Новое будущее 14

Глава 1

Когда я в очередной раз шёл по переходному рукаву к лунной верфи, меня вдруг неприятно кольнула очень простая мысль.

А ведь эта штука строилась реально долго.

Не в смысле “ну да, большой корабль, понятно”. А именно долго по внутренним ощущениям. Лет пять, наверное. Или около того. Я даже не сразу попытался вспомнить точно, потому что сам факт был важнее цифры. Пока ты носишься между Землёй, Тигарденом, чужими мирами, политикой, стройками, батареями, силой, медициной, людьми и ещё чёрт знает чем, время почему-то начинает сжиматься в странные плотные куски. Вроде бы недавно только обсуждали на экране голый проект и спорили, куда впихнуть лишнюю броню, а вот ты уже идёшь внутрь почти готовой боевой твари, и она ждёт первого нормального выхода.

Как же быстро, сука, летит время.

Переходный рукав был широкий, прозрачный лишь местами, с тяжёлыми внутренними рёбрами и приглушённым белым светом. За боковыми секциями тянулись фермы верфи, технические мосты, захваты, кабели, сервисные манипуляторы и куски лунной пустоты, которые всегда выглядели так, будто на них до сих пор никто не должен был строить ничего серьёзнее флага и героической фотографии. А мы тут уже собирали линкоры.

Правильная, между прочим, насмешка над старой историей.

У шлюза меня ждал капитан.

Сухой мужик лет под пятьдесят, с тем самым хорошим типом лица, на котором не остаётся ничего лишнего. Ни желания понравиться, ни показного волнения, ни дурацкой радости от того, что его поставили на большую игрушку. Он просто стоял и ждал, как стоит человек, которому доверили корабль, и теперь этот корабль для него важнее почти всего остального.

— Дмитрий Сергеевич.

— Ну что, — спросил я. — Не развалился пока без меня?

— Пока нет. Но без вас у нас тут некоторые гости уже пытались открыть половину технических отсеков просто из любопытства.

— Московские?

— А кто ещё.

Я усмехнулся.

— Ладно. Пойдём посмотрим, кого тут распирает раньше времени.

Люк ушёл в сторону, и я шагнул внутрь.

Да.

Вот теперь это был действительно корабль.

Не модель, не красивый рендер, не чертёж, не набор отчётов, не бесконечная стройка, где половина объёма завалена панелями, кабелями, контейнерами и злыми инженерами.

А уже полноценная, собранная внутренняя среда. Металл, свет, воздух, глухая масса под ногами, запах новой техники, жизнеобеспечения, изоляции и того особого сухого холода, который бывает только у больших закрытых систем, ещё не успевших пропитаться потом постоянной службы.

И главное — внутри наконец-то было нормально.

Вот это меня порадовало сильнее всего.

После тяжёлого фрегата любые человеческие условия воспринимались почти как культурный шок. Тот корабль был прекрасен, спору нет. Люблю его до сих пор. Но он строился как орудие прорыва, а не как место, где можно жить долго и без желания однажды придушить соседа по кубрику за одно только слишком громкое дыхание. Здесь же люди уже закладывали не только войну, но и длительное существование.

Продольный коридор шёл ровной, чистой линией через жилую палубу. Свет не бил по глазам, потолок не давил, стены не лезли в плечи. Ширина нормальная, так что два человека в подвесах или с тяжёлым снаряжением могли разойтись без балета и мата. Пол чуть пружинил на демпферах. Маркировка секций шла чётко и спокойно, без яркой цирковой раскраски и без тупого казённого уныния.

— Вот за это отдельное спасибо тем, кто вас не послушал и не ужал всё ещё на полметра, — сказал я капитану.

Он покосился на меня.

— Вы всё равно пытались.

— Пытался. Но исключительно ради массы.

— Инженеры до сих пор вспоминают это как покушение на человеческое достоинство.

— Они просто слишком любят простор.

— А вы слишком любите броню.

— Потому что броня потом спасает и человеческое достоинство, и всё остальное.

Мы двинулись дальше.

По левому борту шли каюты экипажа. Небольшие, но полноценные. Не койки в коробках, не консервные ячейки, а именно жилые помещения на двух-четырёх человек. С нормальными шкафами, столами, терминалами, нишами под личные вещи, изолированным светом, звукоизоляцией и санузлами на секцию, а не на полкорабля. Люди здесь реально могли жить месяцами, не сходя с ума уже на второй неделе.

Офицерские каюты были ещё приятнее. Не роскошь, конечно. На боевом корабле роскошь вообще выглядит подозрительно. Но нормальные отдельные помещения — койка, стол, встроенный терминал, кресло, шкаф, душ, свой санитарный блок. Именно столько человеческого быта и нужно, чтобы офицер в дальнем выходе не превращался в раздражённую скотину раньше времени.

— Медблок покажете? — спросил я.

— После мостика, — ответил капитан. — Там как раз сейчас ваши гости.

— Тем более.

Мы прошли дальше и почти сразу увидели московских.

Двое военных из космической линии, один гладкий молодой аппаратчик, специалист из административной группы и ещё пара технарей, которых, судя по лицам, уже давно тянуло не в кабинеты, а прямо в машинные кишки корабля. Все с одинаково приличными выражениями лиц, но глаза у всех работали очень честно: смотрели жадно, быстро, местами с откровенным удовольствием.

— Ну? — спросил я, подойдя ближе. — Уже успели мысленно отобрать у меня половину отсеков под свои комиссии?

Молодой аппаратчик улыбнулся предельно вежливо.

— Пока только пытаемся понять масштаб.

— И как?

— Если честно, снаружи он казался меньше.

— Правильно казался, — сказал я. — Потому что его объём съела броня. Тут половина прелести в том, что размер не такой уж гигантский, а плотность и масса уже совсем взрослые.

Один из московских технарей кивнул быстрее остальных.

— Нас уже провели к секциям брони на сервисных схемах. Слои, конечно, зверские.

— Ага, — сказал я. — Композит, алмаз, ловчие пакеты, силовая рубашка. Эту штуку ещё поди нормально прогрызи. По живучести он уже сейчас примерно вдвое прочнее усулраковского лёгкого линкора такого же назначения, просто наш короче и плотнее собран.

Военный из космической линии провёл рукой по стеновой панели, словно не удержался.

— Тяжесть чувствуется даже внутри.

— Потому что это и есть тяжёлый корабль, — сказал я. — Не по красивому названию, а по характеру. И барьер тут тоже будет не игрушечный. Тридцать пять батарей второго класса. Огромный запас. Даже с прожорливыми движками ход у него очень приятный.

Аппаратчик чуть повернул голову.

— А экипаж уже привык?

Капитан ответил вместо меня:

— Ещё нет. Половина до сих пор ходит по жилым палубам с тем видом, будто им неожиданно выдали слишком хорошую квартиру и теперь надо проверить, нет ли подвоха.

Я хмыкнул.

— Правильная реакция. После фрегатов и старых платформ так и должно быть.

Мы двинулись дальше уже все вместе. Я специально не гнал людей сразу на мостик. Пусть сначала почувствуют корабль ногами, глазами, дыханием. Бумажные отчёты такого не дают.

Прошли через секцию офицерских кают, потом через общую зону отдыха. Тут, кстати, тоже всё вышло по уму. Несколько длинных столов, мягкие секции вдоль стен, экранные панели, кофейный блок, место под короткие совещания и нормальную еду, а не только паёк на бегу. Не бар и не салон с окнами на космос, конечно. Но наконец-то появилось место, где люди могли хотя бы иногда не чувствовать себя винтиками, запертыми в стальной кишке.

— Вот это уже прям роскошь, — сказал один из технарей из Москвы.

— Нет, — ответил я. — Это нормальная взрослая эксплуатация. Роскошь будет, когда мы однажды начнём строить тяжёлые линкоры и сможем позволить себе ещё два лишних метра на каждую полезную зону.

Капитан едва заметно усмехнулся.

— То есть это уже тоже мало?

— Мне всегда мало. Иначе зачем вообще расти.

Ниже мы спустились в медблок.

Вот здесь я задержался подольше. Люблю хорошие медицинские пространства, особенно на кораблях. Потому что именно они лучше всего показывают, строили ли технику на короткий красивый бой или всё-таки на долгую службу с пониманием, что железо, люди и реальность постоянно пытаются сломать друг друга.

Медблок был светлее остального корабля. Бело-серые панели, встроенные диагностические стойки, изоляторы, операционный модуль, регенерационные капсулы, аварийные койки, запасные системы жизнеобеспечения. Всё компактно, но не по-скотски плотно. Врачам не придётся оперировать локтями в стену.

— Хорошо, — сказал я.

— Здесь ещё часть оборудования не поставили, — заметил капитан.

— Я вижу. Всё равно хорошо. Места хватает, логика нормальная, пути выноса раненых не идиотские. Уже редкость.

Оттуда пошли в ангар.

И вот ангар даже пустым впечатлял.

Сейчас там было тихо. Почти гулко. Огромная по меркам такого корабля полость, разметка под двадцать штурмовиков, верхние фермы, крепёж, подвижные сервисные стрелы, боковые техниши, подъёмники и отдельный паз под скоростной десантный шаттл. Пока всё выглядело скорее как пасть без зубов, но именно этим и нравилось. Пространство уже создано под ударную жизнь, даже если сама ударная жизнь пока ещё не приехала.

— Пустой он какой-то почти обидно, — пробормотал московский военный.

— Потому что мы не идиоты, — сказал я. — Сначала гоняем корпус, питание, движки, барьер, всё внутреннее. Потом ставим зубы. Мне не нужен первый испытательный выход с полным боевым набором только ради того, чтобы какой-нибудь криво вставший узел потом подарил нам очень дорогой урок.

— Логично, — согласился он. — Но всё равно уже хочется посмотреть его вооружённым.

— Мне тоже.

Из ангара мы ушли в машинную секцию. Вот там уже пахло по-настоящему вкусно. Металл, масло, охлаждение, силовая электроника, нагретые панели, рабочий воздух большого железа. Инженеры на местах, экраны, сервисные стенды, открытые блоки на резервных линиях, массивные силовые перемычки и где-то за толстыми переборками — та самая чудовищная начинка, ради которой вся эта тварь и получилась такой плотной.

Я задержался у секции батарей.

Тридцать пять новых батарей второго класса стояли так аккуратно и уверенно, что у меня опять внутри шевельнулось нехорошее удовлетворение. Меньше, легче, плотнее, удобнее по сборке — и в итоге запас энергии у корабля получается просто неприличный. Особенно под барьер. Особенно если когда-нибудь на него ещё сверху навесить весь боевой набор и начать считать реальную стойкость.

Один из инженеров заметил мой взгляд и сразу оживился.

— По батареям всё красиво идёт. Потери ниже, чем боялись. Распределение нагрузки тоже лучше прогноза.

— Жрут движки всё так же как скотины? — спросил я.

— Жрут, — честно ответил он. — Но на такой массе иначе и не могло быть. Зато запас хода всё равно получается огромный.

— Отлично. Значит, не зря столько возились.

Капитан кашлянул.

— На мостике готовы.

— Пошли.

Центральный пост располагался глубоко внутри, как и должен был. Никаких дурацких лобовых окон в космос, никакого цирка с панорамой для красивых роликов. Защищённый зал, несколько уровней рабочих мест, основная проекция, пульты навигации, движения, связи, барьера, диагностики, резервные станции. Всё собрано спокойно, плотно и без лишней показухи.

Когда мы вошли, по посту уже шёл последний этап проверки. Экипаж сидел на местах с тем самым хорошим напряжением, когда люди ещё не расслаблены, но уже и не дёргаются по пустякам. Каждый знает свой кусок, каждый слышит общий ритм, и корабль постепенно начинает восприниматься не как груда металла, а как единый организм.

Я отошёл чуть в сторону, чтобы никому не мешать.

На главной проекции висел док лунной верфи, сервисные фермы и тёмная пустота за ними.

— Предстарт завершён, — доложил капитан. — Все линии зелёные. Взлёт по основной программе, потом орбитальный цикл, разгон, маневровые, длительная нагрузка, тест барьера, проверка дублирующих линий, после этого короткий выход в зону прыжка.

Аппаратчик из Москвы повернул голову.

— Будет и прыжок?

— А вы думали, мы его только красиво из ангара выкатим и обратно поставим? — спросил я.

Он дипломатично промолчал.

— Начинаем, — сказал капитан.

Дальше всё пошло без лишнего драматизма. И это мне как раз нравилось. Взлёт с Луны оказался не кульминацией главы, а просто первой обязательной ступенью. Линкор мягко отошёл от опор, вышел из дока, пошёл над серо-чёрной поверхностью, отработал базовые режимы, проверил рулевые группы, стабилизацию массы, повороты по осям. Всё красиво, тяжело, уверенно. Не баржа и не слишком резвый корвет, а именно плотный зверь, который знает свой вес и не стесняется его.

Через двадцать минут мы уже были далеко от верфи и начали первую серьёзную часть программы.

Я сел в свободное кресло у бокового пульта, взял себе обзор на инженерные показатели и просто смотрел, как живая телеметрия постепенно заменяет собой годы расчётов.

Температуры в норме.

Напряжения по корпусу в норме.

Расход движков высокий, как и ожидалось, но без мерзких сюрпризов.

Питание стабильное, барьер ложится красиво.

Внутренние демпферы держат отлично.

Масса чувствуется, но не спорит с тягой.

Очень приятная картина.

Московские тоже постепенно перестали играть в скучающих наблюдателей и включились уже нормально. Военный полез в параметры движения, аппаратчик — в общую эффективность систем, технари вообще тихо шипели друг другу что-то про распределение энергии и архитектуру брони. Молодцы. Пусть смотрят. Такое как раз полезно видеть живьём, а не через восемь фильтров отчётности.

Когда программа разгона вышла на основную ступень, я поднялся и снова пошёл по кораблю. Не люблю торчать на одном месте во время первого серьёзного выхода. Мне нужно чувствовать, как машина живёт целиком.

На жилой палубе сейчас уже было совсем иначе, чем до старта. Те же стены, те же двери, те же мягкие линии света, но в воздухе появилось главное — присутствие хода. Очень лёгкое, почти неуловимое усилие в полу, слабая дрожь больших узлов где-то глубоко под ногами, характерный гул на уровне костей, а не ушей. Корабль шёл. Не стоял, не ждал, не изображал готовность, а реально жил своим движением.

Я заглянул в столовую зону. Там двое свободных от вахты офицеров сидели с кружками и смотрели на внутренний экран, где шёл обзор с внешних камер. Когда они меня заметили, оба встали.

— Сидите, — махнул я рукой. — Я не на инспекцию явился.

Один всё же усмехнулся.

— Всё равно непривычно.

— Что именно?

— Что на линкоре можно просто сидеть и не упираться локтями в соседнюю стену.

— Привыкайте. Мы всё-таки не крысоловки строим.

Он кивнул.

— Тут даже дышится по-другому.

— Вот это мне и было нужно услышать.

Оттуда я прошёл в офицерскую секцию, потом обратно в ангар. На ходу корабля он ощущался ещё лучше. Пространство дышало массой. Под ногами работала техника, по фермам шли сервисные линии, мягко мигали узлы крепежа, внизу тянулись пустые места под будущие машины. Я остановился на верхней галерее и несколько секунд просто смотрел вниз.

Когда-нибудь здесь будут стоять штурмовики в полной готовности, заправленные, вооружённые, со своими пилотами и техниками, а в пазу будет висеть скоростной шаттл, готовый за минуты уронить группу на планету и вернуть обратно. Пока же линкор был голым, но даже эта голизна была правильной. Как у большого хищника, которому ещё не вставили клыки, но уже нарастили шею, грудь и лапы.

Капитан нашёл меня там.

— Основной цикл разгона закончили. Хотите на мостик? Сейчас будем пробовать короткий переход.

— Уже?

— Да. Все показатели позволяют.

— Пошли.

На мостике к этому моменту атмосфера стала ещё плотнее. Не нервнее, а именно собраннее. Люди уже успели почувствовать корабль в ходу, убедиться, что он не пытается преподнести гадость в каждом втором узле, и теперь подошли к действительно важной части.

На главной проекции тянулась дальняя темнота. Луна ушла далеко назад, Земля висела голубой яркой тяжестью на фоне чёрного.

— Район чистый, — доложил навигатор. — Окно подтверждено.

— Питание гиперлинии? — спросил капитан.

— В норме.

— Резерв?

— В норме.

— Барьер?

— В тестовом внешнем слое. Не мешает.

— Двигатели на связке?

— Подтверждаю.

Капитан посмотрел на меня.

— Возражения?

— Какие тут могут быть возражения. Погнали.

Он чуть кивнул и спокойно сказал:

— Подготовка к прыжку.

Вот это уже было интересно.

Не театрально, не “сейчас мы войдём в неизвестность”, а именно инженерно интересно. Первый рабочий переход у корабля такого класса — это уже не просто красивая галочка. Это ответ на вопрос, действительно ли вся его архитектура сложилась в одну правильную штуку или просто хорошо смотрелась в статике.

Под ногами почти ничего не изменилось, но воздух будто чуть собрался. На экранах пошли другие пакеты данных. Питание, связка систем, реакция линий, допуски, сдвиги.

— Есть окно.

— Есть захват.

— Есть стабилизация.

— Прыжок.

Мир на главной проекции сложился в ту знакомую дрожащую странность, где пространство на секунду перестаёт быть похожим на само себя.

Я машинально улыбнулся.

Вот ради таких моментов тоже стоит жить.

Переход был короткий, тестовый. Ровно такой, какой и нужен новой машине, чтобы впервые пройти через нормальную работу гиперлинии не на бумаге и не на стенде.

Когда вышли обратно, по мостику пронеслась почти незаметная коллективная волна. Не восторг. Просто то самое тихое внутреннее “да”, которое возникает у профессионалов, когда сложная вещь срабатывает ровно так, как должна.

— Выход штатный, — доложил навигатор.

— Системы? — спросил капитан.

— В норме.

— Корпус?

— В норме.

— Питание?

— В норме.

— Барьер?

— В норме.

Я посмотрел на капитана.

— Ну что, поздравляю. Он у вас теперь официально живой.

Тот позволил себе едва заметную улыбку.

— Похоже на то.

Один из московских технарей вообще тихо выругался себе под нос от удовольствия. Аппаратчик держался лучше, но по лицу было видно, что он тоже отлично понимает масштаб. Это уже не экспериментальная железка. Не разовая игрушка. Не проект под будущее. Это реально летающий боевой корабль, который дальше будет только наращивать зубы.

После перехода мы ещё несколько часов гоняли программу. Возврат из прыжка, повторная проверка линий, длинная нагрузка, работа барьера на разных ступенях, имитация резких коррекций, переброс мощности, тесты резервов. Где-то в середине этого я снова спустился на жилой уровень и наконец увидел ту картину, которую ждал.

Люди начали вести себя на корабле естественно.

Кто-то шёл по коридору с планшетом и кружкой. Кто-то спорил у сервисной двери. Кто-то спокойно сидел в общей зоне и просматривал данные, не изображая из себя участника великого исторического события каждую секунду. И вот это, как ни странно, и есть лучший признак удачного первого выхода. Когда корабль перестаёт быть музеем собственной важности и становится нормальным рабочим местом.

На одном из переходов меня снова поймал молодой московский аппаратчик.

— Можно вопрос?

— Давай.

Он явно секунду подбирал формулировку.

— Вы когда на него смотрите… вы видите именно боевой корабль или уже часть чего-то большего?

Я усмехнулся.

— Хороший вопрос. Уже часть большего. Боевой корабль — это очевидно. Но если смотреть только так, то мы всё ещё живём вчерашним днём. На самом деле такие штуки нужны не просто чтобы стрелять. Они нужны, чтобы присутствовать. Удерживать. Приходить надолго. Делать так, чтобы целые системы привыкали к новой силе не на уровне слухов, а на уровне орбиты над головой.

Он помолчал.

— То есть это уже не оборона.

— Нет, — сказал я. — Такие корабли не строят только для обороны. Оборона — это приятный бонус. А настоящая причина в другом. Мы собираемся идти далеко. И оставаться там столько, сколько нужно.

Он кивнул очень медленно. Видимо, именно это и хотел услышать, просто не знал, как сформулировать.

К концу программы мы уже шли обратно к лунной базе. Спокойно, без суеты, с приятной усталостью в корабле, которая бывает после хорошей тяжёлой работы. Мостик больше не был местом напряжения, он стал местом уверенного контроля. Экипаж окончательно поймал ритм. Московские уже перестали пытаться выглядеть невозмутимо и просто честно смотрели на показатели.

Технари тихо спорили о мелких настройках. Капитан выглядел так, как и должен выглядеть человек после удачного первого выхода большого корабля — не радостным, а собранно довольным. Будто получил подтверждение не эмоциям, а фактам.

Я стоял чуть сбоку и смотрел на Землю.

Голубая, яркая, тяжёлая. Всё такая же красивая, как будто ей вообще всё равно, сколько железа мы уже успели навесить между ней и остальной тьмой.

И в этот момент меня опять накрыла та же мысль.

Пять лет. Ну или около того. Как же быстро всё летит.

Вроде бы не так давно у нас был один тяжёлый фрегат, пара наглых идей и привычка выжимать из каждого килограмма невозможное. А теперь я стою на мостике уже собственного лёгкого линкора, который пока ещё пустой, пока ещё без своих главных клыков, но уже живой, уже сильный и уже настолько правильный, что весь следующий шаг истории почти физически ощущается в его палубах.

Капитан подошёл справа.

— Возвращаемся в док через двенадцать минут.

— Хорошо.

— Замечания будут. Мелочи по стабилизации, пара неприятных пиков по нагрузке, один перебор по температуре на маневровой связке. Но в целом…

— В целом он хорош, — закончил я.

— Да.

Я ещё несколько секунд смотрел на Землю, потом кивнул сам себе.

— Нет. Не просто хорош. Он получился именно таким, каким и должен был. А дальше будет только хуже для всех, кто однажды решит, что мы всё ещё учимся.

Капитан коротко усмехнулся.

— Это я передам в технический отчёт?

— Нет. Это пока для души.

Глава 2

Обсуждать следующий удар мы собрались уже в башне, в Ростове.

Вечер уже давно стемнел. За панорамным стеклом лежал Ростов — живой, яркий, собранный, с огнями магистралей, с тёмной полосой воды и с тем ощущением плотной городской силы, которое появилось у него за последние годы. А внутри большого зала наверху горел приглушённый свет, на стене висела карта ближнего межзвёздного пространства, и за длинным столом уже сидели московские.

Те же лица, в основном. Пара новых, но не настолько новых, чтобы не понимать, куда их вообще посадили.

Лера была справа от меня, с тонкой папкой и планшетом, хотя я знал, что ей вся эта бумага нужна не для памяти, а скорее как привычка держать руки занятыми, пока голова работает быстрее всех остальных. Андрей сидел дальше, ближе к краю, молчал и смотрел на экран так, будто перед ним был не будущий вылет, а тренировочная схема на полигоне. Для него разница между тем и другим уже давно стала вопросом масштаба, а не сути. Из Москвы приехали двое военных по космической линии, один человек из администрации и ещё пара специалистов, которых мне уже показывали на испытаниях линкора. Нормальные. Не из тех, кто путает большую войну с презентацией.

Я подождал, пока дверь закроется, пока охрана встанет снаружи, и только потом включил проекцию.

На экране вспыхнули Земля, TRAPPIST-1, LHS 1140 b и линии маршрутов.

— Ну что, — сказал я. — Раз линкор уже ожил и не развалился нам назло, пора обсуждать, куда мы его суём первым делом.

Один из московских военных хмыкнул.

— По лицу вижу, что не на прогулку.

— А у нас теперь вообще мало прогулок, — ответил я. — Значит так. На орбите милуинской планеты в системе TRAPPIST-1 сейчас стоят тяжёлый фрегат и трофейный лёгкий линкор. Оба в рабочем состоянии, оба держат орбиту, оба уже понятны по возможностям. Наш лёгкий линкор мы сейчас вооружаем и доводим до полноценной ударной конфигурации. Как только закончим, у нас впервые появится нормальная тройка для следующего вылета.

Я ткнул пальцем в LHS.

— Вот туда и идём.

На экране увеличилась система.

Чужая звезда, отметки планет, один из опорных пунктов усулраков.

— LHS находится в двадцати двух световых годах от TRAPPIST-1. Это следующий узел усулраков, который имеет смысл трогать. Не самый дальний, не самый жирный, но именно следующий. Потому что он ещё в пределах удобной логистики, и потому что после милуинского мира оставлять такой объект у них под боком — тупая щедрость.

Один из московских специалистов наклонился ближе.

— Подтверждённая активность там какая?

— Достаточная, — ответил я. — Корабли у них там будут. Сколько именно, заранее не скажу, но пустым такой объект не держат. Значит, сценарий базовый: заходим тройкой, выбиваем орбитальную группу, засеиваем планету ТИ-частицами и уходим обратно. Никакой красивой наземной мясорубки в первый заход. Мы не геройствуем. Мы подготавливаем почву. Возвращаемся через год и уже тогда вычищаем планету от усулраков нормально, с пониманием, что нам не придётся брать всё в лоб без подготовки.

Лера медленно кивнула.

— Правильно. Первый удар — не ради флага над столицей, а ради изменения среды.

— Да, — сказал я. — Хватит уже делать вид, что брать миры надо по старому земному шаблону. Сначала ломаем им орбиту и сеем то, что потом начнёт работать за нас. Через год возвращаемся туда уже не в ту же систему, в которую входили до этого.

Московский аппаратчик открыл свой планшет.

— Сроки?

— Через три недели можно стартовать, — сказал я. — За это время добиваем вооружение лёгкого линкора, прогоняем последние проверки, заливаем боекомплект, выводим штурмовики в полную готовность и закрываем вопросы по снабжению. Дальше схема простая. Наш лёгкий линкор идёт до TRAPPIST-1 в три прыжка. После этого сразу проводим раннее техобслуживание гипердвигателя, не дожидаясь, пока он начнёт капризничать в неподходящий момент. Потом уже тройкой, тяжёлый фрегат, трофейный лёгкий линкор и наш новый лёгкий линкор, идём в два прыжка до LHS.

Военный из космической линии чуть прищурился.

— Раннее техобслуживание прямо на милуинской орбите?

— Да. И именно поэтому вылазка стартует не завтра. Я не собираюсь отправлять новый корабль в серьёзную систему с мыслью “ну, может, выдержит ещё один цикл и так”. Не может, значит и не надо проверять судьбу на чувство юмора.

Он кивнул.

— Согласен.

Лера чуть повернула планшет ко мне.

— Давай по линкору отдельно. Чтобы потом не было счастливых открытий на этапе загрузки.

— Давай, — сказал я.

Я вывел на экран внутреннюю схему вооружения нашего лёгкого линкора.

Теперь он уже не был тем полупустым зверем, который мы гоняли над Луной почти голым. За последние недели его быстро и очень зло насыщали всем, ради чего вообще строили.

— По ракетам, — сказал я. — Обычный боекомплект ставим полный. Плюс двадцать две ядерные ракеты по пятьдесят килотонн. Это рабочий запас под орбитальные цели, крупные корабли, узлы ПВО, скопления мелочи и вообще все случаи, когда хочется закончить спор быстро и без излишней благотворительности.

Я сделал паузу и ткнул в отдельную шахту.

— И одна специальная. Полмегатонны.

В комнате стало чуть тише.

Не из-за страха. Скорее из-за правильной собранности. Люди просто моментально начали мысленно пересчитывать, что именно значит “полмегатонны” в реальном космическом бою.

Один из московских технарей осторожно уточнил:

— Это та самая?

— Та самая, — сказал я. — Последний аргумент в споре. На самой ракете — пакет быстрых ракет ПВО. Их задача — сбивать вражеское ПВО уже на подлёте. То есть мы не просто швыряем большую болванку и молимся, что долетит. Мы даём ей собственные зубы на последнем участке.

Военный по космосу медленно провёл пальцем по столу.

— Красиво.

— Нет, — сказал я. — Красиво будет, если её вообще не придётся применять. Потому что если придётся, значит кто-то очень сильно решил не понимать хорошие намёки.

Лера, как всегда, подала мысль точнее всех:

— То есть сама ракета у нас не под типичную работу, а под вскрытие ситуации, если там окажется что-то плотнее расчёта.

— Да. Именно. Если на орбите вдруг висит цель, которую хочется не ковырять часами, а решить разом, у нас должен быть такой вариант. Раз в споре иногда полезно иметь не только аргументы, но и последний аргумент.

Московский аппаратчик хмыкнул:

— Очень дипломатично.

— Я стараюсь.

Я перелистнул схему дальше.

— Штурмовики. Все уже произведены. Сразу под второе поколение батарей. Это значит больше резерв хода, лучше прочность барьера и вообще меньше той старой мерзости, когда ты в середине боя уже думаешь не о противнике, а о том, на сколько минут тебе ещё хватит машины без неприятных сюрпризов. Кроме того, мы поставили им более мощные лазерные пушки и дополнительный ракетный пакет. Так что теперь это не просто шустрые куски металла для добивания мелочи, а вполне взрослые ударные твари.

Андрей впервые за всё время подал голос:

— По пилотам?

— Лучших. И без самодеятельности, — сказал я. — Нам там не нужен цирк с героизмом. Их задача — работать как зубы корабля. Выходить, рвать, возвращаться. Не красиво умирать в кадре.

Он коротко кивнул.

— Сделаем.

Я перевёл схему дальше, на Луну.

— Параллельно запускаем строительство ещё двух тяжёлых фрегатов. По срокам — примерно три года до готовности. Если ничего не рухнет по ресурсам и мы сами не придумаем себе ещё пару приятных усложнений по ходу дела, через три года у нас будут ещё два.

Московский человек из администрации поднял голову.

— То есть вы уже официально выходите на малую линейку собственного флота.

— А вы думали, мы этот линкор строили ради того, чтобы один раз красиво съездить в гости? — спросил я. — Один корабль — это амбиция. Три — уже сила. Пять-шесть — начало привычки. А потом мир вдруг обнаруживает, что у нас уже не разовые вылазки, а нормальная межзвёздная военная логистика.

Лера чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от экрана.

— И самое неприятное для остальных, что всё это растёт не рывком, а спокойно. Как будто так и должно быть.

— Потому что так и должно быть, — сказал я.

Московские переглянулись. Не от сомнений, а скорее от того самого неприятного уважения, которое появляется, когда люди начинают видеть за отдельными железками уже не просто технику, а геометрию будущей силы.

Я снова вернул на экран маршрут.

Земля. Три прыжка до TRAPPIST-1. Потом два до LHS.

— Значит так. Через три недели старт. Наш линкор идёт первым этапом до милуинского мира. Там его встречают тяжёлый фрегат и трофейный лёгкий линкор. Проводим раннее обслуживание гипердвигателя, перегоняем часть запасов, синхронизируем экипажи, после чего вся тройка идёт на LHS. Дальше всё по ситуации, но общий замысел именно такой: выбить усулраковские корабли, быстро разведать орбиту, положить ТИ-частицы по планете и не лезть вниз глубоко, если только не увидим совсем уж подарок судьбы.

Один из технарей из Москвы нахмурился.

— А если там будет соблазн дожать сразу?

— Не будем дожимать сразу, — отрезал я. — Я слишком хорошо знаю, как люди любят после удачного входа начинать путать хорошую возможность с обязанностью лезть глубже. Мы идём туда не ради красивой финальной сцены в один день. Мы идём начать захват системы правильно. Сначала орбита и засев. Потом выходим. Через год возвращаемся уже за планетой.

Военный по космосу тихо сказал:

— То есть вы сознательно выбираете более длинный цикл ради меньших рисков.

— Не только ради меньших рисков. Ради правильной архитектуры. Нам вообще пора перестать вести себя так, будто каждый мир надо брать в один удар и сразу с полным штурмом. Это тупая спешка, а не стратегия.

Андрей чуть подался вперёд.

— Если через год спускаться уже на очищение, мне заранее нужны цифры по наземной фазе. Сколько десанта, сколько операторов, сколько техники, какие условия на поверхности, какая местная биология, сколько городов, насколько плотно сидят усулраки, есть ли у них выращенные местные части.

— Получишь всё, что сможем собрать в первый заход, — сказал я. — Потому что я как раз хочу, чтобы через год мы пришли не “ну вроде там где-то враг”, а с нормальной картой, схемами и пониманием, где резать, а где лучше сначала купить или запугать.

Лера тихо постучала ногтем по столу.

— И важно, чтобы к тому моменту мы уже решили, что хотим от самого мира. Нам же там потом не только усулраков выкорчёвывать, но и собирать новую власть. Иначе можно отлично выиграть орбиту, а потом на земле годами месить ту же грязь только с другим флагом.

— Да, — сказал я. — Поэтому первая вылазка нужна не только ради удара. Она нужна ради понимания. Что за планета, как устроена, кого можно использовать, кого придётся ломать, где у местных память о старой власти, где их уже успели перевоспитать под усулраков, где возможно сопротивление, где возможна лояльность.

Аппаратчик из Москвы, тот самый молодой, который в прошлый раз уже начинал ловить правильную глубину происходящего, вдруг спросил:

— А почему именно LHS сейчас, а не ещё один ближний тихий мир, который можно просто взять без серьёзного сопротивления?

Я посмотрел на него и кивнул.

— Хороший вопрос. Потому что тихие миры сами по себе никуда не убегут. А опорные пункты усулраков — это узлы их привычки владеть пространством. Если мы хотим не просто собирать красивые соседние планеты, а выбивать у них реальную географию присутствия, надо начинать жрать именно такие точки. Милуинский мир уже у нас. Следом LHS. Потом ещё. Только так они однажды поймут, что речь идёт не о разовых укусах, а о том, что их зона начинает медленно, но системно гнить.

Военный кивнул первым.

— Согласен.

Лера посмотрела на меня боком.

— Ты это сейчас особенно красиво сказал.

— Потому что я прав.

— Это не взаимоисключающие вещи.

Я усмехнулся и снова ткнул в Луну.

— И ещё один момент. Пока эта вылазка идёт, на Луне уже должны начать резать металл под два новых тяжёлых фрегата. Не после, не “посмотрим по результатам”. Уже сейчас. Потому что если мы дальше будем строить флот только под каждую следующую победу, мы всегда будем на шаг позади собственного же роста.

Человек из администрации сразу включился:

— Производственные линии выдержат?

— Выдержат, если вы перестанете радовать меня формулировками “надо дополнительно согласовать” там, где давно пора просто давать ресурсы, — сказал я. — У нас теперь всё слишком большое, чтобы на каждом узле устраивать старую пляску с бумажками.

Он кивнул спокойно, без обиды.

— Принято.

— Хорошо. Потому что через три года мне нужны не разговоры о строительстве флота, а ещё два готовых тяжёлых фрегата.

На пару секунд в зале повисла рабочая тишина. Не пустая. Люди просто считали в головах массу задач, металл, экипажи, обучение, маршруты, ядерные пакеты, штурмовики, прыжки, обслуживание, логистику и вообще всю ту длинную цепь реальности, которая обычно прячется за красивой фразой “идём на следующую систему”.

Потом заговорил один из московских технарей.

— По специальной ракете. Хочу уточнить. Полмегатонны — это именно для орбитальной цели, правильно? Не для работы по поверхности в первом заходе?

— Конечно, — сказал я. — Я не собираюсь в первый же серьёзный вылет превращать нужную нам планету в красивый светящийся пример переизбытка энтузиазма. Если дойдёт до применения, это значит, что наверху висит что-то или кто-то, кто слишком уверен в своей неуязвимости.

— Тогда понятно.

Андрей спросил уже своё:

— Сколько операторов берём на наш линкор?

— Пока немного. Узкая группа. Не ради штурма. Ради страховки, разведки и, если повезёт, быстрых специальных задач. Массовый десант туда сейчас не нужен.

— Хорошо.

Лера подняла взгляд.

— И надо заранее зафиксировать политическую часть. После LHS начнётся следующий уровень напряжения. Даже если Земля этого ещё не осознаёт до конца. Милуинский мир они ещё воспринимают как далёкую первую удачу. LHS уже начнёт выглядеть как цепочка. А цепочка пугает куда сильнее отдельной победы.

— Пусть пугает, — сказал я. — Нам это даже полезно. Чем раньше все вокруг поймут, что мы не собираемся останавливаться на одном трофее и одной системе, тем меньше потом будет идиотских иллюзий.

Молодой аппаратчик осторожно заметил:

— Это также усилит ожидание, что всё пойдёт только вверх.

— А оно и должно идти вверх, — ответил я. — Не быстро, не истерично, не через бессмысленную браваду. Но вверх. Мы вообще уже давно вышли из режима “ну давайте хотя бы не проиграем”. Теперь вопрос другой. Насколько далеко мы готовы пройти прежде, чем остальные окончательно поймут, что рост необратим.

Он помолчал и кивнул.

Правильно. Пусть учится не просто записывать слова, а слышать за ними темп эпохи.

Я переключил экран на орбиту милуинской планеты.

Тяжёлый фрегат, трофейный лёгкий линкор, будущий подход нашего нового корабля. Схемы стыковки, окна обслуживания, место под перегрузку запасов и быстрый прогон экипажей по общей схеме взаимодействия.

— Тут тоже важно, — сказал я. — Три корабля в одной системе — это уже не “каждый сам по себе и как-нибудь не сдохнем”. Надо заранее отработать связку. Кто ведёт орбиту, кто забирает тяжёлые цели, кто душит мелочь, кто прикрывает штурмовики, кто первым ловит огонь на барьер, кто работает ракетами, кто держит запас под неожиданности. Всё до вылета. Я не хочу, чтобы в LHS люди учились взаимодействию на живом противнике.

Военный по космосу коротко сказал:

— Сделаем общую программу. Совместим экипажи по фазам работы ещё на подходе к TRAPPIST-1.

— Вот. Уже разговор.

Лера пролистнула что-то в планшете.

— Я так понимаю, после этой операции Земля окончательно начнёт жить в логике “у нас уже есть не просто выходы в космос, а настоящее наступление”.

— Да, — ответил я. — И это хорошо. Потому что если даже сейчас кто-то ещё пытается мысленно описывать происходящее словами “ограниченная экспедиционная активность”, то ему уже давно пора лечить голову о реальность.

Один из технарей из Москвы усмехнулся:

— Вы очень не любите мягкие формулировки.

— Я не люблю формулировки, за которыми люди прячут смысл. А смысл тут простой. У нас теперь есть три боевых корабля на внешний вылет. Один свой новый линкор, один тяжёлый фрегат и один чужой линкор, который теперь тоже работает на нас. Через три недели мы можем послать их в следующую систему усулраков. Через три года получим ещё два тяжёлых фрегата. После этого разговоры о том, обороняемся мы или уже строим межзвёздную силу, можно будет вообще заканчивать.

Андрей чуть склонил голову.

— После LHS надо будет быстрее раскручивать школу экипажей. И пилотов. И операторов под десант. Иначе железо пойдёт вперёд быстрее людей.

— Знаю, — сказал я. — И это как раз одна из причин, почему я не хочу в первый заход лезть вниз глубоко. Нам нужен темп, который мы реально держим. Не красивый, а настоящий.

Лера добавила:

— И ещё после LHS неизбежно встанет вопрос, куда дальше. Потому что две системы подряд — это уже не случайная цепочка. Дальше все начнут смотреть, третий шаг будет или нет.

— Будет, — сказал я. — Но не раньше, чем мы поймём, что получили с LHS. Я не собираюсь заранее обещать миру следующую драку, пока не посмотрю, как легла эта.

Московский аппаратчик улыбнулся краем рта.

— Удобно. И звучит трезво, и при этом всем понятно, что вы всё равно уже думаете о следующей.

— Потому что я и правда думаю о следующей. Но это, молодой человек, разные вещи.

На этом месте даже Лера тихо фыркнула.

Мы ещё минут сорок резали по мелочам. Прогоны по времени, запас по ядерным, резерв штурмовиков, риск выхода из строя гипердвигателя на милуинской орбите, окна связи с Землёй, варианты отхода, если в LHS вдруг окажется больше кораблей, чем хотелось бы, и отдельно вопрос, как именно вести себя после засева, если местные на поверхности попытаются выйти на контакт раньше времени.

Тут я был предельно ясен.

— Никакой романтики первого контакта под прицелом, — сказал я. — Если увидим возможность снять данные или зацепить полезную группу — отлично. Если нет, не надо пытаться за один вылет ещё и спасать чью-то цивилизацию от всех бед мира. Наша задача в первом заходе — не понравиться им и не объяснить, какие мы хорошие. Наша задача — сломать власть усулраков над орбитой и начать процесс, который через год позволит забрать планету уже как надо.

Военный из Москвы кивнул.

— Это разумно.

— Это не разумно. Это просто не идиотизм, — сказал я. — Иногда путаница между этими двумя понятиями очень дорого обходится.

Когда основная часть уже была сказана, я выключил часть схем и оставил на стене только три светящиеся точки.

Земля. TRAPPIST-1. LHS.

Между ними висели линии переходов.

Очень простая картинка.

И очень неприятная для всех, кто умеет видеть дальше одной операции.

Потому что в ней уже было всё. Милуинский мир как первая внешняя опора. Наш новый линкор как первое настоящее усиление флота. LHS как следующий шаг. И за этим следующим шагом уже почти осязаемо торчали другие.

Я обвёл взглядом стол.

— Значит так. За три недели закрываем всё по вооружению, штурмовикам и готовности экипажа. Линкор уходит к милуинцам. Там раннее обслуживание, синхронизация с фрегатом и трофейным линкором. Потом тройкой в LHS. Выбиваем орбиту, сеем планету, уходим. Через год возвращаемся уже на очищение. Параллельно на Луне режем металл под ещё два тяжёлых фрегата. Никакой паузы “после операции подумаем”. Думать надо было раньше. Теперь надо делать.

Никто не спорил.

Потому что спорить тут было особо не о чем.

Лера закрыла планшет первой.

— Нормально. Теперь это уже выглядит не как отдельно удачная идея, а как настоящая линия роста.

— Потому что так и есть.

Андрей встал.

— Я начну гонять людей под следующий этап уже завтра. Если через год идём на очищение, у меня времени не так много, как кажется.

— Начинай, — сказал я. — И не щади.

— А я когда-то щадил?

— Иногда. Когда спал.

Он хмыкнул и вышел из-за стола.

Московские тоже начали собирать свои планшеты и материалы. Но делали это уже не в том лёгком режиме, в каком люди заканчивают просто совещание. У каждого на лице сидела та самая тяжесть, которая появляется, когда ты понимаешь: обсуждали не вариант и не гипотезу. Обсуждали следующий реальный удар.

Когда почти все поднялись, молодой аппаратчик всё-таки задержался и посмотрел на оставшиеся на стене три точки.

— Забавно, — сказал он негромко. — Со стороны это выглядит почти как маленькая схема. Земля, одна система, вторая система. А по факту ведь это уже начало целой дороги.

Я тоже посмотрел на экран.

— Да, — сказал я. — И самое интересное, что она только сейчас начинает быть похожей на дорогу, а не на случайную цепочку дерзостей.

Он кивнул и ушёл вслед за остальными.

Лера осталась у стола, глядя на схему.

— Ты заметил? — спросила она.

— Что именно?

— Они уже перестали думать о милуинском мире как о единственном исключении. Теперь и для них это стало первой ступенью, а не просто удачным трофеем.

Я чуть улыбнулся.

— Хорошо. Значит, взрослеют.

Она повернулась ко мне.

— И ты всё ещё хочешь идти сам?

— Конечно.

— На новом линкоре?

— А ты как думаешь?

— Думаю, ты неисправим.

— Спасибо.

Хороший темп.

Правильный.

Не бешеный. Не трусливый. Такой, на котором действительно можно однажды доехать очень далеко.

— Ладно, — сказал я, гася схему. — Поехали работать. А то что-то у нас в последние годы слишком много звёздных систем развелось, за которыми надо присматривать.

Лера чуть усмехнулась.

— Бедные мы. Совсем тяжёлая жизнь.

— Ужасная.

Глава 3

К моменту, когда Пересвет вышел в систему TRAPPIST-1, я уже успел поймать себя на странном ощущении.

Ещё не так давно сам факт, что у нас вообще есть корабль за пределами Солнечной системы, казался чем-то, от чего у половины планеты должны дрожать колени. Потом получили в руки трофейный корабль и назвали его Шакалом. Потом появился Рубеж. Потом мы взяли милуинский мир. Потом достроили Пересвет. И вот теперь я стоял на мостике собственного лёгкого линкора и смотрел, как на главной проекции в чужой системе спокойно висят ещё два наших корабля, уже ожидающие нас перед следующим броском.

Человек ко всему привыкает подозрительно быстро.

На экране светилась милуинская планета, а чуть в стороне — две отметки наших кораблей.

Рубеж и Шакал держались на удалении около ста тридцати тысяч километров от орбиты. Не слишком близко, чтобы лишний раз нервировать местных и не слишком глубоко сидеть в гравитационной яме перед вылетом. Умная дистанция. Рабочая. Сразу видно, что капитаны там уже давно перестали играть в космическую романтику и научились жить по-настоящему.

— Связь установлена, — доложил оператор.

— Давай на общий экран, — сказал я.

Через секунду передо мной развернулись сразу два окна.

Слева капитан Рубежа — знакомое сухое лицо, спокойный взгляд, всё как надо. Справа капитан Шакала, тоже уже свой человек, хотя корабль у него всё ещё оставался чужим зверем, до конца так и не привыкшим к новым хозяевам. На задних фонах у обоих — мостики, приглушённый свет, рабочая обстановка, никакой лишней показухи.

— Ну что, — сказал я. — Как тут у вас жизнь без меня?

Капитан Рубежа ответил первым:

— Тихо. Милуинцы уже привыкли, что мы висим над головой и не лезем вниз без нужды. По орбите всё спокойно. На поверхности без резких изменений. Основное — по готовности. Мы свои проверки закрыли.

Капитан Шакала коротко добавил:

— По системам тоже всё в пределах нормы. Но если сразу по делу, то проблема всё та же. Моя лохань лучше не стала.

— Я и не ждал чуда, — сказал я. — По движкам?

Он даже не попытался смягчить.

— Медленный. На родных двигателях, как и был. Если выходим из гипера в районе ста-ста пятидесяти тысяч километров от планеты, мне потом ещё ползти два дня.

Я кивнул. Это мы и так знали, просто иногда полезно, чтобы неприятную правду произносили вслух.

Шакал был хорош как трофейный боевой корабль, как дополнительная орбитальная сила, как тяжёлая зубастая дрянь под правильной рукой, но в части хода всё ещё оставался тем, чем и был. Чужой машиной со старой логикой, которую мы приспособили под себя, но не переплавили с нуля под свои желания. Убивать он умел. Быстро ходить — нет.

— Пересвету от выхода до орбиты при таком расстоянии примерно шесть часов, — сказал я. — В зависимости от точки выхода. Рубежу тоже не сахар, но вы всё равно заметно живее. Значит, схема простая. Если там армада не большая, иду я с Рубежом вдвоём. Если висит что-то неприятное, тогда берём Шакала на поводок и тащим.

Капитан Рубежа сразу спросил:

— Буксирные тросы уже прицепили?

— На Пересвете готовы, — ответил мой старпом раньше меня. — Узлы проверены.

Капитан Шакала кивнул.

— У нас тоже всё подготовлено. Зацепиться можем быстро.

Я провёл пальцем по столешнице, разворачивая расчёт на экране.

Три корабля, массы, тяга, окно выхода, варианты буксировки.

Цифры были не то чтобы плохими. Но и не добрыми. Если тащить Шакала на буксире под боевую ситуацию, мы привязывали себе к ноге очень полезный, но очень тяжёлый груз. Причём проблема была даже не в самом разгоне. Разгон ещё ладно. Проблема начиналась потом, когда придётся тормозить эту скотину. Его собственные движки тормозить такую скорость будут часов восемь, если не больше. А если гасить ему инерцию на поводке, то мы сами завязаны в связку и временно лишаемся нормального барьера. В боевой системе это уже не логистика, это почти приглашение выстрелить в тебя именно в тот момент, когда ты занят не врагом, а собственным буксиром.

— Значит так, — сказал я. — После обслуживания Пересвета готовимся к прыжку. До LHS идём как и планировали — два перехода, три часа охлаждения между ними. После выхода смотрим, что там реально висит на орбите. Если группа умеренная, Шакал идёт своим ходом, а мы с Рубежом разбираем всё без него. Если там наверху совсем уже весёлый праздник, тогда будем думать про буксировку. Но решать это надо уже по факту.

Капитан Рубежа коротко кивнул.

— Понял.

Капитан Шакала тоже.

— Согласен.

— Тогда всё. Дальше работаем по расписанию. Через два часа хочу вас обоих видеть на общем боевом прогоне. Пока мы здесь, лишний раз сводим роли, чтобы потом не учиться на живом противнике.

Связь погасла.

Я ещё пару секунд смотрел на карту TRAPPIST-1, потом перевёл взгляд на милуинскую планету внизу. Тихая, живая, уже почти привычная. Первый внешний мир, который мы не просто увидели, а действительно удержали. Хорошая ступень. Правильная. Но уже не единственная.

— Обслуживание сколько ещё? — спросил я.

Старший инженер ответил сразу:

— Основное закрыто. По гиперу остаётся финальная сверка, час сорок. Можно ужать до часа двадцати, но я бы не советовал.

— И не надо. Делайте нормально.

— Есть.

Я кивнул и отошёл от главной проекции. До вылета оставалось достаточно времени, чтобы не стоять над людьми с лицом “ну давайте, быстрее”, и недостаточно, чтобы расслабляться. Лучшее состояние перед серьёзным прыжком.

Техобслуживание Пересвета завершили без сюрпризов.

Это, если честно, уже начинало радовать как отдельная приятная привычка. Новый корабль мог бы ещё капризничать, показывать характер, неожиданно дарить инженерам пару лишних седых волос просто потому, что впервые вышел на длинную живую работу за пределами привычных стендов и верфи. Но нет. Он держался хорошо. Будто и сам прекрасно понимал: его строили слишком долго и с слишком большими ожиданиями, чтобы начинать выпендриваться по мелочам.

На общем боевом прогоне мы ещё раз прошли роли.

Рубеж — тяжёлая опора первого удара, работа по главным целям, приём части ответного огня, ядерные пакеты по плотным точкам.

Пересвет — быстрый вход, добивание, ракетные залпы, штурмовики, манёвр, барьер, гибкость.

Шакал — если идёт отдельно, то подходит позже и берёт на себя всё, что останется тяжёлого или упрямого. Если приходится тащить — становится отдельной проблемой, которую решаем только в случае реальной необходимости.

После этого уже не было смысла тянуть.

— Всем кораблям, — сказал я на общий канал. — Подготовка к первому прыжку. Работаем по утверждённой схеме. Охлаждение после выхода — три часа. Потом второй переход. Решение по вводу Шакала в бой примем после полной картины на месте.

Подтверждения пришли почти сразу.

Три боевых корабля разошлись по своим линиям. Пространство вокруг милуинской орбиты как будто на секунду собрало в себе тишину перед броском. Очень люблю этот момент. Когда всё уже давно решено, слова закончились, роли распределены, и остаётся только железо, люди и пустота впереди.

Первый переход прошёл штатно.

Гиперлиния схлопнулась, знакомая дрожь пространства, короткий выворачивающий момент, пятнадцать часов ожидания, потом выход, рабочие доклады, проверка корпуса, питания, барьера, двигателей. Всё как надо.

Три часа охлаждения мы провели без лишнего разговора. На мостике было тихо, собрано и почти даже буднично. Экипаж Пересвета уже успел привыкнуть к кораблю настолько, что первый настоящий внешний поход перестал быть эмоциональным событием и стал нормальной боевой работой. Это мне нравилось особенно. Хорошие корабли взрослеют быстро. Хорошие люди на них — тоже.

Потом был второй прыжок.

И вот после второго уже началось интересное.

На экране карта LHS развернулась почти сразу, как только системы досчитали первичный пакет данных. Звезда, планета, орбитальные отметки, сигнатуры, векторные линии, шум, подтверждения, сверка по библиотеке чужих профилей.

Оператор навёл сектор, и по мостику прошла та особая перемена в воздухе, когда все сразу чувствуют: сейчас цифры превратятся в решение.

— Обнаружены корабли на орбите планеты, — доложил он. — Четыре подтверждённые сигнатуры.

— Классы, — сказал я.

Пауза длилась меньше секунды, но этого хватило, чтобы мозг уже начал перебирать неприятные варианты.

— По данным сигнатур: два тяжёлых линкора, один лёгкий линкор, один корабль поддержки.

Четыре корабля. И не мелочь. Не корветы, не орбитальная пена. Два тяжёлых линкора — уже серьёзно. Лёгкий в довесок. И корабль поддержки, что тоже неприятно. Это не “армада конца света”, но уже и не прогулка, где можно лениво пнуть сапогом первую попавшуюся эскадру и на этом успокоиться.

— Общий канал, — сказал я.

Через секунду на экране снова появились капитаны Рубежа и Шакала.

У обоих уже были свои данные, по лицам видно.

— Видели? — спросил я.

— Видели, — ответил капитан Рубежа.

Капитан Шакала коротко добавил:

— Неприятно, но не смертельно.

— Согласен, — сказал я. — Теперь считаем. По идее, должны справиться и без тебя.

Он даже бровью не повёл.

— Потому что я медленный.

— Потому что ты медленный, и главная проблема даже не подход, а торможение. Если тащить тебя на буксире, потом придётся гасить скорость тоже на связке. А пока мы на поводке, мы без нормальных барьеров. Мне это не нравится.

Капитан Рубежа сразу кивнул.

— Тоже не нравится. Если у них есть нормальный ракетный запас и мозги, они как раз в этот момент и попробуют нас вскрыть.

— Вот именно, — сказал я. — Поэтому Шакал идёт своим ходом. Мы с Рубежом работаем вдвоём. Ты подтягиваешься следом и подходишь уже тогда, когда наверху станет легче дышать.

Капитан Шакала ответил без обиды, чисто по делу:

— Нормально. Мне на своём ходу всё равно тормозить часов восемь, если не больше. На буксире вы только сами себе связки поломаете.

— Значит, так и фиксируем, — сказал я. — Шакал идёт отдельно. Мы с Рубежом входим первыми.

Оператор уже вывел расчёт подхода.

— Время до удара при текущем удалении и оптимальном разгоне — пять с половиной часов.

Я посмотрел на цифру и чуть улыбнулся.

Хорошее время. Не мгновенное, конечно. Но и не то, при котором хочется материться. Достаточно, чтобы успеть всё ещё раз спокойно переложить в голове. Недостаточно, чтобы начать сомневаться просто от избытка свободного времени.

— Пять с половиной часов, — повторил я вслух. — Прекрасно. Тогда всё просто. За это время они либо заметят нас и начнут шевелиться, либо останутся сидеть в уверенности, что у них тут обычный спокойный узел. Оба варианта меня устраивают.

Капитан Рубежа спросил:

— Порядок входа?

— Ты чуть левее и глубже. Берёшь на себя первого тяжёлого. Я смещаюсь правее и работаю по второму с возможностью быстро перекинуться на лёгкий. Если корабль поддержки полезет слишком умно, накрываем его сразу, чтобы не успел сделать нам гадость. Ядерные не жадничаем, но и не кидаем просто для красоты. Если вижу, что кто-то из тяжёлых начинает упираться дольше положенного, вскрываю спор спецракетой.

Капитан Рубежа уточнил:

— Штурмовики когда?

— Не сразу. Сначала ракетный обмен и тяжёлые цели. Как только станет понятно, что орбита перестаёт быть сплошным злом, тогда выпускаю своих. Не раньше. Мне не нужно дарить им пилотов просто ради того, чтобы кто-то потом красиво написал про дерзкий первый вылет.

— Принял.

Капитан Шакала спросил уже своё:

— Если к моменту моего подхода вы всё разберёте, мои действия?

— Останешься сверху и возьмёшь резерв. Прикрытие, добивание, контроль орбиты. Может быть, с тебя потом и начнётся нормальная блокада, пока мы будем делать засев. Так что без дела не останешься.

Он кивнул.

— Понял.

Связь погасла, и мостик лёгкого линкора сразу стал ещё плотнее. Не тише, а именно жёстче собран по ритму. Пять с половиной часов до боя — это уже тот срок, когда всё лишнее отваливается само собой.

Я снова посмотрел на карту.

Четыре чужих корабля. Два тяжёлых линкора. Один лёгкий. Один поддержки.

Хорошая цель.

Не лёгкая, но хорошая.

— Что скажешь? — спросил старпом.

— Скажу, что они, видимо, тоже начинают понимать ценность LHS, — ответил я. — И это нам даже полезно. Лучше выбить нормальный узел сейчас, чем потом однажды обнаружить, что они за эти годы успели превратить его в настоящую крепость.

Он кивнул.

— Согласен.

— Разгоняемся, — сказал я уже громче. — Работаем по боевой схеме. Барьер — в готовность, но без лишнего расхода. Ракетные шахты — к первому пакету. Спецракету держать отдельно, без самодеятельности и без лишних красивых мыслей. Штурмовая группа — ожидание. Пилотам пока не дёргаться.

Мостик ожил ещё быстрее.

Доклады, переключения, цифры, рабочий гул системы, тот самый хороший внутренний ритм большого корабля, когда все уже знают, что именно им делать, и теперь просто делают.

Глава 4

Пока мы летели к линии удара, все успели пожить в том странном промежуточном состоянии, когда бой уже почти начался, но пока ещё отложен расстоянием.

На мостике кто-то пил кофе и делал вид, что это просто кофе, а не привычный способ занять руки, пока голова в сотый раз прогоняет одно и то же. В жилом отсеке двое пилотов штурмовиков быстро перекусили и сразу ушли обратно к своим машинам, потому что есть перед вылетом мало кто нормально умеет, но и идти на пустой желудок тоже идиотизм. Инженеры лишний раз проверили свои пакеты, техники сходили к ангарам, медики ещё раз прогнали аварийную готовность, а я несколько часов просто сидел сначала на мостике, потом в малой каюте у бокового экрана и думал.

Мы летели не на авось.

Мы летели к системе, где на орбите уже висели четыре корабля Усулраков, и эти четыре корабля там появились не просто так.

Либо это охрана узла, что само по себе уже неприятно, либо они действительно собирали здесь новую ударную группу для следующего захода на TRAPPIST-1. А если собирали, то времени у нас оставалось не так много, как хотелось бы. С последней нормальной драки уже прошло много лет. Для нас эти годы пролетели в стройках, переговорах, вылазках, в Ростове, на Луне, в соседних мирах и в бесконечном ощущении, что всё надо делать ещё вчера. А для Усулраков это могли быть годы, за которые они успели не просто переварить старые потери, а и наштамповать несколько новых посудин, освободить пару из других систем и перекинуть сюда. Им не надо было нас любить, чтобы сделать правильный вывод. Они уже получили по зубам слишком сильно. Значит, рано или поздно должны были попытаться собрать кулак потолще.

Но даже если так, три линейных корабля и корабль поддержки для нас теперь уже не выглядели чем-то страшным.

Не лёгким, нет. Лёгкого в космосе вообще мало. Но уже не страшным.

Для техноимперии агрессивной расы захватчиков, которая веками привыкла входить в слабые миры сверху вниз как в скотный двор, потеря такого количества крупных кораблей была не просто военной неприятностью. Это был удар по самолюбию. По всей их внутренней картине мира, где они всегда сильнее, старше, зубастее и вообще по определению должны диктовать условия. Таких существ обычно ломает не только убыль железа. Их ломает сам факт, что кто-то снизу вдруг начал отвечать так, как будто у него тоже есть право на силу.

У нас это право уже было.

И чем ближе становилась LHS, тем спокойнее я это чувствовал.

Шакал шёл отдельной линией. Не потому что мы его не любили и решили поиздеваться, а потому что физику и характер старого трофейного корыта не отменишь одной силой воли. Он был хорошим кораблём, очень зубастым и уже давно своим по смыслу, но двигатели у него всё равно оставались медленными. Поэтому Пересвет и Рубеж шли впереди, а Шакал тянулся следом, взяв более длинную дугу под будущий подход.

Когда мы наконец вышли туда, откуда до орбиты оставалось уже немного, вся болтовня на корабле умерла сама.

На главной проекции висела планета.

Чужой мир, ещё один живой кусок пространства, на который Усулраки успели положить лапу раньше нас. Ниже тянулись белесые облачные полосы, тёмные массы океанов, зелёные и бурые пятна материков. Слишком далеко, чтобы видеть детали поверхности, но уже достаточно близко, чтобы мозг начал воспринимать это не как точку на карте, а как место, за которое сейчас кому-то опять придётся платить.

Четыре сигнатуры на орбите подтвердились почти сразу.

Два тяжёлых линкора, один лёгкий, один корабль поддержки.

— Подтверждаю состав, — доложил оператор. — Группа разнесена по орбите, но сидит недалеко друг от друга. Вспомогательная мелочь пока внутри общего облака.

Капитан Пересвета даже не повернул головы.

— Общий боевой режим. Готовность всех постов. Штурмовики пока не трогать. Рубежу передать — идёт влево по схеме номер два. Нам — основной вектор в лоб.

Вот в такие моменты я уже не лез.

Не потому что нечего было сказать. А потому что если ты поставил на корабль капитана и всё равно потом в бою начинаешь хватать у него штурвал из рук, значит либо ты идиот, либо капитан у тебя декоративный. Ни один из этих вариантов меня не устраивал.

Так что я просто встал чуть сбоку от центральной проекции и смотрел, как его люди начинают делать то, ради чего их сюда и привезли.

Пересвет пошёл прямо.

Не как корвет, который пытается обмануть пространство скоростью, а как и должен идти новый лёгкий линкор — плотной тяжёлой линией, без суеты, без нервозного рысканья. Он не изображал из себя хищную стрекозу. Он был куском собранной силы, который не стеснялся собственного веса.

Рубеж, наоборот, почти сразу пошёл сбоку. Тяжёлый фрегат был шустрее линкора и именно поэтому здесь играл вторым клыком, а не дубиной в лоб. Он уходил на фланг, увеличивал разнос, натягивал вражеское внимание на две стороны сразу и собирался резать там, где тяжелым кораблям всегда неприятнее всего — в бок, в двигательную группу, в сочленения, в места, где броня толста, но не любит умного давления.

Шакал пока оставался далеко.

И это тоже висело у меня в голове тяжёлой меткой. Не как беда прямо сейчас, а как фактор, который может очень быстро перестать быть просто фактором.

Противник заметил нас раньше, чем мы вошли в нормальную дистанцию атаки.

По орбите сразу пошло движение. Не хаос, нет. Но именно та нервная торопливость, которую я уже видел у них раньше. Тяжёлые корабли начали расходиться, лёгкий ушёл чуть ниже, корабль поддержки пополз в сторону, прикрывая брюхо, и почти сразу из всей этой группы полезла мелочь.

Штурмовики, дроны, десантные корабли, вся та орбитальная мразь, которую любят вываливать наружу, когда хотят одновременно насытить пространство целями, забить чужую тактику шумом и сожрать барьер мелкими, но многочисленными укусами.

— Пошла пена, — сухо сказал старпом.

— Вижу, — ответил капитан. — Первый ракетный пакет. По мелочи. С обеих сторон.

Команды ушли почти синхронно.

Пересвет и Рубеж дали ядерными ракетами по облаку этой дряни одновременно, с двух сторон, чтобы не просто попасть, а накрыть группу и сломать сам рисунок их выхода.

В космосе ядерный взрыв красив только для тех, кто стоит далеко и не понимает, что именно там рвётся. Для всех остальных это просто очень правильный способ сделать много мёртвой техники сразу.

Несколько вспышек легли в облако мелочи почти одновременно.

Сначала свет. Потом широкий, быстрый фронт смерти, который шёл не как огненный шар в кино, а как ослепительный, жестокий разрыв физики, тепла, радиации и осколков. Дроны рассыпались почти сразу. Десантные суда, попавшие ближе, лопнули, как жестяные игрушки, штурмовики дернулись в стороны, пытаясь выйти из поля, но поздно, часть разорвало на ходу, часть ослепло, часть ушла кувырком в пустоту.

— Минус первая волна, — сказал оператор. — Остатки мелочи продолжают выход.

— Пусть выходят, — ответил капитан. — Рубежу второй пакет по дальнему правому облаку. Мы — по левому.

Дальше началась уже взрослая работа.

И вот тут Усулраки сразу показали, в каком они сейчас настроении.

Они не стали выжидать. Не стали беречь боекомплект. Не стали играть в умную, долгую оборону. Они просто начали бить всем, что у них было.

Такой обстрел я бы назвал паническим, если бы не знал, сколько в нём было злобы. Ракетные пакеты пошли с четырёх кораблей почти без паузы. Лазерные батареи, импульсные орудия, тяжёлые внешние узлы, всё, что могло стрелять, у них стреляло.

Ну да.

Мы уже столько их кораблей отправили в металлолом и распылённую память, что любая их новая команда в такой системе теперь смотрела на нас без прежнего самодовольства. Там уже начиналась нормальная, взрослая ненависть. Не к слабому, которого жрут по привычке, а к тому, кто вдруг начал ломать их старый порядок.

Первые залпы легли на наш барьер тяжело. Пересвет чуть заметно тряхнуло, потом ещё раз.

Не страшно. Нормально. Просто тот особый глухой удар, который идёт не в уши, а куда-то в грудную клетку через металл корабля.

— Барьер держит, — доложил офицер защиты. — Просадка в пределах нормы.

— Держать, — спокойно ответил капитан. — Не дёргаться. Главные цели — тяжёлые.

У Усулраков, как и прежде, не было энергетических барьеров вокруг кораблей. Только броня. Многослойная, хорошая, старая, местами очень злая, но всё-таки броня. А броня в долгом бою всегда честнее любого барьера. Она не может просто красиво вспыхнуть и потом восстановиться. Её надо жечь, рвать, дробить, вскрывать. И если ты достаточно упрям, она рано или поздно начинает говорить с тобой на языке дыр.

Пересвет сразу взял на себя одного тяжёлого линкора. Рубеж зашёл сбоку по второму.

Мне даже понравилось, как это выглядело на общей схеме. Один бой шёл почти лоб в лоб, другой — на смещении, в более быстрой, хищной манере. Два наших корабля не повторяли друг друга. Каждый работал тем, что у него получалось лучше.

Первый час боя вообще ушёл не на красивые взрывы, а на нормальную космическую мясорубку, где всё решают не эмоции, а терпение, энергия, броня и умение не психануть раньше времени.

Рубеж несколько раз очень грамотно выныривал на фланге, давал тяжёлому противнику в бок импульсными пушками и снова уходил, пока по нему пытались свести батареи. Пересвет же шёл почти напролом, принимал большую часть фронтального огня, бил ракетами и тяжёлыми лазерными пакетами в один и тот же сектор, постепенно выжигая чужому тяжёлому линкору носовую часть и правую орудийную группу.

Вражеский лёгкий линкор в это время пытался играть в умного, держался чуть ниже, оттуда подбрасывал ракетные пакеты и искал окно, чтобы сесть нам на более слабый угол. Корабль поддержки тоже не простаивал, работал связью, координацией мелочи и периодически кидал в бой новую пачку штурмовиков, дронов и ракет.

Но мы их не спешили разбирать.

Сначала тяжёлые. Всегда сначала тяжёлые.

Мелкая дрянь опасна, когда ей дают работать долго. А тяжёлый линкор опасен просто фактом своего существования. Такой корабль слишком толстый, слишком вооружённый и слишком неприятный, чтобы оставлять его на потом.

Пересвет снова тряхнуло. На проекции вспыхнул сектор барьера, принимая ещё один плотный пакет.

— Просадка до семидесяти девяти, — доложил офицер защиты.

— Нормально, — сказал капитан. — Левый носовой ракетный. Двойной. По открытому шву.

— Есть.

На экране я увидел, как две наши ракеты уходят почти рядом. Не по центру корпуса, а именно туда, где за последние минуты уже выжгли часть внешней брони и показался более глубокий тёмный шов между плитами композита и металла.

Обе вошли правильно.

Первая сорвала ещё часть наружного слоя, вторая вгрызлась глубже и рванула уже внутри. Чужой тяжёлый линкор дёрнулся, как раненый зверь. По его правому борту прошла цепь огней, вспухла одна из батарей, потом другая, и на несколько секунд он реально ослеп с этой стороны.

— Попали, — сказал старпом.

— Вижу, — ответил капитан. — Добавить.

Рубеж на своём в это время тоже делал красиво.

Фрегат заходил не как бешеный корвет, а именно как взрослый быстрый корабль. Вышел, дал длинный срез по двигательной линии, ушёл. Потом снова. Потом резко свернул и положил ядерную в уже поджаренный бок, где броня успела потемнеть и вспучиться от предыдущих попаданий.

На общей схеме было видно, как вражеский тяжёлый линкор на этом фланге постепенно начинает терять рисунок движения. Не встал, не умер, но уже перестал быть уверенным. Такие корабли вообще хорошо читаются по мелочам. Пока всё идёт нормально, они двигаются как уверенные крепости. Как только по ним проходит несколько правильных ударов, в рисунке появляется дёрганье. Чуть больше поправок, чуть резче попытки развернуть целый борт, чуть нервнее ракетные залпы.

Этот тоже задёргался. А значит, шёл правильно.

Ещё один час ушёл на то, чтобы превратить эту правильность в результат.

Мы не торопились выпускать свои штурмовики. Очень хотелось, честно. Особенно когда остатки вражеской мелочи всё ещё крутились по орбите и раздражали одним фактом присутствия. Но капитан держал их в ангарах, и я был с ним полностью согласен. Выпустить штурмовики слишком рано — это самый ленивый способ потерять людей об чужую организованную злость.

Пусть сначала орбита перестанет быть сплошным куском зла. Потом уже выпустим зубы помельче.

Первый тяжёлый линкор умер у Рубежа.

Фрегат просто методично долбил ему в одну и ту же зону, пока не вырезал целый кусок боковой линии вместе с частью двигательной группы.

Потом в эту вскрытую рану зашла ещё одна ядерная, и уже после неё у тяжёлого пошёл внутренний пожар по секциям, потом вспух реакторный блок, и через минуту огромная тварь начала ломаться сама.

Не взрывом на весь экран, а тяжёлой медленной смертью большого железа. Сначала отлетел боковой узел, потом разошлась вдоль корпуса длинная трещина, потом его просто разломило внутренним огнём, и куски пошли в стороны, ещё какое-то время продолжая стрелять уже бессмысленно.

— Минус один тяжёлый, — доложил оператор.

— Хорошо, — сказал капитан. — Рубеж, перевод на поддержку.

— Уже, — отозвался в канале капитан фрегата.

Мой тяжёлый линкор на этом фоне держался дольше.

Скотина была упрямой.

Он всё ещё поливал нас всем, чем мог, хотя у него уже не было половины носовых батарей, правый борт светился выжженными ранами, а часть мелочи вокруг него давно ушла в мёртвый мусор.

Но такие корабли именно этим и неприятны. Они могут умирать очень долго, если не добить правильно.

Рубеж начал поджимать его сбоку, и это сразу изменило бой. Теперь наш враг уже не мог просто смотреть в нас всей мордой. Ему пришлось выбирать, куда поворачивать броню и батареи. А выбор для тяжёлого линкора — вообще плохая штука. Такие звери любят, когда им дают стоять мордой к угрозе и быть уверенными в собственной массе. Когда угроз две и они с разных сторон, вся их уверенность начинает рассыпаться на очень дорогие осколки.

— По двигательной группе, — сказал капитан Пересвета. — Длинный импульс. Максимум.

— Есть.

Главные импульсные лазерные пушки ударили почти одновременно.

Даже внутри мостика это ощущалось не как звук, а как особый внутренний рывок мощности по кораблю. На главной проекции два бело-жёлтых среза легли в кормовую часть вражеского тяжёлого. Там уже и так всё было прожарено предыдущими попаданиями, но сейчас лучи вошли глубже и дольше.

Сначала ничего.

Потом броня там начала светиться уже не раскалённым металлом, а почти белым.

Потом внутренняя секция не выдержала, и вражеский тяжёлый линкор буквально плюнул куском собственной кормы в пустоту.

Через несколько секунд Рубеж добавил ракетный пакет в раскрытый разлом.

Вот тут его и добило.

Не взрывом реактора, как первого. Этот умер по-другому. Сначала потерял ход, потом начал медленно разворачивать мёртвое туловище, пытаясь всё ещё стрелять носом, потом одна за другой начали глохнуть батареи, а потом внутри прошла короткая цепь вспышек, и он просто перестал быть боевым кораблём. Осталась тяжёлая горящая туша, из которой местами ещё рвались куски атмосферы и обломки внутренних отсеков.

— Второй тяжёлый вышел из боя, — доложил оператор. — Добивание подтверждаю.

Теперь на орбите оставались лёгкий линкор и корабль поддержки.

Вот тут уже впервые за весь бой на мостике действительно стало чуть легче дышать.

Не потому что победа была в кармане. Просто главные зубы мы им уже выбили. Остальное можно было пережёвывать без ощущения, что над головой всё ещё висит чужая гильотина.

— Поджимаем лёгкий, — сказал капитан. — Поддержку после него. Штурмовики приготовить к выпуску по команде.

Я чуть улыбнулся. Вот теперь можно.

Но не успели.

Оператор наблюдения вдруг резко выпрямился у своей станции.

— Новые сигнатуры, — сказал он. — Гипервыходы.

На главной проекции одна за другой вспухли точки.

Сначала две. Потом ещё одна. Потом четвёртая.

Четыре новых корабля.

Уже по самой картинке мне не понравилось всё. Слишком вовремя, слишком плотно и слишком удобно они вывалились в эту систему.

— Состав? — спросил капитан.

— По телеметрии... три лёгких линкора и корабль поддержки.

Несколько секунд на мостике было так тихо, что даже общий гул систем стал слышен сильнее.

Ну вот.

Теперь всё стало понятно окончательно.

Их ближайшая к нам система действительно была где-то в трёхстах световых годах, и мы прилетели сюда ровно в тот момент, когда они тащили в LHS новую армаду под удар по TRAPPIST. Два корабля поддержки, десант на них, десант на линкорах, новая ударная группа, которую они, видимо, собирали по частям и через несколько дней или неделю должны были свести в единый кулак.

Хорошо, что мы пришли сейчас.

Очень хорошо.

Потому что ещё неделя, и здесь стояли бы все восемь кораблей сразу. И вот тогда даже нам пришлось бы не “решать вопрос”, а очень долго и неприятно платить за каждую правильную мысль.

Я подошёл ближе к капитану и оператору.

— Как далеко они?

Оператор быстро прогнал расчёт.

— От нас примерно сто семьдесят тысяч километров. До Шакала — около пятидесяти. Они взяли курс на его перехват. Если сохранят текущий рисунок, начать бить по нему смогут примерно через шесть часов.

Чёрт.

Я очень быстро прокрутил в голове расстояния, время, ход, остаток боя здесь, энергию, то, что у нас ещё висит под носом недобитый лёгкий и поддержка, и то, что Шакал в одиночку восемь часов под такой встречей не выдержит нормально. Не потому что капитан плохой. Просто физика плохая.

— Что у нас по энергии? — спросил я.

— На Пересвете шестьдесят три процента, — доложил офицер защиты. — У Рубежа меньше половины.

Я уже видел это решение раньше, только теперь оно не было красивым.

Оно было необходимым.

— Отключаем барьер и идём вперёд, — сказал я. — Передайте Рубежу, чтобы прятался за нами. Будем принимать удары на корпус. Добиваем этих двоих быстро. Шакалу передайте брать курс дугой, чтобы выиграть время от перехвата. Мы всё равно догоним.

Капитан посмотрел на меня буквально полсекунды.

Не споря. Не потому что я начальник сверху. А потому что тоже уже всё посчитал и понял, что другого варианта без идиотизма нет.

— Есть, — сказал он. — Выполняем.

Команды ушли по общему каналу.

— Рубеж, отходите ближе к нам, держитесь за правой четвертью корпуса. Работаем через наш нос. Барьер отключаем.

— Принял, — ответил капитан фрегата.

— Шакал, уводите вектор дугой, не давайте им простой прямой на перехват. Выигрывайте время.

— Понял, — сухо отозвался капитан трофея.

Через несколько секунд наш барьер погас.

И вот это всегда чувствуется очень по-особенному.

Пока у тебя работает энергетическая защита, удары снаружи воспринимаются как вспышки, как просадка, как напряжение по системам, как что-то тяжёлое, но всё-таки отделённое от тебя прозрачной крепкой стеной.

Когда барьер убираешь, между тобой и чужой злостью остаётся уже только металл.

Первое попадание в корпус Пересвета пришло почти сразу.

Корабль тряхнуло так, что у одного из операторов дрогнула рука на пульте. Не катастрофа. Просто очень честный удар железом по железу и всем тем слоям, которые мы так долго впихивали в эту тварь на Луне.

Потом ещё. Потом сразу два ближе к носу.

На внешних камерах было видно, как с корпуса срывает тонкий алмазный наружный экран. Именно так, как и должно было. Он не держал весь бой на себе. Он брал первый импульс, температуру, шок и красиво умирал первым. А уже под ним оставался композит, толстый, рассчитанный не на то, чтобы радовать глаз, а на то, чтобы держать то, после чего глаз вообще ещё может кому-то пригодиться.

Корабль снова тряхнуло.

На нижнем экране вспыхнули данные по носовому сектору.

— Внешний алмазный слой сносит, — доложил инженер. — Композит держит. Просадка по внутренним слоям в норме.

— Работать, — сказал капитан.

Теперь мы уже не играли в красивую далёкую орбитальную разменку.

Пересвет попёр вперёд.

Рубеж сел у нас почти за спиной и начал выглядывать из-за нашего корпуса, работая по лёгкому линкору короткими, выходами. Вражеский корабль поддержки, видимо, тоже понял, что ситуация меняется, и начал дёргаться, пытаясь то ли уйти глубже, то ли наоборот влезть ближе, пока мы заняты.

Не успел.

Капитан Пересвета очень быстро поменял ритм атаки.

Теперь вместо аккуратной тяжёлой работы по главным целям он начал бить на слом рисунка.

Два пакета ракет по кораблю поддержки, чтобы сбить ему координацию.

Длинный импульс по лёгкому. Потом снова ракеты. Потом ещё импульс.

Потом почти сразу ядерная в уже вскрытую часть борта, где Рубеж успел сделать правильную дыру, но ракету перехватили на подлёте.

Лёгкий линкор Усулраков не выдержал такого темпа долго. Не потому что он был слабым. Просто он попал под двух хищников сразу, а барьера у него не было. В космосе вообще есть очень честная вещь: если у тебя только броня, а противник наваливается с двух сторон и не даёт передохнуть, однажды ты просто не успеваешь поворачивать к нему самые толстые места.

Так и вышло.

Через сорок минут у их лёгкого уже не было половины носовых батарей, горела боковая секция, а в районе двигательной группы шёл красивый тёмный разлом, куда лез свет внутренних пожаров.

— Добиваем, — сказал капитан.

Пересвет дал максимальный импульс по той же ране.

Рубеж добавил две тяжёлые ракеты.

Лёгкий линкор буквально выгнуло по оси, потом нос повело вниз, будто он пытался провалиться в планету, и через несколько секунд корпус разошёлся вдоль. Не пополам, но достаточно, чтобы корабль перестал быть цельным зверем и стал набором быстро умирающих секций.

— Минус лёгкий, — доложил оператор.

Остался корабль поддержки.

И вот эта дрянь, видимо, очень не хотела умирать.

Он начал крутиться как уж на сковородке, бросать остатки мелочи, лупить ракетами, отходить, возвращаться, пытаться тянуть время и одновременно держать нас под огнём для новой группы, которая уже шла на Шакала.

Но времени у него не было. Не в той ситуации. Не под тем настроением.

Мы шли на нём почти час. Уже без красоты, уже с накопившейся злостью, уже с пониманием, что каждая лишняя минута тут потом откликается временем на подлёте к своим.

Пересвет принимал удары на нос. Корабль заметно потряхивало, по внешним камерам алмазную шкуру сдирало всё сильнее, местами композит уже торчал во вмятинах и чёрных подпалинах, но корпус держал. Рубеж, как и было приказано, сидел ближе к нам и выскакивал из-за борта только на залп. Штурмовики всё ещё оставались внутри. И это тоже было правильно. Их час ещё не пришёл.

Наконец корабль поддержки тоже посыпался.

Сначала мы сняли ему связь. Потом двигатели. Потом выбили батареи. Потом он ещё какое-то время пытался жить по инерции, но это уже была не жизнь, а чистая техническая тоска.

Последний залп Пересвета прошёл по центральной секции, и корабль поддержки разорвало изнутри сразу в нескольких местах. Он не взорвался как бочка, а просто перестал быть единым телом. Распух изломанным мёртвым цветком железа, обломков и тихих огней.

— Орбита по первой группе чиста, — сказал оператор. — Запускаю засев ТИ-частиц.

— Барьер включить, — сразу приказал капитан. — Разворот на Шакала. Максимальный ход.

Только теперь я позволил себе выдохнуть. Не расслабиться. Просто выдохнуть. Потому что первая часть сдохла. А вторая уже шла на наших.

Разворот Пересвета после такого боя чувствовался почти телом.

Корабль был живой, побитый и ещё не успевший даже толком выдохнуть после первого куска драки, а мы уже снова вешали на него максимальный режим. Барьер поднялся, хоть и не таким жирным, как хотелось бы. В двигательных секциях пошёл глубокий гул. Рубеж встал у нас за кормой и тоже повернул на новый вектор.

На общей связи вышли на Шакала.

Лицо его капитана было спокойным, но по фону мостика видно — там уже всё давно собрали в кулак.

— Мы будем у вас через семь часов, — сказал я. — Через пять часов начинайте менять курс в нашу сторону и тормозить. Встретим их втроём.

— Понял, — ответил он. — Пока иду дугой. Они держат преследование.

— Не геройствуй. Экономь всё, что можно. Нам нужно, чтобы ты дожил до встречи, а не красиво объяснил потом в отчёте, как именно сдох.

— С таким начальством хоть умри, а всё равно виноват будешь.

— Правильно мыслишь.

Связь оборвалась.

Семь часов полёта — это много, когда надо просто лететь. И очень мало, когда у своих под брюхом уже висит чужая опасность.

Первые два часа прошли почти в молчании.

На мостике все работали, но не болтали. Я несколько раз спускался в жилую секцию, брал кофе, возвращался назад, смотрел на телеметрию, снова смотрел, как Пересвет держит ход после того, что на нём уже успели устроить. Держал хорошо. Но нос выглядел так, будто ему предстоит очень неприятный разговор с ремонтниками.

Весь внешний алмазный слой на морде фактически содрали. Там, где раньше был гладкий злой блеск, теперь торчал тёмный композит во вмятинах, оплавлениях и следах ударов. Слой сделал своё дело и умер правильно. Только вот смотреть на собственный новый линкор в таком виде было всё равно неприятно.

Через пять часов Шакал начал замедляться и менять курс в нашу сторону, как и договаривались.

Почти сразу по нему пошли первые дальние ракеты.

Пока редкие. На самом пределе нормальной работы.

Он их сбивал спокойно. Не потому что было легко, а потому что другого занятия у него всё равно не оставалось. В ответ не бил. Смысла ноль. Стрелять в догонку по цели на такой дистанции — это разве что потратить боекомплект и потом самому же материться, когда нужные ракеты внезапно закончатся.

— Первые пуски по Шакалу подтверждаю, — доложил оператор. — Пока ничего критичного.

— Сам знаю, — сказал я. — Дальше будет хуже.

Через час стало хуже.

Ракет пошло больше. Они начали идти уже не отдельными стрелами, а пакетами, пусть и не огромными. Барьер Шакала садился медленно, но садился. Он продолжал сбивать их, маневрировать и одновременно тормозить, чтобы не проскочить момент встречи.

Потом новая группа выпустила штурмовики. Вот это мне не понравилось сразу.

Потому что штурмовик в догоняющем бою — это не про красивый манёвр, а про укус в место, где большой корабль и так уже не любит всё происходящее. Они не пробьют корпус. Не сразу. Но барьер посадят неплохо. Особенно если дадут им пожить подольше.

Шакал ответил правильно. Выпустил своих.

Не на большую драку, а именно чтобы отогнать вражеских, не дать им усесться на хвост и начать методично жрать барьер как стая пираний. Это был умный ход. Не героизм. Не попытка выигрывать отдельный бой на истребителях. Просто необходимая мера, чтобы к нашему подходу не подойти уже с голой мордой.

Ещё через час мы наконец вышли на нормальную дистанцию.

На общей проекции было видно всё.

Шакал впереди, уже заметно присевший по барьеру.

За ним четвёрка новых кораблей, три лёгких линкора и поддержка, всё ещё в достаточно плотной связке, потому что они тоже не идиоты и понимали: если сейчас расползутся, то мы начнём резать их по одному.

Вокруг этого — облака штурмовиков, остатки мелочи, ракеты, встречные трассы, вся та прекрасная геометрия космической ненависти, за которую мы так любим внешний бой.

— Всем кораблям, — сказал я на общий канал. — Начинаем.

Рубеж и Пересвет ударили почти одновременно.

Сразу из всех стволов, что были готовы, и всем оставшимся приличным ракетным запасом.

Но правда тут была неприятной и честной.

Ракет у Рубежа после первого боя осталось уже мало. У Пересвета — тоже не ахти. Мы не были пустыми, но и не выглядели как корабли, которые сейчас могут полчаса бездумно сыпать боезапасом на весь сектор и потом ещё долго выбирать, чего бы такого кинуть сверху ради настроения.

Пришлось работать умнее.

Первые два пакета ушли по поддержке и ближайшему из лёгких линкоров. Не потому что мы надеялись их сразу убить. А потому что хотели сломать им рисунок встречи, заставить дёрнуться, сбить согласованность. Шакал в этот момент тоже развернулся и начал лупить со всех рабочих батарей. И вот тут сразу стало легче. Когда трофейный линкор бьёт в лоб на удобной для себя дистанции, его всё ещё очень трудно не уважать.

Пространство впереди быстро заполнилось новыми огнями.

Ракеты, встречные перехваты, лучевые вспышки, рваные трассы, умирающие штурмовики, сенсорный снег на экранах.

Штурмовые группы с обеих сторон уже крутились где-то между нами и ними, выкусывая друг другу глаза.

— Барьер? — спросил я.

— Сорок один, — ответил офицер защиты. — Держим.

— По Шакалу?

— Барьер сел сильно. Но жив.

Я смотрел на общую схему и понимал, что если продолжать чисто обычными пакетами, то мы их, конечно, тоже разберём. Только слишком медленно. А времени на медленно у нас уже не было.

Потому что у каждого лишнего часа был ценник в виде ещё большего проседа по энергии, ещё большего износа и ещё большей вероятности, что кто-нибудь из нас под конец скажет очень нехорошее слово “не хватает”.

— Спецракета, — сказал я.

Капитан Пересвета даже не обернулся.

— Подтверждаю.

На мостике на секунду стало ещё тише.

Не из-за страха. Просто когда ты вводишь в бой такую штуку, люди очень быстро перестают думать о мелочах.

— Подготовить специзделие к пуску.

— Есть.

На тактической схеме сразу появился отдельный вектор.

Одна полумегатонная дрянь с собственным мини-ПКО на борту. Не подарок. Не эмоция. Просто очень серьёзный способ объяснить четырём кораблям сразу, что в споре появились новые уровни несогласия.

— Цель? — спросил оператор.

— В центр их группы, — сказал капитан. — Так, чтобы достала всех, даже если не войдёт идеально.

— Есть.

Ракета ушла.

Я сразу полюбил этот момент. Не из-за самого взрыва. А из-за той страшной, спокойной красоты, с которой большие правильные вещи летят к своей цели. Она действительно шла хорошо. Красиво даже. Без лишней суеты, с чистой траекторией, с собственным мини-ПКО, которое сразу начало отрабатывать приближающиеся перехватчики.

На несколько секунд мне даже показалось, что войдёт.

Не вошла.

Усулраки тоже были не вчера рождены. Под конец в неё влепились сразу две перехватывающие ракеты. Сначала одна, почти сорвав картинку, потом вторая. Взрыв рванул чуть раньше, чем хотелось бы.

Но и этого хватило.

Не на полную красивую смерть всей четвёрки, конечно. Для такого они стояли слишком далеко друг от друга. Но самым краешком удар их всё равно достал.

По двум лёгким линкорам снесло орудийные батареи в носовой части.

У всех четырёх вспыхнули и погасли сенсорные блоки.

Носы подплавило так, что даже на наших камерах было видно бело-оранжевую грязь оплавленного металла и ободранных внешних слоёв.

Корабль поддержки вообще на секунду почти ослеп и потерял связность рисунка.

— Есть эффект! — рявкнул оператор.

— Добавить ядерными! — сразу приказал капитан.

И вот тут пошло по-настоящему.

За спецракетой почти сразу ушли оставшиеся обычные ядерные. Не пачкой для красоты, а очень злой, аккуратной россыпью в уже ослеплённую, поджаренную группу.

Шакал с этого момента стал просто поливать со всех стволов. Без стеснения. Без экономии. Как и должен бить корабль, который только что дожил до помощи и теперь хочет вернуть долг миру с процентами.

Пересвет и Рубеж тоже не сидели.

Главные импульсные лазерные пушки работали на максимальной мощности. Почти без пауз, только бы не выжечь свои же секции раньше времени. Каждое попадание теперь ложилось намного лучше. Потому что ослеплённый корабль — это не просто корабль без глаз. Это корабль, который хуже распределяет огонь, хуже поворачивает броню, хуже понимает, откуда именно к нему идёт смерть. А значит, умирает быстрее.

Наши штурмовики наконец пошли в бой по-настоящему.

Я ещё до вылета повторил всем пилотам одно и то же: как только у машины остаётся пятнадцать процентов заряда, сразу разворот и обратно в ангар. Никаких “я ещё чуть-чуть успею”, “сейчас добью” и “ну вроде тянет”. Летать потом по космосу и собирать пилотов в спасательных энергетических капсулах мне совершенно не хотелось. Пилот, который вернулся с четырнадцатью процентами и злым лицом, для меня всегда полезнее пилота, который красиво умер с нулём и чужим штурмовиком на хвосте.

Поэтому наши работали правильно. Входили, кусали, рвали, возвращались.

Вражеская четвёрка держалась долго.

Очень долго.

Даже после спецракеты и последующих ядерных, которые тоже не долетали.

Опять же, не потому что им повезло. А потому что в космосе вообще редко умирают быстро те, кто пришёл туда не на прогулку. Даже лёгкий линкор — это не фольга. Это толстая, злая железка, которую ещё надо заставить признать, что она уже труп.

Первым сдох корабль поддержки.

Ему досталось больше всех по сенсорам и общей координации, а потом Шакал буквально разорвал его своими батареями. Я видел на экране, как трофейный линкор методично плющит эту цель, словно хотел лично доказать новой группе, что его рано записали в добычу.

Потом пошёл первый лёгкий.

Рубеж добил его ракетно-лазерной связкой в уже вскрытую морду. Там просто не осталось чему держаться.

Второй линкор умирал дольше всех. Подплавленный, ослеплённый, злой, он ещё долго пытался работать остатками батарей почти наугад, ловя нас в сектор не глазами, а инерцией и опытом. Хороший капитан у них сидел, сука. Умный. Но умный капитан на мёртвом корабле — это просто чуть более дорогая форма поражения.

Третий попробовал уйти.

Вот за это его я даже немного уважал. Не полез героически умирать вместе с остальными, а правильно понял, что спор уже проигран, и попробовал спасти хотя бы себя.

Не спас.

Пересвет догнал его огнём быстрее, чем он успел окончательно выдернуть тушу из общего поля боя.

Часа через два после нашего подхода всё было кончено. Просто в какой-то момент ты смотришь на тактическую схему и понимаешь, что живых больших чужих целей больше нет. Осталась мелочь, разрозненные штурмовики, догорающие секции, отдельные ракеты, обломки, редкие залпы уже почти мёртвых батарей.

— Главные цели уничтожены, — сказал оператор. — По крупному железу чисто.

Я только тогда позволил себе опереться ладонью о край пульта и выдохнуть по-настоящему.

Потому что да.

Справились.

Но цена тоже была честной.

— Штурмовикам — зачистка мелочи и добивание, — приказал капитан. — В орбиту не лезть. Работать по внешней зоне.

— Есть.

Мы не полезли ближе к планете. Да и нечем уже было.

На Пересвете осталось тринадцать процентов. На Рубеже — двадцать семь. На Шакале — ноль. Вообще ноль.

На трофейном линкоре опять посадили барьер и последние удары он принимал просто мордой, на броню, как старый дворовый пёс, который уже и рычать не может, но всё ещё встаёт перед дверью и держит.

В итоге из всей тройки целым остался только Рубеж.

И то не потому, что ему в этот раз сказочно везло. А потому что фрегат шустрый, капитан у него с головой, большим опытом и большую часть второй фазы он реально работал, прячась за линкорами, как и было приказано. Умная живучесть, а не героическая тупость.

Шакал выглядел так, будто его долго били по морде ногами, а он в ответ кусал всех, до кого дотягивался.

Но особенно досталось нашему.

Пересвет после этого боя был как побитая собака.

Нос ободран почти до голой сути. Весь алмазный внешний слой содрали к чёртовой матери. Торчал композит, во вмятинах, подпалинах, оплавлениях. По камерам это смотрелось так, будто новый красивый линкор кто-то долго тёр об наждак размером с чужую орбиту.

Ремонтировать его теперь было и ремонтировать.

Но жив.

Главное жив.

— Собираем штурмовики, — сказал я. — Проверяем все системы, заряжаем электробатареи сколько сможем и уходим обратно на TRAPPIST.

— Есть, — ответил капитан.

И тут я снова поймал одну простую хорошую мысль.

Хорошо, что гипердвигатель у нас сидит на реакторе.

Потому что если бы ещё и он жрал те же ТИ-батареи, что субсветовые движки и барьер, мы сейчас не выбирали бы красивую дорогу домой, а долго и печально думали бы, как именно не сдохнуть в мёртвой системе на остатках боевого триумфа.

А так — да, мы были почти пустые по энергетике на живом ходу и защите. Но дорога назад у нас всё равно была.

Штурмовики возвращались ещё почти час.

По одному, парами, с разными остатками заряда, с подпалинами на корпусах, с руганью в голосах пилотов и с тем самым молчаливым удовольствием, которое бывает у людей только после очень хорошей и очень живой драки, в которой ты почему-то опять не умер.

Я спустился в ангар сам.

Хотел увидеть всё не по сухим цифрам, а как есть.

Один истребитель сел жёстко, но нормально. У второго была снесена половина внешней плиты на крыле, барьер полностью снесли значит. Третий вообще зашёл с таким остатком, что техники потом минут десять матом объясняли пилоту, что ещё бы чуть-чуть, и пришлось бы вытаскивать его уже не посадочной командой, а молитвой.

Я только кивнул.

Пилоты живы. Машины живы. Всё остальное можно или починить, или выматерить до приемлемого состояния.

Когда последний штурмовик встал в крепёж, мы наконец начали сворачивать бой окончательно.

Система за нами ещё светилась мёртвыми огнями. Вдали висела планета, над которой теперь не было больше вражеских кораблей. Только мусор, обломки, редкая остаточная мелочь.

Мы снова сделали своё дело правильно.

Не взяли мир. Но орбиту они потеряли.

Через год, если всё сложится как надо, мы вернёмся сюда уже не как рейдеры, а как хозяева следующей фазы.

Пересвет лёг на обратный курс тяжело.

Не как в первый раз на подходе, а с тем особым старческим достоинством, которое у железа почему-то появляется после большого боя. Корабль был уставшим. Побитым. Но очень живым. И от этого даже красивее, чем до драки.

На мостике наконец стало можно говорить чуть свободнее.

Не о главном. О главном всё и так понятно. Просто у людей опять появилась возможность замечать друг друга, а не только угрозы на экране.

— Итог по бою, — доложил оператор уже тише. — В первой фазе уничтожены два тяжёлых линкора, один лёгкий, корабль поддержки и основная мелочь. Во второй — три лёгких линкора, корабль поддержки и остатки штурмовой группы противника. Свои потери по штурмовикам отсутствуют. По крупным кораблям — тяжёлые повреждения Пересвета и Шакала, у Рубежа не подтверждаются, в основном поверхностное и пара не самых приятных, но не критичных узлов.

— Нормально, — сказал я.

Капитан посмотрел на меня.

— Для двух боёв подряд и встречи второй волны — более чем.

— Вот именно. Более чем.

Я подошёл к главной проекции, где теперь уже не было боя, только дорога назад и далёкая планета за спиной.

Очень вовремя мы сюда прилетели.

Очень.

Ещё неделя, и в системе стояли бы все восемь кораблей вместе. Два тяжёлых линкора, четыре лёгких, два корабля поддержки, десант, мелочь, штурмовики, вся эта орава сразу в одной куче. И тогда вопрос решался бы уже не в духе “сможем или не сможем”, а в духе “сколько из нас переживёт победу и нужна ли такая победа вообще”.

А сейчас мы разорвали их по времени.

Сожрали половину до подхода второй.

Потом вторую половину встретили уже на своих условиях, пусть и почти на зубах.

Это и есть взрослая война.

Не когда ты сильнее в вакууме.

А когда успеваешь прийти раньше, чем у врага сложится правильная для него картинка.

На этом и держится будущее.

Я ещё раз посмотрел на остатки энергии по кораблям, потом на побитую морду Пересвета на боковом экране и усмехнулся.

— Ну что, — сказал я тихо, больше себе, чем кому-то ещё. — Первый нормальный поход у тебя вышел весёлый.

Капитан всё же услышал.

— Нормальный корабль и должен после первого похода выглядеть так, будто его уже пытались убить всерьёз.

— Ага. Главное, чтобы не привык слишком быстро.

Он позволил себе очень короткую, почти невидимую улыбку.

— Не привыкнет. Но уважать себя начнёт сильнее.

Глава 5

Когда мы вернулись в систему TRAPPIST и легли на орбиту милуинской планеты, меня впервые за последние сутки нормально отпустило.

Не полностью, конечно. После такого боя тебя вообще не отпускает сразу. Слишком много ещё остаётся в голове, в руках, в спине, в глазах. Ты всё ещё помнишь, как трясёт корабль без барьера, как на внешних камерах с носа срывает алмазный слой, как чужие корабли один за другим превращаются в мёртвые расколотые туши, и как на экране внезапно вылезают ещё четыре новых сигнатуры именно в тот момент, когда уже хочется выдохнуть.

Но всё равно.

TRAPPIST уже давно перестал ощущаться как чужая система, где мы просто временные гости. Здесь была наша орбита, наши корабли, наша планета внизу, наш воздух в политическом смысле и наша тяжёлая привычка считать это место частью своей большой рабочей реальности.

Пересвет сел на высокой орбите.

Не потому что так красивее смотрится из окна, а потому что ему сейчас надо было не позировать, а спокойно пожрать энергии и прийти в себя после двух подряд орбитальных мясорубок. Нос у него выглядел как после хорошей уличной драки, где тебе по лицу работали долго, старательно и с чувством.

Внешний алмазный слой содран к чёртовой матери, композит местами весь в подпалинах, вмятинах и следах тяжёлых ударов. Внутренние системы, к счастью, держались куда бодрее, чем морда. Но всё равно линкору требовалось время. И техникам и инженерной бригаде. И вообще всем, кто хотел ещё хоть раз пойти на нём куда-то дальше и не молиться по дороге на каждую мелочь.

Рубеж оставался здесь. Тяжёлый фрегат слишком нужен был на этой орбите, чтобы дёргать его куда-то ещё, да и после боя он, несмотря на внешнюю бодрость, тоже заслужил спокойную паузу, техпроверку и пару суток без лишней показухи.

А вот Шакал, наоборот, уходил дальше, на Землю.

С докладом, с грузом данных, с собственными ранами, с побитой мордой и с очень понятной задачей — встать на нормальный ремонт, пока мы здесь будем дальше ковырять этот кусок космоса и делать из него уже не просто трофейную ступень, а полноценную внешнюю опору.

Я проводил взглядом, как трофейный лёгкий линкор медленно уходит в гиперпрыжок, потом посмотрел вниз на планету, вздохнул и решил, что сидеть на корабле и дальше смотреть на графики мне уже совершенно не хочется.

Потому что пока мы там наверху ломали железо и чужие планы, внизу тоже шла своя работа. И иногда именно она через десять лет оказывается важнее самой красивой победы на орбите.

Высадился я в столице. В том самом городе, который ещё недавно был просто главной клеткой большого мира-концлагеря, а теперь медленно и неохотно начинал учиться жить в другой реальности. Не свободной, нет. До свободы тут ещё было как от старой шахтёрской тачки до межзвёздной логистики. Но уже не под Усулраками. А это, как ни крути, разница принципиальная.

Вторую планету мы захватили давно. Слишком давно, чтобы уже смотреть на неё только глазами первого шока, и недостаточно давно, чтобы перестать иногда внутренне морщиться от воспоминаний.

Вся планета была одним большим лагерем. Сплошным, тяжёлым, планетарным. С загнанными в трудовые зоны милуинами, с узлами контроля, с выжженной нормальной жизнью, с вывернутой социальной тканью, с памятью о боли, которая тут сидела уже не в документах, а в походке, в глазах, в привычке замолкать лишний раз и в том, как люди сначала смотрят по сторонам, а уже потом начинают дышать свободнее.

Полмиллиарда милуинов перевезти с одной планеты на другую мы, разумеется, не могли физически.

Даже если бы очень захотели и разом с ума сошли от желания всех срочно переселить в красивое новое будущее, транспортно это был бы просто бред. Поэтому вторая планета оставалась населённой. Мы вытаскивали самых важных, самых уязвимых, тех, кого действительно надо было увести, но основная масса милуинов жила здесь. И значит, эту планету надо было не просто удерживать. Её надо было поднимать, отмывать, пересобирать. Учить её заново быть миром, а не машиной по выжиманию чужой жизни.

Столица за последние годы изменилась. Не до неузнаваемости. Слишком большой и слишком тяжёлой была старая архитектура боли, чтобы её можно было стереть парой новых фасадов и красивых обещаний. Но изменения уже чувствовались. Дороги ровнее, охрана другая, больше воздуха, меньше страха на улицах. И, главное, над городом уже торчало то, чего тут раньше не могло быть в принципе.

Башня АМОКС поднималась над милуинской столицей как очень наглое, очень человеческое и очень честное заявление. Не в духе “мы тут временно помогаем”. А в духе “мы здесь всерьёз, надолго и уже строим сверху вниз новую вертикаль”.

Я поймал местную машину ещё у посадочной площадки.

Местную — условно, конечно. Сама база была уже собрана нами, охрана наша, техобслуживание наше, связь наша, а машина представляла собой гибрид местного шасси и нормальной амоксовской внутренней начинки. Но внешне выглядела без излишнего выпендрёжа. И это как раз правильно. Не надо на каждом шагу пихать людям в лицо чудо с неба. Достаточно, что чудо уже стоит у них над городом в виде башни и исследовательского центра.

Меня встретил водитель, молодой милуин, уже давно работающий с нашими.

Узкое лицо, большие тёмные глаза, движения аккуратные, но без прежней зажатости. На одежде наша нашивка, в голосе нормальная рабочая собранность без рабской дрожи.

Хороший знак. Мне вообще нравилось, когда местные со временем переставали смотреть на наших как на очередных новых хозяев с дубинкой и начинали смотреть как на тяжёлую, но понятную реальность, в которой можно работать, расти и хотя бы иногда не ждать, что тебя прямо завтра пустят на удобрение.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал он по-русски, открывая дверь. — В исследовательском центре вас уже ждут.

— Хорошо. Поехали.

Машина мягко тронулась.

Я откинулся на сиденье и стал смотреть в окно.

Город жил странной двойной жизнью. С одной стороны, старые милуинские кварталы, всё ещё слишком тесные, всё ещё местами угрюмые, с характерной тяжёлой планировкой времён Усулраков, когда людям не строят для жизни, а сгоняют в рабочие ячейки. С другой — уже наши новые вставки. Светлее, шире, логичнее. Блоки медицины, нормальные склады, учебные корпуса, логистика, секции для биологов, малые заводские узлы, новая вода, новая энергетика, новые линии движения.

И вот на этом фоне башня АМОКС торчала особенно правильно.

Такие вещи вообще не строят, чтобы “органично вписать в среду”. Их строят как новую ось. Чтобы все вокруг очень быстро привыкли: теперь мир собирается иначе.

До исследовательского центра ехали минут двадцать.

Он тоже уже не выглядел времянкой или чисто военным блоком на скорую руку. Большое здание, собранное спокойно, функционально и без лишней красоты, но уже с тем особым ощущением нормального научного места, где люди не просто числятся в штате, а действительно работают каждый день. Внутри были свои лаборатории, свои камеры роста, свои закрытые секции, свои биобоксы, свой маленький ад из журналов, анализов, спорящих учёных и людей, которые готовы неделями ковырять один листик ради того, чтобы потом ты наконец мог сказать: “Вот это уже интересно”.

У входа меня встретили сразу двое биологов и один местный переводчик, хотя переводчик тут был уже скорее на подхвате. Большая часть наших старших специалистов давно выучила милуинский на рабочем уровне, а часть местных уже вполне сносно общалась по-русски.

Первой шагнула ко мне Елена Сергеевна.

Одна из главных по биологии на этой планете. Лет сорок с небольшим, жёсткое собранное лицо, волосы перехвачены кое-как, халат распахнут поверх полевого жилета, в руках планшет и та самая энергия человека, который слишком давно живёт рядом с интересным материалом, чтобы тратить силы на глупые церемонии.

— Наконец-то, — сказала она вместо приветствия. — Мы уже думали, вы сначала линкор весь лично оближете и только потом вспомните, что у вас тут ещё и наука есть.

— Я и так сначала победил в космосе, чтобы вам тут никто лабораторию сверху не разбомбил, — ответил я. — Здравствуйте.

Она фыркнула.

— Ладно. Это аргумент. Пойдёмте.

Рядом с ней стоял Глеб, молодой, но уже очень хороший ботаник, которого я помнил ещё по Василиску. Тогда он тоже ходил с тем же сумасшедшим лицом человека, увидившего не просто интересное растение, а целый новый способ разговора между биологией и энергией.

Сейчас у него лицо было примерно таким же.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал он. — Это реально может быть то, что надо.

— Вот сейчас и посмотрим, что у вас тут за “может быть”, — ответил я. — Не нагнетайте раньше времени. А то знаю я вас. Потом окажется, что у вас весь гениальный прорыв держится на двух ягодах и очень хорошем настроении.

— Не на двух, — вставил Глеб. — Уже больше.

— Вот, уже лучше.

Мы вошли внутрь.

Исследовательский центр изнутри оказался именно таким, каким и должен быть нормальный внешний научный узел. Светлый, сухой, с чистым воздухом, с запахом техники, биологии и антисептика, с широкими рабочими проходами, нормальной маркировкой, закрытыми секциями и тем ощущением жизни, которое возникает только там, где люди действительно месяцами делают что-то важное, а не просто изображают деятельность ради отчёта.

По пути Елена Сергеевна начала говорить уже на ходу, как будто боялась потерять хоть минуту.

— Обследовали пока примерно треть планеты, — сказала она. — Не потому что ленимся, а потому что мир большой, биология сложная, часть зон пока вообще опасна без серьёзного прикрытия, плюс местные климатические циклы местами такие, что даже ваш любимый героизм быстро превращается в мокрую глупость. Но уже на этой трети нашли два очень интересных кандидата.

— Дерево и куст, — вставил Глеб.

— Не перебивайте, — автоматически отрезала она и тут же продолжила. — Оба уже доставлены сюда. Оба живы. Оба прижились на внутреннем дворе. По удержанию ТИ-частиц оба показывают очень хорошую динамику. У куста лучше, у дерева чуть хуже, но всё равно на уровне, от которого нам уже становится весело.

— Насколько весело? — спросил я.

Она наконец остановилась у боковой прозрачной двери, повернулась ко мне и постучала по планшету.

— По внешней кожуре плодов дерево держит ТИ-частицы примерно на двенадцать процентов хуже, чем шкурка плодов Василиска. Куст — примерно на двадцать процентов лучше.

Я даже не стал скрывать интерес.

— Вот это уже звучит не как “весело”, а как “очень хорошо”.

— Да, — сказала она. — Но дальше есть нюансы.

— Ну конечно есть. Было бы странно, если бы мир наконец решил нам что-то дать просто так.

Глеб не выдержал и влез раньше неё:

— Дерево токсичное. Не как смертельная дичь в духе “облизал и умер”, но и на еду не пойдёт. Мякоть плодов ядовита, сок тоже. Не мгновенно, но достаточно, чтобы даже не думать о пищевой линии. А вот куст, наоборот, прекрасен. Ягоды не ядовитые вообще. Мы уже гоняли полную химию, спектры, состав, и там по витаминам, минералам и части полезной органики всё даже лучше, чем у Василиска.

Я остановился.

— То есть у вас тут есть дерево, которое почти догоняет Василиск по кожуре, но по внутренностям ядовито даже больше него, и куст, который превосходит Василиск по удержанию ТИ-частиц, при этом его плоды ещё и жрать можно?

— Именно, — сказал Глеб и аж посветлел от счастья. — Я же говорю, это очень хорошо.

— Это уже не “очень хорошо”. Это почти неприлично хорошо.

Елена Сергеевна открыла дверь.

— Пойдёмте смотреть. Там на месте ещё лучше понимается.

Мы вышли на задний двор центра.

Не в том смысле “задворки с мусором”, а именно во внутреннюю защищённую биозону, где уже успели собрать нормальный рабочий дворик под живые образцы. Высокие стенки, сетки, регулируемый свет, участки открытого грунта, контейнеры, опорные линии, полив, датчики, несколько закрытых тепличных блоков по краям и в целом очень правильное ощущение, что тут не клумбы ради красоты, а кусок живой будущей индустрии.

И вот там они действительно стояли.

Сначала дерево.

Совсем не похожее на Василиск. Тот был другой по пластике, по ощущению, по общему виду. А это дерево выглядело почти по-местному. Ствол выше человеческого роста, гладкий, серо-зелёный, ветви уходят не слишком широко, крона компактнее, листья длинные, плотные, с чуть восковым блеском. А плоды и правда висели странные — зелёные, тяжёлые, размером с хорошую большую грушу. Не круглые, а чуть вытянутые, с плотной гладкой кожей и каким-то совершенно ненатуральным спокойствием в том, как они держались на ветках.

Дерево выглядело так, будто вообще не понимало, что стало вдруг предметом моего очень живого интереса.

Рядом с ним стоял куст. И вот куст на фоне дерева выглядел почти жалко.

Небольшой, кривой, косой, с ветками, которые явно не были рассчитаны на то счастье, которое на них сейчас висело. Красные ягоды размером со сливу реально тупо перевешивали часть побегов, и поэтому кустик держался на лёгком металлическом каркасе, как старый дед на костылях, которому зачем-то выдали слишком тяжёлые медали. Плодов пока было немного, но даже так выглядело уже хорошо. Большие, плотные, тёмно-красные, почти глянцевые, с тонкой кожурой и очень живым видом нормальной съедобной вещи.

Я медленно подошёл сначала к дереву, потом к кусту, потом снова к дереву.

— И вот эта жалкая херня у вас лучше Василиска держит ТИ? — спросил я, глядя на куст.

Глеб даже обиделся.

— Во-первых, не жалкая. Во-вторых, да. По ягодной кожице на текущих образцах — лучше примерно на двадцать процентов.

— А по дереву?

— Хуже процентов на двенадцать. Но всё равно очень сильно.

Я потянулся к одному из плодов дерева, но Елена Сергеевна сразу перехватила движение взглядом.

— Руками лучше не трогать, — сказала она. — Не потому что вас убьёт. Просто не надо пока. Мы ещё не до конца закрыли весь профиль токсичности.

— Хорошо. А ягоду с куста можно?

— Помытую и после повторного контроля — да. Но сейчас тоже не надо. У нас для еды не дегустационная программа, а биологическая линия.

— Всё испортили, — сказал я.

Она фыркнула.

— Вы сейчас звучите как ребёнок, которого привели в лабораторию и не дали сожрать первый понравившийся плод.

— Ну а что. Вы тут нашли, возможно, будущий второй Василиск, а мне даже надкусить не дают.

— Не второй, — поправил Глеб. — Это как раз интереснее всего. Не прямой аналог. Другая ветвь. Другая биохимия. Другая структура тканей. Мы не нашли “ещё один Василиск”. Мы нашли две отдельные линии с похожим по нему полезному свойством.

— И это уже намного лучше, — добавила Елена Сергеевна. — Потому что если бы это был просто дублирующий аналог, мы бы получили резерв. А так мы, возможно, получаем целую новую ботаническую группу, с которой можно работать и дальше.

Я посмотрел на куст ещё раз и уже без шутки сказал:

— Сколько нужно времени, чтобы это стало промышленной историей?

Они переглянулись.

Первым ответил Глеб:

— Если всё пойдёт хорошо, лет через десять можно будет говорить уже о нормальной продукции. Не об одной-двух игрушках для лабораторий, а о массовой линии.

Я кивнул.

Вот это и было то, ради чего стоило сюда спускаться после боя.

Не только потому, что растения красивые или учёные радуются как дети.

А потому что через десять лет такие вещи начинают менять уже не отдельную экспедицию, а целые куски экономики. Упаковка ТИ-частиц, пищевые линии, биоматериал, медицина, питание операторов, накопление и перенос, новые расходники, новые технологии сохранения. Там, где обычный человек видит дерево и куст, я уже вижу заводы, склады, торговлю, медицину и десятки очень довольных финансистов, которые даже не поймут, почему вдруг так быстро стали ещё довольнее.

Я повернулся к Елене Сергеевне.

— Шаттл сюда сколько летит?

Она моргнула.

— С орбиты? Не очень долго. А что?

— То, что вы эти растения отсюда повезёте.

— Куда?

— На линкор.

Пауза вышла хорошей.

Глеб даже рот приоткрыл.

— В смысле... оба?

— Оба.

— Целиком?

— А вы что, хотите мне потом рассказывать, как оставили их тут из научной осторожности, а через месяц какой-нибудь местный травоядный идиот сожрал половину урожая?

Елена Сергеевна упёрла руки в бока.

— Дмитрий Сергеевич, это не ящик с инструментами. Это живые образцы. Их надо правильно выкопать, правильно упаковать, стабилизировать корневую, подготовить транспортную среду, световой режим, влажность, почву, питание, защиту от стресса, крепление...

— Вот поэтому я и говорю не “через два часа”, а “готовьте”, — ответил я. — У вас две недели. Через две недели оба растения должны быть на линкоре.

Они снова переглянулись, но уже иначе. Не как люди, которым говорят чушь. А как люди, которые одновременно понимают, что задача правильная, и мысленно уже начинают ругаться на объём работы.

— Через две недели, — повторила Елена Сергеевна медленно. — Если всё делать правильно, а не на истерике, то... возможно.

— Не “возможно”, а “будет”, — сказал я. — Выкапываете, готовите, грузите в шаттл, потом на линкор. Там обеспечим временную биозону, а дальше уже перевозка по вашей схеме.

— На Землю?

— Сначала на орбиту Земли, потом уже дальше разберёмся, куда их лучше ставить под первичную линию. Но здесь держать нельзя.

Глеб наконец ожил достаточно, чтобы включиться не как восторженный ботаник, а как нормальный специалист.

— Тогда мне нужны люди. Больше грунтовых специалистов, отдельная упаковка под корневую, два биотехника на сопровождение, плюс если вы хотите оба экземпляра сохранить без просадки, лучше взять и часть почвы с микрофлорой, а не только сами растения.

— Берите, — сказал я. — Всё, что нужно, берите.

— И закрыть задний двор от местных глаз, — добавила Елена Сергеевна. — Здесь и так доступ только по нашим пропускам, но если начинается перевозка, лишние слухи не нужны.

— Закрывайте.

Она ещё секунду смотрела на меня, потом всё-таки усмехнулась.

— Иногда с вами приятно работать.

— Иногда?

— Когда вы не пытаетесь сперва выиграть войну, а потом в тот же день забрать у нас всю ботанику.

— Так я как раз этим и занимаюсь.

— Вот поэтому и говорю — иногда.

Мы прошли дальше по двору.

Они начали уже нормально рассказывать по каждому образцу.

По дереву — что сок и мякоть ядовитые, но сама кожура плодов прекрасно держит ТИ-частицы. Значит, пищевая линия отпадает, зато линия технической оболочки и биоматериала очень даже живая. Плюс возможно, что из древесины или внутренней волокнистой части тоже потом получится что-то интересное, но это ещё надо годами смотреть.

По кусту — наоборот. Кожица ягод лучше Василиска. Мякоть и сок не просто безопасны, а даже богаче по витаминам, минералам и вообще по нормальному питательному профилю. Если он ещё и нормально пойдёт в культивацию, то это вообще почти идеальный подарок. Потому что в одной ягоде ты получаешь и носитель ТИ, и реально годный пищевой продукт, а не красивую лабораторную штучку, которую потом надо отдельно очищать, сушить и упаковывать.

— Урожайность? — спросил я.

— Пока рано, — сказал Глеб. — Эти экземпляры ещё в адаптации. Но потенциал у куста, похоже, хороший. Он сам по себе невысокий, убогий на вид и с характером нищего мученика, но плодов на таких размерах выдаёт прилично. Если разогнать линию и нормально поддержать, может получиться очень плотная ягода по объёму на квадратный метр.

— То есть страшный, косой и жадный. Отличный характер для полезного растения. Василиски были такими же.

Глеб не удержался и засмеялся.

— Да. Очень в духе внешней ботаники.

Мы остановились у каркаса с кустом, и я несколько секунд просто смотрел на него молча.

Очень люблю такие моменты.

Когда ты только что вернулся с орбиты, где несколько часов подряд убивал большие железные штуки, а потом стоишь над маленьким кривым кустом на чужой планете и понимаешь, что вот эта кривая живая дрянь через десять лет может оказаться полезнее половины той орбитальной драки.

И это не противоречие.

Это и есть нормальное взросление силы. Когда ты уже понимаешь, что выигранный бой — это только дверь. А главное потом всё равно выращивается в тишине, в лабораториях, на полях, в школах, в детях, в деревьях, в ягодах и в том, что через десятилетие вдруг начнёт работать сразу во все стороны.

— Как вы их назвали? — спросил я.

Оба биолога переглянулись.

Глеб ответил первым:

— Пока скучно. Дерево — образец М-17-древесный. Куст — образец М-19-ягодный.

Я посмотрел на него с жалостью.

— Ужас.

— Мы же не поэты, — сказал он обиженно.

— Это даже не оправдание. Это приговор.

Елена Сергеевна спокойно вмешалась:

— Рабочие названия нужны для базы, а не для красоты. Потом дадим нормальные.

— Потом — это когда?

— Когда перестанем бояться, что через три недели найдём ещё шесть и все предыдущие названия станут идиотизмом.

Я хмыкнул.

— Ладно. Живите пока с вашими М-17 и М-19. Но если куст правда пойдёт в линию, я его сам как-нибудь назову, и потом вы будете жить с этим десятилетиями.

— Звучит как угроза, — заметила она.

— Так и есть.

Из дверей центра вышли ещё двое сотрудников, один местный и одна наша девушка из химической группы. Принесли дополнительные результаты по свежей пробе ягодного сока. Пока они подходили, я успел ещё раз оглядеться по двору и подумать, что этот центр надо будет расширять.

Потому что если на одной только трети планеты мы уже нашли два таких кандидата, то дальше может быть ещё веселее. А значит, нам тут нужен не просто дворик под живые образцы, а полноценный ботанико-энергетический блок. С теплицами, закрытыми грунтами, своей семенной линией, размножением, генетикой, сушкой, упаковкой, пищевой и технической веткой. Иначе потом опять начнём догонять собственную удачу с матом и срочными распоряжениями на бегу.

— Елена Сергеевна.

— Да?

— Центр расширяем.

Она посмотрела так, будто я произнёс что-то само собой разумеющееся.

— Это я уже поняла.

— Не корпус на три комнаты. Нормально. Новый ботанический блок, отдельные тепличные зоны, семенной сектор, закрытые помещения под ТИ-профиль, своя линия размножения, хранение, сушка и вся ваша прекрасная биологическая алхимия.

Она сразу оживилась.

— Если делать нормально, то нам нужен ещё и свой полевой блок на материке. Не всё сюда таскать. Частично вести адаптацию уже ближе к зонам находок, чтобы не ломать образцы при перевозке.

— Делайте заявку. И не скромничайте в цифрах. Я лучше потом урежу, чем вы снова по привычке запросите “самый минимум”, а через полгода придёте с лицом мучеников и будете объяснять, что мира оказалось слишком много.

— Справедливо, — признала она.

Глеб тем временем уже листал свежие данные и радостно бормотал себе под нос:

— По сахарам тоже хорошо... по микроэлементам вообще шикарно... если оно ещё и в стабильной культивации не развалится, то это прям подарок...

— Вот, — сказал я, ткнув в него пальцем. — За это я и люблю ботаников. Пока все нормальные люди видят куст, вы уже мысленно открываете завод.

Он даже не смутился.

— А как иначе.

— Правильно. Никак иначе.

Мы вернулись внутрь уже вместе с новыми таблицами, анализами и первичными расчётами по транспортировке.

В малом конференц-зале центра быстро разложили всё по экрану.

Карта найденных зон, маршруты сбора, профиль дерева, профиль куста, токсичность, пищевой состав, удержание ТИ, предварительная устойчивость к пересадке, возможные риски по перевозке, требуемый объём грунта, режим освещения, влажности и температурный коридор.

Час ушёл на то, чтобы превратить моё простое “через две недели на линкор” в нормальный план, а не в красивую начальственную дурь.

И вот это мне всегда нравилось в хороших специалистах. Ты можешь прийти и сказать жёстко, быстро и почти по-хамски: “Мне надо”. Но если люди сильные, они не начинают изображать обиженных интеллигентов. Они просто переводят твоё “надо” в список правильных технических действий.

К концу часа было уже понятно следующее.

Дерево выкапывают с большим земляным комом и частью местной микрофлоры.

Куст — тоже, но аккуратнее, потому что у него корневая капризнее.

Оба образца везут в отдельном биомодуле шаттла, а не просто в грузовом отсеке рядом с ящиками и чужим оптимизмом.

На Пересвете под это дело временно освобождают одну из внутренних секций, ставят мобильную биосреду и двух сопровождающих специалистов.

Через две недели линкор уже должен быть достаточно зарядившимся, чтобы принять груз и потом не торчать тут ещё лишнюю вечность.

Параллельно центр начинает программу по размножению обоих образцов уже местными силами, если получится. Не ради текущего рейса, а ради будущего.

И, главное, поиски по планете не останавливаются ни на день.

— Обследовано только треть, — ещё раз напомнила Елена Сергеевна. — Мы можем найти ещё.

— И найдёте, — сказал я. — Вот это уже правильный разговор. Не “нашли два, можно отдыхать”, а “нашли два, значит, мир богатый и надо искать дальше”.

Местный переводчик, который всё это время в основном молчал и помогал только там, где надо было быстро связаться с внешними группами, неожиданно спросил:

— Дмитрий Сергеевич... а эти растения действительно настолько важны?

Я повернул голову к нему.

Молодой милуин, умный, уже давно работающий на стыке местной биологии и нашей классификации. Вопрос задал не из наивности, а потому что действительно хотел понять масштаб.

— Да, — сказал я. — Настолько.

— Больше, чем... корабли?

Елена Сергеевна тихо усмехнулась.

Я тоже.

— Не сегодня, — ответил я. — Сегодня корабли всё ещё важнее, потому что если мы их не удержим, никто потом не даст вам спокойно искать ваши ягоды. Но через десять лет такие растения могут оказаться важнее части кораблей. Потому что корабль выигрывает бой, а это потом меняет жизнь. Понимаете разницу?

Он подумал и кивнул.

— Да. Кажется, понимаю.

— Вот и хорошо. Тогда привыкайте. В будущем самое ценное очень часто выглядит не как пушка, а как убогий куст.

Глеб на этих словах аж засиял.

— Это надо на табличку.

— Не надо. И так зазнаетесь.

Потом началась уже чистая рабочая суета.

Глава 6

Через три недели я уже снова сидел на Земле, в главной башне АМОКС, в большой внутренней переговорной, где за последние годы успели обсудить столько вещей, что старому миру хватило бы на десяток отдельных эпох.

Рядом со мной села Лера, с привычно тонкой папкой и планшетом. Я уже давно знал, что вся эта бумага ей нужна не потому, что без неё она забудет половину цифр. Нет. Это просто её рабочая форма. Пока другие суетятся, подбирают слова, ищут нужный файл или вспоминают, кто именно вчера прислал последнюю версию аналитики, Лера уже всё это держит в голове. Папка ей скорее для того, чтобы миру было легче смириться с тем, как быстро она думает.

Чуть дальше сидели военные по космической линии, один аппаратчик из административной группы, двое юристов, человек из промышленного блока, специалист по кораблестроению, ещё один по ракетам и боеприпасу, плюс наши аналитики по дальним мирам.

Я дождался, пока закроется дверь, пока охрана встанет снаружи, пока лишний шум окончательно уляжется, и только после этого включил проекцию.

На стене сразу развернулась схема LHS 1140 b, орбита, сигнатуры боя, повреждения по нашим кораблям, линии выхода, новая оценка того, сколько именно времени оставалось до полного сбора вражеской группы.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Ладно, давайте без лишнего театра. Разведку самой планеты LHS мы не провели. Вообще. По сути только засеяли ТИ-частицами и ушли. Это надо зафиксировать сразу, чтобы потом никто не рисовал себе в голове красивую картинку, будто у нас уже есть нормальная карта мира, местной власти, природы и всего остального. Нет. Этого нет. Мы туда влетели, выбили орбиту, вовремя не сдохли сами, засеяли планету и вышли.

Я ткнул пальцем в отдельную отметку на схеме.

— И давайте ещё раз проговорим главное. Мы прилетели туда просто чудовищно вовремя. Повезло так, что аж неприятно. Прилетели бы дня на три позже, и там на орбите уже висела бы вся их группа. Все восемь кораблей сразу. Скорее всего, они действительно собирали армаду для удара по милуинской системе. Об этом очень хорошо говорят два корабля поддержки. Это не просто довесок для красоты. Это десант. Большой, тяжёлый десант. Значит, они собирались не просто висеть в системе, а лезть на планету серьёзно.

Один из московских сразу кивнул.

— То есть LHS был для них узлом сбора.

— Да, — ответил я. — И именно поэтому мы туда вломились в тот короткий момент, когда у них уже накопилась часть сил, но ещё не собралась вся группа. Если бы вся группа уже стояла на орбите, разговор бы шёл совсем в другом тоне.

Лера чуть повернула планшет ко мне.

— Скорее, его бы кто-то другой вёл. Не ты.

Я усмехнулся.

— Вполне возможно.

По столу прошла короткая, почти нервная улыбка. Не от веселья. Просто люди слишком хорошо понимали, что за такими вещами стоит не красивая метафора, а сухая арифметика смерти.

Я перевёл проекцию на наши корабли.

Сначала Пересвет, потом Рубеж, потом Шакал.

Повреждения, расход энергии, боевые пакеты, остаток ресурса, участки брони, температурные пики, выбитые орудийные узлы, линии по барьеру.

— По факту. Оба линкора сейчас на Луне в ремонте. Шакал мы сразу погнали дальше на Землю, доклад, ремонт, замена части внешних узлов, полная переборка носовой секции. Пересвет тоже ушёл на Луну, потому что в таком виде оставлять его в строю — это не мужество, а тупость. Нос ободран, алмазный внешний экран почти содран, композит весь в вмятинах и подпалинах, часть орудийных площадок перегрета, по внутренним демпферам тоже хватанули не слабо. Жив, красив, очень злой, но ремонтировать там ещё до хрена.

Я ткнул в Рубеж.

— А вот фрегат почти не пострадал. Эта машина вообще с каждым боем показывает себя всё лучше. Я уже говорил это раньше и повторю сейчас ещё раз: тяжёлый фрегат — предельно эффективная штука. Не в теории. Не в красивом проектном отчёте. В живом бою.

Военный из Москвы наклонился ближе.

— По итогам телеметрии это тоже видно. Он второй тяжёлый линкор усулраков разобрал почти в два раза быстрее, чем Пересвет добил первый.

— Именно, — сказал я. — Причём сам при этом почти не пострадал. Потому что он не тупая дубина, как лёгкий линкор. Линкор идёт вперёд, держит удар, принимает на себя основную массу огня, давит, ломает, жрёт барьером чужую истерику. А фрегат — уже другая логика. Он быстрый, очень быстрый для своей массы, постоянно маневрирует, прячется, выныривает, бьёт, снова уходит, ищет углы, где можно рвать. Если линкор — это прямой тяжёлый молот, то фрегат — уже большая хищная машина с очень хорошими рефлексами.

Лера тихо добавила:

— И это делает связку линкор плюс тяжёлый фрегат особенно неприятной.

— Да, — кивнул я. — Потому что один держит и навязывает бой, а второй режет. И если корабли у вас в связке уже более-менее научились работать друг с другом, получается очень мерзкая для противника комбинация.

Я перелистнул данные дальше.

— На выходе из боя у лёгкого линкора осталось тринадцать процентов энергии, у фрегата двадцать семь. У трофейного линкора вообще ноль по нормальной боевой работе. Барьер посадили, и он уже принимал удары мордой на голый корпус. Всё. На этой стадии мы уже не побеждали красиво. Мы просто добивали и дожимали до той точки, где ещё сами не превращались в мишени без штанов.

Московский специалист по кораблям спросил:

— То есть если бы к тем четырём новым кораблям подошла ещё одна группа, вы бы уже не вывезли?

— Нет, — ответил я спокойно. — Если бы там вышли не четыре, а, скажем, шесть или восемь, мы бы либо отходили, либо кто-то бы оттуда уже не вернулся. И не надо делать вид, что я сейчас просто драматизирую ради красивого эффекта. Нам повезло. Очень сильно. Повезло по времени, по составу их группы и по тому, что мы сами уже успели накопить не только железо, но и боевую привычку. Без одного из этих факторов картина была бы совсем другой.

Некоторое время все молчали.

Потом я переключил экран на чистую оценку техники.

— И вот теперь главное, что из этого следует. Первое. Тяжёлый фрегат официально признан предельно эффективной машиной. Все разговоры о том, не слишком ли он дорогой, не слишком ли жирный, не лучше ли вместо него клепать что-то попроще и побольше, можно заканчивать. Не лучше. Эти деньги, металл, батареи и производственные линии отрабатываются в бою полностью. Так что через три года у нас должно быть ещё два таких фрегата. Сборка уже началась, батареи под них собираются. Здесь вопросов нет.

Промышленник из лунной линии сразу кивнул.

— Да, линия запущена. Металл режем, силовые секции считаем, каркас пойдёт без паузы.

— Отлично, — сказал я. — Второе. По специальной ракете. Эффективность в целом хорошая, спору нет. Но всё же не ахти. Не чудо. Не “вот оно, решение всех проблем”, а именно хороший, но капризный инструмент.

Специалист по ракетам подтянул к себе планшет.

— Подтверждаю. Основная проблема — она слишком заметная, слишком очевидная цель. мини-ПКО на ней работает нормально, но не настолько, чтобы гарантированно продавить плотную оборону у живой группы линкоров. Если противник уже собран и смотрит на подлёт, он успевает накинуть по ней слишком много.

— Да, — сказал я. — Поэтому вывод простой. На следующем линкоре лучше делать несколько специальных ракет поменьше, а не одну такую королеву драмы. Не нужен нам один большой и красивый последний аргумент, который все заранее ждут и в который бьют всем, что есть. Лучше иметь несколько жирных аргументов чуть скромнее, но гибче по использованию.

Московский технарь усмехнулся.

— То есть из “одна большая страшная штука” переходим в “несколько неприятных рабочих штук”.

— Да. И это вообще более взрослая логика для флота. Меньше театра, больше надёжности.

Лера постучала ногтем по столу.

— Значит, фиксируем. Спецракета показала, что идея годная, но реализация должна быть многозарядной и менее пафосной.

— Именно, — сказал я.

Я перелистнул схему дальше, и на экране появилась очередь строительства.

— Теперь по флоту. На ближайшие пять лет план уже, по сути, размечен. Сейчас у нас в очереди два тяжёлых фрегата. Готовы будут примерно через три года. Дальше, после них, исследовательский корабль и грузовой корабль. Строительство этих двух займёт около двух лет. Значит, ближайшие пять лет уже расписаны почти без дыр.

Один из московских молодых аппаратчиков поднял голову.

— А потом?

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— А потом начинается уже интересное. Дальше я хочу тяжёлый линкор на одной верфи и тяжёлый фрегат на второй. Пока тяжёлый линкор будет строиться, мы успеем во второй верфи сделать ещё два фрегата. Сам тяжёлый линкор пока проектируется, про него отдельно и позже. Там слишком много вкусных проблем, чтобы сейчас за десять минут всё это разжевать без истерики у инженеров.

Промышленник из лунной линии тихо сказал:

— По деньгам это будет уже совсем другой уровень.

— По деньгам, по металлу, по батареям, по всему, — ответил я. — Но если мы и дальше собираемся не просто отбиваться, а реально держать межзвёздное пространство, то без тяжёлого линкора никуда. Не сейчас, не завтра, но в следующем большом цикле он уже должен стать не мечтой, а задачей с конкретным сроком.

Военный по космосу кивнул.

— Принято.

Я погасил часть схем и вывел на стену новую сетку.

Земля, TRAPPIST-1, LHS 1140 b, дальше линия на ближний исследовательский радиус, потом уже дальняя лестница из систем.

— Теперь по ближайшим планам. Через год идём на полноценный захват LHS 1140 b. Не на новый орбитальный укус, а именно на захват. До этого времени Пересвет и Шакал должны выйти из ремонта, фрегат уже сейчас в строю, а мы за этот год добьём информацию, подготовим людей, подведём ресурсы и решим, чем именно будем ломать планету не только сверху, но и по-настоящему.

Лера уточнила:

— После захвата на орбите LHS остаются Рубеж и Шакал?

— Да, — сказал я. — На орбите после этого остаётся тяжёлый фрегат и трофейный лёгкий линкор. Им там и сидеть. Фрегат — как живая рабочая сила, трофей — как тяжёлый зубастый гарнизон. Пересвет после этого уходит дальше. Ему незачем зависать на орбите трофейного мира и стареть морально в роли сторожа. Он нужен нам как подвижная машина, не как памятник успеху.

Московский аппаратчик спросил:

— То есть Пересвет после LHS сразу в исследовательскую линию?

— Не сразу в тот же день, — сказал я. — Но да, примерно через два года от сегодняшней точки, после захвата LHS и стабилизации ситуации там, Пересвет начинает заниматься исследованием околоземного пространства в радиусе ста световых лет. Тут должны быть ещё обитаемые планеты. Не одна, и, скорее всего, не две. И если Тигарден был почти случайной находкой, то дальше так работать уже нельзя. Нужно системно прочёсывать ближний объём.

Один из аналитиков подхватил:

— Тем более сейчас идут попытки модернизировать гипердвигатель. Если удастся увеличить дальность ещё хотя бы на несколько световых лет без потери стабильности, это уже резко меняет удобство такой разведки.

— Да, — сказал я. — Поэтому гипердвигатель сейчас отдельно дожимают. Без обещаний чуда, но работают.

Я вывел на экран следующую схему.

Не ближайший объём, а дальнюю лестницу.

Точки одна за другой вспыхнули в глубине.

— А вот это уже следующий большой маршрут. После LHS дальше идём не куда бог пошлёт, а по этим планетам. По нашей текущей оценке, они захвачены усулраками. Не утверждаю, что каждая сидит под ними одинаково плотно, но по линии сигнатур, логистики, старых трасс и части дальних наблюдений и допросов картина именно такая.

На экране загорелась первая метка.

— Первая после трёхсот световых лет, Kepler-1649 c. Триста один световой год. Это будет следующий большой шаг. Не завтра. Не на Пересвете. Туда мы пойдём уже тогда, когда будет готов тяжёлый линкор. Пойдём армадой, не разовой экспедицией.

Дальше я ткнул в остальные точки.

— Затем Kepler-296 e, около пятисот сорока пяти световых лет. Потом Kepler-186 f, около пятисот семидесяти девяти. Дальше Kepler-1229 b, примерно восемьсот шестьдесят шесть. Потом Kepler-442 b, около тысячи ста девяноста четырёх. И уже дальше Kepler-452 b.

Я сделал паузу и перевёл взгляд на московских.

— И вот тут важный момент. Наши люди пересчитали расстояние до Kepler-452 b. По старым земным данным эту планету обычно держали примерно как мир в тысяча восемьсот световых годах от Земли. По новым данным, потому что оборудование у нас уже заметно лучше, она находится примерно в тысяча четырёхстах. Это не мелочь. Это очень серьёзная разница по всей дальней архитектуре.

Военный из Москвы сразу спросил:

— То есть сама дальняя цель становится ближе почти на четыреста световых лет.

— Да, — сказал я. — А это уже не просто красивая правка в каталоге. Это сокращение пути, времени, промежуточных опор, ремонта, логистики, всего. И главное — это меняет саму психологию маршрута. Одно дело идти в мир, который где-то почти на краю безумия. Другое — в мир, который всё ещё безумно далеко, но уже ощущается как достижимый в рамках одного большого проекта, а не легенды на века.

Лера чуть склонила голову.

— То есть Kepler-452 b из символа превращается в дальнюю, но рабочую цель.

— Да, — ответил я. — Именно. Не на ближайшие годы, конечно. Но уже не в жанре “когда-нибудь наши внуки, если доживут”. У нас тут, напоминаю, часть команды стареть уже почти перестала, так что тема внуков вообще становится слишком философской.

Аппаратчик чуть улыбнулся.

— Вы это каждый раз говорите так, будто до сих пор сами не до конца привыкли.

— Потому что и не привык. Это вообще вещь, к которой лучше не привыкать слишком быстро. А то начинаешь строить слишком большие планы ещё до того, как успел вырастить железо под них.

Я снова ткнул в дальнюю лестницу.

— Так вот. После LHS и ближней исследовательской программы Пересвета дальше уже будет следующий большой цикл. Когда будет готов тяжёлый линкор, идём на Kepler-1649 c армадой. Не одним кораблём. Не двумя. Нормальной группой. Идём не посмотреть из окна. Идём брать.

Московский военный проговорил медленно:

— То есть вы уже сейчас закладываете вторую большую внешнюю линию после милуинского мира и LHS.

— Да, — сказал я. — Потому что если этого не сделать уже сейчас, потом окажется, что флот вроде есть, планеты вроде найдены, а нормальной дороги нет. А без дороги всё опять сведётся к красивым рывкам и усталым отчётам о том, что мы чуть-чуть не успели.

Лера повернулась ко мне.

— Давай тогда без общих красивых картинок. По сути. Что именно ты хочешь от следующих пяти лет?

Я чуть улыбнулся.

— Наконец-то нормальный вопрос.

Я подошёл ближе к столу, развернул новую временную шкалу и заговорил уже медленнее, чтобы никто потом не делал вид, будто я что-то недосказал.

— Следующие пять лет, это не про “давайте посмотрим, как пойдёт”. Следующие пять лет — это жёсткая укладка фундамента. Первое, захват LHS через год. Второе, закрепление там гарнизона в виде трофейного линкора и фрегата. Третье, возвращение Пересвета в подвижную исследовательскую роль. Четвёртое, достройка двух тяжёлых фрегатов. Пятое, запуск исследовательского и грузового кораблей. Шестое, модернизация гиперлинии. Седьмое, системное обследование пространства в радиусе ста световых лет вокруг Земли и сбор реальной карты ближних миров. И уже на этом каркасе — проект тяжёлого линкора.

Московский молодой аппаратчик тихо спросил:

— А дальше, после этих пяти лет?

— Дальше начинается не выживание, а масштабирование, — сказал я. — Но туда сейчас рано лезть слишком глубоко. Потому что сначала надо дожить до точки, где у нас будет, во-первых, железо, во-вторых, люди, в-третьих, привычка работать несколькими системами сразу, а не одной удачной точкой на карте.

Лера сразу подхватила уже по-своему:

— То есть следующие пять лет — это превращение из силы, которая умеет пробиваться, в силу, которая умеет удерживать и расширяться без истерики.

— Да, — сказал я. — Вот так и записывайте.

Специалист по кораблям поднял глаза от планшета.

— Тогда вопрос. Если тяжёлый линкор уже проектируется, и вы хотите потом одновременно его и фрегат, а до этого ещё два фрегата, исследовательский и грузовой, не получится ли, что мы сейчас слишком сильно размажем мощности?

Я посмотрел на него.

— Получится, если будем работать как старые люди. Не получится, если начнём думать верфями как системой, а не как отдельными коробками. Одна верфь — тяжёлый линкор. Вторая — фрегаты. Параллельно мелкие линии по исследовательскому и грузовому, не в ущерб большим корпусам. Всё это требует не одного красивого доклада в полгода, а постоянной работы, нормальной кооперации и отсутствия бюрократической импотенции. То есть, если совсем по-простому, да, работать придётся лучше.

Он кивнул без обиды.

— Понял.

— И ещё одно, — сказал я. — Не забывайте, что Kepler-1649 c, это уже не просто следующая красивая ступень. Это первый мир после трёхсот световых лет. Психологически и логистически это новая граница. Если мы её уверенно возьмём армадой, дальше весь разговор о глубине нашей экспансии меняется. Потому что тогда уже даже самые тупые поймут: мы не просто крутимся рядом с Землёй и ближайшими системами. Мы реально растём в дальнее пространство.

Военный из Москвы кивнул первым.

— Это уже будет другой уровень.

— Да, — сказал я. — Поэтому и идти туда надо не на эмоциях, а подготовленными.

Лера чуть усмехнулась.

— Удивительно разумная мысль для человека, который половину жизни строит невозможное быстрее, чем его успевают осознать.

— Я старею, — сказал я.

— Не ври хотя бы здесь, — отозвалась она.

Некоторые за столом всё-таки не удержались и улыбнулись.

Это тоже нормально. Когда разговор уже совсем тяжёлый, немного человеческой нормальности только помогает. Главное, чтобы никто не перепутал её с расслаблением.

Лера закрыла папку.

— Хорошо. Теперь это уже похоже не на набор удачных эпизодов, а на настоящую последовательность.

— Потому что так и есть, — ответил я.

Военный по космосу спросил:

— А на LHS после захвата вы хотите сразу строить нормальную опору, как на милуинской планете?

— Нет, — сказал я. — Не сразу. Сначала посмотрим, что это вообще за мир. После засева у нас там нет ни нормальной разведки, ни понимания внутренней ткани, ни карты полезного и опасного. Строить башню АМОКС на красивом энтузиазме — это путь идиота. Сначала берём орбиту, чистим, смотрим, понимаем, кто там, что там, как оно дышит, какие там города, какие расы, какие ресурсы, какая биология. И уже потом решаем, как именно втыкаться.

Лера спокойно кивнула.

— Правильно. Иначе сами же потом будем ломать своё же основание.

Я посмотрел на московских по очереди.

— Ещё раз. Не надо пытаться ускорять всё подряд, потому что приятно думать, будто мы уже можем всё. Это как раз момент, когда легко подохнуть от собственной гордыни. Мы растём, да. Быстро, да. Но темп должен быть не красивым, а выдерживаемым.

Молодой аппаратчик сказал негромко:

— То есть главная задача сейчас, это не разогнаться любой ценой, а не потерять управляемость на росте.

— Вот. Именно это и запомните. Потому что очень скоро, если всё пойдёт так, как должно, у нас начнётся фаза, где возможностей станет больше, чем привычки их переваривать. И вот там будут самые опасные ошибки.

Некоторое время все молчали.

Не потому что нечего было сказать. Просто момент уже был не дискуссионный. Всё, что нужно, прозвучало. Дальше оставались уже детали, сроки, кадры, железо, графики, линии снабжения и прочая взрослая скука, без которой любая имперская мечта быстро превращается в очень дорогой труп.

Потом Лера всё-таки сказала:

— Значит, оформляем именно так. LHS через год, дальше гарнизон и исследование ближнего радиуса, два фрегата через три года, потом исследовательский и грузовой, потом тяжёлый линкор и дорога к Kepler-1649 c как следующей большой ступени. Kepler-452 b уже считаем по новой дистанции, тысяча четыреста, а не тысяча восемьсот.

— Да, — ответил я. — И все промежуточные миры до неё тоже уже считаем не как красивые точки в списке, а как реальные будущие узлы. Kepler-1649 c, Kepler-296 e, Kepler-186 f, Kepler-1229 b, Kepler-442 b, потом уже Kepler-452 b. Не обязательно по прямой, не обязательно в одном ритме, но это уже лестница. И мы теперь о ней знаем.

Военный из Москвы поднялся первым.

— Ну что ж. Выглядит неприятно масштабно.

— Значит, всё правильно, — сказал я.

Он усмехнулся.

— Да, пожалуй.

Остальные тоже начали собираться.

Планшеты, заметки, тихие фразы между собой, быстрое внутреннее считывание того, сколько теперь работы упало на каждого и в какой именно форме. Я уже хорошо знал этот ритм. После хорошего совещания люди не оживлённо спорят в коридоре о концепциях. После хорошего совещания они молча считают сроки и понимают, что жизнь опять стала больше.

Когда почти все вышли, Лера задержалась у стола и ещё раз посмотрела на проекцию.

Земля, TRAPPIST-1, LHS, потом дальняя цепь миров.

— Забавно, — сказала она. — Ещё несколько лет назад всё это выглядело бы как бред сумасшедшего. А сейчас уже даже у московских лица не такие, будто ты несёшь фантастику.

— Потому что фантастика заканчивается ровно в тот момент, когда под неё появляется логистика, — сказал я.

Она посмотрела на меня и усмехнулась.

— Очень романтичная формулировка.

— Зато точная.

Глава 7

До церкви я доехал уже ближе к вечеру.

Ростов за окнами машины медленно уходил в мягкий золотисто-серый свет, потом в более густую вечернюю синеву. Башни, дороги, новые кварталы, светящиеся линии транспорта, тёмные полосы воды, всё это уже давно стало для меня привычным видом большого дома, который сам не до конца понимает, во что именно превратился за последние годы. Но как только машина свернула к храмовому комплексу, привычный городской ритм сразу начал отступать.

У церкви всегда было своё время. Не быстрее, не медленнее, а просто другое. Чуть плотнее, чуть тише, чуть глубже. Здесь даже охрана двигалась иначе. Без суеты, без дёрганья, с той тяжёлой внутренней собранностью, которая появляется у людей, когда они долго служат рядом с чем-то слишком большим, чтобы относиться к этому как к просто очередному объекту.

Меня встретили сразу, проводить уже давно никого не надо было. Я и сам знал тут каждый поворот не хуже собственного дома.

Внутри пахло воском, деревом, чистым камнем, чаем, женскими духами, детским молоком и той тонкой, почти неуловимой силой, которая всегда висела в этом месте, будто сама церковь дышала Лилей даже тогда, когда её здесь не было рядом.

Но сейчас она была.

Я нашёл их не в главном зале, а в одном из внутренних помещений, почти домашнем по местным меркам. Не парадная часть, не место для паломников, не тот красивый холодный простор, где люди падают на колени просто потому, что ноги сами решают всё за них.

Здесь было теплее, мягче, живее. Низкий столик, кресла, диван у окна, тёплый свет, чайник на боковой тумбе, чашки, блюдце с печеньем, ещё что-то сладкое, от чего, похоже, Лиля в последнее время не отказывалась.

Они сидели вдвоём. Лиля, как и ожидалось, с Викторией на руках. Девочка и правда росла быстро. Не болезненно, не ненормально на вид, а именно быстро в том смысле, в каком быстро растут дети, в которых с самого начала слишком много хорошей жизни. Уже не тот крошечный комочек, который только ест, спит и орёт.

Щёки налились, взгляд стал осмысленнее, ручки двигались уже не просто так, а с попыткой ухватить мир, волосы чуть заметно потемнели, а сама Лиля держала её так спокойно и естественно, будто с самого рождения только этим и занималась, хотя ещё несколько лет назад я бы не поставил на то, что она вообще будет сидеть с младенцем на руках и обсуждать за чаем пасту веры и фундаментальные законы мироздания.

Рядом сидела Маргарита. Уже совсем не та ошалевшая девчонка, которая впервые зашла ко мне в кабинет с лицом человека, которому слишком вежливо сообщили, что прежняя жизнь закончилась. Собраннее, спокойнее, яснее.

Красота у неё никуда не делась, наоборот, даже стала резче, как это иногда бывает, когда человек перестаёт жить в постоянной внутренней смазанности и впервые начинает понимать, что он вообще такое. Волосы убраны назад, платье простое, светлое, без лишней церковной театральности, лицо живое, глаза внимательные, и в этих глазах уже было то самое новое качество, которое появляется у людей силы, едва они начинают чувствовать, что мир действительно отзывается на них глубже, чем раньше.

Они обе подняли головы, когда я вошёл.

Лиля чуть улыбнулась.

— О, наконец-то. Мы уже думали, ты опять решил по пути захватить ещё одну систему.

— Пока только доехал до церкви, — ответил я. — Но вечер ещё молодой.

Маргарита тоже улыбнулась, уже заметно свободнее, чем в наши первые встречи.

— Добрый вечер.

— Добрый, — сказал я и подошёл ближе. — Вижу, вы тут без меня отлично устроились.

— Конечно, — отозвалась Лиля. — Тут чай, ребёнок, разговоры про Истину, ложь, людей и твою великую привычку приносить в жизнь женщин слишком крупные проблемы. Очень уютно.

Я хмыкнул, наклонился, поцеловал её в макушку, потом осторожно провёл пальцами по щеке Виктории. Та скривила серьёзную детскую мордочку, моргнула и попыталась схватить мой палец.

— Нормально, — сказал я. — Уже растёт как на дрожжах.

Лиля посмотрела на дочь с той странной мягкостью, которая у неё появлялась только рядом с ребёнком.

— Очень быстро. Иногда даже слишком быстро.

— Тебя это пугает?

— Нет, — сказала она спокойно. — Но напоминает, что здесь вообще нет ничего обычного.

Я сел напротив них, взял свободную чашку, налил себе чай и перевёл взгляд на Маргариту.

— Ну что, Рита. Как успехи?

Она на этих словах сначала будто чуть смутилась, а потом всё-таки не удержалась от довольной улыбки.

— Уже лучше, чем было. Я перешла на первый ранг. И аура открылась.

— Да ладно, — сказал я. — Быстро.

— Я тоже так думаю, — отозвалась она. — Но Юрий Алексеевич говорит, что для четвёртого типа это ещё даже не повод особенно гордиться. Говорит, что я просто наконец-то перестала быть бледной неприятностью для науки и начала становиться полноценной.

— Очень по-бойковски, — хмыкнул я.

— Да, — сказала Маргарита и улыбнулась уже шире. — Он вообще умеет поддерживать.

Я поставил чашку, откинулся чуть назад и включил ТИ-зрение.

Мир тут же мягко качнулся, привычно окрашиваясь в глубокие зелёные и пурпурные тона. Лилина сила, как всегда, лежала поверх всего пространства не в виде отдельного свечения, а как будто сама среда вокруг неё была пропитана Властью. Пурпур шёл по ней спокойно, густо, почти лениво, именно так, как и должен идти закон, которому уже давно не нужно никому ничего доказывать. В её руках, на плечах, вдоль волос, в самой линии тела всё было напитано этим мягким, тяжёлым, слишком цельным сиянием.

И да, вокруг теперь были не только её цвета.

Я повернул голову к Маргарите и увидел вокруг неё новые отголоски. Пока ещё слабые, блеклые, тонкие. Не сила зрелой богини и даже не что-то близкое к этому. Но уже определённо своё.

Бело-жёлтые всполохи, местами почти матовые, местами с лёгким внутренним золотистым отблеском. Они не давили, не занимали пространство, как Лилин пурпур. Они скорее проступали, будто сама реальность вокруг Маргариты начинала потихоньку признавать: да, здесь уже есть отдельный закон, пусть пока ещё слабый и молодой.

Я отключил зрение и сказал:

— Да, есть. Уже видно.

Маргарита сразу вытянулась чуть вперёд.

— Сильно?

— Пока нет, — ответил я честно. — Но уже не перепутаешь с пустой красивой теорией. Лиля рядом, конечно, всё съедает по масштабу, но свои следы у тебя уже есть. Бело-жёлтые. Бледные пока, но уже живые.

Она выдохнула и почти с детским удовольствием сказала:

— Мы наконец поняли, что у меня за закон.

— Ну-ка, — сказал я.

Маргарита посмотрела на меня с той смесью гордости и осторожности, которая бывает, когда человек произносит про себя нечто слишком большое и ещё сам до конца не знает, как к этому относиться.

— Истина, — сказала она. — Фундаментальный закон Истины.

Я несколько секунд молча смотрел на неё, потом кивнул.

— Хорошо звучит.

Лиля рядом чуть усмехнулась.

— Очень. Особенно если учесть, как эта девочка теперь смотрит на людей, когда те начинают нести чушь.

— А что, — отозвалась Маргарита, — мне теперь нельзя получать удовольствие от работы?

— Можно, — сказал я. — Главное, не слишком.

Она покачала головой, потом уже серьёзнее добавила:

— И ещё у меня паства начала расти.

Я поднял брови.

— Уже?

— Да. Странное ощущение, если честно. Очень. Сначала я думала, что просто схожу с ума. Потом поняла, что нет, это именно связи. Тонкие, слабые, но уже есть. Только это, по сути, паства Лили. Они мне совсем немного энергии дают. Совсем чуть-чуть. Но всё же дают. И это всё равно чувствуется. Будто от тебя куда-то тянутся лёгкие ниточки, почти незаметные, но живые.

Лиля, не глядя на неё, мягко покачивала Викторию и сказала:

— Нормально. У тебя пока и не должно быть собственной большой массы. Слишком рано. Ты ещё не в том весе. Но раз уже пошёл отклик от общей веры, значит всё работает правильно.

Я поставил чашку обратно на столик.

— Вообще-то насчёт этого я и пришёл.

Обе сразу подняли головы.

Маргарита чуть нахмурилась.

— В смысле?

— В прямом, — сказал я. — На милуинской планете, в столице, церковь почти достроили.

Вот теперь удивление у неё стало уже совершенно открытым.

— Там? Уже?

— Да. Работают быстро, когда понимают, зачем именно и под кого. Через полгода полетим туда и будем нормально продвигать веру. Лиля обозначит себя, напитает место силой, задаст правильное ощущение, покажет людям, кто там главный, и вернётся обратно. А ты останешься там на первое время.

Маргарита несколько секунд просто смотрела на меня.

— В каком смысле останусь?

— В самом прямом. Будешь сидеть там, расти, собирать свою линию, принимать веру, учиться работать с этим не как земная девочка из Ростова, а как реальная молодая богиня. Пока не дорастёшь хотя бы до третьего ранга.

Она так резко моргнула, что Виктория на руках у Лили даже дёрнула пальцами, будто почувствовала изменение в воздухе.

— Подождите. Это… это сколько там сидеть?

Я пожал плечами, как о вещи совершенно естественной.

— В зависимости от того, как пойдёт рост верующих. Лет десять, пятнадцать.

— Пятнадцать лет, — повторила она так тихо, будто сначала решила, что ослышалась. — На другой планете?

— Ну, может, двадцать, — сказал я спокойно. — Это тебе сейчас кажется, что это очень долго. После второго ранга время уже начнёт ускоряться. После третьего вообще года будут пролетать как сейчас месяца. Ты даже не заметишь, как половина этого срока уйдёт.

Маргарита уставилась на меня уже так, будто я опять между делом отменил одну из базовых физических констант.

— Не замечу? Двадцать лет?

— Да, — сказал я. — Для обычного человека это ужас. Для человека с нормальным ядром и четвёртым типом, это уже просто длинный этап роста. Ты сейчас ещё меряешь всё старой линейкой. А старая линейка у тебя уже треснула.

Она открыла рот, закрыла, потом перевела взгляд на Лилю.

— Он всегда так спокойно говорит вещи, после которых хочется минут десять просто молчать?

Лиля посмотрела на неё очень мягко и очень весело.

— Да. И это ещё он сегодня в хорошем настроении.

— Прекрасно, — пробормотала Маргарита.

Я не дал ей уйти в это слишком глубоко, потому что дальше шло главное.

— И ещё одно. Через пять лет ты должна быть уже второго ранга.

Она резко подняла на меня глаза.

— Должна?

— Да, — сказал я. — Потому что я хочу прорываться на четвёртый.

В комнате сразу стало заметно тише.

Даже Лиля, до этого спокойно державшая ребёнка и улыбавшаяся над Ритиным шоком, теперь посмотрела на меня уже совсем другим взглядом. Не испуганным. Просто внимательным до тяжести.

— Ты решил? — спросила она спокойно.

— Да.

— Уже?

— Не завтра. Но да, решил.

Я перевёл взгляд с неё на Маргариту.

— И вы мне обе будете нужны, чтобы я на этом прорыве кони не двинул.

Маргарита явно хотела что-то сказать, но я продолжил раньше:

— Ядро уже слишком большое. Ты это и сама однажды увидишь, когда дорастёшь. Оно не просто сидит себе внутри красиво и светится. Оно жрёт. Давит. Ломает тело под себя. На следующем прорыве может часть лёгких сожрать, сосудов, вен. Чёрт знает что ещё. После прорыва оно будет ещё больше. А мне неинтересно красиво умереть на фоне великой силы только потому, что не хватило правильной поддержки.

Лиля смотрела на меня молча.

Потом очень спокойно спросила:

— Ты уже считал, насколько там может быть тяжело?

— Да.

— И?

— Тяжело. Очень. Но терпимо, если подойти не как идиот.

Маргарита сидела, забыв про чай, про своё удивление, про всё остальное. Видимо, впервые по-настоящему увидела, что за всей этой нашей привычной уверенностью, планетами, флотом и разговорами о столетиях лежат вполне конкретные вещи. Кровь, мясо, органы, риск сдохнуть в собственной силе.

— То есть, — сказала она медленно, — вы хотите, чтобы я уехала на другую планету, там росла, копила веру, становилась сильнее, и потом вернулась, чтобы удержать вас во время прорыва?

— Да, — сказал я. — Именно так.

Она несколько секунд молчала.

Потом вдруг нервно усмехнулась.

— Нормально. Хорошо у вас тут планируются жизни людей.

— Не ври, — сказала Лиля. — Тебе нравится, что всё не вяло и не бессмысленно.

Маргарита посмотрела на неё, потом опустила взгляд в чашку и, не удержавшись, всё-таки улыбнулась.

— Да. Нравится. Но иногда всё равно хочется, чтобы кто-нибудь уже сказал: “Это шутка, Рита. Иди домой, поработай ещё в отеле”.

— Поздно, — сказал я. — Отель ты уже переросла.

Лиля чуть поудобнее переложила Викторию на руках и спросила:

— Как ты это видишь по церкви?

— Просто, — ответил я. — В церкви там будут ваши обе статуи. Не одна. Обе. Лиля как главная, ты как младшая. Значит, вера пойдёт сразу по двум линиям. Причём Лиля там обозначится первой, задаст основу, напитает место, и дальше уже ты останешься внутри живой, регулярной работы. У тебя начнёт собираться не крошка от чужой паствы, как сейчас, а настоящая своя масса.

Маргарита моргнула.

— То есть я там буду не просто как помощница Лили, а как отдельная фигура?

— Конечно, — сказал я. — Не равная ей, это даже обсуждать нечего. Но отдельная. Люди должны видеть не просто отголосок, а две вертикали. Власть и Истина. Сразу. Это сильнее, это устойчивее, это лучше ложится на живую веру, а не на однослойное поклонение.

Лиля тихо усмехнулась.

— Красиво придумал.

— Не придумал. Просто так работает лучше.

— Да я не спорю, — сказала она. — Просто приятно иногда слышать, как ты из любви к эффективности собираешь почти теологию.

— Ненавижу, когда ты так формулируешь.

— А я люблю.

Маргарита переводила взгляд с меня на неё и обратно так, будто пыталась одновременно догнать и семейную динамику, и масштаб собственной новой жизни.

— Подождите. А вы, — она посмотрела на Лилю, — туда совсем не останетесь?

— Нет, — ответила Лиля спокойно. — Я туда прилечу, обозначусь, напитaю место, покажу себя, а потом вернусь. У меня здесь дочь, Земля, церковь, свои линии, свои задачи. Но периодически я буду прилетать. Может, раз в год. Посмотрим, как пойдёт.

Я кивнул.

— Да. Раз в год для начала, а там посмотрим. Если процесс ляжет хорошо, может, и чаще. Может, ещё в других городах поставим церкви и твоих жрецов туда подтянем. Не надо мыслить одной столицей. Если мир пойдёт в веру как надо, мы развернём сеть.

Лиля посмотрела на меня с привычным спокойствием и слегка прищурилась.

— Ты уже мысленно заселил всю планету храмами.

— Пока только несколько крупных узлов, — сказал я. — Не наглей.

— Как скажешь.

Маргарита тяжело выдохнула, потом спросила уже тише:

— А если я там не выдержу?

Я посмотрел на неё спокойно.

— Выдержишь.

— Вы так уверены?

— Да. Потому что ты не едешь туда одна в пустоту. У тебя будет охрана, своя часть жрецов, учёные, медики, люди связи, нормальное жильё, нормальная линия питания, вся инфраструктура рядом с церковью и башней. Тебя туда никто не выкидывает в чистое поле с фразой “ну давай, становись богиней”. Тебя туда ставят расти.

Лиля добавила уже мягче:

— И потому что там тебе будет проще, чем здесь. На Земле слишком шумно. Слишком много лжи, слишком много человеческой грязи, слишком много слоёв, через которые ты всё время продираешься. А там мир проще. Молодее. Чище в своём начале. Для Истины это даже полезно.

Маргарита задумалась, потом медленно кивнула.

— Может быть.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— И ещё. Тебе сейчас сама цифра пятнадцать или двадцать лет кажется чудовищной. Но это потому, что ты всё ещё думаешь линейкой обычного человека. Вот уезжает человек в двадцать два, возвращается в сорок два, всё, жизнь прошла. У тебя так не будет. Ты не вернёшься старой уставшей тёткой, у которой в глазах вся эта история будет выглядеть как несмешной затянувшийся эпизод. Ты за это время, если всё пойдёт правильно, только начнёшь становиться собой.

Маргарита криво усмехнулась.

— Вы очень умеете продавать страшные вещи как естественные.

— Потому что в нашем случае они и есть естественные.

— Это не облегчает.

— Но помогает не истерить.

Лиля тихо засмеялась.

— Тут он тоже прав.

Виктория в этот момент вдруг недовольно заворочалась у неё на руках, нахмурилась, потом издала очень серьёзный детский звук, явно означавший, что или разговоры о чужих планетах затянулись, или мир в целом недостаточно внимательно относится к её текущим потребностям.

Лиля сразу опустила взгляд и мягко качнула её.

— Всё, маленькая. Сейчас.

Я смотрел на эту картину и снова ловил себя на странной внутренней несостыковке. С одной стороны, чай, ребёнок, две женщины, один тихий вечер, почти домашняя сцена. С другой, разговор о фундаментальных законах, паствах, рангах, переезде на другую планету на двадцать лет и подготовке к прорыву, который может мне сожрать лёгкие.

И вот это, наверное, и было самым точным описанием нашей жизни сейчас. Ничего уже не делилось на “обычное” и “невозможное”. Всё просто срослось в одну плотную, местами абсурдную, но очень живую реальность.

Маргарита тем временем всё ещё думала.

Потом вдруг спросила:

— А если я там вырасту быстрее, чем вы думаете?

— Отлично, — сказал я. — Значит, вернёшься раньше. Я не женюсь на цифре пятнадцать лет. Мне нужен результат, а не красивый срок.

— А если наоборот медленнее?

— Тогда будешь сидеть дольше, — ответил я. — Это не ссылка и не туризм. Это работа.

Она вздохнула.

— Всё у вас работа.

— Конечно. А как ты хотела? Быть молодой богиней, пить чай и ждать, пока сила сама всё сделает?

— Звучало бы приятно.

— Звучало бы. Работало бы плохо.

Лиля сдержанно улыбнулась.

— Привыкай. Здесь почти всё, что хорошо работает, сначала звучит не очень приятно.

Маргарита посмотрела на неё с такой смесью уважения и обречённого веселья, что даже я не удержался.

— Ладно, — сказала она. — Хорошо. Допустим, я уже почти не в ужасе. Но можно совсем дурацкий вопрос?

— Давай, — сказал я.

— А если через десять лет я там реально вырасту, у меня будет свой храм, своя паства, своя сила, свои жрецы, а потом я вернусь сюда, мне не захочется вас всех послать нахрен и остаться там править тихим прекрасным миром?

Я посмотрел на неё несколько секунд, потом хмыкнул.

— Может, и захочется. Но не получится.

— Почему это?

— Потому что, во-первых, ты умная, а во-вторых, ты ещё не до конца понимаешь, насколько вкусно потом пахнет следующий шаг после роста. Если ты действительно дорастёшь там до третьего ранга и соберёшь свою силу как надо, сидеть потом на одной планете и изображать местную вечную святую тебе быстро станет скучно.

Она задумалась.

Потом медленно сказала:

— Это… неприятно похоже на правду.

Лиля чуть склонила голову.

— Добро пожаловать в нашу болезнь.

На несколько секунд все трое замолчали.

Только Виктория сопела у Лили на руках, чай остывал в чашках, вечер ложился за окнами мягче, и в этой тишине всё уже было почти решено.

Маргарита первой нарушила молчание.

— Хорошо. Я поеду.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Но, — добавила она и посмотрела на меня уже внимательнее, — вы всё-таки иногда напоминайте мне, что я не просто удобный кусок большого плана.

Лиля на этих словах посмотрела на меня с откровенным интересом. Я даже почувствовал, как у неё внутри шевельнулось почти злое удовольствие. Мол, давай, Дим, выкручивайся красиво.

Я поставил чашку, посмотрел на Маргариту и ответил честно:

— Ты не просто удобный кусок большого плана. Но и делать вид, что ты теперь вне большого плана, я тоже не буду. У нас тут не те масштабы, чтобы кого-то любить отдельно от будущего. Просто некоторых людей мы в это будущее вплетаем особенно глубоко.

Маргарита несколько секунд смотрела на меня, потом тихо сказала:

— Тоже очень по-вашему.

— Зато без вранья, — ответила за меня Лиля.

— Да, — кивнула Маргарита. — Это я уже заметила.

Я поднялся первым.

— Ладно. Полгода у тебя есть. Растёшь, работаешь, учишься, собираешь силу. Потом летим.

— А вы, — спросила она уже мне в спину, — сами не боитесь, что потом мне это всё понравится слишком сильно?

Я обернулся.

— Боюсь, — сказал я честно. — Но это уже будет хорошая проблема.

Лиля тихо рассмеялась.

— Вот за что я тебя люблю, так это за умение выбирать между плохими вариантами самый полезный.

— Не ври, — сказал я. — Не только за это.

— Конечно не только, — отозвалась она и поправила на руках Викторию. — Ещё за то, что ты приносишь в жизнь очень дорогие осложнения и потом называешь это естественным ходом вещей.

— Кто-то же должен.

Я подошёл, наклонился, поцеловал сначала Лилю, потом осторожно коснулся пальцем крошечной ладони Виктории, а затем перевёл взгляд на Маргариту.

Та уже сидела тише, но не сломленно. Скорее наоборот, в ней было то особое, очень молодое и уже опасное напряжение, которое появляется у людей, когда перед ними внезапно открывается слишком большая дорога, и первая реакция “блядь, это невозможно” постепенно начинает уступать более честной мысли, “а ведь я всё-таки пойду”.

Глава 8

Леру с Андреем я застал уже в малой переговорной на верхнем этаже новой башни.

Не в той огромной зале, где на стенах висят карты миров, траектории флотов и схемы будущих войн, а в комнате поменьше, тише, плотнее. Там обычно обсуждали не космос, не корабли и не новые планеты, а вещи, которые в долгую иногда важнее любого линкора. Деньги, люди, партии, элиты, влияние, привычки общества, правильные лица в правильных кабинетах. Всё то, что не светится в хронике как великая победа, но потом однажды оказывается реальной причиной, почему вообще стало возможно всё остальное.

За окном уже темнело. Ростов внизу светился своей привычной новой плотностью, башни, трассы, жилые массивы, заводы, магистрали, огни по воде, красные точки дронов снабжения, белые нитки транспорта. А внутри был только мягкий свет, тяжёлый стол, экраны на стенах и Лера, уже успевшая открыть перед собой сразу три рабочих окна.

Андрей сидел сбоку, спокойно, как всегда. Не суетился, не лез вперёд раньше времени, просто смотрел на цифры и карты с тем выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда разговор был не про красивую теорию, а про настоящее строение силы.

Я сел на своё место, положил планшет на стол и посмотрел сначала на Леру, потом на отца.

— Ну, — сказал я, — рассказывайте, что у нас там по Земле. А то в последнее время космос опять жрёт всё внимание, а старая добрая планета имеет дурную привычку потом за это мстить.

Лера подняла взгляд от экрана и чуть улыбнулась.

— По Земле у нас всё интересно. И наконец-то уже не в режиме “когда-нибудь потом”. Начну с главного. Политическая партия “Новое Будущее” запущена, через третьи руки, через чистую связку, без прямого хвоста к нам. Формально там набор молодых технократов, часть региональных лиц, пара публичных экономистов нового типа, несколько врачей, промышленники среднего звена, люди из образования, энергетики и муниципальной линии. На бумаге, всё прилично. Центризм, технологическое развитие, социальная мобилизация, новая промышленная политика, долгий горизонт, сильное государство без старческой бюрократии, доступная медицина, ставка на космос, рост регионов, кадровая меритократия, нормальная инфраструктура.

— То есть всё то, что обычные люди хотят услышать, когда вокруг уже явственно пахнет следующим веком, — сказал я.

— Да, — ответила она. — И всё то, что старая система по-настоящему дать уже не может. Именно поэтому партия пошла. Не потому, что её красиво раскрутили. Хотя раскрутили тоже грамотно. А потому, что она попала в голод. Люди уже давно чувствуют, что старая политическая машина живёт короткими циклами, латанием дыр и привычкой говорить вчерашними словами о завтрашних проблемах. А “Новое Будущее” впервые подаёт им язык длинной эпохи. Без прямой истерики, без лозунгов “всех на Марс”, без клоунады. Просто говорит, что страна и мир уже другие, и пора строить политику под этот факт, а не под воспоминания.

Андрей сухо добавил:

— Плюс там нет ощущения мертвечины. Это очень чувствуется. Старые партии уже воспринимаются как комната, где давно никто не открывал окна. А тут у людей хотя бы создаётся чувство, что в политике появился воздух.

Я хмыкнул.

— Красиво. И насколько это уже живое, а не просто удачный старт?

Лера сдвинула окно на главный экран.

Там вспыхнула карта России, потом пошли слои, по регионам, по городам, по возрастным группам, по типам поддержки.

— Уже живое, — сказала она. — Пока не победитель, разумеется. Но уже не игрушка. В крупных городах рост идёт быстрее среди молодых управленцев, технарей, врачей, части предпринимателей и тех, кто уже завязан на новую промышленность. В средних городах хорошо заходит там, где АМОКС и совместные с государством проекты успели дать реальное изменение жизни, медицина, рабочие места, транспорт, новые школы, энергосети, логистика. У периферии пока сложнее, но и там идут подвижки через тему регионального роста и выхода из вечной зависимости от московской милости.

Я посмотрел на карту.

Нормально. Уже не просто красивые проценты в пустоте. Именно ткань. Ещё не доминирующая, но уже существующая.

— Радикалов там нет? — спросил я.

— Нет, — ответила Лера. — И это принципиально. Никакого крика, никакого тупого мессианства, никакой открытой привязки к нам. Идея партии не в том, чтобы орать “мы за АМОКС” или “мы за новую силу”. Идея в том, чтобы вытеснять старую политическую мебель людьми, для которых новый мир, нормален, а не пугает их до дрожи. Чтобы через десять лет половина управленцев нового поколения сама собой уже стояла на этой логике.

— Хорошо, — сказал я. — И кто ведёт это внутри?

— Несколько слоёв, — ответила она. — Верхушка партии пока чистая, настоящие лица, без знания, кто у них где в тени помогает. Средний слой частично наш, но завязан не через прямую верность, а через карьеру, ресурсы, идеологическую близость и понимание, куда дует ветер. Молодёжный блок и будущая кадровая линия — там уже плотнее. Этих мы ведём аккуратно, с самого начала. Не как марионеток, а как правильный резерв.

Я кивнул.

— Отлично. Значит, не “свой карманный вождь”, а постепенная замена крови в сосудах.

— Именно, — сказала Лера. — Одного вождя ломают, покупают, старят, убирают, дискредитируют, подменяют. Среду ломать куда труднее. Через пять лет “Новое Будущее” должно быть не просто партией, а местом, через которое в карьеру идут самые амбициозные и живые из нового слоя. А через десять лет уже не мы будем тащить туда людей, а люди сами будут рваться туда, потому что именно там окажется реальный маршрут вверх.

Андрей кивнул.

— Тогда потом и чистить будет проще. Когда у тебя не толпа случайных карьеристов, а уже отобранная человеческая порода.

Я посмотрел на него.

— Ты всё в терминах отбора видишь.

— А в чём я должен это видеть, — спокойно спросил он. — Политика это тоже селекция. Только в плохих системах она стихийная, а в хороших, управляемая.

Лера усмехнулась.

— Вот за это я его и люблю на совещаниях. Он всегда находит способ сформулировать что-то жёстко и так, чтобы спорить было трудно.

— Потому что это правда, — сказал Андрей.

— У нас сегодня вообще день правды, — ответил я. — Дальше. Что с представительствами?

Лера переключила экран.

На карте мира загорелись четыре точки.

Китай, Бразилия, Польша, Ливия.

Потом рядом пошли цифры, графики, объёмы, сопутствующий рост, логистика, медицинские показатели, внутренние инвестиции, локальный политический эффект.

— Четыре представительства работают, — сказала Лера. — Пока это даже не полноценное развертывание, а демонстрационный слой. Устаревшие для нас технологии, ограниченный доступ к части материалов, дешёвая медицина на месте, несколько совместных производств, модернизация части энергетики, логистический апгрейд и доступ к некоторым ресурсам из российско-амоксовской линии в приоритетном порядке. Мы специально держим помощь ниже потолка. Нам не нужен мгновенный взрыв. Нам нужен эффект зависти и сравнения.

— То есть, — сказал я, — чтобы соседи видели не сказку, а вполне реальную разницу в уровне жизни и скорости роста.

— Да. Причём разницу, которую можно пощупать, — ответила Лера. — Доступная медицина, новые рабочие места, рост местной промышленности, модернизация инфраструктуры, стабильная энергетика, кредитные линии, новые логистические узлы, аккуратный, но заметный рост доходов. И всё это выглядит не как колониальная милостыня, а как престиж. У вас есть представительство АМОКС, значит вы в новой очереди мира стоите ближе других.

Я посмотрел на Польшу.

— И как там?

Лера чуть улыбнулась уже по-настоящему.

— Лучше всего с политической точки зрения. Потому что сама по себе Польша не получала от нас ничего настолько грандиозного, что перевернуло бы её в один день. Но именно поэтому эффект там красивее. Их соседи, особенно европейцы из чёрного списка, смотрят на это как на личное унижение. У поляков растёт экономика, у них идёт модернизация, дешёвая медицина на месте, новые производственные линии, аккуратный доступ к тем ресурсам, которые другим рядом вообще не светят, и всё это под боком у стран, которым официально закрыт доступ. Зависть там идёт очень вкусная. Германия особенно злится. Французы делают лица, будто ничего страшного, но внутри у них тоже скребёт. Чехи и балты нервничают по-своему. В общем, Польша стала не просто получателем помощи, а инструментом раздражения в Европе.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, в Италии тоже можно будет сделать красиво.

Лера кивнула.

— Я как раз хотела к этому перейти. Италия — очень перспективная точка. Не из-за экономики как таковой, а из-за политического эффекта. Открываем там представительство, даём аккуратный рост, дешёвую медицину, приоритет по части ресурсов, нормальную технологическую помощь по транспортной и промышленной линии, и сразу получаем ещё один клин в европейскую внутреннюю драку. Север Европы будет смотреть с ненавистью, юг с завистью, Брюссель с бессильным раздражением. Для раскола, идеально.

Андрей, как всегда, смотрел на это без дипломатической эстетики.

— Италия ещё и мягче по общественной реакции. Там легче будет завязать на местные элиты и семьи. Польша больше про показательный политический эффект. Италия может дать более глубокую культурную привязку.

— Да, — сказала Лера. — И ещё один важный момент. В Италии можно будет очень аккуратно пустить религиозную и гуманитарную линию, без прямой церкви, конечно, но через медицину, через тему ухода, долголетия, качества жизни. Там это зайдёт сильнее, чем в той же Польше, где пока работает прежде всего зависть к доступу и рост.

Я кивнул.

— Хорошо. Готовьте.

Потом посмотрел на Ливию.

— А Триполи как себя ведёт?

Лера развернула африканский слой.

Там вообще всё выглядело почти неприлично.

— В Африке эффект сильнее, чем мы сами ожидали, — сказала она. — Для Триполи наше представительство стало не просто экономическим бонусом, а маркером новой иерархии. Остальные страны смотрят на это почти как на чудо. Не потому что мы их завалили золотом. Мы как раз очень умеренны. Но именно умеренный, спокойный рост там воспринимается как нечто фантастическое. Люди видят, что рядом появляется работа, медицина, транспорт, надёжное электричество, обучение, точка международной важности, и понимают, что это только минимальный пакет. Сразу пошёл поток просьб, визитов, неформальных каналов, предложений земли, льгот, соглашений, гарантий. Некоторые реально готовы чуть ли не на колени падать, лишь бы представительство открылось у них.

— И что мы им выставляем? — спросил я.

— Небольшие, но показательные условия, — ответила Лера. — Безопасность, лояльность, долгие соглашения по земле и инфраструктуре, внутренние преференции нашим людям, кадровый доступ, образовательные линии, отсутствие попыток играть в две стороны, плюс аккуратное участие в новых торговых маршрутах. Ничего невозможного. Но достаточно, чтобы сразу отсечь идиотов и тех, кто думает, будто можно взять наши плюсы и потом юлить как раньше.

Андрей добавил:

— Африка хороша ещё и тем, что там огромный кадровый резерв на будущее. Не сейчас, не завтра. Но если начать вытаскивать оттуда правильных людей, учить, тащить в технику, медицину, охрану, логистику, через поколение получим очень хорошую сырьевую и человеческую опору.

Я хмыкнул.

— То есть лет через пять Африка в принципе наша.

Лера посмотрела на меня без улыбки.

— Если не наделаем глупостей, да. Не в смысле “везде наш флаг”, конечно. Но в смысле зависимости, привязки элит, экономических коридоров, кадров и символического статуса, да. Там очень быстро понимают выгоду и не страдают таким количеством старой моралистической дури, как Европа.

— А Южная Америка? — спросил я.

Лера вывела Бразилию на главный экран.

— Бразилия идёт хорошо. Не резко, но глубоко. Там эффект не такой яростный, как в Африке, но более плотный. Если в Африке люди видят в нас шанс вытащить страну вверх и готовы ради этого перестраиваться быстро, то в Южной Америке идёт другой процесс. Там элиты уже начинают считать, насколько выгоднее сидеть ближе к нам, чем к старым американским линиям. Бразилия здесь просто первая витрина. Через неё идут разговоры в регионе, через неё смотрят Аргентина, Чили, Колумбия, Перу. И если всё пойдёт так же, лет через десять континент действительно можно будет считать нашим полем влияния.

— США и Канада? — спросил я.

Лера пожала плечами.

— С ними всё просто. Там не надо ломать дверь. Достаточно стоять рядом, пока их собственная экономика ползёт вниз. Старый авторитет не кормит заводы, не лечит людей, не перестраивает энергетику и не создаёт новую промышленную линию. Они слишком долго жили на инерции. Теперь инерция кончается, и это очень заметно. Мы можем почти не трогать их руками. Их ослабление уже работает на нас.

Я чуть склонил голову.

— То есть с ними не агрессия, а ожидание и выборочная работа по мозгам.

— Да, — ответила Лера. — Через элиты, через бизнес, через кадры, через умных беглецов из старых систем, через тех, кто уже понимает, что у себя дома они будут только стареть вместе со страной. Нам не нужно пытаться поджечь США снаружи. Они и так горят правильно, просто не пламенем, а медленным падением.

Андрей сухо сказал:

— Главное, чтобы в падении не начали дёргаться слишком нервно.

— Потому у нас и есть силовая линия, — ответил я. — Но в целом да. Америка сейчас больше полезна как пример того, что происходит с бывшим центром силы, который не успел в новую эпоху.

Лера снова переключила карту.

На этот раз мир начал выглядеть уже не как набор точек, а как настоящий растущий узор.

Россия, наша базовая ось.

Китай, как тяжёлый партнёр второго порядка, сильный, полезный, амбициозный, но пока ещё не конкурирующий с нами в новой архитектуре.

Польша, как клин в европейскую зависть.

Италия, как следующий раскол, ещё только в проекте.

Бразилия, как вход в Южную Америку.

Триполи, как витрина для Африки.

И ещё десятки серых зон, где пока только шли разговоры, расчёты, осторожные подвижки.

— Вот это уже похоже на кровь, — тихо сказал Андрей.

Я посмотрел на него.

— В каком смысле?

— В смысле кровеносной системы. Не просто отдельные точки. Узлы, артерии, капилляры, давление, направление роста. Если мы ещё пять-семь лет так поработаем, у мира появится новая циркуляция. И тогда вопросы “кто главный” уже будут решаться не в лозунгах, а в том, кто перекрывает основные потоки.

Лера постучала ногтем по столу.

— Именно поэтому я и позвала Андрея на этот разговор. Он не мыслит политикой как спектаклем. Он мыслит системой.

— И правильно делает, — сказал я. — Значит так. Дальше усиливаем несколько направлений сразу.

Я поднялся и подошёл к экрану ближе.

— Первое. Партия “Новое Будущее” в России. Пока без перегрева. Не надо её раскармливать слишком быстро, чтобы все умники наверху не проснулись одновременно с одной мыслью. Нам не нужна ранняя истерика системы. Нам нужна кажущаяся естественность. Партия должна выглядеть не как чей-то страшный проект, а как закономерное появление новой технократической силы на фоне дряхлеющих старых конструкций. Значит, рост, аккуратный. Региональные лица, реальные программы, сильные мэры, губернаторская молодёжь, промышленники, медицина, образование, энергия. Никаких ярких психов. Никаких истериков с лозунгами. Только полезные и голодные.

Лера кивнула.

— Да. Мы уже это держим. Но можем сильнее вложиться в региональную кадровую школу. Потому что именно там через пять-семь лет будут появляться нормальные управленцы, которых потом можно поднимать выше.

— Делайте. И отдельно, — сказал я, — усиливайте связь партии с новой промышленной реальностью. Не с идеологией, а с результатом. Чтобы люди видели: там, где эти приходят к управлению, там быстрее строится, лечится, запускается, подключается, модернизируется. Не болтовня. Эффективность. Пусть ассоциация с будущим растёт через полезность, а не через пафос.

— Это уже пошло, — сказала Лера. — Но можно нарастить.

— Наращивайте.

Я перевёл палец на Европу.

— Второе. Италия. Готовим представительство. Но не спешим открывать на волне очевидной провокации. Надо выбрать правильный момент, когда в Европе уже достаточно грызни, а мы её не создаём искусственно, а будто бы просто делаем прагматичный выбор. Важно, чтобы не выглядело как “АМОКС решила специально ударить по Брюсселю”. Нет. Мы просто, как бы между делом, заходим туда, где нам удобно и где нас готовы принять.

Лера чуть улыбнулась.

— Особенно приятно будет то, что все всё поймут, но формально придраться будет трудно.

— Да. И это как раз тот случай, когда красиво, значит эффективно.

Андрей спросил:

— В Италии делать упор на элиты или на низ?

— На элиты через пользу, на низ через медицину и престиж. Пусть население видит улучшение жизни, а верхушка считает деньги и влияние. Тогда конструкция будет устойчивой с двух сторон.

Лера сделала пометку.

Я перевёл руку на Африку.

— Третье. Африка. Тут не жадничаем по присутствию, но жёстко фильтруем, кого берём. Нам не нужны все подряд. Нам нужны те, кто готовы под нас перестраиваться глубоко и без привычной африканской клоунады с тридцатью обещаниями в разные стороны. Если кто-то хочет представительство, пусть сразу понимает: земля, безопасность, налоговый режим, доступ к людям, приоритет нашим линиям, долгие обязательства. Если соглашаются, отлично. Если начинают играть, до свидания.

Андрей кивнул.

— И ещё охрана. В Африке надо сразу ставить свою. Не просить местных “обеспечить порядок”, а приводить собственную рамку.

— Да. Безопасность там должна идти раньше красивой дипломатии.

Лера вмешалась:

— Плюс отдельная программа по обучению молодых местных. Технари, медики, логисты, охрана, производственный резерв. Если заходим в страну, сразу начинаем собирать оттуда полезных детей и молодёжь. Учим, поднимаем, привязываем. Через десять лет это будут не просто лояльные кадры, а уже первый местный слой, выросший в нашей логике.

Я усмехнулся.

— Вот. Уже начинается. А через двадцать лет они сами будут считать себя естественной частью нашей системы и смотреть на собственные старые элиты как на музейную пыль.

— Если всё сделаем правильно, — спокойно ответила Лера.

— Сделаем.

Я перевёл карту дальше, на Южную Америку.

— Четвёртое. Бразилия. Здесь не форсировать, а углублять. Нам нужен не всплеск, а зависимость. Совместные производства, агро и биотех, транспорт, материалы, медицина, подготовка кадров, энергетика. Южная Америка должна прийти к мысли, что работать с нами не просто выгодно, а удобнее, чем жить в старом американском притяжении.

Андрей негромко сказал:

— Особенно когда старое притяжение уже само начинает слабеть.

— Да, — ответил я. — Поэтому тут вообще лучше не орать. Просто быть рядом и давать лучшее предложение. Сильные системы часто побеждают не криком, а тем, что однажды становятся самым разумным выбором.

Лера снова подняла на меня глаза.

— И дальше?

Я на секунду замолчал.

Потому что дальше шла уже та часть разговора, ради которой, по сути, мы и собрались.

Не представительства. Не партии. Не зависть. Не дешёвая медицина на месте. Всё это инструменты. А вопрос был глубже.

— Дальше, — сказал я, — нам надо начинать думать уже не о влиянии на Землю, а о сборке Земли целиком.

Лера не дёрнулась. Андрей тоже. Оба давно знали, к чему всё идёт. Но одно дело, знать внутри, а другое, услышать это вслух именно так.

Я ткнул пальцем в карту мира.

— Все эти точки, это хорошо. Партия, отлично. Представительства, отлично. Китай, Польша, Бразилия, Триполи, будущая Италия, всё замечательно. Но если мы хотим Землю по-настоящему, а я имею в виду именно по-настоящему, то цель не в том, чтобы вечно играть через десяток независимых государств. Цель в том, чтобы через несколько десятилетий вся планета уже жила в нашей архитектуре как в естественной. Кто-то ближе, кто-то дальше, кто-то через РФ, кто-то через АМОКС, кто-то через зависимость по ресурсам, кто-то через медицину, кто-то через кадры, кто-то через безопасность. Но в итоге всё это должно собраться в один порядок.

Лера тихо сказала:

— Полностью.

— Да. Полностью.

Я повернулся к ним.

— Не через один флаг. Не через грубую оккупацию. Не через идиотский лозунг “весь мир наш”, после которого обычно начинают бомбить друг друга те, у кого нет мозга. Нет. В долгую. Через полезность, зависимость, элиты, кадры, ресурсы, медицину, школы, операторов, транспорт, религию, силу, партии, экономику, страх и зависть, если надо. Через всё. Но в итоге, да. Земля должна стать нашей полностью.

Тишина вышла короткая, но очень плотная.

Андрей заговорил первым:

— Тогда силовая часть должна расти быстрее, чем сейчас. Не для войны с планетой, а чтобы у всех наверху вообще не возникало иллюзий, будто можно однажды собраться и попробовать нас выбить.

— Знаю, — сказал я. — И она будет расти. Но не одной силой это делается.

Лера очень медленно кивнула.

— Тогда мне нужна не просто партия. Мне нужны ещё и школы. Управленческие, экономические, международные, молодёжные. Не публичные академии “новой элиты”, это было бы слишком тупо. А сеть мест, где лучшие начинают учиться говорить и думать в нашей логике ещё до того, как понимают, кому именно обязаны этим ростом.

— Да, — сказал я. — И это уже не на один цикл. Это лет на двадцать минимум.

— Нормально, — ответила она. — Мы уже давно не в коротком времени.

Андрей сухо спросил:

— А религиозная линия?

Я посмотрел на него.

— Тоже часть Земли. Но не для всех. Лиля и Маргарита это не инструмент массового покрытия, а инструмент для узлов. Для тех мест, где нужно не просто влияние, а переворот представления о возможном. Через храм, чудо, силу, страх, исцеление, вертикаль. Это не молоток, которым надо стучать по каждому гвоздю. Это скальпель. Или клеймо. В зависимости от задачи.

Лера усмехнулась.

— Красиво сказано.

— Я стараюсь.

Она откинулась в кресле и несколько секунд просто смотрела на карту мира.

— Хорошо. Тогда я скажу вслух то, что у нас и так уже давно вертится в голове. Через пять лет Африка в принципе наша. Через десять, Южная Америка ложится в наш сектор. Европа за это время должна расколоться окончательно, не обязательно формально, но по глубине доступа и уровню зависти. США и Канада продолжают стареть вниз. Россия мягко наполняется нашими людьми через партию, региональную школу, промышленность и медицину. Китай остаётся партнёром, но не центром. Параллельно идёт космос, новые миры, Тигарден, сырьё и армия. Всё вместе это уже не влияние. Это начальная сборка планеты.

— Да, — сказал я. — Вот теперь похоже на правду.

Андрей посмотрел на меня исподлобья.

— А если начнут рыпаться раньше?

— Значит, мы где-то слишком резко показали карту, — ответил я. — Или наоборот, недостаточно вовремя показали зубы. Но в целом не должны. Потому что если делать всё правильно, сопротивление будет не общим. Оно будет дробным. Одни захотят кусок доступа. Другие, выйти из чёрного списка. Третьи, открыть представительство. Четвёртые, получить дешёвую медицину. Пятые, пробить контракт на редкоземы. Шестые, влезть в партию. Седьмые, отправить своих детей в наши школы. Когда каждый хочет не бороться с новой системой, а пролезть в неё чуть ближе, общая коалиция против нас собирается плохо.

Лера кивнула сразу.

— Именно. И это лучший тип победы. Когда тебе не приходится ломать мир в лоб, потому что он сам начинает бороться за место внутри твоего порядка.

Я усмехнулся.

— Вот за это я тебя и держу рядом.

— Да ладно. Ты меня держишь рядом не за это.

— Не только.

Она закатила глаза, но промолчала.

Я ещё раз посмотрел на экран и понял, что разговор пора резать в практику. Иначе сейчас опять уйдём в приятную большую философию, а завтра каждый останется со своей красивой версией того, как именно завоёвывать Землю полностью.

— Значит так, — сказал я. — Фиксируем ближайшие задачи.

Лера уже приготовилась писать.

— Пиши. Первое, партия “Новое Будущее”, без перегрева, но с наращиванием кадровой региональной линии. Второе, готовим Италию под представительство. Третье, в Африке выбираем ещё две точки, но только среди тех, кто готов проглотить наши условия без цирка. Четвёртое, Бразилию углубляем, а не раздуваем. Пятое, по США и Канаде усиливаем работу по элитам и бегущим мозгам. Не спасаем их, а собираем полезных. Шестое, в России начинаем аккуратно растить вокруг партии параллельные школы, управленческие, экономические, промышленные, медицинские. Не под партийным брендом, а как “новое качество людей”. Потом это сольётся.

Лера писала быстро, спокойно.

— Дальше, — продолжил я. — Отдельно хочу доклад по тому, где ещё на Земле можно открыть представительства так, чтобы эффект зависти был максимальным, а отдача управляемой. Не просто “где нас любят”, а где сам факт нашего выбора бьёт по соседям и меняет их расчёты.

Андрей сказал:

— Значит, не искать удобных, а искать раздражающие точки.

— Да. Удобные сами придут. А нам иногда полезнее те, кто меняет весь рисунок региона своим новым статусом.

— Понял.

Я посмотрел на него.

— И ещё тебе. Силовой блок представительств. Хочу, чтобы каждое новое представительство выглядело не как офис с логотипом, а как точка порядка. Без показухи. Но чтобы любой местный чиновник, бизнесмен или полевой идиот сразу понимал: здесь лучше не шалить.

Он коротко кивнул.

— Сделаем.

Лера подняла голову.

— И последний вопрос. Ты хочешь Землю полностью. Хорошо. А в какой момент перестанем это скрывать даже от самих себя?

Я на секунду задумался.

Потом ответил честно:

— Когда скрывать станет уже не нужно. Не раньше. Пока сила в том, что все видят куски и не всегда сразу понимают целое. Одни считают, что мы расширяем рынки. Другие, что усиливаем Россию. Третьи, что строим свою наднациональную империю. Четвёртые, что просто торгуем будущим. Пятые, что спасаем мир от самого себя. И пусть так. Чем дольше они спорят о форме, тем глубже мы успеем построить содержание.

Лера долго смотрела на меня.

Потом очень тихо сказала:

— Хорошо. Значит, делаем именно это.

Андрей поднялся первым.

— Тогда я пошёл. Мне после таких разговоров всегда хочется проверить, сколько людей у нас реально готовы нести длинную службу, а сколько пока только делают умные лица.

— Иди, — сказал я. — Это полезное желание.

Он кивнул Лере, мне и вышел.

Мы остались вдвоём.

Лера закрыла планшет, потёрла переносицу и выдохнула.

— Иногда мне даже страшно от того, как спокойно мы это обсуждаем.

— Что именно?

— Полное завладение Землёй. Без истерики, без крика, без пафоса. Просто как рабочий план на пару десятилетий.

Я посмотрел на карту мира.

— А что в этом должно быть нерабочего. Если цель реальна, её либо строят, либо боятся вслух произнести. Мы уже слишком далеко зашли, чтобы играть в половинчатость.

Она чуть усмехнулась.

— И за это я тебя тоже иногда ненавижу.

— Но полезно.

— Очень.

Я выключил карту.

Огромный экран погас, оставив только отражение комнаты и города в тёмном стекле.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с утра хочу уже первый фильтр по Италии и Африке. И ещё отдельно подготовь мне список тех, кого в партии можно будет тихо тянуть выше уже в следующем цикле. Без романтики. Только реально перспективных.

— Сделаю.

— Хорошо.

Она встала, подошла к окну и на секунду задержалась, глядя вниз.

— Всё-таки смешно, — сказала она. — Когда-то мы просто пытались удержать один город, одну компанию и не сдохнуть в переходе. А теперь сидим и размечаем себе планету по слоям.

Я усмехнулся.

— Не планету. Пока только направление.

— Конечно, — ответила Лера. — Ты ведь у нас скромный.

Глава 9

С Лилей и Ритой я не полетел.

Не потому, что не хотел. Хотел, конечно. Просто в какой-то момент взрослость начинает выглядеть очень не поэтично, ты стоишь у панорамного стекла, смотришь, как два линкора уходят в небо с твоей женщиной, ребёнком, новой богиней, охраной, аналитиками, медиками и ещё чёрт знает кем на борту, а сам остаёшься на Земле, потому что у тебя здесь совещание по тяжёлому линкору, стройки, политика, ресурсы, партия, Тигарден, ЛХС и ещё десяток линий, которые без тебя начнут медленно, но очень уверенно ползти в жопу.

Нормальная жизнь человека, который когда-то просто хотел не сдохнуть и успеть откусить у будущего чуть больше, чем ему было положено.

Проводил я их утром. Лиля держала Викторию на руках так спокойно, будто лететь собралась не на другую планету, а просто на дачу, только дача эта у неё теперь находилась в системе TRAPPIST-1, среди милуинов, чужой веры, новых храмов и очень больших процессов, которые потом будут переписывать целые миры.

Рита рядом выглядела уже не той ошалевшей девчонкой, что когда-то сидела у меня в кабинете с выпученными глазами и не понимала, шутят с ней или сейчас реально предлагают путь в пантеон.

Первый ранг, аура уже открылась, сила пошла в рост, связь с паствой начала давать первые нормальные ощущения. Пока слабые, пока через Лилю, пока всё ещё больше похожие на эхо, чем на собственную мощь, но уже живые.

Обе улетели на полгода минимум. Может, больше.

Мне от этого не понравилось, конечно. Но и пережёвывать свою привязанность я давно уже научился без лишней драмы. Лиля там нужна, Рита там нужна, вера сама по себе из воздуха не растёт. На милуинской планете церковь готова, местные, что уже жили на Земле, давно приняли Лилю почти естественно, их здесь уже под полтысячи, в Ростове милуинский квартал стал обычной частью города. Люди к ним привыкли.

Сначала таращились, потом осторожничали, потом начали общаться, дружить, работать рядом, пить кофе в одних местах, спорить о ерунде, ходить по одним улицам.

Милуины внешне, конечно, не люди, кожа красноватая, местами пятнистая, лица мягче, головы чуть другой формы, пластика тела тоже своя, но в целом гуманоиды, и человеческий глаз их довольно быстро перестаёт воспринимать как шок, если эти самые милуины не лезут тебе на шею, а просто живут рядом.

Так что там всё должно пойти нормально.

А вот здесь, на Земле, у меня в этот день была другая радость. Наконец-то добили проект тяжёлого линкора.

Не эскизы. Не спор между жадностью, здравым смыслом и инженерами. Не красивые картинки с подписями “примерно вот так будет через много лет”, а нормальный рабочий проект большой боевой твари, которую через четыре года можно будет реально запускать в стройку.

Совещание собрали в главной башне, на одном из верхних этажей. Московские, наши инженеры, их инженеры, Лера, несколько человек из лунной линии, пара военных по космосу и я. Люди уже были те, с кем можно разговаривать без лишнего перевода на человеческий. То есть не объяснять по три раза, зачем вообще нужен тяжёлый линкор, а обсуждать, где именно мы в нём будем жрать массу, чем за это платить, где потом благодарить самих себя, а где, наоборот, материться на собственный аппетит.

Когда я вошёл, на стене уже висела его схема.

И вот тут я, если честно, сразу почувствовал очень правильное, очень тёплое внутреннее удовольствие. Потому что да. Это была уже не просто следующая ступень после лёгкого линкора. Это была вещь другого класса. Не охотник. Не быстрый злой зверь. А корабль, вокруг которого потом реально можно будет строить целую операцию.

Лера сидела справа от центрального экрана и листала пакеты расчётов. Напротив неё один из наших главных корабельщиков, сухой, лысоватый, с лицом человека, который последние месяцы жил на кофе, цифрах и чистой злобе к лишнему килограмму. Рядом московский инженер из военной линии, мощный мужик с привычкой смотреть на схемы так, будто в любой момент готов сам полезть в цех и проверить, кто там наварил не ту балку. Ещё дальше двое людей по батареям, один по движкам, один по гиперу, пара технарей по силовой части, военный заказчик и московский аппаратчик, который уже давно перестал делать вид, что его тут интересует только бумага. Этого теперь интересовало будущее, просто он ещё старался говорить об этом канцелярским голосом.

Я сел, оглядел экран и сказал:

— Ну что, показывайте вашу дуру.

Наш корабельщик даже не улыбнулся. Только кивнул на главный слой.

— Тяжёлый линкор. Пустая масса корпуса, силового набора, брони, двигателей, гипердвигателя, реактора, базовой проводки, насосов, внутренних палуб и шахт, тысяча шестьсот тонн. Без основного боекомплекта, без десанта, без сервисной нагрузки и расходников.

Я поднял бровь.

— Нормально. Уже не игрушка.

— Да, — сухо сказал он. — Это именно боевая платформа, а не разросшийся фрегат. По внешним размерам закладываем сто двадцать пять метров длины, тридцать четыре метра ширины, восемнадцать метров высоты. Внутри пять полноценных палуб, по две целых семь десятых метра полезной высоты, плюс верхние технологические полости, силовой набор, магистрали и броневые слои. Проходы можно развести нормально, склады тоже, медицину, ангары, батареи, всё уже встаёт по уму.

Я чуть наклонился вперёд.

— Покажи жилую часть.

Он щёлкнул пакетами, схема ушла в разрез.

Да. Вот это уже выглядело правильно. Не тесно. Не как ещё одна красивая попытка засунуть большой корабль в привычку к скотскому комфорту. Светлее, шире, логичнее, блоки медицины, нормальные склады, учебные корпуса, логистика, секции для биологов, малые заводские узлы, новая вода, новая энергетика, новые линии движения. На таком корабле люди реально могут жить не месяц на злости, а годами служить, не превращаясь в озлобленных крыс.

— За это вам уже спасибо, — сказал я. — Если вы мне сейчас не предложите после такого ещё и койки в три яруса ради экономии массы, то я, может, даже не буду орать.

Московский инженер хмыкнул.

— Уже пробовали. Нас же потом Лера и сожрала.

— Правильно сделала, — ответил я. — Я иногда бываю слишком жадным до брони.

— Иногда, — негромко заметила Лера, не отрываясь от планшета. — Очень редко. Почти никогда.

Я сделал вид, что не услышал.

— Ладно, дальше. Энергетика.

Один из людей по батареям поднял голову.

— Пятьдесят батарей второго поколения. Каждая по триста восемьдесят килограммов. Общая масса батарей девятнадцать тонн. Рабочий объём одной батареи восемь тысяч ядер, итого общий запас четыреста тысяч.

Военный из Москвы тихо присвистнул.

— Жирно.

— Очень, — кивнул тот. — Именно поэтому мы не ставим их одним общим блоком. Делаем десять бронированных отсеков, по пять батарей в каждом. Плюс ещё один запасной отсек, может докинем потом туда ещё батарей. Между ними усиленные переборки, аварийный сброс давления, локальные клапаны, отвод взрыва наружу. Если одна секция ловит очень злой подарок, корабль не превращается в распыляется сразу и целиком.

Я кивнул сразу.

— Да. Это без вариантов. На такой массе пытаться экономить на батарейной живучести могут только люди, которые потом сами этот линкор не поведут в бой.

Лера перевела один из листов мне ближе.

— По этому у нас спора нет. Там уже всё встало нормально.

— Хорошо. Движки.

Человек по силовой части, худой, с воспалёнными глазами и счастливым видом инженера, наконец дождался своей минуты.

— Для пустой массы ставим сто восемьдесят двигателей третьего поколения. Один даёт двадцать семь тысяч четыреста ньютонов тяги. Общая тяга — четыре миллиона девятьсот тридцать две тысячи ньютонов.

Я чуть улыбнулся.

— То есть эта дура будет не просто ползать как уважаемая глыба, а реально идти вперёд.

— Именно, — ответил он уже с азартом. — На пустой массе ускорение выходит три целых восемь сотых метра в секунду за секунду, это примерно ноль тридцать одна g. На полной боевой массе, если считать две тысячи четыреста — две тысячи шестьсот тонн после загрузки ракет, экипажа, шаттлов, воды, воздуха, расходников, штурмовиков и десанта, получаем от одной целой девяноста до двух целых шести сотых. То есть полностью загруженный линкор остаётся бодрым. Не корвет, конечно, но и не ленивое корыто.

Военный по космосу наклонился к экрану.

— За час разгона?

— На пустой массе почти сорок тысяч километров в час, на боевой около двадцати четырёх — двадцати шести тысяч. Это уже очень серьёзно. Особенно если помнить, что перед вами не лёгкий линкор, а тяжёлый.

Я постучал пальцами по столу.

— Расход?

— Если один двигатель на полном режиме жрёт примерно девяносто три целых семьдесят пять сотых ядра в час, то весь пакет — шестнадцать тысяч восемьсот семьдесят пять ядер в час на форсаже. С полным запасом четыреста тысяч ядер линкор держит полный ход почти двадцать четыре часа без подзарядки.

Вот тут уже даже аппаратчик от администрации оторвался от своих пометок.

— То есть это не просто боевая машина, а реально дальнобойная субсветовая платформа.

— Да, — ответил инженер. — Если идти не на полном форсаже, а на половине или двух третях тяги, время резко растёт. Для дальнего манёвра очень хорошо.

Я посмотрел на Леру.

— Значит, в системе его можно будет реально двигать, а не ставить как жирный памятник на орбите.

— Да, — сказала она. — И именно поэтому он уже не просто тяжёлый корабль, а центр ударной эскадры.

Я кивнул.

— Гиперчасть.

Человек по гиперу включил свой пакет. Этот вообще выглядел как хронически недовольный жрец чужой науки. И правильно. На таких вещах улыбчивые люди обычно долго не задерживаются.

— Под гипердвигатель отдельный ядерный реактор, шестнадцать электробатарей большого типа для накопления и стабилизации поля, усиленные стабилизаторы, двойной запас охлаждения. Для такой массы это не роскошь, а необходимость. Если на тяжёлом линкоре гипервыход пойдёт криво, собирать его потом будет нечем и некому.

— Вот это мне нравится, — сказал я. — Особенно формулировка “слишком обидно будет потерять такую махину на выходе”. Очень жизненно.

Он даже не улыбнулся.

— Это и есть основной технический аргумент.

— Нормально. Дальше броня.

На экране пошли слои.

Снаружи титановый слой с алмазным наростом, десять миллиметров, ниже ксаритовый композит, спереди сто десять миллиметров, борта восемьдесят, корма шестьдесят пять, отдельные внутренние противоосколочные и противовзрывные слои. Не неуязвимость, конечно. Но уже тот класс защиты, при котором противник должен по-настоящему работать, а не просто радоваться первому удачному попаданию.

Московский инженер ткнул пальцем в лобовую дугу.

— Сто десять спереди, это уже совсем зло.

— И правильно, — сказал я. — Такой корабль для того и нужен, чтобы держать фронтальную драку, а не изображать из себя очень дорогую стеклянную пушку.

— Именно так и закладывали, — ответил корабельщик. — Он должен принимать на морду то, под чем более лёгкие корабли будут уже начинать жаловаться на жизнь.

Лера подняла взгляд.

— Но тут есть нюанс. Если в какой-то момент захочется ещё больше лобовой защиты, придётся либо жрать полезный объём, либо ещё сильнее распухать по массе. А это сразу скажется на сроках, цене и двигательной схеме.

Я посмотрел на расчёты, потом покачал головой.

— Нет. Пока не жадничаем сверх меры. Сто десять спереди достаточно, если барьер и батареи работают как должны. Не надо делать из него неподвижную крепость. Он всё-таки должен ещё и ходить.

— Принято, — сказал корабельщик.

— Вооружение.

Вот тут уже началась по-настоящему вкусная часть.

На экран вылезла вся злая математика корабля.

Двадцать восемь тяжёлых лазерных батарей, двадцать средних универсальных, мелкое ПВО по всей поверхности, триста двадцать обычных управляемых ракет, сорок ядерных по пятьдесят килотонн, восемь по сто килотонн, две специальные по триста. Плюс универсальные шахты под обычные, кассетные, засеиватели ТИ-частиц и десантно-ударные контейнеры.

Я молча смотрел несколько секунд, потом тихо сказал:

— Вот теперь уже начинает нравиться по-настоящему.

Андрей, которого я взял на это обсуждение не зря, чуть подался вперёд.

— Две специальные по триста. Почему не больше?

Я посмотрел на него.

— Потому что после LHS я по специальной ракете вывод уже сделал. Одна большая красивая дура, это хорошо для эффектного разговора с противником, но плохо как рабочий инструмент. На следующем линкоре я хочу не один огромный аргумент, а несколько поменьше. Чтобы можно было не молиться на единственную попытку, а реально работать пакетом.

Московский военный сразу кивнул.

— Согласен. На Пересвете спецракета сработала полезно, но не идеально. Если бы у вас было хотя бы три-четыре меньших пакета, гибкость боя выросла бы сильно.

— Вот, — сказал я, ткнув в него пальцем. — Человек понимает. Поэтому в этом тяжёлом линкоре я пока оставляю две трёхсотки как переходный вариант, но дальше будем перепиливать концепцию. Меньше заряд, больше носителей, больше вариантов для боя.

Лера уже делала пометку.

— Значит, фиксируем. Спецбоекомплект тяжёлого линкора закладываем как рабочий мостик, но под следующее поколение уже проектируем дробную схему.

— Да.

Человек по ракетному хозяйству включился:

— Тогда унифицированные шахты особенно полезны. Можно будет потом играть не только ядерными типами, но и вообще менять смысл загрузки под операцию.

— Именно, — сказал я. — Мне нужен не просто корабль, который всегда одинаковый. Мне нужен корабль, который под захват мира, под орбитальную драку, под зачистку, под засев, под десант, под оборону и под блокаду можно сдвигать без полной переделки.

Андрей хмыкнул.

— То есть ты хочешь большую злую платформу, которая умеет всё.

— Нет, — ответил я. — Я хочу большую злую платформу, которая умеет достаточно много, чтобы вокруг неё реально строилась операция, а не только драка.

Лера тихо сказала:

— И вот тут мы подходим к авиагруппе.

На экран пошли штурмовики, абордажные шаттлы, десантный шаттл, дроны, малые спутники.

Тридцать штурмовиков третьего поколения, два абордажных шаттла с клещами и цепляющими модулями, один десантный на двадцать человек, шестнадцать малых дронов, десять малых спутников для выброса и постановки вокруг района боя.

Я даже невольно улыбнулся шире.

— Да. Вот это уже не просто тяжёлая пушка. Это нормальный центр локальной войны.

Андрей, как человек, который сразу видел не цифры, а применение, кивнул:

— С такой авиагруппой он может сам держать воздух в системе и ещё давать ударную жизнь вниз. Особенно если под штурмовики заранее готовить людей не как отдельных пилотов, а как часть общей тактики корабля.

— Так и будем делать, — сказал я. — И абордаж не выкидывать. Чужие корабли ещё долго будут слишком полезными, чтобы отучать себя от хорошей привычки брать их живыми, когда можно.

Московский инженер посмотрел на меня с интересом.

— Вы правда ещё рассчитываете на новые трофеи?

— Конечно. Я вообще люблю, когда враг строит за свой счёт то, что потом работает на нас.

На этом даже он позволил себе усмешку.

— Экипаж, — сказал корабельщик, — сорок — пятьдесят пять человек. Десант сто двадцать — сто шестьдесят, если идём брать миры и вести местную операцию. Если под чисто космическую войну, часть десантных помещений можно забивать ракетами, ремонтными модулями и расходниками.

— Хорошо, — сказал я. — И сразу закладывайте, чтобы при необходимости переключение было нормальным, а не через полную переборку половины внутренних секций.

— Уже учтено.

Я откинулся на спинку кресла и несколько секунд просто смотрел на схему целиком.

Пустая масса тысяча шестьсот, боевой вес под две с половиной тысячи, пять палуб, пятьдесят батарей, сто восемьдесят движков, отдельная гиперчасть, злой боекомплект, тридцать штурмовиков, абордаж, десант, хорошая медицина, нормальная жилая среда, настоящая фронтовая роль.

Да.

Вот это уже была взрослая тварь.

— Коротко, — сказал я, — роль корабля?

Корабельщик ответил сразу, будто ждал этого вопроса.

— Центральный корабль ударной группы. Держит фронтальную дугу боя, ломает тяжёлые цели, закрывает собой более лёгкие корабли, несёт основную ядерную массу, служит базой для штурмовиков и абордажа, после боя остаётся в системе как центр власти и силы.

Я тихо хмыкнул.

— Вот. Именно это я и хотел услышать.

Лера закрыла один из пакетов и наконец подняла на меня глаза.

— Тогда теперь главный вопрос. Сроки.

— Давайте, — сказал я. — Сколько эта дура будет строиться, если не врать самим себе.

Московский инженер по верфям взял слово.

— Шесть — семь лет. Если запускать через четыре года, сразу после завершения двух тяжёлых фрегатов, исследовательского и грузового корабля. Раньше не стоит. Просто сорвём ритм по остальным программам. Но через четыре года уже можно нормально входить в тяжёлый линкор без истерики по ресурсам.

— То есть через десять лет он должен быть у нас, — сказал я.

— Да, — ответил он. — Если не устроим себе ещё какую-нибудь любимую катастрофу по пути.

— Не надо мне тут каркать, — сказал я. — Катастрофы я и сам умею организовывать без подсказок.

Лера перевела всё на главный экран уже в виде простой временной линии.

Два года — два тяжёлых фрегата.

Четыре года — исследовательский и грузовой.

Десять лет — тяжёлый линкор и ещё два тяжёлых фрегата параллельно.

Я посмотрел на это и кивнул.

— Нормально. Значит так. Через два года у нас должны быть достроены ещё два тяжёлых фрегата. Потом исследовательский и грузовой. После этого сразу режем тяжёлый линкор на одной верфи и тяжёлый фрегат на второй. Пока линкор строится, во второй верфи успеем сделать ещё два фрегата. То есть к моменту, когда эта дура выйдет в строй, у нас уже будет не просто набор кораблей, а нормальная эскадренная логика.

Военный по космосу тихо сказал:

— Тяжёлый линкор, пять тяжёлых фрегатов, лёгкий линкор, трофейный линкор, плюс исследовательский и грузовой. Это уже совсем другой разговор.

— Да, — сказал я. — И вот после этого разговоры о том, есть у нас флот или всё ещё набор красивых победных исключений, можно будет закрывать окончательно.

Андрей чуть склонил голову.

— Тогда под это уже надо выращивать людей. Не экипажи на разовые походы, а настоящий служивый слой. Капитаны, старшие офицеры, пилоты, десант, абордажники, операторы, технари. И не просто учить, а собирать в культуру.

— Знаю, — сказал я. — И это как раз пойдёт параллельно. Земля, Тигарден, новые школы, новые тренировочные линии. Мы уже давно не в том режиме, где железо строится отдельно, а люди как-нибудь потом подтянутся. Нет. Теперь всё растёт одновременно.

Лера закрыла временную схему.

— Значит, фиксируем. Через десять лет эта дура должна быть у нас.

— Да, — сказал я. — И не “если всё пойдёт хорошо”. А будет. Потому что иначе какой вообще смысл был так долго раскручивать всю эту махину.

Московский аппаратчик осторожно спросил:

— А после него?

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Ты серьёзно сейчас спрашиваешь “а после него”, когда мы ещё даже этот не начали резать?

— Ну да, — честно сказал он. — Просто уже хочется понимать, где у всего этого потолок.

Я несколько секунд молчал, глядя на схему тяжёлого линкора.

Потом ответил так же честно:

— Потолка нет. Есть только текущая ступень, которую мы способны переварить без идиотизма. Сейчас это вот он. Через десять лет, может, будем сидеть и обсуждать уже не тяжёлый линкор, а корабль ещё на класс выше. Или платформу под дальнюю армаду. Или вообще что-то, что сейчас вам покажется бредом. Но это потом. Пока надо построить вот этого и не сдохнуть по дороге.

На этом даже Лера тихо усмехнулась.

— Хороший рабочий горизонт.

— Самый честный.

Совещание после этого ещё долго шло по мелочам. Секции охлаждения, удобство замены батарейных блоков, развязка гиперчасти от остальной массы, сколько реально держать в универсальных шахтах пустыми под задачу, как развести склады под десант и боекомплект, не сделать ли отдельный внутренний цех под быстрый ремонт штурмовиков, можно ли добавить ещё два малых спутника без уродования ангара, не стоит ли заранее заложить место под возможную модернизацию двигателей четвёртого поколения, если наши люди всё-таки дожмут их раньше, чем корабль выйдет в строй.

Спорили, конечно. Где-то жёстко. Где-то смешно. Где-то на чистом инженерном мате, только в более приличной упаковке.

Я влезал не везде. Только там, где уже начиналось либо жлобство не в ту сторону, либо наоборот, красивое размазывание массы по мечтам.

К концу встречи схема тяжёлого линкора уже не выглядела как красивая идея. Она выглядела как реальная кость будущего, вокруг которой потом будет нарастать мясо, люди, сталь, системы, корабельная культура, доки, батареи и войны.

Когда почти все начали собираться, я встал и ещё раз посмотрел на главный экран.

Сто двадцать пять метров длины. Тридцать четыре ширины. Пять палуб. Пятьдесят батарей. Сто восемьдесят движков. Двести с лишним тысяч тонн смысла, злобы и будущей логики, если считать не в массе, а в том, что вокруг него потом будет строиться.

— Хорошо, — сказал я негромко, больше себе, чем им. — Значит, через десять лет у нас должна быть эта дура.

Лера услышала и чуть повернула голову.

— Будет.

— Да, — ответил я. — Будет. И вот тогда уже по-настоящему начнётся веселье.

Глава 10

Когда три корабля пришли к Земле за десантом, я уже был в том состоянии, где усталость больше не чувствуется как усталость. Она просто становится фоном. Как лёгкий гул под черепом, как привычное давление большого веса, который ты уже не пытаешься с себя скинуть, потому что давно понял, что он и есть твоя нормальная жизнь.

На погрузку у нас ушло меньше времени, чем могло бы.

На Рубеж пошли сорок два человека. Туда и не надо было больше. Тяжёлый фрегат хорош не тем, что в него можно набить толпу. Наоборот, он тем и прекрасен, что для такой массы и такой боевой плотности он остаётся удивительно живым, шустрым и очень кусачим. Лишний народ там только мешал бы.

На Шакал загрузили сто пятьдесят. Трофейный линкор всё ещё оставался большой, тяжёлой, медленной, но чертовски полезной дрянью. Как корабль он был не так приятен, как свой. Как железо он был отличным. Да и если уж честно, под вторую волну, под гарнизоны, под добор территории, под охрану, под удержание узлов после боя он подходил отлично.

На Пересвет пошли восемьдесят. Наш лёгкий линкор уже не был тем полуголым зверем, которого мы гоняли на первых испытаниях. Теперь он был вооружён, набит железом, людьми, штурмовиками, ракетами, злостью и правильной уверенностью нового сильного корабля, который уже успел один раз пройти по зубам настоящей системе и не развалился. После ремонта он стал выглядеть даже лучше, как по мне.

Погрузились быстро, без красивой суеты. Все уже были научены предыдущими вылетами. Никто не строил из себя героя до времени. Никто не спрашивал, “а что там будет”. Все и так понимали, что будет тяжело. И понимали, что идти всё равно надо.

Через несколько часов после старта от Земли я уже стоял на мостике Пересвета и смотрел, как в проекции гиперлинии медленно тянется знакомая пустота пурпурного месива между точками.

LHS ждала.

Год назад мы прилетели туда почти чудом, почти в самый последний удобный момент, размазали их орбитальную сборку, засеяли планету ТИ-частицами и ушли. Тогда нам просто фантастически повезло. Опоздай мы на несколько дней, и орбита уже была бы забита всей их сводной группой, восемью кораблями сразу, с двумя кораблями поддержки, с десантом, с тяжёлой подготовкой под удар по милуинской системе. А так мы успели раньше, сломали им планы и заставили перестраиваться уже в грязи, под потерями и с пониманием, что люди в космосе теперь не просто кусаются, а реально выбивают им зубы.

В систему LHS мы входили уже по совсем другой схеме.

Без нервной гонки за ускользающим шансом, без импровизации на лету, без красивого “ну там разберёмся по месту”. Год назад было одно. Сейчас — другое. Теперь у нас был опыт, были корабли, был отремонтированный Пересвет, был живой и бодрый Рубеж, был Шакал, который хоть и оставался медленным как проклятие, но всё равно был полноценным линкором и очень полезным куском железа.

Когда мы вышли в системе, оператор почти сразу доложил:

— Корабль на орбите.

— Один? — спросил капитан Пересвета.

— Подтверждаю. Один. Сигнатура — корабль поддержки.

Я медленно выдохнул.

Вот это уже было даже не удачей. Это было оскорбительно для противника.

После той мясорубки, которую мы устроили им в первый раз, держать над планетой один корабль поддержки — это либо тупость, либо дебилизм в самой чистой форме. Либо у них действительно не было лишнего железа, либо они так и не поверили, что мы придём быстро и жёстко.

— Бедолага, — сказал я. — Суицидник.

Капитан Пересвета даже не посмотрел в мою сторону, только спокойно продолжил раздавать команды.

И правильно. Тут уже не моё управление. Тут корабль его. Я на боевом мостике не для того, чтобы с важным лицом дёргать капитана за локоть и мешать человеку делать его работу. Моя задача здесь другая. Смотреть шире, думать дальше, вовремя вмешаться, если вопрос уже не корабельный, а общий. Всё остальное — его.

— Шакалу курс к планете своим ходом, — сказал он. — С его скоростью он будет ползти почти двое суток. Нам ждать смысла нет.

— Подтверждаю, — отозвался капитан Шакала.

— Пересвет, Рубеж, идём к орбите. Цель — корабль поддержки, орбитальная мелочь, выпуск спутников, разведка поверхности, после этого десант.

Я уселся в боковое кресло и просто смотрел, как корабль оживает под его голосом. Силовые, навигация, штурмовая группа, пусковые, штурмовики, связь, барьер, всё входит в правильный ритм.

Пересвет и Рубеж пошли к планете вдвоём.

Шакал остался сзади, взял дугу и начал свой медленный, тягучий подход. Тоже правильно. Зачем тащить его рядом, если мы и без него всё это время простоим? А так он всё равно подтянется, когда понадобится вторая волна.

До орбиты шли быстро. Часов пять. Корабль поддержки попытался сначала играть в умного, дал разворот, начал выпускать мелочь, попробовал спрятаться за орбитальной геометрией и одновременно развернуть какую-то свою жалкую защитную сетку из дронов и маленьких истребительных машин.

Очень трогательно и очень бесполезно.

Рубеж дал первый тяжёлый пакет. Мы вслед за ним. По мелочи сразу пошли ядерные, чисто группами, чтобы не размениваться на длинный нудный бой с мошкарой. На экране всё это выглядело даже красиво, если забыть, что внутри этих вспышек сейчас горят разумные, техника и куски металла.

Штурмовики мы выпустили почти сразу после первого размена, не ради основной цели, а чтобы добить остатки мелочи, что ещё шевелилось и пыталось изображать полезность.

Сам корабль поддержки продержался недолго. Не потому что был совсем бумажным, нет.

Просто против тяжёлого фрегата и нашего линкора он был именно тем, кем и выглядел, одиноким, лишним куском железа, который не должен был висеть над такой планетой без прикрытия.

Сначала пошли тяжёлые лазерные батареи. Потом ракеты. Потом ещё один короткий ядерный пакет по его кормовой секции, и всё. Дальше он уже не воевал, а умирал.

Когда его располовинило и передняя часть, крутясь, ушла вниз к атмосфере, на мостике даже никто ничего не сказал. Всё слишком штатно. Слишком понятно. Как вынос мусора, только очень дорогого.

— Штурмовикам, зачистка орбитальной мелочи, — приказал капитан.

— Есть.

И вот только после этого началась действительно важная часть.

Мы стали выпускать спутники.

Малые, разведывательные, орбитальные глаза, которые должны были за короткое время собрать для нас то, ради чего вообще и шла вся эта операция, нормальную картину планеты.

На главной проекции медленно развернулась LHS 1140 b.

Жёсткий мир. Одна сторона всегда повёрнута к солнцу.

Солнечная сторона лежала спокойно и почти обманчиво приятно. Моря, океанические полосы, реки, зелёные массивы, не гигантские джунгли, а скорее плотные низкие леса. Деревья небольшие, по несколько метров, может до пяти, не небесные колонны, а жёсткая местная растительность, как будто и сама привыкла жить без роскоши. Побережья, скалы, тёплые зоны, длинные каменные города у морей.

Постоянные плюс двадцать пять на солнечной стороне. Не рай. Но очень даже жизнь.

Дальше шла полоса сумерек. И вот там планета выглядела уже именно своей. Горы, тёмные моря, камень, стекло, серо-синие линии городов, улицы, уходящие между скал, целые массивы приземистой застройки, перемежающейся башнями и крепостными вертикалями.

Там температура уже падала. Местами резко. Ближе к тёмной стороне начиналась зона, где в среднем шло к нулю и дальше в минус. Не ледяной ад, но мир, где расслабленный человек долго не проживёт.

А на самой тёмной стороне уже виднелись холодные области, снежные массивы, каменные пустоши, участки льда, тёмные океаны, уходящие с тёплой части глубоко в мрак. Там уже шли стабильные минус десять и ниже по локальным зонам до минус ста.

Красиво.

Очень жёстко.

И очень понятно, почему города здесь строили не как на милуинской планете.

Там всё было мягче, теплее, круглее, жило в логике народа, которого долго приучали быть удобным и послушным.

Здесь сразу чувствовался совсем другой мир. Города не растекались. Они сидели, держались, врастали в камень. У морей, в горах, в скалах, на уступах, в ложбинах, у выходов к бухтам. Каменные, стеклянные, тяжёлые. Даже высотные здания, которые были, а некоторые доходили до девяти этажей и выше, выглядели не как мирная городская застройка, а как крепости, надстроенные поверх старых крепостей.

— Жёсткий мир, — сказал я.

— А значит и местные должны быть жёсткими, — отозвался капитан.

— Да.

Спутники продолжали сыпать данными.

ПВО на планете было и немало.

Техника у Усулраков здесь тоже сидела заметно гуще, чем на милуинском мире. Там они были слишком уверены в своём полном господстве. А здесь, похоже, никогда до конца не расслаблялись.

Старый сопротивляющийся мир, местные города, горы, моря, сложный рельеф, видимо и партизаны сохранились за десятки лет. Такую планету голой цепью лагерей не удержишь. Здесь нужно держать оружие везде.

— Значит так, — сказал я, поднимаясь. — Готовим десант.

Капитан Рубежа уже вышел на общий канал.

— Готовы.

— С Рубежа высаживайтесь в города вокруг центрального моря на солнечной стороне, по шесть человек, — сказал я. — Вам там проще по климату, и вы лучше успеете отработать по нескольким узлам сразу.

— Понял.

— Мы берём сумеречную зону. Там интереснее.

Интереснее, если переводить на нормальный язык, означало хуже, злее и перспективнее.

На Пересвете шаттл был на десять человек, так что и группы готовили соответственно. По десятке в каждый город, потом на месте разбиваемся на двойки и начинаем чистить улицы.

— Задача простая, — сказал я уже своим в десантной секции. — Высаживаемся, входим в город, режем всех Усулраков, которых видим, потом берём опорные точки, администрации, склады, связь, ПВО, если ещё останется жива. Поднимаем местных против Усулраков. Правда, пока ещё неясно, как у них тут вообще с лояльностью. Может, часть городов давно и плотно у них под сапогом. На месте выясним. Но местных без необходимости не трогать. Не убивать. Не сносить дома просто от избытка энтузиазма. Сначала смотреть, потом резать.

Парни кивнули.

Я пошёл с группой в пятой высадке.

Не потому что именно пятая чем-то особенная, просто так легло по схеме. Да и если уж честно, в таких делах мне вообще почти без разницы, первой идти или пятой. Главное, чтобы бой был живой.

Шаттл шёл вниз жёстко, без лишней плавности. ПВО на поверхности не давало сесть ближе. В итоге нас сбросили примерно в четырёх километрах от города. И это ещё очень хороший результат. Могли и дальше.

Люк открылся, и мы пошли бегом. Небо над городом уже кипело.

Вот это и правда было похоже на настоящую войну. Не на полигон, не на красивую симуляцию, не на разовый налёт, а именно на большую тяжёлую резню в чужом мире.

Всполохи взрывов, лазерные импульсы, визг ракет. Световые срезы на фоне низких облаков. Наши штурмовики метались над городом на такой скорости, что глаз едва цеплял их траектории. На полной своей безумной атмосфере они могли бы идти и по тридцать тысяч километров в час, но это было бы уже не работа, а чистая растрата барьера. Поэтому сейчас гоняли на двух, местами пяти тысячах, били ракетами, срывались вверх, уходили на корабль, пополняли боекомплект и возвращались снова.

И всё равно это было адски громко. Когда такая тварь проходит низко над головой, у тебя не просто уши закладывает. У тебя воздух на секунду становится чужим. Гарнитуры спасают не до конца. Кричать друг другу всё равно приходится почти в лицо.

— Быстрее, — заорал Вадим, хотя мы и так не гуляли.

Дорога к городу шла через низкие скалы, каменистую полосу и какие-то редкие жёсткие кусты, почти серые на фоне почвы. Дальше уже начинались первые внешние постройки. Низкие, толстостенные, камень и тёмное стекло, небольшие окна, тяжёлая архитектура, будто каждый дом сам по себе заранее рассчитывался на обстрел.

Потом впереди уже начались улицы, и нас действительно ждали.

На окраине города стояла куча техники, Усулраки, расчёты, броневики, какие-то тяжёлые турели. Видимо, местная внешняя линия обороны. Мы только успели выйти на удобную дистанцию, как сверху по ним с визгом влетели несколько наших ракет.

И всё.

Группу просто разметало в стороны обугленными кусками, металлом, огнём и дымом.

Один броневик перевернуло на крышу, второй разорвало пополам, от башни турели вообще только тлеющий каркас остался.

— Вот это сервис, — буркнул кто-то у меня за спиной.

— Не привыкай, — ответил я. — Ещё по нам тоже прилетит.

Мы рванули дальше в город.

И вот тут уже стало видно, чем LHS отличается от милуинского мира по-настоящему.

Там Усулраки держали всё через страх и порядок. Здесь — через постоянную тяжёлую войну.

На улицах было много бронетехники. Намного больше, чем я ожидал. Не просто патрульные машины, а полноценные боевые платформы, транспорт, укороченные ударные гусеничные штуки, местные переделанные броневики, турели на перекрёстках, огневые точки в зданиях. Тяжёлого оружия тоже дохрена.

По ощущению, Усулраки давно уже держали этот мир не как мирный лагерь рабов, а как хронически больную территорию, которая может в любой момент полоснуть ножом снизу.

По улицам метались местные. Кто-то убегал, кто-то тащил раненых, кто-то орал, кто-то наоборот вжимался в стены и только смотрел в небо. На углах вспыхивали выстрелы. Где-то уже горела техника. Где-то шли срезы по камню. Штурмовики работали прямо по улицам, выхватывая цели ракетами и лазерами.

Сами улицы были широкими, но не пустыми. Камень, стекло, тяжёлые фасады. Высокие здания, которые сверху казались просто вертикалями, вблизи выглядели как маленькие крепости, с толстыми стенами, узкими окнами, иногда с внешними подпорками и выступами, будто их строили не для того, чтобы на них приятно смотреть, а для того, чтобы в них можно было жить под обстрелом.

Первые местные, которых я успел нормально рассмотреть не через экран и не с орбиты, а вживую, выглядели так, будто их этот мир и выточил.

Невысокие, широкие, очень плотные по телосложению. Не толстые, а именно собранные тяжело и надёжно, как каменные тумбы на ногах.

Лица широкие, скулы мощные, глаза глубоко посаженные. Кожа у кого темнее, у кого светлее, с сероватым или медным оттенком. И самое странное — волосы. На голове у большинства почти ничего, только короткий жёсткий покров или вообще голая макушка, зато от челюсти, скул и подбородка вниз шли какие-то длинные жгуты, похожие одновременно на бороду и на тонкие живые отростки. У кого-то они были убраны в косы, у кого-то схвачены кольцами, у кого-то просто болтались ниже груди. Смотрелось дико.

Одежда у них тоже была не про красоту. Плотная ткань, кожа, ремни, пластинчатые вставки, иногда что-то вроде старой бронезащиты, местами явная кустарщина, местами наоборот добротная вещь, явно снятая с кого-то убитого и потом переделанная под себя

Мы разделились на двойки и побежали по улице почти пригибаясь, потому что сверху снова рявкнул штурмовик и так низко пронёсся над крышами, что в окнах соседнего дома пошли трещины.

— Твою мать, — рявкнул Вадим, — я когда-нибудь всё-таки оглохну из-за этой красоты.

— Потерпи, — ответил я. — Зато красиво.

— Красиво ему.

Мы пересекли ещё два квартала, подрезали коротким боем пару групп Усулраков, которые пытались развернуть тяжёлую турель на развилке, потом пролезли через двор, заваленный кусками стены, и примерно через полчаса наткнулись на серьёзную движуху впереди.

На одном из больших перекрёстков стояла куча бронетехники и Усулраков, и все они стреляли куда-то в другую сторону, вглубь соседней улицы.

— Может, по нашей двойке? — крикнул Вадим.

Я быстро глянул на метки в тактическом канале.

— Не похоже. Наши дальше. Это кто-то местный.

— Тогда поработаем.

Мы ушли чуть вбок, прикрылись перевёрнутой грузовой машиной и почти одновременно начали бить.

Срезы пошли по технике и по Усулракам сразу. Первый мой удар снял верхнюю часть с броневика, второй вскрыл бок гусеничной машине, третий отрезал группу у стены от остального перекрёстка. Вадим ударил тараном в уже разорванную броню второй машины, та дёрнулась, заскрежетала и боком налетела на соседнюю турель, сминая её как банку.

Потом он вдруг сорвался вправо, подбежал к какой-то маленькой гражданской машине, местному уродцу на два места, что-то среднее между земным смартом и железным кубиком на колёсах, поднял её обеими руками, развернулся и с разбега швырнул в кучу Усулраков.

Машина ушла в них с таким удовольствием, будто всю жизнь ждала именно этого.

Двоих снесло сразу, ещё одного переломало об броневик, остальные шарахнулись в стороны.

Я недоуменно посмотрел на него.

— В Халка поиграть решил?

— Давно хотел попробовать.

— Очень нужный навык.

— Я развиваюсь.

Мы выбежали на перекрёсток, добивая тех, кто ещё дёргался, и тут с другой улицы на нас выскочили местные с оружием.

Их было около десятка. Может, двенадцать. Несколько раненых, один хромал, у двоих кровь по груди и плечам, несколько трупов лежали прямо на дороге у стены, явно их же. Оружие у всех наготове, лица злые, взвинченные, такие, у которых палец на спуске уже не от страха, а от привычки.

Мы замерли друг напротив друга.

Шум стоял такой, что казалось, будто сам воздух орёт. Где-то сзади ещё догорала техника. Сверху опять пронёсся штурмовик, и стекло в одном из домов пошло мелкой паутиной.

Я почувствовал, как Вадим рядом чуть сместился.

— Погоди, — сказал я ему. — Только не трогай пока никого. Сначала поговорим.

Он коротко кивнул, но я отлично видел по лицу, что если сейчас хоть один из этих ребят дёрнется не туда, разговора уже не будет.

Я шагнул вперёд и громко спросил на языке Усулраков:

— Понимаете язык Усулраков?

И вот тут я, похоже, сделал очень хуёвый ход.

По мне выстрелили сразу шестеро.

Без предупреждения, без паузы, без попытки сделать вид, что они вообще что-то обсуждают. Просто открыли огонь как по ещё одному врагу, который вдруг заговорил голосом их оккупантов.

Меня снесло с ног и впечатало в груду металлолома у стены. Сверху ещё упал кусок от броневика, что-то тяжёлое и горящее. На секунду всё мигнуло и стало очень раздражающим.

Я тяжело вздохнул, откинул эту железку в сторону, поднялся и пошёл обратно к ним.

Теперь уже замерли они.

Сначала они держали на прицелах Вадима, потом один за другим снова перевели стволы на меня. Лица у них были очень правильные для такого момента. Не “о боже, он бессмертный”, а “блядь, что это ещё за херня”.

Я поднял обе руки чуть в стороны, не как сдаваться, а чтобы было видно — пока не атакую.

— Я враг Усулраков, но не ваш, — сказал я всё на том же языке. — Мы пришли освободить ваш мир от них. Мы не враги.

Чёртов корявый язык. Как же я его ненавижу. Хрен поговоришь на нём нормально. Он явно не для дипломатии.

Один из местных, самый широкий в плечах, что-то резко прокричал, но я почти ничего не услышал, потому что в этот момент над нами прошёл штурмовик и влепил ракету в соседний квартал. Удар был такой, что перекрёсток чуть дрогнул, а каменная пыль пошла облаком.

Тот местный проводил взглядом штурмовик, потом снова посмотрел на меня, медленно опустил винтовку и сделал пару шагов вперёд.

Сейчас вблизи он выглядел ещё жёстче, чем показался сначала. Ниже меня почти на голову, но шире так, что это переставало иметь значение. На лице старая белая полоса шрама, жгуты на подбородке и по скулам собраны в три толстые косы с металлическими кольцами, на груди куски разномастной брони, в руках трофейная винтовка Усулраков.

— Это ваши корабли? — крикнул он на языке Усулраков, с тяжёлым акцентом, но вполне понятно.

— Да, — ответил я. — Мы истребляем Усулраков. Мы здесь, чтобы освободить вашу планету.

Он несколько секунд просто смотрел на меня, будто прикидывал, не слишком ли хороша эта фраза, чтобы оказаться правдой, потом резко обернулся, прокричал что-то своим и махнул винтовкой в сторону неба.

И вот тогда их прорвало.

Сначала один. Потом второй. Потом почти все сразу начали орать, вскидывая оружие вверх. Не просто от радости. Там было всё сразу, злость, облегчение, недоверие, ярость, такая густая, что даже в этом шуме она ощущалась почти физически.

Вадим тихо сказал:

— Ну, вроде бы понял правильно.

— Или решил, что если уж умирать, то хотя бы весело, — ответил я.

Тот местный снова повернулся ко мне.

— Вы… убиваете железных хозяев? Всех?

— Да.

Он ткнул винтовкой куда-то в сторону центральной части города.

— Там много. Там железный дом. Там машины. Там их главный зуб.

— Покажешь?

Он уставился на меня, потом вдруг оскалился. Я сначала подумал, что это угроза, потом понял — нет, это у него, видимо, усмешка такая.

— Покажу, — сказал он. — Если вы не врёте.

— Я не вру, — ответил я. — Не люблю это.

Вадим тихо фыркнул себе под нос. Правильно фыркнул.

Я шагнул ближе и указал на трупы Усулраков, на горящую технику и на небо.

— Мы бьём их сверху, снизу и в городе. Но нам нужно быстро взять их сильные точки. Где командование, склады, связь, большие узлы. Если вы знаете город, то ведите.

Он что-то коротко сказал остальным. Двое сразу сорвались назад, видимо, за своими. Ещё трое заняли позиции на краях перекрёстка и уже начали смотреть не на нас, а на подходы, как люди, которые за секунду сменили цель.

Нормально. Значит, голова у них на месте.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он ткнул себя в грудь.

Слово прозвучало гортанно и резко, я не расслышал до конца из-за очередного рева в небе.

— Повтори.

Он повторил медленнее. Всё равно получилось что-то вроде Аргер или Ар-Гер.

Сойдёт.

— Я Дмитрий, — сказал я.

Он повторить не смог. Получилось что-то между Димар и Дим-ри.

Тоже сойдёт.

— Сколько ваших здесь? — спросил я.

Он сперва не понял, потом я ткнул в улицы, в людей, в него, в дома и сделал круг рукой, мол, вокруг.

Тот сообразил.

— Много. Не вместе. Внизу, в домах, в дыме, у воды, в камне. Много. Ждут.

Хорошо.

Вот это уже совсем хорошо.

Я открыл общий канал группы.

— Пятая высадка, доклад по связи.

Пошли голоса. Рвано, на фоне взрывов, местами с матом, но главное — живы. У кого-то сопротивление сильнее, у кого-то уже местные включились в перестрелку, у кого-то наши штурмовики разнесли две турели прямо над головами и теперь бой пошёл легче.

— Слушаем приказ, — сказал я. — Местные в секторе не под Усулраков полностью легли. При наличии мозгов используйте это. Гражданских не валить, сначала понимать, кто перед вами. Мы тут не за красивым геноцидом прилетели. В моём секторе есть местный проводник на их главный узел.

Вадим покосился на меня.

— Уже проводник?

— А что тянуть, — ответил я. — Подарок сам вышел на дорогу.

Тот местный, Ар-Гер, смотрел на меня, не понимая слов, но отлично понимая по тону, что решение уже принято.

— Хорошо, — сказал я ему на языке Усулраков. — Веди.

Он развернулся без лишних церемоний и пошёл по улице так, будто вообще не сомневался, что мы двинемся за ним.

Ну и правильно.

Пошли. Местные быстро собрали оружие усулраков на перекрестке и пошли вокруг нас.

Через два квартала к нему начали присоединяться свои. Из дверей, из узких переулков, из каких-то полуподземных проходов между домами, даже с крыш. Небольшими группами, по двое, по трое, иногда по одному. Все вооружённые, все злые, многие с ранами, но никто не выглядел удивлённым, что война теперь вдруг пошла в другую сторону. Скорее наоборот. Как будто они именно этого и ждали слишком долго, чтобы сейчас тратить время на ахи.

Я на ходу продолжал разглядывать их уже внимательнее.

У местных было очень много того, что на Земле мы бы назвали признаками народа, привыкшего жить в тяжёлой среде и долго воевать. Низкий центр тяжести, широкие стопы, мощные кисти, короткие, но очень сильные пальцы, грудь и спина как у людей, которым с детства таскать камень, металл и оружие. Женщины у них при этом тоже выглядели не хрупкими, а скорее собранными и выносливыми. И бороды на нижней части лица были у всех, просто у мужчин обычно длиннее и массивнее, а у женщин тоньше и чаще убраны иначе. Правда это не волосы, а реально какие-то жгуты, совсем не волосы, нет.

Никаких глупых экзотических украшений я почти не видел. Всё, что было на них, работало. Кольца на жгутах, ремни, пластины, ткань, обувь, кобуры, ножи, запасные ячейки под батареи. Даже у тех, кто выглядел как гражданский, на поясе почти всегда висело что-то, чем можно было убить.

— Хороший народ, — бросил Вадим.

— Рано хвалить, — ответил я. — Мы их пока только полчаса видим.

— Но уже видно, что не милуины.

— Это да.

Через некоторое время Ар-Гер вывел нас на длинную улицу, поднимавшуюся вверх между двумя массивами зданиями. И вот там я увидел то, о чём он говорил.

Вдалеке торчала башня.

Не небоскрёб в нашем понимании, а скорее высокий укреплённый комплекс. Тяжёлый, тёмный, с широким основанием, террасами, отдельными боковыми крыльями, посадочной площадкой наверху и кучей техники вокруг. У Усулраков здесь явно был не просто пост, а зуб, глубоко вбитый в город.

— Вон там, — сказал Ар-Гер. — Их глаз, их голос, их железо.

— То есть связь, склад, управление, — перевёл я для себя.

— И много крови, — добавил он уже своим тоном, не нуждаясь в переводе.

Я посмотрел на Вадима.

— Нравится цель?

— Очень.

— Мне тоже.

Я снова вышел на связь.

— Пересвет, это земля. Нужен аккуратный проход по тяжёлым точкам вокруг башни в центре города, без сноса самой башни. Повторяю, саму башню не валить. Снимите внешние зубы, чтобы можно было зайти.

Пилот какого-то штурмовика ответил почти сразу:

— Принял.

— И по соседним кварталам смотрите, там местные вперемешку. Не размазывайте всех подряд.

— Понял.

Я убрал связь и повернулся к Ар-Геру.

— Когда начнётся, ваши пойдут?

Он даже не дослушал вопрос, просто коротко рявкнул что-то своим, и они ответили таким же рыком.

Пойдут.

Ещё как пойдут.

Через полминуты над башней с чудовищным воем прошли два наших штурмовика. На такой скорости, так низко, что даже мне захотелось пригнуться. Ракеты пошли почти сразу. Одна ударила в внешнюю турель на правом крыле, вторая сорвала верхнюю огневую точку, потом с задержкой в долю секунды бахнуло где-то ниже, и куски брони с камнем полетели в стороны.

— Вот теперь вперёд, — сказал я.

И мы пошли.

Сначала бегом вверх по улице, потом рывками от укрытия к укрытию. Усулраки в башне уже очухались и начали бить в ответ. Импульсные, лазерные, какая-то тяжёлая автоматическая дрянь с верхних окон. По камню шли расколы, стекло сыпалось, по дороге скользили раскалённые следы выстрелов.

Я дал первый срез по внешней баррикаде. Вадим сшиб таранным ударом машину у лестницы. Слева из-за стены полезла группа Усулраков, их тут же накрыли местные, причём стреляли не как толпа, а вполне грамотно, короткими сериями, с двух сторон. Двое из местных рухнули, но остальных это только сильнее разозлило.

На лестнице всё смешалось. Наши, местные, Усулраки, дым, крики, вспышки.

Я шёл впереди не потому что герой, а потому что мне реально проще. Когда в тебя прилетает тяжёлый импульс, а ты всё равно продолжаешь идти, это ломает противнику голову лучше любых лозунгов.

Один из Усулраков выскочил прямо из-за колонны почти вплотную, дал очередь мне в грудь, потом, видимо, только понял, что это была не лучшая идея. Срез снял ему половину плеча вместе с головой. Второй попытался уйти вбок, Вадим просто пробил его таранным ударом вместе с дверью.

— Весело? — рявкнул я ему.

— Очень!

Внутрь башни мы вломились уже почти сразу после второй волны штурмовиков. Те не били по самому корпусу, только срывали внешние точки и технику вокруг, но и этого хватило, чтобы оборона у входа дёрнулась.

Дальше началась уже нормальная штурмовая работа по этажам.

Коридоры, лестницы, короткие перестрелки, тяжёлые двери, бронеплиты, срезы в замки, тараны в узлы креплений. В какой-то момент я понял, что местные здесь знают здание лучше нас и двигаются по нему увереннее. Несколько раз именно они выводили нас на нужные проходы и боковые лестницы.

И это было хорошо. Очень.

Потому что одно дело, когда ты высаживаешься как сила сверху и всё делаешь сам. Другое — когда мир прямо у тебя на глазах начинает помогать тебе убивать своих хозяев.

На третьем уровне нашли что-то вроде диспетчерской. На четвёртом — большой узел связи. На пятом — административные помещения. И всё это время по башне шёл рёв, стрельба и крики местных, которые, похоже, уже не собирались останавливаться, пока не вырежут здесь всё до последнего усулраковского ублюдка.

В одном из боковых отсеков нашли пленных.

И вот там я наконец увидел, как Ар-Гера по-настоящему прорвало. До этого он был просто злой, собранный и очень живой. А тут в одном из помещений за силовой решёткой сидели их местные, избитые, истощённые, с пустыми глазами, часть раненых. Когда они увидели своих, по помещению пошёл такой гул, что даже стрельба наверху как будто на секунду стала дальше.

Ар-Гер с таким выражением лица снёс замок, что я решил не подходить и не мешать.

Правильно. Некоторые двери лучше открывать тем, кто слишком долго ждал именно этого.

Когда через несколько минут он вышел обратно, на его лице было уже не просто бешенство. Там было что-то гораздо хуже для Усулраков. Очень спокойное решение резать дальше.

Он подошёл ко мне, тяжело дыша.

— Город будет драться, — сказал он на языке Усулраков.

— Хорошо, — ответил я. — Значит, начнём с этого города.

Он посмотрел мне в глаза и впервые за всё время спросил не про корабли, не про башню и не про то, кого мы режем.

— Вы уйдёте потом?

Вот это уже был правильный вопрос.

Не “кто вы”. Не “почему помогаете”. А именно — уйдёте ли вы потом, когда всё закончится, оставив нам разгребать месть Усулраков и новую бойню самим.

Я ответил сразу:

— Нет. Не уйдём.

Он молчал несколько секунд, потом кивнул.

— Тогда это хорошо.

И вот в эту секунду я окончательно понял, что этот мир будет совсем другим.

Здесь война вросла в города, в камень, в быт, в семьи, в поколения. Здесь нас не будут долго рассматривать как богов, спасителей или далёкую власть с неба. Здесь нас будут мерить проще. Убиваете ли вы Усулраков, держите ли слово и остаётесь ли, когда начинается настоящее дерьмо.

Честный критерий.

Мне такие нравятся.

Я открыл связь с Пересветом.

— Первый крупный узел в сумеречной зоне взят. Башня наша. Город начинает подниматься. Нужны дополнительные снимки по прилегающим кварталам, складам и тяжёлым точкам. Аккуратно, без коврового идиотизма, здесь местных уже полно. Они сами начинают резать усулраков.

— Принял, — ответил капитан. — По другим группам картина похожая. На солнечной стороне местные тоже идут в бой сразу, как видят, что Усулраков можно резать открыто. Рубеж уже держит два города.

— Отлично.

Я убрал связь и посмотрел на верхние проёмы башни, за которыми снаружи шло серо-синее небо сумеречной полосы, прорезанное вспышками наших штурмовиков.

Потом на мёртвых Усулраков на полу.

Потом на местных, которые вытаскивали своих, перехватывали оружие, кто-то уже тащил вниз батареи, кто-то перевязывал раненых, кто-то орал в коридор так, будто собирал сюда половину города.

И меня вдруг пробила одна простая мысль.

Вот теперь это уже не просто высадка.

Вот теперь началась настоящая война за планету.

Глава 11

За следующие семь циклов мы добивали Усулраков по всей планете.

Именно добивали, а не “проводили стабилизацию освобождённой территории”, как это потом наверняка напишут в каких-нибудь красивых бумагах люди, которые ни разу не видели, как выглядит настоящий мир после сотни лет оккупации, когда население наконец понимает, что хозяева ослабли, и кидается на них с той яростью, которую копили поколениями.

LHS оказался не тем местом, где враг держал рабов на цепи и мог в любой момент просто прижать сапогом к полу. Здесь всё было иначе. Здесь Усулраки реально жили внутри постоянной войны. Не громкой, не парадной, а вязкой, поколенческой, такой, которая въедается в саму архитектуру городов, в привычки, в речь, в детей, в то, как люди держат нож, как смотрят на чужака, как строят стены и как спят.

Сумеречная зона планеты была застроена почти непрерывно.

Не в смысле один бесконечный мегаполис, конечно, а в том, что расстояния между городами были не такими, как ожидаешь от чужого мира с тяжёлым климатом. Десятки километров, иногда меньше. Узлы, дороги, каменные укреплённые районы, производственные зоны, склады, пересыпанные промежуточными поселениями, станциями, карьерами, мастерскими, оборонительными точками. Когда мы в первые дни смотрели на это сверху, картина казалась просто плотной. А когда начали ходить по поверхности и получать доклады с разных направлений, стало ясно, что это почти единый прифронтовой пояс, который столетие жил с ножом в боку.

И как только орбитальная власть Усулраков рухнула, всё это взорвалось сразу.

В некоторых городах мы ещё даже не успели дойти до центральных кварталов, а местные уже поднимались сами. Доставали спрятанное оружие, выламывали старые тайники, резали патрули, брали узловые здания, шли на гарнизоны толпами. Где-то это выглядело как организованное подполье. Где-то как стихийный кровавый угар. А чаще всего — как смесь того и другого, потому что за сотню лет у людей накопилось и умение, и ненависть.

Города были залиты кровью. Буквально. Трупы Усулраков валялись на улицах рядом с трупами местных, у броневиков, на лестницах, под стенами, у проходов в административные здания, на рынках, в узких дворах, на площадях, в развороченных транспортных узлах.

Иногда попадались целые кучи, где уже невозможно было с первого взгляда понять, кто кого именно добивал в последние секунды. В некоторых районах камень под ногами был настолько заляпан высохшей и свежей кровью, что город начинал выглядеть не серо-красным, а чёрно-бурым.

На солнечной стороне было ещё хуже в каком-то особом, зверином смысле.

Там, вокруг большого центрального моря, шли нормальные леса, если вообще можно назвать нормальным лес на чужой планете. Деревья там были не гигантские, метров по пять, где-то чуть выше, корявые, крепкие, с плотными кронами, не похожие на наши. Но для мира, где большая часть главной полосы жизни — это сумерки, сами по себе такие леса уже выглядели почти роскошью.

И вот именно туда рванула часть Усулраков, когда поняла, что города у них под ногами рушатся.

Наши группы оттуда потом докладывали такое, что даже мне становилось не по себе. Местные там реально озверели. Не “сражались отчаянно”, не “преследовали врага”, а именно озверели. Собирались в отряды и шли прочёсывать леса так, будто охотились не на разумную расу, а на бешеных зверей. Стреляли, загоняли, добивали, вытаскивали из оврагов, из прибрежных чащ, из скалистых карманов. Если оружия не хватало, кидались так. С ножами, с ломом, с кирками, с местными железками, просто толпой. Плевать было, сколько из них ляжет. Главное — чтобы жёлтые не ушли.

Мы такого остервенения не ожидали.

Серьёзно.

Да, я после разговоров с местными понимал, что тут шла столетняя партизанская война. Да, я видел, сколько техники, турелей, бронемашин и огневых точек Усулраки держали на планете. Да, по одному только количеству оружия было ясно, что это не мирная промышленная колония.

Но одно дело понимать это головой, другое — видеть, как освобождённое население в буквальном смысле рвётся добивать оккупантов так, что нам приходится не только работать по врагу, но ещё и выдёргивать уцелевших Усулраков из-под рук местных, чтобы взять кого-то живым на допрос.

С пленными вышло особенно показательно. Мы, конечно, хотели набрать их побольше. Гарнизонный состав, офицеров, техников, связистов, людей из производственных управлений, всех, кого можно потом раскручивать на сведения о планете, о маршрутах, о соседних системах, о том, что они здесь вообще строили и как долго готовили удар по TRAPPIST.

Только местные смотрели на это очень недобро. Вот именно недобро, а не просто раздражённо.

Когда наши бойцы вытаскивали очередного подбитого жёлтого ублюдка из горящего броневика или из подвала, где тот пытался отсидеться, а потом не давали местным разорвать его на части, в глазах у этих ребят появлялось то выражение, которое очень ясно говорит: “мы вас уважаем, потому что вы сильные, но сейчас вы мешаете нам делать то, чего мы ждали всю жизнь”.

И тут я их даже понимал. Но пленные были нужны.

Нам эта планета досталась не ради красивого освобождения. Нам нужен был смысл, информация, будущее. А значит, часть жёлтых пришлось буквально спасать от освобождённых жителей мира, который они держали под собой почти сотню земных лет.

Из коротких разговоров с Ар-Гером, тем самым мужиком с перекрёстка, который первым не выстрелил в нас второй раз и потом как-то очень быстро оказался рядом почти во всех ключевых эпизодах, я начал вытаскивать первые куски их картины мира.

И чем дальше, тем сильнее меня пробивало. У них сутки — это цикл. Один полный оборот планеты вокруг звезды, примерно двадцать четыре часа и сорок минут по земному счёту.

Они и живут циклами, а не теми красивыми календарями, которые мы привыкли считать чем-то само собой разумеющимся. Есть ещё деление на тысячу циклов, это у них крупная единица времени, почти как наш условный годовой пласт, только с другим смыслом. Ар-Гер называл это своим словом, я запомнил его только на слух, а не по значению. Потом уже разберёмся. Свою расу они кстати называли — хасары. Но тогда мне важнее было другое.

Усулраки сидят здесь под сотню земных лет.

Не десять. Не двадцать. Не пару поколений в удобном разговорном смысле. Почти век. Это значит, что для местных уже выросли и умерли люди, которые никогда не видели своего мира свободным. Что дети рождались в оккупации, взрослели в оккупации, становились бойцами в оккупации, старели в оккупации и передавали ненависть дальше как семейное ремесло.

И при этом они не сломались. Это было, если честно, охренеть как впечатляюще.

Параллельно наши бойцы, те, кого мы за последние годы нормально натаскали не только резать и стрелять, но и работать руками там, где обычный военный просто отходит и зовёт медика, сидели в местных больницах. И это, кстати, тоже выглядело сюрреалистично по-своему. Третьеранговые здоровые мужики, которые вчера срезами рвали бронетехнику и били таранными ударами по огневым точкам, сегодня сидят над чужими телами и помогают проходить перестройку тем, у кого только начинает зарождаться ядро, одновременно выравнивая раненых, стабилизируя срывы, чиня внутренние разрывы и просто не давая местным сдохнуть в первые часы после перелома мира.

Да, бойцов мы натаскали и натаскали хорошо. Из людей мы не потеряли вообще никого. Ни одного.

Штурмовиков нам всё-таки сбили три штуки, тут без чудес. Но и там пилоты выжили. Все трое. С переломами, с ушибами, один вообще в таком мясе, что обычного человека потом по частям собирали бы, но живы. А у нас пилоты тоже не хрен собачий, все второго ранга. Так что обошлись без могил и без красивых речей про цену победы. Очень люблю такие победы.

Когда основная зачистка закончилась, когда по докладам стало понятно, что организованной власти Усулраков на планете больше нет, а остались только разрозненные добиваемые группы, отдельные очаги, беглецы и запертые карманы, меня вызвали на большой совет на солнечной стороне.

Большой город, берег моря, старый столичный узел.

Туда уже стекались главы других городов, старшие военные, жрецы или кто там у них заменяет этот слой, руководители производственных районов и ещё чёрт знает кто. Десятки сильных фигур. И все они, как я понял, хотели одновременно одного и того же, но разными способами: решить, что делать с планетой дальше, кто теперь здесь главный, кого вешать, кого щадить, что делать с теми, кто сотрудничал с Усулраками, и, что важно, что делать с нами.

Потому что да. Они же не слепые. Они видели, что на планете нас было всего двести семьдесят человек. Да, с штурмовиками, да, с кораблями, да, с орбитой над головой.

Но всё равно двести семьдесят. И этих двести семидесяти хватило, чтобы за семь их циклов почти полностью сломать столетнюю оккупацию. Да, местные вложились в это безумно. Да, горы трупов были и их, и жёлтых. Да, если бы они сами не поднялись, всё шло бы дольше. Но факт оставался фактом. Мы вошли, ударили, и мир перевернулся.

Уважение к нам они испытывали очень высокое.

Не любовь, не благодарное обожание, как у милуинов. Совсем нет. Эти ребята были слишком жёсткими, слишком воинственными, слишком поколениями натёртыми войной, чтобы быстро упасть кому-то в ноги. Но силу они видели. И силу уважали.

Большой зал, куда меня привели, выглядел ровно так, как и должен был выглядеть у такого народа.

Высокий, каменный, тяжёлый. Не роскошный в привычном смысле, а сделанный так, чтобы простоять дольше любых красивых идей. Толстые стены, тёмные балки, большие проёмы к морю, откуда тянуло солёным воздухом. Свет шёл сверху и сбоку, косо ложился на пол, на столы, на напряжённые лица.

Столы стояли кругом, группами. Не один общий, а именно круг сильных, каждый со своими людьми, со своими знаками, со своим оружием под рукой. Очень правильная форма для тех, кто привык не столько заседать, сколько сдерживать друг друга от мгновенной драки.

Орали они знатно. Я языка не знал, но в переводе особенно и не нуждался, чтобы понять базовую эмоцию. Группы спорили между собой, кто-то вскакивал, кто-то тыкал пальцами, кто-то бил ладонью по столу, кто-то орал в лицо соседям. Все сидели плотными кучками за своими столами, и всё это очень напоминало момент после большой войны, когда враг уже ушёл, а победители только начинают понимать, что теперь надо не убивать, а как-то жить дальше, и вот это вдруг оказывается чуть ли не сложнее.

Со мной было несколько наших, Ар-Гер в качестве одного из тех, кто уже хоть как-то понимал обе стороны, и ещё один из местных, который лучше всех из тех, кого нашли, знал язык Усулраков и мог переводить мне.

Я посидел секунд десять, посмотрел на это всё, потом просто встал из-за стола.

И зал начал затихать сам.

Сначала ближайшие. Потом те, кто увидел, что ближайшие замолкли. Потом остальные.

Очень удобно иногда быть человеком, который только что за неделю перевернул им весь мир.

— Хватит спорить, — сказал я на языке Усулраков, зная, что не все поймут напрямую, зато перевод пойдёт сразу. — Садитесь. Хватит строить из себя дикарей. Я вижу, что вы воинственная раса. Так имейте честь и уважение друг к другу.

Это легло правильно. Я прямо увидел, как часть лиц дёрнулась не от обиды, а от того, что тон попал. С такими по-другому нельзя.

Если начнёшь сюсюкать, они решат, что ты слабый. Если начнёшь ломать через колено без уважения, будут зубами скрипеть и ждать случая воткнуть нож. А вот говорить с ними так, будто ты видишь их силу и не даёшь им опуститься до визга базарных баб, это уже рабочая линия.

Я показал на самый тяжёлый стол, за которым сидел мужик с лицом не просто старшего, а именно того, кто привык принимать последние решения в этом городе.

— О чём у вас идёт спор? Давайте вы. Как правитель столицы. Поговорим сначала с вами.

Он посмотрел на меня долго, потом медленно встал.

Даже без перевода было видно, что мужик не из тех, кто легко кланяется. Высокий по местным меркам, широкоплечий, с той самой характерной бородой-жгутами, о которой я уже успел отрывочно узнать, только вблизи это выглядело ещё интереснее.

Вместо волос на лице у него росли плотные чувствительные нити, толстые у основания и расходящиеся ниже на множество длинных живых шнуров, часть из которых была сплетена в тугие косы и перехвачена металлом. На голове тоже не наши волосы, а похожие жгуты, только короче и плотнее, уложенные назад и стянутые кольцами. Лицо широкое, лоб тяжёлый, нос короткий, скулы мощные. Глаза большие, тёмные, с таким взглядом, будто у этого народа детей учат смотреть на мир как на постоянный спор с камнем, холодом и врагом.

Он начал говорить на своём, резко, глубоко, с какими-то звуками, которые больше походили на скрежет камня и удары по металлу, чем на ту текучую мягкость милуинов.

Переводчик слушал, морщился, подбирал слова и начал переводить мне уже на языке Усулраков.

— Он говорит, что спор идёт о трёх вещах. Кто будет править миром после падения жёлтых. Что делать с теми, кто им служил. И что делать с вами. Потому что вы сильные, вы пришли с неба, вы принесли победу, но никто не знает, останетесь ли вы здесь как хозяева, как союзники или как новые захватчики.

Я кивнул.

— Хорошо. Тогда слушайте меня внимательно.

Зал уже и так молчал.

Переводчик встал чуть впереди меня, чтобы сразу отдавать мои слова в их язык. Я говорил на языке Усулраков, он почти одновременно переламывал это дальше.

— Мы отсюда не уйдём. Сразу уберите из головы эту красивую мысль. Мы не для того освобождали вашу планету, чтобы махнуть рукой, сказать “удачи” и улететь в пустоту.

Переводчик работал быстро, зал слушал ещё тише.

— Нам нужна эта планета. Как дальнейший плацдарм для войны против Усулраков. Как сильный мир на нашем пути. Как точка, от которой потом можно идти дальше. Это я скрывать не собираюсь.

На этих словах часть лиц стала жёстче. Правильно. Лучше сразу.

— Мы не собираемся вас порабощать. Нам не нужно убивать ваш народ, ломать вашу культуру или делать из вас скот. Нам нужно другое — сотрудничество, рост, производство, армия, развитие, сильный мир на нашей стороне. Но поймите сразу, власть над этой планетой теперь будет у нас. Хотите вы этого или нет.

Перевод пошёл дальше.

В этот раз по залу прошло движение. Не крики, не взрыв, а именно тяжёлое внутреннее напряжение. У нескольких столов руки сразу легли ближе к оружию. Не потому что они сейчас собирались стрелять, а потому что вот тут прозвучало главное, из-за чего они и грызлись между собой.

Я не дал им разогнаться.

— Слушайте дальше, прежде чем изображать оскорблённую гордость. Это уже вторая планета, которую мы освобождаем от Усулраков. Вторая. Первая находится не так далеко отсюда. Если потом кто-то из вас захочет, мы можем отвезти ваших хасаров посмотреть, как там живут местные и что мы их не поработили. Мы не Усулраки. Но и не слабые дураки, которые дарят победу и уходят.

Переводчик передал, и я продолжил:

— Нас на вашей планете было двести семьдесят человек. Всего. Двести семьдесят. И этого хватило, чтобы за семь ваших циклов сломать власть жёлтых. Да, вы помогли. Да, много ваших погибло. Да, вы внесли огромный вклад. Но мы могли бы и сами очистить планету, просто это заняло бы больше времени. Теперь подумайте о размере нашей силы. И поймите одну простую вещь. От нас избавиться не получится.

Это я сказал уже специально жёстче.

— Мы не Усулраки, но если кто-то решит, что после освобождения можно будет просто выставить нас за дверь и делать вид, будто ничего не произошло, он сдохнет раньше, чем поймёт свою ошибку.

На этом месте в зале уже стояла такая тишина, что было слышно море за стенами и далёкий крик птицы или чего тут у них вместо птиц.

Потом правитель столицы ответил.

Говорил он недолго, но тяжело. И когда переводчик закончил, смысл был хороший:

— Он говорит, что если бы вы были слабыми, вас бы уже здесь не было. Поэтому вашу силу они признают. Но он спрашивает, зачем им менять одних хозяев на других. И кто даст им слово, что через десять циклов ваши солдаты не будут резать их детей так же, как жёлтые резали их детей.

Нормальный вопрос. Честный.

Я даже чуть кивнул ему.

— Хорошо спросил. Отвечаю так же честно. Никакого слова, которое заставит вас поверить сразу, у меня нет. Я могу сказать только то, что уже доказано делом. Мы вас не истребляли, когда могли. Мы не бомбили ваши города с орбиты, хотя так было бы быстрее и безопаснее для нас. Мы вытаскивали ваших раненых. Мы лечим ваших хасаров в больницах. Мы держим своих бойцов рядом с вашими ранеными и рядом с теми, у кого начинается перестройка тела, вместо того чтобы просто собрать своё и улететь. Это не обещание. Это уже факт.

Переводчик передавал очень внимательно, почти с уважением к самим словам. Хороший парень, кстати. Надо потом не потерять.

— А дальше всё просто. Вы будете судить нас не по словам, а по тому, что увидите в ближайшие циклы. Мы не тронем ваш народ. Мы не будем вырезать ваши семьи. Мы не будем ломать ваши города ради удовольствия. Мы будем строить здесь власть, которая работает на рост, производство, армию и порядок. Но да, эта власть будет наша.

Правитель столицы выслушал и снова ответил.

Теперь говорил дольше, и переводчик уже заметно вспотел, подбирая правильные слова.

— Он говорит, что многие здесь готовы принять вашу силу, если вы действительно пришли не как жёлтые. Но они не отдадут вам мир просто за то, что вы сильнее. Они хотят знать, что останется их. Их города, их советы, их оружие, их ремесло, их память, их мёртвые. И он говорит, что народ, который сто земных лет, как вы сказали, жил в войне, не примет новых хозяев, если почувствует унижение.

Я усмехнулся уголком рта.

— Вот это уже разговор.

Потом ответил сразу:

— Вашими останутся ваши семьи, ваши дома, ваши города, ваши ремёсла, ваша память, ваши мёртвые, ваши советы внутри ваших городов. Вашими останутся ваши лица и ваши имена. Но внешний порядок будет наш. Армия планеты будет строиться с нами. Производство будет работать с нами. Связь с другими мирами будет через нас. Орбита будет наша. Дальняя война будет наша. Это цена за то, что ваш мир не останется один и не будет снова проглочен следующим врагом.

Тут уже влез другой старик за соседним столом, сухой, с длинными почти белёсыми жгутами в бороде и каким-то совсем бешеным лицом.

Он заорал что-то своё, показывая то на меня, то на потолок, то куда-то в сторону, будто хотел либо сейчас же меня послать, либо обвинить в том, что мы просто красиво меняем цепь на цепь потолще.

Переводчик сбился на секунду, потом выдал:

— Он говорит, что разница между золотым ошейником и железным ошейником всё равно остаётся ошейником.

Зал загудел.

Я посмотрел на старика, потом спокойно поднял руку.

— Тогда слушай внимательно ты. Если тебе нужен мир без ошейника вообще, значит тебе нужен мир, который сам умеет держать орбиту, сам строит межзвёздные корабли, сам выбивает Усулраков из соседних систем и сам не даёт себя сожрать. У вас этого нет. Пока нет. И если бы нас здесь не было, через ещё сто наших лет вы всё так же сидели бы под ними, только стариков с такими речами у вас уже было бы меньше, потому что жёлтые умеют ждать и резать постепенно. Поэтому не говори мне про ошейник. Говори мне про реальность.

Переводчик передал, старик смотрел на меня так, будто хотел прожечь взглядом дыру, но промолчал. Потому что и сам понимал, что спорить тут по сути особенно не с чем.

Потом я решил ударить туда, где это действительно имело смысл.

— И ещё одно. Ваш мир нам нужен сильным, а не сломленным. Мы не будем выжимать из вас последнее. Наоборот. Нам выгодно, чтобы вы росли. Чтобы у вас было больше населения, больше городов, больше мастерских, больше оружия, больше корабельных заводов, больше порядка. Потому что в будущем нам идти дальше, и я предпочту иметь рядом с собой сильную расу, прошедшую через войну и не сломавшуюся, чем трусливый рынок подачек.

На словах “сильную расу” часть лиц в зале изменилась очень заметно.

Не от радости. От того, что формулировка попала глубоко.

Правитель столицы снова заговорил. На этот раз без крика. Почти спокойно.

— Он спрашивает, как вы назовёте это. Союзом, протекторатом, владением, покровительством, завоеванием.

Хороший вопрос.

Я чуть подумал и ответил:

— Протекторат. Ваш мир переходит под наш протекторат.

Слово перевели, потом ещё раз пояснили им на их языке. По залу снова прокатилась волна, потому что понятия у них явно не один в один с нашими, но общий смысл они поймали быстро.

— Это значит, — продолжил я, — что внешняя сила, орбита, защита, связь с другими мирами, большая война и общий верхний порядок будут нашими. А внутри вы будете жить, работать, спорить, растить детей, строить города и решать многие свои дела сами. Но не против нас. И не мимо нас.

Потом я наклонился чуть вперёд и положил ладони на стол и добил уже почти доверительно, хотя весь зал слушал.

— Скажу совсем просто. Вы слишком жёсткие и слишком воинственные, чтобы я пытался делать из вас послушных рабов. Это было бы тупо. Мне не нужны рабы. Мне нужны хорошие союзники, которым однажды можно доверить часть войны дальше. Но чтобы до этого дойти, сначала вы должны понять одно. Главный теперь я.

Переводчик аж запнулся на секунду, потом всё-таки передал.

И вот тут по залу прошёл странный звук.

Не смех. Не рык. Что-то среднее между резким выдохом и одобрительным ударом в грудь. У нескольких столов их мужики вообще одновременно кивнули. Потому что да, с такими иначе нельзя. Им не нужно было политическое кружево. Им нужно было видеть перед собой того, кто не прячется за мягкие слова.

После этого правитель столицы наконец сел.

Зато встал другой, более молодой, с плечами как у быка и жгутами, сплетёнными в толстые боевые косы до груди. Говорил резко, зло, перевод шёл тоже резкий:

— Он спрашивает, почему вы думаете, что можете удержать нас. Сегодня вы сильны, завтра улетите. Потом мы останемся, и всё снова станет нашим.

Я посмотрел на него и пожал плечами.

— Потому что я не идиот. Мы не улетим и не исчезнем. На орбите останутся наши корабли. В ваши города придут наши специалисты, военные, строители, врачи. Мы поставим свои узлы связи, свои склады, свои центры управления. Мы начнём строить здесь то, что уже невозможно будет вырвать одной красивой речью. А если кто-то решит проверить, насколько мы серьёзны, мы просто напомним.

Я очень спокойно повернул ладонь и срезом снял верхний угол пустой каменной колонны у дальней стены.

Не полностью, аккуратно, только кусок.

Камень с тяжёлым грохотом рухнул вниз, пыль пошла по залу, несколько хасаров вздрогнули, кто-то инстинктивно потянулся к оружию, а я даже не сменил позы.

— И вот ещё почему, — сказал я. — Потому что таких, как я, у нас много. И потому что я сюда пришёл не один.

Пыль осела. Переводчик повторил мои слова уже почти шёпотом, но этого хватило.

После этого спорить начали заметно меньше.

Не потому что все согласились. Потому что все окончательно поняли меру вопроса. Это уже не было обсуждением того, можно ли нас выдавить политически. Это было обсуждением того, на каких условиях с нами жить дальше и как не потерять себя внутри нового порядка.

И вот тут разговор наконец пошёл в полезную сторону.

Они начали спрашивать уже не “кто вы такие”, а “что будет с городами”, “кто будет судить тех, кто служил жёлтым”, “кто будет держать оружие”, “что будет с производственными районами”, “будем ли мы забирать их детей”, “будем ли селить людей из других миров”, “что делать с теми, кто слишком тесно работал на Усулраков”, “как теперь кормить регионы, где вся логистика держалась на их военных узлах”, и так далее.

Вот это мне было уже интересно. Я отвечал почти без пауз.

Предателей, запятнанных кровью, они могут судить сами, но не в виде стихийной резни. Нам нужен порядок, а не праздник мести. Производство не останавливать. Оружие у местных не отнимаем, наоборот, будем работать на усиление, но под новой системой учёта и командования. Людей из других миров мы сюда массово завтра не повезём, потому что мне нужен не бардак переселения, а рабочая планета. Детей у них никто не забирает, но школы новой подготовки будут, и сильные пойдут туда. Города сохраняются. Местные советы тоже, но над ними будет новый верхний уровень. По логистике, пище, медицине и восстановлению — наши специалисты уже заходят.

Потом я решил задать вопрос, который крутился у меня в голове с первого дня.

Я дождался очередной паузы, посмотрел на правителя столицы и спросил:

— Почему Усулраки вас вообще не истребили? Если вас так тяжело было держать, если вы столетие их резали, если у вас столько оружия и столько партизан, почему они просто не вычистили вашу расу до приемлемого остатка?

На этот раз ответил не он, а другой мужик, сидевший дальше, сухой, с узкими глазами и лицом не военного, а тех, кто всю жизнь считает, собирает, проектирует и ненавидит всех вокруг молча.

Он говорил дольше, а переводчик даже дважды переспрашивал.

Когда смысл улёгся, я замолчал уже по-настоящему.

— Он говорит, — перевёл переводчик, — что жёлтые не могли их истребить, потому что планета была слишком ценна как производственный мир. Здесь много редких металлов, да. Но главное не это. Главное, что их народ хорошо работает с тонкой сборкой. С малыми и сложными деталями. С электроникой. С точной обработкой. С оружейными блоками. С корабельной бронёй малого сегмента. С навигационными модулями. С многослойными узлами. С производством того, что трудно собирать на дешёвых рабских линиях.

Я смотрел на него и уже чувствовал, как внутри начинает складываться картинка.

Он продолжал, переводчик догонял:

— Многие их города при Усулраках были превращены в производственные районы. Часть делала детали для кораблей. Часть сложную электронику. Часть оружие. Часть управляющие блоки для техники. Часть специальные броневые элементы. Часть работала в подземных и скальных цехах, которые сложно разбомбить и удобно защищать. И потому жёлтые предпочли держать народ в подчинении, а не вырезать. Теряли много. Но считали, что польза всё равно выше.

Я медленно выдохнул.

Вот это уже был не просто хороший ответ. Это был, мать его, джекпот.

Я даже не сразу заговорил, просто несколько секунд стоял и смотрел на этих ребят уже совсем другими глазами.

Как на огромный, живой, сложный, привычный к тяжёлой точной работе производственный цех, который столетие делал для врага высокотехнологичную начинку, ненавидел этого врага, не сломался и при этом сохранил свои руки, головы и ремесло.

Это было даже лучше, чем я ожидал.

Я медленно повернулся к своим. Они уже тоже всё поняли по моему лицу.

Потом снова посмотрел на зал.

— Вот теперь я понимаю, почему вы всё ещё живы.

Переводчик передал.

Я сделал ещё один шаг вперёд.

— Хорошо. Тогда слушайте меня ещё внимательнее, чем до этого. Если вы правда умеете всё то, что сейчас было сказано, если ваши города умеют делать сложные корабельные детали, электронику, оружие, броню и тонкие узлы, то ваш мир для нас ценен вдвойне. И это меняет многое.

Зал слушал.

— Это значит, что мы не просто будем держать здесь гарнизон и ждать, пока вы привыкнете к новой власти. Мы будем поднимать ваши заводы, ваши цеха, ваши мастерские, ваши линии сборки. Мы будем восстанавливать и расширять производство. Мы будем давать вам новые технологии, новые материалы, новые задачи. Не всё сразу, не без головы, но будем. Потому что сильный производственный мир нам нужен намного больше, чем мёртвая победа над очередной планетой.

Правитель столицы прищурился и что-то коротко спросил. Перевод пришёл быстро:

— Он спрашивает, значит ли это, что вы оставите в живых все производственные города и специалистов, даже если они служили жёлтым.

Я кивнул сразу.

— Если не резали свой народ собственными руками и не участвовали в их самых грязных делах, да. Нам нужны их головы и руки. Судить будем не по факту работы на заводе, а по крови. Те, кто просто жил и делал детали под оккупацией, не враги. Те, кто наслаждался властью жёлтых и топил в крови своих, уже другой разговор.

Вот это в зале приняли хорошо.

Потому что, как я понял по лицам, один из самых острых их внутренних споров как раз шёл о том, что делать с половиной мира, которая выживала внутри усулраковской системы не как партизаны с винтовкой, а как рабочие, мастера, инженеры, управленцы и люди в тех самых “нечистых” городах.

Я продолжил, уже не скрывая интереса:

— Мне нужны списки. Все. Какие города на чём специализировались, какие линии уцелели, где стояли их центральные сборки, где электроника, где оружие, где броня, где энергетические блоки, где точная механика, где навигация, где уцелели архивы, где живы мастера и инженеры. Всё. И как можно быстрее.

Переводчик передал, и сухой инженерный старик впервые позволил себе почти человеческое удовлетворение.

Он что-то сказал своим, и несколько человек за его столом сразу закивали. Отлично. Вот с этими мы сработаемся.

После этого разговор окончательно перестал быть просто советом освобождённой планеты.

Он начал превращаться в нормальную политическую сборку нового порядка.

Мы говорили ещё долго. Про планетарный верхний совет, который пока останется из местных, но под нашим надзором. Про столицу и прибрежные города. Про сумеречную полосу, где жизнь гуще всего. Про солнечную сторону, где леса, побеги и охота на остатки Усулраков ещё будут идти долго. Про оружие. Про школы. Про новые больницы, потому что наши бойцы уже начали показывать, что умеют делать с телом и ранами то, чего местные не видели никогда. Про первые общие гарнизоны. Про то, что мы не запрещаем им быть воинственными, а наоборот, будем это использовать, только теперь в свою пользу.

Под конец правитель столицы задал последний большой вопрос.

Он встал, посмотрел мне прямо в глаза и заговорил без лишней ярости, просто очень тяжело. Переводчик передал:

— Он спрашивает, чего вы хотите от их мира в конце. Не сейчас, а потом. Через много циклов. Чтобы они понимали, ради чего вообще должны терпеть ваш верхний порядок.

Я ответил тоже без пафоса.

— Хочу, чтобы ваш мир стал сильнее, чем был до Усулраков. Хочу, чтобы ваши города не жили в страхе ещё сто лет. Хочу, чтобы ваши дети росли не в оккупации, а в мире, который умеет бить первым. Хочу, чтобы ваши заводы работали не на чужих захватчиков, а на новую силу, которая сама идёт в космос. Хочу, чтобы однажды ваш народ не спорил, как выжить под врагом, а выбирал, в каком флоте, в каком производстве, в какой войне и в каком большом будущем участвовать дальше. Вот чего я хочу.

Переводчик говорил медленно, и чем дальше, тем тише становился зал.

Я закончил уже совсем просто:

— А ещё я хочу, чтобы когда однажды мы пойдём ещё дальше против Усулраков, ваш мир шёл с нами не как жертва, а как один из тех, кто умеет ковать для войны металл, оружие и воинов.

Когда перевод ушёл до конца, никто не закричал, не ударил в грудь, не вскочил.

Просто повисла тишина.

Тяжёлая. Настоящая. Та, после которой люди либо начинают ломать столы, либо принимают что-то большое.

Правитель столицы медленно кивнул, потом сел.

А за ним сели и остальные, уже без криков.

Я посмотрел на своих, потом снова на зал и вдруг очень ясно понял, что LHS мы выиграли не в тот момент, когда сбили их корабли на орбите и не когда выбили Усулраков из последних городов.

Мы выиграли её сейчас.

Вот это уже было не просто победой.

Это было подарком, который война иногда кидает только тем, кто успевает прийти на три дня раньше чужой армады.

Глава 12

Через две недели после LHS я уже снова сидел в новой башне, в той самой большой внутренней переговорной, где стекло от пола до потолка делало Ростов внизу похожим не на город, а на схему чужой цивилизации, собранную из света, металла, дорог и очень плотной человеческой жадности до будущего.

Вечер был глухой, тёплый. За окнами тянулись огни магистралей, тяжёлой лентой лежал Дон, башни и заводские зоны давали тот самый живой городской свет, который уже давно перестал быть просто бытовым фоном. А внутри горел ровный рабочий свет, на главной стене висели карты LHS, список производственных городов, снимки заводских районов, схемы орбиты, спутника планеты и первые грубые наброски будущих верфей.

За столом сидели Лера, двое московских по административной линии, один силовик, два человека из промышленного блока, один седой мужик из космической программы, ещё двое наших инженеров и пара аналитиков, которые молчали так хорошо, что я сразу понимал, зачем они здесь. Значит, слушают не ради красивых лиц, а ради того, чтобы потом нести смысл дальше без потери по дороге.

Рубеж и Пересвет уже стояли на Луне, один в обычном регламенте после вылета, второй в ремонте попроще, чем после прошлой мясорубки, но всё равно не в состоянии “завтра полетели ещё раз”. Шакал остался на LHS. Висел на орбите, держал планету под глазом, пугал местных одним фактом своего существования и одновременно прикрывал наш десант, который там пока и остался главным аргументом новой власти.

Я дал всем досесть, подождал, пока на столах погаснут лишние уведомления, и начал без разгона.

— Ладно. Сразу главное. LHS — это не просто следующая освобождённая планета. И не просто хороший воинственный мир, который удобно использовать против Усулраков дальше. Это, по сути, целый производственный пояс. Почти вся планета — завод.

На экране за моей спиной пошли схемы.

Города сумеречной полосы, производственные районы, прибрежные узлы, скальные цеха, старые усулраковские сборочные площадки, транспортные магистрали, подземные склады, энергоблоки, распределительные станции, районы тонкой сборки, районы тяжёлой обработки, районы броневых линий.

Московский аппаратчик, тот самый новый, которого уже успело пару раз неприятно порадовать то, как быстро меняется мир, чуть приподнял брови.

— Настолько?

— Намного хуже, — сказал я. — Или лучше. С какой стороны смотреть. Я сначала думал, что Усулраки держали этот мир как сложную оккупированную территорию, потому что местные упрямые и потому что логистически точка удобная. Оказалось, что удобная — это вообще мягко сказано. Они его не бросали и не вырезали местных не из милосердия. Они там десятилетиями держали целый межзвёздный производственный цех.

Лера включила соседний экран и вывела уже сухой список.

— По первым данным, подтверждённым допросами пленных и частично самими местными, — сказала она, — LHS выпускала для Усулраков высокоточные корабельные детали, сложную электронику, навигационные модули, оружейные блоки, управляющие узлы, части броневых пакетов, сборки для импульсных и плазменных систем, сложные сервисные механизмы, тонкую механику, силовые элементы для бортовых систем и ещё длинный список того, что не делают на грязных рабских линиях из дешёвого человеческого мяса.

Один из наших инженеров тихо присвистнул.

— То есть не шахта и не металлургия ради болванок. Именно тонкая промышленность.

— Да, — сказал я. — И это именно тот редкий случай, когда война подкинула нам не просто территорию, а готовую привычку делать сложное. Причём не на уровне пары элитных мастерских, а планетарно. У них этим дышит весь пояс городов.

Седой из космической линии постучал пальцами по столу.

— А качество?

— Очень достойное, — ответил я. — Не по материалам, тут у нас есть преимущества. По организации, привычке к дисциплине, по работе с мелкими допусками, по сборке, по живучести цехов, по умению делать большие объёмы сложной начинки под оккупацией и постоянной партизанской войной. И это ещё без нормального доступа к нашим материалам и нашей энергетике.

Лера добавила:

— То есть, если коротко, у нас в руках не просто ещё один внешний мир. У нас в руках мир, который можно за десять лет превратить в одну из главных внешних промышленных опор.

Повисла короткая тишина. Хорошая. Рабочая.

Потому что все поняли одно и то же почти одновременно. Милуины были хорошим началом, символом, моральным поворотом, первой внешней опорой. LHS — уже материя. Настоящая. Тяжёлая. Дорогая.

Я перевёл следующий слой карты на экран.

— Теперь орбита. У планеты есть спутник. Нормальный, рабочий, не мелкий камешек. По сути местная луна, только с гравитацией чуть слабее земной Лены. И вот там уже можно делать то, что мне нравится по-настоящему.

Один из московских сразу понял первым:

— Верфи.

— Да, — сказал я. — Верфи.

И вот тут уже за столом заметно оживились все. Даже те, кто до этого делал лицо “мы просто слушаем, потому что так надо”.

Я развернул проекцию спутника.

Серая поверхность, старые ударные бассейны, удобные плато, несколько зон, где уже можно прикинуть опоры, гермозоны, доки, транспортные ветки между ними, энергетику, узлы снабжения.

— Смотрите сами. Ресурсы на планете есть. Броню они уже делали. Да, усулраковскую, но наш ксаритовый композит чуть лучше, а технологическая база у нас уже своя. Значит, наладить производство брони там вообще не проблема, если быстро довести материалы и дать правильные ключевые узлы. Корпуса, внешние блоки, силовые палубы, вторичные системы, секции под авиагруппы, часть ракетных шахт, броневые пакеты, обслуживающие модули, всё это можно тащить туда.

Промышленник из Москвы хмуро кивнул.

— А ключевое, как всегда, здесь. Реакторы, гипердвигатели, стабилизаторы, часть электроники, батареи, управляющие узлы.

— Да, — сказал я. — Землю не бросаем. Лунные верфи тем более не бросаем. Корабли нам ещё нужны. Но если мы правильно зайдём на спутник LHS, то часть стройки можно будет переносить туда. Не сегодня, не за месяц, но быстро по нашим меркам.

Лера чуть повернула голову.

— И тяжёлый линкор тоже.

— Да. Стройку тяжёлого линкора потом можно будет туда перетягивать. Не весь проект целиком с нуля. Сначала основные блоки и производство большого железа, потом уже и сама основная сборка. Иначе мы здесь, на Земле и Луне, просто упрёмся в собственную тесноту раньше, чем успеем вырасти до тех размеров, которые мне нравятся.

Молодой аппаратчик чуть усмехнулся.

— А вам, как я понял, нравятся размеры, от которых у других стран начинает нервно дёргаться глаз.

— Правильно понял, — сказал я.

На экране пошла следующая схема.

Спутник LHS, вокруг него условные кольца будущих доков, малые орбитальные платформы, транспортные узлы, зоны под склады, блоки первичной сборки, защита, связка со спуском на планету.

— Купола для верфей из барьеров сделать можно, — сказал я. — Батареи тоже. С энергией вопрос решаемый. Значит, можно спокойно начинать собирать там базовые мощности. Не сразу гигантский космический город, без этого детского восторга. Сначала две-три рабочие площадки, жилые секции, медблок, склады, силовая защита, линия подъёма с планеты. Потом уже расширение.

Один из наших инженеров включился:

— Если местные действительно умеют в тонкую корабельную сборку, можно уже на первом этапе сразу не везти туда толпы земных специалистов, а ставить гибридные бригады. Наш мастер, их звено, наши контрольные узлы, их руки.

— Именно, — сказал я. — И вот тут мы подходим к главному. Людей туда ещё надо отправлять. Много, но не хаотично.

Лера сразу вывела новый список.

— На LHS сейчас только десант и Шакал на орбите, — сказала она. — Для удержания после шокового освобождения этого хватает. Для настоящего входа — уже нет. Нужно минимум четыре больших волны.

— Правильно, — сказал я. — Первая волна, власть и порядок. Вторая, медицина и перестройка тел. Третья, инженеры и производственники. Четвёртая, строители и специалисты по космической сборке. Всё это без толп случайных переселенцев, без идиотов-энтузиастов и без гражданского бардака.

Административный московский поднял руку чуть ли не рефлекторно, будто снова оказался в мире, где словами ещё можно поймать темп решения.

— Сколько людей в первой волне?

— Немного, — сказал я. — Но правильных. Мне туда не нужна полтысячи бумажных чиновников. Мне нужны жёсткие администраторы, военные коменданты, связисты, переводчики, пара юристов с нормальной головой, технари по энергетике, врачи по ТИ-переходу, аналитики по местной власти и несколько людей, которые умеют смотреть на чужой народ без дешёвого снобизма.

Лера хмыкнула.

— То есть искать придётся долго.

— Искать будем не в министерских приёмных, — ответил я.

За столом усмехнулись сразу несколько человек. Даже московские. Хороший признак.

Я снова посмотрел на карту планеты.

— И ещё. В столице сто процентов надо воткнуть башню АМОКС. Без вариантов.

Силовик из Москвы сразу кивнул.

— Согласен.

Аппаратчик спросил уже осторожнее:

— Почему именно сейчас? Не рано?

Я покачал головой.

— Не рано. Поздно тянуть. Эти ребята слишком специфические. Это не милуины. Слабость им показывать нельзя вообще. Они нас сейчас очень сильно уважают. Не любят, не обожают, а именно уважают, потому что увидели силу, увидели, как мы воюем, увидели, что мы вытаскиваем раненых, не врём им в лицо и держим слово. Потерять это — значит подарить им сомнение. А сомнение у такой расы потом очень быстро превращается в проверку нас на зуб.

Лера поддержала сразу:

— Башня там нужна не как офис. Как знак власти. Как вертикаль присутствия. Как место, вокруг которого сразу собирается новая структура мира. Медики, связь, управление, школа, охрана, представительство, переговоры, верхняя точка. Они должны видеть её каждый день.

— Да, — сказал я. — И она должна быть такой, чтобы никто даже не подумал, будто мы пришли “пока присмотреть”. Нет. Мы пришли надолго.

Промышленник из нашего блока пролистал данные и поднял голову.

— По городам у них интересная картина. Не один центральный гигант и периферия, а плотная сеть специализированных узлов. Если правильно зайти, можно не строить всё с нуля, а восстановить то, что уже есть, и связать это в нашу систему.

— Вот, — сказал я. — Именно поэтому мне и нравится эта планета. Там уже не голая почва, на которой сначала полвека объясняешь людям, что такое нормальная сборка. Там люди столетие работали на вражескую межзвёздную машину. Ненавидели её, но работали. Значит, у них есть не только руки. У них есть память производства.

Седой из космической линии медленно сказал:

— И это значит, что если им дать наши стандарты и наши материалы, они очень быстро начнут делать для нас то, что мы пока делаем только здесь.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Добро пожаловать в ту мысль, ради которой я вас и собрал.

На экране за моей спиной пошёл список категорий.

Корабельная броня малого и среднего сегмента, узлы внешней обшивки, механика внутренних систем, электроника для оружейных платформ, навигационные сборки, силовые блоки обслуживания, оптические модули, детали для ракет, части штурмовиков, малые дроны, ремонтные модули, монтажные узлы для верфей.

— Пока не всё, — сказал я. — Ключевые вещи, самые тонкие мозги железа, самые капризные линии всё равно оставляем здесь. Но всё остальное... всё остальное туда.

Московский аппаратчик посмотрел на меня уже без своей прежней полуиронии.

— То есть LHS может стать вторым сердцем нашего флота.

— Не второго, — поправил я. — Нашего будущего флота. А если у вас хватит ума, то и государства тоже. Просто в другой форме.

Повисла ещё одна короткая тишина.

Потому что это уже был не просто красивый образ. Это был вполне конкретный вывод. У Земли и Луны остаются самые тонкие и самые важные линии. У LHS — всё тяжёлое, массовое, производственное, злое и растущее. И связка между ними постепенно становится не временной логистикой войны, а нормальной архитектурой новой цивилизации.

Лера взяла слово снова.

— Тогда давайте сразу по тому, кто нужен на планете в ближайшие месяцы. И не в общем тоне “специалисты”, а по людям.

Она открыла следующий список, свет на столах чуть сместился, и разговор окончательно перешёл в ту приятную стадию, где большие идеи начинают обрастать мясом.

— Первое, — сказала она. — Политическая группа. Не дипломатическая в старом смысле, а именно группа фиксации власти. Глава временной администрации, два заместителя, военный представитель, человек по местным советам, человек по производственным узлам, связка переводчиков и аналитиков. Без мягкотелых идиотов.

— Да, — сказал я. — И главу временной администрации подбирать надо не по красивому лицу и не по стажу бумажной работы. Нужен человек, который умеет заходить в жесткий народ и не давать им ни повода считать себя слабым, ни повода считать себя тупым.

Силовик из Москвы усмехнулся:

— Звучит как вы.

— Нет. Я там постоянно сидеть не буду. Значит, нужен кто-то, кто хотя бы не опозорит меня в первые недели.

Лера перевела на следующий блок.

— Второе, медицина. Причём не обычная, а смешанная. Обычные хирурги, травматологи, инфекционники, плюс наши по энергетической хирургии, плюс люди по зарождению ядра и ранговым срывам. У них после засева ТИ-частицами и после всех последних событий там ещё долго будет весёлое мясо.

— Да, — сказал я. — И эту линию надо ставить сразу жёстко. У кого в руках лечение, тот быстрее всех получает право объяснять, что новая власть пришла не только карать, но и чинить.

Седой из космической программы снова вмешался:

— А по спутнику сразу кого посылаем?

— Строителей, инженеров и силовую охрану, — ответил я. — Но не толпой. Сначала оценочная команда. Потом первая стройгруппа. Потом тяжёлые модули и основная техника. Не надо мне на спутнике устроить могильник стройматериалов просто потому, что кто-то решил “а давайте сразу много”.

Лера добавила:

— И параллельно туда же малую группу местных технарей. Отобранных. Не всех подряд. Пусть сразу видят, что космос — это не только жёлтые и их хозяева, а ещё и наш путь.

— Да, — сказал я. — И очень важно, чтобы первые местные, которых мы поднимем на спутник, были не случайной грязью, а теми, кого потом сами их города будут воспринимать как людей новой эпохи.

Молодой аппаратчик чуть наклонился вперёд.

— Вы хотите сразу растить местную элиту через космос.

— Конечно. А как ещё? Через налоговую инспекцию? Эти ребята столетие жили под оккупацией, работали на чужую межзвёздную военную машину и не сломались. У них уважение к силе, к мастерству и к тому, кто видит дальше горизонта. Значит, и новую верхушку надо собирать так, чтобы они не в кабинетах сидели, а видели настоящее будущее руками.

Лера коротко улыбнулась.

— Вот поэтому я всё ещё здесь, а не в психиатрии. Иногда ты говоришь по-настоящему хорошие вещи.

— Спасибо. Запишу.

На этом все чуть расслабились, и я увидел, что можно переходить к неприятной, но важной части.

— Теперь государство, — сказал я, глядя на московских. — Вы как государство можете туда попробовать занести свою экономику и право. Думаю, не помешает. Даже полезно. Но будет тяжело.

Административный московский уже ждал этого.

— Потому что это не милуины.

— Потому что это не милуины, — повторил я. — Это халсары. Жёсткий, упрямый, гордый, поколениями натёртый войной народ. Им не нужны красивые бумажки и улыбчивые обещания. Им нужен порядок, выгода, оружие, производство, честь и отсутствие унижения. Если вы зайдёте туда как обычное министерство с набором земных привычек, они вас просто будут ненавидеть молча, пока однажды не найдут способ показать это громче.

Силовик из Москвы кивнул первым.

— Значит, сначала через безопасность, производство и суд по крови. Потом уже деньги и право.

— Да, — сказал я. — Право у них надо встраивать как усиление силы, а не как ограничение их гордости. Экономику — как инструмент роста, а не как повод связать их долгами и заставить благодарно кивать. Уважение там можно получить. Но купить его просто валютой не выйдет.

Седой космический спросил:

— А рубль?

Лера ответила раньше меня.

— Со временем, да. Но не сейчас в лоб. Сначала расчётные узлы, обмен, поставки, закупка продукции, зарплатные линии для тех, кто работает с нами. Потом уже можно будет вшивать валюту в саму ткань планеты. Иначе они просто воспримут это как ещё одну печать чужой власти.

— Правильно, — сказал я. — На милуинах мы могли идти мягче. Здесь по-другому. Сначала сила, потом польза, потом привычка, потом уже деньги.

Промышленник из нашего блока перелистнул данные по производственным городам и сказал:

— Кстати, у них очень интересная география специализации. Один город делает оружие, соседний броневые пакеты, следующий тонкую электронику, ещё дальше навигацию, потом снова механика. Если это всё не развалилось до конца, там уже можно собирать не просто отдельные детали, а полноценные производственные цепочки.

— Да, — сказал я. — Поэтому их нельзя сейчас утопить в мести и гражданской резне. Если они после освобождения полгода будут выяснять, кто кому служил и кто чей дед предал кого под жёлтыми, мы потеряем не только время. Мы потеряем заводы, мастеров, инженеров и ритм.

Лера тут же сказала:

— Значит, отдельная судебная линия. Не общий кровавый балаган, а чёткое разделение. Кто резал свой народ, кто топил в крови восстания, кто сдавал партизан и получал за это жирную жизнь, тех можно давить. Кто просто стоял у станка и собирал проклятые детали, потому что иначе его детей бы сожгли, тех оставляем.

— Именно, — сказал я. — И эту мысль надо донести сразу, пока по планете ещё не пошёл вкус к большой послевоенной расправе.

Административный московский записал что-то и посмотрел на меня.

— А башня АМОКС в столице не усилит у них ощущение, что власть всё-таки не их?

— Усилит, — спокойно сказал я. — И должна усилить. Потому что власть и не их. Внешняя власть точно не их. Им нужно это понять быстро, чётко и без иллюзий. Но эта власть не для того, чтобы их гнуть, а для того, чтобы держать планету, строить орбиту, поднимать заводы и вести войну дальше. Разницу они уловят. Не сразу, но уловят.

Лера тихо добавила:

— А если начнём мяться и прятать факт власти, они просто решат, что нас можно шатать.

— Да, — сказал я. — А вот этого нам не надо.

Разговор после этого пошёл ещё глубже.

Мы спорили о том, сколько наших бойцов оставлять на поверхности и как долго. О том, нужен ли сразу второй корабль на орбите, или пока хватит Шакала и спутникового глаза. О том, как быстро вести туда инженерную группу по спутнику. О том, сколько именно медиков нужно, если у местных после засева и войны реально начнётся массовая перестройка тел. О том, нужно ли уже сейчас думать о первых школах операторов и отборе детей, или пока рано лезть в такую тонкую линию.

Тут я был очень прямым.

— Рано в смысле массово. Не рано в смысле смотреть. Сильных детей и подростков отмечать уже сейчас. Не тащить их к себе стадом, а именно отмечать. Семьи, города, происхождение, характер. Чтобы через пару лет не хлопать глазами и не спрашивать, откуда вдруг вылезла местная энергетическая аристократия, которую мы проспали.

Лера одобрительно кивнула.

— Да. Сначала карта будущих сильных семей, потом школа.

Силовик спросил:

— А если они сами уже полезут в эту сторону? После засева, после войны, после вашего лечения в больницах они же быстро начнут связывать силу, тело и новую власть.

— Полезут, — сказал я. — И это хорошо. Главное, чтобы лезли к нам, а не в леса к очередному красивому безумцу с винтовкой.

За столом хмыкнули сразу несколько человек.

На этом фоне я впервые за вечер позволил себе немного откинуться на спинку кресла и просто посмотреть на общую картину.

Земля, Луна, милуинский мир, Тигарден, LHS, его спутник, новые верфи, новые заводы, новая башня, новые люди, новая война. Всё это уже переставало быть просто серией дерзких удач. Это начинало складываться в систему. И что особенно приятно, даже не только в моей голове.

Молодой аппаратчик, словно угадав эту мысль, сказал негромко:

— Забавно. Ещё недавно мы обсуждали, как вытянуть один проект за пределы Земли. А сейчас сидим и реально решаем, на какой луне другой планеты строить новые верфи.

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Да. И это даже не финал хорошей новости, а только начало.

Лера подхватила:

— Потому что если LHS зайдёт как надо, через десять лет у нас будет не просто ещё один внешний мир. У нас будет внешний промышленный центр. А это уже другой уровень разговора со всеми.

— Со всеми, — согласился я. — И с Землёй тоже.

Административный московский поднял голову.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Чем сильнее LHS, тем меньше мы завязаны только на земную тесноту. А значит, тем больше у нас свободы по флоту, по войне, по строительству и по темпу. Земля остаётся сердцем, но перестаёт быть единственной клеткой, из которой всё должно расти.

Лера чуть повернула голову.

— И именно поэтому государству выгодно не ревновать к этой планете, а заходить в неё вместе с нами, пока ещё есть возможность делать это не из слабой позиции.

Седой космический кивнул.

— Я донесу.

— Донесите правильно, — сказал я. — Без истерики, без старого чиновничьего рефлекса “а как бы не упустить влияние”. Мы влияние не делим. Мы строим новую ступень. Если кто-то наверху этого не поймёт, значит он опоздал в эпоху раньше, чем осознал.

Повисла ещё одна тишина, на этот раз уже почти довольная.

Потому что всё самое главное было сказано.

Оставались детали, а детали, как известно, это просто способ не испугаться масштаба и начать работать руками.

Лера закрыла планшет не первой, как обычно, а почти последней. Это тоже хороший признак, значит разговор её действительно увлёк.

Потом посмотрела на меня и сказала:

— Подытожим. На LHS срочно идёт временная администрация, медицина, силовая группа закрепления, инженеры, строители и первая команда по спутнику. В столице ставим башню АМОКС. Местным жёстко обозначаем власть, но без унижения. Производственные города спасаем от послевоенной мясорубки, специалистов и мастеров собираем, заводы запускаем заново под нами. Государство аккуратно вносит туда своё право, расчётную систему и хозяйственную линию, но без попытки вести себя как с милуинами. По спутнику начинаем подготовку под первые верфи. Лунные верфи не сворачиваем. Тяжёлый линкор и всё большое пока остаются в нашем пятилетнем плане, но уже с учётом того, что часть стройки потом можно будет вынести на LHS.

— Да, — сказал я. — Именно так.

Она чуть улыбнулась краем рта.

— Хорошо. Тогда это уже не просто хорошая победа. Это реально охренеть какой плацдарм.

— Вот, — сказал я. — Наконец-то кто-то сформулировал без лишней скромности.

Московский аппаратчик всё-таки не сдержался и хмыкнул.

— Да уж. После такого даже трудно делать вид, что мы всё ещё просто тушим пожары.

— Пожары мы уже давно не тушим, — ответил я. — Мы теперь, похоже, строим целые миры. Просто по старой привычке ещё называем это рабочими вопросами.

Глава 13

На военную базу я приехал заранее.

Не потому что боялся опоздать, там без меня вообще никто бы ничего не перепутал. Просто после всей этой бесконечной возни с кораблями, планетами, проектами, московскими, хасарами, верфями и прочей радостью мне впервые за долгое время хотелось не принимать доклады о возвращении, а самому встретить человека.

Вертолёт появился над полосой ближе к вечеру. Сел быстро, тяжело, с привычным режущим воздух рокотом. Ветер от винтов сразу погнал по бетону пыль, мелкий мусор и пару бумажек, которые какой-то идиот опять умудрился уронить у техзоны. Я стоял чуть в стороне и смотрел, как машина дожимает посадку, как замедляется вращение винта, как открывается боковая дверь.

Сначала вышла охрана. Потом аналитики, двое из её ближних жрецов, ещё какие-то люди с грузом, документами и лицами тех, кто уже слишком хорошо понял, что рядом с Лилей лучше не создавать суету без причины.

А потом вышла она, с Викторией на руках. И вот тут я на секунду просто завис.

Лиля после полугода на другой планете выглядела так, будто эти полгода ей не то что не повредили, а наоборот, сделали ещё более... своей.

Спокойной, сильной, собранной. На ней было светлое пальто поверх тёмного платья, волосы свободно лежали по плечам, глаза чуть усталые, но довольные.

А Виктория уже и правда подросла. Больше года, это уже не младенец, а маленькая серьёзная девочка, которая сидела у матери на руках совершенно уверенно, с интересом смотрела по сторонам и вообще по лицу уже сейчас обещала много весёлых лет впереди.

Лиля увидела меня сразу. Улыбнулась тоже сразу, без всякой богини, без пафоса, без той тяжёлой красоты, от которой у половины людей вокруг подкашиваются ноги. Просто мне.

Я подошёл ближе.

— Привет.

— Привет, — ответила она, и голос у неё был ровно такой, по которому я и соскучился. — Ну что, встретил наконец.

— Пришлось. А то ещё скажешь потом, что я тебя с ребёнком на базе бросил.

— Скажу в любом случае, если захочу.

— Верю.

Я аккуратно погладил Викторию по спине, она посмотрела на меня очень внимательно, потом вдруг потянулась рукой к воротнику моей куртки, вцепилась и что-то недовольно пробурчала.

— О, — сказал я. — Уже характер.

— А ты думал, — Лиля чуть приподняла бровь. — Это тебе не кто попало.

— Вот это и пугает.

Она тихо усмехнулась.

До башни мы доехали быстро. Почти без разговоров, потому что и так всё было понятно. Иногда после долгой разлуки слова в первые минуты вообще только мешают, слишком мелкие становятся. Просто ехали рядом. Лиля держала Викторию, я смотрел то на город за окном, то на них обеих, и внутри медленно, лениво, но очень правильно укладывалось ощущение, что вот теперь действительно дома.

Наверх поднялись уже без лишних людей. Охрана осталась снаружи, вещи понесли дальше, а мы пошли в жилую часть.

Виктория к этому моменту уже начала клевать носом. Лиля унесла её в спальню, аккуратно уложила в кроватку, поправила одеяло, постояла ещё пару секунд, глядя на неё, потом тихо закрыла дверь, и мы наконец остались вдвоём.

Сели на диван в большой комнате, сделали кофе. Я вытянулся свободнее, посмотрел на неё и только тогда по-настоящему понял, насколько её мне не хватало.

Лиля тоже это заметила, но, конечно, вслух не сказала. С ней же всё никогда не бывает просто.

Она взяла чашку, сделала глоток и посмотрела на меня поверх края.

— Ну, спрашивай.

— Как там с милуинцами?

Лиля сразу улыбнулась.

— Отлично. В веру они быстро пошли. Я в шести городах поставила жрецов-милуинов, встали хорошо, без истерик, без лишней самодеятельности. Буду туда раз в год летать, силу собирать. Рита тоже пошла в рост.

— Нормально.

— Да, очень. Милуины в этом смысле вообще удивительно благодарный народ. Мягкие, но не тупые. Когда понимают, что перед ними реально сила, не начинают строить из себя скептиков последней стадии, а просто принимают и идут дальше. Очень удобно.

— А Рита как?

— Растёт. Уже чувствует связи лучше, держится увереннее. Веру на неё через меня тоже цепляет. Не лавина, конечно, но для начала очень хорошо.

Я кивнул.

— Значит, не зря её там оставили.

— Не зря. Ей полезно.

Лиля поставила чашку на столик, потом повернулась ко мне чуть всем корпусом и спросила как бы между делом:

— А ты по мне хоть соскучился?

Я даже не подумал, ответил сразу:

— Нет.

У неё глаза загорелись пурпуром так быстро, что я даже усмехнуться толком не успел.

Меня просто сорвало с дивана, как лист бумаги, швырнуло на пол и тут же поставило перед ней на колени. Руки заломило за спину так жёстко и чисто, будто меня прихватили невидимые стальные клещи.

Вот же гадина.

Лиля совершенно спокойно откинулась на спинку дивана, закинула ногу на ногу и чуть улыбнулась. Не широко, не зло, а именно так, как умеет только она, когда уже решила, что сейчас будет воспитывать.

— Не соскучился, значит, — сказала она мягко. — Мне там милуины ноги готовы целовать, буквально, а он тут, значит, не соскучился.

И толкнула меня ступнёй в грудь, совсем легко, почти лениво.

Я посмотрел на неё снизу вверх и только вздохнул.

Да уж. Попадос.

Лиля сидела передо мной спокойная, довольная, красивая до нервного скрежета. После дороги, после другой планеты, после месяцев, в которых её не было рядом, она сейчас выглядела особенно хорошо. И именно поэтому издевалась с таким явным удовольствием.

— Всё? — спросил я. — Наигралась?

— Нет, — сказала она. — Я только начала.

Ну ладно.

Я резко напитал тело силой, дёрнул внутренним усилием по приказу, сдёрнул его и в тот же момент рванулся вперёд. Поймал её за ногу, дёрнул на себя и кинулся сверху раньше, чем она успела снова собрать нормальную власть.

Весь пурпур и всю её величественную воспитательную линию как рукой сняло.

— Нет, нет, нет, — только и успела выдать она, а потом я начал её щекотать.

Вот тут богиня кончилась совсем.

Лиля захохотала так, что я сразу покосился на дверь спальни, потому что если сейчас Виктория проснётся, то виноватым всё равно окажусь я. Она изворачивалась, пыталась отбиваться, что-то возмущённо визжала, дёргала плечами, коленями, ногами, ловила воздух ртом и хохотала уже почти без всякой власти, как обычная живая женщина, у которой очень наглый мужик решил напомнить, что на всякую божественность есть свой способ воспитания.

Где-то через минуту я всё-таки остановился.

Лиля тяжело дышала, щёки раскраснелись, волосы растрепались и разметались по дивану. Она упёрла одну ногу мне в грудь и чуть отодвинула, будто действительно наглого кота, который слишком разошёлся.

Я не стал больше лезть. Просто остался рядом, одной рукой гладя её по щиколотке, бедру, колену, и смотрел на неё.

Вот же красотка.

Раскрасневшаяся, чуть злая, довольная, живая, с запутавшимися волосами, с быстрым дыханием, с глазами, в которых всё ещё плясал смех.

— И что, — спросил я, — прямо реально готовы ноги целовать?

Она улыбнулась и глянула на меня снизу вверх.

— Да. Ещё и как. Некоторые сами спрашивали, можно ли. В общем интересный народ. Мне нравится.

— О как. Я смотрю, в тебе это садистское не ушло даже после изменения верой людей.

Лиля лукаво улыбнулась и посмотрела на меня так, будто только этого и ждала.

А потом пнула второй ногой меня в бедро.

— Ты как с богиней разговариваешь, смерд?

Вот это поворот.

Видимо, у меня на лице отразилось примерно всё, что я об этом думаю, потому что она просто расхохоталась снова.

Я тут же дёрнул её за ногу, притянул ближе к себе и опять начал щекотать.

— Милуины на тебя плохо влияют, — сказал я сквозь её смех. — Только нормальной стала. Не поедешь больше к ним, гадина.

— Псих, — выдохнула она сквозь хохот. — Не надо, не надо, всё, всё...

— Ага, конечно.

— Дим, я...

— Нет.

Ещё секунд тридцать она пыталась отбиваться, но уже слабее, потому что смеяться и дышать одновременно у богинь тоже не всегда получается.

Наконец я опять остановился.

Теперь она уже обе ноги в меня упёрла, чтобы удержать на расстоянии, и дышала так тяжело, будто только что не сидела полгода в церковной мягкости, а реально дралась.

Я улыбнулся, глядя на неё.

— Ну что, богиня, победила?

Она не ответила.

Только глаза у неё снова очень медленно застелило пурпуром.

И в этот момент тело перестало меня слушаться.

Мда.

Раньше ей хоть приказы нужны были. Теперь всё, достаточно простого мысленного усилия.

Лиля медленно поднялась с дивана, а меня просто кинуло обратно на подушки и придавило к ним спиной. Не ударило, не швырнуло жестоко, а именно уложило так, как будто пространство само решило, что я здесь буду лежать и не выпендриваться.

Потом она очень спокойно слезла с дивана, сделала один шаг, второй, и так элегантно села сверху, коленями прижав мне предплечья, что я даже возмутиться толком не успел.

Руки её упёрлись мне в грудь, волосы скользнули вперёд, лицо оказалось совсем близко.

Вот теперь это опять была она. Не смеющаяся женщина на диване, не раскрасневшаяся от щекотки моя Лиля, а нечто куда опаснее, потому что всё это сразу вместе.

— Вот не уважаешь ты свою богиню, — сказала она тихо. — Вот прямо совсем. Придётся проводить разъяснительные и исправительные работы.

Я только вздохнул.

— Тяжило...

— Тебе? — она чуть приподняла бровь.

— Мне всегда тяжело, когда ты возвращаешься и сразу начинаешь террор.

— Неправда, — сказала она. — Тебе нравится.

— Это не отменяет тяжести процесса.

Она улыбнулась так, что стало ясно, да, сейчас никакая логика мне не поможет.

Я смотрел на неё снизу вверх и никак не мог перестать думать об одном и том же, вот ведь зараза. Полгода на другой планете, чужая вера, жрецы, сила, поклонение, ноги целовать готовы, а вернулась всё равно ровно такой, какой и должна быть. Моей проблемой. Моим счастьем. Моей богиней. И самой красивой бедой на этой грёбаной Земле.

Лиля, конечно, это всё по моему лицу прочитала сразу.

— Что? — спросила она уже мягче.

— Да ничего.

— Врёшь.

— Вру.

— Так и думала.

Она наклонилась ближе. Пальцы с моей груди сдвинулись выше, к вороту рубашки, потом обратно. Не ласково даже, а именно с хозяйской медленной уверенностью.

— Всё-таки соскучился, — сказала она тихо.

— Нет.

Пурпур чуть усилился.

— Дим.

— Ладно. Да.

— Вот так лучше.

Я посмотрел ей в глаза.

— А ты?

Она не ответила сразу.

Наклонилась ещё ближе, коснулась лбом моего лба и только потом тихо сказала:

— Очень.

Вот и всё.

И на секунду все её игры, вся власть, все эти божественные позы, милуины с их ногами, моя дурацкая привычка доводить её до смеха и до бешенства одновременно, всё это стало неважно.

Я рванулся бы обнять её, но руки она держала крепко.

— Может, отпустишь? — спросил я.

— А зачем? Мне и так удобно.

— Я сейчас начну возмущаться.

— Попробуй.

— Ты стала совсем невыносимой.

— Это от веры.

— Конечно.

Она тихо засмеялась, потом всё-таки чуть ослабила давление, но не полностью. Просто так, чтобы я уже мог шевельнуть руками, но не настолько, чтобы сразу устроить ей ответную жизнь.

Умная. Сволочь.

— И что, — спросил я, — милуины правда настолько хороши для веры?

— Да, — сказала она. — Очень. У них нет этой земной истерики, где человек сначала хочет чудо, потом пугается его, потом начинает спорить с ним из гордости, потом снова просит спасти ему задницу. Они проще. Чище в этом месте. Если видят силу и принимают её, то принимают по-настоящему. Поэтому и вера там идёт хорошо.

— А Рита?

— Растёт. Сначала её, конечно, слегка прибило масштабом. Всё-таки не Земля, не Ростов и не моя церковь, где она уже хотя бы поняла правила. А целая другая планета, другой народ, другая паства. Но потом ничего, собралась. Ей даже полезно. Там от себя не спрячешься, приходится расти.

— Хорошо.

Лиля чуть склонила голову.

— Я, кстати, думаю, она быстрее пойдёт, чем мы рассчитывали.

— За счёт веры?

— И за счёт неё, и за счёт среды. У неё закон хороший для жрецов, для паствы, для роста через доверие и раскрытие. Истина очень красиво ложится на тех, кто ищет смысл, а милуины сейчас как раз в таком состоянии. Им нужен не просто объект поклонения, а ещё и кто-то, через кого можно учиться понимать себя рядом с божественным.

— Красиво сказала.

— Я вообще иногда умею.

— Иногда, — согласился я.

Она на это только слегка нажала коленями мне на руки.

— Я всё ещё сверху, между прочим.

— Да вижу.

— Тогда уважай.

— Стараюсь.

— Плохо стараешься.

Я посмотрел на неё с самым честным видом, на который был способен в этой позе.

— Я бы старался лучше, если бы меня не придавило богиней к дивану.

— Это и есть лучшая обучающая среда.

— Как скажешь.

Она снова засмеялась, уже тише, чтобы не разбудить Викторию, и наконец-то совсем отпустила мои руки. Но вставать не стала. Так и сидела сверху, медленно перебирая пальцами край моей рубашки и глядя на меня с тем выражением, от которого внутри всё становится очень просто.

— Ты изменился, — сказала она вдруг.

— За полгода?

— Да.

— В какую сторону?

— Ещё дальше.

— Это не ответ.

— Это очень точный ответ, — сказала она. — Ты как будто стал ещё меньше принадлежать одному месту. Раньше в тебе даже при всех планетах, флотах и войнах всё равно сидела плотная Земля. Ростов, башня, люди, привычная тяжесть. А сейчас ты уже и сам смотришь на всё это как на начало, а не как на центр.

Я помолчал. Потом кивнул.

— Потому что так и есть.

— Знаю.

— И тебе это не нравится?

Она чуть прищурилась.

— Мне не нравится только одно. Что ты иногда идёшь слишком быстро даже для себя.

— А ты меня тормози.

— Торможу. Как могу.

И качнулась совсем чуть-чуть, напоминая, что способ у неё для этого вполне рабочий.

Я хмыкнул.

— Да, заметно.

Лиля наклонилась и поцеловала меня. Не долго, не жадно, просто как точку, после которой разговор уже не обязан быть таким серьёзным.

Когда она отстранилась, я выдернул руки и провёл ладонью по её спине, по талии, потом выше, к плечу, и просто оставил руку там.

— Надолго теперь вернулась? — спросил я.

— На какое-то время, да. Пока тут. Потом опять полечу. Но не сразу.

— Хорошо.

— Соскучился всё-таки.

— Да заткнись ты уже.

Она довольно улыбнулась.

— Вот теперь узнаю.

Мы ещё какое-то время сидели так молча. Слишком спокойно, чтобы это хотелось нарушать словами.

А здесь, на диване, всё опять свелось к одному простому факту.

Она вернулась.

И, как всегда, немедленно превратила мой вечер в смесь счастья, войны, смеха и подчинения.

Очень по-нашему.

Наконец я всё-таки шевельнулся.

— Может, теперь уже слезешь с меня, богиня?

Она медленно улыбнулась и посмотрела прямо в глаза.

— А может, нет.

— Вот же дрянь.

— Да.

И сказала это с таким довольством, что я не выдержал и снова дёрнул её на себя.

На этот раз она рассмеялась ещё до того, как я успел что-то сделать.

Значит, дома всё действительно было в порядке.

Глава 14

Через пол года я наконец-то выбрался на Тигарден не по срочному вызову, не на авральный совет и не с ощущением, что сейчас опять придётся латать дыру, которую кто-то не заметил в момент, когда она была ещё размером с ладонь.

Просто на инспекцию.

Редкая, почти роскошная вещь в моей нынешней жизни.

На этот раз я летел на тяжёлом фрегате.

Со мной пошли двое аналитиков, оба из новых, оба без лишнего пафоса, один по социально-управленческой линии, второй по промышленной и биологической. Я специально взял таких.

Не красивых говорунов, которые потом час будут заворачивать в бумагу мысль “тут всё неплохо, но надо бы улучшить”, а людей, умеющих смотреть, замечать и записывать так, чтобы потом на основе их записей можно было менять целые куски системы.

Пока фрегат шёл к Тигардену, мы успели и кофе попить, и пройтись по сводкам, и ещё раз перебрать в голове, что именно я хочу там увидеть. На бумаге всё выглядело отлично.

На бумаге вообще многое выглядит отлично, особенно пока туда не приходит человек ногами и не начинает смотреть не в диаграмму, а в лица, здания, дороги, ритм жизни и то, как люди двигаются, когда не думают, что их прямо сейчас оценивают.

Остров на Тигардене я выбрал правильно. Это ощущение не отпускало меня с самого первого совещания, когда я просто ткнул пальцем в карту и сказал, что мне нужен именно он.

Большой, тёплый, богатый, удалённый от основной суши, но не отрезанный от неё намертво. Примерно в два раза меньше Австралии, то есть уже не кусок земли, а вполне себе маленький отдельный мир. С внутренними горами, лесами, редкими ископаемыми, собственной водой, приличным климатом, хорошими бухтами и достаточным пространством, чтобы строить не временную базу, а настоящий узел силы.

Этот остров с самого начала должен был стать не просто закрытой территорией АМОКС.

Он должен был стать местом, где орден перестаёт быть красивым словом и становится материальной реальностью.

Когда мы вышли из гипера и легли на подход к планете, я сразу встал у главной проекции.

Тигарден был красивым миром. По-настоящему красивым, без всяких скидок на то, что он “полезен” или “обитаем”. Океаны, глубокие синие массы воды, длинные побережья, зелёные участки суши, мягкая облачность, живой цвет. Даже теперь, когда я уже давно перестал реагировать на новые миры как восторженный турист, в таких картинах всё равно было что-то правильное.

— Остров выходит в сектор обзора через восемь минут, — доложил навигатор.

— Хорошо.

Аналитик по управлению, худой парень лет тридцати с предельно спокойным лицом, подошёл ближе.

— Вы хотите сначала вниз или общий облёт?

— Сначала сверху, — сказал я. — Мне нужно почувствовать ритм. Как растёт застройка, как разошлись дороги, где концентрируется жизнь, где уже есть лишняя плотность, где ещё пусто, где стройка идёт умно, а где кто-то решил сэкономить головой.

Он только кивнул и отошёл в сторону. Молодец. Умный человек, когда слышит такую задачу, не начинает уточнять, что именно я имею в виду под словом “почувствовать”. Смотрит и учится.

Когда остров наконец вошёл в кадр целиком, я несколько секунд просто молчал.

Да.

Хорошо.

Очень хорошо.

За этот год там успело вырасти уже не просто несколько посадочных площадок и кучка функциональных коробок, а вполне узнаваемая новая среда.

Светлее, шире, логичнее, блоки медицины, нормальные склады, учебные корпуса, логистика, секции для биологов, малые заводские узлы, новая вода, новая энергетика, новые линии движения.

Главный город ещё не был закончен, но уже был виден как идея, достаточно сильная, чтобы не расползтись потом в хаос. Его не лепили по принципу “воткнём здесь дома, потом как-нибудь протянем дороги”, нет. Сразу закладывали ось. Центральную линию, вокруг которой потом вырастет всё остальное. Жилые кварталы, тренировочные площадки, медицинские секции, административные здания, мастерские, узлы связи, склады, малые производства, площадки под шаттлы.

И всё это не выглядело ни как лагерный городок, ни как обычная колония.

Скорее как первая кожа нового органа.

— Посадочная уже готова, — сказал капитан фрегата. — Нас ждут.

— Спускаемся.

Фрегат не садился вниз целиком, для этого тут пока не было смысла гонять такую массу. Мы легли на орбитальный режим, после чего я с группой ушёл на шаттле. Пока шли вниз, остров становился всё живее.

Раньше там были два города ланаров. Небольшие, плотные, водные, как и вся их цивилизация. Их не сносили подчистую, не стирали просто потому, что нам так удобнее.

Часть старой застройки вписали в новый порядок, часть перестроили, часть оставили как ядро для местных, которых забирали на остров под обучение и работу. Это тоже был принципиальный момент. Мне не нужен был стерильный остров без памяти. Мне нужен был остров, который уже с самого начала учится переваривать местную жизнь и включать её в свою.

Шаттл сел мягко, с коротким рывком опор, и через минуту мы уже выходили наружу.

Воздух был влажный, тёплый, живой. Совсем другой, чем на Земле. В нём ощущалось море, зелень, нагретая почва, древесина, лёгкая сладость незнакомых растений и тот почти неуловимый привкус новой среды, который всегда появляется там, где ТИ-фон уже начал ложиться в мир глубоко и надолго.

У площадки меня встречали трое. Главный управляющий острова, мой человек с Земли, бывший организатор больших логистических программ ещё по южному поясу РФ. Нормальный мужик, без желания играть в губернатора новой планеты.

Командир учебной линии, тот, кто отвечал за первые тренировочные блоки для местных операторов.

И биолог, как раз та женщина, которая неделю назад прислала наверх короткий, очень сухой доклад, после которого я без всяких дополнительных раздумий решил, что на Тигарден надо лететь лично.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал управляющий, подходя первым.

— Ну что, живы?

— Более чем. Растём.

— Вижу.

Я огляделся ещё раз.

Людей вокруг было уже много. Не толпа, не хаос, а именно рабочая плотность. Кто-то шёл между корпусами с контейнерами и планшетами, кто-то катил лёгкие платформы с материалом, кто-то выводил местных учеников с полигона, кто-то разгружал ящики у складской секции, кто-то просто двигался по делу, и это сразу чувствовалось. Если у системы есть правильный ритм, он виден по походке. Здесь он уже был.

— С чего хотите начать? — спросил управляющий.

— С острова, — ответил я. — Потом дерево, потом полигон, потом город. Потом ваши замечательные отчёты о том, сколько всего ещё не хватает.

Он усмехнулся.

— Тогда начнём с главного маршрута.

Мы сели в местную машину, уже не земную коробку, привезённую сюда как временный костыль, а нормальный планетарный транспорт, собранный под местные условия, под дороги, под влажность, под рельеф. И вот это тоже порадовало. Значит, уже успели начать вырастать из режима “таскаем с Земли всё подряд” и входить в режим собственной среды.

Пока ехали, я молча смотрел по сторонам.

Новый город ещё только строился, но уже выглядел внятно. Не наивно, не времянками, а с расчётом на длинную жизнь.

Широкие улицы, пространство между зданиями, нормальные инженерные коридоры, место под рост. Хорошо разведённые жилые и производственные зоны. И главное, ничего не лепили впритык. Этой ошибкой любят страдать люди, которые строят быстро и дёшево, а потом удивляются, почему через три года любая модернизация превращается в кровавую хирургию по живому.

— Насколько остров уже автономен? — спросил я, не отрывая взгляда от окна.

Управляющий сразу понял уровень вопроса.

— По воде полностью. По электроэнергии в базовом режиме тоже, плюс резерв. По продовольствию пока процентов на сорок пять, но растём быстро. По медицине закрываем всё обычное и большую часть ранней перестройки. По производству базовых материалов уже вышли на хороший темп. По сложным линиям пока зависим от поставок.

— То есть если отрежут от планеты на пару месяцев?

— Не умрём. Но начнём ругаться.

— Хорошо. Значит, уже не база, а зачаток самостоятельного мира.

Аналитик справа тихо записывал.

Командир учебной линии заговорил чуть позже, когда мы как раз проезжали мимо открытого полигона.

— По местным сдвиг есть. Берём самых устойчивых. Из тех, кто прошёл перестройку нормально, без срывов. По дисциплине ланары неплохие. Они не такие жёсткие, как будущие хасарские партии, но зато легче встраиваются в систему.

Я посмотрел туда.

На площадке шла тренировка. Ничего красивого. Никаких театральных вспышек силы. Базовая работа, корпус, стойка, удержание потока, короткие перемещения, силовые толчки, сбор энергии в ядре, контроль дыхания, работа на износ. Всё то, с чего и надо начинать, если хочешь потом вырастить не случайную талантливую публику, а реальную школу.

Среди инструкторов были и наши люди, и несколько местных, уже успевших войти в правильную форму. Ланары двигались иначе, чем люди. Более вязко в тазу и плечах, с другой работой стопы, с привычкой держать центр тяжести ниже и устойчивее. Водная цивилизация. Береговая. Это тело помнит. Но в силовой работе это, как ни странно, не мешало, а местами даже помогало.

— Сколько уже взяли на остров? — спросил я.

— Из местных под постоянную линию чуть больше трёх тысяч, — ответил управляющий. — Не все в операторскую школу, конечно. Кто-то в работу, кто-то в медицину, кто-то в исследовательский блок, кто-то в инфраструктуру. Но по одарённым поток хороший.

— Остальная планета?

— Там РФ. Право, рубль, административная сборка, гражданские линии, обычное хозяйство. Мы по-прежнему помогаем им с перестройкой тела и ядра, плюс выхватываем самых перспективных к себе.

— И как реагируют?

Он усмехнулся.

— Завидуют. И лезут.

— Это хорошо.

Через несколько минут мы подъехали к биологическому блоку.

Вот тут я остановился уже с другим интересом. Снаружи это было обычное функциональное здание, ничего красивого.

Нормальная бело-серая архитектура, секции лабораторий, боковой служебный вход, защищённые тепличные модули, рабочий двор. Но для меня такие места всегда пахнут не бетоном, а будущими двигателями, кораблями и промышленностью. Потому что один правильный плод иногда стоит потом дороже целой шахты.

Биолог, шедшая с нами, заговорила уже на ходу:

— Обследовали пока только часть острова и несколько дальних сухопутных маршрутов на основной суше. Основной интерес — растения с удержанием ТИ-частиц в кожуре плода, листе или волокне. Пока лучший результат вот этот экземпляр.

— Семена есть? — спросил я сразу.

Она скривилась.

— Нет.

— Конечно.

— Вообще никаких. Никаких нормальных репродуктивных структур в плоде не нашли. Похоже, как и с предыдущими похожими видами на других мирах, размножение идёт не через плод.

— То есть опять через какую-нибудь мерзкую локальную биологию, которую потом будем годами разбирать. Либо вообще не способны к размножению.

— Скорее всего.

— Ладно. Показывайте.

Мы вышли на задний двор, где уже был огороженный сектор с несколькими растениями под наблюдением.

Главный экземпляр я увидел сразу.

Небольшое дерево, корявое, неказистое, почти обидное на вид. Не что-то величественное, не редкое чудо из сказки, а именно странная суховатая тварь ботаники, которая выглядит так, будто её природа собирала левой ногой и без настроения. Ствол кривой, ветви неровные, листва редковатая. А на ветвях висят зелёные плоды размером с большую сливу, плотные, с гладкой кожурой и какой-то неприятной аккуратностью формы.

— Вот это? — спросил я.

— Да.

— Красавец.

Биолог хмыкнула.

— Мы тоже поначалу не впечатлились.

Я подошёл ближе, включил ТИ-зрение.

Мир слегка ушёл в знакомый зеленоватый сдвиг. Растение проступило глубже, не как просто дерево, а как живая структура, пронизанная током среды.

И вот тут уже всё стало куда интереснее. В кожуре плодов действительно лежал хороший слой удержания. Не идеальный, не эталонный как у лучших василисковых образцов, но очень достойный. Поток не соскальзывал, не рассыпался сразу, а цеплялся.

— Неплохо, — сказал я.

— Именно. По удержанию в кожуре очень хорошая линия. Но сам плод ядовит. Сок ядовит, мякоть ядовита. Не так, чтобы убивать от одного укуса, но в пищевую линию не годится.

— И чёрт с ним, — ответил я. — Нам его не есть. Нам из него батареи для кораблей делать.

Аналитик тихо усмехнулся у меня за спиной и что-то быстро записал.

Я тронул ветку двумя пальцами и посмотрел на биолога.

— Что по выращиванию?

— Пока плохо. Растёт медленно. Перенос почвы пережил, но с напряжением. Плодоношение зависит от местного фона, воды и состава грунта. Без точной копии среды есть риск получить просто уродливую пустую версию.

— Значит, здесь пока и оставляем.

— Я тоже так считаю.

— Фрукты возить можно?

— Да. На обработку и исследование можно. Само дерево я бы пока никуда не тащила.

— И не будем, — сказал я. — Пусть стоит здесь. На Землю пока не трогаем. Только плоды, и то в нормальном режиме, без попытки выжать из него всё за месяц.

Я сделал ещё круг вокруг дерева.

Печально, конечно, что без семян. Но в глубине души я уже и не удивился. Все эти по-настоящему ценные ТИ-растения будто специально устроены так, чтобы человечеству жилось сложнее и дороже. Словно сама природа не любит, когда слишком полезные вещи размножаются легко.

— Лет через десять даст хорошую продукцию, — сказал я. — Если не начнём ломать ему жизнь раньше времени.

— При правильной среде, да, — ответила биолог. — Но нужно больше. Один вид не решает задачу.

— Конечно. Поэтому мотаемся дальше по планете, смотрим, нюхаем, ковыряем и не успокаиваемся, пока не найдём ещё.

Она кивнула.

— Поиск продолжается постоянно.

— Хорошо.

После биологического блока мы вернулись в машину и поехали в учебную часть.

Вот там уже было интересно по-другому.

На одном из полигонов шла тяжёлая групповая тренировка. Ланары и люди, перемешанные, но не в кашу, а с понятной иерархией. Наши инструкторы сверху, местные под ними, первые устойчивые группы уже в работе.

Я вышел на край площадки, и командир сразу подал знак. Тренировка встала.

— Не надо торжеств, — сказал я. — Продолжайте.

Они продолжили, но уже внимательнее. Нормально. Пусть смотрят, кто приехал.

Я прошёлся вдоль площадки.

Ланары за этот год начали заметно меняться. Не только силой. Осознанием. Уже не просто местные, которых вытащили в более сильную систему и дали им шанс. Нет. В глазах у многих сидело другое ощущение. Принадлежность. Пока ещё хрупкая, ранняя, но уже живая. Они не просто тренировались рядом с нами. Они начинали понимать, что эта линия силы будет их новой нормой.

Один молодой парень, плотный, тёмнокожий, с убранными назад жёсткими волосами и тяжёлым взглядом, как раз отрабатывал короткий толчок на дистанции. Слабо, ещё рыхло, но уже не случайно.

— Как зовут? — спросил я у командира.

— Нарейн. Один из лучших по ранней сборке ядра.

— И что по нему?

— Упрямый. Хорошо держит боль. Не разваливается под давлением. С дисциплиной сначала бодался, сейчас уже понял, что это не игрушки.

Я посмотрел на ланара.

— Нарейн.

Он сразу повернулся и встал ровнее.

— Да.

— Ты зачем здесь?

Он не стал юлить. И это мне понравилось.

— Стать сильнее.

— Для чего?

— Чтобы быть полезным. Чтобы защищать своих. Чтобы не зависеть от слабых.

Я чуть усмехнулся.

— Неплохо. Уже лучше, чем “хочу стать особенным”.

Он смотрел прямо и молчал. Хорошо. Значит, не дурак.

— Работай, — сказал я.

— Да.

Мы прошли дальше, ещё через пару площадок, потом через закрытый блок ранней энергетической медицины. Там уже было больше земли, чем неба. Ранние ядра, срывы, боли, перестройка, контроль, восстановление. Бойцы и медики действительно натаскались. Это чувствовалось. Уже не суета, не страх на лице от каждого нестандартного случая, а нормальная тяжёлая ремесленная уверенность.

— Потери? — спросил я.

— Есть, — ответил старший медик. — Но меньше, чем боялись. По местным линия идёт лучше, чем по людям на старте Земли. Фон на острове выше, тело адаптируется мягче.

— Хорошо.

После полигонов и медблока мне наконец показали город уже как строящуюся целостность.

В центре шёл главный административный блок. Не башня пока, до башни там было ещё идти и идти, но ось чувствовалась. Вокруг жилые секции, дальше школы, тренировочные зоны, производственные ряды, склады, линии воды, энергетические узлы. Часть кварталов уже была жилой, люди там реально жили, не ждали красивого будущего, а жили сейчас.

Один из аналитиков, тот что по социальной линии, наконец сказал вслух то, что, видимо, крутил в голове уже час:

— Оно действительно выглядит не как колония.

— Потому что колония мне не нужна, — ответил я. — Колония — это временная логика. Люди в ней всегда живут с ощущением, что настоящее где-то в другом месте. А мне нужно, чтобы настоящее было здесь тоже.

— То есть остров должен стать домом, а не станцией.

— Именно.

Он кивнул и быстро записал себе ещё что-то.

Под конец первой части дня мы поднялись на высокую смотровую площадку над городом. Отсюда уже было видно почти всё. Полосы дорог, новые корпуса, старую местную застройку, дальние зелёные участки, воду, бухту, посадочный сектор, полигоны, будущие линии роста.

Я стоял, смотрел вниз и вдруг очень ясно поймал мысль, что вот это и есть одно из главных доказательств того, что мы уже давно строим не только Землю.

Раньше любой такой вид можно было описать словами “наш новый проект”.

Теперь уже нет.

Это был не проект. Это был новый кусок цивилизации.

Мы пробыли на острове ещё до вечера. Подняли все основные цифры, прошли по снабжению, по производству, по учёбе, по местным, по темпам строительства. Где-то я давил, где-то наоборот тормозил излишний энтузиазм, где-то отдавал новые команды. Самое важное было в одном, остров уже не зависел от ежедневного ручного дожима сверху. Он рос сам. И правильно рос.

Только после этого я позволил себе улететь дальше.

Следующей была милуинская планета.

На подлёте к ней настроение было уже другим. Не потому что там важность меньше. Просто сама среда и разумные другие. После Тигардена, где всё дышит строящейся волей, милуинский мир всегда ощущался мягче. Будто входишь не в новый плацдарм, а в мир, который пытается лечиться после долгой болезни и наконец начинает верить, что это вообще возможно.

Когда фрегат вышел на орбиту, я почти сразу увидел храм на мониторах с приближенной картинки города.

Он уже доминировал над столицей настолько естественно, будто стоял там веками. Большой, светлый, собранный. Не чужеродная вставка и не офисное насилие над городской средой, а реальный центр новой силы. Это, кстати, тоже одно из достижений Лили. Её культ очень быстро научился выглядеть не как привитая сверху экзотика, а как органичная тяжёлая правда.

— Спускаюсь один, с малой группой, — сказал я капитану.

— Принято.

На площадке у башни меня уже ждали.

Здесь всё было знакомо и уже почти привычно. Башня АМОКС в столице, исследовательский центр, новые кварталы, транспорт, милуины на улицах, люди.

В храм я вошёл почти без предупреждения.

Там было тихо. Не мёртво тихо, а глубоко. Высокие своды, свет, мягкий запах камня, ткани, живых тел, воска, чего-то сладкого, чуть травяного. У алтарной линии стояли милуинские жрецы в новых одеждах, уже не растерянные служители чужой силы, а люди, которые по-настоящему вошли в свою роль.

И где-то наверху, в боковой линии храма, была Рита.

Я нашёл её не сразу, а скорее почувствовал, что она здесь уже не как гостья.

Когда она вышла ко мне по внутренней галерее, я на секунду остановился просто посмотреть.

Изменилась. Не резко, не в лоб, не “вау, другой человек”, а глубже и опаснее. Стала спокойнее, собраннее, чище в движении. Даже красивее, как будто её лицо перестало быть местом постоянной внутренней усталости, удивления и наконец собрало себя в правильную линию. В ней всё ещё была молодость, живая, подвижная, но появилась и новая тяжесть. Не лилина, конечно. Совсем другая. Бледнее, светлее, тише. Но уже настоящая.

— Привет, — сказала она, подходя ближе.

— Привет. Как тут у тебя?

Она улыбнулась, и в этой улыбке уже было куда меньше старой дёрганой остроты.

— Живу, не сдохла, вера растёт, милуины милые, жрецы стараются, иногда меня уже подташнивает от собственной важности, но в целом всё хорошо.

— Отлично. Значит, взрослеешь.

— Это ты так тонко сказал, что я раньше была дурой?

— Нет. Это я прямо сказал, что ты раньше была дёрганой.

Она фыркнула.

— И вам здравствуйте, Дмитрий Сергеевич.

Я включил ТИ-зрение.

Мир снова слегка сместился. В храме всё было наполнено знакомыми уже оттенками силы. Лилина линия здесь лежала глубоко, как тяжёлый пурпурный закон. Но поверх неё, точнее рядом с ней, уже действительно тянулись другие оттенки. Бледные, бело-жёлтые, почти прозрачные на фоне Лилиной массы, но уже не случайные. И Рита ими светилась сильнее.

— Ну? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Хорошо, — ответил я. — Уже видно.

— Мне тоже, — сказала она тише. — Связи стали ощутимее. Не так, как у неё, конечно. Но я уже чувствую, где меня действительно зовут, а где просто думают. И когда храм заполнен, это вообще очень странное состояние. Будто в тебя тянутся нитки, но не ломают, а подпирают изнутри.

— И как самочувствие?

— Лучше, чем год назад. Намного. И да, я стала спокойнее, можешь даже не говорить это вслух. Уже сама заметила.

— Значит, не зря тебя сюда закинули.

Она улыбнулась уже теплее.

— Не зря.

Мы прошли в боковую закрытую секцию храма, где можно было говорить спокойно.

— Шесть городов? — спросил я.

— Да. В шести уже стоят жрецы милуинов. Лиля там закрепила линии очень хорошо. Я после её отъезда ещё несколько раз проходила по ним, пока не села основа. Теперь буду держать и расширять. Раз в год она прилетит, соберёт силу, обозначит присутствие и снова уедет. А я тут пока расту.

— Это хорошо.

— Да. Но ты же не ради этого прилетел.

— Конечно, не ради этого. Я же ужасный человек. Я всё время совмещаю личное и полезное.

— Кошмар.

Я усмехнулся и попрощался.

Центр находился недалеко, и через пятнадцать минут мы уже были там.

Там тоже всё выросло за это время. Уже не просто экспедиционная база, а реальная научная площадка. Нормальные лаборатории, образцы, секции хранения, живая работа, данные, местные и земные специалисты вместе. Но главный итог был прост, новых сокровищ пока не нашли.

Главная биолог этого блока, с лицом человека, который давно понял, что ботаника в нашей эпохе иногда стоит дороже металлургии, развела руками:

— Ищем. Расширяем радиус. Но пока ничего аналогичного.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, продолжаете. Без истерики. Не находим здесь, найдём дальше. Миры ещё не кончились.

— Мы и не истерим, — ответила она. — Но находки хочется.

— Мне тоже.

После центра я поднялся в башню АМОКС.

Вот там уже был совсем другой разговор.

Башня на милуинской планете жила как нормальный планетарный управленческий узел. Не храм. Не научный блок. А именно место, где собираются решения, цифры, кадры, логистика, договоры, дороги, питание городов, медицинские линии, школы, снабжение, работа с местными элитами и всё то, без чего новая власть всегда остаётся только красивым знаменем.

Управленцев собралось пятеро, все свои, часть с Земли, часть уже выросшие тут милуины, которых успели втянуть в нормальную административную работу. И вот это, кстати, мне понравилось сильнее всего. Милуины были не только объектом защиты и веры. Они уже начинали входить в управление. Не как ручные милые помощники, а как настоящие винты системы.

— Докладывайте, — сказал я, садясь.

Главный управляющий планеты, сухой и очень ровный мужик, заговорил сразу:

— В столице стабильно. Храмовая линия усилилась, после закрепления шести городов пошёл заметный рост лояльности и управляемости. По производству без прорывов, но стабильно вверх. По медицине — хорошие результаты. По образованию местных — тоже. Серьёзных срывов за последние месяцы нет.

— По недовольным?

— Есть, но не опасные. В основном локальные группы, которым не нравится новая иерархия, или старые семьи, потерявшие часть влияния. Без системной угрозы.

— Хорошо.

Я ещё минут сорок гонял их по цифрам, по логистике, по детям, по медицине, по переработке, по транспорту, по обучению милуинских жрецов и управленцев, по безопасности. Всё было не идеально, но правильно. Милуинский мир тоже уже начал жить не из страха и не из восторга, а в нормальном тяжёлом ритме роста.

Под конец встречи главный управляющий спросил:

— Дальше куда?

— К хасарам, — ответил я.

Он чуть помолчал, потом кивнул.

— Там будет сложнее.

— Знаю.

— Намного сложнее.

— Тем более.

Когда я вернулся на фрегат, уже стемнело по местному циклу.

Я сел в кресло у боковой проекции, взял кофе и несколько минут просто молчал.

Тигарден и милуинская планета были очень разными, но в одной вещи совпадали идеально. Обе уже переставали быть просто внешними объектами. Они становились частью одной и той же большой системы. Моей системы. Нашей.

А дальше были хасары.

И вот там действительно должно было быть долго.

Не потому что они слабее. Наоборот. Потому что они тяжелее. Жёстче. Опаснее в социальном смысле. Там нельзя просто привезти право, деньги, жрецов и медицину и думать, что время всё само доделает. Там мир сто лет жил под усулраками, поколениями партизанил, держался на ненависти, производил для врага сложные детали и при этом не сдох. Такие расы не принимают новый порядок по привычке или благодарности. Они сначала его меряют на зуб, на силу, на волю, на способность удержать власть не словами, а железом и реальной жёсткостью.

Я посмотрел на аналитиков, сидящих напротив.

— Ну что, — спросил я. — Готовы к самому интересному?

Оба почти одновременно кивнули.

— Тогда пристёгивайтесь, — сказал я. — Дальше будем смотреть, как выглядит планета, где уважают силу настолько всерьёз, что могут и нам попытаться в горло вцепиться, если решат, что мы начали слабеть.

Капитан услышал и хмыкнул с мостика:

— Хорошая формулировка перед полётом.

— Я умею подбодрить людей.

— Мы заметили.

Глава 15

На LHS я летел уже с другим настроением, чем на Тигарден и к милуинам.

Не потому что эта планета была важнее. Просто она была другой по самой своей природе. Тигарден рос как тёплый, живой, перспективный мир, который мы аккуратно брали под себя через порядок, силу, медицину, школу и длинную волю. Милуинская планета вообще ощущалась как место, где рана наконец начала заживать и где людям, милуинам и моей богине хватило сил не превратить новое будущее в очередную красивую пытку.

А здесь всё было жёстче. LHS не лечили. Его перековывали.

Полгода назад эта планета ещё держалась на крови, ненависти, столетней партизанской войне и остатках усулраковского хозяйства. Теперь она уже была нашей, но именно в том опасном смысле, когда новое владение ещё не стало спокойным. Оно ещё только учится правильно лежать в руке, а ты учишься не резать ею самого себя.

Фрегат лёг на подход к светлой стороне. Через главную проекцию сразу было видно море. Большое, светлое, с длинной полосой бликов под местным солнцем.

У берега тянулись города, низкие в массе, но с отдельными высотами, которые у хасаров всегда выглядели не как обычные башни, а как крепости. Камень, стекло, тяжёлая посадка в рельеф, мощные стены, узкие окна. Всё будто построено людьми, которые ещё до первого захвата прекрасно знали, что такое штурм, осада и необходимость выжить, когда вокруг кто-то решил, что ты должен умереть.

Столица лежала у моря широко, не растянуто и не суетливо, а именно тяжело и уверенно. Даже сверху было видно, что город уже меняется. В старую каменную плоть вползали новые линии, наши.

Дороги чуть выравнивались, у отдельных зданий появлялись знакомые инженерные секции, на крышах стояли уже не только их местные турели, но и наши узлы связи, новые антенны, датчики, силовые точки. А чуть дальше от центра, над кварталами, уже поднимался будущий каркас башни АМОКС.

Пока ещё леса, фермы, крановые захваты, вертикальные рёбра силового набора, подъёмники и защитные сетки. Но она уже стояла. Точнее, начала стоять.

И от одного этого мне стало как-то удивительно спокойно. Потому что есть вещи, которые окончательно перестают быть временными, как только в их небо втыкается твоя башня.

После этого любой местный вождь, любой бывший партизан, любой городской совет, любой недовольный умник и любой скрытый мечтатель о независимости начинает просыпаться и засыпать с одной и той же картинкой над головой. Мы пришли не в гости.

— Посадочная площадка подтверждена, — доложил навигатор. — Нас ждут в южном секторе столицы.

— Хорошо.

Загрузились в шестиместный шаттл и полетели на планету, я сидел у проекции и смотрел вниз, пока шаттл опускался. Чем ближе мы шли к земле, тем лучше становилось видно, во что за эти полгода начал превращаться город.

По улицам действительно ходили вооружённые хасары. Не толпы, не хаотические банды с трофейным хламом, как в первые дни после освобождения, а уже местная полиция. Система. В форме, пусть пока ещё местами слишком разной, но уже узнаваемой. В броне, которая сочетала их местную тяжёлую логику с нашими элементами.

С оружием не как у восставших, а как у людей, которых поставили держать порядок, и они это прекрасно понимают. На местных машинах, угловатых, приземистых, тоже уже появились новые элементы, броневые накладки, стабилизированные турели, нормальные крепления, связь.

Да, города на LHS буквально превращались в вооружённые до зубов крепости. Но им это шло.

Некоторые миры, если их слишком быстро разоружить и расслабить, начинают терять хребет. А эта планета, наоборот, выглядела так, будто только сейчас начала собирать себя правильно.

Не как концлагерь под усулраками и не как поле вечной резни между полудикими остатками сопротивления, а как мир, который наконец-то понял, что силу не обязательно презирать или бояться. Ею можно владеть.

Шаттл сел мягко. Когда люк открылся и я шагнул наружу, в лицо сразу ударил местный воздух, солёный, тёплый, чуть суховатый по сравнению с милуинским миром, с камнем, пылью, морем и чем-то растительным, но не сочным, а более жёстким, будто даже зелень здесь привыкла жить, прикусив зубы.

У площадки меня уже ждали.

Первым в глаза бросился Владимир Эдуардович.

Раньше он был в охране, потом быстро вырос из формата “крепкий мужик рядом”, ушёл в более сложные дела, начал разбирать людей, систему, дисциплину, управление, логистику, потом стал тянуть куски работы, от которых большинство либо ломается, либо начинает неожиданно для себя взрослеть. Судя по всему, он выбрал второе. Сейчас передо мной стоял уже не бывший силовик, а именно управленец планетой, тяжёлый, спокойный, с третьим рангом, с той неприятной уверенностью в движениях, которая бывает у людей, давно понявших, что им не нужно никому ничего доказывать лицом. Достаточно просто держать место под собой.

Рядом с ним стоял Ан-Ром, правитель столицы. Я сразу его узнал по глазам и по манере держаться.

Большой, тяжёлый, с той самой хасарской плотностью, которая делает их похожими на гномов, если бы гномов кто-то решил скрестить с хорошими военными инженерами и заставить сто лет выживать под оккупацией.

Кожа тёмная, почти графитово-медная, мощные скулы, тяжёлая посадка головы, бородные жгуты, сплетённые в сложные косы и убранные кольцами вниз. Ни волос в нашем понимании, ни обычной бороды, а именно эта их живая чувствительная масса, которая у них растёт всю жизнь и которую они никогда не обрезают. Чем старше и весомее халсар, тем больше и сложнее у него это богатство. У Ан-Рома жгутов было уже много, они лежали вдоль челюсти, шеи, частично уходили на грудь, были стянуты металлическими кольцами и тёмными шнурами. Смотрелось очень по-чужому и при этом очень правильно для этого мира.

Рядом с ним стоял ещё один хасар, помладше и чуть легче по сборке. Ан-Гер.

Тот самый, кто уже неплохо выучил русский и работал сейчас переводчиком. Его я тоже помнил. Быстрый, умный, цепкий, с очень живым лицом по местным меркам. Один из тех, кто успел первым понять, что с нами лучше не просто сидеть за одним столом, а учиться быстро, потому что это уже не временный ветер, а новый климат.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал Владимир Эдуардович, подойдя первым.

— Ну что, живы?

Он чуть усмехнулся.

— Да. Растём.

— Вижу.

Ан-Ром сделал шаг вперёд и заговорил сам, на своём русском, ещё тяжёлом, ломаном, но уже узнаваемом.

— Вы... вернулись. Хорошо. Город видеть. Вы должны видеть.

Последнее слово он выговорил так сосредоточенно, будто заранее бесился на себя за акцент.

Я кивнул.

— Вижу уже. Быстро вы.

Ан-Ром скосил взгляд на Ан-Гера, явно ища подтверждение, что понял правильно. Тот перевёл ему мою фразу уже на их языке. Правитель столицы чуть выпрямился ещё сильнее, будто услышал не вежливость, а нормальную оценку.

— Мы не любим медленно, — сказал он уже через переводчика.

— Это я заметил.

Мы сели в машину и сразу поехали в штаб.

Я специально не просил сначала катать меня по красивым улицам, показывать стройку башни с лучшего угла и рассказывать, какие они молодцы. Нормальный разговор о планете надо начинать там, где принимаются решения, а не там, где для начальства рисуют открытку.

Штаб действительно получился крепким.

Большое, тяжёлое, вооружённое здание, собранное не как административный центр для скучных бумаг, а как место, которое в случае чего способно пережить несколько очень неприятных часов без внешней помощи. Камень, композит, усиленные перекрытия, турели на балконах, турели на крыше, огневые точки, узкие окна, широкий внутренний двор, посты на входах. Повсюду вооружённые халсары вместе с нашими людьми, и вот это смешение уже смотрелось не как вынужденная мера, а как новая нормальность.

Пока мы ехали, я смотрел в окно и молчал. Улицы были живыми. Не расслабленными, не мягкими, а именно живыми. Город не стоял в шоке после недавней войны, не задыхался под остатками хаоса и не изображал из себя витрину восстановленного мира. Он работал.

По дорогам шёл транспорт. Местные машины, уже местами перебранные нашими технарями, с более надёжной бронёй, со стабилизацией, с новыми креплениями, со связью.

На перекрёстках стояли посты. На крышах были наблюдатели. В тяжёлых домах, похожих на маленькие крепости, уже работали мастерские, какие-то административные блоки, склады. По тротуарам шли хасары, кто с оружием, кто без, кто с грузом, кто просто по делу. Никто не суетился. Никто не улыбался как дурак. Никто не делал вид, что всё прекрасно. Но у мира появился нерв. И мне это нравилось куда больше любых красивых жестов благодарности.

— Тут уже спокойнее, — сказал я, не отрывая взгляда от улицы.

— Намного, — ответил Владимир Эдуардович. — Первые месяцы были весёлые. Сейчас уже только местами.

— Местами — это где?

— Где хасары считают, что могут быстрее нас договариваться о правильном будущем. Или где старые семейные союзы ещё не до конца поняли, что мы действительно никуда не уйдём. Или где местная полиция с непривычки начинает путать служение порядку с правом красиво пострелять без спроса.

— И как лечите?

Он пожал плечами.

— Где словом, где жёстко. В целом понимают быстро.

Ан-Ром, слышавший только часть через переводчика, вставил на своём, коротко и рублено. Ан-Гер почти сразу перевёл:

— Он говорит, хасары уважают силу и ясность. Если закон слабый, его пробуют сломать. Если закон сильный и справедливый, его начинают уважать.

— Очень правильный народ, — сказал я.

Ан-Ром посмотрел на меня прямо и уже сам, по-русски, выдавил с заметным усилием:

— Мы... не любим... мягкий закон.

Я не удержался и усмехнулся.

— Это я уже тоже понял.

В штабе нас провели сразу наверх, в большой зал совещаний. Вот там уже всё стало ещё интереснее.

Собрали не просто внутреннюю группу АМОКС, а полноценное смешанное руководство столицы и значимой части планеты.

Ан-Ром, ещё несколько тяжёлых местных из управления городами и производственными зонами, Владимир Эдуардович, его люди, пара наших технарей, один военный, один логист, двое аналитиков. И отдельно Ан-Гер у стола, с планшетом и терпением человека, который сейчас опять будет разрываться между двумя языками и тремя цивилизационными темпами.

Я сел, оглядел зал и сразу поймал ещё одну простую мысль.

Полгода. Всего полгода под нами.

А ощущение было такое, будто планета уже начала врастать в новый ритм сильнее, чем некоторые земные страны после десятилетия реформ.

— Ладно, — сказал я, сцепив пальцы. — Докладывайте. Начинайте с главного.

Владимир Эдуардович не стал растекаться.

— Главное простое. Башня межзвёздной корпорации АМОКС в столице будет готова через полтора земных года. По местному счёту это примерно пятьсот циклов. Каркас уже стоит, силовой набор в работе, базовые инженерные узлы тянем по графику. Если не будет сюрпризов по материалам, уложимся.

Я покосился на проекцию, которую он тут же поднял над столом.

Башня выглядела уже не как абстрактный проект, а как вещь, у которой есть будущее тело. Тяжёлая, плотная, не сверхвысокая по земным стеклянным меркам, но правильная для этого мира. Вертикаль власти, а не офисная игла.

— Полтора года, — повторил я. — Быстро.

— Да, — сказал он. — Они вообще очень быстро всё делают.

Я посмотрел на Ан-Рома.

Тот не улыбнулся, но в его лице появилась та едва заметная гордость, которую у хасаров вообще нелегко увидеть.

— Мы любим строить быстро, — сказал он через переводчика. — Долго строят слабые, которые не знают, что хотят.

— Красиво сказал, — буркнул я. — Ладно, дальше.

— Производственные мощности восстановлены и поднимаются, — продолжил Владимир Эдуардович. — Не все, но уже большой кусок. Часть старых усулраковских цехов мы очистили, часть перестроили, часть выкинули к чёрту и собираем заново. Параллельно начинаем внедрять земные технологии. Не всё сразу, естественно. Дозируем. Но уже пошли новые станки, новая логика сборки, новые допуски, новые материалы.

Он перелистнул проекцию.

На экране пошли списки, схемы, фото цехов, сборочных линий, тяжёлых мастерских, броневых участков, электроники.

— Космическая верфь на Тарне строится, — сказал он. — Тарн у них местный спутник, большая каменная глыба, гравитация чуть слабее земной Луны. Для верфи удобное место. Большая основная платформа и первые жилые модули будут готовы через сто семьдесят циклов.

— Сто семьдесят? — переспросил я. — То есть...

— Меньше полугода по-земному, — сказал один из моих аналитиков тихо, уже быстро прикинув.

Я несколько секунд просто смотрел на Владимира Эдуардовича.

— Вы там, я смотрю, решили время тоже сожрать.

Он спокойно развёл руками.

— Дмитрий Сергеевич, вы сами просили не тупить.

— Просил. Но всё равно охреневаю.

В зале тихо хмыкнули даже свои.

Потому что да. Я правда охреневал.

Эти типы реально работали очень быстро. Не в красивых докладах, а по факту. Причём без той земной истеричной спешки, когда все бегают, всё горит, половина сроков липа и через год всплывает, что ради скорости кто-то закопал в фундамент полтора километра брака. Нет. У хасаров всё это делалось тяжело, грубо, быстро и при этом как-то удивительно по-настоящему. Они будто столетиями жили в режиме, где ошибка в инженерии потом убивает тебя и весь твой дом, а потому научились вкалывать без соплей и без романтики.

— Что ещё? — спросил я.

Владимир Эдуардович переключил проекцию дальше.

— Запускаем производство умных ИИ-браслетов. С нашим искусственным интеллектом, урезанным под рабочую версию, но вполне умным. Браслет носится на запястье, в комплекте тонкие наушники, вставляются в уши. Человек слышит перевод, говорит, голос идёт на остальные браслеты в определенном, настраиваемом радиусе, и собеседник слышит уже перевод на свой язык. Примерно через сотню циклов начнут выходить первые партии.

Вот тут я уже не сдержал улыбки.

— Это хорошо. Очень хорошо. А то я уже подзадолбался смотреть, как вы все друг на друга орёте через переводчика, а пока мысль доходит до конца стола, мир успевает ещё немного постареть.

Ан-Гер перевёл. Несколько хасаров что-то коротко пробурчали друг другу. Судя по лицам, шутку поняли.

— Язык идёт тяжело, — сказал Владимир Эдуардович. — Им русский даётся не очень легко. Русским их язык тоже не подарок. Браслеты сэкономят очень много времени и нервов.

Ан-Ром сам поднял руку, требуя слова. Потом медленно, с усилием, почти по слогам заговорил по-русски:

— Мы... учим. Но браслет... лучше. Быстрее. Меньше злость.

Я коротко рассмеялся.

— Вот это вообще лучшая презентация технологии. “Браслет лучше, меньше злость”. Отлично. Пиши так в рекламный доклад.

Ан-Гер перевёл ему, и правитель столицы вдруг впервые за всё время позволил себе короткую, хищную, но вполне живую усмешку.

— Дальше, — сказал я.

И вот тут доклад пошёл ещё интереснее.

— Уже начали производство брони для тяжёлого линкора, — сказал Владимир Эдуардович.

Я замолчал на секунду.

— Что именно начали?

— Часть броневых секций и отдельные элементы. Пока не полный корпус, конечно. Но подготовка и первая партия пошли. Их старые производственные линии под усулраковскую броню оказались очень удобной базой. Наш ксаритовый композит чуть лучше их прошлого материала. По сути, наладить у них выпуск брони оказалось не просто реально, а почти подарком. Ресурсы есть, люди есть, навык есть. Дальше только доводим под наши стандарты.

Я откинулся на спинку кресла и несколько секунд просто смотрел на него.

— То есть вы хотите сказать, что я ещё только собираюсь внутренне привыкнуть к мысли, что вы здесь за полгода уже почти встали на ноги, а вы мне сейчас спокойно сообщаете, что уже режете броню под тяжёлый линкор.

— Да, — ответил он всё с тем же ровным лицом.

— Охренеть.

На этот раз в зале тихо усмехнулись уже почти все, даже хасары, хотя половину интонации им, может, и не перевели полностью.

Но они и так чувствовали главное. Удивление у меня было настоящим.

Я перевёл взгляд на Ан-Рома.

— Это всё ваши?

Ан-Гер быстро перевёл.

Правитель столицы даже не стал изображать скромность.

— Да. Наши руки. Наши города. Наши мастерские. Наши старые линии. Вы дали металл, силу, порядок, защиту. Мы сделали работу.

Вот.

Именно за такие вещи я и люблю нормальные жёсткие расы. Им не надо по полчаса объяснять, что если ты хочешь жить в новом мире не как мусор, а как сила, то надо не ныть о потерянной независимости, а брать молоток, станок, чертёж, оружие, своё достоинство и работать.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Дальше.

Теперь уже вошёл в разговор не только Владимир Эдуардович, но и местные.

Один из хасаров, грузный, с толстыми жгутами бороды, стянутыми медью, с очень тяжёлым взглядом, заговорил быстро и глухо. Ан-Гер почти сразу перевёл:

— Он отвечает за три производственных города в сумеречной полосе. Говорит, что хасары уже спрашивают не только о работе на цехах, но и о школах силы. Многие хотят, чтобы вы открыли школы операторов и для хасаров.

Я посмотрел сначала на Владимира Эдуардовича.

— Это уже массовый запрос?

— Да, — ответил он. — Быстро пошёл. Они увидели, как работают наши бойцы, как держат себя наши ранговые, как те же медики режут перестройку тела и ядра, как штурмовики и десант вообще живут. У них уважение к силе почти культовое. Если дать им только работу и не дать дороги в силу, они рано или поздно начнут считать, что мы держим их внизу сознательно.

— А это уже плохо.

— Очень.

Я сцепил пальцы и посмотрел по кругу.

Вот здесь и начиналось самое важное. Не строительство, не броня, не верфь, не башня. Всё это велико, всё это нужно, всё это мясо будущей империи. Но момент, когда новая сильная раса просит у тебя не просто хлеб, закон и защиту, а право идти в силу, вот это уже настоящее испытание власти. Потому что ответ должен быть одновременно щедрым, расчётливым, честным и очень жёстким.

Я чуть наклонился вперёд.

— Школы откроем, — сказал я. — Но только с базовым обучением.

Ан-Гер перевёл.

В зале сразу стало тише. Хасары, даже не понимая русского, по одному моему тону уже уловили, что сейчас идёт не просто бытовой разговор, а решение, которое потом разойдётся по всей планете.

— Передайте им дальше, — продолжил я. — Базовая школа будет здесь. Основа, работа с телом, работа с ТИ-частицами, ранняя дисциплина, контроль, первые упражнения, понимание ядра, медицинская линия, безопасность. Но полное обучение и рост до нашей силы только после вступления в армию АМОКС.

Ан-Гер перевёл вторую часть. По лицам хасаров сразу было видно, как они начали это переваривать.

Я не дал им заговорить раньше времени.

— И с условием службы на сто земных лет.

Вот тут зала как будто на секунду не стало.

Не потому что кто-то закричал. Наоборот. Хасары зависли так тихо, что это было почти физически ощутимо. Они начали быстро переглядываться, что-то считать в голове, переводить в свои циклы, переспрашивать друг друга шёпотом и короткими резкими фразами.

Ан-Гер даже не сразу перевёл всем, а сначала сам повернулся ко мне с выражением лица человека, который очень хочет убедиться, что не ослышался.

— Сто... земных лет?

— Да, — сказал я спокойно. — Сто.

Он проглотил воздух и всё же перевёл.

Слева кто-то из хасаров коротко, почти зло выдохнул. Справа другой вжался в спинку кресла и уставился на меня так, будто пытался решить, это сейчас прозвучал оскорбительный бред или начало чего-то слишком большого.

Наконец один из старших хасаров, тот самый грузный производственник, что поднимал вопрос, заговорил быстро и жёстко. Ан-Гер перевёл уже почти сразу, хотя голос у него тоже немного сбился:

— Он говорит, хасары столько не живут.

Я усмехнулся.

Почти даже без злости. Просто этот момент был слишком хорош, чтобы не почувствовать его вкус.

— Есть три ранга, — сказал я. — После третьего ранга разумное существо практически перестаёт стареть. По нашим расчётам длительность жизни увеличивается до трёх-четырёх сотен земных лет.

Ан-Гер начал переводить. В зале опять стало очень тихо.

Я продолжил тем же ровным голосом:

— Есть, конечно, и возможности вообще убрать старение. Но это лишнее, и информация об этом закрытая. Так что не будем забивать вам головы тем, что вам пока знать не нужно. Важно другое. Служба будет не всем вашим существованием, а всего лишь третью или четвертью очень долгой жизни. А дальше своей силой сможете распоряжаться сами.

Когда перевод дошёл до всех, выражения лиц у хасаров стали совсем другими.

Они перестали слушать меня как человека, который торгуется за кадры. И начали слушать как человека, который сейчас положил на стол не просто сделку, а изменение самой длины жизни. А это для любой расы уже другой вес.

Ан-Ром медленно подался вперёд.

— Триста... четыре сотни... лет? — выговорил он по-русски с таким усилием, будто слова были тяжёлыми физически.

— Примерно так, — ответил я. — Если доживёте до третьего ранга и не будете идиотами.

Ан-Гер быстро перевёл остальным уже на своём.

После этого в зале пошёл очень низкий гул голосов. Не спор. Не возмущение. Именно гул. Когда воины, правители, старшие семей, мастера и руководители одновременно пытаются осознать, что предлагаемая цена и предлагаемая награда лежат уже не в обычных рамках.

Я дал им минуту.

Пусть думают.

Пусть считают свои циклы, свои поколения, свои привычные горизонты жизни, свои дома, семьи, кровь, память. Пусть примеряют на себя мысль, что служба в сто земных лет перестаёт быть безумием, если за ней лежит сила, жизнь, ранги и совсем другой масштаб существования.

Потом я заговорил снова:

— И обучение будет проходить не на этой планете. У нас уже есть специальная планета для обучения операторов. Там жёсткая школа, правильный фон, нормальный отбор, режим, который не даст вам превратить силу в местную игрушку для самолюбования. Так что передайте всем остальным. Кто будет согласен на службу, того мы возьмём. Но отбор будет жёсткий. Очень жёсткий. Нам не нужны слабаки.

Ан-Гер перевёл. Я специально смотрел не на него, а прямо в зал.

— Но это уже потом, — сказал я. — После того, как откроем здесь наши школы операторов. Сначала вы получите базу. Научитесь работать с ТИ-частицами, с телом, с ядром, с дисциплиной. И только потом из тех, кто уже прошёл основу, будем отбирать желающих в настоящую службу.

Теперь заговорил Ан-Ром.

Долго, глухо, с несколькими паузами. Судя по интонации, уже не спрашивал. Формулировал.

Ан-Гер перевёл:

— Он говорит, это честно. Но спрашивает, будут ли хасары в вашей армии просто мясом под чужие приказы, или вы дадите им право стать сильными так же, как своим.

— Хороший вопрос, — сказал я.

Я обвёл взглядом зал.

— Передайте ему так. Мне не нужны чужие расы в армии как мясо. Мясо тупое, быстро дохнет и ничему не учится. Мне нужны сильные воины. Мне нужны те, кто могут держать строй, приказ, боль, силу, длинную службу, чужие миры и собственную гордость, не превращая всё вокруг в бессмысленный пожар. Если хасар проходит школу, службу и вырастает, он получает не подачку. Он получает место в сильнейшей межзвёздной армии, которая у нас вообще будет. И силу там будут уважать не по происхождению, а по реальному весу.

Ан-Гер перевёл это очень медленно, почти тщательно.

Когда он закончил, один из старших хасаров, до этого молчавший, вдруг ударил кулаком в грудь и коротко что-то бросил на своём. Потом ещё один. Потом третий.

Я посмотрел на переводчика.

— Что это значит?

Ан-Гер сам выглядел заметно живее.

— Они говорят, такой разговор им понятен. И что это не похоже на ложь усулраков.

— Хорошо.

Владимир Эдуардович, до этого молча следивший за залом, наконец вставил своё:

— Есть ещё момент. Они реально быстро взялись за работу. Причём не только по цехам. По силе тоже. Те группы, которые уже начали проходить раннюю перестройку под нашим присмотром, двигаются бодро. Очень бодро. Я бы даже сказал, местами слишком азартно. Их придётся сильно держать дисциплиной, иначе половина решит, что уже завтра может стать локальным чудовищем.

— Конечно придётся, — сказал я. — Это же хасары. Было бы странно, если бы они после столетней войны и такого характера начали вести себя как милые послушные школьницы.

Ан-Ром услышал интонацию, не дожидаясь перевода, и что-то коротко спросил.

Ан-Гер перевёл уже с лёгкой усмешкой:

— Он спрашивает, вы сравниваете их с милуинами?

— Да, — сказал я. — И в этом сравнении нет ничего плохого. Просто вы другие. Милуины мягче. Вы жёстче. Им проще было принять новую защиту. Вам важно сначала проверить, нет ли в ней слабости.

Перевод пошёл дальше, и по залу опять прошёл тот самый низкий согласный гул. Не восторг. Не похвала. Скорее признание. Я их понял правильно. Для таких рас это уже половина доверия.

Потом разговор стал ещё тяжелее и интереснее.

Они начали спрашивать уже не как местные правители, которым надо вытрясти из нас побольше выгод, а как раса, примеряющая на себя длинное будущее.

Где будут школы, сколько их, кто будет учить, будут ли там только дети или взрослые тоже, можно ли идти в базу человеку, который уже воевал против усулраков, будут ли отдельные линии для городских союзов, как будет идти отбор, будет ли уважаться их семейная структура, смогут ли служившие потом вернуться на планету с силой, будут ли им давать корабли, будут ли хасары вообще командовать не только хасарами, но и людьми.

Вот последнее мне понравилось особенно.

Потому что именно так и нужно думать. Не “дайте нам шанс быть полезными”, а “если мы входим в вашу силу, какое место в ней реально можно вырасти до конца”.

— Передайте им, — сказал я. — База будет общей. И для взрослых, и для молодых, если подходят по телу и по голове. Но взрослых будем смотреть жёстче. Упрямый старый воин иногда полезнее трёх горячих мальчишек, а иногда бесполезнее испорченного патрона. Зависит от мозгов.

Ан-Гер перевёл. Несколько старших халсаров обменялись тяжёлыми взглядами. Видимо, укололо. И правильно.

— Учить будут сначала наши, — продолжил я. — Потом лучшие из вас, кто сам пройдёт школу и не сломается, станут младшими инструкторами. Потом старшими. Потом, если заслужат, командирами. Командовать можно будет не только хасарами. В моей армии командуют не по расе. Командуют по силе, голове, дисциплине и тому, насколько ты умеешь удержать людей живыми и полезными.

На этом месте в зале стало совсем тихо.

Потому что я сказал именно то, что им было нужно услышать, если хочешь получить не покорных туземцев, а будущую элиту службы.

Один из аналитиков рядом со мной даже перестал писать на секунду и просто поднял голову. Молодец. Пусть тоже понимает, что иногда одна фраза собирает планету лучше, чем полгода мелких уступок.

Потом Ан-Ром спросил уже сам, по-русски, медленно, с трудом, но очень чётко:

— Если... хасар... станет сильный... очень... вы уважать?

Я посмотрел на него прямо.

— Если хасар станет очень сильным и при этом не будет тупой сволочью, я не просто буду уважать. Я найду ему работу такого веса, что он сам потом поймёт, во что влез.

Ан-Гер не успел перевести, а Ан-Ром уже понял по лицу и интонации. И впервые за всё заседание рассмеялся. Тяжело, коротко, почти как рык. За ним хмыкнули ещё двое.

Вот и хорошо.

Значит, разговор лёг правильно.

Дальше пошли уже совсем практические вещи.

Где открывать первые школы, сколько нужно зданий, сколько нужно защитных узлов, надо ли ставить их сразу в крупнейших городах или сначала в столице и двух опорных точках, как разделить раннюю медицину и раннюю силовую подготовку, чтобы не получить массовый срыв ядра у толпы воодушевлённых идиотов, сколько людей надо прислать с Земли, сколько можно брать из местных, как делать переводческие линии, как встроить будущую школу силы в уже имеющееся уважение к нашим бойцам, но не дать ей превратиться в местную религию насилия.

Тут уже включился Владимир Эдуардович по-настоящему.

Вот за что я люблю правильных людей, так это за способность вовремя переключаться из красивого стратегического разговора в жёсткую мясную конкретику.

— Нам нужно минимум три базовые школы, — сказал он, показывая карту. — Одна здесь, в столице, как главная и демонстрационная. Вторая в сумеречной полосе, ближе к производственным городам. Третья у моря на другом материке, чтобы не замыкать всё только на одном блоке власти. Иначе начнутся местные обиды, кто ближе к силе, а кто дальше.

— Согласен, — сказал я.

— Плюс каждая школа должна иметь медблок, тренировочные дворы, закрытые секции, помещения для наших инструкторов, жилые модули и нормальную охрану. И отдельно жёсткое правило. Никакого оружия внутрь без разрешения. Иначе первые же недели будут не обучение, а сведение счётов старыми обидами.

Ан-Гер перевёл. Хасары слушали очень внимательно.

Один из них, сухой, с удивительно длинными и тонкими жгутами бороды, стянутыми чёрными кольцами, заговорил быстро и неприятно твёрдо. Ан-Гер после перевода чуть поморщился.

— Он говорит, хасар без оружия — это почти не хасар.

— Передай ему, — сказал я. — В школе силы хасар без дисциплины вообще не хасар, а бытовая проблема. Если хочет идти в силу, пусть сначала привыкнет, что не каждую секунду ему надо держаться за винтовку, чтобы чувствовать себя мужчиной.

Ан-Гер перевёл. По залу прошёл приглушённый гул, кто-то недовольно, кто-то наоборот с интересом. Сухой хасар несколько секунд смотрел на меня, потом всё же коротко ударил кулаком по столу и сел обратно. Принял.

Я чуть усмехнулся про себя.

Хорошо. Нормально идём.

Потом вопрос вернулся к Тарну и будущей верфи.

И вот там у меня снова случилось почти физическое ощущение джекпота.

По мере того, как они докладывали, картинка становилась всё жирнее.

Планета уже была не просто освобождённым миром и дальней опорой против усулраков. Она была почти идеальным производственным плацдармом. Старые цеха под сложную электронику, детали для кораблей, оружие, броню. Навык. Масса рабочих рук. Сильная раса, которая не ноет от тяжёлой работы, а наоборот начинает уважать тебя сильнее, если ты даёшь ей сложную задачу. Спутник с удобной гравитацией, где можно собирать верфи. Ресурсы и теперь ещё готовность учиться нашей силе.

Я смотрел на карту Тарна, на схемы будущих доков и жилых модулей, и внутри у меня уже почти шёл другой расчёт.

Не “как удержать эту планету”.

А “как быстро превратить её в место, где будут рождаться наши новые корабли”.

— Скажите честно, — сказал я наконец, глядя на Владимира Эдуардовича. — Если не тормозить вас людьми и поставками, через сколько лет вы реально сможете начать собирать там наш тяжёлый линкор.

Он даже не удивился вопросу. Видимо, сам уже об этом думал.

— Если верфь на Тарне пойдёт по текущему графику и если мы не упрёмся в редкие ключевые узлы, которые пока всё равно придётся тащить с Земли и Луны, то после запуска основного производственного блока броню, часть каркаса, значительную долю внешнего корпуса и массу второстепенных секций можно будет гнать уже отсюда. По срокам... — он чуть помедлил, прикинул. — Реальная сборка, не с нуля, а уже как нормальный этап, может начаться сразу после готовности большой верфи. То есть, грубо, как только вы официально переведёте тяжёлый линкор в стадию реального строительства, мы уже не будем просто просить у вас право что-то делать, мы уже сможем брать на себя огромный кусок железа.

Я медленно кивнул.

— Охрененно.

Ан-Гер перевёл, и хасары явно приняли это слово как хорошее.

И правильно. Другого у меня пока и не было.

Мы сидели там ещё долго.

Спорили по школам, по охране, по производству, по внедрению земных стандартов, по границе между их местным управлением и нашей прямой властью, по полиции, по тому, как не дать городам слишком быстро превратиться в самостоятельные крепости, которые однажды начнут думать, что могут обойтись без нас.

Я прямо сказал это в лицо и хасарам, и своим:

— Запомните одну вещь. Слабость здесь показывать нельзя вообще. Они нас сейчас очень сильно уважают из-за силы и помощи. Из-за того, что мы пришли, вырезали усулраков, удержали планету, не развалились и не забоялись. Если начнём показывать мягкость в неправильных местах, они не станут любить нас сильнее. Они начнут думать, что нас можно пробовать на зуб. А этого я не хочу.

Ан-Гер перевёл.

Ан-Ром кивнул сразу и без всякой дипломатии сказал что-то короткое. Переводчик повернулся ко мне.

— Он говорит, это правда. Хасары не любят слабую власть.

— Вот и отлично, — сказал я. — Значит, мы друг друга понимаем.

Под конец разговора я встал из-за стола и подошёл к проекции планеты, которая висела в воздухе над центром зала.

Столица у моря. Сумеречная полоса, забитая городами, производственные узлы, стройки, Тарн, будущая башня, будущие школы силы, будущая верфь. Будущий тяжёлый линкор, куски брони для которого уже режут прямо здесь, в мире, который ещё полгода назад был под жёлтой пяткой усулраков.

Я несколько секунд просто смотрел на всё это, а потом сказал уже не как участник совещания, а как человек, который видел дальше карты на столе.

— Хорошо. Значит, делаем так. Башню доводим без тормозов. Верфь на Тарне — в максимальный приоритет. Браслеты запускаем как можно быстрее. Школы силы — проектировать уже сейчас. Производственные города поднимаем не по инерции, а жёстко, с нашим стандартом. Полицию и городскую охрану усиливаем дальше, но под нормальным управлением, без местной самодеятельной аристократии с пушками. И самое главное, всё это не должно выглядеть как временная оккупация. Это теперь наша планета так же, как и ваша. Просто память о слабой жизни закончилась.

Ан-Гер переводил долго.

Когда он закончил, халсары в зале молчали. Не потому что были против. Потому что услышали не просто набор указаний, а рамку нового мира.

Ан-Ром встал первым. Потом ещё двое. Потом остальные.

И это было не церемониальное раболепие. Совсем нет. Просто в их культуре так поднимаются, когда признают силу решения. Когда понимают, что разговор закончен не потому, что надоело спорить, а потому что на стол наконец положили путь, который действительно можно нести дальше.

Ан-Ром сказал что-то на своём, медленно и очень тяжело. Ан-Гер перевёл:

— Он говорит, хасары не забудут, кто пришёл и сломал усулраков. И если новая власть будет сильной и честной, они будут строить вместе с ней.

Я кивнул.

— Передай ему, что слабой она не будет.

Ан-Гер перевёл сразу, и на этот раз в зале даже не возникло ни одного лишнего движения.

Потому что да.

Это уже поняли все.

Когда совещание наконец закончилось, Владимир Эдуардович задержался со мной на несколько минут один, если не считать моих аналитиков.

Мы вышли на боковой балкон штаба.

Внизу лежал город, каменный, вооружённый, морской, уже немного наш. Дальше за крышами светилось море. Вверху висело местное небо. На далёком каркасе строящейся башни работали огни.

— Ну? — спросил он.

— Ну что. Ты охренеть как вырос, — сказал я.

Он тихо усмехнулся.

— Спасибо.

— Нет, правда. Хорошая работа. Очень.

— Здесь просто было невозможно не вырасти. Или ты тянешь планету, или планета сжирает тебя. Середины нет.

— Это и есть хорошее место для карьеры.

Он покосился на меня.

— Вы поэтому меня сюда и сунули?

— Конечно. Я же сволочь.

— Это я и без вас знаю.

Я хмыкнул и снова посмотрел вниз.

— Держи их жёстко.

— Держу.

— Но не ломай без смысла. Эта раса нам слишком полезна, чтобы путать порядок с тупым давлением.

— Понимаю.

— И школы силы готовь заранее. Как только дам отмашку, всё должно быть уже не “в проекте”, а почти в кирпиче.

— Уже готовим.

— Хорошо.

Аналитик рядом тихо напомнил:

— Нам ещё нужно зафиксировать замечания по инспекции.

Я кивнул.

— Зафиксируем. Но главное я уже и так понял. Они быстрые. Очень быстрые. И если не мешать им глупостью, эта планета станет нашим самым жирным дальним плацдармом.

Владимир Эдуардович коротко ответил:

— Станет.

Глава 16

Когда мы наконец собрались в башне на нормальное политическое совещание без космодромов, чужих планет, линкоров под жопой и привычного ощущения, что через полчаса кто-то опять принесёт тебе новую систему, новую войну или хотя бы свежую проблему планетарного масштаба, я впервые за долгое время поймал себя на странной мысли.

Земля тоже стала внешним фронтом. Раньше это звучало бы как красивая метафора для очень умных людей, которым хочется блеснуть мыслью на фоне графиков и тяжёлых решений. Сейчас это было просто фактом. Россия, Европа, Америка, Канада, Африка, Южная Америка, весь этот старый человеческий шар уже давно перестал быть базой, на которой мы что-то строим.

Он стал ещё одним полем захвата, только без орбитальных залпов и ядерных ракет. Здесь вместо линкоров шли партии, представительства, поставки, медицина, кадры, деньги, школы, зависимости, расползание влияния и очень длинная, очень взрослая борьба за то, чтобы однажды планета проснулась и обнаружила, что дышит уже по нашему ритму.

Мы сидели в верхнем зале главной башни. Я, Лера, Андрей и Настя.

Без того привычного слоя людей, которые вроде бы и нужны, но одним своим присутствием всё равно заставляют некоторые вещи формулировать мягче, чем они того заслуживают.

Сейчас мне мягкость была не нужна.

Лера сидела слева от меня, с планшетом и тонкой стопкой материалов, хотя я прекрасно знал, что почти всё нужное она давно держит в голове. Настя напротив, уже заметно собраннее, чем ещё несколько лет назад, когда она в основном держала на себе человеческий поток, найм, быт и часть того громадного пласта жизни, без которого ни одна сила долго не стоит.

Сейчас она тоже выросла. Очень. И не только потому, что у неё в руках стало больше линий. Просто время, власть и близость к правильным задачам делают с людьми интересные вещи. Если человек не ломается, он становится опаснее. Настя не сломалась. Андрей устроился чуть сбоку, как всегда, с видом человека, которому удобнее всего было бы обсуждать всё это, стоя у полигона, на фоне людей в броне и хотя бы одного сломанного тренажёра. Но слушал он всегда правильно. И говорил тогда, когда уже не по красоте, а по сути.

Я налил себе кофе, сделал глоток и обвёл их взглядом.

— Ладно, — сказал я. — Давайте по Земле. Нормально, без шапкозакидательства и без лишних красивых слов. Где мы уже внутри, где ещё лезем, где есть риск, где пора ускоряться.

Лера даже не открыла материалы сразу. Просто посмотрела на меня и чуть кивнула.

— В РФ партия “Новое Будущее” уже не просто пошла в народ, а начала закрепляться. Не в телевизоре, не в красиво нарисованных опросах, а в реальной административной ткани. Наши люди входят в администрации, в муниципальные линии, в региональные группы, в депутатские кресла, в хозяйственные блоки, в городские советы, в областные команды, в кадровые резервы. Не везде на виду. Где-то вообще через третьи руки, через коалиции, через местных хозяйственников, через независимые якобы объединения. Но уже полезли почти везде.

Я кивнул.

— Сопротивление?

— Есть, — сказала она. — Но уже не такое, как в начале. Самое забавное, что многие старые элиты до сих пор не понимают, с чем именно столкнулись. Им кажется, что это просто ещё одна новая партия, удачно вписавшаяся в запрос на порядок, будущее, технологию и сильную государственность. А не медленно выращиваемый политический позвоночник под нас.

Настя усмехнулась.

— Самое смешное, что часть наших же молодых функционеров тоже так думает. Просто верят, что строят новый политический проект, где будет всё хорошее сразу. Будущее, технологии, сильная страна, порядок, космос, медицина, новая экономика. И пока это даже неплохо.

— И хорошо, что думают именно так, — сказал я. — Значит, работают искренне. Мне не нужны вокруг циники в первом поколении. Цинизм — это полезная штука на верхних этажах, но если им заражать всю массу снизу, система потом начинает вонять раньше времени.

Лера наконец включила планшет и вывела на стол несколько схем.

— По регионам лучше всего пошли юг, часть центра, промышленные области и те территории, где АМОКС уже много лет ассоциируется не с красивой вывеской, а с реальной силой, медициной, работой и космосом. Там люди охотнее принимают идею, что будущее уже не надо вымаливать, его можно строить жёстко и быстро. Чуть хуже идёт в старых бюрократических болотах, но и туда уже пошли наши люди, просто медленнее.

— Москва? — спросил я.

— Сама Москва как среда всё ещё тяжёлая, — ответила Лера. — Но это и не главное. Нам не нужно сейчас брать столицу эмоцией. Нам нужно, чтобы через десять лет в Москве любое решение упиралось не в одного нашего человека, а в слой людей, для которых наша линия естественная. Это уже происходит. Не быстро, но правильно.

Я сделал ещё глоток кофе.

— Хорошо. Дальше по странам.

Вот тут Лера уже листнула схемы дальше, и на столе вспыхнул земной шар с пометками.

— Мы открыли ещё пять представительств АМОКС. Помимо уже работающих в Китае, Бразилии, Польше и Ливии, теперь зашли ещё в Мексику, Италию, Аргентину, Египет и Индонезию. По сути сейчас формируется не просто сеть офисов, а сеть точек цивилизационного отбора. Все должны видеть, что страны, в которых есть наши представительства, получают престиж, рост экономики, доступ к медицине, ускорение технологий, приоритет в поставках и встраивание в новый глобальный порядок. Но рост мы всё равно ограничиваем. Очень жёстко ограничиваем. Потому что от нашего присутствия он начинает идти слишком быстро.

Настя тихо усмехнулась.

— Иногда до смешного. В Мексике за первые месяцы местные элиты уже начали перегреваться от восторга, будто к ним не представительство открылось, а новый бог спустился и теперь лично вытянет страну за волосы в будущее. Пришлось остужать.

— Правильно, — сказал я. — Быстрый рост без поводка — это не подарок. Это способ потом за год испортить страну так, что будешь разгребать десятилетие.

Лера кивнула.

— Поэтому и держим дозировку. Для тех стран, кроме Китая, само представительство — уже подарок такого уровня, о котором они ещё недавно не могли бы даже мечтать. Доступ к части устаревших для нас технологий, медицина на месте, ускорение инфраструктуры, доступ к части ресурсов, приоритет в поставках. На практике это выглядит как чудо, хотя мы им даём только крошки с нашего реального стола.

Я перевёл взгляд на карту Европы.

— А там?

Лера даже чуть улыбнулась, но без веселья.

— В Европе грызня уже очень сильная. Раскол почти открыт. Некоторые страны хотят выйти из союза и создать новый, более жёсткий, более прагматичный, без старой либеральной болтовни и без подчинения тем, кто ничего не может дать, кроме моральных лекций. Это в основном те, кто уже под нами или очень хочет под нас. Польша там вообще играет отдельную роль. На неё соседи смотрят с завистью почти болезненной, особенно те страны Европы, которые в чёрном списке и теперь вынуждены со стороны наблюдать, как рядом формируется новый уровень доступа к ресурсам, медицине и технологиям.

— И? — спросил я. — До чего дошло?

— До очень неприятного для старой Европы состояния, — сказала она. — Где-то уже не просто грызутся, а начинают строить новые политические форматы. Неофициально пока, через клубы, альянсы, хозяйственные группы, кулуарные союзы, но логика пошла. Старый союз для части стран перестаёт быть выгодным. А когда союз перестаёт быть выгодным и при этом уже не умеет пугать — он начинает трещать.

Лера перевела карту дальше.

Европа загорелась плотной россыпью отметок, экономических линий, производственных цепочек, политических узлов и зон влияния. Уже не пустая доска с планами, а живая, местами очень нервная схема, по которой было видно, что старый союз там трещит не в теории и не в разговорах аналитиков, а прямо в мясе.

— Италия сработала даже лучше, чем я ожидала, — сказала Лера. — Мы не просто открыли там представительство. Мы вписались в хозяйство, медицину, логистику, технологические поставки и в элитный слой, который уже давно устал жить под северной дисциплиной, немецкой тяжестью и французской болтовнёй о принципах. Сейчас юг Европы смотрит на Италию как на доказательство, что можно не дохнуть вместе со старой конструкцией, а быстро встроиться в новую и получить от этого реальную выгоду.

Настя кивнула и добавила:

— Там уже не раздражение. Там уже почти оскорблённая зависть. Особенно у тех, кто ещё три года назад делал вид, что АМОКС — это временный перекос истории, а теперь смотрит, как через Италию идут технологии, медицина, промышленные льготы, отдельные поставки редких материалов и нормальный рост, который их столицы больше не могут обеспечить сами.

Я усмехнулся.

— То есть Европа наконец-то начала понимать язык пользы.

— Да, — сказала Лера. — И самое приятное, что понимает его быстрее, чем язык идеологии. Старую Европу уже невозможно раскачать лозунгом. Там все слишком устали от лозунгов. А вот когда одна страна получает доступ, рост, рабочие места, приоритет в поставках и ускорение экономики, а соседняя продолжает читать вслух мантры про общие ценности на фоне пустеющих заводов, это доходит даже до самых тупых.

Андрей, который до этого молчал, провёл пальцем по карте между Италией, Польшей и южной дугой.

— И трещина уже не локальная. Она идёт по всему телу. Север ещё пытается держать лицо, центр делает вид, что можно всё пересидеть, а юг и восток уже смотрят не в Брюссель, а наружу. Это опасная стадия.

— Опасная, — согласился я. — Но полезная. Главное, чтобы на месте старого союза потом выросло что-то, с чем можно работать, а не просто каша из обид, радикалов и местных царьков.

Лера спокойно продолжила:

— Поэтому мы и не подталкиваем их в истерику. Мы не взрываем Европу. Мы ей показываем пример. Польша, Италия, медицина, ресурсы, технологии, работающие промышленные соглашения, нормальная логистика, живые деньги, доступ к редким материалам, реальный престиж. И рядом страны, которые гордо отказались, сидят в чёрном списке и теперь вынуждены смотреть, как соседи уходят вперёд. Это сильнее любой пропаганды. Люди могут не понимать идею. Но выгоду они чувствуют быстро.

Настя хмыкнула.

— Самое забавное, что часть старых европейских элит до сих пор уверена, будто всё можно отыграть назад. Что это просто временная фаза, и скоро мир опять вернётся к прежней иерархии. А потом эти же люди летят в Рим, видят цифры, производство, поток денег, доступ к медицине, доступ к редким ресурсам и возвращаются уже слегка больные на голову от зависти.

— Пусть болеют, — сказал я. — Из зависти часто вырастают самые полезные решения.

Лера сменила проекцию.

Северная Америка вспыхнула тяжёлым, неприятным цветом. Там уже не было прежней уверенной географии силы. Были рваные финансовые линии, треснувшие центры управления, просевшие регионы, обломанные производственные узлы, красные зоны внутреннего кризиса.

— С США всё идёт даже быстрее, чем прогнозировали, — сказала она. — Четыре штата уже вышли и объявили себя независимыми. Остальные пока ещё держат общую оболочку, но только потому, что слишком боятся хаоса после окончательного распада. По факту там уже нет цельной силы. Есть привычка играть её по инерции.

Настя повернула к нам планшет.

— И что интересно, два штата напрямую просят открыть у них представительства АМОКС. Не через старый федеральный слой, не через посредников, а уже почти в логике отдельных субъектов, которые хотят привязать к себе рост раньше соседей.

Я откинулся на спинку кресла.

— И что они предлагают?

— Всё, — сказала Настя. — Налоговые льготы, порты, участки под медицину, местные производства, кадровые уступки, ускоренный доступ к разрешениям, защиту наших объектов, особые режимы для наших людей. Там уже поняли, что вопрос не в гордости, а в выживании. Кто первым влезет под нас, тот быстрее начнёт расти.

Лера чуть скривила губы.

— Только проблема в том, что при всём этом они всё ещё тащат за собой старое эго. Ту самую североамериканскую привычку считать, что их просьба сама по себе для нас подарок. А мне это не нравится.

Я кивнул.

— И правильно. Им полезно ещё немного повариться в собственном распаде. Не до состояния радиоактивной помойки, конечно, но и спасать их сейчас рано. Иначе мы просто втащим на себе кусок их гнили раньше, чем они сами поймут цену своей слабости.

Настя усмехнулась.

— То есть как всегда, сначала дать реальности пару раз ударить лицом об пол, потом уже протягивать руку.

— Да, — сказал я. — Люди, которым слишком рано помогли, обычно потом считают, что спасли себя сами. А мне такие неблагодарные идиоты в стратегических регионах не нужны.

Лера перевела карту южнее.

Мексика светилась уже иначе. Не как проблемная территория рядом с умирающим соседом, а как быстро растущая точка, вокруг которой начинали сгущаться новые линии.

— А вот Мексика сработала красиво, — сказала она. — Очень красиво. Мы зашли вовремя. Не слишком рано, чтобы не испугать их собственной скоростью, и не слишком поздно, чтобы не пришлось драться за уже испорченный рынок. Сейчас они получают медицину, технологические линии, часть производств, кадровое обучение и доступ к поставкам. И главное — все вокруг видят, что страна, которую раньше считали вечной периферией США, вдруг становится отдельным узлом новой силы.

Настя добавила:

— И Латинская Америка от этого реально озверела. В хорошем смысле. Там теперь каждая вторая столица хочет повторить мексиканский сценарий. Потому что уже понятно, это не просто офис и не красивая табличка на здании. Это смена судьбы страны.

— Хорошо, — сказал я. — Но держите дозировку. Пусть растут быстро, но не так, чтобы от счастья сорвало крышу и местные элиты решили, будто они уже стали равными игроками, а не первыми удачно подсаженными.

— Держим, — сказала Лера. — Именно поэтому Мексика и растёт правильно. Мы не льём туда всё. Мы даём ровно столько, чтобы им было очень хорошо и соседям очень больно на это смотреть.

Я невольно улыбнулся.

— Вот это уже нормальная геополитика.

Лера перевела карту на Африку.

И там всё выглядело почти неприлично.

Не потому, что континент вдруг стал нашим. До этого ещё было время. Но потому, что напряжение ожидания там уже было таким плотным, что его почти можно было потрогать рукой.

— После Ливии остальная Африка окончательно сошла с ума, — сказала Лера. — В хорошем для нас смысле. Они реально давят через все каналы, через правительства, бизнес, дипломатию, местные союзы, частные просьбы, старые личные связи. Всем нужно представительство АМОКС. Всем нужны наша медицина, наши технологии, наша защита, наш доступ к ресурсам, хотя бы в минимальном объёме.

— И мы, конечно, не раздаём это бесплатно, — сказал я.

— Естественно, — ответила она. — Мы выставляем условия. Небольшие на вид, но очень правильные. Порты, право, узлы логистики, безопасность, кадровые квоты, налоговые режимы, приоритет нашим специалистам, контроль за серым рынком, ограничения по оружию, доступ к инфраструктуре, обязательства по поставкам и по лояльности. Они на это идут с такой радостью, будто мы не условия ставим, а лично освобождаем их от истории.

Настя подхватила:

— И по ощущениям лет через пять Африка в рабочем смысле будет нашей. Не полностью, не под один флаг, но в том формате, который реально что-то решает, да. Кто-то жёстче войдёт, кто-то мягче, кто-то позже, кто-то быстрее, но общий вектор уже ясен. Конкурировать с нашим предложением им нечем, а ждать, пока старый мир снова заработает, они не хотят.

Я кивнул.

— И правильно не хотят.

Потом перевёл взгляд на Южную Америку.

— А там?

Лера чуть пожала плечом.

— Чуть медленнее. До десяти лет. Но всё идёт ровно так, как надо. Бразилия уже тащит на себя регион, не в лоб, а через вес, масштаб и нормальный расчёт. Аргентина не хочет отстать. Остальные страны начинают искать, как вписаться в цепочку заранее, пока им не остались только объедки. И это тоже хорошо. Когда страны начинают конкурировать не за то, кто громче нас обругает, а за то, кто раньше и глубже влезет в нашу очередь, значит работа пошла правильно.

Я слушал и чувствовал это всё всё яснее.

Мы действительно уже не прорывались в будущее.

Мы его дозировали.

Кому, сколько, за что, в каком темпе, на каких условиях, через какие двери, в какой последовательности. Это была уже не старая политика, где ты споришь за кусок рынка, блок голосов или временный союз. Это было распределение доступа к следующей версии мира.

Настя вдруг тихо сказала:

— Самое страшное, что они это уже тоже начинают понимать. Не словами. Животом. Что представительство АМОКС — это не статусный сувенир, а разница между ростом и гниением.

— Отлично, — ответил я. — Значит, дальше будут рваться в очередь ещё сильнее.

Лера убрала карту Земли и откинулась чуть назад.

— Именно поэтому этот кусок уже нельзя описывать как просто внешнюю сеть. Это полноценная система отбора. И чем дальше, тем меньше остаётся стран, которые могут позволить себе роскошь нас игнорировать без последствий.

Я допил кофе и посмотрел на них по очереди.

— Хорошо, — сказал я. — По милуинам.

Вот тут Настя заметно потеплела.

— В медицине они пошли отлично. Воевать не хотят вообще. Никак. Часть готова защищаться, часть готова держать порядок рядом с собой, но чтобы прямо армия, штурм, десант, резня — нет, это не их. А вот в медицину идут с радостью. И учатся хорошо. Быстро. Очень внимательные, очень терпеливые, очень аккуратные с живыми телами, без нашей человеческой нервной грубости. Для нас это почти подарок. Потому что среди людей лояльных медиков с ядром не так много, а те, кто есть, уже размазаны по Земле, по Тигардену, по милуинской системе, по LHS, по исследовательским блокам и боевым группам.

— То есть милуины закрывают нам дефицит по медицинской линии, — сказал я.

— Не весь, но очень хороший кусок, — ответила она. — Причём они ещё и внутри своих быстро создают правильную атмосферу. У них нет нашей постоянной подковёрной возни за статус. Для них медицина — это реально высокая и уважаемая служба. Так что школы милуинских медиков уже можно масштабировать сильнее.

Лера кивнула.

— И это хорошо ложится в образ. Пока люди всё ещё привыкают, что рядом с ними вообще живут инопланетяне, а в милуинском квартале можно зайти в клинику и попасть к существу с красноватой кожей, другой формой головы и очень добрым лицом, которое при этом лечит тебя лучше половины земных врачей. Культурный сдвиг идёт тяжело, но правильно.

— На улицах уже не шарахаются? — спросил я.

Настя усмехнулась.

— Уже нет. Наоборот. Дружбу заводят. Дети вообще к ним липнут быстро. Взрослые чуть дольше перестраиваются, но тоже привыкли. Для Ростова это уже нормальность. Милуинский квартал есть, инопланетяне ходят по городу, кто-то у нас работает, кто-то лечит, кто-то учится, и никто уже не орёт, что мир сошёл с ума. Хотя, если честно, он именно это и сделал.

— Зато в полезную сторону, — сказал я.

Лера листнула дальше, и на столе вспыхнули схемы по космосу.

— По космическому проекту мы уже неплохо отодвинули Москву. Изначально у АМОКС было право последнего слова и право задавать направление проекта. Сейчас мы это ещё усилили. Медленно, аккуратно, без лобового конфликта, но довольно заметно. Плюс мы целенаправленно грузим их сложной бумажной работой. Они и так вечно тонули в административной грязи, а теперь ещё и новые миры на себе тащат.

Я не удержался и усмехнулся.

— Как там у них с LHS?

— Мучаются знатно, — сказала Лера уже почти с удовольствием. — Милуинскую систему они переварили за несколько лет и ввели рубль. На Тигардене было ещё проще, потому что систему вносили с нуля, на чистую планету. А вот в LHS хасары приняли их право, язык, рубль и общую административную рамку, но с таким скрежетом, что каждый следующий шаг даётся им потом, нервами и сотней обходных решений. И пока они там героически пытаются делать государство в мире воинственных каменных производственников, мы в долгую тянем и перетягиваем космический проект на себя. Незаметно. Через реальную полезность, через скорость, через технологию, через кадры.

— Плюс через наших людей в администрациях, — добавила Настя. — Это очень помогает. Некоторые решения теперь проходят у них как “естественная координация сильной стороны проекта”, а не как прямая уступка АМОКС. Разница большая.

— И хорошо, — сказал я. — Мне не нужна с Москвой открытая драка. Пока. Мне нужно, чтобы однажды все проснулись и обнаружили, что проект по факту уже наш, а они только продолжают в нём честно и очень тяжело работать.

Андрей коротко хмыкнул.

— Красиво.

— Зато эффективно.

Лера не стала спорить.

— По кораблям, — сказала она и переключила проекцию дальше. — Два тяжёлых фрегата на Луне достроены, испытания прошли, сейчас идёт финальная доводка после испытаний. После этого на Луне начинается стройка исследовательского и грузового корабля. На Тарне хасары уже собирают тяжёлый линкор. Через четыре с половиной года будет готов. После этих двух на Луне начинаем строительство двух кораблей поддержки для перевозки десанта и грузов.

Я медленно кивнул.

— Хороший темп.

— Очень хороший, — ответила она. — Уже такой, где флот перестаёт быть красивым исключением и становится привычкой.

— И это ещё без тяжёлого линкора, — сказал я. — Когда эта тварь встанет в строй, часть старого мира окончательно поймёт, что мы не просто выросли. Мы выросли без их разрешения.

Настя подняла глаза от своих записей.

— И при этом продолжаем выглядеть для многих как “очень большая корпорация с амбициями”.

— Ну и пусть, — сказал я. — До тех пор, пока они называют нас корпорацией и не понимают, что это уже просто оболочка для новой формы власти, нам даже удобнее.

Лера перевела взгляд на Андрея.

— Давай по тренировкам.

Вот тут он наконец включился нормально. Не словами ради красоты, а как человек, у которого в голове всё уже давно разложено по числам, телам, рангам, дисциплине и тому, сколько ещё разумных существ надо довести до состояния, когда ими не стыдно будет заткнуть дыру в любой войне.

— За прошедший год базовое обучение оперированию прошли девять тысяч триста хасаров, — сказал он. — Тысяча двести из них изъявили желание служить в нашей армии и были отправлены на Тигарден. Плюс ещё две сотни милуинцев тоже захотели. Не так много, как от хасаров, но для их расы это вообще серьёзная цифра. В итоге на Тигардене уже семь тысяч четыреста сорок шесть разумных существ трёх рас, не считая людей. Все тренируются, все готовы на столетний контракт службы. Так что по главной линии всё идёт чётко по плану.

Я кивнул, но по его лицу уже видел, что “всё идёт чётко по плану” — это не конец фразы.

— Но есть проблема, — закончил он.

— Давай.

Он не стал растягивать.

— Следующая планета, в трёхстах одном световом году. Судя по допросам пленных усулраков, местные там уже давно под ними и очень сильно лояльны. Большая часть. Не все, но большая. То есть когда пойдём туда, нам уже не получится сделать красивое освобождение по милуинскому или даже хасарскому сценарию. Там, скорее всего, придётся вырезать буквально пол планеты.

В зале стало тихо.

Просто все сразу переключились в другой режим. Где вопрос уже не в логистике, не в росте влияния и не в том, какую страну подвинуть ещё на одну ступень ближе к нам. А в том, сколько крови готова выдержать твоя будущая империя и как именно она после этого будет на себя смотреть.

Настя первая нарушила тишину.

— Насколько “лояльны”? Из страха, из выгоды, поколениями, через религию, через элиту, через образование? Что именно?

Андрей пожал плечом.

— Пока по пленных данных картина такая, что там уже не просто оккупация. Там глубокое внедрение. Местные поколениями росли под усулраками. Часть элиты встроена в их систему. Есть собственные части, работающие на них. Есть идеологический слой. Есть те, кто реально считает их нормальной властью и не видит смысла что-то менять.

— То есть это уже не LHS, — сказал я. — Не мир, который сто лет резался и ждал момента вцепиться хозяину в горло. А мир, который частично принял поражение и начал с ним жить.

— Именно, — сказал Андрей. — И это хуже. Потому что по такому миру нельзя просто зайти как освободителю и ждать, что тебя завалят благодарностью. Там половина населения может встретить нас как захватчиков, даже если мы пришли резать усулраков.

Лера сложила руки на груди.

— А значит, вопрос будет не “как освободить планету”, а “какую планету мы вообще хотим после себя оставить”. Если там вырезать полмира в лоб, можно победить быстро и потом десятилетиями жить на куске выжженной лояльности. Если не вырезать, можно получить вечную гниющую внутреннюю войну. Красота.

— Вот именно, — сказал я. — Поэтому туда мы не полетим с идиотской романтикой “давайте освободим очередную расу”. Туда надо будет заходить уже как взрослая сила. С заранее готовой моделью чистки, разделения, перевоспитания, интеграции и очень длинного контроля.

Настя тихо сказала:

— То есть фактически это будет первый мир, где мы по-настоящему проверим, способны ли не только освобождать и строить, но и ломать чужую лояльность поколениями.

— Да, — ответил я. — И именно поэтому мне не нравится слово “освобождение” в применении к этой планете. Слишком мягкое. Там будет передел мира. Глубокий. И часть населения действительно может не пережить его просто потому, что слишком плотно срослась с прошлой системой.

Вновь повисла тишина.

Потом Андрей заговорил уже суше:

— Значит, к моменту подхода нам надо иметь не просто армию, а взрослый штурмовой и оккупационный резерв. Хасары там пригодятся. Очень. Особенно в городских боях и зачистке жёстких узлов. Они хорошо понимают миры, где тебя сто лет давили и ты либо режешь, либо тебя потом хоронят под камнем.

— Милуинцы туда пойдут только по медицине и тылу, — сказала Настя. — Воевать на такой планете им нельзя.

— Да, — сказал Андрей. — Они там только ломаться будут.

Лера посмотрела на меня.

— Значит, следующая ступень уже меняет сам характер нашей войны.

— Да, — сказал я спокойно. — И это нормально. Нельзя строить межзвёздную силу, рассчитывая, что все миры будут либо благодарными жертвами, либо жёсткими партизанами, которым достаточно дать оружие и цель. Рано или поздно мы войдём в мир, который придётся не спасать, а перекраивать.

Настя провела пальцем по краю планшета.

— И ты к этому готов?

Я чуть подумал.

— Нет, — сказал честно. — Но это неважно. Важно, готовы ли мы к этому как система. Лично можно быть готовым к чему угодно, если вокруг тебя нет правильных людей, армии, моделей власти, медицины, школ и длинной воли — сдохнешь красиво и бесполезно. А вот это уже я как раз хочу избежать.

Лера медленно кивнула.

— Значит, в ближайшие годы делаем упор не только на рост, но и на жёсткость. Армия, управленцы, переводчики, идеологи, школы, оккупационные модели, фильтрация лояльности, всё это надо поднимать заранее. Пока ещё на Земле и на наших мирах.

— Именно.

Андрей откинулся на спинку кресла.

— Тогда Тигарден надо ещё сильнее точить под армию. Не как тренировочную базу. Как место, где можно быстро выращивать силы под реальные грязные миры. Без этого на следующей планете мы надорвёмся.

— Тигарден и так уже полигон, — сказал я. — Но да. После этого разговора усилим линию ещё сильнее. Хасары пригодятся в штурме. Милуинцы — в медицине и стабилизации. Люди — в ядре управления и тяжёлых ударных группах. Получается правильная смесь.

Настя тихо усмехнулась, но уже без веселья.

— Сидим тут, пьём кофе в башне, а на деле обсуждаем, как из трёх рас собрать аппарат для перекройки лояльной чужой планеты.

— Да, — сказал я. — Наконец-то взрослеем.

Она посмотрела на меня и покачала головой.

— Иногда ты говоришь такие вещи слишком спокойно.

— А как мне их говорить? С надрывом? С трагической музыкой? Мир от этого не станет проще.

Лера включила новый лист на планшете.

— Значит, так. По Земле продолжаем. Партия “Новое Будущее” идёт вширь и вглубь, по РФ усиливаем административный слой, по представительствах продолжаем дозированное возвышение стран, под нами. Европу раскачиваем через выгоду и зависть, США и Канаду пока не спасаем раньше времени, Мексику поднимаем, Африку забираем в течение пяти лет, Южную Америку — в течение десяти. Милуинов усиливаем в медицине. Космический проект дальше мягко отжимаем у Москвы через полезность и бюрократическое утопление. Флот растёт по графику. Тигарден усиливаем под армию и долгую подготовку. И отдельно начинаем заранее собирать модель для следующей планеты. Не романтическую, а очень взрослую.

— Да, — сказал я. — И ещё. По Земле мне нужно, чтобы все страны видели простую вещь. Представительство АМОКС — это не просто красивый статус. Это ускорение судьбы. Тогда они сами будут рваться в очередь и ломать друг друга за право быть ближе к нам. А это всегда дешевле прямого давления.

Настя усмехнулась.

— Уже рвутся.

— Значит, делаем всё правильно.

Андрей поднялся первым.

— По армии и Тигардену я тогда завтра соберу отдельный блок. После этого разговора надо пересобрать программу. Если следующая планета реально такая, как говорят пленные, нам нужна уже не просто сильная армия. Нам нужен аппарат для мира, который сам против нас.

— Собирай, — сказал я. — И не щади никого. Ни людей, ни хасаров, ни милуинов. Все, кто идут в сто лет службы, должны понимать, что идут не в красивую форму, а в очень тяжёлую жизнь.

— Это они уже понимают.

— Хорошо.

Лера выключила планшет и посмотрела на меня.

— Ну что. Политическая часть Земли идёт лучше, чем я рассчитывала. Космос тоже. Война взрослеет. Вопрос только в одном.

— В каком?

— Успеем ли мы стать достаточно большими до того, как сами же начнём пугать мир сильнее, чем он способен полезно терпеть.

Я подумал секунду.

— Успеем. Если не начнём врать себе. Как только начнём, всё. Тогда можно даже не напрягаться, дальше нас просто догонит обычная человеческая тупость в большом масштабе.

Настя встала тоже.

— Прекрасно. Значит, будущее у нас по-прежнему светлое, просто очень вооружённое.

— Именно, — сказал я.

Глава 17

Мы с Лилей всё-таки выбрались в ресторан.

Сам факт уже ощущался почти как маленькое историческое событие. Не потому что ресторанов в мире стало меньше. Наоборот, их теперь было столько, что если задаться целью, можно было каждый вечер ужинать в новом месте до глубокой старости, а потом, если сильно повезёт с рангами, ещё лет сто продолжать и всё равно не дойти до конца списка. Просто у нас с ней давно так не получалось. Всё время что-то лезло вперёд. То стройки, то совещания, то планеты, то храмы, то корабли, то очередной очень срочный кусок будущего, который почему-то обязательно нужно было забрать именно сегодня.

Поехали в какой-то самый дорогой ресторан в Ростове.

Город за последние десятки лет, конечно, стал чем-то совсем отдельным от того места, которое я когда-то знал. Иногда я ловил себя на том, что если бы меня без предупреждения привезли сюда из той старой жизни и просто высадили на одной из центральных магистралей, я бы минут десять стоял и молча пытался понять, что именно происходит с геометрией мира.

Ростов вырос вверх, вниз и в стороны одновременно.

Часть старых районов давно перекопали, снесли кварталы, ушли на несколько уровней вниз, а потом начали строить там новые улицы, здания, транспортные линии, парки, сервисные узлы и уже над ними снова тянуть вверх новые дома. И вот это ощущение многослойного города до сих пор немного било по мозгам. Едешь по одной линии, смотришь в сторону, а там ниже тебя ещё один живой городской уровень, где тоже идут машины, люди, светятся витрины, кто-то сидит в кафе, кто-то торопится по переходам, а над всем этим, уже выше тебя, опять висят дороги и здания. Какой-то культурный шок, если честно.

При этом проектировщики были молодцы. Даже на нижних уровнях не сделали скотский бетонный могильник, где люди жили бы в вечной тени и дышали выхлопом. Нет. Там тоже был свет, воздух, солнце, отражатели, зеркальные башни, продуманные разрывы между корпусами, зелёные зоны, вертикальные сады, водные каскады. Всё это работало, и работало хорошо.

Но сам факт, что мы в какой-то момент дошли до строительства домов на домах, а потом ещё сверху городов над городами, всё равно каждый раз вызывал у меня внутреннее недоверие.

Я как-то недавно узнал население Ростова и вообще выпал в осадок.

Двадцать два миллиона. Мировой технологический центр.

Охренеть просто.

Наша дочь осталась дома с няней. Виктории уже было три года, она ходила в садик и с каждым месяцем становилась всё больше похожей на маленькую красивую проблему, которую мы сами и вырастили. Характер в неё, похоже, уже шёл не мягкой струйкой, а прямой подачей.

Вредной росла, этого не отнять. Лиля её сильно избаловала. Я, конечно, и сам был не образцом строгой отцовской дисциплины, но иногда уже начинал понимать, что если так пойдёт дальше, то через пару лет у нас по дому будет ходить крошечная фиолетовая катастрофа и с совершенно серьёзным лицом объяснять взрослым, как им правильно жить.

У входа нас встретили администратор с официантом, провели в отдельную зону, спокойную, тихую, с мягким светом, с видом на один из верхних уровней города и с тем типом тишины, который в дорогих местах стоит столько же, сколько половина меню.

Я сел напротив Лили, огляделся, взял в руки бокал и только тогда почувствовал, что да, мы действительно сюда выбрались.

— Сколько мы в ресторане не были? — спросила я.

Она посмотрела на меня поверх бокала.

— Не знаю. Лет десять.

Я сначала машинально хотел возразить, а потом задумался.

Реально десять?

Нет, наверное, всё-таки меньше.

Хотя чёрт его знает.

Время в последние десятки лет шло так странно, что пять лет могли ощущаться как один сплошной рывок, а полгода, наоборот, как отдельная маленькая эпоха. Всё равно выходило много. И даже этот десяток лет уже не воспринимался как большой кусок жизни. Просто был. Прошёл. Сложился в какие-то войны, стройки, храмы, полёты, детей, планеты и слишком много дел, чтобы успевать считать их по календарю.

Заказывала, как всегда, Лиля.

Я до сих пор в этих названиях не понимал примерно ничего. Все эти описания соусов, подачи, рыбы, мяса, редких специй и красивых слов для меня всегда звучали как изящная форма признания в том, что человек умеет брать обычную еду и делать из неё маленькую религию. Лиля в этом ориентировалась отлично. Я просто сидел и смотрел, как она спокойно листает меню, задаёт пару уточняющих вопросов и уже через минуту понимает, что именно нам надо.

Официант, выслушав заказ, стал ещё вежливее обычного и сообщил, что готовить нам будет лично шеф.

Я посмотрел на него с жалостью.

Бедолага.

Наверное, думает, что сейчас делает приятный жест для очень важных гостей. А на деле просто добровольно подписался на то, что богиня потом может одобрить его еду с такой серьёзностью, будто речь идёт о судьбе цивилизации.

Пока ждали блюда, начали пить вино. Оно оказалось действительно хорошим. Не в том смысле, что его вкус можно было описать словами из меню, там у меня с этим по-прежнему всё было плохо, а в том, что оно шло легко, мягко, без лишней кислоты и без той дешёвой наглости, которую я терпеть не мог. Лиля попробовала первой, кивнула, и я уже после этого спокойно отпил тоже.

Разговор пошёл сам собой. Сначала про паству, про милуинов, про то, как у Риты идёт рост на другой планете, про новые связи, про храмы, про то, как сама вера ложится на разные миры совсем по-разному.

Потом ушли дальше, к десяткам прожитых лет, к тем странным внутренним сдвигам, когда тридцать лет назад кажется не далёкой юностью, а как будто другим слоем тебя, который всё ещё где-то рядом, просто смотрит на нынешнюю жизнь уже немного из тумана.

Лиля слушала, крутила бокал в пальцах, смотрела на огни города и в какой-то момент усмехнулась.

— Мы сидим в ресторане в Ростове и разговариваем как два бога, — сказала она. — Про планеты, паству и планы на следующие сто лет.

Я посмотрел на неё и покачал головой.

— Богиня тут только ты.

Она улыбнулась краем рта, сделала ещё глоток вина и чуть склонила голову, мол, да, это ей нравится, но спорить она не будет.

Я тоже отпил и сказал:

— Надо ещё, кстати, церковь сделать на Тигардене и на LHS. На Тигардене это пока пойдёт мягче, через орден, через остров, через постепенное привыкание. А вот хасары, думаю, в веру пойдут хорошо. Не все и не сразу, но сама логика у них подходящая. Они слишком уважают силу, чтобы долго делать вид, что её не видят. А у тебя сила такая, что там любой их городской совет, если однажды увидит это живьём, потом ещё долго будет пытаться понять, где у него вообще заканчивается скепсис и начинается очень разумное желание не спорить с очевидным.

Лиля тихо засмеялась.

— Ты хочешь опять всё превратить в полезную систему.

— Конечно. Для чего ещё мне жить.

— А как ты это видишь?

— Сначала надо привезти сюда нескольких хасаров, — сказал я. — Не толпу. Небольшую группу. Лучше кого-то из старших, кого-то из молодых и пару тех, кто уже близко сидит к нашей линии силы. Показать им твою церковь здесь, дать посмотреть, почувствовать, понять, как они вообще на это реагируют. Если лягут правильно, тогда уже будем думать дальше. Может, храм на LHS. Может, сначала только малая линия. Может, вообще ограничимся тем, что ты прилетишь туда лично и обозначишь присутствие без немедленного строительства. Не знаю пока. Но заниматься этим надо.

Лиля смотрела на меня спокойно, с тем самым выражением, когда ей одновременно и нравится, что я всё просчитываю, и смешно, что даже её божественность у меня в голове сразу встаёт в рабочую схему.

— Ты неисправим, — сказала она.

— Зато удобно.

— Для кого?

— Для будущего.

— Очень трогательно.

Я усмехнулся, она тоже, и на этом мы оба ненадолго замолчали, просто глядя на город.

Потом принесли еду.

Шеф, как оказалось, действительно был хорош. Всё было сделано без этой идиотской ресторанной демонстративности, когда тебе полчаса объясняют идею тарелки, будто ты пришёл не есть, а защищать диссертацию по гастрономической философии. Нет. Просто вкусно. Очень. Даже я это понял без всяких тонких знаний. А если уж понял я, значит повар там и правда работал руками, а не самовлюблёнными легендами о себе.

Мы сидели долго. Не потому что специально растягивали вечер, а потому что давно так не сидели. Без людей вокруг, без срочных докладов, без экранов, без голоса связи в ухе, без постоянного внутреннего расчёта следующего шага. Просто вдвоём. С вином, едой, городом за стеклом и ощущением, что мир, может быть, и правда стал достаточно большим, чтобы иногда позволять себе такие глупости.

Домой поехали уже ближе к ночи. Няня к этому моменту ушла. Виктория спала, тёплая, раскинувшаяся по кровати как маленький закон природы, которому вообще всё равно, сколько планет сегодня успели обсудить взрослые в ресторане и какие империи они там себе тихо строят. Для неё главное было, что дома спокойно, одеяло на месте и в комнате полумрак, который пахнет её игрушками, молоком, детским шампунем и привычной безопасностью.

Мы прошли в большую комнату тихо, почти не разговаривая.

Лиля к тому моменту уже была приятно пьяной. Не до бессмысленной болтовни и не до пошатывания, а до того состояния, когда глаза становятся ещё живее, улыбка дольше держится на губах, а сама мысль о хорошей шалости кажется не просто приятной, а очень своевременной.

Она скинула туфли прямо у дивана, прошла босиком по ковру и вдруг остановилась ко мне вполоборота.

Я сразу увидел это выражение лица.

Вот это её.

Когда в голове уже появилась идея, и теперь она решает не будет ли слишком скучно, если начать сразу.

— Даже не думай, — сказал я.

— А я уже думаю, — ответила она мягко.

Пурпур в её глазах зажёгся медленно, лениво, как будто и не собирался меня пугать, а просто напоминал, что дома у меня, помимо девушки, живёт ещё и богиня, у которой после хорошего вина и удачного вечера внезапно просыпается желание поиграть во Власть.

Я только вздохнул.

— Лиля.

Она шагнула ближе.

И в следующую секунду по телу прошло то знакомое ощущение, от которого у нормального человека, наверное, уже давно бы отшибло любую гордость.

Тёплое, густое, слишком мягкое давление вошло не в мышцы, а куда-то глубже, под кожу, в саму внутреннюю собранность. Аура легла на меня, не грубо, не тяжёлым ударом, а как будто мир вокруг вдруг стал чуть удобнее, теплее, медленнее. Плечи сами захотели опуститься, дыхание стало тише, и где-то в глубине тела шевельнулось то опасное желание просто расслабиться и позволить ей делать всё, что она хочет.

Хитрая дрянь.

Она уже не приказывала словом. Вообще. Ей теперь это было не нужно. Мысли, намерения, воля, всё шло прямо, без внешней формы, и от этого ощущалось ещё опаснее. Потому что голос ещё можно было встретить как команду. А здесь на тебя ложилось уже почти готовое решение реальности, в которой твоё тело почему-то начинает считать её желания своими.

Я напрягся, собрал ядро и сорвал с себя первую волну этой мягкой дряни.

Лиля сразу это почувствовала и довольно улыбнулась.

— Вот за это я тебя и люблю, — сказала она. — С тобой не скучно.

Я сделал шаг к ней.

И тут мои ноги сами остановились.

Потому что она уже мысленно ухватила движение и просто запретила мне сделать следующий шаг. Колени вдруг стали чужими, центр тяжести чуть съехал, и тело честно решило, что стоять на месте, это сейчас вообще лучшая идея на свете.

— Ах ты ж зараза, — сказал я.

Она рассмеялась тихо, чтобы не разбудить Вику, и обошла меня по дуге, как охотник, у которого слишком хорошее настроение.

— Мне нравится, когда ты начинаешь ругаться раньше времени.

— А мне нравится, когда ты не пытаешься дома устраивать маленький авторитарный режим.

— Это не режим, — сказала она и легко провела пальцами по моей шее. — Это семейный уют.

На этих словах по телу прошла вторая волна. Уже жёстче.

Мышцы опять захотели сдаться. Ладони чуть ослабли. Спина сама просила диван, тишину, тепло, её руки и полное отсутствие сопротивления как дурную, вредную, но очень приятную роскошь.

Я рванулся изнутри, сорвал и это.

На этот раз уже не стал играть в благородную стойкость. Просто резко подался вперёд, поймал её за талию и дёрнул на себя раньше, чем она успела снова собрать нормальное давление.

Лиля ойкнула больше от неожиданности, чем от реальной опасности, и в следующую секунду мы оба уже почти рухнули на диван.

Я сразу начал её щекотать.

Самый честный способ сбить с богини лишнюю серьёзность.

Пурпур в глазах никуда не делся, но вся её красивая внутренняя вертикаль мгновенно поплыла. Лиля задохнулась от смеха, вцепилась мне в плечи, попыталась дёрнуть меня силой назад, но при смехе, как оказалось, держать идеально точную Власть ей по-прежнему было сложнее, чем при спокойной злости.

— Нет, — выдохнула она, уже смеясь. — Не надо, не надо, Дим...

— Надо.

— Тихо, Вика...

— Тогда не лезь мне в мозги своим божественным уютом.

Она извернулась, коленом попыталась двинуть меня вбок, мысленно опять схватила руки, и на секунду я реально почувствовал, как предплечья тянет вниз, как пальцы хотят разжаться, а тело снова просит сдаться и успокоиться.

Но я уже был слишком близко и слишком зол на её довольную морду.

Сорвал приказ, перехватил её за бёдра и продолжил.

Лиля смеялась уже почти без звука, просто сотрясаясь всем телом и пытаясь не разбудить ребёнка. Волосы растрепались, щеки раскраснелись, платье чуть сбилось на бедре, и вся её великая богиня в этот момент свелась к очень красивой женщине, которая понимает, что сама спровоцировала монстра и теперь поздно жаловаться.

— Всё, — выдохнула она наконец. — Всё, я сдаюсь.

— Врёшь.

— Конечно вру.

— Вот именно.

Я остановился только когда сам уже начал смеяться.

Лиля лежала поперёк дивана, тяжело дышала и смотрела на меня тем взглядом, в котором было сразу всё, смех, месть, нежность и абсолютно недобрая решимость продолжить, как только ей дадут шанс.

— Не подходи, — сказала она шёпотом.

— Поздно.

— Дим.

— Да.

Пурпур снова вспыхнул.

И в этот раз она ударила не расслаблением.

Меня просто вдавило в кровать, как будто сам воздух решил, что сейчас я лягу красиво и не буду больше изображать победителя.

Плечи опустились в подушки, ноги тяжело отозвались на чужую волю, и в следующее мгновение я уже чувствовал, как собственные руки медленно, очень послушно ложатся вдоль тела, хотя я вообще-то им такого приказа не отдавал.

Она села сверху мне на бедра, убрала волосы с лица и посмотрела вниз с таким довольством, что захотелось сразу сломать ей эту картинку.

— Так лучше, — шепнула она.

Я дёрнулся. Руки отозвались, но не сразу.

Лиля мысленно держала их красиво. Не как верёвками, а как будто просто напоминала телу, что сейчас вообще-то очень приятно лежать спокойно, дышать глубже, смотреть на неё и не тратить силы на дурацкое сопротивление.

Я собрался, рванул ядром и сорвал одну руку.

Она тут же надавила аурой сильнее.

И вот тут пошла самая опасная часть.

Потому что эта её мягкая, пьяная, довольная Власть не ломала. Она соблазняла. Давала телу не боль, а ложное удобство. Не удар, а обещание покоя. Не унижение, а почти ласковое ощущение, что рядом с ней можно отпустить всё, и мир от этого станет только лучше. Если бы это делала не Лиля, а кто-то чужой, я бы, наверное, просто озверел от самой природы такого воздействия. Но Лиля была своей, и от этого защита ломалась вдвойне коварнее.

— Расслабься, — сказала она тихо, хотя слова ей уже не были нужны. — Хватит.

Я усмехнулся сквозь давление.

— Сейчас.

— Сейчас, — повторила она, и в ту же секунду тело действительно захотело сделать именно это. Выдохнуть, перестать дёргаться, отпустить мышцы, смотреть на неё и слушаться.

Вот тут я и рванул по-настоящему.

Сломал этот сладкий приказ изнутри, резко сел и одновременно дёрнул её на себя.

Лиля ахнула, потому что явно не ожидала, что я сорву всё одним рывком, и в следующее мгновение уже сама оказалась прижата к дивану, а я навис над ней, удерживая ей запястья над головой одной рукой.

— Ну? — спросил я. — Как тебе семейный уют?

Она смотрела на меня снизу вверх совершенно бешено и при этом довольная, как ребёнок, которому наконец дали любимую игру.

Пурпур вспыхнул снова. На этот раз не мягко.

По спине пошла волна жара, мышцы дёрнуло, и я почувствовал, как собственная голова хочет склониться к её шее, как руки намерены не держать, а уже гладить, как тело с неожиданной охотой принимает другую задачу. Не удерживать её, а касаться. Целовать. Подчиниться этой смене ритма так, будто я сам этого и хотел с самого начала.

— Сволочь, — выдохнул я.

— Да, — сказала она тихо. — И твоя.

Вот после этого сопротивляться стало уже гораздо сложнее.

Я всё-таки наклонился, поцеловал её в шею, в скулу, в уголок губ, и Лиля тут же выиграла себе секунду. Её колени сжались у меня по бокам, одна ладонь ушла мне под затылок, а аура снова легла мягче, уже не как насилие, а как тёплая вязкая волна, которая почти не давит, но заставляет всё внутри плыть медленнее.

Мы оба уже плохо понимали, кто из нас в этот момент побеждает.

Да и какая разница.

Главное было в другом, ей нравилось ломать меня своей Властью, а мне нравилось рвать её Власть смехом, злостью, руками и упрямством. И в этой дикой домашней возне было что-то настолько наше, что любой нормальный семейный психолог, если бы увидел это со стороны, наверное, сразу бы попросил себе перевод в другой город.

В какой-то момент она снова начала мысленно двигать моим телом.

Не грубо. Просто взяла и повернула мне голову так, как ей хотелось. Потом заставила опустить ладонь ниже по её бедру. Потом ещё чуть ближе. И смотрела при этом в глаза с совершенно невинным видом, будто вообще не она сейчас играет моими собственными движениями как маленькой личной игрушкой.

— Лиля.

— Что?

— Ты охренела.

— Немного.

— Это мой ответ.

Я сорвал очередной её посыл, вернул себе руку и тут же опять взялся за щекотку, уже с чистой местью.

Она взвилась, снова едва не расхохоталась в голос, уткнулась лицом мне в плечо, мысленно шарахнула по мне какой-то совсем бытовой, но очень неприятной волной лени и сладкой слабости, от которой я на секунду чуть сам не рухнул рядом с ней и не согласился на всё вообще без спора.

Еле выдрался.

— Ты стала сильнее, — пробормотал я, прижимая её к себе и не давая снова собрать нормальную линию.

— Конечно, — выдохнула она. — Я же работала, пока ты тут изображал занятого великого человека.

— Очень удобно. Улетела на полгода, вернулась сильнее и сразу начала бытовой террор.

— А ты меня щекочешь. Это тоже не дипломатия.

— Я и не дипломат.

— Слава богу.

Она лежала подо мной, раскрасневшаяся, растрёпанная, с этим чёртовым пурпуром в глазах, который всё время то вспыхивал, то уходил глубже, и я в какой-то момент просто уткнулся лбом ей в лоб и замер.

Дыхание у неё было быстрое, тёплое. Она улыбалась, но уже тише.

— Всё? — шепнула она.

— Пока да.

— Слабак.

— Ещё слово, и я опять начну.

— Не начнёшь.

— Почему это.

— Потому что сейчас тебе самому уже нравится лежать спокойно.

Я почувствовал, как она опять делает это.

Не давит. Не приказывает. Просто обволакивает. Аура скользнула по телу, сняла остатки злой собранности, уложила дыхание, размягчила плечи, пустила по нервам тёплую, сонную, почти ленивую волну. И да, сука, это действительно было приятно.

Я честно подержался ещё несколько секунд, потом сдался наполовину и просто рухнул рядом с ней на диван.

Лиля тихо засмеялась, прижалась боком и положила голову мне на плечо.

— Вот так уже лучше.

— Это нечестно.

— Это божественно.

— Очень смешно.

— Мне да.

Мы полежали так немного, приходя в себя.

Потом она всё-таки опять не удержалась. Мысленно дёрнула меня за запястье, вынуждая подтащить её ближе. Я сделал вид, что это сам. Она сразу поняла и улыбнулась в темноту.

— Всё ещё рвёшь?

— Конечно.

— Правильно.

— А ты всё ещё думаешь, что меня можно сломать аурой?

— Не сломать, — сказала она сонно. — Убедить.

— Очень опасная формулировка.

— Зато точная.

Я провёл ладонью по её волосам, потом по спине, и она тихо выдохнула мне в шею.

Лиля чуть приподнялась на локте, посмотрела на меня сверху вниз и очень тихо, уже почти засыпая, сказала:

— Только не думай, что я забыла, как ты мне сначала сказал, что не соскучился.

Я закрыл глаза и усмехнулся.

— Это было два года назад.

— А мне всё равно.

— Я тебя ненавижу.

— Врёшь.

— Конечно.

— Вот и хорошо.

Потом она снова прижалась ко мне, устроилась удобнее, и ещё через несколько минут мы оба поняли, что второй раунд сегодня уже не нужен.

Глава 18

На следующее утро мы собрались в главной башне.

Не в том режиме, когда люди забегают с папками, кто-то опаздывает, кто-то судорожно дописывает последние цифры у двери, а в нормальном, тяжёлом, рабочем состоянии, когда все уже понимают, что разговор будет не про красивые идеи, а про распределение силы, риска и времени.

В зале были Лера, Андрей, Настя, Сергей Андреевич по космической линии, двое аналитиков АМОКС, оба из новых, уже успевшие показать, что умеют не только строить умные лица на фоне схем, но и реально считать. Я вошёл последним, налил себе кофе, сел во главе стола и оглядел их.

Внутри было тихо.

Все уже ждали, пока я начну.

— Ладно, — сказал я. — Что там у нас на повестке?

Лера сразу подняла взгляд от планшета.

— Главное, космический проект мы за прошедшее время перетянули на себя очень сильно. Почти до восьмидесяти процентов.

Я чуть кивнул.

— Нормально.

— В Москве это заметили, — продолжила она. — Там сейчас если не паника, то что-то очень на неё похожее. Сначала они пытались делать вид, что всё под контролем, потом начали срочно собирать свои внутренние группы и проверять, куда вообще делась их реальная управляемость. А её почти не осталось. Наши люди уже везде, в администрации проекта, в хозяйственной линии, в кадровом резерве, в логистике, в научных блоках, в поставках, в транспортной схеме, в связке с лунными верфями. Самих московских, именно московских в старом смысле, там осталось очень мало. Их влияние уже небольшое. Даже у президента.

Сергей Андреевич негромко кашлянул.

— Это правда. По факту сейчас государство там уже не управляет, а пытается не выпасть из машины раньше, чем поймёт, как именно это произошло.

Лера кивнула.

— Плюс у нас есть человек, который уже вошёл в президентский круг. Плотно, не по красивым приёмам и не как случайный советник на фоне, а нормально. Его пока воспринимают как полезного и очень вовремя появившегося человека, который помогает не утонуть в новой реальности. Так что информация идёт наверх быстро и чисто.

Я сделал глоток кофе.

— И что они могут сделать?

— Уже почти ничего, — спокойно сказала Лера. — Если полезут резко, начнут ломать собственный же космический проект. Если будут терпеть, через полтора года получат ещё хуже. А через полтора года, напоминаю, выборы. Мы уже можем двигать туда своего человека от партии «Новое Будущее».

Настя чуть усмехнулась.

— И самое приятное, что к тому моменту это не будет выглядеть как переворот. Это будет выглядеть как естественный подъём сильной технократической линии, на фоне которой старая государственная конструкция просто устала и обрюзгла.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, по Москве всё идёт как надо. И боевые операции мы уже можем проводить без общего одобрения?

Сергей Андреевич ответил первым:

— Да. Уже можем. Формально там ещё есть процедуры согласования, но по реальной силе решения вы давно вышли за них. Если нужна операция, она запускается через наши линии, а государство потом либо присоединяется к факту, либо молча делает вид, что так и планировалось.

— Отлично, — сказал я. — Что по кораблям?

Лера переключила проекцию.

Над столом вспыхнули схемы флота, маршруты, сроки, стройки, верфи.

— Исследовательский и грузовой корабли готовы, — сказала она. — Оба в строю. Сейчас начинается стройка двух кораблей поддержки. Срок два года. Через два года на Тарне будет готов тяжёлый линкор.

Я слегка стукнул пальцами по столу.

— Проблемы?

На этот раз заговорил Сергей Андреевич.

— Четыре дня назад в ста восьмидесяти тысячах километров от LHS 1140 b вышел усулраковский лёгкий линкор. Вышел, осмотрелся, дал короткий пакет разведки и ушёл. Пока до него долетел Рубеж, эта дрянь уже успела снова нырнуть в гиперпространство.

Я поднял глаза.

— Разведка.

— Почти наверняка, — сказал он. — Мы предполагаем, что это первая полноценная разведка с их стороны после потери системы. Раньше они так не работали. Раньше просто приходили и сразу били. А сейчас, видимо, начали умнеть.

Андрей тихо хмыкнул.

— Поздновато, но да.

Сергей Андреевич вывел на экран следующую схему.

LHS, точки гипервыхода, дальний маршрут, Kepler-1649 c, трёхсотоднолетний радиус.

— Если говорить прямо, то в ближайшее время может быть атака из Kepler-1649 c, — сказал он. — Расстояние триста один световой год. Но атака будет не сразу. Если вообще будет. По их текущим возможностям это очень долгая дорога.

Один из аналитиков подался вперёд.

— Расклад?

Сергей Андреевич сразу ответил как человек, который уже раз двадцать прогнал это в голове.

— На их гиперах один прыжок в среднем по десять лет. Чтобы пройти триста лет, им нужно около тридцати прыжков. Это триста часов только чистого гиперполёта. После каждого прыжка охлаждение примерно по три часа. Каждые четыре прыжка техобслуживание, у них оно, судя по пленным данным, идёт часов десять, может чуть больше. У нас двенадцать, но у нас и ресурс лучше. Плюс каждые двадцать прыжков серьёзная остановка на замену части деталей, иначе начинают ловить очень неприятные сюрпризы на входе и выходе. Там не всё так просто с этими гиперами. Это не магия, где ткнул точку и оказался рядом. Это длинная, тяжёлая, капризная логистика.

Я кивнул.

— У нас сейчас пять прыжков по пятнадцать лет до техобслуживания, если надо, — сказал я. — И то это уже не прогулка.

— Да, — ответил он. — Поэтому пока их линкор вернётся, пока они соберутся, пока решат, что вообще делать, пока дойдут до LHS, это может занять пару месяцев. Но ещё раз, это предположение. Раньше они разведку не проводили. Это первый случай. Возможно, дальше они опять полезут по-старому, прямо в зубы. Возможно, начнут работать умнее.

— Ладно, — сказал я. — Что у нас по кораблям в системе?

Лера перелистнула схему.

— На охране LHS сейчас стоит Рубеж, тяжёлый фрегат первого поколения, и два новых тяжёлых фрегата второго поколения — Ловец и Загонщик. Их туда перевели два дня назад.

Я посмотрел на неё.

— Почему такие имена?

Настя не удержалась и тихо фыркнула. Лера тоже чуть улыбнулась.

Ответил Сергей Андреевич:

— Потому что оба новых фрегата на тридцать процентов быстрее старого. И у них по семь штурмовиков пятого поколения, сидят на броне на стыковочных узлах. У первого поколения, у Рубежа, там пять штурмовиков второго поколения.

— Понятно, — сказал я. — Ладно, оставим. А линкоры?

— Оба линкора сейчас работают маршрутками, — сказала Лера уже без всякой попытки сделать это благороднее. — Шакал на маршруте TRAPPIST-1 — Земля. Пересвет летает на LHS. С Тигарденом теперь работает грузовой корабль Мул. Научный корабль Умник сейчас на астероиде Психея.

Я несколько секунд молча смотрел на схему.

Потом перевёл взгляд на них.

— Чёрт... кто эти имена придумывал?

Настя откровенно улыбнулась. Один из аналитиков тоже едва заметно дрогнул лицом. Даже Сергей Андреевич позволил себе короткую усмешку.

— Народ, — сказала Лера. — И, к сожалению, уже с приживанием.

— Прекрасно. У нас межзвёздный флот, а половина звучит так, будто это не армада будущего, а очень странный сельский кооператив. Ладно, хрен с ним. Через месяц Шакала отправляйте на LHS на усиление позиции. Пересвет пока пусть поработает маршруткой. И ещё через месяц пусть выходит на экономный режим полёта, чтобы всегда держал минимум девяносто процентов заряда батарей под барьер. Он всё равно успеет дойти до LHS быстрее, чем усулраки после гипервыхода долетят до самой планеты.

Сергей Андреевич сразу кивнул.

— Это разумно. Если Пересвет держать жирным по энергии, он сможет встать между точкой входа и самой планетой уже почти в полном боевом состоянии. А не прилетать красивым, но полупустым.

— Да. Мне на LHS второй раз ловить неприятные сюрпризы не хочется.

Лера сделала пометку.

— Дальше через два года запускайте строительство трёх тяжёлых фрегатов, — сказал я. — Не двух. Трёх.

Один из аналитиков поднял голову.

— Сразу трёх?

— Да. Если к тому моменту у нас уже есть Тарн, тяжёлый линкор на выходе и рабочая логистика между Землёй, Луной, LHS и Тигарденом, то дальше тормозить флот на мелкой осторожности смысла нет. Пусть растёт сразу эшелонами.

Сергей Андреевич снова кивнул, но уже тяжелее.

— Тогда людей придётся собирать ещё быстрее.

— Собирайте. Для чего мы вообще Тигарден растили. Для красоты?

Настя спокойно вмешалась:

— По людям уже можно тянуть. Хасары идут отлично. После первых школ и контрактной линии у них вообще появился почти культ входа в силу. Милуины, как и ожидалось, полезнее по медицине и тылу. Людей тоже хватает, но у людей проблема другая, они всё ещё слишком любят думать, что успеют сначала прожить обычную жизнь, а потом уже героически влезть в большую историю. У хасаров с этим проще. У них обычная жизнь и большая история давно одно и то же.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, не тормозим.

Лера переключила на следующий блок.

— Плюс мы уже закончили сбор мусора вокруг LHS. Всё, что осталось после уничтожения восьми усулраковских кораблей, собрано. Части корпусов, броня, обломки, живые узлы, то, что можно пустить в переплавку или в разбор по технологиям, всё доставлено на Тарн.

— Вот это хорошо, — сказал я. — Ненавижу оставлять на орбите чужое железо просто как памятник красивой драке. Если уже разбили, значит всё в дело.

Сергей Андреевич снова вывел логистику.

Теперь над столом висела уже не просто схема кораблей, а вся живая транспортная сетка.

Земля, Луна, TRAPPIST-1, LHS, Тигарден, Психея, маршруты, окна, запасы, техобслуживание, перегрузка, линии брони, топлива, батарей, людей и грузов.

— Если коротко, — сказал он, — то сейчас у нас уже не просто несколько кораблей, а нормальная космическая логистика. И это, честно говоря, меня радует больше самих побед. Победа может быть разовой. Логистика, это уже привычка к силе.

Я хмыкнул.

— Наконец-то слышу человеческую речь.

Лера подалась вперёд.

— Тогда давайте по сути. Что для нас главное в ближайшие месяцы.

— Первое, — сказал я. — Не дёргаться от разведки раньше времени. Да, усулраки поумнели. Да, это неприятно. Но паниковать и срывать всю текущую работу из-за одного лёгкого линкора мы не будем. Второе, усиливаем LHS так, чтобы даже при неожиданной атаке система не посыпалась. Три тяжёлых фрегата там уже стоят, через месяц будет Шакал, Пересвет держим заряженным. Этого достаточно, чтобы встретить любую быструю дурость. Третье, стройка кораблей поддержки идёт без задержек. Четвёртое, тяжёлый линкор на Тарне не трогать вообще ничем лишним. Ни одной красивой инициативой, ни одной политической истерикой, ни одним “а давайте ещё срочно вот это”. Пусть строят. И ещё. Отправьте два фрегата на разведку боем в ту систему, пусть тоже посмотрят что там.

Сергей Андреевич коротко сказал:

— Принято.

Я посмотрел на него.

— И ещё. Все расчёты по Kepler-1649 c, по времени прохода, по их возможному составу, по окнам, по логистике, по вариантам скрытого подхода, по сценарию разведка — удар, всё это мне в отдельный пакет. Без красивого оптимизма и без привычки успокаивать начальство.

— Сделаем.

Настя подняла взгляд.

— А политически? Если Москва уже в панике, может, им стоит дать какую-то кость. Чтобы успокоились и не начали делать глупости.

Лера ответила раньше меня:

— Нет. Кость им уже поздно. Сейчас любой реальный кусок власти, который мы им вернём, они воспримут не как жест силы, а как шанс отыграть позиции. А я не люблю давать шансы тем, кто уже упустил эпоху.

Я кивнул.

— Да. Пусть паникуют. Но без прямого конфликта. Пока задача простая, они продолжают честно работать внутри проекта и постепенно привыкают, что у них осталось меньше власти, чем им хотелось бы. А через полтора года мы и политически закрепим это ещё сильнее.

Один из аналитиков наконец заговорил. До этого он только записывал.

— Тогда, может быть, стоит уже сейчас осторожно готовить публичную почву под то, что космический проект ассоциируется не с государством как таковым, а с новой технократической силой. Без прямых заявлений. Через лица, через успех, через скорость, через флот, через LHS, через Тигарден.

Я посмотрел на него.

— Правильно. И это как раз надо делать. Без крика “мы всё забрали”, а через естественный образ. Где есть флот, планеты, верфи, новые школы, промышленность, тот и есть настоящий центр проекта. Остальные могут продолжать рассказывать о координации, стратегическом видении и великой роли государства. Только железо от этого всё равно быстрее не летает.

Настя улыбнулась краем рта.

— Иногда ты говоришь очень полезные гадости.

— Потому что они правдивые.

Лера выключила одну из схем и оставила только ключевую сетку.

Земля, Луна, TRAPPIST-1, LHS, Тигарден, Психея.

— Если смотреть совсем трезво, — сказала она, — то у нас сейчас три больших задачи. Удержать уже взятое, не потерять темп строительства и не дать Москве испортить политику. Всё остальное вторично.

— Да, — сказал я. — И ещё одна. Не расслабляться от того, что пока всё идёт хорошо. Это вообще самый тупой способ проигрывать.

Сергей Андреевич тихо кивнул.

— По космосу люди уже начинают привыкать, что мы сильные.

— Вот именно, — ответил я. — А я хочу, чтобы привыкали к тому, что мы становимся сильнее быстрее, чем остальные успевают к этому адаптироваться.

Повисла короткая тишина.

Не тяжёлая, а плотная, рабочая. Все уже поймали общий ритм и теперь не спорили ради формы, а просто добивали в голове общую картину.

Лера закрыла планшет первой.

— Значит, так и фиксируем. Москва пусть паникует и работает. Выборы через полтора года, двигаем туда своего человека. По флоту — исследовательский и грузовой в строю, корабли поддержки в стройке, тяжёлый линкор Тарна через два года, потом ещё три тяжёлых фрегата. LHS держим тремя фрегатами, через месяц усиливаем Шакалом, Пересвет переводим в режим почти полного заряда. Разведку усулраков принимаем всерьёз, но без истерики. Весь космический мусор с орбиты LHS уже ушёл на Тарн, там всё в дело.

— Да, — сказал я. — Именно так.

Настя тоже закрыла свои записи.

— Неплохо. Для людей, которые ещё несколько лет назад дрались за один фрегат и горстку штурмовиков.

— Зато теперь можно уже нормально ошибиться в масштабе, — сказал я. — Не на один корабль, а на целую систему.

Сергей Андреевич усмехнулся.

— Очень подбадривающая мысль.

— Я умею.

Андрей, который всё это время слушал почти молча, наконец заговорил:

— С точки зрения армии вывод простой. Если усулраки начали разведку, значит скоро нам придётся доказывать, что LHS — уже не случайно вырванный кусок, а реально наша система. А чтобы доказывать такие вещи, одних кораблей мало. Надо, чтобы и люди внутри этого понимали, что назад дороги нет. Хасары, милуины, наши, все.

Я кивнул.

— Да. И именно поэтому расслабляться сейчас нельзя ни на час.

Я посмотрел на карту ещё раз, потом на них.

— Ладно. Работаем. У нас, похоже, наконец начинается нормальная космическая логистика. А это уже такая штука, после которой либо строят империю, либо очень дорого умирают, если решили, что всё само собой уже получилось.

Никто не улыбнулся.

Потому что и так было понятно, это не шутка.

***

Через полтора месяца мы опять собрались в главной башне.

На этот раз настроение в зале было другим. Не спокойным, не рабоче-ровным, как в прошлый раз, а с тем особым плотным напряжением, которое возникает, когда люди уже принесли тебе не прогнозы, а результат. Причём результат из тех, после которых карта меняется не в теории, а прямо у тебя на глазах.

Я вошёл, сел во главе стола, взял чашку кофе и оглядел всех по очереди.

Лера, как всегда, уже всё разложила перед собой так, будто не бумагу смотрела, а просто ждала, когда остальным наконец разрешат догнать её по темпу мысли. Настя сидела напротив, спокойная, собранная, с тем лицом, которое у неё появлялось, когда разговор шёл не про красивое будущее, а про реальную цену решений. Андрей устроился чуть в стороне и выглядел так, будто уже внутренне собирал из услышанного новые тренировочные программы и будущие кладбища чужих надежд. Сергей Андреевич был серьёзнее обычного. Аналитики тоже не делали вид, что пришли сюда просто послушать умных людей.

Я поставил чашку на стол.

— Ну что, — сказал я. — Давайте.

Лера сразу подняла взгляд.

— Месяц назад мы всё-таки отправили на боевую разведку два фрегата. Ловца и Загонщика.

— Знаю, — сказал я. — Как вернулись?

— Вчера, — ответил Сергей Андреевич. — В одну сторону у них там почти двенадцать дней лёта. Так что прогулкой это не назовёшь.

Я кивнул ему.

— Тогда по порядку.

Он включил проекцию.

На экранах вспыхнула схема маршрута, две точки входа, линия подхода к Kepler-1649 c, гипервыход, орбитальная группа противника, разворот, бой, отход, вторичный контакт.

— Вышли из гиперпространства в двухстах тысячах километров от планеты, — начал он. — Дали первичную разведку. Обнаружили у планеты тринадцать, возможно пятнадцать крупных целей. Точная цифра в первые минуты плавала, потому что часть шла в глубине орбитального рисунка и мешалась с фоном.

Я сразу подался чуть вперёд.

— Состав?

Сергей Андреевич сменил слой.

— Два корабля поддержки, пять лёгких линкоров и восемь тяжёлых.

В зале стало тихо.

Просто все одновременно положили в голове одну и ту же тяжёлую цифру. Это уже была не просто сильная система. Это была заготовленная ударная армада.

— То есть действительно собирались идти на нас, — сказал я.

— Да, — ответил он. — С высокой вероятностью. Или уже собирались, или были очень близки к этому.

Лера перевела взгляд на меня.

— И хорошо, что мы сунулись первыми.

— Дальше, — сказал я.

Сергей Андреевич кивнул.

— Фрегаты пошли к орбите, не пытаясь строить из себя героев конца эпохи. Работали в своём стиле, быстро, зло и без желания красиво умереть под пятнадцатью стволами. Вступили в бой на ракетной дистанции. По итогу уничтожили около шестидесяти штурмовиков, три корабля десанта и два тяжёлых корвета. Ядерными пакетами хорошо подбили три тяжёлых линкора и два лёгких. Один из лёгких получил очень серьёзные повреждения.

Настя тихо присвистнула.

— На двух фрегатах. Против такой толпы.

— Да, — сказал Сергей Андреевич. — И после этого капитаны не начали играть в бессмертных. Развернулись и пошли обратно к точке гипервыхода. Всё правильно. Всё по уму.

Я смотрел на схему и уже чувствовал, как внутри растёт очень нехорошее удовлетворение.

Молодцы.

Очень молодцы.

— А потом? — спросил я.

Сергей Андреевич чуть сдвинул картинку.

На проекции вспыхнула ещё одна точка.

— Пока шли к точке выхода, в ста тысячах километров от них вышел из гипера лёгкий линкор усулраков. Почти наверняка тот самый, что раньше проводил разведку у LHS.

Андрей хмыкнул.

— Не повезло бедолаге.

— Совсем, — сказал Сергей Андреевич. — Наши решили, что отпускать его второй раз уже некрасиво. Пошли к нему. За полчаса уничтожили.

Я не удержался и усмехнулся.

— Красавцы.

— Да, — кивнул он. — После этого спокойно ушли домой.

Несколько секунд я молчал, глядя на схему.

Потом откинулся на спинку кресла.

— Значит, усулраки действительно готовили крупную атаку.

— Да, — сказала Лера. — Но теперь у них всё сдвинулось. Благодаря разведке боем их удар откладывается минимум на полгода. Скорее на год. Если, конечно, они не решат лететь прямо так, без повреждённых кораблей.

Я кивнул.

— А если решат?

Сергей Андреевич уже ждал этого вопроса.

— Если они пойдут без повреждённых, тем составом, который там сейчас висит, мы бой вытянем. Не без потерь, не легко, но вытянем. Усулраки по-прежнему сидят на старой логике. У них ставка на броню. У нас на броню, барьер и скорость сразу. У новых фрегатов второго поколения броня уже на уровне их тяжёлых линкоров. Ксаритовый композит, алмазный экран, правильная внутренняя схема. Плюс энергетические барьеры. Плюс манёвр. Так что если они прилетят десятком, мы их своими пятью кораблями разнесём.

— Но? — спросил я.

Он даже не подумал смягчать.

— Но есть шанс потерять Шакала и Рубеж. Они у нас самые слабые в такой драке. Рубеж ещё можно вывести правильно, но если бой затянется и ему придётся держать слишком много ракет без барьера, будет плохо. Шакал тем более. И штурмовиков можем потерять много. Очень много.

Андрей спокойно сказал:

— Приемлемо. Если только разговор идёт о десятке.

— Да, — ответил Сергей Андреевич. — А вот если они прилетят после ремонта всей армадой, полным пакетом, с восстановленными повреждёнными кораблями, тогда уже всё хуже. Тогда мы, скорее всего, потеряем все корабли. Без вариантов красивого героизма.

Я смотрел на проекцию и думал о том, что вот это уже и есть взрослая война. Не когда ты обсуждаешь абстрактное превосходство, а когда смотришь на схему и точно понимаешь, где у тебя начинается победа, а где заканчивается и остаётся только очень дорогая смерть.

Настя первой нарушила молчание.

— Значит, сидеть и ждать, пока они соберутся полной кучей, мы не можем.

— Конечно, не можем, — сказал я.

Сергей Андреевич чуть сдвинул ещё один слой.

— Есть ещё один момент. Наши маршевые двигатели работают на ТИ-частицах. Пакеты выбрасываются назад и дают тягу. Это ТИ-частицы. Значит, та часть космоса, где уже идёт активная работа кораблей, постепенно засеяна ТИ-фоном. Медленно, не мгновенно. Там расстояния в сотни тысяч километров. Но распространяться оно будет. Десятки лет, может больше. Космос около наших систем уже перестаёт быть нейтральной пустотой.

Я кивнул медленно.

— То есть даже трассы движения начинают работать на нас.

— Да, — сказал он. — Со временем. Очень медленно. Но да.

Лера подалась вперёд.

— Тогда вывод простой. Усулраков нужно кусать часто и понемногу. Чтобы они сюда не прилетели всей толпой сразу. Пусть тратят время на ремонт, на латание, на нервозность, на попытки держать систему не кулаком, а остатками зубов.

— Да, — сказал я. — Именно.

Я поставил чашку на стол и посмотрел по кругу.

— Значит так. Готовьте к новой вылазке все три фрегата через месяц. Рубеж, Ловец и Загонщик. Схема та же, зашли, ударили ракетами, уничтожили штурмовиков, подбили корабли и свалили. Не лезть в красивую ближнюю драку. Не играть в великий последний бой. Просто рвать им ритм.

Сергей Андреевич сразу кивнул.

— Это правильно. Чем дольше они будут чиниться и нервничать, тем дольше LHS дышит спокойно.

— И да, — сказал я. — Выпишите хорошие премии экипажам этих двух фрегатов. Реально хорошие. Сработали отлично. В адрес полутора десятков кинулись, покусали их как надо, потом ещё и разведчика забрали. Красавцы.

Настя усмехнулась.

— Это я сделаю с удовольствием.

— И не в формате “молодцы, держите денежку”. Нормально. Чтобы люди понимали, за такие вещи не просто хвалят на словах.

— Поняла.

Андрей тихо провёл пальцем по столу, глядя на карту.

— Если так продолжать, мы им действительно не дадим собраться в один кулак. Но есть обратная сторона.

Я посмотрел на него.

— Какая.

— Рано или поздно они начнут менять не только состав и темп, но и сам тип ответа. Перестанут ждать большой армады, начнут строить цепочки прикрытия, выносить разведку дальше, держать уязвимые корабли глубже, отправлять нам навстречу охотничьи группы, может даже попробуют ударить не по LHS напрямую, а по маршрутам.

Сергей Андреевич кивнул.

— Да. Это возможно.

Лера добавила:

— И ещё политически неприятно, но факт. Чем дольше мы их кусаем, тем больше они учатся на нас. То, что они вообще впервые пришли с разведкой, уже показатель. Это не те усулраки, которым мы выбили зубы в первые годы.

Я хмыкнул.

— Ну так и мы уже не те, кто тогда только учился стрелять в ответ.

Несколько секунд все молчали.

Потом я ткнул пальцем в схему маршрута.

— Хорошо. Тогда считаем так. У нас есть окно. Полгода, может год, если повезёт. За это время мы должны не просто удерживать LHS. Мы должны сделать так, чтобы к моменту их нормального подхода система уже была не временной добычей, а настоящим укреплённым узлом. С верфью, с бронёй, с орбитальной сеткой, с башней, с хасарами, которые уже понимают, что это их война тоже.

Настя спокойно кивнула.

— И с Землёй, которая уже не думает, надо ли нам помогать, а просто живёт в этом как в нормальности.

— Да, — сказал я. — Именно.

Лера включила новый слой.

Теперь на столе висела логистика уже не только боевой группы, но и всей нашей системы снабжения.

Шакал, Пересвет, Мул, Умник, маршруты, окна, сроки, накопление батарей, перевалка, техобслуживание, ресурсы Тарна, линии Тигардена, Луна, Земля.

— Тогда вопрос по нагрузке, — сказала она. — Если через месяц три фрегата уходят на новую вылазку, Шакал переводится на LHS, Пересвет садится на экономный режим и держит девяносто процентов заряда, у нас маршрутка начинает работать впритык. Транспортная линия будет живая, но тонкая. Любой сбой, и мы будем нервничать уже не из-за боя, а из-за того, что не там задержали груз или людей.

Я кивнул.

— Значит, Мула не трогать вообще ни под какие красивые задачи. Грузовой работает грузовым. Без соблазна подсадить туда что-то лишнее ради скорости. Умник тоже не дёргать с Психеи, пока не вытащит всё, что там можно вытащить. Пересвет пусть живёт как подвижный кулак. Не как возчик, которому вечно вешают сверху ещё пару срочных контейнеров.

Сергей Андреевич подхватил:

— Тогда придётся плотнее использовать малые линии. Шаттлы, орбитальные переправы, промежуточные склады. Не так красиво, зато устойчивее.

— Делайте, — сказал я. — Красиво меня вообще не интересует, если речь идёт о логистике. Там красота обычно заканчивается там, где кто-то решил быть слишком умным вместо надёжного.

Аналитик справа наконец заговорил, до этого он только записывал и считал.

— Тогда у нас возникает ещё один эффект. Если мы начинаем часто кусать Kepler-1649 c и держим LHS как укреплённый рубеж, следующий их командир или группа командиров может решить, что атака на LHS уже не лучший вариант. И начать искать более слабую цель.

Я посмотрел на него.

— Например.

— Например, маршруты, Тигарден, отдельные перевалочные точки, малые платформы, Траппист. Не потому, что это принесёт им стратегическую победу, а потому, что заставит нас распыляться.

Лера сразу кивнула.

— Согласна. Значит, усиливаем не только узел, но и картину вокруг. Им должно быть дорого атаковать везде, а не только в одной точке.

Я сделал ещё глоток остывающего кофе.

— Тогда через два месяца хочу отдельное совещание не по флоту как таковому, а по карте уязвимостей. Где нас можно ткнуть неприятно и дёшево. Не в духе “ну если очень не повезёт”, а честно. Где мы реально ещё тонкие.

— Сделаем, — сказала Лера.

Настя добавила:

— И по людям надо отдельно. Потому что, если нас начнут дёргать по маршрутам и мелким узлам, нам понадобятся не только хорошие капитаны и пилоты. Нам понадобятся нормальные командиры охраны, техники, аварийные группы, медицинские смены, вся вот эта взрослая скука, без которой большой флот внезапно оказывается очень хрупким.

— Да, — сказал я. — И именно поэтому я хочу, чтобы люди уже привыкали не к “героическим вылетам”, а к длинной службе. Где половина победы делается не в бою, а в том, что у тебя ничего не сдохло в неправильный момент.

Сергей Андреевич тихо усмехнулся.

— Это, между прочим, самая неприятная правда для романтиков космоса.

— Тем хуже для романтиков, — ответил я.

Лера выключила одну схему и оставила только две.

Kepler-1649 c и LHS.

Вражеская армада и наш узел.

Почти простая картинка. Очень неприятная, если уметь смотреть чуть дальше первого слоя.

— Тогда давайте зафиксируем, — сказала она. — Первое, боевая разведка доказала, что угроза реальна и серьёзна. Второе, ранний укус отложил их атаку на полгода-год. Третье, мы начинаем сознательно держать их в режиме постоянного ремонта и нервного ожидания. Четвёртое, через месяц новая вылазка трёх фрегатов. Пятое, LHS усиливаем Шакалом и держим Пересвет в режиме максимальной готовности по энергии. Шестое, экипажи Ловца и Загонщика поощряем как надо. Седьмое, параллельно не забываем, что нам нужно не только отбиваться, но и строить. Тарн, верфь, башня, броня, хасары, всё идёт без тормозов.

— Да, — сказал я. — Так и делаем.

Я откинулся на спинку кресла и несколько секунд просто смотрел на карту.

— И ещё одно, — сказал я уже спокойнее. — Это хороший знак.

Настя подняла глаза.

— В каком смысле.

— В том, что мы наконец-то заставили их играть не свою игру, а нашу. Они собирали армады, медленно, тяжело, уверенно, под удар. А теперь сидят и знают, что в любой момент к ним могут опять прилететь, покусать, подбить, убить мелочь, сжечь штурмовики и свалить раньше, чем они успеют нормально развернуться. Это уже нерв. А нерв в войне очень дорогая штука.

Сергей Андреевич кивнул.

— Да. Спокойствия у них там теперь точно нет.

— Вот и отлично.

Глава 19

Собрались мы уже не в старом тяжёлом штабе хасаров, а в башне АМОКС в столице LHS.

И вот это, если честно, само по себе уже было отдельным удовольствием.

Сорок два этажа стекла и бетона. Не местного тёмного камня, не привычной для хасаров приземистой крепостной логики, а именно нашей вертикали. Чёткой, наглой, человеческой. Башня стояла над приморской столицей так, будто выросла не за несколько лет, а была здесь всегда, просто местные раньше не знали, как именно должна выглядеть настоящая власть, если она пришла надолго и не собирается просить разрешения дышать.

Снизу город всё ещё оставался хасарским. Тяжёлые дома, широкие улицы, укреплённые фасады, камень, металл, стекло, низкие приземистые административные массивы, полицейские машины, вооружённые патрули, старые башни-крепости. Но уже сквозь это шли наши линии. Новые дороги. Новые узлы связи. Новые медблоки. Новые производственные секции. И вот над всем этим торчала наша башня, прозрачная, строгая, с вертикальными рёбрами силового набора, с широкими смотровыми ярусами, с защищёнными посадочными площадками выше и с той особой архитектурной наглостью, которая сразу сообщает любому разумному существу простую мысль, здесь теперь есть новый хозяин воздуха, пространства и будущего.

Совет я собрал на тридцать восьмом этаже.

Не на самом верху. Там уже были более узкие рабочие зоны, закрытые секции связи, верхние уровни управления, часть силовых помещений и личные пространства для тех, кому положено быть на месте сутками. А здесь был большой зал, почти полностью стеклянный по одной стороне, с видом на море, город и дальнюю дугу Тарна в небе. Просторный, светлый, сухой, с длинным столом из тёмного композита, со встроенными проекционными линиями, с тяжёлой системой фильтрации воздуха и с хорошей звукоизоляцией. То есть с тем типом пространства, где можно обсуждать строительство новых верфей и будущие войны не в тесной военной коробке, а уже как взрослые люди, у которых есть своя высота.

Хасары поначалу эту башню воспринимали очень правильно.

Не как оскорбление.

Как знак.

Это меня порадовало сильнее, чем многие слова. Потому что мягкий, слабый или сломанный народ увидел бы в такой штуке прежде всего унижение, мол, пришли чужие и воткнули над нами свою иглу. А эти смотрели иначе. Они видели силу, скорость и способность навязать миру новую ось. И потому уважали. Может, не любили глубоко. Не доверяли до конца. Но уважали. Для LHS это вообще была куда более ценная валюта, чем симпатия.

Когда я вошёл в зал, основные уже сидели на местах.

Ан-Ром, правитель столицы, как всегда сидел тяжело и прямо, будто не в мягком кресле, а на своём же собственном упрямстве. Тёмная кожа, массивная шея, широкое лицо, жгуты бороды собраны в толстые сложные косы, стянутые металлическими кольцами и тёмными лентами. Рядом двое старших по производственным городам, один военный из сумеречной полосы, сухой транспортный старик, который уже несколько раз приятно удивил меня способностью думать не хуже хорошего земного логиста, и ещё пара хасаров, тянущих на себе большие куски хозяйства и промышленности.

С нашей стороны сидели Владимир Эдуардович, двое аналитиков АМОКС, Сергей Андреевич по космической линии и ещё один инженер с Тарна, отвечающий за темп строительства там.

На всех были уже новые браслеты-переводчики.

Тонкие, тёмные, плотно сидящие на запястье. В уши вставлены маленькие наушники. Работало это всё на удивление хорошо. Не идеально, конечно. Голос всё равно иногда выдавал лёгкую синтетическую задержку, особенно если собеседник говорил очень быстро или слишком яростно, но по сравнению с тем, как мы раньше мучились через живых переводчиков, это была роскошь. Теперь хасар мог рявкнуть что-то своё, через секунду ты уже слышишь русский в ухе, отвечаешь, и он тоже получает свою версию почти без потери темпа. Для таких совещаний вещь почти бесценная. Меньше тупой злости от языкового трения, быстрее мысль, быстрее решение.

Я сел во главе стола, положил ладони на поверхность и оглядел всех по очереди.

Никто не болтал. Никто не суетился. Хороший признак.

Я вывел проекцию прямо над столом.

LHS, Тарн, соседняя система, маршрут недавней разведки боем, пятнадцать крупных целей у планеты, наши пять боевых кораблей, тонкие линии логистики, милуинская система, Земля, Тигарден.

— Ладно, — сказал я. — Говорим прямо. После последней вылазки в соседнюю систему у нас есть не догадки, а нормальная картина. У усулраков в трёхстах световых годах сидит армада. Один корабль мы сожгли, пять подбили, значит немного времени выиграли. Сейчас они сюда не пойдут. Скоро ударим по ним ещё раз, чтобы ещё сильнее сорвать им ритм. Но это не решение, а отсрочка. Долго так жить нельзя.

Браслеты донесли перевод быстро. Хасары слушали молча, глядя то на меня, то на карту.

Я ткнул пальцем в наш боевой слой.

— У нас всего пять боевых кораблей с гипердвигателями. Всего пять. Есть и корабли поменьше, но они у материнской планеты. Без гипердвигателей. Охраняют Землю, работают на ближней дистанции, местами как транспорт и сторожа. В большой межзвёздной войне они сейчас не решают. Значит, реальный боевой кулак у нас — это пять кораблей. И это проблема.

Перевод ушёл по столу, и вот тут хасары впервые не то чтобы зашумели, но реально оживились.

Ан-Ром повернул голову к своему правому старшему, тот что-то коротко сказал, другой отозвался, сухой транспортный старик вообще уставился на меня с таким видом, будто хотел убедиться, не играю ли я сейчас в намеренную скромность.

Ан-Гер, сидевший ближе к середине стола, даже не стал ждать их общий вопрос. Сам спросил по-русски:

— Они думали, у вас большой флот. Раз вы давите усулраков и отбиваете у них планеты.

Я улыбнулся.

— Нет. Большого флота у нас пока нет. Два боевых корабля появились у нас совсем недавно. До этого было три. А до этого ещё меньше. Просто эффективность наших кораблей в несколько раз выше усулраковских. Именно поэтому мы их давим. Но они нас могут задавить массой.

Вот теперь удивление уже легло глубже.

У одного из старших хасаров даже лицо изменилось. Не в смысле “о боже, как страшно”, а в смысле “теперь я начинаю понимать, почему вы двигаетесь именно так”. Для воинственной и инженерной расы это очень важный момент. Они не любят пустую браваду, зато отлично понимают арифметику риска.

Ан-Ром что-то коротко проговорил. Браслет донёс его голос до меня уже на русском:

— Тогда многое становится яснее. Вы режете точно. Не тратите силу.

— Да, — сказал я. — Потому что роскоши ошибаться у нас пока нет.

Сергей Андреевич включил следующий слой.

Над столом вспыхнули Ловец и Загонщик, их маршрут, орбитальная группа врага, отход, лёгкий разведчик, уничтоженный на обратном пути.

— По боевой части всё подтвердилось, — сказал он. — Разведка боем была правильным решением. У цели пятнадцать крупных кораблей. Два корабля поддержки, пять лёгких линкоров, восемь тяжёлых. Ловец и Загонщик сделали всё, что могли и должны были. Сожгли около шестидесяти штурмовиков, три десантных корабля, два тяжёлых корвета, ядерными пакетами хорошо подбили пять крупных кораблей, один лёгкий линкор потом добрали вообще отдельно. То есть их удар теперь отложен минимум на полгода. Скорее на год.

Хасары слушали внимательно.

Для них это уже был не просто красивый рассказ о дерзости. Они сами видели броню наших кораблей, уже работали с нашей технологией, сами резали секции для тяжёлого линкора и прекрасно понимали, что значит два фрегата, влетевшие в адрес полутора десятков крупных целей и сумевшие вернуться.

Один из старых мастеров по броне, сидевший почти напротив меня, заговорил низко и медленно. Браслет перевёл его голос почти без искажений:

— Тогда ваши корабли и правда намного лучше усулраковских. Иначе это было бы невозможно.

— Они лучше, — сказал я. — По броне, по барьерам, по батареям, по гибкости оружия, по штурмовикам, по общей логике боя. Но опять же, не настолько лучше, чтобы вечно выигрывать при разнице в числе в три или четыре раза.

Я перевёл карту на общую сетку систем.

LHS, милуинцы, Тигарден, Земля.

— Из-за того, что у нас мало кораблей, мы не можем одновременно закрыть всё. Если усулраки не пойдут сюда, они могут попробовать ударить по милуинской системе. А там только тяжёлые корветы без гипердвигателей, которые мы когда-то притащили с Земли. Да, они хорошие. С хорошим оружием, с неплохой бронёй. Но этого мало. Особенно если усулраки начнут активнее использовать ядерные ракеты, как это делаем мы. До этого они в такой логике почти не работали, у них были другие гадости. Но если начнут учиться быстро, будет тяжелее.

Ан-Ром смотрел на карту и молчал. Потом заговорил сам, не дожидаясь чужих слов.

Его русский стал лучше. Всё ещё тяжёлый, угловатый, но уже живой.

— Значит... надо строить быстрее.

— Именно, — сказал я. — Поэтому я и собрал вас здесь.

Я ткнул пальцем в Тарн.

— Нам нужны ещё две верфи. Не когда-нибудь, а сейчас. В течение ста семидесяти дней. На Тарне. И на них сразу начинать тяжёлые фрегаты второго поколения. Эти корабли у нас пока самые эффективные. Один такой фрегат сейчас в бою примерно в два раза эффективнее тяжёлого линкора усулраков старого стандарта. Но это опять же не навсегда. Они могут начать делать новые корабли уже под войну против нас. Более быстрые, более злые, более заточенные на вскрытие барьеров и размен штурмовиков. И вот это уже будет настоящая проблема.

Перевод прошёл по столу быстро.

Один из хасарских военных, широкий, с жёсткими короткими косами из жгутов по подбородку, наклонился к карте и проговорил что-то резко. Браслет перевёл:

— Почему именно фрегаты, а не линкоры. Если у вас мало кораблей, строить надо самые тяжёлые.

— Нет, — сказал я. — Если у нас мало кораблей, строить надо самые эффективные. А не просто самые большие.

Я вывел рядом две схемы.

Тяжёлый линкор усулраков и наш тяжёлый фрегат второго поколения.

— Смотрите. Линкор у усулраков тяжёлый, бронированный, но старый по духу. Он силён массой, лобовой дугой и количеством железа. Наш фрегат второго поколения быстрее почти на треть старого Рубежа. У него нормальный барьер, броня по типу нашего линкора, ксаритовый композит, алмазный экран, гибкое оружие, правильные батареи и сверху ещё штурмовики пятого поколения на броне. Он в бою не дубина. Он хищник. Поэтому и строим фрегаты. Они нам сейчас нужны больше, чем новые красивые линкоры.

Сухой транспортный старик заговорил следующим. Очень долго и с тем неприятным спокойствием, которое бывает у людей, привыкших считать дальнюю выгоду.

— Если ваши корабли сильнее по эффективности, тогда вам надо не догонять усулраков числом, а успеть построить столько, чтобы они уже не могли свободно выбирать цель. Чтобы любой их удар встречал ответ.

— Да, — сказал я. — Именно так. Нам не нужен флот, который просто красиво стоит в доках. Нам нужен минимум корпусов, который не даёт врагу дышать свободно между системами.

Владимир Эдуардович открыл свою схему по Тарну.

На проекции вспыхнула уже существующая большая верфь, каркас тяжёлого линкора, линия грузовых лифтов с планеты, жилые модули, склады, энергетика. Рядом загорелись ещё две новые точки.

— Мы это уже считали, — сказал он. — Две новые верфи реально открыть за сто семьдесят циклов, если не тупить и не распыляться. Но есть условия. Нужны ваши технологии, ваши барьеры, ваши батареи и ваши силовые узлы. Каркасы, помещения, линии подъёма, часть внутренней механики, жилые модули. Цеха под броню и сервис хасары поднимут быстро. Но без барьерных куполов это будут не верфи, а хорошие цели. Без батарей тоже не выйдет.

Ан-Ром сразу кивнул.

— Да. Это всё будет, — сказал я. — Ресурсы у нас пока есть. Не бесконечные, но есть. Барьеры и батареи получите.

Инженер с Тарна включил следующий слой.

— Делать надо не три верфи в одной куче, а разнести по спутнику. Одна главная, где тяжёлый линкор и тяжёлое железо. Вторая под фрегаты. Третья под ремонт, секции, штурмовики, склад тяжёлых узлов и резервный производственный блок. Если усулраки когда-нибудь дотянутся до Тарна, они не должны иметь возможность одним хорошим ударом снести нам весь кораблестроительный хребет сразу.

Военный хасар снова задал вопрос. Перевод пришёл почти мгновенно:

— Разнесённые верфи сложнее защищать. Почему не сделать одну огромную крепость?

Я посмотрел на него.

— Потому что одна огромная крепость — это один огромный способ однажды потерять всё сразу. Я не собираюсь строить флот на одной красивой ошибке.

Он помолчал секунду, потом коротко кивнул.

Хорошо. Понял.

Оживился аналитик.

— По людям. Если две новые верфи открываются в таком темпе, кто на них работает. Земля не бесконечная. Луна не бесконечная. Мы можем прислать ключевых специалистов, но не залить всё людьми с материнской планеты.

Ан-Ром и один из производственников переглянулись. Потом старший мастер по броне заговорил уже сам, без подсказки.

— Хасары будут работать. Нас много. Голов тоже много. Но если вы хотите скорость, нам нужны не только рабочие. Нужны ваши учителя. И быстро.

Вот за это я их и любил.

Они не просили сделать всё за них. Они сразу шли в ту точку, где решается темп, не дайте только инструмент, дайте рост.

— Будут учителя, — сказал я. — И не только по силе. Инженерные школы тоже поднимаем прямо сейчас. Не через год. Не после верфей. Сейчас. Мне нужны не просто ваши руки на станках. Мне нужны ваши будущие начальники смен, мастера узлов, старшие по линиям, хасары, которые через несколько лет будут держать это всё головой, а не только спиной.

Аналитик сразу подхватил:

— Тогда мне нужны списки. Лучших. Не по происхождению. Не сыновей главных домов. Не красивых для баланса. Лучших по мозгам, дисциплине и выносливости.

После перевода по залу пошла короткая низкая волна звуков.

Я ждал, кто из них дёрнется первым. Не дёрнулся никто.

Тот же старый транспортник медленно сказал, а браслет донёс его слова уже почти без задержки:

— Правильно. Если на верфи ставить дураков из влиятельных семей, потом корабли будут тонуть красиво и быстро.

Я усмехнулся.

— Вот. Понимает.

Владимир Эдуардович снова перевёл разговор в практику:

— Есть ещё один момент. Если мы строим две новые верфи, нельзя делать их просто пустыми доками. Нужны жилые модули, медблоки, силовые узлы, склады под броню, склады батарей, ремонтные боксы, линии быстрой перегрузки, места под штурмовики и отдельно ложные цели в орбитальном слое. Иначе к моменту первого же серьёзного удара выяснится, что верфь у нас есть, а жить на ней, латать корабли и держать удар всё равно негде.

Сергей Андреевич кивнул.

— Плюс орбитальная защита. Не только барьеры. Малые спутники, наблюдательные платформы, ложные сигнатуры, узлы обнаружения выхода из гипера. Пусть Тарн не будет для них удобной мишенью даже в теории.

Я постучал пальцами по столу.

— Да. Строим не под сегодня. Под длинную войну. Если выживем ближайшие циклы, дальше нас начнёт убивать теснота собственных ранних решений. Я не хочу потом материться на самих себя за то, что опять думали на один бой вперёд.

Один из моих аналитиков, тот что по системной логистике, заговорил впервые за всё заседание:

— Тогда по срокам выходит так. Через сто семьдесят дней — две новые верфи. Через два года — тяжёлый линкор. Параллельно уже запускаются тяжёлые фрегаты второго поколения. Если не сорвёмся по батареям, барьерам и ключевым узлам, через три-четыре года флот перестаёт расти вручную и начинает расти линией.

Я кивнул.

— Именно.

Ан-Ром вслушивался в перевод, потом медленно поднял голову.

— Тогда война... меняется.

— Да, — сказал я. — Именно.

Он помолчал секунду, а потом вдруг добавил уже почти чисто по-русски:

— Тогда мы не держимся. Тогда мы растём.

В зале стало очень тихо.

Потому что он попал ровно в суть.

Не держимся.

Растём.

Я посмотрел на него и коротко кивнул.

— Да. И именно поэтому вы нам сейчас так нужны.

Сухой транспортный старик спросил следующее. На этот раз очень тихо.

— Если всё это строится под долгую войну, то когда вы перестанете только кусать усулраков и начнёте их реально ломать дальше?

Хороший вопрос. Очень правильный.

Я вывел над столом две вещи.

Тяжёлый линкор, ещё строящийся на Тарне.

И пятнадцать крупных целей в соседней системе.

— Когда у нас будет не просто пять кораблей, а сила, которая может одновременно закрыть свои системы и ударить дальше без риска оставить кого-то голым. Сейчас мы пока кусаем, чтобы дожить до следующей ступени. Через два года будет тяжёлый линкор. После него начнётся уже другой разговор. А когда встанут новые фрегаты со второй и третьей верфи, тогда мы перестанем только оборонять завоёванное и начнём по-настоящему сдвигать фронт.

Перевод лёг по залу, и я увидел, как хасары это принимают не как обещание, а как план.

Им такая логика была понятна.

Не красивые клятвы. Не пафос про великое будущее. Просто железо, сроки и воля.

Мы спорили ещё долго.

О жилых модулях для смен. О норме батарей под барьерные купола. О том, сколько транспортных линий надо тянуть с поверхности на Тарн, чтобы одна авария не душила всю стройку. О том, какие цеха стоит поднимать прямо на Тарне, а какие пока оставлять внизу, в производственных городах. О том, как встроить в защиту верфей штурмовые группы. О том, нужно ли сразу закладывать орбитальные ремонтные модули для тяжёлых фрегатов.

С каждой новой темой становилось всё яснее, LHS мы взяли не как ещё одну освобождённую планету.

Мы взяли производственный мир, который умеет думать войной, строить быстро и уважать силу достаточно, чтобы не тратить месяцы на бесполезное нытьё о потерянной независимости, пока враг реально висит в трёхстах световых годах и чинит свои линкоры.

Под конец я выключил почти все слои, оставив только главное.

LHS, Тарн, три верфи, пятнадцать крупных целей у усулраков и наши пять кораблей.

Простая картинка. Очень жёсткая.

Я встал.

— Значит так. Повторяю совсем просто. У нас мало кораблей. Слишком мало. Но корабли у нас лучше. Мы пока держимся качеством, скоростью, барьерами, батареями и головой. Это временно. Если ничего не сделать, однажды нас просто задавят массой. Поэтому через сто семьдесят дней на Тарне должны быть открыты ещё две верфи. Не в планах. Не в красивых словах. Реально открыты. И на них должны начаться тяжёлые фрегаты второго поколения.

Я перевёл взгляд на халсаров.

— У вас есть города, руки, головы, производственная память и скорость. У нас есть технологии, барьеры, батареи и общая военная логика. Ресурсы пока есть. Время пока тоже есть. Значит, делаем.

Ан-Ром встал первым.

Не торжественно. Не как вассал перед новым владыкой. Как человек, который услышал задачу, понял её вес и уже внутренне начал её тащить.

Он сказал что-то коротко и очень тяжело. Браслет перевёл сразу:

— Хасары сделают верфи за сто семьдесят дней.

После этого поднялись и остальные.

Я коротко кивнул.

— Хорошо. Тогда работаем.

Глава 20

Наконец фрегаты вернулись с разведки.

Я, если честно, за это время уже успел несколько раз мысленно пройти их маршрут туда и обратно, прикинуть все возможные варианты, от удачного укуса до очень неприятного сообщения вида “задержка по связи, один корабль не отвечает”. Обошлось без этого. Все три машины пришли домой. Помятые, просевшие по батареям, с уставшими экипажами, но живые. А для такой вылазки это уже само по себе хороший результат.

Совещание собрали в главной башне в Ростове.

Состав действительно был почти тот же. Лера справа от меня, со своим планшетом и выражением лица человека, который уже давно все доклады прочитал, всё разложил в голове по полкам и теперь просто ждёт, когда остальные дойдут до того же темпа. Андрей чуть в стороне, как всегда, спокойный и будто бы даже ленивый, но я слишком давно его знаю, чтобы путать это с расслабленностью. Настя напротив, с двумя экранами сразу, один по кадрам и производству, второй по логистике. Два аналитика, уже успевшие пережить достаточно, чтобы не хлопать глазами на словах “пятнадцать вражеских кораблей у планеты”. Сергей Андреевич по космической линии, тяжёлый, сухой, с тем типом лица, которое со временем у всех подобных людей становится как будто частью инженерной стали.

Я подождал, пока закроется дверь, пока в зале окончательно уляжется тишина, и только после этого вывел на столе схему Kepler-1649 c.

Планета, большой спутник, кольцо вражеских сигнатур вокруг него, две группы поддержки у самой планеты, линии нашего захода, времени сближения, отхода, расхода батарей, потери штурмовиков противника, повреждённые цели.

— Ну, — сказал я, — докладывайте. Что там у нас за гостеприимство.

Сергей Андреевич начал первым. Сразу по мясу.

— Наши фрегаты вышли из гипера в ста пятидесяти тысячах километров от планеты. Сканирование сразу дало ясную картину. Враг действительно перестроился. Не куча на орбите, как раньше, а плотное боевое кольцо вокруг большого спутника. На ремонте стояли повреждённые линкоры, остальные корабли прикрывали. Два корабля поддержки держались у самой планеты.

Он провёл пальцем по схеме, и над столом вспыхнули красные отметки.

— Капитаны приняли решение сначала идти к планете. На бой ушло около сорока минут. Корабли поддержки уничтожены оба. Вместе с ними сожгли большую часть штурмовиков, которые вышли оттуда на перехват.

Лера подняла глаза на схему.

— Большую часть — это сколько?

— Подтверждённо больше половины группы. Потом ещё часть добрали позже, уже в атмосфере и на орбите. Вокруг спутника штурмовиков у них было заметно меньше, чем в прошлый раз. Видимо, прошлый налёт по ним отработал очень больно, восстановиться полностью не успели.

Я кивнул.

— Логично. Дальше.

Сергей Андреевич переключил проекцию на спутник.

Там действительно всё выглядело неприятно грамотно. Не в том смысле, что красиво против нас, а в том, что усулраки наконец начали думать как крепость, а не как стадо тяжёлых корыт, уверенных, что одной массы уже достаточно. Повреждённые корабли стояли ближе к ремонтным узлам, дальше шли прикрывающие группы, а сам спутник был насыщен ПКО и всякой орбитальной дрянью, которая не обязана быстро летать, чтобы испортить тебе жизнь.

— Пробиваться к кораблям на ремонте капитаны пытались, — продолжил Сергей Андреевич. — Но там серьёзное ПКО спутника и ПКО самих кораблей. Пройти сквозь это, не сев по батареям ещё в середине боя, не получилось. Тогда они приняли второе решение. Не ломиться в середину узла, а ходить вокруг спутника и ковырять внешнее кольцо.

— Правильно, — тихо сказал я.

— В итоге повредили ещё шесть кораблей. Четыре тяжёлых линкора и два лёгких. После этого ушли к планете, начали с кораблей выносить узлы ПВО, спутники, орбитальную мелочь и прочие точки, мешающие дальней работе. Потом выпустили всех штурмовиков.

Настя чуть повернула голову.

— Штурмовмков на планету они сами решили пустить?

— Да, — ответил Сергей Андреевич. — Согласовали это уже по месту. И, как показала практика, решение было правильное. Штурмовики отработали по узлам ПВО, тяжёлой технике в городах, административным зданиям, связи. Потом в космосе и атмосфере добрали остатки штурмовой группы противника и вернулись обратно на фрегаты.

Я хмыкнул.

— Красавцы.

Сергей Андреевич позволил себе едва заметную усмешку.

— Именно. Под конец боя у каждой машины было меньше двадцати процентов заряда батарей. То есть работали уже почти на зубах. Но вернулись все.

Повисла тишина. Все переваривали одно и то же. Усулраки учатся, это неприятно. Но наши всё равно их снова покусали так, что те ещё долго будут чесаться и материться у своих ремонтных доков.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на карту.

— Хорошо поработали, — сказал я. — Очень хорошо. Но и усулраки стали учиться. Если бы они разошлись по старой тупой схеме, кучами по четыре-пять кораблей в разных местах, фрегаты бы их просто разорвали по частям. А вот то, что они сделали из спутника целый форт, это уже неприятнее. Значит, наконец включили голову и начали строить тактику именно против нас.

Один из аналитиков, тот что по космической логистике, поднял взгляд.

— Но у этой тактики есть и слабая сторона. Они привязаны к спутнику. Значит, теряют гибкость. Практически весь их боевой узел теперь сидит вокруг одной тяжёлой точки, которую мы можем раз за разом бить.

— Да, — сказал я. — И это главное. Почти все корабли у них повреждены. Ещё пара таких заходов, если они оттуда не свалят, и мы их просто добьём. Сомневаюсь, что у них бесконечный запас кораблей. Вообще непонятно, откуда они эту толпу взяли. Скорее всего, новые корпуса. Значит, они ещё не начали делать улучшенные корабли именно под войну против нас. Всё-таки пять захваченных планет и материнская. Шесть планет. Большая техноимперия, неповоротливая, инерционная. Пока придумают новую схему, пока протащат её через свои производства, пока наладят детали, пока соберут новые машины — это не месяц и не два.

Лера не отрывала взгляда от схемы.

— Но теперь начнут. После такого уже точно.

— Конечно, начнут, — сказал я. — Раньше ни один корабль от нас не уходил. Подпространственной связью они, может, и передавали сообщения, но это мало полезно, когда у тебя нет живых людей, вернувшихся с боем и тыкавших пальцем в наши барьеры, батареи, ракеты и манёвры. А теперь игра для них реально начинается по-крупному.

Андрей, молчавший до этого, чуть подался вперёд.

— Значит, следующий заход надо делать уже не просто болезненным, а тяжёлым. Чтобы они не успели стабилизировать узел и не начали верить, что нашли противоядие.

— Да, — сказал я. — Следующий укус будет жёстче. Уже с линкором и тремя фрегатами.

Настя перевела взгляд на Сергея Андреевича.

— По батареям?

— У Рубежа заряд был полный, — ответил он. — У Ловца и Загонщика перед выходом по семьдесят процентов. До полного не успели дотянуть. Зарядка идёт долго, сами знаете. При нормальном режиме два месяца до полного заряда.

Я посмотрел на схему расхода.

— Значит, ждём два месяца и отправляем четыре корабля. Пересвет и три фрегата. Следующий укус должен быть уже не “мы опять вас больно зацепили”, а “мы начинаем выламывать кости из вашего форпоста”. Там уже надо работать так, чтобы после нашего ухода они реально думали не о нападении на LHS, а о том, как не потерять Kepler вообще.

Лера спокойно кивнула.

— Согласна. И ещё момент. Пересвет перед следующим выходом должен идти на экономном режиме, без лишней транспортной беготни. Не меньше девяноста процентов на батареях к дню старта.

— Да. Шакал пока остаётся на LHS. Рубеж, Ловец и Загонщик заряжаются. Пересвету — полный покой и набор энергии. Через два месяца идём четырьмя бортами. После этого Шакал становится маршруткой.

Один из аналитиков быстро пометил сроки и спросил:

— Задача следующей вылазки?

Я ответил сразу:

— Максимум боли без тупой жадности. Корабли поддержки, штурмовики, ремонтные узлы, крайние тяжёлые линкоры, орбитальная мелочь, спутниковое ПВО. Если откроется окно — добиваем кого-то из ремонтируемых. Если нет, не лезем глубоко в середину. Мне не нужна героическая смерть в ядре их крепости. Мне нужно, чтобы через следующий рейд они были ещё слабее, ещё злее и ещё дольше сидели на месте.

Сергей Андреевич кивнул.

— И премии экипажам.

— Обязательно, — сказал я. — В этот раз сработали даже красивее. Я, если честно, и не думал, что они на планету полезут. А они ещё и там шухера навели, ПВО посносили, технику пожгли, админку разнесли, штурмовиков добрали. Выпишите хорошие премии. Всем. Пилотам отдельно. И штурмовика тоже. Эти вообще молодцы.

Настя сразу сделала себе пометку.

— Сделаем. И награды тоже?

— Да. Нормальные, без дешёвого пафоса. Но чтобы люди понимали, вот за такую работу мы не только похлопаем по плечу и отправим заряжаться дальше.

Она кивнула.

Я перевёл взгляд на неё.

— Кстати, что там по милуинцам, которых готовили под кораблестроение?

Настя листнула свой экран.

— Группы есть. Уже нормальные. Думали отправить их на новые верфи на LHS. Там сейчас как раз разгон, Тарн растёт быстро, потребность в рабочих и технарях огромная.

Я покачал головой.

— Нет. Открывайте ещё две верфи на Луне. Туда их отправляйте. На Тарне хасары сами разберутся. Мы туда инструкторов уже отправили, так что там порядок. А милуинцам лучше пока работать здесь. У нас безопаснее. Тут десятки кораблей уже. Тяжёлые корветы, конечно, сейчас в основном бегают как транспортники, но суть не в этом. Земля и Луна сейчас самое безопасное место для разгона новых рук.

Сергей Андреевич сразу подхватил:

— Если две новые лунные верфи открываем, то после завершения двух кораблей поддержки можно там же сразу начинать ещё два фрегата. И на новых верфях тоже. То есть часть нагрузки Тарна уходит сюда, а часть мы, наоборот, оставляем им под тяжёлое железо и линкорную линию.

— Вот, — сказал я. — Именно так и делаем. Тарн продолжает тяжёлый линкор и фрегаты как свой основной военный ритм. Луна подхватывает поддержку, груз, дополнительные фрегаты и всё, что безопаснее и удобнее строить у материнской планеты. Нам нельзя теперь зависеть от одной площадки. Ни от Луны, ни от Тарна.

Лера вывела на общий экран уже не вражескую систему, а нашу производственную сетку.

Луна, Тарн, существующие верфи, строящиеся верфи, очередь кораблей, люди, батареи, барьеры, доставка материалов, сроки заряда, сроки ввода в строй.

— Тогда общая картина такая, — сказала она. — Через два месяца идёт новый жёсткий рейд четырьмя кораблями. За это время Рубеж, Ловец и Загонщик добирают полный заряд. Пересвет держим почти в полном резерве. На Луне ускоряем открытие ещё двух верфей. Милуинские группы переводим туда. После завершения двух кораблей поддержки сразу закладываем ещё два фрегата на старых линиях и ещё два на новых. По Тарну инструкторов уже отправили, хасары свой темп держат, тяжёлый линкор идёт по графику. Вопрос в батареях и ключевых узлах, но это уже наша внутренняя боль, а не боль LHS.

Андрей, всё это время слушавший молча, наконец сказал:

— Это уже начинает пахнуть не латанием фронта, а подготовкой к длинной войне. И это хорошо. Потому что пока мы бегаем от удачной вылазки к удачной вылазке, мы всё равно живём на тонкой шкуре. А как только верфи начнут рожать корабли линией, а не праздником, вот тогда мы реально начнём дышать.

— Да, — сказал я. — И усулраки это тоже рано или поздно поймут. Поэтому времени у нас не так много. Сейчас они ещё думают в логике “как отбиться от этих ненормальных людей, которые кусают больно и быстро”. Очень скоро они начнут думать в логике “если сейчас их не сломать, потом уже не сломаем”. И вот тогда станет по-настоящему весело.

Один из аналитиков поднял вопрос, который и так уже вертелся у всех в голове:

— А если они всё же не будут сидеть у Kepler-1649 c и ждать следующего удара? Если начнут стягивать остатки назад или вообще попытаются сменить цель?

Я покачал головой.

— Не думаю, что они сейчас быстро уйдут. Слишком много туда уже вложили. Слишком жирный узел. Да и повреждённых кораблей у них полно, просто так их не сорвёшь и не увезёшь. Но даже если начнут частично отходить — тем лучше. Значит, наша разведка боем уже начала ломать им операционную логику. Нам не так важно, сидят ли они там и получают по зубам или уходят и признают, что форпост стал слишком дорогим. И то и другое нам на руку.

Сергей Андреевич кивнул.

— По сути задача выполнена уже сейчас. Они не пойдут в ближайшее время на LHS. После первого укуса мы выиграли время. После второго почти заставили их думать о собственной обороне.

— Да, — сказал я. — Но всё равно ударим ещё раз. Потому что привыкать к мысли, что мы ограничимся двумя вежливыми предупреждениями, им не стоит.

Настя подняла взгляд от экрана.

— Тогда я отдельно сделаю разгон по кадрам под Луну. Милуинские группы, технари, медики, логистика, жильё, адаптация. Там придётся быстро расширять бытовую часть. Если резко влить сразу много новых рабочих, старые секции начнут трещать.

— Делай. И без жлобства. Лучше сейчас вложиться в нормальную жилую среду, чем потом опять удивляться, что у нас люди, инопланетяне и флот растут быстрее, чем кухня и душевые.

Лера чуть усмехнулась.

— Редкий день, когда ты говоришь настолько человеческие вещи.

— Я вообще иногда очень бытовой человек. Особенно когда понимаю, что из-за жадности на душевые потом можно потерять темп верфи сильнее, чем от одной кривой поставки металла.

Андрей тихо хмыкнул.

— Истинный стратег.

— Именно.

После этого разговор пошёл уже глубже в мясо.

Считали батареи. Барьерные модули для новых лунных верфей. Людей, которых можно без потери качества снять с Земли и милуинской системы. Очередь инструкторов для Тарна. Производство брони и внешних секций для тяжёлого линкора. Распределение транспортников. Норму запаса ракет под следующий рейд. Предел, после которого у наших фрегатов уже нельзя будет снова лезть в такую драку без серьёзной переборки и отдыха.

Сергей Андреевич отдельно поднял ещё одну неприятную, но полезную мысль:

— После второго рейда усулраки могут начать усиливать не только корабли, но и саму орбитальную крепость. То есть больше стационарных платформ, больше ПРО на спутнике, больше спутникового мусора и малых узлов. Им это проще, чем быстро родить новые линкоры.

— Значит, в следующем рейде часть ядерных пакетов сразу закладываем на орбитальную инфраструктуру, — сказал я. — Не только по кораблям. Пусть спутник у них тоже начинает трещать и дымить. Если они хотят делать из него бастион, будем грызть бастион.

Один из аналитиков быстро записал это и поднял голову.

— Тогда следующий удар уже не просто разведка боем.

— Конечно, — сказал я. — Следующий удар — это уже целенаправленное ослабление их опорного узла. Разведка нам там уже многое дала. Теперь надо начинать ломать.

Под конец, когда основное уже было сказано, я погасил почти все слои и оставил только нашу сеть.

Я смотрел на это и вдруг очень ясно понимал, что мы опять прошли ещё одну ступень.

Мы начали учиться воевать не одним удачным боем, а серией расчётливых укусов, под которые уже перестраивается весь наш тыл, верфи, кадры, медики, строительство, транспорт, подготовка рас, политика на Земле и жизнь на других планетах.

Это и была взрослая война.

Не там, где красиво горят корабли.

А там, где после одной удачной вылазки ты уже через час считаешь, сколько верфей открыть, куда отправить милуинцев, где не распылять людей, как зарядить Пересвет и кого именно премировать за то, что он сжёг противнику два десятка штурмовиков и ещё успел навалить хаоса на поверхности.

Я посмотрел на всех по очереди.

— Хорошо. Значит, делаем так. Премии экипажам сегодня. Решение по двум новым верфям на Луне тоже сегодня. По Тарну не тормозим ни секунды. Через два месяца идём четырьмя кораблями. И больше не думаем про Kepler-1649 c как про далёкую следующую цель. Это уже первый настоящий фронт.

Лера закрыла планшет первой.

— Нормально. Значит, время мы не просто выиграли. Мы его начали превращать в железо.

— Да, — сказал я. — А это как раз и есть тот вид времени, который мне нравится больше всего.