Новая прошивка императора
Пролог
Когда я попытался отвернуть от внезапно выскочившего на перекрёсток грузовика, случилось странное.
События развивались мгновенно, но вместе с тем всё окружающее пространство словно бы превратилось в нечто бесконечно тягуче-липкое, резиново-упругое… Время замедлилось, и, хотя мне по-прежнему не удавалось изменить приближающийся конец, все детали происходящего примечались в мельчайших подробностях — стоило лишь сосредоточить внимание.
Через какое-то мгновение тяжёлый мотоцикл начал заваливаться набок — стало очевидным, что сейчас мне придётся проехаться плечом и спиной по асфальту со скоростью около ста тридцати километров в час.
А затем это странное и произошло! Ощущения резко изменились, на голове и плечах оказалась неимоверная тяжесть, свистящий ветер в ушах исчез, заместившись гулом каких-то торжественных голосов. Теряясь в догадках о природе происходящего, я не забывал и о необходимости остаться на ногах… Да, я пошатнулся, но всё же у меня получилось ловко перепрыгнуть на месте обутыми в непривычные сапоги ногами и удержаться на каменных ступенях…
Я выровнялся и устоял. Это было просто, это вам не равновесие на заваливающейся «Хонде» сохранять!
Одновременно мне довелось с удивлением оглядеть и воспринять весьма странное окружение — множество людей в старинных парадных мундирах и каких-то средневековых платьях…
А после видение ушло, в голове опять переключили канал: вокруг вновь злополучный перекрёсток, а мотоцикл легко, словно я просто сапогами ловко переступил, выровнялся! Морда бескапотного китайского самосвала промелькнула по левую руку — и я, поддав газу, уже улыбался, радуясь, что счастливо избежал столкновения!
Внезапно прямо под колесом оказался не то камень, не то кирпич, не то ещё какая-то неведомая фигня; меня подбросило в воздух, закрутило, и сильнейший удар об асфальт выбил из тела сознание.
Глава I
Переключение канала... Вокруг полумрак, прохлада и шум льющейся из крана воды. Я набираю её в ладони и отчаянно плещу в лицо, словно пытаюсь смыть подступающие страхи. Глаза закрыты, а в сознании крутятся апокалиптические картины: выскочивший на перекрёсток самосвал сменяют какие-то ямы и груды кирпичей, а последние оборачиваются множеством изломанных тел. Затем приходит понимание, что мёртвых я и не видел вовсе, а лишь представляю их в воображении.
«Великий грех...» — эти два слова крутятся внутри черепной коробки, не оставляют меня.
Продолжаю умывать лицо. Ощущаю, как вода стекает по усам и бороде, и удивляюсь необычному ощущению — я всегда гладко выбрит, откуда это? К словам про грех добавляется музыка — в памяти всплывает некий оркестр, который играет «Славься».
Почему-то я сразу узнаю мелодию, хотя обычно в моём плейлисте лишь блюз и хард-рок...
А затем я открываю глаза, смотрю в зеркало и вижу перед собой легко узнаваемую всеми гражданами нашей богоспасаемой родины физиономию печально известного государя-императора Николая II.
«Вот это фокус...»
Внимательно осмотрев бородатое отражение, я поднял руки с растопыренными ладонями — нет, они тоже не мои. Покрутился в уборной, пытаясь получше разглядеть парадный военный мундир. В голове беспорядочно роились бессвязные мысли... Не найдя простых ответов, вернулся к раковине и снова плеснул в лицо воды, чувствуя себя весьма неуютно.
А как иначе — тело чужое, одежда клоунская и неудобная, заросли на лице, да и запах... Нет. От императора, конечно же, не воняло, но запах был чужой. Непривычный... Бр-р...
Рука сама потянулась в карман, доставая портсигар. Щёлкнула крышка, густо ударило в нос душистым табаком...
«Стоп, зачем я это делаю?.. Не курю же!..»
Пальцы замерли в нерешительности, внутри организма возник диссонанс. Сознание было некурящим и не имело привязанности, а вот тело наоборот. И всё же у меня получилось справиться с рефлексами и захлопнуть крышку. Портсигар остался на краю раковины.
Маленькая победа не принесла успокоения — мысли в голове (моей ли?) неуправляемо прыгали в разные стороны, не позволяя сосредоточиться. Но всё же, постепенно, помогая себе плещущейся из крана холодной водой, я обрёл ясность в голове и начал усиленно думать о природе своего состояния: действительно ли случился перенос моего сознания в Николая Романова? Или всё это предсмертный бред?
Причины обоих исходов понятны: на днях я под пиво, изрядно накрученный ситуацией, допоздна рубился на форуме, как раз про эти времена, ну и, эмоционально зацепленный одним из оппонентов, прочитал подряд несколько статей... Инфа явно осела в подсознании — а теперь заполняет мой мозг, пока я в беспамятстве? Или привела к посмертному переносу?
«Твою дивизию... Я умер?.. — догадка холодом прошла вдоль позвоночника, ноги ослабли, голова закружилась и, чтобы не упасть, мне пришлось опереться руками о стену над раковиной. — Твою дивизию...»
Вода продолжала бежать из открытого крана, а я сидел на полу, прислонившись к кафельной стене... И напряжённо размышлял, пытаясь понять, что же мне нужно делать дальше. Это сейчас вокруг тишина и спокойствие, а что будет за дверью? И что потом? Я же сразу себя выдам: у Николая огромная семья. Множество хитрых и жадных родственников, куча приближённых... Интересно, с каким кругом людей он постоянно общается? Сто, двести человек? Где-то читал, две сотни — это предел для человеческой психики, памяти и физического времени. А скольких он просто видел? Скольких помнит в лицо?
«Стоп, нужно пригребать к чему-то...»
Итак, первое: считаем, что всё это реально. Так гораздо проще для душевного здоровья. Второе: судя по парадной одежде, реципиент участвует в каком-то торжестве...
«В каком?..»
В голове было пусто, воспоминаний «исходного сознания» мне не досталось! И очередная нервирующая мысль: смогу ли я разговаривать так же, как Николай? Сохранится ли тембр речи, характерные особенности? Что делать, если будут спрашивать по-французски? Или по-немецки? Да у меня же и русский c английским далеко не XIX века...
Снова начиналась паника!
Глубокий вдох, выдох... Нужно успокоиться. Надеюсь, что с речью и манерами будет так же, как с портсигаром, — рефлексы тела помогут. А по-иностранному говорить не буду! В крайнем случае потребую уважать императора и общаться на русском языке.
«Вот это будет перформанс!..»
Раздался стук в дверь, и кто-то громко спросил:
— Государь? Ваше величество? — и эти слова меня успокоили, так как прозвучали на вполне понятном русском языке, привычном для уха.
Нет, умом я смог осознать, что речь необычна, но телу реципиента было вполне комфортно — осталось, значит, что-то от прежнего Николая.
— Ники? — снова стук в дверь и приятный женский голос.
«Это его супружница, что ли?.. Вот мне не хватало с ней общаться... А ещё остальная семья...»
И всё же пришлось ответить, понимая, что в противном случае приближённые, пытаясь спасти самодержца, попросту могут выломать дверь.
— Всё в порядке, сейчас! — громко ответил я.
А в голове пронеслось, на манер цитаты из «Брильянтовой руки»:
«Почему я сказал, что в порядке? Когда не в порядке?.. — И совершенно некстати подумалось: — Можно будет заказать, чтобы такую фильму сняли в чёрно-белом, немом варианте!.. Открою киностудию „Империалфильм!“»
Меня явно услышали, стук прекратился, но очевидно, что ненадолго. Пришлось вставать и приводить себя в порядок, одёргивая и разглаживая мундир и вытираясь насухо оказавшимся на вешалке полотенцем. А ещё я продолжал напряжённо размышлять, пытаясь выловить хоть что-то во внутреннем хаосе — ведь видел же я в первый момент попадания ямы, раздавленные, переломанные тела и оркестр... Оркестр?
«На верхней палубе играет оркестр... И пары танцуют фокстрот... Пока Титаник плывёт... Твою дивизию, скоро на айсберг наскочу! Чего делать-то? Что я видел? Точнее, что Николай видел? Откуда ямы и тела? И почему оркестр?»[1].
— Твою дивизию, — прошептал я негромко. — Так это ж Ходынка, наверное? А значит, весь этот маскарад...
Я замолчал и внимательно поглядел в зеркало на доставшийся мне в управление юнит... Видимо, в ответ на первые минуты стресса откуда-то полезла болезненная смешливая циничность. Да, сразу-то и внимания не обратил — юнит, сиречь биологический носитель самодержца Николая Романова, был довольно-таки молод. Борода и усы скрывали молодость, но да! Этому телу явно около тридцати лет!
— Твою дивизию! Не иначе, меня занесло в голову товарища в момент душевной слабости, — не сдерживаясь, громко сказал я.
— Ники?..
— Ваше величество? Государь?..
Снова забарабанили.
— Да иду, иду уже... — Вдохнув-выдохнув, я открыл щеколду и распахнул дверь царской уборной.
— Ники, что случилось? На тебе лица нет! — Вызывающе богато одетая женщина заслонила мне выход «в свет».
И, надо отметить, красивая женщина... Я даже почувствовал совершенно неуместное томление, гхм...
— Ники, ты так долго... Нам уже нужно ехать! Все ждут!
— А.. кхм...
Внезапно я закашлялся, глядя на породистое аристократичное лицо и уже догадываясь, кто это, а затем губы сами произнесли:
— Аликс...
Чтобы окончательно выбраться из уборной, пришлось взять женщину за плечи и слегка отодвинуть; впрочем, она сама уже поняла всю неловкость ситуации и синхронно с движением моих рук сделала шаг назад и в сторону, открывая мне вид на изрядную толпу вырядившихся, словно павлины, разного рода придворных и прочих аристократов. Мои глаза сразу цапнули и выделили вторую роскошно одетую даму — она была значительно старше Александры Фёдоровны, но по-прежнему сохраняла благородную красоту.
«Очевидно, это мать реципиента императрица Мария Фёдоровна...»
— Ники, ты нас напугал, — тихо сказала Аликс. — Нам нужно ехать к Montebello. Все ждут, а ты там почти час...
Имя было произнесено явно на французском языке.
— Ваше величество! — Рядом возник старик с высоким, почти переходящим в лысину лбом и пышными седыми бакенбардами. — Как вы себя чувствуете? Сегодня был тяжёлый день.
— Ники, Густав Иванович может тебя осмотреть, — сказала Аликс.
«Видимо, это местный врач». — Я отрицательно покачал головой, сделал ещё пару шагов и твёрдо сказал:
— Мне нужен священник.
А в голове при этом крутилась фраза: «Универсальный рецепт, пятисотпроцентная эффективность: не знаешь, что делать после переноса, ситуация накаляется — позови батюшку, переведи стрелки...».
— Но Ники? — удивлённо и властно выдохнула мать захваченного моим сознанием человека, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. — Нас ждёт французский посол.
— Эм-м... — «Как же мне её величать-то?!» — замешкался я с ответом, но тело вновь справилось на автопилоте: — Мама́, мы никуда не едем!
Прямо во время разговора разрозненные фрагменты моих крайне неполных знаний собрались в единую стройную картину. Жалко, конечно, что она была весьма мала... Буквально миниатюра на огромном батальном полотне... После давки на Ходынском поле Николай съездил на место происшествия, а затем как ни в чём не бывало продолжил коронационные празднования.
И этот финт ему изрядно подпортил всё его и так не очень-то высокое реноме!
И уж если я оказался в роли гомункулуса у руля этого тела, то будет неплохо кое-чего прямо сейчас изменить. Даже если сознание трагического царя потом вернётся, то ему же будет лучше от моих поступков!
— Мама́, Аликс, мы никуда не едем! Произошёл великий грех, и я отменю все дальнейшие торжества по случаю коронации. Будут продолжены только встречи с депутациями, и проводиться они будут скромно и по-деловому. А сейчас мне нужен батюшка. Всех присутствующих прошу привести себя в должный вид!
Пока я говорил, среди придворных возникло какое-то движение и появилась фигура священника.
— Святой отец, — чуть наклонив голову, обратился к нему я. — Прошу вас, отведите меня в часовню, мне необходимо...
Что мне было нужно, я так и не сказал, поскольку не был в прошлой жизни воцерковленным человеком, однако это и не понадобилось. Придворные и прочие родственники царя молча расступились, образуя коридор, по которому мы и двинулись. По пути я стащил с себя пафосную орденскую ленту и сунул её в руки первому попавшемуся человеку.
Это оказался генерал в кричаще-богатом мундире. На лице его, как и у многих здесь присутствующих, была борода — но не разлапистые кущи, как у оставшегося где-то позади доктора, а аккуратная, почти чеховская бородка и лихо подкрученные модные тонкие усики.
Генерал принял ленту, неожиданно одобрительно посмотрел на меня и тихо сказал:
— Ты прав, Ники, так и нужно поступить. Но всё-таки стоит предупредить французского посла.
«Ещё один родственник?.. По крайней мере, неприязни не вызывает... Знать бы ещё, кто это...» — Я благодарно кивнул, передавая ленту.
Воспользовавшись заминкой, сзади меня нагнала Мария Фёдоровна и негромко сказала, почти шепнула, сблизившись с молодым генералом:
— Бимбо, если Ники сейчас испытывает душевные переживания, то не мог бы ты лично известить своего большого друга, мсье Монтебелло?.. — Желчь так и сочилась из уст маменьки царя.
Чем закончился разговор — я не услышал, поскольку решительно продолжил путь вслед за священником, панически боясь, что он скроется из виду, а самостоятельно дороги в этом дворце мне не найти.
«Ну и погоняло у товарища... Видно, не особо его уважают?.. Или это норма?..»
Следующие несколько часов выдались тяжёлыми: в небольшой, расположенной прямо во дворце не то церкви, не то часовне было душно, пахло горячим воском и ладаном. Впрочем, телу хроноаборигена всё это было привычно, и через некоторое время мне удалось «настроиться на обстановку». Священник что-то читал, я делал вид, что внимаю, и постоянно крестился, а сам думал... думал... и думал, постепенно впадая в некий транс.
Итак, версию о том, что я нахожусь в бреду на реанимационной койке, можно отбросить. Вернее, забыть. Слишком всё вокруг реалистично, ярко и логично. Никаких навязчивых нестыковок и скачков сюжета, которые я обычно подмечал во снах. А значит, это всё реальность! А даже если всё-таки нет, то окружающее бытие никак от реальности не отличается...
«Проехали первую проблему!»
А что дальше? Мне удалось выиграть немного времени, получилось разрулить встречу с толпой близких родственников Ники и красиво уйти в закат. Перевёл стрелки на другое время, иными словами.
«Но другое время обязательно наступит! И скоро!»
Интересно всё же, кто такой этот Бимбо? Мне всегда казалось, что последние Романовы — это этакая свора вечно голодных шакалов, которые обложили несчастного Николая. Обложили и вцепились зубами в тело, жадно глотали мясо и кровь империи, растаскивая её на части. Во всяком случае, в этом сходились и правые, и левые интернет-комментаторы... А здесь вон оно как, некий Бимбо оказался вполне себе порядочным человеком.
А маменька, то есть Мария Фёдоровна, его явно недолюбливает.
И вновь, отбросив в сторону отвлекающие мысли, задаюсь вопросом: что дальше?.. Мне удалось выиграть немного очков, хотя, скорее всего, этот выигрыш не перед придворной сворой, а перед народом.
Но свора близко, а народ русский далеко... И когда мне этот поступок вернётся сторицей, да и вернётся ли, неизвестно. Однако мне очень не хочется кончить свою новую жизнь в расстрельном подвале через двадцать лет. И крайне не хочется наблюдать, как Россия, страна, которую я хоть и не всегда взаимно, но люблю, несётся в пропасть. Наблюдать и не иметь возможности что-либо изменить. А значит, нужно действовать, но сначала требуется как-то прижиться здесь.
И это сложно! Очень сложно, практически невероятно. Вокруг двести или триста человек, которые постоянно общаются с царём, из них около пятидесяти очень знатных и влиятельнейших особ. И они знают Николая как облупленного, кличут его за спиной Ананасом, Дурачком, а иногда даже Сусликом... У них деньги, связи, власть. А у меня самодержавные полномочия и практически нулевые знания о том, как их использовать.
«Ну что же. Карты сданы, будем играть...»
Если вокруг меня слишком много людей, то на первое время нужно их удалить, держать в стороне до того момента, пока я не обрасту своей командой...
«Будем играть!..»
Мне известно о царствовании Николая II немного, отрывочно, поверхностно — как почти всем в моём времени... Хотя нет, я, в отличие от большинства граждан России, всегда интересовался историей. Да, это было неглубоко! Но было! Кое-что да осталось в памяти...
«Будем играть!..»
Это наше прошлое или параллельная вселенная? Не знаю, но какая разница?
«Будем играть!..»
Когда я вышел из дворцовой церкви, которая, как обмолвился священник, называлась именем Рождества Богородицы, то в коридорах внезапно взбрыкнувшего царя уже поджидало представительное собрание.
— Ники! — Переодевшаяся в более простое платье тёмных тонов Аликс бросилась в мои объятия. — Ты так переживаешь за свой народ... Завтра нам нужно обязательно посетить пострадавших — говорят, их разместили в Старо-Екатерининской больнице.
— Непременно, душа моя, — сухо ответил я, отставляя императрицу, хотя тело реагировало гораздо теплее.
«Но нельзя, пока нельзя... Опасно... Впрочем, ради конспирации, да и голова уже весьма дурная...»
— Аликс, предлагаю тебе небольшую прогулку, но сначала мне нужно переодеться во что-то более приличествующее случаю. — Я поднял голову, оглядывая придворных и, возможно, родственников.
Мама́ среди ожидающих не наблюдалась, и это было хорошо... А вот давешний Бимбо был, и я приятственно кивнул ему; затем, не останавливаясь, мои глаза пробежали дальше, и расчёт оправдался: светловолосый, похожий на немца мужчина шагнул вперёд. Однако проблема была в том, что я не знал ни как его зовут, ни куда нужно идти. Требовалось как-то разыграть ситуацию, и я решил для начала перекинуться парой слов с Бимбо и якобы в задумчивости направиться по коридору.
«Ну а затем — как карты лягут...»
— Ваше величество? — спросил меня стройный, чисто выбритый блондин, одетый в какое-то подобие фрака.
— Да, мы идём сменить одежду. Ступай, а я следом. — Я недовольно передёрнул плечами.
Мне очень хотелось спросить у Бимбо о результатах поездки во французское посольство, однако я не знал, как к нему правильно обратиться на людях. Одновременно с размышлениями и разговором с предположительно лакеем я не забыл галантно подставить руку супруге, надеясь, что в эти времена такой жест будет выглядеть нормально.
Аликс не подвела, и мы не спеша направились по коридору.
— Конечно, Ники, ты провёл довольно много времени в церкви.
— Так было нужно, душа моя.
Лакей или камердинер — я не понимал пока звание вызвавшегося решить проблему со сменой маскарадного мундира человека — шёл, несколько опережая нашу процессию. Вместе с тем нас ещё окружало довольно много людей, и мне очень хотелось избавиться от лишних глаз и ушей... Кто знает, чего они ждут от царя? И будет нехорошо, если мои поступки и слова не станут соответствовать их ожиданиям.
— Господа, я благодарен вам за поддержку, но сейчас прошу всех разойтись. Время позднее, я намерен совершить прогулку и отправляться спать. Завтра нам всем предстоит тяжёлый и печальный день.
Народ забурлил, потихоньку отдаляясь. Не все из них сменили одежду, а часть так и вовсе была выряжена в какие-то петровские мундиры.
— Стой, кто таков, почему не сменил одежду? — спросил я ближайшего карнавального молодца лет тридцати, приняв его за очередного слугу.
— Уездный предводитель ковенского дворянства, камер-юнкер Столыпин[2], ваше величество. Не имел возможности, так как присутствовал здесь неотлучно[3]. — ответил мне бородатый человек.
Поперхнувшись, я сначала вспомнил надежду русской демократии Кису Воробьянинова, а уже затем обратил внимание на прозвучавшую фамилию...
— Пётр Аркадьевич, завтра я жду вас у себя к обеду. Утром обязательно посетите какую-нибудь церковь, а потом ко мне.
Оглядев расходившихся людей, спросил в воздух:
— А где мой секретарь?
— Я здесь, государь. — откуда-то вынырнул немолодой бородатый и лысоватый человек в очках.
— Замечательно! Пётр Аркадьевич, договоритесь о визите. — я небрежно кивнул в направлении очередного бородача, старательно имитируя задумчивость, чтобы скрыть неловкость от невозможности обратиться к своему секретарю по имени.
— Я буду в полдень, ваше величество! — кивнул Столыпин и, повернувшись к царскому секретарю, обратился уже к нему: — Александр Сергеевич...
«Сработало! Ай да Николашка, ай да молодец!..» — довольно похвалил я себя, продолжая идти вслед за лакеем, не останавливаясь ни на минуту.
[1] Цитаты из песни «Титаник» группы «Наутилус-Помпилиус». На мой взгляд, заложенные в оную композицию смыслы весьма коррелируют с событиями 1896–1917-х годов в России.
[2] Пётр Аркадьевич Столыпин (14.04.1862–05.09.1911) в представлении не нуждается, но всё же приведу несколько подробностей. Ещё в 1888 году Пётр Аркадьевич в возрасте 26 лет пожалован званием камер-юнкера Двора Его Императорского Величества. Карьерный взлёт у Столыпина получился фантастический! И причин тому в сословном обществе империи было ровно две с половиной: во-первых, он имел впечатляющую родословную: по матери Пётр Аркадьевич был праправнуком А. В. Суворова и внуком канцлера А. М. Горчакова. Во-вторых, его отец служил при дворе, с 1892 года заведовал царским двором в Москве, а в 1897 году пожалован званием обер-камергера. И, почти в-третьих, П. А. Столыпин был весьма талантливым человеком; дарования свои он начал демонстрировать ещё с юношеской поры — например, во время учёбы он получил золотую медаль лично из рук Менделеева.
[3] Мог ли Пётр Аркадьевич Столыпин попасться главному герою среди ближних придворных во время коронации? Шансы имелись, и весьма немалые: придворные чины, в том числе камер-юнкеры (сиречь комнатные дворяне), принимали церемониальное участие в торжествах (и не забываем о том, кем был батюшка Столыпина).
Глава II
Мы шагали по стремительно пустеющему коридору, освещённому хоть и тускловатым, но всё же электрическим светом. Я с удовольствием отметил, что кое в чём мне повезло — не нужно свечи жечь…
А затем на меня начала накатывать стремительная усталость.
— Аликс, дорогая, — обратился я к супруге царя, стараясь, чтобы мои слова звучали тепло.
И, надо сказать, мне приходилось прилагать заметные усилия для этого. В отношении этой женщины у меня были самые противоречивые чувства.
— Аликс, я передумал гулять. День был крайне насыщен, и я хочу спать.
— О, милый Ники, — вздохнула державшаяся за мою руку женщина, и затем жарко шепнула на ухо: — Конечно, я отведу тебя в нашу постель…
«Что? Она ещё и спит со мной в одной кровати?.. Это же у аристократии вроде бы не практиковалось?..» — шёпот Александры Фёдоровны меня изрядно напряг.
Весь оставшийся до нашей супружеской спальни путь я пытался придумать: как же соскочить с неприятной темы? Как улечься в постель одному?
«Нужно было идти в кабинет, и уже там устроиться на диване… Ведь должен быть у самодержца диван в кабинете?..» — мысленно сокрушался я.
Насколько ловко мне удалось решить, хотя бы частично (фамилию-то его я так и не узнал), проблемный вопрос с секретарём, настолько же просто я попался в семейную ловушку!
«Твою дивизию…» — идущая рядом женщина представляла собой проблему во всех смыслах.
Однако в итоге всё сложилось удачно. По пути я задал новообретённой супружнице несколько общих вопросов — с одной стороны, имитируя житейский разговор и пытаясь скрыть свою отчуждённость, а с другой — имея в виду получить хоть какие-то крохи информации.
— Дорогая, что ты думаешь о моём секретаре?
— О Танееве[1]? Александр Сергеевич большой умница, его музыка весьма трогательна.
Так я узнал, что фамилия моего секретаря Танеев и он композитор…
Затем Аликс переключилась на разговоры о его чудесной дочери Анне[2], но я не слушал более это женское щебетание и думал о своём.
«Композитор — это хорошо… Но насколько нужными деловыми качествами он обладает?.. Судя по общему результату, который достиг душка Ники, окруживший себя большими умницами, вопрос остаётся открытым… Однако карты сданы и играем пока тем, что есть на руках!..»
Когда мы оказались в покоях, Александра Фёдоровна вполне откровенно стала делать намёки на близость… Тело исчезнувшего Николая кипело, между супругами явно существовала какая-то химия, однако мне удалось справиться с неосознанным… И, сославшись на тяжёлое душевное состояние, я устроился спать всё-таки один.
Утро встретило новыми трудностями, была страшная, вовсе не майская жара, а я, проснувшись, ожидал очередные испытания…
Встал с постели и понял, что забыл своё имя. Нет, то, что ныне мне приходится обретаться в теле государя-императора Николая II, помнилось прекрасно, как и весь злополучный вчерашний день. А вот старое, до попадания, имя забылось, стёрлось из памяти, словно его и не было никогда.
«Твою дивизию…»
— Сегодня вы немного рассеяны, государь, — заметил разбудивший меня давешний лакей.
Из обрывков разговоров я ещё вчера понял, что зовут этого арийского молодца Алексей, он почему-то католик и является личным камердинером царя. Очередной представляющий немалую для меня угрозу близкий «к телу» человек. Поэтому я опасался быть со слугой многословным и, кроме того, решил не привлекать лишнего внимания, зависая в постели. Сухо кивнув слуге, встал и направился в уборную — там продолжу насиловать свою память.
— Это всё из-за прискорбных событий на Ходынке, — вяло ответив, я закрыл дверь в «кабинете для философских раздумий».
Вспомнить, кто я такой, — не получалось! Более того, внезапно я понял, что весь вчерашний день даже и не пытался рефлексировать о себе прошлом — ну умер там, и всё… Никаких переживаний! И вчера я тоже не помнил, как меня зовут, только некогда было об этом подумать. А пока совершал утренние гигиенические процедуры, то выяснилось, что все личностные воспоминания ушли: кроме своих имени и фамилии я не помнил родных и близких, не помнил, как выглядела моя квартира, работа, и даже злополучный мотоцикл вспоминался урывками…
Но странным образом при этом в памяти осталось множество фактов и иных мелочей о жизни в целом: спорт, политика, наука, фильмы и концерты, профессиональные знания, разное читанное в интернете, диванные сражения с вражескими троллями, эмоциональные оценки, привычки и убеждения… Даже школьные предметы — и те вспоминались, а вот личные стороны моей жизни исчезли, растворились…
После отправления естественных нужд и умывания я прямо в спальне сделал короткую физическую разминку, удивляя камердинера. Но мне упражнения требовались для настройки на очередной сложный день. Характерный штрих — раньше такие занятия у меня получались только с видосами. Будучи сонным и вялым, я смотрел на инструктора — точнее, аппетитных инструкторш — и механистически повторял движения, постепенно приходя в рабочее состояние.
А теперь всё вспомнилось как-то само, и я около десяти минут выполнял различные упражнения прямо на виду арийского камердинера Алексея. Затем меня посетил парикмахер и привёл в порядок так бесившую меня растительность на лице. Она ведь не только росла! Это недоразумение активно вступало во взаимодействие с окружающим миром — поутру я даже обратил внимание, что в лицевых зарослях заметно чувствуется табак: этот запах настолько въелся, что не вывелся ни вчерашними, ни утренними умываниями.
«Но ничего, курить я перестал… Скоро нелюбимый запашина пройдёт…»
Возникла даже идея сбрить всё наголо, однако по здравому размышлению пришлось отказаться пока от этой мысли — окружающие не поймут перформанса. А у меня и так множество проблем с коммуникациями — за утренними сборами опять пришлось эмоционально отстраняться от Аликс.
Наконец наступил момент более активных действий. После утренних процедур большое семейство Романовых отправилось в давешнюю церковь Рождества Богородицы, чему я был только рад.
Чем больше я занимаюсь делами духовными, тем меньше у меня возможностей проколоться при общении с этой семейкой. Время я провёл с немалой пользой — обедня шла, а я, кроме простого душевного облегчения, шлифовал в уме свой план.
Звучало странно, но после обедни случился большой семейный завтрак. Несмотря на то что шёл я на это мероприятие весьма неохотно, мне удалось к нему несколько подготовиться — начинался первый этап обеспечения моего дальнейшего существования в этом теле и в этом времени.
По наполнению второй завтрак оказался скорее уж обедом, хотя, ориентируясь на название, я ожидал чего-то подобного первому перекусу: утром у царя подавали достаточно скромную и непривычную для меня еду: кроме обычных кофе и чая царственная семейка питалась чёрным и белым хлебом, калачами и ветчиной.
А вот ко второму завтраку уже были супы, перемены горячих блюд, а также разные закуски. Романовы довольно оживлённо общались, я же старался помалкивать, односложно отвечая на вопросы и делая вид, что думаю о чём-то высоком, чем вызывал недоумённые переглядывания. Мама́, Аликс и ещё несколько человек, среди которых я с трудом угадывал, кто есть кто, наседали, пытались обсудить отмену моего вчерашнего решения о коронационных торжествах, предлагали различные благотворительные схематозы, дабы разрядить ситуацию. В частности, на полном серьёзе высказывалась совершенно бредовая идея заслать выжившим несколько тысяч бутылок мадеры.
Справедливости ради нужно отметить, что не все Романовы активно пытались меня продавить.
Ярким примером тому явился вчерашний Бимбо, которого, кстати, я на завтраке не приметил. Зато здесь присутствовал очень похожий на него морской офицер, которого по-семейному звали Сандро.
И когда я услышал это прозвище, то кое-что встало на свои места. Рядом со мной за столом сидел один из немногих «адекватных» Романовых — великий князь Александр Михайлович[3],. Осознав этот факт и получив зацепку, я немедленно сделал вывод и о личности Бимбо. По внешности не судят, но именно характерные черты Сандро сработали «крючком» — вчерашний мой «родственник», скорее всего, был старшим братом Сандро, великим князем Николаем Михайловичем[4]. Насколько я слышал, сей персонаж был известным оппозиционером в среде Романовых, учёным-историком и последовательно отстаивал самые разумные и трезвые взгляды. Впрочем, подробностей, как обычно, в голове не удержалось.
Наконец наступил момент, когда лакей принёс мне заранее заказанный солёный огурец. Я с большим удовольствием отрезал кружок и съел это простое лакомство. А затем я обратился к присутствующим:
— Долго думал, как мне отнестись к произошедшему на Ходынском поле. Подобное событие может иметь самые прискорбные последствия.
— Но Ники, — попытался было вставить слово огромный, похожий на Александра III мужчина в морской форме.
— Не надо, дядя! — Я предупреждающе выставил ладонь в сторону генерал-адмирала — уж этого персонажа я сразу же узнал, ещё вчера. — Дослушай меня.
— Так вот, сие прискорбное событие, которое я не могу именовать никак иначе, чем «великим грехом»[5], произошло некстати и в столь вызывающей форме, что у меня даже возникли сомнения в его случайности! Однако затем я решил, что излишне погорячился в своих оценках. — Я сделал успокаивающий жест слушателям, которые, услышав про злой умысел, сразу же всполошились. — Наши выращенные на европейские деньги социалисты не способны на такие масштабы. Пока неспособны! Мне докладывали, что некий господин Распутин хотел взорвать нас, но полиция ловко предотвратила сие безумство.
Внимающее мне общество Романовых и иных приближённых лиц заулыбалось и расслабилось, а я продолжил:
— Ходынка, конечно, случайность, результат преступного небрежения ответственных должностных лиц, но это-то и страшно! Что у нас происходит в империи, если подобное случается во время наиважнейшего государственного события? И каковы будут политические и нравственные итоги? Да, я знаю, что расследование трагедии ведётся, и уверен, что виновные будут найдены и наказаны! Более того, сегодня вечером я собираюсь принять с докладами ряд ответственных чинов и лично вникнуть в обстоятельства.
Сказав последнее, я с силой ткнул вилкой в солёный огурец, из-под крепкой хрустящей корочки брызнул сок.
— Ники, я не узнаю тебя, — сказала Мария Фёдоровна.
— Сам себя не узнаю, Мама́, — ответил я. — Но подождите, я ещё не закончил. Мне пришлось принять решение отменить все оставшиеся коронационные торжества, балы и приёмы. Будут проводиться лишь необходимые встречи с депутациями. Об этом уже был разговор, и я твёрдо намерен выполнить сие. Мама́, в это непростое время мне нужна помощь. Я прошу взять в свои руки руководство двором и фамилией на некоторое время. Все высочайшие гости должны в кратчайшие сроки покинуть Москву и переехать в Петербург. Со мной здесь останутся лишь те особы, которые непосредственно будут заняты в работе с депутациями. Мама́, я прошу провести все необходимые мероприятия с нашими гостями. А сейчас мы с Аликс отправляемся навестить пострадавших.
И, не давая возможности ответить, я положил вилку на недоеденный огурец и встал из-за стола, оставляя родственникам недвусмысленный знак[6].
— Как же всё это будет выглядеть, Ники? — за спиной раздался голос вдовствующей императрицы, но я уже выходил в коридор.
У выезда, в окружении конвойцев, меня поджидали статс-секретарь Танеев, отец и сын Столыпины и человек с неоднозначной репутацией — Дмитрий Фёдорович Трепов, на которого я возлагал определённые надежды.
— Господа, сегодня нам предстоит посетить пострадавших, принять решения об уходе и вспомоществовании, в том числе подумать и об оставшихся без попечения вдовах и сиротах. Государство понесло изрядный моральный ущерб, и наш долг исправить его.
Трепов получил приглашение в мою с Аликс карету, а прочие «участники регаты» ехали отдельно. И уже в дороге я понял, что переоценил свои душевные силы. Изначально-то я планировал с ходу начать обрабатывать известного мне ещё по школьным учебникам реакционера, однако нервное перенапряжение после завтрака с «дорогими родственниками» накрыло, не спрашивая о подходящем моменте. Да ещё и Аликс начала буквально лить мне в уши свой яд, убеждая меня в том, что всему есть разумные границы.
В том числе и в благотворительности.
«Ага, знаю я, где эти границы проходят… В расстрельном подвале и кровавом цунами, накрывшем Россию в дни войн, революций и интервенций…»
В общем, доехал до больницы я молча, замкнувшимся в себе и перекатывая между извилинами общие нервические переживания, частную неприязнь к недалёкой Аликс и одновременную страсть к ней же…
Трепову же довелось лишь с недоумением взирать на мой эпикфейл… Но лучше, если свидетелем такого положения вещей будет Трепов, чем весёлая семейка имперских опарышей…
Зачем же мне понадобился Дмитрий Фёдорович? Дело было очень простое: я почти никого особо в этом времени не знал, но понимал, что нынешних «девочек в борделе» необходимо срочно менять. Рассуждения, которые меня к этому привели, были элементарны… Очевидно, что все проблемы 1903–1905 годов и позже заложены даже сильно раньше, чем «сейчас», однако и в лето 1896 года ещё далеко не всё потеряно. Если действовать решительно, изменить курс правительства… А кто будет этим заниматься?
Мне нужны были новые высшие чиновники, толковые функционеры. И «реакционного» Трепова я почитал одним из таких людей. Почему так?
Причин было несколько.
В целом-то я не сильно помнил исторические особенности и пристрастия этого деятеля. Первоначально у меня даже были странные воспоминания, что это якобы именно он приказал пороть Веру Засулич и за это был убит террористом. Но затем, немного подумав, я пришёл к выводу, что всё это по времени не сходится и в той истории или был другой Трепов, или вообще не Трепов[7].
А зацепило меня следующее: во-первых, воспоминания «из той жизни» — в некоторых из читаных околоисторических книг Трепов был выписан сущим негодяем и сатрапом. Но так как автор оного опуса был как раз из тех, кому любая Россия не мила — хоть красная, хоть чёрно-жёлтая, хоть белая, то я справедливо рассудил, что Трепов вполне может оказаться нашим «слоном». Тем более что в моём прошлом его убили эсеры в грядущие годы революционного террора[8] и он не принёс той пользы, которой мог бы принести.
А значит, если Дмитрия Фёдоровича раньше назначить на достойную должность да лучше поставить охрану, то сейчас он вполне может успеть себя реализовать до конца.
А было ещё и во-вторых: мне помнилось, что Трепов, этот известный своей фразой «патронов не жалеть» реакционер, был ни много ни мало сторонником так называемой «зубатовщины», или попросту «социализма для рабочих с монархическим лицом».
В общем, обдумав подобные соображения, а также не имея под рукой иных авторитетных людей (тот же Зубатов, при всех его прогрессивных идеях, пока не вышел ни чинами, ни породой, что для сословного государства было очень сильным пороком), я решил сделать ставку на связку «Трепов — Зубатов».
Посещение пострадавших оказалось тягостным: больница была крайне далека от того, что я понимал под этим словом. Мы ходили по баракам и даже палаткам — всё это слилось для меня в один бесконечный кошмар, — однако мои спутники старательно фиксировали все просьбы пострадавших и врачей. Так что я был уверен: если затем всё должным образом проконтролировать, то толк будет.
И лишь Аликс продолжала нервировать, постоянно напоминая мне про мадеру[9].
Посещение больницы окончательно добило мою ещё не оправившуюся от переноса психику, и я был временно не в состоянии провести запланированную встречу с рядом ответственных лиц империи. Поэтому я решил дать себе совсем небольшую передышку на чай и прогулку по Нескучному саду. Надо отметить, что именно сейчас Аликс не сплоховала, а, заметив моё состояние, предложила такой простой, но эффективный вид отдыха.
По пути к Александрининскому дворцу[10], я распорядился, чтобы Танеев немедленно приготовил приказ о прекращении торжеств и о перевозе всех знатных делегаций в Петербург начиная с завтрашнего числа.
— Александр Сергеевич, привезёте его мне на подпись к восьми часам, как раз к встрече со всеми ответственными лицами, о которой мы уже уговорились! — произнося это, я изрядно переживал о том, как буду его подписывать…
— Слушаюсь, государь, — кивнул мне статс-секретарь.
[1] Александр Сергеевич Танеев-младший (06.01.1850–25.01.1918) — статс-секретарь, обер-гофмаршал Высочайшего Двора, член Государственного совета и по совместительству композитор. Был при последнем Романове главным управляющим Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а также занимал иные должности. Примечательно, что его дед, также Александр Сергеевич Танеев, служил в той же должности при Николае I.
[2] Анна Александровна Вырубова (Танеева) — дочь А. С. Танеева (16.06.1884–20.06.1964). В 1900-х годах стала фрейлиной и ближайшей подругой императрицы Александры Фёдоровны. После революции писала мемуары, постриглась в монахини под именем Мария.
[3] Великий князь Александр Михайлович Романов, он же Сандро (01.04.1866–26.02.1933), двоюродный дядя Николая II, брат Бимбо.
[4] Великий князь Николай Михайлович Романов, он же Бимбо (14.04.1859–24.01.1919), двоюродный дядя Николая II. Просил Николая II прекратить торжества после Ходынской трагедии, приводя в пример ужасы французской революции. В отличие от большинства Романовых, Николай Михайлович стал учёным, почти всю свою жизнь посвятил исторической науке, и теперь мы видим, что он был весьма прозорлив. В 1919 году великий князь был приговорён к расстрелу. В. И. Ленин лично рассматривал ходатайство о его помиловании, но не пошёл навстречу, сделав резолюцию: «Революции историки не нужны».
[5] Именно так Николай II записал в дневнике про катастрофу на Ходынке.
[6] Солёный огурец — любимое блюдо Николая I; главный герой пытается подать невербальный знак «родственной камарилье».
[7] Дмитрий Фёдорович Трепов (02.12.1855–02.09.1906). Главный герой ошибся, интерпретируя эту школьную историю. Память подвела, бывает. На самом деле всё обстояло следующим образом: в 1877 году отец обсуждаемого Д. Ф. Трепова, петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов приказал выпороть некоего политзека Боголюбова за то, что тот не снял шапку. Ф. Ф. Трепов нарушил закон, и это вызвало протесты. В связи с чем Вера Засулич пришла на приём к Ф. Ф. Трепову и выстрелила из револьвера, ранив отца Дмитрия Фёдоровича. В итоге, несмотря на тяжесть содеянного, суд присяжных оправдал революционерку.
[8] И снова герой ошибается: по-видимому, у него в голове крепко засела ложная версия про Трепова и Засулич, смешавшаяся с реальными случаями покушений на Дмитрия Фёдоровича. В настоящей истории Д. Ф. Трепов в 1896 году, уже после трагедии на Ходынской площади, был назначен московским обер-полицмейстером, вместо уволенного Власовского, которого обвиняли в случившейся давке. После Кровавого воскресенья 9 января 1905 года Д. Ф. Трепова назначили генерал-губернатором в Санкт-Петербурге. Далее, в мае того же года, он стал товарищем (заместителем) министра внутренних дел, руководителем полиции и отдельного корпуса жандармов. А в сентябре 1906 года Д. Ф. Трепов неожиданно умер от болезни сердца.
[9] История с мадерой действительно была, Николай II и Александра Фёдоровна разослали множество бутылок пострадавшим. Кто придумал такой способ поддержки, мне не известно, однако по меркам главного героя, нашего современника, сей поступок (особенно на фоне общей ситуации с Ходынской катастрофой и продолжением коронационных увеселений) выглядит сомнительным.
[10] Александрининский дворец располагается в усадьбе «Нескучный сад».
Глава III
Ко второй половине дня, благодаря чаепитию с доброй порцией той самой мадеры и небольшой прогулке, мне удалось восстановить силы и душевное равновесие.
Удивительно, но теперь я был искренне благодарен внезапно обретённой супружнице. Аликс действительно любила Николая II и проявила чуткость и заботу, избавив меня от наездов и разборок по вопросу продолжения торжеств.
Конечно, я тоже немного постарался, нашёл в себе силы объяснить ей политический момент:
— Сокровище моё, я понимаю, как тебе хочется праздника в эти судьбоносные и великие дни! Ты стала императрицей могущественнейшей державы, но прошу тебя понять и меня. Осознать ситуацию… То, что случилось на Ходынском поле, может стать очень большой проблемой для империи и нашей семьи. У тебя ещё будет много праздников и удовольствий, потерпи чуть-чуть. Лучше всего будет, если ты поможешь Мама́ в управлении… — Я хотел сказать «этой сворой алчных аристократов», но сдержался: — В управлении двором нашим и увеселениями гостей. А я присоединюсь к вам, как только решу возникшую проблему!
— Но Ники, знатнейшие лица не смогут долго ждать.
На лице Александры Фёдоровны отразилась столь выразительная смесь удивления и неприятия, что я даже замешкался, пытаясь сообразить — в чём же дело? Но в итоге плюнул — информации на этот счёт не имелось.
— Э-э-э… Ну и пусть, пойми же наконец: они уедут, а нам здесь жить и растить детей. — Произнеся последнюю фразу, я чуть не закашлялся, некстати вспомнив о генетических проблемах Александры Фёдоровны.
— Ники! Твоя Мама́! Я не смогу с ней поладить в столь сложном вопросе, — продолжала спорить Аликс.
А я, целуя её руки, ощущал себя подлецом и негодяем — ведь, по сути, её любимый муж мёртв, а на его месте теперь совсем иная личность, его вероятный убийца…
За разговорами время достигло восьми часов, и вот мне удалось отделаться от «супруги» и устроиться в полукруглой Малой гостиной для приёма посетителей. Сначала я пытался пригласить на встречу лишь непосредственно тех персон, с кем планировал решить насущный вопрос реформирования правительства. В число приглашённых вошли: председатель Кабинета министров Иван Николаевич Дурново, министр финансов Сергей Юльевич Витте, министр внутренних дел Иван Логгинович Горемыкин, вездесущий статс-секретарь Александр Сергеевич Танеев, военный министр Пётр Семёнович Ванновский, камер-юнкер и по совместительству уездный предводитель дворянства Пётр Аркадьевич Столыпин, полицейский чиновник Дмитрий Фёдорович Трепов.
Однако вместе с ними на встречу просочился и министр иностранных дел Лобанов-Ростовский, а в приёмной рвались переговорить многочисленные церемониймейстеры и прочие устроители коронации.
Кроме того, на встречу с министрами я пригласил «своих дядьёв»: обоих великих князей Михайловичей — Сандро и Бимбо. Хорошенько всё обдумав ещё во время поездки в больницу, я решил рискнуть и позвать их для участия в судьбоносном разносе действующего правительства. Имея в виду, что, во-первых, Сандро точно был близким другом Ники; во-вторых, развратившаяся клика Романовых, несмотря на всю свою потешную глупую мерзость, была реальной силой в государстве и мне всё равно требовалось с ними если не сотрудничать, то хотя бы не конфликтовать; и в-третьих — чтобы «замазать» этих двоих, наверное, самых приличных «моих родственников» в намечающейся движухе…
После сегодняшнего вечера остальные «родственники» посчитают их новой партией императора и начнут усиленно грызть… отвлекаясь от меня.
— Господа! — Я упёр тяжёлый взгляд в выстроившихся сановников империи. — Мне требуется понимание — как ТАКОЕ могло произойти?
Пробежав глазами всю банду, я остановился на председателе Кабинета министров Дурново.
— Ваше величество, вы приняли эту трагедию слишком близко к сердцу! Наши полицейские силы виноваты лишь отчасти, ибо народ сам устроил эту давку, — ответил мне важно выглядевший сановник с роскошной, расчёсанной на два хвоста бородой.
— Кто ещё так думает, господа? Народец сам виноват?
Произошла небольшая пауза. Я в принципе догадывался, что в нынешней сословной России так могут думать примерно все из собранных в Малой гостиной, ибо это норма для здешнего общества. Но с другой стороны, присутствующие же далеко не дурни — видят настроение императора, должны задуматься, прежде чем отвечать.
Вообще, представленные здесь граждане были примечательны даже для меня, обладающего дырявой памятью и не имеющего особо глубоких исторических познаний — так, читал что-то и где-то.
Вот, к примеру, наследие отца Николая II — Иван Николаевич Дурново, глава правительства, «важный куриц» с роскошной бородой. Ничего особо про него не знаю, однако именно он руководил правительством Ники в начальный период царствования, а значит, и привёл страну к революционным потрясениям 1905 года. Насколько велики его заслуги в этом[1]? Неизвестно, но Иван Николаевич однозначно должен быть снят с должности! Пускай я и действую наугад, в панике пытаюсь предотвратить будущие невзгоды!
Впрочем, я слышал про него кое-что… Один анекдотец, но об этом чуть позже.
А вот министр внутренних дел Иван Логгинович Горемыкин — такой же, как Дурново, модный обладатель двойной паропанковской бороды. Возможно, я к нему и предвзят, но помнится, что именно этот деятель слыл либералом и был участником правительственной карусели в период агонии империи! А значит, виновен! Несмотря на то что либерал.
Поскольку либерал либералу не кент!
— Ну а вы что поведаете мне, Иван Логгинович? Будете рассказывать, что всё шло по плану?
— Ваше величество, мы организовали раздачу гостинцев согласно всем утверждённым предписаниям. Предполагалось, что народ должен был идти к палаткам со стороны Петербургского шоссе. Всё было проработано, согласовано и утверждено у генерал-губернатора…
— Так ты что, сволочь? Великим князем прикрываешься? — бешено закричал я. — Немедленно в отставку! Под следствие! В опалу!
— Но… но… ваше величество… — залепетал Иван Логгинович, не ожидавший такой вспышки от покладистого Ники. — Я не то имел в виду, там же действительно народ…
На мой крик в гостиную ворвались конвойные, которых я успел заранее проинструктировать.
— Господину Горемыкину сделалось нехорошо, — бросил я. — Вызовите, пожалуйста, врача и помогите прилечь на диван.
Двое казаков быстро проскользнули мимо сановников и подхватили Горемыкина под руки.
— Ступайте, Иван Логгинович, отдохните и мне дайте от вас передохнуть. Мои слова, пожалуй, изрядно горячи, но всё же отдохните, — внезапно сменил тон я.
Пока ошарашенного Горемыкина провожали к стоявшему у стены дивану, я повернулся к Дурново — настало время припомнить один анекдотец:
— Ну а вы, Иван Николаевич? Не желаете объясниться? Не была ли давка на Ходынке результатом не преступного небрежения, а злым умыслом?
— Но, позвольте, ваше величество, при чём здесь…
— Не позволю! — снова рявкнул я. Да так, что стоявший у одной из дальних стен лакей, который держал в руках поднос с парой лафитничков водки и коньяку, вздрогнул и уронил свою ношу на пол.
Раздался звон хрусталя. Его второй товарищ бросился на помощь, но ни я, ни сановники не обратили на них внимания, а зря… Но это потом.
— А как же ваши слова, Иван Николаевич, что я второй Павел Петрович? А? Хотите нам пояснить сию философскую концепцию? Может, вы и давку организовали, чтобы развязку приблизить? Отвечать! — крикнул я в завершение вопроса.
— Но, ваше величество… — Дурново почти сразу перестал лепетать и осёкся, с негодованием глядя на Витте.
«Что, подозреваешь — он тебя сдал?.. Правильно — это он и есть… В мемуарах!.. Ха-ха-ха!» — злорадно подумал я.
— Впрочем, я снова погорячился, Иван Николаевич, прошу меня простить за эти поспешные выводы. Истину, конечно, установит следствие. У вас, кажется, имение в Черниговской губернии? Поезжайте туда, отдохните. Я отправляю вас в отставку. Ещё раз прошу простить меня, Иван Николаевич, — я ошибся с вашим назначением, и тем доставил нам обоим хлопот!
Дурново дёрнулся, но по бокам его уже стояли конвойцы. Конечно, я не опасался каких-либо эксцессов, и этот элемент представления был излишним, но признаю: сыграло ретивое и захотелось устроить этакий балаган.
— Сергей Юльевич, я прошу вас занять пост главы Кабинета министров империи. Что скажете?
— Ваше величество, я бы одновременно хотел сохранить портфель министра финансов.
— Это возможно. Поздравляю вас с назначением!
— Благодарю, ваше величество! — не спеша, с достоинством кивнул Витте.
«Ох и намаюсь я с ним… Но другие хуже!..»
— Дмитрий Фёдорович, принимайте пост министра внутренних дел.
Трепов был человеком военным и, в отличие от Витте, вытянулся во фрунт:
— Слушаюсь, ваше величество!
— А Петру Аркадьевичу Столыпину я хочу предложить должность товарища министра внутренних дел. Что скажете, Дмитрий Фёдорович?
— Готов принять на службу!
— Пётр Аркадьевич? — я посмотрел на Столыпина.
— Благодарю за доверие, ваше величество!
— Вот и отлично. Александр Сергеевич, прошу вас оформить должным образом все отставки по состоянию здоровья и новые назначения!
Ответа не последовало.
Ожидая, я взглянул на Танеева и обратил внимание на его чрезвычайную взволнованность.
— В чём дело, Александр Сергеевич? Вам нездоровится?
— Всё в порядке, ваше величество. Но я бы… хотел отметить, что обычно назначения не происходят так быстро.
— Пустое, Александр Сергеевич. Вызовы современности требуют от нас новых решений! Вы чего-то опасаетесь?
— Нет, ваше величество. Я всё сделаю, — пришёл в себя статс-секретарь. — Однако хочу предупредить, что Победоносцев завтра начнёт вас донимать.
— Пустое, — отмахнулся я.
«Когда начнёт, тогда и укажем этому ископаемому ретрограду его место… Добрым отеческим пинком…»
— Господа, на сегодня у меня всё. Сергей Юрьевич, Дмитрий Фёдорович, я полагаю, что недели на приём дел вам хватит? По истечении этого срока вы можете отпустить предшественников. Пусть разъезжаются по своим имениям.
— Мы успеем, ваше величество, — кивнул Витте за себя и за Трепова.
— Хорошо, на очередной доклад жду вас всех послезавтра. Можете быть свободны, господа. Я бы предложил вам угощение, но у моего лакея случился конфуз. В следующий раз, господа!
Сановники направились к выходу, а на меня напал Лобанов-Ростовский — надо сказать, что князь Алексей Борисович, для разнообразия, бороды не носил и ограничился лишь усами, и это произвело на меня весьма положительное впечатление.
— Ваше величество! А как же принцы? Вам необходимо с ними встретиться!
— Гхм…
Услышав вопрос, я внутренне напрягся: начинались как раз те проблемы, которых я сильно опасался. Было совершенно непонятно, как себя вести, что говорить. Хорошо, с первыми встречами мне повезло, необходимое взаимодействие с Романовыми я пока прикрываю духовными делами и общим смятением от произошедшего… С Михайловичами и министрами я начал разыгрывать историю с «оскорблением чести», а как себя вести с «принцами»? Хрустальными туфельками здесь не отделаешься! Да и узнать заранее, что это за принцы такие, тоже бы не помешало… Так-то ясно, конечно, что коронация не могла обойтись без иностранных гостей. Но кто конкретно? И…
«Грёбаный Экибастуз… Ники же по-любому с ними на европейских языках общался…»
— Ваше величество?.. — повторил вопрос министр иностранных дел.
— Да, действительно. Нужно будет встретиться перед их отбытием в Петербург.
Сделав над собой усилие и благодарно кивнув Лобанову-Ростовскому, я посмотрел на Танеева и спросил:
— Кстати, как выполняется моё распоряжение об отъезде монаршей семьи и гостей?
— Э-э-э, подготовка ведётся, но… Мне бы хотелось об этом поговорить.
«Понятно: Романовы болт клали на своего царя… Плохо, придётся реализовывать план Б…»
— Завтра утром я выезжаю на богомолье по подмосковным монастырям. Вернусь к вечеру, и тогда, пожалуй, проведём встречу, — наконец ответил я министру.
А затем успел окликнуть выходящего из гостиной Столыпина:
— Пётр Аркадьевич! Задержитесь буквально на пять минут!
— Конечно, ваше величество.
— Пётр Аркадьевич…
Я намеревался быстро, вдогонку, дать ему ещё одно поручение и посвятить определённое время «своим дядьям» Михайловичам. Которые смотрели на встречу с министрами и мгновенно произошедшие изменения в правительстве с открытыми ртами. Я время от времени переглядывался да подмигивал — как бы всем своим видом показывая, что мы обсудим происшедшее позже.
И, надо сказать, им это нравилось. Было ясно, что оба «вменяемых» Романова в предвкушении стоят и ждут дальнейшего разговора. Однако мой план летел ко всем чертям…
Я не успел закончить свою просьбу к Столыпину…
Лобанов-Ростовский вновь завладел моим вниманием, причём сделал это грубо, на грани хамства, перебив меня.
«Интересно, это здесь в порядке вещей? Так разговаривать с Ники?..»
Оказалось, что нет. Просто министр иностранных дел оказался довольно-таки ответственным человеком.
— Ваше величество, хочу напомнить, что на двадцать второе мая запланирован к подписанию союзный договор с Китайской империей, и я бы хотел ещё раз представить вам все статьи.
— Ах да. — Мне пришлось импровизировать, немало удивляясь услышанному. — Мы же против этих зловредных японцев дружить собрались.
На самом деле я и знать не знал про такой договор, однако догадаться было нетрудно, да и тема была, безо всяких сомнений, важная.
— Готов заслушать ваш доклад завтра вечером, — ответил я спустя некоторое время. — И пожалуй, вам стоит прибыть вместе с Сергеем Юльевичем.
— Непременно, ваше величество. Сергей Юльевич принимает в этом деле самое непосредственное участие.
«Ещё бы не принимал… Сколько он там на Ляодунском полуострове заработал, интересно?.. Но не в коня корм пошёл… Ничего, ещё исправим ситуацию…»
И только мы взаимно раскланялись с Лобановым-Ростовским, как, вдобавок к находящимся в приёмной незапланированным церемониймейстерам, в Александрининский дворец заявился весь цвет «августейшей семьи».
В занимаемую нами Малую гостиную заглянул конвоец и доложил, что встречи со мной добивается её величество Мария Фёдоровна и великие князья Алексей, Сергей и Владимир Александровичи.
Не успел служивый повернуться обратно к двери, как высочайшее семейство уже ворвалось в гостиную.
— Ники, как ты можешь так себя вести? Ветрено, словно ребёнок. Наговорил нам ужасных вещей и уехал! А мне пришлось разыскивать тебя! С утра ты так странно себя вёл, что всех нас перепугал. Мы волнуемся за твоё самочувствие! И надеемся, что сейчас, к вечеру, ты всё-таки успокоился, — набросилась на меня Мама́. — То, что случилось, конечно, трагедия… Но всё-таки… Мы занимаемся очень важными вещами: коронация — наиглавнейшее из государственных мероприятий. Что бы сказал твой отец, Ники?
— Мама́, я знаю, — притворно вздохнул я. — Но, к сожалению, это вынужденное решение. Ещё раз подтверждаю свою высочайшую волю! И я прошу вас её выполнить. Мама́, дорогие мои дядюшки, мне нужна ваша поддержка. Вы знаете, как мне было тяжело потерять отца… А сейчас, когда я вступаю в наследство этого великого человека, происходит это… Я прошу вас перебраться в Петербург, забрать с собой всех наиболее важных гостей. Москва не должна видеть продолжение праздников! В ближайшую неделю я планирую заниматься духовными делами и помогать страждущим. А затем воссоединюсь с вами!
— Но Ники! Мы вполне можем решить все вопросы, не погружая тебя так глубоко в эти дела, — в голосе Мама́ звучало неподдельное сочувствие, однако она, как, впрочем, и сопровождающие её великие князья, нет-нет да и бросали любопытные взгляды на Михайловичей. Ну что ж, я доволен и надеюсь, что между этими группировками усилится рознь.
Пускай грызут друг друга!
— Мама́! Дорогие дядюшки! Прошу вас принять мои мотивы, я не изменю объявленного решения. Поймите — как я отношусь к тому, что произошло. То, что для вас, возможно, является хоть и прискорбным, но всё же частным событием, для меня не так. Во время коронации, в момент, когда судьба моя и всей нашей фамилии, когда судьба всей России определяется на ближайшие десятилетия. И в то время, когда я переживаю такие волнующие, трудные минуты, происходящие от судьбоносности этих дней… — Я прервался и посмотрел на присоединившуюся к семейной делегации Аликс. — Когда я переживаю коронацию, вместе со своей любимой супругой, испытывая трудный, но торжественный духовный опыт… Прямо во время дипломатических переговоров с нашим ближайшим союзником Францией. Когда мы приглашаем к себе множество высокопоставленных иностранных гостей и даже принцев… Прямо здесь, в Москве, по недомыслию какого-то мелкого чиновника… происходит подобная трагедия.
Мне не хватило запала, и я замолчал, но молчали и Романовы — явно смятённые, они давали мне возможность закончить. Наконец я выдохнул:
— Это позор! — А затем продолжил уже нормальным тоном: — Дядя Сергей, а ты знаешь, что министр внутренних дел пытался твоим именем прикрыть нерадение своё и своих подчинённых? Мне пришлось снять его с должности… Наши чиновники! Мой отец называл их «крапивным семенем»! Они прикрываются нами, прикрывают промахи, выставляют нас людьми чёрствыми и некомпетентными! Это недопустимо! То, что произошло, я расцениваю как оскорбление государства, оскорбление августейшей фамилии и оскорбление меня лично!
Воздуха опять не хватило… Сделал паузу, но «родственнички» молчали, ждали, что будет дальше.
«Офигевают, наверное, ведь Ананас разбушевался!.. Царскосельский Суслик вышел на тропу войны!..»
— Да уж, никогда такого не было, и вот опять… — ехидно шепнул Бимбо.
— Вот именно! То, что произошло, необходимо исправлять. Мама́, я не желаю долгие годы своего будущего царствия постоянно оглядываться на произошедшее! И регулярно слушать, как мне вспоминают сгинувших православных людей, скорбь и пролитую кровь. Я не желаю оставаться в истории с прозвищем Николай Кровавый. Вы меня поняли? — Я размашисто перекрестился.
— Ники, по-моему, ты сгущаешь краски, — сказала мне Мария Фёдоровна.
— Может, и так, но это моё решение, я прошу поддержать меня…
Далее последовал бурный диалог, в котором князья и императрица выражали различные мнения. Меня сразу же поддержали Михайловичи и Сергей Александрович, который был глубоко уязвлён тем, что Горемыкин пытался прикрыть его именем своё нерадение.
Хотя, конечно, Сергей Александрович также был замазан по уши, однако кто из великих князей когда признавался в собственных ошибках? Даже перед самим собой? Вот я и пытался разыграть эту карту в своих целях.
И мне это удалось!
Вечер незапланированных визитов закончился тем, что ко мне примчался крайне неприятный и странный персонаж — Константин Петрович Победоносцев[2]. На мой непросвещённый взгляд, который сформировался из сведений от самых разных источников, этот господин был одним из виновных в будущей трагедии 1905–1917 годов.
Откуда я сделал такой вывод? Извольте: именно он воспитывал Николая, именно Константин Петрович влиял на назначения министров в первые годы его правления. И именно он, словно обезумевший, пытался заморозить ситуацию в стране.
«Как это можно трактовать?..»
Константин Петрович вовсе не был идиотом, но опытный государственный муж, уважаемый правовед, обер-прокурор Синода словно ослеп! Он не хотел видеть, что происходит в мире, не понимал, что ведущие государства Европы и Соединённые Штаты Америки рвутся к колониальному господству.
И рвутся не на штыках «серой скотинки», а на техническом превосходстве! Наши западные друзья создают у себя мощную промышленность, которая завалит их пулемётами, аэропланами, автомобилями, взрывчатыми веществами, отравляющими газами и много чем ещё…
Впрочем, в России тоже это всё было, но, как метко сказал император Александр II, словно в зоопарке — по одной штуке… И на мой взгляд, именно господин Победоносцев был значимой фигурой среди тех деятелей, кто уверенно привёл нашу страну к катастрофе.
[1] Известны воспоминания великого князя Александра Михайловича («оперативный псевдоним» — Сандро), в которых тот сообщал, что для Ники высшим авторитетом являлся отец, Александр III, и он выбирал министров по принципу наибольшего соответствия «идеалам прошлого», а не текущим задачам. Впрочем, на мой взгляд, такая практика после событий 1905 года прекратилась.
[2] Константин Петрович Победоносцев — обер-прокурор Священного синода и близкий к Николаю II человек. Начинал свою деятельность с преподавания юридических наук, придерживался либеральных взглядов. Однако со временем перешёл на ультраконсервативные позиции. С 1861 года становится учителем Николая Александровича, сына Александра II, затем учит и Александра Александровича (впоследствии Александр III) и со временем становится наставником ещё одного Николая Александровича (будущего Николая II). После убийства Александра II стал одним из идеологов контрреформ Александра III. Трагедия нашей страны ещё и в том, что такие, без сомнения, достойные люди, как К. П. Победоносцев, раз за разом словно слепли, желая законсервировать Россию — будто она существовала в вакууме.
Глава IV
Когда конвоец объявил о желании Константина Петровича немедленно со мной встретиться, то сперва я захотел просто избавиться от неприятного типа и отправить для начала обер-прокурора в Питер. А уже впоследствии, когда мне удастся набрать собственный вес и авторитет, то попросту выслать его куда-нибудь в имение доживать свой век[1].
Пускай там создаёт сельскую школу и возится с крестьянскими детьми — пару десятков, ну, может быть, сотню выучит, но не более того…
Однако, будучи распалённым спором со «своей семьёй», я подумал, что рано ещё списывать Константина Петровича — пожалуй, сначала нужно попытаться его применить в мирных целях… Использую-ка я Победоносцева в том качестве, в котором сей правовед действует на государственной службе: он же у нас руководитель Священного синода, или как там называется эта должность.
— Придётся ещё немного поскучать, — картинно вздохнул я, обращаясь к Аликс, и вновь подмигнул Михайловичам.
В некотором роде я даже обрадовался появлению этого мутного товарища. И изрядно удивился, поскольку ожидал этакого посконного типа с бородищей до пупа, а Константин Петрович смог меня поразить своим стильным видом. В гостиную энергично вбежал безбородый человек — из всей растительности на лице он лишь имел небольшие седые бакенбарды.
«Ну что же, по крайней мере, внешне бесить не будет…»
Победоносцев заохал и чуть ли не запричитал о случившемся и о моём состоянии. Ну а я, не будь дураком, попросил его о помощи — выказал желание посетить в ближайшую неделю несколько подмосковных религиозных центров. И, конечно, пригласил Константина Петровича с собой!
И эта благолепная сцена духовного единения учителя и ученика окончательно успокоила августейшее семейство.
Думаю, что они воспримут нынешнюю ситуацию как временный, мимолётный каприз. И надеюсь, что просто поедут в Питер, чтобы продолжить там обычное времяпрепровождение, не переживая особо за мою здешнюю компанию…
Пусть едут на свои балы и хрустят французскими булками в Питере… Пока я выстраиваю в Москве новую вертикаль власти.
Победоносцев ожидаемо проявил ко мне участие и согласился ехать; наш разговор от острых тем перешёл к обсуждению маршрутов. В чём также приняли активное участие и прочие имевшиеся в гостиной члены августейшей фамилии… Минут тридцать пришлось потратить на выяснение, какие монастыри и церкви будем посещать, с кем из известных духовных лиц необходимо встретиться и так далее…
Августейшие персоны стали потихоньку отбывать по своим делам. А разговор кончился к моему удовольствию — Мама́ согласилась с необходимостью возвращения в Питер.
Наконец-то этот тяжёлый день подходил к концу… Я планировал завершить его разговором с Михайловичами и небольшой прогулкой по прилегающему к дворцу парку, однако в гостиную начали ломиться церемониймейстеры.
Возиться ещё и с ними совершенно не хотелось, поэтому поручил их заботы секретарю. В конце концов — царь я или не царь?
— Александр Сергеевич, прошу вас обсудить деловые вопросы без меня. Все решения уже приняты, — сказал я Танееву. — Вы же полностью в курсе всех дел.
— Слушаюсь, ваше величество.
С Михайловичами я беседовал уже наедине, отправив Аликс собраться к прогулке, а Танеева — заниматься оставшимися гостями.
— Ты нас удивил, Ники, — заметил старший, Бимбо. — И, как мне кажется, планируешь ещё что-то, что приведёт в изумление многих.
— Не похоже на тебя, — добавил Сандро. — Однако я рад.
— Знаете, я и сам удивляюсь, — мне пришлось только развести руками. — Случившееся меня уязвило, заставило задуматься. На коронацию потрачены огромные деньги! И такой конфуз из-за лености и нерадения. Да и последствия…
— Ники, когда я тебе говорил… О французских королях, о крови тысяч твоих подданных… Ты услышал? — спросил Николай Михайлович[2].
— Услышал. Да и сам, признаться, думал… У меня нет желания остаться в истории с прозвищем Кровавый. Случившегося не исправить, но мы можем хотя бы ограничить торжества. Поеду на богомолье в ближайшие неделю-две.
— Думаешь, что это оценят? — фыркнул Александр Михайлович.
— Что бы сейчас мы ни сделали, измерять сие будут через десять или пятнадцать лет, когда в империи начнётся кризис, — спокойно ответил я.
— Что? — переспросил Александр Михайлович.
— Мне пришлось на многое взглянуть под иным углом, и теперь я вижу, что нас ждут в будущем испытаний.
— Ники, это ты от молитв стал таким мнительным? — поднял бровь Александр Михайлович.
— Всё может быть, Сандро… Но точно понимаю — теперь задумываться больше стал. Если просто взять весы да положить на одну их чашу весь промышленный потенциал огромной России, а на другую — промышленность Германии, скажем? Что перевесит? А ведь это основной соперник на континенте, да не один, а с союзниками…
— Так на нашей стороне Франция? — отметил Николай Михайлович.
— Твоя любимая, — тихо хохотнул Сандро.
— Я не верю в то, что французы положат за нас свою жизнь. Наоборот — да. Подобное в нашем национальном характере, но не в их, — парировал я. — России необходимо меняться, становиться сильнее. В конце концов, именно этим вопросом был озабочен мой отец, нужно только отмести всякую налипшую шелуху…
— Их твоих уст это звучит как минимум непривычно, — сказал Александр Михайлович. — Да, ты всегда следовал заветам отца… Но трактовал их несколько… — Сандро покрутил в воздухе пальцем, как бы подыскивая точное слово, и я помог ему:
— В охранительском смысле?
— Верно, точнее не скажешь! Однако, помимо прочего, батюшка твой полагал, что нам следует действовать против пруссаков в наступательной манере. Да взять ту же Либаву… А ты полагаешь, что мы можем не сдюжить. Что же случилось?
— Говорю же, задумался… А что там с Либавой?
— Как будто ты не знаешь? Или не хочешь знать? — фыркнул Сандро.
— Может, и не хотел, но это было неделю назад, — пожал плечами я.
— Есть более разумные применения затратам на эту крепость.
— Гхм…
Мне ничего не было известно про оную Либаву, и поэтому пришлось взять паузу. Вместе с тем даже из названия было очевидно, что это где-то в Прибалтике, если вообще не в Польше, а значит, вскорости Россия имеет все шансы потерять все тамошние вложения[3]. Из этих прикидок следовал логичный вывод: стоит прислушаться к словам Сандро, тем более что он…
«Стоп!.. Вспомнил!..» Александр Михайлович был моряком и даже подавал Ники записку с проектом усиления военного флота на Дальнем Востоке[4]. «Интересно, что с ней стало? Хотя чего здесь гадать? Судя по его ехидному настрою в отношении Либавы, вместо востока деньги пошли на запад…»
— Возможно, нам стоит ещё раз изучить твои предложения? — наконец сказал я. — Подумаю, через неделю вернёмся к вопросу… Да и вообще — я собираюсь и далее вносить изменения в порядок управления государством, и мне желательна поддержка от вас обоих. Прошу подумать об этом.
Когда я вышел из гостиной, намереваясь прогуляться, на пути попался Столыпин. Сначала непонимающе посмотрел на него, пытаясь сообразить, почему он до сих пор не уехал…
«Ах ты ж, точно, эти августейшие упыри всю кровь выпили… Совсем забыл!..»
— Пётр Аркадьевич, у меня для вас личная просьба. Просьба, как к другу и как придворному.
— Ваше величество?
— В неофициальной обстановке разрешаю вам обращаться ко мне «государь».
— Слушаюсь, государь!
— Я прошу вас лично заняться пострадавшими. Разобраться и вникнуть в их нужды и чаяния, решить мелкие бытовые затруднения. Также прошу вас заняться сиротами и родственниками погибших.
— Завтра же займусь, государь!
Зачем я это поручил Столыпину? Ну, во-первых, я намеревался сбежать из Москвы, пока отсюда не свалит основная часть гостей, а во-вторых, пусть будущий глава правительства пройдёт практику человеколюбия… Глядишь, меньше вешать будет, а больше участия проявлять…
Прогулка с Александрой Фёдоровной также не принесла успокоения — да она и не могла этого сделать, поскольку я ещё только вживался в роль царя. Будучи испытывающим нешуточное напряжение (которое было не одним лишь психическим, но и телесным, доставшимся от настоящего Ники), мне оставалось только загадочно молчать и отделываться общими фразами. Однако к ночи мне повезло — получилось сослаться на усталость и лечь одному…
Спалось плохо — сквозь сон ощущал, как внутри меня тяжело ворочается нечто чужеродное, бесконечно несчастное.
Утром нового дня на меня навалились нервические последствия напряжённого разговора с Мама́ и прочими великими князьями. Незапланированная встреча далась мне дорого — приходилось каждое слово подбирать, контролировать себя… Это было крайне тяжело.
А ещё и Аликс постоянно рядом! Что тоже не добавляет душевного спокойствия… Ведь тело Ники реагирует на неё вполне однозначно, а вот мой разум наоборот — вполне неоднозначно!
Утром я отправил Михайловичам приватную записку, в которой говорил о желании встретиться в ближайшие день-два и, соответственно, просил не уезжать в Питер, а затихариться в каком-нибудь имении. В Москве их оставлять представлялось нецелесообразным — кто знает, как поведут себя остальные Романовы? Вдруг тоже решат подождать с отъездом… Позже стало известно, что Сандро и Бимбо не подвели — чётко, раньше всех, собрались и выехали из Москвы.
Каждое своё действие я ощущал, словно шаг по тонкому льду над бездонной пропастью.
За первым завтраком, на котором подавали чай, кофе, хлеб с ветчиной и калачи, я был тих и задумчив… Мне было непонятно, о чём говорить с щебечущей Аликс — ситуация была сложнейшая. Ведь, по сути, её муж мёртв, а она общается с вселившимся в тело Ники умертвием…
Осознав эту оригинальную и пугающую мысль, я передёрнул плечами…
Аликс, конечно, видела, что происходит нечто странное, но, не понимая сути, по-своему пыталась меня развлечь. А я сидел и думал… Буквально вчера вечером узнал, что у нас, то есть у прежнего Ники и Аликс, уже родилась первая дочь Ольга…
«Аликс…» — тело царя — моё тело — до сих пор реагировало на близость мощными всплесками гормонов, а вот я — пожалуй, что нет. Хотя она достаточно красива… Но стоило мне подумать о генах…
Мне претила идея обречь возможных будущих детей или внуков на проблемы с наследственной гемофилией. Размышляя над этим, я смотрел на ничего не подозревающую, щебечущую Александру Фёдоровну. Мне было неизвестно, когда наука откроет причины этой болезни, но очевидно, что сейчас вопрос не изучен. Скорее всего, в конце XIX века про гены или знают ничтожно мало, или вовсе ничего.
Сам я не особо разбирался в вопросе, помнил, что в двадцатые или в тридцатые годы в СССР разгорелся спор между разными школами генетиков, разрешённый уголовным методом[5]. Видимо, к тому времени уже что-то да знали, но сейчас ещё даже не XX век…
Наука в этом вопросе не помощник… К окончательному выводу я не пришёл, но в целом никаких детей от Аликс более не хотелось. Конечно, государю вроде как полагается наследник — но лучше не иметь никакого сына, чем такого, как несчастный Алексей. Да сколько он прожил бы, если бы не было расстрельного подвала? На школьном уроке биологии учительница говорила, что больные гемофилией более 25–30 лет не живут… Так и то это было через сто лет от текущего момента…
В общем, завтрак прошёл как-то спутанно — Аликс пыталась меня растормошить, а я всё больше отмалчивался или отделывался общими фразами.
А затем была поездка в Чудов монастырь. Как мне удалось разузнать, это посещение было запланировано заранее, и должны были мы там пробыть всего-то пару часов. Однако мне удалось изменить расписание и затянуть посещение — в этом святом месте оказалось гораздо спокойнее.
И не приходилось подбирать каждое слово.
В Москву вернулись к вечеру, как раз ко времени встречи с принцами и последующему докладу Лобанова-Ростовского. По дороге я снова делал скучный вид и беседовал на душеспасительные темы с Победоносцевым. С ним, конечно, тоже было опасно — всё-таки Николая он знал с детства и практически являлся членом семьи. Отчего, по-видимому, и оказывал такое сильное влияние в первые годы царствования. Но я продумал разговор загодя и начал с того, что сделал вброс про Ходынскую трагедию…
Константин Петрович словно этого ждал и немедленно удивил меня… Ведь я полагал, что есть предел охранительской глупости, а оказалось, что нет:
— Николай Александрович, вам не стоит так беспокоиться на сей счёт: отмолим. Да и по правде сказать — народа ведь никто не давил, он сам давился. А публичное признание ошибок членов императорской фамилии — это умаление самого монархического принципа[6]…
В общем, как-то доехали. Аликс, правда, совсем заскучала и, похоже, начала на меня обижаться. Но здесь я был бессилен, да и, по совести говоря, подумывал, что неплохо бы и её отправить в Петербург.
Очень уж мне хотелось вздохнуть свободнее — да оказалось, что рано радовался. Танеев сообщил, что мои «августейшие родственники» и не думали никуда уезжать. Более того — Мама́ заявила, что Ники переживает нервический припадок и ему требуется поддержка семьи.
«Грёбаный Экибастуз…» — выругался я про себя, слушая новости.
Впрочем, я не унывал, поскольку успел начать подготовку к вечернему приёму и уже принял изрядное количество коньяка — отличного, надо заметить, коньяка!
А далее секретарь также доложил, что, несмотря на некоторое самоуправство, остальные мои распоряжения выполняются — праздничные мероприятия отменены или перенесены на неопределённый срок, а члены императорской фамилии внезапно занялись благотворительностью и вспомоществованиями пострадавшим и их родственникам[7].
«Ну хоть что-то… — мысленно прокомментировал я. — Хотя, с другой стороны, вполне даже неплохо получилось. Эх-х, ещё бы с ними не контачить…»
Позже стало известно, что особенно на ниве благотворительности отличился великий князь Сергей Александрович[8] — то ли его совесть заела, то ли уязвлённым себя почувствовал после моей провокации с Горемыкиным.
— Есть ли ещё новости?
— Как же не быть — Москва бурлит, словно улей, все обсуждают происходящее. Поговаривают, что вы на виновников Ходынской трагедии опалу собираетесь наложить. Скандальные подробности обновления правительства стали широко известны, хоть и в несколько искажённом виде. Кроме того, журналист Гиляровский опубликовал в «Русских ведомостях» скандальную статью о давке. Полиция арестовала весь тираж из того числа газет, что не успели распродать.
— Однако, — хмыкнул я. — А для меня экземпляр найдётся?
Торжественный ужин с принцами и затесавшимися среди них несколькими великими князьями прошёл более-менее хорошо… Ну как «хорошо» — по крайней мере, мне так показалось…
Я появился на ужине весьма и весьма подшофе и с ходу заявил удивлённым моим состоянием гостям, что, как русский государь, имею желание разговаривать на языке родных осин. Общество стало обсуждать заявленное. А я с удивлением понял, что частично понимаю, о чём они говорят — с трудом, плохо, не совсем точно, но всё же… Английские, французские и немецкие фразы сплетались в моём похмельном разуме в странные узлы, а затем расплетались, и я понимал смысл услышанного.
Несмотря на опьянение, я старался держать себя в руках — ведь это и был мой план, как избежать серьёзных разговоров с иностранцами. Продолжая стремительно накидываться, пытался сохранить возможность рассуждать и делать выводы — пускай они потом покажутся мне смешными.
«Откуда это? Память Ники?.. — пытался думать над новой загадкой я. — Или я всё-таки знал их в прошлой жизни?..»
Остальные подробности вечера я помнил плохо, однако всё обошлось без эксцессов… На первом экстравагантном заявлении о русских обычаях я не остановился — ужин начался с водки и трёх тостов подряд… Ну а дальше мне оставалось только поддакивать да улыбаться… Что, судя по всему, я проделывал на автопилоте…
Естественно, что доклад о соглашении с Китаем не состоялся, ибо к завершению ужина окружающую действительность я воспринимал крайне фрагментарно, а все мои внутренние силы были направлены на сосредоточение и осознание собственного положения. Попросту говоря — пытался не спалиться по пьяни!
Частично пришёл в себя ночью, когда ужасно захотелось пить. А когда в темноте нашёл графин и выдул пару стаканов воды, то с ужасом подумал:
«А с кем я сплю… неужели?.. — Приглядевшись к постели, понял, что повезло, обошлось. — Видимо, Аликс не пожелала с убуханным телом рядом находиться…»
Затем я повторно заснул…
В тяжёлом похмельном сне опять ворочалось нечто страшное и неподъёмное; раз за разом мне казалось, что вот-вот — и Ники вернётся, стряхнёт с себя путы и снова станет хозяином положения… Несколько раз просыпался и засыпал, наблюдая вариации одной и той же картины.
А под утро приснилось другое:
Сначала мой мотоцикл раз за разом пытался проскочить мимо тупой морды самосвала, затем я старался предотвратить наезд на кирпич — стоял рядом и размахивал руками, подавая знаки самому себе, но тщетно. Раз за разом колесо под углом налетало на препятствие, и меня подбрасывало в воздух. Приходилось бессильно опустить руки и многократно наблюдать эту картину с обочины…
А когда утром меня разбудил камердинер Трупп, то в голове ещё рассеивался очередной странный морок, в котором повторялась одна и та же фраза: «Проклятый Карфаген!».
— Чтоб я ещё раз столько выпил, Алексей Егорович, — пробурчал я слуге в ответ на пожелание доброго утра.
[1] Николай II — самодержец, и главный герой может отправить Победносцева в отставку в любой момент, однако он не имеет памяти Ники, не понимает раскладов среди политических группировок и, соответственно, опасается последствий необдуманных действий.
[2] Перефразирование слов Николая Михайловича, которые он в реале говорил царю (если его брат, Александр Михайлович, не приврал в своих воспоминаниях).
[3] Либава — военно-морская база и сухопутная крепость в опасной близости от русско-германской границы; строилась в период с 1890 по 1907 год. Решение о создании принималось исходя из странной доктрины агрессивных наступательных действий русского флота против Германии. На возведение порта и крепости были потрачены огромные суммы, часть из которых была расхищена. Вероятно, в этих неблаговидных делах принимали участие великие князья Алексей Александрович (тот, который генерал-адмирал и «семь пудов августейшего мяса») и Михаил Николаевич (генерал-фельдцейхмейстер). Во всех последующих войнах и потрясениях на западном направлении Либава быстро захватывалась врагами и использовалась против России. К примеру, сейчас там базируются части НАТО.
[4] В марте 1895 года (т. е. примерно за год до описываемых событий) великий князь Александр Михайлович подавал Николаю доклад о развитии флота. Проект не был принят, и Сандро вышел в отставку. Среди прочего предлагалось прекратить развитие большой базы флота в Либаве.
[5] Речь о Николае Ивановиче Вавилове и Трофиме Денисовиче Лысенко.
[6] К. П. Победоносцев действительно так говорил.
[7] Справедливости ради нужно отметить, что в реальной истории сам император и его родственники предприняли немало усилий для помощи пострадавшим в давке и близким погибших. Таким образом, главный герой не сильно-то и повлиял на настроения и действия членов августейшей фамилии в этом вопросе — возможно, лишь немного ускорил события.
[8] В реальной истории великий князь Сергей Александрович построил на свои средства приют для сирот Ходынской катастрофы.
Глава V
Доклад министра иностранных дел Алексея Борисовича Лобанова-Ростовского в присутствии Витте о предстоящем заключении союзного договора с Китаем[1] пришлось слушать после первого завтрака в сильно «уставшем» от вчерашнего возлияния состоянии. Хорошо ещё, что князь не стал мне ничего выговаривать о произошедшем — то ли я смог хорошо сыграть и никто из высочайших гостей не обиделся, или он просто меня пожалел.
Для того чтобы хоть как-то держаться, я приказал подать крепкого чаю, и разговор проходил в неформальной обстановке.
Удалось выяснить множество интересных моментов, обдумывание которых в последующие дни принесло далее немало как хлопот, так и выгод... Оказалось, что Китай уже успел проиграть войну Японии, причём случилось это ещё в прошлом году.
Нет, про то, что такая война была, я знал. Но полагал, что случится это событие одновременно с американо-испанской — году этак в тысяча восемьсот девяносто восьмом! Хотя в целом познания мои на этот счёт были невелики.
Про несчастливую для ослабшего в данный исторический момент Китая войну я знал ровно три вещи:
Во-первых, слышал, что японцы захватили у китайцев броненосец, который затем участвовал в сражении с крейсером «Варяг»[2].
Во-вторых, где-то читал, что те же зловредные японцы по результатам войны отжали себе Ляодунский полуостров, но потом в тему впряглись великие державы и отобрали трофей обратно. Ну и после этого Россия сразу же взяла этот самый полуостров в аренду, оскорбив таким образом островных дикарей и создав себе геморройный, требующий обороны удалённый анклав[3].
И в-третьих, вроде как Германия отжала у Китая какой-то порт сразу после войны, и именно поэтому Китай пошёл на сближение с Россией и подписание договора[4].
Имея подобный багаж «знаний», да ещё и мучимый похмельем, я пришёл в Малую гостиную Александрининского дворца заряженным не только писяриком смирновской водки, но и бурлящими в голове идеями изменений условий союзного договора — ну на кой нам ляд этот Ляодун? Всё одно просрём!
В общем, находясь навеселе, я страстно желал вставить фитиля Витте и Лобанову-Ростовскому. Однако чуть не случилось наоборот, будь я менее осторожен — то фитиль вставили бы мне!
Как оказалось, планируемый к заключению союзный договор вовсе не предполагал аренду Ляодунского полуострова, а касался лишь взаимных обязательств о ведении боевых действий против Японии в случае, если эти островные макаки снова попробуют напасть на Китай. А когда я осторожно прозондировал Витте на предмет его соображений о приобретении будущего Порт-Артура, то он и вовсе высказался крайне отрицательно.
Оказалось, что Витте считал приоритетным максимально быстрое завершение строительства Великого Сибирского пути, а всякие затеи с приобретением незамерзающих южных портов он полагал вредными авантюрами! Услышав такое, я аж протрезвел и предложил отдельно обсудить вопросы ускорения строительства железной дороги во Владивосток. После чего словил на себе странный взгляд от нового председателя Кабинета министров[5].
Впрочем, Витте в долгу не остался: глава правительства вывалил на меня в раздражённом тоне свои соображения о том, что кроме развития Владивостока нам совершенно необходимо заняться созданием морского порта на Мурмане и что следовало бы перераспределить финансовые вложения, делаемые в строительство порта в Либаве…
Услышав последнее, я аж закашлялся — лихорадочно думая про себя:
«А где вы все такие умные были в прошлый раз?..»
Постепенно наш разговор перешёл на общие темы внешнеполитической обстановки, и вот здесь прозвучали слова Лобанова-Ростовского о растущем напряжении между Испанией и САСШ и намёках испанского посланника о возможном посредничестве России в разрешении намечающегося кризиса.
К этому моменту я уже выпил три кружки чая с лимоном и, услышав знакомую тему, оживился. Ну ещё бы — кто не в курсе про первый опыт американских «подстав» для оправдания военной агрессии и вооружённой защиты «демократических ценностей»? Война между Испанией и САСШ началась со взрыва американского броненосца в порту Гаваны[6]. Изюминкой на торте было то, что в момент катастрофы на корабле были лишь негры. И ни одного белого господина!
Итак, услышав министра иностранных дел, я ожил. А ожив — почувствовал необоримое желание погреть руки на будущей войне и заодно немного подпортить вкус победы нашим добрым соседям по планете.
Доклад закончился полным одобрением действий Лобанова и Витте с моей стороны. Странно, да? Казалось бы, я должен был менять ситуацию, заставлять «местных хроноаборигенов» действовать по новым, передовым планам… Однако договор действительно был разумным — и ничего в нём менять не требовалось.
Когда министры оставили меня одного, появилась возможность спокойно обдумать услышанное. Перед Россией в полный рост стояла проблема развития Дальнего Востока. В прошлый раз её попытались решить за счёт приобретения незамерзающего порта на Ляодунском полуострове — кончилось сие плохо.
Но пока эти решения не были приняты, и даже более того: меня сильно удивило, что человек, на которого вешали всех собак и обвиняли в махинациях при освоении Порт-Артура и Дальнего, выступает противником этой авантюры. Вдобавок Витте, оказывается, высказывает вполне дельные предложения насчёт прекращения строительства военного порта в запертой Балтике.
Разговор этот меня сильно удивил и даже где-то обрадовал — ведь ранее я полагал, что в руководстве империи процветают авантюристические взгляды на внешнюю политику, однако всё оказалось совсем не так. Безусловно, что-то в ближайшие годы должно было произойти… Изменилось же отношение к вопросам экспансии на Дальнем Востоке?
Ну да ладно, у меня собственная авантюра начала рождаться!
Будущая Испано-американская война… Американцы желали обеспечить своё господство в Атлантике и Тихом океане за счёт ослабевшей Испании — понятное и естественное в их положении желание. Насколько я себе представлял, Куба позволяла контролировать подходы к будущему Панамскому каналу, а Филиппины были удачно расположены в Тихом океане. В настоящий момент САСШ не являлись противником России — по крайней мере, открытым противником… И портить с ними отношения из-за давно загнанной под шконку Испании смысла не было…
Однако у меня прямо-таки чесались руки слегка подгадить «соседям»… Желание это было иррационально, а значит, вредно — поэтому я стал думать о том, какую выгоду можно было с предстоящих событий получить…
Немного посидев за столом глядя в потолок, а после подышав жарким воздухом у распахнутого окна, я вызвал секретаря. Самостоятельно писать письма я не пытался — и даже представить себе не мог, что когда-либо смогу это сделать… Поэтому указания для князя Лобанова-Ростовского пришлось диктовать.
«Алексей Борисович! Прошу в возможно короткий срок подготовить для меня записку о состоянии наших взаимоотношений с Испанией.
Николай»
Когда Танеев протянул лист бумаги мне на подпись, я сначала замешкался, а затем старательно вывел росчерк императора — благо, что уже немного успел потренироваться в одиночестве хотя бы в этом…
А подумать об ускорении строительства железной дороги до Владивостока и о прекращении работ в Либаве не успел, так как на перенесённый с вечера доклад явился военный министр Ванновский[7], а вслед за ним незапланированного приёма попросил Трепов.
А ещё Танеев передал записку от Мама́, которая вновь приглашала Ники на второй завтрак...
— Твою дивизию... — тихо выругался я, понимая, что новая порция нервического общения с «семейством» неизбежна.
К Ванновскому у меня пока вопросов не было. Точнее, они были, но я решил не торопиться. Пётр Семёнович оказался импозантным, похожим на профессора седым старичком, и даже борода его была довольно приличной. В отличие от той, что украшала дварфа-переростка Горемыкина. В прошлую нашу встречу он благоразумно не вмешивался в скандальное увольнение Дурново и Горемыкина, да и я к нему не приглядывался — не до того было.
А вот сейчас, маскируясь видом задумчивым и загадочным, с интересом его разглядывал. Мне ничего не было известно об этом человеке. Очевидно, что Ванновский достался Ники в наследство от отца, но чем сей военный себя проявил — мне было неведомо. Знаю только, что до него вроде бы имелся реформатор Милютин, а после позорно сливший войну с джапами Куропаткин.
«Ну что же, придётся как-то вникать...»
Ванновский быстро зачитал сводку по армии, на которую я не особо-то и обратил внимание, поскольку она была мне непонятна: куча фамилий, назначения, отставки, информация по летним военным лагерям... А после доклада министр спросил распоряжений насчёт сегодняшнего парада на Ходынском поле.
«Опять эта Ходынка проклятая... Они там по костям ходить собрались, что ли?..»
— Пётр Семёнович, мероприятие следует пока отменить, лучше проведите молебен. А парад ещё будет, но попозже. Передайте в войска моё благоволение и надежду, что мы скоро увидимся.
— Ваше величество, на сколько переносим? Как долго мне держать войска в готовности?
— Ну да, парад не бой, каждую минуту к нему быть готовым невозможно, — хмыкнул я.
— Совершенно верно, ваше величество!
— Давайте-ка пока на неделю или две, Пётр Семёнович.
— Слушаюсь, ваше величество!
— А скажите, Пётр Семёнович, что вы думаете про строительство крепости в Либаве?
Ванновский странно, немного с опаской посмотрел на меня, словно ожидая, что я немедленно превращусь в упыря или японца-анимешника... Ха-ха-ха... А затем осторожно ответил:
— Ваше величество! Когда я работал в комиссии по выбору места строительства нового военного порта, то неоднократно высказывал мнение, что Либава расположена на уязвимом ландшафте. Однако решение принято, и я, как человек военный, должен исполнять приказы и всемерно помогать морякам с обустройством.
«Гхм... Вот ведь жук... И да, и нет...»
— Я подумываю о том, чтобы ещё раз вернуться к этому вопросу. Что скажете?
— Согласен, что будет нелишним всё тщательно взвесить. — Ванновский начал отвечать уклончиво, но затем разговорился. — Многие армейские начальники указывают на сложность сухопутной обороны будущей крепости, так как к западу от неё находятся господствующие высоты. Кроме того, пути снабжения Либавы по суше также крайне уязвимы — от Петербурга Либаву отделяют несколько полноводных рек, и, соответственно, дорога идёт по мостам. С этой точки зрения и рекомендовали в своё время выбрать Балтийский Порт.
Когда военный министр откланялся, я уже думал не о переносе парада, а о поднятой сразу несколькими людьми проблеме с крепостью и портом. Название Либавы мне ни о чём не говорило — на слуху были геройские крепости Осовец, Брест и позорно сданная со всем имуществом и огромным гарнизоном Новогеоргиевская[8]... Из военных портов мне были известны Таллин, Гельсингфорс и Моонзунд.
А про Либаву эту — ничего!
Сразу возникало поле для кучи предположений — возможно, на Ники, так же как и на меня, насели сразу после коронации, и он отменил стройку? Или Либаву сдали ещё быстрее, чем Новогеоргиевскую крепость? Флот вывели, войска отступили?
«И кстати, где она расположена? Надо бы карту хорошую раздобыть...»
Карту попросить не успел, появился следующий посетитель.
Нет, Дмитрия Фёдоровича Трепова я не приглашал. Он сам, хе-хе, пришёл, отобрал личное время у царя, которое можно было бы с толком потратить на общение с...
«Короче, молодец Трепов, спас меня… Ха-ха-ха!..»
— Доброе утро, Дмитрий Фёдорович! Вы очень кстати, хотел кое-что показать. — Я развернул перед ним выпуск «Русских ведомостей».
— Здравствуйте, ваше величество! Мы конфисковали этот тираж.
— Да, я в курсе...
— Дмитрий Фёдорович, необходимо вернуть всё обратно.
— Но зачем, ваше величество? Это ведь умаление императорской чести. Да и нечего возвращать уже — изъятое уничтожено. Сожгли в печи.
— Речь не про конфискованные газеты. Конфиденциально доведите до господина Гиляровского и его редактора, что произошла ошибка. И новый тираж арестовываться не будет. Мне нужен шум и небольшой скандал, а умаления чести в данном деле я не усматриваю. Оно произошло ранее. Вам понятно?
— Да, ваше величество. Сегодня же мой доверенный человек встретится с ними и передаст записку.
— Вот и славно. Но я вижу в ваших глазах сомнение. Поступим-ка мы с вами по-суворовски, Дмитрий Фёдорович. Каждый солдат должен знать свой манёвр. Вы согласны?
— Конечно, ваше величество. Я ваш верный солдат!
— Солдат императора? Звучит… Есть в этом определении честь... — задумчиво потянул я и, вновь перейдя на деловой тон, продолжил: — Я планирую снять с должности Сергея Александровича, он безусловно виновен. Да, его вина не прямая, великий князь не может и не должен следить за каждой мелочью. Однако он выбрал никчёмных исполнителей. Поэтому мне нужен небольшой скандал. Так будет проще.
— Я всё понял, государь, — кивнул Трепов. — И насчёт виновных... Я зашёл, чтобы доложить о том, что начал проводить расследование этого прискорбного инцидента. К делу подключился министр юстиции Николай Валерианович Муравьёв[9]. И я, признаться, рассчитывал на его профессионализм. Но теперь мне стал понятен требуемый манёвр. — Трепов позволил себе улыбнуться. — Около Муравьёва вертится Джунковский, адъютант Сергея Александровича. Вряд ли дело пойдёт успешно.
— Согласен, наших целей мы можем и не достичь. Есть ли у вас варианты?
— Мне поступило предложение от её императорского величества Марии Фёдоровны. Она просит поручить расследование графу Палену[10].
— Гхм... — задумался я. — Дмитрий Фёдорович, а вы именно за этим попросились на доклад.
— Да, ваше величество. Я решил, что вам необходимо знать о намерениях её императорского величества в столь щекотливом вопросе.
«Значит, Трепов решил проявить верность? Это радует...»
— А вы сами что думаете?
— Граф Пален известен своим тщательным подходом к делу.
Пришлось взять паузу на размышление... Фамилия Джунковского[11] мне была известна — вроде бы этот деятель служил в охранке и как-то был связан с революционными играми в двойных агентов, а позже служил советской власти. Однако сейчас он был ещё явно молод и состоял при «дяде Серёже» в адъютантах. Ладно, пока Джунковский не игрок, лишь руки. А кто у нас в игре? Мама́? Ну а что? Мне не были известны придворные расклады, однако она вполне могла иметь желание «подвинуть» Сержа Саныча. Мотив? Да любой: начиная от её трактовки «заботы о Ники» и кончая какими-то личными счётами.
«Да и вообще, где-то я читал, что Мария Фёдоровна чуть ли не государством управляла за спиной мужа...»
— Знаете что, Дмитрий Фёдорович, пожалуй, соглашусь с кандидатурой графа Палена. Он и впрямь вызывает у меня доверие. А как обстоят дела в целом? В Москве? В Петербурге?
— Согласно поступающим докладам — всё спокойно, ваше величество. Общество с пониманием восприняло известия об отставке Дурново и Горемыкина. В московских домах с долей определённого восторга обсуждают опалу и даже возможный арест. Нам удалось выяснить, что слухи пошли от лакеев, которые находились в Малой гостиной.
Услышав последнее, я широко улыбнулся и молодецки расправил усы — несмотря на то, что заросли на лице меня изрядно подбешивали, иногда можно было удобно вот этак проявить свои чувства.
— Прекрасно, Дмитрий Фёдорович. Всё идёт согласно моим задумкам. Народу нужен царь-надёжа, не так ли?
Трепов на секунду завис, а затем понимающе покачал головой:
— Мне всё ясно, ваше величество. — Он позволил себе хмыкнуть и продолжил: — Далее. Согласно докладу Охранного отделения, политических волнений или каких-либо иных акций, включая террористические, ожидать не стоит. Последняя ячейка в Москве была ликвидирована на днях. Арестовано тридцать пять человек, ведётся следствие.
— Да, я помню…
Конечно же, я не помнил — вся память прежнего Ники была утеряна, однако я слышал, что прямо перед коронацией поймали некоего Распутина, который хотел взорвать царя. Собственно говоря, это и запомнилось из-за говорящей фамилии, а раскрыта эта террористическая группа была благодаря внедрённому агенту — женщине.
— Там, кажется, проявила себя молодая особа?
— Всё верно, ваше величество. Добровольно вызвавшаяся молодая патриотка Зоя Кернгросс[12],. Только прошу вас…
— Конечно, я буду молчать. У неё есть оперативный псевдоним?
— Агент Михеев, ваше величество.
— Хм-м… Дмитрий Фёдорович, необходимо наградить агента Михеева. Где он сейчас? Я желаю сделать это лично!
— Агент Михеев продолжает выполнять задание, он… Хм-м… в тюрьме, вместе с остальными заговорщиками.
— Ну что же… Тогда сделаем это чуть позже.
[1] Союзный договор между Российской империей и империей Цин был подписан в Москве 22 мая 1896 года. От России подписывали Алексей Борисович Лобанов-Ростовский и Сергей Юльевич Витте, с китайской стороны — прибывший на коронацию Николая II чрезвычайный посол Ли Хунчжан. Стороны обязывались начать совместные военные действия против Японии в случае её нападения на Китай или Корею, а также в соответствии с этим договором Китай предоставил России право на строительство Китайско-Восточной железной дороги.
[2] Главный герой ошибается. Захваченный японцами китайский броненосец «Чжэньюань» (или, на японский лад, «Чин-Иен») не участвовал в сражении с «Варягом».
[3] Ляодунский полуостров, включая города Люйшунь (Порт-Артур) и Далянь (Дальний), были взяты в аренду согласно Русско-китайской конвенции 1898 года, т. е. наш герой опять всё немного перепутал.
[4] Бухта Цзяо-Чжоу была захвачена Германией в ноябре 1897 года, т. е. к моменту описываемых событий этого ещё не случилось.
[5] Николай II в свою бытность цесаревичем отвечал за строительство Великого Сибирского пути (нынешнего Транссиба), и, конечно же, он должен был быть в курсе всех текущих планов. Вот Витте и удивился.
[6] Броненосный крейсер «Мэн» (или «Мэйн») загадочно взорвался в Гаванской бухте. Инцидент послужил поводом к началу Испано-американской войны, в результате которой САСШ отжали себе Кубу, Пуэрто-Рико и Филиппины.
[7] В реальной истории доклады Лобанова и Ванновского как раз и состоялись в описываемое утро 21 мая. Таким образом, пьянка главного героя сдвинула временную шкалу событий на своё место.
[8] Новогеоргиевская крепость (Модлин). Расположена западнее Варшавы, построена французами на месте старых шведских укреплений у слияния рек Висла и Нарев. В 1830 году переименована в Новогеоргиевск. После четырёх дней осады в 1915 году комендант генерал Н. П. Бобырь перебежал к немцам и сдал крепость. Последствия были чудовищны! В плен попали 83000 человек гарнизона, в том числе 23 генерала и 2100 офицеров! Также немцам достались 1200 орудий и более миллиона снарядов.
[9] Николай Валерианович Муравьёв (27.09.1850–14.12.1908) — министр юстиции и генерал-прокурор. Был близок к великому князю Сергею Александровичу.
[10] Константин Иванович Пален — государственный деятель; отличился во время гуманитарной миссии в Крыму в период военных действий, был министром юстиции в период царствования Александра II. Ко времени романа имел придворный чин обер-камергера и являлся членом Государственного совета, на коронации Николая II был назначен верховным маршалом. В реальной истории расследование Ходынской катастрофы сначала проводилось Н. В. Муравьёвым, но ни к чему не привело. Тогда вдовствующая императрица Мария Фёдоровна («Мама́» Николая II) настояла на назначении Палена (в дневнике Николая II даже упомянута семейная разборка по этому поводу, что, учитывая обычное содержимое дневника, уже само по себе замечательное явление). Константин Иванович, будучи членом Государственного совета, уже имел немалый опыт работы именно во всякого рода комиссиях и юридическое прошлое во время службы в министерстве юстиции. Пален смог установить виновность великого князя Сергея Александровича, но в итоге дело было замято на высшем уровне, а стрелочником (хотя безусловно виновным) пошёл начальник Московской полиции. Последнего, впрочем, не обидели — ушёл в отставку с пенсией.
[11] Владимир Фёдорович Джунковский (07.09.1865–21.02.1937) — известный государственный деятель времён обеих революций. Служил адъютантом у великого князя Сергея Александровича; после убийства последнего эсерами был назначен московским сначала вице-губернатором, затем губернатором. Занимался борьбой с пьянством, обустройством чайных лавок с читальнями, народными домами, где кормили, лечили и обучали беднейшие слои населения. Во время революции 1905 года лично беседовал с арестованными восставшими, проявлял к ним определённое сочувствие, некоторых освобождал. Активно занимался развитием Москвы и различной общественной деятельностью. В 1913 году стал начальником Отдельного корпуса жандармов, провёл ряд либеральных реформ в деятельности этой организации. В 1915 году оказался замешан в «предфевральском мягком перевороте» (мой термин — авт.), попытке Прогрессивного блока Государственной думы установить т. н. «ответственное правительство» (т. е. правительство, назначаемое не императором, а Думой). Был снят с должности и отправлен на фронт, где и встретил Февральскую революцию. Пользовался уважением солдатских комитетов. После Октябрьской революции Джунковский несколько раз арестовывался, но его отпускали: имеются сведения, что он принимал участие в операции «Трест». Был расстрелян в 1937 году в возрасте 72 лет. В общем, выводы о нём делайте сами.
[12] В реальности молодую (23 года) агентессу звали Зинаида Гернгросс, но я поменял имя авторским произволом. Она много лет проработала «под прикрытием» среди эсеров. Жила за границей в эмигрантской среде; в итоге была разоблачена, чудом осталась в живых, после чего успела посидеть в германской тюрьме во время Первой мировой войны; затем её следы теряются. В общем, она мне представляется этакой «Иглой» из фильма «Статский советник», но со знаком иной полярности (да, я согласен, что Чхартишвили мудак, но художественный образ уже создан и получил свою жизнь).
Глава VI
Примечание от автора: в этой главе события стали развиваться по своей собственной логике, а не по заранее продуманному плану. Но так даже интереснее, верно?
— …И последнее, Дмитрий Фёдорович. Россия прочно встала на путь индустриального развития, но многие наши исконные порядки самим существованием мешают, спутывают нам ноги. Мы делаем маленькие шажки вперёд, когда нужно размашисто бежать. Вскоре будут изменения: и в правительстве, и в обществе. В частности, я решил оставить в вашем ведомстве лишь то, что касается охраны правопорядка, политического строя, борьбы с крамолой и иностранными шпионами, а также вопросов общественных настроений в народе. Остальное будет распределено по иным министерствам. Вместе с изъятием отвлекающих функций я переведу и господина Столыпина — он получит повышение и займётся крестьянским вопросом. Что скажете?
— Это неожиданно, ваше величество.
— Конечно, но время не ждёт! Мы отстали от передовых стран Запада на пятьдесят-сто лет, и нам нужно пробежать его за десять-пятнадцать лет, иначе нас сомнут в новой европейской войне[1]. Кроме прочего, я желаю поручить вам решение «рабочего вопроса». По аналогии с будущим направлением Столыпина.
— Гхм… — Трепов немного взволновался. — Не могли бы вы пояснить мне задачу, ваше величество? Про Столыпина-то мне понятно, он и образование имеет соответствующее.
— Мы же с вами прекрасно понимаем, в каких условиях находятся мои подданные — что крестьяне, что рабочие? Так жить нельзя: во-первых, это не по-христиански, во-вторых, это бочка с порохом, снаряжённая к взрыву. А огонь к фитилю рано или поздно поднесут! Вот я и прошу вас создать в МВД структуру, которая бы занималась вопросами благосостояния и процветания рабочих.
— Слушаюсь, ваше величество! — Дмитрий Фёдор вытянулся во фрунт, явно демонстрируя мне готовность выполнить приказ.
Когда Трепов ушёл, я довольно улыбнулся: процесс, как говорится, пошёл… А затем начал собираться в церковь — только там мне удавалось найти спокойствие...
После обедни мы с Аликс посетили Мама́, где остались на второй завтрак — он же, по моим представлениям, был обедом. Пришлось опять пережить вал разнообразных нападок и непонятных предложений — о сути более половины которых я не имел ни малейшего представления. Члены августейшей фамилии и не пытались выехать из Москвы, продолжая устраивать частные развлекаловки, коль уж официальных мероприятий не стало. Ну, мне вновь пришлось спасаться из «высшего света» и прятаться по храмам да церквям.
В уже привычный Александрининский дворец вернулся поздно и один — Аликс сбежала от меня ещё днём, сказав, что ей требуется побыть с дочерью. Мне оставалось лишь обрадоваться этому. Да и в целом вся эта семейная тема вызывала напряги...
Ну кто они мне? Чужие люди, хотя тело и реагирует по-другому. А кто для них я? Тоже чужой, завладевший близким человеком, хтонь, призрак Ходынки... Мне было видно, что Александра Фёдоровна начала чувствовать отчуждение, но, не понимая ни его глубины, ни причин, она считала, что любимый супруг просто страдает из-за случившегося... Ну ладно, будем, что называется, гнать зайца дальше...
«Кто знает, что нас ждёт? Быть может, Ники в какой-то момент вернётся в своё тело?..» — Я поймал себя на мысли, что мне жалко эту несчастную женщину и её дочь.
К вечеру из доклада Танеева стало известно, что в связи с отсутствием развлечений среди «лиц императорской фамилии» появились желающие уехать в Петербург. Я довольно улыбнулся: хоть в чём-то мой план начинал действовать. Однако мне требовалось нечто большее, и оно воспоследовало.
Гиляровский вновь опубликовал свой репортаж о Ходынской катастрофе, несколько дополнив его — в том числе упоминанием того, что император — то есть «я» — прекратил все празднования и каждый день занимается богоугодными делами. Александр Сергеевич в ужасе доложил, что газета уже широко распространилась и наверняка завтра начнутся её перепечатки в других городах.
— Отправьте Трепову сообщение. Садитесь и пишите: пусть разошлёт негласный циркуляр по своему ведомству о непрепятствии печати статьи Гиляровского.
— Но, ваше величество, а как же...
— Так надо, Александр Сергеевич. И никому, даже своей супруге и священнику на исповеди, не рассказывайте об этом.
Статс-секретарь кивнул и начал писать, а я диктовал и смотрел на то, как он ловко управляется с пером и чернилами.
«Интересно, а я так смогу?.. А почерк Ники?.. Ладно, хоть подпись простая... Твою дивизию, быть попаданцем — это сложно!..»
Нужно было раздобыть образцов и попробовать самому... В одиночестве и сжигая черновики...
— Отправьте Трепову с личным курьером негласно, — распорядился я, старательно начертав под запиской «Николай» с завитушками понизу.
К ночи я остался в одиночестве и, тяжко вздохнув, принялся за упражнения с бумагой, чернилами и пером, благо, что уже некоторое время назад мне удалось обнаружить дневник реципиента, а также вытребовать у Танеева несколько рескриптов.
Образцы почерка, стиля и подписи имелись...
Дело, кстати, пошло неплохо. У доставшегося мне тела не только на Аликс сохранились инстинкты, но и моторные реакции оказались вполне доступны. Спустя час с небольшим я окончательно уверился в том, что после определённого количества тренировок смогу писать словно Николай II.
«Дневник, что ли, продолжить?..» — Кроме почерка требовалось также осваивать и старинную орфографию.
На этот раз сновидение было более, если так можно сказать, осознанным... По крайней мере, сначала мне было ясно, что это сон, а вот затем... Полное погружение... Как и в прошлый раз, сознание разделилось — я одновременно был мотоциклистом и наблюдателем. Хонда неслась по оживлённому шоссе в потоке машин... Мотоцикл ловко огибал автомобили, которые равномерно занимали все три полосы дороги, находящейся в явно пригородной местности — вдоль отбойника высились невысокие двух-трёхэтажные строения, промышленные ангары и пыльные заборы, а где-то на горизонте наблюдались многочисленные высотные здания... На периферии мелькает чёрный «БМВ» — машина несётся по широкой выделенной обочине, где совсем нет автомобилей, и догоняет… Впереди микрогрузовичок — отклоняюсь влево, газую и лечу дальше, оставляя позади очередное препятствие...
Гармонию равномерно двигающегося потока машин нарушали две быстро едущие точки — синяя спортивная «Хонда» и чёрный «БМВ». Автомобиль то виртуозно «играл в шашечки», то выскакивал на пустую обочину — и чётко, не отставая, висел на хвосте у мотоциклиста.
У меня были все шансы уйти от преследователей, оторваться, свернуть на одной из развязок в лабиринты пригородных улочек, залечь на дно в какой-нибудь мини-гостинице... Нужно было лишь пролететь через перекрёсток...
Синяя «Хонда» проехала между рядами застывших на светофоре автомобилей, обогнула выезжающий грузовик и закувыркалась, сбрасывая наездника... Мотоциклисту повезло — он отлетел в сторону от проезжей части, а затем медленно сел, расстёгивая шлем…
«БМВ» свернул на обочину и, обогнув ожидавшие зелёный сигнал светофора машины, на огромной скорости выскочил на перекрёсток. Раздались выстрелы...
Я проснулся от грохота и, в ужасе понимая, что начался переворот и сейчас Ники придут убивать, свалился с кровати. Дверь открылась, в спальню заглянул камердинер Трупп.
— Государь? Что случилось?
— Сон приснился, — пробормотал я, уже догадавшись, что выстрелы звучали не здесь. — Может, стоило вечером выпить?
Внутренне переживая увиденное во сне, я поднялся и направился умываться. Долго плескал воду в лицо, в очередной раз разглядывая в зеркале внешность реципиента:
«Сбрить, может, всё-таки эту растительность?..» — пальцы вновь пробежались по бороде и усам.
Затем я отступил пару шагов, открывая обзор на татуху в виде меча. И хотя я уже несколько привык, но каждый раз вздрагивал — Ники оказался большим оригиналом и имел парочку татуировок: змею на руке и меч на груди.
Сон никак не отпускал. Умывшись, я пошёл в гимнастический зал, дабы выбить из головы всякую муть. Оказывается, был у императора и такой — Ники вообще оказался натуральным культуристом, и мои потуги с утренней гимнастикой были детским лепетом по сравнению с его обычными занятиями. В общем, пришлось соответствовать!
Затем был парикмахер и первый завтрак с Александрой Фёдоровной, а после мы засобирались в Троице-Сергиеву лавру. За едой из разнообразных обмолвок стало ясно, что поездка в лавру была спланирована давно, а вовсе не случилась из-за моего желания сбежать из «августейшего общества», — и едут все!
Выругавшись про себя, сделал зарубку, что пора бы уже ознакомиться с расписанием коронации! Мои планы избавиться от семейной компании явно полетели в тартарары, а значит, нужно хотя бы немного осмотреться.
Поездка в лавру предполагалась на поезде[2]. Добравшись на открытой конной повозке с изрядным сопровождением до Ярославского вокзала, мы встретились там почти со всей императорской семьёй! Никто из них так и не подумал уехать из Москвы, и даже Сандро с Бимбо вернулись из загородной отлучки.
Тыдыщ-тыдыщ!
Состав ехал через ближнее Подмосковье, а я сидел в салоне, прихлёбывал кофе и старательно отстранялся от окружающего… Большое царское семейство шумело и веселилось, время от времени пытаясь втянуть в свои разговоры и меня. Но пока удавалось отделываться общими фразами и старательно изображать задумчивость.
«Интересно, сколько я так смогу продержаться?.. Пока начался лишь пятый день…»
Кроме семьи и Победоносцева в поезде находились парочка адъютантов и ещё какие-то персоны — и с этим также была проблема! Пока что мне удавалось избегать плотного взаимодействия с ними — все деловые контакты я замыкал на Танеева и общался лишь с ограниченным количеством министров…
«Да я даже их не знаю!.. Вот что это за хмырь?..» — мой взгляд равнодушно скользнул по крутившемуся рядом человеку в придворном мундире.
Тыдыщ-тыдыщ!
В поезде было жарко. Никак не получалось сосредоточиться — размышления бегали от размытых воспоминаний о ночном сновидении до злости и опасений насчёт взаимодействия с «родственниками», цепляя по дороге реорганизацию правительства, испанский и китайский вопросы, а также финансы…
«А ведь меня там убили…» — наконец получилось сформулировать ускользающую ещё с утра мысль.
Тыдыщ-тыдыщ!
Если сон был не просто сном, а воспоминанием о прошлой жизни — значит, я не разбился при падении с мотоцикла… меня застрелили преследователи на чёрном «БМВ»!
Тыдыщ-тыдыщ!
Более ничего вспомнить не удавалось, и я переключился на размышления о доступных императору финансовых средствах. Денег в ближайшее время мне понадобится очень много! Прошедшим вечером у меня был на приёме ещё один человек — по моей просьбе Танеев пригласил на доклад Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова[3], министра двора[4].
Воронцов-Дашков оказался высоким плотным человеком с кустистыми размашистыми усами, но при этом он не носил бороду, и это мне снова импонировало. С руководителем этой наиважнейшей для императора организации обсудили вопрос совершенствования канцелярии, поскольку за прошедшие пять дней я уже смог понять, что Танеев изрядно зашивается от нового жизненного темпа. А затем осторожно, стараясь не вызвать подозрения незнанием, позадавал вопросы о средствах императорской фамилии.
И сейчас, в дороге, пытался размышлять об услышанном. Общий масштаб состояния Николая поражал. Он, то есть теперь я, владел какими-то бесчисленными сотнями миллионов рублей. Если умножить эту величину на примерный курс для сопоставления с деньгами двадцатых годов XXI века, то выходила кругленькая сумма в двести-триста миллиардов долларов. Конечно, это сопоставление было весьма условным — ну не знал я, как правильно переводить!
«Да и пофиг! — Покатав цифры в уме, мечтательно зажмурился. — А что, если все эти капиталы вложить в развитие России?..»
Мои грёзы прервал длинный паровозный гудок и резкий рывок — поезд начал торможение. Открыв глаза и мысленным усилием развеяв вокруг себя бриллиантовый дым, я посмотрел в окно: за жидкой цепочкой оцепления в сотне метров от нашего пути копошились какие-то оборванцы. Множество мужчин, одетых в бесформенные грубые, чуть ли не домотканые одежды и колпаки, что-то рыли, долбили и перетаскивали. Заинтересовавшись картиной, пригляделся и понял, что они строят железнодорожную ветку.
— Ники, ты совсем отдалился от общества! — я вздрогнул от голоса Александры Фёдоровны и оглядел салон, заполненный разнообразными великими князьями, принцессами и прочими аристократами.
А затем опять посмотрел в окно и снова в салон — контраст поражал.
— Ники, закурим? — рядом оказался весёлый Сандро с пачкой папирос в руках.
— Я решил бросить это занятие. Пока держусь, — отрицательно покачал головой я. — Размышляю о духовном перед посещением лавры.
Поезд ещё раз дёрнулся и возобновил движение, набирая ход. А я смотрел в окно на редкую цепочку царской охраны и работавших вдалеке людей.
«Эх, многое предстоит ещё сделать, чтобы эти крестьяне начали жить по-человечески…»
Жалко, что значительная часть царских капиталов — это не деньги, а множество накопленных за столетия драгоценностей, недвижимость в виде дворцов и разнообразных императорских театров, огромные земельные угодья, названные почему-то «кабинетскими землями[5], рудники, промышленные предприятия.
Из реально располагаемых средств я мог сейчас рассчитывать на денежные накопления в английских, французских, американских и немецких банках, общей суммой более четырёх десятков миллионов, а также денежный доход, происходящий от эксплуатации царского капитала, который в ежегодно составлял около двадцати миллионов рублей.
Огромная сумма! Однако из неё требовалось делать немалые отчисления на эксплуатацию тех же дворцов, театров и прочих библиотек, а кроме того, выплачивать ежегодные содержания членам большой императорской фамилии — только великим князьям полагалось по двести тысяч регулярных выплат. Также существовали и разовые затраты: при рождении очередных «прожигателей жизни» — каждому полагался стартовый капитал в миллион рублей!
В итоге своеобразная царская «зарплата» равнялась великокняжеской и составляла двести тысяч рублей в год. Всё одно немало! Однако на эти деньги Ники с семьёй должен был ещё и жить, обеспечивая в том числе различные представительские траты.
В общем, мне было о чём подумать… Я предполагал, что буду расходовать капиталы императора точечно — строя предприятия и создавая кредитные учреждения для финансирования прорывных проектов. В любом случае где-то к тринадцатому-четырнадцатому году все зарубежные активы стоит полностью израсходовать, пустить на развитие…
«Или грудь в крестах, или голова в кустах… Мертвецам деньги не нужны! А я теперь навроде ходячего мертвяка и есть…»
Тыдыщ-тыдыщ!
Поезд вновь загудел и начал сбрасывать ход. Щёлкнув крышкой массивного карманного хронометра от Павла Буре, я посмотрел на время: прошло два часа, как мы тронулись от Ярославского вокзала, пора было готовиться к выгрузке на станции «Сергиевская».
В монастырь выехали кавалькадой открытых конных колясок-ландо. Дорога к лавре шла по живописным местам; по ограниченным ровно закопанными столбиками обочинам стояли солдаты и полицейские, а за их спинами попадались приветствующие своего императора люди.
Пока ещё Ники не вызвал народной ненависти…
Высокая насыпь привела нас к монастырю, а вблизи каменных стен депутации выстроились уже плотно. Пока ехали сквозь ликующих подданных — я приветствовал их кивками и поднятой рукой. Перед воротами толп встречающих и прочих зевак уже не было — по обоим сторонам дороги стояла группа людей, одетых во что-то церемониально средневековое и с православными знамёнами в руках. Хоругвеносцы изрядно разбавлялись служивыми в форме.
У святых ворот нас встретил и произнёс торжественную речь митрополит Московский и Коломенский Сергий, затем был молебен в Троицком соборе и молитвы местным святыням. А ещё оказалось, что мы привезли подарок в виде некоего покрывала, который был незамедлительно и торжественно вручён митрополиту. Как мне ни хотелось затянуть здесь своё пребывание на подольше, однако не вышло. Мероприятие было, что называется, «протокольным», и после богослужения пришлось проследовать в покои митрополита, где он выставил чай, мёд и нехитрые закуски[6]. Затем случилась небольшая «экскурсия» по лавре: мы побывали в ризнице и иных местах, всей «родственной» компанией взобрались на прогулочную галерею, которая была построена поверх монастырской стены.
«Августейшие родственники» раз за разом, назойливо продолжали попытки разговорить меня на разнообразные темы, однако я отделывался комментариями насчёт открывающихся видов и время от времени изображал задумчивость.
Когда визит закончился, мы расселись по ландо и отправились обратно на станцию. Несмотря на проблемы, вызванные вынужденным общением с «семейством», я ехал довольным, так как удалось побеседовать наедине с митрополитом и Победоносцевым — мы договорились о скором сборе Священного синода в Новоиерусалимском монастыре, куда я собирался съездить сразу же, как удастся отправить в Петербург Марию Фёдоровну и прочих великих князей. А уж если с ними уедет и Аликс, то и вовсе будет красота!
Однако события начали развиваться по незапланированному сценарию…
Когда мы большой гурьбой оказались на охраняемой крытой деревянным навесом пассажирской платформе и начали грузиться на императорский поезд, я поймал острый, обжигающий взгляд одного из железнодорожных служащих…
Меня отвлекали, тянули куда-то в сторону вагона, однако, встретив полные огня и ненависти глаза, я остановился, пытаясь разобраться в ситуации… Но не успев обдумать ни одной здравой мысли, увидел, как железнодорожник распахивает полу своего строгого форменного мундира и вытаскивает оттуда натуральный обрез!
— Осторожно! — закричал я, прикрывая стоявшую рядом Александру Фёдоровну.
И в этот момент прозвучал оглушающий выстрел!
[1] Да, главный герой спёр цитату у И. В. Сталина. А что делать? Хочешь жить — умей вертеться!
[2] В 1862 году из Москвы до Троице-Сергиевой лавры была проложена частная железная дорога (которая далее шла в Ярославль и была довольно важной транспортной артерией).
[3] Илларион Иванович Воронцов-Дашков (27.05.1837–15.01.1918) — друг императора Александра III, начальник его охраны. С 1881 года — министр императорского двора и уделов. В 1897 году отставлен от должности и назначен в Государственный совет. Впрочем, на этом его карьера не завершилась, Илларион Иванович успел ещё послужить в иных должностях.
[4] Министерство императорского двора и уделов управляло содержанием собственности императорской фамилии.
[5] Кабинетские земли находились в частном владении семейства Романовых; это были не только сельхозугодья, но и леса, а также месторождения полезных ископаемых. Их эксплуатация (сдача в аренду или иная) приносили до трёх-четырёх миллионов прибыли в год.
Все любят лайки и восхваляющие величие автора комменты, я тоже!
Друзья! Может так случиться, что из-за отпуска следующая прода задержится на неделю, но затем мы всё наверстаем!
Глава VII
Мы уже намеревались сесть в вагон — я даже сместился в сторону от распахнутой двери, галантно пропуская Аликс первой... В это время стоявший рядом железнодорожный чиновник выхватил из-под полы мундира обрез и попытался прицелиться в меня.
— Император! — надрывно закричал кто-то из окружающих.
Понимая, что не успеваю, я тем не менее попытался прикрыть своим телом Александру Фёдоровну. В голове успели пронестись сбивчивые мысли:
«Вот и всё... Ещё одна вдовствующая императрица и новый государь... Кто наследник? Михаил, кажется?.. Но почему? Этого же не было... И из обреза? От дробового заряда не уйти...»
— Спасай... — крикнул кто-то ещё, а затем раздался выстрел, после ещё один.
Что-то обожгло руку, но я остался жив! Отпустив прижатую к вагону Аликс, развернулся... Террорист падал на землю, явно получив по голове шашкой, а рядом с ним уже толпились казаки из конвоя и какие-то полицейские чины.
Рассмотреть картину полностью мне не удалось, снова раздался крик:
— Берегись! У него бомба!
Чуть в отдалении от первого нападающего, возник второй. Он отбросил в сторону железнодорожный фонарь, а следующим, значительно более сильным движением метнул дымящийся свёрток...
А затем у меня получился самый лучший футбольный пас из всех, которые ранее делал... Золотой удар! Мой левый сапог технично ударил по летящей бомбе и отправил её аккурат в щель между платформой и составом. Сразу после этого я затолкнул визжащую Аликс в вагон, надеясь, что его пол прикроет от взрыва. И прыгнул за ней сам.
Раздался оглушающий грохот, а затем получился сильнейший удар в спину — словно бревном...
«Проклятье... Откуда эти террористы взялись?..» — успел подумать я и, впечатавшись лицом в стенку тамбура, потерял сознание.
Мотоцикл взлетелввоздух, менявыбросилоизседла, перевернуло, азатембольноприложилообасфальт... Сознанияянепотерял — адреналиноваяволнатолкаламеня, заставляладвигаться, пытатьсяубежатьотнакатывающейотмногочисленныхповрежденийболи... Ясел, оглядываясь исоображая, гденахожусь... Спинаупёрласьвбетонныйотбойник. Акогдаудалосьсфокусироватьзрение, топрямопередомнойоказалсячёрный «БМВ»преследователей... Изоткрытогоокнавысунулсячеловекскороткимавтоматоми открыл огонь.
Выстрел — и пламя вырывается из ствола укороченного охотничьего ружья. Вместе со снопом картечи...
Два нападения перемешались в сознании, подменяя друг друга и устраивая безумный хоровод...
— Ваше величество?
— Государь?
— Ники?
Очнулся я на мягкой постели и сразу же услышал хор взволнованных голосов.
— Голова болит... Да и остальное тоже... — прохрипел я и понял, что хочу пить.
В поле зрения появилось знакомое лицо семейного доктора — мне удалось его признать, несмотря на то, что глаза болели от яркого света.
— Государь? — спросил Густав Иванович и, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Государыня, господа, его величество пришёл в себя, прошу нас оставить, ему требуется покой.
В комнате началось движение, и вскоре всё стихло, а в поле зрения кроме Гирша оказалась взволнованная Мария Фёдоровна, да где-то у стены виднелась фигура охранника в уже выученной мной форме Дворцовой полиции.
«Стерегут...» — удовлетворённо подумал я.
На Мама́ было всё то же чёрное платье, что и при посещении лавры, из чего я сделал вывод, что времени с момента загадочного нападения прошло немного — и, по-видимому, мы всё ещё на станции или где-то неподалёку.
Вдовствующая императрица выглядела заплаканной — было очевидно, что она явно беспокоилась за жизнь своего сына...
«Знала бы ещё... Но...»
— Всё хорошо, — нашёл в себе силы улыбнуться я. — Что с Аликс? С остальными?
—Она слегка ушиблась, когда ты затолкнул её в вагон, — ответила Мария Фёдоровна. — И пережила сильный шок. Густав Иванович дал ей успокоительное.
— Хорошо, что всё обошлось... Доктор, налейте мне уже попить...
Пока я пил, Гирш вежливо, но непреклонно выпроводил вдовствующую императрицу из комнаты.
— Вам нужен покой, государь.
— Что со мной?
— Лёгкая контузия от взрыва и сотрясение. Вы сильно ударились головой при падении и рассекли кожу на лбу. Собственно говоря, именно из-за этого удара вы и получили сотрясение. Да одна из дробинок чиркнула по предплечью, был разорван рукав и осталась царапина — даже бинтовать не пришлось.
— Гхм... Когда бомба взорвалась под вагоном, меня словно конём лягнули в спину...
— Ощущения наверняка были болезненными, но вам сильно повезло, государь.
Приговаривая разные необременительные вещи, Гирш сделал осмотр, дал выпить какую-то горькую гадость и оставил меня отдыхать. Только я захотел поговорить со стоявшим у стены как памятник поручика дворцовой полиции, дабы разузнать новости, как меня сморил тяжёлый лекарственный сон...
«Гирш мне наркоты, что ли, намешал?..» — успел подумать я, закрывая глаза.
На этот раз снов не было, а проснувшись, я понял, что меня везут в поезде. Вагон уютно качался, купе тонуло в темноте, лишь слабый ночник освещал фигуру дежурившего — не то охранника, не то медработника...
Полежав несколько минут, я снова уснул под стук колёс...
Тыдыщ-тыдыщ...
Я стоялвблизишоссеисмотрел,какчёрный «БМВ»резкоостановилсярядомсупавшиммотоциклистом, азатемраздалисьвыстрелы...
Было ясно, чтотамубиваютменяпрежнего, носделатьничегонеполучалось. Какэточасто случается воснах, япыталсясилоймыслиизменитьнеблагоприятноеразвитиесобытий, сделатьтак, чтобыменянеубили. Ноэтобылоневозможно... Итогдаярешилпонятьпричины... Ипопытатьсяизменитьпредшествующее...
«Наблюдатель» стоялваэропортуисмотрелнавзлетающийпрямонадголовойтяжёлыйширокофюзеляжныйсамолёт.
«Я» сиделвмягкомудобномкреслевпроходеичерездвеголовыпыталсяразглядетьостающийсявнизуаэропорт...
Проснулся я в удобной кровати в знакомой спальне Александринского дворца. В окно вливался яркий дневной свет, а на кресле рядом с кроватью дремал Гирш.
— Густав Иванович? — спросил я пересохшими губами — снова хотелось пить.
— Да, государь, — подхватился он, стряхивая с себя дремоту. — Только заменил сиделку, и вы сразу проснулись. Как самочувствие?
— Голова побаливает, а спина уже прошла. В туалет хочу.
— Я сейчас позову сиделку!
— Вы мне в утку предлагаете ходить? Ну уж нет! — Кряхтя, я с трудом приподнялся. — Смотрите, вполне могу самостоятельно!
— Ваше величество! — взволнованно сказал Гирш. — При контузии движение противопоказано!
— Не беспокойтесь, я не буду спешить. Да и слегка размять ноги-руки не помешает.
Немного с трудом, но мне удалось встать, не обращая внимания на протесты со стороны врача. Затем я, чувствуя себя лунатиком, добрался до санузла, оправился, заглянул в зеркало над умывальником и хмыкнул... На меня смотрело cинюшно-желтушное лицо с повязкой на лбу... Насладившись видом, осторожно оплеснулся водой и вернулся в кровать.
— Вот и всё, а вы боялись...
Далее был осмотр, перевязка, порция лекарств, лёгкий перекус из нескольких ложек каши и чая без сахара. Нет, сахар, конечно, прилагался, однако я не стал его класть в стакан — не люблю сладкую бурду.
Всё это время я пытался узнать новости и подробности произошедшего, однако Гирш был непреклонен. Раз за разом он отвергал все расспросы, повторяя, что мне нельзя волноваться и заниматься делами: при контузии и сотрясении главное — покой.
Единственное, что он рассказал, так это о состоянии Александры Фёдоровны, которая пережила сильный нервный шок и в настоящее время также находилась на постельном режиме. Весь день я провёл в полусонной дремоте — сказывались головные боли, слабость, дурманящие лекарства и скука... Пытался размышлять о произошедшем, об увиденном во сне, но от умственных усилий засыпал... К вечеру Гирш обещал разрешить встречу. Не то чтобы она мне сильно нужна, однако положение обязывало...
На свидание доктор отвёл пятнадцать минут, и я был ему благодарен, что не больше... Слишком уж тягостным показалось общение с морально подавленной, находящейся на грани истерики женщиной. Которая к тому же была мне по большому счёту чужой...
«Проклятье...»
Измученный переживаниями, головной болью, я заснул рано, так и не узнав никаких подробностей. Однако засыпая понял, что всё к лучшему — и то, что удалось выжить и отделаться лёгкой контузией, и то, что теперь у меня будет веский повод странно себя вести, «забывая всякое»...
И сноватяжёлый «Боинг»взлеталнадмоейголовой... Япочему-тоточнознал, чтоэтоименно «Боинг»... Азатем изчёрного «БМВ»раздавалисьвыстрелы — итакпокругу. Оченьнавязчиво... Усилиемволияпыталсяразорватьнеприятнуюцепочку... И наконец мнеэтоудалось.
«Наблюдатель» оказалсянедалекоотбольшойтолпы, состоящейвосновномизмолодыхлюдей; вокругстоялгул, крики, призывыкого-тобить...
И сновасамолёт...
Утро предсказуемо прошло в компании Гирша, однако после осмотра и лёгкого завтрака я категорически потребовал допустить ко мне Трепова:
— Густав Иванович, да поймите же вы наконец, что лежать в бездействии и безвестности — это гораздо хуже, чем обсудить тревожащие меня вопросы. Поговорю с министрами и успокоюсь!
— Хорошо, государь! Однако я должен потребовать личного присутствия, дабы наблюдать за вашим самочувствием.
— Ладно, наблюдайте. Но помните о необходимости соблюдения государственных тайн.
— Непременно, государь.
Первым посетителем вместо ожидаемого мной Трепова оказалась Мама́. Что, по здравому размышлению, было предсказуемо — хорошо ещё, что священника не прислали...
— Ники? Как ты себя чувствуешь? — Вдовствующая императрица снова была в чёрном платье и выглядела взволнованной.
— Уже лучше, м... — выговорить слово «Мама́» в её отношении у меня не получилось, и пришлось замять конец фразы. — Голова сегодня не болит, в глазах не рябит. Густав Иванович сказал, что и рана на голове затянулась. Да и была не опасна — простая ссадина.
— Это меня очень радует, Ники. Столько печальных и тревожных событий, начиная с той давки!
— Что-то ещё случилось?.. Постой, кто-то ещё пострадал? Как Аликс?.. — Я приподнялся в постели, играя любящего мужа и примерного члена «августейшего клана».
Мария Фёдоровна посмотрела на врача, очевидно ожидая от него одобрения, а после сказала:
— Случилось. Ты только не волнуйся, приляг.
— Хорошо. — Я опустил голову обратно на подушку.
— Сергей погиб на станции. Оба выстрела достались ему... Кирилл толкнул террориста, и он промахнулся мимо тебя, но попал в Сергея.
— Дядя Сергей? — охнул я, одновременно вытаскивая из-под одеяла руку и закатывая рукав пижамы. — Но как?
На самом деле, мне было пофиг. Великий князь Сергей Александрович ничем полезным в истории не отметился и вроде бы был убит во время революции 1905 года[1]. Но внезапно я осознал, что смерть прошла от меня буквально в считаных сантиметрах... И уже по-другому посмотрел на царапину, вспоминая, как почувствовал что-то горячее после выстрела...
Моё смятение было истолковано в нужном ключе, и Мария Фёдоровна продолжила разговор:
— Бедный Сергей...
«Вот ведь судьба... И в тот раз убили, и сейчас, только на десять лет раньше...»
— А что там Кирилл? — Упоминание этого имени вызвало интерес: как же, знакомое имя...— Кирилл спас тебя, Ники, а возможно, что также спас и твою супругу. Судьба — у него же на днях должна быть присяга... А он ещё до неё тебе послужил. Я уже высказала глубочайшую признательность Владимиру и Марии за воспитание сына.
«Етить-колотить... Так это же будущий царь Кирюха!..»
Выбранная мной тактика минимизации контактов с «семьёй» привела к тому, что я до конца не понял, кто есть кто, и иногда вот так происходили подобные «открытия» исторических персонажей[2].
«Ну дела, будущий царь Кирюха спас Ники... Теперь придётся его наградить?..»
Разговор продолжился; по лицу Марии Фёдоровны я видел, что она что-то хочет сказать, но...
— Государыня, Николаю Александровичу пора отдыхать! — послышался вежливый, но твёрдый голос врача.
«Интересно, он это по времени сказал или специально предотвратил дальнейший разговор?..» — подумал я, когда Мама́ вышла.
После незапланированного визита вдовствующей императрицы следовало ожидать Трепова, однако врач в категорической форме потребовал сделать перерыв минимум на час.
И я снова подчинился, следуя двум соображениям: во-первых, здесь нет нормальных лекарств, и во-вторых, откуда-то мне помнилось, что при сотрясении чем дольше лежишь — тем лучше. Последствия излишней резвости могут быть тяжёлыми... А голова в моём положении — основной рабочий инструмент. Вот и побережёмся!
Находясь в одиночестве, я отбросил гадания о неуслышанном и продолжил размышления о случившемся на станции. Было непонятно — откуда взялись эти террористы. Ничего о них не известно! Про подготовку к теракту того же Распутина я помнил, а про покушение в лавре нет. Мог я про него запамятовать или не знать?
«Забыть мог — в конце концов, я и про себя-то почти ничего не помню... Толпа народа, самолёт в никуда и авария на мотоцикле... Вот и всё! Вполне мог и забыть... — Впрочем, такая забывчивость была нетипичной. — А может, и не знал?..»
Ведь в других случаях я общеисторические сведения помнил — исправно всплывали в голове! У меня только личностная амнезия!
«Мог ли не знать?..»
Второе казалось крайне маловероятным, ведь подобное нападение — очень громкое событие. И через сотню лет будут помнить и писать во всех учебниках... А ведь я постоянно сидел на исторических форумах! Последнее было, наверное, единственным моим личным воспоминанием.
«Или не единственным?.. С головой всё было непонятно…»
Постаравшись вспомнить побольше мельчайших подробностей покушения, сосредоточился, напряг память и незаметно уснул...
Я сиделвкаком-топросторном,светломпомещениизамониторомдорогого «Мака» ияростнодолбилпоклавиатуре, явноучаствуявинтернет-баталии. Передглазамимелькалистрочкифорума, однакососредоточитьсянаихзначениисперванеполучалось...
Наконец собрался,и... Картинкасменилась: вместодневногосвета теперьвокругсгустиласьтьма, ипо-прежнемунамониторешёлкакой-тобурныйсрач. Затемопятьсменадекораций,иясижууженевжилойкомнате, авофисе.
И занимаюсьтемжесамым! Толькоцветныепятнафорумногодизайнаизменились. Наверное, теперьобсуждениешлонадругомресурсе. Мнеказалосьоченьважнымпонять, чтопроисходитнаэтихсайтах, форумахичатах...
Но всепопыткипрочитатьрасплывающиесястрочкибылитщетны: напрягаясь, яраззаразомоткрывалглазаиоказывалсявновомокружении. Менялисьпомещения, обстановка, времясутокидажепогодазаокнами (втехслучаях, когдаэтиокнасуществовали) ... Менялиськомпьютеры, мониторы, клавиатуры...
Оставалось главное — яторчалнафорумахияростносрался... Азатемпришлатоска! Скаждымновымэпизодомобстановкавсёухудшалась, интерьерыстановилисьвсёобшарпаннее, анеизбывнаятоскаичувствопотеринарастали...
Проснулся я в поту и с пересохшим горлом, в груди стучало, и не хватало воздуха. Рядом обнаружила себя и засуетилась сменившая Гирша сиделка. Подала стакан воды — пока я пил, появился доктор.
— Сон приснился, Густав Иванович. А в остальном всё в порядке, — пришлось пояснять ему своё состояние.
Далее последовал короткий осмотр, перевязка, и, наконец, он разрешил новое посещение.
И конечно, это снова не Трепов! Моего министра подвинула в очереди дражайшая Александра Фёдоровна. Если только Гирш знал, сколько она приносит мне беспокойства... Но приходилось улыбаться и болтать о всякой ерунде, успокаивая её. Когда Аликс села на кровать, тело Ники вновь среагировало помимо моего желания — хорошо, что всё это происходило в присутствии врача!
А затем наша близость пробудила воспоминание о том, как мне пришлось схватить её и с силой забросить в вагон. И сразу следом в памяти всплыл образ железнодорожника со странно горящим, полным ненависти взором и...
— Государыня, — раздался голос бдевшего за временем Гирша...
Аликс наклонилась и быстро меня поцеловала в щёку — всё произошло мгновенно, я даже моргнуть не успел...
Наконец она ушла. И снова Гирш объявил часовой перерыв... Спать не хотелось, я просто лежал и думал о разном. Главным образом пытался понять, что же необычного было в террористе с обрезом. И в тот момент, когда в спальню вошёл Дмитрий Фёдорович Трепов, всё встало на свои места.
Мне удалось чётко зафиксировать в памяти воспоминание: странным образом был виден окутывающий разум стрелка́ туман — иновременный туман, в котором сверкали яростной злобой чужие глаза...
— За мной пришёл киллер из будущего...
— Государь? — переспросил вставший рядом с кроватью Трепов.
Оказалось, что поразившую меня догадку я прошептал вслух... Хорошо, что тихо получилось...
— Рад вас видеть, Дмитрий Фёдорович! Я вас слушаю!
Трепов раскрыл принесённую с собой папку, откашлялся и приступил к докладу о расследовании покушения. Почти приступил... Для начала он рассказал мне ту новость, что не успела сообщить Мария Фёдоровна.
— Государь, в Петербурге со вчерашнего дня массовые стачки на фабриках. Полиция была вынуждена применить силу для разгона толпы.
Я аж привстал с постели от неожиданности...
«А сейчас точно 1896 год?.. Может, меня в 1905 занесло?..»
— Насколько тяжёлая ситуация?
— В целом силы правопорядка справляются. Я распорядился начать расследование причин. Судя по всему, рабочие недовольны условиями оплаты труда.
— Гхм... Ладно, это чуть позже... — Мои глаза красноречиво показали на папку.
— Слушаюсь, государь! — Трепов молодцевато подтянулся, прокашлялся и начал докладывать.
— Нападавших было двое. Оба многократно проверенные служащие железной дороги. Ранее привлекались для приёма царского поезда и иных августейших особ. Никаких порочащих их фактов прежде не было.
— Однако... Но что ими двигало?
— А вот здесь начинаются странные и жуткие вещи, государь! Бомбу кинул титулярный советник Титов. Он за четыре дня до покушения — девятнадцатого мая — потерял от горячки молодую жену, а уже двадцатого купил в нескольких оружейных лавках изрядное количество охотничьих боеприпасов. И именно из них сделал бомбу.
— А что второй? — не утерпел я.
— С ним всё ещё хуже. Коллежский секретарь Агранович... На его квартире нашли следы жестокого убийства... Жена и малолетний сын... Соседи видели их последний раз двадцатого числа. И двадцать второго Агранович стрелял в вас из обреза своего охотничьего ружья, а Титов бросал бомбу. Никаких связей с террористическими организациями в обоих случаях установить пока не удалось.
— Звучит крайне жутко... — заметил я.
— А выглядит ещё страшнее! Словно жертвоприношение устроили... — добавил Трепов.
У меня в голове пронеслись различные байки про евреев и кровь христианских младенцев, после чего я осторожно спросил:
— Дмитрий Фёдорович, а этот Агранович... Он еврей?
— Нет, государь. Такую версию проверили сразу же, как увидели место... гхм... место преступления... Агранович белорус, православный, и все предки его также были православными. Здесь дело в чём-то другом.
— А-а-а... — в раздумье потянул я. — Они оба мертвы? Допросить не удалось?
— Оказали сопротивление и убиты на месте.
— Жаль... Над профессиональными навыками охраны придётся работать. Во всех смыслах.
— Так точно, государь!
— Что пишут в прессе? Как это повлияло на общественное мнение?
— Я отдал приказ засекретить все обстоятельства гибели семьи Аграновича. Стоит только слухам расползтись, нам не миновать еврейских погромов.
— Это вы правильно поступили, это совсем не к месту. Тем более что в Петербурге... Кстати, что там происходит?
— На следующий день после покушения, двадцать третьего мая, ткачи Калинкинской бумагопрядильной мануфактуры, что на Обводном канале, прекратили работу[3].
[1] Улица Каляева всем известна? Московский губернатор великий князь Сергей Александрович (29.04.1857–04.02.1905), сын Александра II, был убит Иваном Каляевым в 1905 году. Этот дядя Николая II, как и почти все Романовы, фигура противоречивая. С одной стороны, ужесточал ограничения для евреев вне черты оседлости, но с другой стороны, заботился о благоустройстве Москвы, занимался раскопками в Палестине. Был сторонником жёсткой политической линии в отношении оппозиции, но при этом поддерживал «зубатовщину» и Д. Ф. Трепова. Александр Михайлович в своих мемуарах отозвался о нём негативно. Широко известны подозрения в неестественных наклонностях по отношению к мужчинам, однако твёрдых свидетельств тому нет. Был женат на старшей сестре императрицы Александры Фёдоровны. Своих детей не было, однако Сергей Александрович много времени посвятил воспитанию детей своего брата Павла Александровича — Марии и Дмитрия (того самого, который потом участвовал в убийстве Распутина).
[2] История Кирилла Владимировича, потомки которого в наше время устраивают потешные монархические «машкерады», широко известна. Думаю, что нет смысла расписывать его биографию.
[3] Петербургская стачка 1896 года, она же забастовка текстильщиков, она же (как её называл В. И. Ленин) «промышленная война». Началась из-за невыплат рабочим содержания за «царские коронационные дни», затем последовали требования оплаты за подготовительные операции в начале и конце смены. И наконец, ткачи стали требовать сокращения рабочего дня с 13–14(!) часов до 10,5 часов. За семь дней, к 1 июня, стачка охватила почти 10 тысяч человек, а к 7 июня бастовало 18 фабрик и от 18 до 30 тысяч рабочих. Первоначально власти не вмешивались, полиция занималась уговорами, однако вскоре было введено военное положение, начаты оцепления, облавы, обыски, аресты. Власти силой загоняли бастующих на фабрики. Постепенно всё успокоилось, а Витте даже выступил с заявлением о поддержке рабочих.
Все любят лайки и восхваляющие величие автора комменты, я тоже! Не забываем, ставим!
Глава VIII
— Через несколько часов после начала стачки на Калинкинской встала Екатерингофская мануфактура, а затем, почти мгновенно, полыхнуло далее по Обводному каналу, за Невской и Нарвской заставами. Очевидно, что рабочие разослали агитаторов. Сегодня утром беспорядки распространились на мануфактуры Выборгской и Петербургской стороны, отмечены также волнения на Путиловском и Балтийском заводах и иных[1]. Полицию оттеснили с фабричных территорий, кое-где рабочие просто разошлись по домам, а в некоторых местах строят баррикады или проходят стихийные митинги. Градоначальник генерал-майор Клейгельс приказал решительно пресечь беспорядки, в настоящее время полиция проводит оцепления и облавы на зачинщиков.
Трепов закончил доклад и замер, ожидая вопросов или иной моей реакции… А я молчал, напряжённо думая… Я совершенно не знал ни о каких забастовках в этот исторический период, точно так же как не знал и о попытках убийства царя… И если теперь стало ясно, что, скорее всего, покушение организовано моими врагами из будущего, то можно ли было так же предположить и про беспорядки?
Почему забастовка не случилась естественным путём? Вполне может быть, что они здесь происходят по десять раз в год!
— Государь? — послышался голос встревоженного доктора. — Думаю, что вам следует отдохнуть после таких прискорбных вестей.
«Гирш явно ошарашен услышанным… Про стачку-то он, скорее всего, уже знал, а вот про подробности о покушении…»
— Не сейчас, Густав Иванович, — остановил я его.
Трепов же удивлённо повернулся, и похоже, что он только сейчас понял, что докладывал при постороннем.
— Всё в порядке, Дмитрий Фёдорович. Густав Иванович допущен к тайнам на время моего лечения и дал обет хранить государственные секреты. Так ведь?
— Совершенно верно, государь, — кивнул врач. — Ваше состояние вынуждает меня лично присутствовать при встречах, и особенно когда звучат такие шокирующие подробности.
— И всё-таки это очень странно — сначала покушение, совершённое при жутких обстоятельствах. А затем мгновенно вспыхнувшая забастовка. Нет ли здесь связи? Какие требования у рабочих?
— Прошу простить меня, государь, что вмешиваюсь не в своё дело, — откашлялся Гирш, — но убийство в квартире Аграновича напоминает ритуальное жертвоприношение. Террорист как будто просил помощи потусторонних сил перед преступлением.
— Гхм, — откашлялся я...
В принципе, мне уже почти всё стало ясно — по крайней мере, версия выстраивалась весьма стройная, однако не буду же я всем рассказывать о киллерах из будущего… Так что поддержим:
— Пожалуй, что я с вами соглашусь, Густав Иванович. Однако эта версия не объясняет мотивы.
— Возможно, это тайная секта, государь. Будем продолжать расследование, — кивнул Трепов. — Также очевидно, что прямой связи между покушением и стачкой в столице нет. Мне сложно представить себе, что подобные чудовища будут участвовать в социалистических кружках. Там, конечно, полно негодяев, но всё-таки…
— Полагаете, что это случайное совпадение?
— Без сомнения. Забастовка в Петербурге развивалась следующим образом: сначала ткачи потребовали у хозяев Калинкинской мануфактуры расчёта за выходные коронационные дни и прекратили работу в ожидании выполнения требований. Представитель администрации пришёл на переговоры вместе с фабричным инспектором. С собой принесли утренние газеты, в которые уже просочилась информация о покушении — во время переговоров они стали зачитывать рабочим сию новость, и, судя по всему, кто-то из них в запале обвинил забастовщиков в соучастии. Далее случилась ссора, инспектора и инженера избили, полиции пришлось вмешаться… Произошла драка с приставами, градоначальник также связал беспорядки с покушением и не стал долго уговаривать забастовщиков... Далее пошло-поехало: начались оцепления и аресты. А в ответ на действия полиции стачка расширилась, охватила другие предприятия. К вечеру рабочие устраивали митинги во множестве мест. Дело даже дошло до того, что сегодня утром генерал-майор Клейгельс запретил устраивать собрания на морском побережье, мотивируя это тем, что полиция борется с возможными оргиями[2].
— С чем? — удивлённо переспросил я.
— С оргиями, государь.
— Однако... Положение действительно, гхм, серьёзное, раз с оргиями... Вы опасались погромов, Дмитрий Фёдорович? Они и произошли! — сказал я. — А в газетах что печатают? Надеюсь, про семью Аграновича удалось замолчать?
— Пока да. Там даже фамилии нападавших не фигурируют. Хотя, конечно, на самой станции слухи ползут. Среди местных крайне тяжело утаить.
— Слухи — это не столичные газеты.
— Совершенно верно, государь. Мы временно запретили посещение станции и лавры по железной дороге — поезда теперь идут мимо. Полагаю, это задержит распространение слухов, а затем накал событий спадёт.
— Допустим… Что дальше? Теперь из-за жадности хозяина фабрики, трагического стечения обстоятельств и нерасторопности властей мы имеем в Петербурге большую стачку ткачей. И она грозит перекинуться на иные предприятия. Что скажете? Я полагаю, что теперь требования рабочих касаются не только оплаты трёх выходных дней?
— Так точно, государь. После того как волнения распространились, требования также поменялись. Сейчас они желают сокращения рабочего дня с четырнадцати до двенадцати или до десяти с половиной часов, также хотят оплачиваемое время подготовки станков к работе.
— А ранее им за это не платили?
— Нет.
— А вы знаете, я нахожу их требования справедливыми. Вы только представьте себе, господа: эти люди по четырнадцать часов стоят у станков, а затем они должны успеть отдохнуть, восстановиться, заняться семейными делами, в церковь заглянуть, в конце концов! И ради чего они совершают сей трудовой подвиг? Возможно, государству это приносит пользу?
— Я думаю, что наоборот, — сказал Гирш. — Здоровье рабочих быстро приходит в расстройство. Они не могут работать, рано умирают. И мы теряем самых опытных, да дети остаются сиротами.
— Звучит разумно, Густав Иванович.
— Согласен, государь! — кивнул Трепов. — Нельзя выжимать из людей все соки, это ведёт к бунту отчаявшихся. Необходимо заниматься культурным досугом рабочих, открывать лечебницы, отвращать от пьянства.
— Вот что, Дмитрий Фёдорович: нужно принять меры к прекращению стачки, пока она не переросла во что-то большее. Во-первых, прикажите полиции удалиться от мест рабочих митингов, пускай прекратятся облавы и обыски, оставьте оцепление, но только лишь для сохранения общественного порядка. Обнародуйте эти меры среди бастующих… И доведите через газеты и листовки мою волю: «государство не будет принуждать рабочих в экономических вопросах, а только лишь заботиться о сохранении общественного порядка и благочиния, а император верит в разумность своего народа и рассчитывает на то, что стороны конфликта смогут решить дело миром». Пусть собирают депутации и договариваются с промышленниками.
— Слушаюсь, государь! — вытянулся Трепов.
— И во-вторых. Доведите до сведения господ фабрикантов, что я ими крайне недоволен. Отказавшись платить за коронационные дни и спровоцировав беспорядки, они допустили урон августейшей особе. У них есть два дня, чтобы уладить все вопросы с рабочими. Иначе будет дан ход делу о намеренном оскорблении государя, а там кто знает, к чему следствие приведёт? Может, они вступили в заговор с убийцами, хотели воспользоваться смертью царя, чтобы устроить новую смуту?
— В точности передам, государь! Разрешите выехать в Петербург, чтобы заняться этим лично?
— Приказываю, Дмитрий Фёдорович! С богом!
Министр ушёл, а я снова остался лежать. Время шло к обеду, то есть к местному второму завтраку, но кушать не хотелось... Разговоры меня несколько утомили, а сделанные открытия взволновали. Требовалось всё хорошо обдумать.
Первая и самая главная проблема — иновременные убийцы... Эти твари — а иначе их назвать было невозможно — перенесли свои сознания из будущего, заняв головы ни в чём не повинных людей.
Почти так же, как я попал в Ники.
Однако были нюансы: меня перенесло после неестественной смерти исходного тела в случайного, как казалось, реципиента в момент его душевной слабости. Киллеры переносились по схожему принципу — первый оказался в голове титулярного советника Титова девятнадцатого мая, на следующий день после меня. Почему в Титова? И почему именно двадцатого?
А всё просто: те, кто его послал, искали подходящего реципиента рядом с возможными царскими перемещениями. Действовали они не наугад! У них явно есть доступ к историческим документам, и организаторам теракта известно, что Николай должен был прибыть на станцию вблизи Троице-Сергиевой лавры. И я уверен — они искали и в других местах, где можно было удобно перехватить императора.
Но нашли именно на станции Сергиево... Так совпало, что у титулярного советника Титова умерла жена, и он сильно горевал. Так совпало, что он имел доступ к царскому поезду по роду службы...
Очевидно, что переносы из будущего возможны в моменты сильных стрессов у реципиентов! Каким уж образом их вычисляют и переносят — неизвестно. Но факт этот верен и подтверждён экспериментально. Трижды...
Третий случай произошёл с коллегой Титова, несчастным Аграновичем. В промежуток между двадцатым и двадцать первым мая умертвие в теле Титова незаметно проникло к сослуживцу в дом и убило его семью. Жестоко убило, чтобы наверняка вызвать у мужа и отца сильнейшее горе.
А затем в голову Аграновича переселился второй киллер.
Всё просто, рационально и предельно жестоко.
«Ненавижу!..» — от злости я заскрипел зубами...
Эта стройная и беспощадная в своей логичности картина базировалась всего на двух предположениях: во-первых, я не случайно оказался в голове царя — существует способ «прицелиться» при переносе в прошлое. И во-вторых, в Титова и Аграновича действительно вселились преследователи из будущего...
Однако в последнем я был уверен каким-то иррациональным чувством — ибо перед глазами стоял «иновременный туман» в районе головы Титова. Получается, что у меня есть способность увидеть «коллегу по переносу» и у них есть такая же возможность... Увидеть меня...
Следующая встреча ожидается интересной!
Немного свыкнувшись с этой мыслью, я пришёл к новому выводу: мне требуется обзавестись личным оружием!
На охрану надеяться слишком рискованно — врагом может оказаться любой из окружающих!
«Проклятье!..»
После лёгкого обеда — то есть второго завтрака, который я, благодаря Густаву Ивановичу, провёл в покое — снова пришлось лежать... С одной стороны, быть пострадавшим головой хорошо — второй день я избавлен от опасного взаимодействия с «августейшей семейкой». Но с другой — лежать надоело, особенно после визита Трепова... У меня началось нервическое возбуждение, хотелось действовать, куда-то бежать, совершать подвиги...
Заглянувший после обеда Гирш приметил моё состояние и дал выпить какой-то горькой гадости. От лекарства слегка полегчало... Да и я сообразил, что нужно себя чем-то занять, и потребовал свежих газет. Густав Иванович сначала отговаривал меня, ссылаясь на то, что после утренних потрясений следует дать отдых голове... Но затем мы сговорились на две газеты и вечернюю прогулку.
Последнее мне удалось сторговать, апеллируя к тому, что иначе ночью буду плохо спать.
Спустя десять минут доставили два номера — «Московского листка и «Русского инвалида». Предвкушая хоть какое-то развлечение, я погрузился в чтение... И сразу оценил задумку Гирша: доктор явно попытался избавить меня от нервических потрясений. На первой странице «Русского инвалида» шли длиннейшие перечни производств в военные звания, отставок на пенсию и прочей скукоты, далее шёл раздел внутренних известий:
«Убийство ЕгоИмператорскогоВысочестваВеликогоКнязяСергеяАлександровича».
В короткой статье сухо, по-военному, было изложено про покушение на императора и его счастливом избавлении, о том, что государь героически спас императрицу, и о гибели великого князя Сергея Александровича. Далее были заметки о военных лагерях и большой блок внешних известий... В Турции были бои с местными повстанцами, в Эфиопии война с вторгнувшимися итальянцами, а по Европе освещались различные финансовые и дипломатические вопросы. Далее шло продолжение серийной публикации о тактике стрелковых батальонов во время Русско-турецкой войны, и заканчивалась газета небольшим блоком рекламных объявлений с товарами для военных.
В общем, ничего особо волнующего. Ожидаемо! Эту главную военную газету империи мне уже довелось почитать пару дней назад — всё было примерно так же. А вот «Московский листок» я увидел впервые.
На главной странице ежедневной газеты с картинками пестрели объявления и короткие заметки самого разного содержания: за месяцесловом следовала реклама врача Моргулиса, который занимался излечением сифилиса, венерических и кожных болезней, далее сообщалось о выходе второго тома романа «Разбойникъ Чуркинъ».
И сразу же мелькнула мысль:
«Никогда о такой книге не слышал... Почитать, может?.. Телевизора здесь нет, радио тоже...»
Решив заказать сразу обе части, я продолжил изучение газеты. Следующее объявление гласило, что открыта подписка на общественно-политическую газету «Нижегородская ярмарка». Вчитавшись внимательнее, я понял, что это издание будет освещать события большой промышленной выставки-ярмарки в Нижнем Новгороде[3], которая откроется уже буквально на днях — двадцать девятого мая — и будет идти аж до первого сентября... На выставке обещались различные технические чудеса — в частности, были заявлены электрический трамвай и... «гиперболоидная башня»!
Прочитав об оной, я подвис со странной мыслью:
«А точно ли я в прошлом?.. Может, это какой-то параллельный мир?.. Откуда здесь гиперболоид?.. Это ведь из фантастической книги?..»
Однако поразмыслив далее, пришёл к мысли, что, скорее всего, имеет место быть другое значение этого термина. Ведь, в конце концов, писатель Толстой слово «гиперболоид» откуда-то заимствовал?
«Ладно, придёт время — узнаем, что это за чудо[4]...»
Потом мысли переместились на сам факт проведения выставки — мне ведь до сих пор о ней ничего не было известно! А тут нате — такое значительное событие прямо вслед за коронацией! Очевидно, что это не просто так! Россия явно намеревалась развиваться, идти вперёд... Что же потом пошло не так? Кто не сдюжил? Почему?
Мне непременно нужно было посетить эту выставку, и скорее всего такое посещение было у Николая запланировано. Вот только я пока об этом не успел узнать, тратя время на вживание в местные реалии.
Итак, мне нужно будет изучить все подробности! Планирующему запустить масштабную индустриализацию страны государю просто необходимо посетить масштабную промышленную выставку!
Пока я читал объявления «Московского листка», на улице потемнело, а затем пошёл дождь, принеся долгожданную прохладу в эти жаркие, душные майские дни. Закончив с газетами, постепенно задремал под шум льющейся с неба воды — на этот раз спалось хорошо, ничего из прошлого не лезло в голову...
К вечеру вынужденное безделье замучило, и я даже обрадовался совместной прогулке с Аликс по окружающему Александрининский дворец парку.
Явно изголодавшаяся по общению с любимым мужем императрица набросилась на меня с разговорами, и мне снова не оставалось ничего другого, как поддакивать.
— Ники, в последние дни ты сам не свой. Много думаешь о чём-то, мало говоришь... Я вижу, что тебя что-то гнетёт. — Александра Фёдоровна так прижалась ко мне, что тело Ники опять среагировало.
«Надо поскорее её отправить куда-нибудь подальше... Но вот незадача: мне неизвестны планы императорской четы...»
Прочитанная днём заметка о выставке натолкнула на новые мысли. Очевидно, что Николай должен посетить Нижний Новгород и уж точно он был бы там вместе с супругой. Значит, как минимум эта поездка уже запланирована. А ведь могут быть и другие? Какое-нибудь путешествие в Ливадию? Все мои текущие планы основаны на скорейшей отправке августейшей фамилии в Петербург, а если имеются иные варианты?
«Надо срочно затребовать у Танеева планы царя на лето, только ещё предлог придумать... Хотя теперь имеется самый лучший из возможных…»
Между тем Александра Фёдоровна продолжала щебетание:
— Я никогда не верила, что в мире может быть такое полное счастье — такое чувство общности между двумя смертными, у нас всё было так прекрасно... Но в последние дни ты отдаляешься.
— Слишком много проблем, милая, теперь на мне долг. Я принял всю тяжесть короны.
Поддавшись мгновенному импульсу, я сиганул в мокрую парковую клумбу, быстро нарвал ландышей и, вернувшись, вручил их Аликс... Мне было тяжело подбирать для неё ласковые слова, продолжая ощущать отчуждение, поэтому и возникла идея заменить слова действием. Хотя, возможно, я себе врал и искал рациональное объяснение глубинному порыву[5]...
— О, Ники, ты самый настоящий рыцарь... Как вспомню твои решительные действия на станции — ты спас меня...
— А как же иначе, солнышко?
— Надеюсь, у нас больше не будет разлук. Соединившись наконец, мы связаны на всю жизнь, а когда эта жизнь закончится, мы встретимся снова в другом мире и навечно останемся вместе, — выдохнула Аликс.
Ну, мне оставалось лишь мысленно охнуть, стараясь не показать истинного отношения:
«Твою дивизию... А ведь скоро она полезет ко мне в постель, стоит только выздороветь... Да, тело Ники этого явно желает», — от близости молодой неравнодушной и красивой женщины я стал ощущать некоторое давление в штанах.
Вернувшись во дворец, по дороге в спальню заглянул в ставшую моим кабинетом Малую гостиную, чтобы взять бумаги и карандашей. Мне бы, конечно, принесли, но хотелось что-то сделать своими руками и ногами... И, к удивлению, застал там Танеева, который, несмотря на мою болезнь и позднее время, был в готовности.
— Александр Сергеевич? Почему вы не отдыхаете в такой час?
— Государь, но как я могу? Я и так отдыхал последние два дня. А сейчас, узнав, что вы встали, решил, что могу понадобиться.
— Это можно было и утром, но раз уж мы встретились, то организуйте мне завтра встречу с Лобановым. Но прежде зайдите сами, в свете всего произошедшего мне придётся пересматривать ближайшие планы. Ну, вы же понимаете. — Я неопределённо покрутил рукой в воздухе. — Потребуется пересмотреть расписание и прочее.
— Я понял, государь, — кивнул Танеев, наблюдая, как я прихватываю пачку бумаги, твёрдую кожаную папку и россыпь карандашей.
— Быть может, вам лучше взять планшет с зажимом, государь?
— Действительно, так в постели будет удобнее...
Когда мы расходились из кабинета, то я, спохватившись, вспомнил:
— Александр Сергеевич, в последние дни вы словно на осадном положении рядом со мной. Думаю, что долго так продолжаться не может — мы уже обсуждали перед покушением. Подберите себе дежурных помощников — младших секретарей, примите в штат. Пускай для начала будут четыре шестичасовые смены в сутки, а чуть позже мне потребуются ещё секретари по направлениям[6].
— Но государь, у вас же есть адъютанты?
— Не будем смешивать системную государственную работу и остальные поручения, Александр Сергеевич.
— Я всё понял, государь. В течение нескольких дней представлю вам кандидатуры.
— Отлично. Кроме того, завтра доставьте мне все свежие московские и петербургские газеты. Надеюсь, врач разрешит их почитать.
[1] В реальной истории эти события были растянуты почти на месяц, однако сейчас они ускорились — об этом Трепов говорит в своём докладе.
[2] С «оргиями» — настоящий случай.
[3] Большая промышленная выставка-ярмарка в Нижнем Новгороде была устроена в 1896 году с экономическими и политическими целями. Организацию выставки курировал С. Ю. Витте. Продолжала традицию захиревших к этому времени Нижегородских ярмарок. Стала своего рода предтечей ВДНХ и прочих подобных мероприятий.
[4] Речь идёт о гиперболоидной башне инженера Шухова. Конечно, никакого отношения к фантастическому оружию она не имеет, а название отражает конструктивные особенности. Хотя в случае утери контекста получается смешно, можно было бы боярку написать про «гиперболоиды Николая II».
[5] Согласно дневнику, в этот день Николай II нарвал во время дождя цветов в парке.
[6] У Николая II не было секретариата или администрации в нынешнем понимании. Главный герой это уже понял и намеревается обрасти необходимым для успешного ведения дел персоналом.
Глава IX
Передо мной тускло светился монитор старенького ноутбука с Red Hat Linux. В интернете снова кто-то был неправ, а я бился за свои убеждения как лев, в душе понимая, что в реальности эта битва проиграна... И опять строчки расплывались, не давая себя прочитать, я напряг внимание и проснулся...
Маленькая комнатушка... Картинка сменилась...
«Наблюдатель» смотрел, как я не спеша иду по залитой солнцем уютной обустроенной городской площади: в центре фонтан, за пышной зеленью проглядывают милые домики европейской архитектуры, а где-то за спиной... Мне не видно, но я точно знаю — там комплекс современных зданий из стекла и бетона...
— Макс, давно не виделись! Хорошо, что приехал, — ко мне энергичной походкой, радушно раскинув руки, приближается весёлый и довольный человек, одетый в дорогой кэжуал.
— Паша!
Мы здороваемся, я обрадован, но смущён. В отличие от моего старого институтского товарища, я одеваюсь в секонд-хенде. Чужбина оказалась не столь щедра ко мне, как к нему. И вот случайная встреча в интернете... Я уже и думать про него забыл, хотя и учились вместе, и улетали из Москвы в один год...
Тяжело дыша, открываю глаза... Вокруг темно и снова жарко, свежесть от прошедшего вчера дождя забыта... Хочется пить...
«Так, стоп! Меня зовут Макс?.. Точно — Макс, а Паша... Выпускник МФТИ с красным дипломом, он ведь почти сразу улетел тогда, после драки с ментами на Болотной... Неудивительно: его же ещё в институте приметили, зазывали в Германию, обхаживали грантами... Стоп...»
После выпитого стакана воды в голову потоком льются воспоминания — отрывочные, всё ещё не помню себя до конца, но завесы, ранее упавшие на мой разум, уже разошлись...
Я вспоминаю, как мы сидим с Пашей в летнем кафе, разговариваем по-русски, но вокруг слышится немецкая речь, и я её понимаю... Хотя сам говорю не очень хорошо...
Мы встретились в Германии?..
Далее я сплю уже нормальным сном...
Утро, что называется, подкинуло проблем: помимо того, что мне требовалось и далее изображать из себя императора и семьянина, планировать изменения в государстве, опасаться иновременных киллеров, теперь ещё нужно было попытаться устаканить появившиеся обрывки воспоминаний из прошлого...
Впрочем, вынужденное затворничество снова обернулось положительной стороной — у меня было время спокойно подумать.
Если, конечно, киллеры не попробуют вселиться в кого-нибудь из приближённых...
Встал я рано и сразу же был осмотрен Густавом Ивановичем. После умывания, ещё до завтрака, отправился на прогулку в парк. Теперь в одиночестве — Аликс ещё только просыпалась...
Впрочем, начнём по порядку... Постоянное присутствие медперсонала мне уже не требовалось, и утром меня разбудил камердинер Трупп.
— Доброе утро, государь! Сегодня отличный день!
— Чем же он отличен? — пробурчал я недовольно.
— Как чем? — удивился Трупп. — Вы практически не пострадали и быстро идёте на поправку, а у императрицы Александры Фёдоровны день рождения...
Долгое молчание было ему ответом. А затем я сообразил, что Ники не мог не приготовить заранее подарок, и немного успокоился... Ещё оставался шанс быстро решить эту проблему! Поищем в вещах...
Я пошёл умываться и уже в уборной понял, что Николай и Аликс останавливались не только здесь, в Александрининском дворце...
«Проклятье... Возможно, придётся срочно посылать гонца в какую-нибудь ювелирную лавку...»
— Алексей Егорович, друг мой! — Я покрутил в воздухе рукой, выйдя из уборной. — С этими переездами, волнениями последних дней и травмой я запамятовал, куда положил подарок.
— Так он в столе лежит, государь, — мгновенно ответил камердинер, ни разу не удивившись странностям моего поведения.
«И ведь сейчас и вправду у меня отмазка появилась...» — подумал я, ощупывая повязку.
— Как считаешь, скоро снимут?
— Густав Иванович сказал, что еще два-три дня.
— Ну, дай-то Бог... — я подошёл к письменному столу и открыл ящик: внутри оказалась шкатулка, а в ней колье с бриллиантами[1]...
Так счастливо разрешилась моя первая проблема. К сожалению, все остальные были гораздо сложнее...
Перед завтраком я вышел в пустой утренний парк и тихо бродил по дорожкам, размышляя. Похоже, что теперь моё профессиональное занятие — постоянно размышлять...
Итак, я точно узнал, что в прошлой жизни меня звали Макс и я окончил какой-то престижный вуз в Москве[2], — точное название не уловил, но это сейчас было не так важно. После учёбы по какой-то причине я эмигрировал, местом назначения, скорее всего, была Германия, хотя это также далеко не факт.
А фактами являлось следующее: во-первых, за границей мне не повезло, хотя я сильно рассчитывал занять «тёплое место» благодаря полученному в России образованию. Моим обычным времяпрепровождением стали бесконечные срачи в интернетах; жил, рассчитывая на внезапную удачу, однако жизнь становилась всё беднее и беспросветнее...
А во-вторых, в какой-то момент я встретил старого товарища, а возможно, даже друга. Павел оказался гораздо более успешен в жизни и явно где-то хорошо устроился... Чем он занимался, пока вспомнить не удалось, но сейчас мне почему-то это казалось очень важным, возможно, определяющим в дальнейшем...
Ведь закончилась вся та история погоней и моим убийством!
«Кстати, об убийцах...» — прогуливаясь по парку, я обратил внимание, что охраны стало заметно больше — как по периметру, так и внутри.
«Надо бы познакомиться поближе с тем, кто командует всем этим заведением... Как бы то ни было, но выводы сделаны правильные...» — довольно хмыкнул я, приближаясь к очередному посту.
Конечно, если киллерам из будущего удастся вселиться в одного из ближников, то будет плохо, охрана может и не успеть. Поэтому, как только смогу выехать в город, следует посетить оружейный магазин и подобрать себе личное оружие.
Конечно, я мог попросить и тут же получил бы желаемое... Но учитывая, что враг может оказаться кем угодно — да хоть тем же личным слугой или секретарём, следовало побеспокоиться о секретности. Да, мои сопровождающие увидят покупку, но о ней не будут знать все остальные. И, может быть, мне повезёт, и эта причуда императора останется малоизвестной на фоне всех прочих событий...
Хотя и открыто потребовать наган также не помешает. Так я и прогуливался по дорожкам, пытаясь вспомнить: появились ли уже самозарядные пистолеты или придётся покупать компактный револьвер[3]?
А затем наткнулся на знакомое лицо — на посту стоял тот же охранник, что караулил меня раненого сразу после покушения.
— Как служба, братец...? — тепло кивнул я ему, как старому приятелю, но вместе с тем показав интонацией, что не признал его.
Хотя как знать, возможно, он с Ники давно знаком... Это моя память девственно чиста.
— Поручик дворцовой полиции Ельницкий! Всё в порядке, ваше... — громко начал отвечать мой собеседник, но я жестом намекнул, чтобы он сбавил обороты; поручик оказался понятливым и закончил уже тихо: — императорское величество! Согласно приказу об усилении вашей охраны, заступил на пост! Во время дежурства происшествий не случилось.
— А скажите, господин поручик: это же вы меня охраняли после покушения?
— Так точно, ваше императорское величество! Пока готовили поезд, я находился при вас неотлучно!
— Отлично, у меня как раз к вам дело, — сказал я негромко. — Конфиденциальное.
— Слушаю, ваше императорское величество! — Дворцовый полицейский смотрел на меня верноподданническим взглядом.
— Вы в курсе, что случилось на станции? Кто на меня напал и почему?
— Да, нам доводили, ваше императорское величество. Злоумышленники более всего походят на сектантов или вовсе сатанистов.
— Про семью Аграновича вы тоже знаете? Про засекреченные обстоятельства?
— Так точно, ваше императорское величество. Положено по службе.
— Вам рассказали не всё. Полными данными этого дела владеют меньше десяти человек в империи. Точнее сказать не могу даже сейчас, когда собираюсь доверить вам особые подробности. И сейчас вы поймёте почему.
Я сделал драматическую паузу, пристально глядя на поручика. Он молчал и, не суетясь, спокойно ожидал продолжения.
— Напавшие на меня террористы Титов и Агранович не виноваты, они и сами стали жертвами.
Услышав странное, полицейский удивлённо распахнул глаза, но не вымолвил ни слова, сохраняя выдержку. А я продолжил, разворачивая перед ним апокалиптическую и конспирологическую картину, — мне была нужна система безопасности, настроенная на выявление возможных иновременников в ближайшем окружении:
— Точно установлено, что ещё несколько дней назад оба несчастных были обыкновенными, вполне благонадёжными подданными. Они не состояли ни в каких организациях, ни в чём предосудительном никогда не участвовали и не имели порочащих контактов. Также удалось установить, что в обоих случаях их поведение резко изменилось после гибели близких. Самый напрашивающийся вывод вам известен: Титов и Агранович — члены некоей тайной секты и, перед нападением на меня, устроили кошмарное жертвоприношение. Однако привлечённые к расследованию специалисты предполагают иное: железнодорожники стали жертвой гипноза. Вы понимаете, что это значит?
— Но, кхм... — Полицейский мигнул и возбуждённо продолжил: — Тогда всё сходится, ваше императорское величество! В официально одобренной версии про секту я никак не мог полностью свести концы с концами. Титов и Агранович — проверенные специалисты на железной дороге, они не раз допускались к обслуживанию императорского поезда. И по какому-то совпадению вдруг оба оказались инфернальными сектантами, слово со страниц романа про индийских факиров! Но откуда в наших пенатах могли завестись негодяи, подобные открытым Слиманом тугам[4]? Да ещё сразу двое!
«Эвон куда его понесло... Но это к лучшему... — подумал я. — Ельницкий, услышав мои конспирологические домыслы, сам начал выстраивать новую версию!»
А поручик продолжал:
— Если же ввести в уравнение гипноз[5], то выходит, что неизвестные злоумышленники тщательно подобрали жертв — железнодорожников, имеющих доступ к вашей особе и одновременно нежно любящих своих близких. Далее, по-видимому, произошли ритуальные убийства и сеансы, во время которых испытавших сильнейшее потрясение несчастных загипнотизировали.
— Всё так, поручик! Блестящий вывод! — поощрительно кивнул я. — А подытожить сможете?
— Так точно, ваше императорское величество! — ответил Ельницкий. — Если эта версия верна, а она мне кажется вполне таковой, то это значит, что вы, ваше императорское величество, да и все иные члены августейшей фамилии и высшие сановники империи в опасности. Злоумышленники могут в любой момент отобрать и подготовить новых невольных террористов!
— Именно так, поручик. И это огромная проблема: как с ними бороться, мы не знаем. Методы гипноза неизвестны, цели преступников неясны. Конечно же, ОКЖ будут продолжать расследование и искать рецепты противодействия. Однако требуется создать внутреннее кольцо охраны. Я нахожусь на боевом посту и готов лично встретить неприятеля, но было бы верхом глупости пустить всё на самотёк. Вы согласны?
— Конечно, ваше императорское величество! — кивнул Ельницкий.
Мне показалось, что он хотел ещё что-то добавить, но не решился. Ну да это не важно — главное, что это я скажу: для дворянской чести предложение попахивает, но деваться некуда.
— Пока что, исходя из наших скудных знаний о противнике, существует лишь один вариант. Я решил создать в ближайшем окружении небольшую личную сеть для наблюдения и предотвращения возможных покушений. Так как основной нашей проблемой является то, что злоумышленники теоретически могут подчинить с помощью гипноза любого человека. При определённых условиях, разумеется, но условия эти нам неясны. Отсюда вывод: члены наблюдательной сети должны быть максимально автономны и неизвестны. Единственное связующее звено — это император, то есть лично я. Никто, кроме меня, не должен знать членов этой организации. К задачам секретного агента такой сети относится наблюдение за нетипичными личными особенностями окружающих меня людей. Должен сразу признать, дело не совсем чистое: агенту придётся негласно следить за личной, интимной стороной моих ближних. Но другого выхода нет. Главная задача — определить странные и необъяснимые изменения в личности или обратить внимание на трагедии с близкими фигурантов. Агенту следует проявлять деликатность, эмпатию, тонкое аналитическое чутьё и порядочность. Такого рода занятие может превратиться в весьма низменный инструмент сведения счётов — а сие недопустимо! Вы согласны стать одним из таких агентов? Моим личным агентом?
Предполагаемый конфидент помолчал, а потом, вдохнув-выдохнув, ответил:
— Я принял присягу, ваше императорское величество... Я согласен, хотя понимаю всю ту моральную тяжесть, о которой вы только что рассказали. Если об этом станет известно, меня ждёт отчуждение...
— Всё верно, но никто не узнает — я клянусь вам в этом. Благодарю за службу, отныне вы, тайно от всех, моим личным решением повышаетесь в звании. Поздравляю, штаб-ротмистр!
— Рад стараться, ваше императорское величество!
— Для всех вы по-прежнему поручик, но на самом деле только мы двое знаем правду. Когда операция будет завершена успехом — а в ином я не сомневаюсь — ваше старшинство в звании будет подтверждено с сегодняшнего дня. Также в ближайшее время я решу вопрос со всеми положенными штаб-ротмистру выплатами. Всё это будет из моего личного негласного фонда, разумеется.
— Рад стараться, ваше императорское величество! — повторил секретный штаб-ротмистр Ельницкий.
— Ну что же, приступайте к выполнению высочайшего задания. В случае выявления оговорённых странностей сразу же найдите способ уведомить меня лично. По понятным причинам я не буду вас выделять и давать право прямого доклада. Однако я думаю, что справитесь и так. В случае выявления подозрительных лиц ими крайне деликатно займутся специалисты из ОКЖ.
— Слушаюсь, ваше императорское величество!
— Ну что ж, отменно. Я, пожалуй, пойду. Если кто-то спросит, о чём разговаривали, то что ответите?
— Мы с вами беседовали об охоте и лошадях, ваше императорское величество!
— Да, я люблю иногда об этом поболтать. — Кивнув, я направился далее по парковой дорожке...
Во дворце меня уже заждался доктор Гирш, рядом с которым маячил обеспокоенный младший брат Николая Михаил Александрович. Сначала они попытались немного попенять за слишком долгую прогулку, но, видя моё неплохое состояние, успокоились.
— Мама́ наказала присматривать за тобой, Ники, — сказал улыбающийся Михаил. — Сегодня я буду твоим дежурным.
— Не волнуйтесь. Я преотлично надышался свежим утренним воздухом и теперь готов стоически лежать на кровати, время от времени принимая очередных гостей.
— Вижу, что вам уже лучше, государь. Но всё же следует поберечься — сотрясение головы коварная вещь, — заметил Гирш.
— Согласен с вами, Густав Иванович! Спасибо, Миша!
Откуда-то в памяти всплыла история, что некто в моём «прошлом будущем» времени каждый раз после сотрясения лежал в постели чуть ли не по две недели. Травмы головы у этого человека почему-то случались часто, но по какой причине — я не помнил.
Далее последовал медосмотр и очередное испытание — встреча с Аликс и вручение ей подарка на день рождения. Пришлось рассыпаться в комплиментах и прочих нежностях — в конце концов, Александра была не виновата в произошедшем с её молодым мужем... Наша беседа перетекла в совместный лёгкий первый завтрак.
Разговор не клеился, скакал с одного на другое. Многие вещи по-прежнему были мне неизвестны или неясны, приходилось юлить, уводить темы... Деваться некуда — учимся везде, где возможно, и обрывки информации текли в моё сознание, раскладываясь по полочкам.
Говорят, у успешных людей есть такой «синдром самозванца». В прошлой жизни он был мне не знаком, а вот теперь:
«Кто я ныне? Самозванец и есть...»
Который по-прежнему был в воле стихии — вокруг происходили некие события, управлять которыми у меня не получалось. В частности, абсолютно случайно я узнал, что панихида по Сергею Александровичу состоится послезавтра, 27 мая, а ещё на следующий день отпевание и помещение гроба с телом в Алексеевском соборе Чудова монастыря.
Затем Аликс начала жаловаться, что за время моей болезни и более раннего затворничества по церквям и монастырям всеми делами семьи и города стала заправлять властолюбивая Мама́.
Посетовав для вида, внутренне я остался равнодушен к этим вопросам и даже где-то позлорадствовал: «Пускай тешатся, пока я готовлю свои преобразования» …
Меньше проблем с общением!
А через некоторое время потихоньку стал закруглять разговор:
— Солнышко, мне так жаль, что на твой день рождения выпали подобные испытания. Уверен, что вскоре мы сможем наверстать упущенное… Я немного устал, голова начинает болеть — полежу, пожалуй, полчаса.
Аликс засуетилась и через некоторое время оставила меня одного, позвав Гирша. Напоследок ей удалось поцеловать меня, чем она привела меня в дополнительное замешательство:
«Ну как же мне от неё избавиться?.. Грёбаный Экибастуз!»
Отделавшись от Аликс, я немного отдохнул, унимая головокружение и небольшой приступ головной боли…
«Знал был добрый доктор Гирш, от чего меня действительно нужно беречь! Ха-ха-ха!..» — от последней мысли я даже улыбнулся.
Ожидаемый утром визит Лобанова-Ростовского пришлось перенести — голова изрядно разболелась, и я решил не рисковать и отдохнуть:
«Успею, всё царствование впереди… До самой расстрельной стенки в подвале, если раньше не убьют… Кхе-кхе…»
А где-то через час заглянули Гирш с Михаилом и сообщили, что ко мне пытались прорваться с докладом дворцовый комендант Гессе[6], генерал-майор Ширинкин[7] и командир Конвоя Мейендорф[8].
Из всех названных фамилий мне была известна лишь одна — Ширинкин. Он вроде как был начальником дворцовой полиции, но всё равно следовало уточнить все детали... Ну а о роли остальных догадаться было нетрудно — в общем, я сразу понял, что эти господа руководят силами царской охраны. Встреча с ними была необходимой, но день-другой потерпит, и, с одобрения Гирша, пришлось отказать.
«В принципе, этого визита следовало ожидать — после случившегося… Странно, что только сейчас пришли… — хмыкнул я про себя. — Ничего, пару дней потерпит, пока голова болеть не перестанет… Да и нечего без очереди ломиться с криками, что только спросить хотят. Ха-ха-ха…»
Время шло; немного отлежавшись, я решил навести более подробные справки о главных охранниках, а то даже имён не знаю.
Кряхтя, встал из кресла и добрался до лежащей на другом конце стола толстой подшивки полной росписи дворцовых служащих и прочих свитских, что дал мне на днях Танеев. Документ был выполнен чернилами от руки каллиграфически красивым почерком и читался так, словно был распечатан на принтере — могли предки!
Начав листать, быстро нашёл строку про дворцового коменданта: генерал-лейтенант Пётр Павлович Гессе… В таблице не были указаны обязанности, лишь личные данные. Но, судя по названию должности, я предположил, что пятидесятилетний, только что получивший новое звание и назначенный в свиту генерал-адъютантом дворцовый комендант может командовать всей царской охраной, поскольку Евгений Никифорович Ширинкин имел явно меньшее звание — всего лишь генерал-майор, а не лейтенант. И последним был странный казак с немецкой фамилией — командир моего Собственного Конвоя генерал-адьютант Александр Егорович Мейендорф.
«Ну что же, теперь смогу с ними побеседовать, надо будет выписку сделать на случай, если забуду…»
За размышлениями, призванными отвлечь от головной боли, незаметно для себя задремал, проснулся минут через сорок и почти сразу вновь появился доктор Гирш с письмом от Мама́. А затем, дождавшись, пока я его прочитаю, сказал, что в приёмной жаждут встречи князь Эспер Ухтомский, граф Дмитрий Шереметев и его брат Павел, князь Оболенский в компании Сандро и Бимбо[9]...
Отложив письмо Марии Фёдоровны, в котором она выражала желание встретиться сегодня, я, морщась от ноющей боли, спросил:
— И чего им нужно?
— Ваши друзья беспокоятся и желают проведать вас. Однако я не рекомендую этого делать
— С чем я согласен. Передайте, что я с радостью встречусь с ними завтра также в первой половине дня. Более того, передайте моим дорогим друзьям, что мы прогуляемся по парку.
— Государь, я снова вынужден предупредить вас об осторожности. Впрочем, завтра ваше состояние должно улучшиться.
— И я тоже на это надеюсь.
После ко мне пришла Аликс — уж её-то Гирш задерживать не посмел, да и я был с ним согласен. Мы поболтали на ничего не значащие темы — я при этом, конечно, больше слушал, что говорит супруга Ники. У Александры Фёдоровны был день рождения, но о празднествах приходилось забыть, чем я был весьма доволен…
«Не придётся опять со всем придворным обществом возиться пока… Здесь каждый разговор как схватка…»
Несмотря на то что я старательно делал страдальческий вид, разговаривать пришлось о многом и почти ни о чём — так как я снова больше слушал, чем говорил, поддакивал и утешал:
— Милая, мне так жаль, что твой день рождения был испорчен чередой трагических событий. Бремя императорской власти чуть не раздавило нас.
— Я помню, как ты не хотел всего этого, Ники, как хотел лишь семейного счастья… Но в последние дни ты сам не свой…
— Долг, солнышко, это всего лишь долг властителя и долг солдата. Я присягнул, заняв сей тяжёлый пост.
— Как жаль, что мы не успели уехать в имение бедного Сергея, там бы ничего этого не случилось, — вздохнула Александра Фёдоровна.
Так я узнал, что Ники с Аликс сразу после коронации планировали отдохнуть в имении Ильинское, «на даче» у ныне покойного дяди Сергея, а затем ближе к концу лета ещё был запланирован коронационный вояж по европам…
«Ну уж фигу… Я там уже нагостился, хватит!.. Не поеду никуда, лучше в Крыму побывать, вспомнить детские годы…»
— Не переживай, милая. Всё будет хорошо, хотя впереди ещё много трудов и забот, но всё решаемо. Думаю, что нам всё же стоит выехать на дачу после похорон. Почтим, таким образом, память дяди Сергея, заодно тебе следует поддержать сестру.
«И я от вас всех хоть ненадолго, но избавлюсь… А там видно будет…»
Хотя Гирш рассчитывал, что общение с супругой окажет на меня благотворное воздействие, случилось наоборот… От напряжения, которое я испытывал при общении с Александрой Фёдоровной, у меня ещё больше разболелась голова. К вечеру я полностью обессилел и просто лежал на кровати в полудрёме, даже не пытаясь листать доставленного ещё перед завтраком «Разбойника Чуркина».
[1] Я не знаю, что в реальности подарил Аликс Николай II, да и какая разница? Не в том дело.
[2] МФТИ находится в г. Долгопрудном, ближнее Подмосковье.
[3] К текущему моменту самозарядных пистолетов в широком обращении ещё не появилось — к 1896 году оружейники делали лишь первые шаги.
[4] Существование секты поклонников богини Кали тугов (иначе — тхаги или тхуги) открыл миру британский военный генерал-майор сэр Уильям Генри Слиман в 1835 году.
[5] В конце XIX века гипноз активно изучался. Первый Международный Конгресс по экспериментальному и терапевтическому гипнозу прошёл в Париже в 1889 году, так что неподготовленный к конспирологическим теориям житель конца XIX столетия вполне серьёзно отнёсся к версии своего государя.
[6] Пётр Павлович Гессе (18.02.1846–14.07.1905) — генерал-лейтенант, дворцовый комендант Николая II в период с 1896 по 1905 годы.
[7] Евгений Никифорович Ширинкин (16.9.1843–1918) — генерал-майор, начальник Дворцовой полиции с 1894 по 1905 годы.
[8] Барон Александр Егорович Мейендорф (1848–1907) — генерал-адъютант, командир Собственного Е.И.В. Конвоя с 1893 по 1906 годы.
[9] Друзья Николая II:
Князь Эспер Эсперович Ухтомский (14.08.1861–12.10.1921) — востоковед, даже востокофил. Путешествовал с Николаем II на крейсере «Память Азова». Ухтомский председательствовал в Русско-Китайском банке и в правлении Маньчжурской железной дороги.
Граф Дмитрий Сергеевич Шереметев (28.05.1869–25.11.1943) — полковник Кавалергардского полка, флигель-адъютант. Друг детства Николая II (из тех друзей, что за ухо — да в музей). Ничем себя не проявил, а после отречения бросил царя и через какое-то время сбежал за границу.
Князь Николай Дмитриевич Оболенский (24.11.1860–23.12.1912) — флигель-адъютант, сопровождал Николая во время восточного путешествия 1890-1891 годов, ничем особым не выделялся, но по отзывам современников был честным человеком, что уже не мало. Имея доверие царя и вдовствующей императрицы, князь Оболенский занимался различными финансовыми и контрольными вопросами.
Интерлюдия I
Где-то в предместьях Лондона
— Что скажете о череде этих странных событий, сэр Джон? — маркиз Солсбери посмотрел на одного из приглашённых гостей.
Недавно назначенный начальник управления разведки Джон Чарльз Ардаг поставил бокал с бренди на стол и ответил:
— Сэр, я более занимаюсь военными вопросами, но вы, я полагаю, хотите составить полную картину?
— Верно, продолжайте, прошу вас.
— Если говорить о военной стороне вопроса, то после коронации и череды неприятных событий, закончившихся покушением, император Николай пока никаких значимых решений не принимал. По крайней мере, у меня такая информация отсутствует. И как нынешняя ситуация повлияет на турецкий, индийский и южноафриканский вопросы, сказать сложно — здесь я вам не помощник. Однако нашей агентуре удалось выяснить некоторые подробности нападения на императора на железнодорожной станции Сэргиэфф.
Собравшиеся в просторном классическом кабинете заинтересованно переглянулись.
— Мы слушаем вас, сэр Джон, — кивнул премьер-министр Великобритании Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, 3-й маркиз Солсбери.
— Нам точно известно — русская политическая полиция считает, что покушение не связано с протестами их рабочих и известными революционными движениями. Так что это грязное дело не результат действий ваших подопечных, мистер Джеффри, — Ардаг кивнул одному из джентльменов. — Покушение устроили какие-то фанатики, в России есть множество сект, отколовшихся от ортодоксальной церкви.
— Вот как? Неизвестная сила вмешалась в игру и чуть не перевернула нам уже разложенную партию, — удивлённо заметил маркиз Солсбери.
Сидящий в стороне от ярко освещённого стола мистер Джеффри промолчал, однако у прочих джентльменов имелось что сказать, и обсуждение русской политики кабинета маркиза Солсбери изрядно затянулось, а затем, по дороге домой, премьер-министр долго ещё размышлял над нюансами будущих переговоров с выжившим в неожиданном и не ожидаемом покушении Николаем.
Королевский дворец, Берлин
— Мой дорогой Бернхард! — Император энергично ходил по кабинету, заставляя «нового Бисмарка» — министра иностранных дел фон Бюлова — постоянно крутить головой, сопровождая патрона взглядом. — Ты должен приложить все силы для того, чтобы русские вышли на английский след в этом деле. Я лично напишу Ники письмо!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге