Новая Искра.

Глава 1. Дурное предчувствие.

Тусклое небо, погружавшееся в болотные сумерки, было расчерчено неестественной искривленной мерцающей ядовито-кровавой раной. Искажённые твари протискивались через прорыв, падали на землю, скошенные плотным огнём энерго-пучков и больше не шевелились; или поднимались и бросались на заградительный отряд, принимавших их на энергетические щиты и клинки.

От молоденькой девушки рядом со мной веяло тёплом: она сосредоточенно пыталась зашить пространственный рубец. На её бледнеющем сосредоточенном лице обильно проступала испарина. Она тяжело с хрипами дышала, собираясь отправиться в обморок вслед за двумя своими предшественницами. Если она не сумеет завершить свою работу, до того момента, как силы покинут её, отряду настанет конец.

Придётся отступить и бросить ещё одно поселение на растерзание тварей. Терять свой отряд отчаянно не хотелось, как и самому отдавать душу на растерзание потусторонним вторженцам.

Оставалось уповать на то, что девчонке, едва разменявшей второй десяток хватит воли, продержаться до победного...

— Отец, закурить не найдётся?

Я вздрогнул, вырываясь из сна, и поднял глаза на подошедшую парочку. Он высоченный и худой, жгучий загорелый брюнет, весь в заклёпках и чёрной коже, она маленькая бледная блондиночка в какой-то обшарпанной цветастой рванине, с проколотой бровью и черными, словно у панды глазами. Ну и мода.

Я засунул руку в карман чёрного пиджака и выудил помятую пачку, громко прочищая ком застрявший в горле.

— Бери, если твои лёгкие справятся с таким, сынок, — хрипловато усмехнулся я, протягивая парню сигареты.

— Отец, да ты — бизон, курить такой тяж, — весело фыркнул парень, выуживая парочку белых цилиндриков. — Спасибо. Подняться помочь?

— Гуляйте, детишки, ещё не разваливаюсь, — махнул я рукой. — Сам сдюжу.

— Ну, бывай, отец. Здоровья тебе.

Пара под заливистый смех девчонки удалилась по парковой дорожке. Молодёжь...

Я поднял голову, рассматривая разлапистую голубую ель, и сам неспешно закурил. Стоял погожий солнечный денёк, безоблачное небо отливало лазурью, где-то в ветвях заливались задорные птичьи трели, а воробьи под ногами упорно ковыряли стыки каменной плитки, пытаясь выудить оттуда мелких жучков.

Глубоко затянулся и тряхнул головой, выбрасывая видение, пришедшее во сне. Терпеть не могу, когда воспоминания возвращаются ко мне, вырисовывая неприятные картины прошлого...

Я снова взглянул вслед молодым: парень остановился, ожидая пока девушка что-то сосредоточенно тыкала пальцем в своём наладоннике. С трудом понимаю нынешнюю моду и технику. Мне она практически не нужна, хотя к некоторым новшествам вынуждают привыкать подарки детей. Хотят, чтобы я шёл в ногу со временем.

Браслет на правой руке завибрировал, я подтянул мятую манжету, высвобождая вид на чёрную сегментную матовую поверхность дорогостоящего коммуникатора. В воздухе над запястьем образовался затемнённый голографический дисплей: звонил внук.

— Слушаю тебя, Олежа, — ответил я, ткнув пальцем сегмент, подсвеченным голубоватым цветом.

— Дед, даров! — раздался из наушной гарнитуры родной голос. На заднем фоне был слышен шум толпы и характерный перестук небесного трамвайчика. — Я к те пилю. Буду где-т минут через десять.

И прервал соединение.

Таков вот молодец. Слова коверкает, мнением не интересуется. Поставил перед фактом, словно император, и хорошо ему. А мои дела его вообще не волнуют. Просил его так себя не вести, всё побоку. А выпороть дочь не позволяет — старомодно и не гуманно и вообще против этики. Где она этих глупостей нахватала, ума не приложу. Муженёк её — тот ещё подкаблучник бесхарактерный, от гвардии отмазался, флота избежал... За что она его полюбила только? За то, что им вертеть можно как заблагорассудится? Засранка великовозрастная.

Выкинул тлеющий бычок в урну, поднялся с места и потопал через парк к дому, провожая взглядом небольшого робота уборщика, выбравшегося из-под лавочки, всасывать пепел, что остался после моих посиделок.

— Полкан, приветствую, — около дворовой арки мне пожал руку старый сослуживец с женой под ручку.

Женщина презрительно кивнула мне. Как всегда, во взгляде читалось пожелание скорейшей кончины. Вот же мегера! Век бы её не видел.

— Здравствуй, Марк, — я оглядел своего товарища.

Седина всё отвоёвывала на его буйной голове всё больше территории, как захватческая армия. От былых ярко-медных волос не осталось практически и следа.

Надо будет в эти выходные позвать его выпить. Отдохнёт от своей Горгоны и мне компашку составит. Разбавит моё одиночество. Всё же родственники, как перебрались в соседний уезд, на меня в основном забили, лишь изредка удостаивают краткими звонками с дежурными вопросами. Лишь внук лично приезжает, когда ему что-нибудь надо.

Старуха-вахтёрша на выходе моего подъезда, утопая в лохматой обивке глубокого кресла, с бессмысленным выражением на лице смотрела какой-то мыльный сериальчик про любовь, заткнув уши гарнитурой карманного телевизора. И как у неё глаза не болят пялиться в такой мелкий экран?

Оставшись без внимания старой ворчуньи, я проигнорировал лифт, пешком поднялся на третий этаж и прошёл в автоматически открывшуюся передо мной дверь в мою квартиру. На пороге скинул туфли, точно бросил пиджак на треногую вешалку и протопал до кухни.

Тщательно мыл руки по самый локоть, игнорируя собственное отражение. Вечно после видений прошлого у меня ощущение грязи на руках. Плеснул ледяной водой в лицо и побрёл на кухню, там заказал у холодильника еды. Ожидая пока автоматика выдаст горячий борщ и запеченную картошку с кровавой отбивной. Скука. В следующий раз приготовлю что-нибудь своими руками, чем стану полагаться на шибко умную технику.

— Дед! Я тут! — доложил из прихожей засранец номер два. Может, стоит пойти против мнения дочери и всё-таки выпороть паршивца? — Дед? Ты где?

Стану я ему ещё в ответ кричать через всю квартиру — много чести. Сам меня найдёт.

Может убрать его биопараметры из списка допустимых людей, чтобы его автоматика не пускала на порог? А то иногда и вовсе без звонка приходит ночевать и жрать, когда ему в голову взбредёт. Независимый он, видите ли. Смех, да и только — пустые слова, пытающиеся поддерживать раздутое эго. Как у него припекает, «независимый» тут же бежит искать помощи у родни. Шаромыга.

— И чё ты молчишь!? — вошёл на кухню весь из себя недовольный.

— Тебе ногу прострелили, что тебе тяжело найти меня в трёхкомнатной квартире? — поинтересовался я, принимая тарелки с подноса, выехавшего из кухарного шкафа.

Еда исходила густым паром.

— О, хавчик! — оживился этот обалдуй и потянул свою хваталку.

Я схватил его за средний палец.

— Не борзей. Это моё, — нахмурился я, глядя в его голубые глаза. — Руки вымыл — раз, еду у холодильника попросил — два. Излучать недовольство прекратил — три. Выполнять, рядовой Бакланов.

— Сам ты баклан! — попытался он огрызнуться и тут же заойкал, сгибаясь к столешнице, пытаясь спасти палец от перелома, стоило взять его на болевой приём. — Я понял, понял, прости дед! Деда, ну отпусти! Пожалуйста!

Я разжал хватку. Олег, потрясая рукой, дул на посиневший палец.

— Вот, сразу же вспомнил, как надо просить. Шуруй в ванную, с грязными культяпками за стол не пущу.

— Вредина ты, дед!

— Раз тебя твои непутёвые родители не в состоянии воспитать, как положено, этим буду заниматься я.

— Это рукоприкладство, а не воспитание, — проворчал он, плетясь в ванную. — Это против этики свободной личности.

— Чего б умного сказал. Эта ваша этика превращает вас в абсолютно бесхребетных людей. Вот начнётся новое вторжение, так вы же тупо сядете в уголок и там же и сдохнете, пища о своих правах и конвенциях человеколюбия. Ты себя видел со стороны? Тонкий, как тростинка, тебя любая барышня в бараний рог согнёт.

— Это модно! — стряхивая капли на пол, он вернулся на кухню.

— Олежа, ты, где себе мозги-то отморозил? С каких пор женоподобные парни стали в моде? Хотя... — я припомнил сегодняшний контингент из парка. Пожалуй, лишь парень, стрельнувший у меня сигареты, напоминал толкового мужика, среди всего этого модного рассадника гендерной неопределённости.

Вот и Олег к тому же стремится — худые ручки-ножки, пышные золотые волосы до лопаток; сменить его белый костюм на платьице, со спины хрен отличишь от девушки. Отвратительное состояние тела.

— Я так понимаю, ты тоже намерен откосить? — поглощая борщ, обратился я к нему, пока тот ковырялся в меню холодильника. Его папаша и дядя успешно избежали службы в гвардии.

— М? — он обернулся с булкой в зубах. Откусил, прожевал. Сел на стул рядом. Помотал булкой в воздухе. — Не-а. Я собираюсь во флот. Воздушный.

— Да ты там сдохнешь через пару дней, если не начнёшь заниматься развитием тела. Ты хоть представляешь, какие нагрузки выдерживают воздушники? Тем более, ты уверен, что сможешь договориться с виверной? Они существа гордые, кого попало на спину не пускают. Тебе путь в обычную гвардию, а не на воздух.

— Да всё будет норм, не парься, дед, — развязано отмахнулся он.

Мне кажется, он даже не понимает, что я пытаюсь ему втолковать. Не возьмут его с такими кондициями. Всадники виверн не могут быть слабаками.

— Ты ещё в позапрошлом году должен был начать укреплять тело, если желал в воздушники. Чтобы завтра же начал заниматься. Могу подобрать тебе инструктора из знакомых, он тебя доведёт до приемлемой формы. Хотя бы умирать каждые двадцать шагов не будешь.

— Дед, ты порешь какую-то хрень. Ща всё не по-старому. Кругом новые законы и правила.

— Ню-ню, — скептически фыркнул я.

Что дочь, что её бестолковое продолжение — оба упрямые неучи.

— Чего прилетел, собственно, пожрать на халяву?

— Да не, я у другана зависаю последнюю неделю. А ещё тупит тут одна ваще. Я и так, и сяк, она всё никак.

Я смерил внука тяжёлым взглядом.

— А теперь собрал в кучу содержимое своей черепной коробки и перевёл этот набор слов в удобоваримый вид.

Олег поперхнулся и несколько секунд откашливался.

— Ты, дед, как ляпнешь, фиг разберёшь.

— Это мои слова, паршивец. Включил думалку и объяснил толково.

Внук доел булку и запил яблочным соком.

— Короче, — замялся он. — Прошлым летом сюда к другу старому приехал, погостить. Он пригласил. Ну и девушка одна мне понравилась. Тянет меня к ней, спасу нет, как ты говоришь. Я уже почти год пытаюсь её хотя бы погулять пригласить. Она меня всё отшивает и отшивает. Ничего не помогает. А я мотаюсь из одного уезда в другой.

— Ну, так нормальные девушки любят или адекватных интеллектуалов, или крепких парней, по которым видно, что это мужик, способный за себя постоять, а не вешалка для узких пиджачков.

Я смахнул большим пальцем кровь от мяса, что стекла мне на подбородок.

— Будучи молодым, я твою бабку почти три года охаживал, прежде чем она согласилась за меня замуж пойти. Через две губернии за ней гонялся. По молодости она та ещё стерва была. Жгучая копна волос, яркие глаза, грудь наливная...

— Прекрати, дед, я тыщу раз слышал твои истории про бабушку. Я просто не пойму, чё ей надо?

— Девушке-то твоей? Точнее не твоей, — поддел я. Внук поморщился. — Может у неё уже есть парень?

— Да нет, точняк!

— Значит, ты ей не по душе. Олежа, ты же не развиваешься нихрена ни духовно, ни физически. Гламурненький мальчик, который и картошки из магазина притащить не в состоянии. Кому такой нужен?

— Ты уверен?

— Нет. Я лишь предполагаю. Как я могу знать, что на уме у твоей влюблённости, если я её в жизни ни разу не видел.

— Могу фотку показать, — Олег полез в базу данных своего браслета.

— Толку мне от фотки ейной. Я не физиономист, чтобы по фото определять характер. Дай мне ствол, я тебе выводок тварей зачищу. Чтобы понять, чего ей надобно, следует с ней подружиться, а ты, как я погляжу, совершенно не понимаешь, как это сделать. Забей, найди другую, который нравятся сладкие мальчики.

— Фу, не называй меня так!

— Не хочешь так называться, займись собственным развитием и стань нормальным мужиком. — Я залпом осушил кружку прохладного чая. — Ну, решать тебе, Олег. Думай и ешь, давай, пока не остыло. Я пойду подушку подавлю.

Растрепав пшенично-золотые волосы внука, я добрёл до кровати и развалился поверх одеяла. Хотел бы я ему помочь, да что толку. Я уже давно не понимаю, чего хочет современная молодёжь, в особенности девушки. Они могут хотеть от мужика чего угодно. Всего не перечислишь. Ладно, лучше я храпану. После сытного обеда всегда так сладко спится...

* * *

Когда я продрал глаза, Олега уже и след простыл.

Заварив чай, я задумчиво раскурил сигарету, механически переключая телеканалы. Мне снова приснился прорыв. Иногда возникают воспоминания со Второго и Третьего большого прорывов, или же десятки мелких переплетаются, создавая в сознании гадкие и липкие призраки прошлого. Думаю, ближе к вечеру стоит напиться, чтобы ночь уж точно осталась без сновидений.

Погружённый в меланхолию, я не сразу обратил внимание на вибрацию браслета. Когда же выплыл из невесёлых мыслей, решил не отвечать. Пусть решат, что браслет не на мне, и я его не слышу. Пять минут вибрация донимала меня. Кто-то упорно ждал, когда я приму звонок. Поняв, что этот вызов неспроста, я, не вызывая голограмму, прижал синий кружок.

— Слушаю, — устало сказал я. Говорить не хотелось ни с кем.

— Полкан, как же я рад! Ты всё-таки ответил! — с той стороны раздался радостный и облегчённый голос.

— Невзор? — я почувствовал, что этот звонок обещает мне головняк. — С какой «радости» ты меня решил побеспокоить?

— Ты нам нужен срочно! Я уже выслал твой кар с водителем. Он уже должен подъезжать к тебе.

Я нахмурился и подобрался.

— Какой код и где остальные?

— Флюорит, Полкан. Остальные вне доступа.

Я выматерился.

— Еду.

Бросив бычок в раковину, я быстрым шагом отправился в прихожую.

Кодом «Флюорит» обозначался грядущий прорыв. При этом очень скорый. Думаю, уже этой ночью. И мне абсолютно не по душе, что из всех ответственных, я оказался самым доступным. Мои сегодняшние сны были ой как неспроста. Каждый раз, как мне снится прошлое, день превращается в полнейшее дерьмо.

Я сбежал по лестнице, на ходу натягивая пиджак. У подъезда стоял чёрный тонированный ЕМЗ – 28. До боли знакомая машина. Я открыл дверь и сел справа от водителя. Моего старого друга и бессменного шофёра.

— Гришка, — я пожал крепкую высохшую руку.

Не пожалело его время. Поседел, покрылся морщинами, однако взгляд оставался молодецки свежим, прямым и полным жизни.

— Здравия желаю, начальник, — улыбнулся он. — Опять нам не дают спокойно тратить пенсию.

Он тронулся с места, а меня оплёл ремень безопасности.

— И не говори... Ты что-нибудь знаешь?

— Не-а. Ситуация из разряда ужаленного в жопу начальства. Мне в панике звонит директор: «бегом за Полканом! Никаких отговорок!» Ну, и что мне оставалось, Серый?

— Ничего, — я закурил. — Что самое любопытное, Гриш, мне заявили, мол «я самый доступный». Где-все-то?

— Лето, отпуска, долбонавты, — фыркнул друг, сжав руль. — Кажется, десяток лет без прорывов притупил их чувство опасности. Они неожиданно оказались не готовы... Как будто в первый раз.

— Надеюсь, прорыв не станет номерным... — выдохнул я дым в открытое окно.

— Типун тебе на язык. Не каркай.

За последние триста с лишним лет прорывов в пространстве, через которые в наш мир пытались вторгнуться твари иного плана, произошла не одна тысяча. По всему миру их было бессчетное количество. Однако на наших землях номера получили лишь три. Их можно было приравнять к стихийному бедствию. И каждый раз на месте такого прорыва оставались мёртвые города и непригодные для жизни иссушенные чумные пустоши.

Первый крупный прорыв на территории империи случился, когда ещё моего отца в проекте не было. А во Втором и Третьем я участвовал лично. Сперва как солдат, а затем как командир. Седым я стал уже в двадцать пять лет... Один из бессчётных малых порывов унёс жизнь моей младшей сестры, когда я ещё был в университете; Третий прорыв забрал мою жену, стоявшую со мной бок обок десятки раз, а волна заражения, прошедшая по землям нашего уезда, погубила младшего сына.

Я боялся и ненавидел раны мира. Они забрали у меня слишком много. И не только у меня...

Вся эта странная паника в штабе, этот поспешный вызов и настойчивые сны, заставляли меня хмуриться и ожидать очередной подлянки от иного мира. Я начинал подозревать, что Четвёртая Великая Рана на носу.

Что же случилось такого в штабе, что они оказались не готовы? Расслабились? Да не смешите мои тапочки, там каждый человек должен понимать, с чем мы имеем дело. Десятилетнее затишье не могло так отразиться на боеготовности. В секретных подразделениях так не бывает.

Печёнкой чую — пахнет дерьмом и подставой.

Я привычно откинул крышку бардачка и выудил свой табельный энергетический пистолет Конькова. Шершавая поверхность, покрытая царапинами, привычно легла в руку, чуть обжигая кожу. Я быстро проверил старого друга — работает. ЭПиК как всегда оставался безотказен. Как он мне попал в руки в начале службы, так на поле боя я ним и не расставался. Гришка был моим водителем и оруженосцем, которым он сам провозгласил себя. Поэтому я без опасений оставлял своё оружие под его присмотром. Не мог я хранить оружие дома — боялся, что дети или внуки, которые лезли любопытными носами во все щели, возьмут в руки. У моего оруженосца этой проблемы не было — после ранней смерти жены он оставался одинок. А ЭПиК не давался в руки никому кроме меня и Гришки. В самой первой битве он напитался какой-то хернёй с той стороны и с тех пор не признаёт более никого. Его пытались списать и утилизировать — не смогли. Он, так или иначе, возвращался ко мне, собирая не маленькую кровавую жатву. Жена, осмотревшая его с применением искры, дала чёткий вывод — иноплановое проклятье привязало оружие ко мне и Грише. При этом стрелять из себя ЭПиК позволял только мне. Гриша мог хоть занажиматься на спусковую скобу — толку было ноль. Интересно, что с ним случится, когда нас с Гришкой не станет?

Через полтора часа гонки на предельно допустимой скорости для каров силовых структур, мы въехали на территорию военного городка, спрятавшегося в дебрях лесополосы. Вахтовый сверил наши документы и с гордостью козырнул, пропуская на территорию.

Гриша остался ждать в каре, а я поднялся на третий этаж штаба, который походил на потревоженный муравейник. Люди носились из кабинета в кабинет, суетились, где-то за тонкими стенами был слышен разгорячённый спор.

Войдя в приёмную начальника, я бросил мимолётный взгляд на новую секретаршу и без спроса зашёл в кабинет Невзорова Валентина Захаровича. Девушка, сосредоточенно рассматривающая себя в зеркальце, попыталась подскочить и что-то сказать мне, но я захлопнул дверь.

Раскабаневший начальник нервно глотал что-то из гранёно стакана и бешеными глазами пялился в монитор. Ворот рубашки он расстегнул, а галстук ослабил, и обильно потел. Мне не понравилось, во что он превратился.

— Что за кипишь? — спросил я, широким шагом пересекая кабинет.

Валентин вздрогнул, взглянул грустным взглядом на меня и расцвёл, словно я ему сообщил, что его отправляют на год в элитный санаторий.

— Полкан! — радостно воскликнул он, подрываясь с кресла. — Сергей Степанович, родненький, как же хорошо, что ты откликнулся! Наши пригологи буквально час назад засекли резкий всплеск пластовых шумов. Говорят, между полуночью и часом откроется новая рана.

Я бросил взгляд на часы под потолком. Четыре часа в запасе есть, можно выяснить обстоятельства происходящего.

— Где все?

— Ну, понимаешь, так всё сложилось неудачно... — его глаза забегали, он с опаской взглянул мне за спину.

Я обернулся. В углу в любимом Невзоровском кресле примостилась некая наглая «морда» в дорогом костюме. Он с усмешкой наблюдал за нами наглыми водянистыми глазками. Интуиция подсказала мне, что мне следует сбавить обороты и отбросить привычный тип общения со старым товарищем.

— Невзор, — я отвернулся от «морды», разглядел унылое лицо потеющего начальника и шёпотом спросил: — чей товарищ?

Он нервно сглотнул.

— От императрицы наблюдателя прислали порталом, — тихонько ответил он.

— И чего ему надобно?

— Указания передал, — задушено прошептал он. — От бабушки императора.

Размер грядущей задницы казался теперь совершенно неадекватным. Условия от вдовствующей императрицы! Какого лешего эта старая перечница полезла в нашу вотчину? Век справлялись без Их надзора и ещё столько же справлялись бы.

— Ладно, пёс с ней, где остальной командующий состав?

— Не знаю, Полкан, — потеряно проговорил начальник. — Не знаю. До четырёх командиров боевых групп я вовсе не смог дозвониться. Спутники их не пеленгуют, что вообще какой-то нонсенс. Я сделал запрос в ЦУП, сказали, что наши спутники исправно отправляют сигналы. — Он нервно начал выхаживать туда-сюда вдоль стола и теребить манжету розовой рубахи. — Керенцева на Карибах, у неё медовый месяц. Люцерман со своим полком зачищает Радонежскую зону, там снова произошёл выброс и открылось три малых раны. Отозвать сюда я его никак не могу.

— А мой зам?

— Евтишин умер, — бесцветно уронил Невзор.

— Как? Когда?

— Вчера. Пьяная драка. Зарезали...

Я подошёл к кожаному дивану и рухнул на него. Трясущейся рукой достал пачку и неистово засмолил. В голове был какой-то сумбур. Лёха умер?.. У меня в голове не укладывалась эта новость. Он ведь моложе меня почти на двадцать лет. Быть того не могло. Да ещё и по пьяной лавочке. Он был в состоянии за вечер перепить весь взвод и потом пойти бухать ещё до утра. При этом всегда оставался в здравом уме и твёрдой памяти. Мог после нескольких бутылей водки высадить всю энергетическую батарею точно в цель. И его тупо зарезали!.. Бред какой-то!

— Просто бред какой-то, — повторил я вслух. — Кто? Кто его убил?

— Всех подробностей я не знаю, но командирам на стол должны положить доклад.

— Ладно, я понял, что вы в полной жопе.

— Иначе я бы тебя не беспокоил, Серёжа! — истово заголосил начальник.

От наблюдателя в кресле донёсся явственный смешок. Я смерил этого наглого прилизанного франта испепеляющим взглядом и пожалел, что оставил ЭПиК в машине. Руки чесались эту шаромыгу по-тихому отправить на тот свет.

Погиб при исполнении, слишком близко подошёл к открывшемуся прорыву. А мы ведь предупреждали. Тело? Держите, вот всё, что осталось от несчастного — обглодали...

Я устало затянулся, прогоняя кровожадные мысли.

Конечно, всё это было ужасно, но нужно было организовать оборону. И теперь это должен был сделать я. Без лишних рассусоливаний, тем более что Невзору явно вяжут руки. Вот прикроем разлом, выставим наглую наблюдательскую «морду», там и стану выяснять, кто помог Лёхе отдать богу душу.

— Боевую часть поднял? — сосредоточившись на происходящем, спросил я.

— Да. Часть твоих всадников вызвалась присоединиться. К тому же мать Альберта должна прибыть.

— Эк, старую перечницу потянуло на приключения, — фыркнул я. — На самом деле это замечательно, но с чего это вдруг? Она уже лет двадцать не интересовалась работой сшивательниц.

— Зона будущего прорыва, Полкан, неподалёку от собора святой Евлампии Искры.

— Собор Искры?! Хрена ж себе!

Естественно Людка, взявшая себе громкое прозвище «мать Альберта», сорвалась из гнезда. Защищать священную альма-матер станет каждая одарённая девушка. Тем более академию-собор, что основала первая носительница искры. Они не допустят, чтобы это место осквернили твари. Похоже, у моего взвода будет серьёзная магическая поддержка этой ночью. Не как обычно, три-четыре полудохлых институтки, а нормальный отряд злобных бабушек колдуний. Они без вариантов быстренько зашьют рану между мирами.

К тому же стал понятен интерес со стороны старухи-императрицы. Она сама была ученицей Святого собора. Боюсь, я даже догадываюсь, как нам подрежут крылья сегодняшней ночью...

Пожалуй, вечер будет совсем не томным. Я посчитал в уме, сколько нам времени понадобится, чтобы без сильной спешки добраться до собора и понял, что рассиживаться в кабинете начальника и играть полудурка солдафона перед «мордой» мне некогда. К самой границе уезда ехать.

— Я к себе, Невзор, потом собираться. Время поджимает.

— Не пуха, — пожелал мне в спину старый приятель.

— К чёрту, — бросил я, не оборачиваясь.

Я вышел наружу, заметив краем глаза, как любопытная секретарша метнулась на своё место. Подслушивала, как пить дать. Фыркнув, я вышел в коридор и отправился на первый этаж в свой родной кабинет. Надеюсь, хоть там без моего ведома ничего не поменяли и не заглянули всякие наглые личности.

* * *

— Сергей Степанович! — радостно поднялась ко мне на встречу моя секретарша, стоило мне переступить порог приёмной. — Давно не виделись, родненький!

Полная крепкая женщина с красивыми васильковыми глазами и пышной копной вороных волос заключила меня в мягкие объятия.

— Приветствую, Алевтина Петровна, — я с радостью прижал к себе эту мать героиню.

Троих детей без мужа воспитала и поставила на ноги. Сына она, правда, в военные не пустила, хоть тот и рвался пойти по стопам отца, но женщина твёрдо заявила, что не собирается терять единственного мужчину в семье, так же, как и мужа. И я её не мог упрекнуть в этом решении.

Она стала работать при мне сразу после института, когда мне дали должность командира и личный кабинет. Не будь у меня уже тогда жены, сделал бы предложение Алевтине. Бойкая, смышлёная, схватывала науку секретариата на лету. А уж, как она кружила головы мужчинам... Страшно вспомнить.

У неё был шанс пойти на повышение и стать начальницей всего нашего секретариата, но она решила остаться подле меня. Даже после моего ухода в отставку, она продолжала работать тут на случай моего возвращения. И эти возвращения были, не раз и не два. Одно время я просто поселился на базе, тренируя новый командирский состав. Я тогда получал от неё очень хорошую поддержку, не только моральную, но и продовольственную. Она всегда оставалась моей верной подругой и соратницей.

Алевтина звонко чмокнула меня в щёку, стёрла большим пальцем помаду, ярко рассмеялась и внимательно изучила моё лицо.

— Совсем не меняешься, Серёжа. Словно не постарел не на день.

— А ты только хорошеешь, Аля, — заметил я, улыбаясь.

— Подхалим. Слышала — опять прорыв? — обеспокоенно уточнила она.

— Ага, он самый, будь оно не ладно. Ещё и с Лёхой такое приключилось...

— Сама была в шоке. Я тебе доклады, как обычно на стол положила. Просмотри потом.

— Обязательно. Прикрою эту потустороннюю лавочку и пролистаю, чего там накопилось за последние три года.

— Не так, чтобы много, — заметила она. — Но ознакомиться рекомендую настоятельно. Мне очень не понравились некоторые тенденции, происходящие в последние полгода. Но, это позже, тебе собираться надо.

Алевтина отпустила меня из объятий и вернулась к своему безупречно чистому столу. С бумажными докладами она разбиралась в мгновение ока, переводя всё в удобный электронный вид, и заносила в базу. Однако по старым законам копии бумажных отчётов всё равно ложились на мой стол. Мне оставалось их лишь просмотреть. Иногда заверить.

Я зашёл в свой кабинет. Ничего здесь не изменилось. Кругом было чисто, недавно проветрено, а стопка важных бумаг была придавлена чугунной статуэткой гарцующего коня. Во всём узнаётся хозяйственная рука Али. Позже стоит её поблагодарить и преподнести подарок для неё и её внучки. Она, кажется, ровесница Олега.

Ступая по густому ковру, я подошёл к дубовому столу и опустился в мягкое кресло, привычно скрипнувшее под моим весом. Набрал сообщение Грише, чтобы он начал собираться к выезду. А сам сунулся в нижний выдвижной ящик стола и извлёк на свет простенькую шкатулку. Внутри на красном бархате хранилась серебряная подвеска в форме вытянутого ромба, с маленьким аквамарином в центре. Мой оберег.

Когда я учился в университете, на окраине моего города случился малый прорыв, и волна пластовой энергии прошла через несколько прилегающих районов, высушивая на своём пути всю растительность и убивая животных. Многие жители тогда получили заражение, которое во многих развилось в смертельную порчу.

Вся моя семья попала в больницу с заражением. И пролежали там практически месяц. Первым с болезнью справился отец. Он встал на ноги и заботился о нас, поддерживал, как мог. Но мы всё не шли на поправку. Нам становилось только хуже. Первой не выдержала мать. Ушла на тот свет в тяжёлых муках. Отец держался, подбадривал, но нам с каждым днём становилось всё хуже. Тогда-то сестра и подарила мне подвеску. Ирина сказала, что это оберег, который будет защищать меня от невзгод. А на следующий день тихо скончалась. Я же, наоборот, за три дня набрался сил и выздоровел, словно ничего и не было. Будто кто-то вдохнул в меня новые силы.

С тех пор я хранил оберег и надевал всякий раз, когда иду в бой. В самые сложные времена подвеска словно излучала тепло и придавала сил идти до конца. Однажды в бою цепочка порвалась, и оберег съехал мне к животу, куда спустя мгновение ударил коготь твари, прорвавшейся через щиты авангарда.

Узнав о существовании дев с искрой, я решил, что сестра тоже имела искру. Она знала, что ей хватит сил защитить только одного из нас, поэтому решила спасти меня, влив всю свою силу в оберег. За это я безгранично благодарен Ире и стараюсь жить за двоих. Надеюсь, она не злится на меня за выбор моего пути. Ведь она хотела, чтобы её брат жил, а он предпочёл пойти в специальное подразделение гвардии, чтобы противостоять прорывам, и каждый раз ставит свою жизнь на кон.

Я вытянул подвеску, погладил пальцем по царапинке, что осталась от когтя твари, поцеловал аквамарин, напоминавший её глаза, и застегнул оберег на шее.

— Сегодня снова в бой, Ира, — прошептал я, сжимая потеплевшее серебро.

Несколько секунд я сидел в кресле с закрытыми глазами, освобождая мысли от посторонних размышлений. По традиции снял ботинки и скинул пиджак на спинку кресла, после чего поднялся и вышел из кабинета. Ни я, ни Аля ничего не сказали, даже не взглянули друг на друга; провожать или смотреть вслед — примета плохая.

Дошёл до арсенала и свернул в раздевалку. Пришло время облачиться в защитную форму. В зоне выброса пластовой энергии вокруг Раны не работают никакие средства связи, поэтому командный состав так же обязан быть на поле боя, чтобы своевременно раздавать приказы. Плотный энергетический бронекостюм обшитый тёмной укреплённой тканью, высокие сапоги с толстым голенищем, разгрузка, плотные перчатки и тактический шлем с системой фильтрации пластовых миазмов.

Оставив шлем в руке, я вышел во двор, где уже построились роты. Люди были напряжены, но готовы к действию.

— Офицеры ко мне, — скомандовал я.

Подошли командиры рот. Поджарый немец из отряда огнемётчиков. Верзила таджик в громоздком экзоскелете из авангарда. Высокий украинец главный связник и майор разведки. Седой русский — мой второй заместитель на поле боя и капитан стрелковой роты. А также крепкий якут — первый заместитель и майор отряда летунов. Осёдланные виверны уже ждали своих всадников у кромки леса.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — хором поприветствовали они меня, сняв шлемы.

Я прекрасно знал каждого из них. Старые опытные бойцы, проверенные временем и тварями потустороннего измерения.

— Докладывайте.

— Личные составы полностью укомплектованы и готовы выступать по вашей команде, — доложил капитан.

Остальные согласно кивнули.

— Я не вижу тяжёлой техники, — констатировал я. — И что слышно от ордена Искры? Время у нас уже поджимает.

— Товарищ полковник, — заговорил майор разведки, — вдовствующая императрица Лариона запретила использование тяжёлой техники и превентивной зачистки зоны прорыва. Она обеспокоена возможным ущербом исконному храму Искры и требует задействовать только пехотные войска. Кое-как удалось убедить её наблюдателей, чтобы позволили нам использовать виверн. Мать Альберта и сопровождающий её отряд будет в нашей зоне спустя пятнадцать минут.

Я подозревал это, когда не заметил старого араба из танковых войск. Он был у нас за главного по тяжёлой технике. Проклятая императрица-бабушка с её любовью к Искрам. И ведь, даже если я сейчас свяжусь с императором, он не сможет отменить её приказ, а переспорить эту старуху я не смогу. Тем более что она меня на дух не переносит. Если я вздумаю ей перечить, она мне потом так нагадит, что до конца жизни не расхлебаю. Как-то раз я ей не слабо так хвост прищемил своими характерными выходками. С молодости обиду лелеет, зараза рваная.

Сжав зубы, чтобы не выдать собственного бешенства, я вздохнул и махнул рукой:

— По коням. Через десять минут стартуем.

Подъехал Гриша на бронированном каре. Я открыл дверь и уселся рядом с другом. Он тоже был в полном защитном облачении. Сзади лежали ящики с энергоячейками, от которых сегодня точно ничего не останется. Если не будет зачистки территории до нашего прибытия, то нас может встретить что угодно. Порой из кратковременных разрывов, открывающихся вокруг основной раны, выползают откровенно паршивые твари.

Гриша передал мне мой ЭПиК, энергетические клинки и сумку с энергоячейками, которую я привяжу к седлу своей виверны. Я поблагодарил друга, прикрепил к запястьям костюма коробы клинков, убрал в крепёж на бедре пистолет и отправился к всадникам.

Моя старая боевая подруга гордой статуей стояла чуть в стороне от остальной стаи. Тёмная чешуя, отливала багрянцем, алый гребень боевито топорщился. Лишь тонкие струйки сизого дыма из ноздрей выдавали, что она тоже на взводе.

— Привет, Беллона! — улыбнулся я и, подойдя к ней вплотную, громко поприветствовал.

Виверны глуховаты и плохо различают тихую человеческую речь. Обычно в их гнездовьях стоит просто кошмарный шум и гам. Поэтому и мне, да и другим всадникам приходится практически кричать, когда мы общаемся со своими напарниками.

Беллона скосила на меня оранжевый глаз, несколько секунд царственно глядела на меня, затем закрыла глаза и благосклонно опустила шею, подставляя морду под ласку. Она довольно пофыркивала — мелкие чешуйки на их морде довольно чувствительны и при умелом почёсывании можно доставить животинке немало приятных ощущений.

Мурлыкающая виверна — призабавнейшее зрелище. Каждый раз этот тарахтящий звук, словно рядом завели старый спиртовой мотор, заставляет меня улыбаться.

Наш привычный ритуал приветствия закончился на знакомой ноте — Белонна вылизала мне лицо.

Эта горделивая рептилия впервые лизнула меня порядка тридцати лет назад, когда ввели отряд летунов. Года три мы притирались друг к другу. Оба с тяжёлым характером, оба упрямцы и гордецы. Я и не думал, что она когда-нибудь позволит себе проявить хоть какую-то ласку, хотя я сам старался быть к ней очень внимательным. От такой здоровенной рептилии ожидаешь, что язык будет грубым, как наждачная бумага и пахнуть у неё изо рта будет весьма противно... Но я поразился, насколько нежен язык виверны, и от её слюны исходил всего лишь лёгкий запах жжёного сахара.

Привязав сумку к седлу, я надел шлем, взобрался на спину к напарнице и закрепился, чтобы не свалиться. Два старика идут в очередной бой. Мне почти семьдесят и ей скоро сорок. Оба по канонам своих видов приближаемся к смертельному одру, но продолжаем биться за мир для своих потомков, пока хватает сил.

Десять минут мы ожидали в полной тишине. Первыми с территории городка выскочили разведчики верхом на байках, затем тронулись грузовики с личным составом, Гриша пристроился в середине колонны и я, похлопав Белонну по шее, чуть-чуть натянул поводья.

— С богом, бойцы! — уверенно сказал я в общий эфир. И произнёс традиционное напутствие: — Зашьем рану на лице нашего мира!

Виверна встала на задние лапы, широко расправляя крылья. Через пару уверенных взмахов мы взвились в воздух, а следом за старейшиной последовала остальная стая.

Три часа, и мы будем на месте. Есть время немного расслабиться, пока ничего не началось. Ведь этой ночью очередной смертельный бой грядёт.

* * *

— Гневитский, давненько не виделись, — раздался в моём шлеме уверенный грудной голос. — Ещё не рассыпался, старый хрыч.

Планолёты ордена Искры догнали нашу колонну. Виверны покрикивали, недовольные возмущениями в воздушных потоках, искажённых энергетическими платформами их железных соперников. Не любят эти ящерицы делить небо с кем-то ещё.

— И тебе здравствуй, Люда, — фыркнул я.

— Я мать Альберта! — возмутилась старая знакомая.

— Ага, а я — император Август. — Глуповатую пикировку следовало отложить на потом, и я серьёзно поинтересовался: — Сколько с тобой боевых бабушек?

— Достаточно, чтобы закрыть даже Великую Рану, — недовольно проворчала она. — Императорская старуха приказала поднимать весь старший состав. Паникёрша хренова.

— У нас не будет огневой поддержки и предварительной зачистки. Так что твоим бабушкам будет, где развернуться.

— Как это не будет зачистки?! — возмутилась Людмила.

— Приказ твоей «любимой» старухи. Лезет, куда не просят. Ещё и шаромыг наблюдателей прислала.

— Вот же, дура старая! Нас же на подходе начнут встречать.

— Будто я не знаю. Так же, как мы оба знаем, что эту дуру хрен переспоришь.

— Серёж, постарайся защитить нас, — с опаской попросила она.

— Ты чего, Люд? — обеспокоился я. — Какие-то проблемы с личным составом?

— Да нет, вроде бы всё нормально, все матери, что летят со мной опытные, но что-то у меня предчувствие гадкое. И пистоль твой сегодня фонит пластовой энергией куда ярче обычного. Я тебя по нему ещё за полкилометра засекла.

— И у меня предчувствие так себе, — признался я, испытывая нарастающее напряжение.

— Думаешь, будет Четвёртая Великая Рана?

— Думаю, — согласился я. — Даже Белонна сегодня нервничает.

Мы замолчали. Когда два опытных старика имеют одинаковые предчувствия, а бывалая боевая виверна явно напряжена — дерьмо точно случается.