Новик

Глава 1

— Слава те, Господи, живой! — радостно крикнул кто-то над ухом.

Голова гудела, требовала покоя и ещё немного поспать, но мечтам этим сбыться было не суждено.

— Крепко же вам, Никита Степаныч, досталось! — добавил тот же самый голос. — Господь уберёг, вскользь по шелому удар-то прошёл! Даже лицо-то не попортили! Почти!

Я замычал что-то невнятное, пытаясь избавиться от этого назойливого голоса и его обладателя. Глаза разлепить никак не удавалось. И откуда он знает моё имя? Где я вообще?

Последнее, что я помнил, это то, как спорил в поезде со случайным попутчиком о русских монархах, с жаром доказывая, что воцарение Романовых — трагедия, сопоставимая по масштабам с Февральской революцией и развалом СССР. Один из переломных моментов русской истории.

А теперь, получается, лежу. Неизвестно где, но под одежду уже набилась колючая сухая трава. Назойливый голос гудит над ухом, а его обладатель не прекращает меня тормошить, кажется, перевязывая мне голову.

— Отстань… — простонал я.

Мой собственный голос звучал тоже как через толстое одеяло, казался чужим, незнакомым. От этого ещё сильнее разболелась голова. Доносились до меня и другие звуки. Ржание коней, стоны раненых, чьи-то разговоры.

Крушение поезда случилось, что ли? Тогда откуда тут лошади?

Мысли путались и метались, меня одолевала жуткая слабость, как будто я снова болею ковидом. Одно я знал точно. Я не должен быть здесь. Я должен ехать в поезде Москва-Сочи, сойти на конечной и греть свои старые кости на пляже.

— Отстану, как есть отстану, Никита Степаныч! Головушку вашу перевяжу и отстану! — тараторил голос. — Ох, и влетит мне от батюшки-то вашего! Не уберёг, куда смотрел только! Дядька ещё, называется! Ну, хоть живой, и то слава Богу!

Я наконец сумел разлепить глаза и увидел перед собой незнакомого мужика лет пятидесяти на вид. Широкая русая борода его изрядно старила, испещрённое следами оспы лицо таило в себе хитринку, присущую только русскому деревенскому мужику. На голове у него покоилась сбитая на затылок толстая стёганая шапка, а одет он был в такую же толстую стёганую куртку с высоким воротом, несмотря на то, что погода стояла ясная, солнечная, и было довольно жарко.

— Я где… — пробормотал я.

— Не боись, Никит Степаныч, не в Крыму! — усмехнулся мужик.

Лучше бы в Крыму. Там песочек мягкий, море.

— Где… — требовательно проворчал я, понизив голос.

— Так за Путивлем, вторую седмицу татарву гоняем! Чего уж ты, Никит Степаныч? — удивился мужик.

Я приподнялся на локтях. Сам я тоже был одет чудно, совсем не в треники и майку, в которых рассекал в поезде. На мне была похожая стёганка, только с нашитыми сверху большими железными чешуйками, красные шаровары и кожаные сапоги. На поясе висела сабля в ножнах, и я даже потрогал рукоять, чтобы удостовериться.

Мужик понял мой жест по-своему.

— Всех уж отогнали, некого рубать-то, Никит Степаныч! — усмехнулся он.

— А ты кто такой? — спросил я.

Он недоверчиво сдвинул брови, посмотрел пристально.

— Ты чего? Дядьку свово не узнаёшь? — сказал он. — А ну, перекрестись!

Я осенил себя крестным знамением. В прах не рассыпался, серой не завонял, в корчах биться не начал. Мужик заметно расслабился, но всё равно смотрел обеспокоенно.

— Крепко же тебе досталось… — пробормотал он. — Леонтий я, дядька твой с малых лет.

Я вздохнул, откинулся назад, на землю, понимая, что влип по полной программе. Похоже, я попал.

— Так… — выдохнул я, потирая подбородок, на котором вместо трёхдневной жёсткой щетины теперь был мягкий пушок. — А год нынче какой?..

— Лето семь тысяч шестьдесят седьмое, — глядя на меня, как на дурачка, сообщил Леонтий.

От сотворения мира, значит. По византийскому календарю. Сходу перевести дату в привычное мне «от рождества Христова» не удалось, но зато сразу стало ясно, времена ещё допетровские, посконные. Я прикрыл глаза, чувствуя, как вместе со слабостью телесной на меня наваливается ещё и жуткая апатия. Депрессия. Совсем не так я себе представлял свой летний отпуск.

— Может, ты меня ещё раз по голове стукнешь… — пробормотал я, надеясь вернуться обратно.

Хотя что-то мне подсказывало, что я тут надолго, если не навсегда. С другой стороны, судя по внутренним ощущениям, я скинул лет пятьдесят со своего возраста, и за вычетом общей слабости после ранения, находился в самом расцвете сил. Снова стать молодым… Дорогого стоит. Пусть даже в совершенно чужой эпохе.

— Батюшки-святы, как можно-то? Зачем это, по голове? — забеспокоился Леонтий. — Ништо, в Путивль вернёмся скоро. Там и отдохнёшь.

Я попытался вспомнить ещё хоть что-нибудь из того разговора в поезде. Мой попутчик, черноволосый мужчина в безупречном строгом костюме, застёгнутом на все пуговицы, хотя в вагоне стояла жара, всё больше слушал, лишь изредка подкидывая какие-нибудь тезисы, пытаясь вывести меня из себя. Троллил, как будто мы на каком-то форуме, а не за одним столом.

То хаял Сталина и превозносил Хрущёва, то сожалел о крещении Руси в православие, а не в католичество, то превозносил Петра Первого и ругал Иоанна Грозного за одни и те же поступки, ловко жонглируя фактами и цифрами, проверить которые я не мог. Ладно хоть не дошёл до аргумента в духе «сдались бы Гитлеру — пили бы баварское», иначе бы я точно ему врезал прямо в купе.

Но вывести меня из себя ему всё-таки удалось, и мне оставалось только скрежетать зубами, глядя на его поганую насмешливую улыбочку. Я как раз пытался доказать, что опричнина и уничтожение старой знати — необходимая мера, что без этого никак нельзя было обойтись, и что если бы первую жену Грозного не отравили бояре, история пошла бы совсем другим путём. Вещал я всё это с жаром, достойным выступлений Жириновского, так, что аж сердце закололо от переживаний.

Что-то он мне сказал… В духе «можете попытаться» или вроде того. А потом я очнулся здесь. Профессор чёрной магии, мать его за ногу.

Я издал протяжный стон, хватаясь за голову.

— Никит Степаныч! — забеспокоился Леонтий.

Я снова поднялся, сел, хватаясь за голову и раскачиваясь туда-сюда, как китайский болванчик.

— Леонтий… — тихонько позвал я. — А кто нынче государь?

Догадываться я уже и так догадывался.

— Так ведь Иоанн Васильевич! — удивляясь такому вопросу, ответил дядька.

Вариантов было немного, это либо времена Грозного, либо времена его деда. Тоже, к слову, Грозного.

Я растерянно озирался по сторонам. Кругом зелёная степь, колышущаяся от ветра, стреноженные лошади пасутся неподалёку. Люди в таких же стёганках, как у нас с Леонтием. Воткнутые в землю стрелы, похожие издалека на белые причудливые цветы. Трупы, лежащие ничком и раскинув руки во всю ширь, со следами сабельных ударов и торчащими обломками стрел.

По коже пробежал холодок, я попытался подняться на ноги. Зашатался, меня тут же подхватил за локоток дядька, приглядывающий за мной. Куда идти и чего делать — я даже не представлял.

Все остальные ловко обирали убитых татар, распоясывая их, стаскивая сапоги и даже заглядывая во рты в поисках ценностей. Понятно, трофей — он и в Африке трофей.

— Ты не переживай, Никит Степаныч, твово татарина я обыскал уже, — сказал дядька, проследив за направлением моего взора.

— Новик! Живой? Славно! — к нам вдруг подъехал всадник на пегом коне. — Не то батька твой шибко осерчал бы!

У этого всадника на голове возвышалась железная остроконечная шапка, а вместо стёганой куртки он носил длинную кольчугу из крупных колец. К седлу у него был приторочен колчан со стрелами, на поясе висела сабля в богато изукрашенных ножнах. Вид у него был лихой и грозный.

— И куда погнался? Как будто на твой век татарвы не хватит! — засмеялся всадник. — Ну, чего молчишь-то?

— Так его татарин сабелькой приголубил! — ответил за меня дядька. — Вон тот!

Я посмотрел на мёртвое тело татарина, не испытывая никаких эмоций по этому поводу. Перенос во времени и пространстве волновал меня гораздо больше.

— Память Никите Степанычу отшибло сабелькой-то, — добавил Леонтий.

— Даст Бог, вернётся, — пожал плечами всадник, разворачивая лошадь. — Сам, бывало, по голове получал так, что и ведать не ведаешь, кто ты и где ты. Если нужно, то с обозом езжайте.

Я помотал головой, отказываясь от такого предложения. Не настолько плохо я себя чувствовал. Всадник, имени которого я так и не спросил, уехал дальше, оглядывая наше воинство, а я решил разобраться с тем, что у меня есть с собой.

Мой шлем нашёлся тут же, неподалёку, с длинной вмятиной наискосок. Не будь шлема, валяться бы Никите Степанычу сейчас с разрубленной головой. А так… Не знаю даже, что хуже.

Сабля у меня была похуже, чем у этого господина, но тоже неплохая, кривой кинжал, нож в сапоге. Вооружён до зубов, если сравнивать с тем же Леонтием. На шее обнаружился крест на серебряной цепочке, богато. Карманов не было. Денег в карманах тоже.

Всё было в новинку, всё хотелось изучать, трогать, разглядывать, не смущаясь того, что я выгляжу идиотом в глазах окружающих. Разве что отдельные воспоминания или мышечная память прорывались ко мне, когда я касался того или иного предмета, так, например, кинжал я взял сразу правильным хватом, почему-то зная, что заколол им человека в бою. Причём не в этом бою, а в каком-то другом.

Это давало надежду, что и остальная память мальчишки вернётся. Смутную, совсем малую, но хоть какую-то.

— Ну, Никит Степаныч, едем, — сказал дядька. — Собрались уже все.

И в самом деле. Подъехал обоз, несколько телег, на которые сгрузили раненых и все трофеи, уцелевшие лихо взлетали в сёдла. Дядька и мне подвёл серого коня, недоверчиво косящего на меня глазом и приплясывающего на всех четырёх ногах.

— Серко! Не дури! — строго сказал дядька.

Так же лихо вскочить на мерина, не касаясь стремян, у меня не получилось. Я и не пытался. Я осторожно забрался в седло, укрытое чепраком из овечьей шкуры. Леонтий подержал узду, пока я устраивался поудобнее.

Тело моё само вспомнило, как правильно сидеть в седле, я подобрал поводья, дождался, когда дядька оседлает свою кобылку, а затем тронул Серко пятками. Спину прямо, руки перед собой. Ездить верхом мне всегда нравилось, я в своё время периодически выбирался на ближайший ипподром. Наездником, конечно, я был совсем не профессиональным, но управлять лошадью умел. И ухаживать тоже.

Отправились шагом, хотя свежий степной ветерок, дующий в спину, требовал от меня дать Серко шенкеля и пустить его вскачь, наперегонки с ветром. Причём я не вполне понимал, это моё собственное желание или желание новика Никитки.

Но я понимал, что это сейчас будет вообще не к месту, и мне оставалось только плестись за спиной дядьки, разглядывая своих соратников, покатый горизонт и бескрайнее украинское небо. И думать тяжёлые думы.

Судя по всему, я сейчас тяну лямку в сторожах. Только не в тех, которые в тулупе и с берданкой стерегут какой-нибудь склад, а в тех, которые оберегают границы от татарских набегов. Осколок Золотой Орды ещё долго будет огромной занозой в подбрюшье Руси.

— Леонтий! — окликнул я.

Дядька потянул за поводья, замедлив шаг кобылы, и поравнялся со мной. Многие ехали парами, негромко переговариваясь между собой, и мы не стали исключением. В конце концов, мы возвращались с победой.

— Мы, получается, в сторожах с тобой служим? — спросил я.

— А то, — сказал он.

— Давно? — спросил я.

— Так, почитай, с весны, — сказал он. — Как поверстали тя.

— И ты тоже? — хмыкнул я.

— А куда ты, туда и я, батька твой велел, дай ему Бог здоровья, — сказал Леонтий.

— А сейчас куда идём? — спросил я.

— Так в станицу, — сказал он. — В острог.

— Не в Путивль? — удивился я.

Леонтий только хехекнул в бороду и ткнул кобылу пятками, видно, утомившись от моих расспросов. Ладно, подождём до станицы, мы люди не гордые.

Станицей, к моему удивлению, оказалась не казачья деревня, а настоящая крепость. Небольшая, деревянная, окружённая всего лишь частоколом, но всё-таки крепость. Мы въехали в ворота, возле которых службу несли караульные в похожих кафтанах и с длинными пищалями. Я глазел по сторонам, как деревенский олух, впервые попавший в мегаполис.

Крепость разительно отличалась от реконструкторских поделок, она выглядела старой и обжитой, по двору разгуливали тощие куры под предводительством гордого пёстрого петуха, в кузнице что-то звенело и гремело, стучали топоры, пахло дымом, навозом и хлебом.

Я следовал за дядькой, как телок на привязи, других вариантов у меня попросту не было. Надо обжиться здесь, освоиться, адаптироваться, и только потом думать о чём-то великом. Чтобы делать великие дела, надо разобраться хотя бы с обычными, например, понять, в каком всё-таки году я нахожусь.

Главное, не проколоться со своим попаданием, послезнанием, амнезией и прочими радостями. А при взгляде на деревянную часовенку с православным крестом на островерхой крыше я вспомнил, что каждую неделю здесь обязательно ходят в церковь, чтобы причаститься и исповедаться, и вряд ли местный священник поймёт, если я выложу всё как есть. Да, засада.

А ещё здесь могут убить. Как за здрасьте. Те же татары, или поляки, или бог знает кто ещё. Или даже свои, если я, например, вздумаю дезертировать из станицы. Здесь с этим гораздо проще, правосудие быстрое, почти мгновенное. Не то, что у нас.

Лошадей оставили в общей конюшне, причём рассёдлывать и кормить пришлось самим, хотя дядька всё порывался мне помочь. А уже после того, как Серко и дядькина кобыла расположились в стойлах, мы с Леонтием отправились отдыхать.

Жизнь в остроге текла неторопливо, даже лениво. Со мной здоровались незнакомые мне воины, молодые и старые, я здоровался в ответ, пытаясь ничем не выдать своей растерянности, но все занимались своими делами, и ко мне особо никто не цеплялся. Работы хватало для всех, и даже меня попытались поначалу припахать в качестве водоноса, но я, сказавшись раненым и продемонстрировав перевязанную голову, от неприятной обязанности увильнул, занимаясь больше наблюдениями да расспросами.

Слуг не было, хотя порой слово «холоп» до моего слуха долетало, делали всё сами, хотя расслоение и иерархия видны были невооружённым глазом без всяких знаков различия. Командовал острогом станичный голова, тот самый всадник в кольчуге, с которым я имел удовольствие пообщаться, Данила Михайлов сын Афанасьев. Из дворян, насколько я понял из пространных объяснений Леонтия.

Из этого же сословия вышел и я. Повёрстан был весной, и это был мой первый поход, чуть не окончившийся трагически.

— Батька твой с меня бы голову снял, ей богу, — признался дядька.

Леонтий, которого я сдуру принял за родного дядю, оказался всего лишь воспитателем, приставленным к молодому барчуку с малолетства. Он же учил всему, и драться на саблях, и стрелять из лука, и скакать на коне, и очень огорчился, когда я сказал ему, что всё забыл. Хотя я всё-таки надеялся тайком, что память Никитки просочится в мою каким-нибудь неведомым образом. В любом случае, мышечная память осталась, а значит, махать саблей и стрелять из лука я как-нибудь сумею.

Да и речь, которая сильно отличалась от привычной мне русской речи, я понимал без труда, хотя, когда я начинал вслушиваться и вдумываться в смысл слов, то терялся и путался. Паки-паки, иже херувимы, и так далее. А так никаких проблем не возникало, словно у меня в голове работал некий автоматический переводчик.

В общем, первый мой день прошёл довольно неплохо. Но спать я лёг, затаив надежду, что снова проснусь в купе поезда Москва-Сочи.

Глава 2

Приснились мне почему-то сцены из Никиткиной жизни. Охота в зимнем лесу, драки со старшим братом, пирушки в большом тереме, первый секс с девчонкой-холопкой, первый настоящий бой против татар. Всё мельтешило, как в калейдоскопе, сосредоточиться на чём-то одном я не мог, не получалось. Закончился сон почему-то зловещим хохотом того самого попутчика, от которого я и проснулся в холодном поту.

Перед самым рассветом.

Сон уже не шёл, так что я повалялся немного на жёстких нарах, а потом решил всё же вставать.

Снова чувствовать себя молодым и полным энергии оказалось удивительно приятно. Давно забытое ощущение даже заставило меня выплёскивать избыток энергии на зарядку, которой я занялся во дворе острога. Дохляком Никитка не был, всё-таки, с детства готовился стать воином, но и культуристом назвать его было сложно. Жилистый парнишка, юркий, ловкий, гибкий, как кошка.

Внешностью природа его тоже не обидела. Соломенного цвета волосы были коротко острижены, большие голубые глаза, кустистые брови, прямой нос, волевой подбородок. Всё портил только светлый, почти прозрачный пушок под носом и на бороде, но брить лицо тут было не принято. Борода, как говорится, это честь, а усы и у бабы есть.

Так что я, можно сказать, смирился со своим новым обликом. Достоинств у него оказалось гораздо больше, чем минусов.

Осталось смириться только со своим положением новика в засечной страже на юго-западной границе государства, но и это не казалось для меня большой проблемой. В армии я уже служил. Тут даже, наверное, проще, в армии я оттарабанил два года срочки, а тут гонять татар и ляхов нужно будет только до осени.

Я упражнялся во дворе с саблей, привыкая к её балансу и весу, когда из своего жилища вышел Данила Михайлович. Полуголый, в одних портках, с большим нательным крестом на шее и саблей на плече.

— О, новик! — воскликнул он. — Молодец!

Он тоже начал разминаться, помахивая сабелькой и выписывая замысловатые восьмёрки. Я поглядывал на него краем глаза, впитывая науку. Чувствую, она мне пригодится.

Служба потекла размеренная и скучная. Каждый день от острога выезжали конные патрули, сменяя друг друга, я потихоньку осваивался со своим новым положением. Не самым худшим, между прочим.

Я упражнялся с саблей, копьём и луком, выезжал в сопровождении дядьки и ещё нескольких воинов в патруль, объезжал урочище, выделенную нам территорию, в поисках татар, регулярно просачивающихся через границу.

Отношение ко мне, как к новику-первогодку, было снисходительным, хотя поблажек я не искал. Старался быть, как все, стоять в караулах, как все, и ездить в патруль, как все.

И всё же мысли о том, чтобы повернуть историю в другое русло, никак меня не отпускали. Ведь если я попал сюда, то это кому-нибудь нужно, так ведь? Во всяком случае, я должен хотя бы попытаться.

Вот только на границе, вдалеке от Москвы и царя, возможностей поменять историю чудовищно мало. Значит, будем двигаться по службе, чтобы обратить на себя царское внимание. Этот вариант виделся мне самым реалистичным из всех возможных.

И возможность представилась очень быстро.

— Никита Степаныч! Наша очередь сегодня в степь ехать! — сообщил мне Леонтий за завтраком из простой гречневой каши с салом. — А уж завтра нас всех боярин Лисицын со своими людьми тут заменит. И так он уже на три дня опоздал.

— В Путивль поедем, получается? — спросил я.

— Так пора уже! — оглаживая бороду, сказал дядька. — И так задержались оне что-то.

Выдвинулись вдесятером. Старшим назначен был Онфим, пожилой воин из детей боярских, кроме меня, поехали ещё трое новиков, на год старше меня, Юрий, Дмитрий и Алексей. Само собой, меня сопровождал Леонтий. И ещё четверо боевых холопов, Кузьма, Трофим, Гаврила и Агафон.

Выехали в полном боевом облачении, хотя задача у нас была простая и совсем не боевая. При первом же появлении татар мчаться в станицу и докладывать об увиденном. А там уже будет ясно, палить сигнальный костёр, чтобы заметили в Путивле и на других заставах, или же сразу выдвигаться татарам навстречу, чтобы прогнать их обратно в степь.

Так что я покачивался в седле, адски потея в толстой стёганой куртке и железной шапке, жара стояла невыносимая. Хотелось под кондиционер или хотя бы окатиться холодной водой из ведра, но снимать броню категорически запрещалось, хотя я слабо верил в её защитные свойства. Я разве что сдвинул шлем на затылок, осоловело глядя в спину Леонтию, ехавшему впереди.

Казалось, остальным жара вообще нипочём. Холопы вполголоса обсуждали, как проведут две недели в Путивле, Онфим напряжённо вглядывался в горизонт, выискивая взглядом татар.

— Никитка! — окликнул меня один из новиков, Юрий. — Опять татарам лоб подставляешь?

Я надвинул шлем обратно, новики заржали, чуть ли не тыкая в меня пальцами. В станице я оказался самым молодым, и они теперь пытались устроить дедовщину. Первые дни меня не трогали как раненого, просто беззлобно подкалывали, а теперь вот, кажется, начали переходить к более активным действиям.

Мы объезжали вверенный нам участок, патрулируя границу. Собственно, вся граница охранялась именно таким образом, линией из станиц, крепостей и сторожевых башен, где с ранней весны и до поздней осени несли службу сторожа.

— Нас тут вообще быть не должно. Пусть бы Лисицын со своими людьми ездил, мы так всегда в срок приезжаем, — проворчал Юрий.

— Да и нету здесь татар, — зевая, произнёс Алексей. — Как мы им в прошлый раз всыпали, так они больше и носа не суют.

Мы ехали вдоль перелеска, которым заканчивалась наша зона ответственности, наше урочище. За ним начинались по-настоящему дикие места, где на многие километры не было ничего, кроме степной травы да редких ручьёв.

И в тот же миг в горло Алексея вонзилась стрела, воздух мгновенно наполнился свистом и дикими криками. Алексей издал странный булькающий звук, словно поперхнулся, и начал заваливаться набок из седла, а я растерянно озирался по сторонам.

Опомнился я в тот же миг, потянул саблю из ножен, с силой пнул Серко по бокам.

— Никитка! В станицу скачи! — крикнул мне дядька, но я его не послушал.

Началась суматоха. Татары выскочили из-за перелеска, как чёрт из табакерки, и мы все ринулись им навстречу, чтобы ударить в сабли. И я тоже. Вперёд не рвался, но и не отставал, крепко держа поводья одной рукой и саблю — другой, низко пригнувшись в седле.

Из-под копыт летели комья жирного чернозёма, дробный грохот десятков копыт практически оглушал, я в своей железной шапке слышал только его, да стук собственного сердца, тоже несущегося галопом. Тяжёлая сабля оттягивала руку, в стёганке стало ещё жарче, чем прежде, но я понимал, или мы, или они.

Татар было меньше, чем нас, всего пятеро, и мы бросились за ними в погоню. Татары кричали нам что-то, нахлёстывая коней. Мы понемногу догоняли, охотничий азарт кипел в крови.

О том, что это примитивнейшая ловушка, я сообразил в последний момент, когда уже было поздно.

Остальные татары поджидали нас, выскочили навстречу с гиканьем и свистом. Несколько стрел прошелестели над моей головой, я вжался в гриву Серко ещё сильнее. И, наконец, мы их настигли. Началась сшибка, кровавая, жестокая.

Мне впервые доводилось рубить саблей живого человека, но я старался об этом не думать, передо мной были не люди, а враги, желающие моей смерти. Так что я разил направо и налево на полном скаку, точно как все остальные сторожа.

Я настиг одного из татар, без раздумий полоснул саблей. Попал удачно, лисий треух слетел с его головы вместе с частью черепа, татарин рухнул с коня, а я дёрнул поводья Серко, отыскивая взглядом нового противника. Встретился взглядом с плосколицым смуглым татарином. Мы одновременно хлестнули коней, я стряхнул капли крови с клинка, размахнулся.

Мои товарищи тоже рубились с татарами, с полной отдачей, изо всех сил, хотя, по-хорошему, мы все должны были мчаться к станице, чтобы предупредить остальных о татарском отряде.

Новый удар, на этот раз громко лязгнул металл, клинок ударил в клинок. Плохо. Останутся зазубрины, но в пылу сражения мне некогда было об этом думать, я рубился с плосколицым, изо всех сил одновременно стараясь удержаться в седле.

Дядька, изрыгая проклятия, махал саблей со скоростью промышленного вентилятора и в одиночку шинкуя татар на ломтики, другие боевые холопы держались вместе, прикрывая друг друга, Онфим гарцевал на коне с луком, поливая татар стрелами. Новиков я не заметил, но нескольких лошадей без всадников успел увидеть.

Воздух полнился криками, лязгом железа, конским ржанием. Смрадный запах пролитой крови щекотал ноздри, смешивался с запахами травы и конского пота, заставлял тошноту подкатывать к горлу снова и снова. Где-то внутри, в животе, поселился неприятный холодок страха за свою шкуру, который я усердно гнал прочь, но он неизменно возвращался с каждым ударом татарской сабли или просвистевшей мимо стрелой.

Мне повезло, конь плосколицего оступился, попав копытом в кротовью норку. Татарина тряхнуло в седле, и я рубанул сплеча, наискось, выпуская ему кишки. Его распоротый халат топорщился белой ватой, которая тут же окрашивалась в ярко-красный цвет.

И тут я почувствовал, как на плечи мне накинули аркан.

Верёвочное кольцо туго сжималось, я попытался подцепить его саблей. Не вышло. Опытные людоловы бросали аркан умело и точно, чтобы петля затягивалась чуть выше локтей, и сколько я не пытался бороться, ничего не выходило. Я сумел только вытянуть нож из-за пояса, но в этот же момент меня выдернули из седла, как морковку с грядки.

Я рухнул наземь, ударился головой и на мгновение выпал из реальности, снова услышав зловещий хохот где-то за краем сознания.

Вот так-то, попаданец, мать его за ногу! Хотел царю советы раздавать и в потолок поплёвывать. Пальцем на всех предателей и изменников указывать, послезнанием орудуя. Шиш с маслом. Или даже без него.

Очнулся я от того, что кто-то резко дёрнул за верёвку, которой я был спутан, и потусторонний хохот в тот же миг превратился в самый обычный, человеческий. Смеялись татары, переговариваясь на своём языке и обшаривая мертвецов. Знакомая картина, только совсем недавно я находился в числе победителей.

Саблю мою отняли, нож тоже. Даже засапожник успели вытащить, прекрасно зная, где может прятаться оружие у воина.

Ко мне подошёл один из крымчаков, грузный и смуглый, схватил за лицо заскорузлыми толстыми пальцами, заглянул в зубы, повертел в стороны, разглядывая с разных ракурсов.

— Хороший урус… — осклабился он. — Султану в гарем хорошо, красивый…

Я плюнул ему на халат и выдал серию всех татарских ругательств, какие только помнил.

— Кутак баш, аузга сиям! Кютынды сигем! — прошипел я.

Татарин расхохотался добродушно, стёр плевок. А потом ударил меня наотмашь так, что у меня звёзды из глаз посыпались.

— Лаешь, как собака, урус, — фыркнул другой крымчак.

Третий сказал ему что-то, показывая на труп плосколицего, который лежал на траве, заботливо укрытый халатом. У них завязался небольшой спор, и я надеялся, что он перерастёт в драку, но нет, крымчаки вместе засмеялись.

В плен взяли не только меня, Онфима и Леонтия взяли ранеными, понурый Юрий сидел на траве, глядя в землю, пара обезоруженных холопов сидели рядом с ним. Татары шли за добычей, за пленниками, и каждый человек для них был потенциальной прибылью, так что они старались не убивать без нужды. Невольничьи рынки должны приносить доход.

Без оружия я ощущал себя почти что голым, особенно в сравнении с крымчаками, увешанными холодняком. Сабли, ножи, у каждого имелся лук, к сёдлам были приторочены арканы. Ехать верхом нам не позволили, связали одного за другим, как бусинки на ниточке, и заставили тащиться пешком вслед за лошадью, а наших коней гнали отдельно.

Уходили на юг, в дикое поле, и я чувствовал, как с каждым шагом внутри нарастает отчаяние.

— Братцы, хоть кто-нибудь из наших-то ушёл? — тихо спросил я.

Если по тревоге поднимут всю станицу, то шансы есть.

— Дмитро, вроде бы, — сказал один из холопов, Агафон.

— Дмитро не ушёл… Ему в спину стрела… — пересиливая боль, произнёс Онфим.

— Молчать! — рявкнул надсмотрщик, хлестнув плетью по воздуху.

Мы нехотя подчинились, сосредоточившись на том, чтобы успевать идти по целине.

— Вот если бы не Лисицын… Его люди в дозор идти должны были… — проворчал через какое-то время Юрий.

Татарин снова нас услышал, но на этот раз просто рассмеялся.

— Лисицин? Ха! Вы, урус, родной мать продадите за горсть серебра! — хлопнув себя по ляжке, заявил крымчак. — Лисицин наше серебро брал, говорил, когда ходить можно!

— Врёшь, собака, — проворчал Леонтий.

— Аллах свидетель! — улыбаясь, сказал крымчак.

Боярина Лисицына я не знал и никогда не видел, но я тут же почувствовал, как во мне просыпается жгучая ненависть. Я стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу, а костяшки побелели. Будь этот боярин здесь, я забил бы его голыми руками.

А ведь сколько таких воевод по всей засечной черте? Тех, кто ценит свою мошну больше, чем жизни и свободу русских людей, тех, кто впускает степняков за большую или малую мзду. Сколько казнокрадов и душегубов, сколько мерзавцев, лишь внешне прикидывающихся верными слугами царю. Чего далеко ходить, тот же князь Курбский, фамилия которого стала синонимом слова «предательство» наравне с именем Иуды и гетмана Мазепы, князь Курбский сейчас один из царских любимцев, член Избранной рады, царёв ближник.

Кажется, я понял, для чего попал сюда. Вот только надо ещё выбраться из плена.

Желательно, целым и невредимым. А ещё лучше — освободив своих соратников. Я и без этого не прекращал перебирать варианты побега, но теперь делал это вдвое усерднее, выискивая любую возможность.

Вот только крымчаки, жившие набегами за живым товаром, слишком хорошо знали своё ремесло. Связаны мы были крепко, кожаными ремнями, которые просто так не порвёшь и каким-нибудь камнем не перережешь. Да тут и камней-то не было, в этой проклятой степи. Одна только трава до горизонта, да редкие овраги с перелесками.

Думай, голова, думай…

О побеге думал не только я. Дядька, хоть и был ранен, тоже беспрестанно озирался по сторонам, подмечая расположение степняков и запоминая дорогу. Онфим, мучаясь от ран, злобно поглядывал на татар, явно планируя напасть на кого-нибудь из них, чтобы погибнуть в бою, а не под кнутом надсмотрщика или на каких-нибудь рудниках в Турции. Один только Юрий понуро глядел себе под ноги, кое-как заставляя себя шагать дальше, хотя ранен он не был, его тоже спеленали арканом.

Когда солнце приготовилось опуститься к западному краю неба, крымчаки наконец-то остановились, громко переговариваясь на своём наречии. Жаль, что я не знаю татарского. Зато его, кажется, знал Леонтий, потому что он вслушивался в каждое слово.

— Завтра хотят к становищу выйти, к своим… — заметив моё внимание, прошептал он. — На Бакаев шлях.

— Значит, надо сегодня уходить как-то, — чуть слышно прошептал я.

Дядька кивнул. В становище у нас не будет ни единого шанса сбежать. Здесь, в степи, шансы пока что есть. Призрачные, но всё-таки есть.

Крымчаки пока готовились отдыхать. Разводили небольшие костерки, ужинали, горланили песни. Нас всех согнали в самый центр лагеря, швырнули полбулки чёрного хлеба на всех. Мы поделили хлеб поровну.

Коней они оставили пастись под присмотром молодого пастуха, за нами же взялся приглядывать тот грузный татарин. Мы расположились на земле, он уселся напротив на потнике, принялся демонстративно жрать жареную курицу из своих припасов, запивая вином из объёмного бурдюка. Похоже, ему это доставляло не меньше удовольствия, чем самый вкусный ужин.

— Спите, урусы! — пролаял он. — Завтра далеко шагать!

Я прикинулся спящим, Леонтий сделал то же самое. Мы принялись выжидать подходящего момента.

Глава 3

Ночь в степи оказалась неожиданно зябкой, и я порадовался тому, что одет в толстый стёганый тегиляй. Вокруг стрекотал целый хор кузнечиков, фыркали лошади, пасущиеся в сторонке, храпели татары.

Дядька толкнул меня в бок тихонько, придвинулся поближе.

— Глянь-ка, сторож-то наш спит вроде, — шепнул он.

Я приподнялся немного, стараясь не издать ни звука, поглядел на нашего надсмотрщика, который, обожравшись курицы, осоловело сидел на потнике и клевал носом. Татарин не спал, но находился уже на границе между дрёмой и бодрствованием.

— Не спит, — шепнул я. — Но к тому близок.

Даже если бы спал, бьюсь об заклад, спал бы чутко. Подкрасться незамеченным — задачка не из лёгких.

— Добре… Ну-ка, Никит Степаныч, подсоби, — дядька повернулся ко мне спиной, подставил к моим рукам узел на запястьях.

Я принялся развязывать крепкие кожаные ремни, туго стягивающие руки Леонтия. Делать это вслепую, связанными руками, было крайне неудобно, к тому же я замирал всякий раз, когда наш охранник ёрзал на своём месте. Но мне всё-таки удалось, срывая ногти, ослабить узел, и Леонтий освободился от пут, тут же принимаясь растирать онемевшие запястья. Я надеялся на то, что дядька сейчас освободит и меня, но вместо этого Леонтий, вжимаясь всем телом в землю, медленно пополз к нашему сторожу.

Все остальные спали. Юрий даже похрапывал немного, и я боялся, что его храп привлечёт внимание татарина, но крымчак, упившись вина, на такие звуки не реагировал. А вот шорохи и другие нетипичные звуки заставляли его встрепенуться, но он тут же снова начинал клевать носом. С охранником нам, можно сказать, повезло, но в гробу я видал такое везение. Лучше бы нам повезло там, у перелеска.

Леонтий подползал к татарину всё ближе и ближе. Ни ножа, ни даже самого завалящего камня, никакого оружия у него не было, только кожаный ремешок и пудовые кулаки, и я с нетерпением ждал, что будет происходить дальше.

Я даже дыхание затаил так, что вспомнил про него только когда лёгкие начали гореть. Даже молитвы вспомнил, мысленно обращаясь к Богу, чтобы он отвёл взгляд татарина и помог Леонтию.

Дядька не спешил. Я бы на его месте действовал совсем иначе, рванул бы к татарину изо всех сил, надеясь свалить его первым ударом, и, скорее всего, оказался бы заколот проснувшимся крымчаком, но дядька действовал не так прямо и грубо. Он полз по-пластунски, часто останавливаясь и прикидываясь ветошью, так что довольно короткий путь в несколько шагов занял у него едва ли не пять минут. Я весь извёлся в ожидании.

Крымчак ничего не заметил до самого последнего момента.

Леонтий кинулся на него сзади, словно дикий барс, с одним ремешком в руках, накидывая плотный кожаный ремень на шею басурманину. Татарин выпучил глаза, начал скрести пальцами удавку, опомнился, выхватил кинжал, наугад ткнул куда-то назад. Дядька от этого тычка увернулся, ни на йоту не ослабляя нажим.

В ночной тишине добавились ещё пыхтение Леонтия и хрипы татарина, который постепенно ослабевал. Наконец, он обмяк полностью, и дядька, уложив его осторожно на потник, вывернул кинжал из его рук и быстро сунул ему между рёбер, добивая наверняка. Вытер кинжал о засаленный халат степняка, пополз обратно к нам, уже гораздо быстрее.

— Вот, вишь как сладилось, Никит Степаныч… — забормотал он, кинжалом разрезая мои путы. — Даст Бог, и до дому доберёмся…

Я едва не зашипел, чувствуя, как перетянутые руки начинает колоть тысячей невидимых иголок, начал растирать ладони, восстанавливая кровообращение. Леонтий тем временем тихонько будил и освобождал остальных. Всех, кроме Онфима. Онфим уже не дышал.

— Упокой, Господи, его душу, — перекрестился дядька, и я машинально перекрестился следом за ним.

— Нехорошо получается… На поругание басурманам оставлять, — сказал Агафон.

— Сдурел? — зло фыркнул Юрий, ещё не до конца проснувшийся. — Самим бы выбраться!

— Тише вы, — зашипел я.

Перечить не стали, хотя Юрий зыркнул на меня недовольно. Мол, холопам своим указывай. Будь мы в остроге, непременно затеял бы ссору, но степь таких выкрутасов не терпит.

С одной стороны, Агафон был прав. С другой, Юрий тоже был прав. Но на споры не было времени. Надо было бежать.

Крымчаки, по большей части своей, мирно спали возле разожжённых костров. Один, молодой, сторожил коней, другой, сидя спиной к своему костру, вглядывался в темноту, почерчивая что-то палочкой на земле. Остальные спали, укрывшись халатами и подстелив себе потники.

Нас же осталось пятеро, с одним кинжалом и одной саблей на всех. Леонтий во время своего подвига разбередил себе рану, которая снова открылась, и теперь бледнел с каждой минутой. Его вчера зацепила татарская сабля, совсем немного, но этого хватало, чтобы страдать теперь от кровопотери. Гаврила теперь спешно перевязывал его руку обрывком снятой с татарина рубахи.

Ночь выдалась пасмурная и тёмная, хоть глаз коли, и мы могли ориентироваться только на мерцание татарских костерков.

Я почувствовал соблазн взять кинжал и перерезать всех спящих, но быстро понял, что это затея глупая. Нужно просто уходить отсюда, наплевав на всё. На трофеи, на наше барахло, на всё. Пока есть возможность — нужно сваливать.

Поползли по-пластунски в сторону пасущегося табуна, собирая пузом холодную росу. Стреноженные кони дремали стоя, спали вполглаза, чутко следя за происходящим и вслушиваясь в ночные шорохи. Пастушок, зевая, подкидывал в маленький костерок сухие веточки. Он глядел на пламя, не отрываясь, а значит, всё остальное для него стало тёмной пеленой.

На этот раз первым полз Агафон. Дядька Леонтий уступил место более молодому холопу, отдав ему кинжал татарина. Мне же досталась сабля, для скрытного убийства неудобная и несподручная.

Мальчишка-пастух даже тихонько что-то напевал на родном языке, бросая тонкие веточки в огонь. Агафон возник за его спиной внезапно, как тень, зажал татарчонку рот и ткнул кинжалом в горло, вспарывая артерии. Пастушок дёрнулся, забулькал. Мы все равнодушно глядели на его страдания, для нас он был просто помехой на пути к свободе. Врагом. У него к тому же нашлись ещё два ножа и сабля, так что мы все теперь были вооружены.

Теперь нужно было добраться до лошадей. Все они были рассёдланы и стреножены, и что-то мне подсказывало, что времени на то, чтобы искать сёдла и сбрую, у нас нет.

— Ну, братцы, по коням, — тихонько сказал дядька.

Ползли все одновременно, одной шеренгой, подкрадываясь к низкорослым татарским лошадкам, пасущимся в степи.

— Своих надо коней искать, — сказал Юрий.

Вот только паслись все вперемешку, не разбирая, кто из лошадей прискакал из Кафы, а кто из Москвы, а искать или звать своих коней мы сейчас не могли. Вернее, могли, но тогда мы неизбежно привлечём внимание оставшихся татар. У кого-то некрепкий сон, кто-то отправится до ветру, кому-то понадобится встать и заменить часового, и так далее.

— Уходить отсюда нужно, — сказал я.

— Мне мою Звёздочку отец подарил! — огрызнулся Юрий. — Я без неё никуда не поеду!

— Оставайся с татарами, — в тон ему ответил я.

— Никита прав, уходить надо, — поддержал меня Агафон.

Старшего, чтобы разрешить наш спор, у нас не было, Онфим остался лежать там, на полянке, дядька, Гаврила и Агафон были простыми холопами, так что получалось моё слово против слова Юрия. Мы, хоть и были всего лишь новиками, оба были знатными людьми, дворянами. Хоть и мелкими.

— Уходим, — приказал я.

Иногда власть это всего лишь произнесение вслух желаний общества. И я только что эти желания озвучил, а идти против коллектива Юрий не осмелился.

— Ну, Звёздочка, я за тобой обязательно вернусь, — сквозь зубы вздохнул он.

— Это добре… — кивнул Агафон. — Все вернёмся. С сотней-двумя воинов. И за Онфима отомстим, и за Димитрия, и за остальных.

— Кто себе лошадь изловит, сразу не уезжайте, — сказал я, пробуя свою власть над этими людьми. — Скачущего татары вернее заметят. Как все при конях будем, так все вместе и уедем.

Рискованно, но ничего лучше придумать не выходило.

Вскоре мы подкрались к табуну. Кони шевелили ушами, чувствуя наше приближение, но не ржали и не храпели от испуга, к людям они были привычны. Каждый наметил себе цель, мне досталась гнедая лохматая кобылка. В самый последний момент мы поднялись на ноги и подошли к лошадям уже в открытую, чтобы не получить копытом в лоб.

К счастью, лошади подпустили нас к себе, не стали убегать. Проснулись, само собой, начали глазеть на нас, но не испугались. Ни сёдел, ни уздечек на них не было. Так что мы все растреножили их, а потом оседлали их прямо так, как есть.

Без поводьев и стремян это оказалось непросто, так что я хватался за гриву, всё время ёрзая на лошадиной спине. Долго ехать так не получится.

Леонтию пришлось помогать забраться на лошадь, Юрий же в это время, почувствовав запах свободы, с места сорвался на рысь, оставляя нас позади.

Со стороны татарского лагеря послышался встревоженный крик. Подняли тревогу. Я обернулся, несколько крымчаков уже мчались к нам. Мы все уже были готовы уезжать, и я ткнул кобылу пятками. Упрямая тварь даже не шелохнулась, только тряхнула гривой. Вот будет хохма, если меня схватят из-за того, что я не сумел совладать с лошадью.

— Пошла! — зло крикнул я, снова ударяя её пятками в бока.

До меня дошло, что команд на русском она не понимает.

— Алга! Алга! — я хлестнул её по крупу, ударил саблей плашмя.

Кобыла наконец сорвалась с места, так резко, что я едва не свалился наземь, лишь чудом удержавшись на спине. Позади слышались злые крики, топот, свист, но я не оборачивался, пытаясь удержаться на лошади. Все мои соратники уже умчались вперёд, будучи гораздо более опытными всадниками, и теперь мне приходилось догонять.

Обернулся я только тогда, когда мимо меня через темноту прошелестела стрела с белым оперением. Крымчаки, добравшись до табуна, пустились в погоню.

Они были куда более искусными наездниками, чем мы все, но у нас была фора и отчаянное желание выбраться на свободу. Мы были готовы на всё, лишь бы выбраться из плена.

Я сжимал лошадиную гриву в одной руке, наверняка причиняя ей боль, беспрестанно подгонял, изо всех сил пиная в бока, Прости, кобылка, но нам тут оставаться нельзя.

Крымчаки нагоняли, я слышал это по грохоту копыт за спиной, невольно ожидая получить стрелу в спину. Но потом я понял, что нас будут брать живьём, и немного приободрился. Но лучше не попадаться. За попытку побега наказание будет суровым, а за убийство татар — ещё суровее. Запросто могут продать на турецкие галеры, где мы будем до конца жизни ворочать тяжёлым веслом, прикованные друг к другу, пока не околеем.

Лишь бы не накинули аркан.

Я обернулся мельком, заметил преследующих нас татар. Довольно близко. Я на всякий случай перехватил саблю поудобнее. Своих я почти догнал.

Скакать через ночную степь оказалось проще, чем я думал, хотя ночь выдалась тёмной и безлунной, глаза давно привыкли к темноте. Ровная, как стол, степь это, конечно, не междугородняя трасса, но тоже неплохо. Главное, чтобы лошади под копыта не попался какой-нибудь внезапный камень или нора.

— Стой, урус! — кричали позади. — Хуже будет!

Ищи дурака. Хуже, чем в плену у крымчаков, уже не будет. Мы скакали без продыху, без передышки, нахлёстывая чужих лошадок и вжимаясь всем телом в их спины. Такой бешеной скачки я ещё не испытывал, сердце колотилось в такт лошадиным копытам, гулким набатом отдаваясь в ушах.

Скакали на север, но на самом деле, я не видел никакой разницы, лишь бы оторваться от погони и уйти подальше от степняков. До станицы мы сегодня, скорее всего, не доберёмся.

Я заметил боковым зрением приближающуюся тень, пригнулся ещё ниже к кобыльей шее, оглянулся. Крымчак с арканом в руках, глядя на меня с нескрываемой ненавистью, пытался подъехать поближе, чтобы бросить наверняка. Я замахнулся саблей, направил кобылу к нему, резко сблизился, рубанул наотмашь.

Он даже не успел ничего сделать. Кровь, в ночной темноте абсолютно чёрная, брызнула фонтаном, татарин начал заваливаться набок с лошади, которая, не будь дурой, тут же начала замедлять бег. Минус один преследователь, но кардинально ситуацию это не поменяло. Крымчаки только обозлились ещё сильнее.

Впереди, на горизонте, черной полосой замаячил перелесок, отмечающий границу дикой степи и нашего урочища, охраняемой территории, и мы все приободрились, как моряки, увидевшие землю после долгого плавания в открытом море. Подмога там вряд ли будет, но всё равно, возвращение к русской земле бодрило и поднимало дух.

Бросок ещё одного аркана я скорее почувствовал, нежели услышал или увидел, махнул саблей вслепую, наугад. Верёвка скользнула по клинку, сабля рассекла петлю надвое.

Я скакал последним, ближе всего к татарам, и именно мне приходилось защищаться на полном скаку, когда мои соратники просто мчались вперёд, к перелеску, нисколько не заботясь о том, что происходит позади. Каждый спасал свою собственную шкуру, и я не мог их в этом винить. Скачи я первым, точно так же игнорировал бы всё происходящее сзади.

Один только дядька, приставленный ко мне с малых лет, периодически оборачивался и смотрел, в порядке ли я. Уверен, если бы что-то пошло не так, он бы немедленно развернул коня и помчался ко мне на помощь.

Это, к счастью, не потребовалось. Мы добрались до границы с урочищем, не останавливаясь, поскакали вдоль зелёнки, с каждой секундой приближаясь к станице. К русской заставе. К безопасной территории.

Крымчаки, впрочем не оставляли попыток догнать нас, и я понимал, почему. Даже если мы сейчас выйдем к крепости, ворота нам не откроют. А даже если и откроют, то далеко не сразу, так что все шансы у татар были.

Я оглянулся снова. Наших преследователей осталось всего пятеро, столько же, сколько и нас, и у меня возникла шальная мысль ударить в сабли, резко развернуться всем вместе и прикончить этих негодяев, но её пришлось тут же отбросить. Сабли были только у меня и у Гаврилы, а вдвоём кидаться на пятерых — затея так себе. А сражаться кинжалом верхом на лошади — ещё хуже.

Кобыла подо мной хрипела и тяжело дышала, с боков и с морды летели клочья пены, я чувствовал, как мои шаровары и тегиляй промокли от конского пота. Я низко пригибался к её гриве, обхватив за шею рукой.

— Давай, родимая, выноси, — бормотал я. — Зерна насыплю тебе полный мешок…

И она выносила. Летела галопом, из-за чего я каждую секунду рисковал свалиться с её спины, но продолжала бежать, несмотря ни на что. И разрыв между нами и крымчаками стремительно увеличивался.

Впереди наконец показались частокол и сторожевая башня, мы почти выбрались.

— Открывайте! — загодя начал орать Агафон. — Скорей!

Представляю, какой внутри поднялся переполох. Нашего возвращения точно никто не ждал, из степи возвращаются редко. Нам просто повезло. Я оглянулся снова. Крымчаки преследовать дальше не решились, разворачивались, злобно поглядывая на нас.

Караульный нас узнал, раскрыл воротину, пропуская всю нашу кавалькаду внутрь крепости. Я даже не верил своим глазам, понял это, только когда на дрожащих ногах спрыгнул с лошади уже во внутреннем дворе. Мы выбрались.

Вот только у меня из головы не выходили слова одного из крымчаков. Боярин Лисицын, наверное, уже приехал в станицу, нести службу вместо нас, и мне очень хотелось посмотреть ему в глаза. Проверить, врал степняк или нет, оклеветал он боярина, или же Лисицын и в самом деле брал серебро у татар. Задачка непростая, но и мы лёгких путей не ищем.

Глава 4

Снова чувствовать себя в безопасности, за крепкими стенами, оказалось удивительно хорошо. Настолько, что я едва не кинулся на радостях обнимать караульного, запершего за нами калитку. Взмыленные татарские лошади ходили по двору кругами, потихоньку остывая после долгой скачки, мы тоже переводили дух.

К нам вышел Данила Михайлович, сонный, но опоясанный саблей, в кольчуге, готовый к любым неожиданностям. Он оглядел остатки нашего воинства. Из дозора вернулась ровно половина.

— Онфим где? — без лишних сантиментов спросил он.

Холопы покосились на меня. Я старший, мне и отвечать.

— Нет его больше, упокой Господь его душу, — сказал я. — От ран умер.

Все разом перекрестились, пришлось и мне, чтобы не отставать от коллектива. Крестились причём не привычным для меня троеперстием, а скрещенными указательным и средним пальцами. Пришлось и это скопировать. Точно, до реформы Никона ещё сто лет.

— Плохо, — сказал Данила Михайлович. — Славный был воин.

— За перелеском татары налетели, кого посекли, кого заарканили, — сказал я. — Алексея подстрелили, Дмитрия тоже. Кузьму с Трофимом зарубили.

Данила Михайлович помрачнел, погладил рукоять сабли.

— Утром отправим людей. Может, хоть похоронить по-христиански получится, — сказал он. — Ладно. Отдыхайте, завтра всё решим.

Такой приказ дважды повторять не приходится. Сперва, конечно, надо было увести лошадей в конюшню, напоить их и накормить, и я подошёл к гнедой кобыле, которая устало фыркала и глядела на меня большими тёмными глазами. Я погладил её по лоснящейся морде.

— Молодец, вынесла… Зерна обещал тебе, но это завтра… — тихо произнёс я. — Как назвать-то тебя, татарочка?

Гнедая фыркнула мне в ухо.

— Раз я тебя у татар угнал, будешь Гюльчатай, — определил я. — Пошли в конюшню.

Самому добраться до постели удалось ещё нескоро. Пока закончил с кобылой, пока умылся из бадьи во дворе, пока сходил до ветру, пока то да сё, время уже приближалось к утренней заре, на востоке небо начинало потихоньку светлеть. Ну, даже пару часов сна урвать, будет уже хорошо. Вставать всё равно придётся вместе со всеми.

Так и получилось. Вставали тут рано, с рассветом, без всякого деления на сов и жаворонков. Если хочешь что-то успеть за день, надо успевать, пока светло.

Нам пятерым Данила Михайлович дал день отдыха, который всё равно начался в заботах и хлопотах. Лично я первым делом отправился в станичную кузницу, где один из холопов, Трифон, подковывал лошадей и перековывал всякое трофейное барахло на ножи и прочую мелочёвку.

Мне надо было привести в порядок новую саблю, за которой прежний хозяин, кажется, совсем не следил. Я же такого отношения к оружию не терпел. Что к холодному, что к огнестрельному.

— Эк вас угораздило-то, — сказал Трифон, раздувая горн.

— И не говори, — произнёс я в промежутке между движениями точильного бруска. — И когда уже этот Лисицын явится?

— Сказывали, что сегодня приедет с Путивля, — сказал Трифон. — Давно пора. А за опоздание пусть сам тоже дольше сидит потом!

— Кабы его мы сменить должны будем, может, и посидит, — сказал я.

Лично я этого Лисицина посадил бы не станичным головой, а в поруб. И допросил бы с пристрастием, где, когда и при каких обстоятельствах он получал серебро от крымчаков.

Я точил саблю, аккуратно водя бруском по клинку, и думал. Медитативное занятие, почти как чистка автомата, в самый раз, чтобы поразмыслить мимоходом. А чтобы привести эту саблю в порядок, понадобится немало усилий. Зазубрин на ней было столько, что при ближайшем рассмотрении она напоминала ножовку.

Задачку я себе поставил нелёгкую. Если просто дождаться, когда Лисицын приедет сюда, и бросить ему обвинение, то это ничего не даст, наоборот, меня самого поставит под удар. Тем более, что доказательств, кроме болтовни того татарина, у меня нет. И всё же я почему-то этим словам верил, словно чуял в них зерно истины. Причин лгать у татарина не было, для него мы были смертниками, пленниками, которые отправятся на турецкий берег и никогда уже не вернутся назад.

Возможно, в Путивле будет возможность это дело расследовать, размотать эту ниточку. Здесь, в шестнадцатом веке, следствие вели, можно сказать, только одним способом, пытками. А на дыбе в чём угодно сознаешься, хоть в том, что ты готовишь троцкисткий заговор.

— Едут! — крикнул часовой на стене, вырывая меня из раздумий.

Весь острог тотчас же оживился, как же, долгожданная смена наконец-то прибыла. Я тоже поднялся с насиженного места в углу кузницы, отдал брусок Трифону и вышел во двор, посмотреть на эту самую смену и их старшего.

Ворота распахнули настежь, однако всадник в зерцальном доспехе въезжать не стал. Остановился перед воротами, спешился, снял шлем, перекрестился. Боярин Лисицын оказался довольно молодым, не старше тридцати лет, хотя я почему-то представлял себе в мыслях прожжённого хапугу, желчного старика вроде книжного Скруджа. Лицом боярин был красив, смотрел на всё вокруг хитро и насмешливо. Короткая рыжая борода курчавилась, едва прикрывая шею.

— Слава Богу, добрались! — произнёс он.

Данила Михайлович вышел ему навстречу. Они обнялись, как добрые друзья, поприветствовали друг друга. За шумом толпы я не расслышал подробностей, но встречал Данила Михайлович их очень даже тепло, несмотря на опоздание.

Отряд начал заходить в крепость, во дворе которой сразу же стало как-то тесно, внутрь проходили воины, проезжали телеги, доверху нагруженные всяким барахлом. Провизию наши сменщики привезли с собой. Теперь и нам можно собираться в Путивль.

Я поспешил найти дядьку Леонтия. Кругом теперь были сплошь незнакомые лица. Служилые люди с саблями и луками в саадаках, стрельцы с пищалями и бердышами, боевые холопы с рогатинами и прочим разномастным холодняком. Кто-то здоровался со мной, я отвечал машинально, не разбирая, с кем говорю. Память Никитки возвращаться не торопилась, проявляясь лишь небольшими порциями и срабатывая на какие-то определённые, мне неизвестные, триггеры.

Леонтий нашёлся в конюшне, увязывал какой-то мешок к седлу. Упряжи и сёдел тут было с запасом, доставать или покупать не пришлось.

— Дядька, ты как? — спросил я.

Левой рукой он шевелил с трудом.

— Потихонечку, — сказал он. — Что там, приехали? Значит, и нам скоро уезжать. Ну, хотя пока всё передадут, пока лясы поточат, не раньше обеда выйдем. А пообедать-то лучше здесь, а не в дороге, значит, только после него и отправимся.

— Боярин мне этот не нравится, — сказал я.

— Лисицын-то? Ивана Фёдоровича сам великий князь шубой пожаловал за верную службу, — сказал дядька. — Поменьше всяких басурман слушай. Им только волю дай честного человека оклеветать.

Это, конечно, так. Врать иноземцы любят, да так, что у самого барона Мюнхгаузена бы волосы дыбом встали. Кого послушай, так по Москве чуть ли не медведи гуляют и люди с пёсьими головами, а на деле — обыкновенное враньё. Искусство пропаганды родилось отнюдь не в двадцатом веке, даже здесь, в шестнадцатом, очернить чужую страну в своих записках — милое дело для любого купца или путешественника. А из этого уже складывается общественное мнение. Убеди короля и дворян в том, что в той стране на востоке живут не люди, а дикие московиты, не бреющие бород, варвары, и они куда охотнее пойдут воевать против этих самых московитов, пока ты, например, греешь руки на военных заказах.

С пропагандой тоже надо будет разобраться. Но потом.

— Будто государь негодяев каких шубой не жаловал никогда, — буркнул я.

— Ты язык-то окороти! — резко оборвал меня Леонтий. — Не вздумай так вслух где сказать!

— Да ладно тебе, я же не дурак, — сказал я.

— Может, и не дурак, — успокоился он немного. — Будешь басурманам верить — будешь точно дурак.

Я всё же остался при своём мнении. Слишком уж скользким типом выглядел боярин Лисицын.

Вещей у меня после татарского плена осталось немного, как у латыша, так что сборы вышли недолгими. Нищему собраться — только подпоясаться. Зато остальных пришлось ждать ещё долго, несмотря на то, что о скором прибытии Лисицына знали уже давно, и времени на сборы было с лихвой. Леонтий оказался прав, в Путивль мы выехали только после обеда.

Пшённая каша улеглась в пустом брюхе, и мы отправились, верхом и на телегах. Полным составом, предоставив охранять рубежи Московского царства боярину Лисицыну.

В седле ехать было намного приятнее, тем более, что мы не неслись, как ужаленные, а пустили коней шагом, чтобы телеги не отставали. Чтобы не растягиваться чересчур сильно, потому что мы хоть и ехали по своей земле, это всё же была граница с Диким Полем, и татары могли налететь даже с тыла, пройдя засечную черту где-нибудь в другом месте. Приходилось даже на своей территории оставаться настороже.

Долгий путь снова давал мне время поразмыслить. Неизвестно, сколько мы пробудем в Путивле, но одно я знал точно, без дела сидеть нельзя. Я сейчас точно что та лягушка в крынке с молоком, надо барахтаться изо всех сил, чтобы держаться на плаву. Трясти надо, как в анекдоте про обезьяну и прапорщика.

Во-первых, надо разобраться с тем, кто я вообще такой. Я уже понял, что из дворянского рода, боярский сын, младший из двух, но я не то что про вотчину, я даже фамилию свою не удосужился узнать до сих пор. Спрашивать у Леонтия было уже как-то неловко, а память Никитки никаких подсказок не давала.

Во-вторых, нужно как-то расти по службе, чтобы как можно скорее попасть поближе к царю Иоанну Васильевичу. Рядом с троном — рядом со смертью, конечно, но и мы не пальцем деланы, к тому же цель свою я понимал чётко. Спасти Россию от будущей порухи, разорения и смуты. А вдали от царя, гоняя татар и ляхов по украинскому чернозёму, особо не наспасаешь.

В-третьих, царь окружён предателями, двойными агентами и прочей нечистью, место которой на плахе, а не в Избранной Раде, и эту ситуацию необходимо исправлять. Но не массовыми казнями, опричниной и разорением страны, а более элегантно, точечно. Пользуясь послезнанием и всеми остальными методами Шерлока Холмса.

Вот только я понимал, что застрял на порубежной службе окончательно и бесповоротно, до осени. А то и до зимы, пока не встанет лёд на реках, чтобы можно было ехать по ним, как по зимникам, а не по расквашенным до состояния жидкой каши русским дорогам. Может статься, что в этом году в Москву я и вовсе не попаду.

— Дядька! А напомни-ка мне, сколько отсюда до Москвы ехать? — спросил я.

Я попытался хотя бы примерно вспомнить карту Русской равнины. По прямой, наверное, километров семьсот. Но прямых дорог почти не бывает, а тут — особенно.

— А зачем тебе в Москву-то? — спросил Леонтий. — Тем более, отсюда.

— Так это я, подсчёты веду, арифметику вспоминаю, — сказал я.

— Ну, ежели на Покров выезжать, то аккурат к святому Луке и доберёмся, — сказал Леонтий.

Яснее не стало. Это ему, местному, целиком и полностью живущему по православному календарю, даже по византийскому календарю, удобнее было ориентироваться по церковным праздникам, а не по числам. Для меня же эти названия были всё равно что дремучий лес. Но придётся вникнуть и выучить, православие тут это не просто покрасить яйца на Пасху или сходить на кладбище в день поминовения усопших, православие тут определяет всё. Православный, значит, свой. Мусульманин или схизматик, католик, значит, чужак. А с такими тут разговор короткий.

— А если сейчас ехать, например? — спросил я.

— Ну, недельки через две, — пожал плечами Леонтий. — Это уж как дорога ляжет. И смотря как ехать. Верхом, али с обозом. На ямских, на перекладных, али на своей. А то и вовсе пешком, как паломники. Всё по-разному будет.

Он не удивлялся моим глупым вопросам, на то он и дядька, чтобы учить и воспитывать. Не только для того, чтобы прикрыть собой в битве, случись такая необходимость.

— Понял, — вздохнул я.

На машине эти семьсот километров можно было бы проехать за день, часов за десять. И это с остановками на отдых.

— А до Путивля сколько ещё? — спросил я.

— Ну… К вечеру-то доедем, — сказал он.

Да, медлительность здешней жизни и здешнего передвижения изрядно меня бесила. Хотя, пересекая эти просторы верхом на лошади, я гораздо яснее понимал, насколько огромна и велика наша страна. Даже при том, что большая её часть ещё не присоединена к Московскому царству.

— Дядька, а ты в Казани был? — спросил я.

Леонтий огладил бороду, мечтательно глядя вдаль.

— Как же, бывал! И там тоже татар бивал! — усмехнулся он. — С батюшкой твоим, вестимо. И на том порубежье послужить довелось.

Казань брал, Астрахань брал.

— Не в самой Казани, конечно… В том походе-то батюшка твой без меня обошёлся, я-то к тебе приставлен был, — с некоторым сожалением произнёс Леонтий. — Но татары мою саблю-то наверняка помнят!

— А меня чего не взяли? — хмыкнул я.

— Дык! Мал ты ещё был, хоть и просился, чуть ли не до слёз, — усмехнулся дядька. — Федьку и того не взяли, а на два года тебя старше!

Ага, ну, хотя бы имя старшего брата теперь известно. Фёдор Степаныч.

Наличие брата закрывало мне возможность унаследовать отцовское имение, но происхождение и благородную кровь никуда не денешь. Наоборот, я считал управление поместьем совершенно чуждым для меня занятием, скучным и неинтересным. Разве что выстроить на его базе аналог научно-исследовательского института, чтобы, пользуясь послезнанием, толкать вперёд научно-технический прогресс, но это можно сделать и в отцовском, и в братском имении.

Тем более, что наличие поместья накладывало определённые обязательства. Например, выставить к определённому сроку необходимое количество воинов. Сам ты пойдёшь, детей боярских вооружишь или холопов отправишь, не так важно, но людей вооружить обязан. Вынь да положь. Я уж лучше обойдусь как-нибудь без этого. Гораздо лучше будет проникнуть на государеву службу, служить лично царю за денежный оклад.

Стены Путивля показались перед нами совершенно внезапно. Леонтий снова оказался прав, добрались лишь к вечеру, но пока ещё не стемнело, и золотые маковки церквей блестели в лучах заходящего солнца. Проходя через ворота, все молча крестились на надвратную икону, выцветшую на солнце, но в которой всё ещё угадывался лик Спасителя. Я, само собой, перекрестился тоже. Выделяться из коллектива нельзя, хотя подобная набожность была для меня в новинку. Раньше я посещал церковь раз в год, не больше, и подобными ритуалами не заморачивался.

Внутри, однако, Путивль ничем особенным не выделялся. Деревня деревней, с такими же крестьянскими избами и огородами, разве что под защитой городских стен. На стенах, кстати, я успел заметить две лёгкие пушечки, а караул у ворот несли городские стрельцы с пищалями. Путивль тоже считался частью засечной черты, обороняющей Русь от набегов из степи, и службу здесь несли непрерывно.

— Слава те, Господи, добрались, — размашисто перекрестился дядька.

Я, хоть никаких опасностей в пути и не заметил, всё же понимал, что мы, в теории, могли и не добраться.

— Так, и дальше что? — спросил я.

— Воеводе показаться надо, — пожал плечами дядька. — В острог и идём.

Путивльский острог, как иначе называли центральную крепость, в которой жил воевода и были сосредоточены все городские службы, был окружён слободами, мимо которых мы сейчас и ехали. Среди прохожих больше было военных, нежели гражданских, но встречались и бабы в довольно диковинных для меня нарядах. Некоторые даже с чернёными зубами, что вообще выглядело ужасающе, но здесь, видимо, считалось последним писком моды.

Возле острога наш караван остановился, Данила Михайлович проехался вдоль строя, выбирая, кто отправится с ним к воеводе. Не тащить же обозы с собой.

Указующий перст боярина вдруг показал на меня в числе прочих.

— Ты, ты и ты! За мной! Остальные, по местам, старшие, командуйте! — громко произнёс Данила Михайлович.

Я тронул пятками кобылу, отправляясь следом за ним. Внутри нарастала какая-то смутная тревога, которую я не мог объяснить до конца.

Глава 5

Путивльский воевода оказался крепким сухопарым мужчиной слегка за тридцать. Принял он нас в светлице, можно сказать, в рабочем кабинете, где он писал что-то на пергаменте, стоя за деревянным пюпитром. Позади него стоял резной шкаф, в котором на полочках лежали свёрнутые пергаменты, в углу стоял массивный сундук, укрытый медвежьей шкурой. Одет воевода был в яркую жёлтую ферязь, шитую бархатом, опоясан саблей, на рукояти которой поблескивал крупный сапфир.

Он выводил на пергаменте ровные строчки большим гусиным пером, и нам пришлось ждать, пока он соизволит обратить на нас внимание. Воевода положил перо на пюпитр, посыпал лист пергамента мелким жёлтым песком. Повернулся к нам.

— Долго вы в этот раз, Данила Михалыч, — сказал он. — Припозднились.

— Так ведь пока смена не пришла, Матвей Иваныч, станицу покидать невместно, — сказал наш старший. — Боярин Лисицын как явился, так и мы выехали.

— Не больно-то он спешил, шельма… — проворчал воевода. — Всё ли в остроге ладно?

— Службу несём, Матвей Иваныч, — сказал боярин. — Намедни вот дозорных татары побили, в полон взяли. А ведь уже смениться пора было!

— Большой полон? — уточнил воевода.

— Нет. Да и вернулись они все, — махнул рукой Данила Михайлович. — Кто жив остался. Да и чего я, вон, новик пусть и доложит.

Я внезапно оказался в центре всеобщего внимания, воевода поднял на меня пристальный взгляд. Я понял, что не могу подобрать нужных слов. Не начинать же с «товарищ воевода, разрешите обратиться».

— Ну, не робей, — сказал Матвей Иванович. — С татарами так не робел, раз живым из полона ушёл, и тут нечего.

— Мы в дозоре ехали, — пожал плечами я. — Из-за перелеска татары налетели, бой завязался. Кого посекли, кого застрелили, больше их было. Меня вот арканом спутали, и ещё пятерых наших пленили.

Я кратко пересказал всё без утайки. И как пленили, и как мы выбрались. Героем себя не выказывал, но и заслуг не преуменьшал.

— То, что вас в полон взяли, конечно, плохо, — выслушав мой рассказ, сказал воевода. — Но то, что живыми выбрались, да ещё и татар побили, это хорошо. Дважды подумают теперь, перед тем, как к нам полезть. Как, говоришь, зовут-то тебя?

— Никита, — просто сказал я.

Данила Михайлович покосился на меня, как на дурака.

— Сын боярский это, Никита Степанов сын Злобин, — вместо меня сообщил он. — Татарин его давеча в сшибке по голове рубанул, вот он и теряется.

— Да? Ну ты, новик, едва поверстаться успел, а уже и славы ратной добыл, и кровью своей землицу окропил, — усмехнулся воевода. — Ладно, всё едино тебе ныне отдых положен. Государевым приказом, раз ты из татарского полона вернулся. И всем, кто с тобой там был. Там и рану свою залечишь.

— Отдых? — не понял я.

— До следующей весны, вестимо, — сказал воевода. — Понимаю, не хочется. Дома засмеют, что не весь срок выслужил, и славы ратной охота, татар бить. А приказ государев есть приказ, поперёк него не пойти. Вот я бы и сам с Данилкой Адашевым на Крым пошёл. Ан нет, тут сижу, в Путивле, потому что государь так повелел. В Сибирь прикажет — в Сибирь пойду.

Я чуть от радости не заорал. Отдых. Свобода. Ради такого можно было и в татарском плену побывать. Подозреваю, все остальные об этом приказе давно знали.

Ещё и вопрос с моей фамилией был наконец снят. В прежней жизни я носил другую. Ладно хоть имя осталось то же самое, и мне не пришлось привыкать к новому. Воспоминания из прошлой жизни теперь казались чем-то далёким, смутным, размытым. Я не мог вспомнить ни имени своей жены, ни места первой работы, зато помнил всякую чушь вроде скорости полёта пули АКМ или угол наклона лобовой брони Т-34. Это немного пугало и тревожило. Я всё меньше становился пенсионером Никитой Степановичем и всё больше — новиком Никиткой.

— Благодарствую, — опомнившись, произнёс я, слегка поклонившись.

Ко мне воевода тут же потерял интерес, дальше разговор у них пошёл о «зелье ручном и пушечном», сколько чего сожгли за время службы, и так далее. Обычный доклад подчинённого старшему. Продлился он недолго, Данила Михайлович докладывал исключительно по делу, не растекаясь мыслью по древу и не перескакивая на отвлечённые темы.

Из острога направились в Стрелецкую слободу, где уже расположились все остальные. Как водится, после долгой дороги топили баню, смыть дорожную пыль, а где баня, там и пиво, и всё остальное. Возвращение со службы отмечали с размахом, празднуя то, что остались живы сами, поминая павших и похваляясь совершёнными подвигами.

Хорошую баню я всегда любил, а тут баня оказалась что надо. Жарко натопленная берёзовыми дровами, с одуряюще густым паром, мягкими вениками и ледяной колодезной водой. Напарился так, что растёкся на лавке в предбаннике и чуть не уснул там же. Выручил, как всегда, Леонтий.

— Вставай, Никитка, светелку твою покажу, — позвал он, видя, что я уже готов отключиться.

Многие после такого празднования и в самом деле спали прямо там, где приземлились, на лавках, на полу, но что позволено Юпитеру, то не позволено быку, и мне нельзя было валяться где попало, словно простому смерду. Урон чести. Я и так уже несколько раз её чуть не уронил.

Комнатка мне досталась хоть и тесная, зато отдельная. Не придётся спать в компании холопов и всех остальных, немного уединения — самый ценный подарок, какой только может быть. Однако, хоть до кровати я и добрался, всё равно, упав на перину, заснул прямо в чём был, в длинной холщовой рубахе и портах.

А утром пришлось страдать. Похмелье настигло молодой пятнадцатилетний организм с невиданной силой, хотя я, помню, в своё время мог пить пиво литрами, а наутро бежать на пары или на работу, как ни в чём не бывало. Пиво тут, видимо, химозное, из порошка. Какое-то не такое. Но я нашёл в себе силы встать и присоединиться к компании таких же страдальцев.

Завтрак сначала в горло не лез, но после крынки рассола, любезно предоставленной мне из общих запасов, мне немного полегчало.

— Леонтий… А ты знаешь, что нам отпуск положен? — спросил я слабым голосом.

Вчера как-то всё было недосуг, да и говорить о делах во время пьянки я никогда не любил.

— Как полоняникам? Так ведь мы и дня там не просидели, — удивился дядька.

— Воевода сказал, — пожал я плечами. — Матвей Иванович.

— Ну, раз Матвей Иванович… — протянул дядька. — Тогда, знамо, собираться надо, с казённого-то кошта снимут. Домой поедем, значит. Матушка твоя обрадуется.

— Это что, всем отпуск? — спросил Юрий.

— Кто у татарвы погостил, — кивнул я.

— Понятно, что не у ляхов, — сварливо процедил новик. — Послужить не успел, уже сбегаешь, да?

Я нахмурился. Он и раньше ко мне цеплялся временами, а теперь, после нашего совместного приключения, словно с цепи сорвался. Не вынес, наверное, того, что я оказался на время нашего возвращения старшим. Как же, новик, первогодок. Не то что он, бывалый, опытный. Второй раз в сторожах.

— Не сбегаю, а еду сил набираться, согласно царскому повелению, — сказал я. — А ежели ты возражения на этот счёт имеешь, письмо напиши. В Кремль.

— Ах ты, собака! — вскинулся Юрий.

Я тоже вскочил на ноги, внезапная вспышка адреналина заставила меня позабыть про похмелье. На поясе у меня висел нож, но Юрий находился слишком далеко от меня, чтобы вот так сходу броситься в драку.

Как назло, в данный момент мы с ним были единственными благородными людьми, и остановить ссору было некому. Холопы не вмешивались, и правильно делали.

— Собака… В моей псарне у собак родословная длиннее, чем у тебя. Звери умные, верные, — криво усмехнулся я. — И лают-то, в отличие от тебя, только по делу.

Среди холопов послышались смешки. Дядька незаметно толкнул меня в бок, мол, прекращай, но меня уже понесло.

— Не будь мы на службе… — багровея, процедил Юрий.

Это должно было быть угрожающе, но из его уст это прозвучало потешно.

— Ты бы расплакался, да? — усмехнулся я.

Он проорал что-то невнятное, но совершенно точно оскорбительное, выскочил из-за стола, понёсся ко мне, намереваясь если не убить на месте, то как минимум покалечить. Сейчас холопы всё же вмешались, попытались его остановить.

Юрий остановился посреди комнаты, принял горделивую позу, вспомнив про честь. Понял, видимо, что ведёт себя несоответственно статусу дворянина.

— Это ты, Злобин, холоп, худородный! Прадед твой у князей Стародубских навоз в конюшнях чистил! Найди себе такого же, как ты, холопа, и с ним перелаивайся! А мы, Белкины, никому не кланялись никогда! — выпалил он.

Получилось у него не слишком-то убедительно.

— А ты не прадедами похваляйся, а своими деяниями, — сказал я. — Что-то я не заметил, чтоб хоть один татарин от твоей сабли голову сложил. А что до худородности, так все мы от Адама родословную ведём.

Юрий дёрнулся, как от пощёчины, фыркнул и спешно вышел, я же остался в зале, ковырять ложкой остывший уже завтрак. Дядька наклонился ко мне поближе.

— Зря ты, Никит Степаныч, так, — зашептал он. — Друзья у него… И при дворе, и в Приказах, и среди бояр…

— Будто у Злобиных друзей нигде нет, — буркнул я.

— Есть. Но у них больше, — сказал дядька.

— Всё равно уезжаем отсюда, — сказал я. — Собираться пора, Леонтий.

— Было б что собирать… — вздохнул он.

Однако собирать было что. Тем более, что путь предстоял неблизкий. Даже не до Москвы, а ещё дальше. Вотчина моя, оказывается, находилась под Суздалем. Вернее, не моя, отцовская, и по наследству она перейдёт Фёдору, но ехать мне предстояло именно туда. Собственного поместья я пока не заимел, повёрстан был денежным окладом, который мне выдали сразу же, на сборы. При том, что собраться в поход мне всё равно помог отец, из собственного арсенала.

Так что выданное жалованье, если я его не пропил раньше, должно всё ещё быть где-то у меня. Татары у меня никаких денег не отбирали, хотя обыскали тщательно.

— Дядька! — позвал я, надевая куяк в своей светёлке. — А деньги у меня есть, не знаешь?

— Как же! — хмыкнул он. — Четыре рубля! В куяке зашиты, в подкладе. Да у меня часть на хранении.

Я мысленно похвалил Никиткину предусмотрительность. В здешних ценах я пока вообще не ориентировался, но представлялся мне рубль почему-то большой золотой монетой, как положено, с двуглавым орлом на реверсе. Реальность оказалась куда прозаичнее.

Куяк, то есть, стёганку с нашитыми сверху железными пластинами, я за особо ценный предмет не считал, бросая его где попало. Как оказалось, зря. В нём оказалось зашито почти двести грамм мелких серебряных монеток-чешуек с копьеносцем на аверсе и буквами на другой стороне. Будь татары хоть чуточку понастойчивее в обыске, или если вдруг кому-то из них понравилась бы моя броня, то плакали бы мои денежки. С другой стороны, кошель с деньгами отобрали бы совершенно точно.

Потемневшие от окисления серебряные копейки выглядели максимально разношёрстными, но обрезков среди них не было. Да и по весу они выходили примерно одинаковыми, насколько я мог определить, покачав две монетки в ладонях. Но это всё неважно, важнее то, что я больше не был нищим. Да и в бедняки меня теперь записать было сложно. Вероятнее всего, это было моё годовое жалованье.

Я ссыпал деньги в пустой кошель, подвесил на пояс рядом с саблей. Самое время немного потратить честно заработанные рубли.

— Леонтий! В дорогу-то припасами закупиться надо, наверное? — спросил я.

— Что, деньга ляжку жжёт? — хохотнул дядька. — Всё есть у нас.

— А гостинцы родным? — выдал я убийственный аргумент, оспорить который дядька не сумел.

Гостинцев не было. Немного трофеев осталось после той стычки, в которой Никитка получил по черепу, но дарить засаленную татарскую шапку я не стал бы даже нищему на паперти.

— Так может, лучше в Москве, по дороге заехать купить? — предложил дядька.

Предложение заманчивое, конечно. Но посмотреть на здешний торг мне хотелось уже сейчас. До Москвы ещё хрен знает, сколько добираться.

— Там тоже заглянем, — сказал я. — И здесь посмотрим.

Поэтому прежде, чем отправиться по дороге на Орёл, попрощались со всеми сослуживцами, зашли к Даниле Михайловичу, выслушали пожелания доброго пути и поехали на путивльское торжище. Верхом на татарских лошадках, при полном параде. Жаль, заводных коней не имелось, навьючивать барахло и припасы пришлось рядом с седлом, так что ехать мы могли только шагом. Мчаться галопом не получится, чай, не на мопеде, лошадиная сила всего одна.

И всё-таки город больше напоминал мне большую деревню. Вокруг пахло конским навозом, улицы, ничем не вымощенные, выглядели пусть не болотом, но одной сплошной грязной лужей. Я порадовался, что еду верхом, и мне не приходится размешивать эту грязь сапогами или лаптями.

Только в центре, возле острога, под грязью иногда проглядывали вымощенные дощечками тротуары. Торговые ряды расположились именно там. Именно ряды, причём каждый ряд торговал своим собственным видом товаров. Мясницкий ряд, суконный, шапочный, калашный, житный, и так далее. Совсем небольшие, всё-таки, не Москва, а всего лишь маленький пограничный городок, но даже здесь было на что взглянуть. Особенно мне, пришельцу из будущего.

Купцы и лоточники наперебой зазывали народ, отчего на торжище стоял небывалый гомон. Люди перекрикивали друг друга, отчаянно торговались, ругались, сплетничали и делились новостями. Тут же высокий широкоплечий глашатай в ярком красном кафтане зачитывал горожанам последние царские указы.

Я глазел по сторонам, улыбаясь, как ребёнок, попавший в магазин с игрушками. Возле торжища мы с Леонтием спешились, привязали лошадей к коновязи, за которой присматривал бородатый стрелец с въевшимися чёрными пороховыми точками на лице.

— За кошельком поглядывай, махом срежут, — предупредил дядька.

Он держался чуть позади, пока я степенно двигался через толпу, разглядывая товары на лотках и прилавках.

— Леонтий, в дорогу-то точно всё есть? — спросил я.

Пришлось повторить дважды, чтобы дядька услышал меня в этой суматохе.

— Ну… Крупы можно взять, соли немного… Вино если пить будешь, то вина не помешает, — сказал Леонтий.

— Нет, без вина, — сказал я, до сих пор ощущая тяжесть утреннего похмелья. — А вот остальное возьмём.

За крупой направились в житный ряд, где торговали житом, то есть, зерном. Торговаться и выбирать я предоставил дядьке, а сам пошёл искать гостинцы родным. Хотя бы матушке, которую я в глаза не видел, но проявить вежливость мне всё равно ничего не мешает.

Сначала прошёлся до ювелирки, поглазел на жемчуга и монисто. Тут у каждой лавки, помимо продавца, стоял ещё и охранник с дубинкой, зорко следящий за шаловливыми ручонками местных воришек. Ни цена, ни внешний вид украшений меня не устроили, поэтому отправился за самым простым подарком, какой только сумел придумать, за платочком.

Ткани, среди которых я с удивлением обнаружил даже шёлковые, оказались гораздо дороже, чем я предполагал, но я быстро понял, почему. Механический ткацкий станок ещё не изобрели, и всё приходилось ткать вручную, тяжёлым женским трудом. Поэтому я взял на подарки несколько цветастых ситцевых платков. Мелочь, а всё равно будет приятно.

Даже не торговался. Дал, сколько запросили, чем, наверное, изрядно удивил всех, но торговаться я никогда не любил. Ни когда продавал что-то, ни когда покупал. Переплатил, конечно, но я на этот счёт не переживал. Забрал платки, аккуратно свёрнутые и сложенные стопочкой, поблагодарил купца, и побрёл к выходу с торжища, где меня уже дожидался дядька.

— Готов ехать? — спросил он.

— Всегда готов, — отозвался я пионерским девизом.

— Значит, едем, — заключил дядька.

Я забрался в седло, тронул пятками Гюльчатай, которая уже привыкла к новому имени и новому хозяину. Мы неторопливо поехали к северным городским воротам. Москва, жди. Я уже еду.

Глава 6

Следующие несколько дней оказались наполнены однообразной рутиной, от которой голова шла кругом. Пока светло — едем. Когда темно — отдыхаем. От мерного цоканья копыт и постоянной тряски начинало казаться, что они преследуют меня даже ночью и на привалах.

Ночевали зато хотя бы не в чистом поле и не под кустом, а на почтовых станциях, ямах, равномерно расположенных вдоль всей дороги. Да, платно, но зато я спокойно отдыхал на мягкой постели, а не ворочался у костра, подложив под голову седло.

Поначалу много разговаривали с Леонтием, я расспрашивал его обо всём подряд, ссылаясь на потерю памяти, даже о самых дурацких вещах, которые настоящему Никитке и в голову бы не пришло спросить. Леонтий, однако, стойко терпел мою назойливость, отвечая на все расспросы, порой совсем чуть-чуть не дотягивающие до полноценного допроса. Вскоре, однако, ручеёк моей фантазии иссяк, и остаток пути мы ехали молча. Дядька, кажется, только обрадовался.

Ехали, впрочем, настороже, в боевом облачении, несмотря на жару, и только миновав Тулу, позволили себе немного расслабиться. Границы, хоть и охранялись на протяжении всей засечной черты, всё равно оставались дырявыми, как решето, и даже на русской территории всегда имелись шансы напороться на степняков.

Они ведь очень часто действовали хитро, скрытно, малыми группами проникали через границу, обходя заставы, углублялись на сто-двести вёрст вглубь России, не разводя костров и не привлекая внимания, там разворачивались и прочёсывали всё широкой гребёнкой, уводя полон, грабя и сжигая всё на своём пути.

Но степняки нам в этот раз не встретились. Встречались паломники, бродячие артисты, крестьяне, отбывающие ямскую повинность, возницы на телегах, монахи, юродивые, конные патрули из таких же, как мы, сторожей, пастухи с дубинами, коробейники со всякой всячиной.

Встретились и лесные тати.

Мы как раз въехали в лес, дорога вилась между высоких сосен, проторенная колея безошибочно указывала путь. За дорогой следили, это было заметно, по крайней мере, вырубали подступающий к ней подлесок. И всё же появление шестерых заросших молодцев на дороге стало для меня неожиданностью.

— Стой, приехали! — насмешливо произнёс один из них, чернобородый мужик в простом зипуне.

Трое вышли на дорогу, загораживая путь и поигрывая разномастным оружием, ещё трое затихарились у обочины, как засадный полк. Одеты были кто во что горазд, с чужого плеча, вид у всех был опасный, бывалый.

— Броньки сымайте, сабли, кошельки, — потребовал другой, седой мужик с мёртвыми рыбьими глазами. — Не то хуже будет.

— Да и с коней слезайте, не нужны вам кони-то больше, — хохотнул третий, улыбчивый паренёк с длинным белесым шрамом поперёк морды.

Я положил руку на саблю.

— А вот это ты, барчук, зря, поранишься, — сказал рыбоглазый, поигрывая кистенём. — Самострел с пяти шагов метко бьёт, даже слепой управится.

Сзади послышался шорох, ещё двое разбойников заходили за спину. Как раз-таки с охотничьими самострелами в руках. То есть, арбалетами. Заряженными и взведёнными, готовыми к бою. Нажми только на рычаг, и двумя трупами станет больше, а тульские разбойнички станут богаче на четыре рубля серебром, и это не считая брони, коней и оружия. Такого я им позволить не мог.

— Дядька, напомни-ка, какое наказание за разбой? — спросил я, пристально глядя в глаза чернобородому, который тут, похоже, был главным.

— Так вешают, Никит Степаныч, — сказал дядька, отчего-то резко вспотевший.

— Мужички! Слышал я, разбойники тут шалят, в здешних лесах, — сказал я.

Разбойники засмеялись, словно я произнёс какую-то дико смешную шутку.

— Как же! Ивашка Хлыст со своей шайкой, да Третьяк Сизый, да ещё всякие! — сказал паренёк со шрамом.

— Вот и я про них слыхал, — кивнул я. — Вы, может, нас до Каширы проводите?

— А может, мы просто с тебя зброю снимем, а, барчук? — спросил чернобородый. — Меньше мороки.

— Меньше получите, — пожал плечами я. — В Кашире меня родич ждёт, Фёдор Басманов. Так я вам рубль серебром сейчас за проход дам, и десять рублей ещё у него займу.

— Никит Степаныч… — тихо произнёс дядька.

— Тихо, — проворчал я.

— Постой, барчук, покумекать надо нам. Тришка, самострела с него не своди, понял?! — сказал чернобородый.

Я обернулся и посмотрел в глаза молодому парнишке с тяжёлым охотничьим самострелом. Он обильно потел и часто моргал, заметно нервничая, и я нашёл в себе силы ему улыбнуться. Словно я здесь хозяин ситуации.

Тришка караулил нас один, его товарищ отошёл к остальным, обсудить моё предложение, и парнишка теперь водил арбалетом из стороны в сторону, целясь то в спину мне, то в спину Леонтию. Руки чесались выхватить саблю, развернуть коня и снести башку этому безусому идиоту, избравшему для себя путь разбойника, но я понимал, что не успею. Нажать на спуск он успеет раньше, а там и второй стрелок подоспеет, и все остальные тати. Да и промахнуться с такого расстояния даже слепому будет трудно, тут разбойник был абсолютно прав. А руки у Тришки хоть и дрожали, но не настолько, чтобы металлический наконечник болта выходил за пределы моего силуэта.

— Рубль, говоришь? — окликнул меня тать.

— Серебром, новгородками, — ответил я, приподнимаясь и ёрзая в седле.

Жаль, что после татарского плена ни у меня, ни у Леонтия не осталось луков и стрел, только сабли да ножи. Так можно было бы отъехать на небольшое расстояние и расстрелять негодяев, даже здесь, в лесу. Даже моих, весьма скромных навыков на это хватило бы.

— Предложение твоё заманчивое. И грех на душу брать не придётся, — сказал чернобородый. — Только зброю всё одно сымайте. Раз уж вы под нашу защиту попросились.

— Опозорить меня решил?! — вскинулся я.

— Тогда слово дай. Что саблю до самой Каширы не тронешь, — предложил атаман.

Я размашисто перекрестился, а затем достал нательный крестик и прикоснулся к нему губами.

— Давай свой рубль, барчук, — ухмыльнулся разбойник.

Я мельком оглянулся. Тришка, явно обрадованный тому, что ему не придётся стрелять в людей, опустил самострел, нарушив прямой приказ.

За что и поплатился.

Я резко дёрнул поводья, разворачивая лошадь и одновременно выхватывая саблю, рубанул наотмашь, задев Тришку самым кончиком клинка. Этого хватило, чтобы ярко-алая кровь брызнула вверх, а парень начал заваливаться набок, выпуская арбалет из слабеющих рук.

— Дядька, бей! — рявкнул я, устремляясь уже к следующему противнику.

Самыми опасными были как раз арбалетчики. Болт из такого самострела мог бы запросто ссадить меня с седла, а то и прошить насквозь.

Дядьку два раза упрашивать не пришлось, он мигом смекнул, что делать, тоже вытянув саблю из ножен.

Гюльчатай добралась до второго арбалетчика в два широких прыжка, я немедленно рубанул саблей, но этот, более опытный, закрылся своим оружием и остался жив. Разрубленная тетива самострела хлестнула его по щеке, оставляя жгучую красную полосу, но это лучше, чем лежать в луже собственной крови.

Чей-то кистень мелькнул тёмным пятном, мне лишь чудом удалось от него увернуться, гарцуя на кобыле и размахивая саблей во все стороны. Пеший конному не товарищ, и остальное было уже делом техники. Будь у них побольше арбалетчиков, может, и выгорело бы, но они понадеялись взять нас на банальный испуг.

— Никитка, плашмя бей! — выкрикнул Леонтий, лихо орудуя собственной саблей.

Он успокоил уже троих, я старался не отставать. Совету я всё же последовал, чуть развернул саблю, оглушая негодяев, а не обагряя клинок их кровью. Зачем пачкаться.

Кто-то из татей всё-таки достал меня кистенём, тяжёлый свинцовый грузик впечатался в железные пластины куяка, выбивая у меня весь воздух из лёгких. Разбойник за такую шалость немедленно поплатился, щадить и оглушать я уже не стал, рубанул от всей души, взрезая и кожу, и кости.

Последние из негодяев бросились бежать, рванули в лес, к чащобе, но здесь лес пока был не настолько густой, чтобы нельзя было их догнать на лошади, и мы с Леонтием догнали каждого.

Спустя несколько минут жаркой сечи мы спешились, чтобы добить раненых. Добивал больше дядька, я же ходил, злобно поглядывая на трупы и связывая оглушённых.

— Ну ты, Никит Степаныч, даёшь, — проворчал Леонтий. — Я ж ведь и сам поверил, что ты им серебро отдать готов!

— Если бы ты не поверил, то и они бы не поверили, — мрачно сказал я.

— А побожился ты им зря, — добавил дядька. — Грешно.

— Отмолю, — сказал я. — Да и не обещал я им ничего. Я им сказал, что саблю не трону? Не говорил.

— А я ещё думаю, надо было в Путивле-то хоть к причастию сходить! — улыбнулся Леонтий. — Думаю, так и помрём сегодня, не исповедавшись!

— Не помрём, — сказал я. — Подранки эти тебе зачем? Зачем глушить сказал?

Дядька коварно улыбнулся.

— Так ведь схрон у них тут наверняка где-то поблизости, — произнёс он. — Думаешь, мы тут первые, кого они так щипать вздумали? Ха, да конечно!

— Значит, днёвку устроим? — спросил я. — Отойдём только… А то здесь… Кишками воняет.

— Отойдём, — согласился дядька. — Ты отходи, а я тут… Поспрашиваю.

— Что хочешь делай, — сказал я, хватая поводья своей кобылы, чтобы увести её в сторонку.

Я отошёл с лошадью чуть в сторону от дороги, кинул поводья на берёзку, ослабил подпруги, а затем принялся стаскивать с себя куяк. Под рубахой расплывалось большое синее пятно, но рёбра, вроде бы, уцелели. Ощущения всё равно не из приятных.

Пособирал немного валежник, надрал бересты, развёл небольшой костерок. Вскоре с подветренной стороны послышались вопли разбойников, осмелившихся поднять руку на боярина Злобина. Я не вникал, чем там занимается Леонтий, пусть развлекается как хочет.

В остальном денёк был пригожий, светлый. Омрачали его только мольбы о пощаде, то и дело звучащие со стороны дороги, но я старался не слушать.

Я неторопливо начал варить кулеш, раз уж мы всё равно остановились тут на днёвку, насыпал пшена в котелок, залил водой. Душа просила жареной картошечки со сметанкой, с лучком, да под стопочку хорошей водки, но нет, придётся снова жрать, что дают. Картошку сюда ещё не завезли.

Вскоре вернулся Леонтий.

— Ты ранен, что ли? — насторожился я.

— Это ихняя, — отмахнулся дядька. — О, кулеш! Молодец, Никита Степаныч, озаботился!

— Чего разузнал? — спросил я.

— Ай, ничего толком, — скривился он. — Ты их атаману башку надвое рассёк, начисто, как кочан капусты. А эти… Так, на побегушках. Один и вовсе из соседней деревни, прибился к ним.

— И чего? — спросил я.

— А ничего, — хмыкнул дядька, запуская ложку в котелок. — Вон, висят все рядком. Доброе дело, считай, сделали.

— Зря, получается, возился? — спросил я.

— Ну как это! Нет! Про логово-то своё они мне поведали, как попу на исповеди, это про схрон с добром только старшой знал, — покручивая жирные от кулеша усы, сказал дядька. — Тут недалече. До вечера обернёмся, не сильно-то и задержимся. Если ты, конечно, Никит Степаныч, не против.

— Да почему бы и не сходить, — пожал я плечами. — Любопытно глянуть, как лихие люди живут.

— Опасаюсь я, как бы в логове том охраны не было, чай, не ввосьмером же они на промысел ходили, — задумчиво протянул Леонтий. — Но даже если и охрана, то всё одно, глянуть надобно. Поиздержались мы, да ещё с этим полоном, ети его…

Тут дядька был абсолютно прав, татарский плен не только предоставил нам отпуск со службы, но и лишил многих ценных вещей. Одна только сабля, к примеру, стоит рублей восемь, и хоть мы обзавелись другими, этот татарский кусок железа ни в какое сравнение не шёл с той саблей, что была у меня прежде. Добрый строевой конь, плюс один заводной мерин, это ещё рублей десять сверху без учёта седла, уздечки и прочей сбруи. Да, Гюльчатай оказалась неплохой послушной лошадкой, но степные кони не слишком-то хорошо годятся для боя или долгой скачки, они малорослые и не самые быстрые. Хорошо, что мне удалось сохранить свой куяк и шлем, не то пришлось бы тратиться ещё и на доспехи. Лук в саадаке и стрелы в зависимости от качества потянут ещё рубля на три-четыре. А чтобы собрать одного боярина в поход с нуля, нужно потратить рублей пятьдесят, не меньше, и мне повезло, что Никитке помогал отец, да и Леонтия собирать мне не пришлось. Но это было перед походом, а теперь — крутись как хочешь.

— Сейчас тогда поедим, да можно ехать, — сказал я. — Лишь бы они тебе в какую-нибудь топь дорогу не указали.

— Не, я поспрашивать-то умею, — рассмеялся дядька.

Доели кулеш, облизали ложки, убрали в чехольчики на поясе. У меня — замшевый, у дядьки попроще, из холстины. Разметал сапогом угли, затоптал тщательно, чтобы не случилось пожара, оправился. Можно ехать.

Разбойничье барахло дядька сложил в один большой мешок. Пригодного к употреблению или продаже хабара оказалось немного, не тащить же с собой окровавленные тряпки и засаленные портки, поэтому брали только железо. Топоры, ножи, в хозяйстве всё сгодится.

А потом отправились к разбойничьему логову, углубившись в лес по едва заметной тропке-стёжке, петляющей меж деревьев. Ехали след в след, шагом, настороже. Леонтий первым, я за ним.

Тульские леса в этом времени оказались удивительно густыми, и мы быстро упёрлись в непролазную чащу.

— Ну, дальше пешком придётся, — сказал Леонтий, хотя лично я думал, что нам пора возвращаться к дороге.

— Коней тут бросим, что ли? — не понял я.

— Почему сразу бросим? Оставим ненадолго, — сказал он.

— А если волки? — спросил я.

Помнится мне, волки чуть ли не до начала двадцатого века оставались огромной проблемой. Резали скот, забредали в деревни и города, и так далее. И не только на Руси, но и в Европе, иначе легенды про оборотней и волколаков просто не появились бы.

— Волков бояться — в лес не ходить, — усмехнулся Леонтий.

Я спешился, качая головой. Не хотелось бы мне остаться без лошади посреди леса.

Тропка, однако, вела нас дальше, через бурелом, и продравшись сквозь него, мы увидели небольшую полянку и несколько хижин возле маленького ручейка. Я немедленно схватился за саблю, Леонтий тоже вытянул свою.

Оружие, впрочем, не понадобилось. Из крайней хижины вышла старуха с корытом в руках, не обратив на нас никакого внимания. Седая и древняя, она была если не свидетельницей крещения Руси, то как минимум застала татаро-монгольское иго.

— Вернулися, сынки? — прошамкала она, сослепу приняв нас за членов банды.

— Ага, — хмыкнул дядька, убирая саблю в ножны и по-хозяйски оглядывая бандитский хутор.

На полянке стояли буквально четыре шалаша из жердей, у коновязи стоял мерин, потряхивая гривой. Значит, можно и наших коней сюда провести.

— Дядька, я за лошадьми схожу, — сказал я, продираясь обратно через бурелом.

Пусть придётся идти в обход, но мне спокойнее, когда наши кони рядом с нами. А мерина можно будет взять как заводного или вьючного, всё лучше, чем перегружать и без того уставших лошадей.

Я вернулся за Гюльчатай и дядькиным конём, начал искать обходной путь. Просто обогнул бурелом, вышел к ручью и пошёл вдоль бережка.

Когда я вернулся, Леонтий уже деловито обыскивал хижины, вытаскивая всяческую рухлядь на улицу. Меха, выделанные шкурки, отрезы ткани, одежда, сапоги, оружие, словно он обыскивал не разбойничьи шалаши, а пещеру Алладина.

Старуха, как ни в чём не бывало, черпала в корыто воду из ручья, напевая себе под нос какую-то заунывную песенку. Она, похоже, даже и не поняла, что на самом деле произошло. Мне даже стало как-то неловко. Мы ведь, наверное, повесили кого-то из её родичей, да и вряд ли одинокая старуха сумеет вообще выжить в такой глуши. А оставлять её на произвол судьбы… Сомнительно. Уж лучше бы нам тут встретились ещё разбойники. Мне было бы гораздо проще сделать выбор.

Глава 7

Пока потрошили логово, даже забыли про время. Настолько, что начало уже смеркаться, так что я расседлал наших лошадей и принялся разводить костёр, готовясь ночевать здесь же, в одном из шалашей.

— Касатики, а вы Ефимку не видали? — спросила старуха. — Жду его, нет и нет, нет и нет…

— Нет, бабуся, не видали, — ответил дядька.

Имён мы не спрашивали, поэтому со спокойной душой могли так говорить. Бог его знает, кто из них там Ефимка, кто Иванец, а кто Вторуша. Паспортов тут пока тоже не придумали.

— А я кулеша сварила, будете?! — спросила старуха.

Я поморщился. Походный кулеш уже успел надоесть мне хуже горькой редьки.

— Нет, матушка, не будем, — сказал я. — Скажи-ка лучше, где тут хутор или деревня какая поблизости есть.

— Так вот хутор наш, — не поняла она.

— Другие, другие! — нетерпеливо перебил я.

— Так вниз по ручью, Марьинка будет там, — вытягивая костлявую руку, ответила старуха.

— Вот и славно. Всё, спи ложись, — приказал я.

— Пока Ефимка не вернётся, не лягу, — капризно заявила она.

— Ну жди сиди, — буркнул дядька.

Он явно её не опасался, я же всё равно был настороже. Мало ли что взбредёт в её седую голову, и что прикажет ей сделать старческая деменция.

— Дядька, мы ж это всё не утащим, — тихо сказал я, критически оглядывая целый ворох разномастного добра.

— Утащим, — махнул он рукой. — На саблю взяли, не оставлять же пропадать!

— Тоже верно, — вздохнул я. — С бабкой чего делать будем?

— А чего с ней? — не понял дядька. — Пущай живёт.

— Так помрёт она тут, считай, одна в глуши, — сказал я.

— Эх, доброе у тебя сердце, Никит Степаныч! — улыбнулся Леонтий. — Ну, в деревню ближайшую проводить можно, а там уж сама пусть, как хочет.

— А хабар где лучше продать, как считаешь? В Тулу завернуть, или до Москвы подождать? — спросил я.

— До Тулы ближе тащить, но и прибыток меньше будет, да и узнать могут своё, — пожал плечами дядька. — До Москвы можем и не довезти, ежели опять на татей дорога выведет. Тут уж тебе решать, моё дело маленькое.

Понятно, пусть начальство думает, у него голова большая.

— Телегу бы… — пробормотал я.

— Ну вот в деревне и выменяем на что-нибудь, — пожал плечами Леонтий. — Делов-то.

Мы наскоро поужинали холодным мясом, выпили мёду, который нашёлся среди прочей добычи, и расположились в самой просторной хижине на грубых деревянных нарах, которые мы застелили шкурами, сбросив чужие постели на пол. Спали по очереди. Банда хоть и качалась в петлях возле тракта, но я всё равно не чувствовал себя здесь в безопасности.

Мне выпало второе дежурство, вторая половина ночи, и я зарылся в шкуры и мгновенно уснул, чтобы вскоре проснуться от аккуратного толчка в плечо. Словно и не спал вовсе, а половина ночи уже прошла.

Старуха так и не легла, упрямо выполняя своё обещание ждать Ефимку, бродила по лагерю, иногда подбрасывала несколько веточек в костёр, доставала завёрнутую в тряпицу корочку хлеба, посасывала её. Меня больше заботила не она, а наша добыча.

Как бы дядька не увязывал тюки и не навьючивал наших коней, всё мы не утащим, даже при большом желании, даже если возьмём часть груза на собственные горбы. Утром надо будет отобрать то, что мы оставим, а что заберём. Что могут узнать деревенские жители или тульские купцы, а что можно будет продать без проблем. Мы-то, конечно, взяли это на саблю, тут дядька прав, по всем законам это всё наше. Но лишняя морока мне тоже ни к чему.

Мне всё-таки хотелось поскорее добраться до Москвы, а не возиться с тяжбами и судами.

Москва… Современную мне Москву я не очень-то любил. Шумная, торопливая, многолюдная. А вот на здешнюю Москву поглядеть было крайне любопытно. Даже как туристу, просто сравнить две столицы. Поэтому прибытия туда я ждал с нетерпением, хоть и не совсем представлял, что буду там делать, и как буду проникать на аудиенцию к государю.

Я ведь обычный новик, не воевода и даже не полноценный боярин. Обычный служилый человек, боярский сын, городовой дворянин от Владимира. В жильцы на Москве не записан, то есть, службу нести обязан не рядом с царём, а на порубежье или в гарнизоне, особых заслуг не имею. Для такого попасть на аудиенцию к царю всё равно что обычному лейтенантику из дальнего гарнизона попасть к Верховному Главнокомандующему, проездом находясь в Москве. Почти нереально, короче.

Но попадать к нему надо. Не мытьём, так катаньем. Я чувствовал себя обязанным предупредить государя обо всех возможных проблемах. Вот только здравомыслие твердило мне, что делать это нужно не раньше, чем я войду в доверие. Не то получится, что я доложу, например, о грядущей измене Курбского, царёва любимца, а меня и спросят. Пошто на князя клевещешь, собака? На дыбу его, расскажешь, кто надоумил такие вещи говорить. А на дыбу мне не хотелось. Или про будущую смерть царицы. Все мы в руках Божьих, а ты, значит, колдун, если на судьбу царицы Настасьи ворожить затеял, на дыбу. Это в лучшем случае, в худшем — сразу на кол или в прорубь, если погода будет позволять.

Вот я и думал, как лучше сделать, чтобы и рыбку съесть, и всё остальное, то есть, остаться живым, здоровым и невредимым. Всё осложнялось ещё и тем, что в датах я откровенно плавал. Позабылось всё за столько лет, а экспертом по русскому Средневековью я никогда себя не считал. То есть, я помнил основные вехи, взятие Казани, Астрахани, Ливонскую войну, опричнину. Но не в таких подробностях, чтобы можно было от чего-то оттолкнуться.

Вскоре за лесом начал подниматься розовый рассвет, и я растолкал дядьку. Утро выдалось зябким, на траве выпала роса, но я всё равно скинул рубаху и сходил до ручья, умылся ледяной водой. Заодно и взбодрился после дежурства.

Дядька выбрался из шалаша, зевая и потягиваясь.

— Ну что, Никит Степаныч, сбираться будем? — спросил он, заранее зная ответ.

— Будем, — спешно натягивая рубаху на мокрое тело, сказал я.

Старуха так и сидела, раскачиваясь из стороны в сторону и напевая что-то заунывное. Похоже, начала догадываться о судьбе своего Ефимки и его друзей.

Время грабить награбленное. Мы вместе начали увязывать добро по мешкам и тюкам и навьючивать на лошадей. Как я и предполагал, до деревни нам придётся идти пешком, а уже потом, когда мы разживёмся транспортом, перегрузим всё на телегу. Бандитского мерина тоже забрали и нагрузили бандитским хабаром.

Сборы вышли удивительно быстрыми. Возможно, потому что всё необходимое собрали ещё вчера. Когда всё было готово к отбытию, я подошёл к старухе, которая сидела на деревянном чурбачке, теребя подол вытертой шерстяной юбки.

— Матушка! Идём! До деревни! — громко сказал я.

— А Ефимка? — спросила она.

— Да там он ждать будет! — солгал я.

— А как же? — всполошилась она. — Собраться надо!

И убежала в свою хижину.

— Дядька! А казну воровскую ты так и не нашёл? — спросил я.

— Какие ж это воры? Так, тати обыкновенные, — не понял меня Леонтий. — Но казну нет, не нашёл.

— У бабки надо бы поискать, — сказал я. — Сдаётся мне, там казна.

— То-то она меня к себе не пустила… А не брать же грех на душу, — хмыкнул дядька. — Ну, сейчас поглядим.

Старуха собиралась дольше нас, вместе взятых, но всё-таки вышла, переодетая в новенький опашень из красного сукна и большой кокошник, словно собралась не продираться через лес к деревне, а ехать с комфортом на такси.

— Ступайте, я догоню, — сказал дядька.

Мы неторопливо пошли вдоль ручья вниз по течению. Я вёл лошадей в поводу, иногда помогая старухе пробираться через заросли или обходить буреломы. Навьюченные лошади устало фыркали, но я упрямо вёл их вперёд. Да, получится довольно большой крюк, мы отдалялись от дороги, но в деревне можно разжиться и телегой, и съестными припасами, которые у нас подходили к концу.

— Касатик, а Ефимка-то почему в Марьинку пошёл? — спросила вдруг старуха.

— Не знаю того, матушка, — сказал я.

— Ребят, наверное, проведать, знакомцев старых, — предположила она. — Ну, то дело благое.

Я старался не вступать с ней в диалог, до того мне было неловко. Выручил, как всегда, дядька, бодрой трусцой прискакавший из лагеря с ещё одним мешком на плече.

— Ей Богу, в сыске тебе служить надобно, Никит Степаныч, всё как и говорил ты! — выпалил он, и я расплылся в довольной улыбке.

Казна это хорошо, чужая казна — ещё лучше. Мешок этот он даже не стал закидывать на лошадь, тащил сам, не выпуская из рук ни на минуту.

Ручей журчал слева от нас, петляя где-то в зарослях папоротника, затем он вобрал в себя ещё один ручеёк поменьше, превращаясь в небольшую речку. Ошибиться было нельзя, рано или поздно мы таким макаром выйдем к людям. Люди всегда строятся возле воды, и даже «взлетев на холмы» после нашествия татар, покинув берега рек и переселившись к водоразделам, всё равно тянулись к ним. Пусть даже не деревня, но какой-нибудь рыбачий хуторок или выселки всё равно найдутся.

И всё равно идти пришлось почти до полудня. Не знаю, как старуха перенесла это путешествие, но лично меня этот пеший переход изрядно утомил, особенно когда солнце снова начало припекать.

Ещё и лес, укрывающий нас от палящих лучей, закончился, мы пошли по чьему-то покосу. Значит, скоро и деревня будет, без вариантов.

Но первым мы увидели не крыши деревенских избушек или дым от печей, а пастуха верхом на чахлом крестьянском коне, пасущего стадо коров. Он почему-то, завидев нас, помчался куда-то прочь. Ну а мы отправились за ним.

Марьинка оказалась деревней в семь дворов. Мы вышли к окраине, и я запоздало подумал, что лучше было бы въехать в деревню верхом, для лучшего впечатления, но было уже поздно. К нам навстречу семенил пожилой хромой староста, поглядывая на нас со странной смесью подозрения и удивления. Но шапку перед нами он всё-таки снял.

— Здрав будь, добрый человек, — поздоровался я. — Чья это деревня?

— Боярина Щёкина, деревня Марьинка, — сказал староста, поглядывая на нашу спутницу. — А это, никак, Бобриха старая с вами?

— На татей мы в лесу напоролись, — сказал я. — Восемью татями стало меньше. Логово их разорили, она вот там с ними жила. Забирайте.

— Куда же она нам? — удивился староста.

— Куда хотите, — сказал я. — Нам же телега нужна. За телегу серебром плачу.

У старосты тут же загорелись глаза, серебро обычные крестьяне видели нечасто, всё больше обходясь примитивным бартером. А уж за телегу, которую рукастый плотник на пару с кузнецом могут смастерить за пару дней, и вовсе — нонсенс.

— Телега? Будет вам телега, — закивал староста, нервно разминая шапку в широкой ладони. — Спешите вы, али нет? Может, ещё чего требуется?

Звон серебра, похоже, застил ему взор, заставив позабыть обо всём остальном.

Мы с дядькой переглянулись. Кажется, ничего.

— Старуху заберите, а больше ничего не нужно, — сказал я. — Мы в деревню заходить не будем. Вон там, за околицей подождём.

Староста кивнул, натянул шапку, потянул старуху за рукав. Та послушно засеменила следом, а мы с дядькой отошли на указанное место, за окраину деревни.

— А чего ты так, Никит Степаныч? — спросил вдруг Леонтий, скидывая шапку на затылок и почёсывая лоб. — Кваску бы хоть испили. А то, глядишь, и в баньке попариться удалось бы.

— Вот ты, дядька, умный иногда, а иногда такую глупость сморозишь, хоть падай, — тихо вздохнул я. — Нас двое всего. На такую кучу добра. А ну перемкнёт чего в голове у деревенских? Прикопают за овином, и поминай, как звали.

— Да брось, — махнул дядька рукой. — Свои же, русские люди. Да и подымет разве смерд на боярина руку? Да и что мы, мужиков деревенских не одолеем? Даже саблями плашмя, по заднице, чтоб неповадно было.

— Одолеем, — кивнул я. — Посечём кого-то даже. А всей гурьбой навалятся с косами да вилами, и всё, хана.

— И то верно, — вздохнул Леонтий. — А в бане и вовсе, хоть голыми руками бери.

— Покажи лучше, что в мешке у тебя, — попросил я.

В мешке оказалась церковная утварь вперемешку с драгоценностями и деньгами. Золото, серебро, каменья. Не слишком много, но достаточно, чтобы безбедно жить пару лет. Или снарядить себе целый отряд боевых холопов, например. Грабила эта банда, похоже, уже давно, успела неплохо подкопить жирок. Вытряхивать и пересчитывать я не стал, просто заглянул и покопался внутри. Кольца и серьги кое-где ещё со следами застарелой крови, монеты самого разного калибра, от настоящих иоахимсталеров до обыкновенных чешуек.

— Да на такое не то что деревенские, иной воевода польстится, — сказал я.

— Прав ты, прав, Никит Степаныч, не подумал я что-то, — сказал дядька.

Мешок с бандитской казной убрали подальше, ладно хоть места он занимал не так много.

Деревенские, однако, с телегой не торопились. Оно и понятно, заявились мы посреди белого дня, когда все крестьяне заняты работой. В такую пору каждый день на счету. И всё-таки после получаса томительного ожидания телегу к нам прикатили. Двое тянули за оглобли, ещё двое толкали сзади. Староста ковылял позади, льстиво улыбаясь.

— Вот, боярин, телега вам ладная, новая почти, о прошлом годе собрана, — начал нахваливать староста. — И денег-то прошу всего-ничего! Пятьдесят копеек!

Я нахмурился, дядька выпучил глаза.

— Ты, грабитель! Кабы ты телегу с лошадью привёл, так мы, может, ещё и подумали бы! — выпалил дядька.

— А про лошадь уговора не было! — не понял претензии староста.

— Какие пятьдесят копеек? Десять вашей телеге красная цена! — прорычал дядька. — Оглобли кривые, колёса скрипят, за версту слыхать!

— Дёготь берёзовый отдельно купите, смажете, — заявил староста.

— Ты, мошенник! — выпалил дядька.

— Леонтий, погоди, — попросил я.

Телега и впрямь была в удручающем состоянии, но нам выбирать всё равно не из чего. А вот цену сбить можно. Скорее всего, на то и был расчёт продавцов, которые стояли рядышком и хмуро глядели на нас и наши тюки.

— Уважаемый… Пятьдесят копеек я бы и за две такие телеги не отдал, — сказал я. — Али вы оскорбить меня хотите такой ценой? Мы ведь, между прочим, землю вашу от татей избавили, кровь проливали.

— Сорок копеек, и по рукам, — предложил староста, но я видел, что он готов торговаться дальше. — Ну или шагайте пешком хоть до Вельмино, хоть до Тулы, хоть в Чердынь. Всё одно вам задёшево никто телегу не продаст. Чай, не зима.

Понятно. Пользуются, значит, нашим безвыходным положением. Любой бы воспользовался.

— Никит Степаныч, дозволь… — произнёс Леонтий.

— Погоди ты, — буркнул я. — Уважаемый! За сорок копеек я на любом торге добрую лошадь себе возьму, а то и со сбруей вместе!

— Так иди и бери, — проворчал один из крестьян.

— Ты как с боярином разговариваешь, смерд?! — вскинулся я, хватаясь за рукоять сабли.

Мне было противно корчить из себя родовитого хозяина жизни, но я знал твёрдо, такое спускать нельзя. На шею сядут и ножки свесят.

Крестьяне перепугались, начали жаться друг к другу теснее. Сработало, значит.

— Не серчай, боярин, — попросил староста. — Но дешевле, чем за двадцать пять, не отдадим.

Я молча кивнул. Меня эта цена устраивала, Леонтий, видно, порывался добавить что-то ещё, но я не позволил ему говорить. Начал развязывать мошну и отсчитывать копейки, стараясь не светить их общее количество. Не на Красной площади торгуем, всё-таки.

Да и тати, лихие люди… Все они имели своих знакомых в деревнях и сёлах, и я ничуть не удивился, когда староста узнал старуху. И не удивлюсь, если этот же староста напоёт каким-нибудь весёлым ребятам с кистенями за пазухой о том, что двое олухов едут в Тулу с целым обозом разномастного добра.

— Ровно двадцать пять, можешь пересчитать, — я ссыпал серебро в протянутую ладонь старосты.

— Верю, боярин! — радостно воскликнул тот. — Ну, ступайте с Богом!

Мы дождались, когда все пятеро вернутся в деревню, и только после этого принялись грузить телегу и запрягать в неё мерина. Путь, похоже, предстоял долгий.

Глава 8

Удивительно, но до Москвы мы ехали без приключений. Тулу проехали стороной, обогнули Каширу, миновали Подол, в котором я не без труда узнал будущий Подольск. Места становились всё многолюднее, всё чаще встречались попутчики и иные прохожие. Вскоре на горизонте засияли маковки городских церквей, и я понял, вот она — Москва.

Само собой, это была не та Москва, что помнил я. Никаких пробок на МКАДе, удушливого смога в воздухе, никаких смуглых лиц в метро. Никаких тебе хипстерских кофеен, арт-пространств, бизнес-центров, подземных парковок и тому подобного. По сути, нынешняя Москва тоже была всего лишь огромной деревней.

Деревянные избы, огороды, колодцы, скот, и вместе с тем — боярские подворья, княжеские терема, каменные церкви, высокие стены и настоящий небоскрёб по нынешним временам — Иван Великий, громадная колокольня.

Впрочем, в сам город въезжать мы не стали, и по совету дядьки остановились в посаде, в одном из постоялых дворов. Время близилось к вечеру, а на торг, чтобы распродать нашу добычу, следует приезжать с утра.

Цены в постоялом дворе меня неприятно удивили, но это Москва, понимать надо. В другом месте наверняка ничуть не лучше. На этом дворе останавливались заезжие купцы, и для нас тоже нашлось местечко, так что мы загнали телегу на подворье, бросили поводья мальчишке-конюху и направились внутрь двухэтажного, или как тут говорили «в два жилья», постоялого двора.

Для меня нашлась отдельная светелка, Леонтию досталось место в людской, но прежде мы с ним уселись за стол в общем зале, а молодой служка поставил перед нами блюдо с жареным гусем, крынку с пивом и две большие деревянные кружки.

Наши голоса тонули в общем гомоне, народа здесь было изрядно, от простых смердов, прибывших в Москву по делам, до богатых купцов и знатных людей. Место проезжее, хорошее, аккурат рядом с трактом.

— В Москве задержимся немного, — сказал я дядьке, который вовсю молотил челюстями, уничтожая свою порцию гуся.

— Есть тут на что глянуть, ага, — кивнул он. — И не токмо глянуть. Пятница сегодня как раз. Завтра на торг, а послезавтра и в храм можно, к причастию подойти.

— Это да, — буркнул я, думая совсем не о причастии.

Мы в Москве, а значит, тут можно повстречать и самого царя, и его приближённых. А мне кровь из носу необходимо войти в его окружение, ужом извернуться, а пролезть. Без мыла. И я твёрдо намеревался это сделать.

— Храмов тут, конечно, на каждом шагу, — сказал я.

— Так ведь и народа немало! — усмехнулся Леонтий. — Москва!

Это ты, дядька, в час пик на фиолетовой ветке не ездил. Вот там в одном вагоне, наверное, половина нынешней Москвы помещается, а если весь поезд метро взять, то вместе с посадами.

Хотелось прогуляться по городу, поглядеть на здешние достопримечательности, проехаться верхом по тесным московским улочкам, но я понимал, всё это будет только завтра. Неторопливость здешней жизни частенько выводила меня из себя.

Прикончив гуся (день постный, но мы, как путники, от поста освобождались) и допив некрепкое кислое пиво, мы отправились на боковую, чтобы с рассветом въехать непосредственно в саму Москву.

Купцов здесь тоже хватало с лихвой. Даже таких, кто готов был забрать всю нашу добычу вместе с мерином и телегой по неплохой цене. Но дядька упёрся рогом, мол, продавать в розницу будет выгоднее, и что он сам готов этим заняться. Собственно, он на торжище и поехал. Ну а я, проводив его до Китай-города, отправился к Кремлю.

По улицам, заваленным конскими яблоками, передвигаться можно было только верхом или в сапогах, но вдоль домов и подворий тут и там встречались вымощенные дощечками участки. От самого Китай-города и до Красной площади тянулись торговые ряды, крытые деревянные прилавки почему-то напоминали мне о гигантском блошином рынке, хотя торговали здесь всем, чем только можно.

А ещё Москва строилась. Повсюду стучали топоры и визжали пилы, стройки кипели везде, даже в самом центре. Шутка ли, полностью деревянный город, с крышами если не из соломы, то из деревянной дранки, то и гореть он должен регулярно. И отстраиваться после пожаров тоже.

Белокаменные и деревянные церкви, в отличие от нашего времени, не огораживались чугунными высокими заборами, на папертях, словно стайки серых воробьёв, сидели нищие, напоказ выставляя расчёсанные до крови язвы, обрубки рук, ног и другие увечья.

Я, в своей вышитой ферязи и новенькой тафье, моментально привлёк их внимание, как потенциальная жертва, и они заголосили наперебой свои невнятные речитативы, из которых я понимал только «Христа ради», «смилуйся» и «молиться будем». Ну, рука дающего не оскудеет, так что я развязал мошну и одарил каждого серебряной чешуйкой.

— Эй, Божьи люди! Сказывают, набожен государь наш? — спросил я, выслушав порцию благодарностей в свой адрес.

В голову мне пришла гениальная в своей простоте идея. Встретить его в храме.

— Верно говорят! Верно! Набожен! Аки схимник какой! — наперебой заголосили увечные.

— Стало быть, завтра на службу в храм пойдёт? — спросил я. — В какой?

— Так ясно в какой, в Успенский собор! — воскликнули нищие.

Даже денег не запросили за свой ответ. Будто это и так всем было известно.

Я почесал затылок под тафьей, задумался. Успенский это, кажется, внутри кремлёвских стен. Могут и не пустить. С другой стороны, времена нынче не те. Правители непуганые, тремя кордонами охраны себя не окружают, сотрудники ФСО в штатском массовку не изображают. Так, пара рынд в парадных одеждах, вот и вся охрана. Я, к тому же, не бродяга безродный, а служилый человек, царю присягу давал. Не лично, само собой, но всё-таки.

— Дай вам Бог, — сказал я, раздавая ещё по одной чешуйке каждому.

Нищие снова рассыпались в благодарностях, мол, век будем за тебя молиться, боярин, но я уже не слушал, погрузившись в собственные мысли. Отступать от своей цели, когда она так близка, я не собирался, значит, идём к Кремлю.

На Красной площади, где не было ни Мавзолея, ни ГУМа, возвышался окутанный строительными лесами каменный собор, в котором я с удивлением узнал будущий храм Василия Блаженного.

Возле Никольских ворот службу несли стрельцы, на меня, впрочем, никакого внимания они почти не обратили. Я просто делал, как все, спешился у ворот, перекрестился на надвратную икону святого Николая Чудотворца, и спокойно вошёл внутрь, ведя лошадь в поводу. На территорию Кремля свободно проходили горожане, в основном, богатые и знатные, и мне периодически приходилось степенно раскланиваться с какими-то незнакомыми боярами.

Значит, и в собор удастся пройти без проблем. Во всяком случае, я так надеялся.

Внутри крепости оказалось на удивление много жилых домов и усадеб, несмотря на всю элитность и стратегическую значимость этого места. Тут же находился и царский двор, но соваться в царские палаты я не стал, я не до конца ещё выжил из ума.

Прошёлся вместо этого до Успенского собора, вспоминая заодно, где что в Кремле находится. К моему удивлению, даже здесь на паперти сидели нищие.

По территории Кремля сновали туда-сюда слуги, богатством одежд не уступающие порой боярам и князьям, монахи в чёрных одеяниях, царские дьяки, думные бояре в тяжёлых московских шубах и бобровых шапках, несмотря на летний зной. Царя увидеть так и не довелось. Могло вообще статься, что его нет ни в Кремле, ни вообще в городе, традиция поднимать флаг над Сенатским дворцом зародится ещё нескоро.

Так что я покинул Кремль, завернул на торг, в калашный ряд, взял себе ароматный калач с хрустящей румяной корочкой, съел прямо на ходу. Настроение было приподнятым, хотя, по сути, ничего яснее не стало. Я даже не знал, что мне делать, если я и впрямь увижу царя в Успенском соборе. Бросаться к нему? Падать ниц, мол, не вели казнить? Или наоборот, подойти тихонько, не привлекая лишнего внимания и не создавая шума? Как всё сложно, когда ты обычный сопливый новик, а не удельный князь или думской боярин. А то и вовсе царевич. Вот почему я в царевича не попал? Уже давно бы строил ДнепроГЭС и БАМ в отдельно взятом Московском царстве. Знай только, командуй.

С Леонтием мы условились ждать друг друга на том же постоялом дворе, так что я, не торопясь, отправился за пределы города, в посад. Искать его по всей Москве бессмысленно, всё равно, что искать иголку в стоге сена. Дядька у меня, конечно, мужик приметный, но и Москва — город немаленький.

Добрался быстро, Гюльчатай определил в конюшню, в заботливые руки местных конюхов, а сам ввалился в полупустой общий зал. Тут сидели только несколько похмельных купцов, пара мастеровых, приехавших на заработки, да одинокий боярин в вышитой серебром тафье и красной ферязи.

Ко мне немедленно подбежал мальчишка-слуга.

— Квасу неси, — попросил я. — В горле сохнет по такой жаре.

— Сию минуту, — кивнул служка.

Я барабанил пальцами по изрезанному ножами столу и думал. Лучше всего, конечно, было бы совершить некий подвиг, чтобы царь сам заметил меня и возвысил, приблизил к себе. Вот если бы мы вернулись из татарского плена с добычей, побив сотню татар и захватив их стойбище, тогда да.

На столе передо мной словно из ниоткуда появился глубокий деревянный корец с душистым пряным квасом. Прохладный, с ледника. Я приложился от всей души, жадно глотая настоящий ржаной квас, какого в современной Москве днём с огнём не сыщешь.

— Может, снедать чего желаете? Пряженцы с яйцом есть, белорыбица печёная, поросёнок в печи томится… — затараторил мальчишка.

Поросёнка я один точно не осилю. Выбрал пряженцы, желая вообще узнать, что это за блюдо такое, и спустя несколько минут служка притащил мне целый поднос маленьких румяных пирожков, судя по всему, обжаренных в масле. Точно, на масле пряжён, как Колобок в песенке.

Я принялся уничтожать пряженцы, закидывая их в рот один за другим, точно семечки, и запивая квасом. После долгой прогулки молодой растущий организм требовал энергии.

Моё внимание вдруг привлёк новый посетитель. Иноземец в тёмном дублете с широким накрахмаленным воротником пробирался между столов. Он сразу бросался в глаза не только своей одеждой, но и тем, что единственный из всех был гладко выбрит, а на ногах носил чулки и башмаки, вместо шаровар и сапог. Даже для меня, повидавшего за свою жизнь немало странных людей, это казалось как-то дико.

Как я и предполагал, подсел этот странный товарищ именно к боярину. Они оба заказали вина, мальчик-слуга принёс им целый кувшин на двоих, но из еды ничего брать не стали. Я то и дело косился на эту странную парочку, делая вид, что целиком поглощён пряженцами.

Нет, иноземцами в Москве меня не удивишь, тем более, что тут существовали целые районы, населённые сплошь иностранцами. Английская слобода не просто так называлась Английской.

Немец упорно что-то втолковывал боярину, тот кивал и оглаживал бороду, периодически оба прерывались на вино. Говорили по-русски, но тихо, услышать что-либо в гомоне постоялого двора было попросту невозможно. Я подозвал служку.

— Скажи-ка, любезный, кто этот боярин? Вон в том углу, — спросил я, взглядом показывая на неизвестных собеседников.

Мальчишка вытянул шею, пытаясь разглядеть его, и я чуть не треснул его по загривку, ему повезло, что рассмотрел он быстро. Никакой конспирации, блин.

— Вон тот, с немцем? Боярин Зубов это, — сказал он. — А немца не знаю, впервые вижу.

Что ж, мне этого достаточно. Я заказал пива и отпустил мальчишку.

Немец, похоже, подозрение вызывал только у меня, все остальные продолжали спокойно заниматься своими делами. Я, конечно, понимал, что тут большинство людей и знать не знают о шпионских играх, контрразведке, конспирации и прочих страшных словах, но вот так открыто назначать встречи на самом обычном постоялом дворе… Хотя, может быть, у меня просто разыгралась паранойя, и немец с боярином — давние знакомые, боевые товарищи, просто решившие отметить встречу кувшином вина.

И всё же я продолжал наблюдать. Слишком уж подозрительной казалась мне эта парочка.

Расчёты мои оправдались. В конце беседы немец вытянул из-за пазухи увесистый мешочек и передал Зубову, на что боярин расплылся в довольной ухмылке. Немец же встал, куртуазно поклонился и вышел прочь, насвистывая себе под нос разухабистую песенку.

Далеко не факт, что боярин Зубов только что продал Родину, он вполне мог получить деньги за какие-то обычные услуги или товары, но я не верил в такие совпадения. Принял серебро от иностранцев, значит, иноагент, продвигаешь их интересы, с чужой руки кормишься, а остальное уже не так важно.

Мальчишка принёс моё пиво, я вновь остановил его жестом, поманил к себе.

— А служит боярин Зубов где? — спросил я.

— Так в Разрядном приказе, — ответил мальчик, и я вновь наградил его копейкой.

Разрядный приказ это, получается, нынешний аналог военкомата и министерства обороны. Учёт служилых людей, назначение воевод и так далее. И я бы понял, если бы иноземец совал взятку дьяку Посольского или Челобитного приказов. Но дьяк Разрядного приказа, носитель гостайны, немцу мог понадобиться только в одном случае. Боярин же сказку про Мальчиша-Кибальчиша не слыхал, и хранить Военную Тайну Красной Армии, похоже, не стал. Продал в Буржуинию.

С учётом того, что сейчас идёт война в Прибалтике, численность поместных войск — лакомый кусочек информации для вражеских шпионов. Да и в целом этот боярин — находка для шпиона.

Сам боярин Зубов допил вино, убрал мошну за пазуху, поправил тафью на голове, расплатился за выпитое и пошёл к выходу. Я проводил его долгим задумчивым взглядом.

Я попытался вспомнить, кто нынче проводит сыскную работу и вообще занимается подобными делами. Кажется, Разбойный приказ, но они скорее ловят обычных жуликов, татей, разбойников, а вот делами о государственной измене, наверное, занимается кто-то другой. Опричники, но опричнины пока и в планах не было.

Из раздумий меня вывел объявившийся дядька, румяный, довольный и даже немного поддатый. Он грузно опустился за стол напротив меня, понюхал крынку с пивом, приложился.

— Всё, Никит Степаныч, обо всём позаботился, — объявил он. — Добро продал, телегу тоже, меринка оставил, а то негоже боярину знатному на одном коне путешествовать, как бродяжке какому.

— Молодец, Леонтий, — сказал я. — Не знаю даже, что бы я без тебя делал.

Дядька от простой похвалы растаял, заулыбался в усы.

— Завтра в Успенский собор идём, — сказал я. — Баню вели истопить…

— Натоплена уже, — перебил меня Леонтий. — Как же, все сегодня в баню идут. А в Успенский, всё чаешь государя в Кремле увидать?

Я нахмурился, не люблю, когда меня перебивают. Ещё больше мне не понравилась полунасмешливая реакция дядьки. Для него я всё ещё был несмышлёным пострелёнком Никиткой, только вчера выбравшимся из песочницы. И относился он ко мне соответственно, даже если мы буквально вчера вместе убивали людей. Несерьёзно относился.

— Ну, то всё завтра, утро вечера мудреней, — кашлянув, сменил тему Леонтий. — Зато домой скоро вернёмся, да с прибытком. Не каждый новик домой такую добычу привозит!

— Не с татар же взяли, — хмыкнул я. — Повезло просто.

— Так и хорошо же. Значит, удачливый. К такому и в холопы пойдут охотнее, и на посты ответственные ставить будут, — сказал дядька. — Да и батюшка твой такой добыче всё равно порадуется.

— Он же, вроде как, на войне? — не понял я.

— Так перемирие же объявили, — сказал Леонтий. — Я хоть на торге людей послушал, что в мире творится. Боярин Адашев, например, на Крым пошёл. А в Ливонии наоборот, замирились пока. Значит, и батюшка твой, Степан Лукич, домой возвертается.

— Значит, надо бы и ему на торге гостинец какой посмотреть, — сказал я.

Хотя для меня в приоритете была Москва и государь, а не возвращение домой.

Глава 9

Рано утром, сразу после рассвета, мы с Леонтием оседлали коней и направились к Кремлю. Казалось, поднялся весь город, словно это был утренний час пик в понедельник. Но нет, это было воскресенье, и все православные тянулись к церквям.

Мы могли зайти в любую первую попавшуюся, но я хотел посетить именно Успенский собор. Государь Иоанн Васильевич будет там, должен быть, и даже если мне не удастся пробиться к нему, то можно хотя бы поглазеть издалека. Любопытно же взглянуть на грозного царя.

Со всех сторон трезвонили колокола, мы с дядькой вошли в Кремль вместе со всем остальным народом. Что удивительно, настроение у всех было приподнятым, радостным, хотя я воспринимал это посещение церкви как какую-то обязаловку. Как посещение нудных и скучных планёрок. Но нет, здесь в церковь все выходили нарядными, довольными, по дороге общаясь друг с другом. Выходили, короче, людей посмотреть и себя показать. В конце концов, телевизора ещё не придумали, развлечений не так-то много, а в церкви и батюшка поёт, и на роспись посмотреть можно, да и вообще, завораживает.

На паперти вновь стайками сидели нищие, протягивая скрюченные грязные руки. Я подал в числе прочих, просто чтобы не выделяться из толпы. На входе скинул шапку, тафью, поблескивая бритой головой, размашисто и медленно перекрестился двумя перстами. Я основательно вливался в местную жизнь, и религия была одним из основных её столпов, так что я не отлынивал, а делал, как все. За излишнюю набожность ещё никого не наказывали, а вот за атеизм и его пропаганду могут и головы лишить.

К тому же я понимал, насколько сильно отличаюсь от местных, и говором, и поведением, так что усердствовал в вере не просто так, а чтобы ни у кого не было оснований назвать меня бесноватым или одержимым.

Величественный и просторный Успенский собор был запружен народом, пахло ладаном и свечным воском. Служба ещё не началась, так что общающийся народ гудел, как потревоженный улей. Я заворожённо глазел на иконостас, дядька разглядывал расписные колонны, поминутно крестясь. Мерцали свечи, выжигая кислород, которого в такой толпе и так не хватало. Всё сверкало золотом, святые строго взирали на собравшийся люд.

Несмотря на весь простор, было довольно тесно, почти как утром в трамвае, а люди всё прибывали и прибывали. Располагались причём не абы как, а по знатности, впереди — князья и родовитые бояре с супругами и детьми, чуть сзади — служилые попроще, приказные дьяки, дворяне, за ними — купцы и просто богатые горожане. У самых дверей — слуги и нищие.

Священник у аналоя исповедовал прихожан одного за другим, в порядке живой очереди, быстро отпуская грехи и приглашая следующего. Пришлось в эту очередь встать и нам с дядькой, а когда очередь дошла до меня, я покаялся только в том, что лишил жизни нескольких татар и лесных татей. И в том, что ел мясо в постный день. Священник добродушно усмехнулся в бороду и грехи мои отпустил.

Царское место, расписной деревянный шатёр на четырёх столбиках, пока пустовало, хотя возле него уже собирались священники и знатные прихожане. Похоже, не я один пытался обратиться к государю в церкви. Конкуренты чуть ли не локтями пихались, протискиваясь поближе к шатру.

Толпа вдруг загомонила, зашикала друг на друга, резко затихла. В собор входил государь. Через отдельный вход, с сопровождении царицы Анастасии и ещё нескольких приближённых.

Я ожидал увидеть грозного старца с ястребиным взглядом, точно на картине Васнецова, но вместо этого обнаружил молодого статного мужчину с короткой острой бородкой. Ненамного старше меня нынешнего. Одет он был скромно, в отличие от большинства своих придворных, шёл величаво, спокойно, с полным осознанием своего превосходства. Слева от него шла миниатюрная женщина, красивая, но измождённая и бледная. Похоже, Анастасию уже начали потихоньку травить, недоброжелателей у неё, несмотря на кроткий и добрый характер, хватало с лихвой.

Царицу, вышедшую из простого боярского рода, при дворе не любили. Царь, мол, женился на худородной, на неровне, когда все древние княжеские роды желали, что он породнится с кем-нибудь из них.

Государь встал на царское место, обнажил голову, степенно перекрестился, и дородный батюшка начал громким басом читать молитву. Литургия началась.

Я скорее стоял и ждал, машинально повторяя за всеми, осенял себя крестным знамением в нужных местах, больше поглядывая на царя и его супругу, нежели на священников и пономарей. Спасение души меня не особо заботило, а вот спасение царицы и государства — очень даже.

Вместо молитв я бормотал имена. Все, какие только мог вспомнить. Боярин Лисицын. Боярин Зубов. Князь Андрей Курбский. Отец Сильвестр. Алексей Адашев. Шуйские. Бельские. Старицкие. Доказательств вины у меня не имелось, только догадки, обрывки информации и послезнание. Но я верил, что сумею вывести на чистую воду хоть кого-то из них. Пока что все эти люди считались верными слугами царя.

Стоять всё богослужение в духоте и тесноте оказалось не так просто, как я ожидал. Даже меня, молодого и здорового, подкосило недостатком кислорода. Представляю, как это действует на каких-нибудь юных и хрупких впечатлительных барышень.

Протиснуться к царю мне не удалось, слишком уж плотно стоял народ, а распихивать знатных бояр локтями, словно школьников в очереди за пиццей, как-то совсем перебор. Оскорбления тут смывают кровью. Поэтому я стал тихонько пробираться к выходу, сразу после того, как подошёл к причастию.

И хоть литургия ещё не кончилась, я вышел на свежий воздух, чувствуя как кружится голова. Не от кагора, а от кислородного голодания. Я надел тафью на голову, хотя заметил, что некоторые бояре даже в церкви её не снимали, вовсе не считая за головной убор. Прошёлся немного вокруг собора. Может, попытаться перехватить Ивана на выходе? На каменном крылечке как раз начинали снова занимать свои места нищие. Упасть в ноги царю, мол, вели слово молвить. Идея мне не нравилась, но ничего лучше изобрести за такое короткое время я не мог.

Не писать же челобитные, в самом деле. Всё равно они идут через Челобитный приказ, то есть, через Алексея Адашева. Боярин Адашев же себе на уме, и не пропустит челобитную, которая потенциально может навредить ему самому или кому-то из его друзей и знакомых.

Жаль, что у меня при дворе нет ни одного знакомого. Было бы гораздо проще. Блат он и в Африке блат.

Мой взгляд снова упал на нищих, которые негромко переговаривались меж собой, смеялись и шутили, пока основная масса прихожан не начала выходить из храма. Тогда-то и начнутся плач и стенания, чтобы разжалобить сердобольных тёток. Государь мог бы поверить одному из них, юродивому, Божьему человеку. Однако посвящать кого попало в тайны московского двора лучше не стоит. А самому одеваться попрошайкой, чтобы дорваться до Ивана Васильевича… Никиткино нутро начинало протестовать при одной только мысли об этом. Да и я подобный маскарад не приветствовал. Если кто узнает, хлопот не оберёшься.

Из храма начала выходить одухотворённая паства, бросая монеты в оловянные кружки для подаяния. Выходили медленно, растекаясь по площади, останавливались поговорить друг с другом, умиротворённо смотрели в небо и на купол Ивана Великого.

Вскоре вышел и дядька. Он оглянулся по сторонам, разыскивая меня, встретился со мной взглядом, заспешил ко мне навстречу.

–Ну что, поглядел на царя? — спросил он.

–Поглядел, — буркнул я. — А вот словечком не перемолвился.

–Ну, куда уж нам-то, — усмехнулся Леонтий.

В настроении он после причастия пребывал благостном, светлом. В отличие от меня.

–Не переживай ты так, Никит Степаныч, даст Бог, перемолвишься, и не только словечком одним, — он хлопнул меня по плечу. — За подвиги ратные наградит, за службу.

–Некогда выслуживаться, дядька, — вздохнул я. — Спасать надо царя. Чем раньше, тем лучше.

–Придумаешь тоже, — хмыкнул дядька. — Втемяшил же ты себе в голову это откуда-то…

Я хотел было ответить, но в итоге просто махнул рукой, понимая, что дядьку мне не переубедить.

Из дверей церкви вышла царская чета, и нищие запричитали вдвое громче, пытаясь их разжалобить. Подаяние раздала царица Анастасия, пока государь о чём-то беседовал с одним из бояр. Я скрежетнул зубами, понимая, что сейчас не место и не время бить челом. Неуместно. Я скорее добьюсь обратного результата, нежели того, на который рассчитывал.

Попрошайки отбивали поклоны, обещая вечно молиться за благодетелей, а государь и государыня в сопровождении целой свиты отправились к себе в палаты. Нет, так мне до Иоанна не добраться. Нужно придумывать что-то другое. Что-то более надёжное.

Я попытался вспомнить, какие в ближайшее время могут быть праздники. Такие, чтобы царь устраивал пир. Причём не для ближнего круга, а для всех. На такие пиры иногда могли пустить даже нищих и юродивых, чего уж говорить о служилом дворянине, проливавшем кровь за отечество на дальних рубежах.

Лето приближалось к середине, а пиры чаще устраивали зимой, когда нечего больше делать. Громких побед в последнее время вроде как не было, свадеб и именин, кажется, тоже. Может, какие-нибудь назначения ожидаются. Надо поспрашивать у кремлёвской дворни, за алтын выложат всё, что знают, чай, не секретный секрет.

Народ начал потихоньку расходиться, и мы с Леонтием влились в толпу.

–Ну, погостили в стольном граде, и хватит, — удовлетворённо произнёс дядька. — Завтра на торжище пройдёмся, за подарками, а потом и ехать можно. Матушка тебя заждалась уж, наверное.

Я понимал, что рано или поздно мне придётся вернуться в имение, домой. Но этот момент хотелось оттянуть как можно сильнее. И я не спешил.

–Чего ты так торопишься, Леонтий? — спросил я. — Никуда ведь не денется дом-то.

–Москва тоже никуда не денется, — фыркнул дядька. — А матушка по тебе скучает. Дом-то что? Так, почитай, стены. Главное ведь это люди в нём.

Что-то его после литургии пробило на философию. Вот только ему было невдомёк, что мой дом и мои близкие люди навсегда остались где-то там, почти на пять веков впереди. Так что особого резона торопиться в отцовское имение у меня нет. А вот попытаться изменить историю и переворошить всё в Московском государстве — резон есть. И немалый.

Жаль только, что Ливонская война уже началась.

Оно, конечно, было бы здорово уже в шестнадцатом веке отсель грозить шведу и назло надменному соседу прорубить окно в Европу, но пока хватало и форточки. Устье Невы всегда оставалось нашим, позволяя новгородским купцам выходить в Балтику. А сама по себе Ливония — как чемодан без ручки, и бросить жалко, и тащить неудобно. Болотистая, нищая земля, враждебная. Одним словом, прибалты.

Вот если попробовать эту войну остановить… Тоже задача не из простых, но нынешнее перемирие всё-таки давало шансы.

— Ну ты тогда и поезжай, дядька, — сказал я. — А я пока тут останусь. Есть ещё несколько дел.

— Обидеть меня решил? Ну уж нет, куда ты, туда и я, — отрезал дядька. — Ладно, ежели надо в Москве побыть, придётся побыть.

— Так-то лучше, — сказал я. — А то, ишь, спорит он.

— Возмужал ты, Никит Степаныч, — вздохнул Леонтий. — Я и заметить не успел.

Мы вышли из Кремля, оседлали коней, поехали шагом обратно на постоялый двор. Жизнь в Москве оказалась гораздо дороже, чем я представлял, моё серебро таяло с каждым днём, но мне приходилось раскошеливаться. За еду, за постой, за фураж, за услуги конюхов, и так далее. Ладно хоть я не бедствовал, скажем спасибо тульским разбойничкам.

Торг сегодня не работал, ничего не работало. Воскресенье, всем велено отдыхать от трудов, так что отдыхать пришлось и нам. Остаток дня я провёл в тренировках с саблей и кистенём, потом хорошенько пропарился в бане и улёгся спать. Леонтий к моим тренировкам присоединиться отказался, сославшись на рану, которая почти зажила, но от активных действий могла открыться снова, и просто сидел на завалинке, наблюдая и комментируя.

А вот уже следующим утром я надел свою лучшую ферязь, опоясался саблей, попросил местного конюха оседлать мне коня и снова отправился к Кремлю. Понедельник, командирский день. И тут тоже от службы никто не отлынивал, поэтому Московский Кремль был полон народу. Степенно вышагивали бояре в тяжёлых шубах и с посохами в руках, бегали писцы, вымазанные чернилами, дьяки и подьячие передвигались стайками, стрельцы в красных кафтанах с бердышами и пищалями патрулировали территорию.

Взгляд мой уцепился именно за них. Кажется, я понял, как можно привлечь к себе государево внимание. Прогрессор я или где?

Стрелецкие пищали тут были поистине гигантского калибра, с фитильными замками, тяжёлые и мощные. Фактически пушки, а не ручное оружие. Стреляли из них тоже только с упора, подставляя бердыш. Эх, сюда бы ящик калашей…

Правда, калаши очень быстро превратятся в бесполезные диковинные игрушки, потому что на нынешней технологической базе патроны для них не изготовить. А вот попытаться сделать мушкет или винтовку на дымном порохе, с кремневым замком вместо фитильного, с бумажным патроном… Да это было бы занятно. Дорогая получится игрушка, особенно в штучном исполнении, в одном экземпляре, но овчинка явно стоит выделки.

Я прогуливался возле царского терема, стараясь лишний раз не попадаться на глаза рындам, несущим службу у входа на царский двор. Из калитки вдруг вышла стайка девиц, по виду — простых служанок, и я последовал за ними. Это мой шанс.

Они вчетвером шли прочь из Кремля, переговариваясь и звонко смеясь, и как только скрылись за углом от взора царской охраны, я их окликнул.

— Эй, красавицы! Куда путь держите? — весело улыбаясь, произнёс я.

Девицы обернулись, густо краснея, захихикали.

— А тебе-то чего, боярин? — открыто и смело глядя на меня, спросила самая бойкая. — Влюбился, что ли?

Они, как по команде, захихикали снова, переглядываясь и стреляя в меня глазками. Но половину дела я выполнил, внимание привлёк.

— А может и влюбился, ещё чуть-чуть погляжу на вас и точно влюблюсь, — ухмыльнулся я. — Это где такие красивые служат?

Внимание боярина им явно льстило. Да и я, одетый, как на парад, уродом не выглядел, наоборот. Вполне симпатичный юноша, а уж сабля на боку и тафья на голове повышали мой статус не хуже формы кремлёвского курсанта или моряцкой бескозырки. Девчонки во все времена любили военных, красивых и здоровенных.

— Царицыны постельницы мы! — игриво сказала другая девушка, другие на неё тут же зашикали.

Выглядело это почти как хвастовство, и я даже не поверил своей удаче. Постельницы это, грубо говоря, служанки, занимающиеся чёрной работой, возможно, холопки. Незнатные женщины и девушки. И завести даже такое знакомство в окружении царицы… Ну, я и не мечтал даже.

— Дозволите с вами пройтись? — спросил я.

Держался я уверенно, открыто, улыбался всем и каждой в отдельности, пытаясь произвести впечатление. Не то чтоб я планировал перевести это знакомство в какие-то более близкие отношения, но лучше сразу наладить контакт, подружиться, нежели держаться надменно и вытягивать информацию из них по крупице.

— А дозволим! — засмеялись девицы.

Познакомились. Я представился просто как Никита, не называя ни отчества, ни фамилии, девушки представились тоже. Евдокия, Прасковья, Феодосия и Устинья. Мы вышли на торг, болтая о всяких пустяках, я угостил их орехами в меду. Они охотно делились сплетнями про всех, кроме царицы, я же слушал и мотал на ус, изредка подшучивая и развлекая девушек историями о службе.

Пока, наконец, не решил, что девушки созрели для ответа на мой главный вопрос.

— Может, ведомо вам, когда будет пир ближайший? — спросил я.

— Так на царёвы именины, на Иванов день! — засмеялась Евдокия. — Через седмицу и будет!

Ещё неделя, значит. Как раз успею подготовить подарочек на именины. Да, время пробиваться к царю. Так будет даже лучше, чем падать ему в ноги возле церкви. Настало время поразить его каким-нибудь чудом техники.