Новое Будущее 16

Глава 1

Наконец я вернулся на Землю.

После всего этого космоса, чужих планет, протоколов, переговоров и войны само ощущение Земли всегда было странным. Здесь воздух плотнее, тише, тяжелее ложится в грудь. Здесь всё родное, но уже давно не простое. Башни, заводы, исследовательские центры, подземные уровни, новые люди, новые силы, новые задачи. И всё равно именно здесь всегда начинались вещи по-настоящему большие.

Пора было идти на четвёртый ранг.

Мы собрались в подземном блоке на территории исследовательского центра. Там уже давно проводили все серьёзные прорывы на третий ранг, так что место было подготовлено как надо. Толстые стены, изоляция, многослойная защита, автономное питание, отдельная медлиния, аварийные модули, всё, чтобы если человека в процессе начнёт рвать изнутри, это не превратилось в проблему для половины комплекса.

Комната была почти пустая. Большое кресло в центре, тяжёлое, с усиленной спинкой и подлокотниками, чтобы тело хотя бы частично удерживалось, когда его начнёт выгибать. Вокруг свободное пространство, свет сверху, гладкий пол, медицинские стойки по стенам и люди, которые пришли не смотреть, а реально держать меня на переходе.

Лиля стояла спокойно, как всегда, будто речь шла не о прорыве, после которого человек либо выходит на новую ступень, либо остаётся калекой, а о чём-то бытовом и давно решённом. Рита тоже уже была здесь. Вернулась с милуинской планеты ещё утром. За это время она очень сильно выросла. Во втором ранге мягкость у неё никуда не делась, но под ней уже чувствовалась новая плотность. Сила её стала глубже, ровнее, и сам взгляд изменился, теперь это была уже не просто красивая спокойная женщина с редкой судьбой, а существо, которое реально умеет менять реальность под собой.

Отец стоял чуть в стороне, как всегда собранный и тяжёлый. Рядом с ним были Данил и Егор.

Вот тут меня реально пробило.

Я сначала посмотрел на них, потом ещё раз и только после этого понял, что это именно они.

Два крепких мужика, давно уже не пацаны, с тяжёлой взрослой сборкой, со взглядом людей, которые слишком многое видели и слишком долго несли на себе работу, чтобы в них осталось хоть что-то от школьной лёгкости. Лица знакомые, но уже сильно переделанные временем, силой и жизнью.

— Да ладно, — сказал я, глядя на них. — Это вы, что ли?

Оба усмехнулись.

— Мы, — ответил Данил.

— Я вас вообще не узнал. Сколько мы не виделись, лет двадцать?

Егор переглянулся с ним и кивнул:

— Где-то так, Дмитрий Сергеевич.

— Да ладно вам. Просто Дима. Вместе же в один класс ходили. Что-то я и забыл уже о вас с этой войной. Вы сейчас где вообще?

Они опять переглянулись, но уже с каким-то другим выражением. Слишком спокойным для людей, которые отвечают о своей жизни старому знакомому, внезапно вспомнившему, что они вообще существуют.

— Замы Андрея, — сказал Данил.

Я повернул голову к отцу. Он пожал плечами так, будто тут и обсуждать нечего.

— Ну да. Замы мои. Парни хорошие. Давно с нами. Самые первые, можно сказать. Так что ничего удивительного. Голова работает, третий ранг, с боёвкой и дисциплиной тоже порядок.

Я снова посмотрел на них.

Жизнь вообще умела очень странно разводить и очень странно потом сводить обратно. Когда-то вместе в один класс ходили, потом мир расколбасило в какую-то межзвёздную мясорубку, а теперь эти двое стоят у меня на прорыве четвёртого ранга как взрослые, сильные и давно уже свои люди в одной из самых тяжёлых систем новой эпохи.

— Правильно, — сказал я. — Хорошо. Тогда давайте вернёмся к прорыву. Рита, у тебя что-нибудь новое открылось?

Она чуть склонила голову, подумала секунду и ответила спокойно:

— Есть. Не совсем новое, но теперь оно стало намного чище. Аура Истины. Разумные существа рядом со мной не могут врать. Обычно я держу её в себе, чтобы не ломать людей просто фактом присутствия. И ещё могу влиять на некоторые вещи, делая их истиной. Не так, как Лиля приказом. Иначе. Я скорее утверждаю, что что-то уже является правдой, и если сопротивление не сильное, то реальность начинает это принимать.

Я кивнул.

— Хорошо. Значит, поможешь.

Лиля только чуть улыбнулась краем рта.

— Поможем, — поправила она.

— Ну да. Поможете.

Я сел в кресло посреди комнаты. Остальные встали вокруг.

Ощущение было знакомым и всё равно дрянным. Перед каждым таким прорывом в теле всегда появляется очень честное знание, что сейчас будет больно. Не абстрактно больно. Не “ну потерпишь”. По-настоящему, глубоко, на уровне мяса, костей, каналов, внутренних узлов, дыхания и самого факта существования тела как удобной для жизни конструкции.

Лиля положила ладонь мне на плечо. Отец на грудь. Рита на голову. Данил и Егор на руки. И пошла энергия.

Сначала ровным плотным потоком, потом сильнее, потом ещё сильнее. Я сразу подхватывал её, брал под контроль и заталкивал внутрь. В ядро. Ни грамма наружу, ни миллиметра в сторону. Всё вниз. Всё вглубь.

Очень быстро стало тесно.

Четвёртый ранг уже не про красивое накопление силы. Он про то, что твоё ядро начинает реально бороться за место в теле. Не символически. Реально. Через несколько минут стало тяжелее дышать. Потом появилась боль, тупая, распирающая, будто внутри груди кто-то медленно вбивает раскалённый клин и при этом ещё и проворачивает его. Ядро уже не просто раздвигало мясо. Оно как будто понемногу проедало его, ломало прежнюю договорённость между силой и телом, освобождая себе больше пространства.

Я продолжал гнать энергию внутрь. Сначала переполнил нулеранговую оболочку. Она раздулась до каких-то совершенно неадекватных размеров, почти до ощущения, что сейчас треснет и зальёт меня собственным же огнём. Потом пошло перворанговое ядро. Следом второранговое, уже внутри первого. Потом третьеранговое внутри второго. И вот там, в самой глубине третьерангового ядра, энергия начала собираться в новую точку.

Сначала плохо. Она то уплотнялась, то снова рассыпалась. То вроде бы шла в сборку, то опять ускользала, как будто сама реальность ещё не решила, достоин ли я следующей ступени или мне пока хватит того, что уже есть.

Я сжал зубы и давил дальше.

Точка снова собралась. И снова поплыла.

— Соберись, — тихо сказала Лиля.

Её приказ вошёл в меня идеально точно. Без грубости. Без лишнего давления. Просто как абсолютная ясность. И энергия внутри послушалась. Точка перестала распадаться, удержалась, стала плотнее.

— Уплотнись, — сказала она снова.

И вот тут новая сердцевина наконец пошла как надо. Я почти физически почувствовал, как в самой глубине ядра начинает рождаться что-то уже иного порядка. Намного плотнее, намного жёстче, будто прежняя энергия всё это время была просто горячим металлом, а сейчас внутри неё впервые появился кристалл.

Рита в этот момент тихо что-то прошептала.

Не приказ. Не слово, которое давит. Что-то другое. Мягкое, но очень точное. И мне действительно стало легче дышать. Не потому, что боль ушла. Боль как раз стала сильнее. Но тело будто приняло её уже не как катастрофу, а как правду. Как истину, через которую надо пройти.

Я продолжал давить энергию в точку.

Минуты растянулись в какую-то бесконечную вязкую мерзость, где всё существование сжалось до одной задачи, удержать сборку, не дать ей расползтись, не вырубиться, не захлебнуться, не выпустить силу вразнос.

Потом поверхность точки начала кристаллизоваться.

Сначала тонко, почти незаметно, потом уже ясно. В глубине третьерангового ядра родилась новая оболочка. Тонкая, живая, звенящая от плотности. И в этот момент я понял, всё, назад уже не сорвётся. Теперь вопрос только в том, успеет ли тело выжить за силой.

Ещё несколько минут ушло на стабилизацию. Потом ядро встало.

И в ту же секунду комнату рвануло всплеском лишней энергии.

Всех вокруг раскидало в стороны. Не как взрывом гранаты, но очень жёстко. Руки с меня сорвало, поток оборвался, кресло качнуло, а я сам подался вперёд и меня сразу вырвало кровью.

Глаза заслезились. Дышать стал сипло, со свистом, как человек, которому половину груди только что сжали изнутри сапогом. Я сполз с кресла на колени прямо в кровавую лужу и сразу обратился внутрь тела.

Да. Получилось. Четвёртый, мать его, ранг.

Только ядро за этот прорыв успело сожрать часть лёгких.

Я очень чётко чувствовал пустоту там, где раньше была нормальная ткань. Новый ранг уже стоял, уже жил, уже давил своей тяжёлой бешеной мощью, а тело ещё не успело с ним договориться.

— Тихо, — хрипло выдохнула Лиля где-то сбоку. — Спокойно.

Но я и сам уже понимал, что делать.

Если ядро отжало себе место здесь, значит лёгкие надо гнать чуть в сторону. По новой геометрии. Через боль, через силу, через свежую перестройку.

Я вцепился в это внутренним усилием и начал отращивать себе новые куски дыхания в другом направлении.

Это было дико больно.

Не просто неприятно. Как будто внутри груди тупой раскалённой проволокой заново прорезают живую ткань, а потом ещё и заставляют её немедленно работать как будто так и было всегда. Медленно, с трудом, с матом где-то глубоко внутри, но процесс пошёл.

Я стоял на коленях над кровавой лужей ещё долго. Меня трясло, по лицу текли слёзы, дыхание то срывалось, то снова выравнивалось, а внутри тем временем медленно и страшно собиралось новое тело под новый ранг.

Потом наконец стало легче.

Я выдохнул уже ровнее, поднял голову, вытер рот и слёзы тыльной стороной ладони и осмотрелся.

Все стояли вокруг и просто смотрели.

Лиля первой подошла ближе.

— Ты как?

Я лишь улыбнулся. Сил на что-то красивее у меня пока не было.

— Получилось. Даже новые куски лёгких себе отрастил.

Отец хмыкнул коротко, но в глазах у него было то редкое выражение, которое у него вообще почти не появляется. Не гордость даже. Скорее очень тяжёлое внутреннее удовлетворение. Данил и Егор смотрели так, будто до них только сейчас по-настоящему дошло, что они стояли на прорыве человека уже не в просто очень сильного оператора, а в нечто, что дальше будет жить совсем в другой весовой категории.

Рита подошла ближе, внимательнее посмотрела на меня и кивнула.

— Встал чисто. Очень тяжело, но чисто.

Я поднял правую руку и сжал кулак.

Воздух вокруг кисти буквально зазвенел и пошёл маревом, как над раскалённым металлом. Не от температуры. От плотности силы. От одного только простого движения мир рядом уже начал вести себя иначе.

Я замер на секунду, вслушиваясь в себя.

Охренеть. Вот это уже сила.

Не просто больше энергии. Не просто больше объём. Во мне сейчас сидело примерно шестьсот двадцать пять нулеранговых ядер в пересчёте.

Но дело было даже не в объёме. Дело в плотности. В том, как энергия теперь ложилась на каналы, на тело, на мысль. Всё стало тяжелее, глубже, жёстче. Как будто до этого я всю жизнь работал сталью, а теперь впервые взял в руки что-то уже совсем другого класса.

— Охренеть, — сказал я тихо. — Вот это сила...

Лиля чуть улыбнулась.

— Ну да. Добро пожаловать дальше.

Я медленно поднялся. Ноги ещё держали плохо, но уже держали. Посмотрел на свою ладонь, потом на остальных и почувствовал очень простую, очень хорошую и очень злую вещь.

Теперь я действительно перешёл туда, где война снова станет другой.

Раньше я был сильным. Очень сильным. Теперь же во мне сидела мощь, которую уже нельзя было воспринимать просто как удачный набор способностей и большой источник. Это был новый уровень давления на мир.

Я ещё раз сжал кулак.

Марево в воздухе стало плотнее.

И вот тогда уже усмехнулся по-настоящему.

— Теперь повоюем.

Глава 2

В верхней переговорной башни мы собрались уже в том состоянии, когда война перестаёт быть серией отдельных операций и начинает складываться в длинную, тяжёлую логику.

За окном лежал вечерний Ростов, огромный, плотный, светящийся на десятки километров, а на стене висела карта той части космоса, которую мы уже успели превратить из абстрактных далёких точек в рабочее пространство своей войны.

Kepler-1229 b, примерно восемьсот шестьдесят шесть световых лет. Там у нас был бой, там мы взяли трофей, там сейчас висел Рубеж на разведке.

Дальше Kepler-442 b, около тысячи ста девяноста четырёх. Последняя система перед их материнской планетой.

И уже за ней Kepler-452 b, тысяча четыреста световых лет от Земли. Сердце усулракской техноимперии в этом направлении. Мир, который они наверняка превращали в крепость не десятилетиями, а веками.

Я сел, поставил чашку рядом с планшетом и посмотрел на собравшихся.

Лера уже листала свежие сводки. Андрей сидел справа, как всегда молча и с тем самым видом, будто всё важное у него уже давно уложено в голове и осталось только услышать, куда именно повернёт разговор. Настя держала на экране логистику, людей, ремонт и пополнение. Сергей Андреевич стоял у проекции. Рядом были Евгений и Владимир. Эти двое уже давно стали частью моего постоянного рабочего круга, и это было правильно. Умные, спокойные, без дешёвого восторга, с хорошей памятью на цифры и очень здоровой неприязнью к любой красивой глупости.

Я ткнул пальцем в 1229-ю систему.

— Начинайте. Что там у нас по Рубежу.

Один из аналитиков вывел короткую сводку.

— За прошедшие полгода, — сказал он, — в систему один раз входил лёгкий линкор противника. На большой дистанции. Снял картину, не сближался, после этого ушёл обратно. Других серьёзных заходов не было.

— Значит, — сказал я, — они собирают армаду в следующей системе.

— Скорее всего, да, — ответил он. — Логика именно такая. Если бы хотели бодаться за 1229-ю, уже зашли бы чем-то серьёзнее. А так просто посмотрели, висит ли там что-то крупное, и отошли.

Лера не поднимая глаз от планшета спокойно добавила:

— Им сейчас нет смысла тратить силу на пустую промежуточную точку. Они будут собирать массу у 442-й. Там последняя нормальная линия перед их материнским миром.

— Да, — сказал я. — И это как раз то, что нам нужно.

Я провёл пальцем по карте дальше, от 1229-й к 442-й.

— Рубеж остаётся там же. На разведке. Пусть и дальше висит, смотрит, считает, снимает картину и не лезет в геройство. Нам нужны глаза. А мы собираем флот и идём к ним.

Настя подняла голову.

— Сейчас?

— Через месяц, — ответил я. — Не завтра. За это время подтягиваем всё, что надо по боекомплекту, батареям, штурмовикам, людям, и идём.

Андрей коротко кивнул.

— Правильно. Они ведь всё ещё воюют с другой империей. Пока у них два фронта, их можно кусать. Если дать им спокойно закончить ту войну, потом вся освободившаяся масса придёт сюда.

— Именно, — сказал я. — У нас корабли строятся, две планеты уже пережёвываются, Земля и свои узлы крепнут. Значит, можно двигаться вперёд. Мы слишком долго жили в логике, что каждая следующая система — отдельная проблема. Пора уже честно признать, что это одна длинная кампания, и выигрывается она не осторожной вялостью, а темпом.

Сергей Андреевич вывел на экран текущий боевой состав.

— Если через месяц, — сказал он, — то идёт всё, что уже в норме. Несгибаемый, Пересвет, тяжёлые фрегаты, средние, корабли поддержки. По энергетике вытянем. По штурмовикам тоже. Но надо учитывать, что если бой в 442-й затянется, в материнскую систему мы сразу не пойдём.

— Да, — сказал я. — Так и надо планировать. Идём на Kepler-442 b, уничтожаем корабли, верфи, всё, что висит на орбите, потом обстреливаем планету и смотрим по энергии. Если остаётся хороший запас, можно пройти дальше и хотя бы посмотреть на 452-ю уже не с разведки, а своей живой армадой. Если не остаётся, возвращаемся на дозарядку. Наскоком их материнскую систему всё равно не снести.

Лера наконец оторвалась от планшета и посмотрела на меня.

— Ты исходишь из того, что они не успели собрать там очень большую массу.

— Да, — ответил я. — Слишком мало времени прошло с последней стычки. Огромную армаду они вряд ли успели натянуть. Усиленный узел, да. Жирную оборону, да. Но не полноценную новую стену в десятки кораблей. Во всяком случае я бы на это сейчас ставил.

Евгений тихо сказал:

— И даже если успели, нам всё равно выгодно туда войти. Или мы их режем, или понимаем, что именно они там собрали. Оба варианта полезны.

— Вот, — сказал я. — Наконец кто-то говорит нормально.

Андрей чуть усмехнулся.

— А ты ждал другого?

Я покачал головой и перевёл взгляд на карту Земли, которая в углу общей проекции висела отдельным слоем.

— И ещё. Не надо строить себе иллюзий, будто у них материнская планета будет уязвимой просто потому, что нам этого хочется. Земля у нас уже тоже превращена в огромный оборонительный узел. Тяжёлые ракетные носители на сотнях тысяч километров, десятки тяжёлых корветов с ядерным оружием, которые пока работают транспортниками между Землёй и Луной, но при необходимости легко станут ударной линией, орбитальные склады, спутники, сеть раннего предупреждения. У них там будет то же самое. Только старше, жирнее и, очень вероятно, хуже.

Настя кивнула.

— Это логично. Древняя техноимперия, которая тысячелетиями захватывала чужие миры, не могла не превратить свою материнскую планету в бастион.

— Конечно, — сказал я. — И поэтому подход к 452-й должен быть взрослым. Не “давайте красиво ворвёмся”. А “давайте разберём по слоям, как именно эту сволочь ломать”.

Вот здесь воздух в комнате стал чуть плотнее.

Потому что дальше шёл уже не разговор о следующем рейде, а о самой неприятной вещи во всей кампании, что делать с их материнским миром, когда мы до него всё-таки дойдём.

Я сам начал первым.

— Саму их материнскую планету, — сказал я, — будем сносить под ноль.

Никто не дёрнулся. Все уже давно привыкли, что я в таких вещах не кокетничаю.

Я продолжил спокойно:

— Сначала берём верхушку командования. Если успеем. Десант из третьеранговых. Быстрый, злой, по тем точкам, где ещё можно вытащить живых носителей информации. Всё остальное уже без сантиментов. Города сносить. Центры управления сносить. Узлы связи сносить. Их материнский мир — это не тот случай, где надо играть в осторожное перевоспитание. Там сидит сама старая сердцевина империи.

Лера молча слушала, потом спросила:

— А дальше?

— А дальше будем думать, как уничтожить планету, — сказал я. — Потому что я вообще не верю в сказку, будто можно просто закидать её ядеркой и на этом всё. У них там сто процентов бункеры, подземные города, закрытые производственные узлы, резервные линии. Даже у нас на Земле этого добра хватает. А у них это древняя техноимперия, которая тысячелетиями готовила свой мир к обороне. Я не собираюсь потом выковыривать их из-под земли по всей планете. Это тот ещё геморрой.

Владимир, до этого молчавший, поднял голову от планшета.

— Значит, надо бить не по поверхности, а по самому телу планеты.

— Да, — сказал я. — Именно.

Сергей Андреевич прищурился.

— У тебя уже есть идея.

— Есть, — ответил я. — Может быть, и дикая, но уже пора начать об этом думать. Передайте инженерам задачу. Нужны ракеты планетарного уничтожения. Специальные, не обычная ядерка, а тяжёлые штуки на ТИ-двигателях. Такие, чтобы разгонялись в космосе до совершенно бешеной скорости и пробивали планету вглубь, до мантии, а лучше ещё глубже, если такое получится. Если вообще получится зацепить её внутреннюю геометрию так, чтобы выстрелил раскалённый металл, пошли выбросы, разломы и цепная катастрофа, это уже будет другой разговор. А лучше несколько таких ракет.

В комнате повисла тишина.

Не моральная, а чисто инженерная. Та, в которой люди быстро примеряют к задаче материалы, двигатели, корпус, наведение, перегрузки, защиту от собственного же разогрева и понимают, что перед ними сейчас не просто ещё одна тяжёлая боевая ракета, а совершенно новый класс оружия.

Первым заговорил Евгений.

— По сути ты хочешь не ядерную боеголовку как главную начинку, а кинетический пробой чудовищной мощности плюс уже вторичную гадость внутри.

— Да, — сказал я. — Я хочу оружие, которое ломает не город и не регион. Которое ломает планету как устойчивую систему для жизни.

Лера тихо выдохнула.

— Это уже другой уровень войны.

— Конечно, — ответил я. — Мы давно туда идём. Просто теперь пора честно это признать.

Андрей сидел молча ещё пару секунд, потом сказал:

— В целом я согласен. Их материнский мир — это не очередная планета, которую потом можно аккуратно встраивать под себя. Это источник самой старой заразы. Если его не стереть, они потом вылезут снова. Пусть через сто лет, пусть через двести, но вылезут.

— Вот именно, — сказал я. — Эту расу нужно выжигать до конца. Не всех подряд разумных, которые когда-то рядом с ними жили, а сам усулракский центр как историческую и политическую форму. Иначе в один прекрасный момент всё начнётся снова.

Настя спросила уже практично:

— А с верхушкой что? Если брать командование, то кого именно?

— Всё, что можно взять живым, — ответил я. — Центральная военная линия, их старые технократы, навигация, карта миров, архивы, научные и управленческие головы. Всё, что потом можно расколоть на информацию. Но это короткое окно. Буквально первый удар. Дальше планета уже идёт под нож целиком.

Сергей Андреевич посмотрел на схему 452-й системы.

— Тогда надо очень чётко разделять два этапа. Первый, операция по выдёргиванию мозга. Второй, операция по уничтожению тела. И между ними, скорее всего, будет серьёзная пауза.

— Да, — сказал я. — Именно так и будет. Быстро выдернуть верхушку, потом отойти, перегруппироваться, собрать всё, что нужно для реального уничтожения. Потому что это уже не штурм города и не орбитальный бой. Это отдельная инженерная война против целой планеты.

Евгений уже что-то быстро считал, потом поднял голову.

— Передавать задачу по планетарным ракетам нужно Бойко и его линии. Сразу с приоритетом. Там будут нужны новые корпуса, новая защита, отдельные ТИ-двигатели, расчёт по разогреву, стабилизация и вообще куча очень неприятной математики.

— Передавайте, — сказал я. — И пусть не делают мне красивый доклад, а сразу думают как взрослые люди. Если задача звучит как “уничтожить планету”, значит и мыслить надо именно в эту сторону, а не в сторону того, как сделать особенно эффектную большую ракету для презентации.

Владимир впервые усмехнулся.

— Хорошо. Значит, никакой презентационной ракеты планетарного уничтожения.

— Вот именно.

Лера закрыла часть старых окон и оставила на стене только главное, 1229-я с Рубежом, 442-я как следующая цель, 452-я как будущая мясорубка и рядом наш текущий боевой состав.

— Тогда резюмируем, — сказала она спокойно. — Рубеж остаётся на разведке у 1229-й. Через месяц армаду поднимаем и идём на 442-ю. Задача, уничтожить корабли, верфи, снять орбиту, обстрелять планету. Если есть энергия, двигаемся дальше и смотрим 452-ю. Если нет, откатываемся на дозарядку. Параллельно запускаем инженерную задачу по ракетам планетарного уничтожения. И отдельно начинаем собирать сценарий первого удара по материнской планете, где приоритет — захват верхушки и архивов.

— Да, — сказал я. — Всё правильно.

Настя добавила:

— Тогда и по людям надо начать считать заранее. Если за месяц идём вперёд, надо уже сейчас понимать, какие экипажи снимаем, кого ставим на пополнение, что по штурмовикам, что по десанту, что по тылу на уже взятых мирах, чтобы не оставить дыры.

— Считайте, — ответил я. — Но без привычной болезни всё откладывать на потом. Через месяц выдвигаемся.

Один из аналитиков осторожно спросил:

— То есть без дополнительной паузы, даже если 296-я и 186-я ещё не до конца стабилизированы?

Я посмотрел на него.

— Да. Потому что если мы будем ждать, пока у нас всё везде станет идеально, усулраки как раз и закончат свою вторую войну, соберут освободившийся флот и припрутся сюда уже в другой весовой категории. Нам не нужно идеальное положение. Нам нужен темп.

Андрей коротко сказал:

— Правильно.

Я поднялся и подошёл к стене ближе.

На карте всё было уже очень просто и очень неприятно одновременно. За нашей спиной Земля, Луна, LHS, Тигарден, пережёвываемые миры, строящиеся корабли, Бастион, растущая логистика, взрослеющая держава. Перед нами 442-я и 452-я. Последний заслон и сердце врага.

— Значит так, — сказал я уже медленнее. — Через месяц выдвигаемся. За этот месяц хочу полный пакет по 442-й, по разведке, по логистике, по боезапасу, по штурмовикам и по возможному проходу дальше. По материнской планете хочу отдельную рабочую группу. Не романтиков и не мечтателей, а людей, которые реально умеют думать про уничтожение больших систем. Передайте инженерам задачу по ракетам. И ещё.

Я повернулся к ним.

— Не стройте себе лишних иллюзий. Если мы дойдём до 452-й и реально полезем туда, это уже будет не рейд и не красивая операция. Это будет момент, когда мы окончательно перейдём в ту войну, где назад дороги нет вообще.

Глава 3

До Kepler-442 b мы шли без промежуточных остановок.

Сейчас уже не было смысла тратить время на красивую осторожность, когда вся логика войны в этой части галактики давно свелась к одному простому правилу, либо мы продолжаем давить темпом и бить раньше, чем усулраки успевают собрать удобный для себя кулак, либо однажды сами же упрёмся в такой вал железа, который потом будем разгребать уже не дерзостью и технологическим преимуществом, а чистой кровью.

Армада вышла из гипера в двухстах тысячах километров от планеты.

Это решение я продавил ещё на стадии расчётов, и теперь, когда картина легла на экран, стало ясно, что нервничал я не зря. В секторе от ста до ста пятидесяти тысяч километров стояли тяжёлые ядерные платформы. Не одна, не две, а целая жирная орбитальная полоса, как зубы капкана, разведённые в стороны под расчётный вектор захода. Если бы мы вынырнули ближе, нас бы встретили не красивым военным приветствием, а сразу плотной ядерной очередью.

Я посмотрел на эту линию, на отметки платформ, на сектора запуска, на плотность подвесов, и только коротко выдохнул:

— Вот и хорошо. Не зря я так парился.

На мостике никто не ответил. Да и не нужно было. Все и так прекрасно видели, что перед нами уже не очередная система, которую враг держит на честном слове и по старой привычке, а нормальный взрослый оборонительный узел. Такой, каким и должна быть последняя ступень перед материнской планетой техноимперии, которая всё-таки успела понять, что к ней идут не налётчики и не разовая неприятность, а сила, которая реально жрёт ей глубину.

Сканирование уточнило картину.

У планеты стояла армада.

Сначала автоматика выдала грубую раскладку, и я даже не сразу поверил своим глазам. Потом сигнатуры дочистились, вес разложился ровнее, и картина стала ещё неприятнее, потому что теперь уже не было места надежде, что часть отметок просто слиплась в одну или что приборы по дурости записали в тяжёлые корабли какой-нибудь мусор.

Три протолинкора, три корабля поддержки, пятнадцать тяжёлых линкоров, двенадцать лёгких.

Тридцать три корабля всего. Из них тридцать боевых, если не считать поддержку.

Я молча смотрел на экран.

Вот теперь уже да, совсем по-взрослому. Двадцать два корабля в прошлый раз у 1229-й и так были откровенно неприятной массой, которую мы тогда вытянули уже не за счёт красивой геометрии, а на зубах, на броне, на упрямстве и на том, что усулраки всё ещё не до конца умели драться против нас. А здесь перед нами стояла уже полноценная собранная армада, усиленная тремя протолинкорами и прикрытая орбитальной ракетной полосой.

Я машинально провёл языком по зубам и поймал себя на одной очень честной мысли.

За раз мы это не снесём.

Вообще без шансов.

И три протолинкора, чёрт бы их побрал. Где они их вообще штампуют так быстро? На каких верфях? Какими ресурсами? И сколько ещё такого добра сидит глубже?

Капитан уже вывел связь с остальными кораблями. На экране легли мостики нашей десятки, знакомые лица, старшие постов, капитаны, командные узлы. Все были мрачные. Не испуганные, нет.

У нас давно уже не было людей, которые начинали дрожать только от большой цифры на общем тактическом экране. Но все видели одно и то же, путь к армаде был усыпан тяжёлыми ракетными носителями, между орбитой и планетой натыканы платформы, на спутниках планеты верфи и ещё одна зараза из мелких кораблей, а впереди сама армада, уже заранее собранная вокруг трёх протолинкоров как вокруг мобильных бастионов.

Я дал себе ещё пару секунд, потом заговорил:

— Мужики, расклад видите сами. Назад не бежим. Всё равно этих ушлёпков когда-нибудь придётся резать. Сейчас задача простая, пробиться к ним, покусать хорошенько и свалить живыми. Работаем по схеме кусачей стены. Средние фрегаты на штурм сходу не лезут. Разорвут вас там. Идёте между линкорами. Пятёрка танкует, сзади пять тяжёлых фрегатов кусают. Всё. Погнали. И издалека начинаем выносить платформы, чтобы не шарахнули по нам ядеркой.

Ответы пришли быстро, коротко, по делу. Принято. Поняли. Работаем.

Я отключил общий канал и повернулся к главному экрану.

Флот уже перестраивался.

Слева лёгкий линкор, Пересвет. Справа мы на Несгибаемом. Между нами один средний фрегат прорыва, ещё два по бокам, один справа от нас, второй слева от Пересвета. Сзади, как и планировалось, пятёрка тяжёлых фрегатов. Плотная, живая, уже давно знакомая схема, где центральная кость держит удар, а вся остальная масса работает от неё зубами.

— Вперёд, — тихо сказал капитан. И мы пошли.

Первый этап тянулся долго.

Космос вообще любит превращать даже очень простые на карте решения в многочасовую тяжёлую работу. Пока сжимаешь дистанцию, пока выносишь орбитальные платформы, пока следишь, кто что запускает, пока ПКО срезает первые дальние пакеты, пока вражеская армада окончательно занимает своё боевое построение, проходит время, и много.

Издалека начали отстреливать платформы.

Некоторые из них успевали запускать ракеты. Но именно ради этого мы и вышли так далеко, на их тяжёлые пакеты хватало времени и для обнаружения, и для перехвата, и для нормальной работы дальнего ПКО.

Несколько раз по нам действительно шли здоровенные ядерные ракеты, не мелочь, не обычный залп, а тяжёлые дуры, на которых усулраки явно делали ставку как на первый слой сдерживания. Но дальнее ПКО и наши собственные ракеты-перехватчики срабатывали вовремя. Ядерные вспышки рвались в стороне, далеко, как недобрая подсветка на подступах к настоящему бою.

— Платформа слева, — бросил оператор.

— Вижу, — ответил старший по оружию. — Две ракеты. Потом лазером по остатку.

Платформы горели одна за другой.

Не все сразу, конечно. Их тут натыкали щедро, с имперской старческой жадностью, как будто сама система должна была на каждом своём орбитальном витке шептать, что сюда лучше не лезть. Но мы всё равно шли вперёд и выжигали эту линию, метр за метром, десятки тысяч километров за десятками тысяч.

Через несколько часов добрались до самой армады.

К тому моменту противник уже занял боевое построение.

Три протолинкора в середине, широкими тяжёлыми тушами. Вокруг них плотное кольцо из тяжёлых и лёгких линкоров. Корабли поддержки вообще держались в стороне, на орбите планеты. Правильно. К ним не подобраться, пока жива основная масса. Да и неинтересно. Поддержка — это не цель, это приз после того, как вырежешь мясо.

Я ещё раз посмотрел на общую картину, на планету, на два её спутника и на то, как далеко эти спутники лежат от самой армады.

Верфи на обоих. Строящиеся корабли, платформы, мелочь, заглублённая оборонительная логика.

И вот тут решение встало почти само.

— Торможение, — сказал я.

Капитан повернул голову ко мне, но только на долю секунды. Потом кивнул и передал команду.

Вся наша армада начала разворачивать корпуса и тормозить.

Не в тот момент, когда уже пора было плавно входить в ближний бой, а раньше. Намного раньше. Настолько, что даже по вражеской геометрии было видно, они это заметили и пока ещё не понимают, зачем.

Я открыл общий канал:

— Капитаны фрегатов прорыва. Втроём уходите на спутники. Разносите верфи, мелочь, всё, что там есть. Потом облетаете планету и долбаете её сверху. По разведданным тут вся планета пособник усулраков. Так что с обстрелом не церемоньтесь. Можете ядеркой закидывать, если останется. Захватывать мы её не будем.

Три капитана подтвердили почти одновременно.

На тактической схеме средние фрегаты сорвались вниз дугой. Не к самой армаде, а в сторону, на спутники, прямо через широкую орбитальную арку, продолжая по дороге отстреливать оставшиеся платформы. На их месте образовалась пустота, а в нашем строю остались только два линкора и пятёрка тяжёлых фрегатов.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь ждём.

А потом мы просто выключили торможение.

По инерции вся семёрка тяжёлой группы понеслась вперёд.

Через час сработало.

Вражеская армада не выдержала. Восемь кораблей отделились от общей кучи и пошли к спутникам. Не протолинкоры, конечно, и не тяжёлая сердцевина, а часть линейной массы, которую они решили снять ради защиты верфей и самого орбитального узла.

— Отлично, — сказал я. — Сработало.

На экране средние фрегаты ещё не дошли до спутников, но уже летели красивой широкой дугой и по дороге выносили всё, что было натыкано на орбитах, мелочь, платформы, сторожевики, всё, что хоть как-то пыталось их встретить.

Я снова открыл канал на их тройку:

— Капитаны, заканчивайте со спутниками и потом вламывайтесь в упор этим восьми линкорам, что бодро идут к вам.

— Принято, — ответил один из них. — Сделаем.

Связь отключилась.

А мы продолжали сжимать расстояние до основной массы врага.

Когда наконец вышли на дистанцию удара, пошли первые ракеты.

Теперь перед нами было двадцать два боевых корабля. Три протолинкора, пятнадцать тяжёлых линкоров и четыре лёгких. Корабли поддержки я по-прежнему не считал. Барахло. Один фрегат потом разберёт, если вообще понадобится.

— Ну что, — пробормотал капитан. — Начали.

И бой начался. Сначала спокойно. Даже слишком спокойно для такого масштаба. Обе стороны пока ещё держали штурмовики внутри. Сначала работала тяжёлая геометрия, ракеты, импульсы, лазеры, ПКО, сближение, вынос отдельных дуг и попытка нащупать, где строй у врага окажется слабее.

Ядеркой усулраки били активно и без всяких сантиментов.

Не как раньше, когда ядерные ракеты у них были неприятным сюрпризом или локальным инструментом под особый случай. Теперь это уже была штатная линия.

Тяжёлые носители на орбите, платформы, корабли, всё работало как единый нерв, и временами в нашу сторону шли не просто залпы, а откровенно неприятные штуки, одна даже с мегатонным классом, здоровенная дура, которую мы успели срезать ещё на подлёте комбинированным пакетом. Ядерный цветок вспух далеко впереди, так, что даже через экраны мостик на секунду залило белым.

— Вот сволочи, — выдохнул старший по ПКО. — Уже и это тащат штатно.

— Конечно тащат, — сказал я. — Мы же их сами научили.

Но даже с таким огнём бой ложился туда, куда и должен был. Пятёрка тяжёлых фрегатов висела у нас за спиной и кусала. Коротко, злобно, по открытым секторам, по тем кораблям, что слишком долго выставлялись из-за центральной массы. А мы с Пересветом держали переднюю дугу, жрали фронт, принимали на себя тяжёлую часть внимания и не давали врагу спокойно сосредоточиться на фрегатах.

Через несколько часов пришёл первый хороший доклад от средней тройки.

— Спутники планеты очищаем. Верфи горят. Мелочь вычищаем. К нам идут восемь кораблей.

Я ответил сразу:

— Хорошо. Только аккуратно. Как только четверть заряда остаётся, отключаете барьер и принимаете удары мордой. Когда повреждения станут большими, включаете барьер и сваливаете подальше.

— Принято.

Связь оборвалась.

Я смотрел на их схему краем глаза. Там тоже уже разворачивалась отдельная мясорубка, только поменьше. Три средних фрегата против восьми линкоров. Звучит безумно. Но именно для такого их и делали, быстрые, с лобовой бронёй, которую в космосе на такой массе вообще никто не ждёт, и с тактикой, от которой у любого старого линейного флота должна начинать чесаться нервная система.

У нас тем временем главная драка только разгонялась.

Через час мы добили три тяжёлых линкора и начали добивать ещё два лёгких.

Средние фрегаты прорыва, вернувшиеся уже со спутниковой линии, как бешеные вошли обратно в толпу линкоров противника и пошли работать так, как я всегда и любил в этих сволочах больше всего. Не как корабли в старом понимании. Как здоровые штурмовики.

Они подлетали почти в упор к одному вражескому корпусу, прятались от остальной массы за его тушей, вставали на минимальную дистанцию и начинали расстреливать его ракетами и тяжёлыми лазерами почти с пощёчины. Не давали противнику развернуться, не давали другим нормально лупить по себе, потому что всё прикрывалось своей же большой тушей, быстро расковыривали, добивали и переходили к следующему.

В космосе так, наверное, вообще никто не воюет.

Кроме нас.

И именно поэтому это работало.

В один из ангаров вражеского линкора вообще влетела ядерная ракета. Не на внешнюю палубу, не в борт, а прямо внутрь раскрытого ангара, откуда они судорожно пытались выпускать штурмовики. Корабль разорвало изнутри так, что даже на тактической схеме видно было, как сигнатура расползается в стороны, а потом гаснет несколькими мёртвыми кускáми.

— Красиво, — сказал кто-то на мостике.

— Очень, — ответил я. — Работайте дальше.

Вот тут противник и начал выпускать штурмовики всерьёз.

До этого они их берегли, видимо, надеялись додавить нас линейной массой и ядеркой. Теперь поняли, что если не выпустить мелочь, мы просто будем дальше выедать их строй прямо изнутри.

Штурмовики полезли сотнями. Мы начали накрывать их ядерными ракетами ещё издалека, целыми облаками, чтобы забрать толпой сразу.

И многих действительно срезали на подходе. Но слишком много всё равно прорвалось. Через час они уже влетели в нашу группу, и началась та самая мясорубка, где ПКО приходится тратить не только на ракеты, но и на отдельные машины, которые мотаются вокруг бортов, выныривают из слепых зон, бьют в двигательные ниши, по барьерам, по всему, что увидят.

Пришлось выпускать своих.

На этот раз я отдал приказ сразу и очень жёстко:

— Никто не геройствует. Как только заряд падает в красную зону, бегом на корабль. Не жду от вас красивых смертей.

Связь ответила коротким общим подтверждением.

В прошлый раз мы уже потеряли восемнадцать человек. Повторять ту же херню только потому, что кому-то в штурмовике захочется ещё чуть-чуть потянуть красивый бой, я не собирался.

Ещё через два часа оба линкора уже принимали удары мордой.

Заряд батарей сел до четверти. Барьеры держать дальше было просто глупо. Пересвет шёл на броне, мы тоже. Корпус звенел, иногда буквально вибрировал от попаданий, мостик наполнялся короткими сухими докладами о пробитых внешних слоях, мёртвых орудиях, перебитых узлах и пожарах в отдельных карманах, которые тут же заливали пеной и вакуумом.

Средние фрегаты к этому моменту уже добивали вражеские линкоры прямо внутри их строя.

Один ушёл в сторону первым. Севшие батареи, побитая морда, без половины внешних орудий. Бочину ему почти пробили. Вовремя включил барьер и стал сваливать, иначе ещё немного, и корабль просто начали бы вскрывать по-настоящему.

— Повезло, — сказал капитан.

— Да, — ответил я. — Но это уже не везение. Это хороший экипаж.

Второй фрегат тоже шёл уже без барьера. А вот третий всё ещё держал около сорока процентов запаса, сволочь такая. Я даже хмыкнул, глядя на его траекторию.

— Нормально так они маневрируют.

— На то и расчёт, — сказал старший по оружию. — Эти твари энергию жрут как безумные, но и успевают делать в бою столько, сколько старый фрегат за два раза не всегда делал.

Он был прав.

Вся соль средних фрегатов как раз в этом и сидела, толстая броня, очень высокая скорость и очень короткая, очень злая дистанция боя.

Они не пытались быть маленькими линкорами. Они были здоровыми штурмовиками. Подлетели почти в упор, спрятались за одним корпусом от остальных, долбанули его в лицо, пробили, добили, полетели к следующему. Для старой космической логики это почти ересь. Для нашей — уже рабочая норма.

Ещё через час тяжёлые фрегаты вышли вперёд перед линкорами.

Нам к этому моменту броню уже нихерово так расковыряли. Несгибаемый ещё держал лицо честно, но внешние слои были побиты, несколько карманов мёртвые, часть пушек в передней дуге молчала, по бортам висели разрывы и выжженные полосы. А вот у тяжёлых фрегатов ещё оставалось примерно по половине заряда, и они могли принять на себя то, что нам сейчас уже было просто вредно.

Картина стала почти абсурдной по красоте.

Пять тяжёлых фрегатов выходят вперёд и закрывают собой два линкора, пока те на последних зубах и броне продолжают долбить противника и прикрывать отход средней тройки. Вокруг летают куски кораблей, дохлые штурмовики, обломки платформ, вспышки ядерных подрывов, а фрегаты всё равно идут и держат.

Ещё через час стало ясно, всё. Надо отходить. Свою работу мы сделали. Платформы снесли, спутники выжгли, верфи уничтожили, часть планеты накрыли, восемь линкоров у спутников средняя тройка разнесла, в основной драке мы выбили хорошую часть их массы.

А вот дальше уже начинался тот кусок войны, где каждая лишняя минута оплачивается не вкусным уроном врагу, а шансом потерять свои побитые корабли.

— Отходим, — сказал я.

Никто не спорил.

Мы начали разворачиваться, отстреливая летающую вокруг мелочь. Наши штурмовики к тому времени уже давно вернулись с севшими батареями, где-то с ожогами, где-то без части внешней обшивки, но живые. И это уже было хорошо.

Флот уходил быстро, насколько вообще может быстро уходить побитая тяжёлая группа после нескольких часов такой драки. Не бегством. Именно тяжёлым организованным отходом, когда все ещё стреляют назад, ещё режут преследующую мелочь, ещё прикрывают самые медленные и самые побитые корпуса.

Капитан Несгибаемого стоял рядом со мной и через какое-то время сказал оператору:

— Выводи общую связь.

Канал открылся.

На лицах капитанов была уже другая усталость. Не та, что перед боем, где всё ещё сжато в ожидании. А та, где человек уже несколько часов подряд держал на себе решение, принимал удары, считал батареи, барьеры, броню, штурмовики, ракеты и ещё остался жив.

— Докладывайте, — сказал я.

Пострадали все, кроме тяжёлых фрегатов.

То есть ровно половина флота ушла из этой системы действительно побитой. Оба линкора, вся средняя тройка и часть штурмовиков. Тяжёлые фрегаты тоже не были целыми, но именно как класс они пережили бой лучше всех. И это тоже говорило о многом.

Капитаны средних фрегатов отчитались отдельно. Спутники планеты очистили, восемь линкоров уничтожили, верфи сожгли, планету немного обработали сверху. По тону было слышно, что даже им самим до сих пор немного не верится, что они втроём там реально устроили такую резню и ушли живыми.

Я посмотрел на сводку оставшихся у противника кораблей.

Три протолинкора, девять побитых тяжёлых линкоров.

Протолинкоры тоже задели, местами даже хорошо, но этим жирным тварям от нескольких часов боя стало не настолько плохо, как нормальному кораблю. Они и дальше будут сидеть костылём в системе, пока мы не вернёмся уже под другую задачу.

Ладно.

Я открыл рот, но пару секунд всё-таки помолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто иногда нужно дать себе самому услышать внутренний итог без лишней красивой ваты.

Мы не победили.

Но мы очень хорошо поработали.

Именно так.

Не надо было сейчас сочинять из этого сказку про великую победу против превосходящего врага. Нет. Враг остался жив. Узел остался жив. Материнская система всё ещё за ним. Но и они теперь уже очень хорошо знают, что даже заранее собранная взрослая армада не даёт им права спокойно сидеть на последнем рубеже.

— Ладно. Возвращаемся домой. Сегодня мы хорошо поработали. Скоро опять вернёмся.

В канале кто-то коротко усмехнулся. Кто-то просто кивнул. Кто-то ответил сухим “принято”.

И именно в этот момент я очень ясно понял, что война окончательно стала тем, чем и должна была стать. Не серией красивых подвигов и не историей про разовую дерзость. А длинным тяжёлым процессом, где ты раз за разом приходишь, кромсаешь, отходишь, зализываешь железо, снова собираешься и опять приходишь, пока у врага наконец не заканчивается не только броня и ракеты, но и сама способность жить в таком темпе.

Глава 4

Когда мы вернулись на Землю, я даже в башню не поехал.

Ни домой, ни к Лиле, ни к нормальному душу, ни к кофе в тишине. После Kepler-442 b голова была слишком забита железом, цифрами и одной очень неприятной мыслью, усулраков теперь уже нельзя просто кусать по старой схеме и надеяться, что в какой-то момент они сами рассыплются от усталости. Нет. Они успели собраться, успели вырастить новую оборонительную логику, успели натянуть к последней системе такую массу, что дальше без следующего скачка в силе нам делать нечего.

А значит, пора было идти к тем, кто этот скачок и должен был родить.

Я приехал в исследовательский центр злой, невыспавшийся и ещё с тем космическим сухим гулом в голове, который держится недели после больших боёв.

В коридорах всё было как обычно, белый свет, стекло, тяжёлые двери, люди с планшетами, редкие охранники, техники, учёные, кто-то куда-то бежит, кто-то идёт слишком быстро, чтобы делать вид, будто не бежит, всё живёт, шуршит и варится в той особой суете, которая бывает только в местах, где очень дорогая наука уже давно работает не ради статей, а ради войны и будущего.

В кабинет к Бойко я завалился без стука.

Он сидел за столом, уткнувшись в бумаги и экран, и выглядел так, будто последние несколько суток не спал, а просто по очереди менял вид усталости на лице. Поднял на меня глаза, увидел, кивнул и даже не удивился, что я пришёл именно так, без предупреждения и без нормального человеческого “здравствуйте”.

— Что у вас там по уничтожителю планет, — спросил я с порога.

Он тяжело вздохнул.

Очень по-Бойковски. Без театра, без раздражённой показухи, просто как человек, который давно понял, что в какой-то момент война неизбежно приходит к нему именно с такими формулировками.

— Даже кофе не попросите, — сказал он сухо.

— Потом. Сначала уничтожитель планет.

Он ещё секунду смотрел на меня, потом встал.

— Пойдёмте. Проектировщики уже всё равно вас ждут, даже если пока сами об этом не знают.

Мы прошли по коридору, спустились на уровень ниже и зашли в одну из больших проектных комнат, где на стенах уже висели схемы, разрезы, профили, расчёты, траектории, атмосферы, слои коры, внутренние модели планет, графики перегрева, потерь массы, разгона и вся та сухая инженерная поэзия, которая для нормального человека выглядит как набор непонятной чёрной магии, а для проектировщика — как почти живая вещь.

Там уже были Анна, ещё двое баллистиков, один специалист по силовым ТИ-системам и какой-то очень худой парень с лицом человека, который за последние недели либо стал гением, либо окончательно поссорился со сном.

На центральной панели висели две ракеты. Точнее не ракеты даже. Две очень разные идеи о том, как убивать планеты.

Я подошёл ближе.

— Ну, — сказал я. — Показывайте, что родили.

Анна взяла слово первой.

— Мы сделали две рабочие линии. Не в железе пока, понятно. В проекте, расчётах, моделях и силовой логике. Первая лёгкая, вторая тяжёлая.

Она вывела на экран первую модель.

Длинная, узкая, хищная. Без лишнего объёма. Почти вся под разгон и удар.

— Первая, — сказала она, — массой две тысячи четыреста килограммов. Без барьера. Корпус из ксаритового композита, усиленный внутренним силовым набором. Наконечник вольфрамовый. Три двигателя четвёртого поколения. Одна батарея. По сути очень быстрая ударная игла.

Потом вывела вторую.

И вот эта уже выглядела совсем иначе. Не игла, а тяжёлая плотная дрянь. Короткая, толстая, с явно выраженным носовым ударным блоком и раздутой силовой серединой.

— Вторая, — продолжила Анна, — массой десять тонн. Двенадцать двигателей четвёртого поколения, три батареи. Две на разгон, одна отдельно под барьер и силовую стабилизацию корпуса во входе в атмосферу. Наконечник тоже вольфрамовый, но там уже можно делать нормальный глубокий ударный сердечник, а не просто тяжёлую острую морду.

Я прищурился.

— И?

Худой парень, который, видимо, отвечал тут за самую неприятную часть математики, заговорил почти сразу, будто давно ждал, когда можно будет вывалить всё без сокращений:

— По чистой энергии удара о поверхность они почти одинаковые. В пересчёте на тротиловый эквивалент, примерно восемь мегатонн.

— Мегатонн, — уточнил Бойко сухо. — Не килотонн. Не надо даже случайно занижать масштаб.

— Да, — кивнул парень. — Именно мегатонн.

Я посмотрел сначала на одну модель, потом на другую.

— Подождите. У них почти одинаковая мощность?

— По голой кинетике, — сказала Анна, — да. Разница не в том, сколько у них энергии. Разница в том, как именно они эту энергию доставляют в цель.

Вот это уже было интересно.

— Объясняйте, — сказал я.

На экран вывели две таблицы.

Анна указала на первую.

— Лёгкая разгоняется быстрее. Намного быстрее. Её скорость к моменту удара по расчётной траектории около пяти тысяч трёхсот двадцати километров в секунду. Это очень много.

— Сколько это в километрах в час, — спросил я.

Худой баллистик уже ткнул в расчёт.

— Примерно девятнадцать миллионов сто пятьдесят две тысячи километров в час.

Я даже невольно усмехнулся.

— Нихрена себе.

— Да, — ответил он. — У тяжёлой скорость ниже. Около двух тысяч пятисот пятидесяти километров в секунду.

— Это сколько?

— Примерно девять миллионов сто восемьдесят тысяч километров в час.

Я пару секунд молчал, глядя на цифры.

Вот уже тот масштаб, где привычная человеческая интуиция по слову “ракета” просто начинает бессмысленно умирать. Это уже не про “боеприпас полетел”. Это про маленький искусственный метеор, который за счёт двигателей и батарей набирает такую скорость, что потом всё живое у цели перестаёт иметь право на прежние представления о том, как вообще выглядит удар.

Я ткнул пальцем в тяжёлую.

— И зачем тогда два вида, если тяжёлая лучше?

Анна посмотрела на меня спокойно.

— Она не лучше во всём. Она лучше именно как планетопробойный инструмент. У неё в два раза больше импульс, хотя скорость ниже. А главное, у неё есть барьер. Это значит, атмосфера её особо не затормозит, корпус не развалится и не раскалится до плазменного облака ещё до контакта с поверхностью, а ударный блок дойдёт до земли целым.

Бойко подхватил уже своим сухим голосом:

— Лёгкая хороша как не полный уничтожитель, а как средство создать локальную катастрофу. То есть не “казнить мир”, а сделать так, чтобы в одном регионе перестали существовать промышленность, города, крупные узлы ПВО, командные центры и вообще идея, что там можно жить спокойно. Её можно использовать по планетам поменьше, по союзным мирам врага, по тяжёлым орбитальным базам, по отдельным сверхзащищённым узлам. А тяжёлая — это уже именно инструмент для вскрытия коры.

— То есть лёгкими мы можем бить по другим планетам их союзников, — сказал я. — А тяжёлыми работать по материнской.

— Да, — сказал Бойко. — Именно так.

Я снова посмотрел на таблицу.

— И почему лёгкую надо запускать с такой дистанции?

Худой баллистик сразу вывел схему траектории.

— Потому что её надо долго разгонять. По рабочему профилю, с резервом на коррекцию, с нормальной вероятностью попасть туда, куда нужно, а не просто в общую область планеты, запускать её надо примерно со ста сорока одного миллиона километров. Тяжёлую — с семидесяти с половиной миллионов. У неё меньше дистанция разгона, но за счёт барьера и массы она лучше держит цель и намного лучше проходит последний участок.

— То есть тяжёлая ближе к реальному оружию, — сказал я.

— Да, — ответила Анна. — Лёгкая хороша как быстрый страшный удар. Тяжёлая — как серьёзный инженерный инструмент разрушения.

— Инструмент, — повторил я и усмехнулся. — Хорошо вы планетобои называть начали.

Бойко посмотрел на меня без улыбки.

— А как вы предлагаете называть это иначе, если вы сами пришли с фразой “что там по уничтожителю планет”.

— Тоже верно.

Он сделал короткий жест в сторону центральной панели.

— Давайте дальше. Вы же хотите не про цифры, а про то, что с миром будет после удара.

— Да, — сказал я. — Именно это и хочу.

Симуляция пошла на большой экран.

Сначала модель условной планеты. Атмосфера, кора, океаны, материки, всё грубо, без художественных красот, но достаточно, чтобы мозг сразу видел масштаб. Потом ввели траекторию тяжёлой ракеты.

— Ключевой момент, — сказал баллистик, — бить нужно по суше, не в океан. Вода съест слишком много энергии на верхнем участке, даст чудовищный паровой выброс, но глубина полезного удара будет хуже. Нам нужен сухой крупный массив коры, лучше старый континентальный щит или вообще район, где под поверхностью есть жёсткие напряжённые структуры.

— И учесть вращение планеты, — добавила Анна. — И её движение по орбите. И время полёта самой ракеты. Тяжёлая летит около пятнадцати часов. Это не выстрел в упор. Тут приходится бить по будущему положению точки, а не по тому месту, которое ты видишь в момент запуска.

— Значит, — сказал я, — одна такая дрянь ещё и требует взрослой навигации.

— Конечно, — ответил Бойко. — Это не ракета в старом смысле. Это дрон. Просто дрон, который набирает чудовищную скорость и потом влетает в планету.

На экране ракета ударила в поверхность.

Даже в симуляции это выглядело неприятно.

Не как обычный взрыв. И не как ядерный гриб. Сначала короткая ослепительная точка. Потом мгновенное исчезновение самой ракеты как отдельного объекта.

Потом поверхность в зоне контакта будто провалилась внутрь себя, вспухла огнём, пошла вниз и в стороны одновременно, а уже после этого начался настоящий ад, выброс расплава, ударная волна по коре, кольцевые трещины, столб выброса вверх, который уже не был ни дымом, ни огнём в привычном смысле, а чем-то между раскалённой пылью, газом и плазмой.

Баллистик комментировал спокойно, почти буднично, и от этого было ещё неприятнее:

— Одна тяжёлая не пробивает планету до ядра. Тут вообще без шансов. До ядра никто в здравом уме такой штукой не пробивает, если мы не говорим уже о совсем другой физике. Но она вскрывает кору очень глубоко, создаёт тяжёлый ударный канал, расплавляет окружающую породу, запускает систему трещин и выбросов, а главное, резко ослабляет район для следующего удара.

Он увеличил модель.

Теперь было видно, как вокруг зоны контакта расходятся трещины и начинает гулять тепловая аномалия.

— Самое важное тут именно серия. Бить одной бессмысленно, если цель не просто устроить локальный ад. Бить надо несколькими, в один и тот же район, с промежутками в несколько часов. Тогда следующая ракета приходит уже не по целой коре, а по перегретой, растрескавшейся и частично оплавленной зоне.

— Сколько, — спросил я. — Пять?

Он кивнул.

— Пять уже дают очень серьёзный результат.

На экране пошла серия.

Первая ракета. Удар. Кратер. Выброс. Трещины.

Через несколько часов вторая. Удар уже в разрушенную воронку. Глубже. Жёстче. Намного больше бокового разлома.

Третья. После неё модель коры в этом районе уже не выглядела как твёрдый слой, а как что-то почти живое и больное. Снизу полезла горячая масса. Не прямо фонтаном, но уже заметно.

Четвёртая. Тут пошли крупные разломы в стороны, цепочка вторичных разрушений и очень нехорошая картина с атмосферой. Вверх вылетали не просто тонны, а чудовищные объёмы перегретой пыли, расплава и газов.

Пятая. И вот после неё модель показала именно то, что мне и было нужно.

Не “планета взорвалась”.

И даже не “мы её пробили”.

Мы её убили как удобное место для жизни.

Район удара превращался в гигантский многослойный разлом с выбросом расплава. Вокруг шли землетрясения, по коре расходились новые трещины, атмосфера забивалась пеплом и горячими продуктами выброса, климат в глобальной модели резко уезжал в катастрофу, а вся живая поверхность в радиусе, который на экране выглядел до тошноты огромным, переставала быть цивилизацией и становилась проблемой геологии.

Я долго молчал.

Потом спросил:

— То есть пять таких ракет — и всё?

— Нет, — сказал Бойко. — Не “и всё”. Пять таких ракет в одну точку не уничтожат планету как физический шарик. Но они вполне могут сделать целый континент мёртвым, а всю планету загнать в фазу климатической и геологической катастрофы, если точка удара выбрана правильно.

Анна подхватила:

— Особенно если не просто тыкать в случайное место, а бить туда, где у мира уже есть слабые зоны, старые разломы, напряжённые участки литосферы, районы с глубинным тепловым давлением. Тогда пять — это уже не просто серия ударов. Это запуск цепной реакции в коре.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

Бойко посмотрел на меня тяжело.

— Мне не нравится, когда вы так говорите после слов “цепная реакция в коре”.

— А мне нравится, когда у нас появляются взрослые решения.

Он только покачал головой.

Потом на экран вывели вторую модель, уже под удар по кораблям.

— А вот это, — сказал баллистик, — уже совсем другая история.

На экране висела та же тяжёлая ударная болванка, потом рядом более лёгкий вариант, уже с другим профилем корпуса.

— Если бить по кораблям, — продолжил он, — можно делать два класса. Первый — чисто кинетический. Второй — корабельный ударный дрон с ядерной начинкой.

— Так, — сказал я. — Вот это уже интересно.

— В космосе, — сказал он, — при таких скоростях даже без заряда это почти приговор. Если дрон выходит на цель в последние минуты уже с гиперскоростным заходом, никакое ПКО его нормально не возьмёт. Не на такой дистанции. Потому что проблема не в мощности перехватчика, а в том, что времени на реакцию уже почти нет. Сам удар будет не “взрыв рядом с бортом”, а фактически пробой корпуса насквозь или с чудовищной внутренней передачей энергии.

На модели лёгкий дрон влетел в силуэт линкора.

Корабль не взорвался красивым шаром. Его просто почти без пафоса прошило. А уже потом внутри началось то, что и должно было начаться, разлетающиеся внутренние узлы, вторичные детонации, расплавленные карманы, разорванная силовая линия и смерть того, что раньше было цельным корпусом.

— А если добавить ядерный заряд, — сказал я.

Баллистик кивнул и вывел второй вариант.

— Тогда логика уже такая. Дрон пробивает или врезается в корпус, проходит вглубь, а потом уже срабатывает внутренний заряд. Это не обязательно мегатонна, даже тактическая ядерка внутри флота будет чудовищной проблемой, особенно если дрон влетает в середину строя или в самую плотную массу.

На экране в толпу кораблей вошла группа таких ударных дронов.

Один прошёл мимо, его не успели добить.

Второй врезался в тяжёлый линкор и разорвался уже внутри.

Третий пролетел дальше и вспыхнул среди близко стоящих корпусов.

Даже симуляция выглядела мерзко.

Я стоял, смотрел на всё это и уже чувствовал, как внутри начинает собираться следующая идея.

Не в смысле “ой, красивая игрушка”. Нет. Именно как рабочий следующий шаг войны.

— Стоп, — сказал я. — А если таких дронов сделать больше?

Никто не ответил сразу. Но все уже смотрели на меня очень внимательно.

— Если, — продолжил я, — перед армадой выходить из гиперпрыжка далеко, потом запускать такие штуки со ста пятидесяти миллионов километров. Например, вся армада выходит к противнику. А один отдельный корабль с такими дронами выходит далеко, в стороне, и по дальней связи запускает их по заранее согласованным координатам. Наша армада стоит, держит дистанцию, ждёт, корректирует курс дронов, когда они подходят ближе. А потом эти твари просто влетают во вражеские корабли и пробивают их прямо в космосе. Если ещё и ядерный заряд добавить, то вообще красота.

В комнате стало тихо.

Очень правильная тишина. Та самая, в которой люди не возражают из вежливости и не восторгаются заранее, а быстро перебирают в голове, насколько это вообще реально, что нужно под носители, как вести связь, как корректировать траекторию, сколько места займут сами дроны, сколько батарей они сожрут и в какой момент это перестанет быть красивой идеей и станет отдельным классом оружия.

Анна первой нарушила тишину.

— Теоретически да. Практически нужен отдельный носитель, линия связи, система удалённой коррекции и очень хорошая математика по движущимся целям. По планете проще. Она большая, тяжёлая и предсказуемая. По кораблям сложнее. Они не стоят. Они маневрируют.

— Но если армада уже держит их боем, — сказал я, — манёвр у них становится не бесконечным. Особенно у протолинкоров и тяжёлых туш.

— Да, — ответил Бойко медленно. — И вот это уже интереснее.

Он подошёл ближе к экрану, ткнул пальцем в траекторию корабельного дрона и начал говорить уже не как человек, которому идея кажется дикой, а как учёный, который только что увидел новую ветку задачи и теперь хочет её расковырять до конца.

— Для планет нужна одна логика. Тяжёлые глубинные дроны, барьер, вольфрам, ТИ-стабилизация, серия ударов по одной зоне. Для кораблей нужна другая. Более лёгкие, быстрее, лучше по манёвру, с удалённой коррекцией, возможно с меньшим ударным сердечником, но с внутренним ядерным зарядом и с логикой захода в плотную группу.

— То есть делаем два вида, — сказал я.

— Да, — ответил он. — Одни для удара по планетам. Другие для удара по кораблям.

— Вот и хорошо.

Анна сразу подхватила мысль:

— Тогда и носители надо думать разные. Планетарные можно нести на тяжёлых кораблях, по нескольку штук на борту. А для корабельных ударных дронов нужен либо отдельный ракетный корабль, либо очень глубокая переделка одного из уже существующих классов.

— Либо Бастион, — тихо сказал я.

Все на секунду посмотрели на меня.

Это было слишком очевидно, чтобы не лечь в голову сразу.

Бастион как раз и был той жирной тварью, которая в будущем сможет не только таскать на себе штурмовики, десант, завод и полфлота снабжения, но и быть носителем действительно неприятного оружия дальнего боя.

Бойко посмотрел на меня и усмехнулся совсем краем рта.

— Вы ещё даже не закончили его переделку, а уже хотите засунуть в него новый конец света.

— Конечно. А зачем мне тогда вообще Бастион.

Он покачал головой.

— Иногда мне кажется, что вы воспринимаете инженерную работу как бесконечную попытку реальности успевать за вашим аппетитом.

— Так и есть.

— Очень честный ответ.

Я снова посмотрел на модели.

Лёгкий ударный дрон, тяжёлый планетопробойный.

Оба уже не ракеты в старом смысле, а отдельные инструменты войны. Без боевой части в привычном смысле, без красивой романтики старых арсеналов. Просто железо, двигатели, батареи, барьер, вольфрам, скорость и физика, доведённая до такого состояния, где её уже можно использовать как приговор.

— Значит так, — сказал я наконец. — По планетарным делаете тяжёлую линию. Это основной приговор для материнских миров и особо жирных систем. По корабельным — отдельную ветку. Мне нужен вариант чисто кинетический и вариант с ядерным зарядом. По срокам не врите. Мне не нужны презентации, где “всё почти готово”. Мне нужны реальные железки.

— Понял, — сказал Бойко.

— И ещё. Под каждую ветку хочу честный расчёт. Сколько нужно ресурсов, какие носители, сколько дронов реально можно таскать, какая вероятность поражения планеты, какая — группы кораблей, где противник сможет адаптироваться, а где уже нет.

— Сделаем, — ответила Анна.

Я кивнул и ещё раз посмотрел на симуляцию пяти ударов по одной точке планеты.

Гигантский сломанный район, выбросы расплава, трещины по коре, атмосферный ад, смерть не как вспышка, а как длинная геологическая казнь.

Потом перевёл взгляд на вторую модель, корабли, прошитые гиперскоростными дронами, взрывы уже внутри строя, неотвратимая грязная смерть там, где раньше ещё можно было надеяться на броню, расстояние и ПКО.

Хорошо.

Очень хорошо.

Потому что именно этого нам теперь и не хватало. Не просто ещё одного корабля. Не просто ещё одной серии штурмовиков или ракет. А нового класса удара, после которого усулраки уже не смогут считать, что у них всё ещё есть привычный запас спокойствия между одним нашим приходом и следующим.

— Ладно, — сказал я. — Работайте. И да. Названия придумайте не идиотские. Не надо мне потом в докладе писать “объект А-17” и “система Б-3”. Если мы уже дошли до оружия, которое может убивать миры и флоты таким образом, то и называться оно должно как следует.

Бойко посмотрел на меня с усталой обречённостью человека, который прекрасно понимает, что теперь ему придётся не только считать физику конца света, но ещё и слушать споры о правильных названиях.

— Конечно, — сказал он. — Как же без этого.

Я усмехнулся.

— Вот и хорошо.

Потом развернулся к выходу.

Уже в дверях остановился и сказал не оборачиваясь:

— И да. Начинайте думать не только как сделать эти штуки, но и как от них защищаться. Потому что если мы до этого дошли, значит когда-нибудь дойдут и другие.

За спиной несколько секунд было тихо.

Потом Бойко ответил:

— Это, Дмитрий Сергеевич, как раз самое неприятное во всей встрече.

— Поэтому я это и сказал.

Глава 5

Через три месяца мы снова собрались к вылету на Kepler-442 b.

За это время Земля успела ещё сильнее уйти в военный ритм. Корабли, вернувшиеся с прошлого захода, отремонтировали, перезарядили, набили новым боезапасом, перебрали двигатели, сменили выгоревшие узлы, латали броню, меняли внешние орудия, прогоняли заново ПКО и весь тот длинный скучный список вещей, без которых никакая следующая победа вообще не случается.

На Луне и на Тарне продолжали жрать металл верфи, на Психее научники ковыряли свой железный труп астероида, Бастион уже лежал в доках распотрошённый как кит на разделке, а мы тем временем собирали новую армаду под новый укус.

И на этот раз с нами шла одна очень неприятная новинка.

Рубеж вернули с дежурства на разведке. Прямо с Kepler-1229 b. Он там уже успел стать частью местного космоса, чужой тенью, которая висит вдали, снимает сигнатуры, следит за всеми выходами из гипера и время от времени напоминает усулракам, что мы о них не забыли.

Теперь его загнали в док, навесили на внешний корпус три ракеты-дрона.

Одну большую, планетарную. И две маленькие, корабельные, уже с ядерным зарядом.

Я сам ходил на Луну смотреть, как это крепят к броне, и честно говоря зрелище получалось одновременно прекрасное и немного безумное. Фрегат, уже взрослый, злой, проверенный в бою корабль, а на нём снаружи висят три штуки, каждая из которых по сути не ракета, а отдельная инженерная форма приговора. Большая — под мир. Маленькие — под флот.

С маленькими, кстати, тоже пришлось повозиться.

Из-за ядерного заряда они вышли тяжелее, чем хотелось бы. Скорость у них падала, профиль полёта менялся, навигация требовала отдельного обсчёта. Но в целом это было терпимо.

Мы и не ждали, что первая же версия получится идеальной. Зато туда поставили нормальную коррекцию и ИИ-управление. С такой скоростью без этого вообще никак. На пяти тысячах километров в секунду человек уже не корректирует полёт, человек там просто наблюдатель, которому потом в отчёте покажут, что дрон сделал за те доли времени, где сам мозг даже сформулировать бы не успел, что происходит.

И подрыв ядерной боеголовки тоже должен был происходить не “где-то примерно рядом”, а именно там, где нужно, в середине строя, в нужной точке, в нужную наносекунду. Без ИИ тут делать вообще нечего.

Перед самым вылетом я стоял у обзорного стекла в лунном доке и смотрел на Рубеж, на эти три подвешенные дряни и думал, что вот так, наверное, и выглядит взросление войны. Не когда ты строишь просто ещё одну пушку. А когда начинаешь лепить отдельные классы оружия под приговор целой планете и под разрыв вражеского флота изнутри.

— Красиво, — сказал рядом Андрей.

— Очень, — ответил я. — И очень долго разгоняется.

— Ну да. Тут уже никуда.

— Ничего. Первый раз всегда так. Главное, чтобы вообще работало.

Он усмехнулся:

— С твоим характером это звучит как “если хоть как-то убивает, значит уже почти идеально”.

— В целом да.

Лера стояла чуть в стороне с планшетом, проверяя последние сводки по батареям и маршрутам. Услышала нас, но даже головы не подняла.

— Только не радуйтесь заранее, — сказала она спокойно. — Если дроны сейчас поведут себя как очень дорогой мусор, я потом не хочу слушать ваши философские речи про смелость первых прототипов.

— Если они поведут себя как мусор, — сказал я, — мы просто сделаем следующую версию. Уже лучше.

— Вот именно этого я и боюсь.

Мы вылетели в тот же день.

Армада шла почти той же массой, что и в прошлый раз. Несгибаемый, Пересвет, пятёрка тяжёлых фрегатов, троица средних прорыва. Плюс Рубеж, который сейчас был уже не просто кораблём разведки, а первым носителем нового оружия.

Вышли из гипера в двухстах тысячах километров от планеты. С другой стороны относительно прошлого захода. Я специально приказал не повторять точку выхода один в один.

Вдруг усулраки всё-таки решат, что учиться им тоже полезно. Хотя, если честно, пока мы шли к системе, я всё равно в глубине души ждал, что в том старом секторе они уже понаставят новых ракетных платформ.

Но нет. Когда сняли картину, оказалось, там всё было примерно так же, как раньше. Те же сектора, те же тяжёлые носители, та же старая линия. Может, просто не успели. Может, решили, что одного зубастого поля уже достаточно. Ну и хрен с ними. Главное оказалось не это.

Прямо возле планеты тяжёлые линкоры ремонтировались почти в космосе. Вокруг них висели три корабля поддержки и куча мелочи, которая сейчас заметалась по орбите, как стая мелких насекомых, если в неё бросить камень.

Плюс, кроме тех трёх сараев-протолинкоров и девяти тяжёлых линкоров, что остались у них после нашего прошлого прихода, появилось ещё восемь новых лёгких.

На общем экране картина выглядела так: три протолинкора, девять тяжёлых линкоров, восемь лёгких, три корабля поддержки, плотная орбитальная шелуха из платформ, сторожевиков и прочей мелочи.

Двадцать боевых кораблей и три поддержки.

Я стоял у тактической проекции и хмуро смотрел на это богатство.

Нет. За раз мы их не заберём. Вообще без шансов. Эти три протолинкора и в прошлый раз оказались таким геморроем, что я потом ещё пару суток во сне видел, как мы с них срезаем орудия и всё никак не доходим до момента, когда они наконец начнут дохнуть правильно.

А сейчас их трое и вокруг ещё семнадцать нормальных боевых единиц. Можно, конечно, размечтаться о красивой резне. Но лучше честно смотреть на вещи. Протолинкоры — это передвижные крепости, обвешанные стволами. Если бы один, максимум два, то ещё можно было бы думать про быстрый хороший бой. Три — нет. Ковырять их и ковырять. Слишком большая огневая масса.

Капитан Несгибаемого уже получал данные по Рубежу.

— Передача пакета, — доложил оператор. — Координаты цели, поправка по орбите, профили на оба класса дронов.

— Рубеж подтверждает, — сказал второй. — Запускает малые дроны, ждёт охлаждения гипердвигателя, потом сократит расстояние и выпустит тяжёлый по планете.

— Принято, — ответил капитан и покосился на меня. — Ну что, начинаем ждать?

— А куда деваться, — сказал я. — Тридцать часов до лёгких и меньше до планетарного. Ничего, подождём.

Вот в такие моменты особенно ясно чувствуешь, насколько война в космосе отличается от всех красивых киношных представлений. У тебя на руках уже есть оружие, которое может переворачивать целые операции. Но чтобы оно пришло в точку удара, нужно ждать. Не секунды, не минуты. Часы. Десятки часов. И всё это время враг тоже живёт, дышит, нервничает, шевелится, перестраивается, пытается понять, что именно ты задумал.

Через шесть часов я уже не спал.

Точнее, я и не ложился толком. Только ушёл с мостика в каюту, посидел там минут сорок, попытался закрыть глаза, понял, что всё равно мозг гоняет одну и ту же картинку, и пошёл обратно. Едва поднялся на мостик, как капитан повернулся ко мне:

— Враг засуетился.

— Что именно?

Он кивнул на экран.

Там армада противника действительно начинала жить чуть нервнее. Несколько лёгких линкоров сместились, мелочь побежала между кораблями, платформы перестраивали сектора, поддержки чуть изменили положение относительно планеты.

Я усмехнулся.

— Правильно. Значит, уже чувствуют, что что-то не так.

Потом сразу вывел связь с капитанами средних фрегатов:

— Не дайте им шевелиться. Сейчас всей армадой идём вперёд, а вы подходите к ним, немного обстреливаете и уходите. Просто чтобы они торчали на месте и паниковали молча.

— Принято, — ответил первый.

— Сделаем, — добавил второй.

— Уже пошли, — сказал третий.

Мы всей армадой двинулись вперёд, но без резкого сближения. Просто тяжёлой массой. Средние фрегаты оторвались от нас и пошли к врагу.

Армада остановилась на расстоянии в сто тысяч километров от армады усулраков. Тройка наших ножей к этому времени уже долетела. Они дали залп, словили в ответ несколько пакетов, развернулись и ушли назад. На экране это выглядело почти по-хулигански. Подлетели, плюнули врагу в рожу, посмотрели, как тот дёрнулся, и ушли обратно.

Через четыре часа усулраки опять зашевелились и стали двигаться в нашу сторону.

— Вот же неугомонные, — пробормотал я.

И снова открыл общий канал:

— Так. Средние фрегаты обходят армаду и нападают на корабли поддержки. Заставим их вернуться на прежнее место. А мы всей толпой идём вперёд и вступаем в бой. Посмотрим, что будут делать. Либо поползут назад, либо полезут дальше на нас.

Средние подтвердили и пошли широкой дугой.

Через полчаса противник начал разворачиваться. Всё-таки возвращаться к планете и прикрывать поддержку им показалось важнее, чем красиво переть на нас прямо сейчас.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, дёргаются как надо.

Мы вступили в бой.

Средние фрегаты стреляли по ним с одного бока, мы — с другого, в тот же сектор, заставляя их жрать сразу две линии давления. Не такой жирный и длинный бой, как в прошлый раз. Скорее тяжёлое продавливание с расчётом на то, чтобы держать их в нерве и не отпускать с места, пока тяжёлый дрон летит к планете.

Часа через три отошли.

Потом снова сблизились.

Потом ещё раз чуть отошли, чтобы не сажать батареи раньше времени. Всё это было уже не столько боем в прямом смысле, сколько длинной операцией по удержанию врага в нужной зоне пространства.

Ещё через два часа долетел планетарный дрон.

Его не увидел никто.

Точнее, не так. Его нельзя было увидеть в нормальном смысле. Ни глазами, ни обычным разворотом сканеров.

Он шёл с такой скоростью, что для всей тактики это уже была не “отметка летит”, а просто точка в расчёте времени. Мы знали, где он должен прийти. Знали, когда. Знали, куда. Всё остальное уже не имело значения.

На мостике в этот момент стало очень тихо.

Я смотрел на планету, на таймер и на общую схему, где всё сейчас держалось на одном простом факте, если расчёты верны, через несколько секунд у целого мира начнётся очень плохой день.

Потом на планете произошёл взрыв.

Нет. Не просто взрыв. Сначала на её поверхности вспыхнула точка. Совсем крошечная на общем масштабе. Потом эта точка за какую-то долю мгновения превратилась во что-то, от чего даже мне стало физически не по себе.

Поверхность будто вогнулась внутрь, потом разошлась во все стороны, вверх ушёл чудовищный выброс, и ещё через секунды стало видно, как по коре начинают расходиться трещины, а атмосфера над районом удара ведёт себя уже не как воздух, а как больная среда.

На мостике все молчали. Никто даже не матерился. Просто смотрели.

Чёрт.

Страшная херня.

Даже на симуляциях это выглядело плохо. Вживую — ещё хуже. Увидеть, как по планете без предупреждения проходит удар, которого никто не заметил даже на подлёте, это совсем другой уровень понимания войны.

— Её даже заметить нельзя, — тихо сказал капитан.

— Да, — ответил я, не отрывая глаз от экрана. — Охренеть можно.

Мы ещё около часа просто наблюдали, что происходит с миром.

Сначала шёл основной выброс. Потом стало видно, как ломается целый сектор коры. Потом пошли вторичные вспышки, пожары, атмосферная дрянь, разлетающийся вверх материал, и уже не надо было быть геологом, чтобы понять, четверть планеты эта штука превратила в настоящее месиво. А дальше ещё и климат с атмосферой поедут так, что никакая старая привычная жизнь там уже не вернётся быстро.

Усулраки, похоже, тоже охренели.

Их корабли замерли и вообще не двигались.

Тридцать, сорок, пятьдесят минут, час, полтора. Потом почти шесть часов всё в системе висело как в странной, больной тишине. Планета бесновалась, армада молчала, мы молчали, и только мелочь где-то далеко ещё шевелилась, будто никак не могла решить, что вообще делать в новой реальности.

А потом усулраки опять попёрли в атаку.

Я посмотрел на экран, потом на капитана и не удержался:

— Да чтоб вас. Вы не можете на месте посидеть?

На мостике кто-то нервно хмыкнул.

Нет. Не могут. Потому что если сейчас просто сидеть и смотреть на умирающую планету, то очень быстро придётся признать, что тебя бьют уже не только как флот, а как целый мир. А с этим у техноимперий всегда плохо.

Кстати, урон мы им и без того уже нанесли хороший. В прошлый раз забрали один тяжёлый линкор, подбили несколько остальных, теперь ещё выжгли четверть планеты. По идее после такого нормальный враг должен хотя бы на сутки сесть и начать думать. Но нет. Усулраки были слишком старыми и слишком гордыми для такой полезной привычки.

На этот раз мы к ним навстречу не полетели.

Просто отправили пакет данных в сторону дронов, летящих сюда, скорректировали им курс и начали медленно отходить.

Рубеж к этому моменту уже ушёл обратно к 1229-й. Его задача была выполнена, и держать его здесь дальше, под возможную большую драку, смысла не было.

Средние фрегаты снова пошли дугой к кораблям поддержки.

Те бедолаги поддержки, надо сказать, тоже не были совсем идиотами. Уже успели отлететь подальше от планеты и сейчас старались влезть обратно под защиту общей массы. Печально. Я бы с удовольствием посмотрел, как средняя тройка им разорвёт кишки в открытом космосе, но и так всё складывалось неплохо.

Усулраки, видимо, всё же поняли, что планету защищать уже бесполезно. Там четверть мира ушла в геологический ад. Треть точно будет необитаемой, может половина, а может и больше, если всё дальше пойдёт по худшему сценарию. Вторая часть потом и так добьётся ядеркой, если понадобится.

Мы стали отлетать назад. Наши семь основных кораблей держались перед их армадой и на малой скорости уходили подальше, продолжая отсылать дронам всё новые пакеты корректировки. Средние фрегаты висели в стороне, держали бок и не давали противнику спокойно рассыпаться или наоборот резко рвануть туда, где нам было бы неудобно.

Наконец от дронов пришёл сигнал, время долёта десять минут.

Вот тут уже весь мостик ожил разом.

— Торможение.

— Разворот.

— Передача точных пакетов.

— Канал коррекции устойчив.

— Цели ведутся.

Мы стали тормозить и разворачиваться к усулракам, отправляя последнюю, уже самую точную правку по их положению. Потому что последние минуты для таких штук — это уже не война в старом смысле, это чистая математика и ИИ.

Я стоял и смотрел на таймер. Честно, в такие моменты даже как-то обидно. Ты всю жизнь командуешь флотом, людьми, кораблями, штурмами, переговорами, планетами. А потом стоишь и понимаешь, что следующие секунды уже не про тебя. Они про то, насколько хорошо одна машина поняла другую.

До нуля дошло.

А потом прошли два ядерных взрыва.

Сразу. Почти без задержки. Не на подлёте, не в пустоте, а уже там, внутри их массы.

Один — в протолинкоре.

Второй — возле тяжёлых линкоров.

На экране сразу пошли сигнатурные провалы и разлетающиеся горячие пятна. Оператор сканирования почти заорал, не потому, что испугался, а потому что мозг не всегда успевает переварить такую картину молча:

— Есть попадания! Один дрон прошил два лёгких линкора и один тяжёлый, ядерным взрывом повредил ещё три тяжёлых! Второй дрон пробил все три протолинкора и взорвался в третьем уже на вылете из него! Один протолинкор начинает взрываться изнутри! Возможно реактор или боекомплект! Второй имеет множественные внутренние возгорания и тяжёлые повреждения! Двигатели вышли из строя! Половина внешних орудий молчит!

Я даже не сразу понял, что улыбаюсь.

Чёрт.

Хороши дроны.

Слишком хороши.

— Наваливаемся, — сказал я сразу. — Всей толпой. Средние фрегаты в ближний контакт. Прикрываем их заход и долбим из всех стволов.

Дальше уже подхватил капитан корабля, а я отошёл на полшага в сторону и просто смотрел, как схема боя превращается в добивание.

После такого захода вся их армада уже была не строем, а стадом побитых туш, в которых одновременно случились паника, внутренние пожары, вторичные взрывы и попытка понять, что вообще за ад только что прошёл через них.

Средние фрегаты буквально вонзились в эту кучу.

Теперь у них была любимая работа, не вскрывать бодрый строй, а резать побитое мясо, которое ещё пытается отмахиваться. Один пошёл под второй протолинкор, добивая ему двигательные ниши и остатки живых батарей. Второй вошёл в ближний бой с тяжёлой парой линкоров, которые уже после первого дрона держались только потому, что ещё не успели осознать степень собственного счастья. Третий вцепился в лёгкие линкоры и стал почти без пауз кромсать их ядеркой и лазерами.

Мы с Пересветом и тяжёлыми фрегатами закрывали всю эту вакханалию сверху.

Усулраки пытались отвечать. Пытались очень честно. Но у тебя сложно получается держать строй, когда один протолинкор у тебя взрывается изнутри как больной вулкан, второй не двигается и теряет зубы, а третий пробит насквозь и сам пока не понимает, жив он вообще или уже только числится.

Я видел тот средний, который оказался самым целым из трёх протолинкоров.

В нём была почти аккуратная входная дыра, огромная выходная с другой стороны и много внутренних возгораний. Для такой туши это всё равно не мгновенная смерть. Но и жить нормально после такого корабль уже не мог.

— Абордаж, — сказал старший по штурму.

Я посмотрел на экран ещё раз и покачал головой.

— Нет. Слишком сильно побит. Здесь мы его потом без ремонта всё равно не отбуксируем. И ресурсов на ещё одну такую переделку нет. Добиваем.

Он просто кивнул.

Правильно. Не всякая красивая тварь должна стать трофеем. Иногда лучше честно признать, что металл дороже желания повторить прошлый фокус.

Часов через пять мы уже их добивали.

Не бой. Именно добивание.

Последние тяжёлые линкоры, часть лёгких, остатки мелочи, мёртвые протолинкоры, которые ещё несколько часов назад выглядели как главная проблема всей системы, а теперь уже были просто гигантскими, медленно умирающими железными тушами.

Дроны, конечно, влетели просто отлично. Даже слишком отлично для первого нормального боевого применения.

Ни одного целого протолинкора не осталось.

Один взорвался почти сразу. Второй ослеп, оглох, умер двигателями и лег дальше как неподвижная крепость под расстрел. Третий, самый целый, получил именно то повреждение, которое делает трофей вроде бы желанным, но на деле бесполезным, маленькая входная дыра, огромная выходная, внутренние возгорания, разрушенные магистрали, сгоревшие кишки корабля и никакого разумного способа тащить его домой без месяцев ремонта прямо здесь под носом у следующей вражеской системы.

Да ну его к чёрту.

Я стоял на мостике Несгибаемого, смотрел на добивание последних живых целей и вдруг поймал одну очень приятную мысль.

Теперь я точно знаю, под что отдать пустой этаж в Бастионе.

Под скоростные дроны с ядерным зарядом.

И под дроны для уничтожения планет.

Не под лишние каюты. Не под ещё один слишком жирный склад. Не под какой-нибудь красивый зал, в котором потом особо талантливый инженер захочет сделать “удобную рабочую зону с мягкой мебелью”. Нет. Под отдельную кишку приговора.

Пустой этаж в Бастионе внезапно перестал быть резервом на будущее и стал очень понятной функцией.

Я усмехнулся сам себе.

Самому до сих пор не верилось. Всего какой-то дрон на десять тонн, а такие повреждения по планете. И дрон поменьше, тоже дикий прототип, а он проходит сквозь несколько кораблей и рвёт им строй.

Хорошо.

Очень хорошо.

Плохо только то, что тридцать часов полёта по кораблям — это до хрена.

Как прототип — прекрасно. Как реальное оперативное оружие — слишком долго. Для планет пятнадцать часов ещё куда ни шло. По миру ты можешь вести расчёт, планета большая, тяжёлая, ей некуда деваться. А вот по кораблям — нет. Надо сокращать время полёта, облегчать, перерабатывать конфигурацию, думать над другими батареями, другими двигателями, может отдельным носителем ближе к зоне боя, может ещё чем.

Но это всё уже не здесь. Это уже дома.

Сейчас у нас была система, которую мы только что очень хорошо разломали.

Планета умирала, армада усулраков догнивала на орбите.

А мы наконец получили доказательство, что война снова шагнула вперёд.

Я открыл общий канал на корабли и сказал спокойно:

— Всё. Систему добиваем, собираем, что можно собрать, и уходим. Сегодня у нас очень хороший день.

В ответ кто-то коротко хохотнул. Кто-то выдохнул так, будто наконец позволил себе сбросить кусок напряжения. Кто-то просто сказал “принято”.

И это тоже было правильно.

Потому что после таких вещей люди имеют право хотя бы на пару минут понять, что действительно сделали что-то большое.

Глава 6

В верхней переговорной башни уже давно не собирались так плотно.

Не потому, что дел стало меньше. Наоборот, их стало столько, что иногда казалось, будто сама реальность просто села на шею и уже без всякого стыда требует от нас одновременно строить флот, жрать звёздные системы, переваривать новые миры, держать Землю в порядке, тянуть войну и ещё каким-то образом не сойти с ума от того, насколько быстро всё это разрослось.

Просто сейчас был как раз тот редкий момент, когда надо не тушить очередной пожар и не обсуждать последствия очередной драки с усулраками, а честно посмотреть вперёд и понять, чем мы вообще будем бить дальше.

Я вошёл в зал одним из последних.

На стене уже висела большая сводная схема, флот, верфи, сроки, Луна, Тарн, Бастион на орбите, Земля, цепочка Кеплеров, новые планеты, линии снабжения, даже Психея у научников торчала отдельной меткой. Лера сидела справа с планшетом и пакетом по флоту. Андрей, как обычно, полулежал в кресле с таким лицом, будто его всё происходящее уже достало, но при этом в голове он давно на три шага впереди всех. Настя листала логистику и живые показатели по планетам. Сергей Андреевич стоял у проекции с тем выражением, которое бывает у человека, когда он уже мысленно живёт не в зале совещаний, а на верфях, в цехах, в силовых отсеках и в груде будущего металла.

Евгений с Владимиром сидели ближе ко мне. Оба с планшетами, оба уже встроились в этот ритм так, будто всегда тут и были. Несколько проектировщиков по Бастиону тоже присутствовали, один по двигательной линии, один по дронам, один по кораблям поддержки. Все сидели молча и ждали, кто начнёт.

Я поставил чашку на стол, оглядел всех и сказал:

— Итак. Остался год до окончания строительства боевых кораблей. И сразу, пока вы не назвали новый тяжёлый линкор второго поколения каким-нибудь Упырём, Пожирателем Пустоты или ещё какой-нибудь инженерной дрянью, его назову я. Будет Атлант. Всё. Возражения не принимаются. Так и запишите.

По столу пошла правильная волна реакции.

Андрей усмехнулся первым.

— А я-то уже надеялся на Упыря.

Сергей Андреевич только хмыкнул:

— Атлант так Атлант.

Евгений тут же записал название в пакет.

— Уже пошло в работу, — сказал он. — Теперь даже если кто-то захочет переиграть, будет поздно.

— Вот и отлично, — ответил я. — Ладно. Что у нас по кораблям будет через год?

Сергей Андреевич вывел новую схему.

На экране пошли корпуса, сроки, линии и цифры.

— Через год, — сказал он, — в общей сумме у нас будет два тяжёлых линкора, Несгибаемый и Атлант. Один лёгкий линкор, Пересвет. Пять средних фрегатов прорыва. Семь тяжёлых фрегатов третьего поколения. Два тяжёлых фрегата второго поколения. Плюс два малых корабля поддержки.

Он перелистнул ещё один слой.

— Отдельно остаются Шакал, трофейный лёгкий линкор старой линии. Рубеж, пока ещё боевой, но уже заметно устаревший. И Бастион, который стоит на орбите Луны и которого сейчас режут изнутри под нашу перестройку.

Я кивнул и сказал:

— То есть если не считать Шакал, Рубеж и Бастион, нормальных боевых кораблей у нас будет семнадцать.

— Да, — ответил Сергей Андреевич. — Семнадцать.

Я откинулся на спинку кресла и пару секунд просто смотрел на цифру.

Семнадцать реальных боевых единиц, из которых часть — уже тяжёлые линкоры, часть — новые тяжёлые фрегаты, а часть — та самая лютая сволочь в виде средних фрегатов прорыва, которые до сих пор доставляли мне вполне детское удовольствие одним фактом своего существования.

— Хорошо, — сказал я. — Вот это уже похоже на нормальный флот. Плюс у нас ещё остаются Шакал и Рубеж. Боевые, но уже устаревшие. Шакал вообще трофейное корыто. Наверное, надо будет отдать его потом на переделку под корабль поддержки. Подумайте об этом. Потому что в таком виде, как сейчас, он просто бесполезный. Рубеж тоже старый, там броня из толстого алмазного слоя, а не из ксарита с алмазным экраном. Но пока на разведку он пойдёт. Ладно. Семнадцать боевых кораблей. Кстати. Что там по новым дронам?

Вот тут оживился проектировщик по новой ударной линии. Молодой ещё мужик, но уже с тем опасным блеском в глазах, который появляется у инженера, когда он понимает, что ему наконец дали проект не “улучшить на пять процентов старую штуку”, а сделать что-то по-настоящему новое и неприятное.

На экране сразу вспыхнули две модели.

Первая — компактная, узкая, злая. Вторая — короткая, тяжёлая, с раздутой силовой серединой и массивным носом.

— Уже не прототипы. Два базовых класса, — сказал он. — Первый — корабельный ударный дрон. Второй — тяжёлый планетарный.

Он ткнул в первый.

— Корабельный. Масса четыре целых и семь десятых тонны. Восемь двигателей четвёртого поколения. Одна батарея. Ксаритовый корпус. Вольфрамовый наконечник. Ядерный заряд двести пятьдесят килограммов. ИИ-коррекция, доводка на финальном участке и автоматический подрыв в нужной точке.

— Скорость, — сказал я.

Владимир уже открыл расчёт и ответил быстрее проектировщика:

— При полной конфигурации около двух тысяч семисот тридцати пяти километров в секунду. Это примерно девять миллионов восемьсот сорок шесть тысяч километров в час.

— Время разгона?

— Одиннадцать с половиной часов.

— Нормально, — сказал я. — По кораблям уже рабочая штука. Дальше.

Проектировщик переключил на тяжёлый.

— Планетарный. Двенадцать тонн. Двенадцать двигателей четвёртого поколения. Четыре батареи. Три на разгон, одна отдельно под барьер и удержание корпуса на входе в атмосферу и грунт. Ксаритовая оболочка, силовая рама, тяжёлый вольфрамовый ударный сердечник. ИИ-ведение и коррекция по большой дистанции. Скорость около трёх тысяч ста девяноста километров в секунду. Это примерно одиннадцать с половиной миллионов километров в час. Время разгона почти двадцать три часа.

Я прищурился.

— Энергия удара?

Он вывел таблицу.

— По расчётам около четырнадцати с половиной мегатонн в тротиловом эквиваленте. Но главное не только энергия. Главное импульс и глубина входа. Такая штука не пробивает планету до ядра, тут вообще без шансов, но при серии ударов в одну точку очень хорошо вскрывает кору и запускает тяжёлые разрушения. Особенно если бить по суше, в старые напряжённые участки, а не в океан.

Настя хмуро посмотрела на модель планетарного дрона и тихо сказала:

— Всё ещё звучит как очень жёсткая вещь.

— Это и есть очень жёсткая вещь, — ответил я. — Прототип себя отлично показал.

Сергей Андреевич вмешался уже по флотской линии:

— По корабельному дрону дополню. Сама скорость там хорошая, но ещё важнее то, что на финальном участке его уже почти невозможно взять ПКО. Не потому, что у врага плохое ПКО или ПРО, а потому, что времени на нормальную реакцию там остаётся слишком мало. Плюс ядерный заряд должен рваться не где попало, а именно внутри строя или внутри корпуса, а без ИИ этого не добиться.

Евгений кивнул.

— По сути это уже не ракета. Это автономный ударный дрон. У него своя логика боя, своя математика и своя отдельная ниша.

— Вот, — сказал я. — Отлично. Нормальное новое оружие. Значит, в Бастионе не зря оставил пустым целый этаж. Там делайте мини-завод на пол-этажа для сборки таких дронов под нужные задачи из модулей и комплектующих. Чтобы конфигурации можно было менять. Вес, скорость, заряд, тип головы, барьер, без барьера, как надо. И один ангар, откуда эти штуки будут запускаться. Остальную часть этажа так и оставляйте под материалы, заготовки и всё прочее. Не хочу потом упереться в то, что дроны клепать негде.

Один из проектировщиков Бастиона быстро поднял голову:

— Тогда логика получается хорошая. Пол-этажа — производственно-сборочная линия дронов. Вторая половина — склад материалов и модулей. А рядом отдельный пусковой ангар с прямой подачей.

— Да, — сказал я. — Именно. Бастион должен не просто носить дроны, а собирать их на месте под задачу.

Лера, всё это время молча просматривавшая пакет по Бастиону, наконец сказала:

— Тогда надо сразу закладывать стандарты модулей. Двигательная секция одна, батарейные карманы стандартизированные, носовые блоки меняемые, силовая шина единая, мозги и коррекция общие. Иначе у вас не мини-завод получится, а музей красивых уникальных деталей, которые потом никто не сможет быстро переставлять.

— Правильно, — сказал я. — Делайте именно так. Дрон должен быть не произведением искусства, а нормальной сборной дрянью под войну.

На этом месте Андрей тихо усмехнулся:

— Хорошо у нас технический язык развивается. “Нормальная сборная дрянь под войну”.

— А тебе не нравится?

— Мне как раз очень нравится.

Я допил кофе и перевёл разговор дальше.

— Ладно. Что там по планетам. Есть проблемы?

Настя переключила карту.

На стене вспыхнули семь уже подмятых миров, цепочка Кеплеров. Земля, Тигарден, LHS, миры милуинов, кераты, две тяжёлые усулракские планеты, которые мы долго жевали из космоса, и новая линия возле GJ 3998 d.

— С интеграцией новых планет проблем нет, — сказала она. — Всё идёт примерно так, как и ожидали. Нориды включаются спокойно, у них пока больше политического шума, чем реальной угрозы. Кераты уже давно в нормальной рабочей схеме, там административная кость очень хорошая. Милуины, хасары, ланары и Земля — без сюрпризов. Но есть проблема с Kepler-1229 b. Планета стоит уже давно, а мы на неё так и не высаживались.

Я кивнул.

Да. Вот это место чесалось уже давно.

Потому что мы столько раз через неё проходили, столько раз били там орбиту, брали трофей, ставили разведку, резали армады, но сама планета до сих пор висела как недожёванная кость. А недожёванные кости в такой войне имеют мерзкую привычку потом возвращаться тебе в горло.

— Тогда через пару месяцев надо готовить высадку и захват, — сказал я. — Чтобы через год мы уже всей армадой могли спокойно идти в атаку на материнскую планету усулраков.

Андрей сразу кивнул:

— Да. Иначе оставлять такой мир за спиной, когда идёшь дальше, просто глупо. Там уже сейчас всё наверняка накручено на лояльность и страх по полной.

— Тем более, — ответил я. — Значит, жевать придётся жёстко. Но лучше сейчас, чем потом в момент, когда нам эта планета вдруг начнёт стрелять в хребет.

Сергей Андреевич перелистнул на блок по флотской готовности.

— Через два месяца первые пакеты по высадке реально собрать, — сказал он. — Особенно если не растягивать и не делать из этого церемонию на полгода. Корабли будут в норме. Десант тоже. Плюс уже ясно, как штурмовать такие миры после Кеплера-1649.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Значит, не тянем.

Потом перевёл взгляд на Леру.

— Деревья ещё находили?

Она не сразу ответила, потому что в этот момент листала биологический пакет.

— Да, — сказала наконец. — На других планетах нашли ещё три дерева типа василиска и один куст. Плюс старые деревья растут, плодоносят и дают всё больше материала. Так что по ресурсам стало легче. Не свободно, конечно. Но легче. Возможно, Бастион закончим быстрее, чем думали.

Вот тут я уже улыбнулся.

— Отлично. Это всё прекрасно. Значит, план на год вы поняли. Достроить корабли, подготовить ударные дроны по планетам и кораблям. Через пару месяцев заняться 1229-й. Через год — всей армадой вперёд. Тогда на этом всё.

Я уже собирался встать, но в этот момент что-то меня зацепило взглядом.

Я повернул голову к Лере, прищурился и сказал:

— А ты чего так раскабанела?

В комнате воцарилась тишина.

Та самая, неприятная, живая, человеческая тишина, которая наступает быстрее всякой сирены, когда кто-то только что брякнул что-то такое, после чего уже поздно делать вид, будто не сказал.

Лера очень медленно повернула голову ко мне.

На лице у неё не дрогнуло вообще ничего.

— Потому что беременна, — сказала она ровно.

На этот раз тишина стала уже совсем хорошей.

Евгений опустил глаза в планшет с такой скоростью, будто там внезапно появилась страшно важная информация. Владимир уставился в экран. Настя медленно подняла бровь. Андрей посмотрел сначала на Леру, потом на меня и уже с трудом удерживал лицо.

А я честно пару секунд просто переваривал.

— Во дела, — сказал я наконец. — Когда успела?

Лера всё так же спокойно ответила:

— Пока ты там по звёздам своим шатаешься. У меня вообще-то и муж уже есть.

Я повернулся к ней уже с совершенно искренним интересом:

— А когда замуж выйти-то успела?

— Пока по звёздам своим шатаешься.

Кто-то за столом всё-таки хрюкнул в кулак. Кажется, Андрей. Вот же батя. Ни стыда ни ложки.

Я посмотрел на неё внимательнее, потом сказал:

— Чё ты такая злая? А, это наверное из-за беременности. Чёрт. Только попробуй в декрет уйти.

Она чуть склонила голову набок.

— А если уйду?

Я встал из-за стола.

— Мужа повешу.

В комнате опять наступила тишина.

На этот раз уже совсем дурная.

Потому что все прекрасно понимали, что я шучу. Но не до конца было ясно, насколько именно.

Я усмехнулся, оглядел их всех и сказал:

— Шучу. Наверное. Ладно, бывайте.

После этого просто вышел.

Уже в коридоре, когда двери за спиной закрылись, я не удержался и усмехнулся.

Во дела.

Флот строим, миры жрём, протолинкоры режем, оружие для убийства планет собираем, а жизнь всё равно ухитряется влезть между этим всем с такими штуками, которые по-настоящему выбивают из ритма сильнее некоторых космических боёв.

Лера как раз своим брюхом подтолкнула на мысли. Наверное стоит сделать Лиле предложение. Да, пожалуй пора.

Камень в кольцо пошёл из новых протоалмазов, которые нашли на Психее. Тёмный, с металлическим отливом, будто кусок застывшей глубины. Не здоровенный булыжник на полруки, а нормальный камень, строгий, тяжёлый, без цыганщины.

Кольцо убрали в коробочку с мягкой подсветкой, и я поехал в храм. Хотел сделать всё нормально. Без свидетелей, без идиотизма, без толпы и поздравительных рож.

Вошёл в главный зал, пошёл между рядами скамеек, на ходу открыл коробочку, ещё раз посмотрел на кольцо, потом поднял взгляд вперёд.

И передо мной сразу появилась Лиля.

Я с перепугу дёрнулся так, будто в меня из-за алтаря вылез невесть кто, и машинально швырнул в неё коробочкой, одновременно хватаясь за сердце.

Коробочка замерла в воздухе перед ней.

Лиля посмотрела сначала на меня, потом на открытую коробочку, потом снова на меня.

— Это что?

Я тяжело выдохнул.

— Нахрен ты постоянно телепортируешься передо мной? Меня так инсульт когда-нибудь хватит.

— Ты четвёртого ранга. Инсульт тебе не светит, — спокойно сказала она. — Что это?

— А на что похоже? Хотел тебе предложение сделать наедине.

Она тяжело вздохнула и чуть улыбнулась.

— Додумался наконец-то спустя пятьдесят лет.

— Пятьдесят?

— Ну примерно. Не знаю. Сорок, может. Или пятьдесят. Какая разница. Чего так долго?

Я на секунду просто застыл от такой предъявы.

Потом выдохнул:

— Так ты согласна?

Она подняла руку. Кольцо вылетело из коробочки, медленно подплыло к её пальцу и само наделось.

Лиля повернула кисть, посмотрела, как тёмный камень играет в храмовом свете, и сказала:

— Что за камень такой убогий? Не мог нормальный алмаз купить? Ты вообще-то владелец восьми планет.

Я даже хмыкнул.

— Это вообще-то протоалмаз из глубинной фазы. С Психеи. То есть с ядра уничтоженной древней планеты. На Земле такого нет ни у кого. Я его, между прочим, своей энергией обрабатывал, потому что наши инструменты его почти не берут. Слишком прочный.

Она ещё раз посмотрела на кольцо и кивнула:

— Тогда пойдёт.

Я только покачал головой, подошёл к ней, обнял за талию и поцеловал.

Уже краем глаза заметил несколько открытых ртов у людей на дальних скамьях.

Да уж. Через пару часов эта новость разойдётся так, будто мы не пожениться решили, а новую религию запустили.

Когда я отстранился, посмотрел на её довольное лицо, на пурпурные глаза, на кольцо у неё на пальце, забрал висящую в воздухе пустую коробочку, кивнул сам себе и развернулся к выходу.

— Ты куда? — спросила Лиля с улыбкой.

— Готовиться, — буркнул я. — Теперь ещё и свадьбу делать.

Она тихо засмеялась у меня за спиной.

— Бедный Дима.

Я, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Вот именно. Не ценишь ты меня.

Глава 7

Через год я уже стоял на борту Атланта и смотрел на его внутренний объём с тем редким чувством, которое вообще возникает нечасто, когда дорогая железка оказалась не просто хорошей, а именно такой, какой и должна была быть с самого начала.

Вот тут уже чувствовалось, что передо мной не лайнер для вип-персон, которому зачем-то навесили тяжёлые лазеры и ядерные ракеты, а настоящий боевой корабль. Не уютный дворец с претензией на величие, не плавающий дворец адмиралов, не хороший транспорт с пушками на всякий случай, а именно взрослая боевая тварь, под которую строят операцию и под которую потом подстраивают весь ритм драки.

Атлант был плотным не только по цифрам и по броне. Телом. Шагами. Воздухом внутри. Проходами, в которых всё было собрано для работы, а не для того, чтобы у кого-то в каюте стоял лишний столик с красивой лампой.

На первом тяжёлом линкоре ещё местами чувствовалась та самая старая болезнь богатого строительства, когда люди, дорвавшиеся до массы и объёма, начинают делать красиво там, где надо было делать зло.

На Атланте это выжгли почти полностью. Да, общие зоны остались нормальными. Да, люди в дальнем походе не должны были сходить с ума. Но всё лишнее, всё жирное, всё, что на войне превращается не в силу, а в привычку к избыточному удобству, мы вырезали ещё на проектировке. И получилось правильно.

Даже мостик у Атланта ощущался иначе. Просто рабочее тяжёлое пространство, где человек не играет в капитана, а реально управляет кораблём, который способен держать на себе половину системы.

Я стоял у обзорного экрана, смотрел на Луну и вспоминал, как вообще прошёл этот год.

Со свадьбой, если честно, вышло максимально по-идиотски. Сначала решили сделать всё нормально. Назначили дату, разослали по планетам весть, что главы могут приехать, если хотят.

Потом дату сдвинули, потому что на Kepler-1229 b опять зашевелились усулраки, пришлось срочно пересматривать график по флоту. Потом ещё раз сдвинули, потому что в это же время Бойко внезапно выкатил уже рабочие автономные дроны, и мне было интереснее смотреть на испытания новой херни, способной пробивать линкоры, чем обсуждать цвет лент и порядок гостевых делегаций.

Потом опять полезла работа, Бастион, переделка, стройка, 1229-я, дежурство, спутники, школы силы, Нориды, логистика, и в какой-то момент мы с Лилей просто переглянулись и поняли, что нахрен нам этот цирк.

В итоге поехали в ЗАГС, расписались и вернулись домой пить кофе.

На этом официальная часть великой исторической свадьбы, которая могла бы стать событием на восемь планет и полгалактики слухов, закончилась.

И, если честно, мы оба были этому только рады. Мы почти полвека вместе. Ей самой не хотелось влезать в этот геморрой, а у меня на любую попытку представить полноценную церемонию начинало дёргаться веко. Всё, что мне надо было, я уже получил, кольцо у неё на пальце было, законная бумажка тоже, остальное пусть катится к чёрту.

За этот же год оказалось, что Вика вообще-то уже нифига себе повзрослела и, как выяснилось, даже в школу ходит.

Причём до меня это дошло не в каком-нибудь трогательном домашнем моменте, а тогда, когда классный руководитель решил устроить родительское собрание и вызвал всех родителей.

Мы с Лилей, естественно, приехали. Не одни, потому что куда теперь без этого. Сзади шли ланар и хасар в лёгкой броне и под барьерами. Не для того, чтобы нас охранять, кто нам что сделает, просто как почётное сопровождение. У нас уже давно жизнь съехала в такую странную зону, где даже обычный поход в школу у ребёнка сопровождается двумя очень тяжёлыми разумными с винтовками и правильной осанкой.

Родители других детей, когда увидели нас, сначала попытались сделать вид, что всё нормально, а потом дружно провалились в то редкое состояние, когда люди вроде бы стоят, улыбаются, здороваются, но при этом не понимают, где они вообще оказались и как теперь вести себя в присутствии сразу меня, Лили с пурпурными глазами и нашей дочки, которая всё это воспринимает как совершенно обычную реальность.

Классный руководитель, по-моему, сам до конца не осознал, кого вызвал. Он сначала увидел Лилю, Вику, пурпурные глаза, вежливую улыбку и уже тогда чуть сбился.

А потом вошёл я, следом за мной два молчаливых бойца, и у него лицо стало таким, будто ему только что на стол положили боевой приказ лично от господа бога.

Потом прибежал директор. Потом зам директора. Потом ещё какая-то заведующая. Все вежливые, все сияют, все зачем-то хотят поздороваться, посмотреть, обменяться парой слов, как будто я не на собрание к ребёнку пришёл, а инспекцию системы образования России проводить.

Что хотел этот классный руководитель, я так и не понял. Поговорил о дисциплине, о том, что Вика умная, но независимая, что она иногда смотрит на одноклассников так, будто уже заранее знает, кто из них через десять лет окажется идиотом, а кто нет. Я честно кивал и думал только об одном, что мне куда проще координировать флот перед ударом по техноимперии, чем сидеть в школьном классе под портретами учёных и делать вид, будто я нормальный отец на обычном собрании.

Год вообще получился весёлый.

Лиля нервничала сильнее, чем показывала. Уже не получалось давить меня силой так, как раньше. Я стал намного сильнее. Вряд ли прямо сильнее неё, всё-таки у неё третий ранг и та самая звериная глубина власти, которая у нормального человека в голове вообще не укладывается.

Но где-то на её уровне я уже был. И вот это, наверное, било по ней сильнее всего. Потому что раньше между нами всё равно была пропасть. Я мог рвать её воздействия, упираться, бодаться, но в основе всегда сидело понимание, что она выше. Теперь этой привычной лестницы уже не осталось. И это было очень интересное состояние, одновременно хорошее и опасное.

Она тоже хотела на четвёртый ранг. Уже не просто хотела, а именно внутренне туда рвалась. Я попросил подождать, пока не вернусь из нового похода. Не потому что боялся её усиления, это уже поздно, а потому что такие вещи надо делать не на нерве, не в паузе между делами и не в момент, когда у тебя через месяц армада уходит к материнской планете усулраков. Сначала флот, потом прорыв.

И вот теперь мы снова летели туда.

Сначала по дороге остановились у Kepler-442 b. Той самой пострадавшей планеты, по которой уже ударили тяжёлым дроновым прототипом в прошлый раз.

Мы посмотрели, что там осталось, и картина была именно такой, как я и ожидал, половина мира стала мёртвой. Огромные полосы разрушения, расплавленные регионы, обугленные материки, выбитая атмосфера в локальных секторах, следы гигантских ударов, куски металла с уничтоженных кораблей, которые входили в атмосферу и падали уже как вполне взрослые метеориты. Вторая половина планеты тоже жила очень плохо, но жизнь там ещё оставалась.

Мы это исправили.

Не церемонясь, забросали оставшиеся крупные узлы ядерными ракетами и пошли дальше. Никакой высадки, никакой интеграции, никакого будущего под протекторатом. Эта планета была пособником усулраков до последнего, и теперь её дальнейшая судьба уже никого не интересовала.

А потом наконец перед нами легла их материнская планета. Kepler-452 b.

Я смотрел на её обозначение на тактической схеме и ощущал не пафос, а очень сухую рабочую злость. Слишком долго мы к ней шли. Слишком много за эти десятилетия было боёв, систем, походов, захватов, потерь, стройки, планет, дипломатии, крови и металла, чтобы теперь любоваться на эту точку как на красивую финальную цель. Нет. Это был не финал. Это был просто очень жирный узел, который пора было ломать.

Дроны везли два наших фрегата, Ловец и Загонщик. Они выходили в стороне, на расстоянии сто тридцать миллионов километров от планеты, чтобы запустить планетарные дроны. Мы же всей основной армадой вышли куда ближе, в трёхстах пятидесяти тысячах километров от планеты.

Уже на первом приближении было видно, что лёгкой прогулки не будет.

До самой планеты наши сканеры с этой точки не доставали. Радиус уверенного съёма у нас был около двухсот тысяч километров. Всё, что глубже, уже шло с задержкой, по выносу дронов, по спутникам, по косвенной телеметрии и по хорошей догадке.

Но даже этого хватало, чтобы понять главное. Пространство вокруг планеты было утыкано тяжёлыми ракетными платформами так, будто они взяли всю свою древнюю техноимперскую паранойю, сконцентрировали её в одном месте и залили в металл.

— Так и думал, — сказал я, глядя на первые отметки. — Усыпали всё вокруг.

— Здесь они у себя дома, — ответил капитан Атланта. — Другого и ждать не стоило.

Мы пошли к планете медленно, в полном боевом порядке, без рывков и без желания лишний раз показать, какие мы храбрые. Через сто тысяч километров уже готовились отстреливать первые платформы. Ещё через пятьдесят стало видно, что бой будет реально тяжёлым.

У планеты было три спутника.

Большие, промышленно развившиеся, каждый сам по себе похожий не на пустой камень, а на отдельный военный узел. На орбитах, вокруг планеты, вдоль направлений подхода, возле спутников, на дальних дугах висело всё, что только можно было туда натыкать. Тяжёлые корветы, лёгкие, штурмовики, десантные корабли, лёгкие линкоры, тяжёлые, четыре протолинкора, корабли поддержки, платформы, мелкая дрянь с ракетами, платформы ПКО. Какого дерьма там только не было.

Мы остановились примерно в ста семидесяти тысячах от планеты и начали передавать по дальней связи данные Ловцу и Загонщику для запуска планетарных дронов.

Они уже давно ушли на свои точки, там, в тылу, где никто бы даже не подумал сейчас искать отдельную ударную линию.

— Ловец подтверждает готовность, — доложил оператор. — Загонщик тоже. Планетарные дроны запущены. Через час будут готовы к гиперпрыжку для запуска малых ударных дронов. Перед прыжком дадут вторую серию планетарных.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть идут по графику.

Мы тем временем начали считать, что именно перед нами.

Когда общая картина наконец легла в более-менее целые цифры, на мостике стало тише.

Четыре протолинкора, восемнадцать тяжёлых линкоров, двадцать четыре лёгких, пять кораблей поддержки. Плюс десятки тяжёлых корветов.

Плюс десантная и штурмовая масса, которую вообще трудно сразу нормально посчитать в таком месиве.

Я стоял перед экраном и несколько секунд просто смотрел на эту цифру.

Это была уже не армада. Это был полностью развернутый материнский узел обороны.

— Жесть, — тихо сказал кто-то сзади.

— Да, — ответил я. — Именно жесть.

Но дальше мы всё равно не пошли. Не сейчас. План был другим. Пока Ловец и Загонщик не выйдут на линию малого дронового отстрела, лезть в это мясо смысла не было. Поэтому мы зависли на месте и стали ждать. Усулраки, увидев нас, тоже не рванули сразу. Им надо было собраться, понять, что происходит, и стянуть уже шевелящуюся массу в нормальный кулак.

Часа три они собирали всё в одну большую жирную кучу и готовились встречать нас.

А мы в это время медленно расходились в стороны и методично отстреливали ракетные платформы, висевшие в свободных секторах. Без геройства, без лишней суеты. Просто постепенно сгрызали то, что потом могло бы в самый мерзкий момент ударить нам в спину мегатонной дрянью.

Ещё через три часа стало видно, что основная их армада начинает движение к нам. Ползли они медленно. Даже на модернизированных движках такая масса за сто-двести тысяч километров не прыгает, а именно ползёт. По нашим прикидкам, если бы мы просто продолжили висеть, они бы добирались полтора суток, а то и больше. Но висеть мы не собирались.

К этому моменту к нам уже вернулись Ловец и Загонщик, отстрелявшие вторую серию планетарных дронов и малых.

Оба заняли свои места в боевом построении.

Мы выстроились в формате штурмовой кусачей стены, который за последние годы уже стал чем-то вроде нашей фирменной издёвки над любой старой школой космической войны.

Спереди три линкора. В центре, чуть впереди, Атлант. Слева Пересвет. Справа Несгибаемый.

Между линкорами и по бокам пять средних фрегатов прорыва. Те самые короткие злые ножи, которые уже не раз показывали, что если дать им окно, они влезут в строй и превратят его в очень неприятное место для жизни.

Сзади девять тяжёлых фрегатов, разбитые на тройки, каждая тройка работает за своим линкором и на своей глубине. Не плотной кучей, а именно как взрослая хищная линия, где каждый знает, откуда выныривать, куда прятаться и как не мешать соседу.

Когда до подлёта дронов оставалось три часа, мы двинулись вперёд.

Уже не просто висели, а начали сближение.

Через три часа стали тормозить.

От дронов пришёл сигнал, что до подлёта шестьдесят секунд.

И вот тут воздух на мостике, если так вообще можно сказать про мостик космического линкора, вдруг стал особенно плотным. Не от страха. От концентрации. Все понимали, что сейчас произойдёт то, чего усулраки ещё не видели. А если и видели по обрывкам разведки с других систем, то всё равно не на таком масштабе.

Им начали уходить последние точные корректировки.

Дроны летели уже слишком быстро, чтобы человек мог что-то руками дожимать в реальном времени. Всё вёл ИИ, всё жило на заранее собранной модели и на последних пакетах уточнения.

— Шестьдесят.

— Пятьдесят.

— Сорок.

Капитан Атланта молчал.

Я тоже молчал. Только смотрел на вражеское построение.

Четыре протолинкора в глубине, как четыре жирные гнилые зуба. Вокруг них тяжёлые и лёгкие линкоры. Ещё дальше корветы, поддержка, мелочь.

— Десять.

— Пять.

— Есть вход в район цели.

Через секунду в строе врага вспыхнули четыре ядерных взрыва.

Не одинаково. Не в одну линию. А именно так, как и должны были лечь хорошо доведённые ударные дроны, в сердцевину плотной массы и через самые жирные корпуса.

Почти сразу штурмовые фрегаты сорвались и пошли в атаку.

Мы тоже не стояли. В бой пошли дальние ракеты, тяжёлые пакеты, всё, что могло ложиться по краям их строя, не цепляя сейчас нашу же первую волну.

— Доклад, — сказал я.

Оператор уже дрожал не от страха, а от скорости обработки данных.

— Пробиты два протолинкора насквозь в двух местах. Один детонирует изнутри. У второго множественные возгорания. Третий протолинкор пробит двумя дронами. Оба сдетонировали внутри. Корабль разорвало. Возможно сдетонировал термоядерный реактор. Обломки разлетаются во все стороны и бьют по соседним кораблям. Два других дрона пробили четыре лёгких линкора и два тяжёлых. Ядерными взрывами уничтожены два лёгких. Повреждены шесть лёгких. Уничтожены три тяжёлых. Повреждены четыре. Один протолинкор почти не пострадал. В него влетели обломки другого и повредили внешнюю обшивку. Уничтожены и повреждены около двадцати пяти малых кораблей.

Я невольно улыбнулся.

— Шикарно.

Всего четыре дрона с трёхсоткилотонными зарядами и такой урон.

Даже лучше, чем мы рассчитывали. Не потому, что дроны сами по себе были волшебной кнопкой победы. Нет. Просто они влетели ровно туда, где тяжёлая старая школа войны особенно не любит получать по зубам — в плотный строй, в жирные туши, в уверенность, что центр у тебя прикрыт лучше всего.

Через десять минут наши средние фрегаты уже вошли в их строй почти в упор.

И началось то, ради чего я вообще обожал эти корабли.

Они не воевали как нормальные фрегаты. Они воевали как здоровенные штурмовики, только с чудовищной бронёй и очень мощной ракетной глоткой. Подлетали почти в ноль, прятались за одним уже побитым линкором от остальных, лупили ему в упор всем, чем могли, пока не начинал трещать корпус, потом перескакивали к следующему. В космосе так, наверное, вообще никто не воюет. Кроме нас.

Мы в это время с линкоров и тяжёлых фрегатов работали по бокам строя. Ядерными, обычными, тяжёлыми ракетами, дальними и средними батареями, всем, что могло ложиться по врагу без риска разорвать собственные корабли.

Усулраки ответили как и положено, стали массово выпускать штурмовики.

Но здесь уже было видно, насколько удар по протолинкорам их перекосил. Сотни машин они, конечно, подняли. Но не столько, сколько могли бы в идеальном состоянии. Большая часть их мелочи сидела именно в этих больших жирных тварях. А две из них уже горели изнутри, одна разваливалась, и только одна ещё оставалась по-настоящему живой.

— Не геройствовать, — сказал я по общему каналу штурмовикам. — Минимум батарей — сразу на корабли.

Мне совсем не хотелось повторять ту мясорубку, где мы теряли людей не в нормальном бою, а уже на выходе из подбитых машин. У нас теперь флот вырос, авиагруппа выросла, корабли стали лучше, но каждый хороший пилот всё равно оставался слишком дорогим ресурсом, чтобы тратить его на красивый идиотизм.

Через час наши средние фрегаты стали возвращаться.

Их прикрывали все.

Обычными ракетами, ПКО, тяжёлыми лазерами, пакетами по тем секторам, откуда на них шёл самый мерзкий огонь. Усулраки были настолько заняты попыткой добить отходящие ножи, что почти все наши ядерные пакеты в этот момент долетели до своих целей.

Это был очень правильный момент.

Потому что пока они смотрели на убегающие быстрые сволочи, в их строй снова врезалась наша тяжёлая смерть.

Уничтожили большую часть мелочи, ещё три корабля, большую часть остальных ослепили и стали бить дальше.

А потом началось уже натуральное избиение.

Мы пошли всей армадой на сближение.

И вот тут у меня внутри даже не радость возникла, а очень сухое удовлетворение. Потому что именно ради этого и строился Атлант, и именно ради этого мы столько лет вытаскивали флот из состояния “у нас есть несколько очень удачных машин” в состояние “у нас есть взрослая тяжёлая система войны”.

Мы шли вперёд.

Линкоры держали фронт, тяжёлые фрегаты работали из-за них короткими тяжёлыми залпами.

Средние, уже перезанявшие позиции после своего захода, снова резали боковые дуги и выбивали тех, кто пытался свести их с ума количеством огня.

Усулракские корабли разваливались один за другим.

У нас барьеры тоже проседали, да. Но сейчас уже было всё равно. Лучше принимать удары на барьер, чем на голую морду. Потом уже, когда сядет, будем думать как жить дальше. Сейчас надо было ломать, пока враг уже по-настоящему поплыл.

Потом стали выпускать своих штурмовиков.

И вот тут я порадовался отдельно. Из Атланта вырвались сразу восемьдесят машин.

Не поштучно, не медленной красивой линией, а плотной живой стаей. За ними поднялись машины с других кораблей. В общей сумме в космос ушло почти две сотни штурмовиков. На старой линии это бы выглядело как отдельный флот. Для нас теперь это был просто один слой боя.

Они рванули добивать уцелевших, вычищать корветы, резать поддержку, ловить штурмовики, пробивать уже разваливающиеся линкоры, добивать те сектора, куда большим кораблям было неудобно тянуться.

Оставшийся протолинкор мы не стали ломать в мясо. Его просто обглодали до голой брони.

Снесли пушки, ослепили, выбили внешние узлы, загнали в тяжёлый тупой полуживой режим и окружили.

— Абордаж, — сказал я.

Сотня бойцов в железных костюмах с двух тяжёлых линкоров ринулась вперёд.

Это было красиво даже на фоне всей остальной бойни. Между обломков, кусков брони, горящих остатков линкоров, сорванных секций и мёртвых штурмовиков вперёд шла плотная железная стая людей, которая собиралась вскрывать и есть изнутри ещё одну здоровенную тварь техноимперии.

— Повезло, что эта туша выжила, — сказал я. — Такой подарок я себе оставлю.

Капитан Атланта рядом со мной хмыкнул:

— Если они там внутри не взорвут полкорабля.

— Значит, пусть взрывают аккуратно.

И в этот момент у меня вдруг пиликнул таймер.

Я даже не сразу понял, что именно он мне напоминает.

Потом дошло.

Планетарные дроны.

— Чёрт, — сказал я. — Совсем про них забыл.

На планете уже работали наши спутники, выведенные заранее как раз под нормальную съёмку последствий. Мы быстро перевели на них часть экранов.

Первый дрон влетел в поверхность.

Потом, через несколько минут, рядом лёг второй. На другой материк.

Даже с орбиты было видно, что оба удара по мощности ушли сильно дальше того прототипа, который когда-то ломал Kepler-442.

Там, внизу, уже творилось не просто локальное разрушение, а планетарная катастрофа в прямом смысле. Огромные пылевые и огненные столбы, расходящиеся ударные кольца, трещины, термальные выбросы, срыв материковых масс, гигантские зоны возгорания, местами такие, будто по планете не дроны ударили, а сама геология решила внезапно сойти с ума.

Мы около часа наблюдали за тем, как беснуется мир под нами.

Но на этом веселье не закончилось.

Через час снова пиликнул таймер.

Мы уже почти добили основную орбитальную массу, штурмовики вычищали мелочь, абордажники лезли в последний полуживой протолинкор, а на поверхности внизу всё ещё бушевала катастрофа от первых ударов.

И вот теперь один новый дрон влетел в уже пострадавшую часть планеты.

А второй попал в спутник.

Спутник был меньше Луны по размеру, намного меньше, но всё равно большим, правильным каменным телом, давно встроенным в их орбитальную жизнь, с пустотами внутри из-за внутренних баз.

Дрон врезался в него на такой скорости, что первый момент был даже странным, будто ничего не произошло. А потом по спутнику пошла такая трещина, что весь экран на секунду стал похож на замедленную смерть камня.

Его тупо разнесло на куски.

Один большой фрагмент откололся и полетел к планете. За ним пошли другие, поменьше.

— Охренеть... — выдохнул кто-то на мостике.

Я сам смотрел на это молча.

Потому что такого даже по симуляциям не ожидаешь до конца. В расчёте — одно. В реальности — другое. Между спутником и планетой было больше двухсот тысяч километров. Но отколотые куски уже набрали очень приличную скорость. И через несколько часов они начали входить в атмосферу.

Вот это было уже даже не оружие.

Это была натуральная астрономическая кара.

На планете и без того творился ад. Огромные зоны огня, выбросы, атмосферные фронты, пылевые стены, землетрясения, гигантские сдвиги пород, местами такие, что сами материки будто пытались разойтись. А теперь сверху пошёл ещё и метеоритный град.

Малые куски полосами входили в атмосферу, горели, разрывались, били по океанам, по суше, по уже убитым областям, по ещё живым регионам, по всему, что ещё оставалось цельным.

Большой кусок упал рядом с уже пострадавшей от дронов зоной.

Когда он ударил, планета даже с орбиты будто вздрогнула. По термокарте, по пылевому выбросу, по сейсмике, по новым волнам разрушения было видно, что удар пошёл не как просто большой метеорит, а как добивающий удар по уже сломанной материковой плите.

Я смотрел на экран и понимал одно. Если до этого у них ещё была планета, которую, при всём ужасе, можно было когда-нибудь пытаться спасать, то теперь это уже почти не имело смысла. Такой мир не чинят быстро. Такой мир, особенно в условиях войны и распада империи, просто умирает.

На мостике стояла тишина.

Даже бой вокруг на её фоне будто отошёл на второй слой, хотя штурмовики всё ещё резались, тяжёлые корветы догорали, а абордажники шли по чужому протолинкору.

Я наконец выдохнул и сказал:

— Да уж. Вот вам и новый класс оружия.

Капитан Атланта не отрывал взгляда от экрана.

— Это уже не просто оружие, Дмитрий Сергеевич.

— Да, — сказал я. — Уже понял.

Часа через два бой окончательно закончился.

Мелочь добили. Последние уцелевшие тяжёлые корветы пытались уйти, но наши штурмовики и средние фрегаты не дали. Корабли поддержки врага сожгли почти без интереса, слишком поздно они пытались спрятаться. Последний протолинкор абордажники взяли живым, точнее, настолько живым, насколько вообще бывает живой корабль, с которого уже сорвали половину внешнего железа и вырезали мозг внутри.

Потери у нас были, конечно. Без этого на таком уровне не бывает. Но по сравнению с тем, что творилось у усулраков, мы вышли почти идеально.

И вот тогда, когда вся эта масса врага наконец перестала быть армадой и превратилась в поле обломков, горящего мусора, мёртвых кораблей и редких ещё работающих аварийных огней, я позволил себе просто постоять у обзорного экрана молча.

Слева висела материнская планета техноимперии. И она умирала.

Не потому, что мы уже победили окончательно. До этого ещё было далеко. Бункеры, подземные города, уцелевшие гарнизоны, часть орбитальной инфраструктуры, возможно, дальние базы, остатки флота на других направлениях, всё это ещё придётся выковыривать. Но сама старая уверенность этого мира уже умерла.

Они слишком долго жили как империя, которая считает себя вечной.

Слишком долго строили броню, бункеры, орбиту, флот, захватывали других, держали расы ниже себя, растягивались по системам и были уверены, что если однажды кто-то и придёт, то его можно будет просто раздавить массой старого накопленного превосходства.

А потом пришли мы.

И оказалось, что против быстрой, злой, гибкой техноцивилизации с барьерами, новыми двигателями, ядеркой, штурмовыми фрегатами, абордажниками в железных костюмах, тяжёлыми линкорами и дронами, способными раскалывать спутники, их старая вечность вполне себе ломается.

— Что дальше? — тихо спросил капитан.

Я не сразу ответил.

Потому что дальше было слишком много всего.

И вот среди всего этого я вдруг очень ясно понял, что мы действительно прошли ту линию, за которой уже нельзя делать вид, будто речь просто о войне между двумя силами.

Нет.

Это уже было рождение совсем другого масштаба.

— Дальше, — сказал я наконец, — добиваем то, что осталось. Планете жопа. Там вряд-ли кто-то выжил. Может на корабле будут разговорчивые пленные. Потом идём дальше по их системам и смотрим, кто там ещё хочет жить по старой памяти.

Он кивнул.

— А планета?

Я снова посмотрел на экран.

На гигантские термальные шрамы, пылевые фронты, полосы ударов, вспышки новых пожаров, на то, как сверху ещё падают обломки бывшего спутника, на океаны, которые уже не были прежними, на материки, которые словно сами пытались расколоться от внутреннего напряжения.

— А планета, — сказал я, — уже почти решила этот вопрос за нас.

И вот от этой мысли стало одновременно хорошо и очень тяжело.

Потому что да, мы пришли сюда не играть в милосердных завоевателей.

Но всё равно момент, когда видишь, как целый мир умирает от твоего нового оружия, это уже не просто тактическое удовольствие. Это та точка, после которой ты точно понимаешь, что назад в старую простую жизнь уже не вернёшься никогда.

Глава 8

Зачистка околопланетного пространства началась почти сразу.

После такого боя всегда есть мерзкая пауза, когда вроде бы главное уже закончилось, враг сломан, строй рассыпан, крупные корабли мертвы или взяты, планета под тобой умирает, но расслабляться всё равно нельзя. Вокруг ещё слишком много железа, платформ, недобитых корветов, автоматических станций, ракетных блоков, спутниковых узлов и всякой мелкой дряни, которая в нормальном отчёте потом называется остаточной угрозой, а на деле вполне может снести тебе шаттл, продырявить фрегат или устроить ядерный сюрприз там, где все уже решили, что победили.

Я стоял на мостике Атланта и смотрел, как наши корабли расходятся вокруг мёртвой столицы усулраков.

Два оставшихся спутника висели на схеме отдельными тяжелыми узлами. Не просто камни, а настоящие промышленные крепости, с базами, старым железом, заводскими секциями, платформами ПКО, пусковыми полями и остатками гарнизонов. После того, что случилось с первым спутником, эти два выглядели уже не как отдельная проблема, а как недобитые кости старой империи. Но кости тоже надо было перемолоть.

— Сначала спутники, — сказал я. — Потом дальние платформы, потом всё, что ещё дышит на орбите. Мелочь не жалеть. Если сигнатура вооружённая, сжигать.

Капитан Атланта кивнул и передал команду.

Наши корабли начали расходиться шире. Средние фрегаты пошли первыми, как всегда нагло и быстро, вырезая наружные ракетные платформы и корветы, которые пытались спрятаться за спутниковыми тенями. Тяжёлые фрегаты работали аккуратнее, группами, короткими тяжёлыми ударами, не подставляясь под возможные последние пуски. Линкоры оставались ближе к захваченному протолинкору и к основной зоне обломков, где ещё шла абордажная операция.

Сам я всё ещё периодически смотрел на планету.

Честно говоря, с ней вышел косяк.

План был совсем другим. Я хотел, чтобы все четыре планетарных дрона ударили в одну часть мира. Разломать один материковый район, убить одну половину планеты, оставить противоположную часть живой настолько, чтобы потом высадиться, нахватать языков, вытащить архивы, найти бункеры, командные узлы, старые линии власти. Жёстко, грязно, но полезно.

А потом чёртов кусок спутника всё испортил.

Он оказался не просто большим. Он оказался чудовищным. Намного мощнее того метеорита, который когда-то на Земле поставил точку в истории динозавров. Там даже сравнивать было смешно. На Kepler-452 b ударил не один небесный камень из старых учебников, а разорванный кусок промышленного спутника, разогнанный, расколотый, с огромной массой и крайне мерзкой траекторией.

Океаны вскипели не как в красивой фразе, а почти буквально на огромных площадях. Вода рванула паром, атмосферу распёрло газами и грязью, по всей поверхности пошли цунами, землетрясения, ударные волны, пожары, выбросы магмы, обвалы материковых плит. Через несколько часов планета уже перестала быть знакомым шаром с океанами, облаками и континентами. Она превращалась в чёрную, дымящуюся, больную тушу, завёрнутую в пыль, сажу, пар, пепел и раскалённую дрянь из собственных недр.

Если на противоположной стороне и были бункеры, они могли уцелеть.

Могли.

Подземные города, глубокие командные линии, старые убежища техноимперии, всё это нельзя было списывать просто потому, что поверхность умерла. Усулраки не были идиотами. На своей материнской планете они наверняка зарылись в глубину так, как нам на Земле ещё только предстоит научиться. Но теперь это уже был вопрос не высадки и захвата, а будущей инженерной казни. Потом придётся бить и туда. Дронами, ядеркой, глубокими пробойниками, чем угодно. Но потом.

Сейчас задача была проще.

Добить всё, что ещё висело вокруг умирающего мира.

Через три часа абордажники доложили, что протолинкор захвачен.

— Корабль наш, — сказал командир группы по связи. Голос был глухой, усталый, с помехами. — Сопротивление подавлено. Пленных достаточно. Центральные линии частично целы. Реакторная зона под контролем. Но внутри грязно. Очень грязно.

— Потери? — спросил я.

— Есть раненые. Без невозвратных. Усулраков положили много. Часть отсеков пришлось выжигать.

— Хорошо. Держитесь. Сейчас к вам идут инженеры.

Я отключил канал и сразу пошёл к выходу.

Лететь на трофейный корабль пришлось на шаттлах. Десант, инженеры, техники, медики, группа по пленным, силовики, несколько специалистов по старым усулракским системам, которых мы уже успели вырастить после первого трофейного корабля. Атлант выплюнул нас короткой серией, и шаттлы пошли через поле обломков к огромной побитой туше.

Вблизи протолинкор выглядел ещё хуже, чем на схеме.

Снаружи он был обглодан почти до голой брони. Орудийные блоки срезаны, датчики выбиты, боковые карманы разорваны, часть внешних магистралей висела расплавленными жилами. На одной стороне тянулась длинная выжженная полоса от тяжёлого лазера, на другой торчали рваные края вскрытых секций. Но главное тело корабля жило. Реакторная зона не взорвалась, гипердвигатель не ушёл в кашу, силовая основа была целой, а это уже значило, что трофей стоил всех потраченных нервов.

В стыковочном отсеке пахло гарью, кровью, расплавленным пластиком и чужой химией.

Абордажники стояли по проходам в тяжёлых костюмах, грязные, исцарапанные, с копотью на броне и засохшей чужой кровью на стыках. В углу сидели пленные усулраки,. Смотрели на нас так, как и должны были смотреть жители вечной техноимперии, у которых только что отняли флот, столицу, планету и уверенность в том, что история всегда на их стороне.

То есть с вполне конкретным ужасом.

Я прошёл мимо них и пошёл с инженерами по кораблю.

Да, в этот раз парни повредили его немного меньше. Всё равно работы было на неделю минимум. Выкинуть трупы, разобрать завалы, погасить скрытые пожары, проверить реактор, закрыть пробоины, временно собрать управление, подключить наши системы, отмыть коридоры, вырезать чужие ловушки, заблокировать всё, что ещё может взорваться, и только потом гнать эту тушу домой.

И это ещё если повезёт.

— Ну что? — спросил я у старшего инженера, когда мы вышли к одному из центральных силовых узлов.

Он стоял перед вскрытой стеной, смотрел на чужие магистрали и выглядел одновременно счастливым и несчастным.

— Живой, — сказал он наконец. — Корабль живой. Очень побитый, но живой. Если неделю здесь посидеть, можно будет вести своим ходом. Или почти своим. Но внутрянку потом всё равно резать и перестраивать, как Бастион.

— Значит, режем и перестраиваем.

— Само собой.

Пока мы ходили по трофею, наши корабли продолжали работу вокруг планеты.

Тяжёлые линкоры остались в центральной зоне, рядом с полем главных обломков. Сначала они обстреляли всё вокруг ракетами с ти-частицами, чтобы они сожрали радиацию, а потом от них ушли инженерные шаттлы с клещами, резаками, тяжёлыми захватами и буксирными рамами. К ним присоединилась часть абордажников, уже не для драки, а для силового вскрытия мёртвых кораблей. Уцелевшие орудия, гипердвигатели, ядерные реакторы, блоки управления, тяжёлые силовые шины, всё, что можно было вытащить, потом уйдёт на Землю, на Луну, на Тарн, в цеха и лаборатории. Разберём, переделаем, впишем под себя.

Война давно уже учит простой вещи: если враг потратил сотни лет на производство хорошего железа, грех оставлять его мёртвым мусором в чужой системе.

Через два дня после первых допросов мы получили главное.

Точное расположение остальных усулракских планет.

Как я и думал, главари на материнской планете не сидели. Свалили заранее. Старые твари прекрасно понимали, куда идёт война, и не стали ждать, пока по их красивой столице прилетит геологический приговор.

Значит, где-то дальше ещё сидела управленческая голова. Не вся, часть мы точно сожгли, часть взяли на трофейном корабле, часть умерла вместе с орбитой. Но самые осторожные, самые жирные и самые нужные для будущей зачистки ушли.

У усулраков оставалось ещё двенадцать планет.

Я смотрел на эту цифру в докладе и даже не злился. Просто устало усмехнулся.

Работы у нас ещё много.

Через месяц после прилёта мы собрались в башне на Земле.

Верхняя переговорная была почти тёмной. На стене крутили запись гибели материнской планеты усулраков. Не красивую нарезку для истории, не военную сводку с победной музыкой, а сухой, страшный материал со спутников, с корабельных сканеров, с тепловых карт, с гравиметрии и атмосферной съёмки.

Сначала удар куска спутника.

Планета вздрагивает вся, как живое тело от удара в позвоночник. Потом океаны. Огромные белые фронты пара и грязи. Цунами, которые идут через моря не волнами, а подвижными стенами конца света. Потом разломы, выбросы магмы, пожарные пояса, ударные кольца, пылевые шапки. Потом неделя ускоренной записи, где голубой и бурый мир постепенно становится чёрным, дымным, мёртвым шаром.

К моменту нашего отлёта уже было понятно, что планета умерла.

Не временно пострадала, не получила тяжёлый удар, не вошла в катастрофический период, а именно умерла как мир для нормальной жизни.

На ближайшие тысячелетия там делать нечего. Атмосфера стала грязной, горячей, тяжёлой, насыщенной паром, газами, пеплом и такой химией, что дышать ей не сможет никто из знакомых нам разумных видов. Давление на поверхности выросло чудовищно. Воды почти не осталось в прежнем виде. Поверхность местами была магмой, местами горячей чёрной коркой, местами кипящей грязью из того, что раньше называлось океаном, городом, промышленной зоной или материком.

Мы сидели молча.

Лера первая убрала запись.

— Хватит, — сказала она. — Смысл понятен.

— Да, — ответил я. — Покажи карту.

На стене сменилась проекция.

Перед нами легла наша часть галактики. Орионов отрог, Земля, уже известные обитаемые миры, кеплеровское направление, дальняя усулракская цепь, выжженный пояс и чужая техноимперия, которая всё ещё держалась на краю этой мясорубки.

Я посмотрел на схему и хмыкнул.

— Красивый у нас Аппендикс Ориона.

Один из астрономов, кажется, даже поморщился.

— Не совсем научное название, Дмитрий Сергеевич.

— Зато понятное.

— Пусть будет так, — сдался он.

Он вывел общий слой.

— Если грубо, это не полноценный рукав, как большие галактические рукава. Скорее вытянутый отросток между рукавом Стрельца и рукавом Персея. Рабочая модель у нас сейчас такая: около десяти тысяч световых лет в длину и около трёх тысяч в ширину. Высотный разброс для нашей задачи можно считать примерно тем же порядком, около трёх тысяч световых лет.

— Земля где?

На карте загорелась точка.

— Почти в середине. Но не идеально. Земля ближе к внутренней стороне, в сторону центра галактики и рукава Стрельца. До ближнего края Орионова отрога примерно тысяча световых лет, до противоположного края около двух тысяч. Вверх и вниз по полторы тысячи. Вдоль длинной оси вперёд и назад примерно по пять тысяч.

Картинка взята из Википедии.

Я посмотрел на подсвеченную точку и тихо усмехнулся.

— Практически центр.

— По нашей локальной модели, да.

— А кеплеровское направление?

На схеме пошла тонкая линия от Земли вверх и вбок.

— Оно уходит вверх и к внешнему краю отрога. Часть планет там лежит уже очень близко к краю. У некоторых до границы этой области остаётся порядка пятисот световых лет.

— А до рукава Стрельца?

— До внешней части от Земли примерно пять тысяч световых лет.

— Хорошо. Теперь усулраки.

Проекция перестроилась.

И вот тут вся картина стала намного неприятнее.

До этого усулраки в моей голове были вытянутой угрозой в кеплеровском направлении. Большой, старой, жирной, но всё-таки угрозой, которую можно резать по цепи. Теперь после допросов пленных стало ясно, что это не просто цепь. Это целый дальний военный район, растянутый почти через всю верхнюю часть нашего Орионова отрога.

Аналитик вывел первую линию.

— По новым данным у них осталось двенадцать удерживаемых планет. Восемь идут по основному кеплеровскому ходу. Kepler-1544 b, тысяча девяносто световых лет от земли. Kepler-62 e и Kepler-62 f, примерно тысяча двести. Это те которые пропущены нами. Дальше Kepler-283 c, около тысячи пятисот пятидесяти. Kepler-1606 b, две тысячи семьсот. Kepler-1503 b, от четырёх тысяч до четырёх тысяч ста. Kepler-1638 b, четыре тысячи девятьсот семьдесят пять. KOI-5889.01, примерно пять тысяч тридцать световых лет.

Точки зажигались одна за другой.

Длинная, мерзкая линия.

— Это основной ход, — продолжил он. — Но есть ещё задняя дальняя группа. Четыре удерживаемых мира: KOI-5237.01, две тысячи семьсот шестьдесят один световой год, KOI-5202.01, две тысячи восемьсот шестьдесят пять, KOI-5715.01, две тысячи девятьсот шестьдесят четыре, KOI-456.04, три тысячи сто сорок. Между ними расстояния от трёх сотен до четырёх сотен световых лет. Для межзвёздной войны это достаточно компактно. По сути отдельный тыловой узел.

— Не столица, — сказал я, — но крепкая задняя база.

— Да. Корабли, припасы, ремонт, гарнизоны, переброска между направлениями. Они недавно захватили эти планеты.

Лера смотрела на карту с каменным лицом.

— А стерилизованный пояс?

Аналитик вывел другой слой. Несколько планет загорелись серым.

— Средняя плотная группа, которую усулраки уже прошли и выжгли. KOI-7040.01, две тысячи четыреста восемьдесят три световых года, KOI-6676.01, две тысячи четыреста девяносто пять, KOI-5506.01, две тысячи шестьсот тридцать восемь, плюс KOI-5237.01 и KOI-5202.01, которые сейчас входят в их удерживаемые миры. Накладка объясняется просто: по данным пленных, эти две планеты сначала стерилизовали, потом заняли как пустые опорные базы.

— То есть планеты живые, а разумных там нет, — сказал Андрей.

— Именно. Атмосфера и биосфера могли сохраниться. Местной цивилизации больше нет.

Я посмотрел на серые точки.

Вот это как раз очень хорошо показывало усулраков. Не ярость, не хаос, не бешеный налёт. Методичная старая имперская работа. Прошли, убили разумных, оставили планету пригодной, потом часть заняли сами. Мёртвые промежуточные системы, пустые базы, живые миры без хозяев, дальше фронт.

— А их противник? — спросил я.

На карте загорелся небольшой треугольник дальше по направлению.

— Последний оплот другой техноимперии держится на трёх планетах: KOI-7235.01, две тысячи шесть световых лет, KOI-4986.01, две тысячи сто двенадцать, KOI-6425.01, две тысячи сто восемьдесят три. Между системами от сотни до трёх с половиной сотен световых лет. Очень плотная группа. Три мира, общий флот, общая промышленная база, взаимная оборона.

— Поэтому ещё не рухнули, — сказал Андрей.

— Да, — ответил аналитик. — Усулраки давят их давно, но такой треугольник удобно держать. Если бы эти три планеты лежали растянутой цепью, они бы уже, скорее всего, проиграли.

Я молча смотрел на всю схему.

Двенадцать усулракских миров, выжженный пояс, три планеты чужой техноимперии, которая ещё держится.

И всё это в нашей верхней части Орионова отрога, в направлении, которое от Земли когда-то казалось просто списком далёких экзопланет с красивыми названиями из каталога.

— То есть если усулраки их добьют, — сказал я медленно, — под ними будет вся эта часть Ориона.

— Да, — ответил аналитик. — Практически треть отрога в этом направлении. Там не так много обитаемых планет, основная плотность обитаемых миров ближе к центру отрога, но всё равно это огромный район.

— А нейтральная техноимперия?

Астроном вывел отдельную дальнюю метку уже за пределами текущей схемы.

— Она в рукаве Стрельца. Примерно восемь тысяч световых лет от материнской планеты усулраков. От Земли около семи тысяч четырёхсот, но это пока грубая прикидка. Мы ещё не закончили точные расчёты по трёхмерной геометрии. Цифра может измениться.

— Ладно, — сказал я. — Пока хватит.

В комнате снова стало тихо.

Вот теперь масштаб был виден полностью. Мы сожгли их материнскую планету, взяли второй протолинкор, выбили огромный кусок флота, но война не закончилась. Она просто открылась шире. Где-то впереди сидели двенадцать миров, часть старой верхушки, тыловые базы, гарнизоны, остатки флота и вся та имперская зараза, которая не исчезает только потому, что ты убил её столицу.

Я посмотрел на Сергея Андреевича.

— Второй трофейный протолинкор отправляйте на переделку так же, как Бастион. Режьте внутри, перестраивайте под нас, под дроны, под десант, под заводские линии, под нормальную связь и наши системы управления.

Он кивнул.

— Понял. Работы будет много.

— У нас теперь вся жизнь такая.

Потом я перевёл взгляд на карту усулракских миров.

— Через два месяца идём дальше. Всей армадой. Начинаем истреблять остатки усулраков по системам. Забивайте корабли боеприпасами, дронами, десантом, батареями, запасными узлами, готовьте экипажи. Отдельно считайте маршрут по основному ходу и по задней группе. Не хочу, чтобы они успели снова собрать кулак.

Настя подняла голову.

— Корабли поддержки?

— Остаются здесь, — сказал я. — У нас и так логистика проседает. Восемь планет под нами, а кораблей не хватает. Поддержку держим на наших линиях, иначе сами себе хребет сломаем. Вперёд идут боевые. Быстро и без попытки тащить за собой весь дом.

Лера посмотрела на меня поверх планшета.

— То есть опять темп.

— Да. Только теперь уже не к материнской планете. Теперь добиваем хвосты. И вот здесь затягивать нельзя вообще. Столицы у них больше нет, планета умерла, флот порезан, но если дать им десять лет, они начнут сшивать остатки в новую систему. Мне это не нужно.

Андрей тихо сказал:

— Правильно. Пока они в шоке, надо не давать им стать кем-то новым.

— Именно.

Я подошёл ближе к карте.

Двенадцать точек впереди светились холодно и неприятно. Восемь по длинной линии. Четыре в задней группе. Серый выжженный пояс рядом. Чужой техноимперский треугольник дальше, всё ещё живой, всё ещё держащийся, но уже явно на последнем дыхании.

— Значит так, — сказал я. — Сначала выбиваем ближайшие узлы, смотрим, где у них остались верфи и управление. Если где-то сидит верхушка, берём живыми. Если мир пустой после стерилизации и занят только гарнизоном, выжигаем гарнизон и ставим свою метку. Если планета живая и под усулраками, сначала разведка, потом решение. Но с самими усулраками больше не церемонимся. Они свой шанс давно проели.

Никто не спорил.

И хорошо.

Потому что спорить тут было уже не о чем.

Мы вошли в ту часть войны, где красивые формулировки окончательно кончились. Перед нами была старая империя, которая стерилизовала цивилизации, держала десятки миров, жрала соседей и готовилась закрыть собой треть Орионова отрога. Мы уже убили её сердце. Теперь оставалось сделать то, что всегда тяжелее первого удара.

Дойти до каждого оставшегося куска и убедиться, что он больше не соберётся обратно.

Глава 9

Через два месяца мы снова ушли в кеплеровское направление.

На этот раз уже без прежнего ощущения, что впереди одна большая цель, жирная, страшная, но всё-таки одна. Материнская планета усулраков умерла. Их главный флот мы разорвали. Второй протолинкор тащили домой под переделку. Казалось бы, можно было выдохнуть, поставить красивую галочку и сказать, что хребет старой техноимперии сломан.

Но карта, которую мы вытянули из пленных, говорила иначе.

У них оставались планеты. Много планет. Не отдельные забытые гарнизоны и не случайные базы на дальней окраине, а нормальные удерживаемые миры, через которые эта старая зараза веками тянула свою власть.

Часть из них мы вообще пропустили раньше просто потому, что не знали о них. До захвата второго протолинкора эти точки для нас были обычными каталоговыми названиями, далекими планетами из старых земных списков, без живого смысла. Теперь каждая такая точка стала военной целью.

И мы пошли по ним всей армадой.

Без кораблей поддержки. Без тяжёлой тыловой хвостовой массы. Без желания тащить за собой половину нашей логистики и потом героически проклинать собственную медлительность. Только боевые корабли, дроны, боезапас, десант, батареи, ремонтные комплекты и злость.

Первой была Kepler-1544 b. Примерно тысяча девяносто световых лет от Земли. По меркам нашей прежней жизни — безумная даль. По нынешним меркам — почти ближняя дорога, ещё одна точка в длинной цепи чужой империи.

Мы вышли далеко от планеты, сняли первичную картину и почти сразу поняли, что флота там нет.

Только орбитальная мелочь. Платформы, сторожевики, старые автоматические узлы, несколько ремонтных блоков, малые вооружённые станции. Всё то, что в нормальной системе должно изображать оборону в мирное время, но против нашей армады выглядело не щитом, а мусором, которому просто ещё не сообщили, что он уже мёртв.

— Похоже, всё стянули к материнской, — сказал капитан Атланта.

Я смотрел на схему и кивнул.

— И там мы всё это сожгли.

По данным пленных и перехватов, планета была под усулраками уже очень давно. Не свежий захват, не мир, который ещё помнил себя свободным, не население, которое можно поднять против старых хозяев. Лояльность там была полной.

Не в том смысле, что каждый разумный радостно любил усулраков. Так не бывает. Но вся административная жизнь, промышленность, армия, верхушка, школы, связь, язык приказов, всё было завязано на них так глубоко, что высадка превратилась бы в долгую грязную мясорубку ради сомнительной пользы.

Я не стал устраивать себе красивую проверку милосердия.

— Четыре планетарных дрона, — сказал я. — В разные части планеты. Орбитальную мелочь добить обычным порядком.

Никто не спорил.

После Kepler-452 b все уже прекрасно понимали, что это значит. Четыре дрона в разные районы — это не локальный удар и не попытка оставить половину мира живой для будущих разговоров. Это приговор. Не мгновенное исчезновение планеты как шарика, но смерть цивилизации на поверхности, срыв климата, коры, океанов, атмосферы и всего, что ещё могло считать себя устойчивым.

Дроны ушли.

Пока они разгонялись, мы вырезали орбиту. Средние фрегаты сожгли внешние платформы, тяжёлые фрегаты разобрали пусковые узлы, линкоры добили всё, что ещё пыталось поднимать ракеты. Сопротивления почти не было. Так, судорожные автоматические попытки системы сделать вид, что она ещё защищает планету.

Потом пришли дроны. Один, второй, третий, четвёртый.

На поверхности вспыхнули четыре точки, потом четыре раны расползлись вширь, ушли в глубину, подняли столбы пыли, расплава и перегретой породы. Океаны начали сходить с ума, атмосфера потемнела, тепловая карта быстро поползла красными и белыми язвами.

Я смотрел на это без особой радости.

Просто минус одна планета.

Дальше были Kepler-62 e и Kepler-62 f.

Обе примерно в районе тысячи двухсот световых лет от Земли. Две планеты одной системы, две старые усулракские точки, две давно переваренные части их власти. Там даже разговор был короче. Мы уже вошли в ритм.

Сначала дальняя разведка, потом проверка орбиты.

Флота снова нет. Только мелочь, старые станции, платформы, редкие малые корабли, которые явно не рассчитывали увидеть над собой всю нашу армаду. Скорее всего, когда материнская планета кричала о помощи и стягивала всё, что ещё могло летать, эти миры выскребли почти подчистую. Им оставили ровно столько, чтобы держать порядок внутри и не выглядеть полностью голыми перед местными.

Против нас этого было смешно мало.

— По той же схеме, — сказал я.

Kepler-62 e получила четыре дрона.

Kepler-62 f получила четыре дрона.

Мы добили орбитальные остатки, сожгли платформы, вырезали вооружённые станции и ушли дальше ещё до того, как обе планеты окончательно спрятались под собственной пылью и огнём.

Минус три планеты. Как корова языком слизала.

Фраза прозвучала у меня в голове сама, грубая, почти деревенская и от этого неприятно точная. Ещё недавно для уничтожения целого мира требовались бы недели боёв, высадки, потери, ядерные ковры, абордажи, трофеи, допросы, долгие расчёты. Теперь у нас появился новый способ. Подошли, проверили, выпустили дроны, дождались попаданий, ушли. И где-то внутри это было одновременно удобно и мерзко.

Но я не собирался делать вид, будто мне жаль старую усулракскую глубину.

Слишком поздно.

Дальше мы пошли на Kepler-283 c. Тысяча пятьсот пятьдесят световых лет.

Система встретила нас почти тем же самым, только чуть живее. Один корабль поддержки, орбитальная мелочь, несколько плотных платформенных групп, старые военные спутники. Боевых линкоров не было. Ни лёгких, ни тяжёлых. Видимо, всех, кого могли, давно увели к материнской планете и там же потеряли.

Корабль поддержки попытался уйти.

Медленно, тяжело, с тем жалким достоинством большой неповоротливой машины, которая внезапно оказалась без прикрытия перед флотом, способным разобрать её на куски за несколько минут.

— Не тратить на него время, — сказал я. — Средним фрегатам взять.

Один из средних ушёл вперёд, будто здоровый пёс сорвался с цепи. Через пару часов корабль поддержки уже горел, терял двигатели и расползался по отсекам. На абордаж я даже не стал отдавать приказ. Нам не нужен был ещё один убитый сарай с кучей чужого мусора внутри. Трофеев у нас и так хватало, а времени — нет.

Планетарные дроны на этот раз запускали чуть иначе.

Достали из линкора, перегрузили на тяжёлый фрегат, тот ушёл прыжком подальше, на расчётную точку, выпустил дроны и вернулся к группе.

Не идеально, не так удобно, как с будущими нормальными носителями, но рабоче. Война вообще редко даёт тебе красивые решения. Обычно берёшь то, что есть, прикручиваешь к этому злость, математику и дисциплину, а потом называешь это временной схемой.

Дроны ударили через много часов. Четыре попадания в разные части планеты.

Сначала я хотел вообще не смотреть. Потом всё-таки вывел на экран. Надо было видеть, что мы делаем. Не ради совести, не ради красивой внутренней боли, а просто потому, что командир не имеет права отдавать приказы и прятать глаза от результата.

Планета умерла так же, как предыдущие.

Не сразу. Миры вообще умирают медленно, даже если ты бьёшь по ним оружием чудовищной мощности. Сначала они сопротивляются собственной массой, океанами, атмосферой, геологией, привычной огромностью. А потом всё равно начинают сдавать. Трещины, выбросы, пепел, раскалённая порода, ударные фронты, пожары, срывы давления, ядовитая атмосфера.

Мы дождались подтверждения и ушли дальше.

Системы с врагом усулраков пока не трогали.

Они лежали почти по маршруту, неприятно близко, как чужой вопрос, на который рано или поздно всё равно придётся отвечать. Но сейчас лезть туда было глупо. Мы не знали их языка, их политики, их состояния, их отношения к нам и к тому, что мы делаем с усулраками.

Можно было, конечно, красиво заявиться и сказать, что мы уничтожили их главного врага. А можно было случайно открыть ещё один дипломатический ад посреди рейда, где у нас батареи, боезапас и время считались уже не философски, а очень конкретно.

Поэтому мы прошли мимо. Пусть живут пока в своём треугольнике. Нам хватало усулраков.

Kepler-1606 b лежала дальше, примерно в двух тысячах семистах световых лет от Земли.

И вот там всё оказалось уже иначе.

На дальнем сканировании вспыхнули сигнатуры четырёх тяжёлых линкоров.

Не протолинкоры, не полноценная большая армада, но уже нормальная военная сила. Видимо, кто-то из их остатков всё-таки успел собрать локальный кулак. Или эти корабли не успели дойти до материнской планеты. Или их специально оставили держать эту систему как важный промежуточный узел.

Неважно.

Четыре тяжёлых линкора против нашей нынешней армады уже не выглядели страшно.

— Работаем быстро, — сказал я. — Без растягивания.

Мы вышли из гипера широкой группой и сразу пошли на сближение. Атлант в центре, Несгибаемый и Пересвет по бокам, средние фрегаты чуть впереди, тяжёлые сзади.

Усулраки построились плотно, попытались удержать дистанцию, начали с ракет и ядерных пакетов, но уже через первый час стало ясно, что это не бой равных сторон. Слишком мало их было.

Один тяжёлый линкор поймал удар ядерного пакета и почти сразу потерял двигатели. Второй средние фрегаты вскрыли в ближнем проходе, спрятавшись за его же корпусом от остальных.

Третий попытался уйти к планете, но Пересвет и два тяжёлых фрегата размолотили ему корму и потом спокойно добили. Четвёртый держался дольше всех, упрямо, хорошо, но против трёх линкоров и всей нашей зубастой массы это уже была не стойкость, а задержка собственной смерти.

Через несколько часов орбита была наша.

И вот тут мы сделали то, чего не делали на предыдущих планетах.

Начали высадку.

По данным пленных, Kepler-1606 b была важнее первых миров. Здесь усулраки держали не просто старую администрацию, а серьёзный живой узел, с местным населением, промышленными линиями, гарнизонами и, возможно, остатками управленцев, которые могли знать, куда ушли верхние твари после гибели материнской планеты. Бить сразу дронами было можно, но тогда мы снова получили бы мёртвый шар и ноль ответов.

Мне нужны были языки.

Первые десантные группы ушли в крупные города и к административным зонам.

Местные оказались высокими, худыми, лысоватыми существами с бледной, чуть прозрачной кожей. В среднем около двух метров ростом, длинные конечности, узкие лица, глубоко посаженные глаза.

Сначала они выглядели почти болезненно хрупкими. Потом стало понятно, что это впечатление обманчивое. Двигались они быстро, резкими рывками, с какой-то нервной, сухой силой. И ненависти в них было столько, что она почти чувствовалась через броню.

Часть местных сражалась за усулраков сразу. Не как загнанные рабы, которым дали винтовку и поставили позади заградотряд. Нет. Нормально. Организованно.

Их части выходили вместе с усулракскими группами, прикрывали отходы, били по нашим штурмовикам, пытались заманивать в узкие городские коридоры и подземные переходы.

Потом началось странное. Некоторые местные, увидев, что мы режем усулраков, внезапно стали нападать на них же. Сначала это выглядело как шанс.

Я даже подумал, что вот оно, наконец-то. Старый захваченный народ, ненависть к хозяевам, бунт, который мы можем использовать. Через переводчики, через громкоговорители, через дроны связи мы стали передавать одно и то же: мы не против вас, мы пришли за усулраками, не атакуйте нас, отходите от их позиций, сдавайте оружие, помогайте с пленными.

Им было плевать.

Через час всё окончательно сорвалось в ад.

Усулраки стреляли в местных и в нас. Местные стреляли в усулраков и в нас. Наши били по усулракам и по тем местным, кто лез на позиции.

А местные словно сходили с ума. Видят кого-то не своей расы — и сразу атакуют. Неважно, усулрак это, человек, хасар, ланар, милуинский медик под защитой или наш дрон с передатчиком. С воплями, с оружием, с самодельными зарядами, с техникой, с чем угодно.

В одном городе местные сначала помогли нашим вырезать усулракский пост, а через десять минут ударили в спину группе хасаров, которая пыталась вывести гражданских из зоны обстрела.

В другом районе они открыли шлюзы подземного транспорта и затопили тоннели вместе с усулраками, своими же ранеными и двумя нашими разведывательными группами, которые едва успели уйти вверх через технические шахты.

В третьем вообще началась резня между местными кварталами. Одни, видимо, считали других пособниками усулраков. Вторые считали первых предателями. Третьи стреляли по всем. На улицах шли бои, которые уже не имели отношения к нашей операции. Старые страхи, старая ненависть, вековая ломка общества, всё полезло наружу в один момент, когда сверху исчезла привычная усулракская крыша.

Я слушал доклады и чувствовал, как внутри поднимается холодная злость.

— Ещё раз передайте по всем каналам, — сказал я. — Мы не враги местным. Оружие сложить. Кто атакует наши группы, будет уничтожен.

Передали.

На нескольких языках. Через захваченные узлы, через местные ретрансляторы, через дроны над городами.

Эффект был почти нулевой.

Где-то нас услышали. Где-то даже пытались выходить с поднятыми руками. Но рядом тут же находились другие местные, которые стреляли им в спину за сотрудничество, потом стреляли по нам, потом получали ответ, потом вся улица превращалась в мясорубку.

Через шесть часов я уже понял, что планета нам не даётся.

Не военным смыслом. Военным как раз давалась. Мы могли подавить города, взять административные узлы, расчистить районы, продавить гарнизоны. Вопрос был в другом. Этот мир был настолько поломан, настолько перекручен усулракским владычеством и собственной ненавистью, что любая высадка превращалась не в освобождение и не в захват, а в тотальное истребление всех всеми.

А потом пришёл доклад о потерях.

Четверо хасаров и двое ланаров. Все штурмовики второго ранга. Плюс девятнадцать раненных.

Не новички, не случайные вспомогательные бойцы, не пушечное мясо, которого у нас и так никогда не было.

Нормальные, крепкие, обученные, живучие бойцы, которых мы тянули, учили, поднимали, экипировали, встраивали в армию. Они не погибли в бою с протолинкором, не сгорели в штурмовике против тяжёлого линкора, не умерли при абордаже старой техноимперской крепости.

Их убили внизу, в грязной планетарной каше, где местные, которых мы пытались хотя бы не трогать лишний раз, лезли на всех подряд с безумной ненавистью.

Я несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Всё. Выводим десант.

На мостике стало тихо.

Капитан посмотрел на меня, но ничего не спросил.

— Все группы наверх, — повторил я. — Приоритет раненые, потом основные, потом прикрытие. Штурмовики держат воздух. Средние фрегаты давят тяжёлые огневые точки. Через час на поверхности наших быть не должно.

Приказ ушёл.

Планета ещё какое-то время пыталась удержать нас в своей мясорубке. По шаттлам били с крыш, из шахт, из подземных пусковых, из старых усулракских укреплений и местных районов, где уже никто не разбирал, кто в кого стреляет.

Мы отвечали жёстко. Если из квартала били по эвакуации, квартал гас. Если пусковая открывалась по нашим, её сносили вместе с районом вокруг. Если местные группы пытались прорваться к посадочным площадкам, их сметали штурмовики.

Последние наши поднялись через час сорок.

Я дождался подтверждения по всем группам, потом сел в кресло и посмотрел на планету.

Красивая была, кстати. До того, как мы начали. С тёмными океанами, светлыми материковыми полосами, плотной атмосферой и городскими огнями на ночной стороне. Мир, который теоретически можно было взять, вылечить, встроить, поднять. Если бы он не был таким безнадёжно больным прямо сейчас.

— Дроны, — сказал я.

Никто не уточнил сколько. Все и так понимали.

Планетарные ударники ушли с тяжёлого фрегата, разогнались и пошли по своим траекториям. В разные части мира. Не в одну точку. Не хирургически. Не с расчётом оставить кому-то хорошую половину для будущего разговора.

Я сидел и смотрел, как они по очереди влетают в планету.

Первый ударил в крупный материковый массив. Поверхность вспухла, провалилась, выбросила вверх раскалённую породу, пыль и пар.

Второй лёг ближе к океану, и там сразу пошла огромная белая стена, вода и кора вместе поднялись в атмосферу грязным кипящим облаком.

Третий попал в район старых горных структур, и через несколько минут по термокарте стало видно, как оттуда расходятся длинные трещины.

Четвёртый ударил в ночную сторону, где ещё горели города. После вспышки там не осталось ни городов, ни ночи, только раскалённый шрам, который быстро разрастался в стороны.

Потом пошли цунами. Не обычные волны, а планетарные фронты воды, грязи, пара и обломков, которые двигались через океаны и били по материкам.

Землетрясения накрывали один регион за другим. В атмосферу поднимались взвеси пепла, пыли, расплава, пара и раскалённой породы. Города исчезали под облаками, потом сами облака становились частью общей чёрной шапки, которая закрывала поверхность. Я смотрел на это долго. Без улыбки.

Этот мир нам бы не дался.

Может, через год тяжёлой оккупации, через миллионы трупов, через лагеря фильтрации, через расстрелы, через постоянные мятежи, через выжженные города и подземные войны мы бы всё-таки сделали из него управляемую территорию.

Только зачем? Чтобы потратить на него людей, флот, время, ресурсы и получить в итоге поломанную планету, которая ненавидит вообще всех?

Ну их нахер.

— Записать потери, — сказал я тихо. — Четверо хасаров, двое ланаров. Семьям и группам компенсации по высшему уровню. И отдельно отметить, что погибли при попытке удержать местных от полного самоистребления.

Батареи к этому моменту уже просели слишком сильно.

Мы четыре месяца мотались по чужим системам, били планеты, жгли орбиты, дрались с линкорами, таскали дроны, гоняли фрегаты, держали барьеры, ПКО, гиперпрыжки и постоянную боевую готовность.

На красивых картах всё это выглядело как уверенная наступательная линия. Внутри кораблей это ощущалось иначе: усталые экипажи, проседающие батареи, ремонт на ходу, изношенные узлы, выгоревшие стволы, нервные пилоты, техники, которые уже начинают смотреть на любой новый приказ как на личное оскорбление реальности.

Я открыл общую сводку. Энергии оставалось на обратный путь и непредвиденные обстоятельства. Именно так, сухо и мерзко. Не на ещё одну красивую операцию, не на рывок дальше, не на “давайте добьём ещё одну систему по дороге”. Домой и запас на случай, если кто-то вылезет из гипера с плохими намерениями.

— Всё, — сказал я. — Дальше не идём.

Капитан Атланта повернул голову.

— Возвращаемся?

— Да. Печально, конечно, но хватит. И так уже четыре месяца летаем тут по космосу. Пять планет снесли, одну систему зачистили с боем, четыре тяжёлых линкора уничтожили. На сегодня достаточно. Возвращаемся домой на дозарядку.

Он кивнул и передал приказ. Армада начала собираться.

Внизу планета медленно уходила под собственную чёрную шапку. Уже через несколько часов её прежняя карта перестала иметь смысл. Материки, океаны, города, фронты, все старые линии исчезали под пылью, паром и огнём. Ещё один мир, который можно будет потом отметить в списке как уничтоженный усулракский узел.

Чёртова бюрократия.

Глава 10

После возвращения на Землю стало ясно, что одной армадой дальше работать глупо.

Не потому, что сил не хватало. Сил как раз становилось всё больше. Атлант встал в строй, тяжёлые фрегаты третьего поколения уже перестали выглядеть редкой дорогой игрушкой, средние прорывные фрегаты доказали себя так, что у меня каждый раз при виде их схемы настроение становилось лучше. Проблема была не в железе. Проблема была в расстояниях.

Пять тысяч световых лет — это уже не “слетали, ударили, вернулись”.

Даже если лететь без остановок и без приключений, один путь туда занимал почти восемь месяцев. А если считать нормальные остановки, охлаждение, техобслуживание, обходные точки, разведку, удары, ожидание дронов, зачистку орбит и обратный путь, то получалась уже не операция, а полноценный дальний рейд на годы.

Поэтому мы разделились. Несгибаемый, Пересвет и пять средних фрегатов прорыва ушли в дальнюю усулракскую линию.

На них навесили дополнительные батареи, забили склады Несгибаемого боеприпасами, дронами, продовольствием, ремонтными модулями, запасными узлами, всем, что только можно было впихнуть без превращения корабля в склад, который случайно умеет стрелять.

Пересвет тоже нагрузили по максимуму. Фрегаты получили усиленные внешние блоки, дополнительные батарейные кассеты и модульные отсеки под планетарные ударники. Семёрка уходила далеко.

Kepler-1503 b. Kepler-1638 b. KOI-5889.01. Потом задняя группа: KOI-5237.01, KOI-5202.01, KOI-5715.01, KOI-456.04. Всё, что осталось у усулраков в дальнем конце нашего Ориона, они должны были проверить и добить.

Никакой красивой логистики там быть не могло. Слишком далеко. Слишком длинная линия. Слишком мало смысла пытаться удерживать эти планеты сейчас, когда у нас под управлением уже восемь миров и на каждом мире требовались люди, законы, валюта, медицина, язык, безопасность, связисты, строители, администраторы, военные, инженеры и просто нормальные глаза на земле.

Мне не нужен был дальний хвост старой техноимперии, который через двести лет внезапно вылезет из конца Орионова отрога и начнёт лупить по нашим мирам. Поэтому приказ был простой.

Проверить. Если там усулраки, уничтожить. Если там пустые базы после стерилизации, выжечь гарнизоны и склады. Если найдутся живые планеты, полностью лояльные усулракам, добить дронами. Если появятся следы верхушки, брать живыми, если получится. Если не получится, сжигать вместе с системой.

Они вернутся в лучшем случае через два года.

Я стоял в лунном доке и смотрел, как Несгибаемый уходит первым. Старый, злой, уже много раз битый, но всё ещё слишком хороший корабль, чтобы списывать его в красивую историю. Рядом уходил Пересвет. За ними пять коротких прорывных фрегатов, похожих на стаю железных собак, которые кто-то выпустил в долгую темноту.

— Далеко идут, — сказал Андрей рядом.

— Да, — ответил я. — Но туда кто-то должен пойти.

— Вернутся?

Я посмотрел на исчезающие отметки.

— Должны.

Больше об этом говорить не хотелось.

Атлант и девять тяжёлых фрегатов остались со мной.

Нам предстояла другая работа. Не добивание дальнего хвоста, а первый разговор с той тройкой планет, которая всё ещё воевала с усулраками. KOI-7235.01, KOI-4986.01 и KOI-6425.01. Три близкие системы, плотный промышленный треугольник, последняя живая сила, которую усулраки так и не смогли сожрать до конца.

Куда ушла усулракская верхушка, мы всё ещё не знали.

На материнской планете их не было. На уничтоженных мирах тоже. На тех планетах, которые мы уже проверили и выжгли, следов центрального управления не нашли.

Потому что вряд-ли бы они сидели на какой-то планете без флота под боком. Значит, они туда даже не заходили после бегства. Либо свалили в дальний конец Орионова отрога, куда как раз ушла семёрка Несгибаемого, либо ушли вообще в другую сторону, в старые тайные базы, в пустые системы, к неизвестным союзникам, к чёрту на рога. Вариантов хватало, и каждый раздражал.

Через три месяца мы вышли к KOI-7235.01. Две тысячи шесть световых лет от Земли.

Атлант вышел из гипера в двухстах тысячах километров от планеты, девять тяжёлых фрегатов — широкой группой, с небольшим смещением, чтобы сразу не собираться в красивую мишень.

Первые секунды после выхода всегда неприятные. Системы ещё дочищают картину, дальние датчики собирают сигнатуры, экипажи молчат, автоматика сверяет расстояния, а ты смотришь в тёмную схему и ждёшь, что именно из неё полезет.

Здесь полезло сразу всё.

Примерно в ста тысячах километров от планеты висело огромное поле обломков. Горячие куски кораблей, разорванные секции, следы ядерных вспышек, активные аварийные маяки, обломки штурмовиков, разорванные платформы. А внутри этого мусора всё ещё шёл бой.

Усулраки грызлись с чужими кораблями.

— Вот это мы удачно зашли, — сказал капитан Атланта.

Я смотрел на картину и медленно кивнул.

— Очень вовремя.

Судя по состоянию поля, они ковыряли друг друга уже не первый день. Может, неделю. Может, чуть больше. Усталый, тяжёлый, старый бой, где обе стороны уже не столько маневрируют красиво, сколько пытаются дожать друг друга на остатках брони, злости и боекомплекте.

У усулраков оставалось девять боевых кораблей: шесть тяжёлых линкоров и три лёгких. Плюс два корабля поддержки, которые держались позади и явно пытались не привлекать к себе внимания.

У их противников было семь кораблей.

Нет, уже шесть.

Один из линкоров чужой стороны прямо на наших глазах получил серию тяжёлых попаданий, потерял устойчивость, пошёл вращением и через несколько минут развалился на три крупных куска, из которых ещё долго выбрасывало воздух, огонь и мелкие внутренние обломки.

Я посмотрел на их корабли внимательнее.

Чем-то похожи на усулракские, но только издалека. Та же тяжёлая школа, та же любовь к большим корпусам, толстым боевым секциям и массивным орудийным блокам.

Но форма другая. Более агрессивная, собранная, резкая. В них было что-то от наших машин, хотя они явно шли своим путём. Усулракские корабли выглядели как старые крепости, которые научились летать. Эти — как хищные промышленные клинья, которые слишком долго жили в войне и уже перестали притворяться чем-то другим.

Мы не вмешивались. Просто висели на дистанции и смотрели.

Усулраки запаниковали почти сразу.

Их строй дрогнул, часть кораблей начала отходить, два тяжёлых линкора развернули корму, корабли поддержки поползли дальше, лёгкие линкоры попытались перестроиться в защитную дугу.

Они узнали нас. Или поняли по сигнатурам. После смерти материнской планеты и разгрома флота у Kepler-452 b им хватало причин нервничать.

Час они пытались отходить, отстреливаясь от чужой шестёрки. Потом, видимо, поняли, что мы не двигаемся, и приняли очень усулракское решение.

Если новая угроза пока висит в стороне, надо срочно додавить старую. Они развернулись обратно и навалились на чужие корабли уже без прежней осторожности, со всей оставшейся злостью, стволами, ракетами, ядерными пакетами, почти забив на тактику.

В этот момент к нам пошли сигналы. Не от усулраков. От чужой шестёрки.

— Пакет на усулракском, — доложил оператор. — Грубый, но читаемый.

— Давай.

На экране появились короткие фразы. Запросы, идентификация, предупреждение. Попытка понять, кто мы такие и собираемся ли добивать их вместе с усулраками.

Я усмехнулся.

— Отправь им на усулракском. Предлагаем помощь в уничтожении усулраков.

Оператор быстро набрал сообщение.

Ответ пришёл через две минуты.

— Кто вы такие?

— Молодцы, — сказал я. — Сразу не поверили.

Я продиктовал:

— Мы истребляем усулраков.

Ответ пришёл почти сразу.

— Вы та самая раса из центра звёздного кармана?

Я поднял бровь.

— Уже знают.

Капитан Атланта тихо сказал:

— После того, что мы устроили, после десятков лет войны, о нас уже должны знать все, кто умеет принимать усулракские сигналы.

— Логично.

Я кивнул оператору.

— Да. Если вам не нужна помощь, мы можем подождать, пока они уничтожат ваши корабли, а потом всё равно добьём усулраков.

Оператор, набирая, не удержался и усмехнулся.

— Отправлено.

Ответ пришёл не сразу.

Зато пришёл смешной.

— Усулраки прислали сообщение. Они говорят, чтобы мы вам не верили. Иначе вы нас истребите.

Я улыбнулся уже открыто.

— Эти гады нашу переписку перехватили? Прекрасно. Отправь: можете не верить. Но мы уже уничтожили материнскую планету усулраков и добиваем их остатки по всему звёздному карману.

Пауза растянулась минут на пять.

За это время на экране ещё один чужой корабль получил тяжёлый удар в бок, но удержался. Усулракский лёгкий линкор тоже начал терять секции, явно после старых повреждений. Всё поле боя выглядело так, будто обе стороны уже давно ненавидят не только врага, но и сам факт, что им всё ещё приходится жить в этой системе.

Потом пришёл ответ.

— Тогда помогите нам уничтожить усулраков.

Я повернулся к капитану Атланта.

— Нападаем. Добиваем тварей.

Потом к оператору:

— Скажи им, чтобы уходили в сторону и не мешали. Мы сами справимся.

Через два часа мы уже подходили к усулракской группе.

Они пытались уйти. Потом поняли, что не уйдут. Развернулись и приняли последний бой.

Надо отдать им должное, старые твари умирать умели. Шесть тяжёлых линкоров и три лёгких, все уже побитые, с выгоревшими орудиями, с повреждёнными двигателями, но они всё равно собрали строй, закрыли корабли поддержки и встретили нас плотной стеной огня.

Только теперь перед ними были не измотанные корабли чужой техноимперии.

Перед ними был свежий Атлант и девять тяжёлых фрегатов.

Свежие относительно, конечно. Три месяца полёта не делают экипажи весёлыми, а корабли сияющими. Но по сравнению с усулраками мы были целыми, заряженными, под барьерами и с нормальным боезапасом.

Мы вошли в них на средней дистанции и начали работать ядерными ракетами, не жалея складов.

Сейчас не было смысла экономить красиво. Мы не шли в длинную цепь систем, как Несгибаемый. У нас впереди была тройка миров, контакт и, возможно, новая политика. Здесь надо было показать силу так, чтобы у тех, кто смотрит со стороны, в голове всё встало на правильные места.

Первый усулракский лёгкий линкор умер через двадцать минут.

Второй пытался закрыться за тяжёлым, но тяжёлый сам поймал две ядерные ракеты в повреждённую боковую секцию и начал разваливаться.

Фрегаты работали сухо и монотонно. Выходили из-за Атланта, давали залп, уходили обратно, меняли угол, снова били. Атлант держал фронт, как для этого и был построен. ПКО срезало старые усулракские пакеты, барьер ел лазеры и импульсы, а наши ракеты одна за другой добирались до уже уставших корпусов.

Часа через три всё закончилось.

Последний тяжёлый линкор ещё пытался стрелять из половины живого борта, когда средний залп с трёх фрегатов вошёл ему в развороченную носовую часть. Корабль сначала ослеп, потом потерял питание, потом его разорвало внутренним взрывом так спокойно и некрасиво, будто он просто устал держаться цельным.

Корабли поддержки мы тоже не оставили.

Один сожгли на месте. Второй попытался сдаться, но после проверки выяснилось, что он успел запустить пакет самоуничтожения по своим архивам и реакторной зоне. Слишком поздно. Его просто добили.

Потом мы развернулись и пошли к чужой шестёрке.

Они висели у планеты почти неподвижно. Наверное, в шоке.

Неделю, может больше, они ковырялись с усулраками, теряли корабли, жрали удары, держали орбиту, пытались не умереть. А мы пришли и за три часа разобрали то, что для них было ещё почти равным противником.

Да, судя по обломкам, изначальная армада здесь была больше, и они уже успели сделать большую часть кровавой работы. Но финальная разница всё равно выглядела слишком наглядно.

Пришло сообщение:

— Вы не будете нас атаковать?

Я ответил сразу:

— Если бы хотели, уже давно бы уничтожили. Мы хотим поговорить. Откройте ангар. К вам прилетят наши представители.

Их флагман был крупным. Около сотни метров, может чуть больше. Не линкор в нашем понимании, но тяжёлая боевая машина с ангарами, штурмовыми отсеками и хорошей внешней геометрией.

Судя по повреждениям, ему тоже досталось. Один борт был обожжён, две орудийные линии молчали, кормовая часть несла следы старого пробития, которое они явно залатали прямо в бою.

Через десять минут пришло подтверждение. Один из ангаров открылся.

Я взял девятерых абордажников. Мы залезли в костюмы, сели в десятиместный шаттл и пошли к ним.

Ангар был маленький и пустой. Машина, которая раньше там стояла, теперь, скорее всего, висела где-то в поле обломков. Наш шаттл влез внутрь почти впритык, пристыковался к палубным захватам, и мы вышли ещё до того, как внешний шлюз окончательно закрылся.

Давление выровнялось, дверь открылась. Перед нами стояли местные.

Десяток разумных разных рас в лёгкой броне, с импульсными винтовками. Стволы опущены вниз. Не направлены на нас, но пальцы слишком близко к спускам, плечи напряжены, взгляды жёсткие. Они увидели нас и заметно собрались ещё сильнее.

Ну да. Десять непонятных гуманоидов в чёрной матовой технологичной броне, с одинаковыми глухими шлемами, без открытых лиц, с ровным голубоватым свечением энергетических барьеров. Я бы на их месте тоже напрягся.

Трое были с чуть синеватой кожей и жёлтыми вертикальными зрачками. Ростом где-то сто семьдесят, сухие, подвижные, с узкими лицами и очень внимательными глазами.

Двое — с серой кожей и ушами, вытянутыми назад. Не вверх, как у сказочных эльфов из старых земных книжек, а именно назад, вдоль черепа, будто сама раса когда-то решила, что слушать надо не только перед собой, но и за спиной. Лица угрюмые, тяжёлые. То ли устали, то ли просто такой вид.

Остальные были с полностью чёрной кожей. Даже глаза чёрные, без видимых белков, только глубокий блеск под низкими бровями. Большие лбы, густые тёмные волосы, широкие плечи, толстые пальцы, рост от ста девяноста до двух метров. Здоровые, тяжёлые, собранные существа. Таким бы в рукопашную идти в первых рядах или таскать броню, а не стоять в разбитом ангаре и изображать дипломатическую выдержку после недели космической мясорубки.

Молчание затянулось.

— Приветствую, — сказал я.

Мой голос вышел через внешние динамики шлема чисто и глухо. В этих костюмах стояли модуляторы, чтобы голос у всех звучал одинаково. Не было смысла давать чужим сразу запоминать, кто именно говорит, где командир, где рядовой, где у кого настоящая интонация.

— Приветствую, — ответил на усулракском один из чёрнокожих.

Одежда поверх брони у него была лучше, чем у остальных. Не богатая, а именно старшая. Знаки на груди, другие крепления, больше слоёв защиты, спокойнее осанка. Командир. Или представитель корабля. Или тот, кого сюда поставили говорить с нами, пока настоящий главный сидит глубже и слушает.

И снова тишина.

Я вздохнул внутри шлема.

— Мы можем пройти и поговорить с вашим главным?

— Можете.

Он сказал это и замолчал.

Да задолбали.

Я шагнул вперёд.

Он поднял руку.

— Без оружия. Его придётся оставить здесь.

Я посмотрел вниз на себя. Потом на своих парней за спиной. Потом снова на него.

— Ты видишь у нас оружие?

Он поджал губы.

Смешно. Конечно, он понимал, что сам костюм уже оружие. Просто пытался удержать хоть какое-то правило, хоть какую-то формальность, чтобы не выглядеть так, будто пустил нас внутрь полностью на наших условиях.

Он сделал короткий жест рукой.

— Тогда веди, — сказал я.

Он развернулся. Мы пошли за ним.

На мостик нас не повели. И правильно. Я бы тоже не повёл чужих неизвестных тяжёлых гуманоидов в чёрной броне прямо в сердце корабля, даже если они только что спасли мне остатки флота.

Нас завели в большой зал отдыха. Судя по виду, раньше там действительно отдыхали, ели, спорили, может, даже смеялись. Сейчас помещение было переделано под временный штаб: столы сдвинуты, часть стен завешана экранами, по углам стояла охрана, на полу были следы недавнего ремонта и пятна, которые кто-то пытался отмыть слишком быстро.

За главным столом сидели пятеро.

Трое чёрнокожих, один серокожий с вытянутыми назад ушами, один синеватый с жёлтыми глазами.

Мои парни сразу разошлись по залу. Без суеты, без демонстративных понтов, просто заняли точки, откуда всё помещение простреливалось бы за секунду, если разговор вдруг окажется плохой идеей. Местная охрана напряглась так, что это можно было почти услышать.

Я подошёл к столу, отодвинул металлический стул, посмотрел на него, прикинул вес костюма, решил, что должен выдержать, и сел. Локти положил на стол.

Пятёрка передо мной переглянулась.

Наконец заговорил один из чёрнокожих. Самый старший, судя по голосу и тому, как остальные чуть повернулись к нему.

— Вы быстро уничтожили усулраков.

Я кивнул.

— Благодарю. Мы старались.

— Вы не поняли, — сказал он. — Очень быстро. Космические бои так быстро не идут.

— У вас.

Он моргнул.

— Что?

— У вас не идут. У нас идут. У нас другие технологии. Мы сильнее усулраков.

Он долго смотрел на мой чёрный шлем.

— Это я уже вижу.

Серокожий заговорил резче:

— Вы правда уничтожили их материнскую планету?

— Правда.

— Полностью?

— Как пригодный для жизни мир — да. Если у них были глубокие бункеры, часть могла выжить. Потом добьём. Но поверхности больше нет. Океаны, города, орбитальная промышленность, основной флот, большая часть управленческих линий — всё уничтожено.

Синеватый с жёлтыми глазами тихо произнёс что-то на своём языке.

Старший снова заговорил на усулракском:

— У вас есть оружие, которое уничтожает планеты?

— Да.

— И вы применяете его?

— Да.

— Против всех?

— Против усулраков и миров, которые полностью с ними срослись. Мне неинтересно уничтожать планеты просто потому, что они существуют.

— Но вы можете.

— Можем.

Он замолчал.

Я видел их через внутренние экраны шлема. Никакого стекла, никаких красивых прозрачных забрал, никакой слабой точки перед лицом. Камеры, дубли, внутренние панели, защищённая картинка. В кораблях у нас давно было так же. Если кто-то до сих пор думает, что командный экран должен быть большим окном в космос, он просто очень любит слабые места в броне.

Серокожий с вытянутыми ушами спросил:

— Зачем вы прилетели сюда?

— Добить усулраков. Посмотреть, кто вы такие. И поставить протекторат над вашими планетами.

Вот это они услышали хорошо.

Пятёрка переглянулась уже совсем иначе.

Старший медленно положил руки на стол. Большие, тяжёлые, с толстыми пальцами и плоскими тёмными ногтями.

— Вы хотите нас захватить?

— Если добровольно не войдёте в нашу систему как младшие миры под нашим протекторатом, то да. Будет война. И вы её проиграете.

В зале стало тише.

Один из охранников у стены чуть поднял винтовку, но мой абордажник рядом с ним просто повернул шлем в его сторону. Винтовка снова опустилась.

Старший спросил:

— То есть либо мы добровольно сдаёмся и становимся рабами, либо вы нас захватываете?

— Не рабами. Мне не нужны рабы. Толк от рабов в межзвёздной державе никакой. Мне нужен порядок в этом звёздном кармане. Порядок под нашим протекторатом.

— Под вашим управлением.

— Да. Верхним управлением. Ваша внутренняя власть останется при вас, если не будет делать глупостей. Ваши расы, языки, города, советы, промышленность, армия в разумных пределах — всё это может остаться. Но над вами будет стоять наше межзвёздное право, наша валюта, наши экономические зоны, наши линии безопасности, наши технологии и наша военная защита. Ни о каком равном партнёрстве речи не будет. Наши силы не равны. Нам не нужно много времени, чтобы вас истребить или захватить. Мы намного сильнее усулраков. И скоро станем ещё сильнее.

Синеватый с жёлтыми глазами медленно спросил:

— Вы говорите это после того, как помогли нам.

— Да. Лучше сразу понимать, с кем вы разговариваете.

Серокожий прищурился:

— Вы не похожи на освободителей.

— Я и не называл себя освободителем.

— Но вы убиваете усулраков.

— Потому что они наши враги. И потому что они в будущем стали бы проблемой для нас. То, что вам от этого легче, полезное совпадение.

Старший вдруг чуть наклонился вперёд.

— Усулраки говорили, что вы опаснее их.

Я усмехнулся внутри шлема.

— В каком-то смысле они правы.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом старший спросил:

— Сколько планет под вами?

— Наша материнская, Земля. И восемь миров под нашим протекторатом. Некоторые вошли добровольно. Некоторые после войны. Часть усулракских лояльных миров мы уничтожаем. Сейчас дальняя группа наших кораблей уже ушла добивать остатки усулраков по концу звёздного кармана.

— Всю эту часть вы хотите взять себе?

— Да.

— Полностью?

— Да.

Серокожий резко выдохнул:

— Тогда вы просто новая империя.

— Да, — сказал я спокойно. — Только лучше организованная.

Старший посмотрел на него, потом на меня.

— Решение не можем принять мы.

— Я так и думал.

— У нас союз трёх рас. Не один правитель. Не одна столица. Есть общий совет. Каждая раса имеет свои миры, свои флоты, свои старые законы. После войны с усулраками совет стал военным, но он всё равно существует. Мы можем передать ваши слова. Но согласиться здесь, на этом корабле, мы не имеем права.

— Нормально. Мне не нужно, чтобы вы сейчас на коленях подписывали судьбу трёх планет на обгоревшем столе.

Они странно посмотрели на меня.

Я продолжил:

— Передайте совету следующее. Мы предлагаем вам войти под наш протекторат добровольно. В этом случае ваши три расы сохранят внутреннее управление, получат защиту, технологии, доступ к общей межзвездной валюте, будущей торговле, языковым центрам, медицине и праву. Ваши войны между собой, если они есть, закончатся. Ваши военные силы будут ограничены и встроены в нашу систему безопасности. Внешнюю политику будете вести через нас. Космос дальнего уровня будет под нашим контролем.

Синеватый спросил:

— А если совет откажется?

— Тогда после усулраков мы займёмся вами.

— Вы говорите это так спокойно.

— Потому что это не угроза для красоты. Это план действий.

Старший долго молчал. Потом сказал:

— Усулраки захватили союзные нам планеты. Не три. Больше. Часть миров, которые вы называете их планетами, раньше были нашими. Там могут быть наши расы. Пленные, рабочие, гарнизоны, подземные группы, сопротивление. Их нужно освободить.

Я чуть наклонил голову.

Вот это было уже интереснее.

— Какие именно?

Они переглянулись. Серокожий вывел на стол небольшую голограмму. Технология грубее нашей, картинка дрожала, но точки были понятны.

Несколько систем, которые мы уже знали по усулракским данным. Часть из них входила в дальнюю группу. Часть лежала ближе к стерилизованному поясу. По их словам, не все миры были полностью выжжены. Где-то усулраки могли оставить живых специалистов, рабские рабочие зоны, подземные поселения, остатки местной администрации под контролем.

Я слушал и постепенно хмурился. Потому что это всё усложняло.

Если семёрка Несгибаемого придёт на такие планеты и увидит усулракскую инфраструктуру, она может не разбираться слишком долго. У них приказ жёсткий: добить усулраков. А теперь выясняется, что на части целей могут быть не только усулраки.

— Наши корабли уже пошли по тем планетам, — сказал я. — Их задача уничтожить флот усулраков и зачистить их базы. Если там есть ваши, надо срочно передать нам точные данные: какие расы, какие районы, какие сигналы, как отличать военных усулраков от ваших пленных или союзников.

Старший напрягся.

— Вы можете остановить их?

— Не мгновенно. Они далеко. Но связь у нас есть, с задержками и окнами. Передадим уточнение. Если ваши данные будут полезными, они сначала выбьют орбиту и флот, а потом можно будет высаживать десант и отбивать планеты. Но если ваши советы начнут тянуть, спорить, проверять нашу честность и писать красивые обращения, часть миров может не дождаться.

Серокожий сжал челюсть.

— Вы требуете доверия.

— Нет. Я требую скорости. Доверие появится потом, если вы доживёте до потом.

Синеватый тихо сказал:

— Совет не любит, когда с ним так говорят.

— Значит, совету придётся привыкать к новой эпохе.

Старший вдруг издал низкий звук. Не смех, скорее усталое признание абсурда.

— Вы пришли, уничтожили усулраков, заявили, что возьмёте нас под протекторат, и теперь ещё требуете, чтобы мы быстро дали вам данные для освобождения наших же миров.

— Да.

— Вы всегда так ведёте переговоры?

— Когда рядом ещё пахнет горящими усулракскими кораблями — да.

Он посмотрел на остальных.

Потом снова на меня.

— Мы передадим совету. И дадим первичные данные по захваченным планетам. Но совет захочет говорить с вами напрямую.

— Пусть говорит. Только без иллюзий. У вас три планеты, побитый флот и враг, который ещё не до конца мёртв. У нас растущая империя, флот, оружие против планет и свежий опыт уничтожения материнского мира усулраков. Я готов обсуждать форму вашего входа в нашу систему. Но не сам факт.

Старший медленно кивнул. Не в знак согласия. В знак того, что услышал.

— Как вас называть?

Я секунду подумал.

— Дмитрий Сергеевич. Глава межзвездной корпорации АМОКС.

— Я Роан Тхеш, — сказал старший. — Военный представитель Совета трёх рас на этом флоте.

— Хорошо, Роан Тхеш. Тогда начнём с простого. Дайте нам данные по вашим захваченным мирам, частоты связи, признаки своих, старые коды, всё, что ещё может работать. Потом свяжетесь со своим советом и передадите, что усулраки больше не являются главной проблемой вашего будущего.

Он внимательно посмотрел на мой шлем.

— А главной проблемой стали вы?

— Нет, — сказал я. — Главной проблемой стало то, что новое будущее наконец пришло. Просто пришло не в том виде, в каком вам хотелось.

Глава 11

Расположение захваченных миров нам дали через несколько часов после того, как мы вернулись на Атлант.

Не сразу, конечно.

Сначала они долго передавали какие-то свои внутренние подтверждения, сверяли старые военные коды, спорили между кораблями, запрашивали планету, получали обратно обрывочные ответы, снова спорили, потом наконец прислали пакет. Сухой, тяжёлый, очень неприятный пакет по тем системам, которые усулраки забрали у их союза или превратили в свои пустые опорные точки после стерилизации местной разумной жизни.

Часть этих планет уже была в нашем списке.

KOI-5237.01, KOI-5202.01, KOI-5715.01, KOI-456.04. Плюс уточнения по нескольким выжженным системам, где, как они утверждали, могли остаться подземные базы, рабочие лагеря, старые убежища и куски сопротивления, которые усулраки так и не дочистили. Вот тут всё стало намного менее удобным. Ещё вчера эти точки выглядели для меня простыми целями: долетели, выбили орбиту, запустили дроны, ушли. А теперь выяснялось, что под усулракскими метками могут сидеть не только усулраки.

Я стоял на мостике Атланта и смотрел, как пакет прогоняют через наши системы.

— Отправляйте Несгибаемому, — сказал я. — Срочно. Прямым подпространственным пакетом. Новая директива: по перечисленным планетам без планетарного уничтожения до проверки. Сначала выбить флот и орбиту. Потом разведка, перехват, допросы, связь, поиск местных и союзных групп. Если там только усулракский гарнизон и пустая база — действуют по ситуации. Если есть чужое население или пленные — дроны по планете не применять без моего отдельного приказа.

Оператор сразу начал готовить пакет.

— Добавить данные от Совета? — спросил он.

— Всё добавить. Их частоты, коды, признаки кораблей, старые сигналы, описания рас, всё. Пусть не играют в угадайку на расстоянии трёх тысяч световых лет.

Через несколько минут пакет ушёл. После этого оставалось ждать.

Вот это в космосе бесит больше всего. Ты вроде уже принял правильное решение, уже сказал правильные слова, уже отправил приказ, но между тобой и кораблями лежит бездна, гиперлинии, задержки, окна связи, техническая грязь, и пока ответ не придёт, тебе остаётся только сидеть и думать, успел ты или нет.

Ответ от Несгибаемого пришёл через несколько часов.

Принято. Новую директиву поняли. По отмеченным планетам — только выбивание флота и орбитальных сил до проверки поверхности. Данные загружены. Идём дальше по маршруту.

Я прочитал, выдохнул и только тогда понял, что всё это время сидел слишком напряжённо.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь можно разговаривать с местными дальше.

Через два дня нас пригласили на планету. Не на флагман. Не на орбитальную станцию. Именно вниз, в столицу, на беседу с общим Советом трёх рас.

Это было ожидаемо. Они хотели показать, что ещё остаются властью. Не просто побитый флот, который мы спасли от усулраков, а живой союз, с городами, правительствами, населением, своей землёй под ногами и своим правом принимать решения. Я это понимал. Даже уважал. В пределах разумного.

Мы снова полетели вдесятером. Я и девять абордажников. Те же костюмы, та же чёрная матовая броня, те же барьеры, тот же шаттл. Никаких красивых дипломатических одежд, никаких лиц наружу, никаких мягких жестов. Они должны были видеть не гостя. Они должны были видеть силу, которая умеет говорить, но в любой момент может перестать.

Сели в указанной точке. Космодром располагался недалеко от столицы. Большой, рабочий, военный уже по самой осанке. Взлётные полосы, тяжёлые ангары, ремонтные линии, несколько полузакрытых пусковых шахт, много повреждений, свежие следы экстренного ремонта. Видимо, пока мы дрались наверху, они ждали удара по планете и готовили всё, что могло хоть как-то стрелять вверх.

Нас встретили молча. Сначала группа охраны. Потом несколько представителей в форме. Потом какой-то длинный низкий автобус с бронированными стёклами и слишком толстыми дверями для обычного транспорта. Мы загрузились внутрь. Мои бойцы даже не открыли шлемы. Я тоже не стал.

Дорога до города заняла минут двадцать.

Я смотрел через внешние камеры шлема и отмечал детали.

Город выглядел прилично. Не бедно, не запущенно, не как планета, которую война уже окончательно пережевала. Высокие стеклянные дома, широкие улицы, бетонные приземлённые комплексы, транспортные линии над дорогами, плоские крыши с военными постами, местами укреплённые кварталы, закрытые переходы между зданиями. Видно было, что столица готова к осаде, но от стекла, высоты и понтов отказываться не собирается. Очень знакомое сочетание. Разумные существа вообще любят строить красиво даже тогда, когда над ними уже висит чужой флот.

Людей, точнее местных, на улицах было мало. Город жил в тревожном режиме. Транспорт ходил, службы работали, но обычной толпы почти не было. Те, кто всё-таки стоял у окон или на дальних площадках, смотрели на наш автобус так, будто внутри едет новая эпоха, которой никто пока не придумал приличное имя.

Нас привезли к большому стеклянно-бетонному зданию.

Не дворец. Не военный бункер. Скорее центр власти, построенный народом, который хочет выглядеть цивилизованным даже во время войны. Широкие ступени, тяжёлые боковые стены, стеклянная верхняя часть, флаги трёх рас у входа и много охраны, которая очень старалась не показывать, насколько ей не нравится наш вид.

Внутри нас провели через несколько постов.

Мои бойцы оставались постепенно. Двое у внешнего входа, двое в первом коридоре, двое у внутреннего кольца, ещё трое у дверей большого зала. К тому моменту, когда я дошёл до самого помещения переговоров, со мной осталось только двое.

Зал был большой, круглый, высокий, с мягким верхним светом и тремя секторами столов. Каждый сектор принадлежал одной расе. За каждым столом сидели по трое разумных.

Совет от каждой расы. Три чёрнокожих тяжёлых представителя, трое синеватых с жёлтыми вертикальными зрачками, трое серокожих с вытянутыми назад ушами. За ними стояли помощники, охрана, переводчики, военные советники. Весь зал был набит напряжением так плотно, что его можно было почти резать ножом.

Нас провели к отдельному столу. Мои двое встали за моей спиной.

Я положил планшет на стол, отошёл чуть в сторону и вылез из костюма.

В зале сразу стало ещё тише.

Ну да. Для них это тоже был момент. До этого они видели чёрную броню, тяжёлый шлем, барьер, одинаковый глухой голос.

А теперь перед ними стоял просто человек. Не самый высокий, не самый страшный внешне, без рогов, хитина, жёлтых глаз или чёрной кожи. Просто человек, который почему-то командует флотом, способным за три часа разобрать усулракскую группу, и говорит о протекторате так, будто обсуждает порядок разгрузки складов.

Я размял плечи, потянул шею, сел за стол и посмотрел на Совет.

Костюм остался рядом, раскрытый, как пустая чёрная скорлупа. Пусть смотрят.

— Приветствую Совет, — сказал я.

Усулракский язык пока оставался общей рабочей грязью, через которую можно было разговаривать, даже если всем от этого было неприятно.

Они тоже поздоровались.

Сухо.

Очень сухо.

Им явно не доставляло удовольствия сидеть напротив меня. Тут вообще мало кому было хорошо. Они только что едва не проиграли очередной бой усулракам, потом увидели, как мы уничтожили их врага слишком быстро, потом услышали, что спасители вообще-то собираются поставить над ними свою власть. Такое редко вызывает искреннюю радость.

Первым заговорил представитель чёрнокожей расы. Роан Тхеш, тот самый, с флагмана. Видимо, за эти два дня он успел стать главным связующим между нами и Советом.

— Дмитрий Сергеевич. Совет трёх рас услышал ваше предварительное предложение. Но прежде чем обсуждать что-либо дальше, мы требуем гарантий.

Я усмехнулся.

— Хорошее начало.

Синеватая женщина с жёлтыми глазами чуть склонила голову.

— Вы смеётесь?

— Нет. Просто все всегда начинают с гарантий.

Серокожий представитель, старый, с очень глубокими складками у рта, сказал:

— Потому что без гарантий ваше предложение ничем не отличается от захвата.

— Отличается. При захвате я бы не сидел здесь за столом.

— Но ваши корабли висят над нашей планетой.

— Да. Чтобы вы понимали реальное положение дел.

Вот тут они переглянулись.

Роан Тхеш положил перед собой ладони.

— Нам нужны гарантии сохранения наших правительств, наших рас, наших миров, нашей культуры, наших законов и нашей армии. Мы не можем войти под власть неизвестной силы только потому, что эта сила оказалась сильнее усулраков.

— Можете, — сказал я. — Просто вам не нравится, как это звучит.

В зале кто-то из помощников тихо выдохнул. Один из серокожих наклонился к соседу, но тот остановил его жестом.

Я продолжил:

— Давайте сразу уберём красивую вату. Вы проигрываете войну. Усулраки вас давили годами и почти додавили. Если бы мы не пришли, через какое-то время они бы взяли эту систему. Потом следующую. Потом третью. Ваш союз либо умер бы, либо стал бы усулракским тылом. Мы пришли, убили их корабли, уже уничтожили их материнскую планету и сейчас добиваем остатки по всему звёздному карману. Это новая реальность. В ней вы можете торговаться о форме вхождения под наш протекторат. Но не о том, будет ли над этой частью звёздного кармана наша верхняя сила.

Синеватая женщина медленно спросила:

— Вы говорите о верхней силе. Что конкретно это означает?

— Космос будет под нашим контролем.

Они сразу напряглись.

Я поднял ладонь.

— Дальше слушайте до конца. Все ваши боевые космические корабли будут изъяты или поставлены под наш прямой контроль. Ваши посудины не годятся для настоящих космических боёв против того уровня угроз, с которым мы работаем. И даже для нормальных межзвёздных перелётов они устарели. Для нас это старые технологии. Вы сами видели, как долго вы бились с усулраками и как быстро мы их разобрали.

Роан Тхеш сжал челюсть, но промолчал.

Серокожий резко сказал:

— Это унижение.

— Это факт.

— Наши корабли защищали наши миры.

— Плохо защищали. И если оставить их у вас как независимую силу, через десять лет какой-нибудь ваш адмирал решит, что он достаточно обижен, чтобы начать свою маленькую войну. Мне это не нужно. Космос только через нас и с нашего разрешения. Военные корабли, дальние перелёты, орбитальные платформы, тяжёлые пусковые системы — всё будет либо изъято, либо зарегистрировано, либо перестроено под нашу систему.

Один из синеватых, молодой, но явно не помощник, спросил:

— А торговые корабли?

— После регистрации и проверки. Не сразу. Сначала безопасность, язык, право, валюта, связь, потом торговля. Будете летать по нашим правилам.

Чёрнокожая представительница, сидевшая рядом с Роаном, спросила:

— Ядерное оружие?

— Если есть — будет изъято. Всё. Без торга.

— Это наше средство последней обороны.

— Против нас оно бесполезно. Против ваших соседей оно опасно. Против самих себя — тем более. Ядерное оружие переходит под наш контроль. Скрытые программы будут считаться прямой угрозой. За это будет смертная казнь для ответственных.

Вот после этого зал загудел.

Не громко. Но сразу. Помощники зашептались, советники наклонились к представителям, переводчики начали проверять смысл, кто-то из охраны сделал шаг, потом остановился.

Я дал им несколько секунд.

Потом ударил ладонью по столу.

Не сильно. Просто чтобы вернуть внимание.

— И ещё. Любые войны между вашими расами, между вашими планетами, в космосе или на поверхности будут запрещены. Подстрекательство к войне между союзными расами — тоже. За развязывание войны, попытку вывести планету из нашего протектората силой, создание тайных стратегических арсеналов или подготовку межрасовой бойни будет смертная казнь.

Серокожий старик посмотрел на меня почти с ненавистью.

— Вы приходите и сразу говорите о казнях.

— Потому что я слишком хорошо знаю, как быстро старые обиды превращаются в горы трупов, если дать им флот, ядерные склады и красивую риторику.

Синеватая женщина спросила:

— Вы будете судить нас по своим законам?

— По верхним межзвёздным законам АМОКС. Ваши внутренние гражданские законы могут сохраниться. Семейное право, местные администрации, образование, культура, внутренняя экономика на первом этапе, большая часть жизни останется вашей. Но всё, что касается войны, внешней политики, стратегического оружия, межзвёздной торговли, космоса, биологической безопасности, валюты и отношений между расами, будет под нами.

Роан Тхеш медленно произнёс:

— Вы отнимаете у нас самостоятельность.

— Да.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— И называете это протекторатом.

— Потому что это и есть протекторат.

Несколько секунд мы молчали.

Потом заговорила чёрнокожая представительница. Голос у неё был низкий, ровный, с неприятной точностью.

— Что мы получим взамен, кроме угрозы уничтожения?

— Вот теперь нормальный вопрос.

Я включил планшет и вывел на общий экран короткий пакет. Без лишней красоты. Земля, Тигарден, LHS, кератский мир, нориды, милуины, сельранцы, тельранцы, медицинские центры, языковые блоки, первые кадры адаптации к ТИ-среде, фрагменты городов, орбитальные доки, транспортные линии.

— Под нашим протекторатом уже восемь планет. Все развиваются. Кто-то вошёл сам, после нашего предложения. Большую часть миров мы забрали у усулраков. Сейчас там разумные живут лучше, чем при них. Это не красивое обещание. Это уже рабочая система.

Серокожий старик хмуро посмотрел на кадры.

— Вы показываете то, что хотите показать.

— Конечно. А вы думали, я привезу вам полный архив всех наших проблем, ошибок и бюрократической дряни? Проблем хватает. Но главное правда: под нами миры не гниют. Они растут.

Я переключил слой.

Медицинские линии, милуины, регенерация тканей, сложные операции, протезы для разных типов тел.

— Медицина. Мы умеем лечить почти любые болезни, включая те, которые у вас, скорее всего, считаются смертными или неизлечимыми. С отращиванием новых конечностей пока есть проблемы, не для всех рас и не всегда стабильно. Но у нас есть хорошие протезы, которые создаются под конкретную биологию, нервную систему, движение и силовую нагрузку. Милуинские специалисты уже работают с несколькими расами, и результаты хорошие.

Синеватая женщина впервые потеряла часть холодной маски.

— Любые болезни?

— Абсолютное слово опасное. Но да, почти всё, с чем мы сталкивались, мы уже умеем лечить или быстро учимся. Инфекции, опухоли, генетические поломки, повреждения нервной системы, старые травмы, внутренние отказы. Смертность падает резко. Продолжительность активной жизни растёт.

Роан Тхеш спросил:

— Цена?

— Вхождение в систему. Медицинские центры не придут отдельно от права, валюты и безопасности.

Я вывел следующий слой.

— Общая межзвёздная валюта, общие расчёты, общие экономические зоны, торговля между мирами. Не сразу и не свободно во все стороны, у нас война и логистика не резиновая. Но путь откроется. Ваши расы смогут торговать не только между своими тремя планетами, а со всей системой АМОКС. Материалы, техника, знания, специалисты, образование, промышленность. Там, где сейчас у вас закрытый военный союз, будет часть растущей межзвёздной империи.

Серокожий сухо спросил:

— И ваша валюта заменит наши?

— Да. Постепенно. Сначала параллельная расчётная система, потом перевод стратегических отраслей, потом общий рынок. Ваши старые валюты можете оставить для внутренней привычки на переходный период, но в большой системе они не нужны.

— Наши банки это не примут.

— Ваши банки примут то, что скажет новая реальность. Или перестанут быть банками.

Роан Тхеш даже чуть усмехнулся.

Не весело. Скорее от того, насколько прямо это прозвучало.

Я продолжил:

— Межзвёздное право. Единый верхний закон для всех планет под нашим протекторатом. Межзвёздный язык. Центры обучения на всех трёх мирах. Ваши родные языки никто не тронет, но для торговли, науки, службы, медицины, внешней связи и работы в системе нужен общий язык. Иначе вы застрянете в собственном старом углу.

Синеватый молодой представитель спросил:

— Технологии?

— Постепенно.

— Почему?

— Потому что я не идиот. Молодым младшим мирам не дают сразу всё, особенно тем, кто вчера ещё воевал, держит свои флоты и смотрит на нас как на новую угрозу. Энергетика, медицина, связь, материалы, транспорт, защита среды, образование, промышленная автоматизация — всё будет. Дозированно. Под контролем. С проверкой, что вы не пытаетесь превратить наш подарок в оружие против нас.

Серокожий старик произнёс:

— То есть зависимость.

— Да. На первом этапе да. Потом степень самостоятельности будет зависеть от вашей адекватности.

Ему это не понравилось, но он промолчал.

Я переключил планшет на последний блок.

ТИ-среда.

Тут они сначала не поняли.

На экране были люди, хасары, ланары, милуины, кераты, нориды. Каналы, ядра, первые ранги, медицинские наблюдения, адаптационные центры. Я видел, как их лица меняются, когда переводчик постепенно собирает смысл.

— И ещё, — сказал я. — Биологическое изменение. После вхождения под наш протекторат ваши планеты будут введены в ТИ-среду. Не сразу резко. Под контролем. Около десяти процентов населения всех планет со временем пройдут через перестройку. Станут сильнее, здоровее, живучее. У части появятся ядра, доступ к работе с энергией, новые возможности тела. Это не магия, не религия и не болезнь. Это новая ступень биологии, с которой мы уже умеем работать.

Зал замер.

Вот это ударило сильнее, чем валюта и корабли.

Потому что корабли — это политика. Валюта — это власть. Ядерное оружие — страх. А тут речь шла о телах. О детях. О будущем вида.

Синеватая женщина очень медленно спросила:

— Вы хотите изменить наши расы?

— Часть населения изменится. Не все. И не мгновенно. Мы будем делать это через медицину, наблюдение и адаптацию. Без контроля такой переход может быть опасен. С контролем — это огромный выигрыш.

Серокожий представитель резко сказал:

— Мы не согласимся на принудительное изменение наших детей.

— Тогда не называйте это так. Ваши дети и так будут жить в новой среде, если планета войдёт в систему АМОКС. Мы не будем хватать их на улицах и тащить в лаборатории. Но процесс начнётся. Лучше пройти его с врачами, школами силы и нормальным наблюдением, чем делать вид, что мир остался прежним.

Роан Тхеш спросил:

— Это произошло со всеми вашими младшими мирами?

— Да. В разной степени. Кто-то принял быстрее. Кто-то тяжелее. Но все развиваются.

Он долго смотрел на меня.

— Вы говорите о развитии. Мы слышим потерю контроля над собственной судьбой.

— Потому что вы её действительно теряете. Не полностью. Но верхний уровень больше не будет вашим. Зато вы не исчезнете под усулраками, не будете стерилизованы, не сгниёте в закрытой обороне и не останетесь тремя планетами, которые дрожат при каждом входе чужого флота в систему.

Тишина стала тяжёлой.

Они торговались ещё долго.

Сначала требовали оставить им хотя бы часть флота.

Я отказал.

Тогда потребовали совместное командование.

Я отказал.

Потом предложили сохранить военные корабли под пломбами, с нашими наблюдателями и правом выхода только по нашему приказу.

Я сказал, что это можно обсуждать только для нескольких ближних оборонительных единиц, и то после полной проверки, разоружения дальних систем, снятия тяжёлых боеприпасов и установки наших блоков контроля.

Серокожие требовали неприкосновенности своих внутренних законов.

Я ответил, что внутренние гражданские законы останутся, но если у них где-то есть рабство, межрасовые ограничения, закрытые военные касты, тайные биологические программы или право Совета казнить целые области без суда, всё это пойдёт под нож.

Синеватые требовали права не вводить ТИ-среду на одной из своих священных областей.

Я сказал, что можно обсуждать режим особой зоны, но не планетарное исключение. Внутри одной общей системы не будет миров, которые живут по старой физике только потому, что кому-то страшно.

Чёрнокожие требовали гарантий защиты их захваченных миров.

Вот тут я согласился сразу.

— Это получите. Если ваши данные верны и там есть ваши расы, мы передадим Несгибаемому уточнения. Флот усулраков будет выбит. Планеты не будут уничтожены без проверки. После этого либо наши корабли, либо совместные десантные группы займутся освобождением. Но сразу предупреждаю: освобождённые планеты не вернутся в старый союз как независимые. Они войдут под наш протекторат вместе с вами.

Роан Тхеш спросил:

— Даже если это наши старые колонии?

— Да.

— Вы забираете даже то, что помогаете вернуть.

— Я объединяю эту часть звёздного кармана под одной верхней властью. Не под вашим старым союзом. Не под усулраками. Под нами.

Он закрыл глаза на секунду.

Когда открыл, выглядел старше.

— Совет не сможет принять это за один день.

— Я и не требую одного дня.

Синеватая женщина посмотрела на меня внимательно.

— Сколько времени вы дадите?

— На предварительное согласие — трое суток. На рабочий протокол — десять дней. На полный договор — после прибытия наших юристов, медиков, языковых специалистов и военной группы. Но ваши корабли уже сейчас остаются под наблюдением. Вы не выводите флот, не перемещаете ядерное оружие, не чистите архивы, не прячете стратегические склады. Любая попытка играть в тайную подготовку будет считаться отказом.

Серокожий старик усмехнулся.

— То есть мы уже под вашим контролем.

— Да. Просто пока в мягком режиме.

Роан Тхеш тихо сказал:

— У вас странное понимание мягкости.

— У меня очень практичное понимание мягкости.

Зал снова замолчал.

Потом чёрнокожая представительница спросила:

— Что будет, если мы согласимся предварительно?

— На орбиту войдут наши наблюдательные группы. На поверхность прибудут первые медики, лингвисты, связисты, экономисты, правовой блок и военная инспекция. Ваши флоты будут поставлены на учёт. Ядерное оружие — под контроль. Начнутся языковые центры. Потом медицинские линии. Потом валюта и право. Параллельно мы продолжим добивать усулраков и освобождать те миры, где ещё есть кого освобождать.

— А если откажемся?

Я посмотрел на каждого по очереди.

— Тогда я сначала закончу с усулраками, а потом вернусь к вам уже без переговорной части.

Никто не стал уточнять, что это значит. И хорошо. Они прекрасно поняли.

Под конец Роан Тхеш поднялся.

За ним поднялись остальные.

— Совет трёх рас не принимает ваш протекторат сейчас, — сказал он официально. — Но Совет признаёт необходимость продолжить переговоры, передать вам данные по захваченным мирам и временно не препятствовать вашим военным действиям против усулраков в наших старых системах.

— Слабовато, — сказал я.

Он чуть напрягся.

— Это максимум, который Совет готов произнести сегодня.

— Тогда сегодня хватит. Но через трое суток мне нужен другой ответ.

Синеватая женщина спросила:

— А если наши народы не примут?

— Ваши народы только что едва не стали усулракским мясом. Объясните им, что пришла сила, которая убила их врага и теперь предлагает им жить. Если ваши народы предпочтут умереть за красивое слово “самостоятельность”, это будет уже ваш провал как Совета.

Серокожий старик сказал:

— Вы жестокий, Дмитрий Сергеевич.

Я взял планшет со стола и встал.

— Нет. Просто у меня нет времени притворяться добрым.

Я подошёл к костюму, снова влез в него, дождался, пока броня закрывается вокруг тела, шлем опускается, внутренние экраны оживают, а голос снова становится ровным, глухим и одинаковым.

Теперь они опять видели перед собой не человека, а чёрную фигуру под барьером.

Так даже лучше.

— Через трое суток, — сказал я уже через динамики. — И не тяните. Пока вы спорите, мои корабли идут к мирам, где могут быть ваши союзники.

После этого я развернулся и пошёл к выходу.

Мои двое молча двинулись за мной. У дверей к нам присоединились остальные. В коридорах местная охрана смотрела уже иначе. Не только с напряжением. С чем-то более тяжёлым. Они слышали хотя бы часть разговора. Или уже поняли по лицам тех, кто выбегал из зала.

Я сел в автобус, прислонился шлемом к спинке и усмехнулся.

Политика, мать её.

Иногда проще уничтожить планету, чем заставить девять разумных существ за одним столом признать, что их старый мир уже закончился.

Глава 12

После возвращения на Атлант я даже не стал долго разбирать, что там у них в Совете начнётся. И так было понятно.

Три расы, три планеты, побитый флот, свежая победа над усулраками, наш линкор на орбите и условия, которые им очень не нравятся, но от которых они уже никуда нормально не денутся.

Сейчас они будут спорить, ругаться, считать потери, вспоминать старые договоры, пугать друг друга потерей самостоятельности, орать о предательстве предков, потом кто-нибудь более взрослый напомнит им, что предки сейчас ничем не помогут против Атланта и девяти тяжёлых фрегатов.

В общем, пусть варятся.

Я поднялся на мостик, посмотрел на капитана Атланта и сказал:

— Отправьте по три фрегата к остальным двум планетам. Пусть встанут на орбите, снимут картину, обозначат присутствие и не дадут местным начать какую-нибудь героическую глупость. Без стрельбы, если по ним не ударят первыми. Нам сейчас нужно давление, а не лишняя бойня.

Капитан кивнул.

— Три фрегата на KOI-4986.01, три на KOI-6425.01?

— Да. Остальные три остаются здесь. Мы займёмся трофеями.

Приказ ушёл почти сразу.

Шесть тяжёлых фрегатов начали уходить от планеты, набирая дистанцию для прыжка. На тактической схеме они расходились двумя тройками, спокойно, уверенно, без лишней красоты. Местные, конечно, всё это видели. И правильно. Пусть Совет понимает, что разговор идёт не только о столице KOI-7235.01. Их весь треугольник уже под нашим военным вниманием.

Через некоторое время обе тройки достигли расчётной точки и ушли в гипер.

На орбите остались три тяжёлых фрегата и Атлант. А мы пошли к полю обломков.

Вот тут уже началась обычная, скучная и очень полезная работа после хорошей драки. Корабли усулраков были разбиты, но далеко не всё внутри них умерло бесполезно.

Уцелевшие орудийные блоки, реакторные элементы, силовые шины, части гипердвигателей, тяжёлые броневые секции, складские модули, системы наведения, всё это можно было вырезать, забрать, разобрать дома, переосмыслить и либо поставить в дело, либо скормить инженерам как материал для новых решений.

С Атланта один за другим начали вылетать ракеты с ти-частицами и взрываться в поле обломков, чтобы частицы сожрали радиацию, а потом вышли шаттлы.

Вместе с ними из шлюзов пошли абордажники в костюмах. Со стороны это выглядело даже красиво: чёрные фигуры, маленькие на фоне огромных мёртвых корпусов, расходятся между обломками, крепятся к броне, ставят маяки, режут, вскрывают, цепляют буксирные захваты. Где-то работали инженерные клещи, где-то лазерные резаки, где-то просто тяжёлые механические лапы вырывали из мёртвого борта целые куски чужой техники.

Местные корабли висели поодаль. Не мешали. И правильно делали.

Наверное, для них это выглядело немного мерзко. Они неделю умирали рядом с этими обломками, теряли свои корабли, людей, штурмовики, а мы прилетели, за три часа добили усулраков и теперь спокойно разбирали поле боя на полезные детали. Но война вообще редко бывает уважительной к чужим чувствам. Железо есть железо. Если оно может работать на нас, значит, его надо забрать.

Трое местных суток прошли в такой работе.

Сутки у них длились примерно двадцать два часа, так что времени оказалось чуть меньше, чем привычные земные три дня.

Но Совету этого хватило. Они спорили, думали, ругались, получали доклады с двух других планет, куда уже пришли наши фрегаты, слушали своих военных, медиков, промышленников, и, судя по всему, постепенно приходили к единственному выводу, который я им и оставил.

На четвёртый местный день пришло новое приглашение.

Снова на планету, снова в зал Совета.

Я посмотрел на сообщение и усмехнулся.

— Если сразу не открыли огонь со всех стволов, значит уже согласны. Просто будут пытаться выторговать себе больше условий.

Капитан Атланта тоже усмехнулся краем рта.

— Получится?

— Хрен им.

Мы опять пошли вниз на шаттле.

Тот же состав. Я и девять абордажников в костюмах. Тот же космодром, только теперь встреча была уже чуть другой. Охраны стало больше, но она стояла тише.

В городе тоже что-то изменилось. На улицах появилось больше транспорта, больше местных у окон, больше взглядов. Видимо, за эти три дня новость о нас ушла глубоко в население. И теперь столица смотрела не просто на чужой шаттл. Она смотрела на будущее, которое ей очень не нравилось, но которое уже висело на орбите.

Нас провели тем же маршрутом. Бойцы снова остались на входах и в коридорах. В зал со мной вошли двое.

Тот же большой круглый зал. Те же три стола. Те же девять представителей, только теперь лица у них были ещё тяжелее. Они явно спали мало. Или вообще не спали. У каждого за спиной стояли помощники, но их стало меньше. Значит, решили не превращать разговор в рынок. Уже неплохо.

Я дошёл до своего стола, положил планшет, вылез из костюма, размял плечи и сел.

Мои двое встали за спиной.

Костюм остался рядом, раскрытый, чёрный, пустой и очень наглядный.

Я посмотрел на Совет и заговорил первым:

— Почему так долго? Я вроде бы понятные условия поставил. Или вы всё же обдумывали, как бы напасть на нас?

Вопрос выбил их из привычной официальной осанки.

Роан Тхеш моргнул, синеватая женщина медленно повернула голову к серокожему старику, а тот чуть сжал пальцы на столе. Несколько помощников за их спинами вообще не сразу поняли, как реагировать.

Я дал им пару секунд и продолжил:

— Да. Именно так. Потому что условия были предельно просты. Либо добровольный протекторат, либо через кровь, но всё равно протекторат. Трое суток на понимание такой простой вещи — это долго.

Роан Тхеш первым взял себя в руки.

— Совет не мог принять решение о судьбе трёх рас без обсуждения.

— Мог. Просто не захотел брать на себя ответственность сразу.

Серокожий старик холодно сказал:

— Вы называете осторожность слабостью.

— Нет. Я называю осторожность осторожностью, когда у неё есть время. Когда на орбите висит чужой флагман, а усулраки ещё не добиты в дальних системах, слишком долгая осторожность превращается в попытку сбежать от реальности.

Синеватая женщина, которую звали Алени Тар, сложила ладони перед собой.

— Совет готов обсуждать предварительное вхождение под ваш протекторат.

— Обсуждать?

— Принять, — поправилась она после короткой паузы. — Но с условиями.

Я усмехнулся.

— Конечно.

Роан Тхеш не стал тянуть.

— Первое. Нам нужно сохранить хотя бы часть флота для охраны наших планет. Вы отправили по три корабля к двум другим мирам. Мы не препятствовали. Но вы должны понимать, что если весь наш флот будет изъят, наши народы воспримут это как полное разоружение перед чужой властью.

— Это и будет разоружение перед чужой властью, — сказал я. — Только не полное, если вы будете вести себя разумно.

В зале снова стало тише.

Я откинулся на спинку стула.

— После того как наши инженеры осмотрят ваши посудины, заберут ядерное оружие, снимут или заблокируют гипердвигатели, проверят термоядерные реакторы, системы связи, архивы и военные блоки управления, возможно, часть кораблей на первое время оставим. Подчёркиваю: возможно. С нашими людьми на борту. С нашими блоками контроля. С запретом на дальние прыжки. С правом применять оружие только по согласованному приказу.

Серокожий старик сразу спросил:

— То есть они перестанут быть нашими кораблями.

— Они станут вашими кораблями местной охраны под нашим верхним управлением.

— Это одно и то же.

— Нет. Одно и то же — это когда я прямо сейчас забираю всё и ставлю ваших адмиралов под арест. Я предлагаю более мягкий вариант.

Роан Тхеш глухо сказал:

— Ваше понимание мягкости по-прежнему тяжёлое.

— Привыкайте.

Алени Тар посмотрела на меня пристально.

— Почему вы считаете наши корабли настолько плохими?

Я даже не стал скрывать удивления.

— Вы серьёзно спрашиваете после того боя?

— Да.

— Потому что одного нашего флагмана на орбите вашей планеты достаточно, чтобы уничтожить все шесть ваших оставшихся кораблей. Даже если они будут свежими, а не побитыми после боя. У нас кораблей мало, но каждый из них очень серьёзная боевая сила. Ваши корабли против усулраков ещё работают. Против нас — нет. Они медленные, слабее по защите, хуже по энергетике, хуже по дальнему бою, хуже по живучести, хуже по управлению огнём и почти бесполезны против наших барьеров, если мы не станем сами подставляться.

Один из синеватых представителей резко поднял голову.

— Вы слишком уверены в себе.

— Я видел ваши корабли в бою. Этого достаточно.

Роан Тхеш жестом остановил своего соседа.

— Мы видели ваш флагман в бою. Этого тоже достаточно.

Вот это было правильно. Он хотя бы не пытался торговаться с физикой.

Серокожий старик перешёл к следующему:

— Второе. Почему вы отправили свои корабли к остальным нашим планетам без согласия Совета?

— Для контроля.

— Это наши планеты.

— Пока да. Скоро они будут планетами под нашим протекторатом. Я не собираюсь ждать, пока одна из ваших сторон решит спрятать там ядерные арсеналы, вывести флот, эвакуировать архивы, устроить переворот или сыграть в сопротивление. Три фрегата у каждой планеты нужны, чтобы всем было спокойно.

— Нам неспокойно, — сказал серокожий.

— Это уже ваши внутренние трудности.

Роан Тхеш медленно выдохнул.

— Наши военные считают это оккупационным действием.

— Ваши военные правы.

Тишина.

Я спокойно продолжил:

— Вы всё ещё пытаетесь разговаривать так, будто мы две равные стороны, которые ищут компромисс. Нет. Я прилетел сюда с армией. Я главный командующий всей империи. Если бы я хотел поторговаться, я бы не прилетел сюда с армией. Я здесь не для торга. Я здесь, чтобы оформить новую реальность так, чтобы вам было не слишком больно и нам не пришлось тратить лишние силы.

Алени Тар тихо спросила:

— Вы называете себя империей?

— Да. Можно называть державой, союзом, протекторатом, корпорацией, как удобнее для документов. Суть от слова не меняется. Есть верхняя сила. Есть миры под ней. Есть общая валюта, право, армия, технологии, язык, порядок. Теперь эта сила пришла сюда.

Чёрнокожая представительница рядом с Роаном, Дейра Хол, до этого почти не говорившая, наконец наклонилась вперёд.

— Наши народы не примут слово “империя”.

— Тогда не используйте его в публичных выступлениях.

— Вы циничны.

— Я практичен. Скажите им, что вы входите под защиту межзвездной корпорации АМОКС ради выживания, освобождения захваченных миров и будущего развития. Это правда. Просто не вся.

Дейра Хол несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно кивнула.

— Это можно сказать.

Серокожий старик недовольно посмотрел на неё, но промолчал.

Дальше пошёл настоящий торг.

Они требовали отсрочку на изъятие ядерного оружия.

Я дал им семь местных суток на полную декларацию складов и немедленную установку наших наблюдателей. На физическое изъятие — по мере прибытия инженерных групп, но без права перемещения.

Они требовали оставить гипердвигатели хотя бы на гражданских дальних судах.

Я сказал, что гражданские суда будут поставлены на прикоп до регистрации, осмотра, установки маяков и разрешения маршрутов. Без исключений.

Они требовали, чтобы Совет трёх рас оставался высшим органом власти на своих мирах.

Я ответил, что внутри — да. Над ними будет наместническая линия АМОКС, военный представитель, правовой блок и экономическая комиссия. Решения Совета не смогут противоречить межзвёздному праву АМОКС.

Они требовали неприкосновенности своих священных территорий, закрытых архивов и культурных центров.

Я разрешил культурные центры. По архивам сказал жёстко: военные, стратегические, биологические, ядерные и межзвёздные архивы будут открыты. Религиозные, художественные, исторические и внутренние гражданские можно защищать, если там не спрятана военная дрянь.

Они требовали гарантии, что мы не начнём насильно менять биологию населения.

Я повторил, что ТИ-среда будет вводиться постепенно, под медицинским наблюдением. Никто не будет хватать детей на улицах и тащить в лаборатории. Но запрещать сам переход они не смогут. Новая среда станет частью их мира, как стала частью других миров под нами.

С этим они спорили дольше всего.

Синеватые особенно. Для них тело, судя по всему, было тесно связано с религией, родом, линиями памяти или чем-то таким. Они не отказывались от медицины. Они хотели лечение, протезы, продление жизни, защиту от болезней. Но сама мысль, что часть их детей когда-нибудь получит ядра и изменённые каналы, била по ним сильнее, чем потеря флота.

Я слушал минут двадцать.

Потом сказал:

— Вы можете спорить с этим годами. Только среда всё равно придёт. Вопрос в том, будете ли вы готовить врачей, школы, методики, адаптацию и правила, или будете прятаться от реальности и потом получать стихийные срывы у подростков прямо в городах. Я предлагаю первый вариант.

Алени Тар долго молчала.

Потом сказала:

— Мы потребуем собственные медицинские группы при всех ваших центрах.

— Получите. Под нашим обучением и контролем.

— И право наблюдать за всеми случаями перехода у наших рас.

— Получите.

— И право останавливать процедуру, если она угрожает жизни.

— Если наши врачи согласны с оценкой угрозы — да. Если ваши начнут использовать это как политический саботаж — нет.

Она сжала губы, но кивнула.

Потом начался разговор о захваченных мирах.

Тут они стали жёстче уже не из гордости, а из боли.

Роан Тхеш вывел на общий экран список систем, которые усулраки забрали у них за последние десятилетия. Где-то остались колонии. Где-то промышленные поселения. Где-то, возможно, только подземные рабочие зоны. Где-то живых могло уже не быть, но они всё равно хотели проверить.

— Мы требуем права участвовать в освобождении этих миров, — сказал он.

— Участвовать сможете. Командовать — нет.

— Там наши разумные.

— А флот мой.

— Вы не знаете наших городов, наших языков, наших старых убежищ.

— Поэтому вы дадите специалистов, карты, переводчиков, коды, офицеров связи. Они пойдут с нашими группами. Но общая операция будет под нашим командованием.

Дейра Хол спросила:

— И после освобождения эти миры войдут под ваш протекторат?

— Да.

— Не вернутся нам полностью?

— Нет. Они вернутся к жизни внутри новой системы. Если вы войдёте под нас, вы всё равно будете частью той же системы. Формально для ваших народов это не потеря, а расширение общей зоны под защитой.

Серокожий старик усмехнулся:

— Удобно сказано.

— Главное, что точно.

Он посмотрел на меня почти с усталой злостью.

— Вы умеете оставлять разумным очень мало места для возражений.

— Потому что возражения редко меняют физику войны. Я слишком долго прожил, чтобы не понимать этого.

В какой-то момент Роан Тхеш попросил закрытую паузу для Совета. Я разрешил.

Мы вышли из зала в боковую комнату. Мои бойцы стояли у дверей. Я пил местный аналог воды, который по вкусу напоминал слабый минеральный раствор, и смотрел через окно на город.

Красивый, высокий, стеклянный, усталый. Где-то там сейчас миллионы разумных ждали, чем закончится разговор девяти представителей с одним человеком из центра звёздного кармана.

Минут через сорок нас позвали обратно.

Совет сидел уже иначе.

Не спокойно. Спокойствия там и близко не было. Но решение они приняли.

Роан Тхеш поднялся.

— Совет трёх рас принимает предварительное вхождение под протекторат АМОКС.

В зале стало совсем тихо.

Он продолжил:

— При условиях, которые будут зафиксированы в рабочем протоколе. Сохранение Совета как внутреннего органа управления. Ограниченное сохранение части кораблей местной охраны после проверки и разоружения. Совместные медицинские группы. Участие наших специалистов в освобождении захваченных миров. Гарантия сохранения языков, культурных территорий и гражданских законов, если они не противоречат вашим верхним законам.

— Принято как основа, — сказал я. — Формулировки потом добьют юристы. Суть вы поняли правильно.

Серокожий старик поднялся следом.

— Мы не считаем это добровольным решением.

— Считайте как хотите. Главное, что разумным.

Алени Тар тоже встала.

— Наши народы будут бояться вас.

— Пусть боятся. Потом привыкнут. Потом начнут пользоваться медициной, торговлей, технологиями, защитой и новыми дорогами. Страх уйдёт не от красивых речей, а от нормальной жизни.

Дейра Хол спросила:

— Когда ваши группы войдут на наши планеты?

— Наблюдатели — сразу. Военная инспекция — в течение ближайших дней. Медики, языковые специалисты и экономические группы — когда подойдут отдельные корабли. Сейчас у меня нет лишней логистики, и я не собираюсь врать, что всё случится завтра утром. Но военный порядок начнётся уже сейчас.

Роан Тхеш кивнул.

— Мы передадим приказ флоту не препятствовать вашим инспекторам.

— Хорошо. И ещё. Все попытки спрятать ядерное оружие, гипердвигатели, стратегические архивы или вывести корабли из системы будут считаться нарушением протокола.

— Мы поняли.

— Отлично.

Я поднялся.

На этот раз не стал сразу лезть в костюм. Просто стоял перед ними человеком.

— Вы приняли неприятное решение. Но правильное. Усулраки вас бы сожрали. Мы вас встроим. Разница большая.

Серокожий старик тихо сказал:

— Для вас.

— Для вас тоже. Просто вы ещё не успели это почувствовать.

После этого я снова вошёл в костюм. Броня закрылась вокруг тела, шлем опустился, внутренние экраны ожили. Голос снова стал глухим и ровным.

— Начинаем работу, — сказал я. — Сегодня ваши планеты ещё думают, что просто пережили очередной бой. Завтра они проснутся уже в другой эпохе.

Никто не ответил.

И не надо было.

Совет трёх рас стоял передо мной молча, тяжёлый, злой, униженный, но живой. А это для них сейчас было главным.

Мы вышли из зала тем же маршрутом.

В коридорах охрана смотрела уже без прежней дерзости. Не покорно, нет. До покорности им было далеко. Но в глазах появилось понимание, что приказ стрелять сегодня не поступит. И, скорее всего, уже не поступит вообще.

Глава 13

После возвращения на Атлант мы сразу начали готовить группы к высадке.

Не штурмовые. Пока не штурмовые. На нормальную планетарную операцию у нас просто не хватало людей. Да, с нами был десант, но если смотреть честно, то не такой уж большой для трёх планет и целого союза, который только что встал под наш протекторат. На каждом тяжёлом фрегате по сорок человек, на Атланте четыреста. В сумме вроде звучит неплохо, пока не вспоминаешь, что нам ещё потом лететь дальше, работать по захваченным мирам, лезть в усулракские базы, брать орбиту, держать порядок, сопровождать инженеров, прикрывать медиков и не раскидать всех людей по чужим городам так, чтобы потом самому же остаться с пустыми кораблями.

Поэтому полноценный штурм захваченных планет откладывался.

Мы отправили сообщение на Землю по подпространственной связи. Оно дойдёт не мгновенно, несколько дней уйдёт только на доставку пакета, потом там поднимут людей, соберут корабли поддержки, забьют их десантом, медиками, инженерами, переводчиками, оборудованием, батареями, ремонтными модулями и всем остальным тяжёлым добром, без которого большая интеграция превращается в цирк с флагами и красивыми обещаниями. Потом ещё примерно три месяца полёта сюда.

В лучшем случае помощь придёт месяца через четыре.

Значит, эти четыре месяца мы должны были провести с пользой.

На следующий день наши группы начали высаживаться на планеты союза. Не массово, а точечно. Военные инспекторы, специалисты по архивам, инженеры, связисты, медики, переводчики, силовики.

Где-то их встречали сухо, где-то почти враждебно, где-то с такой усталой надеждой, что смотреть было даже неприятно. Все понимали, что старый мир закончился, но никто ещё не понимал, каким будет новый.

Мои люди брали под контроль стратегические архивы, пусковые комплексы, военные узлы связи, склады тяжёлого оружия, ядерные хранилища, центры дальнего наблюдения и командные пункты флота. Местные сопровождающие скрипели зубами, но не мешали. После решения Совета им явно дали приказ не играть в героев.

А я с группой инженеров полетел на их флагман.

Уж больно интересно было посмотреть, что там за тварь.

Корабль назывался как-то длинно и гортанно, переводчик выдал смысл вроде “Стоящий у последнего огня”. Красиво, конечно. Но для меня он пока оставался просто побитым чужим флагманом длиной около сотни метров, с усталой бронёй, странной компоновкой и чужим гипердвигателем внутри.

На этот раз встречали нас уже спокойнее. Никто не пытался изображать дружбу, но и лишнего напряжения не было. Несколько офицеров сопровождения, один инженерный старший, пара переводчиков и группа охраны, которая явно получила приказ держать оружие ниже и не дёргаться, даже если чёрные бронекостюмы АМОКС будут смотреть на них слишком внимательно.

Мы сразу пошли к гипердвигателю. Я даже не стал тратить время на мостик, каюты, орудия и прочую внешнюю красоту. Всё это потом. Сначала сердце дальнего корабля. Если у этих трёх рас было что-то своё, действительно своё, а не скопированное у усулраков, то оно должно было сидеть именно там.

По дороге мои инженеры говорили между собой по-русски.

Специально. Не потому, что мы боялись местных переводчиков, просто не было смысла давать им слушать наши первые оценки. Сопровождающие шли рядом и, судя по лицам, ни хрена не понимали. Вот и хорошо. Пусть пока думают, что мы просто переговариваемся о технических мелочах.

Гипердвигатель оказался странным.

С первого взгляда не усулракский. Это я понял даже без особых знаний. У усулраков всё было старое, тяжёлое, грубое, но очень надёжное.

Их двигатели выглядели как промышленная злость, доведённая до автоматизма. Здесь же всё было иначе. Компоновка легче, больше тонких силовых линий, больше стабилизирующих узлов, меньше тупой массы, больше расчёта на точность.

— Как далеко прыгает ваш корабль? — спросил я у местного инженерного старшего.

Он ответил не сразу. Видимо, всё ещё не привык говорить такие вещи чужой силе, которая уже начала изымать их флот.

— Семь световых лет.

Я посмотрел на двигатель ещё раз.

— Всего?

Он заметно напрягся.

— Это нормальная дальность для военного корабля нашего класса.

— Для вашего, может быть.

Мои инженеры тихо переглянулись.

Потом один из них, Петров, сказал по-русски:

— Дмитрий Сергеевич, тут не усулракская схема. Совсем.

— Уже понял. Что именно?

— Надо смотреть архивы. По внешнему виду хрен скажешь, но рабочий принцип другой.

Я повернулся к местным.

— Мне нужны чертежи двигателя, архивы по гиперпереходу, аварийные протоколы, расчёты по входу и выходу, данные испытаний, ограничения по дальности и все материалы по авариям. Сейчас.

Инженерный старший застыл.

— Это закрытые технологии.

Я посмотрел на него.

Он понял.

— Я запрошу разрешение.

— Запрашивай быстро.

Разрешение пришло через двадцать минут.

Видимо, наверху кто-то всё ещё хотел спорить, но потом вспомнил, что флагман стоит под нашими орудиями, а его гипердвигатель всё равно уже смотрят наши инженеры.

Архивы доставили в отдельную техническую комнату прямо на корабле. Несколько защищённых блоков, доступ через местных специалистов, чертежи, тестовые таблицы, записи испытаний, техническая история.

Мы сели вокруг большого стола. И вот там началось самое интересное.

С нами была Виктория. Низенькая, где-то метр шестьдесят, маленькая, быстрая, с живыми глазами и той особой нервной моторикой, по которой сразу видно человека, у которого мозг уже побежал быстрее тела.

Ей было под тридцать, но она была оператором второго ранга и выглядела лет на двадцать. Сначала она просто листала материалы. Потом встала. Потом начала ходить вокруг стола быстрыми мелкими шагами, ткнула пальцем в одну схему, потом в другую, потом резко развернулась к Петрову, что-то ему сказала, не дожидаясь ответа, снова вернулась к экрану.

Я смотрел на неё и невольно усмехнулся. Она мне напомнила Аню в самом начале всей этой истории с ТИ-технологиями. Тогда Аня тоже вот так носилась вокруг стола, когда новая идея уже перегревала голову, а язык ещё не успевал собрать нормальное объяснение для остальных.

— Что с вами, Виктория? — спросил я.

Она будто только сейчас вспомнила, что я тоже в комнате.

— Дмитрий Сергеевич! Вы не понимаете!

— Конечно. Потому и спрашиваю. Что с вами?

Она на мгновение замерла, глядя на меня снизу вверх.

— Мы сможем улучшить наши гипердвигатели.

— Насколько?

— Сильно. Очень сильно. Прям очень сильно.

Я посмотрел на Петрова. Тот уже сидел над схемами с таким лицом, будто одновременно хочет смеяться, материться и срочно разобрать чужой двигатель до винта.

— Объясняйте нормально, — сказал я.

Виктория резко повернулась к экрану.

— Их двигатель работает на базе, с которой у нас не получалось разобраться. Не сам двигатель лучше нашего. Нет. Наш мощнее, дальнобойнее, стабильнее на входе. Но у нас была проблема, которую мы обходили ограничением дальности прыжка. А у них есть решение именно этой части.

— Выход из гипера, — сказал Петров.

Я кивнул.

— Дальше.

Петров провёл рукой по схеме.

— Смотрите. Вход в подпространство у нас хороший. Корабль оборачивается подпространственным коконом, ныряет, сам корабль относительно себя не движется, меняется состояние пространства вокруг. Это всё понятно. У усулраков похоже в основе, но грубее. Их двигатель тупо не тянет большие дистанции. Десять световых лет штатно, пятнадцать после нашей переделки, и дальше сама технология начинает разваливаться по энергетике и устойчивости.

— Это я помню.

— У нас другая проблема. Наш двигатель мог бы прыгать дальше тридцати световых лет. По энергии, по расчётам, по кокону — мог бы. Но чем дальше прыжок, тем хуже выход. Не вход, а именно выход. На длинной дистанции корабль либо не выходит вообще, либо выходит с разрывом фаз, либо структура корабля получает такую нагрузку, что его выкидывает кусками.

Я сразу вспомнил первые испытания.

Первый дрон-корабль вообще не вышел. До сих пор нигде вокруг планеты так и не появился. Второй вышел по кускам. Третий тоже. Потом четвёртый. Пятый на коротких дистанциях прыгал нормально, а на дальних опять выходил как мусор после мясорубки. Тогда мы решили, что упёрлись в предел безопасности. Не двигателя как такового, а выхода из подпространства.

— И что у них? — спросил я.

Виктория почти запрыгнула обратно к столу и вывела несколько слоёв схемы.

— У них слабый вход, слабая дальность, маленькая энергетика, но выход сделан умнее. Они используют не силовое выдёргивание кокона обратно, а ступенчатый фазовый сброс. Вот здесь, здесь и здесь. Видите? Они не пробивают границу целиком. Они сначала раскладывают внешнюю оболочку, потом гасят боковые напряжения, потом снимают внутреннюю деформацию. Поэтому на своих семи световых годах они выходят очень чисто. У них износ ниже, перегрев ниже, аварийность на выходе ниже.

— Но дальше семи лет они не прыгают.

— Потому что у них движок слабый, — сказал Петров. — И энергетика слабая. А математика выхода хорошая. Не идеальная, но для нас это именно тот кусок, которого не хватало.

Ещё двое инженеров уже подключились к разговору. Они спорили между собой, перебивали, выводили слои, сравнивали с нашими схемами, с усулракскими блоками, с последними вариантами гипердвигателей. Я честно пытался понять. Потом перестал. Слишком быстро они ушли в такие слова и модели, где я мог только делать вид, что всё ещё держу смысл.

Но главное я понял.

Наш гипер был ограничен не потолком мощности. А безопасным выходом.

И эти местные, со своими вроде бы убогими кораблями и семью световыми годами прыжка, нащупали решение именно там, где мы до сих пор долбились лбом в стену.

— Что это даст? — спросил я.

Виктория ответила почти сразу:

— Не знаю точно. Надо считать. Но дальность прыжка можно будет поднять. Может, сначала до пятидесяти. Может, до шестидесяти. Если очень хорошо ляжет на нашу схему, потом выше. Плюс меньше износ, меньше перегрев, меньше время обслуживания. Возможно, охлаждение после прыжка тоже сократим.

Вот это уже было серьёзно. Пять тысяч световых лет в одну сторону при тридцати световых годах на прыжок превращались в восемь месяцев кошмара. Если увеличить дальность хотя бы вдвое и снизить обслуживание, вся дальняя война станет другой. Не лёгкой, конечно. Но другой.

— Копируйте материалы, — сказал я. — Полностью. Чертежи, расчёты, аварийные журналы, испытания, всё. И отправьте копию на Атлант. Сейчас.

Инженеры разом замолчали. Всего на секунду. Потом зашевелились так, будто им под стол кинули гранату.

Планшеты, кабели, переносные блоки, наши защищённые накопители, местные архивы, дублирование, проверка целостности, перевод форматов. Местные сопровождающие стояли с очень кислым видом. Ещё бы. Они только что поняли, что самая ценная часть их самостоятельной технологии уходит к нам в чистом виде.

Я посмотрел на них и пожал плечами.

— Протекторат, — сказал я. — Привыкайте.

Потом мы смотрели броню. Тоже оказалось интересно.

Не ксарит. Что-то другое. Похожая логика, композит с хитрой внутренней связкой, но легче. Не крепче нашего ксаритового композита с алмазным экраном, тут даже спорить не о чем.

Против нормального тяжёлого боя он хуже. Но легче. Значит, для каких-то слоёв, дронов, штурмовиков, внутренних переборок, малых кораблей или ремонтных вставок может пригодиться. Война вообще любит не только самые крепкие материалы, но и те, которые дают правильное соотношение массы, цены и обработки.

Я приказал забрать образцы и полные данные по производству.

С электроникой всё было хуже.

Не мусор, нет. Для их уровня вполне прилично. Но относительно нашей гибридной технологической каши — примитивно.

У нас всё давно собиралось из разных источников: земная логика, усулракские трофеи, милуинские, кератские решения, ТИ-материалы, хасарские доработки, ланарские подходы, наши ИИ, наши силовые схемы. Мы брали отовсюду понемногу, перемалывали, улучшали и собирали одну общую технологию под АМОКС.

А у них было иначе.

Несколько рас, несколько школ, несколько планет, несколько подходов. Вроде тоже коалиционная разработка, но хуже собранная. Много параллельных стандартов, много местных компромиссов, много решений, которые существуют не потому, что они лучшие, а потому что одна из рас когда-то отказалась переходить на чужой стандарт. Знакомая болезнь союзов. Все вместе, но каждый тащит свои любимые болты, разъёмы и протоколы в общую машину.

Одна технология, которая жрёт чужие решения и переваривает их под себя, намного сильнее набора разных технологий, которые просто терпят друг друга.

И всё равно поживиться тут удалось.

Гипервыход — главное. Лёгкий композит — второе. Пара решений по аварийному распределению нагрузки — третье.

Несколько интересных подходов к жизнеобеспечению для разных биологий — тоже в копилку.

В остальном корабли у них всё равно были говно.

Не в смысле бесполезные. Для их войны они годились. Против усулраков держались. Неделю ковыряли старую техноимперскую группу и выжили. Это уже уважение. Но против того уровня, на который выходили мы, они были старыми, тесными, слабыми и слишком разношёрстными внутри.

Когда мы вернулись в отдельную комнату и инженеры продолжали копаться в данных, я сел у стены и некоторое время просто молча смотрел на схемы.

Две тысячи световых лет от Земли.

Две тысячи, мать вашу.

А остальные планеты ещё дальше.

Даже сейчас, со всеми нашими кораблями, фрегатами, дронами, протекторатами и планетарными ударами, расстояния продолжали давить сильнее любой политики.

Можно быть самым умным, самым злым, самым вооружённым, но если путь в одну сторону занимает месяцы, любая ошибка стоит дорого. Если гиперы не улучшим, так и будем страдать с полётами по полгода туда, по полгода обратно, с флотами, застревающими в глубине звёздного кармана, с планетами, которые надо держать почти на честном слове, потому что быстро прилететь всё равно не получится.

А если улучшим...

Тогда всё изменится.

Не сразу. Но сильно.

Я посмотрел на Викторию. Она снова ходила вокруг стола, мелко, быстро, почти смешно, передвигая своими маленькими ножками, но теперь уже с таким лицом, будто внутри у неё не усталость, а чистый перегретый восторг.

— Виктория.

Она остановилась.

— Да, Дмитрий Сергеевич?

— Сколько вам нужно, чтобы понять, можно ли это встроить в наши двигатели?

— Предварительно? Несколько дней. Нормально — недели. До рабочего прототипа — месяцы, если будут стенды и доступ к нашим двигателям.

— Значит, копируйте всё и готовьте пакет для Земли. Когда корабли поддержки сюда пойдут, обратно заберут ваших людей, образцы, архивы и кого надо из местных специалистов. Будем разбирать уже дома.

Она кивнула так быстро, что я даже усмехнулся.

— Поняла.

— И не сойдите с ума раньше времени.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Тогда не сойду, Дмитрий Сергеевич.

— Вот так лучше.

К вечеру мы вернулись на Атлант.

На орбите всё уже постепенно входило в новый режим. Наши группы спускались на планеты. Местные флоты стояли под наблюдением. Фрегаты у двух других миров передали спокойные отчёты: сопротивления нет, планетарные власти приказ Совета подтвердили, военные ворчат, но стрелять не пытаются. Три тяжёлых фрегата у KOI-7235.01 продолжали держать орбиту вместе с Атлантом. Поле обломков медленно превращалось в склад трофеев.

Вроде всё шло нормально. И это было даже странно.

Потому что, если честно, хорошо, что они согласились на протекторат без крови. Так будет быстрее. Не мягче в большом смысле, не красивее, но быстрее.

Их кусок власти мы всё равно постепенно перетянем на себя. Совет сейчас нужен им для успокоения. Старые формы, старые лица, старые слова, привычная иллюзия, что они ещё сами держат руль. Пусть.

Через десять лет их дети уже будут учиться в наших языковых центрах, лечиться в наших медицинских линиях, считать в нашей валюте, служить по нашим военным протоколам и привыкать, что АМОКС над ними так же естественен, как небо над городом.

Через пятьдесят лет власти у их Совета будет намного меньше.

Через сто — ближе к нулю.

А я, скорее всего, всё ещё буду жив и часть моих людей тоже.

Именно так и растятся империи.

Не только ударами по планетам, не только флотом, не только чёрными костюмами в чужих залах Совета.

Ударом ты открываешь дверь. Страхом заставляешь слушать. Технологиями покупаешь будущее. Медициной забираешь благодарность. Валютой связываешь рынки. Языком связываешь головы.

А временем делаешь так, что дети тех, кто сегодня смотрит на тебя с ненавистью, завтра уже не смогут представить мир без твоей власти.

Глава 14

Через четыре месяца пришли корабли поддержки.

Два больших тяжёлых транспорта вышли из гипера у KOI-7235.01 почти одновременно, с небольшим разносом по дистанции, как положено после такого перехода. Системы опознали их сразу, наши маяки легли на тактическую карту, и только тогда я позволил себе нормально выдохнуть.

Потому что одно дело — держать три планеты под протекторатом силой Атланта, девяти фрегатов, нескольких инспекционных групп и политического шока после уничтожения усулракской армады. И совсем другое — наконец получить нормальные руки на местах.

Они привезли пятьсот разумных. Люди, хасары, ланары, милуины. Боевые группы, медики, инженеры, специалисты по адаптации, связисты, несколько языковых команд, инструкторы, штабные, техники. Не полноценная административная волна, конечно, но уже не те жалкие горсти людей, которыми мы последние месяцы затыкали сразу все дыры.

Милуинов сразу начали распределять по медицинским линиям. После первых демонстрационных операций местные врачи уже не строили из себя холодных скептиков.

Слишком быстро они увидели то, что не укладывалось в их старую медицину. Тяжёлые ожоги, лучевые повреждения, внутренние разрывы, опухоли, врождённые сбои, старые фронтовые травмы, всё это милуины брали в работу с такой спокойной уверенностью, что у местных специалистов на лицах очень быстро появилась смесь профессиональной зависти, страха и почти детского желания заглянуть через плечо.

Хасаров и ланаров раскидали по военным инспекциям и узлам безопасности. Люди пошли в архивы, связь, правовой блок, управление высадочными группами, первые центры будущего межзвёздного языка. На каждой из трёх планет теперь появлялось уже не просто присутствие АМОКС, а нормальная тяжёлая опора. Не очень большая, но настоящая.

Командир одного из кораблей поддержки доложил отдельно:

— Следующей ходкой привезём больше. Через пять месяцев смогут вылететь большие корабли поддержки нового формата. Каждый берёт до семисот разумных с оборудованием.

— Через пять месяцев вылетят? — уточнил я.

— Да, Дмитрий Сергеевич. Плюс примерно три месяца полёта сюда.

— То есть через восемь месяцев будут здесь.

— Верно.

Я поморщился.

Восемь месяцев.

По старым земным меркам — вообще ни о чём для большой политики. По новой войне — целая жизнь. За восемь месяцев можно потерять систему, взять систему, сжечь планету, найти новую технологию, прощёлкать чужой мятеж или построить флот на бумаге, а потом понять, что реальность опять успела уйти вперёд.

Но другого варианта всё равно не было. Кораблей поддержки мало. Логистика растянулась. Земля, Луна, Тарн, старые миры, новые миры, нориды, кераты, три расы, дальний рейд Несгибаемого, трофейные протолинкоры, Бастион, Атлант, дроны, новые гиперы, всё одновременно жрало людей, металл, энергию, время и мозги.

После высадки подкрепления мы забрали обратно на Атлант четыреста человек десанта.

Плюс ещё пятьдесят разумных из свежей партии, уже под конкретную задачу. Взяли специалистов по языкам, несколько военных переводчиков, пару местных офицеров связи, медиков, техников и небольшую группу представителей Совета, чтобы они своими глазами видели, что происходит на захваченных мирах.

Не для красоты. Для политики. Когда потом кто-нибудь в их Совете начнёт орать, что АМОКС просто забирает чужие планеты, пусть рядом сидит тот, кто видел усулракские гарнизоны, пленные рабочие зоны и то, как выглядит освобождение под нашими орудиями.

С собой мы взяли ещё три тяжёлых фрегата. Для подстраховки.

В итоге к четвёрке планет пошли Атлант, три тяжёлых фрегата и десантный запас, который можно было использовать без полного оголения уже взятых трёх планет. Остальные фрегаты остались на орбитах и в патрульных линиях. Там тоже расслабляться было рано.

По нашим данным четыре спорных мира делились просто.

Две планеты уже стерилизованы и заняты усулраками как опорные базы. Живой местной цивилизации там нет, зато гарнизоны, склады, ремонтные узлы и, возможно, архивы остались. Две другие — живые. Там есть союзные трём расам народы, местные администрации под усулракским давлением, рабочие группы, остатки сопротивления, и всё это придётся брать не дронами, а ногами.

Сначала пошли на KOI-5237.01. Добирались почти месяц.

Даже после всех войн, гиперов и прыжков, месяц пути всё равно ощущался не как пустая цифра, а как длинная тяжёлая дорога.

Прыжок, выход, охлаждение, новый прыжок, обслуживание, проверки, сон по графику, учебные тревоги, расчёты, скука, кофе, очередная проверка оружия, опять прыжок. В дальнем космосе особенно ясно понимаешь, что власть над звёздами начинается не с красивого флага, а с терпения к повторяющимся техническим процедурам.

У KOI-5237.01 мы вышли осторожно, широкой группой.

На орбите уже висели обломки усулракских кораблей.

Холодные, частично выгоревшие, местами ещё с остаточной активностью. Несколько крупных корпусов, куча мелких секций, разорванные платформы, следы ядерных вспышек и лазерной резки. Наши из дальнего рейда уже прошлись здесь. Несгибаемый сделал именно то, что ему и приказали: выбил орбиту, убрал флот, планету не тронул и пошёл дальше.

— Молодцы, — сказал я, глядя на картину. — Аккуратно.

Капитан Атланта кивнул.

— Орбита чистая. Активных крупных целей нет. Несколько автоматических станций молчат, но живые блоки ещё есть.

— Разобрать.

Фрегаты пошли по остаткам, а мы начали облетать планету.

Выпустили спутники, подняли картографирование, тепловую съёмку, радиоперехват, поиск городов, активных реакторов и крупных живых зон.

Планета оказалась мёртвой не физически, а цивилизационно.

Города были. Некоторые разрушены до состояния серых пятен и обваленных высотных каркасов. Некоторые стояли почти целыми, но без нормальной жизни, с пустыми кварталами, заросшими дорогами, высохшими водными каналами, закрытыми промышленными районами. В двух городах были активные тепловые и энергетические зоны. Там жили усулраки. Не много, но достаточно, чтобы не считать планету пустой.

— Понятно, — сказал я. — Хоть языков наберём.

Высадка заняла несколько часов.

Десант пошёл точечно. Без разгона всей операции, без красивого штурма городов. Два усулракских анклава, несколько складов, старый командный узел, подземный архив, пусковой комплекс, который почему-то ещё числился активным. Штурмовики с Атланта прикрывали сверху, фрегаты висели на орбитальной поддержке.

Сопротивление было вялое. Усулраков там действительно оказалось немного. Часть старых гарнизонных офицеров, технический персонал, охрана складов, несколько семейных групп, если это вообще можно так назвать у их расы.

Они явно не ждали, что после прохода Несгибаемого кто-то вернётся уже за ними. Пытались спрятаться, взорвать архивы, уйти в подземные коридоры. Некоторых взяли живыми. Некоторых пришлось выжигать из укреплений.

Над планетой мы провисели два дня. Десант отлавливал усулраков, брал пленных, проводил быстрые допросы. Инженеры вытаскивали архивы, копировали складские данные, смотрели старые промышленные узлы.

Местные представители трёх рас ходили за нашими группами и молчали. Для них эта планета была не просто точкой на карте. Когда-то здесь была жизнь. Не их прямая столица, но союзный мир, потом выжженный усулраками, превращённый в пустую базу. Теперь по его мёртвым городам ходили наши бойцы и выковыривали последних хозяев.

Через двое суток я отдал приказ. Один из фрегатов ушёл на пятьдесят миллионов километров.

Не на сто сорок, как в первых старых расчётах, потому что новые дроны уже были лучше, а профиль запуска под такую задачу заранее обсчитали. Фрегат выпустил четыре планетарных ударника и вернулся к группе.

Мы отлетели подальше от планеты. Ждать пришлось тринадцать часов.

Перед самым входом дронов я пригласил на мостик нескольких представителей трёх рас. Роан Тхеш прислал одного своего офицера, синеватые — женщину-инженера, серокожие — старого военного наблюдателя, который за всё время полёта говорил мало и смотрел так, будто заранее решил всё запомнить до последней детали.

Они встали у бокового экрана. Я не стал устраивать речь. Просто сказал:

— Смотрите.

Как дрон входит в планету, почти не видно.

Он не падает красиво, не чертит долгий огненный след, не даёт времени испугаться. На таких скоростях он преодолевает атмосферу и попадает в поверхность за миллисекунды. Для глаза это не полёт, а событие. Была точка расчёта. Потом в этой точке мир ломается.

Первый удар пришёл по старому материковому щиту.

Поверхность будто прогнулась внутрь, потом вспухла, разошлась кольцом, выкинула вверх огромный столб раскалённой породы и пыли.

Второй дрон ударил через несколько секунд в другую часть планеты, ближе к океану. Вода взорвалась паром, кипящей грязью и ударной волной, которая пошла к материкам белой стеной. Третий лёг в южную горную область. Четвёртый — в ночную сторону, где на тепловой карте ещё горели усулракские промышленные пятна.

Потом планета начала умирать. Не мгновенно, но неотвратимо.

Ударные волны расходились во все стороны. По коре пошли трещины. Из глубины вырывалась магма. Пожары загорались там, где ещё оставалось чему гореть.

Цунами поднялись через океаны. Атмосфера начала темнеть от пепла, пыли, пара и распылённой породы. Через несколько часов KOI-5237.01 стала чёрным безжизненным шаром с красными ранами на поверхности и грязной, тяжёлой шапкой атмосферы.

Представители трёх рас молчали. Долго молчали. Я смотрел не на планету, а на них.

Для нас это уже стало частью войны. Страшной, но рабочей. Для них наши корабли с высокой электроникой, с прыжками на тридцать световых лет за раз, с барьерами и штурмовыми фрегатами уже были чем-то почти за гранью. А уничтожение планет, быстрое, холодное, непонятное, без видимой ракеты на подлёте, добило их окончательно.

Серокожий военный наконец тихо спросил:

— У них там никого из наших не осталось?

— По вашим данным и по нашим проверкам — нет.

— А если бы остались?

— Мы бы не били сразу по планете.

Он посмотрел на меня.

— Я хочу в это верить.

— Вам придётся. Мы сейчас в одной системе власти, а не в союзе романтиков.

Он ничего не ответил.

Дальше пошли на KOI-5202.01.

Там всё повторилось почти по той же схеме.

Обломки на орбите после прохода Несгибаемого, мёртвые города, усулракские анклавы. Несколько старых складов, один подземный гарнизонный узел, пара промышленных площадок, которые ещё пытались работать на автоматике. Высадка, отлов пленных, допросы. Проверка, что живых союзных рас на планете нет. Подтверждение от представителей Совета. Фрегат уходит на дальнюю точку. Четыре планетарных дрона.

И ещё один мир превращается в чёрную мёртвую отметку на карте.

Вот после второго такого уничтожения местные представители уже смотрели на нас иначе.

Даже те, кто раньше пытался держать лицо. Теперь они поняли не только разницу в кораблях. Они поняли разницу в масштабе решений.

Их война с усулраками была долгой мясорубкой флотов, планетарных оборон, осад, прорывов, потерь, отступлений. Наша война после захвата инициативы стала другой. Мы не обязательно захватывали каждый мир. Мы решали, должен ли он вообще продолжать существовать как обитаемая планета.

И именно это сильнее всего вбивало в голову, почему Совет согласился на протекторат.

Не потому, что мы красиво говорили, а потому что они увидели альтернативу.

Потом мы пошли на KOI-5715.01. Там уже лёгкой работы не было.

На орбите висели обломки нескольких усулракских кораблей и платформ, но сама планета жила. Не просто горела остатками гарнизона, а действительно жила.

Города, энергосети, транспортные линии, промышленные районы, подземные тепловые пятна, связь, множество активных центров. По данным Совета, здесь оставалась союзная им раса. Захваченная, частично подчинённая, частично загнанная в рабочие зоны, частично встроенная в местную администрацию под усулракским контролем.

Плюс усулраки, плюс другие расы, служившие им.

Скорее всего, их родные планеты мы уже уничтожили в прошлых операциях. Но отдельные куски этих народов остались вместе с усулракскими гарнизонами, офицерами, техниками, штурмовыми группами, полицейскими частями и колониальными администрациями. Для них отступать было некуда. Дом, если он у них вообще ещё был, мог уже гореть под пеплом после наших дронов.

А значит, они будут драться.

Сначала выпустили восемьдесят штурмовиков с Атланта.

Они ушли вниз плотной группой, потом разошлись по секторам и начали разносить крупные цели.

ПВО, ракетные позиции, штабные башни, тяжёлые броневые колонны, усулракские укреплённые районы, силовые станции, которые кормили оборонительные поля. Планета вспыхнула точечными ударами. Не ковром. Не бездумной зачисткой. Мы ещё хотели её взять, а не убить.

Потом пошёл десант.

Шаттлы уходили в разные города. Основная группа — в столицу и два крупных промышленных центра.

Отдельные отряды — к лагерям, подземным переходам, узлам связи, старым административным зданиям. С нами летели офицеры трёх рас и специалисты по местной речи, чтобы хотя бы попытаться быстро отличать своих от чужих.

Попытка помогла, но не спасла от бойни.

В городах всё сразу пошло тяжело. Усулраки дрались как загнанные. Их вспомогательные расы дрались ещё злее, потому что прекрасно понимали, что живыми после сдачи могут оказаться никому не нужны.

Местные союзники трёх рас в одних районах помогали нам, в других боялись выходить, в третьих сами начали резать усулракских чиновников, соседей-пособников, охрану складов, всех, кого успевали схватить.

На третий час операция перестала быть аккуратной.

На шестой — стала нормальной городской войной.

На второй день — мясорубкой с понятной целью.

Мы не пытались контролировать всё сразу. Это было бы глупо. Брали узлы. Связь, управление, ПВО, космодромы, энергоцентры, военные склады, административные центры, подземные ходы к старым убежищам.

Всё, что позволяло усулракам держать планету как систему. Без этого их гарнизоны превращались просто в вооружённые куски, которые можно добивать по районам.

Через три дня мы высадили в столицу представителей трёх рас, тех, что были у нас на борту.

Нужно было, чтобы местные увидели не только наши чёрные костюмы и штурмовики, но и союзных им разумных, старые эмблемы, знакомые языки. Живые лица тех, кто мог сказать: да, мы под протекторатом АМОКС, да, это неприятно, но усулраки уже проиграли, сопротивляться этим людям бессмысленно, а вот использовать их силу можно.

Это сработало не везде. Но в столице сработало.

Ещё через два дня вниз полетел я.

К тому моменту основные усулракские узлы были выбиты, но планета всё ещё дымилась. В отдельных районах шли бои.

Штурмовики били по точкам сопротивления. Десант чистил подземные переходы. Местные группы ловили бывших коллаборационистов, иногда слишком быстро и слишком грязно. Наши офицеры с трудом удерживали их от совсем уж массовых расправ.

Совещание собрали в повреждённом административном здании.

Выжившие руководители планеты, представители трёх рас, несколько местных военных. Я и двое моих бойцов за спиной. Костюм на мне, шлем раскрыт, чтобы они видели лицо, но броня оставалась закрытой. Здесь это было полезнее любой парадной одежды.

Беседа была короткой. Я не стал начинать с красивых слов о свободе.

— Эта планета переходит под протекторат межзвёздной корпорации АМОКС, — сказал я сразу. — Усулракская власть здесь уничтожена. Мы практически добили их империю и сейчас являемся единственной силой в этой части звёздного кармана, которая способна удерживать межзвёздный порядок. Ваши союзники из Совета трёх рас уже вошли под наш протекторат. Они подтвердят условия.

Чернокожий представитель от Роана Тхеша стоял рядом и выглядел так, будто ему физически тяжело произносить следующие слова, но он всё равно произнёс:

— Это правда. Совет трёх рас принял протекторат АМОКС. Воевать с ними бессмысленно. Их технологическое превосходство слишком велико. Сейчас главное — выжить, восстановить планету и не дать остаткам усулраков снова собрать власть.

Местные руководители смотрели то на него, то на меня.

Один из них, высокий, с длинным узким лицом и нервными пальцами, спросил:

— То есть нас освободили, чтобы передать новым хозяевам?

— Да, — сказал я.

Он явно не ожидал такой честности.

— Вы даже не пытаетесь это смягчить.

— А зачем? Вы только что жили под усулраками. Ваши города горят. Ваши архивы разрушены. Ваши гарнизоны частично служили врагу. Ваши союзники едва не проиграли войну. Если вам сейчас начать рассказывать сказку про полную самостоятельность, это будет просто ложь. Мы убрали старых хозяев. Теперь над вами будем стоять мы. Разница в том, что под нами вы будете жить, лечиться, торговать, восстанавливаться и постепенно входить в большую систему. Под усулраками вы бы сгнили окончательно.

Женщина из местной администрации спросила:

— Наши законы?

— Гражданские останутся, если не противоречат верхнему праву АМОКС. Военные структуры будут переформированы. Ядерное и стратегическое оружие, если есть, изымается. Космос под нашим контролем. Войны запрещены. Подстрекательство к войне между расами — смертная казнь.

Все молчали. Переглядывались только

— У вас будет время привыкнуть, — добавил я. — Но не будет времени спорить о главном. На планете остаётся наш десант. Ваши разумные начинают передавать архивы, списки усулракских структур, склады, базы, подземные ходы и всех, кто ещё может стрелять. Кто поможет — получит шанс нормально жить дальше. Кто полезет в новую войну — умрёт.

Вот и весь разговор.

На KOI-5715.01 мы оставили всего пятьдесят человек десанта.

Мало. Слишком мало для такой планеты. Но больше пока нельзя. Нам ещё нужно было брать следующую, а людей даже после прибытия поддержки не стало бесконечно. Пятьдесят наших бойцов, местные союзные группы, представители Совета, орбитальная поддержка и один тяжёлый фрегат сверху. На первое время хватит. Потом придёт большая волна.

Дальше пошли на KOI-456.04.

Там на орбите тоже висели обломки усулракских кораблей. Три крупных корпуса, если судить по остаткам сигнатур. Несгибаемый и его шестёрка поработали и здесь. Орбиту они зачистили, планету не тронули.

Мы вышли в систему уже без прежнего напряжения, но осторожно.

Планета была живой.

Ситуация похожая, но чуть проще. Меньше крупных городов, меньше плотной промышленности, больше рассредоточенных поселений и подземных комплексов. Усулраков тоже меньше, зато больше вспомогательных частей из других рас. Видимо, KOI-456.04 держали как производственно-аграрную базу и запасной узел снабжения, а не как главную административную планету.

Сначала штурмовики, потом высадка, потом ловля и отстрел усулраков.

Потом допросы пленных, проверка архивов, вскрытие старых складов и отдельная охота за теми, кто пытался уйти в подземные зоны. Здесь местные быстрее поняли, что происходит.

После передачи сообщений от представителей Совета и с KOI-5715.01 часть городов почти сразу подняла старые местные знаки, открыла каналы связи и начала сдавать усулракских администраторов пачками. Где-то, конечно, вспыхнули расправы. Где-то пытались сдать нам не только усулраков, но и личных врагов. Пришлось несколько раз очень жёстко объяснять, что АМОКС не приехал обслуживать их внутреннюю месть.

Через двое суток я снова спустился на планету.

Опять сбор местных руководителей, опять представители трёх рас, опять та же сухая формула.

Планета переходит под протекторат АМОКС. Усулракская власть уничтожается. Старые гражданские структуры сохраняются, если работают и не связаны с врагом. Военные склады под контроль. Космос под наш контроль. Войны запрещены. Помощь будет. Свободы в старом смысле не будет.

На KOI-456.04 оставили двести человек.

Больше, чем на 5715-й, потому что здесь планету можно было быстрее стабилизировать и использовать как опорную для всей пары. Плюс местные выглядели менее взвинченными, меньше риска, что они сами себя начнут резать сразу после нашего ухода. Но всё равно сверху оставили тяжёлый фрегат.

Один фрегат у KOI-5715.01. Один у KOI-456.04.

Оба с чётким приказом: держать орбиту, поддерживать наши группы, не давать остаткам усулраков собрать что-то крупнее уличной банды, по планете не бить тяжёлым без крайней необходимости, но если появится реальная угроза нашим людям или попытка вывести стратегическое оружие — давить сразу.

Остальных людей мы забрали и вернулись к KOI-5715.01.

Там высадили ещё сто пятьдесят человек.

Пусть не пятьдесят. Всё-таки планета тяжёлая, столица ещё дымится, местные злые, усулракских хвостов много. Теперь там оставалось двести наших, как и на KOI-456.04, плюс местные союзные структуры, плюс тяжёлый фрегат на орбите. Не идеальная оккупационная схема, но уже не тонкая нитка.

После этого Атлант с оставшимся фрегатом пошёл обратно к трём планетам Совета.

План минимум был выполнен.

Две стерилизованные усулракские базы уничтожены дронами.

Две живые планеты освобождены от усулракской власти и включены под наш протекторат.

На орбитах оставлены тяжёлые фрегаты. Пленные взяты. Архивы частично вытащены. Представители трёх рас увидели всё своими глазами: и то, как мы уничтожаем мёртвые усулракские миры, и то, как берём живые планеты без лишнего планетарного удара, если там ещё есть кого спасать.

Теперь оставалось ждать подкрепления.

Глава 15

Спустя год я вернулся на Землю.

И, если честно, первое, что почувствовал после выхода из гипера и нормальной стыковки у Луны, было не торжество и не облегчение, а какая-то тяжёлая тупая усталость.

Не физическая даже. Физически четвёртый ранг вытягивал такие нагрузки, от которых раньше меня бы просто размазало по креслу. Но два года в дальнем куске звёздного кармана, новые планеты, новые расы, протекторат пяти миров, освобождённые системы, мёртвые усулракские базы, постоянные перелёты, совещания, зачистки, архивы, допросы, чужая политика и вечное ощущение, что Земля где-то далеко, слишком далеко, чтобы быстро подставить плечо, всё это всё равно садилось на голову.

Я даже домой сразу не поехал.

Сначала башня.

Сразу собрал совещание в верхней переговорной. Лера, Андрей, Настя, Сергей Андреевич, Евгений, Владимир, Бойко, несколько флотских, логисты, люди по Бастиону, двигательная линия, ТИ-ресурсы, кораблестроение. Все уже получили мои основные отчёты, но одно дело читать пакеты, пришедшие с задержками, и совсем другое — сидеть в одном зале и смотреть, куда теперь разворачивается вся наша громадина.

Я сел во главе стола, поставил рядом чашку кофе и несколько секунд просто смотрел на них.

Знакомые лица. Только все стали старше не столько по годам, сколько по масштабу задач.

Когда-то мы спорили, как построить первый нормальный корабль и не сдохнуть от собственной наглости.

Теперь на стене висела карта с десятками систем, протекторатами, мёртвыми усулракскими мирами, линиями снабжения, дальним рейдом Несгибаемого, новым союзом и меткой рукава Стрельца, куда, судя по всему, свалила усулракская верхушка.

— Ладно, — сказал я. — Давайте сначала по кораблям.

Сергей Андреевич поднялся к проекции. На стене легла схема верфей, Луны, Тарна, Бастиона, трофейного протолинкора и строящихся линий.

— Через полтора года будут достроены ещё два больших корабля поддержки, — начал он. — По текущим срокам без серьёзного срыва. Бастион внутри уже переделан. Основные секции под новую компоновку закрыты, заводской этаж по дронам смонтирован, пусковая линия готова, десантные и жилые блоки перестроены. Двигатели стоят. Шестьсот пятьдесят штук.

Я невольно усмехнулся.

— Хорошая цифра.

— Очень больная цифра для техников, — сухо ответил он. — Но стоят. Сейчас главный вопрос — батареи. Полный комплект в двести батарей будет загружен примерно через два года. До этого он формально собран, но как полноценная боевая единица не готов.

— То есть через два года Бастион реально встанет в строй.

— Да. Если не всплывёт ничего неприятного.

— Оно всегда всплывает.

— Поэтому я и сказал “если”.

Он переключил слой.

— Второй протолинкор тоже переделывается. Готовность пока ниже, чем у Бастиона, но общая схема уже утверждена. По срокам — примерно через два года после Бастиона. Там всё сложнее, потому что часть внутренних узлов после боя пришлось не перестраивать, а фактически вырезать целыми кусками и собирать заново.

— Нормально. Что по Шакалу?

— Шакал переделан под логистику. Через два месяца встанет в строй. Нормальным боевым кораблём он всё равно уже не будет, но как транспортно-логистическая единица для коротких и средних линий вполне полезен.

— Хорошо. Хоть не зря корыто тащили.

На этом месте Лера чуть подняла глаза от планшета, но промолчала. Видимо, слово “корыто” в отношении корабля, который ещё недавно считался трофейным лёгким линкором, уже никого не удивляло.

— Теперь по ТИ-ресурсам, — сказал Бойко.

Он вывел отдельный слой, и я сразу заметил новые зелёные отметки.

— На планетах тельранцев, сельранцев и норидов нашли ещё деревья типа Василиск. В общей сумме семь штук. Плюс один куст. Восемь. Старые посадки растут стабильно, часть уже вышла на хороший цикл плодоношения. Ресурсная база растёт быстрее, чем мы прогнозировали два года назад.

Вот это было хорошо. По-настоящему хорошо.

Потому что корабли, дроны, батареи, новые силовые решения, всё это в итоге упиралось не только в металл, людей и заводы, а в редкие ТИ-ресурсы, которые нельзя просто выкопать из любого астероида. Василиски и эти странные кусты становились не ботаникой, а стратегической основой флота.

— Через десять лет, — продолжил Бойко, — все уже имеющиеся растения будут давать достаточно ресурсов, чтобы мы могли каждый год собирать по комплекту для Бастиона.

Я откинулся на спинку кресла.

— Вот это радует.

И правда радовало. Один комплект в год для такой твари, как Бастион, это уже не просто “нам стало легче”. Это означало, что через десятилетие мы перестанем жить от одной редкой партии ресурсов до другой, а начнём строить тяжёлую межзвёздную силу ритмично.

— Тогда запускайте строительство ещё трёх малых кораблей поддержки, — сказал я. — На двести пятьдесят жилых мест каждый. Большие будут для десанта и тяжёлых линий, а малые — для логистики между планетами. Нам не надо гонять здоровые сараи туда-сюда, если можно закрывать обычные рейсы малыми.

Настя сразу что-то отметила у себя.

— Плюс один большой корабль поддержки потом отдельно поставьте на линию KOI, — добавил я. — У нас там теперь ещё пять планет. Их нужно держать. Не на честном слове и не на одном фрегате сверху.

— Это сильно разгрузит местную линию, — сказала она. — Но заберёт корабль с других направлений.

— Другие направления тоже подождут. KOI далеко, там новые расы, свежий протекторат и бывшие усулракские миры. Если мы там просядем, потом будем не интеграцией заниматься, а пожар тушить.

Она кивнула.

— Принято.

Я перевёл взгляд на двигательную группу.

— Кстати. Что там по улучшению гипердвигателей?

Вот тут в зале заметно оживились.

Виктории не было, она сейчас сидела на испытательной линии, но её старший вышел к проекции. На стене появилась схема нашего гипера с новыми блоками фазового выхода, уже переработанными на основе новых технологий.

— Улучшение получилось, — сказал он. — Не революция в полном смысле, но очень серьёзный шаг. Безопасная длина прыжка сейчас семьдесят световых лет.

В комнате прошёл негромкий шум.

Да, все уже читали. Но всё равно услышать вслух приятно.

— Было тридцать, — сказал я. — Теперь семьдесят. Нормально.

— Ограничение снова искусственное, — продолжил он. — При более дальнем прыжке корабль начинает выходить нестабильно. На ряде испытательных дронов снова пошли разрывы структуры. Грубо говоря, корабль выходит кусками. Поэтому семьдесят — безопасный рабочий потолок на текущем уровне.

— Охлаждение?

— Сократили до двух часов между прыжками. Техобслуживание теперь после каждого шестого прыжка, восемь часов. Было после четвёртого и двенадцать часов. Износ ниже, тепловая нагрузка ниже, фазовый выход стабильнее.

— Когда можно переобувать флот?

— Сейчас добиваем последние детали на дронах. Через пару месяцев можно начинать перевод кораблей на новую схему. Сначала тяжёлые фрегаты и линкоры, потом корабли поддержки, потом всё остальное.

— Отлично. Это на сколько сокращает путь на пять тысяч световых лет?

Он вывел расчёт.

— Было примерно восемь месяцев и четырнадцать дней по старой рабочей схеме. Теперь будет около семи месяцев и семи дней. Меньше примерно на тридцать семь дней, если считать с запасом под нормальные циклы обслуживания.

Я тяжело вздохнул.

— Ну. Хоть так. Уже хлеб.

Несколько человек слабо усмехнулись.

Я посмотрел на двигательную схему и всё равно почувствовал раздражение. Семьдесят световых лет за прыжок — это огромный шаг, если сравнивать с тем, с чего мы начинали. Но когда на карте лежат восемь тысяч световых лет до рукава Стрельца, даже такой шаг кажется слишком маленьким.

— А сократить до пары месяцев как-то нельзя? — спросил я.

Инженер даже не попытался сделать лицо оптимиста.

— Нет. Тут без шансов на текущем уровне. Один световой год всё ещё равен примерно одному часу полёта в гипере. Пять тысяч световых лет — это двести восемь с половиной дней только в гиперпространстве. Без охлаждения, без обслуживания, без непредвиденных задержек. Наши люди работают с самой скоростью прохождения через гипер, но пока подвижки слабые. Можно выиграть около двух минут на каждый световой год, но тогда сильно растёт износ двигателя.

— То есть нужен уже другой уровень технологий.

— Да. Либо иной принцип движения, либо гораздо более глубокая работа с подпространством. То, что мы взяли в системе КОИ, улучшило выход. Саму скорость оно почти не меняет.

— Ладно, — сказал я. — Тогда с этим разобрались.

Я повернулся к залу.

— Отчёты по усулракам все читали?

Все кивнули.

Тут уже весёлого было мало.

Несгибаемый вернулся месяц назад. Вся семёрка. Побитая, уставшая, но живая. Экипажи отправлены на отдых, корабли в ремонт. Они прошли дальнюю линию, проверили оставшиеся усулракские точки, добили планеты дронами, выжгли орбитальные базы, собрали пленных, вытащили архивы, где получилось.

На одной планете попытались высадиться, но там местные оказались полностью за усулраков. Не запуганные, не сломанные, не спорные, а именно свои для старой империи. Наши нахватали пленных, вернулись на корабли и снесли планету дронами.

Жёстко.

Но после Kepler-1606 b уже никто не строил иллюзий насчёт “может, если поговорить подольше, они поймут”.

— По данным от пленных информация совпала, — сказал Евгений. — Усулракская верхушка могла уйти на кораблях в сторону нейтральной техноимперии в рукаве Стрельца. Не факт, что прямо к ним как к союзникам. Возможно, к дальним базам рядом. Возможно, через них дальше. Но это самый вероятный путь.

Я кивнул.

— Вот и хорошо. Значит, инфа совпала.

На стене вспыхнула дальняя метка. Рукав Стрельца.

Чужой, далёкий, огромный, пока почти пустой для нас кусок галактики. От Земли примерно семь с лишним тысяч световых лет, от старой усулракской материнской планеты около восьми тысяч. Цифры ещё уточнялись, потому что трёхмерная геометрия там была неприятной, но суть не менялась.

Далеко.

Очень далеко.

— Значит так, — сказал я. — Добиваем в темпе Бастион и идём за усулракской верхушкой. Здесь, в нашем Орионовом аппендиксе, им ловить уже нечего. Треть этого аппендикса мы уже захватили. Даже больше, если считать новые протектораты, мёртвые усулракские базы и разведанные линии. Так что они скорее всего ушли к той техноимперии в рукаве Стрельца. На своих убогих двигателях по десять световых лет за прыжок они будут ползти туда несколько лет. Наш путь займёт меньше года.

— Одиннадцать с половиной месяцев, — поправил Евгений.

— Да. Короче, год берём. С запасом.

Я посмотрел на карту.

И вот тут снова почувствовал ту самую тяжесть расстояний. Один год туда. Не операция на неделю. Не рейд на пару месяцев. Год полёта только до цели. Потом разведка. Потом контакт или война. Потом поиск усулракской верхушки. Потом обратный путь. Если повезёт, я вернусь через три года. Если не повезёт, позже. А если совсем не повезёт, возвращаться будет некому.

— Я туда тоже полечу, — сказал я.

Никто не удивился.

Лера только посмотрела на меня очень внимательно. Без слов. Вот это было хуже любой фразы. Я выдержал взгляд и продолжил:

— Нужно распланировать всё так, будто меня не будет три года. Если вернусь раньше — хорошо. Если нет, система должна работать без меня. Значит, слушайте.

Я осмотрел всех по одному.

— Со вторым Бастионом не торопимся. Он нужен, да. Но нам нужны ещё боевые корабли. Тяжёлые фрегаты сейчас самый сок. Они хорошо держат бой, проще в производстве, чем линкоры, полезны и на орбите, и в дальних рейдах, и как прикрытие кораблей поддержки. Начинайте строить их понемногу. Без истерики, но стабильно. Каждый год должен добавлять нам боевую массу, а не только огромные красивые проекты, которые ждут редких ресурсов.

Сергей Андреевич кивнул.

— Понял. Линии под фрегаты можно усилить, если часть людей не снимать на второй протолинкор.

— Снимайте аккуратно. Второй протолинкор пусть идёт, но не жрёт всё вокруг.

— Сделаем.

— Что там по Несгибаемому? — спросил я уже вслух, хотя отчёт читал. — Вернулся, да?

Настя ответила:

— Да. Вся семёрка вернулась месяц назад. Побитые, но без потери кораблей. Экипажи отправлены на отдых. Корабли в ремонте. Средние фрегаты особенно устали, там почти у всех внешние блоки менять. Несгибаемый держится лучше, но тоже требует переборки после дальнего рейда. Пересвет самый относительно целый. Все оставшиеся усулракские планеты они добили. Пленные подтверждают: верхушка ушла не в эти системы.

— Хорошо. Значит, дальше делаем так. Проводим разведку оставшегося сектора в сторону края Орионова аппендикса. Мне нужно, чтобы вся эта половина была исследована. Все разумные расы, если они там есть, должны оказаться под нашим протекторатом. Не обязательно сразу войной. Но под нами. Потом займёмся второй половиной.

Андрей хмыкнул.

— Звучит так, будто ты уже делишь рукав на административные зоны.

— А как ещё? Мы уже давно не просто летаем пострелять.

Лера наконец заговорила:

— Если ты уходишь к рукаву Стрельца, кто здесь принимает последние решения?

— Ты, Андрей и Настя по гражданской, боевой и логистической части. Сергей Андреевич по флоту и строительству. Бойко по науке и ресурсам. Евгений с Владимиром держат стратегические расчёты. Если вопрос уровня войны с новой техноимперией или планетарного уничтожения — ждёте связи, если она возможна. Если связи нет, действуете по заранее утверждённым правилам.

— Связи может не быть месяцами, — сказала Лера.

— Поэтому и надо сейчас прописать правила.

Она кивнула.

— Тогда будем прописывать.

Я посмотрел на неё и понял, что разговор дома будет отдельный. Про Лилю, про Вику, про то, что я снова ухожу так далеко, что даже привычная уже межзвёздная связь превратится в редкие пакеты, которые идут через огромную пустоту. Но это потом. Сейчас зал. Сейчас империя. Сейчас решения, которые нельзя откладывать только потому, что личная жизнь опять смотрит на тебя с выражением “ты серьёзно?”

— По KOI-линии, — продолжил я, — один большой корабль поддержки закрепить постоянно. Малые корабли поддержки — на внутреннюю логистику. Шакал после ввода сразу на средние рейсы. Новые фрегаты строить. Гиперы переобувать в первую очередь на кораблях дальнего похода, но это уже сейчас. Бастион добить любой ценой, но без ломки всей экономики. Через два года он должен быть готов, и после этого начинаем подготовку к походу в рукав Стрельца.

— Состав похода? — спросил Сергей Андреевич.

Я посмотрел на схему.

— Бастион, три тяжёлых фрегата, даа средних прорыва. Дроны, планетарные и корабельные. Разведывательные блоки, языковая группа, медики, десант. Это будет не просто рейд. Мы идём в чужой рукав, к нейтральной техноимперии, где могут сидеть остатки усулраков. Там нельзя появиться бедно.

Владимир тихо сказал:

— Если нейтральная техноимперия окажется сильнее, чем мы думаем?

— Тогда будем думать быстро.

— А если она не примет нас?

— Тогда посмотрим, насколько она нейтральная и насколько умная.

В комнате стало чуть тяжелее.

Я не стал смягчать.

— Не стройте иллюзий. Мы вылезаем за пределы уже понятной нам части Ориона. Там другие масштабы, другие расстояния, другие старые силы. Но если усулракская верхушка ушла туда, оставлять её нельзя. Через сто лет эти твари могут вернуться с чужими технологиями, чужим флотом и старой ненавистью. Через двести — тем более. Я не собираюсь оставлять такую мину детям Вики и всем остальным.

Андрей коротко кивнул.

— Правильно.

Бойко мрачно посмотрел на карту.

— Значит, нам нужны двигатели лучше.

— Да.

— Батареи лучше.

— Да.

— Дроны лучше.

— Да.

— И люди, которые не сойдут с ума от того, что теперь фронт в соседнем рукаве галактики.

Я усмехнулся.

— Вот этим займись отдельно.

Он не улыбнулся.

— Я почти серьёзно.

— Я тоже.

Совещание продолжалось ещё несколько часов.

Когда люди начали расходиться, я остался у карты один.

Орионов аппендикс лежал передо мной уже почти как рабочая собственность. Не весь, конечно. Ещё нет. Но большая часть ближней половины уже была либо под нами, либо выжжена как усулракская, либо отмечена под разведку. Земля больше не была маленькой испуганной точкой среди чужих звёзд. Она стала центром силы, которая вытягивает линии на тысячи световых лет.

Глава 16

Через полгода мы снова собрались в башне.

За эти шесть месяцев система наконец-то немного выровнялась. Не стала спокойной, до спокойствия нам было как до рукава Стрельца пешком, но хотя бы перестала выглядеть как бесконечный пожар, который одновременно горит на десяти планетах, трёх верфях, двух трофейных протолинкорах и в головах у половины штаба.

KOI-линия держалась. На охране там остались два тяжёлых фрегата.

Формально — для защиты новых планет под протекторатом. По факту защищать их там было почти не от кого.

В той стороне находилось пять планет, которые мы уже взяли, и всё. Других известных населённых разумными существами миров в той части Орионова отрога больше не было. Мы их выжгли дронами.

Так что фрегаты стояли не столько против внешнего врага, сколько как тяжёлое напоминание, что теперь это часть системы АМОКС. И напоминание работало.

Совет трёх рас уже перестал дёргаться при каждом нашем приказе. Не потому, что полюбил нас, конечно.

Просто начал понимать, что мы не собираемся каждый день ломать им шею ради удовольствия. Ядерное оружие они сдали. Часть кораблей поставили на прикоп, часть оставили как местную охрану под нашими блоками и с нашими людьми на борту.

Медицинские центры заработали быстрее, чем я ожидал, потому что после первых вылеченных безнадёжных пациентов народное отношение к АМОКС стало меняться заметнее любых официальных заявлений.

Война войной, а когда твоему ребёнку возвращают нормальную жизнь, политическая гордость очень быстро начинает звучать тише.

Но сейчас речь была не о них.

На стене висела карта половины Орионова отрога.

Я стоял перед ней с кофе и смотрел на россыпь новых точек.

— Значит так, — сказал я. — KOI закрыли, усулраков в нашей части отрога добили, пятёрку рас взяли под себя. Теперь надо определиться с дальнейшей разведкой этой половины. Хочу полностью закрыть её по разумной жизни, чтобы потом не выяснилось, что у нас под боком ещё кто-то сидел и двадцать лет смотрел, как мы носимся туда-сюда.

Евгений вывел рабочую сводку.

— После удаления дублей и уже занятых миров остаётся сорок три свободные цели для проверки. Это не подтверждённые населённые миры, а предположительно обитаемые или близкие к обитаемым планеты. Полный список в маршрутных пакетах, сюда вывел только группировку.

На карте точки легли цветами по направлениям.

— В сторону Стрельца–Киля бедно, — продолжил он. — Всего четыре рабочих цели до тысячи световых лет. Gliese 667 Cc, Ross 508 b, K2-3 d и Kepler-440 b. Там не пустота, но плотности почти нет.

Я кивнул.

— Дальше.

— Нижний сектор до полутора тысяч световых лет даёт ближнюю группу. Девять целей, в основном до трёхсот световых лет: GJ 1002 b и c, TOI-700 d и e, LP 890-9 c, TOI-715 b, K2-288 B b, K2-72 e, K2-155 d. Удобно для коротких разведывательных рейдов.

— Это хорошо. Ближнее надо закрывать первым.

— Верхний сектор плотнее. Там шестнадцать целей до полутора тысяч световых лет, от совсем близких вроде GJ 251 c, GJ 357 d, Wolf 1069 b и Ross 508 b до дальней группы KOI и Kepler за восемьсот — полторы тысячи световых лет. После вычистки занятых и уже проверенных миров это самый насыщенный старый список.

Он переключил слой.

— В сторону Персея новых свободных целей почти нет. Teegarden уже под нами и в рабочий список не входит.

Андрей хмыкнул:

— А почему в сторону Персея так пусто?

Евгений развёл руками.

— Это скорее пусто по нашим каталогам. Плюс там действительно не особо много хороших систем по текущим данным. Там не ноль вообще, но если говорить о планетах, которые прямо сейчас можно отправлять проверять как вероятно обитаемые, список почти закрыт.

— То есть мы просто смотрели туда хуже? — спросил я.

— Отчасти. Но не только. Распределение тоже неравномерное.

На карте вспыхнул передний квадрат к Лебедю.

Вот там точек было уже много.

— Основной оставшийся запас — передний квадрат к Лебедю, до двух тысяч световых лет. Двадцать шесть рабочих целей. Ближний слой начинается примерно с семисот — восьмисот световых лет, дальше идёт плотный россыпной пояс до двух тысяч. Там KOI-6108.01, KOI-4427.01, Kepler-1652 b, KOI-5806.01, KOI-4878.01, потом средняя группа около тысячи двухсот — полутора тысяч и дальняя россыпь до двух тысяч. Полный список на корабли уйдёт без дублей.

— Сколько всего было до чистки?

— Пятьдесят пять позиций в разделах. После удаления повторов между направлениями — сорок три уникальные планеты.

— Хорошо, — сказал я. — Не надо забивать мне голову одним и тем же названием в трёх местах. В маршрутах пусть будет чисто.

Лера смотрела на карту с планшетом в руках.

— Как распределяем разведку?

Я посмотрел на состав доступных кораблей.

— По одному боевому кораблю на маршрут. Пять штурмовых фрегатов и семь тяжёлых. Постройте для них цепочки так, чтобы не гонять всех по одной линии. Штурмовые — туда, где больше плотных групп и потенциально нужна быстрая реакция. Тяжёлые — на длинные и разрозненные маршруты. Каждый корабль получает разведывательные спутники, языковые пакеты, стандартный набор контакта, дроны наблюдения, запас боекомплекта и запрет на героизм.

Сергей Андреевич уточнил:

— Если находят разумную цивилизацию?

— Не лезут в захват в одиночку, если нет прямой угрозы. Снимают картину, устанавливают контакт, оценивают уровень, передают пакет, ставят маяк. Если цивилизация агрессивная и пытается сбить корабль — подавляют орбитальные угрозы и отходят. Если там что-то вроде усулракской заразы, действуют по ситуации, но без планетарного уничтожения без моего приказа.

— Понял.

— И ещё, — добавил я. — Если находят примитивных, не светиться лишний раз. Не надо прилетать к бронзовому веку на тяжёлом фрегате и устраивать им религиозный инсульт.

Андрей усмехнулся.

— А если уже устроили?

— Тогда пусть хотя бы не представляются богами.

На этом в зале стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Хороший знак. Когда люди ещё могут шутить над очередной экспансией на сорок три потенциальных мира, значит, не всё потеряно.

Я посмотрел на дальнюю половину карты.

— А что у нас во второй части Орионова аппендикса?

Евгений переключил проекцию.

Там точек было заметно меньше. Вернее, отметок было меньше. Пространство само по себе не выглядело пустым, оно выглядело недосмотренным.

— Во второй половине тоже не особо густо по подтверждённым данным, — сказал он. — Но тут уже главная проблема именно в каталогах. Эта часть просто хуже разведана. Есть только несколько ближайших проверенных целей и грубые вероятностные зоны. По нашим предположениям и первым данным там около пятидесяти предположительно обитаемых миров. Примерно половина может оказаться населённой разумными или полуразумными существами.

— То есть самый сок вокруг Земли, — сказал я.

— Да. Земля фактически сидит в центре самого удобного слоя. Плюс кеплеровское направление, частично истреблённое усулраками и уже частично истреблённое и взятое нами. Эта половина отрога теперь почти наша по факту, если разведка не покажет крупных сюрпризов.

Я прищурился.

— А почему вторая половина не исследована? У вас же отличное оборудование.

Евгений посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден, но всё равно сказал:

— Потому что все мощности последние десятилетия были направлены на исследование и наблюдение за этой частью Ориона. Там у нас была война. Сначала усулраки, потом KOI, потом дальние направления. Мы смотрели туда, где нас могли убить.

Бойко добавил:

— И ещё потому, что хорошее оборудование не отменяет времени. Нужны длительные наблюдения, уточнение орбит, спектры, проверка ложных кандидатов, вычитание шумов, трёхмерная привязка. А у нас всё время кто-то требовал то новый фрегат, то планетарный дрон, то батареи для Бастиона, то гипердвигатель, который не выходит кусками.

Я поднял ладони.

— Ладно. Принято. Тогда разворачивайте аппараты и изучайте вторую сторону. Через пять лет у вас должна быть полная карта предположительно обитаемых миров для разведки.

Евгений кивнул.

— Будет сделано.

— Не “будет сделано” в смысле красивого доклада. Мне нужна рабочая карта, по которой можно отправлять корабли, а не набор звёздочек с пометкой “тут может быть интересно”.

— Понял. Рабочая карта.

— Хорошо.

Я уже собирался перейти к флотским срокам, но вспомнил ещё одну вещь.

— И ещё. В Бастионе на этаже ударных дронов ведь осталось место?

Проектировщик Бастиона поднял голову.

— Да. Полуавтоматический завод сборки, склады, пусковая зона и модульные линии не заняли весь этаж. Осталось около пяти тысяч квадратных метров свободной площади.

— Отлично. Сделайте там гидропонику.

Он замер.

— Гидропонику?

— Да.

В зале возникло то самое молчание, которое появляется, когда люди не уверены, шутит начальник или только что всерьёз приказал превратить кусок боевого протолинкора в огород.

Я поставил чашку на стол.

— Что вы так смотрите? У нас Бастион пойдёт почти на год в дальний поход. С ним два штурмовых фрегата и три тяжёлых. На самом Бастионе около тысячи разумных. Плюс экипажи сопровождения. Консервы, сухпай, синтетика, белковые пасты и прочая дрянь — это хорошо, но свежая еда в таком полёте будет не роскошью, а нормальной поддержкой людей.

Настя первой поняла и сразу оживилась.

— Пять тысяч квадратов — это немало. Если делать многоярусную систему...

— Вот именно. Высота потолков там два и восемь метра. Если растить что-то невысокое, можно делать три яруса. Первый на полу, второй выше, третий над ним. Морковь, зелень, какие-нибудь корнеплоды, невысокие культуры. Разбить посадки так, чтобы урожай шёл каждый месяц, а не раз в три месяца сразу вся партия.

Проектировщик уже начал быстро листать схему этажа.

— Теоретически можно. Нужно смотреть влажность, изоляцию, свет, питание, воду, вентиляцию, санитарные секции.

— Для этого и смотрите. Помидоры тоже хочу. Но не черри и не эту ботву на два метра вверх. Подберите сорт средний, чтобы и объём был, и кусты невысокие. Если в два яруса получится — хорошо. Если нет, значит отдельные секции. Огурцы, зелень, морковь, может что-то ещё. Пусть аграрники считают.

Бойко посмотрел на меня с какой-то мрачной весёлостью.

— Мы делаем корабль с планетарными дронами и огородом.

— Мы делаем корабль, который год летит через пустоту. Это не огород, это часть жизнеобеспечения.

— Формально вы правы.

— Фактически тоже.

Настя уже делала заметки.

— Для агрохозяйства на Бастионе лучше брать сельранцев. У них хорошая моторика, терпение к однообразным процессам и уже есть опыт с закрытыми биосистемами после адаптационных центров. Плюс они хорошие биоинженеры.

— Вот и берите сельранцев, — сказал я. — Они для этого подходят идеально. На пять тысяч квадратов при многоярусной схеме можно высадить очень приличный объём. Полностью флот не прокормим, я не идиот. Но свежие овощи для Бастиона и части сопровождения будем иметь. Это уже большой плюс.

Лера впервые за совещание улыбнулась почти незаметно.

— Ты хочешь идти к нейтральной техноимперии с морковью на борту.

— Да. И с планетарными дронами. Пусть боятся сбалансированного подхода.

Андрей не выдержал и хмыкнул.

Даже Бойко улыбнулся краем рта.

Проектировщик Бастиона осторожно спросил:

— А если эта площадь потом понадобится под дополнительные дроны?

— Значит, будем выбирать между ещё одной смертью для планеты и нормальными помидорами для экипажа. На годовой поход я выбираю помидоры. Дронов у нас и так будет достаточно.

— Понял.

— И не делайте мне там красивую оранжерею с дорожками для прогулок. Это рабочая ферма. Узкие проходы, обслуживание, свет, вода, сбор урожая, переработка отходов, санитария, всё максимально полезно. Захотите красоту — посадите один кустик у входа и молитесь на него.

Настя кивнула.

— Это действительно хорошая идея. Психологически тоже. Живые растения в дальнем походе сильно помогут.

— Вот и хорошо. Считайте, проектируйте, запускайте. Сельранцев подбирайте заранее, пусть учатся на земных и тельранских агрокомплексах. Не хочу, чтобы на Бастионе через три месяца полёта выяснилось, что у нас вся морковь умерла от героической тупости.

Сергей Андреевич вернул разговор к разведке:

— Значит, по этой половине отрога отправляем двенадцать кораблей. Пять штурмовых фрегатов, семь тяжёлых. Маршруты построим по плотности целей и дальности. Сроки?

— Быстро, — сказал я. — Подготовка, загрузка, проверка гиперов после переобувки, и пусть уходят. Нам нужно закрыть эту половину до выхода Бастиона. Через полтора года мы должны понимать, что у нас за спиной не сидит неизвестная раса с плохим характером и хорошими ракетами.

— Сделаем.

Я посмотрел на карту.

Сорок три цели. Пятьдесят будущих во второй половине. Рукав Стрельца впереди. Бастион в доке, уже с двигателями, но ещё без батарей. Гидропоника вместо пустой площади на этаже ударных дронов.

Иногда от масштаба всей этой конструкции хотелось просто рассмеяться. Не весело, а от абсурда. Мы начинали с пары кораблей, с безумных идей, с попыток выжить под усулраками. А теперь обсуждали, как одновременно разведать половину Орионова отрога, достроить боевой протолинкор, накормить тысячу разумных свежими овощами в годовом походе и выйти к чужой техноимперии в соседнем галактическом рукаве.

— Ладно, — сказал я наконец. — Сейчас быстро проводим разведку, закрываем эту половину и через полтора года вылет. К рукаву Стрельца мы должны уйти уже не как удачливая армада, а как нормальная держава, которая знает, что у неё за спиной.

Я провёл пальцем по карте от Земли к дальнему краю Орионова отрога, потом дальше, к пустоте между рукавами.

— Всё. Работайте. Времени мало, а аппетит у будущего, как обычно, слишком большой.

Глава 17

Наконец мы вылетели от Земли в дальний поход. Теперь впереди был почти год полёта. Год через пустоту между нашей частью Орионова отрога и рукавом Стрельца, к той самой нейтральной техноимперии, куда, если наши пленные не врали и аналитики не ошибались, могла уйти усулракская верхушка.

Я стоял на мостике Бастиона, смотрел на удаляющуюся Землю и впервые за долгое время чувствовал не злость, а странную тяжесть самого расстояния.

Земля была ещё рядом по меркам карты, но уже уходила за корму как что-то живое, тёплое, своё. Там осталась вся огромная машина АМОКС, которую мы за эти десятилетия вырастили почти из голой наглости, крови и технического безумия.

А мы уходили дальше. В соседний галактический рукав.

Когда-то сама эта фраза звучала бы как научная фантастика даже для нас. Теперь это был просто пункт в маршруте.

За последние полтора года мы успели многое.

Разведывательные корабли закрыли все сорок три предполагаемые планеты в нашей половине Орионова отрога. Работа получилась скучная, длинная, местами опасная, но очень нужная.

В итоге из сорока трёх только двадцать семь оказались действительно обитаемыми в нормальном смысле. Не просто камень с подходящей температурой из старого каталога, а живые миры с атмосферой, водой, биосферой и шансом на разумную жизнь.

Разумные нашлись только на девяти. И все человекоподобные.

Вот это, если честно, до сих пор немного раздражало. Галактика огромная, жизнь должна была быть разной до неприличия, а мы снова и снова находили существ с двумя руками, двумя ногами, головой на плечах и примерно понятной биомеханикой.

Да, отличия были. Кожа, глаза, рост, внутренние органы, химия, нервная система, способности к ТИ-перестройке. Но форма всё равно упорно возвращалась к одному и тому же решению. Видимо, Вселенная тоже иногда ленится и пользуется удачными шаблонами.

Шесть из этих девяти планет вообще лежали в радиусе трёхсот световых лет от Земли.

То есть всё это время у нас под боком сидели чужие цивилизации, а мы даже не знали, насколько плотно вокруг нас всё заселено.

Просто раньше у нас не было нормальных инструментов, нормального масштаба и нормальной необходимости смотреть на карту как на будущую собственность. Теперь необходимость появилась, и сразу выяснилось, что Земля действительно стоит почти в самом вкусном месте нашего звёздного района.

Правда, развитых среди этих девяти оказалось немного.

Только четыре планеты вышли на технологическую эпоху. Не все до нормального космоса, конечно.

Одна едва-едва начала тянуться к орбите, другая уже имела спутники и первые примитивные станции, третья жила в смешной тяжёлой индустриальной логике, с грязными городами, заводами, паровыми машинами, электрическими сетями и какими-то совершенно безумными броневыми дирижаблями.

С орбиты пришли такие кадры, что половина аналитиков потом ещё неделю пересматривала их просто ради удовольствия. Стимпанк, мать его. Настоящий. Не земная стилизация под красивые шестерёнки, а целая планета, которая почему-то свернула именно туда и очень уверенно в этом жила.

Две планеты были доиндустриальными. Города, крепости, корабли на воде, ранняя металлургия, государства, войны, торговля, религии, всё как положено.

Ещё две находились совсем низко. Одна — примерно на уровне каменных мотыг, деревянных домов, первых ограждённых поселений и очень важного вида у местных старейшин.

А одна вообще почти примитивная. Там жили какие-то обезьяноподобные аборигены, разумные или почти разумные, тут ещё спорили. Они пользовались палками, камнями, простыми укрытиями, огнём, но до нормальной речи, письма и общества в привычном смысле ещё, похоже, не дошли.

На контакт мы нигде не выходили.

Некоторые планеты нас засекли. Точнее не нас, а сигналы, тени, странные объекты на орбите, иногда вспышки работы разведывательных аппаратов. Пару раз от технологических миров шли сигналы, попытки установить связь, запросы, даже, кажется, панические обращения в небо. Мы не отвечали.

Перед отлётом я дал приказ присоединить развитые планеты под наш протекторат. Не сразу всей массой, не грубым ударом с орбиты, а нормальными группами контакта, с дипломатами, военными, медиками, языковыми специалистами и кораблями на орбите, чтобы с самого начала было понятно, что это не равное знакомство цивилизаций, а вход в уже существующую систему.

Две доиндустриальные пока оставили под наблюдением. Низкие и примитивные — тем более. Их трогать сейчас было глупо. Пусть растут. Потом, через десятки лет, если понадобится, разберёмся и с ними.

Строительство второго Бастиона я растянул.

Не остановил. Останавливать такую работу было бы тупо. Корпус, внутрянку, внешнюю переделку, ангары, производственные уровни, жилые блоки, защиту — пусть доводят. Но двигатели и батареи пока не ставить. Слишком жирно для текущего момента. Нам сейчас нужнее тяжёлые фрегаты, новые верфи, гражданские корабли, грузовые корабли, малые и большие корабли поддержки для нормального сообщения между системами.

Империя, которая умеет только воевать, быстро начинает жрать сама себя.

Нам нужны были не только пушки. Нам нужны были дороги, транспорт, связь, логистика. Люди, которые могут переезжать между планетами, грузы, которые можно гонять без выделения боевого корабля, врачи, инженеры, преподаватели, администраторы, материалы. Всё то скучное, без чего красивая военная победа быстро превращается в список проблем, которые некому закрывать.

Поэтому второй Бастион подождёт.

А вот этот, первый, уже шёл и я до сих пор не переставал им восхищаться.

Вот это я понимаю громадина.

Двести восемьдесят метров длины, восемь этажей, каждый с полезной площадью больше четверти километра по длине. Когда стоишь внутри, мозг не сразу принимает, что это вообще корабль, а не кусок города, которому зачем-то приделали шестьсот пятьдесят двигателей, два ангара штурмовиков, завод, дроновую линию, гидропонику, жилые уровни, силовой этаж, батареи, реактор, гипердвигатель и абордажные секции.

Это какое-то безумие. Но безумие хорошее. Правильное.

На первом и восьмом этажах сидели штурмовики. По сотне машин на этаж. Двести быстрых злых тварей, которые могли высыпаться из корабля такой стаей, что любая старая школа космического боя начинала бы нервно вспоминать молитвы, если бы они у неё были. Техники уже жили там почти как в отдельном городе. Заправка, подвесы, оружие, ремонтные лапы, тесты, проходы, быстрые линии выпуска. Всё плотное, рабочее, без лишней красоты.

На втором и третьем этажах половина корпуса была объединена в высокий ангар под тяжёлые шаттлы, инженерные платформы, буксиры и крупные машины.

Вторая половина ушла под жильё. Сотня одиночных кают, четыре с половиной сотни двухместных, технические помещения, санитарные блоки, узлы распределения. Не роскошь, но после фрегатов люди ходили там почти как по отелю. Правда, очень военному отелю, где за стенкой может стоять тяжёлый шаттл, а этажом выше — сотня штурмовиков.

Четвёртый этаж стал мозгом и животом корабля одновременно.

Основной мостик, запасной мостик, медблок, столовая, зоны отдыха, спортзал, большие общественные зоны. Я сначала скептически смотрел на эти площади. Потом, когда понял, что нам год лететь в одну сторону с почти тысячей разумных на борту, перестал спорить. В дальнем походе людям нужно не только где спать и где получать приказ. Им нужно где не сойти с ума.

Пятый этаж был силовым.

Батареи, электробуферы под гипер, реактор, склады боеприпасов, детали, провизия, оружейные секции, две зоны абордажных костюмов по пятьдесят штук. Сто костюмов. Сотня чёрных тяжёлых фигур, которые могли за несколько минут превратить чужой корабль в очень плохое место для жизни. И это не считая десанта, штурмовиков и прочей радости.

Шестой этаж — тяжёлый производственно-ремонтный комплекс.

Вот тут Бойко и инженеры разошлись особенно хорошо. Ремонт штурмовиков, сборка спутников, малых шаттлов, бронесекций, силовых магистралей, оружейных узлов, ракетных кассет, замена электроники, двигательных блоков, обшивки, стволов, приводов.

В центре стоял тяжёлый механический блок, который выглядел так, будто если оставить его без присмотра, он сам соберёт себе маленькую армию и пойдёт воевать. Рельсовые линии, грузовые лифты, автоматические тележки, подача сырья к ангарам, к силовому уровню, к складам.

Бастион мог чинить не только себя. Он мог чинить весь наш маленький флот в походе.

Седьмой этаж раньше должен был быть резервом. Теперь резерв закончился, даже не успев начаться. Полуавтоматический завод ударных дронов занял свою часть сразу: планетарные и корабельные ударники, модульные секции, носовые блоки, батарейные отсеки, двигатели, системы коррекции, склады комплектующих, пусковая логистика. А оставшиеся пять тысяч квадратных метров мы отдали под гидропонику.

И вот это до сих пор вызывало у меня отдельное удовольствие.

Корабль-база, способный собирать планетарные дроны и ломать миры, нёс на борту многоярусные фермы с морковью, зеленью, низкорослыми томатами, огурцами и ещё какой-то дрянью, названия которой я всё равно не запомнил.

Сельранцы, которых поставили туда основной агрокомандой, относились к этому так серьёзно, будто им доверили не овощи, а второй реактор корабля. Возможно, по-своему так и было. Годовой поход, почти тысяча разумных на борту Бастиона и ещё экипажи сопровождения — свежая еда тут становилась не роскошью, а частью устойчивости.

На борту Бастиона было девятьсот разумных.

Десант из ланаров, хасаров, милуинов — все третьего ранга. Плюс сельранцы, тельранцы, люди. Пилоты, техники, инженеры, медики, агрогруппа, производственники, абордажники, связисты, языковые специалисты, силовики, экипаж. Внутри корабля слышались разные языки, разные шаги, разные голоса, разные ритмы жизни. Но всё это уже не выглядело хаосом. Это был АМОКС. Большой, смешанный, многорасовый, жёсткий и очень живой.

Отдельным плюсом шли две сотни тельранцев. Они недавно закончили школу штурмовиков. Все второго ранга. И вот это было очень серьёзно.

У тельранцев мозг по природе работал быстро. Не просто “сообразительные ребята”, а именно другая скорость обработки.

А если этот мозг ещё ускоряла энергия, если тело второго ранга выдерживало перегрузки, если нервная система привыкала к штурмовику, который сам по себе машина быстрая и злая, то на выходе получались пилоты, способные реагировать за такие доли секунды, где обычный человек ещё только начинал понимать, что вообще случилось.

Я смотрел их тренировки ещё перед вылетом.

Сначала скептически. Потом очень внимательно. Потом с удовольствием.

Наши штурмовики и так были быстрыми. Теперь в них садились пилоты, для которых эта скорость не была мучительной нагрузкой, а почти естественным языком боя.

Они видели окно, успевали принять решение, уходили в манёвр, били, меняли угол, срывали захват, ложились за обломок, выходили из-под ракеты, и всё это так быстро, что даже опытные человеческие инструкторы сначала матерились, потом молчали, потом начинали переписывать методички.

На трёх тяжёлых фрегатах сопровождения было по сорок человек десанта, по восемь сельранских штурмовиков и по тридцать шесть человек экипажа.

На двух средних фрегатах — по двадцать человек экипажа.

В сумме почти тысяча двести разумных существ уходили в этот дальний поход.

Небольшая, по-настоящему маленькая армада, если сравнивать с теми массами, которые мы уже видели у усулраков. Но по сути это была не просто ударная группа.

Это была мобильная экспедиция державы. С флагманом-базой, авиакрылом, заводом, десантом, дронами, медиками, инженерами, своей едой, своими ремонтными линиями и достаточной злостью, чтобы в чужом рукаве галактики нас хотя бы не приняли за бедных странников.

Перед вылетом я ещё раз прошёлся по Бастиону.

Не официально. Без сопровождения из двадцати человек, без торжественной херни, без “Дмитрий Сергеевич осматривает корабль”. Просто шёл по этажам и смотрел.

В ангаре штурмовиков тельранцы сидели у машин, кто-то в кабине, кто-то рядом, кто-то спорил с техниками. У них лица были спокойные, даже слишком спокойные для тех, кто через год может впервые выйти в бой в соседнем рукаве галактики. Молодые, быстрые, уверенные. Хорошо. Пусть такими и остаются до первого настоящего ада, а там уже посмотрим.

На производственном уровне резали броневую заготовку для проверки станков. Искры летели в защитный карман, механические лапы держали секцию, инженеры ругались, потому что один из узлов подачи опять решил, что он умнее людей. Обычная нормальная жизнь корабельного завода.

На гидропонике пахло влажной зеленью. Это было настолько странно, что я даже остановился.

Внутри корабля, который несёт планетарные дроны, пахло землёй, водой и молодыми листьями. Сельранец в рабочем комбинезоне что-то проверял на нижнем ярусе, рядом человеческая девушка вносила данные в планшет, выше светились ряды зелени, ещё выше шла вторая линия посадки. Всё аккуратно, плотно, без понтов. Не парк. Не оранжерея для отдыха. Рабочая ферма, как я и просил.

— Урожай когда? — спросил я.

Сельранец обернулся, узнал меня, чуть склонил голову.

— Первая зелень через три недели. Быстрые культуры раньше. Корнеплоды позже. Томаты по графику через два с половиной месяца, если световой режим не придётся менять.

— Не угробите мне помидоры.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

— Не угробим.

Я кивнул.

Вот и поговорили.

На мостике Бастиона перед стартом было тихо.

Не потому, что нечего делать. Наоборот. Проверки шли одна за другой. Двигатели, батареи, гипер, связь, дроны, ангары, внутреннее давление, реактор, буферы, штурмовики, стыковка фрегатов по общей схеме, маршруты, аварийные протоколы, медицинские списки, распределение смен. Просто люди на таких кораблях уже умеют работать без лишнего шума. Особенно когда понимают, что впереди не прогулка.

Капитан Бастиона стоял у центральной проекции, я рядом.

На экране Земля, Луна, верфи, орбитальные склады, корабли проводки, маленькие точки патрулей, зелёные линии маршрута до первой дальней точки.

— Все корабли готовы, — доложил оператор.

— Тяжёлые фрегаты?

— Готовы.

— Средние?

— Готовы.

— Авиагруппа?

— Готовность девяносто восемь процентов. Две машины на последней проверке, в боевую норму войдут через двадцать минут.

— Дроны?

— Планетарные и корабельные закреплены. Заводская линия в походном режиме.

— Гидропоника? — спросил я.

На мостике кто-то тихо хмыкнул.

Оператор даже не сбился:

— Готова.

— Тогда поехали.

Я сидел и думал, что ещё совсем недавно мы были заперты на Земле, боялись каждого выхода за орбиту и считали крупной победой просто выжить. А теперь сами идём через звёздный карман, будто имеем на это какое-то историческое право.

Хотя почему будто.

Право в космосе вообще штука простая. Кто может дотянуться — у того и право.

Глава 18

На удивление, год прошёл довольно быстро.

Я боялся, что этот дальний перелёт превратится в бесконечную серую кашу из прыжков, охлаждений, техобслуживания, вахт, тренировок и тупого ожидания, когда уже можно будет хотя бы на кого-нибудь нормально наорать. Но Бастион оказался слишком большим, слишком живым и слишком набитым людьми, чтобы на нём можно было просто сидеть и скучать в углу.

Чем я тут только не занимался.

Играл в карты с бойцами. Сначала меня пытались обыгрывать осторожно, потом поняли, что я не обижаюсь, и начали играть нормально.

Хасары, кстати, жулили лучше всех. Не магией, не плетениями, а именно руками, взглядами, мелкими привычками. Ланары держались честнее, зато когда начинали блефовать, у них лица становились такими каменными, что хотелось не карты смотреть, а проверять, не умерли ли они прямо за столом.

С научниками разбирался в попытках улучшить старые технологии и придумать новые. Сначала полезно, потом они начали прятаться, когда я появлялся на их уровне с кофе и выражением человека, которому опять пришла в голову “маленькая идея”.

Виктория пару раз прямо говорила, что если я ещё раз спрошу, можно ли ускорить гипер “ну хотя бы раза в два”, она уйдёт в гидропонику и будет выращивать морковь, потому что морковь не задаёт тупых вопросов.

В спортзале занимался с бойцами.

Это вообще быстро стало местным развлечением. Посмотреть, как четвёртый ранг пытается тренироваться “аккуратно”, а вокруг третьеранговые хасары и ланары делают вид, что им не интересно, хотя сами уже ставки поставили.

Разок я не рассчитал усилие и вбил тренировочного хасара в мягкую стену так, что он потом минут пять ржал, а техники полдня меняли панель. После этого на спортзал повесили отдельную табличку с ограничениями по силе. Моё имя там не писали, но все и так понимали.

Играли ещё в компьютерные стрелялки.

Вот тут тельранцы оказались просто нечестными тварями. В штурмовиках они были быстрыми, в симуляторах — ещё хуже, а в обычных стрелялках с сетевым режимом вообще начинался ад.

Человеческая реакция против их нервной системы второго ранга выглядела как попытка шахматиста драться с пулемётом. Зато хасары быстро освоили тактику “снести всё вокруг”, ланары любили засадные позиции, а сельранцы, которые вообще-то пришли посмотреть, через неделю уже строили какие-то чудовищные командные схемы и заставляли всех двигаться группами.

Потом задалбывал агроводов.

Это было отдельное удовольствие. Сельранцы сначала относились к моим визитам с уважением.

Потом с лёгким напряжением. Потом один из старших агрономов уже при моём появлении начинал вздыхать так тяжело, будто я не глава АМОКС, а вредитель, который пришёл проверять помидоры.

Я спрашивал, почему зелень растёт быстрее, чем вот эта другая зелень. Почему морковь нельзя сделать крупнее. Почему томаты не такие вкусные, как на Земле. Почему нельзя посадить арбузы. На вопрос про арбузы они смотрели на меня особенно тяжело.

В общем, к концу года я успел надоесть абсолютно всем.

Если в начале вылета Бастион казался громадиной, настоящим летающим городом, в котором можно заблудиться между ангарами, заводом, фермами, жилыми секциями и силовым уровнем, то под конец года он уже ощущался тесным сараем.

Большим, восьмиэтажным, бронированным, с двумя сотнями штурмовиков, заводом дронов, гидропоникой и тысячей разумных на борту, но всё равно сараем.

Космос умеет портить масштаб. Дай человеку целый корабль-базу, через десять месяцев он всё равно начнёт знать, где скрипит дверь, кто храпит в соседнем блоке и какой техник опять забыл закрыть сервисный люк на шестом уровне.

Но потом мы наконец вышли к нужной системе.

Не к нейтральной техноимперии вообще, а к одной из её планет, по координатам из усулракских архивов. Один из миров Нейромантаранского союза. Название мне не нравилось сразу. Слишком длинное, слишком гладкое, слишком уверенное в себе. Но пока сойдёт.

Бастион и пять кораблей сопровождения вышли из гипера в трёхстах тысячах километров от планеты.

Сначала всё было тихо.

Планета висела на экране тяжёлым спокойным шаром. Синие океаны, густая атмосфера, развитая орбитальная инфраструктура, несколько крупных спутников, энергетические сигнатуры на поверхности, сеть станций, транспортные трассы. Нормальный развитый мир.

— Выпускайте разведывательные дроны, — сказал я.

Дроны ушли веером.

Час мы просто собирали картину.

Потом она изменилась.

— К нам идут корабли, — доложил оператор. — Пять единиц. По массе и размеру ближе к тяжёлым и средним фрегатам. Скорость низкая.

На тактической схеме появились пять отметок.

Три крупнее, две меньше. Шли от планеты не слишком уверенно, как патруль, который вроде бы обязан встретить неизвестный флот, но совсем не уверен, что хочет подлетать близко.

— Ползут, — сказал капитан Бастиона.

— Ну так поможем им определиться, — ответил я. — Идём навстречу.

Бастион сдвинулся вперёд, фрегаты сопровождения заняли свои места. Два средних прорыва держались чуть ниже и сзади, три тяжёлых — шире, прикрывая флагман. Мы не разгонялись на полную, но даже так разница была заметна сразу. Их корабли ползли. Мы шли.

Через два часа, увидев нашу скорость в тридцать тысяч километров в час, они начали тормозить и перестраиваться.

— Испугались? — спросил кто-то на мостике.

— Умнеют, — сказал я. — Не мешайте.

Но когда мы подошли ближе и картинка с орбиты стала чище, оператор вдруг резко выпрямился.

— Новые сигнатуры у планеты. Усулракские корабли. Два протолинкора.

Я повернулся к экрану.

На орбите, частично прикрываясь планетарной инфраструктурой и спутниковыми линиями, действительно висели две огромные знакомые туши. Протолинкоры.

Старые, тяжёлые, мерзкие. Те самые мобильные крепости, которые мы уже научились ломать, но которые всё равно каждый раз заставляли относиться к себе серьёзно.

Я улыбнулся.

— Бинго.

Капитан посмотрел на меня.

— Что делаем с местными?

— Облетаем этих бедолаг и летим сразу к протолинкорам.

— До дистанции атаки?

Навигатор быстро пересчитал.

— Ещё около шести часов.

— Отлично. Пусть пока привыкают к нашему виду.

Через час пошли сигналы.

Сначала на одном языке. Потом на другом. Потом ещё на двух. Связисты быстро прогоняли пакеты, но смысла там пока было мало: запросы, предупреждения, требования идентификации, автоматические протоколы.

— Отправьте им приветствие на усулракском, — сказал я.

— Просто приветствие?

— Да. Посмотрим, кто у них там умеет читать язык своих гостей.

Через несколько минут пришёл ответ.

Тоже на усулракском.

— Вы вошли в зону нейтрального Нейромантаранского союза, — прочитал оператор. — Назовите себя и вашу цель прибытия. Остановите корабли для дальнейшего диалога.

Я усмехнулся.

— Отправь сообщение. Мы карательный флот межзвёздной корпорации АМОКС. Прибыли сюда для специальной военной операции. Просим вас не препятствовать операции. Мы здесь только за существами расы усулраков. Если попытаетесь скрыть членов этой расы или защитить их, станете пособниками усулраков и нашими врагами. Не препятствуйте карательной операции.

Оператор набрал, отправил и даже не стал комментировать.

Через десять минут пришёл ответ.

— Вы находитесь на территории Нейромантаранского союза. На данной территории ведение боевых действий запрещено законами союза. Остановите ваши корабли для дальнейшего разбирательства.

— Вот как, — сказал я. — Законы союза. Сильно. Что там у них по кораблям?

Сканировщик вывел данные.

— Три корабля около шестидесяти метров длиной. По массе в боевом состоянии примерно шестьсот пятьдесят тонн каждый. Похоже на тяжёлые фрегаты их класса. Два корабля поменьше, около четырёхсот тонн, ближе к средним фрегатам. Скорость низкая. Энергетических барьеров не фиксируем. Ядерного оружия, судя по сигнатурам и радиационному следу, нет. Броня, по массе и компоновке, умеренная.

— Для нас не противники.

— Нет, Дмитрий Сергеевич. Если не прятали что-то совсем экзотическое, не противники.

— Хорошо. Если будут стрелять, используйте ПРО и ПКО. В ответ пока не стреляйте.

Капитан кивнул.

— Принято.

Мы продолжали идти к планете.

Через три часа вышли на линию, где местные уже могли уверенно считать нас целью. От них пришло ещё одно сообщение.

— Остановите свои корабли, иначе мы будем вынуждены открыть огонь.

Мы не ответили. Продолжили лететь.

Всё равно усулраков они бы нам просто так не выдали. Даже если они действительно нейтральные, даже если у них тут какие-то свои договоры, суды, законы и красивые бумажки, два усулракских протолинкора на орбите их планеты говорили слишком много.

Либо они дали им убежище, либо держали как гостей, либо торговались, либо пытались использовать. В любом варианте разговаривать с ними до уничтожения этих тварей было бессмысленно.

Зато протолинкоры на орбите зашевелились. Узнали нас.

Я почти физически почувствовал этот момент по картине на экране. Огромные туши начали менять положение, разворачивать орудийные линии, выводить пусковые секции, поднимать штурмовиков, менять орбитальную высоту. Для кого-то другого это могло бы выглядеть просто как подготовка к бою. Для меня это выглядело как страх.

Они видели наши сигнатуры. Видели Бастион. Возможно, узнавали в нём бывший свой протолинкор, хотя снаружи он уже был не похож на усулракское железо.

Алмазный экран, новая броневая схема, другие орудийные блоки, больше пушек, другая энергетика, другая осанка. Мы взяли их старую тушу и сделали из неё нашу крепость. В каком-то смысле это было даже оскорбительнее, чем просто уничтожить корабль.

Местные повторили предупреждение ещё три раза. Каждые пять минут. Потом открыли огонь.

Ракеты пошли первыми. Потом лазерные и плазменные импульсы. Их огонь был плотнее, чем я ожидал, но слабее, чем они явно надеялись. Активная защита Бастиона ожила сразу. ПРО сбивала ракеты на подлёте, ПКО блокировало и гасило энергетические удары, барьер принимал то, что всё-таки доходило.

Мы продолжали лететь.

Уже дугой, чтобы быстрее выйти из-под их сектора огня и не дать им удобно держать нас на линии.

— Ответный огонь? — спросил старший по оружию.

— Нет. Пусть пока живут.

— Барьер просел на пол процента.

— Смешно.

Через полтора часа мы вышли из-под их обстрела.

Итог был почти унизительный для них. Барьер Бастиона они посадили процентов на пять. Может, чуть больше, если учитывать работу по фрегатам. По меркам нормального боя это была даже не царапина, а раздражение.

— Что-то они слабенькие, — сказал капитан.

— Лузеры, — ответил я.

Местные уже развернулись и пошли за нами, но догнать не могли. Их корабли просто не тянули. Пять фрегатов нейтральной техноимперии, которые ещё пару часов назад пытались говорить с нами как с нарушителями границы, теперь висели позади и постепенно отставали, пока мы уходили к настоящей цели.

С двух спутников планеты к нам уже шли более мелкие корабли.

Из гипера в ста тысячах километров вышли ещё два крупных местных корабля. По массе больше первых, но всё равно не уровень протолинкоров. Через два часа вышли ещё четыре корабля, только они были слишком далеко. Пока долетят, мы тут уже закончим.

С планеты начали запускать большие ракеты.

Вот это уже было интереснее.

Не местные, усулракские. Тяжёлые, с ядерными зарядами. Видимо, протолинкоры успели привязать к планетарной обороне свои пусковые или получили доступ к старым складам.

Либо это местные. Ракеты шли крупными пакетами, но расстояния и наши системы защиты работали на нас. Мы сбивали их ещё на подлёте. В космосе одна за другой расцветали ядерные вспышки, белые, красивые в своей бесполезности.

Два средних фрегата прорыва пока вперёд не шли.

Их задача была сбивать ракеты усулраков и держать боковые окна. Тяжёлые фрегаты и Бастион уже работали нормально. Дальние лазеры, тяжёлые импульсы, ракеты, попытки продавить ПРО протолинкоров, снять внешние орудия, ослепить датчики, расковырять защитные блоки.

Ядерные ракеты до протолинкоров сначала не долетали.

Они сбивали их на подлёте. ПРО у этих тварей всё ещё было серьёзное. Местные корабли, кстати, висели на расстоянии и не вмешивались. Видимо, после первой попытки обстрела они быстро поняли, что между ними и этим боем лежит пропасть.

— Лазерная линия готова, — доложил старший по оружию.

— Бейте по орудийным блокам.

На экране одна из наших тяжёлых лазерных линий легла на протолинкор. Сначала внешняя броня засветилась, потом пошла бело-жёлтая рана, потом орудийный блок расплавился и умер, выбросив в сторону струю раскалённого металла.

— Есть снятие орудия.

— Дальше.

Ракета влетела в блок ПРО на другом борту и разворотила его так, что соседние секции сразу начали работать хуже. Ещё два лазерных удара ослепили часть датчиков. Тяжёлые фрегаты били в одну зону, не размазывая огонь. Бастион давил сверху, как огромная железная рука.

Когда мы сняли им часть внешних орудий, я отдал команду средним фрегатам.

— Ножи, пошли.

Они сорвались с места.

Не прямо в лоб. Боковой дугой, как и надо. Заходя к одному протолинкору так, чтобы второй не мог нормально отработать по ним всей массой. Прятались за самой тушей врага, за мёртвыми секторами. В такие моменты я каждый раз понимал, насколько правильно мы сделали эти корабли. Не маленькие линкоры, не фрегаты в старом смысле, а здоровые штурмовики с бронёй и ракетной глоткой.

Они вошли в ближнюю зону и начали долбить первый протолинкор в бочину ядерными ракетами.

Одна ракета взорвалась, не долетев до корпуса, но сняла часть внешних орудий и ослепила датчики. Вторая почти дошла до борта, её подрыв расплавил большой участок брони. Туда сразу легли лазерные и импульсные удары. Тяжёлый фрегат добавил ракетой в повреждённый участок. Броня пошла. Появилась дыра.

Её попытались закрыть внутренними переборками и силовой секцией.

Не успели.

В дыру отправили ещё одну ядерную ракету. Её сбили почти у входа, но радиационный и тепловой импульс достал внутрь. Рана стала шире, внешние слои вокруг поплыли. Потом туда влетела уже обычная тяжёлая ракета с пробивной головой, за ней ещё одна, а потом ядерная, которую ПРО не успело взять и протолинкор вспыхнул изнутри.

Не сразу развалился. Эти твари вообще плохо умеют умирать красиво и быстро. Сначала из пробоины пошёл огонь, обломки, белые вспышки внутренних замыканий.

Потом вылетела секция брони размером с маленький дом. Потом рвануло глубже. Реакторная зона начала разваливаться, корабль повело, он потерял управление и через несколько минут стал распадаться на крупные куски.

— Первый готов, — сказал капитан.

— Второй.

Второй протолинкор уже выпускал штурмовиков.

Поздно, но всё равно неприятно. Машины пошли плотной массой, пытаясь зайти к фрегатам и под Бастион. Мы начали накрывать их ядерными пакетами ещё на подходе. Космос вокруг вспыхнул короткими белыми цветами. Часть штурмовиков умерла сразу. Часть прорвалась дальше, и там уже их встретили наши тельранцы.

Вот это было красиво.

Двести штурмовиков Бастиона вышли не все сразу, но первая волна легла идеально. Тельранцы разошлись звеньями, перехватили усулракскую мелочь, начали резать её так быстро, что на тактической схеме это выглядело почти нечестно.

Наши машины входили, били, уходили, меняли углы, не давали себя зажать. Усулракские пилоты были опытными, но против такой реакции и такой координации им было тяжело.

Средние фрегаты тем временем вышли из-за обломков и стали поливать второй протолинкор с другой стороны. Бастион и тяжёлые фрегаты давили фронт.

Всего два часа, и второй протолинкор тоже начал умирать.

Сначала потерял двигательные секции. Потом внешние батареи. Потом половину орудийной линии. Потом один из средних фрегатов встал почти в упор к уже расплавленной боковой секции и всадил туда серию ракет так нагло, что даже я хмыкнул. Внутренний взрыв пошёл по магистралям, корабль осел на схеме, как будто у него вырвали хребет. Ещё через двадцать минут он окончательно развалился.

— Второй уничтожен, — доложил оператор.

Я выдохнул.

— Чёрт. Проверить бы ещё планету.

И только тут понял, что я так увлёкся боем, что почти забыл про корабли союза.

— Где там корабли союза?

Оператор сразу поднял слой.

— Вокруг нас уже собралось шестнадцать кораблей разных размеров. Те, которые недавно вышли из гипера, всё ещё идут в нашу сторону. Остальные зависли на расстоянии около пятидесяти тысяч километров и не приближаются.

На схеме действительно висела группа местных кораблей.

Пять первых, два крупных, ещё четыре дальних, потом дополнительные малые и средние единицы с орбиты и спутников. Все держались на дистанции. После того, что они только что увидели, желание подлетать ближе у них явно пропало.

Я посмотрел на поле боя.

Два усулракских протолинкора мертвы. Штурмовики добивают остатки мелочи. Планета пока цела.

Нейромантаранские корабли висят вокруг, не стреляют, не лезут, но и не уходят.

Вот теперь можно поговорить.

Глава 19

— Передайте, — сказал я. — Первая часть карательной операции против усулраков завершена. Их корабли уничтожены. Теперь мы готовы к диалогу с Нейромантаранским союзом. Надеюсь, дальше вы будете вести себя разумнее.

Сообщение ушло сразу по всем доступным каналам.

На мостике Бастиона стало тихо. Не мёртво, нет. После боя корабль никогда не бывает по-настоящему тихим. Где-то в глубине работали ремонтные группы, авиакрыло возвращалось на посадочные уровни, техники уже принимали штурмовики, ПВО перекладывало боевые остатки, операторы добивали данные, врачи принимали несколько раненых пилотов. Но на командном уровне все замерли и ждали, как именно ответит эта новая техноимперия.

Нейромантаранские корабли висели в пятидесяти тысячах километров от нас.

Шестнадцать единиц разных размеров. Некоторые ещё шли из дальних точек, но основная группа уже остановилась. После первого обстрела они больше не пытались атаковать. Видимо, поняли, что стрелять по Бастиону из их орудий — это примерно как плевать в железобетонную стену и надеяться, что стена задумается о своём поведении.

Ответ пришёл через двенадцать минут.

Опять на усулракском. Видимо, пока это был единственный общий язык, которым они могли пользоваться без лишней возни.

— Вы нарушили границы Нейромантаранского союза, — прочитал оператор. — Вы открыли боевые действия на нашей территории. Вы уничтожили корабли, находившиеся под дипломатическим наблюдением Союза. Требуем немедленно прекратить дальнейшие операции, остановить ваши корабли и объяснить основания ваших действий.

Я даже улыбнулся.

— Молодцы. Быстро вспомнили право.

Капитан Бастиона посмотрел на меня.

— Ответ?

— Да. Отправляй. Основание простое. Усулраки являются целью карательной операции АМОКС. Любая сторона, которая укрывает их военные корабли, базы, представителей, архивы или командование, становится участником конфликта. Мы пока не считаем Нейромантаранский союз врагом, потому что вы могли не понимать масштаб того, что укрываете. Не заставляйте нас пересматривать это решение.

Оператор отправил. Пауза снова растянулась.

За это время наши дроны уже дочищали картину по планете. На поверхности шла нормальная развитая жизнь. Города, промышленность, космопорты, орбитальные лифты или что-то очень похожее по функции, энергетические узлы, транспортные линии.

На одном материке, рядом с крупным городом, выделялась закрытая зона. Тяжёлая охрана, чужие сигнатуры, несколько усулракских малых кораблей на площадках, защищённые хранилища. Вот и гости.

Не два протолинкора сами по себе болтались у планеты. Их сюда приняли. Им дали место. Инфраструктуру. Возможно, доступ к переговорам. Возможно, обмен технологиями. Очень возможно, что эти нейромантаранцы решили выжать из проигравшей усулракской верхушки максимум информации, пока та ещё способна платить картами, архивами и страшными сказками про нас.

Ответ пришёл уже жёстче.

— На территории Нейромантаранского союза действует право Союза. Даже военные беглецы, преступники и представители враждебных держав подлежат задержанию, разбирательству и суду. Самовольное уничтожение объектов на нашей территории недопустимо. Требуем прекратить угрозы.

— Требуют, — повторил я. — Какая прелесть.

Я повернулся к оператору.

— Отправь им пакет доказательств. Сначала короткую запись по материнской планете усулраков. Потом пять планет их пособников. Без лишнего монтажа, только дата, система, краткая подпись и сам удар. Пусть посмотрят, кого именно они взяли под дипломатическое наблюдение. Пусть поймут, что приговор им уже давно вынесен.

— Полный пакет?

— Нет. Сокращённый. Не надо пока показывать всё. Минут на десять хватит, чтобы у них испортилось настроение.

Оператор кивнул и начал отправку.

На главном экране мы сами видели то, что сейчас видели они.

Материнская планета усулраков. Kepler-452 b. Сначала нормальный шар, развитый, укреплённый, старый. Потом вспышки ударов, трещины, выбросы, разлом спутника, падающие обломки, метеоритная кара, вскипающие океаны, пылевые фронты, магма, мёртвая чёрная поверхность. Ускоренная запись показывала, как мир за несколько часов перестаёт быть миром и превращается в геологическую рану.

Потом ещё пять планет.

Там дроны почти не были видны. На таких скоростях никто не успевает разглядеть “ракету”. Просто поверхность внезапно получает удар безумной мощности, прогибается, вспухает, выбрасывает расплав, пыль, пар, огонь, ударные волны. Одна точка. Вторая. Третья. Четвёртая.

Потом вся планета уходит под чёрную шапку пепла и сажи. На некоторых мирах особенно хорошо было видно, как цунами идут через океаны, как горят материки, как атмосфера перестаёт быть атмосферой для жизни.

Я специально приказал оставить в конце короткую строчку:

“Усулракские миры и миры их активных пособников. Карательные действия АМОКС.”

Пакет ушёл полностью.

И потом Нейромантаранский союз молчал почти сорок минут.

Вот это уже было интереснее.

Они не отвечали сразу. Не требовали, не угрожали, не повторяли свои законы. Просто молчали. Значит, там сейчас очень быстро перестраивали представление о том, кто именно вошёл в их систему и почему два усулракских протолинкора на орбите оказались не дипломатической проблемой, а приманкой для конца света.

Капитан Бастиона тихо сказал:

— Сильный пакет.

— Слабый был бы бессмысленным.

— Они могут решить, что мы просто новые усулраки.

— Пусть решают. Главное, чтобы поняли, что воевать с нами сейчас не надо.

Наконец пришло сообщение.

На этот раз тон изменился. Формулировки остались официальными, но из них ушёл прежний железный гонор.

— Мы получили ваши материалы. Нейромантаранский союз не подтверждает и не отрицает ваши обвинения без собственного разбирательства. Усулракские представители прибыли на нашу территорию как военная и дипломатическая группа, заявившая о бегстве от агрессора. Они предупредили нас, что ваша держава уничтожает планеты, подчиняет независимые расы и представляет угрозу для свободных миров.

Я рассмеялся.

— Ну, врут не полностью.

На мостике несколько человек тоже усмехнулись.

Я продиктовал ответ:

— Усулраки уничтожали цивилизации, стерилизовали планеты, захватывали разумные расы и вели межзвёздную войну на истребление. Мы уничтожили их материнский мир и сейчас добиваем остатки. Да, мы берём миры под протекторат. Да, уничтожаем планеты, которые полностью срослись с усулракской системой. Ваши гости сказали вам часть правды, но забыли объяснить, кем были сами.

Ответ пришёл быстрее.

— Даже если ваши обвинения верны, право Союза требует переговоров. Мы настаиваем на немедленном дипломатическом контакте до любых дальнейших действий против объектов на поверхности планеты.

Я посмотрел на карту планеты.

Закрытая зона усулраков светилась у крупного города как заноза.

— Они тянут время? — спросил капитан.

— Конечно тянут. Вопрос только, для чего. Чтобы спрятать гостей, вывезти архивы или просто понять, как не умереть.

— Приказать блокировать поверхность?

— Пока нет. Сначала формулировка.

Я повернулся к оператору.

— Отправь. Мы согласны на переговоры. Вы можете отправить своих дипломатов на наш корабль. Мы гарантируем их безопасность на время переговоров. Переговоры будут проходить на Бастионе. Нашем флагманском корабле. До их завершения вы обязаны не выпускать усулраков с ваших планет, станций и кораблей. Если возле других планет вашего союза находятся корабли усулраков, вы обязаны не дать им уйти. Любая попытка вывести усулраков, скрыть их, передать им корабли, уничтожить их архивы или помочь им бежать будет расценена как попытка потянуть время и дать нашему врагу уйти. Это пособничество. Пособничество означает войну.

Оператор набрал, перечитал, посмотрел на меня.

— Так и отправлять?

— Именно так.

Сообщение ушло.

Ждать пришлось недолго.

— Вы требуете от Нейромантаранского союза действий против группы, находящейся под нашим временным дипломатическим статусом. Это невозможно без решения Совета систем.

— Отправь, — сказал я. — Тогда собирайте свой Совет систем быстрее. У вас не годы, а часы. Если хотя бы один усулракский корабль уйдёт в гипер после нашего предупреждения, мы будем считать, что решение Совета уже принято против нас.

— Жёстко, — заметил капитан.

— Зато понятно.

Нейромантаранцы снова замолчали.

Тем временем мы продолжали сканировать. Один из наших разведывательных дронов прошёл дальним слоем над усулракской зоной. Оборона там была не планетарная, а локальная. Тяжёлые ПВО-блоки, несколько пусковых, щитовые башни местного типа, ангары, подземные уровни. Два малых корабля усулраков на площадке. Ещё три — в закрытом ангаре. Не протолинкоры, конечно, но уйти с планеты они могли.

— Все усулракские площадки держать под прицелом, — сказал я. — Но не бить без приказа. Если стартуют — сбить на подъёме. Лучше над океаном, если получится. Если нет — где получится.

— Принято.

— Штурмовики?

— Первая и вторая волна готовы.

— Пусть сидят в машинах. Тельранцы пусть не нервничают и не играют в героев раньше команды.

Капитан передал распоряжение.

Через несколько минут пришёл новый нейромантаранский пакет. Уже не общий, а адресованный лично мне. Интересно. Успели понять, кто отдаёт приказы.

— Нейромантаранский союз готов направить полномочную дипломатическую группу на ваш корабль при условии, что ваши силы не будут приближаться к планете, не будут высаживать десант, не будут атаковать объекты на поверхности и не будут блокировать наши внутренние линии связи.

Я покачал головой.

— Хитрые.

— Ответ? — спросил оператор.

— Дипломатическую группу принимаем. Без условий. Наши корабли уже находятся в системе и останутся там, где считаем нужным. Десант не высаживаем до начала переговоров, если усулраки не попытаются бежать или уничтожить данные. Объекты на поверхности не атакуем до начала переговоров, если они не начнут боевые действия. Ваши внутренние линии связи не блокируем, но все усулракские сигналы, корабли, посадочные площадки и передатчики будут отслеживаться. Попытка скрытого вывода — повод для удара.

— Добавить по безопасности их дипломатов?

— Да. Дипломаты прибывают на отдельном корабле или шаттле без тяжёлого оружия. Экипаж до минимального. Перед стыковкой полный скан. На борту Бастиона безопасность гарантируем. После завершения переговоров возвращаем, если они сами не начнут творить глупости.

Оператор отправил.

Я сел в кресло и впервые за последние часы позволил себе чуть расслабить плечи.

Бой закончился, но настоящая проблема только начиналась.

С усулраками всё было просто. Увидел — убил. Если можно, взял пленного. Если нельзя, сжёг вместе с железом.

А вот Нейромантаранский союз был сложнее. Развитая сила. Не равная нам в бою, судя по этим кораблям, но не дикари и не мелкая планетка с паровыми дирижаблями.

У них были законы, флот, несколько систем, уверенность в собственной цивилизованности и, что хуже всего, привычка считать себя достаточно сильными, чтобы решать, кого им выдавать, а кого нет.

Эту привычку придётся лечить аккуратно. Или неаккуратно, если аккуратно не получится.

На экране появилась новая отметка.

От планеты отошёл небольшой корабль. Не боевой. Скорее дипломатический или служебный. Двигался медленно, с включёнными маяками, посылая открытый сигнал.

— К нам идёт корабль, — доложил оператор. — Запрашивает разрешение на сближение и стыковку.

— Состав?

— По переданным данным: восемь дипломатов, шесть технических, четыре охраны без тяжёлого вооружения. Глава группы — представитель Совета систем Нейромантаранского союза. Имя переводчик пока даёт как Саар-Нем Орт.

— Пусть идут. Ангар третий. Не главный. Встреча по протоколу осторожного контакта. Два отделения абордажников в броне. Медиков не надо. Переводчиков подготовить. Мой костюм — тоже.

Капитан кивнул.

— Пойдёте лично?

— Конечно.

— Может, сначала переговорная группа?

Я посмотрел на него.

— Они прилетели не к переговорной группе. Они прилетели к тому, кто только что снёс два протолинкора у них над планетой и показал, как умирают усулракские миры. Пусть не разочаровываются.

Через полчаса нейромантаранский корабль вошёл в ангар Бастиона.

На экране он выглядел аккуратно. Серебристо-серый корпус, вытянутая форма, много тонких сенсорных выступов, никакой грубой военной массы. Не усулракская тяжесть и не наша угловатая злоба. Что-то более гладкое, рациональное, холодное. Корабль цивилизации, которая привыкла считать себя взрослой и правильной.

Ангар закрылся, давление выровнялось.

Я уже стоял у шлюза в чёрном костюме, с двумя абордажными отделениями по бокам. Не перегибал, но и мягкость изображать не собирался.

Шлюз открылся, из корабля вышли нейромантаранцы.

Высокие, тонкие, с вытянутыми лицами, серо-золотистой кожей и странными тёмными глазами без видимых зрачков. Не совсем люди. Но опять человекоподобные, чтоб их.

На них были строгие костюмы с лёгкими броневыми вставками, не военная форма, но и не мягкая дипломатическая тряпка. Охрана шла позади, держала руки открыто, оружие если и было, то скрытое или лёгкое.

Первый из них остановился передо мной и заговорил через свой переводчик.

— Я Саар-Нем Орт, представитель Совета систем Нейромантаранского союза.

Переводчик отработал почти чисто. Его переводчик озвучил слова на усулракском, мой перевел с усулракского на русский.

Я кивнул.

— Дмитрий Сергеевич. Глава АМОКС и командующий карательной операцией против усулраков.

Он секунду смотрел на мой шлем.

— Мы прибыли для предотвращения войны между нашими державами.

— Хорошее начало, — сказал я. — Тогда советую вам сразу понять главное. Войну сейчас предотвращаете не вы. Войну сейчас предотвращает ваше решение не выпускать усулраков.

Его лицо почти не изменилось.

Но я уже научился замечать такие вещи. Чуть более жёсткая линия рта. Чуть медленнее вдох. Чуть меньше спокойной дипломатической холодности.

— Мы готовы говорить.

— Отлично. Тогда пойдёмте. И пока мы говорим, пусть ваши разумные на планете очень внимательно следят, чтобы ни одна усулракская тварь не попыталась взлететь.

Я развернулся к выходу из ангара. Саар-Нем Орт пошёл рядом.

За нами двинулись его дипломаты, моя охрана и чужая охрана, которая на фоне наших абордажников выглядела слишком тонкой, слишком вежливой и слишком несчастной.

Глава 20

Переговорную для нейромантаранцев выбрали не самую большую.

Не зал для внутренних совещаний Бастиона, где можно было посадить половину штаба, не командный блок и уж точно не мостик. Обычная тяжёлая переговорная на четвёртом этаже, рядом с защищённой линией связи и лифтом на ангарные уровни. Стены без окон, стол из серого композита, встроенные экраны, несколько кресел, охрана у входа, две камеры наблюдения, которых никто не прятал.

Пусть сразу понимают, что они не в гостях у равного союзника.

Саар-Нем Орт вошёл первым.

Высокий, сухой, с серо-золотистой кожей и тёмными глазами без нормального зрачка. Лицо спокойное, даже слишком. Такие лица обычно делают те, кто всю жизнь привык говорить с позиции права, договора и статуса, а потом внезапно оказывается на корабле, который только что перемолол два протолинкора и показал, как умирают планеты.

За ним вошли ещё семеро. Дипломаты, советники, один военный, двое технических специалистов, переводчик, хотя наша система уже неплохо держала их речь через усулракский слой. Охрану оставили снаружи, после сканирования. Их оружие забрали в отдельный сейф у ангара, без лишних церемоний.

Я сидел за столом с открытым шлемом. Специально. Лицо видно, но броня на мне. Пусть не путают разговор с дружеской встречей.

Мои двое абордажников стояли за спиной. Чёрные, тяжёлые, неподвижные. У нейромантаранцев глаза несколько раз уходили к ним, потом возвращались ко мне.

— Саар-Нем Орт, — сказал я. — Садитесь.

Он сел напротив.

Остальные заняли места рядом. Один из советников сразу положил перед собой тонкий планшет, видимо, свой защищённый терминал. Хорошо. Пусть записывают. Потом меньше будут делать вид, что чего-то не поняли.

— Мы прибыли, чтобы предотвратить дальнейшую эскалацию, — начал Саар-Нем.

Я кивнул.

— Правильно. Только сначала вам придётся понять, кто именно эту эскалацию создаёт.

— Вы вошли в пространство Нейромантаранского союза без разрешения, проигнорировали законное требование остановиться, выдержали огонь наших патрульных кораблей, затем уничтожили два корабля, находившихся под временным дипломатическим статусом.

— Это были усулракские протолинкоры.

— Они находились под наблюдением Союза.

— Они находились на орбите вашей планеты с боевыми системами, штурмовиками, ракетами и возможностью уйти в гипер. Если вы называете это дипломатическим статусом, у вас очень интересная дипломатия.

Один из нейромантаранских советников, женщина с тонким лицом и серебристыми линиями на висках, холодно сказала:

— Вы не имеете права определять, как действует право Союза.

Я посмотрел на неё.

— Имею. Если право Союза ставит себя между нами и усулраками.

Она хотела ответить, но Саар-Нем чуть поднял руку.

— Мы видели ваши материалы, — сказал он. — Записи уничтожения материнской планеты усулраков и ещё нескольких миров. Вы называете это доказательством их преступлений. Но для нас эти записи доказывают другое. Вы уничтожаете населённые планеты.

— Да.

Вот тут даже у него на секунду дрогнуло лицо.

Не сильно. Но дрогнуло.

— Вы признаёте это?

— Конечно. А вы ждали, что я начну оправдываться?

В комнате стало тише.

Я откинулся на спинку кресла.

— Усулраки стерилизовали цивилизации. Захватывали планеты. Держали другие расы под собой, в рабстве. Вели войну на истребление. Их материнский мир был сердцем этой системы. Миры, которые мы уничтожили после этого, были полностью сросшимися с их военной машиной. Мы проверяли, где можно брать живых, где нужно высаживаться, а где дешевле и правильнее выжечь всё. Да, мы уничтожаем такие планеты. И будем уничтожать дальше, если понадобится.

Военный нейромантаранец, сидевший справа, сжал пальцы на краю стола.

— Это чудовищное преступление.

— Тогда не прячьте у себя тех, кто сделал такие меры нормальным инструментом войны.

— Вы требуете, чтобы мы поверили вам после демонстрации планетарных казней, — сказала женщина с серебристыми линиями.

— Мне не нужно, чтобы вы мне верили. Мне нужно, чтобы вы не мешали. Разница большая.

Саар-Нем смотрел на меня долго.

Потом сказал:

— Нейромантаранский союз состоит из восьми планет. У нас есть Совет систем, межпланетное право, договоры безопасности, нейтральный статус в войнах соседних держав. Мы не можем выдать группу, находящуюся под нашим временным статусом, только потому, что неизвестная сила вошла в нашу систему и начала угрожать.

Я усмехнулся.

— Всё ещё думаете, что у вас есть пространство для красивой дипломатии.

— У нас есть закон.

— Закон работает там, где за ним стоит сила. Сегодня ваша сила уже попробовала нас остановить. Результат вы видели.

Он чуть подался вперёд.

— Вы угрожаете Союзу?

— Пока нет. Пока я говорю только об усулраках.

— А если мы откажемся?

Я наклонился к столу и сказал уже спокойнее:

— Тогда вы станете их пособниками.

Саар-Нем молчал.

Я продолжил:

— Вы всё ещё пытаетесь сделать вид, что это сложная юридическая ситуация. Нет. На ваших планетах сидят усулраки. Может, на одной. Может, на трёх. Может, на всех восьми. Мне не обязательно выяснять это аккуратно. Если вы выберете их сторону, я могу уничтожить все восемь ваших планет и полететь домой. Это будет проще, быстрее и дешевле, чем разбираться, где именно вы их прячете, кто из вас им помогал, какие ваши законы вы решили поставить между нами и нашим врагом.

Они замерли.

Вот теперь замерли по-настоящему.

До этого они были напряжёнными дипломатами на чужом корабле. Сейчас они стали представителями восьми планет, которым только что сказали, что вся их цивилизация может быть списана как лишняя проблема.

Саар-Нем очень медленно произнёс:

— Вы угрожаете уничтожением восьми населённых миров.

— Да. Если эти восемь миров станут щитом для усулраков.

— Это невозможно принять.

— Тогда не превращайте свои планеты в военные убежища для чудовищ.

— Вы говорите о миллиардах разумных существ.

— А я всю войну говорю о миллиардах. Просто у меня уже нет привычки дрожать при каждой большой цифре.

Женщина с серебристыми линиями тихо сказала:

— Вы опаснее усулраков.

— Возможно. Но я хотя бы предлагаю вам выбор.

Военный нейромантаранец резко поднял голову.

— Вы называете это выбором?

— Да. Выдаёте усулраков, их архивы, корабельные ядра данных, переговорные записи и координаты всех мест, куда могли уйти их лидеры. Блокируете их корабли на всех восьми планетах. Не даёте им уйти в гипер. Не уничтожаете их данные. Не прячете их. После этого мы продолжаем разговаривать. Или вы выбираете их, и тогда мы решаем вопрос как с враждебной системой.

Саар-Нем сжал губы.

— Совет систем не принимает такие решения за минуты.

— У вас будут не минуты.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Сколько?

— Шесть часов.

На этот раз не выдержал уже другой советник, самый молодой из их группы:

— Шесть часов? Вы требуете за шесть часов принять решение, которое определит судьбу восьми планет?

— Да.

— Это невозможно!

— Возможно. Просто вам не нравится решение.

Саар-Нем поднял руку, останавливая своего.

— Нам нужны хотя бы сутки.

— Нет.

— Это минимальный срок для созыва Совета систем.

— Ваши внутренние процедуры меня не интересуют.

— Тогда вы не оставляете нам законного пути.

— Я оставляю вам путь выживания. Законный путь ищите внутри него.

Они снова замолчали.

И вот тут я сделал следующий шаг.

— Покажите им.

Оператор, стоявший у бокового поста, включил экран на стене.

На нём появился один из боковых ангаров Бастиона.

Нейромантаранцы повернулись к изображению.

Сначала они, кажется, не поняли, на что смотрят. Обычный ангарный объём, тяжёлые крепления, рельсовые подачи, сервисные платформы, техники в защитных костюмах.

Потом в кадр вошли четыре длинных тёмных корпуса. Не ракеты в старом смысле. Планетарные ударные дроны. Тяжёлые, плотные, с вольфрамовыми ударными сердечниками, силовыми блоками, собственными двигателями и автономной коррекцией.

— Что это? — спросил Саар-Нем.

Я не ответил сразу.

В ангаре сработала подача.

Первый дрон мягко оторвался от ложемента и вышел в открытое пространство. За ним второй, третий, четвёртый. Они двигались управляемо, почти спокойно, как крупные металлические хищники, которым пока некуда торопиться.

Камера сменилась.

Снаружи Бастиона, на расстоянии нескольких километров, висел один из наших тяжёлых фрегатов. Он уже развернулся под дальний разгон, сбросил лишние манёвровые ограничения и открыл внешние стыковочные модули.

Четыре дрона подлетели к нему один за другим.

Захваты сработали сухо и точно. Дроны легли на внешнюю броню фрегата, притянулись к креплениям, зафиксировались силовыми замками. Вдоль корпусов прошли короткие световые полосы проверки, сверху легла голубоватая плёнка барьера.

Советник с планшетом сидел совершенно неподвижно.

Но его пальцы уже побелели на краях устройства.

— Наш корабль с планетарным оружием уже полетел занимать позицию для атаки, — сказал я.

На экране тяжёлый фрегат начал уходить от Бастиона.

Сначала медленно, потом быстрее. Потом ещё быстрее. Двигательная группа разогнала его так, что местные корабли на общей тактической схеме сразу стали выглядеть беспомощными точками, которые могли только смотреть. Перехватить его их флот уже не успевал. Даже если бы рискнул.

Саар-Нем повернулся ко мне.

— Вы запускаете атаку сейчас?

— Нет. Пока он только занимает позицию.

— Отзовите его.

— Нет.

— Это прямое принуждение под угрозой уничтожения планеты.

— Именно.

Он смотрел на меня так, будто пытался понять, есть ли там хоть какая-то трещина, через которую можно протолкнуть обычную дипломатию.

Трещины не было.

Я сказал:

— Слушайте внимательно. Если это оружие будет запущено, вашу планету уже не спасти. Даже мы не будем пытаться его остановить после старта. В этом профиле атаки после отделения отмены нет. Можно только не доводить до запуска.

— Вы создаёте необратимую угрозу гражданскому миру.

— Я создаю для вас понятный срок.

— Вы сумасшедшие.

— Нет. Мы просто слишком долго воевали с расой, которую вы решили взять под защиту.

Он хотел ответить, но на этот раз я перебил.

— После того как вы сядете на планету, у вас будет шесть часов. За это время Совет систем принимает решение. Все усулраки на ваших планетах, станциях и кораблях блокируются. Все их архивы замораживаются. Все их корабли, включая малые, лишаются возможности старта. Все известные вам координаты их дальнейшего движения передаются нам. Если решение не принято, если хотя бы один усулракский корабль уйдёт в гипер, если архивы будут уничтожены или если вы попытаетесь спрятать их делегацию, мы признаём Нейромантаранский союз пособником усулраков.

Саар-Нем тихо спросил:

— И уничтожите планету?

— Начнём с этой. Потом перейдём к остальным.

Женщина с серебристыми линиями поднялась из кресла.

— Это не переговоры.

Я посмотрел на неё.

— Верно. Переговоры будут потом, если вы переживёте ультиматум.

Она застыла.

Саар-Нем медленно повернул к ней голову.

— Сядьте.

— Но...

— Сядьте.

Она села.

Он снова посмотрел на экран, где наш фрегат уже уходил дальше, набирая скорость. Один из нейромантаранских кораблей начал менять курс, но почти сразу остановился.

Видимо, там быстро посчитали и поняли, что догнать не получится. Другие корабли тоже шевелились, но без смысла. Слишком поздно. Слишком медленно. Слишком маленький вес против нашей техники.

— Вы понимаете, что после такого Союз будет считать вас враждебной силой? — спросил Саар-Нем.

— Союз может считать нас кем угодно. Главное, чтобы он не помогал усулракам.

— Мы не их союзники.

— Тогда докажите.

— Они пришли к нам как беглецы.

— С двумя протолинкорами.

— Они заявили, что их преследует агрессивная сила из звёздного кармана.

— Они не соврали. Мы действительно их преследуем.

Впервые за всё время на лице Саар-Нема появилось что-то похожее на злую усталость.

— Вы не оставляете нам возможности сохранить лицо.

— Лицо? — я усмехнулся. — У вас на орбите стояли два протолинкора расы, которая стерилизовала миры. Вы приняли их, слушали их сказки, получали от них сведения о нас и, возможно, технологии. Потом попытались остановить нас своими кораблями. После этого вы ещё хотите сохранить лицо?

Он молчал.

— Хорошо, — сказал я. — Сохраните его так. Объявите, что Нейромантаранский союз начал собственное разбирательство по усулракской группе после получения доказательств от АМОКС. Что на время разбирательства все усулракские лица и объекты заблокированы. Что вы не выдаёте их нам, а удерживаете до совместной инспекции. Мне плевать, как вы это назовёте публично. Мне важно, чтобы никто не сбежал.

Один из советников быстро поднял взгляд.

Вот это они услышали.

Саар-Нем тоже понял.

— Совместная инспекция?

— Да. Если ваш Совет примет решение в течение шести часов, наши группы вместе с вашими зайдут в усулракские зоны. Мы забираем военные архивы, корабельные ядра, данные по маршрутам, всех представителей командной и технической линии. Вы можете присутствовать, записывать, оформлять это как угодно. Но контроль будет наш.

— И если Совет согласится?

— Тогда ваша планета живёт.

Он медленно выдохнул.

— А если Совет не успеет?

— Совет успеет.

— Вы не знаете нашу систему управления.

— Зато вы теперь знаете мою.

Снова тишина. Долгая, тяжёлая.

На экране фрегат с четырьмя дронами уже уходил к дальней точке и готовился к гиперпрыжку. Под ним в тактической проекции тонкой линией строилась траектория. Для нейромантаранцев, сидящих за столом, это была не просто линия. Это была привязь к горлу их планеты.

Саар-Нем поднялся.

— Мы должны вернуться.

— Да.

— Нам нужна прямая защищённая связь с Советом систем.

— Получите с вашего корабля. Мы не будем глушить ваши каналы, если по ним не пойдёт усулракский трафик.

— Нам нужно, чтобы ваш корабль не запускал оружие до истечения срока.

— Он не запустит раньше, если вы не сделаете глупость.

— Что вы считаете глупостью?

— Старт усулракского корабля, уничтожение архивов, попытка перевести их в другую зону, атака на наши корабли, попытка перехватить фрегат с оружием, попытка спрятать их сигналы. Список могу продолжить, но вы умный, Саар-Нем. Понимаете и так.

Он кивнул.

Не в знак согласия. В знак того, что услышал и запомнил.

— Вы сказали, что не прилетели завоёвывать Союз.

— Пока нет.

— Это тоже угроза?

— Это честность.

Он долго смотрел на меня.

— Ваш вид опасен.

— Мой вид только недавно вышел в межзвёздную войну. Мы быстро учились.

— Слишком быстро.

— Усулраки тоже так думали.

На этом разговор закончился.

Я проводил их до ангара сам.

Не из вежливости. Хотел ещё раз посмотреть, как они идут. Уходили они уже иначе. Когда прибыли, в них была холодная дипломатическая собранность. Сейчас к ней добавилась тяжесть. Они уносили с собой не просто условия, а таймер на шесть часов и картинку фрегата, уходящего на позицию с четырьмя планетарными дронами на внешней броне.

У шлюза Саар-Нем остановился.

— Если Совет согласится, мы потребуем гарантий, что вы не атакуете наши планеты.

— Получите гарантию на время выполнения протокола.

— Только на время?

— Гарантии в космосе живут ровно столько, сколько живёт поведение сторон.

Он принял это без видимой реакции.

— Мы свяжемся с вами после посадки.

— У вас шесть часов с момента касания вашей палубы.

— Не с момента выхода из вашего корабля?

— Я и так щедрый.

Он посмотрел на меня в последний раз и вошёл в свой корабль.

Через несколько минут нейромантаранский дипломатический корабль отстыковался от Бастиона и пошёл к планете.

На мостике я появился уже через лифт.

— Таймер, — сказал я.

Оператор сразу вывел отсчёт.

До касания их посадочной площадки оставалось сорок две минуты.

— Фрегат с дронами? — спросил я.

— Набирает скорость. Местные корабли не успевают перехватить. Один пытался выйти на пересекающий курс, но уже отстал. Через три часа фрегат выйдет в гиперпрыжок и займёт позицию для удара.

— Пусть не стреляют первыми. Если попытаются атаковать фрегат, фрегат имеет право отвечать.

— Принято.

Я посмотрел на планету.

Красивая. Живая. Слишком живая для того, чтобы легко представить её чёрным шаром, покрытым пеплом, магмой и паром. Но я уже видел достаточно таких превращений, чтобы воображение не спотыкалось.

— Думаешь, согласятся? — спросил капитан.

— Да.

— А если нет?

Я посмотрел на него.

— Тогда они правда идиоты.

Он молча кивнул.

Через сорок две минуты дипломатический корабль сел на планету.

Таймер сменился. Шесть часов.

Я сел в командное кресло и откинулся назад.

Теперь вся их восьмипланетная цивилизация жила внутри одного отсчёта. И где-то там, внизу, в залах Совета систем, очень умные, очень взрослые, очень цивилизованные разумные существа должны были впервые принять решение не в логике собственного права, а в логике чужой силы, которая уже доказала, что умеет дотягиваться до планет.

Вот теперь переговоры действительно начались.

Глава 21

Первые два часа они не отвечали.

Не в смысле вообще молчали. Каналы жили, планетарная сеть дрожала от переговоров, корабли Нейромантаранского союза обменивались пакетами, с поверхности шли закрытые широкие передачи, дипломатический корабль, вернувшийся на планету, включил защищённую линию почти сразу после посадки. Но нормального ответа от Совета систем не было.

Был только таймер. Шесть часов.

Потом пять. Потом четыре с половиной.

Фрегат с четырьмя планетарными дронами уже вышел на дальнюю позицию. Его сигнатура висела на нашей карте отдельной холодной точкой. Местные корабли даже не пытались больше его догонять. Один раз перестроились, посчитали, поняли, что бесполезно, и остались на своих местах. Умные. Это у них получалось лучше, чем стрелять по Бастиону.

Я сидел на мостике и смотрел не на фрегат, а на планету.

Точнее, на закрытую усулракскую зону на одном из материков. Местные называли её временным дипломатическим комплексом. По факту это был небольшой усулракский городок, обнесённый защитными линиями, посадочными площадками, складскими корпусами, ангаром, подземным архивным блоком и жилыми секциями.

Там сидели те самые “беглецы”, которые приволокли к нейромантаранцам два протолинкора и, видимо, очень красивые истории о злобной империи АМОКС.

Сейчас эти беглецы начали паниковать.

Сначала по тепловой сигнатуре пошло движение. Много движения. Машины между зданиями, группы по внешней линии, запуск резервных реакторов, ожившие узлы связи.

Потом у нескольких зданий поднялись защитные башни. Не планетарный уровень, но для локальной обороны достаточно. Потом пошли сигналы коротких внутренних передач, их наши дешифраторы пока не брали полностью, но смысл угадывался и без перевода.

Они поняли, что нейромантаранцы могут их сдать.

— В анклаве разворачивают оборону, — доложил оператор.

— Вижу.

— Два малых корабля готовятся к старту. Один на открытой площадке, второй в ангаре.

— Держать под прицелом.

— Уже.

Через несколько минут от нейромантаранцев пришёл пакет. Официальный, сухой, с формулировками, в которых чувствовалась спешка.

— Совет систем проводит чрезвычайное заседание. До принятия решения просим АМОКС воздержаться от любых действий на поверхности планеты. Все усулракские объекты взяты под усиленное наблюдение Союза.

Я даже не стал отвечать сразу.

Просто смотрел на экран.

Усулракский малый корабль на площадке внезапно дал всплеск двигателей.

— Старт! — резко сказал оператор.

— Наши?

— Цель ведём. Разрешение на удар?

Я уже открыл рот, но нейромантаранцы сработали первыми.

С поверхности, с их собственной планетарной батареи, ушёл тонкий яркий луч. Потом второй. Малый усулракский корабль едва успел оторваться от площадки, как его ударило сбоку, развернуло, пробило и разорвало уже на высоте пары километров. Обломки посыпались вниз огненной полосой, часть рухнула прямо на край анклава, часть ушла в пустой район за его внешней линией.

На мостике стало тихо.

Потом пришло сообщение от Саар-Нема.

— Союз подтвердил временную блокаду усулракских объектов. Попытка выхода с планеты пресечена нашими силами.

Я кивнул.

— Вот теперь они начали думать правильно.

Но радость длилась недолго.

Сканировщик резко подался к экрану.

— Архивный блок.

— Что?

— Тепловая сигнатура подземного архивного блока падает. Часть серверных секций гаснет. Электромагнитный шум. Похоже на внутреннее уничтожение оборудования.

Я медленно выдохнул.

— Сволочи.

На схеме усулракского анклава одна из глубоких зон действительно потускнела. Там, где ещё минуту назад светились плотные серверные секции, теперь шли провалы, перегревы по краям и грязный шум аварийной энергосети. Они начали жечь архивы.

— Передать нейромантаранцам, — сказал я. — Усулраки уничтожают данные. Мы спускаемся на планету небольшой группой в размере десяти разумных существ для предотвращения побега усулраков и уничтожения оставшихся архивов. Если вы попытаетесь сбить наш шаттл, это будет объявлением войны.

Оператор отправил.

Ответ пришёл почти сразу.

— Не отправляйте шаттл. Союз самостоятельно стабилизирует ситуацию. Любое несанкционированное проникновение на поверхность будет рассматриваться как нарушение суверенитета Нейромантаранского союза.

Я посмотрел на капитана.

— Шаттл готов?

— Готов. Десять абордажников уже в шлюзе.

— Отправляйте.

— Подтвердить состав?

— Десять. Без меня. Мне сейчас важнее сидеть здесь и смотреть, кто ещё решит быть героем.

Капитан передал приказ.

Через несколько минут из нижнего ангара Бастиона сорвался штурмовой шаттл.

Маленькая чёрная точка на фоне планеты. Быстрая, злая, с барьером, с перегрузкой, которую обычный пилот бы проклял на первой минуте. Нейромантаранские корабли сразу начали шевелиться, но никто не выстрелил. На поверхности тоже пошли сигналы, предупреждения, требования отменить посадку, но это всё уже было шумом.

— Время до входа в атмосферу?

— Шесть минут.

— До зоны?

— Пятнадцать минут до высадки.

— Пусть идут по максимальному профилю. Если усулраки поднимут второй корабль, сбить с орбиты.

— Принято.

Нейромантаранцы продолжали слать сообщения.

Мы не отвечали.

Пусть привыкают к новой логике: если они не могут удержать усулраков сами, их удержим мы.

Через пятнадцать минут шаттл вошёл в зону.

Планетарная оборона Нейромантаранского союза сопровождала его всеми датчиками, но не стреляла. Умные, всё-таки умные. Они могли сколько угодно злиться, но фрегат с четырьмя планетарными дронами всё ещё стоял на позиции, и таймер всё ещё шёл.

Шаттл сел почти в центр анклава.

Не на красивую площадку. Прямо между административным корпусом и узлом связи, ударом двигателей сдув несколько лёгких машин и кусок внешнего ограждения. Аппарель открылась ещё до полного оседания пыли.

Десять абордажников вышли сразу.

Чёрные костюмы, барьеры, третьеранговые бойцы, плетения в руках.

Усулраки открыли огонь первыми.

Плазма, кинетика, тяжёлые импульсы из окон, с крыш, из-за машин, с защитных башен. Всё это ударило по барьерам наших бойцов и почти сразу утонуло в ответной работе.

На экране это выглядело странно. Слишком быстро.

Некоторые наши двигались по земле, короткими рывками, ломая позиции, разрывая двери, входя в здания и выбрасывая оттуда вспышки плетений.

Другие взлетели на малой высоте и прямо в полёте били по крышам, башням, узлам связи, тем точкам, где усулраки пытались собрать огонь. Плетения ложились не красиво, а практично. Удар, разрыв, вспышка, обвал. Ещё удар. Ещё секция здания складывается внутрь. Ещё башня срезается и падает на двор.

Небольшой усулракский городок начал умирать.

Не как планета под дроном. Быстрее, ближе, грязнее. Здания теряли стены. Ангар раскрыло сбоку, внутри рванул второй малый корабль, который так и не успел выйти на старт. Узел связи горел. Жилая секция обвалилась наполовину после того, как оттуда ударили тяжёлой плазмой.

Один из наших влетел прямо в верхний этаж, пробил перекрытие, ушёл вниз и через несколько секунд из нижнего выхода выбежали двое усулраков с поднятыми руками.

— Пленных брать, если сами сдаются, — сказал я по связи. — Тех, кто с оружием, не жалеть.

— Принято, — ответил командир группы.

Его голос был ровный. Даже слишком. Для него это была работа.

Через двадцать минут внешняя оборона анклава перестала существовать.

Через сорок минут наши вошли в подземный архивный блок.

Там было хуже.

Серверные секции горели, часть была залита кислотной смесью, часть разбита термическими зарядами. Усулраки подготовились. Не полностью, иначе мы бы ничего не успели, но достаточно, чтобы я снова захотел спуститься вниз лично и выбить из них остатки жизни голыми руками.

— Остатки данных есть? — спросил я.

— Есть, — ответил командир группы. — Но нужна группа инженеров. Тут всё дымит и часть блоков ещё под напряжением.

— Второй шаттл отправляйте.

— Уже готов.

Через несколько минут второй шаттл ушёл с Бастиона. На борту инженеры, два техника, ещё четверо бойцов прикрытия и комплект для быстрого изъятия носителей. Нейромантаранцы опять начали отправлять протесты. На этот раз даже на нескольких языках одновременно. Я приказал складывать их в отдельный пакет и не отвлекать мостик.

Пусть пишут.

На поверхности наши продолжали зачистку.

В одном из зданий усулраки попытались забаррикадироваться с пленными нейромантаранскими техниками. Это было глупо.

Наши просто прорезали стену сбоку, вытащили техников через пролом, а потом сожгли весь внутренний этаж плетением. В другом корпусе несколько усулракских офицеров пытались уйти через подземный тоннель к резервной площадке. Их взяли живыми. Ещё одного поймали уже у входа в аварийный бункер, он пытался активировать внутренний заряд. Не успел.

Через два часа всё закончилось. Оба шаттла поднялись с планеты.

В первом — абордажники и часть пленных. Во втором — инженеры, вырванные из архивного блока носители, аварийные блоки памяти, несколько повреждённых серверных ядер и ещё пленные. Всего десять усулраков живыми. В основном командная и техническая линия. Остальных там уже почти некому было считать. Анклав перестал существовать как рабочая структура.

Когда оба шаттла вошли в док Бастиона, на мостик пришёл новый пакет от Нейромантаранского союза.

На этот раз без прежней сухой красоты. Текст был жёсткий, почти злой.

— Ваши силы без разрешения вошли на поверхность планеты Союза, уничтожили усулракский дипломатический анклав, разрушили гражданские и военные объекты, убили значительное количество лиц, находившихся под временной защитой Союза. Это прямое нарушение суверенитета. Совет систем требует немедленного объяснения и прекращения дальнейших действий.

Я прослушал перевод до конца.

Потом сказал:

— Отправьте им запись попытки старта, запись уничтожения архивного блока и запись огня по нашим бойцам. Отдельно отметьте: усулракский анклав начал боевые действия, попытался бежать, начал уничтожать данные. Мы предотвратили побег и изъяли пленных. Теперь передайте текст.

Оператор кивнул.

— Какой?

— У вас остался один час.

Он поднял глаза.

— Всё?

— Нет. Добавь: решение Совета систем по полной блокаде всех усулраков на восьми планетах, передаче списков и допуску наших групп всё ещё не получено. Через час фрегат с планетарным оружием получит право запуска. Не тратьте это время на жалобы.

Оператор набрал.

Я перечитал текст, кивнул.

Сообщение ушло.

На мостике снова стало тихо.

— Думаешь, они теперь точно согласятся? — спросил капитан.

Я посмотрел на таймер. Один час.

— Теперь они уже не выбирают между честью и унижением, — сказал я. — Теперь они выбирают между унижением и смертью.

Ответ пришёл за двадцать две минуты до конца таймера. Не за час. Не сразу после нашего сообщения.

Они дотянули почти до последнего, и это было даже правильно. Не с военной точки зрения, конечно. С военной точки зрения они вели себя как люди, которые стоят у края шахты и спорят, можно ли ещё немного подвинуться назад.

Но с политической — правильно. Совет систем должен был показать своим восьми планетам, что он не рухнул после первого удара чужой силы, не пополз на брюхе, не отдал решение мгновенно. Они торговались временем, лицом, формулировками, остатками собственного достоинства.

Главное, что они всё-таки ответили.

— Нейромантаранский союз вводит чрезвычайный режим изоляции усулракских объектов, — зачитал оператор. — Все представители усулракской расы на территории Союза временно лишаются дипломатического статуса до окончания расследования. Все корабли, анклавы, архивы, передатчики и военные объекты усулраков блокируются силами Союза. Союз допускает совместные инспекционные группы АМОКС и Нейромантаранского союза к объектам усулраков. Передача живых лиц и данных будет рассматриваться после первичной фиксации материалов.

Я хмыкнул.

— Рассматриваться. Красиво.

Капитан Бастиона стоял рядом и смотрел на таймер.

— Принимаем?

— Принимаем как первый шаг.

Оператор повернулся ко мне.

— Ответ?

— АМОКС принимает введение чрезвычайного режима как первый шаг. До завершения блокировки всех усулракских объектов фрегат с планетарным оружием остаётся на позиции. Любая попытка побега, уничтожения архивов или вывода усулраков из-под блокировки отменяет протокол. Наши группы начинают работу немедленно. Командование, навигация, архивы, корабельные ядра данных и маршруты старшей усулракской линии переходят под наш контроль сразу. Живых можете пока оформлять как задержанных Союзом, если вам так легче дышать.

Оператор отправил. Я посмотрел на планету.

Красивая всё-таки. Слишком красивая, чтобы вот так просто стирать её из жизни. Но этот аргумент никогда нельзя пускать главным. В космосе красивые планеты часто бывают просто удобной оболочкой для очень глупых решений.

— Фрегату с дронами приказ оставаться на позиции, — сказал я. — Боевой запуск только по моему прямому приказу или если связь с нами будет потеряна после атаки Союза.

— Принято.

— Шаттлы готовить к новым группам. Инженеры, архивисты, абордажники, переводчики. Пусть нейромантаранцы дают своих наблюдателей, но не лезут под руки.

Работа началась сразу.

Союз действительно заблокировал усулракские зоны. На этой планете, на орбите, на двух станциях и, судя по пришедшим данным, ещё на нескольких своих мирах.

Делали они это быстро и нервно. Где-то усулраки подчинились, где-то пытались спорить, где-то включали защиту, но после уничтоженного анклава и малого корабля уровень их наглости заметно просел.

Нейромантаранцы тоже уже перестали изображать мягкую дипломатическую чистоту. На схемах было видно, как их собственные войска окружали чужие комплексы, ставили блокировку на посадочные площадки, глушили передатчики, брали под контроль энергоузлы.

Они не стали нашими союзниками. Но впервые начали делать то, что было нужно нам.

После этого мы сразу вернулись к пленным усулракам, которые уже сидели в изолированном блоке Бастиона. Двое из них оказались особенно полезными.

Один — навигационный офицер из группы сопровождения старшей линии. Не самый верх, конечно, но достаточно близко к маршрутам и кодам переходов. Второй — старший архивист, сухая тварь с дрожащими пальцами и слишком спокойными глазами. Таких я уже видел. Они боятся не смерти. Они боятся потерять контроль над тем, что знают.

Допросы пошли сразу. У нас давно уже были специалисты, которые умели ломать не кости, а структуру уверенности. Плюс милуинские медики, которые не давали сдохнуть, плюс Рита, если бы была рядом, вообще сделала бы из этого прогулку. Но Риты тут не было, так что работали обычными методами. Тяжёлыми, но аккуратными. Мне нужны были не крики, а маршруты.

Через шесть часов после начала допросов ко мне на мостик поднялся Кирсанов, старший по пленным.

Выглядел он уставшим и злым.

— Есть главное, Дмитрий Сергеевич.

Я повернулся от экрана.

— Говори.

— Верхушка усулраков действительно ушла в рукав Стрельца. Но не дальше в свободный космос. Они ушли на закрытую планету Нейромантаранского союза.

На мостике стало тихо.

Я медленно поставил чашку на стол.

— Закрытую?

— Да. По их данным, планета называется Тар-Мейдан. Перевод пока кривой. Что-то вроде “мир внутреннего допуска” или “закрытая опорная земля”. Она не числится в открытой карте Союза как обычная планета для внешнего контакта. Туда нет гражданских маршрутов, туда не пускают обычные корабли, даже часть нейромантаранских систем не имеет прямого доступа. Формально научно-военный район. Фактически стратегический узел.

Капитан Бастиона тихо выругался.

Я усмехнулся.

— Вот и нашли нейтральную империю.

Кирсанов продолжил:

— По словам навигационного офицера, туда ушли три корабля старшей линии. Не протолинкоры. Быстрые корабли сопровождения, скорее ближе к лёгким линкорам по их старой классификации, но сильно загруженные архивами, личным составом, специалистами и, возможно, образцами технологий. На борту были представители высшего командования, часть старых технократов, навигационная память, архивы по Орионовому отрогу, данные по нам и предложения для Союза.

— Предложения?

— Да. Усулраки не просто просили убежище. Они продавали себя.

Я уже понял, но всё равно спросил:

— Чем?

— Картами, технологиями, данными по нашим кораблям, по ТИ-среде, по уничтоженным мирам, по нашим протекторатам, по составу флота, по Бастиону, по дронам, если они успели что-то понять. И ещё, судя по словам архивиста, они предложили нейромантаранцам схему долгой войны против нас. Не прямой сейчас, а через подготовку, сбор данных, копирование технологий и создание буферов.

Я молчал несколько секунд.

Потом сказал:

— Значит, они не прячутся. Они продают нас.

— Похоже на то.

— Где эта закрытая планета?

Кирсанов передал пакет на главный экран.

Карта рукава Стрельца сместилась. На ней появилась новая точка. Дальше текущей системы. Не слишком далеко по местным меркам, но для нас всё равно неприятно. Несколько сотен световых лет от текущей планеты, в глубине зоны Союза. Рядом ещё три военных узла, судя по архивным данным усулраков. Сильно закрытый район.

— Сколько лететь? — спросил я.

Навигатор быстро пересчитал.

— По нашему гиперу, если идти напрямую, примерно восемь-девять суток чистого маршрута с охлаждением и обслуживанием. Если обходить через безопасные точки и не светить профиль, дольше.

— Светить уже поздно, — сказал я. — Мы тут два протолинкора снесли и фрегат с планетарными дронами вывели на позицию. О скрытности можно забыть.

Капитан кивнул.

— Нейромантаранцы будут против.

— Конечно будут.

И они действительно были против.

Сообщение от Саар-Нема пришло через двадцать минут после того, как мы запросили подтверждение по Тар-Мейдану.

На этот раз он не стал прятаться за длинными формулами. Видимо, тоже понял, что мы уже что-то вытащили из пленных.

— Тар-Мейдан является закрытой стратегической планетой Нейромантаранского союза, — зачитал оператор. — Доступ посторонних флотов к этой системе запрещён. Любое движение ваших кораблей в её направлении будет рассматриваться как угроза внутренней безопасности Союза.

Я усмехнулся.

— Быстро.

— Ответ? — спросил оператор.

— Передай. Если усулракская верхушка находится на Тар-Мейдане, значит вы уже допустили чужой вражеский элемент на закрытую стратегическую планету. Вопрос внутренней безопасности Союза вы провалили сами. Теперь туда пойдём мы.

Ответ от Саар-Нема пришёл почти сразу.

— Присутствие отдельных усулракских лиц на закрытом объекте не подтверждено Советом систем. Требуем передать нам данные допроса для проверки. До завершения проверки любые действия в направлении Тар-Мейдана недопустимы.

— Они всё ещё пытаются выиграть время, — сказал капитан.

— Да.

— Может, там и правда их верхушка уже глубоко сидит под охраной Союза?

— Или не под охраной, а на переговорах. Это хуже.

Я продиктовал ответ:

— Данные допроса будут переданы в сокращённом виде. Проверка Союза не отменяет нашей операции. У вас есть два варианта. Первый: вы сами блокируете Тар-Мейдан, запрещаете любые старты, глушите усулракские линии, допускаете наши корабли к системе и готовите совместную инспекцию. Второй: мы идём туда без вашего согласия и считаем сопротивление попыткой защитить усулракскую верхушку.

Оператор отправил. Саар-Нем молчал долго. Почти полчаса.

За это время инженеры принесли первые остатки архивных ядер из уничтоженного анклава. Большая часть была повреждена, но не вся. Усулраки действительно пытались сжечь всё, но наши вошли слишком быстро. В одном из блоков нашли кусок передачи, адресованный не этой планете, а закрытому военному каналу Союза. Не полный пакет, но достаточно.

Там было название Тар-Мейдан и усулракская метка старшей линии.

Вот теперь всё стало совсем хорошо.

И совсем плохо.

Я приказал подготовить выдержку и отправить нейромантаранцам. Не всё, только то, что доказывает факт связи.

Через десять минут пришёл вызов от Саар-Нема.

Я принял его на мостике.

Его лицо появилось на экране. Спокойное, но уже не такое гладкое. Он выглядел человеком, которому за последние сутки сообщили слишком много плохих новостей, а потом заставили объяснять их цивилизации из восьми планет.

— Вы получили повреждённый фрагмент, — сказал он. — Он не доказывает присутствие старшей усулракской линии на Тар-Мейдане.

— Он доказывает, что усулракская группа работала с закрытым каналом Тар-Мейдана.

— Это мог быть запрос.

— Это мог быть маршрут.

— Вы делаете выводы, удобные для вашей операции.

— Я делаю выводы, которые не дадут этим тварям уйти.

Он помолчал.

— Вы понимаете, что вход вашего флота к Тар-Мейдану может вызвать войну?

— Да.

— И всё равно пойдёте?

— Да.

На экране его лицо стало жёстче.

— Тогда вы подтверждаете, что не пришли только за усулраками. Вы готовы ломать границы Союза ради своей войны.

— Саар-Нем, я уже сломал ваши границы. Вопрос только в том, сколько ваших кораблей и планет вы хотите положить между мной и усулраками.

Он смотрел на меня долго.

— Совет систем не примет такое давление бесконечно.

— Мне не нужно бесконечно. Мне нужно добраться до Тар-Мейдана.

— Вы требуете доступа к закрытому стратегическому миру.

— Да.

— С вооружённым флотом.

— Да.

— И с планетарным оружием.

— Да.

— Тогда у Совета систем будет только один способ сохранить суверенитет.

— Попробовать воевать?

Он не ответил.

Я чуть наклонился вперёд.

— Вы уже попробовали. Пять кораблей стреляли по Бастиону полтора часа. Они сняли пять процентов барьера. Потом вы смотрели, как мы уничтожили два усулракских протолинкора. Подумайте очень хорошо, прежде чем произнести слово “война” вслух.

Саар-Нем тихо сказал:

— Вы не оставляете нам пространства.

— Оставляю. Блокируйте Тар-Мейдан сами и зовите нас как инспекционную силу. Тогда вы сохраните лицо. Или защищайте усулраков. Тогда потеряете гораздо больше.

Он отключился без ответа. На мостике никто не говорил несколько секунд.

Потом капитан спросил:

— Что делаем?

— Готовимся к походу на Тар-Мейдан.

— Сразу?

— Нет. Сначала дождёмся их реакции. Час. Максимум два. Если начнут блокировку сами — хорошо. Если начнут стягивать флот против нас, тоже хорошо. Тогда всё станет честнее.

— Фрегат с дронами оставляем у этой планеты?

Я подумал.

— Пока да. Пусть висит. Но готовьте замену позиции. Если мы пойдём дальше, один тяжёлый фрегат с дронами должен оставаться здесь до полного выполнения протокола. Эта планета — заложник их разумности.

Капитан кивнул.

— Жёстко.

— Зато работает.

Я посмотрел на карту.

Тар-Мейдан светился новой красной точкой в глубине Нейромантаранского союза.

Закрытая планета, военный узел. Место, куда ушла усулракская верхушка, если пленные не врали и архивы не обманывали.

Сколько раз я уже думал, что наконец дожимаю эту расу до конца? Материнская планета, остальные миры, дальний рейд, пленные, архивы. И каждый раз выяснялось, что у старой империи ещё есть одна щель, один маршрут, одна спрятанная группа, одна попытка купить себе будущее чужими руками.

Ну что ж.

Тогда полезем в эту щель.

— Значит так, — сказал я. — Поднять штурмовики в готовность второй линии. Проверить дроны. Подготовить десантные группы для закрытого военного объекта. Инженерам — ускорить разбор архивов. Допросы не останавливать. Связистам — слушать весь трафик на Тар-Мейдан. Если Союз попытается заранее предупредить усулраков, хочу знать об этом раньше, чем они закончат фразу.

Операторы сразу задвигались.

Бастион снова начал собираться в войну.

А я стоял перед картой и думал только об одном.

Усулраки не просто сбежали.

Они попытались продать наш страх тем, кто ещё не понял, что страх теперь надо испытывать не перед ними.

Глава 22

К Тар-Мейдану мы шли восемь суток.

Нейромантаранцы всё это время пытались делать вид, что сопровождают нас по собственной воле. Присылали протоколы, требования, уточнения, ограничения, предупреждения, списки запрещённых орбит, зоны, куда нам “не рекомендовано” входить, формулировки о закрытом стратегическом статусе системы. Я всё это читал через раз и каждый раз отвечал примерно одинаково: не мешайте операции против усулраков.

Самое смешное, что они уже прекрасно понимали, что мы всё равно идём.

И всё равно продолжали писать.

Видимо, у любой развитой цивилизации есть эта болезнь, если реальность неприятная, надо срочно обложить её документами, чтобы хотя бы на бумаге казалось, будто ты ещё чем-то управляешь.

Тар-Мейдан оказался серьёзным миром.

Закрытая планета, военный и исследовательский узел, куда нормальный гражданский транспорт даже близко не летал.

На орбите висели станции, ремонтные блоки, сенсорные платформы, военные доки, несколько крупных кораблей, много мелочи, тяжёлые системы наблюдения. На поверхности горели не города в привычном смысле, а отдельные защищённые районы, базы, исследовательские поля, подземные комплексы, закрытые космодромы.

Всё очень аккуратное, правильное, холодное.

И где-то внутри этого холодного порядка сидели усулраки.

Бастион вышел из гипера далеко, как положено, потом мы шли к планете обычным ходом. Нейромантаранские корабли держались на расстоянии, сопровождали, передавали предупреждения, но не лезли под нос.

После первой системы они стали заметно осторожнее. Особенно когда в общей сводке всё ещё висела отдельная строка: тяжёлый фрегат АМОКС с планетарным оружием находится на позиции возле их другой планеты.

Они не знали, что именно висит на его броне.

И правильно. Пусть боятся неизвестного.

На подходе к Тар-Мейдану Саар-Нем снова вышел на связь.

— Совет систем подтверждает блокаду закрытых усулракских объектов на Тар-Мейдане, — сказал он. — Мы требуем, чтобы силы АМОКС не входили в атмосферу без отдельного согласования.

Я смотрел на него с мостика Бастиона.

— Вы уже один раз подтвердили блокаду. Потом усулраки попытались стартовать, а архивы начали гореть.

— Тар-Мейдан находится под прямым управлением Совета.

— Значит, провал будет вашим прямым провалом.

Он помолчал.

— Ваши корабли должны оставаться на дальней орбите.

— Мои корабли останутся там, где я решу.

— Тогда вы снова ставите нас на грань войны.

— Нет, Саар-Нем. На грань войны вас ставят усулраки, которым вы дали закрытую планету. Я просто прилетел забрать их.

Он отключился мрачнее, чем обычно.

Через два часа после выхода на рабочую дистанцию картина стала яснее.

Закрытый район усулраков находился не в центре планеты, а на большом холодном плато, в стороне от основных нейромантаранских баз.

Формально это выглядело как временная изоляционная зона. По факту — укреплённый анклав с подземными ангарами, стартовыми шахтами, защищёнными переходами и собственными энергетическими блоками. Слишком хороший объект для “беженцев”. Слишком удобный для тех, кого якобы просто держат под наблюдением.

— Активность в подземных ангарах, — доложил оператор.

Я повернулся к экрану.

— Где?

— Северный сектор анклава. Два тепловых пятна. Створки поднимаются. Двигательные линии включаются.

— Корабли?

— Похоже. Малые, но очень плотные по энергетике.

Капитан Бастиона подошёл ближе.

— Они пытаются стартовать?

— Да, — сказал оператор. — Два объекта в подготовке.

Я сжал пальцы на подлокотнике.

— Саар-Нема на связь.

Его вывели почти сразу. Видимо, он уже тоже видел картину.

— У вас в закрытом районе готовятся к старту два усулракских корабля, — сказал я. — Остановите их.

— Наши силы уже направлены к району, — ответил он. — Не предпринимайте самостоятельных действий.

— У вас есть минуты.

— Мы контролируем ситуацию.

— Нет. Вы её снова теряете.

Через сорок секунд первый корабль вышел из шахты.

Он не взлетел красиво. Его почти выстрелило из подземного канала, потом двигатели разгорелись уже в воздухе, и корпус начал набирать высоту с такой скоростью, что оператор даже выругался.

— Быстрый, — сказал он. — Очень быстрый. Второй пошёл следом.

На экране два усулракских корабля прорывались через атмосферу, уходя на высокую дугу. Не протолинкоры, не линкоры, не старые тяжёлые корабли. Что-то новое или закрытое. Малые, резвые, с мощными двигателями, с минимумом лишней массы. Похоже, корабли именно для бегства. Быстрые, дорогие, набитые важными пассажирами и данными.

— До безопасной дистанции гиперперехода? — спросил я.

— Минимум сто тысяч километров от планеты, — ответил навигатор. — Они выйдут на неё быстро. Очень быстро.

— Бастион перехватит?

Оператор уже считал.

— Нет. Мы не догоним. Они вышли в космос далеко от нас, с другой стороны планеты. Пока мы разгонимся и выйдем на линию, они уже будут на дистанции прыжка. Фрегаты догнали бы, но они остались там.

Я резко поднялся.

— Запускайте штурмовики. Всех.

Капитан обернулся к посту авиагруппы.

— Поднять авиагруппу. Полный выпуск.

— Есть полный выпуск.

— Они догонят? — спросил он уже тише.

— Догонят, — сказал я. — Штурмовики сто тысяч километров в час за час разгона набирают. Они идут на перехват по срезу, а не в хвост. Корабли уничтожить. Не брать. Уничтожить.

Потом повернулся к капитану.

— Если по нашим машинам Союз откроет огонь, открыть ответный огонь.

— По кораблям Союза?

— По тому, кто стрелял. Сразу.

Он кивнул.

На первом и восьмом этажах Бастиона ожила авиагруппа.

Двести штурмовиков не вылетели одним красивым потоком. Это было бы глупо. Они шли волнами, но быстро, очень быстро. Ангары раскрывались, пусковые линии толкали машины наружу, тельранцы уже сидели в кабинах, разгонные блоки выводили их на траектории. На тактической схеме вокруг Бастиона вспыхнула россыпь наших меток, потом она вытянулась в длинный острый клин к планете.

Нейромантаранцы сразу начали слать сообщения.

— Немедленно прекратите выпуск боевых машин. Воздушное и орбитальное пространство Тар-Мейдана находится под контролем Союза.

— Не отвечать, — сказал я. — Только передайте: наши машины преследуют усулракские корабли, незаконно покидающие закрытую зону. Любая атака на наши машины будет считаться вступлением в бой на стороне усулраков.

Сообщение ушло.

Штурмовики уже уходили вперёд.

Тельранцы работали прекрасно. Они не просто гнались, а срезали траекторию, разгоняясь под углом, учитывая выход усулракских кораблей к дальнему рубежу. Через десять минут стало ясно, что перехват возможен. Через пятнадцать — что усулраки тоже это поняли. Их корабли начали менять курс, уходить чуть выше и резче, явно пытаясь выиграть ещё несколько минут.

— Союзный корабль меняет позицию, — сказал оператор.

На карте один тяжёлый нейромантаранский фрегат вышел вперёд из их группы. Не к Бастиону. К линии штурмовиков.

— Предупреждение ему, — сказал капитан.

— Уже отправили. Нет ответа.

— Орудийная активность, — доложил другой оператор. — Лазерная секция разворачивается.

Я посмотрел на экран.

— Не вздумайте.

Они вздумали.

Лазерный удар прошёл по внешнему краю нашей штурмовой группы. Не широкая атака. Скорее попытка отсечь, испугать, сорвать строй.

Но в космосе такой “предупредительный” огонь отличается от настоящего только тем, что тот, кто стреляет, потом долго объясняет, что не хотел попасть.

Они попали.

Один штурмовик получил удар по барьеру. Система защиты вспыхнула, просела почти в ноль, часть внешней обшивки повело, машина резко ушла вниз и начала аварийный разворот.

— Пилот жив, — быстро сказал оператор авиагруппы. — Возврат на Бастион. Барьер снят, корпус повреждён, но держится.

Я даже не повысил голос.

— Цель уничтожить.

Капитан Бастиона отдал приказ уже до конца моей фразы.

Секторные орудия развернулись.

По нейромантаранскому тяжёлому фрегату ударили импульсные лазеры, тяжёлые пакеты, ракеты и вслед за ними ядерная ракета на сто килотонн. Не предупредительный огонь. Не демонстрация. Полное боевое решение по кораблю, который открыл огонь по нашим машинам.

Нейромантаранцы попытались закрыться, уйти, сбить часть ракет. У них что-то даже получилось. Пару пакетов они сняли, лазерный удар частично ушёл в броню, один блок ПРО отработал красиво. Бесполезно. Бастион бил слишком тяжело.

Через десять минут корабль Союза разорвало.

Сначала у него умерла двигательная секция. Потом боковая линия вспыхнула изнутри. Потом ядерная ракета сработала рядом с уже пробитой зоной, и фрегат просто расползся на несколько крупных кусков, разбрасывая мелкие обломки по орбите.

На мостике никто не сказал ни слова.

Я посмотрел на штурмовики.

— Перехват продолжается?

— Да. Группа не сбилась. Повреждённый возвращается. Остальные идут дальше.

— Хорошо.

Нейромантаранские корабли на секунду начали шевелиться, но потом замерли. Видимо, там быстро поняли, что если сейчас они решат дружно отомстить, бой закончится не одним фрегатом. А может, посмотрели на Бастион и решили, что честь честью, а жизнь флота тоже иногда полезная вещь.

Через двадцать минут штурмовики догнали первый усулракский корабль.

Не догнали в хвост, а перерезали ему траекторию. Тельранцы легли несколькими звеньями, зажали его по курсу и ударили с трёх направлений. Усулракский корабль попытался отбиваться, выпустил ловушки, дал короткий пакет по ближайшим машинам, но против такой стаи это уже не имело значения.

Сначала ему снесли двигатели, потом пробили бок.

Потом несколько ракет вошли в одну зону, и корабль вспыхнул, потерял управление, начал кувыркаться, разваливаясь ещё до полного взрыва.

Второй продержался дольше.

Он почти вышел на безопасную дистанцию. Почти. Ему не хватило каких-то минут. Штурмовики догнали его выше, уже далеко от плотных орбитальных линий. Там бой был грязнее, быстрее.

Усулраки явно понимали, что это последний шанс. Они крутили корабль, сбрасывали тепловые ловушки, били по машинам, пытались даже таранным манёвром сорвать одно звено.

Не помогло.

Через двадцать минут после первого уничтожили и второй.

— Оба корабля уничтожены, — доложил оператор. — Штурмовики возвращаются. Один повреждённый.

Я выдохнул.

— Хорошо.

И тут пришло сообщение от Союза.

Не от Саар-Нема. От военного канала Тар-Мейдана. Злое, резкое, почти без дипломатической обработки.

— Вы уничтожили корабль Нейромантаранского союза. Это акт агрессии против стратегического флота Союза. Требуем немедленно объяснить ваши действия.

Я усмехнулся.

— Отправьте им видео.

Оператор понял без уточнений.

На пакет ушла запись с нескольких ракурсов: нейромантаранский фрегат разворачивает лазерную секцию, луч бьёт по нашей штурмовой группе, один штурмовик получает попадание, уходит с обнулённым барьером, после этого Бастион открывает ответный огонь.

— Текст, — сказал я. — Ваш корабль атаковал наши боевые машины во время преследования усулраков. Он был уничтожен. Следующий корабль, который откроет огонь по нашим силам, будет уничтожен так же. Моё терпение заканчивается. Из-за вас усулраки только что почти ушли с вашей закрытой планеты. Мы начинаем высадку.

— Добавить про согласование?

— Нет.

— Сразу отправлять?

— Да.

Через несколько секунд сообщение ушло.

Нейромантаранцы ответили почти мгновенно:

— Любая высадка на Тар-Мейдан без разрешения будет считаться вторжением.

— Не отвечать, — сказал я. — Шаттлы готовить.

На этот раз вниз пошёл не один шаттл.

Первый — с абордажниками. Второй — с инженерами, архивистами, группой связи и запасной боевой четвёркой. Штурмовики возвращались с перехвата, но часть сразу разворачивалась на прикрытие высадки. Они шли над районом широким кругом, готовые срезать всё, что попробует подняться или ударить по шаттлам.

Цель была понятна. Место, откуда стартовали усулракские корабли.

Подземный бункер в закрытом районе Тар-Мейдана.

Шаттлы вошли в атмосферу на предельном профиле. Нейромантаранская оборона сопровождала их, но не стреляла. После уничтоженного фрегата у них резко прибавилось осторожности. Ум всё-таки у них был. Просто включался болезненно поздно.

Высадка прошла жёстко.

Шаттл сел у вскрытых стартовых шахт. Абордажники вышли сразу, под барьерами, в чёрных костюмах, с плетениями и тяжёлым оружием. Усулраки внутри уже пытались заблокировать нижние уровни. Двери, внутренние переборки, защитные поля, автоматические турели, всё пошло в ход.

Наши не стали играть в аккуратный штурм.

Первую секцию просто прорезали силовым плетением вместе с дверью и частью стены. Вторую закидали импульсными зарядами. В третьей усулраки открыли плотный огонь из коридора, и один из наших поднялся в воздух прямо в вертикальной шахте, прошёл над линией огня и ударил сверху. Коридор после этого стал очень тихим.

Через двадцать минут бункер был прорван.

Через сорок минут наши уже держали командный уровень.

Через час взяли первых пленных.

Допрос начали прямо на месте.

Быстро, грязно, в комнате с обломанными дверями, дымящимися панелями и запахом сгоревшей изоляции. Усулраки держались плохо. Не потому, что слабые.

Просто они уже видели, что мы не собираемся их судить как обычных военных. Для нас они были не дипломатами, не беженцами, не пленными в красивом смысле, а источниками данных.

Иногда этого понимания хватает лучше любых инструментов.

А когда не хватало, бойцы помогали понять.

Без лишнего смакования, без долгих игр. Боль, вопрос, ответ. Если начинали врать, проверка по другому пленному. Если совпадало, дальше. Если нет, снова боль. На месте, быстро, пока следы ещё горячие, пока серверы ещё дымят, пока те, кто сидит глубже, не успели уйти.

Нейромантаранских наблюдателей там не было.

И хорошо.

Хотя, возможно, им стоило бы увидеть, чем заканчивается игра в дипломатический статус для усулраков.

Через полтора часа командир группы вышел на связь.

— Дмитрий Сергеевич, есть данные.

— Говори.

— Те два корабля увозили только часть верхушки. Не всех.

— Кто именно?

— Часть военной линии и навигационный блок. Судя по их словам, высший политический и научный состав остался на планете. Их перевели на секретную исследовательскую базу Союза.

Я медленно повернулся к карте Тар-Мейдана.

— Координаты?

— Не знают. Эти знали только, что база находится на этой планете и что это не усулракский объект. Нейромантаранская закрытая база. Там они работают с местными. Передают технологии, архивы, данные по нам. В обмен на убежище и защиту.

На мостике стало очень тихо. Вот теперь всё встало на место.

Не просто дали приют. Не просто слушали беглецов. Не просто “наблюдали” за усулракской группой. Они с ними торговали, работали, прятали их.

Я посмотрел на капитана.

— Саар-Нема на связь.

Его вывели не сразу. Видимо, он уже понимал, что разговор будет плохой.

Когда его лицо появилось на экране, я даже не стал ждать приветствия.

— Передайте координаты исследовательской базы на Тар-Мейдане, где вы держите усулракскую верхушку.

Он застыл.

Слишком коротко, чтобы обычный человек заметил. Но я заметил.

— Мне неизвестно, о какой базе вы говорите.

— Известно.

— Тар-Мейдан содержит несколько закрытых исследовательских объектов. Их местоположение не раскрывается внешним силам.

— Один из них сейчас работает с усулраками.

— Это неподтверждённое утверждение пленных.

— Это данные, добытые в бункере, из которого два усулракских корабля только что попытались сбежать. Один из ваших кораблей попытался нам помешать и был уничтожен. Не продолжайте эту линию.

Саар-Нем молчал.

Я говорил уже медленнее:

— Теперь у меня не просьба, а претензия. Нейромантаранский союз уже давно торгует технологиями с усулраками, дал им защиту на закрытой планете, позволил им держать корабли, архивы, стартовые шахты и, судя по всему, секретную исследовательскую базу. Вы не нейтральны. Вы глубоко влезли в эту историю.

— Союз изучал информацию, представленную усулракской стороной, — осторожно сказал он. — Это не означает союза.

— Это означает, что вы прятали моих врагов за своим суверенитетом и брали с них плату.

— Вы делаете выводы без решения Совета систем.

— Я устал от вашего Совета систем.

Он поднял голову.

— Что вы намерены делать?

— Получить координаты базы.

— А если мы не передадим?

Я посмотрел на него через экран и сказал ровно:

— Тогда я буду считать весь Тар-Мейдан военным объектом Союза, работающим на усулраков.

Саар-Нем понял.

В этот раз понял сразу.

— Вы снова угрожаете планете.

— Нет. Я описываю следующий шаг.

— На Тар-Мейдане миллионы наших граждан.

— Тогда не прячьте среди них тех, за кем я прилетел.

— Мне нужно связаться с Советом.

— У вас нет времени на очередной спектакль.

— Такие координаты не передаются одним представителем.

— Тогда пусть передаст тот, кто может.

Он смотрел на меня тяжело. Без прежней дипломатической гладкости. Теперь в нём была злость, усталость и, кажется, понимание, что его собственная система уже завела его в место, где хорошие решения закончились.

— Если мы передадим координаты, — сказал он, — вы не атакуете базу с орбиты.

— Если база не откроет огонь и не попытается вывести усулраков, я начну с высадки.

— Вы называете это уступкой?

— Да.

— Мы потребуем присутствия наших наблюдателей.

— Получите. Но командование операцией моё.

— Это наша планета.

— А усулраки мои.

Он закрыл глаза на секунду.

Потом открыл.

— Я запрошу координаты.

— Быстро.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на карту Тар-Мейдана и встал.

— Готовить вторую высадочную группу. Больше первой. Абордажники, инженеры, архивисты, медики, тельранское прикрытие сверху. Штурмовики дозаправить и вернуть в готовность. Если с поверхности поднимется ещё хоть одна усулракская тварь, сбивать без запроса.

Капитан кивнул.

— А если Союз откажется дать координаты?

Я посмотрел на планету.

— Тогда начнём искать сами. Но им это очень не понравится.

Глава 23

Координаты пришли через двадцать семь минут.

Саар-Нем вышел на связь сам. Лицо у него было уже не дипломатическое, а почти мёртвое от усталости.

За последние две недели его Союз успел сначала принять под защиту усулраков, потом увидеть, как мы уничтожаем их протолинкоры, потом получить ультиматум под угрозой планетарного удара, потом потерять свой фрегат, потом узнать, что на закрытой планете действительно есть усулракская верхушка, да ещё и где-то на их же исследовательской базе.

Для любого нормального политика этого хватило бы на годовой нервный срыв.

А он всё ещё держался.

— Мы передаём координаты объекта, — сказал он. — Это закрытый исследовательский комплекс Тар-Мейдана. Формально он занимался временным научным хранением материалов усулракской группы. Доступ к нему ограничен военным и научным уровнем Совета систем.

Я смотрел на него молча.

Он понял, что я не собираюсь подыгрывать этой жалкой формулировке.

— По новым данным, — добавил он уже тяжелее, — на объекте могли находиться представители старшей усулракской линии.

— Могли, — повторил я. — Хорошее слово. Удобное.

— Это официальная позиция до завершения проверки.

— Ваша официальная позиция всё больше похожа на попытку не утонуть в собственном дерьме, Саар-Нем.

Он не ответил.

На карту легла новая точка.

Горный массив в северном полушарии. Большая холодная зона, снаружи почти пустая. Несколько замаскированных входов, посадочная площадка, энергетическое пятно глубоко под породой, боковые коммуникационные линии, скрытые вентиляционные выходы.

На поверхности всё выглядело скромно, даже слишком. Обычный закрытый объект, каких на военных планетах должно быть много.

Но по энергофону было видно, что внутри сидит не маленькая лаборатория. Там был целый подземный комплекс.

— Координаты полные? — спросил я.

Саар-Нем выдержал паузу на долю секунды.

— Это координаты объекта, переданные нам военным управлением Тар-Мейдана.

— Я спросил не это.

— Других координат у меня нет.

— Значит, если мы найдём что-то, чего вы нам не передали, я буду считать это не ошибкой, а ложью.

Он чуть склонил голову.

— Я понял.

— Надеюсь.

Связь оборвалась.

Я повернулся к капитану.

— Поднимайте штурмовики.

— Все?

— Почти все. Пускай держат горный массив, соседние долины, посадочные площадки, вентиляционные выходы, любые подозрительные склоны и все места, где можно спрятать стартовую шахту. Если оттуда полезет корабль, машина, ракета или хоть чья-то наглая морда, хочу знать сразу.

Капитан кивнул и передал приказ.

Через несколько минут Бастион начал выпускать авиагруппу.

Первый и восьмой этажи ожили почти одновременно. Машины одна за другой уходили из ангаров, собирались в звенья и ложились на траектории к планете.

Тельранцы работали быстро, без лишнего шума. Сначала первая волна, потом вторая, потом ещё. Почти две сотни штурмовиков ушли вниз, к горному массиву, и через короткое время уже висели над районом, как стая чёрных насекомых с очень плохим характером.

На карте они разошлись широким кольцом.

Часть держала вершины. Часть висела над долинами. Часть шла ниже, вдоль предполагаемых входов и дорог. Несколько звеньев вышли на дальнюю линию, чтобы перехватить всё, что вдруг решит уйти из района на большой скорости.

Вот теперь можно было спускаться.

— Шаттлы готовы, — доложил оператор.

— Состав?

— Два шаттла. Вы и девятнадцать абордажников. Все в костюмах. Без инженеров, без архивистов, без медиков.

— Правильно. Сначала вскроем, потом будем звать умных.

Капитан посмотрел на меня.

— Союзу сообщать?

— Они увидят. Если начнут визжать, скажете, что мы проводим инспекцию объекта, где укрывается усулракская верхушка. Если попытаются сбить шаттлы, это будет война.

— Принято.

Через пятнадцать минут я уже стоял в десантном отсеке первого шаттла.

Шлем был закрыт. Внутренние экраны показывали данные по высоте, скорости, карте горного массива, штурмовикам сверху и двум нашим шаттлам, идущим плотной парой.

Рядом сидели абордажники. Чёрные, тяжёлые, молчаливые. Девятнадцать человек, все третьего ранга, все в костюмах, все прекрасно понимали, что это уже не дипломатическая прогулка и не аккуратная проверка документов. Это была охота.

Шаттлы ушли вниз резко. Тар-Мейдан под нами выглядел холодно и красиво.

Горы, снег, тёмные долины, редкие технические дороги, серые склоны, облака ниже вершины. Хорошее место, чтобы прятать грязь.

Снаружи всё спокойное, чистое, мёртвое. Внутри, под породой, нейромантаранские учёные и военные торговали с усулракской верхушкой технологиями и чужими секретами. Я уже почти чувствовал запах этого дерьма.

У входа в базу нас ждали.

Не много. Линия охраны, бронемашины, две стационарные турели, несколько офицеров. Вполне достаточно, чтобы остановить обычную инспекционную группу. Смешно, если учитывать, кто летел к ним сейчас.

Шаттлы сели прямо перед главным входом. Аппарели открылись и я вышел первым.

Перед нами стояла массивная бронированная дверь, врезанная в скалу. По бокам защитные панели, сенсорные блоки, внешние посты, охрана с оружием. Один нейромантаранец в офицерской форме шагнул вперёд и поднял руку.

— Этот объект закрыт. Вход вооружённых групп невозможен без внутреннего допуска объекта и подтверждения Совета систем.

Я остановился в десяти шагах от него.

— Открывайте.

— У меня нет такого приказа.

— Теперь есть.

Он сжал губы.

— Я не могу выполнить это требование.

Я посмотрел на дверь, потом на него.

— Можете. Просто боитесь начальства больше, чем нас. Это ошибка.

Он хотел что-то ответить, но я уже поднял руку.

— Дыра.

Двое абордажников вышли вперёд.

Плетения легли в дверь почти одновременно. Бело-синий свет ударил по броне, металл и композит вспухли, пошли трещинами, затем кусок створки просто вырвало внутрь. Воздух глухо ударил в проём. Сигнализация завыла. Охрана дёрнулась, кто-то поднял винтовку.

— Лицом в пол, — сказал я через внешний динамик.

Не все поняли. Трое подняли оружие.

Их положили сразу. Не убили, просто снесли таранами, ударными плетениями и жёстким силовым толчком. Остальные поняли быстрее. Через несколько секунд весь внешний пост лежал лицом в каменную площадку, с руками за головой, а наши уже входили внутрь через прорезанную дыру.

Внутри было шумно. Сирены, бегущие разумные, закрывающиеся переборки, аварийный свет. База ожила, как растревоженный муравейник. Только муравейник был военный, секретный и очень виноватый.

Мы пошли быстро. Первую внутреннюю линию охраны положили без разговоров. Их тоже не убивали, если не стреляли.

Кто пытался стрелять, получал короткий ответ и падал уже не всегда целым. Кто бросал оружие, оставался лежать. Я не пришёл резать нейромантаранцев просто ради злости. Мне нужны были усулраки. Но если местные вставали между нами и ними, жалеть их никто не собирался.

На втором уровне нашли командный узел. Там попытались закрыться.

Абордажник просто вырезал петли двери плетением, второй выбил створку внутрь, третий ворвался первым.

Через десять секунд все, кто был в узле, лежали на полу. Кто-то стонал, кто-то матерился на своём языке, кто-то пытался ползти к панели, пока ему не наступили на руку.

Я вошёл следом.

— Кто здесь главный?

Молчание.

Я посмотрел на экранную стену. Там ещё горели схемы базы, часть уже пытались заблокировать. Один из офицеров, высокий, с белыми полосами на форме, лежал у стола и смотрел на меня с ненавистью.

Я подошёл к нему.

— Ты?

Он молчал.

Я поставил ботинок ему на плечо и чуть надавил.

— Спрашиваю последний раз. Ты глава базы?

Он резко выдохнул.

— Я руководитель военного сектора объекта.

— Где усулраки?

— На объекте нет...

Я усилил давление. Кость под бронёй хрустнула тихо, но очень выразительно.

Он зашипел.

— Где усулраки?

— Вы не имеете права...

Я присел рядом.

— Послушай меня внимательно. Сейчас твои права закончились. Усулраки пытались сбежать с вашей закрытой планеты. Мы сбили их корабли. Потом нашли эту базу. Если ты сейчас начнёшь рассказывать мне про право, я начну вырезать этот объект по секторам, пока кто-нибудь умнее тебя не ответит на простой вопрос. Где усулраки?

Он смотрел мне в шлем. Наверное, искал там лицо.

Лица он не видел. Только чёрную броню, внешний объектив и собственное отражение.

— Нижний транспортный уровень, — наконец сказал он. — Но они не там. Оттуда есть закрытый проход.

— Куда?

— В эвакуационный коридор.

— Куда он ведёт?

Он сглотнул.

— К соседней долине.

Вот теперь стало интересно.

— Почему этих координат не было в пакете Саар-Нема?

Он молчал.

Я чуть наклонил голову.

— Понял. Вставай.

— Я ранен.

— Пока нет. Вставай.

Его подняли за ворот и поставили на ноги. Плечо он прижимал к себе, лицо скривилось, но идти мог.

— Ведёшь нас к проходу.

— Там оборона.

— Вот и проверим.

Мы двинулись вниз.

Глава базы шёл между двумя абордажниками. Остальных нейромантаранцев в командном узле оставили лежать под присмотром одного бойца. Если кто-то решит стать героем, его потом будут собирать со стены.

На нижних уровнях база окончательно перестала изображать научный объект.

Грузовые шахты, бронированные коридоры, силовые магистрали, закрытые лаборатории, склады с усулракскими блоками, контейнеры с их маркировкой, навигационные ядра, разобранные узлы кораблей, фрагменты брони, какие-то биологические капсулы.

Всё это стояло не как изъятые доказательства, а как рабочий материал. Рядом были нейромантаранские терминалы, инструменты, схемы. Они не просто хранили это. Они изучали. Разбирали. Переписывали. Сравнивали со своими технологиями.

— Хорошо устроились, — сказал я.

Глава базы молчал.

— Саар-Нем говорил про временное научное хранение. Видимо, у вас хранение очень активное.

Он всё равно молчал.

Мы спустились ещё ниже.

И вот тут штурмовики сверху дали доклад.

— Земля, это первая воздушная группа. В соседней долине открывается скрытый ангар. Створки выходят из скалы. Тепловой всплеск. Внутри корабль. Подготовка к старту.

Я остановился. Все остановились. Я повернул голову к главе базы. Он побледнел.

— Это что? — спросил я.

— Я...

— Это что?

Он не ответил.

Я вышел на связь:

— Воздушная группа, атаковать ангар. Корабль не выпускать. Если можно повредить, а не разнести — повредить. Если начнёт старт — уничтожить.

— Принято.

На внутренний экран пошла картинка с штурмовика.

Соседняя долина, серый склон. Огромные створки, расходящиеся в стороны. Внутри тёмный корпус корабля. Обтекаемый, быстрый, с мощной двигательной секцией. Такой же класс, как те два, что пытались уйти раньше.

Штурмовики ударили сразу.

Первые ракеты вошли в край ангара и снесли часть створок. Второй залп лёг по выходу, заваливая его обломками. Третий ударил по боковой секции корабля.

Вспышка, дым, разлетающиеся панели, мёртвая двигательная линия. Корабль дёрнулся, но не взлетел. Ещё два импульсных удара прошли по силовым креплениям и сервисной площадке.

— Цель повреждена, — доложил пилот. — Корабль на месте. Старт невозможен. Внутри движение. Вооружённые группы.

— Держите ангар. Не выпускайте никого.

— Есть.

Я посмотрел на главу базы.

— Пойдём быстрее.

Он понял, что его жизнь теперь зависит от скорости.

Нижний транспортный уровень оказался за двумя бронированными переборками. Первую он открыл своим кодом. Вторую уже кто-то заблокировал изнутри.

Пришлось резать. Плетение прошло по замку и части стены, второй абордажник ударом плеча вынес створку. За ней сразу открыли огонь.

Усулраки.

Наконец-то.

Тяжёлые винтовки, плазма, переносной щит, две автоматические турели в глубине. Они стояли за техническими машинами и грузовыми платформами, перекрыв широкий проход к тоннелю. Хорошая позиция. Для обычной штурмовой группы даже неприятная.

Для нас — задержка.

Абордажники вошли в огонь.

Барьер первого вспыхнул, принял удар, второй уже бил плетением по щиту. Щит сложился внутрь, вместе с двумя усулраками за ним.

Я ударил по левой турели, её сорвало с крепления и впечатало в стену. Третий боец ушёл вверх, зацепился за потолочную балку, перелетел через линию огня и ударил сверху по задней группе.

Коридор заполнился белыми вспышками, криком, дымом и кусками пластика.

Через минуту первая линия умерла.

Дальше был тоннель.

Широкий, транспортный, уходящий под гору к соседней долине. По стенам шли кабельные магистрали, аварийный свет, рельсовая линия для грузовых платформ.

Глава базы сказал правду. Это был не просто коридор. Это был нормальный эвакуационный путь к скрытому ангару. Не указанный в переданном пакете.

Я отправил короткое сообщение на Бастион:

— Подтвердили скрытый тоннель. Союз передал неполные координаты. Запись сохранять.

Капитан ответил сразу:

— Принято. Саар-Нем запрашивает связь.

— Пусть подождёт.

Мы пошли по тоннелю. Быстро.

Усулраки пытались задержать нас ещё два раза. Первый раз подорвали рельсовую платформу, завалив проход горящим металлом.

Мы просто прорезали боковую техническую стену и обошли. Второй раз выставили группу у расширения тоннеля, где можно было стрелять с двух уровней. Их снесли за три минуты. Один из наших получил попадание в плечо из тяжёлой винтовки, барьер просел, но костюм выдержал. Боец только выругался и пошёл дальше.

Чем ближе к ангару, тем сильнее пахло гарью.

Потом тоннель вышел в техническую галерею над открытым пространством.

Скрытый ангар был огромный.

Скальная чаша, частично закрытая сорванными створками. Внутри дым, огонь, разбитые сервисные платформы, развороченный корабль, вокруг обломки, бегущие фигуры.

Над ангаром кружили штурмовики. Иногда сверху прилетал короткий импульс, если кто-то пытался выйти к внешнему краю с оружием.

Возле повреждённого корабля стояла группа усулраков.

Охрана, техники, несколько офицеров и те, ради кого всё это вообще затевалось.

Верхушка.

Это было видно сразу.

Не по одежде даже. По тому, как вокруг них стояли остальные. По тому, как их пытались прикрыть.

По тому, как двое охранников держали переносной силовой блок, закрывая старого усулрака с длинной сухой мордой и тяжёлым знаком на груди.

Рядом ещё трое, тоже явно не рядовые. Один высокий, военный. Один с навигационными знаками. Одна старая технократка, если у них вообще можно так сказать, с блоком данных, прижатым к груди.

Они увидели нас почти одновременно. Охрана подняла оружие.

— Живыми, если получится, — сказал я.

Получилось не со всеми.

Первые охранники умерли сразу. Они начали стрелять, и абордажники ответили без паузы.

Плетения легли по передней линии, разорвали щит, снесли двоих к полу, третьего откинуло в горящую платформу. Ещё один попытался добежать до корабля, видимо, к аварийному подрыву или к резервному каналу связи. Сверху его снял штурмовик коротким импульсом через открытую часть ангара.

Остальные поняли. Оружие начало опускаться. Медленно. С ненавистью. Но опускаться.

Я вышел вперёд.

— Ну вот, — сказал я. — Наконец-то.

Старый усулрак смотрел на меня так, будто хотел прожечь взглядом костюм.

— Вы долго бегали, — продолжил я. — Материнский мир мёртв. Ваши планеты мертвы. Ваши корабли мертвы. Теперь и ваши покупатели начинают понимать, что товар был гнилой.

— Мы вырастили варваров у собственной границы.

Я даже усмехнулся.

— Да. И теперь эти варвары пришли за вашими задницами.

Я махнул рукой.

— Вязать.

Абордажники пошли вперёд.

Усулраксков брали жёстко. Руки фиксировали, ломали, силовые блоки на шею, отдельные зажимы на ноги, проверка на скрытые заряды, импланты, капсулы, передатчики.

Один попытался сопротивляться уже при фиксации, ему сломали руку. Второго приложили лицом к полу, когда он попытался провернуть что-то с наручным устройством. Технократку с блоком данных зафиксировали отдельно, блок сразу забрали в защитный контейнер.

Глава нейромантаранской базы стоял за моей спиной и молчал.

Я повернулся к нему.

— Вот их у вас не было, да?

Он смотрел на связанных усулраков.

— Я выполнял решения Совета.

— Конечно. У всех преступлений есть какая-нибудь бумажка сверху.

На связь снова вышел Бастион.

— Дмитрий Сергеевич, Саар-Нем требует срочного контакта. Очень настойчиво.

— Соединяйте.

Лицо Саар-Нема появилось на внутреннем экране. Я вывел картинку с наружной камеры, чтобы он видел не только меня, но и ангар, повреждённый корабль, связанных усулраков, нашего бойца с контейнером данных и главу базы рядом.

— Что происходит? — спросил Саар-Нем.

— Нашли вашу временную научную зону, — сказал я. — Очень познавательно.

Он молчал.

Я повернул камеру к кораблю.

— Скрытый пусковой ангар. Корабль для вывода усулракской верхушки. Транспортный тоннель из вашей исследовательской базы. Ни одного этого объекта не было в переданных координатах.

Его лицо стало совсем серым.

— Я не знал об этом.

— Может быть. А может, лжёте. Сейчас мне уже почти всё равно.

— Вы задержали усулракских представителей?

— Да.

— Они находятся на территории Нейромантаранского союза.

— Они находятся в моих руках.

— Мы требуем их передачи для расследования.

Я посмотрел на него.

— Нет.

— Это нарушит договорённости.

— Договорённости держатся на том, что вы не врёте мне прямо в лицо. Сегодня с этим большие проблемы.

Он закрыл глаза на секунду.

Открыл.

— Что вы намерены делать?

— Заберу пленных на Бастион. Заберу архивы. Заберу корабельное ядро повреждённого корабля. Заберу данные из этой базы. А вы начнёте своё расследование. Быстро. Глубоко. Без попыток спрятать виновных.

— Вы не можете изъять материалы секретного объекта Союза.

— Уже могу.

— Это приведёт к политической катастрофе.

— Саар-Нем, политическая катастрофа у вас уже случилась. Просто вы ещё не успели дать ей красивое название.

Он молчал.

Я сказал медленнее:

— Поздравляю. У вас не усулракская проблема. У вас внутреннее предательство уровня Совета систем.

Он не ответил.

И правильно.

Потому что иногда лучше промолчать, чем подтвердить очевидное.

Глава 24

С базы мы уходили не сразу.

После того как верхушку усулраков связали, зафиксировали, проверили на импланты, скрытые ядовитые капсулы и всякую прочую дрянь, которую старая техноимперия вполне могла засунуть в своих главарей, я наконец позволил себе нормально осмотреться.

А посмотреть там было на что.

Скрытый ангар, повреждённый корабль, транспортный тоннель, нейромантаранская исследовательская база, тут повсюду были усулракские блоки данных, разобранные узлы двигателей, секции гипера, какие-то силовые модули, материалы, образцы брони, навигационные ядра, лаборатории, где их технологии явно сравнивали с местными.

Всё это уже не выглядело как временное хранение беглецов. Это был полноценный обмен. Усулраки продавали всё, что могли, а нейромантаранцы покупали, пока надеялись, что мы не дотянемся.

Дотянулись.

— Бастион, — сказал я по связи. — Грузовой шаттл вниз. Сюда инженеров, архивистов и упаковочные контейнеры. Забираем всё, что можно унести.

— Принято, — ответил капитан. — Грузовой шаттл готовится.

Пока он шёл вниз, бойцы начали растаскивать базу по кускам.

Часть абордажников держала связанных усулраков у повреждённого корабля. Часть прочёсывала ангар, тоннель и ближайшие уровни.

Остальные помогали вскрывать панели, выдирать блоки памяти, снимать управляющие модули, маркировать детали, которые могли оказаться полезными.

Если бы тут был Бойко, он бы, наверное, ходил с лицом человека, который одновременно хочет всё забрать и всех убить за то, что ему дали слишком мало времени.

Я сам пошёл обратно в лабораторный сектор.

Там уже работали наши люди. Один из бойцов стоял у вскрытой панели, копался в чужом терминале, пытаясь снять данные без полного уничтожения системы. На экране плясали незнакомые символы. Не усулракские. Нейромантаранские. И ещё какая-то третья кодировка, видимо, внутренняя научная разметка.

Я подошёл ближе.

— Что там есть?

Боец даже не обернулся сразу, продолжая держать один из кабелей.

— Пока не совсем понятно, Дмитрий Сергеевич. Тут всё на другом языке, не на усулракском. Но мы набрали их устройств перевода, плюс копируем локальные языковые базы. Вытащим. Не быстро, но вытащим.

Потом ткнул пальцем в один из столбцов.

— По первичным данным, тут их технологии и технологии усулраков. Они сравнивали двигатели, гипер, защитные материалы, системы наведения, сенсоры. Похоже, пытались понять, что можно встроить себе, а что слишком чужое.

— То есть джекпот?

Он впервые за всё время улыбнулся.

— Да. Технологический джекпот. Не чистый, конечно. Много мусора, много их внутренней системы, много чужих форматов. Но если всё снять нормально, наши потом годами будут ковырять.

— Отлично. Забираем всё, что можно. Если не можем снять целиком, вырезайте кусками. Если не знаем, что это, тоже забираем. Потом Бойко сам разберётся, что из этого мусор, а что новая революция.

— Понял.

На другом конце зала уже выносили усулракский навигационный блок. Тяжёлый, в защитном каркасе, с сорванной внешней крышкой. Двое бойцов тащили его на платформу, рядом кто-то ругался, потому что блок был подключён к нейромантаранскому адаптеру, и этот адаптер тоже приходилось снимать целиком.

В соседней лаборатории нашли силовую секцию гипердвигателя.

Не нашу. Не усулракскую. Нейромантаранскую. Разобранную, частично вскрытую, с прикрученными рядом усулракскими измерительными блоками. Вот это уже было особенно вкусно.

Их гипер работал иначе, и если наши учёные вытащат оттуда хоть что-то полезное, то вся эта грязная операция окупится уже одним этим.

Грузовой шаттл сел через двадцать минут. Его загрузили почти до предела.

Архивные блоки, серверные ядра, усулракские модули, нейромантаранские адаптеры, части двигателей, куски гипера, несколько образцов брони, контейнеры с материалами, устройства перевода, личные терминалы, навигационные ячейки, блоки связи, даже часть пультов управления просто вырезали вместе с креплениями. Пускай потом наши техники матерятся на Бастионе. Зато будет что разбирать.

Усулракскую верхушку грузили отдельно. Старый усулрак молчал всё время. Ни одного лишнего движения. Ни одной попытки сопротивления после того, как его связали.

Просто смотрел на нас с холодной ненавистью и, кажется, с каким-то почти научным интересом. Видимо, пытался понять, как раса, которую они когда-то считали молодой пограничной проблемой, успела вырасти до состояния, когда приходит на закрытую планету чужой техноимперии и забирает их прямо из секретного ангара.

Через три часа мы уже были на Бастионе.

Шаттлы вошли в док, пленных сразу развели по разным изоляторам. Не вместе. Никогда вместе. Старых главарей отдельно, технократов отдельно, навигационщиков отдельно, охрану отдельно. Любая их связь друг с другом теперь должна была идти только через наши руки.

Груз с базы потащили на шестой этаж и в защищённые лабораторные отсеки. Архивисты уже вцепились в блоки данных, как голодные звери.

Инженеры спорили, что сначала вскрывать: гиперсекцию, нейромантаранский адаптер к усулракскому ядру или их систему перевода. Один из них вообще сказал, что если мы сейчас всё это аккуратно не разложим, то потом сами же потеряем половину смысла в куче железа.

Я сказал разложить.

Но быстро.

Потом поднялся на мостик.

Капитан Бастиона стоял у центрального стола и ждал меня с таким лицом, будто за эти три часа ему успели испортить настроение ещё раза четыре.

— Саар-Нем просит разговора, — сказал он.

— Давно?

— Почти час. Сначала через дипломатический канал, потом через военный, потом снова через дипломатический.

— Значит, нервничает. Выводи.

На главном экране появилось лицо Саар-Нема.

Теперь он выглядел уже не просто усталым. Теперь он выглядел человеком, у которого цивилизация начала трещать прямо в руках, а он всё ещё должен говорить ровным голосом.

— Ваши силы изъяли материалы с закрытой исследовательской базы Тар-Мейдана, — сказал он без приветствия. — Среди них находятся данные о технологиях Нейромантаранского союза. Это недопустимо. Мы требуем вернуть все материалы, не относящиеся напрямую к усулракской группе.

Я посмотрел на него несколько секунд.

Потом даже усмехнулся.

— Вы серьёзно?

— Это собственность Союза.

— Ваша задача была удержать усулраков и не дать им уйти. Часть из них чуть не ушла. С вашей закрытой планеты. Из вашей секретной базы. По вашему скрытому тоннелю. На корабле, который стоял в вашем спрятанном ангаре.

— Мы уже начали внутреннее расследование.

— Моё терпение закончилось, Саар-Нем.

Он замолчал.

Я продолжил:

— Вы должны передать нам всех живых усулраков на территории Союза, все их архивы, все корабельные ядра данных, все записи переговоров, все материалы обмена, все координаты, все маршруты, все научные пакеты, которые они вам дали. Полностью. Без ваших фильтров, без ваших комиссий, без ваших “после проверки”.

— Мы готовы к проверкам, — сказал он жёстко. — Но не к изъятию стратегических материалов Союза чужой военной силой.

Я повернулся к капитану.

— Фрегат всё ещё на линии удара по планете?

Капитан понял сразу.

— Да. Тяжёлый фрегат с планетарным оружием находится на позиции. Четыре объекта закреплены. Готовность подтверждена.

Саар-Нем резко посмотрел в сторону, видимо, на свой дублирующий экран.

Я сказал спокойно:

— Запустить один из четырёх ударов.

На мостике стало тихо.

Капитан не стал уточнять.

— Боевой приказ. Ударный объект один, запуск по планетарному профилю. Подтвердить готовность фрегата.

Оператор по-русски начал передавать команды. Быстро, сухо, без лишних слов.

Саар-Нем вдруг заговорил резче:

— Что вы делаете?

Я не ответил.

Капитан слушал подтверждения.

— Фрегат подтверждает приём приказа. Объект один активируется. Разгонный профиль готов. Канал коррекции устойчив. До отделения тридцать секунд.

— Дмитрий Сергеевич, — Саар-Нем впервые за всё время назвал меня почти правильно, с заметной напряжённостью. — Это недопустимо. Мы ведём переговоры.

Я посмотрел на него.

— Вы путали переговоры с затягиванием времени.

— На планете миллиарды разумных.

— Значит, вашему Совету стоило думать быстрее.

— Остановите запуск.

— Нет.

— Вы не можете...

— Могу.

Капитан доложил:

— Отделение.

На тактической схеме от далёкой точки фрегата отделилась почти незаметная метка.

Один планетарный дрон пошёл в разгон.

Саар-Нем замолчал.

Не потому, что сдался. Потому что понял: это уже не угроза на словах. Это не фрегат на позиции. Это не красивый страшный объект на внешней броне. Один удар уже ушёл.

— У вас есть два дня, — сказал я. — Два дня, чтобы выдать нам всех усулраков, все архивы и все материалы, связанные с ними. Если через два дня хоть что-то будет скрыто, если ещё один усулрак всплывёт позже, если мы найдём ещё один секретный ангар, ещё одну базу, ещё один тоннель, мы начнём уничтожать планеты, на которых были усулраки.

— Вы уже запустили оружие, — сказал он тихо.

— Да. Чтобы вы больше не думали, что я блефую.

— Какая цель?

— Вам передадут координаты удара после подтверждения траектории.

Он смотрел на меня почти с ненавистью.

— Вы превращаете переговоры в казнь.

— Нет, Саар-Нем. Я превращаю вашу ложь в цену.

Я отключил связь.

Несколько секунд на мостике все молчали.

Потом капитан сказал:

— Дрон запущен. Фрегат сообщает штатный разгон. До попадания по расчётному профилю — тринадцать часов сорок минут.

Я кивнул.

— Цель?

— По старому пакету — незаселённая океаническая зона на дальней стороне планеты. Но при такой мощности последствия всё равно будут глобальными. Не полное уничтожение мира, если это один удар, но катастрофа будет тяжёлая.

— Пусть знают.

Я подошёл к тактическому столу и посмотрел на Тар-Мейдан.

— Теперь выводим Бастион на линию удара по этой планете.

Капитан повернулся ко мне.

— По Тар-Мейдану?

— Да. Пятьдесят миллионов километров от планеты. Полный профиль. Сначала выходим на безопасную дистанцию для гиперпрыжка, потом прыжок на позицию. Пусть смотрят.

— Союзные корабли?

— Не трогать, если не стреляют. Если пытаются блокировать курс — предупредить один раз. Потом сдвинуть силой.

— Принято.

Бастион начал разворачиваться.

Тяжёлая громадина, которая ещё недавно висела над Тар-Мейданом как чужой город с пушками, теперь стала уходить от планеты. Не торопливо, но уверенно.

Двигатели вышли на рабочий режим, штурмовики постепенно возвращались в ангары, часть оставалась в готовности, пока мы не ушли из ближней зоны.

Корабли Союза вокруг нас сразу засуетились.

На тактической схеме их отметки начали двигаться, перестраиваться, пытаться держаться рядом. Несколько кораблей легли на параллельный курс.

Один попытался выйти чуть вперёд, но быстро понял, что Бастион просто набирает ход быстрее, чем они успевают выстраивать красивую линию. Они не препятствовали. Просто смотрели, суетились, передавали запросы и пытались не отстать.

Не получалось.

Слишком медленные.

Я стоял на мостике и смотрел, как Тар-Мейдан постепенно уходит назад.

— Они идут за нами, — сказал оператор.

— Пусть идут.

— Отстают.

— Пусть отстают.

До безопасной зоны гиперперехода мы вышли через несколько часов. Союзные корабли к этому моменту растянулись позади неровной цепью.

Часть уже бросила попытки держаться рядом и просто передавала нам предупреждения. Там снова были слова о суверенитете, закрытой планете, недопустимости, угрозе безопасности Союза.

Я слушал вполуха.

Когда Бастион вышел на нужную дистанцию, навигатор доложил:

— Гиперпрыжок на позицию рассчитан. Точка выхода — пятьдесят миллионов километров от Тар-Мейдана. Погрешность в пределах нормы.

— Прыгаем.

На секунду всё привычно провалилось в гипер.

Потом Бастион вышел обратно уже далеко от планеты.

Тар-Мейдан на экранах стал маленьким, спокойным шаром. Красивым и беззащитным с такого расстояния. Пятьдесят миллионов километров. Для нормальной войны это огромная дистанция. Для нашего нового оружия — рабочая линия.

Корабли Союза остались далеко позади.

Они не могли так быстро повторить наш манёвр. Часть, конечно, потом выйдет на дальние позиции, часть попытается держать нас под наблюдением, часть будет просто метаться между приказами. Но сейчас мы были уже там, где хотели.

— Позиция занята, — доложил капитан.

— Планетарные дроны Бастиона?

— Готовы к выводу в ангарную линию.

— Пока не выводить. Пусть видят только сам факт позиции.

Я сел в кресло.

Саар-Нем, наверное, уже получал доклад, что Бастион вышел на дальнюю линию удара по их закрытой планете.

Один дрон уже летел к другой планете Союза. Фрегат оставался на позиции. Пленные усулраки были у нас. Архивы — у нас. Технологии — у нас. А у них оставалось два дня, чтобы решить, насколько сильно они хотят продолжать играть в суверенную гордость.

— Вот теперь, — сказал я тихо, — пусть думают быстрее.

Глава 25

Через тринадцать часов пришли данные от фрегатов, оставленных у той планеты.

На мостике Бастиона в этот момент было тихо. Мы висели на дальней позиции у Тар-Мейдана, в пятидесяти миллионах километров от планеты, а вокруг нас, на большой дистанции, всё ещё суетились нейромантаранские корабли.

Они пытались держать наблюдение, перестраивались, уходили на дальние углы, потом возвращались, но близко не подходили. После уничтоженного фрегата желающих проверить нашу терпимость у них резко стало меньше.

Оператор вывел запись.

Планета Союза, та самая, где мы оставили фрегат с планетарным оружием, висела на экране ровным синим шаром.

Потом в океане вспухла точка.

Даже с орбиты было видно, что это не обычный взрыв и не старая ядерка. Вода не просто разошлась кольцом, она словно вогнулась в саму себя, а потом вскипела сразу на огромной площади.

Бело-серый столб пара и выброшенной воды ушёл вверх, пробивая облачный слой. В стороны пошли чудовищные волны. Через несколько минут цунами уже расходились по океану широкими дугами, к материкам, островным цепям, прибрежным городам.

Оператор молча ускорил запись.

Через час половина океана была в движении.

Через три часа на дальних берегах уже шли первые удары волн. Порты исчезали под белой грязной пеной, прибрежные районы уходили под воду, где-то гасли энергетические сети, где-то поднимались новые облачные фронты.

Атмосфера над районом удара стала густой, мокрой, больной. Не конец планеты. Даже не близко к тому, что мы делали с усулракскими мирами. Но удар был достаточно сильным, чтобы любой разумный в Совете систем понял главное.

Мы не блефовали.

— Связь с Саар-Немом, — сказал я.

Его вывели быстро. Видимо, он тоже уже смотрел эти данные. Лицо у него было жёсткое, серое, застывшее.

— Удар попал в океан, — сказал я. — Мы специально ударили туда, чтобы смягчить последствия. Вода съела часть удара, хотя цунами и атмосферная дрянь всё равно будут тяжёлыми. Если бы удар пришёлся по материку, четверть планеты, а может и треть, стала бы мёртвой зоной уже в первые часы. У вас осталось полтора дня.

Саар-Нем молчал несколько секунд.

Потом сказал тихо, но зло:

— Вы нанесли удар по планете Нейромантаранского союза. Это объявление войны.

Я чуть наклонил голову.

— Войны? Вы хотите объявить нам войну?

Он замер.

Я повернулся к капитану, не отключая связь.

— Запустить остальные дроны.

Капитан даже не моргнул.

— Подтверждаю подготовку пусковой цепочки. Фрегат, команда на активацию оставшихся объектов. Цели по пакету два, три, четыре. Ожидание финального подтверждения.

На лице Саар-Нема впервые за весь разговор прорезался настоящий страх.

— Нет, — резко сказал он. — Это не объявление войны. Я сказал, что ваши действия ведут к объявлению войны.

Я снова повернулся к экрану.

— Нет. Это ваши действия ведут к объявлению войны. Я вам сразу сказал, какие действия Союза будут расцениваться как пособничество усулракам. Вы прятали их. Давали им базы. Позволяли им запускать корабли. Торговали с ними технологиями. Передали неполные координаты. Ваш корабль открыл огонь по моим штурмовикам. Мы слишком долго закрывали глаза и шли на уступки. Больше этого не будет.

Он смотрел на меня, не отвечая.

— Через полтора дня, если мы не получим всех усулраков, все архивы, все данные и все списки тех, кто с ними работал, две ваши планеты будут уничтожены. После этого мы займёмся вашим флотом и остальными планетами. Поверьте, нас достаточно, чтобы истребить вас вместе с усулраками. Мы слишком долго с ними воевали и за ними гонялись, чтобы теперь отпускать остатки только потому, что вы красиво называете их дипломатической группой.

— Вы говорите о войне против восьми миров, — сказал Саар-Нем.

— Да. Если восемь миров решат стать стеной между мной и усулраками.

— Вы чудовище.

— Возможно. Но это чудовище выросло из войны с теми, кого вы решили спрятать. Мы дошли до этого технологического уровня именно потому, что они загнали нас в такую войну. Не давайте нам дополнительного повода к росту.

Связь оборвал я сам.

Потом посмотрел на капитана.

— Отделение остальных пока не подтверждать. Пусть фрегат держит полную готовность.

— Принято.

— Но если Союз решит, что это была пустая угроза...

— Они уже видели океан, — сказал капитан.

— Вот именно.

Дальше пошли допросы.

Усулракскую верхушку держали раздельно. Старика из старшей линии, военного, навигационного офицера, технократку, двух архивистов, трёх управленцев и ещё несколько более мелких, но полезных тварей. Часть молчала. Часть пыталась торговаться. Часть строила из себя существ, которые всё ещё имеют значение.

Это быстро лечилось.

Не всегда болью. Хотя иногда и ей. Куда эффективнее работали факты. Им показывали записи мёртвой материнской планеты. Их разрушенные миры, сгоревшие протолинкоры, захваченный ангар, пленённых коллег. Потом задавали вопрос снова.

Через сутки начали складываться новые данные.

И новости оказались неприятными.

Я сидел в малом командном зале рядом с мостиком, когда Кирсанов принёс первый полный отчёт.

— Они отправили пакет дальше, — сказал он без предисловий.

Я поднял глаза.

— Куда?

— В глубину рукава Стрельца. Не Нейромантаранскому союзу. Другой техноимперии. Судя по словам старшего архивиста, более крупной и более старой, чем этот приграничный Союз. Усулраки называли их старшими партнёрами, но точный статус пока непонятен. Возможно, торговый партнёр. Возможно, бывший противник. Возможно, сила, с которой они давно пытались установить устойчивые отношения.

— Что в пакете?

— Земля. Наше положение в Орионовом отроге. Общая карта наших планет, насколько они её знали. Тактики боя, описание штурмовых фрегатов, Бастиона, тяжёлых фрегатов, линкоров, барьеров, ТИ-двигателей, ядерной тактики, планетарных ударов. Всё, что смогли накопать.

Я медленно выдохнул.

— Много?

— Не так много, как они хотели бы. У них не было полной картины. По Бастиону часть сведений устаревшая, по дронам догадки, по нашим батареям неполные данные, по структуре АМОКС много мусора. Но даже этого достаточно, чтобы крупная техноимперия заинтересовалась.

Я встал и подошёл к карте.

Рукав Стрельца уходил дальше. Глубже. За пределы тех данных, с которыми мы пришли. Нейромантаранцы были только приграничным куском. Удобным, развитым, самоуверенным, но, похоже, не самым большим хищником в этой части Галактики.

Усулраки успели крикнуть в темноту. И теперь оставалось ждать, кто отзовётся.

— Направление зафиксировали? — спросил я.

— Да. Пакет ушёл через дальний ретрансляционный зонд. Мы вытащили вектор и часть промежуточных меток. Точно не хватит для полноценного маршрута, но направление есть.

— Зафиксируйте всё. Отдельный пакет на Землю. Когда вернёмся, будем с этим разбираться.

— Понял.

— И усулраков по этому блоку давить дальше. Мне нужны имена, названия, расстояния, типы кораблей, всё, что они знают о тех старших партнёрах.

Кирсанов кивнул.

— Работаем.

Саар-Нем вышел на связь через несколько часов после этого.

На этот раз он выглядел иначе. Не сломленным, нет. Такие не ломаются быстро. Но внутри него что-то явно поменялось. Он больше не говорил с нами как представитель силы, которая может диктовать рамки. Он говорил как человек, который понял, что выбор у него стал резко меньше.

— Совет систем принял чрезвычайное решение, — сказал он. — Все усулракские представители на всех восьми планетах задержаны. Их корабли и зоны заблокированы. Архивы изъяты. Начата передача перечней и первичных материалов. Мы готовы начать процедуру передачи при условии, что вы уберёте корабли с планетарным оружием с ударных позиций.

Я посмотрел на него.

— Нет.

Он сжал губы.

— Это необходимое условие для стабилизации.

— Корабли останутся на местах.

— Вы продолжаете удерживать наши планеты под угрозой уничтожения.

— Да. Потому что я вам не верю.

— Мы начали выполнять ваши требования.

— Вот и продолжайте.

— Что вам нужно для начала передачи?

— Координаты. Где держите усулраков, где лежат архивы, где корабельные ядра, где склады материалов, где записи переговоров, где разумные вашего Союза, которые с ними работали. Мы сами придём и заберём.

— Вы хотите высаживаться на все наши планеты?

— Если там есть усулраки — да.

— Это вызовет внутренний кризис.

— У вас уже внутренний кризис. Просто теперь он будет полезным.

Саар-Нем долго смотрел на меня.

— Вы не оставляете нам доверия.

— Доверие сгорело вместе с вашим скрытым ангаром.

Он всё-таки кивнул.

— Координаты будут переданы.

— Быстро.

Связь закончилась.

Следующие два месяца мы летали по системам Нейромантаранского союза.

Не всей армадой сразу. Бастион оставался главным центром давления, фрегаты работали по отдельным маршрутам, шаттлы и штурмовики прикрывали высадки.

Мы заходили к планетам, станциям, закрытым объектам, военным докам, научным комплексам, где держали усулраков или их материалы. Нейромантаранцы встречали нас по-разному.

Где-то молча открывали двери.

Где-то пытались спорить до последнего, пока им не показывали приказ Совета и отдельное напоминание о планетарном оружии.

Где-то местные военные стояли с такими лицами, что я почти видел, как они мысленно представляют удар по нашему шаттлу. Но не стреляли. После одного уничтоженного фрегата и одного океанического удара желание проверять наши границы стало редким заболеванием.

Наших бойцов отводили к пленным, мы забирали блоки данных.

Забирали усулракские архивы, корабельные ядра, личные терминалы, навигационные блоки, образцы материалов, всё, что они успели продать, передать, спрятать или оставить на хранение.

Иногда нейромантаранцы пытались отделить “свои исследования” от усулракских данных. Тогда наши инженеры просто забирали весь шкаф целиком. Спорить было бесполезно.

Большую часть пленных усулраков мы казнили на месте.

Не устраивали из этого представлений. Без толпы, без речей, без красивых последней фразы.

Вывели, подтвердили личность, проверили полезность, если полезности нет — конец. Тела оставляли нейромантаранцам или забирали, если была причина проверить импланты.

Некоторых брали на Бастион. Совсем немного. Тех, кто мог дать данные, которых не было в архивах. Потом, после допросов, их тоже казнили и сбрасывали тела в космос.

Мне хватало верхушки. Остальных не хотелось кормить, охранять и везти домой ради красивой картинки суда. Суд над усулраками давно закончился. Приговор вынесли их собственные миры, когда горели под нашими ударами.

С верхушкой было иначе. Этих я хотел довезти до Земли.

Рита потом расколет их лучше любых наших методов. Медленно, чисто, до самой глубины. А если понадобится, Лиля просто прикажет им говорить.

Мне нужны были не крики, а вся сеть, все остатки, все дальние связи, все сведения о той большей техноимперии в глубине рукава Стрельца.

За два месяца Нейромантаранский союз изменился. Это было видно даже снаружи.

Сначала они пытались выглядеть единым и оскорблённым. Потом начали трещать. На одной планете арестовали военный научный комитет. На другой — сняли с должности группу чиновников.

На Тар-Мейдане исчезло несколько старших офицеров, потом двоих нашли мёртвыми. Один член Совета систем попытался покинуть столичную планету под чужим кодом, его задержали уже свои.

Саар-Нем прислал короткое сообщение, что идёт внутреннее расследование по факту незаконных контактов с усулракской группой.

Я ответил одной фразой:

— Поздно, но полезно.

К концу второго месяца у нас были архивы, пленные, маршруты, технологические блоки, новые языковые базы, данные по Нейромантаранскому союзу, частичная карта рукава Стрельца и неприятный вектор на тех самых старших партнёров.

И ещё у нас было понимание, что эта история не закончилась.

Усулракскую верхушку мы взяли. Почти всю. Их миры добили. Их сеть в Орионовом отроге сожгли. Их попытку спрятаться у приграничной техноимперии вскрыли и вырезали.

Но они успели отправить крик.

Не сигнал бедствия даже. Скорее продажное предупреждение: вот координаты, вот новая сила, вот её корабли, вот её методы, вот её слабости, вот её материнская планета.

Я стоял на мостике Бастиона и смотрел на дальнюю карту рукава Стрельца.

Где-то там, в темноте, кто-то уже мог читать этот пакет.

Кто-то более крупный, более старый, более уверенный в себе, чем Нейромантаранский союз.

— Значит, они успели не сбежать, — сказал я тихо. — Они успели крикнуть в темноту.

Капитан посмотрел на меня.

— И что дальше?

Я усмехнулся.

— Теперь будем ждать, пока темнота ответит.