Новая прошивка императора - II

Пролог

Где-то в предместьях Лондона

Премьер-министр Великобритании Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери недовольно смотрел на своих гостей:

— Что скажете, господа?

Начальник управления разведки Джон Чарльз Ардаг встрепенулся первым и, поставив бокал с бренди на стол, ответил:

— Сэр премьер-министр, к сожалению, после событий 4 июня, царские жандармы предпринимают самые чрезвычайные меры, несколько наших агентов провалились, а остальные вынуждены проявлять крайнюю осторожность. Нам пока не удалось установить истинных заказчиков дерзкого нападения в Кремле.

— Ясно… А вы что скажете, мистер Джеффри? Маркиз Солсбери повернулся к неприметному сотруднику Министерства иностранных дел.

— В Петербурге и Москве произошли экономические стачки, полиция жёстко навела порядок на улицах и оттеснила рабочих на фабрики. Все пытавшиеся выдвигать политические требования активисты или арестованы, как заявлено «до выяснения», или прекратили деятельность.

— Прекратили деятельность? Что это значит?

— Сэр, манифест 4 июня сильно изменил расстановку политических сил в России. Среди оппозиционных кругов пока что наблюдается смятение и попытки осмыслить новую картину мира.

— Гхм, да. Вероятно, так и должно быть. Но что же ваши подопечные? Есть хоть какая-то информация о заговорщиках?

— Мы же только начали новую большую игру[1] — очень мало данных, сэр. В сущности, их и нет, несколько наших агентов в революционной среде сообщают, что среди покушавшихся в Кремле было много пострадавших в давке на Ходынском поле.

— Не понял, как раненные могут так резво выступить?

— Сэр, речь не о калеках, а о тех, кто потерял в давке близких.

— Они так разозлились на императора, что решили его убить?

— Сэр, мотивы их действий нам пока установить не удалось.

Маркиз Солсбери кивком показал, что принял доклад мистера Джеффри, и глубоко задумался…

— Мало сведений, джентльмены. Это очень плохо, как нам принимать решения? Впрочем… — Премьер-министр обвёл взглядом Ардага, Джеффри и остальных молчаливо присутствующих лордов. — Впрочем, хорошо, что есть ещё иные способы взаимодействия с русскими аристократами. Князь Лобанофф-Ростовски[2] сообщает, что на императора оказывают давление две новые партии. Лидер сторонников радикальных экономических реформ Витте — он требует свободной торговли и полного снятия ограничений для капитала, а ещё есть консерваторы, желающие сохранять политику предыдущего царствования. Их предводитель Победоносцев отправлен императором в ссылку.

— Сэр Сесил, думаете, именно он пытался сорвать обнародование манифеста? — скрипучим голосом спросил один из молчавших ранее лордов.

— Вероятно есть некие связанные с ним силы. Князь Лобанофф-Ростовски также сообщает, что одним из сторонников так называемой «starini» в России был и погибший при нападении дядя императора. Возможно, для него это была трагическая случайность…

— Интересная версия, сэр Сесил.

— Но, к сожалению, это лишь догадки. Надеюсь, что Джону и Джеффри удастся выяснить точнее… А пока мы видим, что сторонники реформ побеждают. Император Николай склонен также к улучшению отношений с Англией, однако его весьма беспокоит вопрос безопасности хлебного вывоза из Одессы. На его правительство сильно давят крупнейшие латифундисты, многие из которых как раз и являются яростными консерваторами.

— То есть если мы окажем Николаю некоторое содействие, это укрепит у власти Витте? Но он же из французской партии!

— Для нас важно, что он не допустит сближения с императором консерваторов, а среди них много тех, кто помнит Берлинский конгресс! Князь Лобанофф-Ростовски пишет, что граф Игнатьефф положил на стол царю проект продолжения экспансии в Афганистане и Монголии. В МИДе его не поддерживают и выступают за решение турецкого вопроса.

— Сер Сесил, надеюсь, мне не требуется вам объяснять, что оба варианта развития событий для нас неприемлемы? — сказал лорд с аккуратной бородой «а-ля царь Николай».

— Ваше…

— Не нужно. — Прервал премьер-министра «noname-лорд», и Солсбери немедленно поправился. — Сэр, мы постараемся удержать русского медведя, у меня есть что предложить императору Николаю. А если не получится, то найдём чем занять его на Тихом Океане…

Королевский дворец, Берлин

Кайзер на третий раз перечитывал письмо своего августейшего кузена. Время от времени он поднимал голову и невидяще смотрел куда-то в окно. Наконец, встряхнувшись, Вильгельм повернулся к министру иностранных дел рейха Бернхарду фон Бюлову:

— Ники с воодушевлением отнёсся к моим идеям о противодействии жёлтой угрозе! Он рыцарственно готов стать щитом цивилизации. Но вот просит за это довольно много. Непомерно много. Да ещё эти беспорядки… Удалось выяснить, кто за ними стоит?

— Пока нет, мой государь. Корпус жандармов в России лютует и приходится действовать очень осторожно. Наша агентура в Англии сообщает о появлении консервативной оппозиции царю — они хотят возвращения к политике его отца.

— И к прежним отношениям с Германией? Ну уж нет, я не позволю!

Вильгельм экспрессивно вскочил и начал ходить по кабинету.

— Кузен мне ещё потребуется для того, чтобы таскать каштаны из огня!

— Согласен, мой государь. Нам нужно пойти навстречу царю. В конце концов, крупные поставки промышленного оборудования и участие в стройках выгодны и Германии. А вот вопрос с проливами очень чувствителен, хотя я полагаю, у нас есть что попросить взамен.

— О чём ты говоришь, Бернхард? Мы и так рискуем, усиливая русскую промышленность! Если русские окажутся на Босфоре, то все железнодорожные проекты в Османской империи окажутся под угрозой! Наше проникновение на юг окажется под угрозой!

— Мой кайзер, сегодня русские довольно жёстко ведут себя в железнодорожном вопросе в Турции, они фактически запретили строительство дорог на Кавказе и в Персии. И у нас появляются возможности...

— Да, Бернхард, это доставляет нам неудобства, хочешь поторговаться? Но насколько оправдано? Встав на Босфоре, они возьмут нас за горло, чего будут тогда стоить те железные дороги.

— И всё же я ещё раз готов повторить, мой кайзер! Император Николай предлагает компромиссное решение и ограниченное присутствие. Им всего лишь нужно контролировать выход в Чёрное море и русские готовы удовольствоваться территорией в Азии.

— Да уж, в Азии им самое место... — хмыкнул кайзер. — Хорошо, я напишу, что готов участвовать в промышленных проектах Ники. А насчёт Босфора нужно ещё подумать, ограниченное присутствие лишь разожжёт аппетит.

— Не стоит забывать, мой кайзер, о том, что это будет чувствительным щелчком по длинному английскому носу. А что касается аппетита — то император принял ваши идеи о продвижении в Азию.

— И то верно, Бернхард. Мне нужно взглянуть на карту — что это за место такое с варварским названием Пойраз?

— Это греческое слово, мой кайзер. — Фон Бюлов, услужливо, но одновременно сохраняя достоинство истинного немецкого аристократа, подошёл к одному из шкафов и снял с полки географический атлас. — Оно обозначает Северный ветер...

[1] В текущий период массовое революционное движение в России отсутствует. Имеет место «пересменка»: народовольцы и прочие поляки разгромлены, а эсеры и большевики-меньшевики ещё не появились — существуют лишь их протоячейки в виде локальных кружков. Кроме того, надо отметить — автор далёк от мысли, что весь будущий революционный движ экспортирован к нам из-за рубежа, наоборот, эта книга пишется в уверенности, что главные причины сугубо внутренние. Но англичанка обязательно должна гадить!

[2] Лобанов-Ростовский был сторонником сближения с Англией, а значит, вполне подходил на роль неофициального канала слива сплетен.

Интерлюдия l

Юрка

Жизнь в Москве оказалась не сахар. Юрка пришёл сюда в мае, пришёл не один, а вместе с дружной ватагой родичей, которые каждое лето жили в отходе, с подённой и иной работы. Вот и он, как подрос, увязался за отцом, старшими братьями и дядьями.

Да и год-то был особый — коронация! Новый царь ныне в России и все родичи радовались случаю побывать на празднике, да получить царских подарков. Радовался и Юрка, только обернулось всё страшной бедой. В давке его быстро оттеснило от своих. А затем толпа, словно бы превратилась безжалостного молоха, о котором Юрка слышал несколько раз от деревенского священника.

Тысячеглавое, тысячерукое и тысяченогое чудовище схватило его, стиснуло, сдавило нутро, не давая дышать… И бросило к бревенчатой стене торговой палатки, где шла раздача царских кровавых гостинцев…

Впрочем, это он уже потом про кровавые гостинцы услышал, а в тот момент ему повезло, какой-то крепкий мужик ловко выдернул мальца из удушающих объятий, а другие добрые люди затолкнули Юрку на крышу…

Отец и остальные исчезли, остался лишь дядька Федот из соседнего села, дальний родич матери. В давке он потерял двух сыновей и прихватил Юрку с собой, в горе уходя от ставшего местом жуткой давки царского праздника. Но гибель родных не могла отменить необходимость добывать пропитание себе и зарабатывать на прожитьё оставшихся на селе семей. Остановились они в каком-то месте-казарме — заставленной нарами большой зале-«сороковке»[1], которая была населена такими же крестьянами-отходниками.

Дядька пошёл на фабрику разнорабочим и пристроил племянника рядом. Саднящая душевная тоска по родным никак не проходила, лишь замещаясь на время усталостью от тяжёлой и опасной работы — в первый же день произошёл несчастный случай: молодого парня, всего лишь на три-четыре года старше Юрки, затянуло в приводные ремни, от которых вращались многочисленные станки и сильно переломало.

Повезло, что жив остался!

А ранним утром пятого дня снова всё изменилось, дядька Федот резко проснулся и поднялся на нарах, схватившись за голову и застонав:

— Болит… Пить…

Голос его был пугающе незнаком, но перепуганный Юрка бросился в коридор к баку с питьевой кипячёной водой. Одной кружкой дядька не удовлетворился и медленно, по стенке добрался до уборной, где извёл, наверное, целое ведро, плеща на лицо и обливая голову. А затем он посмотрел невидящим взглядом и спросил:

— Ты кто?

— Так я же племянник твой, дядька Федот. Что случилось? — Ответил Юрка и понял, что падает во тьму.

Он ощутил, как его душу пытается пожрать кто-то голодный, сознание медленно угасало, но откуда-то взялись силы бороться, и Юрка вернулся, выбросив упыря за край небытия. Открыв глаза, он снова увидел дядьку, который равнодушно стоял и смотрел на упавшего племянника, а через какое-то время спросил ещё раз:

— Ты кто? — и добавил непонятно, — Вир бист ду?

— Так Юрка я, — повторил озадаченный парень.

Федот молча кивнул и пошёл по казарменному коридору обратно в общую комнату-сороковку. Ничего не понимающий Юрка поспешил за ним. Оказавшись у своих нар, Федот, не разговаривая, собрал небогатые пожитки в мешок и также молча направился к выходу.

— Дядька Федот? Ты чего? — Юрка только и успел, что подхватить драные армяк, шапку и лапти, более у него ничего не было и босиком поспешил за родичем. — Мы куда? Только лишь устроились?

Но Федот молчал, а уже на крыльце повернулся и тихо сказал:

— Не ходи за мной.

Но Юрка не отставал, шёл за взбаламученным непонятной хворобой Федотом, к которому постепенно присоединилось ещё несколько отходников из их казармы. О чём-то посовещались, и дядька повернулся и махнул рукой:

— Ладно, пошли…

Жизнь изменилась.

Они поселились в глухих и опасных закоулках Хитровки, дядька вообще не обращал внимания на Юрку, занимаясь чем-то непонятным. А через два дня вокруг Федота собралась целая ватага таких же странных крестьян и рабочих, и ещё через два дня все оказались на панихиде по убитому в Сергиевом Посаде великому князю Сергею Александровичу.

— Они… мы истово молились, начали ещё за два дня до панихиды собираться с хоругвями, ходили по церквям. Дядька Федот ничего мне не объяснял, молчал, но и не гнал… Затем у них — у тех мужиков с окрестных сёл, кто был рядом, стало появляться оружие, я не понимал зачем. Да мне и не рассказывали, как другим.

— Кому другим?

— Среди выбравшихся из давки мужиков были и бабы и иные молыги[2], такие как я. Видел, что есть такие, кто тоже не понимает ничего, но все мы ходили на службы и потом также пошли в Кремль. Там провели несколько дней, кто-то из наших ходил по городу в других местах, а затем все собрались как на крестный ход и направились к царю.

— С оружием? — Хмурый следователь строго посмотрел в глаза потерянного Юрки.

— Да, прятали его в одежде, в ином тряпье, ружья были и левольверты.

— А ты что ж? Не понимал, что шли государя убивать?

— Так не говорил мне никто! — Закричал Юрка и неожиданно для себя всхлипнул.

Нервы подростка были на грани, слёзы покатились по лицу, а он вспоминал... Вспоминал и рассказывал, как шедшие плотной колонной мужики принялись молча выхватывать оружие. Как затрещали выстрелы и как начали со всех сторон наседать на колонну солдаты и казаки, как он, страшно испугавшись, бросился куда-то в сторону, как визжали немногие бабы в колонне. Как дядька Федот размахивал леворвертом и затем, после удара шашкой по голове, упал на камни. А следом завалился с лошади зарубивший его казак, получив в упор картечный выстрел.

Допрашивали Юрку долго, давая отдохнуть и часто начиная всё сначала. А затем, в очередной раз дверь допросной открылась и вошёл новый человек в гражданском платье, но с хищными глазами профессионального охотника на людей — за прошедшие две недели в заточении, Юрка уже насмотрелся и поднатаскался на такие вещи.

Человек наклонился к следователю и что-то быстро зашептал на ухо, полностью расслышать не удалось, явственно прозвучало слово «САМ»…

В допросе сделали перерыв, Юрку покормили и даже сводили в господскую полицейскую уборную, где его по-быстрому привели в кое-какой порядок, умыв и заменив одежду. Напуганный подросток догадывался, что очередной допрос будет проводить кто-то в больших чинах, и не знал, чего ожидать далее.

— Да ты не менжуйся, — сказал следователь, заново устраивая Юрку за столом в допросной.

А на самом столе появилась диковинная вещь — вроде лампы, но странной… Разглядеть не удалось, после неожиданного щелчка лампа зажглась и начала слепить — ведь ярчайший свет от неё бил прямо в лицо…

— Не дёргайся, ничего страшного не случится, — сказал следователь.

Открылась дверь, и в полутёмной допросной появился ещё один человек, Юрке никак не удавалось его разглядеть, но он смог заметить, как вытянулся следователь.

— Без чинов. Оставьте нас наедине.

Снова хлопнула дверь, и после короткой паузы неизвестный человек произнёс:

— Можешь обращаться ко мне «ваша милость». Рассказывай.

— Что ж рассказывать, ваша милость?

— Всё, что с тобой случилось. Как попал в компанию к цареубийцам и как оказался здесь…

— Ладно… — Задумчиво произнёс новый следователь, после рассказа Юрки, и резко спросил, как залаял: — Вир бист ду? Ду кеннст херрен Макс? Антворте шнелль! Вен ду лебен вилст!

— Я не понимаю, ваша милость, — прошептал измученный Юрка.

— Вижу… А повтори-ка ещё про то, как у тебя душу хотели утащить…

[1] Сороковка — общий зал в рабочих казармах на сорок человек.

[2] Молыга — несовершеннолетний подросток, говор тверской губернии.

Глава I

Июнь выдался жарким во всех смыслах. После того, как правительство перестало разгонять стачки, оставив их разрешение внутри фабрично-заводских территорий, случился своеобразный бунт промышленников — на Путиловском заводе объявили локаут, массовое и полное увольнение всех рабочих[1].

Формально владельцы завода, среди которых, к слову сказать, был и французские инвесторы, были в своём праве. Ведь я сам неоднократно заявлял о том, что взаимоотношения хозяев и наёмных работников — вопросы сугубо экономические и частные и в их решении государство не должно вмешиваться.

Но жизнь меня тут же поправила: одномоментно в столице империи без средств к существованию, и без жилья оказалось более двадцати тысяч озлобленных человек.

«Как бы они мне Зимний дворец штурмовать не принялись…»

Иными словами, нарождающиеся акулы местного капитализма с ходу постарались поставить мне пат! Но обдумав вопрос, я не стал пороть горячку и телеграфировал Витте поручение, который к этому времени уже вернулся в Петербург…

Из-за непредвиденной задержки выехать на фабрики удалось ближе ко второй половине дня. Визит получился сокращённый, но познавательный: посетили газовый завод[2], Трёхгорную мануфактуру[3], металлургический завод Гужона[4] и к вечеру были в правлении общества механических заводов братьев Бромлей[5], где собралась депутация хозяев крупных предприятий.

Промышленники снова принялись жаловаться на то, что «правительство», так они дипломатично имели в виду лично меня, потакает забастовщикам. Пришлось ещё раз объяснять свою позицию:

— Господа, вам придётся договариваться с работниками, а не уповать на военную силу государства, войска и полиция не будут воевать с моими же подданными. Но при этом вы уже наверняка осознали, что я отменяю все изжившие себя ограничения на ведение дел. Да, вам придётся потратиться, но и возможности при этом открываются неизмеримо больше. Отмена выкупных платежей создаст в ближайшие годы значительный прирост потребностей. Кроме того, правительство намерено реализовать несколько больших строек, и там для вас тоже найдётся доля… Кто-нибудь из вас думал, кому он будет продавать продукцию через два-три года? Я прямо сейчас создаю для вас огромный внутренний рынок, господа. Думайте господа! Кто успеет встроиться в новые условия, то и будет на коне! Думайте!

Ночь я провёл вместе с выведенной из операции Зоей, жизнь определённо стала налаживаться. Правда, рано утром, пришлось её скрытно проводить из спальни, но всё прошло почти благополучно.

— Ты меня только для этого и вытащил из тюрьмы? — Прошептала Зоя, собираясь в полутьме.

— Хотел бы я, чтобы было так. Но я знаю, что ты желаешь гораздо большего. Хочешь возглавить особый женский отдел тайных операций?

— Что? — Ошеломлённо переспросив, замерла она. — Это… Это весьма…

— Грязная и неприличная работа? Всё верно… Но именно поэтому здесь требуется человек долга, большой воли и готовности к самопожертвованию.

— Думаешь, я такая?

— Ты лучше…

— И как это будет?

— В моей имперской администрации уже несколько дней существует департамент статистики, личная секретная служба. Будет у тебя особый отдел, и ввиду деликатности вопроса создадим его тайно. Хочешь стать штабс-капитаном, точнее, титулярным советником ОКЖ?

— Я подумаю, — чувственным голосом ответила Зоя. — Проводи меня в моё тайное узилище…

— Ох, ну и скажешь…

— Буду там томиться до следующей ночи…

День прошёл за потоком документов и телеграмм. Витте не смог быстро договориться о прекращении локаута, и я даже заподозрил премьера в потакании этой фронде — ведь он с французами был «в доле». К вечеру, поняв, что дело не движется, а более двадцати тысяч рабочих, выкинутых вместе с семьями на улицу, начинают закипать, отправил телеграмму Мама́.

В которой по-сыновьи жаловался ей, что французы совершают полное безумие, ибо, восстав против царской власти, сами толкают меня к союзу с германцами! А между тем я провёл в России изменения, близкие по духу к французскому устройству — по крайней мере, настолько близкие, насколько это было возможно.

Далее, примерно то же самое я сообщил французскому послу уже лично, вызвав его в Александрининский дворец, благо что дипломаты до сих обретались в Москве.

И, наконец, привлёк к решению вопроса Трепова, дав поручения жандармам проехаться по местам работы и домам владельцев и администрации и позадавать разные наводящие, а местами и душеспасительные вопросы…

На следующий день в Петербурге начались конструктивные переговоры между администрацией Общества Путиловских Заводов и внезапно созданным профсоюзом фабрично-заводских рабочих Петербурга.

И всё же июнь выдался жарким во всех смыслах: Россия ещё не бурлила, но уже побулькивала, а мне, кроме решения вопросов жизни и смерти, пришлось ещё скрывать некую связь… Понятно, что многие знали, но после некоторых настойчивых советов старались молчать. Практически сразу выяснилось, что конспирация не сильно-то и помогла — от Аликс стали приходить панические письма, более того, она выезжала обратно в Москву, чтобы участвовать в наших похоронах очередных убитых «родственников».

Пришлось мне переводить новый засекреченный отдел из Александрининского дворца в одно неприметное место и тщательно зачищать все иные следы.

Несколько дней траурных мероприятий прошли непросто, кроме Аликс, мне активно выедали мозг Мама́ и прочие родственники с иными приближёнными к «семье» аристократами. Но в целом перетерпел я это достаточно просто, ибо, во-первых, уже вжился «в местность» и на фоне всех событий не парился про разоблачение, а, во-вторых, все эти люди были мне чужими и не могли чувствительно залезть в душу грязными сапогами. Однако, чтобы решить вопрос окончательно, пришлось устроить небольшой «семейный скандал» и силой отправить Аликс в Петербург:

— Дорогая, к сожалению, ты пока не поняла, что на мне теперь огромный, неподъёмный долг перед державой. Я этого не ожидал и не хотел, но так случилось и теперь всё изменилось!

— Поэтому ты завёл себе девицу прямо во дворце?

— Это поклёп, сто раз уже говорил! Успокойся! Ты с дочерью едешь в Петербург, а мне придётся сделать небольшой вояж по России, поеду в Тулу, а затем в Нижний Новгород… Далее посмотрим, возможно, будет Новороссия.

— Тогда уж отправь нас в Ливадию и добирайся туда после деловых поездок.

— Возможно, мы так и поступим, но решим это позже, солнышко…

Жаркий июнь близился к концу, когда Аликс выехала в Петербург, а мой поезд отправился в Тулу, хотелось лично ознакомиться с тамошними заводами.

Комфортабельный императорский вагон-салон стучал на стыках, лёгкий ветерок врывался в открытые окна и хоть и немного, но разгонял летнюю жару. А я «наслаждался» ворохом мутных документов — работа царя оказалась сродни кропотливым научным изысканиям, помноженным на бухгалтерское дело. Витте снабдил меня в дорогу справками и выписками по финансовым, торговым и биржевым вопросам, вдобавок от Трепова я получил всякое-разное про подпольные революционные кружки и сейчас пытался свести к одному знаменателю обрывки своих знаний и «местную базу данных».

Дело шло, но до каких-либо вменяемых выводов было ещё далековато… Через пару часов закрыл все папки и встал из-за стола — захотелось сменить обстановку. Выбравшись в салон, немного погулял по вагону, а затем устроился на диване. После сухих отчётов хотелось живого общения и каких-то «великих дел».

— Владимир Дмитриевич, давеча вы рассказывали о своём прожекте по строительству плотины через Керченский пролив? — спросил я дежурного секретаря Менделеева-младшего.

— Да, государь. Это очень полезное дело. Можно поднять уровень Азовского моря, затопить болотистые низменности…

— Звучит интересно, да… Но меня терзает иная задумка, хоть и сходная, но мнится более полезная.

— Какая же, государь?

— Дамба через Татарский пролив. Сахалин может дать нам несколько удобных незамерзающих портов на Тихом Океане, да и прочих богатств в том крае изрядно. Но сейчас русский Дальний Восток — это тупик.

— Интересная задумка, но ведь она гораздо более сложная. Там почти нет населения, кто будет производить работы? И наверное будет лучше строить дамбу в проливе Невельского?

— Вот и изучите вопрос подробнее, Владимир Дмитриевич. Очевидно, что сложностей много, но выгоды весьма существенны. Возьмётесь проработать проект?

— Конечно, государь.

— Отменно…

Дорога продолжалась, а я, сидя в салоне, думал о Зое, и что-то машинально черкал на листах бумаги. Постепенно там стали появляться похожие на виденные мной в Москве казармы наброски. Надо сказать, что посещение Трёхгорной мануфактуры, где я заглянул в жилища рабочих, произвело впечатление…

Добротные многоэтажные кирпичные дома на стальном каркасе, коридорная система, отдельные комнаты для семейных, большие залы для нанятых подённо разнорабочих, общие кухни с огромными дровяными печами, продуктовые комнаты, объекты, как их будут звать в моё время, соцкультбыта. Тогда я иронично подумал:

«И эти люди запрещали мне ковыряться в носу… Хе-хе».

Помнится, и я сам долгое время разделял глупое мнение о злобных и тупых большевиках, которые сначала загнали всех в коммуналки, а потом переселяли в хрущёвки. Затем, конечно, поумнел, а, посмотрев на заграничное житьё-бытьё, поумнел ещё больше, но в казармах у меня буквально заново открылись глаза.

Для простого фабрично-заводского населения царской России порицаемый в будущем коммунальный быт привычен, да и вообще являлся естественной формой обитания. А казармы, несмотря на этакое военно-мобилизационное название, оказались вполне комфортными. Да, комнаты могли быть чуть больше, да и на кухнях не помешали бы примусы вместо печей, не было ещё электрического освещения. Но зато были вода и канализация… В коридорах даже стояли баки с кипячёной водой!

Ясно, что так далеко не везде, а кое-где так и вообще днище! Но ведь фактически это заданный уровень, планка для подражания!

Хмыкнув по поводу неожиданных воспоминаний, я собрал исчёрканные листы в аккуратную стопочку, поставил условную пометку и отдал секретарю для помещения в архив. В отсутствие компьютеров пришлось завести особую систему сохранения внезапных идей и прочих записей.

До Тулы добрались за пять часов, и к вечеру я остался на ночь в доме местного губернатора.

А следующие несколько дней прошли в поездках по разнообразным производствам — посмотреть, конечно, было на что! Наипервейшем из всех был Императорский Тульский оружейный завод, где уже несколько лет как освоили выпуск новейших винтовок Мосина и револьверов Нагана. Руководил заводом генерал-майор Александр Владимирович Кун[6], а его помощником по технической части числился полковник Николай Николаевич Фёдоров[7].

Услышав последнюю фамилию, я сразу сделал стойку, заподозрив, что познакомился с автором автомата Фёдорова[8]. Уже в процессе экскурсии по заводу, мне стало ясно, что об автоматическом оружии здесь пока не думают.

«А пора бы и поставить вопрос…»

— Господа, а что вы считаете насчёт выпуска автоматического оружия? Я говорю про пулемёт.

— Сложное изделие, ваше величество, — быстро ответил Фёдоров.

— Да и насколько я знаю, ГАУ пока не имеет таких планов и ведёт некоторые закупки у господина Хайрема Максима, — добавил Кун.

— Всё верно, господа. И патронов изрядно потребляет, но я полагаю его необходимым оружием для русской армии.

Далее у нас состоялся долгий предметный разговор о путях создания пулемёта. Первоначально оба моих собеседника были сдержанны, напоминая о неизбежных проблемах с боеприпасами, в случае массового применения этого вида вооружений, но постепенно втянулись в обсуждение деталей.

— Создайте для России новое оружие, господа. В этом вы будете иметь мою полную поддержку…

На осмотр завода ушёл целый день. Кроме цехов, мне показали арсенал со старинными фузеями, бережно опекаемую Куном школу мастеров и новейшую химическую лабораторию, где занимались материаловедением — я немедленно выделил специальный грант на закупку дополнительного оборудования и наём лаборантов сверхштатно.

Расставались довольные друг-другом, я предвкушал появление через пару лет собственного пулемёта, а мои визави были чрезвычайно польщены вниманием императора и категорическим разрешением обращаться напрямую в секретариат С.Е.И.В ИА в случае каких-либо вопросов.

Ночью не спалось, я смотрел в открытое по жаркому летнему времени окно и думал…

«Казалось бы, всё просто: вокруг, несмотря на разного рода проблемы, мощнейшая империя! У нас весьма неплохой золотой запас в 848 тонн, завершается денежная реформа по привязке рубля к золоту, развитая биржевая торговля, русские бумаги в Европе считаются „голубыми фишками“! Бери и создавай оружие, строй заводы, готовься к будущим войнам… Так какого хрена всё это просрали?..»

— Я слышала, ты раньше много курил? — Зоя обняла меня со спины, а её руки легли поверх моих ладоней, попусту разминавших папиросу.

— Это было в прошлой жизни, как и многое другое.

— Другое?.. Мне страшно, я чувствую, что заняла чужое место.

— Брось. Мой брак — это дань традиции и долг, который я выполнил перед родителями.

— А как же наследники? Ты не можешь вот так с ней порвать, я всё понимаю и буду в тени. Но мне страшно…

— Сейчас ты узнаешь ещё одну государственную тайну, — хмыкнул я и повернулся к Зое.

Возможно, не стоило этого делать, но невозможно держать в себе всё… Иногда требуется хоть как-то выговориться. Таковы уж привычки человека из будущего.

— Готова? Хотя ты и так уже знаешь много секретов, любимая. У моих с Аликс детей нет будущего, она больна королевским недугом, который передался от её проклятой бабки. Ты слышала о гемофилии? У всех её потомков мужского пола, сыновей, внуков и правнуков не будет свёртываться кровь и они смогут прожить не более двадцати-тридцати лет[9]. Она прокляла мою ветвь Романовых.

— Какой кошмар, но зачем ты женился?

— Дураком был… Да и не знал об этом никто тогда, а вот сейчас я знаю. Нужны ли мне дети от Аликс? Думаю, ты понимаешь какой ответ…

— Бедный Ники, — рука Зои потянулась к моей щеке.

Утро раскрасило спальню в розовый цвет, а я лежал в постели, слушая мерное дыхание Зои. Внезапно дверь распахнулась и в комнату зашла Аликс, за её спиной маячили Бимбо со злобно улыбающимся Ник Ником.

Всё случилось довольно стремительно: пока я пытался сообразить, что происходит, Аликс рывком приблизилась, и оказалось, она уже сидит на Зое сверху.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал я.

Аликс улыбнулась, и я увидел длинные сверкающие вампирские клыки.

— Мне нужна её кровь, солнышко. И у нас тогда всё будет хорошо!

За её спиной гнусно улыбался Бимбо.

— Стой!.. — закричал я, пытаясь нащупать под подушкой револьвер…

И проснулся.

Зоя уже одевалась, чтобы затемно уйти к себе.

— Извини, я не хотела тебя будить. Отдохни ещё, у тебя будет трудный день.

— Хорошо, люблю тебя, — прошептал я, поворачиваясь на другой бок и закрывая глаза.

В Туле мы пробыли ещё три дня. Я осмотрел изрядное количество заводов и заводиков, а также посетил приём, который устроил местный губернатор.

А затем комфортный императорский поезд отправился обратно в Москву с тем, чтобы потом от неё повернуть к Нижнему Новгороду. Я смотрел в окно на проплывающие мимо городские предместья и думал о другом поезде, на котором следом ехала дополнительная охрана и вспомогательные службы, включая полевое отделение департамента статистики.

— Познавательное путешествие господа, — сказал я спутникам, держа в руках стакан с крепким чаем. — Познавательное и полезное, именно в Туле куётся значимая доля нашей имперской силы.

— Отлично сказано, ваше величество! — Закивали сопровождающие меня секретари, адъютанты и прочие генералы.

— А вы обратили внимание, на огромную разницу в положении рабочих на тамошних заводах?

— А как иначе, государь? — Ответил Танеев, который, несмотря на наличие дежурных секретарей, постоянно старался крутиться рядом и давать множество советов. — Ведь на Императорском оружейном заводе лучшие мастеровые с золотыми руками. Левши! Труд оружейников сродни искусству художников и музыкантов. Они работают так, словно их пальцы извлекают из металла сокрытую музыку.

— Изрядно, — кивнул я. — Сразу видно, Александр Сергеевич, что вы человек не чуждый прекрасному. Но по-вашему выходит, что какие-нибудь литейщики или жестянщики на фабрике Баташёвых не имеют таких высоких талантов?

— Быть может, кто-то из них и имеет, но таланты эти не огранены и не известны, государь. Так случается сплошь и рядом.

— И снова вы правы, Александр Сергеевич, но всё же… — Я надолго замолчал и опять принялся черкаться на чистых листах бумаги.

[1] Локаут — массовое тотальное увольнение сотрудников предприятия, обычно предпринимался в ответ на забастовки. В реальной истории с локаута на Путиловском заводе началась февральская революция.

[2] Московский газовый завод был запущен в 1866 году для производства светильного газа. Сейчас это памятник промышленной архитектуры, помещения завода переоборудованы в бизнес-квартал «Арма».

[3] Знаменитое текстильное предприятие, производство было переведено из Москвы, теперь там бизнес-квартал.

[4] Ныне это Московский металлургический завод «Серп и молот».

[5] Сейчас это Московский станкостроительный завод «Красный пролетарий» им. А.И. Ефремова.

[6] Александр Владимирович Кун (17.02.1846-19.11.1916) руководил Императорским Тульским оружейным заводом с 1892 по 1915 год, под его руководством на заводе освоили выпуск винтовок Мосина, револьверов Нагана и пулемётов Максима. Почти всю жизнь прослужил на инженерно-технических должностях, активно занимался общественной деятельностью, образованием и благотворительностью.

[7] Николай Николаевич Фёдоров (1851-1940), оружейник, помощник начальника Тульского оружейного завода. Занимался непосредственной технической работой по освоению производства винтовок Мосина, револьверов Нагана, пулемётов Максима и других оружейных новинок. В том числе и его трудами мы устояли в ПМВ и выиграли в ВОВ.

[8] Наш герой опять ошибся, это другой Фёдоров, Владимир Григорьевич Фёдоров ещё только-только окончил Михайловское артиллерийское училище и служит командиром взвода.

[9] И снова попаданец заблуждается, гемофилия передаётся вероятностно. Но эта ошибка простительна — герой физику изучал, а не биологию с медициной.

Интерлюдия II

Пётр

12 июня в собрании 1-го пехотного Невского Его Величества Короля Эллинов полка, его командир полковник Артоболевский объявил неслыханное. Пётр, как и прочие его сослуживцы, услышав новость первоначально даже впали в прострацию…

— Нет, господа, это неслыханно и невероятно… — Гудел себе под нос сосед Петра, штабс-капитан Чернов. — Но, с другой стороны, за последний месяц чего только не произошло! Уже и удивляться не приходится…

— Господа, я не отдаю приказа, но обязан объявить сбор охотников, — продолжил Артоболевский[1], после некоторой паузы. — Да, необычно. Но с другой стороны, что это как не признание славной истории нашего полка? Ведь когда-то мы именовались Невским морским[2].

— Можно подумать, нас там ждут с распростёртыми объятиями. — Кисло пробормотал Чернов, он вообще с 4 июня ходил мрачен и неприветлив, ибо потерял хоть и непостоянный, но всё же доходец от выкупных платежей с имения в Тамбовской губернии.

А Петя внезапно погрузился в юношеские грёзы, ведь когда и он сам хотел стать моряком, но не вышло… А здесь такой шанс…

— Господин полковник, Александр Михайлович! — От волнения голос чуть не дал петуха, но молодой поручик справился. — Я желаю вызваться.

— Пётр Сергеевич? — Полковник задумчиво посмотрел на молодого подчинённого и кивнул. — Я предполагал, что вы способны на это… Ну что же, завтра на полковом построении я буду выкликать охотников, можете ещё подумать.

— Спасибо, Александр Михайлович.

— Зря вы это затеяли, Пётр, — пробурчал штабс-капитан Чернов. — Мы же для моряков второй сорт, приспичило же вам приключений искать.

— Что поделать, мечта детства! — Немного резковато отрезал Пётр и штабс-капитан, вернувшись к своим мыслям, замолчал.

А на следующий день из офицеров батальона вызвались два человека — поручик Пётр Сергеевич Анохин и штабс-капитан Алексей Алексеевич Чернов. А всего из полка удалось сформировать чуть более сотни добровольцев-охотников, кои были сведены в маршевую роту и под временным командованием штабс-капитана Чернова отправлены в Ревель, где было определено место размещения новой части.

— Так зачем вы, Алексей Алексеевич, в морскую пехоту собрались? — Спросил Пётр своего начальника, когда через неделю суматошных сборов поезд тронулся от железнодорожной станции.

— Простой расчёт, Пётр Сергеевич, простой расчёт… — Пожал плечами Чернов. — Моя карьера в полку явно не задалась, а отмена выкупных платежей подкосила благосостояние. А ведь я намерен жениться! Поэтому и решил рискнуть... Как вы думаете, зачем такая спешка в формировании новых частей?

— Ну я же не генерал-адмирал, — засмеялся Пётр, — понятия не имею.

— Эх, молодость… — Улыбнулся далеко не старый ещё штабс-капитан. — Думать полезно всегда, вот вы в погоне за романтической мечтой, похоже, и не заметили главного.

— Это чего же?

— Полк морской пехоты формируется спешно, это раз. Войны сейчас никакой нет, и на Зунд высадки не предполагается, это два. А вот в Турции сплошные мятежи и неурядицы. — Чернов наклонился и, несмотря на то, что в купе они находились вдвоём, зашептал: — нас бросят на Стамбул!

[1] Командир 1-го пехотного Невского Его Величества Короля Эллинов полка Александр Михайлович Артоболевский.

[2] 1-ый пехотный Невский Его Величества Короля Эллинов полк до 20 января 1846 года назывался Невским морским полком и входил в части морской пехоты, однако в те годы было принято решение расформировании отдельных частей морской пехоты и передачи их функций во флотские морские экипажи.

Глава II

В Москве не останавливались, и, обменявшись пакетами курьерской связи, направились в Нижний Новгород… Впереди нас ждала ярмарка. Ехать было в два с лишним раза больше, и я продолжил работать с документами, пытаясь объять необъятное — постичь жизнь огромной страны.

Несмотря на прилагаемые усилия, стопы с запрошенными справками не уменьшались, а иногда даже и прирастали моими собственными заметками. Кроме того, в Москве с курьером мне передали пакет с текущими результатами расследования покушения.

Мельком пролистав, я отложил всё это дело «на потом» — мне-то всё было ясно, а вот в МВД, С.Е.И.В СИБ и новом департаменте статистики продолжали копать. И, надо сказать, взялись за работу системно — мне привезли подробное досье на всякие-разные мистические секты! Согласно докладной записке от министра Трепова — выходы на группы революционеров-подпольщиков были следствием полностью исключены…

«Да и ладно… Пусть чешут сектантов. Тоже польза!»

Колёса вагона уютно стучали на стыках, а я размышлял, прыгая мыслями от темы к теме. Из суммы всех прочитанных документов складывались странные, парадоксальные выводы: Россия, страна, которую некоторые личности называли «тюрьмой народов», управлялась далеко не царём… Она управлялась снизу! В империи действовала широчайшая система самоуправления, да даже полиции и охранки с жандармами совершенно не хватало, и часто к операциям внутри страны привлекались войска!

А когда я пришёл к этому выводу, то тут же вспомнил где-то вычитанный термин, который злобные английские упыри повесили на наше богоспасаемое отечество — «недоуправляемое государство»…

— Интересно, может ли быть именно в этом причина кошмара 1917 года? — Прошептал я и тут же ярко и образно выругался, резко ударив по графину с водой. — Твою дивизию, грёбаный Экибастуз…

Раздался звон разбивающегося стекла, и дверь кабинета немедленно распахнулась, впуская «дежурных секретарей Гессе» с револьверами на изготовку.

— Государь?

— Всё в порядке, — успокаивающе махнул я рукой. — Позовите лакея…

Стемнело, поезд быстро сокращал расстояние до Нижнего Новгорода, а я смотрел в окно и опять думал… Кто у нас в парламенте сидел в феврале 1917 и кто, кроме генералов, в заговоре участвовал? Князь Львов из Земогора? И прочие финансово-промышленные комитеты… Вместо лютого самодержавия оказался апофеоз самоуправления, имперская власть самоустранилась от промышленного развития и управления тылом — результат был в определённой мере закономерен!

— Маврикий Фабианович! — Обратился я в салоне к дежурному секретарю. — Запишите поручение в департамент статистики. Мне необходимы сравнительные сведения о количествах чиновников на душу населения в России и в Европейских странах, включая Турцию. Если точных данных не будет, пусть раздобудут хотя бы прикидочные.

Шиллинг быстро записал в блокнот вопрос и уточнил:

— Государь, а по каким ведомствам?

— По всем или по тем, где получится быстро собрать информацию.

Причины всех этих самоуправлений были очевидна — экономия и традиции старины… А потом доэкономились и пришлось руль отпускать!

В Нижний прибыли ночью, я не стал покидать поезд, распорядившись разместить его в удобном для охраны, и одновременно не сильно отдалённом тупике — каковой нашёлся у одной из фабрик. Ну что же — хозяину повезло, во-первых, моё пребывание будет оплачено, а во-вторых, будет иметь шанс обратить на себя благосклонное внимание государя…

Всероссийская промышленно-художественная выставка 1896 года поражала. После торжественной встречи под руководством губернатора Николаем Михайловичем Барановым[1], оказавшимся весьма и весьма интересным человеком, и иными значимыми лицами, среди которых «затесались» видные организаторы выставки Морозов[2] и Мамонтов[3], я принялся осматривать павильоны и активно знакомиться с разными полезными людьми.

Первым делом мне на глаза попалась та самая «гиперболоидная башня инженера Шухова». Конечно, она не поражала врагов лазерами, а всего лишь имела в своей основе конструктив из ажурных металлических решёток. Кроме башни, Шухов[4] построил также и восемь павильонов, первым в мире применяя особые сетчатые висячие и сводообразные перекрытия-оболочки…

Во время осмотра Владимир Григорьевич лично давал мне пояснения. Мы направлялись к последнему его шедевру — круглому павильону-ротонде, когда я внезапно встал как вкопанный, не веря своим глазам…

«Твою дивизию, это что такое? Автомобиль?..»

— Господа! — Обратился я к местным сопровождающим. — Что за диковинный экипаж?

— А это, ваше величество, — поспешил ответить губернатор Баранов, — Автомобиль конструкции господ Яковлева и Фрезе, как мне докладывали, он имеет преимущества в устройстве кузова и ходовых механизмов по сравнению с иными германскими образцами[5].

«Охренеть… И куда всё делось? Почему мы там на меринах ездим, а не на Яковлевых-Фрезе?.. Опять просрали?»

Пришлось остановить Шухова. С большим интересом я обошёл и тщательно осмотрел загадочный механизм.

— Господа, — оторвавшись от созерцания новинки, я взглянул на окружающих. — Кто-то может меня прокатить на этом чуде техники?

Двое присутствовавших неподалёку, одетых в гражданское господина вытянулись, а губернатор указал на них и представил:

— Ваше величество, вот русские изобретатели. Господа Пётр Александрович Фрезе[6], владелец… Эээ… — Замялся Баранов, и Фрезе тут же пришёл на помощь.

— Экипажной фабрики «Фрезе и компания», ваше императорское величество.

— Да, верно, — кивнул Баранов и продолжил, — И Евгений Александрович Яковлев[7], владелец машиностроительного завода в Санкт-Петербурге.

— Спасибо, Николай Михайлович, — кивнул я губернатору и повернулся к создателям автомобиля. — Весьма рад знакомству, господа. Я желал бы услышать подробности и прокатиться на нём по выставке!

Сопровождающий меня Ширинкин вскинулся и, приблизившись, зашептал на ухо:

— Государь, а как же охрана? Вряд ли наши агенты смогут вас должным образом сопровождать… А лошади конвоя вполне могут и испугаться этой штуковины.

Замечание генерала имело смысл. Возникла небольшая заминка, которая была разрешена через согласование маршрута поездки вокруг выставки. А чтобы дать время на выставление постов, я принялся за расспросы.

Старший по возрасту из представленных мне господ-изобретателей Пётр Александрович Фрезе использовал наработки своей фабрики по производству конных экипажей, а двигатель был предоставлен вторым изобретателем Евгением Александровичем Яковлевым. Автомобиль был создан буквально недавно — в мае этого года и имел четырёхтактный карбюраторный двигатель мощностью в 2 лошадиные силы, что, кстати, было лучше, чем у немецкого фашиста Бенца. В авто были две передачи — передняя и холостой ход, коробка была сделана по образу немецкой, но приводные ремни были усилены и имели композитную конструкцию.

— Неплохо, господа. Да что там, это просто отлично! Я в полном восторге! — Я уселся в автомобиль с выключенным двигателем и пробовал нажимать педаль и осторожно подёргал рычаги[8]. — А тормозить здесь каким образом? Мы же не хотим красивую мадемуазель сбить? Ха-ха-ха!

— Здесь два тормоза, ваше величество, ножная педаль действует на вал коробки передач, а ручной останавливает колёса резиновыми колодками.

— Отменно! Все дамы в безопасности… Ну что же, прокатимся?

Ездили с ветерком, хотя, конечно, для меня «прошлого» скорость была так себе. Но всё же… Но всё же… После двух месяцев в окружении лошадей, ландо, паровозов и прочих старинных дамских шляпок, я пребывал в диком восторге, ощущая себя вновь прикоснувшимся к будущему.

Авто было двухместным, первый круг я сделал с Фрезе, второй с Яковлевым, а на третий выехал, уже управляясь самостоятельно… И хотя выставленные генералом Ширинкиным посты не пускали публику на импровизированную автомобильную трассу, проложенную по дорогам выставки, народ столпился в отдалении и благосклонно глазел на бесплатное представление. Мне же только и оставалось приветственно махать рукой.

— Весьма… — выдохнул я, добравшись до финиша. — Весьма неплохо, господа изобретатели. Вы начали серийное производство?

— Ваше величество, как я уже доложил, это первый наш автомобиль, но он полностью готов к серийному изготовлению на моей фабрике, — ответил Фрезе. — А Евгений Александрович производит двигатели десятками в год!

— Точно так, ваше величество, — подтвердил Яковлев. — Мы установили стоимость в полторы тысячи рублей за автомобиль…

— Однако, — крякнул я уже знакомый со здешними ценами. — Ведь лошадь стоит от пятидесяти до ста рублей…

— Но это сложное и современное техническое устройство, ваше величество, — запротестовал Яковлев. — Кроме того, наш автомобиль в два раза дешевле, чем «Вело» Карла Бенца.

— Так то оно так, но всё же вам следует заняться дальнейшим совершенствованием конструкции, чтобы покупка оправдывала стоимость[9]. Впрочем, я прямо сейчас готов приобрести два автомобиля. Имеются ли они в наличии?

— Пока нет, ваше величество, но всё готово для их производства. К сентябрю мы сможем поставить два экземпляра.

— Первый я хочу получить через месяц, успеете?

— Постараемся, ваше величество.

— Никаких «постараемся», господа! — отрезал я, — Просто сделайте! Позвольте пояснить свою мысль — вы смогли создать поистине важнейшее изобретение и мне отрадно, что автомобиль Фрезе-Яковлева построен в России. Ваше деяние будет отмечено, жалую каждому из вас господа, Владимира четвёртой степени.

Оба автоконструктора, даром, что были в гражданском, вытянулись «во фрунт», причём было сразу видно — Яковлев имеет какой-то опыт в этом деле.

— Рады стараться, ваше императорское величество, — совершенно по-военному гаркнул двигателист.

— Служили, Евгений Александрович?

— На флоте. Ваше императорское величество!

— Господа, обменяйтесь адресами с моим секретарём, — кивнул я на Танеева, — Позже мы ещё пообщаемся…

— Владимир Гриогорьевич, хоть я уже прокатился три раза мимо вашей ротонды, но всё же осмотрим это занятное строение вблизи…

А ближе к вечеру я поддался уговорам и посетил павильон Крайнего Севера, которым руководил известный предприниматель и меценат Мамонтов, где сначала случился забавный казус — обитавший там живой тюлень крикнул «Ура», чем вызвал небывалое оживление и переполох. А затем мне довелось невольно поучаствовать в художественно-декадентском скандале. Меценат Мамонтов устроил при павильоне неразрешённую должным образом выставку работ опального художника Врубеля[9].

В Нижнем Новгороде я задержался почти на две недели, сначала было несколько дней тщательного осмотра Выставки, затем пошли приёмы, деловые обеды и просто встречи с промышленниками, купцами, инженерами и общественностью. Было обсуждено немало проектов, и приняты важные решения. К примеру, я стал пайщиком новых предприятий: «Автомобильного Российского Общества» и «Общества радиотехнических мастерских инженера А.С. Попова и компании» — в последнем случае, под компанией подразумевались государь-император, купец Морозов и инженеры Бари с Шуховым[10].

С купцом-революционером Морозовым у меня состоялся отдельный приватный разговор, в котором я намекнул, что знаю о его убеждениях и прошлых грешках. Хотя какое там намекнул? Сказал прямым текстом:

— Савва Тимофеевич, я знаю о ваших увлечениях идеями определённого свойства и понимаю, старообрядцам любить государство особо не за что.

Морозов было вскинулся что-то ответить, но я не оставил ему такой возможности.

— Слушайте дальше, господин Морозов. Я дал свободу всему нашему народу, и в том числе древнему православию — больше никаких притеснений! Надеюсь, этого достаточно, чтобы разумные люди прекратили противозаконную деятельность. Тем более что почти вся подобная деятельность стала теперь законной. И если будете готовы трудится вместе со мной, то у вас будут все возможности к реализации идей справедливости и прочего… Что скажете?

— Ваше величество, я, конечно же, согласен. Ваш манифест почти полностью удовлетворил мои чаяния.

— Почти? Я понимаю о чём вы, но наберитесь терпения, когда-нибудь у вас будет возможность оказаться в парламенте, но пока об этом молчите! Я буду всё отрицать. Ха-ха-ха!

— К-конечно, ваше величество, — от непривычных царских откровений Морозов выглядел словно вытащенная из воды рыба.

— Вот и отлично. Я знаю, что вы занимаетесь не только традиционным текстилем, но и вкладываетесь в современные химические производства. Вложитесь ещё в кое-что… Со мной на паях…

В общем, деловая жизнь на выставке кипела, и переговоры шли успешно.

Постепенно мне удалось собрать хороший пул дельцов, и растрясти их ещё на один крупный совместный проект — я инициировал создание компании по строительству Волховской гидроэлектростанции и алюминиевого завода.

[1] Николай Михайлович Баранов (25.07.1837-30.07.1901) — генерал-лейтенант, военный губернатор Нижегородской губернии. Крайне интересный исторический персонаж! Начинал службу моряком. В 1869 году предложил способ переделки дульнозарядных пехотных винтовок образца 1856 года в казнозарядные однозарядные винтовки под металлический унитарный патрон по системе Альбини. Винтовка Баранова-Альбини образца 1869 года была принята на вооружение на флоте, всего было изготовлено 9972 шт. Во время русско-турецкой войны командовал пароходом Веста и победил в сражении с броненосцем «Фехти-Буленд», заставив противника бежать. Желающие могут ознакомиться с картиной И. К. Айвазовского «Бой парохода «Веста» с турецким броненосцем «Фетхи-Буленд» в Чёрном море 11 июля 1877 года». Далее Николай Михайлович командовал пароходом «Россия» и захватил турецкий транспорт «Мерсина», после чего получил звание капитана 1-го ранга. Но на этом его приключения не закончились — небезызвестный Зиновий Петрович Рожественский, будучи ещё лейтенантом, обвинил Баранова в том, что «Веста» постыдно бежала от броненосца «Фетхи-Буленд». Вышел знатный скандал, в результате которого карьера Баранова на флоте была окончена. Но спустя время Александр III стал двигать Баранова по полицейской линии, поручив борьбу с террористами, в итоге Баранов стал генерал-губернатором Петербурга. На этом посту он снова отличился, организовал выборный совет, который остряки назвали «бараньим парламентом». Позже, с 1882 по 1897 год, он был губернатором в Нижнем Новгороде, отметился результативной борьбой с эпидемией холеры. На службе Баранов был известен своей железной волей и дисциплиной, но в обычной жизни он был весьма мягок и добр, занимался благотворительностью.

[2] Савва Тимофеевич Морозов (03.02.1862-13.05.1905) — известный промышленник и благотворитель, а также спонсор революционного движения. С революцией он, скорее всего, связался благодаря старообрядческому происхождению — сейчас известно, что выходцы из этой среды были существенной движущей силой как в февральской, так и в октябрьской революциях и последующей гражданской войне. С. Т. Морозов был председателем ярмарочного комитета Всероссийской промышленно-художественной выставки 1896 года. Умер загадочно — его нашли застреленным в грудь в гостинице, в Каннах, существуют версии самоубийства и убийства. В последнем случае подозревают черносотенцев.

[3] Савва Иванович Мамонтов (01.10.1841-06.04.1918) — также известный предприниматель и меценат. На выставке заведовал северным павильоном. В 1890-е годы активно пропагандировал строительство Северной железной дороги, отмечал необходимость иметь альтернативный путь к торговле, помимо западных дорог, которые в случае большой войны будут перерезаны. Построил дорогу в Архангельск. В 1899 году обанкротился и попал в долговую тюрьму.

[4] Владимир Григорьевич Шухов (28.08.1853-02.02.1939) — известный инженер и учёный, за долгую плодотворную жизнь успел многое сделать. Занимался строительными конструкциями, тепловыми машинами и нефтяными технологиями.

[5] Чертежей автомобиля Яковлева-Фрезе не сохранилось. Сведения на основе публикации в Журнале новейших открытий и изобретений, который издавали в Петербурге в то время.

[6] Пётр Александрович Фрезе (29.02.1844-24.04.1918) — владелец фабрики «Фрезе и К», где производились конные экипажи, изобретатель, родственник Ивана Кулибина. Совместно с Е.А. Яковлевым создал первый русский автомобиль, после преждевременной смерти компаньона продолжил разработки автомобильных конструкций на базе зарубежных двигателей, в 1910 году продал фабрику Русско-балтийскому заводу, где уже осваивали выпуск тех самых Руссо-Балтов.

[7] Евгений Александрович Яковлев (1857-1898) военный моряк, лейтенант, изобретатель и промышленник, основатель и владелец Машиностроительный, чугунно- и меднолитейный завод Е. А. Яковлева, оное предприятие было весьма высокотехнологичным по тем временам и выпускало ДВС разной конструкции и для разных видов топлива. С 1884 года Е.А. Яковлев первоначально занимался переделками газовых двигателей Отто на жидкое топливо, но позже, в 1889 году создал собственную удачную конструкцию ДВС. Двигатель Яковлева экспонировался в лаборатории Д. И. Менделеева, после чего начались успешные продажи. Совместно с Фрезе, Яковлев разработал первый русский автомобиль по мотивам автомобиля «Вело» фирмы Бенца.

[8] В 2023 году восстановленный автомобиль Яковлева-Фрезе демонстрировали в Нижнем Новгороде на стрелке.

[9] Оба случая с павильоном Крайнего Севера реальны.

[10] Александр Вениаминович Бари (06.05.1847-06.04.1913) инженер, предприниматель и промышленник, Шухов работал в Строительной конторе инженера А. В. Бари.

Интерлюдия III

Юрка

После допроса с яркой лампой Юрку более не трогали, день за днём он проводил в одиночестве… Жаловаться на обращение, впрочем, не приходилось, кормили хоть и просто, но вкусно и сытно, да и ведро чистой воды для умывания приносили каждый день. Постепенно подросток потерял счёт дням…

А однажды дверь в камеру открылась, и там, вместо привычного уже надзирателя дядьки Потапа, показался незнакомый господин:

— Ну чего, малец, скучаешь? Пойдём, освобождают тебя…

— Взаправду али брешите? — не поверил своим ушам Юрка, ведь он хоть и был мал годами, но не дурак и уже давно понял, что дядя его, Федот Анисимов, вместе с другими заговорщиками-крестьянами да городскими оборванцами пытался убить нового царя.

И его освобождают?

— Взаправду али брешите? — ещё раз прошептал Юрка.

Взаправду, не боись. Пойдём-ка со мной.

Господин долго вёл Юрку по тюремным коридорам, и, наконец, они оказались в незнакомом кабинете.

— Садись-ка, малец, поговорим о твоём будущем. Выбрать тебе придётся, куда пристроиться.

— Так мне бы это, обратно в село. К мамке, — пробормотал Юрка, чувствуя какой-то подвох. — Ну или на фабрику, я работать буду!

— Не выйдет так, малый, — покачал головой одетый в гражданское платье полицейский. — Зови-ка меня Евстратий Павловичем, да крепко слушай, что говорю. Следствие установило, что ты да ещё несколько подростков и баб из вашей тёплой компании к покушению на цареубийство напрямую непричастны. Но вы все не могли не видеть, что происходит, поэтому принято решение — всех, кто старше четырнадцати лет, отправить в вечную ссылку в Сибирь. А ты можешь выбрать сам.

— Но мне же только двенадцать скоро будет, Евстратий Павлович, — сказал Юрка, — Как же я в Сибири-то?

— Поэтому и можешь выбирать! Или поедешь с теми бедолагами и будешь числиться поднадзорным всю свою жизнь или… Или пойдёшь ко мне в воспитанники.

— А кто вы такой, Евстратий Павлович?

— А ты до сих пор не понял? Или боишься сам себе признаться? Я же вижу, что смышлёный. Из охранки я…

Пётр

В Ревеле дела завертелись настолько быстро, что было крайне удивительно. Обычно ведь в отечестве всё неспешно, пока соберутся, то да сё…

— Видать запрягли уже, Пётр Сергеевич, — сказал как-то вечером Чернов. — По всему видать,вскоре быстро поедем!

Формирование двух батальонов нового Первого полка морской пехоты проходило в предместьях Ревеля. Для начала бывших армейцев, как офицеров, так и солдат усадили за учебные парты! И их же, переведённые из экипажей, сослуживцы начали разъяснять морскую науку.

— Господа, от нас, конечно, не требуется управлять кораблями, но общие моменты знать необходимо, — начал первое занятие капитан-лейтенант Зубровин.

А через неделю всё поменялось наоборот — уже пехотным офицерам поручили учить премудростям войны на суше своих морских коллег!

Ещё через неделю появился командир полка, супротив ожиданий прислали армейского офицера, а не моряка. Полковник Станислав Антонович Окулич[1] выглядел скоромно, но с достоинством. Прибыв в расположение ещё даже не полка, а батальонов, он сразу взялся за дело. В течение нескольких дней прошло переформирование, моряков и пехота были перемешаны так, чтобы в подразделениях они дополняли друг друга, а затем был объявлен приказ на переброску в Одессу.

— Ну что, Пётр Сергеевич, говорил я тебе, — шепнул поручику на ухо Чернов за ужином.

— Да, твоя правда, Алексей Алексеевич, — кивнул Пётр своему бывшему командиру, после реформ Окулича они оказались в разных батальонах. — Послужим отечеству!

— Послужим, и оно о нас, бог даст, не забудет.

Через день укомплектованные на 90 процентов батальоны направились по железной дороге в Одессу. Все офицеры уже в открытую судачили о скорой войне с Турцией и о том, как будут прибивать щит на врата Царьграда.

[1] Станислав Антонович Окулич (04.11.1846-24.06.1910) участник русско-турецкой и русско-японских войн. В отставку вышел генерал-лейтенантом, но сейчас он ещё полковник. В реальной истории стал командиром Невского полка в 1899 году.

Глава III

12 июля я планировал выехать из Нижнего далее на юг, посетить металлургические заводы, угольные разработки и добраться-таки до Ливадии, куда мне всё-таки пришлось вызвать Аликс — ибо она каким-то образом смогла найти общий язык с Мама́, что стало для меня неприятным сюрпризом. Поток личных писем от «родственников» из Петербурга резко увеличился, а тон их становился всё более настойчивым и почти скандальным!

На вторую половину 11 июля у меня была распланировано всего лишь две встречи — напряжённый график работы в Нижнем Новгороде изрядно вымотал и хотелось отдыха.

После обеда, который, как я постоянно забывал, здесь был вторым завтраком, встречались со старшим Менделеевым:

— Ну так мы договорились об основных вопросах устройства нового артельно-кооперативного движения? — Спросил я Дмитрия Ивановича, не спеша прогуливаясь вдоль моего спецпоезда.

— Да, государь, несомненно, это будет большим делом, если получится. Вот только наши русские чиновники любой проект грозят превратить в волокиту…

— Случается, но я буду действовать помимо правительства. Да оно здесь и лишнее во многом. Кооперация — дело широких народных масс, нужно лишь создать условия и подтолкнуть, как там у вас, химиков, принято…

— Добавить катализатор, государь.

— Верно, я на свои средства создам ссудную кассу для кредитования артелей и кооперативов и управляющую контору, которая будет безвозмездно предоставлять различные услуги и консультации по организации и деятельности новых предприятий, включая рыночно-биржевые по выстраиванию кооперационных связей. И дам поручение министру общественных хозяйств Столыпину создать школы артельно-кооперативного мастерства в каждой губернии, там для крестьян и прочих желающих будут устроены курсы за счёт государства.

— Нам предстоит долгий путь, государь, — вздохнул Менделеев.

— А ночь невежества вообще темна и полна ужасов, дорогой Дмитрий Иванович. Я бы хотел обсудить ещё один вопрос.

— Слушаю вас, государь…

За разговором мы несколько раз прошли по временному деревянному перрону, который был сооружён специально для моего поезда, и остановились у вагон-салона.

— Быть может, чайку?

— С удовольствием, государь.

Разговор продолжился уже внутри, на удобных мягких кожаных диванах за чашкой чая.

— Меня интересует развитие воздухоплавания. Я знаю, что и вы этому вопросу регулярно уделяете внимание — да и демонстрация полётов на воздушном шаре на днях была проведена блестяще.

— Так и есть, государь, — кивнул учёный-энциклопедист.

— У меня имеются конфиденциальные сведения, что в Германии заинтересовались и изучают вопрос постройки дирижабля жёсткой конструкции — с каркасом на основе пространственных алюминиевых рам. Обшивка из прорезиненной ткани, водород будет находиться в отдельных шар-баллонах внутри. Для управления будут использоваться клапаны, воздушные рули и размещённые в разнесённых гондолах ДВС мощностью более от 10 до 20 л.с. Представляете, что будет, если флот подобных воздушных кораблей вывалит груз бомб над Петербургом или Кронштадтом?[1]

— Сложно такое представить, государь, но звучит, с одной стороны, удивительно, а с другой — действительно угрожающе. А если представить все прочие выгоды!

— Я уже думал о рейсах во Владивосток.

— Да, а ещё станут возможны полёты через океан.

— Всё так, Дмитрий Иванович. И поэтому тоже я поднял этот вопрос. Более того, военная сторона использования воздушных кораблей строго засекречена и обсуждаться более не будет, наступит время, и мы их применим при необходимости. Будем создавать грузовой и пассажирский флот для перевозок по нашей огромной стране!

— Разумно, государь. Давайте подумаем. Для постройки такого корабля требуется освоить множество различных технологий, нужны двигатели, химические пропитки для тканей, механика, расчёт прочности конструкции, станции производства водорода, специальные ангары для постройки, хранения и технического обслуживания, система воздушных портов…

— И люди, которые смогут всё это создать. Рассчитываю на ваш совет.

— Я готов помогать, государь. Но руководить проектом не получится, на мне и так уже развитие таможенного тарифа, артельные дела и подготовка уральской экспедиции, не считая иных дел.

— Всё верно, есть кто-то на примете?

— Так обратитесь к Николаю Егоровичу Жуковскому[2], к сожалению, его не было на встрече в университете.

— Гхм… — Услышав знакомую фамилию, я завис…

«Проклятый маразм! И как я мог забыть…»

— Пожалуй, вы правы, отправлю ему телеграмму с предложением стать научным руководителем проекта, а вас попрошу консультировать.

— Это непременно.

— Администратором и общим начальником я хочу назначить хорошо известного вам Александра Матвеевича Кованько[3].

— Отличный выбор, государь. Александр Матвеевич подходит идеально, он твёрдо стоит на научно-практической основе при изучении воздухоплавания, имеет наилучший в России опыт и болеет за дело!

— Всё так…

— А ведь я даже как-то поднимался вместе с ним на аэростате.

— Отменно…

— Также будет нелишним привлечь к конструированию каркаса инженера Шухова, государь, — после некоторой паузы добавил Менделеев. — А с двигателями, я полагаю, справится господин Яковлев.

— Тем более что я начал его финансировать, — согласился я. — Он, кстати, и с Шуховым стакнулся, Владимир Григорьевич также занимается тепловыми машинами.

— Так у нас все карты на руках, ваше величество! — Довольно сказал Менделеев. — Один жёсткий дирижабль мы построим, но вот что потом? Для постройки воздушного флота потребуется много алюминия, ладно часть конструкций мы сможем заменить на арборитовые[4]. Изобретатель этого материала Костович давно носится с идеей постройки дирижабля. Нужно будет только подобрать химические составы для пропитки.

— Защита от влаги?

— Конечно, вода — главный враг деревянных изделий.

— А, вспомнил! — Хлопнул себя по лбу я, догадавшись, что речь идёт о фанере.

«А ведь мы говорим сейчас об авиационной дельта-древесине…»

— Но государь, нам всё равно потребуется много алюминия.

— Пока что купим столько, сколько надо. Но уже принято решение о строительстве крупного завода и электростанции на Волхове.

— Не знал.

— Это пока коммерческая тайна, потребуется скупить землю под затопление и лучше сделать это по низкой цене и с минимумом административного давления. Вот если не выйдет, тогда придётся реквизировать. Стране нужнее. Кроме того, хотя у меня есть конфиденциальные известия о наличии в районе Тихвина залежей бокситов, их нужно ещё разведать[4]. И опять же выкупить земли.

— Не буду спорить, государь и сохраню тайну. Но всё же советую обратить взор на закрывшийся в Сергиевом Посаде алюминиевый завод. Он не смог конкурировать по цене с заграничными поставщиками. Возможно, его оборудование ещё цело[5].

— Спасибо за совет, не знал об этом. Жизнь снова нас учит важности таможенного тарифа и протекционизма.

— Верно, государь.

Именной рескрипт Александру Михайловичу Кованько.

Строго секретно, лично в руки, после ознакомления уничтожить в присутствии фельдъегеря.

Мы ценим ваши таланты на ниве служения отечеству в воздухоплавательном деле и рассчитываем на дальнейшие непременные успехи. Они как воздух нужны нашему Отечеству.

Посему приказываю: вам надлежит возглавить новый проект по постройке дирижабля жёсткой схемы на основе алюминиевого каркаса, независимых мотогондол и раздельных газовых шар-баллонов. Старшим научным консультантам назначается профессор Н. Е. Жуковский, вторым научным консультантом назначается профессор Д. И. Менделеев. Для соблюдения секретности цели постройки будут заявлены строго гражданскими — для транспортных сообщений с Владивостоком, а посему вам требуется немедленно подать в отставку! Это приказ вашего императора! В должное время вы будете восстановлены на службе с сохранением выслуги и в новом, достойном ваших трудов звании.

Николай.

А вечером с личным докладом прибыл из Москвы руководитель департамента статистики С.Е.И.В ИА Джунковский.

— Ваше императорское величество! — Вытянулся мой самый приближённый и секретный жандарм.

— Рад видеть, Владимир Фёдорович, располагайтесь, — гостеприимно показал я на диваны в салоне. — Чай только что принесли.

— Благодарю, государь…

Джунковский уже знакомый с моей тщательно лелеемой привычкой, не менжуясь, налил чаю.

— Как у вас дела?

— Есть сведения из окружения великой княгини Марии Павловны[6] в её салоне начались разговоры о том, что России нужен новый император.

— Я чего-то подобного ожидал. И кого же они прочат в цари?

— Бориса Владимировича.

— Бориску на царство? Ха-ха-ха! — Развеселился я известной в будущем хроношутке. — Думаю, что сейчас это не более чем фантазии.

— На текущий момент это несомненно так, пока живы вы и живы наследники, главным образом ваш брат Михаил, ибо Георгия можно не принимать в расчёт.

— Да, это верно. И что, они готовы попытаться? После всего, что случилось?

— Марии Павловна обезумела от горя, со своими конфидентами она обсуждает, как вы жестоко и неблагодарно поступили с её мужем и сыном.

— Гхм, интересный выверт сознания. Я-то при чём?

— Кто-то ей донёс версию, будто бы вы прикрылись Владимиром Александровичем, подставив его под выстрелы.

— Положим, это полный вздор! Да, я вовремя среагировал и выхватил заранее приготовленный револьвер. Пришлось озаботиться. Кто мог придумать сей бред? Вокруг меня было достаточно людей, кто видел происходящее, и никто из них не может меня упрекнуть хоть в чём-то.

— Нам пока не удалось выяснить, но есть интересная информация от моих контактов в Англии.

— Уже успели обзавестись?

— Я же был адъютантом Сергея Александровича. — Джунковский перекрестился, и я поступил точно так же.

— Вечная память моему дяде.

— Имел кое-какие рабочие взаимоотношения через его супругу.

— Ловко, и что там происходит у наших островных друзей?

— В Англии обсуждают версию, что за покушением стоит Владимир Александрович, а его гибель — трагическая для него же самого случайность.

— Э-э-э… И как они про это додумались? — спросил я, довольно ухмыляясь про себя.

— К сожалению, настолько глубоко мои связи не распространяются. Установить это невозможно, по крайней мере, для департамента статистики.

«Надо будет графа Игнатьева поблагодарить при случае…»

— Могла ли эта информация дойти до моей тётушки?

— Через родственные связи вполне… Или…

— Или она и так в курсе… Если это правда, то и тогда в Сергиево… Их сын просто ничего не знал, они для него старались, не посвящая в детали?

— Возможно, но доказательств нет.

— Ясно… Хотя… Быть может, это тонкая игра англичан? Продолжайте наблюдение. Главное — вскрыть новый заговор, если он будет.

— Обязательно, ваше величество, — кивнул Джунковский. — Ещё имеются сведения о разговорах при дворе её величества Марии Фёдоровны.

— И что там у Мама́?

— Там появились мнения о том, что Михаил более достоин трона. Среди аристократии и ряда влиятельных промышленников очень много недовольных вашими действиями.

— Гхм, и это следовало ожидать. Оцените, какая неестественная смычка — аристократы и промышленники, полагаю, что последние встрепенулись из-за рабочего вопроса?

— Именно так, они желают запретов на профсоюзную деятельность.

— Дурачьё, не понимают, что зажиточный народ — это большой и ёмкий рынок для их же товаров. Сейчас у нас хороший экономический рост, а что они будут делать, когда текущие рынки насытятся? Я подарил им новое пространство… Впрочем, ладно… А что Мама́? Она согласна с этими голосами?

— Пока она воздерживалась от явного одобрения, но и не пресекает их окончательно. Ей не нравится ваше поведение.

— Гхм, ясно. Решила меня наказать лёгкой фрондой…

— Ваше величество, осмелюсь заметить, что её величество Мария Фёдоровна фактически имеет неограниченную власть в Петербурге, и это становится опасным.

— Да, я обдумаю ситуацию, спасибо.

— А ещё и в Москве новый генерал-губернатор её креатура.

— Полагаете, что мне некуда будет возвращаться с юга?

— Такой ход событий не исключён, хотя и свидетельств тому нет.

— Пока Трепов министр, мне ничего не грозит. По крайней мере открытого мятежа не будет, но не думаю, что Мама́ решится на покушение.

— Да, скорее всего, это так, государь…

Ночь вступала в свои права, а я вновь вышел на деревянный перрон насладиться прохладным воздухом перед сном. Дела в Нижнем Новгороде были закончены, и паровоз уже дышал паром, готовясь к отправлению, которое состоится сразу после того, как я зайду в вагон. Передовой состав с охраной уже отбыл, скоро поедем и мы…

Руки на автомате разминали папиросу, тело снова вспомнило о вредной привычке. А я размышлял — интрига с англичанами обернулась странной стороной, о которой я не подумал заранее. Вброшенная наугад дезинформация о внутреннем неустройстве среди монаршей семьи вернулась обратно и заиграла новыми красками.

Самое неприятное то, что Джунковский, мой доверенный человек, отнёсся к этому серьёзно, восприняв, как личное в свете убийства своего предыдущего патрона. Если источник дезы всплывёт, то неизвестно, как он отреагирует. Возможно, стоило сразу открыть карты?

«Похоже, что я совершил ошибку…»

Изломанная папироса полетела на свежие доски перрона, а я, сделав пару энергичных махов руками чтобы размяться, зашёл в вагон. И вокруг поезда сразу же началась связанная с подготовкой к отправлению суета.

Меня ждали заводы Юзовки и Ливадия…

[1] Примерные характеристики опытного цеппелина ZN1, построенного в 1900 году. Очевидно — попаданец свои воспоминания выдаёт за добытые разведкой сведения.

[2] Николай Егорович Жуковский (05.01.1847-17.03.1921), пионер и теоретик воздухоплавания, учёный, основоположник аэродинамики и гидродинамики. Без всяких сомнений, один из отцов русской авиации.

[3] Александр Матвеевич Кованько (04.03.1856-20.04.1919) Ещё один, без всяких сомнений, отец русской авиации, первый авиационный генерал. Участвовал в русско-турецкой войне, более тридцати лет бессменно руководил специальной военной частью в Гатчине — Учебным воздухоплавательным центром и Офицерской воздухоплавательной школой.

[4] Залежи бокситов в г. Тихвин были открыты в 1916 году, попаданец опять грубо вбрасывает информацию.

[5] В 1885 году в городе Сергиев Посад А. А. Нововейским был построен первый в России алюминиевый завод. Производство велось химическим способом по методу Девиля — Бекетова. Через 4 года завод закрылся, так как стоимость химического получения алюминия была высока и не выдержала конкуренции с иностранными поставками.

[6] Мария Павловна, она же Мария Александрина Элизабета Элеонора Мекленбург-Шверинская или просто Михень (02.05.1854-06.09.1920) супруга великого князя Владимира Александровича, и, соответственно, мать «царя Кирюхи».

Интерлюдия IV

Виктор

Тамбовское лето выдалось жарким, и лишь ночами приходило облегчение. Широко раскрытые окна впускали прохладу в освещаемое тусклой керосиновой лампой полутёмное помещение. За круглым столом сидело несколько человек, служащий губернского земства, и яркий публицист народовольческого толка Виктор Чернов[1] читал вслух изданную недавно программную брошюру[2] одного из подпольных кружков:

— Мы социалисты-революционеры. Главной нашей целью, нашим конечным идеалом является переустройство общества на социалистических началах… Обращаясь к окружающей нас действительности, мы видим прежде всего, что экономический строй России не даёт никаких оснований для того, чтобы надеяться на возможность непосредственного осуществления в ближайшем будущем идеала социализма…

— Виктор, я бы принял эти слова всем сердцем, если бы они прозвучали до 4 июня, — прервал чтение один из кружковцев. — Но все последние события дают нам новые надежды.

— Надежды на что? Царь пошёл на большие уступки, кинул кость, но не дал крестьянам земли. Латифундии остаются латифундиями, а Россия по-прежнему самодержавная монархия.

— Но появляются новые методы борьбы, если мы не будем требовать смены режима, то сможем постепенно пробраться в самое сердце!

— Боюсь, что ты принимаешь желаемое за действительное. Николай сделал сильный ход, дал кое-что… Но любому мыслящему человеку должно быть понятно, что это ширма, самодержавие всё равно остаётся самодержавием! Мы не стали ближе к социализму…

— И удалились от чёрного передела, — хмыкнул собеседник[3].

[1] Виктор Михайлович Чернов (25.11.04.15.1873.1952) один из основателей партии эсеров, видный теоретик революционного движения, председатель Учредительного собрания. После его разгона, в Гражданскую войну, боролся с большевиками и одновременно с Колчаком, в итоге в 1920 году иммигрировал. Во время ВОВ поддерживал борьбу советского народа против фашизма.

[2] Далее цитата из программной брошюры эсеров «Наши задачи. Основные положения программы социалистов-революционеров», вышедшей в 1896 году.

[3] Одна из целей народовольцев, а затем и эсеров — отъём всей земли у помещиков и справедливый раздел её между членами общины. Термин заимствован у крестьян, изначально обозначал процесс перераспределения земли на «справедливые» участки.

Глава IV

Я с удобством устроился на комфортном заднем сиденье представительского автомобиля «Яковлев-Фрезе-1900». Двигатель фыркнул, и мы тронулись с места, а затем шофёр повернулся, и стало понятно, что за рулём сидит Шерлок Холмс. Англичанин спросил меня узнаваемым скрипучим голосом:

— Вы дезинформацию распространяете?

— Распространяю.

«Зачем я соврал, я же не распространяю? Это всё дух „царя Кирюхи“… А зачем он спросил? Зубы заговаривает. Очень подозрительный тип. Почему он свернул? Ведь дорога на Юзовку прямо!»

Открыв глаза, обнаружил себя в купе мерно стучавшего по стыкам императорского вагона и сплюнул…

«Приснится же… Раньше хотя бы прошлое всплывало, было интересно вспоминать, а сейчас всякая гадость…»

Дверь купе распахнулась, и в проёме показался камердинер Трупп.

— Доброе утро, государь.

— Доброе, Алексей Егорович! Уже встаю…

Доставленные ночью газеты не то чтобы не радовали, но точно навевали тревогу — Россия продолжала побулькивать, а местами явственно бурлила, переваривая Манифест 4 июля: где-то происходили стачки, где-то демонстрации и митинги. Полиция же прекратила их разгон и только лишь пыталась обеспечить общественный порядок. Но последнее удавалось не всегда — уже месяц, как стали регулярно происходить стычки между группами различных политических взглядов.

А ещё газеты наполнились яркой политической демагогией и агитацией. Всем было ясно, что дело идёт к введению парламента и одним хотелось поиметь его немедленно, а другим не хотелось иметь вовсе… Вот и старались, печатая всякое…

Впрочем, пока прекраснодушные мечтатели несли разнообразную чепуху, серьёзные люди продолжали гнуть свою линию. Народовольческие и эсеровские кружки, анархисты и разного рода марксистские тусовки не приняли манифеста и спустя примерно три недели раздумий начали широкую агитационную компанию своих радикальных взглядов. И причём совершенно по закону — ибо манифест давал полную свободу слова.

Уже в двадцатых числах июня по нескольким губернским городам, а также в Москве и Петербурге появилась «no-name» брошюра «Наши задачи. Основные положения программы социалистов-революционеров»[1]. Ввиду того что после выхода моего манифеста в законодательном поле царила неразбериха: цензура была отменена, и все ждали разъяснений и новых законов — полиция не среагировала. Радикальное сочинение спокойно распространялось не только через частных лиц-агитаторов, но даже и через ряд книжных магазинов!

И лишь когда с ней ознакомился лично Трепов, по МВД был выпущен приказ о конфискации экстремистского издания…

Но я этого ожидал, а также из будущего хорошо помнил, как можно, используя юридическую казуистику, «соблюдать» всякие там конституции! И уже после отъезда из Москвы, находясь в Нижнем Новгороде, я утвердил несколько принятых Государственным советом законов «о порядке выполнения Коронационного манифеста 4 июня 1896 года». Большая внутриполитическая игра продолжалась…

Неспешное изучение газет было прервано появлением генерала Ширинкина.

— Что у вас, Евгений Никифорович?

Сменивший вышедшего в отставку по ранению Гессе, мой главный охранник выглядел озабоченным:

— Государь, получена депеша из Юзовки[2]. Там началась большая забастовка!

— Они же не могли знать о моих планах? Или могли?

— Мы держали всё в тайне, местные власти ещё не оповещены. А головной состав с охраной только-только миновал Москву.

— Значит, совпадение? Есть подробности?

— Первые волнения начались ещё вчера, а сегодня бастуют более десяти тысяч человек[3]!

— Требования?

— Не ясны. Донесения от местных властей сбивчивые. Сообщают об очередном еврейском погроме, что для тех краёв не в новинку, а также о том, что бастующие собираются писать какую-то челобитную на ваше имя. Похоже на стихийное возмущение, и я рекомендую изменить маршрут.

— Время для принятия решения ещё есть, ждём подробностей! — кивнул я и повернулся к дежурному секретарю:

— Александр Алексеевич, депешу в МВД, запросите полный доклад и расширенную справку по тамошним делам.

— Сейчас же направлю, государь, — кивнул Демьянов[4].

Императорский поезд вновь приближался к Москве, а я, зарядившись порцией газетных новостей о политическом бурлении в России, вновь принялся за размышления: никак не получалось довести до ума наброски правил довыборов в новую треть Государственного совета.

О том, чтобы не утруждать участием в законотворчестве разных отморозков, я уже озаботился. В законе «О порядке выполнения установлений Коронационного манифеста 4 июня 1896 года о свободе союзов и собраний…», были установлены порядок и виды этих самых «свободы союзов и собраний». Я же половину жизни прожил в Германии и чётко понимал, что не может быть никакой свободы без регламентов, порядка унд дисциплинен! Ха-ха-ха!

А посему я установил, что разрешительные или регистрационные процедуры не требуются — танцуют все! Но за исключением всяких там террористов и прочих преступников: строго запрещались «все союзы и собрания, которые призывали к свержению монархии, смене царя и тем паче к его убийству»!

А далее следовал важный нюанс. Чтобы официально взаимодействовать с заводами, фабриками, земствами и прочими властями всех уровней, требовалась официальная регистрация организации в Министерстве юстиции! Вот и пляшите дальше, товарищи…

Законом вводились градации: для официальной регистрации политического кружка или иной первичной ячейки более крупной организации требовалось лишь документально предъявить двадцать пять членов-учредителей, кружок мог действовать в волости или в любом городе. Политическое собрание уже должно было работать на уровне не меньшем, чем губерния, и для его регистрации требовалось предъявить наличие первичных ячеек не менее чем в трети волостей или городов оной губернии.

А для политической партии требовалось уже создать не менее чем сет или стрит из нескольких губернских собраний, причём вводилось правило аттестации на всеимперский уровень охвата по утверждённому тем же законом перечню обязательных губерний и минимальному количеству зарегистрированных членов в 2,5 тысячи человек!

Таким образом, первым законом были тщательно расставлены препоны для всяких неадекватных фриков и прочих радикалов… На последней мысли я довольно улыбнулся, отхлебнул свежего чая и мечтательно посмотрел в окно:

«Жаль не с кем обсудить в открытую и поспорить, за сколько лет обновлённый имперский политикум придёт в состояние плюс-минус аналогичное тому, что я себе представляю?.. У нас, физиков, есть понятие идеальный газ, а я теперь пытаюсь выстроить идеальную, хе-хе, имперскую демократию…»

Прикрыв глаза, я вызвал в памяти совсем уж давние воспоминания из детства и более свежие из редких просмотров телехроники 80–90-х годов. Тогда при распаде красной империи ведь тоже разрешили свободные выборы, и видеокадры из первых «демократических парламентов» доставляли незабываемое впечатление — на излёте СССР и в обновлённой РФ выбирали откровенных сумасшедших и неадекватных интеллигентов. Да они по Думе в свитерах домашней вязки ходили! Затем их сменили разного рода безумцы и переодетые клоуны, затем…

А после всё превратилось в серую, послушную воле нового монарха машину… Не идеальную, конечно, с серьёзными сбоями, но в целом работающую! Вот и нам здесь такую нужно, по крайней мере, пока политическая культура не созреет для чего-то более самостоятельного!

Вспомнив, что именно этот набор законопроектов помог мне успокоить истерику Витте и перетянул в союзники старого графа Игнатьева, я вновь улыбнулся и, отложив газеты, встал, намереваясь прогуляться по салону…

Итак, прежде, чем добраться до ачивки «политическая партия», требуется изрядно попыхтеть, да ещё и подраться придётся со своими «коллегами», хе-хе… Ибо я заложил в закон несколько явных мин. К примеру, перечень губерний для аттестации на «всеимперский охват» был далеко не 100%! Даже более того, законотворцы, заботясь «как проще создавать партии» установили это перечень на самом минимуме! А это автоматом приводило к возмущению общественности в обойдённых вниманием губерниях! Тем более что такие газетные статьи были уже заказаны…

Пускай они начинают борьбу за свои права! И бьются с моими противниками не менее, чем десятилетие!

Итак, начальная диспозиция по подготовке к выборам была определена, но оставалось ещё много забот…

— Александр Алексеевич, вы ознакомились с моим конспектом по вопросу выборов в Государственный совет? — спросил я Демьянова, стоя у окна и наблюдая за пролетающими мимо подмосковными дачами.

— Да, государь, ознакомился, — неуверенно сказал секретарь.

«Опасается…»

— Ваше мнение, как нам лучше это устроить?

Демьянов ответил не сразу, но я и не торопил, подставляя лицо приятному ветерку, бьющему из окна.

— Наиболее простой и естественный способ, это выдвижение представителей от губернских земств, — наконец ответил секретарь.

— Тем более вам, как бывшему земскому служащему эта ситуация ясна, — хмыкнул я. — Здесь имеется рациональное зерно, и такой вариант привлекателен.

— Именно так, государь, он прост.

— Прост… Но на кой-нам эти представители, и если разобраться на кой-они земствам — представлять их интересы? Но что сделает один человек в Петербурге, даже если он государственный советник? Разве сможет перетянуть в губернию бюджетные ассигнования? А остальные будут безучастно смотреть? Возможно, нам требуется палата представителей, но это другая история, требуются ещё свежие мысли… Что насчёт партий?

— Вы предлагаете отдать места представителям партий, которые пройдут отбор и регистрацию в Минюсте?

— А почему нет? Партии, это прямое выражение общественной мысли, если они смогут организоваться на местах, затем в губерниях, провести учредительный съезд и избрать своих лидеров, то кто если не эти уважаемые люди достойны представлять интересы политически активной части народа? Александр Алексеевич, из всех секретарей Танеева вы у меня самый подготовленный юрист, прошу обдумать мой конспект и внести, при необходимости правки.

— Но как я могу, ведь это ваши мысли, государь? О своих я уже доложил.

— А вы по долгу службы! И насчёт земств… Есть мысли, и скоро будет ещё один их конспект, пора нам переходить к выборам губернаторов. Запомните! Двигаться вперёд нам следует с осторожностью, и не спеша, но не останавливаться. Я убедился в этом на примере императора Александра II…

В итоге моих размышлений и открытых обсуждений в ближнем кругу через неделю, как раз по завершении путешествия в Крым, проект закона «О порядке выполнения установлений Коронационного манифеста 4 июня 1896 года о введении выборных мест в Государственном совете» был отправлен с курьером всем необходимым адресатам для рассмотрения.

Стачка в Юзовке затягивалась, и хотя протесты в первую очередь имели экономические истоки, они быстро пошли по накатанной и приобрели характер погромов. Для усмирения бесчинствующих народных масс, пришлось использовать недавно сформированные батальоны из корпуса внутренней стражи МВД.

Ну а мне пришлось ехать прямо в Крым, минуя проблемный Донбасс — кроме вопросов безопасности были и политические резоны. Не дело императору лично разруливать каждый бунт.

Газеты предсказуемо взбесились, язвительно спрашивая правительство: «а где ваши обещанные вольности…» На что Трепов публично выступил с кратким интервью, указав на разницу между свободой и вседозволенностью… Внутренняя политическая игра продолжалась…

В Ливадию я прибыл через неделю пути — по дороге делали несколько остановок — ещё раз, кратко в Туле, затем был Мценск. Курск, Харьков… И везде приёмы, а кое-где и не один, прогулки и экскурсии…

И наконец-то всей грудью удалось вдохнуть летние ароматы Крыма!

А через час, после того как я выгрузился с поезда… Наш конный конвой ехал в сторону Ялты по горным дорогам, все наслаждались видами, а я время от времени мечтал поскорее пересесть из ландо в нормальный автомобиль.

В какой-то момент меня словно ударило, голову повело, в глазах стало темнеть и начались воспоминания… Уж не знаю, что было триггером, то ли красоты горной дороги, то ли запахи крымских субтропиков, но я вновь оказался примерно сорок лет назад или девяносто лет вперёд. Детство, Крым, давно забытые родители и друзья…

— Государь, что случилось? Государь?.. — резкий запах нашатыря ударил по мозгам.

Открыв глаза, я увидел склонившихся надо мной приближённых, озабоченный Гирш держал в руках склянку тёмного стекла, рядом с ним виднелись лица Танеева и Ширинкина, а где-то далее и вовсе стояло целое скопище народа.

— Что-то голова закружилась, — пробормотал я, вытирая мокрое лицо.

«Это что слёзы, что ли?..» — усилием воли я подавил желание попробовать влагу на вкус и сделал бодрый вид.

— Дайте воды умыться…

[1] «Наши задачи. Основные положения программы социалистов-революционеров» — программная брошюра саратовского кружка народовольческого толка под руководством Андрея Аргунова, одного из создателей партии социалистов-революционеров. В реальной истории была подпольно выпущена на кустарном копировальном аппарате «гектограф» в 1896 году.

[2] Юзовка — это нынешний Донецк. В 1869 году английский предприниматель Джон Юз купил концессию на строительство металлургического завода и рабочего поселка в районе села Александровка. С этого момента в Бахмутском уезде возникает посад Юзовка. Главной его особенностью было то, что рабочий посёлок возник практически в «чистом поле», и большая часть населения была трудовыми мигрантами из крестьян. Причём в отличие от развитых промышленных предприятий в центре страны, таких как Трёхгорка или Морозовская мануфактура, бытовые условия пролетариата Юзовки были натурально скотскими. Люди жили во времянках, землянках, балаганах или бараках. Доходило до того, что на лето им приходилось перебираться в ещё более временные сезонные строения «каютки», где они «отдыхали», а точнее, спасались от грязи зимних жилищ.

[3] В 1892 году вовремя «холерного бунта» в Юзовских беспорядках участвовало более 15 тысяч человек. Холера стала лишь предлогом, истинная причина бунта была в крайней нищете местных рабочих и шахтёров, которые в массе своей являлись трудовыми мигрантами из других местностей.

[4] Пришло время познакомиться ещё с одним из дежурных секретарей «московского призыва». Александр Алексеевич Демьянов (1865–1925), земский выборный служащий, затем адвокат, юрист, один из основателей народно-социалистической партии, депутат III Государственной думы, с 1906 года масон, после Февральской революции стал служащим Министерства юстиции, а затем и министром. В команду к нашему герою попал, обратив на себя внимание Танеева как один из авторов приветственного обращения тверского земства к императору Николаю II по случаю восшествия на престол.

Интерлюдия V

Где-то в предместьях Лондона

Премьер-министр Великобритании Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, 3-й маркиз Солсбери взял бокал с отличным испанским бренди, покачал его в руке, наслаждаясь игрой света в маслянистой жидкости.

— Ну что там у вас, Джон?

— Русские экстренно формируют два полка морской пехоты на Чёрном море. Одесский морской полк комплектуется батальонами с Балтики, а Севастопольский формируется на месте из флотских экипажей, пластунов и кавказских частей.

— Это неприятные новости, Джон. Вы думаете, речь идёт о Босфоре?

— Вероятно, на кораблях Черноморском флоте также начались непонятные для меня действия, там работает некая комиссия, прибывшая из Петербурга.

— Что там, чёрт возьми, происходит, Джон? Неужели русский император решился высаживать десант? Как это не вовремя для нас…

Тщательно изучив доклад разведки, маркиз Солсбери крепко задумался. Османская империя качалась на волоске, по всей стране шли погромы армян и прочих инородцев, а султан Абдул Хамид II оказался недалёким правителем. Он не смог нормально договориться со своей же элитой — и поступил обычным образом: начал закручивать гайки, разгоняя оппозицию и отказываясь от обещаний собрать парламент…

Обдумав последнюю мысль, Солсбери насмешливо хмыкнул — эти дикари всегда полагают, что тирания решит все вопросы… И всегда ошибаются…

У маркиза был неплохой план.

Англия и Франция не желали бездеятельно наблюдать, как султан сливается в объятиях с кайзером. Международная общественность никак не могла в таких условиях терпеть нарушения прав армянского населения! Но для вторжения в зону проливов была нужна Россия, и Солсбери только и ждал визита примитивного русского родственника английской короны, чтобы запудрить Николаю мозги!

А далее международные силы должны были занять Дарданеллы и Босфор, оккупировать Стамбул и разместить в бывшей европейской части Османской империи военные контингенты. И тогда — бинго! Германия была бы отрезана от Турции и своих железнодорожных проектов в зоне Персидского залива, а Англия бы держала стальную руку в бархатной перчатке на хлебном вывозе из Одессы[1]…

Но проклятый русский император спутал все карты, сначала он позволил устроить на себя два покушения подряд, затем отказался от поездки в старую добрую Англию, а теперь приходят такие пугающие сведения…

— Джон, а это не может быть игрой нервов? Всё-таки два полка — не армия вторжения.

— Они могут оказаться передовым отрядом, сэр.

— Проклятье… И что вы мне теперь посоветуете делать, Джон? Вступать в союз с кайзером? Проклятье!

Королевский дворец, Берлин

Вильгельм II тщательно разгладил очередное письмо от русского императора и сказал фон Бюлову:

— Ставки в это игре повышаются, дорогой Бернхард.

— Да, у нас есть сведения, мой кайзер, что англичане опасаются русского десанта. Но, я думаю, это полный вздор.

— Ники смог навести тумана… Но что там с нашими совместными проектами?

— Делегация немецких промышленников готова выехать в Петербург, мой кайзер. Ждём лишь подтверждения от господина Витте.

— Недурно, хорошая работа.

— Спасибо, мой кайзер.

— Но это лишь прелюдия, ты же понимаешь?

— Конечно, мой кайзер, — кивнул фон Бюлов, ему было видно, что Вильгельм просто тянет, опасаясь принять окончательное решение.

Для Германии сложилась непростая, но в то же время обещающая изрядные выгоды ситуация — стоит поддержать Россию в малом, и им будет обеспечен надёжный тыл и безопасность транзита через Босфор в Азию.

Вероятно…

Ибо были и риски, если русские предадут, то все преимущества обернутся многократно превосходящим ущербом. Но и противостоять в одиночку Англии Германия не могла! А не будет сил — не будет и колоний!

Нужно было выбирать…

— Необходимо выбирать, мой кайзер.

— Согласен, Бернхард, но меня беспокоит «старая партия» вдовствующей императрицы, если они перетянут мнение царя на себя, то всё рухнет.

— Не думаю, что это возможно, мой кайзер. Новый император энергично взялся за изменение политики своего отца…

[1] После коронации Николай II с супругой Александрой Фёдоровной совершил путешествие по Европе, в том числе побывав и в Англии. И там состоялись переговоры между русским императором и премьер-министром Англии. Сами переговоры происходили за закрытыми дверьми, но известно, что Солсбери предлагал Николаю международную оккупацию зоны проливов. Это предложение вызвало крайне нервическую реакцию в России. Всерьёз обсуждался план принятия превентивных военных контрмер в виде высадки десанта на Босфоре. Посол России в Османской империи требовал это сделать чуть ли не в истерической форме. В итоге от войны отказались, но было принято решение, что России выгоден авторитарный самодержавный режим султана Абдул Хамида II.

Глава V

Несмотря на вынужденную конспирацию, в Ливадии было хорошо первую неделю. А затем приехала Аликс, и снова пришлось отправлять Зою подальше — в Петербург, налаживать секретную службу в своём отделе.

А следом за Аликс в Крым потянулись и прочие «родственники», хотя не все из тех, что я видел в первые дни. «Дядя» Алексей Александрович благополучно свалил во Францию, хотя мне очень хотелось законопатить этого «секретоносителя первой категории» куда-нибудь на Урал. А вот Сандро порадовал, отбыв на днях морским путём во Владивосток, захватив с собой гвардейский батальон морской пехоты, в который он зачислил из гвардейского же флотского экипажа кучу дружбанов-алкашей.

Ну да ладно, зато скучать не будет.

Но в целом я уже не особо беспокоился про общение с Романовыми – и свыкся с окружающими реалиями, и на непрекращающуюся волну изменений полагался изрядно. Не до того им будет, чтобы мелочи ковырять.

1 августа 1896 года, когда Аликс уже была в Ливадии, а Мама́ с Михаилом ещё только собирались выезжать, я издал манифест об уменьшении содержания великих князей ровно в два раза — мне нужны были деньги на реализацию множества инновационных проектов! А когда от «родственников» посыпались возмущённые или, наоборот, слезливые телеграммы, предложим добровольно инвестировать в созданный мной инновационный Фонд Ломоносова ещё половину от оставшегося содержания…

Между тем переписка с кайзером немецких протофашистов подошла к планируемой кульминации — мы договорились о тайной встрече «трёх императоров», которую запланировали провести прямо в Чёрном море, на кораблях… Вильгельм взял на себя труд пригласить на тусу султана Абдул-Хамида II, а также обязался предварительно обработать его, дабы склонить к сотрудничеству.

Довольный результатом, я вызвал в Крым Лобанова-Ростовского. Встреча должна была состояться 1 сентября 1896 года, и имея в запасе месяц, я планировал посвятить время вопросам флота и немного заняться персидской политикой — внезапно мне открылось, что там всё далеко не так однозначно, как представлялось ранее! И вполне есть чем, кхе-кхе, поживиться!

«А я-то, дурень… Не разобравшись, втолковывал Сандро, что в Персию нам хода нет…»

2 августа пришло письмо от малолетнего короля Испании Альфонса XII, в котором он выражал благодарность за предложенное шефство над Ольвиопольским 7-й уланским полком[1] и восхищался присланным комплектом формы. Я же в ответ пригласил его и его регента-мать погостить в России в будущем году.

В тот же день Государственный совет утвердил закон о выборах и чуть затихшие страсти вновь начали закипать — на Госсовет, Правительство и меня обрушился вал критики, но затем я запустил заранее приготовленное контрнаступление силами проплаченных из тайных фондов журналистов, которых искренне поддержала команда моих сторонников и началось рубилово уже между разными общественными группами.

А затем в Тобольских губернских ведомостях было опубликовано громкое возмущение: «Почему Тобольская губерния не вошла в обязательный список всеимперской аттестации?.. Чем мы хуже?..» И разборки начались заново.

«В России власть должна держать подданных в состоянии постоянного изумления…» — прошептал я утром 4 августа и отбил Столыпину телеграмму с требованием быстрее уже начинать свои реформы…

И 5 августа, когда в Севастополь начали съезжаться для участия в Особое Высочайшем Совещании все значимые военно-морские деятели империи, Столыпин опубликовал в Правительственном вестнике программную статью о планах переселения крестьян на пустующие земли Сибири, Средней Азии и Дальнего Востока.

Россия бушевала, а мой секретарь-юрист уже обрабатывал конспект законопроекта о выборности губернаторов — конечно, полностью отпускать самоуправление на самотёк я не хотел, в переданных секретарю записках была уже опробованная в будущем иерархическая система из военных генерал-губернаторств, и гражданских губерний.

В общем, жизнь в Ливадии шла довольно такие неплохо, даже несмотря на то, что Аликс улучила момент и затащила меня в постель… Пить надо было меньше, но как здесь устоять, когда вокруг Коктебель, Массандра и Голицинские подвалы с шампанским?

Работа Особого Высочайшего Совещания по морской стратегии началась 7 августа 1896 года в Морском Собрании с заседания собственно Особого Высочайшего Совещания.

— Рад снова видеть вас, господа! — оглядел собравшихся после двухмесячного перерыва военных и моряков, среди которых были новые персоналии…

От моряков, главных действующих лиц сегодняшнего дня присуствовали: министр Чихачёв, вице-адмирал Тыртов, контр-адмирал Макаров, вице-адмирал Авелан, вице-адмирал Дикий, капитан первого ранга Рожественский, а в роли секретаря выступал отозванный из Англии капитан второго ранга Григорович.

Хотя совещание планировалось чисто морским, я пригласил и армейскую секцию, рассудив, что, во-первых, это всего лишь второе заседание и нужно закрепить результат, во-вторых, требуется создать традицию более тесного взаимодействия разных каст, и в-третьих, хотелось посмотреть в глаза и «пощупать» настроение двух великих князей после того, как я устроил небольшую финансовую репрессию «августейшей фамилии»…

Таким образом, от армии присутствовали: министр Ванновский, генерал-лейтенант Куропаткин, великий князь, генерал-инспектор Ник Ник, генерал Обручев, генерал-аншеф Леер и генерал-майор Сахаров. Появился и секретарь секции — генерал-майор Редигер. Кроме того, также от сухопутчиков, но несколько особняком на совещание прибыл офицер по особым поручениям при Высочайшем Совещании великий князь Сергей Михайлович.

Ещё вчера вечером у меня состоялся короткий разговор с обоими великими князьями, оба были недовольны урезанием великокняжеских бюджетов, но приняли моё решение после определённых намёков на будущие персональные милости.

И вот я смотрел на собравшихся, среди которых были весьма разные люди и, возможно, кто-то из них уже мечтал вонзить в меня кинжал… Или не мечтал — с началом резких реформ у меня в лёгкой форме проявилась естественная паранойя.

После обмена приветствиями приступили к первому заседанию.

— Господа, прежде чем начать обсуждение дел флота, я немного отниму ваше внимание на иной вопрос. Я принял решение назначить присутствующего здесь генерала-инспектора кавалерии Николая Николаевича командующим войсками Гвардии. Поздравляю вас, князь!

После двух месяцев, которые прошли с гибели Владимира Александровича, Ник Ник жаждал этого назначения и уже несколько раз делал мне намёки… А я сделал ему ответный намёк вчера вечером… И всё же эта новость стала для него весьма радостной — было видно, как его усы воинственно встопорщились, а плечи, которые и так обладали военной выправкой, ещё больше расправились…

— Поздравляю вас… Поздравляю… Виват…— присутствующие обрушили на Ник Ника вал разного рода славословий.

— Сердечно благодарю вас, господа, — кивал в ответ Ник Ник.

Содержательная часть совещания началась с доклада морского министра Чихачёва о ранее принятой программе строительства кораблей и стратегии их применения.

— Господа! Напомню, — Чихачёв столь выразительно посмотрел на сухопутных военных, что я сам себе зааплодировал — ведь вышло, что он рассказывает «профанам», а слушать удаётся мне, — Промежуточная программа 1895 года предусматривала постройку: 5 эскадренных броненосцев, 4 броненосцев береговой обороны, 6 крейсеров 1 ранга, 1 крейсера 2 ранга, 5 канонерских лодок, 54-х миноносцев, 2 минных заградителей и 4 транспортов. И всё это должно быть закончено в срок до 1902 года. Для Сибирской флотилии предусматривались только 2 канонерки и 8 миноносцев. Но в связи с резким усилением Японии…

Чихачёв нервически кашлянул, сделал паузу и отпил газированной воды из сифона.

А я мысленно зааплодировал, глядя на то, как ему неприятно докладывать об идиотских промахах в планировании перед посторонними. Не, так-то ясно, что сухопутные военные не сильно умнее, а то и дубовее, но…

— В ноябре 1895 год Особое совещание[2] решило пересмотреть программу судостроения 1895 года, создать в Тихом океане сильную эскадру и впредь до приобретения на Дальнем Востоке незамерзающего порта организовать в Средиземном море базирование резервной эскадры.

— Николай Матвеевич, — прервал я министра, — А что у нас ледоколами?

— Ваше величество, у нас сейчас заказан Ермак на английских верфях, и вроде бы железнодорожники заказывали что-то для Байкала[3].

— Необходимо немедленно заказать два ледокола для Владивостока, насколько я составил себе картину — там не так уж и сложно с ледовой обстановкой зимой и мы можем обходиться безо всяких резервных эскадр[4].

Чихачёв слегка завис, очевидно решая для себя спорить или соглашаться, но в итоге кивнул:

— Будет исполнено, ваше величество. Опыты 1888 года показали, что ледоколы там нужны[5]. Мы учтём это требование и внесём изменения в судостроительную программу.

— Полагаю, что корректировок будет ещё много, прошу вас, продолжайте.

— Слушаюсь. Так вот, господа, я остановился на результатах изменений программы в конце 1895 года. На сегодня приняты следующие приоритеты — главная задача: господство на Чёрном море, паритет с Германией на Балтике и обеспечение крейсерских операций на Тихом океане. Именно эти приоритеты и определяют нашу судостроительную программу. По состоянию на сегодняшний день здесь, на Чёрном море, введено в строй 6 эскадренных броненосцев и один находится в достройке, ожидаемый срок сдачи через год. Кроме броненосцев, мы имеем 1 крейсер и 4 канонерские лодки. На Балтике имеется 7 эскадренных броненосцев, 3 броненосца береговой обороны и 7 крейсеров 1 и 2 рангов.

— А что у нас сейчас на Тихом океане? Давайте подобьём общий баланс, — снова прервал я Чихачёва.

— Там 6 броненосных, 1 бронепалубный крейсер, 2 шлюпа, 2 броненосные канонерские лодки, броненосцев пока нет, планируем перевести их 1898 году.

— Негусто, но я так понимаю, что под серьёзный флот потребуется и оснащение военно-морской базы?

— Безусловно, государь, и с этим в тамошних краях тоже сложно.

— Наместник Дальнего Востока великий князь Алексей Михайлович уже отбыл во Владивосток. Будем ждать результатов его первоначальной инспекции, а кроме того, я планирую в ближайшее время начать там строительство судоремонтного завода и сухих доков. Контракты уже рассматриваются в правительстве.

— Это отличные новости, государь, — склонил голову Чихачёв.

— Какой из эскадренных броненосцев Черноморского флота самый современный? — спросил я, переводя взгляд с Ник Ника на Ванновского, сигнализируя таким образом, что вопрос задан с целью ознакомления этих сухопутных кр…

— Смею напомнить, «Три святителя» был заложен в девяносто первом году, а вступил в строй в девяносто пятом.

— Отменно, готовьте выход в море через пару дней, хочу посмотреть на Одессу.

— Слушаюсь, ваше величество.

Далее был перерыв, затем длительное обсуждение различных предложений по развитию флота, и наконец, к вечеру, первый день работы Особого Высочайшего Совещания был завершён. Я объявил перерыв на один день — требовалось многое обдумать и первым вышел из зала. Уже садясь в окружённое плотным кольцом охраны ландо, я вспомнил случайно услышанный во время обеденного перерыва, который мы проводили в форме лёгкого фуршета, разговор Григоровича с кем-то из моряков. Они стояли в коридоре около зала для совещаний, и я услышал сказанное краем уха:

— Ты бы видел лица этих деревянных армейцев, во время обсуждения технических вопросов, Дмитрию Алексеевичу сейчас в Симеизе небось икается!

— Александр Петрович, — повернулся я к забирающемуся следом новому дежурному секретарю, уже восьмому по счёту, — А что у нас в Симеизе?

— Непременно уточню, государь.

— Вот и ладно, поехали…

[1] Указ о назначении короля Испании Альфонса XII шефом 7 Ольвиопольского уланского полка был подписан Николаем II 10.01.1908 года.

[2] Речь об Особом совещании под председательством великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича, которое создал Александр III.

[3] Ледокол «Ермак» был построен в Великобритании на верфях Ньюкасл-апон-Тайн в 1897-1898 годах и мог разламывать лёд до 2 метров толщиной. Ледокол активно использовался, прошёл две войны и был выведен из эксплуатации в 1964 году. В это же время, но чуть раньше на той же верфи строится ледокольный жд паром для Байкала, который так и называется «Байкал».

[4] Во время русско-японской войны базировавшиеся во Владивостоке крейсера вполне успешно выводили зимой в походы, для чего вручную, ломами и вербальной помощью пробивали ледовые каналы.

[5] Владивосток только-только начал развиваться, в 1888 году проводились опыты по подрыву льда минами, ручной и механической пропилке льда — они показали, что оперативно флот из порта не вывести. Но когда приспичило «ни жить, ни быть», то задачу решили.

Интерлюдия VI

Пётр

В Одессу ревельские батальоны прибыли к середине июля — здесь на юге жара стояла куда там нашей северной! Хотелось забраться в тень и ничего не делать, тем более что местные греки так часто и поступали.

Однако служба завертелась так, что отдыхать не приходилось — в течение десяти дней в полку оказалось уже четыре полнокровных батальона и командир вновь перетряхнул штаты, выравнивая «специалистов». Так штабс-капитан Чернов опять оказался начальником Петра.

— Нам, Пётр Сергеевич, ещё сераль на штык вместе брать, — пошутил новый старый командир.

А 1 августа состоялось торжественное построение и вручение знамени, теперь Пётр и все его новые товарищи служили в Одесском морском полку.

Фёдор

Крестьянин деревни Собакино Загорско-Ветошинской волости Холмского уезда, Фёдор Кутов устало опустился рядом с полевым балаганом и, прислонившись к раскидистому дереву, тяжело, но довольно выдохнул. Летом баклуши бить некогда, тем более сейчас, во время жатвы озимых — тяжёлая работа выматывала, но и радовала — есть урожай, будет, чем год прожить!

Хотя если бы не помощь царская с отменой выкупных платежей, то тяжко бы пришлось. Два года назад сгорел у Фёдора дом ещё от отца оставшийся, после чего пришлось в долги залазить к местному кулаку Ивану Еремеевичу Силову. Но царь о крестьянах своих вспомнил и помог, теперь жить можно!

Крякнув, Фёдор встал и направился к кострищу, где уже булькал котелок с водой.

Глава VI

На время работы с моряками, я забазировался в Севастополе — привычно остановившись в собственном поезде. И уже к ужину мне доложили о том, кто живёт в Симеизе.

— Государь, мне сразу адрес знакомым показался, я и уточнил — в имение Симеиз мы отправляли проект закона о выборности губернаторов, — доложил дежурный секретарь. — Там живёт член Государственного совета Дмитрий Алексеевич Милютин.

— Так, стоп… — Я отодвинул от себя стакан с чаем и резко встал из-за стола, требовалось куда-то сбросить выплеск нервической энергии. — Прогуляюсь, пожалуй…

На ужин в свой вагон я вернулся после того, как сделал пару обходов вокруг состава и уложил мысли в стройную систему. Итак, я только что случайно выяснил — крупнейший русский военный теоретик и практик жив и, более того, состоит на государственной службе, пусть и в роли парадного законотворца.

«А у нас здесь кони не доены!..»

Лично приходится разбираться с Ванновским: а он пусть и старательный службист и вообще хороший человек, да только мне уже стало ясно, что будущего с ним не достичь. Не готов человек к военным инновациям!

«Сменить, быть может, его обратно на реформатора Милютина?..» — но, задав себе этот вопрос, я понимал, что не может и выйти — военный министр Александра II, скорее всего, в весьма преклонном возрасте, да и наверняка обижен!

«Но приблизить его, взять в советники не помешает. Тем более что он и так государственный советник!»

— Александр Петрович, а ранее законопроекты Дмитрию Алексеевичу куда отправлялись? — после московских событий я более не собирал заседаний Госсовета, а временно ввёл «удалённое» голосование, с доставкой пакетов фельдъегерями.

— До конца июня он был в Москве, а затем отбыл в имение.

— Ясно, спасибо. Пригласите его завтра, хочу обсудить пару вопросов.

С Милютиным получилось интересно, ведь «протаскивать» новые законы через Госсовет было тем ещё занятием… Я, конечно, мог их просто утвердить самодержавно, но хотелось всё сделать «по красоте» и в духе веяний приближающегося парламентаризма. Но члены в Госсовета оказались в массе теми ещё «членами» — далеко не все спешили оперативно выполнить приказ своего императора и «нажать требуемую кнопку»… То есть поставить закорючку подписи в нужном месте!

Масса советников разделилась на четыре «фракции» — идейные противники преобразований, любители бесконечных рассмотрений и говорильни, дисциплинированные молчуны и сторонники изменений. С последними категориями, понятно, проблем не было — подписи ставили почти мгновенно, а вот с первыми двумя приходилось возиться.

Вот и не дошли пока руки, что изучить «правильно голосующих» советников пристальнее — всю переписку с ними вели секретари. А я и не парился — голосуют как положено, да и ладно!

— Слушаюсь, государь. — Подчёркнуто чётко кивнул секретарь, которого мне предоставили в одном из московских полков.

Я вообще старался людей в секретариат подбирать из малозаметных чиновников нижнего звена и случайным образом — то здесь попрошу, то там… Чтобы не создавать системы и не приблизить кого-нибудь специально подсунутого.

«Следующего надо будет взять из железнодорожников… А Танеев пусть дальше обижается на моё самодержавное самоуправство! Ха-ха-ха! А то решил, что самый главный и может царём вертеть, композитор-дирижёр…»

Приглашая Милютина, я не учёл расстояния до Симеиза, поэтому следующий день прошёл по первоначальному плану. Завтрак, прогулка, купание в море, конная прогулка, второй завтрак, снова купание… И размышления о морских делах…

Ситуация оказалась значительно сложнее, чем я ожидал:

«Думал, что раз-два и всё зарешаем, хе-хе… А не вышло!» — Россия стоит на четырёх открытых или относительно открытых акваториях, если не считать ещё и Каспия. И все они изолированы друг от друга — а враги, сволочи этакие, со всех сторон ножи точат… И где нам прикажете держать самый сильный флот? А ещё к этому нужно добавить и иные проблемы. Во-первых, общая отсталость промышленности, вынуждающая делать существенные заказы на стороне. И во-вторых, серьёзная коррупция на больших флотских суммах, и мне ещё предстояло как-то расследовать делишки «дяди» Алексея и его подельников — которые, безо всяких сомнений, прямо сейчас вместе со мной работали на совещнии.

Нет, так-то идеи у меня были, но также мне было очень боязно принимать решение — а вдруг ошибусь? Вот и медлил, думал, прикидывал, пытался чего-то считать. И остался к вечеру с исходным пониманием ситуации, разве что только с более проработанным.

В целом, после первого совещания, мне были ясны мотивы, заложенные в предыдущие планы — на Чёрном море вовсю готовились к предыдущей большой войне, на Балтике планировали отражать немецкий натиск... А на Тихом океане только-только озаботились опасным усилением джапов, которые ещё какие-то пять-десят лет назад были третьеразрядным дружественным государстом.

Ну и проклятые англичане…

Эта угроза была вечна — с ними было никак невозможно справиться в открытом бою. Поэтому пару десятилетий назад или даже раньше, приняли решение о массовом применении крейсеров, сначала они были деревянные, а теперь вот последовательно строят разного рода бронированные и не очень бронированные.

И ведь не только крейсера! Вчера я узнал, что создаётся целая океанская эскадра с крейсерскими броненосцами! Уже заложены два «лёгких» океанских броненосца «Ослябя» и «Пересвет», а вскоре планируется заложить ещё один такого же типа — «Победа».

Будущая океаническая крейсерская эскадра должна была состоять из трёх броненосцев и трёх броненосных крейсеров, и дополняться для снабжения шестью пароходами Доброфлота. Вместе «Ослябя», «Пересвет», «Победа», «Рюрик», «Россия» и «Громобой» должны были заставить англичан сильно понервничать!

Но я знал, что на практике получилось из этого плана… Сначала облегчённые броненосцы поставили в линию и потеряли в серии сражений, а затем и владивостокский отряд нарвался на линейные крейсера японцев в Корейском проливе. И тогда, кроме прочих причин, против наших сыграла и выбранная концепция — поскольку русские крейсера строились как рейдеры, а японские как корабли линии…

Следующее заседание Особого Высочайшего Совещания с морской повесткой началось с того, что я предложил присутствующим разминку для ума:

— Господа, у нас ещё со времён его величества Николая I известны штабные игры… Давайте сыграем. Представьте себе ситуацию в недалёком будущем — внезапно случилась война с японцами, противнику удалось нас удивить, сначала Тихоокеанская эскадра была застигнута в базах и стационерских постах в китайских и корейских портах! А затем серия военных неудач и становится ясно, что противник имеет полную негласную поддержку со стороны Англии и САСШ, а наши так называемые союзники, как обычно, тихо ушли в тину… Жду ваших мнений, прошу откровенно, без стеснения.

— Звучит довольно фантастически, ваше величество, — сказал Чихачёв. — Ведь мы прямо сейчас обсуждаем такую возможность — а значит, будем готовы! Но в качестве разминки для ума задача интересна! Каковы наши силы на театре, и где блокированы?

— Предположим, что мы успели перевести на Тихий океан эскадру облегчённых броненосцев и броненосных крейсеров, добавив лёгких бронепалубных сил, и разместили корабли в двух портах — крейсера во Владивостоке, а броненосцы в некоей арендованной у Китая или Кореи бухте.

— Но зачем нам заранее разделять силы, ваше величество? — Спросил Авелан.

— Фёдор Карлович, причина может быть самой простой — технические возможности по обслуживанию кораблей. Если мы приобрели некий незамерзающий порт — предположим, он на Ляодунском полуострове, — вмешался в обсуждение Тыртов. — Там, кстати, вполне удобно со всех сторон. Так вот, если мы незадолго до войны приобрели незамерзающий порт, то он может быть не готов к приёму большого количества кораблей.

— Резонно, — кивнул я. — А после того как японцы получили превосходство на море, они принялись высаживать армию на континенте — в Корее или том же Китае, и двигаются на север, намереваясь отрезать Владивосток. Наши действия?

— Ваше величество, железная дорога, я полагаю, уже построена? Или хотя бы её часть? — Спросил Куропаткин.

— Примем, что построена! Я намерен максимально ускорить работы и уже дал определённые указания.

— Тогда наша задача — тянуть время и накапливать силы, японцам не справиться с сухопутной армией, если мы её перебросим на Дальний Восток.

— Если перебросим, Алексей Николаевич. И когда перебросим, но не забывайте, что даже с имеющейся железной дорогой это сделать не просто.

— Разумеется, ваше величество. — Куропаткин начал что-то черкать в своём блокноте.

— Гхм, — кашлянул Чихачёв…

— Ваше величество, полагаю, что у противника не будет возможности полностью заблокировать весь флот — крейсера из бухты Золотой Рог смогут прорваться и действовать на коммуникациях, — сказал Макаров.

— А что после? Пока мы копим силы для сухопутного сражения, наш линейный флот, в который вложен столько золотых рублей, будет позорно ждать? Следующая вводная — японцы ломят, южный порт в сухопутной осаде! Если медлить далее, то вскоре тяжёлые орудия начнут бить по кораблям на внутреннем рейде. Представьте себе, как мортирные снаряды падают сверху на палубы!

— Нежелательно доводить до такого, ваше величество. — Парировал Чихачёв и выразительно посмотрел на сухопутных военных. — Если армия не в состоянии остановить врага на дальних подступах, тогда флот должен прорываться во Владивосток! И если потребуется — погибнуть в бою.

— Если будут заранее переброшены войска, то такого не произойдёт, — рубанул Ник Ник, в условиях Манчжурии и всего северного Китая мы можем вести манёвренную войну, подрубая фланги и мешая снабжению!

— Ваше величество, если сконцентрировать армию заранее, то так и будет. — Подтвердил Ванновский и его поддержал Куропаткин.

— Армию заранее не перебросили, — отрезал я. — Не догадались или такой возможности не было. Противник затеял войну сразу же после завершения строительства железной дороги, или даже чуть раньше. С началом боевых действий все силы железнодорожников брошены на поддержание работы Великого Сибирского Пути, князь Хилков[1] лично проводит эшелоны! Пропускная способность ограничена одним составом в сутки.

— Тогда нам останется только осадное сидение в южной крепости, — сказал Куропаткин. — И одновременное накопление стратегических резервов, будем медленно отступать, растягивая коммуникации противника. С каждым днём наше могущество будет лишь возрастать, а их падать.

— Возможно, — кивнул я. — Но война — дело случая. При попытке прорыва эскадры из южного порта на мине подорвался флагманский броненосец. Командующий и весь штаб погибли, дезорганизованная эскадра после боя вернулась в порт. В сухопутных силах южной крепости также неразбериха — командующий оказался нерасторопным болваном. Так бывает…

— Ваше величество, у нас же есть ещё силы на Балтике, и немалые, — сказал Чихачёв. — Хотя все обрисованные вами несчастья — дело случая и вряд ли одновременно возможны, но командование флота и Верховное командование, не должны спать с самого начала войны. Полагаю, что будет подготовлена и направлена сильная эскадра.

— Согласен, — кивнул я. — Правда, это будет очень непросто сделать, нам будут противодействовать. Как минимум нейтралы запретят заходить в порты, а возможны и ночные пиратские атаки неопознанными миноносками. Особенно в узостях. Но, предположим, эскадра дошла. К этому моменту броненосцы облегчённой эскадры разбиты осадной артиллерией и затонули прямо в бухте, оборона южной крепости на грани коллапса. — Я замолчал, взяв стакан с прохладной, газированной из сифона водой.

— Напрашивается единственный выход, ваше величество, — сказал Чихачёв. — Вторая эскадра должна идти во Владивосток, а отряд крейсеров обеспечить встречу и проводку через Корейский пролив.

— Пожалуй, что иного варианта не существует. Ведь у нас нет баз на островах Тихого океана, нет союзников, нейтральные порты закрыты… — Добавил я.

— Выходит, что вся надежда в этой войне на армию! — Сказал Ник Ник. — Любой ценой мы должны накопить силы и ударить в ответ, сбросить макак в океан!

— Хороший план, дядя, но покамест сил у нас ещё нет.

— Так точно, ваше величество, — кивнул Куропаткин, не отрываясь от блокнота. — При переброске одного эшелона в сутки мы будем медленно, но верно наращивать наши силы, но это будет небыстрый процесс. Также нужно учитывать, что будут потери и иные перевозки, в том числе для снабжения Владивостока.

— В районе Цусимских островов нашу Вторую эскадру встречает объединённая японская, изношенные в пути механизмы не могут дать полный ход, а увлажнённый ещё в Петербурге для исключения самопроизвольных подрывов пироксилин так и не просох. Подобное случается — кто-то ошибся в расчётах или специально совершил диверсию… Японцы идут двумя построениями с большим разрывом. А командующий второй эскадрой совершает досадную ошибку: или принимает первую колонну за ВЕСЬ флот и начинает неверный манёвр, или рассчитывает успеть его завершить до подхода второй. Но у нас же изношенные механизмы, не забываем! Морское сражение случается в самой невыгодной конфигурации и проиграно, часть броненосцев потоплена, часть изранена и взята в плен, часть быстроходных крейсеров смогла уйти и интернироваться…

— Немыслимо, — прошептал Тыртов.

— Надеюсь, что вы правы, однако у нас штабная игра. — Отвечаю я, не обращая на то, что ошеломлённый адмирал забыл все правила хорошего тона и титулование. — Продолжим! Не имея должной связи, отряд броненосных крейсеров из Владивостока идёт в Корейский пролив, там наши моряки наблюдают дымы и считают, что навстречу следует Вторая эскадра, но это крейсера японцев, передовой отряд всей их броненосной линии…

— Армия останется, и судьба этой войны, как и всегда прежде, решится на суше, — резко сказал Ник Ник.

— Возможно, — согласно кивнул я, — Но сил для тотального преимущества и реализации стратегии Алексея Николаевича ещё недостаточно. Да и командующий снова не очень инициативный или попавший под влияние догмы «накопления средств». Он играет от обороны и сдаёт одну позицию за другой. Армия пятится, решающей всё победы нет… Расходы на войну растут, в обществе зреет протест...

— Ваше величество, всё равно время играет за нас! — Возразил Куропаткин.

— И да и нет, Алексей Николаевич. — Вы забыли про тылы! А между тем общество возмущено, оппозиция протестует. Да ещё масла подливают англичане, финансируя разного рода радикалов. Я вынужден сменить правительство… Понимаете, чем пахнет?

— Ваше величество, вам придётся начать мирные переговоры, — говорит Ванновский.

— Верно, эту войну мы проиграли, господа.

— Но… — протестует Чихачёв...

— Ладно, штабную игру считаю законченной, но мне бы хотелось, чтобы она была всесторонне проанализирована и сделаны выводы. Суток хватит?

— Хватит, ваше величество, — Чихачёв и Ванновский синхронно кивают.

— Я, конечно, не моряк, — подаёт голос Ник Ник, — Но сразу напрашивается вопрос. Если, согласно ранее принятой стратегии, облегчённая эскадра должна была действовать совместно, то за каким лешим её разделять в местах базирования? Если не хватает причалов и чего там ещё нужно — то проще сразу озаботиться и построить. Это дешевле будет чем терять корабли.

— Согласен, — кивнул я…

Очередное заседание завершилось и разговор с Ник Ником и Сергеем продолжился уже на свежем воздухе, стоя у экипажа, я сказал:

— Это предположение. Так как мы могли бы в будущем пойти на изменение стратегии. Ведь облегчённая броненосная эскадра создавалась для действий против англичан. Вот и раздёргали, чтобы при нашей вечной нужде прикрыть все направления.

— А какая разница против кого выставлять эскадру? — Спросил Ник Ник. — Сведённая в единый кулак лёгкая манёвренная группа броненосцев и крейсеров и макакам дала бы прикурить.

— Почти как твоя конница, дядя, — хмыкнул я.

— А почему нет, — улыбнулся он. — Только на флоте ещё броня и множество орудий.

— Ну на суше это тоже возможно, — ответил я, и, схватив рукой, экипаж покачал закрытое ландо из стороны в сторону на рессорах. — Если поставить на такую повозку пулемёт, тогда можно с ходу стрелять! Это же не пушка, хоть и по артиллерийскому ведомству числится.

— Верно. Ники, отдачи-то сильной не будет, — кивнул Сергей.

— Ну ладно, я поехал, устал что-то…

— Ники, а я, пожалуй, с пулемётом попробую, — сказал мне Ник Ник в спину. — Только здесь пролётка нужна будет или дрожки.

— Ты ещё брони навесь, — хохотнул Сергей, — Можно поискать в музее, чего там на лошадей рыцари одевали!

Уже в вагоне я получил известие, что Мама́ и «дядя» Павел прибыли в Ливадийский дворец и ждут встречи… Пришлось им телеграфировать, что всю ближайшую неделю я пробуду в Севастополе и они могут приехать сюда, если пожелают.

А затем я вызвал дежурного сотрудника департамента статистики — с недавних пор у меня появились и такие.

— Немедленно отправьте шифротелеграмму Джунковскому с кодом «Гроза».

— Будет исполнено, государь. — Кивнул неприметный жандармский чиновник и тихо вышел из кабинета.

А я взял бутылку Шустовского и налил себе порцию для снятия стресса. Внутриполитическая игра продолжалась…

[1] Князь Михаил Иванович Хилков (05.12.1834-08.03.1909), замечательная личность в отечественной истории. Имел либеральные* и прогрессивные убеждения. В молодости раздал почти все свои земли крестьянам и уехал в САСШ, где работал простым железнодорожным рабочим и продвинулся по службе до «менеджера среднего звена». Затем уехал в Англию, где устроился слесарем на паровозном заводе. После возврата в Россию снова пошёл на железную дорогу и опять «в низы», машинистом, но стал быстро расти в чинах. В русско-турецкую войну работал в Русском Красном Кресте при санитарном поезде. Затем служил на различных железных дорогах, строил их в империи и за границей, в 1894 году стал главным инспектором железных дорог, а в 1895 году — министром путей сообщения.

На посту министра сделал очень многое для развития этого вида транспорта в России и в том числе занимался КВЖД и Транссибом. Во время русско-японской войны стал инициатором прокладки рельс по льду озера Байкал и лично провёл по этому пути первый эшелон.

*На всякий случай отмечу, что классическое значение термина «либерал» отличается от того смысла, который в сегодняшних политических реалиях в него часто вкладывают.

Интерлюдия VII

Санкт-Петербург

Когда начальник департамента статистики С.Е.И.В ИА Владимир Фёдорович Джунковский получил телеграмму с шифром «Гроза», время было уже позднее, почти полночь. Но так даже было лучше, он быстро собрался, и, попрощавшись с дамой, покинул служебную квартиру.

Внизу его уже ожидало два экипажа с группой дежурных сотрудников.

— На катер, — коротко приказал он. — Нарочные отправлены?

— Так точно.

— Отменно.

Через десять минут, квартиру Джунковский специально выбирал на 11 линии, они были на месте и погрузились на разводящий пары небольшой рейдовый пароход. А ещё через двадцать минут, матросы отдали швартовы и кораблик, пыхтя машиной, направился в сторону фортов Кронштадта.

Ещё месяц назад, государь именным рескриптом забрал в С.Е.И.В ИА форт Александра I[1], выведенный несколько месяцев назад из состава оборонительных сооружений — там и разместилась «зловещая» команда подполковника Джунковского, выполняя приказ императора «о репрессиях».

Стоя на свежем ветру, Джунковский несколько раз повторил непривычное слово — «репрессии», подавление… С одной стороны, оно претило либерально настроенному чиновнику, но с другой — что ещё прикажете с этими делать?.. А после зашёл в застеклённую надстройку.

В это же время по Петербургу с оперативных квартир разъезжались 18 особых нарядов охранного отделения МВД для проведения «изъятий» — по четыре-пять человек в каждом.

За два прошедших с момента создания департамента месяца, команда Джунковского была сформирована на живую нитку. Поэтому император решил для массовой акции использовать «смежников». Также по настоятельному совету шефа в особые наряды были отобраны провинциальные жандармы и полицейские из разночинцев, а также привлечено «на вырост» некоторое количество сметливых нижних чинов из армии и флота. Тех, кто желал большего в жизни…

Некоторое время Джунковский наблюдал за работой уверенно управлявшегося с пароходом бывшего кондуктора с Балтийского флота, а затем посмотрел на часы…

Операция шла полным ходом. Особые наряды, состоящие из жандармского чиновника и приданных нижних чинов, неожиданно появлялись на квартирах подозреваемых лиц, проводили задержания, и в закрытых экипажах доставляли арестованных на расставленные по городу малые пароходы, буксиры или катера.

Возмущению Сергея Дмитриевича Шереметева[2] не было предела, его, одного из знатнейших людей империи, ночью похитили на карете из собственного дома! Затем с чёрным мешком на голове запихали на какой-то утлый пароход, где, судя по звукам и иным ощущениям, уже обреталось немалое количество арестантов, и долго везли куда-то по воде… Разговаривать запрещалось, но Сергей Дмитриевич всё-таки приметил нескольких знакомых по петербургским салонам лиц.

Теряясь в догадках, он пришёл к мысли, что причиной этого не то похищения, не то ареста стал лично император, и внезапно успокоился, решив — плетью обуха не перешибёшь.

Спустя несколько часов он оказался в какой-то каменной крепости и, опять гадая, стал прикидывать варианты… Прийти к чему-то определённому не успел, его доставили на допрос.

Мешок с головы наконец-то сдёрнули, и в лицо ударил яркий свет лампы. Зловещая тёмная фигура произнесла:

— Ко мне обращаться «господин следователь по особым делам», граф Сергей Дмитриевич Шереметев, согласно рескрипту от 25 июля 1896 года о делах особой подсудности вы обвиняетесь в призывах к свержению императора. Оные призывы вами неоднократно произносились при дворе её величества Марии Фёдоровны. Гласного судопроизводства и защиты по этому преступлению не предусматривается. У вас есть что сказать в своё оправдание?

— Но позвольте, я никогда не слышал о таком рескрипте… Да и что касается разговоров… Ведь это были всего лишь рассуждения в попытке обдумать вместе с её величеством новые веяния... — забормотал Сергей Дмитриевич, живо и словно наяву почувствовав жёсткую петлю на шее. — Мы всего лишь обсуждали перипетии высочайшей политики…

— Вы обвиняете вдовствующую императрицу? — сухо спросил зловещий безымянный следователь.

— Э-э-э, — завис Сергей Дмитриевич, не ожидавший, что дела пойдут так скверно.

Ведь они просто болтали, Мария Фёдоровна всегда была рада услышать суждения графа[3].

— Так вы призывали к смещению императора и возведению на трон его младшего брата Михаила Александровича?

— Э-э-э…

Граф медлил и пытался сообразить, что ответить, но следователь не стал ждать.

— Судебная процедура по вашему делу завершена. Вы приговариваетесь к частичной конфискации имущества и ссылке под гласным надзором в имение Кусково. Всё прочее до вас доведут установленным порядком.

От услышанного граф порядком ослабел и чуть не упал с жёсткого стула на каменный пол, но его заботливо подхватили крепкие руки и помогли выйти из камеры. Перед тем как на голову вновь опустилась чёрная материя, он успел заметить длинный каменный коридор и размытые в полутьме фигуры конвойных, которые вели очередного несчастного.

«Опричнина!.. Но как?.. Ники не мог так измениться!..» — в ужасе подумал Сергей Дмитриевич и от переживаний потерял сознание.

Между тем судебные мероприятия продолжались. И пока нижние чины особого наряда номер 3 несли графа к врачу, следователь зачитывал приговор очередному государственному преступнику. В отличие от графа, он не был столь знатен, а вина его в глазах императора более значительна, поэтому весь разговор вышел куда как более коротким:

— Безобразов Александр Михайлович[3], согласно рескрипту от 25 июля 1896 года о делах особой подсудности вы признаны виновным в подрывной деятельности против государства и проговариваетесь к частичной конфискации имущества, лишению чинов и наград, и высылке в Тамбовскую губернию под гласный надзор полиции…

[1] Кронштадтский форт Александра I имеет широко известный брутальный облик и чем-то похож на замок Иф. Он действительно был выведен из состава оборонительных сооружений в 1896 году. Затем в форте была героическая лаборатория по изучению чумы, русские учёные, ценой нескольких жизней, разработали вакцину от этой заразы. Во время ПМВ лаборатория была закрыта.

[2] Сергей Дмитриевич Шереметев (14.11.1844—17.12.1918). Один из знатнейших и богатейших аристократов империи, состоял в куче общественных организаций, был близок к вдовствующей императрице. Отец «дружбана» Дмитрия Шереметева.

[3] В реале С. Д. Шереметев и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна регулярно обсуждали государственные дела и решения Николая II, часто бывала и критика. Шереметев интриговал и пытался протаскивать «своих людей» на министерские посты, но никаких заговоров против императора не было.

[4] Александр Михайлович Безобразов (1853—1931). Организатор и активный деятель широко известной «безобразовской клики», автор бизнес-проектов в Корее. Родился в Тамбовской губернии и, соответственно, высылается на малую родину.

Глава VII

Очередное севастопольское утро началось неплохо, с шифротелеграммы от Джунковского, с кратким рапортом о результатах ночных морских экскурсий в Петербурге. Всего было арестовано тридцать пять человек, в основном гвардейцы из приближённых к погибшему Владимиру Алексеевичу — те, кто в последнее время активно участвовал в разговорах происходящих в салоне его вдовы Михень, где начали всё чаще звучать призывы о смещении меня с трона.

Конечно, это был никакой не заговор — у потенциальных инсургентов пока просто не было ни времени на организацию, ни однозначного лидера, но болтовня… С болтовнёй я решил покончить — в конце концов, вскоре я окажусь в Петербурге, и нет желания рисковать, что что-то да вызреет.

Плюсом к гвардейцам пошли несколько великосветских клоунов из окружения вдовствующей императрицы, включая папаню моего «дружбана» Дмитрия Шереметева. Ну да это был такой пустоголовый болван, что отношений было вовсе не жаль!

И, конечно, была «вишенка на торте», люблю такие кунштюки… Вот буквально два месяца, не успокоился уничтожением всех венцов — допом загнал «вишнёвую косточку» в череп одного гениального учёного из будущего. Ха-ха-ха!

Ещё в июне, когда у меня в овальном кабинете среди прочего гремели словесно-смысловые баталии по корейско-китайскому проекту — кто-то из «дружбанов» подсуетился. Мне на стол легла аналитическая записка о необходимости продвижения в Корею и создания на реке Ялу ЧВК по образцу Ост-Индской компании[1]. Бумага сия оказалась за подписью некоего Александра Михайловича Безобразова…

Шестерёнки в моей памяти провернулись, явив термин «безобразовская клика», и Александр Михайлович попал в форт Александра I вместе с гвардейцами и болтунами:

«Ибо нефиг подмётные письма писать…»

Последствия арестов не заставили себя долго ждать. После завтрака и прогулки пришлось выдержать атаку со стороны Ник Ника по поводу теперь уже его гвардейцев — но я крепко держался, пообещав лишь, что не буду устраивать новую опричнину. А к арестованным за болтовню не будут применяться жестокие меры.

— Не переживай дядя, да сколько там было, в конце концов, задержано? Да даже если я их по бочкам буду рассаживать, то тридцати бочек арестантов не выйдет. Ха-ха-ха! Конечно, ещё сотне-другой придётся уйти из гвардии или в полную отставку, или в армию на туркестанскую границу, но и это, право, мелочи. Зато у тебя будет возможность создать самую боеспособную гвардию в мире! Вот смотри…

Разговор наш происходил у моего поезда, стоящего в каком-то железнодорожном тупике — а мы привычно уже прогуливались по временной деревянной платформе. Над составом, для спасения от жаркого солнца был натянут огромный полог из парусины, и в лёгкой тени было достаточно комфортно.

Я показал рукой в сторону состава, проведя ладонью от паровоза до хвостового вагона с конюшней.

Вот смотри! Ночью я внезапно понял, как нам построить сухопутный броненосец! Это будет колоссально! Только представь себе блиндированную сцепку из двух-трёх паровозов, закованные в броню вагоны, платформы с тяжёлыми орудиями, башни с трёхдюймовками, пулемёты и десант!

— Ты говоришь о бронировании целого поезда? — удивлённо и немного поражённо спросил Ник Ник. — Но выдержат ли его железнодорожные пути? У нас же сплошь и рядом на железке непорядок. Помнишь ту катастрофу[2]? Ведь эти канальи просто шпал не доложили! На дровах сэкономили!

— Гхм, здесь ты прав. Но думаю, что этот вопрос решаем предварительной разведкой дороги. Также необходимо будет озаботиться заранее приведением путей в хорошее состояние, и иметь специальные железнодорожные батальоны для их ремонта.

— Это целый род войск получается? Интересная идея… Слушай, а можно ведь разных классов бронепоезда строить: как пассажирские вагоны. А? — пошутил Ник Ник. — Тяжёлые, средние и лёгкие… Для разных дорог.

— Можно, — кивнул я. — А ещё можно всех воров, кто шпалы тырил на стройке, в Сибирь на лесозаготовки… Пусть возмещают.

— Ну это ты хватил, Ники… Попробуй сыщи их, — отмахнулся Ник Ник.

— Ладно, сия забота не наша, а МВД. Ты лучше представь себе, как такой бронепоезд может прикрыть действия кавалерии в полосе железной дороги!

— Представить с одной стороны легко, но с другой — трудно! Нужно всё обдумать.

— Обдумай! А я пока составлю рескрипт о создании в гвардии опытного железнодорожного батальона.

— Да здесь как бы не целый полк нужен.

— А ты не наглей сразу, бюджет не резиновый. Но поглядим…

Когда Ник Ник откланялся, я задумчиво смотрел ему вслед:

«Предаст или будет верно служить?.. Он вроде бы напрямую не поддержал заговорщиков в тот раз, но всё же…»

Следующая встреча была с Милютиным[3]. Его визит состоялся очень кстати, ибо отвлёк меня от начавших поступать панических телеграмм по поводу арестов.

— Рад снова видеть вас, Дмитрий Алексеевич! — я встретил бывшего военного министра в салоне и предложил присесть.

— Хотите лимонаду? Чай в такую жару пить невозможно, а холодное пиво к интерьеру моего салона не подходит.

Милютин улыбнулся шутке и согласно кивнул:

— Не откажусь, ваше величество.

— Дмитрий Алексеевич, в неофициальной обстановке прошу назвать меня «государь».

— Хорошо, государь.

Говорили долго, оказалось, что я могу найти в Дмитрии Алексеевиче верного политического соратника в гражданских и военных вопросах. Он выступал за умеренно-консервативные реформы в России и за техническое перевооружение армии современным оружием, рассуждал о широком использовании автомобилей и даже о закрытых бронёй орудиях!

Услышав речь о танках, я от неожиданности поперхнулся лимонадом и некоторое время кашлял.

— Очень интересно, Дмитрий Алексеевич. Вчера мы с великим князем Николаем Николаевичем, коего я назначил новым командующим гвардией, обсуждали возможность создания бронированного поезда — этакого сухопутного броненосца. Но вы пошли ещё дальше и смело предполагаете, что автомобили когда-нибудь так усовершенствуются, что смогут возить на себе тяжёлую брони и орудий. Очень интересно!

— Государь, но это же простое рассуждение. Нам следует вспомнить какими были первые паровые машины и паровозы. Взять тех же братьев Черепановых. А как эта техника развита сегодня!

— Да, вы правы, технический прогресс постоянно ускоряется. Кстати, я недавно имел удовольствие прокатиться на автомобиле. И что вдвойне мне понравилось, этот автомобиль — полностью российское изобретение. Получился не хуже, чем у господина Бенца! И я даже заказал себе две штуки на пробу, теперь жду, когда изготовят.

— Да, я слышал, государь, — кивнул Милютин, — Читал в газетах и даже видел репродукции фотографий господина Дмитриева[4]. Я наводил справки о возможности приобретения авто господ Яковлева и Фрезе, но цена весьма велика, да и очередь! Мне ответили, что не ранее следующего лета. Поэтому я решил пока взять паузу.

— И правильно. Сейчас, после моей прогулки вокруг выставки, большой ажиотаж, все хотят такой же экипаж, как у императора. Но завод будет развиваться, и скоро автомобилей будет больше, да и станут они весьма совершеннее. Скажу вам по секрету, что я вложился своими деньгами в это предприятие и теперь имею треть акций. А господа Фрезе и Яковлев кроме сборки текущей модели занимаются новыми разработками. Планируют поставить приводную цепь на ось, вместо ремней; добавить заднюю скорость и увеличить мощность двигателя[5]. А ещё я попросил их создать грузовой вариант.

Сделав несколько глотков лимонада, я продолжил:

— Мне тоже думается, что автомобили будут очень полезны в артиллерии, для перевозки орудий и боеприпасов — в идеале для каждой пушки должен быть свой автотягач. Кроме этого, я планирую создавать отдельные транспортные автоколонны.

— Возможно, что когда-нибудь так и будет, — согласился Милютин, — Замена гужевого транспорта на автомобильный позволит сильно снизить количество требуемого фуража для лошадей.

— Ах да, забыл. Что касается возможности изучения вами автомобиля, я готов их предоставить, когда мне доставят заказанное.

— О, благодарю вас, государь. Это будет весьма интересно! — кивнул Милютин.

— А я, в свою очередь, буду рад регулярным беседам по вопросам развития армии и реформам гражданского общества… Кстати, я приглашаю вас завтра на заседание Особого Высочайшего Совещания.

Дальше мы обсудили необходимость создания опытного автомобильного отряда.

— Полагаю, — говорил я Милютину, — Что это случится через год-два, не раньше. Сначала нам потребуется получить надёжный и достаточно грузоподъёмный автомобиль, который сможет перевозить не менее, чем тридцать – тридцать пять пудов[6]. Пока это не случилось, мы будем получать опыт их применения в моём гараже, а после создадим на его базе школу автомехаников.

— Хорошо придумано, государь, — кивнул Милютин.

— Но пока оставим военные дела, Дмитрий Алексеевич. Вы же теперь член Госсовета, мне бы хотелось обсудить кое-что по части государственного гражданского управления…

[1] Такую записку Александр Михайлович Безобразов действительно подал императору в 1896 году, и вроде бы она стала одним из инициирующих событий к возвышению А. М. Безобразова и появлению т. н. «безобразовской клики». Впрочем, есть мнение, что влияние А. М. Безобразова на императора преувеличено, и Ники был «сам с усам» в дальневосточном вопросе.

[2] Речь про катастрофу царского поезда в 17 октября 1888 года.

[3] Дмитрий Алексеевич Милютин (28.06.1816-25.01.1912) военный теоретик, историк, профессор военного искусства, военный министр эпохи Александра II, автор и реализатор самой значимой после Петра I военной реформы 1860-х годов. Ушёл с поста военного министра после воцарения Александра III, в знак несогласия против политики реакции. Затем он был назначен членом Государственного совета, продолжил изучение военной истории, принимал церемониальное участие в коронации Николая II, а в 1896 году стал последним в русской истории генерал-фельдмаршалом. Биография Дмитрия Алексеевича столь насыщена, что в примечании её подробно рассматривать не стоит.

[4] На нижегородской Всероссийской выставке 1896 года работало около 80 фотографов, но Максим Дмитриев был наиболее приближённым к «випам» и имел там собственный павильон.

[5] Направления совершенствования первых моделей Бенца.

[6] 500 кг это 31.175860685703327 пуда.

Интерлюдия VIII

Пётр

После окончательного переформирования батальонов немного снизилась и учебная суета — командир полка начал чаше и охотнее давать увольнительные. Воспользовались случаем и ставшие товарищами Анохин с Черновым, субботним утром они выбрались в город, намереваясь прогуляться по набережной. Чернов часто замирал, глядя на бескрайнее море, словно пытаясь увидеть желанный Босфор.

— Слышали новость, Пётр Сергеевич? — Наконец прервал молчание штабс-капитан.

— В последнее время их так много, что голова идёт кругом. В газетах словно лавина сошла.

— Это да, император круто переложил штурвал. — Образно сказал Чернов, в последнее время взявший в обыкновение употреблять различные морские словечки. — Перевернуть может корабль наш.

— Бросьте, Алексей Алексеевич. Вы всегда гиперболизируете.

— Дай то бог, Пётр Сергеевич, дай-то бог… Так я о новости. Вчера я узнал, что в Одессу начали прибывать гвардейские подразделения. В Петербурге была сформирована сводная гвардейская бригада.

— Откуда вы знаете?

— В штабе полка товарищами обзавёлся, Пётр Сергеевич. Услышал вчера разговор.

— Ну а там откуда известно? Может, это слухи всё.

— Я так понял, что не слухи. Да карты ложатся одна к одной – зачем здесь сводная гвардейская бригада, как не для «дела»?

— Может и так. И когда полагаете, начнётся?

— Скоро. До зимы, должно быть, чтобы до штормов успеть… Читали же про погромы и про перемену настроений в Англии? Самое время!

Продолжая прогулку, наткнулись на газетчика. Босоногий подросток бойко выкрикивал передовицы, зазывая читателей:

— Скандал в Москве! Покупайте Одесский листок! Только у нас самые свежие подробности о кровавой дуэли!

— Что там ещё такое случилось?

Пётр кинул мальчишке монету и взял свежую, ещё пахнущую краской газету, посмотрел и присвистнул:

— Ну дела… — Пётр откашлялся и начал читать вслух. — Корнет Шишов из 12-го драгунского Мариупольского генерал-фельдмаршала князя Витгенштейна полка, будучи по личным делам в Киеве, увидел в одной из местных газет неприличную карикатуру на государя-императора. Не стерпев такого афронта, он в этот же день отыскал художника Грибовского и вызвал его на дуэль. А когда сей живописец трусливо отказался, то попросту избил последнего сначала кулачным образом, а затем добавил сапогами по рёбрам. Пострадавший в беспамятстве был доставлен в больницу, а корнет был помещён под арест. Редакция следит за дальнейшим развитием событий.

— Под арест? За то что заступился за честь государя? Говорю же, крутовато штурвал повернули! — Возмутился Чернов.

— Готов поспорить, что его не только отпустят, но ещё и повысят в чине. — Смеясь, сказал Пётр, пока Чернов покупал ещё одну газету.

Найдя удобную скамейку, они устроились в теньке и погрузились в изучение новостей, впрочем, тихое вдумчивое чтение было недолгим. Чернов быстро пролистал Одесский вестник, взялся на Новороссийский телеграф и через какое-то время сказал:

— Сегодня положительно день новостей, Пётр Сергеевич. Вы только гляньте на эту перепечатку из Русских Ведомостей. Журналист Гиляровкий, тот самый, что участвовал в отражении покушения на государя опубликовал подробнейшую статью о недавней забастовке в Юзовке. Смотрите, здесь фотографии…

Глава VIII

К вечеру императорский поезд накрыла волна телеграмм от паникующих «родственников», дружбанов и прочих интересующихся высокопоставленных лиц. Читать всё это не хотелось — я и не стал, а лишь отдал распоряжение отправить Трепову и Джунковскому депеши с требованиями быстрее представить мне окончательные списки увольняемых гвардейцев и прочих должностных лиц Петербурга. Специально не стали торопиться с их утверждением, дабы посмотреть на реакцию…

А затем…

«К демонам варпа всё… Устал…»

Взяв небольшой отряд охраны, я выехал в одну из уединённых тихих местных усадеб…

— И всё-таки я не понимаю. Зачем было с таким шумом арестовывать, чтобы после назначить мягкие наказания? — Спросила Зоя.

Мы сидели на веранде, любуясь морским закатом.

— Решил провести небольшую демонстрацию, потыкать палкой в некоторых моих родственников и одновременно проверить твоего начальника в деле. Он же либеральных взглядов, непривычное сочетание душевных сил в жандармском офицере. Назначая его на должность, я предположил, что он будет поддерживать мои реформы.

— Будет верно служить?

— Именно так, пока что всё оправдалось. Операцию по «разгрому нарождающейся консервативно-аристократической фронды» Джунковский провёл успешно.

— Мне кажется, он может заиграться, — заметила Зоя. — Чувствую в нём что-то авантюристическое.

— Есть шанс, что эта черта трансформируется в служение обновлённой монархии?

— Не знаю…

— Ну что же, время покажет. Во всяком случае у меня есть ещё ты, пускай сейчас ты только начинаешь, но… Смогла подобрать людей для заграничных миссий?

— Есть двое, поставила им задачу окончить свои университеты… Московский и Казанский, затем посмотрим. Ищу дальше… Мои прежние коллеги сообщают: сейчас в среде революционных кружков сильное брожение, кто-то решил, что цели достигнуты, а другие, наоборот, радикализируются.

— Ты хочешь искать кандидатов среди социалистов? — Напрягся я и привстал с плетёного кресла, а в памяти всплыла история о провокаторе Азефе. — Двойные агенты опасны! Никогда не знаешь, что у них в голове.

— Я без спешки — отбираю тщательно, попросила Евстратия Павловича присмотреться.

— Присмотрись ещё к одной даме, во Франции…

Идиотских снов не было, и это было хорошо… И всё остальное тоже было хорошо…

Ранним утром мы встречали рассвет на той же террасе. И продолжали говорить… Как говорили почти всю ночь.

— Понимаешь, я два месяца сидел, закопавшись в справках и отчётах от Витте и прочих министров. Считал. Мало кто знает, но я умею хорошо считать. Кое-какие выкладки отправил Менделееву и Вернадскому, которые сейчас заняты созданием комиссии по производительным силам. Они согласились с моими выводами.

— Что получилось? — Зоя немного подвинулась в кресле и изогнулась, чуть сбрасывая халат. — Мне так нравятся твои таланты...

— Мне твои тоже, — улыбнулся я. — Сейчас у нас всё более или менее неплохо, промышленность развивается, но через несколько лет будет кризис. Начнём производить столько, что не сможем продать. Мы пытаемся догнать европейские державы и даже САСШ, провести индустриализацию, но создаём заводы и фабрики, которые не смогут сбыть товары.

— Но почему? Вокруг столько неустройств… — Зоя отлично играла роль простушки-собеседницы, и я, поддавшись её чарам, распустил хвост и продолжил умствования.

— Те, кому в России остро нужны продукты, одежда и прочие товары, бедны. Понимаешь? Они не смогут их приобретать. Да, я отменил выкупные платежи, и теперь крестьяне будут больше покупать ситца и керосина, а помещики будут меньше золотых рублей тратить в Ницце. Но этого недостаточно. Главная проблема в том, что мы не сможем провести индустриализацию, просто двигаясь по проторённому до нас пути.

— А что, если дать людям больше денег? Ну или пусть государство покупает товары и через благотворительные общества распределяет нуждающимся?

— Предлагаешь печатать ассигнации? Мы только-только перешли на виттекиндеры[1], реформа ещё идёт. Это, конечно, далеко не идеальная система, но я не хочу ломать то, что долго и тщательно строили… Ладно, мне пора, увидимся уже в Петербурге?

Утро в поезде началось с прессы. Мне наконец-то доставили ожидаемый номер Русских ведомостей с передовицей Гиляровского.

Русскій бунтъ въ Юзовке…

В статье было тщательно расписаны причины недавней стачки, наглядно показана нищета местных рабочих и шахтёров, скотские условия проживания. И целый разворот с репродукциями фотографий… Со сравнением землянок, балаганов и летних каюток с казармами Трёхгорки, Морзовской мануфактуры и иными, не такими комфортными.

Почему одни русскіе промышленники заботятся о бытѣ своихъ рабочихъ, а иныя нѣтъ? Можетъ быть, потому что Джонъ Джеймсъ Юзъ младшій не считаетъ степи Новороссіи родной землёй? Но если англичанину ещё можетъ быть поставленъ такой вопросъ, то какой вопросъ слѣдуетъ задавать инымъ исконнымъ русакамъ, кои такъ же не думаютъ объ элементарныхъ удобствахъ для своихъ рабочихъ?..

Дочитав, довольно отложил газету и закончил с едой.

— Государь, как вам статья Владимира Алексеевича? — Спросил Танеев, которого я пригласил на завтрак.

— Хоть и пишет он про ужасное положение рабочих масс в Юзовке, но я доволен. Я отменил цензуру именно для этого, а то, что теперь кое-кто карикатуры печатает, так я перетерплю. Общественность наша должна заниматься полезными делами, и теперь они могут выбирать какими именно.

Зачем я заказал эту статью? Во-первых, чтобы продолжать держать Россию в изумлении, во-вторых, для собственного пиара и в-третьих, для раскачки компании по крупной застройке промышленных городов жилыми домами. Я помнил, как в оставленном позади будущем строительство было существенной частью экономического роста.

Если раскрутить большую стройку, то через пять — десять лет у нас будет хороший рынок сбыта металлопроката, цемента, кирпича и прочих строительных материалов.

— Александр Сергеевич, я набросал небольшую статью, отправьте в редакции крупных газет.

Пора нам изменить облик городов русских…

— Хочу объявить конкурс сборника проектов для типовой застройки рабочих посёлков. Затем издам рескрипт о том, что все казённые заводы должны будут строить по сим проектам, а также прикажу моим личным предприятиям не отставать.

Танеев некоторое время молчал, а потом рассыпался в славословиях, поддерживая мою инициативу. Хотя одновременно стал задавать каверзные вопросы, понял уже, что мне нравится конструктивная критика.

— Государь, нисколько не ставя под сомнение необходимость и своевременность этой затеи… — Танеев замолчал, подбирая слова, мне было видно, как он хочет что-то сказать, но не решается.

«Ну что же, подождём…» — Я потянулся за чашкой со свежим чаем.

— А-а-а… Э-э-э… — Неуверенно сказал секретарь. — Должен отметить, что такая забота очень похожа на социализм. Не вызовет ли это возмущений и фронды?

— Бросьте, Александр Сергеевич. Я называю сие патернализмом[2], заботой государя о поданных.

— Ну если смотреть в таком разрезе… Государь, мне кажется, что нужно дать в статье это пояснение.

— Хорошая мысль, вы сможете доработать текст?

— Конечно, государь, — кивнул Танеев. — И ещё я должен отметить, что не у всех предприятий может в достатке иметься нужное количество средств. А кое-какие так и вовсе расположены в сельской местности. Зачем там казармы подобные трёхгорским?

— Думаю, что в альбом типовых проектов могут попасть разные решения, в том числе и одноэтажные деревянные сблокированные дома. Дадим нашим архитекторам и инженерам творчески поработать!

Третье, заключительное севастопольское заседание Особого Высочайшего Совещания началось с того, что я представил своего заместителя или на текущий манер товарища председателя.

— Господа, мне пришлось немного изменить «правило трёх месяцев» — жизнь есть жизнь, всегда могут быть коррективы. Всем вам хорошо известный Дмитрий Алексеевич Милютин назначается товарищем председателя Особого Высочайшего Совещания… Сегодня я желаю рассмотреть проекты строящихся кораблей и задания для проектируемых…

Обсуждение вышло жарким, но я продавил свои предложения, которые были основаны на куцых сведениях о Цусиме и прочих перипетиях русско-японской войны. Тем более что кое в чём нашлись и союзники.

Я потребовал максимальной скорости и отказа от таранов, а также линейно-возвышенной схемы размещения двухорудийных башен.

— Господа, я убеждён, что при прочих равных, нам нужна скорость и максимально возможный бортовой залп.

— Но ваше величество, помилуйте, — возразил мне Тыртов[3]. — Как вторая возвышенная башня будет стрелять через первую? Какой в этом резон? Вырывающиеся из стволов газы попросту повредят нижнюю.

Аргумент имел смысл, на первый взгляд… По крайней мере я не мог ничего возразить, поскольку до таких тонкостей никогда не опускался в вопросе…

«И как быть? Может он прав, и моё предложение просто обогнало технологии? Или Тыртов ретроград?.. Так-то бы опыты произвести, но это время... Создать подобный макет — задача сходная со строительством какого-нибудь лёгкого крейсера…»

— В конце концов, — продолжил Тыртов, — можно предпринять некоторые усилия и максимально уменьшить мёртвый угол для второй носовой башни при линейном расположении. Кроме того, отказ от таранной тактики окончательно приводит нас к тактике линейной, и необходимость максимально усиливать носовой залп исчезает.

Он взял мел и стал чертить на доске компоновку корабля.

— Вот такой проект был предложен десять лет назад капитаном второго ранга Степановым[4]… Думаю, что можно добиться угла действия второй башни градусов в 30.

— Аргументы разумные. — В итоге сказал я, решив, что и линейная схема на текущем этапе сойдёт[5]. — Значит, насчёт отказа от таранов возражений не будет?..

— Ваше величество, — взял слово Макаров. — Линейно-возвышенная компоновка башен может быть полезна для броненосных крейсеров, чьё назначение догонять или убегать. Я считаю, что стоит проработать этот вопрос.

Далее речь зашла о крейсерах, слово взял Чихачёв и для сначала сделал некоторый экскурс в историю. Мне показалось, что он таким образом пытается выглядеть умным перед сухопутными вояками. Впрочем, мне было интересно, хотя Ники наверняка многое знал и ранее…

— Крейсеры по-прежнему представляются нам крайне эффективным средством. Напомню уважаемому совещанию события 1863 года. Тридцать лет назад, во время польского восстания, Англия, сохраняя союз с Францией и заручившись поддержкой Австрии, готовилась начать боевые действия на стороне инсургентов. Они уже выступили с признанием поляков участниками военного конфликта, нагло забыв упомянуть их повстанческую сущность. И тогда была собрана и послана к берегам САСШ крейсерская эскадра. Шесть лучших ходоков под начальством контр-адмирала Лесовского были отправлены, в Нью-Йорк и далее к Австралии… Эта экспедиция предотвратила войну, островитяне испугались!..

Говорил он долго, а затем также долго шло обсуждение. После всего, с учётом проведённой мной «штабной игры» решили, что для новых крейсеров также будем отказываться от казематных конструкций. И неплохо бы иметь на Тихом океане готовую к действиям эскадру.

— Да, казематное размещение орудий выгодно для крейсерских операций, можно быстрее топить вражеские корабли, закидывая их снарядами. — Рассуждал я, пользуясь знаниями из будущего. — Но для эскадренного боя линейная или даже линейно-возвышенная схемы лучше.

Затем крейсерскую тему оседлал адмирал Макаров — он яростно пропагандировал идею лёгких безбронных крейсеров. В итоге я вспомнил героическую историю крейсера Новик и согласился с ним, дав указание включить в кораблестроительную программу серию из пяти единиц…

Обсуждение продолжалось несколько часов с перерывами на чай и обед.

— Итак, господа, всем спасибо за работу! Подведём итоги! — Я взял в руки лист с пометками. — Первое, для Черноморского флота счесть достаточным текущее количество броненосцев, это закрытая акватория и теперь стоит сделать здесь упор на минные силы, также следует начать работы по проектированию подводных лодок.

— Второе, для Балтийского моря принимается оборонительная стратегия минно-артиллерийских позиций, а основные броненосные силы должны быть в течение ближайших нескольких лет переведены на Тихий океан.

— Третье, принимается долгосрочная стратегия создания Северного Флота Открытого Моря. Для начала, в течение пяти лет, в Архангельске должна быть создана база для лёгкой крейсерской эскадры. Впоследствии она станет тыловой, так как правительство планирует начать строительство нового порта на Мурмане, и, по мере достройки в те края железной дороги, займёмся там стоянками и прочим доковым хозяйством.

О том, что в будущем у нас появится авиация, состоящая на первых порах из дирижаблей жёсткой конструкции, я умолчал.

«Рано…»

А когда начали вставать и расходиться, я вспомнил ещё кое-какой момент.

— Николай Матвеевич, запланируйте ещё одно мероприятие. Считаю, что необходимо отдельно и углублённо изучить вопросы технического совершенства корабельного вооружения и механизмов. Создайте при вашей секции Особого Высочайшего Совещания рабочие группы или комитеты по направлениям, результаты их исследований я хочу заслушать в январе будущего года.

— Будет сделано, ваше величество!

— Если потребуются опыты, то не экономьте средства. Лучше расстрелять пару сотен снарядов сейчас, чем во время боя выяснить, что в них пироксилин не взрывается[6].

Уже выходя на улицу, обратил внимание — Ник Ник и Милютин вцепились в Тыртова и что-то втирали ему про строительство опытного бронепоезда. И не удержался, дал ещё один совет:

— Господа, а я бы ещё поставил на этот сухопутный броненосец башенные морские орудия с секторами в 360 градусов. Представьте, как обрадуется противник этакому сюрпризу!

[1] Виттекиндер — шутливое название золотой русской монеты.

[2] Пришло время пояснить, что вся деятельность обновлённого Ники по самому элементарному решению социальных проблем идёт вразрез с господствующей в то время в мире экономической идеологией. Везде, не только в России, считалось, что кормить голодающих нельзя — ибо эти неумелые оголодавшие скоты обленятся и вовсе перестанут работать. И мода эта пошла с проклятого острова!

[3] Павел Петрович Тыртов сейчас начальник Главного управления кораблестроения и одновременно начальник Морского Технического Комитета.

[4] В 1884 году капитан второго ранга В. А. Степанов предложил проект броненосца с линейно-расположенными четырьмя башнями с восьмью 305-мм орудиями. С десятью годами Тыртов запамятовал.

[5] Для конца XIX — начала XX преимущества линейно-возвышенной схемы размещения орудий неочевидны: для второй башни при текущем уровне технологий стрельба по курсу невозможна, плюс высокий барбет требует дополнительного веса, а значит, где-то в другом месте будет меньше брони. Линейно-возвышенная схема стала «играть» позже, когда на кораблях потребовалось иметь много зенитной артиллерии и было нужно место на палубе для её размещения.

[6] Наш герой начитался всякого, вот и умничает. Есть исследования статистики попаданий в японские корабли при Цусиме — во всех случаях попаданий в вертикальную броню русские снаряды взрывались. Проблемы были при попаданиях бронебойных снарядов в трубы и мачты — в этом случае фугасный снаряд был бы лучше, также известен случай не подрыва при остром угле, и два случая с подозрением на дефекты взрывателя. Общая статистика неразрывов крупных калибров 6%, что почти вписывается в принятую тогда норму 5%.

Интерлюдия IX

Ольга

Избавившись от очередного ухажёра-биржевика, довольная «взятой в долг» суммой, Ольга решила зайти в кондитерскую Беранже и выпить чашечку кофе. А учитывая, что она в этот момент находилась на углу Невского и Мойки, желание было немедленно осуществлено.

Кофе и пирожные к нему оказались восхитительны. Сделав очередной глоток, молодая обольстительная женщина улыбнулась — несмотря на наличие престарелого мужа-профессора, жизнь в Петербурге день за днём радовала её.

Внезапно она заметила мелькнувшую вблизи тень, а затем за столик довольно бесцеремонно уселась некая молодая особа. Ольга хотела было попросить незнакомку удалиться, но встретившись с её жёстким и холодным взглядом потерялась.

— А…

— Добрый день, Ольга Григорьевна. Приятно познакомиться со столь выдающейся красавицей.

— Но кто вы? И что же вам нужно? — встревоженная Ольга, заподозрила, что её выследила ревнивая жена одного из кавалеров.

Тем более что…

— Ой…

За спиной напугавшей Ольгу дамы явственно маячили две крепкие мужские фигуры, старательно делавшие вид, что разглядывают выставленные на витрине кондитерские изделия.

— Не стоит беспокоиться, Оля. Вы ведь не против такого обращения? Я не обманутая жена, — улыбнулась незнакомка. — Можете звать меня Зоей…

Глава IX

В Ливадийский дворец я решил отправиться морем — железной дороги в Ялту не было, а трястись в ландо по узким горным пыльным серпантинам и перевалам не хотелось. То ли дело приятная морская прогулка…

На новейшем эскадренном броненосце «Три святителя»!

— Вы уж нас потерпите, Александр Фомич, — подмигнул я командиру корабля капитану первого ранга Мартыно[1], когда изрядная банда царедворцев, адмиралов и прочих генералов загрузилась на украшенный флагами боевой корабль.

— Для меня большая честь, ваше императорское величество! — естественно, Мартыно и не думал протестовать, а лишь браво тянулся во фрунт перед главнокомандующим.

А за мной в это время на корабль поднимался полный состав Особого Высочайшего Совещания — когда среди господ военных начальников пронёсся слух о путешествии в Ялту, то сначала со мной напросились моряки — ведь как они могли пропустить такое мероприятие?

Никак. Вот я и согласился.

А затем уже потянулись и прочие сухопутные генералы.

Морской переход вышел знатный — после полного осмотра корабля, я с удовольствием прогуливался по палубе, наблюдая поочерёдно берега благословенного Крыма и бескрайнюю синюю даль… В какой-то момент, уединившись в компании морского министра Чихачёва, главного командира Черноморского флота вице-адмиралом Копытова[2] и капитана первого ранга Мартыно, сказал им:

— Господа, в конце месяца мне потребуется Черноморский флот и этот броненосец, для проведения особой дипломатической операции. Будьте в готовности и сохраняйте в строжайшей тайне наш разговор…

На берег высаживались посредством катера, и я перед тем, как спуститься по трапу, объявил всей команде высочайшее удовольствие и денежную премию. Впереди меня ждал Ливадийский дворец и новые разборки с «родственниками»…

— Мама́, я не никак не могу терпеть подобных разговоров! Сергей Дмитриевич должен был хорошенько подумать! Ещё совсем недавно, при моём прадеде за такие преступления могли и четвертовать[3]!

— Но Ники, это же просто досужая болтовня, ты же знаешь, как граф Шереметев к тебе относится, а его сын? Твой верный друг Дмитрий теперь места не находит! Он очень встревожен, почему ты так внезапно охладел к нему? — Мария Фёдоровна крепко насела на меня, едва я появился в летней резиденции Романовых.

— Верный друг Дима? — Моё лицо помимо воли скривилось. — И в чём же его верность? Быть может, он донёс мне на отца-заговорщика?

— Что? Ники, да что же такое говоришь? Ну какой из Сергея заговорщик? Он просто переживал от последних событий, прошу тебя…

— Конечно, он переживал, в этом у меня сомнений нет… Ладно, Мама́, я готов проявить милосердие. Но…

— Спасибо, Ники, — Мария Фёдоровна театрально взмахнула руками.

— Подожди… Я отменяю конфискацию имущества, но… Опала с Сергея Дмитриевича, и всех Шереметевых не снята. Они должны удалиться из столиц в своё имение. Дмитрий имеет право их покидать по делам, но я рекомендую не злоупотреблять этим. На этом пока всё. По всем остальным — изменений приговоров не будет. Кое-кто решил, что мои реформы — суть либерализм и слабость! Но это далеко не так, Мама́… Хватит споров, если Шереметевы хотят прощения, то пусть постараются его заслужить!

Вечером я сидел на террасе и под коньяк наслаждался августовским крымским закатом… Лёгкие закуски и кипа газет, которые я не успел просмотреть за день — слишком много было кипиша и споров с Романовыми. Судя по газетам, Россия продолжала побулькивать, впрочем, мне это было знакомо по далёкой юности — старшие родственники рассказывали о начале 90-х годов, тогда тоже с газет и ТВ были сняты все тормоза…

Впрочем, читать прессу было весело — ещё не искушённые свободой газетчики часто писали всякую наивную дичь. Попадались самые разные мнения — от экстремистско-революционных до крайне промонархических, и всё это обильно сдабривалось множеством мистических соусов.

Аликс всё это время сидела рядом и всё больше помалкивала, обиженно косясь… Очевидно, продолжала подозревать, но я не «тот Ники» и не имел к ней привязанности. А посему мне было наплевать на все эти ужимки. Накинув очередную рюмку, взглянул на неё и вытащил из кипы новую газету, на этот раз мне попалось какое-то местное издание и статья моего явного сторонника. Некий А. Т. Витовт писал:

Хорошее дело намерен начать его Величество в плане развития Отечественного производства во всех областях. Надо искать по всей России новых Кулибиных, Ползуновых и Ломоносовых. Они нам очень нужны…[4]

— Пять к пяти, на этом можно чтение газет прекратить, — сказал я Аликс.

— О чём ты говоришь, милый? — «супруга» произнесла это таким наивным, «чистым» тоном «хорошей девочки», и стало ясно, что она пытается меня «вернуть».

«Ну а что ей остаётся?.. Все прошлые императоры вообще не парились за супружескую верность. Ники хотя бы в этом проявил верность-благородность…»

— Я о газетах, моё солнышко. Пять публикаций критических, меня ругают и склоняют на все лады, кое-где даже на грани приличия, а пять статей, наоборот, верноподданнические.

— Ох, Ники, ты разрешил всем этим щелкопёрам писать такое… До сих пор не могу понять…

— А разве на твоей родине нет подобной свободы? Мы всего лишь следем лучшим примерам западных держав.

— В Англии такой нет, — решительно отрезала Аликс. — Здесь все словно с цепи сорвались. Неужели ты не видишь?

— Вижу, но это не навсегда. Пройдёт время, два-три года, не более. Выработаются новые правила игры и всё станет таким же цивилизованным, как и в Англии. Вот увидишь…

— Дай-то Бог, милый…

Ночью не снились августейшие вампиры, и это меня сильно обрадовало утром… Две летних недели закончились быстро…

И хотя я был на некотором расслабоне, но не прекращал работать с самыми разнообразными документами. Благо телеграф и курьеры доставляли переписку бесперебойно. Через шесть дней мне удалось протолкнуть через удалённый Госсовет закон об имперском земельном управлении. Верный своему плану непрестанного поддержания определённый градус политического смятения в обществе, я ввёл полную земскую выборность губернаторов.

В течение следующих 1897–1898 годов все губернии должны были перейти на новые демократические принципы. Шаг с одной стороны, был рискованным и мог вызвать нешуточное возмущение в обществе, но с другой… У меня были заготовлены аргументы. По команде «апорт» целый пул прикормленных газетчиков бросился промывать мозги подданным империи, почему это хорошо, и почему именно выборные губернаторы и есть самое настоящее народоправие. А затем следующая партия наёмных писак набросилась на первую, утверждая, что выборные губернаторы суть вселенское зло и сосредоточие коррупции и прочего воровства…

Россия вновь начала слегка закипать, крышка стучала, выпуская излишний пар. Сторонники разных политических платформ сцепились друг с другом на страницах газет, на время полностью забыв про своего государя!

Ну а я решал очередную кадровую проблему — глава С. Е. И. В. Имперской администрации Воронцов-Дашков ещё месяц назад попросил отставки — не выдержал старый конь новых порядков. Да и у меня, честно говоря, начали к нему появляться вопросы: породистый имперский аристократ откровенно не тянул решения необходимых мне задач. Вот и пришлось мне искать замену…

Подходящая кандидатура нашлась, как водится, случайно. Сначала у меня были мысли подобрать чисто техническую фигуру экономиста-практика. Ведь по задумке, моя администрация, кроме всего прочего, должна была стать своего рода частной, отделённой от государства, корпорацией. Очень уж много предприятий планировалось финансировать из личных средств Ники. И я даже начал искать подходящего человека, затребовав целую кучу экономических изданий, надеясь отобрать кандидатуру среди их авторов.

Но всё решилось иначе.

Учреждение выборных земских губернаторств, потребовало создания механизмов контроля — и я снова обратился к опыту будущего, позаимствовав идею федеральных округов, но обозвав их на соответствующий духу времени манер.

Одновременно с переходом губерний на выборное начало, в империи также постепенно вводилось новое территориальное деление.

Во-первых, я решил сразу, не откладывая разобраться с окрестностями столицы, чтобы подстраховаться в территориальных вопросах на случай возможных неурядиц будущего. Создавался Особый Санкт-Петербургский Военный Округ, административное управление которым поручалось военному генерал-губернатору. В округ, кроме бывшей Санкт-Петербургской губернии, должны были войти Везенбергский уезд Эстляндской губернии[5], Олонецкая губерния[6] и отторгаемая от Великого княжества Финляндского Выборгская губерния[7]. Все старые и новые, входящие в столичный округ, территории назывались областями, и там вводилось локальное выборное управление.

Во-вторых, почти вся остальная Россия делилась на большие генерал-губернаторские округа: огромный, но полупустой Северо-Европейский, от Шпицбергена и Колы до полярного Урала, с центром в Архангельске; Прибалтийский округ, включавший для разбавления остзейцев Псковскую и Новгородскую губернии[8]; Западный округ, который включал белорусские земли, Литву, смоленщину и часть бывшей правобережной Украины; а также Центральный, Юго-Западный, Новороссийский, Волжско-Камский, огромные по площади Петропавловский, Урало-Камский, Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский округа.

И в-третьих, оставались отдельные «традиционные» территории с особым порядком управления — Привислинский край, Область Войска Донского, Кавказский край, Среднеазиатский край и, только что созданное, Дальневосточное наместничество.

Конечно, должности генерал-губернаторов никто отдавать земствам не собирался — они должны были остаться имперскими чиновниками. Кроме того, при генерал-губернаторах создавались окружные охранные отделения и управления внутренней стражи — всё, как говорится, для народа…

Решение проблемы с заменой начальника Моей Собственной Имперской Администрации произошло само собой, в тот момент, когда я работал над территориальной реформой и перебирал личные дела губернаторов. Когда я прочитал предоставленную от МВД справку про архангельского губернского начальника Александра Платоновича Энгельгардта, то сразу же вспомнил…

Одна из моих бабушек была из Архангельска, и в юности я часто гостил у неё и много читал в местной библиотеке. Попадались мне и краеведческие издания, откуда я узнал про многочисленное и славное семейство Энгельгардтов, среди которых были чиновники, военные, писатели, учёные и земские деятели. А сам Александр Платонович мало того, что хорошо себя зарекомендовал будучи губернатором Русского Севера[9], так ещё и был предшественником Столыпина в Саратовской губернии.

В общем, выбор был сделан. Десятого августа, с фельдъегерем ему было направлено моё личное письмо с предложением нового места службы. А в товарищи к нему был приглашён один из ведущих теоретиков и практиков бухгалтерского дела в нынешней Российской империи Фёдор Венедиктович Езерский[10]. Я наткнулся на этого интересного и полезного человека во время изучения экономических журналов.

Реформируемая система управления императорскими активами начинала обретать свою новую форму и содержание.

[1] капитан 1-го ранга Александр Фомич Мартыно был командиром эскадренного броненосца «Три святителя» в период с 1894 по 1899 годы.

[2] Николай Васильевич Копытов (05.07.02.09.1833.1901), вице-адмирал, главный командир флота и портов Чёрного и Каспийского морей, текущая должность стала пиком его карьеры, с 1898 года был переведён в совещательный орган флота Адмиралтейств-совет.

[3] Во времена восстания декабристов в уголовных статьях за попытку свержения царя всё ещё полагались средневековые казни. Николаю I пришлось специально выбирать более гуманные способы наказания.

[4] Спасибо читателю Витовту с АТ.

[5] Везенбергский уезд — самая восточная административная единица Эстлядской губернии (один из 4-х её уездов), население в описываемый период около 120 тыс. человек (из них 90% эстонцы, 8% русские, 2% немцы). Располагался между Чудским озером и Финским заливом.

[6] Олонецкая губерния находилась севернее Ладожского озера, граничила с Великим княжеством Финляндским, Архангельской, Вологодской и Новгородской губерниями. Губернский город — Петрозаводск.

[7] Выборгская губерния в этот период — часть Великого княжества Финляндского, но так было не всегда, до 1811 года была частью Санкт-Петербургской губернии, а ещё ранее Выборгским наместничеством. К Выборгской губернии в том числе относились и острова в Финском заливе: Гогланд, Большой Тютерс, Малый Тютерс, Лавенсаари, Пенинсаари и Сешер. Все эти и многие другие земли являются бесспорными русскими военными трофеями и должны принадлежать России.

[8] Таким образом Прибалтийский округ полукругом с запада, юга, и востока охватывал Особый Санкт-Петербургский, цели нашего Героя понятны — он пытается размазать ненадёжный национальный элемент прибалтийских территорий.

[9] Александр Платонович Энгельгардт (17.08.11.22.1845.1903) — талантливый государственный служащий, администратор, учёный, известный общественный деятель. В период 1893–1901 годы был архангельским губернатором, среди прочего занимался историческими и краеведческими исследованиями, музейной деятельностью, исследованиями будущего Северного морского пути, ввёл в обращение термин «Русский Север», после Архангельска был губернатором в Саратовской губернии.

[10] Фёдор Венедиктович Езерский (1835–1915) — русский экономист, общественный деятель, теоретик и практик бухгалтерии счетоводства. Фёдор Венедиктович был весьма неординарной личностью, имел некоторые «заскоки» и обладал сложным неуживчивым нравом — в частности, он настаивал на использовании в бухгалтерии счетоводстве русских слов вместо заимствованной терминологии и при этом предложил новую русскую азбуку, основанную на латинском алфавите. Езерский разработал систему «тройной бухгалтерии» (использование трёх учётных книг: журнал, книга учётов и отчёт), издавал «Журнал Общества счетоводов». организовывал массовые бухгалтерские курсы, публиковал труды по общественной нравственности, народному образованию, экономике, изобрёл счёты новой конструкции.

Интерлюдия X

Антон

Выстрел! Тарелка разлетелась в воздухе, лязг затвора, ещё один толчок в плечо — и вторая последовала участи первой. А затем пришёл черёд третьей.

Расстреляв полную зарядку из пяти стандартных патронов с дробью, Антон Витальевич Тарнопольский довольно выдохнул и протянул руку ко второй коробке с боеприпасами. На этот раз он решил снова отстрелять серию укороченными, коих входило в магазин уже целых восемь штук.

— Запускай! — крикнул он после перезарядки и изготовки к стрельбе.

И снова раздался выстрел! Опытный оружейник без промаха попал в очередную тарелочку…

Стамбул — Максимов

Максимов хорошо устроился в тенистом месте и, ожидая официанта, достал белоснежный платок, чтобы промокнуть пот со лба.

— Добрый день, Пётр Семёнович, — негромко поздоровался, внезапно оказавшийся за столиком неприметного вида брюнет европейской одежде.

«И когда только успел…» — чертыхнулся про себя Максимов.

— Добрый, — так же негромко ответил на родном языке драгоман русского посольства[1] и запоздало огляделся по сторонам.

— Никто нас не слышит, Пётр Семёнович. Если не будем, конечно, кричать на всё заведение уважаемого уста[2] Мустафы. — Сейчас только официанта отпустим и поговорим.

Проследив за взглядом собеседника, Максимов действительно увидел турка, несущего поднос с двумя чашками кофе по-турецки[3]. Когда официант ушёл, то разговор продолжился.

— В этом районе Стамбула нам безопаснее на родном языке беседовать, так меньше случайных ушей могут услышать, — улыбнулся визитёр, беря в руки чашку.

— И то верно, Адро…

— А вот имени моего лучше не произносите… Я не обижусь, служба-с… У меня есть новости, Пётр Семёнович. Наши люди в Болгарии докладывают, что известный македонский революционер Туфекчиев поставил партию оружия стамбульским дашнакам. Ходят слухи, что-то готовится.

— Турецкая полиция тоже беспокоится, но никто ничего точно не знает, — пожал плечами Максимов. — Но насколько мне известно, он же ваш человек? Не можете спросить напрямую?

— Наш да не наш… Ирония судьбы… Раньше в России я таких в Сибирь этапами выслал, а здесь приходится работать, как видите… Недавно он был задействован в операции… Одобренной там[4]… — Находящийся в длительной командировке сотрудник охранного отделения ещё больше понизил голос и ткнул пальцем в парусиновый полог, закрывающий от жаркого солнца открытую террасу кофейни. — Нет с Туфекчиевым связи, да и все эти южные борцы за свободу люди весьма импульсивные. Сегодня они работают на нас, а завтра возьмут деньги у англичан.

— Эти могут, — согласно кивнул Максимов. — В последнее время их агенты тоже суетятся. Так что вас беспокоит?

— Англичане, конечно же. Есть сведения, что от них поступил какой-то заказ.

— Ну не в Россию же они отсюда полезут? — возразил Максимов, — Дашнаки[5] так точно ничего делать против нас не будут. Пускай он их вооружает. Тем более, как мы все здесь с удивлением не так давно узнали — у нас на родине теперь тоже свобода, равенство и братство.

— Это верно, — кивнул собеседник дипломата. — Но англичанке разве не всё равно? Гадила и будет гадить…

— Ваша правда, Адро… Э… — оборвал себя Максимов. — Я доложу Нелидову[6], да и сам продолжу наводить справки. За островитянами всегда нужен глаз да глаз! Да и инструкции в последнее время поступили, вы ничего не слышали о некоем Гаросе?

— Тоже ищем, но пока ничего нет…

Через полчаса, господин из охранного департамента откланялся и почти мгновенно исчез, а Максимов долго ещё сидел, тянул маленькими глотками крепкий чёрный кофе и тщательно перебирал в уме различные комбинации…

[1] Драгоман — посольская должность, дипломатический переводчик.

[2] Уста (тур.) — аналог современных бариста.

[3] Кофе по-турецки очень крепкий и горький, к нему подают холодную воду.

[4] Наум Туфекчиев (29.06.02.25.1864.1916) — революционер, деятель македонско-болгарского национально-освободительного движения, существуют мнения (недоказанные), что он сотрудничал с российскими спецслужбами. В 1895 году организовал покушение на бывшего главу правительства Болгарии русофоба и германофила Стефана Стамболова, последний был смертельно ранен и позже скончался.

[5] Дашнакцутюн — национально-освободительная революционная армянская партия лево-буржуазного толка. В описываемый период в России, в отличие от других революционеров, действовала свободно и легально — поскольку боролась с османским владычеством на древних армянских землях. В более поздние времена с изменением политической конъюнктуры дашнаки стали врагами России.

[6] Александр Иванович Нелидов (1835–1910). В период 1883—1897 был русским послом в Османской империи. Отличался жёсткой линией в отношении Турции, неоднократно в своих докладах призывал к занятию проливов.

[7] Пётр Васильевич Максимов (1852–1915), русский дипломат, 25 лет прослужил в Стамбуле, во время действия романа занимает должность драгомана — дипломатического переводчика.

Глава X

— Ах ты ж… Через тридцать семь гробов в центр мирового равновесия, в весь царствующий дом, любись он конём! — выругался я, отбросив справку министра Столыпина о планируемых этой осенью урожаях.

Я вспомнил… Через несколько месяцев, но вытащил из памяти то, о чём начал волноваться ещё в мае, когда слушал доклад о китайских делах ныне покойного Александра Борисовича Лобанова-Ростовского. Засела тогда заноза в голове, и время от времени возвращалась, мучала… А теперь я вспомнил о неурожае и голоде 1898 года…

К сожалению, каких-либо значимых подробностей в голове не сохранилось, однако, немного обдумав новую проблему, я вызвал дежурного секретаря и надиктовал ему телеграмму в адрес Витте и Столыпина с поручением до конца месяца проработать и представить проект создания государственного хлебного резерва для борьбы с неурожаями.

После чего, довольный завершением очередного трудового дня, решил прогуляться вокруг Ливадийского дворца…

— Государь! — Дежурный секретарь окликнул меня, в тот момент, когда я, вернувшись с прогулки и на время отделавшись от общества «дражайшей Аликс», любовался с террасы вечерними видами Ялты. — Доставили пакет с подборками по османскому вопросу.

— И что там? — лениво спросил я, после бурного дневного обсуждения с Мама́ внешнеполитических проблем зарываться в документы не хотелось.

— К сожалению, каких-то определённых сведений о деятельности террористов из Дашнакцутюна в Стамбуле пока нет. Через МИД и агентуру охранного отделения отправлены запросы.

— Ну, попытаться стоило! — В конце июля, готовя очередное послание кайзеру по турецкому вопросу, я внезапно вспомнил о захвате армянскими революционерами государственного банка в Турции.

И естественно попытался навести справки по этому знаменательному делу. Аккуратно, строго секретно, не привлекая большого числа посвящённых. Но похоже, что не повезло — ничего не нашли!

— Никаких упоминаний об означенных лицах?

— О Ролане Гарро[1] ничего найти не удалось, государь.

— Жаль…

Помнил я не многое — лишь, что осталось в памяти после обсуждений этого события на одном из форумов. Суть спора была в том, что несколько национально озабоченных армян из Франции начали предъявлять кому-то из русских форумчан. Опять мы должны были покаяться, что Россия ничего не делала, чтобы избавить армянский народ от турецкой резни и геноцида… Вот и прозвучали там фамилии революционеров-дашнаков.

Задумавшись о проблеме, я взял со столика бокал с лимонадом и сделал пару глотков:

«Хорошо…»

Так-то нынешний турецкий султан Абдул-Хамид II абсолютный ублюдок, на его руках кровь многих десятков тысяч армян[2]. Однако ситуация такова, что какие-либо военные операции против Турции — это снова война со всей Европой! Потому мне пришлось наступить на горло своей совести и забыть о творящемся у османов беззаконии — государственные интересы и судьбы подданных империи важнее!

— Есть ещё что-нибудь важное?

— Государь, пришла затребованная вами справка об Оттоманском банке.

— Хоть что-то… Прочитайте её, Маврикий Фабианович!

Бывший мидовский чиновник зашелестел бумагами, а затем начал читать… А у меня от удивления глаза на лоб полезли — дела с турецким банком выходили презанятные… Я даже вновь пожалел, что не удалось найти армянских революционеров, чтобы усилить их дополнительным вооружением и деньгами. Ведь насколько я помнил, атака на банк должна была произойти в конце лета — начале осени, и именно эта политическая акция вызвала сильное возбуждение в Европе. Не использовать дополнительный козырь в давлении на султана — глупо!

— Таким образом, государь, согласно представленным сведениям… С 1878 года этот частный банк, акционерами которого являются англичане и французы, имеет право эмиссии турецкой лиры и выполняет функции казначейства.

— Твою дивизию… И как же так вышло? — не выдержал я этой обидной правды жизни. — Подлые торгаши…

— Это результат Русско-турецкой войны, государь — ответил секретарь.

— Да я уж догадался по дате…

— Турция влезла в кредиты, была вынуждена девальвировать лиру и…

— И пошла в кабалу к этим хитромудрым господам. Маврикий Фабианович, вот как так у нас завсегда получается? Мы льём кровь, терпим лишения, а эти спекулянты затем получают всю прибыль?

Секретарь промолчал, разумно предположив, что вопрос я задаю риторически — всё-таки несмотря на «близость к телу», он явно чинами ещё не дорос, чтобы критиковать прошлых императоров.

— Ну что же теперь мне становится ясен замысел террористов. — Я залегендировал свои воспоминания личными связями с заграничными аристократами и особо не парился, обсуждая, в определённых рамках, разумеется, известное мне с окружающими. — Очевидно, им нужен крупный международный скандал. И они хотят его получить, захватив в заложники важных европейских финансистов!

Новости раззадорили! И я вернулся в кабинет, чтобы быстро пролистать подборку справок по османскому вопросу. Информации оказалось довольно много — многочисленные доклады посла Нелидова, который то умолял, то требовал высадки русских войск на Босфоре. Подборки мидовских материалов о положении армян, военных и экономических вопросах и прочее…

Шестерёнки в голове провернулись и встали в устойчивое положение, и я тихо прошептал:

— А кто сказал, что будущая история с броненосцем «Мэн» первая в своём роде? И почему англичане не могут попытаться поступить с Турцией так же, как позже сделают с Россией?.. — обросшая подробностями история с нападением на Оттоманский банк была очень похожа на подготовленную Англией провокацию, для создания повода к вторжению в Турцию.

Так ли это на самом деле? А по большому счёту неважно! Чертыхнувшись, я взялся за черновик нового письма «доброму другу и кузену». Похоже, что у меня появился решающий козырь — уж после такого поворота сюжета я смогу додавить неуступчивого султана!

Дорогой Вилли, по особым каналам до нас дошли известия о возможной провокации островитян в Турции. Где, как и когда она будет совершена — к сожалению, нам пока не известно. Но сомнений в том, что английский лев готовится сделать новый ход в этой партии, нет! И возникающие обстоятельства также ставят нас перед непростым выбором: Россия не может допустить Англию и Францию в Константинополь… У султана османов осталось не так уж и много времени, чтобы сделать выбор…

Дописав письмо, снова задумался — отправлять или нет? По ранее согласованным планам до выхода яхты Вильгельма из Киля оставалось пять дней…

«Быть может, не стоит торопиться?.. Пусть это письмо догонит кайзера где-нибудь в средиземье… Тьфу ты, гном нацистский, в средиземноморье…»

Немного поразмышляв, я всё-таки отложил письмо и решил дождаться приезда Лобанова-Ростовского, который был уже вызван в Крым. Пора было заканчивать с партизанщиной на западном дипломатическом направлении и вводить в курс дела министра иностранных дел[3].

«Ладно, что там дальше в списке? Пора заканчивать на сегодня…»

Следующим вопросом в моём блокноте-напоминальнике была задача сочинить очередное письмо французскому послу. Мысленно чертыхаясь, я вытащил из стойки приготовленных для работы документов папку с примитивным карандашным рисунком лягушки на форзаце и погрузился в чтение. Да, после всех перипетий, оказалось, что по-французски я тоже могу писать и читать — успел немного в Европе поднатаскаться. Но дело шло тяжело и удовольствия мне не доставляло. Да и вообще — до сих пор было непонятно чего с этими французами делать, и каких с них ништяков поиметь…

Ещё в июне я решил пока в отношении Франции сохранять прежний курс — союзнические обязательства и лобзание в дёсны на текущий момент оправдывали стабильный инвестиционный поток. Но почти сразу случился конфликт на Путиловском заводе, да и в запутанном японо-китайско-корейском вопросе я им немного аппетиты обломал.

Короче — стали возникать непонятки и осложнения, а в условиях начала «большой дружбы» с Германией всё это было рискованно. Прижимистый Вильгельм не спешил с инвестициями, ограничиваясь лишь несколькими контрактами на судостроительные проекты Владивостока. А франки были гораздо более щедрыми.

С этой проблемой следовало что-то делать, но долго ничего не придумывалось, и я оставлял рабочее взаимодействие правительству империи. Однако сейчас появилась новая возможность — я хотел заинтересовать французов персидским проектом!..

Утром следующего дня настроение было прескверным — за завтраком продолжилось давление со стороны Мама́. Вдовствующая императрица была по-прежнему недовольна арестом Шереметева и требовала снять все санкции. Плюнув на всё, поехал на море купаться, но и компания Аликс тоже напрягала.

Зато после обеда меня ожидало сразу два сюрприза — литерным почтовым поездом, а затем пароходом из Севастополя привезли автомобиль Фрезе-Яковлева и одновременно с этим посылку от будущего оружейного барона империи. Всё было таким вкусным, что я не знал, за что хвататься первым.

Всё решилось само собой — автомобиль хоть и выдержал пробежку от порта до Ливадийского дворца, но техника была нежная, и ему требовалось пройти определённое обслуживание. Оставив приданных новинке заводских механиков заниматься своим делом, я принялся за изучение содержимого оружейного ящика.

Тарнопольский прислал три образца новых помповых ружей под бездымный порох, на двух были гладкие стволы, а на третьем нарезной. В сопроводительном письме он сообщал, что использовал для сборки уже готовые комплектующие от разных фабрик с последующей доработкой напильниками — и именно поэтому удалось справиться так быстро.

— Отменно, — довольно пробурчал я и, перевернув страницу, завис, рассматривая чертёж…

На бумаге был эскиз пистолета, очень похожего на многократно виденный мной в разных фильмах «парабеллум»… Тонкий ствол с прицельной мушкой, затворная рама, эргономическая ручка с какой-то начинкой внутри и узнаваемые рычаги на тыльной стороне.

— Однако… — я немедленно вспомнил наш разговор на стрельбище, когда я, постреляв из разных револьверов, спросил оружейника: что он думает о самозарядных пистолетах.

Тарнопольский немедленно представил единственный имеющийся у него пистолет «C93», конструкции немца Борхардта и рассказал о его устройстве. В начавшееся обсуждение вмешались и мои охранники. А кто-то из них, кажется, Мейндорф, просветил нас, что такие пистолеты уже испытывались военным министерством, и были сочтены ненадёжными в сравнении с револьверами…

Надо сказать, что там действительно была та ещё дура — «C93» выглядел очень сложно и позиционировался как лёгкий карабин с отъёмным прикладом! Однако форма и конструктивные решения уже тогда напомнили мне о парабеллуме. Последовало короткое обсуждение технических деталей и, похоже, что у Тарнопольского что-то запало в душу — мой будущий оружейный барон начал проектировать свою конструкцию на базе «C93»[4].

[1] Наш герой снова путается: Ролан Гаррос — это теннисный турнир, а армянского революционера зовут Армен Гаро (хотя и это тоже не его настоящее имя, а партийный псевдоним). Гарегин Пастырмаджян (09.02.03.23.1879.1923) — знаменитый революционер, национальный герой армянского народа. Один из организаторов захвата Оттоманского банка 26 августа 1896 года, активный участник революционного движения начала XX века, один из лидеров «Немезис» — террористической акции возмездия организаторам армянского геноцида.

[2] Наш герой рассуждает о текущей на 1896 ситуации, и даже на этот момент явно преуменьшает масштабы трагедии. Всего за годы геноцида, по разным оценкам, турками было уничтожено от 800 тысяч до 2,5 миллионов армян, а территория, заселённая армянами, значительно сократилась.

[3] В реальной истории в 1905–1906 годах, прямо во время русско-японских мирных переговоров, Николай II вёл личную дипломатическую игру с кайзером Вильгельмом схожим образом, не ставя в известность своё правительство. Что стало очень большим и неприятным сюрпризом для Витте.

[4] Пистолет «Люгер», он же «Парабеллум» так и появился — его конструктор, Георг Люгер, работал вместе с Борхардтом, и примерно в 1895–1896 годах начал вести доработки C93. В 1898 году была представлена модель калибра 7,65 мм — у которой рычаги упирались не в пружину, а в выступ рамки; сама пружина была убрана в рукоятку; а последняя стала иметь эргономичный наклон. В 1903 году появилась знаменитая модель под более мощный 9 мм патрон, и в том же году произошёл ребрендиг «Люгера» на «Парабеллум».

Интерлюдия XI

Виктор

На столе была разложена подборка разнообразных газетных вырезок — острые политические статьи, официальные сообщения и публикации законодательных актов Госсовета, разъяснения текущих событий от маститых газетных комментаторов, а также несколько программных статей от нынешних «вершителей судеб империи».

Эта подборка вызвала в собравшемся на квартире служащего губернского земства Виктора Чернова социалистическом кружке жаркие обсуждения. За последние три месяца империя буквально встала на дыбы, и очень многое быстро стало не таким, как раньше. А желающие изменить российские порядки лица попали в…

В состояние неустойчивого равновесия, балансируя между позицией «соглашательства» и «фанатичной непримиримостью»

— В конце концов, мы не можем предать наших павших в борьбе товарищей и пойти на сделку с царским правительством! — в запале выкрикнул один из гостей.

— Подожди, Андрей, — возразил Виктор. — Ты говоришь о борьбе ради борьбы? Что есть предательство в твоём понимании? Если власти наконец-то услышали чаяния народных крестьянских масс — то не есть ли это победа?

— Пока я наблюдаю лишь газетную трескотню! — Отрезал спорщик. — Вот увидишь, всё скоро вернётся на круги своя! Выпустят пар народного негодования и снова его закабалят!

— Ну положим, ты это перегнул, — заметил ещё один из гостей.

— Давайте всё взвесим, без эмоций, — сказал Виктор. — Выкупные платежи отменены, губернаторы становятся выборными, да и земля теперь раздаётся…

— Ага, в Сибири… — едко ответил Чернову Андрей. — Попробуй туда доберись! Сколько народу помрёт по дороге…

— Будут формироваться переселенческие артели — считай те же общины, — пожал плечами Виктор.

— Ты думаешь, что крестьяне смогут этим воспользоваться? Они темны и необразованны, они в нищете и голоде!

— Знаешь, Андрей, это даже весело — на каждое твоё возражение уже есть мнение от правительства, — сказала сидевшая за столом девушка. И провела тонким, изящным пальцем по двум вырезкам, одна из которых начиналась с заголовка «Правительство создаёт резервные хлебные фонды».

— Да ну вас, нашли чему веселиться, — в сердцах махнул непримиримый фанатик. — Ладно, вы как знаете, так и действуйте! А я всё это не приму! Не верю!

— Сейчас самое разумное — это создавать свою партию, — внезапно сказал Виктор. — Очень многое из манифеста социалистов заявлено. И мы можем возглавить этот процесс, если придём к власти через выборы в Госсовет, да и о губерниях не стоит забывать…

Глава XI

Следующие несколько дней прошли отлично — я стрелял из новых помповух и гонял по окрестностям Ливадийского дворца на самой крутой в округе тачке, катал Аликс, Мама́ и прочих «родственников», а после и чинил её вместе с приданной командой механиков.

Затем снова катал пассажиров — двух оставшихся при мне «дружбанов» Оболенского и Ухтомского. Не сказать, что они были какими-то ценными гениями, но… Но я всё же не спешил окончательно отделываться от прошлого Ники, желая иметь возможность получения дополнительной информации об окружающем мире.

На большее — не особо рассчитывал, но всё же в сравнении с прочими, эти двое были… или могли быть полезными… Так мне казалось… Эспер Ухтомский входил в правление Русско-Азиатского банка, и автоматически становился неформальной связью с французами. Кроме того, князь контролировал газету Санкт-Петербургские ведомости, что тоже было для меня важным в развернувшейся непрерывной печатной баталии. А Котя Оболенский просто оказался честным и дотошным счетоводом, и я поручил ему задачу независимого финансового контроля моих «бизнес-проектов».

И вот когда мы стояли рядом с автомобилем и наблюдали за тем, как механики натягивают на заднюю ось, слетевшую в очередной раз приводную цепь, эти два кадра решили воспользоваться моим отличным расположением духа. Вслед за Марией Фёдоровной они принялись упрашивать за Шереметевых — как же, ведь младший был когда-то «дружбаном» Ники! Да и вообще…

— Ладно, ладно, друзья… Прошу вас, хватит, — выставил я руки вперёд. — Ничего им не сделается, посидят до мая будущего года в имениях, подумают, что можно болтать, а чего нельзя… А в годовщину коронации я их по-отечески прощу.

— Но Ники, — продолжал гнуть своё Ухтомский. — Быть может, как-то можно…

— Как-то? Дай мне минуту… — я принялся снимать кожаные шофёрские перчатки, драматически тянув паузу.

На самом деле у меня был уже заготовлен спасительный билет для проштрафившегося вельможи.

— А знаете, что… Пусть Сергей Дмитриевич деятельно раскается… И тогда я немедленно сниму опалу.

— Деятельно? И что же ему следует предпринять?

— Пусть хорошенько вложится в мои предприятия… Решено! Эспер, я составлю список и передам тебе, как человеку, сведущему в делах. Пусть Шереметевы отечеству пользу принесут, и я забуду их глупый поступок…

Случились и ещё незапланированные последствия моего импровизированного автомобильного отдыха. Когда мы с Аликс проезжали по улицам Ялты, то закономерно вызывали ажитацию у публики. Во время одной из остановок на набережной вокруг быстро собралась толпа, и какой-то наглый репортёр выкрикнул:

— Ваше величество, несколько слов для Ялтинской газеты!..

— Почему бы и нет?.. — я решил поговорить и приказал окружавшей машину конной охране. — Пропустить.

Основной темой для беседы стал автомобиль — я, словно рекламный агент, подробно рассказал и показал все нюансы этого новейшего изобретения и даже дал журналисту сесть в салон и сфотографироваться. От такого августейшего аттракциона Аликс пришла в полнейшее изумление, а публика в восторг!

Надо сказать, что вскоре статья из Ялтинского листка была перепечатана во многих крупных газетах не только в империи, но и за границей. И где-то через полтора месяца после этого случая число заказов на автомобили Фрезе-Яковлева выросло в десять раз — все, у кого имелись деньги, хотели себе такое же авто, как у императора!

А к вечеру 18 августа пришла неожиданная печальная новость: выехавший в Крым министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский[1] внезапно умер в поезде от сердечного приступа… Вечерняя телеграмма совершенно выбила меня из привычной колеи — потеря ключевого министра накануне переговоров с кайзером и султаном создавала кучу проблем!

— Проклятье…

Обдумав произошедшее, я сразу же заподозрил убийство. Ну не бывает таких совпадений! После чего немедленно распорядился отправить Трепову телеграмму с указанием провести тщательное расследование! Искать диверсантов, отравителей, сектантов…

«Но что же делать…?» — я смотрел с террасы на ночное море и размышлял кого назначить в преемники.

После многочисленных раскладываний виртуальных пасьянсов я повернулся к молча ожидающим секретарям:

— Маврикий Фабианович, это по вашей части… Срочно вызовите сюда Шишкина[2], Нелидова и… Графа Игнатьева.

От последней фигуры веяло… не очень хорошим… Граф Алексей Павлович Игнатьев, несомненно, был ярким и талантливым государственным деятелем, однако при этом он был упёртым реакционным консерватором. Мне также приходилось читать предположения, что граф готовил государственный монархический переворот. Исследователи вопроса писали, что охранка, по приказу «свыше» натравила на него террориста-революционера для предотвращения оного переворота.

— Маврикий Фабианович… — мучаясь сомнениями, я подумал об отмене вызова Игнатьева.

— Государь? — секретарь замер, не успев уйти с веранды.

— Хотя пустое. Отправляйте телеграммы… Кайзер уже должен входить в Ла-Манш[3].

Совещание по подготовке к «саммиту» состоялось в 12 часов 26 августа в удобном здании Севастопольского морского собрания. К этому моменту напряжение уже витало в воздухе. Вчера 25 августа, немецкая эскадра с большой помпой и немалым международным шумом встала на рейде Гибралтара. Ввиду отсутствия договорённостей, и во избежание дополнительных обострений между великими державами кайзер Вильгельм II не стал сходить на берег, но принял английского губернатора на борту своей яхты «Гогенцоллерн». Французы, англичане и прочие австрийцы не понимали, что происходит, но явно догадывались о возможных сюрпризах.

Первое слово я предоставил товарищу[4] покойного Лобанова-Ростовского и ныне врид министра Николаю Павловичу Шишкину.

— Ваше величество, МИД просто завален запросами от европейских держав. Все хотят разъяснений нашей позиции. Но я в совершенной растерянности… К сожалению, Алексей Борисович не вводил меня в курс дел по этому направлению.

— Он и не мог, — согласно кивнул я, а затем перевалил часть ответственности на Лобанова. — Господа, то, что сейчас происходит, это результат личной дипломатии монархов, и я запретил князю кому-либо об этом говорить до времени! Согласно плану, мы должны были начать подготовку к предстоящим событиям после приезда министра в Крым. Но, к сожалению, случилось то, что случилось…

Возникла пауза, и все присутствующие перекрестились.

— Государь, — первым нарушил молчание Витте, и несколько язвительно спросил — Дозволено ли будет нам хотя бы сейчас узнать о ваших планах?

Я оглядел напряжённые лица собравшихся — в зале морского собрания находились: председатель комитета министров Витте, врид МИДа Шишкин, министр внутренних дел Трепов, военный министр Ванновский, морской министр Чихачёв, члены Особого Высочайшего Совещания Ник Ник и Милютин, член Госсовета и лидер первой официально зарегистрированной политической партии «Русское собрание»[5] граф Игнатьев, посол в Стамбуле Нелидов и уже сдавший дела в имперской администрации Воронцов-Дашков.

— Господа, речь идёт о мирном приобретении Россией территории на азиатской стороне Босфора… — после этих слов все участники совещания дёрнулись, словно от пробежавшего электрического заряда. — Да, мы не планируем воевать с Турцией, но хотим договориться.

Продолжать я не стал, сделал паузу и принялся разглядывать собеседников, как бы приглашая задавать вопросы.

— Ваше величество! — Первым не выдержал Нелидов. — Но султан никогда на это пойдёт, как такое возможно?

— Добровольно нет, и без давления Германии то же нет… Но сейчас сложилась удобная ситуация. Англичане и французы явно ведут дело к вторжению в Турцию под предлогом защиты армянского населения. Вы согласны? — я посмотрел на врид министра иностранных дел.

— Точных сведений нет[6], ваше величество! — Ответил Шишкин, с неудовольствием косясь на Нелидова и как бы осуждая его выступление. — Однако, такое развитие событий вероятно!

— Вот нам и рычаг давления! Я планирую объявить его величеству султану ультиматум. Или он идёт нам на весьма умеренные уступки, чем обеспечивает в том числе и себе определённую безопасность от интервенции. Или мы вступаем в вынужденный союз с Англией.

— Ваше величество! — сказал Витте. — Нам чрезвычайно опасно играть в такие игры с Англией и Францией. Если зона проливов будет контролироваться этими государствами, пускай даже и совместно с Россией, то под угрозой будет наша хлебная торговля! Весь юг империи превратится в тупик!

— Согласен, Сергей Юльевич. Я не хочу такого исхода, однако султан в этом нашем решении не уверен…

— Ваше величество! Где планируется приобретение территории, и насколько она будет большая? — Деловито спросил Ванновский, переглянувшись с Чихачёвым.

Я не спешил с ответом, взявшись за бокал с лимонадом, и тоже глядел на моряка.

— Там желательна удобная бухта, ваше величество.

— И она там будет. Если договоримся, — кивнул я. — Мы, конечно, не на рынке, и выбор не будет велик, но я требую предоставить нам бухту Пойраз с небольшим участком территории. Здесь главное — не перегнуть палку. Нам совершенно не нужно, чтобы султан перепугался наших пушек под окном его сераля и отказался от сделки.

— Хороший выбор, ваше величество. — кивнул Чихачёв. — Имеется удобная стоянка для кораблей, можно будет построить военный порт.

— То есть мы только-только прекратили авантюру с Либавой, чтобы влезть в новую, но уже на юге? — ворчливо сказал Витте.

— При общей схожести, здесь другое. — Ответил на выпад я, мысленно улыбнувшись мему из будущего. — У нас нет цели строить главную базу флота, мы будем иметь лишь передовой опорный пункт. Это даст нам возможность контролировать выход в Чёрное море и станет залогом будущей дружбы с османами. Ведь у них тоже появляется дополнительный рычаг давления.

— В военном отношении, ваше величество, это будет неоднозначное приобретение. — сказал Ванновский. — Всё равно придётся строить укрепления, а маленькая территория будет простреливаться дальнобойной артиллерией.

— Затраты будут, — согласился я. — Будем изыскивать, в том числе перераспределим военный и морской бюджеты — ведь блокирование пролива в корне меняет весь черноморский театр. А что касается артиллерии — так она и на наших кораблях имеется и весьма дальнобойна!

Конечно, я не стал рассказывать им, об известной мне истории — никаких эскадренных боёв в Черном море более не случится. В Первую мировую войну Турция вступила далеко не сразу, а все её успехи на море связаны с рейдами быстроходных немецких крейсеров. Достаточно заблокировать пролив, используя те же подводные лодки, стоящие на рейде в Пойразе артиллерийские корабли, минные постановки, да усилить всё это авиацией и султан будет сидеть тихо всю войну!

Обсуждали вопрос долго, более часа, наконец сформулировав основные направления и согласовав с флотом использование «Трёх святителей» в качестве дипломатического корабля, я объявил перерыв на обед. Ближе к вечеру, в усечённом формате я планировал собраться ещё раз, чтобы обсудить перспективный персидский вопрос.

Однако сразу отобедать нам не удалось…

Как только адъютант распахнул двери — в них показался один из дежурных секретарей с явным намерением доложить что-то срочное. Я остался рядом со столом, и вскоре в моих руках оказался бланк телеграммы.

— Однако… — прошептал я, ознакомившись с её содержимым, и мысленно чертыхнулся.

Ведь то письмо я так Вилли и не отправил, забыл…

— Господа! — Не успевшие выйти сановники замерли. — Срочные известия из Стамбула. Группа армян-дашнаков захватила Оттоманский банк, султан в бешенстве, к зданию стягиваются войска и артиллерия.

— Если он расстреляет их из пушек, то это и станет поводом для интервенции — сказал побледневший Нелидов. — Государь, следует отправить срочную телеграмму в посольство[7]. Требуется принудить его не обострять ситуацию, хоть и силой оружия. Иначе нам уже не нужно будет договариваться об аренде бухты, а придётся высаживать десант в Стамбуле, чтобы он не достался англичанам с французами!

— Интересная картина, господа… — Сказал я, понимая, что почти все детали головоломки сошлись. — Выходит, что силы, желающие совершить интервенцию и занять проливы, устроили провокацию руками армянских революционеров?

— Англичанка гадит. — Тихо пробурчал Игнатьев.

— Весьма вероятно, — согласился я. — Александр Иванович, действуйте! Будем ждать известий.

К вечеру, когда я, в компании графа Игнатьева, прогуливался по набережной, стало известно, что ультиматум русского посольства был поддержан французским послом. Абдул-Хамид дал согласие на мирную эвакуацию дашанков, а французы были готовы предоставить корабль.

— Отсюда можно сделать окончательный вывод: это провокация англичан, — сказал я Игнатьеву. — Французы не замешаны.

— Согласен, государь, — поддержал меня граф. — По крайней мере, не на уровне правительства.

— А что вы скажете на моё предложение?

— И с предлагаемым назначением я тоже согласен, — кивнул Игнатьев. — Представляю лицо господина Витте, когда он узнает.

— Не любите вы его.

— Не люблю, государь.

— Тогда поздравляю с назначением на пост министра иностранных дел, Алексей Павлович. Рескрипт будет подписан сегодня же.

— Благодарю за доверие, государь…

[1] В реальной истории министр иностранных дел князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский умер «от разрыва сердца» в поезде на пути из Вены в Петербург 18 августа 1896 года у станции Шепетовка В дневнике императора записал: «Бедный Лобанов скоропостижно скончался в вагоне. Его смерть страшно поразила нас всех; для меня это почти незаменимая потеря».

[2] Николай Павлович Шишкин (11.08.11.11.1830-1902) был товарищем министра иностранных дел Лобанова-Ростовского, после его смерти на некоторое время стал министром. Назначение это было чисто техническим, уже в 1897 году его сменил никчёмный Михаил Муравьёв.

[3] Расчёт плавания Вильгельма II сделан на основе его реального визита в Турцию в 1898 году: выход в море из Киля 16 августа 1896 года выход из Киля; 19–20 августа прохождение Ла-Манша; 25 августа — прибытие в Гибралтар; 3 сентября — прибытие в Стамбул.

[4] Напоминаю, что товарищ — это заместитель.

[5] «Русское собрание» — в реальной истории правомонархическая консервативная организация была создана в 1900 году, сначала это был литературный клуб, но после 1905 года «Русское собрание» резко политизировалось, стало близко черносотенному движению и занимало антисемитские позиции. Граф А. П. Игнатьев состоял в Русском собрании. Думаю, что сейчас читателям уже ясна суть договорённостей обновлённого Николая и реакционного вельможи графа А. П. Игнатьева — он «назначил» графа политическим лидером монархической партии.

[6] Предложение о совместном вторжении в Турцию и разделе сфер ответственности в зоне проливов поступило Николаю II от маркиза Солсбери во время личной встречи в сентябре 1896, когда Ники с Аликс посещали Англию.

[7] Напомню, что Оттоманский банк — это частное учреждение, которое контролируется Англией и Францией и имеет соответствующий персонал. Поэтому армяне и захватили его, чтобы обратить внимание Европы на геноцид — хотели больше шума. Недалёкий тиран Абдул-Хамид II повёлся и приказал переговоров не вести, а банк расстрелять из артиллерийских орудий. Однако русский посол Нелидов, совместно с французским послом, силой и угрозами начать обстрел Стамбула с военных кораблей отговорил султана от этой затеи. Что, вероятно, предотвратило последующую английскую интервенцию — планы расчленения Турции уже были свёрстаны.

Интерлюдия XII

Стамбул -Максимов

Максимов вышел на затихшую ночную площадь и огляделся по сторонам — полиция и орды простых разгневанных турок были отведены. Султан сдержал обещание, силой вырванное русскими и французскими дипломатами.

«Уже неплохо… Надеюсь, нас не растерзают позже…»

Ещё раз оглядевшись по сторонам, он направился к ведущей в банк лестнице, перешагивая через обильно разбросанный мусор и прочие отметины дневных беспорядков. На мраморных ступенях следы захвата и сопутствующей ему жестокости проявились в полной мере. Повсюду лежали убитые — турки и армяне, было много опалин и осколков от разорвавшихся бомб, которые террористы обильно бросали в окна. У самых дверей Максимов чуть не вляпался в сильно изуродованные взрывом останки очередной жертвы и, наконец, постучал в дверь. Пауза была весьма неприятной, Максимов непроизвольно вжимал голову в плечи, каждое мгновение ожидая выстрела или новой, сброшенной из окна бомбы.

Но обошлось…

Вскоре с той стороны раздался голос на турецком:

— Кто там? Чего нужно?

— Я русский дипломат, — ответил Максимов на армянском. — Драгоман посольства Максимов Пётр Васильевич, прислан посредником для переговоров.

— И что хотят от нас европейские державы?..

— Мы предлагаем вам жизнь и свободу. Более чем удалось добиться, сделать уже невозможно. Завтра турки просто расстреляют вас из пушек.

— И как вы себе это представляете?.. — засов заскрипел, и дверь отворилась, из банка выглянул молодой армянин.

— Вы Бабкен Сюни? — спросил Максимов.

— Нет, меня зовут Армен Гаро, а Сюни лежит за вашей спиной[1]... Теперь я здесь главный.

Максимов обернулся, ещё раз посмотрел на разорванные останки и перекрестился.

— И что дальше? Что вы предлагаете? — напомнил о себе Гаро.

— Вас ждёт французский корабль…

[1] Бабкен Сюни, он же Бедрос Париан (1873-26.08.1896) — революционер, национальный герой армянского народа. Руководитель захвата Оттоманского банка 26 августа 1896 года. Во время прорыва боевой группы армян в банк прикрывал вход в банк, был ранен в живот, а затем подорвался на собственных бомбах, которые держал в обеих руках. После его гибели руководство акцией перешло к Армену Гаро.

Глава XII

За ночь кризис в Турции был разрешён — русский дипломат Максимов вывел дашнаков из банка и посадил на яхту. Жертв среди европейцев не было — и повода для немедленного вторжения не случилось. А значит, у нас появлялось время завершить комбинацию.

Все распоряжения по подготовке встречи были отданы, в Турцию ушёл быстроходный авизо с Нелидовым на борту. Выход в море яхты «Штандарт» в сопровождении «Трёх святителей» был назначен на первое сентября, и мне оставалось лишь ждать, занимаясь прочими государственными делами. Что было просто — к этому моменту мой бег от Петербурга привёл к тому, что в Крыму уже собралось изрядное количество кочующих чиновников. Иногда мне казалось, что я теперь хан новой Орды. Ха-ха-ха!

Во второй половине дня 27 августа наконец-то случилось устроить совещание по персидскому вопросу — иронически повторялась история с Либавой и Пойразом. Отказавшись от реализации планов в одном месте, я неизбежно приходил к выводу о выполнении того же самого в другом… Вместо немедленного продвижения в Корею и Китай я увидел отличные возможности в Персии.

Как выяснилось: к текущему моменту Персия уже находилась в значительной зависимости от России и Англии — русские имели влияние на севере, а англичане, соответственно, на юге. При этом у англичан не было серьёзных возможностей остановить наше дальнейшее продвижение — весь баланс держался лишь на договорённостях и воли русского правительства.

А позиции России были очень сильны — большой объём торговли привлекал купцов и финансистов и создавал благоприятное расположение местных кругов. Дело дошло до того, что с 1879 года в Тегеране была сформирована Персидская казачья бригада, которой командовали русские офицеры — и эта воинская часть была самой боеспособной в армии шаха!

Правда были и проблемы: в первой половине 1890-х годов бригада была в упадке из-за сокращения финансирования и внешнеполитических интриг, но к текущему моменту положение было выправлено усилиями нового энергичного командира полковника Владимира Андреевича Косоговского[1].

Последний действовал столь эффективно, что стал вхож в персидское правительство и принялся заметно влиять на тамошнюю внутреннюю политику

Начали мы без раскачки, я с ходу заявил присутствующим:

— Господа! В ближайшие 5–10 лет я желаю построить трансперсидскую железнодорожную магистраль и обеспечить России прямой выход в Индийский океан и второй транспортный коридор на юге, помимо проливов. Что для этого требуется?

— Государь! — Взял слово хоть и отставленный от должности главы С. Е. И. В. ИА, но и до сих пор обретающийся при мне Илларион Иванович Воронцов-Дашков. — В северной части страны мы имеем сильное экономическое и политическое влияние. Даже персидские таможенные сборы и те идут в нашу казну[2], а русские финансисты регулярно выдвигают новые проекты[3]. Но весь юг Персии во власти англичан, также Германия и САСШ постоянно пытаются отхватить свой кусок.

— Значит, на севере проблем не будет?

— Не будет, но…

— Насчёт юга я понял, подумаем… Я измерил пальцем по глобусу. Ха-Ха-Ха!.. Общая длина железной дороги более тысячи вёрст со сложными участками — пока мы можем начать работы по северному участку.

— Государь, — спросил Витте, — Нам потребуется порт на побережье?

— Верно, Сергей Юльевич. Необходимо будет проработать вопрос его аренды, конечно, мы должны учесть и долги шахского правительства перед нами. Это уменьшит затраты.

— Да, есть поле для переговоров. Но англичане…

— Этот вопрос, господа, за месяц не решить, но мы будем заниматься. — Я рассчитывал навалиться на южный участок пути после начала англо-бурской войны, но рассказать об этом, конечно, не мог. — Необходимо разработать план действий с таким расчётом, что строительство северного участка пути должно начаться не позднее 1898 года. Наша официальная позиция: дорога до Тегерана!

— Мы отправим разведывательные партии уже в этом году, государь, — сказал министр путей сообщения князь Хилков. — Разумеется, пока это будет сделано негласно — полагаю, что дипломаты ещё скажут своё слово.

— Согласен с вами, Михаил Иванович, -- кивнул я министру.

— Всегда остаётся вероятность, что шах упрётся, — сказал новый министр иностранных дел Игнатьев. — Будем работать.

— Нужно предложить ему выгодные условия сотрудничества, показать все преимущества от такого транзитного пути, обещать расширение торговли, увеличение сбора акцизов, активнее внедрять расчёты в рублях. В конце концов, там растёт много южных фруктов и овощей, обещайте, что, кроме железной дороги, мы вложимся в строительство консервных заводов и начнём вывозить к себе их продукцию или что-то иное в таком духе[4].

— Проработаем, — сказал Витте, злобно зыркнув на Игнатьева, тот не остался в долгу и тоже взглянул на главу комитета министров крайне недоброжелательно. — Нужно будет изыскивать средства, лучше всего собрать консорциум из российских и французских банков[5]…

«Ничего, пусть грызутся… Лишь бы дело делали…» — мысленно улыбнулся я.

Эти персонажи сильно не любили друг друга, а ныне их неприятие вылилось ещё и политическое противостояние — оба создавали собственные партии, и оба с моего приватного согласия. Игнатьев ожидаемо пошёл по право-монархическому пути, а Витте принялся создавать правоцентристский «Союз 4 июля»[6].

Причём моими негласными стараниями Игнатьев успел организоваться первым, что сильно злило Сергея Юльевича — его партия ещё только проходила этап подачи заявления в недавно созданное ГПУ[7] при МВД.

— Не возражаю, — наконец сказал я после небольшой паузы, когда понял, что отвлёкся. — Первый участок проектируем до Тегерана, затем посмотрим… И нужно усилить наше политическое влияние в Персии… Илларион Иванович!

— Слушаю, государь! — Подтянулся Воронцов-Дашков.

— Я наслышан, что вы разбираетесь в восточных делах, поэтому прошу вас совершить неофициальное путешествие в Тегеран и осмотреться. Аккуратно и дипломатично, без лишнего шума. Справитесь?

— Почту за честь выполнить вашу просьбу, государь!

— Вот и отлично. Поздравите от моего имени деятельного Косоговского генерал-майором и генерал-адьютантом, а также обрадуете дополнительным бюджетом по линии МИДа. Пусть укрепляет там наше присутствие…

К первому сентября на моём авто заклинило двигатель, и я решил отправить транспортное средство изготовителю. Из-за того, что после черноморского саммита у меня было желание и планы сворачивать южное путешествие и «возвращаться» в Петербург, ставить тачку на прикол в ожидании ремкомплекта смысла не было.

Тем более что Фрезе с Яковлевым вскоре обещали закончить второй, усовершенствованный образец.

А ещё через два дня наступил момент выхода в море…

Наша делегация в составе: меня, Витте, Игнатьева, Шишкина и некоторого количества второстепенных лиц погрузилась на яхту «Штандарт» и в 10 часов утра 2 сентября 1896 года, в сопровождении новейшего броненосца «Три святителя» она вышла в море.

Рандеву состоялось через сутки в 40 милях от входа в Босфор — наша небольшая эскадра встретилась с императорской яхтой «Гогенцоллерн»[7], которая встречала нас в сопровождении бронепалубного крейсера «Кайзерин Аугуста»[8]. У Турции на текущий момент не было нормальных броненосцев, поэтому султан находился на яхте кайзера в гостях.

«Саммит» трёх императоров начался в 14.00 3 сентября 1896 года на борту яхты «Гогенцоллерн». Сперва я пытался заманить фигурантов к себе, но в процессе переговоров с Вильгельмом пришлось уступить. Причин было две: во-первых, с меня не убудет, а тщеславному Вилли приятно, а во-вторых, Абдул-Хамиду также было стрёмно тусить на яхте русского царя или на сильнейшем военном корабле вероятного театра боевых действий. Это в 1914 году русские броненосцы устарели и не могли угнаться за всякими Гебенами, но сейчас ещё только 1896 год, а у османов вместо флота конкретная рухлядь!

— Я рад наконец-то увидеться с тобой, Ники! — кайзер встретил меня запанибрата, что было вполне нормально, ведь мы «родственники» и оба происходим от русского императора Павла I.

— И я рад встрече, кузен, — я поднялся по трапу и оказался на борту красивой кайзеровской яхты. — Какой у тебя восхитительный корабль, я любовался им каждую минуту, как вы появились на горизонте[9].

— Благодарю тебя, Ники. — Расплылся в улыбке Вильгельм, а рядом с ним показался восточного вида субъект с неприятной физиономией.

«Абдул-Хамид, чтоб его…»

— Рад видеть вас, брат мой, — кланяться падишаху я, конечно, не стал, но слегка кивнул, обозначив уважение.

— И я рад долгожданной встрече, дорогой брат, — ответил мне султан османов, говорили мы на французском языке.

— Уважаемые гости, прошу вас проследовать в салон моей яхты, — сказал кайзер. — Наши министры уже ждут.

— С удовольствием, Вилли, — кивнул я. — Я думаю, сначала нам стоит обсудить вопросы в дружеской беседе — никакие министры и никакие переговоры правительств не могут заменить тёплой личной встречи между братьями-монархами.

— Я согласен, брат мой, — важно и с неуловимым восточным шармом чуть склонил голову колоритный султан.

Вскоре мы втроём оказались в уютном помещении. Начало переговоров предполагалось без лишних свидетелей, поэтому в салоне, кроме двух стюардов, никого не было. Вильгельм предложил напитки, и я сразу же выбрал кофе по-турецки, уважительно кивнув султану:

— В вашей державе брат мой, готовят действительно наивкуснейший кофе. По моему мнению, это несомненный вклад османов в мировую культуру. Надеюсь, что когда-нибудь, мне удастся посетить вас с визитом и попробовать кофе в самом Стамбуле.

Абдул-Хамид слегка завис, явно пытаясь сообразить — о каком визите я толкую: о мирном добрососедском посещении русским императором султана или о нахождении оного императора в рядах оккупационного корпуса. Но всё же он с собой справился и, улыбнувшись, рассыпался в цветистых восточных речах и затем пригласил меня быть его гостем.

Кофе по-турецки взяли все трое, и дождавшись, пока стюарды покинут салон, начали серьёзный разговор. Я не стал тянуть кота за хвост и сразу же изложил все основные моменты своего предложения.

— Мы уже неоднократно обменивались мнениями в письмах, и я понимаю ваши опасения, брат мой. Между нашими державами было многое, но всё это ныне в прошлом. Наоборот, теперь мы заинтересованы в стабильности, нам нужны мир, процветающая торговля и действующая сейчас свобода мореплавания через проливы.

— Приятно это слышать, брат мой. — кивнул султан. — Но всё же вы просите очень многого.

— Увы, такова логика нынешних событий, брат мой. Я приведу доводы. Первое, как я уже сказал, нам требуется стабильность морских перевозок. Второе, нам нужна безопасность и гарантии того, что никто из третьих держав не проведёт в Чёрное море боевые корабли. Чёрное море — это внутренняя акватория двух наших империй, брат мой, остальные державы могут быть здесь лишь гостями. Третье, мы заинтересованы в пресечении возможной контрабанды и иных незаконных перевозок. Для достижения этих целей нам нужна уверенность в совместном крепком контроле над проливами.

— Совместном? — Не выдержал султан. — Но это немыслимо! Проливы принадлежат османам!

— Нас бы это устроило, брат мой. Мы готовы полагаться на крепкое слово вашей державы! Но, к сожалению, есть ещё иные заинтересованные стороны, и они не дадут нам спокойно жить и наслаждаться плодами морской торговли. Англия и Франция готовятся к интервенции в Турцию и планируют взять проливы под свой контроль!

— Что? Откуда вам это известно? — Абдул-Хамид аж привстал с кожаного диванчика, на котором сидел и слушал меня. — Вы заблуждаетесь, брат мой. Или вводите в заблуждение меня.

— Действительно, Ники. Откуда? Да, маркиз Солсбери в последнее время ведёт демонстративную политику давления, но они никогда не рискнут. Ведь есть ещё центральные державы и Россия! Они должны будут договариваться!

— Как вы думаете, кто стоит за недавним нападением на Оттоманский банк?

— Это были трусливые шакалы-дашнаки, брат мой, — резко ответил султан. — Которых вы, кстати, укрываете у себя.

— Не всех, брат мой. Далеко не всех… Недавно мы с вами стали свидетелями неудавшейся провокации, которая должна была стать casus belli. Да! Это так! — Надавил я голосом, видя, что султан вновь завибрировал. — Если бы вы, брат мой, дали волю своему гневу и расстреляли, как хотели, банк из артиллерийских орудий — то знаете, что было бы? Вас хотели спровоцировать!

— О чём вы говорите? Это ваше посольство предъявило ультиматум, дорогой брат, — зло прошипел султан. — Вы сами не дали свершить правосудие! А теперь говорите о взаимном доверии?..

— Наберитесь терпения, брат мой. Сейчас я закончу. Расстреляв банк из пушек, вы бы, несомненно, покарали преступников, но при этом убили бы некоторое количество европейцев — англичан, французов, немцев и иных. В этом и был план кабинета маркиза Солсбери — создать повод для интервенции! Если бы мои дипломаты не остановили вас, то уже сейчас вся Европа была бы возмущена, а Англия начала сколачивать коалицию. И это не просто голословные утверждения, брат мой. Вот доказательства.

Я достал из прихваченной с собой папки письмо и протянул его султану. Абдул-Хамид нервически огладил свою бороду и осторожно, словно ядовитую змею, взял в руки конверт.

— Что это, Ники? — спросил меня Вильгельм.

— Конфиденциальное письмо от маркиза Солсбери, кузен. Он отправил мне его, когда понял, что визит в Англию отложен на неопределённое время, и прислал курьера.

— И что же там?

— Я не буду лишать тебя удовольствия его прочитать лично, кузен[9].

Пока Абдул-Хамид знакомился с творчески «доработанным» моими людьми письмом на английском языке, я сделал несколько глотков воды, поданной к кофе, а затем посмотрел на настольные часы, которые стояли на одной из стильных пристенных тумбочек.

«Если они идут верно, то… Время же там берлинское?.. Простая арифметическая операция с часовыми поясами часто вводила меня в ступор… Особенно когда я волновался… А волноваться было за что! Итак, если часы идут верно, то я в графике! Ха-ха!»

Абдул-Хамид протянул письмо кайзеру и посмотрел на меня затравленным взглядом:

— Так это правда? Не могу поверить!..

— Увы, но это так, брат мой. Премьер-министр Великобритании маркиз Солсбери предложил мне совместно оккупировать зону проливов и установить там международный правовой режим. Кроме того, они планируют отторгнуть у вас Египет, а Сирию предлагают французам…

— А… — Вильгельм хотел что-то сказать, но не успел.

Откуда-то с моря раздался взрыв!

[1] Владимир Андреевич Косоговский (26.01.1857-12.09.1918), военный, дипломат, учёный-востоковед. С 1894 в чине полковника командирован в Иран, назначен командиром Персидской казачьей бригады, которая к этому времени находилась в кризисном состоянии. В. А. Косоговский спас подразделение, закрепил русское влияние, добился значимого положения при шахском дворе.

[2] Для погашения кредитов управление персидской таможней было передано русским властям. Эта практика не уникальна, например, ранее британцы провернули такую же штуку с Китаем в Шанхае.

[3] Минские купцы еврейского происхождения Поляковы с 1891 году пытались работать в тех краях, организовав «Ссудное общество Персии». В 1894 году случился анекдот — Поляковы захотели себе баронское достоинство, но в России или иных европейских государствах получить такой титул было очень сложно. Поэтому они заплатили шаху Персии за фирман (указ), возводивший братьев в баронское достоинство. По законам Российской империи этот титул должен был быть подтверждён государем, но Поляковы испугались подавать прошение императору и обратились к Витте за ходатайством… Учитывая, что у персидского шаха баронов никогда не водилось — смеялся Витте долго. Однако вслед за этим скандалом он решил, что проникновение в Персию требуется усилить («Необходимо содействовать развитию активной торговли русских в Персии, сбыту туда русских фабрикатов, распространению среди персидского населения российских кредитных билетов, а равно вытеснению из Персии английских произведений…») и правительство выкупило предприятие у Поляковых.

[4] Из России в Персию везли: ткани — хлопчатобумажные, шерстяные, шёлковые; сахар (29% всего экспорта из России), соль, чай, нефть и нефтепродукты, промышленные товары, реэкспортные товары: какао, перец, каучук, швейные машины. Из Персии в Россию везли: рис, фрукты сухие и свежие, пряности, мёд, коровье масло, рыбу (белуга, осётр, севрюга, сом), икра, рыбий клей, ковры, шёлк-сырец, хлопок, шерсть, табак, шали, бирюзу, металлы, опиум. Крупнейшие торговые партнёры Персии: Индия (реэкспорт иностранных товаров. В первую очередь английских, но и иных, в том числе и российских), Россия, Англия, таким образом, есть кого теснить.

[5] Такой банковский консорциум действительно собирали, но позже.

[6] Название по аналогии с «Союзом 17 октября» — правоцентристской партии, созданной после издания Манифеста 17 октября 1905 года.

[7] ГПУ — Главное политическое управление. Наш герой пошутил с названием (он ещё и называет его в стилистике «гепеу»), когда создавал такое подразделение в МВД для регистрационных, разрешительных и контрольных процедур в отношении партий, обществ, собраний и прочих кружков.

[8] Императорская яхта «Гогенцоллерн» — построена в 1892 году, введена в строй с 1893 года, несла службу в качестве авизо. Кайзер Вильгельм II пользовался яхтой часто и помногу.

[9] Бронепалубный крейсер «Кайзерин Аугуста» — крейсер-корвет 2-го класса для колониальной службы, заложен в 1890 году, вошёл в строй в августе 1892 года, с 1914 года учебный корабль, в 1919 списан. Использовался для дипломатических миссий.

[10] Вильгельму очень нравилась яхта Николая II, даже хотел купить.

[11] За реальным Николаем II водилась привычка показывать личную конфиденциальную переписку третьей стороне. Но здесь, как вы уже поняли, не просто письмо, а тщательно подготовленная дезинформация.

Интерлюдия XIII

Лондон

Солсбери стоял в кабинете королевы Виктории и откровенно нервничал. Безусловно, хвалёное английское умение «делать лицо» не оставило и не могло оставить премьер-министра, но внутри… Тщательно выстроенные комбинации летели в пропасть и имели высокие шансы утащить за собой и всё правительство.

— Что у вас происходит, лорд Солсбери? — поинтересовалась королева, положив на стол свежую газету. — Кайзер договаривается с русскими? Чью армию мы завтра увидим в зоне проливов? Если вы запамятовали, то помогу вам — ещё несколько дней назад планировалось, что это будут английские полки и мой флот!

Последнюю фразу Виктория произнесла с еле скрываемым сарказмом.

— В России произошло слишком много непредсказуемых событий, ваше величество. Мы планировали провести дипломатическую игру с императором Николаем, его окружение было готово идти нам навстречу — русским нужны новые союзники после разрыва с Германией пять лет назад[1]. Но серия непонятных покушений… И резкое изменение политики, внешней и внутренней.

— Вам удалось выяснить, кто за всем этим стоит?

— К сожалению, пока нет, ваше величество. Нам известно о трёх случаях подряд: подготовка к первому покушению была разоблачена, и группа социалистов схвачена жандармами, во время второго был убит великий князь Сергей Александрович, и легко ранен сам император, а во время третьего погибли Владимир Александрович и его сын Кирилл Владимирович. Причём последние были центром возможной фронды…

— Спасибо за справку, маркиз. Но я и сама внимательно слежу за новостями! — Прервала Солсбери недовольная королева. — Какие из всего этого делаются выводы? Что докладывает наша агентура, в конце концов!.. Николай проявил удивительную и совершенно непохожую на него резвость после получения этого «ранения», моя внучка находится в изрядном смятении. Так был ли он ранен на самом деле или это всего лишь ширма? Кто стоит за всем этим, я вас спрашиваю?!

— Наша агентура до сих пор не смогла установить, ваше величество. Все источники, как один, говорят, что это были некие сектанты, причём какие-то новые. Никаких связей с известными нам… кхм… революционерами. Удалось выяснить, что несмотря на объявленные императором свободы совести и вероисповедания, русские активно проводят силовое подавление разного рода религиозных фанатиков-сектантов. Точнее, они проводили его и ранее, но теперь их новый министр внутренних дел взялся за решение этой проблемы гораздо серьёзнее — аресты и облавы по всей стране, активно используются недавно созданные части внутренних войск.

— Да, Ники сделал сильный ход, объявив о русской хартии вольностей. Наверняка это его действие причинило вам изрядно хлопот? С кем теперь будете сотрудничать, маркиз?

— Мы работает на этим, ваше величество, — скривил лицо Солсбери. — Либеральная внутренняя политика фактически вывела из игры основную массу недовольных. Однако мы сейчас устанавливаем новые связи с радикализировавшимся меньшинством — есть те, кто считает реформы недостаточными. Вторая наша ставка — аристократическая фронда, русский император многим не по нраву. Но, к сожалению, и здесь пока до успеха далеко. Самые влиятельные Романовы убиты, другие отстранены от власти; несмотря на либеральную риторику политическая полиция усиливается…

— А ещё эта совершенно нелепая смерть князя Лобанофф-Ростофски[2]! Он проявлял удивительное здравомыслие на посту министра иностранных дел — мы вели с ним продуктивные переговоры, он твёрдо обещал нам, что русские займут позицию невмешательства в Балканские дела.

— Да, это тоже удар по нашим планам, маркиз! Как можно было допустить его смерть?

— Но как мы могли повлиять? Князь закончил переговоры с австрийским правительством и ехал к императору в Крым, умер в дороге.

— И сразу после этого, мой кузен затеял непонятную интригу с кайзером и султаном? Очень удобно… Он, не мешкая ни дня, оттоптал вам ноги в Стамбуле, с этой вашей затеей ничего не вышло, а теперь что-то происходит в море прямо у входа в проливы? А где наш флот?.. Я вам вот что скажу, маркиз, вас переиграли словно ребёнка! Я бы и сама лучше не сделала! Сначала император Николай подстроил эти мнимые покушения, затем раскусил вашу интригу с банком — оказывается, не только мы можем устраивать провока… гхм… играть в такие игры! А теперь, получив всю полноту власти в империи, он действует решительно и на опережение!

— Ваше величество, вы полагаете, что за всеми этими событиями стоит лично русский император?

— Он укрепляет свою власть, маркиз. Это же очевидно… Увы, но похоже, что Николай стал нашим прилежным учеником…

Париж

— Господа, президент республики готов принять вас, — секретарь Феликса Фора распахнул двери и почтительно замер.

Феликс Жюль Мелин сдержанно кивнул и первым зашёл в кабинет президента Франции. Хозяин сидел за столом и делал вид, что листает какие-то документы. Председатель Совета министров Франции чуть поморщился: бывшему участнику Парижской коммуны претили имперские замашки президента.

— Рад видеть вас, господа! — Фор наконец «заметил» вошедших и расплылся в улыбке.

Глава правительства Мелин и министр иностранных дел Габриель Оното также поздоровались:

— Господин министр, мы ждём от вас пояснений — что происходит между Россией и Германией? И какое будущее у нашего союза? В последнее время император Николай предпринимает явно недружественные шаги в отношении Франции!

— Русские дипломаты заверяют, что между нашими государствами ничего не изменилось, но…

— Император поступает ровно наоборот! Сперва он начал оказывать давление на наших финансистов, отказал им в участии в строительстве китайских железных дорог, затем силой заставил принять свои условия на заводах, где участвует французский капитал… А теперь этот демарш с бошами! Это настораживает, господа!

— Безусловно это так, господин президент, но русские по-прежнему заверяют нас в своей дружбе. Император проводит реформы, которые идейно сближают наши государства, и, несмотря на изменения последних месяцев, в его окружении по-прежнему сильна французская партия. Я лично обсуждал с русским послом Моренгеймом[3] проблемные вопросы.

— И что же?

— Настаивает, что император в своих реформах ориентируется на Францию. Он действует осторожно, но последовательно — когда мы обсуждали вопросы случившихся притеснений французского капитала, то посол заявил, что они брали пример с нас и нашего закона о труде[4].

— Интересно, — кивнул Фор. — Если русские ставят вопрос так, то с этим сложно спорить.

— Я согласен с вами, господин президент. Кроме того, посол Моренгейм уверил меня, что французским инвесторам по-прежнему будет оказываться самый тёплый приём, в рамках действующих в России законов. А ещё он передал мне предложения императора о новых возможностях взамен отложенных китайских дел. На мой взгляд, это очень интересный проект — император планирует строить железную дорогу от Каспийского моря до Тегерана! И зовёт французский капитал в полноправные партнёры.

— А как же англичане?

— Император полагает, что при должной настойчивости они смирятся — у них не будет другого выхода. Россия расположена рядом с Персией, а Англия нет! И если представить возможное продолжение этого проекта… Мы сможем получить альтернативу Суэцкому каналу и в определённом смысле вернуть утраченное[5]!

— Если дорогу продолжить до Персидского залива… А там не так далеко до Мадагаскара[6]… — задумчиво сказал Фор. — Это действительно интересно. Однако нам осталось выяснить — что русские затевают вместе бошами! Допустить их новое сближение для нас немыслимо! Если, как мы подозреваем, сейчас готовится или уже происходит встреча императора и кайзера, то и нам не следует забывать о личной дипломатии — я желаю посетить Петербург[7]!..

[1] Русско-германские отношения охладели в 1890 году, когда Германия не продлила союзный договор, после этого разрыва император Александр III пошёл на сближение с Францией — новый договор был секретным и Вильгельм II долго не верил в его существование. Апофеозом этих международных игр стал «странный» союз между Николаем и Вильгельмом, заключённый в Бьерке в 1905 году.

[2] Напомню, что князь Лобанов-Ростовский по договорённости с нашим героем играл с англичанами в «доброго дипломата», что было для него естественным, т. к. и в реальной истории он проводил политику нормализации отношений с Англией и Австро-Венгрией.

[3] Артур Павлович Моренгейм (08.07.10.19.1824.1906) — русский посол во Франции в период с 1884 по 1897 год. Сыграл ведущую роль в создании русско-французского союза.

[4] Во Франции (как впрочем и в других государствах, включая Россию) в течение долгого времени последовательно (но крайне медленно, и по странам очень неравномерно) вводились улучшения в трудовом законодательстве. В 1892 году был принят французский закон о труде детей, девушек и женщин на промышленных предприятиях, который распространялся на все виды производства и строительства. Конечно, напрямую к деятельности нашего героя в отношении владельцев Путиловского завода это не привязать, но посол Моренгейм, очевидно, получил инструкции заболтать вопрос политизированными лозунгами.

[5] Напомню, что англичане технично отжали Суэцкий канал у Франции в свою пользу.

[6] 6 августа 1896 Франция завершила длинную эпоху войн на Мадагаскаре и полностью аннексировала его. Все означенные выше прекраснодушно-человеколюбивые французские либералы: президент Феликс Фор, глава правительства Феликс Жюль Мелин, министр иностранных дел Габриель Оното были яростными поборниками колониальных захватов.

[7] В реальной истории такой визит состоялся в 1897 году.

Уфф… хватит уже примечаний для маленькой интерлюдии… Друзья, не забываем о лайках — если до сих пор не поставили. И комментариях. Вам несложно, мне приятно!