Новая Кордова

Пролог

Пролог

Кайс быстро шел к университетской площади, стараясь удержать дрожащие руки в карманах. Сегодня должны были вывесить списки. Было всего одиннадцать часов утра, но солнце по обыкновению уже палило, нагревая широкие улицы города; но, хвала Аллаху, огромные стройные кипарисы полностью затеняли эту сторону улицы. Он торопился мимо уличных торговцев, мимо менял, зазывалы, книжников, прогуливающихся парочек, мимо двух мухтасибов, идущих с довольным видом с Рынка Джамаль аль-Рабиа, а также городской стражи — шуртах, мимо продавцов щербета, мимо них всех и сквозь них, чтобы наконец дойти до площади с фонтаном, где у стен университета толпятся такие же бедолаги, как и он.

Он почти перешёл на бег, когда вдруг кто-то тронул его за плечо, отчего он одновременно вздрогнул и подпрыгнул.

— Ай!

— Ты ли это, Кайс, любезный мой друг? — пропела из-под чадры Румана, сверкая хитрыми зелёными глазами. — И куда это мы так торопимся?

Румана была его очень дальней роднёй, соседкой, а ещё огромной занозой в…

— Можно мне пойти с тобой, о Кайс, о душа моего света…

— Душа чего? — возмутился он. — Где ты слышала такие глупые сравнения?

— Узнаю своего Кайса, зануду и читателя книжек! — Сказав это, она попыталась его толкнуть, но юноша увернулся.

— Румана, пожалуйста, не сейчас! — взмолился он. — У меня срочные дела.

Промолвив это, он хотел было уже исчезнуть в толпе, но тут она почти натурально вскрикнула и стала заваливаться вбок.

Кайс стоял перед непростым выбором. Естественно, ловить плутовку он не собирался: пусть себе падает и разбивает лоб, ничего ей не будет. Но и отвязаться от неё было не так-то просто. Это он усвоил ещё с самого детства. Ишь ты, чадру нацепила, как будто уже взрослая, небось раньше времени. И не подёргаешь, как раньше, эти глупые чёрные косы. Может, действительно взять пигалицу с собой? А потом отругает её брата за то, что отпустил без махрама. Строго говоря, она не должна была одна бродить по городу. Кайс был уверен, что махрам*, обведённый вокруг пальца, где-то бродит, потеряв свою спутницу.

— Ладно! Пойдём со мной!

Румана, которая только что изображала падение в обморок, тут же вернулась в вертикальное положение и деловито поинтересовалась:

— Кушал сегодня?

— Нет! — отрезал он и, не оглядываясь, зашагал по улице. Он знал, что ей будет нелегко следовать за его темпом. Ну ничего, это её заботы, — подумал он злорадно.

— Ой, — тут же услышал он, — кажется, я ногу подвернула! Или подверну сейчас, если ты не подождёшь меня!

Ну вот так каждый раз!

Он замедлил свой темп, и они пошли вдвоём. Теперь он ждал града вопросов, но Румана, как ни странно, всю остальную дорогу помалкивала, лишь аппетитно захрустела голубым яблоком.

Наконец они вышли к площади. Фонтан был на месте, как и толпы туристов, банды голубей, которых побаивались даже местные кошки. Туристы, конечно, пришли смотреть не на то, как голуби и кошки сражаются в небе за более мелких птиц, а на место, где двести лет назад Джон Ахмад Мустафа выступил с известной речью, которую теперь знает каждый ребёнок. На том месте теперь стоял постамент, на котором были два углубления в виде следов ног, потому что каждый, кому не лень, старался забраться на него и постоять. Не обращая на всё это никакого внимания, как коренной житель Кордовы, Кайс проследовал дальше, прямо к старым стенам своей, как он надеялся, будущей альма-матер. Растолкав других соискателей, которые сначала оглядывались на него с возмущением, а потом уступали, увидев, что он с девушкой, он наконец пробился к спискам поступивших.

Список был озаглавлен «Список умных соискателей, принятых в благородные и почётные ряды Первого университета Новой Кордовы, год 200 от приземления». Затем шла таблица, где каждый столбец был озаглавлен названием факультета: фикх**, аль-люг'атуль арабия***, сирату-ннабави****, ильмуль-калям*****, медицинский, инженерный и т. д.

— Так вот оно в чём дело! — услышал он голос Руманы рядом с собой. — Ты сдавал экзамены. И не сказал мне!

Но Кайс молчал: не до прилипалы. Он искал своё имя.

— Но где же ты? — продолжала надоеда. — Тебя нет среди юристов, среди богословов, среди филологов. Ты что, не поступил?

Но Румана ошибалась. Он поступил. Вот оно, его имя. Просто не там, где она смотрела. В этом столбце было всего несколько имён, и одно из них было его. Факультет поэзии. Кайс Аль-Ирилинди. Его заветная мечта сбылась! Хвала Аллаху!

Наконец соплячка тоже увидела:

— Ты с ума сошёл! Поэзия! Твой отец тебя прибьёт! Ты же должен был поступить на фикх!

Тут, к сожалению, Румана была абсолютно права. Его отец, заместитель главного стражника района Трёх Дубов, хотел, чтобы он отучился на юриста и потом сделал карьеру судьи. И вот теперь нужно было сообщить папе, что он решил стать поэтом, ну или на худой конец литератором.

— Но зачем тебе это? Ладно, любишь ты стишки сочинять, но это же…

— Да замолчи ты! — закричал Кайс, заглушив гомон будущих студентов вокруг себя. — Откуда тебе понять, что значит быть поэтом! Меня уже публиковали в «Лабиде»****** и «Шиъре-ш-Шабаб»*******! А мне всего шестнадцать! А ты… Что ты знаешь, кроме своих кукол, своих глупых розыгрышей и… и… своих платьев! — выпалил он наконец.

Девочка отпрянула от него, и тут Кайс понял, что действительно её обидел. В глазах её сверкнули слёзы, но вместо того чтобы убежать, как она часто делала в детстве, она ткнула пальцем в список.

— Да что там… — начал было он, но потом увидел имя, на которое она показывала: «Румана Аль-Килкенни. Факультет фикха». Но самое поразительное было не это, а то, что её имя было выделено красным, что означало: она сдала экзамены так хорошо, что её зачислили со стипендией. То есть Румане, в отличие от него, не нужно платить за учёбу; да и вообще, красные студенты — это элита.

— Вот! — яростно сверкнула она на него глазами. — Вот!

Сказать, что Кайс потерял дар речи, — это ничего не сказать: он молчал, не зная, что сказать. А Румана стояла перед ним в своей светло-голубой чадре; зелёные её глаза впились в его лицо, но в них не читалось ни торжества, ни злорадства, а лишь гнев человека, оскорблённого в своих лучших чувствах. Очередная кошка медленно пролетела над его головой, и Кайс вдруг почувствовал в своём сердце нечто такое, что он потом долго не мог облечь в слова. Как будто кто-то открыл ему глаза, и он увидел весь мир в новом свете, а самое главное — он увидел Руману, ведь раньше он не видел её по-настоящему. Почему он не замечал, как прекрасны её глаза? И её голос? Сердце его забилось очень сильно, и Кайс понял, что теперь всё неважно и даже гнев отца не пугал его.

— Что с тобой? — она заметила неожиданную перемену в его взгляде. — Ты что, заболел?

— Ты поступила на фикх, — сказал он, еле ворочая языком, с пересохшим ртом, — потому что думала, что я туда поступаю? Ради меня?

— Дурак! — воскликнула она. — Думаешь, на тебе весь белый свет клином сошёлся!

И, возмущённо фыркнув, она развернулась и скрылась в толпе.

*В данном случае — близкий родственник мужского пола. **Мусульманское право. ***Арабский язык. ****Пророческая биография. *****Рациональное богословие. ******Лабид — один из великих поэтов эпохи Джахилии, впоследствии принявший ислам. *******Араб. «поэзия молодёжи».

Глава 1. Собрание.

Год 221 от приземления.

Шамс шёл быстро, кутаясь в джеллабию, и стараясь не оглядываться по сторонам. Нужно было успеть на собрание до темноты, пока не начался комендантский час. Было около четырёх часов дня, серое небо низко нависало над городом, солнце не пробивалось из-за туч, похожих на дым. К сожалению, ему придётся пройти через район Трёх Дубов, точнее через то, что от него осталось. В обычное время он всеми силами старался избегать этого места, но сегодня это самый короткий путь к его цели, да и на других улицах куча солдат, готовых стрелять по любому поводу. Он прошел аллею Тюльпанов, затем улицу Белых Роз, площадь Мирта, в общем, через весь зелёный сектор, которым когда-то гордилась Новая Кордова, цветущая столица великой Андалусии… Всё это в прошлом. А вот и район его рода. Три Дуба. Первые поселенцы обнаружили здесь три могучих древа, каждое высотой в несколько десятков метров; они не были, естественно, дубами в земном смысле, но сильно их напоминали. Эти деревья пошли на первые постройки, а также на первую мечеть — Мечеть Трёх Дубов. А вокруг храма уже выстроился весь район, дома жителей из знаменитого белого камня, магазины, рынок Нафахат Аль Рахма, а также сады, которые так любили местные жители. Сейчас здесь одни руины. Один из кораблей Альянса, в день, когда они свалились на них с голубого неба, просто сел здесь, погубив тысячи жизней. Шамс до сих пор гадал, в чём была причина этой бессмысленной жестокости. Зачем садиться прямо на город? Почти пятая часть Кордовы была разрушена пришельцами с Земли. Шамс не помнил этот день. Это было странно, ведь говорят, что небеса потемнели, а земля ходила ходуном. Он только помнит тётю Медину, которая с плачем обнимала его, а он спрашивал, когда придёт мама.

Тел родителей так и не нашли. А остаткам их семьи пришлось переехать в бараки, которые построили земляне для временно перемещённых лиц, или ВПЛ; земляне питали слабость к уродливым сокращениям.

— Эй ты, — окрикнули его, — подь сюда.

Шамс остановился, а затем медленно развернулся. Хоть бы не солдатский патруль. Но это оказался лишь местный старик, один из тех, кто не пожелал оставлять свой район и ютился в руинах. Вполне вероятно — один из его дальних родственников.

— Подойди, — старик махнул ему худой жилистой рукой из-под старой потёртой абы[1].

— Мир вам, дядя, — Шамс неохотно подошёл к старику, прикидывая в уме, что ему надо.

— Ты чего тут ходишь? Чей будешь?

— Я Ирилинди, я местный, — ответил Шамс гордо.

— Чей сын? Родители кто? — старик требовательно защёлкал пальцами.

—Отца звали Кайс, дядя, а мать...

- Да знаю я, кто твоя мать, - перебил его старик, - Хорошая семья, хотя Кайс — ветер в голове. Поэт, тьфу. Говорил я Нафисе, чтобы не отдавала дочку за шалопая, потеряли, считай, девочку…

Шамс покраснел, ему захотелось ударить старика.

— А ну-ка перечисли мне предков!

Шамс хотел было отказать старому наглецу, тоже мне, мухтасиб[2] (хотя может быть и правда когда-то им был), но всё же воспитание тети победило:

— Я сын Кайса, сына Мухаммада, сына Абдуллы, сына Зайда, сына Шамсуддина Быстрого, сына Джона Поселенца, сына Арчибальда Ирландца.

Старик степенно кивал на каждое имя, показывая этим, что хорошо всех знает.

— Я сам не из колена Арчибальда, но знал твоего отца и деда. Дед был стоящий мужик, а вот отец твой…

— А вы сами-то кто? — спросил Шамс с вызовом, его начали раздражать манеры собеседника.

— Ишь ты… не знаешь, значит, кто я? — старик отделился от стены, к которой прислонялся всё это время, — и надвинулся на него. — Убежали, оставили свои дома, и теперь ещё спрашивают, кто такой Аммар из колена Дункана?!

- Это же шотландцы, - попытался блеснуть знаниями Шамс, историю он знал не очень хорошо.

Но старик уже потерял к нему интерес, он опустил голову, снова почесал её, а затем, что-то бормоча, развернулся и пошёл прочь.

Шамс же поспешил в другую сторону. Он старался успокоиться, но слова старика крутились у него в голове. Надо было сказать ему: это я-то никто? Да я хотя бы что-то делать стараюсь, а не слоняюсь тут по улицам! Вот что надо было ему сказать. Или даже не так, ты сам-то кто такой? Хотя он старик…

Тут Шамс услышал мяуканье и поднял голову. На садовом деревянном заборе, теперь увешанном колючими проволоками, висела кошка, зацепившись своим маленьким крылом за шип проволок, и жалобно мяукала.

— Эй, ты чего? — Шамс подошёл поближе. Кошка подняла на него свои оранжевые глаза, изо рта у неё стекала слюна; видно, давно тут висит, бедняга, не может вырваться.

— Сейчас, сейчас, помогу тебе, — нежно почти пропел Шамс и, подойдя ближе, взялся за крыло кошки и медленно потянул, чтобы вытащить железный шип. Кошка вдруг дико завизжала, забилась и вцепилась когтями ему в руку, которую как огнём обожгло. Но Шамс не отпустил, лишь сжал зубы и, наконец, вытащил крыло, после чего сразу же отпрыгнул от кошки. Та сначала спикировала на землю, что-то обиженно мяукнула, ожесточенно вылизала себя, а затем без разбега прыгнула в небо и улетела. Шамс посмотрел на свою руку, на которой осталось множество продольных царапин, медленно наливавшихся красным. Было больно. Шамс огляделся по сторонам, но улица пустовала. Не зря он выбрал этот путь. На других уцелевших улицах его обязательно много раз остановили бы и допросили, куда он идёт, зачем, да покажи пропуск (документы были ещё одной слабостью землян).

Ещё через пятнадцать минут ходьбы, он достиг своей цели — мечети Ас-Сагир, где остальные, наверняка, уже собрались. Мечеть эта была маленькой, находилась на окраине и так же, как и большинство построек города, была сложена из белого камня. Только основной купол и купол единственного минарета были тёмно-зелёными. У входа никто его не встречал, и вообще мечеть казалась заброшенной, но это впечатление было обманчивым. Именно поэтому ребята выбрали для встречи это место. Совершив омовение в подсобном помещении, он, наконец, вошёл в основной зал.

***

Собрание уже началось. Ребята сидели кругом по центру мечети и что-то обсуждали приглушенными голосами. Шамс быстро совершил двухракатную[3] приветственную молитву и подсел к остальным. Он украдкой огляделся и понял, что тут был весь четвёртый курс факультета. Две группы. Всего человек шестьдесят его однокашников. Разговаривал Дин Мухаммад — староста.

— Итак, я вижу, мы все собрались, давайте начнём. Вы, наверное, догадываетесь, почему мы здесь?

— Не имеем ни малейшего представления! — сказал кто-то из круга, но Шамс не понял кто.

— Ничего, я сейчас объясню. Мы уже месяц не учимся. Оккупанты закрыли наш университет, точнее его основную часть, поэтому мы — правоведы, а также факультеты хадиса[4]…

Шамс поёжился… «Оккупанты», Дин Мухаммад знал, что нельзя произносить это слово, что за него могут отправить в ЛП, лагерь перевоспитания, но всё же не боялся. А он, Шамс, старался не говорить так даже в уме. Чтобы потом не ляпнуть чего-нибудь. Судя по переглядывающимся студентам, Шамс понял, что многие думают так же.

-…факультеты хадиса, науки калям, факультет исследования тасаввуфа[5] и остальные тоже. Нас закрыли до особого распоряжения администрации, то есть, скорее всего, навсегда. И что нам теперь, бросить учёбу? Оставить религиозное знание, самое важное знание на земле?

— А что нам делать? — подал голос Зейн, староста параллельной группы. — Университет закрыт, это ещё полбеды, так и преподавателей нет. Часть пропали, не знаю куда, часть в ЛП. Кто нам будет преподавать? Мы могли бы, как в старину, учиться тут в мечетях, но учителей нет, да и как только шуртах или служба безопасности землян узнает, что мы учимся, то сами понимаете…

Раздались одобрительные голоса остальных, многие были согласны с Зейном.

Зейн был совсем не глуп и в общем-то прав. Шамс рассуждал так же. Что они могут сделать? Проклятые земляне контролируют всё, их глаза повсюду, даже сейчас все они сильно рискуют, собравшись здесь. Если бы дядя узнал, что он тут с ребятами, то прибил бы его. Но Шамс уже взрослый, и не мог не прийти, товарищи решили бы, что он струсил. А этого он допустить не мог.

— Я не думаю, что Дин собрал нас для того, чтобы рассказать то, что мы и так знаем, — произнёс он. — Давайте послушаем, что он скажет.

Дин внимательно взглянул на него и незаметно улыбнулся, впрочем, быстро придав лицу серьезное выражение. Когда все замолчали, староста продолжил:

— Да, все так. Тут учёбы у нас не выйдет, - сказал он, делая ударение на слове «тут», - Но «разве земля Аллаха не была обширной, чтобы вы могли переселиться на ней?»[6].

Одним из талантов Дин Мухаммада было то, что он мог по любому поводу сослаться на Писание. При том, что многие из ребят тоже были хафизами, никто из них не умел так цитировать Коран.

— Что ты хочешь сказать? — поднял голос Зейн. — Что мы попадём в Ад, если останемся здесь?

— Я не могу говорить о том, что будет с нами после смерти, — спокойно ответил Дин. — Но я точно знаю, что мы не сможем закончить своё образование здесь. Значит, мы должны отправиться туда, где у нас будет такая возможность.

Не успел юноша договорить, как они услышали стрекот лопастей геликоптера. Сначала тихий, на грани слышимости, звук начал расти, и казалось, приближался к ним. На улице было темно, и в мечети они тоже не включили свет, но земляне всё отлично видели и в инфракрасном свете. «Неужели нас вычислили?» — мелькнула паническая мысль, и, видимо, не у него одного: некоторые из ребят стали переглядываться, кто-то вскочил, кто-то рванулся к двери.

— Стойте! — Дин уже был на ногах. — Сядьте все на свои места! Никому нет дела до нас, мы же не заговорщики. Мы студенты, которые обсуждают, как им продолжить учёбу!

Эти слова подействовали, и паникеры начали возвращаться в круг. Шамс похвалил себя за то, что не двинулся с места. Хотя, возможно, это было связано с тем, что он просто не знал, что делать.

Но гул всё приближался. Шанс начал слегка дрожать, и это его неприятно поразило. Неужели он такой трус? Он, как и остальные, стал молиться. Кто-то поднял руки в дуа[7], кто-то читал салаваты[8].

— «Не бойтесь, ибо Я — с вами. Я всё вижу и слышу»[9], — тихо произнёс Дин, когда вертолёт, казалось, завис уже над самой мечетью. Шамс много раз читал эти слова в Священной Книге, но у него было такое ощущение, что он слышит их впервые.

И вдруг гул пропал, вертолёт улетел дальше. Прошло ещё пару мгновений, и Шамс выдохнул. Оказывается, он задержал дыхание, а ещё схватился за руку соседа, но тот не возражал. Со стыдом Шамс отпустил руку.

— Хвала Аллаху! — с чувством произнёс кто-то из студентов, и многие его поддержали.

— Вы видите, Аллах защищает нас, давайте продолжим, — сказал Дин. Шамс не признался бы в этом самому себе, но его очень впечатлило самообладание старосты. До сих пор они пересекались только по учёбе и не очень хорошо друг друга знали. Вместе сидеть на лекциях или обедать в столовых всё-таки недостаточно, чтобы считать, что ты знаешь человека. Но сейчас Шамс увидел, что Дин единственный из них не только не потерял голову, но и подбадривал остальных. Тогда как вечно высказывающийся по любому поводу Зейн молчал как рыба.

— Что конкретно ты предлагаешь, брат? — спросил Шамс, чувствуя, что пора переходить к сути.

Дин не стал отвечать сразу. Он молчал почти минуту, а потом лишь ответил:

— Хиджра.

[1] плащ

[2] исламское должностное лицо, которое следило за соблюдением религиозных и моральных норм шариата, порядком на рынках и качеством товаров

[3] мусульмане оценивают длину молитвы в ракатах, то есть, в количестве прочитанных сур «Фатиха» и поклонах

[4] пророческое предание

[5] наука очищения души от страстей и грехов

[6] Полный текст перевода смысла аята: «Тем, кого ангелы упокоят чинящими несправедливость по отношению к самим себе, скажут: "В каком положении вы находились?". Они скажут: "Мы были слабы и притеснены на земле". Они скажут: "Разве земля Аллаха не была обширной, чтобы вы могли переселиться на ней?" Их пристанищем станет Геенна. Как же скверно это место прибытия!» (Сура «Женщины», аят 97)

[7] мольба

[8] призыв благословения на Пророка: мир ему и благословение

[9] «Он (Аллах) сказал: "Не бойтесь, ибо Я — с вами. Я всё вижу и слышу"». — (Сура «Та Ха», аят 46)