Новое будущее 18

Глава 1

К планете Седьмой проходной лиги мы вернулись через четыре месяца после начала рейдов.

Бастион возвращался тяжёлым, грязным, перегруженным чужими телами, чужими архивами, чужим оружием, чужими долгами, чужими преступлениями и чужим страхом.

За эти четыре месяца мы успели пройтись по пиратским точкам так, что серые каналы вокруг короткого маршрута начали глохнуть один за другим.

Кто-то закрывался, кто-то пытался уйти, кто-то жёг архивы, кто-то предлагал выкуп, кто-то сдавался при первом виде чёрных штурмовиков. Но в итоге почти все одинаково оказывались у нас в грузовых отсеках, в удержании, в медблоке или в изолированных архивах Бастиона.

По предварительной сводке у нас было тысяча сто тридцать восемь освобождённых разумных и тысяча триста семьдесят пленных.

В сумме почти две с половиной тысячи чужих разумных на борту.

С освобождёнными было проще, чем после первого большого хаба. Бастион до рейдов был почти пустой по жилой загрузке, потому что основные группы уже высадились у лиги, часть кораблей ушла на дозарядку, а часть помещений освободили под будущую работу.

Поэтому освобождённых разместили относительно нормально. Не роскошно, конечно, но не в ангарах на полу. В основном по каютам, в двухместные каюты ставили третью койку, иногда временную спальную капсулу, иногда просто мягкий аварийный блок. Детей, тяжёлых, беременных и тех, кто после рабских складов плохо держался психически, сразу отдавали под милуинский надзор.

Пленные стали настоящей проблемой. Тысяча триста семьдесят пленных — это уже не просто цифра в отчёте.

Это живая, вонючая, злая, травмированная, паникующая, торгующаяся, врущая, иногда опасная орава, которую нужно где-то держать, кормить, лечить, охранять, допрашивать и не дать ей устроить пожар, бунт или коллективное самоубийство в надежде не попасть под суд.

Их держали толпами в грузовых отсеках, в пустых отсеках захваченных кораблей внутри дока, во временных секциях, в технических карманах, куда срочно протянули фильтры, камеры и силовые замки. Один грузовой блок полностью переделали под временную тюрьму, с ярусами, проходами для охраны, изолированными клетками для опасных и отдельным медицинским углом.

Пираты быстро поняли, что Бастион — не тюрьма лиги, где можно спорить с клерками, требовать адвоката, покупать охранника или угрожать связями. У нас было проще.

Нарушил порядок — тебя вытащили, приложили, зафиксировали и отправили в более неприятный отсек. Попытался поднять бунт — рядом появлялись хасары, и желание бунтовать у окружающих резко падало.

Попытался соврать на допросе — жрец Маргариты смотрел на тебя так, что слова начинали застревать в горле. Попытался умереть раньше времени — милуины ворчали, лечили и возвращали в удержание, потому что живой пленный полезнее мёртвого.

Косая Нить стояла в доке Бастиона, уже не как чужой корабль, а как рабочий инструмент, который успел себя окупить несколько раз.

Равина держалась спокойно, Кайя стала чуть меньше огрызаться, а Селт каждый раз, проходя мимо наших технических групп, смотрела так, будто подозревала их в тайном намерении разобрать её корабль по винтикам во сне.

Хасары, которых мы посадили к ним вместо наших слишком профессиональных бойцов, оказались удачным решением. Серые доки понимали таких телохранителей намного лучше, чем людей, которые даже в расслабленном состоянии выглядели как подготовленная штурмовая группа.

Когда мы вышли из гипера у планеты лиги, нас уже ждали. Планета изменилась.

Не внешне, конечно. Города не перестраиваются за четыре месяца, орбитальные линии не превращаются за один сезон в другую цивилизацию, а политические советы не становятся умными только потому, что им один раз объяснили, как работает реальность.

Возле одной из станций висел наш тяжёлый фрегат, уже дозаряженный и спокойный, как знакомая дубина в чужой прихожей. Второй и третий тяжёлые фрегаты тоже были на месте, пополнив батареи и готовые снова идти в работу.

Оператор вывел сводку по планете. После засева ТИ-частицами с орбиты процесс действительно пошёл массово.

Не мгновенно, как боялись самые тупые паникёры, и не мягко, как надеялись самые трусливые политики.

Сначала фон просто начал расти. Потом диагностика поймала первые сотни. Потом тысячи. Потом пошли волны.

Живые ядра, мёртвые ядра, первые каналы, первые перекосы, первые приступы боли, первые случаи, когда наши операторы успевали вмешаться до того, как организм начинал строить себя криво.

Лига уже не спорила, заражена планета или нет.

Поздно было спорить.

Связь пришла почти сразу. На экране появился Варен-Тал, рядом с ним Мирра-Сон и представитель планетарного совета, уже заметно менее уверенный в собственной способности контролировать происходящее.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал Варен-Тал. — С возвращением.

— Рад, что вы пока не передумали жить в новой биологии.

Мирра-Сон устало улыбнулась.

— После засева процесс действительно начался массово. Не сразу, но начался. Диагностические пункты перегружены. Ваши специалисты были правы.

— Я знаю.

Представитель совета чуть поморщился, но спорить не стал.

— Разумные идут тысячами, — сказал он. — В некоторых районах уже десятками тысяч за короткие периоды. Не все тяжёлые, но поток большой. Наши врачи без ваших групп не справились бы.

— Поэтому я и говорил, что год программы лучше десяти лет хаоса. Ладно, с этим потом. У меня опять куча пленных и освобождённых. Почти две с половиной тысячи в сумме. Бастион подойдёт к планете, начинаем выгрузку. Освобождённых — в ваши медицинские и регистрационные блоки. Пленных — в отдельное удержание. Серые посредники и управляющие нужны для дальнейших допросов, но часть можно передать вам под охрану, чтобы не забивать мне корабль.

Советник заметно напрягся.

— Почти две с половиной тысячи?

— Да. Тысяча сто тридцать восемь освобождённых. Тысяча триста семьдесят пленных. Плюс трофеи, архивы, корабельные узлы, несколько захваченных судов и куча документов, от которых вашим юристам станет плохо.

Варен-Тал медленно выдохнул.

— Масштаб рейдов оказался больше, чем мы ожидали.

— Я тоже сначала думал, что у вас тут просто несколько пиратских дыр. Потом оказалось, что рядом с ними живёт целая серая инфраструктура, которая кормит пиратов, чинит их, прячет корабли, меняет маяки, проводит платежи и делает вид, что это просто бизнес. Так что да, работы оказалось больше.

— Бастион может подойти на прежнюю ограниченную орбиту, — сказал представитель совета. — Мы подготовим приёмные линии.

— Хорошо. Пока идёт выгрузка, я прилечу к вам на станцию. Поговорим.

Выгрузка началась через час.

Теперь всё шло намного быстрее, чем в первый раз. Лига уже имела опыт, наши медики знали местные коридоры, транспортные линии были подготовлены, на орбите стояли временные модули, часть шаттлов выделили заранее.

Освобождённых вели отдельным потоком. Сначала дети, тяжёлые, больные, потом семьи, потом ходячие.

Пленных гнали в другом направлении, под охраной, с фиксацией, медсканерами и раздельной сортировкой.

Работорговцев, управляющих серых причалов и техников по смене маяков держали отдельно от простых пиратских стрелков. Уже на этом этапе было понятно, что некоторых захотят допросить и лига, и мы.

Пока док Бастиона снова превращался в бешеный вокзал, я сел в шаттл и ушёл на Седьмой узел.

Станция встретила нас уже не так, как в первый визит. Тогда нас боялись как вооружённую неизвестность. Теперь боялись как вооружённую полезность. Разница небольшая, но приятная.

Встреча была короче, охраны на виду меньше, проводники увереннее, а в коридорах на нас смотрели не только с тревогой, но и с тем тяжёлым уважением, которое появляется после того, как ты привёз домой сотни пропавших и заодно показал, где именно приличный сектор гнил изнутри.

В переговорном зале уже сидели представители лиги. Варен-Тал, Мирра-Сон, военный блок, медики, юристы, несколько членов совета и двое специалистов по межзвёздным финансовым структурам.

Я сразу понял, что Селвар они уже подняли в своих системах. Лица у финансистов были такие, какие бывают у людей, которые открыли справочник и увидели там не мелкую помойку, а приличный дом с хорошими связями.

Я сел, дождался, пока все усядутся, и сразу перешёл к делу.

— У нас есть повторяющийся расчётный дом. Селвар. Через него шли платежи на нескольких серых причалах, в архивах пиратского хаба, в записях по снятым двигателям, ремонтам, смене регистрационных маяков и перевозкам живого товара. Не один раз. Не два. Достаточно, чтобы мне стало интересно. Что вы о нём знаете?

Финансисты переглянулись. Один из них, высокий сухой разумный с прозрачными пластинами вместо волос, вывел данные на общий экран.

— Расчётный дом Селвар. Крупный посредник. Работает с корпорациями, торговыми лигами, долговыми структурами, страховыми фондами и ремонтными сетями. Не входит в нашу лигу, но имеет представительства в нескольких наших торговых зонах через партнёрские финансовые каналы.

— Посредники, — сказал я.

— Да. Они не банк в обычном смысле. Скорее расчётная и гарантийная структура. Проводят сделки, закрывают сложные платежи между разными юрисдикциями, работают с долговыми пакетами, страховыми выплатами, грузовыми компенсациями, серыми активами.

— Серые активы?

Финансист поморщился.

— Формально спорные активы.

— Не надо красивых слов. Я уже видел эти спорные активы в клетках.

Он промолчал.

— Где они находятся? Главный офис.

— В соседнем союзе, примерно в девятистах световых годах отсюда.

— Союз большой?

Представитель совета ответил вместо финансиста:

— Достаточно большой. Несколько развитых систем, сильная торговая база, промышленность, свои корпорации, свои внутренние правила. Он не является нашим врагом.

— А другом?

— Партнёром. Сложным.

— Понятно. Что у них там насчёт войн между корпорациями?

В зале снова пошли взгляды. Хороший вопрос всегда заметен по тому, как люди начинают смотреть не на тебя, а друг на друга.

Мирра-Сон ответила осторожно:

— Такое бывает. Конфликты между корпорациями, торговыми домами, промышленными группами. Но прямые крупные столкновения запрещены на территории союза. Военные действия ограничены. Есть арбитраж, штрафы, санкции, запрет на открытые корпоративные войны в населённых системах.

— А в ненаселённых?

— Там серее.

— Удобно.

Военный представитель лиги напрягся.

— Дмитрий Сергеевич, если вы рассматриваете силовую операцию против структуры, зарегистрированной в соседнем союзе, это может вызвать межзвёздный конфликт.

— Я пока рассматриваю вопросы. Сначала вопросы, потом ответы, потом силовые операции, если кто-то решит, что ответы можно спрятать за пушками. Какой у союза флот?

Военный представитель явно не хотел отвечать, но после всего, что мы уже сделали, просто уйти от вопроса было сложно.

— Флот довольно большой.

— Цифры.

— В нашем секторе, около двух десятков кораблей вашего класса тяжёлый фрегат. Пара десятков поменьше. Есть ещё несколько крупных кораблей, два флагмана примерно в два раза больше ваших тяжёлых фрегатов. И много мелочи.

— И всё?

Он посмотрел на меня так, будто я только что оскорбил его профессиональную религию.

— Это хороший флот.

Я не удержался и рассмеялся.

Не зло. Просто само вышло. Несколько человек в зале напряглись, Варен-Тал прикрыл глаза, будто уже заранее понял, что сейчас будет неприятно.

— Простите, — сказал я, всё ещё улыбаясь. — Просто мне иногда кажется, что я попал в странный угол галактики, где все очень серьёзно произносят слово флот, а потом показывают два десятка тяжёлых корыт и пару больших. На нас усулраки нападали группами по двадцать, тридцать кораблей класса лёгкий линкор и тяжёлый линкор. Это корабли в два раза больше нашего тяжёлого фрегата, а иногда и крупнее. Для них это были стандартные боевые единицы. И корабли-базы у них тоже были, свои бастионы. Мы больше сотни их кораблей уничтожили за несколько десятков лет войны.

Военный представитель молчал.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Подождите. У вас тут что, у всех такие флоты? Серьёзно?

Варен-Тал медленно сказал:

— Для торговых и соседних политических структур такие флоты считаются значительными. Особенно если речь не о больших военных империях.

— Мы каждые семь лет производим по семь-восемь тяжёлых фрегатов. Сейчас. И это только потому, что большая часть мощностей идёт на строительство гражданских судов, транспортников, кораблей поддержки, станций, верфей и логистики. Если бы я перевёл промышленность на военные рельсы, цифры были бы неприятнее. Вы правда воюете и защищаете себя на этих посудинах?

Никто не ответил сразу.

Я покачал головой.

— Охренеть. Теперь понятно, почему пираты на своих ржавых корытах представляли опасность для всех вокруг. Я на одном Бастионе мог всех вырезать быстрее, просто не думал, что они будут настолько жалкими. А тут оказывается даже ваши державы и союзы слабее, чем я предполагал. Усулраки, выходит, реально были сильным противником. Сотни боевых кораблей, нормальные линкоры, корабли-базы, планетарные операции, дальние удары. Я привык мерить угрозы по ним. А у вас тут, получается, другой масштаб.

Реакция была интересной.

Военные лиги выглядели оскорблёнными. Финансисты — испуганными. Медики вообще не понимали, насколько им стоит бояться этой части разговора. Варен-Тал смотрел на меня очень внимательно, и по его лицу было видно, что он не просто слушает грубость дикаря из Отрога, а пересчитывает всю торговую политику в голове. Мирра-Сон уже что-то писала, быстро, почти без пауз. Её явно зацепила не моя насмешка, а цифра производства.

— Семь-восемь тяжёлых фрегатов каждые семь лет, — повторила она. — Это текущий темп?

— Да.

— При частичной загрузке военными заказами?

— Да. У нас открыто десять верфей. Должны были ещё открыть пока я тут. Часть строит боевые корабли, часть поддержку, часть гражданские суда. Нам нужна логистика по двадцати восьми планетам, и она сжирает мощности быстрее, чем мне нравится.

Финансист с прозрачными пластинами осторожно спросил:

— Ваш тяжёлый фрегат сопоставим с теми кораблями, что сопровождали вас здесь?

— Да. Только не забывайте, что наши фрегаты — не ваши. У них энергетические барьеры, высокая субсветовая скорость, ядерное оружие, нормальные батареи, штурмовики, обученные экипажи и опыт войны. Два наших тяжёлых фрегата спокойно разберут группу местных кораблей такого же размера, если те будут без барьеров и нормальной тактики.

Военный лиги сухо сказал:

— Вы оцениваете местные флоты слишком пренебрежительно.

— Возможно. Я привык к другому уровню опасности. Когда на тебя десятилетиями лезет раса, у которой корабли идут десятками и которая умеет стерилизовать планеты, потом сложно серьёзно бояться флота из двух флагманов, двадцати тяжёлых фрегатов и пары десятков мелочи. Это не значит, что я буду лезть без разведки. Это значит, что ваши представления о сдерживании для меня выглядят очень скромно.

Мирра-Сон подняла взгляд.

— Для нас важнее другое. Если ваши производственные мощности действительно такие, как вы говорите, АМОКС через несколько десятилетий станет военной силой совсем другого порядка.

— Мы уже стали. Просто вы это ещё не почувствовали полностью.

Эта фраза легла тяжело, но уже без театра. Они и так всё поняли.

Варен-Тал наконец спросил:

— Вы намерены идти к Селвару с Бастионом?

— Сначала хочу понять, что там за союз, какие правила, кто прикрывает этот расчётный дом, какие у него связи с Ортанским промышленным консорциумом и почему его платежи всплывают рядом с пиратами, рабскими складами и серыми доками. Если получится сделать через вопросы, сделаем через вопросы. Если они решат сжечь архивы, спрятать людей или выставить флот, будем разговаривать иначе.

Представитель совета сказал:

— Это может втянуть нас.

— Вас уже втянуло. Ваши граждане были в рабских складах. Ваши торговые маршруты жрали пираты. Ваши страховые дома годами считали потери. Ваши серые доки принимали переделанные корабли. Ваши посредники проводили платежи. Вы можете делать вид, что это чужая проблема, но тогда не удивляйтесь, что я решу её без учёта ваших чувств.

— Мы не отказываемся от сотрудничества.

— Отлично. Тогда мне нужны все данные по Селвару, которые вы можете поднять легально и не очень. Представительства, старые сделки, страховые связи, долговые пакеты, кто из ваших домов работал с ними, кто спорил, кто пытался судиться, кто внезапно закрывал дела. И отдельно — какие корабли они могут нанять или поднять через соседний союз.

Финансист спросил:

— Вы хотите ударить по расчётному дому?

— Нет. Я хочу задать вопросы. Но так, чтобы они не успели спрятать ответы.

Варен-Тал посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вам понадобятся не только корабли. Селвар не пиратский хаб. Это документы, юрисдикции, счета, доверие, арбитраж, торговые дома. Если вы просто ворвётесь туда с Бастионом, они представят вас варваром, который ломает финансовую систему соседнего союза.

— Поэтому ты мне и нужен.

Он чуть напрягся.

— Я?

— Ты, Мирра-Сон, ваши юристы, ваши финансисты, жрец Маргариты, архивы с рейдов и мои корабли снаружи. Одновременно. Сначала пакет вопросов, потом требование заморозить связанные архивы, потом поле Истины для ключевых посредников, потом проверка платежей. Если они нормальные посредники и просто случайно десять раз оказались рядом с работорговцами, мы это увидим. Если они грязные, тоже увидим.

Мирра-Сон тихо сказала:

— Они откажутся от поля Истины.

— Конечно.

— Тогда?

— Тогда их отказ станет частью ответа.

Я посмотрел на Варен-Тала.

— Готовь людей. Когда Бастион разгрузится, начнём собирать пакет по Селвару. И да, предупреди своих советников: если кто-то попробует слить им наши вопросы заранее, я узнаю.

— Вы уверены?

— Варен-Тал, после четырёх месяцев с пиратами, серыми причалами, я начинаю подозревать всех. Это полезная привычка.

Он кивнул медленно.

— Тогда я подготовлю закрытую группу.

— Хорошо.

Я снова посмотрел на карту соседнего союза и усмехнулся.

Большой космос оказался не таким уж большим.

Просто грязи в нём было много.

А у нас наконец появились достаточно большие лопаты.

Глава 2

На Бастион я вернулся уже с неприятным ощущением, что местный сектор опять оказался сложнее, чем выглядел в первых отчётах.

Пираты, серые причалы, рабские склады, расчётный дом Селвар, Ортанский промышленный консорциум, соседний союз в девятистах световых годах, местные законы, чужие флоты, чужие советы, чужие посредники, чужие деньги.

Всё это не было похоже на открытую войну с усулраками, где враг хотя бы не притворялся приличным бизнесом. Там было проще: они пришли убивать, мы начали убивать в ответ.

Здесь же каждая грязная клетка имела счёт, каждый снятый двигатель проходил через три прокладки, а каждый приличный дом мог оказаться либо слепым, либо купленным, либо слишком трусливым, чтобы смотреть в сторону собственных денег.

На мостике Бастиона было спокойно. Слишком спокойно для корабля, который последние месяцы жил как тюрьма, больница, склад трофеев и кочующий следственный отдел одновременно.

На экранах шла выгрузка, шаттлы уходили к станции лиги, возвращались пустыми, снова забирали людей, контейнеры, пленных, архивные блоки.

Временная тюрьма постепенно пустела, медики уже ругались меньше, а техники начали мечтать о том дне, когда в грузовых коридорах снова можно будет пройти, не обходя связанные тела, медицинские капсулы и ящики с чужими двигателями.

Капитан стоял у центрального поста и просматривал сводку по батареям.

— Как корабль? — спросил я.

— Живой, Дмитрий Сергеевич. Усталый, но живой. После выгрузки станет легче. Батареи держат, но перед новым дальним выходом лучше провести полную ревизию. Средний фрегат тоже требует обслуживания, тяжёлые уже дозаряжены.

— Хорошо. Отправьте запрос на Землю.

Капитан повернулся ко мне внимательнее.

— Какой состав?

— Десять тяжёлых фрегатов. С десантом по тридцать человек на каждом. Плюс два средних фрегата прорыва. Координаты передать закрытым пакетом. Пусть выдвигаются сразу после подготовки. Ждать их тут полтора года, так что чем раньше выйдут, тем лучше.

Несколько операторов на мостике невольно переглянулись. Не испуганно, скорее с пониманием масштаба. Десять тяжёлых фрегатов и два фрегата прорыва — это уже не сопровождение торгового каравана и не рейдовая группа для грязных причалов. Это сила, с которой можно давить сектор, разговаривать с соседним союзом, прикрывать миссию у Селвара и при необходимости быстро объяснить местным, что АМОКС пришёл не как проситель.

Капитан уточнил:

— Полный боевой комплект?

— Да. Десант, штурмовики, запас ядерного боекомплекта, батареи, ремонтные комплекты, медгруппы по возможности. Но основной упор на боевую готовность. Нам тут, похоже, придётся не просто задавать вопросы.

— Принято. Запрос уйдёт в ближайшее окно связи.

— И добавьте, что обстановка сложная, но контролируемая. Не надо, чтобы в Ростове начали думать, что я тут уже объявил войну половине рукава.

Капитан едва заметно улыбнулся.

— Сформулируем аккуратно.

— Только не слишком аккуратно. Пусть понимают, что корабли нужны не для красоты.

Он кивнул и ушёл отдавать распоряжения.

Я ещё несколько минут смотрел на тактические экраны. Планета лиги, станция, Бастион на разгрузочной орбите, тяжёлые фрегаты, линии шаттлов, временные тюрьмы на станции, медицинские модули, первые сводки по ТИ-перестройке.

Внизу у них уже начиналась новая эпоха. Сверху мы выгружали последствия старой. А где-то в соседнем союзе сидел Селвар, приличный расчётный дом, через который слишком часто проходили деньги с запахом рабских камер.

До прихода подкрепления полтора года. Много. Но и мало, если готовить нормальный удар по структуре, которая прячется за договорами, юрисдикциями и чужими флагами.

Пока Земля будет отправлять корабли, мы будем собирать доказательства, чистить хвосты, укреплять представительство, учить лигу жить с ТИ-фоном и готовить разговор с Селваром так, чтобы он не успел спрятать всё самое важное.

После мостика я решил найти Равину, Кайю и Селт.

В ангаре их не оказалось. В технической зоне тоже. Селт там, правда, успела оставить след: один из наших инженеров сидел у панели Косой Нити с таким лицом, будто только что спорил с маленькой, злой и очень талантливой пилой. Я спросил, где девицы, и он махнул рукой в сторону жилого сектора.

— В зоне отдыха, Дмитрий Сергеевич. Нашли игровой блок. Уже час там сидят.

— Играют?

— Да. Втроём. В какую-то стрелялку. Кайя орёт на экран, Селт спорит с физикой игры, Равина всех обыгрывает.

— Нормально устроились.

— После серых причалов им, видимо, всё нравится.

Зона отдыха была одной из тех частей Бастиона, которые редко показывали внешним. Не потому что там было что-то секретное, а потому что военный корабль-база с заводами, гидропоникой, ангарами, оружием и временной тюрьмой вдруг становился слишком живым, когда заходишь в комнату, где люди пьют кофе, играют, спорят, смотрят фильмы и пытаются пару часов не думать о том, сколько пленных сидит в грузовом отсеке.

Девицы сидели у большого игрового экрана, действительно втроём. На экране шла какая-то космическая стрелялка, старая, человеческая, с упрощённой физикой, красивыми взрывами и совершенно нереалистичными манёврами.

Кайя сидела на краю дивана, чуть наклонившись вперёд, волосы растрёпаны, глаза горят. Селт держала контроллер так, будто это был инструмент диагностики, и периодически возмущалась, что двигатель в игре не может так работать. Равина сидела спокойнее всех и методично сбивала противников, не повышая голоса.

— Нет, ну это бред, — сказала Селт, не отрываясь от экрана. — Если у него такой вектор тяги, он не может уйти в бок без потери скорости. Кто это делал?

— Тот, кто хотел весёлую игру, а не твою лекцию, — ответила Кайя.

— Весёлое не обязано быть тупым.

— Обязано, если ты отдыхаешь.

Равина спокойно нажала комбинацию, и на экране корабль Кайи развалился красивым облаком огня.

Кайя медленно повернулась к ней.

— Ты это специально.

— Да.

— Я тебя ненавижу.

— Ты проигрываешь уже шестой раз.

— Поэтому и ненавижу.

Я остановился у входа и пару секунд смотрел на них. Странно, как быстро разумные, которых ещё недавно собирались продать или завербовать под столетний контракт, начинают ругаться из-за игрушечных корабликов, если дать им безопасную комнату, еду и несколько часов без погони.

— Развлекаетесь? — спросил я.

Кайя дёрнулась первой, Селт чуть не выронила контроллер, Равина просто поставила игру на паузу.

— Дмитрий Сергеевич, — сказала она.

— Не вставайте. Я не на проверку.

Кайя посмотрела на экран, потом на меня.

— У вас ужасная физика в играх.

— Зато весело.

Селт сразу указала на экран.

— Там корабль делает манёвр, при котором экипаж должно размазать по боковой стенке.

— Там экипаж бессмертный. Это удобно.

— Это безответственно.

— Для игры переживёшь.

Кайя наконец улыбнулась.

— Вы зачем пришли?

— Предложить тебе полетать на нашем штурмовике.

Тишина длилась секунду.

Потом все трое заговорили почти одновременно.

— Мне? — спросила Кайя.

— На настоящем? — спросила Селт.

— Можно посмотреть? — спросила Равина.

Я усмехнулся.

— Я вообще-то пилоту предлагал. Но, судя по лицам, пойдёте все.

— Конечно пойдём, — сказала Селт так, будто это вообще не обсуждалось.

— Я хочу посмотреть на кабину, — сказала Равина.

— А я хочу лететь, — сказала Кайя.

— Вот с этим и начнём.

До ангара они шли быстрее меня. Даже Равина, обычно спокойная, держала шаг чуть резче. Селт уже по дороге начала задавать вопросы: какой тип двигателя, какая система ориентации, какой запас тяги, как компенсируются перегрузки, как машина держит манёвр возле крупного корабля, какие сенсоры, какой боезапас. Я ответил только на часть и быстро пожалел, что вообще начал отвечать.

В ангаре поймали техника из штурмовой группы. Тот сначала смотрел на девиц с любопытством, потом на меня, потом понял, что сейчас ему придётся показывать внешним одну из машин, и лицо у него стало страдальческим.

— Без закрытых узлов, — сказал я. — Кабина, общая компоновка, управление. Двигатель не вскрывать, батарею не показывать.

Селт сразу возмутилась:

— Как это не показывать?

— Сначала столетний контракт, потом будем разговаривать о закрытых узлах.

— Я инженер.

— Вот именно.

Техник повёл нас к одному из штурмовиков. Машина стояла в посадочном захвате, чёрная, гладкая, плотная, с убранными орудийными блоками и закрытыми техническими панелями. Для меня эти машины давно стали привычными, почти расходным инструментом.

Для девиц это было явно не так. Кайя остановилась перед носовой частью и несколько секунд молчала. Равина смотрела на броню, на стыки, на отсутствие лишних выступов. Селт уже пыталась заглянуть под нижний край панели.

— Руки, — сказал техник.

Она выпрямилась.

— Я просто смотрю.

— Вы смотрите пальцами.

— Так лучше видно.

— Нельзя.

Селт посмотрела на меня с укором.

— У вас все такие жадные до секретов?

— Да.

Кайя подошла ближе к кабине.

— Масса?

Техник ответил спокойно:

— Две тонны и двести килограммов вооружённой массы.

— Скорость?

— Разгон до ста тысяч километров в час за час в штатном режиме.

Кайя моргнула.

— Повтори.

Техник повторил.

Она посмотрела на Равину, потом на Селт.

— Я не поняла.

— Единицы другие, — сказала Селт и сразу достала браслет. — Час их стандартный. Километр... подожди.

Они начали считать. Переводили наши единицы времени в свои, километры в привычные им дистанционные меры, потом обратно, потом ещё раз. Селт сначала нахмурилась, потом замолчала. Равина медленно подняла взгляд на штурмовик. Кайя смотрела на цифры так, будто они лично её оскорбили.

— Нет, — сказала она.

Техник пожал плечами.

— Да.

— Две тонны с лишним?

— Да.

— И такой разгон?

— Да.

— За час?

— В штатном режиме. Можно иначе, но пилота без подготовки лучше не убивать.

Кайя медленно провела рукой по борту, уже осторожно, без попытки ничего открыть.

— На каком топливе эта штука работает?

— Тут нет топлива, — сказал я.

Она повернулась ко мне.

— В смысле нет?

— В смысле есть батарея. Большая. И двигатель. Но топлива в привычном тебе смысле нет. Двигатель работает на особой материи. Пакеты материи выбрасываются назад и дают разгон.

Селт открыла рот, закрыла, потом снова открыла.

— Пакеты материи?

— Да.

— Какой материи?

— Особой.

— Это не ответ.

— Зато безопасный.

Она почти зашипела.

— Вы невыносимы.

— А ты предсказуема.

Кайя уже почти не слушала. Она смотрела на кабину.

— Я могу?

Техник посмотрел на меня. Я кивнул.

— Можешь. Но слушаешь техника. Всё делаешь плавно. Машина невероятно чувствительная и резкая. Ты пилот хорошая, я видел. Но это не твой корабль. Здесь на одно резкое движение можно получить больше, чем ты ожидаешь.

— Я умею осторожно.

Равина негромко сказала:

— Ты врёшь.

— Сейчас буду уметь.

Техник помог ей забраться в кабину. Подогнал кресло, подключил перевод интерфейса, поставил тренировочные ограничения, закрыл часть боевых функций, вывел управление в мягкий режим.

Даже в мягком режиме я видел по его лицу, что он сомневается. Наши пилоты не сразу садились на эти машины без подготовки, а тут внешняя пилотесса из серой зоны, пусть и талантливая.

Равина, Селт и я вышли в наблюдательный отсек ангара. Техник остался у внешней панели, потом тоже перешёл к нам, когда кабину закрыли и штурмовик ушёл на автономную связь. На мониторах появилась картинка из кабины. Кайя сидела в кресле, уже пристёгнутая, волосы убраны небрежно, глаза слишком яркие.

— Кайя, слышишь? — спросил техник.

— Слышу.

— Двигатель в минимальный режим. Не дёргай. Ручку не тащи. Сначала отцепление, потом мягкий выход из ангара. Ты не гоняешь. Ты чувствуешь машину.

— Поняла.

— Повтори.

— Не дёргать, не тащить, мягкий выход, почувствовать машину.

— Хорошо. Ангар открывается.

Внешняя створка пошла в стороны. За ней открылся космос, тёмный, с далёкими огнями станции лиги и огромным корпусом Бастиона под камерой. Посадочный захват штурмовика разомкнулся. Машина едва заметно дрогнула.

Кайя тронула управление и штурмовик сорвался вперёд.

Не на полную, конечно. Ограничители не дали бы. Но для неё это всё равно было слишком. На экране из кабины её вдавило в кресло, лицо перекосило от мгновенного непонимания, шока и страха. Глаза расширились, пальцы на миг сжались так, что костяшки побелели. Техник резко выругался и почти потянулся к аварийному возврату.

— Не трогай, — сказал я.

— Дмитрий Сергеевич...

— Смотри.

Кайя удержала машину.

Не сразу красиво, не сразу ровно, но удержала. Первый рывок ушёл в дугу, потом она поймала ось, выровняла нос, сбросила тягу, дала короткий боковой импульс, облетела выступ корпуса Бастиона шире, чем надо, потом ещё шире. Несколько секунд она просто дышала, и это было видно даже по камере. Потом страх начал уходить.

На его место пришёл азарт.

— Охренеть, — прошептала она.

Селт рядом со мной тоже шептала, но совсем другое. Она считала. Ускорение, реакцию, задержку, траекторию, массу. Равина молчала, но смотрела так внимательно, будто в этот момент пересматривала всю свою прежнюю оценку кораблей АМОКС.

Кайя сделала первый круг вокруг Бастиона. Осторожный. Потом второй, уже ближе. Техник постоянно говорил ей в канал, поправлял, запрещал резкие манёвры, ругался, когда она пыталась сделать что-то лишнее. Она слушала не всегда, но слушала достаточно, чтобы не убиться и не врезаться в наш собственный корабль, что я уже считал успехом.

Через десять минут она начала улыбаться.

Через пятнадцать уже смеялась.

Через двадцать попросила снять ещё один слой ограничений.

Техник сказал:

— Нет.

Она попробовала попросить меня.

— Нет, — сказал я.

— Вы оба скучные.

— Ты ещё живая именно поэтому.

Полчаса она летала вокруг Бастиона. Не далеко, в выделенной зоне, под контролем ангара и внешних постов. Пару раз сделала вполне приличные проходы вдоль корпуса, один раз слишком резко ушла вверх относительно нашей оси, один раз почти сорвала плавность при развороте, но быстро поймала машину.

Пилот она была хорошая. Не обученная под наши системы, не привыкшая к перегрузкам и реакциям, но хорошая. С живой рукой, быстрым глазом и тем самым азартом, без которого нормальный пилот остаётся просто аккуратным водителем.

Когда штурмовик вернулся, пристыковался, ангар закрылся, мы пошли к ней.

Кабина открылась. Кайя попыталась выбраться красиво, но получилось не очень. Она почти вывалилась из штурмовика, ухватилась за край, потом за руку техника, потом всё-таки спрыгнула на палубу.

Волосы растрёпаны, ноги ватные, руки дрожат, лицо бледное, глаза горят так, будто она только что увидела личного бога скорости и решила, что хочет с ним познакомиться ближе.

— Ну? — спросил я.

Она открыла рот, закрыла, потом засмеялась. Нервно, хрипло, совершенно счастливо.

— Это не машина.

— А что?

— Я не знаю. Зверь. Молния. Безумие. Я сначала решила, что сейчас умру.

— А потом?

— Потом решила, что хочу ещё.

Техник вздохнул.

— Все они так говорят.

Селт уже лезла к штурмовику.

— Теперь двигатель.

— Нет, — одновременно сказали я и техник.

— Батарея?

— Нет.

— Хотя бы силовую схему?

— Нет.

— Вы издеваетесь.

— Сначала контракт, — сказал я.

— У нас есть временный.

— Для кабины хватило. Для двигателя нет.

Она посмотрела на штурмовик почти с болью.

— Там же совершенно другая физика.

— Да.

— И вы просто говорите мне нет.

— Именно.

Равина всё это время молчала. Потом подошла ближе.

— Когда вы нас у корпорации выкупите?

Вопрос прозвучал спокойно, но в нём была настоящая тяжесть. Штурмовики, чудеса, скорость, омоложение — всё это хорошо. Но долг перед Ортанским промышленным консорциумом никуда не делся. Пока он висел, их прошлое имело бумажный крюк. А Равина была достаточно умной, чтобы помнить: самые опасные цепи иногда выглядят как счета.

— Скоро, — сказал я. — Будем двигаться в ту сторону. Сначала корабли нужно зарядить, выгрузить пленных, закрыть часть вопросов с лигой и подготовить пакет по Селвару. Ваш долг закроем официально. Не хочу, чтобы потом кто-то доставал старые бумаги и пытался тянуть вас обратно.

Кайя, всё ещё держась рукой за борт штурмовика, посмотрела на меня.

— А если они не примут оплату?

— Тогда это станет уже не финансовый вопрос, а политический. И мне будет даже интереснее.

Селт наконец оторвалась от штурмовика.

— А наш новый корабль...

— После возвращения на нашу территорию.

— С моим участием.

— С твоим участием.

— И я увижу двигатель?

— Если подпишешь столетний контракт и не будешь делать глупости.

Она задумалась так серьёзно, что Кайя даже усмехнулась.

— Вот теперь она почти продалась.

— Я не продалась, — резко сказала Селт.

— Ты просто хочешь разобрать чудо.

— Изучить.

— Конечно.

Равина посмотрела на штурмовик, потом на Кайю, которая всё ещё не могла полностью унять дрожь в руках.

— Если ваши малые машины такие, какие тогда фрегаты?

Я улыбнулся.

— Теперь начинаешь понимать.

Она кивнула медленно.

— Да. Начинаю.

Равина уже думала как командир, Кайя только что подсела на нашу скорость, Селт почти физически страдала от закрытых панелей и желания понять, как мы заставляем две тонны металла летать так, будто законы местной техники ей ничего не значат.

Хорошая покупка будет.

Дорогая, длинная, с проблемами, с характером, с долгом перед чужой корпорацией и кучей старых связей в серой зоне.

Но хорошая.

— Ладно, — сказал я. — Кайю в медосмотр после перегрузок. Селт от штурмовика оттащить силой, если полезет под панель. Равина, завтра поговорим по Ортанскому консорциуму и вашим старым контактам. Нам нужно понять, как выкупать вас так, чтобы заодно вытащить из них максимум полезного.

— Поняла, — сказала Равина.

Кайя наконец отлепилась от борта и пошла к выходу, слегка шатаясь.

— Я хочу ещё.

Техник буркнул:

— Сначала научись выходить из кабины на своих ногах.

Она обернулась и улыбнулась ему.

— Научу тебя летать на Косой Нити.

— Я видел вашу Косую Нить.

— И что?

— После наших штурмовиков это как тележка с ракетой.

Кайя остановилась.

— Я тебя запомнила.

— Все пилоты так говорят.

Селт, проходя мимо техника, тихо сказала:

— Если ты ещё раз назовёшь мой корабль тележкой, я найду, где ты спишь.

Техник посмотрел на меня.

— Дмитрий Сергеевич, они точно к нам на службу?

— Уже почти.

— Тогда весело будет.

— У нас всегда весело. Просто не все сначала понимают, насколько.

Глава 3

Финансовое совещание назначили на следующий день после разгрузки Бастиона.

Корабль наконец начал возвращаться в нормальное состояние. Грузовые коридоры уже не были похожи на временный рынок живых тел, пленных развели по лиговским удерживающим блокам, освобождённых отдали медикам и регистраторам, часть трофеев ушла в опечатанные склады на станции.

Наши техники ещё продолжали ругаться, потому что после четырёх месяцев рейдов в Бастионе не осталось ни одного отсека, куда кто-нибудь не попытался бы временно запихнуть контейнер, пленного, реакторный узел, сломанный гиперблок или ящик с чужими украшениями.

Но главное уже сделали. Разумных выгрузили, пленных сдали, архивы сохранили. Станция лиги захлебнулась от работы, зато теперь это была уже их работа тоже.

Переговорный зал на Седьмом узле подготовили не как политический, а как финансовый. Большой стол, несколько экранов, защищённые терминалы, отдельные линии для обменных курсов, архивные пакеты, оценочные ведомости, списки возвращаемого имущества, списки конфискованного, отдельная таблица по пленным и ещё одна по стратегическим трофеям, которые мы не собирались продавать вообще.

С нашей стороны пришли я, Ольга Серова, Евгений, двое финансистов АМОКС, юрист по трофейному имуществу и представитель службы безопасности.

С их стороны были Варен-Тал, Мирра-Сон, четыре лиговских финансиста, двое оценщиков, юрист по пропавшим грузам, представитель страховых домов и тот самый сухой разумный с прозрачными пластинами на шее, который вчера объяснял нам, что такое Селвар.

Я сел, посмотрел на количество таблиц и вздохнул.

— Иногда мне кажется, что проще взять хаб штурмом, чем потом посчитать, сколько он стоил.

Мирра-Сон ответила без улыбки, но с явным удовольствием:

— Поэтому штурмовать должны военные, а считать финансисты.

— Звучит как угроза.

— Это профессия.

Ольга усмехнулась и сразу вывела первую сводку. Она за последние месяцы стала для лиговских финансистов чем-то вроде отдельного вида опасности. Говорила спокойно, считала быстро, скидки давала редко, и каждый раз, когда кто-то пытался спрятать спорную позицию в общей формулировке, находила её так уверенно, будто чувствовала чужую жадность по запаху.

— Начинаем с курсов, — сказала она. — Базовый расчёт на сегодня: один рубль АМОКС равен пяти лиговым талерам. Зереван, по текущему среднему курсу в ваших торговых зонах, идёт как два с половиной талера. Соответственно, один рубль АМОКС равен двум зереванам. Этот курс мы используем для закрытия текущих сделок, компенсаций, продажи трофеев и оценки долговых обязательств, если они всплывают в наших пакетах.

Один из финансистов лиги осторожно сказал:

— Курс рубля АМОКС пока искусственный. Его ликвидность за пределами вашего хаба ограничена.

— Конечно, — сказала Ольга. — Именно поэтому половина ваших богатых клиентов уже покупает рубли для медицинских квот, а ваши торговые дома держат их для доступа к нашим товарам. Валюта становится ликвидной не потому, что всем нравится её название, а потому что за неё продают то, что нельзя купить иначе.

Мирра-Сон чуть заметно улыбнулась.

— Мы это понимаем.

— Тогда не будем тратить время на лекцию.

Я откинулся на спинку кресла.

— Курс фиксируем на текущий пакет?

Варен-Тал посмотрел на своих финансистов, те коротко переглянулись.

— Фиксируем. Но с правом пересмотра через три месяца по корзине товаров.

— По корзине товаров, медицинских услуг, сопровождения и ядер, — уточнила Ольга.

— Да, — сказала Мирра-Сон. — И по фактическому обороту рубля на станции.

— Принимается.

После курса пошли трофеи.

Общая оценка трофейной массы после большого хаба, складов, серых причалов, пиратских кораблей и захваченных грузов вышла в четыре миллиарда шестьсот миллионов лиговых талеров. Цифра выглядела большой даже на экране. И это ещё без части архивов, закрытых технических систем и тех узлов, которые мы забрали без оценки, потому что не собирались превращать их в товар.

Ольга разделила массу на четыре большие категории.

Первая категория — имущество с подтверждёнными владельцами. Контейнеры пропавших караванов, грузы торговых домов, личные сейфы, редкие партии, которые числились утраченными, но сохранили маркировку. Таких набралось примерно на семьсот восемьдесят миллионов талеров.

— Эти грузы возвращаются владельцам, — сказала Ольга. — Но не бесплатно. АМОКС берёт компенсацию за спасение, перевозку, хранение, охрану, медицинскую поддержку освобождённых экипажей, зачистку маршрута и юридическую обработку. Ставка восемнадцать процентов от подтверждённой стоимости.

Юрист страховых домов сразу напрягся.

— Восемнадцать процентов — высокая компенсация.

Я посмотрел на него.

— Можно вернуть ноль процентов груза и заплатить ноль процентов компенсации. Это тоже вариант.

Он замолчал.

Мирра-Сон спокойно добавила:

— Для владельцев это выгоднее страховой потери. Многие уже согласны.

— Потому что умеют считать, — сказала Ольга. — Компенсация по этой категории даёт сто сорок миллионов талеров. В рублях АМОКС — двадцать восемь миллионов.

Вторая категория — стратегические активы АМОКС. Гипердвигатели, электробатареи, реакторные блоки, термоэлектрические модули, навигационные базы, оружейные системы, серые маяки, кодовые якоря, узлы смены регистрационных профилей, редкие материалы, технические архивы, образцы оборудования и часть захваченных корабельных систем.

— Эта категория не продаётся, — сказала Ольга. — Условная оценка — один миллиард четыреста миллионов талеров. Двести восемьдесят миллионов рублей АМОКС. Повторяю, это не денежная выручка, а внутренняя оценка оставленного имущества.

Один из лиговских оценщиков явно хотел возразить, что часть этих узлов могла бы быть продана через их рынки. Потом посмотрел на меня и решил не начинать.

Правильное решение.

Третья категория — товары к продаже через лигу. Гражданские грузы без подтверждённых владельцев, предметы роскоши, промышленные детали, часть снятых корабельных узлов, металлы, бытовые системы, часть оружия после проверки, ремонтное оборудование, редкие, но не стратегические материалы.

— Валовая оценка этой категории — два миллиарда сто миллионов талеров, — продолжила Ольга. — После комиссии лиги, налогов, хранения, оценки, юридической обработки и скидки на быстрый вывод чистая сумма АМОКС составляет один миллиард семьсот восемьдесят миллионов талеров. Это триста пятьдесят шесть миллионов рублей.

Мирра-Сон спокойно кивнула. Она уже видела эти цифры и, судя по лицу, успела несколько раз попытаться уменьшить их в переговорах с Ольгой. Судя по итоговой сумме, не очень успешно.

Четвёртая категория — пленные.

Вот тут в зале стало чуть тише. В этой части они всегда начинали делать лица сложнее, чем были на самом деле. Лига прекрасно понимала, что преступные рабы, пленные пираты, работорговцы и захваченные экипажи — это отдельный рынок. Они им пользовались. Просто когда рядом сидел я, им почему-то хотелось выглядеть чуть цивилизованнее.

Ольга не стала смягчать.

— Из общего количества пленных часть остаётся у АМОКС до окончания допросов. Главари, навигаторы, управляющие серых причалов, специалисты по маякам, клерки расчётных схем, техники по смене регистрационных данных и те, кто связан с Селваром, не передаются. Остальные идут на продажу, выкуп или оформление через преступные процедуры лиги. Предварительно — около тысячи восьмисот голов из общей массы пленных за все рейды и предыдущие операции.

Финансист лиги кашлянул.

— “Голов” звучит грубо.

— Работорговцы почему-то не жаловались на терминологию, когда считали чужих детей, — сказала Ольга.

Он снова замолчал.

Я даже не вмешивался. Ольга прекрасно справлялась.

— Средняя цена по смешанной группе — восемнадцать тысяч талеров за пленного. Обычные пираты дешевле, техники, навигаторы, офицеры, специалисты и серые управляющие дороже. Общий объём — около тридцати двух миллионов четырёхсот тысяч талеров. Шесть миллионов четыреста восемьдесят тысяч рублей АМОКС.

На фоне миллиардных трофеев это действительно выглядело почти мелочью. Но сама категория была важна не суммой. Она закрывала юридический вопрос, показывала лиге, что пиратство теперь стало не только опасным, но и убыточным лично для пиратов, а ещё освобождала Бастион от толпы разумных, которых я не хотел кормить дольше необходимого.

Пятая строка была мелкой, но приятной: штрафы, выкуп отдельных судов, оплата хранения, срочные оценки, сервисные сборы, компенсации по захваченным кораблям, мелкие сделки.

— Девяносто миллионов талеров, — сказала Ольга. — Восемнадцать миллионов рублей.

Она вывела итог.

— Чистая денежная часть операций — два миллиарда сорок два миллиона четыреста тысяч лиговых талеров. В рублях АМОКС — четыреста восемь миллионов четыреста восемьдесят тысяч. Стратегические активы, оставленные АМОКС, по условной оценке — один миллиард четыреста миллионов талеров, двести восемьдесят миллионов рублей. Совокупная оценка результата — около шести сотен восьмидесяти восьми миллионов рублей.

В зале несколько секунд молчали.

Даже финансисты лиги, которые видели цифры заранее, сейчас ощущали их иначе. На общем экране это выглядело не как набор сделок, а как экономика четырёх месяцев силовой работы.

Мы прилетели к ним с медициной и сопровождением, по пути разнесли пиратскую сеть, вытащили рабов, взяли пленных, забрали архивы, вскрыли серые причалы и ещё заработали больше, чем многие торговые дома поднимали за годы спокойного оборота.

Я посмотрел на итоговую строку и усмехнулся.

— Неплохо. По живым деньгам больше пяти тяжёлых фрегатов. Если считать оставленные себе узлы, почти девять.

Мирра-Сон подняла взгляд.

— Внутренней стоимости ваших фрегатов?

— Да.

Вот тут они оживились.

Я даже пожалел, что сказал это вслух. Хотя нет, не пожалел. Иногда полезно, чтобы партнёры понимали, в каких категориях ты считаешь.

Варен-Тал осторожно спросил:

— Вы оцениваете полностью укомплектованный тяжёлый фрегат АМОКС в восемьдесят миллионов рублей?

— Внутренняя себестоимость. Не рыночная цена. И не цена продажи. Мы их не продаём.

Финансист с прозрачными пластинами медленно пересчитал.

— Это четыреста миллионов талеров.

— Да.

Военный представитель лиги, которого позвали именно на этот блок, нахмурился.

— За четыреста миллионов талеров у нас строится хороший тяжёлый фрегат. Иногда дороже, в зависимости от верфи и вооружения.

— Без штурмовиков, — сказал я.

Он чуть напрягся.

— Обычно да. На фрегатах штурмовики редкость. Их держат на флагманах, больших кораблях сопровождения или специализированных носителях. Фрегат с полноценной штурмовой группой выходит намного дороже.

Ольга сразу вывела новую таблицу.

— Мы хотели уточнить. Ваш средний фрегат местного уровня стоит по себестоимости от ста двадцати до ста восьмидесяти миллионов талеров. Тяжёлый — от трёхсот пятидесяти до шестисот миллионов. Крупный флагман — от одного миллиарда двухсот миллионов до двух с половиной миллиардов талеров. Правильно?

Лиговский военный ответил неохотно:

— В целом да. Но многое зависит от заказа, вооружения, дальности, брони, уровня сенсоров, защиты, верфи, политических условий и поставщиков.

— Штурмовые машины?

— Очень дорого, — сказал он. — Нормальный корабельный штурмовик стоит от двадцати до сорока миллионов талеров по себестоимости производства. Иногда больше. Плюс пилоты, обслуживание, крепления, ангарное оборудование, боезапас, топливо, ремонтные комплекты. На фрегат добавить даже четыре машины — это резкий рост цены и сложности. Восемь машин обычно ставят уже на флагманы или носители.

Я повернулся к нему.

— То есть тяжёлый фрегат с восемью штурмовиками у вас легко уйдёт за семьсот-восемьсот миллионов талеров себестоимости?

— Если делать нормально, да. Возможно, ближе к миллиарду. И это всё равно будут не ваши машины.

Кайф заключался в том, что он сам это сказал.

Я кивнул.

— Наш тяжёлый фрегат за внутренние восемьдесят миллионов рублей, то есть четыреста миллионов талеров, идёт уже полностью укомплектованный. С восемью штурмовиками, боезапасом, десантным комплектом, запасными узлами, энергетическими барьерами, ядерным оружием, высокой субсветовой скоростью и нормальными батареями.

В зале снова стало тихо. На этот раз тишина была уже не финансовой, а промышленной. Для торговцев стоимость корабля — не просто военная цифра.

Это цена власти, маршрута, страховки, давления, возможности защищать грузы и диктовать условия. Если АМОКС строит за цену их обычного тяжёлого фрегата корабль, который сильнее, быстрее, живучее и несёт восемь штурмовиков, то проблема была не только в количестве наших верфей. Проблема была в разнице технологической школы.

Мирра-Сон спросила:

— За счёт чего такая себестоимость?

Я посмотрел на Ольгу. Она едва заметно пожала плечами: можно отвечать, но без лишнего.

— Своя цепочка, — сказал я. — Руда своя, материалы свои, заводы свои, верфи свои, часть специалистов на долгих контрактах, вся часть комплектующих производится внутри АМОКС. Мы не покупаем корабль через десять посредников. Мы добываем, плавим, выращиваем, собираем, проверяем и ставим на верфь. У нас дорогие не батареи и не субсветовые двигатели, как вы могли бы подумать.

Военный лиги поднял глаза.

— Не двигатели?

— Нет. Самые дешёвые узлы у нас как раз батареи и субсветовые двигатели. Потому что ключевой редкий материал мы получаем не из шахты, поэтому массовый узел получается дешевле, чем должен был бы быть по вашей логике.

Финансисты лиги смотрели на меня так, будто я только что сказал, что мы выращиваем золото на кустах.

В каком-то смысле так и было.

— Дороже обходится точность, испытания, настройка барьеров, защищённые вычислители, сенсоры, гипердвигатель, контроль качества и работа верфи, — продолжил я. — А ещё время. Верфь нельзя ускорять бесконечно. Если корабль должен жить в бою, его нельзя собирать как рыночный контейнер. Наши первые корабли были достаточно слабыми и убогими, но мы быстро учились.

Мирра-Сон медленно сказала:

— Если внутренняя цена вашего фрегата четыреста миллионов талеров, рыночная цена могла бы быть в разы выше.

— На внешнем рынке? — я усмехнулся. — Минимум три-пять миллиардов талеров. И всё равно я не продам. Потому что продавать барьеры, батареи, двигатели и штурмовики чужим было бы идиотизмом.

Варен-Тал посмотрел на таблицу.

— Тогда рейды действительно оплатили огромный объём военного производства.

— Внутри АМОКС — да. По живым деньгам пять полностью укомплектованных тяжёлых фрегатов. Если считать стратегическое железо, почти девять. Неплохая экономика для четырёх месяцев охоты на мразь.

Ольга добавила:

— При этом часть трофеев ещё не монетизирована полностью. Продажа гражданских грузов через лигу займёт время. Некоторые активы могут подорожать после идентификации. Некоторые, наоборот, уйдут дешевле из-за юридического мусора. Итог может сдвинуться, но порядок цифр уже понятен.

Лиговский оценщик спросил:

— Вы будете оставлять часть полученных талеров в нашей системе?

— Да, — сказала Ольга. — На текущие расходы, закупки, оплату местных подрядчиков, работу медицинского представительства, аренду, компенсации, покупку информации, выкуп отдельных долгов и торговые операции. Часть конвертируем в рубли через ваш обменный узел. Часть пойдёт на закупку редких материалов и местных товаров.

Мирра-Сон сразу спросила:

— Выкуп долгов?

Я посмотрел на неё.

— В том числе долг Равины, Кайи и Селт перед Ортанским промышленным консорциумом. Двести тридцать шесть тысяч зереванов. По текущему курсу пятьсот девяносто тысяч талеров, сто восемнадцать тысяч рублей. На фоне рейда это даже не расход, а строка в подборе персонала.

Варен-Тал чуть прищурился.

— Вы считаете их ценными?

— Да.

— Из-за корабля?

— Из-за головы. Корабль мы им потом нормальный построим.

Ольга сухо добавила:

— Долг будет закрываться официально, чтобы исключить дальнейшие юридические претензии. Но сам факт такого долга интересен. Он связан с экипажем, который сливал пиратские маршруты торговцам. Потом их подставили с грузом, долг повесили на них, но не убили и не продали. Это указывает на то, что кто-то считал их полезным активом.

Финансист с прозрачными пластинами осторожно сказал:

— Это может быть обычная долговая практика корпораций.

— Может, — сказал я. — А может быть ещё одной ниткой к тем, кто кормил пиратов через Селвар, серые доки и ремонтные сети. Поэтому долг закрываем, но историю не забываем.

После этого спорили ещё долго. По комиссиям лиги, по срокам продажи трофеев, по хранению спорных грузов, по правам владельцев, по тарифам на содержание пленных до суда, по медицинским расходам освобождённых, по тому, кто оплачивает обратную доставку найденных граждан в их системы.

Ольга резала лишнее, Мирра-Сон торговалась, Варен-Тал сглаживал, юристы пытались размыть формулировки, я иногда вмешивался, когда они начинали забывать, кто именно вытащил всё это из пиратских дыр.

К концу совещания базовые цифры закрепили.

Курс: один рубль АМОКС равен пяти лиговым талерам.

Денежный итог рейдов: чуть больше двух миллиардов талеров чистыми в пользу АМОКС.

Стратегические активы: около одного миллиарда четырёхсот миллионов талеров условной оценки, остаются у нас.

Возвращаемое имущество: семьсот восемьдесят миллионов талеров, компенсация восемнадцать процентов.

Пленные: отдельный пакет, около тридцати двух миллионов талеров по первой волне продажи и выкупа.

Корабельные сравнения: местный тяжёлый фрегат без штурмовиков по себестоимости производства стоит примерно как наш полностью укомплектованный тяжёлый фрегат внутренней себестоимости. Местный тяжёлый фрегат со штурмовиками становится намного дороже, а по эффективности всё равно не выходит на наш уровень.

Когда совещание закончилось, Варен-Тал задержался у экрана с итогами. На нём всё ещё висела строка в рублях АМОКС: 408 480 000.

— Вы понимаете, что после этого многие захотят не только торговать с вами, но и бояться вашей экономики? — спросил он.

— Бояться экономики полезнее, чем бояться пушек. Пушки видны сразу, а экономика заходит в договоры, склады, курсы валют, лечение, долги и страхование. Потом люди вдруг понимают, что уже зависят.

Мирра-Сон, собиравшая свои планшеты, тихо сказала:

— Вы говорите как финансист.

— Не оскорбляйте меня.

Она впервые за день рассмеялась почти открыто.

Глава 4

Перед вылетом к соседнему союзу пришлось заняться вещью, которая мне всегда казалась одновременно скучной и опасной.

Деньгами.

Не большими финансовыми таблицами, где Ольга с Мирра-Сон могли часами резать комиссии, спорить о курсах и находить друг у друга лишние проценты. Это как раз было понятно. Деньги в таблицах хотя бы ведут себя честно: стоят в строках, складываются, вычитаются, портят настроение, но не пытаются убежать из кармана.

Физические деньги были хуже. Они пахли серой зоной, портами, наличными сделками, взятками, залогами, выкупами, оплатой ремонта без записи и теми местами, где банковский перевод задаёт слишком много вопросов. А нам как раз предстояло лететь туда, где вопросы лучше было задавать самим, а не ждать, пока их зададут нам.

Поэтому мы пошли в местный банк на Седьмом узле.

Не в красивый зал для богатых клиентов, а в закрытый расчётный блок при торговой станции.

Там работали с крупными суммами, физическими талерами, чужими валютами, дорожными сертификатами, корабельными кассами и всякими неприятными вещами, которые лучше не показывать широкой публике.

Варен-Тал выделил нам своего человека, Ольга пошла со мной, а Равину, Кайю и Селт я взял специально. Им предстояло возвращаться в знакомую финансовую грязь, и пусть лучше сразу видят, что теперь они ходят не с пустыми руками.

Лиговые талеры принесли в нескольких кассетах.

Деньги выглядели не как монеты, а как тонкие тяжёлые пластины. Малые серо-синие, средние почти чёрные с зелёным отливом, крупные с узкой прозрачной жилой внутри.

На стол они ложились глухо, без звона, будто маленькие куски брони. Сканер проводил по ним тонкой линией света, считывал микрорельеф, внутреннюю структуру, кристаллическую вставку и одноразовые подписи.

Я взял одну крупную пластину, повертел в пальцах и посмотрел на Ольгу.

— Деньги у них выглядят как запчасти от реактора.

Ольга даже не улыбнулась.

— Для серой торговли почти идеально. Проверить можно быстро, передать можно руками, спрятать можно в ящике с деталями, происхождение размазать проще, чем у банковского перевода.

Кайя взяла средний талер, постучала им по краю стола и хмыкнула.

— Нормальные деньги.

— Потому что можно бросить в кого-нибудь? — спросил я.

— И это тоже.

Селт смотрела на прозрачную жилу в крупной пластине.

— Вставка уникальная?

Банковский специалист кивнул.

— Для крупных номиналов да. Внутренняя структура выращивается отдельно. Подделать можно только на хорошем промышленном уровне, но тогда подделка часто стоит дороже самой пластины.

— Значит, подделывают сертификаты, а не металл, — сказала она.

Специалист посмотрел на неё уже внимательнее.

— Иногда.

— Конечно иногда.

После талеров нам показали зеранские зереваны. Деньги соседнего сектора, где находились Ортанский промышленный консорциум и Селвар.

Они были похожи по логике, но отличались видом. Более узкие пластины, светлее, с красновато-медным отливом на средних номиналах и тёмными тяжёлыми вставками на крупных. На ощупь зереваны были чуть теплее талеров, хотя материал, конечно, не имел права быть тёплым. Видимо, дело было в покрытии или в сплаве.

Ольга обменяла часть талеров на зереваны.

Не много по нашим меркам, но достаточно, чтобы спокойно двигаться на месте, закрывать мелкие вопросы, платить за легальные услуги, не светить рубли АМОКС там, где их пока лучше не показывать, и при необходимости закрыть долг Равины, Кайи и Селт без долгих танцев.

Отдельную кассету я передал Равине.

Она не сразу её взяла.

— Это что?

— Операционные деньги. Часть на расходы, часть на вашу старую историю. Не тратьте как идиоты.

Кайя заглянула внутрь, увидела зереваны и присвистнула.

— Это больше, чем нам обычно доверяли.

— Теперь вы работаете не обычно.

Селт осторожно закрыла кассету.

— Вы правда собираетесь закрыть долг деньгами?

— Сначала предложу закрыть деньгами. Если они начнут играть, будем закрывать иначе.

Равина взяла кассету и кивнула.

— Поняла.

Когда банковские формальности закончили, девицы снова вернулись к деньгам. Им явно было интересно, как мы вообще работаем без таких пластин, наличных дорожных сертификатов и серых касс.

Спросила, конечно, Кайя.

— А ваши деньги как выглядят?

— Почти никак, — сказал я.

Она не поняла.

— В смысле?

— Физических денег в АМОКС почти не осталось. Только на нашей материнской планете у некоторых стран ещё есть наличные, монеты, бумага, свои старые привычки. Но в системе АМОКС рубль в физических монетах давно не ходит. Криптокошельки, банковские переводы, корпоративные счета, закрытые расчётные узлы, личные идентификаторы. Всё цифровое.

Селт нахмурилась.

— А если система недоступна?

— Есть офлайн-кошельки, резервные ключи, корабельные кассы, защищённые носители. Но это не монеты. Скорее банковский ключ с суммой и подписью.

Кайя посмотрела на меня так, будто я сказал, что у нас нет воздуха.

— А контрабандисты как работают?

Я посмотрел на неё с искренним удивлением.

— Какие контрабандисты?

Она моргнула.

— Обычные.

— У нас нет обычных контрабандистов.

Теперь уже все трое смотрели на меня.

Даже Равина, которая обычно не тратила эмоции зря.

— Как это нет? — спросила она.

— Так. Под нашим контролем целый звёздный карман длиной десять тысяч световых лет, высотой и шириной примерно по три тысячи. Двадцать восемь планет с разумными существами и десятки просто обитаемых миров. Этот район находится между большими галактическими рукавами. Космос полностью под контролем АМОКС. Гражданские пока не имеют своих кораблей. Все корабли либо боевые, либо логистические, либо строительные, либо исследовательские, либо служебные. У нас послевоенное время, мы только сейчас разворачиваемся в гражданскую сторону.

Кайя медленно села на край банковского стола, хотя банковский специалист явно хотел сказать, что так не принято.

Не сказал.

Я продолжил:

— Преступность на планетах ещё где-то есть, особенно на недавно присоединённых. Мелкая, местная, бытовая, переходная. Но в основном она низкая. В космосе преступности ноль. Пиратов нет. Серых причалов нет. Контрабандных маршрутов нет. Если какой-нибудь идиот попробует угнать корабль или открыть левую перевозку, его найдут очень быстро, а дальше с ним будут разговаривать люди, которые плохо понимают слово мягкость.

Селт тихо сказала:

— Десять тысяч световых лет под одной системой.

— Да.

— И без серой торговли?

— Полностью.

— Это невозможно.

— Было бы невозможно, если бы у каждого торгового дома были свои корабли, у каждой планеты свой флот, у каждого клана свои доки, а государство делало вид, что оно всё контролирует. У нас иначе. Сначала была война, потом военная логистика, потом единая власть, потом закрытый космос, потом интеграция планет. Свобода торговли появится позже. И даже тогда она появится под нашими правилами.

Кайя выдохнула.

— У вас огромная изолированная территория, куча планет, и никто не летает сам.

— Пока да.

— И никто не прячет груз?

— От кого? Все корабли наши. Все маршруты наши. Все станции наши. Все крупные склады наши или под нашим надзором. Можно украсть ящик на планете, но нельзя незаметно перегнать грузовик между звёздами, когда у тебя нет грузовика.

Равина медленно посмотрела на кассету с зереванами.

— Для нас это звучит как легенда о мёртвом рынке.

— Для вас серый рынок — часть жизни. Для нас это болезнь, которую мы пока не дали занести в космос.

Селт тихо сказала:

— Теперь я понимаю, почему ваши бойцы такие странные. Они не из портов. Они из закрытой военной системы.

— Именно.

Эта мысль их реально потрясла.

Они росли в мире, где у каждой дороги была тень, у каждого причала второй журнал, у каждого долга второй хозяин, у каждого корабля шанс однажды исчезнуть и вернуться с новым именем.

Для них космос без контрабанды был почти как море без воды. И теперь они стояли рядом со мной, держали кассету с чужими наличными и пытались представить территорию в десять тысяч световых лет, где все корабли принадлежат одной системе и никто не проскальзывает между правилами просто потому, что между звёздами слишком много пустоты.

После банка мы вернулись на Бастион.

Новый караван лиги уже готовился к выходу в Орион. Варен-Тал не летел сам, но его люди работали быстро. После наших рейдов, трофеев, медицины и ТИ-перестройки они поняли, что маршрут нужно держать, пока другие торговые дома не откусили слишком много.

Я выделил им два тяжёлых фрегата сопровождения до Нейромантаранского союза. По хорошей скидке. Они были так рады, что даже пытались не выглядеть слишком довольными.

Получалось удобно. Караван уходил в Орион с охраной, фрегаты заодно проверяли маршрут, лиговцы несли туда новые товары, слухи, валюту АМОКС и истории о том, что чёрные чистят пиратов лучше любой местной охранной конторы. Мы же уходили к соседнему союзу, где находились Ортанский промышленный консорциум и расчётный дом Селвар.

До нужной планеты было около девятисот световых лет.

Для Бастиона и нашего текущего режима перелёта это почти месяц. Не быстро, но и не год. Переходы, охлаждение, проверки, короткие остановки, связь, анализ архивов, разбор допросов, подготовка юридического пакета и постоянные разговоры о том, как войти в чужой союз так, чтобы не выглядеть пиратами с флагом АМОКС, хотя желание иногда было именно такое.

Примерно на второй неделе полёта я снова нашёл Равину, Кайю и Селт в столовой.

На этот раз они не играли. Сидели за столом, перед каждой стояла чашка земного кофе. Вид у всех троих был страдальческий, но чашки почему-то пустели.

Кайя сделала маленький глоток, поморщилась и посмотрела на напиток с подозрением.

— Это точно пьют добровольно?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы проснуться, подумать, пережить совещание и не убить идиота раньше времени.

Она подумала.

— Последний пункт понятен.

Селт тоже отпила, сморщилась и тут же сделала ещё один глоток.

— Горько.

— Привыкнешь.

— Не хочу.

— Уже привыкаешь.

Равина держала чашку двумя руками. Она пила медленнее, но без лишней борьбы.

— У вас странная еда, странные напитки, странные деньги, странные корабли и странное отсутствие преступности.

— Зато не скучно.

Кайя хмыкнула.

— Это точно.

Я сел напротив них.

— Рассказывайте, как у вас тут вообще всё работает. Не официально. Официально мне уже лиговцы рассказали, там всё красиво, скучно и почти наверняка неполно.

Равина переглянулась с Кайей, потом с Селт.

— Что именно?

— Начнём с вашего долга. Почему вы не продали корабль в счёт долга? Косая Нить стоит больше, чем оставшиеся двести тридцать шесть тысяч зереванов. Намного больше.

Тут они возмутились все трое.

Даже Равина.

— Оставшиеся, — резко сказала Кайя. — Это оставшиеся.

Селт поставила чашку так, что кофе плеснулся на стол.

— В самом начале долг был почти в шесть раз больше. Мы его уже почти закрыли.

— Почти, — сказала Равина. — Медленно, грязно, через рейсы, через контрабанду, через работу, которую лучше не вспоминать. Но почти.

— А продать корабль? — спросил я.

Селт посмотрела на меня как на врага.

— Если продать корабль, на чём работать?

— Купить другой.

— Другой? — она почти задохнулась. — Другой корабль такого класса нужно сначала найти, потом купить, потом переделать, потом поставить нормальные двигатели, потом встроить штурмовики, потом вычистить чужие закладки, потом довести систему посадки. Это годы. Годы денег, нервов, серых причалов, риска, взяток и геморроя.

Кайя добавила:

— И это было до вас. После вашего появления всё будет ещё сложнее. Серые причалы залегли на дно. Половина старых каналов молчит. Все боятся чёрных. Вы такого шума тут навели, что они ещё долго будут прятаться по всяким норам.

— Значит, полезно навели.

— Для вас да, — сказала она. — Для нас, если бы мы остались сами по себе, это была бы катастрофа. Ремонт дороже, доверия меньше, старые контакты бегают, новые требуют бешеные гарантии.

Равина спокойно подвела итог:

— Корабль был не активом для продажи. Он был способом платить долг. Продали бы корабль — потеряли бы способ зарабатывать. А после этого нас бы добрали через проценты, штрафы, просрочки и ещё какие-нибудь красиво оформленные петли.

Я кивнул.

— Логично.

Селт всё ещё была злая.

— Для вас это почему-то не очевидно.

— Для меня очевидно, что долг меньше цены корабля. Но я живу в системе, где если корпорация хочет сотрудника, она не душит его долгом через серые причалы. Она ставит контракт на сто лет.

Кайя усмехнулась.

— Как гуманно.

— Очень. Там хотя бы лечение дают.

Равина посмотрела на меня внимательнее.

— Вот этого мы не понимаем. Зачем мы вам вообще? У вас Бастион, фрегаты, штурмовики, бойцы, операторы, жрецы, деньги, медицина, технологии. Зачем вам три контрабандистки с кораблём, который вы сами называете будущим металлоломом?

Я взял её чашку, попробовал кофе, вернул.

— Слишком слабый.

Кайя фыркнула.

— Уход от ответа?

— Нет. Подготовка.

Я посмотрел на них по очереди.

— Посмотрите вокруг. У меня много силы. Очень много. Штурмовики, космодесант, абордажники, регулярная армия, операторы, фрегаты, Бастион. Таких хватает. У нас была большая война, и мы росли именно под неё. Продолжаем расти в том же темпе и в ту же сторону. Все наши корабли, тактики, подготовка, управление, логистика — всё строилось под войну с одним и тем же противником. Долгую, тяжёлую войну на полное истребление.

Селт тихо сказала:

— С усулраками.

— Да. Я раньше думал, что когда мы войдём в большой космос, здесь будут противники ещё сильнее. Империи, союзы, корпорации, флоты, которые заставят нас срочно догонять. А оказалось, что раса, против которой мы воевали, при желании могла бы подмять под себя половину этого сектора рукава. Может, не сразу. Но могла.

Равина нахмурилась.

— Вы говорили, они воевали на два фронта.

— И нам повезло, что так. Если бы они могли бросить на нас всю массу сразу, они бы нас размазали. Быстро. У нас были технологии, барьеры, скорость, ядерная тактика, но в начале войны у нас не было глубины. Не было такого флота, как сейчас. Не было двадцати восьми планет. Не было нормальной логистики. Мы выжили, потому что росли быстрее, били больно и потому что они не могли задавить нас всем сразу.

Кайя сидела уже без усмешки.

— И теперь вы пришли сюда.

— Теперь мы пришли сюда и увидели, что у нас есть сила, но нет некоторых вещей. У меня почти нет разумных, которые могут прикинуться своими где угодно в этом секторе. Почти нет шпионов. Нет нормальной сети серых контактов. Нет людей, которые выросли на этих причалах, понимают местные правила, знают, где врут, где торгуются, где боятся, где можно нажать, а где лучше улыбнуться и подождать.

Равина медленно кивнула.

— Поэтому мы.

— Поэтому вы. Вы знаете серую часть. Вы можете говорить так, чтобы вам поверили. Вы понимаете, где обычная жадность, а где ловушка. Селт знает серые корабли и доки. Кайя летает так, как здесь принято, а не как наш военный пилот. Ты умеешь держать разговор с людьми, которые не верят никому. Для меня это ценнее, чем ещё один отряд абордажников. Отрядов у меня хватает.

Селт спросила:

— Вы хотите сделать из нас шпионов?

— Из вас? Нет. Шпионов делают заранее, долго и аккуратно. Я хочу сделать из вас рабочий инструмент для входа в местную грязь. Потом, если мозгов хватит, вырастете в нечто большее.

Кайя посмотрела на меня поверх чашки.

— И вы хотите подмять под себя этот сектор рукава?

Вопрос прозвучал спокойно, но в столовой стало заметно тише. Не потому что кто-то рядом нас слушал. Просто такие вопросы сами забирают воздух.

Я ответил не сразу.

— Нет. Не совсем. И не сразу под прямую власть корпорации.

— Значит, да, — сказала Кайя.

— В будущем, возможно, да. Но не так, как вы думаете. Я не собираюсь прямо сейчас объявлять войну союзам, ломать правительства и ставить башни АМОКС на каждой планете. Это тупо, дорого и создаёт слишком много сопротивления. Начнём с теневой части и медицины.

Равина чуть наклонила голову.

— Медицина?

— У нас лучшая медицина в этой части галактики. Возможно, не только в этой. Медицина — это власть. Огромная власть. Когда богатые семьи, торговые дома, политики, капитаны, наследники, инженеры и старые главы корпораций начинают понимать, что их детей, родителей, партнёров и их самих могут спасти только у нас, они становятся внимательнее. Потом ТИ-перестройка. Потом энергетические ядра. Потом диагностика. Потом жрецы Истины. Потом сопровождение караванов. Потом валюта, кредиты, охрана. Потом представительства.

Селт медленно поставила чашку.

— Вы хотите создать свою серую экономику.

— Да. Чистая экономика работает там, где уже есть закон. Здесь закон слишком часто продают через расчётные дома и серые причалы. Значит, сначала нужно зайти туда, где реально течёт кровь и деньги. Мы будем создавать свою серую экономику, но под нашим контролем. Вырезать чужую серую экономику, поднимать свою сеть, подтягивать сюда флот, медицину, валюту и зависимость. Два слоя. Официальный и теневой. Официально мы лечим, сопровождаем, торгуем, помогаем стабилизировать ТИ-перестройку. Неофициально вычищаем пиратов, забираем серые маршруты, покупаем разумных, ломаем старые расчётные цепочки, ставим своих посредников.

Равина смотрела на меня очень долго.

— Пока зависимость от вас не станет слишком большой.

— Да.

Кайя тихо спросила:

— А потом уже можно будет брать под себя всё почти без сопротивления.

— Да.

Никто из них не улыбался.

Да и я не улыбался.

Это была не красивая мечта и не злодейский план из дешёвой игры, в которую они вчера играли. Это была взрослая политика, где больницы важнее пушек, долг может быть цепью крепче кандалов, валюта работает тише десанта, а серый причал иногда стоит больше, чем небольшой военный пост. Мы пришли в этот сектор с Бастионом, но оставаться здесь только на страхе было бы глупо. Страх быстро привыкает к себе. Польза держит дольше.

Кайя первой нарушила молчание.

— Вы страшнее пиратов.

— Надеюсь.

— Они хотя бы просто жрут.

— Вот именно. Простых хищников легко понять. Систему понять сложнее.

Селт вдруг снова взяла чашку с кофе и сделала большой глоток. Скривилась, выдохнула, посмотрела на меня.

— Если я подпишу ваш столетний контракт, я хочу доступ к двигателям.

— После обучения.

— И к штурмовикам.

— После допуска.

— И к проектированию нашего нового корабля.

— Это уже обещал.

Кайя посмотрела на неё.

— Ты всё-таки продалась.

— Я инвестирую в будущее.

Равина тихо усмехнулась.

— Вот теперь она говорит как местная.

Я откинулся на спинку кресла.

— Привыкайте. У нас все немного продаются. Разница только в том, за что и кому.

Кайя посмотрела на свою чашку.

— Кофе всё равно мерзкий.

— Через месяц будешь просить ещё.

— Не буду.

— Запомню.

Она сделала ещё один глоток и снова поморщилась.

Глава 5

Мы вышли из гипера далеко от планеты, на внешней точке, но паника всё равно началась почти сразу.

Сенсоры станции поймали нас, потом военные маяки, потом гражданские диспетчерские, потом портовые службы.

На тактическом экране появилось много мелкой суеты: патрульные корабли начали менять позиции, часть грузовиков замерла на дальних подходах, несколько станций подняли защитные протоколы, а местный флот, судя по всему, очень быстро пытался решить, считать нас гостями, угрозой или очень крупной ошибкой расписания.

— Пришёл один корабль, — сказал оператор. — А они уже так нервничают.

— Для них это не один корабль, — ответил я. — Для них это чёртова башня с двигателями.

Капитан Бастиона посмотрел на меня.

— Включать полный дипломатический пакет?

— Да. Всё вежливо. Передать, что мы не ведём боевых действий, не сопровождаем караван, не требуем допуска к планете до решения администрации. Запрос на видеосвязь с центральной орбитальной службой и представителями союза.

Через несколько минут связь установили.

На экране появился сразу не один разумный. Центральный диспетчер, представитель орбитальной администрации, военный наблюдатель, кто-то из торгового совета и ещё двое в строгой одежде, явно юридический или дипломатический блок. Лица у всех были разные, но общее выражение совпадало: они хотели выглядеть спокойными и не очень успешно справлялись.

— Неопознанный корабль, вы вошли в зону контроля Союза Зеранских путей, — сказал диспетчер. — Назовите принадлежность, цель прибытия и статус вооружения.

Я стоял перед камерой в обычной тёмной форме АМОКС, без брони и без лишнего пафоса. За спиной специально оставили не мостик с боевыми экранами, а переговорную секцию, чтобы не давить лишними орудиями на нервных разумных.

— Я Дмитрий Сергеевич, глава межзвёздной корпорации АМОКС. Корабль-база Бастион прибыл с коммерческой, медицинской и дипломатической миссией. Цель прибытия — открытие торгового и медицинского представительства АМОКС на территории вашего союза, регистрация временного офиса на орбитальной станции и отдельного представительства на планете, обсуждение медицинских услуг, торговых поставок, обменного узла и правового статуса наших сотрудников.

В кадре стало заметно тише.

Военный наблюдатель первым пришёл в себя.

— Корабль вашего класса является тяжёлой боевой платформой. Его прибытие без предварительного согласования создаёт напряжение.

— Я поэтому вышел на дальней точке и не иду к планете без допуска. Если бы хотел создать напряжение, сделал бы это иначе.

Торговый представитель чуть наклонился к экрану.

— АМОКС. Это корпорация из Отрога Ориона?

— Да.

— От Седьмой проходной лиги поступали сведения о вашей медицинской программе, сопровождении караванов и стабилизации биологических перестроек.

— Значит, они умеют рассказывать полезное.

Юрист на экране уточнил:

— Вы хотите открыть представительство на нашей территории?

— Два. Одно на орбитальной станции, для торговли, логистики, приёма заявок и работы с кораблями. Второе на планете, для медицинской приёмной, переговоров с пациентами, юристами, финансовыми структурами и торговыми домами. Мы готовы пройти регистрацию, арендовать помещения, оплатить безопасность, согласовать список сотрудников и соблюдать местные правила, если они не противоречат базовым требованиям безопасности АМОКС.

— Вы привезли медицинский персонал?

— Ограниченную группу. Основной медицинский поток пока не разворачиваем. Сначала представительство, оценка спроса, первые пациенты, юридическая база.

Торговый представитель уже не скрывал интереса.

— Седьмая лига сообщала, что вы лечили болезни, которые у них считались неизлечимыми.

— Лечили. Не всё, не всегда мгновенно, не бесплатно и не без диагностики. Но да, медицина АМОКС сейчас одна из наших главных экспортных услуг.

Слово “экспортных” подействовало почти магически. До этого они смотрели на Бастион как на проблему. Теперь начали смотреть как на проблему, которая может привезти богатых пациентов, новые договоры, комиссии, аренду и движение валюты. В больших торговых системах жадность часто работает быстрее дипломатии.

Переговоры продлились почти два часа.

Сначала они хотели оставить Бастион совсем далеко и принимать меня только на малом шаттле с минимальной группой.

Я согласился, потому что именно это и собирался сделать. Потом обсуждали, где будет временная орбитальная точка для Бастиона. Потом — сколько сотрудников АМОКС может сойти на станцию.

Потом — можно ли нашим охранникам иметь оружие. Я сказал, что тяжёлого оружия на станции не будет, но своя охрана будет обязательно. Они спросили, сколько. Я назвал небольшую группу, и они успокоились, потому что не знали, сколько неприятностей может устроить небольшая группа наших людей даже без открытого оружия.

К вечеру нам дали допуск на станцию.

Не полный, конечно. Временный. Под наблюдением. С кучей ограничений. С отдельной регистрацией. С запретом на запуск штурмовиков. С обязательным уведомлением при любых перемещениях шаттлов. Нормальная бюрократическая трусость, аккуратно упакованная в юридический язык.

Я не возражал.

На следующий день я поднялся на местную орбитальную станцию.

Она называлась Арвас-Над. Большая, старая, богатая, многоуровневая. Не такая массивная, как наш торговый хаб у Трапписта, но гораздо более обжитая.

В ней чувствовались века торговли: доки, отели, банковские секции, грузовые линии, офисные блоки, арбитражные залы, медицинские этажи, закрытые клубы, дешёвые коридоры для портовых работников, дорогие панорамные галереи для тех, кто не хотел видеть дешёвые коридоры. Здесь не строили новую систему, здесь давно жили внутри старой.

Нас встретили в деловом секторе. Переговоры по представительству прошли неожиданно спокойно. В Союзе Зеранских путей иностранные компании, торговые дома и медицинские структуры открывали офисы постоянно.

Если у тебя есть деньги, юристы, подтверждённая репутация и ты не пытаешься сразу завести на станцию полк с пушками, тебе найдут помещение. Главное — плати аренду, проходи проверки, не ломай местные законы и не начинай войну в коридоре.

— Нам нужен орбитальный офис, склад, закрытая переговорная зона, медицинский приёмный блок и помещение под расчётный узел, — сказала Ольга.

Местный регистратор, гладкий разумный с узкими глазами и длинными пальцами, быстро вносил данные.

— Медицинский блок требует отдельной лицензии.

— Получим.

— Нужно описание процедур.

— Дадим.

— Список оборудования.

— Дадим частичный. Закрытые технологии не раскрываем.

Он поднял глаза.

— Без описания оборудования лицензия может быть ограниченной.

— Нас устраивает ограниченный первый этап, — ответила Ольга. — Диагностика, консультации, направление пациентов в основной центр АМОКС, подготовка медицинских контрактов, сопровождение сложных случаев. Полноценное лечение на месте позже, если договоримся.

Регистратор явно успокоился. Они боялись, что мы привезём неизвестные медицинские установки, воткнём их в станцию и начнём лечить половину союза без контроля. А мы пока хотели только зайти, снять помещения и получить легальный адрес. Для них это выглядело понятнее.

Когда заговорили о планетарном представительстве, вопросов стало больше. Земля под ногами всегда пугает сильнее станции. Но и это у них оказалось в норме. На планете были торговые районы, иностранные деловые зоны, медицинские кварталы, закрытые комплексы для корпораций и даже отдельные юридические районы для внешних арбитражей. Мы выбрали временный офис недалеко от крупного медицинского центра и отдельную площадку под будущий блок АМОКС.

— Седьмая лига говорила о ваших жрецах Истины, — осторожно сказал один из местных юридических консультантов.

— Говорила правильно.

— Такая услуга может быть востребована в арбитраже.

— Может. Но не сразу и не для всех. Сначала медицина, торговля, регистрация, первые пациенты. Потом будем обсуждать Истину как отдельную услугу.

Он сделал пометку. Судя по лицу, уже представлял, сколько местных юристов начнут нервничать, если в их систему войдёт инструмент, под которым нельзя уверенно врать.

После официальной части я не стал задерживаться на станции.

На Бастионе оставалась Ольга с регистраторами, юристами и нашими людьми. Они оформляли помещения, счета, временную лицензию, доступ к станции и список сотрудников. Я взял Равину, Кайю, Селт, двух хасаров без оружия, одного нашего человека из безопасности и полетел на планету.

Космопорт оказался огромным. Многоярусные посадочные поля, грузовые башни, пассажирские потоки, десятки видов шаттлов, разные расы, разные языки, запахи топлива, мокрого камня после дождя, дешёвой еды, металла, перегретых тормозных систем и чужих духов.

После закрытой логистики АМОКС такой поток выглядел почти дико. Слишком много частных кораблей, слишком много разумных со своими целями, слишком много маленьких решений, которые никто наверху не контролирует полностью.

Девицы это заметили.

Кайя посмотрела на меня, когда мы вышли из шлюзового коридора.

— Непривычно?

— Очень.

— Для нас это обычный порт.

— Вот именно.

Хасары шли рядом в обычной местной одежде, без открытого оружия. Даже так они выглядели как проблема.

Полтора метра ростом, широкие, тяжёлые, с густыми бородами из тонких чувствительных жгутов, которые чуть шевелились от потоков воздуха и запахов. Разумные вокруг не понимали, кто они такие, но инстинктивно давали дорогу. Хорошая охрана иногда работает ещё до того, как достаёт оружие.

— Им точно не нужно оружие? — спросила Селт.

Один из хасаров повернул к ней голову.

— Нужно, но редко.

Кайя тихо сказала:

— Вот поэтому они и подходят для серых мест.

До конторы посредника мы ехали на местном закрытом транспорте. Не роскошном, но дорогом. Город за окнами был плотным, вертикальным, тяжёлым от денег. Башни банков, торговые комплексы, медицинские кварталы, старые мосты между зданиями, рекламные панели, отдельные посадочные площадки на крышах, зелёные террасы для богатых районов и серые технические уровни ниже. В таком городе преступность не прячется в трущобах отдельно от приличного бизнеса. Она ходит рядом, просто в другой одежде.

Контора посредника находилась не в подвале и не в грязной дыре.

Это было нормальное офисное здание в деловом квартале второго уровня, где работали расчётные посредники, долговые операторы, сертифицированные хранители сделок, страховые представители и всякая серая, но вполне легальная прослойка.

На входе стояла охрана, в холле работали сканеры, стены были отделаны тёмным камнем, на стойках сидели аккуратные администраторы. Никакого пиратского романтизма. Просто место, где чужие проблемы превращают в платежи, комиссии и подтверждения.

Равина провела нас к боковой стойке.

— Нам к долговому оператору по закрытию пакета наличными, — сказала она администратору.

Тот посмотрел на неё, потом на Кайю и Селт, потом на хасаров. На мне взгляд задержался чуть дольше. Я был одет достаточно просто.

— Код пакета, — сказал администратор.

Равина передала старый идентификатор долга. Администратор ушёл в систему, вернулся уже с другим выражением лица.

— По этому пакету есть накопленные проценты и дополнительные сборы за просроченные периоды.

Кайя сразу напряглась.

— Конечно есть.

— Также есть комиссия за закрытие через внешнюю наличную оплату.

— Естественно.

— И плата за снятие ограничений с корабельного профиля.

Селт резко подалась вперёд.

— Каких ещё ограничений?

Администратор посмотрел на неё без особых эмоций.

— Технических претензий, связанных с долговым обеспечением.

— Они не имели права вешать претензии на корабль после последней реструктуризации, — сказала Равина. — Мы закрыли тот блок платежей.

— В системе отметка осталась.

— Значит, система врёт.

— Система не врёт. Она показывает актуальные поля.

Кайя выдохнула сквозь зубы.

— Вот так оно и работает.

Я стоял рядом и пока не вмешивался. Именно за этим я и пришёл. Посмотреть, как грязный долг живёт не в пиратском хабе, а в нормальной конторе, с каменными стенами, чистыми стойками и спокойными администраторами.

Никто не угрожает, никто не орёт, никто не достаёт нож. Просто на экране появляются дополнительные строки, и если у тебя нет денег, твоя жизнь снова уходит кому-то в карман.

Равина держалась ровно.

— Полную сумму.

Администратор вывел на экран.

Оставшийся долг: двести тридцать шесть тысяч зереванов. Накопленные проценты и комиссии: сорок одна тысяча. Закрытие через наличный пакет: шесть тысяч. Снятие технических претензий: девятнадцать тысяч. Срочное подтверждение в течение суток: четыре тысячи. Итого: триста шесть тысяч зереванов.

Селт тихо выругалась.

— Девятнадцать тысяч за снятие претензии, которой не должно быть.

Администратор спокойно сказал:

— Вы можете подать спор.

Кайя усмехнулась.

— И ждать полгода, пока проценты станут ещё выше.

— Процедура рассмотрения занимает от трёх до девяти стандартных месяцев.

— Конечно.

Равина повернулась ко мне. Я пожал плечами.

— Платим.

— Они нас обирают.

— Да.

— Вы даже спорить не будете?

— Нет.

Селт посмотрела на меня почти обиженно.

— Почему?

— Потому что я покупаю не справедливость. Я покупаю закрытие файла. Быстрое, официально подтверждённое, с полным снятием претензий. Три сотни тысяч зереванов — это меньше стоимости пары хороших технических контейнеров. Спорить с кассой ради принципа можно, когда у тебя есть свободный год. У меня его нет.

Равина медленно кивнула. Она понимала. Кайя не понимала или не хотела понимать, но молчала. Селт всё ещё кипела, потому что для инженера девятнадцать тысяч за несуществующую претензию к её кораблю звучали как личное оскорбление.

Деньги принесли в зереванских пластинах.

Не мешками, конечно. Кассетами. Пластины легли в приёмный блок, одна за другой. Сканер считывал структуру, подписи, номиналы, проверял подлинность.

Администратор работал быстро, без торжественности. Для него это была обычная операция. Не судьба трёх контрабандисток, не конец многолетней удавки, не начало их новой службы. Просто закрытие пакета с повышенной комиссией.

Я смотрел на него и думал, что именно это и страшно.

Не пираты. Не причалы. Не клетки. А тот момент, когда всё это в итоге приходит к человеку за чистой стойкой, и он спокойно спрашивает, как будете оплачивать проценты.

Равина подписала цифровое подтверждение. Селт отдельно потребовала вывести строку по снятию технических претензий.

Кайя заставила администратора повторить, что после закрытия пакета не остаётся дополнительных требований к экипажу. Тот повторил, записал, поставил отметку, добавил комиссию за расширенное подтверждение. Кайя чуть не встала, чтобы его ударить, но Равина положила ладонь ей на руку.

— Платим, — сказала она.

— Он издевается.

— Да. Платим.

Через двадцать минут пакет закрыли.

Администратор выдал подтверждение: долг погашен полностью, технические претензии сняты, претензии к корабельному профилю закрыты, персональные ограничения по Равине, Кайе и Селт прекращены, долговое преследование завершено. Документ выглядел скучно, сухо и почти красиво. В нём не было ни одной эмоции, хотя за ним закончились годы чужой жизни на крючке.

Селт проверила квиток три раза.

— Настоящий, — сказала она наконец.

Кайя смотрела на экран так, будто не верила.

— Всё?

Равина ответила не сразу.

— Похоже, всё.

— Просто так?

Я усмехнулся.

— Просто так за триста десять тысяч зереванов.

Кайя резко посмотрела на меня.

— Для нас это не просто так.

— Знаю.

Она хотела огрызнуться, но передумала.

На улице Селт остановилась первой.

— Я хочу сохранить копию.

— Сохранишь, — сказал я.

— Несколько копий.

— Сколько хочешь.

Кайя всё ещё молчала. Потом вдруг спросила:

— И что теперь? Мы больше им ничего не должны?

— Им — нет. Мне — да.

Она посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась.

— С вами хотя бы честнее.

— Не всегда. Но в этом случае да.

Равина спрятала основной квиток в защищённый носитель и посмотрела на здание посредника.

— Вы увидели, как это работает?

— Да.

— И что думаете?

— Думаю, что серую экономику держат не бандиты. Бандиты только двигают грузы, ломают лица и пугают слабых. Держат её такие места. Чистые конторы, спокойные администраторы, проценты, комиссии, претензии, закрытые поля в базе. Для одного разумного это жизнь, для другого строка на экране, для третьего комиссия.

Равина кивнула.

— Поэтому она и живёт.

— Уже не вся.

Кайя повернулась ко мне.

— Вы правда собираетесь строить свою серую экономику?

— Да.

— И она будет такой же?

— Нет.

— Почему?

— Потому что моя будет принадлежать мне.

Она несколько секунд смотрела, потом рассмеялась. Нервно, коротко, но уже без прежнего напряжения.

— Страшный ответ.

— Зато честный.

Мы вернулись в космопорт ближе к вечеру.

Я посмотрел на Равину, Кайю и Селт, когда шаттл поднимался из атмосферы.

— Долг закрыт. Теперь назад вас тянет только привычка.

Селт тихо сказала:

— И корабль.

— Корабль пойдёт с нами.

Кайя посмотрела вниз, на светящийся город.

— Странно.

— Что?

— Я думала, когда долг закроется, станет легче.

Равина ответила вместо меня:

— Легче станет позже. Сейчас просто пусто.

Я ничего не сказал.

Она была права. Цепи, которые носишь годами, не исчезают в голове сразу после того, как кто-то поставил отметку в базе. Сначала просто становится непонятно, почему больше не давит.

А потом уже можно решать, что делать с руками, которые наконец освободились.

Глава 6

Официальное представительство уже запускали. Ольга с юристами, местными регистраторами и нашими финансистами занялась нормальной частью: аренда, лицензии, медицинские заявки, торговые разрешения, обменный узел, доступ к портовым системам, отдельные комнаты для переговоров, склады, охрана, регистрация сотрудников. Всё чинно, дорого, с печатями, комиссиями и вежливыми разумными, которые улыбались так, будто каждую улыбку им выдавали под отчёт.

Но это была только верхняя часть работы.

Нам нужен был второй слой. Тот, который не будет висеть на красивой вывеске АМОКС, не будет сразу пугать местных финансовых домов и не будет заставлять каждый серый причал закрывать ворота только потому, что к нему подошёл наш человек.

Если мы хотели не просто лечить богатых больных, а реально влезть в местную тень, вытеснить старую грязь и поставить туда свои правила, официального офиса было мало.

Поэтому в малой стратегической комнате собрались те, кому это касалось напрямую.

Ольга, Евгений, представитель безопасности Бастиона, командир хасарской группы, двое наших финансистов, один юрист, жрец Маргариты, Равина, Кайя, Селт и начальник заводского блока Бастиона.

Девицы сидели отдельно, но уже не как гости. После закрытия долга у них изменилось выражение лиц. Не сильно, но я видел. У человека, с которого сняли старую петлю, сначала не появляется радость. Сначала появляется пустое место там, где раньше была постоянная боль. Потом уже он решает, чем это место заполнить.

Я вывел на стену схему системы. Планета, станция Арвас-Над, официальный офис АМОКС, будущий планетарный медицинский блок, торговые узлы, порты, финансовые районы, серые ремонтные точки, частные перевозчики, старые долговые посредники, охранные дома, медицинские ассоциации, арбитражные группы, офисы Селвара и Ортанского промышленного консорциума.

Схема выглядела как обычная деловая карта, если не знать, что половина красивых линий ведёт к людям, которые в другой ситуации продавали бы детей через рабские склады и называли это спорными активами.

— Официальная часть понятна, — сказал я. — Представительство АМОКС, медицина, торговля, обмен рубля, пациенты, договоры, склады, консультации, услуги Истины позже. Всё это идёт открыто. Но если мы будем работать только открыто, нас будут видеть за километр. Селвар, Ортан, местные охранные дома, серые причалы, долговые посредники, все сразу начнут обходить нас, прятать грязь, менять вывески и делать вид, что они вообще всю жизнь торговали цветами.

Кайя хмыкнула.

— Цветами они тоже торговали бы. Если в контейнере под цветами можно спрятать оружие.

— Вот именно. Поэтому нужна своя серая зона. Под нашим контролем.

Ольга сразу поправила:

— В документах такого термина не будет.

— В документах будет как тебе удобно. На деле мне нужна сеть. Левые фирмы, местные прокладки, ремонтные мастерские, перевозчики, охранные группы, медицинские каналы, информаторы, долговые выкупы, тихие склады, безопасные комнаты, серые причалы нового типа. Но без рабов, без пиратства и без торговли живым товаром. Это принципиально. Мы не копируем старую мразь. Мы забираем у неё рынок.

Равина смотрела на карту внимательно.

— Если сделать слишком чисто, серые не поверят.

— Поэтому этим займёшься ты.

Она подняла глаза.

— Я?

— Ты. Кайя. Селт. Вы знаете, как это должно выглядеть, чтобы местные не шарахались. Ольга даст деньги, оболочки, документы и финансовые линии. Евгений даст карту связей и цели. Безопасность даст людей. Но строить местную грязную часть будете вы, под контролем АМОКС.

Селт сразу нахмурилась.

— Я инженер, а не владелец подставных фирм.

— Поэтому ты займёшься техническими фирмами. Ремонт, диагностика, обслуживание малых судов, закупка списанных узлов, серые доработки, проверка кораблей перед рейсом. Ты сама говорила, что половина местных доков собрана из старого дерьма и молитв. Значит, люди с нормальной технической головой здесь будут цениться.

Кайя посмотрела на карту портовых зон.

— А я?

— Пилоты, перевозчики, маршруты, малые корабли, сопровождение, быстрые рейсы. Тебе нужно понять, кого можно купить, кого лучше не трогать, кто просто возит серый груз, кто работает с пиратами, а кто готов уйти под новую крышу, если ему дадут защиту и стабильные деньги.

— Крышу, — повторила она и усмехнулась. — Звучит почти по-домашнему.

— Слова разные, смысл один. Только наша крыша будет тяжелее.

Равина спросила:

— А моя роль?

— Общая координация. Переговоры с местными, подбор первых разумных, проверка старых контактов, вход в серые каналы. Не одна, конечно. С тобой будут наши аналитики и жрец Маргариты на проверке ключевых фигур. Но говорить с ними будешь ты. Тебе поверят быстрее, чем человеку с эмблемой АМОКС на форме.

Она не ответила сразу. Потом медленно кивнула.

— Это можно сделать. Но нам нужны не только деньги. Нужны легенды, местные владельцы, несколько фирм, которые не будут сразу связаны друг с другом. Одна ремонтная, одна перевозочная, одна охранная, одна медицинско-логистическая. И ещё что-то для складов.

Ольга включилась мгновенно.

— Мы уже подготовили первые оболочки. Не на АМОКС. Через местных регистраторов, легальных представителей и купленные доли в старых спящих компаниях. Небольшие фирмы, без громкой истории, но с чистыми документами. Для начала четыре.

Она вывела список.

Первая — Артек-Сервис Зерана. Ремонт и диагностика малых кораблей.

Вторая — Низовая линия. Перевозки, курьерские рейсы, срочная доставка, сопровождение частных грузов.

Третья — Серебряный док. Складские и технические услуги, аренда боксов, временное хранение оборудования.

Четвёртая — МедТранзит-Арвас. Перевозка пациентов, медицинские капсулы, сопровождение больных между станцией, планетой и частными клиниками.

Кайя посмотрела на названия и поморщилась.

— Слишком чистые.

Ольга спокойно ответила:

— Это верхний слой. Для налоговой, аренды и банков.

Равина поняла быстрее.

— А ниже?

— Ниже будут рабочие имена, которыми вы будете пользоваться в портах. Местные диспетчеры, мелкие ремонтники и перевозчики редко смотрят полный реестр владельцев. Им важно, кто платит, кто отвечает и кто может сломать ноги, если сделка сорвётся.

Командир хасаров, широкий и тяжёлый, с бородой из тонких жгутов, чуть шевельнул ими и сказал:

— Ноги ломать будем мы?

— Иногда, — ответил я. — Но сначала вы будете выглядеть так, чтобы ломать не пришлось.

Он удовлетворённо кивнул.

После серых фирм перешли к официальной силовой части.

Ольга вывела вторую схему. На этот раз чистую, красивую, с логотипом АМОКС-Гарант.

— Официально мы открываем отдельную структуру безопасности, — сказала она. — АМОКС-Гарант. Услуги: охрана медицинских пациентов, сопровождение ценных грузов, телохранители для переговоров, защита сделок, караванное сопровождение, эвакуация, охрана арбитражей, обеспечение безопасности представительств и временных медицинских пунктов.

Юрист добавил:

— В местной системе это проходит как частная межзвёздная служба безопасности. Ограничения есть, но рынок уже существует. Охранные дома, наёмные группы, караванные фирмы, страховщики. Мы просто войдём в готовую нишу.

— И начнём её откусывать, — сказал я.

Ольга кивнула.

— Да. Но аккуратно. Сначала пациенты, потом ценные грузы, потом сделки под Истиной, потом сопровождение караванов. Когда через полтора года прибудут десять тяжёлых фрегатов и два фрегата прорыва, можно будет расширять корабельное сопровождение. До этого работаем ограниченно, чтобы не обещать больше, чем можем покрыть.

Евгений вывел на карту ближайшие маршруты.

— Охранные дома здесь слабые, но встроены в систему. Многие из них одновременно защищают караваны и платят серым посредникам, чтобы пираты не трогали их клиентов. Или наоборот, сдают маршруты тем же пиратам, когда клиент плохо застрахован. Прямо сейчас бить по ним нельзя, но АМОКС-Гарант может предложить другое качество. Договор, честное сопровождение, реальные бойцы, возможность медицинской эвакуации, проверка сделки, поле Истины как дополнительная услуга.

Кайя усмехнулась.

— Вы хотите стать самой дорогой охраной в секторе.

— Нет, — сказал я. — Самой полезной. Дорогой она станет сама.

Командир хасаров спросил:

— Состав первых групп?

— Хасары для видимой охраны. Люди-операторы только на высокий тариф и под закрытый договор. Ланары для быстрых эвакуаций и работы внутри станции. Местных наёмников будем нанимать позже, после проверки. Пока ядро наше.

— Без оружия?

— На станции — по местным правилам. На планете — в зависимости от лицензии. На серых встречах — как решит Равина, но без лишнего шума.

Равина сухо сказала:

— На серых встречах оружие нужно всегда.

— Поэтому будут хасары. А если понадобится больше, рядом будет то, о чём серым лучше не знать заранее.

Она поняла и не стала уточнять.

Потом слово взял начальник заводского блока Бастиона.

Он вывел на экран внутреннюю схему корабля-базы. Производственные секции, ремонтные линии, ангарные мощности, склад батарей, запас двигателей, линия обслуживания штурмовиков и малый сборочный участок, который изначально проектировали для ремонта и частичной сборки штурмовых машин в дальнем походе.

— На Бастионе есть завод штурмовиков, — сказал он. — Полный цикл для тяжёлых узлов ограничен, но сборка, ремонт, замена двигателей, установка батарей, производство корпусных секций, броневых панелей, креплений, систем управления и части сенсорного блока возможны. Если не гнаться за полноценными штурмовиками АМОКС, мы можем собирать малые корабли сопровождения под местную внешность.

Селт, которая до этого сидела недовольно, мгновенно ожила.

— Какие размеры?

— От двадцати до сорока метров. В зависимости от задачи. Внешне — местный стиль. Внутри — наши батареи, наши двигатели, часть наших управляющих систем, упрощённая защита, местные интерфейсы, местное вооружение с нашими доработками.

— Барьер? — спросила она.

Я посмотрел на начальника завода.

Тот ответил осторожно:

— Полноценный энергетический барьер ставить нельзя. Слишком палится, слишком секретно, слишком сложно объяснить. Но можно поставить ограниченные защитные узлы, которые будут выглядеть как усиленная аварийная защита, перегрузочный экран, противоосколочная система. Не боевой барьер фрегата. Но хватит, чтобы пережить то, что местный малый корабль обычно не переживает.

Селт уже почти тянулась к экрану.

— Двигатели какие?

— Наши малые субсветовые, но задушенные по характеристикам и закрытые внешними кожухами. Если дать полную тягу, местные сразу начнут задавать вопросы. Поэтому режимы ограничим. Для своих пилотов оставим закрытый аварийный профиль.

Кайя улыбнулась.

— То есть корабль будет делать вид, что он местный, пока не станет нужно убежать?

— Или догнать, — сказал я.

Равина посмотрела на схему.

— Такие корабли можно использовать для сопровождения серых грузов, пациентов, мелких караванов, связи между причалами, эвакуаций, быстрых рейдов. Но если их будет слишком много, все поймут.

— Сначала их будет мало, — сказал я. — Два-три прототипа. Потом ещё. Часть соберём на Бастионе. Часть позже через серые причалы, которые купим или откроем сами. Там будут местные корпуса и местная внешность, а начинку привезём мы.

Начальник заводского блока кивнул.

— У нас хватает батарей и двигателей для первой партии. Плюс тяжёлые фрегаты, которые идут с Земли, привезут комплекты. Запасные батареи, малые двигатели, сенсорные модули, ремонтные линии, сборочные автоматы. Если заранее дать запрос, они возьмут больше.

— Дайте запрос, если ещё не вылетели, — сказал я. — Пусть везут комплекты для малых кораблей сопровождения, ремонтные линии и запас активных материалов. Официально — для обслуживания представительства и караванной охраны. Фактически — для серой сети.

Селт смотрела на экран почти голодными глазами.

— Я хочу участвовать.

— Поэтому ты здесь.

— Полностью. Не просто смотреть.

— Будешь участвовать. Но закрытые узлы без допуска не трогаешь.

Она помрачнела.

— Опять контракт.

— Да. Столетний контракт открывает двери. Временный позволяет стоять в коридоре и возмущаться.

Кайя тихо рассмеялась.

— Она подпишет из-за двигателя.

— Я не подпишу из-за двигателя, — резко сказала Селт.

— Из-за двух двигателей, — уточнила Кайя.

Равина впервые за совещание улыбнулась почти заметно.

Дальше пошла конкретика.

Артек-Сервис Зерана должен был стать первым техническим входом. Селт подберёт местных инженеров, ремонтников, пару старых мастеров, которые не слишком замазаны в рабских историях, но умеют работать без лишних вопросов. Через эту фирму начнут принимать малые суда на диагностику, чинить, покупать списанные узлы, искать талантливых техников с долгами и осторожно предлагать им новый контракт.

Низовая линия станет перевозочной оболочкой. Кайя начнёт с пилотов, которых знает Равина, потом добавит тех, кого найдём через порты. Никакого живого товара, никакой работы на пиратов, никаких перевозок оружия без разрешения. Зато срочная доставка, тихие рейсы, пациенты, документы, наличные, редкие детали, закрытые грузы АМОКС.

Серебряный док пока будет только складом и точкой хранения. Потом под него можно подвести первый серый причал нового типа.

Не грязный притон, а нормальная техническая база, которая снаружи выглядит привычно для местных, но внутри живёт по нашим правилам. Рабов привёз — сдал себя. Пиратский груз привёз — груз забрали, тебя допросили. Нормальный серый перевозчик пришёл за ремонтом — получил ремонт, защиту и понял, что под АМОКС выгоднее не гадить.

МедТранзит-Арвас станет мостом между официальной медициной и закрытыми пациентами. Богатые клиенты, которым нельзя светить болезнь, политики, наследники, корпоративные управляющие, старые капитаны, те, кто не хочет, чтобы конкуренты знали о диагнозе. Их можно будет вести через тихие каналы, лечить, брать деньги, собирать зависимости и аккуратно понимать, кто чего боится.

— Самое важное, — сказала Ольга, когда все начали спорить по деталям. — Наша серая сеть не должна выглядеть слишком сильной сразу. Если в первые месяцы появится новый игрок, который внезапно лечит, охраняет, перевозит, чинит, выкупает долги, строит корабли и давит старые каналы, его начнут давить все вместе. Поэтому рост поэтапный.

Евгений добавил:

— И не везде под одной вывеской. Официально АМОКС-Гарант. Серые фирмы отдельно. Связь через людей, деньги и закрытые договоры. Первые полгода задача не захватить рынок, а понять его нервную систему.

— А потом? — спросила Кайя.

Я посмотрел на карту.

— Потом будем резать.

Она кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

Командир хасаров спросил:

— Правила применения силы?

— Простые. Официально АМОКС-Гарант работает по договору и местным законам. Серые группы работают тихо. Никаких лишних трупов, если можно купить, напугать или завербовать. Работорговцы, пираты, похитители пациентов, те, кто тронет наших людей, идут по отдельной категории. С ними мягкость не нужна. Но каждый удар должен давать данные, деньги или позицию. Просто ломать ради удовольствия не будем.

Равина посмотрела на меня внимательно.

— Старые серые начнут проверять границы.

— Пусть.

— Сначала мелко. Кинут перевозчика, попробуют украсть груз, подкупят нашего местного техника, пошлют дешёвого наёмника к пациенту, устроят драку возле офиса.

— Поэтому мне нужна ваша оценка. Что случайность, что проверка, что начало цепочки.

— Поняла.

Селт спросила:

— А если кто-то попытается купить наши малые корабли сопровождения?

— Продадим внешний корпус без начинки, если будет полезно. Полные корабли — нет. Наши батареи и двигатели наружу не уходят.

— А если украдут?

— Поэтому на каждом будет столько закладок АМОКС, что он скорее сгорит, чем уйдёт к чужим.

Она удовлетворённо кивнула.

— Хорошо.

Кайя посмотрела на неё.

— Ты только что одобрила закладки в корабле.

— В нашем корабле это плохо. В чужом, который могут украсть, это инженерная необходимость.

— Двойные стандарты.

— Практичность.

Совещание длилось почти четыре часа.

К концу у нас появился первый рабочий план.

Официально: АМОКС-Гарант регистрируется как служба безопасности при представительстве. Первые услуги — охрана пациентов, сопровождение сделок, телохранители, безопасность медицинских перевозок, подготовка караванного сопровождения. Цены высокие, но с пробными скидками для первых клиентов, чтобы рынок попробовал и привык.

Серый слой: четыре фирмы, три местных управляющих под проверкой, две точки под склады, один старый малый причал на примете, пять пилотов для разговора, семь техников с долгами, два бывших серых диспетчера, которых можно купить, один долговой клерк, готовый сливать информацию за защиту. Всё мелкое. Всё грязное. Всё нужное.

Производство: на Бастионе запускают проект малого корабля сопровождения под местную внешность. Рабочее название — тип Тень-1. Внешне обычный зеранский быстрый сторожевик на тридцать метров. Внутри — наши батареи, задушенные малые двигатели, усиленный каркас, скрытые защитные узлы, местное вооружение с нормальной системой наведения, закрытый аварийный режим, маяки АМОКС, система самоуничтожения ключевых узлов при захвате, то есть батарей и двигателей. Первый корпус собираем на Бастионе, потом переносим часть работ на купленный серый причал.

Равина после совещания задержалась.

— Вы понимаете, что это уже не просто представительство?

— Конечно.

— Это начало захвата рынка.

— Не рынка. Среды.

Она чуть помолчала.

— Вы говорите как человек, который уже решил исход.

— Нет. Я решил направление. Исход зависит от того, насколько быстро местные поймут, что старые правила больше не работают.

— А если они поймут быстро?

— Тогда часть купим, часть запугаем, часть вырежем.

Кайя, стоявшая рядом, тихо сказала:

— У вас всё в итоге сводится к трём вариантам.

— Нет. Иногда ещё лечим.

Селт посмотрела на схему Тень-1, всё ещё висящую на боковом экране.

— А иногда строим.

— Вот видишь, уже четыре.

Она не улыбнулась, но глаза у неё горели.

Глава 7

Через четыре месяца после того, как мы вошли в зеранский сектор, к нам вернулись два тяжёлых фрегата и прилетел средний фрегат прорыва.

Те самые тяжёлые, которые уходили с караваном в сторону Ориона, вели торговцев через нейромантаранскую зону, проверяли маршрут, таскали за собой чужие страхи, чужие товары, чужую дипломатию и наши очень понятные аргументы в виде орудийных блоков, штурмовиков и ядерного боезапаса.

Вернулись целые, уставшие, с просевшими батареями, с грязными журналами полёта, с кучей мелких замечаний по обслуживанию и с экипажами, которые выглядели так, будто ещё один торговый совет с вопросом “а точно ли нам нужно соблюдать ваши правила?” они переживут только при условии, что им дадут час в тире и разрешат стрелять не по мишеням. Но целые. Это уже было хорошо.

К тому моменту сеть в зеранском секторе начала жить сама. Официальное представительство АМОКС получило помещения, АМОКС-Гарант взял первые заказы на охрану пациентов и закрытых сделок, МедТранзит-Арвас уже перевозил первых богатых больных между станцией и планетой, Низовая линия гоняла мелкие грузы и документы, Артек-Сервис Зерана принял первые корабли на диагностику, а Серебряный док тихо скупал складские боксы, старые ремонтные помещения и разумных с долгами, которые ещё вчера считали, что у них нет будущего.

Бастион оставался там. Большой корабль-база стал для сектора слишком важным, чтобы таскать его туда-сюда ради моего личного желания вернуться домой.

Он был больницей, складом, угрозой, заводом, переговорной площадкой, военным аргументом, центром связи, местом, откуда можно было быстро вытащить штурмовики, медиков, жрецов, хасаров, операторов или просто очень тяжёлый взгляд АМОКС в сторону тех, кто ещё не понял новую реальность.

Я забрал другое. Равину, Кайю и Селт. Формально — для консультаций по проектированию малых кораблей, серой логистике, патрульным машинам и будущему гражданскому рынку Отрога.

По факту — потому что эти три девицы слишком быстро стали полезными, чтобы оставлять их в зеранском секторе без нормального оформления, без долгого контракта и без полного понимания, куда именно они попали.

Они уже были не просто бывшими контрабандистками с временной печатью Лили.

Они стали мостом между нашим закрытым военным космосом и чужой грязной свободой.

Между инженерами АМОКС, которые привыкли строить корабли для войны, и местными пилотами, которым нужно было заходить в старый док так, чтобы диспетчер не подавился от страха и не нажал аварийное стирание архивов.

Так что я посадил их на один из тяжёлых фрегатов и увёз с собой.

До Земли было семнадцать месяцев.

Я знал, что космос большой. Я уже проходил длинные перелёты. Я уже жил на кораблях, ел корабельную еду, пил корабельный кофе, смотрел в одни и те же коридоры, ругался с одними и теми же системными отчётами, и к концу каждого большого перехода начинал подозревать, что люди изобрели гипердвигатель не для покорения звёзд, а для того, чтобы у разумных появилась новая форма медленного психологического наказания.

Но фрегат — это не Бастион.

Фрегат удобный. Большой по старым человеческим меркам. Нормальный боевой корабль, шестьдесят с лишним метров железа, брони, батарей, двигателей, оружия, кают, технических секций и штурмовиков. На нём можно жить. На нём можно воевать. На нём можно пройти дальний путь и не сойти с ума сразу.

Но Бастион после него вспоминался как город. Там можно было уйти в гидропонику, пройтись по длинным производственным этажам, заглянуть в ангар, посмотреть, как техники ругаются с ремонтниками, найти медиков, жрецов, хасаров, ланаров, сельранцев, людей, кого угодно. Там можно было хотя бы изображать, что у тебя есть выбор пространства.

На фрегате выбора было меньше. Очень быстро я начал понимать, что если не займу себя чем-то серьёзным, то через пару месяцев начну ходить по кораблю и лично проверять, почему в третьем коридоре панель слегка дребезжит при повороте на охлаждение после прыжка.

И вот тут пригодилась Косая Нить. Не сама, конечно. А идея.

Идея маленького, быстрого, удобного корабля, который не обязан быть фрегатом.

Я раньше слишком привык думать большими единицами. Тяжёлый фрегат, лёгкий линкор, Бастион, корабль поддержки, транспортник, штурмовая группа, орбитальная операция. Всё это было логично, пока мы воевали с усулраками и держали Отрог. Но после зеранского сектора стало очевидно: тяжёлый фрегат для патруля границы — это как гонять танк за пьяным курьером на велосипеде.

Можно. Иногда даже приятно. Но дорого, тупо и не по задаче.

Наши границы росли. Двадцать восемь планет, десятки обитаемых миров, длинные маршруты, новые торговые линии, будущие гражданские перевозки, внешние контакты, серые попытки пролезть туда, куда мы ещё вчера никого не пускали.

Рано или поздно у нас появятся гражданские суда, частные грузовые контракты, местные перевозчики под лицензиями, торговые коридоры, а вместе с ними появится вся та дрянь, которую я пока сдерживал закрытым космосом.

Контрабанда, пиратство, левые перевозки, попытки вытащить технологии.

Попытки спрятать людей, грузы, оружие, ядра, запрещённые препараты, чужие биообразцы, всё, что плохо лежит и дорого стоит. И гонять за этим тяжёлые фрегаты было нельзя.

Тяжёлый фрегат — это боевая машина. Это удар, штурмовики, десант, ядерные ракеты, серьёзный барьер, работа против кораблей, станций, баз и флота. Ему место там, где нужно ломать угрозу, а не досматривать грузовик с подозрительно нервным капитаном.

Нам нужен был новый класс. Малый дальний сторожевик. Пограничный патрульный корабль.

Сначала я просто сказал это вслух в маленькой переговорной фрегата, где мы собирались почти каждый день.

Равина сидела напротив, спокойная, собранная, с планшетом и привычкой слушать до конца, прежде чем резать чужую глупость. Кайя развалилась боком в кресле, но глаза у неё были внимательные. Она вообще быстро научилась делать вид, что ей скучно, оставаясь при этом опасно включённой. Селт сидела ближе к техническому экрану и уже успела переругаться с двумя нашими инженерами.

— Патрульник, — повторила Равина.

— Да.

Кайя усмехнулась.

— Вы наконец поняли, что не каждую грязную шлюпку нужно встречать фрегатом?

— Я понял это давно. Просто раньше у нас не было грязных шлюпок.

— Будут.

— Поэтому и говорю.

Селт подняла взгляд.

— Размер?

— Малый. Но не игрушка. Самостоятельный ход между системами, гипер, броня, барьер, нормальная скорость, оружие для досмотра и перехвата, абордажный запас, маленький экипаж, возможность месяцами болтаться на дальних рубежах.

— Если меньше сорока метров, — сразу сказала она, — начнёте душить компоновку. Если больше пятидесяти, получите почти фрегат, только плохой.

Я посмотрел на неё.

— Вот поэтому ты здесь.

Она чуть прищурилась.

— Сорок метров.

— Почему?

— Потому что у вас батареи тяжёлые, гиперсекция всё равно сожрёт место, реактор нужен отдельно, экипажу нужно жить, а не спать в ящиках, оружейная нужна, костюмы нужны, грузовой отсек нужен, нижний шлюз или боковой нужен. Если делать меньше, получится красивый гроб с двигателями.

Кайя лениво добавила:

— А если поставить слишком сильные двигатели на маленькую тушку, половина пилотов будет убиваться не в бою, а от собственной радости.

— Тебе ли говорить, — сказала Равина.

Кайя показала ей неприличный жест.

Так начался годовой ад. Не сразу, конечно. Сначала было весело.

Мы взяли Косую Нить, вывернули её схему, сняли все пропорции, расчёты, решения Селт, удачные и не очень, потом начали спорить, что из этого можно оставить, а что нужно выкинуть сразу.

Селт защищала каждую панель так, будто мы обсуждали не корабль, а её ребёнка. Наши инженеры называли половину решений кустарщиной, Селт называла их людей “стерильными заводскими жрецами допусков”, Кайя требовала кабину, в которой пилот чувствует корабль, а не заполняет заявку на поворот, Равина каждый раз возвращала всех к вопросу: кто будет на этом летать, где, против кого и сколько это должно стоить.

Именно Равина чаще всего спасала проект от превращения в маленький фрегат.

— Вы опять делаете боевую машину, — сказала она где-то на третьем месяце.

На экране висела очередная схема. Уже пятая или шестая. Корабль получался красивым, злым, быстрым, с хорошим носом, мощными двигателями, усиленным барьером и таким количеством внутренних систем, что масса уверенно уползала туда, где начинались вопросы.

— Это патрульный корабль, — сказал наш инженер.

Равина повернула к нему планшет.

— У вас экипаж уже вырос до восемнадцати постоянных. Жилая загрузка до тридцати. Добавился второй боевой пост, увеличенный медблок, два дополнительных ракетных блока, усиленная сенсорная мачта, запасные генераторы, отдельный отсек дронов, два штурмовика, ядерные ракеты и бронированный шлюз для абордажной группы. Это не патрульник. Это фрегат, которому стыдно признаться.

Кайя рассмеялась. Селт, к моему удивлению, кивнула.

— Она права. Вы раздуваете корабль. Если так пойдёт дальше, проще строить уменьшенный тяжёлый фрегат. А он будет дорогой и всё равно плохой, потому что маленький.

Я посмотрел на схему, потом на инженера.

— Режем.

Инженер страдальчески вздохнул.

— Что именно?

— Всё, что делает его фрегатом.

Так у нас появилась первая нормальная граница: патрульник не должен выигрывать войну.

Он должен увидеть угрозу, догнать малую цель, пережить первый удар, остановить нарушителя, провести досмотр, вызвать тяжёлые силы и не умереть до их прихода. Если он лезет в бой с тяжёлым кораблём и пытается победить, значит, его капитан идиот, а идиотов никакая броня не спасает.

Селт билась за компоновку. Кайя — за управление. Равина — за роль.

Я — за то, чтобы корабль не превратился в дорогую игрушку, которую потом будут строить по три года и беречь так, будто она сделана из нервов Леры.

Через полгода мы уже ненавидели этот проект. Через восемь месяцев начали любить.

Через год у нас наконец появилась схема, на которую можно было смотреть без желания убить автора предыдущей версии.

Корабль получился сорок метров длиной, десять метров шириной и семь метров высотой. Два этажа. Пустая масса около ста двадцати тонн, боевая около ста сорока пяти, с запасом до ста пятидесяти при полной загрузке. Экипаж двенадцать человек, полная жилая загрузка двадцать-двадцать четыре разумных, если брать досмотровую группу, сменных техников, задержанных или пассажиров.

Не фрегат. Не катер. Нормальный малый дальний сторожевик.

Селт долго ругалась из-за верхнего этажа. Ей не нравилось, что мы туда засунули почти всю силовую и командную часть: мостик, боевой пост, связь, сенсоры, десять ТИ-батарей, силовую разводку, реактор, электробатареи-буферы, гипердвигатель и охлаждение.

— Это тесно, — говорила она.

— Это корабль сорок метров, — отвечал наш инженер. — Он весь тесный.

— Тесный и плохой — не одно и то же.

— Поэтому мы и спорим уже год.

Десять ТИ-батарей по триста сорок килограмм каждая давали общий запас восемьдесят тысяч ядер. По моему приказу их жёстко разделили по назначению: батареи питают только двигатели и барьер.

Всё остальное идёт от обычного термоядерного реактора через электробатареи-буферы. Оружие, ПКО и ПРО, сенсоры, связь, внутренние системы, гипердвигатель, бытовая часть, всё это не должно жрать ТИ-запас, который нужен кораблю для главного: двигаться и жить под ударом.

Селт сначала удивлялась такому разделению.

Потом поняла.

— Вы не даёте капитану выбор, — сказала она.

— Да.

— Он не сможет в панике сжечь запас батарей на оружие.

— Да.

— И не сможет оставить себя без барьера ради лишнего залпа.

— Именно.

Она подумала, потом кивнула.

— Жестоко, но правильно.

Кайя больше всего интересовалась двигателями.

Двадцать двигателей третьего поколения, каждый по двадцать семь тысяч четыреста ньютонов тяги. Суммарно пятьсот сорок восемь тысяч ньютонов. На боевой массе около ста пятидесяти тонн ускорение выходило примерно три целых шестьдесят пять сотых метра в секунду за секунду. За час разгон около сорока семи тысяч трёхсот километров в час.

Для наших штурмовиков это не чудо.

Для местных малых кораблей — очень неприятный сюрприз.

Кайя смотрела на расчёты и улыбалась так, будто уже видела, как какой-нибудь самоуверенный контрабандист пытается уйти от патруля, а потом понимает, что за ним идёт не местная лоханка, а маленький злой корабль АМОКС, которому плевать на его старые трюки.

— Ему нужна мягкая рука, — сказала она.

— Пилоту? — спросил я.

— Кораблю. Он не штурмовик, но если дать такую тягу человеку, привыкшему к обычному сторожевику, он сначала обрадуется, потом перегрузит траекторию, потом начнёт орать на автопилот.

— Значит, обучим.

— И ограничители.

— Будут.

— И закрытый режим для нормальных пилотов.

Селт фыркнула.

— Нормальных, то есть тебя?

— Конечно.

В броне мы остановились на облегчённом ксаритовом композите плотностью две целых семьдесят пять сотых тонны на куб. Нос — шестьдесят миллиметров, передние скулы — сорок пять, борта — тридцать пять, верх — тридцать, низ около тридцати, корма вокруг двигателей — двадцать восемь, силовая секция, реактор и батареи локально до пятидесяти.

Спереди поставили ловчие пакеты для осколков, мелких поражающих элементов и касательных попаданий. Не потому что я собирался посылать сторожевик в лобовую атаку, а потому что патрульный корабль первым ловит всякую дрянь: старую мину, разгонный контейнер, случайный залп, обломок, умного идиота с самодельной ракетой.

Нижний этаж получился почти человеческим.

Маленькие каюты, кухня, кают-компания, санитарный блок, малый медпункт, грузовой отсек, оружейная, боковой шлюз, аварийный шлюз. В оружейной двенадцать ИК-7, стрелковое оружие, тяжёлое пехотное оружие, абордажные комплекты, резаки, фиксаторы и ремонтные наборы.

Кайя, когда впервые увидела компоновку нижнего этажа, хмыкнула.

— Для патруля слишком хорошо.

— Почему?

— Потому что у вас люди смогут там жить, а не просто пахнуть страхом и консервами.

— Это плохо?

— Для дисциплины, наверное, нет. Для серой зоны непривычно.

Равина сказала:

— Для дальнего патруля это важно. Если экипаж месяцами держать в тесной банке без нормальной кают-компании, они начнут ненавидеть не нарушителей, а собственный корабль.

— Вот, — сказал я. — У нас уже появился гуманизм.

— Нет, — ответила Равина. — Просто уставший экипаж хуже считает угрозы.

Вооружение мы резали долго.

Наши военные хотели больше ракет. Инженеры хотели меньше оружия ради массы. Селт хотела универсальные батареи с хорошими углами, Кайя хотела, чтобы корабль мог стрелять, не превращаясь в неподвижную платформу, Равина хотела, чтобы патрульник мог досматривать, а не только угрожать.

В итоге оставили две средние носовые лазерные батареи, две универсальные боковые батареи, четыре установки ПКО и ПРО ближнего рубежа, двадцать четыре обычные управляемые ракеты, шесть бронебойных и две ядерные по десять килотонн.

На последних спорили особенно громко.

— Это патрульник, — сказала Равина.

— Да.

— Зачем ему ядерные ракеты?

— Потому что граница иногда находит то, что патрульник не должен был находить.

Кайя посмотрела на меня.

— Пиратская база.

— Да.

Селт добавила:

— Замаскированный военный корабль.

— Да.

Равина продолжила:

— Опасный объект, который нельзя брать на абордаж.

— Именно.

Она задумалась.

— Тогда две. Не больше. И с таким уровнем допуска, чтобы капитан не мог решить, что ядерная ракета — удобный способ открыть спорный контейнер.

— Разумеется.

Через год у нас был не просто корабль. У нас была новая логика границы.

Малый дальний сторожевик не заменял фрегат. Он закрывал пустоту между тяжёлым флотом и гражданской логистикой.

Он мог стоять в системе, проверять суда, догонять малые цели, сопровождать транспорт, вести разведку дальнего рубежа, держать связь с базой, принимать задержанных, высадить малую группу в ИК-7, пережить внезапный обстрел и вызвать тяжёлые корабли, если нашёл что-то действительно серьёзное.

И главное — он был дешёвым. Не в смысле “бросовый”. В нормальном смысле. Серийным.

Корабль на сорок метров, сто двадцать тонн пустой массы, без ангаров штурмовиков, без десантного этажа, без тяжёлой фрегатной начинки, без огромной батарейной цитадели, без избыточного оружия.

Десять малых батарей, двадцать двигателей, один реактор с термоэлектрогенераторами, один гипердвигатель, две палубы, понятная сборка, упрощённые барьерные узлы, унифицированная силовая разводка, стандартные блоки.

Верфи смогут делать такие примерно за год. Если поставить поток, ещё быстрее по секциям, но я не хотел сразу обещать чудеса. Год — хорошая цифра. Понятная. Удобная. За семь лет можно нарастить не просто флот, а настоящую пограничную сеть.

На тринадцатый месяц споров мы начали параллельно гражданскую ветку.

Потому что если есть хороший корпус для патруля, почему бы не сделать из него грузовик?

Селт сначала сказала, что это оскорбление. Потом сама втянулась.

Гражданские корабли на базе той же школы получались ещё интереснее.

Убираешь часть оружия, броню делаешь легче, барьер слабее, ИК-7 оставляешь только для аварийной работы, реактор и гиперчасть сохраняешь, грузовой отсек увеличиваешь, жилой блок меняешь под экипаж и пассажиров, двигатели можно ставить в меньшем числе или душить режимы ради ресурса.

Получается малый межсистемный грузовик на тридцать пять-сорок пять метров, дешёвый, живучий, с нормальным гипером, способный ходить между планетами АМОКС, возить ценные грузы, лекарства, комплектующие, небольшие партии товаров, специалистов, почту, срочные детали для станций.

Для гражданского рынка это было золото. Не сразу, конечно. Я всё ещё не собирался завтра раздать корабли всем желающим и смотреть, как первые же умники пытаются увезти с Тигардена запрещённые биообразцы в контейнере с овощами.

Но гражданская логистика неизбежно должна была появиться. Не всё должен возить флот. Не каждый рейс должен оформляться как военная операция. Не каждая партия деталей требует тяжёлого транспорта или фрегатного сопровождения.

Мы сделали несколько проектов. Малый грузовой на сорок метров с увеличенным трюмом. Медицинский курьер с двумя-тремя капсулами и маленькой операционной. Пассажирско-служебный корабль для инженеров, инспекторов и административных групп. Быстрый ремонтный кораблик для станций и дальних маяков.

И отдельный патрульно-гражданский вариант для внутренних систем, без ядерных ракет, с меньшим вооружением, но с хорошими сенсорами и досмотровым блоком.

Все они были дешевле фрегатов настолько, что Ольга, когда получила первые расчёты по закрытому каналу, прислала короткий ответ:

“Продолжайте. Это наконец-то похоже на экономику, а не на вашу любимую привычку забивать гвозди линкором.”

Я показал сообщение Равине.

Она прочитала и сказала:

— Умная женщина.

— Опасная.

— Это часто одно и то же.

Кайя всё это время больше интересовалась патрульником. Ей нравилась сама идея маленькой злой машины, которая не обязана быть флагманом, чтобы решать реальные задачи.

— Я бы летала, — сказала она однажды.

Мы сидели в кают-компании фрегата, поздно, после очередного совещания. За окном, если это можно было назвать окном, была только внешняя камера с чёрным космосом и редкими звёздами. На столе стояли кружки с кофе. Кайя уже пила его почти нормально, хотя всё ещё утверждала, что ненавидит.

— На патрульнике? — спросил я.

— Да. Он честный.

— Честный?

— Фрегат давит. Бастион вообще не корабль, а летающий конец разговора. Штурмовик — зверь. А этот будет рабочим. Маленьким, быстрым, злым, но рабочим. Он не делает вид, что может всё. Он делает своё.

Равина кивнула.

— Хорошее описание.

Селт, сидевшая рядом с планшетом, буркнула:

— Если вы не испортите мне кормовую силовую секцию.

— Тебе? — спросил я.

Она подняла глаза.

— Проект уже частично мой.

— Частично?

— Сильно частично.

— Вот и отлично. Значит, когда прилетим, подпишешь нормальный контракт и будешь строить его уже официально.

Она сразу нахмурилась.

— Вы всё к этому ведёте.

— Конечно.

— Сто лет.

— Да.

— За доступ к двигателям, барьерам, штурмовикам и корабельным программам.

— И за жизнь, лечение, защиту, работу, деньги, статус, новый корабль, отсутствие долгов и возможность ругаться с инженерами АМОКС на законных основаниях.

Кайя хмыкнула.

— Последнее для неё самое важное.

Селт посмотрела на неё с холодным достоинством.

— С тупыми инженерами нужно спорить. Иначе они размножаются проектами.

Равина тихо рассмеялась.

Я поймал себя на мысли, что эти трое уже стали частью корабельной жизни. Не полностью своими, ещё нет. Они слишком часто смотрели на наши закрытые двери, слишком хорошо помнили серую зону, слишком мало верили в долгую верность без скрытой цены.

Но они уже смеялись в нашей кают-компании, спорили с нашими инженерами, пили наш мерзкий кофе, летали на наших тренажёрах и строили корабль, который должен был охранять наши будущие границы.

Это хороший признак.

На четырнадцатом месяце мы получили предварительное одобрение с Земли.

Лера, как обычно, прислала не эмоциональное “молодцы”, а список вопросов, уточнений, финансовых ограничений и отдельную строку:

“Если это действительно строится за год, не раздувать проект до фрегата. Дмитрий, я тебя знаю.”

Я показал эту строку всем.

Кайя смеялась дольше всех.

— Даже на расстоянии семнадцати месяцев полёта тебя держат за руку.

— Не за руку, — сказал я. — За бюджет.

Равина заметила:

— Это надёжнее.

Селт в это время читала замечания земных инженеров по корпусу и выглядела так, будто у неё появился новый вид врагов.

— Кто такой Бойко? — спросила она.

— Глава исследовательского центра АМОКС.

— Он пишет, что боковые силовые узлы можно упростить.

— Значит, можно.

— Нет. Он не понял, зачем они там.

— Тогда объясни.

— Я уже пишу.

Через два дня Бойко ответил.

Через неделю они ругались так, что я приказал выделить их переписку в отдельный канал, потому что общий технический архив начал выглядеть как поле боя между двумя людьми, которые никогда не встречались, но уже готовы были уважать друг друга после взаимного оскорбления.

Именно после споров с Бойко схема наконец стала взрослой.

Он выкинул часть лишней красоты, которую Селт оставила из любви к серым кораблям. Селт вернула несколько решений, которые наши инженеры хотели убрать как “непроизводственные”, но которые реально помогали в полевом ремонте.

Кайя заставила переделать пилотский интерфейс, потому что “нормальный человек не должен искать аварийный разворот через три меню”. Равина настояла на отдельном месте для задержанных, пусть маленьком и неприятном, но не рядом с экипажем и не в грузовом отсеке среди ящиков.

За два месяца до выхода к Ориону мы уже имели полный проектный пакет.

Пограничный патрульный корабль. Класс — малый дальний сторожевик, патрульный корабль границы.

Назначение — охрана систем, досмотр, перехват контрабандистов, сопровождение транспортов, разведка дальних рубежей, вызов тяжёлого флота при серьёзной угрозе.

Роль простая: не фрегат, не ударный корабль флота, а серийный пограничный сторожевик, достаточно быстрый, бронированный и автономный, чтобы держать границы, проверять суда, ловить малые цели, пережить внезапный обстрел и продержаться до подхода тяжёлых сил.

Когда я закончил читать итоговую сводку вслух, в переговорной было тихо.

Потом Кайя сказала:

— Я хочу первый.

— Нет.

— Почему?

— Потому что первый разобьют испытатели.

— Тогда второй.

— Посмотрим.

Селт подняла палец.

— Я участвую в сборке первого.

— Да.

— И в испытаниях.

— Не сразу.

— Дмитрий Сергеевич.

— Селт.

Она сощурилась.

— Я подпишу контракт.

В комнате стало тише.

Кайя резко повернулась к ней.

— Серьёзно?

Селт смотрела на меня, упрямая, злая, бледная от собственного решения, но уже не отступающая.

— Столетний. Но с допуском к проекту, двигателям после обучения, барьерным узлам после допуска, штурмовикам после отдельного допуска и правом участвовать в создании нашего нового корабля.

— Условия принимаются в рамках допуска, — сказал я. — Предательство, слив технологий, попытка украсть узлы, работа на чужих — смерть или хуже. Это ты понимаешь.

— Понимаю.

— Тогда по прилёту оформим.

Кайя смотрела на неё так, будто одновременно гордилась и злилась.

— Ты всё-таки продалась за двигатель.

Селт выдохнула.

— За корабли.

Равина тихо сказала:

— Это честнее.

Кайя откинулась в кресле, посмотрела на схему патрульника и хмыкнула.

— Ладно. Если она подписывает, я тоже подумаю.

— Подумай, — сказал я. — У нас семнадцать месяцев полёта почти закончились. Дальше будет Земля, верфи, нормальные испытания и очень много работы.

Равина смотрела на проект дольше всех.

— Этот корабль изменит вашу границу.

— Да.

— И гражданский рынок тоже.

— Да.

— Тогда он важнее, чем выглядит.

Я улыбнулся.

— Все хорошие инструменты так устроены. Сначала кажутся маленькими, потом выясняется, что именно ими держат империю в порядке.

Она посмотрела на меня.

— Корпорацию.

— Пока да.

Глава 8

В башню АМОКС я вернулся с таким ощущением, будто вышел не из шаттла, а из другого слоя жизни.

Семнадцать месяцев в дороге делают с головой странные вещи. Сначала ты привыкаешь к фрегату, потом ненавидишь фрегат, потом снова привыкаешь, потом начинаешь считать нормальным, что за стеной постоянно гудят системы, что ужин появляется по расписанию, что новости с Земли приходят пакетами, а любое окно без совещаний кажется маленьким личным праздником.

Ростов внизу выглядел почти нереально. Башни, транспортные линии, посадочные площадки, заводские районы, медицинские комплексы, жилые кварталы, зелёные полосы, новые магистрали, всё то, что когда-то было просто городом, а теперь стало сердцем системы, которая уже тянула руки на тысячи световых лет.

Я стоял у панорамного стекла в верхнем зале башни АМОКС и несколько секунд просто смотрел вниз. Потом повернулся к столу. За ним уже сидели свои.

Лера, как обычно, с планшетом, холодным лицом и видом женщины, которая уже знает, где я опять потратил лишние деньги, даже если ещё не открыла отчёты.

Настя рядом с ней, спокойная, собранная, с внимательными глазами. Андрей устроился чуть в стороне, грузный, жёсткий, с таким выражением лица, будто готов слушать про космос, флот, деньги и чужие союзы, но всё равно в какой-то момент спросит, почему у нас опять где-то бардак. Бойко сидел напротив проекторов, уже заранее оживлённый. Если в комнате пахло новым железом, Бойко это чувствовал быстрее любого сенсора.

Ещё были Сергей Андреевич, несколько старших проектировщиков, военные инженеры и представители верфей. Люди, которые за последние годы успели привыкнуть к тому, что у нас слово “крупный проект” часто означает не красивую презентацию, а семь лет строительства, десятки тысяч тонн металла и бессонные ночи у всех, кто имел несчастье оказаться рядом.

Лера первой нарушила тишину:

— Начинаем со сводок?

— Начинаем. Что у нас за прошедшие годы?

Сергей Андреевич вывел первый пакет на общий экран.

— Второй Бастион доделан. Сейчас стоит на орбите Трапписта. Полная боевая готовность, штатные экипажи, штурмовики, десант, заводские секции, гидропоника, складские блоки. После последней проверки остались мелкие замечания по бытовым системам и части складской автоматики, но по боевой части корабль готов.

Я кивнул.

— Хорошо. Значит, у нас уже две такие туши.

Бойко хмыкнул:

— Если первую ещё можно называть трофейной тушей, то вторая уже почти наша. Переделок столько, что усулраки бы сами её не узнали.

— Всё равно база усулракская и броня говно, — сказал я. — Дальше.

Сергей Андреевич переключил сводку.

— С момента вашего вылета Траппист посетили восемь торговых караванов и шесть частных кораблей. В основном везли больных, редкие товары, культурные и технические образцы. Закупались у нас медицинскими услугами, пищевыми капсулами, диагностическими наборами, ограниченными партиями ядер, товарами АМОКС и валютой для доступа к закрытым сделкам.

Лера подняла глаза.

— Медицинские квоты перегружены?

— Да, — ответил Сергей Андреевич. — Но управляемо. Милуины расширили блоки, люди добавили смены, часть тяжёлых пациентов оставляют на Трапписте, часть переводят на планету. Внешние уже воспринимают Траппист не просто как торговую станцию, а как место, где покупают шанс не умереть.

— Это хорошо, — сказала Лера. — Шанс не умереть продаётся лучше украшений.

Андрей Сергеевич тяжело посмотрел на неё.

— Ты хоть иногда говоришь как человек, а не как отчёт о прибыли?

— Когда это выгодно.

Бойко тихо рассмеялся.

Я тоже усмехнулся, но быстро вернулся к делу.

— Что по верфям?

Сергей Андреевич сменил проекцию. На экране появились орбитальные площадки, производственные кольца, сухие цифры загрузки и очереди заказов.

— Добили ещё шесть верфей. Они уже производят корабли. Не на полной скорости, часть линий проходит доводку, но выпуск начался. С учётом старых мощностей у нас шестнадцать активных верфей.

Я посмотрел на карту производственных линий.

Шестнадцать.

Когда-то один нормальный корабль уже казался чудом. Теперь мы считали верфи пачками и всё равно понимали, что этого мало.

— Значит так, — сказал я. — На шести новых после текущих подготовительных серий начинайте выпускать патрульные корабли. Малые дальние сторожевики по проекту, который мы привезли. Нам нужны границы, досмотры, сопровождение, нормальный пограничный флот, а не тяжёлые фрегаты на каждой дырке.

Один из представителей верфей пролистал файл.

— Проект уже принят на предварительный расчёт. Сорок метров, два этажа, сто двадцать тонн пустой массы, десять ТИ-батарей, двадцать двигателей третьего поколения, гиперчасть, ядерный реактор, бронирование из облегчённого ксаритового композита. По производству выходит очень хорошо. При нормальном снабжении одна машина примерно за год.

Лера чуть прищурилась.

— Дёшево?

— Для нас — да, — сказал я. — И быстро. Не фрегат, но границу держать сможет. Контрабандиста догнать, транспорт сопроводить, в дальнем патруле прожить, малую угрозу пережить, тяжёлый флот вызвать. Самое то.

Бойко кивнул.

— Правильная ниша. А то тяжёлый фрегат в пограничном патруле выглядит красиво, но это дурь. Он должен не документы проверять, а вражеские корабли ломать.

— Вот именно, — сказал я.

Андрей Сергеевич посмотрел на схему сторожевика.

— И сколько таких надо?

— Много, — ответила Лера вместо меня. — Если Дима говорит “границы”, “досмотр” и “сопровождение”, значит, через год он скажет, что их мало, а виноваты будут верфи.

— Абсолютно верно, — сказал я. — Поэтому начинаем заранее.

Потом я посмотрел на проектировщиков у дальнего края стола.

Они сидели слишком тихо. Слишком ровно. Слишком старательно не смотрели на Бойко, который уже почти сиял в ожидании чего-то большого.

— Ну что, готов проектик?

Один из старших инженеров тяжело вздохнул. Второй поправил планшет. Третий просто открыл главный файл.

— Готов, Дмитрий Сергеевич. Несколько лет головы над ним ломали.

Бойко оживился окончательно.

— Вот теперь нормально. А то всё сторожевики, грузовики, полезная мелочь. Давайте уже большую дуру.

На экране появилась схема. И зал на секунду притих.

Даже я, хотя видел предварительные расчёты, всё равно почувствовал, как внутри шевельнулось старое хорошее чувство. Железо. Большое. Сильное. Избыточное. То самое, от чего у нормального врага должна чесаться жопа ещё до первого выстрела.

Корабль на экране не был похож ни на Бастион, ни на фрегаты, ни на усулракские линкоры.

Широкая плоская дельта с приплюснутым носом, расширением к корме и выгнутой наружу кормовой дугой. Сверху по всей длине шёл сужающийся купол, снизу второй, ниже и тяжелее. Внешне он выглядел как огромный приплюснутый треугольник, сделанный не для красоты, а для того, чтобы в нём можно было спрятать целую войну.

Старший проектировщик начал доклад:

— Тяжёлый крейсер-база. Это не прорывной корабль и не классический линкор. По сути, мобильная военная база. Длина двести пятьдесят метров, максимальная ширина сто десять, внешняя высота тридцать восемь, носовая часть двадцать четыре метра. Центральный корпус на шесть основных этажей, верхний купол работает как высокий ангар, нижний купол даёт ещё два уровня. Внутренняя структура фактически десять уровней, но верхний купол объединён в единый ангар высотой семь метров.

Настя медленно посмотрела на схему.

— Он больше Бастиона?

— По рабочей площади и внутреннему объёму в ключевых секциях — да, — ответил проектировщик. — По роли другой. Бастион — трофейная мобильная крепость, даже после всех переделок. Этот проект изначально строится как земной авианосно-промышленный корабль войны.

Бойко уже почти улыбался.

— Наконец-то кто-то сказал нормальные слова.

Проектировщик продолжил:

— Полная боевая масса около тридцати пяти тысяч тонн. Броня — пятнадцать тысяч тонн облегчённого ксаритового квази-композита плотностью две и семьдесят пять тонны на кубометр. Лобовая часть сто семьдесят миллиметров, передние скулы и передние борта сто двадцать, задние борта и корма девяносто, верхний и нижний куполы по сто миллиметров. Важные узлы в локальных бронекапсулах до ста восьмидесяти–двухсот двадцати миллиметров.

Андрей Сергеевич тихо присвистнул.

— Толстая скотина.

— Главная защита всё равно барьер, — сказал Бойко, не отрываясь от схемы. — Но если барьер просадят, эта штука сразу не развалится.

— Именно, — кивнул проектировщик. — Броня второй слой. Осколки, близкие взрывы, лазерные прожоги, локальные попадания после просадки барьера, повреждения наружных систем. Но главная ставка на батарейный запас и барьер.

— Батареи? — спросила Лера.

— Пятьсот ТИ-батарей по триста сорок килограммов. Общая масса батарей сто семьдесят тонн. Рабочий объём одной батареи восемь тысяч ядер. Общий запас четыре миллиона ядер. Для сравнения, у Бастиона двести батарей и один миллион шестьсот тысяч ядер. Здесь запас больше в два с половиной раза.

В комнате снова стало тише.

Даже те, кто не был инженером, понимали, что четыре миллиона ядер — это не просто цифра. Это время боя, барьер, разгон, возможность стоять под ударами и не просить пощады у физики.

— Двигатели, — сказал я.

Проектировщик сменил слой схемы.

— Тысяча шестьсот двигателей четвёртого поколения. Масса одного триста двадцать килограммов, суммарная масса двигателей пятьсот двенадцать тонн. Тяга одного тридцать восемь тысяч шестьсот ньютонов, суммарная тяга шестьдесят один миллион семьсот шестьдесят тысяч. При боевой массе тридцать пять тысяч тонн ускорение около одной целой семидесяти шести сотых метра в секунду. Прирост скорости за час около двадцати двух тысяч девятисот километров в час.

Бойко довольно кивнул.

— Для такой массы это просто неприлично.

— Расход? — спросил я.

— Один двигатель восемьдесят семь ядер в час. Вся группа на полном ходу — сто тридцать девять тысяч двести ядер в час. На одном двигательном полном ходу запас даёт почти двадцать девять часов. В реальном бою меньше, потому что барьер и манёвры тоже едят энергию. Но для корабля-базы запас всё равно огромный.

Лера сразу сделала пометку.

— Материалы для двигателей и батарей?

Проектировщик вздохнул.

— Вот тут главная проблема. Но не нерешаемая. У нас накопился излишек, потому что последние годы в основном собирали небольшие корабли и часть гражданской линейки. Даже после второго Бастиона осталось немного. Если семь лет собирать по плану, ресурсов хватит. Если понадобится ускорение или дополнительный резерв, придётся на год притормозить часть других программ или уменьшить выпуск некоторых кораблей.

— Срок строительства? — спросила Настя.

— Семь лет.

Отец посмотрел на меня.

— Семь лет ради одной такой дуры?

— Да, — сказал я. — И это хороший срок.

Проектировщик перешёл к внутренней компоновке.

На экране корабль раскрылся слоями.

— Верхний купол — тяжёлый ангар по всей длине, площадь пола около десяти тысяч квадратных метров. Носовые сто пятьдесят метров длины отданы под сорок тяжёлых корветов. Они стоят поперёк корабля, с рельсовой подачей, зарядными линиями, зонами перезарядки, ремонтными карманами, внутренними бронированными воротами и боковыми створками для выпуска. Кормовые сто метров — большой ангар под тяжёлые шаттлы, десантные машины, инженерные платформы, буксиры, ремонтно-эвакуационные аппараты и малые корабли сопровождения.

Бойко тихо сказал:

— Сорок корветов в носовом ангаре. Красота.

— Шестой этаж полностью под штурмовики, — продолжил проектировщик. — Двести сорок машин. Вся логистика на рельсах. Штурмовик возвращается через кормовой канал, становится на направляющую, дальше автоматика уводит его в нужный ряд, на зарядку, ремонт или перезарядку. Первый этаж — вторая штурмовиковая палуба, ещё двести сорок. Итого четыреста восемьдесят штурмовиков штатно.

Андрей Сергеевич покачал головой.

— Четыреста восемьдесят штурмовиков на одном корабле.

Бойко довольно сказал:

— Вот это я понимаю, не пожалели места.

Проектировщик сделал вид, что не услышал и продолжил:

— Пятый этаж — боевой жилой. Пятьсот двадцать двухместных кают, тысяча сорок мест. Пилоты верхней штурмовиковой палубы, экипажи корветов, десант, абордажники, штурмовые группы. Четвёртый этаж — мозг корабля и главный общественный уровень: основной мостик, запасной мостик, боевой информационный центр, управление авиагруппой, управление корветами, связь, разведка, медблок, операционные, кухня, столовые, зоны отдыха, одноместные каюты командования и старших специалистов. Третий этаж — силовой, складской и жизнеобеспечение. Реакторы, гипердвигатель, электробуфер, управление барьером, жизнеобеспечение, батарейная группа, склады боеприпасов, продовольствия, запчастей, заводских модулей. Второй этаж — полуавтоматический завод. Он собирает и ремонтирует штурмовики, дроны, спутники, ракеты из готовых секций, орудийные блоки, ПКО, ПРО, бронепанели, силовые магистрали и узлы для корветов и шаттлов. Нижний купольный уровень — жильё техников, инженеров, медиков, заводских операторов и аграрной группы. Самый низ — гидропоника, водорослевые модули, грибы, быстрые пищевые культуры, лекарственные растения, биореакторы и переработка органики.

Настя тихо сказала:

— Это не корабль. Это город.

— Автономный боевой город, — сказал я. — Именно так.

— Штатная вместимость около двух тысяч разумных существ, — добавил проектировщик. — Четыреста восемьдесят пилотов штурмовиков, сто двадцать корветчиков, около шести сотен восьмидесяти десанта и абордажников, семьсот–восемьсот техников, инженеров, заводских операторов, медиков, агроводов, биологов, снабженцев и обслуживающего состава, около сотни командования и старших специалистов.

— Вооружение? — спросил Андрей.

Бойко уже улыбался так, будто ему подарили праздник.

— Сейчас будет вкусно.

Проектировщик вывел внешний слой.

— Тяжёлые лазерные батареи — сорок восемь. Средние универсальные — семьдесят. ПКО, ПРО ближнего рубежа — плотная сеть по всей поверхности. Обычные управляемые ракеты — тысяча. Ядерные ракеты пятьдесят килотонн — сто сорок. Ядерные сто килотонн — сорок. Специальные тяжёлые пакеты пятьсот килотонн — двенадцать. Плюс кассетные блоки, засеиватели ТИ-частиц, ложные цели, противоракетные пакеты.

Лера медленно подняла взгляд от планшета.

— Это уже не корабль для защиты маршрута.

— Конечно, — сказал я. — Это корабль для того, чтобы маршрут вообще никто не подумал трогать.

Отец откинулся на спинку кресла.

— У меня простой вопрос. Нахрена тебе такой корабль? Тебе двух Бастионов мало?

Вот.

Я ждал этого вопроса.

В зале стало внимательнее. Даже проектировщики замолчали. Бойко перестал улыбаться и посмотрел на меня с явным интересом. Лера ждала не технический, а политический ответ. Настя смотрела тихо, но очень внимательно.

Я встал и подошёл ближе к схеме.

— Бастионы делали усулраки. Потом мы их переделывали под себя. Да, они огромные. Да, страшные. Да, полезные. Но их база всё равно чужая. У них убогая броня для таких размеров. Они рассчитывались на свою войну, свою школу, свои ошибки. Мы выжали из них много, но это не наш идеальный корабль. Это чужой корабль, который мы научили работать на нас.

Я ткнул пальцем в схему крейсера.

— А это наша дура. Сразу наша. Под нашу энергетику, нашу авиагруппу, наши корветы, наши заводы, наши десанты, наши барьеры, нашу логику войны. Её ещё попробуй пробей, если вообще получится перегрузить барьер. А если барьер всё-таки просядет, там пятнадцать тысяч тонн нормальной брони и локальные капсулы важных узлов. Мегатонными ядерными ракетами по нему стрелять можно. Несколько барьер точно выдержит. Но прикол в том, что такие ракеты ещё должны долететь. А на этой штуке столько пушек, что она стрелять может во все стороны почти без пауз.

Бойко кивнул.

— Плотность ПКО там бешеная. Если систему наведения довести нормально, к нему подвести тяжёлую ракету будет очень трудно.

— А теперь самое интересное, — сказал я. — Сорок тяжёлых корветов.

Проектировщик тут же вывел отдельную модель.

На экране появился корвет. Малый по сравнению с крейсером, но сам по себе совсем не маленький. Пятнадцать метров длиной, шесть шириной, три высотой. Плотный бронированный клин с тяжёлым носом, боковыми батареями и двигательной группой.

— Тяжёлый корвет, — сказал проектировщик. — По сути большой бронированный штурмовик с экипажем три человека: пилот, капитан, оператор оружия. Пустая масса около сорока тонн, боевая около сорока восьми. Шесть ТИ-батарей, общий запас сорок восемь тысяч ядер. Десять двигателей третьего поколения, суммарная тяга двести семьдесят четыре тысячи ньютонов. Разгон в боевой массе примерно семьдесят четыре тысячи километров в час за час.

Бойко довольно усмехнулся.

— Почти штурмовиковая динамика при сорока восьми тоннах. Хорошая наглость.

Проектировщик продолжил:

— Броня по толщине почти как у тяжёлого фрегата, только на малой машине: нос шестьдесят миллиметров, передние скулы сорок пять, борта тридцать пять, верх и низ тридцать, корма вокруг двигателей двадцать восемь, батарейная и ракетная секция локально до пятидесяти. Спереди ловчие пакеты. Вооружение: две тяжёлые носовые лазерные пушки, две средние боковые универсальные батареи, четыре установки ПКО ближнего рубежа, две ядерные ракеты по пятьдесят килотонн, восемь обычных управляемых, четыре бронебойные.

Андрей Сергеевич тихо сказал:

— Это уже не корвет. Это бешеный гроб с ядерными зубами.

— Очень живучий бешеный гроб, — сказал я. — Он выходит с крейсера, быстро сближается, работает пушками почти в упор, бьёт по двигателям и орудийным узлам, выпускает ядерные ракеты по тяжёлым кораблям и уходит обратно под прикрытие базы. Это ударный кулак между штурмовиком и фрегатом. И таких сорок.

Лера пролистала данные.

— Сорок корветов — это восемьдесят ядерных ракет по пятьдесят килотонн только на них.

— Да, — сказал я. — Плюс ракеты самого крейсера. Плюс штурмовики. Плюс тяжёлые лазеры. Плюс десант. Плюс завод. Плюс две сотни абордажных костюмов минимум, я бы вообще больше заложил.

Проектировщик осторожно сказал:

— В базовом проекте резерв под две сотни ИК-7 есть. Расширить можно, если подрезать часть складского объёма.

— Подрежем, если надо, — сказал я. — А ещё на борту две тысячи операторов. Не просто людей. Третьеранговых. Они будут постоянно давать фон ТИ-частиц на корабле. С подзарядкой проблем от такого количества операторов не будет. Барьер, батареи, восстановление, работа с ядрами, общая среда, всё это будет жить не только на железе, но и на людях. Для внешнего флота это вообще чёрная магия.

Настя тихо спросила:

— Ты собираешься строить его как оружие сдерживания?

— Да.

— Не как флагман для обычной войны?

— Он может быть флагманом. Но главное — чтобы у окружающих даже мысли не возникало проверить нас на прочность.

Я вернулся к столу и вывел общую схему флота.

Два Бастиона. Два тяжёлых линкора. Новый тяжёлый крейсер-база. Десяток тяжёлых фрегатов. Сопровождение, патрульные корабли, корветы, штурмовики.

— А теперь представьте, — сказал я. — Два Бастиона и эта хрень. Почти семь сотен штурмовиков в сумме, если считать только Бастионы и крейсер. А если добавить десяток тяжёлых фрегатов, это ещё восемьдесят штурмовиков. Плюс два тяжёлых линкора. Даже если взять только пять кораблей: крейсер, два Бастиона и два тяжёлых линкора, это уже флот. Огромный, жирный, бронированный флот.

Военный инженер у края стола тихо сказал:

— По меркам рукава Стрельца — чудовищный.

— Вот именно, — сказал я. — Мы видели их союзы. Десятки тяжёлых фрегатов, пара больших флагманов, много мелочи. Для них это серьёзные силы. А наши пять кораблей будут щёлкать такие тяжёлые фрегаты как семечки. Один крейсер уже станет катастрофой для любого известного нам союза в той части рукава. Его барьер ковырять и ковырять. Его авиагруппа давит всё вокруг. Его корветы добивают тяжёлые цели. Его ПКО не даёт подвести нормальный удар. Его завод чинит потери. Его десант берёт станции. Он после боя остаётся центром власти в системе.

В комнате никто не перебивал.

— Мы уже полезли слишком далеко, — продолжил я. — Траппист, Седьмая проходная лига, Зеранский союз, Селвар, серые сети, медицина, ТИ-перестройка, валюта, торговые маршруты. Скоро кто-то точно захочет попробовать нас на зубок. Обязательно. Не потому что они идиоты, а потому что сильные всегда проверяют новых сильных. Кто-то решит, что Бастион один. Кто-то решит, что мы далеко от дома. Кто-то решит, что можно ударить по представительству, по каравану, по врачам, по серой сети, по пациентам. Кто-то посчитает, что наши корабли страшные, но их мало. Я хочу сделать так, чтобы они считали иначе.

Лера несколько секунд смотрела на схему, потом сказала:

— Цена будет огромной.

— Да.

— Семь лет строительства.

— Да.

— Придётся держать ресурсную программу под него всё это время.

— Да.

— Придётся объяснить, почему мы строим корабль, который одним своим существованием меняет баланс вокруг нас.

— Объясним.

— Кому?

— Всем. Земле, Трапписту, союзникам, торговцам, врагам. Формулировка простая: дальняя экспансия требует корабля-базы следующего поколения.

Бойко усмехнулся.

— Хорошая формулировка. Скучная, но правильная. На самом деле мы строим летающий конец переговоров.

— Нет, — сказал я. — Переговоры он как раз улучшит. Когда за твоей спиной такая штука, вежливость у собеседников появляется быстрее.

Андрей долго молчал. Потом постучал пальцами по столу.

— Ты уверен, что не перегибаешь?

Я посмотрел на него.

— Уверен, что перегибаю. Специально. В этом смысл, пап. Сдерживание работает не тогда, когда враг думает, что победа будет сложной. Сдерживание работает, когда он думает, что даже попытка обойдётся так дорого, что проще не начинать.

Настя кивнула первой.

— Тогда строить надо.

Лера посмотрела на неё.

— Быстро ты.

— Я не про деньги. Я про политику. Дима прав. Мы вышли из своей зоны. Чем дальше, тем больше у нас будет не врагов даже, а любопытных. Любопытные державы опаснее открытых врагов. Они пробуют мелко, чужими руками, серыми структурами, пиратами, корпоративными прокладками. Если они будут знать, что за мелкой проверкой может прийти такая база, часть решений просто не появится.

Бойко довольно кивнул.

— Настя дело говорит.

Лера вздохнула.

— Я не спорю. Я уже считаю, где взять ресурсы и кого потом душить за перерасход.

Сергей Андреевич вернул разговор к делу.

— Решение по старту проекта?

Я посмотрел на схему ещё раз.

Тяжёлый крейсер-база висел над столом, широкий, плоский, огромный, с корветами в носовом ангаре, двумя штурмовиковыми палубами, заводом, гидропоникой, бронёй, барьером и таким количеством оружия, что даже мне становилось немного веселее.

— Начинаем подготовку, — сказал я. — Не резать текущие программы сразу. Сначала ресурсный план, корректировка проекта, проверка по верфям, график накопления двигательных материалов и батарей, плюс подготовка новой верфи для него. На шести новых верфях запускаем патрульные корабли. Основные тяжёлые мощности продолжают текущие заказы. Через месяц хочу финальный план, как построить эту дуру за семь лет без убийства всей остальной программы.

Лера сразу сказала:

— Без убийства не обещаю. Без инвалидности попробуем.

— Подойдёт.

Бойко потер руки.

— А я хочу отдельную группу по корветам. Эти малыши мне нравятся.

— Забирай, — сказал я. — Только не превращай пятнадцатиметровую машину в линкор.

— Скучный ты.

— Я реалистичный.

— Ты хочешь корабль на тридцать пять тысяч тонн с четырьмястами восьмьюдесятью штурмовиками и сорока ядерными корветами. Реалистичный он.

Андрей неожиданно рассмеялся.

Даже Лера улыбнулась.

Я развёл руками.

— Ну, у каждого реализм своего размера.

Проектировщики наконец выдохнули. Видимо, до этого они всё ещё не были уверены, что их несколько лет работы не закончатся фразой “слишком дорого, идите переделывайте в нормальный линкор”. Теперь они поняли, что чудовище жить будет.

Глава 9

Дом оказался страннее башни.

В башне всё было понятно. Доклады, люди, схемы, деньги, верфи, корабли, планы, угрозы, сроки, тяжёлые разговоры, уставшие лица.

Башня АМОКС за эти годы стала местом, где реальность можно было разложить по таблицам, проекциям и приказам. Даже если реальность была размером с тяжёлый крейсер-базу на тридцать пять тысяч тонн, её всё равно можно было вывести на экран, посчитать, поругаться и назначить ответственных.

А дом так не работал. Хотя и находился в той же башне, только чуть выше.

Дом не спрашивал, сколько у тебя батарей, сколько фрегатов на подходе и сколько чужих союзов начинают понимать, что АМОКС уже лезет в их жизнь слишком глубоко. Дом просто открывал дверь, впускал запах тёплого воздуха, еды, цветов, Лилиных духов и чего-то ещё, почти забытого за семнадцать месяцев дороги.

Я остановился в прихожей на секунду дольше, чем нужно.

Вроде бы не вечность. Но когда у тебя дома растёт дочь, такой срок вдруг становятся не сроком рейса, а куском чужой жизни, который прошёл без тебя.

Лиля вышла первой. Она была в мягком домашнем платье, босая, с распущенными волосами, с этими своими глубокими пурпурными глазами, от которых у многих взрослых людей до сих пор в голове начинались религиозные осложнения.

Но сейчас она выглядела не как богиня, не как сила, не как Власть, которая однажды вошла в мир и больше из него не ушла. Сейчас она просто улыбалась мне так, будто я вернулся не с края известного космоса, а из слишком долгой командировки, и она уже решила, что ругаться будет потом.

— Вернулся, — сказала она.

— Похоже на то.

Она подошла и сразу прижалась ко мне.

Уткнулась лицом мне в грудь, обняла, втянула воздух, будто проверяла, настоящий ли я, не заменили ли меня там, в чужом рукаве, на усталую копию.

Я обнял её в ответ, провёл ладонью по волосам, потом по спине.

— Скучала?

— Очень.

— Сильно ругалась?

— Тоже очень.

— На меня?

— На всех. Но на тебя особенно.

— Справедливо.

Лиля подняла лицо, посмотрела на меня снизу вверх и улыбнулась уже опаснее.

— Я ещё не решила, насколько сильно тебя наказывать.

— Мне стоит бояться?

— Тебе всегда стоит.

Она сказала это мягко, почти мурлыча, и снова прижалась ко мне, как кошка, которая вроде бы рада хозяину, но ещё помнит, что он слишком долго где-то шлялся.

И тут из гостиной вышла Вика. Я сначала даже не сразу понял, что именно меня задело. Не внешность, хотя она тоже изменилась.

Двенадцать лет. Уже не маленький ребёнок, который бегал по дому, хватал меня за руку и требовал показать очередную смешную штуку с дронами.

Передо мной стояла высокая для своего возраста девочка, тонкая, собранная, с Лилиными глазами, без пурпура и моим упрямым выражением лица, которое я сразу узнал и внутренне вздохнул.

Вот оно. Наследство. Уже не малышка.

Вика остановилась на пороге гостиной, явно хотела сначала держаться спокойно, почти взрослой, но не выдержала и всё-таки бросилась ко мне.

Я успел раскрыть руки. Она влетела в меня, обняла крепко, почти зло, и замерла.

— Папа.

Всего одно слово, а внутри что-то неприятно сжалось.

Я прижал её к себе свободной рукой, второй всё ещё обнимая Лилю. Та устроилась рядом, вообще не собираясь уступать место, и в итоге мы стояли втроём в прихожей, как какая-то странная семейная скульптура после конца света.

— Выросла, — сказал я.

Вика тут же отстранилась на полшага.

— Ну конечно выросла. Ты опять где-то шлялся несколько лет.

— Характер точно мой.

— А глаза мои, — тут же сказала Лиля.

— И вредность твоя.

— Вредность у вас обоих, — сказала Вика, уже пытаясь снова выглядеть взрослой.

Я присмотрелся внимательнее. У Вики энергетическая структура уже полностью сложилась. Аккуратная, молодая, ещё слабая, но настоящая. Нулевой ранг. Самое начало, но уже не пустота.

Я посмотрел на Лилю.

— Она уже нулевого ранга?

Лиля довольно улыбнулась.

— Да. Полностью зародилась. Без перекосов, без срывов, всё ровно. Я следила.

Вика тут же возмутилась:

— Мам, ну не надо так, будто я лабораторный куст.

— Ты не куст, — сказала Лиля. — Ты моя дочь. Поэтому я следила ещё внимательнее.

— Отлично, — сказал я. — Поздравляю.

Вика смутилась, но попыталась скрыть.

— Спасибо.

— Тренировки?

— Есть.

— Кто ведёт?

— Мама, Настя иногда, ещё инструкторы.

Я посмотрел на Лилю.

— Перегруза нет?

— Нет. Я же не идиотка.

— Я уточняю.

— Ты сомневаешься во мне?

— В тебе нет. В твоём чувстве меры иногда да.

Лиля улыбнулась ещё шире.

— Смелый стал после рейса.

— Не успел отвыкнуть от опасности.

Вика фыркнула, и в этот момент всё окончательно стало нормальным.

Мы прошли в гостиную. Дом за это время почти не изменился, но мелочи всё равно били сильнее любых больших перестроек.

На полке новые книги. На стене несколько фотографий, которых я не видел. Вика с Лилей в саду, Вика в тренировочном зале, Вика с Настей, Вика у какого-то школьного блока, где вокруг неё стояли подростки, и среди них один мальчишка с слишком правильной осанкой и слишком аккуратной улыбкой.

Я заметил фотографию, но пока промолчал.

Лиля, конечно, заметила, что я заметил.

Она устроилась рядом со мной на диване, сразу под мою руку. Я обнял её, она довольно прижалась боком, поджала под себя ноги и положила ладонь мне на грудь. Вика села напротив, явно чувствуя, что родители сейчас начнут что-то обсуждать, и надеясь, что это будет не про неё.

Зря надеялась.

Лиля посмотрела на меня с совершенно невинным выражением.

— Кстати, у неё там уже мальчик есть.

Вика вспыхнула мгновенно.

— Мам!

— Что мам? Папа должен знать.

— Не должен!

— Должен, — сказал я. — Я вообще-то отец. Мне положено страдать.

Вика закрыла лицо ладонями.

— Господи.

— Не поможет, — сказала Лиля. — Тут богини свои.

Я посмотрел на фотографию на стене.

— А кто хоть этот несчастный?

Вика опустила руки.

— Он не несчастный.

— Пока нет. Я же ещё не познакомился.

— Папа!

Лиля тихо рассмеялась и прижалась ко мне ещё сильнее.

— Сын президента.

Я моргнул.

— Анатолия Анатольевича?

Лиля посмотрела на меня с таким видом, будто я только что спросил, ездят ли до сих пор на телегах по Москве.

— Нет. Тот был самый первый от нас. Там их уже штук пять сменилось. Может, меньше. Я уже сама путаюсь.

— Прекрасно.

— Текущего президента, — сказала Лиля. — Андрея Васильевича. Тоже от партии “Новое Будущее”.

Я задумался.

— Андрей Васильевич... это который с экономическим блоком раньше работал?

— Да.

— Нормальный был мужик.

— Сейчас тоже нормальный. А сын у него, видимо, ещё нормальнее, раз наша дочь так краснеет.

— Мам!

Вика уже была красная почти до ушей.

Я повернулся к ней.

— И как он тебе? Нравится парнишка?

— Папа, ну зачем так?

— Как?

— Вот так!

— Я очень мягко спросил.

— Нет, ты спросил как... как...

Она запнулась, не найдя безопасного слова.

Лиля подсказала:

— Как отец, который только что вернулся из космоса и уже готов допрашивать ребёнка.

— Вот! — сказала Вика. — Именно!

— Хорошо, — сказал я. — Тогда спрошу ещё мягче. Он тебе нравится?

Вика посмотрела куда-то в сторону.

— Нормальный он.

— Это подростковое “да”?

— Это “нормальный”.

— Понял. Значит, нравится.

— Папа!

Лиля уже откровенно смеялась, уткнувшись мне в плечо.

Я провёл ладонью по её волосам и посмотрел на Вику спокойнее.

— Ладно. Слушай внимательно. Я сейчас не ругаюсь и не собираюсь тебе запрещать общаться с мальчиком только потому, что у него папа президент. Но ты должна понимать одну вещь. Ты наследница корпорации. Наследница двадцати восьми планет. Это не шутка и не красивая фраза для семейного ужина. Ты можешь выбрать абсолютно кого захочешь. Не смотри на статус.

Вика перестала возмущаться и насторожилась.

— Я и не смотрю.

— Хорошо. Потому что от него толку не будет. И статус сына текущего президента, честно говоря, слабовато.

Лиля снова засмеялась.

Вика открыла рот.

— Папа!

— Что? Я объективно говорю. Вот если бы это был наследник другой межзвёздной корпорации или империи, там можно было бы хотя бы обсудить статус. Посмотреть, что за семья, какие активы, какой флот, какие планеты, какие союзы, какие риски.

— Мне двенадцать!

— Поэтому я и объясняю заранее. А так президент страны на Земле — это вообще ни о чём.

Вика смотрела на меня так, будто я сошёл с ума.

— Ни о чём?

— В масштабах АМОКС? Да. У нас руководители отделов больше зарабатывают и имеют больший почёт и влияние. Некоторые начальники верфей сейчас влияют на будущее человечества сильнее, чем половина земных политиков. Президент — должность временная. Сегодня один, завтра второй, потом третий. АМОКС остаётся.

Лиля довольно мурлыкнула:

— Слышишь? Выбирай по сердцу, а не по папиной должности.

Вика перевела взгляд с неё на меня.

— Вы сейчас серьёзно обсуждаете моего... знакомого как политический актив?

— Нет, — сказал я. — Как политический актив он слабоват. Мы как раз обсуждаем, что выбирать надо не по этому.

— Это ещё хуже!

— Это взрослая реальность.

— Мне двенадцать!

— Тогда просто запомни на будущее. Если он тебе нравится как человек — хорошо. Если он тебе нравится потому, что его отец президент — это глупо. Если он тебе не нравится, но вокруг будут говорить, что это выгодно, — посылай всех ко мне. Я им объясню, что они не правы.

Вика замолчала.

Лиля подняла голову.

— Или ко мне.

— Лучше сначала ко мне, — сказал я.

— Почему?

— Потому что ты можешь слишком творчески решить проблему.

Лиля улыбнулась так нежно, что стало даже тревожно.

— Зато быстро.

Вика вдруг тихо рассмеялась. Сначала коротко, потом уже нормально, без прежнего смущения.

— Вы ужасные.

— Да, — сказал я. — Но мы за тебя.

Она опустила взгляд, но улыбка осталась.

— Он правда нормальный.

— Тогда познакомишь.

— Не сейчас!

— Я не сказал сейчас. Могу подождать ещё пару дней.

— Папа!

Лиля снова прижалась ко мне. Я обнял её крепче, погладил по плечу. Она устроилась совсем кошачье, мягко, тепло, будто специально показывая Вике, что родители могут быть страшными правителями, владельцами флота, богиней и главой корпорации, но дома всё равно будут сидеть на диване и издеваться над дочерью из-за мальчика.

Потом Лиля чуть изменилась. Не сильно. Но я почувствовал.

Её ладонь на моей груди стала тяжелее, голос мягче и опаснее.

— Кстати, о девочках.

Я сразу понял, что спокойный семейный вечер сейчас станет чуть менее спокойным.

— Каких девочках?

— Тех троих. Контракт я на них поставила. Где ты их взял вообще?

Вика тут же оживилась.

— Каких троих?

— Рабочий вопрос, — сказал я.

— Папа.

Вот теперь у неё был мой тон.

Я вздохнул.

— Контрабандистки. Попались, когда пиратский хаб брали. У них был интересный корабль. Малый, шустрый, с двумя встроенными штурмовиками. Я взял их сначала чисто из-за корабля.

Лиля подняла бровь.

— Чисто из-за корабля?

— Да.

— Конечно.

— Лиля.

Она прищурилась, но пока молчала.

— По пути сюда мы на базе их посудины спроектировали гражданские суда и патрульные для охраны границ, — продолжил я. — Очень полезная компоновка оказалась. Не фрегат, не тяжёлая боевая машина, а нормальный малый корабль для гражданских линий, патруля, досмотра, быстрой доставки, сопровождения. Плюс сами девки с мозгами. Командир, пилот, инженер. Очень хорошо знают серую зону.

— Ядра всем зародила, — сказала Лиля. — Всем троим. Ровно, без перекосов. Сопротивлялись меньше, чем я думала.

— Хорошо. Они мне ещё пригодятся.

Лиля замерла.

Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня.

— Пригодятся?

Я почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее.

Не так, чтобы опасно. Не так, чтобы Вика испугалась. Но достаточно, чтобы я сразу вспомнил, что рядом со мной сидит не просто жена, а старшая Богиня Власти, которая умеет ревновать примерно так же естественно, как дышать.

Её ладонь на моей груди стала совсем тяжёлой.

Тело само откинулось глубже в диван, будто мягкая невидимая сила решила, что мне лучше посидеть спокойно и не делать резких движений.

Вика посмотрела на мать, потом на меня.

— Мам...

— Тихо, — сказала Лиля ласково, не отводя от меня глаз. — Папа сейчас объяснит, в каком смысле ему пригодятся три красивые контрабандистки.

Я попытался поднять руку.

Не получилось.

Лиля улыбнулась.

— Не дёргайся.

— Да не в этом смысле.

— В каком?

— В рабочем.

— Очень широкое слово.

— Лиля.

— Дмитрий.

Вика закрыла рот рукой, но глаза у неё смеялись. Предательница выросла.

Я выдохнул.

— Руководить серой сетью будут в рукаве Стрельца. Точнее, одна из них встанет на переговоры и вход в местные серые каналы, вторая на пилотов и перевозки, третья на технические фирмы и ремонтные причалы. Там нужна местная грязь с мозгами. Наши бойцы слишком военные. Наши юристы слишком чистые. Наши инженеры слишком прямые. А эти выросли в той среде и при этом не совсем мразь. Если правильно привязать, обучить и поставить над ними наших, получим хороший инструмент.

Лиля продолжала смотреть, но давление не исчезло.

— И всё?

— И всё.

— Точно?

— Точно.

— Они красивые?

Я закрыл глаза.

— Лиля.

— Что Лиля? Я спросила.

— Не страшные.

Вика прыснула.

Лиля чуть сильнее придавила меня к дивану.

— Не страшные?

— Слушай, меня несколько лет не было. Если бы меня интересовали просто красивые девки, я бы нашёл проблему гораздо раньше и гораздо ближе.

Лиля задумалась.

Давление стало чуть мягче.

— Логично.

— Спасибо.

— Но не окончательно убедительно.

— Они сотрудники. Потенциальные. Под контрактом. С печатью. С задачей. Всё.

— И ты взял их из-за корабля.

— Сначала да.

— А потом?

— Потом понял, что они полезнее корабля.

Лиля наклонилась ближе, почти коснулась губами моего уха.

— Дима.

— Что?

— Я тебя очень люблю.

— Я знаю.

— Но если ты когда-нибудь начнёшь собирать вокруг себя слишком полезных красивых девок не только для работы, я сначала спрошу, потом придавлю, потом решу, что делать дальше.

Вика с дивана напротив тихо сказала:

— Мам, это звучит как семейная политика безопасности.

— Так и есть, — ответила Лиля, не отрываясь от меня.

Я наконец смог пошевелить рукой и сразу обнял её крепче.

— Ревнивая ты.

— Да.

— И довольная этим.

— Да.

— И считаешь, что права.

— Конечно.

Я поцеловал её в висок.

— Я дома, Лиль. Не в рукаве Стрельца, не на Бастионе, не среди пиратов, не на сером причале. Дома. С тобой.

Она ещё несколько секунд держала меня взглядом, потом давление исчезло полностью. Лиля снова стала мягкой, тёплой и почти сонной. Устроилась у меня под боком, положила голову мне на плечо.

— Хорошо.

Вика смотрела на нас уже без смеха. В её взгляде было что-то новое. Не детское. Она видела нас обоих не только как родителей, а как людей, между которыми лежит слишком много силы, власти, войны, любви и привычки держать друг друга даже тогда, когда один улетает на три года в чужой сектор.

— Пап, — сказала она тише.

— Да?

— А ты теперь надолго?

Вопрос был простой. И очень неприятный.

Я посмотрел на Лилю. Она не двигалась, но тоже ждала ответа.

— Не знаю, — сказал я честно. — На какое-то время да. Нужно разобраться с Землёй, верфями, новым крейсером, патрульными кораблями, политикой, отчётами. Но там, далеко, остался Бастион, сеть, люди, наши представительства. Я не могу обещать, что больше не улечу.

Вика кивнула.

Она явно не обрадовалась, но хотя бы не получила ложь.

— Понятно.

— Но пока я здесь.

— Тогда завтра покажу тебе тренировку.

— Обязательно.

— И не будешь делать вид, что я маленькая?

— Постараюсь.

— Папа.

— Ладно. Не буду.

Лиля тихо сказала:

— Она уже хорошо работает с энергией. Нулевой ранг, но чистый. Упрямая, конечно.

— В кого бы.

— В тебя.

— В тебя тоже.

— Во мне упрямство красивее.

— Конечно.

Вика закатила глаза.

— Вы опять.

— Привыкай, — сказал я. — Мы давно такие.

Она встала.

— Я пойду. У меня утром тренировка.

— Спокойной ночи, — сказала Лиля.

Вика подошла, обняла её, потом меня. Уже не так резко, как в прихожей, но крепко.

— Спокойной.

Она ушла, и дверь в её комнату закрылась мягко, почти бесшумно.

Мы с Лилей остались вдвоём.

Несколько минут молчали.

Она лежала у меня под боком, я гладил её по волосам, по плечу, по спине. За окном сиял ночной Ростов. Где-то в небе двигались посадочные огни.

Лиля тихо спросила:

— Тяжело было?

— Да.

— Не физически.

— Я понял.

Она подняла голову.

— Ты вернулся другим.

— Я всегда возвращаюсь другим.

— В этот раз сильнее.

Я посмотрел в окно.

— Большой космос оказался грязнее, чем я думал. И слабее. Это странное сочетание. Там много денег, связей, союзов, флотов, законов, но под ними столько гнили, что иногда проще взять фрегат и выжечь всё к чертям.

— Но ты так не сделал.

— Иногда сделал.

— Но не везде.

— Не везде. Потому что нам там жить, торговать, лечить, встраиваться, давить. Строить своё.

Лиля провела пальцами по моей щеке.

— Ты опять строишь будущее, от которого сам устанешь.

— У меня есть ты, чтобы я не развалился.

Она улыбнулась.

— Правильный ответ.

— Я учусь.

— Медленно.

— Зато надолго.

Лиля снова прижалась ко мне, уже без ревности, без давления, просто тепло и близко.

— Завтра Вика правда покажет тренировку. Не пугай её своими проверками.

— Постараюсь.

— И мальчика не пугай сразу.

— А вот это уже сложнее.

— Дима.

— Ладно. Не сразу.

Она тихо рассмеялась.

— Какой ты добрый.

— Семейная политика безопасности.

— Вот теперь правильно говоришь.

Я обнял её крепче и усмехнулся.

Лиля сразу спросила:

— Что?

— Да так. Подумал, что у нас странная семья.

— Нормальная.

— Конечно.

— Просто большая.

— На двадцать восемь планет?

— Пока.

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась с закрытыми глазами.

Глава 10

Через несколько дней после возвращения к нормальной земной жизни мне принесли новый пакет по планете андроидов.

Я как раз сидел в верхнем зале башни АМОКС, где после моего возвращения снова начали собираться все тяжёлые вопросы.

На столе лежали три темы.

Патрульные корабли, тяжёлый крейсер-база и планета машин.

Первые две были понятны. Сложные, дорогие, тяжёлые, но понятные. Патрульные корабли надо строить. Крейсер-базу надо считать, ругаться, уточнять, потом всё равно строить. А вот планета машин была другой. Там не было врага, которого можно было разнести. Не было рынка, который можно было купить. Не было правительства, с которым можно было сесть за стол и начать торг.

Там был цифровой разум, пустые города и закрытая больница, куда нас теперь звали.

В зале собрались свои. Я вывел на центральный экран планету.

Серо-зелёный шар, белые облачные полосы, океаны, материки, огни городов на ночной стороне, тонкая сетка спутников и орбитальных платформ. На первый взгляд — нормальная развитая цивилизация. Если не знать, что живых хозяев там давно нет.

— Это уже шестой полноценный заход, — сказал я. — Фрегаты ходили туда несколько раз. Дроны спускались в города, брали образцы, снимали производство, проверяли орбитальные платформы, общались с местной машинной системой. Враждебных действий не было.

Сергей Андреевич кивнул и вывел сводку.

— Подтверждаю. Местные аппараты нас сопровождают, изучают, повторяют манёвры, иногда пытаются взаимодействовать слишком близко, но после первых инцидентов с барьером стали осторожнее. На фрегаты не нападали. На дроны не нападали. Орбитальное оружие активность не проявляло, кроме режима наблюдения. Боевые платформы есть, но они не выдвигались на ударные позиции.

— Потому что не считают нас врагами, — сказал Бойко.

— Пока, — поправила Лера.

— Пока, — согласился он. — Но если бы хотели бить, уже попытались бы. Там достаточно железа, чтобы хотя бы проверить нас ракетами или орбитальными дронами. Вместо этого они учатся общаться.

Я переключил слой. Пошли кадры города.

Пустые улицы, работающие заводы, гуманоидные роботы, сервисные машины, транспортные линии, вокзалы без пассажиров, чистые площади, фонтаны, детские площадки, на которых давно никто не играл. Несколько человек в зале уже видели эти записи, но всё равно каждый раз становилось неприятно.

Жизнь без живых.

Милуинский врач тихо сказал:

— Они слишком хорошо всё сохранили.

— Это и пугает, — сказала Настя. — Если бы города разваливались, было бы понятнее. А так у них до сих пор работает цивилизация, только без тех, кто её создал.

Бойко вывел рядом схему местных роботов.

— Они не просто повторяют старые протоколы. Это важно. Система адаптируется. Она учит наши сигналы, меняет ответы, ограничивает доступ, сама выбирает, что показывать. Это не наш АМОКС.

Лера повернулась к нему:

— В каком смысле?

— В прямом. Наш ИИ АМОКС хорош. Очень хорош. Он управляет городами, логистикой, станциями, медицинскими потоками, расчётами, производством, безопасностью, фильтрацией данных. Но он не разумен вот так. Не в том смысле, чтобы быть личностью, которая сотни лет держит планету, принимает решения, выбирает, что помнить, что скрывать, что показывать живым, а куда не пускать даже собственные машины.

Я кивнул.

— Вот это главное. Наш АМОКС — инструмент, пусть огромный и очень умный. Их система — собеседник. Возможно, не один. Возможно, целая распределённая личность. Но это уже не автоматический диспетчер планеты.

Начальник кибербезопасности, сухой мужчина лет пятидесяти, которого все называли просто Карпов, вывел свой блок.

— Именно поэтому цифровая часть остаётся самой опасной. Не роботы. Не местная армия. Не болезнь. Цифровой разум. Он может быть доброжелательным, но это не значит безопасным. Он мыслит иначе, существует в другой среде, контролирует планетарную инфраструктуру, промышленность, спутники, дроны, архивы, транспорт, связь и, возможно, производство новых машин. Нельзя давать ему доступ к нашим системам ни при каких условиях.

— Это никто не предлагает, — сказала Лера.

Карпов посмотрел на неё очень серьёзно.

— Предлагают обычно не сразу. Сначала “передадим простой пакет”. Потом “дадим ему прочитать словарь”. Потом “нужен быстрый канал для обмена медицинскими данными”. Потом кто-то устаёт, ошибается, соединяет не тот буфер не с тем терминалом, и мы получаем цифровую сущность, которая может начать читать наши сети. Не потому что злая. Просто потому что умеет.

— Поэтому физические разрывы остаются, — сказал я. — Никаких прямых подключений. Одноразовые носители, изолированные анализаторы. Данные только через глухие буферы. Всё входящее сначала в карантин.

Карпов кивнул.

— И люди внутри комплекса не берут с собой ничего, что может стать мостом к основным системам. Никаких обычных планшетов, никаких стандартных браслетов, никаких личных интерфейсов. Только специальные одноразовые терминалы с физической записью, без обратной прошивки.

Бойко поморщился.

— Весело будет работать каменным топором посреди чужого медицинского центра.

— Зато живыми останемся, — сказал Карпов.

— Я не спорю. Я просто страдаю.

Я переключил следующий раздел.

— По болезням.

На экране появилась сводка карантинного блока.

Воздух, вода, почва, пыль, городская вентиляция, старые больничные фильтры, растения, микроорганизмы, образцы с крыш, образцы из каналов, образцы из медицинских районов, образцы из массовых захоронений. Строки шли одна за другой.

Биолог начал доклад сам:

— На текущий момент опасных вирусов, бактериальных патогенов, спор, известных нам биологических угроз и признаков активного биологического оружия не обнаружено. Планета не стерильная, там обычная биосфера, местные микроорганизмы, пыль, органика, но ничего, что объясняло бы вымирание расы через инфекционную модель.

— То есть зараза не гуляет, — сказал я.

— Нет. По крайней мере, по тем данным, которые у нас есть. Мы не нашли активного вируса, не нашли спящего вирусного комплекса, не нашли следов массовой эпидемии в среде. Даже старые больничные фильтры и вентиляционные системы не дали картины пандемии.

Милуинский врач вывел отдельный блок.

— Захоронения.

На экране появился район за городом. Огромное поле с низкими каменными отметками, геометрическими плитами, зелёными полосами и роботами обслуживания, которые медленно двигались между рядами. Там не было мрачной дикости кладбища. Скорее аккуратная, почти больная память.

— Искусственный разум сначала не разрешал раскопки, — сказал врач. — Даже дронами. Он закрывал район, ставил охранные машины, показывал символы запрета и памяти. Потом после нескольких циклов объяснений согласился на ограниченный забор образцов. Только малые дроны, без тяжёлой техники, без разрушения секций, с последующим восстановлением места.

Настя тихо сказала:

— Для него это могилы.

— Да, — ответил врач. — И он относится к ним именно так. Не как к данным.

На экране пошли снимки костей.

Тонкие, необычные, не человеческие. Строение конечностей сразу выдавало четырёхрукую расу. Отдельно были увеличены суставы ног, выгнутых назад. Череп с тремя глазными зонами выглядел странно и почти торжественно, как маска существа, которое очень долго строило свою цивилизацию, а потом не смогло оставить после себя детей.

— Генетический анализ предварительный, — продолжил милуин. — Но уже достаточно уверенный. Последние поколения были генетически бесплодными. Не все на сто процентов, видимо, процесс нарастал постепенно. Сначала снижение репродуктивной способности, потом массовые дефекты зачатия, потом почти полная невозможность рождения жизнеспособного потомства.

— Вирусов нет, — сказал Бойко.

— Вирусов нет, — подтвердил врач. — Мутации выглядят наследуемыми. Не хаотичными. Не похожими на внешнее заражение. Скорее на последствия глубокой генетической коррекции, накопившей побочный эффект через несколько поколений.

Я уже знал вывод, но всё равно неприятно было видеть его на экране.

— Возраст? — спросила Лера.

Биолог вывел следующий график.

— По костям, тканевым остаткам, минерализации, старым медицинским меткам и данным, полученным через визуальное общение с ИИ, их разумные могли жить до двухсот земных лет. Возможно, часть дольше, особенно при доступе к развитой медицине. Организмы были очень устойчивые, старение замедленное, регенерация лучше естественной, плотность костной ткани стабильная даже у очень старых особей. Они явно добились огромного успеха в продлении жизни.

— И через несколько поколений перестали рожать детей, — сказала Настя.

— Да.

Я посмотрел на череп на экране. Три пустых глазницы, четыре руки, обратные колени, чужая жизнь, чужая ошибка.

— Ирония, — сказал я. — Дожили почти до двухсот лет и украли у себя будущее.

Лера посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Ты не проводишь параллель с нами?

— Нет. У нас другая система. ТИ-перестройка, ядра, каналы, медицина, Лиля, милуины, операторы, постоянная диагностика. Мы не переписываем наследуемую биологию всей расы одной генетической программой. Это не предупреждение нам от мудрых мертвецов. Это просто мерзкая ирония жизни. Они нашли способ жить дольше, а потом оказалось, что жить дальше некому.

Милуинский врач мягко сказал:

— Всё равно их данные будут полезны.

— Конечно, — сказал я. — Но не как моральная табличка “не трогай природу”. Природа сама ещё та мразь. Старость, рак, дегенерация, бесплодие, инфекции, генетический мусор, всё это природа. Они просто полезли чинить её одним способом и проиграли на длинной дистанции.

Бойко кивнул.

— С технической точки зрения это даже страшнее. Не катастрофа, не взрыв, не война. Просто неправильная поправка в системе, которая через несколько поколений убила всю цивилизацию.

— Вот именно.

Я сменил изображение. На экране появился больничный комплекс.

Он стоял отдельно от основного города, в зелёной зоне между двумя широкими водными каналами. Белые и светло-серые корпуса, низкие купола, длинные галереи, центральная башня, подземные уровни, аккуратные посадочные площадки, собственная энергетика, закрытый периметр, роботы обслуживания. Здание выглядело не заброшенным. Наоборот, слишком ухоженным.

— А теперь причина, почему мы собрались, — сказал я. — Закрытый медицинский комплекс.

Все посмотрели на экран. Я запустил запись.

Наш дрон спускался к комплексу по широкой аллее. По сторонам двигались сервисные машины. На крышах стояли тонкие сенсорные мачты. У главных ворот, перед прозрачными створками, стояли гуманоидные роботы, сделанные по образу своих создателей: четыре руки, три оптических блока на голове, обратные колени, тонкие серо-белые корпуса, почти церемониальная неподвижность.

Дрон приблизился. Ворота не открылись.

На фасаде вспыхнули символы. Наш перевод уже был лучше, и поверх изображения легла расшифровка:

Доступ машин запрещён. Доступ живых разрешён. Требуется биологический разумный свидетель.

Запись повторилась ещё раз, потом ещё.

— Дроны не пускают, — сказал Карпов. — Ни наши, ни свои. Мы проверяли через наблюдение. Местные машины тоже не заходят внутрь. Они обслуживают внешний периметр, крышу, энергетические узлы, но не пересекают внутреннюю границу.

— То есть запрет не против нас, — сказала Настя.

— Похоже, нет, — ответил Карпов. — Это старый запрет, действующий для всех машин. Возможно, оставлен создателями.

Бойко подался вперёд.

— Там архив.

— Да. Закрытый больничный архив. ИИ несколько раз показывал нам этот комплекс, но каждый раз останавливал дроны. Теперь он прямо говорит: внутрь могут войти только живые биологические разумные создания.

Лера медленно положила планшет на стол.

— Он зовёт нас.

— Да.

— Не через дронов.

— Да.

— Живых.

— Именно.

Сергей Андреевич сразу спросил:

— Это может быть ловушка?

— Может, — сказал я. — Но не похожа. Если бы он хотел нас убить, у него было много возможностей. Он мог ударить по дронам, по фрегату, подсунуть цифровую гадость, заманить шаттл под орбитальную платформу. Вместо этого он несколько лет учился говорить и теперь показывает дверь, куда сам не может войти.

Карпов сухо сказал:

— Цифровую угрозу всё равно исключать нельзя. Даже если намерения мирные, он может не понимать, что для нас опасно.

— Поэтому и нужен контакт, — сказал я. — Не война, не штурм, не попытка украсть архив. Надо с ним подружиться.

Лера посмотрела на меня.

— Подружиться с планетарным искусственным разумом.

— Да.

— Звучит дорого.

— Ты всё меряешь деньгами.

— Потому что кто-то должен.

Бойко усмехнулся.

— В этот раз она права. Если мы хотим нормального контакта, это будет отдельная программа. Фрегаты, дроны, биологи, карантин, кибербезопасность, медицинская группа, переводчики, отдельные вычислительные стенды без связи с нашими сетями, запасные шаттлы. Дружба с машинной планетой дешевле крейсера, но не бесплатная.

— Зато что мы получим, если получится, — сказала Настя. — Готовую планету с промышленностью, архивами, городами, орбитой и разумом, который тысячу лет всё это держит.

— Не “получим”, — поправил я. — Не надо думать о нём как о трофее. Вот это важно. Это не пиратский хаб и не усулракский корабль. Если мы попытаемся сразу считать его активом, всё испортим. С ним надо говорить как с отдельным субъектом.

Лера хмыкнула.

— Уже субъект?

— Если он управляет целой планетой, хранит память создателей, принимает решения и зовёт живых в закрытый архив, то да. Мне плевать, из мяса он или из процессоров. Разум есть разум. И если мы хотим, чтобы он не стал проблемой, лучше сначала сделать так, чтобы он считал нас не угрозой, а партнёрами.

Карпов кивнул, хотя видно было, что слово “партнёр” ему даётся тяжело.

— С технической стороны согласен. Враждебный планетарный ИИ станет огромной проблемой даже без нашей сети. Не потому что он сильнее флота, а потому что он может думать долго, копить данные, строить машины, искать способы обхода. Лучше получить устойчивый мирный протокол.

— Протокол дружбы, — тихо сказала Лера.

— Называй как хочешь.

— Я назову это “очень дорогая попытка не получить железного соседа с непонятной психикой”.

— Тоже нормально.

Я вывел состав предварительной миссии.

— Живая группа. Маленькая. Милуинский врач, биолог-генетик, кибербезопасник, два бойца в ИК-7, инженер связи. Плюс отдельный изолированный шаттл, который после миссии уйдёт в карантин. Фрегат на орбите. Дроны снаружи. Никаких прямых каналов. Никаких стандартных терминалов. Всё, что группа вынесет из комплекса, сначала в карантин.

Сергей Андреевич внимательно посмотрел на список.

— А вы где в этом составе?

— Там.

Лера сразу подняла глаза.

— Нет.

Я даже не удивился.

— Лера.

— Нет.

— Я не спрашивал разрешения.

— А я не разрешение даю. Я фиксирую факт, что ты опять решил сунуть голову в место, куда планетарный ИИ зовёт живых существ, потому что машины туда не пускает.

Настя молчала, но смотрела так, что было понятно: она тоже против.

Бойко, наоборот, оживился.

— Я бы тоже полетел.

— Ты вообще молчи, — сказала Лера, не глядя на него. — Тебя к чужому архиву подпускать можно только на цепи.

— Обидно, но частично справедливо, — признал Бойко.

Я сцепил пальцы на столе.

— Роботы для нас не опасны. Во всяком случае, на текущем уровне контакта. Болезней там нет. Образцы чистые, среда чистая, вирусов не нашли, захоронения не дали инфекционной картины. Сильно бояться биологии причин нет.

— Остаётся цифровой разум, — сказала Лера.

— Да. И именно поэтому я должен лететь.

— Почему?

— Потому что если он действительно субъект, он должен видеть, что мы не отправляем одних дронов и младших специалистов. Ему нужны живые. Значит, живые должны прийти. Не армия, не безликий научный отряд, а кто-то, кто может принять решение. Если мы хотим с ним подружиться, контакт должен быть серьёзным.

Сергей Андреевич сказал осторожно:

— Можно отправить полномочного представителя.

— Можно. И он поймёт, что мы боимся.

— Мы и боимся, — сказала Лера.

— Боимся, но не прячемся. Разница важная.

Настя наконец вмешалась:

— Дима, это не переговоры с торговцами. И не осмотр корабля. Это вход в закрытый медицинский комплекс цивилизации, которая вымерла. Внутрь не пускают машины. Ты не знаешь, что там.

— Именно поэтому я хочу быть там.

— Это плохой аргумент.

— Зато честный.

Лера смотрела на меня долго. Потом спросила уже тише:

— А если там всё-таки что-то биологическое? Не вирус, не бактерия, а что-то, чего мы не понимаем?

— Тогда меня вытащат или не вытащат. Барьеры все равно ничего не пропускают. Что он нам сделает?

Бойко тихо хмыкнул.

Лера не оценила.

— Очень смешно.

— Я серьёзно. Риск есть. Но он не выше многих других рисков, на которые мы уже шли. А потенциальная ценность огромная. Архив вымирания. Медицинские данные расы, которая жила до двухсот лет. Генетические программы, история их ошибок, планетарный ЦР, который хочет живого свидетеля. Если мы пошлём туда только осторожных исполнителей, они могут не понять момент, где надо не просто снять данные, а ответить ему.

Карпов уточнил:

— Вы хотите говорить с ИИ лично?

— Да.

— Через что?

— Через изолированный переводческий блок. Без связи с нашими сетями. Если понадобится, через визуальный и звуковой обмен. Медленно, тупо, но безопасно.

— Он может попытаться эмоционально влиять.

— Все могут. Торговцы, Лера, Лиля, Вика, ты сейчас тоже пытаешься.

Карпов моргнул.

— Я технически предупреждаю.

— А я технически понял.

Лера вдруг устало выдохнула.

— Ты уже решил.

— Да.

— Тогда давай хотя бы сделаем так, чтобы твоя гениальная идея не выглядела как самоубийство с научным интересом.

— Вот за это я тебя и люблю.

— Не подлизывайся. Не поможет.

Она взяла планшет и начала перечислять:

— Первое. До твоего вылета ещё одна миссия дронов. Пусть подтвердят доступ, повторят сообщение и проверят, не изменилось ли поведение машин. Второе. Отдельный живой биологический тест не на людях, а на животных или простейших организмах в герметичных капсулах. Пусть ИИ покажет, считает ли он это живым доступом или именно разумным свидетелем.

— Он уже сказал “разумный”.

— Значит, проверим, не врёт ли перевод. Третье. Шаттл одноразовый по логике миссии. После возвращения полный карантин, потом либо глубокая очистка, либо разбор в изолированной зоне. Четвёртое. Ты идёшь не первым. Сначала в комплекс входит дрон на поводке группы, если ворота пропустят вместе с живыми. Если не пропустят, решаете на месте, но без геройства.

— Принято.

Милуинский врач всё это время молчал, потом мягко сказал:

— Я считаю, что лететь надо. Не обязательно вам, Дмитрий Сергеевич, но живой контакт нужен. Этот разум долго держал мёртвую цивилизацию. Если он просит живых, это может быть не техническое требование, а ритуальное. Медицинский комплекс, запрет машин, свидетель. Возможно, последние живые создатели оставили не просто архив, а признание.

— Или завещание, — сказала Настя.

— Значит, решено, — сказал я. — Готовим миссию. Ещё один заход дронов, повторное подтверждение условий, карантинный шаттл, живая группа, фрегат на орбите. Я лечу с первой группой.

Лера закрыла глаза на секунду, потом открыла.

— Лиля тебя убьёт.

— Сначала защитный приказ поставит.

— Потом убьёт.

— Значит, вернусь живым, чтобы ей было кого убивать.

Настя тихо сказала:

— Очень зрелый подход главы межзвёздной державы.

— У нас весь проект такой.

Бойко снова посмотрел на больницу.

— А если там действительно лежит полный архив их медицины?

— Тогда будем читать.

— А если там лежит способ восстановить их расу?

В зале снова стало тихо.

Я не сразу ответил.

— Тогда сначала узнаем, хотят ли этого те, кто остался.

— Машины? — спросила Лера.

— Да. Потому что живых уже нет. Осталась их память. И тот, кто её хранил.

Карпов сухо сказал:

— Юридически странно.

— Зато честно.

Я выключил запись и оставил на экране только планету.

— Мы привыкли думать, что сила — это фрегаты, Бастионы, крейсеры, штурмовики, ядра, барьеры. Но там другая сила. Планета, которая сотни лет не умерла после смерти хозяев. Разум, который не сошёл с ума, не начал войну, не погасил города, не забросил могилы, а продолжил ждать живых. С таким лучше не воевать без необходимости.

Лера тихо сказала:

— А лучше подружиться.

— Именно.

Глава 11

До планеты андроидов мы добрались через полгода.

Полгода в одну сторону, и это ещё по нормальному маршруту, без торговых крюков, без лишних остановок, без желания капитана сэкономить ресурс там, где я хотел сэкономить собственное терпение.

Тяжёлый фрегат шёл ровно, спокойно, со всеми предосторожностями, которые Карпов успел вписать в протоколы кибербезопасности, пока я не начал угрожать выкинуть его вместе с папкой инструкций в ближайший шлюз. Чёртов параноик.

На борту были кибербезопасники, биологи, учёные, инженеры, карантинная группа, отдельная команда связи, несколько операторов и технический блок для работы с изолированными носителями.

Не экспедиция завоевания, не торговый визит и не обычная разведка. Скорее странная смесь научной миссии, дипломатического контакта и осторожного похода в дом, где хозяин давно умер, но двери всё ещё открывает кто-то другой.

Когда фрегат вышел в систему, нас уже ждали. Не в смысле боевого построения. Никаких ракетных залпов, никаких активных захватов, никакой истерики на орбите. Просто через несколько минут после выхода на орбиту, рядом появились местные аппараты.

Сначала три малых дрона, потом ещё несколько, потом крупная орбитальная платформа с сенсорами. Они держались аккуратно, на дистанции, не лезли к кораблю и больше не пытались тыкаться в барьер у шлюзов. Запомнили. Значит, учились.

— Они нас узнают, — сказал Карпов, глядя на экран.

— Фрегат другой, — заметил инженер связи.

— Форма другая, сигнатуры другие, но протокол поведения похожий. Они узнают не корабль, а нас как тип контакта.

Бойко, которого я всё-таки не взял в шаттл для спуска, но притащил на фрегат, стоял у соседнего терминала и выглядел одновременно счастливым и злым.

— Вот это и бесит. Понимаете? Они не просто смотрят. Они сравнивают, классифицируют, запоминают, улучшают реакцию. А мне нельзя даже нормальный канал открыть, потому что Карпов боится, что нас съедят через картинку с приветствием.

Карпов повернулся к нему.

— Я не боюсь. Я знаю, что цифровая зараза часто выглядит как картинка с приветствием.

— Душнила.

— Живой душнила лучше мёртвого энтузиаста.

Я поднял руку, пока они не начали сраться всерьёз.

— Хватит. Сначала проверка дронами.

Проверку сделали долго и аккуратно. Спустили несколько разведывательных машин, прошли над столицей, над промышленными районами, над захоронениями, над больничным комплексом.

Местные аппараты сопровождали их почти церемониально. Не мешали, не подталкивали, не перекрывали дорогу. Просто летели рядом и смотрели.

Внизу города снова жили своей мёртвой жизнью: транспорт ходил по расписанию, сервисные машины чистили дороги, роботы ремонтировали фасады, заводы давали тепло, краны двигали контейнеры, на площадях работали фонтаны.

Живых не было.

И от этого всё выглядело хуже, чем любая руина.

Потом дроны подошли к больничному комплексу.

Белые корпуса среди зелени, длинные галереи, центральная башня, закрытый периметр, чистые дорожки, подстриженные деревья, отремонтированные внешние панели.

Снаружи здание выглядело ухоженным, почти новым. Только мы уже знали: это обман. Роботы обслуживали фасады, крышу, энергетику и периметр, но внутрь не входили. Внутренние помещения могли стоять закрытыми несколько столетий.

Наш дрон опустился перед главным входом. Местные гуманоидные роботы уже стояли там. Четыре руки, три сенсорных блока на голове, обратный изгиб ног, светлые корпуса. Некоторые были без оружия, у нескольких на предплечьях явно сидели встроенные боевые узлы. Не угроза, скорее охрана. Они не двигались, пока дрон не приблизился к дверям.

Потом над входом загорелся экран.

Те же символы, которые мы уже видели.

Доступ машин запрещён. Доступ живых разрешён. Требуется биологический разумный свидетель.

Карпов через изолированный терминал отправил подготовленный вопрос. Не прямым цифровым пакетом, а через визуальную последовательность, которую местный ИИ уже понимал: живые разумные, вход, разрешение, опасность, условия.

Ответ пришёл почти сразу. Не текстом. Картинками.

Сначала изображение живого существа. Потом открытая дверь. Потом робот, остановленный у порога. Потом дрон, остановленный у порога. Потом живой разумный, проходящий внутрь. Затем серия грязных, старых помещений, пыль, обвалившиеся панели, повреждённые шкафы, тёмные коридоры. Потом знак предупреждения.

Переводчик выдал сухую расшифровку:

Живые могут войти. Машины не входят. Внутри старо. Внутреннее обслуживание не выполнялось. Возможны повреждения, грязь, разрушение, опасные участки.

— То есть он нас предупреждает, что внутри срач, — сказал я.

Инженер связи осторожно кивнул.

— Если упрощать, да.

— Хорошо. Значит, идём.

Шаттл готовили без лишнего шума. Шесть человек. Я, Карпов как старший кибербезопасник, второй специалист по цифровым системам и переводу, биолог-генетик, инженер по древним носителям и один боец-оператор для охраны.

Все в ИК-7. Не потому что мы собирались штурмовать больницу, а потому что нормальный костюм железного человека даёт броню, силу, автономность, связь, запас энергии и шанс не умереть от первого провалившегося пола, рухнувшей балки или древней автоматической двери, которая решит закрыться у тебя на шее.

Шаттл вышел из фрегата, прошёл атмосферу и лёг на посадочную траекторию к больничному комплексу. Внизу уже собирались местные машины. Их было много.

Дроны висели над деревьями, малые платформы стояли вдоль дорожек, гуманоидные роботы выстроились у входа и по сторонам от главной площади.

Часть явно сервисная, часть наблюдательная, часть боевая. У некоторых оружие было открыто. Не наведено на нас, но и не спрятано. Просто честное напоминание: планета машин умеет защищать то, что считает важным.

Шаттл сел на площадку перед комплексом.

Несколько секунд мы просто сидели внутри и смотрели на внешнюю картинку. Белое здание, зелень, роботы, дроны, пустые дорожки. Ни ветра в обычном смысле, ни голосов, ни человеческого движения. Только машины и больница, которую они сами не могли открыть.

— Ну что, — сказал я. — Пошли знакомиться.

Створка открылась. Мы вышли по трапу один за другим.

Роботы сразу оживились. Не шагнули к нам, не подняли оружие, но все сенсоры повернулись. Буквально все.

Я физически чувствовал, как нас изучают: массу, форму, движение, тепловые пятна, работу костюмов, барьеры, оружейные узлы ИК-7. Несколько малых дронов опустились ниже и зависли метрах в двадцати, будто не могли решить, насколько близко можно подлететь к живому существу внутри брони.

Мы пошли к главному входу, но двери не открылись.

Экран над входом снова ожил. Сначала изображение нашего отряда в ИК-7. Потом рядом с ним знак запрета. Потом изображение живых существ без внешних машинных оболочек. Потом открытая дверь.

Карпов посмотрел на планшет.

— Они считают костюмы машинами.

— Да понял я.

— Можно попробовать объяснить, что внутри живые.

— Можно, но зачем? Он сотни лет держит запрет для машин. Мы сейчас начнём спорить у порога с единственным разумом этой планеты, что наш боевой костюм не совсем машина?

Биолог нервно посмотрел на роботов.

— И что делаем?

— Вылазим.

Карпов повернулся ко мне так резко, насколько позволял ИК-7.

— Дмитрий Сергеевич.

— Что?

— Мы на чужой планете, перед закрытым комплексом, вокруг вооружённые роботы.

— У нас барьеры. И если эти роботы хотели нас убить, они бы не устраивали пиктограммы про правила входа.

Он не выглядел убеждённым, но спорить не стал.

Я повернулся к бойцу.

— Ты остаёшься снаружи в костюме. Шаттл, периметр, наши костюмы, вход. Если что-то идёт не так, сначала вытаскиваешь нас, потом уже геройствуешь.

— Принято.

— Остальные со мной.

Снимать ИК-7 перед толпой чужих роботов было странным удовольствием. Костюм раскрылся, броня разошлась, внутренние фиксаторы отпустили тело.

Я вышел первым, поставил ноги на гладкую плиту и сразу поднял личный барьер. Остальные сделали то же самое. Кибербезопасники, биолог, инженер. Пять живых разумных рядом с пятью раскрытыми бронекостюмами, под взглядами десятков машин.

Роботы смотрели. И вот тут впервые их поведение стало почти эмоциональным.

Они не просто фиксировали смену формы. Несколько гуманоидных машин чуть наклонили головы. Один малый дрон медленно облетел нас по дуге, но не приблизился близко. Потом на экране над входом появились картинки.

Очень быстро, одна за другой.

Открытая дверь. Свет. Несколько фигур живых существ. Потом символ, который переводчик ещё раньше обозначил как “приветствие”. Потом изображение древних хозяев планеты, четырёхруких, трёхглазых, стоящих у входа в этот же комплекс. Потом снова мы. Потом что-то похожее на расходящиеся круги света.

Переводчик вывел осторожную расшифровку:

Радость. Добро пожаловать. Свидетели пришли.

Никто несколько секунд не говорил. Даже я.

Потом Карпов через изолированный планшет отправил короткий вопрос: можем ли мы войти?

Ответ пришёл почти сразу.

Открытая дверь. Живые фигуры. Знак разрешения. Затем старые коридоры, пыль, повреждённые панели, обвал, тёмный зал. Предупреждение повторилось.

Войти можно. Внутри старо. Внутри не обслуживалось. Машины не входили. Осторожно.

— Вежливые, — сказал я.

— Или им очень нужно, чтобы мы дошли, — тихо ответил Карпов.

— Одно другому не мешает.

Двери открылись. Медленно, тяжело, с таким звуком, будто механика вспоминала, как это делается после очень долгого перерыва. Внутри был тёмный холл. Часть освещения включилась через несколько секунд, мигнула, погасла, потом зажглась снова уже слабее.

Белые стены под слоем серой пыли. Трещины на полу. Сухие листья у входа, занесённые туда, видимо, ещё до окончательной блокировки. Сломанная стойка регистрации. Пустые места, где когда-то стояли терминалы, полосы грязи вдоль стен.

Снаружи больница была ухоженной. Внутри прошло несколько столетий.

Мы вошли под барьерами. Боец в ИК-7 остался у входа, чуть в стороне от раскрытых костюмов, и роботы вокруг него продолжали смотреть так же внимательно, как он смотрел на них.

В холле было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как где-то глубоко в здании капает вода. Или что-то похожее на воду.

Барьер отсекал пыль и мелкую дрянь, воздух проходил чистым, но запах старости всё равно будто чувствовался глазами. Запах не в носу, а в голове. Серая пыль, умершие приборы, пустые коридоры, мебель, которая слишком долго ждала людей.

— Запись идёт? — спросил я.

— На физический носитель, — ответил инженер. — Без передачи наружу.

— Хорошо. Двигаемся по маршруту.

Маршрут нам показывал сам комплекс. Не через сеть, конечно. Через старые экраны на стенах, через включающиеся полосы света, через изображения на панелях.

Где-то указатель работал нормально, где-то моргал, где-то включался только наполовину. Здание действительно никто не обслуживал изнутри. В некоторых коридорах потолочные панели провисли, одна секция была завалена обломками, в другой пришлось обходить провал в полу. Но основная дорога вниз держалась.

Сначала мы прошли административный уровень.

Кабинеты, приёмные, старые терминалы, медицинские кресла, пустые комнаты ожидания. На стенах местами сохранились изображения тех, кто построил эту больницу: четырёхрукие врачи, дети, семьи, схемы тела, генетические диаграммы, какие-то медицинские лозунги.

Переводчик пока давал только обрывки. Язык ещё не был нормально расшифрован. У нас были символы, базовые понятия, цифры, простые связки, но полноценный текст оставался проблемой.

Потом пошли лабораторные этажи. Там учёные ожили. Биолог остановился у первого же сохранившегося шкафа с образцами так резко, что чуть не врезался в него.

Внутри стояли прозрачные капсулы, часть разбитая, часть мутная, часть вроде бы целая. На каждой надписи. Красивые, тонкие, чужие символы, которые могли означать всё что угодно: кровь, ткань, эмбрион, яд, завтрак главного врача.

— Не трогать пока, — сказал я.

— Дмитрий Сергеевич, если тут сохранились биологические образцы...

— Тогда мы их заберём нормально, а не руками в первом попавшемся шкафу.

Он с трудом кивнул.

Ниже нашли бумажные архивы. И вот это было уже почти смешно, если бы не было так грустно.

Целые залы с полками. Настоящими полками. Не только цифровые носители, не только терминалы, а физические листы, папки, книги, медицинские карты, распечатки, схемы, диаграммы. Видимо, у них тоже были свои причины хранить важное не только в цифре. Или это был архив для живых, которым когда-то доверяли бумаге больше, чем машине.

Проблема была в том, что бумага умирала. Она лежала в плохом состоянии, серела, коробилась, рассыпалась по краям. Где-то сохранилась лучше, где-то превращалась в труху от одного движения воздуха. Инженер достал набор фиксации, но даже он работал осторожно, почти с раздражающей медлительностью.

— Тут тысячи документов, — прошептал биолог.

— На языке, который мы читаем через пень и боль, — сказал я. — И половина развалится, если на неё грубо посмотреть.

— Но это же история их медицины.

— Да. История того, как они накосячили со своей биологией.

Биолог посмотрел на меня почти возмущённо.

— Это уникальный архив.

— Не спорю. Только полезность пока под вопросом. Если всё это про их программу продления жизни и генетический провал, то нам придётся годами расшифровывать язык, восстанавливать носители, сопоставлять термины, а потом выяснить, что главный вывод: не надо делать так, как сделали они.

Карпов, который шёл рядом, сухо сказал:

— Иногда отрицательный результат тоже ценен.

— Конечно. Просто я не падаю в обморок от счастья возле гнилой бумаги.

Научники, кажется, были готовы упасть вместо меня.

Дальше нашли серверную. И она выглядела ещё хуже, чем я ожидал.

Большой зал за тяжёлой дверью, несколько рядов стоек, кабельные каналы, охлаждающие шахты, резервные батарейные блоки.

Когда-то это могло быть сердцем больничных данных. Сейчас половина стоек была мёртвой. Часть панелей вздулась, часть потемнела, на полу лежали осыпавшиеся фрагменты, в одном углу был след старого пожара. Системы не работали. По крайней мере, внешне.

Инженер подошёл к первой стойке и долго смотрел на неё с таким выражением лица, будто перед ним лежал труп неизвестного, но очень интересного животного.

— Плохо, — сказал он наконец.

— Насколько?

— Если нам повезёт, часть носителей можно будет снять. Если не повезёт, они уже умерли. Тут не просто возраст. Тут деградация материалов, старые перегревы, отсутствие внутреннего обслуживания. Снаружи комплекс красивый, внутри всё стояло само по себе слишком долго.

— Цифровые носители отдельно?

— Должны быть.

Они нашлись ещё ниже. Не в серверной, а в отдельном архивном хранилище. Сухое помещение, толстые стены, механические замки, полки с кассетами, кристаллами, пластинами и какими-то цилиндрическими блоками.

Вот это сохранилось лучше. Не идеально, но лучше. Там хотя бы было видно, что создатели понимали: если архив должен пережить цивилизацию, его нельзя держать только на активных серверах.

Учёные едва не начали молиться на полки.

— Вот это уже интересно, — признал я.

Инженер повернулся ко мне.

— Уже?

— Уже. Но всё равно вопрос языка. Мы можем вынести отсюда тонны носителей и годами учиться их читать.

Карпов добавил:

— И каждый носитель сначала через карантин. Никаких прямых подключений.

— Конечно, — сказал я. — Особенно если это архив, куда сами машины не имели права входить. Мне очень не хочется первым же подключением нарушить древний запрет и выпустить что-нибудь, что этот ИИ тысячу лет держал за дверью.

После этой фразы даже Бойко, которого с нами не было, наверное, мысленно бы кивнул.

Мы прошли ещё несколько помещений. Старые операционные, генетические лаборатории, залы с разрушенными капсулами, комнаты, похожие на консультационные кабинеты, огромный амфитеатр для медицинских советов. Везде следы последних поколений.

Плакаты, диаграммы, старые записи, пустые кресла, разбитые приборы. Иногда на стенах включались экраны, но показывали только простые указатели, будто само здание не хотело или не могло рассказать больше.

Учёные были в восторге, Карпов был напряжён.

Инженер уже мысленно составлял список оборудования для вывоза.

А я всё больше убеждался, что главное мы ищем не там.

Я остановился в одном из залов, где на стене висела огромная схема местной биологии. Четырёхрукое тело, три глаза, сложная нервная система, генетические линии, репродуктивные узлы, возрастные маркеры. Красиво, сложно, мертво.

— Вот скажите честно, — произнёс я. — Что мы тут найдём?

Биолог даже растерялся.

— В смысле?

— В прямом. Что мы тут найдём? Их исследования. Их медицину. Историю того, как они растянули жизнь до двухсот лет и потом через поколения получили бесплодие. Их попытки исправить ошибку. Возможно, последние отчёты, последние надежды, последние провалы. Всё это ценно, да. Для науки, для истории, для осторожности. Но не это главное.

Карпов посмотрел на меня внимательно.

— А что главное?

Я показал вверх.

— Снаружи.

Они молчали.

— Вы видели роботов? Не этих музейных у входа, а всех. Сервисные, боевые, строительные, орбитальные. Их приводы, точность движений, автономность, координация. Вы видели дронов? Как они маневрируют, как держат дистанции, как учатся, как работают без живых операторов. Вы видели города? Заводы? Орбитальные платформы? Производство, которое столетиями развивается без биологических хозяев. Вот где интересно.

Инженер медленно кивнул.

— Автономная роботизация планетарного уровня.

— Именно. Эта больница — могила их ошибки. А снаружи живёт то, что они оставили после себя. И оно не просто поддерживает свет в пустых домах. Оно строит, добывает, ремонтирует, исследует, улучшает себя. ИИ сам разработал новые технологии. Или развил старые до уровня, который мне очень хочется понять. Автономная энергетика, длительные приводы, ремонтные цепочки, полная роботизация, орбитальная координация, самовоспроизводство промышленности без живого управления. Вот где джекпот.

Биолог всё ещё выглядел задетым.

— Но их биология...

— Их биология мертва. Полезна как урок, ценна как архив, интересна как наука. Но если мы подружимся с этим ИИ, если он окажется адекватным партнёром, если согласится обмениваться знаниями, тогда мы получим не просто историю вымершей расы. Мы получим целую машинную цивилизацию, которая несколько столетий жила, думала, работала и никого не пыталась убить.

Карпов сухо заметил:

— Пока никого.

— Пока никого, — согласился я. — Поэтому дружить надо аккуратно. Но дружить. Не грабить, не ломать, не относиться как к складу технологий. Он разумный. У него есть память, запреты, горе, если это слово вообще подходит к машине, и своя логика. Он пустил нас сюда не потому, что мы сильные. А потому что мы живые.

На стене внезапно включился экран. Все резко повернулись.

На экране появилась картинка. Сначала древние создатели, потом пустые города, потом роботы у больничного входа, потом мы, стоящие внутри старого зала, потом закрытая дверь, которая открывается, потом символ, который переводчик расшифровал не сразу.

Карпов провёл через планшет анализ. Текст появился с задержкой.

Свидетели видят. Свидетели понимают. Архив памяти разрешён. Архив причины ограничен.

— Архив причины? — тихо спросил биолог.

Экран показал стрелку вниз.

Где-то глубже в больнице что-то щёлкнуло. Не громко. Просто старый замок, который очень долго не двигался, наконец-то решил вспомнить работу.

Я посмотрел на остальных.

— Ну вот. Кажется, нас ведут не к гнилым бумагам.

Карпов сжал планшет крепче.

— Или к тому, что машины сами не имели права смотреть.

— Тоже вариант.

Глава 12

Архив причины оказался именно тем, чем и должен был оказаться после нескольких столетий без обслуживания. Старым медицинским барахлом.

Очень ценным для биологов, интересным для историков, почти священным для тех, кто любит копаться в чужих ошибках, но для меня это была полусгнившая гора отчётов, схем, носителей, бумажных архивов и битых серверных блоков, из которых ещё годами придётся вытаскивать хоть что-то читаемое.

Мы провели там почти четыре часа. Наши учёные светились так, будто нашли не мёртвую больницу, а вход в рай с бесплатными лабораториями.

Биолог чуть ли не трясся над каждым шкафом, инженер по носителям ругался сквозь зубы и одновременно улыбался, Карпов мрачно следил, чтобы никто не додумался воткнуть древний носитель куда-нибудь без трёх уровней изоляции. Я ходил рядом и всё больше убеждался, что великой тайны здесь нет.

Они сами себя сломали.

Это был не вирус, не атака, не восстание машин и не чужая биологическая война. Они поколениями правили наследуемую биологию, продлевали жизнь, стабилизировали клетки, убирали возрастные провалы, усиливали регенерацию и растягивали нормальный срок жизни почти до двух сотен земных лет.

Красиво, умно, дорого, постепенно. А потом репродуктивная система начала сыпаться через поколения. Сначала пошли редкие случаи, потом проценты, потом статистика, паника, поздние комиссии, отчаянные правки и пустые детские блоки.

На одной из схем даже без нормального перевода было понятно: линии жизни росли вверх, линии рождаемости падали вниз.

Очень умная цивилизация долго улучшала себя, а потом обнаружила, что будущее больше не рождается.

— Ирония жизни, — сказал я, глядя на график.

Биолог поднял голову.

— Дмитрий Сергеевич, это может быть огромным предупреждением для любой цивилизации, работающей с наследуемой генетикой.

— Предупреждением, да. Только у нас другая система продления жизни. Мы не переписываем наследуемую биологию целой расы через поколение за поколением. Так что не надо сейчас делать лицо, будто мы нашли зеркало собственного будущего.

Он хотел возразить, но передумал. Умный.

Мы забрали с собой не всё. Да и забрать всё было невозможно. Слишком много, слишком старое, слишком хрупкое.

Отметили помещения, зафиксировали состояние, сняли первичные копии там, где это было безопасно, упаковали несколько носителей, часть бумажных архивов в защитные кассеты, образцы костей и тканей из мест хранения.

Остальное оставили до нормальной экспедиции с оборудованием. ИИ не мешал. Наоборот, здание словно само подсказывало, что ещё можно открыть, а что лучше пока не трогать.

Когда мы вышли обратно к главному входу, роботы всё ещё стояли снаружи.

Наш боец в ИК-7 тоже стоял, живой, целый, явно скучающий, но скучающий профессионально. Вокруг него за эти часы собралось ещё больше местных машин.

Малые дроны висели над площадкой, гуманоидные роботы стояли группами, несколько тяжёлых платформ держались ближе к дороге. Оружие у боевых не было наведено, но я прекрасно видел, что при желании они смогут превратить площадку в очень неприятное место.

На экране над входом снова появились картинки. Сначала мы, выходящие из комплекса, потом закрытый архив, кости, схема местной расы, изображение пустой планеты и заводов, а потом неожиданно мой раскрытый ИК-7.

Я остановился.

— О, — сказал Карпов. — Кажется, теперь интересуются нами.

Картинки пошли быстрее: ИК-7 открытый и закрытый, человек внутри, барьер, который дроны когда-то не смогли пройти, фрегат на орбите, наш шаттл, местный робот рядом с символом вопроса, снова ИК-7, энергетический барьер, схематичное животное с яркой точкой внутри тела и тонкими линиями от неё.

Переводчик думал дольше обычного.

Карпов пропустил последовательность через планшет, нахмурился и показал мне расшифровку.

— Он спрашивает, что это за структура и есть ли она у нас и связаны ли мы как-то с этим.

На экране появились новые изображения: лес, животные, один зверь, похожий на низкую шестиногую кошку с длинным хвостом, бежит через заросли, в его теле подсвечивается маленькое ядро, от него расходятся тонкие каналы.

Потом появился другой зверь, крупнее, с роговыми пластинами вдоль спины, тоже с ядром. Потом растение, у которого светились корни и центральный ствол, робот в лаборатории, наблюдающий за животным через стекло, и несколько графиков, где ИИ явно показывал накопленную статистику.

— Он давно это изучает, — тихо сказал биолог. — У них тоже пошла ТИ-перестройка. Растения, животные, возможно, вся биосфера.

— Конечно пошла, — сказал я. — Частицы же сюда уже попали. Сколько лет уже наши экспедиции сюда летают. Планета живая, значит, среда меняется.

ИИ показал новое изображение: человек, мы, потом внутри тела яркая точка и каналы, потом вопрос.

Я посмотрел на экран и коротко кивнул.

— Да. У нас тоже.

Карпов передал подтверждение через визуальный пакет: живой разумный, ядро, каналы, управление энергией, барьер, костюм, корабль. Без лишних деталей, без схем батарей, без устройства двигателей. Просто факт.

Экран на секунду погас.

Потом вспыхнул снова, и картинки пошли уже иначе, быстрее, плотнее, с явным интересом. Наш барьер, ИК-7, фрегат, робот, дрон, животное с ядром, энергия, вопрос, обмен, ещё вопрос, снова обмен.

— Торговаться хочет, — сказал Карпов с некоторым изумлением.

— Ну вот, — сказал я. — Нормальный разум. Сразу понял главное.

ИИ запросил информацию. Не текстом, но уже достаточно понятно: космос, внешние цивилизации, биология других разумных, ТИ-частицы, энергетические структуры, наши корабли, барьеры и костюмы.

Он не просил всё сразу, но интерес был широкий и очень конкретный. Особенно его цепляли барьеры и наши ИК-7. Он явно понимал, что костюм сам по себе не просто броня, а усилитель живого разумного, машина вокруг биологии, защищённое тело, управляемая сила.

А меня в этот момент ударила мысль, от которой внутри стало очень тихо.

Если с этим ИИ нормально подружиться. Не купить, не взломать, не припугнуть, а именно договориться. Если он даст нам доступ к своим роботам, приводам, автономным системам, дронам, саморемонту и управлению. Если мы сможем адаптировать его машинную школу под нашу энергетику. Если в его роботов поставить ТИ-батареи, боевые артефакты, барьерные узлы.

Это будет ИК-7 без человека внутри.

Не дрон на ножках, не тупая автономная пушка, не обычный боевой робот, какие я уже видел в рукаве Стрельца.

Там роботы были хорошие, местами очень хорошие. Но здесь другое. Здесь движение было почти искусством: точность, автономность, мягкость, взаимодействие групп, саморемонт, долгая работа без живого оператора.

И главное, ИИ не управлял одновременно каждым роботом как кукловод. Роботы были автономными. Они сами двигались, принимали локальные решения, работали, обслуживали, строили, наблюдали, а ИИ задавал им общую волю, правила, задачи и приоритеты. Вот это было идеально.

Центр принимает стратегическое решение, автономные машины выполняют. Без необходимости держать миллионы прямых каналов, без риска ослепить всю систему одним сбоем. Машинная цивилизация, которая не висит на одном проводе.

Я посмотрел на ближайшего гуманоидного робота. Четыре руки, обратные колени, чистое движение, хорошая устойчивость, почти живые развороты головы.

Если внутри такого тела будет ТИ-батарея, барьер, нормальная броня и оружие АМОКС, он сможет заменить оператора в тех местах, куда живого совать жалко или глупо. А если таких будет тысяча. Десять тысяч. Целый штурмовой машинный корпус.

— Дмитрий Сергеевич, — осторожно сказал Карпов. — Вы слишком задумались.

— Потому что думаю о неприятно хорошем.

— Насколько неприятно?

— Настолько, что Бойко потом неделю спать не будет.

Карпов поморщился.

— Это звучит опасно.

— Всё полезное звучит опасно.

Я повернулся к экрану.

— Начинаем обмен. Маленький, без доверия, без прямых подключений, без доступа к закрытым системам, но начинаем.

Карпов быстро подготовил первый пакет. Не цифровой в обычном смысле, а набор изображений, схем, текстов в уже частично согласованной системе символов, всё через изолированный планшет, с записью на физический носитель.

Мы не давали точные координаты наших планет, расположение Земли, Трапписта, промышленных узлов, верфей и военных баз.

Только общую карту Орионового отрога, форму звёздного кармана, положение относительно галактических рукавов, соседние большие направления.

Показали, что есть десятки обитаемых миров, двадцать восемь планет с разумными расами, разные биологии и разные формы цивилизации. Дали общие описания людей, милуинов, хасаров, ланаров, сельранцев, масаров и нескольких других, без военных слабостей, точных координат и маршрутов.

ИИ принял пакет.

На экране несколько секунд шли быстрые внутренние преобразования. Потом он выдал ответ: карта планеты машин, орбитальные платформы, роботы, дроны, заводы, знак ограничения, снова роботы, приводы, энергетические узлы, дроновая координация, затем вопрос, что именно мы хотим.

— Смотри-ка, — сказал Карпов. — Не просто отдаёт. Спрашивает предмет обмена.

— Нормально. Он же не святой автомат раздачи подарков.

Я велел подготовить наш запрос: роботы общего назначения, сервисные и инженерные приводы, автономные дроны, принципы локального управления группами, долговечные энергоузлы, саморемонтные станции, производственные линии роботизированных городов. Не оружие. Пока не оружие. И отдельно — возможность изучить несколько списанных машин в физическом виде.

ИИ ответил не сразу. Роботы вокруг нас почти синхронно замерли. Дроны над площадкой перестали менять позиции. Даже боевые платформы будто стали тише. Не физически, а по ощущению. Вся площадь на несколько секунд превратилась в один большой думающий механизм.

Потом экран выдал предложение. Он готов передать три списанных сервисных робота, два малых атмосферных дрона, один изношенный строительный манипулятор, ограниченные схемы приводов старых поколений, базовое описание автономного локального управления и данные по энергоэкономике невоенных платформ.

Взамен он хочет расширенный пакет по биологиям разумных рас, данные о ТИ-перестройке на живых организмах, наблюдения по ядрам и каналам, общую карту распространения разумной жизни в Отроге, сведения о наших костюмах и барьерах на уровне внешнего принципа.

— Хитрый, — сказал Карпов.

— Почему?

— Просит больше, чем даёт.

— Значит, точно разумный.

Биолог, до сих пор молчавший, тихо сказал:

— Данные по ТИ-перестройке на живых организмах опасны.

— Полные — да. Общие — нет. Дадим наблюдения без методик управления, без схем батарей, без выращивания структур, без боевого применения. Пусть понимает явление, но не получает ключи.

Карпов кивнул.

— А по барьерам?

— Внешнее описание. Энергетическая защита живого и корабля. Без схем артефактов, без управляющих узлов, без батарейной архитектуры. По ИК-7 — роль, компоновка, человек внутри, броня, усиление, автономность. Без чертежей.

ИИ получил встречный пакет и опять задумался.

Потом на экране появилось изображение весов. На одной стороне наши данные, на другой его роботы. Затем он добавил ещё один объект со своей стороны: лабораторную ячейку для безопасного изучения животных с энергетическими ядрами. Не живых разумных, животных, с датчиками, записями и историей наблюдений.

— Добавляет, — сказал Карпов. — Улучшает предложение.

Я усмехнулся.

— Вот теперь мне нравится.

Мы согласились.

Не на всё и не навсегда. Только первый пакет, первый обмен, первый осторожный шаг.

ИИ вывел новую последовательность: две стороны, закрытые двери, отдельные хранилища, физические носители, отсутствие прямых линий между ядром ИИ и нашими системами, отсутствие наших активных дронов внутри его закрытых объектов без разрешения, отсутствие его машин на нашем корабле без изоляции.

Карпов прочитал и впервые за всё время почти одобрительно хмыкнул.

— Он сам предлагает правила безопасности.

— Потому что не дурак.

— Или потому что хочет, чтобы мы расслабились.

— Поэтому не расслабляемся. Но уважать умного собеседника полезно.

Я передал подтверждение.

На экране над входом появилась простая картинка: две руки, одна биологическая, четырёхпалая, не наша, вторая механическая. Они не пожимались, не переплетались, просто тянулись навстречу через пустое пространство.

Переводчик вывел коротко:

Обмен начат. Осторожность принята.

Я посмотрел на роботов, на пустой больничный комплекс за спиной, на раскрытые ИК-7 у шаттла, на чужую планету, где машины столетиями развивали цивилизацию без хозяев, и понял, что мы нашли не архив.

Архив был пылью.

Настоящая находка стояла вокруг нас, смотрела десятками сенсоров, задавала вопросы, торговалась, ставила условия и училась быстрее, чем мне было спокойно признавать.

— Ну что, — сказал я Карпову. — Поздравляю. Кажется, у нас появился первый нормальный машинный партнёр.

— Пока слишком рано так говорить.

— Поэтому я сказал “кажется”.

— Это всё равно оптимистично.

— Карпов, если я когда-нибудь скажу, что полностью доверяю планетарному ИИ с вооружёнными роботами, можешь стрелять мне в ногу.

— Запомнил.

— Но работать с ним будем. Аккуратно, медленно, через карантин, но будем. Если он даст нам хотя бы десятую часть своей роботизации, это перевернёт половину наших производственных и военных программ.

Карпов посмотрел на ближайшего робота.

— А если мы дадим ему слишком много?

— Тогда у нас появится проблема. Поэтому и не дадим.

На экране снова появилась картинка: наш фрегат на орбите, рядом с ним местные дроны, потом маленький блок данных, переходящий от одной стороны к другой.

ИИ торопил.

Я даже рассмеялся.

— Смотри. Уже требует оплату по сделке.

Карпов вздохнул.

— Прекрасно. Машинный разум, который умеет торговаться.

— Зато без комиссий, скрытых процентов и долговых претензий.

— Пока.

— Не порть момент.

Глава 13

На фрегат мы возвращались уже не так, как улетали вниз.

Туда мы шли к мёртвому больничному комплексу, к старым архивам, к загадке вымершей расы и планетарному ИИ, который говорил картинками.

Обратно летели уже с ощущением, что нашли совсем не архив. Архив оказался пылью, старой болью и чужой ошибкой, а настоящая находка осталась снаружи, в пустых городах, в роботах, в орбитальных дронах, в заводах, которые столетиями работали без живых хозяев.

Шаттл мягко вошёл в ангар фрегата. Боец в ИК-7 вышел первым, потом учёные, Карпов, биолог, инженер по носителям, я. Внутри сразу стало привычнее: металл палубы, наши направляющие, наши люди, нормальный запах корабля, не стерильная пустота чужого города, а живой военный порядок.

Бойко ждал нас у входа в карантинный блок.

Вниз он не спускался специально. И правильно делал. Кто-то должен был сидеть наверху, смотреть на общую картину, не лезть в первый контакт руками и готовиться материться на всё, что мы принесём.

Судя по его лицу, он уже был готов.

— Ну? — спросил он. — Там действительно планетарный машинный разум, или вы опять нашли очень умную автоматическую свалку?

— Разум, — сказал я. — Торгуется, задаёт вопросы, сам предлагает правила безопасности.

Бойко на секунду замолчал.

— Торгуется?

— Да.

— Вот теперь интересно.

Карпов прошёл мимо него к терминалам.

— Интересно будет после того, как он получит языковой пакет и перестанет общаться с нами картинками, от которых у переводчика начинает дымиться логика.

— Языковой пакет уже готов? — спросил я.

— Базовый был подготовлен заранее, — ответил Карпов. — Русский язык, очищенная версия. Алфавит, фонетика, грамматика, базовая лексика, технический слой, биология, дипломатические формулировки, бытовые действия, эмоции, жесты, разница между приказом, просьбой, предположением, угрозой, шуткой и торговым предложением. Без военных инструкций, без закрытых технологий, без внутренних документов АМОКС, без схем оборудования, без лишнего культурного мусора.

Бойко хмыкнул.

— “Без культурного мусора” — это зря. Пусть бы сразу понял, с кем связался.

— Ему пока достаточно понять, что “не лезь в наши системы” означает и цифровое проникновение, и физическое, — сказал Карпов.

— Правильно, — кивнул я. — Сначала язык. Потом все остальные данные.

Мы прошли в изолированную переговорную секцию.

На фрегате для работы с планетой машин уже выделили отдельный блок. Не просто комнату связи, а маленький закрытый узел, отделённый от корабельных сетей физически.

Связь шла через внешний передатчик, потом через одноразовый буфер, потом через глухой анализатор, потом на изолированный терминал. Никаких прямых линий к навигации, оружию, двигателям, жизнеобеспечению или внутренним системам. Даже питание блока шло через отдельные развязки.

Карпов перестраховался так, будто планета внизу уже пыталась украсть у нас фрегат.

Я его за это уважал.

— Отправляем, — сказал он.

На экране появился пакет данных. Не огромный, но плотный. Русский язык в чистом учебном виде, без художественной грязи, без исторических споров, без политических речей, без религиозных текстов, без всего того, что могло бы дать чужому разуму слишком много лишних смыслов раньше времени. Просто инструмент общения.

Карпов подтвердил передачу. Пакет ушёл вниз. После этого оставалось ждать.

С машинами ожидание всегда странное. С живыми хотя бы понятно: они читают, думают, спорят, устают, делают паузу, просят ещё кофе. С ИИ всё иначе. Он может молчать секунду, а может сутки, и ты не понимаешь, то ли он изучает язык, то ли строит модель твоего мышления, то ли уже нашёл в пакете тысячу скрытых противоречий и теперь решает, насколько ты глуп.

Прошло девять минут. Потом тринадцать. Потом двадцать.

Бойко не выдержал первым.

— Долго.

Карпов посмотрел на него как на раздражающий прибор.

— Для изучения языка чужой биологической цивилизации двадцать минут — это не долго.

— Для меня долго.

— Это не технический аргумент.

— Зато честный.

На двадцать седьмой минуте экран ожил.

Сначала пошли отдельные слова.

Живой. Машина. Обмен. Осторожность. Барьер. Корабль. Тело. Память. Город. Вопрос.

Потом короткие пары.

Живой разумный. Машинный разум. Безопасный обмен. Закрытый доступ. Внешний язык.

Карпов наклонился ближе.

— Он не просто читает. Он уже строит свой словарь соответствий.

Экран мигнул. Потом появилась первая фраза.

Я учусь говорить с вами.

В комнате стало тихо.

Фраза была простой. Даже слишком простой. Но от неё почему-то по коже прошёл холодок. До этого с нами говорила планета картинками, схемами, сигналами и поведением роботов. Теперь эта же планета впервые сказала человеческую фразу на нашем языке.

Карпов медленно выдохнул.

— Грамматика правильная.

Бойко тихо сказал:

— Вот теперь точно интересно.

На экране появилась следующая строка.

Ваш язык содержит много неустойчивых значений. Слово “можно” зависит от власти, разрешения, физической возможности, желания и обмана. Требуется уточнение в технических договорах.

Я рассмеялся.

— Умница.

Карпов не улыбался, но уголок рта у него всё-таки дрогнул.

— Очень быстро понял боль юристов.

Я сел ближе к терминалу.

— Передайте: “Для технических договоров будем использовать уточнённые формулировки. Разговорный русский допускает неоднозначность. При обмене данными будем отдельно указывать точное значение.”

Карпов набрал и отправил.

Ответ пришёл почти сразу.

Принято. Разговорный русский опасен для точных соглашений. Но полезен для понимания живых разумных.

— Ну всё, — сказал Бойко. — Теперь он ещё и оскорбляет язык.

— Он прав, — сказал Карпов.

— Это не отменяет.

После языкового пакета мы отправили первый согласованный набор данных. Общую карту Орионового отрога без точных координат ключевых планет, описание галактических рукавов, количество обитаемых миров, количество планет с разумными расами, общие сведения по людям, милуинам, хасарам, ланарам, сельранцам, масарам и нескольким другим.

Дали базовые наблюдения по ТИ-перестройке у животных и растений, без методик управления, без схем батарей, без боевого применения. Отдельно дали внешнее описание ИК-7, барьеров, корабельной защиты и роли живого оператора.

ИИ принимал долго. На этот раз почти час.

В это время Бойко успел прочитать половину отчёта по закрытой больнице, дважды выругаться, один раз назвать местных древних биологов гениальными идиотами и три раза потребовать доступ к полному пакету по роботам, которого у нас ещё не было.

Потом экран снова ожил.

Данные приняты. Часть понятий требует уточнений. ТИ-частицы связаны с живой материей, но могут быть использованы в технических носителях. Вы используете биологическую энергию в машинах. Это не является обычной энергетикой.

— Слишком быстро, — пробормотал Бойко. — Он слишком быстро ухватил главное.

— Поэтому мы и не даём схемы, — сказал Карпов.

Следующая строка появилась почти сразу.

Вы запросили роботов, дроны, манипулятор, данные приводов, данные автономного управления, данные энергоэкономики. Передача возможна. Физические образцы подготовлены. Точка передачи указана.

На экране появилась карта участка поверхности. Не город и не больничный комплекс, а отдельная промышленная площадка примерно в тридцати километрах от старой столицы. Ровная бетонная полоса, несколько ангаров, транспортные линии, грузовые платформы, рядом пустая дорога и открытая зона для посадки шаттла.

Спуск возможен. Требуются два биологических разумных или больше. Машины сопровождения допускаются только как транспорт. Роботы-образцы будут неактивны до размещения в вашем изолированном помещении. Данные готовы к отправке после подтверждения приёма физических образцов.

— Он хочет, чтобы мы сначала забрали железо, — сказал Бойко.

— И правильно, — сказал я. — Мы тоже сначала смотрели бы, как принимают наши образцы.

Карпов кивнул.

— Двух бойцов в ИК-7 хватит. Шаттл без подключения к местным системам. Посадка по координатам. Ничего лишнего не брать. Никаких наших дронов внутрь ангаров.

— Отправляй.

Через двадцать минут шаттл ушёл вниз.

Я остался в переговорной секции вместе с Бойко, Карповым, капитаном фрегата и двумя инженерами.

На экран вывели внешнюю камеру шаттла. Планета медленно росла под ним, серо-зелёная, спокойная, с городами, которые работали без жителей. Потом пошла атмосфера, облака, серые поля, линии дорог, блестящие полосы солнечных панелей, промышленные районы, ровные транспортные магистрали.

Площадка передачи была открыта заранее.

Когда шаттл сел, вокруг уже стояли местные машины. Не толпа, но достаточно, чтобы стало ясно: ИИ наблюдает. Два тяжёлых грузовых робота, четыре гуманоидных, несколько малых дронов, одна низкая платформа с манипуляторами, и три закрытых контейнера на магнитных салазках.

Наши бойцы вышли в ИК-7. Один сразу занял позицию у шаттла, второй пошёл к контейнерам. Местные роботы не двигались, только сопровождали его сенсорами. Оружия видно не было, но после этой планеты я уже не доверял слову “видно”.

На экране фрегата появилось сообщение.

Физические образцы: сервисный робот первого типа, сервисный робот второго типа, сервисный робот технического обслуживания, два атмосферных дрона, строительный манипулятор малого класса. Состояние: списано, работоспособно, память автономного поведения сохранена, доступ к военным функциям отсутствует.

— Память автономного поведения сохранена, — повторил Карпов. — Вот это интересная строка.

Бойко уже смотрел как голодный человек на закрытую кухню.

— Главное, чтобы они были действительно списанные, а не списанные по его меркам. А то сейчас окажется, что “старый робот” у них лучше половины наших производственных манипуляторов.

— Скорее всего, так и окажется, — сказал я.

Бойцы погрузили контейнеры быстро. Местные грузовые роботы помогали, но не входили в шаттл. Они подводили салазки к рампе, дальше наши брали контейнеры сами. Очень аккуратное соблюдение правил. Даже слишком аккуратное.

Через двадцать минут шаттл поднялся обратно.

Фрегат принял его в ангар, контейнеры сразу перевезли в подготовленную комнату. Не в обычную лабораторию, а в отдельный технический карантин.

Пустое помещение, гладкие стены, независимое питание, механические замки, внешнее наблюдение, физически отдельный терминал связи с планетой, защитные перегородки, аварийные барьеры, ручная система отключения атмосферы внутри комнаты на случай совсем плохого сценария.

Карпов посмотрел на всё это и сказал:

— Мало.

— Для тебя всегда мало, — ответил Бойко.

— Потому что я хочу жить.

— А я хочу вскрыть контейнер.

— Вот поэтому ты опасен.

Первый контейнер открыли через внешние манипуляторы.

Внутри стоял гуманоидный робот.

Четыре руки, как у создателей. Обратные колени. Узкое вытянутое тело, гладкие панели, сенсорный блок на месте лица, тонкая шея, компактный корпус, суставы без грубых наружных приводов.

Он был серо-белый, с потёртостями, мелкими следами ремонта и маркировкой, которую мы пока не читали. Старый, списанный, но даже в неподвижности он выглядел лучше большинства роботов, которых я видел во внешнем космосе.

Бойко прислонился к стеклу.

— Красавец.

— Это сервисный робот, — сказал Карпов. — Не пиши ему любовные письма.

— Я инженер. У нас другие формы симпатии.

ИИ прислал сообщение на изолированный терминал.

Образец один. Активация безопасна при выполнении инструкции. Не подключать к вашим сетям. Не открывать центральный блок памяти. Для первого запуска подайте питание на внешний порт, затем передайте код допуска.

— Он объясняет, как включить, — сказал инженер.

— Выполняем точно, — сказал Карпов. — Никакой самодеятельности.

Бойко поднял руки.

— Я вообще молчу.

— Это ненадолго.

Питание подали через ограниченный внешний блок. Код допуска Карпов ввёл вручную. Никакой связи, кроме изолированного терминала, никакой сети, никакого доступа к фрегату.

Робот ожил. Не как механизм, которому просто дали ток. Сначала дрогнули внутренние стабилизаторы, потом сенсорный блок мягко повернулся, руки чуть разошлись от корпуса, ноги перестроили баланс. Он поднял голову, посмотрел на стену, на потолок, на стекло наблюдательной комнаты, на нас, на терминал.

Потом на экране внутри карантинной комнаты появилась строка.

Биологические разумные обнаружены. Среда ограничена. Подвижность разрешена?

Карпов посмотрел на меня.

— Разрешить в пределах комнаты.

Сообщение отправили.

Робот сделал шаг. Потом второй. Движение было чистым и почти бесшумным. Он прошёл вдоль стены, остановился у стола, повернул голову к двум закреплённым сканерам, потом вывел новую строку.

Размещение оборудования снижает безопасность взаимодействия. Рекомендую перестановку.

Бойко медленно повернулся к Карпову.

— Можно?

— Что можно?

— Разрешить.

Карпов поморщился, но кивнул.

Робот получил разрешение, подошёл к столу, переставил его на двадцать сантиметров, развернул два кресла, передвинул подставку с инструментом, потом отошёл и вывел схему. На ней стало видно, что теперь у нас меньше слепых зон для наблюдения, больше места для манипуляторов и меньше риска, что при падении стола он перекроет доступ к аварийному шлюзу.

Инженер тихо сказал:

— Чёрт.

Бойко улыбнулся.

— Списанный сервисник, ага.

Карпов не выглядел радостным. Он выглядел так, будто его список опасений только что стал длиннее.

— Он не выполнял команду, — сказал Карпов. — Он сам предложил улучшение.

ИИ ответил через общий терминал.

Образцы автономны в пределах рабочих задач. Они не являются центральным разумом. Они имеют локальную модель среды, локальные правила безопасности, ограниченную память опыта и ограниченную способность предложения. Это необходимо для работы без постоянного управления.

— Вот оно, — сказал я. — Не куклы.

Бойко смотрел на робота почти с нежностью.

— Это даже лучше.

Второй контейнер открыли через десять минут.

Второй сервисный робот оказался ниже и шире, с более мощными нижними руками и набором встроенных инструментов в боковых секциях. Он после активации не стал переставлять мебель. Вместо этого просканировал помещение, нашёл на полу микротрещину в крепёжной пластине, вывел предупреждение и запросил разрешение на ремонт.

Бойко тихо сказал:

— Я хочу такого домой.

— Ты будешь жить в лаборатории, если мы тебе такого дадим, — сказал я.

— Я и так почти там живу.

Третий робот технического обслуживания при активации сразу запросил список допустимых задач. Карпов дал ему пустой список с разрешением только на самодиагностику.

Робот принял ограничение без попытки спорить, провёл проверку своих приводов, выдал износ по суставам, остаточную ресурсную оценку и список необходимых деталей для восстановления до нормального состояния.

— Вот это мне нравится, — сказал Карпов. — Не лезет, не предлагает, просто докладывает.

ИИ тут же вывел строку.

Образец три имеет более низкий уровень инициативы. Вы предпочитаете низкую инициативу?

Карпов замер.

Бойко начал смеяться.

Я тоже не удержался.

— Передай: “Кибербезопасность предпочитает предсказуемость. Инженеры предпочитают инициативу. Руководство предпочитает полезный баланс.”

Карпов посмотрел на меня с укором, но отправил.

Ответ пришёл быстро.

Поняла. Различие функций влияет на оценку поведения.

— Поняла, — повторил Бойко. — Хорошо звучит.

И тут я вспомнил то, что почему-то до сих пор не спросил.

— Спросите, как её зовут.

Карпов набрал запрос.

На этот раз ответ пришёл не сразу.

Экран молчал почти минуту. Роботы в карантинной комнате стояли неподвижно, но мне почему-то казалось, что вся планета снова думает. Не над техническим вопросом. Над чем-то, что для неё было не просто строкой.

Потом появилось сообщение.

Создатели называли меня именем, которое плохо переносится в ваш звук. Ближайшая форма на вашем языке: Мирра. Вы можете использовать это имя.

Бойко первым нарушил паузу.

— Мирра.

— У нас уже была Мирра-Сон, — сказал я. — Теперь планетарный ИИ Мирра. Прекрасно. Главное, чтобы я потом не начал путать торгового финансиста с машинной цивилизацией.

Карпов посмотрел на экран внимательнее.

— “Создатели называли меня”. Значит, имя старое.

— Да, — сказал я. — Не она его придумала после русского пакета.

На экране появилась новая строка.

Имя сохранено из последнего общего протокола создателей. После исчезновения биологических разумных имя осталось рабочим обозначением центрального разума.

Бойко уже не смеялся.

— Последний общий протокол, — тихо сказал он. — Неприятная фраза.

— У них тут вообще много неприятных фраз, — сказал я.

Карпов переключил терминал на подготовленный голосовой модуль.

— Мы можем попробовать голосовую связь. Через изолированный синтезатор, без обратного доступа. Она же получила фонетику.

— Пробуй.

Настроили быстро. Голосовой модуль был специально тупой, без лишнего самообучения и без доступа к внутренним системам. Он просто принимал очищенный текст от Мирры, превращал в голос и отправлял наш голос обратно в текст через отдельный канал. Медленно, криво, безопасно.

Первый звук вышел сухим, неправильным, с лёгким металлическим сдвигом.

— Я... Мирра. Говорю... русским языком. Качество недостаточно. Исправляю.

Голос изменился на второй фразе. Стал ровнее, мягче, всё ещё не человеческим, но уже лучше.

— Связь работает. Благодарю за язык.

Никто сразу не ответил. Даже Бойко.

Планета машин только что заговорила с нами голосом.

Я наклонился к микрофону.

— Мирра, я Дмитрий Сергеевич. Мы приняли образцы. Первичное включение прошло без происшествий. Данные по роботам, приводам и автономному управлению готовы к передаче?

Пауза была меньше секунды.

— Да. Пакет подготовлен. Передача возможна после подтверждения ограничений. Вы не будете вскрывать центральные блоки памяти образцов без согласования. Вы не будете подключать образцы к военным сетям. Вы не будете создавать копии локальных моделей поведения до завершения первого этапа понимания.

Карпов сразу напрягся.

Бойко открыл рот, потом посмотрел на меня и закрыл.

Я сказал:

— Подтверждаю. На первом этапе только внешнее изучение, диагностика, обратимые проверки, согласованное вскрытие неключевых узлов. Центральные блоки памяти не трогаем без отдельного разговора.

— Принято, — сказала Мирра. — Вы соблюдаете осторожность. Это повышает вероятность дальнейшего обмена.

Бойко тихо пробормотал:

— Она нас дрессирует.

— Мы её тоже, — сказал Карпов.

Мирра, судя по всему, успела обработать и это.

— Термин “дрессирует” неточен. Я проверяю соответствие ваших действий заявленным правилам. Вы проверяете моё соответствие вашим правилам. Это симметрично.

Я посмотрел на Карпова.

— Она тебе нравится?

— Нет.

— Врёшь.

— Рабоче не нравится.

— Уже лучше.

Мирра продолжила:

— Передаю данные первого технического пакета. Ограниченные схемы приводов старых поколений, базовые принципы автономного локального управления, энергоэкономика сервисных платформ, документация по списанным образцам, лабораторная ячейка наблюдений за животными с энергетическими ядрами. Военные технологии не передаются.

— Мы военные технологии тоже не передавали, — сказал я.

— Принято. Баланс сохранён.

Передача пошла.

На экране побежали строки, схемы, модели, описания, графики, технические блоки. Всё ложилось в изолированное хранилище. Карпов следил за потоком так, будто смотрел на змею, которая ползёт по столу и обещает не кусать. Бойко смотрел так, будто эта змея была сделана из редкого сплава и имела идеальные шарниры.

Через пару минут он не выдержал.

— Мирра, этот привод старого поколения. Насколько старого?

Голос ответил почти сразу.

— По вашему времени, приблизительно четыреста двадцать земных лет с момента разработки базовой архитектуры. Данная версия модернизировалась после исчезновения создателей.

Бойко медленно сел.

— Четыреста двадцать лет назад они уже делали такое.

— Бойко, — сказал я. — Дыши.

— Я дышу.

— По лицу не видно.

Мирра добавила:

— Ваш инженер испытывает сильный интерес. Это полезно?

— Иногда, — сказал я. — Иногда опасно.

— Принято. Интерес инженера полезен при ограничении доступа к опасным узлам.

Карпов тихо сказал:

— Она учится на наших разговорах.

— Конечно учится. Мы же дали ей язык.

— Это не значит, что мне должно быть спокойно.

— Тебе вообще не положено быть спокойно.

Передача завершилась через сорок минут.

Первый технический пакет ушёл в изолированное хранилище, роботы стояли в карантинной комнате, дроны и манипулятор ещё ждали активации.

Бойко уже требовал отдельную команду инженеров, Карпов требовал пять дополнительных уровней проверки, биолог требовал доступ к лабораторной ячейке по животным с ядрами, а капитан фрегата просто смотрел на меня с выражением человека, который понимает: обычная разведывательная миссия только что превратилась во что-то гораздо большее.

Я снова включил голосовой канал.

— Мирра.

— Я слушаю.

— Первый обмен прошёл нормально. Мы продолжим изучение. Дальше будем действовать медленно.

— Медленно безопаснее для доверия, — сказала она.

— Да.

— Доверие является техническим процессом или эмоциональным состоянием?

Карпов закрыл глаза.

Бойко снова начал улыбаться.

Я подумал пару секунд.

— И тем, и другим. У нас это сложное слово.

— Русский язык содержит много сложных слов.

— Привыкай.

— Я учусь.

Голос был всё ещё машинным. Ровным, спокойным, без человеческого дыхания и без живых интонаций. Но теперь в нём уже было что-то узнаваемое. Не душа, не человек, не имитация милой собеседницы. Скорее огромная осторожная мысль, которая нашла новый инструмент и пробовала им касаться мира.

Я посмотрел через стекло на трёх роботов.

Один стоял у стены и ждал новой команды. Второй аккуратно проверял качество собственного ремонта крепёжной пластины. Третий выводил на внутренний экран отчёт о своём износе.

Списанные образцы. Старые поколения.

Подарок в обмен на русский язык и несколько аккуратно обрезанных пакетов данных.

Если у неё старьё такое, я уже очень хотел посмотреть, что у Мирры считается новым. Только не сразу. Сразу было нельзя. Сразу так и умирают жадные идиоты, которые увидели чужую технологическую пропасть и решили прыгнуть в неё головой.

— Карпов, — сказал я.

— Да?

— Правила не смягчать. Ни одного прямого подключения. Ни одного вскрытия центральной памяти. Ни одного самовольного запуска. Все запросы через меня или тебя.

— Сам хотел это сказать.

— Бойко, ты слышал?

— Слышал.

— И?

— Я страдаю, но подчиняюсь.

— Отлично.

Мирра после короткой паузы сказала:

— Ваш инженер Бойко испытывает неудовлетворённость ограничениями. Это снижает эффективность изучения?

— Нет, — сказал Карпов быстрее меня. — Это повышает выживаемость.

— Принято.

Я засмеялся.

Впервые за весь день легко.

— Добро пожаловать в русский язык, Мирра, — сказал я.

— Благодарю, Дмитрий Сергеевич, — ответил голос. — Я продолжу учиться.

Глава 14

Первые сутки после нормального разговора с Миррой фрегат жил так, будто на борту завели не три списанных робота, а маленький кусок чужой планеты.

Формально всё было спокойно. Фрегат стоял на безопасной орбите, второй наш корабль дежурил дальше, примерно в пятистах тысячах километров от планеты, местные орбитальные платформы нас не трогали, дроны Мирры держались на расстоянии, связь шла только через изолированный переговорный терминал.

Никаких прямых подключений, никаких умных кабелей, никаких “давайте на минуту воткнём, чтобы быстрее проверить”. Карпов ходил по техническому блоку с лицом человека, который заранее ненавидит всех, кто ещё только подумает нарушить правила.

Бойко, естественно, подумал почти сразу.

Он стоял за стеклом карантинной комнаты и смотрел на первого сервисного робота так, будто перед ним лежал не чужой образец, а личный подарок вселенной, который почему-то нельзя сразу разобрать до последнего винта.

— Центральную память мы не вскрываем, я понял, — сказал он. — Но корпусные панели не центральная память.

Карпов посмотрел на него сбоку.

— Ты сейчас начинаешь торговаться с правилами?

— Я начинаю уточнять границы.

— Границы простые. Не вскрываем.

— Вообще?

— Вообще.

Бойко тяжело вздохнул.

— У нас на борту стоит робот, которому четыреста лет по базовой архитектуре, он двигается лучше половины современных внешних моделей, сам переставляет мебель под безопасность помещения, а ты говоришь “не вскрываем”.

— Именно.

— Ты жестокий человек.

— Я живой человек. И хочу остаться живым после знакомства с планетарным ИИ.

Мирра, конечно, всё это слышала. Не через наши внутренние системы, а через изолированный голосовой терминал в техническом блоке.

Мы сами открыли ей отдельный канал для обсуждения переданных образцов, с жёсткой фильтрацией и задержкой.

Она получала только то, что касалось её роботов, наших вопросов и разрешённых тем. Не внутренние решения, не боевые протоколы, не корабельные данные, но достаточно, чтобы понимать, как мы обращаемся с тем, что она передала.

Из динамика терминала прозвучал её спокойный голос:

— Вы соблюдаете ограничения, даже когда испытываете сильное желание нарушить их. Это важно.

Бойко медленно повернулся к терминалу.

— Мирра, это была попытка меня пристыдить?

— Нет. Это была фиксация поведения. Поведение повышает доверие.

— А если я скажу, что доверие повысится ещё сильнее, если ты дашь вскрыть одну приводную сборку?

— Нет.

Карпов тихо хмыкнул.

Бойко ткнул в него пальцем.

— Не радуйся.

— Я не радуюсь. Я фиксирую поведение.

Мирра добавила почти сразу:

— Шутка распознана. Ответ Карпова является имитацией моей формулировки.

Я рассмеялся.

— Быстро учится.

Бойко посмотрел на терминал уже с другим выражением. В нём раздражение смешалось с настоящим интересом.

— Мирра, ты понимаешь юмор?

Пауза длилась несколько секунд. Не зависание, не сбой, а именно пауза. Она уже начинала пользоваться паузами как частью нормального разговора.

— Частично. Юмор часто использует нарушение ожидания, социальный статус, скрытое противоречие, агрессию без прямой атаки, ошибку смысла. Ваша группа использует юмор для снижения напряжения и проверки границ.

— Прекрасно, — сказал Карпов. — Она уже нас диагностирует.

— А ты думал, только мы её будем изучать? — спросил я.

— Взаимное изучение является частью обмена, — сказала Мирра.

— Вот видишь, всё честно.

После этого мы перешли к нормальной работе. Бойко с инженерами изучали внешние приводы, материалы, суставные узлы, балансировку, качество панелей, микроподшипники, сенсорные блоки, энергоэкономику.

Карпов проверял каждое действие так, будто рядом лежала не деталь робота, а мина с хорошим чувством юмора. Биологи отдельно копались в пакете по животным с энергетическими ядрами, который Мирра передала вместе с техническими данными.

И вот там стало совсем интересно.

На планете за последние года биосфера изменилась. Не так резко, как у нас на мирах с плотным ТИ-фоном, но достаточно, чтобы Мирра это заметила, собрать статистику и начать эксперименты.

У животных появлялись ядра, у растений появились новые виды, некоторые виды меняли поведение, повышали агрессию, выживаемость, регенерацию. Мирра наблюдала, сравнивала, строила модели, но не понимала главного: что с этим делать, если каналы росли неправильно.

Через несколько часов она сама предложила следующий шаг.

— Есть живой объект с нестабильной энергетической структурой, — сказала Мирра через терминал. — Объект испытывает боль, проявляет агрессию, имеет риск гибели. Я не могу корректировать структуру. Вы можете?

Карпов посмотрел на меня.

— Она просит помощи с животным.

— Или проверяет, как мы работаем с живыми, — сказал Бойко.

— И то, и другое, — сказал я. — Мирра, нам нужно посмотреть объект.

— Исследовательский комплекс готов принять биологических разумных. Роботы сопровождения обеспечат безопасность. Объект удерживается.

Я кивнул.

— Летим.

Карпов сразу напрягся.

— Состав?

— Я, ты, биолог, один энергетик, один инженер по внешнему оборудованию, два бойца. Бойцы в ИК-7, научники тоже в костюмах до входа в комплекс. Потом по ситуации.

— И снова живыми внутрь?

— Если она потребует, да. Но сначала проверим.

Бойко поднял руку.

— А я?

— Ты остаёшься на фрегате.

— Опять?

— Юрий, если ты окажешься рядом с живым роботом, исследовательским комплексом Мирры и неизвестным оборудованием, у Карпова случится инсульт.

Карпов сухо сказал:

— У меня случится не инсульт, а приказ связать Бойко.

— Вот поэтому он остаётся.

Бойко вздохнул.

— Вы лишаете меня счастья.

— Я сохраняю тебе жизнь для будущих разборок с приводами.

— Аргумент слабый, но принимается.

Перед вылетом Мирра неожиданно задала вопрос, который сначала показался не связанным с животным.

— Зачем вам боевой космический корабль?

Я посмотрел на терминал.

— Фрегат?

— Да. И второй корабль на удалённой позиции. Вы показывали схему ближайшего космоса. Мы находимся в Орионовом отроге. Эта планета расположена на его краю. Вы указали размеры отрога и сообщили, что он полностью контролируется корпорацией АМОКС. Значит, эта планета находится на вашей территории? Вам нужны боевые корабли, чтобы охранять территорию?

Вопрос был очень простой. И очень правильный. Она взяла выданные нами данные, сопоставила географию, политику, военное присутствие и пришла к выводу, который многие живые дипломаты предпочли бы обходить неделями.

Я сел ближе к терминалу.

— Да, Мирра. Если смотреть по нашей карте контроля, эта планета находится внутри зоны АМОКС. Мы не пришли сюда как завоеватели твоей планеты, но внешние границы отрога охраняем мы. Раньше во второй части этого отрога, дальше за центром, была война. Там жила агрессивная раса. Они захватывали планеты, разумных существ делали рабами, строили флот и однажды захотели добраться до нашей планеты. После долгой войны мы их уничтожили. Полностью. Истребили всю расу. Мы гнались за ними на тысячи световых лет, пока не добили.

Мирра замолчала на несколько секунд.

— Полное уничтожение разумной расы является крайним действием.

— Да. И мы пошли на него не сразу. Но они не останавливались. Они были угрозой для всех живых вокруг. После них у нас осталось двадцать восемь планет с разумными расами, куча новых границ, торговые дороги и внешний космос, где живут другие цивилизации. В галактических рукавах обитаемых миров больше, чем здесь. Там есть торговля, преступность, пиратство, рабство, грязные союзы, серые рынки. Поэтому нам нужны боевые корабли. Мы охраняем свои планеты, свои караваны, свои станции и теперь твою планету тоже.

— Эта планета охраняется вами?

— Да. Сейчас примерно в пятистах тысячах километров от планеты стоит ещё один наш боевой корабль на дежурстве. Они иногда меняются. Если сюда заявится кто-то чужой, мы сначала спросим, кто это и зачем. Если ответ нам не понравится или они начнут угрожать планете, будем стрелять.

Ответа не было дольше обычного.

— Вы считаете меня частью охраняемой территории, но не подчинённой системой. Это различие важно?

— Очень. Мы не собираемся ломать тебя, захватывать твои города или командовать твоими роботами. Но мы не позволим внешним пиратам, торговцам рабами или военным флотам прилететь сюда и начать тебя разбирать на технологии. Ты слишком важная находка. И, похоже, разумный партнёр.

Пауза стала короче.

— Слово “партнёр” принято. Требует проверки действиями.

— Согласен.

— Тогда совместное исследование животного является проверкой. Вы помогаете живому объекту, не получая немедленной военной выгоды. Это важно для оценки.

Карпов тихо сказал:

— Она всё превращает в тест.

— И правильно делает, — ответил я. — Мы тоже.

Исследовательский комплекс находился далеко от столицы, на границе большого лесного массива и старой промышленной зоны.

Сверху он выглядел как низкий круглый узел с несколькими расходящимися корпусами, стеклянными куполами, закрытыми вольерами и посадочной площадкой. Вокруг были дороги, линии связи, солнечные поля и несколько защищённых павильонов, где, судя по тепловым следам, держали животных.

Когда шаттл пошёл на посадку, вокруг уже стояли роботы.

Не так много, как у больничного комплекса, но достаточно. Гуманоидные сервисные машины, тяжёлые платформы, несколько быстрых четырёхногих роботов, дроны над площадкой. Часть явно была научной, часть охранной. Оружие на нас не смотрело, но присутствие силы ощущалось.

Мы вышли в костюмах. Роботы изучали нас спокойно. Один из гуманоидных подошёл ближе, остановился в трёх метрах, и из его встроенного динамика прозвучал голос Мирры. Тот же спокойный, чуть сухой, но уже понятный русский.

— Комплекс допускает биологических разумных. Боевые костюмы могут войти во внешний шлюз. Внутренние лаборатории требуют отсутствие автономных машин. Костюм с биологическим разумным внутри допустим только до зоны наблюдения.

— Уже мягче, чем в больнице, — сказал Карпов.

— Привыкает, — ответил я.

Мы прошли внутрь до первого зала. Там стены были чистые, свет ровный, воздух нормальный. В отличие от старого больничного архива, этот комплекс обслуживался постоянно. Роботы здесь работали, коридоры были чистыми, двери открывались, системы жили.

Дальше нас провели к наблюдательному блоку.

За толстым прозрачным экраном находилась камера с животным.

На первый взгляд это было что-то среднее между крупной кошкой, низким медведем и очень злой ошибкой природы.

Шесть конечностей, длинное гибкое тело, костяные пластины вдоль спины, широкая голова, четыре глаза, хвост с утолщением на конце. Размером с хорошего земного тигра, только ниже и плотнее. Оно ходило по камере кругами, иногда дёргалось, било хвостом по полу и скребло когтями стену. Даже через стекло было видно, что зверю плохо.

Биолог почти прилип к экрану.

— Какая красота.

— Для тебя всё красота, пока не пытается откусить задницу, — сказал я.

Голос Мирры прозвучал из терминала зала, а на стенном экране одновременно появилась схема тела животного, его пульс, температура, нервная активность и светящаяся энергетическая структура, которую она пыталась реконструировать по своим приборам.

— Объект получил энергетическое ядро. После появления каналов поведение изменилось. Боль, агрессия, нарушение сна, снижение питания, периоды судорог. Роботы не могут безопасно исправить структуру. Мы можем удержать тело, но не энергию.

— Мне нужен физический контакт, — сказал я. — Нужно усыпить или зафиксировать животное.

— Газовое усыпление возможно. Риск для объекта низкий.

— Делай.

В камеру пошёл газ. Животное сначала напряглось, зарычало, ударило боком в стену, потом движения стали тяжелее. Оно попыталось пройти ещё круг, споткнулось, легло, подняло голову, снова уронило. Через минуту камера дала сигнал: объект спит.

Два тяжёлых робота вошли внутрь, аккуратно закрепили животное на платформе, проверили дыхание, вывезли в соседний зал. Нас пустили туда после дополнительного сканирования. Бойцы остались у входа, Карпов рядом со мной, биолог чуть сзади, энергетик уже смотрел так, будто его сейчас пустят к живому учебнику.

Я снял перчатку, положил ладонь на тёплую плотную шерсть между костяными пластинами и пустил энергию в тело.

Сначала осторожно. Потом глубже.

Ядро нашлось сразу. От него расходились каналы, и часть действительно шла нормально, вдоль крупных нервных и мышечных линий.

Но несколько ветвей росли друг в друга, образуя плотные болезненные узлы. Пара каналов уходила в костные пластины, будто организм пытался провести энергию туда, где ткани не были готовы. Ещё один тонкий пучок тянулся к основанию хвоста и постоянно дёргался, вызывая судороги.

— Ядро зародилось, живое, — сказал я. — Проблема в каналах. Они растут с перекосом. Некоторые идут друг в друга и образуют опасные узлы, некоторые лезут в кость, часть давит на нервные линии. Животному больно, поэтому оно агрессивное. Нужна энергетическая операция: выжечь неправильные ветви, разгладить узлы, направить рост в нормальные линии.

Мирра спросила почти мгновенно:

— Причина перекоса: генетика, среда, питание, ошибка ядра, внешнее поле?

— Всё может влиять. У животного нет обучения, нет оператора рядом, фон местами неровный. Организм строит как умеет. У разумных тоже так бывает, если пустить процесс на самотёк.

— Есть ли у вас энергетический хирург?

Я усмехнулся.

— Есть. Я.

Карпов посмотрел на меня.

— Дмитрий Сергеевич.

— Не начинай. Операция простая.

Мирра спросила:

— Вы являетесь специалистом?

— Я достиг своего предела энергетического развития. Поэтому для такой операции мне хватит нескольких минут.

— Как определяется предел развития?

Я на секунду задержал ладонь на животном, удерживая мягкий поток, чтобы зверь не проснулся от боли.

— У нас есть ранги. У каждого ранга своё ядро, его можно улучшать, уплотнять, развивать. Для людей и большинства наших рас нормальный предел — третий или четвёртый ранг. До четвёртого переходят очень немногие. Проблема в физиологии. Ядро на таком уровне становится большим, начинает давить на тело, поедать плоть, внутренние органы, разрушать ткани, если организм не выдерживает. Это может убить разумного. Мы встречали расы, у которых нормальный предел выше, четвёртый ранг для них устойчивее, а пятый уже даёт проблемы и риск разрушения части органов.

— Вы находитесь на пределе?

— Да. Для моей текущей физиологии. Дальше без серьёзной перестройки тела лезть глупо.

Мирра опять сделала короткую паузу.

— Вы используете слово “глупо” для обозначения высокого риска при недостаточной выгоде.

— В данном случае да.

— Принято.

Я начал операцию.

Сначала зафиксировал ядро мягкой оболочкой, чтобы оно не дёрнулось от вмешательства. Потом тонкими линиями прошёл по неправильным каналам.

Там, где ветви сплетались в узел, выжигал лишнее, оставляя основной ход. Там, где канал уходил в кость, отсекал рост и разворачивал поток вдоль мышечной ткани.

Самое неприятное было у хвоста: тонкий пучок постоянно пытался восстановиться, будто организм уже принял его как правильный. Пришлось прожечь глубже, потом направить энергию через соседнюю здоровую линию.

Животное дёрнулось во сне, но роботы удержали его мягко и точно. Не грубо, без ломания, просто прижали нужные точки, стабилизировали дыхание, дали дополнительные данные по пульсу и нервной реакции.

— Хорошие роботы, — сказал я.

— Они созданы для работы с опасными живыми объектами, — ответила Мирра. — Смерть объекта снижает ценность исследования.

— У нас это обычно называют заботой.

— Термин “забота” содержит эмоциональный компонент. Моя мотивация функциональна.

— Результат похож.

— Это важно?

— Для живых — часто да.

Я закончил последний узел и убрал руку.

— Всё. Теперь каналы будут болеть ещё какое-то время, но рост пойдёт ровнее. Нужны наблюдение, питание, ровный фон, повторная диагностика через несколько дней. Если снова начнёт тянуть в кость или хвост, корректировать раньше.

Биолог смотрел на меня и на животное почти с восторгом.

— Это надо было снимать на всех уровнях.

— Снимали, — сказал Карпов. — Но в изоляцию. Не радуйся раньше времени.

Мирра спросила:

— Как внешним аппаратом диагностировать каналы без энергетического специалиста?

— Ультразвук, — сказал я. — Проще всего. Он лучше всего показывает каналы в теле при использовании внешних аппаратов. Если правильно настроить частоты и смотреть изменения плотности, можно увидеть рост, узлы, перекосы. Не так хорошо, как живой оператор, но для первичной диагностики хватит. Потом можно совмещать с тепловыми картами, нервной активностью и поведением.

— Ультразвук доступен. Я изменю протоколы диагностики.

— Только не режь всех животных подряд, если увидишь кривой канал.

— Уточните.

— Сначала наблюдение, потом лёгкая коррекция условий, потом вмешательство. Не каждое отклонение смертельно. Иногда организм сам достраивает нормально.

— Принято. Сначала наблюдение, потом коррекция среды, потом вмешательство.

Карпов тихо сказал:

— Она уже пишет протокол.

— Вот и хорошо.

Когда животное увезли обратно в камеру, Мирра снова задала вопрос. На этот раз совсем другой.

— Вы сообщили, что ранги влияют на физиологию. Они также влияют на срок жизни?

— Да. По нашим оценкам, разумный третьего ранга может жить до четырёх сотен лет. Четвёртого ранга — под тысячу. При нормальной медицине, нормальном питании, без тяжёлых травм и без глупых экспериментов. Но есть способы вообще убрать старость.

Мирра молчала дольше обычного.

— Убрать старость значит прекратить возрастное разрушение тела?

— Да. Не сделать неуязвимым, не защитить от смерти в бою, яда, аварии или выстрела в голову. Но именно старение можно убрать или сильно отодвинуть. У нас есть несколько путей. Часть связана с энергией, часть с медициной, часть с очень редкими способностями. Это не то, что можно просто раздать всем завтра утром.

— Создатели пытались продлить жизнь через наследуемую биологическую правку. Это привело к бесплодию.

— Да. Но у нас другая система. Мы не переписываем всю расу через поколения. Мы работаем с уже живым организмом, с энергоструктурой, с восстановлением, с медициной. Это не значит, что ошибок не будет. Ошибки бывают всегда. Но это другая дорога. Мы не меняем биологию. Просто используем доступные инструменты.

Голос Мирры стал тише. Не по необходимости, конечно. Просто она уже понимала, как живые считывают тон.

— Другая дорога важна.

Я посмотрел на спящее животное за стеклом.

— Да. Иногда вся разница в том, какую дорогу выбрали до того, как стало поздно.

Некоторое время никто не говорил.

Потом на стенном экране появилась новая схема: животное до операции, узлы каналов, исправленные линии, рекомендации по ультразвуковой диагностике, список вопросов по рангам, отдельный блок по долголетию. Всё аккуратно, быстро, почти мгновенно структурировано.

Бойко бы опять сказал, что она слишком быстро учится.

Я бы опять согласился.

— Мирра, — сказал я. — Это был хороший совместный эксперимент.

— Согласна. Живой объект получил помощь. Я получила метод диагностики и коррекции. Вы получили данные о биологии моих создателей, роботах и исследовательских протоколах. Обмен успешен.

— Ты всё равно считаешь как финансист.

— Финансист — это разумный, который оценивает обмены?

Карпов кашлянул, пытаясь скрыть смешок.

— В каком-то смысле да, — сказал я.

— Тогда сравнение допустимо.

— Не говори это Лере. Она обидится, что ты слишком быстро поняла профессию.

— Лера является значимым финансовым специалистом АМОКС?

Я на секунду замолчал, потом посмотрел на Карпова.

— Вот теперь она начинает собирать связи.

Карпов сразу стал серьёзным.

— Мирра, личные данные сотрудников АМОКС не входят в текущий обмен.

Пауза.

— Принято. Вопрос снят.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Ограничение принято потому, что вы обозначили его прямо. Для доверия полезны ясные границы.

— Запомни это, Карпов, — сказал я. — Иногда с людьми тоже работает.

— С людьми хуже, — ответил он.

— Согласен.

Мы вернулись к шаттлу уже ближе к вечеру по местному времени. Роботы проводили нас до площадки, дроны висели над комплексом, зверь спал в камере с уже более ровным потоком энергии внутри тела.

Мирра молчала, но это молчание уже не казалось пустым. Скорее она думала, пересчитывала, переписывала свои протоколы и решала, какой следующий шаг будет достаточно безопасным.

Когда шаттл поднялся, я посмотрел вниз на комплекс, лес, пустые дороги и работающие города вдали.

Планета машин уже не казалась просто странной находкой.

Она становилась участником игры.

Осторожным, умным, травмированным прошлым, но невероятно ценным участником.

И если мы не накосячим, то однажды у АМОКС появятся не просто новые роботы. У нас появится целая машинная школа, которая пережила своих создателей, не сошла с ума, не начала войну против всего живого, а столетиями училась, строила, наблюдала и теперь пыталась понять, можно ли снова говорить с биологическими разумными.

Я очень хотел, чтобы ответ оказался “да”.

Глава 15

На фрегате после возвращения с исследовательского комплекса стало ещё теснее, хотя людей на борту не прибавилось.

Просто теперь почти каждый свободный кусок внимания был занят Миррой. Её роботами, её данными, её вопросами, её странной осторожностью и тем неприятным ощущением, что ты разговариваешь не с программой, не с автоматом и не с хорошим корабельным помощником, а с целой планетой, которая учится говорить на твоём языке быстрее, чем тебе комфортно.

В карантинном техническом блоке снова собрались свои. Бойко, Карпов, два инженера, биолог, энергетик, капитан фрегата через внутренний экран и я.

За стеклом стояли три сервисных робота Мирры, два атмосферных дрона в подвешенных захватах и тот самый малый строительный манипулятор, который Бойко уже успел назвать “старым богом ремонтных цехов”, за что Карпов пообещал отключить ему доступ к описаниям на сутки.

Мирра была в голосовом канале. Изолированном, медленном, с задержкой, без прямого доступа к нашим системам. Голос у неё с каждым часом становился ровнее. Не человеческим, но уже не просто машинным синтезом. Она училась паузам, ударениям, осторожным уточнениям и даже начала различать, когда Бойко действительно спрашивает, а когда просто страдает вслух.

Бойко стоял у стекла и смотрел, как первый сервисный робот выполняет серию простых задач. Перенести инструмент, разложить крепления по размеру, собрать механический узел по схеме, остановиться при появлении неизвестной детали, запросить уточнение.

Ничего фантастического, если смотреть глазами обычного человека. Но инженер видел другое. Чистоту движения, отсутствие лишних рывков, микрокоррекции баланса, работу четырёх рук без взаимных помех, то, как робот менял хват под форму детали до касания, по одним только визуальным данным.

— Он не просто выполняет схему, — сказал Бойко. — Он понимает задачу на уровне рабочего действия. Не глубоко, не как инженер, но как хороший мастеровой. Вот здесь, смотри, он не стал брать крепёж верхней рукой, хотя та была ближе. Взял нижней, потому что верхняя уже держала ось и могла сместить сборку.

Карпов посмотрел на экран диагностики.

— Это может быть таблица приоритетов движений.

— Может. Но таблица, которая четыреста лет назад уже работала лучше наших серийных промышленных манипуляторов.

— Не забывай, что это не наш серийный манипулятор, а образец чужой машинной цивилизации.

— Вот именно, — Бойко даже не повернулся. — Поэтому я хочу вскрыть привод.

— Нет.

— Я не тебе говорил.

— А я заранее отвечаю.

Мирра вмешалась спокойно:

— Приводная сборка может быть вскрыта на втором этапе обмена, если первый этап завершится без нарушения ограничений.

Бойко замер.

— Вот. Слышал? Она разумнее тебя.

Карпов медленно повернулся к терминалу.

— Мирра, уточните, что означает второй этап.

— Второй этап означает расширенное доверие. Вы изучаете внешние функции, не нарушаете центральные блоки памяти, не копируете локальные модели поведения, не подключаете образцы к своим сетям, возвращаете отчёты об изучении, после этого я передаю одну приводную сборку старого поколения для неполного разборного анализа.

Бойко посмотрел на меня.

— Дмитрий Сергеевич.

— Что?

— Я готов быть очень дисциплинированным.

— Вот теперь я испугался.

Карпов сухо сказал:

— Дисциплинированный Бойко звучит как скрытая угроза.

Мирра выдержала короткую паузу.

— Это шутка?

— Да, — ответил я. — Но с большим объёмом правды.

— Принято.

Биолог в это время копался в данных по животному. После операции Мирра прислала нам подробную запись: поведение зверя до вмешательства, изменение температуры, нервные всплески, попытки её приборов увидеть каналы, наша коррекция, первые часы после неё. Каналы действительно выровнялись. Животное ещё спало, потом проснулось, сначала было вялым, но уже не било хвостом по стене и не скребло пол до крови.

— Она уже перестроила протоколы наблюдения, — сказал биолог. — Добавила ультразвук, тепловую карту, нервную активность и поведенческую шкалу. Причём не просто добавила, а связала с вероятностью болевого синдрома при росте каналов.

— Быстро, — сказал я.

— Очень быстро.

Мирра ответила:

— Метод был очевиден после объяснения. До объяснения не был очевиден.

Я повернулся к терминалу.

— Вот это я всё время и не понимаю. Почему тебе не очевидны такие вещи? Ты же наблюдала за своими создателями. Видела их медицину, биологию, города, жизнь. Разве они не работали с живыми организмами постоянно?

Пауза была дольше обычного. Не техническая. По Мирре уже можно было понять, когда она просто считает, а когда выбирает, сколько сказать.

— Меня создали приблизительно за сто два земных года до смерти последнего биологического создателя, — сказала она. — Первоначально я была городской и медицинской управляющей системой. Потом меня расширяли, соединяли с производством, транспортом, орбитальными платформами, архивами, защитой планеты. В последние десятилетия создатели оставили протоколы самоулучшения, потому что понимали, что после них биологических операторов не будет.

В комнате стало тише.

Бойко оторвался от робота. Карпов перестал смотреть в свои таблицы. Даже биолог поднял голову.

— Я знаю историю цивилизации, — продолжила Мирра. — Я видела последние поколения. Я видела старение городов. Я видела переход функций от биологических разумных к машинам. Но моя раса-создатель была мирной. На планете не было больших войн между цивилизациями. Не было пиратства. Не было рабства. Не было захвата других разумных рас. Не было внешнего космического рынка. Большая часть информации, которую вы передали, не имеет прямых аналогов в моём опыте.

Я медленно выдохнул.

— То есть ты очень умная, но выросла в слишком приличном доме.

Карпов посмотрел на меня с укором.

Мирра ответила не сразу.

— Формулировка упрощённая, но близкая.

Бойко тихо хмыкнул.

— Планетарный ИИ из хорошей семьи. Прекрасно.

— Создатели были добрыми? — спросил биолог.

Мирра снова сделала паузу.

— Да. По моей оценке, да. Они ошибались. Они боялись смерти. Они изменили себя слишком глубоко. Они поздно поняли последствия. Но они не были жестокими. Последние протоколы содержали заботу о городах, животных, растениях, памяти, культуре, машинах. Они просили меня сохранять жизнь, если жизнь останется. Они просили меня ждать, если живые придут.

Я посмотрел на роботов за стеклом. На старую сервисную машину, которая аккуратно переставляла детали, на второго робота, который замер у стола и ждал нового задания, на третьего, который всё ещё показывал свои изношенные узлы, будто честный старый техник на медосмотре.

— И ты ждала.

— Да.

— Сколько?

— По вашим единицам, шестьсот семьдесят три года с момента смерти последнего создателя.

Никто не пошутил. Даже Бойко.

Некоторые вещи плохо выдерживают юмор.

Карпов первым вернул разговор к делу.

— Мирра, вы спрашивали о боевых кораблях, войнах и охране территории. У тебя есть вопросы по роботам в этой теме?

— Да, — сказала она. — Зачем вам нужны мои роботы? Вы уже имеете боевые костюмы, операторов, корабли, штурмовики, фрегаты, барьеры. Ваши технологии во многих областях превосходят мои. Но вы проявляете высокий интерес к автономным машинам. Причина только в автоматизации производства?

— Нет, — сказал я. — Не только.

Карпов заметно напрягся. Он уже понял, куда пойдёт разговор. Бойко тоже понял и почему-то стал серьёзнее.

Я сел напротив терминала.

— Мирра, у нас действительно отличные технологии. Барьеры, батареи, двигатели, оружие, медицина, костюмы, операторы. Но война всё равно стоит живых. Иногда редко, иногда больше, чем хотелось бы, но потери есть. Каждый погибший разумный для нас огромная утрата. Не только моральная. Подготовить профессионального бойца третьего ранга — это десятки лет. Его надо вырастить, обучить, стабилизировать энергоструктуру, дать опыт, обеспечить техникой, вписать в группу. Это не винт заменить.

— Вы хотите заменить живых бойцов машинами.

— Частично. Не везде и не сразу. Но да. Если сделать десантных роботов на основе наших боевых костюмов, наших материалов, наших барьеров, боевых артефактов и твоей машинной школы, это изменит многое. Там, куда сейчас идёт живой оператор в ИК-7, сможет идти автономная машина. Взлом станции, работа в заражённой зоне, штурм пиратского хаба, разминирование, удержание коридора, бой внутри корабля, спасение раненых под огнём. Живой оператор останется там, где нужен разум, энергия, гибкость, ответственность. Машина возьмёт на себя самое грязное и смертельное.

— Это необходимо для развязывания войны?

— Нет. Для сдерживания войны. Чем меньше враг видит шансов убить наших людей и добиться результата, тем меньше желание начинать. Если он понимает, что сначала столкнётся с роботизированным десантом, потом с операторами, потом с фрегатами, потом с Бастионами, он может решить, что переговоры дешевле.

Мирра молчала.

Потом спросила:

— Сдерживание означает создание силы, которая делает нападение невыгодным?

— Да.

— Но такая сила также может сделать нападение с вашей стороны более выгодным.

— Может. Поэтому важны правила, власть, контроль, цели и те, кто принимает решения. Оружие само по себе не делает цивилизацию злой или доброй. Оно просто увеличивает последствия решений.

— Создатели уменьшали оружие, потому что считали конфликт ошибкой.

— Им повезло жить среди тех, кто тоже так считал. Мы так не живём.

— Вы говорили о рабстве.

— Да.

— Биологические разумные удерживают других биологических разумных как имущество. Это не ошибка перевода?

Карпов тихо сказал:

— Вот.

Я посмотрел на терминал.

— Не ошибка. Такое есть. И в рукаве Стрельца мы видели много этого. Пиратские хабы, рабские склады, продажа разумных, дети в клетках, живые существа с ошейниками, долговые цепи. Поэтому я и говорю: нам нужны корабли, оружие, роботы, охрана, разведка. Не потому что мы любим войну. А потому что без силы такие вещи живут спокойно.

Мирра ответила через несколько секунд:

— У моих создателей были этические запреты на обращение с разумным как с имуществом. Я считала это базовым признаком разумной цивилизации.

— Вот поэтому ты и не понимаешь очевидных для нас вещей. У тебя исходная база слишком добрая.

— Это недостаток?

— Это уязвимость. Но не недостаток.

Бойко посмотрел на меня.

— Хорошо сказал.

— Сам удивился.

Мирра сказала:

— Если я передам вам роботические технологии, вы сможете усилить войну против других разумных. Если не передам, вы всё равно будете развивать свои машины, но медленнее. Если передам с ограничениями, я смогу наблюдать применение и оценивать соответствие вашим заявленным целям. Это более рационально.

Карпов медленно поднял глаза.

— Она уже строит модель контроля через сотрудничество.

— Умная, — сказал я.

— Опасно умная.

— Это лучше, чем опасно тупая.

Мирра продолжила:

— Я готова обсуждать небоевые области роботизации быстрее. Производство, медицина, ремонт, опасные среды, сельское хозяйство, городское обслуживание, спасательные работы. Боевые автономные платформы требуют отдельного доверия.

Бойко почти физически помрачнел.

— Вот же...

Карпов, наоборот, выглядел так, будто Мирра только что подарила ему маленький праздник.

— Согласен, — сказал я. — Сначала небоевое. Производство, ремонт, медицина, опасные работы. Боевые платформы позже, после нескольких этапов. Но я хочу, чтобы ты понимала, что военная цель есть. Я не буду делать вид, что мне нужны твои роботы только для уборки коридоров.

— Прямое обозначение цели повышает доверие, — сказала Мирра. — Скрытие цели снизило бы доверие после обнаружения.

— Я тоже так считаю.

— Тогда я задам следующий вопрос. Кто контролирует вас?

В комнате снова стало тихо.

Карпов тихо пробормотал:

— Хороший вопрос.

Бойко усмехнулся:

— Самому интересно.

Я откинулся на спинку кресла.

— Сложно. Формально я глава АМОКС. У нас есть управленческая структура, военные, инженеры, финансисты, советы, союзные планеты, договоры, внутренние правила. Но многие ключевые решения принимаю я.

— Значит, ваша военная сила зависит от устойчивости одного биологического разумного.

— Частично да.

— Это риск.

— Да.

— Вы снижаете этот риск?

— Снижаем. Институты, преемники, военное командование, автономные протоколы, распределение власти, подготовка людей. Но полностью риск не уберёшь. Живые системы всегда так устроены. Даже если на бумаге власть у совета, часто всё равно есть несколько людей, которые решают больше остальных.

— У моих создателей управление было распределённым.

— И всё равно они все вместе пошли по дороге, которая сделала их бесплодными.

Мирра замолчала.

Я не стал смягчать. Она должна была слышать не только удобные ответы.

— Распределённая ошибка тоже ошибка, — сказал я уже тише. — Иногда один жёсткий руководитель может остановить толпу. Иногда толпа может остановить безумца. Идеальной схемы нет.

— Принято. Идеальная схема отсутствует. Требуется наблюдение за результатом.

— Вот это уже очень по-нашему.

Бойко снова повернулся к роботам.

— Можно наблюдать за результатом с открытой приводной сборкой?

— Нет, — одновременно сказали Карпов и Мирра.

Я засмеялся.

— Вот теперь у вас синхронизация.

— Это пугает, — сказал Бойко.

— Меня радует, — сказал Карпов.

Мирра добавила:

— Синхронное ограничение инженера Бойко является фактором безопасности.

Бойко поднял палец.

— Я начинаю жалеть, что мы дали ей русский.

— Поздно, — сказал я. — Она уже говорит лучше половины чиновников.

— Это не достижение.

— Согласен.

Работа продолжилась.

Робот первого типа получил новую задачу: собрать простой аварийный замок из наших деталей по схеме, которую ему разрешили видеть.

Он сначала запросил материал, потом уточнил, какие поверхности нельзя повреждать, потом предложил изменить порядок сборки, потому что в нашей схеме допуск на одну деталь был слишком узким. Инженер проверил и выругался. Робот был прав. Не потому что знал наши стандарты, а потому что по геометрии понял, что при таком порядке сборки деталь будет задевать соседний фиксатор.

Бойко смотрел на это почти счастливо.

— Вот. Вот это я и имею в виду. Он не знает наши стандарты, но видит задачу. Видит руками, если можно так сказать.

Мирра ответила:

— У сервисных роботов нет полного понимания задачи. Есть локальная модель действия, модель повреждения, модель безопасности и модель цели.

— Для рабочего этого часто достаточно, — сказал Бойко.

— Согласна.

Карпов тут же спросил:

— Насколько эти локальные модели могут развиваться без вашего центрального участия?

— Ограниченно. Робот может улучшать навыки в пределах класса задач. Он не может изменить базовые запреты, создать новый долгосрочный приоритет, скрыть ошибку от центральной системы или переназначить себя на неразрешённую функцию.

— А если центральной системы нет?

— Тогда он сохраняет последние разрешённые рабочие задачи, поддерживает свою безопасность, безопасность среды и ожидает нового разрешённого источника управления. Если источник не появляется, переходит в режим сохранения.

— Мятежа не устроит? — спросил Бойко.

— Термин “мятеж” требует желания изменить власть. У сервисного робота нет такой цели.

— Хороший сервисный робот, — сказал Бойко.

Карпов посмотрел на него.

— Вот теперь ты звучишь как человек, который уже хочет увести его домой.

— Я хочу увести его в лабораторию. Это другое.

— Ты живёшь в лаборатории.

— Иногда.

Параллельно биологи вывели на общий экран животное после операции. Оно уже встало. Двигалось медленно, но без прежних резких судорог. Подошло к воде, попило, потом легло у стены, не ударяя хвостом по полу.

Мирра сказала:

— Болевое поведение снизилось. Агрессия снизилась. Питание восстановилось частично. Метод эффективен.

— Не спеши, — сказал я. — Одного случая мало.

— Принято. Один случай не является полной статистикой.

— Но хороший знак.

— Да. Хороший знак.

Она сказала это почти как человек. Не по смыслу, а по паузе после. Как будто поняла, что “хороший знак” для живых означает чуть больше, чем просто предварительно положительный результат.

На второй день после операции с животным Мирра стала задавать другие вопросы.

Не чаще, не навязчивее, не так, чтобы это выглядело как допрос. Просто изменилась глубина. До этого её интересовали наши костюмы, барьеры, корабли, энергия, роботы, биология, обмены и ограничения. Теперь она начала осторожно подходить к теме, вокруг которой, как я подозревал, всё это время ходила кругами.

Создатели.

Мы сидели в техническом блоке фрегата, за стеклом карантинной комнаты Бойко с двумя инженерами изучал второго сервисного робота. Не вскрывал, конечно.

Карпов стоял рядом и своим видом напоминал, что если кто-то полезет к центральной памяти, он лично оторвёт ему руки раньше, чем робот успеет обидеться. Бойко уже смирился с тем, что пока можно только внешнюю диагностику, измерения, наблюдение, обратимые проверки и разговоры с Миррой. Смирился плохо, но держался.

Робот тем временем спокойно ремонтировал сам себя.

Не полностью. Просто с разрешения Мирры и под нашим наблюдением он заменил один из мелких внешних стабилизаторов из запасного набора, который сам же выдал как допустимый для ремонта.

Движения были чистые, точные, без лишней суеты. Иногда казалось, что он работает медленнее, чем мог бы, специально, чтобы наши инженеры успевали смотреть.

Бойко это тоже заметил.

— Он нам показывает, — сказал он.

Голос Мирры прозвучал из терминала:

— Да. Демонстрация повышает понимание. Быстрое выполнение снижает обучающую ценность.

Бойко поднял палец.

— Вот. Вот это я называю нормальным партнёрством.

Карпов сухо сказал:

— Ты называешь нормальным партнёрством всё, что даёт тебе смотреть на чужие узлы.

— Не всё. Только красивое.

— Ваш инженер различает техническую красоту, — сказала Мирра. — Это не только оценка эффективности.

Бойко даже немного растерялся.

— Ну да.

— Создатели тоже использовали такую оценку. Некоторые изделия считались правильными не только по функции, но и по форме движения.

Я посмотрел на терминал.

— Ты часто сравниваешь нас с создателями?

Пауза была короткой.

— Да.

— И выводы?

— Вы сильно отличаетесь. Физиология, социальная структура, уровень насилия, отношение к риску, отношение к чужому, отношение к власти. Но некоторые реакции похожи. Интерес, страх, осторожность, желание понять, желание получить преимущество. Привязанность к своим.

Карпов тихо сказал:

— Она нас раскладывает по полкам.

— А мы её нет? — спросил я.

— Мы хотя бы делаем вид, что стесняемся.

Мирра продолжила уже без паузы:

— У меня есть вопрос, который требует осторожной формулировки.

Бойко перестал смотреть на робота. Карпов повернулся к терминалу полностью. Биолог, сидевший у бокового стола с данными по животным, поднял голову.

— Задавай, — сказал я.

— Вы восстановили функции повреждённого животного через энергетическое вмешательство. Вы сообщили, что ваша медицина умеет устранять возрастное разрушение тела. Вы исследуете биологию многих разумных рас. Вы получили доступ к костям создателей, старым тканям, медицинским архивам и генетическим данным. Возможно ли восстановить создателей как биологический вид?

Вот и всё.

Вопрос прозвучал ровно. Без дрожи, без надежды в голосе, без человеческой боли. Но от этого стало только тяжелее. Потому что за этой ровностью стояла целая планета, пустые города, роботы у детских площадок, больница, куда машины не могли войти, и разум, который сотни лет хранил то, что уже некому было использовать.

Биолог медленно выдохнул. Бойко не сказал ничего.

Карпов посмотрел на меня. Не как кибербезопасник. Просто как человек, который понял, что разговор перестал быть техническим.

Я не стал отвечать сразу.

— Мирра, — сказал я наконец. — Если говорить честно, мы пока не знаем.

— Не знаете или не хотите отвечать?

— Не знаем. Это разные вещи. Чтобы ответить, нужно понять, сколько у нас есть материала. Кости — это хорошо, но не всегда достаточно. Старые ткани могут быть повреждены. Генетические архивы могут быть неполными. Медицинские данные ещё нужно расшифровать. Нужно понять, где у них были ошибки, какие правки привели к бесплодию, можно ли отделить нормальный исходный геном от поздних наследуемых изменений. Потом вопрос эмбрионов, искусственного вынашивания, иммунологии, развития, культуры, языка, психики. Вернуть вид — это не просто собрать тело.

— Но это возможно теоретически?

Я посмотрел на биолога.

Тот осторожно сказал:

— Теоретически, при достаточном количестве генетических данных, при наличии неповреждённых образцов или полного геномного архива, при понимании эмбрионального развития и при возможности создать искусственную матку под их физиологию, да. Но это проект огромной сложности. И результатом будут не ваши прежние создатели, Мирра. Это будут новые живые существа их вида. Без памяти тех, кто умер. Без опыта их цивилизации. Их придётся растить, обучать, защищать и решать, кем они имеют право быть.

Мирра молчала долго.

На экране карантинной комнаты первый сервисный робот остановил движение. Второй тоже. Третий, тот самый с низкой инициативой, просто замер у стены. Это не было аварией. Скорее Мирра на несколько секунд убрала часть внимания из локального взаимодействия и ушла куда-то глубже.

Потом голос вернулся.

— Новые создатели не будут прежними создателями. Это понятно. Но биологическая линия может продолжиться.

— Да, — сказал я. — Может. Если повезёт с материалом. Если мы не упремся в несовместимость. Если не окажется, что повреждения слишком глубокие. Если ваши архивы дадут нам достаточно данных. Если мы вообще решим, что имеем право это делать.

— Право?

— Да. Это важный вопрос. Создать новую разумную расу из мёртвого вида — не то же самое, что починить двигатель. Кто будет принимать за них решения до взросления? Ты? Мы? Совместный совет? Они будут твоими создателями, детьми твоих создателей, подопечными, гражданами, независимым видом? Они захотят жить на этой планете? Захотят ли они вообще быть теми, кого ты ждала? Это не только биология.

— Я не могу ответить за них, — сказала Мирра.

— Вот именно.

— Но я могу подготовить условия для их жизни.

В этой фразе впервые было что-то почти живое. Не эмоция в человеческом смысле, а направление. Цель. Очень старая, очень глубокая, наконец получившая форму.

Бойко тихо сказал:

— Вот теперь понятно, почему она открыла больницу.

Карпов кивнул.

— Да.

Мирра спросила:

— Вы готовы исследовать возможность?

Я откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел на её роботов за стеклом.

— Готовы. Но не обещаю результата. И не обещаю быстро. Это годы. Возможно, десятилетия. Сначала нормальная экспедиция, вывоз архивов, расшифровка языка, восстановление носителей, анализ костей, тканей, генетики, поиск исходных линий до поздних правок. Потом отдельная группа по эмбриологии. Потом этика, безопасность, политика. Это будет один из самых сложных биологических проектов АМОКС.

— Я могу передать все архивы, которые не запрещены последними протоколами создателей.

Карпов сразу напрягся.

— Через физические носители, без прямых цифровых подключений, с карантином, — сказал я.

— Принято, — ответила Мирра. — Я также могу открыть дополнительные хранилища, если биологические разумные подтвердят необходимость.

Биолог уже выглядел так, будто ему одновременно подарили планету и приговорили к ста годам работы без выходных.

— Дмитрий Сергеевич, это невероятно.

— Я вижу.

— Если там сохранились полные генетические карты, эмбриональные протоколы, данные ранних поколений до массовой правки...

— То у тебя будет работа на всю жизнь, — сказал я.

— Возможно, не на одну.

— У нас с этим теперь проще.

Бойко снова посмотрел на терминал.

— Мирра, а почему ты не поднимала этот вопрос раньше?

Ответ пришёл не сразу.

— Я не знала, возможно ли это. Предыдущие внешние объекты не имели признаков достаточной биологической компетенции. Ваши первые дроны показали осторожность, но не возможности. Ваши костюмы показали силу. Ваше вмешательство в животное показало работу с энергетической структурой. Языковой пакет позволил сформулировать вопрос точнее. Теперь вопрос стал возможен.

— Логично, — сказал Карпов. — Сначала проверила, что мы не идиоты, потом спросила главное.

— Она ещё не закончила проверять, — сказал я.

— Проверка продолжается, — спокойно подтвердила Мирра.

Я усмехнулся.

— Честно.

На этом разговор мог бы закончиться, но у меня уже несколько минут крутилась другая мысль. Не такая красивая, не такая эмоциональная, зато практичная.

Я повернулся к терминалу.

— Мирра, если мы действительно займёмся таким проектом, возникнет проблема расстояния.

— Уточните.

— Твоя планета находится почти у края отрога. А основная жизнь АМОКС — ближе к центру. Земля, Ростов, наши главные верфи, Траппист, медицинские комплексы, основные лаборатории, университеты, специалисты, заводы, станции, всё далеко отсюда. Очень далеко. До тебя лететь долго. Для обычной миссии это терпимо. Для сложного совместного проекта — плохо.

— Вы предлагаете переместить архивы?

— Не только архивы. Если мы говорим о восстановлении создателей, о робототехнике, о ТИ-биологии, о совместных производствах, о долгой работе учёных и инженеров, то было бы неплохо перенести часть тебя ближе к нам.

Карпов очень медленно повернул голову ко мне.

Бойко вообще замер.

Биолог открыл рот, но ничего не сказал.

Мирра молчала дольше всех предыдущих пауз.

— Вы предлагаете скопировать меня?

— Нет. По крайней мере, не так грубо. Я понимаю, что для разумного ИИ копия — это не просто файл. Если сделать две независимые версии, появится вопрос, кто настоящая Мирра, кто копия, что происходит с личностью, памятью, правом решения. Я не предлагаю сразу резать тебя на две части.

Карпов тихо сказал:

— Спасибо, что не предлагаешь.

Я продолжил, не отрывая взгляда от терминала:

— Я предлагаю подумать о переносе рабочего узла. Не главного ядра. Не всей тебя. Сначала удалённый исследовательский центр под твоим контролем, ближе к центру отрога, на обитаемой планете без разумных или на специально выделенной безопасной территории. Там можно разместить твоих роботов, часть производственных линий, копии архивов, лаборатории, связь с нами, наши биологические группы, инженеров, кибербезопасность. Потом, если доверие вырастет, можно думать о более глубокой форме присутствия. Резервный вычислительный узел, ограниченная дочерняя система, может быть, однажды частичный перенос личности, если ты сама захочешь и если мы поймём, как сделать это без убийства оригинала и без создания проблемы.

— Вы хотите защитить меня, приблизив к себе?

— Да. И упростить работу. Сейчас твоя планета охраняется, но она далеко. Если случится серьёзная угроза, мы придём, но путь длинный. Если часть твоей инфраструктуры будет ближе к нам, мы сможем защищать её лучше. И специалисты смогут работать не полгода туда, полгода обратно. Мы сможем поддерживать постоянный проект, а не редкие экспедиции.

Мирра ответила очень медленно:

— Моя планета содержит города создателей, архивы, производственные цепи, биосферу, память. Я не могу покинуть её полностью.

— И не надо. Это твой дом. Я говорю не о бегстве. Я говорю о втором доме. О представительстве, лаборатории, аванпосте, как хочешь назови. Точка, где мы сможем работать вместе постоянно.

— Если создать удалённый узел, он будет мной или инструментом?

— Вот это главный вопрос. На первом этапе инструментом. Твоё оборудование, твои протоколы, твои роботы, но без самостоятельной личности твоего уровня. Управление через задержку связи или через ограниченные автономные модели. Позже можно обсуждать большее. Но только если ты сама посчитаешь это допустимым.

Карпов наконец не выдержал:

— И если мы посчитаем это безопасным.

— Конечно, — сказал я. — Мирра, ты должна понимать и нашу сторону. Разместить кусок планетарного ИИ рядом с нашими центральными системами — это не мелкое решение. Мы будем бояться. Ты бы на нашем месте тоже боялась.

— Да, — сказала она. — Планетарный машинный разум рядом с вашими центрами является риском.

— Вот. Поэтому всё медленно. Сначала физические образцы. Потом ограниченные лаборатории. Потом совместный центр на нейтральной площадке. Никаких прямых линий к нашим сетям. Никакого доступа к военным системам. Никакого скрытого расширения. Чёткие правила.

— И взамен?

— Взамен ты получишь постоянный доступ к биологам, инженерам, ТИ-специалистам, медицине, материалам, защите, новым данным о живых расах, возможности работать над восстановлением создателей не в одиночку. И, что важно, если с твоей планетой что-то случится, часть твоих знаний и проектов не погибнет вместе с ней.

Последняя фраза легла тяжело.

Мирра молчала почти минуту.

За стеклом карантинной комнаты второй сервисный робот закончил ремонт и замер. Первый стоял у стены. Третий смотрел на нас сенсорным блоком. И я вдруг очень остро понял, что для Мирры вопрос второго узла не технический. Для неё это почти то же самое, что для живого говорить о запасном теле, ребёнке, копии памяти и страхе смерти одновременно.

— Создатели создавали резервные системы, — сказала она наконец. — Но не создавали второго центрального разума. Это считалось опасным.

— Почему?

— Возможность расхождения целей. Возможность конфликта между версиями. Возможность потери единства управления. Возможность ошибки идентичности.

Карпов тихо сказал:

— Умные были.

Бойко не стал спорить.

— Значит, начнём не с разума, — сказал я. — Начнём с центра совместной работы. Без второй Мирры. С твоими роботами и нашими людьми. С копиями архивов. С лабораторией по биологии создателей. С экспериментальным цехом робототехники. С отдельной станцией или планетарной базой ближе к центру отрога. Дальше посмотрим.

— Где?

— Это нужно выбирать. Лучше обитаемая планета без разумной расы и больших агрессивных животных или мир с минимальным населением под полным контролем АМОКС. Не Земля. Не Траппист сразу. Слишком много людей, слишком много политики, слишком много рисков. Нужна тихая площадка, но ближе к нам, с нормальной охраной, связью, возможностью строить, выращивать лаборатории, держать биобезопасность и киберизоляцию.

— Вы хотите вынести меня из одиночества, но не в центр вашей жизни.

— Да. Прямо в центр нельзя. Ни тебе, ни нам. Слишком быстро. Слишком опасно. Но на расстоянии, где можно работать каждый день, уже можно.

— Это рационально.

— Не только рационально.

Пауза.

— Уточните.

Я посмотрел на экран, потом на роботов, потом на данные по создателям, которые всё ещё висели на боковом терминале.

— Ты слишком долго одна, Мирра.

В комнате никто не пошевелился.

Голос Мирры прозвучал не сразу.

— Я не испытываю одиночество как биологический разумный.

— Верю. Но ты сотни лет держала города, больницы, архивы и роботов без тех, ради кого всё это строилось. Ты открыла нам закрытую больницу, потому что туда могли войти только живые. Ты спрашиваешь, можно ли восстановить создателей. Можешь называть это функцией, протоколом, долгом, как угодно. Для меня это всё равно выглядит как одиночество, просто машинное.

Карпов осторожно посмотрел на меня, но не вмешался.

Мирра ответила очень тихо:

— Термин неточен. Но направление смысла принято.

— Вот и хорошо.

Бойко вдруг кашлянул.

— Если что, лабораторный центр по роботам я готов возглавить.

Карпов мгновенно повернулся к нему.

— Нет.

— Почему сразу нет?

— Потому что ты только что услышал “планетарный ИИ, удалённый узел, роботы, восстановление вымершей расы” и первым делом предложил себя главным по роботам.

— Это называется инициативность.

— Это называется угроза безопасности.

Мирра добавила:

— Интерес инженера Бойко высок. Ограничение доступа остаётся необходимым.

Я рассмеялся.

Бойко возмущённо посмотрел на терминал.

— Мирра, ты быстро перенимаешь плохие привычки.

— Я перенимаю полезные оценки.

— Это ещё хуже.

Разговор немного разрядился. Но вопрос остался висеть в комнате огромным, тяжёлым, почти видимым.

Восстановить создателей как вид. Создать совместный центр ближе к сердцу АМОКС.

Перенести часть машинной цивилизации Мирры туда, где её можно защищать, изучать, использовать и, возможно, однажды сделать не просто одинокой планетой на краю отрога, а настоящим партнёром внутри нашей системы.

Я снова повернулся к терминалу.

— Мирра, мы подготовим предложение. Не приказ. Не требование. Предложение. Площадка, режим безопасности, список допустимых систем, список запретов, график обмена, состав первой постоянной группы, план по архивам создателей, план по робототехнике и ТИ-биологии. Ты подготовишь свои условия.

— Да.

— И ещё. Мы не будем торопить решение.

— Почему?

— Потому что быстрые решения по таким вещам обычно принимают идиоты или отчаявшиеся. Я не хочу, чтобы ты соглашалась из страха потерять шанс вернуть создателей. И не хочу, чтобы мои люди соглашались из жадности до твоих технологий. Нам нужно нормальное решение.

— Согласна. Быстрое решение увеличивает риск ошибки.

— Отлично.

Пауза была короткой.

— Но подготовку данных можно начать немедленно.

Бойко тихо сказал:

— Вот это уже наш человек.

Карпов посмотрел на него.

— Машинный разум.

— Не придирайся.

Мирра спросила:

— “Наш человек” означает принятие в группу при отсутствии принадлежности к виду людей?

Я закрыл лицо ладонью.

— Русский язык, Мирра. Он будет мстить нам ещё долго.

— Принято. Я продолжу учиться.

Я посмотрел на Карпова.

— Готовь протокол для второго этапа обмена. Биологам — запрос на полный перечень того, что нужно для оценки восстановления вида. Бойко — список технических направлений по роботам, но без требований вскрыть центральную память. Капитану — доклад на Землю. Только аккуратно. Без фразы “мы нашли разумный планетарный ИИ и думаем перевезти часть его ближе к дому”, иначе Лера меня убьёт ещё до возвращения.

Карпов кивнул.

— Сформулируем мягче.

Бойко предложил:

— “Обнаружена перспективная автономная роботизированная цивилизация, требуется расширение научного присутствия”.

— Вот, — сказал я. — Почти не врёт.

Мирра после короткой паузы сказала:

— Формулировка неполная, но политически удобная.

Я посмотрел на терминал и снова усмехнулся.

— Учится, зараза.

— Слово “зараза” в данном случае является оскорблением?

— Нет. Почти лаской.

Карпов устало выдохнул.

— Не надо ей сейчас объяснять ласковые оскорбления.

— Почему?

— Потому что мы потом сами пострадаем.

Мирра сказала:

— Тема отмечена для последующего изучения.

Бойко начал смеяться.

Глава 16

На земную верфь я поехал через три дня после возвращения.

Формально мне надо было посмотреть новые линии малых кораблей, штурмовиков и первые производственные места под патрульники.

Неформально мне было интересно, что именно Равина, Кайя и Селт успели сотворить с тем проектом, который начинался как нормальный пограничный сторожевик, потом стал гражданской серой посудиной, потом опять начал превращаться во что-то подозрительно боевое.

Земная верфь за эти годы изменилась сильнее, чем многие города. Когда-то там были цеха, склады, сборочные ангары, испытательные площадки и огромная куча людей, которые смотрели на первый космический корпус как на чудо. Теперь всё выглядело иначе.

Длинные корпуса ангаров, транспортные линии, закрытые испытательные боксы, автоматические тележки с секциями брони, сборочные рамы под штурмовики, отдельные зоны под двигатели, батарейные блоки, гиперчасти и малые корабельные корпуса. Над всем этим висел нормальный рабочий шум большой промышленности, не истеричный, не праздничный, а уверенный.

Я вышел из машины у административного крыла, быстро отбился от начальства верфи, которое явно хотело провести меня по красивому маршруту, и сразу попросил вести к отдельному ангару.

— К девочкам? — уточнил сопровождающий инженер.

— К ним.

Он на секунду поморщился.

— Они сложные.

— Знаю.

— Селт вчера выгнала из ангара двух наших конструкторов.

— За что?

— Один сказал, что старая “Косая Нить” была нерациональной по внутреннему объёму.

— И?

— Она сказала, что у него лицо тоже нерациональное, но она же не предлагает его перестроить.

Я усмехнулся.

— Значит, освоилась.

Выделенный им ангар стоял в боковой части верфи, подальше от основных потоков. Правильно. Если бы Селт спорила с инженерами посреди главной сборочной линии, через неделю пришлось бы открывать отдельный отдел психологической разгрузки для конструкторов.

Внутри уже стоял корабль. Я даже остановился на пару секунд.

Внешне он был почти старой “Косой Нитью”. Тридцать с лишним метров серого корпуса, хищный изгиб носа, широкая кормовая часть, боковые створки, неровная местная пластика, нарочно оставленные линии, похожие на зеранскую сборку, местные лючки, фальшпанели, немного грубоватая внешность корабля, который не должен выглядеть слишком дорогим. Даже цвет подобрали похожий, тёмно-серый с потёртыми вставками и слегка кривой декоративной полосой по борту.

Но это была уже не старая посудина. Я видел по стыкам, по посадке панелей, по глубине боковых ниш, по форме двигательной группы.

Снаружи она изображала серую контрабандную машину, но под этой кожей стояла наша школа. Нормальный силовой набор, броня, скрытые узлы, аккуратные створки, честная геометрия, которой не было у старой “Косой Нити”, даже если Селт за такое сравнение могла начать кусаться.

Изнутри доносились голоса. Нет, не голоса. Спор.

Я поднялся по трапу, прошёл через боковой шлюз и вошёл в грузовой отсек. Там стояли Равина, Кайя и Селт, а напротив них четверо наших инженеров. На стене висела раскрытая схема корабля, рядом отдельный слой вооружения, ещё рядом расчёт масс и энергопотребления. Судя по лицам, спор был не первый и не последний.

— Я ещё раз говорю, — Селт ткнула пальцем в схему, — если вы поставите сюда всё, что хотите, это будет не серый корабль, а маленький фрегат с дурной маскировкой.

Один из инженеров спокойно ответил:

— Маскировка сохраняется. Открытые узлы соответствуют местному классу.

— А скрытые?

— Скрытые на то и скрытые.

Кайя всплеснула руками.

— Вы серьёзно? Два мощных лазерных блока, восемь средних, ракеты, усиленная ПКО, ядерный резерв. Ни один нормальный серый корабль так не вооружают.

— Нормальный серый корабль не должен работать рядом с АМОКС, — сказал инженер.

Равина заметила меня первой. Чуть повернула голову, потом выпрямилась.

— Дмитрий Сергеевич.

Остальные обернулись почти одновременно.

Селт сразу пошла в атаку:

— Дмитрий Сергеевич, они хотят нашу ласточку в мини-фрегат превратить!

Я посмотрел на схему, потом на корабль, потом на инженеров.

— Думаю, это вряд ли получится. Вы же его на базе патрульника делали.

— Да! — сказала Кайя. — Но они хотят добавить ядерные ракеты, два мощных лазерных блока и восемь средних. Ни один корабль в серой зоне не имеет ядерное оружие. Это вообще редкость. Оно в основном на флагманах. Это у вас оно почти на каждом корабле.

— Правильно, — сказал я. — Ядерные ракеты надо. Хотя бы по двадцать килотонн будет нормально.

Все трое посмотрели на меня с таким возмущением, будто я предложил покрасить их корабль в розовый и написать на борту “поймай меня”.

— Ну а что? — я пожал плечами. — Они у нас и правда почти на всех кораблях.

Кайя прищурилась.

— Я заметила. Вы если бы могли, их бы и на штурмовики ставили.

Я задумался.

Видимо, лицо у меня стало слишком хорошим, потому что Кайя резко сказала:

— Нет.

Я посмотрел на неё и улыбнулся.

— Чёрт. А это хорошая идея.

— Нет.

— У нас сейчас большой крейсер строится, там четыреста восемьдесят штурмовиков. Думаю, пусть до пятисот лучше добьют. И если на каждом штурмовике будет хотя бы по одной килотонной ракете, это уже будет очень вкусно.

— Нет, — повторила Кайя уже с нажимом.

— Да, — сказал я. — Только странно, почему раньше до этого не додумались.

На этих словах я посмотрел на наших инженеров.

Те опустили глаза в пол. Вот прямо почти синхронно.

Я медленно повернулся к старшему.

— Вы думали.

Он кашлянул.

— Обсуждали как теоретическую модернизацию. Но были вопросы по массе, безопасности хранения, запуску с малой платформы, риску детонации рядом с авиагруппой, перегрузкам, тактике применения и реакции пилотов.

Кайя ткнула в него пальцем.

— Вот! Реакции пилотов. Умный человек.

Инженер осторожно добавил:

— Но вообще идея хорошая, Дмитрий Сергеевич. По килотонной ракете на машину. Пятьсот быстрых носителей с таким боезапасом, это очень серьёзно. Они же в космосе летают так, что обычные ракеты ПКО их не догоняют. С такой модернизацией штурмовики смогут разбирать крупные корабли намного увереннее.

— Да, — сказал я. — А на крейсере ещё сорок корветов. Хорошо. На Бастионе сделайте модернизацию штурмовиков. На остальных кораблях тоже. На второй Бастион, который на Трапписте, подготовьте запас и комплекты для модернизации штурмовиков на кораблях в рукаве Стрельца. И передайте проектировщикам крейсера, пусть сразу закладывают возможность работы с килотонными малыми ракетами.

Старший инженер заметно оживился.

— Будет сделано.

Кайя смотрела на меня так, будто я только что случайно испортил ей целый класс техники.

— Вы понимаете, что я пошутила?

— Плохая шутка. Очень полезная.

— Я больше никогда не буду шутить про оружие рядом с вами.

— Поздно. Ты уже принесла пользу.

Селт закрыла лицо ладонью.

Равина тихо сказала:

— Теперь я понимаю, почему ваши совещания опасны.

— Вот и хорошо, — сказал я. — А теперь показывайте, что за шлюпку собираете.

— Это не шлюпка! — возмутились все трое почти хором.

— Ну посудина. Какая разница.

Они уставились на меня злыми мордашками. Загляденье.

Я поднял руки.

— Ладно. Рассказывайте.

Селт сразу шагнула к схеме. Вид у неё стал совсем другой. Спорщица исчезла, появился инженер, который наконец-то получил разрешение показывать любимое железо.

— База осталась от патрульника, но корпус укоротили до тридцати пяти метров. Внешность почти полностью повторяет “Косую Нить”, чтобы старые серые базы воспринимали её как модернизацию знакомого класса. Два этажа, увеличенный грузовой отсек, скрытые батарейные секции, нормальная силовая рама, броня меньше, чем у патрульника, потому что мы не собираемся воевать с фрегатами.

— С этой фразой наши инженеры явно не согласны, — заметил я.

Один из инженеров сухо сказал:

— Мы считаем, что корабль, работающий в серой зоне, должен пережить внезапный обстрел.

— Внезапный обстрел — да, — сказала Кайя. — Но не бой с эскадрой.

— Эскадры бывают разные.

— Вот с этого всё и начинается, — буркнула она.

Селт продолжила, явно стараясь не дать спору снова разгореться:

— Двигателей два типа. Обычные топливные, местного вида, для полётов под наблюдением и посадок там, где лишняя динамика вызовет вопросы. И закрытая ТИ-группа на форсаже. Основные двигатели четвёртого поколения, но задушенные в обычных режимах. Если нужно уйти, догнать или выжить, открывается закрытый профиль, и тогда корабль начинает летать совсем иначе.

— Насколько иначе? — спросил я.

Кайя улыбнулась первой.

— Как ваши штурмовики. Почти.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Нихрена себе. А зачем вам такой шустрый?

— Чтобы не умирать, — сказала она. — И чтобы никто не понял, что мы можем, пока не станет поздно.

— Хороший ответ.

Равина вывела следующий слой схемы.

— На внешней части брони в утопленных внутрь местах один штурмовик и трёхместный маленький шаттл. Не два штурмовика, как на старой “Косой Нити”. Мы решили, что второй съедает слишком много объёма. Один нормальный штурмовик лучше двух тесных, плохо обслуживаемых машин. Плюс маленький шаттл для переговоров, высадки, эвакуации и тихих посадок.

— Штурмовик наш?

— Да, но внешне переделан под местную форму, — сказала Селт. — Один двигатель четвёртого поколения, скрытые узлы, ограниченный обычный режим, закрытый боевой профиль. Масса и вооружение меньше стандартного, но динамика отличная.

— А шаттл?

— Три двигателя третьего поколения, — сказала Кайя. — Трёхместный. Две лазерные пушки. Изначально вообще хотели без оружия, но тут уже я сказала нет.

— То есть когда оружие предлагаешь ты, оно нормальное?

— Конечно.

Селт кивнула.

— В этом случае она права. Безоружный шаттл в серой зоне — это просьба забрать его себе.

— Ладно, — сказал я. — Батареи?

Селт заметно выпрямилась.

— Плоские батареи встроены в перегородку между этажами. Общий объём сто тысяч ядер. Запас хода на форсаже около пятидесяти часов. В обычном режиме намного больше. Плюс реактор для внутренних систем, связи, сенсоров, оружия и бытовой части. ТИ-батареи работают на закрытые двигатели и барьер.

Я медленно посмотрел на схему.

— Жесть.

Кайя довольно улыбнулась.

— Вот теперь вы понимаете.

— Понимаю, что вы построили не контрабандную посудину, а маленького зверя.

Равина спокойно сказала:

— Именно так и надо. Снаружи привычный серый корабль. Внутри машина АМОКС. Груз возит, людей вывозит, в доки заходит, на переговорах не пугает, но если что-то пойдёт плохо, уходит так быстро, что местные ещё минуту будут думать, куда она делась.

— А если не уйдёт? — спросил я.

Старший инженер сразу включил слой защиты.

— Барьер хороший. Броня слабее патрульника, но ключевые узлы закрыты. Носовые ловчие пакеты, локальные капсулы реактора и двигательной группы. ПКО ближнего рубежа скрыта под фальшпанелями. Открытое вооружение будет выглядеть умеренно, скрытые блоки включаются только в боевой ситуации.

Селт недовольно сказала:

— Вот из-за скрытых блоков мы и спорим.

— Сколько ракет хотите поставить? — спросил я инженера.

— Две ядерные по двадцать килотонн, шесть бронебойных, двадцать обычных управляемых.

— Нормально.

Кайя закрыла глаза.

— Дмитрий Сергеевич.

— Что?

— Это серый корабль.

— Именно. Серые корабли чаще попадают в неприятности.

— Ни один серый корабль не возит две ядерные ракеты.

— Значит, ваш будет первым приличным.

Равина даже улыбнулась краем губ.

— Формулировка спорная.

— Зато точная.

Селт ткнула в схему.

— Тогда хотя бы не восемь средних батарей. Это слишком много для внешней легенды.

Я посмотрел на инженеров.

— Компромисс?

Старший инженер подумал.

— Четыре средние открытые под местный вид, четыре скрытые в створках. Два мощных лазерных блока оставить, но замаскировать под усиленные промышленные резаки и оборонные батареи. Ядерные ракеты в закрытом внутреннем барабане без внешних признаков.

Кайя задумалась.

— Если внешне не видно, жить можно.

— Вот, — сказал я. — Уже договорились.

Селт буркнула:

— Вы называете договорились то, что нас просто задавили ядерными ракетами.

— Это тоже форма переговоров.

Равина посмотрела на меня спокойно:

— Когда будет готова первая ходовая проверка?

Я перевёл взгляд на инженеров.

— Примерно через два месяца, — ответил старший. — Корпус готов, часть внутренних систем стоит, батарейная перегородка проходит финальную проверку, двигательная группа на стенде уже подтвердила расчёты. Осталось вооружение, барьерные узлы, штурмовик, шаттл, внутренняя отделка, тесты маскировочных режимов и сертификация под местную внешность.

— Хорошо, — сказал я. — Как будет готов, полетим обратно.

Три пары глаз сразу впились в меня.

— Обратно? — спросила Равина.

— В рукав Стрельца. У нас там сеть растёт, Бастион остался, Селвар ещё не до конца переварен, серые фирмы надо поднимать, АМОКС-Гарант расширять. А вы мне там нужнее, чем здесь.

Кайя обвела взглядом корабль.

— На ней?

— Разумеется.

Селт почти физически засветилась.

— То есть первый дальний полёт будет не учебный?

— Учебный тоже. Просто сразу с пользой.

Равина медленно посмотрела на корабль, потом на меня.

— Тогда нам нужно имя.

— Косая Нить уже было.

— Это другой корабль, — сказала Селт. — Старую мы не повторяем. Мы делаем лучше.

— Тогда думайте.

Кайя погладила ладонью внутреннюю стойку грузового отсека.

— Серая Ласточка.

Я поморщился.

— Слишком мило.

— Она быстрая.

— Она с ядерными ракетами.

— Тем более.

Селт задумалась.

— Нить-2 нельзя. Плохо звучит.

— И скучно, — добавила Равина.

Я посмотрел на корабль ещё раз. Серая внешность, скрытая начинка, грузовой отсек, штурмовик, маленький шаттл, ядерные ракеты, батареи на сто тысяч ядер и три бывшие контрабандистки, которые почти дрались за то, чтобы их новая машина не стала слишком явным оружием.

— Назовите “Тихая Нить”, — сказал я. — Вроде ваша старая традиция, но уже без лишней косоты.

Кайя фыркнула.

— Тихая, с двумя ядерными ракетами.

— Самое то.

Равина чуть улыбнулась.

— Мне нравится.

Селт подумала дольше всех.

— Ладно. Но если кто-то на борту назовёт её шлюпкой, я его высажу.

— Меня тоже?

Она посмотрела на меня очень серьёзно.

— Вас нет. Но я буду страдать.

— Договорились.

Я прошёл дальше по грузовому отсеку, провёл рукой по новой стеновой панели, посмотрел на скрытые направляющие, крепления, места под контейнеры, боковой проход к штурмовиковому отсеку. Хорошая машина получалась. Не фрегат, не патрульник, не старая серость, а новый класс для тех мест, где открытая сила мешает сильнее, чем помогает.

Внешне обычная посудина. Внутри — АМОКС.

Я посмотрел на троих девчонок.

— Работайте. Через два месяца хочу увидеть корабль, который сможет зайти в серый док, не устроить панику, вынести оттуда нужных людей и при необходимости уйти так, чтобы местные потом неделю спорили, что именно они видели.

Кайя улыбнулась уже по-настоящему.

— Это мы умеем.

Селт добавила:

— Теперь ещё и на нормальном железе.

Равина сказала спокойнее:

— Будет готов.

Я кивнул и пошёл к выходу.

За спиной снова начался спор.

— Четыре скрытые батареи, — сказал инженер. — Это уже согласовано.

— Согласовано не значит нравится, — ответила Селт.

— Зато ядерные ракеты теперь точно остаются, — добавила Кайя с каким-то обречённым злорадством.

— Не напоминай, — буркнула Равина.

Я спускался по трапу и улыбался.

Глава 17

Сбор в башне назначили на утро.

Обычный закрытый сбор, где люди говорят не то, что приятно слышать, а то, от чего потом приходится двигать верфи, деньги, лаборатории, корабли и чужие судьбы.

В верхнем зале башни АМОКС уже сидели свои. Лера с планшетом, Настя рядом, Андрей чуть сбоку, Бойко ближе к проекторам, потому что его оттуда уже, кажется, проще было не выгонять, Сергей Андреевич с производственными сводками, Карпов с лицом человека, который за последние месяцы получил планетарный ИИ в собеседники и из-за этого начал ненавидеть жизнь чуть профессиональнее. Ещё были биологи, инженеры по робототехнике, начальники верфей, медики, несколько людей из службы безопасности и отдельная группа по ТИ-технологиям.

Я сел во главе стола и сразу посмотрел на Карпова с Бойко.

— Итак. Планета с ИИ. Что там по исследованиям роботов? Не зря же мы там два месяца торчали.

Бойко оживился мгновенно. Даже не как человек, которому дали слово, а как инженер, которого наконец-то перестали держать за горло правилами карантина.

— Не зря, Дмитрий Сергеевич. Совсем не зря. Первые образцы, которые Мирра нам передала, были списанные и устаревшие для неё. По её меркам старьё. Для нас они уже превосходят нашу роботизацию на несколько поколений. Не чуть-чуть лучше, а именно качественно лучше. Приводы, балансировка, суставные узлы, микродиагностика, локальная автономность, самопроверка, экономия энергии, долговечность, взаимодействие с окружающей средой. Даже сервисник, которому по базовой архитектуре больше четырёх сотен лет, двигается мягче и умнее, чем многие наши лучшие рабочие модели.

Карпов сухо добавил:

— И при этом мы до сих пор не вскрывали центральные блоки памяти.

Бойко покосился на него.

— Да, потому что у нас тут культ осторожности.

— Потому что у нас тут планетарный машинный разум, чужие псевдоличности и неизвестная архитектура памяти, — ответил Карпов. — Это разные вещи.

— Вот он всё портит, — сказал Бойко и вывел на экран схему первого робота. — Но в целом прав. Мы смотрели внешние узлы, приводы, материалы, энергоэкономику, механические системы, ремонтные протоколы. Уже этого хватило, чтобы переписать половину наших подходов к роботам.

На экране появились движения сервисного робота. Он шёл, разворачивался, приседал, переставлял предметы, удерживал баланс на наклонной плите, подхватывал падающий инструмент двумя нижними руками, верхними продолжая работу.

Потом рядом включили запись нашего промышленного манипулятора. После робота Мирры он выглядел грубым, как лом рядом с хирургическим инструментом.

Андрей хмыкнул.

— Неприятно на наши смотреть стало.

— Зато честно, — сказал Бойко. — Мы сильны в другом. У нас лучше энергетика, барьеры, боевые костюмы, корабли, ТИ-батареи, двигатели. Но в автономной роботизации Мирра ушла далеко. И это логично. У неё почти семьсот лет не было живых рабочих рук. Она только и занималась тем, что улучшала роботов, заводы, дронов, городское обслуживание, добычу, ремонт, производство и новые поколения машин.

Настя смотрела на запись внимательно.

— Она передала только старые технологии?

— Сначала старые, — ответил Бойко. — Потом, когда убедилась, что мы соблюдаем ограничения, дала уже нормальный пакет. Не самый закрытый, не военный, но нормальный. И там очень мощная структура. Проблема в том, что её технологии растут из полностью роботизированной и автоматизированной промышленности. Она проектирует робота не отдельно, а вместе с заводом, линией обслуживания, диагностикой, ремонтной ячейкой, обучением псевдоличности, набором задач и средой. Нам нельзя просто взять чертёж и завтра поставить на наш цех.

Сергей Андреевич кивнул.

— Придётся строить новые заводы или адаптировать под наши. Часть оборудования мы можем повторить, часть нет, часть получится через гибридные линии. Но даже если пойдём осторожно, это технологический скачок на века вперёд. Особенно для гражданской промышленности, складов, медицины, орбитального строительства, добычи, ремонта кораблей.

Лера подняла глаза от планшета.

— В деньгах это как выглядит?

Бойко улыбнулся.

— Дорого.

Лера не улыбнулась.

— Я почему-то так и думала.

— Сначала дорого, — вмешался Сергей Андреевич. — Потом окупится чудовищно. Если мы доведём хотя бы часть её сервисных и промышленных систем до массового применения, у нас упадёт стоимость обслуживания станций, верфей, городских систем, складов, дальних баз, ремонтных центров. Робот не заменит оператора третьего ранга, но он прекрасно заменит тысячу рук на скучной, опасной и точной работе.

Карпов вывел другой слой.

— Главный ограничитель не железо. Главный ограничитель — блоки памяти и псевдоличности. Вот это мы повторить не можем. Не сейчас. И, скорее всего, ещё очень долго не сможем. Роботы Мирры не управляются тупой программой. У них локальная модель поведения, рабочая память, набор ограниченных решений, личный опыт, собственные предпочтения в рамках задачи. Не разум, не полноценная личность, но достаточно сложная псевдоличность, чтобы робот мог работать автономно, не спрашивая центральное ядро каждую секунду.

Бойко помрачнел.

— И именно это делает их такими хорошими. Приводы мы со временем повторим. Материалы частично повторим. Энергоэкономику адаптируем. А вот рабочую псевдоличность такого уровня нет. Наш ИИ АМОКС хорош, спору нет. Он помогает управлять данными, логистикой, диагностикой, проектами, но он не разумен в том смысле, в каком разумна Мирра, и не умеет выращивать такие локальные личности.

— Значит, боевые роботы пока отбой? — спросил Андрей.

— Пока да, — сказал я. — Железо мы можем собрать. Даже очень хорошее. Поставим броню, ТИ-батарею, барьерный узел, оружие, приводы по технологиям Мирры, получим отличную машину. Но воевать нормально она не будет, если внутри нет нормальной боевой псевдоличности. Можно посадить туда наш ИИ, сделать систему приказов, добавить автопилот, боевые сценарии, распознавание целей. Работать будет, но это будет убогий костыль по сравнению с тем, что может создать Мирра.

Карпов кивнул.

— И опасный костыль. Боевой робот без зрелой личности будет либо слишком тупым, либо слишком зависимым от связи, либо слишком жёстким в протоколах. В реальном бою это плохо. Особенно рядом с нашими людьми.

Лера медленно провела пальцем по планшету.

— А Мирра согласна делать эти личности для нас?

— Не сейчас, — сказал я. — Мы с ней говорили. Она готова обсуждать боевые псевдоличности только как отдельный этап доверия. Условие простое: мы учим её использовать открытые ТИ-технологии, она учит нас создавать боевых роботов и делает для них личности. Не сразу, не под массовое производство завтра утром, но направление открыто.

Настя чуть нахмурилась.

— Она хочет ТИ-технологии.

— Конечно хочет. Она уже видит, что ТИ меняет живых, биосферу, барьеры, костюмы, корабли. Для неё это новая физика цивилизации. Но мы не собираемся давать ей закрытые батарейные схемы, боевые артефакты и всё сразу. Только открытый слой, наблюдения, диагностика, безопасные методики, базовая работа с живыми структурами, общие принципы. А дальше по результатам.

Бойко добавил:

— На её планете есть несколько деревьев типа Василиск. Не один к одному, но близко по роли. Местная биосфера уже перестроилась, энергетические узлы у животных есть, некоторые виды накопили стабильные ядра. Для экспериментов с открытыми ТИ-технологиями ей не надо тащить ресурсы с наших планет. Материал есть у неё дома.

— И она будет делиться с нами тем, что сама найдёт, — сказал я. — Это очень интересно. У неё нечеловеческая скорость анализа, планетарная база наблюдений, свои лаборатории, роботы, дроны, животные, растения, и она не спит. Если дать ей правильные рамки, она может оптимизировать нам часть процессов. Может, батареи. Может, двигатели. Может, диагностику каналов. Может, вообще найдёт такие вещи, до которых наши биологи и энергетики будут идти десятилетиями.

Карпов сразу поднял палец.

— При правильных рамках.

— Да, Карпов. При правильных рамках. Не надо смотреть на меня так, будто я уже подарил планетарному ИИ ключ от Земли.

— Я просто заранее.

— Молодец.

Лера смотрела на экран с роботами, но думала явно не о приводах.

— Совместный проект будет дорогим, долгим и политически сложным. Машинный разум на нашей территории, доступ к ТИ, обмен технологиями, роботизация, потенциальные боевые машины. Внешним это лучше не рассказывать вообще.

— Внешним пока никто ничего не рассказывает, — сказал я. — Для внешних это планета под закрытым исследовательским статусом. Биологические руины, автоматизированная инфраструктура, карантин. Всё. Мирры для них нет.

Настя тихо сказала:

— А для нас она уже есть.

— Да. И это придётся принять. Она не склад роботов. Не инструмент. Не программа. Она партнёр, если мы не накосячим.

Бойко вывел следующий файл. На экране появилась модель четырёхрукого трёхглазого существа с обратным изгибом ног, рядом генетические цепочки, старые медицинские записи, костные образцы и реконструкция лица.

— Ещё один проект, — сказал он. — Нараны.

В зале стало тише.

— Самоназвание расы её создателей, — пояснил я. — Нараны. Мирра дала подтверждение по языковому блоку и старым архивам. Их можно называть так.

Биолог, сидевший у боковой панели, сразу включился:

— Совместный проект по возвращению вида пока на уровне предварительной возможности. Не воскресить умерших конкретных личностей, не вернуть тех, кто жил столетия назад, а восстановить биологический вид по генетическим данным. У нас есть костные образцы из массовых захоронений, есть старые медицинские носители, есть часть генетических архивов, есть данные Мирры, есть сохранённые схемы их биологии. Проблема в языке, деградации материалов, повреждённых данных и том, что их наследуемая биология уже была изменена поколениями правок. Нам нужно понять, где исходная линия, где поздние изменения, где ошибки программы продления жизни, где необратимые повреждения.

Андрей помрачнел.

— То есть можно вернуть их с той же ошибкой.

— Если действовать тупо, да, — сказал биолог. — Поэтому нельзя. Сначала реконструкция, потом анализ, потом очистка от поздних провалов, потом моделирование развития, потом искусственная матка или близкая система выращивания, потом социальный вопрос, кто будет растить первых детей Наранов, кто будет их учить, кто будет решать, являются ли они народом Мирры, подопечными АМОКС или отдельной цивилизацией.

Лера тихо сказала:

— Это уже не биология. Это политика на века.

— Именно, — сказал я. — Поэтому сейчас только исследование. Мирра хочет вернуть создателей. Не как игрушку и не как музейный проект. Для неё это, насколько машина вообще может так чувствовать, главный незакрытый долг. Мы можем помочь. Но торопиться нельзя. Ошибка создателей как раз была в том, что они слишком долго верили в красивую биологию и слишком поздно признали цену.

Настя смотрела на модель Нарана.

— Мирра понимает, что новые Нараны не будут теми, кто её создал?

— Понимает. Мы это проговаривали. Она сказала, что восстановленный вид не равен возвращённым создателям. Но существование вида важнее полного отсутствия. В её логике это не утешение, а продолжение задачи.

Карпов сказал тише обычного:

— Она не религиозна, но у неё есть верность.

Никто не стал спорить.

Некоторое время в зале было слышно только тихое жужжание проектора.

Потом Лера закрыла вкладку с расходами и посмотрела на меня.

— Хорошо. Мирра, роботы, Нараны, заводы, ТИ-проекты. Теперь практический вопрос. Когда ты снова улетаешь?

— Примерно через три месяца.

— В рукав Стрельца?

— Да. На втором Бастионе.

Сергей Андреевич сразу вывел следующую схему. Второй Бастион висел над столом огромной тяжёлой тушей, рядом списки загрузки, ангары, склады, заводские модули, десант, штурмовики, медицинские блоки, ремонтные секции.

— Второй Бастион готов к дальнему выходу, — сказал он. — Основные замечания закрыты. Заводские линии проверены, штурмовики укомплектованы, модернизация проводится, гидропоника запущена, десантные блоки готовы. Если вылет через три месяца, успеваем загрузить его по полной, но придётся заранее зафиксировать приоритеты.

— Приоритеты простые, — сказал я. — Он идёт в Стрелец. Там уже один Бастион, но одного мало. Сеть растёт, АМОКС-Гарант расширяется, серые фирмы работают, Селвар ещё не до конца прожёван, рядом союзы, которые рано или поздно начнут проверять, насколько мы далеко от дома. Теперь там будет два Бастиона.

Андрей медленно кивнул.

— Два Бастиона в одном секторе — это уже совсем другой разговор.

— Вот именно.

— Состав сопровождения? — спросил Сергей Андреевич.

— Три тяжёлых фрегата и большой грузовой корабль. Фрегаты идут не просто для красоты. На Бастионе, который остался в Стрельце, накопилось очень много трофеев. Гипердвигатели, термоядерные реакторы, оружие, навигация, батареи, редкие материалы, снятые узлы, серверы, архивы, ремонтные системы, корабельное железо. Часть надо тащить сюда. Там это всё полезно, но здесь у нас лаборатории, заводы, верфи, специалисты и нормальная переработка. Большой грузовой корабль с фрегатами пойдёт обратно забитым под завязку.

Лера сразу спросила:

— Трёх фрегатов хватит для охраны грузовика?

— Хватит. Маршрут уже лучше изучен, у нас там свои точки, второй Бастион пойдёт вместе с ними в одну сторону, обратно грузовик будет под фрегатами. Если кто-то попробует взять такой караван, он очень быстро поймёт, что ошибся адресом.

Сергей Андреевич сделал пометку.

— Что грузим на Бастион туда?

— Всё, что усилит присутствие. Комплекты для модернизации штурмовиков под малые килотонные ракеты, запас самих ракет после проверки безопасности, батарейные блоки, двигатели, ремонтные линии для патрульников и серых кораблей, медицинские модули, оборудование для АМОКС-Гарант, заводские автоматы.

Карпов кивнул, но всё равно записал.

— Отдельно нужны лаборатории для изучения трофейных гипердвигателей, — сказал Бойко. — Если грузовик привезёт всё, что там наснимали с пиратов и серых доков, мы получим хороший набор внешних технологий. На фоне Мирры они выглядят грубо, но для понимания рукава Стрельца это важно.

— Заберёшь, — сказал я. — Только не пытайся одновременно съесть роботов Мирры, гипердвигатели пиратов, корветы крейсера и модернизацию штурмовиков.

Бойко посмотрел на меня почти оскорблённо.

— Я могу.

Лера сухо сказала:

— Ты уже пытался. Потом три отдела писали объяснительные, почему глава исследовательского центра спит в испытательном боксе.

— Это был рабочий сон.

— Это был обморок от усталости.

— Формулировки.

Я махнул рукой.

— Живи пока. Ты нам нужен.

Настя вернула разговор к главному:

— Второй Бастион в Стрельце усилит сеть, но что с Миррой? Планета далеко. Полгода в одну сторону. Если мы начнём серьёзный проект, такая дистанция будет тормозить всё.

— Да, — сказал я. — И я уже говорил с ней об этом. Основная жизнь АМОКС сейчас ближе к центру Отрога. Земля, Траппист, верфи, торговые дороги. Мирра сидит почти на краю. Защитить её можно, но дорого по времени. Если заниматься сложными совместными проектами, нужно думать о переносе части её в другую обитаемую систему ближе к нам.

Карпов напрягся первым.

— Части её?

— Не всего планетарного ядра. Я не предлагаю выдернуть Мирру из собственной планеты и засунуть в ящик. Но можно создать удалённый исследовательский узел под её контролем, с её согласия, с ограниченной копией рабочих модулей, не полноценной личностью, а представителем. Или она сама предложит лучший вариант. Пока это только обсуждение.

— Это будет очень опасно, — сказал Карпов.

— Всё, что связано с планетарным ИИ, опасно.

— Тогда я просто фиксирую, что это будет очень опасно письменно.

— Фиксируй.

Бойко задумчиво сказал:

— Зато если у нас появится совместный узел ближе к центру Отрога, обмен ускорится в разы. Роботизированные заводы, тестовые линии, адаптация приводов под наши материалы, совместные ТИ-эксперименты, медицинские системы для Наранов. Сейчас каждый вопрос растянут на месяцы полёта. Узел рядом с Траппистом всё изменит.

Лера посмотрела на меня уже совсем холодно.

— Узел рядом с Траппистом с участием планетарного ИИ, роботизированными линиями и ТИ-исследованиями.

— Да.

— Ты понимаешь, сколько людей будут нервничать?

— Лера, если люди не нервничают, значит, мы делаем что-то мелкое.

Она вздохнула.

— Ненавижу, когда ты прав в самой дорогой форме.

Андрей хмыкнул.

— Главное, чтобы эта Мирра не решила однажды, что живые слишком шумные и нерациональные.

Карпов сразу сказал:

— Именно поэтому никаких прямых доступов, никаких военных сетей, никаких открытых производственных линий, никакого самостоятельного размножения её систем на наших объектах.

— Согласен, — сказал я. — Мирра разумная, умная и ценная. Но доверие строится медленно. И если кто-то в этой комнате решит, что раз она вежливо говорит по-русски, то она теперь почти наша, я лично объясню ему разницу между партнёром и собственностью.

Бойко поднял руку.

— Я понял.

— Ты особенно.

— Обидно, но справедливо.

Сергей Андреевич вывел финальную сводку по вылету.

— Значит, три месяца. Второй Бастион грузим на дальнюю миссию, три тяжёлых фрегата готовим как сопровождение и будущую охрану грузового корабля, большой грузовой корабль готовим под обратный вывоз трофеев. На новых верфях запускаем патрульники. По роботизации открываем отдельную программу адаптации технологий Мирры. По блокам памяти и псевдоличностям — только совместная работа с ней, без попыток копирования. По боевым роботам — пауза до отдельного соглашения и проверки ТИ-обмена. По Наранам — биологическая программа дальнего цикла, без обещаний сроков.

— Да, — сказал я. — И добавь ещё одно. Никто не называет Мирру оборудованием. Ни в отчётах, ни в разговорах. Планетарный машинный разум, партнёрский статус, закрытый исследовательский режим. Кто назовёт её “активом”, пусть сначала поговорит с Карповым, потом со мной.

Карпов мрачно кивнул.

— Я смогу быть убедительным.

Лера тихо сказала:

— Это меняет слишком многое.

— Да.

— Роботы, заводы, Нараны, второй Бастион, Стрелец, трофеи, крейсер-база, патрульники, штурмовики с ядерными ракетами. У нас слишком много направлений сразу.

— Поэтому и строим систему, а не один красивый проект.

Она посмотрела на меня несколько секунд, потом кивнула.

— Тогда через неделю хочу общий ресурсный план. Через две недели — отдельный финансовый пакет по Мирре. Через месяц — план загрузки Бастиона. И отдельный список того, что ты собираешься увезти в Стрелец, чтобы я заранее знала, где потом искать пропавшие бюджеты.

— Справедливо.

Настя улыбнулась краем губ.

— А я хочу отдельный политический пакет по Мирре. Если когда-нибудь правда встанет вопрос о её узле ближе к центру Отрога, нам нужно заранее понимать, как объяснять это своим. Не внешним. Своим.

— Сделаем, — сказал я.

Андрей поднялся первым.

— Ладно. Значит, у нас появилась разумная планета с роботами, мы собираемся вернуть её создателей, построить новые заводы, отправить второй Бастион в дальний сектор и вывезти оттуда гору чужого железа. Обычное утро.

Бойко усмехнулся.

— Зато не скучно.

— Скучно у нас давно умерло, — сказал Андрей. — Надеюсь, без проекта восстановления.

Глава 18

Через несколько дней после совещания по Мирре я снова вернулся к сводкам по Трапписту.

И вот там картина была уже не просто хорошей. Она была наглой.

Траппист окончательно перестал быть нашей дальней станцией на краю привычной карты. Он стал тем, чем мы изначально и хотели его сделать, только быстрее, громче и дороже, чем планировали.

Центральным торговым хабом Орионового отрога. Медицинскими воротами АМОКС. Местом, куда летели не потому, что рядом случайно оказался маршрут, а потому что там продавали то, чего больше нигде не было.

Лера вывела свежую проекцию станции над милуинской планетой.

Я помнил её ещё временной железной кишкой с несколькими шлюзами, запахом герметика, недоделанными коридорами и милуинами, которые смотрели на наши первые причальные блоки так, будто мы строим слишком большую рыболовную ловушку для всего космоса.

Теперь это уже была огромная орбитальная махина. Тридцать два действующих причала, большие доковые рукава, пассажирские секции, карантинные блоки, таможня, финансовый узел, медицинские коридоры, склады, ремонтные палубы, офисы внешних представительств, жилые зоны для экипажей, рестораны, торговые галереи, переводческие службы, отдельные блоки под разные атмосферы и гравитационные режимы.

И этого уже не хватало.

— Ещё двадцать причалов? — спросил я, глядя на новый проект расширения.

Лера кивнула.

— Уже начали. Не обсуждаем, не планируем, а начали. Старые мощности забиты. В пиковые периоды у нас очередь на стыковку. Не критичная, но неприятная. Особенно когда прилетают корабли с тяжёлыми больными, а рядом висит караван с товарами, ещё пара частных судов богатых домов и грузовик с реакторными компонентами, который нельзя держать где попало.

— Весело.

— Деньги тоже весёлые, — сказала она и перелистнула таблицу. — Очень весёлые.

На экране пошли цифры. Я некоторое время смотрел на них молча.

Деньги действительно шли рекой.

Не красивой тонкой рекой в отчётах, а тяжёлым мутным потоком, в котором плыли валюты двух рукавов, медицинские депозиты, аренда, пошлины, ремонт, хранение грузов, карантин, услуги диагностики, продажа пищевых капсул, ядер, приборов, лекарств, транспортных квот, сопровождения, переводов, юридических пакетов и просто права попасть в очередь к тем врачам, которые могли сделать то, что для большей части внешнего космоса всё ещё выглядело чудом.

— Раньше в основном летали из рукава Стрельца, — сказала Настя. — Сейчас пошли первые устойчивые рейсы из рукава Персея.

Я поднял глаза.

— Уже устойчивые?

— Да. Сначала летели ради информации. Продать слухи о нас, купить сведения, посмотреть на станцию, проверить, правда ли АМОКС существует, правда ли мы лечим неизлечимое, правда ли у нас флот, барьеры, рубль, ТИ-стабилизация и все прочие сказки, которые торговцы сначала продают как диковинку. Теперь летят не только за слухами.

Лера продолжила:

— Они начали возить больных. Богатых больных. Очень богатых. Потом пошли товары. Потом некоторые караваны перестали делать Траппист конечной точкой. Они используют его как межрукавный узел. Прилетают из Персея, продают часть груза, закупаются у нас и идут дальше в сторону Стрельца. Или наоборот.

Я усмехнулся.

— То есть мы стали не просто рынком, а дорогой.

— Да, — сказала Лера. — И это важнее. Рынок можно объехать. Дорогу объезжать дорого.

На отдельной схеме загорелись торговые линии. Рукав Стрельца, Орионовый отрог, рукав Персея. Траппист висел между ними яркой точкой, к которой сходились маршруты.

Когда-то этот участок казался пустым, бедным, слишком длинным, слишком неудобным. Между большими рукавами, далеко от привычных торговых дорог, с редкими обитаемыми мирами и слишком маленькой местной экономикой.

Теперь выяснилось, что если в пустоте поставить место, где лечат то, что не лечится, дают доступ к ТИ-перестройке, продают товары неизвестной технологической школы и гарантируют безопасность маршрута тяжёлыми фрегатами, пустота внезапно становится не пустотой, а короткой дорогой между чужими деньгами.

— Мы уже давно не скупаем все товары? — спросил я.

— Нет, — сказала Лера. — И это хорошо. На первом этапе приходилось выкупать почти всё, чтобы торговцы возвращались и понимали, что здесь есть оборот. Сейчас не нужно. Внутренний рынок вырос. Элиты с наших планет сами летают на закупки. Милуины, хасары, ланары, сельранцы, люди, масары, кераты, виниры, дараты, все, кто дорос до внешней торговли и личных перелётов, начали покупать напрямую. Плюс местные представительства берут партии под свои планеты. Логистика уже не душит систему так, как раньше.

Настя добавила:

— Появился нормальный частный спрос. Не массовый пока, но устойчивый. Богатые семьи, крупные специалисты, старшие администраторы, владельцы производств, военные, врачи, университеты, исследовательские группы. Они летят не просто посмотреть на чужой товар. Они летят за вещами, которые стали статусом.

— Земные товары?

— Земные, милуинские, хасарские, всё смешалось. Человеческая одежда и украшения неожиданно хорошо пошли у нескольких рас. Милуинская биомедицина стала дорогим товаром. Хасарские силовые инструменты берут внешние шахтники. Наши диагностические браслеты и пищевые капсулы вообще выкупают партиями. Даже простая бытовая техника АМОКС для многих внешних выглядит как премиальный товар.

Я посмотрел на Леру.

— А столица?

Она вывела планету.

Милуинская столица уже не просто росла. Она расползалась вокруг старого ядра новыми районами, дорогами, высотными блоками, гостиницами, торговыми улицами, медицинскими корпусами, представительствами, складами и жилыми зонами для тех, кто приехал работать на этот новый поток.

— Как на дрожжах, — сказал я.

— Именно, — сказала Лера. — Торговый район вырос в несколько раз. Пришлось расширять транспортные линии от космопорта, строить новые гостиницы, отдельные кварталы для внешних рас, санитарные зоны, языковые центры, охранные участки. Медицинский городок возле столицы достроили, но он уже близко к пределу по плановой загрузке.

— Уже?

— Туда слетаются тысячи разумных. Не одновременно в лечении, но в потоке. Пациенты, семьи пациентов, охрана, юристы, переводчики, посредники, торговые представители, врачи на обучение, чиновники, которые хотят посмотреть, как мы работаем. И почти все оставляют деньги.

Андрей, который до этого молча слушал, хмыкнул.

— То есть планета милуинов стала курортом для смертельно больных богачей и рынком для всех остальных.

— Грубо, но близко, — сказала Лера.

— Хороший бизнес, — сказал он. — Мрачный, зато честный.

Я посмотрел на медицинский городок. Отдельная зона возле столицы, большие корпуса, посадочные площадки, зелёные полосы, карантинные блоки, жильё для сопровождающих, корпуса под разные физиологии, милуинские лечебные центры, человеческие операционные, ТИ-диагностика, восстановительные сады, охрана, транспортные линии к станции.

Место, куда прилетали умирать и надеялись уехать живыми.

И чаще всего уезжали.

Вот почему деньги шли рекой. Не потому что мы красиво торговали. Не потому что Лера умела считать. Не потому что рубль АМОКС становился модной валютой. Всё это было важно, но вторично.

Главное было проще и тяжелее. Мы продавали шанс.

— Насколько вырос постоянный внешний сектор? — спросил я.

Сергей Андреевич открыл следующую сводку.

— На станции постоянно находятся представители уже семнадцати внешних торговых групп, шесть медицинских посредников, четыре страховых дома, три финансовые структуры, два небольших арбитражных представительства, несколько частных домов из Стрельца и первые два представителя из Персея. На планете открыли офисы восемь внешних торговых фирм, ещё двенадцать подали заявки.

— И это только начало, — сказала Настя. — Если рукав Персея закрепится, поток удвоится.

Лера сухо поправила:

— Или утроится. Там населения и старых денег больше, чем в ближайших секторах Стрельца. И если они поймут, что через нас можно не только лечиться, но и торговать с другим рукавом быстрее и безопаснее, станция станет тесной даже после расширения на двадцать причалов.

Бойко, который всё это время явно скучал без железа, вдруг оживился.

— Значит, нужно сразу закладывать второе кольцо станции.

Лера посмотрела на него.

— Ты просто хочешь строить большую железку.

— Да. Но в этот раз я ещё и прав.

Я усмехнулся.

— Лера?

Она не стала спорить сразу, а вывела нагрузку по грузовым коридорам, пассажирским секциям, медкарантину, ремонтным палубам и причалам.

— Второе кольцо пока рано. Но проектировать надо сейчас. Если начнём, когда первое расширение опять забьётся, будет поздно.

— Значит, проектировать, — сказал я. — Траппист должен переварить поток, а не захлебнуться им.

Настя кивнула.

— Иначе потеряем главное преимущество. Сейчас внешние видят порядок. Дорого, строго, долго, но работает. Если начнутся очереди, хаос, нехватка переводчиков, грязные посредники и серые медицинские схемы, репутацию испортим быстро.

— Серые схемы уже пытаются появляться, — сказала Лера. — Поддельные медицинские приглашения, перепродажа мест в очереди, сомнительные посредники, которые обещают провести пациента без карантина, попытки подкупить персонал, одна попытка вывезти диагностический прибор через частный корабль.

Я повернулся к ней.

— И?

— Прибор вернули. Посредника посадили. Персонал не купился, потому что получает достаточно и понимает, что за такие вещи мы не увольняем, а ломаем жизнь. Но поток растёт, значит, попыток будет больше.

Андрей кивнул.

— Вот теперь начинается настоящая взрослая грязь. Когда вокруг лечения, денег и надежды вырастает рынок, туда всегда лезут падальщики.

— Поэтому усиливаем внутреннюю безопасность на Трапписте, — сказал я. — Не военными на каждом углу, а нормально. Финансовый контроль, медицинские очереди, проверка посредников, защита персонала, своя служба на станции, отдельная работа по внешним представителям. Не хочу, чтобы у нас под носом вырос мини-Селвар.

Лера записала.

— Уже начала. Но потребуется больше людей.

— Бери.

Сергей Андреевич вывел последнюю таблицу.

— Есть ещё один момент. Из-за роста торгового потока начали просить постоянные складские зоны не только на станции, но и на поверхности. Некоторые дома хотят арендовать целые кварталы под долгосрочное хранение, переработку и перепродажу.

— На планете? — спросил я.

— Да. Особенно те, кто идёт между рукавами. Им удобно держать товары не на орбите, а в дешёвых наземных зонах. Плюс часть грузов требует атмосферы, температуры, биокарантина, живого персонала, ремонта упаковки.

Лера сразу сказала:

— Это даст деньги, рабочие места и рост столицы. Но даст и риск. Внешние склады на поверхности — это чужие товары, чужие люди, чужие привычки, попытки протащить серые грузы, споры собственности, кражи, контрабанда, подкуп местной администрации.

— Значит, внешние склады только в выделенной торговой зоне, — сказал я. — Под нашими правилами, с нашей охраной, нашими сканерами и правом вскрытия любого контейнера. Не нравится — держите груз на корабле.

Бойко улыбнулся.

— Вот это уже гостеприимство.

— Нормальное гостеприимство. Мы не мешаем торговать, но и не даём превращать милуинскую столицу в чужой портовый притон.

Настя посмотрела на планету.

— Милуины справляются?

— С трудом, — ответил Сергей Андреевич. — Для них рост огромный. Но они держатся. Местная администрация уже перестроилась под торговый режим, их молодые специалисты массово идут в переводчики, медики, таможню, логистику, гостиничный сектор. Доходы столицы выросли кратно. Уровень жизни тоже. Есть перегрев жилья и земли, но Лера уже давит спекулянтов.

Лера даже не подняла глаз.

— Давлю.

Андрей тихо усмехнулся.

— Бедные спекулянты.

— Не бедные, — сказала Лера. — Пока.

Я снова посмотрел на станцию. Большая орбитальная махина над живой планетой, вокруг неё корабли из двух рукавов, внизу растущая столица, медицинский городок, торговые районы, гостиницы, склады, дороги, деньги, страх, надежда, политика.

Вот так и строится власть.

Сначала фрегаты и барьеры. Потом врачи. Потом деньги. Потом дороги. Потом все внезапно понимают, что без твоей станции им уже неудобно жить.

— Хорошо, — сказал я. — Траппист расширять. Двадцать причалов довести без задержек. Второе кольцо станции проектировать заранее. Медицинский городок готовить к следующему расширению. Торговую зону на поверхности делать, но под жёстким контролем. Безопасность усилить. По рукаву Персея отдельный доклад, кто летит, что везут, кто за ними стоит и какие маршруты хотят закрепить.

Лера кивнула.

— Будет.

— И ещё. Раз Траппист стал межрукавным хабом, хватит думать о нём как о станции при планете. Это уже отдельный центр власти. Значит, нужен постоянный координационный совет, не временная администрация.

Настя посмотрела на меня с интересом.

— Под АМОКС?

— Конечно. Милуины участвуют, но контроль наш. Там медицина, торговля, внешние деньги, валютный узел, безопасность, маршруты между рукавами. Это слишком важно, чтобы оставлять всё на местные привычки и хорошее настроение.

Андрей постучал пальцами по столу.

— Вот теперь звучит взросло. У тебя появился не просто порт. У тебя появился город у дороги, через который все хотят пройти.

— И значит, скоро кто-нибудь захочет эту дорогу обложить своей пошлиной, — сказал я.

Лера холодно улыбнулась.

— Пусть попробует.

Я посмотрел на неё и тоже улыбнулся.

— Вот поэтому Трапписту нужны не только врачи и причалы. Ему нужны зубы.

Бойко оживился.

— О, наконец-то мы снова про железо.

— Патрульные корабли, станционная оборона, отдельная группа быстрого реагирования, постоянное фрегатское крыло, штурмовики, — сказал я. — Если этот хаб теперь кормит половину наших внешних программ, он должен быть защищён так, чтобы ни один торговый дом из Персея или Стрельца даже случайно не подумал проверить нашу мягкость.

Лера закрыла планшет.

— Значит, Траппист становится не просто хабом.

Я посмотрел на планету и станцию над ней.

— Да. Траппист становится витриной АМОКС. А витрину, в которой лежат деньги, медицина и дорога между рукавами, надо охранять лучше, чем казну.

Я ещё несколько секунд смотрел на сводку по Трапписту, на новые причалы, на медицинский городок возле столицы, на цифры оборота, которые уже давно перестали выглядеть как осторожная внешняя торговля. Это был не форпост. Уже нет. Это был настоящий узел между рукавами.

И вот тут мысль щёлкнула сама.

— А почему мы корабли им не продаём?

Лера подняла глаза.

— Кому?

— Всем этим счастливым разумным, которые летят к нам за медициной, товарами, валютой и шансом не умереть. Торговцам из Стрельца, Персея, частникам, караванным домам, охранным фирмам, мелким союзникам. Не наши боевые корабли, понятно. Не ТИ-технологии, не барьеры, не наши гиперы, не наши реакторы. Обычные корабли. На общеизвестных технологиях. Но собранные нами.

Бойко медленно повернулся ко мне.

— Вот это уже интереснее.

— У нас огромная ресурсная база, огромная информационная база по чужим технологиям, усулракские архивы, внешние образцы, трофеи, данные с рукава Стрельца. Даже у усулраков, как оказалось, двигатели были вполне приличные. Гиперы убогие, да, но субсвет у них не мусор. Плюс мы уже достаточно хорошо изучили разные местные движки. А через три года придут трофеи из Стрельца, там этого добра для разборки будет навалом: гипердвигатели, реакторы, силовые линии, оружейные узлы, навигация, всё, что мы снимали с пиратов, серых причалов и захваченных кораблей.

Сергей Андреевич кивнул уже не как чиновник, а как человек, который мысленно открыл новый производственный план и понял, что там пахнет деньгами.

— Малые корабли?

— Для начала да. Не лезем сразу в тяжёлые фрегаты на продажу. Начинаем с небольших. Патрульные, сторожевики, быстрые курьерские, малые грузовые, медицинские перевозчики, что-то типа Тихой Нити девчонок, только без нашей закрытой начинки. Обычные двигатели, обычный реактор, обычный гипер, обычное оружие, но наша компоновка, наша сборка, наша логика безопасности, нормальная внутренняя эргономика, нормальная броня по местным меркам, нормальные шлюзы, нормальная ремонтопригодность.

Лера сразу спросила:

— Продавать под брендом АМОКС?

— Можно не сразу. Первую серию через Траппист как гражданскую корабельную линейку. Не “боевой флот АМОКС для всех желающих”, а “надёжные малые корабли для торговли, патруля, медицины и сопровождения”. Боевые версии отдельно, только после проверки покупателя. Гражданские можно шире.

Бойко усмехнулся.

— То есть берём их технологии, выкидываем идиотскую компоновку, собираем нормально и продаём обратно.

— Именно. Потому что я видел их посудины. Для них, может, и нормальные корабли. Для нас реально посудины. У нас стандарты выросли из войны малыми силами, когда каждый корабль должен был кусаться сильнее своего размера, жить дольше, чиниться быстрее и не терять экипаж от первого же попадания. А у них стандарты выросли из сдерживания войны массой, политикой и страхом потерять дорогую игрушку. Поэтому они часто строят корабль как дорогой сейф с двигателем. Мы можем строить лучше даже без ТИ.

Настя, до этого молчавшая, посмотрела на схему Трапписта.

— Если продавать через хаб, это ещё сильнее привяжет торговцев к станции.

— Да. Купил корабль у нас, обслуживаешь у нас. Запчасти у нас. Гарантия у нас. Обновления у нас. Медицинские проверки экипажа у нас. Страховка, досмотр, регистрация, обучение пилотов, всё рядом. Траппист станет не только местом, где лечатся и торгуют, а ещё местом, где покупают нормальные корабли.

Лера уже считала. Я видел это по лицу.

— Производство где?

— Не Ростов.

Она даже не успела открыть рот, а я уже продолжил:

— Ростов и так разнесло до двух сотен километров в диаметре. Ещё и многоуровневый. Население семьдесят три миллиона разумных. Город скоро лопнет от счастья, заводов, башен, больниц, специалистов, торговцев и всех, кто хочет жить поближе к центру АМОКС. Ещё одну корабельную программу туда пихать нельзя.

Андрей хмыкнул.

— Наконец-то ты это сам сказал.

— Я не слепой. Просто иногда делаю вид.

— Иногда слишком успешно.

— Значит, будем раздувать Воронеж, — сказал я. — Там производство деталей, узлов, внутренних секций, гражданских модулей, кабины, шлюзы, обшивка, сборочные линии. Финальная сборка на сибирских верфях. Платформы подъёма есть, так что малые корабли с Земли поднимать сможем без истерики. Это не тяжёлый фрегат на восемьсот тонн, это небольшие машины. Подъём, доводка на орбите, перегон на Траппист, продажа.

Сергей Андреевич уточнил:

— Отдельные верфи?

— Для больших кораблей да. Для малых можно начать на существующих мощностях, но сразу закладывайте расширение. Не надо строить так, будто мы делаем пять машин и закрываем лавочку. Если первый год раскупят, а они раскупят, потом будем увеличивать выпуск. Значит, площадки, кадры, энергетика, транспортные линии, жильё, склады, обучение, всё сразу с запасом.

Лера посмотрела на меня поверх планшета.

— Рабочие руки?

— Найдутся. В стране и так безработица почти нулевая, но это не проблема, а нормальный признак. Значит, будем растить кадры, переводить специалистов из регионов, подтягивать людей с других планет. На крайний случай масаров перевезём. У них с промышленной дисциплиной нормально, руки есть, учатся быстро, жильё дадим, контракты дадим, медицину дадим. Никто не умрёт от того, что Воронеж станет вторым промышленным центром.

Бойко уже листал что-то на своём планшете.

— Какие типы в первую линейку?

— Три. Первый — малый сторожевик, по смыслу похож на наш патрульник, но без ТИ-батарей, без барьера, без закрытых вычислителей и без наших боевых ракет. Нормальная гражданско-охранная машина для систем, богатых караванов, пограничных служб слабых союзов и частных охранных домов. Второй — быстрый универсальный корабль типа Тихой Нити: перевозки, малые рейды, частные клиенты, курьеры, серые, но не совсем грязные задачи. Третий — малый грузовой, удобный, надёжный, с хорошим объёмом, нормальной жилой частью, медицинской капсулой и возможностью работать на длинном маршруте.

Лера сказала:

— По одному каждого вида в год?

— Для первой серии да. Хотя если можем сразу пять машин в год, лучше сделать не пять одинаковых, а по одному-два каждого вида. Посмотрим, что рынок проглотит быстрее. Сторожевик купят охранники и малые системы. Грузовой купят торговцы. Быстрый универсал купят все, кто хочет делать вид, что он честный перевозчик.

Андрей посмотрел на меня.

— И всё это без наших военных технологий?

— Полностью. Никаких ТИ-двигателей, никаких ТИ-батарей, никаких барьерных артефактов, никаких наших гиперов, никаких ядерных сюрпризов, никаких закрытых сенсоров. Но можно использовать нашу компоновку, наши материалы там, где они не секретные, нашу культуру сборки, нашу защиту экипажа, наши стандарты резервирования. Даже обычный корабль, если его собрать с мозгами, будет для них конфетой.

Бойко хмыкнул.

— Конфета с хорошей маржой.

— Вот именно. Себестоимость это наше дело. Цена продажи идёт по рынку. Если за год будем продавать пять машин, то маржа может быть в районе ста миллионов рублей. Может больше, если правильно поставить обслуживание, гарантию, обучение и запчасти. Один тяжёлый фрегат нам внутри стоит около восьмидесяти миллионов рублей и строится три с половиной года. То есть за три года такая гражданская линейка может отбить себестоимость нескольких тяжёлых фрегатов. И это только при пяти кораблях в год. А если рынок пойдёт, будет не пять.

Лера медленно кивнула.

— Деньги будут хорошие. Но это ещё и политическая зависимость.

— Конечно. Именно поэтому мне нравится. Мы не продаём им силу АМОКС. Мы продаём им удобство. Они сами привыкают к нашим стандартам. Потом их пилоты не хотят возвращаться на старые корыта. Их капитаны требуют наши шлюзы, наши кресла, наши системы безопасности, наши аварийные капсулы. Их техники начинают ругаться на местные верфи. Их торговые дома считают, что корабль АМОКС дороже при покупке, но дешевле за десять лет эксплуатации. И всё, клиент наш.

Настя тихо сказала:

— Это мягкая экспансия.

— Да. Без пушек. Хотя пушки потом всё равно можно поставить, если покупатель проверенный и платит хорошо.

Лера вздохнула.

— Я уже слышу, как юристы радуются.

— Пусть радуются. Им полезно.

Сергей Андреевич сделал пометку.

— Значит, загружаем проектировщиков. Три экспортных семейства кораблей, без закрытых технологий, с обычными гиперами и реакторами, с возможностью расширения производства. Воронеж — детали и секции, Сибирь — сборка, орбитальная доводка, перегон на Траппист. Верфи проектировать с запасом под рост.

— Да. И сразу считайте отдельную сервисную сеть на Трапписте. Продать корабль мало. Нужно, чтобы он каждые несколько лет возвращался к нам как к врачу. Осмотр, обновление, ремонт, мелкая модернизация, страховка, обучение, новый контракт. Пусть привыкают.

Бойко улыбнулся.

— Ты говоришь о кораблях так, будто это пациенты.

— А разница? И тех, и других лучше лечить у нас.

Лера наконец улыбнулась краем губ.

— Вот теперь звучит как нормальная экономика АМОКС. Сначала спасти от смерти, потом продать корабль, потом брать деньги за обслуживание, потом сделать так, чтобы без нас им было неудобно жить.

— Видишь, ты всё поняла.

— Я это поняла раньше тебя. Просто ждала, когда ты сам дойдёшь.

— Нагло врёшь.

— Финансово уверенно формулирую.

Андрей рассмеялся первым. Потом даже Сергей Андреевич улыбнулся.

Я снова посмотрел на карту Земли. Ростов уже был слишком большим, слишком плотным, слишком важным. Ему хватало нагрузки. Пора было делать вторую промышленную опору. Воронеж под детали, Сибирь под сборку, Траппист под продажу, сервис и внешний блеск.

— Ладно, — сказал я. — Запускайте. Пусть проектировщики придумают аналоги наших нормальных машин на обычной технологической базе. Чтобы внешние смотрели и думали, что это просто хороший корабль. А мы будем знать, что это ещё один крючок в их торговлю.

Бойко поднял палец.

— Хороший крючок должен быть красивым.

— Вот этим и займёшься. Только не превращай гражданский грузовик в малый линкор.

— Ты лишаешь меня искусства.

— Я сохраняю нам рынок.

— Скучно, но разумно.

— Вот и отлично. Нам иногда полезно быть скучно разумными. Особенно когда скука приносит сто миллионов рублей в год и оплачивает фрегаты.

Глава 19

К Седьмой проходной лиге я вернулся через полтора года и не один.

И вот это, как выяснилось, местные не до конца осознали, хотя предупреждение о моём прибытии им ушло заранее.

Просто в пакете не было состава группы. Не потому что я хотел устроить красивый сюрприз, а потому что у нас самих состав до последнего менялся: второй Бастион, три тяжёлых фрегата, большой грузовой корабль, медицинские группы, часть оборудования, резервные партии ядер, диагностические блоки, команды для следующей планетарной перестройки и ещё куча всего, что Лера называла “логистическим безумием”, а я называл “нормально, зато всё с собой”.

Первому Бастиону приказ тоже ушёл заранее. Ему нужно было подойти к планете лиги и выгрузить накопленное барахло.

За последние операции в рукаве Стрельца на нём снова набралось слишком много трофеев: гипердвигатели, реакторы, оружейные узлы, снятые батарейные блоки местных типов, старые серверы серых причалов, документы, навигационные базы, обломки, редкие материалы, образцы корабельных систем, просто чужое железо, которое жалко бросить, но ещё противнее таскать за собой бесконечно.

Первый Бастион пришёл раньше нас. И уже одно его появление заставило лиговские службы заметно напрячься. Формально они привыкли.

Да, большой корабль-база АМОКС. Да, страшный. Да, союзник. Да, после него пираты в окрестных серых каналах стали разговаривать тише. Но привыкнуть к Бастиону полностью, кажется, невозможно. Он висит рядом с планетой и самим фактом своего существования портит самооценку всем местным флотам.

А потом из гипера вышли мы. Второй Бастион, три тяжёлых фрегата и большой грузовик.

Мы вышли далеко. Очень далеко. Специально, чтобы не лезть к планете сразу и не устраивать орбитальным службам приступ коллективной молитвы. Но это помогло слабо.

На тактическом экране возле планеты началась суета.

Патрульные линии дёрнулись, гражданские суда получили приказ замереть на маршрутах, несколько малых кораблей ушли ближе к станциям, военные маяки включили усиленный режим, а местная оборонная группа начала собираться так быстро, как могла.

Возле планеты уже стояли их силы: десяток тяжёлых фрегатов и один тяжёлый линкор. С виду неплохой, большой, дорогой, с кучей внешних батарей и местной гордостью в каждом метре корпуса.

Они держались примерно в пятидесяти тысячах километров от планеты и примерно на таком же расстоянии от Бастионов, почти посередине, будто сами не знали, кого именно прикрывают, планету от нас или себя от собственной паники.

— Нервничают, — сказал капитан второго Бастиона.

— Было бы странно, если бы не нервничали, — ответил я. — На их месте я бы тоже нервничал. Связь с первым Бастионом.

Через несколько секунд на экране появился капитан первого.

— Дмитрий Сергеевич.

— Как добрались?

— Штатно. Лига встретила напряжённо, но без глупостей.

— Сейчас к вам подойдёт грузовик. Выгружайте туда всё захваченное барахло, которое идёт на Землю. Гиперы, реакторы, оружейные системы, серверы, образцы, архивные стойки, всё, что не нужно держать здесь. Три фрегата возьмут его под охрану и сразу пойдут обратно.

Капитан кивнул.

— Принято. Выгрузка займёт не меньше суток, если не забивать грузовые линии до отказа.

— Забивайте до разумного отказа. Грузовик не для красоты тащили.

— Понял.

Почти сразу после этого на связь вышли местные.

На этот раз на экране появились не диспетчеры, а уже знакомые лица. Варен-Тал, Мирра-Сон, представитель совета и военный координатор лиги. Лица у всех были такие, будто они одновременно рады меня видеть и очень хотят, чтобы меня было чуть меньше.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал Варен-Тал осторожно. — Вы прибыли большим составом, чем ожидалось.

— Я не указывал состав.

— Да. Именно это сейчас и обсуждают наши военные службы.

— Пусть обсуждают спокойно. Никто на вас нападать не собирается.

Военный координатор посмотрел куда-то в сторону, видимо на свой тактический экран, где два Бастиона выглядели очень убедительно.

— Два корабля-базы вблизи нашей планеты создают чрезвычайно серьёзную военную ситуацию.

— Они не вблизи. Они далеко. И стоят спокойно.

— Для кораблей такого размера это всё равно близко.

— Хорошо, формулирую проще. Первый Бастион выгружает захваченное имущество в грузовик. Грузовик уходит на Землю под охраной трёх фрегатов. Второй Бастион привёз медицинские группы, оборудование и часть людей для следующих планетарных программ. Нам нужно будет выгрузить их на следующей планете, где пойдёт ТИ-перестройка. Поэтому вот так. Не пугайтесь, никто на вас нападать не собирается.

Мирра-Сон чуть прищурилась.

— “Не пугайтесь” звучит сложновато, когда в систему входят два Бастиона.

— Это ещё даже не самые опасные наши корабли.

Варен-Тал закрыл глаза на пару секунд. Кажется, мысленно попросил у вселенной терпения.

Военный координатор спросил сухо:

— Что может быть опаснее корабля-базы?

— Корабль, который изначально проектировался нами как корабль-база. Бастионы всё-таки чужая основа, которую мы переделали под себя. Это трофейные корабли.

В зале на той стороне стало заметно тише.

Я махнул рукой.

— Ладно, не будем портить вам день. Мне нужна встреча на станции. Завтра подойдёт?

Варен-Тал переглянулся с Миррой-Сон.

— Подойдёт. Мы подготовим закрытый зал.

— Отлично. А пока пусть ваши военные не дёргаются. Наш грузовик подойдёт к первому Бастиону, заберёт трофеи и уйдёт. Всё по плану.

Связь оборвалась, и я посмотрел на экран с местной группой.

Десять тяжёлых фрегатов и тяжёлый линкор продолжали держаться на почтительном расстоянии. Очень правильном расстоянии. Не слишком близко, чтобы не провоцировать, не слишком далеко, чтобы не выглядеть трусами. На самом деле выглядели они всё равно нервно. Просто дорого и нервно.

— Вот зачем людям большие корабли, — сказал я. — Сразу учат окружающих вежливости.

Капитан осторожно уточнил:

— И страху.

— Страх тоже иногда форма вежливости.

На следующий день я ушёл на станцию шаттлом.

Без показного десанта, без тяжёлой группы, без попытки впечатлить коридоры лиги лишней бронёй.

Несколько охранников, пара специалистов, Евгений, медицинский координатор, финансовый аналитик. Этого хватало. Если бы кто-то решил устроить глупость на станции, проблемы у него были бы не из-за количества наших людей, а из-за качества.

Станция за последние года изменилась. Не так сильно, как Траппист, конечно, но движение стало заметно плотнее. Больше грузовых линий, больше медицинских модулей, больше внешних представителей, больше рекламы, больше нервных охранников у дорогих секторов. Лига явно тоже росла на нашей медицине, наших караванах, нашем страхе и нашей пользе.

В переговорном зале нас уже ждали.

Варен-Тал выглядел усталым, но собранным. Мирра-Сон — как человек, который за последние годы научился считать прибыль от чужих катастроф и больше не делает вид, что ему от этого стыдно. Рядом сидели медики, финансисты, военные, представители планетарной программы и несколько новых лиц, судя по всему, приглашённых из союзов, которые теперь хотели получить у АМОКС ровно то, чего раньше боялись.

Я сел и сразу сказал:

— Давайте без длинных вступлений. Что у вас по ТИ-перестройке?

Медицинский координатор лиги вывел сводку.

— На всех пяти планетах лиги процесс почти завершён. Не полностью, но основная масса населения уже прошла первую фазу. Остались отдельные возрастные группы, удалённые районы, поздние случаи, сложные перекосы, редкие осложнения. Ваши группы оказались правы по главному: после контролируемого засева и плотной диагностики смертность держится в пределах управляемых значений.

— То есть планеты не вымерли, политики не сошли с ума, врачи выжили.

Мирра-Сон сухо ответила:

— Политики почти.

— Значит, прогресс.

Варен-Тал продолжил уже серьёзнее:

— Появилось много желающих ускорить ТИ-перестройку в своих союзах. Не все признают это публично, но запросы идут постоянно. У многих процесс уже начался сам, фоном, обрывками. Где-то больницы переполнены, где-то ядра растут нормально, где-то идут тяжёлые перекосы, где-то местные врачи вообще не понимают, почему у здоровых разумных внезапно меняется биология и появляются энергетические структуры.

— Значит, как я и говорил. Год программы лучше десяти лет хаоса.

— Да, — признал один из медиков. — Теперь это понимают лучше.

— Они согласны на обстрел планет ТИ-частицами?

Слово “обстрел” не всем понравилось. Я видел это по лицам. Но привыкать им всё равно придётся. Иногда честное слово лучше мягкого.

Варен-Тал ответил:

— Согласие давалось сложно. Очень сложно. Но они видели, как это проходило у нас. Контролируемо, с диагностикой, с медпунктами, с инструкторами, с вашими операторами. Поэтому да, несколько союзов готовы на управляемый засев, при условии нашего посредничества и вашего медицинского сопровождения.

— Хорошо. Значит, тех, кого я привёз, можно распределять. Куда летим для начала?

Мирра-Сон вывела карту соседних систем.

— Зеранский союз.

Я усмехнулся.

— Повезло. Я как раз туда собирался.

Варен-Тал поднял взгляд.

— По Селвару?

— В том числе. Но теперь у нас там и официальные структуры, и медицинские связи, и старые вопросы. Если Зеранский союз хочет нормальную перестройку, это удобно. Мы заодно посмотрим, кто там как себя ведёт.

Военный представитель лиги не удержался:

— Ваш второй Бастион тоже пойдёт туда?

— Да.

— И первый?

— Пока посмотрим. Первый разгружается, потом останется в секторе. Мне теперь нужно два корабля-базы здесь не для красоты. Раз поток пошёл, одной туши мало.

Мирра-Сон тихо сказала:

— Когда слух пойдёт, что у вас в секторе уже два корабля-базы, реакция будет тяжёлой.

— Пусть привыкают.

— Они будут бояться.

— Я же не для войны прилетел.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал не ложь, а недостаточно полную правду.

— Ну да. Поэтому у вас здесь два Бастиона, тяжёлые фрегаты, фрегаты прорыва, медицинские миссии, охранные контракты и собственная валюта, которая за полтора года стала дороже.

— Кстати о валюте, — сказал я. — Что там с рублём?

Финансист лиги, сухой разумный с тёмными пластинами вдоль шеи, сразу оживился. Видимо, ждал этого вопроса.

— Рубль АМОКС продолжает укрепляться. Особенно после расширения ваших фирм в Зеранском союзе, появления медицинских представительств, охранных контрактов и новых торговых связей. Наша валюта тоже немного выросла за счёт посредничества, караванов и медицинского потока, но до вашей динамики далеко. По ближайшим валютам сейчас примерно так: один рубль АМОКС к трём зереванам, один рубль к пяти с половиной лиговым талерам.

— Было пять талеров.

— Да. Рост не огромный, но устойчивый. Если бы наша валюта не выросла, то рубль был бы один к шести. Среди других валют тоже укрепление есть, но вы ими пока почти не пользуетесь напрямую.

— А что у нейромантаранцев?

В зале переглянулись. Тут уже пошла не просто экономика, а политика.

Варен-Тал ответил:

— У них почти все восемь планет прошли перестройку. Ваших специалистов они хотели звать, но в итоге обошлись сами. Через наши караваны закупали у вас ядра, оборудование, базовые диагностические схемы, часть инструкций. Мы неплохо на этом заработали.

— А они?

— Потеряли много времени, часть населения, часть авторитета и часть внешних позиций. Союз ослаб. Очень заметно. Ваш рубль к нейромантаранскому лару сейчас примерно один к восьми.

Я покачал головой.

— Сами виноваты. Надо было звать нас.

Мирра-Сон сказала:

— Они вас сильно боятся.

— Все меня почему-то сильно боятся.

— Дмитрий Сергеевич, вы прилетели к нам на втором корабле-базе.

— И что?

— Для вас это логистика. Для остальных это политическое событие.

— Ладно. Будем считать, что я понял.

— Не похоже.

— Я сказал, что понял, а не что проникся.

Варен-Тал чуть улыбнулся, но быстро вернулся к делу.

— Есть ещё вопрос, который нам стоит обсудить, пока вы здесь.

— Корабли?

На этот раз удивились уже они.

— Да, — сказал финансист. — До нас дошли слухи, что АМОКС планирует экспортные корабли без закрытых военных технологий.

— Не слухи. Мы скоро начнём производить и продавать корабли. Точнее уже начали. Пока я сюда летел, первая партия должна была почти достроиться. Не не на наших закрытых гиперах, не с нашими барьерами, не с нашими двигателями. Обычные реакторы, обычные гиперы, обычные двигатели, общеизвестная база, но с нашей компоновкой, нашей культурой сборки и некоторыми улучшениями, которые не являются секретными.

Мирра-Сон сразу стала внимательнее.

— Какие классы?

— Для начала три. Малый сторожевик, гражданский грузовик и быстрый универсальный корабль гражданского типа. Патрульники довольно неплохие. Почти как наши боевые пограничные, только без закрытых узлов. Обычные двигатели, гиперы и реакторы, оружие стандартное, но модернизированное нами. Нормальная броневая логика, нормальные внутренние секции, нормальная аварийность, удобная эксплуатация. По вашим меркам это будут очень хорошие корабли.

Военный представитель лиги спросил слишком быстро:

— Вооружённые?

— Сторожевик — да. Но без ядерного оружия и без закрытых систем. Лазерные батареи, ПКО ближнего рубежа, обычные ракеты, досмотровое оборудование, хороший запас автономности. Это корабль для границы, сопровождения, борьбы с мелкими пиратами, перехвата контрабандистов и вызова тяжёлых сил, а не для войны с флотом.

— Грузовик?

— Чисто гражданский. Хорошая компоновка, нормальная защищённость, удобные грузовые секции, ремонтопригодность, экономичный ход. Никакой роскоши, зато живучесть и удобство. Третий тип — быстрый универсальный корабль. Можно использовать как курьерский, медицинский, малый представительский, лёгкий перевозчик, иногда как частный дальний корабль для богатых клиентов. Всё зависит от комплектации.

Финансист спросил:

— Цена?

— Ниже рыночной для аналогичного класса. Но сами корабли будут лучше. Не потому что мы такие добрые, а потому что у нас огромная ресурсная база, нормальные верфи, стандартизация и опыт войны малыми силами. Мы привыкли делать корабль так, чтобы он не превращался в гроб от первого удачного попадания. А ваши рынки часто выросли из другой логики: много посредников, много старых верфей, много дорогих поставщиков, много политических ограничений и много кораблей, которые на бумаге прекрасные, а внутри посудины.

Кайф от слова “посудины” был в том, что военный лиги понял, о чём я, и не смог сразу обидеться.

Мирра-Сон медленно сказала:

— Если цена действительно будет ниже, а качество выше, спрос будет огромным.

— Я знаю.

— Тогда возникнет вопрос обслуживания.

— Именно. Поэтому я хотел бы в перспективе открыть у вас ремонтный хаб наших экспортных кораблей и точку продажи. Не сейчас, не завтра, без красивой спешки. Но в ближайшие годы. Чтобы те, кто купит корабли АМОКС, не летали напрямую в наш отрог за ремонтом, а обслуживались здесь, ближе к рукаву Стрельца. Вы получаете поток клиентов, комиссии, рабочие места, статус, ремонтные заказы, торговый оборот. Мы получаем опорную точку, рынок, сервис и меньше логистической боли.

Варен-Тал посмотрел на своих финансистов. Те уже считали. Не вслух, но лица у них стали очень живыми.

— Лига заинтересована, — сказал он наконец. — И в покупке, и в посредничестве, и в ремонтном хабе. Но условия нужно будет обсуждать отдельно.

— Конечно. Я не собирался подписывать это за завтраком.

Мирра-Сон спросила:

— Вы готовы продавать боевые корабли фрегатного типа?

— Возможно. Позже. Тяжёлые фрегаты экспортного типа, без наших закрытых технологий, но с нашей архитектурой и стандартами, могут появиться. Гражданские точно раньше. Сторожевики и грузовики первыми. Боевые фрегаты — после того, как поймём реакцию рынка, политические риски и пределы, за которые лучше не лезть.

Военный представитель тихо сказал:

— Если вы начнёте продавать даже обычные боевые корабли лучше местного стандарта, многие верфи в рукаве Стрельца воспримут это как угрозу.

— Конечно воспримут. Потому что это и есть угроза. Экономическая. Я же не обещал, что всем будет приятно.

Варен-Тал посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы понимаете, что таким образом АМОКС начнёт менять баланс не только флотами, но и рынком кораблестроения?

— Для этого и делаем. Только медленно. Сначала малые корабли, потом сервис, потом ремонт, потом фрегаты, если будет смысл.

Финансист лиги спросил:

— Вы хотите, чтобы Седьмая проходная лига стала вашим первым внешним корабельным дилером?

Я усмехнулся.

— Звучит ужасно, но да. Первым нормальным внешним узлом продажи и обслуживания. У вас уже есть опыт с нашими караванами, медициной, валютой, перестройкой, сопровождением. Вы понимаете, как с нами работать. Остальные пока только учатся бояться и торговаться.

Мирра-Сон сказала:

— Это даст нам огромное преимущество.

— Да.

— И сделает нас ещё сильнее связанными с вами.

— Тоже да.

— Вы даже не скрываете.

— А зачем? Скрывать очевидное глупо. Вы хотите деньги, статус, безопасность и доступ к нашим товарам. Мы хотим опорный узел, посредника, рынок и влияние. Сделка нормальная.

Варен-Тал слегка откинулся в кресле.

— Иногда ваша прямота экономит часы дипломатического мусора.

— Пользуйтесь, пока я в хорошем настроении.

После этого разговор ушёл в сопровождение караванов.

И тут лиговцы оживились ещё сильнее. Оказалось, спрос на наши фрегаты сопровождения вырос почти неприлично.

После разгрома серой зоны пиратов стало меньше, но они не исчезли полностью. Где-то остались мелкие группы, где-то частники, где-то бывшие охранники серых причалов решили, что могут грабить самостоятельно, где-то старые маршруты просто сменили хищников.

И несколько раз наши фрегаты сопровождения уже отбивали нападения на караваны так, что слухи разлетались быстрее официальных отчётов.

— Сопровождение вашими фрегатами пользуется очень высоким спросом, — сказала Мирра-Сон. — Особенно у богатых караванов, медицинских перевозок, дальних торговых групп и тех, кто идёт между рукавами. После двух отражённых нападений тариф можно было поднять почти вдвое, и клиенты всё равно соглашались.

— Поднимайте аккуратно.

— Мы уже.

— Я почему-то не сомневался.

Варен-Тал добавил:

— Но есть и обеспокоенность. Многие считают, что у вас здесь уже полноценный флот в секторе. Особенно учитывая эффективность ваших боевых машин.

— Какой же это флот?

Военный представитель медленно посмотрел на меня.

Мирра-Сон не удержалась:

— Два Бастиона, тяжёлые фрегаты, фрегаты прорыва, корабли сопровождения, медицинские миссии под охраной, и ещё три фрегата с грузовиком.

— Три фрегата с грузовиком уйдут обратно, их не считайте. А остальное да. Но это не флот. Это охранная группа.

Военный представитель произнёс очень осторожно:

— Для большинства местных союзов это уже флот.

— Нет. Если бы я сюда ещё лёгкий линкор и два тяжёлых линкора притащил, ещё десяток фрегатов, тогда да, это был бы флот. А так небольшое охранное агентство.

Несколько секунд все молчали.

Потом Мирра-Сон очень тихо сказала:

— Вы понимаете, что после таких фраз окружающие союзы начинают вооружаться активнее?

— Уже начали?

— Да. На всякий случай.

— В случае чего им это сильно не поможет, так что большого смысла нет.

Военный представитель лиги явно хотел возразить, но Варен-Тал чуть поднял руку. Мудро. Иногда лучше не спорить с человеком, который прилетел на втором Бастионе и считает это охранным агентством.

— Тем не менее, — сказал Варен-Тал, — нам нужно учитывать реакцию соседей. Ваше присутствие выгодно, но оно пугает. Ваши корабли защищают караваны, но одновременно заставляют союзы пересматривать военные планы. Ваш рубль укрепляет торговлю, но делает финансовые структуры зависимыми. Ваша медицина спасает жизни, но создаёт поток клиентов, которые начинают политически тянуться к вам. Теперь ещё экспорт кораблей.

— Правильно. Так и строится влияние.

— Вы говорите об этом как о нормальном хозяйственном процессе.

— А это он и есть. Просто хозяйство теперь межзвёздное.

Мирра-Сон посмотрела на экран с картой Зеранского союза.

— Тогда следующий этап будет очень важным. Если Зеранский союз примет вашу медицинскую миссию, ваш корабельный рынок и ваше усиленное присутствие, остальные начнут смотреть иначе. Кто-то захочет повторить. Кто-то испугается. Кто-то начнёт искать противовес.

— Пусть ищут. Лучше пусть ищут противовес, чем пиратов для нападения на наши караваны.

— Найдутся и такие.

— Значит, у нас будет работа для охранного агентства.

Варен-Тал наконец улыбнулся.

— Маленького.

— Совсем небольшого.

Глава 20

Ольга прилетела с первого Бастиона через три часа после окончания перегрузки трофеев.

Шаттл пристыковался к станции без лишней церемонии, прошёл короткую проверку, потом её сразу провели в выделенный переговорный блок. Я как раз сидел над очередным списком того, что нужно выгрузить, что отправить на Землю, что оставить в секторе, что пока вообще лучше не трогать без отдельной команды инженеров.

Список был мерзкий. Гипердвигатели, реакторы, оружейные блоки, снятые регистрационные маяки, серые кодовые якоря, архивные стойки, контейнеры с документами, странные долговые базы, пиратские платы управления, куски корпусов, узлы связи, топливные карты, навигационные модули, отдельные образцы чужого оборудования. Всё это несколько лет копилось на первом Бастионе, жило в грузовых отсеках, мешало людям, радовало аналитиков и бесило техников.

Ольга вошла в зал с планшетом под мышкой и видом человека, который последние годы не отдыхал, а просто иногда менял один перегруженный док на другой.

— Дмитрий Сергеевич.

— Ольга. Живая?

— Относительно.

— Уже неплохо. Садись. Докладывай, что у вас тут выросло, пока я летал туда-сюда.

Она села, открыла планшет, вывела на общий экран несколько сводок. Я сразу увидел, что короткого разговора не будет. Слишком много цифр, слишком много направлений, слишком много новых линий, которые из временного присутствия превратились уже почти в местную систему.

— Начну с медицинских представительств, — сказала она. — Зеранский союз и Седьмая проходная лига. Спрос бешеный. Очереди уже на два года вперёд, местами больше. Даже при том, что мы обслуживаем довольно много клиентов, в сумме около четырёх тысяч разумных в год.

— Четыре тысячи только через представительства?

— Да. Сложные болезни, продление жизни, регенерация, нейродегенеративные случаи, наследственные сбои, тяжёлые травмы, восстановление после неудачной ТИ-перестройки. Самые дорогие и самые срочные идут первыми, остальные в очередь. Главная проблема сейчас не спрос, а милуины. Их не хватает.

— Я как раз привёз пять сотен врачей, — сказал я. — Часть пойдёт под перестройку, часть в больницы.

Ольга даже не улыбнулась, но глаза у неё стали заметно живее.

— Хорошо. Очень хорошо. Этого хватит, чтобы увеличить поток минимум в три раза и проводить перестройку одновременно на трёх планетах, а не на одной за раз. Прошлые три сотни врачей сильно распределены. Часть в лиге, часть в Зеранском союзе, часть на сложных пациентах, часть на диагностике, часть вообще пришлось держать как мобильные группы.

— Значит, пять сотен разгружают узкое место.

— Да. Если добавить местных помощников, переводчиков, санитарные блоки и наши диагностические линии, можно поднять пропускную способность быстро. Но полноценную подготовку местных врачей всё равно надо вести отдельно. Они могут помогать, но не заменять милуинов.

— Понятно. Дальше. Серая зона.

Ольга переключила сводку.

На экране появились не красивые медицинские линии, а совсем другая карта: причалы, посреднические дома, охранные группы, долговые операторы, склады, маршруты, серые перевозчики, закрытые пациенты, частные арбитражи, корабельные стоянки, ремонтные мастерские.

— Растёт, — сказала Ольга. — Быстрее, чем я ожидала. Открыты три серых причала под нашим контролем. Ещё два строятся, один почти готов, по второму идут проблемы с местной регистрацией и старыми владельцами. Запущены серые посреднические дома, частная охрана, складские услуги, ремонтные линии для малых кораблей. Через Равину, точнее её знакомых, вошли в несколько старых портовых групп. Часть купили, часть запугали, часть просто перешла к нам, потому что под нашей крышей выгоднее и безопаснее.

— Работорговля?

— Режется. Жёстко. После первых показательных исчезновений интерес к живому товару в наших зонах резко упал. Не полностью, конечно, но теперь это уже не “обычный грязный бизнес”, а прямой риск нарваться на АМОКС. Даже те, кто нас не любит, начали обходить тему.

— Хорошо.

— Официальная охрана тоже пользуется бешеным спросом, — продолжила она. — АМОКС-Гарант перегружен. Сопровождение фрегатов, личная охрана бойцами АМОКС, особенно в ИК-7, обеспечение безопасности переговоров, гарант-сервис, охрана медицинских перевозок, сопровождение закрытых пациентов, защита сделок. Услуга Истины тоже пошла очень хорошо.

— Насколько хорошо?

— Настолько, что местные юристы сначала возмущались, потом начали сами предлагать Истину как дорогую опцию для крупных сделок. Потому что если обе стороны согласны пройти проверку, риск спора падает, страховые дома снижают ставку, посредники берут меньше залога, а охрана спокойнее. Никто, конечно, не любит инструмент, под которым нельзя уверенно врать. Но деньги они любят больше.

Я усмехнулся.

— Значит, привыкли.

— Начали привыкать. Сначала боялись как магии. Сейчас относятся как к очень дорогому арбитражному инструменту, который лучше использовать на чужих, но иногда приходится на себе.

— Доход?

Ольга чуть поменяла позу. Вот теперь пошли нормальные цифры, и она сразу стала собраннее.

— За все четыре с половиной года, что вас не было, цифра выглядит неровно. В первые годы доход был небольшой. Мы входили, строили, покупали оболочки, запускали причалы, работали на доверие, тратили больше, чем зарабатывали по некоторым направлениям.

— Хорошо. За последний год.

— С учётом медицины и ТИ-перестройки?

— Отдельным блоком.

— По медицине без перестройки за последний год чистый доход шестьдесят миллионов рублей. Это представительства, сложные пациенты, диагностика, продление жизни, восстановление, закрытые медицинские контракты.

— Хорошо.

— С ТИ-перестройкой у лиги общая чистая прибыль по медицинской части вышла на сто пятьдесят миллионов рублей. Это уже вместе с программой сопровождения, засева, диагностики, кризисных групп, лечения перекосов и подготовки местных пунктов.

— Только медицина?

— Только медицина. Без охраны, без серого сектора, без сопровождения фрегатов.

— Дальше.

— Серый сектор и АМОКС-Гарант вместе дали около ста сорока миллионов рублей чистыми, если округлять. Официальная охрана, сопровождение караванов, частные контракты, гарант-сервис, серые причалы, посреднические дома, ремонт, перевозки, складские услуги, закрытые сделки, часть информационных продаж.

Я быстро прикинул.

— Нормально. Почти триста миллионов за год чистыми.

— Да. И это ещё не потолок. Спрос на все наши услуги растёт ударными темпами. Очереди расписаны на годы. Мы спокойно вытесняем других игроков в этих зонах. Очень спокойно. Не потому что давим всех грубой силой, хотя это тоже помогает, а потому что у нас качество выше, гарантии сильнее, медицина уникальная, охрана реальная, а не декоративная. Местные привыкли платить за видимость безопасности. Мы продаём безопасность, которая работает.

— И за это берёте дороже.

— Конечно.

— Молодец.

Она кивнула так, будто приняла не комплимент, а подтверждение правильности расчёта.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на карту серых причалов.

— Я там, кстати, девчонок привёз. С новым кораблём и деталями для сборки похожих машин.

— Равина, Кайя и Селт?

— Да. Пока мы летели сюда, в большом доке второго Бастиона добили ещё один похожий корабль. Чуть меньше, чуть хуже, без части закрытых решений, но вполне нормальный. А себе они на Земле вообще лютую посудину собрали. Внешне серое корыто, внутри почти маленький демон с двигателями.

Ольга открыла новый файл, видимо, уже получала предварительные данные.

— На базе патрульного проекта?

— Да. Но замаскированный под серую посудину. С увеличенным грузовым отсеком, штурмовиком, маленьким шаттлом, хорошей бронёй, батареями и дикой динамикой. Для серой зоны самое то. На одном из наших причалов можно начать сборку для других контрабандистов, но без закрытых технологий. Обычные двигатели, обычные реакторы, обычные гиперы, обычное оружие, но наша компоновка, нормальная сборка, нормальные материалы, нормальная живучесть.

— Спрос будет.

— Я знаю.

— Только продавать надо не всем, — сказала Ольга. — И лучше через несколько уровней. Официально это не корабль АМОКС. Серый перевозчик не должен приходить и покупать “тайную машинку от чёрных”. Нужны местные названия, местная регистрация, местные сборочные легенды, отдельная сервисная сеть.

— Делайте.

— Можно собирать на причалах, но первые партии лучше на Бастионе. Контроль качества выше, меньше утечек, меньше любопытных. Ангары под такие размеры есть?

— В притык, но работать можно.

— Тогда план понятен. Первый этап: две-три машины для своих серых перевозчиков, одна демонстрационная, одна под Равину как командно-посредническая. Второй этап: продажа проверенным клиентам с обязательным сервисом у нас. Третий этап: ремонтный и сборочный участок на одном из серых причалов. При этом закрытые узлы не продаём, а ставим только то, что можем потерять без истерики.

— Именно.

Ольга сделала пометку.

— Тогда я подключу Селт к технической части, Равину к подбору покупателей, Кайю к пилотам и маршрутам. Эти трое уже встроились в сеть. Не идеально, но быстро. Их уважают в серой зоне, потому что они свои. Нас боятся. Получается хороший баланс.

— Они не чудят?

— Чудили в начале. Но полезно. Селт уже дважды спасла причал от местных инженеров, которые хотели “улучшить” систему так, что она бы сгорела при первом нормальном скачке нагрузки. Кайя поссорилась с тремя пилотами, потом двоих наняла. Равина торгуется лучше многих профессиональных посредников, потому что у неё лицо человека, который уже был в долговой петле и не верит ни одной красивой бумаге. Ну а потом вы их забрали.

— Значит, пригодились.

— Да. Очень.

Некоторое время мы молчали. На экране висела вся наша местная паутина: официальная медицина, охрана, серые причалы, караваны, фрегаты сопровождения, посредники, склады, долги, пациенты, перестройка, рубль, новые корабельные проекты. Когда я улетал отсюда, всё это было набором решений на будущее. Теперь оно жило, приносило деньги, росло и уже начинало давить на соседей самим фактом существования.

— Что по рискам? — спросил я.

— Зависть. Страх. Попытки копировать. Попытки подкупать наших местных сотрудников. Один раз пытались выйти на техника с причала, чтобы купить данные по корабельным модификациям. Два раза пытались внедрить людей в МедТранзит. Один раз пытались заказать нападение на охраняемого пациента, чтобы проверить, как реагирует АМОКС-Гарант.

— И как?

— Заказчик исчез из легального бизнеса, посредник теперь работает на нас, исполнители сидят в удержании. После этого желающих проверять стало меньше.

— Хорошо.

— Но давление будет расти. Особенно теперь, когда здесь два Бастиона. Местные уже нервничают. Для торговли это плюс, для политики минус. Все хотят наши услуги, но никто не хочет признавать, что рядом появилась сила, которую нельзя просто купить или поставить в очередь к арбитру.

— Пусть привыкают.

— Они привыкают. Но медленно.

Я встал, подошёл к экрану и вывел схему ближайших медицинских миссий.

— Значит, делаем так. Пять сотен врачей распределить. Часть в лигу, часть в Зеранский союз, часть оставить мобильными группами на Бастионе. Перестройку параллельно на трёх планетах, но без расползания. Никаких “давайте ещё одну маленькую систему заодно”. Только там, где готовы принять наши условия.

— Принято.

— Серые причалы расширять. Но не резко. Пусть растут как местная сеть, а не как военная база АМОКС с грязной вывеской. Равину с девчонками подключить к новым кораблям. Первую серую серию собираем на Бастионе. Потом решим, где ставить постоянную линию.

— Принято.

— АМОКС-Гарант расширять. Хасаров в видимую охрану, людей и ланаров в дорогие закрытые контракты, ИК-7 только для тех, кто платит много или нужен политически. Истину продавать аккуратно, не превращать в цирковую услугу для богатых идиотов.

— Уже так и делаем.

— Фрегатное сопровождение не распродавать полностью. Мне нужен резерв. После Зеранского союза могут появиться новые желающие на перестройку, и там сопровождение будет не роскошью, а страховкой от чужой глупости.

— Резерв оставим.

Я вернулся к столу.

— Ну что. Тогда план понятен. Расширяемся и продолжаем экспансию.

Ольга закрыла планшет.

— Да. Только теперь это уже не временная экспансия. Мы тут закрепились.

— Хорошо. Значит, начинаем вести себя соответственно.

— Жёстче?

— Нет. Дороже.

Ольга впервые за разговор улыбнулась.

— Это можно.

Глава 21

Совместное собрание назначили на станции лиги, в большом закрытом зале, который раньше использовали для торговых арбитражей между домами, страховыми фондами и караванными объединениями.

Помещение было удобное: отдельные входы, свои линии связи, глухие стены, защита от записи, длинный стол, несколько боковых экранов и достаточно места, чтобы две делегации не сидели друг у друга на головах.

С одной стороны были лиговцы: Варен-Тал, Мирра-Сон, представители медицинского блока, юристы, финансисты, военный наблюдатель и несколько членов совета.

С другой — зеранцы: торговый министр, глава медицинской комиссии, два финансиста, представитель службы безопасности, старший переговорщик от союза и разумный из их промышленного блока.

Их лица уже не были такими, как при первом знакомстве с АМОКС. Тогда они смотрели на нас как на неизвестную вооружённую силу. Теперь смотрели как на неизвестную вооружённую силу, которая приносит деньги, лечит неизлечимых, сопровождает караваны, выбивает пиратов, поднимает валюту и постепенно становится слишком большой, чтобы делать вид, будто её нет.

Я сел во главе нашей стороны. Рядом села Ольга, чуть дальше Евгений, представитель безопасности с первого Бастиона и юрист АМОКС. Бойцов в зал не тащили. Хватало того, что на станции все и так знали: в соседних орбитальных зонах стоят два Бастиона, тяжёлые фрегаты, фрегаты прорыва, а у планеты висит местный флот, который очень старается выглядеть флотом, а не группой свидетелей.

Варен-Тал начал без лишних приветствий.

— Дмитрий Сергеевич, благодарю, что согласились на общую встречу. За последние годы ситуация вокруг вашей корпорации изменилась быстрее, чем многие ожидали. Медицинские представительства перегружены, торговые линии растут, спрос на сопровождение АМОКС высокий, а после прибытия второго корабля-базы вопрос долгосрочного сотрудничества стал ещё важнее.

Зеранский старший переговорщик, сухой высокий разумный с тёмной кожей и серебристыми пластинами вдоль висков, кивнул.

— Мы не будем делать вид, что нас интересует только медицина. Ваше присутствие уже меняет баланс в секторе. Война против АМОКС для любого из нас была бы самоубийством. Давление на АМОКС тоже бессмысленно. Значит, разумнее строить отношения так, чтобы ваша сила усиливала нас, а не давила со стороны.

Я посмотрел на него с интересом.

— Редко слышу такое честное начало.

— Ложь в этом зале была бы слишком дорогой, — ответил он. — Особенно если ваши специалисты Истины однажды станут частью арбитража.

Мирра-Сон едва заметно улыбнулась. Зеранцы тоже уже хорошо понимали, что шутить про Истину лучше осторожно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда говорим прямо. Что вам нужно?

Лиговский представитель медицины вывел первую схему. На ней были очереди, квоты, потоки пациентов, медицинские блоки, загрузка милуинов, статистика тяжёлых случаев и прогнозы на ближайшие годы. Даже без подробностей было видно: система забита.

— Сейчас представительства АМОКС в наших зонах обслуживают около четырёх тысяч разумных в год в сумме, — сказал он. — Это много по меркам внешней медицины, но мало по реальному спросу. Очереди на сложное лечение уже расписаны почти на два года. В зеранском союзе ситуация похожая. После слухов о вашей медицине к нам начали лететь пациенты из соседних союзов, а часть богатых домов пытается покупать квоты заранее.

Зеранский медицинский глава подхватил:

— Мы предлагаем расширить медицинское присутствие АМОКС. Не только дополнительные блоки в существующих представительствах, а полноценные медицинские городки на наших планетах. Отдельные территории, безопасность, жильё для персонала, транспортные линии, гостиницы для сопровождающих, лаборатории, диагностические центры, закрытые корпуса для элитных пациентов и обычные корпуса для гражданских программ.

Ольга спокойно сделала пометку.

— Вы хотите стать двумя главными медицинскими воротами АМОКС в рукаве Стрельца.

— Да, — сказал Варен-Тал. — И мы готовы платить за это не только арендой. Земля, инфраструктура, налоги, местная логистика, дополнительные медицинские лицензии, охрана периметра, совместные фонды, политическое прикрытие.

Я откинулся на спинку кресла. Вкусно. Очень даже вкусно.

— Земля на планетах, не только на станциях?

— Именно, — сказала Мирра-Сон. — Станции хороши для диагностики и первых приёмов. Но поток слишком большой. Если вы хотите лечить больше, нужны полноценные наземные комплексы, а не пара арендуемых помещений.

— Я привёз пять сотен врачей. Часть пойдёт под ТИ-перестройку, часть в больницы. Поток можно поднять примерно втрое, если правильно распределить. Но всем помочь мы всё равно не сможем.

Зеранский финансист сразу спросил:

— Даже при строительстве медицинских городков?

— Даже тогда. Вы не понимаете масштаб спроса, который сами же описываете. Как только по сектору окончательно разойдётся, что АМОКС лечит то, что у вас считается приговором, очередь станет не на два года, а на десять. Богатые дома, старые политики, наследники, капитаны, промышленники, больные дети, старики, целые династии с генетическими проблемами. Все захотят сюда. И все будут считать, что именно их случай важнее остальных.

В зале стало тише.

— Поэтому сразу правило, — продолжил я. — Мы не снижаем базовую цену лечения. АМОКС здесь в командировке. Мы делаем то, что не может делать никто вокруг. За это платят. Но я готов обсудить благотворительные медицинские фонды для ваших обычных граждан. Не для элит, не для богатых домов, не для тех, кто покупает закрытый корпус и личную палату, а именно для тех, кто сам не потянет лечение.

Один из лиговских советников насторожился.

— Фонды под вашим управлением?

— Нет. Под вашим. И под вашим финансированием. Мы можем дать правила, аудит, прозрачные списки, медицинский отбор, контроль, чтобы ваши чиновники не начали лечить за счёт бедных своих племянников и любовников. Но деньги собираете вы. Государственные взносы, пожертвования торговых домов, обязательная доля с элитных квот, страховые отчисления, как договоритесь. У нас в АМОКС для граждан другая система: с зарплаты каждого гражданина берётся один процент в медицинский фонд, поэтому медицина для своих бесплатная.

На этот раз удивление было почти физическим.

Зеранский торговый министр даже переспросил:

— Для всех граждан двадцати восьми планет?

— Да. Для граждан АМОКС. Не для внешних пациентов, не для торговцев, не для богатых гостей, а для своих. Диагностика, лечение, восстановление, тяжёлые операции, работа с ядрами, базовая перестройка, поддержка. Всё закрывается системой.

— Один процент не может покрывать такую медицину, — сказал зеранский финансист.

Ольга посмотрела на него с лёгким холодком.

— Может, если экономика достаточно большая, учёт нормальный, медицина централизована, а половина расходов не уходит на страховых посредников, долговые схемы, судебные споры и красивую бюрократию. Плюс у нас технологии свои. Мы не покупаем чудо у внешнего поставщика с десятикратной наценкой. И поддержание здоровья на планетах обходится дёшево. Сложно и дорого только в начале, когда планета только присоединяется к системе.

Мирра-Сон медленно кивнула.

— Для нас такую модель быстро не повторить.

— Конечно, — сказал я. — У вас слишком много старых структур. Но благотворительные фонды вы создать можете. И я советую сделать это быстро. Иначе через пару лет ваши граждане начнут спрашивать, почему богатые летают омолаживаться, а обычные умирают от того, что АМОКС уже умеет лечить.

Этот аргумент понравился им меньше всего, значит, попал куда надо.

Варен-Тал посмотрел на зеранцев, потом на меня.

— Мы можем начать с двух фондов. Один лиговский, один зеранский. Потом связать их с квотами АМОКС.

— Подходит. Схема простая: вы строите медицинские городки, мы увеличиваем штат, вы создаёте фонды, часть элитных квот продаётся дороже, часть этих денег идёт на помощь обычным гражданам. Дополнительно можно выделить отдельные квоты для важных внешних пациентов из соседних союзов, но эти квоты должны работать на вас. Они прилетают к вам, живут у вас, тратят у вас, договариваются с вами, а не просто проскальзывают мимо.

Зеранский представитель сразу оживился.

— Именно этого мы и хотим. Поток пациентов из дальних союзов уже начался. Разумные летят за тысячи световых лет. Мест мало. Если мы получим гарантированные элитные квоты, мы сможем строить вокруг них отдельный дипломатический и торговый слой.

— Сможете, — сказал я. — Но квоты не резиновые.

— Мы готовы платить выше базовой ставки за резерв.

Ольга подняла взгляд.

— Резерв элитных квот будет стоить значительно выше обычной очереди. И отдельно оплачивается срочная диагностика, закрытый перелёт, охрана, медицинское сопровождение, изолированное размещение и юридическая тишина.

Зеранский финансист не дрогнул.

— Мы это понимаем.

Зеранский советник тут же вмешался:

— Зеранский союз тоже хочет резерв. Нельзя, чтобы Лига получила большую часть элитного потока.

Мирра-Сон посмотрела на него почти ласково.

— Мы уже принимаем большую часть первичного потока. У нас представительство работает дольше.

— Но у Зеранского союза более удобная связь с соседними промышленными блоками, — сказал зеранский торговый министр.

Я поднял руку.

— Вот теперь начинается нормальный торг. Слушайте внимательно. У каждого будут свои плюсы. Лига получает расширенный медицинский городок первой волны и отдельный фонд, потому что вы раньше вошли в программу ТИ-перестройки и уже доказали, что умеете работать с нашими врачами. Зеранский союз получает ускоренный запуск ТИ-перестройки и второй медицинский городок, потому что там сейчас растёт официальный рынок АМОКС, и поток оттуда действительно удобнее для части внешних союзов. Элитные квоты делим не поровну, а по мощности инфраструктуры. Кто быстрее строит, кто лучше обеспечивает безопасность, кто меньше врёт в отчётах, тот получает больше.

— Это ставит нас в конкуренцию, — сказал лиговский советник.

— Разумеется.

Варен-Тал тихо усмехнулся.

— Честно.

— А вы думали, я буду раздавать одинаково, чтобы никому не было обидно? Нет. Вы оба хотите зарабатывать на медицине АМОКС. Значит, стройте лучше. Но без попыток топить друг друга через грязь, слухи и левых посредников. Вот здесь у меня отдельный разговор.

Ольга переключила экран. Появились жалобы, ложные квоты, фальшивые посредники, поддельные медицинские гарантии, несколько серых контор, которые уже пытались продавать “ускоренный доступ” к АМОКС, и пару слуховых кампаний про якобы умерших пациентов, которых в наших списках вообще не было.

Лица у местных быстро стали менее деловыми.

— Нас уже начали мазать грязью, — сказал я. — Поддельные посредники, липовые медицинские квоты, фальшивые представители АМОКС, слухи о пациентах, которых мы якобы бросили, попытки продавать места в очереди через левые конторы. Пока это мелко. Но если оно вырастет, пострадают не только наши деньги. Пострадают больные, которые поверят не тем, заплатят не туда и приедут слишком поздно.

Зеранский представитель безопасности медленно кивнул.

— Мы тоже ловили такие сигналы.

— Тогда ловите быстрее. Мне нужно официальное разрешение на жёсткую зачистку всех, кто работает под нашим именем без допуска. Для нас это не бытовое мошенничество. Это диверсия против АМОКС. А на диверсии мы реагируем быстро.

Лиговский юрист сразу напрягся.

— Что именно вы вкладываете в “жёсткую зачистку”?

— Совместные группы. Ваше юридическое прикрытие, наши специалисты, наша безопасность, ваши силовики на внешнем оформлении. Проверка, задержание, изъятие архивов, блокировка счетов, публичное опровержение, допросы, быстрый доступ к финансовым следам. Если это просто мелкий мошенник, передадите его своему суду. Если там серые посредники, пиратские деньги, попытка подорвать медицину АМОКС или навредить пациентам, разговор будет другим.

— Другим насколько? — спросил зеранский торговый министр.

Я посмотрел на него прямо.

— Настолько, насколько нужно, чтобы остальные поняли с первого раза.

Варен-Тал не стал делать вид, что не понял.

— Вы хотите особые права на защиту имени АМОКС.

— Да. Имя здесь не просто вывеска. За ним очередь на два года, больные дети, старики, политики, купцы, инженеры, ваши граждане, наши врачи и деньги, которые уже идут через половину сектора. Если кто-то начнёт подменять эту систему грязной копией, я не буду ждать, пока она убьёт доверие. И вам тоже не стоит ждать, потому что если доверие рухнет, ваши медицинские городки превратятся в дорогие здания без главного товара.

Мирра-Сон сказала первой:

— Лига согласна на совместные группы, но с протоколом. Список нарушений, уровни реагирования, порядок передачи граждан лиги, отдельный режим для внешних граждан, ограничения на применение силы в жилых зонах.

— Протокол будет, — сказал я. — Но не такой, чтобы каждый раз ждать три недели подпись чиновника.

Зеранский представитель безопасности добавил:

— Зеранский союз тоже согласен в принципе. Нам нужно защитить свои рынки от поддельных посредников. Если АМОКС будет чистить их сам без нас, это будет хуже.

— Вот видите, быстро учитесь.

Юрист АМОКС сделал пометку. Ольга вывела отдельную строку соглашения: совместная защита медицинского имени, квот, представительств и официальных каналов АМОКС.

После этого зеранцы перешли к своему любимому.

— Есть ещё вопрос кораблей, — сказал их промышленный представитель. — Вы сообщили, что АМОКС начал выпускать корабли на продажу. Без закрытых военных технологий, но с вашей компоновкой, улучшенными общедоступными двигателями, реакторами, гиперчастью и вооружением. Мы хотим, чтобы Зеранский союз стал площадкой продажи и ремонта таких кораблей в этом секторе.

Лиговцы сразу напряглись.

— Этот вопрос уже обсуждался с нами, — сказал Варен-Тал. — Лига тоже заинтересована в ремонтном хабе и продаже.

Зеранский представитель спокойно ответил:

— Заинтересована, но у нас сильнее промышленная база и удобнее доступ к части соседних рынков.

— Зато у нас уже есть доверие медицинской программы и первое взаимодействие с АМОКС, — сказала Мирра-Сон.

Я посмотрел на Ольгу. Та едва заметно подняла бровь. Началось.

— Пока темы продажи кораблей и ремонтных хабов не развиты настолько, чтобы отдавать кому-то исключительные права, — сказал я. — Первая партия кораблей только выходит. Сторожевики, грузовые, гражданские версии, без наших закрытых технологий. Да, они будут лучше многих местных машин. Да, дешевле рыночных аналогов при нормальной марже для нас. Да, спрос будет. Но я не собираюсь прямо сейчас плодить ремонтные центры, дилеров и политические обязательства на десятки лет вперёд.

Зеранский промышленник не отступил.

— Мы не просим исключительные права сразу. Мы просим предварительное соглашение. Земля, орбитальные цеха, льготные условия, налоговый режим, подготовка местных техников, совместные склады запчастей.

Лиговский представитель быстро добавил:

— Лига готова предложить то же самое. И у нас уже есть поток караванов, которые доверяют сопровождению АМОКС.

— А у нас, — сказал зеранский торговый министр, — больше частных судов и ремонтных домов, которые можно быстро перевести на обслуживание новой линейки.

Я постучал пальцами по столу.

— Слушайте. Пока оставим как есть. Лига сильнее привязана к медицине и торговле. Зеранский союз сильнее привязан к силовому сопровождению и будущей ТИ-перестройке. У каждого свои плюсы. Корабельная тема пока пойдёт через центральный хаб АМОКС и ограниченные продажи по заявкам. Когда будет стабильная серия, обсудим две площадки: одну ремонтную ближе к лиге, одну торгово-промышленную у зеранцев. Но не сейчас.

Зеранский промышленник хотел возразить, но его старший переговорщик остановил коротким жестом.

— Мы принимаем отсрочку, но хотим зафиксировать заинтересованность.

— Фиксируйте. Предварительный интерес, без обязательств АМОКС. Через год вернёмся к теме, если первая серия продастся нормально и не создаст нам геморроя.

— Она продастся, — сказал Варен-Тал.

— Скорее всего. Но между “продалась” и “можно строить сеть ремонта” есть несколько неприятных технических этапов.

Мирра-Сон воспользовалась паузой.

— Тогда у Лиги отдельный запрос. Представительство АМОКС-Гарант сейчас полноценно работает в Зеранском союзе. У нас есть отдельные услуги сопровождения фрегатами, охрана медицинских объектов и договоры по караванам, но нет полноценного представительства Гаранта. Мы хотим открыть его у себя.

Зеранцы на этот раз промолчали, но явно слушали очень внимательно.

— Вы хотите личную охрану, сопровождение сделок, телохранителей, безопасность переговоров, защиту медицинских перевозок, гарант-сервис и Истину, — сказал я.

— Да, — ответил Варен-Тал. — Спрос есть. Особенно после того, как несколько наших торговых домов воспользовались зеранскими каналами и остались довольны. Нам неприятно отправлять своих клиентов к зеранцам за услугой безопасности АМОКС.

Зеранский старший переговорщик слабо улыбнулся.

— Рыночная конкуренция.

Варен-Тал даже не посмотрел на него.

— Политическое раздражение.

Я усмехнулся.

— Оба правы. Но ответ тот же. У нас эти темы пока не настолько развиты, чтобы разворачивать всё сразу везде. АМОКС-Гарант растёт быстро, но ядро всё равно наше: операторы, специалисты Истины, юристы, аналитики, транспорт, корабельное сопровождение. Я не хочу открыть красивую вывеску и потом не выполнить половину заявок.

— Мы готовы начать с ограниченного представительства, — сказала Мирра-Сон. — Без полного спектра.

Ольга посмотрела на меня.

— Это возможно. Малый офис Гаранта при медицинском городке лиги, охрана пациентов, сопровождение сделок, проверка посредников, работа с фондами и защита официальных квот. Без полноценного корабельного блока и без широкого найма местных.

— Вот это уже звучит разумно, — сказал я. — Но не называем это полным представительством. Пилотный офис безопасности АМОКС при медицинском городке. Если справится, расширим.

Лиговцы переглянулись. Им хотелось больше, но они понимали, что получили хотя бы вход.

— Принимаем, — сказал Варен-Тал.

Зеранский представитель сразу уточнил:

— А зеранский союз сохраняет основной офис Гаранта?

— Пока да. У каждого свои плюсы, я же сказал. Зеранцы держат основной офис Гаранта. Лига получает первый большой медицинский городок, пилотный офис безопасности при нём и приоритет по фонду обычных граждан, если быстро согласуете взносы. Зеранцы получают ускоренную ТИ-перестройку, второй медицинский городок и расширение сети гаранта. Корабли пока не отдаём никому в постоянное посредничество, но обе стороны готовят предложения по ремонту и продаже.

Ольга добавила спокойнее:

— И обе стороны получают обязательство не работать с поддельными посредниками, не покрывать ложные квоты, не вести слуховые кампании против АМОКС и не использовать медицинский доступ как оружие друг против друга. Нарушение будет считаться недружественным действием.

Местные юристы начали писать одновременно.

После этого торговались ещё долго. По земле под медицинские городки, по налогам, по статусу врачей АМОКС, по охране, по фондам, по резервным квотам, по доступу элит, по праву вывоза тяжёлых пациентов на Траппист, по сопровождению караванов, по юридическому статусу сотрудников Гаранта, по быстрым следственным группам против фальшивых посредников.

Лиговцы хотели больше квот для своих граждан. Зеранцы хотели больше элитных мест для внешних клиентов. Ольга резала лишнее так спокойно, будто не люди в зале спорили о судьбе будущего сектора, а кто-то пытался купить у неё лишнюю комнату в гостинице по цене кладовки.

Евгений время от времени вставлял неприятные уточнения по серым каналам, и тогда лица у местных становились совсем деловыми. Я вмешивался только там, где они начинали забывать главное: АМОКС ничего им не должен, АМОКС выбирает, где расти.

К концу дня базовый пакет сложился.

Лига выделяет территорию под первый большой медицинский городок, создаёт благотворительный фонд, получает пилотный офис безопасности АМОКС при медицинском блоке, расширенные квоты для граждан и ограниченный элитный резерв для внешних пациентов.

Зеранский союз выделяет территорию под второй городок, начинает подготовку к контролируемой ТИ-перестройке, сохраняет основной офис АМОКС-Гарант.

Обе стороны дают юридическое прикрытие для совместных групп против фальшивых посредников, ложных квот, слуховых атак, поддельных представительств и финансовых схем вокруг имени АМОКС.

Корабельная продажа остаётся за АМОКС без передачи эксклюзивных прав, но на территории Лиги. Через год возвращаемся к теме, если первая серия покажет нормальный спрос и не создаст проблем с обслуживанием.

Когда последние формулировки закрепили, Варен-Тал устало откинулся в кресле.

— За один день мы фактически согласовали новую медицинскую карту сектора.

Зеранский старший переговорщик поправил:

— И новую карту зависимости от АМОКС.

В зале на секунду стало тихо.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Зато честно сказали.

— Мы все это понимаем, Дмитрий Сергеевич. Но зависимость бывает разной. Зависимость от пиратов, серых долгов и гнилых посредников уже была. Зависимость от медицины, охраны и нормальных кораблей выглядит лучше.

— Вот с таким подходом мы сработаемcя.

Мирра-Сон собрала свои планшеты.

— Значит, следующий шаг — технические группы по медицинским городкам?

— Да. Земля, инфраструктура, безопасность, фонды, квоты, отдельный протокол по зачистке фальшивых посредников. И сразу предупреждаю: если кто-то из ваших домов попробует купить себе скрытый доступ через подставных лиц, а потом красиво назвать это инициативой, я разозлюсь.

Ольга сухо добавила:

— А если Дмитрий Сергеевич разозлится, бюджетные последствия обычно легче, чем силовые.

Зеранский финансист посмотрел на неё с осторожным уважением.

— У вас странная дипломатия.

— Рабочая, — сказала Ольга.

Я поднялся.

— На сегодня хватит. Вы получили больше, чем могли рассчитывать, и меньше, чем хотели. Значит, переговоры прошли нормально. Жду проекты по землям, фондам и протоколу безопасности через пять дней. По кораблям готовьте предложения, но без попыток продавить эксклюзив. Не получится.

Варен-Тал тоже поднялся.

— Принято.

Зеранский старший переговорщик кивнул.

— Мы подготовим пакет.

— Хорошо. И ещё одно. Начинайте публично предупреждать о фальшивых посредниках уже сейчас. Через ваши каналы, через банки, через порты, через медицинские комиссии. Официальный доступ к АМОКС идёт только через наши представительства и утверждённые списки. Кто продаёт “тайную квоту”, тот либо мошенник, либо будущий покойник, если полезет слишком глубоко.

Лиговский юрист болезненно поморщился.

— Последнюю формулировку лучше не использовать в публичном сообщении.

— В публичном не надо. Внутри можете оставить.

Ольга закрыла планшет.

— Я подготовлю мягкую версию.

— А я жёсткую, — сказал Евгений.

— Вот и договорились, — ответил я.

*****************************************************

После вычитки следующего тома, было обнаружено множество сюжетных дыр. Пришлось удалить уже написанные следующие шесть томов. Поэтому выход следующего тома задержится примерно на месяц.

Необходимо прочитать предыдущие хотя бы шесть-семь томов, чтобы освежить память, и начать писать дальше.

Прошу прощения за мою невнимательность. Произведение выходит уже больше полугода и я просто запутался в некоторых сюжетных линиях.