Новая жизнь Саши Простякова. Носитель. Книга 1.

Пролог

Пролог.

Последнее, что я запомнил, — вспышка. Но до неё ещё надо было дожить, а я никак не мог решить, стоит ли.

Я лежал на дне неглубокой воронки носом в сырую глину. Пахло гарью и мокрой землёй. Левая нога почти не слушалась, лежала отдельно от меня и вела себя как чужая. По правому боку растекалось горячее, быстро и без суеты, как вода по скатерти. Я вскрыл перевязочный пакет зубами, как в кино, и впихнул под куртку. Накинул турникет. Пакет промок почти сразу. Ну ладно, подумал я. Значит, ещё есть чему течь.

Это я сейчас так спокойно об этом говорю. Тогда я орал, шипел, плевался матами и кровью. Все как один сплошной кошмар.

Во рту стоял вкус, как у мелочи, будто я полчаса сосал пятаки. Пальцы правой руки перестали отличать мокрое от сухого. Я пошевелил ими, проверяя, и они ответили не сразу, будто два тормоза на галерке в классе.

Замыкающим я ходил двенадцать лет. Привык: последним уходит тот, кто смотрит назад. Долгих двенадцать лет всё было хорошо. А тут на те, здрасьте. Сегодня просто все сошлось. Группа ушла, а я оглянулся на секунду дольше, чем стоило. Как не понос, так золотуха, ну честное слово.

Три дня мы просидели в посадках возле склада, которого по всем бумагам не существовало. Холод и одни и те же три ёлки в оптике. На четвёртое утро склад перестал существовать окончательно, и мы пошли домой. Домой, как водится, напрямую не пускали.

Над полем тонко и нудно пищал дрон, как комар в тёмной комнате. Знаете, того самого комара, которого и не прихлопнуть, и не прогнать. Он летал кругами и искал, на кого сесть. На меня пока не сел: видимо, я лежал достаточно убедительно. Хотя слышал, что где-то метрах в пятидесяти круг еще один. Кружит или ищет кого укусить?

Я поднялся на локте и выглянул. Первая посадка стояла далеко, голая и тихая. Ребята её уже прошли. Я понял это по тишине: так бывает, когда все ушли и никто не остался прикрывать. Дальше тянулась вторая, до неё метров четыреста по открытому полю. Здоровому человеку в хорошем настроении это минута. Мне хватило бы вечности, и закончилась бы она раньше, чем я.

Справа уже шли они. Нужно отдать должное: организованно и хорошо. Я не считал, сколько там идёт. Слышал голоса и короткие, чёткие фразы. Слышал, как они переговариваются, спокойно, без нервов, люди, которые знают, куда идут и зачем или же за кем. Они шли по следу всей группы, и на этом следу стоял только я, ну как стоял, так на полшестого. Лежал, иными словами. Но попадаться таким, как я, негоже. Нужно что-то делать. Прикинув что-куда, решил.

Наверное, я понял это ещё тогда, когда нога подломилась у края воронки. Двенадцать лет в разведке отучили меня считать шансы красивее, чем они есть. Уйти я не мог. Зато мог сделать красивый жест, считай дембельский аккорд. Ведь в каком-то смысле ну чистый дембель. А если еще ребятам подсоблю и они уйдут, так вообще все по красоте получится.

Я подтянул к себе радиостанцию. На корпусе остался красный отпечаток ладони, хоть сейчас в музей. Связь то приходила, то пропадала, и я ловил её, как ловят сигнал на даче: поднимал трубку повыше. Терять-то уже нечего.

– Дед, это Простой. Я в двух сотнях позади вас. Не дойду. Простой – мой позывной, не заморачивались, по фамилии и взяли.

Эфир шипел. Потом:

– Понял тебя. Лежи, мы возвращаемся.

Дед всегда говорил так, будто диктовал протокол, даже когда горело. Удивительный человек.

– Не надо возвращаться. Сколько вас там, шестеро? Лучше один, чем два. Мне нужен Молот.

Дед промолчал. Через секунду в эфир влез другой голос, молодой и чёткий, как у отличника у доски, образцовый, короче.

– Молот на связи. Простой, слышу плохо. Что у тебя?

– Нужен огонь. Координаты слушай.

Назвал цифры. Голос не дрожал, и это меня почти обидело: мог бы хоть для приличия. Ну или мне казалось, что не дрожал.

– Простой, это твоя позиция, – сказал Молот.

– Я знаю, я же тут лежу, не поверишь.

– По своим не работаем. Требуется вывести тебя из зоны поражения.

– Выводить некому. Не нужно мужиков бросать на ноль. Дед, скажи ему, тут делать нечего, небо грязное. Бармалеи в ста метрах и поджимают.

Пауза вышла длинная. Над полем пискнул дрон, сменил тон, пошёл ниже. От паскуда забугорная.

– Группа вне квадрата, – сказал Дед. Голос у него стал сухой, как бумага. – Подтверждаю.

– Подтверждаю, – сказал я. – По моему квадрату.

Эфир замолчал. Шипение осталось, но за ним молчали. Секунды три, может, четыре. По радио это долго.

– Повтори координаты, – сказал Молот. Голос у него стал тоньше, как у человека, который надеется, что он ослышался, а я ошибся.

Я повторил, медленно, по цифре, чтобы не пришлось в третий раз.

– Саня, ёп твою бога душу мать, ты в своём уме? – влез Леший, и по дыханию было слышно, что он бежит. – Мы вернёмся, слышишь? Не мороси! Двести метров, мы успеем!

– Леший, не вздумай. Ты мне должен восемь тысяч. Считай, прощаю. Расскажешь моей маме, что я был молодцом.

– Мудак ты, Простяков.

– Идите к посадке. Я зря не прошу. По голосам тут пара групп жмут. Такой накат снесет наш набат.

– Принял, – сказал Молот. Он сглотнул, это было слышно даже сквозь треск. – Подлёт девяносто секунд. Простой... Ты как там?

– Лежу. Пилзнер вспоминаю.

– Чего?

– Ничего. Работай.

– Принял, Саша, – сказал Дед.

– Рад был служить с тобой, Дед, да и со всеми вами, парни. Вы лучшие!

За двенадцать лет Дед ни разу не назвал меня по имени. Я хотел ответить что-нибудь умное, но рация зашипела и умерла окончательно. Ну что ж.

Оставалось девяносто секунд и вопрос, как их потратить. Огонь по моему квадрату хорош, если в моём квадрате окажется кто-то ещё. Они шли осторожно, перебежками. Если залягут на подходе, залп накроет пустое поле и меня одного. Значит, нужно, чтобы они пришли.

Я развернулся и пополз к краю на локтях. Метр. Бок орал так, что я перестал его слышать. Плохой знак, зато хорошая экономия. Края зрения темнели, как плохая виньетка на фильтре. Я прикусил щёку, чтобы не уплыть, и проверил автомат: магазин полный, в подсумке ещё один, наполовину пустой. На разговор хватит.

Дал короткую очередь по кустам справа, туда, где шевелились. Потом ещё одну, левее, чтобы казалось, что нас двое. Кто-то выругался высоким голосом, совсем мальчишка. Я почему-то обрадовался: значит, живые и злые. А злые идут быстрее.

Они ответили. Над головой защёлкало, на меня посыпалась земля. Дрон над полем пошёл прямо ко мне. Эх, а я верил, что это наша птичка. Ну ладно.

Я скатился обратно на дно воронки и лёг на спину, как и положено, лицом вверх. Над воронкой висело небо цвета мокрого картона. Где-то за полем поднялся низкий ровный гул, будто огромный шмель собрался в дорогу. Он рос. Я думал, сжиматься нечему: казалось, уже всё, что могло перекусить лом, перекусило. Интересный опыт.

Я думал о ерунде. О бутылке чешского пилзнера в холодильнике, которую берёг к возвращению: золотой, с сухой горчинкой в конце, пить надо холодным, но не ледяным. Сосед этого не поймёт и допьёт из горла. О том, что матери обещал позвонить в воскресенье, а сегодня как раз воскресенье. О супруге и детях не думал. Получается, обманул, не вернулся.

Ребята должны успеть дойти до второй посадки. Пожалуйста! Должны успеть!

Земля под спиной задрожала. Выдохнул.

Удар пришёл откуда-то сбоку. Мир стал белым. Боль вспыхнула сразу везде, такая, что я не успел даже заорать.

Потом наступила темнота. Тёплая, спокойная. Она, как старая тётушка, обняла и повела куда-то. Было так спокойно, что я даже не сопротивлялся…

***

Какие-то странные ощущения. Боли не было. В прошлый раз была, и я рассчитывал, что на этом всё. Теперь под спиной лежал холодный камень, во рту стоял привкус железа, а кто-то настойчиво бубнил мне в голову.

– Вставай. Кислород на исходе. У тебя не больше двенадцати минут, чтобы добраться до спасательной капсулы и заменить баллон с дыхательной смесью.

Голос звучал не в ушах. Он сидел внутри черепа, как сосед за стенкой, только этот сосед говорил тоном старого прапорщика, который в пятый раз объясняет одно и то же. Знаете, такой: усталый и твёрдо уверенный, что вы всё делаете неправильно.

Кровь шумела в ушах. Учитывая случившееся со мной, счёл это добрым знаком. Когда есть шум – есть давление, а давление говорит о том, что есть чему и по чему течь. Хорошо.

Я сел. Руки слушались, ноги тоже. Привычка сработала сама: пальцы пересчитал, потрогал бок там, куда мне тогда прилетело. Гладкая кожа. Ни дырки, ни шрама. Левая нога, которую я в последний раз видел отдельно от себя, сгибалась как положено, удивительно. Заодно обнаружилось, что на костяшке не хватает шрама, который мне подарила колючая проволока лет восемь назад. Но я был совершенно не готов к тому, что будет что-то еще. Казалось, все, кина не будет. А тут вон те раз.

– Ты кто? – спросил я вслух. Вышло сипло.

– Одиннадцать пятьдесят. Вопросы потом.

– Что? Где я?

– В могиле, если не пошевелишься. Левее. Нет, твоя левая. Боже ты мой, не тупи.

На лице сидела маска, от неё к спине шёл гофрированный шланг. Резина пахла старым чердаком. Я завёл руку назад и нащупал баллон: латунь, холодная, вся в насечках, как в письменах. У плеча торчала стеклянная трубка. Внутри плавала зеленоватая жижа, светилась, как аквариум в ночном магазине, и ползла вниз заметно бодрее, чем мне хотелось. Ну что за приколы могут твориться в голове человека, который умирает. Прям как в том фильме про умирающего солдата. Ну ладно, посмотрим, чем закончится.

Встал. Колени хрустнули так, будто я успел состариться. Вокруг был круглый тоннель из чёрного стекла, оплавленного и наплывшего волнами, как донышко бутылки. Под потолком висели дохлые лампы в медных оправах. В одной ещё тлел зелёный огонёк, другая мигала, как заедающая зажигалка. По стенам тянулись угловатые знаки, глубокие, будто их выжгли. Такого письма я не видел ни в одной командировке, а командировок у меня хватало. Воздух стоял сухой и мёртвый, как в музее, который закрыли лет сто назад и забыли предупредить сторожа. Забавно.

– Прямо, до развилки. Там вправо. Бегом, Александр.

Меня так не называли со времён паспортного стола. Ну что-то подсказывало мне, что нужно не выпендриваться, а исполнять.

На бегу считал повороты и запоминал, куда они уходят: дорога назад мне ещё пригодится, наверное. Дышал по привычке, как учили на горных выходах: вдох на четыре шага, выдох на шесть. Скорость терять нельзя, но и падать раньше времени тоже.

И думал, что умирать второй раз, так и не открыв тот пилзнер, как-то совсем глупо. Бутылка небось и сейчас стоит в холодильнике, холодная и нетронутая. Обидно, ей-богу. Ой, говорила мне мама, а я о пенном, кошмар.

– Девять, – сказал голос.

Развилка. Правый коридор был засыпан костями, мелкими и перемешанными, будто их высыпали из мешка. Я прикинул, чьи они, и решил, что вопрос не срочный. Перепрыгнул. Под ногой всё равно хрустнуло. Сделал вид, что не слышал.

Дышать стало тяжело раньше, чем я рассчитывал. Маска присасывалась к лицу, каждый вдох тянулся, как густой кисель через соломинку. Трубка у плеча показывала меньше четверти. В глазах поплыли светлые пятна. Гипоксия и я – старые знакомые, виделись не раз, и она всегда уверяет, что всё в порядке. Верить ей нельзя ни в коем случае, как и красивой девчонке в придорожной кафешке где-то на трассе «Кола».

– Не слушай голову, – сказал голос. – Слушай меня.

– Ты и есть голова. Или в голове. Да кто ты вообще?

– Шутишь. Значит, жить будешь. Шесть.

Тоннель вывалился в зал. Потолок терялся где-то наверху, на полу лежала пыль толщиной в палец. Посередине, в нише, стояла капсула: латунная груша размером с хороший холодильник, с круглой дверью, на которой заклёпок было больше, чем у паровоза. На двери штурвал с теми же насечками. Я навалился на штурвал. Он не шелохнулся.

– Заклинило, – сообщил голос с интонацией человека, который это предвидел.

– Спасибо, капитан, а то я не заметил.

Рядом валялся обломок медного кронштейна от лампы. Я вогнал его в спицу штурвала и повис всем весом. Что-то взвизгнуло, и по залу пошло эхо, как в пустой каменной церкви. Штурвал сдвинулся на ладонь, потом пошёл. Четыре минуты. В голове гудело, уровень в трубке упал до последней риски.

Внутри капсулы на стойке стоял запасной баллон, такой же латунный, но чистый, без единой царапины, и пах маслом, как новый нож. Я сорвал со спины пустой. Клапан сидел на кольце из тех же насечек, и по ним надо было что-то совместить.

– Не те, – сказал голос. – Следующие. Выше. Ещё.

– Я не вижу!

– Потому что ты задыхаешься. Левую руку держи ровно.

Пальцы стали толстыми и чужими, как в варежках. Рука тряслась. Лёгкие жгло. Последний вдох из старого баллона вышел пустым, тонким, как через сито. Я задержал воздух и крутанул кольцо.

Щёлкнуло. Баллон встал на место, трубка у плеча налилась зелёным, и я вдохнул. Воздух пах мятой и грозой, с едва заметной ноткой жжёной резины. Лучшее, чем я дышал за последние двенадцать лет, включая горный воздух и воздух после отбоя тревоги.

– Сорок секунд в запасе, – сказал голос. – Для первого раза недурно.

Я привалился к стенке капсулы. На полированной латуни двери отражался человек в маске. Я поднял руку, и он поднял руку. Лицо над маской принадлежало кому-то другому. Левая бровь целая, а свою я знал: она у меня была рассечена с детства. Я был уверен в этом так же твёрдо, как в собственной фамилии.

– Закрой дверь, – сказал голос. – И не оглядывайся, пока не закроешь.

За спиной, в тоннеле, что-то захрустело по костям. А спину мне обдало таким ужасом, что и описать трудно.

Глава 1. Закрой дверь

Глава 1. Закрой дверь

Дверь глухо закрылась.

Штурвал изнутри шёл туго, с хрустом, как старая челюсть. Я крутил его двумя руками, пока он не упёрся, и заклёпки-спицы сели в пазы по очереди. Щёлк. Ещё щёлк. Последний вышел громким, как затвор привычного мне АК.

Снаружи заскребли сразу. Такие звуки я слышал впервые, но смог понять: похоже на скрежет костяных когтей по металлу. Это что-то снаружи искало, за что бы зацепиться, но пока не находило. Потом ударили. Один раз, но так сильно, что с потолка посыпалась ржавая труха.

– Теперь можешь оглядываться, – сказал голос.

– На что? В двери ни щёлочки.

– Тогда не оглядывайся, – безразлично ответил голос.

– Интересный у нас с тобой диалог получается, всегда мечтал о таком собеседнике, – сказал я с нескрываемым сарказмом в голосе.

Я сел в кресло. Стоять у двери, которую бьют снаружи, странно и даже немного стрёмно, что ли, а кресло хотя бы делало вид, что оно для сидения. Этим показным свойством этого предмета я и решил воспользоваться.

Внутри было тесно, как в кабине грузовика, только пахло хуже: горячим маслом и палёной латунью. Кресло стояло посередине, одно, с ремнями будто бы на все случаи жизни: как пятиточечный ремень, только навороченный какой-то. Перед креслом пульт, весь в насечках, тех же угловатых, что на баллоне, только мельче. Я провёл по ним пальцем. Насечки складывались в ряды, как строки без букв: чем дольше смотришь, тем меньше понятно. Над пультом шла узкая полка с круглыми гнёздами под какие-то колбы, все пустые, только в одном поблёскивал осколок стекла. Трогать его я не стал. Сбоку железная решётка, а за ней что-то, от чего тянуло жаром, как от печки в бане, когда на неё плеснули полчерпака. Пустой баллон, который я сорвал со спины у стойки, катался по полу и звенел о ножку кресла при каждом ударе. Я задвинул его ногой под сиденье. С глаз долой – из сердца вон.

Ремни у кресла были широкие, матерчатые, с латунными пряжками, и пахли складским брезентом. Один свисал до пола, как язык. Пристёгиваться я не стал: если придётся выскакивать, мне не нужны лишние преграды.

По звуку я пытался прикинуть, с кем имею дело. Скрежет костяной, острый. Удар глухой, с проседающим концом, как мешок с песком швыряют на доски. Центнер, не меньше. Ходить оно могло хоть на двух ногах, хоть на четырёх, звук этого не уточнял. Воображение рисовало и восьминогих тварей, но я решил не перегибать палку и остановиться на возможных двух- или четырёхногих созданиях.

Удары шли с паузами, секунд по двадцать. Монотонно. Такое упорство я уважаю, но издали.

Дверь я оценил по-хозяйски. Толстая, на заклёпках, петли снаружи, изнутри только ось штурвала. Бить в такую можно долго. Вопрос в том, кто кончится раньше: дверь, существо за ней или я. По очкам пока вела дверь.

– Один, – сказал голос. – Снаружи. Стоит.

– Откуда знаешь?

– Чувствую привязку.

– Чью?

Он промолчал. Видимо, вопрос из тех, что потом.

Ну что ж, потом наступило. Дверь закрыта, воздух идёт ровно, вопросов накопилось на полтетради. Начать решил с самого главного.

– Ты кто?

– Сопровождение.

– Это должность? Звание? Имя? Имя есть?

Пауза вышла длиннее, чем на «сопровождение». Снаружи опять поскребли, лениво, как кошка в дверь, когда уже наделала дел и к лотку не так уж и нужно.

– Ари. Называй меня Ари, – сказал голос.

Я покатал слово во рту. На позывной тянет. Забавно даже. На кличку тоже: у соседа по площадке так звали таксу. Решил, что позывной: с человеком, у которого позывной, мне проще, чем с тем, у кого кличка. Голос при этом остался голосом прапорщика. Такому подошёл бы Петрович.

– Может, ты Петрович? – с ухмылкой спросил я.

– Ари. Называй меня Ари, – все тем же невозмутимым тоном ответил он.

– Саша, меня зовут Саша, – сказал я.

– Знаю.

Вот и познакомились. Хотя я подозревал, что он знал меня, я его – нет, зато теперь у него было имя, и ругаться можно будет по-человечески. Так сказать, уважить тёплым словом нового «друга».

– Ты слышишь, если я просто думаю в твою сторону?

– Слышу, что ты говоришь.

– Понял, – с явным недоверием в голосе сказал я.

– Как удобно.

Сухая ирония, или мне показалось. Ари на шутки не отвечал и сам, похоже, их не производил.

Голос шёл из середины головы и громкости не менял. Ни когда эта тварь снаружи била в дверь, ни когда я нёс ерунду. Ровный, словно несущая частота: слышно всегда, а живой там кто или аппаратура, не разберёшь. Старшина у нас был такой же. Тот, правда, матерился, а этот нет. Но в текущей ситуации старый добрый мат услышать я был бы рад, а не вот этот ровный тон.

Про пилзнер думалось само, говорила мне мама, что так и алкашом можно стать. Бутылка в холодильнике теперь простоит дольше, чем я рассчитывал, а насколько дольше, никто мне не скажет. Пилзнер – штука терпеливая: в тёмном и холодном ему что месяц, что два, лишь бы не трясти и не греть. Золото в стакане под плотной белой шапкой, горечь сухая, чистая, не лезет в нос и уходит ровно тогда, когда пора делать следующий глоток. Идеальный напиток для человека, который умеет ждать. Беда в том, что сосед по комнате у меня существо нетерпеливое.

Я поймал себя на том, что дышу в такт ударам, и сбил ритм нарочно: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Маска к лицу присасывалась послушнее. Мысль о бутылке при этом никуда не делась, сидела тихо, как кот на подоконнике.

Кресло под рукой было тёплым. Я заметил это не сразу. И это мне не понравилось, невнимательность убивает в таких ситуациях.

Снаружи ударили снова. Все мысли про ледяное пенное мигом вылетели из головы.

– Узел за решёткой греется, – сказал Ари. – Уплотнения повреждены.

Я посмотрел на решётку. Краска на ней пошла пузырями. Запахло жареным. Резиновое кольцо вокруг двери потрескалось и осыпалось крошкой, как сухарь.

– Это плохо?

– Пока капсула горячая, он не уйдёт. Для него это опасный участок. Он выгоняет живых.

– Живых? А я, выходит, живой? Что это за безобразие-то такое?

– Ты живой. Успокойся.

Ох и не нравится мне все это. Этот Ари, который говорит, как не пойми что.

– Решётка. Два болта. Потом левый рычаг на пульте, вниз до упора, – сказал Ари.

– Что это за зверь у меня за дверью?

– Страж оцепления.

– Страж оцепления? Что это за приколы-то такие?

– Страж оцепления – это устройство, – невозмутимо продолжил Ари.

Устройство, ага. Устройства обычно не скребут по двери с таким настроением. Но спорить я не стал: у меня за спиной разгоралась печка, и разговор о природе вещёй можно было отложить. Все же не хочу я из разговоров о природе вещёй перейти к шашлыку на природе, где в роли шашлыка я.

Я приложил ладонь к борту у решётки и тут же отдёрнул: латунь жгла, но я тот ещё гений после смерти, сразу-то так и не поймешь, везде нужно свои ручёнки поприкладывать. Но нужно как-то оценивать нагрев. Потрогал ещё раз, на секунду, и стал считать. К пятой секунде терпеть было нельзя. Это было важно для того, чтобы понять, когда же начнется наше барбекью. Говорил Ари коротко, по одному действию за раз, как диктуют по рации под обстрелом. Мне нравилось: так проще выполнять и труднее спорить, да и привычнее.

Болты сидели на шлицах, голыми пальцами их не взять. Под креслом нашёлся ящик на защёлке, а в нём аварийный набор: светильник со стеклянной колбой, внутри которой тлел зелёный огонёк, нож в чехле, фляга, перевязочный пакет в вощёной бумаге. Я забрал всё. Мало ли что мне понадобится в этом, похоже, Богом забытом месте.

Нож был хороший. Цельный, один из тех, что покупают раз и на всю жизнь. Надеюсь, что на долгую жизнь. Рукоять оказалась чуть уже, чем хотелось бы. Я проверил лезвие о ноготь большого пальца. Нож оказался невероятно острым. Потряс флягу – полная. Пить в маске нельзя, язык и так прилип к нёбу, но с этим можно было потерпеть. Повесил на пояс. На каждой вещи стоял один и тот же тиснёный знак, мелкий, с ноготь: у основания светильника, на чехле, на крышке фляги, на бумаге пакета. Разглядеть его в деталях при зелёном свете не представлялось возможным. Но для себя я отметил, что знак везде одинаковый.

Светильник я попробовал использовать сразу. Колбу надо было повернуть на четверть, и огонёк прибавил, ровный, не мерцал. Тени от ремней легли на стену длинные и косые, и тесная капсула вдруг показалась обжитой, как кладовка, в которой я прятался в детстве.

Кончик ножа вошёл в шлицы как родной. Решётка слетела, и жар шибанул в лицо, как из духовки, в которой забыли пирог по имени Саша. Под маской сразу побежал пот. Резина пахла старым чердаком, но с каждым вдохом пахла всё привычнее. Человек – удивительная тварь, ко всему привыкает. Хотя человек ли я теперь? За решёткой стоял медный цилиндр, потемневший до цвета крепкого чая, и от него тянуло так, что брови мои, будь они мои, закрутились бы в калачики. Сбоку у цилиндра две заслонки, прям как жабры у рыбы. Цилиндр гудел низко, на одной ноте, как трансформаторная будка у нас во дворе. Гудит словно трансформатор, который работает на пределе. Внутри этой штуковины булькало масло, так мне показалось. А я всё больше и больше не мог понять, явь это или предсмертный сон и я все ещё лежу там, на поле, под ударом арты. Вот же интересный мир, только подумаешь, что знаешь продолжение, а тут бац и все. Ну точно «хочешь рассмешить Бога, скажи старшине про свои планы», все же насколько мудрыми были старшие товарищи преподаватели в академии, столько лет прошло, а все эти тупые присказки всё ещё актуальны. Даже в другом мире.

Левый рычаг на пульте пошёл легко, где-то в стене что-то вздохнуло. Правый, который Ари назвал следом, встал на полпути.

– Вниз до упора.

– Он и так до упора. Дальше не идёт, – зло сказал я.

– Значит, заслонка закрылась.

– Точно? Давай проверим?

Снаружи грохнуло, и цилиндр ответил гулом, как колокол, по которому стукнули ложкой размером с автобус. От такого я присел, казалось, что у меня просто парад тупых идей и ситуаций. Потом полез смотреть.

– Ну а почему нет, если да, – сказал я сам себе.

Левая жабра встала на место. Правая сидела криво: верхний угол заехал за раму на палец, и из-под него тянулась чёрная струйка масла, уже дымящая. Вот откуда этот противный запах. Масло тут горело. Неволей вспомнил рассказы на истории войны в академии, где рассказывали и показывали ожоги от применения кипящего масла.

– Ну, Саша, ну молодец. Мало тебе приключений, давай теперь вспомним весь трындец, который ты видел и изучал. Умеешь ты найти время. Где ты и машинное масло, почти в нужной кондиции, – начал я диалог с самим собой.

– Правая перекошена, – сказал я. – Угол за раму заехал. Масло течёт и горит.

– На схеме закрыта, – сказал Ари.

– На схеме, может, и закрыта. Но тут нет.

– Схема показывает, как должно быть.

– Это я знаю, – зло буркнул я.

Ари промолчал. Я сунул лезвие в зазор между заслонкой и рамой, упёрся и качнул. Заслонка скрипнула и осталась на месте. Тогда я перехватил нож за клинок, рукоятью подбил угол, раз, второй, как гвоздь, и навалился плечом. Железо взвизгнуло и встало в паз. Рычаг на пульте сам просел до конца и звякнул об упор.

Тянуть жаром стало заметно меньше. Хотя, может, мне так хотелось. А мне так точно хотелось.

– Принято, – сказал Ари.

Я подождал, не добавит ли он «молодец». Не добавил. Негодяй воображаемый.

– Узел остывает, – сказал он. – Очиститель воздуха повреждён, уплотнения тоже. Капсула даст нам возможность находиться в ней какое-то время. Но долго в ней оставаться не получится.

– Сколько времени у нас есть? У меня есть, – спросил я.

– Пока он не уйдёт. Потом выходишь.

– Он – это то нечто, которое с другой стороны? Все не пойму, ты прикалываешься или издеваешься.

– Всё верно, – всё так же монотонно сказал Ари.

– Гостеприимный ты, Ари.

Ответа не последовало. Понятно.

Печка за решёткой остывала, духота отступала, а на её место приходила усталость, обычная, человеческая, из тех, что накатывает после сильного умственного и физического перенапряжения. Я прислушался к себе, на сколько меня хватит. Кажется, ненадолго.

Пока остывало, я осматривал себя заново. Колени подрагивали: то ли от жара, то ли оттого, что двенадцать минут бега в чужом теле похожи на поездку на чужой машине. Вроде всё как у тебя, а поворот не вписываешь. Бок и ногу проверил ещё в тоннеле, это понятно. Теперь смотрел на то, что на бегу в голову не лезло.

Руки. Руки оказались тоньше моих и легче: пальцы поуже, на ладонях ни одной мозоли, а у меня руки были прям видавшие виды. Ногти чистые, как у человека, который ничего тяжелее ложки не поднимал. На левом запястье нет белой полоски от ремешка, хотя часы я не снимал лет десять. Я провёл пальцем по подбородку под краем маски. Гладко. Четыре дня в посадках, щетина у меня была такая, что хоть в театр не ходи, а теперь будто час назад побрили. Я чертыхнулся вполголоса, для проверки, и голос в маске вышел чуть выше, чем привык. На тон, не больше.

Плечи. Я повёл ими, и они пошли свободнее, чем положено: лопатки ходили как на смазке. Рост, кажется, почти тот же, макушкой я по-прежнему упирался в низкий потолок капсулы. А вес другой. Тело было лёгким и сухим, как после долгой болезни, когда мышцы ещё помнят, а мяса уже нет. Вот только болезни я не помнил.

– Блестяще, – буркнул я.

Ещё на мне была роба из серой плотной ткани, пахнущая складом. Тоже не моя. Левый рукав выше локтя выдран, нитки торчат словно бахрома. Дыру я заметил, подумал: ну дыра, не последняя. И выбросил из головы. Тряпки потом.

Ощущение было такое, будто после пожара на складе мне выдали чужую форму. Всё по размеру, пуговицы на месте, сидит нормально. Только чужая. Чужая форма всегда жмёт где-нибудь в неожиданном месте. Эта не жала нигде, и в этом сидела подлость: придраться не к чему. Хотя всё же проверил. Все на месте, конечно, тоже не моё, но все же этот сюрприз мне судьба решила не преподносить. За что ей большое спасибо.

Узел остывал с щелчками, как двигатель после долгой дороги. Тик. Тик. Потом реже. Скрежет за дверью стих раньше, и в капсуле стало слышно, как я дышу. Громко, оказывается. Дышал я часто. Перевёл на тот же счёт, четыре и шесть, и маска перестала присасываться.

Я считал. Так считал бы смену часового: сколько от последнего щелчка в решётке до первого шага снаружи. Вышло девять секунд и ещё немного. Для часового срок немалый: за такое время успеваешь передумать. Шёл ровно, без остановок.

Шаги были тяжёлые и неровные, с припаданием, будто тот, кто их делал, плохо дружил с собственными ногами. Они отошли от двери, пересекли зал, потом хрустнуло по костям в коридоре, и хруст пошёл дальше, потише, потом совсем тихо. Я слушал, пока не перестал различать, что слышу, а что дорисовываю.

Ари молчал. Молчал он, как радист, у которого эфир занят чужими. Я не стал лезть с вопросами: пусть договорит то, что себе договаривает.

– Привязка отошла, – сказал он наконец. – Далеко.

– Привязка? Далеко это сколько?

– Дальше развилки.

Развилку я помнил. Далеко, как и сказано.

В узле за решёткой хрустнуло ещё раз, коротко, и я замер с поднятой рукой, как на посту.

– Обшивка остывает, – сказал Ари.

– Знаю.

– Ты замер.

– Привычка.

– Я так и понял. – В голосе Ари промелькнули ноты усмешки.

Он умеет менять интонацию голоса? Или показалось? На это Ари ничего не добавил, и я решил считать это одобрением.

– Выходишь? – спросил Ари.

– Жду.

– Он ушёл.

– Ушёл. Но уходят не всегда насовсем, – всё ещё опасливо сказал я.

Ари спорить не стал. Я придвинулся к двери и прислушался. От латуни ещё шло тепло, но теперь к ней можно было приложить ухо. С той стороны капало. Где-то далеко упала мелочь, камешек или что там могло сыпаться в коридоре. Шагов не было.

Досчитал до ста двадцати. По дороге дважды сбился, потому что начинал прислушиваться к собственному дыханию. Ох и хорошо я здесь устроился. Сижу, караулю дверь, а караулить, возможно, уже и некого.

– Ещё чувствуешь его?

– Дальше ушёл. У двери пусто.

– Пусто или ты никого не чувствуешь?

Ари ответил через паузу.

– Не чувствую.

Вот так бы сразу. Снаружи могло сидеть что угодно, и об этом мне предстояло узнать самому. Зато насчёт первого я кое-что запомнил. Узел остыл, страж ушёл. Может, Ари прав и ему действительно больше нечего тут делать. В следующий раз посмотрим. Хотя лучше бы без следующего раза.

Поправил маску и проверил трубку у плеча. Зелень ещё стояла высоко. Фляга при наклоне стукнула о кресло. Перетянул её ближе к животу и поставил светильник у порога, чтобы первым за дверь вышел свет. Если дежурный там остался, пусть сперва полюбуется на огонёк. Меня увидеть ещё успеет.

Штурвал пришлось придерживать, пока запоры один за другим выходили из пазов. Последний заело. Я уже приготовился навалиться всем весом, а он вдруг уступил, и рука пролетела мимо спицы. Хорошо хоть пальцы убрал.

– Ну, была не была, – сказал я.

Открыл дверь.

***

Из зала потянуло холодом. По шее под воротом прошлось так приятно, что захотелось постоять. Постоял. Оставил одну ногу на пороге, поднял светильник и посветил туда, где недавно скреблось. На двери были свежие борозды. Внизу одна короткая, будто коготь сорвался. А на полу ничего путного я не разобрал. Пыль от коридора до капсулы втоптали в серую кашу. Тут и я отметился, когда бежал к баллону.

Никто ко мне не полез. Выбрался и притворил дверь, оставив щель в два пальца. Внутри дышать без маски всё равно нельзя, но если что, есть куда сунуться. Я ещё потрогал штурвал снаружи, чтобы потом на бегу не искать, в какую сторону крутить. На бегу у меня сегодня всё получается с первого раза. Кроме того, что не получается вообще.

На уровне плеча светильник брал до ближней стены. Поднял его и увидел над капсулой кусок свода с рваным краем. Дальше вверх шла темнота, а из неё тонкой струйкой сыпался песок. На полу под проломом лежала земля, тёмная от сырости. Из комка торчал корешок. Рядом, куда осыпь не достала, пыль лежала ровно, хоть линейку клади.

Повернулся к капсуле. На бегу она показалась мне чуть ли не прибранной, стоит себе в нише и ждёт. Теперь видно было, что груша сидит криво. С одного бока плиты вдавило, с другого край пола поднялся. Выше по стене трещина прошла через выжженный знак. Если это у них обычная парковка, я бы не хотел смотреть, что они считают аварией.

– Сверху пришла? – спросил я.

– Похоже.

– Я про капсулу, если что.

– Я тоже.

Ну, хоть тут мы друг друга поняли. Капсула сверху, я очнулся в другом коридоре. Вот этого пока не понял.

Обошёл её справа и в одном месте чуть не зацепил коленом железку. Посветил. Из борта торчала какая-то рама с дугами, одна погнута, другая разошлась на шарнире. Между ними провисла широкая лента, по виду такая же, как ремни в кресле. На зацепе у нижней дуги висел лоскут.

Серый. Ткань плотная, по краю длинная нитка.

Снял лоскут с зацепа и поднёс к дыре на рукаве. Приложился зубчик в зубчик. Даже нитка нашла, откуда её выдрали. Вот тебе и тряпки потом.

– Ари, это моё.

– Вижу.

– А я, получается, тут уже был?

Он не ответил. Я посветил под раму. От двух её опор в пыли остались вмятины. Чуть дальше ещё такие же. В одном месте цепочка вмятин переходила в борозду, которая огибала треснувшую плиту. След шёл к арке сбоку от зала. Под аркой теперь лежала порода до самого верха.

Подошёл на пару шагов. Ближе не полез, сверху до сих пор осыпалось. На краю завала нашёл тот же след, только наполовину под камнями. В щели между ними шевельнулась пыль. Оттуда тянуло холодом.

Я прикинул, где очнулся. Когда бежал, там в начале тоннеля всё время забирало влево, а потом пришлось возвращаться правее. Если провести отсюда через арку прямо, как раз выходило в ту сторону. Метров я бы не назвал. На бегу, когда тебе сообщают, что кислород кончается, я шаги не считал. Дурацкая привычка, оказывается, иногда всё-таки выключается.

– Что за рама? – спросил я.

– Аварийное извлечение. Штатно.

– Штатно? У меня рукав на ней остался.

– Рука цела.

Посмотрел на локоть. Цела. Тут крыть нечем.

Выходило, что меня вынули из кресла и перетащили через эту арку. Потом проход завалило. Я очнулся с другой стороны, короткой дороги уже не было, и Ари погнал меня в обход, за баллоном. К той же самой капсуле. Красиво. Обежал квартал, чтобы зайти к себе через парадную.

Про то, как оказался в кресле, рама мне ничего рассказать не могла. Можно, конечно, было потрясти Ари, если бы нашёл, за что. Но ответ на этот вопрос ещё предстояло заработать. Или услышать, когда он сам сочтёт нужным. С ним пока вообще непонятно было, что из этого быстрее.

Вернулся к коридору, откуда прибежал. По стене там шли знакомые чёрные наплывы. Поднёс светильник ближе. На стекле лежала пыль, в самых глубоких складках её было столько, что я не сразу разглядел край металлической оправы. Лампу прикрутили поверх наплыва. Сначала расплавилось, потом кто-то пришёл с инструментами и повесил свет. Моя посадка тут ни при чём.

– Это давно, – сказал Ари.

– Вижу. А дыра в потолке моя?

– Свежая.

Опять ответил ровно настолько, насколько его устроило. Ладно. С дырой я и сам разобрался.

За поворотом показались кости. В первый раз я смотрел, куда поставить ногу, и думал, что их кто-то сюда вывалил. Теперь посветил на стену. Там шли ниши в два ряда. Ближние плиты вышибло, дальше несколько остались целыми. Трещина тянулась от зала и постепенно сходила на нет. Сколы на полу такие же светлые, как под проломом.

Возле одной плиты лежала кость с суставом. Из соседней ниши высунулось что-то мелкое, разглядывать не захотелось. Я снял ногу с обломка и поставил туда, где пол был чистый. Тут ведь до меня всё лежало на своих местах. Кто-то когда-то укладывал этих людей и закрывал плиты. Потом я прилетел, и вот, пожалуйста, у одного череп укатился под стену.

– Саша, – позвал Ари.

– Сейчас. Куда дальше?

– За поворот.

– Там тихо?

Он не успел ответить. За дальней плитой щёлкнуло, сухо и близко. Я повернул светильник. Плита на месте, только в краю щель. Из неё показалась одна тусклая точка, а рядом ещё одна. Обе на высоте лица. Я сразу подумал про глаза. Вот только за плитой, если тут такой же порядок, как в соседних нишах, глазам давно полагалось истлеть.

Я попятился. Каблук нащупал кость, и она с треском поехала по полу.

– Ари, ты говорил, он ушёл.

– Тот ушёл.

В нише снова щёлкнуло. В этот раз я увидел, как шевельнулась пыль на краю плиты.

– Склепы спали, – сказал Ари. – Теперь нет.

– Какие склепы? Что значит спали?

– Теперь склепы не спят.

– Чтобы тебе всю жизнь так есть давали, как ты отвечаешь, – зло выругался я.

Две точки в нише моргнули. Ну вот этого ещё мне не хватало.

Глава 2. Склеп

Глава 2. Склеп

Плита подалась наружу. Из щели посыпалась пыль, а чуть ниже этих двух глаз показалась рука. Или то, чем тут принято открывать двери. Длинные белые пальцы легли на край камня. Один палец согнулся не в ту сторону и всё равно зацепился.

Я попятился. Очень хотелось повернуться и побежать, да только на полу кости. На одной уже прокатился, хватит. Пяткой искал, куда ставить ногу, а светильник держал на щели. Пальцы медленно перебирались по плите. Тому, кто сидел внутри, спешить было некуда.

– За поворот, – сказал Ари.

– Ты уже говорил. Он там меня не догонит?

– Дальше развилка. Там будет выбор.

Отличный ответ. Как догонит, так и выберем.

За поворотом опустил светильник. Зелёный круг упал на пол, и я наконец смог идти лицом вперёд. За спиной камень коротко скрипнул и смолк. Может, плиту перекосило. Может, тот, кто её толкал, передумал. Возвращаться за уточнениями я не стал.

Дошёл до развилки. Здесь в стену был вделан медный обод с остатками стекла. Та самая лампа, которая мигала, когда я бежал к капсуле. Теперь мёртвая. Под ней пол был чище, чем в склепах. На гладкой плите хорошо виднелся мой след. Носок соскользнул вбок и оставил длинную полосу. Помню, как приложился плечом о стену. Вот, значит, где.

Встал лицом туда же, куда смотрел, когда бежал за баллоном. Ход из галереи, где я очнулся, остался за спиной. Справа был путь к капсуле. Слева уходил ход, который я тогда проскочил. Впереди коридор делал поворот, и куда он вёл, с развилки не видно.

– В левом проходе лестница, – сказал Ари. – По ней поднимешься выше склепов.

– Далеко от капсулы?

– Если пройдёшь, возвращаться к ней не понадобится.

– Это я решу, когда пройду. Покажи, где мы.

Сказал и только потом сообразил, что показать ему особо нечем. Вытянул ладонь, будто ждал, что он положит мне на неё карту. На ладони был серый налёт от штурвала.

– Можешь нарисовать по пыли, – предложил Ари.

Присел у стены. Нашёл осколок плиты с острым краем и провёл черту. Галерея, где очнулся. От неё поворот, потом ещё один. Дальше развилка и зал с капсулой. Когда дошёл до левого хода, нарисовал его чуть наискосок.

– Под прямым углом, – сказал Ари.

– Тут косо.

– На схеме прямо.

Посветил на кладку. Нижние ряды у левого хода съехали относительно верхних. На углу два камня торчали так, будто кто-то тянул их из стены и бросил на полпути. Если ориентироваться по верхним, Ари, пожалуй, был прав. Когда-то здесь сходились аккуратно.

Я поправил черту и сразу рядом провёл вторую, как было сейчас. На карте, которую рисуешь сам, можно позволить себе такую роскошь.

– Что впереди? Если от развилки идти прямо.

– Нижняя погребальная галерея. На дальнем конце служебный выход. Тоже наверх, но путь длиннее.

– А тот, который шевелится?

– Привязка всё ещё справа от нас. Стоит.

Оглянулся на правый ход. За поворотом с таким же успехом мог стоять шкаф. Отсюда я ничего не видел. Всё же по стене слева выбрался ещё на пару шагов, подальше от развилки. Осколком процарапал на камне короткую стрелку в сторону капсулы. Белый след вышел тонким. Если вернусь в спешке, искать его надо будет у колена, там, где держу свет.

В учебке один товарищ метил дорогу на деревьях на уровне глаз. До первой вылазки в темноте. Потом долго объяснял, что у него всё правильно и это лес недостаточно освещён. Я тогда смеялся. А теперь сам стоял с камнем в руке и метил ровно там, куда падает мой свет. Спасибо товарищу, хоть какая-то польза от его леса.

– Сколько у меня воздуха? – спросил я.

– Если пойдёшь спокойно, должно хватить на несколько часов. Ближе к шести.

– Прекрасно. А если ты опять скажешь «бегом»?

– Тогда меньше.

Наглядно. Пойти спокойно у меня получилось шагов восемь. На девятом левая нога провалилась ниже, чем я ждал. Я-то собирался поставить её на ступеньку. Упёрся ладонью в стену. Светильник качнулся, и зелёный свет пробежал по тому, что издали показалось целой лестницей.

Ступени были. Только правый их край поднялся, а левый утонул в провале. Первая перекосилась, следующие две пошли боком, как доски на крыльце, у которого сгнила опора. Дальше, под стеной, лежали обломки. Из-под них выглядывал конец перил.

– Ты говорил вверх.

– Лестница вела вверх.

– Уже «вела». Вот это прогресс.

Посветил дальше. За косыми ступенями земля лежала почти до потолка. На верхушке насыпи шевельнулся песок. Мелочь, с полгорсти. Потом оттуда выкатился камешек, стукнулся о перила и исчез в щели под ними. Я убрал ногу с первой ступени.

У самого входа, где сверху меньше сыпалось, ещё можно было что-то проверить. Присел, посветил вдоль пола. Пыль на камнях слева была ровная, а по краю насыпи лежала свежая светлая крошка. На одной плите, которую совсем недавно вывернуло, снизу проступал тёмный влажный край. Значит, тут ещё двигалось. Может, после моей посадки, может, и раньше началось. Лезть под потолок проверять дату я не собирался.

– Если разобрать? – спросил Ари.

Я посмотрел вверх. Камень над лестницей упирался краем в тот самый завал, который Ари предлагал разбирать. Может, и держался сам. Светильником это не измеришь.

– Попробуй представить шкаф, который лёг тебе на грудь. Вот это я тут и могу получить. И у шкафа хотя бы ручки есть.

Ари помолчал.

– Возвращайся к развилке.

Тут мы опять договорились без лишних слов. Я обозначил на стене у лестницы крест, чтобы не принять её в темноте за удачный выход, и пошёл назад.

– Слушай, когда ты говоришь, что впереди лестница, ты её видишь или она у тебя нарисована?

– Нарисована. Как ступени лежат сейчас, отсюда не вижу.

– Вот и говори так. «По схеме». Мне этих двух слов хватит, чтобы голову не выключать.

– Ты её и здесь не выключил.

– Здесь чуть не выключили за меня.

Приятно, конечно, когда тебя хвалят. Особенно если ты сам ещё не уверен, похвалили или нет. Но о чём хотел, я ему сказал. До этого всё, что говорил Ари, звучало с одной и той же уверенностью. Так он мне и про воздух говорил, когда его оставалось на несколько вдохов. Поневоле веришь.

Я уже видел бледный обод лампы впереди, когда из правого хода донёсся глухой стук.

Один. Потом тишина.

– Теперь идёт, – сказал Ари.

До развилки оставалось немного. Я подошёл к ней и погасил свет. Сразу стало видно, насколько тут темно без моего огонька. Медная оправа исчезла, следом пропала собственная рука. Стоял и ждал, пока появится хоть что-нибудь. Ничего. В таких условиях даже глаза закрывать жалко, вдруг обратно не найдёшь.

Из правого коридора донеслось короткое шарканье. За ним два щелчка, второй тише. Потом всё повторилось, уже ближе. Не тот тяжёлый шаг, который я слушал через дверь капсулы. Этот будто волочил одну ногу, а вторую ставил аккуратно. Зачем я в уме раздал ему ноги, сам не знаю. Хотелось, чтобы их было хотя бы не восемь.

– Он к нам? – спросил я едва слышно.

– Смещается поперёк.

Послышалось, как что-то задело стену. На мгновение показалось, будто в глубине правого хода и правда прошли два тусклых огонька. Они исчезли за углом. Шаги уходили вдоль развилки, потом стихли.

– Через нижнюю галерею он пройдёт? – спросил я.

– Не знаю.

Уже лучше. Вчера, если там вообще было вчера, я бы за такое «не знаю» другого человека отправил проверять самого. Ари сидел у меня в голове, и посылать его было некуда. Я подождал ещё немного, зажёг светильник и пошёл прямо.

Перед первым поворотом была ниша. Целая плита с выбитой строкой и маленькой выемкой внизу. В соседней нише такая же. На третьей строка начиналась с другого знака, зато выемка была на том же месте. Провёл светом по полу. Под плитами стояли мелкие каменные чашки. В одной лежал серый комочек, похожий на засохший огарок. Кто-то сюда приходил и ставил огонь у своего. Долго, наверное, приходил, раз под чашками протёрлось до гладкого.

Дальше плиты закрывали по две ниши разом. На одной вырезали два лица рядом, большое и совсем маленькое. Лица почти стёрлись, только ладонь большого ещё лежала на плече у маленького. Я поднёс светильник, потом опустил. Никаких подсказок к выходу там не было. Просто кто-то хотел, чтобы их запомнили вместе.

Чуть не окликнул Ари. Спросить, что за люди. Да какой ответ я получу? «Погребённые». И будет ведь прав, зараза.

Пошёл дальше. Здесь уже можно было разбирать следы. Старая пыль держалась на выступах, а посередине коридора её недавно срезало до камня. Один след тянулся сплошной полосой. Рядом через равные промежутки виднелись короткие зарубки. Шаркнуло, щёлкнуло. Я поднял светильник повыше и увидел, куда это всё ведёт.

Впереди арка. Внизу через весь проход шла металлическая полоса, заподлицо с полом. На косяке рядом с ней висело что-то вроде крюка. С другого боку такой же, обломанный. Над аркой виднелись две небольшие таблички. У одной по углам сохранилась красная краска. Я по привычке прочёл её как «не влезай». Чего именно не делать, выяснять лучше с этой стороны.

За полосой галерея расширялась. По краям уходили в темноту ниши, а на полу между ними поднимались квадратные столбы. Свет выхватил ближайший, показал ещё один за ним и на этом кончился.

– Где служебный выход? – спросил я.

– В дальнем конце. Вдоль левой стены.

– А полоса зачем?

– На схеме её нет.

Посветил вдоль порога. Следы шли к полосе и обрывались. Перед металлом пыль была почти целая. По другую сторону лежали светлые зёрнышки камня, которые что-то выскребло из пола. И вот тут я уже притормозил. Если след дошёл до порога и там же повернул, значит, у того, кто его оставил, имелась причина. Не мешало бы понять, какая.

Наклонился рассмотреть край и услышал за аркой знакомый двойной щелчок.

– Чувствуешь? – спросил я.

– Одного. Внутри.

Отвёл светильник в сторону и встал у косяка. Из глубины галереи кто-то шёл к нам. Звук постепенно приближался. Потом на полу за полосой появилась белая ступня с длинными пальцами. Точно такими же, как на руке из ниши.

У порога ступня остановилась.

Я отступил от косяка. Ступня осталась на месте. На ней были три длинных пальца и один короткий сбоку. Между костями темнело что-то гладкое, похожее на ремни, только ремни так ровно в суставы не входят. Когда он перенёс вес, сбоку блеснул металл.

Потом в арке показалось всё остальное. Ростом повыше меня. Плечи узкие, руки почти до колен. На груди сходились кости, серые и гладкие по краям, а поперёк лежали стяжки. Нижняя болталась и при каждом движении цокала о соседнюю. Вот откуда второй щелчок. Я почему-то обрадовался, что хотя бы с этим разобрался.

Лицо было бы проще назвать черепом, если бы не две точки под краем лба. В нише мне ещё могло показаться. Здесь одна мигнула, когда он повернул голову к свету. Другая осталась гореть.

– Саша. Не подходи.

– Это ты мне или ему?

Ари промолчал. Страж немного наклонился вперёд. Смотрит, гад, прямо на меня. Я стоял шагах в трёх от порога. Сдвинулся к стене, и он проводил меня головой. Ступня так и осталась на внутренней стороне полосы. Короткий палец чуть подался вперёд и царапнул металл.

Я ждал, что сейчас он всё-таки переступит. Держал светильник так крепко, что ручка вдавилась в ладонь. Самое время вспомнить про нож. Вспомнил. На этом, пожалуй, всё, что нож мог тут сделать.

Страж выпрямился. Ещё немного постоял, потом развернулся и ушёл в галерею. Через несколько шагов шарканье стало ровнее, а щелчки опять разошлись на два. Я считал до последнего, который сумел услышать.

– И всё? – спросил я.

– Отошёл.

– Это я заметил. Почему не вышел?

– Не знаю.

В другой раз я бы уже выругался. Сейчас и самому было интересно. Посветил на следы. Возле полосы темнели три узкие бороздки, свежие, прямо поверх старых. Пыль снаружи, куда он мог бы поставить ногу следующим шагом, так и лежала на месте.

У капсулы один ждал, пока не остыло. Этот дошёл до черты, посмотрел на меня и развернулся. Может, просто стоял на своём месте и никакого отношения к черте не имел. С другой стороны, слишком ровно заканчивались следы. Я пока мог положиться только на то, что видел. За порог он при мне не вышел.

– Вернёмся в капсулу? – спросил Ари.

– Ну посижу я там. А дальше что?

– Можно проверить обратный путь через галерею, где ты очнулся.

В ту галерею я попал от капсулы, если верить лоскуту и раме. Короткий проход к ней лежал под обвалом. Длинный был цел, но его я прошёл и ничего похожего на лестницу не видел. Конечно, тогда я и раму проморгал. Вполне мог пробежать мимо чего-то полезного. Только чтобы проверить, придётся опять идти мимо разбитых ниш, а потом ещё раз сюда, если наверх оттуда дороги нет.

– Там на твоей схеме выход есть?

– Оттуда идут вниз, к нижним служебным помещениям. Дальше схема обрывается.

– А через эту галерею?

– Выход наверх есть. Был, – поправился Ари.

Вот теперь я с ним согласился. «Был» мне даже больше нравилось. От него хотя бы знаешь, чего ждать.

Я вернулся к порогу и прижался плечом к косяку. По левой стене тянулись ниши. В одном месте вместо них стояла глухая плита с надписью. Дальше, за вторым столбом, темнел проём.

– Ари, там за столбом что?

– Поперечный проход. Он выходит к той же служебной лестнице.

– Короче, чем до конца галереи?

– Да.

Посветил вдоль левой стены, насколько хватало колбы. У входа в проход на полу лежало что-то плоское, по краям видна целая кладка. Отсюда казалось, что можно пройти, не задевая стен. До него шагов пятнадцать. Держаться вдоль ниш и за вторым столбом свернуть. Посмотрим, что там на самом деле.

Из глубины опять донеслись шаги. Я уже знал, где прозвучит двойной щелчок. Так и вышло. Сначала за дальним столбом, потом чуть левее, и тут он замолчал. В зелёном свете я различил белый край плеча. Страж стоял боком. Голова повёрнута к арке, ноги неподвижны.

У меня под ботинком оказался мелкий камешек. Хотел сдвинуть его, чтобы не хрустнул, да только он вылетел из-под подошвы и перескочил через полосу. Стукнул один раз, потом прокатился ещё немного.

Белая голова повернулась на звук. Страж шагнул к камешку. Остановился, наклонил голову. Посмотрел куда-то выше и увидел меня. Дошёл до металла. В этот раз я стоял дальше и хорошо видел обе ноги. Одна встала почти вплотную к полосе, вторая осталась на полшага сзади.

И снова всё. Повернулся, ушёл.

– На шум идёт, – сказал я тихо.

– Похоже.

– За черту не заходит. Дважды уже.

– Я видел.

– Сколько он там стоит, когда уходит?

– Можешь посчитать.

Пришлось согласиться. Говорить «можешь посчитать» человеку, у которого других дел полно, вообще-то наглость. Но тут других дел, кроме как лезть туда или вернуться к капсуле, у меня и правда не было.

Я присел и прижал флягу к животу, чтобы она не болталась. Страж ушёл до того места, где я видел его плечо. Потом замер. Я успел досчитать до двадцати, когда он продолжил обход и снова скрылся из виду. Примерный порядок был. Дальше уже зависело от того, насколько я тихо пройду эти пятнадцать шагов.

– Ари, когда пойдёт назад, скажи. Одним словом.

– Каким?

– «Идёт» вполне хватит.

В глубине галереи стих второй щелчок. Я поднялся.

Через полосу переступил медленно. Нога встала на камень, я подождал и только потом перенёс вес. Ничего особенного. Ни света, ни звука. Я просто оказался с той стороны, с которой стоял он.

Слева ниши начинались почти сразу. Плиты местами выступали из стены, приходилось идти чуть боком, чтобы не задеть их флягой. Первые шаги вышли тише, чем я боялся. Дальше под ногами была крошка. Я ставил подошву на целые места и не поднимал светильник выше пояса.

Добрался до первого столба. Выглянул. Страж стоял далеко, я видел только две точки и нижний край ребра, на котором держалась стяжка. Точки смотрели вбок. Я сделал ещё два шага.

– Пока стоит, – сказал Ари.

Хотел напомнить про одно слово. Передумал. В такую тишину даже сказать «угу» казалось лишним, а Ари, как назло, говорил так, будто стоял у меня за плечом. Я до сих пор ловил себя на том, что жду от него шагов.

За вторым столбом показался боковой проход. С этого места видно было, что он уже, чем мне хотелось. Слева из стены торчал угол плиты, справа по полу шла россыпь камешков. Между ними как раз можно было пройти боком. Я посветил дальше. Проход поднимался, и в глубине виднелась такая же арка, только ниже. Пока всё совпадало со схемой.

Вот теперь можно было порадоваться. Секунды две, не больше.

На входе в проход лежала широкая плита. На вид целая, с прямым краем. Я поставил ногу ближе к стене. Плита чуть накренилась. Я успел убрать ногу, но дальний её конец поднялся и упал обратно. Грохнуло так, что я втянул голову в плечи. Эхо прокатилось по всей галерее.

– Идёт.

Одно слово, как договаривались. Ари даже голос не повысил.

Я потянулся было назад, к столбу, и тут в проходе что-то посыпалось. Несколько мелких камней ударили по плите, потом свалился обломок побольше. Он лёг поперёк, как раз туда, где секунду назад стояла моя нога. Поднял светильник. Над входом вылез край верхнего камня. До этого его закрывала тень от столба. Теперь из щели по нему стекала пыль.

– Выход дальше есть? – спросил я.

– За следующей аркой. Слева.

– До него можно дойти по галерее?

– Можно. Туда же идёт страж.

Из-за столба раздалось знакомое шарканье. Близко. Я ещё мог вернуться к первой арке, если обойти столб с другой стороны. Посветил туда, куда собирался ставить ногу, и увидел белую руку. Она легла на грань столба. Пальцы скользнули вниз, будто страж на ощупь проверял, где я.

Прижал светильник к груди. Стало темнее, зато над пальцами разглядел два тусклых глаза. Он шёл прямо к проходу и уже был между мной и той полосой, через которую я вошёл. Если рвануть обратно, придётся протискиваться мимо него. Представил, как буду проскакивать у него под рукой. Сразу расхотелось проверять, насколько я теперь быстрый.

Сместился глубже, к стене. Он повернул голову вслед за светом. Я закрыл колбу ладонью. Точки всё равно сместились ко мне. Значит, одним светом дело не кончалось. Дышал я уже громко, да и фляга при каждом шаге стучала о пряжку. Снова прижал её, опоздал.

– Саша, дальше перекрытие повреждено.

– Слышу.

В камне над проходом что-то протяжно скрипнуло. Слышал я, конечно, только скрип. Что именно там держится и на чём, мне бы ни один Ари отсюда не сказал. Капля пота попала в глаз. Моргнул, мотнул головой и чуть не задел плечом край плиты.

Страж обогнул столб. Теперь я видел, что левую ногу он подтягивает по полу, а правую ставит с коротким щелчком. По прямой он всё равно шёл быстрее, чем я пятился по обломкам. Оставалось либо ждать у стены, либо лезть в проход.

Я подсветил ближний обломок. Перелезть можно, он ниже колена. За ним пол поднимался, в пыли торчало ребро целой плиты. На неё и надо ставить ногу, иначе по осыпи легко поедешь обратно. Свод там опустился так, что пришлось бы пригнуть голову. Дальше арка ещё стояла. Внизу у неё что-то тускло блеснуло. Сначала решил, что мокро. Сдвинул светильник. Блеск не пропал.

Полоса. Такая же, как у входа.

– Ари. Там в полу металл видишь?

– Вижу.

– За ним та же галерея?

– Служебный проход. Склепы кончаются у арки.

Значит, можно попробовать. Там, у первого порога, страж дважды останавливался. Больше у меня пока ничего не было. Надеяться, что он и здесь упрётся в черту, всё равно лучше, чем стоять и ждать, когда схватит.

Поставил ногу на обломок и надавил. Держит. Чуть дальше, прямо над местом, где придётся пригнуться, из щели в своде тонкой струйкой шёл песок. Пока я смотрел, струйка стала шире.

Сзади шаркнуло. Я повернул светильник. Страж уже был в проходе. Белые пальцы тянулись к моему плечу.

Я рванул к полосе. Успел перемахнуть через обломок, и тут над головой хрустнуло. По затылку ударила каменная крошка.

Плита пошла вниз. До полосы оставалось два шага.

Глава 3. Хруст

Глава 3. Хруст

Подался вперёд, и край плиты чиркнул по баллону. Ремень рвануло так, что я едва не сел. Я успел выставить левую руку и упёрся ладонью в пол. Светильник в правой качнулся. Камень мелькнул у самого лица.

Плита легла углом. Один край ударился о пол, второй застрял у стены. Под ним осталась щель. Куда там два шага, хоть бы плечи пролезли.

Сзади стукнуло. Я обернулся и увидел белую кисть. Пальцы скользнули по фляге, задели пряжку. Страж ещё держался на ногах. Плита упала между нами боком, и теперь он тянулся вокруг неё, как человек, у которого что-то закатилось под диван. Только я ещё не закатился.

– Саша, полоса впереди. Справа.

– Вижу.

На самом деле видел её кусок, остальное закрывал обломок. Опустил светильник на пол и толкнул его вперёд. Колба проехала по пыли, ударилась о край арки и осталась гореть. До неё чуть больше моего роста. Встал бы на ноги, добрался бы сразу. На четвереньках выходило несколько движений, и каждое приходилось делать под этой дурой, которая ещё скребла краем по камню.

Полез боком. Левое плечо вниз, правое вперёд. Баллон зацепился снова. Подался назад на ладонь, развернул спину, потянул себя за выступ пола. В ладонь что-то вошло остро и горячо. Дёрнулся и тут же приложился щекой о плиту. Маску сдвинуло.

Зашипело под глазом. Воздух пошёл мимо лица.

– Маска, – сказал Ари.

Я бы с радостью. Сначала надо было выбраться из-под плиты.

Протиснулся ещё немного. Плита за спиной осела. Камень сыпанул в ворот, несколько кусков стукнули по баллону. Руку стража я потерял из виду. Потом пальцы снова показались рядом с ботинком, белые от пыли так, что теперь их с камнем и перепутать можно. Один скользнул по подошве. Я подтянул колено, упёрся здоровой ладонью и рывком вытащил себя наружу.

Упал на бок. Полоса оказалась под бедром. Перекатился через неё и только тогда прижал маску к лицу. Шипеть перестало не сразу. Нижняя лямка перекрутилась. Дёрнул за неё, резина встала на место, и воздух наконец пошёл куда надо.

Я вдохнул так, что в груди заболело.

С той стороны снова скребнули по полу. Пальцы стража вышли из-под края плиты. За ними показался локоть. Я отодвинулся ещё на шаг, подтянул светильник к себе за ручку и поднял его. Пыль уже оседала. Страж выбрался из-под камня почти до пояса. Места вытянуть руку дальше у него было сколько угодно. Он провёл пальцами по полосе и остановился.

Я замер. Рука осталась по ту сторону.

– Он тебя не достаёт, – сказал Ари.

– Пока.

Страж пошарил вдоль металла. Нашёл край у стены, вернулся к середине. Ни один палец за него так и не зашёл. Потом рука убралась, а в глубине, под плитой, дважды щёлкнуло.

Я подождал. Ещё немного посидел бы так, если бы над аркой опять не посыпался песок. Черта для него, а потолок у нас общий.

Подхватил светильник и ушёл дальше по проходу. Сначала на четвереньках, потом встал. На первом повороте привалился к стене, чтобы не сесть мимо пола. Сердце всё ещё колотилось, а мне уже хотелось считать, сколько было от хруста до полосы. Два шага, говоришь. Вот и посчитай их теперь.

Левая ладонь липла к камню. Посветил. Поперёк мякоти под большим пальцем шла узкая рассечённая полоска. Крови вышло больше, чем я ожидал. Пальцы шевелились. Сжал, разжал. Неприятно, но рука работала.

Вынул из кармана перевязочный пакет. Открывать в коридоре, где на голову всё ещё садится пыль, не хотелось. Натянул манжету на ладонь и прижал ткань к порезу. До места, где можно сесть, сойдёт. Пакет сунул обратно.

– Сколько ушло? – спросил я.

– Посмотри на трубку.

Зелёное в ней сползло заметно ниже. Я наклонил плечо, надеясь, что это угол такой и отсюда плохо видно. Не угол.

– Я думал, мы хотя бы часы расходуем по часу.

– Маска пропускала. И ты дышал чаще.

– Сейчас пропускает?

– Не слышу утечки.

Прислушался сам. Только обычный звук на выдохе. Подтянул лямку ещё немного. Теперь резина давила на переносицу, зато я понимал, откуда это чувство. На всякий случай ещё раз посмотрел на трубку. Уровень не менялся на глазах. Уже хорошо.

– По схеме мы куда вышли?

– На служебный ход. Дальше лестница, два пролёта.

– Если целы.

– Если целы, – повторил Ари.

Встал ровнее. За поворотом в склепах опять стукнуло, но сюда звук пришёл глухой, почти как из соседней квартиры. Я поймал себя на том, что жду ещё одного щелчка. Не дождался. Пошёл к лестнице, стараясь не прибавлять шагу.

Первый пролёт был цел. На втором к стене всё ещё крепились перила, а внизу они уже никуда не упирались. Последние ступени вместе с площадкой съехали набок. Издали казалось, что между ними и стеной щель с ладонь. Подошёл ближе и посветил вниз. В щели была темнота, до дна свет не добивал.

Уцелевшие ступени держались у стены. Проверил ближнюю носком. Не качнулась. Поднялся вплотную к стене. Перила не трогал, левой всё ещё прижимал ткань к порезу.

Наверху ход разделился. Прямо шла узкая галерея, у стены что-то белело, вроде таблички. Справа из тёмного пролома тянуло холодом. Я посветил туда. На полу свежая земля, такая же тёмная, как под дырой над капсулой. Только здесь её разметало через весь коридор. На краю осыпи из пыли торчал кусок старой кладки, светлый на изломе.

– А это где по твоей схеме?

– Здесь была стена.

Я опять поднял светильник. По обеим сторонам пролома уцелели ряды камней. Да, стена тут вполне могла быть. Кто-то её в своё время даже аккуратно сложил. Теперь через дыру было видно, как висит над ней кусок раствора и потихоньку отваливается.

Прямо можно было идти по сухим плитам. Справа надо было лезть на осыпь, и оттуда опять тянуло холодом. Хотелось проверить. Мы с Ари уже дважды выбирали дорогу по схеме. Хорошо бы хоть раз воспользоваться дырой, которой на ней нет.

– Если это та шахта, откуда свалилась капсула, у неё ведь есть верх?

– Был.

– Ари, ты сейчас серьёзно или мне уже можно обидеться?

– Верх должен быть. Хода я не вижу.

Ладно. Сам тоже не видел, пока стоял на ровном месте. Подошёл сбоку, где плиты ещё держались, и опустил светильник пониже. Слой земли под проломом оказался тонким. За ним пол обрывался. Дальше была стенка канала, почти отвесная, с длинными свежими бороздами. Местами грунт в ней блестел, будто его натёрли. Выше поперёк канала лежала плита, а на ней набилось столько камня, что края уходили в стенки. Откуда тянуло холодом, стало понятнее. Вдоль края плиты оставались щели. Воздух через них шёл. Я бы и голову туда не просунул.

Посветил вниз. Несколько метров пустоты, потом уступ, дальше свет кончался. Над ним из стенки торчала согнутая медная оправа. В точно такой же оправе висела лампа у зала, куда упала капсула. Не доказательство, конечно. Ламп у них тут на весь город хватит. Но борозды шли сверху вниз и терялись в той же стороне, откуда я только что поднялся.

– Снизу это выглядело как дыра в своде, – сказал я. – Сверху, значит, вот так.

– Мы не сверху. Канал продолжается выше.

– Спасибо. Я уже почти обрадовался.

В одной из щелей под плитой скользнул песок. Посмотрел, куда упал. Увидел только пару песчинок в луче, дальше ничего. Стоило представить, как буду тут искать упор для ноги, и рука сама сжалась на рукаве. Кровь опять проступила сквозь ткань. Хороший способ напомнить, что лазать нынче особенно удобно.

Всё-таки постоял ещё. Какой-то частью головы я успел решить, что сейчас найду отверстие, откуда видно свет. Ну хоть небо. Пусть даже чёрное. На секунду представляешь, как выбираешься, снимаешь маску и наконец знаешь, куда смотреть. А потом камешек летит вниз, и ты стоишь перед дырой, из которой, если полезешь, сам станешь камешком.

Отступил. Посветил на стену у пролома, нашёл старый шов и острым краем обломка сделал рядом крест. Второй за сегодня. Всё, что ведёт наверх, пока замечательно этим знаком отмечается.

– Дальше по схеме что?

– Дежурный пост. Прямо.

– На нём можно сесть?

– В дежурных помещениях был очиститель.

– Был, ага. А дверь у помещения была?

– Две. Одна у галереи, другая к посту.

Две двери звучали лучше, чем одна. Если хоть одна закроется, уже польза. Я пошёл по сухим плитам, в сторону белой таблички.

Чем дальше шёл, тем меньше это напоминало склеп. На полу появились желтоватые плитки, затёртые посередине. Возле поворота из стены выступали крючки. На одном болталась пряжка с обрывком ремня. Кто-то здесь вешал вещи. Вполне обычное место, если не знать, откуда я только что пришёл.

– Первая дверь дальше, – сказал Ари.

– По схеме?

– Вижу край.

Действительно. За углом темнела рама, а в ней дверь, приоткрытая на ширину ладони. Через щель тянулась тонкая линия зелёного света. Моего быть не могло. Я отвёл светильник в сторону. Линия осталась.

Сразу захотелось позвать. Сам не знаю кого. Вроде столько времени шёл к месту, где может оказаться кто-нибудь живой, а тут вместо голоса прислушался, не щёлкнет ли за дверью кость.

Ничего. Только ровный тихий гул.

Толкнул дверь плечом. Она пошла легко до половины, потом снизу заскребло. На пороге лежала горсть щебня. Я переступил через неё, поставил светильник на пол и сгрёб камешки носком наружу. Теперь дверь закрывалась. Пока оставил открытой. Сначала посмотрю, что внутри, а уж потом буду запираться.

Между дверями оказалось места на двоих, если оба худые и друг к другу хорошо относятся. В стене ниша, на дне решётка. Сквозь неё тянуло воздухом, и оттуда же шёл гул. Зелёный свет горел у ручки второй двери. Под лампочкой виднелась полоска стекла, из-за него торчал конец стрелки.

– Это он? – спросил я.

– Очиститель. Отдельный контур.

– А воздух?

– В комнате прибор показывает, что пригоден. Здесь пока рано снимать маску.

– Я и не снимал.

Всё равно поймал себя на том, что рука поднялась к нижней лямке. Давно пора было попить. Оказывается, стоит кому-то сказать «воздух пригоден», и ты уже мысленно сидишь на табурете с кружкой, хотя даже дверь ещё не открыл.

Закрыл наружную. На этот раз она встала в раму мягко. Потом под ладонью что-то коротко щёлкнуло, тише и суше, чем у стража. Обычный язычок замка. Я проверил ручку с этой стороны. Открывается. Сразу стало спокойнее.

Поднял светильник и нажал на ручку второй двери. Она подалась. За ней горела маленькая лампа над столом. Свет жёлтый, такой, к какому я привык. После зелёного на секунду показалось, что вошёл в подъезд. Потом разглядел стол и лавку.

От двери до дальней стены четыре шага. Слева лавка, у стола табуретка с ножкой, обмотанной проволокой. Над столом шкаф. Я заглянул за лавку и под стол. Хотелось убедиться, что здесь действительно никого.

– Других привязок не чувствую, – сказал Ари.

– А я людей не вижу.

Мы оба сделали, что могли. Я прикрыл за собой дверь и наконец опустил светильник на стол.

Под потолком гудел короб. Воздух едва шевелил серую бахрому на решётке. С внутренней стороны двери был второй указатель. Стрелка держалась в зелёном секторе у самого края.

– Сколько он тут работает?

– Не знаю.

– А если остановится?

– Указатель уйдёт в красное.

– Если я усну, ты заметишь?

Ари помолчал, и я решил, что задал слишком много вопросов сразу.

– Изменение в контуре почувствую, – сказал он наконец.

Снял баллон, поставил у лавки так, чтобы шланг не натягивался. Стрелка не двигалась, гул не менялся. Стянул маску и по подсказке Ари перекрыл подачу. Воздух оказался прохладный, с запахом старой ткани и железа. Совсем обычный. Я вдохнул ещё раз. И только тогда понял, как давно хотел услышать собственное дыхание без резины у самого уха.

– Ну, здорово, – сказал я. Голос снаружи прозвучал громче, чем я ожидал.

Ари не ответил. Впервые я был ему за это благодарен.

Из фляги отпил немного. Остановиться на этом было трудно. Рот пересох, я уже почти чувствовал вкус воды до того, как она дошла до языка. Сделал ещё глоток и закрутил крышку. Вода моя, а других запасов пока не видно. Заодно промыл ладонь над пустой чашкой, которая стояла под столом. От воды рана защипала, зато стало видно, что она неглубокая. Края чистые, камешков внутри не разглядел. Снова прижал ткань. Кровь уже почти не шла.

Перевязочный пакет разорвал зубами. Кусок обёртки прилип к губе. Пока сплёвывал, перевязочный материал едва не уронил на пол. Зажал его здоровой рукой и подумал, что на своей руке это дело всегда получается заметно хуже, чем на чужой. Даже когда своя, если уж на то пошло, чужая.

Бинт лёг криво. Я поправил один край и затянул узел сбоку, чтобы можно было согнуть большой палец. Согнул. Держится. Больше пока от руки ничего не требовалось.

– Надо что-нибудь съесть, – сказал Ари.

– Мне нравится, куда пошёл разговор. Что есть?

– Посмотри в шкафу.

Шкаф открылся с таким скрипом, что я невольно посмотрел на дверь. Внутри лежали пачки и небольшие коробки. На нижней полке стояла банка с сорванной крышкой, внутри что-то высохло и отстало от стенок. Банку я не трогал. На средней полке нашлись два плоских пакета в закрытом отделении. Один вздулся и разошёлся по шву. Второй с виду был цел. Под ним лежала карточка с рисунком той же упаковки. Я поднёс её к лампе.

– Паёк дежурного, – прочитал Ари.

– Срок годности там есть?

– Указано, что хранить запечатанным.

Вот спасибо. Если что, буду знать, кого обвинять. Пакет раскрылся с сухим треском. Внутри лежала тонкая плитка, ровная, с бороздой посередине. Пахла чем-то печёным. Не хлебом. Может, крупой. Я отломил край, разжевал. Сухо, чуть солоно. Если на Земле такую штуку дать к чаю, кто-нибудь наверняка спросит, чем мы его обидели. Тут я съел половину и только потом заметил, что сижу на лавке.

Остальное завернул обратно. На верхней полке нашлись уплотнения для масок. Два рассыпались от лёгкого нажима, одно ещё гнулось. Ари подтвердил, что по размеру подходит. Положил целое в карман. За пачками лежали плоские кассеты с тем же знаком, что на коробе под потолком. На двух стекло было мутное и по углам виднелась белая крупа. Одна оставалась чистой.

– Это сюда? – спросил я, показав на короб.

– Да. Запас для очистителя.

Я отложил чистую кассету к краю полки. Пусть будет под рукой. Потрошить работающий короб ради проверки я не стал. Даже у меня сегодня на это хватило ума.

Закрыл шкаф. За дверцей что-то проехало вниз, зашуршало и застряло. Открыл снова. Между полкой и стенкой торчал свёрток. Я потянул осторожно. Он оказался шире, чем дверца, пришлось чуть согнуть край. Материал плотный, с блеском по сгибам. Бумага так не блестит. Сверху две тесёмки, одна разошлась прямо у меня в пальцах.

Я положил свёрток на стол и прижал край светильником. На нём проступили линии. Сразу несколько этажей, один над другим. От нижнего к верхнему шли тонкие штрихи, потом вдруг обрывались. На сгибе что-то дописали рукой.

– Ари, тут твоя лестница есть?

– Подожди. Подвинь к лампе.

Подвинул. Под сгибом проступил красный обвод. Я хотел расправить край, да бинт потянуло и ладонь пришлось убрать. На этом месте вдруг понял, что устал даже спорить с куском ткани.

Свёрток никуда не денется. Нож положил у края лавки, маску рядом, шланг выпрямил. Флягу снял с пояса и поставил на пол.

– Саша, – сказал Ари.

– Если там надо ещё куда-нибудь бежать, давай минут через пять.

– Можно остаться здесь. Пока работает очиститель.

Первый раз он предложил мне никуда не идти. Я даже подумал, что ослышался. Потом вытянулся на лавке. Ноги свесились, под затылок попал стык между досками. Подвинулся на ладонь. Так уже можно спать.

В комнате было слышно, как под потолком ровно гудит короб. Через какое-то время я перестал ждать, что между двумя оборотами раздастся ещё какой-нибудь звук. В коридоре каждый скрип приходилось слушать до конца. Тут я мог позволить себе закрыть глаза на середине.

Дома, может, уже решили, что я погиб. Подумалось вдруг так буднично, как если бы я вспомнил, что оставил включённый свет. Сначала я представил жену у телефона. Лица почему-то не увидел. Только руку, которой она его берёт, придерживая большим пальцем треснувший угол чехла. Потом детей. Вот тут пришлось открыть глаза.

В капсуле и в склепе было проще. Там у меня всегда имелось ближайшее дело. Затянуть маску, найти нож, поставить ногу туда, где плита выдержит. А здесь лежу, воздух есть, дверь закрыта. И можно наконец подумать, что они там делают. Только я даже не знаю, наступил ли у них следующий день.

Маме я обещал позвонить в воскресенье. В последний раз об этом вспомнил ещё на поле. Для меня с тех пор была вспышка, тоннель и ходьба по темноте. Сколько я тут хожу, толком не знаю. Что было для неё, понятия не имею. Может, до сих пор воскресенье и я просто опаздываю. Хорошо бы опаздывать. За опоздание, если живой, можно и выслушать всё, что заслужил.

Я перевернулся на бок. Ладонь под бинтом потянуло. Сунул руку перед собой, чтобы опять не подмять.

– Ари, ты можешь сказать, сколько времени прошло?

– С какого момента?

Я чуть не сказал «оттуда». Как будто у нас с ним в голове лежала одна карта и на ней было подписано то поле.

– С того момента, как я очнулся, – сказал я.

– Примерно могу.

– Ладно. Пока хватит и этого.

Он не стал называть цифры. Я был рад. Сейчас от них дома всё равно ничего бы не прибавилось.

– Если очиститель собьётся, разбуди. И если почувствуешь кого-нибудь за дверью.

– Хорошо.

– Меня по имени. Я с первого раза, скорее всего, не пойму.

– Хорошо, Саша.

Вроде ничего особенного он не сказал. Но после этого я всё-таки заснул.

Проснулся, потому что в плечо упёрся край лавки. Сначала попробовал перевернуться и съехал пяткой на пол. Сел слишком резко. Зелёная стрелка возле двери была на месте. Маска лежала там, где я её оставил. До штурвала рукой уже не дотянуться, потому что штурвала здесь не было. На то, чтобы вспомнить, где я, ушло несколько секунд.

– Долго? – спросил я.

– Поспал. Этого достаточно?

Прислушался к себе. Плечо затекло, в животе пусто. Зато я мог смотреть на стол и помнить, что на нём оставил.

– Для начала да.

Поднялся, выпил немного воды. Бинт сверху был сухой. Снимать его не стал. Достал остаток пайка и съел у стола, пока расправлял свёрток. На этот раз угол прижал флягой. У лампы свет был слабее, чем мне показалось с порога, но красный обвод теперь видно было целиком.

– Это схема эвакуации, – сказал Ари.

– Я уже обрадовался, что расписание. Тут вверх вообще хоть кто-нибудь собирался?

– По этим линиям выводили людей. Вот нижний ярус.

Он попросил сдвинуть свет к левому краю. Я сдвинул. Линия, которую Ари назвал нижним ярусом, шла мимо коротких прямоугольников и поворачивала у двойного штриха. У штриха поставили знак, похожий на тот, что висел над аркой в склепе.

– Мы вот здесь? – спросил я, показав место чуть дальше.

– Дежурная комната правее. Ты на соседнем проходе.

Провёл пальцем по линии. Сначала к лестнице, потом к галерее. Дальше от неё расходились три хода. Два кто-то зачеркнул от края до края. Не печатью. Видно было, как рука на одном конце нажала сильнее, и красная черта расплылась. Третий ход шёл в сторону широкого пустого места, где прямоугольников становилось больше. За ним линия поднималась сразу на несколько ярусов.

– Красное что значит?

– Изменение маршрута. Эти два выхода закрыты.

– А тот, что остался?

– Служебная шахта.

У самой линии наверх была приписка, которую я заметил ещё до сна. Приподнял край поближе к свету. Ари прочитал её два раза, второй медленнее.

– «Последний действующий выход. Вести через жилой квартал».

Я провёл пальцем по линии. Она шла вверх до самого края схемы.

– Он действующий?

– Тогда был.

Раньше я бы опять начал выяснять, что означает «тогда». Теперь сложил схему и сунул под робу. До шахты ещё надо было дойти, а по дороге стояли дома. Если там кто-то остался, он мог знать, что с выходом.

Убрал нож и флягу, надел баллон. Открыл подачу и подтянул лямки маски. Взял светильник и подошёл к двери.

– Где здесь жилой квартал?

– По галерее прямо, – сказал Ари. – Выйдешь на улицу.

Я поднял глаза на камень над дверью. Ну хорошо. Посмотрим, что у них тут называется улицей.

Глава 4. Улицы под сводом

Глава 4. Улицы под сводом

Открыл внутреннюю дверь, переступил через порог и на секунду задержался в тамбуре. Сюда ещё доходил жёлтый свет из дежурки. Хотелось оставить хотя бы щель, чтобы по дороге назад найти комнату издалека. Очистителю тогда, наверное, пришлось бы работать на весь коридор. Я прикрыл дверь и проверил ручку. Открывалась.

Отжал ручку наружной двери, вышел в галерею и потянул створку за собой. Гул очистителя за двумя дверями сразу стих. Пока сидел там, даже не замечал, что к нему привык. Теперь опять слышал только воздух из баллона. Сразу захотелось глянуть на трубку. Глянул. С тех пор как надел маску, зелёная полоска почти не сдвинулась.

Снаружи у косяка провёл по стене белым обломком, который подобрал у порога. Получилась короткая косая черта. Издалека, да ещё при моём светильнике, её почти не видно. Зато я теперь знал, куда смотреть, если понадобится вернуться и ещё раз поспать по-человечески. Или если баллон решит, что пора мне подумать о чём-нибудь другом.

– Прямо? – спросил я.

– Да. В конце прохода будет ступень.

– Будет или по схеме была?

– Была.

Улыбнулся под маской. Учимся.

Ступень всё-таки была, низкая, с оббитым углом. За ней коридор заметно расширился. Поднял светильник и увидел решётку над проходом. Её когда-то подняли под самый потолок, и там она осталась. Снизу торчали тупые зубья. На одном из них болталась полоска ткани. Сухая, серая, истончилась почти до прозрачности. Прошёл сбоку. Не хватало ещё повторить подвиг собственного рукава.

За решёткой пол пошёл вниз. Я вышел из прохода, посветил перед собой и увидел водосток.

Обычную трубу на стене. Она загибалась к мостовой, а под концом в камне было выбито неглубокое русло. Какой-то умелец подложил туда плитку, чтобы струя не била в ступеньки. Теперь плитка стояла торчком, и вода, если когда-нибудь пойдёт, потечёт через неё прямо к двери.

– Это улица, – сказал я.

– Да.

– Я думал, ты так проход называешь.

– Я так улицу называю.

Пожалуй, заслужил.

Посветил вверх вдоль трубы. Она уходила к крыше. На скате лежали плоские пластинки, один ряд сполз, обнажив поперечные рейки. Вторая крыша темнела напротив. Над обеими была темнота. Где-то выше сорвалась капля и стукнула по водостоку. Я подождал следующей. Она упала в то же место. С неба так капает разве что под особенно маленьким облаком.

Ещё немного постоял у выхода. Отсюда видно было две двери напротив, ступеньки и скамью под окном. На скамье кто-то вырезал несколько знаков. Место как место. Встань там утром с кружкой, посмотри, кто уже вышел из соседнего дома. Только здесь не было утра, и я в первый раз ясно понял, что стою в городе. До этого были коридоры, склепы и капсула. Места, куда человеку полагается приходить по делу. Тут люди жили.

Опустил светильник и посмотрел на дорогу. Мостовая поднималась к одной стороне, как палуба на накренившейся лодке. При этом сами камни лежали довольно ровно. Их наклонило вместе с тем, на чём они лежали. Дом напротив накренился туда же. Только дверная рама у него осталась почти прямой, а камни над ней пошли вкось. По краю щели торчали вбитые клинья. Кто-то подогнал их уже после того, как стену повело.

Подошёл ближе. Дверь открывалась наружу и держалась на одном ремешке, привязанном к кольцу в стене. Старый крюк остался в косяке, но ремешок к нему теперь не доставал бы. Я посветил внутрь. У дальней стены вперемешку лежали полка, скамья и тяжёлый сундук. А у порога стояла маленькая табуретка. Под одну ножку подсунули обломок плитки, чтобы она не шаталась. На ней аккуратно поставили пару обуви.

Поднять сундук никто не стал. А вот табуретку нашли, подровняли, обувь вынесли к двери. Значит, после того как дом наклонило, сюда ещё возвращались. Или вообще не уходили сразу. На другом конце комнаты, где пол был выше, виднелась связка вещей у заднего окна. Ремень давно обмяк, а пряжка так и держала.

Я отступил от двери. Спросить, почему вещи так и оставили, теперь не у кого. Зато становилось понятнее, зачем на схеме кто-то вручную перечёркивал выходы. Люди ещё успевали выбирать, куда идти. Далеко не все здесь остались под камнем в одну секунду.

– Где поворот к шахте? – спросил я.

– На плане улица расширяется. Там поверни налево.

Схему вытащил из-за пазухи и развернул на скамье, прижав угол светильником. В широкой части линии стояло много мелких прямоугольников. Сверху всё выглядело простенько. Идёшь вдоль домов, потом влево, потом вверх. У того, кто рисовал, не было причин изображать скамью, наклонённый дом или здоровенную глыбу, которая теперь торчала дальше посреди мостовой. Пришлось снова складывать схему и смотреть ногами.

Слева между домами оставалось место. Я вернулся на угол у выхода из галереи и провёл по стене белую стрелку остриём к порогу. Здесь поднял руку до пояса, чтобы метка была заметнее. Не хотелось потом кружить по улице, где в темноте все входы выглядят одинаково.

Дальше пошёл по нижнему краю мостовой. Там приходилось обходить крошку, зато сверху не нависали ставни. По правой стороне тянулись двери с низкими ступеньками. Одна была заколочена снаружи двумя поперечинами. Другая распахнута, перед ней лежали мелкие глиняные кружки, все в одну сторону. Дальше начиналась лавка. Через окно видно было прилавок с ящиками, а снаружи над ним выступал каменный козырёк. Одна из стоек под ним лежала на мостовой. Я заметил её вовремя и перешёл на другую сторону улицы.

В этот момент над лавкой загорелась лампа.

Поднял свой светильник, потом отвёл его. На стене ничего не изменилось. Уличная лампа горела сама. Тускло поначалу, а потом в стекле вытянулась жёлтая полоска, и стало видно весь фасад. Под козырьком сыпался песок. Мелкий, почти белый. Внизу он ложился узкой чертой на мостовую.

От угла козырька отломился кусок камня. Я увидел, как он просел. Дёрнулся было отойти ещё дальше, а кусок замер, не долетев до земли. Висел примерно на высоте колена. Песок с него продолжал сыпаться.

Я ждал удара. Ничего не ударило.

Сместился на пару шагов вдоль противоположной стены. Теперь между камнем и фасадом был виден светлый просвет. Ни крюка, ни проволоки. Посветил под камень сбоку. Там пыль ложилась на мостовую, как ей и положено, если ничего не мешает.

– Ари. Видишь?

– Вижу. Отойди ещё.

Я отошёл. Камень качнулся, и насечки у целой опоры засветились. От них в воздух потянулись тонкие линии. Две сошлись под обломком, третья обвилась вокруг них и натянулась. Камень повернулся вслед за ней.

Пока он просто висел, я ещё думал про магниты. А тут вдруг вспомнил старшего брата. В детстве я часто смотрел, как он плёл макраме. Закреплял шнуры на спинке стула, а мне давал придержать те, что посередине. Он затягивал узел сбоку, и я чувствовал, как у меня в пальцах натягиваются шнуры. Здесь линии стянулись точно так же.

– Плетение, что ли? – сказал я.

– Так его и называют.

Камень замер. Линии погасли, а он остался висеть.

– А почему их было видно?

– Линии светятся, пока плетение подхватывает вес. Оно уже передало его на целую опору.

Я посмотрел на ту часть стены, что осталась целой. У основания в ней ещё тлел один знак. Над ним камни сидели плотно.

– Так это магия? – спросил я.

– Да.

Он сказал это тем же голосом, каким докладывал, сколько у меня воздуха. Будто я спросил, мокрая ли вода.

– Магия, – повторил я. – Ну конечно. Капсула есть, голос в голове есть. Для полного комплекта только её и не хватало.

Ари промолчал. Видимо, комплект его устраивал.

Я ещё раз посмотрел на обломок. Если назвать его грузом, а линии плетением, всё звучало почти по-хозяйски. У них тут просто держали козырёк. Мне от этого легче под ним идти не стало.

– И долго он так провисит?

– Пока в местном контуре есть заряд. Сколько его, отсюда не скажу.

Лампа негромко звякнула. В её свете камень качнулся на палец и встал. Я прошёл мимо лавки вдоль противоположной стены. Привычка смотреть, на чём что держится, с этого дня обещала стать куда хлопотнее.

За лавкой улица выходила на перекрёсток. Дальше, судя по схеме, оставалось немного до широкого места, откуда можно было повернуть к шахте. Вот только мостовую перегородила та самая глыба, которую я видел ещё от скамьи. Вокруг неё лежали куски крыши. На одном держался конец трубы. Другой конец уходил под камень, а сверху на него навалило половину балкона. Между глыбой и фасадом оставалась щель, но с баллоном там не развернуться.

В прошлый раз я полез под плиту, потому что у меня за спиной стояла тварь. Сейчас за спиной была улица. Решил воспользоваться разницей.

С другой стороны перекрёстка, на углу, виднелась широкая дверь с медной ручкой. Одну створку заклинило на перекосе, вторая осталась открыта. Рядом висела деревянная вывеска. Изображение на ней сохранилось пятнами. Кружку я узнал по ручке, остальное сначала принял за тряпку, наброшенную сверху.

Подошёл ближе. Над кружкой стояла коза. Рог загибался почти к уху, борода торчала, как у моего соседа на даче. Только нога была какая-то неправильная. Внизу три пальца, каждый с отдельным копытцем. Посветил сбоку. На второй передней ноге те же три. Либо художник честно нарисовал козу, которую видел, либо тоже никогда не был на даче.

– Читать умеешь? – спросил я.

– Покажи надпись.

Повернул светильник к выцветшей полосе у края вывески.

– Разливочная, – сказал Ари.

– Значит, коза пила.

– Возможно, это просто вывеска.

– У нас так про коз тоже говорят, пока они чужой огород не нашли.

Он промолчал. Не знал, что здесь смешного. Или знал лучше меня и потому промолчал.

На углу дома напротив разливочной я начертил стрелку в сторону той улицы, откуда пришёл. Свет лампы доставал до неё. Если придётся возвращаться без своего света, всё равно увижу. Потом пересёк перекрёсток и прошёл в открытую створку. Под ногами сразу захрустели черепки. Вроде бы шагнул на чистое, а они прятались под слоем пыли.

Слева стояли столы, все сдвинуты к стене. Один остался посреди комнаты. На столешнице виднелось светлое кольцо, на полу под ним валялась разбитая кружка. Вот тебе и сидели люди, разговаривали, кому-то надо было встать за следующей. Я уже представил целый вечер, хотя кольцо могло остаться от мокрой тряпки, а кружку уронили через неделю.

За стойкой сохранились три крана. Два смотрели носиками в желоб, третий кто-то отвинтил и оставил рядом. Внизу, за решёткой, лежали бочки на деревянных колодках. У одной сорвало обруч, и дно выдавило наружу. На нижних досках осталась тёмная корка, густая, с потёками до самого края клёпок. Я бы поставил на тёмное. Я наклонился к корке, потом вспомнил про маску. Даже если там сохранился запах, мне его всё равно не достанется. По виду напиток успел стать частью мебели. За такой, будь я хозяином, денег брать бы постеснялся.

На стене за кранами была полка с глиняными мерками. Большую поставили горлом вниз, маленькую вложили в неё. Вокруг лежала пыль, и ни у той, ни у другой не было ручки. Хозяйство совсем чужое, а как складывали посуду, когда места мало, я понял сразу.

– Через это здание можно выйти за завал? – спросил я.

– По схеме дальше двор. Из него есть проезд к верхней части улицы.

– Прямо через стойку?

– Обойди справа.

Справа в стойке был откидной край. Я поднял его, придерживая левой ладонью через бинт. Дерево оказалось легче, чем выглядело, зато рука сразу отозвалась. Я опустил створку за собой и посмотрел на повязку. У большого пальца проступило небольшое пятно. Пока сухое. В следующий раз дверь буду открывать плечом, благо плеч пока два и оба работают.

За стойкой нашёл проход в заднее помещение. Там было тесно. Бочки ставили в два ряда, а у стены оставили свободный ход до двери. Я шёл по нему, когда свет выхватил на полу след. Носок широкий, пятка с поперечной насечкой. На правом краю подошвы отпечатался маленький треугольник, как выломанный зуб.

Остановился и посветил на собственный ботинок. Подошва гладкая у пятки, две косые риски сбоку. Свой след я уже видел у развилки в склепах. Этот был глубже и шире. И появился недавно. Пыль по краю ещё стояла рыхлым бортиком, а в середине отпечатка лежало несколько крупинок, осыпавшихся с того же бортика.

Поставил ногу рядом, на целое место. Новый след получился светлее. Насколько раньше прошёл первый, я по этому не скажу. Но от времени, когда здесь пили из кружек, он точно не остался.

– Ари, кто-нибудь есть рядом?

– Активной привязки не чувствую.

– Я тебя не про привязку спрашиваю. Тут кто-то ходит.

Он ответил после паузы.

– По следу больше не скажу.

Вот это уже было честно. Я чуть не крикнул «эй». Слово даже до зубов дошло. И тут увидел, что след ведёт к задней двери, а у порога на крючке висит полоска ткани. На таких крючках обычно вешают тряпку, чтобы вытереть руки. Эта была свёрнута вдвое, на одном конце узел. Посветил ближе. На внутренней стороне проступало тёмное пятно. Пыль на ткань ещё не успела лечь.

Трогать не стал. Узел сидел сбоку, как у меня на бинте: так вяжут, чтобы не тянуло. Кто-то перевязывал себе рану, потом снял повязку и оставил под рукой. Может, собирался выбросить. Может, просто решил, что больше она не нужна.

Я выключил светильник и стоял в темноте, слушая только собственный клапан. Человек, который оставляет повязку, мог подсказать дорогу. Мог попросить воды. А мог, услышав незнакомца за стеной, решить, что сперва надо посмотреть, кто там. Я бы на его месте тоже так решил.

– По двору есть другой выход? – спросил я уже тихо.

– Есть проезд дальше. По схеме.

Я зажёг светильник, прикрыв его ладонью. Света осталось ровно на порог и нижний край двери. След на пыли заканчивался у самого выхода. За дверью начинался камень без пыли, и дальше поди разбери, куда пошли.

Двор оказался узким, вытянутым между задними стенами. Над ним сходились крыши. Они перекосились, одна почти легла на другую, а в зазоре наверху виднелась грубая поверхность свода. По ней, выше домов, шла тонкая светлая полоса. Я сначала решил, что там тоже работает плетение. Поднял светильник. Оказалось, обычный шов в камне. Полчаса назад мне бы и в голову не пришло искать там плетение. Быстро, однако, у меня тут меняются привычки.

Снаружи у двери провёл стрелку остриём внутрь. Хотел сделать маленькую, а рука поехала по шву, и вышел длинный хвост. Зато видно будет. Поднял светильник и посмотрел, куда идти. Двор тянулся прямо, по правой стене шли два низких окна. Слева темнел проезд, оттуда тянуло холодом. Справа дальше открывалась ещё одна дверь, узкая. Я подошёл к ней с краю, посветил внутрь. Там стояли ёмкости, соединённые трубой. Дороги через них не было.

– Проезд слева? – спросил я.

– Да. За ним верхний отрезок улицы.

У проезда стояла тележка. Одно колесо прислонили к стене, под ось подсунули каменный кубик. В кузове лежали пустые рамы, а к ручке был привязан плоский ящичек. На углу виднелись вытертые насечки. Я посветил на них, и Ари вдруг сам прочитал:

– Взять после второй тележки.

– Что взять?

– Написано на ящике.

Ящик я оставил. Кто-то распорядился, в каком порядке грузить вещи, кто-то успел убрать тележку с дороги. На улице беда лежала прямо на полу. Здесь остались дела, которых не доделали: пряжка, обмотка на ручке, эти короткие слова. Может, ящик забыли, а может, человек, для которого написали, за ним так и не пришёл.

Мимо тележки можно было протиснуться, не сдвигая её. Я втянул живот, прошёл боком и посветил вперёд. Проезд выходил на улицу выше завала. Позади осталась груда камня с трубой, которую я видел с другого конца. С этой стороны было видно, что труба оторвалась от дома и легла на мостовую. Дорога к шахте пока существовала, пусть и с обходом через чужую разливочную.

Впереди дома расходились. У поворота стоял низкий столб, за ним начиналось широкое место со схемы. Дальше светильник уже не брал. Я поднял его повыше и увидел на противоположной стороне что-то вроде каменной лестницы. То ли подъём, то ли ступеньки к крыльцу. Вот сейчас бы дойти и посмотреть. Я даже сделал шаг.

Со двора донёсся короткий стук.

Обернулся. Тележка стояла на месте. Дальше, за ней, из проезда видно было только кусок стены. Погасил свет. Если кто-то в глубине двора светил себе под ноги, сейчас я бы это заметил. Ничего. В темноте звякнул металл, и снова стало тихо.

– Ты слышал? – спросил я.

– Стук за тобой.

– А привязка?

– Нет.

В склепе я бы уже ждал второго щелчка и гадал, с какой стороны пойдут белые пальцы. Здесь кто-то носил сапоги и умел завязать бинт. Как бы мне ни хотелось сразу принять это за хорошую новость, с пустого двора я не видел, что у него в руках.

Я придвинулся к стене проезда. Куда бы ни шёл тот, кто оставил след, мне следовало знать, открыт ли путь обратно в дежурку. Под шахтой мог оказаться ещё один завал, и тогда возвращаться придётся сюда. За поворотом с тележкой входа в разливочную не видно. Нужно было пройти обратно хотя бы до двери и посмотреть. Если там уже кто-то стоит, лучше узнать об этом с этой стороны.

Включил светильник, прикрыл пальцами и пошёл назад. Фляга раз стукнула о пряжку. Я остановился, переложил её ближе к боку, чтобы придерживать локтем. Дальше прошёл, не задев тележку. На земле возле неё лежала крупная крошка, и если наступить, звук будет тот самый, который я слышал с другой стороны двора. Я поставил ногу рядом.

За тележкой проступила дверь. Подошёл ближе и сначала решил, что смотрю не туда. Потом нащупал пальцем шов, по которому у меня поехала рука. Длинный хвост ещё белел. А там, где было острие, осталась серая полоса с белой крошкой по краям. Кто-то провёл по стене ладонью сверху вниз.

Смахнул пыль у края и посмотрел на палец. Тот же белый порошок, которым я рисовал. Ветра во дворе почти не было. Да и мел с камня вот так одним движением ветер не снимет. Можно было придумать, что дверь открылась и кто-нибудь задел стену плечом. Но дверь распахивалась внутрь, а метка была снаружи.

– Ари, – позвал я шёпотом.

– Да.

Хотел спросить, видел ли он, кто это сделал. Потом вспомнил, что мы оба в тот момент смотрели на проезд. Убрал руку с косяка и взялся за ручку. Тихо, насколько она позволяла. Изнутри ни звука.

– Дальше я говорить не буду, – сказал я. – Почувствуешь стража, скажи сам.

– Хорошо.

Потушил светильник. Дверь подалась на ладонь. За ней темно, но у передних окон разливочной ещё стоял тусклый свет с улицы. Его было видно через проход над стойкой. Я подождал у порога, пока глаза привыкнут. Ближняя бочка стала темнее стены. Дальше различил край стойки и откидную створку, которую опустил за собой.

Створку поднимать не стал. У стены нашлось место, где можно было обойти край стойки. Я протиснулся там, придерживая флягу и стараясь ставить ноги на то, что видел. По черепкам второй раз идти не хотелось. Один всё-таки попался. Хрустнул тихо, я замер. На улице никто не ответил.

С того места, где я стоял, было видно переднее окно. Лампа над лавкой освещала угол дома напротив. Тот самый, где я оставил стрелку остриём к склепам. Стрелка пока была на месте. Если кто-то идёт по моим меткам и стирает их, эту он тоже заметит. Тогда я и увижу, кого собирался звать.

Сел на корточки за столом. Светильник держал у ноги и не зажигал. Отсюда было видно нижнюю часть окна и кусок стены снаружи. Только кусок, в этом и была вся беда. Кто-то мог стоять у двери так близко, что я его не замечу, пока он не шагнёт в свет. Подвинулся, чтобы в поле зрения попал и проём. Нож оставил на поясе. Если придётся разговаривать, лучше начать с пустой руки.

Под маской стало жарко. Дышал я чаще, чем хотел. Сосчитал несколько выдохов и сбился, потому что снаружи что-то тихо шаркнуло о камень. Не двойной щелчок и не шаг с волочением, который я уже знал. Просто подошва, будто человек переступил с носка на пятку.

У самого края окна показалась тень. Она двигалась от проезда к углу. Я увидел руку и тёмный рукав, дальше свет не доставал. Рука нащупала на камне стрелку, задержалась на острие. Потом ладонь прошла по стене.

Белая стрелка исчезла у меня на глазах.