.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Не от боли. Не от усталости. Не от пустоты в ядре после тяжёлого дня. А от чего-то совсем другого, гораздо хуже. Когда днём ты спокойно ломаешь кости, жжёшь людей, превращаешь живое в высушенные оболочки и внутри всё ровно, холодно, собрано. А потом какая-то девчонка просто прижимается к тебе у входа в общагу, и в горле вдруг встаёт такой ком, что почти больно дышать.

Я всё-таки обнял её в ответ, крепко, за талию, и прижал к себе.

Чёрт.

Да что ж за херня вообще.

Когда людей в мумии обращаю — вообще никаких эмоций. А тут реветь хочется, как последнему идиоту.

Мы постояли так ещё немного, молча. Потом я всё-таки чуть отстранился, посмотрел на неё снизу вверх с максимально хмурым лицом и сказал:

— Что это за сиськохват вообще? Я тут босс.

Она усмехнулась, коротко ткнула меня кулачком в плечо и ответила:

— Конечно, босс. Особенно сейчас.

После этого просто взяла меня за руку и потянула внутрь.

Вахтёрша уже давно привыкла к моим появлениям. Тем более я теперь и выглядел уже не так, как в самом начале — не на двенадцать, уж точно. Но она всё равно прекрасно знала, сколько мне на самом деле. Когда мы прошли мимо, она только подняла глаза, посмотрела на меня, на Лилю, на наши сцепленные руки и тяжело вздохнула с тем самым выражением, которое у взрослых женщин бывает, когда они уже всё поняли, но комментировать не хотят.

Лиля сразу потащила меня в комнату к девчонкам.

Я, если честно, даже не сразу понял зачем. Но сил у меня уже не осталось ни спорить, ни что-то анализировать. День выжал меня почти досуха. Тело гудело, спина болела так, будто меня пару раз переехали, а потом сверху ещё добавили арматурой. Голова была тяжёлая, как после температуры. И думать уже просто не хотелось.

Когда дверь открылась, Настя с Лерой, сидевшие на кроватях с кружками чая, сразу подорвались.

Обе.

Я же молча разулся, прошёл внутрь и, не дожидаясь никаких вопросов, сел на кровать рядом с Лерой. Та мгновенно сдвинулась, освобождая место, а я только хмыкнул и без всяких красивых манёвров просто завалился на бок.

Лиля прошла передо мной, и мой взгляд сам собой опять упал на её ногу.

На повязку чуть ниже шорт.

И в горле снова встал этот же чёртов ком.

Она, похоже, это заметила. Потому что ничего не сказала, не начала шутить, не стала опять делать вид, будто всё уже давно прошло. Просто подошла, подняла мою голову, села и уложила её себе на колени, начав медленно гладить меня по волосам.

Это было так спокойно, так естественно и так по-живому, что я даже глаза на секунду прикрыл.

— Всё нормально, — сказал я тихо, поглаживая её по коленке. — Больше никто не полезет. Ни эти, ни кто-то другой.

Она ничего не ответила. Только провела ладонью по голове ещё раз.

Я поднял взгляд на Леру.

— Что там по лицензиям?

Они с Настей переглянулись. Потом обе почему-то посмотрели на Лилю, будто безмолвно сверяясь, можно ли сейчас говорить по делу, когда я в таком состоянии развалился у неё на коленях. После этого всё-таки заговорила Лера.

— Документы готовы, — сказала она. — Твой отец завтра пойдёт в МВД оформлять лицензию на охранное агентство. Бойко займётся медицинской лицензией и уже начал прикидывать по оборудованию, что нужно брать в первую очередь, а что может подождать.

Я кивнул, не поднимая головы.

Хорошо.

Значит, всё движется.

Именно в этот момент Лиля потянула пальцами край моей футболки и сказала:

— Снимай. Она грязная.

Я даже не открыл глаза.

— Отстань.

— Снимай.

— Лень.

— Дима.

Я попробовал вяло сопротивляться, но сил действительно уже почти не было. Лиля это сразу почувствовала и просто стянула с меня футболку сама.

Комната мгновенно погрузилась в тишину.

Ну да.

Потому что вся спина у меня была в гематомах.

Тёмные, тяжёлые пятна от пойманных пуль, полосы ушибов, расплывшиеся следы от того, как барьер срезал смертельное, но не убрал сам удар. В обычной драке такого не увидишь. Это было не “синяк ударился”. Это было видно сразу — по мне реально стреляли.

Первыми заговорить, как ни странно, не смогли ни Настя, ни Лера.

Лиля тоже молчала.

Я почувствовал, как её ладонь осторожно, очень осторожно легла мне на спину. Тёплая, узкая, с коготками, от которых по коже сразу пошли мурашки — не от боли уже, а просто от самого ощущения.

— Это от пуль? — спросила она тихо.

— Да, — так же тихо ответил я. — Просто калибр был большой.

И тут уже не выдержала Настя:

— Но... как?

Я не ответил.

Не потому что не хотел. Просто меня реально уже начинало вырубать. Слишком долго держался на напряжении, на злости, на перегрузе. А сейчас, в тепле, среди своих, когда запахло чаем, общагой, женскими духами и этим странным спокойствием после конца драки, тело вдруг решило, что всё, хватит.

Я только выдохнул, чувствуя, как Лиля всё ещё гладит меня по спине, и пробормотал:

— Бронежилет.

Лера посмотрела на меня внимательнее и, кажется, первой поняла, что я уже на грани. Не эмоционально — физически. Она поставила кружку на тумбочку и сказала спокойно:

— Всё. Вопросы потом. Сначала его надо уложить.

— Да я не сплю, — буркнул я.

— Конечно, — сказала Настя. — Ты просто лежишь без футболки у Лили на коленях и ведёшь стратегическое планирование.

— Именно.

Но голос у меня уже сам проваливался.

Лиля наклонилась ниже.

— Пошли ко мне, — сказала мягко. — Нормально ляжешь.

Я открыл глаза, посмотрел на неё снизу вверх и очень честно признался:

— Не хочу вставать.

Она коротко хмыкнула.

— Маленький тяжёлый начальник.

— Не маленький.

— Очень упрямая форма большого.

Настя на этом месте всё-таки фыркнула, но ничего язвительного не добавила. Видимо, даже ей хватило ума увидеть, что сейчас не тот момент.

В итоге поднимали меня почти втроём.

Я, конечно, пытался делать вид, что сам прекрасно справляюсь, но когда встаёшь после такого дня, сразу становится ясно, насколько всё тело забито. Спина тянула, плечи ломило, ноги отзывались неприятной ватной болью после забега. Лиля держала меня за руку, Лера подхватила футболку, а Настя молча открыла перед нами дверь, будто это был не я, а раненый боец после не очень удачной вылазки.

В коридоре было тихо. Кто-то смеялся дальше по этажу, где-то хлопнула дверь, на кухне звякнула кастрюля. Всё как обычно. И от этого происходящее казалось ещё страннее. Как будто у мира хватает наглости оставаться обычным даже тогда, когда внутри тебя всё ещё гудит от погони, стрельбы и крови.

До комнаты Лили дошли медленно.

Я почти сразу сел на край кровати, потом уже без всякой гордости лёг. Она села рядом, не спеша, и аккуратно провела рукой у меня по голове.

— Сейчас, — сказала. — Только не вырубайся сразу.

— Поздно, — пробормотал я.

Она вздохнула и посмотрела на остальных.

— Девочки, идите пока. Я с ним посижу.

Настя хотела что-то сказать, но Лера её чуть тронула за локоть, и они обе молча вышли, прикрыв за собой дверь.

В комнате стало совсем тихо.

Я лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал, как Лиля очень осторожно, почти невесомо касается гематом на спине. Не нажимает. Не трогает лишнего. Просто проводит пальцами так, будто хочет убедиться, что я тут, живой, целый, не разваливаюсь прямо сейчас у неё на кровати.

— Ты ведь снова ничего нормально не расскажешь? — спросила она через какое-то время.

Я чуть повернул голову в её сторону.

— Сегодня — нет.

— А завтра?

— Частично.

— Ненавижу это слово.

— Знаю.

Она тихо усмехнулась, но без веселья.

Потом поднялась, где-то за спиной зашуршала водой, полотенцем, аптечкой. Вернулась уже с влажной тканью и начала осторожно стирать с меня грязь и пыль.

Блин.

Это было слишком.

Вот прямо слишком по-человечески для такого дня.

Я молчал. Она тоже. Только время от времени спрашивала: “Больно?” — и, не дожидаясь полного ответа, сама меняла силу движения. Потом принесла мою футболку, посмотрела на неё, скривилась и отложила в сторону. Видимо, решила, что сегодня она уже ни на что не годится.

Когда с грязью было покончено, я всё-таки перекатился на бок и посмотрел на неё.

Она сидела рядом, поджав одну ногу под себя, уставшая, серьёзная, уже почти совсем трезвая по лицу, но всё ещё очень тёплая. И вот на неё после такого дня смотреть было больнее, чем на все сегодняшние адреса вместе взятые.

— Чего? — спросила она, поймав мой взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Возможно.

Она наклонилась и коротко, почти невесомо поцеловала меня в лоб.

— Спи, босс.

Я хотел что-то съязвить, но не успел.

Потому что меня и правда вырубило.

Не резко. Не в темноту. А просто мир стал мягче, тяжелее, тише. Последнее, что я ещё успел почувствовать, — как она снова положила ладонь мне на волосы и медленно, очень спокойно начала их гладить.

И это было, наверное, лучшее завершение такого дня, какое вообще могло случиться.

Проснулся я уже в темноте.

Не в полной, конечно. Из окна тянуло тусклым городским светом, полосой ложившимся на пол, на край стола, на спинку стула с брошенной одеждой. Где-то далеко за стенами общаги ещё жила обычная вечерняя жизнь: проехала машина, хлопнула дверь, кто-то засмеялся в коридоре, потом всё снова стало тише. Но сама комната уже будто застыла.

Первые секунды я вообще не понял, где нахожусь.

Потом почувствовал под щекой чужую подушку, на себе — тонкое одеяло, на коже — холодок от того, что так и уснул без футболки, и память быстро собралась обратно. Офис, мотоцикл, стрельба, погоня, ресторанчик, потом общага, Лиля, её коленки, её руки у меня на спине.

Я медленно приподнялся на локте и сразу увидел её.

Она сидела у стола спиной ко мне, чуть боком к окну. На ней была большая домашняя футболка, волосы уже почти высохли и тёмной волной лежали по спине. На столе горела маленькая настольная лампа, совсем неярко, и в этом её мягком жёлтом свете Лиля выглядела какой-то особенно тихой. Перед ней стояла кружка, раскрытая книга и мой новый телефон, который она, видимо, зачем-то взяла со стола и теперь просто положила рядом.

Не читала она, конечно.

Просто сидела и думала.

Я несколько секунд молча смотрел на неё, а потом хрипло спросил:

— Ты чего не спишь?

Она чуть повернула голову, увидела, что я уже не сплю, и сразу поднялась.

— Потому что ты весь день превращал людей в мясо и потом приехал ко мне в таком виде, — ответила она спокойно. — Как думаешь, сильно мне тут спалось бы?

Я усмехнулся и тут же скривился от того, как спина отозвалась на движение.

Она подошла ближе, села на край кровати и внимательно на меня посмотрела.

— Как ты?

Я прислушался к себе.

Лучше. Намного лучше, чем пару часов назад. Пока спал, ядро успело подтянуть фон, плюс остатки целебного импульса ещё гуляли по телу. Гематомы никуда не делись, конечно, но боль уже не была такой тупой и тяжёлой.

— Живой, — сказал я. — Уже неплохо.

— Это у тебя вообще любимое состояние — “живой, уже неплохо”, да?

— В последнее время да.

Она медленно покачала головой, а потом вдруг протянула руку и очень осторожно коснулась пальцами моей щеки.

— Ты меня, конечно, бесишь, — сказала тихо. — Но когда ты вот так пропадаешь, а потом возвращаешься весь побитый, я тебя ещё сильнее ненавижу.

— Ненавидишь прям плохо?

— Очень плохо.

— Тогда всё в порядке.

— Не шути.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Нет, она сейчас не играла. Не поддразнивала. Не вытягивала из меня красивую реакцию. Просто была на нервах и уже не хотела это прятать.

Я медленно сел, спустив ноги с кровати. Она машинально придержала меня за плечо, будто боялась, что я сейчас качнусь обратно.

— Я же сказал, всё нормально, — произнёс я мягче.

— Ты очень часто говоришь “всё нормально” именно тогда, когда всё совсем ненормально.

— Это потому что мне лень долго объяснять.

Она вздохнула и отвернулась на секунду.

Потом всё-таки спросила:

— Это были те самые?

— Какие именно?

— Те, которые к фирме полезли.

Я кивнул.

— Да.

— И ты с ними...

Она не закончила. Видимо, сама не знала, какой глагол сюда вообще подходит.

Разобрался? Переговорил? Изувечил? Перешёл грань?

Я ответил проще:

— Да.

Она посмотрела на меня исподлобья.

— И это всё?

— А что ещё ты хочешь услышать?

— Не знаю, — сказала она честно. — Хоть что-нибудь человеческое.

Я чуть усмехнулся, опустил локти на колени и несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Они больше не полезут.

— Почему ты так уверен?

Я поднял на неё взгляд.

— Потому что я очень доходчиво объяснил.

Лиля прикрыла глаза ладонью и тихо выдохнула.

— Господи...

— Он тут ни при чём.

Она хмуро посмотрела на меня сквозь пальцы.

— Ты иногда говоришь такие вещи, что я не понимаю, то ли тебя ударить, то ли обнять.

— Обычно помогает второе.

— Не наглей.

Но всё равно подвинулась ближе.

Несколько секунд мы сидели молча. Потом она вдруг чуть наклонилась и спросила уже совсем другим голосом:

— Тебе страшно было?

Вот этого вопроса я, если честно, не ждал.

Не потому что он сложный. Наоборот. Слишком простой.

Я задумался и ответил не сразу.

— Когда в нас с мотоцикла стреляли — нет. Там думать было некогда. Просто делал, что должен.

— А потом?

— Потом тоже нет.

— А сейчас?

Я посмотрел на неё.

Вот тут уже пришлось отвечать честно.

— Сейчас — да.

Она нахмурилась.

— Почему сейчас?

Я чуть склонил голову и сказал:

— Потому что стрелять в людей и бегать по улицам — это одна задача. А сидеть у тебя в комнате после этого — совсем другая.

Она сначала не поняла. Потом поняла.

И лицо у неё сразу стало мягче.

— Дурак, — сказала тихо.

— Угу.

— Очень.

— Есть такое.

Она ещё секунду смотрела, а потом взяла мою ладонь в обе свои. Просто так. Без игры. Без привычных уже полушуток. И от этого всё, что между нами ещё днём было сложным, острым и перемешанным с мраком, вдруг стало как будто тише.

— Ты ведь не остановишься, да? — спросила она.

— В каком смысле?

— Во всём этом. В фирмах. В больнице. В людях. В этих своих... войнах.

Я на секунду отвёл взгляд к окну.

Потом сказал:

— Нет.

Она кивнула так, будто именно этого и ждала.

— Я так и думала.

— Это плохо?

— Это страшно, — ответила она. — Но не плохо.

После этого она поднялась, взяла со стула мою футболку, посмотрела на неё ещё раз и окончательно отбросила.

— Эту можешь выкинуть, — сказала. — Я тебе потом другую найду.

— Очень хозяйственно.

— Кто-то же должен думать о том, как ты вообще выглядишь.

— Я и так красивый.

— Ты как побитая собака сейчас.

— Это не отменяет красивости.

— Боже, — тихо засмеялась она. — Какой же ты всё-таки невозможный.

Потом полезла в свой шкаф, немного повозилась и вытащила оттуда обычную серую футболку. Большую. Явно не мою. Может, чья-то старая, может, просто купленная когда-то на вырост или для сна.

Бросила мне.

— На. Пока в этом походишь.

Я поймал её, развернул и скептически посмотрел.

— Это что, женская гуманитарная помощь?

— Это спасение твоего жалкого внешнего вида. Надевай давай, босс.

Я послушно натянул футболку. Она висела свободнее, чем надо, но после всего дня ощущалась почти роскошью. Чистая, мягкая, сухая.

Лиля села обратно и подпёрла щёку рукой, глядя на меня уже куда спокойнее.

— Ну и что ты теперь собираешься делать? — спросила она.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Посижу с тобой ещё немного.

Она еле заметно улыбнулась.

— А потом?

Я вздохнул.

— Потом поеду домой. А завтра опять будет бардак.

— Очень вдохновляюще.

— Я стараюсь говорить правду.

— Это я уже заметила.

Она потянулась к кружке, сделала глоток уже остывшего чая, потом посмотрела на меня поверх края и сказала:

– Я очень рада, что мы познакомились.

Вот после этого я уже не нашёл, что съязвить.

Да и не хотелось.

Она, похоже, это тоже поняла, потому что не стала добивать момент шуткой. Просто подалась вперёд и сама поцеловала меня. Не в щёку, не в лоб, не как до этого. По-настоящему. Мягко. Коротко. Но так, что у меня внутри всё окончательно встало не на те места, на которые я ещё пытался это раскладывать.

Когда она чуть отстранилась, я несколько секунд просто смотрел на неё.

Она тоже.

Потом очень тихо, почти шёпотом, спросила:

— Ну что?

Я выдохнул и честно сказал:

— Мне кажется, я теперь вообще неадекватен.

Она засмеялась — тихо, уже без прежней истеричной весёлости, а как-то светло и очень близко — и уткнулась лбом мне в плечо.

— Ничего, — сказала она. — Я потерплю.

Я обнял её снова, уже без всей той тяжёлой надломленности, что была раньше вечером. Просто крепко. Так, как обнимают не от страха, а потому что иначе уже не хочется.

Глава 3

Спустя месяц отец всё-таки привёз в Ростов парней из села — Егора и Данила.

Я заранее дал ему денег и объяснил, как лучше всё обставить. Он поговорил с их родителями, где надо — надавил спокойствием, где надо — просто закрыл вопрос деньгами. Пообещал, что парни будут обеспечены: жильё, новая школа, одежда, еда, карманные расходы, присмотр. В общем, нормальная человеческая жизнь без привычного сельского болота.

И, если честно, это оказалось не так уж трудно.

У Егора мать давно уже жила в бутылке, а отчим-цыган вообще больше напоминал постороннего мужика, случайно прибившегося к дому, чем кого-то, кто реально отвечает за ребёнка. У Данила дела были не лучше: оба родителя алкоголики, полуразваленный дом, вечный бардак и та самая убогая жизнь, из которой пацаны обычно либо вырываются очень рано, либо так и остаются в ней до конца.

Так что когда отец приехал за ними и спокойно, без суеты, всё разложил по полкам, сопротивления почти не было. Скорее даже наоборот — там быстро поняли, что детям внезапно выпал билет в куда более нормальную жизнь, чем та, на которую они могли рассчитывать дома.

Сами парни, конечно, поначалу вообще не поняли, что происходит.

Они ехали в Ростов с тем выражением лиц, с каким люди обычно едут либо на допрос, либо в какое-то очень странное новое будущее. Молчали, переглядывались, иногда пытались что-то уточнить у отца, но тот отвечал коротко: мол, на месте всё объяснят.

На месте объяснял уже я.

Квартиру им сняли двухкомнатную. Нормальную, чистую, не шикарную, но вполне человеческую. Гостиная, две комнаты, кухня, ванная, санузел, прихожая. Для двух пацанов после их прежней жизни — вообще почти другой мир.

Когда мы зашли, они сначала только молча осматривались. Слишком молча. Даже как-то непривычно для них.

Я дал им время пройтись по квартире, а потом сказал спокойно:

— Всё. Теперь жить будете тут. Вдвоём. Всем необходимым я вас обеспечу. Пойдёте в новую школу, будете учиться дальше. Родители ваши не против. Если захотите, сможете ездить их навещать.

Они смотрели на меня так, будто ждали, что я сейчас засмеюсь и скажу, что это розыгрыш.

Но я не засмеялся.

И тогда до них постепенно дошло.

К этому моменту они уже, кстати, сильно прибавили. За месяц успели освоить барьер, начали работать с воздушным таранным плетением и уже разбирались в нескольких его вариантах. То есть это были уже не просто деревенские пацаны, которых я когда-то вытащил в заброшку. Это были мои люди. Маленькие ещё, да. Но уже операторы. Уже с живым контуром, уже с пониманием, уже с характером.

Они ещё раз обошли квартиру, бросили свои рюкзаки с пожитками на диван в гостиной и пошли смотреть комнаты. Комнаты были почти одинаковые, так что даже спорить не стали. Просто выбрали каждый себе по одной, походили туда-сюда, потрогали подоконники, шкафы, кровати и всё это время выглядели так, будто мозг не успевает догнать происходящее.

А потом, когда до них окончательно дошло, что я не шучу, началось уже совсем человеческое.

Данил первым подскочил ко мне и начал тараторить что-то в духе “серьёзно?”, “прям реально?”, “нихрена себе”, а Егор, который обычно держался спокойнее, просто стоял рядом с таким лицом, будто у него внутри одновременно радость, недоверие и желание всё это ещё раз проверить на ощупь. Потом они оба начали благодарить меня наперебой, так искренне, что я даже чуть смутился, хотя вида, конечно, не подал.

Я дал каждому по пять тысяч на карманные расходы и сразу сказал:

— Тратить с умом. На всякое дерьмо не спускать.

Они покивали очень серьёзно. Тут я за них вообще не переживал — оба слишком хорошо знали цену деньгам, чтобы пойти разбрасываться.

Потом я добавил:

— К вам периодически будут заходить мои девчонки. Проверять, чтобы тут не загадили всё к чёртовой матери. И если что, помогут с едой, с бытовухой, с тем, что сами пока не потянете.

Данил тут же оживился:

— Твои девчонки?

Я посмотрел на него.

— Не начинай.

Он только хмыкнул и закивал с очень довольным видом.

На этом я с ними попрощался и поехал в офис.

Там, как и ожидалось, уже всё жило своей обычной насыщенной жизнью. Отец сидел с Лерой и копался в бумагах. Опять. Они вообще за этот месяц как будто выстроили между собой отдельный фронт бумажной войны. Лицензия на охранное агентство должна была быть где-то недели через две, так что он уже вовсю набирал людей, искал помещение под агентство и параллельно выбивал из Леры бюджет.

Когда месяц назад она спросила у меня, какой вообще бюджет выделять на охрану, я просто махнул рукой и сказал:

— Сама разбирайся.

И вот теперь они с отцом уже который день воевали на этой почве.

Я ещё только успел зайти в офис и обняться с Лилей, как до меня долетел кусок их разговора.

— Нам нужно хотя бы две новые машины, — говорил отец. — Иномарки желательно.

— Нет, — спокойно отвечала Лера. — Пока поездите на бэушных Жигулях.

После этого последовал тяжёлый отцовский вздох такого уровня, будто ему только что предложили охранять государственную тайну на велосипеде.

Лиля стояла рядом со мной, посмотрела в сторону дверного проёма, потом на меня и усмехнулась.

— Твой отец им тут продыху не даёт, — прошептала она. — Уже сигнализацию поставил на всех офисах. Даже в больнице. И людей успел нанять. Бывших военных, своих сослуживцев вроде. Серьёзные мужики, кстати. У каждого офиса уже дежурят.

Я даже чуть удивился.

Быстро он.

Но, если подумать, это было на него похоже. Если уж взялся строить силовой контур, то строит всерьёз. И раз я нигде этих людей особо не замечал, значит, работают они тоже нормально, без лишней показухи.

Я вошёл во вторую комнату. Все чуть стихли. Я только кивнул и уселся перед Настей, улыбнувшись ей.

Она криво улыбнулась в ответ и сразу уставилась в монитор, будто заранее поняла, что я собираюсь её доставать, и решила не давать лишнего повода.

Я не стал.

Вместо этого посмотрел на Леру.

— Что там с Бойко?

Она оторвалась от бумаг и ответила сразу:

— Через час должен приехать уже с лицензией. Быстро получил, потому что подал всё как надо: неизвестная болезнь, много случаев по Ростову, он один из немногих, кто понимает, как это сопровождать. Там у него уже чуть ли не диссертация по теме. Так что теперь ждём только охранную.

— Тоже скоро будет, — вставил отец, поймав мой взгляд.

Я ему, конечно, впрямую так и не говорил, что здесь всем на самом деле рулю я. Но, судя по тому, как спокойно он теперь это всё воспринимал, сам давно уже всё понял.

В этот момент хлопнула входная дверь.

Лиля, стоявшая рядом, пошла туда и почти сразу начала с кем-то разговаривать. Сначала я не прислушивался, но потом до меня донеслось что-то слишком уж странное.

— …вы прекрасны…

— …как солнечный день…

— …озарили…

Я с недоумением поднялся и вышел в первую комнату.

Там перед Лилей стоял какой-то парень лет двадцати с цветами в руках и с той самой глупой, вдохновлённой улыбкой, которая бывает у людей, когда они перепутали жизнь с плохой романтической сценой. И этот красавец, не стесняясь, читал ей стих. Прям по памяти. С выражением. С паузами. С полной уверенностью, что сейчас произведёт впечатление.

Я уже сделал шаг вперёд, но не успел вмешаться.

Лиля дослушала до конца. Очень спокойно. Потом он протянул ей цветы, а она помолчала секунду и сказала:

— Уходите. И больше сюда не приходите.

Парень, естественно, решил, что это просто часть великой женской игры.

Улыбнулся ещё шире и сказал, что она пленила его своей красотой, и он никуда не уйдёт.

Вот тут я уже двинулся к нему всерьёз.

Но дойти опять не успел.

Лиля одной рукой схватила меня за футболку и потянула назад, как котёнка. Потом строго посмотрела и сказала:

— Я сама.

И после этого медленно пошла на него.

Парень вроде бы сначала даже приободрился. Видимо, решил, что всё идёт по его сценарию. Но Лиля подошла вплотную и просто толкнула его ладонью в грудь.

Он сделал два шага назад.

Она шагнула ещё ближе.

— Вали отсюда, — прошипела очень тихо и толкнула ещё раз.

Он уже упёрся спиной в дверь, но всё равно покачал головой и выдал, что никуда не уйдёт, а если надо — вообще здесь останется.

Я только усмехнулся.

Потому что примерно в этот момент до меня уже дошло, чем сейчас всё закончится.

И да.

Лиля не стала тянуть.

Подняла колено и со всей женской душой зарядила ему между ног.

Улыбка у парня пропала мгновенно. Он согнулся, схватился рукой за причинное место и рухнул на колени прямо перед ней, скривившись от боли.

Лиля взяла его коготками за подбородок, подняла голову вверх и сказала спокойно, почти даже мягко:

— Ты слишком слабый. Совсем не моё. Гуляй, мальчик.

Потом забрала цветы, толкнула его пальцем в лоб, и он, уже без всякой поэзии, медленно поднялся и молча вышел.

А я просто стоял и смотрел на неё с чистым, искренним восхищением.

Вот она. Настоящая власть.

Лиля обернулась. Увидела мою физиономию, ехидно усмехнулась, посмотрела на цветы и пошла на кухню. Там зажурчала вода, потом она вернулась уже с банкой, в которой стоял этот букет, поставила его на стол и села за свой стол, уткнувшись в монитор так, будто вообще ничего особенного сейчас не произошло.

Демонстративно меня игнорируя.

Я обернулся и увидел в дверном проёме отца.

Он тоже всё это застал. Несколько секунд молча смотрел на Лилю, потом покачал головой и сказал:

— Роковая женщина.

Хлопнул меня по плечу и вернулся к Лере — опять спорить о чём-то своём, бумажном, бюджетном и бесконечном.

Я дождался Бойко в офисе, по пути понемногу кошмаря Настю.

Не сильно. Так, в рамках разумного служебного садизма.

Сначала просто уселся напротив неё и минут пять молча смотрел, как она работает. Не моргая, почти не двигаясь, только иногда лениво ковыряя ложкой мороженое и чуть склоняя голову набок. Настя сперва делала вид, что ей всё равно. Потом начала чуть чаще поправлять волосы. Потом пару раз промахнулась мышкой мимо нужной иконки. Потом всё-таки не выдержала, резко обернулась и сказала:

— Что?

Я пожал плечами.

— Ничего.

— Тогда не смотри так.

— Как именно?

— Как маньяк бухгалтерского учёта.

— Это очень узкое определение.

— А ты не сужайся, — буркнула она и снова уткнулась в монитор.

Я подождал секунд двадцать и как бы между делом сказал:

— Настя.

Она дёрнулась.

— Да что?!

— Да так. Проверяю, не расслабилась ли.

— Господи, — простонала она. — Почему ты вообще такой?

— Эффективный?

— Нет. Ядовитый.

Потом я незаметно подвинул к себе её кружку с чаем. Не выпил, просто переставил на другой край стола. Она ещё минуты полторы машинально тянулась рукой не туда, потом наконец заметила пропажу, подозрительно посмотрела на меня и сощурилась:

— Это ты?

— А кто ещё? Полтергейст документооборота?

— Когда-нибудь я тебя придушу.

— В рабочее время или после?

— Не провоцируй.

Я, естественно, провоцировал.

Когда она в очередной раз задумалась над какими-то кадровыми записями, я наклонился ближе и очень тихо сказал:

— У тебя здесь ошибка.

Она аж подскочила, уткнулась в экран, начала лихорадочно искать, где именно, перелистнула три окна, проверила цифры, потом подняла на меня убийственный взгляд.

— Где?

Я выдержал паузу и невинно ответил:

— Нигде. Но ты хорошо держишься под давлением.

После этого у неё уже реально начал подёргиваться глаз.

Диана, наблюдавшая всё это со своего стола, в какой-то момент не выдержала и рассмеялась. Лера только вздохнула и сказала, не поднимая головы от бумаг:

— Дмитрий, перестань терроризировать персонал.

— Я не терроризирую. Я формирую стрессоустойчивость.

— У неё скоро нервный тик сформируется, — буркнул отец.

— Зато профессиональный.

Вот в таком прекрасном рабочем климате я и дождался Бойко.

Юрий зашёл в офис бодрячком. Увидел меня, криво глянул, словно заранее понял, что я опять кого-то доводил, тяжело вздохнул и прошёл к столу. Там он уселся рядом с отцом и Лерой, которые пили чай и что-то обсуждали над бумагами.

Я тоже подтянулся ближе, но пока молчал.

Юрий начал доставать из папки документы. Бумаги у него были аккуратно разложены, всё подписано, пронумеровано, прошито, в общем — не просто “что-то собрал”, а реально подошёл к делу как взрослый человек, который понимает, что сейчас запускает не кабинетик по интересам, а важный контур.

Но не успел он толком начать, как у отца на поясе зашипела рация.

Я даже не разобрал, что именно там сказали, только услышал короткий треск, потом пару слов, и отец сразу изменился в лице — не резко, а просто вошёл в тот самый режим, в который у него всё включалось ещё со старых времён. Он встал, сказал:

— Мне нужно идти.

И вышел без лишних объяснений.

Лера проводила его взглядом, выдохнула с таким облегчением, будто из комнаты вынесли не человека, а целый дополнительный фронт задач, и посмотрела на Бойко.

— Да, — сказала она, — тяжело быть директором.

Я хмыкнул.

Ничего. Пусть работает. Не зря же свои десять процентов получает.

И, что характерно, сумма там действительно уже была не маленькая. Я до сих пор иногда не понимал, почему они с Настей и Лилей всё ещё цепляются за общагу, когда уже вполне могли снять себе что-то нормальное. Видимо, привычка, молодость и тот особый студенческий кайф, который с деньгами не всегда исчезает сразу.

Юрий тем временем разложил папки перед собой и заговорил уже по делу.

— Все документы готовы, — сказал он. — Лицензия получена, формальные вопросы закрыты, по оборудованию первая партия уже на месте. Можно начинать принимать пациентов хоть с завтрашнего дня.

Он сделал короткую паузу, потом добавил уже мрачнее:

— В больнице сейчас больше сотни человек на стационаре только с этим. По другим больницам города — ещё несколько сотен. И люди продолжают умирать. Уже не так часто, как в начале, но случаи есть. Примерно один из десяти. Так что я бы хотел начинать как можно быстрее.

И посмотрел прямо на меня.

Я кивнул.

— Хорошо. Заканчивайте с бумажной частью, потом поедем смотреть, что там у вас готово на месте. Заодно нормально поговорим.

Он сразу кивнул в ответ. Даже как-то заметно приободрился. Видно было, что ему реально не терпится запустить всё в работу. Для человека его склада это вообще самая мучительная фаза — когда ты уже знаешь, что делать, но ещё сидишь в бумагах, подписях и ожидании.

Пока Лера с ним добивали последние формальности, я присматривался к самому Бойко.

Его тоже надо было проверить.

По срокам у него ядро уже должно было или закончить формирование, или как минимум выйти на самую финальную стадию. А с учётом того, насколько в Ростове за последние недели поднялся общий энергетический фон, я бы даже не удивился, если у него уже вот-вот начнутся первые ростки каналов.

Ростов, к слову, действительно изменился.

Не внешне — город как был пыльным, шумным и нервным, так и остался. Но фон я теперь чувствовал здесь уже совсем иначе. Он стал заметно плотнее. Не равномерным, конечно, и до нормального насыщения ему ещё было очень далеко, но это уже был не тот голодный, бедный городской слой, через который всё пробивалось с болью и провалами. Теперь организмам было за что цепляться.

Именно поэтому Лиля уже давно ходила без кулона.

Я его так ей и не вернул с того самого дня, когда снял. Теперь ношу сам. Она, кстати, ни слова по этому поводу не сказала. Даже не спросила лишний раз. Сама поняла, что штука важная и что, раз я её не отдаю, значит так надо.

Это было хорошо.

Очень.

Потому что в ней вообще за последнее время стало больше спокойного понимания. Не слепой покорности, не обиженного терпения, а именно внутренней зрелости. Она уже не дёргалась на каждую странность, не вырывала объяснения любой ценой, а просто складывала картину по кускам. И это делало её ещё сильнее. И, к сожалению, ещё привлекательнее тоже.

Пока я об этом думал, Настя всё-таки не выдержала и, воспользовавшись тем, что разговор ушёл в сторону бумаг и медицинских вопросов, попыталась тихо отползти к своему столу с видом человека, который имеет право хотя бы пять минут пожить без начальственного давления.

Я лениво повернул голову и сказал:

— Настя.

Она застыла спиной ко мне.

Очень медленно обернулась.

— Что ещё?

— Почему кадровые ведомости лежат криво?

Она посмотрела на бумаги. Потом на меня. Потом снова на бумаги.

— Потому что они лежат.

— Это плохой ответ.

— А хороший какой?

— “Сейчас исправлю, Дмитрий”.

Настя закрыла глаза и несколько секунд молчала, собирая в себе остатки профессионального достоинства.

— Сейчас исправлю, Дмитрий, — процедила она таким тоном, что будь у неё в руках нож, я бы, возможно, на секунду насторожился.

— Вот. Уже лучше.

Юрий, услышав это, оторвался от папки и покосился на меня с тем самым выражением, в котором смешивались усталость, недоверие и уже почти принятие того факта, что реальность рядом со мной давно перестала быть нормальной.

— Ты её специально доводишь? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Руководство должно поддерживать тонус коллектива.

— У меня сейчас тонус тебя стулом убьёт, — буркнула Настя, не поднимая головы.

— Но пока ведь не убивает, — заметил я.

— К сожалению.

Лиля тихо хихикнула за своим новым небольшим столом, поставили тут, чтобы не сидела одна на выходе. И я поймал себя на том, что даже этот обычный звук теперь автоматически успокаивает. Дурь какая-то, конечно. Но уже бесполезно отрицать.

— Давайте посмотрим. — Сказал я протягивая руку.

Он понял сразу. Без пояснений.

Протянул свою в ответ.

Я пустил тонкий поток энергии на диагностику, прошёл по руке, выше, к груди, к центру формирования.

Да.

Я не ошибся.

Ядро у него уже почти завершилось. Ещё не совсем стабилизировалось, но это была уже не заготовка и не слабый комок. Полноценный, живой, плотный узел на финальной стадии. Ещё немного — и пойдёт дальше. Каналы, скорее всего, начнутся очень скоро.

Я отпустил его руку и сказал:

— Почти готово. Уже на финале. Осталось немного.

Юрий коротко кивнул, будто услышал не страшный диагноз новой эпохи, а вполне понятный этап в давно принятой работе.

— Каналы скоро? — спросил он.

— Думаю, да.

— Прекрасно, — сухо сказал он. — Значит, будет ещё веселее.

— Будет, — подтвердил я.

Он усмехнулся без радости и снова взялся за бумаги.

Лера тем временем уже собрала всё по папкам и посмотрела на нас обоих.

— Тогда заканчиваем тут и выдвигаемся?

— Да, — сказал я. — Посмотрим объект, проверим, что там готово, и дальше уже можно планировать запуск.

Юрий кивнул. Настя тяжело вздохнула, радуясь, что я наконец сваливаю. Лиля повернулась ко мне на своём стуле и, чуть прищурившись, спросила:

— А я с вами?

— Нет, мы с Юрием вдвоём поедем, — ответил я.

Глава 4

На следующий день к Юрию на приём потянулся первый настоящий ручеёк больных — прямо из этой же больницы. Пока ещё не лавина, не ад в коридорах, не истерика на весь этаж, но уже вполне ощутимый поток людей, которым было либо страшно, либо больно, либо и то и другое сразу.

Некоторые приходили с общим недомоганием. Слабость, жар в груди, ломота, постоянное ощущение, что внутри что-то мешает жить, но без резкой катастрофы. У таких, как правило, просто не хватало энергии на нормальный рост ядра, и организм застревал в тягучем, выматывающем полусостоянии. Другие приходили уже с вполне конкретной болью, когда каналы начинали активно прорастать и тело перестраивалось всерьёз. И всем им нужен был хотя бы кто-то, кто не выкатит в ответ тупое “ну, понаблюдаем” или, ещё хуже, “надо вырезать”.

Юрий, надо отдать ему должное, шевелился быстро. Где-то успел найти ещё двоих студентов из универа — медсестру и молодого хирурга. Сказал, что по документам уже всё проговорил с Лерой и оформили их как надо. Вчера я почти весь вечер просидел с ним, читая ему ускоренный курс по новой реальности. Он конспектировал как одержимый. Как чувствовать энергию, как искать ядро, как отслеживать каналы, как проводить базовую диагностику, где не лезть, где не геройствовать, где вообще лучше помолчать и не строить из себя великого первооткрывателя.

Про боёвку я ему сразу сказал жёстко: в эту часть я его пока не пущу. Не потому что жалко знаний, а потому что ещё рано. Силовой контур у нас и так уже строился. Отец разворачивал агентство, парни подрастали и уже были вполне уверенными операторами для своего возраста, я сам крутился рядом, так что безопасность на ближайшее время закрывалась и без него. Ему сейчас полезнее быть первым нормальным врачом новой эпохи, чем ещё одним дураком, мечтающим о красивом огне в ладони.

Он, кстати, отдельно спрашивал про ту историю, когда в меня стреляли у офиса. Я только пожал плечами и сказал, что Лиля тогда сработала отлично. Менты теперь ищут не меня, а какого-то семнадцатилетнего парня, который якобы гнался за мотоциклом, а в него стреляли. Плюс там, где мотоциклисты в итоге и легли, люди дали примерно те же показания. В общем, гиблое дело. Следствие красиво пойдёт по ложному следу, а бандосы к нам больше не полезут. По крайней мере, не эта мелкая шваль. Дальше уже, если кто и нарисуется, то рыбки покрупнее.

Сейчас мы с Юрием сидели в его кабинете, и к нам по очереди заходили люди. Пока он опрашивал каждого, заводил карточку, записывал жалобы и всю прочую медицинскую историю, я проводил диагностику. Потом коротко пересказывал ему, что именно увидел, а дальше он уже сам решал, как формулировать всё это человеку напротив, чтобы и не соврать, и не перегрузить лишним.

Были, в принципе, и вполне нормальные случаи. Люди, у которых всё шло почти стабильно: ядро формировалось правильно, каналы росли без тяжёлых перекосов, просто человек не понимал, что с ним вообще происходит. А на фоне слухов по городу паника уже поднялась серьёзная. Все начали знать одно простое правило: если тебе делают операцию по удалению этого странного образования в груди — ты умираешь. Абсолютно каждая такая операция заканчивалась смертью. Информация, конечно, была грубая, местами искажённая, но суть до людей дошла. И вот они толпой кинулись в наш центр помощи, слух о котором за прошлый месяц уже успел расползтись по всему Ростову.

Телефоны на ресепшене звонили почти без остановки. Люди записывались на приём, переспрашивали, можно ли без направления, сколько стоит консультация, точно ли у нас не режут, точно ли тут понимают, что делают. Приём, к слову, был платный, но не дорогой. Я сразу сказал, что на старте грабить испуганных идиотов не надо. Нам сейчас важнее набрать контур, репутацию и реальный поток, чем пытаться моментально выжимать максимум с каждого.

Очередным пациентом оказался мужчина лет сорока пяти, крепкий, суховатый, с прямой спиной и тем лицом, которое сразу выдает бывшего военного, даже если он уже давно переоделся в гражданку. Он сел напротив, положил руки на колени и терпел боль очень по-мужски — молча, упрямо, но так, что по сжатым челюстям и чуть влажному лбу было видно: ломает его серьёзно.

Я взял его за руку, сделал вид, что просто щупаю пульс, и почти сразу удивился его энергоструктуре. Ядро у него было довольно крупное, особенно как для только сформированной нулёвки. Не уродливое, не кривое, а именно хорошее, мощное, с запасом. И каналы уже пошли толстые, сильные. Оттого ему и было так хреново. Когда через тебя растёт что-то серьёзное, тело благодарности не испытывает. А обычные обезболивающие в таких случаях помогают слабо — только слегка притупляют общий фон.

— Что это за болезнь вообще такая? — спросил он, пока Бойко заполнял карточку.

Юрий, не отрываясь от бумаг, в который уже раз за день начал спокойно объяснять одним и тем же своим медицинско-научным тоном:

— Это не болезнь в обычном смысле. Это перестройка организма. Новая биология. Полностью остановить этот процесс нельзя и избавиться от него тоже нельзя. Можно только помочь телу пройти изменения с минимальными повреждениями и без лишних ошибок.

Мужик хмуро слушал, явно пока не очень понимая, радоваться ему или послать нас обоих к чёрту. Я тем временем направил в его руку тонкий поток целебной энергии и аккуратно обезболил участки, где каналы росли особенно тяжело. Действовал осторожно, без фокусов и показухи, просто снимая спазм и гася остроту.

Он сразу насторожился. Посмотрел сначала на меня, потом на свою руку, но не дёрнулся.

— Что ты сделал? — спросил он. — Боль ушла. Совсем.

Я пожал плечами.

— Обезболил. Завтра утром снова начнёт болеть. Может, хотя бы до утра нормально выспитесь.

Он медленно кивнул, будто проверяя себя изнутри, забрал руку обратно и пару секунд молча её разглядывал. Ничего нового, конечно, там не было. Ни следов, ни знаков, ни красивого света. Только исчезнувшая боль, что само по себе уже для него было достаточно впечатляющим.

Бойко попросил его выйти и подождать снаружи.

Как только дверь закрылась, я быстро пересказал:

— Всё у него в порядке. Ядро сильное, каналы тоже хорошие, просто боль из-за того, что контур растёт толстый и плотный. Опасности пока нет.

Юрий всё это быстро записал, потом снова крикнул мужчину внутрь и уже ему самому начал разжёвывать.

— С вами всё нормально. Боль сильная, потому что изменения идут активно. Где-то месяц, может, полтора ещё придётся потерпеть, потом станет легче. До этого момента — никакой самодеятельности. Ничего не “разгонять”, никакие курсы и народные умельцы вас не спасут. И уж точно не пытаться управлять этой энергией самостоятельно без контроля, иначе можно очень серьёзно себя травмировать.

Мужик слушал внимательно, уже не споря.

Тут подключился я.

— Служили раньше?

Он перевёл взгляд на меня.

— Служил. Три года по контракту.

— Сейчас где?

— На стройке.

Я кивнул.

— А в частное охранное агентство не хотите? Там вас научат пользоваться этой энергией нормально.

Он чуть нахмурился. Видно было, что вопрос его застал врасплох, но не неприятно. Скорее включил в голове совсем другой угол восприятия.

— А что это вообще за энергия такая? — спросил он. — И чего с её помощью можно добиться?

Я поднял руку над столом, щёлкнул пальцами, одновременно активируя маленькое плетение. Над ладонью вспыхнул огонь.

Не шар огня в цирковом смысле, а ровное, живое пламя, послушно стоящее у меня над рукой.

Мужик поднял брови и уставился сначала на огонь, потом на мою ладонь, потом снова на огонь. Осмотрел всё чуть ли не со всех сторон, будто ждал увидеть где-то спрятанную горелку. Я ведь сидел в обычной футболке, без всяких фокусов и рукавов до пола.

Потом я снова щёлкнул пальцами, и огонь исчез.

— Это лишь малость, — сказал я, усмехнувшись.

Он ещё немного подумал, потом всё-таки спросил:

— Это что, магия?

— Нет, не магия как в сказках, — ответил я. — Но по ощущениям очень похоже. И возможностей там много. Очень много. Достаточно, чтобы в ближайшие годы это перевернуло всю военную промышленность, медицину, безопасность и половину мира сверху донизу.

Он слушал уже не как пациент. Как человек, у которого вдруг приоткрылась дверь в совсем другой слой реальности.

Потом кивнул:

— Согласен.

Я взял листочек, написал номер отца и протянул ему.

— Позвоните потом. Это начальник охранного агентства. Дальше уже с ним.

Он кивнул, аккуратно убрал бумажку и вышел.

Следом зашла грузная тётка с усталым, замученным лицом и с таким выражением, будто решила на всякий случай принести на приём вообще все свои болячки разом.

Она ещё только села, а уже начала перечислять: — Давление скачет, слабость, в груди жжёт, спина ломит, руки по ночам немеют, сердце будто не так бьётся, голова кружится, есть не хочется, сплю плохо, и вообще у меня, наверное, всё уже...

Я внутренне вздохнул, протянул руку и сказал:

— Давайте руку.

Сделал вид, что снова щупаю пульс, и начал диагностику. И почти сразу понял, что тут всё интереснее, чем просто уставшая женщина в панике.

Ядро у неё было маленькое. Не мёртвое, но очень слабое. И росло оно тяжело, с постоянным дефицитом подпитки. Каналы ещё не пошли всерьёз, но уже намечались, и тело реагировало на это полной рассыпухой — не одной яркой болью, а множеством мелких сбоев сразу. Плюс сердце и без того было неидеальное. Не критично, но старые проблемы давали лишнюю нагрузку на всю перестройку.

Я отпустил её руку и коротко кивнул Бойко.

Тот попросил её выйти и я стал ему перечислять.

— Слабое ядро, рост тяжёлый, плюс старое сердце и общий разбаланс. Пока не критично, но ей нужен щадящий режим и подпитка. И следить внимательно.

Юрий кивнул, всё записал, позвал её обратно и уже сам начал объяснять женщине, что она не “разваливается окончательно”, а проходит через процесс, который сам по себе тяжёлый, особенно на слабом старте. Она слушала, сначала недоверчиво, потом чуть спокойнее. Когда он дошёл до слов “не смертельно прямо сейчас”, у неё даже плечи немного опустились.

Так и пошло дальше.

Один за другим. Мужчины, женщины, студенты, работяги, пара подростков с родителями, одна беременная, двое совсем пожилых, которым, честно говоря, уже было труднее всех. У кого-то всё шло ровно. У кого-то криво. У кого-то уже требовалось серьёзное сопровождение. У кого-то надо было просто снять панику и объяснить, что он не умирает в ближайшие часы.

Через пару часов кабинет уже стал похож не на обычный врачебный приём, а на первый полевой штаб новой эпохи. Бумаги, карточки, вопросы, испуганные лица, мои короткие диагностики, Юркины записи, его растущая на глазах усталость и одновременно азарт. Он, конечно, держался, но я видел: его уже втягивает по-настоящему. Не как врача на приёме. Как человека, который вдруг оказался в самом начале огромной, страшной и очень важной системы.

В какой-то момент, между двумя пациентами, он откинулся на спинку стула, снял очки, потер лицо и тихо сказал:

— Это только первый день.

— Угу, — ответил я.

— А людей уже столько, будто мы тут последние в городе.

— Так и есть, — сказал я спокойно. — Просто остальные пока ещё этого не поняли.

Он хмыкнул без радости, снова надел очки и взял следующую карточку.

А я посмотрел на дверь, за которой уже ждала новая очередь, и подумал, что вот оно.

Началось настоящее дерьмо.

В какой-то момент дверь снова открылась, и в кабинет зашёл уже не просто очередной испуганный человек с болью в груди или ломотой в теле.

На этот раз мать буквально закатила сына на инвалидной коляске.

Парню было лет двадцать, может, двадцать один. Лицо бледное до серого, губы сухие, под глазами глубокие тени. Голова держалась плохо, будто даже на это уже не хватало сил. Он сидел в кресле как человек, которого не просто ломает болью, а как будто изнутри выедает всё живое, оставляя только оболочку и упрямую привычку дышать.

Мать его толкала коляску с тем выражением лица, которое я уже начинал узнавать слишком хорошо. Не истерика. Не слёзы. Хуже. Та стадия, когда человек уже слишком долго боится и устал бояться вслух, поэтому просто держится за последнюю возможность и не позволяет себе рассыпаться раньше времени.

— Проходите, — сказал Бойко.

Она подвезла парня к столу и сразу начала говорить, будто боялась, что если замолчит хоть на секунду, всё окончательно рухнет.

— Ему всё хуже и хуже... сначала просто слабость была... потом боль... потом ноги стали плохо слушаться... он почти не встаёт уже... в больнице сказали ждать, а ему только хуже...

Я молча поднялся, обошёл стол и взял парня за руку.

Холодная.

Не просто прохладная от слабости, а именно холодная, как бывает у людей, у которых тело уже настолько плохо держит внутренний ресурс, что тепло начинает уходить из периферии почти без сопротивления.

Я пустил энергию на диагностику и почти сразу почувствовал, насколько всё там неприятно.

Ядро — живое. Что само по себе уже было почти удивительно.

Оно было небольшое, бледноватое, но именно живое. Не мёртвый комок, не брак, не пустышка. И при этом ткани у него проводили энергию отвратительно. Не просто слабо — почти никак. Всё шло через тело с таким сопротивлением, будто организм сам по себе чужой среде не доверяет и пытается закрыться от неё каждым сантиметром. Каналы из-за этого росли криво, с постоянным голодом. Где-то едва тянулись, где-то сворачивали не туда, где-то начинали формироваться и тут же почти затухали, потому что им банально не хватало питания.

Я даже внутренне отметил: удивительно, как у него ядро вообще успело собраться живым.

Потому что при такой проводимости он должен был или сорваться в мёртвое ядро, или вообще не дотянуть до стадии полноценного узла. Значит, организм всё-таки где-то выцарапал для себя шанс, но теперь уже платил за это всем телом сразу.

Он сидел передо мной с полуприкрытыми глазами, и по его контуру было видно, что боль там идёт не яркая, не острая, а вязкая, непрерывная, изматывающая. Из тех, что не дают ни спать, ни толком думать, ни вообще чувствовать себя живым человеком.

Я не стал затягивать.

Пустил в него немного энергии. Не много — просто достаточно, чтобы выровнять самый жёсткий провал. Потом аккуратно обезболил участки, где каналы росли особенно криво и с самым большим сопротивлением. Делал это мягко, без резких вливов, потому что в таком состоянии перегрузить его было бы проще простого.

Секунд через тридцать он сам чуть глубже вдохнул.

Ещё через полминуты открыл глаза уже заметно яснее.

А потом я почувствовал, как тело у него начинает оживать по мелочам: плечи перестали так проваливаться вниз, шея чуть лучше держит голову, пальцы на руке, которую я держал, наконец перестали быть совсем ледяными.

Я отпустил его руку и вернулся на место.

Парень моргнул несколько раз, будто сам не до конца понял, что произошло. Потом медленно перевёл взгляд на мать. Она тоже уже заметила перемену — не глобальную, конечно, но настолько явную, что у неё на лице впервые с момента входа появилось не просто напряжение, а почти шок.

— Мне... легче, — сказал он хрипло.

Голос у него был слабый, но уже живой.

Бойко сразу понял, что разговор при них дальше не пойдёт. Он кивнул им на дверь:

— Подождите, пожалуйста снаружи пару минут.

Мать сначала явно не хотела уходить, но сын уже сам чуть кивнул, и она, всё ещё оглядываясь, выкатила коляску обратно.

Когда дверь закрылась, я сразу заговорил:

— Очень плохая проводимость тканей. Почти всё идёт с голодом. Ядро живое, но само по себе слабое и еле вытянутое. Каналы растут криво именно потому, что им не хватает энергии. Если оставить как есть, дальше пойдёт хуже. Либо поломается структура, либо он просто ляжет в полный ноль и потом уже не встанет.

Юрий быстро записывал, не перебивая.

— Решение? — спросил он коротко.

— Стационар. И постоянная подпитка. Не разово, не “пришёл-ушёл”, а именно под наблюдением. Ему надо регулярно вливать энергию, малыми дозами, чтобы каналы не дохли с голоду и шли дальше правильно. Плюс наблюдать за сердцем и общей нагрузкой. Организм и так на пределе.

— Сам справлюсь? — спросил он, уже зная ответ.

Я покачал головой.

— Пока нет. Ты ещё не умеешь тонко и долго работать потоком. Максимум — поддержка по мелочи, когда научишься лучше чувствовать. Пока что это или я, или потом кто-то из наших, когда дорастут.

— Понял.

Он всё записал, потом ещё уточнил:

— Шансы?

Я пожал плечами.

— Если сейчас посадить на сопровождение — хорошие. Если снова отправить домой “ждать” — хреновые.

Юрий коротко кивнул и позвал их обратно.

И вот тут в кабинет они зашли уже без коляски.

Точнее, мать её закатила рядом, но парень уже сам поднялся. Всё ещё с усилием. Всё ещё подволакивая ноги. Всё ещё ступая неуверенно, как человек, который слишком долго не доверял собственному телу и теперь заново проверяет, не обманет ли оно его через шаг. Но он стоял.

Мать была в таком шоке, что, кажется, вообще перестала понимать, как правильно дышать.

Она переводила взгляд с сына на меня, потом на Бойко, потом снова на сына и явно пыталась совместить в голове две вещи: как ещё пять минут назад она его сюда закатила и как теперь он сам держится на ногах.

Юрий говорил уже спокойно, размеренно, своим новым уверенным тоном:

— Ситуация тяжёлая, но не безнадёжная. У вас не обычная болезнь в привычном смысле. Организм проходит глубокую перестройку, и в вашем случае она идёт с большим дефицитом внутренней подпитки. Именно поэтому такая слабость, боль и провалы по телу.

Мать слушала, не моргая.

Парень стоял, чуть держась рукой за спинку коляски, и тоже смотрел на Юрия так, будто тот сейчас либо окончательно вынесет приговор, либо даст первую за долгое время нормальную опору.

— Что с ним будет? — спросила мать тихо.

— Его надо оставить у нас, — ответил Бойко. — На стационар. Под наблюдение. И проводить поддерживающее лечение.

Слово “лечение” он сказал специально по-старому, чтобы не рвать им голову раньше времени.

— Надолго? — спросила она.

— Пока не стабилизируем рост каналов, — сказал он. — Точный срок сейчас не назову. Но отпускать домой в таком состоянии нельзя.

Парень наконец подал голос:

— Это... пройдёт?

Юрий посмотрел на меня, потом на него и ответил честно, но мягко:

— Острая часть — да. Но быстро не будет. У вас тяжёлый случай. Придётся потерпеть и пройти это правильно.

Тот кивнул. Не радостно, конечно. Но без истерики. По лицу было видно: он уже и не рассчитывал услышать что-то лёгкое. После такого состояния любой шанс встать на ноги уже воспринимается как серьёзная новость.

Мать всё ещё была в полушоке.

— Но как... — начала она. — Он же... он же не вставал толком...

Тут уже я посмотрел на неё и сказал спокойно:

— Ему сейчас просто сняли часть нагрузки и дали организму немного ресурса. Это не чудо и не финал. Это временное облегчение, чтобы он не разваливался дальше. Дальше нужно работать.

Она замолчала, но по лицу было видно, что слово “чудо” она всё равно мысленно никуда не убрала.

Юрий быстро оформил всё как надо: бумаги на стационар, первичные записи, назначения, направление на размещение. Потом вызвал медсестру, и та увела их дальше — уже в палату в больнице.

Когда дверь за ними закрылась, в кабинете на секунду стало тихо.

Юрий снял очки, протёр глаза и тихо сказал:

— Вот это уже совсем не “просто консультация”.

— Угу, — ответил я.

— И таких будет больше.

— Намного.

Он посмотрел на дверь, за которой уже сидела следующая очередь, и спросил:

— Справимся?

Я тоже посмотрел туда.

— Если начнём быстро учить своих и не будем строить из этого дешёвый цирк — да.

Он кивнул, надел очки обратно и взял следующую карточку.

Глава 5

К середине августа центр уже перестал быть просто новой странной точкой на карте Ростова. Теперь про нас знали. Сначала по больницам, потом по общагам, потом через сарафанку, а дальше уже как это обычно и бывает — слух полетел сам. Слишком много людей вдруг обнаружили, что здесь им не говорят привычное “ждите”, “наблюдайтесь”, “пейте обезболивающее”, а реально помогают. Не всем одинаково, не чудом, не мгновенным исцелением, но по-настоящему. И этого оказалось достаточно, чтобы город начал гудеть.

Я, если честно, к такому был готов.

Точнее, понимал, что рано или поздно это случится. Просто надеялся, что репортёры окажутся чуть менее стадными тварями и не припрутся толпой прямо в разгар приёма. Ошибся, естественно.

В тот день они завалились к нам почти строем.

Без записи. Без предупреждения. Между пациентами, которые и так сидели в очереди с болью, страхом и надеждой, что им хотя бы здесь не скажут отвалить обратно домой.

Сначала в коридоре поднялся странный шум, потом голоса стали громче, потом дверь кабинета распахнулась, и внутрь полезла целая куча народа. Вспышки, фотоаппараты, камеры, микрофоны. Человек шесть влезли прямо в кабинет, остальные застряли в коридоре и всё равно тянулись внутрь, будто если высунуть руку с диктофоном подальше, то это уже считается профессиональной работой.

Юрий от такого, мягко говоря, не обрадовался.

Он как раз был на середине приёма, пациент сидел перед ним полубледный, с рукой на груди, а тут вся эта орава вваливается и начинает кричать наперебой:

— Это правда, что у вас лечат неизвестную болезнь?

— Что это за новая эпидемия?

— Сколько уже умерло?

— У вас экспериментальные методы?

— Правда, что здесь поднимают лежачих?

— Кто финансирует центр?

— Почему официальная медицина молчит?

Юрий сначала просто уставился на них с таким выражением, будто всерьёз обдумывает, не начать ли оперировать людей прямо микрофонной стойкой. Потом всё-таки взял себя в руки и довольно резко сказал, что они мешают работать, что здесь идёт приём, что вообще-то перед ними живые люди, а не декорации под сенсацию.

Но, надо отдать ему должное, через несколько секунд он уже перестроился.

Понял, что если сейчас просто начать орать, шум только вырастет. Поэтому сжал зубы, посмотрел на часы и сказал:

— Пять минут. Пять. Я отвечу на самые базовые вопросы. Потом вы покидаете помещение и не мешаете приёму.

Журналюги, конечно, тут же оживились. Их это “пять минут” не испугало вообще. Наоборот, они восприняли как приглашение лезть глубже и быстрее. Вопросы посыпались плотнее. Кто-то щёлкал камерой прямо в лицо пациенту, кто-то почти залез на стол, кто-то орал из коридора, потому что не влезал в кабинет, но считал своим долгом тоже участвовать.

Я стоял чуть в стороне и наблюдал за этим почти спокойно.

Не потому что мне было всё равно. Просто я заранее понимал, что разговоры с прессой — это теперь отдельный фронт. И если Юрий собирается быть лицом медицинского контура, то хотя бы раз ему полезно самому почувствовать, что такое толпа людей, которым не нужно понимание, а нужно мясо, громкий заголовок и кусок чужой боли под камеру.

Он, кстати, держался хорошо.

Отвечал чётко, по делу, в своём медицинско-научном тоне, без истерики и без лишнего пафоса. Повторял примерно одно и то же: что это не инфекция в привычном смысле, что состояние связано с глубокой перестройкой организма, что центр занимается сопровождением и облегчением симптомов, что людям помогают не “чудом”, а системной работой, что раннее вмешательство повышает шансы пройти этот этап без тяжёлых последствий. Звучало сухо, спокойно и достаточно убедительно.

Проблема была только в том, что вопросов от этого меньше не становилось.

Наоборот.

Они почувствовали, что он не псих и не шарлатан, а значит, можно наваливаться сильнее. И вот как раз в тот момент, когда кто-то уже начал орать из коридора про “правду, которую скрывают”, снаружи послышались крики.

Я невольно усмехнулся.

Охрана наконец-то дошла.

Через секунду в коридоре поднялся тот самый правильный шум, который создают не истеричные люди, а мужики, привыкшие вычищать пространство быстро и без дискуссий. Кто-то возмутился. Кто-то начал визжать, что “вы не имеете права”. Кто-то попытался упираться. Всё это длилось буквально минуты две. Потом в кабинет уже начали заходить наши и просто выдёргивать репортёров по одному — за локти, за плечи, за ноги, если надо — и вытаскивать наружу с той степенью уважения, которую журналисты в данной ситуации заслуживали.

Я подошёл к окну.

Оттуда открывался прекрасный вид на крыльцо.

Ниже уже стояла пёстрая куча людей, камер, сумок, шнуров, штативов и очень оскорблённых лиц. Репортёров реально выбрасывали на улицу как мешки с говном. Без красивого насилия, без лишней грубости, но и без сантиментов. Один приземлился почти на колени, другой пытался что-то возмущённо орать, пока его ещё держали за рукав, третья женщина с микрофоном в руке так и не поняла, в какой момент её интервью прервалось полётом через дверь.

Через пару минут в кабинет зашёл отец.

Окинул комнату взглядом, убедился, что внутри уже чисто, и спросил коротко:

— Порядок?

Я кивнул.

Он тоже кивнул и сразу вышел обратно, даже не тратя ни секунды на объяснения. У него теперь вообще многое стало решаться именно так — быстро, жёстко, без словесного мусора.

Юрий всё это время стоял у стола и наблюдал с выражением человека, который вроде бы уже много всего увидел за последние месяцы, но всё равно периодически обнаруживает, что рядом со мной уровень допустимой реальности опять куда-то сместился.

Когда дверь за последним крикуном закрылась, он посмотрел на меня и спросил:

— А обязательно было так жёстко?

Я пожал плечами.

— Да. Потому что они без записи. Потому что мешают работать. И потому что это именно те люди, которые сами никогда не уйдут, если их вежливо попросить. Теперь будут приходить официально, по времени и на заранее оговорённый разговор, а не врываться сюда толпой и срывать приём.

Он медленно выдохнул.

С одной стороны, ему это явно не нравилось как врачу. С другой — он и сам уже видел, что по-другому с такими типами часто не работает.

— Ладно, — сказал он наконец. — В этом, к сожалению, логика есть.

— Вот именно, — ответил я.

И после этого всё снова покатилось по накатанной.

Очередь пошла дальше. Один пациент сменял другого. Опять боль, слабость, температура в прошлом, тяжесть в груди, ломота по телу, страх, слухи, вопросы, усталость. В этом уже появился ритм. Не хороший, конечно. Но рабочий.

К тому моменту к делу уже были подтянуты и Данил с Егором.

Не на основной приём, разумеется. Пока что рано. Но на стационар — вполне. Лежали у нас тяжёлые в отдельном крыле, уже в самой больнице, и туда парни ходили под присмотром, заливали людям энергию малыми порциями, снимали часть боли, поддерживали тех, кто без подпитки начинал проваливаться совсем уж в ноль.

И выглядело это, если честно, местами довольно сюрреалистично.

Вот лежит взрослый мужик или тётка под капельницей, в полной уверенности, что попал в серьёзный медицинский контур. А потом к нему заходит широкоплечий, подкачанный двенадцатилетний пацан, вежливо здоровается, берёт за руку, пару минут сидит молча — и человеку становится легче.

Люди сначала, конечно, смотрели на это странно.

С недоверием. С растерянностью. С тем самым выражением “вы что, издеваетесь?”, которое очень быстро слезает с лица, если боль реально уходит.

Именно поэтому все вопросы о том, как это работает, довольно быстро теряли остроту. Потому что большинству было уже плевать на механику. Главное, чтобы работало. Чтобы можно было ночью поспать. Чтобы не сводило всё тело. Чтобы в груди не жгло так, будто туда засунули раскалённый крюк. Чтобы просто хоть немного побыть человеком, а не комком боли.

У парней это, кстати, шло по-разному.

Но оба справлялись.

И оба быстро росли, потому что работа с живыми людьми очень быстро учит одной важной вещи: энергия — это не игрушка и не красивый спецэффект. Это инструмент. Причём такой, в котором лишняя дурь на выходе сразу бьёт не по кирпичу, а по человеку.

В кабинете Юрия тем временем уже сидел следующий пациент.

Худой мужик лет сорока пяти, с усталым лицом и сильной болью в спине. Я сделал быструю диагностику, отметил, что ядро уже стабилизировалось, а каналы тянутся хорошо, но один узел в пояснице закручивается слишком жёстко. Юрий пока заполнял карточку, успел задать ему базовые вопросы — где работает, когда началось, что болит, как спит, что пил, что кололи.

Потом я коротко объяснил, что именно у него не так.

Юрий всё записал и уже сам, своим голосом, донёс до пациента, что состояние тяжёлое, но нормальное для этой стадии, что паниковать не надо, что лезть в силу самому не надо, что перегружать спину сейчас особенно опасно, а через пару недель станет легче, если не делать глупостей.

И так шло почти без остановки.

Иногда между пациентами он успевал быстро спросить у меня что-то отдельно. Иногда я сам подсказывал, где можно успокоить человека обычными словами, а где лучше сразу отправлять в стационар. Иногда приходилось прямо при нём показывать, как отличить тяжёлую бедность контура от просто неприятной, но нормальной стадии роста.

К полудню центр уже окончательно начал жить как система.

В коридоре сидели люди. На ресепшене то и дело звонил телефон. Пришлось подтянуть сюда Лилю, она, как и положено, держала вход, расписывала записи, успокаивала, фильтровала совсем уж истеричных и не давала толпе превращаться в базар. Юрий в кабинете принимал, писал, объяснял. Медсестра бегала между палатами и процедурной. Молодой хирург, которого он нашёл, уже подключался к бытовой части — осмотры, помощь по стационару, оформление, наблюдение. Парни в своём крыле подливали ресурс тем, кто без этого не вытягивал.

И среди всего этого я поймал себя на простой мысли.

Вот оно.

Первое настоящее место новой эпохи.

Реальная работающая структура, которая уже вшита в старый мир, но по сути занимается совсем другим.

Глава 6

На первое сентября у меня вообще были другие планы.

Нормальные. Человеческие. Почти романтичные, если не вдаваться в детали. Я хотел с утра поехать к девчонкам, застать их на линейке, вручить цветы, посмотреть на Лилю в очередном красивом платье или чём она там решит прийти, послушать, как Настя орёт громче всех на весь двор, и уже потом, если останется время, заняться всем остальным.

Но не получилось.

Потому что мать наехала.

Причём не в том ленивом режиме, когда она что-то бурчит для порядка и сама понимает, что всё уже давно решено. Нет. На этот раз упёрлась всерьёз. Мол, первое сентября, новая школа, новое место, новый город, это вообще-то важно, и если я сейчас опять просто исчезну по своим мутным делам, то она мне устроит отдельную семейную линейку прямо дома.

Пришлось идти на уступки.

Тем более у нас линейка начиналась в восемь утра, а у девчонок в универе — в десять. Значит, чисто теоретически я ещё успевал и туда, и сюда. А значит, сопротивляться до конца было уже не так выгодно.

Вообще, если честно, в последнее время с матерью мы виделись не так уж много.

Не потому что поссорились. Скорее потому, что жизнь у всех резко разошлась в разные стороны. У неё, кстати, всё было более чем нормально. Теперь она уже не работала. Совсем. Нашла себе новых подруг, начала жить как нормальная ещё молодая женщина, а не как загнанный человек, который сначала пашет в огороде, потом на работе бухгалтером, потом дома ещё второй круг. Ей ведь всего тридцать два. Отцу тридцать пять. По нынешним временам — вообще молодые. Так что теперь у неё был город, прогулки, кафе, рестораны, какие-то женские вылазки, покупки, домашние дела уже в человеческом режиме, а не в выживательном. И, если честно, смотреть на это было даже приятно. Она как будто за последние месяцы сама чуть выпрямилась изнутри.

Но на мне это, конечно, тоже сказалось.

Раньше ей было проще цепляться за меня через постоянный быт. Теперь она просто реже попадала в ситуацию, где можно было всё держать под полным контролем. И, видимо, поэтому на какие-то символические вещи вроде школьной линейки реагировала особенно остро. Ей хотелось хотя бы это не упустить.

Ну и ладно.

Я надел форму, которую сам же про себя ненавидел за бессмысленную официальную чистенькость, притащился в школу вместе с остальными и честно отстоял эту торжественную муть.

Школьный двор был забит людьми. Родители, дети, цветы, банты, белые рубашки, пиджаки, крики, музыка из старых колонок, директор с лицом человека, который уже лет десять говорит один и тот же текст и давно перестал верить, что кто-то его слушает. Первоклашки стояли с перепуганными лицами, старшие делали вид, что им всё равно, но сами поглядывали по сторонам, кто как одет, кто с кем стоит, кто на кого смотрит. Классухи суетились со своими выводками, будто перегоняли не школьников, а гусей через ярмарку.

Мы с парнями, конечно, стояли отдельно, уже как своя маленькая банда. Егор спокойный, собранный, Данил — как всегда, с наглой живой рожей и едва сдерживаемым желанием послать всё это к чёртовой матери.

— Сколько ещё? — тихо буркнул он минут через десять после начала.

— Пока не сдохнем, — ответил я.

— Очень вдохновляет.

— Зато правдиво.

Егор хмыкнул, но промолчал. Он и сам всё понимал. Мы здесь не ради школы стояли, а ради галочки. Социальный ритуал. Формально надо было появиться, отстоять, показать лицом, что новые ученики не совсем дикие, и потом уже идти жить своей настоящей жизнью.

Мать, кстати, была довольна. Стояла где-то сбоку с другими родителями, время от времени поглядывала на меня и явно отмечала, что да, сын всё-таки пришёл как человек, а не опять сбежал по своим тайным делам. Отец вообще не приехал — у него были более полезные занятия, и это всех устраивало.

В итоге линейка, как и положено, тянулась бесконечно.

Кто-то читал стихи. Кто-то говорил про важность знаний. Директор толкал речь. Ещё какой-то мужик из администрации пришёл со своими правильными словами. Потом музыка. Потом колокольчик. Потом опять музыка. Потом все начали слегка расползаться, но нас, как новых и как младших, ещё загнали в класс на “первый классный час”.

Там классуха ещё минут пятнадцать рассказывала про ответственность, дисциплину, новый учебный год, взаимоуважение и прочую обязательную школьную ересь, на которую у меня уже давно выработался почти иммунитет.

Я честно досидел до конца.

Потом мы с парнями переглянулись, быстро собрали вещи и просто свалили.

Не драматично. Не убегая через окно. Просто как люди, у которых дальше по расписанию действительно есть что-то важное.

— Всё, — сказал я, когда мы вышли со школьного двора. — Теперь к девчонкам.

— Наконец-то нормальный план, — сказал Данил.

— Я сразу говорил, что школа — это лишь помеха на пути к прекрасному, — ответил я.

— Не начинай, — вздохнул Егор.

Владимир уже ждал возле школы.

И не один.

За его машиной стояла ещё и машина доставки цветов, забитая кустами так, будто мы собрались не поздравлять трёх девушек, а украшать районный дворец культуры перед губернатором.

Доехали быстро до универа и пошли разбирать букеты.

Я вышел к машине, и меня сразу пробрало нехорошее предчувствие.

Потому что, когда задние двери распахнулись и я увидел цветы целиком, стало ясно: в этот раз мы, возможно, немного перестарались.

Букеты для Леры и Насти были большие. Нормальные, серьёзные, красивые, но всё-таки человеческие. А вот то, что предназначалось Лиле...

Да емаё.

Оно было даже больше, чем в прошлый раз.

Реально больше.

Полутораметровое одоробло из роз выглядело уже не как букет, а как отдельное растительное явление. Куст. Малое дерево. Цветочная артиллерия особого назначения. Его можно было не дарить, а сажать.

Доставщик посмотрел сначала на него, потом на меня.

Скептически хмыкнул.

Потом полез доставать и почти сразу понял, что в одиночку не вытянет.

Пришлось помогать.

Я незаметно подал энергию в мышцы, взялся снизу, приподнял эту хрень вверх, чтобы не шкрябала по земле и не ломалась об асфальт, и боком, очень достойно, как человек, который полностью контролирует ситуацию, пошёл через толпу студентов.

На самом деле нет.

На самом деле это было тяжело, неудобно и местами унизительно. Потому что куст реально перекашивал меня в сторону, цеплялся листьями за чужие плечи, норовил ткнуться розами кому-нибудь в лицо, а вокруг как раз заканчивалась линейка, и студентов перед корпусом было столько, что мне приходилось буквально продираться.

Кто-то уже смеялся.

Кто-то, наоборот, уважительно свистел.

Кто-то из девчонок сразу начал шептаться и тыкать пальцами.

Кто-то из парней оглядывался с тем видом, будто сейчас лично наблюдает великий и немного безумный жест любви.

Мне, если честно, было уже глубоко пофигу, заканчивается у них там официальная часть или нет. Этот куст оказался нереально тяжёлым, и в какой-то момент все мысли в голове сузились до одной простой задачи: только бы донести и не убиться по дороге.

Парни, к счастью, со своими букетами справились быстрее.

Они разошлись каждый к своей цели — Лере и Насте, которые уже стояли ближе к краю толпы, среди своих. Я же дополз до Лили.

Именно дополз, потому что красиво это со стороны, наверное, выглядело только первые метров десять. Потом всё стало куда менее романтично.

Дойдя до неё, я просто поставил куст на землю, выпрямился, упёр руки в бока, выгнул спину, так что в позвоночнике аж хрустнуло, и вытер пот со лба.

Потом посмотрел на Лилю, махнул ей рукой и, не говоря ни слова, пошёл назад в сторону толпы, потому что если бы остался там ещё на десять секунд, то, кажется, сам бы лёг рядом с этим букетом.

Со всех сторон уже стоял хохот, свист и какие-то одобрительные выкрики.

Но мне кажется, громче всех орала, конечно, Настя.

Я лишь на секунду обернулся, уже заходя обратно в людской поток, и увидел Лилю.

Она стояла перед этим кустом так, что из-за роз у неё торчала примерно половина головы. И смотрела на него с абсолютно искренним, почти детским удивлением на лице. Не театральным, не “ой, как мило”, а настоящим. Как будто даже для неё это уже было слишком.

И вот ради этого выражения, наверное, всё и стоило тащить.

Мы с парнями отошли подальше.

Они потом сели в машину, и Владимир повёз их обратно к школе, чтобы формально довезти как положено. Я же остался ждать конца праздника. Всё равно уже приехал, всё равно сюда и хотел. А теперь после такого цветочного террора уходить сразу было бы просто глупо.

Студенты потихоньку начали расходиться.

Сначала медленно, кучками, потом быстрее. Кто-то фотографировался у корпуса, кто-то уже разбрёлся по дорожкам, кто-то тащил цветы и пакеты, кто-то смеялся, кто-то курил у крыльца, пользуясь тем, что официальная часть закончилась и можно снова быть собой.

И вот в этот момент я услышал визг Насти.

Прямо тот самый визг, по которому можно было сразу понять: она меня увидела и сейчас начнётся.

Я поднял голову и действительно заметил их.

Сначала шли Настя с Лерой, каждая тянула свой букет. Рядом, с очень довольной ухмылкой, шла Лиля. В чёрном обтягивающем платье и разрезом на правом бедре. А её чудовищный куст пыхтя тащили два каких-то парня, которых, видимо, либо наняли взглядом, либо просто втянули в эту историю из чистого человеческого шока.

Я чуть не расхохотался вслух.

Потому что картина была шикарная.

Настя уже издалека махала рукой, что-то кричала, а Лера, конечно, держалась приличнее, но по лицу было видно — довольна она не меньше. Лиля шла чуть позади, спокойно, как будто это не она сейчас двигалась вместе с целой цветочной процессией.

Первой до меня добежала, конечно, Настя.

Поставила букет прямо на асфальт, налетела и обняла меня так, будто я не человек, а главный виновник её хорошего настроения в принципе.

— Ты как всегда великолепен! — заорала она мне чуть ли не в ухо.

— Тише, женщина, — сказал я, смеясь. — Я и так это знаю.

— Нет, ты не понимаешь! Это было просто прекрасно!

— Да, особенно моя смерть по дороге под этим кустом.

— Это мелочи. Искусство требует жертв.

— Желательно не моих.

После неё подошла Лера.

Она, как и ожидалось, обняла меня не так шумно. Даже чуть смутилась, хотя за последнее время это у неё стало редкостью. Но всё равно наклонилась, обняла крепко и тихо сказала:

— Спасибо. Это было очень красиво.

— Пожалуйста, — ответил я уже куда мягче.

И только потом дошла Лиля.

Те двое парней поставили её букет рядом, она поблагодарила их коротко, по-человечески, и они почти сразу ушли, явно решив, что свою часть великой эпопеи уже выполнили и дальше лучше не мешать.

А вот тут уже началось то, ради чего я, наверное, и тащился потом через весь город.

Лиля подошла ко мне совсем близко.

Без спешки. Без шума. Без Настиного оркестра эмоций.

Просто встала рядом, посмотрела сверху вниз этим своим тёплым, чуть насмешливым взглядом, а потом обняла.

И это были, пожалуй, самые милые обнимашки из возможных.

Не потому, что долгие. Не потому, что страстные. Не потому, что все вокруг сразу исчезли. А потому, что в них не было ни одной лишней ноты. Она обняла меня как своего. Не как мальчишку с букетом, не как шефа, не как странного полезного гения, а именно как своего человека. И от этого у меня внутри опять всё поплыло к чёртовой матери.

А потом она ещё и провела коготками у меня по голове, по волосам, медленно, чуть касаясь кожи.

Я аж прикрыл глаза на секунду.

Кайф.

Прям натуральный.

— Ну что, босс, — сказала она тихо. — Опять решил всех удивить?

— Я просто последователен в своих прекрасных решениях.

— Ага, особенно в размерах букетов.

— Ты достойна большего.

Она фыркнула, но улыбка у неё стала ещё теплее.

Настя тут же влезла:

— Нет, вы посмотрите на него. Он вообще хоть раз может сделать что-то нормально, без перегиба?

— Может, — сказала Лера. — Но не хочет.

— Конечно не хочу, — ответил я. — Где вы видели великие жесты без лёгкого безумия?

— У тебя не лёгкое, — сказала Настя. — У тебя системное.

— Зато красиво.

Они, конечно, сразу начали смеяться.

Потом пошли обычные уже послелинейные разговоры — кто как выступал, кто что сказал, кто из преподавателей опять выглядел так, будто ненавидит мир, кто пришёл слишком нарядный, кто слишком пафосный, кто успел уже трижды признаться кому-то в любви до конца официальной части. Настя, естественно, рассказывала громче всех. Лера добавляла детали. А я в основном стоял рядом с Лилей и слушал вполуха, потому что после таких объятий и её пальцев в волосах уровень моей внутренней адекватности временно и так уже был невысоким.

Потом мы всей компанией двинулись к машине, которая уже успела вернуться. Плюс машина доставки никуда не уезжала. Я ему пол дня оплатил.

С букетами это выглядело, конечно, как отдельный цирк. Настя ещё как-то управлялась со своим. Лера тоже. А вот Лилин куст опять потребовал отдельной логистики. На этот раз я уже даже не спорил. Просто посмотрел на Владимира, тот посмотрел на меня, на букет, тяжело вздохнул и полез помогать с такой мужской обречённостью, какую понимают только те, кто хоть раз в жизни тащил чужой красивый перебор.

— Ты мне когда-нибудь объяснишь, — сказал он, поднимая нижнюю часть этого цветочного монстра, — зачем столько?

— Это вопрос не логики, а масштаба чувств, — ответил я.

Он покосился на меня и хмыкнул.

— Страшный ты человек.

— Спасибо.

Мы всё-таки загрузили цветы, девчонок и себя в машины. И когда я сел рядом с Лилей, она ещё раз тихо тронула меня за волосы, будто не могла удержаться от повторения, и сказала:

— А я правда очень ждала, что ты приедешь.

Я повернул голову к ней.

— Серьёзно?

— Конечно. Просто не думала, что ты опять притащишь ботанический террор.

— Это не террор, это выразительность.

— Очень утомительная выразительность.

— Но тебе нравится.

Она посмотрела на меня, улыбнулась уголком губ и ответила:

— Очень.

До общаги мы доехали быстро. Там и правда было рядом, но пешком мы бы с этими букетами просто не дотянули. Особенно с Лилиным кустом, который уже давно перестал быть букетом в нормальном человеческом смысле и превратился в отдельную природную форму жизни.

Когда машины остановились у входа, началась обычная уже для нас выгрузка: парень из доставки полез за цветами, Владимир тяжело вздохнул и привычно включился в процесс, девчонки сразу начали командовать, кто что берёт, а я, как и полагалось главному виновнику происходящего, взялся за самое безумное.

И вот тут возникла ещё одна проблема.

До двери мы куст дотащили. А дальше он просто не пролазил.

У входа в общагу был этот чёртов металлический треугольник, который сужал проход. Для человека он вообще не был помехой — проходишь себе боком и всё. Но вот для полутораметрового розового чудовища это уже оказалось слишком. Я попробовал зайти под одним углом, потом под другим, потом чуть приподнял его выше, но листья и стебли всё равно упирались в железо.

Поставил куст на пол, выпрямился и в этот момент увидел вахтёршу.

Я аж чуть не дёрнулся.

Она уже стояла рядом. Причём, судя по выражению лица, наблюдала за нами не первые секунд десять.

Она окинула меня долгим оценивающим взглядом. Потом посмотрела на букет. Потом на Лилю, которая, как назло, именно в этот момент чуть смущённо отвела глаза. Потом снова на букет. И после этого, не говоря ни слова, развернулась и пошла открывать большую дверь.

Вот за что я всё-таки любил взрослых женщин с жизненным опытом — они иногда вообще не тратили силы на лишние комментарии. Просто смотрели, делали выводы и помогали, если считали нужным.

— Спасибо, — сказал я уже ей в спину.

Она только отмахнулась:

— Несите уже своё дерево.

Настя за моей спиной хрюкнула от смеха. Лера тихо фыркнула. А Лиля, стоявшая рядом, вообще уткнулась лицом куда-то мне в плечо на секунду, видимо чтобы никто не видел, как её сейчас разрывает между смехом и смущением.

Когда дверь открыли, мы наконец протиснули этот куст внутрь и потащили дальше по коридору. Студенты, попадавшиеся навстречу, останавливались, оглядывались и явно не могли решить, что у них на глазах происходит — романтика, безумие или уже цветочный терроризм.

До комнаты Лили добрались без новых потерь.

Там всё пошло по уже знакомому сценарию. Она сразу принесла тазик с водой, поставила его в углу, и мы вдвоём, сопя и цепляясь листьями за стены, устроили этот куст туда так, чтобы он хотя бы не завалился на бок и не убил собой половину комнаты. Когда всё встало на место, воздух сразу сгустился от запаха роз. Не “пахнет цветами”, а именно плотный, густой, почти сладкий аромат, который за секунду заполнил всё помещение.

Я сделал шаг назад, посмотрел на результат и сказал:

— Всё. Теперь у тебя тут не комната, а филиал цветочного апокалипсиса.

Лиля тоже отступила на шаг, оглядела этот огромный куст, потом перевела взгляд на меня и медленно покачала головой.

— Я даже не представляю, сколько это всё стоит.

Я тяжело вздохнул.

— И правильно делаешь.

Она сразу уставилась внимательнее.

— То есть дорого?

— Я это всё ещё за месяц до первого сентября заказал. Половину оплатил тогда же.

Она пару секунд просто молчала.

Потом тихо сказала:

— Господи.

Я уже хотел выдать что-нибудь красивое и самодовольное, но в этот момент она подошла сзади, обняла меня и положила подбородок мне на голову сверху. Вот это у неё вообще было отдельным издевательством. Не потому что неудобно. А потому что делала она такие вещи слишком естественно. Как будто так и должно быть. Как будто я не человек, который сейчас опять растает в ничто от одного этого жеста, а просто законный объект её нежности.

— Ты точно псих, — сказала она тихо.

— Зато последовательный.

— Нет. Просто псих.

— Это не взаимоисключающие вещи.

Она хихикнула и ещё секунду так постояла, потом взяла меня за руку и потащила в комнату к девчонкам.

Там уже вовсю накрывали стол.

И вот тут я завис уже по другой причине.

Комната была украшена почти как на последнем звонке. Опять какие-то шарики, ленточки, музыка, стол между кроватями, заставленный тарелками, бутылками, фруктами, сладким и прочим студенческим богатством. Но сами девчонки выглядели сейчас почему-то ещё лучше, чем три месяца назад. Сильнее, ярче, взрослее. Даже не знаю, в чём именно дело было. Может, в том, что за лето все успели прожить больше, чем обычные люди за год. Может, в том, что каждая уже встала на своё место внутри нашей странной системы. А может, просто я сам на них теперь смотрел иначе.

Настя была живая, яркая, смешливая, уже заранее готовая орать, поднимать тосты и морально разлагать окружающее пространство. Лера — спокойная, собранная, но в этом платье и с убранными волосами настолько красивая какой-то тихой взрослой красотой, что на неё тоже взгляд цеплялся сразу. А Лиля...

Ну тут вообще без шансов.

В этом своём обтягивающем платье с разрезом по бедру, с распущенными волосами, с чуть тёплым после улицы лицом, с этой своей лёгкой усмешкой и глазами, в которых уже жило удовольствие от всего происходящего, она выглядела так, что у меня внутри после сегодняшнего дня и так уже всё было не в порядке, а тут окончательно поплыло.

— О, — сказала Настя, заметив мой взгляд. — Всё. Утонул.

— Давно, — спокойно ответила Лиля.

— Боже, — фыркнула Лера. — Вас вообще нельзя оставлять вдвоём надолго.

— Почему? — спросил я.

— Потому что вы оба сразу начинаете вести себя так, будто рядом никого нет.

— Это не мы, — сказал я. — Это естественное притяжение прекрасного.

— Нет, — ответила Настя. — Это уже клиника.

Потом началась пьянка.

То есть не в смысле сразу кто-то лёг лицом в салат. Всё шло очень правильно. Сначала тосты, потом еда, потом разговоры, потом ещё тосты, потом музыка погромче, потом опять смех. Мне, естественно, снова дали только сок.

Я даже спорить не стал. Бесполезно.

— Ущемление по возрастному признаку, — буркнул я, глядя на свой стакан.

— Закон суров, — сказала Настя, поднимая свой с виски.

— Очень удобно вы устроились.

— Кто-то же должен быть трезвым и красивым.

— У тебя с трезвостью уже проблемы.

— Но с красивостью нет.

— Тут спорить сложно, — признал я.

Лиля сидела рядом со мной и в этот раз ручки у неё действительно начали распускаться уже заметно серьёзнее. Без всякой пошлости, но вот прям нагло. То поправит мне воротник, хотя он и так нормально лежал. То ногу на меня закинет и не уберёт. То проведёт пальцами по волосам, как будто ей просто скучно. То вообще положит ладонь мне на плечо и будет держать, пока говорит с кем-то другим. И всё это не выглядело ни случайным, ни формальным. Она будто совершенно сознательно проверяла, насколько я ещё держусь.

Держался я плохо.

— Ты чего такой тихий? — спросила она, наклонившись ближе.

— Выживаю.

— От чего?

— От атмосферы.

— Врёшь.

— Да.

Она усмехнулась и, не отрываясь от разговора с Настей, под столом вдруг слегка задела меня ногой. Не сильно. Просто как напоминание, что она тут, рядом, и ей, похоже, очень нравится наблюдать, как я делаю вид, будто всё под контролем.

Под контролем не было вообще ничего.

Через час уже все стали заметно теплее, шумнее и веселее. Настя, как и положено, разошлась первой и начала говорить с той своей особой эмоциональной щедростью, когда ей хочется то обниматься, то спорить, то орать тосты. Лера держалась дольше, но тоже расслабилась. Лиля же не развалилась в смех и шум — наоборот, стала мягче, ближе и опаснее. Именно в этом своём состоянии она обычно делалась особенно трудной для моей нервной системы.

— Так, — сказала Настя, размахивая стаканом. — Я хочу зафиксировать, что этот псих опять всех уделал.

— В смысле? — спросил я.

— В прямом. Мы думали, что после последнего звонка уже ничем не удивишь. А он, пожалуйста, приехал с новой степенью флористического насилия.

— Это называется стиль, — возразил я.

— Это называется перебор, — сказала Лера.

— Это называется любовь, — тихо вставила Лиля.

После этого на секунду стало как-то совсем тихо. Даже Настя замолчала и выразительно посмотрела то на неё, то на меня.

Я кашлянул.

— Очень сильное заявление.

— А ты думал, я букет не оценила? — спокойно спросила Лиля.

И всё. После этого у меня уже окончательно закончились все остатки внутреннего равновесия.

Потом они зачем-то потащили меня танцевать. Потом был торт. Потом ещё какой-то дурацкий, но тёплый тост за “нашего мелкого, вредного, но очень хорошего босса”. Потом Настя пыталась заставить Леру петь. Потом Лера чуть не убила Настю. Потом мы все смеялись над какой-то уже полной ерундой, которая в трезвом состоянии и не была бы смешной.

К ночи Настя с Лерой закономерно начали вырубаться.

Настя ещё некоторое время боролась. Сидела, убеждала всех, что она “вообще идеально держится”, а сама при этом уже смотрела в одну точку с выражением абсолютного счастья и полной потери связи с реальностью. Лера держалась, как всегда, лучше, но тоже уже всё. Отвечала медленнее, говорила тише, потом и вовсе начала клевать носом.

Мы с Лилей в итоге ушли к ней.

Я уже реально думал, что всё, она набесилась, наигралась, натанцевалась, насмеялась и теперь просто ляжет рядом, и день закончится спокойно.

Ага.

Как бы не так.

Мы только устроились, я ещё даже толком расслабиться не успел, как она повернулась ко мне на бок, подперла голову ладонью и начала смотреть с этим своим совершенно невинным, но очень подозрительным выражением лица.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— У тебя плохое “ничего”.

— Почему сразу плохое?

— Потому что ты довольная.

— А тебе не нравится?

— Наоборот. Это и напрягает.

Она хихикнула, придвинулась ближе и тихо сказала:

— Ты сегодня был очень хороший.

— Только сегодня?

— Нет. Но сегодня особенно.

— Это потому что я привёз с собой пол-оранжереи.

— Это потому что ты иногда умеешь делать невозможное с очень серьёзным лицом.

— Например?

— Например, нести на себе этот куст через толпу студентов так, будто это в порядке вещей.

Я фыркнул.

— Это был почти подвиг.

— Это было очень смешно.

— Предательница.

— Зато твоя.

Вот на таких фразах она вообще всегда била без предупреждения.

Я только посмотрел на неё, а она уже лежала ближе, улыбалась уголком губ и явно наслаждалась произведённым эффектом. Потом вдруг протянула руку и очень медленно провела пальцами у меня по волосам.

— Знаешь, — сказала она, — ты когда злишься, смешной. Когда командуешь — тоже смешной. Когда строишь из себя большого босса — особенно. Но когда вот так стараешься... это уже вообще нечестно.

— Почему?

— Потому что мне после такого хочется тебя только ещё сильнее тискать.

— Так вот оно что. То есть весь этот цветочный ужас был спровоцирован заранее.

— Конечно.

И после этого она снова начала хохотать и провоцировать.

Не резко. Не грубо. А так, как умела только она. То ткнёт пальцем в бок, то скажет что-нибудь тихо и почти в ухо, то возьмёт за руку и начнёт разглядывать пальцы с таким видом, будто впервые видит, то начнет ногой по мне ялозить. То спросит что-нибудь совершенно невинное, но таким тоном, что ответить спокойно уже невозможно.

— Ты вообще понимаешь, как на тебя Лера с Настей смотрели, когда ты этот куст приволок? — спросила она.

— Как?

— Как на очень опасного романтика.

— Это хорошее амплуа.

— Очень.

Потом она вдруг легла ближе и закинула на меня ногу.

Просто так. Совершенно естественно.

Я сразу посмотрел на неё.

Она же сделала максимально невинное лицо.

— Что?

— Ты издеваешься.

— Нет. Мне удобно.

— Врушка.

— Да.

Она тихо засмеялась и не убрала ногу. Более того, через минуту ещё и руку на меня закинула, устроившись так, будто я не человек, а законная подушка повышенной важности.

— Ты чего делаешь? — спросил я.

— Пользуюсь служебным положением.

— Это у меня служебное положение.

— А у меня личное.

— Очень смело.

И вот так весь этот кусок ночи и прошёл. Она то поддевала меня, то гладила по голове, то вдруг начинала вспоминать что-то с линейки, то снова возвращалась к букету, то тихо смеялась над моими ответами. А я лежал рядом и понимал, что сопротивляться этому уже бессмысленно. Не потому что не могу физически. А потому что не хочу.

Тяжило, короче.

Очень.

Слишком хорошо было. Слишком тепло. Слишком близко. И при этом не переходя в какую-то дурную прямолинейность. Просто человек рядом был живой, довольный, красивый до невозможности и совершенно без стыда пользовался тем, как я на неё реагирую.

В какой-то момент она подняла голову, посмотрела на меня внимательно и спросила уже тише:

— Ты ведь и правда весь день хотел только ко мне приехать?

Я помолчал секунду.

— Да.

— Почему?

— Потому что с тобой у меня мозг хотя бы иногда выключается.

Она несколько секунд просто смотрела.

Потом очень мягко улыбнулась и сказала:

— Это, наверное, лучший комплимент, который ты вообще можешь выдать.

— Я старался.

— Я заметила.

После этого она уже действительно чуть успокоилась. Не совсем, конечно. Ещё пару раз меня тихо добила словами, ещё раз потрогала волосы, ещё раз ехидно спросила, не жалею ли я о размерах куста. Но острая фаза её весёлого нападения всё-таки спала.

И под конец она просто легла рядом, голову устроила у меня на плече и сказала:

— Ладно. Сегодня я тебя, так и быть, пощажу.

— Спасибо, великодушная женщина.

— Не зазнавайся.

— Уже поздно.

Она тихо фыркнула, потом молчала ещё секунд десять и добавила совсем тихо:

— Но вообще да. Мне было очень хорошо.

Я повернул голову к ней.

— Мне тоже.

И вот после этого уже стало спокойно.

День опять получился безумный, перегруженный, странный, местами нелепый, но закончился именно так, как должен был.

Глава 7

Спустя две недели в нашей больнице начали всё чаще мелькать люди в штатском.

Не толпами, не показательно, не так, чтобы сразу перекрывать этаж и качать права на весь коридор. Наоборот — тихо, будто случайно. То один появится у лестницы, то другой задержится у поста медсестёр, то третий зайдёт в регистратуру с лицом человека, который вообще-то “просто уточнить кое-что”. Но по манере держаться, по взглядам, по слишком спокойной внимательности было сразу видно: это не родственники, не больные и не случайные посетители.

К своим пациентам мы их, конечно, не подпустили.

В наше здание — тем более.

Охрана у нас к тому моменту уже заметно подросла. Не в смысле, что я внезапно собрал маленькую армию, а в смысле, что контур наконец начал приобретать плотность. Трое из охранников, что уже были на службе, в ближайшее время должны были закончить формировать каналы. Пока я только учил их медитировать, слушать себя, чувствовать источник, не дёргаться и не лезть вперёд с тупым мужским азартом. Получалось у них, если честно, так себе. Но и это уже было лучше, чем ноль. По крайней мере, люди не были пустыми. Основа там собиралась.

Появление штатских, как ни крути, было первым серьёзным звоночком.

Бойко тоже подлил понимания. Сказал, что разговаривал с главврачом, и тот прямо признал: сверху уже пошёл негласный запрет на операции по удалению этих “образований” без отдельного консилиума. То есть просто так, по старой привычке, больше никого не режут. Только в самых исключительных случаях и после отдельного решения. И это было очень правильно.

Поздно, конечно.

Но всё равно правильно.

Потому что слух о стопроцентной смертности после таких операций уже давно расползся по городу, по больницам, по врачебным курилкам, по приёмным покоям, по родне пациентов и вообще по всему живому человеческому каналу передачи ужаса. И даже если государственная медицина ещё не понимала, с чем именно столкнулась, она уже начала инстинктивно отползать от самого очевидного убийственного метода.

В самой больнице нам к этому времени выделили пять палат специально под наших больных.

Пять.

И уже тридцать два человека там лежали постоянно.

Некоторые тяжёлые. Некоторые средние. Некоторые просто не вытягивали дома. У кого-то каналы лезли слишком криво. У кого-то не хватало питания на рост ядра. У кого-то боли были такие, что человек за трое суток превращался в серую тряпку с выпученными глазами. И у всех этих палат теперь дежурили наши люди.

Не для красоты, а чтобы не пускать посторонних.

Штатских это, естественно, заинтересовало очень сильно. Они несколько раз пытались пробиться к Юрию напрямую, махали своими ксивами, говорили правильными голосами, что им “нужно лишь ознакомиться”, “побеседовать”, “уточнить”, “согласовать”, но их просто послали нахрен.

Причём так спокойно, что я аж залюбовался.

Даже не представляю, где батя этих мужиков понабирал. У него явно включился старый армейский радар на нужный тип людей. Потому что это были не понторезы и не базарные шкафы, а именно те, кто умеет встать перед человеком с удостоверением и сказать: “Нет”, — так, что дальше спорить почему-то уже не хочется. Бесстрашные, собранные, молчаливые. Очень правильный для нашего времени сорт мужиков.

А это означало простую вещь: власти уже активно копают.

Не вообще “чувствуют неладное”. А именно копают. Ищут, что происходит, где очаг, почему у нас другие результаты, откуда у нас своя охрана, почему часть пациентов пытается попасть именно сюда, а не в обычные отделения, и что вообще за хрень в городе начала жить по собственным правилам.

Я, кстати, к этому времени уже поднял оплату за консультацию до двух тысяч рублей.

Не из жадности.

Из фильтрации.

Потому что слух о том, что у нас реально помогают, уже вышел далеко за пределы Ростова и нормально полетел по всей области. Ехали отовсюду. Из районов, из посёлков, из маленьких городов. Люди приезжали с роднёй, с выписками, с анализами, с больничными карточками, с опухшими глазами и одним и тем же вопросом: “Вы скажите только честно, я умру или нет?”

А статистика, которую Бойко для меня собирал всё это время, давала уже совсем не местную картину.

Судя по ней, люди с зарождающимся ядром начали появляться почти по всей области.

Почти по всей.

Даже трое были из Украины. Из Донецкой области.

То есть фронт уже расползался не просто по Ростову и не просто по нашему региону. Каждый месяц распространение шло всё быстрее. Фон поднимался. Новые носители включались. Старый мир ещё делал вид, что это локальный медицинский кризис, а на деле новая физиология уже входила в территорию как закон природы.

Ещё через неделю в больницу вошёл ОМОН.

И вот тут у отца, честно говоря, жопа сжалась знатно.

Не потому что он испугался драки. Тут как раз нет. С дракой всё было бы проще. А потому что непонятно. Когда в здание заходит силовой контур государства, ты первые секунды не знаешь, что это — контроль, помощь, давление, разведка или начало изъятия.

Большая часть нашей охраны в тот момент как раз была здесь.

Двенадцать человек.

Плюс отец. Плюс я.

Плюс Данил с Егором, которых я в последнее время уже активно начал подтягивать к живой работе, хотя им самим ещё было непривычно стоять не на заброшке у кирпича, а в реальном медицинском центре рядом со взрослыми силовиками.

Наши вышли сразу. Встали стенкой перед входом в центр. А напротив — два десятка омоновцев.

В чёрном, в шлемах, в броне, плотно, не суетясь, не бегая. Просто пришли и встали. От этого, если честно, даже мне на секунду стало интересно, кто сейчас первый моргнёт.

К нам вышел их старший. Отец пошёл к нему сам.

Я остался чуть сзади, рядом с крыльцом, но так, чтобы слышать интонации, видеть лица и успеть среагировать, если разговор вдруг свернёт не туда.

Минут пять они разговаривали снаружи спокойно.

Без крика. Без рывков. Без дешёвого давления. Просто два взрослых мужика, один из которых представляет государственную силу, а второй уже строит собственный контур защиты и пытается понять, не пришли ли сегодня ломать его работу.

Потом отец вернулся.

Мы зашли внутрь, в маленькую служебную комнату рядом с коридором, чтобы поговорить без чужих ушей.

Он закрыл дверь, провёл ладонью по лицу и сказал:

— Не штурмовать.

Я молча смотрел на него.

— Пока, — добавил он. — Пришли не за нами. Формально — помочь. Больницы по городу начинают закрывать на карантин. Усиливают контроль, охрану, фильтры. Говорит, в некоторых местах уже были бунты. В одной больнице люди чуть ли не этаж разнесли. Паника пошла. Так что они хотят поставить у нас на входе пару своих. Для контроля и чтобы толпу гасить, если попрёт.

Я кивнул.

Это уже было похоже на правду.

Не помощь, конечно. Никакого бескорыстия я в таких движениях не видел. Но логика была понятная. Если в больницах начинают бунтовать, ломать имущество, рваться к врачам, вытаскивать своих, требовать “спасти немедленно” и срывать работу, то силовой контур подтянут автоматически. Это не значит, что они ещё поняли суть происходящего. Это значит только, что система уже увидела массовое напряжение и пытается удержать форму.

— Пусть стоят, — сказал я. — Но присматривай за ними.

Отец кивнул и вышел обратно.

Он вообще в последнее время всё чаще работал уже не как мой отец, а как начальник силового контура. Это было странно видеть, но полезно. Потому что в тех задачах, куда мы теперь влезли, родственные чувства иногда мешали бы гораздо сильнее, чем помогали.

Я же пошёл к Бойко.

Юрий в это время сидел у себя в кабинете и разбирал карточки. Лицо у него было уже не таким, как в первые недели, когда он только входил в эту новую реальность. Тогда там было больше шока, усталости и врачебного недоверия к самому миру. Теперь — другое. Жёсткость. Включённость. Плотное, почти мрачное рабочее внимание человека, который уже принял, что старой медицины вокруг него больше нет, а новая ещё не родилась, и значит, рожать её придётся прямо в процессе.

Я прикрыл за собой дверь и сел напротив.

— Всё катится в дерьмо, — сказал я.

Он не удивился.

Только коротко посмотрел поверх карточки и ответил:

— Это я уже заметил.

— Мне нельзя тут торчать целыми днями.

Вот тут он уже отложил ручку.

— Я догадывался, что ты к этому ведёшь, — сказал он.

— Значит, слушайте внимательно. Дальше так не пойдёт. Поток растёт быстрее, чем я могу закрывать руками. И если я продолжу сам диагностировать почти всех, то мы просто упрёмся в мой личный потолок.

Он молчал.

Я чуть наклонился вперёд.

— Вам пора учиться нормальной диагностике самому.

Юрий какое-то время просто смотрел на меня.

Потом медленно выдохнул.

— Я ждал, когда ты это скажешь.

— И?

— И знал, что это будет неприятно.

— Почему?

— Потому что как только я начну это видеть сам, — ответил он спокойно, — назад уже точно не вернусь.

Я невольно усмехнулся.

— Поздно. Вы и так уже не вернётесь.

Он кивнул.

Да. Сам знал.

— Хорошо, — сказал Бойко. — Что от меня нужно?

— Две вещи. Первое — перестать смотреть на всё как врач старого мира. Второе — перестать бояться, что если вы полезете в энергетику руками, то сразу что-то сломаете.

— Очень обнадёживающее начало.

— Другого нет.

Я встал, обошёл стол и протянул ему руку.

— Давайте.

Он посмотрел на ладонь, потом на меня, но руку всё-таки дал.

Я пустил тонкий поток в его кисть.

Не для диагностики сейчас. Для обучения.

— Не тяните за мной, — сказал я. — Просто почувствуйте. Не кожу. Не тепло. Не пульс. Глубже.

Он сидел спокойно.

Вообще в Бойко мне нравилось именно это — у него не было лишней суеты. Когда до него доходило, что задача реальная, он не начинал играть в умного, не лез в дешёвое “я и сам понимаю”, а просто работал.

— Сейчас я веду свою энергию, — сказал я. — А вы не пытайтесь её схватить. Просто отметьте, где именно она идёт не как кровь, не как нерв, не как мышечный импульс.

Он нахмурился.

— Кисть... предплечье... выше... — пробормотал он. — Как будто отдельная сеть.

— Да.

— И она не совпадает с сосудистой.

— Конечно не совпадает.

Я чуть усилил поток.

Он резко втянул воздух.

— Почувствовали?

— Да.

— Теперь ищите источник. Не в руке. У себя в груди. И пробуйте ответить мне навстречу.

Он закрыл глаза.

Вот тут уже стало видно, насколько ему тяжело.

Потому что одно дело — понимать умом, что внутри тебя есть ядро. И совсем другое — начать использовать это не как предмет наблюдения, а как активный узел. Это всегда требует слома старой внутренней инерции. Взрослым — особенно.

Секунд десять ничего не происходило. Потом я почувствовал слабый отклик. Очень слабый. Но правильный.

Не просто нервное напряжение и не пустую волю, а именно первую попытку толкнуть энергию из центра в ответ на внешний контакт.

— Вот, — сказал я. — Ещё.

Он сжал зубы. Отклик стал чуть плотнее. Уже не случайность. Уже действие.

Я убрал руку.

Он открыл глаза и медленно выдохнул.

— Это было... странно, — сказал он тихо.

— Это было начало.

— Я чувствовал, будто внутри что-то не просто шевелится, а хочет включиться. Как мышца, которой раньше не было.

— Хорошее описание.

Он коротко усмехнулся.

— Сохраню для методички.

— Сохраняйте.

Я вернулся на стул напротив и продолжил уже спокойнее:

— С сегодняшнего дня каждый вечер. Хотя бы по часу. Сначала чувствовать источник. Потом — выводить тонкий отклик в руку. Потом — пытаться диагностировать через контакт. Не лечить. Не обезболивать. Не лезть в каналы. Только смотреть. Пока не начнёте видеть разницу между ядром, общим фоном и активным ростом каналов.

Он кивал и одновременно уже что-то записывал в свой рабочий блокнот.

— И ещё, — добавил я. — На тяжёлых не тренироваться.

— Это я и без тебя понимаю.

— Хорошо. Значит, не совсем безнадёжны.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты вообще умеешь говорить как-то иначе, кроме “иди, делай, не тупи”?

— Редко.

— Я заметил.

Но на этот раз в голосе у него уже было меньше сухости. Он тоже понимал, что это важный рубеж. До этого момента центр держался на трёх вещах: на его врачебной голове, на моём прямом вмешательстве и на общей панике людей, которым нужна была хоть какая-то рабочая опора. А теперь нужно было переходить на следующий уровень — когда он сам начинает видеть то, что раньше видел только я.

Это меняло всё.

Сразу.

— Завтра после приёма, — сказал я. — Сядем ещё раз. И начнём с живых случаев. Сначала лёгкие. Потом средние. По одному, без спешки.

— А если не получится?

— Получится.

— А если нет?

— Тогда я буду вас оскорблять, пока не получится.

Юрий хмыкнул и снова посмотрел в блокнот.

— Очень мотивирующая педагогическая система.

— Зато рабочая.

Он уже открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент за дверью поднялся шум. Не тревожный, но плотный. Несколько голосов сразу, быстрые шаги и характерная интонация человека, который пытается пролезть туда, куда его не зовут.

Мы оба одновременно повернули головы.

Потом я встал.

— Похоже, опять кто-то очень важный пришёл без записи, — сказал я.

Юрий тоже поднялся, уже привычно хмурясь.

— Пошли.

Когда мы вышли в коридор, оказалось, что не ошиблись.

На входе в наше крыло стояли двое в штатском и один больничный администратор, который пытался делать лицо “я просто посредник и вообще тут ни при чём”. Штатские были новые. Не те, что раньше. Оба гладкие, аккуратные, в дороговатых пиджаках, с очень вежливой манерой держаться. И именно этим сразу не понравились мне больше предыдущих.

Те хотя бы давили в лоб. Эти пришли договариваться. А это всегда хуже.

Один из них как раз что-то спокойно объяснял нашему охраннику, тот стоял как стена и даже не шевелился.

Я остановился в паре шагов, засунул руки в карманы и спросил:

— Чего надо?

Оба сразу повернулись ко мне.

Вот этот момент я особенно любил. Когда взрослые серьёзные мужики, пришедшие на важную беседу, вдруг понимают, что в контуре, куда они залезли, им сейчас отвечает не замглавврача, не охранник и не чиновник, а какой-то слишком спокойный подросток с лицом человека, который не собирается ни впечатляться, ни уступать.

Один из них улыбнулся.

Очень культурно.

— Мы хотели бы обсудить порядок взаимодействия, — сказал он.

Я тоже улыбнулся.

Но уже без тепла.

— Не хотели бы.

Они переглянулись.

Очень коротко, почти незаметно, но я этот обмен взглядами всё равно поймал. Не потому что там было что-то сложное, а потому что люди такого типа всегда сначала прикидывают одно и то же: перед ними реально кто-то значимый или просто случайный мальчишка, которого почему-то ещё не убрали в сторону.

Тот, что стоял ближе, улыбнулся чуть шире. Лицо у него было гладкое, спокойное, с той самой ухоженной нейтральностью, которую любят люди, привыкшие заходить в чужие процессы не кулаком, а формулировками.

— Молодой человек, — сказал он, — я думаю, вы немного не так поняли. Мы не с проверкой и не с претензиями. Мы как раз хотим наладить нормальное взаимодействие. В сложившейся ситуации это, согласитесь, было бы разумно.

Я посмотрел на него молча.

Юрий стоял чуть сзади и справа от меня, уже собранный, уже внутренне жёсткий. Он тоже хорошо почувствовал, что это не врачи, не администрация и не люди “просто уточнить по потоку пациентов”. Это был следующий слой. Более аккуратный, более вежливый, а потому и более опасный.

Охранник у двери даже не повернул головы в мою сторону. Правильно. Ему команды на движение никто не давал, а свою работу он знал: пока люди стоят здесь и не проходят дальше, значит, всё идёт по плану.

— Я всё понял правильно, — сказал я наконец. — Вы пришли без записи, лезете в рабочий процесс и хотите, чтобы мы ещё сделали вид, будто рады вас видеть.

Улыбка у штатского чуть потускнела, но не исчезла.

— Вы, видимо, человек прямой.

— А вы, видимо, нет.

Второй, тот что до этого молчал, чуть подался вперёд. Он был старше. Лет сорок с чем-то, с сухим лицом и глазами человека, который обычно не говорит первым, если можно сначала посмотреть, как работают другие. Голос у него тоже оказался суше:

— Здесь вопрос не в вежливости. В городе идёт нестандартная ситуация. Очень нестандартная. И все структуры сейчас так или иначе пытаются понять, что происходит. У вас на руках заметный поток людей, собственная охрана, отдельный порядок доступа и, судя по отзывам, результаты, которых нет у других. Это привлекает внимание. Вы ведь понимаете?

— Понимаю, — ответил я. — И что дальше?

Он сделал маленькую паузу, будто проверяя, не устану ли я первым.

— Дальше было бы разумно выстроить рабочий контакт. Чтобы не возникало лишнего напряжения.

Я даже чуть склонил голову набок.

— Напряжение сейчас возникает только у вас. У нас идёт работа.

Юрий тихо выдохнул через нос, но промолчал. Похоже, ему самому было интересно, до какой степени эти двое ещё сохранят деловой тон, если с ними продолжать говорить именно так.

Тот, что помоложе, снова включился мягким голосом:

— Давайте без конфликта. Никто не собирается мешать лечению людей. Наоборот. Вопрос в координации. В обмене информацией. В порядке допуска. В понимании, кто именно принимает решения и на каком основании.

Вот на этой фразе я уже по-настоящему усмехнулся.

— А, — сказал я. — Так вот что вам нужно. Не координация. Вам нужно понять, кто тут главный и как это встроить себе в карман.

Теперь пауза стала заметнее.

Администратор больницы, стоявший сбоку, вообще начал смотреть куда-то в пол, как человек, который очень жалеет, что вообще оказался посередине этой беседы.

Старший из штатских чуть сощурился.

— Вы разговариваете в очень странной манере.

— А вы пришли в очень странное место, — ответил я. — Здесь люди не в кабинетные игры играют. Здесь мы держим на ногах тех, кого ваша система либо уже похоронила бы, либо положила бы ждать неизвестно чего под капельницей.

Юрий на этих словах наконец заговорил сам.

Спокойно, по-врачебному, но с тем металлическим подтоном, который в нём в последнее время появился всё чаще:

— Если у вас есть конкретные вопросы, вы можете задать их мне в письменном виде через главного врача. Если у вас есть официальные распоряжения, предъявите документы и основания. Если вы хотите просто “наладить взаимодействие”, то сейчас вы мешаете приёму.

Тот, что помоложе, повернулся к нему.

— Юрий Алексеевич, мы не враги.

— Тогда ведите себя не как люди, которые заходят в разгар рабочего дня без приглашения.

Это было сказано мягко. Но уже с тем уровнем холодности, который обычно очень хорошо срезает попытки продолжать разговор через формальную вежливость.

Штатский постарше чуть качнул головой, принимая новый тон.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда без лишних заходов. Нам нужен доступ к статистике по вашим пациентам, к общим данным, без персоналий на первом этапе. Возраст, пол, сроки развития симптоматики, динамика, доля осложнений, исходы. Плюс общая методика ведения.

Юрий хотел ответить сразу, но я поднял руку, останавливая его, и сам посмотрел на этих двоих.

— Нет.

Тот, что помоложе, моргнул.

— Это не каприз. Это информация, которая в текущей обстановке должна консолидироваться.

— У вас, — уточнил я.

— У профильных структур.

— Нет, — повторил я уже чуть медленнее. — Смотрите. Вы сейчас сидите в логике старого мира. Там всё просто: появляется неизвестная хрень, государство приходит, собирает данные, назначает ответственных, дальше система начинает переваривать проблему. Только проблема в том, что ваша система уже опоздала. Года на пол, минимум. И если бы мы ждали, пока вы там всё красиво консолидируете, половина этих людей уже бы лежала в морге.

Старший штатский смотрел на меня уже без всякой снисходительности.

Это хорошо.

Значит, хотя бы перестал воспринимать как помеху на входе.

— И что вы предлагаете? — спросил он.

— Пока? Ничего. Вы не лезете к пациентам, не пытаетесь совать нос в палаты, не качаете права через главврача и не пробуете встроить наш центр в вашу бюрократическую жвачку. А дальше посмотрим.

— Это не ответ взрослого человека, — сказал младший.

— Вам не повезло, — ответил я. — Здесь вообще мало что устроено по вашим привычным взрослым лекалам.

Юрий на этих словах опустил взгляд, скрывая усмешку.

Охранник у двери тоже, кажется, еле заметно шевельнул губами. Даже администратор больницы чуть оттаял от ужаса и уже смотрел не в пол, а на разговор.

Старший штатский медленно сунул руку во внутренний карман пиджака и достал удостоверение.

Не размахивал им. Просто раскрыл и показал сначала Юрию, потом мне.

Структура была именно та, о которой я и думал. Не менты, не прокуратура, не городская администрация. Выше по неприятности. Люди, которые ещё сами не знают, как называть происходящее, но уже пришли на запах системной угрозы.

— Теперь, — сказал он, — надеюсь, вы понимаете, что мы здесь не из праздного интереса.

Я посмотрел на ксиву, потом на него и пожал плечами.

— А я надеюсь, вы понимаете, что меня это не впечатляет.

Он убрал удостоверение обратно.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

В коридоре за нашими спинами кто-то прошёл с картой пациента, дальше за поворотом тихо кашлянул больной, но внутри этого маленького участка коридора уже шёл другой процесс — определение рамки. Кто кому сейчас уступит хотя бы сантиметр.

И уступать я не собирался.

Потому что если они сейчас зайдут через “статистику”, “координацию” и “обмен данными”, то через неделю здесь будет уже не пара штатских, а половина областного аппарата с папками, доступами, постановлениями и вечным желанием всё возглавить, ничего не понимая в сути.

А этого я допустить не мог.

Не сейчас.

Не пока всё ещё держалось на очень тонком балансе.

Старший из них это, похоже, тоже понял.

Потому что дальше заговорил уже иначе. Без попытки завернуть давление в вежливую упаковку.

— Тогда давайте прямо. Мы всё равно сюда вернёмся. Слишком многое завязано на то, что происходит у вас. И если вы рассчитываете просто отгородиться собственной охраной и работать как частная территория внутри государственного объекта, это не сработает.

— А кто сказал, что я рассчитываю только на охрану? — спросил я.

Он прищурился.

Очень внимательно.

Младший тоже перестал изображать мягкого переговорщика и просто слушал.

Я сделал маленькую паузу и сказал уже совсем спокойно:

— Вы пока даже не представляете, в какой слой реальности пытаетесь зайти. Поэтому мой вам совет простой. Не торопитесь с решениями. Сначала понаблюдайте. Послушайте, как меняется город. Посмотрите, сколько таких людей будет через месяц. Потом сравните это с вашими обычными механизмами реагирования. А уже после этого приходите говорить про координацию.

Юрий стоял рядом тихо, но я чувствовал, что он внутренне напрягся. Не от страха. От масштаба. Потому что сам уже понимал: я говорю с ними не как человек, который защищает одну частную клинику. Я говорю как тот, кто уже смотрит на это как на начало ломки всей старой системы.

И, к сожалению, именно так всё и было.

Старший штатский некоторое время молчал, потом вдруг спросил:

— А вы кто такой?

Хороший вопрос. Очень своевременный.

Я чуть улыбнулся.

— Пока — человек, который не даёт вам наломать здесь ещё больше дров.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

Он кивнул. Не соглашаясь. Просто принимая, что именно сейчас больше ничего не выжмет.

Потом перевёл взгляд на Юрия.

— Юрий Алексеевич, мы всё равно вернёмся. И лучше бы к этому моменту вы уже решили, в какой форме готовы разговаривать. Потому что эта ситуация не останется на уровне одной больницы.

— Она уже на нём не осталась, — сухо ответил Бойко.

Штатский впервые за весь разговор позволил себе что-то похожее на настоящую эмоцию. Не улыбку. Скорее очень короткий, тяжёлый выдох человека, который сам это понимает, но слышать подтверждение всё равно неприятно.

— Тогда до встречи, — сказал он.

— Не торопитесь, — ответил я.

Они развернулись и ушли.

Администратор, словно только сейчас вспомнил, как вообще дышать, поспешил за ними.

Мы с Юрием остались в коридоре вдвоём. Охранник у двери всё так же стоял на месте, только чуть повернул голову в мою сторону, как будто спрашивая без слов: “Дальше что?”

— Работайте, — сказал я ему.

Он коротко кивнул.

Юрий молчал секунд пять, потом посмотрел на меня и очень спокойно произнёс:

— Ну вот. Началось.

— Нет, — ответил я. — Это ещё только вежливое знакомство.

Он опустил взгляд, провёл ладонью по лицу и вдруг спросил:

— Ты ведь понимаешь, что долго так держать не получится?

— Конечно.

— И что тогда?

Я посмотрел в сторону выхода, куда ушли штатские.

— Тогда придётся решать, кого мы к себе пускаем внутрь, а кого нет. И на каких условиях.

— А если они решат не спрашивать?

— Тогда будут трупы.

Юрий долго смотрел на меня, потом очень тихо сказал:

— Ты говоришь это так, будто уже знаешь, как именно станет хуже.

Я усмехнулся без радости.

— Примерно представляю.

Он хотел что-то добавить, но в этот момент из-за двери кабинета выглянула медсестра и напомнила, что следующий пациент уже ждёт и скоро начнёт умирать от нервов в коридоре просто так, без всякой энергетики.

Юрий кивнул ей и повернулся ко мне.

— Ладно. Потом договорим.

— Угу.

Он пошёл обратно в кабинет, а я остался в коридоре ещё на несколько секунд.

А значит, времени у нас осталось меньше, чем мне хотелось.

Я оттолкнулся плечом от стены и пошёл искать отца.

Потому что после такого разговора нужно было не философствовать, а усиливать охрану.

Глава 8

Пара отцовских бойцов время от времени присматривали за выписанными пациентами.

Не в смысле ходили за ними по пятам, как киношные топтуны, а аккуратно, по уму. Смотрели, не крутится ли рядом кто лишний, не начинают ли человека дёргать слишком часто, не давят ли на него, не забирают ли куда-то “на беседу”. Потому что очень быстро стало видно: всех, кто проходил через наш центр, потом старались аккуратно опросить. Не официально в лоб, не повесткой сразу, а мягче. Сначала “для уточнения”, потом “для общей статистики”, потом “нам просто важно понять, что вам помогло”. И так каждого. Каждого выписанного. Каждого, кто был у нас на консультации. Каждого, кто вообще засветился рядом с этим центром.

То есть копали уже системно.

И вот сейчас, кажется, я всё-таки просчитался.

Очередной пациент зашёл в кабинет без суеты. Мужчина лет тридцати шести, может чуть старше. Подтянутый. Не качок и не бытовой мужик с района, а именно человек, который привык держать тело в порядке не ради зеркала. Осанка ровная, шаг спокойный, взгляд без лишней беготни, руки сухие, собранные. Или военный, или бывший военный, или кто-то из системы около того.

Я взял его на диагностику почти сразу, как только он сел.

Да, ядро у него действительно формировалось. Не мёртвое, не пустышка. Живое, вполне нормальное. Значит, не подставной совсем. Но вот сам он...

Сам он был слишком внимательный.

Не тревожный, не больной, не растерянный, как большинство людей, которые к нам приходили. А именно внимательный. Пока Юрий задавал стандартные вопросы про слабость, жжение, сон, боль, скачки температуры, мужик отвечал ровно, по делу, но параллельно ещё и смотрел. На стол, на бумаги, на порядок в кабинете, на шкаф с карточками, на меня, на Бойко, на то, как мы переглядываемся, как движемся, как я беру руку, как быстро снимаю диагноз и отпускаю.

Слишком собранно.

Потом ещё и вопросы начал задавать не совсем пациентские.

Не “а я умру?”, не “это лечится?”, не “почему так больно?”, а уточняющие. Аккуратные. Про сроки. Про процент тяжёлых случаев. Про то, почему у нас отдельные палаты. Про то, как именно мы определяем, у кого ядро живое, а у кого нет. Вопросы вроде бы по теме, но слишком хорошо выстроенные, слишком последовательные. Будто человек не просто боится за себя, а собирает картину.

Я извинился, встал и сказал, что сейчас вернусь.

Вышел в регистратуру.

Там как раз сидела одна из девчонок за компьютером. Я сам давно продавил, чтобы вся запись шла в электронную базу, а не в тетрадки и бумажки, которые потом теряются, переписываются и превращаются в сельский шаманизм. Так что проверить можно было быстро.

— Покажи запись на это время, — сказал я.

Она щёлкнула мышкой, открыла вкладку, пролистала вниз.

— А что именно?

— Кто был записан до него. Были ли изменения.

Она нахмурилась, вчиталась внимательнее и кивнула:

— Да, точно. Здесь сначала была записана женщина. Она утром отменила приём. Потом через полтора часа вот этот мужчина записался на её окно.

Твою мать.

Я пару секунд смотрел в экран и уже мысленно складывал всё до конца. Не потому, что запись сама по себе что-то доказывала. Люди и правда отменяют, люди и правда записываются в освободившееся окно. Но в сочетании с его поведением, манерой смотреть, формой вопросов и общей обстановкой это уже звучало не как совпадение.

Значит, всё-таки влезли.

Не прямо штурмом. Не с корочками на входе. А вот так — по-умному. Через дверь для пациентов.

Ну ладно.

Я развернулся и пошёл обратно в кабинет уже без всяких сомнений.

Юрий сидел за столом, держал ручку над карточкой и как раз слушал очередной ответ мужика. Тот поднял на меня взгляд, когда я вошёл. Спокойный. Слишком спокойный.

Я сел рядом с Бойко, чуть боком к столу, и просто уставился на него.

Секунды три в кабинете было тихо.

Потом я сказал:

— Вот скажите честно: вы сюда действительно за помощью пришли или по службе?

Юрий сразу замолчал и медленно повернул голову ко мне.

Мужик тоже не дёрнулся.

Вот это, кстати, и подтвердило всё окончательно. Обычный человек в такой момент как минимум бы растерялся. А этот только чуть сузил глаза, будто не удивился самому вопросу, а просто отметил, что его раскусили быстрее, чем он рассчитывал.

— Интересная формулировка, — сказал он ровно.

— У меня сегодня нет настроения на длинные заходы, — ответил я. — Так что давайте без красивых кругов. Вы пациент или пришли по работе?

Он посмотрел сначала на меня, потом на Юрия.

— А если и то и другое?

Я чуть усмехнулся.

— Тогда хотя бы не придётся тратить время на лишнее.

Юрий положил ручку на стол.

— Представьтесь, — сказал он уже сухо.

Мужик не дёрнулся.

Вот вообще.

Не отвёл взгляд, не удивился, не начал сразу играть в оскорблённого пациента, которого обидели подозрением. Просто несколько секунд спокойно смотрел на меня, потом перевёл глаза на Бойко, потом обратно.

И именно это мне не понравилось больше всего.

Потому что обычный человек в такой ситуации или теряется, или начинает нервничать, или возмущается. А этот слишком быстро понял, что игра вскрылась, и слишком спокойно принял новый расклад.

Мужик полез в карман штанов, достал удостоверение и раскрыл его без суеты, без театрального тыканья в лицо, а просто положил на край стола так, чтобы было видно. Потом убрал руку.

Я успел зацепить взглядом корочку, фото, сухие печатные буквы, должность. Не самый верх, конечно. Но и не случайный районный опер, которого прислали “просто сходи посмотри”. Уровень уже повыше. Не тот, кто бегает за бумажками, а тот, кто приходит разговаривать.

— Федеральная служба безопасности, — сказал он ровно. — Капитан Кравцов. Теперь, думаю, можно и без спектакля.

— Без спектакля всегда лучше, — ответил я.

Юрий взял удостоверение, быстро просмотрел, вернул обратно и спросил:

— И что именно вас интересует?

Кравцов перевёл взгляд на него, потом снова на меня.

— Многое, — сказал он. — Но для начала хотелось бы понять, с кем именно я сейчас разговариваю.

— С врачом, — спокойно ответил Бойко. — И с человеком, который помогает мне с диагностикой.

— В шестнадцать лет? — уточнил Кравцов, глядя уже на меня.

— Вы удивитесь, сколько в мире неудобных фактов, — сказал я. — Но у вас, насколько понимаю, не возрастная комиссия.

Он не ответил сразу.

Посмотрел на меня внимательнее, дольше, чем было бы нужно просто для разговора. Видимо, пытался понять, что именно перед ним. Не “вундеркинд” уже точно. Но ещё и не укладывающийся в привычную логику собеседник.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда без заходов. За последние недели через ваш центр прошло несколько сотен человек. Состояние у них однотипное. Формулировки в официальных документах размытые. Отчётность идёт странная. Обычные методы лечения не применяются или применяются частично. После контакта с вами или с вашей системой люди действительно показывают улучшение. При этом доступ к пациентам ограничен, часть палат фактически контролирует не больница, а ваша охрана. Мне уже этого достаточно, чтобы задавать вопросы. Но я пришёл не закрывать вас сегодня же. Я пришёл понять, с чем мы имеем дело.

Я молча слушал и одновременно вспоминал его энергоструктуру.

Ядро у него действительно было. Совсем ещё молодое, но уже живое. Нулёвка на хорошем старте. Ещё пара недель до конца формирования. Значит, не просто служба. Он и сам уже внутри процесса, просто пока, возможно, ещё не до конца это понимает. Или понимает, но проверяет, насколько мы это видим.

— С этим мы имеем дело уже давно, — сказал Юрий. — Просто официальная система только сейчас начала просыпаться.

— Не сомневаюсь, — ответил Кравцов. — Но просыпаться она теперь будет быстро.

Он чуть сдвинулся на стуле и продолжил уже более предметно:

— Мне известно, что операции по удалению этих образований в области практически перестали делать. Известно, что после консультаций у вас, больных всё чаще снимают с направления на хирургическое вмешательство. Известно, что вокруг этой темы по Ростову уже пошёл очень нехороший слуховой фон. И известно, что люди из других районов области едут именно сюда, а не в официальные больницы.

Он сделал маленькую паузу.

— И ещё известно, что после некоторых ваших “консультаций” люди начинают говорить о какой-то энергии. О перестройке организма. О новых структурах в теле. Слухи доходят до очень странных формулировок. Я предпочитаю проверять странные формулировки лично.

— И как? — спросил я. — Проверили?

Он чуть улыбнулся.

— Пока только начал.

Я кивнул.

— Тогда давайте начнём нормально. Без ваших обходных манёвров с подменой записи. Это, кстати, довольно тупой способ зайти.

— Почему? — спокойно спросил он.

— Потому что вы не первый внимательный человек, которого я вижу. И не первый, кто задаёт слишком правильные вопросы слишком правильным тоном.

Он принял это без эмоций.

— Возможно. Но вы всё равно заметили не на входе.

— Потому что вы пришли не давить, а слушать. А это уже лучше, чем могло быть.

Юрий посмотрел на меня искоса, будто мысленно попросил не слишком уж разгоняться, и вмешался сам:

— Хорошо. Допустим. Что вам нужно от нас в практическом смысле?

Кравцов не стал юлить.

— Первое — понять масштаб. Второе — понять, насколько всё это реально опасно для системы управления. Третье — понять, где заканчивается медицина и начинается что-то другое. И четвёртое — выяснить, насколько вы контролируемы.

Я усмехнулся.

— Вот теперь уже честнее.

— Я стараюсь, — сказал он.

В кабинете на несколько секунд стало тихо.

Потом я положил ладони на колени и сказал:

— Тогда и я буду честен. Вы уже опоздали с попыткой сделать вид, что это “локальное медицинское отклонение”. Оно не локальное. Уже почти по всей области пошли случаи. Дальше будет больше. Намного. И нет, это не болезнь в привычном смысле. Это перестройка. Мутация. У части людей в организме формируется новое ядро. Потом каналы. Потом меняется тело. И если государство сейчас попробует закрыть это как инфекцию или психоз, оно просто потеряет время.

Кравцов слушал не перебивая.

Юрий, кстати, тоже. Хотя всё это от меня уже слышал.

— Сколько “у части”? — спросил Кравцов.

— В перспективе — примерно тринадцать процентов населения, десять из которых с живыми ядрами. Остальные с мёртвыми. Но активная перестройка пойдёт не разом. Волнами.

Он слегка сощурился.

— Откуда у вас такая цифра?

— Оттуда, что я лучше вас понимаю предмет.

— Это не ответ.

— А другого пока не будет.

Он не стал настаивать. Просто кивнул и пошёл дальше:

— Если это правда, то вы понимаете, что речь идёт не о медицинской проблеме.

— Я понимаю это лучше вас, — ответил я.

— Тогда вы понимаете и то, почему мы здесь.

— Конечно. Вы пришли не пациентов спасать. Вы пришли мерить угрозу.

— И?

— И это тоже нормально. Только вы пока меряете не то.

Он поднял бровь.

— Что именно?

— Не угрозу, — сказал я. — А скорость неизбежного.

Юрий тяжело вздохнул и потёр переносицу, будто уже заранее устал от того, куда идёт разговор, но не вмешался.

Кравцов тем временем чуть подался вперёд.

— Хорошо. Тогда у меня прямой вопрос. Вы утверждаете, что это новая биология. Новая физиология. Пусть так. Почему после контакта с вами некоторым пациентам становится легче почти сразу?

Вот тут уже мы с Юрием переглянулись.

Очень коротко.

Очень понятно.

Потому что вот он и пришёл. Настоящий вопрос. Не про отчётность. Не про слухи. Не про карантин. А про сам механизм.

Я посмотрел обратно на Кравцова.

— А вы как думаете?

Он выдержал паузу, потом сказал:

— Думаю, что вы либо используете неучтённый медицинский метод, который скрываете, либо... — тут он еле заметно усмехнулся, — слухи о “энергии” не так уж бессмысленны.

— Второе ближе, — сказал я.

Он не моргнул. Не переспросил “в каком смысле”.

Просто очень внимательно на меня посмотрел.

— Значит, это можно контролировать? — спросил он уже тише.

— Да.

— И вы умеете?

— Да.

Юрий всё-таки вмешался:

— Только не в той форме, в какой вам сейчас, вероятно, хочется это представить. Это не фокус. Не “волшебная кнопка”. И не массовая технология на текущем этапе.

— Но реальная, — сказал Кравцов.

— Реальная, — подтвердил я.

Он откинулся на спинку стула.

Впервые за весь разговор позволил себе несколько секунд просто молчать и ничего не спрашивать.

Потому что одно дело — подозревать. И совсем другое — услышать подтверждение в лоб.

Потом он медленно выдохнул и спросил:

— То есть люди действительно смогут... что? Усиливать тело? Ускоряться? Лечить? Убивать?

— Да, — ответил я. — Всё это. В разной степени. Не сразу. Не все. Но да.

— А армия?

— А промышленность? — перебил я. — А полиция? А логистика? А медицина? А криминал? А политика? Вы слишком узко мыслите, капитан. Армия — это вообще не первая проблема. Первая проблема в том, что старый мир уже закончился, а вы ещё пытаетесь понять, в какой папке его оформлять.

Юрий хмыкнул в сторону стола, но опять ничего не сказал.

Кравцов на этот раз уже не спорил.

Он просто спросил:

— И чего вы хотите?

— Смотря кто “вы”, — ответил я.

— Вы. Конкретно вы. Ваш центр, врач, охрана. Все эти... — он чуть повёл рукой, — странные люди вокруг вас.

Я пожал плечами.

— Хотим работать. Лечить тех, кого ещё можно провести через это с минимальными потерями. Собирать статистику. Учить людей не калечить себя. И на шаг опережать ту катастрофу, до которой вы только сейчас начинаете дотягиваться глазами.

— А государство вам для чего?

— Пока? — спросил я. — Чтобы не мешало. Потом — посмотрим.

Он усмехнулся почти безрадостно.

— Очень скромно.

— Очень по делу.

Тут уже в дверь коротко постучали. Из-за приоткрытой створки заглянула медсестра и сказала, что в коридоре опять очередь встала и люди начинают нервничать.

Юрий сразу ответил:

— Пять минут.

Она кивнула и исчезла.

Кравцов это тоже отметил. И, кажется, именно в этот момент до него окончательно дошло, что перед ним не подпольный кружок безумцев и не один гениальный врач с альтернативной теорией. Перед ним уже была структура. Ещё маленькая. Ещё местами кустарная. Но живая. И вокруг неё уже собралась своя гравитация.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда так. Сегодня я ухожу отсюда без попыток вас закрыть, опечатать или взять в работу по силовой линии. Но это не значит, что на вас не будут смотреть дальше.

— Конечно будут, — ответил я. — Было бы странно, если бы нет.

— И в какой-то момент к вам придут уже не с вопросами.

— Это тоже понятно.

Он чуть наклонил голову.

— И вас это, я так понимаю, не пугает.

Я усмехнулся.

— Пугает. Но не настолько, чтобы перестать работать.

Юрий посмотрел на него и добавил уже своим сухим врачебным тоном:

— А меня, например, пугает перспектива снова начать смотреть, как людей режут насмерть просто потому, что система не успела перестроиться. Так что да. Мы продолжим.

Кравцов медленно встал.

Убрал удостоверение обратно в карман. Потом посмотрел сначала на Юрия, потом на меня.

— Я вернусь, — сказал он.

— Только без цирка с подменой записи, — ответил я. — Это всё-таки смешно.

На этот раз он уже улыбнулся чуть заметнее.

— Учту.

И вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Юрий ещё несколько секунд молчал, глядя в стол. Потом потёр лицо ладонями и сказал:

— Ну всё. Вляпались мы уже окончательно.

— Мы вляпались гораздо раньше, — ответил я. — Просто теперь это заметили и с их стороны.

Он поднял на меня взгляд.

— Думаешь, скоро вернутся?

— Конечно. Но уже не с таким лицом.

— А с каким?

Я пожал плечами.

— С лицом людей, которые поняли, что перед ними не локальная медицинская аномалия, а новая база силы. И теперь будут решать, душить её, встраивать или пытаться возглавить.

Юрий усмехнулся без радости.

— Прекрасный выбор.

— У них всегда такой.

Он ещё секунду подумал, потом ткнул пальцем в дверь.

— И что теперь?

— Теперь? — переспросил я. — Теперь принимаем следующего пациента. И параллельно начинаем готовиться быстрее.

— К чему именно?

Я посмотрел на него очень спокойно.

— К тому, что следующим сюда придёт уже не капитан с вопросами. А система с аппетитом.

Юрий тяжело выдохнул, но кивнул.

Потом потянулся к карточке, взял ручку и нажал кнопку вызова.

— Ладно, — сказал он. — Тогда работаем, пока нас ещё не сожрали.

Дверь открылась, и в кабинет вошла следующая пациентка. Женщина лет сорока, с усталым лицом и рукой на груди. Обычный человек с обычным страхом в глазах. И это, как ни странно, сразу вернуло всё на место.

Потому что как бы там ни шевелилось государство, как бы ни копали силовики, как бы ни стягивался вокруг нас новый контур давления, прямо сейчас у нас всё ещё была очередь людей, которым нужно было помочь.

А значит — действительно работаем.

Глава 9

Второй раз Кравцов пришёл уже умнее.

Не через запись. Не через кабинет. Не в рабочее время, когда вокруг врачи, пациенты, охрана, бумаги и весь этот официальный шум, за которым можно прятать разговоры. А вечером. Когда день уже заканчивался, когда поток людей в центре схлынул, когда Юрий остался добивать карты, медсестра собирала инструменты, а в коридорах становилось тише и пустее.

Я как раз выходил из здания.

День был длинный, муторный, с постоянной диагностикой, разговорами, чужой болью, цифрами, усталостью и ощущением, что весь город уже начал медленно разворачиваться вокруг нашей точки. Не резко. Не как в фильмах. А именно как большой тяжёлый механизм, который сначала только дёргается, а потом вдруг оказывается уже весь в движении.

На улице темнело. Не ночь ещё, но уже тот вечерний час, когда свет становится мягче, воздух чуть остывает, а люди на улицах делятся на две категории: те, кто спешит домой, и те, у кого впереди ещё свои дела. На больничной территории было относительно спокойно. У дальнего корпуса курили двое санитаров. Через дорогу, у киоска, стояла женщина с пакетом и спорила с продавщицей про сдачу. У ворот лениво переговаривались двое омоновцев, которых нам всё-таки оставили “для усиления общего режима”. Чуть дальше, в тени деревьев, дежурил один из отцовских людей, делая вид, что просто курит и смотрит в телефон.

Я спустился с крыльца, уже думая, ехать ли сначала в офис или сразу к себе, когда от стоящей у обочины тёмной машины отделилась фигура.

Потом вторая.

Потом третья.

Я почти сразу узнал Кравцова. Даже без формы, без удостоверения в руках и без его спокойного кабинетного голоса. По манере двигаться. По тому, как человек не суетится, не расправляет плечи показательно, не играет лицом, а просто выходит так, будто пространство и так уже занято им заранее.

С ним были ещё двое.

Один — сухой, коротко стриженный, лет под сорок, в лёгкой тёмной куртке и с лицом человека, который больше привык молчать, чем говорить. Военный или около того. Второй — моложе, лет тридцати, в простой рубашке и джинсах, без броской внешности, зато с очень цепким, неприятно внимательным взглядом. Этот, скорее всего, был не силовик в лобовом смысле, а кто-то аналитический. Из тех, кто меньше бьёт, но лучше запоминает и потом складывает.

Я остановился.

Не из вежливости. Просто сразу понял: мимо пройти не дадут.

Кравцов подошёл ближе и, как ни в чём не бывало, сказал:

— Добрый вечер.

— У кого как, — ответил я.

Он чуть усмехнулся.

— Найдётся пять минут?

— Если это опять попытка поговорить “случайно”, то нет. Если по делу — зависит от дела.

Он кивнул.

— По делу.

Я окинул взглядом его спутников.

— А эти двое для солидности или тоже говорить умеют?

Молодой с цепким взглядом еле заметно дёрнул уголком рта. Сухой вообще не отреагировал.

Кравцов сказал спокойно:

— Это коллеги.

— Очень содержательно.

Он пару секунд смотрел на меня, потом сделал лёгкий жест в сторону парковки.

— Здесь неудобно стоять у крыльца. Давайте хотя бы отойдём в сторону.

Я посмотрел на ворота, на омоновцев, на нашего бойца под деревом и кивнул в сторону пустой боковой дорожки между корпусами.

— Пошли туда. Но без глупостей. У меня после длинного дня очень мало терпения на государственные манёвры.

— Учту, — сказал он.

Мы отошли метров на двадцать в сторону, туда, где фонари уже только начинали зажигаться, а людей почти не было. Здесь разговор со стороны выглядел бы просто как обычная беседа нескольких мужчин на больничной территории. Почти мирно. Почти буднично.

Кравцов остановился первым.

Его спутники встали чуть позади и по сторонам, не как конвой, а как люди, которые знают, что в прямую линию вставать не стоит. Это мне, кстати, понравилось меньше всего. Значит, после первого разговора они не только собирали информацию, но и уже начали делать выводы о том, как со мной лучше держать дистанцию.

— Ну? — сказал я. — Говорите.

Кравцов не стал заходить издалека.

— После нашей прошлой встречи у меня стало больше вопросов.

— Это нормально. У умных людей так бывает.

— А у вас, как я вижу, по-прежнему проблемы с субординацией.

— А у вас по-прежнему привычка приходить не вовремя.

Он принял это без раздражения. Уже привыкал.

— Хорошо. Тогда коротко. Мы проверили часть того, что вы говорили.

— И?

— И вы не врали в главном.

Я чуть склонил голову.

— Уже прогресс.

— Не торопитесь радоваться. Это только делает ситуацию серьёзнее.

— Я и не радуюсь.

Он на секунду перевёл взгляд на окна центра за моей спиной, где ещё горел свет в нескольких кабинетах.

— Число случаев растёт быстрее, чем ожидалось. Операции действительно почти везде свернули. По линии областного здравоохранения уже идёт закрытый обмен данными. По линии силовых структур — тоже. И на этом фоне вы с вашим центром начинаете слишком заметно выделяться.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А звучало приятно.

Кравцов выдохнул через нос и продолжил уже жёстче:

— У вас не просто поток пациентов. У вас уже своя охрана. Свой фильтр доступа. Свои отдельные палаты. Своя система сопровождения. Свои люди на выписанных. Свой внутренний язык. И, как я начинаю подозревать, свои методы, о которых официально не знает никто.

Я молчал.

Потому что всё это и так было правдой. И отрицать её сейчас — только делать из него идиота.

— Вы очень быстро растёте, — сказал он. — Для частной медицинской инициативы — слишком быстро.

— А для начала новой эпохи — медленно, — ответил я.

Сухой мужчина позади него впервые подал голос. Низкий, короткий, без лишнего выражения:

— Вы всегда так разговариваете?

Я посмотрел на него.

— Только с теми, кто приходит ко мне вечером с двумя друзьями и начинает мерить, не слишком ли быстро я существую.

Он чуть сузил глаза, но промолчал.

Кравцов мягко перехватил разговор обратно:

— Мы не для давления пришли.

— Пока.

— Пока, — согласился он. — Но это зависит не только от нас.

Вот это уже было интереснее.

Я присмотрелся к нему внимательнее.

— Значит, наверху уже началось движение?

— Началось, — ответил он после короткой паузы. — Пока без окончательных решений. Но началось.

— И вы пришли посмотреть, можно ли со мной разговаривать до того, как начнут принимать эти решения?

Он чуть улыбнулся.

— Примерно так.

— Очень разумно с вашей стороны.

— Тогда, может быть, облегчите мне задачу?

— Не люблю облегчать задачи государству.

— А если я скажу, что сейчас вопрос стоит не в том, как помочь государству, а в том, как не довести до тупого силового сценария?

Я прищурился.

Вот это уже было сказано правильно.

Не “сотрудничайте с нами, потому что так надо”. А “давайте попробуем не доводить до идиотизма”. Значит, он и сам понимает, какие люди могут пойти следующим эшелоном, если наверху всё решат в лоб.

— Допустим, — сказал я. — Тогда говорите конкретно.

Он кивнул и начал перечислять уже без лишней дипломатии:

— Нам нужно понимать масштаб. Настоящий, а не тот, который идёт по бумажкам. Нужно понимать, сколько у вас тяжёлых. Сколько стабилизированных. Сколько тех, у кого это идёт опасно. Нужно понимать, как быстро распространяется. И ещё нужно понимать, кто ВЫ.

На последней фразе он сделал небольшую паузу.

Я даже не сразу ответил.

Не потому что вопрос сложный. А потому что в его формулировке была та самая неприятная точность, которую я уже почувствовал в прошлый раз.

— В каком смысле? — спросил я.

— В прямом, — ответил Кравцов. — Вы будто человек-невидимка.

Вот тут я уже по-настоящему заинтересовался.

Он продолжил:

— По документам центра вас почти нет. Ни в учредителях, ни в штатке, ни в официальных назначениях. В больничной системе вы не числитесь. По МВД — пусто. По налоговой — пусто. По паспортной базе — никого, кто бы на вас уверенно накладывался. По школам — ничего свежего. По месту проживания — тоже странно. Вас как будто нет. Есть люди вокруг. Есть движение вокруг. Есть следы решений, в которых вы явно участвуете. Но самого вас — нет.

Молодой с цепким взглядом подхватил уже своим, более сухим голосом:

— Если бы не живые свидетели, фото и постоянные упоминания, можно было бы подумать, что вас придумали.

Я на секунду задумался.

И, что неприятно, он был прав.

Почему так? Да потому что я и правда в последние месяцы почти исчез из привычной социальной ткани. Дома появлялся редко. С отцом напрямую по документам меня не связывали в нужных местах. Паспорта у меня не было — только свидетельство о рождении, которое я даже не видел, а выглядел я уже не на свои двенадцать, а скорее на пятнадцать-шестнадцать. В школе новой толком ещё не засветился как следует, а старую жизнь вообще уже отрезало. Да ещё и отдельную квартиру себе снял, пусть и через других. То есть формально я существовал, но на практике почти не читался по государственным программам.

Очень интересная ситуация.

Я даже невольно усмехнулся.

— Ну надо же, — сказал я. — Оказывается, я плохо отражаюсь в бюрократической реальности.

— Вас это веселит? — спросил сухой.

— Меня многое веселит, когда на меня пытаются собрать папку, а папка не собирается.

Кравцов, кстати, не улыбнулся. Он внимательно следил за моей реакцией.

— Так кто вы? — спросил он ещё раз. — Настоящее имя, возраст, где живёте. На каком основании вообще находитесь внутри этого центра в таком положении.

Я чуть пожал плечами.

— Звучит как три разных беседы, а не одна.

— Но ответ нужен один.

— А вам не приходило в голову, что отсутствие данных о человеке не всегда означает злой умысел?

— Приходило, — сказал молодой. — Но обычно это означает, что человек или сам себя прячет, или его прячут.

— А если я просто неудобно сложился?

— Для системы не бывает “просто неудобно”, — ответил он.

— Вот поэтому вы и запаздываете.

Кравцов поднял руку, останавливая нас обоих, и сказал уже совсем спокойно:

— Давайте проще. Хотя бы представьтесь нормально. Потому что пока вы выглядите как человек без биографии, без документов, без возраста и без границ полномочий. А это очень плохая позиция, если дальше пойдёт серьёзный разговор с государством.

Я посмотрел на него и вдруг понял, что он сейчас не давит. Не ловит на противоречии. Он реально пытается дать мне более мягкий коридор до того, как в игру войдут люди поглупее и пожёстче.

Это, конечно, не делало его другом.

Но делало его полезным.

Я немного помолчал, потом сказал:

— Дмитрий. Просто Дмитрий.

У сухого мужчины едва заметно дёрнулась бровь.

Кравцов кивнул, будто запоминал уже подтверждённое, а не просто красивую фамилию.

— Возраст?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Шестнадцать.

На этот раз среагировали все трое.

По-разному, но среагировали.

Сухой сразу чуть подался вперёд, будто хотел проверить, не издеваюсь ли я. Молодой просто застыл, пересобирая картину. Кравцов же смотрел на меня дольше всех и, кажется, именно из-за этого поверил быстрее остальных.

— Это шутка? — всё-таки спросил сухой.

— Нет, — ответил я. — Это как раз тот самый неудобный факт, который плохо ложится в вашу систему.

— Вам шестнадцать лет, — повторил Кравцов медленно. Не вопросом. Скорее, чтобы самому уложить в голове.

— На бумаге — да.

Молодой тут же зацепился:

— А не на бумаге?

Я чуть усмехнулся.

— А вот это уже лишний вопрос на сегодня.

— Нет, — сказал он. — Это как раз центральный вопрос.

— Для вас — может быть. Для меня — нет.

Кравцов не дал разговору сорваться.

— Хорошо. Допустим. Где вы живёте?

— В Ростове.

— Это не ответ.

— Для первого вечера вполне.

— У вас есть законные представители в городе?

— Есть.

— Кто?

— Люди, которые в случае необходимости придут и будут очень недовольны вашей манерой разговора.

Сухой тихо выдохнул что-то вроде смешка без радости.

— А парень-то не простой.

— Я с самого начала это говорил, — спокойно ответил Кравцов, не отрывая от меня взгляда.

Потом он чуть смягчил тон.

— Дмитрий. Послушайте. Я не пытаюсь вас сейчас оформить или утащить на допрос. Но вы и сами должны понимать, что долго в таком режиме не просидите. Центр уже виден. Охрана видна. Больница видна. Результаты видны. А вы — нет. И именно это начнёт раздражать систему сильнее всего.

— Я это понимаю.

— Тогда почему до сих пор не встроились хоть в какой-то легальный контур?

— Потому что легальный контур пока слишком медленный и слишком тупой, — ответил я. — А у меня люди прямо сейчас либо живут, либо умирают.

Кравцов кивнул. Видимо, услышал именно то, чего ждал.

— Хорошо. Тогда другой вопрос. Что вам нужно, чтобы не уходить в полное подполье и при этом не дать вас сожрать раньше времени?

Я ответил сразу:

— Чтобы вы не дёргались раньше, чем поймёте масштаб. Чтобы не лезли в пациентов. Чтобы не пытались забирать тяжёлых под свои закрытые эксперименты. И чтобы, если у вас наверху уже начинают чесаться руки, вы хотя бы объяснили им, что лобовой заход здесь будет стоить дороже, чем им кажется. Намного дороже.

Сухой посмотрел на Кравцова, молодой тоже.

Я это отметил.

Значит, последнее было не пустой фразой. Они и правда уже обсуждают наверху варианты давления.

Кравцов сказал медленно:

— А вы уверены, что сможете ответить на лобовой заход?

— Нет, — ответил я честно. — Но уверен, что он вам не понравится.

Тишина после этого вышла очень правильная.

Не театральная. Не с позой. Просто все четверо понимали, что сейчас был произнесён не красивый диалог, а вполне рабочее предупреждение.

Наконец Кравцов спросил:

— Это угроза?

— Это попытка сэкономить всем время.

Он чуть кивнул.

— Принято.

Потом достал из кармана маленькую карточку и протянул мне.

— Тогда так. Без официоза. Без подмены записей. Без вечерних засад по возможности. Если понадобится срочно поговорить — звоните напрямую. Если я понадоблюсь вам — буду выходить так же. И ещё одно. В ближайшее время вас, скорее всего, захотят увидеть уже на другом уровне. Не здесь и не в такой форме.

— Область? — спросил я.

— Возможно, выше.

— И вы сейчас советуете мне соглашаться или отказываться?

Он помолчал.

— Я советую к этому подготовиться.

Я взял карточку, мельком глянул на номер и убрал в карман.

— Ладно.

— И ещё, — добавил он. — На вашем месте я бы всё-таки начал продумывать себе нормальную биографию для официального мира. Потому что сейчас вы существуете слишком... странно.

Я усмехнулся.

— Поздновато вы это заметили.

— Лучше поздно, чем когда уже приедут не разговаривать.

— Это да.

Он протянул мне руку.

Я посмотрел на неё секунду, потом всё-таки пожал.

Рука у него была сухая, тёплая, без дрожи. У капитана с ядром на ранней стадии. Очень интересно.

— До связи, Дмитрий, — сказал он.

— Без цирка, капитан Кравцов.

— Постараюсь.

Они развернулись и пошли к машине.

Я остался стоять на дорожке один и ещё секунд десять смотрел им вслед. Потом медленно выдохнул.

Смешно.

Оказывается, я действительно выпал из мира так глубоко, что для государства стал почти фантомом. Ни паспорта, ни школы, ни нормальной адресной привязки, ни официальной роли, ни понятного возраста. И ведь не специально так строил — просто жизнь ушла вперёд быстрее, чем её успели занести в бумажки.

Но теперь это уже становилось проблемой.

Потому что до этого моя невидимость была преимуществом.

А с этого момента начала превращаться в раздражитель.

Я сунул руки в карманы и пошёл обратно к крыльцу центра. У входа меня уже ждал один из отцовских людей. Не подходил, не вмешивался, просто смотрел вопросительно.

— Всё нормально, — сказал я.

Он кивнул, но по лицу было видно: ничего нормального он в этой сцене не увидел.

Да и я, если честно, тоже.

Потому что второй визит Кравцова означал очень простую вещь.

Они уже не просто заметили нас. Они начали вокруг нас думать.

А это всегда опаснее первого интереса.

После разговора с Кравцовым я ещё минут десять не заходил обратно в центр.

Просто стоял у крыльца, смотрел в сумерки и медленно прокручивал у себя в голове одну очень простую мысль: всё, детский режим заканчивается окончательно. До этого можно было ещё как-то жить на сочетании наглости, скорости, удачи и чужой слепоты. Сейчас уже нет. Сейчас на меня начали смотреть не как на странный побочный фактор при центре помощи, а как на отдельную фигуру. Пока без имени, без адреса, без возраста, но уже фигуру.

А значит, надо было двигаться быстрее.

Не только в медицине. Не только в охране. Вообще во всём.

Потому что, если государство уже начало чесать затылок и думать, кто я такой, то денег, влияния и собственной инфраструктуры мне нужно ещё больше. Намного больше. Чтобы в какой-то момент разговор шёл не в формате “мальчик, а ты вообще кто”, а в формате “что вы хотите за сотрудничество”.

Я усмехнулся сам себе и пошёл обратно внутрь.

Вечер в центре уже затихал. Последних пациентов отпускали. В коридоре пахло лекарствами, потом, дешёвым линолеумом и общим больничным утомлением. Из дальнего кабинета доносился голос Бойко — он кому-то в сотый раз объяснял, что нет, это не опухоль, нет, вырезать не надо, да, боль будет, да, жить будете, если не начнёте творить идиотизм самостоятельно. На посту сидела медсестра и уже с тем пустоватым взглядом, который бывает к концу длинного рабочего дня.

Я нашёл Юрия у него в кабинете.

Он как раз заканчивал писать что-то в карточке и, увидев меня, сразу поднял голову.

— Ну? — спросил он. — Чего хотели?

Я сел напротив, вытянул ноги и ответил:

— Того же, чего и в прошлый раз. Понять масштаб, меня пощупать, поговорить без свидетелей. Ничего нового.

Он помолчал секунду, потом хмыкнул.

— И как?

— Пока без прямой грязи. Но уже с прицелом на будущее.

Юрий откинулся на спинку стула и устало потёр лицо ладонями.

— Замечательно. Значит, скоро полезут серьёзнее.

— Полезут, — согласился я. — Но не завтра.

— Успокоил.

— Я старался.

Он ещё немного помолчал, потом посмотрел на меня внимательнее.

— Ты сейчас опять думаешь о чём-то параллельно, да?

— Да.

— О чём?

Я чуть усмехнулся.

— О деньгах.

— Очень трогательно.

— Не ерничай. Нам нужны деньги, Юр.

— Это я и без тебя заметил. Один аппарат — и уже хочется продать кому-нибудь почку.

— Вот именно. А будет только дороже.

Он сложил руки на столе.

— И что ты придумал?

Я посмотрел в окно, за которым уже окончательно темнело, и сказал:

— Запускаем соцсеть.

Он моргнул.

Потом уставился на меня с тем самым выражением, которое у него появлялось всякий раз, когда он в очередной раз вспоминал, что разговаривает вроде бы с подростком, а по факту — с ходячей производственной галлюцинацией.

— Что запускаем?

— Социальную сеть, — повторил я спокойно. — Плюс мессенджер. Точнее, мессенджер уже почти готов. Соцсеть — в первой версии тоже.

Юрий ещё несколько секунд молчал, потом выдохнул:

— Я, наверное, уже даже не должен удивляться.

— Не должен.

— И давно ты это делаешь?

— Мессенджер — давно. Соцсеть — несколько месяцев. Отдельная группа кодеров под неё уже работает.

Он покачал головой.

— То есть пока мы тут пытаемся не дать людям умереть от новой физики, ты параллельно ещё и новый интернет собираешь?

— Не новый интернет. Просто хороший инструмент внутри старого. Пока.

— Господи.

— Не отвлекай высшие силы по пустякам.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Потому что, если честно, идея была правильная. Очень.

Айтишная часть у нас уже давно перестала быть просто “делаем сайты и приложения”. Мы нарабатывали людей, процессы, инфраструктуру, скорость. Но этого всё ещё было мало. Заказы кормили. Очень даже. Но не давали того масштаба, который мне был нужен. А вот свой продукт — это уже другое. Особенно если он выстрелит.

Особенно если это соцсеть в начале десятых.

Я ещё немного посидел у него, потом встал.

— Ладно. Ты заканчивай тут. А я к Лере.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Ты вообще иногда отдыхаешь?

— Это и есть отдых. Для меня.

— Очень нездоровая у тебя психика, Дмитрий.

— Я в курсе.

Из центра я поехал сразу в офис.

Там ещё горел свет. Не везде, в одном окне. Значит, кто-то из наших всё ещё сидел. Это меня не удивило. В последние месяцы офис вообще начал жить какими-то полувоенными циклами: часть людей уходила вовремя, часть сидела до ночи, часть приезжала с утра пораньше, часть вообще почти прописалась между кофе и проводами.

Когда я вошёл, за передним столом уже никого не было. Лиля, видимо, давно уехала в общагу. Во второй комнате горела лампа. Там сидела Лера.

Одна.

Настя, похоже, тоже уже свалила.

Лера была в своём обычном послевечернем состоянии: волосы чуть растрепались, рука подпирает висок, рядом кружка уже остывшего чая, перед ней бумаги, ноутбук и ещё какие-то таблицы. Услышав, как я зашёл, она подняла голову, увидела меня и сразу сказала:

— Только не говори, что у тебя опять новая компания.

Я усмехнулся и сел напротив.

— Нет. Пока только новый продукт.

Она медленно прикрыла глаза.

— Это не сильно лучше.

— Для тебя — лучше. Бумаг меньше.

— Спасибо, о великий гуманист.

Я положил локти на стол.

— Запускаем соцсеть.

Она посмотрела на меня молча. Потом очень спокойно спросила:

— Насколько ты сейчас серьёзен?

— Полностью.

— То есть не “когда-нибудь потом”, а реально сейчас?

— Реально сейчас.

— Значит и мессенджер хочешь выпускать?

— Да. Его даже раньше можно. Он уже почти готов.

Лера откинулась на спинку стула и несколько секунд просто смотрела в потолок.

Я ждал.

Потом она перевела взгляд обратно на меня.

— Хорошо. Тогда сначала объясни мне не как гениальный псих, а как директору. Что именно у нас есть? В какой стадии? Кто делает? Сколько ещё жрать будет денег? И когда ты хочешь запуск?

Вот за это я её и ценил.

Не за то, что не удивляется. Удивляется она прекрасно. Просто умеет очень быстро переходить от удивления к делу.

— Мессенджер, — сказал я, — уже можно выводить в тестовый запуск. Базовый функционал есть. Личные сообщения, списки контактов, файлообмен в простой форме, нормальный клиент, шустрый движок. Интерфейс надо ещё подлизать, но это уже не критично. Соцсеть сырее, но живая. Профили, лента, фото, комментарии, личка, группы — первая версия уже работает. Без красоты пока. Но работает.

— Кто ведёт?

— Отдельная группа. Плюс я сам. Плюс Сергей местами подхватывает техчасть по архитектуре.

— Сергей знает, что он уже местами архитектор соцсети?

— Пока нет. Но узнает и обрадуется.

— Очень мило с твоей стороны.

Я пожал плечами.

— Деньги нам нужны. Много. А если выстрелит хотя бы одно — это уже совсем другой разговор.

Лера кивнула.

— Монетизация?

— Сначала рост. Потом реклама. Потом корпоративные инструменты. Потом платные штуки. Плюс мессенджер можно раскручивать отдельно через скорость и удобство.

— Название есть?

— Есть несколько вариантов.

— Какие?

— Пока думаю между двумя. Один более бытовой, второй чуть амбициознее.

Она вздохнула.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Как?

— Будто у тебя в голове уже всё сложено, а я просто должна аккуратно догадаться, в каком именно месте меня сейчас встроят в эту махину.

— Ты и так уже встроена.

— Вот именно.

Я не сдержал улыбки.

Потом стал рассказывать уже нормально, подробно. Как вижу первый запуск. Почему важно не затягивать. Почему сначала лучше выкатить мессенджер, чтобы набрать свою первую пользовательскую массу на чём-то простом и нужном, а соцсеть подать чуть следом, когда уже будет канал втягивания. Почему важно сразу делать не “локальный ростовский проект”, а продукт с замахом на всю страну. Почему нам нужны отдельные сервера, отдельные люди на поддержку и отдельная команда под развитие, а не просто “пусть кодеры между заказами поковыряются”.

Лера слушала внимательно, временами что-то записывая.

Потом спросила:

— И зачем ты пришёл ко мне сейчас? Просто сообщить?

— Нет. Хочу, чтобы ты завтра собрала Сергея, Настю и ещё двоих из сильных. Делаем отдельную встречу. Без всей текучки. Только по этому проекту.

— Настю зачем?

— Потому что она людей чувствует. Интерфейс, логика регистрации, как удерживать пользователя, как говорить, как продавать — это её. Пусть бесит, но голова у неё в нужных местах работает.

Лера чуть улыбнулась.

— Это я ей обязательно передам. Особенно фразу “пусть бесит”.

— Передай.

— Ещё что?

— Начинаем считать бюджет. Отдельно на запуск. Отдельно на рекламу. Отдельно на технику. И ещё нужно будет заранее готовить новое юрлицо под это дело.

— Господи.

— Что?

— Ты вообще когда-нибудь просто приходишь и говоришь: “Лера, сегодня всё спокойно, давай попьём чай”?

Я подумал и честно ответил:

— Нет.

— Вот и я так думала.

Она всё-таки улыбнулась, потом закрыла ноутбук и спросила уже тише:

— Ты правда считаешь, что сейчас для этого время?

Я посмотрел на неё очень спокойно.

— Сейчас идеальное время. Пока все думают, что я занят только медициной и силовым контуром, я ещё и деньги начну поднимать по-настоящему. Потом будет поздно.

Она молчала несколько секунд.

Потом кивнула.

— Хорошо. Тогда делаем.

— Вот и отлично.

— Но учти: если твоя соцсеть взлетит, я тебе этого никогда не прощу.

— Почему?

— Потому что ты снова окажешься прав.

— Тяжёлое бремя гения.

— Тяжёлое бремя работы с тобой.

Мы ещё минут сорок сидели и добивали детали. Кого брать в ядро команды, кого пока не пускать, что держать внутри, а что можно отдавать наружу, под каким соусом вообще выводить запуск. Потом я всё-таки встал.

— Ладно. Завтра собирай всех.

— Соберу.

— И ещё, — сказал я уже у двери. — Нам скоро понадобятся новые документы.

Лера подняла голову.

— Кому нам?

— Мне.

— Какие ещё документы?

Я чуть усмехнулся.

— Нормальные. На нормального человека. Постарше.

Она пару секунд смотрела молча, потом очень медленно произнесла:

— Ты меня сейчас пугаешь или готовишь?

— И то и другое понемногу.

— Дмитрий...

— Потом, — сказал я. — Это следующий слой. Не сегодня.

Она тяжело вздохнула, но не стала давить.

— Ладно. Потом так потом.

Я кивнул и вышел.

Глава 10

На следующий вечер Лера собрала всех, кого я просил.

Причём собрала быстро и без лишней самодеятельности. Когда я приехал в офис, в дальней комнате уже сидели Сергей, Настя, двое кодеров из той группы, что вели новый проект, и сама Лера с блокнотом и стопкой бумаг. Даже чай успели налить. На столе стояли кружки, пепельница, пара пустых бутылок из-под лимонада, раскрытый ноутбук и пачка распечаток, на которых Сергей, судя по всему, уже что-то черкал ручкой.

Настя сидела боком на подоконнике и с подозрением смотрела на меня, как на человека, который сейчас опять объявит, что в дополнение к медицине, охране и будущему концу света мы ещё и спутник запускаем.

Сергей выглядел настороженно, но уже по-рабочему. Он, похоже, понял только главное: разговор будет не про обычную текучку, а значит, сейчас либо начнётся новый большой геморрой, либо новый большой шанс. Обычно у нас это одно и то же.

Лера, как только я зашёл, сказала:

— Все здесь. Можешь начинать пугать людей.

— Я не пугаю, — ответил я, усаживаясь за стол. — Я открываю перспективы.

— Это ещё страшнее, — буркнула Настя.

Я усмехнулся и оглядел всех.

— Значит так. Запускаем два продукта. Первый — мобильный мессенджер. Второй — соцсеть. Мессенджер отдельно. Соцсеть отдельно, но с дальнейшей связкой между ними.

Сергей сразу подобрался.

Один из кодеров — худой, внимательный, вечно немного сонный парень по имени Антон — спросил первым:

— Прямо запускаем? Не “когда-нибудь потом”?

— Прямо, — сказал я. — Не “когда всё будет идеально”, не “после пары доработок”, а в ближайшее время.

В комнате стало тише.

Лера уже писала.

Настя перестала болтать ногой и тоже включилась внимательнее.

— Начнём с простого, — сказал я. — Мессенджер. Он должен быть лёгким, быстрым и понятным. Основная платформа — телефон. Не компьютер, не браузер, не “когда-нибудь потом и на всё сразу”. Сначала мобильный клиент. Нормальная регистрация, контакты, личные сообщения. Отправка файлов в простой форме. Минимум мусора. Максимум скорости.

— А компа вообще не будет? — спросил Сергей.

— Потом будет. Но не на старте. Старту нужен телефон. Потому что если человек может быстро поставить программу, кинуть сообщение и увидеть, что оно работает быстрее и удобнее привычной смс-помойки, он уже наш.

Антон кивнул.

Второй кодер, Пашка, который как раз сидел в команде по этой части, осторожно сказал:

— Базовый клиент уже почти готов. Но там ещё интерфейс сырой. И серверную часть я бы добил хотя бы ещё неделю.

— Неделю — нормально, — ответил я. — Месяц — уже нет.

Лера подняла голову.

— А соцсеть?

— А соцсеть, — сказал я, — это уже долгий продукт. Её надо делать сразу под телефон и под компьютер. Не в смысле “идеально с первого дня”, а в смысле логики использования. С телефона человек будет быстро заходить, отвечать, фотки смотреть, писать в личку. С компа — сидеть дольше, листать, читать, зависать в профилях, группах и обсуждениях.

— То есть браузерная версия обязательна? — уточнил Сергей.

— Да. И мобильная тоже обязательна. Но браузер у соцсети на старте даже важнее. Люди всё ещё много сидят с компов. Особенно если им хочется не просто черкануть два слова, а именно влезть в это надолго.

Настя тихо присвистнула.

— Так. Подожди. Мы сейчас говорим не про “сделать ещё один сайт”, а прям про полноценную социальную сеть?

— Да.

— Господи, — сказала она, глядя на Леру. — Вот почему у него всегда масштаб либо “чуть-чуть”, либо сразу “новый интернет”?

— Не новый интернет, — сказал я. — Но хорошая площадка внутри него.

Она потёрла переносицу.

— Я тебя когда-нибудь придушу.

— Вставай в очередь, — отозвался Сергей.

Я проигнорировал и продолжил:

— Теперь по позиционированию. Мессенджер — это инструмент. Быстро, удобно, без мусора, всегда под рукой. Соцсеть — это место, где человек остаётся. Значит, она должна быть живой. Профиль, лента, фото, комментарии, группы, личка. Без перегруза, но так, чтобы туда хотелось возвращаться.

— А чем мы будем отличаться? — спросил Антон. — Ну кроме того, что мы тоже будем существовать.

Хороший вопрос.

Я откинулся чуть назад и сказал:

— Скоростью. Простотой. И нормальной логикой. Люди уже привыкли, что почти всё вокруг либо перегружено, либо криво, либо тормозит, либо сделано через жопу. Мы должны быть быстрее, легче и приятнее. Без ощущения, что человек открывает очередной дубовый сарай с баннерами. И ещё — у нас должна быть очень внятная регистрация и удержание. Чтобы человек не терялся на входе.

Тут уже включилась Настя.

Она медленно слезла с подоконника, подошла к столу и встала, опираясь ладонями о край.

— Вот здесь да, — сказала она. — Если сделать тупую регистрацию, половина просто отвалится ещё на старте. Особенно если потом начнётся реклама. Нужно, чтобы человек зашёл, зарегистрировался без головной боли и сразу понял, что здесь делать.

Я кивнул.

— Поэтому ты здесь.

Она подняла бровь.

— Это сейчас был комплимент?

— Не привыкай.

— Поздно.

Лера, не отрываясь от записей, сказала:

— Значит, Настя берёт пользовательскую логику, тексты, регистрацию, первые сценарии входа и удержания. Сергей — архитектуру и техническую сборку по соцсети вместе с ними. Мессенджер пока добивают Антон и Паша. Я правильно понимаю?

— Да, — ответил я. — И ещё. Это теперь не “фоновый проект”. Это отдельное направление. С отдельной встречей раз в два-три дня. С отдельными задачами. С отдельным бюджетом.

На слове “бюджет” Лера сразу подняла глаза.

— Вот теперь пошло самое интересное.

— Конечно, — сказал я. — Серверы, реклама, поддержка, дизайн, люди, железо. Всё это будет жрать деньги.

— Сколько? — спросила она.

— На старте — терпимо. Потом — много.

— Очень точная финансовая модель.

— Я стараюсь быть понятным.

— Бесполезно, — сказала Настя.

Сергей тем временем уже начал быстро что-то чертить на листе.

— Если по уму, — сказал он, — нам тогда нужно разделять команды жёстче. Потому что если эти же люди будут параллельно сидеть на заказах, на поддержке текущих клиентов и ещё на запуске соцсети, мы просто развалимся.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому часть людей будем переводить на продукт почти полностью. Заказы пока всё ещё нужны, но это уже не единственный ствол, на который мы опираемся.

— А если оно не взлетит? — спросил Паша.

Я посмотрел на него спокойно.

— Тогда у нас будет дорогой опыт. Но если взлетит, то вы даже сейчас не до конца понимаете, насколько это меняет всё.

Лера чуть сощурилась.

— А ты понимаешь?

— Да.

В комнате снова стало тихо.

Потому что они уже привыкли: если я говорю таким тоном, значит, в голове у меня действительно что-то сложено дальше, чем у остальных.

Настя первая нарушила молчание:

— Ладно. Тогда давайте по-человечески. Кто наша аудитория на старте? Студенты? Молодые? Все подряд? Мы кому это продаём?

— Сначала молодым, — ответил я. — Тем, кто легче цепляется за новое. Студенты, старшеклассники, молодые офисные, технари, городские. Те, кто и так уже много висит в интернете и быстро перекидывает привычки. Потом расширение.

— То есть первые пользователи — наши же? — спросил Сергей.

— Частично да. Наши, через сарафан, через Ростов, через универы, через локальные группы. Потом докрутка рекламой.

— А название? — спросила Настя. — Или это опять тайна великого замысла?

— Есть варианты, — ответил я. — Но обсуждать будем отдельно.

Она закатила глаза.

— Вот ненавижу, когда ты так делаешь.

— Я и не пытаюсь быть удобным.

— Это заметно.

Лера перелистнула страницу блокнота.

— Ладно. Значит, ближайшие задачи. Первое — мессенджер довести до тестового запуска. Второе — по соцсети собрать список того, что обязательно должно быть в первой версии, а что можно отложить. Третье — бюджет. Четвёртое — юрлицо. Пятое — название и упаковка.

— И шестое, — добавил я, — заранее продумать связку между двумя продуктами. Чтобы потом не городить это на соплях.

Сергей кивнул.

— Да. Это правильно.

Потом он посмотрел на меня внимательнее и спросил:

— Ты хочешь, чтобы мессенджер потом вёл людей в соцсеть?

— Не только. Я хочу, чтобы они усиливали друг друга. Чтобы человек сначала зацепился за полезную простую вещь, а потом остался внутри экосистемы.

Антон даже присвистнул.

— Экосистемы.

— Привыкай к правильным словам, — сказал я.

Настя фыркнула.

— Сейчас ещё начнёт говорить “стратегическое проникновение в цифровую среду”.

— Не подсказывай мне хорошие формулировки.

— Боже...

Все чуть рассмеялись, и напряжение в комнате немного спало.

Это было хорошо.

Потому что идея большая, да. Даже по меркам нормального взрослого бизнеса большая. А тут сидит довольно молодая, местами ещё почти студенческая команда, и я им говорю: “ребята, давайте сделаем мессенджер и соцсеть, пока у нас параллельно медицинский центр, охранка и новая физика по области ползёт”.

Звучит как безумие.

Но именно поэтому мне и нужны были они. Люди, которые ещё не успели настолько замшеть, чтобы автоматически отвечать “это невозможно”.

Лера подняла руку с ручкой.

— Всё, — сказала она. — Тогда так. Завтра с утра я пересобираю график по людям. Выделяем отдельное время под продукт. Сергей, ты приносишь мне реальный список по технике и по тому, кто сколько сейчас тянет. Настя — сценарии регистрации, первый вход, логика удержания и общая подача. Вы двое, — она посмотрела на Антона и Пашу, — добиваете мессенджер до состояния, когда это уже не стыдно трогать руками.

— А ты? — спросил я.

Она посмотрела на меня поверх блокнота.

— А я, как всегда, буду разгребать последствия твоего существования.

— Очень ценный вклад.

— Я знаю.

Мы сидели ещё долго. Не час и не два, но достаточно, чтобы встреча перестала быть “странной идеей, которую Дима опять принёс под вечер” и стала рабочим планом. Обсудили серверную нагрузку. Регистрацию по номеру телефона. Вопрос, нужно ли давать пользователю музыку сразу или это лишнее. Как оформлять профили. Как запускать закрытый тест. Нужно ли сразу делать группы открытыми или сначала ограничиться более простой логикой. На что именно давить в рекламе. Чем можно цеплять. Через кого заходить в универы. Как быстро нам нужен дизайнер, и нужен ли он нам прямо сейчас или пока можно жить на чистой функциональности.

Когда всё наконец закончилось, было уже поздно.

Настя устало рухнула обратно на подоконник и сказала:

— Ну всё. Теперь у меня ощущение, что мы либо сделаем что-то огромное, либо дружно сдохнем.

— Почему “либо”? — спросил я.

Она посмотрела на меня очень выразительно.

— Вот за это тебя и хочется придушить.

Сергей собрал листы, встал и сказал уже без прежней настороженности:

— Если честно, это будет интересно.

— Конечно будет, — ответил я. — И прибыльно.

— Вот это мне особенно нравится, — буркнул Паша.

Лера закрыла блокнот.

— Всё, расходимся. Завтра у всех будет очень весёлый день.

Когда все начали подниматься и собирать вещи, она вдруг окликнула меня:

— Дмитрий.

Я обернулся.

— Что?

Она немного помолчала, потом спросила:

— Ты там в конце не шутил? Про новые документы.

Вот.

Тема никуда не делась.

Я подошёл обратно к столу, опёрся ладонью о край и сказал уже тише:

— Не шутил.

— Насколько всё плохо?

— Не плохо. Просто пришло время. В городе я уже слишком заметный и слишком непонятный. Мне нужны нормальные взрослые документы. Имя, возраст, бумага, биография. Хотя бы минимальная.

Она смотрела молча.

— Сколько? — спросила наконец.

— Шестнадцать.

— Почему не восемнадцать?

— Потому что шестнадцать выглядит реалистичнее под лицо. И меньше вопросов на старте. Плюс до восемнадцати мне ещё год расти.

Она кивнула.

— Хорошо. Тогда будем думать.

— Не сейчас, — сказал я. — Но скоро.

— Я поняла.

На этот раз мы уже действительно разошлись.

Я вышел на улицу, вдохнул тёплый ночной воздух и пошёл к машине. В голове ещё крутились куски разговора, цифры, названия, архитектура, интерфейсы, связка продуктов. И где-то под этим всем уже проступала следующая мысль: да, документы тоже пора делать. Новую версию себя. На несколько лет вперёд.

Глава 11

Через неделю они пришли уже совсем иначе.

Без подмены записи, без игр в пациента, без попыток что-то вынюхать через регистратуру и чужие карточки. Просто под вечер, когда основной поток уже начал спадать, в центр зашли трое. Кравцов, ещё один мужик постарше — сухой, седой, в дорогом, но неброском гражданском, с лицом человека, который привык не повышать голос и всё равно получать нужный результат, — и третий, моложе, молчаливый, явно не для разговора, а для присутствия.

Я как раз сидел у Юрия в кабинете и добивал последние карточки за день. Бойко уже устал, но держался. За последние недели он вообще очень сильно изменился. Стал жёстче, суше, собраннее. Работал почти без остановки, спал мало, но при этом будто, наоборот, только плотнее входил в ритм. Когда ты каждый день смотришь на десятки людей, у которых в груди растёт новая реальность, мелкая бытовая чушь быстро перестаёт иметь значение.

В дверь постучали.

Не резко, не по-хозяйски, а именно так, как стучат люди, которые хотят показать: мы пришли не ломать, но и не просить.

Юрий поднял голову.

— Да.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Кравцов. За ним — двое остальных. А за ними наша охрана. Я им махнул рукой, мол идите, бедолаги.

И сразу отметил главное: сегодня они пришли уже не разбираться, а договариваться.

Юрий тоже это понял.

Он не встал, только откинулся на спинку стула и спокойно спросил:

— Чем обязан?

Кравцов коротко кивнул.

— Добрый вечер. Нам бы поговорить. Нормально.

Я перевёл взгляд на седого.

Тот посмотрел прямо на меня, не мимо, не через Юрия, а именно на меня, и сказал:

— Полагаю, с Дмитрием тоже.

Вот это уже было интереснее.

Значит, после нашей прошлой встречи Кравцов не просто сделал доклад, а успел убедить кого-то выше, что я не “странный помощник врача”, а отдельный фактор.

Юрий сложил руки на столе.

— У нас рабочий день ещё не закончился.

Седой чуть склонил голову.

— Мы это понимаем. Поэтому и пришли в таком составе, а не иначе.

— И что именно вы хотите? — спросил я.

Кравцов перевёл взгляд на меня и уже без всякой прежней осторожной разведки сказал:

— Сотрудничество.

В кабинете на секунду стало тихо.

Юрий даже не усмехнулся. Только очень медленно снял очки, протёр переносицу и спросил:

— Слишком широкое слово. Уточняйте.

Седой сделал шаг вперёд.

— Меня зовут Виктор Сергеевич, — сказал он. — Фамилию пока опустим. Я представляю структуру, которой сейчас крайне важно понять, как сохранить управляемость региона в условиях быстро растущей нестабильности. Ваш центр мы уже не рассматриваем как локальную медицинскую инициативу. Вы фактически стали узлом, через который проходит критически важная информация, пациенты и, возможно, технологии. Давить вас сейчас глупо. Игнорировать — поздно. Значит, остаётся третий вариант. Встраивать в общую систему.

Я чуть склонил голову набок.

— Красиво звучит.

— По сути тоже верно, — ответил он спокойно.

Кравцов молчал, но видно было, что основной разговор пойдёт именно через этого Виктора Сергеевича. Капитан сегодня был не ведущим, а проводником.

Юрий положил очки обратно на стол.

— Что конкретно вы понимаете под встраиванием?

Виктор Сергеевич ответил сразу, будто уже много раз прокрутил это в голове.

— Первое. Регулярный обмен информацией. Статистика по случаям, динамика, тяжёлые и нетипичные формы, география распространения. Второе. Канал прямой связи на случай резкого ухудшения обстановки. Третье. Консультативное участие с вашей стороны в закрытой рабочей группе, которая сейчас формируется по области. И четвёртое — разумная прозрачность. Без сюрпризов вроде внезапных вооружённых структур, неподконтрольных палат и исчезающих пациентов.

На последней фразе я чуть усмехнулся.

— А вот это уже пошло настоящее.

Он посмотрел на меня без раздражения.

— Дмитрий, давайте не будем тратить время на взаимные уколы. Мы все понимаем, что ситуация выходит за рамки привычной медицины. Но пока эта ситуация ещё находится в пределах области, города и отдельных учреждений, у нас есть шанс не допустить общего развала. Через полгода такого шанса может уже не быть.

Юрий тихо постучал пальцами по столу.

— А если мы откажемся?

Кравцов впервые за весь разговор заговорил жёстче:

— Тогда всё равно придётся с вами работать. Только в другом режиме.

Седой не дал тону повиснуть и сразу мягко добавил:

— Не как угроза. Как констатация. Вы уже слишком заметны.

Я посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— И что вы предлагаете в обмен? — спросил я.

Виктор Сергеевич чуть помолчал, будто именно этого вопроса и ждал.

— Неприкосновенность в разумных пределах. Защиту от административного удушения. Снижение давления со стороны силовых и санитарных структур. Помощь с логистикой, поставками, отдельными ресурсами. И, возможно, если сотрудничество окажется рабочим, — расширение вашего центра под областной уровень.

Юрий хмыкнул.

— То есть не душить нас в обмен на то, что мы сами встроимся в систему, которая думает, как нас контролировать.

— Любая система думает о контроле, — спокойно сказал Виктор Сергеевич. — Это не признак злого умысла. Это признак инстинкта выживания.

— Красиво, — сказал я. — Очень чиновничье.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— А вы, как я понимаю, предпочитаете прямые формулировки.

— Предпочитаю.

— Хорошо. Тогда прямо. Область на пороге управленческого кризиса. Больницы переполнены. Обычные методы не работают. Население быстро начинает понимать, что происходит что-то необратимое. У вас — рабочая модель помощи. Пока маленькая. Пока завязанная на нескольких людях и очень нестабильная. Мы можем попробовать сделать так, чтобы вам не мешали и частично помогали. Но взамен хотим понимать, что именно вы запускаете и не превратитесь ли через полгода в неконтролируемую альтернативную власть.

Юрий медленно повернул голову ко мне.

Я сидел спокойно, но внутри уже шла своя оценка.

Они пришли не ломать. И не потому, что добрые. А потому, что уже увидели: ломать сейчас опаснее, чем договариваться. Значит, положение у нас сильнее, чем казалось ещё месяц назад. Это хорошо. Плохо было другое — система всё-таки начала думать не в категориях “аномалия”, а в категориях силы. А это значит, что дальше будет только плотнее.

— Неконтролируемая альтернативная власть, — повторил я. — Звучит почти как комплимент.

Кравцов еле заметно выдохнул носом. Почти смех.

Виктор Сергеевич остался серьёзен.

— Вы слишком молоды, чтобы не понимать простую вещь. Когда в одной точке начинают сходиться больные, охрана, деньги, благодарность населения и знание того, чего не знает государство, это всегда становится политическим фактором. Даже если никто специально этого не хочет.

— А если хочу? — спросил я.

Юрий скосил на меня взгляд.

Кравцов тоже чуть напрягся.

А Виктор Сергеевич, к моему удивлению, ответил очень спокойно:

— Тогда тем более лучше разговаривать заранее.

Вот это уже был сильный ход.

Я внутренне отметил: не дурак.

Юрий чуть подался вперёд.

— Давайте без философии. Что вам нужно от нас в ближайшие две недели?

Седой сразу переключился в рабочий режим.

— Ежедневная краткая сводка по тяжёлым случаям. Отдельный список пациентов, которые демонстрируют нетипично быстрое восстановление. Понимание того, какие формы вы считаете особенно опасными. И один закрытый разговор со мной и ещё двумя людьми — без протокола, без лишних ушей — о том, что вы называете “ядром”, “каналами” и всем остальным.

Юрий посмотрел на меня. На этот раз уже не с просьбой, а как на равного внутри решения.

Я медленно постучал пальцем по подлокотнику стула и спросил:

— А вы уверены, что хотите от нас именно правду, а не удобную версию правды?

— Удобная версия у нас уже есть, — ответил Виктор Сергеевич. — Она нас не устраивает.

— Хороший ответ, — сказал я.

Кравцов тут же вставил:

— Тогда?

Я не ответил сразу. Встал, подошёл к окну, глянул на двор больницы, где уже смеркалось. Внизу у входа стоял один из наших охранников, в стороне — двое омоновцев, выделенных “в помощь”. Чуть дальше санитары катили каталку. Всё выглядело почти мирно. Если не знать, на каком фундаменте всё это уже стоит.

Потом я повернулся обратно.

— Сводку по тяжёлым случаям — получите. Без персональных данных, только структура. Нетипичные формы — тоже. По особо опасным вариантам — выборочно. Но пациентов и внутреннюю кухню мы вам не отдаём.

— Это обсуждаемо, — начал Кравцов.

— Нет, — сказал я. — Не обсуждаемо.

Он замолчал.

Виктор Сергеевич кивнул:

— Хорошо. Ещё?

— Закрытый разговор будет. Но не в вашем кабинете и не в вашем формате. Здесь или на нейтральной точке. И только если сначала вы ответите на один вопрос.

— Какой?

Я посмотрел прямо на него.

— Вы хотите понять, как это встроить в государство? Или как забрать себе раньше остальных?

Вот теперь молчание было уже другого качества.

Кравцов чуть повернул голову к Виктору Сергеевичу, но тот не отвёл взгляда.

— А вы как думаете? — спросил он.

— Думаю, пока вы и сами ещё не решили, — ответил я. — Вот когда решите, тогда разговор будет честнее.

Юрий тихо выдохнул, будто внутри сказал мне “ну ты и зараза”, но вслух ничего не добавил.

Виктор Сергеевич неожиданно усмехнулся. Не широко, но вполне заметно.

— Ладно, — сказал он. — Тогда честно в ответ. Сейчас — понять и не дать рухнуть раньше срока. А забирать или встраивать будут решать уже выше нас. Но лично я предпочёл бы иметь дело с людьми, которые понимают процесс, а не с идиотами, которые полезут сюда с приказом и дубинкой.

— Уже лучше, — сказал я.

Кравцов впервые за весь разговор чуть расслабился.

— Значит, договорились? — спросил он.

— Не совсем, — ответил я. — Мы согласились разговаривать. Это не одно и то же.

— Для начала пойдёт, — сказал Виктор Сергеевич.

Юрий поднялся.

— Тогда на сегодня всё. У нас очередь, если вы вдруг забыли.

Седой кивнул, приняв это без обиды.

Они уже повернулись к выходу, когда Виктор Сергеевич остановился в дверях и, не оборачиваясь, спросил:

— Дмитрий, а вам правда шестнадцать?

Я усмехнулся.

— А вам правда не всё равно?

Он слегка качнул головой и вышел.

Когда дверь закрылась, в кабинете несколько секунд было очень тихо.

Потом Юрий сел обратно, посмотрел на меня и сказал:

— Ну всё. Теперь нас начали не просто нюхать, а уже аккуратно пробовать на вкус.

— Угу, — ответил я.

— И что думаешь?

— Думаю, следующий ход будет уже не через медицину.

— А через что?

— Через людей, — сказал я. — Через охрану, через логистику, через мои пустые документы, через тех, кто быстро восстанавливается. Они уже поняли, что сам центр — это только верхушка.

Юрий устало провёл ладонью по лицу.

— Прекрасно.

— Зато честно.

Он посмотрел на меня с мрачной усмешкой.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Знаю.

Глава 12

Операцию начали готовить за трое суток.

Не потому, что дело было особенно сложным по их прежним меркам. Наоборот. Если смотреть с точки зрения обычной силовой работы, задача выглядела почти бытовой: взять одного подростка по пути домой, быстро, тихо, без стрельбы и без лишнего шума, погрузить в машину, отвезти на закрытую площадку, где с ним уже можно будет говорить без свидетелей и без всей этой ростовской самодеятельности с врачами, охраной и слишком самостоятельными людьми вокруг.

Но именно это “почти бытовой” и раздражало Кравцова сильнее всего.

Он уже успел слишком хорошо понять, что с Дмитрием не бывает бытовых сценариев. Всё, что сначала казалось “странным, но объяснимым”, рядом с ним через некоторое время начинало разваливаться на куски и требовать другого языка, другой логики и другой внутренней дисциплины. Он это почувствовал ещё в первый визит в центр, когда вместо подпольного медкабинета с шарлатанством и местной паникой увидел работающую структуру. Неровную, местами кустарную, но уже работающую. Во втором разговоре это ощущение только укрепилось. Мальчишка, назвавшийся шестнадцатилетним Дмитрием, говорил не как подросток. И даже не как рано повзрослевший человек. Он говорил как кто-то, кто давно считает время и людей иначе, чем должен по возрасту. Плюс эти слепые зоны по базам. Ни нормальной семьи, ни документов, ни внятного маршрута, ни биографии. Как будто человек не прятался, а просто существовал вне обычной учётной ткани государства.

Это уже само по себе было очень плохо.

А если к этому прибавлялись сотни пациентов, которым реально становилось легче после контакта с ним, отдельный охранный контур, странная дисциплина у бывших военных вокруг центра, мотоциклетная история у его офиса, по которой следствие встало в тупик, и растущая нервозность наверху, получалась ситуация, в которой простого “наблюдать дальше” кому-то в Москве уже становилось недостаточно.

Формулировка сверху пришла предельно аккуратная.

Не “задержать”.

Не “ликвидировать”.

Не “провести силовое изъятие объекта”.

Формально речь шла о неофициальной проверке устойчивости контакта. Требовалось понять, насколько объект управляем в условиях резкого давления, какие у него реальные защитные возможности, можно ли взять его живьём без публичного шума, и не переоценены ли слухи о его так называемых аномальных способностях. При этом операция не должна была выглядеть связанной с государством вообще никак. Если всё проходит чисто — объект исчезает на несколько часов, затем переводится на закрытый разговор. Если не проходит — на месте остаётся обычная криминальная картинка.

То есть, по сути, им предложили грязную работу под вежливой обложкой.

Кравцов читал бумаги молча, сидя в машине недалеко от больницы, и уже тогда понимал, что ему всё это не нравится. Не по моральным причинам. Мораль в таких задачах кончается первой. Не нравилось ему другое: слишком многие наверху ещё думали, что проверяют человека. А он после двух личных встреч уже подозревал, что проверять им придётся не человека, а новую среду, которая впервые оформилась в нечто внятное и теперь не обязана играть по старым правилам.

Группа подхвата была сборной.

Снаружи — обычные бандиты. Не ростовские придурки с рынка, а люди покрепче, из тех, кто за деньги и за гарантии готов сделать резкую грязную работу, не задавая лишних вопросов. Машины, автоматы, грубые рожи, стандартный набор для перехвата на вечерней улице. Внутри этой группы сидели двое их людей — один за рулём машины перекрытия, второй в машине подхвата. Плюс ещё трое наблюдателей в гражданке, включая самого Кравцова. Они не должны были лезть в захват первыми. Их задача была смотреть, оценивать, фиксировать и вмешаться только если всё начинало валиться не туда.

Подготовка шла основательно.

За Дмитрием наблюдали почти неделю. Не плотно, чтобы не спугнуть, а умно. Выяснили, что после центра он далеко не всегда едет с кем-то из женщин. Иногда его везёт водитель, иногда он вообще меняет маршрут, иногда уходит пешком, иногда остаётся у студенток в общежитии, иногда ночует в отдельной квартире, которую, как выяснилось, снял недавно и нигде официально не светил. Маршрут к этой квартире был самым удобным местом для перехвата: улица широкая, но после девяти вечера уже не слишком плотная по трафику, пара дворовых съездов, место для подрезания и отхода есть, ближайшие посты далеко, камеры старые и половина из них муляжи.

План составили простой.

Одна машина выходит впереди и закрывает дорогу. Вторая заходит сзади, не давая сдать назад. Трое подлетают к водительской двери, двое — к пассажирской. Водителя вырубают сразу, Дмитрия вытаскивают, бьют шокером, фиксируют, при необходимости вкалывают седативный препарат, грузят, уходят. На всё — не больше двадцати секунд. Если начинается шум, автоматы показывают, но не используют без команды. Стрельба — только если объект даёт сопротивление, которое невозможно сбить иначе. И главное — брать живым.

Именно на этой фразе Кравцов остановил инструктаж и заставил повторить её ещё раз.

— Живым, — сказал он, глядя на нанятых исполнителей так, будто пытался вбить смысл прямо через лобную кость. — Не калечить без необходимости. Не стрелять, если не будет прямого приказа. Не по голове. Не по корпусу. Не устраивать самодеятельность. Вам нужен мальчишка, а не труп.

Один из бандитов, здоровый тип с перебитым носом, криво усмехнулся и спросил:

— Он что, правда такой шустрый, как базарят?

Кравцов посмотрел на него без улыбки.

— Если бы я думал, что вы справитесь без повторений, я бы не стоял здесь.

Больше никто не шутил.

Сам он, впрочем, и так не рассчитывал, что всё пойдёт по учебнику. Слишком много переменных было завязано на том, чего они пока не понимали. Поэтому вдоль улицы, чуть дальше от точки перехвата, поставили ещё одну машину прикрытия. Не для участия. Для наблюдения и возможного съёма людей, если всё пойдёт плохо.

Вечером нужного дня город был тёплый, сухой и совершенно обычный.

Ростов жил своим концом рабочего дня. Где-то ещё ехали маршрутки, где-то люди выходили из магазинов с пакетами, у ларька на углу кто-то покупал сигареты, рядом с детской площадкой две женщины спорили о чём-то бытовом, на балконе старой девятиэтажки мужик поливал цветы из пластиковой бутылки. Небо уже уходило в сероватую вечернюю синеву, но темно ещё не стало. Самое удобное время для такой работы: лица читаются, номера машин видны, а у случайных свидетелей ещё не включился ночной инстинкт “лучше не смотреть”.

Кравцов сидел в машине наблюдения и смотрел в бинокль не на дорогу даже, а на выход из двора, откуда должен был появиться старый Мерседес водителя.

Рядом с ним был Серов — сухой, молчаливый майор из их же управления, которого прислали именно потому, что он слишком хорошо умел не торопиться с выводами. На заднем сиденье сидел ещё один, молодой, записывал по времени этапы и держал связь с людьми на позиции.

— Цель выехала, — прозвучало в наушнике.

Кравцов поднял бинокль выше.

Старый Мерседес вышел на улицу спокойно, без нервов. За рулём — водитель, тот самый, завербованный мальчишкой прямо с улицы. На пассажирском — Дмитрий. В окно его было видно хорошо. Сидел расслабленно, чуть боком к двери, смотрел куда-то вперёд и, если не знать, кто он, вообще не производил впечатления кого-то опасного. Подкаченный подросток, быстро вытянувшийся за лето. Ни охраны рядом, ни второй машины, ни видимой страховки.

— Начали, — сказал Кравцов в рацию.

Всё произошло быстро.

Передний автомобиль резко вышел из дворового кармана и перекрыл дорогу. Задний поджал Мерседес так, что отскочить назад уже было невозможно. Тормоза, короткий визг шин, вспышка фар, и в следующую секунду двери обеих машин распахнулись почти одновременно.

Мужики высыпали наружу грамотно. Не толпой, а по секторам.

Один сразу на водительскую. Двое на пассажирскую. Ещё двое с автоматами по сторонам, перекрывая обзор и удерживая улицу от случайного геройства.

Кравцов невольно отметил: работают чисто. Для внешки — слишком чисто. Для криминала — даже красиво.

Водителя выдернули первым. Тот не успел почти ничего. Его просто рванули наружу, приложили о дверь и опустили на колени у колеса. На пассажирской дверце заминка была на долю секунды дольше, потому что изнутри она будто пошла тяжелее, чем ожидали. Потом её всё же распахнули, и Дмитрия вытащили наружу.

Он не сопротивлялся.

Вот это Кравцов отметил сразу и очень нехорошо.

Не дёргался. Не орал. Не пытался бить. Не рвался в сторону. Просто дал себя вытащить, как будто уже понял, что дальше будет интереснее, чем сопротивляться в первую секунду.

Его развернули лицом к машине, заломили руки назад, стянули запястья пластиковой стяжкой. Один из бандитов ткнул шокером ему в шею и нажал.

Сухой электрический треск был слышен даже через стекло машины наблюдения.

Но ничего не произошло.

Вообще.

Не в том смысле, что “слабо дёрнулся”. Он не дёрнулся никак. Не выгнулся, не захрипел, не просел на колени. Просто стоял, чуть подавшись вперёд, с усталым выражением лица и смотрел на того, кто держал шокер, так, будто ему сейчас мешают закончить день.

— Ты видишь? — тихо спросил молодой сзади.

— Вижу, — так же тихо ответил Кравцов.

Бандит тоже увидел, что происходит что-то не то. Он даже шокер отдёрнул, посмотрел на него, снова ткнул в шею и нажал ещё раз. Та же сухая трескотня, та же искра. И тоже ноль реакции.

Тогда к ним подошёл второй, один из внедрённых людей. В руке у него был инъекторный пистолет с седативным дротиком. Он коротко крикнул что-то остальным, развернул Дмитрия чуть боком и выстрелил почти в упор.

Дротик ударил в подростка и отскочил в сторону.

Просто отскочил.

Не пробил кожу. Не вошёл. Не повис. Отлетел, как от плотной пластины под одеждой.

Вот тут уже переглянулись все.

Даже бандиты, которые до этого работали на адреналине и не задавали лишних вопросов, начали чувствовать, что привычная логика здесь сломалась.

И именно в этот момент Дмитрий поднял голову и посмотрел на человека с инъектором.

Спокойно. Почти лениво.

Потом вздохнул.

Даже через бинокль было видно, насколько этот вздох у него вышел человечески усталым, почти раздражённым. Как будто его вытащили не на силовой захват, а просто отвлекли от ужина какой-то тупой настойчивостью.

А в следующую секунду рванула светошумовая вспышка.

Кравцов не сразу понял, откуда именно. Не было замаха, не было движения, не было видимого предмета. Просто пространство возле группы захвата вдруг вспыхнуло белым, коротким, злым светом, и одновременно пришёл хлопок такой силы, что даже в машине наблюдения у Серова коротко дёрнулась голова.

Люди на улице закричали.

Один из бандитов выронил автомат.

Другой на секунду ослеп и вскинул руки к лицу.

Когда зрение вернулось, Дмитрия на том месте уже не было.

Нет, конечно, он не исчез в буквальном смысле. Просто сорвался с места так быстро, что глаз не успел собрать траекторию. В следующую долю секунды он уже был левее, возле задней двери машины перекрытия. Кто-то из нападавших начал разворачиваться к нему, и тут же сложился пополам, будто ему в грудь вбили лом.

Потом ещё один.

Потом третий.

Начались выстрелы.

Нервные. Сбивчивые. Кто-то палил в воздух, пытаясь поймать цель по движению. Кто-то стрелял ниже, почти на звук. Одна пуля выбила стекло в ларьке на углу. Другая ушла в капот припаркованной машины. Люди с тротуара уже бежали кто куда. Женщина с пакетами упала прямо за остановкой. Мужик у ларька лёг лицом в асфальт, закрыв голову руками.

А Дмитрий мелькал между нападавшими так, что даже Кравцов, ожидавший чего-то ненормального, всё равно не успевал отслеживать все переходы.

Он не двигался как киношный супергерой. Не было в этом красоты. Была чудовищная функциональность. Короткий рывок, удар, смена угла, уклонение, ещё рывок, ещё удар. Один из бандитов только начал поднимать автомат, как его будто сбоку приложили невидимым молотом, и он улетел на капот своей же машины. Второй успел дать короткую очередь, две пули вошли в Дмитрия — это было видно по тому, как его качнуло и как он рухнул на одно колено у заднего крыла Мерседеса.

— Есть контакт, — резко сказал молодой сзади.

Но даже фразу он не успел закончить.

Потому что в следующую же секунду Дмитрий дёрнулся в сторону с какой-то нечеловеческой скоростью. Не вскочил, не поднялся, а именно ушёл скользящим, почти рваным броском, как будто тело там решало задачу раньше сознания. Следующая пуля прошла мимо. Стрелок, который пытался добить его, ещё держал прицел, когда его самого снесло ударом куда-то вбок, и он врезался в борт перекрывающей машины так, что дверь вмялась внутрь.

На улице стоял уже не крик даже — сплошной рваный шум. Сирен ещё не было, но кто-то уже орал “менты!”, кто-то “стреляют!”, кто-то просто вопил от страха, не понимая, откуда опасность и где укрытие.

Кравцов видел, как Дмитрий на секунду выпрямился посреди этого хаоса.

Один.

На нём висел какой-то почти незаметный голубоватый отлив, который в обычном взгляде можно было списать на игру света по стеклу и металлу. Он быстро осмотрелся, оценил улицу, машины, лежащих людей, потом просто махнул рукой в сторону задницы переднего автомобиля.

Никакого видимого снаряда не было.

Но машину резко дёрнуло. Не подбросило, а именно сорвало и протащило задом по асфальту метра на три, будто кто-то огромный с силой рванул её за невидимый трос. Она пошла боком, скребя железом и шинами, и открыла улицу.

— Твою мать, — выдохнул Серов.

Кравцов ничего не сказал.

Он просто смотрел.

Потому что это был уже не слух, не пациенты, не пересказанные истории про “стало легче после руки мальчика”. Это была чистая демонстрация того, что старый язык силы только что закончился прямо у него на глазах.

Дмитрий тем временем подошёл к своему водителю, который всё ещё стоял на коленях у колеса, что-то коротко ему сказал, сам дёрнул стяжку на руках — и пластик лопнул так, будто был сделан из сыра. Потом он сел обратно на пассажирское сиденье Мерседеса.

Водитель, к чести своей, не впал в ступор. Поднялся, шатаясь, обежал капот, рухнул за руль, завёл машину с первого раза и, пользуясь тем, что улица была уже завалена лежащими телами и наполовину перекрыта брошенной машиной, вывернул через боковой карман и ушёл в проезд между домами.

Всё.

Меньше минуты.

Вся операция, готовившаяся как аккуратное силовое изъятие, превратилась в свалку, раненых, разбитые машины, орущих свидетелей и очень плохой отчёт.

Кравцов сидел ещё секунды три, не двигаясь.

Потом сказал очень спокойно:

— Группу вон. Наших — забрать. Чистить всё, что можно. Медиков и полицию сюда сами вызовут, нам светиться дольше нельзя.

— А объект? — спросил молодой сзади.

— Объект пусть домой едет, — ответил Серов за него, всё ещё глядя в окно.

Кравцов только кивнул.

Они вышли из машины не сразу. Сначала дали отработать первичному хаосу. Люди должны были видеть обычную картину криминального налёта, а не чистую, дисциплинированную зачистку.

Когда Кравцов всё-таки подошёл ближе к месту, на асфальте уже лежали трое в тяжёлом состоянии, двое стонали, один вообще был без сознания, держась за сломанную руку, автомат валялся рядом, а водитель перекрывающей машины сидел у колеса и блевал от шока и контузии после вспышки.

Никаких трупов.

Это Кравцов отметил отдельно.

Объект мог добить половину группы. Но не добил. Он вырубил, переломал, отбросил, разметал — но не дорезал лежачих и не начал массовую расправу, хотя ему явно хватило бы на это сил.

Это было важно.

Очень.

— Его нужно было брать самому, — сквозь зубы сказал один из внедрённых, держась за разбитую челюсть.

Кравцов посмотрел на него холодно.

— Не нужно было недооценивать входные данные.

Тот отвернулся.

Скорая и полиция появились через шесть минут. К этому моменту их уже почти не было на точке. Только размытый криминальный шлейф, в котором отделить одну группу интересантов от другой будет трудно даже очень мотивированному следователю.

Но главное произошло позже, ночью.

Доклад шёл не по телефону. Не по защищённой видеосвязи. Кравцова вызвали лично, в закрытый кабинет на третьем этаже ведомственного здания, где не было ни окон, ни лишних предметов, ни привычного внешнего антуража начальственного пафоса. Только длинный стол, вода, папка и человек напротив — генерал-лейтенант Мельников, курировавший несколько направлений, одно из которых теперь явно начало резко вырастать в приоритетное.

Он слушал молча.

Не перебивал. Не задавал вопросов в процессе. Только время от времени делал пометки на полях.

Кравцов докладывал по этапам.

Сначала — подготовка. Потом логика операции. Потом непосредственный контакт. Потом то, что увидел лично.

— Объект не демонстрировал паники, — говорил он ровно. — Сопротивление начал только после того, как были исчерпаны попытки его быстро нейтрализовать неогневыми средствами. Электрошокер эффекта не дал. Инъекционный дротик не пробил поверхность тела. Предположительно на нём постоянно активирована некая защитная структура, не фиксируемая обычными средствами визуально.

Мельников поднял глаза.

— Бронежилет?

— Нет.

— Почему уверены?

— Потому что дротик отскочил от шеи. И потому что после этого он показал ряд эффектов, не объяснимых наличием бронежилета.

Генерал чуть кивнул, позволяя продолжать.

— Объект применил неидентифицированное средство светошумового воздействия без видимого устройства доставки. После этого продемонстрировал аномальную скорость перемещения на малой дистанции, кратно превышающую человеческую норму. Далее — аномальную ударную силу, достаточную для выведения из строя нескольких вооружённых мужчин за секунды. После получения огнестрельных попаданий сохранил подвижность, способность к уклонению и координацию. На месте были найдены сплюснутые пули калибра 7.62. Завершающим этапом — дистанционное воздействие на автомобиль, приведшее к смещению машины без физического контакта.

Мельников несколько секунд молча смотрел на него.

Потом спросил:

— Вы сейчас понимаете, как это звучит?

— Да, товарищ генерал.

— И всё подтверждаете?

— Да.

— Лично наблюдали?

— Да.

Пауза затянулась.

Мельников медленно закрыл папку и спросил уже совсем другим тоном:

— Ваш вывод?

Кравцов ответил не сразу.

Он слишком хорошо понимал вес того, что сейчас скажет. И вес того, что скажет недостаточно точно.

— Мой вывод такой, — произнёс он наконец. — Мы столкнулись не с сектой, не с медицинским мошенничеством и не с локальной аномалией. Мы столкнулись с рабочим носителем новой системы, который уже умеет применять её прикладно. Причём на уровне, достаточном для подавления вооружённой группы в городских условиях. По моему мнению, объект представляет собой не эпизодическую угрозу, а предвестник изменения всей среды безопасности.

— Проще.

— Если таких станет много, старая силовая вертикаль перестанет быть достаточной.

Мельников откинулся на спинку стула.

— Почему он не перебил всех?

Это был хороший вопрос.

Кравцов и сам думал о нём по дороге сюда.

— Либо контролировал степень насилия, либо не считал нужным, — ответил он. — Но факт в том, что возможность, вероятно, была.

— Ваше личное впечатление от объекта?

Вот тут уже нельзя было ответить только сухой служебной формулировкой.

— Очень высокий самоконтроль, — сказал Кравцов. — Нет подростковой суеты. Нет желания впечатлить. Нет истерики даже в момент захвата. Реагирует как человек, давно работающий под давлением. И ещё одно.

— Говорите.

— Он всё время выглядит так, будто мы опаздываем с вопросами. Как будто для него всё происходящее — уже пройденный этап.

Мельников долго молчал.

Потом спросил:

— Попытка контакта через него самого возможна?

— Да.

— Попытка вербовки?

Кравцов чуть подумал.

— Не в прямом смысле. Давление на него даст обратный эффект. Шантаж тоже. Он слишком автономен. Но переговорный вариант возможен, если заходить через прагматику, через ресурсы, через защиту. Через признание масштаба явления.

— А изъятие?

— После сегодняшнего — только с очень высоким риском и очень большим шумом. Причём без гарантии результата.

— Ликвидация?

На этот вопрос Кравцов ответил почти сразу:

— Крайне нежелательна.

Мельников поднял бровь.

— Потому что боитесь неудачи?

— Потому что мы пока не понимаем, как работает его среда. Если убрать его жёстко, мы можем получить не решение проблемы, а хаотический выброс всего, что он сейчас держит в узле вокруг себя. Центр, врач, охрана, пациенты, слухи, криминал, медики, уже вовлечённые силовики, IT-компания — всё это не исчезнет. Просто станет неуправляемым.

Генерал медленно кивнул.

— То есть?

— То есть сейчас выгоднее не ломать, а встраивать. Пока ещё можно.

Разговор после этого ушёл в более закрытую плоскость. Уже не про сам факт, а про то, какие структуры подключать дальше, кого ставить в известность, что делать с областным уровнем, как быстро поднимать аналитиков, как собирать медицинскую статистику по регионам и как не дать армейцам влезть туда раньше времени с их привычным прямолинейным аппетитом ко всему необычному.

Но для Кравцова главное уже было ясно.

Ночь закончилась не провалом операции даже. Она закончилась тем, что система впервые на высоком уровне признала: перед ней не слух, не байка и не ростовская странность. Перед ней новая фактура силы. Причём уже оформленная, уже обучающая других, уже строящая медицину, охрану и цифровую сеть одновременно.

Когда он вышел из здания под утро, город ещё только начинал сереть перед рассветом. Воздух был холоднее, чем ночью, и от этого голова работала чище.

Он сел в машину, не заводя мотор сразу, и несколько минут просто сидел, глядя в лобовое стекло.

Вспоминал вспышку.

Движение.

Тот спокойный усталый взгляд под шокером.

И то, как мальчишка — или кто он там на самом деле — просто сел обратно в машину и уехал, будто завершил неприятную, но в сущности мелкую помеху.

Кравцов понимал одну вещь очень ясно.

В следующий раз разговор уже не может строиться как раньше. Не через вопрос “кто вы такие?” и не через осторожное хождение вокруг центра. После увиденного нужно было либо признавать новую реальность, либо начинать войну со вслепую выбранным противником.

А войн вслепую он не любил.

Потому что они слишком часто оказывались последними для тех, кто начинал их из самоуверенности.

Глава 13

К утру следующего дня ситуация уже перестала быть просто неудачной операцией.

Она стала проблемой.

Не потому, что кого-то там не взяли. И даже не потому, что группа, собранная под задачу, сработала криво. Такие вещи в системе случаются. Ошибки, просчёты, плохая разведка, неудачная реализация — всё это неприятно, но обычно укладывается в рабочую статистику. Проблема началась в тот момент, когда на стол легла полная сводка по попытке захвата.

Тогда стало ясно: никто не понимает, с чем именно они столкнулись.

Кравцов сидел в маленьком кабинете без окон на втором этаже закрытого здания и уже третий раз перечитывал одну и ту же сводку, хотя смысл от количества прочтений лучше не становился. На столе лежали фотографии, распечатки, краткие объяснения оперативной группы. Медицинские заключения по избитым исполнителям. Отдельно — показания двух оставшихся в сознании. Ещё отдельно — рапорт самого старшего группы, сухой до невозможности, будто человек отчаянно пытался описать нечто невозможное канцелярским языком и сам понимал, как жалко это выглядит.

На первой странице всё ещё было написано вполне обычно.

Объект: Дмитрий.

Предполагаемый возраст: 15–16 лет.

Место проживания: установлено.

Официальная регистрация: отсутствует.

Привязка к документированным лицам: не подтверждена.

Связь с медицинским центром: устойчивая.

Степень угрозы: пересматривается.

Вот это “пересматривается” и было самым точным словом во всей бумаге.

Потому что вчерашняя оценка угрозы больше не стоила вообще ничего.

Кравцов медленно откинулся на спинку стула, потёр глаза и посмотрел на сидящих напротив.

Слева — майор Селиванов, сухой, жёсткий, из тех людей, которые по жизни не склонны к фантазиям и очень не любят всё, что не укладывается в понятный силовой формат. Справа — подполковник Логинов, наоборот, человек умный, осторожный, с аналитическим складом, и именно потому сейчас самый хмурый из троих.

На столе между ними лежала схема вчерашней попытки.

Подъезд к дому, две машины, точка блокировки, момент выхода объекта, выброс группы, электрошокер, стяжки, попытка фиксации, попытка применения инъекционного седативного средства. Контакт. Срыв.

И дальше уже начиналась территория, которую никакая нормальная служебная схема описывать не любила.

— Ещё раз, — сказал Селиванов, постукивая пальцем по столу. — Меня не интересуют эмоции группы. Меня интересует фактология. Что у нас есть без их истерики?

Кравцов посмотрел на него спокойно.

— Без истерики у нас есть следующее. Объект позволил себя окружить. Не проявил паники. Не пытался уйти заранее. Был либо уверен в своих возможностях, либо хотел посмотреть, кто именно пришёл. Электрошокер в шею результата не дал. Инъекционный дротик результата не дал. После этого объект активировал неизвестное средство ослепления или дезориентации и в течение десяти-двенадцати секунд вывел из строя всю группу.

— “Вывел из строя” — это растяжимая формулировка, — сухо сказал Селиванов.

— Тогда точнее, — ответил Кравцов. — четыре человека с переломами разной степени тяжести. Двое с черепно-мозговыми. Один с разрывом связок коленного сустава и компрессионным повреждением позвоночника после удара о кузов. Ни одного огнестрельного на объекте не зафиксировано, хотя стрельба велась. При этом трое из группы прямо указали, что пули либо не дали эффекта, либо “соскочили”, либо “не легли как должны”.

Селиванов скривился.

— Формулировки уровня пьяного дворника.

— Какие есть, — пожал плечами Кравцов. — Других у нас нет.

Логинов до этого молчавший наконец заговорил:

— Самое плохое в этой ситуации не то, что группа его не взяла. Самое плохое — поведение самого объекта. Он не добивал. Не паниковал. Не убегал как случайный подросток. Он подавил, оценил обстановку, сдвинул препятствующую машину с дороги... — тут он на секунду глянул в бумаги, — ...после чего спокойно сел в свою машину и уехал.

— Спокойно — это оценочное суждение, — буркнул Селиванов.

— А как ещё назвать человека, который после засады и стрельбы не уходит пешком дворами, а садится в машину и уезжает как после бытовой неприятности? — спросил Логинов.

На это даже Селиванов не сразу нашёлся что ответить.

Потому что именно это всех и смущало сильнее всего.

Если бы там был просто сильный, опасный, но всё-таки подросток, группа увидела бы хоть что-то из понятной человеческой реакции: страх, ярость, неуверенность, хаотичный отход, добивание лежачих, попытку затеряться. Но в отчётах сквозило другое. Человек в центре событий вёл себя не как жертва и не как случайный талантливый псих. Он вёл себя как тот, кто изначально считал ситуацию рабочей и неприятной, но не критической.

А это уже означало не просто способность.

Это означало опыт.

Селиванов взял со стола фотографию. Чёрно-белую, плохо отпечатанную. На ней виден кусок улицы после захвата, разбросанные тела, сдвинутая машина, люди у тротуара, которые ещё не понимают, что видели. Он бросил снимок обратно.

— Меня другое интересует, — сказал он. — Почему он вообще оказался в поле зрения как отдельная фигура? Кто первым решил, что брать надо именно его?

Кравцов посмотрел на него ровно.

— Потому что центр медицины держится не только на Бойко. Потому что при всех разговорах, лицензиях и официальных лицах внутри системы несколько раз всплывало одно и то же: есть некий Дмитрий, который появляется рядом со всеми ключевыми решениями. Он не оформлен. Он нигде не числится. Он не светится в документах. Но охрана его слушает. Медицинский сектор на него ориентируется. Финансовые решения согласуются через него. Даже люди, которые считают, что формально всё держит Валерия, всё равно рано или поздно начинают говорить: “надо спросить Дмитрия”.

— И вы решили проверить.

— Я решил, что это аномалия, которую нельзя оставлять без внимания, — спокойно сказал Кравцов. — И да, после личной встречи счёл, что уровень угрозы там выше, чем у Бойко.

— Потому что он вам не понравился? — сухо уточнил Селиванов.

— Потому что он слишком много знает. Слишком спокойно говорит о вещах, до которых официальная наука ещё даже нормально не дошла. И потому что вокруг него уже выстроена структура, хотя сам он при этом как будто не существует.

Логинов медленно кивнул.

— Вот это и есть самое мерзкое, — сказал он. — Его нет.

Он взял со стола отдельную папку и раскрыл.

— По базам — пусто. По регистрации — пусто. Паспорт не выдавался, но с учётом заявленного возраста это и неудивительно. В школе, где по возрасту должен числиться, официального подтверждения нет, либо данные плавают. Адреса проживания нет. Формальной привязки к родителям нет. На село, откуда предположительно его могли поднять, жёстко его не сшить. Он в городе уже живёт отдельной жизнью. Квартиру снимает не на себя. Документы вокруг него оформлены через других. Бизнесы оформлены через других. Машины — через других. Даже пациенты чаще знают не “кто он”, а “есть такой Дмитрий”. Всё.

— Призрак, — пробормотал Селиванов.

— Хуже, — сказал Кравцов. — Призрак с управленческим потенциалом.

Несколько секунд в кабинете было тихо.

Потом Селиванов спросил:

— Ладно. Допустим. Но это всё один человек. Что у нас по остальным?

Кравцов взял другой лист.

— По остальным ситуация не лучше. Медицинский центр обслуживает Бойко. С ним всё относительно понятно: врач, лицензия, рост авторитета, своя версия происходящего. Охранный сектор держит бывший военный, предположительно отец объекта или очень близкий к нему человек. Это пока не доказано документально, но косвенных признаков много. Охрана растёт быстро, слишком быстро для бытовой инициативы. Уже есть несколько бывших военных, дисциплина высокая, уровень самоуверенности — ненормальный.

— В каком смысле “ненормальный”? — спросил Логинов.

— В прямом. Наши люди пытались продавливать, давить ксивами, проверками, запугиванием, мягкими заходами. Реакция у охраны почти одинаковая: спокойное игнорирование. Не бытовая наглость. Не районная бравада. А именно отсутствие внутреннего страха перед силовой вертикалью. Так держатся люди, которые либо очень хорошо прикрыты, либо знают о себе что-то, чего не знаем мы.

Селиванов усмехнулся без веселья.

— Или и то и другое.

— Не исключаю, — ответил Кравцов.

— И это всё?

— Нет, — сказал Кравцов и положил на стол ещё одну страницу. — Есть ещё два фигуранта. Шестиклассники. Егор и Данил.

Селиванов поднял бровь.

— Шестиклассники?

— Да. Оба были перевезены из села в Ростов недавно. Формально устроены в школу. Проживают отдельно, на обеспечении Дмитрия. Несколько раз фиксировались в больничном крыле, где лежат тяжёлые пациенты. Официально — как помощники по хозяйству или родственники. Неофициально — есть основания считать, что они участвуют в “лечении”.

Логинов подался вперёд.

— В каком смысле участвуют?

Кравцов посмотрел в бумаги.

— Показания совпадают у нескольких пациентов. Приходят двое подростков. Один широкий, подвижный, второй тише и собраннее. Берут за руку. Держат. После этого становится легче. Уходит часть боли, иногда резко улучшается общее состояние. Некоторые из пациентов считают это “медицинской процедурой”. Некоторые — нет. Но описания слишком похожие.

— То есть вы считаете, что они тоже...

— Да, — перебил Кравцов. — Я считаю, что они тоже носители этих способностей. И, возможно, уже не на нулевом уровне контроля.

Селиванов медленно выдохнул.

— То есть у нас уже не один объект.

— Именно, — сказал Кравцов. — И это только те, кого мы видим. А сколько ещё внутри охраны, внутри медицинского сектора или в ближайшем круге — неизвестно.

Логинов несколько секунд смотрел в одну точку, потом сказал:

— Получается хреновая картина. У нас в Ростове уже действует частная структура, которая лечит людей там, где официальная система не умеет. У неё свой врач. Своя охрана. Свой управленец-призрак. Минимум ещё два подростка с активными способностями. И всё это уже собрало вокруг себя поток из сотен больных.

— Да, — кивнул Кравцов. — Именно так.

Селиванов встал, прошёлся по кабинету, остановился у стены и спросил уже не глядя на них:

— И что вы предлагаете теперь? Второй захват?

— Нет, — сразу сказал Кравцов.

— Почему?

Кравцов посмотрел на него как на человека, который сам знает ответ, но хочет услышать формулировку.

— Потому что первый захват был организован под легендой бандитского давления. И объект его пережил без критических последствий. Если сейчас зайти жёстче, мы либо потеряем ещё людей, либо спровоцируем открытый ответ. А мы пока даже не понимаем верхний предел его возможностей.

— А если ликвидация?

Кравцов ответил ещё быстрее:

— Тоже нет.

Селиванов обернулся.

— Слишком категорично.

— Нет, — повторил Кравцов. — Во-первых, нет гарантии, что мы сможем его убрать обычным способом. После вчерашнего я такой гарантии не дам. Во-вторых, если мы ошибёмся и не добьём, получим враждебный субъект уже без всяких иллюзий. В-третьих, даже если добьём, останется центр. Останется Бойко. Останется охрана. Останутся ещё двое подростков. Останется вся накопленная ими практика, сеть пациентов и сам факт, что они знают о процессе больше нас.

Логинов кивнул.

— То есть силовой вариант сейчас дорогой и тупой.

— Именно, — сказал Кравцов. — А значит, работать надо иначе.

Селиванов вернулся к столу.

— Как?

Кравцов помолчал, потом сказал:

— Через наблюдение. Через глубокое картирование круга. Через мягкую изоляцию без прямого конфликта. Через предложение сотрудничества, когда будет правильный момент. И через срочное создание собственного аналитического и медицинского сектора, который начнёт понимать процесс хотя бы на базовом уровне. Потому что если они и дальше будут единственными, кто реально лечит и облегчает состояние, через месяц у них уже будет не просто популярность. У них будет авторитет, который поздно будет глушить.

Логинов коротко усмехнулся:

— Уже почти поздно.

— Ещё нет, — сказал Кравцов. — Но скоро будет.

После этого разговор ушёл глубже. Уже не в уровень “что за парень”, а в уровень “что делать системе”.

Подтянули ещё двоих аналитиков. Один принёс сводку по больницам. Другой — по слухам в городе. Третьим блоком пошли данные по области. Картина вырисовывалась неприятная. Рост случаев действительно шёл уже не по точкам, а по сетке. Ростов, Батайск, Шахты, Новочеркасск, Таганрог, районы, мелкие населённые пункты. Где-то единичные случаи, где-то десятки, где-то уже локальные мини-вспышки. Люди с “опухолями”, которые нельзя резать. Люди с необъяснимой слабостью. Люди с болями, не снимаемыми обычными обезболивающими. Паника, слухи. Смерти после операций. Разговоры про “новую болезнь”, “кару”, “излучение”, “проклятие”, “чертовщину”.

И на фоне всего этого — один работающий центр помощи в Ростове, где реально становится легче.

Это было даже хуже, чем если бы Дмитрий просто оказался опасным силовым субъектом.

Потому что опасный субъект — это одна задача.

А вот опасный субъект, который одновременно становится центром надежды для тысяч больных, — уже совсем другая.

К вечеру Кравцов готовил доклад наверх.

Не рапорт. Не обычную записку по линии. А уже почти аналитическую записку на уровень выше — туда, где принимают решения не по участку, а по сектору в целом.

Он сидел один, печатал медленно, без спешки, потому что понимал: неверная формулировка здесь опаснее недоговорённости. Если перегнёт — наверху решат, что он развёл мистику и потерял почву. Если смягчит — потеряют темп и вляпаются позже, но глубже.

Так что он писал сухо. Почти холодно. Но с очень чёткой интонацией тревоги.

“На территории Ростова-на-Дону и области наблюдается ускоренное распространение нового комплекса физиологических изменений, официально пока не классифицированного.

Имеются признаки формирования у части населения новых внутренних структур, сопровождающихся специфической симптоматикой и последующей глубокой перестройкой организма.

Официальная медицинская система не обладает достаточными диагностическими и терапевтическими инструментами.

На этом фоне в Ростове сформировалась частная группа, сочетающая медицинский, организационный и охранный сектор, которая демонстрирует практическую эффективность в сопровождении указанных случаев.

Группа обладает собственной инфраструктурой, кадровым ядром, высокой внутренней дисциплиной и, вероятно, ограниченным числом лиц с уже развитыми аномальными способностями.”

Потом остановился.

Подумал.

И добавил следующий блок уже осторожнее.

“Ключевой неустановленный субъект, использующий имя Дмитрий, предположительно является реальным центром принятия решений внутри данной структуры.

Документально не идентифицирован, по базам не проходит, в официальных регистрах фактически отсутствует.

Возраст внешне оценивается в 15–16 лет, однако демонстрирует несоответствующий возрасту уровень компетентности, управленческой координации и стрессовой устойчивости.

Имеются основания считать, что субъект обладает выраженными аномальными физическими и, возможно, энергетическими возможностями, существенно выходящими за пределы известных медицинских или специальных практик.”

Он перечитал.

Поменял “возможно” на “предположительно”.

Потом ещё раз перечитал и всё-таки вернул “возможно”.

Потому что после вчерашнего захвата честнее было уже не играть в осторожную бюрократию.

Дальше он вписал самое неприятное.

“Кроме указанного субъекта, имеются признаки наличия в группе как минимум ещё двух несовершеннолетних лиц мужского пола (школьного возраста), также демонстрирующих участие в лечебных процедурах с быстрым субъективным эффектом у тяжёлых пациентов.

Это позволяет предполагать, что описываемые способности не являются уникальными для одного лица и уже воспроизводятся внутри ограниченного круга.”

Вот эта фраза и была по-настоящему опасной.

Потому что она означала: речь не об аномальном одиночке. Речь уже о зачатке школы.

Кравцов допечатал последний смысловой блок.

“Силовой сценарий в отношении данной группы на текущем этапе оцениваю как преждевременный и высокорисковый.

Неудачная попытка скрытого задержания ключевого субъекта показала, что его реальные возможности недооценены.

Рекомендую:

усиленное скрытое наблюдение;

картирование связей, охраны, финансового и медицинского сектора;

создание параллельной аналитико-медицинской группы при государственном контроле;

подготовку к управляемому формату взаимодействия, включая ограниченное сотрудничество;

недопущение неконтролируемого силового давления со стороны несогласованных структур, криминальной среды и местных ведомств.”

Потом он остановился и долго смотрел в экран.

Потому что последняя мысль, которую он так и не решился вписать, звучала ещё неприятнее.

Не “мы должны понять, как это контролировать”.

А “мы должны успеть встроиться, пока оно не начало строить страну без нас”.

Этого он в доклад, конечно, не вставил.

Пока рано.

Но сам уже думал именно так.

Когда документ ушёл наверх, было уже поздно. За окном давно стемнело. Коридоры почти опустели. Из соседнего кабинета доносился только гул вентиляции и чей-то далёкий кашель.

Кравцов встал, взял пиджак со спинки стула и на секунду задержался у двери.

Перед глазами опять всплыл тот самый кабинет в центре. Бойко за столом. Мальчишка — нет, уже не мальчишка, а чёрт пойми кто — с этим своим спокойным лицом. И ощущение, что ты разговариваешь не с человеком, которого сейчас оцениваешь, а с тем, кто сам давно уже оценил тебя, всю твою систему и пока просто позволяет вам идти рядом.

Это и бесило, и тревожило сильнее всего.

Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Теперь оставалось ждать, как наверху проглотят эту информацию.

И главное — насколько быстро поймут, что поздно уже не только душить. Поздно даже просто наблюдать.

Скоро придётся выбирать сторону формы.

Или сторону силы.

А лучше всего — срочно пытаться сделать вид, что это одно и то же.

Глава 14

Через неделю после того нападения я всё-таки нормально поговорил с отцом.

Не сразу, конечно. Сначала дал ему выдохнуть, досмотреть, как его люди перекрывают объекты, как идёт охрана, кто где стоит, кто что видел, кто где провалился, где были хвосты, а где уже наглое наблюдение. Но потом всё же сказал прямо: то, что случилось, почти наверняка было не просто бандитской самодеятельностью.

Да, руками работали бандосы. Машины, морды, стволы, манера, всё это было их. Но организовано оно было слишком чисто. Слишком собранно. Слишком без обычной уголовной суеты. Там не было ощущения, что меня решили просто перехватить по злости или ради денег. Наоборот, чувствовалось, что задачу ставили люди, которые привыкли действовать через прокладку. Не светясь сами. Не оставляя прямой линии. Через тех, кого потом не жалко выкинуть, если всё пойдёт не так.

Так что я сказал ему прямо:

— Это не просто бандосы. Их руками кто-то поработал из вертикали. Или около неё. А значит, к нашим объектам этих ушлёпков больше подпускать нельзя вообще.

Отец тогда только кивнул.

Спокойно. Без лишних слов. Но я слишком хорошо уже знал это его спокойствие. Это не “ладно, учту”. Это “понял, принято, теперь будет жёстко”.

После этого его люди целую неделю гоняли по городу как злые собаки.

Причём именно с умом, а не в формате тупой лобовой истерики. Они не устраивали показательных побоищ посреди улиц. Просто вычисляли слежку за офисами, за больницей, за машинами, за нашими людьми. Выцепляли по одному, по двое, иногда по трое. Уводили в сторону, в переулки, во дворы, в пустые проходы между гаражами, за больничные корпуса, в служебные закутки. И там уже спокойно, методично объясняли, что торчать возле наших объектов больше не надо.

Некоторых просто били.

Некоторых — очень убедительно били.

А ОМОН из больницы вообще выгнали пинками. Буквально.

Они ведь после первого “карантинного усиления” были рассредоточены по всей территории, не стояли одним кулаком. То один у входа, то двое в боковом коридоре, то пара на лестнице, то ещё кто-то возле приёмного отделения. И вот именно это их и подвело. Отцовские мужики просто начали вылавливать их по одному и по двое. Без стрельбы, без театра, без большого шума. Где-то в подсобке, где-то у чёрного входа, где-то за котельной, где-то в переходе между корпусами. Взяли, скрутили, впечатали, объяснили и выпнули за территорию.

После второго такого случая те уже и сами начали понимать, что стоять здесь просто “для контроля” у них не выйдет.

Особенно приятно было то, что за эту же неделю у нас прибавилось ещё два человека в охране — уже с живой, полностью сформированной энергоструктурой. Не великие бойцы, конечно, и даже не полноценные операторы в нормальном смысле. Но уже люди, у которых ядро собрано, каналы проросли, тело перестроилось и энергия внутри не просто болтается, а начинает слушаться. Отец вообще быстро сообразил, как таких искать. Начал выдёргивать из потока не просто “крепких мужиков”, а тех, кто уже “переболел этой новой дрянью”, как он сам это называл. То есть тех, кто прошёл через ядро и каналы, но не сломался. А дальше уже я их подхватывал.

Сейчас мы как раз сидели с такими в бывшей рентген-комнате.

Там раньше стоял аппарат, а теперь это стало почти тренировочной ячейкой внутри больницы. Комната была хорошая. Толстые, добротные стены, ещё старой постройки, а сверху мы дополнительно обшили их тонкими свинцовыми листами. Насколько я помнил из будущего, свинец был единственным более-менее доступным металлом, который хоть как-то держал ТИ-частицы. Не блокировал, конечно. До нормальной изоляции там как до Луны пешком. Но хотя бы слегка гасил выбросы и не давал всплескам слишком сильно расходиться наружу. То есть люди в коридорах не чувствовали того, что творится внутри, а это уже было очень полезно.

Потому что всплески там были.

Ещё какие.

В комнате сейчас стояло пятеро мужиков. Трое старых отцовских, уже проверенных, и двое новых, только втянутых в контур. Все широкоплечие, злые, взрослые, с тем особым выражением лица, когда человек уже понял, что мир не такой, каким казался, и теперь пытается не сойти с ума, а научиться в этом жить.

Я сидел на старом стуле у стены, закинув ногу на ногу, и смотрел, как они пытаются тянуть энергию в ладони.

Получалось, кстати, уже неплохо.

Не изящно. Не чисто. Не так, как у человека, который с этим работает годами. Но неплохо. Особенно если учитывать, что ещё неделю назад они максимум медитировали с перекошенными рожами и пытались не путать ощущение ядра с пульсом в груди.

Сейчас один из них, здоровый мужик с короткой сединой на висках, уже вполне уверенно собирал в правой руке плотный, почти видимый поток. Сжимал его, удерживал, не давая развалиться, а потом пускал в короткий выброс вперёд. Корявый, грубый, но уже выброс. У второго дело шло хуже — слишком много лишнего напряжения, энергия у него каждый раз красилась собственной злостью и начинала рваться по краям. Третий, наоборот, был спокойнее, но всё ещё боялся нажать сильнее, будто опасался, что если реально отпустит поток, то у него рука отвалится.

— Не дави плечом, — сказал я, глядя на второго. — Ты опять физически пытаешься это продавить. Энергии плевать на твою шею. Работай источником, а не рожей.

Он шумно выдохнул и попробовал ещё раз.

Стало лучше.

Вообще, после моих демонстраций и пары спаррингов со мной у них прогресс пошёл заметно быстрее. Не потому, что я открыл им какой-то тайный секрет. Просто мужики такого склада очень быстро начинают учиться, когда своими глазами видят, что это реально работает и что человек напротив не “рассказывает интересное”, а может тебя одним движением положить мордой в пол, если ты начнёшь тупить.

Отец это понял ещё раньше меня, так что теперь даже не спорил, когда я устраивал им жёсткие показы. В первый же день я накинул на себя барьер, словил два удара от самого тяжёлого из них, дал ему самому руками пощупать, что такое внешняя защита, потом просто ушёл у него из-под атаки на усилении и положил его на пол так быстро, что он только потом понял, куда делась дистанция.

После такого мужики начинают учиться очень внимательно.

И сейчас это было видно.

В комнате висела тяжёлая, горячая тишина, прерываемая только моими короткими замечаниями, звуком дыхания и тихим фоном энергии, которую они уже более-менее уверенно таскали по своим системам.

Отец стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал. Иногда вставлял одну-две реплики уже по телу — кому ноги поставить шире, кому плечи опустить, кому не зажимать корпус. И вот это, кстати, работало очень хорошо. Потому что я давал им базу, а он тут же дожимал это нормальной боевой механикой. В итоге у людей не просто “что-то горит в ладони”, а сразу выстраивается связка между телом, ударом, стойкой и новой силой.

То есть мы уже реально начинали готовиться к войне.

Не к абстрактной когда-нибудь-потом. А к самой обычной, близкой, грязной войне нового мира, где старые силовые структуры ещё думают, что всё контролируют, а внизу уже рождаются люди, которые смогут эти структуры ломать руками.

И как раз на этом фоне отец где-то нарыл новость, от которой лично у меня внутри неприятно потянуло старым знакомым холодом.

Пару дней назад в городе двое напали на заправку.

Сами по себе такие новости в девяностых и в ранних двухтысячных никого бы особо не удивили. Но детали были интересные. Кассиры потом рассказывали, что двигались они слишком быстро. Не “резко”, не “ловко”, а именно как-то не по-человечески собрано, с ускорением, которого от обычных дворовых бандюков не ждёшь. А замки на кассе вскрывали вообще без инструмента. Один просто приложил ладонь, что-то там поковырялся с внутренним ощущением, и металл будто сам повёлся. Не расплавился, не взорвался, а словно ослаб и поддался.

Вот и началось дерьмо.

Люди сами начали осваивать энергию.

Топорно. Тупо. Через жопу. Но начали схватывать, что к чему.

Не через школы. Не через систему. Не через нормальную подготовку. А как обычно — по слухам, на инстинктах, через жадность, страх, боль, криминал и бытовую смекалку. Где-то кто-то заметил, что после усилия в руке металл становится мягче. Где-то кто-то на страхе ускорился быстрее обычного. Где-то кто-то случайно дал по башке так, что человек через дверь улетел. И всё. Дальше это уже пойдёт как зараза. Через дворы, зоны, спортзалы, гаражи, армейские общаги, пьяные кухни и сектантские кружки. Через всё то человеческое дно и середину, где новые инструменты всегда осваивают быстрее, чем государства успевают написать к ним инструкцию.

Я тогда сидел, смотрел на очередной выброс у мужика в ладони и очень ясно понимал: теперь отсчёт пошёл уже по-настоящему.

Не просто мы такие умные и подготовленные, а мир вокруг начинает шевелиться сам.

Отец, видимо, думал примерно в ту же сторону, потому что сказал негромко:

— Если уже по заправкам так пошло, через месяц они и на инкассаторов полезут.

Я кивнул.

— Через месяц — не только на инкассаторов. Сначала гопота и бывшие военные, потом охрана, потом менты, потом всякие инициативные идиоты. А дальше уже кто угодно.

Один из мужиков, тот самый с сединой на висках, опустил руку и спросил:

— То есть скоро таких, как мы, станет до хрена?

— Нет, — ответил я. — Таких, как вы, станет мало. А вот кривых, злых и очень самоуверенных — до хрена.

Он хмыкнул.

— Прекрасная перспектива.

— Зато честная.

Новый парень справа, бывший десантник, насколько я помнил по рассказам отца, криво усмехнулся и спросил:

— А государство чё? Смотреть будет?

Я поднял на него взгляд.

— Государство сначала будет делать вид, что это “локальные инциденты”. Потом начнёт собирать статистику. Потом полезет грубо. Потом поймёт, что грубо не работает. И вот тогда начнётся самое интересное.

— А нам что делать? — спросил он.

— Учиться быстрее, — ответил я. — Потому что пока они собирают папки, уличные идиоты уже начнут собирать силу на коленке. А сила у идиотов — это всегда лишний труп.

В комнате снова стало тихо.

Мужики переглянулись уже не так, как в начале тренировок. Без прежнего внутреннего “а не хернёй ли мы тут маемся”. Теперь они понимали, что всё это уже не экзотика и не странный кружок при больнице. Это действительно новая база. И кто не успеет в неё войти правильно, того раздавит или ею, или теми, кто вошёл криво, но раньше.

Я встал со стула и подошёл ближе.

— Ладно. Ещё раз по кругу. Сначала — вход в спокойствие. Потом ощущение ядра. Потом вытягиваете не рывком, а слоем. И только потом собираете в ладони. Не давите, не психуйте, не играйте в магов. Если хоть один сейчас опять попробует вместо техники просто прожать всё злостью, получит по башке.

— В переносном смысле? — спросил седой.

— В прямом, — сказал я.

Он кивнул.

И начали заново.

На этот раз пошло лучше.

Гораздо лучше.

Даже воздух в комнате стал плотнее. Не потому что они вдруг стали великими операторами, а потому что пятеро взрослых мужиков с живыми энергосистемами, собранные в одном помещении и работающие в одну задачу, уже сами по себе начинали создавать нормальный насыщенный фон. Не хаотичный, как в общих больничных коридорах, а направленный, почти рабочий.

Я стоял между ними, поправлял, смотрел, иногда показывал сам. Один раз даже специально дал слишком резкий всплеск, чтобы они увидели, как выглядит неправильный выброс. Энергия с шипением ушла в стену, оставив тёмное пятно на старой штукатурке. Все сразу подобрались.

— Вот так делать не надо, — сказал я. — Потому что в следующий раз это может быть не стена, а ваш товарищ.

Отец коротко усмехнулся у двери.

— Доходит лучше, когда с примерами.

— Всегда.

Часа через полтора мы закончили.

Мужики были мокрые, уставшие, но уже довольные по-настоящему. Не вальяжно, не “о, интересная тема”, а тем глубоким мужским удовлетворением, которое бывает, когда ты реально сдвинулся с мёртвой точки в чём-то важном.

Они начали расходиться по двое и по одному. Отец каждого ещё цеплял коротким словом, что кому проверить, где кому завтра быть, кому подойти к больничным палатам, кому — к офису, кому — на вечернюю смену к дому. Система обрастала плотью уже у меня на глазах. Не идеально, конечно. Местами кустарно. Но быстро. Очень быстро.

Когда последний из них вышел, в комнате остались только мы с отцом.

Он ещё какое-то время молчал, глядя на стену с тёмным пятном от моего выброса, а потом сказал:

— Всё-таки война.

Я пожал плечами.

— А ты ещё надеялся на что-то другое?

Он посмотрел на меня искоса.

— Надеялся, что будет хотя бы чуть медленнее.

— Не будет.

Он кивнул. Потом подошёл ближе, встал рядом и негромко добавил:

— Кравцов твой сегодня опять на территории крутился.

Я хмыкнул.

— Один?

— Нет. С двумя новыми. Смотрят уже не как на аномалию, а как на фронт.

— Ну и хорошо, — сказал я. — Значит, начнут учиться быстрее.

— А если не начнут?

Я посмотрел на него и ответил спокойно:

— Тогда сдохнут быстрее.

Он тяжело выдохнул, но спорить не стал.

Потому что мы оба уже понимали: мир вошёл в ту фазу, где мягких вариантов почти не осталось. Теперь или ты успеваешь перестроиться, или становишься материалом для тех, кто успел.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с утра опять сюда. Потом в охранку. Потом к Бойко. Потом надо посмотреть, что с соцсетью у кодеров.

— Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросил отец.

— Иногда.

— Врёшь.

— Частично.

Он усмехнулся.

Потом хлопнул меня по плечу — уже без лишней отцовской сентиментальности, но вполне по-настоящему — и пошёл к двери.

Я задержался в комнате ещё на минуту.

Провёл ладонью по стене, за которой слабо, но всё же чувствовался осевший фон наших тренировок, и подумал, что да. Вот так всё и начинается.

Потом выключил свет и вышел.

Завтра дел будет ещё больше.

Глава 15

Выехать спокойно нам, конечно, не дали.

Машина только выкатилась с больничной территории на дорогу, как впереди, прямо посреди выезда, встал Кравцов. Не один. С ним были ещё двое. Все в гражданке, но это уже давно ничего не значило. Держались они не как случайные мужики, а как люди, привыкшие перекрывать проход не для разговора, а чтобы у собеседника просто не осталось красивого способа сделать вид, будто он очень спешит.

Я сидел сзади, глянул на эту троицу через лобовое стекло и совершенно спокойно сказал:

— Владимир, дави их.

Он бросил на меня быстрый, очень странный взгляд через зеркало. Не испуганный даже, а такой, в котором человек за долю секунды пытается понять, это сейчас шутка, проверка или новая норма его трудовых обязанностей.

Я на него никак не отреагировал.

Тогда он просто пожал плечами и реально вдавил газ в пол.

Мотор взревел, машина рванула вперёд, и в следующую секунду меня чуть качнуло в сиденье. Кравцов с товарищами не дёрнулись. Только напряглись. Видно было даже отсюда, как у одного из стоящих справа резко подобрались плечи, а второй чуть повернул корпус, будто готовился либо прыгать в сторону, либо в капот.

Я пару секунд смотрел на это и вдруг поймал себя на совершенно отдельной мысли.

А ведь Владимир даже не переспросил.

Не сказал: “вы серьёзно?”, не попытался играть в мораль.

Просто нажал на газ.

И именно это меня почему-то удивило сильнее, чем само появление Кравцова.

Я коротко махнул рукой.

— Ладно. Пусть живут.

Водителя сразу дёрнуло вперёд, послышался дикий визг тормозов, и машину остановило буквально в метре от Кравцова. Того даже не качнуло. Хорошо держал лицо. Только по глазам стало видно — момент он оценил.

Я посмотрел на Владимира уже иначе.

Неужели я настолько всех здесь уже зашугал, что люди просто делают вообще всё, что я скажу?

Интересная, конечно, мысль.

Неприятная даже.

Но об этом можно было подумать позже.

Я вышел из машины, прикрыл дверь и несколько секунд просто стоял, разглядывая их троих. Осенний воздух уже стал плотнее, суше, с этим характерным вечерним холодком, который ещё не мороз, но уже напоминает, что летняя расслабленность закончилась. За спиной шумела больничная территория, чуть дальше проезжали машины, а здесь, прямо на выезде, стояли мы и смотрели друг на друга как люди, которые давно уже перестали делать вид, будто между ними обычный разговор.

— Сами уйдёте, — спросил я спокойно, — или вам помочь?

Кравцов ответил не сразу.

Он вообще в последнее время стал заметно осторожнее. И не только в словах. В интонации, в том, как держал руки, как выбирал дистанцию, как смотрел. После той попытки захвата, которую я ему, конечно, прямо не предъявлял, но которую он отлично понимал, вежливость у него стала почти образцовой. Даже слишком. А чрезмерная вежливость от таких людей обычно означает одно: собеседник уже признан опасным.

— Я бы предпочёл, — сказал он наконец, — чтобы сегодня мы обошлись без взаимных крайностей.

— Тогда вы не с того начали, — ответил я. — Перегораживать машину — это не лучший способ показать миролюбие.

— Согласен, — кивнул он. — Но если бы мы просто попросили о встрече, вы бы, скорее всего, отказались.

Я усмехнулся.

— А вы, я смотрю, начали лучше меня понимать.

— Работа такая.

Он стоял спокойно, руки не в карманах, не за спиной, не у пояса. Пустые ладони на виду. Тоже, кстати, хороший жест. Или для меня хороший, или для себя безопасный. Скорее и то и другое. Те двое, что были с ним, молчали и в разговор не лезли. Один светловолосый, сухой, с резким лицом. Второй темнее, тяжелее в плечах, явно из тех, кто обычно нужен не для слов, а чтобы стоять рядом и создавать правильное давление. Только вот сейчас давления у них не получалось. И они это понимали.

Я чуть склонил голову набок.

— Говорите уже, чего хотели. У меня нет настроения играть в подворотные дипломатии.

Кравцов коротко выдохнул, будто для себя отметил, что заход с мягкого края не сработал, и всё-таки перешёл к сути:

— Сотрудничество.

— Какое неожиданное слово.

— Не ёрничайте, Дмитрий.

Я поднял бровь.

— А кто вам сказал, что меня так зовут?

Он позволил себе едва заметную улыбку.

— Вы сами, недели три назад.

— Ах да. Было дело.

— Мы не пришли вас забирать, не пришли закрывать центр и не пришли устраивать цирк у ворот больницы. Это уже должно что-то говорить.

— Говорит, — кивнул я. — Что вы пока не уверены, можно ли нас трогать.

Один из его спутников на этих словах слегка напрягся. Кравцов же только посмотрел на меня внимательнее и сказал:

— Говорит это скорее о том, что некоторые люди наверху умеют делать выводы.

— И какие же выводы они сделали?

Он на секунду замолчал, потом заговорил уже без попыток смягчать:

— Что проблема не локальная. Что речь идёт не о “странной болезни”, а о процессе, который быстро выходит из-под обычного медицинского контроля. Что у вас есть рабочая практика, которой у государства пока нет. И что ломать вас сейчас в лоб — значит потерять источник информации и управляемости.

— Вот это уже больше похоже на честный разговор, — сказал я.

Кравцов кивнул.

— Хорошо. Тогда продолжу честно. Нам нужно понимать масштаб происходящего. Нужно понимать, чего ждать дальше. Нужно понимать, кто меняется, как меняется, почему это не останавливается и что делать с теми, кто уже начал использовать... — он чуть запнулся, — новые возможности вне вашей системы.

Я усмехнулся.

— Заправка?

Он не дрогнул.

— И не только.

— А, — сказал я, — то есть вы уже начали ловить первые самодеятельные таланты.

— Начали фиксировать. Ловить — пока громко сказано.

— Это временно.

Он внимательно на меня посмотрел.

— Вот поэтому мы и здесь.

Я сделал пару шагов вперёд, остановился уже почти вплотную к ним и спросил:

— И что именно вы называете сотрудничеством?

Кравцов ответил сразу. Видимо, формулировку обкатывали заранее.

— Обмен информацией. Безопасный канал связи. Консультативное взаимодействие по тяжёлым случаям. Предупреждение об угрозах. Возможно, позже — координация по отдельным лицам и группам.

— Очень красиво звучит, — сказал я. — Особенно если не переводить на нормальный язык.

— А на нормальном?

— На нормальном это означает: вы хотите, чтобы мы вас кормили знаниями, а вы в ответ пока не мешали и делали вид, будто держите ситуацию в руках.

Его напарник справа на это еле заметно скривился. Кравцов же опять не стал спорить. Только сказал:

— Частично. Но и у вас интерес очевидный.

— Какой же?

— Чтобы вас не раздавили раньше времени.

Вот тут я уже тихо засмеялся.

Не зло даже. Почти с удовольствием.

— Капитан, — сказал я, — если бы вы могли нас раздавить, мы бы сейчас так не разговаривали.

Он выдержал паузу.

— Возможно. Но вы ведь тоже понимаете, что количество — это отдельный аргумент.

— Конечно понимаю. Поэтому и не люблю, когда мне мешают работать.

Мы помолчали. Машины продолжали идти мимо, хоть и медленнее — любопытные водители, как всегда, тянули шеи. Владимир сидел за рулём и не выходил, но я видел, что он смотрит внимательно. Не нервничает, не лезет, просто держит готовность. Тоже хорошая черта.

Кравцов чуть сдвинулся в сторону, освобождая дорогу, но не уходя совсем.

— Никто не предлагает вам сдаться под крыло, — сказал он. — По крайней мере сейчас. Речь идёт о рабочем контакте.

— А потом?

— Потом — зависит от развития ситуации.

— То есть потом всё равно попытаетесь встроить.

— А вы бы на нашем месте не попытались?

Я пожал плечами.

— Попытался бы. Но у меня и методы обычно честнее.

Он хмыкнул почти без звука.

— Ваши методы, если верить некоторым отчётам, вообще плохо укладываются в понятие “честнее”.

— Зато эффективные.

— Это мы уже поняли.

Я немного подумал и спросил:

— Кто именно будет этим “каналом связи”? Вы?

— На первом этапе — да.

— Почему вы?

— Потому что я уже в теме. Потому что видел центр изнутри. Потому что не пытался устроить силовой цирк после первого знакомства. И потому что... — тут он позволил себе очень тонкую паузу, — лично заинтересован в том, чтобы понять процесс до того, как он окончательно переломает страну.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Как там ваше ядро? Жжение в груди закончилось? — спросил я.

Его напарники одновременно покосились на него.

Кравцов тоже не сразу ответил.

— Это сейчас проверка или демонстрация?

— Это сейчас ответ на вопрос, почему вы не хотите, чтобы вас отсюда послали сразу.

Он медленно кивнул.

— Закончилось.

— Ну вот. Тогда у нас с вами хотя бы есть одна общая мотивация.

— Какая?

— Не сдохнуть по глупости.

Напарник слева на это едва не хмыкнул, но удержался. Кравцов же только сказал:

— Это действительно объединяет.

Я ещё немного постоял, потом спросил:

— А что вы даёте в ответ, кроме вежливых слов?

— Информацию, — ответил он. — Предупреждения. Неофициальные сигналы заранее, если по вашей линии начнут двигаться грубее. И частичный коридор, пока наверху не сформировалось окончательное решение, как с вами поступать.

— То есть время.

— В том числе.

— Время — это уже что-то, — признал я.

— Я знал, что вы оцените именно это.

— Не льстите себе.

Он чуть опустил подбородок, принимая укол, и продолжил:

— И ещё одно. Мы понимаем, что у вас уже есть силовой сектор. Небольшой, но реальный. Мы понимаем, что часть ваших людей изменилась глубже, чем положено для обычного гражданского объекта. И мы понимаем, что после истории с нападением на вас вы стали готовиться к худшему сильно быстрее.

— Хорошо понимаете.

— Поэтому лучше разговаривать сейчас, пока ещё можно договариваться, а не потом, когда любой контакт будет трактоваться как попытка силового подчинения.

Я усмехнулся.

— А вы быстро учитесь.

— С вами иначе не получается.

Тут уже я на секунду замолчал, потом подошёл ещё ближе, так что между нами осталась буквально пара шагов, и сказал тихо:

— Давайте я вам объясню одну вещь, капитан. Если кто-то наверху решит, что меня или моих людей можно брать так же, как обычных людей, он очень быстро испортит себе статистику. И это не угроза. Это просто прогноз.

Он выдержал мой взгляд спокойно. Хорошо. Не трус.

— Я услышал, — сказал он. — И донесу именно так, как надо.

— Донесите ещё вот что. Пока мы лечим людей и удерживаем это дерьмо от расползания, нас лучше не трогать. Потому что когда по области пойдёт уже не одна заправка и не пара взломанных касс, а десятки случаев, вы прибежите к нам сами.

— Мы уже пришли.

— Пока только с интересом. Потом придёте с нуждой.

Напарник справа наконец подал голос. Глухой, суховатый.

— Вы очень уверены в себе для человека вашего возраста.

Я повернул голову к нему.

— А вы очень бодро говорите для человека, который не понимает, с кем сейчас стоит рядом.

Он сразу замолчал. Кравцов коротко поднял руку, останавливая возможное продолжение, и сказал:

— Хорошо. Тогда так. Мы не мешаем вашему центру работать. Не лезем внутрь без крайней причины. Не трогаем пациентов. Но в обмен получаем контакт и возможность задавать вопросы, когда ситуация будет меняться.

— Контакт не прямой, — сказал я.

— В каком смысле?

— Через Юрия. Через центр. Если будет что-то действительно важное — он передаст.

Кравцов подумал секунду и кивнул.

— Принимается. На первом этапе.

— И ещё, — добавил я. — Никаких повторных “случайных бандитских нападений”, никаких попыток тихо меня утащить и никаких многоходовок через чужие руки. Потому что в следующий раз я уже не ограничусь тем, что просто уйду.

Он посмотрел на меня долго и очень прямо.

— Я понял.

— Нет, — сказал я спокойно. — Вы сейчас только кивнули. А понять вам ещё предстоит.

На этом, как ни странно, разговор закончился.

Не красиво. Не с пафосным рукопожатием. Не с торжественным признанием новой эпохи. Просто мы оба поняли, что первый контур договорённости накинут. Кривой, временный, с кучей скрытых зубов под столом, но накинут.

Кравцов сделал шаг в сторону и окончательно освободил дорогу.

— Тогда не задерживаю, — сказал он. — Но скоро снова увидимся.

— Не сомневаюсь.

Я развернулся, сел обратно в машину и захлопнул дверь. Владимир тронулся не сразу. Только когда они окончательно отошли в сторону.

Минуты две мы ехали молча.

Потом он всё-таки спросил:

— Это чего было?

Я посмотрел в окно и ответил:

— Государство решило познакомиться по-человечески.

— А до этого, значит, было не по-человечески?

— До этого оно пыталось быть умным и сильным. Теперь пробует быть вежливым.

Владимир хмыкнул.

— И как, получилось?

Я чуть подумал.

— Частично.

Машина мягко вошла в поток, и больничные корпуса остались позади.

А я сидел и прокручивал разговор ещё раз.

В целом — неплохо.

Они уже не пытались наехать сверху. Значит, либо наверху и правда начали понимать масштаб, либо получили по рукам после той провалившейся попытки. Скорее и то и другое. Теперь им нужен был канал. Не просто информация, а возможность хоть за что-то зацепиться внутри новой реальности, которая шла быстрее их приказов.

Хорошо.

Пусть цепляются.

Пока они хватаются за форму, мне важнее держать содержание.

И самое смешное во всём этом было даже не то, что силовики теперь предлагали сотрудничество почти вежливо.

А то, что где-то в процессе я действительно начал воспринимать это как нормальный рабочий этап.

Сначала бандиты, потом врачи, потом охрана, потом ФСБ.

Дальше, видимо, уже министерства пойдут по записи.

Я невольно усмехнулся.

— Чего? — спросил Владимир, не отрывая взгляда от дороги.

— Да так, — ответил я. — Просто думаю, что жизнь у нас становится всё интереснее.

Он покосился на меня через зеркало и хмыкнул:

— Мне уже страшно от того, что у тебя считается “интереснее”.

— Правильно боишься, — сказал я.

И откинулся на спинку сиденья.

Потому что да.

Это была только первая вежливая попытка встроиться.

Настоящее давление ещё даже не начиналось.

Глава 16

В областном управлении в тот день стоял очень нехороший воздух.

Не в переносном смысле даже — в буквальном тоже. Старое здание, закрытые окна, прокуренные кабинеты, остывший чай в толстых стаканах, бумажная пыль, пот, чужое раздражение, которое копится неделями и потом вдруг начинает ощущаться почти как отдельный запах. Но главное, конечно, было не в воздухе. Главное было в настроении.

Оно рвалось.

Потому что за последние недели слишком многое пошло не так и слишком быстро. А когда у системы сразу в нескольких местах трещит привычная картина мира, она сначала делает вид, что всё под контролем, потом начинает нервно собирать справки, потом требует объяснений, а потом уже ищет, на кого именно орать. И вот сейчас как раз шла стадия, где орать хотелось на всех.

В большом кабинете на втором этаже собрались люди, которым по должности положено было удерживать область в состоянии понятной управляемости. Полковники, подполковники, люди из УВД, из областного аппарата, несколько представителей смежных структур, двое из администрации, один хмурый тип из прокуратуры и ещё пара тех, кто внешне выглядел вообще безлико, а потому автоматически внушал всем остальным наибольшее раздражение. Такие обычно сидят тихо, записывают мало, но потом именно их сухая фраза превращается в чью-то очень неприятную служебную судьбу.

На длинном столе лежали папки, сводки, распечатки, фотографии, протоколы, краткие аналитические записки и несколько листов с совсем уже странными формулировками, которые никто до конца не понимал, как правильно называть даже между собой.

У окна стоял начальник областного УВД — грузный, седой, с лицом человека, который привык решать проблемы в логике “найти ответственного, усилить, перекрыть, дожать”. И именно эта логика сейчас трещала сильнее всего.

Он держал в руке тонкую папку и говорил уже минуты три, не повышая голоса, но именно тем страшным тихим тоном, который куда хуже любого крика.

— Я хочу ещё раз услышать, — произнёс он, глядя поверх стола, — как именно мы дошли до ситуации, когда на территории городской больницы фактически существует частная зона контроля. С собственной охраной. С ограничением доступа. С отдельными палатами. С вооружёнными людьми, которые сначала выдавили оттуда ОМОН, а потом ещё и раскидали наших сотрудников по кустам, как школьников. И всё это без единого официального решения сверху.

В кабинете было тихо.

Потому что ответов на такие вопросы никогда не дают сразу. Сначала все мысленно проверяют, можно ли сделать вид, что виноват кто-то другой.

У дальней стены сидел начальник городского ОМОНа. Лицо у него было каменное, но не от спокойствия, а от того напряжения, которое появляется у людей, когда их уже не первый день тычут в одно и то же место. Он откашлялся и заговорил:

— На объекте изначально стояла задача обеспечить контроль ситуации и не допустить беспорядков. После нескольких случаев агрессии в больницах, включая разгром отделения на Западном, было принято решение рассредоточить группу по территории. Без жёсткой демонстрации. В режиме наблюдения и поддержки медперсонала.

Начальник УВД даже не посмотрел на него.

— А в итоге?

— В итоге сотрудники частной охраны объекта начали вытеснять наших бойцов с территории, аргументируя это тем, что мы мешаем работе центра и провоцируем напряжение у пациентов.

— “Вытеснять” — это очень мягкая формулировка, — сухо сказал кто-то справа.

— В некоторых случаях, — процедил омоновец, — применялась физическая сила.

— В некоторых? — начальник УВД наконец повернул к нему голову. — У меня в сводке написано: “шесть сотрудников получили телесные повреждения различной степени тяжести, трое — с подозрением на сотрясение, двое — переломы, один — повреждение плечевого сустава”. Это у вас теперь называется “в некоторых случаях”?

Омоновец замолчал.

За него ответил другой — сухой подполковник из городского аппарата:

— Основная проблема в том, что эти люди действовали очень быстро и очень слаженно. Как подготовленная группа. Но при этом формально — частная охрана. Документы, лицензия, трудовые договоры, сектор прикрытия, всё есть. То есть они не просто собрались толпой и полезли. Они заранее выстроили структуру.

— Структуру, — повторил начальник УВД. — На территории городской больницы.

— Да.

— И никто это не остановил.

Тут уже вмешался человек из администрации, до этого молчавший. Лет сорока пяти, аккуратный, гладкий, в хорошем костюме, с тем самым видом, который обычно вызывает у силовиков тихую аллергию.

— Простите, — сказал он очень ровно. — Но если говорить честно, больница к тому моменту уже задыхалась. У них шёл поток тяжёлых случаев. Люди ехали со всей области. Даже из соседних областей и Украины. Обычная медицина с этим не справлялась. Этот центр, каким бы странным он ни казался, реально снимал нагрузку. И главврач в какой-то момент просто встал на их сторону, потому что видел результат.

— Результат, — повторил начальник УВД уже с откровенным раздражением. — Вы сейчас всерьёз предлагаете мне закрыть глаза на фактический захват государственного объекта частной структурой только потому, что у них “есть результат”?

— Я предлагаю не использовать слово “захват” там, где руководство больницы само шло им навстречу, — спокойно ответил тот.

Слева кто-то нервно постучал пальцами по столу.

Из прокуратуры подняли глаза от бумаг.

А начальник УВД резко бросил папку на стол.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давайте шире. Не только больница. Что у нас по городу?

Слово взял уже другой. Мужик из городского управления, явно заведующий сводками по криминалу. Перед ним лежала толстая распечатка, вся в подчёркиваниях.

— За последние три недели, — начал он, — пошёл устойчивый рост нетипичных инцидентов. Не просто бытовуха. Не просто пьянка. А случаев, которые плохо объясняются привычной механикой.

— Примеры.

— Драка на улице Стачки. Один участник конфликта, по показаниям свидетелей, “двигался как ненормальный”. Второму пробили грудную клетку кирпичом. Не ударили по груди кирпичом — именно вогнали кирпич в грудь. Врачи потом писали, что такой силы обычным человеком дать нельзя. Ещё два ограбления касс. В обоих случаях замки вскрыты без видимого инструмента. На одной заправке кассирша утверждает, что нападавший просто приложил ладонь, и металл “как будто размяк”. По двум эпизодам свидетели говорят о необычной скорости передвижения. Есть ещё случаи, где люди после обычных драк получали травмы, не соответствующие уровню физического контакта. Будто удар приходился не только телом.

— “Будто”, — сухо заметил кто-то. — Очень хорошее юридическое слово.

— У нас пока все слова в этой теме плохие, — ответил тот без эмоций.

— По этим эпизодам задержанные есть? — спросил начальник УВД.

— Частично. Но часть ушла. А часть, судя по всему, уже поняла, что именно в себе можно использовать, и начала прятаться быстрее обычного.

— Прекрасно.

Тут уже подал голос человек из ФСБ. Не Кравцов — уровнем выше, старше, с узким лицом и тем типом спокойствия, которое в таких кабинетах всех раздражает особенно сильно. Потому что пока остальные нервничают, такой человек говорит тихо, а от этого кажется, что знает на два шага больше.

— Разговор всё равно упирается в одно, — сказал он. — Мы пытаемся обсуждать следствия, не договорившись о причине. А причина уже не медицинская и не криминальная по отдельности. Она системная. Центр в больнице это понял раньше остальных. Не случайно. И да, нас это раздражает. Но факта это не отменяет.

Начальник УВД посмотрел на него тяжело.

— Давайте без философии.

— Это не философия, — спокойно ответил тот. — Это просто неприятный для всех факт. И второй неприятный факт в том, что у этой частной структуры уже есть своя охрана, своя медицинская база, своя фильтрация информации, свой сектор лояльных пациентов и, по нашим данным, не менее трёх-четырёх молодых операторов, которые умеют больше, чем должны бы уметь в нынешней фазе процесса.

В кабинете чуть изменилось напряжение.

Потому что это слово — “операторы” — уже гуляло по узким кругам, но вслух его пока произносили далеко не все.

Начальник УВД поморщился.

— Мы здесь не в фантастику играем.

— Уже нет, — сказал фээсбэшник. — Мы как раз вышли из той стадии, когда ещё можно было делать вид, будто это фантастика.

Он открыл свою папку и продолжил:

— Установлено, что в центре помощи диагностикой и, предположительно, непосредственным воздействием на состояние пациентов занимаются не только Бойко и персонал, но и как минимум ещё двое несовершеннолетних. Мальчики, шестой класс. Плюс тот самый Дмитрий, которого мы пока не можем надёжно привязать ни к одной официальной биографии. Все трое демонстрируют аномально ранний уровень освоения процесса. Плюс охрана объекта ведёт себя слишком самоуверенно для обычной ЧОПовской структуры. Отсюда вывод: мы не понимаем реального размера их внутренней структуры. Не понимаем, сколько там людей уже умеют больше, чем показывают. И не понимаем, какие ещё возможности у них есть, кроме тех, что уже всплыли в поле.

— “Всплыли в поле”, — начальник УВД зло усмехнулся. — Вы это так называете? У меня по вашему “полю” уже начальники отделов истерят. Люди пишут взаимоисключающие рапорты. Медики на местах требуют отдельные инструкции. Городское руководство хочет, чтобы всё это перестало быть слухом и стало либо официальной угрозой, либо официальной ерундой. А мы не можем ни то, ни другое. Потому что если назвать это угрозой — начнётся паника. Если назвать ерундой — через месяц у нас половина области будет смотреть, как мы врем сами себе в лицо.

— Именно, — кивнул тот.

Человек из администрации снова вмешался, но уже куда осторожнее:

— Основная проблема сейчас даже не в центре как таковом. Проблема в том, что слухи уже пошли дальше области. По линии больниц, по родственникам, через врачей, через тех, кто выписался. Люди уже знают, что операции убивают. Знают, что в Ростове есть место, где “помогают”. И знают, что после консультаций у некоторых реально становится легче. Мы это обратно не запихнём.

— Зато можем это возглавить, — буркнул кто-то с дальнего края.

— Можем попытаться, — поправил его фээсбэшник. — Но не силой в лоб. Уже поздно.

Начальник УВД резко повернулся:

— Это почему же поздно?

Тот выдержал короткую паузу.

— Потому что первая попытка грубого съёма ключевой фигуры провалилась. И провалилась настолько плохо, что теперь у них есть прямое основание считать любые наши силовые действия подтверждением своих худших ожиданий. После этого они ушли в ещё более жёсткую оборону. Усилили охрану. Стали агрессивнее к наружному контролю. Фактически вытеснили нас с больничной территории. И при этом продолжают работать так, что поток людей к ним только растёт.

В кабинете стало совсем тихо.

Потому что одно дело — намекать. И совсем другое — вслух зафиксировать, что операция была, провалилась и теперь всех поставила в ещё более неудобное положение.

Начальник УВД медленно сел в кресло и несколько секунд молча смотрел на стол.

Потом сказал:

— То есть мы имеем частную структуру, которая фактически создала на своей базе параллельный центр компетенции. Который уже перехватывает потоки людей. Уже имеет вооружённый и, вероятно, частично “изменённый” сектор охраны. Уже блокирует доступ к части информации. Уже влияет на население. И при этом вокруг города начинает подниматься криминальная волна из тех, кто осваивает эти же способности стихийно.

— Да, — ответили ему почти одновременно с двух сторон.

Он провёл ладонью по лицу и вдруг зло сказал:

— А мне кто-нибудь объяснит, как так вышло, что мы всё это прохлопали на старте?

На этот раз ответил Юрьев — один из замов по оперативной части.

— Потому что на старте это выглядело как медицина. Потом как слухи. Потом как локальная аномалия. Потом как перегретая тема по больницам. А когда стало похоже на отдельную структуру силы, у нас уже не было нормального инструмента для тихого входа. Либо грубо, либо поздно. Грубо попробовали — поздно получилось ещё сильнее.

— И что вы предлагаете?

— Разделить задачи. Медицинский слой — отдельно. Криминальный — отдельно. Частную структуру — отдельно. Не пытаться давить всё сразу одной дубиной. Усилить аналитическую структуру. Собирать людей по признаку “переболевших” и смотреть, кто из них уже начал проявлять аномальные возможности. Плюс готовить внутри системы свой собственный закрытый сектор сопровождения. Без широкой огласки.

— Уже готовится, — сухо сказал фээсбэшник. — Но времени мало.

Начальник УВД вскинул голову.

— А по больнице?

— По больнице, — ответил тот, — пока не трогать в лоб. Снаружи держать наблюдение. Продолжать контакт через Кравцова. Смотреть, кого они набирают в охрану, кого подтягивают в медицину, откуда у них деньги, как растут связи, кто из местных начальников уже с ними дружит или боится ссориться.

— И позволить им дальше там хозяйничать?

— Временно. Пока не будет своего устойчивого решения.

— Это политически хреново выглядит.

— А штурм больницы с пациентами и уже раскрученным слухом выглядит лучше? — спросил фээсбэшник.

Никто не ответил.

Потому что ответ был очевиден.

Очень быстро ситуация рухнет в такую публичную грязь, после которой уже придётся тушить не только объект, но и весь город.

Слово взял прокурорский.

— По закону, — сказал он сухо, — пока у них формально всё прикрыто. Частная охрана — лицензируется. Медицинский сектор — через больницу и лицензированного врача. Объект в аренде или в партнёрском использовании — надо смотреть договоры, но на поверхности там всё выстроено не на коленке. Прямой заход возможен только через тяжёлое уголовное основание или чрезвычайный режим. Ни того, ни другого пока официально нет.

— А неофициально? — зло спросил начальник УВД.

— Неофициально, — ответил тот, — вы уже пытались.

Снова тишина.

Только где-то в коридоре хлопнула дверь, да за окном кто-то резко посигналил.

Потом человек из администрации, тот самый гладкий, осторожно сказал:

— Есть ещё одна проблема.

— Удивите, — буркнул начальник УВД.

— Если этот процесс действительно идёт по всей области и уже вышел за её пределы, то через месяц-два аналогичные центры начнут появляться и в других местах. Либо стихийно. Либо под прикрытием больниц. Либо вообще на частной базе. И тогда вопрос уже не в том, как задавить один ростовский центр. Вопрос в том, кто первый задаст модель.

Эта фраза повисла в кабинете тяжело и правильно.

Потому что попала в самое больное.

Все уже чувствовали, что дело не в одном Бойко, не в одной больнице и не в одном странном подростке, который непонятно откуда всё это знает. Дело было в том, что кто-то уже начал строить новую систему снизу, пока старая ещё только формулировала название угрозы.

Начальник УВД взял со стола ручку, покрутил между пальцами и сказал:

— Хорошо. Тогда фиксируем. Первое: никакой самодеятельной силовой работы по больничному центру без отдельного согласования сверху. Второе: криминальные эпизоды с аномальным поведением выделить в отдельный сектор наблюдения. Третье: всех, кто проходит по этим “новым случаям”, собирать не только как правонарушителей, но и как носителей признаков. Четвёртое: по линии медицины подготовить закрытую сводку наверх без идиотских формулировок про “психоз” и “слухи”. Пятое...

Он замолчал, посмотрел на фээсбэшника и спросил:

— Что с этим вашим Дмитрием?

Тот ответил не сразу.

— Пока — ничего. В открытом поле его нет. В документах не светится. В связях — обрывки. Возраст он называет сам, но проверить не можем. Лицо уже расходится по внутренним ориентировкам, но это мало что даёт. Он не сидит на месте, не живёт официально дома и, судя по всему, сознательно уходит из видимой структуры.

— То есть у нас под носом ходит ключевая фигура, а мы даже фамилию нормально не можем положить на стол?

— Пока нет.

Начальник УВД коротко, беззвучно выругался.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Он встал, прошёлся вдоль окна, потом резко развернулся обратно.

— Значит так. Если этот мальчик или кто он там, реально стоит в центре всего этого, то он либо будущий ресурс, либо будущая проблема такого масштаба, что мы ещё пожалеем, что не задавили его раньше. И мне очень не нравится, что пока оба варианта одинаково возможны.

Фээсбэшник медленно кивнул.

— Мне тоже.

— Тогда почему вы так спокойны?

— Потому что нервничать уже поздно, — сказал тот. — Теперь надо думать быстрее.

Эта фраза и стала, по сути, финалом совещания.

Не официально, конечно. Потом ещё десять минут шли уточнения, кто какие справки досылает, кто кому отдаёт сводки, кто готовит закрытый доклад в Москву, кто формирует список тяжёлых инцидентов с “необъяснимой” физикой, а кто отдельно собирает материал по ростовскому центру и его охране. Но это уже была техническая часть.

Главное случилось раньше.

Система окончательно признала, что перед ней не частная странность, а начало новой расстановки сил.

И это признание было куда страшнее любого крика.

Потому что теперь наверху рвали и метали уже не от непонимания.

А от того, что начали понимать слишком много.

Глава 17

Спустя месяц к нам на приём приехал первый человек из Рязани.

Сам по себе этот факт уже был показательный. До этого к нам шли в основном по области, потом потянулись из соседних регионов, потом стали мелькать люди из Донецкой и Харьковской области. То есть картина уже была достаточно ясная: ТИ-частицы расходятся во все стороны всё быстрее, фон поднимается не пятнами, а уже почти фронтом, и то, что раньше выглядело как локальный кошмар юга, теперь уверенно расползается дальше по карте.

Но Рязань всё равно почему-то зацепила особенно.

Наверное, потому что это уже было ощутимо далеко. Не соседняя область, не приграничье, не условно рядом. И если уж оттуда человек притащился именно к нам, значит, либо там всё совсем плохо, либо слух о центре уже пошёл такими кругами, что люди готовы ехать через полстраны только бы им не вскрыли грудь по старой медицинской привычке.

Мужик был в очень плохом состоянии.

Не старый ещё, лет сорок, может чуть меньше. Высокий, осунувшийся, с серым лицом, вялой походкой и тем взглядом, который бывает у людей, когда они слишком долго живут на пределе слабости. Не просто “что-то болею”, а когда организм уже месяцами жрёт сам себя на перестройку, а человек ещё пытается изображать, что держится.

Его завели в кабинет, он сел и почти сразу сказал, ещё до вопросов:

— Как только в Ростов приехал, мне почему-то легче стало.

Вот это было интересно.

Юрий, как и положено врачу, сначала прогнал всё по стандарту: жалобы, сроки, когда началась температура, когда слабость, когда жжение в груди, как менялось состояние по дороге, были ли обмороки, ломота, проблемы со сном, скачки давления, реакция на обезболивающее.

Я слушал вполуха и смотрел на него уже по-своему.

Потом мы оба взяли его на диагностику. Юрий — своим потоком, я — своим, уже скорее для проверки и на случай, если он что-то не дочувствует. За последний месяц он очень сильно вырос именно в этом. Уже не просто повторял за мной движения, а реально начинал понимать, где ткань, где ядро, где рост идёт правильно, а где начинается дрянь.

Но здесь картина была довольно понятная.

Ядро у мужика формировалось. Живое. Не мёртвое, не пустышка. Нормальный узел, на неплохом старте. Просто шло всё слишком тяжело. Как будто организм постоянно задыхался на полдороге. Энергии не хватало не потому, что сам он был слабый или больной, а потому что среда вокруг слишком бедная. Ядро жрало всё, что могло, но фона у себя дома он, похоже, почти не получал. А когда приехал в Ростов, где фон уже заметно поднялся, организму стало легче просто потому, что он наконец перестал работать в полной энергетической пустыне.

Я отпустил его руку и сказал:

— У вас формируется живое ядро. Проблема не в нём. Проблема в том, что там, откуда вы приехали, фон, скорее всего, ещё слишком слабый. Организму банально не хватает внешнего питания для нормального роста энергоструктуры.

Он смотрел на меня с той смесью усталости и надежды, которую я уже слишком хорошо знал.

— То есть? — спросил он.

Юрий ответил сам:

— То есть в Ростове вам объективно легче, чем дома. И это не самовнушение. Ваша перестройка идёт на фоне среды, а среда в разных регионах сейчас уже отличается довольно сильно.

— И что мне делать? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Если хотите пройти это без серьёзного риска, вам нужно побыть в Ростове. Примерно полгода. Может, чуть меньше, если в вашей Рязани фон начнёт быстро подниматься. А может и все шесть месяцев, пока не закончится формирование всей энергоструктуры. Потом уже можно будет возвращаться, если там к тому моменту станет стабильнее.

Он молчал, переваривая.

Полгода — это уже не “полежать недельку”. Это бросить привычную жизнь, работу, дом, всё, что было до этого нормальным. Но по лицу у него было видно: человек уже достаточно намучился, чтобы не спорить с реальностью.

— То есть иначе я могу... — начал он.

— Можете сорваться, — сказал я. — Не обязательно в смерть. Но в мёртвое ядро, в кривую структуру, в долгую инвалидность — очень даже.

Юрий добавил уже мягче:

— Мы вам поможем всё оформить. Стационар или хотя бы наблюдение на первое время. Потом снимете жильё, если потянете. Но да, в вашем случае переезд на период перестройки — это не блажь. Это разумная необходимость.

Он медленно кивнул.

— Понял.

Когда он вышел, я ещё пару секунд сидел молча и смотрел в стол.

Распространение шло просто ударными темпами.

Это уже даже не нужно было отдельно доказывать. Люди ехали к нам из всё более дальних точек. ТИ-частицы расползались кругами, цепляя всё новые города, районы, сёла, целые области. И если сейчас к нам уже прутся из Рязани, Донецка и Харьковской области, то через несколько месяцев поток станет совсем другим. Не ручеёк, а река.

И на этом фоне, что ожидаемо, всё больше людей начали учиться пользоваться энергией сами.

Интернет уже зашевелился как помойка, в которую бросили что-то очень ценное и очень опасное. Вылезли статьи, ролики, форумы, какие-то мутные “практики”, описания в духе: почувствуйте тепло в груди, направьте его в мышцы — станете сильнее и быстрее; вытолкните его через ладонь — сможете навредить врагу; соберите в кулак — удар станет мощнее. Всё очень топорное, очень тупое и очень по-человечески предсказуемое.

Про плетения я и не говорю.

До этого людям ещё далеко. Чтобы до такого дойти, нужна не просто фантазия, а очень конкретная внутренняя дисциплина и опыт. Но вот ломать себя грубыми выбросами энергии — это они уже начали. Потому что для этого много ума не надо. А вот чтобы не сгореть в процессе, ума как раз нужно слишком много для среднего идиота.

После рязанца в кабинет зашёл другой мужчина.

И вот тут всё сразу стало куда неприятнее.

Он тяжело опустился на стул, будто даже сам процесс сидения давался с усилием. Лицо сероватое, как у человека, который уже пару суток толком не спал от боли. Но главное — руки. Он держал их чуть отведённо, почти не двигая, а предплечья у него были такого оттенка, что мне сразу не понравилось. Не просто бледные. Синие. Глухо-синие, с серо-фиолетовым подтоном, будто ткани там уже начали умирать изнутри.

— У меня в руках просто охренеть какая боль, — сказал он сквозь зубы. — Такая, что жрать невозможно. Спать невозможно. Ничего невозможно.

Мы с Бойко переглянулись.

Потом одновременно взяли его за руки.

Я быстро пустил по нему поток, почти сразу столкнулся с диагностикой Юрия, чуть сместился в сторону и в следующую секунду уже недоумённо смотрел на мужика.

Картина была откровенно мерзкая.

Часть энергоканалов в руках у него просто сгорела. Не надорвалась, не пошла криво, а именно выгорела. Канал как живой проводник исчез, оставив после себя рваные, обугленные остатки. И эти остатки уже начали гнить. От них шла деструктивная энергия, дрянная, жрущая, и эта дрянь уже разъедала мясо вокруг — мышцы, сосуды, ткани предплечья.

Я отпустил его руку и спросил прямо:

— Вы что, сами пытались научиться управлять энергией?

Он несколько секунд молчал, потом просто кивнул.

И тут же спросил:

— Что со мной?

Я откинулся на спинку стула и сказал спокойно:

— У вас часть энергоканалов в руках сгорела. А обрубки, которые остались, начали гнить. Они испускают деструктивную энергию, и она уже разъедает мясо вокруг. Если по-простому — вы сами себе начали медленно убивать руки.

Он скривился так, будто ему одновременно захотелось заорать, выматериться и не верить мне вообще.

— И что теперь делать? — спросил он хрипло.

Я посмотрел на Бойко.

Тот понял без слов и заговорил сам:

— Скорее всего, придётся делать операцию. Удалять гниющие участки каналов, пока процесс не пошёл глубже.

Услышав слово “операция”, мужик чуть не впал в панику.

Я это видел буквально по лицу. Он дёрнулся, напряг плечи и уже открыл рот, но Юрий быстро поднял руку, останавливая его.

— Ядро никто вырезать не будет, — сказал он сразу. — К смерти это не приведёт. Речь не о той операции, про которые вы уже, наверное, наслушались. И, скорее всего, делать это будем даже без скальпеля. У нас есть операторы, которые могут выжечь повреждённые каналы. Нужен будет наркоз, потому что иначе вы просто не выдержите боль.

Мужик смотрел на него, тяжело дыша.

Потом перевёл взгляд на меня.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня или завтра, — ответил я. — Иначе скоро придётся не каналы чистить, а думать, как вам обе руки ампутировать. Потом стационар и долгое заживление.

Он побледнел ещё сильнее, хотя, казалось бы, уже некуда.

— А я потом... — начал он и запнулся. — Смогу ещё... ну... колдовать?

Я лишь покачал головой.

— Новые каналы можно будет отрастить. Теоретически. Но не вами. Если вы ещё раз полезете сами, то быстрее добьёте себя, чем чему-то научитесь. А тратить наше время на исправление чужих глупостей мы пока не можем. Проращивание каналов — это долго, тяжело и очень трудозатратно.

Он сидел молча.

Потом всё-таки выдохнул и кивнул. Не потому что смирился легко, а потому что выбора уже не было.

Юрий потянулся за карточкой, а я подумал только одно: вот и пошли первые нормальные жертвы народного “самообучения”.

Операцию назначили на вечер, уже после основного приёма.

Днём центр работал как обычно: поток пациентов, карточки, осмотры, консультации, звонки на ресепшн, нервные родственники, стационарные, которых нужно было смотреть повторно, и между всем этим — постоянное ощущение, что мы уже не просто лечим людей, а стоим на каком-то тонком переходе между старой медициной и тем, что ещё толком даже не названо. Поэтому резать рабочий день под одного тяжёлого пациента я не хотел. Да и сам мужик к вечеру уже был готов на что угодно, лишь бы это закончилось.

Оперировать решили в нормальной больничной операционной.

Главврач в этом плане нам помогал без лишних вопросов. Он уже давно понял, что мы не очередная мутная частная лавка, а реальный рабочий контур, который закрывает то, куда официальная медицина пока даже смотреть боится. Поэтому с помещением, доступом, аппаратурой и формальной стороной он обычно не вставал в позу. Где надо — прикрывал. Где надо — делал вид, что не заметил лишнего. Умный мужик.

Сначала пациенту сделали УЗИ рук. Потом рентген.

И вот там уже стало видно то, что я и так чувствовал руками, но теперь это ещё и наглядно легло в понятную для врачей картинку. В мягких тканях шли обрывки повреждённых энергоканалов. Не сами каналы, конечно, рентгеном их нормально не поймаешь, но изменённые участки уже давали характерный рисунок — плотности, странные линии, зоны поражения, где ткань вокруг как будто уже жила не по обычной биологии. Для старой медицины это всё равно выглядело как чертовщина, но уже хотя бы не абстрактная.

Оперировать решили втроём.

Я, Бойко и ещё один хирург из этой же больницы, у которого как раз заканчивало формироваться ядро.

Для него это был бы очень хороший опыт. Да и для нас тоже. Чем больше врачей внутри системы начнут не просто слышать теорию, а видеть практику, тем быстрее мы перестанем быть одиночным узким горлышком. Этот второй хирург, кстати, сначала явно собирался меня долго уговаривать хотя бы просто пустить его постоять рядом и посмотреть. Но я даже не стал ломаться. Сразу сказал, что не только пущу, а ещё и в деталях объясню, как и что делать.

Плюс мне самому нужно было посмотреть, как будет работать Бойко.

Он за последние недели вырос очень серьёзно. Уже неплохо чувствовал энергоструктуру, более-менее уверенно вёл диагностику, умел обезболивать, умел давать целебный импульс и уже не плавал в собственном ядре, как слепой котёнок. Но одно дело — кабинет, живая рука пациента и разговор. И совсем другое — операционная, где ошибка уже не “ой, чуть не туда толкнул”, а вполне реальная дыра в человеке.

Когда анестезиолог закончил свою часть и вышел, мы втроём зашли внутрь.

Пациент уже лежал под наркозом. Руки разведены и зафиксированы, свет сверху ровный, жёсткий, белый. Аппаратура тихо шуршит и пикает. Обычная операционная картина. Если не считать того, что скальпель нам сейчас был нужен разве что как символ прежней эпохи.

Я встал между ними, посмотрел сначала на Бойко, потом на второго хирурга и начал объяснять ещё раз, уже вживую, на месте.

— Этот способ довольно топорный, — сказал я. — Он относится к третьему типу оперирования энергией. По сути это та же диагностика, только с другим намерением. Не исследовательским, а деструктивным. И направленным не на тело как таковое, а на то, что уже состоит из его ТИ-частиц.

Второй хирург слушал так внимательно, что, кажется, даже моргал через раз.

Бойко стоял спокойнее, но я видел, что внутри он всё равно собран в пружину. Для него это была уже не теория. Не лекция у меня в кабинете. А первая настоящая энергетическая операция, где ответственность лежит на руках, а не на записях в тетрадке.

Я продолжил:

— Тут главное — не перепутать намерение. Вообще. Если сорвётесь в обычную деструкцию по мясу — просто сожжёте ему руку. Если расплывётесь слишком широко — заденете живые каналы и здоровую ткань. Поэтому сначала только тонкий ручеёк. Очень тонкий. Чтобы если намерение на секунду соскользнёт, вы не отрежете человеку руку, а максимум оставите в ней небольшую дырку. Это тоже дерьмо, но уже поправимое.

Бойко покачал головой.

— Ты умеешь мотивировать, — сказал он сухо.

А второй хирург вообще стоял с тем выражением лица, когда человек одновременно охреневает, учится и пытается не показать, что охреневает.

Я на него мельком посмотрел.

Вообще этот хирург перевёлся в больницу месяца два назад. И что-то в нём мне по-прежнему казалось слишком аккуратным. Не в плохом смысле. Просто не исключаю, что он как-то связан с силовиками или хотя бы с теми, кто им сливает информацию. Но, если честно, сейчас меня это не слишком волновало. Даже наоборот. Пусть смотрят. Пусть понимают, что я не сказки им рассказывал и что мы реально умеем делать то, чего старая система пока даже не формулирует.

— Начинаем с правой руки, — сказал я. — Самый разрушенный участок здесь. Смотрите не глазами, а потоком. Не режьте. Ищите край гниения.

Бойко первым подал энергию.

Тонко. Осторожно. Уже не так неуверенно, как месяц назад, но всё ещё с явной перестраховкой. Он вошёл в ткань, чуть нащупал обрубок повреждённого канала и замер, проверяя, где заканчивается сам гнилой участок и начинается ещё живое.

— Чувствуете? — спросил я тихо.

— Да, — ответил он. — Будто живая нить оборвалась и края... рыхлые. Грязные.

— Правильно. Режьте только мёртвое.

Он кивнул и начал.

Снаружи ничего особенно эффектного не происходило. Никаких лучей, вспышек и театрального колдовства. Просто рука пациента лежит под светом лампы, а над ней стоят трое мужчин и смотрят слишком сосредоточенно для обычной хирургии. Но в ТИ-зрении всё было куда выразительнее. По повреждённому участку пошёл тонкий деструктивный импульс, очень узкий, почти как раскалённая игла, только не в физике, а в энергоструктуре. Гнилой обрывок начал осыпаться, отслаиваться, разрушаться внутрь самого себя.

Бойко работал медленно. Мучительно медленно.

Для меня — так уж точно.

Я бы действительно за десять минут просто выжег всё мёртвое и закончил. Но смысл был не в скорости. Смысл был в том, чтобы он учился чувствовать границу. Чтобы не просто повторял за мной принцип, а руками, своей волей, своей энергией запоминал, как это делается.

Он, кстати, проговаривал вслух всё, что чувствовал и делал.

— Вхожу в поражённый участок... держу край... здесь ещё живое... здесь уже пошла гниль... убираю слой... ещё слой... деструктивный фон падает... но ниже остаётся...

Я молча кивал или поправлял, если видел, что он уходит не туда.

— Ниже не лезьте. Это уже здоровая ветка.

— Понял.

— Тут шире. Не точкой, а короткой дугой.

— Вижу.

Второй хирург стоял рядом, слушал и тоже понемногу входил в процесс.

Так и пошло.

Час, потом второй, потом третий.

Для Бойко это, наверное, была действительно томительная операция. Он работал точечно, аккуратно, с постоянной проверкой себя и обратной связью от меня. Лоб у него давно уже стал влажным, хотя в операционной было прохладно. Второй хирург просто слушал и наблюдал.

Я в какой-то момент даже усмехнулся про себя: если бы со стороны за этим наблюдал какой-нибудь старый профессор из обычной хирургии, его бы, наверное, либо инсульт хватил, либо он бы решил, что попал в очень плохой сон. Трое хирургов, один из которых подросток, выжигают у пациента невидимые каналы, работая не скальпелем, а намерением.

Но результат шёл.

Это было главное.

Постепенно деструктивный фон в руках пациента снижался. Гнилые обрубки уходили один за другим. Некоторые приходилось вычищать почти послойно, потому что они вросли в ткань неровно и не хотели отрываться чисто. Пару раз Бойко задевал живое и сразу одёргивал поток, матерясь себе под нос.

— Не суетитесь, — сказал я. — Это не гонка. Здесь лучше десять минут потерять, чем потом полгода восстанавливать.

— Легко тебе говорить, — буркнул Бойко, не отрываясь от работы. — Ты бы уже и правда всё закончил.

— А я и не учусь.

— Очень поддерживает.

— Для этого у нас Лера. Она поддерживает словами. Я поддерживаю результатом.

Второй хирург хмыкнул. Видимо, на нервяке даже это показалось смешным.

К концу операции руки пациента выглядели уже иначе даже в обычном зрении. Нет, снаружи синюшность полностью не ушла, но тяжёлая серо-фиолетовая мертвечина из ткани начала отступать. В энергоструктуре же разница была вообще очевидной. Там, где раньше сидела гниль и жрала всё вокруг, теперь оставались только очищенные разрывы. Да, каналов на этих местах больше не было. Да, руки ему потом заживлять придётся долго. Но самое опасное мы убрали.

Когда закончили, Бойко сам тяжело выдохнул и только тогда, кажется, понял, насколько всё это время был напряжён.

— Всё? — спросил он.

Я ещё раз проверил обе руки, медленно, внимательно.

— Всё основное убрали, — сказал я. — Мелочь потом дочистим в заживлении, если где-то полезет остаток.

Второй хирург отступил на шаг и вытер лоб рукавом халата, будто только сейчас вспомнил, что вообще умеет дышать.

— Это... — начал он и замолчал.

— Да, — сказал я. — Именно это.

Он посмотрел на меня почти с детским недоверием, потом на руки пациента.

— И теперь он выживет?

— Если не подхватит осложнения и будет лежать как положено — выживет. Руки тоже сохраним. Но пользоваться энергией самостоятельно ему теперь ещё очень долго нельзя.

Бойко кивнул и сам подхватил мысль:

— Да и потом — только под наблюдением.

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Вот, уже врач новой эпохи.

— Не льсти. Я сейчас мечтаю только о чае и чтобы ты хоть раз сказал “молодец” без подковырки.

— Молодец, — сказал я.

Он поднял бровь.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Нормально отработал. Медленно, но нормально.

Это его, кажется, даже порадовало больше, чем он хотел показать.

Потом пациента начали выводить из наркоза, а мы отошли в сторону, чтобы не мешать анестезиологу и дежурным.

Я снял перчатки, бросил их в лоток и только тогда почувствовал, что сам тоже устал. Не физически как после драки или погони. А той особой усталостью, когда несколько часов подряд держишь тонкую работу и не имеешь права ошибиться ни на миллиметр.

Вышли в коридор.

Там было уже тише, чем днём. Больничный вечер — это вообще отдельное состояние пространства. Свет тот же, стены те же, запах лекарств тот же, но всё становится как будто глуше. Люди говорят тише. Шаги мягче. Даже тревога звучит по-другому.

Бойко сел на скамью у стены, откинулся назад и сказал:

— Вот теперь я реально понял, насколько это всё ещё сыро.

— А раньше не понимал? — спросил я.

— Понимал головой. Теперь понял руками.

Я кивнул.

Это и есть главное.

Пока человек только слушает теорию, он ещё может внутри оставаться старым врачом, просто с экзотическими знаниями. А когда сам впервые выжигает гнилой энергоканал у живого пациента и видит, что это работает — назад уже не откатишься.

Второй хирург тоже стоял рядом и молчал. Потом спросил:

— А сколько таких ещё будет?

Я посмотрел на него и ответил честно:

— Очень много.

Он медленно кивнул.

— Тогда мы не успеем.

— Если останемся втроём — нет, — сказал я. — Поэтому и учимся.

Бойко повернул голову ко мне.

— И что дальше? Будем теперь всех таких через операционную прогонять?

— Всех не получится. Но тяжёлых — да. А ещё будет больше тех, кто сам себя покалечит, насмотревшись интернета.

На этом месте оба врача поморщились одинаково.

Потому что уже сами понимали: это не исключение. Это только первая ласточка.

Я оттолкнулся от стены и сказал:

— Ладно. Смотрите его утром ещё раз. Если деструктивный фон не полезет обратно — значит, сработали чисто. Потом переведёте в стационар и под наблюдение.

Бойко кивнул.

— А ты?

— А я пойду спать, пока не решил открыть вам ещё и курс по тонкой регенерации.

— Не дай бог, — сказал он устало.

Я уже шагнул по коридору, но потом всё-таки обернулся и добавил:

— Но вы сегодня реально не облажались. Это важно.

Бойко только махнул рукой, будто отгонял лишний пафос, но я и так видел: ему это надо было услышать.

И правильно.

Потому что с этого вечера у нас стало на два человека меньше тех, кто просто “в теме”, и на два больше тех, кто уже реально умеет резать новую реальность по живому.

Глава 18

Через неделю после той операции и всей последующей беготни я наконец-то выбрался из центра уже почти в человеческом состоянии.

Не бодрый, конечно. До бодрости в последние месяцы вообще редко доходило. Но хотя бы без ощущения, что ещё один шаг — и я прямо у больничной стены сяду на корточки и буду смотреть в пустоту, пока меня кто-нибудь не поднимет. Рабочий день вышел длинный. Юрий дотянул до вечера на одном упрямстве и чае, я — на привычке и энергии, стационар снова был полный, в приёмной с самого утра толпились люди, а телефоны на ресепшене трезвонили так, будто весь юг России внезапно решил заболеть одновременно.

Я вышел из здания, уже прикидывая, как сейчас дойду до машины Владимира, плюхнусь на сиденье и хотя бы полчаса ни с кем не буду разговаривать.

И именно в этот момент рядом мягко, почти бесшумно подкатила чёрная спортивная машина на двух колёсах.

Мотоцикл.

Чёрный, блестящий, низкий, хищный.

Водитель тоже весь в чёрном — шлем, куртка, джинсы, перчатки. Подъехал слишком уверенно, слишком прямо ко мне, без всякой случайности, и сразу встал так, чтобы отсечь мне полшага в сторону.

Я напрягся мгновенно.

Энергия уже пошла в руки. На тело я почти накинул барьер, а во второй ладони начал собираться плетение смерти — не полностью, но достаточно, чтобы при необходимости добросить за долю секунды. После последних месяцев сюрпризов я на такие вещи реагировал уже не как нормальный человек, а как тот, кого слишком часто пытались убить в неудобное время.

Водитель поставил мотоцикл на подножку и элегантно слез.

По фигуре я почти сразу понял, что это девушка. Слишком лёгкое движение. Слишком плавный центр тяжести. Слишком красиво легла посадка, когда она шагнула ко мне.

Чёрные сапоги до колена. Узкие джинсы на стройных ногах. Приталенная кожаная куртка. Всё чёрное. Всё ровное. Всё настолько вызывающе собранное, что любой нормальный мужик в первый момент всё равно посмотрел бы, даже если бы у него в руке был пистолет.

Она сделала ещё пару шагов в мою сторону, подняла руки к шлему, сняла его и встряхнула волосами.

Чёрные, длинные волосы раскинулись до талии. А потом ещё и улыбнулась.

Я аж выдохнул сквозь зубы.

— Емаё...

Лиля.

Эта чертовка тут же пошла на меня ещё быстрее и, не давая ни секунды на нормальную мужскую реакцию, обняла.

Сразу. Вплотную. Как будто вообще не было последних недель, редких встреч, вечной беготни и нашей общей жизни на разрыве между медициной, охраной, больницей и наступающим бардаком. Просто взяла и вцепилась в меня обеими руками с той прямотой, на которую у неё всегда были отдельные права.

Я тоже обнял её в ответ, уже почти машинально, и только в этот момент понял ещё одну неприятную для психики вещь.

Я за последнее время действительно подрос.

Настолько, что теперь она уже не вжимала меня лицом в грудь, как раньше. Мы почти сравнялись ростом. Не совсем, но уже почти. И от этого объятие ощущалось совсем по-другому. Не как тёплая снисходительность красивой старшей девочки к вредному мелкому существу, а уже как что-то гораздо более опасное для моего внутреннего равновесия.

— Я очень соскучилась, — сказала она прямо мне в ухо. — Мы вообще почти не видимся. Так что я решила приехать сама.

Я только тяжело выдохнул.

— Ты, — пробормотал я, — больше так не пугай.

Она чуть отстранилась и посмотрела на меня с весёлым недоумением.

— Это чем же я тебя напугала?

— Тем, что ты даже не представляешь, насколько была близка от смерти секунду назад.

Она сразу ткнула меня кулачком в плечо.

— Ничего ты мне не сделаешь.

— Это ты сейчас так думаешь.

— Я всегда так думаю.

— Очень самонадеянно.

— Зато правильно.

После этого она вообще не стала продолжать спор, а просто развернулась так резко, будто всё уже давно было решено. Волосами вильнула так, что они мазнули меня по руке, снова натянула шлем, подошла к мотоциклу и сняла второй, который был примотан сбоку.

Потом развернулась и кинула его в меня.

Я поймал.

Посмотрел на неё.

Она даже сквозь визор улыбалась, я это чувствовал.

— Поехали, босс, — сказала она. — Хватит уже ходить с лицом, будто тебе весь мир должен.

Я только усмехнулся, натянул шлем и сел сзади.

Руки сами легли ей на талию.

Тонкую, тёплую даже через куртку. Слишком правильную для спокойной мужской жизни.

Она на секунду чуть подалась назад, явно довольная, что я её всё-таки обнял как надо, а не сделал вид, будто просто держусь за технику безопасности. Потом завела мотоцикл, двигатель мягко рыкнул, и мы поехали.

По Ростову вечером кататься на мотоцикле с красивой женщиной — это, конечно, очень сомнительное занятие, если у тебя в голове по жизни больше оперативных схем, больничной статистики и будущей войны, чем нормального романтического мусора. Но именно поэтому, наверное, оно и било так сильно.

Потому что было слишком живым.

Слишком обычным.

Слишком нормальным для ненормальной жизни.

Мы ехали без спешки. Не гоняли. Просто скользили по городу, ловя вечерний воздух. Ростов в этот час был особенно приятный: уже не дневная жарища, но ещё и не ночная сырость. Машины шли плотным потоком, улицы шумели, светофоры мигали, где-то на тротуарах уже тянулись люди в кафе, из летников тянуло музыкой, мясом, кофе и сигаретами. Мотоцикл мягко входил в повороты, а я сидел сзади и думал, что если бы кто-то из моих врагов увидел меня сейчас, он бы, наверное, просто не поверил.

Потому что для человека, который недавно выжигал гниющие каналы под наркозом и ломал бандитские схемы по всему городу, я выглядел сейчас слишком уж... нормально.

А мне, как ни странно, это даже нравилось.

Остановились мы у какой-то небольшой кафешки не в центре, а чуть в стороне, где людей было поменьше и не надо было ловить на себе каждую вторую лишнюю морду. Лиля сняла шлем, стряхнула волосы, посмотрела на меня и сказала:

— Только не начинай сейчас, что ты весь такой занятой, серьёзный и у тебя времени нет.

— Даже не собирался, — ответил я.

— Врёшь.

— Возможно.

— Тогда пошли.

Внутри было тихо. Небольшой зал, тёплый свет, несколько занятых столиков, кофемашина шипит у стойки, официантка скучающим взглядом скользнула по нам, но ничего не сказала. Мы сели у окна. Лиля стянула куртку, и под ней оказалась тонкая чёрная водолазка, которая вообще не помогала мне оставаться человеком разумным. Я на секунду завис, глядя на неё, и она это, конечно, заметила.

— Что? — спросила она с ехидцей.

— Ничего.

— Врёшь.

— Да.

Она довольно усмехнулась и открыла меню, хотя, судя по лицу, и без него уже всё решила.

Взяли кофе и по пирожному. Она — что-то лёгкое, сливочное, с ягодами. Я — первое попавшееся, потому что мне в тот момент было не до гастрономических откровений. Сам факт сидеть с ней вот так, без спешки, уже сам по себе воспринимался как очень дорогая роскошь.

Пили кофе, болтали ни о чём и обо всём сразу. Она рассказывала какие-то мелочи из общаги, как Настя опять сцепилась с кем-то из соседнего блока, как Лера уже начала смотреть на всех с выражением “я вас сейчас организую даже без вашего желания”, как в центре пациенты иногда готовы целовать руки просто за то, что боль отпускает хотя бы на час.

Я рассказывал в ответ куда меньше, чем она заслуживала, но всё же немного. Без деталей. Без мяса. Просто чтобы она понимала, что я не опять провалился в какую-то чёрную дыру из дел и не забыл, как вообще выглядят нормальные слова.

А она, видимо, и правда соскучилась сильнее, чем хотела показать.

Потому что постоянно касалась меня. То пальцами по запястью проведёт, пока что-то говорит. То под столом носком сапога слегка заденет колено. То наклонится ближе, хотя и без того прекрасно слышно. То вообще возьмёт ложкой кусочек своего пирожного, поднесёт мне и скажет:

— На.

— Я сам могу есть.

— Я вижу. Но сейчас будешь так.

— Это угроза?

— Это забота.

— Очень тираническая забота.

— Самая качественная.

И я, конечно, брал.

Потому что с ней спорить в такие моменты — это как пытаться остановить волну ладонью. Теоретически можно, но практически только выглядишь глупо.

После кафе снова поехали кататься.

Уже просто так, без цели. Вдоль вечерних улиц, мимо огней, мимо людей, мимо той нормальной городской жизни, которую я в последние месяцы чаще видел как фон, а не как часть мира. А тут вдруг оказался внутри неё. Сзади у Лили на мотоцикле. С руками на её талии. С её теплом под ладонями. С её смехом, который даже через шум дороги и шлемы всё равно ощущался.

И в какой-то момент я понял, что домой в таком состоянии её уже отпускать не хочу.

Вообще.

Не потому что “опасно”, хотя и это тоже. Не потому что “поздно”, хотя и это тоже. А потому что после такого вечера просто не хотелось, чтобы он обрывался у ворот общаги, как будто ничего не было.

Она, кажется, поняла это ещё раньше меня.

Когда мы остановились у моего дома, она сняла шлем, посмотрела на меня и спросила:

— Ну?

— Что “ну”?

— Я домой еду или ты уже придумал какую-нибудь очень умную причину меня не отпускать?

Я посмотрел на неё несколько секунд и честно сказал:

— Придумал.

— О, — она чуть улыбнулась. — И какую?

— Поздно. Ночь. Опасно. И вообще ты меня сегодня морально расшатала, так что теперь отвечай.

Она рассмеялась. Не громко. Очень довольно.

— Серьёзный какой.

— Я всегда серьёзный.

— Нет. Со мной ты иногда очень смешной.

— Это поклёп.

— Это наблюдение.

Но спорить не стала.

Поднялись ко мне.

Квартира у меня была отдельная, и за это я себе в тот момент был особенно благодарен. Потому что объяснять кому-то ещё, почему я привёл Лилю на ночь, у меня не было ни сил, ни желания, ни остатков психической устойчивости.

Внутри было тихо, чисто. Почти пустовато по обычным меркам, но мне и не нужен был домашний уют с вазочками и салфеточками. Тут всё было функционально. Нормальная кровать, стол, шкаф, кухня, ванная. Хватало.

Лиля, зайдя внутрь, сразу огляделась с тем женским вниманием, которое за секунду считывает всё.

— Неплохо, — сказала она. — Даже слишком неплохо для твоего вкуса.

— У меня отличный вкус.

— У тебя отличный контроль.

— Это комплимент?

— Почти.

Потом она сняла сапоги, куртку, прошлась по комнате, трогая взглядом всё подряд, а я стоял и уже начинал подозревать, что впереди будет очень трудная ночь. Не в плохом смысле. В худшем. В том, где от тебя ничего прямо не требуют, но провоцируют одним только существованием.

Так и вышло.

Потому что когда мы в итоге легли — просто спать, без всяких глупостей, без пошлостей, без попыток сделать вид, что мы внезапно в какой-то другой книге — стало только сложнее.

Она улеглась рядом слишком близко.

Потом как будто случайно придвинулась ещё ближе.

Потом закинула на меня руку.

Потом ногу.

Потом устроилась щекой у меня на плече и тихо сказала:

— Так удобно.

Я смотрел в потолок и чувствовал, что Вселенная, видимо, решила меня добить уже не войной, а более изощрёнными методами.

— Ты специально, да? — спросил я.

— Что именно?

— Вот это всё.

— Какое “всё”?

— Лиля.

— Димасик.

— Не прикидывайся.

Она тихо засмеялась, не поднимая головы.

— Я просто соскучилась.

— Очень опасная формулировка.

— Для кого?

— Для меня, очевидно.

— Бедный.

И пальцами ещё по груди провела, будто ей мало было.

Я скрипнул зубами.

— Ты гадина.

— Зато красивая.

— Вот это и проблема.

— Не вижу проблемы.

— Потому что не ты в ней живёшь.

Она опять засмеялась. Совсем тихо. Почти довольно мурлыкнула мне в плечо и после этого, кажется, окончательно расслабилась. А я ещё долго лежал, глядя в темноту, и пытался объяснить собственному организму, что да, мы взрослый человек с опытом, с мозгами и с определённым пониманием жизни. Нет, это никак не помогает. Да, она всё прекрасно понимает и всё равно продолжает меня провоцировать. Нет, убивать её за это нельзя.

Тяжило.

И самое мерзкое во всём этом было то, что мне нравилось.

Вот прямо всё.

Её тепло, её запах, её волосы у меня под подбородком. То, как она во сне чуть сильнее прижималась, будто и правда давно уже считала это место своим. Даже собственная мучительная неадекватность на этом фоне почему-то не раздражала, а просто принималась как данность.

Гадина, конечно.

Но моя.

Глава 19

Через три дня настал день прорыва Егора на первый ранг.

К этому моменту у обоих парней ядра уже полностью перестали расти. Последний месяц мы только и делали, что добивали им базу, гоняли медитации, стабилизировали потоки и учили главному — не просто держать энергию в теле, а именно заталкивать её в ядро осознанно, под давлением, не срываясь в хаос.

У Егора это шло лучше.

Не идеально, конечно. До идеала нам ещё как до Луны пешком. Но у него хотя бы уже получалось не просто чувствовать ядро и тянуть к нему поток, а реально продавливать туда энергию, удерживать её внутри и не давать ей расползаться обратно по каналам. У Данила с этим пока было хуже. Он, как и всегда, давил больше характером, чем точностью. Для драки в будущем — может и плюс. Для прорыва — хреново. Здесь если начнёшь ломиться наскоком, можно не ранг взять, а себе ядро покалечить.

Так что первым шёл Егор.

А заодно я решил, что пора и Лиле открыть следующую дверь. Не просто рассказывать ей общую теорию, а уже по-настоящему вводить в тему. За эти три дня она, кстати, так и жила у меня. Утром — пары, потом офис, потом за мной в больницу, вечером домой. И всё это с таким видом, будто иначе и быть не должно.

Я, если честно, уже почти привык.

Что, конечно, было плохим признаком.

Потому что к хорошему человек привыкает слишком быстро. Особенно если это хорошее ходит с распущенными чёрными волосами, смотрит на тебя тёплыми глазами и при этом с каким-то отдельным удовольствием методично расшатывает тебе психику.

Сейчас мы стояли в той самой экранированной комнате в медицинском центре.

Я, Егор, Данил, отец и Лиля.

Комната была небольшая, глухая, с плотной изоляцией и дополнительной обшивкой, которую мы в своё время накинули не для красоты, а чтобы хоть немного гасить выбросы. Пол, стены, воздух — всё здесь ощущалось иначе. Даже без развитого ТИ-зрения человек с уже начавшейся чувствительностью мог уловить, что место не обычное. Что здесь фон гуще. Плотнее. Тише снаружи и тяжелее внутри.

Лиля это почувствовала сразу.

Зашла, остановилась на секунду и едва заметно нахмурилась. Не от страха. От того самого внутреннего касания, когда тело первым понимает: здесь что-то есть, чего в обычном мире раньше не было.

Я это по лицу у неё увидел сразу.

Часть теории я ей рассказал ещё утром. Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы она хотя бы в общих чертах понимала, что такое ядро, что такое ранги и почему сегодняшний день не просто “попробуем что-то интересное”, а реально важный шаг.

И как раз присутствовать на прорыве ей было полезно.

Потому что одно дело — слушать мои объяснения. И совсем другое — сидеть рядом, когда у человека внутри действительно ломается старая структура и собирается новая.

Егор сел на стул посреди комнаты.

Спина прямая, лицо спокойное, но по глазам было видно — волнуется. Не в панике, не дрожит, но внутри собран до звона. Данил встал справа от него. Отец — слева. Я — напротив. Лиля села в углу на стул, закинула ногу на ногу и замерла, внимательно глядя на нас.

И вот в такие моменты меня особенно раздражало, что я всё ещё живой человек со всеми сопутствующими проблемами.

Потому что даже сейчас, перед реальным прорывом, я всё равно успел невольно на неё залюбоваться.

Тонкая нога на другой ноге, чёрные волосы по плечам, спокойное лицо, взгляд внимательный, чуть прищуренный — и всё, организм уже вместо нужных мыслей готов обсуждать совершенно лишние вещи.

Я мысленно дал себе по башке.

Не до этого.

И так эта гадина меня уже три дня мучает почти без перерыва.

— Всё, — сказал я коротко. — Начинаем.

Мы встали плотнее и положили руки Егору на плечи и спину.

Сначала я ещё раз коротко проверил его структуру.

Ядро было готово.

Большое внешнее ядро уже набрало предел для своей текущей стадии. Каналы первого круга стабилизировались. Источник перестал расти вширь и последние дни будто сам просился дальше. Это вообще один из главных признаков: когда нулевой ранг уже заканчивается, ядро словно упирается в собственную форму. Дальше просто копить — уже бессмысленно. Либо ты идёшь на прорыв, либо начинаешь застаиваться.

— Егор, — сказал я спокойно. — Помнишь главное?

Он коротко кивнул.

— Не распускать поток. Не дёргаться. Давить в центр. И не пытаться смотреть наружу.

— Да. Всё внимание внутрь. Мы только льём. Контроль твой.

— Понял.

Вот это и было самым важным.

Я не мог наблюдать за его прорывом так, как обычно наблюдал за чужой структурой. Не мог вести процесс изнутри чужими глазами. Потому что в момент такого перехода контроль должен был быть у самого прорывающегося. Если я начну слишком глубоко лезть своим вниманием, своим потоком и своей волей, то просто собью ему внутреннюю механику. А прорыв — это не операция, где можно аккуратно снаружи вырезать лишнее. Это именно его работа. Его ядро. Его воля. Его давление.

Наша задача была проще и тяжелее одновременно.

Только вливать энергию.

Много, ровно, без срывов.

А дальше — ждать, пока он сам продавит переход.

Я дал знак, и мы начали.

Сначала мягко. Поток пошёл в него с трёх сторон сразу — от меня, от отца и от Данила. Не грубо, не как шлангом в бочку. А плотным, ровным напором, чтобы ядро у него не голодало ни секунды. Егор сразу втянулся в процесс. Я чувствовал это по отклику тела под ладонью: сначала лёгкое напряжение, потом углубление дыхания, потом медленное, очень собранное втягивание энергии к центру.

Минуты две шло относительно спокойно.

Потом началось настоящее.

Егор вдруг глубже вдохнул, и я почувствовал, как его ядро начинает распухать.

Не в физическом смысле, конечно. Но в ТИ-структуре это ощущалось именно так. Внешний энергетический узел сначала уплотнился, потом пошёл в напряжённое расширение, будто изнутри его начали растягивать давлением. Так и должно было быть. Прорыв на первый ранг вообще строился на одной простой и очень неприятной вещи: ты насильно забиваешь в ядро столько энергии, что старая форма уже не может удерживаться прежней. И если у тебя хватает контроля не сорваться, внутри этого давления начинает собираться новое ядрышко — меньше размером, зато намного плотнее, чище и сильнее.

Как кольца у дерева.

Старое не исчезает совсем. Оно становится внешним слоем. Более прозрачным, более рыхлым, уже не главным. А внутри рождается новое малое ядро — сжатое, концентрированное, настоящее. И между ними ложится тонкая прослойка энергии, как буфер, как живая прокладка, чтобы одна структура не рвала другую напрямую.

Но всё это красиво звучит только в объяснении.

А вживую прорыв — это когда человеку внутри реально хреново.

Егор стиснул зубы.

Лицо у него сначала просто напряглось, потом по скулам пошла жёсткость, потом на виске выступила жила. Он не дёргался, не рвался, но я по плечам чувствовал, насколько ему сейчас тяжело. Ядро раздувалось под напором, и если бы он в этот момент упустил концентрацию, всё могло кончиться очень грязно. От банального срыва процесса до повреждения внутренних узлов.

— Держи, — тихо сказал я. — Не спеши. В центр.

Он не ответил. Только едва заметно качнул головой.

Мы продолжали лить.

Энергия уходила в него уже хорошим темпом. Данил рядом сопел так, будто сам сейчас тащил на спине мешок цемента. Отец, как обычно, держался молча и ровно. Я тоже не отвлекался, только следил, чтобы поток не просел и не сорвался в резкую волну.

Лиля в углу сидела очень тихо.

Я не смотрел на неё прямо, но боковым зрением видел, что она уже не просто наблюдает. Она чувствует. По-настоящему. Атмосфера в комнате заметно сгустилась. Фон пошёл вверх, воздух стал плотнее, почти вязкий. Даже для обычного человека здесь уже было бы тяжело дышать. А у Лили с её начавшейся чувствительностью это, должно быть, ощущалось ещё сильнее. Наверняка она сейчас всей кожей ловила, как пространство в комнате становится тяжелее и как от Егора волнами расходится что-то совсем не бытовое.

Потом случился первый перелом.

Егор резко втянул воздух и весь как-то внутренне сжался.

Я не видел саму структуру изнутри, но по общему отклику понял: пошло формирование ядрышка.

Это всегда чувствуется как изменение плотности во всём организме. Будто внутри человека внезапно появляется новая точка притяжения. Более жёсткая. Более правильная. И всё тело начинает на неё равняться.

Егор застонал сквозь зубы.

Не громко. Просто не удержал звук.

— Терпи, — сказал отец ровно. — Идёт.

Данил тоже не выдержал:

— Егор, не разваливайся, давай. Уже пошло.

Тот только мотнул головой.

Мы продолжали вливать.

Минуты в такие моменты тянутся очень странно. Снаружи ничего вроде бы не происходит — человек просто сидит на стуле, вокруг него стоят трое мужиков с руками на плечах, в углу сидит девушка и смотрит, — а внутри при этом у него ломается старая энергетическая анатомия и собирается новая.

Потом давление в комнате стало ещё сильнее.

Лиля вдруг тихо выдохнула в углу. Не от страха, а от ощущения. Я даже не обернулся, но понял: накрыло её хорошо. Всплеск от Егора пошёл уже такой, что даже внешне начал чувствоваться заметно. Волной. Как будто в комнате на секунду стало больше плотности, чем должно быть в обычном мире.

Егор в этот момент дрожал.

Не телом даже. Глубже. Так бывает, когда структура внутри уже почти перестроилась, но старая оболочка ещё держится и не хочет уступать новую главную позицию. Самая мерзкая фаза. Нужно додавить совсем чуть-чуть, но именно на этом “чуть-чуть” чаще всего и сыплются.

— Ещё, — сказал я коротко.

Мы усилили поток.

Я чувствовал, как энергия уходит в него уже почти без задержек. Значит, ядро действительно раскрылось в процесс и сейчас жадно жрёт всё, что дают.

Секунда.

Ещё.

И вдруг всё изменилось.

Сначала — резкий внутренний щелчок в фоне. Не звук, а именно ощущение. Потом от Егора по комнате хлестнул короткий, мощный выброс. Чистый. Сжатый. Совсем другой по качеству, чем раньше. Ядро первого ранга всегда ощущалось иначе. Более остро. Более концентрированно. Как будто вместо сырой массы внутри у человека появляется уже настоящий энергетический зуб.

Лиля в углу аж выпрямилась на стуле.

Данил рядом выдохнул что-то матерное почти шёпотом.

А Егор просто обвис на секунду, будто из него вынули половину костей, потом снова выпрямился и начал тяжело, глубоко дышать.

Мы убрали руки не сразу.

Я ещё несколько секунд держал поток на минимуме, на случай если структура качнётся обратно, но нет — уже не качалась. Всё. Прорыв прошёл. Старое ядро стало внешним, более прозрачным. Внутри собралось новое малое ядро, плотное, собранное, злое по-хорошему. Между ними легла буферная прослойка. Первая кольцевая структура была завершена.

Первый ранг.

Я только тогда убрал руку и отступил на полшага назад.

Егор сидел на стуле весь мокрый, с закрытыми глазами, и дышал так, будто только что выбежал из-под машины, а не из собственного тела. Но при этом уже даже внешне было видно — он другой. Лицо не изменилось, конечно. Не стал вдруг взрослым мужиком. Но в нём появилась новая собранность. Даже в том, как он просто держал спину после такого перегруза. От него даже повеяло опасностью.

— Ну? — первым не выдержал Данил. — Ну как?

Егор медленно открыл глаза.

Посмотрел сначала на меня, потом на свои руки.

Потом коротко, очень тихо сказал:

— Охренеть.

Я невольно усмехнулся.

— Да. Это и есть правильная научная оценка.

Отец тоже чуть хмыкнул.

Лиля поднялась со своего стула и подошла ближе. На лице у неё было то редкое выражение, которое мне у неё особенно нравилось: когда она уже не играет, не поддевает, не улыбается с заранее заготовленным превосходством, а реально поражена увиденным.

— Это... — начала она и замолчала.

— Да, — сказал я. — Это прорыв.

Она посмотрела на Егора внимательнее. Потом на меня.

— Я почувствовала, — сказала тихо. — В какой-то момент как будто всё в комнате... стало тяжелее. И потом резко... всплеск.

Я кивнул.

— Именно. Старый узел пропускал через себя грубее. Новый — плотнее и чище. А потом выброс лишнего.

Егор тем временем медленно поднялся на ноги, пошатнулся. Данил тут же подхватил его под локоть.

— Спокойно, — сказал я. — Сейчас будет штормить. Организм ещё не понял, что ты уже не нулёвка.

Он кивнул и вдруг хрипло усмехнулся:

— А я понял.

— Поздравляю. Теперь ты официально чуть опаснее для окружающих.

Данил сразу оживился:

— Всё, теперь и я хочу.

— А ты сначала научись ядро не как картошку толкать, — сказал я. — Потом хоти.

Он скривился, но спорить не стал.

Лиля всё ещё стояла рядом.

И вот тут я поймал ещё одну вещь. Она смотрела уже не только на Егора. На меня тоже. Совсем иначе, чем утром. Совсем иначе, чем даже вчера. Не потому что влюбилась заново или что-то в таком духе. А потому что ещё на шаг глубже поняла, в каком именно мире я уже живу давно, а она только входит.

И это было хорошо.

Правильно.

Потому что дальше скрывать от неё такие вещи уже было бы глупо.

Я подошёл к Егору, положил руку ему на плечо и сказал:

— Всё. Сегодня никаких подвигов. Покой, еда, сон и слушать себя. Завтра начнём проверять, как у тебя теперь идёт поток через новое ядро.

Он коротко кивнул.

Правда, сначала пытался делать вид, что с ним всё нормально и он вообще уже готов хоть сейчас что-нибудь проверить. Но по лицу было видно: держится чисто на эйфории. А эйфория после прорыва — вещь хорошая, но очень тупая. Если ей поддаться, можно в первые же часы наделать такого, что потом неделю будешь за собой подметать.

Так что Егор ушёл.

Данил проводил его взглядом с таким выражением, будто одновременно и рад за него, и уже люто хочет догнать, и уже заранее злится, что у самого пока не выходит так же чисто.

Отец тоже долго не задерживался. Только кивнул мне, вышел за дверь и буквально через несколько минут вернулся уже не один, а с бойцами. Теперь их было восемь. Трое новеньких.

Все с уже имеющейся энергоструктурой, но на разной стадии владения энергией.

Так что тренировать приходилось всех вместе, но при этом каждого отдельно.

И теперь ещё к этому цирку добавлялась Лиля.

Комната, конечно, сразу стала выглядеть веселее.

Не в смысле красоты, а в смысле плотности народа. Но двадцати квадратов нам в целом хватало. Если не бегать, не устраивать показательный мордобой и не размахивать плетениями во все стороны, места было достаточно, чтобы работать компактно и не мешать друг другу. Всё равно обучение такого уровня — это пока не про красивую свободу движений, а про концентрацию, внутреннюю механику и короткие точные действия.

Трое из бойцов за прошедшее время уже неплохо освоились с техниками.

Для их стадии — очень даже неплохо.

Сейчас они как раз занимались под моим присмотром плетениями. Стояли отдельно, каждый в своём секторе, и собирали конструкции внутри барьеров, которые я им поставил заранее. Не для красоты. И не потому что мне хотелось почувствовать себя великим наставником, который весь такой предусмотрительный. А потому что плетение — штука очень полезная, но если его срывает у криворукого взрослого мужика, который ещё не научился держать форму до конца, то можно очень быстро лишиться не только штукатурки, но и головы. Причём не только своей.

Так что над каждым висел мой барьер.

Отдельный, собранный под удержание и рассеивание.

Если плетение пойдёт вразнос — удар примет стенка, а не чья-нибудь рожа.

Данил, кстати, уже стоял не с ними.

Он работал отдельно.

Сам ставил себе барьер, сам собирал форму. Он уже с Егором успел освоить несколько плетений, и сейчас оба по факту были полноценными боевыми операторами для своего возраста. Не великие мастера, конечно, но уже и не дети, которым можно сказать “почувствуй тепло в ладошке и не перепутай это с фантазией”.

И вот на этом фоне мне было особенно приятно посмотреть на Лилю.

Потому что вот теперь у неё действительно начинались тяжёлые будни.

А я уж точно на ней отыграюсь.

Слишком долго эта гадина спокойно жила, морально расшатывала меня, улыбалась, катала на мотоцикле и вообще вела себя так, будто ей всё можно. Теперь пусть узнает, что такое моя нормальная учебная программа.

Я отошёл в угол комнаты, где у стены лежала стопка кирпичей.

Обычных, самых честных.

Взял один кусок поудобнее, вернулся к Лиле, которая уже стояла среди всей этой компании и с интересом, но без прежней лёгкой расслабленности осматривалась по сторонам. Тут она, похоже, уже начинала понимать, что попала не на красивую экскурсию в тайный мир, а в нормальную рабочую мясорубку для нервной системы.

Я подошёл вплотную, второй рукой очень нежно взял её ладошку и вложил туда кирпич.

Она сразу подняла на меня глаза.

— Серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно.

— Ты решил начать с романтики?

— Это и есть романтика. Просто взрослая.

Сбоку кто-то из бойцов коротко хмыкнул. Данил тоже услышал и довольно ухмыльнулся. А двое из тех, кто уже проходил этот прекрасный этап, переглянулись с тем самым мужским выражением: “ну всё, новый человек тоже пошёл по кругу”.

Потому что да.

Я всех в начале заставлял ломать кирпичи энергией.

Не потому что это высшая техника или невероятно утончённое упражнение. А потому что оно очень честное. Тут сразу видно: есть у тебя контакт с потоком или нет; умеешь держать намерение или нет; работаешь ты структурой или просто пыжишься всей рожей; бьёшь ты по кирпичу энергией или просто греешь его своим упрямством.

Лиля взвесила кирпич на ладони и посмотрела на меня уже с заметным подозрением.

— И что, — спросила она, — я сейчас должна его сломать силой мысли?

— Нет, — сказал я. — Силой нормальной внутренней работы. Мы тут всё-таки не в цирке.

Я встал рядом с ней, развернул её корпус чуть боком, чтобы рука лежала удобнее, и начал объяснять уже спокойно, без подколок.

Потому что в этот момент шутки заканчиваются. Дальше или человек начинает понимать базу, или быстро обнаруживает, что красивые разговоры про энергию и реальная работа с ней — вещи очень разные.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Не надо его взрывать. Не надо представлять, как он разлетается в пыль. И не надо пытаться продавить это физической злостью. Задача другая. Ты должна почувствовать тепло в груди. Не абстрактно. Реально. Потом потянуть это тепло через плечо, через руку, в ладонь и дальше в кирпич.

Она молчала, глядя на меня очень внимательно.

— И дальше? — спросила тихо.

— И дальше — деструктивное намерение разрушения именно кирпича. Не мира. Не руки. Не воздуха вокруг. Только кирпича. Не взорвать его, а разломать на куски. Внутренне задать материалу задачу распасться по своей структуре.

— Очень просто звучит, — сказала она.

— Ага, — ответил я. — А ещё очень мерзко делается в первый раз.

Сбоку один из бойцов как раз не удержал своё плетение, и в барьере коротко вспыхнуло что-то вроде перекошенного теплового шипа. Барьер мягко съел всплеск, только воздух в секторе чуть дрогнул.

Я даже не обернулся.

— Константин, — сказал я ровно, — если ты ещё раз попытаешься собирать форму плечами, а не ядром, я тебе эти плечи сам переставлю.

— Понял, — буркнул тот.

Лиля скосила глаза в сторону, потом снова на меня.

— Уютно у тебя тут, — сказала она.

— Это ещё спокойный вечер.

Я аккуратно накрыл её руку своей, не забирая кирпич, только фиксируя направление.

— Давай. Сначала почувствуй центр. Не фантазией. Не “я думаю, что там что-то есть”. А по-настоящему. Тепло в груди.

Она закрыла глаза.

И на секунду всё вокруг для меня чуть приглушилось.

Не полностью, конечно. Я всё равно одновременно следил: за плетениями у троих бойцов, за Данилом, который уже начал собирать себе новый барьер, за общим фоном комнаты, за тем, чтобы никто не решил внезапно сжечь себе кисть во имя прогресса.

Но основное внимание всё же сместил на Лилю.

Она стояла очень тихо.

Сначала просто слушала себя. Потом дыхание чуть изменилось. Я почувствовал под ладонью на её запястье слабый отклик — не движение ещё, а именно внутреннюю попытку поймать ту самую точку в груди, про которую я говорил.

— Есть? — спросил я тихо.

— Кажется... да, — ответила она не открывая глаз. — Будто тепло. Но не обычное.

— И не должно быть обычное. Не пугайся. Просто держи.

Я чуть сильнее сжал её пальцы на кирпиче.

— Теперь тяни. Не рывком. Плавно. Из груди по руке вниз.

Она попробовала.

Почти сразу ошиблась.

Тепло дёрнулось не туда, расплескалось в плечо, потом часть ушла в шею, и вся конструкция внутреннего движения тут же развалилась.

Лиля открыла глаза и нахмурилась.

— Ушло, — сказала она с раздражением.

— Конечно ушло, — ответил я. — А чего ты хотела? Чтобы с первого вдоха ещё и академиком стала?

Она посмотрела на меня очень выразительно.

— Не беси.

— Тогда работай.

Сбоку Данил уже закончил барьер и сейчас как раз собирал первое плетение, довольно чисто, между прочим. Я отметил это краем внимания, но вслух ничего не сказал. Пусть сам знает, что красавчик. А то ещё зазнается раньше времени.

— Ещё раз, — сказал я Лиле. — Спокойнее. Тяни не телом, а вниманием. И не надо напрягать руку физически. Энергии плевать на то, как сильно ты сжала кирпич.

— Я вообще-то уже поняла, что ты всем это говоришь, — буркнула она.

— Потому что это всем надо понять.

На этот раз у неё получилось лучше.

Тепло в груди поймалось увереннее. Я прямо почувствовал, как в центре у неё возник слабый, но уже устойчивый очаг отклика. Потом поток действительно пошёл в руку. Медленно, коряво, местами распадаясь, но пошёл.

Лиля заметно напряглась.

— Не зажимайся, — сказал я сразу. — Если сейчас начнёшь держать это страхом, оно опять уйдёт в плечо.

Она выдохнула.

Поток стал ровнее.

Кирпич в её ладони пока, конечно, никуда не делся. Даже не треснул. Но главное уже было не в этом. Главное — она впервые по-настоящему тащила энергию осознанно.

— Теперь намерение, — сказал я ещё тише. — Не на себя. Не на руку. На кирпич. Представь не взрыв, а внутренний слом. Как будто его собственная структура перестаёт держаться.

Она попробовала снова.

На этот раз слишком грубо.

Поток рванул в кирпич резче, чем надо, и вместо аккуратной деструкции пошёл тупой удар. Кирпич дёрнулся у неё в руке, но не сломался. Только по поверхности пробежала крошечная трещинка.

Лиля сразу открыла глаза.

— Было! — сказала она, уже с живым, почти детским удивлением.

Я посмотрел на трещину и кивнул.

— Было. Но хреново.

— Спасибо большое.

— Всегда пожалуйста. Не радуйся раньше времени. Это ещё не работа, это только первое касание.

Сзади один из бойцов всё-таки не удержал плетение окончательно, и внутри барьера хлопнуло уже серьёзнее. Кто-то выругался. Отец тут же рявкнул что-то по стойке и корпусу. Данил, зараза, даже не отвлёкся — молодец.

Лиля покосилась на них, потом снова на меня.

— И ты вот так всех учишь? — спросила она.

— Конечно.

— Неудивительно, что они смотрят на тебя как на маленького злого начальника.

— Главное, что смотрят с результатом.

Она чуть усмехнулась.

Потом перевела взгляд на кирпич и уже совсем другим голосом сказала:

— Ещё раз.

Вот это мне понравилось.

Очень.

Потому что именно в этот момент человек или начинает реально входить в работу, или делает шаг назад и пытается остаться в красивой теории. А она не отступила. Разозлилась чуть-чуть, зацепилась и захотела добить.

Правильная девочка.

Опасная.

Я чуть отступил, но руку с её запястья не убрал.

— Давай, — сказал я. — И на этот раз без понтов. Спокойно. Центр. Рука. Кирпич. Разломать.

Она кивнула и снова закрыла глаза.

Глава 20

После тренировки с Лилей и кирпичами, где она сначала злилась, потом упрямилась, потом всё-таки поймала первый нормальный отклик и даже раскрошила край кирпича, мы довольно быстро переключились на совсем другой фронт. Энергия, бойцы, прорывы, больница — всё это никуда не делось, но параллельно у нас уже рос ещё один контур, не менее важный. Денежный. Информационный. В перспективе — вообще стратегический.

Вечером я сидел в офисе за длинным столом вместе с Лерой, Настей, Сергеем и двумя кодерами, которые тащили на себе основную техническую часть продукта. На столе лежали распечатки, блокноты, кружки с чаем, кто-то ковырялся в ноутбуке, кто-то что-то отмечал ручкой, а кто-то уже заранее выглядел так, будто ему сейчас сообщат ещё одну причину не спать ближайшую неделю. В общем, рабочая обстановка была вполне привычной.

Разговор шёл о мессенджере. Точнее, уже не просто о нём как о проекте, а о том, как он пошёл в рост после запуска.

Название сыграло нам на руку сразу. Он назывался АМОКС Мессенджер, а слово АМОКС к этому моменту уже начало крепко оседать в головах. У нас был офис АМОКС, медицинский центр тоже шёл под АМОКС, на сайте медцентра висела реклама мессенджера, и всё это постепенно начинало сцепляться в одно целое. Люди ещё не формулировали это для себя прямо, но уже чувствовали: если продукт идёт оттуда же, откуда идёт помощь, где всё работает и где не несут откровенной чуши, то доверия к нему по умолчанию больше.

И это действительно дало эффект.

Не тот, о котором хочется сразу орать с крыш. Не такой, чтобы утром запустили, а к вечеру уже полстраны внутри. Но вполне живой, ощутимый и главное — устойчивый. Поток пошёл.

Сергей как раз листал распечатки и коротко, по делу раскладывал цифры: сколько установок, сколько регистраций, сколько реально активных пользователей, сколько человек не просто поставили, а начали писать сообщения, сколько осталось на второй день, сколько на третий. Я слушал молча, иногда задавал уточняющие вопросы, а Лера сразу параллельно что-то считала у себя в блокноте, как будто любая новая цифра автоматически превращалась у неё в будущую строку бюджета.

Пока всё выглядело нормально. Не вау. Не прорыв. Но именно нормально — в хорошем смысле. Без мёртвого старта, без тишины после запуска, без ощущения, что продукт никому не нужен. Люди реально заходили, пользовались и оставались.

Проблема была в другом. Настя это озвучила почти сразу, даже не дав мне дойти до той же мысли самому вслух.

— Медленно, — сказала она, откинувшись на спинку стула и покрутив в пальцах кружку. — Всё равно медленно.

Она была права. Рост шёл, но не так быстро, как мне хотелось бы.

Причина, впрочем, была не в продукте, а в самой реальности начала десятых. У огромного количества людей всё ещё были кнопочные телефоны. У кого-то древние дешёвые аппараты, у кого-то что-то переходное, у кого-то интернет на телефоне был скорее формальной функцией, чем реально используемой вещью. В крупных городах с этим было уже заметно лучше, но если смотреть шире, по стране, по области, по небольшим городам, по тем же районным центрам, то мир всё ещё жил в двух технологических эпохах одновременно. Одни уже спокойно ставили софт и привыкали к мобильному общению, другие максимум звонили и писали смс.

— Особенно это видно по регионам, — сказала Лера, листая свои записи. — В Ростове, Москве, Питере и вообще в крупных городах шевеление заметно бодрее. Чем дальше от крупных центров, тем медленнее. Там и техника слабее, и привычка ниже.

— Это ожидаемо, — ответил я. — Главное, что движение есть.

Вот это действительно было самым важным. Не темп, а сам факт. Люди начали заходить внутрь. Они уже пробовали продукт. Уже привыкали к слову АМОКС не только как к вывеске офиса или медцентра, а как к названию чего-то ещё, что тоже работает.

Настя тем временем уже перешла к своей любимой части — к пользовательскому поведению.

— Кто ставит и реально начинает пользоваться, тот остаётся довольно охотно, — сказала она. — Интерфейс у нас простой, ничего лишнего нет, всё работает быстро. Люди не любят, когда им с самого входа начинают ломать голову. А тут всё довольно прямо: зашёл, зарегистрировался, увидел контакты, написал сообщение, всё.

— Жалобы? — спросил я.

— Есть, конечно. Но не смертельные. Где-то регистрация кажется суховатой, где-то люди тупят на импорте контактов, где-то хотят сразу видеть, кто уже внутри, а кто нет. И ещё файлы надо делать удобнее. Сейчас оно не критично, но на дистанции будет раздражать.

Сергей кивнул, не отрываясь от бумаг.

— Это уже в работе. Плюс звук уведомлений надо менять, а то Настя на него смотрит так, будто он лично её оскорбил.

— Потому что он и правда как у бухгалтерского будильника, — фыркнула она. — Я не собираюсь жить в продукте, который пищит как напоминание о квартальном отчёте.

Я только усмехнулся. В её формулировках иногда было больше пользы, чем в половине сухих UX-отчётов.

Дальше пошли каналы роста. Здесь картина тоже была довольно понятная. Основной трафик шёл с трёх направлений: через сайт медцентра, через офисную и айтишную сарафанку и через студенческую среду. Последнее особенно хорошо разгоняли Настя и Лиля, которые довольно быстро протащили мессенджер по своим знакомым и знакомым знакомых.

Когда Настя между делом упомянула, что Лиля тоже включилась и нормально так гоняет тему дальше, я почему-то испытал очень спокойное, правильное удовольствие. Потому что да, всё должно работать именно так. Если человек уже часть системы, то он не просто красиво в ней присутствует. Он двигает её. Даже если сам не всегда формулирует это именно так.

Потом разговор естественным образом перешёл к технике. Нагрузка на сервер пока была терпимой, но Сергей с Пашкой уже начинали прикидывать, в какой момент нужно будет расширяться не тогда, когда всё треснет, а заранее, с запасом. Я сразу сказал, чтобы не ждали последнего дня. Такие вещи лучше считать чуть раньше, чем кажется нужным. Пожарный героизм в технике меня не интересовал.

Лера в какой-то момент подняла голову от блокнота и сказала то, что и так уже витало в комнате:

— У нас получается занятная вещь. Название одно и то же. АМОКС здесь, АМОКС в медицине, АМОКС в мессенджере. Это даёт доверие. Но это же и риск. Если по одному из направлений пойдёт сильный негатив, он может зацепить и остальные.

Это было справедливо. Но пока плюсов в такой связке было всё же больше. Мне как раз и нужно было, чтобы АМОКС начинал восприниматься не как одна контора или один кабинет, а как растущая структура, которая возникает в разных местах и почему-то везде быстро обрастает реальной функцией.

— Пока оставляем, — сказал я. — Сейчас доверие важнее, чем разделение контуров. Разносить будем потом, когда станем устойчивее.

Это приняли без спора.

В какой-то момент стало совсем тихо, и все снова углубились в бумаги, цифры и свои мысли. За окном уже стемнело, в приёмной давно стихла основная работа, часть людей разошлась, и весь офис сжался до одной комнаты, лампы над столом, чая, ноутбуков и разговора о том, как вырастить ещё одну опору будущего.

Я сидел и слушал, как они говорят про удержание, интерфейсы, импорт контактов, уведомления, нагрузку, и одновременно очень ясно чувствовал, насколько странной уже стала моя жизнь. Днём — больница, пациенты, тяжёлые, операции, прорывы, охрана, силовики, новая биология и фактически рождение новой системы медицины. Вечером — мессенджер, аудитория, воронки, рост, бренд, мобильные платформы, логика удержания и подготовка соцсети.

Но в голове это давно уже не казалось двумя разными жизнями.

Потому что и там, и здесь я делал одно и то же. Просто разными инструментами.

Строил инфраструктуру.

Для мира, который очень скоро перестанет быть прежним.

Сергей в какой-то момент отложил листы и сказал с тем самым выражением, когда человек вроде бы уже во всём участвует, но всё равно иногда сам себе не верит:

— Если честно, мне до сих пор странно, что мы это реально запускаем. Не для кого-то, не как подряд, не как очередной заказ. А своё. По-настоящему своё.

— Привыкай, — ответил я. — Дальше своего будет только больше.

— Очень вдохновляет, — буркнула Лера, не поднимая головы.

— Тебя — нет. Меня — да.

Настя на это только фыркнула и сказала, что если я ещё раз произнесу что-нибудь пафосное про масштаб, она начнёт брать с меня отдельную плату за моральный ущерб коллективу. Я сказал, что это включено в её должностные обязанности, она пригрозила стулом, и на этом рабочая атмосфера окончательно пришла в норму.

Под конец мы довольно чётко зафиксировали главное. Мессенджер не выстрелил мгновенно, но пошёл. Рост был не бешеный, а уверенный. Ограничения понятны: техника у людей, инерция рынка, разный уровень готовности среды. Плюсы тоже понятны: связка с АМОКС, сарафанка, простота входа, нормальная скорость работы и отсутствие лишнего мусора внутри продукта.

А значит, теперь главное было не дёргаться и не пытаться из него раньше времени выжимать всё сразу. Пусть растёт. Пусть набирает пользователей. Пусть привыкают.

А дальше уже можно будет дотягивать следующий слой.

Соцсеть.

Когда эта мысль снова прозвучала вслух, в комнате стало немного тише. Не потому что кто-то испугался, а потому что все уже понимали: мессенджер — это серьёзно, но всё же ещё компактно. Соцсеть — это уже другой масштаб, другие деньги, другой риск и другая степень влияния.

Я посмотрел на них и сказал спокойно:

— Не завтра. Но скоро. Мессенджер нам даст первый костяк людей и привычку к продукту. А соцсеть должна зайти туда, где человек уже готов не просто написать, а остаться надолго.

Настя сразу перевела это на нормальный язык: — То есть мессенджер — чтобы человек зашёл, а соцсеть — чтобы залип?

— Именно, — кивнул я.

— Ну вот, наконец-то по-человечески.

Я только усмехнулся. Они могут сколько угодно бурчать на мой подход, но всё равно в итоге шли за логикой туда, куда я и вёл.

Разошлись уже поздно. Все были подуставшие, но в хорошем рабочем состоянии. Не в том, где хочется лечь мордой в стол и умереть. А в том, где проект уже перестаёт быть просто идеей и начинает расти.

Глава 21

Спустя ещё два дня я окончательно поймал себя на странной мысли: Лиля у меня уже не “временно живёт”, а просто живёт. И если в самом начале это ещё ощущалось как что-то отдельное, почти случайное, что вот сейчас немного затянулось, но скоро как-нибудь само собой разрулится, то теперь я уже почти смирился.

Почти.

Не в том смысле, что мне это не нравилось. Как раз наоборот, и в этом была главная проблема. Человек очень быстро привыкает к хорошему. Слишком быстро. Особенно если это хорошее просыпается рядом, собирается быстрее тебя, смотрит с этим своим невинным лицом, а потом между делом забирает шлем, ключи и сообщает, что уже пошла прогревать мотоцикл, пока ты всё ещё возишься с рубашкой или документами.

Вот и сейчас всё было ровно так же.

Снаружи жизнь тоже на время как будто стала ровнее. Настолько, насколько вообще может быть ровной жизнь в мире, где у людей растут ядра, государство нервно собирает справки, а по больницам уже ползёт новая реальность. Но всё-таки после последних жёстких недель возникло ощущение, что силовики нас временно оставили в покое.

Именно временно.

Я, конечно, не питал иллюзий. Не тот это контингент и не та ситуация, чтобы кто-то вдруг решил: “ну ладно, живите спокойно, больше вас не тронем”. Нет. Просто мы вышли в фазу негласного равновесия. Они перестали лезть в лоб, мы перестали отвечать так, чтобы у них по всей вертикали начинался нервный тик. И между этими двумя крайностями образовалась довольно понятная рабочая прослойка: каждый делает вид, что уважает границы, пока это всем выгодно.

Отдельным признаком того, что они действительно пошли по более осторожному пути, стали пациенты.

Точнее, некоторые пациенты.

К нам всё чаще начали попадать люди с выжженными энергоканалами. Не все, конечно, были оттуда. Часть — обычные гражданские идиоты, насмотревшиеся интернета, наслышавшиеся слухов, начитавшиеся форумов про “силу в ладонях” и решившие, что они уже великие практики. Такие жгли себя грубо, по-деревенски, с размахом и без малейшего понимания, что именно делают.

Но другая часть шла уже совсем иначе.

Собраннее. Молчаливее. Без лишней истерики. Без этой привычной бытовой паники обычного человека, который внезапно понял, что своими же руками начал убивать себе конечность или внутренний узел. У этих была другая реакция. Они приходили, садились, терпели боль очень дисциплинированно и старались держать лицо даже тогда, когда по структуре уже было видно: внутри у них натуральное мясо с энергогнилью.

Я довольно быстро научился их различать.

Не по словам даже. И не по лицам. А по реакции на цену операции.

Это оказался почти идеальный фильтр.

Когда Юрий или я озвучивали стоимость, часть пациентов дёргалась, бледнела, начинала торговаться, пыталась понять, нельзя ли как-то дешевле, попозже, хотя бы в долг, а то денег нет, а если продать машину, а если родственники помогут. Нормальная реакция обычного человека, которого жизнь только что подловила на чём-то очень дорогом и очень неприятном.

А были другие.

Эти либо просто чуть кривились, либо вообще никак не реагировали, только кивали и говорили, что поняли. Не потому что у всех у них внезапно было дохрена денег. Может, и были такие. Но в основном мне казалось, что дело в другом: за них платили не они. И даже не семья. За них платило государство. Или какой-то его кусок, который уже начал тихо собирать своих, тренировать, ломать, жечь, калечить — и потом привозить к нам исправлять последствия.

У нас сейчас двое таких лежали в стационаре.

Я как раз последние дни занимался проращиванием им новых энергоканалов. Работа долгая, неприятная, требующая тонкости и времени, а времени у меня как раз не было. Но отказывать в таком было бы глупо. Раз уж негласное взаимопонимание установилось, значит, его надо использовать по максимуму. Они не лезут в центр грубо, не суют мне под нос очередную “случайную” группу захвата, а мы в ответ не делаем вид, что не замечаем, откуда идут некоторые особенно интересные пациенты.

В общем, баланс был.

Кривой, временный, с кучей скрытых зубов под поверхностью, но всё-таки баланс.

На этом фоне даже начинало казаться, что ближайшие пару дней можно просто работать и не ждать, что из-за угла выскочит очередная неприятность.

И, конечно, именно в такой момент жизнь обычно любит напоминать, что расслабляться рано.

Я как раз собирался выходить. Уже натянул куртку, проверил карманы, взял ключи. Лиля, как и всегда, успела раньше меня. Она заглянула в комнату, уже полностью собранная, кивнула в сторону двери и сказала:

— Я пошла прогрею мотоцикл. Жду тебя на улице.

— Ты почему всегда собираешься быстрее? — спросил я уже скорее по привычке.

Она усмехнулась.

— Потому что кто-то должен быть в этой паре организованным.

И ушла. Я только головой покачал.

Чертовка.

Минуты через две я вышел из дома.

И меня чуть не переклинило сразу.

Не в переносном смысле. Натурально. Мозг даже не успел сначала разложить картинку на составляющие. Просто увидел главное, а остальное дорисовал уже на чистом инстинкте.

У мотоцикла стояли двое.

Кравцов и его подпевала.

Они были слишком близко.

Не вплотную к Лиле, не хватали её, не тянули за руку, но стояли уже на той дистанции, которую я в нынешних условиях считал за гранью допустимого. Более того, Кравцов как раз, кажется, собирался что-то сказать или уже сказал. А Лиля стояла вполоборота к ним, одна рука на руле, и по напряжённой спине было видно, что ей вся эта сцена не нравится.

Дальше я даже не думал.

Плетение воздушного тарана собралось у меня за какие-то секунды. Почти без перехода между мыслью и действием. Рука только дёрнулась вперёд, и в следующий миг удар уже ушёл.

Кравцова с его напарником снесло так, будто в них влетела невидимая машина.

Не красиво. Не эффектно. Просто жёстко, срывая с места, ломая стойку и выбрасывая прямо на дорогу. Лилю потоком ветра тоже толкнуло в сторону, но слабее, я инстинктивно увёл основную силу от неё. Она только шагнула вбок, удержалась на ногах и тут же резко обернулась ко мне.

Машины на дороге завизжали тормозами. Кто-то сразу начал сигналить. Кто-то, наоборот, замер, не понимая, что происходит, потому что ещё секунду назад на улице стояли трое людей, а теперь двое из них уже валялись на асфальте, и всё это выглядело так, будто воздух сам сошёл с ума.

Я уже неспеша шёл к ним, на ходу накидывая на себя барьер.

И, наверное, именно это выглядело хуже всего.

Надо отдать Кравцову должное — встал он быстро. Очень быстро. Помятый, нос в крови, губа разбита, пиджак сбился, но поднялся почти сразу. И пистолет достал тоже быстро. Намного быстрее, чем его напарник. Всё-таки люди с ядром на биологическом уровне уже заметно крепче. Даже если сами ещё слабо это понимают.

А вот напарник как раз выглядел ровно так, как я и ожидал. Испуг, неверие, срыв шаблона. Он, кажется, вообще ещё не до конца понял, что только что произошло. На лице у него было то самое выражение, когда человек всё ещё пытается уложить в голове реальность, а реальность тем временем уже пошла ему в лицо чем-то тяжёлым и очень неправильным.

Я не стал давать ему время ни на мысли, ни на позицию.

Это уже было за гранью.

Я остановился в нескольких шагах от них, посмотрел прямо на Кравцова и сказал тихо, почти шипя:

— Ты совсем, сука, берега попутал?

Он пистолет держал ровно. Молодец. Лицо тоже старался держать. Но страх уже был. Не животный, не истерический. Хуже. Осознанный. Тот, который появляется у умного человека, когда он понимает, что ситуация только что ушла сильно дальше запланированного.

— Предупреждаю один раз, — сказал я, не повышая голоса. — Ещё раз хоть кого-то из ваших увижу возле неё — я оторву тебе башку. Без предупреждения.

В этот момент его напарник тоже наконец поднялся, шатаясь, и направил на меня пистолет. Но там уже по лицу шла настоящая паника. Не служебная собранность, а именно паника человека, который прекрасно видит, что его оружие в этой сцене вообще ничего не решает, но всё равно держится за него как за последнюю привычную палку в новом, очень неудобном мире.

Я глянул на него и усмехнулся.

— Мне ваши пукалки как слону дробина, — сказал я. — Если потребуется, я просто завалю город трупами. Вашими трупами.

Потом снова перевёл взгляд на Кравцова.

— Я думал, мы уже достигли негласного взаимопонимания. Вы сами пытаетесь разобраться, как оперировать энергией и пострадавших отправляете к нам. Мы не отказываемся, лечим, помогаем. И вы хотите прикрыть всё это одним неверным движением?

Вот тут он действительно удивился. Еле заметно, но я поймал.

Видимо, не думал, что я так быстро раскушу их людей у нас на лечении.

Хотя, если честно, это было довольно очевидно. Слишком много “случайных” пациентов с одинаково выжженными каналами, которые слишком спокойно реагируют на цену и слишком дисциплинированно молчат про то, где именно так удачно себя покалечили.

Кравцов сжал губы, потом очень медленно поднял свободную руку ладонью вверх — без резких движений, явно показывая, что сейчас не собирается усугублять.

— Убери, — сказал он своему напарнику, не сводя с меня глаз.

Тот сначала не хотел. Это было видно по дёрнувшейся челюсти. Но через пару секунд всё-таки убрал ствол. Кравцов свой тоже опустил и медленно вернул в кобуру.

Потом он быстро осмотрелся по сторонам.

И правильно.

Потому что вокруг уже образовалась вполне приличная пробка. Несколько машин стояли, не решаясь ехать дальше, водители выглядывали, кто-то уже махал руками, кто-то снова сигналил, но без прежней решительности. Всё-таки когда посреди дороги стоят два мужика с пистолетами, а напротив них какой-то молодой тип с таким лицом, будто готов здесь же вскрыть им черепа, желание активно участвовать в ситуации у граждан обычно снижается.

Кравцов понял, что дальше ломать позу бессмысленно, и моментально ушёл в дипломатию.

— Мы просто подошли поговорить, — сказал он, стараясь держать голос ровным. — Обратиться за помощью. Никакого злого умысла не было.

Потом он коротко глянул на Лилю.

Я тут же прошипел:

— Даже не смотри на неё.

И он, что характерно, сразу опустил взгляд вниз. Не из страха даже. Из расчёта. Понял, что лучше не трогать эту точку вообще.

Через секунду поднял глаза обратно на меня и спросил:

— Можем поговорить?

Я пару секунд смотрел на него молча, потом кивнул.

— Отойдём.

Мы прошли чуть дальше, на угол дома, где хотя бы не мешали потоку машин. Напарник шёл рядом, держась за рассечённую бровь. Кравцов зажал нос платком, потому что кровь у него всё ещё шла тонкой дорожкой, и покачал головой.

— Ты вообще понимаешь, — сказал он без прежней гладкости, — что это нападение на госслужащих при исполнении?

Я пожал плечами.

— Корочками вы не махали. Время сейчас неспокойное. Так что лучше сначала бить, потом спрашивать.

Он невольно усмехнулся. Криво, болезненно, но всё-таки усмехнулся.

— Логика у тебя, как всегда, очаровательная.

— Рабочая.

На этом он перестал играть в форму и перешёл к делу.

— Хорошо, — сказал он. — Раз уж ты каким-то образом уже понял, что мы сами начали тренировать людей и что часть из них потом приезжает к вам на лечение, значит, будем говорить прямо. Моё начальство поставило задачу узнать у тебя хоть какую-то информацию по оперированию энергией. Чтобы люди перестали массово превращаться в инвалидов.

Я молчал.

Он продолжил:

— Мы уже обожглись достаточно. Сначала думали, что можно разбираться по старой логике. Потом пытались учить своих по обрывкам. Потом начали получать людей с выжженными каналами, с повреждёнными ядрами, с перекошенными структурами. И чем дальше, тем больше. У нас нет ни школы, ни инструкторов, ни врачей, которые понимают механику процесса хотя бы на том уровне, на котором понимаете вы.

— А вы, значит, решили подойти к девушке у моего дома и начать с этого? — спросил я холодно.

Он тяжело выдохнул.

— Это была ошибка.

— Нет. Это была тупость.

Кравцов не спорил.

Напарник рядом стоял молча, явно предпочитая вообще не лезть в разговор. И правильно делал.

Я тоже какое-то время молчал, потом спросил:

— Что именно вам нужно?

— База, — ответил он сразу. — Самое простое. Как не жечь каналы на входе. Как не рвать ядро при первом же грубом усилии. Как отличать нормальную боль роста от начала разрушения. Когда нельзя продолжать вообще. Что делать с теми, кто уже обжёгся. И как хотя бы не делать из людей калек на ровном месте.

Он говорил уже без чиновничьей упаковки. И это мне нравилось больше.

— И с чего ты взял, что я буду вам это давать? — спросил я.

Кравцов посмотрел прямо на меня.

— Потому что ты уже лечишь наших. Потому что ты и сам понимаешь: это всё равно будет расползаться. И если не дать хотя бы базу, мы получим по стране тысячи идиотов с силой и без тормозов. А ты, насколько я понял, как раз очень не любишь идиотов с силой и без тормозов.

Я скосил взгляд в сторону.

Логика в этом была.

Очень неприятная, но логика.

Если они продолжат учиться наугад, количество калек у них и правда пойдёт вверх. А потом часть этих калек всё равно окажется у нас, и мне либо придётся вытаскивать их руками, либо смотреть, как они дохнут от собственной тупости. Ни то, ни другое меня не радовало. Мне необходимо сохранить как можно больше целых людей.

Но и отдавать всё подряд я не собирался.

Я некоторое время молчал, глядя не на Кравцова даже, а чуть мимо него, на редкий поток машин, который уже начал понемногу разглатывать образовавшуюся пробку. Водители, как всегда, быстро теряли интерес к чужим разборкам, если переставали видеть кровь, стрельбу и бесплатное кино. А мне как раз нужно было несколько секунд тишины, чтобы быстро разложить всё по полкам.

Кравцов тоже молчал.

И это было правильно.

Не полез с доводами. Не стал дожимать очевидным. Не начал строить из себя человека, у которого “общее дело” и “безопасность страны”. Просто ждал. Видимо, уже понял, что если я сейчас и соглашусь на что-то, то только на своих условиях.

Я наконец перевёл взгляд обратно на него и спросил:

— А что вы дадите взамен?

Он на секунду замер. Не потому что вопрос неожиданный, а потому что, судя по лицу, надеялся всё-таки сначала получить хоть что-то на голой прагматике и общем смысле.

— В каком плане? — спросил он осторожно.

— В прямом, — ответил я. — Ты сейчас пришёл не как ученик. И не как человек, который просто просит помочь. Ты пришёл как представитель структуры, которая хочет получить дефицитное знание. А дефицитное знание — это товар. Очень дорогой. Тем более сейчас.

Его напарник, тот самый с рассечённой бровью, чуть напрягся. Видимо, уже на автомате ждал, что сейчас начнётся что-нибудь в духе “сколько”, “куда”, “через кого”. Но Кравцов был умнее. Он вообще довольно быстро учился, это я уже давно заметил.

— Деньги ты сейчас не попросишь, — сказал он.

— Конечно нет, — ответил я. — Деньги у меня и так будут. С деньгами вы вообще неинтересны.

Он еле заметно скривил губы, принимая укол, и кивнул.

— Хорошо. Тогда что?

Я чуть улыбнулся.

Вот теперь уже можно было разговаривать нормально.

— Во-первых, — сказал я, — меня не интересует разовая сделка. Меня интересует режим. Если я даю вам хоть какой-то кусок базы, это не “спасибо, держите, удачи, не жгите друг другу руки”. Это означает, что с этого момента вы признаёте: мы не объект, который вы аккуратно щупаете палкой, а узел, без которого вам уже неудобно.

Он слушал молча, но взгляд стал тяжелее.

— Во-вторых, — продолжил я, — вы перестаёте делать вид, что не видите криминальный мусор вокруг моих объектов. Не “если вдруг увидим — отреагируем”, а именно перестаёте закрывать глаза на тех, кто нас пробует пощупать. Потому что мелкая шваль сейчас очень быстро начнёт понимать, что сила появилась не только у государства и не только у нас.

— Это и так в наших интересах, — сказал он.

— Нет, — ответил я спокойно. — В ваших интересах — общая управляемость. А в моих — чтобы возле моего центра, офиса, квартиры и женщин вообще никто не крутился безнаказанно. Это разные вещи. Мне нужно, чтобы там, где вы можете тихо придавить лишнее движение, вы его давили. Не потому что любите меня. А потому что это часть цены.

Он молчал. Напарник тоже.

Я продолжил:

— В-третьих, мне нужен коридор по ресурсам. Не прямой, не на бумаге, не “вот вам печать и разрешение”. Но если моему центру срочно нужны редкие препараты, расходники, оборудование, отдельные койки, машины, доступ к чему-то, что в обычной жизни упирается в бюрократию, вы это решаете быстро. Без красивых отказов и без недели согласований.

Вот здесь Кравцов чуть нахмурился.

— Это уже не ко мне уровень.

— Я и не говорю, что лично ты побежишь покупать мне аппарат, — сказал я. — Я говорю, что если вы хотите знания, то у вас должен быть человек, который умеет открывать нужные двери. Иначе это не торг, а попытка взять на халяву.

Он снова замолчал.

Хорошо.

Значит, слушает, а не просто ждёт паузы, чтобы вставить своё.

— Дальше, — сказал я. — Мне нужна информация.

— Какая именно?

— Любая полезная по теме. Где пошли новые вспышки. Где массово ломают людей. Где начали собирать свои группы. Где по области или вне её появились другие очаги, кроме тех, что я вижу через пациентов. Мне нужен не ваш официоз, а живая сводка. Без фамилий, если у вас на них религия. Но с содержанием.

— Зачем? — спросил напарник впервые за долгое время.

Я посмотрел на него.

— Потому что я люблю заранее знать, где через месяц будет гореть.

Он ничего не ответил.

Кравцов же спросил:

— И что ты будешь делать с этой информацией?

— То, что вы не успеваете делать, — ответил я. — Готовиться заранее.

Он на секунду отвёл взгляд в сторону.

Видимо, это тоже задело. И правильно.

Мы помолчали.

Потом он спросил:

— И что ты даёшь в ответ? Только куски теории?

Я усмехнулся.

— Нет. В ответ я даю вам то, чего у вас вообще нет. Фильтр. Правильную последовательность. Понимание, где рост, а где срыв. Понимание, что лечить, а что уже резать. И самое главное — экономию времени. Вы даже не представляете, сколько людей вы сожжёте, если будете ещё месяц учиться на своих ошибках.

Он медленно кивнул.

— Представляю, — сказал он. — Уже начал.

Вот это было честно.

Я на секунду прищурился, потом добавил ещё одно:

— И последнее. Никаких заходов ко мне через окружение. Ни через Лилю, ни через Леру, ни через Настю, ни через бойцов, ни через кодеров. Хотите говорить — говорите со мной. Хотите что-то передать — передавайте через Юрия. Хотите играть в многоходовки — я вам всё поле трупами завалю. Вашими. И это не фигура речи.

Напарник на этих словах едва заметно побледнел ещё сильнее. Кравцов же только очень внимательно посмотрел на меня, будто ещё раз перепроверял, где здесь блеф, а где нет.

Потом сказал:

— Ладно. По порядку. С криминалом у ваших объектов — сделаем. Не в лоб, не под флагом, но сделаем. Там, где будет наш сектор, лишнее движение начнут прижимать быстрее. По информации — частично да. В том объёме, который не убьёт мне голову сверху. По ресурсам... — он чуть поморщился, — не обещаю сразу всё, но канал попробую открыть. Через прямую бумагу не выйдет, но через людей — возможно.

— Этого уже больше, чем было пять минут назад, — сказал я.

Он задумался.

— Многое уже надо согласовывать выше.

— Значит, согласуешь.

Он усмехнулся. На этот раз уже почти по-человечески, несмотря на кровь у носа.

— Ты разговариваешь так, будто я уже твой младший менеджер.

— Не льсти себе, — ответил я. — До менеджера ты пока недотягиваешь.

Напарник на это даже вскинул голову, явно не веря, что я вообще так говорю вслух. А Кравцов, к моему удивлению, не обиделся. Наоборот, как будто принял правила сцены окончательно.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда и ты слушай. Я не могу просто прийти наверх и сказать: “дайте этому странному подростку людей, информацию и тихий ресурсный коридор, а он в ответ, может быть, не даст нам превратить своих бойцов в овощей”. Мне нужно что-то, что я могу положить на стол уже сейчас.

— Получишь, — сказал я. — Но не курс молодого бойца.

— А что?

Я на секунду подумал.

Здесь как раз и нужно было дать достаточно, чтобы показать реальную ценность, но слишком мало, чтобы они начали жить на этом без меня. Нужен был не ключ от двери, а только правильный нажим на ручку.

— Базовая карта риска, — сказал я. — Короткая. Очень короткая. Признаки, при которых человека надо сразу останавливать и выводить из практики. Признаки, при которых допустима только работа на чувствование. Признаки начала выгорания канала. И один простой протокол первой помощи до доставки к нам.

Он слушал уже почти как на инструктаже.

— Без глубокой механики, — продолжил я. — Без схем роста. Без рангов. Без нормальной боёвки. Без тонкой медицины. Просто чтобы вы перестали жечь людей пачками на самом тупом уровне.

— Почему именно так?

— Потому что это удержит вас от массового идиотизма, но не даст вам иллюзии, будто вы уже всё поняли. А мне эта иллюзия у вас не нужна.

Он кивнул почти сразу.

— Разумно.

— Конечно.

— И что ты хочешь за этот первый кусок?

— Для начала? — переспросил я. — Очень простую вещь. Список всех ваших людей, которые уже сожгли каналы, сорвали ядро или дали тяжёлые перекосы. Без фамилий можешь, если у тебя там святая тайна. Но с возрастом, стадией, способом, как именно они это сделали, и итогом по повреждениям. Мне нужна живая статистика ошибок.

Он моргнул, явно не ожидая именно этого.

— Зачем?

— Потому что вы уже начали массово накапливать данные о тупости, а я люблю учиться на чужой тупости быстрее, чем другие успевают её повторить.

Напарник тихо выдохнул через нос, как будто это прозвучало одновременно дико и слишком уж логично.

Кравцов подумал пару секунд.

— Это можно, — сказал он наконец. — Частично. С обезличиванием.

— Плевать. Мне нужны не имена, а паттерны.

— Хорошо.

— И ещё.

Он тяжело, почти обречённо посмотрел на меня.

— Да, конечно. Я так и знал, что “ещё” будет.

— Мне нужен один закрытый объект, — сказал я. — Неофициальный. Небольшой. Где можно работать с людьми без лишних глаз. Не больница, не офис, не квартира. Просто место, куда можно привезти двух-трёх ваших, двух-трёх моих и делать нормальную первичную шлифовку, базу, если до этого дойдёт.

Теперь он молчал дольше.

Потому что это уже было серьёзнее, чем просто “поделись базой”. Это уже означало, что я заранее ставлю ногу в их контур глубже, чем им самим, возможно, комфортно.

— Ты быстро строишь архитектуру, — сказал он наконец.

— А ты медленно догоняешь, — ответил я.

Он почему-то снова усмехнулся.

— Ладно. Я услышал. По объекту — не обещаю сразу, но подумаю. Это, кстати, и нам бы пригодилось.

— Вот видишь. Учишься.

Он хотел что-то ответить, но я поднял руку.

— Теперь моя часть. Запоминай, потому что повторять дважды я не люблю.

И вот тут я уже дал им немного.

Не всё. Даже не десятую часть того, что реально можно было бы развернуть в нормальную обучающую базу. Но достаточно, чтобы они поняли: перед ними не сказочник.

Я коротко разложил, что безопасная первая работа идёт только на чувствовании и мягком движении потока; что любая резкая локальная боль, которая не “ломит”, а “режет”, уже почти всегда плохой знак; что чувство “горячей проволоки” в конечности при усилии — это тревожный симптом; что если после практики конечность начинает синеть не как от застоя крови, а глубже, глуше и с внутренней болью — это уже почти наверняка выгорание; что усиливать через злость проще всего, но это же и самая короткая дорога в ожог канала; что после первых серьёзных признаков срыва нельзя давать человеку “продавить ещё раз и посмотреть”, потому что именно этим обычно и добивают остатки живого; и что до доставки к нам или в нормальный центр таким людям нужно не геройствовать, а наоборот максимально успокаивать общий поток, охлаждать тело, снимать внешнюю нагрузку и не давать им дальше трогать структуру вообще.

Говорил я медленно. Плотно. Без красивых слов. Так, чтобы у них это потом можно было повторить своим как первую молитву против тупости.

Кравцов слушал, не перебивая.

Напарник тоже.

Когда я закончил, Кравцов молчал ещё секунд десять. Потом сказал:

— Этого мало.

— Конечно мало, — ответил я. — А ты чего хотел? Учебник за разбитую губу?

Он тихо хмыкнул.

— Нет. Но это уже больше, чем у нас было.

— Вот именно. И если вы не идиоты, уже только на этом срежете часть калек.

Он кивнул.

Потом убрал окровавленный платок от лица, посмотрел на него и почти буднично спросил:

— Когда мне ждать список условий в нормальной форме?

— Я не пишу вам коммерческое предложение, — сказал я. — Но Юрию передам, что именно нужно с вас первым пакетом. Дальше уже будем смотреть, насколько вы умеете держать слово.

— А если не сумеем?

Я посмотрел на него спокойно.

— Тогда дальше будете учиться без меня. На своих трупах.

Это подействовало.

Не как угроза. Как перспектива. И именно поэтому — сильнее.

Кравцов медленно кивнул.

— Понял.

— Надеюсь.

Мы ещё немного постояли молча. Потом он спросил уже совсем иначе:

— Ты ведь с самого начала понял, кто именно у вас лежит?

— Не все, — ответил я честно. — Но часть — да.

— И всё равно лечил.

— А я должен был что? Отрезать вам руки из принципа? Мне выгоднее, чтобы вы оставались зависимыми от того, что умею я. Это полезнее, чем дешёвая обида.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Ты иногда говоришь такие вещи, что я не понимаю, ты меня сейчас оскорбляешь или обучаешь.

— Это потому что я универсальный.

На этом он уже не выдержал и всё-таки тихо засмеялся. Один короткий выдох. Напарник только потрогал рассечённую бровь и посмотрел на меня так, будто до конца не решил, кто я вообще такой.

И правильно. Пусть не решает. Это даже полезно. Потом мы разошлись.

Не друзьями. Не союзниками. И уж точно не с доверием.

Но уже с нормальным пониманием, что теперь между нами не просто напряжение, а ещё и интерес. Взаимный. Холодный. Практический. И на таком интересе иногда строятся вещи куда крепче, чем на красивых клятвах.

Когда я вернулся к Лиле, она ничего не спросила сразу. Только посмотрела внимательно, дождалась, пока я сяду сзади и обхвачу её за талию, и уже когда мотоцикл мягко выкатился на дорогу, сказала через плечо:

— Ну?

— Поторговались, — ответил я.

— И кто кого?

Я подумал секунду.

— Пока — я.

Она чуть качнула головой.

— Очень надеюсь.

— Я тоже.

Если они сдержат первую часть — значит, можно будет строить следующий уровень. Не полное обучение, нет. Рано. Но фильтрацию, ресурсный коридор, вытягивание нужных людей и обмен живой статистикой — вполне.

А если не сдержат... тогда всё тоже станет понятнее.

И, в сущности, это меня устраивало не меньше.

Потому что информация — это сила.

Но ещё большая сила — это заставить другого сначала заплатить за право её получить.

Глава 22

Доклад Кравцова приняли в тот же вечер.

Не потому что он сам был фигурой такого масштаба, чтобы под него освобождали кабинеты и двигали графики. Просто ситуация уже вышла из той фазы, где бумага могла спокойно полежать до завтра, пока начальство допьёт чай, доорет на кого-то по старым делам и соизволит посмотреть, что там ещё за очередная местная аномалия в Ростове.

Нет.

Теперь любое движение вокруг этого центра, Дмитрия, больницы и всей их странной структуры уже тянуло слишком много нитей сразу. Медицина, охрана, криминал, негласные контакты, слухи по области, неудачная силовая попытка в прошлом. И самое неприятное — всё это уже начинало срастаться не в проблему, а в новую систему координат, которую никто наверху пока не умел даже нормально назвать.

В кабинете, куда его вызвали, было душно.

Старое областное здание вообще умело создавать правильную атмосферу даже без намерения. Закрытые окна. Тяжёлые шторы. Стены, в которых застряли чужие разговоры, табачный дым, пот, пыль и годы очень нехороших решений. На длинном столе — графин с водой, толстые стаканы, папки, несколько распечаток, служебные блокноты и пепельница, в которую давно уже никто официально не стряхивал, но которая всё равно стояла как обязательный символ жанра.

За столом было трое.

Генерал-лейтенант Мельников — тот самый, который уже видел материалы по первой попытке захвата и после неё как раз оказался одним из тех, кто не стал орать о немедленном силовом дожиме. Седой, тяжёлый, с тем особым спокойствием, которое у людей такого уровня всегда двусмысленно: либо он держит себя идеально, либо внутри уже всё давно решено и крик просто не нужен.

Слева от него сидел полковник Платонов, один из курирующих по линии внутренней безопасности и режимных решений. Сухой, с узким лицом и раздражающей привычкой смотреть на собеседника так, будто тот уже что-то утаил, просто ещё не успел это озвучить.

Справа — ещё один, гражданский с виду, но из тех самых безликих и неприятно тихих, чья должность обычно не обсуждается вслух без крайней необходимости. Именно такие чаще всего ничего лишнего не говорят, зато именно их короткая фраза потом может превратить чужую жизнь в очень неудобную полосу.

Кравцов зашёл, поздоровался, сел, положил перед собой папку и почти сразу понял, что говорить придётся без длинных заходов.

Потому что Платонов, едва на него посмотрев, спросил:

— Кто вас так отделал?

Без подковырки. Без смешка. Но и без сочувствия, разумеется.

Кравцов машинально коснулся переносицы. Нос уже был вправлен, губа поджила, синяк со скулы сходил, но полностью лицо в порядок ещё не пришло. После того удара он выглядел не как человек, попавший в бытовую драку, а как тот, кто слишком близко подошёл к тому, кого не стоило провоцировать лишний раз.

Он ответил спокойно:

— Сам виноват.

Платонов чуть приподнял бровь.

— Очень содержательно.

— Содержательно будет дальше, — сказал Кравцов. — Есть граница, которую, как я понял, лучше не переходить вообще. Если он считает, что лезут не к нему, а через личное окружение, ответ идёт жёсткий и мгновенный. Без предупреждения. Без дипломатии. Сначала удар, потом разговор.

— Это вы сейчас рационализируете собственную ошибку или даёте оценку? — спросил гражданский справа.

Кравцов перевёл на него взгляд.

— И то и другое.

Мельников до этого молчал. Теперь он чуть подался вперёд и спросил:

— Начинайте по порядку.

Кравцов кивнул.

И начал.

Сначала коротко обозначил внешний контур: после неудачной попытки грубого съёма объект не ушёл в полное подполье и не начал прямую эскалацию. Вместо этого — усилил охрану, жёстче обрубил лишние подходы, но параллельно продолжил принимать “интересных” пациентов, в том числе явно происходящих из внутренних силовых тренировок. Это уже само по себе, по его словам, было важным маркером. Не истерик. Не мститель. Не человек, который после одного захода начинает палить во все стороны. А субъект, умеющий разделять личную агрессию, ресурсную выгоду и долгую игру.

Потом перешёл к сегодняшнему эпизоду.

О том, как они вышли на контакт не в больнице, не в кабинете, а на улице.

О том, как он вместе с напарником подошёл слишком близко к Лилии Черновой — и именно это стало триггером.

О том, как Дмитрий среагировал без раздумий и без попытки сначала выяснить, с чем именно пришли.

О том, как невидимый удар ушёл сразу, жёстко, с полной готовностью ломать, а не предупреждать.

И уже после этого Кравцов сказал ключевое:

— Я считаю, что это полезно зафиксировать отдельно. У объекта есть очень чёткие красные линии. Он может торговаться, может договариваться, может держать сложный баланс. Но если он считывает угрозу как заход через близкий круг, дипломатия у него отключается мгновенно. Там уже идёт не политическая логика, а логика жёсткой личной защиты.

Платонов коротко постучал пальцами по столу.

— Близкий круг? Уточните.

Кравцов раскрыл папку.

— Лилия Чернова. Студентка второго курса филологического факультета. Работает в его IT-компании, фактически ведёт клиентскую структуру, по внутренним данным — руководитель направления по работе с клиентами. Постоянно находится рядом с ним. Последнее время, судя по наблюдению, живёт у него. Отношения — вероятнее всего личные, устойчивые.

Платонов усмехнулся краем рта.

— Шестнадцать лет, частная охрана, медицинский центр, IT-компания, силовая структура и ещё студентка-филолог рядом. Очень жизненно.

— Ему не шестнадцать по внутреннему ощущению, — сказал Кравцов ровно. — По бумаге — пусть так. Но это не шестнадцать в привычном смысле.

Мельников поднял на него глаза.

— Потом вернёмся к возрасту. Что дальше?

Кравцов продолжил.

— После удара, объект не пошёл в бездумную добивку. Не стал ломать сцену до конца. Наоборот, быстро обозначил предел допустимого, дал прямое предупреждение по девушке, мгновенно связал наше появление с силовой структурой и так же быстро вскрыл факт, что мы уже тренируем своих и что часть таких людей позже оказывается у них на лечении.

Вот тут Мельников впервые за весь доклад чуть заметно шевельнул бровью.

— Он сам это проговорил?

— Да.

— Уверенно?

— Да. Без сомнений. Не как предположение, а как факт, который он давно уже вычислил.

— Откуда?

Кравцов пожал плечами.

— Предполагаю, по реакции на стоимость операций, по типу поведения, по общему, схожему характеру повреждений. Возможно, ещё и по внутренней диагностике. Я не исключаю, что он видит вещи, которых мы пока даже не умеем формулировать.

Гражданский справа тихо спросил:

— И после этого он всё равно согласился говорить?

— Да.

— Почему?

Кравцов немного помолчал.

— Потому что он мыслит не как человек, которого обидели. А как человек, который сразу пересчитывает выгоду. Он понял, что мы пришли не с новой попыткой давления, а с потребностью. И очень быстро перевёл разговор из плоскости “что вы хотите” в плоскость “что вы дадите взамен”.

В кабинете стало чуть тише.

Потому что именно в таких местах разница между “опасный подросток” и “политический фактор” становится особенно наглядной.

Мельников коротко кивнул.

— Перечисляйте.

Кравцов раскрыл уже другой лист и стал говорить по пунктам.

Первое: объект не заинтересован в разовых уступках. Он мыслит режимом. То есть если они передают даже минимальную базу, то хотят, чтобы это означало признание их структуры как необходимого узла, а не временного источника полезной информации.

Второе: они требуют зачистки криминального давления вокруг своих объектов. Не абстрактной “поддержки законности”, а именно тихого придавливания всего лишнего движения возле больницы, офиса, его дома и людей из ближайшего круга.

Третье: им нужен ресурсный коридор. Быстрый. Неофициальный. Всё, что упирается в расходники, оборудование, койки, транспорт, доступ к препаратам и любым редким вещам, которые в нормальной системе тонут в бюрократии, должно решаться не неделями.

Четвёртое: им нужна живая информация. Не протокольная статистика, а настоящая сводка по новым очагам, массовым повреждениям, стихийным группам и криминальным инцидентам, связанным с ТИ.

Пятое: в перспективе — закрытый объект. Небольшая, неофициальная площадка, где можно работать с несколькими людьми с обеих сторон без лишних глаз.

Когда он закончил, Платонов тихо свистнул сквозь зубы.

— Неплохо для мальчика с мотоциклетной ревностью.

— Это была не ревность, — сказал Кравцов. — Это была защита границы. А дальше — уже чистая торговля на системном уровне.

Гражданский справа спросил:

— Он сам это всё формулировал?

— Да.

— Быстро?

— Очень.

— Без пауз?

— С паузами, — ответил Кравцов. — Но не потому, что не знал, чего хочет. А потому что выбирал, что именно уже сейчас имеет смысл класть на стол.

Это было важное уточнение.

Мельников понял это сразу.

— То есть он не импровизировал с нуля.

— Нет, — сказал Кравцов. — Он думал об этом раньше, возможно, давно. Сегодняшний разговор для него не был неожиданной возможностью. Он просто дождался момента, когда вторая сторона достаточно прижата, чтобы начать платить.

На этот раз молчание затянулось.

Потому что после такой формулировки говорить о “странном подростке” уже было трудно даже тем, кому очень хотелось.

Потом Платонов спросил:

— А что он дал в ответ?

— Немного. Но достаточно, чтобы подтвердить компетентность.

И Кравцов изложил это тоже спокойно, почти как на протокол.

Объект передал базовую карту риска для начального обучения: что первая безопасная стадия — только чувствование и мягкий поток; что резкая локальная режущая боль — уже плохой симптом; что ощущение “горячей проволоки” в конечности — тревожный маркер; что синюшность глубокой ткани после практики — вероятный ожог канала; что работа через злость — самый короткий путь в выгорание; что после первых признаков срыва нельзя “проверять ещё раз”, потому что именно этим чаще всего окончательно добивают живую структуру; и что первая помощь должна быть направлена не на силовое вмешательство, а на успокоение, охлаждение, снятие нагрузки и жёсткий запрет на дальнейшую практику до доставки в нормальный центр.

Платонов слушал внимательно.

Когда Кравцов закончил, он спросил:

— Это много или мало?

— Для нас сейчас — много, — ответил Кравцов. — Для реальной школы — ничтожно мало.

— То есть он не поделился ничем по сути?

— Нет. Он поделился ровно тем, что снижает массовую тупость, но не даёт нам реального инструмента самостоятельного роста.

Гражданский справа тихо сказал:

— Умно.

— Очень, — согласился Кравцов. — Он дал не знание. Он дал фильтр от самых дешёвых ошибок. Ровно настолько, чтобы мы почувствовали ценность и захотели прийти ещё раз. Но не настолько, чтобы от него перестать зависеть.

Платонов посмотрел на Мельникова.

— То есть нас сейчас, по сути, ставят в позицию младшего партнёра, который сначала должен доказать полезность, прежде чем его пустят глубже.

— Не младшего, — сказал Кравцов. — Скорее внешнего. Но да, рамку сейчас ставит он.

Платонов недовольно откинулся назад.

— Очень мне это всё нравится.

— А мне нет, — ответил Кравцов спокойно. — Но реальность от этого удобнее не станет.

Мельников, до этого молчавший уже довольно долго, наконец спросил:

— Ваш вывод?

Кравцов на секунду задержал взгляд на папке, потом поднял глаза.

— Мой вывод такой. Объект агрессивен, но не хаотичен. Опасен, но не истеричен. Он не ищет войны ради войны. Но если считать, что его можно спокойно продавливать через близких, через давление на окружение или через грязные обходные манёвры, мы очень быстро получим жёсткий ответ. И сегодняшняя морда, — он чуть кивнул на своё лицо, — это в некотором смысле дешёвое напоминание об этом.

Платонов еле заметно усмехнулся.

— Самокритично.

— Реалистично, — ответил Кравцов.

Потом продолжил уже о главном:

— Но важнее другое. Он сам предложил закрытый объект для совместной работы с несколькими нашими и их людьми. Не обучение в полном смысле. Не методики. Не техники. Но визуальный анализ, первичная шлифовка, разбор ошибок и, возможно, фильтрация перспективных. Я считаю, это очень полезно.

— Почему? — спросил Мельников.

— Потому что уровень его оперирования энергией запредельный. И я сейчас не использую красивое слово для эффекта. Я реально не представляю, на что он вообще способен по верхней границе. Мы видели силовое подавление группы. Видели работу по больнице косвенно. Видим, как он строит медицинскую, силовую и управленческую структуру одновременно. Но это всё только те поверхности, которые уже торчат наружу. Если хотя бы часть его практики можно будет наблюдать вживую, даже без полного доступа к техникам, это даст нам больше, чем ещё месяц гаданий по чужим травмам и слухам.

Мельников медленно кивнул.

— И вы уверены, что это не ловушка?

Кравцов задумался.

— Это не ловушка в прямом смысле. Это торг. Он хочет, чтобы мы заплатили инфраструктурой, информацией и ресурсами за право стоять рядом и смотреть. Но сам формат всё равно выгоден и нам. Потому что пока мы не умеем даже смотреть правильно.

Платонов сухо сказал:

— Меня смущает другое. Он вас бьёт, потом диктует условия, а вы возвращаетесь с предложением идти на обмен.

Кравцов посмотрел на него очень прямо.

— Меня тоже это смущает. Но вопрос в том, что нас смущает больше — уязвлённое самолюбие или перспектива через полгода получить по стране сотни стихийных операторов, которых никто не умеет ни лечить, ни фильтровать, ни направлять.

Платонов ничего не ответил.

Потому что ответ был неприятный, но очевидный.

Мельников некоторое время молчал.

Потом спросил:

— Эта Чернова. Насколько она важна?

— Для него — важна, — ответил Кравцов. — Это видно сразу. Личная зона. И, судя по реакции, очень жёсткая личная зона.

— Для структуры?

— Тоже. Она не просто “девушка рядом”. Работает внутри их IT-структуры, ведёт клиентов, сидит на входе, фильтрует поток. Судя по наблюдениям, доверие высокое.

— IT-структура, — повторил Платонов. — Вот это меня, кстати, интересует отдельно. Там что за история?

Кравцов раскрыл ещё один блок материалов.

— Компания растёт быстро. Слишком быстро для обычной мелкой команды. Уже есть свой мессенджер. Пока по стране не рвёт рынок, но динамика хорошая. На локальном уровне уже пошёл пользовательский поток. Отчасти помогает бренд. У них всё завязано на одно название — АМОКС. Офис, медцентр, теперь ещё и мессенджер. За счёт постоянного мелькания и собственной внутренней раскрутки узнаваемость идёт вверх. Плюс у них сильная организационная связка: IT, медицина и охрана не живут отдельно, а подпирают друг друга.

Платонов прищурился.

— То есть это уже не просто больничная аномалия.

— Нет, — сказал Кравцов. — Это растущая частная инфраструктура нового типа. Пока маленькая. Но уже очень живая.

Мельников ещё раз посмотрел на него внимательно.

— И если коротко?

Кравцов ответил сразу:

— Если коротко, ломать это сейчас нельзя. Душить — рано. Игнорировать — поздно. Остаётся только встраиваться настолько глубоко, насколько они позволят, и параллельно растить свою собственную структуру быстрее, чем сейчас.

После этих слов в кабинете стало тихо уже по-настоящему.

Потому что именно так всё и выглядело. Без красивых лозунгов. Без ведомственной бравады. Без привычной иллюзии, что ещё один приказ, ещё одно усиление, ещё одна проверка — и всё встанет обратно в понятную форму.

Не встанет.

Это все уже чувствовали.

Мельников наконец закрыл папку.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. По линии контакта продолжаете вы. Без самодеятельности. Без повторных силовых импровизаций. Всё, что идёт от них в обмен, фиксируется отдельно. Всё, что обещаем мы, проходит через меня. По объекту для тренировок — проработать осторожно. Без бумажного следа. По Черновой и остальному ближнему кругу — не лезть. Вообще. Пока.

Платонов недовольно шевельнулся, но спорить не стал.

Мельников перевёл взгляд на Кравцова.

— И ещё. Морду приведите в порядок. Мне не нравится, когда мои люди выглядят так, будто сходили не на переговоры, а на дурную пьянку.

Кравцов коротко кивнул.

— Есть.

— И последнее. Ваше личное ощущение. Не в рапорт. Не в протокол. Просто мне.

Кравцов секунду подумал.

Потом сказал:

— Если честно, товарищ генерал, у меня ощущение, что мы уже не ведём его в систему. Мы просто пытаемся успеть договориться с тем, кто свою систему начал строить раньше, чем мы признали сам факт её появления.

Мельников не ответил сразу.

Потом очень медленно кивнул.

— Вот это, — сказал он тихо, — и есть самая неприятная часть всей истории.

На этом разговор закончился.

А потому что все главные вещи уже были сказаны. И теперь оставалось не спорить, а действовать.

Кравцов вышел в коридор с той самой тяжестью в голове, которая приходит не после провала и не после драки.

После понимания.

Понимания, что ситуация уже вышла за рамки привычного ведомственного языка. Что Ростов давно перестал быть просто проблемным городом с непонятной медицинской дрянью. Что этот Дмитрий, которого они до сих пор не могут нормально положить в бумажную рамку, уже не просто ключевая фигура, а центр кристаллизации.

И что разбитая морда — это, возможно, действительно дешёвая цена за это понимание.

Глава 23

Полигон нам выделили уже через три дня.

Если честно, я ожидал чего угодно, но не такой скорости. Максимум думал, что Кравцов сначала неделю будет бегать с моими условиями вверх-вниз по своей вертикали, потом ещё неделю ему будут объяснять, что “вопрос требует дополнительной проработки”, потом кто-нибудь умный предложит вместо отдельной площадки какой-нибудь заброшенный склад, где даже собаке сдохнуть стыдно, и уже после этого начнётся нормальный торг.

А тут — три дня.

Именно поэтому, когда охранник на входе в больничное крыло постучал в кабинет и сказал, что снаружи пришли из “тех самых” и просят позвать главного, я даже сначала не сразу понял, что они уже с ответом, а не с очередной вежливой проверкой рамок.

Отец тогда был ближе всех. Он как раз вышел из своего сектора, услышал слово “главного”, коротко глянул на охранника и пошёл сам.

Что характерно, Кравцов до сих пор не знал, кто он мне на самом деле.

Да, внешне мы с отцом были чем-то похожи. Не один в один, конечно. Но достаточно, чтобы внимательный человек мог зацепиться. Только вот внимательность и доказательство — разные вещи. Тем более в нашей реальности, где я уже выглядел не на свой возраст, жил отдельно, официально почти нигде не светился, а отец давно уже воспринимался большинством как просто глава охранного контура. Не более.

И это меня вполне устраивало.

Через несколько минут отец зашёл ко мне в кабинет, прикрыл дверь и сказал:

— Твой приятель снаружи. Ждёт. Говорит, объект нашли. Можно ехать смотреть.

Я как раз заканчивал с карточкой очередного пациента и только поднял голову.

— Быстро, — сказал я.

Отец хмыкнул.

— Мне тоже так показалось.

Я поднялся, отложил бумаги и кивнул Юрию:

— Я отъеду ненадолго. Если что-то тяжёлое — не трогай до моего возвращения.

Бойко, не отрываясь от записей, только махнул рукой.

— Да езжай уже. Я сам, наверное, впервые в жизни даже рад, что кто-то сверху решил не душить, а хотя бы подвинуться.

— Не обольщайся. Это не доброта.

— Да я и не настолько тупой.

Мы с отцом вышли вместе.

У входа в больничное здание стояла тёмная служебная машина. Не новая, не показушная, но видно было сразу — не гражданская. У капота курил один из сопровождающих, завидев нас, сразу выкинул окурок. Сам Кравцов стоял чуть в стороне и разговаривал с кем-то по телефону. Увидел нас, убрал трубку и кивнул.

— Готовы? — спросил он.

— А ты думал, я тебя ещё неделю уговаривать буду? — ответил я.

Он усмехнулся краем рта.

— Нет. После общения с тобой я вообще стараюсь меньше думать, что кто-то будет долго раскачиваться, если дело реально полезное.

Отец молчал. Просто стоял рядом и смотрел на Кравцова тем самым своим тяжёлым, ровным взглядом, который у него включался всякий раз, когда рядом оказывался человек из вертикали. Не враждебно. Но и без сантиментов.

Кравцов, кстати, на него посмотрел тоже внимательно. Уже не в первый раз. Но, как и раньше, дальше обычной оценки не пошёл.

Сели в машину.

Впереди водитель и один из его людей. Сзади — я, отец и сам Кравцов.

Машина мягко тронулась и вышла с больничной территории в городской поток.

Некоторое время ехали молча. Ростов жил своим обычным днём. Машины, маршрутки, люди на остановках, продавщицы у ларьков, серые дома, дворы, реклама, пыль, редкие деревья, обочины, на которых всё ещё умудрялись парковаться так, будто правил в стране никогда не существовало. И на этом фоне было особенно забавно осознавать, что мы сейчас едем смотреть военный полигон под новую энергетическую школу.

Вот уж действительно — интересная жизнь.

Я первым нарушил молчание.

— Чё так быстро? — спросил я, глядя в окно. — Я, если честно, думал, вы там ещё месяц будете думать, можно ли вообще давать мне целый полигон.

Кравцов ответил не сразу.

Посмотрел сначала на меня, потом чуть вперёд и только после этого сказал:

— Приказ пришёл сверху.

— Прямо сверху? — уточнил я.

— Настолько, насколько тебе сейчас нужно это понимать.

— То есть достаточно прямо.

— Да.

Я чуть усмехнулся.

— А я уж думал, ты там всех своим разбитым лицом растрогал.

Отец рядом едва заметно хмыкнул.

Кравцов тоже не сдержал короткой усмешки.

— Нет. Скорее наверху начали делать выводы быстрее, чем некоторые на местах хотели бы.

— И какие же выводы?

— Что мы всё-таки не враги, — сказал он спокойно. — И что плодотворное сотрудничество сейчас полезнее, чем бодание лбами.

Я перевёл на него взгляд.

— Красиво говоришь.

— Работа такая.

— Не, — сказал я. — Это уже не работа. Это ты сам себя уговариваешь.

Он чуть покосился на меня.

— Возможно. Но в данном случае меня это устраивает.

Отец всё это время молчал, только слушал. Потом вдруг спросил:

— И что, прямо отдельный полигон дали? Без лишних вопросов?

Кравцов посмотрел на него.

— Вопросы были. Но ответ на них дали быстро.

— Кто?

— Не я.

Отец коротко кивнул, как будто этого ему было достаточно.

Мне, если честно, тоже.

Потому что важен был не механизм, а факт. Система не просто дала заднюю. Она уже начала вкладываться ресурсом. Значит, торг сработал правильно. Значит, сверху действительно решили, что лучше пустить нас на площадку, чем ждать, пока мы и дальше будем ковыряться в медцентре, рискуя однажды снести там полкрыла.

Ехали долго.

Сначала по городу, потом выехали дальше, где дома стали ниже, расстояния между ними шире, а дорога постепенно начала терять городской нерв и приобретать этот унылый, знакомый вкус окраинной военной инфраструктуры. Заборы, КПП, пыльные обочины, какие-то старые боксы, склады, редкие грузовики, мужики в форме, которые внешне делают вид, что им всё до лампочки, а на деле прекрасно замечают каждую незнакомую машину.

На въезде нас проверили быстро.

Без лишних вопросов, но по лицам дежурных было видно — предупреждены.

Ворота открылись, машина пошла дальше по территории, и вот тут уже даже мне стало интересно.

Потому что место было действительно хорошее.

Не пара гектаров разбитого поля с ржавой вышкой и кучей старого мусора, как я внутренне ожидал от первого жеста “сотрудничества”. Нет. Это был нормальный кусок военного полигона. Довольно большой. Съезды, площадки, несколько пустых бетонных коробок, старая стрелковая линия, насыпные валы, открытое пространство, кусок лесополосы сбоку и, главное, расстояние. Много расстояния. Настолько, чтобы тут можно было жечь, ломать, ронять людей, ставить барьеры, срывать плетения и при этом не бояться, что случайный санитар в соседнем коридоре потеряет голову от чужого выброса.

Машина остановилась и мы вышли.

Осенний воздух тут был совсем другой, чем в городе. Сухой, открытый, с привкусом пыли, железа, старого бетона и пространства. Полигон вообще всегда пахнет не одним запахом, а набором следов от всего, что тут годами происходило. Земля, горелое, масло, мокрый песок, ветер.

Я медленно огляделся.

Отец тоже вышел чуть вперёд и замер, окидывая площадку профессиональным взглядом. Вот кто действительно умел смотреть на место не как на картинку, а как на схему возможностей. Где ставить охрану, где скрытые подходы, где мёртвые зоны, где удобно держать людей, где транспорт, где обзор, где можно работать без лишних глаз.

Кравцов дал нам время.

Правильно сделал.

Никто не любит, когда его начинают убеждать раньше, чем он сам успел понять, что перед ним.

Я прошёлся по бетонной полосе, потом свернул к одной из коробок — старому учебному строению без окон, с пустыми проёмами и толстыми стенами. Зашёл внутрь, постоял, послушал, как ведёт себя фон, как гуляет воздух, как держится пространство.

Да.

Вот это уже было не просто “место дали”. Это был реально полезный ресурс.

Отец подошёл ко мне через пару минут.

— Ну? — спросил он.

— Нормально, — сказал я. — Даже слишком.

Он кивнул.

Я вышел обратно наружу, где Кравцов ждал нас у машины, и сказал уже ему:

— Пойдёт.

Он еле заметно выдохнул, будто сам до конца не был уверен, что мне не приспичит сейчас начать капризничать.

— Пойдёт, — повторил он. — Это хорошо.

— Не просто хорошо, — сказал я. — Тренировки можно уже завтра начинать.

Вот тут он действительно удивился.

— Так быстро?

— А чего тянуть? — пожал я плечами.

— Хотя бы потому, что такие вещи обычно сначала обсуждают, согласуют, делят зоны, порядок допуска, охрану, режим...

Я посмотрел на него почти с жалостью.

— Кравцов. Мы до сих пор тренируемся в медцентре.

Он моргнул.

Я чуть повёл рукой в сторону полигона.

— У меня взрослые бойцы, новички, операторы, и все остальные сидят в комнате двадцать квадратов за свинцовыми листами и пытаются не снести друг другу головы. Это только вопрос времени, когда кто-нибудь случайно пол здания уронит. А тут, — я ещё раз оглядел пространство, — не жалко.

Отец на этих словах откровенно усмехнулся.

Кравцов тоже не удержался.

— Ты иногда говоришь такие вещи, будто это совершенно нормальная хозяйственная проблема, — сказал он.

— А это и есть нормальная хозяйственная проблема, — ответил я. — Когда у тебя люди уже умеют жечь, давить и ломать кирпичи не руками, вопрос “где бы им тренироваться, чтобы случайно никого не убить” становится вполне бытовым.

Его сопровождающий, стоявший у машины, на этих словах посмотрел на меня очень странно. Как на человека, который произнёс что-то чудовищное с интонацией “молоко надо купить”.

И это, в сущности, было недалеко от правды.

Потому что для меня это уже и правда стало бытовым.

Кравцов же немного подумал и спросил:

— Сколько людей вы хотите сюда привести сразу?

— Смотря в каком режиме, — ответил я. — Если первый заход — то немного. Пятёрка из охраны, для постоянных тренировок и несколько операторов будут приезжать периодически для отработок, включая меня. Может, ещё один-два под наблюдение. Плюс вы своих дадите. Двоих. Максимум троих. Не больше.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь устраивать здесь цирк с десятком ваших горящих идиотов одновременно.

Он кивнул.

— Справедливо.

— Конечно.

Отец, до этого больше слушавший, вдруг сказал:

— Охрана нам тут нужна будет своя.

Кравцов перевёл взгляд на него.

— Будет.

— Не на входе.

— И внутри периметра тоже можно решить.

— Хорошо, — кивнул отец. — Тогда нормально.

Я чуть улыбнулся про себя.

Вот так и шли настоящие договорённости. Без печатей. Без протокола. Один говорит “будет”, второй отвечает “тогда нормально”, и оба прекрасно понимают, что за этим стоят уже не слова, а будущий баланс силы на площадке.

Мы ещё почти час ходили по полигону.

Смотрели старые боксы, пустую бетонную площадку, земляные валы, стрелковую линию, небольшую техзону сбоку, где при желании можно было сделать склад расходников и отдельную закрытую комнату для тонкой работы. Я сразу начал в голове перекраивать пространство под наши нужды.

Потому что до этого мы всё ещё жили как партизаны новой реальности. Комнаты в медцентре. Экранированные углы, тёплые кирпичи в ладонях, плетения в барьерах, взрослые бойцы, которые учатся среди больничных стен. А полигон — это уже почти официальное признание, что мы не кружок странных энтузиастов, а что-то, чему нужно пространство.

И вот это было важнее всего.

В какой-то момент Кравцов подошёл ко мне, пока отец осматривал дальний край периметра, и спросил вполголоса:

— Ты доволен?

Я посмотрел на него.

— Я не доволен. Я просто признаю, что это хороший ход.

— От тебя это почти похвала.

— Не обольщайся.

Он кивнул.

Потом чуть помолчал и добавил:

— Сверху рассчитывают, что это станет началом нормального рабочего взаимодействия.

— Сверху всегда на что-то рассчитывают, — ответил я. — Вопрос в том, как быстро они поймут, что здесь уже нельзя командовать в старом режиме.

— Некоторые уже понимают.

— А некоторые?

Он усмехнулся без радости.

— Некоторые ещё надеются, что всё можно аккуратно встроить.

— Пусть надеются, — сказал я. — Это полезно для их нервной системы.

На этом разговор и закончился.

Потому что оба уже понимали: полигон — это не уступка из вежливости. Это первая серьёзная инфраструктурная ставка. И теперь назад будет откатываться куда труднее.

Когда мы уезжали, я ещё раз посмотрел в окно на пустую бетонную полосу, старые строения, валы, редкие фигуры дежурных на дальнем контуре и подумал, что да.

Вот с таких мест и начинается новая армия.

А значит, завтра можно будет начинать.

И это, наверное, было самым приятным во всей этой поездке.

Не то, что государство наконец пошевелилось.

А то, что теперь мне не придётся объяснять Лиле, почему если у неё снова сорвётся энергия, это плохо не только для кирпича, но и для половины медицинского центра.

Глава 24

На первую полноценную тренировку на полигоне я потащил не всех.

И не потому, что жалко было показать кому-то “секреты”, а потому что в нашем деле толпа почти всегда вреднее, чем полезнее. Особенно на старте. Когда у людей уже есть ядра, каналы, сила, жажда научиться быстрее и при этом всё ещё до хрена способов покалечить себя на ровном месте. Если такую публику скинуть в одно место без жёсткого отбора и нормального темпа, вместо тренировки получится очень красивый, но совершенно бесполезный фестиваль идиотизма.

Так что я отобрал тех, кто уже реально мог работать.

Четверых из охраны — тех, кто за последнее время более-менее встал на плетения и уже не путал рабочую форму с тупым выбросом силы в стену. Ещё троих — тех, кто лучше остальных освоил техники усиления тела. Плюс Данила с Егором. Плюс отца. И ещё четыре человека я сразу поставил отдельно — не в тренировку, а на внешний присмотр за периметром.

Не потому, что всерьёз думал, будто эта четвёрка остановит вояк, если им вдруг приспичит полезть глубже, чем договорено.

Нет.

Если сверху реально захотят полезть, их эти четверо даже не задержат толком.

Но тогда уже в работу буду включаться я сам, а это совсем другой разговор. А до тех пор мне нужно было просто, чтобы по краям стояли свои глаза, свои уши и свои люди, которые хотя бы сразу дадут понять, если кто-то начнёт ходить не там и не с тем выражением лица.

Остальных я оставил в медцентре.

Пусть учатся там.

Лиля в том числе.

Ей пока на полигоне делать было рано. Да, она быстро схватывала. Да, у неё уже начал появляться нормальный контакт с энергией. Да, кирпичи она ломала уже не как человек, который случайно нажал не туда, а как тот, кто начинает чувствовать сам механизм. Но до полноценной полевой работы ей всё равно ещё нужно было научиться главному — управлять потоком уверенно, без истерики, без женской вредной упёртости и без желания сразу красиво впечатлять.

Хотя, если честно, последнее к Лиле относилось в самую последнюю очередь.

Она как раз не пыталась “сделать красиво”.

Она просто очень быстро понимала.

А это, как я уже давно заметил, обычно опаснее любого выпендрёжа.

Утром собрались без лишнего шума.

Машины, люди, короткие переклички, сдержанное мужское ворчание по мелочам, оружие никто наружу не светит, но у кого надо всё при себе. Отец сразу взял движение в руки. Кого куда, кто с кем, кто на внешку, кто в основной заход, кто отдельно потом подойдёт. Всё уже без лишней суеты, как у людей, которые действительно начинают работать системой, а не набором знакомых мужиков.

Я сел в машину, посмотрел на эту кучу железа, людей, хмурых лиц и коротких кивков и поймал себя на простой мысли: ещё совсем недавно мы в экранированной комнате медцентра толкались плечами и радовались, что никому не оторвало голову сорвавшимся плетением. А теперь уже едем на военный полигон полноценной колонной.

Нормально так жизнь свернула.

Доехали без проблем.

На КПП нас уже ждали. Проверили быстро, почти формально. Машины пропустили внутрь без лишних остановок. Видимо, Кравцов действительно всё продавил как надо. Или не он сам, а тот уровень, который уже решил, что с нами выгоднее пока не бодаться, а делать вид, будто всё это цивилизованное сотрудничество.

Мне, если честно, было всё равно, как именно они это себе объясняют.

Главное — полигон уже был наш в практическом смысле.

Когда мы подъехали к нужной площадке, там нас уже ждали.

Кравцов стоял возле одной из старых бетонных коробок и был одет не как обычно.

Не гражданка.

Не “случайный человек с хорошей осанкой”.

А нормальная военная форма. Без лишней показухи, но и без попытки прятаться под офисного типа. И вот это меня почему-то сразу отдельно развеселило.

Ну гад.

Мы же договорились на троих.

А тут с ним уже четверо.

Причём не просто мужики рядом стоят, а именно люди, которых он явно собирается не только “познакомить”, но и втянуть в процесс. И сам, скорее всего, тоже влезет под видом наблюдателя. Типа он тут чисто посмотреть, прикинуть, зафиксировать, может, парой слов перекинуться. А потом через двадцать минут уже сам будет камень в ладони крошить и делать вид, что просто проверяет методику на себе.

Ладно.

Хрен с ним.

Он и так постарался с полигоном. За такое можно простить небольшую государственную наглость в рамках разумного.

Мы начали выгружаться.

Отец сразу ушёл в свою часть работы. Даже не стал терять время на общую сцену приветствия. Коротко прошёлся по бойцам, раздал указания, кого куда. Четвёрка внешнего контроля сразу растянулась по краям площадки. Не слишком заметно, но и не скрываясь. Чтобы местные военные, если вдруг начнут чесаться от лишнего любопытства, сразу понимали: здесь работают не просто “гости”, а люди, у которых тоже есть своя внутренняя дисциплина и свои правила.

Кравцов тем временем подошёл ко мне и кивнул в сторону своих.

— Вот эти трое, — сказал он. — Получается у них лучше всего. По крайней мере из тех, кого пока не страшно показывать.

Я оглядел их внимательнее.

Хорошо. Не мальчики. Не пижоны.

Трое взрослых мужиков в форме, собранных ровно настолько, насколько вообще можно быть собранным в новой для себя реальности. Один повыше, жилистый, с лицом армейского инструктора, который раньше, наверное, половину службы рвал молодняк за кривой ремень и тупые глаза. Второй потяжелее, широкий в плечах, постарше. Третий моложе остальных, но взгляд умный, не дёрганый. У всех ядра живые. У всех каналы уже пошли. У всех было видно одно и то же: они уже обожглись страхом перед новым, но не сломались и теперь хотят вгрызаться в него дальше.

Я кивнул.

— Сначала диагностика, — сказал я. — Потом покажете, на каком вы уровне.

Они переглянулись. Без возмущения, без армейского “а вы кто такой”, что уже само по себе было признаком хорошей адаптации. Просто молча приняли, что сначала их будут смотреть, а потом уже оценивать.

Правильно.

Я подошёл к первому и протянул руку.

Он секунду поколебался, потом дал свою.

Пустил по нему поток.

Медленно. Плотно. Не просто ядро глянуть, а всё: проводимость, где перекосы, где были надрывы, есть ли следы старых ожогов, не ползёт ли где скрытая дрянь, которую сам человек уже не чувствует, а она потом вылезет в самый удобный момент.

У первого всё было терпимо. Каналы грубоватые, местами пережатые привычкой давить силой, а не формой, но без рвани. Ядро живое, плотное, на хорошем мужском старте. Такой, если не начнёт из себя делать героя раньше времени, пойдёт нормально.

Второй был тяжелее по рисунку.

Там уже чувствовалось, что человек пару раз лез в поток через злость и через мышечный нажим. Каналы в плечевом поясе и по правой руке были с подпалами. Не смертельно, но характерно. Такой уже однажды почти напоролся и теперь, видимо, стал осторожнее.

Третий оказался самым приятным.

Не по характеру, этого я ещё не знал. А по структуре. У него поток шёл чище. Меньше лишнего напряжения. Ядро ещё не такое мощное, как у первых двоих, но зато каналам явно не мешали тупым мужским желанием “продавить и победить”. С таким работать всегда легче.

Потом я перевёл взгляд на Кравцова.

Он поймал это движение сразу, чуть приподнял бровь и без слов протянул руку сам.

Ну конечно.

Куда же без него.

Я взял его за кисть, прогнал поток и ещё раз убедился, что да — идёт он быстро. Ядро уже заметно плотнее, чем в прошлый раз. Жжение, которое он мне тогда признал, явно уже прошло базовую фазу. Каналы у него уже почти закончили рост и старт у него был хороший. Организм крепкий, психика собранная, внутренней трусости мало. Если бы он не был силовиком, а пришёл ко мне как ученик, из него можно было бы сделать очень неприятную боевую единицу.

Что, в сущности, и было одной из проблем.

Я отпустил его руку и сказал:

— Живой. Пока не идиот. Уже неплохо.

Он усмехнулся.

— От тебя это почти похвала.

— Не привыкай.

После этого я повернулся к своим и махнул рукой.

— Кирпичи сюда.

Один из охранников, Вадим, сразу заржал.

— Опять?

— Опять, — сказал я. — Хватит ныть, беги.

Они, уже понимая, к чему идёт дело, пошли по площадке собирать всё, что годилось на роль первого теста. Кирпичи, куски бетона, крупные камни. Через несколько минут притащили целую кучу и вывалили её прямо на землю перед нами.

Троица военных на это смотрела с заметным недоумением.

Я кивнул им на камни.

— Разбирайте по одному.

Вот тут они уже переглянулись откровенно.

Не потому что не хотели выполнять. А потому что, видимо, в голове у них пока всё ещё жили ожидания чего-то более “специального”. Может, упражнения на концентрацию. Может, что-то из закрытых методик. Может, хотя бы красивый рассказ про новую силу, уровни доступа и тайную боевую механику.

А я им — разбирайте камни.

Кравцов тоже уловил этот момент. Посмотрел на меня, приподняв бровь.

Я ответил ему тем же взглядом.

Он секунду подумал, потом вздохнул и сам наклонился, поднял один из камней.

— Ладно, — сказал он. — Значит, будем ломать камни.

Это было правильно.

Если командир влезает в базу вместе со своими, дальше уже и остальным неудобно изображать интеллектуальное превосходство над методом.

Я осмотрел эту картину — трое военных, Кравцов, каждый с камнем в руке, и спросил:

— Ну? Чего стоим?

— Может, ты всё-таки сначала объяснишь, что именно надо делать? — спросил тот самый широкий, постарше.

— Сейчас объясню, — сказал я. — Но сначала покажу.

Я повернулся к своим и махнул Вадиму.

— Продемонстрируй.

Он вышел вперёд, взял из кучи ещё один камень — серый, неровный, размером с крупное яблоко. Положил на открытую ладонь. На секунду закрыл глаза, поймал ядро, протянул поток в руку, дал нужное намерение.

Через несколько секунд камень просто рассыпался.

Не взорвался, не треснул пополам, не дал красивого эффекта.

Просто с тихим сухим хрустом развалился в серую пыль и крошку, которую Вадим спокойно стряхнул с ладони на землю.

Кравцов не удивился почти никак. Только взгляд стал внимательнее.

А вот его трое бойцов — да.

Очень даже.

По лицам было видно: до этого они ещё всё равно держали внутри запас на “ну мало ли, может, эти тоже немного преувеличивают”. А вот после пыли на ладони этот запас у них резко сдулся.

Я кивнул на рассыпанный камень.

— Это первое и базовое упражнение, — сказал я. — Если вы не умеете нормально раскалывать камень, вам рано лезть во что-то серьёзнее. Оно даёт контроль, чувствование плотности, подачу потока, правильное намерение. И, главное, учит не жечь всё вокруг просто потому, что вы внутри себя очень сильно захотели результата.

Я ещё раз обвёл всех взглядом.

— Когда научитесь ломать камень не силой, а правильно, тогда можно будет идти дальше.

Потом повернулся к своим:

— Всё. Рассредоточиться. Работать по программе. Не кучковаться.

Они без лишних слов разошлись.

Вот это, кстати, уже выглядело красиво. Не потому что театрально, а потому что правильно. Площадка сразу начала дышать. Бойцы отца растянулись по зонам. Те, кто работал с плетениями, отошли к дальнему сектору, где можно было ставить отдельные барьеры и не бояться, что сорвавшийся огненный импульс кому-то въедет в лицо. Те, кто сидел на техниках, заняли другой край. Данил с Егором вообще сразу ушли чуть дальше от всех — туда, где им было удобнее меситься уже почти без оглядки на остальных.

А я остался с четвёркой — Кравцов и трое его — на базе.

— Значит так, — сказал я. — Всё начинается не с огня, не с кулаков и не с того, как эффектно вы выглядите в момент выброса. Всё начинается с контроля энергии и намерения.

Они слушали внимательно. Очень внимательно.

И иногда поглядывали назад, где мои уже работали.

Там, к слову, звук шёл хороший. Сначала тихие хлопки, потом где-то рёв огня, потом короткая вспышка.

Потом снова удар, будто кто-то тяжёлым молотом вогнал силу в бетон.

Я сделал вид, что не замечаю их косых взглядов, и продолжил:

— Намерение — это не “хочу сильно”. Не “злюсь”. И не “мне кажется, сейчас что-то получится”. Намерение — это приказ. Программа действия. То, что вы вкладываете в энергию как задачу. Структуру, которую она потом выполняет.

Широкий военный нахмурился.

— То есть мысль?

— Хуже, — сказал я. — Мысль у вас слишком болтливая. Намерение должно быть чище. Жёстче. Короче. Не “я сейчас попробую разрушить камень, наверное, если получится”. А “разрушить структуру камня”. Прямо. Одно действие. Без мусора.

Кравцов кивнул.

— Похоже на работу с приказом в бою, — сказал он.

— Почти, — ответил я. — Только если в бою вы можете проорать команду криво, а солдат всё равно примерно поймёт, что вы имели в виду, то энергия — тупая. Она выполняет то, что вы ей дали. Дали дерьмо — получите дерьмо. Иногда с ожогом канала в подарок.

Они это явно зафиксировали.

Я продолжил уже медленнее, пошагово.

Сначала ядро.

Как чувствовать не грудь вообще, а сам узел. Не пульс. Не дыхание. Не тепло от мышц. А именно внутренний центр, который отзывается не как орган, а как отдельная мышца.

Потом вытягивание потока.

Не через плечо, не через шею, не через злость.

Слоем. Мягко. Как если бы не вы из себя что-то рвали, а открывали путь тому, что и так уже есть внутри.

Потом — проведение в руку.

Не “напрячь кулак и надеяться на чудо”, а именно вывести поток в ладонь, сохранить его целостным и не расплескать по пути.

И только после этого — зарядить правильным намерением.

— Проблема сожжённых каналов, — сказал я, — почти всегда начинается не с “слишком много силы”, как вам кажется. Она начинается с кривого намерения. Человек хочет “сильно”. Человек хочет “быстрее”. Человек хочет “разнести”. Энергия идёт не туда, прожигает не тот маршрут, цепляет ткань, начинает рвать структуру — и привет, потом лежишь у нас на столе и спрашиваешь, почему у тебя рука синяя.

Напарник Кравцова, тот самый молодой и собранный, спросил первым:

— А злость всегда вредна?

— Нет, — ответил я. — Вредна не злость. Вредно, когда вы ей заменяете структуру. Эмоция может быть топливом. Но не должна быть рулём.

Он задумался и кивнул.

Хорошо. Этот думает.

Сзади снова грохнуло. На этот раз уже серьёзнее. Один из вояк не выдержал и обернулся.

Я тоже повернул голову.

И, если честно, сам залюбовался.

Вот тут уже действительно можно было разгуляться.

Полигон всё-таки не экранированная комнатка в двадцать метров и не кусок двора за больницей, где каждый лишний импульс надо душить заранее. Здесь пространство дышало. И мои это почувствовали сразу.

Особенно хорошо выделялись Данил с Егором.

Эти двое вообще в последнее время начали всё сильнее напоминать не просто учеников, а молодых боевых операторов. Егор — собранный, жёсткий, чистый по движениям. Данил — бешеный, резкий, с этим своим живым, почти хищным напором. И если раньше их спарринги приходилось держать на коротком поводке, то теперь на открытой площадке они наконец могли дать себе волю.

Они носились по дальнему сектору почти на грани обычного зрения.

Не как в кино, не с красивыми позами. А короткими, рваными ускорениями. Резкий старт, смена угла, присед, рывок в сторону, один сворачивается будто от пустоты, а в следующую долю секунды там, где только что была голова, вспыхивает ударный сгусток. Второй уходит вниз, прокручивается, поднимается уже с энергией в кулаке и бьёт в корпус так, что от контакта даже на расстоянии чувствуется, как воздух дёрнуло.

Потом Данил резко махнул рукой.

По земле пошла короткая огненная дорожка, трава вспыхнула на полосе метров в пять.

Егор ответил почти сразу — не огнём, а более грубым ударным плетением. В землю перед Данилом врезало так, что кусок сухой почвы просто взлетел вверх чёрным фонтаном.

— Твою мать, — тихо сказал один из кравцовских.

И это было очень правильное “твою мать”.

Потому что видеть такое в теории — одно. А смотреть, как двое пацанов-шестиклассников гоняют друг друга по полигону на скоростях и с силой, которая уже делает землю и огонь частью драки, — совсем другое.

Я даже не стал комментировать.

Пусть смотрят.

Пусть у них внутри по-тихому перестраивается понимание, что именно мы уже строим.

В этот момент раздался особенно жёсткий хлопок.

Егор улетел назад метров на пять.

Не красиво отлетел, а именно жёстко, боком, со срывом равновесия, врубился в землю плечом и перекатился. Данил сразу сорвался к нему. Не добивать. Не в раж. А как и положено.

Подлетел, схватил за плечо, быстро проверил, нет ли серьёзного повреждения, не сорвало ли барьер глубже, не пошла ли кровь, не поплыл ли поток. Егор поднял руку, что всё нормально. Данил отступил. Они разошлись на пару шагов — и через секунду опять продолжили меситься.

Кравцов стоял молча.

Все его трое — тоже.

Я скосил на них взгляд и сказал:

— Вот почему я не хочу собирать у себя в медцентре ещё двадцать ваших необученных героев сразу.

— Это… шестиклассники, — тихо сказал тот самый широкий.

— Да, — ответил я. — И?

Он ничего не сказал.

И правильно.

Потому что добавить тут было нечего.

Я дал им ещё секунду посмотреть, потом хлопнул в ладони.

— Всё. Назад. На базу. На чужую красоту насмотритесь, когда сами перестанете быть деревом с ядром.

Они почти синхронно перевели взгляды обратно ко мне.

Хорошо.

Значит, контроль у них есть.

Пошли дальше.

Я заставил каждого из них сначала просто поймать ядро. Потом вывести поток в ладонь. Потом удержать без рассыпания. Потом попробовать вложить одно-единственное намерение — разрушить структуру камня.

Первым начал Кравцов.

Как я и ожидал.

Не потому что хотел выпендриться. А потому что уже слишком глубоко вошёл в контекст и не мог позволить себе стоять столбом рядом с подчинёнными. Взял камень, положил на ладонь, закрыл глаза буквально на секунду, поймал поток.

Получилось лучше, чем у остальных.

Не достаточно хорошо, но лучше.

Поток он вывел чисто. Намерение пытался держать коротким. Камень на его ладони не рассыпался, конечно, но треснул. Не полностью. Одна тонкая, чёткая трещина прошла через середину.

Я кивнул.

— Уже что-то.

Он открыл глаза, посмотрел на камень и коротко хмыкнул.

— Не впечатляет.

— Зато не сжёг себе руку. Для начала это уже достойно грамоты.

Один из его троих попробовал следом.

И сразу полез не туда.

Вместо намерения на разрушение структуры он зачем-то начал тупо давить потоком. Камень на ладони нагрелся, пошёл в мелкую вибрацию, но вместо осмысленного разрушения энергия рванулась в кисть и вверх по предплечью.

Я тут же перехватил.

Сбил поток в сторону, шлёпнул его по руке так, что камень улетел в пыль рядом.

— Вот так и жгут каналы, — сказал я спокойно. — Вам сейчас показали это бесплатно.

Мужик поморщился, растирая ладонь.

— Я почувствовал, — буркнул он.

— Конечно почувствовал. Ещё бы секунду — почувствовал бы месяц лечения.

Кравцов на это ничего не сказал. Но по лицу было видно: запомнил.

Второй пошёл осторожнее.

У него получилось лучше. Не трещина, а скол. Маленький, но уже контролируемый. Этот был из тех, кто меньше лезет вперёд с характером. С таким дольше мучиться на старте, но потом обычно выходит толк.

Третий, тот самый молодой и внимательный, неожиданно дал очень чистый заход. Камень не развалил, но расколол пополам почти по линии.

Я чуть приподнял бровь.

— А ты неплох.

Он коротко кивнул, стараясь не показать, что ему приятно это слышать.

— Просто слушал, — сказал он.

— Это редкий дар, — ответил я. — Береги.

Дальше работа пошла уже плотнее.

Я не давал им передышек в смысле “поговорили и разошлись”. Нет. Тренировка есть тренировка. Сначала база, потом повтор, потом корректировка, потом ещё. И между этим — короткие объяснения, почему у одного поток проваливается в кисти, почему у другого уходит в предплечье, почему Кравцов слишком быстро пытается перейти от контроля к результату, а это тоже ошибка.

Сзади тем временем жизнь шла своим прекрасным путём.

Огненные плетения у дальнего сектора уже стали громче. У кого-то сорвалось и врезало в барьер. Барьер вздрогнул синей рябью. Один из моих матюгнулся. Отец что-то рявкнул, не вмешиваясь, но явно напоминая, что голову на полигоне тоже надо держать включённой.

Потом один из тех, кто работал на техниках, сорвался в усиление так резко, что взрыл пятками землю на старте и почти сшиб своего напарника корпусом. Я глянул, оценил, что без травмы, и снова вернулся к четвёрке перед собой.

— Ещё раз, — сказал я. — Не “сломать камень”. А “разрушить структуру камня”. Точнее. Чище. Энергия не любит тупых обобщений.

— А если мне проще представить, как он трескается? — спросил молодой.

— Это уже лучше, — сказал я. — Но не увлекайся образами. Образ полезен, пока помогает намерению. Как только начинаешь любоваться картинкой в голове, сразу теряешь точность.

Кравцов, не отрываясь от своего второго захода, спросил:

— То есть намерение должно быть почти как формула?

— Нет, — ответил я. — Формула слишком мёртвая. Намерение — это когда ты не объясняешь энергию словами, а сразу даёшь ей форму действия. Быстрее мысли. Чище мысли. Плотнее.

Он кивнул.

И в этот раз расколол камень уже не трещиной, а на три крупных куска.

Неплохо. Очень неплохо для первого дня. Хотя они ведь и сами до этого пытались тренироваться, так что не особо удивительно.

Я это отметил, но вслух почти не показал.

Пусть не расслабляется.

Так и пошёл день.

Потом первые короткие выбросы уже без камня — просто в воздух, чтобы почувствовать, что значит отпустить поток не в себя и не в твёрдую структуру, а наружу.

Вот тут у них начались настоящие трудности.

Потому что разбить камень — это ещё понятная задача. Он у тебя на ладони. Он плотный. Он ограниченный. А выпустить энергию в воздух, не расплескав, не сорвав и не сожрав себе руку — это уже совсем другой уровень понимания.

У первого вместо выброса получился почти ударный кашель потока. Смешной, корявый, но безопасный. У второго — едва видимый импульс на пару сантиметров вперёд. У молодого — чище. А вот Кравцов как раз и облажался красивее всех: слишком собрался, слишком захотел сделать “правильно” и в итоге зажал поток так, что тот почти пошёл ему обратно по кисти.

Я тут же схватил его за запястье, дёрнул поток в сторону и сказал:

— А вот это уже классическая ошибка умных людей. Ты пытаешься контролировать слишком жёстко.

Он поморщился.

— Принято.

— Нет, — сказал я. — Пока только услышано. Когда перестанешь зажимать — тогда будет принято.

К середине дня они были уже мокрые от напряжения.

Не потому что нагрузка физическая как у Данила с Егором, а потому что новая работа выматывает иначе. Там усталость идёт не в мышцы. Она идёт в голову, в концентрацию, в саму способность держать форму и не сорваться в старые привычки.

Я дал им короткий перерыв.

Отошёл в сторону, глянул на полигон уже целиком и снова поймал себя на странной внутренней удовлетворённости.

Да.

Вот так и должно было быть.

Бетон, пыль, огненные вспышки, короткие хлопки плетений, взрослые бойцы с ядрами, подростки-операторы, которые уже месились по-настоящему. Отец, который не просто рядом, а встраивает силовой контур. Кравцов, который из наблюдателя уже фактически превратился в ученика и сам это отлично понимает.

Это было правильно.

Опасно.

Но правильно.

Кравцов подошёл ко мне с кружкой воды, которую кто-то из его людей вытащил из машины, и сказал:

— Ну что, доволен?

— Пока да, — ответил я.

— А мы?

Я посмотрел на его троих.

Они сидели на ящиках у старой бетонной стены, молчали, пили воду и уже не выглядели как люди, приехавшие “посмотреть, что там у этих ростовских”. Теперь это были люди, которые впервые руками пощупали, насколько далеко они ещё отстали.

— Вы пока только перестали быть полными идиотами, — сказал я. — Но это тоже старт.

Он усмехнулся.

— Щедрая похвала.

— Не привыкай.

Он помолчал, потом спросил:

— Продолжим завтра?

— Конечно, — ответил я. — Теперь уже глупо делать вид, что у вас нет этой площадки и нет мотивации.

— А если сверху начнут торопить?

Я пожал плечами.

— Пусть торопят. Быстрее первого уровня вы всё равно не перескочите. Здесь не армейский норматив на время. Здесь или понимаешь, или потом лечишься у нас.

Он кивнул.

Сзади в этот момент Данил снова Егора — сшиб с ног. Потом сам получил в ответ уже ударным плетением в барьер, так что аж проскользил по сухой земле метра два.

Кравцов на это посмотрел и тихо сказал:

— Всё-таки не укладывается у меня в голове, что им по тринадцать лет.

— Это потому что ты ещё слабо представляешь, что будет в шестнадцать, — ответил я.

Он не стал спрашивать дальше.

И правильно сделал.

Потому что некоторые вещи иногда лучше просто чувствовать как угрозу заранее, а не вытягивать в слова.

К вечеру мы свернулись.

Не потому что силы кончились совсем, а потому что первый день и так дал больше, чем я рассчитывал. Своих я прогнал как надо. Кравцовских посмотрел, сломал им первую самоуверенность и дал реальный базовый уровень. Полигон обжили. Периметр проверили. По внутренней логистике сразу стало ясно, что здесь можно строить гораздо больше, чем просто полевые тренировки.

Когда начали грузиться обратно, отец подошёл ко мне и негромко сказал:

— Нормально пошло.

— Угу.

— Эти, — он качнул головой в сторону вояк, — учиться будут.

— Будут, — согласился я. — Вопрос только, сколько у них терпения до первой попытки опять что-нибудь “ускорить”.

Отец хмыкнул.

— Ускорят — поедут к Бойко.

— А Бойко уже обрадуется.

Он усмехнулся и хлопнул меня по плечу.

Кравцов подошёл последним.

Уже без своей обычной служебной сухости, но и не по-дружески. Просто в той новой манере, которая появляется между людьми после первого тяжёлого полезного дела.

— Завтра в то же время? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Но своих больше трёх пока не тащи. И сам не делай вид, что ты тут “только наблюдаешь”. Это смешно.

Он усмехнулся.

— Ладно. Не буду.

— Вот и отлично.

Глава 25

Доклад Кравцова наверх в этот раз не ушёл по обычной цепочке.

Не потому, что формально нельзя было. Как раз формально всё можно было сделать привычно: рапорт, приложение, краткая аналитическая записка, отдельная сводка по полигону, пометка “для служебного пользования”, потом кто-то бы это посмотрел вечером, кто-то утром, кто-то ещё через день, а дальше уже, как водится, началась бы неторопливая жизнь бумаги в системе, где даже самые опасные вещи первое время любят выглядеть как папка с аккуратной скрепкой.

Но здесь такой темп уже не подходил.

Слишком много людей ждали именно этой первой тренировки.

Слишком много ставок было завязано на вопрос: даст ли Дмитрий хоть что-то настоящее, кроме общих слов, слухов и медицинской практики? И если даст, то в какой форме? Будет ли это реальный допуск к новой силе, или очередной красивый повод держать государство на расстоянии и дальше торговать дозированной истиной?

Поэтому уже через два часа после возвращения с полигона Кравцов снова сидел в машине у серого административного здания и молча смотрел на тёмные окна.

Снаружи всё выглядело как обычно. Те же стены. Те же двери. Те же редкие фигуры у входа, которые с виду ничем не отличались от сотен других фигур при ведомственных зданиях по всей стране. Но внутри сегодня воздух был другой. Тяжелее. Быстрее. Злее.

Потому что сегодня наверху ждали не просто отчёт.

Ждали ответ на вопрос, действительно ли у них появился шанс хотя бы заглянуть в чужую школу силы.

И Кравцов уже знал, что ответ будет неприятным.

Не потому, что ничего не дали.

Как раз дали.

Но ровно настолько, чтобы у всех наверху внутри одновременно сработали два чувства — голод и страх.

Его провели не в обычный кабинет, а сразу в зал для закрытых совещаний на третьем этаже. Не слишком большой, но и не камерный. Длинный стол, тяжёлые стулья, графины с водой, папки, пепельницы, на которые уже давно никто официально не стряхивал, но которые всё равно стояли как часть архитектуры власти. На стене — карта области. На другой — пустое серое поле, где обычно вешали схемы, если обсуждение заходило в практическую фазу.

За столом сидели уже те, кто в последние недели начал собираться вокруг этой темы постоянно.

Генерал-лейтенант Мельников — спокойно тяжёлый, с тем лицом человека, который давно разучился удивляться снаружи, но при этом очень хорошо понимает цену каждого нового повода для внутреннего раздражения.

Полковник Платонов — сухой, острый, раздражённый почти всегда, а сегодня особенно. У таких людей неприятность вызывает не только сама опасность, но и тот факт, что опасность ведёт себя не так, как ей положено.

Слева от него — двое из управления, один по оперативной линии, другой по аналитике. Оба уже были в теме, оба уже видели доклады по центру, по больнице, по провалившейся попытке захвата, по странной ростовской инфраструктуре. Но сегодняшнего они ждали отдельно.

Ещё один сидел ближе к окну. Военный. Настоящий. Не кабинетный. Полковник из армейского контура, которого подключили только сейчас, потому что после первых сводок о тренировках на полигоне стало ясно: держать всё это исключительно в логике больниц, ФСБ и местной управляемости больше не получится.

Именно он первым посмотрел на Кравцова и спросил:

— Ну?

Без приветствия.

Без ритуалов.

И в этом “ну?” уже было всё — раздражение, интерес, ожидание и готовность сразу хватать из доклада только самое важное.

Кравцов сел, положил папку перед собой и ответил:

— Контакт состоялся. Базу он дал. Но главное не это.

Платонов тут же подался вперёд.

— Что значит “не это”? Мы как раз ждали, что наконец услышим, дал он технику или нет.

— Технику — нет, — сказал Кравцов. — Не в том смысле, в каком вы хотите это услышать. Он дал именно базу. Причём такую, что по реакции его же бойцов сразу было видно: это действительно тот самый первый уровень, через который он прогоняет всех своих.

Мельников чуть кивнул.

— Повторите коротко.

Кравцов раскрыл папку.

— Первое: чувствование ядра. Не абстрактного тепла в груди, а именно выделение внутреннего узла как отдельного центра. Второе: мягкое вытягивание потока без рывка и без продавливания через мышцы. Третье: проведение в конечность без расплёскивания по пути. Четвёртое: намерение как приказ энергии, а не эмоция и не голая воля. Всё.

Платонов нахмурился.

— Это и есть всё?

— По содержанию — нет. По объёму переданного — да.

— То есть опять дал ровно столько, чтобы не сгорели полные идиоты, но не достаточно, чтобы мы могли реально идти дальше? — спросил аналитик справа.

— Да, — сказал Кравцов. — Именно так.

Военный полковник скривил рот.

— Стервец.

— Очень, — согласился Кравцов.

На секунду стало тихо.

Потому что это уже все ожидали. Вопрос был в другом — что произошло вокруг этого “минимума”.

Мельников поднял взгляд.

— Хорошо. Тогда главное.

Кравцов чуть помолчал.

И вот теперь начал по-настоящему.

— То, что мы увидели на полигоне, — сказал он медленно, — не укладывается ни в один из текущих рабочих шаблонов оценки. Ни как учебная группа. Ни как перспективный кружок. Ни как локальная силовая аномалия. Это уже действующий зачаток школы.

Платонов сразу перебил:

— Конкретнее.

Кравцов кивнул.

— На площадку объект привёз не всех, а только тех, кого посчитал реально годными к работе. Четверо из охраны на начальном уровне дальнобойного оперирования энергией. Трое на технике усиления тела. Плюс глава СБ. Плюс двое несовершеннолетних — Данил и Егор. Оба, по внешнему виду, лет тринадцати. Шестой класс. И вот эти двое — главное, что сегодня надо обсуждать отдельно.

Военный полковник сухо сказал:

— Шестиклассники меня не интересуют. Меня интересует боевой потенциал.

Кравцов перевёл взгляд на него.

— Я сейчас как раз о нём.

Он не стал торопиться.

Очень коротко описал первую часть тренировки — диагностика, камни, база, намерение, контроль потока. Отдельно отметил, что даже этот уровень был дан не как случайный набор красивых слов, а как жёсткая методическая лестница. Что сам Дмитрий говорил про это без пафоса, как о вещи настолько базовой, что дальше без неё просто нечего обсуждать. Что его люди на эти слова реагировали не как на открытие, а как на давно знакомую рутину.

— И это важно, — сказал Кравцов. — Потому что одно дело, когда сильный субъект лично умеет невозможное. И совсем другое — когда вокруг него уже есть повторяемая система обучения.

Платонов коротко постучал пальцами по столу.

— Это мы уже поняли. Дальше.

Кравцов продолжил.

— Дальше началась работа его группы на площадке. И вот здесь всё, что до этого можно было считать преувеличением, закончилось.

Он помолчал секунду.

— Особенно два несовершеннолетних. Данил и Егор.

Военный полковник скептически хмыкнул.

Кравцов сразу посмотрел на него и сказал спокойно:

— Я формулирую ответственно. Оба способны в паре, с высокой вероятностью, вывести из строя взвод спецназа в открытом контакте.

На этот раз в кабинете стало по-настоящему тихо.

Даже Платонов не перебил.

Военный полковник подался вперёд и спросил уже без всякой иронии:

— Повторите.

— Двое несовершеннолетних, — сказал Кравцов. — Тринадцать лет. Обученные Дмитрием. С высокой вероятностью способны вдвоём разорвать взвод спецназа, если у того не будет средств принципиально иного уровня, чем обычное стрелковое оружие и стандартная штурмовая тактика.

— На основании чего такая оценка? — спросил Мельников.

И вот тут Кравцов стал рисовать картину уже так, как она стояла у него перед глазами с самого полигона.

— На основании скорости. На основании ударной силы. На основании устойчивости к повреждениям. На основании их тактического поведения в спарринге. И на основании того, что они вообще не боятся работать друг по другу почти в полную силу, потому что используют защиту, которую сами же и держат.

— Какую защиту? — спросил аналитик.

— Энергетическое покрытие тела, — сказал Кравцов. — Голубоватый отлив на коже. Не костюм, не внешний экран, не отдельный предмет. Именно покрытие тела. Я уже видел то же самое на Дмитрии, когда по своей глупости решил познакомиться с Лилией Черновой. Тогда я ещё не понимал, что именно вижу. Теперь понимаю лучше.

Платонов прищурился.

— И что даёт это покрытие?

— Пока точной верхней границы не знаю, — ответил Кравцов. — Но даёт очень многое. Как минимум — резкое повышение стойкости к удару и, предположительно, к части кинетических воздействий. Я видел, как эти двое били друг друга с силой, при которой обычного человека просто разорвало бы или сложило. Они не просто выдерживали. Они продолжали бой.

Военный полковник медленно выдохнул.

— Покажите по порядку.

Кравцов кивнул.

И начал описывать уже без сжатия.

Как полигон был разделён на зоны, как взрослые бойцы Дмитрия работали отдельно — кто на дальнобойных техниках, кто на технике усиления.

Как сами силовики, включая его, сначала стояли на базе с камнями, а сзади уже шла другая реальность — удары, хлопки, вспышки, рёв огня.

Как внимание невольно всё время утягивало назад, потому что там происходило то, что привычный мозг сначала просто отказывается принимать за реальное.

— Они двигались слишком быстро, — сказал Кравцов. — Не в смысле “хорошо подготовленные и резкие”. Нет. Иначе. Короткие рывки, смена угла, резкие ускорения, уход из линии атаки на дистанции, где обычный человек ещё только начал бы понимать, что по нему вообще что-то идёт.

Он посмотрел на военного полковника.

— Я видел хорошо подготовленных людей. Много. Эти двое по динамике уже вне обычной пехотной логики.

Потом продолжил:

— Ударная сила тоже за гранью. Это не преувеличение. Один из них — Данил — после короткого ускорения и работы корпусом буквально вогнал второго в бетонную стену старой коробки так, что от неё пошла крошка. Не отшелушилась штукатурка. Бетонная крошка. Второй ответил — и дальше они уже несколько раз работали по жёсткому без попытки “сдерживаться”, как это делали бы люди, которые боятся покалечить партнёра.

— Потому что были уверены в защите? — спросил аналитик.

— Да. И в защите, и в прочности собственного тела. Они уже мыслят не как подростки, которым дали опасную игрушку. Они мыслят как бойцы внутри новой среды.

Военный полковник перебил:

— Земля. Вы в рапорте указали про воздействие на грунт.

— Да, — сказал Кравцов. — Взмахом руки один из них поднял пласт земли. Не пыль. Не крошку. Не эффектный всплеск. Реально сорвал кусок грунта, как будто дал по нему невидимым плугом. Потом другой ударил в ответ — и участок перед ними разошёлся фонтаном. Это уже не сила в мышцах. И не просто выброс энергии в пустоту. Это управляемое прикладное воздействие на среду.

Платонов покачал головой.

— Бред какой-то.

— Нет, — сказал Кравцов очень спокойно. — К сожалению, уже нет.

Потом он описал момент, который лично его добил сильнее всего.

— Один из них, Егор, после жёсткого контакта улетел метров на пять. Не шагнул назад. Не сел. Именно улетел. В обычной логике на этом спарринг кончается. Второй, Данил, мгновенно сорвался к нему — не добивать, а проверить состояние. То есть дисциплина у них не просто боевая. Она уже медицински встроенная. Проверил, убедился, что живой и без срыва, отошёл, и они продолжили.

В кабинете снова стало тихо.

Потому что именно такие детали и ломают остатки привычного восприятия. Не просто “сильные пацаны”. Не просто “умеют ломать”. А умеют ломать, оценивать, держать защиту и продолжать бой в новой логике тела.

Мельников сцепил пальцы в замок.

— Взвод спецназа, говорите.

— Да, — сказал Кравцов. — И это без красивых формулировок.

Военный полковник смотрел в стол, явно пересчитывая это уже в своих категориях: дистанция, огонь, скорость сближения, поражение, устойчивость, реакция подразделения.

Наконец он поднял голову.

— Если они такие, — спросил он, — то что тогда сам Дмитрий?

И вот именно этого вопроса Кравцов ждал с самого начала.

Потому что всё увиденное сегодня на полигоне било в одну точку сильнее любых отдельных эффектов.

Если это умеют его ученики, то что умеет он сам?

Кравцов ответил не сразу.

— Не знаю, — сказал он честно. — И именно это худшее во всей картине.

Он посмотрел на каждого за столом по очереди.

— Я не знаю верхней границы объекта. И думаю, никто из нас её пока не знает. Но если то, что мы видели сегодня, — это уровень тех, кого он учил, то его собственный потолок может быть за пределами того, что мы вообще сейчас способны оценивать в старом языке силы.

Платонов поморщился.

— То есть?

— То есть, — сказал Кравцов, — мы пока смотрим на всё это как люди, которые впервые увидели винтовку и пытаются по внешнему виду понять, на сколько километров она бьёт. А у него, возможно, уже не винтовка.

Военный полковник криво усмехнулся.

— Красиво.

— Зато близко по смыслу.

Платонов откинулся на спинку и скрестил руки.

— Меня во всей этой истории смущает вот что. Он показал слишком много. Для человека, который держит информацию как ресурс, — слишком много. Зачем?

Мельников бросил на него быстрый взгляд. Вопрос был хороший.

Кравцов ответил почти сразу:

— Потому что это тоже торг. Он показал не секреты. Он показал разрыв. Нам. Чтобы мы сами увидели дистанцию между нашей текущей фазой и его. Это демонстрация ценности школы, а не раскрытие школы.

Аналитик кивнул.

— То есть не “вот вам методика”, а “смотрите, что уже есть у нас”.

— Именно, — сказал Кравцов. — И это сработало. Все четверо наших, включая меня, на полигоне это почувствовали сразу. Сначала думали, что приехали за базой. Потом поняли, что база — это даже не начало пути. Что между их сегодняшним уровнем и тем, что делают два мальчишки, пропасть. А между мальчишками и самим Дмитрием, скорее всего, ещё одна.

Платонов долго молчал.

Потом спросил:

— И каков ваш практический вывод?

— Первый, — сказал Кравцов, — объект нельзя больше оценивать в логике “полезный неформальный источник”. Это уже не источник. Это школа, завязанная на одного централизующего субъекта.

— Второй?

— Его круг надо картировать ещё глубже. Не только медицину и охрану. Цифру тоже. Потому что если они параллельно поднимают IT-направление и уже запустили мессенджер, который начал набирать пользователей, значит, они строят не просто силу и медицину, а ещё и свою инфраструктуру коммуникации. А это уже другой масштаб угрозы и другой масштаб субъектности.

Мельников чуть кивнул.

Кравцов продолжил:

— Третий. Совместный объект для тренировок надо брать. Обязательно. Не потому, что нам “приятно с ними работать”, а потому что даже простое визуальное наблюдение за их методикой на площадке даст больше, чем ещё два месяца попыток учить своих вслепую.

— И вы уверены, что они нас туда действительно пустят глубже? — спросил Платонов.

— Нет, — сказал Кравцов. — Не уверен. Но уверен, что они пустят ровно настолько, насколько посчитают выгодным. И даже этого уже много.

— Четвёртый? — спросил Мельников.

Кравцов коротко выдохнул.

— Четвёртый вывод самый неприятный. Вопрос уже не в том, есть ли у нас в Ростове опасный объект. Вопрос в том, сколько ещё таких учеников он успеет поднять раньше, чем мы создадим собственную рабочую школу. Потому что если даже двое тринадцатилетних уже дают такое, через год-два мы можем получить не эпизод, а новую поколенческую силовую прослойку. И тогда это будет не проблема управления. Это будет смена фундамента.

В комнате будто стало холоднее.

Хотя на деле, конечно, всё оставалось по-прежнему душным и прокуренным.

Просто некоторые вещи, когда их наконец проговаривают вслух, меняют воздух сами по себе.

Военный полковник медленно произнёс:

— Новая поколенческая силовая прослойка.

Потом поднял глаза на Мельникова.

— Если это правда, армия поздно включилась.

— Не только армия, — сухо сказал Платонов.

— Да все поздно, — ответил тот.

И это тоже прозвучало слишком правдиво, чтобы кто-то начал спорить.

Некоторое время все молчали.

Потом Платонов всё-таки задал главный неприятный вопрос:

— А если он просто водит нас за нос? Дал базу, показал мясо, чтобы мы сильнее впечатлились, а сам строит из нас удобных наблюдателей за своим ростом?

Кравцов повернул к нему голову.

— Он и строит. В каком-то смысле. Но проблема в том, что у нас сейчас нет позиции, из которой мы можем отказаться от этой роли без потери ещё большего. Если уйдём — останемся слепыми. Если полезем в лоб — получим конфликт на условиях, в которых сами пока ничего не понимаем. Значит, да, придётся какое-то время быть теми, кого он подпускает ровно на шаг. Пока не вырастим свои возможности быстрее.

Мельников долго смотрел на него.

Потом спросил:

— Ваше личное ощущение после полигона?

Кравцов помолчал.

— Честно?

— Да.

— Честно — меня это впечатлило сильнее, чем первая неудачная попытка захвата.

Платонов сразу посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что тогда мы столкнулись с одним субъектом и его личной силой. Опасной, непонятной, но всё-таки личной. А сегодня я увидел не личную силу. Я увидел воспроизводимость. И вот это уже по-настоящему страшно.

Он чуть подался вперёд.

— Один сильный человек — это проблема. Пять обученных — это структура. Десять — это школа. А если такие школы начнут появляться не только у них и не только в Ростове, старая система обеспечения силы просто перестанет быть единственной.

Никто не перебил.

Потому что именно это уже и крутилось в головах у всех, просто не у всех хватало желания формулировать.

Мельников медленно закрыл папку.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. Объект по тренировочной площадке — продвигать. Без бумажной дурости, без следов, но продвигать. Контакт остаётся через вас. По ростовской группе — усилить скрытое картирование, но без лезвия по личному кругу. Особенно по этой Черновой. Не трогать.

— Есть, — сказал Кравцов.

— По нашим — отобрать следующую тройку. Но без массовки. Если они дают базу, мы должны заходить туда не толпой, а людьми, которые умеют учиться.

Военный полковник коротко кивнул.

— Сделаем.

— И ещё, — добавил Мельников. — Подготовить отдельную закрытую записку в Москву. Не истеричную. Не фантастику. Нормальную. С одним акцентом: в Ростове уже не просто очаг. В Ростове уже идёт формирование первой устойчивой школы прикладного оперирования неизвестным типом энергии. И если это не взять в расчёт сейчас, потом будет поздно.

Платонов провёл ладонью по лицу.

— Вот же дерьмо.

Мельников посмотрел на него спокойно.

— Нет. Дерьмо было, когда мы думали, что это временная медицинская дрянь. А сейчас это уже просто новая реальность.

На этом совещание не закончилось сразу. Ещё минут двадцать шли детали: кто готовит сводку, как не пустить армейских дураков с их привычкой “дать побольше людей и посмотреть, что будет”, как делить доступ к материалам, кого подключать из медиков, кого пока не ставить в известность вообще. Но главное уже было сказано.

Кравцов вышел из кабинета позже всех.

Коридор был пустой, гулкий, с тусклым светом и тем ощущением ведомственной ночи, когда здание уже почти спит, но внутри всё равно продолжают медленно двигаться очень нехорошие мысли.

Он шёл к лестнице и снова прокручивал в голове полигон.

Камень, рассыпающийся в пыль на ладони.

Свои, напряжённо слушающие базу.

Короткие хлопки сзади.

Бетон, крошившийся под ударами.

И двое мальчишек, которые дрались так, будто выросли уже не в старом мире, а сразу в следующем.

И хуже всего было даже не это.

Хуже всего было понимание, что сам Дмитрий на фоне увиденного не стал понятнее.

Наоборот.

Он стал ещё опаснее именно потому, что через учеников, через методику, через дисциплину и через этот полигон начал читаться не как одиночка, а как источник нового стандарта.

А с источниками нового стандарта государство всегда сначала пытается договориться.

Потом встроить.

Потом, если не получается, уничтожить.

Вот только в этот раз Кравцов всё яснее чувствовал одну очень неприятную вещь.

До стадии “уничтожить” они могут просто не дожить в старом виде.

Потому что, пока система будет собираться, Дмитрий успеет поднять уже не двоих.

И не пятерых.

А это меняет вообще всё.

Глава 26

Когда я через неделю вечером зашёл домой, Лиля встретила меня прямо на пороге.

Не из комнаты крикнула, не с кухни выглянула, а именно стояла у входа, будто уже заранее услышала шаги на лестнице и решила поймать меня сразу, пока я не успел сделать серьёзное лицо, зарыться в бумаги или придумать себе ещё какое-нибудь неотложное дело.

Посмотрела внимательно.

И сразу спросила:

— А чего ты такой довольный?

Я ничего не ответил.

Только медленно закрыл за собой дверь, поставил сумку на пол, стянул куртку и, не торопясь, достал из-под мышки серый плотный конверт.

Лиля прищурилась.

— Так. Вот это мне уже не нравится. У тебя слишком довольное лицо для человека с конвертом.

— Не ворчи раньше времени, — сказал я и прошёл в комнату.

Сел за стол, положил конверт перед собой и с каким-то почти церемониальным удовольствием начал его открывать.

Лиля не выдержала и подошла ближе.

Встала рядом, сложив руки на груди.

— Дим.

— М-м?

— Если ты сейчас достанешь оттуда справку, что ты инопланетянин, я уже не удивлюсь.

— Слабая у тебя фантазия.

— У меня просто иммунитет на твои сюрпризы уже почти сдох.

Я усмехнулся и, ничего не говоря, вытащил первый документ.

Паспорт.

Новый. Нормальный. Тёплый ещё почти, будто он сам до конца не успел поверить, что существует. Я протянул его Лиле.

Она взяла, открыла и сначала просто нахмурилась. Потом вслух, медленно и с очень подозрительной интонацией прочитала:

— Власов Дмитрий Сергеевич...

Подняла на меня глаза.

Потом снова уткнулась в разворот.

— Дата рождения... второе декабря тысяча девятьсот девяносто пятого года... — тут она резко замолчала, ещё раз пересчитала в голове и посмотрела на меня уже совсем странно. — Сегодня... Семнадцать лет?

Я молча кивнул.

Она перевела взгляд с паспорта на меня.

Потом обратно.

— Что это такое?

Я достал следующий документ и протянул ей.

Свидетельство о рождении.

Потом ещё несколько бумаг. Выписки, биографию на листочке написанную печатными буквами. Сухую, аккуратную, почти без лишнего мяса. Сирота, родители умерли давно, учился там-то, переведён, проживал, состоял, зарегистрирован. Аттестат об окончании школы — в июне. Всё сшито так, как и должно быть у человека, который всю жизнь вроде бы был, но никому особо не мешал.

Лиля взяла уже второй документ, потом третий, потом четвёртый.

Чем дальше читала, тем больше хмурилась.

— Подожди, — сказала она наконец. — Это что вообще? Левые документы?

Я покачал головой.

— Не левые.

— В смысле?

— В самом прямом. В базах есть. В учётах есть. Биография есть. Паспорт есть. Всё как положено.

Она смотрела на меня уже с той смесью недоверия и интереса, которая у неё всегда появлялась, когда я в очередной раз вытаскивал из рукава не фокус, а вполне рабочую и дорогую реальность.

— Новая личность? — спросила она медленно.

— Угу.

— Просто взял и сделал себе новую личность?

— Не просто, — ответил я. — Очень не просто. И очень не дёшево. Но к нам в центр иногда попадают довольно интересные люди. Такие, которые многое могут достать, если к вопросу подойти правильно.

Она ещё раз посмотрела в паспорт.

Потом на меня.

Потом опять в паспорт.

— То есть тебе теперь официально семнадцать?

— Да.

— Официально?

— Да.

— Совсем официально?

— Лиля, — сказал я с терпеливой усталостью, — если ты задашь этот вопрос ещё раз, цифра не изменится.

Она вдруг как-то очень странно улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголком губ.

— Семнадцать, значит...

— Да.

— А выглядишь ты и правда почти на семнадцать.

— Потому что я и есть почти на семнадцать.

Она прищурилась.

— Так. Подожди. А ты чего вообще так быстро растёшь? Я так и не спросила почему.

Я откинулся на спинку стула и пожал плечами.

— Из-за ядра. Я рано прорвался на первый ранг, очень часто гоняю энергию, плюс этой же энергией стимулирую рост тела уже несколько лет. Так что я теперь не только по бумажкам семнадцатилетний. Биологически тоже уже почти.

Она ещё несколько секунд смотрела на меня молча.

Не как раньше. И не просто “ой, интересно”, а уже совсем по-другому.

Я это поймал сразу.

И, что хуже всего, понял.

Взгляд у неё стал такой... внимательный. Тёплый. И при этом слишком уж довольный.

Потом она медленно отложила документы на стол.

И начала ко мне подходить.

Вот тут мне впервые за вечер реально стало немного стрёмно.

Не потому что страшно в прямом смысле, а потому что я слишком хорошо знал этот её взгляд.

Слишком заговорщически она сощурилась. Слишком плавно двинулась вперёд.

Слишком уж это напоминало, как хищник подкрадывается к добыче, которая уже поняла, что поздно.

Я машинально поднялся со стула и сделал шаг назад. Она — шаг вперёд. Я ещё шаг. Она ещё.

И так до тех пор, пока я не упёрся спиной в стену.

Всё.

Пути для отступления закончились.

Я даже взглядом на автомате попробовал поискать, куда бы красиво уйти, но уходить было уже некуда. Слева шкаф. Справа стена. Сзади всё, приехали. А впереди — Лиля.

Которая подошла вплотную.

Совсем.

Закинула руки мне за шею и посмотрела снизу вверх.

Я невольно отметил, что да — теперь она уже не нависает надо мной так, как раньше. И от этого вся сцена стала куда опаснее.

— Хе-хе, — сказал я тихо. — Да, я уже выше тебя.

Я тут же вскинул подбородок и добавил:

— Я тут, между прочим, бос...

Договорить не успел.

Потому что эта чертовка просто вцепилась в меня поцелуем.

Без заходов, без красивой паузы, без возможности выдать ещё хоть одно очень важное замечание про рост, статус, дистанцию и вообще моё начальственное положение в доме.

Все эти мысли умерли сразу.

И очень быстро.

Я только успел одной рукой поймать её за талию, чтобы она не впечатала меня окончательно в стену, а второй машинально упёрся рядом, потому что в голове уже начинало довольно неприятно плыть.

Лиля, похоже, вообще решила, что весь этот день, новый паспорт, новая личность, семнадцать лет и всё остальное — это отличный повод наконец перестать мучить меня по мелочи и сразу перейти к большому калибру.

Я, конечно, ещё пытался что-то изображать.

Внутренний контроль.

Остатки достоинства.

Мужскую собранность.

Но всё это очень быстро закончилось, потому что она явно была настроена куда решительнее, чем я в тот момент способен был выдержать спокойно.

Так что дальше вечер как-то очень быстро перестал быть разговорным.

И перешёл в совсем другую стадию, где документы остались на столе, свет так и не выключили сразу.

А я в какой-то момент окончательно понял, что, похоже, зря радовался новой официальной личности.

Потому что старая меня хотя бы не пыталась сожрать с таким удовольствием.

На утро я проснулся с таким ощущением, будто всю ночь не спал с красивой женщиной, а без перерыва спарринговался, дрался и периодически падал в бетон.

Причём не по очереди.

А одновременно.

Я лежал, смотрел в потолок и очень медленно, очень тяжело пытался понять, где я вообще нахожусь, почему у меня всё тело ощущается как после хорошей тренировки с усилением, и правда ли то, что вчера произошло, или мне просто приснился очень странный и крайне утомительный сон.

Нет.

Не приснился.

Потому что рядом лежала Лиля.

Сопела себе совершенно спокойно.

С таким мирным, довольным лицом, будто всю ночь не устраивала мне натуральное стихийное бедствие, а просто попила чаю и рано легла спать.

Я осторожно повернул голову и несколько секунд просто смотрел на неё.

Потом тихо выдохнул.

— Это было... — пробормотал я еле слышно. — Какое-то изнасилование.

Лиля, к счастью, не проснулась.

А то я бы ещё и за эту формулировку получил.

Но, если честно, мысль была вполне рабочая. В какой-то момент ночью я реально думал, что она меня сожрёт. Не в переносном смысле. А вот прямо по факту разберёт на составные части, довольно улыбнётся и скажет, что всё было прекрасно.

Но нет.

Обошлось.

Вроде живой.

Вроде целый.

Надеюсь, это было только в первый раз так.

Очень хотелось в это верить.

Я ещё полежал с минуту, собирая себя обратно в человека, которому надо вставать, жить, ехать на полигон и делать вид, будто он всё ещё опасный боевой оператор, а не уставшая жертва красивой филологини.

Потом всё-таки начал выбираться.

Аккуратно, очень аккуратно.

Сначала снять с себя когтистую ручку.

Потом так же осторожно — тонкую ножку.

Потом освободиться из-под патлатой головки, которая, кажется, уже во сне тоже решила, что я вполне удобная подушка повышенной важности.

Наконец получилось.

Я сел на край кровати и тяжело вздохнул. Потом встал на пол, постоял секунду, собираясь с силами.

Оглянулся.

Лежит.

Сопит.

Вообще как ни в чём не бывало.

Я только покачал головой.

— Гадина, — сказал я тихо, но без злости.

Потом пошёл собираться.

Тихо. Максимально тихо.

Потому что будить её сейчас было бы либо жестоко, либо опасно. А я после ночных впечатлений не был готов проверять, какой из вариантов окажется ближе к истине.

На кухне плеснул себе воды, умылся, долго смотрел на своё отражение, видя растрёпанные волосы, царапины на груди и шее, следы от зубов на плече и думал, что да.

Семнадцать лет по паспорту — это, конечно, хорошо.

Но есть, похоже, вещи, к которым ни один паспорт тебя морально не готовит.

Я усмехнулся сам себе, натянул рубашку, собрался, ещё раз глянул в сторону комнаты и пошёл к двери.

Потому что, как ни смешно, на сегодня у меня всё равно был полигон.

А значит, хочешь не хочешь, а надо снова делать серьёзное лицо.

Даже если внутри ты до сих пор слегка убит собственной личной жизнью.

До полигона я доехал в состоянии человека, который внешне ещё вполне жив, а внутренне уже очень хочет лечь где-нибудь на тёплый бетон и чтобы его ближайшие часа три никто не трогал.

Но, как это обычно и бывает, мир к моим душевным и физическим страданиям относился без должного уважения.

Утро было сухое, холодноватое, с тем прозрачным светом, который в декабре всегда делает всё чуть жёстче и честнее. Машины одна за другой проходили через КПП, бойцы разгружались, внешний периметр занимал свои точки, полигон постепенно просыпался под нашу работу. Всё уже было знакомо. Почти уютно, если вообще можно назвать уютным место, где взрослые мужики и подростки учатся ломать новую реальность руками.

Я вышел из машины последним, потянул шею, незаметно разгоняя по телу немного энергии, чтобы хоть как-то собрать себя обратно в рабочее состояние, и почти сразу наткнулся взглядом на Кравцова.

Этот гад стоял у бетонной коробки, пил чай из металлической кружки и смотрел на меня так внимательно, будто я не на тренировку приехал, а сам был главным объектом наблюдения на сегодня.

Секунды три он просто молчал.

Потом чуть прищурился и спросил:

— Тяжёлая ночь?

Я посмотрел на него без выражения.

— Гуляй.

Он усмехнулся.

— Значит, точно тяжёлая.

— Кравцов.

— Что?

— Я сейчас ещё не до конца проснулся. Не надо испытывать пределы моей вежливости с самого утра.

Он отпил чай и кивнул почти серьёзно.

— Принято.

Но по глазам было видно, что всё он прекрасно понял и, что хуже всего, доволен собой.

Вот же гад.

Я махнул своим, чтобы начинали разводиться по секторам, а сам пошёл к основной площадке, где уже ждали бойцы Кравцова. Сегодня их лица были уже другими. Прошлое охренение никуда не делось, но поверх него лёг новый слой — рабочий. Те, кто хоть раз в жизни видел что-то по-настоящему ломающее старую картину мира, потом очень быстро перестают хлопать глазами и начинают жадно впитывать всё, что им ещё можно понять.

Это хорошо.

С такими работать проще.

Я встал перед ними, окинул всех взглядом и сказал:

— Значит так. Сегодня продолжаем ту же базу. Ничего нового сверх того, что уже было обещано, не будет. Сначала закрепляем то, что вчера начали. Потом двигаемся глубже внутри этого же блока.

Кравцов сразу спросил:

— А когда будем переходить к следующему этапу обучения?

Я посмотрел на него и даже не сразу ответил. Не потому что вопрос сложный. А потому что он был очень уж по-государственному правильный. Сразу чувствовалось: человек уже мысленно строит лестницу. База, этап два, этап три. Дальше, наверное, секретный раздел, допуск, методички, инструкторы и новая маленькая армия.

Я усмехнулся.

— К следующему этапу вы будете переходить тогда, когда перестанете быть опасны сами для себя на этом.

Он чуть нахмурился.

— То есть?

— То есть это и есть та база, через которую я прогоняю всех своих, — ответил я. — Вообще всех. И именно эту базу мы с вами и договаривались, что я дам.

Он молчал.

Я продолжил уже спокойнее:

— Вам кажется, что “база” — это что-то простое, короткое и проходное. Типа раз показали, два повторили, дальше уже начинается настоящее интересное. А у меня для вас плохая новость: настоящее интересное как раз и растёт из базы. И если база дырявая, всё, что вы потом на неё навернёте, в какой-то момент рухнет вам же на голову.

Один из его бойцов, тот самый широкий и старший, спросил с лёгким раздражением:

— То есть что, нам просто камни раскалывать и всё?

Я повернулся к нему.

— Нет, не всё.

Подошёл ближе, поднял с земли один из вчерашних камней, покрутил в руке и сказал:

— Я вас учу не “камни ломать”. Я вас учу чувствовать ядро. Чувствовать энергоканалы. Вкладывать намерение в поток. Правильно вести энергию, правильно выпускать её наружу, правильно удерживать форму, не жечь себя, не рвать структуру. Не путать силу с тупым внутренним нажимом.

Я чуть подкинул камень на ладони и продолжил:

— Сами вы бы такую базу собирали несколько лет исследований. И тысячи искалеченных человек. Причём я даже сейчас не преувеличиваю. Именно тысячи. Потому что каждый ваш “эксперимент” наугад — это чужой канал, чужое ядро, чужая рука, иногда чужая жизнь.

Они слушали молча.

Я махнул камнем в сторону, отбросил его обратно в кучу и сказал уже жёстче:

— Это не “просто база”. Это основа основ. Из неё потом вытекает всё остальное. И относится она к первому типу оперирования энергией.

Кравцов сразу зацепился за формулировку.

— А сколько вообще типов?

Я кивнул.

Вот это уже был правильный вопрос.

— Три стандартизированных, — сказал я.

— И первый — это то, чему мы сейчас учимся?

— Да. Самый простой. Воздействие прямой энергией с помощью намерения вне тела. Всё, что вы сейчас делаете с камнем, воздухом, простым импульсом наружу — это первый тип. Самый грубый, самый понятный и самый доступный для старта.

Я увидел, что они слушают уже совсем по-другому, и решил дать чуть больше теории, чем вчера. Ровно настолько, насколько это полезно, но всё ещё безопасно.

— Сама энергия, — сказал я, — если говорить грубо и без лишней красивой мистики, состоит из тахионно-изомерных частиц. ТИ-частиц. Так проще. Запоминайте эту формулировку, потому что дальше она вам ещё не раз понадобится.

Один из военных тихо повторил:

— Тахионно-изомерные...

— Да, — сказал я. — ТИ-частицы. Это не “магия”. Не “духовная сила”. Не “божественный огонь” и не прочая чушь, которую уже начали плодить идиоты по интернету. Это новая физическая основа среды и тела. Просто на таком уровне, где старая наука ещё только начинает чесать затылок.

Кравцов спросил:

— А второй тип?

— Воздействие на своё тело, — ответил я. — То, что направлено вовнутрь. Усиление, ускорение, укрепление, регенерация, контроль тканей, частично работа с болью, частично защита. Всё, что вы делаете не наружу, а в себя. Это называется техника.

Я сделал небольшую паузу и специально добавил:

— И он уже куда опаснее, чем кажется. Потому что если в первом типе вы обычно жжёте каналы или срываете выброс, то во втором начинаете ломать уже собственную биологию напрямую.

Вот тут они явно напряглись сильнее.

Потому что одно дело — неудачно ударить камень. И совсем другое — услышать, что внутренняя работа может буквально испортить тебе тело.

Кравцов спросил уже медленнее:

— А третий тип?

Я посмотрел на него и сказал:

— Секретный.

Один из бойцов хмыкнул.

Кравцов тоже не удержался.

— Очень исчерпывающе.

— А что ты хотел? — ответил я. — Чтобы я вам с утра сразу полный курс развернул?

— Было бы неплохо.

— Было бы неплохо для вас, — сказал я. — И крайне глупо для меня.

Он кивнул.

— Ладно. Принято. Тогда первый тип до упора?

— Именно.

Я сделал шаг назад, чтобы видеть сразу всех четверых, и продолжил уже внятно, как на нормальном занятии:

— Смотрите. Первый тип — это всё, что строится на прямом выводе энергии наружу через намерение. Не только разрушение камня. Не только удар. Диагностика людей тоже относится к первому типу. И осуществляется по точно таким же принципам.

Вот это их зацепило даже сильнее.

Один из троих сразу спросил:

— Диагностика? В каком смысле?

— В прямом, — сказал я. — Вы берёте поток. Даёте ему намерение не разрушить, а прощупать, различить, считать структуру. И ведёте через контакт. Принцип тот же. Меняется задача. Меняется настройка. Меняется тонкость.

Я ткнул пальцем себе в грудь.

— Поэтому, когда я говорю вам, что база огромна, это не красивые слова. Уже этих знаний хватит, чтобы вы могли начать тренировать своих людей выполнять простые операции с энергией и не калечить их пачками. Понимаете? Простые операции, с энергией. Без массовой инвалидности. Это уже, сука, очень много.

Они молчали.

И молчание это было хорошее. Не тупое.

А то, в котором до человека доходит настоящий вес сказанного.

Я спокойно добил мысль:

— Потому что кроме вас и моих людей этими знаниями не владеет никто. Вообще. Буквально. Ни одна официальная структура. Ни одна больница. Ни один ваш институтный умник, если вы уже кого-то там притащили думать про новую науку. Пока — никто.

Кравцов смотрел на меня очень внимательно.

Потом сказал:

— То есть даже то, что ты сейчас даёшь, уже уникально на уровне страны.

— Да, — ответил я. — И вы очень сильно недооцениваете, насколько вам повезло, что я вообще решил этим делиться.

Он коротко кивнул.

Без подкола. Без своей обычной гладкости.

Вот это уже было ближе к правильному пониманию.

Я хлопнул ладонью по воздуху.

— Всё. Теорию в сторону. Работаем дальше.

Показал на камни.

— По одному. Сначала ловите ядро. Потом выводите поток. Потом удерживаете. Потом вкладываете ровно одно действие. Не “сильно разрушить”. Не “быстро разрушить”. Не “я сейчас покажу результат”. Просто разрушить структуру камня.

Они разошлись на полшага, взяли по камню и снова начали.

Сначала, как и обычно, лучше всех пошёл Кравцов.

Это уже даже не удивляло.

Он действительно быстро учился. Не потому что талантливее моих, нет. Просто собранный, дисциплинированный и умеет слушать. А это на старте часто важнее таланта.

В этот раз он не стал торопиться. Поймал ядро. Протянул поток в ладонь. Дал намерение чище. Камень у него в руке треснул сразу в двух местах и развалился на четыре неровных куска.

Он открыл глаза, посмотрел на результат и ничего не сказал.

Но по лицу было видно — понял разницу. Не “сильнее надавил”, а именно чище сделал.

— Уже лучше, — сказал я.

— Почувствовал, — ответил он коротко.

— Вот. На этом и держись.

Широкий военный снова полез напролом.

Но сегодня уже хотя бы без вчерашней дури. Камень у него раскололся грубо, почти ударом потока, часть энергии ушла в пальцы, и он сразу поморщился.

— Больно? — спросил я.

— Есть немного.

— Значит, всё ещё давишь характером, а не формой. У тебя проблема не в силе. У тебя проблема в том, что ты всё время хочешь победить задачу. А её надо понять. Успех зависит от чистоты намерения, от чистоты вложенной задачи. Потому что энергия идёт по пути наименьшего сопротивления.

Он тихо выругался сквозь зубы, но кивнул.

Молодой снова показал себя лучше остальных.

Не идеально. Но очень чисто. Камень у него не просто треснул, а начал осыпаться по краям, как и должен, если намерение ложится правильно.

Я это отметил.

— Ты раньше чем занимался? — спросил я.

— Связь. Потом разведка, — ответил он.

— Угу. Чувствуется.

Он чуть нахмурился.

— В каком смысле?

— В том, что ты не лезешь в объект лбом. А сначала считываешь. Для первого типа это полезно.

Сзади в этот момент опять грохнуло так, что все четверо невольно обернулись.

Ну да.

Там было на что посмотреть.

Мои уже вошли в нормальный рабочий ритм. Дальний сектор жил отдельной жизнью. Барьеры мигали редкими голубыми всплесками. Один из бойцов в технике усиления с таким разгона влетел в бетонный блок, что от того кусок угла просто осыпался вниз. Ещё двое отрабатывали ударные плетения по земле и старой стене. Там уже целые пласты сухой почвы летели в сторону как от мини-взрывов.

А Данил с Егором снова месились как черти.

И вот теперь, на фоне уже услышанной теории, эта картина выглядела для кравцовских куда хуже. Потому что если до этого они просто охренели от увиденного, то сегодня уже начали понимать хотя бы базово, насколько это всё технически сложно. А значит, и уровень этих двух пацанов внутри их собственных представлений сразу улетел сильно выше.

Егор в этот момент ушёл в резкий боковой рывок, почти не касаясь земли, развернулся и вбил кулак в бетонную стенку старой коробки. Без красивой позы. Просто на проходе. Стена хрустнула, и от неё во все стороны брызнуло серое крошево.

Через секунду Данил ответил ударным выбросом с руки.

Землю перед Егором вспороло так, будто снизу рванул маленький фугас. Целый пласт почвы просто взлетел вверх.

А когда они снова сошлись ближе, стало видно то самое голубоватое покрытие на коже. Не яркое. Не как киношный спецэффект. А тонкий, почти незаметный оттенок поверх тела, который я уже давно воспринимал как норму.

Кравцов тихо сказал, не отрывая взгляда:

— Вот это и есть та защита, о которой ты говорил?

— Нет, это другое, — ответил я. — Внешнее энергетическое покрытие. Она относится к третьему типу.

Он перевёл взгляд на меня.

— Я видел это на тебе.

— Знаю.

— Когда решил познакомиться с Лилией Черновой.

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Вот видишь. Иногда полезно получать по морде. Память лучше работает.

Широкий рядом с ним тихо выдохнул:

— Им по тринадцать лет...

— Да, — сказал я спокойно.

— Они же... — он запнулся, подбирая слово, и всё-таки договорил: — Они же вдвоём, наверное, взвод положат.

Я пожал плечами.

— Если взвод тупой и в плотном контакте — да.

Они все замолчали.

Даже Кравцов.

Потому что сказано это было без бравады. Без желания впечатлить. Просто как оценка, а такие оценки пугают сильнее всего.

Я кивнул в сторону дальнего сектора.

— И это ещё не максимум.

Кравцов медленно повернул голову ко мне.

— У них?

— У них, — ответил я. — И тем более не максимум у меня.

Вот тут он уже не стал ничего говорить.

И это было хорошо.

Потому что некоторые вещи лучше не комментировать сразу. Иначе слишком уж слышно становится, как в голове начинает трещать старая картина мира.

Я снова вернул их к работе.

— Всё. Насмотрелись и обратно. Если будете дальше стоять с открытыми ртами, к вечеру так и останетесь великими наблюдателями с камнем в руке.

Они нехотя, но вернулись.

И дальше уже пошло плотнее.

Я начал вводить мелкие вариации внутри той же базы. Не просто разрушить камень, а разрушить один конкретный край. Не просто дать импульс, а удержать форму перед выбросом чуть дольше. Не просто вывести поток, а провести его мягко, без утечки в предплечье. Не просто почувствовать ядро, а различить, как оно отзывается в покое и под нагрузкой.

Вот тут и стало видно, кто из них чего стоит на дистанции.

Кравцов держался стабильно. Без чудес, но стабильно. Широкий медленно, тяжело, но всё же перестраивался. Молодой шёл лучше всех. Третий — тот самый сухой, жилистый — оказался самым злым на себя. И именно поэтому несколько раз почти срывался в грубый нажим.

Я его пару раз осадил.

На третий он уже сам поймал себя на ошибке и остановился до того, как поток пошёл в кисть.

Вот это было правильно.

— Наконец-то, — сказал я. — Видишь? Уже меньше шансов остаться одноруким героем.

Он коротко выдохнул.

— Да понял я уже.

— Вот и хорошо.

К середине занятия Кравцов снова подошёл ко мне, пока его люди продолжали ковырять камни, и спросил тише:

— То есть всё, чему мы сейчас учимся, потом можно будет использовать и для диагностики?

— Да.

— И для простейшей помощи?

— Теоретически да. Практически — не вам сейчас. Потому что помощь требует тонкости, а вы пока даже разрушаете ещё с перекосом.

Он кивнул.

— Но в принципе первый тип — это не только драка.

Я посмотрел на него с лёгким одобрением.

— Вот. Начинаешь думать в правильную сторону.

Он чуть прищурился.

— Значит, боёвка — это только один из векторов.

— Конечно. Просто для тупых людей он самый понятный. Ударить проще, чем лечить. Разрушить проще, чем понять.

— А государство, — сказал он почти себе под нос, — как обычно первым делом тянется именно к удару.

— Это вы так воспитаны, — ответил я. — Ничего, переучитесь. Или вымрете. Один из двух вариантов.

Он тихо хмыкнул.

Потом спросил:

— А третий тип ты всё-таки не раскроешь даже в общих чертах?

— Нет.

— Даже в теории?

— Нет.

— Почему?

Я посмотрел на него прямо.

— Потому что тогда у вас очень быстро появится соблазн полезть туда раньше, чем вы доросли до конца первого и второго. А мне потом опять собирать по стационарам то, что от вас останется.

Он несколько секунд смотрел молча.

Потом кивнул.

— Справедливо.

— Конечно.

Я хлопнул его по плечу.

— Всё. Хватит умничать. Иди дальше камни мучай.

Глава 27

До конца тренировки оставалось ещё часа два, когда у меня в кармане завибрировал телефон.

Я как раз стоял у дальнего сектора, смотрел, как кравцовские в который уже раз мучают камни и пытаются не путать намерение с тупым внутренним нажимом, а мои на соседней линии уже вовсю долбили плетениями по старой бетонной коробке так, что от неё местами отлетали целые куски. День шёл плотно, хорошо, почти без идиотизма. Даже Данил с Егором сегодня месились без лишнего героизма, а это уже само по себе было достойно отдельного маленького праздника.

Телефон снова дрогнул.

Лиля.

Я сразу ответил.

— Да.

На фоне было слышно больничный гул. Не шум даже, а тот самый узнаваемый медицинский фон — шаги, голоса, где-то далеко тележка, тихий звон стекла, и поверх всего этого её голос, чуть быстрее обычного:

— У нас тут интересное.

— Насколько интересное?

— Тяжёлый пациент из Москвы. Парень, лет пятнадцать. С ним мать и... — она сделала короткую паузу, будто сама до сих пор мысленно смаковала абсурдность формулировки, — священник из Москвы.

Я несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Чего?

— Угу, — ответила она уже с явным удовольствием. — Охрана его сначала пускать не хотела. Но Юрий дал добро. И вот они там уже минут двадцать сидят, беседуют.

— Кто “они”?

— Юрий и священник, кто ж ещё. Мама с мальчиком в кабинете. Я решила тебе сразу сообщить.

Я прикрыл глаза на секунду и медленно выдохнул.

Ну вот.

Нарисовалась долго ожидаемая проблема.

Я всё ждал, когда в эту историю полезут церковники. Слишком уж жирный для них кусок. Люди меняются. Больницы не понимают, что происходит. Государство мечется. Слухи уже пошли на пол страны. А в таких местах очень быстро появляются те, кто хочет не просто помочь или запретить, а объяснить, что именно происходит с точки зрения высшего смысла.

И, конечно, приехали не деревенские крикуны с кадилом.

Сразу Москва.

Отлично.

— Ладно, — сказал я. — Скоро буду.

— Я так и поняла, — ответила Лиля. — И да, он умный.

— Ещё лучше.

— Не ворчи.

— Я не ворчу. Я уже морально готовлюсь.

Она тихо хмыкнула, и связь оборвалась.

Я убрал телефон в карман и сразу поймал на себе взгляд Кравцова. Он стоял чуть в стороне от своих, смотрел внимательно и, как всегда, слишком быстро уловил, что тон разговора у меня стал не рабочий, а уже другой.

— Что случилось? — спросил он.

— Нарисовалась долго ожидаемая проблема, — ответил я.

— Насколько долго ожидаемая?

— Настолько, что я с самого начала знал: рано или поздно они придут.

Он чуть прищурился.

— Кто “они”?

Я усмехнулся без радости.

— Церковники.

Кравцов моргнул.

Потом коротко выдохнул носом.

— А. Вот даже так.

— Именно так.

Отец, услышав это, сразу повернул голову в нашу сторону.

Я подошёл ближе и сказал уже ему:

— На тренировки сегодня меня не ждите. За старшего остаёшься ты.

Он кивнул сразу. Без лишних вопросов.

— Что за история?

— Тяжёлый пациент из Москвы. С ним мать. И священник. Уже сидят у Юрия.

Отец секунду помолчал, потом только сухо сказал:

— Вот и полезли.

— Угу.

Кравцов рядом стоял молча, но по лицу было видно — ему тоже интересно уже не меньше моего. Не из религиозного любопытства, конечно. Просто он слишком хорошо понимал, что если в историю официально или полуофициально начинает входить церковный контур, то это значит ещё один слой влияния, толкования и борьбы за власть.

А значит — ещё один фронт.

Я ещё раз быстро оглядел полигон. Свои уже работали в ритме, кравцовские тоже не разваливались, внешний периметр стоял. Да, можно было уезжать.

Через полчаса мы уже были у больницы.

У входа уже ждали мои.

Охрана молча кивнула. По лицам было видно: тема им не нравится, но без самодеятельности. Правильно. Тут надо было сначала самому посмотреть, что за фрукт.

Я быстро прошёл по коридору к кабинету Юрия. Дверь была прикрыта неплотно, изнутри доносились голоса — спокойные, негромкие, без конфликта. И это мне сразу не понравилось даже больше, чем если бы там уже кто-то пытался качать права.

Я толкнул дверь и вошёл.

Картина действительно была занятная.

Лилию со своего привычного места вытеснили.

Теперь она сидела в углу на стульчике, закинув ногу на ногу, с очень недовольным лицом и телефоном в руке. Коготками постукивала по корпусу в каком-то своём нервном ритме, и по одной только этой детали я уже понял: её бесит не сам священник как персонаж, а то, как ловко он занял пространство, которое она привыкла считать своим рабочим.

Юрий сидел за столом.

Рядом с ним — священник.

Не напротив, не как посетитель, а именно сбоку, почти в линии разговора, будто уже встроился в процесс. И сделал это, судя по всему, так мягко, что Бойко даже не заметил, в какой момент пустил его настолько внутрь.

Мать парня сидела ближе к окну. Уставшая, бледная, измотанная. Рядом — парень, тонкий, болезненно серый, с тяжёлым взглядом человека, которого уже слишком долго ломает изнутри.

А священник...

Да.

Лиля была права.

Умный.

Лет сорок с небольшим. Не толстый, не рыхлый, не картинный “батюшка из открытки”. Наоборот — суховатый, собранный, с хорошим лицом и спокойными, очень внимательными глазами. Одет аккуратно, без дешёвого театра. Чёрное облачение, серебряный крест, руки чистые, голос, судя по последним фразам, тихий и очень поставленный. Именно из тех людей, которые не наваливаются авторитетом, а как будто сами собой начинают занимать центр беседы.

И это было неприятно.

Очень.

Я закрыл за собой дверь и сказал спокойно:

— А что здесь, собственно, происходит?

Все сразу повернулись ко мне.

Лиля — с едва заметной ехидной улыбкой.

Мать — с надеждой и тревогой.

Парень — с вялым, тяжёлым интересом.

Юрий — с коротким, почти облегчённым “о, наконец”.

А священник...

Священник посмотрел на меня без суеты.

Не оценивающе в лоб. Не свысока. Не “а вот и ваш юный начальник”.

Просто очень внимательно. Слишком внимательно.

Юрий первым нарушил паузу.

— Дмитрий, это отец Алексий, — сказал он. — Приехали с пациентом из Москвы. Тяжёлый случай.

Я не отводил взгляда от священника.

— Вижу, — сказал я. — Но меня сейчас больше интересует другое. Почему постороннее лицо сидит внутри рабочего кабинета, рядом с сотрудником центра, без моего разрешения и без разрешения Андрея?

Отец Алексий чуть улыбнулся.

Не нагло. Не победно.

Слишком вежливо.

— Постороннее лицо — формулировка, безусловно, точная, — сказал он мягко. — Хотя, признаться, не самая тёплая.

— У нас тут не церковная лавка, чтобы я грел вам формулировки, — ответил я. — И вопрос был не об этом.

Юрий уже хотел что-то вставить, но я слегка поднял руку, останавливая его.

Священник это заметил.

И, кажется, отметил отдельно.

Он повернулся ко мне всем корпусом и сказал всё тем же ровным голосом:

— Если коротко, то я прибыл с мальчиком и его матерью как сопровождающее лицо. Они приехали из Москвы по очень настойчивой рекомендации, которую получили от нескольких разных людей. Состояние подростка тяжёлое. Мать в дороге почти не спала. Разговор с Юрием Алексеевичем начался в ожидании вашего возвращения. Насколько я понял, вы здесь принимаете решения по ряду... нестандартных вопросов.

— Насколько я понял, — ответил я, — вы очень быстро сориентировались в чужом помещении и уже сидите там, где обычно сидят мои люди.

Лиля в углу на этих словах едва не фыркнула вслух, но удержалась.

А отец Алексий только перевёл на неё взгляд, потом обратно на меня и кивнул:

— Справедливое замечание.

— Тогда освободите место, — сказал я.

Вот тут даже Юрий напрягся.

Потому что сказано это было уже без всякой дипломатии.

Священник же... встал.

Сразу. Без обиды. Без лишнего достоинства.

Просто поднялся, сделал полшага в сторону и сказал:

— Разумеется.

И вот именно это было особенно скользко.

Потому что умные люди почти никогда не упираются в мелочь, если понимают, что на ней лучше уступить и выиграть пространство дальше.

Лиля тут же поднялась со своего стульчика, прошла обратно к столу и села на своё место с таким видом, будто государственный переворот был успешно подавлен.

Я подошёл ближе, остановился у стола и спросил уже Юрия:

— Диагностика была?

— Частично, — ответил он. — Ждали тебя, чтобы не спешить.

— Хорошо.

Потом перевёл взгляд на мать.

— Рассказывайте заново. Коротко. Когда началось, как шло, кто вас сюда отправил и почему с вами священник.

Она сначала растерялась от моего тона, но быстро собралась. Видимо, уже привыкла, что в дороге вокруг сына всё время новые странные люди и новые странные правила.

— Началось ещё в Москве, — сказала она, сжимая сумку на коленях. — Слабость, боль, жжение, потом руки стали плохо слушаться, потом ноги... Врачи сначала говорили ждать, потом хотели резать, но нас отговорили. Сказали, что в Ростове есть центр, где понимают, что происходит. А отец Алексий... он помог. Сначала просто был рядом. Потом помог решить с дорогой, с переводом, с больницей...

— А до этого где вы с ним познакомились? — спросил я.

Ответил священник сам:

— В храме. Мать пришла туда не за чудом, если вас это волнует. Скорее от усталости. А дальше уже пошла цепочка разговоров, врачебных контактов и очень осторожных рекомендаций.

— Каких именно рекомендаций? — спросил я.

— Что если в Москве не понимают, что делать, то иногда разумнее ехать туда, где уже столкнулись с этим раньше.

Я чуть склонил голову.

— “Этим” — это чем?

Он посмотрел прямо на меня.

— Вот это, собственно, и есть один из вопросов, ради которых я здесь.

Лиля медленно постучала коготком по столу, Юрий тихо вздохнул.

А я усмехнулся.

— То есть вы не только как сопровождающее лицо.

— Нет, — спокойно ответил он. — Было бы странно это отрицать.

— Уже лучше, — сказал я. — А то я не люблю, когда мне начинают врать раньше, чем мы даже познакомились.

Священник чуть улыбнулся.

— Я тоже.

— Врёте, — сказал я.

И на секунду в кабинете стало тихо.

Потому что сказано это было почти без интонации. Но достаточно жёстко.

Отец Алексий, впрочем, не смутился.

— Возможно, — ответил он. — Но не в той степени, в какой вы, видимо, ожидаете.

— А в какой степени мне ожидать от вас вранья?

Он сцепил руки перед собой.

— В той, в какой любой взрослый человек, приезжающий в место вроде вашего, сначала старается понять правила игры, прежде чем говорить всё прямо.

— Мы не играем.

— Все играют, Дмитрий, — сказал он мягко. — Просто не все это любят признавать.

Лиля на этом месте уже откровенно закатила глаза. Я это заметил и чуть не усмехнулся. Ну да. Неприятный тип.

Очень.

И именно поэтому — интересный.

Я подошёл к мальчику, протянул руку и сказал:

— Давайте.

Он с трудом поднял свою. Холодная, сухая.

По структуре я почти сразу понял: случай тяжёлый, но не безнадёжный. Ядро у него было живое, но сильно замученное. Каналы шли тяжело, неровно, с дефицитом подпитки и общей перегрузкой по телу, плюс некоторые в кости. Не провал. Но уже опасный перекос, который дома или в обычной больнице его бы дожал.

Я пустил поток глубже, проверил сердце, общую проводимость, руки, позвоночник, ноги.

Да.

Плохо.

Но не безнадёжно.

— Лиля, — сказал я, не отпуская руки пациента. — Ты уже смотрела?

— Смотрела, — ответила она сразу. — Но только поверхностно. Там голод по контуру, сильный. И низ тела уходит в вялый провал. Я Юрию сказала, что дома он бы дольше не протянул без сопровождения.

Я коротко кивнул. Хорошо. Учится.

Юрий тоже подключился своим потоком, проверил уже с другой стороны и сказал:

— Да. Примерно так же вижу.

Священник всё это время молчал. Не лез, не ахал, не задавал идиотских вопросов.

Просто смотрел.

И вот это было почти самым тревожным.

Я отпустил руку мальчика и сказал матери:

— Его надо оставлять у нас. На стационар. Причём быстро. Сопровождение, подпитка, наблюдение, выжигание каналов растущих в кости. Если затянуть, пойдёт глубже.

Она сразу кивнула.

Почти с облегчением.

— Оставляйте, — сказала она. — Мы для этого и приехали.

— Хорошо.

Потом я перевёл взгляд на отца Алексия.

— А теперь — к вам. Раз уж вы здесь не только как сопровождающее лицо.

Он чуть склонил голову.

— Слушаю.

— Во-первых, — сказал я, — в следующий раз вы не заходите в мой рабочий контур так глубоко без отдельного разрешения. Если вам дали добро на вход в центр, это не значит, что вам дали право сидеть рядом с врачом и собирать всё, что можно услышать.

— Справедливо, — ответил он. — Приму.

— Во-вторых, вы сейчас очень коротко и очень честно объясняете, зачем приехали.

Он не ответил сразу.

Посмотрел сначала на мать, потом на мальчика, потом снова на меня.

— Думаю, — сказал он наконец, — потому что мне слишком долго приходилось слушать рассказы людей, которые сами не понимали, что с ними происходит, но все в какой-то момент начинали говорить о вас. О Ростове, о центре, о врачах, которые “не режут”. О подростке, который понимает слишком много. И рано или поздно я решил, что проще один раз увидеть самому, чем дальше собирать чужие страшные пересказы.

— И как? — спросил я. — Уже увидели?

— Пока только начал.

— Это я уже слышал от других, — сказал я. — Формулировка удобная. Почти чиновничья.

На этот раз он позволил себе уже более заметную улыбку.

— Удивительно. А мне казалось, в моём голосе чиновничества должно быть меньше.

— В голосе — да. В подходе — нет.

Юрий тихо кашлянул в кулак, явно скрывая усмешку.

Я это отметил. Священник — тоже.

Потом отец Алексий сказал уже чуть серьёзнее:

— Хорошо. Если совсем прямо — я хочу понять, что именно здесь происходит. Потому что ко мне уже приходят люди, которые называют это по-разному. Болезнью, карой, ложным чудом, новым даром, наказанием за гордыню, испытанием, бесовщиной, милостью. И пока я вижу только одно: никто не понимает языка, которым это надо называть.

— А вы, значит, приехали за языком? — спросил я.

— В том числе.

— Опасный интерес для священника.

— А для кого он не опасный сейчас? — спросил он мягко.

Я усмехнулся.

— Ладно, — сказал я. — Тогда начнём с простого. Это не чудо, не проклятие, не бесовщина. И не “кара за грехи”, если вам очень хочется красивых объяснений для прихожан. Это перестройка.

— Биологическая? — спросил он.

— И биологическая. И физическая. И средовая.

Он чуть прищурился.

— А духовная?

— А вот это уже зависит не от частиц, а от человека, — ответил я.

На этом месте он впервые по-настоящему заинтересовался.

— То есть вы разделяете природу процесса и то, как человек потом его использует?

— Конечно, — сказал я. — Ножом можно хлеб резать, а можно горло. От того, что инструмент опасный, не следует, что он “от дьявола”. Следует только, что идиоту его лучше не давать.

Лиля тихо хмыкнула.

Священник услышал и перевёл на неё взгляд.

— А вы, насколько я понял, тоже учитесь? — спросил он.

Лиля сразу выпрямилась.

— Угу.

— Медицине?

— Сканировать пациентов. И оперировать понемногу.

Он чуть приподнял брови.

— То есть здесь уже учат этому других?

Я посмотрел на него спокойно.

— А вот это уже вопрос, на который вы пока не получите ответа.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Нет, — сказал я. — Не хорошо. Просто вы вовремя остановились.

На секунду у него в глазах мелькнуло что-то вроде настоящего удовольствия.

Кажется, сам процесс разговора его уже начал увлекать.

И это мне не нравилось тоже.

Потому что умные люди, которым интересно, всегда опаснее тех, кто просто пришёл подтвердить собственную картину мира.

— Значит так, — сказал я. — Мальчик остаётся. Мать — тоже, если хочет быть рядом. Вы...

Я сделал паузу.

Он ждал.

— Вы в палаты не ходите без отдельного разрешения. С пациентами не разговариваете без согласования. Людям в коридорах ничего не объясняете. Проповедовать у меня тут тоже не надо.

— Даже если спросят? — уточнил он.

— Особенно если спросят.

— Жёстко.

— Нормально.

Он немного подумал и кивнул.

— Принимается.

— И ещё одно. Если вы приехали не воевать, а понимать, то я это увижу довольно быстро. Если приехали собирать против нас материал — тоже.

Он посмотрел на меня очень прямо.

— А если я сам пока ещё не знаю, с чем именно приехал?

— Тогда это хотя бы первый честный ответ, — сказал я.

И вот тут он впервые замолчал по-настоящему.

Без игры, без красивой фразы наготове.

Просто на секунду признал, что да — возможно, сам ещё не до конца понимает, что именно его сюда привело. Любопытство, ответственность, страх, амбиция, желание первым назвать новую реальность правильными словами.

И, может быть, всё сразу.

Юрий, воспользовавшись паузой, взял бумаги и сказал матери:

— Пойдёмте, оформим стационар. Времени терять не надо.

Она сразу поднялась.

Мальчик тоже начал вставать, и Лиля уже машинально шагнула помочь, подхватив его под локоть.

Священник отошёл в сторону, пропуская их.

Я тоже сделал шаг к двери, потом остановился и посмотрел на него ещё раз.

— Отец Алексий, — сказал я.

— Да?

— Вы ведь не просто приходской священник.

Он чуть улыбнулся.

— А вы не просто подросток.

— Не уходите от ответа.

— Я и не ухожу. Просто не люблю выкладывать всё в первые пятнадцать минут знакомства.

— Тогда у нас есть что-то общее, — сказал я.

Он кивнул.

— Это уже неплохое начало.

— Не обольщайтесь, — ответил я. — Пока это только повод не выкинуть вас на улицу сразу.

Лиля, проходя мимо меня с матерью и мальчиком, едва заметно улыбнулась.

Потому что поняла: если я уже не выкинул его сразу, значит, дальше будет интересно.

И она была права.

Потому что церковь в эту историю только что вошла.

Тихо и вежливо.

Когда мать с мальчиком и отцом Алексием ушли оформляться, я ещё несколько минут стоял в кабинете молча, пока они не вернулись.

Юрий уже снова сел за бумаги, Лиля устроилась на своём месте с лицом человека, который прекрасно понимает: сейчас кто-то пойдёт страдать, и даже догадывается кто именно.

Я смотрел в дверь.

Потом перевёл взгляд на Бойко.

— Кто его пустил?

Юрий поднял голову.

— Формально — охрана на входе.

— Я не про формально.

Он чуть помолчал, потом пожал плечами.

— Я дал добро.

— На что именно?

— На вход в крыло.

— На вход в крыло, — повторил я спокойно. — Не на то, чтобы он сидел у тебя за столом, вытеснил Лилю и целый час слушал рабочий разговор.

Юрий посмотрел на меня устало, но без раздражения.

— Дмитрий, я понимаю. Но там был тяжёлый пациент. Мать на грани. Священник вёл себя спокойно, без цирка, не лез с проповедью и не качал права. В моменте это выглядело не как угроза, а как сопровождение.

— Вот именно, — сказал я. — В моменте.

Лиля тихо хмыкнула у стены.

Я повернулся к ней.

— А ты чего улыбаешься?

— Потому что сейчас кто-то пойдёт разносить всю больницу, — сказала она с удовольствием. — И я даже знаю кто.

— Очень смешно.

— Мне — да.

Я покачал головой, потом снова посмотрел на Юрия.

— Ладно. С тобой потом отдельно. Сейчас не до этого.

И вышел в коридор.

Уже на первом шаге понял, что да — сейчас будет именно полный разнос. Не потому что хочется поорать. А потому что если после всех последних недель к нам в рабочее крыло можно вот так завести внешнего человека, пусть даже умного, вежливого и с крестом на груди, то это значит, что контур охраны где-то размяк.

А размякший контур — это будущие трупы.

В больнице в этот час уже было по-вечернему глуше, но людей всё равно хватало. Кто-то шёл по коридору с картой, кто-то сидел у стены, кто-то ждал врача, кто-то дремал, опустив голову на руки. Пахло всё тем же привычным коктейлем из лекарств, хлорки, усталости и плохо проветренных помещений. И вот в этой всей обычной больничной жизни мне сейчас нужно было очень быстро и очень ясно напомнить моим же людям, что мы тут не мебель двигаем.

Первый пост стоял у входа в крыло.

Двое.

Один старый, из отцовских проверенных. Второй новенький, из последних, с уже собранной энергоструктурой, но ещё без нормального внутреннего хребта в охранной работе.

Оба, увидев меня, сразу подобрались.

Правильно.

Я остановился перед ними и несколько секунд просто молчал.

Очень полезная вещь — иногда не начинать сразу говорить. Люди под таким взглядом сами успевают вспомнить всё, что могли накосячить.

— Кто пустил священника? — спросил я наконец.

Новенький дёрнулся первым.

— Юрий Алексеевич дал добро, — сказал он быстро.

— Я не спрашивал, кто дал добро Бойко, — ответил я. — Я спросил, кто из вас его завёл внутрь.

Старый ответил сам:

— Я проводил.

— Куда?

— В кабинет.

— До двери или внутрь?

Он помолчал долю секунды, и этого мне уже хватило.

— Внутрь, — сказал он.

Я кивнул.

— То есть внешний человек заходит в рабочее крыло, ты сам его заводишь в кабинет, после чего он устраивается рядом с врачом и сидит там почти час, пока кто-то из своих не звонит мне. Я правильно сейчас вслух пересказал?

Молчание.

Новенький смотрел в пол. Старый держался лучше, но тоже уже понял, что вляпался не в “мелкое недоразумение”.

— Ты головой вообще думаешь? — спросил я у него тихо.

Он поднял взгляд.

— Думал, что раз пациент тяжёлый и Юрий Алексеевич разрешил...

— Нет, — оборвал я. — Ты не думал. Вот в этом и проблема. Ты выполнил ближайшую простую команду и не поднялся на уровень выше. А обязан был.

Он молчал.

Я ткнул пальцем себе под ноги.

— Это что?

— Пост, — ответил он.

— Нет. Это фильтр. Разницу понимаешь?

Он тяжело выдохнул.

— Да.

— Нихрена, — сказал я. — Пост может стоять столбом. Фильтр обязан думать. Если в тяжёлый объект заводят внешнего человека, задача не “вежливо проводить”. Задача — довести до двери, зафиксировать, кто он, зачем он, и дальше либо остаться рядом, либо сразу доложить наверх по цепочке. А не превращаться в полезного провожатого.

Новенький рядом стоял уже совсем деревянный.

Я перевёл взгляд на него.

— А ты чего стоишь?

— Я... — он сглотнул. — Я думал, старший контролирует.

— А ты зачем тогда здесь?

Он открыл рот, но ничего не сказал.

— Запоминай, — сказал я. — На посту нет “я думал, другой контролирует”. На посту или контролируешь ты, или ты бесполезный предмет интерьера.

У него на скулах заходили желваки.

Хорошо.

Значит, не совсем пустой, просто молодоват и сырой.

— Оба, — сказал я. — После смены ко мне. Отдельно разберём.

Пошёл дальше.

Следующий пост был у перехода между корпусами. Там сидел один из тех, кто вообще любил расслабляться, если думал, что главные угрозы приходят только в лоб. Он стоял вроде бы правильно, но курил, спрятавшись вполоборота за колонну, и параллельно трепался с санитаркой.

Увидев меня, сразу выбросил сигарету и выпрямился.

Я даже не замедлился.

Подошёл вплотную и спросил:

— Ты что сейчас охраняешь? Колонну?

Он молчал.

Санитарка моментально исчезла так быстро, будто её и не было.

— Я задал вопрос.

— Сектор перехода, — ответил он.

— Курением?

— Виноват.

— Нет, — сказал я спокойно. — “Виноват” — это когда кружку разбил. А когда у тебя идёт рабочее крыло, поток тяжёлых, внешнее внимание со всех сторон, а ты стоишь в мёртвой зоне и куришь, это не “виноват”. Это халтура.

Он сжал челюсть, но стоял ровно.

— Ещё раз увижу сигарету на посту — вылетишь в наружку на месяц. Пешком. По дождю. И без права даже подойти к внутреннему контуру. Понял?

— Понял.

— Нет, ты пока только услышал. Понимать будешь, когда в следующий раз рука сама сигарету не потянет.

И дальше.

Третий пост стоял у лестницы уже в здании самой больницы.

Здесь было веселее.

Один сидел.

Именно сидел. Не “присел на секунду”. А по-настоящему устроился на подоконнике, расслабив спину, как человек, который уже мысленно решил, что сейчас ничего не случится.

Второй вроде стоял как надо, но смотрел в окно.

Я даже говорить сразу не стал.

Подошёл, посмотрел.

Сидящий заметил меня первым и подскочил так, будто под ним подоконник раскалили.

— Удобно? — спросил я.

— Дмитрий, я...

— Удобно? — повторил я.

— Нет.

— А выглядело так, будто очень.

Второй уже тоже повернулся и стоял с лицом, на котором было написано всё: от “твою мать” до “лучше бы я сегодня вообще не выходил на смену”.

— Объясните мне оба одну вещь, — сказал я спокойно. — Почему у меня по больнице посты начинают выглядеть как остановки между делом? Вам тут скучно стало? Безопасно? Или вы уже решили, что раз последние дни без стрельбы и без попытки захвата, то можно потихоньку превращаться обратно в гражданских долбоёбов?

Они молчали.

И правильно.

Потому что любой ответ сейчас звучал бы только хуже.

— Запоминайте, — продолжил я. — Контур дохнет не от одного большого прорыва. Контур дохнет от маленького размягчения. От “да ничего не случится”. От “я на секундочку”. От “ну Бойко же разрешил”. От “ну человек в рясе, наверное, неопасный”. А потом вы стоите и очень удивляетесь, почему у вас уже нож в горле или почему у вас из кабинета утекло то, что не должно было утекать вообще.

Сидевший выдохнул:

— Исправим.

— Конечно исправите, — сказал я. — Вопрос только, через голову или без головы.

Пошёл дальше.

К этому моменту слух по крылу уже явно пошёл.

Потому что на следующем посту мужики стояли так ровно, будто их линейкой на месте выставили. Но это меня не остановило. Если уж разнос пошёл, то должен пройти до конца, а не на эффекте внезапности остановиться.

Я методично прошёл почти по всей внутренней цепочке.

Кто как стоит, кто куда смотрит, кто слишком расслабился, кто слишком надеется на соседа, кто не фиксирует входящих.

Кто не держит в голове общий контур, а работает только на уровне “мне сказали — я сделал”.

И вот чем дальше шёл, тем яснее понимал: батя их действительно поджал, но не до конца. Он держал жёстко там, где речь про силу, драку, встречный нажим и внешнюю угрозу. А вот на уровне внутренней дисциплины, мелкой повседневной злости к халтуре и привычки думать на два шага выше — там уже начал давать им взрослую мужскую слабину. Мол, свои, проверенные, не дураки, сами понимают.

Не понимают.

Никто и никогда сам не понимает достаточно, если его не дожимать регулярно.

К моменту, когда я добрался до сектора у стационара, за мной уже почти физически тянулся шлейф напряжения по всей больнице. Люди, конечно, делали вид, что заняты делом, но я отлично видел, как на меня косятся медсёстры, как охранники становятся тише и как даже случайные больничные работники стараются не попадаться под руку.

Правильно.

Пусть чувствуют.

Потому что безопасность — это не улыбчивый сервис. Это состояние, при котором люди боятся накосячить сильнее, чем им лень делать как надо.

У стационара стоял один из самых крепких старых бойцов отца. Спокойный, тяжёлый мужик с хорошей привычкой мало говорить. У этого, по крайней мере, с позицией было всё нормально. Стоял как надо. Смотрел куда надо. Не расслаблен, не зажат.

Я остановился перед ним.

— Ты священника видел?

— Видел.

— Почему не отзвонился?

— Думал, уже провели по линии допуска, — ответил он.

— А если бы с ним не священник был, а, например, очень вежливый опер с хорошей легендой?

Он не ответил.

Потому что и сам уже понял.

Я кивнул.

— Вот. Значит, теперь запоминай. Любой внешний человек, который идёт глубже обычного пациентского уровня, — это не “ну, наверное, всё уже согласовано”. Это отдельный сигнал. Даже если его за руку сам Бойко ведёт. Особенно если Бойко ведёт. Врач — это не контур допуска. Врач — это врач. Он мыслит лечением. Ты — нет.

— Понял, — сказал он.

И вот ему я поверил чуть больше, чем остальным.

Потому что такие люди, когда им правильно вбиваешь, обычно действительно перестраиваются.

Когда я закончил обход, по больнице уже шёл совершенно другой воздух.

Тот самый, который мне и нужен был. Не паника. Не хаос. А собранность.

Я вернулся в отцовский сектор, он уже успел вернуться с полигона и как раз разбирал какие-то списки с двумя своими старшими. Они сразу встали, когда я вошёл.

Отец посмотрел на меня и только по лицу всё понял.

— Ну? — спросил он.

— Размякли, — сказал я.

Он молчал.

Я прошёлся по комнате, потом обернулся.

— Не критично, но уже началось. Где-то курят, где-то сидят, где-то думают не головой, а ближайшей командой. Где-то внешний человек уже проходит глубже, чем должен, просто потому что “ну Бойко же сказал”.

Отец тяжело выдохнул.

— Понял.

— Нет, — ответил я. — Не понял. Ты их держишь как бойцов. А надо ещё держать как контур. Это разное.

Он чуть сощурился.

— Конкретнее.

— Конкретнее? Легко. Боец умеет стоять, бить и не ссать. Контур умеет думать, фильтровать и чувствовать, где начинается просадка ещё до того, как туда реально полезли. Сейчас у тебя охрана местами уже хорошая. Но ещё не злая. А без злости к халтуре вы всё равно рано или поздно пропустите внутрь того, кто зайдёт не лбом, а улыбкой.

Отец молчал секунд десять.

Потом кивнул.

— Значит, будем сушить.

— Именно, — сказал я. — Потому что сегодняшний священник — это ещё цветочки. Умный, вежливый. И пока не враждебный. А если следующим зайдёт кто-то такой же гладкий, но уже с другим интересом, твои орлы его сами усадят чай пить рядом с Юрой.

Один из старших рядом криво усмехнулся.

— После сегодняшнего уже не усадят.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Значит, хоть какой-то толк от моего плохого характера есть.

Отец посмотрел на меня внимательно.

— Ты сейчас что хочешь?

— Вечерний сбор всех внутренних постов, — ответил я сразу. — Без исключений. И при мне.

— Прямо сегодня?

— Прямо сегодня.

Он кивнул.

— Сделаем.

— И новые правила доступа. Жёстче. Короче. Без размазни. Кто, куда, с кем, в каком случае остаётся сопровождение, в каком — моментальный доклад по цепочке. И отдельно — внешний человек при тяжёлом пациенте.

Отец усмехнулся без радости.

— Ты всё-таки решил сделать из больницы крепость.

— Нет, — сказал я. — Я решил, что в новую эпоху право на халтуру заканчивается сильно быстрее, чем раньше.

Он ещё пару секунд смотрел на меня, потом махнул старшим:

— Собирайте всех.

Они ушли и мы остались вдвоём.

Отец прислонился к столу и спросил уже тише:

— Священник реально так опасен?

Я пожал плечами.

— Сам по себе — не факт. Но дело не в нём. Дело в формате. Сегодня это умный поп. Завтра такой же гладкий чиновник. Послезавтра — ещё кто-нибудь. Если контур пропускает внутрь не только силу, но и мягкость, значит он дырявый.

Отец медленно кивнул.

— Ладно. Значит, по-жёсткому.

— Только так. Потому что этот священник сидел целый час вместе с Юрой и разглядывал его бумаги. Конфиденциальные бумаги!

Вечером, когда собрали всех с внутренних постов, я уже не орал.

Именно это, кажется, подействовало сильнее всего.

Потому что ожидали, видимо, крика, матов. Давления в лоб. А получили холодную раскладку по ошибкам. Кто и где облажался. Почему это не “мелочь”, а трещина в контуре. Как быстро из таких трещин вырастают трупы.

Я прошёлся по каждому эпизоду.

По священнику, по сопровождению, по курению, по сидению на посту, по логике “ну я думал, старший уже знает”, по отсутствию доклада на внешнего человека, по надежде, что врач сам по себе уже равен допуску.

И под конец сказал очень просто:

— Мне не нужны здесь герои. Мне не нужны здесь “свои мужики, которые и так всё понимают”. Мне нужен контур, который работает даже тогда, когда всем скучно, тихо и кажется, что угроза ещё не началась. Потому что именно в этот момент она обычно уже стоит внутри.

Они стояли молча.

И вот теперь это молчание было правильным.

Не виноватым, а рабочим.

Я обвёл их взглядом и добавил:

— Кто не может держать внутреннюю дисциплину — идёт в наружку. Кто и там не может — идёт нахрен. Всё.

На этом и разошлись.

Уже поздно вечером, когда я вернулся в кабинет, Лиля посмотрела на меня с явным удовольствием и спросила:

— Ну что, всех убил?

— Нет.

— Жаль.

— Не дождёшься.

Она усмехнулась и покачала ногой под столом.

— Зато теперь по больнице ходят так тихо, будто ты лично назначил расстрел за лишний вдох.

— Вот и хорошо.

— Тебе, может, форму ещё выдать? Чёрную. С плащом.

— Очень смешно.

— Мне да.

Я сел на край стола, посмотрел на неё и сказал:

— Между прочим, если бы ты мне не позвонила сразу, этот их батюшка мог бы просидеть там ещё час.

Она тут же перестала улыбаться так ехидно и чуть выпрямилась.

— Я знаю.

— Молодец.

— Ого, — сказала она. — Ты это прямо вслух сказал?

— Не привыкай.

— Поздно.

И вот в этот момент я понял, что разнос охране пошёл на пользу не только постам.

Он ещё и всем вокруг напомнил одну простую вещь.

Центр уже давно не место, где можно надеяться на авось.

Теперь это узел.

А узел либо держат жёстко.

Либо потом собирают по частям.

Глава 28

Тренировку мы сворачивали уже в сумерках.

Полигон после нескольких часов работы всегда выглядел особенно правильно. Не красиво, не героически, а именно правильно — как место, где по-настоящему что-то делали. Земля местами была взрыта, на старой бетонной коробке прибавилось свежих сколов и трещин. Возле дальнего сектора ещё тлели чёрные клочья травы, где Данил с Егором снова устроили себе слишком бодрый обмен любезностями. В воздухе стоял тот особый привкус пыли, сухого холода, старого бетона и осевшего энергетического фона, который уже не спутать ни с чем.

Мои собирались без суеты.

Кто-то стягивал барьер, кто-то проверял руки после работы с плетениями, кто-то уже просто пил воду, сидя прямо на ящике у стены и молча переваривая нагрузку. Данил с Егором, как обычно, выглядели так, будто не вымотались, а только слегка разогрелись, и от этого на них хотелось смотреть с отдельным раздражением. Отец уже гонял взглядом периметр и одновременно коротко раздавал указания своим, кто на выезд, кто последним, кто ещё раз проверит площадку, чтобы после нас ничего лишнего не осталось на виду.

Кравцов своих тоже собрал быстро, но без той внутренней лёгкости, которая есть у людей, уже понимающих, что именно они тут делают. Его троица выглядела как мужики, которым за один день слишком многое показали без привычной подготовки. Они уже не были растерянными, нет. Но по лицам у всех троих читалось одно и то же: старая картина мира ещё не рухнула окончательно, однако уже дала такую трещину, что обратно её не склеишь.

Я как раз стоял у капота одной из машин, пил воду из пластиковой бутылки и смотрел, как Вадим что-то втолковывает одному из новеньких по работе с кистью, когда Кравцов подошёл сам.

Без компании, без своей привычной полуофициальной мины.

Просто подошёл, встал рядом и несколько секунд молчал, глядя не на меня, а туда, где Данил с Егором ещё минут десять назад пытались друг другу снести головы с максимально братской теплотой.

Потом сказал:

— Мне нужно с тобой обсудить одну вещь.

Я допил, закрутил крышку и покосился на него.

— Если это опять про “когда следующий этап обучения”, то гуляй. Я тебе уже всё сказал.

Он усмехнулся краем рта, но без особого веселья.

— Нет. Не про это.

— Тогда что?

Он немного помолчал, будто решая, с какого края заходить, потом всё-таки выбрал самый прямой вариант.

— У нас появилась группа. Восемь человек. Работают вместе. Не одиночки, не дворовая шелупонь, а уже связанная банда. Усиление тела, ускорение, огнестрел. Несколько налётов, пара очень неприятных эпизодов. Мы их ведём, но...

Он на секунду запнулся и перевёл взгляд на меня.

— Но я после всего увиденного, хочу сначала понять, на что они вообще могут быть способны. И что от них ждать, если зайти по старой схеме.

Я ничего не ответил сразу.

Только смотрел на него и прикидывал.

Вот оно.

Началось именно так, как и должно было начаться. Не с официальной бумажки. Не с высокого кабинета. А с реальной практической проблемы. С того момента, когда старый силовой контур упирается в новых людей с новыми возможностями и вдруг понимает, что привычной оценочной сетки у него больше нет.

— Где? — спросил я.

— В городе. Точнее место их базы уже известно, но сейчас не об этом. Мне сначала нужна оценка. Консультация. Может, больше, если ты сочтёшь нужным.

Я поставил бутылку на капот и чуть склонил голову набок.

— И ты решил подойти с этим сейчас?

— Да.

— Почему не утром? Не через Юрия? Не в машине по дороге?

— Потому что утром у меня ещё не было сегодняшней картинки перед глазами, — ответил он спокойно. — А после неё я уже не хочу строить лишние иллюзии насчёт того, как “примерно” всё устроено.

Это был хороший ответ.

Честный.

И именно поэтому я не стал его сразу обламывать.

Вместо этого спросил:

— Что уже известно?

Он кивнул, будто и ждал перехода к делу.

— Восемь человек. Держатся вместе давно, не первый день. По наблюдению — усиление тела и ускорение движений точно есть. Работают резко, коротко, очень нагло. На входе в контакт, скорее всего, дают сильный разгон. С автоматами бегают как ненормальные. Попасть в них обычной группе будет трудно. А вот они в ответ, похоже, попадают без проблем.

Я внутренне отметил: да, нормально накопали.

— Что ещё? — спросил я.

— Есть подозрение на что-то сверх этого, но не подтверждённое. Поэтому и хочу понять. На что они ещё могут быть способны? Где у них потолок? Что от них ожидать? И как вообще такие люди обычно развиваются, если их никто не учит правильно?

Я усмехнулся.

— “Обычно” — это сильно сказано. Пока ещё никто толком не знает, как именно это “обычно” будет выглядеть на массе. Но предположить можно.

Он молчал.

Ждал.

Сзади тем временем мои уже почти закончили грузиться. Площадка понемногу пустела. Шум становился тише, рванее, а над полигоном уже ложился тот самый вечерний свет, в котором старый бетон начинает казаться чуть темнее, земля — холоднее, а лица — резче.

Я чуть оттолкнулся от капота и сказал:

— Пойдём в сторону.

Мы отошли к краю площадки, туда, где ещё было видно поле, бетонные коробки и остатки сегодняшней работы, но уже не мешал общий движняк. Кравцов остановился напротив, сунул руки в карманы и ждал. Я же смотрел не на него, а куда-то мимо, в полосу сухой земли за насыпью, потому что так думалось легче.

— Если у них уже идёт усиление тела и ускорение, — сказал я, — значит, внутренние техники они начали осваивать раньше, чем первый тип. Это нормально для тупой уличной среды. Человеку проще научиться влить поток в мышцы и рвануть вперёд, чем аккуратно выстраивать выброс наружу. Так что основа у них, скорее всего, именно в этом. Кратковременное усиление, резкий разгон, повышенная прочность тканей, может чуть лучше реакция. Всё это через боль, через перекос, через дурь, но работает.

Он кивнул.

— То есть на короткой дистанции они будут очень неприятны.

— Да. Особенно если заходят первыми. Особенно если привыкли действовать стаей. Особенно если у них уже есть ритм между собой. Там вся опасность не в том, что каждый из них великий. А в том, что восемь кривых, но ускоренных отморозков с автоматами — это уже не просто банда. Это проблема.

— Первый тип они могут использовать? — спросил он.

Я немного подумал.

— Скорее всего, да. Но плохо. Может быть, один-два из них умеют давать грубый ударный импульс. Может, кто-то уже пробовал ломать замки или двери потоком. Может, короткий выброс с руки. Но хорошего контроля я бы не ждал. Если бы у них был хороший контроль, они бы уже по-другому работали. Тише. Чище. Без такой звериной бравады.

Кравцов слушал очень внимательно.

Потом спросил:

— А третий тип?

Я посмотрел на него уже прямо.

— Что ты о нём вообще знаешь?

Он не стал изображать из себя великого посвящённого. Подумал секунду и ответил ровно:

— Что это, скорее всего, ваши дальние атаки. То покрытие тела с голубым оттенком. И, вероятно, ещё что-то, чего мы пока просто не умеем распознавать.

Я кивнул.

— Внимательный гад.

Он чуть дёрнул уголком рта, но промолчал.

— Так вот, — продолжил я. — К третьему типу они ещё не подошли. Вообще. Даже не надейся и не бойся одновременно. Для этого нужен совершенно другой уровень сборки. И, что важнее, другой уровень школы. А у уличной банды школы нет. Там максимум нахватались, нащупали, прожгли себе половину каналов и теперь думают, что они короли города.

— То есть барьеров и такого покрытия не будет?

— Не будет, — ответил я. — По крайней мере не в той форме, которую ты уже видел. Так что за это можешь не переживать.

Он медленно кивнул.

— Хорошо.

— Но это не делает их безопасными, — добавил я. — Потому что ускоренный ублюдок с автоматом — это всё ещё ускоренный ублюдок с автоматом. И убивает он вполне по-настоящему.

Мы немного помолчали.

Потом Кравцов сказал:

— Можем мы рассчитывать хотя бы на консультацию по заходу?

Я усмехнулся.

— “Хотя бы”.

— Хорошо, — исправился он. — На что-то большее?

Вот тут я уже начал думать по-настоящему.

Потому что, с одной стороны, это была их задача. Их сектор. Их городская работа. Их банда, в конце концов. А с другой — моим парням действительно уже нужен был первый реальный выход. Не полигон, не спарринг, не тренировка в контролируемом поле. А живой контакт с теми, кто тоже умеет ускоряться, давить и убивать.

Причём как раз на подходящем уровне. Не слишком слабо, чтобы это было просто избиение мебели. И не слишком сильно, чтобы мои влезли раньше времени под тех, кто их реально сожрёт.

Я поймал себя на том, что внутри уже почти принял решение, прежде чем успел его до конца сформулировать.

— Я могу взяться за это дело, — сказал я.

Кравцов сначала даже не сразу отреагировал.

Только через секунду повернулся ко мне чуть резче.

— В каком смысле?

— В прямом. Моим парням нужно боевое крещение. Настоящее. А не очередной день на полигоне. Так что если там действительно есть что-то интересное, сделаем.

Он ещё несколько секунд смотрел молча.

Потом спросил уже осторожнее:

— Ты предлагаешь участие своих в операции?

— Да.

— Кого именно?

— Это уже мой вопрос, не твой, — ответил я. — Но немного. Четыре-пять человек плюс я. Больше не надо.

Он глубоко вдохнул, выдохнул и, кажется, впервые за разговор позволил себе неформальную реакцию:

— Ты же понимаешь, как это звучит?

— Прекрасно понимаю, — сказал я. — И именно поэтому предлагаю. Если вы полезете на них по старой схеме, получите красивый штурм с очень неприятным началом. Если пойду я со своими, то хотя бы знаю, где у них реальные границы, а где понты на ускорении.

— Это не понты, если они уже раскидывают группы сопровождения.

— Это и есть понты, усиленные телом и автоматом, — ответил я. — Просто опасные понты. Не путай.

Он молчал.

Смотрел долго. Уже не как на мальчишку, не как на неудобный ресурс, а как на человека, который сейчас всерьёз предлагает встроиться в силовую работу на правах отдельного контура.

И, что хуже всего для его ведомственной логики, предложение звучало разумно.

— Мне надо будет это согласовать, — сказал он наконец.

— Конечно, — ответил я. — Я и не ожидал, что ты сейчас достанешь рацию и скажешь: “всё, работаем с подростками”.

Он невольно хмыкнул.

— Очень любезно с твоей стороны.

— Я сегодня вообще добрый.

— Не заметно.

— Это потому что ты плохо обучаемый.

Он качнул головой, но уже без раздражения.

— Ладно. Тогда так. Сегодня ночью я соберу у себя нормальный разбор. Все данные. Схему объекта, подходы, время, наблюдение. Всё, что есть. Приедешь?

Я пожал плечами.

— Если там будет не театральное обсуждение, а реальная работа — приеду.

— Будет реальная.

— Тогда да.

Он кивнул.

Некоторое время мы ещё стояли молча. Потом он спросил уже тише:

— Ты правда считаешь, что твоим это уже нужно?

Я посмотрел в сторону, где Данил как раз помогал Егору затаскивать в машину какую-то тяжёлую железяку, и ответил честно:

— Да. Иначе они слишком долго будут думать, что бой — это когда рядом знакомая площадка, понятный противник и никто не стреляет.

Кравцов проследил за моим взглядом.

— Им по тринадцать.

— И что? — спросил я спокойно.

Он ничего не ответил.

Потому что после сегодняшнего полигона даже у него уже плохо получалось держаться за цифру как за аргумент. Да и они оба перворанговые. Нужно очень сильно постараться, чтобы им навредить.

Потом он выдохнул и сказал:

— Хорошо. Тогда жду тебя вечером.

— Адрес?

— Не по телефону и не через бумагу. Моя машина будет ждать у больницы в десять.

— Прямо как свидание.

— Не льсти себе.

— Поздно.

На этом и разошлись.

Я вернулся к своим, коротко помог досвернуть площадку, перекинулся парой слов с отцом, сказал, что вечером, возможно, будет ещё интересная работа, и по его лицу сразу понял: он всё уловил без пояснений. Не лез с расспросами. Только кивнул и спросил:

— Серьёзно?

— Похоже на то.

— Брать кого будешь?

— Потом скажу.

Он ещё раз кивнул.

Вот за это я его и ценил. Никакой лишней родительской истерики. Никакого “тебе не рано?”. Просто быстрый счёт рисков и сразу в рабочий режим.

В десять вечера у больницы меня уже ждала его машина.

Не та, на которой он обычно катался по своим вежливым визитам в гражданке, а более приметная, тяжёлая, с тем самым служебным видом, который старается выглядеть как обычная городская тачка, но всё равно палится по посадке, по водителю и по тому, как стоит у обочины. Я вышел из тени крыльца, на ходу застёгивая куртку, и сразу увидел Кравцова у задней двери.

Он стоял один, без лишней массовки, и это уже было хорошим знаком.

Не потому что я боялся толпы.

А потому что, если он действительно собрался обсуждать дело, а не устраивать ведомственный театр, значит, и подойдёт к вопросу без свиты.

— Садишься? — спросил он коротко.

— А ты уверен, что хочешь меня куда-то везти ночью в закрытую точку? — усмехнулся я. — У нас с тобой уже был неудачный опыт таких логистических решений.

Он криво хмыкнул.

— Сегодня без творчества.

— Скучно живёшь.

Я сел назад, он — рядом. Машина тронулась сразу, без лишних слов. Некоторое время ехали молча. Город уже сдулся в ту ночную фазу, когда поток машин реже, светофоры дольше держат пустые перекрёстки, а люди на улицах делятся на две категории: те, кто поздно возвращается домой, и те, кому лучше бы вообще не попадаться в поле зрения обычного человека.

Кравцов, видимо, тоже собирался с мыслями. Потом всё-таки спросил:

— Кого возьмёшь?

— Пятерых, — ответил я сразу. — Троих из охраны, кто уже встал на нормальную боёвку, Егора, Данила. Плюс я.

Он кивнул, но через секунду всё же уточнил:

— Только пятеро?

— А ты хотел автобус?

— Нет. Просто рассчитывал, что если ты уже называешь это боевым крещением, то людей будет больше.

— Больше — значит хуже, — сказал я. — Это не парад. Мне не нужна толпа, которая будет мешать друг другу, теряться в темпе и пытаться доказать, что тоже может быть героем. Мне нужны те, кто уже умеет работать, держать голову холодной и слушать команды, когда всё пошло не по учебнику.

Он снова кивнул.

— Охрана и два пацана.

— Да.

— Ты каждый раз говоришь это так спокойно, будто не слышишь сам, насколько безумно это звучит.

— А ты каждый раз это повторяешь так, будто от повторения они перестанут быть сильнее половины твоих людей, — ответил я.

Он не нашёл, что на это возразить. И правильно.

Через минут десять мы уже въехали на территорию одного из их закрытых объектов. Не главное управление, но и не обычный райотдел. Такой промежуточный служебный узел, где можно собирать людей, карты, оружие и неприятные решения без лишних глаз. Нас пропустили быстро. Машина ушла во внутренний двор, остановилась у бокового входа, и дальше всё пошло уже в том знакомом ритме, когда ты идёшь по коридорам учреждения, где работают не с бумагой ради галочки, а с тем, после чего у других людей жизнь становится сложнее.

Штаб они организовали в небольшой комнате на втором этаже.

Не зал совещаний. Не большой пафосный кабинет. Просто рабочее помещение, где в центре уже стоял длинный стол, а на нём — схема объекта, фотографии, распечатки, пара раций, пепельница, термос с чаем, несколько кружек и тот неизбежный слой усталости, который всегда накапливается в воздухе, если люди много часов подряд готовятся не к теории, а к реальной грязной работе.

В комнате было шестеро.

Кравцов, я, ещё трое его — видимо, те, кто вёл группу по линии наблюдения и будущего захода, — и один сухой, немолодой уже мужик с лицом человека, который не любит лишних слов и ещё меньше любит ошибаться в оценке угрозы. Не генерал, конечно. Но и не пешка.

Все подняли на меня глаза, когда мы вошли.

Ни удивления, ни снисходительности уже не было. Это я отметил сразу. Хорошо. Значит, тренировки на полигоне мозги им всё-таки поправили.

Кравцов представил меня без длинных заходов:

— Дмитрий.

И всё.

Этого было достаточно.

Я подошёл к столу, глянул на схему и сразу спросил:

— Где база?

Сухой мужик сдвинул ко мне фото и ткнул пальцем в распечатку плана.

— Бывшая автобаза на окраине. Полузаброшенный участок, но один бокс живой. Внутри они и сидят. Снаружи — гражданка, ничего особенного. Днём почти не светятся. Основная активность вечером и ночью. Подходов три. Один основной въезд. Один технический проход сбоку. И ещё дыра в старом заборе за складской линией.

Я быстро просмотрел бумаги.

Да, место характерное. Не тупые. И не слишком умные. Для банды с сырой силой — вполне естественный выбор. Есть пространство. Есть укрытия. Есть возможность выскочить в разные стороны. Есть бетон, металл и коробки, где человек с ускорением может стать очень неприятной целью.

— Все восемь внутри? — спросил я.

— Не всегда, — ответил Кравцов. — Но последние два дня картина стабильная. К ночи сходятся почти все.

— Вооружение?

— Автоматы, пистолеты. Возможно, дробовики, ножи. По обычке — стандартный криминальный набор. Плюс то, что уже обсуждали: усиление, скорость, вероятно, кривые внутренние техники.

Я кивнул.

Потом поднял глаза на сухого мужика.

— Потери хотите минимальные или красивые?

Он не дрогнул.

— Управляемые.

— Это не ответ.

— Тогда так, — сказал он. — Нам нужны живые, если получится. Но если не получится — работа должна быть закончена.

Я усмехнулся.

— Вот. Уже ближе к человеческому языку.

Кравцов, не дожидаясь, пока разговор уйдёт в обмен любезностями, спросил:

— Ну?

Я ещё раз окинул взглядом схему.

— Если заходить вашей обычной группой, они успеют ускориться, разойтись по укрытиям и превратят вам вход в сраную карусель. Вы их, может, и положите, но получите много лишней крови и очень плохой контроль по ситуации.

— Предлагаешь? — спросил Кравцов.

— Резать голову и ритм сразу, — ответил я. — Без длинной подготовки. Без криков. Без попытки красиво окружить и предложить сдаться. Такие, если уже вкусили силу и безнаказанность, на “сдавайтесь” не реагируют. Они реагируют только на момент, когда вдруг понимают, что их привычный разгон больше ничего не решает.

Я ткнул пальцем в схему.

— Основной вход отвлекающий. Шумный, но без глубокой подачи. Там ваши. Не ломятся внутрь, а держат давление и внимание. Я с пятёркой захожу через бок. Быстро, коротко, без фонаря. Наша задача — выбить тех, кто держит внутренний центр и может собрать остальных. Если у них там есть хотя бы один поумнее, он и есть главная проблема, не остальные семь.

Сухой спросил:

— Ты уверен, что определишь его на месте?

— Уверен, что быстрее ваших, — ответил я.

Он принял это без эмоций.

Кравцов посмотрел на меня внимательно.

— Пятёрка — это кто именно?

— Я уже сказал. Трое из охраны. Егор, Данил и я на подхвате

— Возраст мальчишек тебя вообще не смущает?

— Ты это уже сегодня спрашивал.

— И всё-таки.

Я медленно повернул к нему голову.

— Кравцов, если тебя это так сильно тревожит, можешь остаться дома и беречь детскую психику своих сотрудников. А я возьму тех, кто реально способен войти в ускоренный контакт и не рассыпаться через три секунды.

Он выдержал взгляд, потом коротко выдохнул через нос.

— Ладно. С этим понятно.

Я ещё секунду смотрел на него, потом неожиданно для себя самого сказал:

— Если хочешь, можешь пойти с нами.

Он моргнул.

Остальные — тоже.

Я пожал плечами.

— Я тебя барьером закрою. Посмотришь как мы работаем.

Вот тут уже в комнате стало совсем тихо.

Потому что одно дело — стоять рядом на полигоне, крошить камни и делать вид, что всё это учебный процесс. И совсем другое — услышать спокойное “можешь пойти с нами, я тебя закрою” в контексте ночного захода на вооружённую ускоренную банду.

Кравцов первым нарушил тишину:

— И что вообще этот твой барьер держит?

Я пожал плечами.

— Всё.

Сухой у стола даже едва заметно качнул головой, будто не понял, это сейчас шутка или нет.

Кравцов же смотрел серьёзно.

— Конкретнее.

— Пули, осколки, грубые выбросы первого типа, ударную волну, частично огонь, частично чужую дурь, если она не слишком талантливая. Всё подряд он, конечно, тоже не любит, но в вашем обычном городском бардаке этого хватит.

Я на секунду подумал и добавил честно:

— Но под пули всё равно лучше не подставляться. Это больно.

Один из их молчаливых сопровождающих всё-таки не выдержал и хмыкнул.

Кравцов покосился на него, потом снова на меня.

— “Больно” — это насколько?

— Достаточно, чтобы не захотелось проверять лишний раз, — ответил я. — Барьер не делает из человека железобетонную статую. Он просто не даёт вас прошить насквозь. Но когда в него влетает очередь, ты всё равно это чувствуешь. Очень содержательно чувствуешь.

Он немного помолчал.

— То есть я реально могу идти с вами внутрь?

— Можешь, — сказал я. — Если не начнёшь там играть в самостоятельного героя и если будешь делать ровно то, что я скажу.

— Очень вдохновляет.

— Зато честно.

Сухой наконец подал голос:

— Я правильно понимаю, что вы сейчас предлагаете включить нашего офицера в неофициальную ударную группу под ваше фактическое управление?

Я перевёл взгляд на него.

— Нет. Я предлагаю вашему офицеру не стоять за спинами и не собирать потом из чужих слов картинку, а один раз увидеть, как это работает вживую. Но только если у него хватит головы не мешать.

Кравцов тихо сказал:

— Хватит.

Я кивнул.

— Тогда бери броню, оружие и выключай ведомственную гордость на входе.

Он усмехнулся.

— Последнее будет сложнее всего.

— Я верю, что ты справишься.

После этого обсуждение уже пошло плотнее.

Мы разобрали схему захода. Где внешка, где отсечение путей отхода, где их группа поднимает шум, но не вваливается внутрь раньше сигнала, где мои входят. Какие сигналы используем, если внутри всё пошло не по плану. Как маркируем своих в темноте, чтобы потом не пришлось объяснять, почему кто-то на ускорении снёс не того.

Я сразу обозначил ещё одну вещь:

— Если внутри начнётся стрельба, ваши не лезут без команды. Вообще. Потому что в ближнем контакте ускоренные люди и так превращают пространство в помойку, а если туда ещё влетит обычная группа с нервами и автоматами, вы просто сами себе наделаете дырок.

Сухой нахмурился.

— А если вас начнут резать?

— Тогда я скажу, — ответил я. — И вы очень быстро это услышите.

Кравцов в этот момент уже не спорил ни с одной мелочью. Смотрел и слушал. Иногда задавал точные вопросы. Иногда поправлял по их внутренней части — времени подхода, связи, где его люди реально смогут держать внешний периметр, а где лучше даже не пытаться.

В какой-то момент он спросил:

— Твои трое из охраны — это кто?

— Вадим, Слава и Игорь.

— Почему именно они?

— Потому что один держит голову холодной, когда надо ломать. Второй хорошо работает в ближнем силовом контакте. Третий самый надёжный по прикрытию. Плюс Егор и Данил уже достаточно быстрые, чтобы не мешать, а реально резать внутренний темп.

— Два тринадцатилетних пацана и трое охранников, — пробормотал один из их офицеров почти себе под нос.

Я глянул на него.

— Не нервничай так. Это вредно для сердечно-сосудистой системы.

Он промолчал.

И правильно сделал.

Через полчаса всё уже было разложено по полкам.

Не идеально, конечно. Ночные заходы вообще никогда не бывают идеально. Но достаточно хорошо, чтобы это стало не импровизацией, а работой.

Кравцов в конце ещё раз посмотрел на меня и спросил:

— Своих когда подтянешь?

— За час, — ответил я. — Они не маленькие, дорогу найдут.

— Хорошо.

Я уже собирался отходить от стола, когда сухой вдруг спросил:

— Дмитрий. А если они окажутся сильнее, чем вы сейчас закладываете?

Я посмотрел на него спокойно.

— Тогда станет интереснее.

— Это не ответ.

— Это как раз ответ, — сказал я. — Потому что, если они сильнее, чем мы сейчас думаем, значит, их надо резать ещё быстрее. Пока они сами не начали строить вокруг себя такую же систему, как строю я.

Вот тут уже в комнате никто не улыбнулся.

Потому что эта мысль была слишком прямой и слишком правильной.

Кравцов поднялся первым.

— Ладно. Тогда работаем.

Я тоже встал, потянул шею и сказал:

— Через час вернусь со своими. И да, Кравцов.

— Что?

— Если идёшь с нами — возьми что-нибудь полегче. Не надо там внутри геройствовать в полном параде. Ты не штурмовик, ты полезный свидетель.

Он криво усмехнулся.

— Очень почётная роль.

— Не всем везёт.

На этом и разошлись.

Глава 29

На дело я взял только тех, кто уже реально мог работать в живом контакте, а не красиво махать руками на тренировке. Из охраны пошли Вадим, Слава и Игорь. Из молодых — Егор с Данилом. Плюс я. Отец оставался на внешнем контуре и забирал на себя всё, что полезет снаружи или попытается сорваться с объекта. Этого было достаточно. Даже с запасом.

До объекта ехали двумя машинами, без показухи и без колонны. Обычные люди, обычный вечер, обычная дорога на окраину. Только у одних в багажнике стволы, а у других — уже кое-что похуже. Чем ближе подъезжали, тем меньше было разговоров. К тому моменту все уже понимали: это не тренировка, не работа по кирпичу и не полигонный красивый показ. Сейчас будет первое нормальное боевое крещение. И если кто-то накосячит, это уже не синяк на занятии, а вполне реальный труп.

Сам бокс стоял удачно. Старое полупромышленное здание на краю мёртвой зоны, рядом гаражи, немного пустыря, несколько подъездов, один нормальный въезд и два убогих запасных выхода, через которые в мирной жизни только кошки и алкаши лазят. Для банды — место удобное. Для штурма — тоже, если не лезть внутрь как тупой спецназ из телевизора.

Я ещё в машине быстро разложил план. Снаружи у них почти наверняка один-два наблюдателя. Внутри основной костяк. Самая неприятная их фишка — кривое усиление тела и ускорение. То есть двигаются они рывками, быстро, не по-человечески собрано, и в ближнем бою могут неприятно удивить. Но это работает недолго, через боль, через рваный расход энергии и почти всегда ломает им структуру, если затянуть. Значит, наша задача простая: не дать им навязать темп, ударить резко и сразу сломать внутреннюю координацию.

Отец остался снаружи и прикрывая внешний периметр. Я повёл пятёрку на вход. Кравцова закрыл отдельным барьером и ткнул пальцем в бетонную стену у угла.

— Держишься там. Заходишь только если скажу. И не вздумай геройствовать.

Он кивнул молча. Молодец. Уже начал понимать, когда лучше не спорить.

Первого наружного сняли ещё до входа. Игорь просто ушёл в короткое усиление, срезал дистанцию и вбил сторожа в стену так быстро, что тот даже не успел нормально вдохнуть. Второй успел только повернуть голову, когда Слава уже был у него в корпусе. Хруст, короткий удар о железную стойку, и всё. Без шума, без красивой борьбы, без длинных телодвижений. Но эти скорее всего были просто подпевалами. Весь сок дальше.

Я дал знак.

Данил и Егор зашли первыми.

Не в дверь, а в темп.

Это, кстати, очень важная разница. Люди старой школы обычно входят в помещение как в помещение: сектор, угол, дверь, обзор. А эти двое уже заходили как операторы. Данил с ходу дал светошумовой импульс в глубину бокса, не выискивая конкретную цель. Просто вспышка, удар по глазам, по слуху, по ритму. Егор тут же добавил второй, чуть левее, чтобы добить тех, кто мог переждать первую дезориентацию за укрытием.

Внутри сразу рвануло криком и стрельбой.

Они начали палить вслепую, на рефлексе, не понимая, кто зашёл и откуда. Обычный человек в такой ситуации или тормозит, или умирает. Мои наоборот ускорились. Вадим и Слава вошли следом, уже по секторам. И вот тут я пошёл за ними, не в мясо, а как страховка и управление всей этой геометрией.

Первую очередь я поймал не на человека, а стеной барьера.

Просто отсёк кусок пространства перед Данилом, потому что видел: ещё полшага — и он сам вылетит под ствол. Пули врезались в барьер глухо, с мерзким металлическим визгом, а Данил даже не сбился с движения.

Вот в этом и была вся разница между “ставить щит на бойца” и “управлять полем”. Личный барьер — это хорошо. Но когда ты режешь пространство стеной, углом, короткой плоскостью, ты не просто спасаешь своего, а ещё и ломаешь противнику решение.

Внутри пошёл полный, очень быстрый развал.

Один из бандитов рванул в правый угол на ускорении, пытаясь сменить позицию и зайти нам в бок. Нормальный штурмовик мог бы его потерять на полсекунды. Егор не потерял. Ушёл за ним почти след в след и впечатал в перегородку так, что кусок стены просто осыпался ему на плечи.

Другой в это время почти поймал Вадима на перебежке, но я успел поставить короткий косой барьер между стеллажом и колонной. Очередь ушла в него, а Вадим влетел человеку в грудь и срубил уже вплотную, без всякой красоты.

Данил вообще вошёл как бешеный. Но в хорошем смысле. Он давно уже был из тех, кого надо не разгонять, а только не давать сорваться в лишнюю дурь. Первый его ударный импульс снёс стол, за которым кто-то пытался засесть. Второй — вскрыл кусок пола перед ещё одним стрелком так, что того просто швырнуло на бок вместе с автоматом. Потом Данил догнал третьего уже ногами, в ближнем, и приложил так, что тот отлетел в железный шкаф. Шкаф, кстати, выдержал хуже.

Я шёл за пятёркой и держал темп боя. Где надо — ставил перегородку. Где надо — резал обзор. Где надо — убирал линию огня. Барьеры на своих уже были, но если просто надеяться, что они всё стерпят, это тупость. Барьером хорошо ловить случайный удар. Не очередь в упор и не весь бой целиком. Поэтому я работал именно полем.

А поле быстро стало весёлым.

Потому что мои, конечно, перестарались.

Полздания они начали разбирать буквально на ходу. Где-то Данил срезал угол ударом и выдрал вместе с ним половину старой штукатурки.

Где-то Егор вместо обхода просто пробил себе путь через бетонную перегородку. Вадим в одном месте так щедро дал дальнобойный импульс по укрытию, что вместе с укрытием сложился ещё и кусок внутренней стены.

Бокс трещал, бетон сыпался, железо визжало, земля и мусор летели по полу, а бандиты уже не столько держали оборону, сколько пытались просто понять, за что именно их сейчас так страшно наказывают.

Но они тоже были не совсем мусором.

Двое-трое реально работали на усилении тела довольно бодро. Криво, недолго, через боль, но бодро. Один успел сорваться в такое ускорение, что обычный глаз его почти потерял. Он вылетел из-за колонны не к моим, а на меня. Видимо, решил, что если убрать того, кто ставит защиту, у пятёрки всё посыплется.

Мысль была правильная.

Только поздняя.

Я просто сместился в сторону, пропуская его мимо себя на полшага, и на встречном движении дал ему плетение смерти.

Со стороны это всегда выглядит особенно мерзко, потому что там нет красивого снаряда, удара или вспышки. Просто человек вдруг начинает сохнуть.

Вот только что был живой, злой, разогнанный, а через несколько секунд уже осел вниз высохшей серой куклой. Этот тоже не успел даже вскрикнуть нормально. Дёрнулся, захрипел и упал уже мумией.

За моей спиной стало очень тихо.

Это, как я потом понял, Кравцов наконец увидел третий тип не в теории.

Но времени на его внутреннее прозрение у меня не было. Почти сразу ещё один, поумнее, засевший в глубине, начал выравнивать картину. Он не палил в истерике, не бегал, а пытался выбрать правильный момент. Вот такие опаснее всего. Если у толпы есть хоть одна голова, убирают сначала её.

Я поднял руку ещё раз.

И этот тоже высох на месте.

Просто сидел за железным шкафом, ещё секунду назад был человеком, а в следующую уже повалился на бок серой ссохшейся дрянью.

После этого бой закончился окончательно.

Нет, ещё кто-то дёргался, кто-то пытался отползти, один продолжал палить в молоко, пока Слава не вбил его в стену, один рванул к чёрному выходу и там очень неудачно встретились с отцом. Но сама драка уже умерла. Осталась только зачистка последствий.

Когда всё стихло, я медленно оглядел помещение.

Картина была... выразительная.

Почти половина внутреннего пространства бокса стояла развороченная. Дверные коробки повыбивало, две перегородки осыпались, один угол реально треснул, куски бетона валялись под ногами, обугленные полосы шли по полу, земля и крошка перемешались с железом, а среди этого великолепия лежали те, кто не успел понять, что их маленький подпольный кружок силы только что столкнулся не с ментами, не с конкурентами и не с обычной бандитской разборкой.

Мои стояли на ногах.

Это было главное.

Да, Вадиму всё-таки прилетело, и под барьером уже наливался хороший внутренний синяк. У Славы была гематома на предплечье. Егору влетело в ребро, Данил дышал так, будто готов уже сейчас идти во второй такой же заход, а не ехать домой. Но все были живы, целы и, что важнее, очень быстро приходили в себя.

Вот тогда я и обернулся к Кравцову.

Он стоял у входа, всё ещё под моим барьером, и молчал так, как люди молчат только после по-настоящему лишнего знания.

Я спросил:

— Ну что, насмотрелся?

Он не ответил сразу. Сначала ещё раз перевёл взгляд с двух мумий на моих, потом на разрушенные стены, на выбитую перегородку, на бетонную крошку, которая ещё осыпалась где-то в глубине.

И только потом сказал:

— Теперь да.

— И?

Он тяжело выдохнул.

— Теперь я хотя бы примерно понимаю, почему ты так спокойно говорил, что завалишь город трупами.

Я кивнул.

— Вот и хорошо.

Он помолчал ещё пару секунд, потом всё-таки спросил:

— А это... — и качнул головой в сторону мумий. — Это что было?

— Перестраховка, — ответил я.

На этот раз он уже ничего не сказал.

Но вот взгляд у него стал совсем другим. Не настороженным. Не служебным. Не оценивающим.

А таким, с каким смотрят в пропасть, до края которой только что дошли сами.

Глава 30

Доклад Кравцова подняли наверх в ту же ночь.

Не утром. Не “по готовности сводки”. Не после того, как кто-то выспится, выпьет чай и найдёт в расписании окно между обычной уголовщиной, ведомственной грызнёй и бесконечным бумажным мусором, который в любой системе умудряется плодиться даже на фоне конца старого мира.

Нет.

В этот раз решение пришло быстро. Слишком быстро.

Потому что по защищённому каналу вместе с коротким рапортом ушло главное — фотографии.

Развороченный бокс, срезанные внутренние перегородки, бетонная крошка на полу, обугленные полосы от ударов.

И две отдельные фотографии, которые Кравцов, если бы мог, предпочёл бы вообще никому не показывать.

Две высохшие мумии в человеческой одежде.

Не трупы в привычном смысле, не обгоревшие тела, не жертвы взрыва. Именно мумии.

Ссохшиеся, серые, с провалившейся кожей, с пустыми, будто утянутыми внутрь лицами, с руками, в которых ещё недавно была жизнь, сила, оружие и очень плохая уверенность в собственной неуязвимости.

После таких снимков никто уже не мог сделать вид, что речь идёт о преувеличении, слухах или нервной фантазии оперативника, который насмотрелся на новую реальность и слегка потерял берег.

Кравцова вызвали в областное здание почти сразу.

Снова то самое старое управление, в котором воздух как будто сам состоял из табачного дыма, нервов, пыли, пота и десятков лет решений, от которых потом долго воняло по всей системе. Те же тяжёлые двери, те же коридоры, те же люди в форме и без, которые смотрят друг на друга уже не как на коллег, а как на возможных виноватых в чём-то очень неприятном.

На этот раз наверху собрали не обычное совещание и не рабочую летучку.

Собрали верхний стол.

Тех, кто уже ждал результатов первой боевой проверки.

Тех, кто после полигона хотел понять, действительно ли Дмитрий приоткроет хоть край завесы над тем, как вообще работает эта энергия.

И тех, кто до сих пор надеялся, что всё увиденное на тренировке — это максимум, предел или хотя бы близко к пределу.

Кравцов, входя в кабинет, уже знал: после сегодняшней ночи эти надежды придётся выкинуть.

За длинным столом сидели пятеро.

Генерал-лейтенант Мельников, как и в прошлый раз, в центре. Всё тот же тяжёлый, собранный, опасно спокойный человек, который уже давно перестал повышать голос, потому что окружающие и без того понимали: если он говорит тихо, дело дрянь.

Слева от него полковник Платонов — сухой, жёсткий, внутренне раздражённый уже одним фактом, что мир посмел сойти с привычной схемы без его разрешения.

Рядом ещё двое из силового контура области, один из которых отвечал за координацию по линии спецподразделений, а второй вёл всё, что касалось нештатных угроз и “закрытых тем”, по которым нормальных формулировок пока даже не придумали.

И пятым сидел тот самый безликий гражданский, которого Кравцов уже видел раньше и которого, как всегда, нельзя было толком считывать по должности, но именно от этого он и раздражал сильнее всех остальных.

Когда Кравцов вошёл, на столе уже лежали фотографии.

Разложенные не в папке, не под скрепкой, а лицом вверх. Специально.

Платонов первым поднял на него взгляд.

Потом коротко кивнул на снимки и спросил:

— Это подлинные?

— Да, — ответил Кравцов.

— Без редакции?

— Да.

— И вы готовы лично подтвердить, что вот это, — он ткнул пальцем в фотографию мумии, — результат действий одного человека?

Кравцов посмотрел на снимок.

Потом перевёл взгляд обратно.

— Да.

— Лично наблюдали?

— Да.

В кабинете стало тихо.

Не той тишиной, когда людям нечего сказать.

А той, когда все слова уже есть, но произносить их вслух всё ещё неприятно.

Мельников не дал паузе разрастись.

— Начинайте по порядку, — сказал он.

Кравцов сел, положил перед собой тонкую папку и начал спокойно, без лишней драматизации.

Спокойно именно потому, что драматизация здесь была уже не нужна. Всё нужное и так лежало у начальства перед глазами.

Сначала он коротко повторил часть операции.

Цель — закрытая консультация по недавно выявленной подпольной группе, которая использовала кривое усиление тела и ускорение для налётов, ограблений и силовых акций. После обсуждения на полигоне Дмитрий согласился не просто проконсультировать, но и принять участие в штурме. Причина, как он сам это сформулировал, была двойная: ликвидировать проблему и дать своим людям первое реальное боевое крещение.

Потом Кравцов обозначил состав.

Трое бойцов из охраны Дмитрия, два подростка — Егор и Данил и сам Дмитрий.

Отец объекта, которого Кравцов по-прежнему воспринимал как руководителя силового контура, — на внешнем периметре.

И он сам — внутри, в роли наблюдателя, под отдельным защитным барьером, поставленным Дмитрием.

На слове “подростки” Платонов сразу недовольно шевельнулся, но промолчал.

Кравцов это заметил и продолжил уже чуть подробнее:

— Перед входом объект быстро разложил схему действий. Оценка противника была точной. Он сразу указал, что главная опасность не в огнестреле как таковом, а в кривом ускорении и кратковременном усилении тела, которое может дать противнику нестандартную динамику в ближнем контакте. Исходя из этого, решение было принято на слом темпа с первых секунд.

— Что значит “слом темпа”? — спросил один из сидящих справа.

— Значит, что они не заходили по классической силовой схеме, — ответил Кравцов. — Они не “зачищали помещение”. Они входили как уже обученные операторы. Сразу через светошумовое воздействие, дезориентацию, дистанционные импульсы и параллельную ломку внутренней координации.

Платонов холодно уточнил:

— Это вы сейчас уже их терминологией говорите?

— Я говорю тем языком, который лучше всего описывает увиденное, — ответил Кравцов.

Потом он перешёл к самому штурму.

Первый наружный контур сняли быстро и тихо. Один наблюдатель был буквально вбит в стену ещё до того, как успел открыть рот. Второго срубили почти синхронно. Эти двое были без усилений, просто подпевалы в банде для караула. И это, как отдельно отметил Кравцов, сделали не подростки, а взрослые бойцы охраны, уже умеющие работать на усилении тела.

Основная сцена началась внутри бокса.

Данил и Егор вошли первыми.

Не через обычную дверную осторожность, а именно “в темп” — с двумя последовательными светошумовыми импульсами, направленными в глубину помещения. После этого внутри началась хаотичная стрельба. Противник палил вслепую, на рефлексе. Но вместо того, чтобы залечь, группа Дмитрия, наоборот, ускорилась и вошла глубже.

На этом месте один из офицеров всё-таки перебил:

— Подождите. Светошумовые — откуда? Гранаты?

Кравцов посмотрел на него устало.

— Нет.

— То есть?

— Просто от руки.

— В каком смысле “от руки”?

— В прямом. Никаких гранат. Никаких устройств. Короткое движение, выброс энергии, вспышка, удар по глазам и слуху. Я видел это сам.

Офицер замолчал.

Кравцов продолжил.

Дальше группа действовала уже не как обычный штурм. Дмитрий не лез вперёд первым. Он шёл за основной пятёркой и управлял полем. Не людьми даже, а именно пространством боя. В нескольких эпизодах он ставил барьеры не на бойцов, а в воздухе — стенами, углами, плоскостями. Отсекал линии огня. Ломал решения. Срывал противнику возможность нормально добрать цель. Это, по словам Кравцова, выглядело особенно ненормально именно потому, что делалось не как защита “себя”, а как геометрия всей сцены.

На слове “геометрия” гражданский справа впервые пошевелился и спросил:

— Вы уверены, что понимаете, что видели?

— Нет, — честно ответил Кравцов. — Но я очень хорошо понимаю, что это не случайный фокус.

Тишина снова легла на стол.

Он пошёл дальше.

Егор пресёк один из опасных фланговых рывков так быстро, что человек с кривым ускорением не просто не ушёл в бок, а был впечатан в перегородку, от которой потом осыпался кусок стены.

Вадим, один из охранников, вёл уже не только ближний контакт, но и дальнобойные импульсы. Один из таких ударов сложил не только укрытие противника, но и часть внутренней стены бокса.

Данил действовал особенно агрессивно. Сначала ударным выбросом снёс прикрученный к полу металлический стол и укрытие. Потом вскрыл пол под ещё одним стрелком. Потом добил третьего уже в ближнем, с таким ускорением и плотностью корпуса, что железный шкаф, в который человека вогнали, пострадал не меньше него самого.

Платонов на этом месте очень медленно откинулся на спинку стула.

— Возраст, — сказал он. — Ещё раз.

— Тринадцать, — ответил Кравцов. — Обоим.

— Подтверждено?

— В той мере, в какой вообще что-то вокруг них сейчас можно считать подтверждённым. Но да, это те самые двое, о которых я уже докладывал.

Платонов постучал пальцем по столу, но ничего не сказал.

Кравцов же перешёл к главному.

Он отдельно подчеркнул, что увиденное на полигоне было уже впечатляющим, но штурм показал совсем другое. Полигон — это демонстрация. Штурм — это применение. И вот именно в применении стало видно, насколько разрыв между их группой и обычными людьми уже велик.

Потом он дошёл до эпизода с первым применением того, что сам для себя пока называл только одним словом — “высушивание”.

— Один из противников, — говорил он ровно, — ушёл в ускорение и пошёл не на основную пятёрку, а на Дмитрия. Предположительно правильно оценил, что тот управляет всей конфигурацией боя и ставит защиту. Дмитрий сместился в сторону и на встречном движении сделал короткое действие рукой. Никакого видимого снаряда, никакой вспышки, никакого физического контакта не было. После этого противник в течение нескольких секунд, примерно десяти, начал терять объём тканей и буквально высыхать. Визуально — как крайне ускоренная мумификация живого тела.

В этот раз никто не перебил.

Потому что на столе лежала фотография.

И по ней уже было видно, что Кравцов сейчас не пытается подобрать яркое слово.

Он просто описывает факт.

— Второй случай, — продолжил он, — был применён по человеку, который внутри группы противника, вероятно, играл роль координатора. Он не суетился, не стрелял в истерике, а пытался выравнивать ситуацию и ловить момент. Дмитрий, по всей видимости, это тоже оценил и убрал его точно так же. Результат — идентичный.

Гражданский справа тихо спросил:

— И вы уверены, что это не химия, не излучение, не какое-то неизвестное техническое средство?

Кравцов повернул к нему голову.

— Уверен. Слишком быстро. Слишком чисто. И без всего, что должно было бы сопровождать техническое средство. Там не было ничего, кроме его движения рукой.

— То есть вы утверждаете, что человек просто... махнул рукой, и другой человек стал мумией?

— Да, — ответил Кравцов. — Именно так это и выглядело.

В кабинете снова стало тихо.

Но уже не от недоверия.

А от того, что все присутствующие начали мысленно пододвигать к себе одну и ту же неприятную мысль.

Если это умеет один человек, а рядом с ним уже растут другие, то дальше вопрос стоит не “опасно ли это”, а “что вообще теперь считать достаточной силой”.

Потом Кравцов сделал следующий акцент.

— И это, — сказал он, кивнув на фотографии, — я бы не считал максимумом.

Мельников поднял глаза.

— Обоснуйте.

— По нескольким причинам. Во-первых, сам Дмитрий в этом штурме не был основным ударным элементом. Он страховал. Управлял полем. Ставил барьеры. Дважды устранил ключевые угрозы. Всё. Во-вторых, по его собственным же фразам и по предыдущим наблюдениям видно, что он сознательно ограничивает объём того, что показывает. В-третьих, если даже его ученики в тринадцать лет уже способны к такому уровню ближнего и среднего силового контакта, значит, потолок самого учителя мы пока не видели даже приблизительно.

Платонов сжал губы.

— Конкретнее.

— Конкретнее? — Кравцов посмотрел на него прямо. — Я считаю, что эти двое подростков при правильной постановке задачи способны были и сами зачистить помещение. И я сейчас не преувеличиваю для эффекта. Они ломали бетонные перегородки кулаками. Дальнобойными ударами вскрывали пол и стены. Работали на скоростях, где обычный боец будет реагировать уже с опозданием. И самое неприятное — они не боятся навредить друг другу. Бьют почти в полную силу, потому что привыкли держать защиту на теле.

— Какую защиту? — спросил один из сидящих справа.

— Голубоватое энергетическое покрытие поверх тела, — ответил Кравцов.

Мельников на это не отреагировал никак внешне, но по тому, как он медленно закрыл папку, было видно: сказанное он уже укладывает не в рапорт, а в стратегическую проблему.

Потом спросил:

— Что по IT-компании?

Кравцов сразу перелистнул на нужный блок.

— Растут быстро. Уже запущен собственный мессенджер. Пока без общероссийского взрыва, но рост живой. Точка опоры — бренд АМОКС. Он уже сшивает между собой медцентр, офис, клиентскую работу и цифровой продукт. И я бы не недооценивал это направление. Если медицинский и силовой контур у них держится на личности и ближнем круге, то цифровой даёт им деньги, охват и свою среду распространения.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Платонов, — что пока мы пытаемся понять, как не дать им стать автономным силовым узлом, они параллельно строят ещё и автономную информационную площадку?

— Да, — ответил Кравцов. — Именно это я и хочу сказать.

После этого в кабинете ненадолго повисла тяжёлая тишина.

Не паническая.

Хуже.

Та, в которой люди с большим опытом начинают чувствовать, что проблема уже не решается одним приказом, одной группой захвата, одной прокурорской бумажкой или одним “правильным” кадровым назначением.

Это была уже не проблема.

Это была новая среда.

Первым заговорил Мельников.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Теперь выводы. Личные. Без риторики.

Кравцов не стал тянуть.

— Первый вывод: то, что Дмитрий дал нам на полигоне, действительно база. По реакции его бойцов, по структуре занятий и по тому, как он сам это подавал, видно, что он гоняет через неё всех своих. Это не приманка. Не обманка. Это реально фундамент.

— Второй?

— Второй: даже эта база уже чудовищно ценна. Уже она одна позволяет начать растить людей без массового выжигания каналов. Но она не даёт настоящего доступа к верхним возможностям.

— Третий?

— Третий: разрыв между нами и его группой пока критический. Мы только начали учиться держать камень в ладони. Они уже штурмуют укреплённый бокс так, будто занимаются этим давно. Причём даже не в полном составе.

— Четвёртый?

Кравцов чуть выдохнул.

— Четвёртый: если то, что продемонстрировали его ученики, — уже норма внутри его школы, то на что способен он сам, мы даже представить не можем.

Вот тут Мельников впервые за весь разговор позволил себе короткий, очень тяжёлый вздох.

— И ваш итоговый совет?

Кравцов ответил сразу:

— Никакого жёсткого силового давления. Никаких обходов через ближний круг. Максимально быстрое встраивание в предложенный формат. Объект для совместной работы — запускать. Наблюдение — усиливать. Медицину — поднимать. Аналитику — расширять. И отдельно готовиться к тому, что через несколько месяцев мы будем иметь дело уже не с одним таким центром, а с множеством.

— А если он начнёт строить это быстрее, чем мы будем успевать встраиваться? — спросил Платонов.

Кравцов посмотрел на него спокойно.

— Он уже строит быстрее.

Снова тишина.

Потом гражданский справа тихо спросил:

— Вы ему доверяете?

Кравцов подумал и покачал головой.

— Нет.

— Тогда почему вы всё время толкаете линию на контакт?

— Потому что я ещё меньше доверяю нашей способности догнать это без него.

Это прозвучало жёстко.

И очень честно.

Мельников несколько секунд просто смотрел на него.

Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда так. По линии совместного объекта — ускорить. По медицинскому блоку — выделить ещё людей и отдельную закрытую группу анализа повреждений. По материалам штурма — в отдельную папку с высшим уровнем допуска. Фотографии — не распускать дальше круга. По подросткам — собрать всё, что есть. По Черновой и ближнему кругу — не трогать. Повторяю: не трогать.

Платонов хотел что-то вставить, но Мельников уже продолжал:

— И ещё. Мне нужен отдельный закрытый прогноз по срокам. Когда такие, как те двое, перестанут быть исключением.

Эта фраза легла на стол тяжелее всех предыдущих.

Потому что в ней уже не было вопроса “случится ли”.

Там был только вопрос “когда”.

Кравцов кивнул.

— Сделаем.