Новое будущее 2.

Глава 1

Прошло уже три месяца.

Ядро у меня сформировалось ещё полтора месяца назад. Сам процесс вышел долгим, грязным и выматывающим. Не в том смысле, что я лежал пластом и бредил, хотя временами и такое было недалеко. Скорее это была затяжная внутренняя перестройка, когда организм день за днём живёт будто не в своём ритме. Температура, слабость, мерзкое ощущение, что тело всё время занято какой-то работой, на которую тебя никто не спрашивал. Но, как выяснилось, то было ещё терпимо.

Сейчас было хуже.

Потому что если формирование ядра — это медленное зажигание нового центра, то рост энергоканалов — уже почти хирургия без наркоза. Только хирург тут не человек и даже не процесс в привычном понимании. Это ТИ-энергия, которая собирается в ядре, циркулирует вокруг него, частично притягивается из фона, частично уже порождается самим ядром, пусть и в небольшом количестве, а потом начинает делать самое неприятное из возможного: буквально пробивать мясо.

Медленно. Постепенно. Миллиметр за миллиметром.

Не как нож, не как сверло, не как пуля. Хуже. Намного хуже. Потому что боль здесь не острая и не быстрая. Она тянущая, глубинная, вязкая. Такая, которую нельзя отрезать сознанием и нельзя вытолкнуть из головы. Она просто становится фоном жизни. И чем дольше идёт процесс, тем яснее понимаешь, что от неё никуда не деться.

Первые каналы тонкие. Очень тонкие. Волос — уже почти грубое сравнение. Скорее даже тоньше. Но даже такой зачаточный канал — это уже не абстракция из научной схемы, а реальная энергетическая проводящая нить, которая прокладывает себе путь сквозь ткани. И каждая такая нить отзывается в теле так, будто тебя ежедневно, аккуратно и очень методично растаскивают изнутри на новые линии.

Уже полтора месяца у меня держалось ощущение, будто я живу внутри одной непрерывной крипатуры. Не после тренировки, не после нагрузки, а всегда. Проснулся — уже неприятно. Сел — ноет. Встал — тянет. Лёг — где-то глубже снова пошло жжение, снова пошла тупая ломота, снова это ощущение медленного внутреннего роста, как будто тело всё время занято тем, чтобы стать другим, а ты вынужден в этом присутствовать.

И всё же в этой мерзости был смысл.

Пока каналы только растут, пока они самые первые, пока ещё тонкие и не набрали окончательную форму, их можно направлять, корректировать, вмешиваться в сам процесс. Вести не туда, куда канал потянется по наименьшему сопротивлению, а туда, где он будет полезнее в будущем. Делать его чуть толще уже на старте. Растягивать. Формировать мягче. Не давать идти в кривой узел или слабую ветку. Это требовало чудовищного контроля, но зато давало задел, который потом окупается годами.

Обычный человек так не делает.

Обычный носитель вообще не знает, что у него там внутри происходит. У него либо всё формируется само, как умеет, либо он начинает вмешиваться слишком поздно и слишком грубо. В лучшем случае — по методикам, которые ему кто-то даст уже после стабилизации ядра. В худшем — вслепую, через боль, жадность и идиотизм. Я же слишком хорошо помнил, чем такие вещи заканчиваются.

Поэтому вмешивался с самого начала.

Каждый вечер, когда дома уже становилось тихо, я закрывался у себя и садился работать с процессом. Не медитировать в идиотском смысле, не “слушать энергию” как это потом будут описывать полушарлатаны, а именно работать. Чувствовать рост, ловить направление, останавливать, если надо, и медленно перенаправлять.

Самый сложный кусок был в том, что текущую по каналу энергию приходилось не пускать дальше. Канал нужно было буквально закупоривать на конце. Не навсегда, конечно. Временно. Создавать торможение, чтобы энергия не рвалась вперёд, не прожигала новые миллиметры ткани и не гнала процесс слишком быстро, а начинала давить вширь. Растягивала сам канал. Уплотняла. Делала его не просто ниткой, а будущей основой.

Это было сложно даже для взрослых практиков с опытом. А уж для десятилетнего тела, внутри которого всё только начинает собираться, — почти издевательство.

Но у меня был один плюс, которого здесь не было ни у кого.

Я уже умел это в другой жизни.

Контроль тогда был. Значит, и здесь он есть. Пусть не в теле, так в навыке. Пусть не в рефлексе мышц, так в памяти восприятия. А этого хватало, чтобы не пускать процесс на самотёк.

Правда, у любой подстройки есть цена.

Формирование каналов обычно занимает примерно столько же, сколько занимает формирование ядра. Иногда чуть дольше, иногда быстрее, в зависимости от организма, возраста, фона, активности и общей генетики. Но если ты начинаешь сознательно вмешиваться, если тормозишь рост, расширяешь каналы, правишь маршрут, то процесс растягивается. Иногда заметно.

У меня он почти наверняка выйдет раза в два дольше.

То есть да, в будущем я получу структуру лучше стандартной. Более толстые базовые каналы, правильнее разведённые первые линии, меньше врождённых слабых мест, меньше шансов потом годами переделывать то, что можно было заложить сразу. Но платить за это приходится уже сейчас — ежедневной болью, слабостью, постоянной внутренней работой и необходимостью жить так, будто половина внимания всё время уходит в тело.

Иногда я думал, что это справедливо.

Иногда — что это просто очередная насмешка мироздания.

За эти месяцы я уже почти смирился с мыслью, что, пытаясь предотвратить беду, принёс в эту линию новую и только всё испортил. Не в драматическом смысле, конечно. Без красивой вины и пафоса. Просто как факт. Хотел не допустить ТИ-катастрофу позднего мира — а вместо этого, похоже, стал нулевой точкой её раннего запуска.

Хотя если смотреть не с позиции морали, а с позиции практики, всё было не так однозначно.

Именно ТИ-частицы в старой линии позволили моей корпорации держаться дольше всех. Не только за счёт денег, заводов, логистики и орбитальных платформ. Всё это было критично, да. Но без ТИ мы бы не пережили даже половины того, что пережили. Новые материалы, новые методы усиления, новые типы людей, новые технологии работы с телом, медициной, биосферой, вооружением. Всё это поднялось именно на ТИ-основе. Даже пришельцы потом начали мутировать под влиянием нашей планеты, потому что ТИ не делали скидки на происхождение. Мир менялся для всех, кто оказывался внутри его нового фона.

Правда, им это в конце концов тоже дало эволюционную адаптацию, а нам — только фору по времени исследований.

Но и с этой форой мы тогда проиграли.

В этот раз такого уже не будет.

По крайней мере, я не собирался повторять ту же ошибку дважды. Если ТИ всё равно пришли раньше, значит, их нужно будет не останавливать, а поднимать в систему раньше. Намного раньше. Не в 2038-м после массового безумия, не после первых тысяч трупов, не после сект, подпольных “школ силы” и выжженных каналов у идиотов, а до всего этого. Ещё на стадии, когда мир даже не понимает, что меняется.

Проблема была только в одном: теперь вообще непонятно, куда свернёт будущее.

Все мои старые знания с этого момента начали расползаться по срокам. В теории я и раньше это понимал. Новая ветка, другой темп, другой фон, другие развилки. Но пока всё это лежало в области денег, контактов, фирм, людей, оно ещё ощущалось как контролируемое отклонение. Да, что-то меняется, но логика мира всё ещё похожа. А теперь — нет. Теперь менялась сама основа.

По моим прикидкам, ТИ-энергия распространялась медленно. Очень медленно. Это было почти единственное, что пока успокаивало. Она ведь не взрывается и не накрывает всё сразу. Она самовоспроизводится, да. Она резонирует, укореняется, размножается через среду, через взаимодействие, через свою же природу. И убрать её, насколько я знал, невозможно. Если ТИ появились — всё. На этом старый мир кончился, даже если он ещё продолжает делать вид, что живёт по-прежнему.

Но скорость у ранней фазы маленькая.

Именно поэтому я последние недели бегал как ужаленный. Не в прямом смысле по улицам, конечно. Просто начал очень аккуратно выспрашивать у всех, с кем мог, про самочувствие. Не каждый день, не в лоб, а вроде бы между делом. У знакомых. У одноклассников. У соседей. У парней. У взрослых, если удавалось. Спрашивал про температуру, слабость, непонятную усталость, странное жжение, боли без простуды. Прикрывался тем, что по селу, мол, какая-то болячка ходит и надо быть внимательнее.

На бумаге идея была нормальной.

На практике я косякнул.

Потому что когда ты слишком часто повторяешь одну и ту же “осторожную” мысль в маленьком селе, она очень быстро перестаёт быть осторожной и превращается в общий слух. Именно так и вышло. Люди начали перешёптываться. Потом это пошло по домам. Потом уже по всему селу стали знать, что “какая-то странная болячка ходит”, и даже симптомы успели выучить. Температура, слабость, непонятное состояние. Кто-то уже начал добавлять от себя что-то лишнее. Кто-то, наоборот, пересказывал почти слово в слово.

Я понял, что перегнул, слишком поздно.

Впрочем, особой беды это пока не принесло. Настоящих случаев всё равно не было. По крайней мере тех, о которых мне удалось бы услышать. Никто не жаловался на характерный набор. Никого не повело в формирование ядра так, чтобы это было видно снаружи.

Значит, фон ещё слишком слабый.

Или точечный.

Или просто ещё не пришло время для массового отклика.

Скорее всего, пройдёт не один месяц, пока начнут появляться первые. Я у себя получил запуск раньше, видимо, только потому, что являюсь нулевым пациентом. Источником. Якорем. Первой точкой, через которую эта дрянь вообще получила право здесь существовать. У других же накопление должно идти медленнее. Фон поднимется, среда пропитается, биология начнёт отвечать, и только потом пойдут первые массовые запуски.

Да и не у всех вообще.

Ядро зарождается примерно у тринадцати процентов населения. Рабочее, живое — у десяти, если округлять грубо и без поправок. То есть на всё село потенциальных носителей будет под сотню человек. Но даже это не значит, что завтра они все дружно слягут с температурой и начнут светиться в темноте. Полная перестройка организма, запуск ядра, формирование первых каналов — это до полугода. Иногда меньше, иногда больше. У детей чаще быстрее. У взрослых дольше. Так что время ещё было.

Немного.

Но было.

Именно эта мысль и держала меня от паники. Пока рано. Пока можно наблюдать. Пока можно думать. Пока можно готовиться не к абстрактному будущему, а уже к реальному переходу мира.

Главное — не ошибиться со сроками.

Главное — не пропустить первые настоящие случаи.

Главное — успеть к моменту, когда это всё выйдет за пределы моего тела и отдельных ощущений и начнёт становиться фактом для других.

Я лежал по вечерам, чувствуя за грудиной медленное движение новых каналов, и всё чаще думал об одном и том же: старый мир уже закончился. Просто никто, кроме меня, пока этого не понял.

И, возможно, именно это делало всё происходящее самым страшным. Не боль. Не ядро. Не моя роль в катастрофе. А тишина.

Потому что настоящие переломы истории почти всегда начинаются именно так — в полной тишине, пока снаружи ещё кажется, что ничего не происходит.

Глава 2

Ещё через два месяца тот самый сельский слух о странной болячке окончательно сдулся. Как и всё в таких местах, он прожил ровно столько, сколько его было чем подкармливать. Сначала люди перешёптывались, потом рассказывали друг другу симптомы, потом кто-то добавил от себя лишнего, кто-то начал вспоминать, что “у соседа у троюродной тётки вроде тоже было”, а потом, когда никаких массовых бедствий не случилось, интерес ушёл. Жизнь снова вернулась к обычной для осени скуке: школа, работа, базар, грязь, разговоры о ценах, о холодах и о том, кто у кого что сломал.

Я тоже внешне успокоился, хотя внутри не расслаблялся ни на день.

За это время мои собственные каналы успели полностью достроиться. Не быстро, не легко и уж точно не красиво. Зато качественно. Я дотянул первый контур, выправил основные линии, не дал энергии прожечь слабые маршруты и почти везде, где мог, растянул проводимость вширь. Боль за это время стала привычной настолько, что я перестал реагировать на неё как на отдельное событие. Она просто вошла в жизнь. Как фоновая усталость, как ноющая спина у взрослого, как зимний ветер в щель окна — неприятно, но уже встроено в быт.

Когда каналы наконец замкнули базовую структуру, состояние резко изменилось. Не в том смысле, что стало легко. Просто всё тело вдруг стало ощущаться цельным. Словно до этого внутри меня месяцами шла стройка, где всё время что-то вскрывали, тянули, прожигали, латали, а потом однажды рабочие ушли и осталось то, что они строили. Энергоструктура легла на организм как вторая скрытая анатомия. Пока ещё слабая, ещё неразогнанная, ещё не привыкшая к постоянной нагрузке, но уже полноценная.

Я, конечно, сразу начал проверять, что именно могу.

Без фанатизма. Без идиотизма. Просто маленькими тестами. Усиление тела работало. Пока грубо, рывками, без красивой точности, но работало. Чуть плотнее становились мышцы, легче собирались связки, движения на коротком отрезке становились резче. Кожа, если правильно подать внутрь энергию, тоже отзывалась — не как броня, разумеется, но как дополнительная упругость. С костями и суставами было сложнее, там всё требовало больше контроля и большего понимания отклика, но и туда я уже аккуратно подлезал. В плетения лезть рано, но без практики не удержался. Простые формы собирались. Коряво, неэкономно, с дикой потерей энергии, зато собирались. Значит, и эта часть не потеряна.

Пользоваться всем этим по-настоящему было негде. Не во дворе же и не в школе. Так что большая часть моих проб ограничивалась комнатой, заброшкой в пустое время или короткими тестами на улице, когда никто не видит. Я сознательно не гнал дальше, чем нужно. Слишком рано. Слишком много вопросов это породило бы, если бы кто-то заметил. Да и ресурса у ядра пока ещё было не так много, чтобы позволять себе дешёвую показуху.

И всё же я ждал другого.

Первых.

Не абстрактно “первых носителей в селе”, а именно тех, кто оказался рядом слишком часто, слишком плотно и слишком долго, чтобы не попасть под ранний фон от моего присутствия.

Поэтому когда однажды после школы ко мне подошли Данил с Егором и с теми самыми физиономиями, которые я уже один раз видел у себя в зеркале, я даже не удивился по-настоящему. Скорее ощутил тяжёлое, окончательное “ну вот”.

Мы как раз выходили из школы. Обычный серый день, сыроватый воздух, дети галдят, кто-то носится по коридору, кто-то уже тянет домой портфель. Данил с Егором стояли чуть в стороне от общей толпы, и даже со стороны было видно, что оба не в своей обычной форме. Не умирают, не зеленеют, не валятся, но двигаются медленнее. Лица чуть осевшие. Взгляд не такой живой. И главное — то самое внутреннее раздражение организма, когда тебе хреново, а внешне придраться вроде не к чему.

— Мы сегодня на тренировку не пойдём, — сказал Данил без обычной бодрости.

— Хреново себя чувствуем, — добавил Егор.

Я остановился и посмотрел на них внимательнее.

— Как именно?

Они переглянулись. Данил пожал плечами.

— Да не знаю. Слабость какая-то. Температура была. Не сильная. Несколько дней.

— Уже неделю, — сказал Егор. — То лучше, то опять.

— Температура ещё есть?

— Почти нет, — сказал он. — Спала вроде.

— А ещё?

Тут они оба снова переглянулись, и это было уже интереснее. Видно было, что один и сам не уверен, стоит ли говорить, а второй как раз не хочет выглядеть идиотом с “какими-то странными ощущениями”.

— В груди как будто... — начал Данил и скривился, подбирая слово. — Не знаю. Жжёт иногда.

— Где? — спросил я сразу.

— Тут.

Он ткнул себя в район солнечного сплетения, чуть выше.

— У меня тоже, — сказал Егор уже без паузы. — Не сильно. Но странно. То отпускает, то опять.

Вот и всё.

Температура уже прошла. Значит, организм набрал нужный минимум. А жжение в правильной зоне означало, что насыщение перешло в следующую фазу. Формирование ядра началось.

Я несколько секунд молчал, собирая это в голове уже не как теорию, а как факт.

Сразу у обоих.

Если смотреть с одной стороны — странно. Если с другой — нет. Они слишком часто были рядом. Тренировки, прогулки, заброшка, двор, школа, разговоры. Я действительно мог фони́ть как проклятый, особенно в первые месяцы, когда сам был нулевой точкой и ещё не умел толком держать излучение внутри своей структуры. В старой линии такого, конечно, никто не исследовал в чистом виде: не было там “нулевых пациентов”, принёсших ТИ из будущего. Но резонанс через близкое длительное присутствие выглядел логично. Даже слишком.

Я кивнул.

— Ладно, — сказал я. — Понял.

— Что понял? — сразу спросил Данил.

Я посмотрел сначала на него, потом на Егора.

— Похоже, пора вам кое-что рассказать.

— Что именно? — спросил Егор.

— Что это не болезнь.

Оба замолчали.

— В смысле? — сказал Данил.

— В прямом. Не болезнь.

— Тогда что?

Я медленно выдохнул. Момент был важный. Если уж начинать, то сразу правильно. Не “ой, пацаны, щас магия начнётся”, а по делу. И при этом так, чтобы они не решили, что я окончательно слетел с катушек.

— После школы идём на заброшку, — сказал я. — И я всё объясню.

— Это серьёзно? — спросил Егор.

— Да.

— И нам это понравится? — подозрительно спросил Данил.

Я усмехнулся.

— Поверь. Очень.

До заброшки шли молча почти весь путь. Даже Данил не сыпал вопросами. Когда он по-настоящему чувствовал, что речь идёт о чём-то серьёзном, вся его обычная шумность резко сдувалась. Егор же вообще был уже внутри процесса: собран, внимателен, насторожен. Они оба видели, что я не прикалываюсь. И это уже делало половину работы.

На этот раз я не повёл их сразу на наш обычный пустырь или в открытую часть двора. Мы зашли внутрь самого здания, прошли по тёмному коридору с осыпающейся штукатуркой, потом поднялись на второй этаж по старой лестнице, где каждая ступень отзывалась глухим звуком пыли и дерева. Там, в дальнем крыле, была одна комната, которую я давно приметил. Дверь ещё держалась на петлях, одно окно было выбито, второе забито фанерой, стены старые, кирпичные, пол местами растрескавшийся, но в целом место подходило идеально. Закрыто. Глухо. Без лишних глаз.

Я вошёл первым, толкнул дверь и остановился посреди комнаты.

— Садитесь, — сказал я.

Они не сели, конечно. Остались стоять, оба с тем вниманием, которое у мальчишек бывает редко, но уж если появляется — значит, точно слушают.

Я не стал ходить кругами.

— То, что с вами происходит, называется ТИ, — сказал я. — Тахионно-изомерные частицы.

Оба молчали.

— Это не бактерия. Не вирус. Не простуда. Не химия в обычном смысле. Это особая форма материи, которая несёт в себе энергию. Причём много. Очень много. И если у человека есть предрасположенность, организм начинает не просто реагировать на неё, а перестраиваться под возможность ею управлять.

— Чего? — выдохнул Данил.

— Подожди, — сказал Егор, не отрывая взгляда от меня. — Управлять чем?

— Этой энергией.

Я указал себе в грудь.

— Сначала формируется ядро. У вас сейчас как раз этот этап начинается. До этого идёт слабость, температура, общее дерьмовое состояние. Потом появляется жжение вот здесь. Это значит, что узел собирается.

— Какой ещё узел? — спросил Данил.

— Энергетический. Центральный. Потом он станет ядром, будет накапливать ТИ-энергию, стабилизировать её, преобразовывать, а дальше уже подключатся каналы.

— Каналы? — переспросил он ещё тупее.

— Внутренние проводящие линии, — сказал я. — По ним энергия пойдёт дальше по телу.

И тут оба почти синхронно скривились, потому что им и без моих объяснений хватало собственных ощущений.

— Да, — сказал я. — Именно поэтому вам будет хреново. Формирование ядра — ещё терпимо. Дальше пойдут каналы, и вот это уже самая мерзкая часть. Как будто внутри тела что-то медленно прокладывает себе дорогу. Будет болеть, тянуть, жечь, ломать. Иногда сильнее, иногда слабее. Но если всё идёт правильно — вы это переживёте.

— Ты откуда это всё знаешь? — спросил Егор.

Очень правильный вопрос.

Я посмотрел на него, потом на Данила.

— Потому что у меня это уже есть.

Они оба сначала не поняли, что я сказал. Вернее, слова услышали, но смысл дошёл только через секунду.

— Подожди, — сказал Данил. — В смысле есть?

— В прямом.

— Ты уже... это...

— Да.

И вот теперь комната стала по-настоящему тихой.

Я дал им несколько секунд переварить, потом продолжил уже спокойнее:

— Ядро формируется обычно от полутора месяцев до трёх. У детей чаще быстрее. Потом каналы. Общая перестройка организма — до полугода. Иногда чуть больше. Это неприятно, но не смертельно, если не лезть в идиотизм.

— И что потом? — спросил Егор.

— Потом начинается самое интересное.

— Нафига это вообще надо? — спросил Данил уже почти с вызовом. — Нет, я понимаю, что ты реально в этом шаришь. И вообще много в чём шаришь. Но что это такое вообще? Зачем оно?

Я кивнул и отошёл к противоположной стене.

— Затем, — сказал я, — что после перестройки тело становится другим. Крепче. Сильнее. Выносливее. Регенерация выше. Ткани плотнее. И это ещё без осознанного использования энергии. А если использовать её правильно, вариантов уже несколько.

Они оба стояли как вкопанные.

— Первый — техники. То есть работа энергией внутрь. Усиление мышц, связок, реакции, костей, кожи, скорости, рывка. Временное. Но очень резкое. Смотрите.

Я встал у одной стены. Отсюда до противоположной было метров десять, может, чуть меньше.

— Сейчас без энергии.

И просто рванул вперёд на полной скорости.

Обычный человеческий рывок. Хороший, быстрый, но в пределах того, что они и так от меня уже видели. Десять метров я закрыл быстро, развернулся и посмотрел на них.

Егор чуть кивнул.

— И что?

— Это было без энергии, — сказал я.

Потом собрался.

Не театрально. Не красиво. Просто за долю секунды направил поток в ноги, в мышцы, в связки, в стабилизаторы корпуса, дал чуть больше в стартовую фазу и рванул обратно.

Разницу они увидели сразу.

Я сам едва не впечатался в стену, потому что расчёт на старую скорость тела оказался уже недостаточным. Пришлось буквально в последний момент уводить корпус и гасить инерцию плечом об стену.

Но этого хватило.

У них реально отвисли челюсти.

— Ты чё... — выдохнул Данил.

— Ебануться, — сказал Егор почти одновременно, и это была, пожалуй, лучшая научная реакция на момент.

Потом оба схватились за головы и начали орать. Не в ужасе, а в том самом чистом, мальчишеском восторге, когда увиденное ломает прежнюю картину мира и организм не знает, как ещё на это реагировать.

— Ещё! — почти заорал Данил.

— Давай ещё раз! — вторил ему Егор.

— Тише, идиоты, — сказал я, уже сам усмехаясь.

Но сделал.

Ещё два рывка. Туда и обратно. Уже аккуратнее, чтобы не влететь в кирпич. На втором заходе специально дал меньше силы, зато чище показал разницу в старте, в смене темпа, в остановке.

Когда вернулся к ним, они оба уже смотрели на меня как на человека, который только что в присутствии свидетелей взял и нарушил базовые законы деревенской физики.

Я подождал, пока они чуть успокоятся, и продолжил.

— Это был первый тип. Техники. Усиление себя.

— Если это первый, — сказал Данил, всё ещё дыша быстрее обычного, — то второй чё, вообще пиздец?

— Почти.

— Давай.

— Второй тип сложнее. Намного. Это плетения.

— Чего? — спросил Егор.

— Плетения. То есть внешняя работа энергией. Смотрите, звук — это частота вибраций. У каждого звука есть своя картинка колебания. Здесь примерно похожий принцип. Чтобы энергия резонировала нужным образом и выполняла конкретную функцию, ей задают структуру. Узел, картинку, форму. Не визуальную в детском смысле, а рабочую. Из линий, точек, связок, пересечений.

Я выставил правую руку вперёд.

— Это уже труднее. И тратит намного больше ресурса.

Энергию я стал выталкивать через пальцы. Не быстро. Иначе форма расплылась бы. Перед ладонью начала собираться схема. Для обычного глаза — ничего. Просто пустота. Но я-то её видел. Линии, точки привязки, узловые завитки, несколько резонансных крючков. Упрощённое, кривоватое, но рабочее плетение деструктивного огненного импульса. Не что-то великое. Самый низкий, почти кустарный уровень. Но для них и этого хватало за гранью.

— Обычным зрением вы не увидите, — сказал я, не отвлекаясь от сборки. — Потом, когда откроется ТИ-зрение, будете видеть. Пока просто смотрите на результат.

Когда форма собралась, я вложил в неё чуть больше энергии и толкнул вперёд.

Плетение ушло в воздух бесшумно. Пролетело комнату и ударилось в противоположную стену. В следующий момент там вспыхнуло короткое огненное облачко. Не взрыв как из кино, а резкий, злой выброс с жаром, копотью и подпалинами по кирпичу. На стене осталась чёрная клякса с тёмными обугленными краями.

Тишина в комнате стала почти смешной.

Даже Данил больше не орал.

Они оба просто стояли и смотрели на стену, потом на меня, потом снова на стену.

— Это... — начал Егор и не договорил.

— Да, — сказал я. — Это.

— Ты сейчас огонь сделал? — спросил Данил.

— Не огонь в обычном смысле. Деструктивный резонанс с тепловым эффектом. Но вам пока можно считать, что да, почти огонь.

— Ты сейчас серьёзно сказал “деструктивный резонанс”? — спросил он, даже не отрывая глаз от копоти.

— А как мне ещё это назвать?

Он коротко засмеялся от перегруза, потом снова замолк.

— И есть ещё третий способ, — сказал я, поворачиваясь к ним.

Вот тут они оба уже выглядели максимально ошарашенными. Не как дети, которым показали фокус, а как люди, у которых на глазах обычная реальность треснула сразу в нескольких местах.

Я нагнулся, поднял с пола кусок кирпича и положил его на ладонь.

— Третий способ самый неэффективный и затратный. Но самый быстрый. Без плетений, без долгой подготовки. Просто прямая подача энергии с намерением.

— Чего с чем? — спросил Данил автоматически.

— С намерением. Вектор действия. Сейчас — деструкция.

Я направил энергию в кусок кирпича. Не в себя, не в мышцы, а прямо в предмет. Грубо. Плотно. С простой, почти примитивной задачей — развалить структуру изнутри. Для нормального развитого практика это было бы глупо и невыгодно. Слишком большой расход на слишком прямой результат. Но как демонстрация работало идеально.

Сначала по кирпичу пошли мелкие трещинки. Потом они побежали быстрее, глубже. Раздался сухой хруст, и кусок у меня на ладони просто начал рассыпаться, ломаясь на более мелкие фрагменты, а потом на крошку и обломки.

Я разжал пальцы, и остатки ссыпались на пол.

После этого Данил наконец сел. Просто молча сел на корточки и уставился на кучку кирпичной крошки у моих ботинок.

Егор держался стоя, но по лицу у него было видно, что внутри сейчас идёт полноценный внутренний обвал прежней картины мира.

— Это... реально, — сказал он наконец.

— Да.

— И это будет у нас? — спросил Данил уже снизу.

— Если не сдохнете по пути от тупости — да.

На этом они оба наконец вышли из ступора и заговорили одновременно.

Сначала перебивая друг друга. Потом уже почти орали. Не от страха. От восторга, охренения и того самого мальчишеского удара по голове, когда ты вдруг понимаешь, что реальность оказалась намного интереснее, чем тебе говорили взрослые.

— Да ладно! — Да ну на хрен! — Это что вообще?! — Мы тоже так сможем?! — Когда?! — А это у всех будет?! — А в школе ещё кто-то такой есть?! — А зрение что за зрение?! — А плетение можно в человека?! — А в дверь?! — А если в стекло?! — А если в собаку?!

— Тихо, дебилы, — сказал я, но уже сам с трудом сдерживая усмешку.

Не потому что ситуация была смешная. Просто их реакция была абсолютно правильной. Именно так и должны были реагировать два одиннадцатилетних пацана, которым только что показали ускорение тела, огненный выброс в стену и развал кирпича без молотка.

Я дал им минуту выговориться. Потом поднял руку.

— Всё. По порядку.

Они затихли, но дышали всё равно так, будто сами только что три раза пробежали по стене.

— Во-первых, — сказал я, — да, у вас может быть всё это. Но не сразу. Сейчас у вас только начало формирования ядра. До нормальной работы ещё далеко.

— Сколько? — спросил Егор.

— Ядро — месяц-полтора, может, два. Потом каналы. Это хуже. Намного хуже. Потом стабилизация. И только потом уже осмысленная практика.

— А раньше нельзя? — спросил Данил.

— Можно, если хотите сдохнуть или покалечиться.

Он мгновенно заткнулся.

— Во-вторых, — продолжил я, — пока никому ни слова. Ни родителям, ни друзьям, ни в школе. Вообще никому. Для всех — просто была странная слабость, потом отпустило. Всё.

— А если спросят? — спросил Егор.

— Отвечаете, что не знаете. Простуда. Давление. Переутомились. Что угодно. Но не это.

— Почему? — спросил Данил.

Я посмотрел на него.

— Потому что если об этом начнут знать все, очень быстро начнётся бардак. А бардак здесь — это трупы.

Он кивнул уже без спора.

— В-третьих. С этого дня тренировки меняются. Теперь будет не только мордобой. Теперь учимся чувствовать тело, отслеживать ядро и не лезть туда, куда пока рано.

— А ты нас научишь? — спросил Егор.

— Да.

Это я сказал без шутки и без паузы. Потому что здесь уже не было места для игр. Они вошли в процесс. Значит, или я их поведу, или они рано или поздно полезут в него сами, а это закончится хреново.

Мы просидели в той комнате ещё долго. Сначала я объяснял базу. Что ядро — это не “магический шарик”, а энергетический узел. Что каналы — не выдумка, а реальная структура, которая потом будет определять половину их возможностей. Что у разных людей ядра бывают разными по качеству. Что бывают мёртвые ядра. Что даже у живого ядра без нормального обучения человек остаётся просто крепче и живучее, но не превращается в супермена.

Потом они начали спрашивать уже иначе. Не криком и не общим валом, а точнее.

— А у всех одинаково жжёт?

— А ядро можно сломать?

— А если каналы пойдут не так?

— А если у кого-то ещё в школе это начнётся?

— А животные?

— А собаки?

— А ты давно такой?

— А сколько у тебя уже этого всего?

— А ты кого-нибудь ещё знаешь?

На часть я отвечал честно. На часть — не до конца. Не потому что хотел их обмануть. Просто некоторые вещи им было ещё рано знать. Например, что это всё не “случилось”, а, скорее всего, пришло в мир через меня. Или что ТИ-фон рано или поздно начнёт менять не только людей. Или что если процесс уже пошёл в селе, он пойдёт дальше, и очень многое в их будущем от этого изменится.

Когда мы наконец вышли из заброшки, уже смеркалось. Улица встретила нас обычным осенним воздухом, как будто ничего за этим днём не стояло. Снаружи мир был всё тот же. Дома, деревья, серый свет, люди идут по делам. А внутри у нас троих уже лежала совсем другая реальность.

Данил шёл молча минуты две. Для него это было почти невозможное состояние. Потом всё-таки выдохнул:

— Охренеть.

— Да, — сказал Егор.

Я кивнул.

— Примерно так.

Глава 3

Через месяц позвонила Лера.

Это уже само по себе было хорошим знаком. Обычно, если она звонила сама, а не просто писала коротко по делу или не ждала, пока я выйду на связь, значит, произошло что-то, что она считала важным. Я в тот момент сидел дома за компьютером и вяло добивал чужой, как обычно, кривой код. За окном стояла обычная осенняя суббота. Сырая, немного мутная по свету, с тем особым деревенским покоем, который бывает только в выходной: где-то рубят дрова, где-то гоняют детей, кто-то уже с утра что-то чинит во дворе, а весь мир вокруг как будто идёт вполсилы.

Телефон зазвонил коротко, почти деловито. Я глянул на экран, увидел её имя и ответил сразу.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила Лера. — Не занят?

— Это зависит от того, насколько у тебя хорошие новости.

— Скорее полезные.

— Уже лучше.

На том конце трубки послышался короткий вздох, будто она заранее знала, что я начну с этих своих интонаций.

— Настя нашла нам людей в компанию, — сказала она.

Я сразу выпрямился.

— Кого именно?

— Приходи через полчаса в кафешку, расскажем.

— Сейчас?

— Сейчас. Мы уже тут.

Я машинально посмотрел на часы. Суббота. Значит, она действительно приехала к родителям на выходные, а не звонит мне из Ростова по междугороднему унынию. Это было хорошо. Намного лучше, чем тянуть всё по телефону.

— Буду, — сказал я.

— Давай. И не опаздывай.

— Это ты сейчас мне?

— Именно тебе.

— Очень смело.

— Привыкай.

Она сбросила вызов, а я ещё пару секунд сидел, глядя в монитор, где чужой скрипт продолжал быть уродливым и бессмысленным.

Настя нашла работников.

Вот это уже было по-настоящему вовремя.

Последние недели я и сам слишком хорошо чувствовал, что начинаю не успевать. Заказы шли, причём уже не мелким мусором, как раньше, а всё чаще чем-то средним по объёму. Компания была зарегистрирована, Лера формально числилась директором, Настя уже крутилась рядом не просто как подруга, а как отдельный, полезный и опасный элемент конструкции. А дальше система логично упиралась в одно: мне нужны были люди. Не “когда-нибудь потом”, а уже сейчас. Сам я физически всё не вытягивал. Даже если бы у меня было не десять лет и не школа, а нормальное взрослое время, всё равно уже пора было масштабироваться.

Я быстро выключил компьютер, сунул телефон в карман и вышел из комнаты.

Мать была на кухне. По звукам — разбиралась с чем-то после обеда. Субботний дом вообще всегда звучит по-особенному: медленнее, шире, без школьной спешки и без будничного рабочего раздражения.

— Я в кафе схожу, — сказал я.

Она выглянула в коридор.

— С кем?

— С Лерой и Настей.

— А.

Вот это “а” у неё было уже давно выработанным. Без особого удивления, но и без полной капитуляции. Она по-прежнему не до конца понимала, что именно между нами происходит и в каком смысле её сын вообще регулярно встречается с двумя уже студентками. Но после всех последних месяцев уже перестала реагировать на это как на немедленную угрозу мировому порядку.

— Надолго?

— Не знаю. По делу.

— У тебя, я смотрю, в одиннадцать лет уже всё по делу.

— Мне скоро двенадцать.

Она только фыркнула.

— Иди уже, умник.

До нашей кафешки я дошёл быстро. Погода для длинных прогулок не располагала, зато отлично располагала к кофе, теплу и разговору за столом. Внутри было как обычно. Несколько человек у окна, кто-то пил чай, кто-то ковырял пирожное, официантка с лицом женщины, которая давно уже всё видела и ничему не удивляется.

Лера и Настя сидели в углу. Настя заметила меня первой и сразу махнула рукой так, будто не просто ждала, а уже морально приготовилась сейчас выдавать что-то важное.

— О, наш руководитель прибыл, — сказала она, едва я подошёл.

— Смотря чего, — ответил я, садясь. — Если цирка — то это больше по тебе.

— Ну началось.

Лера только чуть улыбнулась.

— Садись. Тут реально по делу.

Я устроился напротив них, кивнул официантке, чтобы потом принесли кофе, и посмотрел на Настю.

— Ну?

Она сразу подобралась. Вот за это я её и начинал ценить всё сильнее: когда дело доходило до конкретики, шум у неё не исчезал совсем, но собирался в рабочую форму.

— Короче, — сказала она. — Нашла троих. Четверокурсники. Живут в общаге, в соседнем блоке. Не прям друзья мои, но нормальные ребята. Двое с программистского, один ближе к системной теме. Не гении, сразу говорю. Но и не овощи.

— Что умеют? — спросил я.

— Один на сайтах сидит. Верстка, PHP, что-то там по движкам делал, подрабатывал уже. Второй больше по базам и всяким внутренним вещам. Третий железячник. Ну, не только железо, конечно, но он из тех, кто руками в технике шарит и в настройке тоже. В целом выглядят живыми.

— Выглядят — это не критерий.

— Для начала — критерий, — сказала она. — Я их хотя бы не по объявлению в подземном переходе нашла.

Лера в этот момент уже молча наблюдала за нами, но в её взгляде было видно: она заранее знала, что мы с Настей сейчас пару минут пободаемся в привычном стиле, а потом всё равно придём к сути.

— Они согласны? — спросил я.

— Заинтересованы, — ответила Настя. — Но хотят понять, что за работа. И кто платит. И что вообще за фирма. Всё как обычно. С улицы никто тебе просто так вписываться не будет.

— Логично.

— Завтра мы едем в Ростов, — продолжила она. — В воскресенье. Если тебя родители отпустят, можешь приехать и устроить им собеседование сам. Потому что мне, конечно, приятно чувствовать себя великим кадровиком, но это всё-таки твоя контора. Назад, правда, придётся ехать одному. У них уже учёба начинается, им не до тебя будет. И у нас тоже учёба.

Я машинально выдохнул и откинулся на спинку стула.

Да. Это было неудобно. Очень.

Но при этом идеально вовремя.

Потому что сам я уже действительно не успевал. Даже в лучшие дни, когда голова была свежая, школа не душила, а ТИ-практика не отъедала половину внутреннего ресурса, всё равно времени начинало не хватать. Деньги шли, заказы росли, а вместе с ними рос и риск превратиться в узкое горлышко собственной же системы. Если сейчас не начать собирать людей, дальше всё будет только хуже.

— Поехать надо, — сказал я.

— Ну слава богу, — сказала Настя. — А то я уже думала, ты сейчас начнёшь свой ритуальный танец сомнений.

— У меня нет сомнений. У меня есть родители.

— Вот. Именно.

Официантка принесла кофе. Мы на секунду отвлеклись, я сделал глоток и тут же почувствовал, как голова стала собираться плотнее. Иногда для мыслей и правда нужен просто горячий, горький якорь.

— Ладно, — сказал я. — Значит, идём ко мне.

— Прямо сейчас? — спросила Лера.

— А чего тянуть? Если завтра надо быть в Ростове, отпрашивать надо сегодня.

Настя хмыкнула.

— Ты опять в своём режиме “пока люди дышат — решение уже принято”.

— Так и живу.

— Это я заметила.

Но спорить она не стала. Потому что и сама понимала: времени мало.

Я быстро проговорил дальше уже по схеме, больше для них, чем для себя:

— История должна быть простая. Не фирма, не собеседования, не “нужны сотрудники”. Это всё дома не звучит. Значит, берём что-то на поверхности.

— Например? — спросила Лера.

— Например, у вас в общаге будет что-то вроде технической презентации по компьютерной инженерии.

Настя подняла брови.

— Ого.

— Не “ого”, а рабочая легенда. Там реально есть студенты, компьютерщики, общага, Ростов, техника. Всё стыкуется. Я хочу поехать, посмотреть, может, что-то новое узнаю. Заодно с вами прокачусь. Потом сразу обратно.

— Тебе бы сценарии писать, — сказала Настя.

— Я и так пишу. Только прибыльные.

Лера, наоборот, сразу начала примерять фразу на живую речь.

— “У нас в общаге будет что-то вроде технической встречи...” — медленно повторила она. — Нет, звучит слишком выдуманно.

— Тогда по-другому, — сказал я. — “Ребята с факультета покажут свои работы и технику, а Дмитрию интересно”. Это уже лучше.

— Намного, — сказала она.

— И без пафоса, — добавил я. — Главное не переигрывать. Не “мы везём талантливого ребёнка в научное будущее”, а просто обычная поездка, где он что-то хочет посмотреть.

— А если твоя мама начнёт копать? — спросила Настя.

— Начнёт, — сказал я. — Поэтому ты подключаешься второй. Лера — серьёзность, ты — лёгкость. Вдвоём это работает лучше.

— А ты, значит, опять режиссёр.

— Да.

— Какая же ты заноза.

— Но полезная.

Лера в этот момент уже улыбалась свободнее. Похоже, сам факт, что мы опять собираемся втроём идти к моим родителям и продавать им очередную версию реальности, её даже слегка забавлял.

— Ты ведь понимаешь, — сказала она, — что это уже становится привычкой?

— Хорошей привычкой, — ответил я.

— Это спорно.

— Не для меня.

Посидели мы ещё минут десять. Настя коротко накидала, что именно успела узнать про своих четверокурсников. Один уже делал пару реальных заказов, но без системности. Второй был тихий, толковый, из тех, кто хорошо ковыряется в коде, но сам себя продавать не умеет. Третий — технарь-практик, более грубый по стилю, зато, по словам Насти, “не тупой и не сопляк”.

Это меня устраивало. Не идеальный набор, конечно. Но и не ноль. А дальше уже собеседование покажет.

Когда допили кофе, мы втроём поднялись и пошли ко мне домой.

Дорога заняла минут пятнадцать, и за это время я ещё раз прокрутил план в голове. Больше не содержательно — там уже всё было понятно — а по интонации. Иногда разговор выигрывает не от аргументов, а от того, как именно человек входит в кухню, садится за стол и произносит первые две фразы. С моими родителями это тоже работало. Если зайти как заговорщик — всё. Если как обычный, пусть и странный, ребёнок с понятной просьбой — шансы резко растут.

Настя, как ни странно, это тоже чувствовала.

— Давай ещё раз, — сказала она уже у калитки. — Я говорю, что у нас в общаге ребята с компьютерного будут показывать свои штуки, да? И что Диме это реально интересно.

— Да, — ответил я. — Только не “штуки”.

— Почему?

— Потому что это слово сразу делает тебя недостоверной.

— Господи, — выдохнула она. — Как ты вообще живёшь с этой головой?

— Эффективно.

Лера тихо усмехнулась и сказала:

— Ладно. Я начну. Ты потом подхватишь.

— Правильно, — сказал я. — И без лишнего креатива.

— Это ты сейчас ей? — спросила Настя.

— Конечно. Ты у нас главный источник лишнего креатива.

— Зато весёлого.

— Это не всегда плюс.

— А с тобой бы мы уже давно все сдохли от скуки.

— Но прибыльно.

— Всё, замолчи.

Мы вошли во двор. Свет уже горел. Из кухни тянуло чаем и чем-то сладким — значит, дома как раз был тот самый вечерний семейный режим, когда родители уже отужинали или близки к этому, ещё не устали окончательно и ещё способны воспринимать информацию без внутренней враждебности. Хорошее время для просьб.

Мать действительно была на кухне, наливала чай. Отец сидел за столом и листал что-то — то ли газету, то ли старый каталог из магазина, который каким-то образом попал ему в руки. Когда мы втроём появились в коридоре, оба подняли головы почти синхронно.

— О, — сказала мать. — Опять делегация.

— Добрый вечер, — сказала Лера.

— Здравствуйте, — добавила Настя.

Отец хмыкнул.

— Что на этот раз?

Я решил не тянуть.

— Поговорить надо.

— Я уже понял, — сказал он. — Заходите.

На кухню мы вошли почти тем же составом и в том же порядке, что и в прошлый раз, только сейчас всё ощущалось спокойнее. Возможно, потому что первый заход уже был пережит, и сама конструкция “мой сын пришёл домой с двумя студентками и просит куда-то его отпустить” перестала быть для родителей таким уж шоком.

Лера начала первой, как и было условлено.

— Нам снова нужна ваша помощь, — сказала она мягко.

Мать сразу посмотрела на меня.

— Куда теперь?

— В Ростов, — сказала Лера. — Только на один день. Завтра.

— Завтра? — переспросила мать.

— Да. У нас в общаге будут ребята с компьютерного факультета, покажут свои проекты и технику, что-то вроде внутренней встречи. И Диме это, как мы поняли, очень интересно. Мы и подумали, что можно его взять с собой. Посмотрит, заодно в город съездит, а вечером вернётся.

Мать перевела взгляд на меня.

— Опять Ростов?

— Ага.

— Тебе там что, мёдом намазано?

— Там хотя бы не скучно.

Отец усмехнулся.

— Это аргумент.

— Не помогай ему, — сказала мать.

— Я ещё ничего не сделал.

Настя включилась ровно тогда, когда нужно.

— Он реально этим горит, — сказала она. — Мы же видим. Ему это всё интересно, он там с техникой, компьютерами... В общаге ребята старшие, нормальные, покажут, что делают. Ничего такого.

Сказано было хорошо. Без её обычной клоунады. И именно поэтому мать её слушала.

— А обратно? — спросила она.

— Вечером обратно, — ответила Лера. — Сразу. Никаких ночёвок.

— И вы с ним будете всё время? — спросила мать.

— Пока туда едем и пока там — да, — сказала Лера. — Потом он сам спокойно на поезд сядет, мы объясним. Это несложно.

Вот это было слабое место. И мы все это понимали.

Отец сразу поднял глаза:

— Один обратно?

— Да, — сказал я сам. — Но это же поезд, не пустыня. Сел и доехал. Меня ты у нас уже один раз встречал.

— Это другое, — сказала мать.

— Не очень.

— Очень.

Я на секунду замолчал, потом решил зайти с другой стороны.

— Мам, это реально ненадолго. И это не просто погулять. Я хочу посмотреть, как там у них всё устроено. Может, что-то новое узнаю. Всё равно весь день дома сидеть — только дуреть.

Отец снова посмотрел на меня внимательнее.

— Тебе это и правда так интересно?

— Да.

— Настолько, чтобы в воскресенье в Ростов мотаться?

— Да.

Он медленно кивнул. Для него это уже было понятно. В его картине мира мужик, даже маленький, имеет право куда-то рваться, если ему это реально надо.

Мать держалась дольше.

— А кто там будет? — спросила она. — Какие ещё ребята?

Настя и Лера переглянулись едва заметно. Я понял, что тут придётся подхватить.

— Старшекурсники, — сказал я. — Компьютерщики. У них в общаге живут. Покажут, что собирают, что делают. Просто посмотреть хочу.

— Тебя туда вообще кто звал? — спросила она.

— Они, — сказала Лера. — Я сказала, что есть очень заинтересованный человек.

Вот это уже было хорошо. Конкретно. Не “мы сами придумали”, а есть внешний повод.

Мать села и поставила чашку перед собой. Не от усталости, а потому что перешла в фазу размышления.

— Я не знаю, — сказала она. — Один обратно...

Отец откинулся на спинку стула.

— Да доедет он, — сказал он. — Не маленький уже.

— Для тебя, может, и не маленький, а для меня маленький.

— Для тебя он и в двадцать маленький будет.

— И что?

Настя в этот момент сидела так тихо, что я даже отметил это отдельно. Для неё это был почти подвиг. Лера тоже молчала и правильно делала. Иногда лучший аргумент — не добивать.

Я решил не торопить. С матерями это редко работает. Им нужно дать возможность самой дойти до решения, пусть даже всем в комнате уже ясно, каким оно будет.

Через несколько секунд она всё-таки посмотрела на меня.

— Телефон заряжен?

— Да.

— На связи будешь всё время?

— Буду.

— Как туда доедете, звонишь. Как обратно сядешь — тоже.

— Хорошо.

— И никуда один по Ростову не шляешься.

— Это уже как получится, — сказал я машинально.

Она сразу нахмурилась.

— Дмитрий.

— Шучу, — ответил я. — Не буду.

Отец хмыкнул, но ничего не сказал.

И вот в этот момент я понял, что всё. Почти дожали.

Лера это тоже почувствовала, потому что мягко добавила:

— Мы правда проследим, чтобы всё было нормально.

— Угу, — сказала мать, уже скорее по инерции.

Потом повернулась к отцу:

— Ты опять сейчас скажешь “пусть едет”?

— А чего мне ещё говорить? — ответил он. — Пусть едет.

Она вздохнула так, будто это решение было навязано ей историей, судьбой и двумя хитрыми девками с кухни одновременно.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но чтобы без фокусов.

— Конечно, — сказал я.

— И без сюрпризов.

Отец на это фыркнул.

— Это ты зря. Без сюрпризов с ним не бывает.

Я посмотрел на него.

— Ты меня сейчас поддерживаешь или сдаёшь?

— Я констатирую.

Настя едва не рассмеялась, но вовремя зажала рот ладонью.

На этом всё и решилось.

Когда мы вышли в коридор, напряжение с обеих девушек спало так заметно, что даже мне стало смешно.

— Всё, — выдохнула Настя. — Я второй раз так не смогу.

— Сможешь, — сказал я.

— Нет.

— Сможешь.

— Ненавижу тебя.

— Но эффективно.

— Вот именно это и бесит.

Лера, наоборот, выглядела уже спокойно. Но я видел по глазам — ей тоже стало легче. Не из-за самой поездки даже, а из-за того, что схема снова сработала. Это вообще отдельное удовольствие — чувствовать, как из хаоса постепенно собирается система, в которой все роли уже более-менее поняты.

— Тогда завтра утром? — спросила она.

— Да, — сказал я. — Во сколько?

— Я позвоню.

— Хорошо.

Мы попрощались у калитки. Настя ушла ещё что-то бормоча про то, что ей за такие походы к моим родителям уже надо отдельную зарплату. Лера только чуть улыбнулась и сказала:

— Не забудь зарядку, деньги и голову.

— Голова всегда со мной.

— Вот это иногда и настораживает.

Они ушли, а я вернулся в дом.

Мать уже домывала чашки. Не оборачиваясь сказала:

— Только, пожалуйста, без геройств.

— А что ты под геройством понимаешь?

— Всё, что ты обычно понимаешь под “нормально”.

Я усмехнулся.

— Постараюсь.

Отец, не поднимая глаз от своей бумаги, сказал:

— Деньги с собой возьми с запасом. Мало ли.

— Возьму.

— И билет нормально смотри, не перепутай.

— Не перепутаю.

— Ну и всё тогда.

Я кивнул и пошёл к себе.

Уже в комнате, закрыв дверь и сев на край кровати, я наконец позволил себе выдохнуть по-настоящему.

Глава 4

Отец снова подвёз нас до города без лишних разговоров. В последние месяцы такие выезды уже перестали быть для него чем-то из ряда вон. Не то чтобы он привык окончательно, но встроил это в свою систему мира: сын странный, но не пустой, едет с девчонками в Ростов по своим непонятным, но, видимо, важным делам. Значит, проще довезти до парома, потом до вокзала и убедиться, что конструкция хотя бы снаружи выглядит надёжно.

Утро было серое, но не тяжёлое. Обычное зимнее. Февраль уже. Машина гудела, отец держал руль одной рукой и временами поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Мать с нами не поехала, но успела выдать дома полный комплект инструкций, как будто я собирался не в Ростов на день, а минимум в экспедицию на север.

До города доехали спокойно. На вокзале отец ещё раз спросил, всё ли у меня с собой, не забыл ли я телефон, деньги, билет и голову. Я заверил, что всё на месте. Он кивнул, пожал мне руку уже почти по-взрослому и сказал:

— Смотри там. Не разгоняй лишнего.

— Когда это я разгонял лишнего? — спросил я.

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, где сразу было и “не беси”, и “оба знаем, что ты врёшь”.

— Всё, иди давай.

Лера с Настей уже ждали у платформы. Лера, как обычно, собранная и чуть спокойнее окружающего мира. Настя — наоборот, уже с утра живая, громкая, с тем лицом, будто поездка сама по себе для неё отдельное развлечение.

— Ну что, директор прибыл, — сказала она, едва я подошёл.

— Формально нет, — сказал я. — Фактически да.

— Господи, вот как ты вообще живёшь с собой.

— Эффективно.

Поезд тронулся без приключений. До Ростова ехали долго, но уже не так тягуче, как в первый раз. Во-первых, я теперь знал маршрут. Во-вторых, впереди был не туман из “когда-нибудь надо искать людей”, а вполне конкретная задача. Трое четверокурсников. Потенциально — первые живые руки, на которые можно будет скинуть часть работы. Не идеальные, не свои, не проверенные, но уже что-то. А значит, и дорога воспринималась иначе. Не как трата времени, а как нормальный путь к следующему этапу.

Приехали в Ростов уже ближе к обеду. Вокзал встретил нас той же суматохой, что и в прошлые разы: люди, объявления, сумки, запах поездов, уличной пыли и города. Только теперь у меня уже не было ощущения, что я сюда приехал как гость. Скорее как человек, который постепенно начинает прокладывать здесь свои маршруты.

До общаги добрались без особых приключений. Маршрутка, толкотня, чужие разговоры, несколько остановок, потом знакомый двор и здание. Я уже видел его раньше, но сейчас смотрел иначе. Как на потенциальную промежуточную базу. Не мою, конечно. Но через Леру и Настю эта общага уже была частью моей будущей системы. А к таким местам стоит относиться внимательно.

На входе сидела комендантша — та самая женщина, которая уже одним взглядом умела делить всех входящих на “свои”, “чужие”, “слишком шумные”, “подозрительные”, “родители” и “студенты, которых надо построить”. Лера заговорила первой, и заговорила правильно.

— Это мой младший брат, — сказала она спокойно. — На день приехал.

Комендантша посмотрела на меня, потом на неё, потом обратно на меня. Видимо, решила, что ничего криминального в мелком пацане с рюкзаком и взрослым выражением лица нет, и махнула рукой.

— Только чтобы без беготни.

— Конечно, — ответила Лера.

И мы прошли внутрь.

Комната у девчонок уже выглядела гораздо лучше, чем в самом начале. Жить тут всё равно было не роскошно, но хотя бы уже по-человечески. Кровати застелены, на подоконнике что-то стоит, на столе не хаос, а рабочий беспорядок, в углу сумки, пара кружек, книги, тетради, какие-то мелочи, одежда уже не валяется как после эвакуации, а разложена. Видно, что обжились. Студенчески, но уверенно.

Я зашёл, огляделся и кивнул.

— Уже похоже на место, где можно существовать.

— Спасибо, — сказала Настя. — Очень высокая оценка от тебя.

— Я стараюсь быть объективным.

— Это и пугает.

Лера поставила сумку и сказала:

— Так. Я сейчас немного разберусь, а Настя пойдёт собирать твоих будущих гениев.

— Не гениев, — сказала Настя. — Но и не бревно.

— Вот и посмотрим, — сказал я.

— Пошли со мной? — спросила она.

— Нет. Я пока осмотрюсь.

— Конечно. Ему же надо территорию пометить.

— Не мешай мне быть системным.

— Я попробую, но обещать не могу.

Она ушла за парнями, а я действительно решил пройтись. Не из праздного любопытства даже. Мне важно было понять ритм места. Общага — это не просто стены и кровати. Это своя среда. Потоки людей, точки шума, кухня, туалет, коридоры, кто где толчётся, где тихо, где гадюшник, где можно потом говорить без лишних ушей, а где всё мгновенно разойдётся по этажу.

Сначала заглянул в общий коридор. Потом к окну в конце секции. Потом в туалет — исключительно из исследовательского интереса, хотя он, как и ожидалось, ничего хорошего не обещал. Потом пошёл на кухню.

И там увидел Лилю.

Она стояла у плиты в чёрной кофте, с закатанными рукавами, волосы собраны кое-как, но даже в таком виде выглядела так, что мужская часть сознания у меня на секунду отвлеклась от всех IT-компаний, кадровых схем и офисов на земле. На кухне пахло жареным луком, чем-то мясным и студенческой жизнью в её самом честном виде.

Лиля обернулась, увидела меня и вскинула брови.

— О, Димасик. А ты что тут делаешь?

Я подошёл ближе, не раздумывая.

— К тебе приехал, — сказал я.

И полез обниматься.

Она тут же засмеялась и приобняла меня в ответ без всякой натяжки. Вот за это она мне и нравилась — у неё всё было живое. Не жёваное, не слишком рассчитанное, а настоящее. Дерзкая, быстрая, слегка насмешливая, но без дешёвого самолюбования. Прямо хорошая девка. Жаль, конечно, что я пока слишком мелкий. Хотя, если уж честно, это не я мелкий. Это она просто старая. Так и запишем.

— Ну и как, соскучился? — спросила она.

— Невыносимо.

— Верю, — сказала она с таким лицом, что было понятно: ни хрена она не верит, но ответ ей нравится.

Я заглянул в кастрюлю.

— Это что?

— Суп.

— Уже вижу. Чем помочь?

— Ты умеешь не мешаться?

— Иногда.

— Тогда картошку чисть.

Я сразу взялся за дело. Не потому что картошка так уж увлекательна, а потому что это был идеальный повод зависнуть рядом и просто поболтать. Пока я ковырялся с овощами, Лиля варила дальше и параллельно рассказывала про общагу, про соседок, про то, кто кого уже бесит, кто с кем сцепился из-за чайника, кто ночью орёт по телефону, кто из пацанов считает себя неотразимым, а по факту пустой шум. Я слушал, иногда вставлял свои комментарии и всё сильнее думал, что она действительно прикольная. Не в красивой романтизированной дымке, а по-простому: живая, умная, со вкусом к разговору.

— А ты всё такой же, — сказала она в какой-то момент, помешивая суп.

— Какой?

— Как будто тебе лет сорок.

— Это слухи.

— Ага, конечно.

— И вообще, я молодой и прекрасный.

Она фыркнула.

— Молодой — это да. Остальное спорно.

На этом месте на кухню влетела Настя. За ней шли трое парней.

Увидев меня у плиты рядом с Лилей, она сразу остановилась и возмущённо уставилась так, будто лично застукала меня за моральным разложением.

— Нет, ну вы посмотрите на него! — сказала она. — Мы тут людей собираем, а он уже по бабам шляется!

Я моментально встал между ней и Лилей, выставив руку поперёк прохода.

— Не трогай мою будущую жену, — сказал я самым серьёзным тоном, на какой был способен. — А то по горбу получишь.

Кухню просто разорвало.

Заржали все. И Лиля, и Настя, и трое парней, и какая-то девчонка у окна, которая вообще до этого к нам отношения не имела, но услышала последнюю фразу. Даже я сам едва удержал лицо.

— Всё, всё, — выдавила Настя сквозь смех. — Я сейчас умру.

— Это будет на твоей совести, — сказал я.

Лиля, смеясь, ткнула меня кулаком в плечо.

— Иди уже, жених.

— Вот видишь, — сказал я Насте. — А ты говоришь, зря пришёл.

— Господи, — сказала она. — Просто пошли. Директор хренов.

Пришлось оторваться от кухни и вернуться к делу. Мы всей компанией пошли в комнату Леры и Насти. Там уже стало тесно, но это было даже удобно. Люди в тесноте быстрее перестают играть в лишние позы и начинают говорить по сути.

Парни выглядели именно так, как я и ожидал по описанию Насти. Не отполированные офисные мальчики и не дворовые валенки. Обычные студенты старших курсов, которые уже что-то поняли про жизнь, но ещё не решили, кем именно будут. Один повыше, сухой, в очках, с тем лицом, по которому сразу видно привычку сидеть за кодом дольше, чем за людьми. Второй — крепче, спокойнее, более техничный на вид. Третий — с живыми глазами и чуть более размашистой манерой держаться, вероятно тот самый, что ближе к железу и практическим вещам.

Пока все рассаживались, один из них, тот что был в очках, посмотрел на Настю и с усмешкой спросил:

— Ты вроде нас с директором знакомить привела. А где он?

Настя уже открыла рот, но я влез первым.

— Фактически директор я, — сказал я. — Формально Лера. Потому что мне одинадцать и зарегистрировать компанию на себя я не могу. Поэтому Лера исполняющая обязанности директора фактически, а всем цирком управляю я.

В комнате на секунду стало очень тихо.

Реакция у них была ожидаемая. Скепсис — ещё мягко сказано. Они не заржали только потому, что воспитание и потому что девушки сидели рядом слишком уверенно. Но по лицам было видно всё: “ясно”, “приплыли”, “Настя, ты нас привела к ребёнку”, “это какой-то прикол”, “надо было раньше спрашивать, что за контора”.

Именно поэтому я ничего не добавил сразу. Иногда лучше дать людям прожить первую волну недоверия до конца.

Подключились девушки.

— Он реально не шутит, — сказала Лера спокойно.

— Вообще ни разу, — добавила Настя. — Компания уже зарегистрирована, между прочим. Реально существует. И уже работает. И деньги приносит.

Это прозвучало не как реклама, а как усталый факт, который они сами уже много раз проверяли на себе. И это сработало лучше любой моей самопрезентации.

Парни переглянулись.

Тот, что в очках, всё ещё смотрел на меня подозрительно.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. Давайте слушать.

Я кивнул.

— Компания занимается тем, чем и должна заниматься молодая IT-контора без лишних понтов. Сайты, доработка, автоматизация, внутренние инструменты, мелкий и средний софт под задачи, техподдержка, настройка, сопровождение. Часть заказов уже идёт. Часть я пока закрываю сам. Но уже не успеваю. Поэтому нужны люди.

Пока говорил, я видел, как у них меняется выражение лиц. Не кардинально. Но тот первый, детский скепсис начинал трескаться. Потому что речь шла не абстрактными словами “мы хотим стартап”, а по-деловому. Без красивого мусора, без театра. А поставленная речь, которую я давно уже не замечал за собой, для них тоже работала на стороне достоверности.

— Офиса сейчас нет, — продолжил я. — То, что есть по бумагам, — просто адрес. Формально он существует, фактически пока нет. Значит, ближайшая задача — искать нормальное место. Лере с Настей придётся этим заняться. Вам — возможно, помочь обустроить. Технику, столы, проводку, рабочие точки, всё это потом отдельно.

Они слушали уже внимательно.

— По зарплате, — сказал я дальше, — платить буду вовремя и стабильно. Но сразу оговорюсь: у вас не полный рабочий день. И вам ещё год доучиваться. Так что вопрос денег будем собирать отдельно. Никаких обещаний “золотых гор завтра” не будет. Сначала реальная нагрузка, реальные задачи, реальный темп. Потом уже цифры. Это Настя вам дальше добьёт отдельно, она у нас отвечает за персонал.

Тут уже сама Настя чуть вскинула голову с видом человека, которому понравилось, как это прозвучало.

— Да, — сказала она. — И я буду очень неприятной.

— Не сомневаюсь, — пробормотал один из парней, и это вызвало лёгкий смех в комнате.

Лёд наконец тронулся.

Дальше я пошёл по технике. Спрашивал каждого отдельно. Не “что умеешь” в лоб — это бессмысленно. А по задачам. На чём работал. Что поднимал. С чем были реальные заказы, а что только в универской теории. Где косячил. Что любит делать, а что терпеть не может. Кто как относится к дедлайнам, к чужому кривому коду, к правкам, к рутине. Несколько раз специально давал вопросы с подвохом, где важно не знание как таковое, а то, как человек думает под давлением и пытается ли на ходу врать умнее, чем умеет.

Ответы меня более чем устроили.

Очкарик, которого звали Артём, действительно был крепче по коду, чем казался. Не звезда, но мозг работал. Второй, Слава, явно лучше держал практику и инфраструктуру. Третий, Роман, был самым сыроватым, зато живым и, похоже, неплохо обучаемым. Для старта — очень даже. Не элита, но и не мусор. А мусор в начале куда опаснее пустоты.

Когда разговор закончился, у них уже не было того выражения “мы пришли на школьный спектакль”. Осталась осторожность, естественно. Но она была здоровой. Профессиональной. Из серии “ладно, конструкция странная, но, кажется, рабочая”.

— Мы подумаем, — сказал Артём в конце.

— Подумайте, — ответил я. — Но недолго. У меня нет времени ждать месяц, пока вы внутренне созреете.

Он коротко кивнул.

— Справедливо.

Настя проводила их до двери. Мы с Лерой остались в комнате вдвоём на несколько секунд, пока она там заканчивала коридорные реплики и обмен телефонами.

Когда дверь закрылась и в комнате остались только свои, на меня в упор уставилась Настя.

— Так, — сказала она, возвращаясь. — А теперь очень важный вопрос.

— Какой?

— Что там у меня по процентам будет.

Я махнул рукой.

— Двадцать процентов вам на двоих за глаза хватит.

Она замерла на секунду.

— Нам с Лерой?

— Ага.

— И это ты сейчас вот так просто сказал?

— А что, надо было свечку зажечь и барабан вызвать?

— Нет, просто... — она даже села обратно, уставившись на меня. — Ты иногда ведёшь себя так, как будто деньги для тебя вообще не деньги.

Я пожал плечами.

— Деньги — это инструмент. Если инструментом можно купить скорость и контроль, значит, это хорошая трата.

Лера в этот момент только усмехнулась.

— Я же говорила, — сказала она Насте. — У него в голове всё уже давно не как у нормальных людей.

— Это я заметила, — ответила та. — Но всё равно приятно.

— Не обольщайся, — сказал я. — Двадцать процентов — это не за красивые глаза. Это за то, что вы будете тянуть на себе кучу грязной организационной работы, в которую я сейчас сам лезть не успеваю.

— Вот теперь узнаю родную интонацию, — сказала Настя. — Всё, сказку закончили.

— Конечно.

Мы перешли к следующей части — офису.

И вот тут разговор стал уже совсем рабочим. Где искать, за какие деньги. Что вообще можно снять рядом с универом или чуть в стороне, чтобы не разориться. Что нужно в первую очередь, а что может подождать. Столы, стулья, проводка, роутер, нормальный интернет, чайник, одна-две машины на старте, остальное потом. Я специально резал всё лишнее. Нам не нужен “красивый офис”. Нам нужен рабочий. Так, чтобы люди могли сесть, подключиться и выдавать результат. Всё остальное потом.

— Если найдём маленькое помещение, — сказала Лера, — на первое время хватит.

— Да, — ответил я. — Маленькое даже лучше. Меньше понтов — меньше расходов.

— А юридически? — спросила она. — Если адрес сейчас фиктивный?

— Потом переведём. Это решаемо.

— Ты так спокойно говоришь “переведём”, как будто это коробку переставить.

— По сравнению с остальным — почти так.

Настя уже вела отдельные заметки в своём блокноте. И вот это мне нравилось особенно. Когда она не болтает, а работает, у неё лицо становится гораздо интереснее. Жёстче, живее, взрослее. Не в смысле возраста, а по функции. Такая действительно может потом держать людей за горло, если понадобится.

— А по зарплате им что говорить? — спросила она.

— Правду, — сказал я. — Что сначала будет немного. Но стабильно. И если вытянут темп, будут расти вместе с нами.

— Звучит не слишком заманчиво.

— Зато честно.

— А если они захотят сразу больше?

— Тогда пусть идут туда, где им сразу больше дадут.

— А если найдут?

— Не найдут.

— Уверенный какой.

— Я не уверенный. Я рынок чувствую.

Лера на это покачала головой.

— Ты иногда говоришь как очень взрослый.

— Иногда? — спросил я.

— Почти всегда, — поправилась она.

Разговор затянулся надолго. Мы ещё несколько раз возвращались к тем же вопросам, но уже глубже. Кто будет держать документы. Как вести деньги. Через кого оформлять договоры потом, если дело пойдёт шире. Как не превратить всё это в студенческий кружок по интересам. Как сразу задать людям ощущение, что они не “подрабатывают у странного ребёнка”, а входят в реальную структуру, пусть пока и маленькую.

Когда всё это наконец улеглось в голове более-менее ровно, я посмотрел на часы и понял, что пора уже думать о вокзале.

— Всё, — сказал я. — Если не выйдем сейчас, я потом сам себе буду виноват.

— Тебя проводить? — спросила Лера.

— Не надо. Я не потеряюсь.

— Это не вопрос потери, — сказала она.

Я посмотрел на неё.

— Тогда тем более не надо. Вам ещё тут жить.

Настя захлопнула блокнот.

— Ладно, директор. Только если фирма через год станет большой, я первая напомню, что всё началось с меня.

— Не льсти себе. С тебя начался только шум.

— Неправда. Я кадровый блок.

— Вот именно. Шумный кадровый блок.

Она фыркнула и всё-таки улыбнулась.

Мы вышли из общаги вместе. До калитки они меня всё же проводили, несмотря на мои возражения. На улице уже темнело раньше, чем хотелось бы.

У калитки остановились.

— Как доедешь, пиши, — сказала Лера.

— Напишу.

— И не забудь, что нам теперь ещё офис искать, — добавила Настя.

— Как будто я об этом смогу забыть.

— С твоей головой — нет, не сможешь.

Я кивнул им обеим, развернулся и пошёл к такси.

Глава 5

Наконец выпал нормальный снег.

Не тот позор, который весь декабрь и половину января пытался изображать зиму. Не эта мерзкая каша, когда утром вроде белое, днём уже серое месиво, к вечеру слякоть, а ночью всё это дело намерзает в корку, по которой потом идёшь как по чужой ошибке. Нет. Настоящий снег. За ночь навалило так, что мне было почти по пояс. Бате — где-то по колено. Мать, выйдя утром во двор, сразу сказала, что нормальные люди в такую погоду сидят дома. Батя посмотрел на неё, потом на сугробы и ответил, что именно в такую погоду нормальные люди и начинают жить.

Я, если честно, с ним был согласен.

С утра село выглядело так, будто его за одну ночь кто-то взял и переделал заново. Заборы стали ниже, кусты исчезли почти полностью, дворы вспухли белыми холмами, и даже привычная грязь на дороге куда-то делась, как будто её никогда и не было. Воздух стоял сухой, кусачий, но не злой. Просто честный мороз. Из труб шёл дым. Где-то лаяли собаки. Лопаты уже скребли снег у калиток. Настоящая зима, а не её жалкая пародия.

В школе с парнями мы ещё накануне договорились, что если за ночь не растает, то после уроков идём на карьер кататься на плёнке. Там возле леса был хороший склон. Не официальный, конечно. Вообще ничего официального в таких вещах не бывает. Просто все местные знали: если снега навалит как надо, значит на карьер. Там и места много, и горка длинная, и деревья внизу стоят ровно настолько далеко, чтобы добавить веселья, но не убивать каждую вторую попытку.

Я, конечно, домой пришёл уже с этой мыслью. И, конечно, меня туда сразу не отпустили.

Мать сказала “нет” так быстро, как будто вообще ждала этого вопроса заранее.

— Там же карьер, — сказала она. — Шеи себе посворачиваете.

— Не посворачиваем, — ответил я.

— Конечно. Вы же бессмертные.

— Пока да.

— Дмитрий.

Вот это “Дмитрий” у неё всегда означало одно и то же: дальше лучше не шутить, а переходить к нормальным аргументам.

Я попробовал нормально.

— Мам, там все будут. Егор, Данил, ещё пацаны. Там весь склон уже раскатают.

— Тем более нет.

— Почему?

— Потому что если весь склон раскатают, значит, ещё и толпа будет, и кто-нибудь обязательно в кого-нибудь влетит.

— Я аккуратно.

— Вот именно эту фразу дети перед травмпунктом обычно и говорят.

Тут подключился отец. Он стоял у окна, смотрел на улицу и, судя по лицу, уже всё для себя решил, просто ждал, пока мать закончит официальный ритуал сопротивления.

— Да ладно тебе, — сказал он наконец. — Пойдём с ними.

Мать обернулась.

— В смысле “пойдём”?

— В прямом. Проведём ребёнка до карьера, посмотрим, что там за горка, и сами заодно разомнёмся.

Она некоторое время молчала. Я в этот момент тоже молчал. Очень важно не мешать взрослым договориться друг с другом там, где тебе уже и так начали помогать. Это почти всегда выгоднее, чем самому лезть с новыми аргументами.

— Я туда не полезу, — сказала она наконец.

— Ещё как полезешь, — ответил батя.

— Даже не надейся.

— Посмотрим.

Потом он ушёл куда-то в сарай или в дальний угол двора, где у него хранился весь тот мужской полезный хлам, который вроде бы валяется годами без дела, а потом в один прекрасный день оказывается незаменим. Вернулся он минут через пять с санками и несколькими кусками плотной плёнки.

— Во, — сказал он. — Всё есть. Поехали.

Я даже засмеялся.

— Откуда санки?

— Оттуда, откуда у нормального человека зимой берутся санки, — ответил он. — Из запасов Родины.

Мать только посмотрела на него так, будто всё это подтверждало её худшие подозрения насчёт мужчин вообще.

В итоге вышло так, как и должно было выйти. Батя вытащил санки во двор, посадил на них мать, потом на неё сверху почти запихнул меня, и мы, не особо церемонясь, покатили по улице к школе за парнями. Точнее, катил он, а мы с матерью на санках, как последние наглецы, орали ему:

— Но, лошадка! Давай быстрее!

Мать сначала попыталась возмутиться, но через минуту уже сама ржала. Батя, естественно, делал вид, что его это всё бесит, но сам тащил бодро и даже прибавлял шаг, когда мы начинали особенно нагло командовать.

Снега на дороге было столько, что санки шли местами тяжело, местами наоборот легко, когда находилась уже кем-то продавленная колея. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ботинками, вокруг село уже жило своей зимней жизнью. Из-за заборов на нас смотрели люди с тем самым местным выражением: вроде ничего особенного не происходит, а всё равно всем интересно, кто куда тащит жену и ребёнка на санках среди белого дня.

У школы нас уже ждали парни.

Егор стоял чуть поодаль, как всегда спокойнее остальных, в шапке, натянутой почти до бровей, и с тем лицом, будто он даже в снегопад внутренне собран. Данил, наоборот, уже с порога выглядел как человек, который морально скатился с горы ещё до того, как до неё дошёл. Рядом с ними крутились ещё двое из их дворового круга и один пацан из параллели, который, похоже, напросился сам.

Когда они увидели, что я приехал не один, а с родителями, никто особо не удивился. Скорее даже наоборот — приняли это нормально. За последние месяцы они вообще стали относиться ко мне как-то... странно. Не так, как к обычному своему. И не как к старшему в прямом смысле, это было бы слишком тупо. Но что-то вроде внутреннего признания уже появилось. Иногда у них проскальзывало в фразах, иногда в реакциях, иногда просто в том, как они ждали, что я скажу или решу.

После всех тренировок, после историй с ТИ, после пары показательных эпизодов, где я слишком уж явно не вписывался в возраст, они реально начали воспринимать меня как что-то вроде мощного лидера. Не вслух, конечно. Но иногда, особенно в моменты удивления, у них прорывалось что-то вроде: “ну ты вообще голова”, “ты жесть сильный”, “я бы до такого не додумался”. Редко. Но было. И это уже заметно меняло весь рисунок общения.

— О, — сказал Данил, увидев санки и моих родителей. — Вообще нормально.

— Конечно нормально, — ответил я. — А вы что, думали, я сам себе полный социальный пакет не организую?

— Мы думали, тебя не отпустят.

— А я думал, — сказал батя, — что вы тут уже замёрзли.

Егор коротко кивнул ему.

— Здравствуйте.

— Здорово, — ответил отец.

Мать тоже поздоровалась, уже на ходу поправляя шарф и напоминая всем сразу, чтобы они не лезли слишком близко к деревьям и смотрели, куда катятся. На это, естественно, никто особо не реагировал, но само её присутствие делало всю компанию чуть более официальной, что ли. Будто это уже не просто стая пацанов сорвалась на карьер, а нормальный зимний выход.

Пошли всей толпой.

До карьера надо было ещё дотопать через край села и немного через лесок. Снег там уже был глубже, дорожка местами пробита, местами нет. Санки тащили по очереди. Сначала батя, потом я впрягся вместе с Данилом, потом Егор помог. Мать шла рядом и время от времени ворчала, что это всё хорошо только до первого падения в сугроб мордой. Но видно было: ей самой тоже нравится. Когда вокруг настоящая зима, а не грязь под ногами, даже взрослые становятся чуть проще.

До карьера добрались уже с нормальным разогревом. И там, конечно, люди уже были. Местные не дураки. Такой снег просто так не пропускают. На склоне уже катались человек десять, может больше. Дети, подростки, пара взрослых, которые делали вид, будто просто “смотрят за своими”, а сами уже прикидывали, как бы тоже скатиться без потери авторитета.

Карьер выглядел правильно. Склон широкий, белый, длинный. На глаз — метров двадцать хорошего спуска, а дальше действительно деревья. Не сразу, но достаточно близко, чтобы без головы туда не лететь. Снег сверху ещё местами был рыхлый, потому что раскатать успели не до конца, но это как раз быстро лечится массовым энтузиазмом.

Отец сразу оценил всё мужским взглядом: где уклон, где мягче, где плотнее, где можно врезаться, где лучше пускать сначала кого-то менее ценного.

— Нормально, — сказал он. — Жить можно.

Потом достал куски плёнки и начал нам раздавать.

— Держи. И ты держи. И ты. Только не складывайте её как попало, а то потом рваться начнёт.

Я тем временем стоял на верхней кромке и смотрел вниз. Склон действительно был не детский. Для меня — так вообще солидный. Особенно учитывая, что в конце надо было ещё правильно затормозить, иначе влетишь в низину, а дальше уже как карта ляжет. Но в этом и весь смысл. Если горка совсем безопасная, интереса в ней мало.

Отец, как и полагается человеку с характером, первым запустил мать.

Вернее, не совсем “запустил”. Он посадил её на санки, развернул как надо, сам отошёл назад, а потом с хорошим мужским энтузиазмом толкнул так, будто не жену везёт, а новую тактическую разработку испытывает.

Она с визгом полетела вниз.

Не очень быстро — снег ещё толком не раскатали, — но вполне весело. Санки слегка виляли, снег летел по бокам, мать одновременно смеялась и орала на весь склон, а мы сверху уже ржали, потому что именно этого от неё и ждали.

— Всё, — сказал батя, глядя ей вслед. — Дорожку проложила. Теперь можно малых пускать.

И тут, конечно, началось.

Пока я ещё только прикидывал, как лучше сесть и не отбить себе всё на свете, Данил уже с визгом полетел на плёнке вниз. За ним — ещё один. Потом Егор, который, как обычно, внешне выглядел спокойнее, но внизу всё равно орал не хуже остальных. Потом ещё кто-то из местных. Снег начал быстро уплотняться, трасса проявляться, а склон — превращаться в то самое зимнее развлечение, ради которого сюда все и припёрлись.

Я посмотрел вниз ещё раз.

Да. Круто.

И довольно жёстко.

Ну и ладно.

Сел на плёнку, чуть поджал ноги, чтобы не сразу цепляться ботинками, и оттолкнулся.

Первые секунды всё было даже слишком мягко. Потом скорость резко выросла, и я сразу понял две вещи. Во-первых, снег уже начинает нормально катить. Во-вторых, копчик у меня сегодня будет иметь собственное мнение о происходящем. Плёнка под жопой скользила честно, но весь рельеф склона при этом передавала с максимальным уважением к позвоночнику. Я успел выдохнуть что-то среднее между “ох” и “да твою же мать”, а потом уже пошёл нормальный спуск — с ветром в лицо, хрустом, снегом по бокам и тем коротким зимним счастьем, которое не объясняется ничем, кроме физики и детства.

Внизу я всё-таки чуть не ушёл носом вперёд, но вовремя выставил ногу и затормозил. Не очень красиво. Зато живой.

— Ну как?! — заорал сверху Данил.

— Копчик недоволен! — крикнул я в ответ.

— Значит, норм!

Так оно и пошло.

Следующий час, может больше, мы просто катались. Сначала по одному, потом по двое, потом кто-то догадался сцеплять санки и плёнку, и уровень идиотизма сразу вырос до нужной отметки. Батя тоже съехал несколько раз. Без особого визга, конечно, но с таким лицом, будто это он тут всем показывает, как правильно. Один раз они с матерью поехали вдвоём, и это было, пожалуй, даже смешнее, чем её первый запуск. Потому что мать уже орала заранее, ещё до старта, а батя делал вид, что всё идёт строго по плану.

Парни тоже быстро освоились. Данил, как и ожидалось, начал искать самые быстрые траектории, разгоняться больше всех и в целом вести себя так, будто если не рискнуть на каждом спуске, то катание не засчитывается. Егор был спокойнее и в этом тоже выигрывал. Реже летел кубарем, лучше тормозил, меньше суетился. И внизу мы с ним пару раз даже переглядывались с тем самым чувством, когда человек понимает физику процесса и уже катает не только на дури, но и на понимании.

Местные тоже постепенно начали с нами смешиваться. На таких горках всегда быстро стирается граница между “мы” и “они”. Если не бычишь, не толкаешься в лицо и не портишь другим спуск, все становятся просто общей толпой, которая орёт, смеётся, поднимается обратно в снегу и снова летит вниз.

В какой-то момент я сел передохнуть на край склона и поймал себя на том, что мне хорошо настолько, что даже думать ни о чём не хочется. Ни о ТИ, ни о компании, ни о Ростове, ни о деньгах, ни о том, кто и как станет мутировать через несколько месяцев. Просто снег. Просто склон. Просто друзья рядом. Просто родители, которые не запрещают жизнь, а сами в неё влезают, пусть и с ворчанием.

Такие моменты, пожалуй, и есть настоящая роскошь.

Потом, конечно, всё снова стало шумным. Данил врезался во что-то боком и минут пять ходил, изображая смертельно раненого. Батя объяснял кому-то из местных, как лучше разгонять санки. Мать внизу отряхивала снег и говорила, что ещё один раз — и всё, после чего скатилась ещё трижды. Егор где-то потерял перчатку, а потом нашёл её у себя же в капюшоне. Я снова поехал вниз и снова отбил себе всё, что можно, но уже с каким-то совершенно счастливым принятием неизбежности.

Когда стемнело сильнее и мороз стал чувствоваться по-настоящему, начали собираться домой. Снег в волосах, в рукавах, в ботинках, лица красные, пальцы дубеют, но у всех то самое состояние после хорошей зимней дури — усталость есть, а внутри всё равно светло.

Обратно шли уже тише. Меньше орали, больше просто смеялись по инерции и обсуждали, кто как улетел, кто кого чуть не снёс, у кого санки лучше, у кого плёнка рвётся, и почему мать всё-таки кричала громче всех. На это она, конечно, возмущённо отвечала, что орала она не громче всех, а просто “предупреждала об опасности”.

— Очень громко предупреждала, — сказал я.

— Не умничай.

— Я не умничаю. Я фиксирую факты.

Отец только хмыкал рядом.

Парни прощались уже у школы. Данил, уходя, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Вот это день был.

— Ага, — ответил я.

Егор просто кивнул, но по лицу было видно: для него тоже. И не только из-за катания. Такие дни вообще скрепляют лучше многих разговоров. После них ты уже не просто “вместе тренируешься” или “вместе гуляешь”. После них вы реально живёте в одном куске памяти.

Домой мы с родителями шли уже втроём. Санки опять скрипели по снегу, мать устала, но была довольна, батя выглядел так, будто лично победил зиму в честном бою. А я молчал и думал о странной простой вещи.

Как же хорошо, что не всё в этой новой жизни крутится только вокруг будущей катастрофы.

Глава 6

После зимы жизнь снова вошла в нужный ритм.

Каждый день после школы мы с Данилом и Егором шли на заброшку. Уже без разговоров о том, идти или не идти. Это стало чем-то естественным. Как будто у нас в жизни всегда был этот второй, скрытый от остальных слой: утром школа, днём дом, вечером — старая развалина у леса, пыльные комнаты, выбитые окна, бетон под ногами и вещи, о которых больше никто в посёлке даже не подозревает.

Ядра у обоих уже сформировались. Это было главное. Самый опасный и самый мутный этап они прошли. Без срыва, без мёртвого ядра, без откровенной дряни. Я, если честно, до конца всё равно не расслаблялся. Слишком много в этом процессе бывает случайностей. Но в их случае всё сложилось удачно. Теперь росли каналы.

И вот это уже было отдельное удовольствие. В кавычках, естественно.

Потому что рост каналов — процесс крайне мерзкий. Внешне человек вроде бы уже не горит температурой, не валяется пластом, не выглядит так, будто его организм решил от него избавиться. Но внутри у него каждый день идёт очень медленная и очень неприятная работа. Энергия, которую собирает ядро, начинает буквально прокладывать себе путь через мясо. Не в грубом физическом смысле, конечно, без крови и дырок. Но по ощущениям — почти так же. Как будто в тебе день за днём кто-то тянет раскалённые тонкие нити и при этом заставляет тело перестраиваться под новую проводящую сеть.

У детей это переносится чуть легче, чем у взрослых. Тело пластичнее. Но и боль от этого не становится приятнее.

Они не ныли. Надо отдать им должное. Ни Данил, ни Егор вообще не были из тех, кто любит жаловаться. Да, на медитациях кривились. Да, иногда после особенно тяжёлых дней молча сидели с такими лицами, будто готовы кого-нибудь убить просто за лишний вопрос. Но не ныли. И это мне нравилось. Потому что каналам плевать на твои внутренние истерики. Они либо растут, либо нет. А если ты ещё и сам пытаешься на них влиять, то любое лишнее дёрганье только мешает.

Мы обычно забирались на второй этаж в одну из дальних комнат. Там была ещё живая дверь, одно выбитое окно и достаточно места, чтобы и сидеть, и работать, и не сжечь себе всё к чёртовой матери, если очередной эксперимент с плетением пойдёт не туда. Зимой в заброшке было, конечно, неуютно. Тянуло холодом, бетон держал мороз, от окна иногда шёл сквозняк. Но это даже помогало. Воздух был чище, голова работала острее, и само место уже давно стало для нас не развалиной, а почти мастерской.

Парни садились у стены, спиной к кирпичу, закрывали глаза и входили в медитацию. Сначала это у них получалось отвратительно. Данил вообще первые недели выглядел так, будто его заставляют не медитировать, а лично оскорблять собственный характер. Ему хотелось двигаться, говорить, психовать, спрашивать, зачем так долго сидеть, если можно уже что-нибудь сделать руками. Но потом втянулся. Через злость, как и во всё остальное. Егор, наоборот, схватывал это лучше. У него и голова спокойнее, и внимание ровнее. Он быстрее ловил внутреннюю тишину и меньше боролся сам с собой.

Сейчас оба уже держались прилично.

Я садился напротив или чуть сбоку, наблюдал за ними, поправлял, когда надо, и одновременно работал сам. Именно в это время я больше всего занимался плетениями.

Вообще, если говорить честно, плетения — это самая опасная, самая муторная, самая сложная и самая непредсказуемая часть работы с ТИ. Всё остальное по сравнению с ними — почти ремесло. Да, ядро надо выращивать. Да, каналы надо направлять, чистить, расширять, не давать им идти куда попало. Да, выбросы энергии тоже требуют контроля. Но всё это хотя бы укладывается в прямую логику: накопил, направил, усилил, выплеснул, закрепил. С плетениями же ты работаешь не только с силой, а ещё и с формой. А форма здесь значит почти всё.

Я это понял только в самом конце прошлой жизни. Буквально в последний год до финальной катастрофы. До этого о плетениях человечество толком не знало. Были какие-то случайные эффекты, отдельные умельцы, полуработающие техники, кривые находки, но без системы. А потом я в исследованиях случайно нащупал закономерность. И когда нащупал, всё резко поехало.

Сначала никто не понял масштаба. Потом поняли. И последние месяцы перед концом мира у нас шли уже очень активные разработки. Бойцов начали обучать, учёных посадили на расчёты, появились первые более-менее стабильные боевые и утилитарные конструкции. Именно благодаря этому мы и продержались дольше, чем должны были. Но даже тогда эта область оставалась сырым адом. Слишком мало времени. Слишком много перебора. Слишком тонкая настройка.

Система плетений действительно была очень похожа на звук. Почти один в один.

Со звуком как? Есть вибрация. Есть частота. У каждой частоты — своё звучание. Причём не просто “выше-ниже”, а целая конкретная форма проявления. Возьми, например, чистые семьдесят герц — это один характер. Один рисунок. Одно ощущение. Возьми девяносто — и уже другое. Похоже, да. Но другое. Плотность не та, отклик не тот, резонанс смещён. Если же попасть где-то на границе, между двумя устойчивыми участками, звук может стать грязным, неустойчивым, ломаться, давать паразитные колебания.

С ТИ всё работает примерно так же. Только наоборот.

В звуке ты сначала имеешь частоту, а потом получаешь её рисунок и эффект. В плетении сначала ищешь рисунок — ту самую картинку, геометрию, соотношение линий, узлов, точек, внутренних дуг и связей, — которая уже потом создаёт нужную вибрацию. И вот эта вибрация либо запускает нужную функцию, либо запускает её криво, либо вообще уходит в мусор.

Проблема в чистоте.

Почти любое рабочее плетение можно собрать грубо. И даже получить от него какой-то эффект. Но если рисунок недостаточно чист, начинается то же самое, что с грязным звуком. Энергия жрётся как не в себя, КПД падает, выход слабый, резонанс идёт в сторону, функция искажается. Или плетение вообще рвётся на середине и не даёт ничего, кроме пустого выброса. А в худших случаях — даёт что-то не то.

Вот это как раз и опасно.

Потому что когда ты рисуешь новый узор, ты почти никогда заранее не знаешь, что получится. Теоретически можешь прикинуть. Можешь опираться на близкие формы. Можешь пытаться соединять уже известные рабочие элементы, если хочешь получить похожий эффект. Но всё равно это лотерея. Иногда хорошая. Иногда взрывоопасная. Иногда тупо бесполезная.

Чистых плетений я знал немного. Десяток — не больше. Ещё штук двадцать были недоведёнными до чистоты. Они работали, но плохо. Жрали слишком много. Держались нестабильно. И годились скорее как черновик для будущей доработки, чем как реальный инструмент. Поэтому сейчас я и занимался тем, чем должен был заниматься любой нормальный исследователь ТИ на моём месте: либо доводить старое до чистоты, либо пытаться строить новое на базе уже известных структур.

Это выматывало.

Потому что каждый эксперимент — это энергия. А источник у меня пока не резиновый. Да, ядро уже нормальное, каналы растут, контроль хороший. Но до первого ранга я только подбираюсь. А до второго мне ещё как до луны пешком. Для второго ранга нужен уже совсем другой объём энергии, совсем другой фон и совсем другая плотность насыщения среды. А фон сейчас бедный. Реально бедный. Энергия уже есть, да. Она распространяется. Она размножается сама, хоть и медленно. Но плотность пока слишком низкая. Для прорыва этого мало.

С другой стороны, и у этой бедности были плюсы. Любой выплеск, который я делал в комнате, парни тут же на себя частично собирали. Пока они сидели в медитации, ядра тянули фон и всё, что было вокруг. А значит, мои эксперименты им только помогали. Не напрямую, конечно. Но общий уровень насыщения рос, и каналы у них формировались чуть бодрее. Заодно тренировались и мои собственные ядро с каналами. Любой контролируемый выброс, любое удержание сложной формы, любой провал и повтор — это тоже рост. Не быстрый, но честный.

Обычно всё начиналось одинаково.

Я давал им сесть, выровнять дыхание, поймать центр в районе солнечного сплетения и не лезть сразу вниманием в боль. Это важная ошибка новичков. Стоит человеку почувствовать внутри жжение и дискомфорт, как он тут же туда проваливается целиком. А так делать нельзя. Боль надо замечать, но не подчиняться ей. Иначе сам мешаешь процессу.

— Не вцепляйся, — говорил я Данилу, когда у него снова дёргалась челюсть. — Отпускай.

— Да я отпускаю, — отвечал он сквозь зубы.

— Нет. Ты сейчас внутри не медитируешь, а орёшь.

Он злился, но выравнивался.

С Егором было проще.

— Ты опять ушёл слишком глубоко, — говорил я ему. — Не надо сейчас так.

Он открывал глаза.

— Почему?

— Потому что тебе пока некуда столько внимания девать. Ты не ядро слушаешь, а пытаешься в нём жить. Рано.

Он кивал и перестраивался.

Пока они сидели, я рисовал.

Не на бумаге, конечно. Бумага для этого слишком грубая и слишком медленная. Плетение лучше всего сначала собирать прямо в выбросе. Чуть-чуть выпустить энергию, удержать перед рукой или между ладонями, поймать контур и уже в нём вести линии. Не глазами, а внутренним ощущением структуры. Где-то узел. Где-то смычка. Где-то надо сместить напряжение. Где-то добавить вторую дугу, потому что без неё резонанс проваливается. Где-то, наоборот, убрать лишнюю точку, потому что из-за неё рисунок начинает дрожать.

Иногда я работал с уже известными формами.

Например, брал простое деструктивное плетение — самое грубое из всех, но зато понятное — и пытался изменить его так, чтобы разрушение шло не фронтально, а точечно. Не удар по площади, а узкий импульс. Или наоборот — не всплеск, а более вязкая тепловая отдача. Чаще всего получалась ерунда. Либо плетение жрало в полтора раза больше энергии, чем базовое, а било слабее. Либо вообще распадалось на середине. Один раз я получил какой-то странный эффект, похожий на очень короткий звуковой хлопок в воздухе. Бесполезно, но любопытно. Значит, где-то рядом есть линия, которую потом можно будет раскопать.

Иногда я рисковал больше.

Пытался соединять элементы огневого облачка и направленного выброса. Или добавлял к деструктивному узору внутреннюю кольцевую связку, чтобы посмотреть, можно ли заставить энергию не просто рвать объект, а сначала входить в него глубже. Такие вещи были уже опаснее. Приходилось уходить к стене подальше, чтобы если что, не накрыло парней. И несколько раз действительно выходило неприятно.

Один раз плетение сорвалось на последней стадии и рвануло прямо у меня перед рукой. Ничего серьёзного, но кисть потом ещё час ныла, а кирпичная пыль из стены посыпалась на пол вместе с мелкой крошкой. Данил тогда аж вышел из медитации.

— Ты там живой? — спросил он.

— Пока да.

— Может, ты нас раньше убьёшь, чем научишь?

— Не драматизируй. Я стену проверял.

— А-а. Ну тогда нормально.

В другой раз получилось почти наоборот — слишком тихо. Я уже думал, что узор не сработал совсем, а потом в противоположном углу комнаты медленно поползла вверх копоть по кирпичу, будто стена там вдруг нагрелась изнутри. Значит, часть вибрации всё-таки легла куда-то правильно. Но опять не то. Недостаточно чисто. Недостаточно устойчиво. Мало мощности.

Вот так и шло.

Рисунок, попытка, выброс, оценка. Снова рисунок.

Иногда я специально проговаривал вслух, что делаю. Не чтобы парни уже сейчас всё поняли — до этого им ещё далеко. А чтобы они с самого начала привыкали к самой мысли: сила — это не просто “захотел и бахнул”. За любым серьёзным эффектом стоит форма, закономерность, структура. И если мы хотим однажды не просто драться, а строить на ТИ реальную систему, то мыслить придётся именно так.

— Смотри, — сказал я как-то Егору, когда он снова открыл глаза раньше времени. — Вот простая штука. Если узор чуть-чуть увести, буквально на волос, он уже не держит частоту. Понимаешь?

— Не очень, — честно ответил он.

— И не должен пока. Просто запоминай сам принцип. Здесь нельзя “почти правильно”. Почти правильно — это либо слабый результат, либо мусор, либо взрыв тебе в морду.

— Понял.

— Данил?

— Угу, — сказал он, всё ещё сидя с закрытыми глазами. — Если почти правильно, то по морде.

— Уже лучше.

Они прогрессировали.

Это было видно не только по медитации, но и по тому, как менялось тело. У обоих росла общая плотность. Движения становились чуть собраннее. Даже когда просто шли по улице, уже чувствовалось, что внутри у них идёт перестройка. Не суперсила, конечно. До этого ещё очень далеко. Но базовая адаптация уже начала работать. Кости, связки, мышцы — всё чуть плотнее, чуть устойчивее, чуть живее. И это без нормального осознанного использования энергии, просто на одном факте, что ядро и каналы формируются как надо.

Иногда после медитаций мы всё равно переходили к практике. Не каждый день. Но когда я видел, что они более-менее держат внутренний фон, давал им простейшие задачи на чувствительность. Протянуть внимание к ладони. Поймать лёгкое внутреннее давление. Не двигать им, не давить, а просто заметить, что энергия уже хоть как-то течёт по зачаткам каналов. Это было трудно. И очень сыро. Но у обоих несколько раз уже получалось.

Первым поймал Егор.

Сидел, молчал, потом вдруг открыл глаза и тихо сказал:

— В правой руке будто... тепло. Но не просто тепло.

— Где? — спросил я сразу.

— Внутри. От локтя ниже. Как будто там что-то тонкое пошло.

Я кивнул.

— Не трогай. Просто зафиксируй.

Данил после этого, конечно, начал злиться сильнее обычного. Не на меня. На сам факт, что у него так пока не выходит.

— У меня ничего, — сказал он потом, когда Егор уже второй раз поймал похожее состояние.

— Потому что ты опять пытаешься это схватить, как собаку за шею, — ответил я. — А надо дать пройти.

— Легко сказать.

— Да. Поэтому и учимся.

Через несколько дней и у него пошло. Причём ярче. По-другому и не могло быть. Если Егор был про точность, то Данил всегда был про плотность и всплеск. Когда он наконец поймал канал в предплечье, его аж передёрнуло.

— Охренеть, — сказал он. — Я думал, меня просто свело.

— Нет. Это оно.

— Прикольно.

— Будет ещё больнее.

— Ты вообще умеешь радовать?

— Иногда. Но редко.

Тут важно было не торопить. Самая большая тупость — начать рано гонять энергию по неготовым каналам или, того хуже, заставлять новичка пробивать их силой. Так и срывают людей. Так и получают потом либо кривую энергосеть, либо постоянную боль, либо вообще выжженные участки, которые потом уже не восстановить. Поэтому я тормозил их почти постоянно. Они злились, особенно Данил, но терпели.

А я в это время думал о другом.

О фоне.

Он действительно рос. Медленно, очень медленно, но рос. Я это чувствовал уже достаточно уверенно. Энергии вокруг становилось больше. Не настолько, чтобы обычный человек заметил хоть что-то. Для всех остальных мир по-прежнему был нормальным. Школа, дома, уроки, родители, весна в посёлке. Но если смотреть глубже — фон уже не был пустым. А значит, вопрос не в том, придут ли первые массовые случаи. Вопрос только в сроках.

Пока, по моим прикидкам, времени ещё было. Несколько месяцев точно. Может, больше. Массовое заражение не должно было выстрелить сразу. Сначала — единичные. Потом редкие. Потом уже нарастающая волна. Я был нулевым пациентом и потому словил ядро первым. Парни — почти сразу после меня, потому что слишком много времени проводили рядом, да ещё и в постоянной работе с энергией. Но остальным ещё нужно было накопить уровень насыщения.

И всё равно внутри сидело неприятное чувство.

Потому что это уже не теория. Не ошибка в расчётах. Не “может быть я всё выдумал”. Это реально идёт. Медленно, тихо, почти незаметно — но идёт. И назад уже не откатить. Энергия появилась в мире. А если ТИ появились, убрать их нельзя. Никогда. Максимум — понять, взять под контроль, встроить в систему. Но не убрать.

Иногда, когда парни сидели с закрытыми глазами, а я в сотый раз крутил очередной кривой узор перед ладонью, меня накрывало коротким, очень холодным пониманием. Я ведь правда хотел отвести беду. А вместо этого принёс новую. Может, и не хуже старой. Может, даже лучше. Но новую. И уже необратимую.

Потом я смотрел, как у Данила дрожит челюсть от боли, а он всё равно сидит. Или как Егор молча ловит тонкую нить канала, хотя знает, что сейчас опять будет жечь в груди. И понимал: нет. Не обязательно хуже. Если уж ТИ всё равно пришли, то пусть приходят так. Раньше. Контролируемо. Через тех, кто уже будет знать, что с этим делать. Именно благодаря ТИ моя корпорация в прошлой линии держалась дольше всех. Да, потом и пришельцы начали мутировать на нашей планете, и там уже стало совсем весело. Но без ТИ мы бы вообще не дожили до тех лет.

В этот раз такого конца не будет.

Не потому что я очень хочу в это верить. А потому что у меня есть фора. Знание. Опыт. И теперь — первые люди рядом, которых можно вести правильно.

Однажды, когда парни уже ушли домой, я остался в комнате один и долго сидел у стены, глядя на следы своих экспериментов. Подпалины на кирпиче, копоть, трещина на старой штукатурке. Обломок кирпича, который я раздробил в руке ещё фиг знает когда, показывая им прямую деструкцию. Всё это выглядело как мусор. Но по сути было первыми лабораторными следами новой эпохи.

Я вытянул руку вперёд, собрал между пальцами знакомую форму — грубую, но уже более чистую, чем раньше, — и дал ей вспыхнуть в воздухе. Короткий огненный хлопок вышел ровнее. Уже без паразитного хвоста. Значит, чистота подросла. Ещё не идеально. Но лучше.

Я кивнул сам себе.

Работа шла.

Глава 7

Через неделю всё сдвинулось ещё на один шаг.

Внешне день был самый обычный. Школа, уроки, мокрые тряпки на батареях, запах мела, шум на переменах, дурацкие разговоры ни о чём. Весна уже успела выдохнуться в ту фазу, когда грязь ещё лежит, но под ней чувствуется усталость. Двор серый, окна запотевшие, дети орут на переменах так, будто в этом и состоит их единственная обязанность перед жизнью.

Я сидел на уроке почти вполуха, глядя в тетрадь, и думал о другом. Последние дни что-то внутри мира уже шло не так тихо, как раньше. Не на уровне открытых признаков. Скорее на уровне чутья. Фон менялся. Очень медленно, но уже не так, как месяц назад. Я это чувствовал почти физически. Как будто воздух в комнате всё ещё был обычным, а вот глубже, за гранью привычного восприятия, в нём уже появлялась новая плотность.

На перемене Данил с Егором подскочили ко мне почти сразу. Не с обычным своим видом, когда просто зовут выйти или что-то показать, а заметно собраннее. Егор вообще выглядел так, будто всю перемену ждал момента, когда можно будет нормально заговорить.

— Пошли, — сказал он тихо.

Я встал без вопросов, и мы вышли в сторону лестницы, туда, где обычно меньше лишних ушей. Данил шёл рядом и не дёргался, что для него уже само по себе было показателем. Обычно он хотя бы одну глупость успевал вставить в любом разговоре. Сейчас — нет.

Когда отошли достаточно, Егор сказал:

— Мы тут узнали кое-что.

— Что?

Он переглянулся с Данилом, и тот первым выдал:

— У Вики то же самое.

Я не сразу понял, о ком речь, а потом вспомнил. Вика, наша одноклассница. Тихая, светловолосая, из тех, кого в классе не то чтобы не замечают, но и всерьёз никто не выделяет. Не серая мышь, просто обычная. Последнюю неделю её в школе не было.

— В каком смысле то же самое? — спросил я уже без лишнего тона.

— Температура, — сказал Егор. — Была. Прошла. Теперь жар в груди.

Я почувствовал, как внутри что-то коротко сжалось.

— Откуда узнали?

— Её соседка с моей тёткой общается, — ответил Данил. — Мать услышала, потом у нас дома говорили. Типа странная фигня какая-то, вроде не простуда, а чё — непонятно.

Егор тут же добавил:

— И ещё классная руководительница восьмого “Б”. У неё, говорят, то же самое.

Вот это уже было хуже.

Я молчал несколько секунд. Парни ждали. Наверное, думали, что я сейчас просто кивну и скажу что-нибудь вроде “ну да, бывает”. Но у меня в голове уже быстро пересчитывались сроки. Если первые случаи пошли уже не точечно рядом со мной, а начали расползаться по школе и по посёлку, значит насыщение среды поднялось сильнее, чем я рассчитывал. Не катастрофически. Но ощутимо.

— Понятно, — сказал я наконец.

Они смотрели внимательно. Особенно Егор. Он вообще уже давно научился замечать такие мелочи. Если я молчу на секунду дольше обычного, значит, в голове действительно что-то серьёзное.

— Спасибо, — сказал я. — И ни слова им про это. Вообще. Никому.

— В смысле? — сразу спросил Данил.

— В прямом.

— Почему?

Я чуть помолчал и ответил честно, насколько мог:

— Потому что, скорее всего, эти люди в течение года либо умрут, либо очень сильно пострадают.

Оба уставились на меня так, будто я только что без всякого перехода сказал, что завтра школа сгорит.

— Чё? — выдохнул Данил.

Егор нахмурился.

— Почему?

Вот тут и была вся сложность.

Как это объяснить одиннадцатилеткам? Не то чтобы они тупые. Наоборот, оба давно уже слушали меня серьёзнее, чем должны были по возрасту. Но одно дело — ТИ, ядра, каналы, медитации, первый выброс энергии. И совсем другое — спокойно сказать им, что теперь вокруг начнутся смерти, калечения, сломанные судьбы, и это не временная неприятность, а системная цена процесса. Что часть людей не выдержит. Что часть просто окажется без нужного потенциала. Что часть полезет не туда и добьёт себя сама. И что даже если я сейчас встану на площади и начну орать, как всё это работает, трупы всё равно будут. Много.

Я вздохнул.

— Смотрите, — сказал я уже медленнее. — Вы думаете, если что-то происходит, значит, можно просто всем объяснить и всё станет нормально. Но это так не работает.

— Почему? — спросил Егор.

— Потому что одно дело — сказать человеку “у тебя в теле идёт новый процесс”. И совсем другое — провести его через этот процесс так, чтобы он не сломался. Для этого мало слов. Нужен контроль, время, знания, среда, постоянный присмотр. А ещё — нужна голова. У всех она разная.

Данил всё ещё смотрел с недоверием.

— Но мы же справились.

— Вы справились, потому что я вас вёл с самого начала. Потому что вы были рядом. Потому что я видел симптомы сразу. Потому что вас двое, а не сотня. И потому что вы оба не нытики и не идиоты.

— То есть остальные идиоты? — спросил он.

— Большая часть людей в критический момент ведёт себя как идиоты, — ответил я. — Это не оскорбление. Это статистика.

Егор молчал, глядя в пол, потом поднял глаза:

— Но если ты знаешь, что с ними происходит, почему не помочь?

Очень правильный вопрос. И очень неудобный.

Потому что как ответить честно? Сказать, что я уже и так принёс в этот мир новую катастрофу и теперь вынужден выбирать, кого тянуть первым? Сказать, что мои ресурсы не бесконечны? Что если я начну распыляться на всех подряд, то в итоге не спасу никого? Что сейчас мы ещё на той стадии, когда помощь без системной базы зачастую опаснее бездействия?

Я сказал проще.

— Помогать можно по-разному. Иногда помощь — это влезть. Иногда — не лезть туда, где ты не вытянешь. Я не могу сейчас взять и начать учить половину села. Даже если бы захотел. Меня просто не хватит. И знания не хватит, и контроля. А если люди начнут делать это сами, без понимания, будет ещё хуже.

— Но Вика же... — начал Данил.

— Я понял, — перебил я мягче, чем обычно. — И я не говорю, что мне плевать. Я говорю, что любое действие сейчас должно быть точным. Иначе мы только ускорим беду.

Это их не устроило до конца. Я видел. Особенно Данила. У него всё в жизни пока делилось проще: свой — чужой, надо — не надо, помог — не помог. Для такого возраста это нормально. И тем тяжелее объяснять, что иногда правильное решение выглядит как жестокость.

— Запомните пока одно, — сказал я. — Без моего слова никому ничего не рассказываете. Ни про ядра, ни про энергию, ни про то, что с вами. Ни намёком. Потому что как только это выйдет наружу, начнётся паника, слухи, дичь и попытки “пробудить силу” раньше времени. А вот тогда трупов будет намного больше.

Егор кивнул первым.

— Понял.

Данил потянул время, но тоже буркнул:

— Ладно.

Я уже собирался продолжить, когда в кармане зазвонил телефон.

Достал. Лера.

Я посмотрел на экран и сразу понял, что это не просто поболтать. Она днём почти никогда не звонила без причины. Только по делу.

— Лерка, — сказал я. — Наверное, что-то срочное. Ещё поболтаем.

Отошёл в сторону, ближе к окну на лестнице, и ответил:

— Да.

— Привет, — сказала она. — Ты на перемене?

— Ага. Что случилось?

— Ничего плохого. Просто офис нашли.

Я замолчал на секунду.

— Уже?

— Уже. Нормальный вариант. Небольшой, но хороший. Недалеко от общаги, как ты и хотел. Хозяйка вменяемая, цена тоже. Надо, чтобы ты приехал и посмотрел. Дал добро.

Вот тут как раз и была загвоздка.

Слишком частые поездки в Ростов уже начинали бы выглядеть подозрительно даже для моих родителей, которые в последние месяцы и так многое принимали на удивление спокойно. Каждая новая поездка должна была иметь понятный для них смысл. А если я опять сорвусь “просто посмотреть офис”, мать быстро начнёт складывать два и два. И не факт, что мне понравится её результат.

Я прислонился плечом к стене и быстро прокрутил ситуацию.

Нет. Сейчас ехать нельзя.

Придётся довериться ей.

— Тогда так, — сказал я. — Скидывай адрес. Дальше сама. Смотреть я пока не поеду.

— Уверен? — спросила она.

— Да. Надо будет только потом переоформить адрес и забрать бумаги у юриста. Я скажу когда.

— Хорошо.

— Деньги на аренду берёшь со счёта компании. И ещё сорок тысяч на обустройство. Компы, мебель, столы, стулья, что надо по мелочи. Только смотри, чтобы без колхоза.

На том конце коротко усмехнулись.

— Это ты сейчас так доверие выражаешь?

— Это я сейчас выражаю надежду на твою адекватность.

— Очень трогательно.

— Парням передай ещё одно, — продолжил я. — Пока будут получать тридцать пять процентов от выполненного заказа. И смогут работать и в офисе, и дома. Потому что поначалу я всё равно буду проверять за ними работу после сдачи. Позже — посмотрим.

— Хорошо.

— И ещё. Я тебе смс-кой кину свою почту. Пусть через неё связываются, если что-то срочное по задачам.

— Принято.

На этом, по идее, разговор можно было заканчивать. Но после слов Данила и Егора у меня внутри уже засела другая мысль. Я не мог не спросить.

— Слушай, — сказал я. — У вас там никто не заболел?

— В смысле? — не поняла она.

— У нас тут странная болячка ходит. Температура, потом проходит. После этого жар в груди, слабость, иногда ломота, жжение внутри. Если вдруг у кого-то заметишь такое — сразу звони мне и говори.

На том конце повисла пауза.

— Зачем? — спросила она наконец. — Ты что, сможешь помочь?

Я посмотрел в окно на школьный двор.

— Смогу, — сказал я. — Но это уже смотря кто заболеет.

Она явно хотела спросить ещё, но удержалась.

— Ладно, — сказала она. — Если что, скажу.

— Обязательно.

— И почту не забудь.

— Не забуду.

Сбросил вызов и некоторое время ещё стоял, глядя в серое зимнее стекло.

Вот уже и пошло дерьмо.

Не в драматическом смысле. Не “всё, конец света завтра”. Но пошло. Массовый процесс уже сдвинулся с места. Пока точечно. Пока тихо. Пока люди ещё называют это странной болячкой. Но я-то знал, что это не болячка. Это начало. И если первые случаи уже проявляются в школе и по селу, значит через год — может, чуть позже, может, чуть раньше — всё пойдёт в открытую. Слухи, страх, попытки понять, почему у одних проходит, а у других начинается что-то ещё. А за этим очень быстро пойдёт паника. И массовое заражение станет уже не скрытым процессом, а новой реальностью, которую никто не выбирал. Ведь чем больше операторов с активным ядром – тем быстрее будет заражение.

Я вернулся к парням, и они сразу посмотрели на меня вопросительно. Видимо, по лицу было видно, что разговор мне настроение не улучшил.

— Что там? — спросил Егор.

— Офис нашли, — ответил я. — В Ростове. Будет чем заняться.

Данил кивнул, но видно было: это сейчас не то, о чём он хотел спрашивать. Он ещё был в разговоре про Вику и восьмой “Б”.

— И что теперь? — спросил он.

Я посмотрел на них обоих.

— Теперь — ничего не форсируем. Наблюдаем. Молчим. Тренируемся и готовимся.

— К чему? — спросил Егор.

Я ответил честно:

— К тому, что это только начало. Дальше будет только хуже.

Прозвенел звонок. Народ уже начал вливаться обратно в классы, коридор ожил, шум поднялся. Мы тоже пошли на урок. Я сел за парту, открыл тетрадь и довольно долго смотрел не в неё, а чуть мимо.

Учительница что-то объясняла у доски. Мел скрипел. Сосед слева шуршал страницами. Кто-то позади толкнул стул. Всё было привычно до тошноты. И при этом в голове у меня уже шла совсем другая линия.

Где-то через год начнётся паника.

Не обязательно в один день. Скорее волной. Сначала единичные случаи. Потом всё больше людей с одинаковыми симптомами. Потом начнутся первые заметные изменения у тех, у кого ядро пойдёт в рост. Потом слухи, религиозная хрень, шарлатаны, страх, домашние “целители”, первые калеки, первые идиоты, решившие, что это магия и им теперь всё можно.

Я это уже видел.

И именно оттого, что видел, сейчас было особенно мерзко. Потому что ты сидишь за школьной партой, тебе одиннадцать, училка объясняет какую-то ерунду, а ты уже знаешь, как этот мир через год начнёт трещать изнутри. Медленно. Почти бесшумно. Но необратимо.

Я взял ручку и всё-таки начал писать то, что было на доске.

Потому что пока внешне ничего ещё не изменилось.

И именно в этом всегда самая большая подлость начала любой катастрофы. Она почти неотличима от обычной жизни.

Глава 8

Следующий месяц прошёл уже совсем в другом ритме.

Снаружи жизнь ещё держала видимость обычной. Школа, уроки, грязь, потом снова подмораживало по ночам, взрослые ругались на погоду, дети носились на переменах, учителя делали вид, что всё под контролем. Но внутри этого привычного фона я уже чувствовал, как мир медленно, почти незаметно, начинает сдвигаться.

Парни целый месяц по моей указке собирали слухи и любую информацию про заболевших.

Это была не самая приятная работа, но нужная. И делали они её хорошо. Не как дураки, которые бегают по школе и всем в лоб задают вопросы про жар в груди. А аккуратно. Через друзей, через разговоры дома, через знакомых, через соседей, через то, что в маленьком посёлке всё равно разносится само, если правильно слушать. Егор в этом оказался полезнее. Он вообще лучше работал с тихой информацией. Данил чаще вылавливал вещи через прямые разговоры, где кто-то где-то ляпнул, а он услышал и не забыл.

Самым мерзким было то, что по Вике слухи пошли уже всерьёз.

Её родители, как и ожидалось, сначала пытались лечить это как обычную болезнь. Температура, слабость, странный жар, потом боли. Когда не прошло — повели в больницу. Там сделали рентген, потом УЗИ. И по итогу сказали то, что в старой линии я уже не раз видел в самых разных вариантах: какая-то “странная опухоль”, которая очень быстро растёт. Причём растёт не так, как должны расти нормальные опухоли. Но врачи этого ещё не понимали. Для них это была просто очень плохая, очень агрессивная, очень срочная дрянь внутри ребёнка.

Удалять. Срочно. Иначе, скорее всего, умрёт.

Когда парни это мне пересказали, я даже не сразу ответил. Просто стоял у окна в коридоре, глядя во двор школы, где кто-то из младших кидался комьями грязи друг в друга, и очень ясно чувствовал, как внутри поднимается тот знакомый холод.

Вот и всё.

Пошло.

Не завтра, не в открытую, не по телевизору, не с сиренами и громкими словами. Просто врачи уже начали видеть ядра и пытаться назвать их опухолями. Потому что чем ещё им их называть? Для их приборов это и выглядело как быстро растущий плотный инородный узел. Только ни хрена это не опухоль.

И Вика была уже не одна.

За этот месяц похожие симптомы пошли ещё у пятерых.

Один девятиклассник из нашей школы. Физрук из второй школы. Мать одного из знакомых парней. Восьмиклассница и двое шестиклассников — тоже из второй школы. Разброс уже был слишком хороший, чтобы списывать всё на случайность. Возраст, пол, образ жизни — неважно. Процесс пошёл импульсами, как и должен был. Сначала единичные. Потом пучками. Потом ещё тише, будто снова затухает. А потом снова волной.

Так оно и будет идти дальше.

И именно на этом фоне я наконец перевёл наши занятия с парнями в активную фазу.

У них каналы уже доросли до того состояния, когда можно было не просто сидеть и ловить внутренние ощущения, а реально учиться выдавливать энергию наружу. Пусть грубо. Пусть малыми дозами. Пусть через простейшие действия. Но уже наружу. Это всегда один из самых важных переломов. Пока энергия у человека живёт только внутри, он её воспринимает как какую-то странную внутреннюю силу, дискомфорт, тепло, вибрацию, непонятный потенциал. А когда впервые удаётся заставить её повлиять на внешний объект — всё. Мозг больше не может делать вид, что это просто игра воображения.

Мы снова были на заброшке.

Та же дальняя комната на втором этаже, выбитое окно, пыль, кирпич, холодный воздух, старые стены, на которых уже остались следы моих прошлых опытов. В один угол я заранее натаскал несколько кусков кирпича и обломков. Именно для таких тренировок.

Я решил начать с самого простого. С деструкции.

Не потому что она безопасная. Безопасной в ТИ почти ничего не бывает. А потому что её принцип легче всего объяснить человеку, который только начинает. Не надо строить сложную форму, не надо удерживать тонкий узор, не надо разбираться в частотной чистоте. Нужно просто собрать энергию, провести её правильно и зарядить намерением разрушения.

Но даже здесь всё не так примитивно, как кажется.

Я положил кусок кирпича Егору на ладонь и сказал:

— Закрой глаза. Почувствуй источник. Потом потяни оттуда тепло. Не силой. Не рывком. Просто вытяни. Проведи по руке к кирпичу и держи в голове одно: он не взрывается. Не вспыхивает. Не бьёт тебе в лицо. Он рассыпается на куски.

Егор кивнул и встал почти неподвижно. Лицо сразу стало собранным. Он всегда так входил в работу — без лишней суеты.

— Тут самое главное, — продолжил я, — не только доза тепла. Важно намерение. Если поведёшь энергию грубо, кирпич может не расколоться, а просто рвануть осколками. И тогда прилетит либо тебе, либо нам. Поэтому сначала почувствуй сам кирпич. Его плотность. И не взорвать его хоти, а разломать.

Он стоял и пыхтел минуты две.

Я видел, как у него по руке идёт слабое движение энергии. Пока сырое. Пока с провалами. Каналы ещё тонкие, узлы не открыты как следует, дозировка пляшет. Но уже идёт. Это главное.

Кирпич у него на ладони вдруг чуть дёрнулся.

Просто шевельнулся. Как будто внутри что-то коротко толкнуло его изнутри. И всё.

Егор тяжело выдохнул, открыл глаза и посмотрел сначала на кирпич, потом на меня.

Я улыбнулся.

— Это нормально для начала. Реально трудно. Но ты молодец. Он уже откликнулся.

Данил, конечно, не мог смотреть на это спокойно.

— Давай сюда, — сказал он. — Я тоже.

Я положил кусок кирпича ему в руку, объяснил то же самое, но чуть жёстче. Потому что если Егору надо было напоминать не уходить слишком глубоко внутрь, то Данилу — не пытаться продавить всё одной наглой волей.

— И не быкуй, — добавил я. — Кирпичу плевать, что ты на него злишься.

— Да понял я.

— Нет. Ты сейчас именно что хочешь продавить. А надо направить.

Они оба начали работать.

Сели потом у стены, каждый со своим куском. Комната сразу стала почти тихой. Только дыхание, лёгкое потрескивание старой кладки, сквозняк из окна и иногда мой голос, когда я подходил поправить их.

Я уже неплохо научился делать диагностику.

Раньше, в прошлой жизни, я особо этим не занимался. Не потому что не мог вообще, а потому что на моём уровне задач это редко было нужно делать самому. Были люди специально под это. Диагносты, медики, исследователи, операторы тонкой настройки. Я знал принцип, умел базу, но именно руками в чужом теле сидел мало. Здесь же пришлось учиться заново и быстро.

Диагностика сама по себе вещь довольно топорная, если делать её грубо. И очень затратная, если пытаться сканировать всё тело целиком. Мне сейчас это и не нужно было. Я смотрел только путь от кирпича к источнику. То есть локальный участок: ладонь, предплечье, плечо, дальше вниз к солнечному сплетению и самому ядру.

Работало это так: я прикасался к руке Егора или Данила и пускал в его тело свою энергию с очень чётким намерением не навредить, не продавить, не вмешаться, а именно увидеть. Увидеть то, что состоит из ТИ-частиц. Каналы, узлы, ядро. Тогда моя энергия не пыталась перехватить управление, а спокойно шла по существующей структуре и подсвечивала её изнутри.

Энергосеть у них пока, конечно, выглядела детской.

Ядро — маленькое, размером примерно с горошину. Это вообще нормально для нулевого уровня. Многие потом, уже повзрослев, не могут принять, что внутри у них такая “мелочь”, а держит объёмы энергии, которых на физике быть не должно. Но суть ТИ-материи именно в этом. Она может принимать физическую плотность. И эта плотность совершенно безумная. Вмещаемость тоже. Потому потом, на старших уровнях, даже относительно небольшой по объёму узел может держать внутри такую массу энергии, что без ТИ-физики это вообще не описать.

Каналы у обоих уже были. Тонкие, неровные, местами ещё будто прозрачные. Но живые. И самое главное — рабочие. Я видел, как они пытаются гнать по ним тепло. Где зажимают. Где дают слишком много. Где наоборот недодают и энергия просто оседает по пути.

— Егор, меньше дави в плечо, — сказал я, убрав руку после короткой диагностики. — У тебя там узел зажимает. Пропускай мягче.

Он кивнул, даже глаз не открывая.

Через пару минут кирпич у него в руке снова дёрнулся и на этот раз дал короткую трещину по краю.

— Есть, — тихо сказал он сам себе.

— Тише радуйся, — ответил я. — И держи тот же рисунок.

С Данилом всё было иначе.

У него энергия шла мощнее, но грязнее. Он реально как будто хотел заставить материю подчиниться характеру. Иногда это даже давало эффект — кирпич шатался, камень вздрагивал, по поверхности шли короткие микроразломы. Но стабильности не было.

— Ты его не ломаешь, ты на него орёшь, — сказал я, ещё раз проведя диагностику по его руке. — У тебя слишком много импульса. Меньше.

— Да как меньше, если оно не идёт?

— Потому и не идёт, что ты туда льёшь, как в драку.

— А надо как?

— Как в щель. Точно и с намерением.

Он зло выдохнул, но перестроился.

Периодически камни в их руках шевелились, дёргались, чуть трескались, иногда даже коротко рассыпались по краям. И вот это уже было отлично. Не красиво, не быстро, но честно. Они реально учились.

А я в это время отходил к другой стене и продолжал мучить своё новое плетение.

С ним я сидел уже две недели.

Собрал его из кусков. Из нескольких знакомых мне форм. И чувствовал, что близко. Реально близко. Внутренне было ощущение, что узор почти замкнулся, что функция у него есть, что она уже где-то рядом. Но оно всё равно не работало. То есть не просто не давало полного эффекта — вообще не активировалось как надо. Либо разваливалось на стадии сборки, либо жрало энергию и распадалось в ноль, либо давало какой-то слишком слабый паразитный отклик.

Но я был почти уверен: это боевое плетение. И что-то в нём связано с огнём. Не облачко, не вспышка, а именно что-то более плотное, направленное. Только пока неясно что.

На всякий случай я держал его подальше от себя. Примерно в полуметре от рук. Это вообще-то трудно. Намного труднее, чем собирать узор впритык к пальцам. Там хотя бы чувствуешь структуру телеснее. А на дистанции приходится ещё и удерживать сам объём в пространстве. Но в данном случае иначе нельзя. Слишком уж подозрительная у него была внутренняя конфигурация. Я не хотел, чтобы при неудачной активации оно рвануло мне в ладони.

Я отошёл, выпрямился и сначала активировал ТИ-зрение.

Для этого надо было направить энергию в глаза с намерением видеть ТИ-частицы, а не просто лучше смотреть. Мир тут же чуть сместился. Не полностью, конечно. Обычное зрение никуда не девается. Но поверх него лёг знакомый зеленоватый оттенок. Это цвет нейтрального ТИ-фона. Не яркий. Не насыщенный. Просто тонкий, как если бы реальность вдруг получила вторую полупрозрачную плёнку.

Я вытянул руки вперёд, чуть согнул их в локтях и начал тянуть энергию из источника к пальцам. Потом струйками вперёд. На полметра от ладоней. И уже там рисовать.

Линия, узел, внутренняя дуга, ещё одна, смещение, разворот, точка, сдвоенный контур, замыкание. Нет, не так. Слишком остро. Развёл. Снова свёл. Добавил боковую связку. Удержал. Подал чуть больше подпитки. Узор дрогнул.

И опять развеялся.

Я тихо выдохнул и выругался сквозь зубы. Ладно. А что если изменить вот здесь?

Вариантов уже почти не осталось. Именно это и бесило сильнее всего. Когда плетение совсем сырое, там можно крутить сотню элементов и не надеяться ни на что. А когда до чистоты остаётся чуть-чуть, вариантов мало. И каждая ошибка уже почти оскорбительна. Потому что ты чувствуешь: оно должно работать. Обязано. Но пока нет.

Я снова собрал базовый рисунок.

Подвел к проблемному участку.

Сместил одну связку буквально на толщину энергетической нити.

Убрал лишнюю точку, замкнул.

И в этот раз плетение активировалось.

Сразу, без перехода.

С диким рёвом.

Из него сорвалась огненная струя толщиной почти с моё тело и врезалась в противоположную стену. Не вспышка, не шар, не хлопок — именно плотная, ревущая огненная масса, как будто я на секунду открыл жерло какого-то реактивного двигателя прямо в комнате.

Я оборвал подпитку мгновенно. Чисто на рефлексе.

Но даже эта секунда оказалась слишком долгой.

В ушах ещё стоял рёв. Такой, будто мне голову засунули в двигатель истребителя. Воздух в комнате резко нагрелся. Не как от костра, а как от короткого мощного выброса тепла в замкнутом пространстве. Я тяжело вдохнул, ошарашенно повернулся к парням, а потом посмотрел на собственные руки.

Чёрт.

Обжёг. И пальцы, и ладони. Причём прилично. Кожа уже шла красными полосами. Не до мяса, но очень неприятно.

Я рефлекторно полез внутрь себя и обомлел ещё сильнее.

Вот же блядство.

Оно за секунду выжрало больше половины источника.

Больше половины!

Я даже не сразу поверил. Пришлось ещё раз быстро проверить остаток. Нет, всё верно. Эта херня жрала как не в себя. Просто чудовищно. По такому расходу в бою ты либо должен уже быть монстром по рангу, либо применять это как один-единственный решающий выстрел. Иначе пустой останешься за миг.

— Ты... — выдохнул Данил.

Я проследил за его взглядом и только тогда посмотрел на стену.

Вот это да.

Кирпичная кладка напротив просто пошла трещинами. Не по штукатурке — по самой стене. И кирпичи ещё тихо потрескивали, будто внутри них до сих пор гуляло остаточное тепло. Копоть, оплавленные края в одном месте, чёрный след, как после короткого, но очень злого удара. Если бы я подержал подпитку не секунду, а хотя бы три — не факт, что стена бы вообще устояла.

Мы все трое молчали.

Потом Егор первым поднялся на ноги и подошёл ближе к стене. Осторожно. Как человек, который понимает, что трогать такое сразу, наверное, не лучшая идея.

— Это... что было? — спросил он.

— Хороший вопрос, — сказал я, всё ещё глядя на ладони.

— Это огнемёт, что ли? — выдохнул Данил уже с явным восторгом. — Это, блин... это... охренеть!

— На огнемёт похоже, — ответил я. — Но пока не до конца понятно. Может, струйный прожиг. Может, направленный термодеструктивный выброс. Надо тестировать.

— Ты сейчас как учёный-маньяк говоришь, — сказал Данил.

— А я сейчас и есть учёный-маньяк.

Он нервно засмеялся. Егор всё ещё смотрел на стену.

— И это у тебя случайно вышло? — спросил он.

— Не совсем случайно. Но да, финальная форма сработала только сейчас.

Я ещё раз посмотрел на руки и поморщился.

— Зато я теперь знаю, что в упор к себе его держать точно нельзя.

— И много оно жрёт? — Добавил Данил.

Я резко повернул голову.

— Ты почувствовал?

— Ну а как не почувствовать? Ты в комнате как будто весь воздух вытянул, а потом оно рвануло.

Я кивнул.

Хорошо. Значит, они уже не просто сидят рядом и смотрят фокусы. Уже чувствуют общую работу энергии.

— Ладно, — сказал я после паузы. — Достаточно на сегодня удивлений. Возвращаемся к кирпичам.

— Серьёзно? — Данил аж вскинулся. — После такого?

— Именно после такого. А то вы сейчас ещё полчаса будете пялиться в стену и думать, что сила — это только красиво бахнуть. Нет. Сначала научитесь нормально раскалывать камень.

Они поворчали, но вернулись.

И, как ни странно, после моего выброса у обоих дело пошло лучше.

Во-первых, они сами поднасытились фоном. Комната после активации плетения буквально звенела остаточной энергией. Во-вторых, у них внутри уже тоже поднялся азарт. А это для детей иногда полезно, если не дать ему уйти в тупую суету.

Я снова начал подходить к ним, проверять каналы, смотреть путь от источника к ладони и кирпичу. У Егора рисунок уже становился чище. Он всё так же работал аккуратно, но теперь не боялся слегка усилить подачу. Камень у него в руке сначала дрогнул, потом дал уже нормальную трещину поперёк, а через пару попыток один угол просто откололся и упал на пол.

Егор открыл глаза и несколько секунд просто смотрел на это.

Не радостно даже. Скорее с тем редким, очень чистым изумлением, когда человек впервые своими руками делает что-то, чего раньше в его мире не существовало.

— Есть, — сказал я.

Он медленно выдохнул.

— Есть, — повторил он уже сам.

— Запоминай ощущение. Не результат, а путь к нему.

— Понял.

С Данилом всё шло через борьбу, но тоже лучше. После моего огненного выброса он вообще вошёл в то состояние, когда у него внутри словно включается “я тоже так хочу”. Обычно это мешает. Но сейчас, наоборот, дало плотность. Он перестал просто давить кирпич волей и начал, пусть коряво, но чувствовать материал. Несколько раз у него выходил почти взрывной эффект, и мне приходилось резко останавливать.

— Не рви! — сказал я, когда кусок в его руке чуть не пошёл осколками. — Я же объяснял!

— Да он сам!

— Ничего там не само. Ты даёшь слишком резкий импульс.

— А как по-другому?

— Через разлом, а не через хлопок. Почувствуй внутреннюю линию. Подавай дозированно и равномерно, а не импульсами.

— Я не чувствую никаких линий!

— Значит, пока плохо слушаешь.

Он выругался, но попробовал снова.

И на четвёртый или пятый раз у него получилось. Не чисто, не красиво, но честно. Кирпич просто дал глубокую трещину вдоль и развалился у него в ладони на две неровные части.

— Да! — рявкнул он так громко, что в пустой комнате отдалось эхом.

Я даже усмехнулся.

— Вот. А теперь успокойся и сделай ещё раз. Чтобы это было не случайно.

— Изверг ты.

— Зато полезный.

Они ещё долго потом сидели с кирпичами, пыхтели, пробовали, ошибались, ловили и теряли нужное ощущение. Один раз получилось у одного, два раза — ни у кого, потом снова пошло. И в этом как раз была вся суть. Не магия. Не чудо. Не “ой, открыл способность”. Работа. Нудная. Повторяющаяся. Но с очень конкретным результатом.

К концу занятия оба уже были выжатые, как после хорошего спарринга. Только здесь усталость была другой. Не мышечной, а глубже. Источник у обоих заметно просел, каналы устали, голова у Данила начинала плыть, Егор сидел с тем спокойным бледным лицом, которое у него всегда появлялось после серьёзной внутренней нагрузки.

Я сам тоже был не в лучшей форме. Пол-источника как не бывало. Ладони жгло. Но настроение всё равно было очень хорошее.

Потому что день получился важный.

Во-первых, парни реально начали учиться активной деструкции. Пусть на уровне кирпича, но это уже работа наружу. Во-вторых, я наконец дожал новое плетение. Да, пока сырое, прожорливое и опасное даже для меня самого. Но оно есть. Оно реально существует. И если довести его до более чистой формы, подобрать режим подпитки и понять, как сократить расход энергии хотя бы процентов на тридцать, это уже будет очень серьёзная боевая штука.

Мы уходили с заброшки уже в сумерках. На улице холод стал плотнее, воздух после той комнаты казался особенно чистым. Данил нёс в кармане расколотый пополам кусок кирпича. Просто потому, что ему хотелось. Как трофей. Егор шёл молча, но я видел по лицу — внутри он тоже всё ещё проживает тот момент, когда камень у него впервые треснул от правильно проведённой энергии.

— Слышь, — сказал Данил уже на полдороге, — а эта огненная хрень... ты нас потом ей научишь?

Я посмотрел на него.

— Если доживёте до уровня, на котором от неё сами не сгорите.

— То есть да?

— То есть сначала кирпичи нормально крошите.

— Это ты умеешь испортить момент.

— Это я умею выстраивать порядок обучения.

Егор тихо усмехнулся.

— Но это было сильно.

— Было, — согласился я. — Только слишком дорого.

— В смысле?

— Пол-источника за секунду. А источник у меня почти как у вас обоих вместе взятых. Так воевать нельзя.

Оба сразу замолчали. Вот это им было полезно услышать. Любой красивый эффект имеет цену. И если цена слишком высока, то весь пафос идёт к чёрту.

Мы дошли до перекрёстка, где обычно расходились, и я ещё раз посмотрел на них обоих. Усталые, грязные, с кирпичной пылью на руках, но уже совсем не те пацаны, что ещё не так давно шли на стрелу вдвоём против пятерых, не понимая, как их будут месить.

Работа шла.

Глава 9

Родительское собрание было через неделю.

Я про него, конечно, помнил. Мать ещё за два дня начала ворчать, что опять придётся идти вечером в школу, слушать про оценки, поведение и то, как дети ведут себя на уроках. Обычно такие собрания воспринимались взрослыми как унылая обязаловка. Учитель что-то рассказывает, родители сидят с одинаково вежливыми лицами, кто-то кивает, кто-то делает вид, что внимательно слушает, а потом все выходят и уже в коридоре обсуждают, чей ребёнок опять чудит и у кого с математикой беда.

Но сейчас всё было не совсем обычно.

Потому что школа уже жила не только оценками и поведением.

Слухи про “странные опухоли” к тому моменту пошли всерьёз. Не в том смысле, что орали на каждом углу. Люди всё ещё старались держать это в рамках осторожного деревенского шёпота. Но такие вещи в маленьком посёлке долго не прячутся. У кого-то заболела дочь. Кого-то увезли в больницу. У кого-то нашли “что-то странное” на снимке. У кого-то температура, потом слабость, потом жжение в груди. Пока ещё без открытой паники, но уже и без прежнего спокойствия.

В тот вечер я остался дома один.

Мать ушла в школу заранее, ещё засветло. Я сидел у себя в комнате за компьютером, что-то правил по одному мелкому заказу и почти не думал о собрании как таковом. Не потому что было всё равно. Просто слишком хорошо понимал, что услышу потом. Там будет две части. Официальная — оценки, уроки, дисциплина. И неофициальная — слухи про болезнь, сбор денег, тревога, разговоры о карантине.

Меня куда сильнее интересовало, как именно всё это подадут взрослым.

Вернулась мать уже затемно.

Я услышал, как хлопнула дверь, как она снимает сапоги, как ставит сумку, и вышел в коридор почти сразу. По лицу у неё уже было видно: настроение странное. Не плохое, но тяжёлое. Как будто часть услышанного её порадовала, а часть легла неприятным камнем.

— Ну? — спросил я. — Что там говорили?

Она сначала посмотрела на меня, потом прошла на кухню, поставила чайник и только после этого ответила:

— Тебя хвалили.

Я сел за стол.

— В смысле?

— В прямом. Учительница сказала, что ты всё делаешь вовремя, домашку не пропускаешь, оценки у тебя отличные, на уроках всё знаешь, отвечаешь хорошо. В общем, очень хороший мальчик.

Она говорила это вроде бы спокойно, но я уловил в голосе лёгкое, почти скрытое удовольствие. Для матери такие вещи всё равно важны, даже если она не сюсюкает и не прыгает от счастья.

— Даже детей бить перестал, — добавила она через секунду.

Я криво посмотрел на неё.

— Это училка так сказала?

— Почти, — ответила мать и всё-таки усмехнулась. — Сказала, что в прошлом году ты был... активный. Что и со старшими сцеплялся, и вообще характер показывал. А в этом году ни одной драки. Точнее, — она прищурилась, — ни одного избиения.

— Очень смешно.

— Зато правда. В общем молодец.

Я кивнул. Вроде приятно, да. Но слишком уж гладко это звучало. Слишком правильно. А собрания никогда не состоят только из “ваш ребёнок молодец”.

— Это всё? — спросил я.

Она сразу отвела взгляд к чайнику.

Вот это и было ответом.

— Что там ещё? — спросил я уже тише.

Мать явно не хотела говорить. Не потому что скрывала от меня специально. Скорее потому, что сама ещё не переварила. Взрослые часто так делают: если тема неприятная, они до последнего тянут с формулировкой, будто от этого сама реальность станет мягче.

Но всё же она вздохнула и сказала:

— У нескольких человек и у вашей одноклассницы нашли странную опухоль. Всем классом собираем деньги на операцию. Кто сколько может.

Я молча смотрел на неё.

— У Вики? — уточнил я.

— Да, — сказала мать. — И не только у неё. Ещё другим людям в школе. Таких уже пять человек, включая Вику.

Пять.

Я знал это и без неё. Но услышать вслух всё равно было неприятно. Потому что когда слухи идут через парней — это одно. Когда школа уже официально обсуждает сбор денег на операции — всё, процесс вышел в открытую фазу.

— И что говорят? — спросил я.

— Ничего толком не говорят, — ответила мать. — Потому что никто сам не понимает, что это такое. Врачи тоже. Какая-то быстрорастущая опухоль. Очень странная. У всех почти одинаково. Поэтому, может быть, школу скоро закроют на карантин, если ещё у кого-нибудь это появится.

Я чуть склонил голову.

— На карантин?

— Ну а что? — она пожала плечами, но без уверенности. — Если это заразное... Кто его знает.

Вот в этом и была главная проблема ближайших месяцев. Люди ещё не понимали природу происходящего. Для них это либо неизвестная болезнь, либо что-то вроде новой формы рака, либо вообще чёрт знает что. И потому реакция будет идти по самым тупым, но понятным рельсам: больницы, операции, карантины, слухи, паника, попытки изолировать, а потом уже религия, шарлатаны, магия и всякая другая дрянь.

Мать тем временем смотрела на меня внимательнее обычного.

— А ты точно ничего странного не чувствуешь? — спросила она. — Может, всё-таки сходить в больницу, провериться? Для спокойствия.

Я сразу мотнул головой.

— Всё чётко. В больницу не надо.

— Дим...

— Реально не надо.

Она не отстала:

— Ну а вдруг? Лучше же раньше посмотреть, чем потом...

— Мам, — сказал я уже жёстче, чем стоило бы, — не надо меня туда тащить. Ничего со мной нет.

Она замолчала, но по лицу было видно, что убедил я её не до конца.

А у меня в голове в этот момент мелькнула очень простая мысль.

Если меня действительно сейчас проверят как следует, врачи охренеют настолько, что обратно уже ничего не свернётся. Ядро у меня давно сформировано. Каналы тоже. Для любого снимка это будет не просто “странная опухоль”. Это будет какая-то невозможная, уже зрелая структура там, где её вообще не должно быть. И вот тогда весь мой аккуратный режим закончится сразу.

Нет.

В больницу мне нельзя.

И без трупов тут уже, похоже, не обойтись. Рано или поздно кто-то начнёт понимать слишком много. А время сентиментальности действительно прошло. Скоро пойдёт такое месиво, на фоне которого все эти разговоры о школе и собраниях покажутся мирной довоенной жизнью.

Мы допили чай молча.

Потом я ушёл к себе и сел за компьютер, но толком работать не получалось. В голове всё время крутилась одна и та же мысль: вот уже и родители начали жить внутри этого процесса, ещё не понимая, насколько глубоко он их захватит. Пока мать просто тревожится за одноклассницу сына. Потом будет больше. Намного больше.

Через час вернулся отец.

Я услышал, как открылась дверь, как он тяжело снял куртку, как бросил на тумбу связку ключей. По шагам уже было понятно: устал сильнее обычного. Последнее время он вообще выглядел хуже. В порту работа и так не лёгкая, а сейчас его, видимо, гоняли ещё сильнее. Может, людей не хватало. Может, сезон. Может, начальство бесилось. Неважно. На лице у него уже сидела та усталость, которая не проходит одной ночью сна.

Я машинально отметил это и снова уткнулся в экран.

Компьютер теперь стоял у меня в комнате, на нормальном столе, который родители всё-таки купили — за мои, естественно, деньги. Старый системник и прежние детали я не выбросил. Собрал им отдельный, попроще. Купил монитор, клавиатуру, мышку. Теперь они спокойно смотрели по вечерам фильмы у себя в комнате, и это, надо признать, было удобно всем. Я получил рабочее место и тишину, они — свой экран и ощущение, что сын не просто “что-то там в интернете ковыряется”, а реально приносит дому пользу.

Позже, уже ближе к вечеру, я пошёл на кухню за чаем.

И вот тут застал то, чего раньше дома не было.

Ссору.

Не громкую, не тарелками в стену, не истерику. Наоборот. Мать старалась говорить тише, чем хотела бы. Видимо, чтобы я из комнаты не услышал. А когда человек специально снижает голос, напряжение в нём слышится ещё сильнее.

Я замер в коридоре за углом и превратился в слух.

— ...надо в больницу, — говорила мать приглушённо, но очень жёстко. — Ты понимаешь, что уже десяток больных? Уже по школам пошло. Уже по посёлку. А ты ходишь, как будто ничего не происходит.

Я застыл.

Отец отвечал намного спокойнее:

— Да понимаю я.

— Ничего ты не понимаешь! — она тут же сорвалась чуть выше. Потом снова сбавила голос. — У тебя те же симптомы.

Вот тут у меня всё внутри неприятно сжалось.

Батя.

Чёрт.

— Температура прошла? Прошла, — говорила мать уже быстро, будто боялась, что если не выговорит всё сейчас, то сама развалится. — Слабость была? Была. Жжение это твоё ты сам сказал где. И всё равно сидишь. Тебе надо срочно провериться.

Отец молчал секунду-другую, потом ответил:

— Я схожу.

— Когда? Через неделю? Когда уже резать начнут?

И в этот момент я понял.

У него тоже.

Не у кого-то абстрактного. Не у физрука, не у девятиклассника, не у чужой матери из второй школы.

У отца.

Вот это уже было совсем другой уровень проблемы.

Потому что если мать дотащит его до больницы, там увидят то же, что и у остальных. “Опухоль”. Срочную. Странную. Быстрорастущую. И дальше сценарий уже пойдёт по уже знакомой дорожке — страх, операция, попытка вырезать ядро к чёртовой матери. И смерть.

Я стоял, наверное, слишком долго. Потому что в какой-то момент отец, не повышая голоса, сказал:

— Выходи уже из-за угла.

Ну да.

Было бы даже обидно, если бы он меня не заметил. Этот спецназовец до сих пор половину пространства вокруг чувствовал спиной.

Я вышел и пошёл к ним на кухню.

Мать сначала посмотрела на меня с непониманием. Видимо, не успела связать, сколько именно я услышал. Отец тяжело вздохнул и сел чуть удобнее на стуле.

— Как давно подслушиваешь? — спросил он.

— Достаточно.

— И что услышал?

Я не ответил сразу. Просто молча подошёл к столешнице, взял чайник, налил воды и включил его. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы оба почувствовали: я сейчас не отмазываюсь и не делаю вид, что ничего не произошло. Я думаю.

Потом повернулся к отцу и сказал:

— Мне надо тебе кое-что показать. Попьём чай и пойдём.

На кухне стало совсем тихо.

Мать первая пришла в себя:

— Что показать?

— Потом, — ответил я.

— Дима, что значит потом? Я вообще ничего не понимаю.

— И правильно, — сказал я. — Пока не надо.

Она резко выдохнула, но тут уже отец поднял руку, останавливая её.

Он смотрел на меня долго. Не как на ребёнка, не как на сына, которого вдруг занесло в очередную странность. Совсем иначе. Я это почувствовал сразу. Потому что взрослые мужчины, особенно такие, как он, очень тонко различают моменты, когда другой человек говорит не “я что-то придумал”, а “сейчас будет по-настоящему”.

— Это связано с тем, о чём мы сейчас говорили? — спросил он.

— Да.

— И ты знаешь, что это?

— Да.

Мать перевела взгляд с меня на него, потом обратно.

— Подождите, — сказала она почти шёпотом. — Вы оба сейчас о чём вообще?

Я посмотрел на неё и впервые за весь этот вечер ответил максимально честно, насколько мог:

— Мам, если я всё правильно понимаю, то в больницу ему сейчас нельзя. И мне нужно сначала самому убедиться.

— В чём убедиться? — голос у неё уже дрожал от злости и страха одновременно. — Что ты несёшь? Ты ребёнок. Это взрослые должны разбираться, а не ты.

— Взрослые уже разбираются, — сказал я. — И пока только режут то, чего не понимают.

Отец медленно выпрямился.

Вот теперь он услышал то, что ему было нужно. Не эмоции. Не истерику. Логику. И за этой логикой — уверенность.

— Чай наливай, — сказал он спокойно.

Я кивнул.

Мы сели за стол.

Мать ещё пыталась что-то сказать, но уже тише. Будто сама чувствовала, что сейчас происходит что-то, во что нельзя вламываться привычным бытовым криком. Я разлил чай по кружкам. Пахло крепкой заваркой, кухней, вечерней усталостью и чем-то новым, почти неоформленным, что только начинало входить в дом.

Отец взял кружку, не торопясь сделал глоток и поставил обратно.

— Куда пойдём? — спросил он.

— На улицу, — сказал я.

Мать резко вскинула голову.

— Нет. Стоп. Я тоже иду.

Отец допил чай молча. Не торопясь, как всегда, но я видел: внутри у него уже всё собралось. Не паника. Не суета. Просто то самое состояние, когда человек принял, что сейчас будет что-то важное, и заранее перестал тратить силы на лишние слова.

Мать, конечно, сразу напряглась, когда я сказал, что пойду с ним один.

— В смысле один? — спросила она. — Куда это вы вдвоём ночью?

— Недалеко, — ответил я. — Поговорить.

— О чём поговорить? Здесь нельзя?

— Нельзя.

Она уже открыла рот, чтобы начать спорить, но отец поднялся первым и спокойно сказал:

— Мы быстро.

Вот это сработало лучше любых объяснений. Когда он говорил таким тоном, мать обычно понимала, что дальше можно хоть продолжать переживать, но решение уже принято.

— Только недолго, — сказала она глухо. — И чтобы без глупостей.

— Без глупостей, — ответил я.

Хотя сам прекрасно понимал, насколько странно это сейчас звучит. Сын и отец выходят ночью из дома, чтобы на заброшке обсуждать тахионно-изомерные частицы и энергетические ядра. Да уж. Очень бытовая семейная сцена.

Мы вышли молча.

Во дворе уже стояла поздняя деревенская темнота. Не городская, размытая фонарями, а нормальная, с кусками тьмы между домами, с далёким лаем собак и редкими огнями в окнах. Воздух был холоднее, чем днём, но не резкий. Обычный вечер. Слишком обычный для того, что я собирался сейчас ему показать.

Отец шёл рядом, не задавая вопросов первые минуты. И это было правильно. Он чувствовал, что я заговорю сам, когда будет нужно. А я тянул не из-за нерешительности. Просто искал, с чего начать. Слишком много всего. Слишком большой разрыв между нормальной человеческой реальностью и тем, куда нас уже занесло.

Когда дошли до конца улицы и свернули к заброшке, я наконец сказал:

— Это называется ТИ-частицы.

Отец посмотрел на меня искоса, но не перебил.

— Полностью — тахионно-изомерные частицы, — продолжил я. — Я знаю, как это звучит. Но другого названия нет. Это не вирус. Не бактерия. Не рак в обычном смысле. И не магия, хотя очень скоро все вокруг именно так это и будут называть.

Он нахмурился сильнее.

— А что это тогда?

— Новая форма материи. Или энергии. Или и того, и другого сразу. До конца это всё равно никто не поймёт ещё долго. Но главное не в названии. Главное в том, что она умеет встраиваться в живые организмы и менять их изнутри.

— Опухоли? — коротко спросил он.

— Врачи так это видят. Потому что на снимках всё похоже именно на них. Чужая быстрорастущая структура в теле. Только это не опухоль.

Мы уже подходили к заброшке. Серое здание торчало из темноты, как всегда — пустое, мёртвое и удобное. Я замедлил шаг.

— Жжение в груди когда началось? — спросил я.

Отец ответил не сразу, вспоминая.

— Недели три назад. Может, чуть больше. Почти месяц.

Я кивнул.

— Значит, ядро только начало формироваться.

— Какое ещё ядро?

— ТИ-ядро. У части людей эти частицы не просто оседают в организме, а начинают собираться в центральный энергетический узел. Обычно это где-то здесь. — Я коснулся себя в районе солнечного сплетения, чуть выше. — Не у всех. Но у тех, у кого начинается формирование ядра, процесс почти всегда похожий. Сначала температура, слабость, ощущение, что организм как будто не может понять, чем болен. Потом температура уходит. И начинается жжение. Не постоянное. То сильнее, то слабее. Иногда почти незаметное. Иногда как будто изнутри что-то медленно сверлят.

Он посмотрел на меня уже совсем не так, как в начале пути.

— Да, — сказал тихо. — Примерно так и есть.

— Ядро может формироваться ещё до двух месяцев. Иногда быстрее, иногда дольше. Потом начнут расти энергоканалы. Это ещё примерно столько же. Будет ощущаться хуже. Намного хуже.

— Хуже, чем сейчас?

— Да.

Он тяжело выдохнул.

— Замечательно.

Мы подошли к самому зданию. Внутрь я его сразу не повёл. Сначала остановился у стены, чтобы он не шёл за мной просто на автомате.

— Ты сейчас задашь правильный вопрос, — сказал я.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он сразу.

— Да.

Он молчал. Ждал.

— Сначала покажу, — сказал я. — Потом объясню столько, сколько смогу.

Мы зашли внутрь. Далеко я идти не стал. Ночь уже была нормальная, без луны толком, а тянуть его вглубь здания не имело смысла. Мне и так было видно отлично. ТИ-зрение я не включал, оно сейчас не нужно было. Просто глаза давно привыкли к темноте, плюс я знал это место почти наизусть. Отец тоже шёл уверенно. Военный навык в нём никуда не делся.

Остановились в большом пустом помещении на первом этаже. Напротив — кирпичная стена, метров семь до неё, может, чуть меньше. Самое то.

Отец огляделся, потом посмотрел на меня.

— Ну?

Я встал ровно, лицом к стене.

— Смотри внимательно.

После этого вытянул руки вперёд и начал плести.

Эта штука была уже почти доведена. Последнюю неделю я только с ней и возился. Самый первый вариант был чудовищным — огромная прожорливая дура, которая жрала энергию как пробитый реактор и давала слишком широкую, нестабильную струю. Тогда я едва себе руки не сжёг. Сейчас стало лучше. Намного. Удалось уменьшить мощность, толщину струи, стабилизировать контур, сделать более-менее управляемую дальность. Всё равно плетение оставалось тяжёлым и дорогим, но уже рабочим.

Рисовал я его минуты пол.

В темноте этого, конечно, обычным глазом почти не видно. Только движения пальцев, рук, корпуса, да моя сосредоточенность. Для человека со стороны это выглядело, наверное, как странный ритуал безумного ребёнка, который слишком серьёзно играет во что-то своё. По лицу отца я видел, что он пока так это и воспринимает — скепсис, хмурость, контроль. Но он ждал. И правильно делал.

Когда контур замкнулся, я дал в плетение энергию.

Воздух перед моими руками рявкнул.

Не вспыхнул красиво, не засверкал, не устроил театральный фейерверк. Просто в один момент из пустоты ударила реактивная огненная струя — плотная, ревущая, почти белая в центре и с красно-оранжевым краем. Она врезалась в стену так, будто туда одновременно загнали горелку, резак и бешеный двигатель.

Рёв в замкнутом помещении сразу ударил по ушам. Температура прыгнула вверх почти мгновенно. Пыль со стены пошла волной, кирпич зашипел, затрещал.

Я держал плетение секунды три.

Этого хватило.

Потом оборвал подпитку, и струя исчезла так же резко, как и появилась. Только в ушах ещё стоял гул, а в воздухе висел запах горячего кирпича, копоти и пережжённой пыли.

Я тяжело выдохнул.

Опять почти половина источника в минус.

Чёртова прожорливая тварь. Стало лучше, да. Но всё равно слишком дорого. В реальном бою такой штукой размахивать можно только если ты либо очень уверен в результате, либо тебе уже всё равно, что потом ядро сядет почти в ноль.

Отец молчал.

Я повернул голову и посмотрел на него.

Он стоял так же, как и до этого. Только выражение лица изменилось полностью. Скепсис ушёл. Осталась очень жёсткая собранность и тот редкий вид шока, который у сильных людей выглядит не как потерянность, а как перегрузка. Когда мозг уже понял, что увидел, но привычная картина мира ещё не успела это переварить.

Потом он медленно перевёл взгляд на стену.

Там была не просто подпалина. В кирпиче темнела прожжённая дыра, а сама стена вокруг неё пошла сетью трещин. Мелких и длинных. Местами кирпич всё ещё тихо потрескивал, отходя от температуры.

— Это... — начал он, но не договорил.

Я кивнул.

— Да.

Он ещё несколько секунд смотрел на стену, потом на мои руки, потом опять на стену.

— Это не фокус, — сказал он наконец.

— Нет.

— И не бензин, не пиротехника и не какая-нибудь херня, заранее спрятанная в стене.

— Нет.

— Ты сейчас это сделал... сам?

— Да.

Тишина после этого была уже другой. Не пустой. Очень плотной. В ней было слышно и его неверие, и то, как оно быстро сминается фактами, и то, как человек, проживший достаточно, чтобы не быть идиотом, уже начал принимать увиденное как реальность.

— Объясняй, — сказал он.

Вот теперь можно было.

Я подошёл ближе, но не вплотную. Чтобы он видел и меня, и стену одновременно.

— Это не болезнь, — сказал я. — И не совсем магия. Хотя внешне на неё похоже. Это новая наука. Только она ещё никем не оформлена и не понята. И очень опасная. Настолько, что ошибка здесь часто стоит не ожога, а жизни.

Он слушал молча.

— ТИ-частицы встраиваются в организм. Не у всех одинаково. У кого-то просто проходят фоном и почти ничего не дают. У кого-то запускают перестройку тела. А у части людей формируют ядро и каналы. Ядро — это накопитель, преобразователь и стабилизатор. Каналы — проводящая сеть по телу. По ним потом идёт энергия.

— Потом? — спросил он.

— Потом, когда ядро дозреет и каналы начнут расти.

— И у меня это сейчас происходит?

— Да.

Он коротко кивнул, как будто принял диагноз. Не согласился эмоционально. Именно принял как рабочую вводную.

— А у других? У этой девочки из школы, у остальных?

— То же самое. Только врачи видят это как опухоль и пытаются вырезать.

— И нельзя?

Я посмотрел ему в глаза.

— Если вырежут ядро — человек, скорее всего, либо умрёт, либо останется калекой. Потому что это уже не чужеродная болячка. Это новая часть организма. Очень рано появившаяся, недозревшая и опасная, но уже часть.

Он сжал челюсть.

— То есть их режут заживо, не понимая, что делают.

— Да.

Отец медленно выдохнул сквозь зубы.

— Мрази.

— Нет, — сказал я. — Не мрази. Просто слепые. Они видят быстрорастущую хрень в теле человека и делают то, чему их учили всю жизнь. Удаляют. В этом и проблема. Старой медициной это не лечится.

Он молчал. Потом спросил:

— Ты откуда это знаешь?

Вот и главный вопрос.

Я отвёл взгляд на стену, собираясь с формулировкой. Полной правды он сейчас не переварит. Да и я не готов был вываливать её целиком — про будущее, катастрофу, войну, корпорацию, прокол, смерть мира. Не здесь. Не в одну ночь.

— Скажем так, — ответил я наконец, — я знаю намного больше, чем должен знать человек моего возраста.

— Это я уже заметил.

— И это связано не только с этой штукой.

Он посмотрел очень внимательно.

— Ты сейчас про что?

— Про то, что мир скоро очень сильно изменится. Сильно хуже, чем кто-либо сейчас может представить. А это, — я кивнул на стену, на своё тело, на него, — только начало.

Он не моргнул.

— И ты это знаешь точно?

— Да.

— Откуда?

Я помолчал.

— Потом, — сказал я. — Не сейчас. Сейчас важнее другое.

Он хотел продавить дальше, это было видно. Но остановил себя. Опять же — очень умно. Понял, что если дожимать сейчас, можно сломать весь разговор.

— Ладно, — сказал он. — Что важнее?

— В больницу тебе нельзя.

— Совсем?

— Если только к тому, кто понимает, что делает. А таких сейчас нет. Значит — нельзя. Особенно на снимки и на операции. Пока нет.

— А если начнут давить? Мать, врачи, кто угодно.

— Будем отбиваться.

Он усмехнулся без радости.

— Хороший план.

— Другого нет.

Я подошёл ещё ближе и продолжил уже спокойнее, почти как инструктаж:

— Сейчас у тебя ядро только собирается. Жжение будет ещё какое-то время гулять. Слабость тоже может оставаться. Потом начнутся каналы. Это хуже. Будет ломать мышцы, тянуть кости, ощущение дикой крипатуры почти каждый день. Иногда так, будто тебя изнутри режут тупой проволокой. Это нормально. Значит, идёт рост.

— Замечательно, — повторил он.

— Но если всё пройдёт правильно, тело станет сильнее. Намного. Выносливость, регенерация, общая прочность. И потом появится возможность пользоваться энергией осознанно.

— Как ты сейчас?

— Да.

Он посмотрел на мои руки.

— Это можно научиться делать?

— Можно. Но не сразу. И если лезть без понимания — можно себя убить.

На этот раз он кивнул уже без иронии.

— Верю.

Мы постояли молча ещё немного. Я чувствовал, как у него внутри всё это укладывается слоями. Он не был человеком, который закричит, отшатнётся или начнёт орать “докажи ещё раз”. Он уже видел достаточно, чтобы понять: тут не спорят, тут принимают новую реальность и дальше работают от неё.

И вот за это я его в тот момент уважал особенно сильно.

— Значит так, — сказал он наконец. — Матери пока что говорить?

Я задумался лишь на секунду.

— Частично.

— Это как?

— Что это не опухоль. Что ты не пойдёшь сейчас в больницу. Что я знаю, что делаю.

Он усмехнулся уже чуть живее.

— Последняя часть ей особенно понравится.

— Знаю.

— А всё остальное?

— Не сейчас. Она не выдержит сразу.

Он снова посмотрел на стену с дырой.

— А я, значит, выдержу?

— Ты уже выдержал.

На это он ничего не ответил. Только шагнул ближе к прожжённому кирпичу, провёл пальцами по краю трещины и медленно покачал головой.

— Ну ты и вляпался, сын, — сказал он тихо.

Я посмотрел на него.

— Не только я. Мы все вляпались. И дерьмо только начинается.

Он обернулся, и в глазах у него уже не было шока. Только очень тяжёлая, взрослая ясность.

— Понял, — сказал он.

И именно в этот момент я окончательно понял, что всё. Рубеж пройден. Теперь я уже не один внутри этой новой реальности. Теперь у меня есть хотя бы один взрослый, который видел огонь, дыру в кирпичной стене и услышал достаточно, чтобы не полезть меня сразу сдавать психиатру.

Глава 10

Через неделю позвонила Лера.

Я как раз сидел дома за компьютером и разгребал почту. Дел в компании уже хватало с избытком. Парни, которых нам тогда нашла Настя, в работу втянулись неожиданно быстро. Не идеально, конечно. Их всё ещё приходилось править, проверять и местами буквально перешивать после них куски кода, но в целом они были толковые. А главное — тянули. Уже не просто брали задания, а реально разгружали меня. Так что звонок Леры я сначала воспринял спокойно. Наверное, думал, что опять что-то по офису, по документам, по аренде или по одному из заказов.

— Привет, — сказал я, прижав телефон плечом и убирая с экрана письмо. — Что там?

— Офис уже нормально обустроили, — сказала Лера. — Парни работают. Но ты и так знаешь, ты же им задания по почте кидаешь.

— Угу. Дальше.

Пауза у неё вышла короткая, но нехорошая. Я это почувствовал сразу.

— Тут у одного человека появились симптомы той болезни, которую ты описывал, — сказала она уже тише.

Я выпрямился на стуле.

— У кого?

Она выдохнула в трубку и добавила с какой-то странной интонацией — то ли уколоть хотела, то ли просто нервничала:

— У твоей любимицы.

Я не сразу понял, о ком речь.

— В смысле?

— Лилия, — сказала Лера. — Твоя Лиля. И ей очень плохо.

Вот тут у меня внутри будто что-то резко провалилось вниз.

Сердце реально дёрнулось. На секунду в голове стало пусто, а потом наоборот — слишком быстро.

Лиля.

Ну конечно. Общага. Постоянно рядом с людьми. Ростов, новый фон, новый узел заражения. И я, идиот, слишком поздно начал всерьёз думать не только о посёлке.

— Что именно? — спросил я быстро. — Температура уже прошла? Жжение в груди есть? Слабость какая?

— Температура была. Сейчас вроде уже нет. Слабость сильная. И жжёт в груди, да. Она еле ходит. Сказала, будто внутри что-то печёт. Я сразу про тебя вспомнила.

Я закрыл глаза на секунду.

Да. Это оно.

— Я завтра приеду, — сказал я сразу.

— Поняла, — ответила Лера. — И… ты, наверное, Настю тоже проверь. И меня заодно.

— Именно это и собираюсь сделать.

— Хорошо.

Я сбросил вызов и несколько секунд просто сидел, глядя в экран, но уже ничего не видя. Внутри всё собралось в ту жёсткую, холодную линию, которая у меня обычно включалась перед делом. Только в этот раз под ней шло ещё что-то очень личное. Потому что одно дело — школа, слухи, люди из посёлка, даже отец. И совсем другое — Лиля. Девчонка, которая мне реально нравилась. Яркая, живая, дерзкая, с этим своим смехом и манерой смотреть так, будто всё понимает и ничего не боится. И вот теперь эта дрянь добралась до неё.

Я встал и пошёл искать отца.

Мама была на кухне. По звукам — что-то готовила и одновременно слушала телевизор вполуха. Отец сидел у себя за компом и, как это часто бывало вечерами, рубился в косынку с таким сосредоточенным видом, будто от раскладки карт зависела безопасность государства.

— Пап, — сказал я с порога. — Надо поговорить.

Он сразу обернулся. Не потому что слова были особенные. По тону понял. У меня уже давно в голосе появились такие оттенки, которые он научился различать с полуслова.

— Что случилось?

Я не стал тянуть.

— Лера звонила. У Лилии симптомы. Те самые. Температура прошла, сильная слабость, жжение в груди. И мне надо ехать туда. Завтра. И ещё проверить саму Леру с Настей.

Отец откинулся на спинку стула и молча нахмурился.

Он всё понял сразу. И про срочность. И про риск. И про то, что отговаривать меня, скорее всего, бесполезно. Не потому что я упёртый. А потому что он уже видел, во что упирается бездействие. После нашей ночи на заброшке он вообще начал смотреть на многие вещи иначе. Не паниковать, не метаться, а очень быстро отделять важное от неважного.

Но одного меня отпускать ему, конечно, не нравилось. Это было видно. Даже не по словам, а по той самой тяжёлой задумчивости, которая у него всегда появлялась, когда задача уже принята, но решение ещё перебирается.

Я решил не ждать, пока он сам начнёт озвучивать очевидное.

— Ты же знаешь, что я весь прошлый год всю школу кошмарил, — сказал я. — Даже старшеклассников бил. И это без использования ТИ.

Он посмотрел на меня искоса, но не перебил.

— А сейчас, — продолжил я, — я хоть на БТР с голыми руками могу пойти. Так что вряд ли мне вообще кто-то сможет что-то сделать. С помощью этого ведь не только огнём пуляться можно.

Вот тут он чуть усмехнулся. Не потому что было смешно. Просто формулировка ему зашла.

— Я, в принципе, так и думал, — сказал он после паузы.

— Тогда?

— Тогда поедешь, — ответил он. — Но потом, когда вернёшься, расскажешь мне всё. Вообще всё, что умеешь и что можно делать этой энергией. Без красивых недоговорок.

Я кивнул сразу.

— Договорились.

— Не “договорились”, а расскажешь.

— Расскажу.

Он встал.

— Пошли мать уговаривать.

Вот за это я его уважал особенно сильно. Без лишних моралей. Без “а почему именно ты”. Без “может, подождёт до выходных”. Принял, что надо — значит надо. А дальше уже включился в решение.

На кухне мама встретила нас настороженно ещё до того, как мы заговорили. По одному нашему виду поняла, что пришли не чай пить.

— Что? — спросила она, не оборачиваясь от плиты.

Отец сел за стол первым, я встал рядом.

— Надо Диму завтра отпустить, — сказал он.

Она резко повернулась.

— Куда ещё?

Я уже заранее знал, что говорить надо спокойно, без торопливости. Чем естественнее легенда, тем меньше в ней трещин.

— В Ростов, — сказал я. — С Настей и Лерой. Они тут сейчас на больничном были в селе и завтра обратно на учёбу едут. У них там будет техническая презентация в кружке компьютерной техники. Я хочу посмотреть.

Мама уставилась на меня с тем знакомым выражением, в котором одновременно жили подозрение, усталость и желание не дать мне опять уехать куда-то по своим мутным делам.

— Опять Ростов?

— Ага.

— Какая ещё презентация?

— По компьютерной технике, — повторил я. — Что-то типа кружка у них. Практика, железо, показуха всякая. Мне интересно.

— Тебе всё интересно, — буркнула она.

— И это хорошо, — спокойно сказал отец.

Она метнула в него взгляд.

— Ты опять сразу за него?

— Не сразу. Просто по делу.

— Конечно.

Я добавил мягче:

— Мам, я с ними туда и обратно. Не на неделю. На день. Посмотрю и вернусь.

Она всё ещё не была довольна. И я её понимал. С её точки зрения это выглядело подозрительно даже по моим уже привычным меркам. Сын и так слишком часто ездит в Ростов. Слишком много знает про технику. Слишком много денег у него “откуда-то” на кармане. А теперь ещё и “техническая презентация”.

— А без тебя они там никак не проведут? — спросила она.

— Проведут, — ответил я. — Я туда не помогать еду. Мне посмотреть надо.

— На что посмотреть?

— На нормальный уровень. На железо. На людей. На то, как у них всё устроено.

— Ты будто не в пятый класс ходишь, а в министерство собираешься.

— Не в пятый, а в большой компьютерный мир, — сказал отец с сухой усмешкой.

Я едва не хмыкнул. Подыграл очень грамотно.

Мама тяжело выдохнула и поставила чашку на стол чуть сильнее, чем нужно.

— Мне это всё не нравится.

— Мне тоже не всё нравится, — сказал отец. — Но он всё равно поедет. С нами или без нас потом вопрос будет уже хуже.

Она повернулась к нему.

— В смысле “всё равно поедет”?

— В прямом.

— Ты вообще слышишь себя?

— Слышу. И его тоже слышу. Ему туда надо.

Это уже было почти открытое давление, но в исполнении отца оно звучало не как спор ради спора, а как констатация. Он слишком хорошо видел, когда человек уже не просто хочет куда-то, а действительно упирается в необходимость. И сейчас он как раз это видел.

Я добил аккуратнее:

— Мам, я тебе позвоню, как только доедем. И когда обратно будем ехать — тоже. Отец же меня опять до города отвезёт. Всё как в прошлый раз.

Она посмотрела сначала на меня, потом на него.

— Опять ты повезёшь?

— Повезу, — сказал он. — До вокзала.

Это сняло ещё часть напряжения. Для матери участие отца всегда означало, что история хотя бы наполовину под контролем. Особенно если речь шла о дороге.

— И вечером обратно, — добавил я. — Никуда не исчезаю, не пропадаю, не ночую. Туда, посмотрел, назад.

Она ещё помолчала. Потом наконец сдалась — не радостно, не легко, а как человек, который всё ещё чувствует неладное, но уже понимает, что удержать ситуацию привычной тревогой не получится.

— Ладно, — сказала она. — Но чтобы на связи постоянно.

— Хорошо.

— Телефон заряжен?

— Да.

— Зарядку возьми.

— Возьму.

— И чтобы без сюрпризов.

На этом месте мы с отцом переглянулись очень коротко, и он едва заметно дёрнул уголком рта.

— Конечно, — сказал я.

После этого мама ещё какое-то время бубнила по инерции: про еду в дорогу, про деньги, про то, что всё равно это странно, про “вот прицепились вы к тому Ростову”. Но это уже было не настоящее сопротивление. Так, остаточное родительское ворчание, без которого её согласие было бы неполным.

Когда разговор закончился, я вышел из кухни и вернулся к себе в комнату.

Закрыл дверь, сел на стул и наконец выдохнул.

Завтра надо будет ехать. Смотреть Лилю. Проверять Леру и Настю. И, возможно, начинать уже не просто наблюдать за процессом, а влезать в него в городе по-настоящему.

Потому что если зараза добралась до общаги и до тех, кто рядом с Лерой, дальше всё будет только быстрее.

А это значило одно.

Тот узкий спокойный участок, где ещё можно было делать вид, что я просто подправляю траекторию отдельных людей, заканчивался. Дальше начнётся настоящая работа.

И времени на раскачку уже нет.

Глава 11

Лера и правда встретила меня у общаги с тем самым выражением лица, которое у неё за последние месяцы стало почти привычным: спокойная снаружи, но внутри уже собранная. Она сразу заметила пакет у меня в руке, потом цветы, потом ещё один пакет с фруктами и шоколадкой, и на секунду даже сбилась с шага.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— А на что это похоже? — ответил я.

— На то, что ты опять ведёшь себя не как нормальный ребёнок.

— Скучный у тебя эталон нормы.

Она только качнула головой и повела меня внутрь. Через комендантшу прошли без проблем. Та уже меня видела раньше, так что лишних вопросов не было. Лера коротко сказала, что я к ней, потом добавила, что надо зайти ещё к одной девочке, ей плохо. Комендантша тяжело вздохнула и махнула рукой, мол идите уже. Видимо, про Лилю там уже знали.

По дороге по коридору Лера говорила тише обычного.

— Последние дни ей совсем плохо, — сказала она. — Вчера уже хотели скорую вызывать, но она отказалась. Сказала, само пройдёт. А ей только хуже. Два дня почти не ест и с кровати не встаёт. Сегодня вообще еле разговаривала.

Я кивнул, ничего не ответил. Тут и так всё было понятно. Если в прошлый раз я ещё надеялся, что, может, ошибаюсь в темпе распространения, то теперь уже нет. Процесс пошёл в городе, просто фон ещё слишком бедный, чтобы люди перестраивались нормально. От этого всё и выглядело как какая-то затяжная непонятная хворь с температурой, слабостью и внутренним выгоранием.

У двери я остановился, постучал. Изнутри почти сразу донеслось тихое, вялое:

— Войдите.

Я толкнул дверь и зашёл первым.

Комната была больше, чем у Леры с Настей. Три кровати, стол, тумбочки, вещи, книги, полотенце на спинке стула, открытая форточка, через которую тянуло пылью и апрельским воздухом. На одной из кроватей лежала Лилия. Даже с порога было видно, насколько ей хреново. Лицо осунулось, кожа стала бледной и сухой, под глазами залегли тени, волосы собраны кое-как. Она приподняла голову и сначала смотрела на меня с непониманием, будто не сразу поверила, что я ей не мерещусь.

Потом брови у неё взлетели вверх.

— Димасик, ты что ли?

Я улыбнулся и подошёл ближе.

— Я. А ты думала, кто ещё к тебе с таким пафосом ввалится?

Она слабо усмехнулась, и даже это далось ей тяжело.

Я сел на край кровати рядом с ней и протянул цветы.

— Держи.

Лиля взяла букет обеими руками, будто он был чем-то слишком настоящим для её нынешнего состояния. По лицу сразу пошло то самое удивлённое и очень тёплое выражение, которое не подделаешь. Потом я положил на тумбочку пакет с шоколадкой и апельсинами.

— И это тоже тебе.

— Ты издеваешься? — тихо спросила она. — Я же сейчас даже не встаю толком.

— Значит, будет мотивация встать.

Она снова улыбнулась, уже слабее, но взгляд у неё ожил заметно.

Лера всё это время стояла у двери и, кажется, сама не очень понимала, как здесь себя вести. То ли заходить, то ли оставаться в коридоре, то ли что-то говорить. Я посмотрел на неё и спокойно сказал:

— Оставь нас ненадолго.

Она кивнула почти сразу и закрыла дверь снаружи.

Я снова повернулся к Лиле.

— Ну давай, рассказывай, что чувствуешь.

Она устало выдохнула и начала описывать всё почти слово в слово так, как я и ожидал: сначала температура, потом ломота, слабость, ощущение, что как будто всё тело обесточили, а теперь ещё и жжение в груди. То тише, то сильнее. Плюс есть почти не хочется. И сил встать нет.

Пока она говорила, я уже включил ТИ-зрение и осматривал и её, и пространство вокруг.

Вот теперь картина стала совсем ясной.

Фон в общаге был бедный. Очень бедный. Даже странно, как ей вообще хватило энергии, чтобы дойти до стадии активного формирования. Но, видимо, наложилось сразу несколько факторов: постоянная плотность людей, городской ритм, пересечения энергетических следов, плюс какая-то личная предрасположенность. Ядро у неё уже начало собираться — совсем крохотный, жадный зачаток, который тянул в себя всё, до чего мог дотянуться. А вот среды для нормального роста не было. Тело уже вошло в перестройку, но топлива на неё почти не оставалось.

Отсюда и состояние.

В лучшем случае — мёртвое ядро, недостроенные каналы, разваленная перестройка организма и человек, который потом живёт вроде бы нормально, но как будто с выжженной частью потенциала. В худшем — тупое истощение и смерть. Организм просто не вытянет.

Я взял её за руку. Ладонь была холодная и какая-то слишком лёгкая. Второй рукой начал медленно поглаживать сверху, чтобы не дёргалась и не напрягалась, а сам уже аккуратно тянул энергию из своего источника и направлял в неё.

Вбивать ТИ в другого человека всегда неприятно по ощущениям, если делать это правильно. Не потому что больно мне. А потому что чужое ядро — особенно недоформированное — хватается за энергию с такой жадностью, будто его морили голодом неделю. Её зачаток ядра и правда всасывал всё как в бездонный колодец. Причём не хаотично, а очень точно — сначала в себя, потом остаток уже в ткани, в клетки, в общий энергетический фон тела.

Лиля, конечно, ничего не понимала. Для неё это выглядело просто как то, что я сижу рядом, держу её за руку и болтаю с ней, а ей почему-то постепенно становится легче. Я же продолжал задавать вопросы, чтобы не сбивать картину и дать процессу идти естественно.

— Сколько дней уже совсем тяжело? — спросил я.

— Наверное... три... четыре, — ответила она. — До этого тоже было плохо, но терпимо. А теперь прям вообще.

— Врача вызывали?

— Хотели, — она чуть скривилась. — Не хочу в больницу. Там только напугают.

— Правильно.

— Неправильно, наверное, — сказала она и вдруг посмотрела на меня внимательнее. — Но мне вообще сейчас всё кажется неправильным.

Я только кивнул и продолжал вливать.

Минут пятнадцать, может, чуть больше, мы так и просидели. Я болтал с ней почти о ерунде — как ехал, как Лера меня встретила, как в поезде было скучно, как в Ростове пахнет весной и общежитским супом, а сам за это время выжал из своего источника почти всё. К концу уже чувствовал тяжесть внутри, ту самую пустоту после сильного слива, когда ядро вроде бы ещё работает, но запасов там почти не осталось.

Зато на её лице изменения были видны даже без ТИ-зрения.

Кожа перестала выглядеть такой серой, дыхание выровнялось, взгляд стал яснее, а в самих мышцах появилась жизнь. Не полное выздоровление, конечно. До этого ещё далеко. Но зачаток ядра наполнился достаточно, чтобы перестройка хотя бы перестала жрать тело в сухую.

Лиля первой заметила разницу не глазами, а телом. Я это увидел по тому, как она сначала нахмурилась, потом медленно села на постели, опершись рукой, и уже с куда большей уверенностью поднялась.

— Подожди, — сказала она. — Что ты сделал?

Я устало усмехнулся.

— А что, уже лучше?

Она хмуро посмотрела на меня.

— Не увиливай. Мне реально легче.

— Значит, я хорошо приехал.

— Дим.

— Что?

— Что ты сделал?

Она уже не шутила. И это было правильно. Человек не может за пятнадцать минут из состояния почти лежачего трупа перейти в “вроде бы могу сидеть и даже думать” и не заметить этого.

Я, конечно, не собирался сейчас выкладывать ей лекцию про ТИ-ядра и энергоканалы.

— Просто рядом с хорошим человеком всегда хорошо, — сказал я.

Она прищурилась.

— Очень смешно.

— Я старался.

Она хотела продолжить, но я демонстративно принюхался и чуть наморщил нос.

— Иди лучше в душ.

— Что?

— Ну серьёзно. Тебе бы сейчас помыться. Вид у тебя уже не болезненный, а общежитски-апокалиптический.

Она автоматически тоже сморщила нос, будто только сейчас вспомнила, что последние дни вообще не до душа было. Потом оглядела себя, снова посмотрела на меня и, как ни странно, кивнула.

— Ладно. Это... наверное... да.

Вот и хорошо. Чем меньше времени она сейчас будет сидеть и анализировать, тем лучше. Энергия уже пошла в работу, ядро схватило подпитку, остаток рассосётся по телу. На первое время хватит. Дальше надо будет думать, как её держать в норме, не палясь и не выжирая себя до нуля каждый раз.

Пока она собиралась, я поднялся и пошёл к Лере.

Та сидела у себя в комнате на кровати с книгой в руках, но видно было, что не читает. Просто ждёт. Как только я вошёл, сразу подняла глаза.

— Ну? — спросила она.

— Поправится, — сказал я. — Уже лучше ей. В душ пошла.

Лера вскинула брови в таком искреннем удивлении, что я даже чуть повеселел.

— В душ?

— Ага.

— То есть она ещё пятнадцать минут назад еле вставала.

— А сейчас встала.

— И ты хочешь сказать, что это просто совпадение?

Я прошёл в комнату и сел на край стула.

— Нет.

Она закрыла книгу и положила рядом.

— Я уже устала удивляться тебе, — сказала она тихо.

— Это полезный навык. Скоро пригодится ещё сильнее.

Лера какое-то время смотрела молча. Потом всё-таки спросила:

— Ты ей помог?

— Да.

— Как?

— Тем самым способом, про который тебе лучше пока не знать слишком подробно.

Она вздохнула.

— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь объяснять.

— Потому что это работает.

— А мне, может, надоело, что я всё время где-то рядом, но не внутри.

Вот это уже было сказано по-настоящему. Без обиды даже. Просто честно.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Я тебя проверю, — сказал я. — И Настю тоже. Прямо сегодня. И если у вас что-то началось, скажу сразу. Но вглубь я вас сейчас не потащу. Не потому что не доверяю. А потому что чем меньше людей знает, тем дольше мы живём спокойно.

Она медленно кивнула.

— Ладно. Это я понимаю.

После этого мы немного помолчали.

— Ты бледный, — сказала Лера вдруг.

— Есть такое.

— Сильно устал?

— Немного.

— Это из-за неё?

— Да.

Она отвела взгляд и тихо сказала:

— Тогда спасибо.

Я чуть усмехнулся.

— Не тебе же.

Она посмотрела обратно.

— А это уже мне решать, за что тебя благодарить.

Неплохой ответ. Очень даже.

В этот момент в комнату почти влетела Настя. Остановилась на пороге, оглядела нас обоих и сразу поняла, что что-то изменилось.

— Так, — сказала она. — Почему вы сидите с такими лицами, как будто уже либо труп спрятали, либо мир спасли?

— Пока без трупов, — ответил я.

— Уже хорошо. А как там Лиля?

— Живее.

Настя моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Ей лучше.

— Да ладно, — сказала она с недоверием. — Я же сама видела, в каком она состоянии.

— Теперь увидишь в другом.

Она посмотрела на Леру.

— Ты понимаешь, что он уже даже не пытается делать вид, будто всё это нормально?

— Понимаю, — ответила Лера. — Но, к сожалению, он опять прав.

Настя выдохнула и плюхнулась на кровать.

— Я когда-нибудь перестану от этого всего охреневать?

— Нет, — сказал я.

— Спасибо, успокоил.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза на пару секунд. Источник внутри уже начал медленно подтягиваться обратно, но пока это было слабое, почти фоновое движение. Нормально восстановлюсь только к ночи, если повезёт. А ещё надо будет проверить этих двоих. И, возможно, уже с сегодняшнего дня менять всю тактику.

Потому что если ТИ добрались до общаги, то игра резко становится жёстче.

— Через полчаса, — сказал я, не открывая глаз, — проверю вас обеих.

— Это как? — сразу спросила Настя.

— Руками и с недовольным лицом.

— Господи, — сказала она. — Вот за это тебя и надо было ещё в детстве изолировать.

— Поздно. Детство уже идёт полным ходом.

Лера тихо засмеялась, и по этому смеху я сразу понял, что да — напряжение чуть отпустило. А значит, день пока ещё не окончательно дерьмовый.

Полчаса мы и правда просто просидели у Леры с Настей, будто это был обычный день. Чай, общажная суета за стеной, кто-то хлопает дверьми, кто-то орёт в коридоре, у кого-то опять подгорела картошка на кухне. Если не знать, что происходит на самом деле, можно было бы даже расслабиться. Но я не расслаблялся. Слишком уж быстро всё начало сдвигаться.

Сначала я проверил Леру.

Взял её за руку, как и собирался, и тонким пучком повёл энергию от своей ладони вверх, по её руке, к груди. Не глубоко, не в ядро, а именно по внешнему фону, чтобы посмотреть отклик, плотность, проходимость и общую насыщенность.

— Что чувствуешь? — спросил я.

Лера чуть нахмурилась, прислушалась к себе и ответила:

— Будто тепло пошло. По руке. И к груди.

— Угу.

Я прогнал ещё раз, уже внимательнее. Чисто. Никакого зачатка ядра. Никакого странного резонанса. Просто обычная хорошая проводимость живого тела, которое пока ещё не набрало критической плотности ТИ. Значит, либо предрасположенности нет, либо время ещё не пришло.

— Всё нормально, — сказал я. — Пока чисто.

— Пока? — переспросила она.

— Ключевое слово — пока.

Она на это только выдохнула и кивнула. Без лишней паники. Уже умела.

Потом я взял за руку Настю.

Та, конечно, не могла просто посидеть спокойно.

— Ты только без своих жутких штук, — сказала она. — А то я потом неделю буду думать, что у меня в груди инопланетянин.

— У тебя и без меня там бардак, — ответил я.

— Очень смешно.

Я прогнал энергию так же, по руке к груди, поймал отклик, прислушался.

— Ну? — спросила она.

— Тоже ничего.

— То есть я здорова?

— В рамках этой темы — да.

— А в рамках психики?

— Там безнадёжно.

Она фыркнула, но тоже заметно расслабилась. И это было главное. Сейчас мне не нужна была в общаге лишняя истерика. Мне и так уже хватало одной Лили.

— Значит, что? — спросила Лера.

— Значит, либо у вас иммунитет, либо ещё не началось. Потом видно будет.

— Обнадёжил, — буркнула Настя.

— Я не обнадёживаю. Я говорю как есть.

После этого я поднялся.

— Пойду к Лиле.

— Опять? — спросила Настя.

— Да. Её надо посмотреть ещё раз.

— Ты сказал ей лучше, — сказала Лера.

— Я знаю.

Потом просто развернулся и вышел в коридор, прошёл к её комнате, постучал и, услышав уже вполне живое «заходи», толкнул дверь.

И вот тут на секунду даже сам завис.

Лиля сидела на кровати уже не как лежачий труп, а как нормальный человек, только чуть уставший. Волосы распущены, мокрые, чёрные, до пояса. Майка, шорты, босые ноги. На фоне той полумёртвой бледной девочки, которую я видел пол часа назад, это было почти слишком резкое превращение. Хотя нет, не превращение. Просто тело наконец получило топливо и перестало сыпаться на глазах.

Я тяжело вздохнул.

— Уже лучше выглядишь, — сказал я.

Она улыбнулась тепло и как-то сразу по-настоящему.

— А ты, значит, всё-таки волшебный.

— Нет. Просто вовремя приехал.

— Угу. Конечно.

Она чуть подвинулась и кивнула на кружку.

— Чай будешь?

— Буду.

На этот раз я согласился без всяких оговорок. Во-первых, сам был после слива полупустой. Во-вторых, уходить сразу было глупо. Её надо было не только подпитать, но и успокоить, закрепить, чтобы организм не сорвался опять в панику.

Чай у неё был самый обычный, крепкий, общажный, с кипятком из чайника и кружками, которые пережили уже не одно поколение студентов. Мы сели — она на кровати, я на стуле возле тумбочки. На столике лежала моя шоколадка, уже распечатанная. Апельсины тоже стояли рядом, как маленькое подтверждение, что я всё это не зря тащил.

Лиля отломила кусочек шоколада, посмотрела на меня поверх кружки и спросила:

— Ну и что ты вообще тут делаешь?

— В смысле?

— В Ростове. В общаге. У меня в комнате, с цветами, с фруктами. И с таким лицом, будто всё это нормально.

— А что, не нормально?

— Для десятилетнего пацана? — она усмехнулась. — Немного странно.

— Мне одиннадцать.

Она покачала головой, потом спросила уже серьёзнее:

— Леру с Настей откуда знаешь?

Я не стал скрывать. Врать тут не было смысла. Наоборот, лучше дать понятную, реальную часть правды, чем опять играть в загадочного мелкого беса.

— Через фирму.

— Какую ещё фирму?

— Мою.

Она замолчала, глядя на меня с тем выражением, которое я уже видел у разных людей. Когда сначала хочется посмеяться, а потом по лицу понимаешь, что человек вообще-то не шутит.

— Подожди, — сказала она. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— У тебя... фирма?

— Да.

— Какая?

— Айтишная. Код, сайты, железо, сборка, ремонт, выезды, мелкий софт, всё такое. Через Леру оформил, через Настю людей добрал. Сейчас уже работаем нормально.

Лиля медленно поставила кружку на тумбочку.

— Я даже не знаю, что спрашивать первым.

— Начни с самого страшного.

— Ты вообще сколько лет живёшь? — спросила она.

— Формально?

— Боже, — сказала она и прикрыла глаза ладонью. — Всё. Я не готова к такому разговору.

Я усмехнулся.

— Фирма уже открыта. Работает. Я сюда как раз приехал посмотреть офис. Проверить, не потратили ли мои деньги на какой-нибудь хлам.

Лиля сначала удивлённо вскинула брови, потом очень быстро собралась и поставила кружку на стол уже совсем иначе — как человек, который внутренне принял решение.

— Пошли, — сказала она.

— Куда?

— Разносить этих упырей.

Я даже не сразу понял, о чём именно она.

— В смысле?

— В прямом. Если у тебя там фирма, офис и всё такое, я хочу посмотреть, кого ты там нанял. И если они купили на твои деньги дерьмо, будем разносить.

Я несколько секунд смотрел на неё и потом всё-таки усмехнулся.

— Нравится подход.

— Ещё бы.

— Тогда собирайся.

Она кивнула так, будто другого варианта и не было. Через несколько минут уже одевалась нормально, приводила себя в порядок, а я вышел в коридор за Лерой и Настей.

Когда сказал, что едем смотреть офис, Настя сразу оживилась.

— О, начинается. Сейчас будет инспекция.

— Именно, — сказал я.

— И Лиля с нами? — спросила Лера.

— Ага.

Лиля как раз вышла из комнаты, уже с собранными волосами, свежая, заметно ожившая и, что самое главное, уже с нормальным цветом лица. Лера увидела её и на секунду реально зависла.

— Ни хрена себе, — тихо сказала Настя.

— Вот-вот, — ответил я.

До офиса доехали на такси. Всей четвёркой. Лиля по дороге ещё несколько раз поглядывала на меня так, будто пыталась понять, что именно с ней произошло, но пока не трогала эту тему. И правильно. До неё мы ещё дойдём. Сейчас было важнее другое.

Офис оказался именно таким, каким я его и ожидал увидеть на старте. Не большой, не красивый, без понтов, но уже живой. Две комнаты, узкий коридор, туалет, маленькая кухонька, ободранный подъезд, на двери свежая табличка. Из тех мест, которые не выглядят серьёзно, пока не заходишь внутрь и не начинаешь видеть, как там всё собирается в систему.

Парни уже были там.

Один сидел в комнате со столами и смотрел код на мониторе, второй ковырялся в системнике, третий что-то сортировал по коробкам. В первой комнате и правда лежало железо: провода, материнки, запчасти, блоки питания, корпуса, кулеры, инструменты. Уже начали заниматься сборкой, ремонтом, монтажом, выездами. Во второй — столы, ПК, стулья, интернет, нормальный роутер, хоть и дешёвый, и уже вполне рабочая атмосфера.

Я огляделся молча, медленно, как и надо. Не для театра, а чтобы реально видеть, куда ушли деньги.

Мебель была не новая, но терпимая. Столы нормальные. Компьютеры собраны без дичи. Интернет завели. Кабели проложены не как у долбоёбов. Большая часть бюджета, как и сказала Лера, ушла именно туда, куда и должна была: в машины, сеть, мелкое оборудование, расходники, запчасти для сборки новых ПК.

— Ну? — спросила Настя, наблюдая за моим лицом. — Жить будут?

— Будут, — сказал я. — Пока не вижу причин вас убивать.

— Слава богу, — сказала она. — А то я уже волновалась.

Лиля в это время медленно прошла по первой комнате, потрогала корпус одного из компов, заглянула на стол с железом, потом во вторую комнату, где сидели парни.

Те, конечно, сначала слегка подвисли от состава делегации. Ещё бы. Я, три девушки, одна из которых очень красивая и вообще им незнакомая, а две уже привычные, но всё равно не каждый день приводят такой набор.

— Так, — сказала Лиля, остановившись в дверях. — Ну-ка покажите, чем вы тут дышите.

Парни переглянулись. Настя прыснула. Я чуть усмехнулся. А Лиля, похоже, окончательно вернулась в форму. И это меня радовало гораздо больше, чем можно было бы подумать.

Она не устроила сцену и не начала реально никого разносить. Но с первой же минуты было видно, что если в этом офисе кто-то надеялся на мягкий студенческий кружок, то теперь у них появилась ещё одна потенциальная проблема. Причём очень симпатичная.

— Это кто? — тихо спросил один из парней у Насти.

— Долгая история, — ответила она. — Просто привыкай.

Я прошёл во вторую комнату, сел на край стола и ещё раз оглядел всё уже как рабочее пространство.

Мало. Тесно. Но для старта — нормально. Лучше так, чем ждать идеала и не запуститься вообще. Тем более большая часть работы всё равно пока будет вестись через почту и удалёнку. Здесь важнее было другое: появилась физическая точка. Офис. Адрес. Комната, где можно собираться, ставить задачи, принимать клиентов, чинить железо, держать запчасти, собирать машины и постепенно обрастать реальностью.

— В принципе, норм, — сказал я наконец.

— Вот! — сразу оживилась Лера. — Я же говорила.

— Пока норм, — уточнил я. — Не обольщайтесь.

— Невыносимый человек, — вздохнула Настя.

— Но эффективный, — вставила Лиля.

Я бросил на неё взгляд.

— О, уже в теме?

— Я быстро учусь.

И вот тут я понял, что день всё-таки вышел чертовски полезным. Потому что я приехал спасать одну умирающую девушку, а заодно, похоже, получил ещё одну фигуру в общий расклад. И фигуру совсем не лишнюю.

Глава 12

Домой я вернулся уже в темноте.

Отец, как и договаривались, встретил меня в Семикаракорске без лишних слов. Машину я заметил сразу — стояла чуть в стороне от вокзальной суеты, как всегда. Он даже не сигналил. Просто ждал. Я сел рядом, закинул рюкзак назад, захлопнул дверь, и мы выехали на дорогу, где уже почти не было машин.

Первые минуты шли в тишине.

Обычной, дорожной. Печка гудит. Фары режут темноту. За окном то редкие огни, то чёрные провалы полей. В такие моменты мир всегда кажется простым: вот дорога, вот машина, вот отец за рулём, вот ты рядом. Всё на местах. И только внутри у меня уже второй час крутилось одно и то же.

Лиля.

Ей нужно было много энергии. Не разово, не “приехал — влил — уехал”. Много и регулярно. А в Ростове фона почти не было. Слишком слабый. Зачаток ядра у неё уже схватился, тело вошло в перестройку, а кормить эту перестройку там было нечем. Сегодня я просто залил её собой, почти досуха. Один раз — сработало. На первое время хватило. Но что дальше?

Каждую неделю мотаться в Ростов? Мать и так уже смотрела на все мои поездки слишком внимательно. Ещё пара таких экстренных выездов — и она начнёт складывать картину уже не как тревожная мать, а как человек, который понимает: сын явно живёт какой-то отдельной жизнью, в которую её не пускают. А это опасно. Очень.

Притащить Лилю сюда? Вообще бред. Чем объяснять? Зачем? Почему? И главное — как потом удержать её рядом достаточно долго, не раскрывая ничего лишнего? Нет. Так нельзя.

Рассказывать ей про ТИ прямо сейчас я тоже не хотел. Не потому что не доверял. Наоборот. Именно потому что она мне нравилась. Слишком живая, слишком яркая, слишком нормальная в самом хорошем смысле. Пусть пока побудет вот этим ярким цветочком на фоне всего нарастающего мрака. Не нужно тащить её за шиворот в ту часть реальности, где уже почти нет дороги назад.

Значит, оставался только один вариант.

Не я должен бегать к ней с энергией. Нужно придумать, как энергия может дойти до неё без моего постоянного присутствия. Через носитель. Через накопитель. Через что-то, что можно зарядить, отдать и оставить рядом. Камень, металл, ткань, вода — неважно пока. Главное, чтобы ТИ-структура держалась хоть сколько-нибудь стабильно вне живого оператора и не рассыпалась за сутки.

В прошлой линии такие вещи были. Поздно, криво, потом чище. Но были. И если уж я сюда притащил сам принцип ТИ, значит, придётся тащить и раннюю прикладную инфраструктуру. Намного раньше, чем в исходной ветке.

Чёрт.

То есть проблем стало не меньше, а больше.

Я сидел, глядя вперёд, и настолько ушёл в это, что почти пропустил момент, когда отец сам нарушил тишину.

— Ну? — спросил он, не поворачивая головы. — Объясняй.

Я перевёл на него взгляд.

— Что именно?

— Всё это. Ещё раз. Что за ТИ. Что за энергия. Что ты можешь. И правда ли ты можешь голыми руками на БТР идти.

Вот так. Без предисловий. Без заходов. Сразу туда, где ему было важно.

И именно это мне в нём нравилось.

Я чуть усмехнулся.

— Правда.

Он покосился на меня.

— Настолько?

— Одной той огненной струи хватит, чтобы в нём дыру пробить. Если в нужное место дать нормально. А экипаж внутри поджарить ещё проще.

Он не охнул, не выругался, не начал переспрашивать “серьёзно?”. Просто вцепился взглядом в дорогу чуть жёстче и сказал:

— А как к машине подобраться?

Очень по-военному.

Не “обалдеть, у тебя суперсила”, а “как это применяется против бронетехники”.

— Усиление тела, — ответил я. — Ускорение реакции. Работа по слепой зоне. Чуть лучше восприятие, чтобы раньше ловить движение ствола и поворот корпуса. Если дистанция нормальная и место закрытое, подойти можно.

— Под пулемёт не выйдешь.

— Под лоб — нет. Я не идиот. С фланга, из укрытий, на рывке — уже другой разговор.

Он коротко кивнул.

— От пули защититься можешь?

— Пока нет. В лоб — точно нет. Над барьером думаю, но это ещё сыро. Очень. Там не просто стенку из энергии поставить надо. Там нужно, чтобы структура гасила импульс, не сжигала источник за секунду и не рвалась от первого же удара. Пока только идеи.

— Ускорение мозга — это что значит? — спросил он через несколько секунд.

— Восприятие. Не то чтобы прям время замедляется как в кино. Скорее мозг успевает обработать больше за тот же кусок времени. Решение принимается быстрее, внимание держится плотнее, картинка не так мажется на скорости. Плюс тело, если его усилить правильно, успевает под этот темп.

— То есть в ближнем бою это даёт много.

— Очень.

Он перевёл руку на руль поудобнее.

— Ладно. Давай сначала. Что это вообще такое?

Вот теперь можно было раскладывать по полкам.

Я откинулся на спинку сиденья и начал спокойно, без лишней лекционности. Он и так слушал как надо.

— ТИ — это тахионно-изомерные частицы. Не спрашивай, почему так называются. Название старое, кривое и не до конца точное, но другого пока нет. Это не вирус, не бактерия, не привычная форма материи. И не “магия”, хотя потом весь мир будет называть это именно так, потому что большинству людей проще сказать “чудо”, чем признать новую физику.

Отец молчал.

— Эти частицы могут встраиваться в живые организмы, — продолжил я. — У большинства людей они просто проходят фоном. Оседают, взаимодействуют, что-то чуть меняют, но без серьёзного отклика. У части людей начинается перестройка. А у тех, у кого есть нужная предрасположенность, формируется ядро.

— То самое, что врачи считают опухолью?

— Да.

— И у меня оно сейчас растёт?

— Да.

Он тяжело выдохнул через нос, но без паники. Просто принял ещё один кусок факта.

— Ядро — это не “шарик силы” из детских сказок, — сказал я. — Это энергетический узел. Накопитель, стабилизатор и преобразователь. Он тянет ТИ из фона, частично начинает порождать энергию сам, держит её внутри и потом подаёт дальше по каналам.

— Каналы я уже слышал. Это что-то вроде сосудов?

— Не совсем. Скорее вторая скрытая анатомия. Новая проводящая сеть поверх обычного тела. Пока их нет — ты чувствуешь только жжение в груди, слабость, странную перестройку. Потом каналы начинают расти, и вот это уже настоящая радость. Боль, ломота, ощущение, будто тебя изнутри медленно растаскивают на новые линии.

Он усмехнулся без веселья.

— Спасибо, успокоил.

— Я не успокаиваю. Я предупреждаю.

— Заметно.

Машина шла ровно. За окном промелькнули редкие дома, потом снова тьма. Я говорил, а сам краем сознания всё ещё держал Лилю и этот новый узкий тупик: как её кормить дальше, не приезжая лично. Мысль крутилась уже отдельно, параллельно словам.

— Люди с активным ядром называются не магами, — сказал я. — А операторами.

— Почему?

— Потому что они не “колдуют”. Они оперируют энергией. То есть не создают её из воздуха волшебной палочкой, а направляют, структурируют, усиливают, преобразуют и используют. Название сухое, зато правильное.

— И ты уже оператор.

— Да.

Он помолчал.

— Ясно.

— Использовать ТИ можно тремя основными способами, — продолжил я. — Первый — техники. Работа энергией внутрь себя. Усиление мышц, связок, кожи, костей, реакции, рывка, скорости. Это самое базовое и самое полезное в бою.

— То есть стать сильнее, быстрее, жёстче.

— Да. Но не навсегда. На время. И чем грубее техника, тем больше жрёт и тем выше шанс себя же перегрузить.

— Второй?

— Плетения. Это уже внешняя работа энергией. Ты не просто вливаешь силу куда-то, а собираешь из неё структуру. Узор. Форму. Резонансную схему с конкретной функцией. Огненный выброс, деструктивный импульс. Что-то режущее, что-то удерживающее, что-то защитное — вариантов потом много. Но это самый сложный и самый прожорливый тип.

— Та струя — это плетение?

— Да. И пока она жрёт как сволочь. Пол-источника за несколько секунд. В реальном бою так работать можно только как решающим ударом. Иначе сам же потом пустой останешься.

— Третий тип?

— Прямая подача энергии с намерением. Без сложной формы. Грубо, быстро, неэкономно. Например, развалить кирпич изнутри, просто зарядив в него деструкцию. Для тонкой работы плохо. Для резкого воздействия иногда полезно.

Отец коротко кивнул.

— То есть техники — это для себя. Плетения — уже нормальное оружие. А третий способ — как молотком.

— Примерно так.

Он опять перевёл взгляд на дорогу. Видно было, как в голове у него всё это встаёт не в красивую теорию, а в практическую карту.

— А меня ты когда начнёшь учить? — спросил он.

— Осталось немного до конца формирования ядра. Потом начну.

— А пока?

— Пока только не мешать процессу. Не лезть в больницу. Не пытаться “разработать грудь”, не бухать, не рвать себя на работе больше, чем уже рвёшь. И следить за симптомами.

Он фыркнул.

— Про работу это смешно.

— Не очень.

— А парней ты уже учишь?

— Да. Данила с Егором.

Он повернул голову уже с явным интересом.

— И как?

— Нормально. У обоих живые ядра. Каналы уже доросли до рабочей фазы. Потихоньку учатся выдавливать энергию наружу. Пока на уровне деструкции кирпича, простейших импульсов и внутреннего контроля. Но получается.

— Сильно?

— Для их стадии — да.

— А для моей будущей стадии?

— Зависит от тебя. У взрослых ядро часто тяжелее запускается, зато если характер нормальный и голова на месте, потом можно идти очень далеко.

— А если головы нет?

— Тогда обычно труп.

Он на это только хмыкнул.

— Понятно.

Мы проехали ещё немного молча. Потом он задал следующий правильный вопрос:

— Что будет со мной дальше по порядку?

Я ответил сразу. Ему нужна была не общая картина, а маршрут.

— Сейчас ядро ещё формируется. Жжение, слабость, иногда температура может коротко вернуться, общее состояние будет гулять. Потом начнутся каналы. Это хуже. Намного хуже. Будет ломить мышцы, тянуть кости, ощущение постоянной внутренней крипатуры, иногда жжение и боль по телу. Потом, когда базовая сеть достроится, станет легче. И вот тогда уже можно будет нормально работать с энергией.

— Сколько по времени?

— Ещё месяц-полтора на ядро. Плюс каналы. В сумме — зависит от организма. У тебя, думаю, пойдёт не слишком быстро, но крепко. Около четырех месяцев. Плюс-минус.

Он вскинул брови. Чуть помолчал.

— А если не выдержу?

Я посмотрел на него.

— Выдержишь. Альтернатива та же. Труп.

Он помолчал и кивнул так, будто это был не оптимизм, а рабочая команда. И именно так её и принял.

Потом снова несколько минут тишины.

Я уже знал, что главный вопрос ещё не задан. Он висел между нами с самого начала разговора, просто отец слишком умный, чтобы лезть в него раньше времени. И всё равно, когда он его наконец произнёс, я внутренне чуть напрягся.

— Откуда ты вообще всё это знаешь?

Вот.

Я ждал его раньше. Ждал на заброшке. Ждал дома. Ждал после той ночи, когда показал ему огненную струю. И всё равно сейчас отвечать было не проще.

Полную правду нельзя. Пока рано. Да и не только для него — для меня тоже. Стоит начать вслух выкладывать всё до конца, и реальность станет ещё тяжелее, чем уже есть. Но и врать тупо нельзя. Он бы почувствовал.

Я чуть повернул голову к боковому стеклу, будто глянул в темноту, и ответил спокойно:

— У меня это началось раньше, чем у других.

Он молчал.

— Намного раньше, — продолжил я. — Я успел наделать ошибок, кое-что понять и кое-чему научиться. Где-то на собственных косяках. Где-то просто потому, что вариантов не было.

— Насколько раньше?

— Достаточно.

— Дима.

— Пап, — сказал я так же спокойно, — пока тебе этого достаточно.

Он сжал челюсть, но не надавил сразу. И за это я был ему благодарен.

— То есть ты мне сейчас не всё говоришь.

— Да.

— Потому что не доверяешь?

— Потому что пока рано. Это слишком опасно.

Он не отвечал секунд десять. Только вёл машину и думал. Потом всё-таки сказал:

— Ладно.

Я удивился бы сильнее, если бы он начал качать права. Но он не начал. Опять же — взрослый, сильный, правильно собранный человек. Понял, что если ломиться в закрытую дверь сейчас, добьётся только стены.

— Потом расскажешь? — спросил он уже тише.

— Часть — да.

— А остальное?

Я усмехнулся без радости.

— Посмотрим, сколько мир нам на это даст времени.

Он тоже усмехнулся. Мрачно.

— Вот умеешь ты, сын, ответить так, чтобы легче не стало.

— Это наследственное.

На это он даже коротко хмыкнул.

Мы въехали в более знакомую часть дороги, где уже читались повороты, деревья, темнота над водой. До дома было не так далеко, уже подъезжаем к парому, а у меня в голове уже окончательно сложилось ещё кое-что.

С Лилей проблему придётся решать отдельно.

Не как “съездить ещё раз”. Не как “перетащить сюда”. И уж точно не как “ну, может, само вытянет”.

Нет. Нужен другой ход.

Носитель. Накопитель. Локальный карман энергии. Что-то, что можно зарядить здесь, отвезти туда и оставить рядом с ней хотя бы на несколько недель.

Если получится — это вообще изменит всё. Не только для неё. Для города. Для офиса. Для будущих носителей. Для ранней системы, которую я теперь уже обязан строить, раз уж сам и притащил ТИ в эту ветку раньше времени.

Проблема была только в том, что такого я здесь ещё не делал.

А значит, снова придётся идти вслепую. Через теорию, память, риск и эксперименты. Как и во всём остальном с самого начала.

Правда есть один вариант. Самый рабочий. Но это будет на самый крайний вариант.

— О чём думаешь? — спросил отец вдруг, когда мы уже выезжали с парома.

Я посмотрел на него.

— О том, что одной силой проблему не решить.

— А чем?

— Инфраструктурой, — ответил я. — Если рядом с человеком слабый фон, а ядро уже пошло в рост, значит, надо придумать, как этот фон создавать локально. Или как приносить энергию не собой.

Он сразу уловил суть.

— Это про ту девчонку в Ростове?

— Да.

— Нравится?

Вопрос прозвучал так спокойно, что я даже не сразу понял, серьёзно он или просто решил ткнуть меня в больное место.

— Да, — сказал я после короткой паузы.

Он кивнул один раз, без усмешки.

— Тогда тем более думай быстро.

Вот и всё. Ни шуток. Ни “мал ещё”. Ни “куда тебе”. Просто принял факт и тут же перевёл его в задачу. Именно так и надо.

Мы уже подъезжали к дому, когда он сказал ещё одно:

— Завтра вечером сядем. И ты мне нормально покажешь базу.

— Что именно?

— Всё, что для начала можно. Как чувствовать ядро. Как не мешать росту. Как не влететь в дурь. И что делать, когда каналы попрут.

— Покажу.

— И про этих твоих операторов ещё раз расскажешь. По-человечески.

— Расскажу.

Он заглушил машину во дворе, но выходить сразу не стал. Несколько секунд мы просто сидели в темноте салона, где только приборка ещё светилась слабым зелёным.

— Дима, — сказал он наконец.

— А?

— Ты ведь уже давно не просто ребёнок, да?

Я молчал ровно столько, чтобы не соврать рефлексом.

— Формально? — спросил я.

Он криво усмехнулся.

— Вот за это и хочется тебя иногда придушить.

— Значит, всё как обычно.

— Нет, — сказал он тихо. — Уже не как обычно.

И вышел из машины первым.

Я остался сидеть ещё на секунду, глядя в лобовое стекло.

Да. Уже не как обычно.

Теперь у меня был отец, который знал про ядро. Понимал, что врачи режут людей вслепую. Видел огонь, прожигающий кирпичную стену. Принял слово “оператор” не как бред, а как новую специальность мира. И при этом не сломался, не запаниковал, не побежал сдавать меня в дурку.

Это было очень много.

Но и проблем меньше не становилось.

Наоборот.

Глава 13

Через парней я довольно быстро разузнал, что операция у Вики будет через неделю.

Оперировать собирались у нас, в селе. Хирург — Юрий Васильевич Бойко. Имя я знал. Именно он в своё время меня и резал, когда мне лет шесть было — кисту в ноге удалял. Нормальный мужик. Без понтов, без мясницкого равнодушия, которое иногда у врачей прёт наружу. Работал спокойно, по делу. И жил, как выяснилось, недалеко. Вроде бы даже по нашей улице. Это я уже у отца уточнил, между делом, стараясь не давать лишней интонации.

Пришлось идти по этому варианту.

Вика всё равно труп. Не потому что мне хотелось так думать. Просто я слишком хорошо понимал, что они сейчас полезут вырезать ядро как “опухоль”. И на этом всё. Либо она умрёт сразу, либо останется тяжёлой развалиной. Третьего здесь почти не бывает. Но хотя бы её смерть может спасти другого человека.

Потому что самый эффективный накопитель энергии, который я вообще знал, — это ядро. Человеческое или животное. Были ещё эссенции из некоторых растений, но где я их сейчас найду? Ни условий, ни базы, ни сырья. А времени нет.

Перед отъездом из Ростова я подготовился. Лера сняла со счёта компании семьдесят тысяч, и я забрал деньги себе. Из них пятьдесят сразу отложил отдельно. На Бойко.

Адрес его я тоже узнал через отца. Спрашивал спокойно, как будто просто стало интересно, где этот хирург живёт. Батя не заподозрил ничего. Назвал дом, ориентир, даже ворота описал.

Вечером, дождавшись, пока окончательно стемнеет, я надел тёмную кофту с капюшоном, тонким шарфом замотал нижнюю часть лица, сунул деньги во внутренний карман и вышел.

Воздух был уже ночной, тихий, с той особой деревенской пустотой, когда улица вроде бы живая, но на деле каждый сидит за своим забором и мир сжимается до редких огней в окнах. Дом Бойко я нашёл быстро. Большой. Добротный. Не богаческий, но явно не бедный. Во дворе — собака на цепи. Свет в одном окне ещё горел.

Я остановился на секунду у забора, вдохнул, потом усилил тело и одним движением перемахнул через шиферный лист.

Приземлился мягко. Почти без звука.

Собака дёрнулась сразу. Только башкой повела в мою сторону, воздух потянула, и я уже в тот же момент собрал короткое плетение. Самое простое. Светошумовое. Не боевая штука, не что-то великое — просто вспышка, хлопок, ультразвуковой удар. Оно рвануло прямо перед её мордой.

Собака взвизгнула, дёрнулась назад и почти сразу забилась в будку, поскуливая и больше уже не пытаясь изображать из себя сторожа.

Я пошёл дальше, вдоль стены, в тени.

Подойдя к двери, усилил уши и глаза. Не сильно. Только чтобы картинка стала резче, а звуки — плотнее. Разогнал восприятие и осторожно потянул ручку.

Не заперто.

В коридоре никого. Дальше из одной комнаты шёл свет и звук — что-то вроде фильма или сериала. Я двинулся внутрь.

Заглянул в проём. Двери там не было, просто проход. В комнате сидела женщина. Жена, видимо. На диване, перед компьютером. Смотрела кино и вообще не ждала, что по дому в этот момент ходит кто-то лишний. Юрия видно не было.

Значит, ещё не вернулся.

Я тихо прошёл дальше, нашёл спальню и устроился в кресле в углу.

Ситуация, конечно, больше походила на дешёвое кино, чем на нормальную жизнь. Мелкий пацан в капюшоне сидит ночью в чужой спальне и ждёт хирурга. Но мне нужен был именно этот эффект — страх, неожиданность, полное выбивание из привычного мира. Иначе Бойко начнёт думать слишком по-человечески. Сомневаться. Рационализировать. А мне нужно было, чтобы он сначала поверил факту, а уже потом думал.

Ждать пришлось почти час.

Я всё это время сидел почти неподвижно, экономил энергию и слушал дом. Жена ходила туда-сюда, фильм закончился, потом что-то зашуршало на кухне. В какой-то момент стало совсем тихо. Потом наконец щёлкнула входная дверь.

Послышались голоса.

Женский — приглушённый, домашний.

Мужской — усталый. Да, он.

— Устал? — спросила жена.

— Устал, — ответил он.

— Иди переодевайся. Сейчас поесть насыплю.

— Угу.

Тяжёлые шаги пошли в мою сторону.

Я сидел в темноте, не шевелясь. Свет в спальне был выключен. Вся сцена держалась на секунде правильного входа.

Дверь открылась. Он зашёл внутрь, ещё не дотянувшись до выключателя.

И у меня над рукой вспыхнул огонь.

Небольшой. Сантиметров десять над ладонью. Простое плетение огонька. Почти бесполезная штука, если честно. Не прожигает, не бьёт, не убивает. Просто база. Но для таких моментов — идеальная. Живой огонь из пустоты в тёмной комнате действует на человека очень правильно.

Я подал энергию в голосовые связки, утяжелил тембр и сказал:

— Включи свет.

Он замер.

Не дёрнулся, не заорал, не рухнул. Просто застыл в дверях так, как замирают сильные люди, когда сталкиваются с чем-то, чего в их картине мира вообще быть не должно.

— Кто здесь? — спросил он и потянулся к выключателю.

Щёлкнул.

Лампа под потолком загорелась.

Он уставился на меня. Вернее, сначала — на руку, над которой горел огонёк. Потом уже на меня целиком: капюшон, шарф, кресло, маленькая фигура, сидящая в его спальне как у себя дома.

Я щёлкнул пальцами, и огонь исчез.

Это сработало даже лучше, чем я рассчитывал. Потому что исчез он не “потухая”, а просто пропал. И по лицу Бойко сразу стало видно: теперь он не пытается понять, что это за фокус. Теперь он пытается понять, в каком мире вообще оказался.

— Кто ты? — спросил он.

Я поднял на него взгляд.

— Я тот, кто решает проблемы. И занимается интересными случаями.

Он молчал.

— Вы будете на днях оперировать девочку, — продолжил я. — Викторию Самойлову.

Вот на этом месте он нахмурился уже по-другому. Узнал имя. Сразу вошёл в профессиональную плоскость. Врач в нём сработал сильнее испуга.

— Допустим, — сказал он медленно. — И что?

— После того как извлечёте опухоль, вы должны будете забрать её и передать мне.

Несколько секунд он просто смотрел на меня.

Слишком странная сцена даже по его меркам. Сидит перед ним мелкий пацан с прокуренным, не своим голосом, делает огонь из рук и указывает, что делать с материалом после операции.

— Зачем она тебе? — спросил он.

— Приказ, — ответил я.

— Чей?

Я покачал головой.

— Это не ваша забота.

Он ещё сильнее нахмурился.

— Я всё-таки хочу понять, кто ты.

Ну да. Конечно. Хороший мужик. Нормальный хирург. Не привык молча подчиняться бреду только потому, что бред красиво оформлен.

Я встал.

Медленно подошёл к кровати и бросил на неё пачку купюр.

— Тут пятьдесят тысяч, — сказал я.

Он перевёл взгляд на деньги, потом снова на меня.

И вот тут я резко усилил тело и сделал короткий рывок к нему.

Не до стены. Не на полкомнаты. Всего один ударный шаг — но на той скорости, на которой обычный человек даже не успевает зафиксировать сам момент движения. Просто я был у кровати, а в следующую секунду уже стоял прямо перед ним, смотря ему снизу вверх в ошарашенные глаза.

Он даже не дёрнулся. Не успел.

— Я тот, — сказал я уже своим обычным, но всё ещё глухим и тяжёлым голосом, — кто либо покупает, либо отрывает голову. Но всегда получает своё.

Он смотрел на меня и не моргал.

— Вечером после операции, — продолжил я, — я приду за тем, что вы из неё достанете.

Тишина стала совсем вязкой.

Я видел, как у него внутри одновременно работают три вещи: профессиональная логика, обычный человеческий страх и попытка удержать лицо. Он пока ещё не был сломан. Но уже понял главное — здесь не шутка, не розыгрыш, не соседский дебилизм. Перед ним стояло что-то маленькое, невозможное и по-настоящему опасное.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он наконец.

— Лучше, чем вы.

— Это ребёнок.

— Я знаю.

— И ты хочешь, чтобы я...

Он не договорил.

— Я хочу, чтобы вы после операции не выбросили то, что вырежете, — сказал я. — И передали это мне.

— Это незаконно.

— Меня это не интересует.

— А если я откажусь?

Я посмотрел ему в глаза.

— Не откажетесь.

Он молчал. Очень долго для такого короткого диалога. Потом перевёл взгляд на деньги, снова на меня, снова на деньги. И наконец спросил почти глухо:

— Когда?

— Вечером после операции.

Я обошёл его и пошёл к двери.

Он не пытался остановить. Не звал жену. Не хватал за руку. Стоял и смотрел мне вслед так, будто мозг всё ещё не успевал догнать реальность, в которой его только что купили, запугали и втянули в нечто совершенно чужое.

Во двор я вышел спокойно.

Собака, увидев меня, всё-таки дёрнулась из будки и рванула вперёд, захлёбываясь лаем. Я даже не замедлился — просто ещё раз собрал короткое светошумовое плетение и швырнул прямо перед ней.

Вспышка.

Хлопок.

Скулёж.

Она снова забилась в будку.

Я уже видел краем зрения, что Бойко стоит у окна и наблюдает за мной. Значит, уход тоже должен был быть показушным. Не потому что мне хотелось театра. А потому что страх должен закрепиться до конца.

Я разогнал тело и пробежал несколько шагов почти по воротам, опираясь о них на скорости, а потом одним прыжком перемахнул наружу.

Приземлился на улице, выпрямился и пошёл прочь, не оборачиваясь.

Только когда дом остался за спиной, я позволил себе выдохнуть как следует.

Внутри было мерзко.

Не страшно. Не весело. Именно мерзко.

Потому что это уже был не разговор, не стратегия, не подготовка к будущему. Это был первый по-настоящему грязный шаг нового мира. Когда ты приходишь к нормальному человеку, влезаешь в его дом как ночной бес, покупаешь его, пугаешь и заставляешь отдать тебе часть чужой смерти на переработку.

И самое херовое было даже не в этом.

А в том, что я знал: дальше такого дерьма будет только больше.

Потому что мир катится туда, где ядра, операторы, заражение, страх и дефицит энергии станут новой реальностью. А в такой реальности очень быстро выясняется, что мораль — роскошь, которая не всегда помещается в задачу.

Я шёл по ночной улице и думал только об одном.

Если Бойко всё сделает, у меня будет ядро.

Первый настоящий накопитель.

И тогда, возможно, я смогу удержать Лилю без постоянных поездок в Ростов и без выжигания собственного источника под ноль.

Если нет — придётся искать следующий вариант.

А это уже значило бы что-то ещё более грязное.

Я сунул руки в карманы и пошёл дальше в темноту, к дому.

Глава 14

Следующая неделя ушла в сплошной разгрёб.

Снаружи всё выглядело почти обычно. Школа, дом, тренировки, поездки мыслью туда-сюда между селом и Ростовом, письма по почте, код, люди, задачи. Но внутри у меня всё это время висела одна и та же жёсткая линия: день операции Вики приближается, и от него слишком многое зависит. Не в глобальном смысле мира — миру вообще было плевать на одну девочку из нашего села. Но в моём — очень даже. Потому что если Бойко сделает всё как надо, у меня будет ядро. Первый настоящий накопитель. Первый внешний, не живой в прямом смысле, резервуар энергии, который можно будет использовать как источник подпитки. А значит — Лиля.

До этого момента я, если честно, не до конца понимал, насколько меня успела вымотать именно эта проблема.

Каждая мысль про Ростов теперь неизбежно упиралась в неё. Лиля слишком рано вошла в перестройку. Для городского фона — слишком рано и слишком глубоко. Её ядро, этот крошечный жадный зачаток, уже начало собираться, а топлива вокруг почти не было. И если я не решу вопрос с подпиткой, мне придётся либо мотаться к ней постоянно, либо смотреть, как она снова проседает в это полумёртвое состояние. Ни один из вариантов меня не устраивал.

Поэтому я работал как проклятый.

С парнями тренировки шли почти каждый вечер. Данил с Егором уже вышли из той фазы, где любое движение энергии наружу воспринимается как чудо, и начали постепенно входить в более неприятную, но полезную стадию — стадию ремесла. Повторение, диагностика, ошибки, исправление. Снова повторение, снова ошибка, снова ловить правильный рисунок.

Мы по-прежнему сидели в нашей дальней комнате на втором этаже заброшки. Там уже накопился свой запах: кирпичная пыль, сырость, холодный воздух из выбитого окна и едва заметный остаточный фон от множества мелких ТИ-активаций. Не такой, чтобы место стало “заряженным” в сказочном смысле, но для меня уже вполне различимый. Рабочая точка. Один из первых нормальных очагов новой эпохи в этой ветке. Смешно.

Егор шёл чище. У него всё строилось через спокойствие, через точность, через внутреннюю дисциплину. Данил — мощнее, наглее, живее, но грязнее. С ним постоянно приходилось одёргивать импульс. Он хотел, чтобы энергия подчинялась характеру. А ТИ на ранней стадии так не работают. Им плевать на твою браваду. Они требуют точности, иначе либо сожрёшь себя, либо сорвёшь результат в кривой хлопок.

Но оба росли.

У Егора уже получалось раскалывать кирпич не случайным судорожным выбросом, а вполне узнаваемым рисунком деструкции. У Данила — всё ещё чаще через “нажал — треснуло”, но и там начало появляться понимание материала. А это было главным. Не эффект. Не крутость. А понимание.

Параллельно я кодил, проверял работу своих ростовских кодеров и всё сильнее чувствовал, что фирма из нелепой детской схемы окончательно превращается в живую структуру. Письма по почте шли уже без пауз. Артём присылал куски логики, которые иногда приходилось перепрошивать почти с нуля, но местами он уже приятно удивлял. Слава всё лучше держал инфраструктурные вещи, железо и настройку. Роман по-прежнему был самым сырым, но хватал темп и не тупил там, где можно просто работать руками и головой, не ломая из себя гения.

Это всё, в теории, должно было меня радовать.

И радовало.

Но только краем.

Потому что на фоне приближающейся операции Вики все обычные успехи как будто слегка тускнели. Не исчезали — нет. Просто отходили на второй план. Я уже слишком хорошо знал, что именно будет означать тот день.

С отцом мы тоже говорили каждый вечер.

После той ночи, когда я прожёг стену на заброшке и вывалил ему базу про ТИ, он изменился не внешне — он вообще не был человеком, который резко меняет манеру держаться, — а внутренне. В нём появилось то самое спокойное, рабочее внимание, которое бывает у людей, когда они поняли: жизнь только что стала другой, и теперь надо быстро учиться, а не изображать отрицание.

Он спрашивал коротко. По делу. И слушал так, что мне не приходилось повторять лишний раз.

Я давал ему базу. Что такое ядро. Что такое каналы. Почему нельзя лезть в больницу. Как отслеживать своё состояние. Как не сорваться в идиотизм, когда начнёт ломать каналы. Что делать, если жжение станет сильнее. Как понимать, где идёт нормальный рост, а где может быть перекос. Плюс по чуть-чуть вводил в логику ТИ-использования.

Один разговор с ним особенно врезался мне в память. Не из-за слов даже. Из-за того, что он задел слишком много старого внутри.

Мы сидели вечером на кухне. Мать уже ушла к себе — то ли фильм смотреть, то ли просто отдыхать. Чайник остывал на плите. На столе стояли кружки. Отец, как обычно после работы, выглядел уставшим сильнее, чем хотел показывать, но уже давно перестал прикрывать усталость пустыми шутками. И вот тогда он спросил:

— Слушай. А ты понимаешь, что это ведь переворачивает всю военную систему к чёрту?

Я поднял глаза.

— В каком смысле?

Он посмотрел на меня так, будто удивился самому вопросу.

— В прямом. Если один человек способен прожечь бронетехнику, пулять огнём и бегать по полю боя как сайгак, ломая бойцам шеи, то это уже не просто “новая штука”. Это глобальный переворот в военной индустрии.

И вот тут меня, как ни странно, на секунду реально царапнуло изнутри. Не потому что он ошибся. А потому что он был абсолютно прав.

Слишком прав.

На один короткий момент мне даже не кухня увиделась, не наша старая клеёнка на столе, не его кружка с чаем. А кое-что совсем другое. Поздняя линия. Грязно-серое небо. Гул орбитальных двигателей далеко наверху. Поле, вспаханное взрывами. ТИ-операторы в усилении, летящие на коротких рывках через разрывы между укрытиями. Один рвёт лёгкую броню почти в упор. Другой сгорает от перегруза прямо на ходу, не дотянув до цели. Третий вытягивает барьер на пределе, и тот лопается под плотным импульсным огнём. А в воздухе над всем этим — чужие корабли, уже научившиеся учитывать, что планета под ними давно не старая Земля.

Я моргнул и вернулся обратно.

На кухню. К отцу. К 2011-му. К кружке с тёмным чаем.

— Понимаю, — сказал я.

Он ждал продолжения.

— Но не сразу, — добавил я. — Ближайшие пару лет будет не армия будущего. Будет анархия, трупы и паника.

Он ничего не сказал. Я продолжил:

— Ты сейчас смотришь слишком далеко вперёд, как военный. А до этой стадии мир ещё должен доползти. Сначала люди будут умирать. Потом массово калечиться. Потом полезут в силу без подготовки. Потом начнут думать, что это магия. Потом полезут секты, шарлатаны, домашние “учителя”, самодельные практики, сломанные каналы, сожжённые ядра и куча идиотов, которые решат, что если у них в груди жжёт, то они уже сверхлюди.

Он кивнул. Не споря. Просто отмечая этапы.

— А до нормального использования энергии, — сказал я, — уйдут годы. Если не десятилетия. Это я случайно натолкнулся на существование плетений. Просто повезло, что у меня мышление под это заточено и я достаточно долго ковырялся. А так, пока люди массово научатся хотя бы усиливать тело, не убивая себя при этом и не калеча, пройдёт лет пять. И это если очень бодро пойдёт.

— А если не бодро?

— Тогда больше.

— И выживут при этом не все, — тихо сказал он.

— Далеко не все.

На этом месте он уже не смотрел на меня. Просто сидел, глядя в стол. И я слишком хорошо знал, о чём он думает. О масштабе, о скорости, о том, как быстро государство, армия, медицина и всё остальное могут оказаться вообще не готовы к новой реальности.

— Значит, сначала мясо, — сказал он наконец.

— Да.

— А потом те, кто переживут мясо, начнут строить новый порядок.

Я посмотрел на него и усмехнулся без радости.

— Примерно так.

Он поднял взгляд.

— И ты хочешь успеть до этого?

Я ответил честно:

— Я хочу, чтобы когда это всё начнётся по-настоящему, у нас уже было что-то, кроме ужаса.

На этом разговор кончился сам собой. Но осадок от него во мне ещё долго сидел. Потому что отец одним простым вопросом нащупал всю суть: ТИ — это не просто новая сила. Это ломка всей старой машины мира. И как только первые по-настоящему боеспособные операторы научатся не сгорать на собственных техниках, армия, полиция, промышленность, логистика, медицина, политика — всё начнёт перестраиваться вокруг них. А до этого будет именно то, что я и сказал. Анархия. Паника. Трупы.

И вот сейчас, в этот конкретный вечер, мир как раз делал один из первых шагов туда.

Был день операции Вики.

Я сидел у поворота возле забора, в тени, напротив дома Бойко, и ждал.

Место выбрал заранее. Там дорога чуть загибалась, забор давал нормальную тень, а фонарь стоял дальше, так что меня не выхватывало светом. Если смотреть со стороны — просто тёмный кусок улицы. Если знать, куда глядеть, — уже можно различить фигуру. Но Бойко не знал.

Ночь была тихая. Не глухая, не мёртвая. Где-то далеко лаяли собаки. У кого-то ещё горел свет в окне. Иногда проезжала редкая машина, но быстро исчезала дальше по улице. Воздух был уже с весенней примесью — не тёплый, но и не зимний по-настоящему. Такой, в котором земля ещё холодная, а сырость уже начинает напоминать, что скоро всё поползёт в грязь.

Я сидел и ждал.

Часа через два ожидание перестало быть просто временем. Оно стало состоянием. В голове уже не было пустого нетерпения. Только спокойная, тугая линия задачи. Если Бойко сделал всё как надо, сегодня у меня будет ядро. Если нет — будем думать, что делать дальше.

Хотя нет.

Не “будем”.

Буду.

Потому что дальше уже никто, кроме меня, это не разрулит.

Наконец вдали показались фары. Машина шла медленно, знакомо. Девяносто девятая. Я узнал её ещё до того, как она свернула к дому.

Встал, подождал, пока он подъедет ближе, пересёк дорогу и одним движением перемахнул через забор. Уже привычно. Уже без лишнего напряжения. Приземлился во дворе мягко и пошёл вдоль стены к углу дома.

Бойко в это время загонял машину во двор. Я слышал, как двигатель стих, как хлопнула дверь, как он вышел и начал закрывать ворота.

Я встал на углу, оперевшись спиной о стену и сложив руки на груди.

Когда он захлопнул створку и повернулся обратно к дому, то увидел меня почти сразу и вздрогнул.

Не сильно. Но заметно. И в этой короткой, телесной реакции было всё: он ждал, что я приду. Но всё равно до конца надеялся, что это был какой-то разовый кошмар, который можно потом забыть как бред.

Не получилось.

Он поджал губы и пошёл ко мне. Не быстро. И не медленно. Просто как человек, который уже принял, что разговора не избежать.

Подойдя ближе, он не стал тратить время на приветствия и лишние фразы.

— Девочка умерла, — сказал он сразу.

Голос у него был не уставший даже. Хуже. Какой-то внутренне обваленный. Будто за день в нём что-то просто выгорело.

Я кивнул.

— Я знаю.

Он вскинул брови.

— Откуда?

Пауза вышла короткая, но очень тяжёлая.

— Операция только три часа назад закончилась, — сказал он.

Я посмотрел на него спокойно.

— Это была неизбежность.

Он несколько секунд молчал. Потом медленно достал из кармана маленькую стеклянную баночку с прозрачной жидкостью внутри и протянул мне.

Я отлип от стены и взял её.

Банка была тёплая от его тела. Почти невесомая. Внутри, в жидкости, плавало то, ради чего я сюда и пришёл.

Я сразу включил ТИ-зрение.

Мир чуть сместился, накрываясь знакомой тонкой зеленоватой плёнкой. В другой руке я зажёг огонёк — просто чтобы подсветить объект и самому не морщиться в полутьме. Теперь ядро в банке стало видно так, как его и следовало видеть.

Насыщенный тёмно-зелёный цвет. Почти глубокий. Почти плотный. Маленькая, идеальная, чужая ТИ-структура, уже вырезанная из живого тела и при этом всё ещё держащая остаточную целостность. Для такого раннего уровня — очень хорошая. Очень.

Отключил ТИ-зрение и посмотрел обычными глазами.

Теперь это была просто горошина. Почти стеклянная. С заметным зеленоватым дымком внутри, если всматриваться достаточно долго. Для человека, который не знает, что ищет, — странная штука. Для меня — первый настоящий ресурс.

Я убрал огонёк, сунул баночку во внутренний карман и застегнул его.

Бойко всё это время смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда у них окончательно ломается старая схема понимания.

— Что это вообще такое? — спросил он.

Я поднял глаза.

— Это скоро будет у многих.

Он резко выдохнул.

— Это не опухоль. Вообще не опухоль. Оно... — он запнулся, подбирая слово. — Оно не биологическое. Я разрезал ткани, а потом увидел это. Плотное. Чистое. Будто не из человека вовсе. Но оно в ней было. Внутри.

Я кивнул.

— Я знаю.

— Что это?

— Ядро.

Слово повисло между нами.

Он нахмурился ещё сильнее.

— Какое ещё ядро?

— То, что вы сейчас все будете считать опухолями, пока не станет слишком поздно.

Он смотрел молча. Я продолжил уже жёстче:

— Запомните главное. Удалять его нельзя.

Он хотел что-то сказать, но я не дал.

— Нельзя, — повторил я. — Ни в коем случае. Не делайте больше таких операций. Каждая из них будет заканчиваться смертью.

По его лицу было видно: он не просто слышит. Он вспоминает. Операцию, разрез, то, как Вика умерла на столе или почти сразу после. Тот момент, когда “опухоль” была извлечена, а система внутри девочки просто не выдержала вырванного центра.

— Ты хочешь сказать, — произнёс он медленно, — что я её убил.

Я посмотрел на него без смягчения.

— Нет. Я хочу сказать, что вы делали то, чему вас учили. И это убило её.

Это было жестоко. Но иначе нельзя. Сейчас ему не нужно было утешение. Ему нужно было понимание.

Он сжал губы. На секунду я даже подумал, что сейчас пошлёт меня, ударит, схватит за грудки — не из злости, а просто потому, что человеку иногда надо телом выразить шок. Но нет. Удержал.

Хороший мужик.

Очень не вовремя попавший между двумя мирами.

— И сколько ещё таких будет? — спросил он глухо.

Я ответил сразу:

— Много.

— В селе?

— Везде.

Он прикрыл глаза на короткий момент и снова открыл.

— А если мне привезут следующего? — спросил он. — И на снимке будет то же самое? Что я скажу? Что это нельзя трогать, потому что мне ночью во дворе это сказал какой-то... — он осёкся, не найдя слова.

— Говорите, что не берётесь, — ответил я. — Что слишком странная картина. Что риск высокий. Что надо наблюдать. Что угодно. Но не режьте.

— А если будут давить?

— Будут. Но не беритесь. Оно и не вредит человеку само по себе. С ним можно жить. Просто нужно перетерпеть процесс появления.

Он коротко, зло усмехнулся.

— Ты очень успокаиваешь.

— Я не для этого здесь.

Это он и сам прекрасно понимал.

Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга во дворе.

Мир в этот момент и правда стал очень понятным.

Я развернулся.

— Всё, — сказал я. — Дальше вы знаете.

— Подожди, — остановил он.

Я оглянулся.

— Ты же понимаешь, что это ненормально? — спросил он. — Всё это. Ты. Эта штука. То, что происходит.

Я чуть усмехнулся без радости.

— Понимаю.

— И всё равно делаешь.

— Да.

Он смотрел ещё секунду, потом кивнул очень медленно. Не соглашаясь. Просто фиксируя факт.

— Ладно, — сказал он.

И вот это “ладно” было уже не про подчинение. Оно было про конец старой логики. Он понял, что дальше всё равно придётся жить внутри новой, даже если не хочет.

Я больше не задерживался.

Подошёл к забору, усилил тело и одним движением перемахнул наружу.

Приземлился на дорогу и пошёл к дому.

Сзади он ничего не крикнул. Не позвал. Не остановил. И это тоже было правильно. Мы оба уже получили, что хотели. Он — страшную правду, которую не просил. Я — ядро.

Шёл я быстро, но без суеты. Баночка во внутреннем кармане ощущалась почти физически. Не тяжестью, а присутствием. Как будто вместе с ней я нёс кусок чего-то уже совсем не человеческого. И, если честно, так оно и было.

Вика умерла.

И теперь часть того, что убило её, должна была держать в живых Лилю.

Эта мысль не была красивой. В ней не было ни справедливости, ни утешения. Но она была честной.

Именно такими, похоже, и будут следующие годы.

Не героическими. Не чистыми. Не правильными.

А такими, где одну жизнь иногда приходится буквально обменивать на шанс для другой — и у тебя даже нет роскоши назвать это неправильным, потому что иначе ты потеряешь обе.

Когда я дошёл до своего двора, в доме ещё горел свет. Мать, скорее всего, не спала. Отец тоже. Обычная семья. Обычный вечер.

Я остановился у калитки на секунду и вдруг очень ясно понял, что назад дороги уже точно нет.

Раньше у меня ещё сохранялась иллюзия, что я просто подправляю траекторию. Чуть ускоряю. Чуть готовлю. Чуть собираю базу. Как будто можно аккуратно вести мир к более управляемому будущему и самому при этом оставаться более-менее чистым.

Нет.

Сегодня это закончилось.

Сегодня я впервые не просто спасал, учил или строил.

Сегодня я взял в руки результат чужой смерти и сразу начал думать, как превратить его в инструмент.

Я толкнул калитку и вошёл во двор.

Глава 15

В тот же вечер я позвонил Лере.

Сделал это почти сразу, как вернулся домой и закрылся у себя в комнате. Баночка с ядром ещё лежала во внутреннем кармане, и от одного этого карман как будто ощущался тяжелее обычного. Не физически даже. Иначе. Слишком уж многое теперь в нём лежало — и Вика, и Бойко, и Лиля, и всё то дерьмо, в которое мир только начал по-настоящему проваливаться.

Телефон она взяла быстро.

— Да? — сказала сразу. По голосу было понятно: не спит, не гуляет, не болтает. Ждёт.

— Как там Лиля? — спросил я без заходов.

На том конце коротко выдохнули.

— Ты очень вовремя позвонил, — сказала Лера. — Ей сначала после тебя реально стало лучше. Прямо сильно. Я уже даже подумала, что, может, всё прошло. А потом снова покатилось вниз.

Я закрыл глаза на секунду.

— Насколько плохо?

— Сегодня опять слегла. Почти не встаёт. Слабость, жар в груди, сил нет. И... — она чуть помолчала. — Спрашивала у меня про тебя.

Вот это почему-то кольнуло сильнее, чем должно было.

Не потому что неожиданно. Наоборот. Слишком уж ожидаемо. Если человеку становится легче после моего появления, а потом снова хуже, он либо дурак, либо начнёт задавать вопросы. Лиля дурой не была.

— Что именно спрашивала? — уточнил я.

— Где ты. Приедешь ли ещё. Почему тебе вообще не всё равно.

Я усмехнулся без радости.

— Надо будет у неё номер взять.

— Что?

— Ничего. Завтра приеду.

— Поняла.

— И скинь мне её номер потом.

Лера коротко хмыкнула.

— О, вот оно.

— Что именно?

— Ничего. Просто очень деловой подход.

— Не беси.

Она уже по голосу поняла, что сейчас не тот момент, чтобы меня подкалывать, и сразу стала серьёзнее.

— Хорошо. Тогда завтра?

— Да.

— Ладно. Буду ждать.

Я сбросил вызов и ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя в тёмный экран телефона.

Завтра.

Значит, времени на эксперименты с накопителем почти нет. Не “когда-нибудь на неделе”, не “может, через пару дней”. Завтра. Если ядро сработает — у меня появится шанс удержать Лилю в городе без постоянной перекачки себя в ноль. Если нет — всё снова сведётся к ручному режиму, а ручной режим долго не вытянет никто.

Я встал и вышел из комнаты.

Мать сидела у себя и смотрела сериал на компьютере. Свет от монитора делал её лицо плоским и чуть уставшим. Она даже не сразу обернулась. Отец был на кухне. Как и почти каждый вечер в последние дни — кружка чая, локти на столе, взгляд куда-то в одну точку. Ждал формирования ядра. Прислушивался к себе. Пытался ловить тот самый внутренний центр, о котором я ему уже прожужжал все уши.

Это у него вошло в привычку удивительно быстро.

Не суетиться. Не жаловаться. А сидеть и работать вниманием. Пытаться нащупать внутри себя новую реальность до того, как она окончательно развернётся через боль.

Я молча зашёл на кухню, кивнул ему и пошёл ставить чайник.

Он тоже ничего не спросил сразу. Только проводил взглядом. Видимо, по лицу понял, что разговор будет, просто чуть позже.

Я включил чайник, достал из кармана баночку и открутил крышку.

Стекло тихо звякнуло о столешницу.

Отец поднял взгляд.

Я перевернул баночку над ладонью, и ядро с тихим влажным щелчком выпало мне в руку вместе с остатками жидкости. Потом подошёл к раковине и спокойно промыл его под краном. Вода стекала по пальцам, по ладони, по маленькому стеклянно-зелёному шарику, в котором сейчас было больше смысла, чем в половине взрослого мира вокруг.

Баночку сразу выкинул в мусорку.

Не потому что это имело значение. Просто не люблю лишний мусор на столе, особенно такой.

Чайник тем временем начал подвывать. Я заварил чай. Крепко, как всегда. Поставил кружки. Сел за стол напротив отца. И только потом положил ядро на стол между нами.

Оно тихо щёлкнуло о клеёнку и замерло.

Отец нахмурился.

— Это что?

Я посмотрел на него.

— Ядро.

Он не сразу взял его в руки. Сначала просто смотрел.

Даже обычным зрением в нём было что-то чужое. Не биологическое. Не камень. Не стекло. Не кость. Маленький, почти идеальный шарик с тонким зеленоватым дымком глубоко внутри, как будто кто-то запер туда след чего-то живого и одновременно совершенно не человеческого.

— Так выглядит ядро нулевого ранга, — сказал я. — Только сформированное.

Он аккуратно взял его двумя пальцами.

Очень аккуратно. Как человек, который уже видел невозможное и потому не хочет обращаться с ним грубо, даже если до конца не понимает, что держит.

Покрутил на свету, снова посмотрел на меня, потом опять на ядро.

И тут до него дошло.

Я увидел это по лицу ещё до слов. Не шок. Не ужас. Именно логическая сборка, которая вдруг сложилась до конца и показала вещь, которую человек предпочёл бы не знать.

— Если это ядро... — сказал он медленно. — То из кого ты его достал?

Я хмыкнул.

— Доставал Бойко.

Он замер.

— Из Вики, — добавил я. — Моей одноклассницы.

Отец вскинул брови и сразу, без лишних движений, положил ядро обратно на стол. Как будто в руках оно внезапно стало ощутимо тяжелее.

— Значит, операция прошла? — спросил он.

— Да.

— Как она?

Я взял кружку и отпил чай.

— Мертва.

На кухне стало очень тихо.

Даже шум сериала из соседней комнаты вдруг как будто отдалился.

Отец смотрел на стол. Не на меня. Не на ядро. Куда-то между.

— Ясно, — сказал он наконец.

И вот это его “ясно” было хуже любого восклицания. Потому что в нём уже не было вопросов про то, может ли врач ошибиться, может ли операция помочь, может ли всё ещё быть не так страшно. Нет. Он принял факт целиком. Девочку убили, вырезав из неё то, чего не понимали. А теперь это лежит у нас на столе.

Потом он поднял взгляд.

— А ты как его получил?

— Купил у Бойко.

Он кивнул. Не сразу. Сначала долго просто смотрел на меня, и в этом взгляде было не осуждение даже, а новое, более тяжёлое понимание.

Вот теперь он увидел ещё одну вещь, до которой раньше доходил только умом. Не то, что я умею жечь стены и говорить про операторов. А то, что я уже готов переходить через очень грязные решения, если считаю их необходимыми. В одиннадцать лет.

Не потому что жестокий.

А потому что выбора всё меньше.

— Понятно, — сказал он.

И в этот раз “понятно” означало уже очень много.

Я не стал облегчать ему задачу.

— Мне завтра надо в Ростов, — сказал я. — Отдать ядро Лилии. Ей опять плохо.

Он перевёл взгляд на шарик на столе.

Потом на меня.

Потом снова на ядро.

И только после этого спросил:

— Ты хочешь этим кормить её ядро?

— Да.

— Сработает?

— Должно.

— А если нет?

— Тогда буду думать дальше.

Он взял кружку, сделал глоток и медленно поставил обратно.

— А если сработает?

— Тогда у меня будет первый нормальный накопитель в поле, — ответил я. — Не идеальный, не вечный, но уже рабочий. И я смогу держать её в городе без того, чтобы самому каждый раз приезжать и сливать в неё весь источник.

Он молчал.

Я продолжил, уже больше для него, чем для себя:

— В слабом фоне это единственный быстрый вариант. Либо ядро человека или животного, либо редкие эссенции из растений. Растений таких я сейчас не найду. А животное ядро — это либо искать носителя, либо резать кого-то самому, либо ждать. Ждать я не могу. Ей плохо уже сейчас.

— То есть ты фактически меняешь одну смерть на шанс для другой, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Да.

Он кивнул.

Без морали. Без лишних слов. Просто как человек, который понимает, что это страшно, но логика в этом есть, и мир уже не тот, где можно позволить себе роскошь чистых рук.

Потом он допил чай одним длинным глотком, встал и сказал:

— Сейчас приду.

Я не стал спрашивать, куда именно. И так было понятно.

Он пошёл к матери.

Из соседней комнаты сначала слышались только приглушённые голоса. Потом мать что-то сказала уже заметно резче. Потом отец ответил своим ровным, но таким тоном, после которого он обычно не спорит, а просто ставит реальность перед фактом. Потом снова её голос. Уже тише. Потом длинная пауза.

Я сидел за столом, смотрел на ядро и думал, что всё это со стороны, наверное, выглядело бы окончательным бредом. Обычная кухня. Обычный вечер. Чай. Муж с женой в соседней комнате спорят, можно ли завтра опять везти сына в Ростов. А на столе между кружками лежит вырезанный из мёртвой девочки энергетический узел, который должен спасти другую.

Если бы кто-нибудь пару лет назад сказал мне, что такая сцена станет для меня почти рабочей рутиной, я бы, наверное, либо засмеялся, либо сломал ему нос.

Но теперь вот так.

Через минут двадцать отец вернулся.

Ничего не сказал сразу. Просто зашёл, кивнул мне и сел обратно на стул, будто просто отходил в туалет, а не уламывал мать отпустить меня завтра в Ростов после уже слишком многих поездок.

Я ждал.

Он налил себе ещё немного остывшего чая, выпил и только после этого произнёс:

— Я подвезу утром.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Рано.

— Тем лучше.

Он ещё раз посмотрел на ядро.

— Ты уверен, что оно не сожрёт её к чёртовой матери?

Очень правильный вопрос.

— Если отдам в лоб — может, — сказал я. — Если правильно подам и дам ядру за что зацепиться — нет. Проблема не в избытке, а в форме. Его надо не швырнуть, а встроить рядом как источник. Чтобы оно фонило в её структуру, а не било по ней как молотком.

Он усмехнулся.

— Ты когда всё это говоришь, звучишь так, будто собираешь двигатель, а не лезешь в человека.

— Почти одно и то же.

— Угу.

Некоторое время мы сидели молча.

Отец вертел кружку в ладонях, я — ядро между пальцами. Оба думали о своём. Он — наверное, о том, как быстро его сын перестал быть просто ребёнком. Я — о том, как именно завтра подавать этот узел Лиле, чтобы не сорвать её и не спалиться раньше времени.

Наконец он сказал:

— Дима.

— А?

— Ты уже понимаешь, что назад пути не будет?

Я посмотрел на него.

— Да.

— Я не про тебя сейчас. Про всё.

Я усмехнулся без радости.

— Понимаю.

Он кивнул.

— Ладно. Тогда работаем.

И вот это “работаем” мне понравилось больше, чем любые слова поддержки. Потому что в нём не было ни драматизации, ни отцовского сюсюканья, ни попытки меня утешить. Только принятие. Реальность такая. Значит, работаем внутри неё.

Мы убрали со стола. Точнее, я убрал, а он просто не мешал. Ядро вернул в карман. Не в комнату, не под подушку, не в ящик. Слишком уж ценный теперь был предмет.

Потом разошлись по своим углам.

У себя я ещё долго не ложился. Нужно было сунуть ядро в кулон.

Я уже купил серебряную цепочку и подходящую подвеску. Сейчас аккуратно пихал в неё ядро.

Глава 16

Утром отец снова довёз меня до вокзала.

Без лишних слов. Уже как нечто почти привычное. Он вообще за последние месяцы стал удивительно правильно относиться к таким поездкам. Не как человек, который “всё понял и полностью спокоен” — такого не было и быть не могло, — а как человек, который принял: если задача есть, её надо делать. Даже если задача звучит как “отвезти одиннадцатилетнего сына в Ростов, чтобы тот передал девушке из общаги энергетическое ядро, вырезанное из мёртвой одноклассницы”. Да уж. Очень бытово.

Но вслух мы это, конечно, не проговаривали.

По дороге он только спросил, всё ли у меня с собой. Я ответил, что всё. Он кивнул. Потом уже у вокзала задержал руку на руле и сказал:

— Не торопись там. И если что-то пойдёт не так — не геройствуй.

Я посмотрел на него.

— Это ты сейчас мне?

— Именно тебе.

— Поздновато.

Он чуть усмехнулся.

— Всё равно сказал.

Я кивнул, вылез из машины, закинул рюкзак на плечо и пошёл к платформе.

Поезд в этот раз казался особенно тягучим.

Не потому что шёл дольше. Наоборот, маршрут уже давно стал знакомым, и сама механика дороги почти не раздражала. Но сегодня в голове было слишком много всего. Я то снова прокручивал вечер с Бойко, то проверял внутренне собственный источник, то думал о том, как именно Лилино тело схватится за ядро, если схватится вообще. И при этом по-человечески, совсем отдельно от ТИ, по-идиотски радовался, что сейчас её увижу.

На вокзале в Ростове я, как и в прошлые разы, первым делом купил цветы. Потом шоколадку. Потом апельсины. Не потому что это было необходимо. Просто уже стало правильным. Почти ритуалом. И сам факт этого ритуала мне почему-то нравился. Среди всего мрака, в который мир полз всё глубже, приятно было держаться хотя бы за такие простые человеческие вещи.

С пакетом в одной руке и рюкзаком за спиной я сел в такси и поехал к общаге.

Ростов за окном уже ощутимо пах весной. Ещё не тёплой, не чистой, не красивой. Скорее той городской весной, которая идёт через пыль, грязь по обочинам, мокрый асфальт, ветра между домами и какую-то общую усталость пространства. Но всё равно — весной. А это уже меняло настроение города.

У общаги меня встретила Лера.

Увидела издалека, вышла к калитке сама и, как только я подошёл ближе, сразу скользнула взглядом по цветам, пакету и моему лицу.

— Ты, я смотрю, стабилен, — сказала она.

— Это называется стиль.

— Это называется “опять ведёшь себя не как нормальный ребёнок”.

— Ты повторяешься.

— А ты нет?

— Нет. Я последовательно прекрасен.

Она только качнула головой и повела меня внутрь.

Через вахтёршу прошли быстро. Та уже нас знала и даже не делала особенно строгий вид. Лера коротко сказала, что я к ним и ещё к больной девочке. Вахтёрша поджала губы, тяжело вздохнула и махнула рукой, мол идите уже. Похоже, Лилино состояние на этаже давно перестало быть тайной.

Лера сразу повела меня к ней.

Шли мы молча. Только в коридоре, уже у самой двери, она тихо сказала:

— Сегодня с утра опять совсем плохо было.

Я кивнул.

Постучал и сразу вошёл.

В этот раз Лиля была в комнате не одна.

На соседней кровати сидела ещё одна девчонка. Обычная. Ростом чуть выше Лили, немного пухлая, с лицом человека, который не очень понимает, что происходит, но уже давно живёт внутри общаги и потому ничему особенно не удивляется. Совсем не моё.

Но внимание у меня и так сразу ушло на Лилю.

Она лежала на кровати, бледная, опять осевшая, с тем самым выражением лица, которое я уже начал ненавидеть: вроде живая, но как будто из неё по кускам вытянули всё топливо. Однако, едва увидев меня, она сразу ожила глазами и улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— О, — сказала она тихо. — Димасик.

Я тоже улыбнулся и подошёл ближе.

— Что, красотка, опять слягла? — спросил я, присаживаясь на край кровати. — Непорядок.

Она попыталась было приподняться, но я положил ладонь ей на плечо и мягко уложил обратно.

— Лежи.

Протянул ей цветы.

— Держи.

Потом поставил на тумбочку шоколадку с апельсинами.

— И это тоже.

Лиля посмотрела сначала на букет, потом на меня, потом опять на букет и усмехнулась так, будто ей одновременно было и приятно, и странно, и смешно от всей ситуации.

— Ты вообще откуда такой взялся? — спросила она.

— Из хорошего места.

— Врунишка.

Я повернул голову к Лере и второй девушке.

— Девочки, погуляйте немного.

Лера поняла сразу. Только кивнула соседке:

— Пойдём чай попьём.

Та явно ничего не поняла, но общажная жизнь быстро учит не задавать лишних вопросов там, где другие уже всё решили за тебя. Так что она просто встала и пошла за Лерой. Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

Я взял Лилю за руку.

Ладонь у неё была прохладная, как и в прошлый раз. И слишком лёгкая. Как будто организм уже почти перестал держать нормальную плотность жизни. Я начал медленно поглаживать её сверху второй рукой и одновременно аккуратно потянул энергию из своего источника, направляя в неё.

Очень мягко.

Сейчас было нельзя лупить поток в лоб. Мне нужно было сначала выровнять её состояние и только потом давать ядро. Не наоборот. Иначе зачаток у неё внутри мог схватиться за новый внешний источник слишком жадно и рвануть не туда.

Лиля, конечно, ничего не видела. Но чувствовала.

Через полминуты тихо сказала:

— Опять...

— Что опять? — спросил я, не отрываясь.

— Тепло. От тебя. По руке и к груди. Как в прошлый раз.

Я чуть усмехнулся.

— Совпадение.

Она слабо фыркнула.

— Конечно.

— Ты главное не мешай совпадению работать.

— А это, значит, твоя энергия, да? — спросила она уже внимательнее. — Будто ты мне свою отдаёшь.

Вот здесь я внутренне отметил, что она слишком быстро начинает собирать картину. Умная девка. Очень.

Но вслух только хмыкнул и сразу увёл разговор в сторону.

— Что нового? — спросил я. — Как филологическая элита Ростова? Уже успели окончательно убить в тебе любовь к слову?

Она закатила глаза, но ответила. Сначала нехотя, потом всё живее. Про какую-то преподавательницу. Про одногруппницу с драмой на ровном месте. Про то, что в общаге кто-то ночью опять варил макароны в три часа. Про то, что в Ростове весной пахнет не романтикой, а мокрым автобусом. Я слушал, иногда вставлял реплики, иногда сам что-то рассказывал — про поезд, про таксиста, про то, что в селе всё ещё грязно и уныло. А сам всё это время вливал в неё энергию.

Минут через пятнадцать она вдруг нахмурилась, вгляделась в меня внимательнее и сказала:

— Димасик.

— М?

— Ты бледный стал.

Я улыбнулся.

— Всё нормально.

— Не похоже.

— На кого ты учишься, напомни? На филолога или на патологоанатома?

— Очень смешно, — сказала она. — Я серьёзно.

— И я серьёзно. Всё нормально.

Она ещё секунду смотрела, не веря, потом прислушалась к себе и удивлённо моргнула.

— Подожди... — сказала тихо. — Мне уже лучше.

Я кивнул.

— Вот и отлично.

— Нет, реально... — Она даже чуть приподнялась на локте уже увереннее. — Прямо лучше.

— Видишь, как полезно со мной общаться.

— Ты невыносим.

— Но терапевтичен.

На этом моменте я понял, что можно переходить ко второй части.

Снял рюкзак, поставил его себе на колени и достал из него маленькую красную бархатную коробочку.

Открыл и протянул ей.

Лиля взяла коробочку обеими руками и сначала просто смотрела. Внутри лежала цепочка с кулоном, в который я ещё ночью встроил ядро. Возился с этим почти до рассвета, если честно. Чтобы оно не просто болталось как стекляшка, а было зафиксировано в металле аккуратно, красиво и при этом достаточно открыто, чтобы фонить наружу. Вышло не идеально, кустарно, но вполне прилично. С виду — просто странный, красивый камень с зелёным дымком внутри.

— Это что? — спросила она очень тихо.

— Целебный камешек, — ответил я.

Она усмехнулась, но взгляд не оторвала.

Зелёная дымка в шарике и правда переливалась красиво. Почти слишком красиво для того, что это было на самом деле.

— Я не могу постоянно приезжать, — сказал я уже спокойнее. — Мама не отпускает. Мне ведь, как ни странно, ещё одиннадцать.

Лиля наконец подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Тогда быстрее расти.

Я хмыкнул.

— Стараюсь.

Потом кивнул на кулон в её ладони.

— Когда начнёт становиться хуже, представляй, как тянешь из него целебное тепло. Не просто “смотрю на красивую штуку”, а именно тянешь тепло внутрь. К груди. Туда, где жжёт. Пока не станет легче.

Она снова посмотрела на кулон. Очень внимательно.

— И поможет? — спросила уже без шутки.

— Да.

— Откуда ты...

Я поднял бровь.

— Просто верь в красивый камешек.

Она тихо засмеялась, но потом вдруг стала серьёзной и почти шёпотом сказала:

— Спасибо.

Вот это было уже по-настоящему.

Я кивнул.

— Носи.

Она сжала коробочку чуть крепче, потом посмотрела на себя, на растрёпанные волосы, на майку, на собственное, ещё недавно лежачее состояние и вдруг сморщила нос.

— Я, наверное, в душ схожу.

— Правильное решение, — сказал я.

— Ты каждый раз это знаешь заранее?

— Я просто хорошо чувствую момент.

— Мерзкий ты.

— Но полезный.

Положил коробочку ей на тумбочку, встал и вышел к Лере.

Та сидела у себя в комнате. Уже не одна. Настя тоже была там. Заваривала чай и выглядела как человек, который одновременно всё понимает и всё равно хочет комментировать происходящее вслух.

Я зашёл, прикрыл за собой дверь и сразу сказал:

— Соседку Лилии отсюда уберите.

— А она тебе чем мешает? — спросила Настя поворачиваясь на соседку Лилии.

— Своим существованием в соседней комнате.

— Очень убедительно.

Лера только вздохнула, встала и что-то прошептала девчонке на ушко. Та опустила взгляд, зыркнула на меня и ушла.

Я уселся на стул.

Настя тем временем поставила передо мной кружку и, даже не дав толком отпить, сразу выдала:

— У меня новости.

— Мир опять спасать?

— Пока только компанию. Я нашла ещё двух человек.

Я поднял взгляд.

— Кого именно?

— Кодеров. Тоже четвёртый курс, но с другой группы. Не эти ваши офисные доходяги, а нормальные, живые. Один, по-моему, вообще умный. Второй выглядит как человек, который в жизни спал часа четыре суммарно, но кодит как одержимый.

Я кивнул.

— Веди.

— Сразу?

— А чего тянуть?

— Обожаю твою человечность.

— Это взаимно.

Она фыркнула, но уже доставала телефон.

Пока она списывалась с парнями, я наконец сделал первый нормальный глоток чая. Горячего, крепкого, общажного. Источник внутри после вливания Лиле уже начал потихоньку тянуть восстановление обратно, но пустота всё равно чувствовалась. Не критично. Жить можно. Но если сегодня снова придётся серьёзно лить, ночь будет тяжёлой.

Минут через двадцать дверь открылась, и в комнату с шоколадкой в руках зашла Лиля.

Я даже не сразу повернул голову, а когда повернул — невольно усмехнулся.

Ну да. Уже совсем другой человек.

Не цветущая до конца, конечно. Но и не лежачий полутруп. Волосы вымыты, распущены, кожа живая, глаза ясные, движения уже человеческие, а не как у того, кого по кускам тащат из болота. На шее — цепочка. Кулон с ядром лежал как раз в той точке, где надо, чуть выше груди. И от него уже шёл очень тонкий, но вполне уверенный фон в её структуру.

Схватилось.

Отлично.

Настя тоже это заметила сразу.

— Ни хрена себе, — сказала она. — Вы её там что, пересобрали?

— Я просто очень вдохновляю людей, — ответил я.

— Ага, конечно.

Лера, в отличие от неё, посмотрела сначала на Лилю, потом на кулон, потом на меня. И по глазам я понял: она всё заметила. Не поняла до конца, но заметила.

Хорошо. Пусть пока просто складывает.

— Чай будешь? — спросила Лера у Лили.

— Буду, — ответила та и плюхнулась на кровать уже как человек, который снова имеет право сидеть среди живых.

Настя тут же начала наливать всем заново, потому что старый чай, по её мнению, уже не подходил под масштаб момента.

— Так, — сказала она. — Раз у нас тут внезапное воскресение, значит, нужен новый заход.

— Очень своевременно, — сказал я.

— Я вообще полезная.

— Иногда.

— Ненавижу тебя.

— Это взаимно, но конструктивно.

Лиля, уже с кружкой в руках, фыркнула и сказала:

— Я так понимаю, вы все тут давно с ума сошли, а я просто поздно вошла в коллектив?

— Именно, — ответила Настя. — Но мы тебя всё равно любим.

— Очень сомнительное утешение.

И вот в этот момент в дверь снова постучали.

— О, а вот и мясо.

— Ты можешь хоть иногда не говорить так, как будто у нас подпольный рынок органов? — спросила Лера.

— Не могу.

Она пошла открывать.

Через пару секунд в комнату зашли двое парней.

Обычные ростовские студенты. Один худой, с вечно недосыпным лицом и тем взглядом, который бывает у людей, давно привыкших смотреть в экран дольше, чем в окружающий мир. Второй покрепче, более собранный, в очках, с аккуратной, почти слишком приличной внешностью. Оба принесли с собой какой-то дешёвый шоколад, потому что явно не хотели входить в женскую комнату с пустыми руками. Уже плюс.

Пока они оглядывались, пытаясь понять, что вообще за состав комиссии их сейчас будет оценивать, Лиля резко оживилась и вскинулась:

— Опа.

Я бросил на неё взгляд.

— Что “опа”?

Она уже улыбалась во весь рот.

— Ща будем проверять.

Я хмыкнул.

Озорная девчуха.

И, что самое важное, живая.

Вот ради этого уже стоило тащиться через пол-области, вырезать у мира ядра, выжигать себя в ноль и постепенно превращаться в того, кем я, может быть, и не хотел становиться так рано.

Потому что когда человек, который ещё утром почти не вставал, сейчас сидит с мокрыми волосами, пьёт чай, щурится на новых людей и готовится участвовать в жизни — это и есть настоящий результат.

А всё остальное уже детали.

— Ну что, — сказал я, глядя на новых кодеров. — Садитесь. Посмотрим, стоит ли вам доверять моё светлое будущее.

— Господи, — выдохнула Настя. — Началось.

— Оно у нас давно идёт, — спокойно ответил я.

Сначала, конечно, была обычная человеческая неловкость. Никуда без неё. Комната у Леры с Настей и так-то не отличалась простором, а теперь в ней сидели сразу все: я на стуле у стола, Лера у окна, Настя на своей кровати с видом человека, который одновременно организует процесс и собирается получать от него удовольствие, Лиля — уже заметно ожившая, с кружкой чая в руках, мокрыми волосами и этим своим тёплым, чуть насмешливым взглядом. И вот в эту картину зашли два четвёрокурсника, которых сейчас собирались собеседовать.

Не в аудитории, не в офисе, не где-нибудь “по-взрослому”.

А в женской общажной комнате, среди кружек, шоколадки, подушек и трёх красивых девушек.

Естественно, оба слегка поплыли.

Один, тот что худой и явно недосыпной, ещё держался нормально. Видно было, что он по жизни больше уходит в голову, чем в социальную панику, и потому просто собрался в обычный режим “смотрим, что тут вообще происходит”. Второй, в очках, выглядел собраннее снаружи, но именно он первым слишком заметно задержал взгляд на Лиле, а потом явно разозлился на себя за это.

Я смотрел на них и мысленно усмехался.

Ну да. Рабочая среда. Почти.

— Садитесь, — сказал я спокойно.

Они сели. Один на край стула у стены, второй на табурет, который Лиля молча подвинула ногой. Настя разлила им чай с таким видом, будто уже тут всем заведует, а Лиля, устроившись на кровати с ногами, сразу включилась в процесс чисто своей живой любопытной физиономией.

— Так, — сказала она. — Кого мы сегодня мучаем?

— Пока никого, — ответил я. — Пока просто смотрим, стоит ли вас запускать внутрь.

Худой усмехнулся чуть нервно.

— Нас, кстати, хотя бы представят? Или мы уже в процессе отбора должны сами догадаться, кто тут кто?

— Это правильный вопрос, — сказала Настя. — Учитесь. Слева сидит наш руководитель и местный маленький монстр. Формально он вам потом всё объяснит. Лера — директор по документам и общему порядку вещей. Я — кадры, организация, контроль, душнила и, возможно, ваш будущий кошмар. А это Лиля.

Лиля кивнула с тем самым лицом, на которое парни реагировали ровно так, как должны были реагировать обычные живые парни. С некоторым зависанием.

— Просто Лиля, — сказала она.

— Но опасная, — добавил я.

— Особенно для хрупкой мужской психики, — вставила Настя.

В комнате прошёл смешок, и это было хорошо. Чуть отпустило. Мне не нужны были люди, которые на первом же входе превращаются в деревянных.

— Ну а мы? — спросил худой.

— Давай, — сказал я.

Он кивнул.

— Игорь.

Второй, в очках, добавил:

— Сергей.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда без лишней лирики. Игорь, что делал руками, не по универу, а реально?

Он моргнул, явно не ожидая, что его с места сразу врежут в технику, но быстро собрался.

— Фрилансил немного. Пару сайтов делал на заказ, шаблоны правил, один интернет-магазин помогал поднимать. PHP, немного JavaScript, базы, обычное такое.

— “Обычное такое” — это ни о чём, — сказал я. — На чём магазин был?

— Самопис частично, частично на движке.

— На каком?

— OpenCart, но хозяин туда полез до меня, поэтому там было... — он замялся, подбирая слово.

— Говно, — помогла Лиля.

Он машинально усмехнулся.

— Ну... да. Примерно.

— Уже лучше, — сказал я. — Что конкретно делал?

И пошло.

Я вёл его минут десять только по одному магазину. Как поднимал. Где косячил. Как решал проблему с базой. Что делал с правами пользователей. Как чинил то, что до него переломали. Где врёт. Где реально помнит код, а где пересказывает красивыми словами общий туман.

Лиля в какой-то момент так заинтересовалась, что даже подалась вперёд.

— Подожди, — сказала она Игорю. — То есть у вас там реально хозяин сам лез в код?

— Да.

— И что, не убили его?

— Почти, — сказал он, уже заметно оживляясь.

— Это я понимаю, — удовлетворённо сказала она.

Настя прыснула. Сергей тоже чуть расслабился.

Я перевёл внимание на него.

— Хорошо. А ты?

Он поправил очки.

— Я больше по внутренней логике и структурам. Не так много фриланса, честно. Больше универские вещи, плюс немного подработки через знакомого. Базы, формы, учёт, внутренние панели, автоматизация простых процессов.

— Какую самую неприятную задачу делал? — спросил я.

Он задумался буквально на секунду.

— Переписывал чужую админку, где всё было собрано так, будто автор ненавидел людей.

— Уже интереснее, — сказал я. — Почему ненавидел?

— Потому что половина полей жила в одной таблице, часть логики в другой, проверка на права местами вообще отсутствовала, а ошибки он, видимо, ловил молитвой.

На этот раз засмеялись уже все, включая меня.

— Нормально, — сказал я. — Продолжай.

Потом я начал давить глубже.

Не на знание как на экзамене. Экзамены меня не интересовали. Интересовало мышление. Насколько быстро человек схватывает задачу. Насколько честно признаёт, что не знает. Пытается ли юлить. Как ведёт себя, когда его чуть загоняют в угол. И, что самое важное, как относится к чужому кривому коду — с истерикой, с презрением или как к объективной рабочей реальности.

Игорь оказался живой. Не гений, но с нормальным мозгом и с тем правильным раздражением, которое бывает у людей, уже реально трогавших продакшен руками. Сергей — суше, собраннее, спокойнее, возможно даже чуть сильнее по дисциплине. Из тех, кто не производит впечатления “я сейчас вам всё порву”, но потом может вытянуть работу аккуратнее и стабильнее половины шумных талантов.

Пока я гонял их по вопросам, Лиля иногда вставляла реплики. И, что интересно, делала это очень к месту.

— А если клиент идиот и сам не знает, чего хочет? — спросила она в какой-то момент.

Игорь коротко усмехнулся.

— Тогда сначала вытаскиваешь из него хоть что-то внятное. Потом фиксируешь письменно. Иначе потом он скажет, что хотел другое.

— О, — сказала она, повернувшись ко мне. — Мне нравится этот. Он уже знает, что люди ужасны.

— Это полезный навык, — ответил я.

Настя тоже поддавливала, но уже по-своему.

— А по срокам вы как? — спросила она. — Не в смысле “ой, я всё умею”, а реально. Если задача горит, вы умеете не сливаться?

— Смотря какая, — ответил Сергей.

— Правильный ответ, — кивнул я. — Если человек говорит “да, конечно, всё что угодно”, значит, он либо врёт, либо тупой.

— А если и то и другое? — спросила Лиля.

— Тогда особенно не нужен, — сказал я.

Комната за это время уже окончательно вошла в рабочий ритм. Чай остывал, где-то в коридоре хлопали двери, из соседнего блока доносился гул голосов, кто-то мимоходом заорал “у кого чайник?”, но здесь, в нашем углу, всё уже собиралось в маленькую, очень странную, но вполне живую систему.

И парни, что самое главное, начали это чувствовать.

Сначала они явно пришли с настроением “ну посмотрим, что за очередная студенческая мутка”. Потом — “ага, тут реально что-то есть”. А к середине разговора уже сидели так, как сидят люди, которые поняли: их не просто формально знакомят с конторой, а реально прогоняют через фильтр.

Минут через сорок я наконец откинулся на спинку стула и сказал:

— Нормально.

Они оба чуть выдохнули. Не сильно, но заметно.

— Это всё? — спросил Игорь.

— Это только первая часть, — сказал я. — Но для входа — да.

— Слава богу, — пробормотал Сергей.

— Не радуйся заранее, — сказала Настя. — Тут у нас счастье нормируют.

— Очень вдохновляюще, — сказал он.

— Я стараюсь.

На этом моменте Лера, которая до этого больше наблюдала, чем вмешивалась, вдруг спокойно сказала:

— Вообще, нам, похоже, надо будет снимать новый офис.

Я перевёл на неё взгляд.

— Не новый, — сказал сразу. — Ещё один.

Она чуть приподняла брови.

— В смысле?

— В прямом. Этот пойдёт для вас.

Настя тоже уставилась на меня.

— Для кого — “вас”?

Я обвёл рукой комнату как будто весь расклад и так был очевиден.

— Для первого контура. Старые трое, вы двое, Лера, ты, железо, приём людей, текучка, мелкие задачи, точка входа. Этот офис уже живой, и ломать рабочее место ради расширения — тупо.

— А ещё один? — спросила Лера уже внимательнее.

— Ещё один нужен под рост, — сказал я. — Для них пятерых. Чтобы расставить компы, рабочие зоны, столы, нормальную сеть, место под документацию, склад по мелочи, техзону и всё остальное. Нужен большой. Не красивый. Рабочий.

Парни переглянулись.

Тут уже до них дошло, что речь идёт не про “подработку у странной компании”, а про реальное расширение.

— Подождите, — сказал Игорь. — Нас уже пятеро?

— Если вы не слетите по ходу — да, — ответил я.

— И это ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Настя тем временем смотрела на меня с тем выражением, которое у неё появлялось, когда я снова делал вид, будто давно всё решил и просто озвучиваю готовую реальность.

— То есть, — сказала она медленно, — ты уже не про один офис думаешь, а про два.

— Конечно.

— Господи.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я восхищённо устаю.

Лиля засмеялась и сказала:

— Мне нравится. У него как будто в голове уже давно компания на этажей пять выше, а мы просто медленно доезжаем.

— Примерно так и есть, — ответил я.

Лера, в отличие от них, уже вошла в рабочий режим и начала считать вслух.

— Хорошо. Пять рабочих мест минимум. Плюс техника. Плюс зона под хранение. Плюс интернет. Плюс стол для документов. Плюс, если клиенты будут приходить...

— Клиентов пока в старый, — сказал я. — Новый — под работу.

Она кивнула.

— Тогда проще.

— И ещё бухгалтера надо найти, — добавил я.

Настя даже замерла.

— Кого?

— Бухгалтера, — повторил я. — Количество заказов растёт, я уже задолбался сам всё считать. Мне ещё, напомню, в школу надо ходить. Так что ваша задача — найти ещё один офис и бухгалтера. Желательно быстро.

— Ты это сейчас так сказал, будто мы не студенты в общаге, а совет директоров, — сказала Настя.

— А какая разница? — пожал я плечами. — Работать от этого всё равно надо.

Парни сидели молча, явно переваривая то, что малолетка напротив них сейчас с абсолютно спокойным лицом обсуждает расширение, второй офис, бухгалтерию и кадровые задачи.

Именно поэтому я повернулся к ним.

— Значит, так. Пока будете получать по тридцать пять процентов с каждого заказа.

Они оба моргнули почти синхронно.

— Деньги — два раза в месяц, — продолжил я. — Без фокусов. По задачам вас введут остальные трое. Расскажут, как мы работаем, что брать можно, что нельзя, где наша специфика, где клиенты любят выносить мозг. Все работы после них проверяю я. И после вас тоже буду.

— Проверяешь? — переспросил Игорь.

— Да.

— В смысле... финально смотришь?

— В смысле я их читаю, — сказал я. — И правлю. Иногда.

Настя тут же кашлянула в кружку, скрывая смешок.

— Точнее чаще всего, — добавила она невинно.

Я бросил на неё взгляд.

— Я хотел смягчить формулировку.

— А я — нет.

Сергей посмотрел сначала на меня, потом на Леру, потом на Настю, потом опять на меня. Вид у него был такой, будто он пытается соотнести реальность с возрастом и понимает, что математика не сходится.

— Подожди, — сказал он наконец. — То есть ты реально сидишь и проверяешь код выпускников-программистов?

— Не всех подряд. Только тех, кто у меня работает, — ответил я.

— И переделываешь?

— Если надо.

— А надо часто? — осторожно спросил Игорь.

— На старте — почти всегда, — честно сказал я.

Лиля, не удержавшись, фыркнула в кружку.

— Боже, — сказала она. — Я обожаю это выражение ваших лиц.

— Какое именно? — спросила Настя.

— Как у людей, которым только что объяснили, что мир уже давно не тот, а они опять пропустили собрание.

Это было сказано настолько в точку, что даже я усмехнулся.

Парни переглянулись снова. На этот раз уже не просто с недоумением, а с тем странным напряжённым интересом, который появляется, когда человек не верит до конца, но уже очень хочет проверить, а вдруг это всё правда.

— И сколько заказов сейчас в работе? — спросил Сергей.

— Достаточно, чтобы мне уже нужен был бухгалтер, — ответил я.

— Очень уклончиво.

— Очень по делу.

— А если мы впишемся и не потянем? — спросил Игорь.

— Тогда выйдете, — сказал я. — Всё просто. Я не люблю держать людей из жалости. Или тянете темп, или нет. Но если тянете — будете расти вместе с нами. Если нет — никто вас насильно тут не держит.

Тут уже Лера посмотрела на меня поверх кружки и еле заметно кивнула. Ей эта фраза тоже понравилась. Потому что именно так и надо было ставить рамку. Без пафоса, без “мы семья”, без красивого мусора. Рабочая структура. Или внутри, или мимо.

Я повернулся к Насте.

— Бухгалтера найди девушку.

— Почему девушку? — сразу спросила она.

— Потому что мне нужен человек, который не будет в офисе устраивать конкурс самцов с кодерами, — ответил я. — И лучше с четвёртого курса экономического. Выпуск уже скоро, так что желающие должны быть.

Настя медленно улыбнулась.

— Ты сейчас это сказал так, как будто у тебя уже очередь стоит.

— С учётом рынка — скоро будет.

— Какой же ты иногда...

— Дальновидный? — подсказала Лиля.

— Невыносимый, — закончила Настя.

— Но эффективный, — добавил я.

— Я тебя когда-нибудь придушу.

— Встань в очередь.

Лиля на это уже откровенно рассмеялась, а парни окончательно расслабились. И это было хорошо. Мне нужны были не запуганные исполнители, а люди, у которых мозг работает даже в странной среде.

Настя тем временем уже перешла в режим планирования.

— Ладно, — сказала она, подтягивая к себе блокнот. — Значит, мне искать бухгалтера и смотреть помещение.

— Да.

— По помещению какой диапазон?

— Не помойка. Но без понтов.

— Очень помог.

— Район — чтобы добираться было не как на каторгу, — добавила Лера уже сама. — И чтобы интернет можно было завести нормальный.

— И чтобы аренда не жрала нас живьём, — сказал я. — Плюс место под пять машин. И чтобы можно было потом ещё расшириться хотя бы чуть-чуть, если пойдёт.

— А чайник нужен? — спросила Лиля с максимально серьёзным видом.

Я посмотрел на неё.

— Обязательно.

— Ну всё, тогда бизнес состоялся.

— И сахарницу, — добавила Настя.

— И человека, который будет следить, чтобы вы не жрали весь бюджет в печеньках, — сказал я.

— А вот это уже грубо, — сказала она.

Игорь с Сергеем сидели и уже почти открыто улыбались. Не потому что всё стало легко и понятно. А потому что почувствовали главное: конструкция странная, но живая. И живая не в смысле “мы тут тусим”, а в смысле — люди правда работают, спорят, считают, расширяются, ставят задачи и знают, кто за что отвечает.

То есть это не кружок.

И не прикол.

Это система. Пока маленькая, местами абсурдная по составу, но уже система.

— Значит так, — сказал я, возвращая разговор к ним. — Если вписываетесь, то с завтрашнего дня получаете первый пробный блок задач. Без геройства. Сначала простое. Посмотрим на стиль, на аккуратность. На то, как вы пишете, а не как рассказываете. Потом уже дальше.

— А если мы согласны? — спросил Сергей.

— Тогда Настя даст контакты. Остальные трое введут вас в контур. И дальше работаем.

— А если не согласны? — спросил Игорь.

Я пожал плечами.

— Тогда попьёте чай и пойдёте домой с ощущением, что в этой жизни было странное собеседование.

Лиля тихо сказала:

— Лучшее собеседование в их жизни, если честно.

— Пока да, — ответил я.

Настя закрыла блокнот.

— Всё, мне нравится. Берём.

— Ты у нас когда стала принимать решения одна? — спросил я.

— С тех пор как поняла, что без меня вы все давно бы сдохли в организационном мусоре.

— Ладно, это правда.

— Ещё бы.

Лера улыбнулась.

— Тогда я завтра начну смотреть варианты по помещению.

— А я — бухгалтера, — сказала Настя.

— А я? — спросила Лиля.

Я посмотрел на неё.

— А ты пока живи.

Она скривилась.

— Очень романтично.

— Зато полезно.

— Ты ужасный человек.

— Это уже говорили.

Но при этом я видел: ей понравилось, что я не начал сейчас вслух обсуждать её состояние как проект. И правильно. Пока ей и так хватает того, что её жизнь уже висит на цепочке с “целебным камешком”.

В комнате снова разлили чай. Разговор пошёл уже легче, свободнее. Парни начали спрашивать про текущие задачи, про то, с чем больше всего возимся, что у нас по стеку, как я люблю видеть код, как оформляем работу, как сдаём клиентам, кто общается, кто принимает. И это было уже то правильное движение, которое мне и нужно было. Не удивление ради удивления. А вход в работу.

Я отвечал по делу.

Что не люблю грязные костыли там, где можно решить чище. Что дедлайны важны, но не ценой полной херни на выходе. Что клиенту не нужно объяснять внутреннюю боль разработчика — клиенту нужен результат. Что если код можно сделать читаемым, его надо делать читаемым, потому что потом за него же сам и ответишь. Что “оно работает” — это ещё не всегда аргумент, если оно работает через жопу.

На последней фразе Лиля даже поставила кружку и сказала:

— Вот это надо на дверь офиса повесить.

— Вместо таблички? — спросила Настя.

— Да. “Оно работает — не аргумент, если работает через жопу”.

— Очень корпоративно, — сказал Игорь.

— Очень жизненно, — поправил я.

И да, вот в такие моменты всё это и ощущалось почти правильным.

Глава 17

Прошёл уже месяц.

Не тот месяц, который летит незаметно, а тот, что тянется плотно и тяжело, потому что внутри него постоянно что-то собирается, растёт, меняется и требует внимания сразу в десяти местах. Снаружи жизнь по-прежнему делала вид, что идёт своим чередом. Школа, дом, село, грязь после весны, ростовские поездки, работа, мелкие разговоры ни о чём, взрослые со своими заботами, дети со своими. Но у меня уже давно было ощущение, что реальный мир лежит чуть глубже и постоянно гудит под обычной поверхностью.

У отца наконец сформировалось ядро.

Это произошло не резко. Не в один день и не с красивым внутренним щелчком. Скорее я просто в какой-то момент при очередной диагностике понял: всё, центр собрался. Живой, плотный, нормальный. Не мёртвый узел, не брак, не развалина. Полноценное ядро нулевого ранга. А вскоре после этого пошли каналы.

Вот тут уже стало по-настоящему неприятно.

Я сканировал его несколько раз за месяц, объяснял, что и как, где не торопиться, где, наоборот, не зажимать рост, как не давать первым линиям уходить совсем уж в кривой рисунок. Взрослое тело, конечно, перестраивается хуже детского. Больше массы, больше инерции, больше старых зажимов в тканях. Зато у отца был огромный плюс: дисциплина. Он не истерил, не лез вперёд дуром и не начинал “искать силу” в идиотском смысле. Просто садился, слушал себя и делал, что надо.

К этому времени он уже вполне научился чувствовать ядро.

А это, если честно, и есть самый трудный порог. Всё остальное — каналы, вытяжка энергии, направление, контроль, простейшие техники — уже дальше ремесло. Тяжёлое, нудное, болезненное, но ремесло. А вот сначала вообще понять, что внутри тебя появилось нечто новое, отдельное, живое и при этом не путать это с фантазией, с телесными ощущениями, с нервами — это самое сложное. Отец схватил. Не быстро, но крепко. А дальше уже учился доставать энергию из ядра, толкать её по каналам и параллельно чувствовать сами каналы как новую проводящую сеть. Кропотливая работа. Но он такие вещи любит. Старый армейский склад характера — упёрся и долбит, пока не войдёт в мышечную память.

С Лилей за этот месяц я ездил два раза.

Каждые две недели. Реже было нельзя. Чаще — уже опасно по бытовой линии. Мать и так смотрела на мои поездки слишком внимательно, а если бы я начал срываться в Ростов каждую неделю, это уже выглядело бы не как “у мальчика интерес к технике”, а как отдельная скрытая жизнь, в которую родителей упорно не пускают.

Но даже в таком режиме стало легче.

Источник у меня заметно вырос. Не скачком, конечно. Просто за счёт практики, постоянной работы, расширения каналов, плетений, вливания, вытягивания, контроля. И потому теперь я уже мог делать нормальную двухконтурную подпитку: половину источника в Лилю напрямую, а вторую половину — в кулон. С ядром внутри энергия там почти не рассеивалась. Во всяком случае, не так быстро, как в обычном носителе. Это и было главным успехом месяца.

Ядро у неё к этому времени уже почти собралось. То есть тот зачаток, который сначала едва держался и жрал из меня всё как голодный зверёк, теперь уже стал полноценным узлом на пороге стабилизации. Значит, скоро начнут расти каналы. И вот тогда ей будет очень хреново. Но, по крайней мере, уже не так смертельно, как было в начале.

Параллельно я успел проинспектировать новый офис.

Девчонки нашли действительно нормальный вариант. Не “тоже что-то маленькое”, а уже полноценное помещение — около восьмидесяти квадратов. Места там было с избытком для текущего состава и ещё с запасом под рост. Когда я в него зашёл, сразу стало понятно: да, вот теперь фирма уже реально начинает обрастать телом.

Новый офис был не красивый, но правильный. Большой зал, отдельная комната, место под рабочих пятерых, под технику, под склад по мелочи, под бухгалтерию, под документы, под чайник и ту самую незаметную бытовую инфраструктуру, без которой любая контора быстро превращается в сарай с компьютерами. Я прошёлся, всё посмотрел, пощупал провода, проверил как заведён интернет, насколько нормально стоят столы, нет ли совсем уж колхоза в сборке машин.

Нормально.

Очень даже.

Плюс я побеседовал с новой бухгалтершей. Настя и тут не подвела — нашла девушку с четвёртого курса экономического, достаточно живую, чтобы не утонуть в нашей каше, и достаточно аккуратную, чтобы цифры не начали расползаться. Мы с ней проговорили базовый план работ, порядок движения денег, отчётность, где что фиксируется, кто ей что передаёт, как не превращать всё это в студенческий кружок взаимного доверия. Она, как и большинство людей при первом разговоре со мной, сначала немного подвисла на несоответствии возраста и интонации, но потом быстро переключилась в рабочий режим. Хороший знак.

Парни-кодеры за месяц тоже давно уже включились в работу. И, что мне самому приятно, оказались действительно не плохи. Не идеальны. Не элита. Но крепкие. Тянущие. Особенно когда понимают, что их не просто “нагружают задачами”, а реально видят и правят на выходе. Я ещё выделил девчонкам деньги на обустройство уже их клиентского офиса — того, куда будут приходить люди, сидеть бухгалтерия, Настя, Лера, где будет административная морда фирмы. Даже вывеску сделали нормальную. Без пафоса, но уже не стыдно показать.

В общем, росли.

И вот это всё было два дня назад, в последнюю поездку в Ростов.

А сейчас мы находились на заброшке.

Я, Данил, Егор и отец.

Парни, конечно, сначала слегка охренели, когда увидели, что я привёл батю тоже тренировать.

Не в том смысле, что испугались. Просто картина для них была новая. До этого наша заброшка была почти сакральной территорией: место, где мы бились, тянули каналы, крошили кирпичи и вообще жили своей отдельной, мужской, мелкой, но уже очень плотной жизнью. А тут в неё заходит взрослый мужик. Причём мой отец. И не как “проверить, чем вы тут страдаете”, а как полноценный участник процесса.

Но они быстро приняли.

Потому что уже давно понимали: если я кого-то внутрь контура пускаю, значит, не просто так.

Погода уже стояла тёплая. Не лето, конечно, но та хорошая поздняя весна, когда куртка уже не обязательна, а воздух сухой и живой. Поэтому начали мы, как и последние недели, с физической тренировки.

И тут уже нас гонял батя.

Вот это было особенно интересно. Потому что даже мне, при всём моём прошлом опыте, было чему у него поучиться. Конечно, не в каком-то глобальном смысле. Не “открытие века”. Но старая школа есть старая школа. У взрослых мужиков, прошедших через нормальную физическую подготовку ещё в те времена, когда за слова “функциональный тренинг” тебя бы просто послали на турник, есть очень специфический подход к телу. Жёсткий. Прямой. Без красивых слов. И в этом есть много полезного.

Он гонял нас по базе.

Стойка. Перенос веса. Короткий рывок. Выход из линии удара. Работа плечом. Правильный толчок ногой от земли. Где не зажимать шею. Как держать дыхание. Как не проваливать корпус. Как бежать не “быстро”, а устойчиво. Как падать так, чтобы потом встать, а не лежать и жаловаться миру на несправедливость.

Данил сначала, конечно, пытался брать всё наскоком, но быстро понял, что против взрослой армейской манеры это не работает. Егор, как и всегда, схватывал внимательнее. Я просто брал то, что было полезно, и молча отмечал, где именно батя всё ещё очень хорош. А хорош он был во многом. Тело, конечно, уже не юношеское. Но там до сих пор сидела правильная механика. Та, что не даётся ни книжками, ни словами.

После физухи уже переходили к энергии.

У парней к этому моменту многое сдвинулось вперёд. Техники усиления тела у обоих начали получаться не случайными всплесками, а уже вполне узнаваемыми рабочими состояниями. Короткое усиление ног, рывок, уплотнение связок, чуть более резкий старт, более плотное включение корпуса — всё это уже было. Пока грубо, конечно. Пока жрёт много. Пока быстро утомляет. Но оно уже реально работало.

Плюс они оба наконец освоили ТИ-зрение.

И были от этого в восторге как ненормальные.

Это вообще нормальная реакция для первого раза. Когда человек впервые гонит энергию в глаза с правильным намерением и мир внезапно получает вторую полупрозрачную плёнку — зеленоватую, тихо фонящую, наполненную тонкими следами, линиями, узлами и остатками того, чего обычным зрением просто не существует, — мозг какое-то время не знает, как на это реагировать. Для них это было именно так. Восторг. Изумление. Почти детская счастливая охренелость.

Отец, наблюдая за этим, начал работать вдвойне упорнее.

Потому что очень быстро понял две вещи. Во-первых, это реально. Во-вторых, его стадия пока ещё медленнее, чем у пацанов, и если он хочет нормально войти в контур, то надо пахать, а не смотреть.

В какой-то момент, когда мы уже немного выдохнули, он оглядел заброшку, стены, двор, наш привычный сектор и спросил:

— А почему именно здесь? Я ведь могу и получше место найти. Как минимум во дворе у нас можно тренироваться.

Я кивнул.

— Физуху — да, можно и у нас во дворе. А всё остальное — нет.

— Из-за дома? — спросил он.

— Из-за дома. Я тут плетения учу, между прочим. Мне не хотелось бы случайно в стене дыру прожечь или кухню спалить.

Он хмыкнул и понимающе кивнул.

— Аргумент.

— Плюс, — продолжил я, — мы тут с парнями уже полгода мучаемся с энергией. Тут самый высокий фон в селе.

— Даже так? — спросил Егор, прислушиваясь к пространству уже скорее по привычке.

— Да, — сказал я. — Вы просто не замечаете уже. Тут каждый камень настолько пропитался остаточной энергией, что фонит как бешеный. Энергия, конечно, рассеивается постепенно, но мы тут почти каждый день с ней работаем. Поэтому меньше её не становится. Это уже локальная точка накопления.

— То есть мы сами себе тут место силы сделали? — спросил Данил с тем восторгом, который у него всегда прорывался, когда реальность внезапно начинала звучать круто.

— Почти, — ответил я. — Только не силы, а регулярной долбёжки и остаточного ТИ-загрязнения.

— Всё испортил, — буркнул он.

— Зато честно.

Парни после этого продолжили гонять техники усиления и ускорения. Егор работал в своём стиле — тихо, аккуратно, будто собирает внутри себя часы. Данил — как всегда через избыток и азарт, но уже заметно лучше держал импульс. Отец сидел чуть в стороне и ковырял свою внутреннюю механику: доставал энергию из ядра, пытался толкать по кускам отросших каналов, ловил, где идёт, где упирается, где зажимается. Тяжёлая стадия. Нудная. Но обязательная.

А я в это время снова мучил плетения.

Сейчас главной задачей был барьер.

Одно плетение я знал. Старое. Убогое по нынешним задачам, но рабочее в своём контексте. Оно было рассчитано на поглощение высокотемпературных импульсов — лазерных, плазменных, энергетических. Его вообще разрабатывали против оружия пришельцев, когда вопрос стоял не “удобно ли”, а “как не сгореть за долю секунды”. Под современный огнестрел оно не подходило. Оно не блокировало физическое воздействие. Только высокотемпературное и импульсное. А сейчас такого оружия просто не существовало. Значит, нужно было другое.

И вот над этим “другим” я уже месяц ломал голову.

Исписал почти пол блокнота.

Варианты были. Узоры собирались. Что-то работало. Но всё не то. Где-то плёнка держала жар, но пропускала удар. Где-то энергия размазывалась слишком широко и барьер рвался при первом же сильном контакте. Где-то структура вообще не хотела стабилизироваться на теле. Очень неприятный класс задач. Потому что ты всё время вроде бы близко, а нужного результата нет.

Сейчас очередная версия уже почти собралась.

Что-то вроде универсального защитного плетения с прозрачной плёнкой и голубоватым оттенком. Не уродская огненная хрень, не узкоспециализированный щит против лучевого оружия, а именно что-то более общее. Но до конца я сам не понимал, чего именно добился.

Поэтому опять тестировал на кирпиче.

Я стоял чуть в стороне, держал перед собой узор и по миллиметру двигал внутреннюю геометрию. Закорючка туда. Узел чуть глубже. Боковую связку короче. Подачу в центральный контур не так, а вот так...

Довёл.

Активировал.

Плетение сорвалось с пальцев и полетело к кирпичу, который лежал у стены как наш обычный расходник. Накрыло его тонкой голубоватой плёнкой, почти незаметной в обычном зрении, но вполне читаемой в ТИ.

Я подошёл ближе и с силой ударил по кирпичу ногой.

Нога отскочила назад так, будто я влупил не по рыхлому старому кирпичу, а по колесу машины.

Я недоумённо изогнул бровь.

Потом до меня дошло.

И я заорал:

— Получилось!

Реально заорал.

Настолько резко и радостно, что в ту же секунду вся наша тренировочная идиллия полетела к чёрту.

Потому что Данил, который в этот момент как раз учился прыгать выше обычного и, видимо, послал в ноги слишком большой импульс, от моего крика дёрнулся, не удержал рисунок и полетел вверх как ненормальный.

Прямо в потолок.

Ударился башкой и рухнул лицом в пол.

Несколько секунд было очень тихо. Потом он со стоном начал подниматься, держась за голову.

— Ты дебил?! — возмутился он. — Чего орёшь так?!

Я уже ржал почти в голос.

— Потому что получилось!

— А у меня чуть шея не получилась!

Отец с Егором тоже подошли ближе. Буркнули что-то про то, что с таким научным руководителем долго не живут.

Я отмахнулся и сказал:

— Смотрите.

Отошёл чуть назад, подобрал с пола кусок кирпича и кинул им в барьер вокруг первого кирпича.

Удар.

Барьер чуть прогнулся. Совсем немного, как плотная упругая плёнка. А кирпич, который я бросил, отлетел в сторону.

Отец сразу подтянулся ближе.

— Сколько эта штука выдержит? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответил я честно. — Но это вроде бы универсальный барьер. Я туда постарался заложить защиту от всего. Не получилось именно кинетический сделать. Хотя... сейчас посмотрим.

— Что значит “от всего”? — спросил Егор, уже включая ТИ-зрение, чтобы лучше видеть контур.

— В идеале — от температуры, импульса, давления, части энергии, части физики. Универсальные вещи всегда хуже узкоспециализированных, но зато живут дольше в реальном мире.

— То есть как швейцарский нож? — спросил Данил, всё ещё держась за голову.

— Да. Только если швейцарский нож будет жрать тебе половину души на активацию.

— О, это уже по-нашему.

Я попросил всех отойти подальше.

Они послушались сразу. Отец вообще уже давно перестал спорить в такие моменты. Если я говорю “отошли”, значит, что-то может бахнуть, и это лучше принимать без лишнего геройства.

Я сплёл высокотемпературный комок. Небольшой, но плотный. Швырнул в барьер.

Плетение ударило в голубую плёнку и взорвалось дрожащей вспышкой воздуха. Вокруг по стене и полу пошли лёгкие подпалины, запахло жаром, но сам барьер остался цел. И кирпич внутри — тоже.

— Ого, — сказал Данил уже уважительно.

— Тттакс, — протянул я, присматриваясь. — Ща попробуем помощнее.

Собрал кумулятивную струю.

Старую добрую прожорливую тварь. Уже чуть-чуть доработанную по сравнению с тем первым вариантом, но всё ещё очень дорогую по энергии. Направил и жахнул по барьеру секунды на две.

Рёв стоял такой, что в ушах потом ещё гудело.

Голубая плёнка почти исчезла в огне и жаре, но я уже рванул вперёд, не дожидаясь, пока воздух успокоится.

Подбежал к кирпичу.

— Хм, — сказал вслух.

Кирпич был цел.

— А где барьер? — пробормотал я.

Потыкав перед ним пальцем, неожиданно упёрся во что-то упругое.

— Да ладно...

Он всё ещё стоял.

Почти невидимый. Едва читаемый. На грани схлопывания, но стоял.

Это уже было серьёзно.

Я поднял с пола другой кирпич и начал колотить им по остаткам барьера. Первый удар — прогиб. Второй — кирпич у меня в руке сам развалился пополам. Я взял обломок и ударил ещё три раза.

На пятом контакте барьер схлопнулся.

— Очень даже нехило, — сказал я уже без смеха.

— Это если вокруг кирпича, — заметил отец. — А если вокруг тела?

— Тогда расход больше, — ответил я. — Намного.

И тут же посчитал внутренне остаток в источнике.

Меньше половины уже точно.

То есть цена высокая. Но и эффект очень приличный.

Надо было пробовать на себе.

Я снова начал плести. Уже быстро — узор-то теперь был найден. Не идеален, не вылизан, но найден. Подал энергию не на кирпич, а вокруг собственного тела. Представил, что барьер огибает меня целиком, оставаясь буквально в миллиметре от кожи.

Так и получилось.

В следующую секунду я стоял, будто покрытый тонким голубоватым сиянием. Не ярким. Не кинематографичным. Просто почти прозрачная, живая плёнка вокруг тела.

Я сам машинально потрогал себя за предплечье.

— Блин... — сказал вслух.

Ощущение было как будто я в очень плотных резиновых перчатках. Не кожа к коже. А через тонкую упругую прослойку.

Остальные, естественно, сразу полезли щупать.

Сначала Данил ткнул меня в плечо. Потом Егор провёл пальцами по руке, явно пытаясь понять не только обычным ощущением, но и ТИ-зрением, как именно лежит контур. Отец тоже подошёл и коротко нажал мне на грудь.

— Чувствуется, — сказал он.

— Да, — ответил я. — Как внешний слой.

— Офигеть, — выдохнул Данил. — Ты как в какой-то броне.

И тут его физиономия изменилась.

Появилась та самая улыбка, от которой у меня уже по опыту должны были включаться все тревожные датчики.

— Давай проверять прочность, — сказал он.

Я, конечно же, дурак.

Потому что согласился.

Не успел даже нормально подумать. Просто внутренне слишком обрадовался результату, слишком хотел живой проверки и кивнул:

— Давай.

И этот идиот со всего размаху зарядил мне кулаком в челюсть.

Причём не просто кулаком.

С усилением.

Я это понял уже в момент удара. Слишком поздно, естественно.

Барьер прогнулся, мир дёрнулся, а меня как куклу бросило назад на пол.

Очень неприятно, между прочим.

Пока я вставал, Данил уже держался за руку и кривился.

— Ты что, с усилением бил? — спросил я, поднимаясь.

— Ну да, — сказал он, всё ещё морщась. — А как ещё проверять?

— Дебил.

— Сам согласился.

В этом он, к сожалению, был прав.

Я отряхнул одежду и на секунду замер, прислушиваясь к себе.

Больно было. Очень даже.

Но не критично.

Челюсть на месте. Зубы на месте. Голова гудит, но не как после настоящего перелома. И барьер, самое главное, удар принял.

— Есть покраснение? — спросил я.

Отец шагнул ближе, осмотрел подбородок и сказал:

— Есть.

Я кивнул.

То есть барьер физическое воздействие не блокирует. Не отменяет импульс. Не держит кинетику как бетонная стенка. Он прогибается, отдаёт часть силы в тело, швыряет назад. Но при этом срезает повреждение. Потому что под усилением Данил мне этим ударом мог челюсть вырвать к чёртовой матери. А тут только покраснение и общая обида на собственный интеллект.

— Ну как? — спросил он уже с искренним интересом.

Я задумался.

— Больно, — сказал честно. — Барьер прогибается под ударами. Но не сломал ничего.

— То есть работает? — спросил Егор.

— Работает, — ответил я. — Только не как щит в кино. Он не останавливает удар. Он режет физические и энергетические повреждения. То есть тело всё равно получает импульс. Но не так, как должно было бы получить.

Я снова ощупал подбородок.

— Если делать барьер дальше от кожи, — пробормотал я, — может, амортизация будет лучше. Но тогда неудобно. И вряд ли получится пока точечно на разных участках тела держать разное расстояние. Хотя потом надо пробовать.

— Ты сейчас после удара в челюсть уже заново его улучшаешь? — спросил Данил.

— Конечно.

— Ненормальный.

— Зато продуктивный, — сказал отец.

Я посмотрел на него.

— Спасибо за поддержку.

— Пожалуйста.

Отец вообще стоял теперь с очень живым интересом. Не как человек, который просто увидел красивую новую игрушку. А как тот, кто уже мысленно примеряет её к бою, к выживанию, к реальному применению.

— Значит, кинетику не блокирует, — сказал он. — Только режет последствия.

— Да.

— А энергетический удар?

— Должен держать лучше.

— Жар уже держит, — заметил Егор.

— Да. И довольно неплохо.

Я снова провёл пальцами по руке.

Да, ощущение действительно было как в перчатках.

Тонкий, упругий, внешний слой. Чужой, но уже почти послушный.

И это был один из тех редких моментов, когда даже я позволил себе по-настоящему внутренне порадоваться.

Потому что барьер нужен был давно. Очень давно.

И не как красивая теория. А как реальная вещь, которую можно надеть на себя, на другого, на предмет, на зону, на кого угодно — и хоть чуть-чуть сократить разрыв между “человек из мяса” и “мир, который хочет это мясо рвать”.

Данил тем временем всё ещё шевелил пальцами на ударной руке и бурчал, что у него костяшки тоже не в восторге от науки.

Ладно. Значит, и это барьер режет не только мне.

Я усмехнулся и сказал:

— Всё. Теперь по очереди. Сначала научимся его стабильно собирать на объекте. Потом на человеке. Потом уже смотреть, как жрёт энергию на дистанции и в динамике.

— Опять работа, — простонал Данил.

— А ты чего хотел? — спросил я. — Чтобы силу выдали красиво и без повторений?

— Да.

— Тогда не в ту эпоху родился.

Отец на это только хмыкнул.

А значит, дальше уже можно было не просто ждать хаоса.

Можно было готовиться встретить его не пустыми руками.

Глава 18

Этим же вечером, уже после тренировки, мы с отцом сидели на кухне и пили чай.

Мать, как и почти каждый вечер в последнее время, ушла к себе смотреть сериал на компьютере. Из комнаты доносился приглушённый звук — какие-то чужие голоса, музыка, бытовой телевизионный драматизм, который на фоне нашей реальности уже казался чем-то совсем отдельным, почти невинным. А у нас на столе лежал мой блокнот с плетениями.

Отец листал его молча.

Листал долго. Сосредоточенно. Не так, как человек, который просто из вежливости смотрит на детские каракули, а как тот, кто реально пытается понять чужой инструмент. На страницах там было всё как обычно: кляксы, точки, ломанные контуры, связки, стрелки, комментарии, зачёркнутые варианты, несколько схем барьера, старые варианты кумулятивной струи, попытки вывести более дешёвую деструкцию, узлы, которые потом вообще не сработали, и заметки, понятные только мне самому.

Отец перелистнул ещё пару страниц, хмыкнул и наконец сказал:

— Ты ну прям реально крут.

Я поднял на него взгляд.

— Это сейчас похвала?

— Это сейчас констатация, — ответил он. — Я бы в жизни не догадался вообще такое делать. Тем более из энергии. Это ведь... — он поводил пальцем над страницей, не касаясь. — Я даже не представляю, как до этого надо было дойти. Вытянуть энергию из рук и начать плести вот это... Тут же чёрт поймёт что. Куча закорючек, клякс, линий, точек, палочек. Ужас. А как это в бою вообще использовать?

Я улыбнулся.

— Всё решает практика.

Он посмотрел скептически.

— В смысле?

— В прямом. Я уже не думаю о них как о “кляксах и палочках”, — сказал я. — Для меня это уже почти как письмо или рисунок. Вызываешь в памяти картинку, выталкиваешь энергию и сразу собираешь в плетение. На некоторые уже вообще несколько секунд уходит.

— То есть ты их не “строишь”, а уже почти вспоминаешь?

Я кивнул.

— Да. И это единственный нормальный путь. Пока человек думает о каждом узле отдельно, в реальном моменте он мёртв. Нужно, чтобы плетение собиралось почти рефлекторно. А это только практика. Очень много практики.

Отец ещё раз глянул на страницы и вернул мне блокнот.

— Ну да, — сказал он. — Это как в стрельбе. Пока думаешь о каждом пальце — уже не стреляешь. Всё должно в руки уйти.

— Именно.

Я убрал блокнот к себе, взял кружку и сделал глоток. Чай уже начал остывать, но всё ещё был крепкий, как надо. На кухне было тихо. За окном стояла обычная деревенская ночь — не глухая, не мёртвая, просто спокойная. И на этом фоне разговор как-то сам собой сместился в более личную сторону.

Отец посмотрел на меня поверх кружки и спросил:

— Как там твоя подруга в Ростове?

Я усмехнулся.

— Какая именно?

— Не умничай, — буркнул он. — Та, к которой ты с цветами и апельсинами ездишь.

— Нормально, — сказал я. — Живая.

— Уже успех.

— Угу. Скоро опять надо будет ехать. Энергией заряжать. Ядро у неё должно было уже сформироваться, так что скоро начнут расти каналы. Вот это уже будет весело.

— Весело, — повторил он сухо.

— Думаю, как ей объяснить, что за боль начнётся, — продолжил я. — Оно ведь долго будет. До трёх месяцев, если не больше. Не как приступ. Не как рана. А вот эта тянущая, глубинная дрянь, которая день за днём живёт в теле и не отпускает.

Отец кивнул.

— Да, — сказал он тихо. — Это реально неприятный период. Даже мне.

Он на секунду замолчал, потом поморщился чуть заметно и добавил:

— Постоянно эта тянущая боль. Будто внутри что-то растёт не туда. Как это ты вообще выдержал? И ещё столько всего придумал, сам в этом всём разобрался... До сих пор не понимаю. Голова у тебя, конечно, охренеть.

Я усмехнулся и чуть наклонил голову, будто принимая награду.

— Спасибо за высокую оценку.

— Не зазнавайся.

— Уже поздно.

Он тоже усмехнулся, но потом почти сразу снова стал серьёзным.

— А что там в Ростове? — спросил он. — Много уже у кого такое появилось?

Я поставил кружку и ответил без паузы:

— Да. Уже больше десятка известных случаев. Все с общаги или рядом с ней.

— Только там?

— Пока да. По крайней мере по тем, кого я могу отследить. В городе фон до сих пор бедный. Я там, как носитель мощного ядра, довольно сильно его поднимаю, особенно когда приезжаю. Но сам город слишком плотный. Много людей, много движения, много среды, которая всё это размазывает. Так что быстро он там не поднимется. И, скорее всего, те, у кого формирование ядра началось сейчас, без нормальной подпитки или станут калеками, или получат мёртвое ядро. Ну либо трупы.

Отец поджал губы и посмотрел на меня долгим, очень прямым взглядом.

— До сих пор привыкнуть не могу, — сказал он. — Что ты так спокойно говоришь про смерть.

Я пожал плечами.

— А что в ней такого?

Он даже не сразу нашёлся, что ответить.

— Ну... — начал он. — Смерть вообще-то...

— Естественна? — подсказал я. — Ну так да. Именно. Естественный процесс. Смерть, рождение. В этом нет ничего такого. Это люди просто излишне драматизируют.

Он молчал секунды три, глядя на меня уже иначе. Не осуждающе. Скорее пытаясь понять, где именно во мне заканчивается сила и начинается какая-то уже слишком взрослая, слишком холодная ясность.

— Может быть, — сказал он наконец. — Только большинству людей всё равно не по себе от такой естественности.

— Большинство людей вообще много чего не любит.

— И ты, значит, выше этого?

Я чуть усмехнулся.

— Нет. Просто уже давно понял, что реальность не спрашивает, удобно ли нам её устройство.

Отец кивнул, но продолжать эту тему не стал. Наверное, правильно. Потому что тут уже не поспоришь. Он и сам слишком хорошо знал жизнь, чтобы всерьёз спорить с фактом смерти. Его царапало не содержание, а то, как спокойно я это произносил.

Он допил чай и заговорил уже о другом.

— У нас тут в селе тоже весело, — сказал он. — Бойко отказался делать операции по удалению этих “опухолей”.

Я сразу поднял голову.

— Совсем?

— Совсем. Даже скандалы были. Но он твёрдо заявил, что никого с подобной проблемой оперировать не будет. Наверное, после смерти Вики. Ну или ты ему что-то сказал, когда ядро покупал. До сих пор, если честно, в голове не укладывается.

Я промолчал. Не потому что скрывал. Просто и так было понятно.

— Есть ещё один хирург, — продолжил отец. — Вот он уже три трупа оставил.

Я нахмурился.

— Три?

— Ага. Плюс отправил в Ростов эти “опухоли” на анализ. Сказал, слишком странно выглядят. Бойко с ним уже сцепился. Говорил, чтобы он прекратил оперировать людей, что эти штуки нельзя вырезать. И начал сам бегать, интересоваться, что это вообще такое.

Я чуть наклонился вперёд.

— И что второй хирург?

— А что второй? — отец пожал плечами. — Упёрся в своё. Для него это опухоли. Надо резать. Только народ уже не очень хочет к нему под нож. Потому что четыре операции — четыре смерти.

Я медленно выдохнул.

Четыре.

Сто процентов.

Даже для деревни, где люди часто упрямы и долго держатся за привычную картину мира, такая статистика — уже не тревога, а почти приговор.

— От такой статистики аж плохо становится, — сказал отец.

Я кивнул.

Да, именно так всё и начинается. Не громко. Не с телевизионных сирен. А с цифр. С повторяющихся смертей. С того, что люди вдруг замечают: после одних и тех же операций все умирают. А значит, что-то в старом порядке не так. Очень не так.

Я некоторое время молчал, а потом сказал:

— Может, поговорить с Бойко?

Отец посмотрел на меня внимательнее.

— В смысле?

— Объяснить ему чуть больше. Не всё. Но хотя бы достаточно, чтобы начал думать в нужном ключе.

Отец кивнул почти сразу.

— Это был бы хороший вариант. Он как раз вроде начал исследовать этот так сказать феномен, к нему там уже очередь выстраивается.

— Только прямо всё объяснять нельзя, — сказал я.

— И не надо, — согласился он. — Чуть подтолкнуть. Намёками. Показать, что он не просто с ума сошёл. Дать ему пару мыслей, чтобы сам сложил картину.

Я снова кивнул.

Да. Именно так. Не раскрывать контур полностью, а направить. Пусть он и перестал убивать людей скальпелем, а дальше уже видно будет. Если окажется вменяемым — можно будет втянуть глубже. Если нет — хотя бы просто отвести от ножа.

Я поставил кружку на стол и спросил:

— Может, сходим к нему и поговорим?

Отец посмотрел на меня, потом в сторону комнаты, где мать всё ещё смотрела сериал, и снова на меня.

— Сейчас?

— А чего тянуть?

Он на секунду задумался, потом кивнул.

— Пошли.

Мы собрались быстро.

Никакой особой подготовки не потребовалось. Я только сунул блокнот обратно к себе, надел кофту и проверил внутренне источник. Нормально. Не полный, но для разговора и, если что, для короткой демонстрации хватит с головой. Отец просто встал, накинул куртку и сказал матери, что выйдет ненадолго. Та что-то ответила из комнаты, даже не особо отрываясь от экрана. Хорошо. Значит, лишних вопросов сейчас не будет.

На улицу вышли молча.

Я сам предложил, и чем дольше думал об этом по дороге, тем сильнее убеждался, что это правильный ход. Бойко уже перестал резать людей. Уже начал дёргаться, искать, собирать информацию, лезть в тему не как хирург по инерции, а как человек, который однажды уже увидел, к чему приводит старый подход. А значит, его можно было не просто напугать или заставить, а реально чуть подтолкнуть в нужную сторону. Не раскрывать всё. Не сливать ему мир целиком. Но дать достаточно, чтобы он перестал быть обычным сельским врачом, который борется с “непонятной дрянью”, и стал хотя бы первым нормальным наблюдателем процесса.

Это уже было много.

Мы шли молча почти до самого дома.

Отец думал о своём. Я — о том, как именно заходить. Лучше было, чтобы говорил он. Взрослый мужик, спокойный, собранный, не похожий на психа, у которого крыша съехала от деревенских слухов. Я — уже потом. Как странный, но очень внимательный довесок. Такой формат был безопаснее.

Когда свернули на нужную улицу и подошли к дому, свет у Бойко ещё горел. Не во всём доме, но в одном окне точно. Значит, не спит. Хорошо.

Калитку открыли без скрипа. Во двор вошли тихо.

И тут же ожила собака.

Я её узнал сразу. Та самая. Уже наученная жизнью, но всё равно сторожевая. Из будки она вылетела с хриплым, злым лаем, натягивая цепь.

Не дожидаясь, пока она разбудит весь дом, я собрал короткое светошумовое плетение и пальнул перед ней.

Яркая вспышка. Короткий хлопок. Резкий ультразвуковой удар.

Собака взвизгнула, осела, как будто ей мир на секунду выключили, и тут же забилась обратно в будку, жалобно поскуливая.

Отец посмотрел на меня краем глаза.

— Ты прям полюбил эту штуку, — сказал тихо.

— Эффективная.

— Угу. Особенно если не быть собакой.

Мы подошли к двери.

Отец уже занёс руку, чтобы начать тарабанить, но я остановил его жестом.

— Подожди, — сказал тихо.

Подал энергию в уши и чуть разогнал восприятие.

В доме пока ничего. Никакого движения у двери. Где-то дальше звук телевизора, шорох, шаги не сразу. Я кивнул:

— Теперь давай.

И он забарабанил в дверь уже как положено — не истерично, но уверенно, так, чтобы внутри сразу поняли: пришли не по пьяной ерунде и не просто “спросить минутку”.

Через несколько секунд в доме зашевелились. Шаги. Ближе. Тяжёлые. Дверь открылась.

Юрий Бойко выглядел так, как и должен был выглядеть человек, который последние недели варится в череде странных смертей и чужой паники. Усталый. Осевший. Щёки чуть впали. Под глазами тени. Взгляд не злой, но вымотанный до самого нутра.

Он сначала уставился на нас с тем самым тупым первым непониманием: поздний вечер, во дворе незваные гости. Потом взгляд у него сразу ушёл на меня, потом на отца, потом снова на меня.

— Кто такие? — спросил он сухо. — И что вам нужно? И как вы вообще через собаку прошли?

Отец спокойно поздоровался.

— Добрый вечер. Я Андрей. Это мой сын Дмитрий. Есть немного информации по тем странным “опухолям”. Хотим поделиться.

Бойко ещё раз окинул нас оценивающим взглядом.

На лице у него было видно сразу всё: недоверие, усталость, раздражение, профессиональная настороженность и, глубже, очень нехорошая готовность уже верить почти во что угодно, если это хоть как-то объясняет то, что он видит в последние недели.

Он кивнул и открыл дверь шире.

— Заходите.

Мы вошли.

В доме было тепло, пахло кофе, лекарствами, чуть-чуть табаком и обычной жилой жизнью. Бойко провёл нас в гостиную. Не большую, но уютную. Стол, диван, кресла, шкаф со стеклом, компьютер в углу, телевизор приглушён. Всё как у людей, которые давно живут, работают, что-то копят, что-то чинят, и у которых дом всё ещё дом, а не музей достатка.

— Чай, кофе или что покрепче? — спросил он уже из вежливости, но без особого интереса.

— Мне кофе, — сказал отец.

Я пожал плечами.

— А мне чай.

Бойко хмыкнул. Видимо, сочетание “малолетний пацан в поздний час” и “спокойно выбирает чай” ему уже начало казаться второстепенной странностью на фоне остального.

Он крикнул в сторону кухни:

— Люд, принеси, пожалуйста, чай и кофе.

Потом сам подошёл к шкафчику, достал стакан и бутылку виски. Налил себе на два пальца, сел за стол и посмотрел на отца поверх янтарной жидкости.

— Ну? — сказал он. — Слушаю.

Отец кивнул и без раскачки зашёл в суть.

— Хорошо, что вы перестали людей резать и изымать эти штуки.

Бойко даже не моргнул.

— Почему?

— Потому что это не опухоли, — сказал отец спокойно. — Совсем.

Бойко поджал губы.

— А что тогда?

Отец сделал маленькую паузу, будто подбирая слова, хотя на деле уже давно всё решил.

— Назовём это мутацией. Энергетический узел. Который при полном формировании подключается напрямую к сердцу тончайшими каналами и пульсирует с ним в такт. Поэтому удаление такой структуры в большинстве случаев равносильно удалению сердца.

Бойко уставился на него тяжело и очень внимательно.

— Вы сейчас серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно.

— Энергетический узел?

— Да.

— И вы хотите, чтобы я в это поверил?

Отец пожал плечами.

— Я хочу, чтобы вы перестали убивать людей скальпелем.

Вот тут Бойко уже даже не сделал вид, что его это не задело. Просто осушил виски одним глотком, поставил стакан и сказал через зубы:

— Вы очень быстро зашли.

— Потому что времени мало, — ответил отец.

На этом месте в комнату вошла жена Бойко. Принесла кофе, чай, поставила на стол тарелку с печеньем и конфетами. Оценила нас тем самым женским взглядом, который за две секунды считывает всё: кто, зачем, в каком настроении и будет ли от этого разговора дома ещё хуже.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Добрый, — ответил отец.

Я просто кивнул и сразу потянулся за печеньем.

Бойко косо глянул на меня. Видимо, сочетание очень серьёзного разговора и ребёнка, который на фоне этой серьёзности спокойно хватает печенье, слегка ломало ему внутреннюю драматургию.

Жена не ушла. Села рядом за стол. И это было даже хорошо. Значит, он не собирается делать из разговора тайную сцену. Либо уже устал бояться, либо слишком хочет понять.

Он отпил виски ещё немного, потом прямо спросил у отца:

— А зачем вы вообще его с собой взяли?

Отец посмотрел на меня, потом обратно на Бойко.

— Потому что он умён не по годам, — сказал спокойно. — И тоже многое знает.

Я молча жевал печенье и старался не улыбаться.

Бойко хмыкнул, но спорить не стал. Видимо, у него уже давно закончился ресурс на нормальные критерии “что допустимо, а что нет”.

Отец отпил кофе и продолжил:

— Это энергетическая сеть. Всё начинается с ядра. Сначала идёт слабость, температура, общее ощущение, что организм перестраивается. Потом температура уходит, появляется жар или жжение в груди — обычно в районе солнечного сплетения, чуть выше. Это значит, что узел начал собираться.

Бойко сидел неподвижно.

— Дальше, — сказал отец, — ядро формируется полностью. Потом начинают расти каналы. Это уже отдельная стадия. Более болезненная. Тянущая боль, ломота, ощущение постоянной внутренней перестройки, как будто по телу тянут новые линии.

На этом месте Бойко вдруг поднял руку.

— Подождите.

Встал и ушёл в другую комнату так быстро, что жена даже не успела спросить зачем.

Через минуту вернулся с большой тетрадью и ручкой. Сел, открыл её, быстро пролистал несколько страниц и уставился на отца уже совсем иначе. Не как на гостя, а как на человека, который, возможно, сейчас впервые даёт внятную модель происходящего.

— Повторите, — сказал он. — С самого начала. И... — он замялся на секунду. — Вы уверены в сроках?

Отец кивнул.

— Да.

— Насколько уверены?

— Достаточно, чтобы говорить об этом вслух.

— Это не ответ.

— У меня у самого уже начали формироваться каналы, — сказал отец. — И я лично знаю не одного человека, у которого вся энергоструктура уже готова и функционирует.

Бойко замер. Жена тоже.

Теперь уже оба смотрели на него как на человека, у которого либо окончательно поехала крыша, либо есть что-то очень серьёзное.

— Повторите, — сказал Бойко ещё раз, но уже тише.

И отец повторил.

Спокойно. Терпеливо. По порядку.

Симптомы, продром, формирование ядра, жжение, рост каналов, роль, время, общая логика.

Бойко писал жадно. Не красиво, не врачебно-академически, а быстро, с тем нетерпением, которое у людей появляется, когда они впервые получают не слухи, не домыслы, а рабочую систему. Иногда перебивал.

— Где именно чаще всего ощущается узел?

— В центре, ближе к солнечному сплетению. Но вариации бывают.

— Температура сколько держится?

— По-разному. От нескольких дней до пары недель. Не всегда ровно. Но в среднем неделя.

— Жжение до полного формирования ядра?

— Как правило, да.

— А потом?

— Потом хуже. Потому что пойдут каналы.

— Сколько по времени?

— Ядро — примерно от полутора месяцев до трёх. Каналы — ещё столько же, иногда больше. Зависит от организма, возраста и общего фона.

— Фона? — переспросила жена.

Отец чуть замялся.

— Это уже сложнее объяснить, — сказал он. — Насколько среда сама насыщена этой энергией.

Бойко это записал тоже.

Потом отец добавил:

— И это ещё не всё. У некоторых людей могут зарождаться мёртвые ядра.

Бойко поднял голову.

— Что это значит?

— Это значит, ядро появилось, но дальше не развивается. Каналы не растут. Энергосистема не подключается. Такое ядро есть, но не работает.

— И тогда?

— Тогда его можно удалить, — сказал отец. — Это к смерти не приведёт.

Вот тут Бойко даже ручку на секунду опустил.

— То есть не всё подряд смертельно?

— Не всё, — кивнул отец. — Но вы снаружи это не отличите без понимания процесса.

— Понял, — тихо сказал Бойко и сразу записал.

Жена, до этого больше молчавшая, наконец подала голос:

— А как понять, живое ядро или мёртвое?

Отец развёл руками.

— Без нормальной диагностики — никак. По косвенным признакам. Если после жжения и формирования узла начинается выраженный период внутренней ломоты, тянущей боли, перестройки по телу — скорее всего, каналы пошли. Если всё замирает и просто остаётся странный узел без дальнейшей динамики — тогда, возможно, мёртвое. Но это всё очень грубо.

Бойко поднял глаза.

— То есть медицина сейчас слепая.

— Да, — сказал отец.

— А вы, значит, зрячие.

Отец хмыкнул.

— Не совсем. Просто чуть раньше начали смотреть в нужную сторону.

После этого он рассказал ещё про перестройку тела.

Что ткани постепенно становятся крепче. Что меняется общая выносливость. Что потом, при правильном развитии, человек становится прочнее, сильнее, живучее. Что это не “супергеройство”, а новая физиология. Пока слабая, сырая, но уже реальная.

Бойко всё это конспектировал жадно. Ему уже и этого было за глаза. Я это видел по тому, как у него лицо постепенно переставало быть лицом вымотанного хирурга и становилось лицом исследователя, который, несмотря на шок, наконец поймал рабочую нить. Ему этого катастрофически не хватало все последние недели — не ответов даже, а хотя бы структуры, в которую ответы могут потом лечь.

Ни про какие способности мы пока не говорили.

Но Бойко сам до них добрался.

В какой-то момент он перестал писать, откинулся на спинку стула и спросил, глядя на отца в упор:

— А может ли человек, используя эту самую энергию... ядро... стать намного сильнее? Делать что-то за гранью воображения?

Вот тут уже пауза повисла совсем другая.

Я машинально замер с кружкой в руке. Жена тоже повернулась к отцу уже совсем прямо. А сам Бойко смотрел не как врач. Как человек, который сам догадался, что если внутри формируется новая система, то она вряд ли заканчивается просто “странной болью”.

Отец пожал плечами.

— Не знаю.

И вот тут Бойко реально взгрустнул.

Настолько заметно, что я едва не усмехнулся.

Не потому, что смешно. А потому, что его можно было понять. Он уже почти дошёл мыслью до того, что за этой новой физиологией могут стоять какие-то реальные возможности. И тут — глухая стена.

— То есть вы не проверяли? — спросил он.

— Скажем так, — спокойно ответил отец, — сейчас важнее, чтобы люди хотя бы не дохли в процессе формирования. До остального ещё надо дожить.

Это было хорошее уклонение. Честное по смыслу и достаточно глухое по содержанию.

Бойко кивнул, неохотно, но кивнул.

Потом отец уже перешёл к самому практичному: что делать, чтобы во время формирования не откинуть копыта.

Говорил просто.

Не паниковать. Не рваться в больницу без крайней необходимости. Не перегружать тело до идиотизма. Не пить. Следить за состоянием. Давать организму еду, воду, тепло. Не лезть “разрабатывать” жжение руками, массажами, прогреваниями и прочей бытовой хернёй. Не пытаться форсировать процесс. Если человек слабеет, но состояние идёт волнами, а не рушится в пропасть — это ещё не повод его резать.

Бойко всё записывал.

Жена тоже уже не выглядела как человек, случайно севший рядом послушать странный разговор. Она слушала очень внимательно. Слишком внимательно. Как будто уже перебирала в голове знакомых, слухи, фамилии, людей, у которых “было что-то похожее”.

Когда отец закончил, в комнате стало тихо.

Очень тихо.

Только где-то в другой части дома тикали часы, да на кухне что-то щёлкнуло в остывающем чайнике.

Бойко закрыл тетрадь, не до конца, а просто положил ладонь поверх страниц и спросил:

— Почему вы это мне рассказываете?

Отец ответил сразу:

— Потому что вы уже перестали резать.

Бойко медленно кивнул.

— А если бы не перестал?

— Тогда, — сказал отец спокойно, — мы бы говорили иначе.

Вот тут он уже бросил короткий взгляд на меня. И Бойко этот взгляд заметил. Очень даже.

И, кажется, достаточно.

Он устало потер лицо ладонью.

— Господи, — сказал тихо. — Во что же мы влезли...

Я впервые за весь разговор подал голос:

— Ещё не влезли. Только краешком задели.

Все трое — Бойко, его жена и отец — посмотрели на меня.

Я взял ещё одно печенье.

— Основное начнётся потом.

Бойко вздохнул так, будто ему и этого уже было за глаза.

— Очень обнадёживает, — сказал он.

— Я не для этого здесь, — ответил я.

Отец косо глянул на меня, но ничего не сказал. Правильно. И так было достаточно.

Потом Бойко снова открыл тетрадь и вдруг, уже другим тоном, почти деловым, спросил:

— Если будут ещё люди с этими симптомами... мне к кому обращаться?

Вот это был хороший вопрос.

Правильный.

Я посмотрел на отца. Он на меня. И за эту короткую секунду мы оба успели понять, что момент тонкий. Слишком рано лезть в прямой контур. Но и оставлять Бойко совсем вслепую уже тоже глупо.

— Пока к себе, — сказал отец. — Наблюдайте. Сопоставляйте. Не режьте. И думайте.

Бойко кивнул.

Ему, похоже, уже и этого было много.

Мы ещё посидели минут десять. Уже не в том первом напряжении, а почти по-человечески. Бойко задал ещё пару уточняющих вопросов по симптомам. Жена спросила, могут ли дети переносить это иначе, чем взрослые. Отец ответил, что чаще быстрее, но не легче. Я молчал, жевал печенье и время от времени вставлял короткие реплики, когда вопрос касался чего-то совсем базового.

Когда мы встали уходить, Бойко тоже поднялся.

Провожал нас уже не как случайных ночных гостей. И не как носителей безумия. А как людей, которые, хочет он того или нет, стали первыми кусками новой карты.

У двери он задержал взгляд на мне и сказал:

— Странный у вас сын.

Отец хмыкнул.

— Уже привык.

— А я, боюсь, только начинаю.

— Это нормально, — сказал я.

Он покачал головой.

— В вашем случае это звучит особенно сомнительно.

Мы вышли во двор.

Собака в будке только тихо заворчала, но больше не дёргалась. Правильно. Наученная.

Когда уже дошли до калитки, Бойко вдруг окликнул нас:

— Андрей.

Отец обернулся.

— Да?

— Спасибо.

И вот это “спасибо” было сказано не за визит. И не за тетрадь с записями. А за то, что его вытащили из слепоты ровно в тот момент, когда он сам уже почти начал понимать, что вокруг творится что-то страшное, но не имел ни одной рабочей модели.

Отец кивнул.

— Думайте быстрее, — сказал он.

— Уже, — ответил Бойко.

Мы вышли на улицу и пошли домой.

Некоторое время шли молча. Потом отец сказал:

— Нормальный мужик.

— Да, — ответил я. — Потянет.

— Если не полезет лишнего геройствовать.

— Не полезет. Он сейчас слишком напуган и слишком заинтересован. Это хорошая смесь.

Отец покосился на меня.

— Ты говоришь о людях как о задачах.

— Иногда люди и есть задачи.

— И это тебя не смущает?

Я пожал плечами.

— Нет.

Глава 19

На последний звонок я с родителями договорился заранее.

Точнее, не совсем договорился — скорее продавил идею вовремя, пока у матери не успел включиться весь её традиционный набор про “важное школьное событие”, “такое бывает один раз” и “это же твой выпуск из пятого класса”. Само словосочетание “выпуск из пятого класса” уже звучало так, что мне хотелось лечь лицом в стол.

— Я в школу не пойду, — сказал я как-то вечером за ужином. — Всё равно там вообще ничего интересного не будет. Лучше поедем в Ростов.

Мать сразу вскинулась:

— В смысле не пойдёшь? Это же последний звонок.

— И что?

— Как это что? Ты выпускаешься с пятого класса. Такое нельзя пропускать.

Я молча посмотрел на неё. Отец — тоже.

Очень скептически.

Настолько скептически, что мать выдержала этот двойной взгляд секунд пять, потом выдохнула и уже не так уверенно добавила:

— Ну... всё равно... это же...

— Пафосная школьная линейка, — сказал я. — Где дети стоят на жаре, учителя говорят очевидное, все изображают значимость момента, а потом расходятся. Мне это зачем?

— Затем, что так положено.

— Кем?

— Людьми!

— Вот пусть люди и ходят.

Отец на этом месте хмыкнул и спокойно сказал:

— А идея с Ростовом, кстати, нормальная.

Мать тут же повернулась к нему:

— Конечно. Ты у нас вообще всё поддерживаешь, что связано с поездками этого деятеля.

— Не всё, — ответил он. — Только то, где смысл есть.

Я кивнул.

— Вот. А смысл есть.

— Какой ещё? — буркнула она.

— Девчонок поздравить, — сказал отец вместо меня. — Они первый курс заканчивают. Плюс мне самому интересно на тех программистов посмотреть, к которым он, оказывается, всё это время на “презентации” ездит.

На слове “презентации” он чуть заметно усмехнулся.

Я сделал вид, что не заметил.

Мать посмотрела сначала на него, потом на меня. Видно было, как в ней одновременно борются три вещи: школьная правильность, женское любопытство и уже привычное ощущение, что сын опять живёт какой-то отдельной жизнью, в которую лучше всё-таки хотя бы одним глазом заглянуть.

Любопытство победило.

— Ну... — сказала она неохотно. — Я бы, конечно, посмотрела.

— Вот и всё, — сказал я. — Значит, едем.

— Ты не командуй, — буркнула она по инерции.

— Уже поздно, — сказал отец.

На этом всё и решилось.

Потом мне пришлось отдельно прогонять легенду по всем нашим.

Я отправил письма парням, Лере, Насте, отдельно коротко скинул напоминание Диане-бухгалтерше. Фирма официально — Леры и Насти. Эти программисты у них и работают. Я же не владелец этого шапито, не серый кардинал ранней ТИ-эпохи и не малолетний организатор полулегальной айтишной структуры, а просто способный мальчик, который интересуется техникой, учится у старших и там же немного подрабатывает.

Все подтвердили почти одинаково.

Очередной вкид их странного шефа, то есть меня, всем понятен.

Настя даже отдельно написала: “Если твоя мама начнёт копать, я официально требую надбавку за актёрскую работу”.

Я ответил: “Получишь моральное удовлетворение”.

Она прислала в ответ три крайне выразительных смайлика и угрозу убить меня после линейки.

В Ростов мы выехали ещё затемно на машине.

Отец за рулём, мать рядом, я сзади. Настроение у всех было странное, но хорошее. Не как на семейном отдыхе, конечно. Скорее как на выезде с понятной целью. Мать ещё по дороге успела пару раз спросить, не забыл ли я что-нибудь, хотя весь мой “багаж” был проще некуда. Отец больше молчал. Я смотрел в окно и думал, что в какой-то степени всё это даже смешно.

Моя семья едет в Ростов не потому, что у сына школьный праздник.

А потому что у него там сеть людей, фирма, офисы, девушки, кодеры, бухгалтерша и целый кусок реальности, который родители долго не замечали, а теперь едут осматривать как проверочную делегацию.

Очень жизненно.

В Ростов приехали рано. Утро только набирало ход, но город уже просыпался своей обычной нервной, плотной жизнью. Мы первым делом двинули на цветочный.

Вот там началось настоящее веселье.

Потому что, когда я сказал “поздравить девчонок”, в моей голове это выглядело вполне конкретно: большие букеты, нормальные, не символические. А в реальности, когда мы зашли в цветочный ряд и начали смотреть, мать почти сразу вошла в тот самый режим, в который женщины входят, когда дело касается цветов и поздравлений. Сначала она ещё пыталась делать вид, что просто “выбирает”, а потом уже через десять минут сама стояла между ведрами с розами и хризантемами с тем лицом, будто сейчас лично формирует дипломатический жест государственной важности.

— Вот эти хорошие, — сказала она, поднимая один букет. — Нет, эти слишком бледные. — А эти маленькие. — А розы нормальные есть? — Не вот эти. Эти какие-то жидкие. — Нам нужны красивые.

Я молча наблюдал. Отец тоже. Потом он наклонился ко мне и тихо сказал:

— Всё. Теперь мы тут надолго.

— Я понял, — ответил я.

В итоге букеты получились действительно мощные. Не “сходили формально отметиться”, а прям нормально. Огромные. Плюс взяли мелкие подарочки — по коробке конфет, что-то символическое, приятное, не слишком навязчивое. Я не хотел превращать всё в театральную показуху, но и мелочиться в такой день не собирался.

Когда загрузили это всё обратно в машину, я уже понимал, что мой букет — отдельная проблема.

Потому что букет для Лили вышел просто чудовищным.

Не в плохом смысле. В прекрасном. Но по размерам — это уже был почти куст. Метра полтора, если не больше, из длинных роз. Нести такое можно было либо с достоинством взрослого мужчины, либо с упрямством мальчишки, который сам не понял, как так вышло. В моём случае — скорее второе.

Доехали до универа. Я заранее позвонил парням, чтобы нас встретили и помогли с букетами и подарками. Всё-таки сами они были выпускниками, и просто свалить с линейки им было не так просто. Но, как и положено живым людям в живой системе, они справились. Один появился первым, потом ещё двое подтянулись через пару минут, быстро разобрали часть ноши и тут же растворились обратно в толпе студентов.

Линейка шла своим обычным торжественным унынием.

Мы, естественно, близко к основной массе не лезли. Ждали чуть в стороне, пока всё это закончится. Родители оглядывались, мать шёпотом комментировала, как всё “по-взрослому”, отец просто с интересом смотрел на толпу, на корпуса, на лица. Я же в основном искал глазами Лилю.

Нашёл не сразу. Людей было много. Цвета, ленты, платья, костюмы, общий выпускной шум. Но потом всё-таки увидел. И сразу понял, что всё — дальше весь мир на минуту можно не замечать.

Она была красивая.

Очень.

Не в каком-то абстрактном, литературно-слюнявом смысле. А прямо так, что взгляд цепляется и не хочет уходить. Волосы, лицо, осанка, этот её живой, собранный, чуть насмешливый вид даже среди всей общей суеты. И я, как последний идиот, реально на несколько секунд завис, глядя только на неё.

Под конец линейки, когда всю эту официальную часть наконец объявили закрытой, мы сразу двинули.

В разные стороны, как нормальная хорошо скоординированная диверсионная группа с цветами.

Парни понесли подарки и букеты Лере, Насте и Диане. А я, как и полагалось человеку с отдельной миссией, попёр через студенческую толпу свой куст роз прямо к Лиле.

И вот тут я по-настоящему оценил масштаб собственной же затеи.

Потому что букет был огромный. Реально огромный. Я за этот год, конечно, заметно подрос, подпитывая энергией тело, но всё равно этот чёртов куст выглядел так, будто его несёт не человек, а маленький упрямый садовник в состоянии романтического психоза. Студенты шарахались, кто-то улыбался, кто-то оборачивался, а я тащил его прямо к своей прекрасной Лиле и чувствовал себя одновременно максимально нелепо и абсолютно правильно.

Когда дошёл, она сначала не поняла, что происходит.

То есть взгляд на меня у неё сработал сразу — тут всё было как надо. Потом она увидела букет. Потом поняла, что букет — ей. И вот тут её лицо стало отдельным искусством.

Таких огромных глаз я у неё ещё не видел.

Вообще.

Я остановился перед ней, улыбаясь в половину своих зубов, потому что чёртовы молочные в последнее время действительно начали выпадать с какой-то бешеной скоростью и улыбка у меня теперь местами выглядела как у очень довольного, но слегка побитого жизнью волчонка.

— Ну что, красотка, — сказал я. — С выпуском.

Она так и стояла, глядя то на меня, то на букет, то опять на меня.

Потом всё-таки взяла этот куст, и её за ним почти не стало видно.

Я ещё секунду полюбовался картиной, потому что это было, чёрт возьми, прекрасно, и отошёл в сторонку. Как и было задумано. Выпускники подарили девчонкам цветы и пошли к своим. Всё как положено.

Но я-то уже стоял чуть поодаль и улыбался как дурак, глядя на Лилю, которую почти полностью закрыл этот огромный куст метровых роз.

Парни к тому времени уже разнесли свои “боеприпасы”. Лера и Настя, конечно, не зависли так, как Лиля. Они уже получали от меня подобные букеты на школьный выпускной, так что второй раз стал скорее приятным подтверждением, чем шоком. Диана тоже выглядела очень тронутой и сразу начала благодарить с той самой чуть суетливой искренностью, которая бывает у людей, когда им действительно неожиданно приятно.

Но громче всех, естественно, орала Настя.

— Нет, вы посмотрите на него! — донеслось до меня ещё сквозь общий шум. — Я же говорила! Я же знала, что этот псих что-нибудь такое устроит!

У меня аж уши вяли.

А потом они все четверо почти одновременно пошли ко мне.

И вот тут я, как нормальный человек, сразу дал заднюю.

Прямо физически.

Потому что когда на тебя с четырёх сторон движется группа красивых, счастливых, девушек с цветами, улыбками и явным намерением добраться до тебя руками, безопаснее всего — стратегически отступить.

Не помогло.

Они меня всё равно догнали.

Настя вообще улыбалась во все тридцать два и хохотала от счастья так, будто выиграла не букет, а личную сатисфакцию по всем фронтам. Лера, как и положено Лере, смущалась заметно тише и красивее, но тоже была довольна. Диана благодарила так серьёзно, будто я ей выдал повышение. А Лиля...

Вот на Лилю я реально не мог насмотреться.

Она вся была красная. Совершенно. И щёки, и уши, и даже взгляд будто стал мягче. Прямо под цвет этих роз. И на фоне огромного куста она выглядела просто как картинка, которую кто-то слишком уж удачно сложил нарочно.

Чёрт.

Какая же красивая.

Я буквально на несколько секунд выпал из разговора, просто глядя на неё.

— Ты нас вообще слышишь? — спросила Настя.

— Частично, — ответил я, не отрывая взгляда.

— О, всё. Этот утонул.

— Давно, — тихо сказала Лиля, и мне даже показалось, что она сама удивилась тому, что сказала это вслух.

Лера на это только опустила глаза, но улыбка у неё стала шире.

Родители стояли чуть в стороне.

И вот это зрелище — я в окружении четырёх красавиц с букетами, смехом и благодарностями — их, похоже, добило окончательно. Мать, увидев всё это, сначала просто растерялась, потом заулыбалась так, будто прямо сейчас наблюдает что-то одновременно странное и очень правильное. Отец рядом с ней вообще выглядел довольным на каком-то животном мужском уровне. Они даже чуть обнялись, и я отсюда услышал его короткий одобрительный хмык.

Вот уж действительно. Семейная гордость, чёрт подери.

Мы с родителями заранее договорились, что после линейки они поедут гулять сами, а я останусь с девчонками. Им и правда было чем заняться — Ростов всё-таки, день хороший, выбрались все вместе нечасто. А у меня тут была своя программа.

Так что после коротких обнимашек, материнских “смотри не пропадай” и отцовского “ну, удачи тебе в твоей дипломатии”, мы разделились.

Парни сразу сказали, что поедут со своими отмечать выпуск. Может, потом к нам ещё подтянутся, если получится. Я кивнул. Пусть идут. Им это тоже надо.

А мы всей толпой двинули в сторону общаги.

Благо близко. Минут десять пешком.

Первые три минуты были особенно комичными, потому что Лиля, конечно, очень быстро поняла, что нести этот куст красиво — это одно, а нести его долго — совсем другое. Он был реально тяжелый и неудобный. Плюс сам по себе огромный. На ней он смотрелся прекрасно, но чисто физически это уже было испытание.

— Я тебя сейчас за этим лесом потеряю, — сказала Настя.

— Я уже себя не чувствую, — пробормотала Лиля из-за роз.

Я молча подошёл, забрал у неё букет и сразу подал энергию в тело. Не сильно, без фанатизма. Просто так, чтобы руки, спина и ноги перестали замечать вес. После усиления этот куст уже воспринимался как нормальная ноша, а не как цветочная артиллерия.

— О, — сказала Лиля, глядя на меня. — Вот это уже мужчина.

— Я давно говорил.

— Нет, — сразу сказала Настя. — Ты давно говорил другое. Мужчина тут только букет.

— Завидуй молча.

— Я молча не умею.

Лера тихо засмеялась.

Отмечать конец первого учебного года они, конечно, решили в общаге.

Куда же ещё. Не в ресторан же им идти с их бюджетами, выпускной усталостью и тем особым настроением, когда хочется не “красиво посидеть”, а именно собраться своими, завалиться в знакомую комнату, скинуть туфли, расставить бутылки, накидать еды на стол и орать друг другу что-то важное и дурацкое одновременно.

Диана до комнаты с нами всё-таки дошла, но почти сразу начала собираться к своим.

Она выпускалась уже окончательно, не “после первого курса” и не “сессия прошла”, а по-настоящему. У неё были свои люди, свои планы, свой отдельный круг, который в этот день тянул её к себе сильнее, чем наша маленькая, странная, но уже очень плотная компания.

Она поставила букет в комнате, ещё раз меня поблагодарила — уже не так суетливо, как на линейке, а мягче и теплее — и сказала:

— Я, наверное, к своим. Но, может, потом присоединюсь, если вы ещё не разойдётесь.

— Не разойдёмся, — сказала Настя. — Мы тут надолго.

— Очень вдохновляет, — усмехнулась Диана.

— Иди уже, — сказал я. — Пока ты не начала официально прощаться со всеми по второму кругу.

Она засмеялась, кивнула Лере, Насте и Лиле и ушла, унося с собой тот особый лёгкий выпускной свет, который бывает у людей, у которых впереди уже совсем взрослая неизвестность.

А нам и вчетвером было более чем хорошо.

Лера с Настей сразу пошли в свою комнату — готовить пространство и, судя по их заговорщическим лицам, делать из него что-то между девичьим праздником и локальным концом света. А я пошёл с Лилей к ней.

Я поставил её гигантский куст посреди комнаты, отступил на шаг и невольно замер.

Смотрелось это, конечно, совершенно абсурдно и прекрасно одновременно.

Там было больше сотни роз. Реально больше сотни. Такой объём уже сам по себе стоял как памятник. Не букет даже. Почти декоративное сооружение. Тёмно-зелёные стебли, длинные шипы, густая масса красных головок. Комната на его фоне сразу стала меньше, а сама эта штука — центром пространства.

Я стоял и разглядывал его с тем туповатым мужским удовлетворением, которое бывает, когда ты сделал явно избыточную вещь и теперь честно наслаждаешься результатом.

— Господи, — сказала Лиля, вставая рядом и тоже упирая руки в бока. — Он реально сам стоит.

— Я старался, — ответил я.

Она повернула голову ко мне.

Посмотрела как-то совсем иначе, чем до этого в толпе. Спокойнее. Тише. Не “ой, какой букет”, а как будто через букет увидела уже меня самого. Потом чуть наклонилась и быстро чиркнула губами по моей щеке.

Я даже не успел среагировать.

Она тут же выпрямилась и покраснела.

Блин.

Я тоже.

Прямо физически почувствовал, как тепло пошло по щекам. Да что ж такое. Вроде бы не первый раз в жизни, когда рядом красивая девушка, но именно из-за того, что всё это было так быстро, легко и почти между делом, пробило сильнее.

Лиля, видимо, это тоже почувствовала, потому что моментально сделала вид, будто вообще ничего такого не произошло, цокнула языком и спросила совершенно бытовым тоном:

— И куда его ставить? В ведро оно не влезет.

Я кашлянул, стараясь вернуть лицу нормальное выражение, и махнул рукой:

— Да пусть тут стоит.

— Угу, — сказала она. — И завянет к утру.

Потом шумно втянула воздух.

— Хотя пахнет очень хорошо.

Я тоже принюхался.

Да. Розами комнату уже залило так, что воздух почти загустел от этого запаха. Мягкий, плотный, сладковатый, живой. После коридоров, кухни, старой мебели и общей общажной смеси всё это ощущалось особенно резко.

— Подожди, — сказала Лиля и куда-то убежала.

Вернулась через пару минут с большим пластиковым тазиком воды. Поставила его в угол, ещё повозилась, устраивая конструкцию, и в итоге перенесла туда весь этот куст так, будто перетаскивает не цветы, а малое дерево.

Отступила на шаг, оценила и удовлетворённо кивнула.

— Вот так уже лучше.

Я тоже посмотрел.

— Нормально.

— Конечно нормально, — сказала она. — Я же делала.

Потом неожиданно взяла меня за руку и потянула из комнаты.

Просто так. Естественно. Как будто между нами это уже давно норма.

По пути в комнату Леры и Насти она посмотрела на меня сверху вниз — вернее, уже почти не сверху, — хмыкнула и сказала:

— А ты, между прочим, по росту меня уже почти догнал.

Я тут же оживился.

— Да что тебя там догонять. Ты же метр с кепкой в прыжке.

Она расхохоталась звонко, совсем по-девчоночьи, и чуть крепче сжала мою руку.

— Наглый.

— Объективный.

— Маленький гад.

— Это временно.

— Посмотрим.

До комнаты дошли так — за руку, смеясь, с этим тёплым, лёгким ощущением, которое само по себе уже праздник. Но как только вошли, Лиля меня сразу отпустила.

Вовремя.

Потому что Настя как раз бросила на нас быстрый оценивающий взгляд.

Ну её нахрен.

Начнёт сейчас кудахтать, комментировать, орать, делать выводы и доведёт ситуацию до полной непригодности для жизни. А так — не за что зацепиться. Формально.

Комната у девчонок за это время успела преобразиться.

Они реально постарались.

По стенам уже висели шарики, какие-то ленточки, даже пара бумажных украшений откуда-то взялась. Посреди комнаты между кроватями стоял стол, заваленный всем, что только можно было добыть на студенческий праздник: колбаса, сыр, нарезка, какие-то салаты в пластиковых контейнерах, шоколадки, фрукты, хлеб, печенье, чипсы, бутылки, сок, стаканы. Всё это вместе выглядело не особенно изящно, но очень правильно. По-общажному. По-настоящему.

— О, — сказала Настя, увидев нас. — Явились.

— Мы никогда и не уходили, — ответил я.

— Уходили. Просто ты слишком быстро от нас морально оторвался.

— Не выдумывай.

Мы с Лилей сели на одну кровать, у стены. Лера и Настя устроились напротив. Настя тут же взяла на себя роль хозяйки хаоса и стала расставлять стаканы.

Потом открыла виски.

Нормальную такую бутылку, не символическую и начала разливать.

Дошла до моего стакана. Посмотрела на меня. И пропустила.

Я даже прифигел немного.

— А это что сейчас было? — спросил я.

Не то чтобы я реально собирался напиваться. Но сам факт оскорбителен.

Лиля это заметила мгновенно, ткнула меня пальцем в бок и шепнула почти весело:

— Тебе сок. А то маленький ещё.

Я повернул голову.

— Предательство.

— Реальность, — ответила она с очень довольным лицом.

— Я между прочим...

— Одиннадцать, — хором сказали Настя с Лерой.

Предатели все.

— Мне почти двенадцать.

Но это не помогло.

В итоге мне действительно налили сок. Всем остальным — виски. Я демонстративно вздохнул, но стакан всё равно взял. Не портить же момент.

— Так, — сказала Настя, вставая. — Внимание, народ.

Мы тоже поднялись.

Она оглядела нас всех с таким видом, будто сейчас будет либо историческая речь, либо какой-нибудь стыдный тост из разряда “за всё хорошее”, но, надо признать, начала она вполне достойно.

— За нашу прекрасную собравшуюся компанию, — сказала она. — За то, что мы вообще все встретились. За то, что этот год не разнёс нас к чёртовой матери. И...

Тут она выразительно посмотрела на меня.

— И за Диму. Без которого, если честно, вообще ничего этого не было бы. Ни фирмы. Ни этой безумной компании. Ни денег. Ни наших офисов. Ни вот этого вот светлого будущего, в которое он нас уже по уши втянул.

Я скривился.

— Очень пафосно.

— Молчи и принимай любовь, — отрезала она.

— Тогда продолжай.

— И потому первый тост — за него, — закончила Настя.

Лиля повернулась ко мне, чуть прищурилась, потом подняла стакан выше и сказала уже от себя, тихо, но так, что услышали все:

— За Димасика. За самую странную, полезную и опасную занозу, которая только могла нам достаться.

Лера усмехнулась.

— Поддерживаю.

Мы чокнулись.

У меня — сок. У них — виски.

И это было даже мило по-своему, хотя я бы предпочёл не участвовать в этом детском унижении.

Дальше всё пошло очень правильно.

Сначала ели. Потом пили. Потом уже ели и говорили одновременно. Потом Настя начала смеяться чаще, чем нужно. Потом Лера тоже расслабилась заметно сильнее. Потом Лиля окончательно вошла в то состояние, когда она становится не просто красивой, а ещё и удивительно тёплой, живой, лёгкой.

Под градусом девчонки, конечно, пошли быстро.

Не в хлам, не в пошлость, не в истерику. Просто стали ещё открытее и веселее. Особенно Лиля. У неё и так мимика была яркая, а тут вообще всё оживилось — взгляд, улыбка, интонации, движения рук. Настя, как всегда, стала громче всех в радиусе комнаты. Лера — мягче, но и у неё взгляд уже не был таким собранным. Даже Дианы не хватало только в смысле количества, а не атмосферы. Вчетвером у нас и так было отлично.

— Так, — сказала Настя минут через двадцать, уже размахивая стаканом. — Признавайтесь честно. Кто из вас думал в сентябре, что всё вот так закончится?

— Учебный год ещё не закончился, — заметил я.

— Не сбивай мне драматургию.

— Хорошо. Тогда никто.

— Вот! — ткнула она в меня пальцем. — Даже он не думал.

— Я много чего думал, — ответил я.

— Нет. Ты всё планировал. Это другое.

— Это и называется думать.

Лиля прыснула.

— Боже. Я не знаю, как вас всех терплю.

— Врёшь, — сказала Настя. — Очень даже знаешь.

— Не порть момент.

Потом пошли воспоминания.

Про первое заселение. Про общагу. Про комендантшу. Про первый шок от Ростова. Про офис. Про то, как Настя “буквально спасла фирму от кадрового голода”. Про то, как Лера “всё это время удерживала всех нас от полного развала”. Про то, как я “вообще не должен существовать в таком виде”. Последнее, кстати, повторялось чаще всего.

— Я серьёзно, — сказала Лиля, глядя на меня через край стакана. — Ты вообще кто такой?

— Отличный вопрос, — ответил я.

— Нет, реально. Одиннадцатилетний пацан не должен быть вот таким.

— Каким?

— Вот таким, — сказала она и показала стаканом сразу на всё: на меня, на еду, на девчонок, на праздник, на общую картину мира. — Слишком... собранным. Слишком умным. Слишком...

— Красивым? — подсказал я.

Настя закашлялась от смеха. Лера закатила глаза. А Лиля, уже заметно под градусом, сначала хотела что-то съязвить, но в итоге тоже расхохоталась.

— Нет, — сказала она. — Хотя и это тоже бесит.

— Вот и отлично.

— Невыносимый.

— Но полезный.

— Я уже поняла, что это у вас тут местная мантра.

И правда. Почти мантра.

В какой-то момент Настя уже полезла включать музыку. Тихо, чтобы не прилетело от соседей и комендантши, но всё равно настроение сразу стало ещё живее. Лиля, сидя рядом со мной, уже несколько раз касалась меня то локтем, то коленом, то рукой, когда смеялась. То ли случайно, то ли нет. И я, если честно, уже почти перестал пытаться это анализировать. Просто сидел и позволял себе радоваться.

Потому что было хорошо.

Очень.

Без надрыва. Без пафоса. Без мыслей о катастрофе хотя бы каждые две минуты.

Просто хорошо.

Настя быстро дошла до той фазы, когда её голос становится невыносимо звонким.

— Нет, я всё-таки хочу зафиксировать, — сказала она. — Если бы мне в начале года кто-нибудь сказал, что я буду сидеть в общаге, пить виски, работать в фирме у одиннадцатилетнего психа и отмечать выпускной вместе с ним и двумя красотками, я бы решила, что меня прокляли.

— А сейчас? — спросил я.

— А сейчас думаю, что это был дорогой и качественный проклятый комплект.

— Слава богу, — сказала Лера. — Хоть с чем-то ты наконец определилась.

— Я вообще очень определённая.

— Особенно после первой бутылки, — заметил я.

— Не смей обесценивать мой опыт.

Лиля в этот момент вдруг положила голову мне на плечо.

Просто так. Между репликами, между смехом, между всем.

И у меня на секунду будто вся комната стала тише.

Не то чтобы остальные что-то заметили сразу. Настя всё ещё орала. Лера что-то отвечала. Виски плескался в стаканах. За стеной кто-то хлопнул дверью. А я просто сидел, чувствуя её тепло, запах волос, лёгкую тяжесть головы на плече и думал одну очень глупую, очень простую мысль: ну вот и всё.

Попал.

Окончательно.

Лиля чуть повернула лицо ко мне и пробормотала:

— Не сбегай.

— А я собирался?

— Ты всё время пытаешься сбежать, когда мы к тебе все вместе идём.

— Потому что вы страшные.

— Врушка.

— Объективист.

Она тихо засмеялась, не поднимая головы.

И вот тут мне стало особенно хорошо. Настолько, что даже страшно немного. Потому что такие моменты всегда опасны — они очень быстро начинают казаться чем-то постоянным. А ничего постоянного у нас уже давно не было.

Глава 20

Конец праздника подкрался не резко, а как это обычно и бывает в хороших компаниях — исподволь. Сначала просто стало теплее и шумнее. Потом еда на столе уже не казалась такой важной. Потом стаканы как-то сами начали наполняться чаще, чем нужно. Потом музыка стала громче, чем планировалось. Потом смех у всех стал слишком свободным. А потом внезапно выяснилось, что вечер уже давно перевалил за ту черту, после которой нормальные люди либо расходятся спать, либо совершают глупости.

Настя с Лерой налакались вискаря просто знатно.

Я до сих пор не понимал, как в них это всё влезло и как они обе вообще ещё живы. Особенно Настя. С её габаритами и скоростью, с которой она хлопала по стакану, по всем законам мироздания она должна была уже лежать под столом и спорить с линолеумом о свободе слова.

Но нет.

До стола она не доползла.

Она уже просто дрыхла на кровати, запрокинув голову и слегка приоткрыв рот. Сопела громко и абсолютно беззащитно, как человек, который только что проиграл войну алкоголю и даже не пытается сохранить достоинство.

Лера держалась дольше.

Как и всегда.

Даже в этом она умудрялась быть Лерой — собранной, спокойной, будто и пьёт она не виски в общаге, а аккуратно теряет контроль по расписанию и с внутренней культурой. Но в конце концов и она сломалась. Сидела за столом, подперев щёку рукой, и уже откровенно клевала носом в салатную реальность. Иногда ещё пыталась что-то сказать, но последние минут десять это уже выглядело как работа медленно отключающегося корабельного компьютера.

А вот Лиля...

Вот Лиля меня удивила.

Она выпила столько же, а может и больше. Мы уже и танцевали, и орали под музыку, и смеялись над какой-то лютой хернёй, и даже, кажется, в какой-то момент пытались изображать серьёзный разговор о прекрасном, но скатились в очередной ржач. А она всё равно, при всей степени весёлости и уже заметной пьяности, до такого развала не дошла.

Я даже краем сознания отметил, видимо у неё ядро уже что ли окончательно собралось.

Надо будет проверить.

К этому моменту она уже сидела рядом со мной вплотную, тёплая, расслабленная, с тем самым пьяноватым блеском в глазах, когда человек ещё всё понимает, но уже перестаёт прятать лишние эмоции под социальную упаковку. Голова у неё временами ложилась мне на плечо, потом поднималась, потом опять возвращалась. Волосы пахли шампунем, чем-то сладким и ещё еле заметно розами — видимо, весь день рядом с букетом не прошёл даром.

Я наклонился к ней и шепнул на ухо:

— Пора бы уложить девчонок и закругляться.

Она подняла голову, посмотрела на меня с тем ленивым, тёплым недопониманием, которое бывает у людей в хорошем подпитии, потом кивнула.

— Угу... — протянула тихо. — Надо спасать остатки коллектива.

Мы вдвоём сначала занялись Лерой.

Та даже не спорила. Просто позволила себя поднять, довести до кровати и почти аккуратно уложить. Уже лёжа, ещё пыталась что-то пробормотать про то, что “всё нормально”, но в итоге просто свернулась и провалилась в сон так быстро, будто всю дорогу только этого и ждала.

С Настей вообще было проще. Она уже находилась в той фазе, где человек полностью сотрудничает с гравитацией. Мы только поправили ей подушку, чтобы не задохнулась своей великой харизмой во сне, и оставили как есть.

Потом мы с Лилей пошли к ней в комнату.

Шли молча. По коридору уже было заметно тише. Где-то ещё смеялись, где-то гремела посуда, кто-то хлопнул дверью, но общий накал этажа уже пошёл на спад. Общага медленно проваливалась в ночной режим, когда пьяненькие студенты по одному исчезают в своих комнатах и остаются только редкие дежурные идиоты, которым ещё мало.

Зайдя к себе, Лиля сразу увалилась на кровать и распласталась звёздочкой. Ну, насколько вообще позволяла эта небольшая кровать и её собственная координация. Волосы разметались, футболка чуть задралась, одна нога почти свесилась вниз. Вид у неё был абсолютно прекрасный и совершенно непригодный для здравого мужского мышления.

Я присел рядом, собираясь просто перевести дух.

И тут она резко дёрнула меня за руку.

Я даже не успел среагировать, как оказался сдвинут ближе, почти поперёк кровати, а она уже сгребла меня в охапку и начала хихикать.

— Ты алкоголичка, — сказал я.

Это было ошибкой.

Прям серьёзной.

Потому что в следующую секунду это пьяное, красивое и, как выяснилось, крайне мстительное существо резко подорвалось, заломало меня движением, совершенно не совместимым с её внешней расслабленностью, уселось сверху и начало щекотать.

Причём щекотать не просто пальчиками.

А своими чёртовыми наманикюренными когтями.

Длинными и острыми.

Такими, которыми не щекотать, а глотки вскрывать.

Я реально завизжал.

Не фигурально. Натурально.

Потому что это было одновременно и щекотно, и больно, и обидно, и абсолютно нечестно. Она водила этими когтями мне по рёбрам и животу, хохотала как маленькая ведьма, а я дёргался под ней, пытаясь одновременно не ржать и не умереть.

— Всё! Всё! — выдавил я. — Прекрати, зараза!

— Кто алкоголичка?! — почти пропела она сквозь смех.

— Ты! Но хорошая! Хорошая алкоголичка!

Это её не убедило.

Минуты две мы боролись как полные идиоты. На всю комнату стоял её злобный хохот и мой совершенно не мужской визг. Если бы кто-то в этот момент вошёл, уважение ко мне пришлось бы потом откапывать из-под пола.

Потом она устала первой.

Просто повисла сверху, волосы упали мне на лицо, щекоча щёки и нос, и она опять тихо захихикала, уже без прежней атаки. Я лежал под ней, тяжело дыша, пытаясь собрать остатки достоинства и одновременно не думать о том, насколько это всё вообще за гранью нормальной душевной безопасности.

Она вдруг тяжело вздохнула и спросила, глядя куда-то мне в шею:

— Когда ты уже вырастешь?

Вопрос прозвучал не как шутка.

Совсем.

Я тоже замер на секунду.

Потом сказал тихо:

— Уже скоро. Погоди хотя бы годик.

Она снова вздохнула.

Потом просто перекатилась и улеглась рядом, спиной к стене, вытянувшись на кровати уже почти спокойно.

Я же, не особо думая, обнял её.

И сразу же, пользуясь моментом, начал диагностику.

Параллельно с этим — подпитывать кулон. Раз уж подвернулся такой шанс.

Потому что незаметно заряжать его каждый раз становилось всё сложнее. Лиля уже не была той совсем ничего не понимающей девушкой, у которой “просто почему-то становится лучше”. Она начала что-то подозревать. Хорошо хоть сейчас пьяная и мягкая, а не в своём обычном внимательном режиме.

Я повёл тонкий поток в её тело.

Да, ядро уже было. Нормально собравшееся. Живое.

И каналы действительно начали расти.

Пока только самые первые, тонкие, почти прозрачные линии. Но уже пошли. А значит, весь следующий период у неё будет жёстким. Боль, ломота, постоянная крипатура, странные ощущения по телу. И самое неприятное — летом она уедет из Ростова.

Вот это сейчас и ударило мне в голову сильнее всего.

Летом. Она уедет в какой-то свой мухосранск, чёрт знает где.

И каналы как раз закончат формироваться к концу лета.

Мать вашу.

Как же не вовремя.

Если в Ростове фон ещё низкий, то в её мухосранске он будет ещё ниже. Хотя, конечно, за это время ТИ-частицы уже должны были разойтись дальше. Должны. Но “разошлись” — не значит “хватит”. А ей не хватит. Почти наверняка. Значит, кулон придётся перезаряжать чаще или делать что-то ещё. Или ехать туда. Или объяснять ей хотя бы часть правды. Или искать способ создать для неё локальную подпитку на расстоянии. И всё это — прямо сейчас, пока она ещё лежит рядом и пахнет тёплой кожей, волосами и алкоголем, а я вместо того, чтобы наслаждаться моментом как нормальный человек, считаю варианты энергетической логистики.

— Ты опять что-то делаешь? — спросила она вдруг.

Я даже не сразу понял, что вопрос мне.

— Что? — переспросил я.

Она чуть подняла голову, прищурилась и посмотрела на меня в упор.

— Опять это тепло от тебя.

Вот чёрт.

— Что это вообще такое? — спросила она. — Ты колдун?

Последнее слово было сказано уже с пьяной полуулыбкой, но глаза у неё при этом оставались подозрительно живыми.

— Каждый раз, — продолжила она тихо, — после этого тепла мне становится лучше.

Я реально на секунду растерялся.

Не потому что не знал, что ответить вообще. А потому что все варианты были хреновые. Соврать — тупо. Сказать правду — рано. Отшутиться — уже слабее сработает, чем раньше. Она не дура. Она уже заметила закономерность.

И, видимо, мою паузу она поняла по-своему.

Потому что вдруг ухмыльнулась, резко снова залезла на меня и с совершенно преступным энтузиазмом начала щекотать по новой.

— Колдун! — заявила она. — Настоящий!

— Не-е-ет! — заорал я. — Отстань, ведьма!

Опять на всю комнату стоял её злобный хохот и мой позорный визг.

Мы бесились ещё где-то с час. С перерывами, конечно. То смеялись, то валялись, то она пыталась поймать меня за бок, то я уворачивался, то мы оба затихали на пару минут, а потом всё начиналось снова. В какой-то момент она вообще начала утверждать, что у меня нечестное преимущество, потому что я “маленький и юркий”. Я в ответ сказал, что у неё преимущество в виде ногтей как у демона. Компромисса мы, естественно, не нашли.

Под конец её окончательно срубило.

Прямо во время очередного периода “полежим спокойно”.

Она просто уснула.

Так и лежала: закинув на меня ногу, руку, голову и начав тихо сопеть, будто это всё самое естественное положение вещей на свете.

Я смотрел в потолок и тяжело вздыхал.

Тяжило.

Очень.

Не в плохом смысле. А в том самом, где всё сразу: и смешно, и тепло, и страшно, и нежно, и неудобно, и опасно для душевного равновесия.

Минут через десять я всё-таки решил, что пора выбираться. Потому что если останусь так до утра, то потом либо сам не встану, либо объяснять придётся слишком много.

Вылезал я почти как сапёр.

Медленно. Аккуратно. По миллиметру.

Сначала освободил руку. Потом плечо. Потом осторожно снял с себя её ногу. Потом голову. На этом этапе она что-то сонно пробормотала, я замер как преступник, но она только перевернулась на бок и продолжила сопеть.

Я встал.

Посмотрел на это чудо.

На растрёпанные волосы. На расслабленное лицо. На руку, которая ещё пару минут назад пыталась мне содрать рёбра ногтями. На кулон у неё на груди.

И снова тяжело вздохнул.

Потом пошёл на выход.

Для начала заглянул к Лере с Настей.

Там всё было стабильно. Настя всё так же спала с открытым ртом, достойным тракторной бригады. Лера уже тихо дышала лицом в подушку, свернувшись на боку. Комната выглядела как типичное место преступления под названием “студентки после праздника”, но без катастрофы. Значит, можно было не вмешиваться.

Я вышел в коридор, достал телефон и позвонил отцу.

Он взял почти сразу.

— Да?

— Всё. Можно забирать.

— Уже?

— Да.

— Мы тоже заканчиваем.

По его голосу было слышно, что они с матерью действительно хорошо погуляли. Даже удивительно. Видимо, им обоим давно не хватало какого-то обычного, взрослого, не связанного со мной и моими безумными схемами выезда. Отлично. Вот и развеялись.

— Через полчаса буду у входа, — сказал он.

— Понял.

Сбросил вызов и ещё немного постоял в коридоре, прислонившись к стене.

Праздник закончился.

Хорошо закончился. Очень.

Так хорошо, что даже непривычно.

А значит, по всем законам моего мира, пора было опять нырять в мрак.

Через полчаса я уже сидел с родителями в машине.

Оба действительно выглядели немного довольными. Не пьяными, не шумными. Просто расслабленными. Мать, кажется, накупила каких-то мелочей и теперь держала пакет на коленях как законную добычу хорошей прогулки. Отец вёл машину спокойно и явно тоже не был против этого дня.

Я посмотрел на них и подумал: ну вот и отлично. Развеялись. Отдохнули. Побыли нормальными людьми.

Теперь можно обратно.

Я устроился удобнее на сиденье, глядя в ночной Ростов за окном.

Праздник остался позади.

И это было хорошо.

Потому что чем светлее был такой вечер, тем яснее потом видно, ради чего вообще приходится тащить всё остальное.

Глава 21

Спустя неделю после последнего звонка мы с отцом снова сидели вечером на кухне.

Это уже почти вошло в привычку. После тренировки, после двора, после заброшки, после очередной порции физухи, каналов, попыток что-то направить правильно и не сдохнуть по дороге — садиться за стол, наливать чай и проговаривать, что с телом происходит. Не из нежности, конечно. Просто потому, что у нас обоих уже не было роскоши делать вид, будто всё это само как-нибудь рассосётся.

Мать опять смотрела у себя сериал. Из комнаты доносились приглушённые голоса, музыка, какая-то чужая бытовая драма, до которой нам обоим сейчас не было никакого дела. На кухне горела одна лампа, чай остывал в кружках, а отец сидел напротив меня, хмурый сильнее обычного.

Я это заметил сразу.

— Что? — спросил я.

Он покрутил плечом, поморщился и сказал:

— В левое прям очень сильно отдаёт. В плечо. Не просто тянет, а аж болью шарашит. Может, канал не туда растёт или ещё что-то. Оно так и должно быть?

Я не ответил сразу.

Просто протянул руку.

Он тоже уже без лишних вопросов подал мне свою левую.

Я взял его за запястье и пустил энергию для диагностики.

Пошёл тонко, аккуратно, по уже знакомому пути: ладонь, предплечье, плечо, глубже в узлы и дальше к самому рисунку роста. Для чужого взгляда — ничего особенного. Просто я держу его за руку и сижу, глядя куда-то чуть мимо. Но внутри в этот момент открывалась очень конкретная, очень неприятная картина.

Чёрт.

У него два канала шли в кость.

Не скользили рядом, не цепляли край, а именно упёрлись туда и начали лезть внутрь по самому тупому, болезненному и кривому варианту. Если пустить это на самотёк, будет очень долго, очень больно и, главное, потом даст перекошенную сетку на всём плече.

Я выдохнул через нос и отпустил его руку.

— У тебя два канала в кость растут, — сказал я.

Отец сразу кивнул. Ни удивления, ни “в смысле?”. Уже привык, что за такими репликами обычно стоит реальная проблема.

— Что делать? — спросил он.

Я чуть подумал, хотя по-хорошему уже и так понимал.

— Выжигать.

Он посмотрел на меня прямо.

— Насколько хреново?

— Прям очень, — ответил я честно. — Если они пойдут через кость, будет долго и больно. И криво. Так что лучше сейчас выжечь кусок и дать им потом пойти заново, но правильно.

Он молчал секунду.

Потом кивнул и отставил чай.

— Делай.

Вот за это я его уважал отдельно. Без нытья. Без “может, подождём”. Просто принял решение, потому что понял: другого нормального варианта нет.

Я снова взял его за руку.

Пустил энергию.

Нашёл оба канала ещё раз. Там выжечь нужно было совсем немного — буквально пару сантиметров на каждом. Но именно это “совсем немного” и было самым мерзким. Потому что боль от такого не меряется длиной. Ты не режешь кожу. Не колешь иглой. Ты бьёшь энергетическим огнём прямо в живую формирующуюся структуру, которая уже связана с телом и уже воспринимается им как часть себя.

Я сформулировал намерение.

Очень чётко. Очень узко. Сразу по двум.

И ударил.

Отец напрягся всем телом мгновенно.

Я мельком глянул на него и сразу понял, насколько это больно даже по моим меркам. Он сжал кулаки так, что пальцы чуть не заскрипели. Шея напряглась. Глаза выпучились, но он даже не дёрнулся, не вырвал руку, не заорал. Только тихо, сквозь зубы, почти утробно застонал.

Я не отвлекался.

Давил быстро. Жёстко. Точно.

Секунд пять.

Для обычной жизни — ерунда. Для такого — почти вечность.

За это время получилось выжечь оба проблемных участка и сразу прижечь края, чтобы рост не пополз обратно туда же по инерции.

Как только закончил, сразу сменил намерение.

Не задерживаясь.

С деструкции — на целебное и обезболивающее.

Влил в него энергии примерно на треть своего источника. Не тонко, не фоном, а прямо хорошим, плотным потоком в плечо, в руку, в общий участок, чтобы погасить откат, снять остроту боли и не дать телу сорваться в судорожный спазм.

Потом отпустил его руку.

Отец тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула. Реально выдохнул всем телом, как будто только сейчас ему дали снова дышать. Провёл ладонью по лбу — там уже выступил пот. Прикрыл глаза и ещё секунд двадцать так и сидел, просто тяжело, глубоко вдыхая и выдыхая.

Я молча ждал.

Потом сказал:

— Я обезболил руку. Пока болеть не будет. Если снова заболит — скажи, опять сниму. Те каналы теперь должны зажить и пойти заново. Может, несколько дней пройдёт. Надо аккуратнее.

Он кивнул, всё ещё с закрытыми глазами.

— Я же не просто так вас медитировать заставляю и каналы направлять, — продолжил я. — Это трудно, да. Но проблем от этого может быть дохрена.

Отец открыл глаза, посмотрел на меня каким-то очень усталым и одновременно новым взглядом и тихо сказал:

— Спасибо.

Потом встал и пошёл в ванную.

Я остался на кухне один, допил чай, чувствуя, как источник после слива заметно просел. Не критично, но ощутимо. На сегодня уже без геройства. А ведь это только отец. И это только два коротких участка. Очень наглядное напоминание о том, насколько дорого может стоить чужая кривая энергоструктура.

Через пару минут он вернулся. Лицо ещё чуть мокрое. Вид уже собраннее. Но хмурость никуда не делась.

Сел обратно за стол, посмотрел на меня и спросил:

— А как тогда другие люди? Которые вообще не знают, как эти каналы проращивать. Они что, просто будут так страдать?

Я пожал плечами.

Потом сказал прямо:

— Да. Страдать и умирать.

Он молчал.

И вот это молчание было хуже любого возмущения. Потому что когда человек уже сам прошёл через пять секунд правильного выжигания и понимает, что это ещё был “хороший” вариант, мысль о тысячах и десятках тысяч людей, которые будут лезть в это вслепую, воспринимается уже не как абстракция.

— Весело, — сказал он наконец очень тихо.

— Я предупреждал.

— Да знаю я.

В этот момент у него зазвонил телефон.

Отец удивлённо вскинул брови, потому что время уже было не то чтобы совсем позднее, но для бытовых звонков — на грани. Достал мобильник, глянул на экран и нахмурился ещё сильнее.

— Кто? — спросил я.

Он показал мне номер. Он не записан в контактах.

Интересно.

Отец взял трубку.

Телефон у него был громкий, и собеседника я слышал почти так же хорошо, как самого батю.

— Да, — сказал он.

Из трубки сразу донёсся голос Бойко. Напряжённый, быстрый, явно не в той фазе, где человек звонит “просто уточнить”.

— Это Юрий, — сказал он. — Извиняюсь, что так поздно. Слушайте, к нам пришёл человек из Семикаракорска. На снимках у него всё как вы описывали. Только проблема... — он запнулся на секунду. — Энергетические каналы у него, похоже, растут в кости. Почти все. Ему очень больно. Обычное обезболивающее не помогает. Операция, я так думаю, тоже не особо поможет. Вы знаете, что можно сделать?

Отец на секунду замолчал.

Повернулся ко мне.

Я уже и так всё понял и только обречённо кивнул.

Да. Вот и началось.

Не у него одного, значит.

Отец снова поднёс телефон к уху.

— Да, можем помочь, — сказал он.

Бойко, кажется, даже выдохнул в трубку.

— Получится завтра? В обед, например?

Отец покачал головой.

— Только вечером. Часов в шесть.

— Хорошо, — быстро сказал Бойко. — Тогда приходите в больницу. Ко мне. В хирургию.

— Ладно.

Они ещё немного поговорили — куда именно заходить, как найти, чтобы без лишних глаз, будет ли человек ждать, не дёрнется ли он раньше времени. Бойко говорил уже в рабочем тоне, но под этим тоном всё равно шёл страх. Видимо, пациент действительно был тяжёлый, раз он решился звонить почти ночью.

Отец положил трубку.

На кухне снова стало тихо.

Я усмехнулся и сказал:

— Не у тебя одного такая проблема, видимо.

Отец посмотрел на меня хмуро.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь.

Это и правда было не смешно.

Это был первый настоящий внешний случай, где нас уже не просто просят “рассказать побольше”, а зовут руками лезть в чужую растущую энергосетку. То есть на практике делать то, что нормальный мир ещё даже не умеет называть. И делать не в заброшке, не в кухне, не со своими, а в больнице. На чужом человеке. Под взглядом врача. В живой, реальной ситуации, где если ошибёшься — это уже не только его боль, но и вполне возможный труп.

Я откинулся на спинку стула и на секунду прикрыл глаза.

Вот и ещё один рубеж.

— Ты ведь пойдёшь? — спросил отец.

Я открыл глаза.

— Конечно.

— Даже если там всё плохо?

— Особенно если там всё плохо.

Он кивнул.

— Ладно.

Потом потер левое плечо, вспомнил, что боли нет, посмотрел на руку уже почти с удивлением и сказал:

— Значит, завтра едем людей чинить.

— Ага.

— Весёлая у тебя жизнь, Дима.

Я хмыкнул.

— Зато не скучно.

Он покачал головой.

— Иногда мне кажется, что тебе и конец света покажется “не скучно”.

Я посмотрел на него и усмехнулся уже по-настоящему.

— Там тоже главное — правильный подход.

Он тоже не удержался и коротко выдохнул через нос, почти как смех.

Но это быстро прошло.

Потому что оба понимали: завтрашний вечер будет уже совсем не про шутки.

На следующий день после тренировки мы с отцом домой зашли только перекусить.

Сначала, как всегда, вернулись с заброшки — уставшие, пыльные, с ещё живой в теле нагрузкой после физухи и энергии. Потом быстро поели. Мать что-то спросила, куда мы опять собираемся, но без особого напора — уже по лицам поняла, что не на прогулку. Отец коротко сказал, что в больницу, по делу. Этого ей хватило, чтобы нахмуриться, но не лезть дальше.

Больница была на другой стороне села, и пешком туда тащиться не хотелось. Тем более вечером. Так что поехали на машине.

Дорога была короткая, но у меня за это время голова успела ещё раз прогнать всё по кругу. Первый внешний случай. Первый человек не из нашего узкого контура. Первый раз, когда придётся не просто рассказывать, а реально влезать в чужую энергоструктуру под взглядом врача и решать, что делать с тем, чего в нормальной медицине не существует.

Отец молчал почти всю дорогу. Только один раз, уже у самой больницы, сказал:

— Главное — не торопись.

— Угу.

— И не умничай там без необходимости.

Я усмехнулся.

— Это уже сложнее.

— Верю.

Больница вечером выглядела ровно так, как и должна выглядеть сельская больница вечером. Тускловатый свет в окнах, серый фасад, запах сырости, лекарства и старой краски, редкие люди на крыльце и общее ощущение, будто само здание устало от всех, кто в него приходит. Мы прошли внутрь, дошли до хирургии. На двери кабинета висела табличка:

Бойко Юрий Алексеевич.

Отец постучал.

Изнутри почти сразу донеслось:

— Да, войдите.

Мы вошли.

Бойко сидел за столом над бумагами, но, увидев нас, сразу поднялся. Вид у него был уставший, но уже не такой разваленный, как в тот вечер дома. Скорее собранный через усталость. Он быстро обошёл стол, пожал руку отцу и, чуть поколебавшись, мне тоже.

Я это заметил и едва не усмехнулся. Всё-таки до конца он так и не знал, кем меня считать: странным ребёнком, опасным малолетним психом, ранним гением или чем-то ещё похуже.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Проходите, садитесь.

Отец не стал тянуть.

— Рассказывайте, что у вас там.

Бойко кивнул, достал из папки несколько снимков и разложил их на столе. УЗИ, рентген, ещё какие-то бумаги. На рентгене картина была мутной. Ядро — да, угадывалось. А вот каналы — почти нет. В костях такая штука и правда терялась. На УЗИ уже лучше, хотя тоже не идеально.

Юрий начал говорить, одновременно показывая пальцем по снимкам:

— Мужчина, сорок шесть лет. Из Семикаракорска. Симптомы типичные — температура была, слабость, жжение, потом резкое усиление боли. Каналы расти начали недавно, но сейчас, судя по всему, идут прямо в кости. В грудную клетку, в позвоночник, в рёбра, в ключицы. Какая-то аномалия. Вообще не понимаю, почему их всё к костям потянуло.

И вот тут меня будто холодной водой облило.

Потому что сама проблема была мне знакома. Не по живому опыту — в той линии, откуда я пришёл, такого было мало. Фон к моменту массового ТИ уже стоял по всей планете более-менее равномерный, и телу обычно хватало подпитки, чтобы каналы росли по мягким тканям, как положено. Но подобные случаи всё же были. На ранних стадиях, в зонах провала, у истощённых носителей, у людей с очень кривой проводимостью тканей.

Это была не просто “аномалия”.

Это была бедность среды. Недостаток энергии. И попытка системы выжить за счёт костей.

Бойко как раз поднял глаза на отца:

— Вы не знаете, в чём может быть причина?

Отец сразу посмотрел на меня.

Я заговорил:

— В человеческом теле первым и наибольшим хранилищем энергии является источник. Ядро. Вторым — кости.

Бойко замер над тетрадью.

— Иногда, — продолжил я, — если фон низкий, или проводимость тканей слабая, или сами кости слишком хорошо тянут энергию и не дают ей задерживаться в остальном теле, каналы могут начать расти от ядра прямо в кости, чтобы получить подпитку и уже через кость проходить дальше.

Бойко медленно поднял брови.

Посмотрел на отца. Потом на меня.

— И размер ядра ещё бы узнать, — добавил я, всё ещё глядя на снимки. — Если оно слишком маленькое, его проще будет повредить и сделать неактивным. Потому что у него может быть и так, что само тело сопротивляется ТИ-частицам и не хочет их принимать нормально.

Поднял взгляд на Бойко.

Тот уже машинально штудировал мои слова в тетрадь, но видно было, что внутри у него происходит отдельный процесс: он уже не просто слушал “сына умного мужика”. Он начинал воспринимать меня как источник информации. И ему это очень не нравилось и очень нужно было одновременно.

— Насколько ты уверен? — спросил он наконец.

Я покачал головой.

— Такого лично я не видел никогда. Просто исхожу из логики, знания работы системы ТИ-частиц и биологии.

— То есть предполагаешь?

— Да. Но это надо самому смотреть. Проверять проходимость тканей, размер ядра, каналов, как именно растут и так далее. На снимках плохо видно.

Бойко кивнул и посмотрел на отца:

— Вы будете это смотреть?

Отец сразу вскинулся:

— Нет. Я ещё не могу так оперировать энергией. У меня каналы растут.

Бойко положил локти на стол, сцепил пальцы и несколько секунд смотрел в сторону стены. Потом кивнул сам себе.

— Ладно. Сам я всё равно понятия не имею, что с этим делать. Тогда сначала просто посмотрите, что там и как. А потом уже вместе будем принимать решение.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Идёмте в процедурную, — сказал он. — Я сейчас приведу пациента.

Он провёл нас в небольшую процедурку. Белые стены, кушетка, столик с инструментами, запах спирта и старой больничной стерильности. Мы с отцом встали у стены, и я невольно подумал, что вся эта сцена выглядит как какой-то очень плохой сон для обычной медицины. Сельская больница, вечер. Хирург ведёт на осмотр мужика с несуществующей болезнью к одиннадцатилетнему пацану, который сейчас будет диагностировать его руками через ТИ-энергию.

Через минут десять Бойко вернулся с пациентом.

Мужик был полноватый, с седыми висками, уставшим, бледным лицом и тем выражением глаз, которое бывает у людей, когда боль длится уже слишком долго. Не острая. Не “приступом”. А именно долгой, изматывающей пыткой.

— Ложитесь, — сказал Бойко.

Тот без споров лёг на кушетку. Видимо, уже дошёл до той стадии, когда готов терпеть любую странность, лишь бы хоть кто-то объяснил, почему его ломает изнутри.

Бойко повернулся к нам.

— Я ему всё объяснил, — сказал он. — Можете приступать.

Я подтянул стул, поставил его возле кушетки и сел.

— Дайте руку, — сказал пациенту.

Он сначала глянул на Бойко. Тот кивнул.

Тогда мужик протянул мне руку. Тяжёлую, тёплую, уже напряжённую ожиданием боли, хотя я ещё ничего не сделал.

Я сразу пустил энергию для диагностики.

И почти сразу понял, что да — всё именно так, как я и предполагал.

Проводимость тканей очень низкая. Прямо плохая. Энергия шла через них с трудом, будто через вязкую грязь. А вот кости...

Я даже слегка удивился.

Кости у него вели себя совсем иначе. Проводимость — сумасшедшая. Даже выше моей. Очень высокая. И, что ещё важнее, они были буквально переполнены энергией. Не “чуть лучше” тканей, а как отдельный внутренний аккумулятор, в который всё утекало и там задерживалось. Вот почему каналы туда и рванули.

Ядро — обычного размера. Может, чуть меньше стандарта. Но не мёртвое, не кривое. Живое. Просто сидит в теле, которое не даёт энергии нормально лечь в мясо.

Я отпустил его руку и сказал вслух:

— Как и думал.

Бойко сразу подобрался.

— Что там?

— Проводимость тканей очень низкая. Энергия идёт с трудом. А вот проводимость костей очень высокая. Даже выше моей. Кости буквально переполнены энергией. Ядро обычного размера. Может, чуть меньше стандарта. Но живое.

— Значит? — коротко спросил Бойко.

— Значит, каналы пошли в кости не потому, что сошли с ума. А потому, что там единственное нормальное питание.

Бойко кивнул и посмотрел на пациента уже совсем иначе.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте пока отведу его обратно.

Он вывел мужика из процедурной. Через пару минут вернулся за нами, и мы снова пошли в его кабинет.

Теперь атмосфера там уже была другой.

Не “вы расскажите, а я послушаю”. А полноценная рабочая сессия.

Бойко достал ту самую большую тетрадь, которую я видел у него дома, открыл чистую страницу и посмотрел на меня уже другим, оценивающим взглядом.

Не с доверием ещё. Но уже и не с бытовым сомнением.

— Перескажи всё сначала, — сказал он.

Я пересказал.

По порядку. Что видел, как шла энергия. Почему кости тянут каналы. Что ткани не держат. Что ядро живое. Что кости фактически работают как второе хранилище, только организм из-за этого платит болью.

Он сразу начал задавать уточняющие вопросы.

— Почему у костей проводимость выше тканей?

— Не знаю, — ответил я честно. — Особенности организма. Генетика, состав, какая-то внутренняя склонность, что угодно. Тут без исследований только гадать.

Он записал.

— И это может быть у других?

— Может.

— Часто?

— Не думаю. Но теперь уже не уверен.

Он опять записал.

Потом посмотрел на меня поверх тетради и спросил:

— Что в этом случае можно сделать?

Я пожал плечами.

— Два варианта.

— Говори.

— Первый — каналы уже вошли в кости и там растут очень быстро. Можно всё так и оставить.

— И?

— И будет очень больно.

— Это я уже понял.

— Второй — выжечь часть каналов и искалечить ядро. Тогда никакой боли не будет, но и оператором он не станет.

Бойко остановил ручку.

— Оператором? — переспросил он.

— Тем, кто оперирует энергией. ТИ-частицами.

Он вскинул голову.

— Что за частицы?

— Тахионно-изомерные частицы, — ответил я. — Так называется эта энергия.

Он ещё секунду смотрел на меня.

— Кто придумал название?

— Не знаю, — сказал я.

Ну да. Знаю, конечно. Только те, кто это придумал, сейчас ещё дети. Примерно моего возраста.

Бойко записал название медленно, почти по буквам.

— Ладно. Второй вариант ты сказал. А первый?

Я откинулся чуть назад на стуле.

— Просто оставить как есть. Вы не видели каналы в костях, потому что рентген их там почти не берёт. Они растут через кости, потому что там высокая проводимость. Да, это будет очень больно. Но зато у него в будущем будет мощный отклик по управлению энергией.

— Насколько мощный?

Я на секунду задумался, как объяснить проще.

— Если по тканям энергия идёт, условно, как машина по плохой дороге, то по его костям — как самолёт. Разница гигантская.

Бойко медленно постучал ручкой по столу.

— Плюс? — спросил он.

— Плюс каналы будут лучше защищены, потому что сидят внутри кости. Их сложнее повредить извне. Но расти им ещё около месяца-полтора. И будет всё больнее. Как бы он кукухой не полетел от такой пытки.

Юрий поджал губы.

И начал перечислять вслух, уже не нам, а скорее самому себе:

— Обезболивающее не помогает... Операцией не решить... Вырезать нельзя... Перекрыть рост нельзя... Терпеть месяц в сознании...

Я перебил:

— Можно положить его в искусственную кому месяца на два.

Он сразу поднял на меня глаза.

Потом быстро начал что-то писать в тетради, уже почти не глядя.

Писал секунд двадцать. Отложил ручку. И посмотрел на меня уже по-другому.

Сильнее. Глубже. Не как на странного мальчишку, который “много знает”. А как на человека, у которого в голове уже реально лежат решения там, где у взрослой медицины пока только тупик.

Потом он вдруг сказал:

— У меня тоже появились симптомы.

Мы с отцом оба посмотрели на него.

— Когда? — спросил отец.

— Три недели назад, — ответил Бойко. — Температура была, слабость. Теперь вот... — он коснулся себя в районе груди. — Иногда жжёт. Не сильно пока. Но уже узнаваемо.

Попросил почти сразу, без пафоса:

— Проверь меня.

Я молча протянул руку.

Он кивнул и протянул свою.

Пустил энергию по его руке, вверх, к груди, к месту формирования.

Да. Там уже была точка.

Совсем маленькая. Еле заметная. Но живая. Жадно сосущая фон и своё же первое топливо.

Я убрал руку.

— У вас началось формирование ядра, — сказал я.

Бойко кивнул.

И вот в этот момент у него реально как будто груз с плеч упал. Не радость. Не облегчение в хорошем смысле. Скорее та тяжёлая форма спокойствия, когда наконец подтверждается то, что и так уже подозревал, и теперь можно перестать считать себя жертвой непонятной херни.

— Понял, — сказал он очень тихо.

Потом провёл ладонью по лицу и добавил:

— Я, кажется, не спросил самого главного.

— Что именно? — спросил отец.

Он перевёл взгляд на нас обоих.

— Как это вообще передаётся от человека к человеку?

Я ответил сразу:

— Никак.

Он нахмурился.

— В смысле?

— Это не передаётся. Не в привычном смысле. Не вирус, не бактерия, не инфекция. Просто подверженных изменениям где-то около тринадцати процентов. Плюс-минус. Всё зависит от тела.

— То есть... — начал он.

— То есть это не “заражение”, — сказал я. — Это включение тех, у кого организм способен в это войти. И да, это значит, что скоро таких случаев по всей планете будет около миллиарда.

Он кивнул и это тоже записал.

На этом, по сути, всё и закончилось.

Не потому что вопросов больше не было. Их было дохрена. Просто у всех троих уже кончился ресурс на один вечер. Бойко получил слишком много. Мы — тоже. Он нас поблагодарил уже не формально, а по-настоящему, как человек, который понимает, что без этого разговора сидел бы ещё долго в полном тумане.

Мы встали, пожали руки и пошли домой.

По дороге отец молчал почти до самого выхода с территории больницы. Потом всё-таки сказал:

— Быстро всё пошло.

— Угу.

— Уже не только по селу.

— Уже давно не только по селу.

— Что думаешь по его поводу?

— Думаю стоит его завербовать. – Ответил я.

Он посмотрел на меня, кивнул и больше ничего не добавил.

Глава 22

На следующий день я позвонил Лиле просто так.

Без великой причины. Не по делу. Не потому что срочно надо было что-то решать. Просто услышать голос. После всего этого мрака, после больницы, чужих кривых каналов, разговоров с Бойко и общей нарастающей вони будущего, мне почему-то очень нужно было позвонить именно ей и спросить, как она там.

Хотя, если честно, “почему-то” я себе врал.

Причина была вполне ясная.

Всё это время я думал, что с ней делать дальше.

Потому что Лиля сейчас сидела в своём мухосранске. Я специально вчера вечером полез в компьютер, открыл карты, вбил название и минут десять вообще не мог понять, туда ли смотрю. Это было даже не село, а какой-то упрямый плевок на краю области. Пять домов, одна нитка дороги, которая по виду уже стеснялась называться дорогой, поля, овраги и ощущение, что туда даже нормальная цивилизация доезжает только по большим праздникам и ошибке навигатора.

Я его еле нашёл на карте.

И от этого мне становилось совсем не весело.

Потому что одно дело — Ростов, общага, мои приезды, кулон, хоть какой-то городской фон. И совсем другое — вот это. Край области, почти пустота, и Лиля там одна со своим начавшим расти контуром. Да, кулон тянет. Да, ядро у неё уже собралось. Но каналы скоро пойдут всерьёз. А там, где она сидит, фона почти нет. Или, если и есть, то настолько разреженный, что организм его толком не почувствует.

Телефон взяла она почти сразу.

— Алло?

Голос у неё был живой. Уже хорошо.

— Привет, — сказал я.

Пауза длилась долю секунды, а потом в трубке сразу потеплело.

— Димасик. Ну привет.

Я даже невольно усмехнулся.

— Как дела?

— О-о, — протянула она. — А это у нас, значит, просто поболтать?

— А что, нельзя?

— Можно, — сказала она. — Даже нужно. Я уже соскучилась.

Эту фразу она сказала легко, почти между делом, но я всё равно поймал себя на том, что плечи у меня почему-то сами чуть расслабились.

— Как самочувствие? — спросил я.

— Пока держусь, — ответила она. — Всё хорошо. Целебный камешек помогает.

Я кивнул сам себе, хотя она этого, конечно, не видела.

— Сильно крутит?

— Пока не сильно. Иногда тянет внутри. И странно как-то... будто что-то шевелится в теле. Но не критично. Терпимо.

Ну да. Пока терпимо. Это я и так понимал. Самая весёлая часть ещё впереди.

Мы ещё немного поболтали просто обо всём. Про её село, которое она сама без всякой жалости назвала “дырой на краю географии”. Про то, как у них там одна коза наглее половины ростовских людей. Про моё село. Про офис. Про то, что я, по её мнению, слишком серьёзный для человека с такой дырявой улыбкой, потому что молочные зубы у меня и правда уже почти все выпали.

А потом я, почти не давая себе времени передумать, сказал:

— Слушай. А давай ты ко мне в компанию устроишься.

На том конце трубки повисла короткая тишина.

Потом Лиля усмехнулась.

— О, — сказала она. — Наконец-то ты решил подтянуть меня к своим мутным делам.

— Именно.

— И кем же?

— Руководителем по работе с клиентами.

Она прыснула в трубку.

— Красиво звучит. Это, я так понимаю, значит “разбираться с людьми, пока ты прячешься в подвале с проводами и кодом”?

— Примерно так.

— Конечно я согласна, — ответила она сразу. — Куда ж ты без меня.

Вот тут я реально посочувствовал клиентам.

Потому что да, с одной стороны, Лиля была идеальна под такую роль. Живая, цепкая, не тупая, с хорошей реакцией, с умением держать разговор и вовремя улыбнуться, а при необходимости — придавить. А с другой... ну это ж Лиля. Если кто-то начнёт выносить ей мозг, она ведь сначала красиво посмотрит, потом чуть скривит губу, а потом клиент сам не поймёт, как уже чувствует себя виноватым за своё существование.

Хотя сами виноваты. Чего они к нам толпами прут.

Пару дней назад в офис вообще целая куча набилась и начала терзать Настю с Лерой так, будто у нас не контора, а бесплатная раздача чудес. А заказы, между прочим, уже шли не только старые. Пошли ещё и по разработке приложений. И не мелочь. Даже несколько серьёзных заказов от больших компаний подтянулось. Кто-то кого-то порекомендовал, кто-то услышал, что в Ростове появилась шустрая небольшая команда, которая делает быстрее и дешевле, чем вялые местные конторы.

Это было хорошо.

Очень хорошо.

Но и страшновато.

Потому что рост пошёл быстрее, чем я рассчитывал.

— Тогда считай, что ты уже у меня работаешь, — сказал я.

— Ой, — ответила она. — А трудовой договор? А соцпакет? А уважение к женщине?

— С последним особенно тяжело.

— Негодяй.

— Но эффективный.

— Это я уже поняла.

Мы ещё чуть поболтали, я выслушал пару её шуток про свою будущую страшную клиентскую империю, а потом попрощался и сразу набрал Леру.

Та взяла не с первого гудка.

— Да? — сказала уже привычным рабочим тоном.

— Подмахни бумажки для Лили, — сказал я сразу. — И выдели ей рабочее место.

— Ого, — сказала Лера. — Ты, я смотрю, времени не теряешь.

— А зачем его терять?

— Хороший вопрос. Ещё что?

— Передай Насте, чтобы искала ещё людей. Разработчиков приложений. И ещё парочку технарей по железу.

— Уже, — сказала она.

— Что значит уже?

— Это значит, я не совсем овощ. Мы и сами видим, что нас скоро начнёт рвать по объёму.

Я усмехнулся.

— Молодец.

— Я знаю.

Потом я спросил:

— Вы сейчас вообще где живёте? Всё ещё в общаге?

— Ну да, — ответила Лера. — На лето можно договориться и остаться.

— Тогда договорись ещё и за Лилю.

На том конце повисла маленькая пауза.

— Поняла, — сказала она уже тише. — Сделаю.

— Хорошо.

— Ты хочешь её обратно в Ростов вытянуть прямо сейчас?

— Да.

— Сильно надо?

— Очень.

Она не стала лезть глубже.

— Ладно. Всё сделаю.

— Спасибо.

Сбросил вызов и почти сразу снова перезвонил Лиле.

Она взяла ещё быстрее, чем в первый раз.

— Неужели ты так быстро соскучился? — спросила с явной улыбкой.

Я хмыкнул.

— Когда ты в Ростов собираешься?

— А когда я тебе там нужна? — тут же ответила она.

— Как можно быстрее. Лера бумаги подготовит.

— Даже так?

— Да.

— Тогда завтра буду в Ростове, — сказала она после короткой паузы. — Раз ты уже такой деловой.

— Отлично.

— Это было подозрительно просто.

— Не порть момент.

— Ладно, начальник.

Я отправил Лере смс-ку, что Лиля завтра будет, и только после этого наконец откинулся на спинку стула, потерев переносицу.

Компания росла.

Это было хорошо.

Деньги шли. Тоже хорошо.

Офисы уже жили своей жизнью. Люди начали работать не только подо мной, но и рядом. Появлялись новые функции, новые роли, новые задачи.

Опять же — хорошо.

Но этого было мало.

Слишком мало.

Там шли хорошие деньги для подростка. Хорошие деньги для старта. Хорошие деньги для маленькой конторы в Ростове начала десятых.

Но по сравнению с тем, что мне было нужно на самом деле, это были копейки.

До роста биткоина в цене ещё несколько лет. Там лежала жирная, спокойная будущая подушка, но пока это всё было заморожено во времени. А мне нужно было не через несколько лет. Мне нужно было уже сейчас начинать собирать базу под мир, который полезет в мясо гораздо раньше, чем должен был.

Значит, надо было лезть в фарму.

Эта мысль крутилась у меня уже давно, но именно сейчас впервые стала не просто “когда-нибудь потом”, а чем-то практически обязательным.

Ростов — город-миллионник. А значит, когда начнутся массовые появления роста ядер, там таких людей будет не сотни. И не тысячи. Там только на один город — больше сотни тысяч потенциальных случаев. Не все активные, не все тяжёлые, не все с живыми ядрами. Но масса огромная.

И если к тому моменту у меня будет хоть какая-то структура, которая умеет это наблюдать, сопровождать, диагностировать, поддерживать, обезболивать, скрывать, сортировать и превращать в систему — это уже не просто деньги. Это власть.

Очень большая.

Но тут же всплывал следующий слой.

Охрана.

Потому что девяностые закончились только на бумаге. В реальности все эти привычки — кто сильнее, тот прав, кто наглее, тот заберёт — никуда не делись. И меня, честно говоря, даже удивляло, что мою компанию до сих пор никто не потрогал всерьёз. Ни крышу не предложил. Ни “дружбу” не навязал. Ни в офис не зашёл с тяжёлыми лицами и мягкими намёками.

Пока везло.

Но это “пока” меня не успокаивало.

А когда люди начнут массово осваивать операторство, обычная охрана вообще перестанет что-то значить. Потому что обычные люди даже с оружием не сделают нихрена бешеным операторам, если те хоть чуть-чуть понимают, что делают. Не в лоб. Не на ближней дистанции. Не в закрытом помещении. Не при нормальном усилении тела.

Значит, и в охрану нужны будут свои обученные операторы.

С дисциплиной, с лояльностью, с мозгами и желательно не психи.

Чёрт, сколько же проблем.

Я посидел ещё минуту, глядя в стену, а потом сказал вслух:

— Ладно.

Взял со стола телефон и набрал номер юриста.

Тот ответил довольно быстро. Видимо, уже привык, что если ему звонит мой номер, значит, сейчас опять будет какая-нибудь странная, но оплачиваемая взрослость.

— Добрый день, — сказал он.

— Добрый, — ответил я. — Есть вопрос. Хочу открыть небольшую исследовательскую медицинскую компанию.

На том конце коротко помолчали.

Потом юрист, уже даже не пытаясь удивляться, заговорил нормальным рабочим голосом. Начал рассказывать, что для этого вообще нужно. Где можно просто регистрировать ООО под исследования, аналитику и разработку, а где уже встанет вопрос лицензии. Что если это именно “медицинская деятельность”, то там уже нужен взрослый человек с профильным образованием и стажем. Что просто контору под исследовательский контур оформить можно, а вот лечить, принимать пациентов и делать клиническую историю — нет, не так быстро.

Я слушал. Кивал. Уточнял пару вещей. Запоминал.

Всё примерно так, как я и ожидал.

То есть в лоб сделать клинику нельзя. А вот собрать вокруг неё заготовку — уже можно.

Когда он закончил, я сказал:

— Хорошо. Надо подумать. Потом перезвоню.

— Конечно, — ответил он. — Как определитесь, соберём схему.

Я сбросил вызов и положил телефон на стол.

Ну вот.

Значит, сначала исследовательская контора. Потом через Бойко и кого-то ещё — медицинский контур. Потом фарма. Потом охрана. Потом, если доживём, нормальная сеть сопровождения операторов.

Лестница вырисовывалась.

Страшная. Дорогая. Тяжёлая.

Но уже вполне живая.

Я снова откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Ещё какое-то время сидел, глядя в стену.

План складывался.

Не идеально. Не чисто. Не быстро. Но складывался. А этого уже было достаточно, чтобы не сидеть и не жевать собственные мысли по кругу. Слишком много в последнее время было задач, которые нельзя решить сразу. И если не начинать двигать хотя бы то, что уже можно сдвинуть, то очень быстро тонешь в ощущении, что мир разрастается быстрее, чем ты успеваешь строить ему узду.

Поэтому я снова взял телефон и набрал Леру.

Ответила она не сразу.

Пришлось подождать. Я даже усмехнулся про себя — видно, уже действительно начала ковыряться с бумагами для Лили, раз не схватила трубку с первого гудка. Хорошо. Значит, и там всё входит в рабочий ритм без лишней раскачки.

Наконец связь щёлкнула.

— Да? — голос у неё был уже явно деловой. Не уставший, не сонный. Именно тот самый, которым она в последнее время отвечала на всё, что касалось фирмы.

— Не хочешь стать директором ещё одной компании? — спросил я без предисловий.

На том конце повисла тишина.

Потом Лера медленно переспросила:

— Какой ещё компании?

Я откинулся на спинку стула и сказал уже спокойнее:

— Медицинской. Исследовательской.

— Подожди.

По её голосу я сразу понял: она сейчас не спорит и не пугается. Она просто быстро прокручивает в голове, что я вообще мог иметь в виду и как далеко уже опять ушёл без предупреждения.

— Это ты сейчас серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно.

— Ты хочешь открыть медицинскую компанию?

— Исследовательскую медицинскую компанию, — уточнил я. — Пока, первое время, без лицензии на медицинскую деятельность. Значит, и без нормального дохода по этому контуру. Лицензию придётся подождать — там особые условия. Но потом...

Я чуть усмехнулся.

— Потом доход у неё будет бешеный.

Лера некоторое время молчала.

Я слышал только лёгкое дыхание в трубке и почти видел, как она в этот момент сидит где-нибудь в комнате или в офисе, смотрит в одну точку и пытается понять, в какой именно момент её жизнь стала настолько странной, что фраза “не хочешь стать директором ещё одной компании?” уже не вызывает у неё истерику, а только рабочее недоумение.

— И ты, конечно, уже всё продумал, — сказала она наконец.

— В общих чертах.

— А в частных?

— В частных тоже начну.

Она тихо выдохнула.

— Господи.

— Это не ответ.

— Это эмоциональное сопровождение ответа.

— Ладно. Тогда сам ответ?

Пауза.

Потом она сказала:

— Согласна.

Я кивнул сам себе.

— Хорошо. Потом скину время, когда сходить к юристу за бумагами.

— Ещё что-то надо?

— Да. Нужно найти большое помещение. Лучше даже дом.

— Дом? — переспросила она.

— Да. Не офисный закуток, а что-то крупнее. С запасом. Под исследования, приём, кабинеты, оборудование, хранение. На цены аренды особо не смотри. Деньги есть, сама знаешь.

— Ты это всегда так говоришь, как будто у тебя в кармане не деньги, а отдельный маленький Центробанк.

— Центробанк у меня будет позже.

— Ты невозможный.

— Но полезный.

— Не начинай.

Я усмехнулся.

— В общем, ищи. Большое, удобное, желательно не убитое совсем, и чтобы из него потом можно было сделать не позор. И желательно с возможностью выкупа.

— Сделаю, — сказала она уже без лишних комментариев. — Ещё что-то?

— Пока нет.

— Тогда я пошла разбираться, во что ты меня опять втянул.

— В светлое будущее.

— Угу. Очень тёмное светлое будущее.

На этом мы попрощались.

Я сразу же снова набрал юриста. Тот ответил быстрее, чем в прошлый раз. Похоже, уже догадался, что я не “подумаю потом месяц”, а просто возьму паузу на полчаса и позвоню обратно с окончательным решением.

— Да, слушаю.

— Готовьте пакет документов на регистрацию исследовательской компании, — сказал я. — И ещё пакет документов под будущую лицензию на медицинскую деятельность. Но они в дело пойдут чуть позже. Сначала исследовательская часть. Плюс документы подстраховки.

Он молчал пару секунд, потом ответил уже рабочим голосом:

— Понял. Тогда делаем отдельно основной пакет на регистрацию юрлица и отдельно — проектную папку под медицинское направление. Для лицензии потом всё равно придётся дотягивать помещение, руководителя и часть формальных требований, но шаблонную часть я соберу.

— Хорошо.

— И подстраховку — как в прошлый раз?

— Да.

— Ладно. Через пару дней можно будет приходить забирать. Я ещё позвоню, уточню время.

— Спасибо.

Сбросил трубку.

Ну вот.

Ещё одна структура пошла собираться.

Айтишная — уже живая. Исследовательская — на старте. Медицинский контур — в проекте. Дальше — фарма. Дальше — охрана. Дальше — уже полноценная система, если не сдохнем раньше.

Теперь оставался Бойко.

И тут я был почти уверен. Даже не “почти” — уверен. Он согласится. Без вариантов. Он мужик не тупой. Слишком долго уже смотрит на происходящее не как на бытовую беду, а как на слом старого мира. И если ему дать не просто роль сельского врача, который тонет вместе со всеми, а позицию одного из первых, кто войдёт в новый контур не на правах жертвы, а на правах человека со знанием, влиянием и будущей силой — он в это пойдёт.

Потому что люди его типа иначе не умеют. Или ломаются, или возглавляют.

Я встал, сунул телефон в карман и пошёл в коридор.

— Я погуляю, — бросил родителям.

Мать что-то спросила из кухни, но без настоящего интереса, больше по инерции. Отец только мельком глянул на меня и кивнул. Он уже давно слишком хорошо понимал эти мои “погуляю”.

На улице было ещё светло, но вечер уже начинал глохнуть. До больницы дошёл быстро. Внутри, как и ожидалось, было заметно оживлённее. Хирургия жила своей привычной полубольничной жизнью: запах лекарств, быстрые шаги, чьи-то тихие разговоры, двери, очередь, ожидание, усталые лица.

Кабинет Бойко нашёл сразу.

И там реально стояла очередь.

Человек семь.

Да емаё.

Я остановился, окинул взглядом эту шеренгу страдающих, раздражённых и уже внутренне выгоревших людей и понял, что если честно встану в хвост, то до завтрашнего дня тут и просижу.

Постучал.

Изнутри сразу донеслось раздражённое:

— Занято!

Я всё равно открыл дверь и вошёл.

Первое, что увидел, — недовольный взгляд Бойко. Второе — девушку лет двадцати, сидящую перед ним за столом. По виду — или пациентка, или чья-то родственница, или человек с документами. В любом случае, не та аудитория, перед которой мне хотелось бы говорить.

Но Бойко меня узнал почти мгновенно. И это было видно прямо физически: раздражение с лица сошло, взгляд изменился, собрался.

— Подождите в коридоре, — сказал он девушке. — Это срочно.

Она удивлённо посмотрела сначала на него, потом на меня — явно оценивая, какого чёрта малолетка без очереди проходит в кабинет хирурга, — но спорить не стала. Поднялась и вышла.

Я уселся на её место, кивнул Бойко и сказал:

— Здравствуйте.

Он откинулся на спинку стула и, уже не скрывая усталости, спросил:

— У тебя что-то срочное?

Потом мотнул головой в сторону двери:

— Потому что пациентов с каждой неделей всё больше.

— Как раз по этому поводу и зашёл, — ответил я.

Достал из кармана листочек и положил перед ним на стол.

Он опустил взгляд.

На листке был номер телефона.

— Что это? — спросил он.

— Номер девушки, которая открывает свою исследовательскую медицинскую компанию.

Он медленно поднял голову.

— Так.

— Для получения медицинской лицензии нужен врач со стажем и образованием, — продолжил я. — Компания будет заниматься именно такими случаями.

Я чуть кивнул в сторону двери и коридора, где за стеной сидели его пациенты.

Бойко посмотрел на меня уже недовольно.

— И зачем мне идти в эту компанию?

Я спокойно ответил:

— Потому что вы будете её возглавлять.

На секунду в кабинете стало очень тихо.

Даже шум коридора будто отодвинулся.

Бойко покачал головой.

— Нет, подожди. Стоп. С чего ты вообще решил, что я сейчас всё брошу и поеду куда-то?

— Не всё, — сказал я. — А только ту часть будущего, которая уже всё равно сюда лезет. Компания будет в Ростове. Значит, переехать придётся.

— Замечательно, — сказал он сухо. — А почему ты так уверен, что я соглашусь?

Я посмотрел на него без улыбки.

— Потому что я научу вас оперировать энергией.

Вот тут он реально вскинул брови.

Не наигранно. Не “интересно, что ты сейчас ляпнешь”. По-настоящему.

— Что? — переспросил он.

— Вы не думайте, что это так просто, — продолжил я. — Если сами в это полезете, разбираться будете годами. Если вообще не угробите себя по дороге. А вы, простите, уже не в том возрасте, чтобы с нуля методом тыка входить в новую физику.

Он медленно выдохнул.

Смотрел на меня теперь совсем иначе.

— То есть ты предлагаешь мне не должность, — сказал он. — А входной билет.

— И то, и другое.

— Смело.

— По делу.

Я встал со стула.

— Позвоните девушке через два дня. Она вам всё объяснит по бумагам, помещению и остальному.

Я уже сделал шаг к двери, когда он вдруг окликнул меня:

— Подожди.

Я обернулся.

Он сидел, чуть подавшись вперёд, локтями в стол, и смотрел не враждебно, а очень тяжело и серьёзно.

— Что ещё можно делать этой энергией? — спросил он. — Кроме диагностики ядра и каналов?

Я хмыкнул.

Подошёл к двери.

Потом всё-таки обернулся, чуть наклонив голову набок, и сказал только одну фразу:

— Это я купил у вас ядро.

И увидел его лицо.

Чёрт.

Это стоило того.

Там было всё сразу.

Шок. Мгновенное понимание. Тут же — отказ это понимание принять. Осознание, неверие, вспышка воспоминания. Сшивание двух старых сцен в одну. И поверх всего — очень неприятное для нормального взрослого человека чувство, что многое из того, что он считал “странным”, сейчас вдруг встало на свои места самым чудовищным образом.

Он действительно вспомнил.

И как я сидел тогда у него дома. И как выглядело ядро. И как быстро исчез. И как говорил не по возрасту. И как потом оказался не просто “умным мальчиком”, а тем, кто знает систему глубже его самого.

Я даже не стал ничего добавлять.

Просто усмехнулся этому выражению лица и вышел.

За дверью меня встретил обычный коридор, очередь, люди, запах больницы и та самая повседневная жизнь, которая ещё не понимала, насколько глубоко уже прогнила изнутри. Я прошёл мимо сидящих пациентов, мимо той самой девушки, которая теперь смотрела на меня с ещё большим недоумением, и пошёл к выходу.

А внутри всё было спокойно.

Потому что я уже знал: через два дня он позвонит.

Сто процентов.

Не потому, что я его красиво уговорил. И не потому, что предложил работу.

А потому, что после этой последней фразы он уже не сможет жить как раньше.

Теперь он будет думать, сопоставлять, вспоминать, пытаться понять, сколько ещё всего проходит мимо него под видом обычной реальности.

И этого будет достаточно.

На улице я вдохнул вечерний воздух и пошёл домой, уже прокручивая в голове следующий кусок работы.

Компания росла. Медицинский контур собирался. Лиля завтра возвращалась в Ростов. Бойко был почти внутри.

Мир шёл к хаосу.

А я, кажется, наконец начал успевать обрастать нужными людьми чуть раньше, чем этот хаос вылезет наружу полностью.

Глава 23

С отцом я поговорил заранее.

В этот раз даже разговора как такового не получилось — я просто сказал, что мне надо в Ростов к Лиле, и он почти сразу кивнул, будто уже и так всё для себя решил. Маму он тоже отговорил быстро. Не уговаривал часами, не строил сложных схем, просто встал на мою сторону своим обычным спокойным тоном, от которого у неё почти всегда сбивается напор.

— Подвезу, — сказал он. — Только когда?

— Через два дня, — ответил я.

— Хорошо.

И на этом всё.

Поэтому, когда я утром проснулся по будильнику, быстро собрался и вышел на кухню, никаких особых сюрпризов уже не ждал.

А зря.

Потому что на кухне стояла мать с тортом в руках и, едва я показался в дверях, заорала:

— С днём рождения!

Я замер.

Чёрт.

Опять забыл.

Про свой же день рождения.

В прошлый раз тоже этот момент упустил. И сейчас — то же самое. Видимо, когда у тебя в голове фирмы, ядра, каналы, больницы, общаги, ростовские офисы и будущий крах цивилизации, дата собственного рождения как-то перестаёт казаться ключевым событием.

Я посмотрел на торт. Потом на мать. Потом сказал:

— Я же просил в прошлый раз не поздравлять меня.

И это было зря.

Прямо очень.

Потому что в следующую минуту мне устроили длиннейшую, эмоциональную и совершенно неостановимую тираду о том, что я её сынуля, что день рождения бывает только раз в году, что это вообще-то нормальный человеческий праздник, что я их сам поздравляю, вот и они меня будут поздравлять, и что нечего строить из себя непонятно кого, если тебе всего двенадцать.

Отец в это время сидел за столом, пил чай и делал вид, что никак в происходящее не вмешивается. Но по глазам было видно — ему смешно.

Очень.

Я же стоял, слушал и понимал, что сопротивление тут бессмысленно. Материнские ритуалы — вещь сильнее логики. Особенно когда женщина уже заранее решила, что сегодня она поздравит своего ребёнка, хочет он того или нет.

Потом всё немного улеглось. Мы сели за стол, разрезали торт. Я честно съел кусок, пока мать ещё по инерции ворчала, что “всё ему не так”. И вот когда чай уже немного успокоил ситуацию, она вдруг замолчала, встала, ушла в комнату и вернулась с коробкой.

Протянула мне.

— Мы с отцом вообще без понятия, что тебе дарить, — сказала уже совсем другим голосом. — Поэтому вот.

Я уставился на коробку.

Телефон.

Распечатал, достал. Самсунг. Сенсорный, новый.

О как.

Я даже на пару секунд завис, разглядывая его. После моего старого кнопочного это выглядело уже почти как предмет из следующего слоя времени. Не космос, конечно. Но ощутимый шаг.

— Нормально, — сказал отец, откинувшись на спинку стула. — Теперь будешь как человек.

— Спасибо, — сказал я уже вполне искренне.

И правда тепло поблагодарил обоих. А потом сразу добавил:

— Только больше таких дорогих подарков не дарите. И так денег мало.

Мать только махнула рукой.

— Денег теперь хватает.

Я поднял взгляд.

— В смысле?

— В прямом, — сказала она. — Раньше большая часть уходила на тебя. Одежда, школа, всё подряд. А ты ведь теперь ни копейки с нас не берёшь. Так что денег теперь хватает.

Я кивнул.

Неприятное, но правильное напоминание. Для меня это давно стало фоном: сам зарабатываю, сам трачу, сам закрываю свои мелочи и уже часть дома разгружаю. А для них это, оказывается, тоже успело стать новой нормой. Видимо, настолько, что они уже даже дорогой телефон не воспринимали как удар по бюджету.

Я быстро переставил симку со своего старого кнопочного в новый. Немного поковырялся, проверил, что всё работает, и только после этого спокойно допил чай. Торт, кстати, оказался нормальный. Мать, видимо, выбирала не на скорую руку.

Потом отец повёз меня в Семикаракорск на вокзал.

Ехали молча почти всю дорогу. Утро было уже тёплое, светлое, с той самой летней ясностью, когда село кажется слишком спокойным для всего, что на самом деле внутри него происходит. У вокзала попрощались быстро. Без лишней сентиментальности.

— Смотри там, — сказал он.

— Ага.

— И телефон новый не посей в первый же день.

Я посмотрел на него.

— Спасибо за доверие.

— Оно ограниченное.

— Вижу.

Он усмехнулся, пожал мне руку, и я пошёл к поезду.

В дороге думал о том, сколько всего надо успеть.

Заехать к юристу, забрать оригиналы документов, отдать копии Лере, узнать, звонил ли ей Бойко, встретиться с Лилей, подзарядить её, проинспектировать парней. Там ещё Настя должна была новых найти — их надо прособеседовать. Потом проверить варианты домов, которые Лера отыщет под исследовательский центр.

В общем, дел было просто дохренище.

Когда приехал в Ростов, было уже около десяти. Я сразу, не раздумывая, прыгнул в такси и поехал к юристу. Доехал ровно к назначенному времени — впритык, как и люблю. Лера уже была там. Сидела за столом и подписывала бумаги с тем выражением лица, с которым люди обычно или вступают в наследство, или подписывают себе спокойную, дорогую кабалу.

Я поздоровался с обоими. Юрист кивнул мне уже как старому знакомому, без той прежней лёгкой растерянности. Лера только мельком посмотрела и сказала:

— Ты как всегда вовремя.

— Это не “как всегда”. Это идеально рассчитанный вход.

— Конечно.

Юрист подвинул ко мне папку.

— Основной пакет, — сказал он. — И отдельно проектная папка по медицинскому направлению.

Я быстро пролистал всё глазами. Не вчитываясь в каждую строку, а проверяя общую сборку. Всё было как надо. Оригиналы ушли в портфель, копии Лера забрала себе. Подписались, где надо. Ещё немного проговорили про сроки, юрист пообещал отдельно дать знать, когда можно будет двигать следующую часть по лицензии.

И почти сразу после этого мы с Лерой поехали в рабочий офис.

Туда, где Настя уже должна была привести новых парней для собеседования.

Когда вошли, я сразу отметил, что помещение за последние недели обустроили уже действительно неплохо. Всё ещё чувствовалось, что это не вылизанная столичная история, а растущая на ходу структура. Но пустоты уже не было. Комнаты начали жить. Появились столы, компьютеры, коробки с железом, провода, рабочие места, стулья, отдельные зоны. Даже подготовили места под новых людей — это я увидел сразу и мысленно отметил, что девчонки не тормозят.

Лера шла рядом и, видя, куда именно я смотрю, сказала:

— Не смотри так, будто сейчас расстрел устроишь. Мы всё нормально сделали.

— Пока не вижу повода убивать, — ответил я.

— Очень поддерживающе.

— Это комплимент.

Всего Настя привела пятерых.

Двух разработчиков приложений и трёх инженеров по железу.

Она собрала их в дальней комнате — небольшой, с парой столов и стульями, которая пока использовалась как переговорная, допросная и место для всякой кадровой психотерапии. Когда мы туда вошли, картина была уже занятная.

Настя и Лиля сидели на столе, болтая ногами и что-то оживлённо рассказывая. Парни расположились на стульях напротив. Атмосфера ещё держалась лёгкая, почти студенческая. Видно было, что они пока не до конца понимают, куда попали и кто тут реально решает.

Но как только в комнату зашли мы с Лерой, всё сразу стихло.

Я поздоровался со всеми, коротко, без театра.

Настя тут же спрыгнула со стола и с явным удовольствием заявила:

— Так. Это, собственно, директор всего этого цирка.

Парни почти синхронно переглянулись.

Потом один из них — тот, который мне сразу не понравился, ещё до разговора, просто по манере держать корпус и улыбаться углом рта, — посмотрел на Леру и спросил:

— Подождите. Вы же вроде говорили, что директор — вы.

Я даже не дал Лере ответить.

— Она директор по бумагам, — сказал я. — Потому что мне только двенадцать. А так она исполняющая обязанности директора. Теперь приступим к собеседованию.

Настя, как будто заранее знала, как мне будет удобнее, занесла в комнату отдельный стул и поставила рядом со столом. Я чуть удивился, но только кивнул и уселся.

— По одному, — сказал я. — Остальные молчат и не мешают.

И дальше началась нормальная работа.

Я спрашивал каждого отдельно. Кто что умеет, чем занимался, сколько лет, на кого учился, где работал руками, а где только языком, что собирал, что чинил, с чем реально сталкивался. Где врал себе, что “разбирается”, а на деле просто видел пару раз со стороны.

По виду почти все они были старше, чем мне хотелось бы. Один вообще выглядел на все тридцать. И это, кстати, меня не смущало. Возраст — не проблема. Проблема — дерьмовый мозг и лишнее самомнение.

Первых троих я принял быстро.

Не потому что они были идеальны, а потому что были рабочие. Один разработчик приложений — крепкий, спокойный, без дешёвой саморекламы. Два технаря — разные, но оба нормальные, понимающие, где их предел и где они реально могут быть полезны.

С каждым было примерно одинаково.

Пару вопросов, пара уточнений, один-два маленьких подвоха, оценка реакции.

Потом я говорил:

— Ты принят. Иди, познакомься с остальными. Настя введёт в курс дела.

Они сначала реагировали осторожно. Но после разговора начинали уже воспринимать меня не как “мальчика при конторе”, а как минимум как странного, но начальника. Этого было достаточно.

В итоге быстро отсеялось трое.

Остались двое.

Один — выпускник этого года. Второй — уже три года как закончил.

И вот этот второй был технарём. К сожалению, очень слабым. Не в смысле “тупой совсем”. Нет. Просто рыхлый. Неуверенный. Без нормальной базы. Из тех, кто умеет красиво рассказывать, что “разбирается в системах”, но при первой же нештатной ситуации начинает шаманить отвёрткой и надеждой.

Пришлось разворачивать.

— Нет, — сказал я после короткой паузы. — Не подойдёт.

Он кивнул спокойно. Кажется, и сам понимал, что не вытягивает. Мы пожали руки, без неприятного осадка, и он ушёл.

И вот остался последний.

Тот самый, который с самого начала сидел слишком расслабленно, слишком уверенно и слишком часто поглядывал на девчонок. Особенно на Лилю. Разработчик он, к сожалению, был хороший. Очень даже. Голова работала, руки тоже. Опыт был. Но вот характер...

Характер там уже лез наружу так, будто я его даже не собеседую, а выдаю ему должность начальника отдела по праву красивой ухмылки.

Он сидел так, словно уже принят. Словно уже всё решил. Словно осталось только дождаться, пока я догадаюсь, какое мне счастье привалило.

Я задал ещё пару вопросов, больше для проверки собственных ощущений, и окончательно убедился.

Нет.

Такого мне в систему нельзя.

— Не принят, — сказал я спокойно.

Он вскинул брови.

— Почему?

Я пожал плечами.

— По качану.

Лера едва заметно прикрыла глаза. Настя, наоборот, явно оживилась. Лиля просто чуть повернула голову и стала смотреть внимательнее.

Парень усмехнулся. Подался вперёд, оперевшись локтями на колени, и с той самой мягкой наглостью сказал:

— Нет. Назови причину.

Вот это уже было лишнее.

Я ещё думал, отвечать ли вообще, когда Лиля вдруг спрыгнула со стола и пошла к нему.

Медленно, спокойно, без суеты подошла вплотную.

Он автоматически откинулся на спинку стула.

Лиля поставила ногу на сиденье у него между ног, нависла сверху, положила руку на колено и коготком указательного пальца приподняла его за подбородок, заставляя смотреть ей в глаза.

Комната замерла.

Я, если честно, тоже.

Потому что агрессивная, властная красота — это вообще отдельный вид оружия. А в её исполнении — просто нечто.

И сказала она очень тихо, но так, что слышали все:

— Потому что то, что ты здесь сидишь, уже привилегия. А он здесь босс. Он этим всем руководит и владеет. Значит, отчитываться ни перед кем не должен. Уж тем более перед тобой.

Парень молчал.

Только глаза у него стали чуть уже. И в то же время жаднее. Он реально смотрел на неё как хищник, который внезапно увидел перед собой хищницу покрупнее и пока не решил, пугаться ему или возбуждаться.

Я аж невольно залюбовался.

Лиля коротко дёрнула пальцем, оставляя у него на подбородке лёгкую царапину, и потом кивнула на дверь.

— Пошёл.

Он всё-таки встал.

Медленно. С усмешкой. Не споря.

Перед тем как выйти, ещё раз окинул её взглядом с головы до ног. Потом меня. Потом Леру с Настей. И пошёл на выход.

Мы в молчании проводили его глазами и двинулись следом.

Дождались, пока он покинет офис окончательно.

В коридоре уже стояли новенькие, о чём-то беседовали с Сергеем — одним из кодеров, который, видимо, решил взять на себя роль старшего брата и вводного экскурсовода. Всё шло вполне мирно, пока вдруг на весь офис не рявкнула Настя:

— Сергей!

Бедолага аж дёрнулся.

Реально всем телом.

Нашёл её взглядом и тут же, как пойманный школьник вытянулся:

— Да?

Настя уже шла к нему с таким лицом, будто сейчас либо расстреляет, либо заставит писать объяснительную на трёх листах.

— А вот ты где, — сказала она. — Чего ты прячешься от меня?

Сергей аж заикнулся:

— Я... не... я не прячусь... Я вот тут стою.

Я только усмехнулся.

Не зря её главной по людям поставил.

Вон как парней уже зашугала.

Правда, тут же внутренне отметил, что надо будет с ней отдельно поговорить. Потому что одно дело — держать дисциплину. И совсем другое — довести всех до состояния, где они будут шарахаться от неё по углам и работать в режиме постоянной паники. А с неё, учитывая характер и азарт, вполне станется.

Но всё равно картина была хорошая.

Офис жил. Люди собирались. Новые места заполнялись. Система росла уже не теоретически, а прямо на глазах.

Я стоял посреди этого всего, смотрел на Лилю, всё ещё чуть злую и прекрасную после своей короткой казни, на Леру, которая молча, но явно одобряла происходящее, на Настю, раздающую пинки организацией, на новеньких, уже нервно собирающихся в кучку, и думал:

Вот так и выглядит настоящее начало.

Налюбовавшись вдоволь на своих прекрасных и местами опасных сотрудниц, я всё-таки вспомнил, зачем вообще сюда приехал.

— Лера, — сказал я. — Едем смотреть варианты, что ты подобрала под медицинский центр.

Она сразу кивнула. Без вопросов. Уже на ходу достала телефон, пошла к выходу и начала вызывать такси, одновременно читая адрес из своего блокнота.

— Да, здравствуйте. Нам машину к такому-то адресу... Потом ещё будет несколько точек, но первую пока ставьте вот сюда...

Я шёл рядом и невольно отметил, как быстро она вошла в ритм. Уже не просто девочка-студентка, которую я когда-то втянул в странную схему, а реально рабочая, собранная, деловая. Блокнот, адреса, вопросы по аренде, контакты, заметки — всё при ней. И интонация уже не студенческая, а почти управленческая.

Хорошо.

Очень хорошо.

Сзади шла Лиля и время от времени искоса на меня поглядывала. Именно так, как умеют смотреть только красивые женщины, которые уже что-то поняли, но ещё не решили, когда именно этим знанием тебя добивать. Я чувствовал этот взгляд почти кожей и старался не подавать виду, хотя внутри было очень живо.

Блин.

Куда я вообще ввязался...

Хотя, если честно, не так уж и плохо. Хороши ведь, чертовки.

За следующие четыре часа мы осмотрели пять адресов.

Пять.

И к четвёртому у меня уже начинало рябить в глазах от одинаковых проблем: либо тесно, либо неудобно, либо район дерьмо, либо помещение выглядит так, будто в нём последние десять лет пытались убить надежду, либо хозяин мутный, либо вход неудобный, либо цена неадекватная, либо всё вместе.

Но из пяти я всё-таки выделил два.

Первый — двухэтажный частный дом с большим двором. Старый, но крепкий. С нормальной территорией, запасом места и, что особенно важно, с возможностью потом выкупить. Это был хороший вариант под тихую, автономную структуру. Под что-то закрытое. Под то, что лучше держать не на виду.

Второй — совсем другой.

Отдельное здание рентгенотерапии на территории больницы на окраине города.

И вот он был интересен уже по-другому.

Сейчас мы как раз стояли возле него. Главврача с нами не было — здание показывал завхоз. Мужик лет пятидесяти с тем особым хозяйственным лицом, на котором сразу написано: “всё знаю, всё видел, всё можно решить, если не делать вид, что ты умнее меня”.

Снаружи здание выглядело неказисто. Старое, приземистое, с облупившейся штукатуркой, с трещинами по углам, с закрытыми ставнями на части окон. Но не мёртвое. Скорее заброшенное не до конца. Из тех мест, которые могут ещё очень даже пожить, если в них влить деньги, руки и смысл.

Завхоз открыл дверь, провёл нас внутрь и начал рассказывать:

— Тут месяц назад ещё стоял рентгеновский аппарат. Потом перенесли в новое здание. Здесь теперь всё пустое. Кабинеты есть, проводка старая, но живая. Полы местами надо смотреть, по стенам — подлатать. Крыша не течёт, но профилактику бы сделать. В общем, если руки приложить — жить можно.

Мы шли по коридору. Кабинеты действительно были. Несколько небольших, один побольше. В одном углу ещё остались следы от старого оборудования. Общая площадь — сто десять квадратов. Для старта под исследовательский центр — почти идеально.

Я молчал и смотрел.

Лера иногда уточняла: — А отдельный вход будет? — А коммуникации? — А если потом переоборудовать часть помещений? — А аренда на какой срок?

Завхоз отвечал спокойно, без нервов:

— Брать можно минимум на три года. Если подлатаете и будете использовать, руководство возражать не станет. Пустовать всё равно хуже.

Если честно, вариант был чуть ли не идеальный.

И особенно смешно было то, что этот адрес Лере подсказал именно Бойко.

Шустрый мужик.

По её рассказу, он вообще не стал ждать двух дней. Позвонил ей ещё в тот же вечер, когда я от него ушёл. Начал сразу спрашивать, на какой стадии регистрация компании, что с помещением, какие есть варианты, можно ли зайти через больничный контур. А уже потом дал этот адрес и сказал ехать смотреть.

То есть вписался мгновенно.

С мозгами, значит.

И с правильной жадностью.

Очень хорошо.

Я Леру ещё тогда предупредил отдельно: не говорить ему, что всем этим рулю я. Да, знакомы, да, дружим, да, я где-то рядом, но это максимум. Хватит с мужика потрясений на один сезон. Потом, если надо будет, сам дойдёт. А может, и уже начал доходить. Не удивлюсь.

Мы обошли здание ещё раз. Заглянули в последний кабинет. Потом вышли обратно во двор.

Я кивнул Лере:

— Этот вариант одобряю.

Она сразу переключилась в свой рабочий режим и повернулась к завхозу:

— Тогда нам нужны условия по аренде, сроки, через кого подписываемся и что именно потребуется для допуска к ремонту.

Завхоз тоже оживился. Видимо, понял, что дело реально движется. Они начали обсуждать уже детали, а мы с Лилей отошли чуть в сторону.

Она почти сразу ткнула меня пальцами в рёбра — легко, но с явной целью пощекотать — и сказала:

— Мелкий теневой правитель.

Я бросил на неё взгляд.

— Очень смешно.

— Очень правдиво.

— Не льсти мне.

— Я не льщу. Я констатирую. Ты реально ходишь тут с видом человека, который уже купил полгорода, просто пока никому не сказал.

Я хмыкнул.

— Полгорода — это на потом.

Она посмотрела на меня искоса, явно продолжая что-то прокручивать в голове, а потом вдруг спросила:

— Слушай... а когда у тебя вообще день рождения?

Вот блин.

Вот именно сейчас. Очень вовремя. Прямо идеально.

Я даже не сразу ответил.

Потому что не хочу я его отмечать. Вообще. И обсуждать не хочу. И тем более не хочу видеть, как у неё в голове щёлкает: “ага, а почему молчал?” Но пауза уже стала слишком длинной.

Лиля это заметила.

Подошла ближе, взяла меня двумя пальцами за подбородок, чуть приподняла лицо вверх и изогнула бровь в ожидании ответа.

— Ну? — сказала тихо.

Я тяжело вздохнул и обречённо выдал:

— Сегодня.

Она сначала просто моргнула.

Потом удивилась по-настоящему.

Потом это удивление медленно, очень нехорошо перетекло в такую ехидную, довольную, совершенно хищную усмешку, что я сразу понял. Мне хана.

— Сегодня? — переспросила она с нажимом.

— Угу.

— И ты молчал?

— Ну...

— Димасик.

— Что?

— Ты конченый.

Я вздохнул ещё тяжелее.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Это не “знаю”. Это клинический случай. У тебя сегодня день рождения, а ты молча таскаешь нас по городу смотреть здания под свои мутные схемы?

— Это важное дело.

— Убью, — сказала она почти ласково.

Я посмотрел на неё снизу вверх.

— Уже поздно. Я слишком полезный.

— Вот именно это и бесит сильнее всего.

Она отпустила мой подбородок, но лицо у неё стало уже совершенно определённым. Не злым. Хуже. Решительным.

Я сразу насторожился.

— Лиля...

— Молчи.

— Это никогда не помогает.

— Сегодня начнёт.

И, не давая мне ни секунды на манёвр, она развернулась и пошла к Лере.

Я уже по походке понял, что сейчас будет что-то нехорошее.

— Лера, — сказала она звонко, даже не пытаясь сделать вид, что это рядовой вопрос. — Ты в курсе, что у этого засранца сегодня день рождения?

Лера повернулась не сразу. Сначала по инерции дослушала завхоза, потом уставилась на Лилю, потом на меня.

— Что? — переспросила она.

Я демонстративно отвёл взгляд в сторону.

Очень зрелая тактика.

Не сработала.

— Сегодня, — повторила Лиля. — У него. День. Рождения. И он, конечно, молчал.

Лера медленно выдохнула и посмотрела на меня уже тем самым взглядом, которым обычно смотрят на человека, совершившего что-то одновременно глупое, предсказуемое и очень в его стиле.

— Дмитрий, — сказала она спокойно. — Это правда?

— Формально — да, — ответил я.

— Господи, — тихо сказала она.

Завхоз, стоявший рядом, тактично сделал вид, что не слышит, хотя по лицу было видно: слышит он всё и уже морально аплодирует моему будущему разгрому.

Лиля тем временем уже окончательно вошла в азарт.

— Всё, — сказала она. — Мы едем не просто дальше по делам. Мы едем праздновать.

— Нет, — сказал я сразу.

— Да, — ответили они с Лерой почти одновременно.

— У меня нет времени.

— У тебя сегодня день рождения, — сказала Лиля. — Время нашлось.

— Это не аргумент.

— Для тебя — нет. Для нас — да.

Я перевёл взгляд на Леру, надеясь хотя бы на остатки её рациональности.

— Лера?

Она посмотрела на меня почти с сочувствием и сказала:

— Прости. Но я на их стороне.

— На “их”?

— Сейчас будет ещё Настя. И тогда это уже будет коалиция.

Чёрт.

Как раз в этот момент у Леры завибрировал телефон.

Она посмотрела на экран, подняла бровь и показала мне.

Ну конечно. Вспомнишь Настю – вот и она.

Лера ответила.

— Да?.. Да, закончили... Да, этот вариант хороший... Что?.. — тут она вдруг чуть улыбнулась. — А, ну прекрасно. Конечно. Приезжай. Кстати. У Дмитрия день рождения сегодня.

Сбросила звонок.

— Всё, — сказала. — Настя уже едет в офис. И всё знает.

Я закрыл глаза на секунду.

— Предатели.

— Нет, — сказала Лиля с очень довольным лицом. — Любящие сотрудники.

— Это хуже.

Она засмеялась.

Потом, чуть смягчившись, взяла меня за руку.

— Не бурчи. Будет нормально.

Вот именно это меня и напрягало.

Потому что “нормально” в исполнении этих троих могло значить что угодно. От торта и дурацкого колпака до локального праздника с разносом пол-общаги.

Но по её лицу было видно: отказаться уже не получится. Она не просто решила. Она уже начала получать удовольствие от того, что я молчал, а теперь попался.

Завхоз, дождавшись, пока мы закончим семейно-корпоративную драму, всё-таки вернул разговор в деловое русло. Лера быстро добила с ним детали. Сошлись на том, что через день-два она выйдет уже на бумаги, на контакты с главным врачом и начнёт прорабатывать аренду официально.

Когда всё закончилось, мы пошли к воротам.

Я молчал. Лиля шла рядом, слишком довольная. Лера — уже явно прокручивая, как именно это “празднование” можно организовать быстро и без полного разложения дисциплины.

— Я всё ещё считаю, что это лишнее, — сказал я.

— Никого не волнует, — отозвалась Лиля.

— Меня волнует.

— Ты не считаешься.

— Прекрасная структура власти.

— Учусь у лучших, — сказала она и многозначительно посмотрела на меня.

Я только фыркнул.

Но, если честно, внутри уже начало теплеть что-то совсем не раздражённое.

Потому что да, меня поймали. Да, сейчас начнётся. Да, отмазаться уже не выйдет.

Но в том, что несколько человек, которых я сам же и собрал вокруг себя, всерьёз решили устроить мне день рождения, была какая-то очень опасная, очень тёплая правильность.

Глава 24

Вечер морального разложения начался подозрительно быстро.

Пока мы доехали до общаги, пока поднялись ко входу, пока я ещё мысленно пытался прикинуть, как бы мягко пережить надвигающийся коллективный женский заговор, на крыльце мы уже пересеклись с Настей. Та как раз тащила в общагу два здоровенных пакета и, увидев нас, резко остановилась.

Сначала посмотрела на Леру. Потом на Лилю. Потом на меня.

И лицо у неё сразу стало такое, что я внутренне приготовился.

— Именинник, значит? — спросила она очень недовольно. — Гад ты. Чё молчал?

Я даже чуть прифигел от интонации.

Прямо вот так. Без вступления. Без “ой, с днём рождения”. Сразу в морду обвинением.

Ну и, естественно, решил показать, кто здесь босс.

— Во-первых, — сказал я с максимально серьёзным лицом, — тон попроще. Во-вторых, не “гад”, а стратегически скрытный человек. В-третьих, кто вам вообще дал право устраивать мне...

Договорить я не успел.

Потому что меня очень быстро и очень слаженно осадили.

Лиля ткнула меня в плечо. Лера посмотрела так, что сразу стало ясно: не умничай. А Настя вообще фыркнула:

— Всё. Заткнулся и пошёл. Сегодня ты не руководитель, а праздничный объект.

— Звучит унизительно.

— Так и задумано.

И, не давая мне даже минимального пространства для манёвра, они почти строем повели меня внутрь.

Вахтёрша, увидев наш состав, только подняла глаза поверх очков. Меня пропустила вообще без проблем. Видимо, после всех моих прошлых появлений я уже успел перейти в категорию “странный, но свой”. Она только посмотрела на пакеты, на девчонок, на мой мрачный вид и сказала:

— Не шумите сильно.

— Конечно, — хором ответили они.

Я промолчал.

Потому что все мы прекрасно понимали: “не шуметь сильно” и “праздновать вчетвером в общаге” — понятия плохо совместимые.

В комнате всё началось моментально.

Девчонки даже обувь толком не успели снять, а уже начали разбирать пакеты и выкладывать продукты на стол. Стол между кроватями быстро заполнялся: нарезка, сыр, колбаса, какие-то салаты в контейнерах, фрукты, сладкое, бутылки, сок, стаканы, ещё чёрт знает что. Настя таскала всё это с видом полевого командира. Лера быстро распределяла, что куда ставить, чтобы не было хаоса. А Лиля...

Лиля, покопавшись в одном из пакетов, с довольным видом вытащила бумажный колпачок на резиночке.

Я сразу насторожился.

— Нет, — сказал я.

— Да, — сказала она.

— Нет.

— Поздно.

И натянула мне этот чёртов колпачок на голову, хихикая так, будто только что лично обезвредила очень опасного и очень гордого преступника.

Я сидел с этим бумажным позорищем, а она ещё отступила на шаг, полюбовалась и удовлетворённо кивнула:

— Вот. Теперь красиво.

— Убери.

— Не-а.

Потом вообще усадила меня на кровать и, ткнув пальцем в грудь, сказала:

— Сиди. И не мешай.

— Я вообще-то...

— Сиди.

И всё.

Так что я действительно просто сидел и глазел на них.

Что, если честно, было не самым плохим занятием на свете.

Потому что да — Лиля в этих своих джинсовых шортиках в обтяжку реально с ума сводила. Просто ходячее нарушение внутренней дисциплины. Но и остальные две тоже за последнее время заметно похорошели. Лера стала какой-то ещё более взрослой и собранной, что ей очень шло. Настя — наоборот, ярче, шумнее, живее. И все трое сейчас бегали по комнате, что-то резали, доставали, спорили, смеялись, включали музыку, и я в какой-то момент поймал себя на том, что просто сижу и откровенно кайфую от картинки.

Музыку они включили быстро — маленькая колонка, флешка, какой-то сборный плейлист из всего подряд. И под это дело начали резать салаты, делать нарезки, раскладывать закуски.

Настя, конечно, командовала громче всех.

— Лера, нож где? — На столе. — Это не нож, это издевательство. Он вообще режет? — Настя, не ори. — Я не ору, я организую. — Лиля, не таскай сыр просто так! — Я пробую на качество. — Ртом ты пробуешь слишком много.

Я сидел и время от времени вставлял ценные замечания:

— Слева криво. — Вот это надо ближе к краю. — Колбасу не туда положили.

После третьего такого комментария Лиля не выдержала, подошла и ткнула меня в лоб.

— Ещё одно слово — и порежу тебя на салат.

— Очень хозяйственно.

— Вот именно.

Потом у Насти зазвонил телефон.

Она глянула на экран, сказала: — О, щас.

И умчалась куда-то в коридор.

Через минут десять вернулась с тортом. С тортом, мать его. Я уставился на неё.

— Ты что, доставку торта заказала?

— А как ты думаешь? — спросила она с таким видом, будто я задал вопрос уровня “а вода мокрая?”.

— Вы капец шустрые.

— Естественно, — сказала она. — Мы же не ты. Мы умеем вовремя делать нормальные вещи.

— Сомнительное заявление.

— Завидуй молча.

И правда — шустрые.

Буквально через час стол уже был накрыт полностью. Всё стояло, как надо. Музыка играла. Алкоголь был разлит. Мне, естественно, опять сок.

Я даже не стал спорить. Бесполезно.

Настя, конечно, торжественно встала первая.

Подняла стакан. Постучала по нему ногтем, будто собирается произносить речь на вручении государственной премии.

— Так, — сказала она. — Первый тост за нашего любимого скрытного засранца.

— Очень тепло, — заметил я.

— Молчи и слушай. За тебя. Потому что без тебя ничего этого не было бы. Ни нас в таком составе, ни фирмы, ни всей этой движухи, ни вот этого прекрасного морального разложения.

— Поддерживаю, — сказала Лиля, уже улыбаясь через край стакана.

— Поддерживаю, — тихо добавила Лера.

Мы чокнулись.

Дальше всё пошло очень ровно и очень быстро.

Сначала пропустили по одной. Потом ещё по одной. Потом вдруг вспомнили, что имениннику надо “по традиции” подёргать уши двенадцать раз.

И вот тут начался настоящий ад.

Потому что, когда тебя тискают за уши сразу три красивые, поддатые и явно вошедшие в азарт девушки, достоинство покидает тело очень быстро.

— Раз! — Два! — Три! — Не так сильно, заразы! — Четыре! — Пять!

К шестому я уже реально думал накинуть на себя барьер, чтобы уши не оторвали к чёртовой матери.

— Семь! — Восемь! — Лиля, ты специально сильнее тянешь! — Конечно. — Девять! — Десять! — Настя, отстань от второго уха! — Нет! — Одиннадцать! — Двенадцать!

Я вырвался, схватился за голову и очень мрачно посмотрел на них.

Они, естественно, хохотали.

Все трое.

Причём каждая по-своему. Настя — громко и без тормозов. Лиля — звонко и зло. Лера — тише, но так, что сразу понятно: ей тоже чертовски весело.

Потом опять выпили. Потом пошли танцевать. Потом снова меня тискать. Потом снова танцевать.

Я даже не пытался делать вид, что контролирую ситуацию. Она уже давно была потеряна. И, если честно, не сказать чтобы мне сильно хотелось её возвращать. Потому что было хорошо. Глупо. Шумно. Слишком живо. И в этом всём было что-то такое, ради чего даже не жаль немного подохренеть от количества женского внимания на квадратный метр.

Часа через три все были уже нормально пьяные.

Не в хлам. Но достаточно.

Особенно девчонки. У них лица стали мягче, голоса громче, движения свободнее. Настя вообще уже вошла в свою фазу полной эмоциональной щедрости, когда ей хочется либо обниматься, либо орать, либо одновременно. Лиля стала ещё теплее, ближе и опаснее. Лера держалась лучше всех, но и у неё глаза уже были совсем не трезвые.

А я только рад.

Потому что время уже было часов семь вечера. А последний мой поезд — в десять. А это значило, что бате потом придётся ночью за мной ехать. А значит, не выспится. А значит, завтра на работе будет сонным.

Хотя, если честно, ему, наверное, уже пора бросать свой порт. Всё равно эта работа в нынешней жизни становится для него всё менее нужной. Но это отдельный разговор. Не сейчас. Не на фоне музыки, виски и Насти, которая уже второй раз за вечер пытается заставить Леру петь.

От этих раздумий меня отвлекла Лиля.

Точнее, не отвлекла, а просто повалила на кровать и начала щекотать.

Всё.

Без предупреждения. Без подготовки. Просто резко.

— Ах ты ж! — успел выдохнуть я.

И тут же к ней с криком присоединились ещё две бестии.

Вот если одну Лилю я ещё мог как-то сбросить в сторону или перекрутить ситуацию в свою пользу, то теперь вообще без шансов. Три пьяные, весёлые, красивые ведьмы против одного меня — это уже не борьба, а массовая казнь.

На пол-общаги стоял мой поросячий визг и их злобный девчачий хохот.

Я дёргался. Отбивался. Пытался укусить воздух от бессилия. Лиля лезла мне под рёбра своими когтями. Настя пыталась поймать за шею и ухо. Лера, которая в трезвом состоянии ещё держала видимость приличия, сейчас тоже включилась вполне честно и беспощадно.

— Всё! Всё, я сдаюсь! — Поздно! — Лиля, убери руки! — Не-а! — Настя, ты больная! — Это ты именинник! — Лера, ну ты-то хоть... — Нет.

Предательство было полным.

Когда наконец отпустили, я лежал на кровати, тяжело дыша и глядя в потолок с выражением человека, пережившего семейную пытку и не добившегося международной защиты.

— Ненавижу вас, — сказал я.

— Врёшь, — отозвалась Лиля.

— Очень.

— Очень врёшь, — поправила Настя.

— И это тоже.

Постепенно вечер начал сдуваться. Не резко, а так, как и положено хорошему празднику. Шум стал мягче. Музыка ушла на фон. Девчонки уже заметно поплыли. Лера начала медленнее моргать. Настя стала чаще промахиваться мимо смысла собственных фраз. Лиля держалась лучше, но я уже видел — ей тоже скоро хватит.

Мы начали расходиться.

И вот тут я вдруг поймал себя на простой и очень неприятной мысли: а я ведь так никого из них с днём рождения ни разу и не поздравил.

Вообще.

Ни нормально. Ни с сюрпризом. Ни даже по-человечески.

Я сел на кровати, поднял вверх кулак и мрачно, но с чувством заявил:

— Моя месть будет легендарной.

Девчонки уставились на меня. Потом захихикали.

— Господи, — сказала Настя. — Ты слышала? Он нам мстит за день рождения.

— Какой кошмар, — сказала Лиля. — Только не это.

Ну да.

Формально я только Лерин день рождения и правда уже пропустил. Ей уже девятнадцать. А вот остальным по восемнадцать ещё. То есть у меня впереди вполне достаточно времени, чтобы всё это исправить. И исправить красиво.

Я вдруг сам начал хихикать.

Прямо как маленький гоблин. Потирая руки, с самым подозрительным выражением лица, на какое был способен.

— О нет, — сказала Лера, заметив это. — Я знаю этот взгляд.

— Ничего ты не знаешь.

— Нет, — поддержала Настя. — Всё. Это конец. Он реально что-то задумал.

— И вам всем хана, — сообщил я довольно.

— Какой же ты криповый, — сказала Лиля с явным удовольствием.

И тут же, не давая мне дальше наслаждаться собственным демоническим образом, схватила меня за шиворот и потянула к себе в комнату.

— Пошли, гоблин, — сказала она. — Пока ты тут не начал строить глобальный план возмездия.

— Уже начал.

— Тем более.

Я послушно пошёл.

Потому что, если честно, сопротивляться Лиле в такие моменты — бесполезно. Да и не хочется.

Лиля затянула меня в комнату так, будто я был не человек, а законная добыча после удачного налёта.

Дверь за нами закрылась. Она даже не стала включать верхний свет — в комнате и так было достаточно полумрака от окна и коридорной полосы под дверью. Всё мягкое, чуть пьяное, уже вечернее. То самое состояние пространства, где любая мелочь кажется ближе, чем днём.

Она развернулась ко мне, толкнула в грудь, и я плюхнулся на кровать.

— Эй, — успел сказать я.

— Молчи, — ответила она.

И сама тут же запрыгнула рядом.

Не рядом даже — почти сверху. Легла так, как ей было удобно: рука на меня, нога на меня, голова на плечо, будто я не человек, а подушка повышенной полезности. Потом стукнула меня ладонью по груди и с искренним, почти оскорблённым недоумением сказала:

— Блин, ты чё такой маленький? Всего двенадцать! Расти быстрее!

Я усмехнулся.

— Стараюсь как могу. Я реально стараюсь.

Она тут же стукнула меня ещё раз, уже коленом.

— Плохо стараешься.

— Очень мотивирующая обратная связь.

— А я не мотивирую. Я жалуюсь.

Потом чуть приподняла голову, окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и сказала уже задумчивее:

— По мозгам тебе лет сорок.

Я хмыкнул.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Поздно. Я уже принял.

— А по телу... — она сощурилась ещё внимательнее. — Ну... уже лет на пятнадцать. Уже лучше. Но мало.

Я фыркнул.

А внутри, как всегда в такие моменты, всё было сложнее.

Потому что да. Смешно. И тепло и приятно. И одновременно как-то странно больно. Из-за этого идиотского зазора между тем, кем я себя чувствую, и тем, как меня всё ещё видит мир. Хотя, если честно, хрен с ним с миром. Лиля — вот кто сейчас этот зазор чувствовала особенно ярко.

Ну и ладно.

Впрочем, это я уже давно для себя решил: искать себе когда-нибудь “какую-то малолетнюю дуру своего возраста” я точно не собираюсь. Та нафиг надо. Эта пойдёт. Пусть ждёт. Хех.

— Ничего, — сказал я, обнимая её крепче. — Подождёшь.

— Очень уверенно.

— Конечно.

— Наглый.

— Стабильный.

Она тихо усмехнулась и улеглась чуть удобнее.

А я в этот момент уже думал о другом.

Надо бы её заправить.

Пока лежит спокойно, пока сама прижалась, пока не нужно ничего скрывать руками и лишними движениями. Это идеальный момент. Я медленно повёл энергию из источника, привычно, мягко, не рывком, а ровным тёплым потоком, одновременно начиная сканировать её энергоструктуру.

Через минуту она не пошевелилась, но тихо сказала:

— Вот. Опять это тепло.

Я ничего не ответил.

И ещё через минуту она вдруг разревелась.

Прямо резко.

Не театрально. Не “всхлипнула красиво”. А по-настоящему. Судорожно, тяжело, будто долго держала в себе и только сейчас, в тишине, в моих руках, когда опять пошло это тепло, всё-таки сломалась.

Она впилась когтями мне в бок так, что я даже дёрнулся. Сначала не сразу понял, что это за звуки — я в этот момент как раз углубился в диагностику её контура. Каналы у неё действительно уже пошли. Медленно, криво местами. Но шли. И боль она, значит, уже чувствовала не “будущую”, а вполне настоящую.

Я продолжал вливать энергию.

Попытался посмотреть ей в лицо, но она отвернула его в сторону. Тогда второй рукой начал просто гладить её по голове. Медленно. Спокойно. Без лишних слов, потому что они всё равно сначала не нужны.

— Всё хорошо, — сказал я тихо. — Всё хорошо.

Она от этого только расплакалась сильнее.

Сначала просто плакала. Всё сильнее вжимаясь в меня, всё больнее цепляясь за бок. Потом всё-таки заговорила.

— Думаешь, я не знаю? — сказала сквозь слёзы. — Думаешь, я не понимаю?

Я молчал.

Она всхлипнула ещё раз.

— Я чем-то заболела. В Ростове много людей уже с такими симптомами. В нашей общаге таких было несколько десятков. У них точно такое же состояние, как у меня было тогда... в первый раз... когда ты приехал с цветами и апельсинками.

Голос у неё дрожал всё сильнее.

— Думаешь, я не понимаю? — повторила она уже почти зло. — Я умирала. И сейчас без тебя уже давно бы...

Она запнулась, снова всхлипнула и продолжила:

— Из нашей общаги уже четырнадцать человек умерли. Надя... моя соседка по комнате... она лежит в той больнице, где мы сегодня были. Уже месяц. Не умирает. Но ей тоже очень плохо...

И после этого просто окончательно разревелась. Уже захлёбываясь. Так, что слова рассыпались и шли только обрывками.

Я поцеловал её в макушку.

Начал гладить по голове ещё ровнее. Не как женщину сейчас даже. Как живое, измученное существо, которое слишком долго держалось и слишком долго делало вид, что “всё нормально”. А теперь уже не может.

И думал.

Вот и понеслось дерьмо по кочкам.

Пошли трупы.

Фон в Ростове, конечно, уже стал выше. Немного, но выше. Настолько, что всё больше организмов всё-таки успевали перестраиваться, а не разваливаться сразу. Поэтому сейчас в основном умирали те, у кого было совсем слабо — тело, проводимость, общий запас прочности. Остальные балансировали на грани. Организм у них всё-таки входил в перестройку. Иногда криво. Иногда через мёртвое ядро. Иногда через месяцы боли. Но входил.

А она всё это уже видела.

Не как теорию. Не как мои расчёты. А как общажную реальность.

Смерти, больница, соседка, такие же лица, такие же симптомы. И собственное ощущение, что без меня она бы уже давно легла в ту же сторону.

— Ты не подумай... — снова заговорила она, уже чуть тише, но всё ещё сквозь слёзы. — Что я рядом только из-за того, что ты умереть мне не даёшь...

Я перевёл взгляд на её волосы и продолжил молча вливать.

— Ты реально очень классный, — сказала она. — В двенадцать лет быть таким умным... это же вообще... Реально уникум. Один на миллиард. Я даже не представляю каким ты в двадцать будешь...

Потом она сползла чуть ниже и полностью легла на меня, положив подбородок мне на грудь. Подняла лицо и посмотрела снизу вверх.

И вот этот взгляд был уже не пьяный, не весёлый, не игривый.

Прямой.

Усталый. Красный от слёз, но очень ясный.

— И вот сейчас, — сказала она. — Ты даже не удивляешься.

Я молчал.

— Уже, наверное, давно просчитал мою реакцию, да? — продолжила она. — Знал, что так будет. Или хотя бы догадывался.

Я снова просто начал гладить её по голове.

И смотреть.

Потому что я и правда не знал, что ей сказать.

Вот совсем.

Не в том смысле, что вариантов нет. Их, наоборот, слишком много. Можно соврать. Можно успокаивать. Можно отшутиться. Можно выдать половину правды. Можно всю. Можно начать с биологии, с энергии, с ТИ-частиц, с того, как работает ядро. Можно объяснить, что она не “болеет”, а перестраивается. Можно сказать, что я всё контролирую. Можно сказать, что ничего я не контролирую.

Но в такие моменты все слова почему-то сразу становятся либо мелкими, либо чужими.

А ей сейчас не теория нужна была.

Ей нужен был кто-то, кто не дёрнется. Кто не испугается вместе с ней. Кто просто останется.

Поэтому я сначала ничего не говорил.

Просто лежал с ней, гладил по волосам, вливал энергию, давал её структуре успокоиться. Давал телу напитаться. Давал ей выреветься.

Минуты через три она уже не рыдала, а только всхлипывала. Слёзы всё ещё шли, заливая мне футболку, но голос стал ровнее. И только после этого я наконец сказал:

— Да. Я догадывался.

Она не отвела взгляда.

— И молчал.

— Да.

— Почему?

Я выдохнул.

— Потому что я не хотел, чтобы ты жила в этом раньше, чем придётся.

Она медленно моргнула.

— Очень благородно звучит.

— Не благородно. Практично.

— Врёшь.

— Частично.

Я чуть сдвинул руку ей под шею, устраивая удобнее, и продолжил уже тише:

— Ты бы всё равно это увидела. Но одно дело — знать головой. И совсем другое — пока можно хоть немного дышать нормально.

Она слушала.

Не перебивала.

— Я не хотел, чтобы ты сидела и каждый день ждала, когда станет хуже, — сказал я. — И не хотел, чтобы ты заранее хоронила себя, глядя на других.

— А сейчас, значит, уже можно? — спросила она с горькой усмешкой.

— Сейчас уже поздно делать вид, что ты ничего не понимаешь.

Она закрыла глаза на секунду.

— Значит, я правда не схожу с ума?

— Нет.

— И это не просто какая-то дикая болезнь?

Вот тут я помолчал чуть дольше.

Потом сказал:

— Это не болезнь в обычном смысле.

Она открыла глаза.

— А в каком?

Ну вот.

Пришло.

Тот самый момент, который всё равно должен был наступить. Только не в идеальной обстановке с подготовкой, а здесь — в полумраке общажной комнаты, после слёз, после дня рождения, после пьянки, когда у неё когти ещё впиваются мне в бок, а я сижу и думаю, с какого именно куска новой реальности начать.

— Это перестройка, — сказал я наконец. — Тела. Глубже, чем любая обычная болезнь. У части людей внутри формируется новый узел. Он тянет энергию, перестраивает организм и потом запускает рост каналов.

— Каналов? — переспросила она тихо.

— Да.

— Как вены, что ли?

— Нет. Хуже.

Она чуть нахмурилась.

— Это то, что сейчас у меня растёт?

— Да.

Пауза.

— И от этого так больно?

Я честно кивнул.

— Да.

Она долго молчала.

Потом спросила уже почти шёпотом:

— Я умру?

Вот это всегда самый мерзкий вопрос.

Потому что на него нельзя отвечать красиво. Либо врёшь, либо режешь правдой.

— Не сейчас, — сказал я.

Она моргнула.

— Спасибо, блин. Очень успокоил.

— Я серьёзно. Если бы хотела умереть прямо сейчас — уже бы умерла.

— Охренительный уровень заботы.

— Зато честно.

Она тихо, сквозь остаток слёз, выдохнула что-то похожее на смех.

Хорошо. Значит, живая. Значит, ещё держится.

— А без тебя? — спросила она потом. — Без этого... тепла? Я бы уже...

Я перебил мягко:

— Да.

Она закрыла лицо ладонью.

Не истерично. Не в драму. Просто потому что это было слишком прямое “да”.

Я дал ей пару секунд.

Потом сказал:

— Но ты не без меня.

Она убрала руку и посмотрела опять прямо.

— И что теперь?

— Теперь ты остаёшься в Ростове.

— А если не хочу?

— Хочешь.

— Самоуверенно.

— Практично, — повторил я. — Здесь хотя бы фон выше. Здесь я могу приезжать. Здесь кулон можно заряжать. Здесь рядом будут свои. В твоём мухосранске тебе будет хуже.

Она даже не спорила.

Потому что и сама это уже поняла.

— И мне надо будет... что? — спросила она. — Лежать и терпеть?

— Частично.

— Ты издеваешься.

— Нет. Слушай дальше. Терпеть — да. Но не только. Я научу, как чувствовать ядро. Как тянуть из кулона. Как не давать себе разваливаться полностью. Может, позже — как направлять каналы мягче. Не обещаю, что это снимет боль. Но поможет не идти совсем криво.

Она слушала очень внимательно.

Даже слёзы будто отошли чуть в сторону. Когда человеку дают не просто “держись”, а конкретную линию действия, мозг обычно цепляется за неё, как за поручень.

— И это... у многих? — спросила она.

— Уже да.

— И все умирают?

— Нет.

— А сколько умирают?

Я поморщился.

— Достаточно.

— Опять честно.

— А ты уже заметила, что я по-другому не умею.

Она вдруг уткнулась мне в грудь и сказала глухо:

— Ненавижу тебя.

— Нормально.

— Не за это.

— А за что?

— За то, что ты всё это время был рядом и ничего не говорил.

— Если бы сказал раньше, ты бы меня послала.

— Возможно.

— Вот.

— Но всё равно ненавижу.

— Врёшь.

— Да.

Мы замолчали.

В комнате стало совсем тихо.

Я продолжал заряжать её и кулон. Правда энергию к нему приходилось тянуть сквозь всё её тело через спину.

И думал, что вот теперь мрак дошёл и сюда тоже. Не абстрактно. Не через чужие смерти. А прямо в неё. В Лилю. В ту самую “яркую девочку на фоне всего этого дерьма”, которую я до последнего хотел подержать вне прямого ужаса.

Не получилось.

Ну и ладно.

Значит, теперь придётся делать иначе.

Она чуть шевельнулась, подняла голову и спросила:

— Ты же не уйдёшь сейчас, пока я опять не отключусь?

— Нет.

— И потом тоже?

Я посмотрел на неё.

Вот так. Прямо. Без шутки.

— Мне домой надо. Мама ругаться будет, — сказал я.

Она как-то зло усмехнулась и захохотала мне в грудь.

И вот после этого она наконец закрыла глаза уже не от слёз, а просто от усталости.

А я лежал и понимал, что с этого момента назад уже ничего не откатится.

Теперь она знает слишком много. Теперь я ей сказал слишком мало, чтобы отпустить это как недоразумение. И теперь всё, что между нами было тёплым, лёгким и слегка безумным, окончательно смешалось с болью, страхом и правдой.

То есть стало настоящим.

Глава 25

На следующий день мы с парнями снова были на заброшке.

К этому месту я уже привык настолько, что оно перестало восприниматься просто как старая мёртвая коробка на краю села. Теперь это был наш полигон. Наш маленький, пыльный, треснувший, кривой, но уже почти родной кусок новой реальности. Здесь слишком многое впервые случилось. Первые техники, первый огненный выброс, первые кирпичи, расколотые деструкцией, первый барьер, первые нормальные ошибки. Первая боль, которую никто, кроме нас, даже не замечал.

Парни к этому времени уже очень неплохо освоились с техниками.

Не в том смысле, что стали великими мастерами. До этого ещё пахать и пахать. Но база у них уже была. Усиление тела — да. Рывок — да. Работа с глазами и ТИ-зрением — уже тоже. Простая деструкция по кирпичу — пусть корявая, но стабильная. И вот теперь я наконец подвёл их к следующей ступени.

К плетению барьера.

Ещё неделю назад я выдал им рисунки и сказал просто запоминать. Без практики. Без попыток сплести самим. Только смотреть, перерисовывать, держать в голове, добиваться, чтобы узор в памяти отложился не как “ну вроде какая-то хрень из линий”, а как цельная рабочая структура.

Они, конечно, ворчали.

Особенно Данил.

— И что, просто смотреть? — возмущался он ещё в первый день. — Мы так до пенсии будем рисунки учить.

— Будешь умничать — до смерти, — отвечал я.

И вот сегодня был первый день, когда они действительно пробовали сплести своё первое плетение.

Да, барьер — штука вообще нихрена не маленькая. Я бы даже сказал — здоровая, сложная и очень неблагодарная для новичка. Но зато самая нужная. А после последних доработок она стала ещё и по-настоящему стоящей. Я вывел контур так, чтобы его можно было подключать напрямую к источнику. Не вбивать в него заряд кусками, как в тупой артефакт, а чтобы он сам тянул энергию с ядра, когда по нему приходятся повреждения. Правда, активацию он всё равно жрал нехило. Но это уже рабочая цена за живую защиту.

Я включил ТИ-зрение и уже в который раз подробно объяснял, что именно они должны делать.

Мы стояли в длинной пыльной комнате. Перед каждым из них были вкопаны палки с прицепленными к ним листами, на которых я от руки вывел рисунок плетения. Подсказка. Не потому что без неё совсем нельзя, а потому что пока им ещё рано держать всю картину только из головы.

— Не так, — сказал я Егору, шагнув ближе. — У тебя верхняя дуга слишком жёсткая. Если так замкнёшь, контур схлопнется ещё до привязки к источнику.

Он кивнул, нахмурился и распустил узел.

— А у тебя, — повернулся я к Данилу, — всё ещё та же проблема. Ты не плетёшь. Ты его будто хочешь продавить.

— Да потому что оно не собирается!

— Потому и не собирается, что ты на него давишь, как на дверь плечом. Это не дверь. Это структура.

Он зло выдохнул, но снова начал сначала.

Отец тоже был здесь. У него каналы уже почти закончили расти. Не везде — на ногах ещё не доросли, но в остальном тело уже было покрыто сетью. Сейчас он мучился с деструкцией кирпича. Ровно так, как когда-то мучились этому парни.

Смотреть на это было даже немного забавно.

Здоровый взрослый мужик, бывший спецназовец, человек с опытом, дисциплиной и характером, стоит у пыльной стены и с абсолютно серьёзным лицом пытается энергетически сломать кирпич, который мелкий пацан рядом уже давно колотит как хочет.

Но смешного тут было мало. Отец пахал честно. И схватывал быстро. Просто база у него шла уже по взрослому телу, а это всегда тяжелее.

— Меньше лей, — сказал я ему, проходя мимо. — Ты опять не в разлом бьёшь, а в сам камень.

Он коротко кивнул, даже не отвлекаясь.

Понаблюдав ещё немного за всеми троими, я удовлетворённо кивнул и пошёл сам мучиться.

Потому что у меня тоже была своя головная боль.

Я изобрёл какое-то новое плетение. Оно работало. То есть собиралось, запускалось, жрало энергию как положено, летело куда надо. Но никакого эффекта не давало. Вообще. Попадало в стену — и просто рассыпалось. Без вспышки, без импульса, без удара. Будто у него функция была, но не на камень, не на воздух и не на всё то неживое, во что я обычно швырял свои эксперименты.

Два дня я не мог понять, что с ним не так.

А вчера вечером, когда ехал домой в поезде, меня вдруг осенило.

А если оно вообще не по неживому?

Если это плетение направлено на живое?

Сначала я предложил Егору проверить на нём. Он сразу отказался. Вполне разумно. Потом Данилу. Тот сказал, что пока барьер не освоит, на моих сомнительных изобретениях проверяться не собирается. Пришлось нести с собой горшок с цветком и клетку с попугаем, которого я утром купил на рынке.

Парни, конечно, поглядывали на меня не совсем одобрительно.

— Птичку жалко, — сказал Егор.

— Вдруг оно реально вредное, — буркнул Данил.

Я только махнул рукой.

— Скорее всего, целительное плетение.

— Очень успокаивает, — сказал отец, даже не оборачиваясь от своего кирпича.

Вот сейчас и проверим.

Я встал чуть в стороне, включил ТИ-зрение, быстро собрал контур и запустил его в попугая.

Плетение прошло сквозь прутья клетки и влетело прямо в птицу.

Попугай дёрнулся, попытался чирикнуть.

Но звук вышел какой-то надломленный. В следующую секунду он начал сереть. Буквально на глазах. Перья словно теряли цвет. Тельце ссыхалось. Через несколько секунд он уже не был похож на живую птицу — просто маленькая высушенная оболочка, застывшая на жёрдочке.

Мумия.

Полная, тихая, мгновенная мумия.

В комнате стало так тихо, что я слышал, как где-то в коридоре осыпалась старая штукатурка.

Ко мне подошёл отец. Всё ещё с кирпичом в руке. Посмотрел на птичку. Потом на меня.

— Что-то оно нифига не похоже на целебное, — сказал он сухо. — Не видно, чтобы птичке лучше стало.

Парни вообще застыли.

С открытыми ртами. С вытянутыми руками перед своими рисунками. Как две статуи идиотского ужаса.

А я схватился за волосы и заорал как полоумный:

— МУМИФИКАЦИЯ!

Потом, не веря до конца даже самому себе, быстро сплёл то же самое и швырнул в цветок.

Эффект был тот же. Не такой быстрый, как на птице, но очень похожий. Стебель пошёл серо-чёрным. Листья свернулись, опали, ткань растения будто резко постарела до собственной естественной смерти. Не взрыв, не распад, не гниение. Именно ускоренное старение до финального, уже посмертного состояния.

Очуметь.

Я стоял и смотрел на это, а в голове уже с бешеной скоростью шли выводы.

Это даже не мумификация в обычном смысле.

Оно будто не просто сушит живое. Оно протаскивает его вперёд по времени до того состояния, каким это живое всё равно стало бы после смерти. Как если бы цветок сам засох через какое-то время — он бы выглядел примерно так. Как если бы попугай умер и пролежал очень долго в сухом, тихом месте, не тронутый ни влагой, ни падальщиками, — он бы тоже стал чем-то подобным.

Плетение смерти.

Иначе я это пока назвать не мог.

Правда, прожорливая скотина страшно. Попугай не должен был жрать столько энергии. Хотя, возможно, я просто слишком много в него влил. Чёрт. Надо ещё эксперименты. Много. Осторожных. На разном материале, с меньшей подачей, с тонкой настройкой. Потому что штука была одновременно кошмарная и очень ценная.

Я повернулся к остальным, приподнял бровь и спросил:

— Чё стоим?

Все сразу резко занялись своими делами.

Очень быстро.

Данил вообще так старательно вцепился в рисунок барьера, будто его от этого зависела честь рода. Егор тоже немедленно сделал вид, что мумия попугая — это обычный рабочий фон и вообще он её не видел. Отец хмыкнул и пошёл обратно к своим кирпичам.

На самом деле я их понимал.

Когда рядом с тобой человек с восторгом орёт “мумииикация!” над только что высушенной птицей, лучше действительно заняться чем-нибудь полезным и не делать резких движений.

Домой шли уже молча. Все трое были заняты своим. Парни переваривали увиденное. Отец — свою деструкцию и новые ощущения по каналам. Я — плетение смерти и то, как теперь с ним жить.

И именно в дороге мне позвонила Лера.

Я взял трубку почти сразу.

— Да?

— К нам приходили какие-то мужики, — сказала она без вступления. — Намекнули, что мы тут сидим такие красивые, без защиты, а за защиту надо платить.

Я сразу остановился.

Потом трубку у неё почти вырвала Настя.

— Короче, бандосы какие-то приходили, — сообщила она своим обычным тоном, как будто рассказывает не про крышу, а про доставку картошки. — Крышевать нас хотят. Вообще странно, что они так поздно пришли. Я, кстати, их об этом и спросила. Чё так поздно?

Я невольно усмехнулся.

— И?

— Они недоуменно переглянулись, — продолжила она с явным удовольствием. — Сказали, что нам повезло. Этот офис был на пересечении двух районов, поэтому нас никто не трогал. Но теперь эту часть держим мы, и придётся платить. Я им сказала, что мы с боссом поговорим и потом дадим знать. Они свой номер оставили и ушли. Сказали, что у нас неделя.

Я пожевал губу.

— Понял. Спасибо. Разберусь.

Сбросил трубку.

Отец сразу заметил моё лицо.

— Что случилось?

Я посмотрел на него.

Ну вот. Придётся тянуть его и в это тоже.

Потому что я в системной безопасности особо не шарю. То есть в общих принципах — да. Но тут нужен человек определённого склада. Который понимает силовой контур, давление, дисциплину, угрозу, профилактику, охрану, маршруты, режимы, допуски. А это уже по его части.

— У Леры ведь там фирма есть, — сказал я. — Точнее уже две. Вторая — медицинская. Там скоро будет работать Бойко. Так вот, в её компьютерную компанию сегодня завалились бандосы. Сказали, что офис раньше был на пересечении двух территорий, а теперь стал на их территории, так что придётся платить дань. Во избежание эксцессов.

Отец молчал, слушая очень внимательно.

Я продолжил:

— А ведь этим шакалам дай волю — они сразу начнут брать всё больше и больше. Они ещё просто не знают, сколько фирма зарабатывает. Плюс компании растут и размножаются. Так что пора бы создавать боевое крыло.

Он посмотрел на меня искоса.

— Не хочешь стать начальником службы безопасности? — спросил я прямо.

Бровь у него чуть дёрнулась, но не от удивления даже. Скорее от того, что он уже и сам, видимо, куда-то в эту сторону думал.

— Плюс Бойко, — продолжил я. — Он начнёт заниматься исследованиями ТИ-частиц и помогать будущим операторам. Лерин центр помощи будет первым в России. Потому что в Ростове уже пошли трупы. Довольно много, кстати. И на наш центр явно много кто глаз положит.

Он шёл молча, размеренно, и только иногда коротко кивал.

— Поэтому и этих двоих молодцев, — я кивнул назад, в сторону парней, — тоже в Ростов нужно будет переводить. Да, им ещё по двенадцать. Точнее, только Егору, Данилу уже тринадцать в ноябре. Но они уже операторы. Они уже, используя техники, могут тебя уложить и даже мне проблем составить.

Отец на это не усмехнулся.

Потому что сам знает.

— Ты сам видел, как Данил меня ударил под усилением, когда барьер испытывали, — сказал я. — Я просто в сторону улетел. А это он ещё бил не со всей силы. Просто представь, сколько там дури. А ведь когда они барьер освоят — это всё. Могут хоть стены бить, не боясь руки сломать. Пока есть энергия в источнике, им похрен на многое.

Отец выслушал до конца.

Потом сказал:

— Согласен.

Я даже сразу не ответил. Потому что ждал хотя бы паузы побольше.

— Но, — продолжил он, — это надо обдумать. И с матерью твоей обговорить.

Я кивнул.

— Для начала нужно ещё кое-что сделать.

Он посмотрел внимательнее.

— Что?

— Я хочу на первый ранг прорваться. Давно пора. Потому что ядро уже перестало расти.

Вот тут он действительно удивился. Про ранги я ему упоминал и раньше, но никогда толком не объяснял.

— И что для этого надо? — спросил он.

— Вы трое, — ответил я. — Я ждал, пока ты научишься высвобождать энергию. Мне нужно будет её много. И чем больше, тем лучше. Так что как только научишься выталкивать всю энергию из себя, тогда и сделаем.

Он помолчал.

Потом кивнул.

Глава 26

Через пять дней отец всё-таки научился выдавливать из себя энергию.

Не идеально. Не чисто. Не так, чтобы я сразу вручил ему диплом и сказал “ну всё, теперь ты полноценный оператор”. Но для того, что мне было нужно, уже хватало. Он учился как проклятый. На работе, дома, на тренировках, на кухне за чаем, во дворе, даже, кажется, лёжа перед сном. Постоянно. Гонял из ядра в каналы, из каналов в пустоту, учился не сжимать энергию в себе, а именно выталкивать, выпускать, отрывать от собственного контура без потери контроля.

И к этому вечеру у него стало получаться уже не просто “что-то ощущаю”, а вполне рабоче.

Так что сейчас мы сидели на заброшке.

Точнее, я сидел.

В самом центре дальней комнаты, прямо на старом пыльном полу, скрестив ноги. Спина прямая, руки лежат на коленях, глаза полузакрыты. А вокруг меня стояли трое — отец, Егор и Данил.

Каждый положил на меня по руке.

И все трое пыхтели как паровые машины, пытаясь не накачать меня своей обычной, грязноватой, чуть окрашенной личным характером энергией, а выталкивать именно нейтральную. Такую, которую я смогу нормально впитать, а не тратить потом силы на очистку и выравнивание.

Это было тяжело даже для меня.

Для них — тем более.

Потому что нейтральная энергия не делается “по кнопке”. Особенно у новичков. Каждый человек всё равно невольно красит поток собой. Данил давил слишком резко и с внутренним вызовом, будто даже отдавая энергию хотел кого-то продавить. У Егора всё было чище, но слабее. Отец, наоборот, держал мощный и ровный поток, но пока ещё слишком плотно сцеплял его с собственной волей, и мне время от времени приходилось буквально на лету подглаживать это в своей системе.

Я же в это время старался взять всю энергию в организме под полный контроль и просто заталкивал её в уже полное ядро.

Не складывал. Не держал рядом. Не давал гулять по каналам. А именно вдавливал внутрь, как прессом.

Ядро было полным уже давно.

Именно поэтому я и тянул до этого момента. Оно перестало расти. Достигло предела нулевого ранга и упёрлось в собственную форму. Чтобы прорваться, надо было не количество просто набрать, а заставить ядро перейти в другое состояние.

А для этого ему нужен был перегруз.

Настоящий. На грани.

Сначала всё шло терпимо.

Я чувствовал, как по мне текут три потока. Разной силы, разной чистоты. Как они входят в мои каналы, смешиваются с моим собственным контуром, как я их сжимаю, выравниваю и загоняю в ядро. Оно уже с самого начала сидело в груди тяжёлым, горячим шаром. Плотным. Глухим. Почти металлическим по ощущению, хотя никакого металла там, конечно, не было.

Ещё немного. Ещё. Ещё.

Я втягивал всё глубже.

Через пару минут стало жарко.

Потом очень жарко.

Не снаружи. Внутри. Будто кто-то развёл за грудиной маленькую, но очень злую доменную печь и теперь медленно выкручивал подачу выше.

— Ровнее, — процедил я, не открывая глаз. — Данил, не рви поток. Егор, сильнее. Батя, держи.

— Держу, — глухо ответил отец.

Они продолжили.

Ядро пульсировало всё тяжелее. Уже не как шарик, а как почти живое сердце, которое пытаются заставить качать не кровь, а расплавленную плотность. Каждая новая порция энергии входила с сопротивлением. Я чувствовал этот предел физически. Словно пытаюсь втиснуть воду в уже полный до краёв стеклянный шар и не дать ему лопнуть.

Каналы начали гореть.

Сначала грудные. Потом плечи. Потом шея. Потом весь верхний контур.

Я сжал зубы и продолжил.

Нельзя было сейчас дать энергии уйти в тело. Нельзя было сбросить перегруз через кожу или наружный выброс. Всё, что приходило, нужно было вдавливать в ядро. Именно туда. В центр.

— Ещё, — сказал я.

— Ты точно... — начал Егор.

— Ещё, — повторил я жёстче.

Они дали больше.

Ядро раздулось до предела.

Это уже было видно даже в ТИ-зрении — я ощущал его и так, но часть внимания всё равно держал на внутренней картинке. Снаружи старое ядро стало почти прозрачным от напряжения. Плотная зелёная горошина нулевого ранга теперь выглядела как шар, набухший сверх собственной меры, с тяжёлым, глубоким свечением и внутренней дрожью по оболочке.

Ещё немного — и оно треснет.

Я знал это. Чувствовал. Именно этого и ждал.

Но треснуть оно должно было не наружу.

А внутрь.

Поэтому я начал давить на уже на пределе.

Не энергией извне. Не потоком. Волей.

Самым мерзким, самым тяжёлым внутренним усилием, какое только мог собрать. Я не позволял ядру просто распухать. Я не давал ему сбросить излишек наружу. Я пытался весь этот чудовищный объём продавить в самую сердцевину уже существующего узла.

Боль ударила сразу.

Так, что на секунду у меня потемнело в глазах, хотя веки и так были закрыты. Из носа что-то тёплое потекло по губе. Сердце сбилось. Каналы в груди свело так, будто мне в них одновременно загнали раскалённую проволоку.

— Больше не надо? — спросил отец. Голос был уже напряжённый.

— Лей, — выдохнул я. — Не останавливайтесь.

И в этот момент оболочка старого ядра пошла рябью.

Потом трещинами.

Не настоящими, конечно. Не как стекло. Но очень похоже. По внутренней поверхности пошли тонкие линии напряжения. Не разлома — перерождения. Будто сама структура нулевого ранга уже не выдерживала давления и начинала менять свою роль.

Я вдавил ещё сильнее.

И там, в самой середине, в самой глубине этого раздутого, перегруженного шара, вдруг появилась точка.

Маленькая. Чёрно-зелёная. Почти незаметная.

Но невероятно плотная.

Я едва не взвыл.

Потому что в этот момент боль стала другой. Уже не просто перегрузом. А таким ощущением, будто в самой сердцевине меня кто-то собирает в иглу из раскалённого металла, света и веса. Старая энергия вокруг ядра уже не помещалась и не растекалась — она начинала закручиваться вокруг этой новой точки, вдавливаться в неё, уплотняться.

— Что с ним? — услышал я где-то очень далеко голос Данила.

— Не трогай, — сказал отец. — Лей.

Я держал так, будто от одного только этого усилия зависело, останусь я жить или развалюсь прямо здесь, на пыльном полу заброшки, с лопнувшим ядром, выжженными каналами и тремя идиотами вокруг, которые потом будут до конца жизни думать, что не так подали энергию.

Точка в центре стала шариком.

Крохотным.

Намного меньше старого ядра.

Но плотность у него была уже совсем другой. Я чувствовал её даже не как энергию, а как вес. Как будто внутри груди собирается маленькое тёмное солнце, которому плевать на весь внешний перегруз, потому что оно само становится новым центром.

И в этот момент старая оболочка нулевого ядра не выдержала.

Она не лопнула. Она осела, стала внешним слоем.

Полупрозрачной оболочкой вокруг нового, более плотного внутреннего ядрышка.

А между ними появилась тонкая прослойка энергии — живая, дрожащая, как жидкий свет. Буфер. Амортизатор. Проводящий слой. То, чего раньше не было.

Система перестроилась мгновенно.

И я это почувствовал не только в ядре.

Все каналы откликнулись сразу. Всё тело.

Будто до этого вся энергосеть жила вокруг одного перегруженного аккумулятора, а теперь у неё появился настоящий двигатель. Не просто запас. Не просто масса. А новый уровень организации.

Из горла вырвался сдавленный хрип. Воздух в комнате резко дрогнул. По полу пошла волна пыли. Где-то над головой осыпалась старая штукатурка. В окне жалобно звякнуло стекло.

— Всё! — рявкнул отец. — Хватит!

И трое рук отдёрнулись от меня почти одновременно.

Но было уже поздно.

Прорыв произошёл.

Ядро схлопнулось в новой конфигурации. Внутри старого зелёного шара теперь сидело второе — меньше размером, темнее, плотнее, с более жёстким и глубоким ритмом. Оно не пульсировало как нулевое. Оно будто вращалось. Медленно. Тяжело. Правильно.

Я сидел, тяжело дыша. Кровь из носа капала на футболку и пол. Руки дрожали. Сердце лупило не в такт обычному телу, а как-то глубже, ближе к новой внутренней структуре.

Но вместе с этим...

Вместе с этим шло ощущение страшной, почти холодной собранности.

Будто всё внутри стало на место. Не легче. Не мягче. А правильнее.

Я открыл глаза.

ТИ-зрение вспыхнуло само.

Комната изменилась сразу.

Фон я видел яснее. Гораздо яснее.

Не мутной зелёной дымкой, как раньше, а будто в несколько слоёв сразу. Стены, воздух, пыль, остаточные следы наших тренировок, старые узлы энергии, даже те места, где барьер раньше бился о кирпич — всё стало читаться глубже и чище.

Передо мной стояли трое.

Отец, Егор, Данил.

Все мокрые от пота, бледные и выжатые.

И все трое смотрели на меня так, будто не до конца понимают, кого именно сейчас видят. Не потому, что я изменился внешне. А потому, что изнутри от меня теперь шёл другой отклик.

Отец первым пришёл в себя.

— Получилось? — спросил он хрипло.

Я медленно вдохнул.

Проверил ядро ещё раз.

Да.

Внешняя оболочка нулевого ранга жива. Внутри — новое ядрышко. Маленькое, плотное, первого ранга.

— Да, — сказал я.

Голос у меня прозвучал как-то странно. Спокойнее обычного. Жёстче.

Данил выдохнул первым:

— Охренеть.

Егор просто молчал, но глаза у него были такие, будто он сейчас сам не знает, хочется ему орать от восторга или от страха.

Отец сделал шаг ближе.

— И как? — спросил он.

Я прислушался к себе.

Потом очень медленно поднял руку и выпустил маленькую струйку энергии между пальцами.

Разница была очевидна сразу.

Раньше поток ощущался как плотная тёплая масса, которую нужно тащить и удерживать усилием. Сейчас — как куда более тонкое, точное и послушное вещество. Не сильнее по голому объёму, а качественнее.

— Ощущается... — начал я и на секунду замолчал, подбирая слова. — Как будто раньше у меня в груди был просто аккумулятор. А теперь там двигатель.

Отец кивнул.

Я встал. Колени чуть повело, но удержался.

Внутри, кроме общего звона после перегруза, уже шло новое чувство — ядро стало тянуть фон сильнее. Не бешено, не как пылесос, а именно сильнее. И каналы на это отвечали легче. Связь тела с энергией стала плотнее.

Я шагнул к ближайшей стене, вытянул руку и быстро собрал простейшее огненное плетение.

Оно сформировалось заметно быстрее и чище.

Без того внутреннего скрипа, который раньше всегда сопровождал первые секунды сборки.

Я не стал активировать его в стену. Просто подержал перед ладонью, полюбовался более стабильным рисунком и развеял.

— Ну? — спросил Данил уже не выдерживая. — Чё изменилось-то?

Я посмотрел на него.

— Всё стало точнее.

— Это не ответ.

— Это и есть ответ, дебил.

Он хотел возмутиться, но промолчал.

Потому что сам видел.

Я снова сел на пол и закрыл глаза.

Хотелось ещё раз посмотреть на ядро изнутри, без спешки.

Старый нулевой шар теперь был внешней оболочкой, размером в половину больше. Не пустой — в нём всё ещё жила масса энергии и вся прежняя структура. Но в центре сидело новое ядро, меньшего размера и совсем другой плотности. Между ними тонкая прослойка энергии, как зазор между мирами. Буфер. Живое пространство, через которое внешняя масса подпитывала внутреннюю сердцевину и одновременно подчинялась ей.

Почти как дерево, да.

Только не кольца наружу, а вложенные ядра внутрь. И каждое следующее — более тяжёлое, более плотное, более важное.

Красиво.

Очень красиво.

И очень опасно.

Потому что теперь я уже не просто “мальчик с живым ядром и хорошим контролем”.

Теперь я был оператором первого ранга.

Пускай только что прорвавшегося. Но уже другого уровня. А это просто громадная разница.

Я открыл глаза и тихо усмехнулся.

Отец это заметил.

— Чего?

— Да так, — сказал я. — Теперь можно работать дальше.

Данил выругался.

— Ты чуть не сдох сейчас.

— Но не сдох же.

— Это у тебя вообще на всё такой ответ будет?

— Пока работает — да.

Егор наконец спросил то, что, кажется, давно крутилось у них обоих в голове:

— А нам так же надо будет?

Я посмотрел на него внимательно.

— Да.

— И так же больно?

— Возможно, ещё больнее.

Данил аж скривился.

— Пиздец.

— Именно, — сказал я спокойно. — Но без этого дальше вы не пойдёте.

Отец посмотрел на меня и вдруг коротко усмехнулся.

— С днём повышения, что ли.

Я фыркнул.

— Очень торжественно.

— Я старался.

Мы постояли ещё немного в тишине.

Пыль всё ещё медленно оседала. Комната после прорыва будто стала теснее. Не физически. По ощущению. Как будто внутри неё произошло что-то такое, после чего старый воздух уже не мог оставаться совсем прежним.

Потом я поднялся окончательно, вытер кровь под носом тыльной стороной ладони и сказал:

— Всё. На сегодня закончили.

— Да ладно? — сразу оживился Данил. — А я думал, ты сейчас ещё что-нибудь придумаешь.

— Придумаю. Но завтра.

— Слава богу, — пробормотал Егор.

Отец просто кивнул и мы пошли.

Придя домой, я первым делом позвонил Лере и попросил скинуть мне номер тех, кто приходил в офис.

Она, конечно, сразу начала спрашивать, что я задумал, но я отмахнулся коротко:

— Ничего хорошего. Просто скинь номер.

Она помолчала секунду, потом всё-таки сказала:

— Ладно. Сейчас.

Я сбросил вызов, прошёл к себе, включил компьютер и открыл карты. Не потому что прям собирался устраивать великие тактические пляски. Просто мне нужно было место. Такое, чтобы без лишних глаз, без случайных ушей, без риска, что в самый интересный момент рядом вырастет участковый, бабка с сумками или толпа школьников.

Через пять минут пришла смс-ка с номером.

Я сразу набрал.

В трубке раздалось хрипловатое:

— Алло.

Я подал энергию в голосовые связки и заговорил уже не своим обычным тоном. Грубее. Ниже. Сухо.

— Я владелец айти-компании, в которую приходили ваши малокососы пять дней назад. Раньше она была между двумя территориями. Сейчас к нам явились вы. Встретимся через два дня на пустыре за заброшенной школой. В двенадцать. Потолкуем.

И сразу сбросил трубку.

Без лишних объяснений. Без “кто это”. Без попытки поддержать диалог.

Чем меньше слов в таких разговорах, тем лучше. Люди подобного склада обычно очень быстро чувствуют слабину по интонации. А мне сейчас нужно было не объясняться, а задать рамку.

Потом я сразу позвонил юристу.

Он ответил уже почти с какой-то обречённой деловитостью, будто заранее знал, что если я звоню вечером, значит, сейчас появится ещё одна структура, ещё одна фирма, ещё одна папка бумаг и ещё один повод пополнить свою личную коллекцию историй про “странного мелкого клиента”.

— Да, слушаю.

— Хочу зарегистрировать ещё одну компанию, — сказал я. — Частное охранное агентство. По старой схеме. Через два дня приду за документами для подписания.

Он пару секунд молчал.

Потом спросил:

— Под охранную деятельность?

— Да.

— Хорошо. Тогда базовый пакет подготовим, но по фактическому запуску там тоже будут свои нюансы.

— Знаю.

— Через два дня всё будет. В десять тридцать приходите.

— Спасибо.

Положил трубку.

И тут же опять позвонил Лере.

Она взяла быстрее, чем в первый раз.

— Ну? — спросила уже напряжённо. — Что ты задумал?

— В пол-одиннадцатого, через два дня, быть у юриста, — сказал я. — Подписывать документы на охранное агентство.

На том конце стало тихо.

Потом Лера очень медленно произнесла:

— Охранное... что?

— Агентство.

— Господи.

— И ещё, — продолжил я, не давая ей уйти в эмоцию, — постарайся за пару дней найти две квартиры в аренду. Я скоро с родителями буду переезжать в Ростов. Лучше даже одну квартиру и дом. Но это не сильно срочно.

— Подожди, — сказала она уже почти шёпотом. — Ты сейчас в одном разговоре открыл охранное агентство и переезд семьи в Ростов?

— Пока не открыл. Только запускаю.

— Это не делает ситуацию нормальнее.

— Я и не обещал.

Она выдохнула.

— Ладно. Квартиры посмотрю. Дом тоже. Но ты мне потом объяснишь, что происходит?

— Частично.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Знаю.

— Поэтому и ненавижу.

— Работай.

— Командир хренов.

На этом мы и попрощались.

А я наконец сел нормально и начал думать.

Что делать с бандосами.

В принципе я мог просто решить вопрос жёстко.

Не потому, что мне прям хотелось. И не потому, что я романтизировал это дерьмо. А потому, что в энергетическом плане это и правда не выглядело чем-то запредельным. Пацана они угрозой не воспримут, пока не начнут умирать. В этом и сила, и мерзость моего положения. Для них я — ребёнок. Смешной фактор. Помеха. Повод оскорбиться, максимум. Они не будут ждать реальной опасности, пока эта опасность уже не войдёт им под кожу.

Но в этом же и проблема.

На стрелу приедут не все. Только часть. Может, вообще мелочь пришлют. Может, какой-нибудь средний шакал на понтах, который думает, что сейчас приедет воспитать “наглого пацана”. А вот босс района, тот, кто реально принимает решения, может и не приехать. Хотя я был по их меркам довольно груб. Так что шанс, что вышлют кого-то постарше, всё-таки был. На это я и рассчитывал.

Очень на это рассчитывал.

Потому что мне нужен был не просто конфликт. Мне нужно было понять контур. Кто у них думает, кто решает, кто первый начинает давить, а кто первым замечает, что давить уже поздно.

Взять бы ещё с собой парней.

Мысль была соблазнительная.

Егор и Данил уже не те мелкие, которых можно просто списать в детство. Они операторы. Пусть нижнего уровня, пусть ещё кривые, но операторы. Усиление тела, ТИ-зрение, барьер почти на подходе. Они уже могут меня уложить, если я не жду удара. А уж обычного человека — тем более.

Но нет.

Слишком рано.

Драться со сверстниками или чуть старшими — это одно. Прыгать на мужиков со стволами — совсем другое. Плюс, если дело всё-таки запахнет кровью, мне, скорее всего, придётся делать что-то показательное. А парни, хоть и боевые, всё ещё дети. Да и войны ещё нет. Не хочу сейчас, чтобы у них первый настоящий взрослый контакт с насилием произошёл именно так.

Ладно. Там по ситуации.

Смотря сколько их припрётся. И как будут себя вести.

Я откинулся на спинку стула и ещё раз прокрутил всё целиком.

Компания растёт. Вторая компания собирается. Бойко почти внутри. Лиля уже в Ростове. Парни крепнут. Отец входит в ТИ всё глубже. Бандосы решили, что это их рынок.

Ну да.

Значит, пора объяснить им, что рынок начал меняться раньше, чем они заметили.

Не через мясо даже. Через смысл.

Потому что трупы — это шум. А мне нужен результат.

Результат же был простой: чтобы к фирме не лезли; чтобы за Леру, Настю, Лилю и остальных не решили вдруг “поговорить отдельно”; чтобы в Ростове начало собираться не просто ядро бизнеса, а уже защищённый контур.

И вот для этого как раз и нужен был отец.

Не только как будущий начальник службы безопасности. А как человек, который умеет смотреть на угрозу не эмоцией, а структурой.

Глава 27

Через два дня я снова приехал в Ростов.

С переездом дома всё ещё думали. Точнее, отец уже почти не сомневался. А вот мама ещё держалась за старую жизнь обеими руками. Сначала всё было по классике: зачем нам переезжать, мы и тут хорошо живём, в Ростове шумно, тесно, людей много, воздух не тот, и вообще в большом городе все с ума сходят.

Но потом я влез в разговор и совершенно спокойно сказал, что у отца на старте будет зарплата в шестьдесят тысяч. А через год — раза в два больше.

И после этого Ростов внезапно перестал быть душной бетонной мясорубкой. Оказалось, и город там не такой уж тесный, и воздух вполне себе сойдёт, и вообще “если по делу, то можно подумать”.

В общем, деньги — сила.

В Ростове я первым делом залетел к юристу. Лера уже заканчивала подписывать бумаги. Сидела за столом, листала страницы, ставила подписи уверенно, почти не задумываясь — уже привыкла. Ещё год назад это выглядело бы дико. Сейчас — почти рутина.

Я только пробежался глазами по пакету, проверил, что всё собрано как надо, и сказал юристу:

— Скоро приедет человек, который будет руководить охранным направлением. Подготовьте под него пакет для лицензионной части.

Он кивнул сразу.

— Хорошо. Тогда начнём собирать и это направление.

Я сложил бумаги в папку, сунул в рюкзак, отдал деньги и вышел наружу вместе с Лерой.

На улице было уже тепло. Ростов жил своей дневной, нервной, пыльной жизнью. Машины, люди, жар от асфальта, звонки, движение. Всё как всегда.

Я отдал Лере рюкзак.

— Езжай в офис. Жди меня. Часа через три вернусь, и поедем смотреть, как там нашу медицинскую халабуду подлатали.

Она не сразу взяла рюкзак.

— Куда ты? — спросила очень прямо.

— Решать вопрос с бандосами, чтобы больше не лезли.

Она сначала просто удивилась. Потом подошла ближе и сказала уже тише:

— Это не девятиклассников бить. Там взрослые мужики.

Я усмехнулся.

— Ты меня плохо знаешь.

Она смотрела ещё пару секунд.

— Дима...

— Если потребуется, — сказал я спокойно, — я просто вырежу всю их шайку под ноль.

Это прозвучало так ровно, что даже ей стало не по себе. Я это увидел. Она не испугалась меня по-настоящему — нет. Но в очередной раз вспомнила, что шутки давно закончились.

Я подмигнул ей:

— Не скучай.

И быстро сел в такси, на котором сюда и приехал. Назвал новый адрес и поехал к пустырю.

Лицо я решил не прятать. Не закрывать. Не маскировать. Пусть видят.

Когда вышел из машины, на пустыре ещё никого не было. Я глянул на время.

Ровно двенадцать.

Как всегда вовремя.

Секунд через тридцать стало слышно двигатели. Сначала глухо, из-за школы. Потом ближе. Потом на пустырь вылетели четыре тонированных БМВ девяностых годов.

Я даже усмехнулся.

Ну реально. Как в дешёвых фильмах про очень тупую взрослую жизнь.

Машины остановились, подняв пыль, метрах в десяти от меня. Двери распахнулись, и оттуда начали высыпаться мужики. Майки, футболки, короткие стрижки, широкие шеи, тяжёлые морды, раздражение и уверенность в том, что сейчас они приехали объяснить одному наглому пацану, как устроен мир.

Их было десять.

Они встали почти в ряд перед машинами и уставились на меня.

Вперёд вышел самый жирный. Белая майка, волосатая грудь, зубочистка в углу рта, рожа человека, который очень любит слышать собственный голос. Окинул меня взглядом и сипло спросил:

— И что это у нас тут за гангстер?

Я только усмехнулся.

— Я самурай, а не какой-то там гангстер.

Он не успел даже нормально отреагировать.

Я просто взмахнул рукой и ударил воздушным таранным плетением.

Вложил много. Даже слишком. Хотел, чтобы дошло сразу.

Жирдяя будто не ударило — его будто подхватило и сшибло целиком. Он отлетел назад, рухнул на спину и, пока катился, уже терял лицо. Буквально. Нос, губы, бровь, грудь — всё в одно мгновенье стало красным месивом.

На секунду все замерли.

Потом трое дёрнулись и вытащили стволы. Ещё двое бросились к жирному. Остальные начали орать, но уже не так уверенно, как в первую секунду.

Вышел другой. Худой, с ТТ в руке. И заорал:

— Ты что творишь?!

Я спокойно ответил:

— Это была лёгкая демонстрация.

Он сделал шаг вперёд и рявкнул:

— Сейчас твоя демонстрация закончится!

Я усмехнулся и снова махнул рукой.

Второй удар отправил и его назад. Уже дальше. Он рухнул так неудачно, что пистолет вылетел из руки и ушёл в пыль.

Вот после этого и началась стрельба.

Не длинная. Не красивая. Просто пять быстрых хлопков. Нервных, злых, рваных.

Но я же не дебил идти на стволы с голой жопой.

Барьер на теле висел заранее. Второй я держал плетением, не активируя до конца. Как только увидел, что они реально нажмут, просто выбросил руку вперёд.

Передо мной вспыхнула прозрачная голубоватая плёнка треугольником.

Пули пошли в меня и не дошли.

Это даже выглядело красиво. Каждая, входя в барьер, будто слегка соскальзывала, прогибала его и уходила в сторону, оставляя тонкий голубой след. Земля за мной взрывалась мелкими пучками пыли.

Когда последний выстрел стих, все опять замерли.

Теперь уже по-настоящему.

Я убрал внешний барьер и сказал:

— Теперь мой черёд.

Вложил в следующий таран примерно десятину источника.

Много. Очень много. Но мне нужно было не ранить. Мне нужно было впечатать в них новую картину мира.

Когда плетение ударило, все, кто стоял на ногах, полетели назад. Кто-то на спину. Кто-то на задницу. Один вообще залетел на капот машины и там остался лежать, пытаясь понять, что у него вообще случилось с телом.

А я уже бежал вперёд.

С усилением.

Десять метров для такого рывка — это даже не дистанция. Секунда, и я рядом.

Дальше всё было быстро. Очень.

Кого-то я просто уронил одним коротким, усиленным ударом. Кому-то выбил из руки ствол и тут же отправил в землю. Одному сломал руку в локте. Другому — ногу. Третьему — челюсть. Без театра. Без пафоса. Коротко, жёстко и так, чтобы встали потом не скоро.

Через полминуты всё уже кончилось, после чего я собрал оружие.

Один пистолет сунул себе за пояс. Два взял в руки. Поставил на предохранители и пару секунд просто покрутил в пальцах, пока общий шок у них проходил и стоны понемногу становились осмысленнее.

Потом отошёл на пару шагов и спросил:

— Ну что, готовы слушать?

Они смотрели на меня снизу. Кто встать не мог. Кто уже и не пытался. Кто просто молчал, прижав руку к сломанному месту и тяжело дыша.

— Отлично, — сказал я. — Тогда слушайте. Это была лёгкая демонстрация. Вы просто не туда полезли. Всё, что связано с названием “Амокс”, туда лучше не суйтесь.

Я сделал паузу.

— Иначе я приду снова. И просто вырежу всю вашу шайку. Настолько быстро, что вы даже пукнуть не успеете. Ясно?

Никто не шутил. Никто не спорил.

Я поднял один из ТТ и выстрелил в землю перед ближайшим.

Хлопок на пустыре прозвучал особенно звонко.

— Усекли? — спросил я ещё раз.

Тут уже пошли дружные кивки, хриплые “да”. Кто-то вообще не говорил, просто смотрел с тем выражением, когда человек впервые в жизни понимает, что есть хищники, против которых его обычная взрослая наглость не значит вообще ничего.

Я кивнул сам себе, развернулся и пошёл назад.

Ничего больше было не нужно.

Через десять минут я уже подходил к такси.

Водила, увидев меня с двумя пистолетами в руках, заметно напрягся. Даже не “напрягся”, а слегка подсел на очко. Это было видно по глазам, по сжавшимся пальцам на руле, по тому, как он чуть приоткрыл рот, но передумал спрашивать.

Я завалился на заднее сиденье и положил пистолеты рядом. Достал третий и тоже скинул в кучу.

Он оглянулся через зеркало.

Я посмотрел на него и спросил:

— Тебе стволы не нужны?

Он пару раз моргнул.

— Это... вы там стреляли? — спросил осторожно.

— Только один раз, в конце, — ответил я. — До этого стреляли в меня. Но стрелять им больше нечем. Так что, нужны? Продашь кому, не знаю. Себе оставишь. Мне они вообще не упали. Считай оплатой за поездку.

Он пожевал губы.

Подумал. Потом кивнул.

Я протянул ему пистолеты по одному. Он быстро проверил предохранители и скинул всё в бардачок, стараясь не выглядеть слишком жадным и слишком испуганным одновременно.

— Только ты это... — сказал я. — Протри потом всё спиртом.

Он опять посмотрел через зеркало и молча кивнул.

Я назвал новый адрес и мы поехали к офису.

А я сидел сзади, смотрел в окно на Ростов и чувствовал внутри очень простое, холодное удовлетворение.

Первый серьёзный разговор с местной грязной взрослой средой состоялся.

И, кажется, прошёл вполне доходчиво.

Когда я приехал к офису и зашёл внутрь, меня с порога чуть не снесло.

Лиля.

Прямо вот так. Без предупреждения. Без “привет”. Без малейшей попытки сохранить лицо.

Просто кинулась ко мне, обняла и прижала меня лицом к груди так, будто я не человек, а маленький, очень полезный трофей, которого наконец-то вернули с войны.

Я даже не сразу понял, где верх, где низ и почему у меня перед глазами вдруг джинсовая ткань и майка.

— Да емаё, — прогудел я ей в грудь. — Чё за фигня?

Она только похихикала и начала гладить меня по голове.

Как кота. Как очень возмущённого, но в целом любимого кота.

Потом всё-таки отпустила, посмотрела сверху вниз и с той своей тёплой, немного издевательской улыбкой сказала:

— Я тоже рада тебя видеть.

Я мрачно поправил футболку, пригладил волосы и буркнул:

— Я тут босс вообще-то.

— Конечно, — сказала она. — Поэтому тебя и можно так тискать.

— Железная логика.

— Не жалуйся. Тебя не все так любят.

Я уже хотел ответить, но выглянул у неё из-за плеча и увидел, что там стоят Лера с Настей, уже готовые двигать.

Лера — как всегда собранная, блокнот в руке, лицо рабочее. Настя — тоже на взводе, но в своей манере: вроде бы несерьёзная, а глаза уже бегают, оценивают, где что посмотреть и кого ещё надо прижать.

— Всё, — сказал я. — Пойдём инспекцию проводить.

— Командир вернулся, — фыркнула Настя.

— А ты скучала?

— Нет. Но без тебя скучно, орать не на кого.

— Очень трогательно.

Мы вышли на улицу и загрузились в то же такси.

Водила, увидев нас, был, мягко говоря, в шоке.

Нет, он старался держать лицо. Но после того, как я у него на заднем сиденье спокойно вывалил три ствола и предложил это в счёт поездки, нормальной психической реакции ждать было бы глупо. А тут я снова сажусь к нему, и со мной ещё три очень красивые девчонки. Для мужика это, наверное, уже выглядело как начало очень плохого или очень дорогого фильма.

Я плюхнулся на заднее сиденье посредине. Лера села с одной стороны, Лиля — с другой. Оказался зажат между ними так плотно, будто меня специально упаковали. Настя устроилась спереди.

— Да ладно, мужик, — сказал я водителю. — Не очкуй. Всё путём.

Он только коротко кивнул.

Я немного подумал, достал пятьсот рублей и протянул ему.

— Держи.

Он сначала даже не понял, за что именно это. Потом взял, машинально поблагодарил и быстро сунул в карман, будто боялся, что деньги сейчас передумают существовать.

С переднего сиденья тут же повернулась Настя.

Посмотрела на меня. Потом на водилу. Потом опять на меня.

И громко спросила:

— Ну чё там? Как с бандосами порешал?

Я лишь криво усмехнулся и посмотрел на водителя через зеркало.

Он мельком глянул на меня в ответ и тут же уставился обратно на дорогу.

Хм.

А хороший мужик. Соображает, когда лучше молчать.

— Эй, — сразу вписалась Настя. — Я к тебе обращаюсь.

Я махнул рукой.

— Да всё норм. Приехали какие-то волосатые морды на четырёх полуразваленных БМВ, по рожам получили и уехали.

Она усмехнулась.

— От кого получили? От тебя, что ли?

Я медленно приподнял левую бровь и уставился на неё, чуть подавшись вперёд.

У неё даже улыбка на секунду пропала.

А я заговорил уже тише. Намного тише.

— А ты что, женщина, сомневаешься в моих силах?

Настя моргнула.

— Я...

— Ты не смотри, что мне двенадцать лет, — продолжил я почти ласково. — Если нужно постоять за своё, я любому глотку вырву.

У Насти аж глаз дёрнулся.

Она сразу подалась назад и почти спряталась за спинкой сиденья, словно я сейчас и правда полезу подтверждать слова практикой.

Лиля рядом тихо фыркнула. Лера вообще отвернулась к окну, но я видел по щеке — улыбка там была.

Дальше ехали почти в тишине.

Только музыка у водителя играла тихо, машина шуршала колёсами и Лиля время от времени тыкала меня коготком в рёбра, будто напоминая, что она всё это представление видела и оценила.

Когда подъехали к больнице, я коротко сказал:

— На выход.

И, кажется, немного переборщил с тоном.

Потому что водитель сам чуть не вышел, уже дёрнулся к двери, потом понял, что команда не ему, и резко передумал. Девчонки молча выбрались наружу. Двери хлопнули. Я же чуть подался вперёд и сказал уже совсем другим голосом:

— Шеф, я смотрю, ты мужик нормальный. Прям реально хороший. Не хочешь устроиться личным водителем?

Он сначала не понял.

— Куда?

— Ко мне. Вот этих вот красоток катать. Ну и меня иногда. Обещаю, по зарплате не обижу. Пока будешь на своей машине, потом на новой от фирмы.

Он молчал несколько секунд.

Повернулся ко мне. Посмотрел внимательно.

— Тебе правда двенадцать? — спросил он.

Я кивнул.

— Покажи паспорт.

Я усмехнулся.

— Паспорт с четырнадцати дают. Официально девчонки всем руководят. Я лишь так... направляю.

Он ещё секунд пять смотрел мне в лицо, видимо пытаясь понять, шучу я, брежу или реально сейчас предлагаю ему новую работу.

— И сколько платить будешь? — спросил наконец.

— Сорок в месяц, — ответил я сразу. — Плюс топливо, ремонт, расходники — всё за мой счёт. Но доступен должен быть в любое время суток.

Он чуть пожевал губы.

— Согласен.

Я даже чуть улыбнулся.

— Хорошо. Тогда избавься от хабара.

Я кивнул на бардачок.

— И приезжай через часик сюда. Поедем в офис, оформим тебя, зарегистрируем и так далее.

Он кивнул.

— Добро.

Я вылез из машины, захлопнул дверь и пошёл к девчонкам. Они уже стояли у ограды больницы и ждали меня.

— Что там ещё? — спросила Настя сразу, подозрительно щурясь.

— Водителя нанял.

Она уставилась на меня.

— Кого?

— Его.

— Прямо так?

— А чего тянуть? Мужик нормальный.

— Господи, — сказала она. — Ты вообще иногда как человек-вербовка.

— Это потому что я эффективный.

— Это потому что ты ненормальный, — поправила Лиля.

— Но полезный, — вставила Лера.

— К сожалению, — подытожила Настя.

Мы пошли к зданию.

Медицинская халабуда, как я её про себя называл, уже выглядела не так уныло, как в прошлый раз. Нет, до нормального центра там было ещё далеко. Но жизнь в ней появилась. Возле входа лежали мешки со строительным мусором. Окна на фасаде уже частично отмыли. Где-то были свежие следы штукатурки. Во дворе валялись доски, обрезки труб, куски старой проводки. Значит, работа шла.

Дверь открывал уже не завхоз, а какой-то сухой мастер в замызганной кепке. Поздоровался с Лерой, кивнул на нас и сразу начал вести по объекту, на ходу рассказывая, что уже сделано.

— Крышу местами подлатали. Там, где текло, всё перебрали. Вода теперь не идёт. По проводке — старьё почти всё выдрали, новую тянем. Полы в двух кабинетах пришлось полностью вскрывать, там сгнило уже. Стены по основному коридору зашли в штукатурку, ещё пару дней — и можно будет грунтовать.

Мы шли медленно.

Я молчал и смотрел.

Пахло строительной пылью, известкой, сырым бетоном и чем-то очень правильным — запахом места, которое из развалины снова становится рабочим.

Первый кабинет. Раньше здесь, видимо, стояло какое-то старое оборудование. Теперь помещение почти пустое. Стены уже очищены. На полу ещё лежит мусор, но геометрия комнаты читается. Небольшая. Под диагностику или приём вполне пойдёт.

Второй — больше. Тут уже явно можно делать процедурную или кабинет первичного осмотра. Светлее, окно хорошее, пространство ровнее.

Дальше по коридору ещё один. И маленькая комната сбоку — может, под архив, расходники, склад или комнату для аппаратуры.

Я останавливался, кивал, спрашивал коротко:

— Здесь что будет? — Тут где слабое место? — А отопление? — Вода? — Отдельный санузел сделать можно? — Вентиляция живая?

Мастер отвечал делово и без лишнего пафоса:

— Можно. — Тут усилим. — Это поменяем. — Там уже смотрели. — Если деньги будут, всё сделаем.

— Деньги будут, — сказала Лера раньше меня.

Он посмотрел на неё уже с большим уважением.

— Тогда вообще без вопросов.

Мы прошли в бывшую рентген-комнату.

Вот здесь пространство чувствовалось особенно интересным. Толстые стены, более плотная дверь, странная пустота после вынесенного аппарата. Я остановился в центре и огляделся внимательнее.

— Здесь, — сказал я, — можно будет делать тяжёлую диагностику.

— Какую именно? — спросила Лиля.

Я посмотрел на неё.

— Потом расскажу.

— Очень люблю твои ответы.

— Знаю.

Настя уже хищно ходила по помещению и щёлкала взглядом, как калькулятор.

— Здесь рецепцию можно, — сказала она, выходя обратно в коридор. — Там ожидание. Тут два кабинета. Вон ту комнату под документы и расходники. А если ещё вон тот конец доделают, то можно вообще людей разводить по потокам.

Я даже кивнул.

— Нормально мыслишь.

— Я всегда нормально мыслю. Просто ты это редко признаёшь.

— Не зазнавайся.

Лера, конечно, была ещё практичнее.

— Надо сразу думать, что в первый этап пойдёт, а что позже, — сказала она. — Иначе мы сейчас опять начнём размахиваться на всё сразу.

— Правильно, — сказал я. — Первый этап: вход, ожидание, два рабочих кабинета, одна процедурная, хранилище, санузел, электричество, вода, вентиляция. Всё остальное потом.

— А лабораторная часть? — спросила она.

— Позже. Сначала контур, который уже можно запускать.

Мастер шёл рядом и, кажется, всё сильнее понимал, что перед ним не просто очередные молодые арендаторы с амбициями, а люди, которые реально будут это место оживлять.

— Через пару недель, — сказал он, — основное закроем. Если не вылезет ничего совсем дикого.

— Вылезет, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Всегда вылезает.

Мужик усмехнулся и кивнул с уважением:

— Это верно.

Осмотр шёл ещё минут сорок.

Мы заглянули в каждый кабинет. На крышу не полезли, но мастер подробно рассказал, что там усилили. Показал, где была самая плохая проводка. Где в полу была гниль. Где ещё нужно латать наружную стену. Где можно будет пробить дополнительную раковину. Где имеет смысл сделать отдельную комнату для персонала, пусть даже маленькую.

Я в итоге остался более-менее доволен.

Да, пока это всё ещё была полухалабуда. Но уже живая. Уже не развалина. И через пару недель, если не провалят темп, здание действительно можно будет брать под следующую фазу: оборудование, завоз, раскладка по зонам.

На выходе я ещё раз оглянулся на фасад.

Старый. Потрёпанный. Неказистый.

Но именно такие места потом чаще всего и становятся началом чего-то большого. Не потому, что красивые. А потому, что в них вкладывают не деньги на понты, а смысл.

— В принципе, — сказал я, — пойдёт.

Лера сразу кивнула мастеру, будто только этого и ждала.

— Значит, продолжаем по графику, — сказала она.

— Продолжаем, — подтвердил он.

Мы отошли к воротам. Настя тут же спросила:

— Ну что, командир, доволен?

— Пока да.

— Это у тебя почти восторг, — заметила Лиля.

— Почти.

— Надо записать дату, — вставила Настя. — Он чем-то доволен.

Я только фыркнул.

Но внутри и правда было нормально.

Через пару недель здесь уже можно будет начинать завозить оборудование. Потом Бойко. Потом первые пациенты. Потом исследования. Потом...

Да много что потом.

Я посмотрел на часы.

— Так, — сказал я. — Поехали обратно. Скоро должен подъехать наш новый водитель.

— Наш кто? — переспросила Настя.

— Водитель.

— Погоди. Так ты не шутил? Ты серьёзно нанял таксиста по дороге сюда?

— Да.

Лиля аж рассмеялась.

— Боже, ты неисправим.

— Зато быстро, — ответил я.

Глава 28

Приехав в офис с новым водителем, девчонки пошли его оформлять, а я поскакал в магазин за мороженым.

День и так вышел плотный, жаркий, с постоянной беготнёй по городу, а после таких дел сладкое и холодное воспринимается уже не как еда, а как акт цивилизации. Так что я быстро метнулся до ближайшего магазина, взял большое ведёрко мороженого и так же быстро вернулся обратно.

Зашёл в офис тихо, почти незаметно.

И сразу застал занятную сцену.

Помещение у нас теперь уже выглядело не как случайная комнатушка, а как живая рабочая точка. На входе — маленькая передняя комната, где стоял один стол. Лилин. Дальше за стеной — вторая, побольше, где сидели Настя, Диана-бухгалтерша и Лера. Логика была простая: Лиля у входа, потому что именно она принимала клиентов, встречала, фильтровала, разговаривала и, если надо, красиво ставила на место.

Вот как сейчас.

Перед её столом стояли два мужика лет по тридцать. Один держался чуть в стороне, явно уже поняв, что лучше не лезть. А второго Лиля как раз дожимала.

И, чёрт возьми, делала это красиво.

Он медленно пятился назад, а она так же медленно шла на него. Не суетясь, не повышая голос, не устраивая истерику. Просто шаг за шагом. От бедра, с распущенными до пояса волосами. С таким выражением лица, будто не спорит с человеком, а аккуратно и неизбежно вбивает его обратно в правильную реальность.

Мужик в итоге упёрся спиной в стену.

Лиля подошла почти вплотную, ткнула его коготком в грудь и посмотрела прямо в глаза.

— Заказ выполнен полностью, — сказала она спокойно. — Ровно так, как вы сами и описали.

Стукнула его коготком в грудь ещё пару раз.

— А значит, никаких претензий быть не должно. Ищите тех, кто будет вам каждый раз бесплатно переделывать работу, если вас вдруг снова что-то не устраивает.

Потом убрала руку и чуть склонила голову набок.

— Но это уже не к нам.

Мужик набрал в грудь воздуха, открыл рот, явно собираясь что-то возразить, но Лиля изящно взяла его двумя пальцами за подбородок и просто закрыла ему рот.

Буквально.

Я аж внутренне усмехнулся.

Потом она чуть качнула головой в сторону двери и ровно сказала:

— На выход.

Мужик поджал губы.

Постоял ещё секунду, будто пытался сохранить хотя бы остатки мужского достоинства, потом всё-таки боком выскользнул в сторону. Его приятель посмотрел сначала на Лилю, потом на меня, потом, видимо, решил, что мир сегодня и так уже достаточно сложный, и молча пошёл следом.

Я проводил их взглядом до двери.

Лиля обернулась и только тогда увидела меня с ведёрком мороженого.

Сразу улыбнулась.

Тепло, по-настоящему.

Подошла, обняла меня, а я поставил ведёрко на стол и просто обнял её за тонкую талию, растаяв быстрее, чем это мороженое на летнем солнце.

Да уж.

Сила воли, как всегда, на высоте.

— Вовремя ты, — сказала она.

— Я всегда вовремя.

— Конечно.

Она взяла ведёрко, подняла его над столом, как трофей, и крикнула во вторую комнату:

— Девочки, мороженое приехало!

После чего пошла на кухоньку раскладывать его по кружкам.

Я же двинулся дальше, во вторую комнату.

Там картина была не менее интересная.

Лера сидела за столом с бумагами, уже привычно собранная и деловая. Напротив неё на стуле — наш новый водитель. А над ним нависла Настя.

Прямо вот натурально нависла.

Стояла рядом, чуть подавшись вперёд, в своих коротких шортах, с тем лицом, будто сейчас либо морально разберёт человека на запчасти, либо просто будет смотреть, пока он сам не начнёт заикаться.

Бедолага явно не знал, куда девать глаза.

Хотя с виду мужик был вполне нормальный. Не трусливый, не слизкий, не рыхлый. Просто попал в комнату, где на него одновременно смотрели слишком красивые женщины и слишком маленький работодатель.

Я подошёл, кивнул Диане.

Она, как и всегда, почти официально сказала:

— Здравствуйте, Дмитрий.

Новый водитель сразу кинул на меня странный взгляд. Из тех, где человек ещё не решил, это шутка, розыгрыш или ему просто придётся привыкать к новой форме безумия.

— Да ладно, — сказал я ему. — Хватит уже удивляться. Успеешь ещё.

Он только коротко кивнул.

Я подошёл ближе, слегка подвинул Настю плечом и сказал:

— Чё ты над человеком нависла? Стоишь тут, смущаешь в своих коротких шортах.

Она цокнула языком, но всё-таки отошла и села за свой стол, уткнувшись в компьютер с видом человека, который решил пока не убивать руководство прямо при новом сотруднике.

На столе у Леры лежал его паспорт.

Она как раз заполняла бумаги. Потом остановилась и спросила:

— По зарплате ещё раз уточним. Что у нас там?

Мужик глянул на меня, потом на неё.

— Дмитрий сказал — сорок тысяч, — ответил он. — Плюс топливо, ремонт машины, расходники. Всё включено.

Лера посмотрела на меня.

Я кивнул.

Она продолжила писать дальше. Я мельком глянул в паспорт. Воронцов Владимир Эдуардович. Тридцать три года.

Нормально.

— Сработаемся, Владимир, — сказал я. — Сегодня сможете приступить к работе?

Он посмотрел на меня и кивнул уже увереннее:

— Смогу.

В этот момент в комнату вошла Лиля с кучей кружек мороженого и начала всем их раздавать.

Насте, Лере, Диане, Мне.

Я взял свою кружку, ковырнул ложкой и тут же спросил:

— А Владимиру?

Лиля посмотрела на него, потом на меня, кивнула и вышла обратно.

Я уселся на стул напротив Насти, зачерпнул мороженое и уставился на неё немигающим взглядом.

Она сначала подняла голову.

— Что?

Я не ответил.

Просто продолжал смотреть.

Она пожала плечами и снова уткнулась в свою кружку. Съела ложечку. Я всё так же смотрел. Она съела ещё ложечку. Потом ещё. И с каждой секундой нервничать начала всё заметнее.

Хех.

Да, они меня постоянно подкалывают из-за возраста. Потому что выгляжу я сейчас лет на пятнадцать, хотя мне двенадцать. Но это только телу двенадцать. В голове-то у меня уже сильно больше сорока. Я им всем, вообще в отцы гожусь.

Но это ладно.

Главное другое.

Все они при всём своём веселье всё равно чувствуют, кто тут босс.

Я чуть склонил голову набок и продолжил разглядывать Настю.

Она уже держала ложку чуть неуверенно. Потом подняла глаза.

— Да что? — спросила уже с раздражением.

Я всё так же молчал.

Она поджала губы. Съела ещё немного мороженого. Рука с ложкой уже заметно подрагивала. На лице она пыталась держать спокойствие, но что-то не получалось, уголки губ тоже подрагивали. То ли она пыталась улыбку выдавить и сразу передумывала, то ли нервный тик.

А потом я резко гаркнул:

— Настя.

Она дёрнулась так, что чуть кружку не уронила.

Я же не выдержал и откровенно заржал.

И тут мне сразу прилетел подзатыльник.

Я поднял голову.

Надо мной стояла Лиля. В одной руке кружка, вторую только что убрала после воспитательного воздействия. Посмотрела на меня, подняв бровь.

Я почесал затылок и с достоинством сказал:

— Так, женщина, я тут вообще-то босс.

Она хмыкнула и подошла ближе.

И, не говоря ни слова, уселась прямо на стол, полностью загородив от меня Настю. Одну ногу поставила на стул между моих ног, вторую закинула сверху, толкнула носком кроссовка в грудь, я откинулся на спинку стула и чуть отвела ногу в сторону, чтобы мне не мешать. Потом очень невинно посмотрела вниз и спросила:

— А? Ты что-то сказал?

Я только закатил глаза и продолжил есть мороженое.

Весь кайф обломала.

Настя за её спиной тихо захихикала. Лера даже головы не подняла от бумаг, но по одному только углу губ было видно — тоже довольна. Диана вообще старательно делала вид, что работает, хотя плечи у неё чуть подрагивали. Даже Владимир, бедолага, в конце концов позволил себе сдержанную мужскую усмешку.

Предатели.

Лиля же, довольная произведённым эффектом, спокойно сидела на столе, как хозяйка положения, и ложечкой ковыряла своё мороженое. Волосы падали ей на плечи, колено было совсем рядом, запах от неё шёл уже привычный — что-то мягкое, тёплое, женское, и на этом фоне моя попытка давить Настю взглядом окончательно потеряла драматургию.

Я тяжело вздохнул.

— Всё, авторитет уничтожен, — сказал я.

— Не ной, — ответила Лиля. — Твой авторитет от этого не пострадал. Только эго.

— Это почти одно и то же.

— Неправда, — подала голос Лера, не отрываясь от бумаг. — У тебя эго заметно больше.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

В этот момент Лиля всё-таки слезла со стола и пересела ко мне на подлокотник стула. Причём настолько естественно, будто так и должно быть. Лёгкая, тёплая, почти прижатая ко мне боком. И всё. После этого работать с серьёзным лицом уже вообще было трудно.

Но пришлось.

Я доел пару ложек, отставил кружку и посмотрел на Леру.

— Что по нему? — кивнул я на Владимира.

Она перелистнула страницу.

— Оформляем по договору. Всё чисто. Паспорт нормальный, данные записаны, машина своя, документы в порядке. Если хочешь, можно сразу выдать аванс на бензин и стартовые расходы.

— Выдай, — сказал я. — И номер отдельный под работу пусть заведёт. Старый для личного оставит.

— Понял, — сказал Владимир.

Голос у него уже звучал спокойнее. Привыкал.

— И ещё, — добавил я. — Когда не занят, сидишь в офисе. Смотришь маршруты, запоминаешь город, прикидываешь, как быстрее возить людей, где пробки, где удобно вставать. Девчонок по вечерам одну не оставлять. Особенно если поздно. Это ясно?

Он посмотрел на меня уже совсем по-другому. Не как на странного пацана. А как на человека, который реально ставит задачу.

— Ясно.

— Хорошо.

Лиля рядом чуть шевельнулась и тихо сказала мне в ухо:

— Смотри, уже почти как взрослый начальник.

Я не повернул головы.

— А раньше как будто не был.

— Раньше ты был мелкий вредный начальник.

— Это разные уровни эволюции.

— Очень.

Потом в офисе стало чуть тише.

Только ложки стучали о кружки, клавиши у Насти, да Лера шуршала бумагами. За окном шумела улица. Обычная жизнь офиса, который ещё недавно был просто идеей, а теперь уже дышал.

Я оглядел всё это ещё раз.

И именно в этот момент с переднего помещения донеслось, как кто-то дёрнул дверь.

Лиля тут же подняла голову, Настя тоже отвлеклась.

Я усмехнулся и сказал:

— Ну всё. Следующий пошёл.

Лиля слезла с подлокотника, поправила волосы и, уже снова включившись в рабочий режим, направилась к входу.

На ходу бросила через плечо:

— Сиди тут, босс. Я сама разберусь.

Я проводил её взглядом и подумал, что да.

С этим у неё вообще проблем нет.