Новая Империя - Николай 2
Глава 1
— Виталий Сергеевич, я же вам говорю: бросайте вы эту работу. Сколько можно? Сколько вы здесь уже работаете?
Старик даже не поднял головы от бумаг.
— Тридцать лет.
— Тридцать лет... — мужчина напротив него устало провёл ладонью по лицу. — Виталий Сергеевич, а пенсия? Пенсия когда?
— Не пойду я никуда.
— Как это — не пойдёте?
— А вот так. Не пойду и всё.
В кабинете на несколько секунд повисла тишина. За широкими окнами медленно темнело небо, а далеко за стеклом продолжал жить огромный завод. Где-то грохотал кран, с металлическим лязгом закрывались ворота цеха, протяжно гудел тепловоз. Даже здесь, на верхнем этаже административного корпуса, чувствовалось привычное дыхание производства — тяжёлое, горячее, почти живое.
— Вы же понимаете, что вам уже давно пора отдыхать? — осторожно продолжил собеседник. — Компания готова устроить вам достойную пенсию. Квартиру, премию, благодарность от руководства... Да что угодно. Вы пятнадцатый год управляющий заводом, Виталий Сергеевич. Пятнадцать лет! Вы уже, кажется, к этому месту приросли.
Старик наконец поднял взгляд.
— А куда мне идти?
— Домой.
— И что я там буду делать?
— Жить.
Виталий Сергеевич усмехнулся.
— Вот именно. Жить.
Он откинулся в потёртом кожаном кресле и посмотрел на человека напротив.
— Не нужны мне ваши подарки. Вот выйду я на пенсию — и что дальше? Утром проснусь, а делать нечего. День прошёл — ничего. Второй прошёл — опять ничего. Через месяц я со скуки с ума сойду.
— Вы могли бы путешествовать.
— Не люблю.
— Читать?
— Читаю и так.
— Телевизор смотреть?
Виталий Сергеевич фыркнул.
— Это вы меня совсем похоронить решили?
Мужчина невольно улыбнулся.
— Ой, Виталий Сергеевич... Что же мне с вами делать?
— Работать мне дайте.
— Вы неисправимы.
— Зато завод работает.
— Благодаря вам он уже пятнадцать лет и работает.
— Значит, я ещё нужен.
Старик произнёс это совершенно спокойно. Не с гордостью, не с желанием похвастаться — просто как очевидный факт.
Виталий Сергеевич Раманов действительно не представлял своей жизни без этого завода.
Сейчас ему уже шёл седьмой десяток. Ещё в девяностые он пришёл сюда молодым инженером, когда страна только училась жить по новым правилам, а промышленность переживала времена, которые многие старались забыть. Он остался. Работал, учился, поднимался по карьерной лестнице и постепенно стал одним из тех людей, без которых невозможно было представить предприятие.
Он был человеком старой закалки.
Образованный, начитанный, невероятно внимательный к деталям. За долгие годы он прочитал десятки, если не сотни книг по истории. Иногда коллеги даже шутили, что Раманову следовало родиться не директором завода, а профессором исторического факультета.
Но он лишь отмахивался.
История была для него странным увлечением. Вечером, когда завод наконец замолкал, он возвращался в свою квартиру, ужинал, открывал очередную книгу и мог просидеть за ней до глубокой ночи. Иногда включал телевизор, но всё реже. Новости раздражали, сериалы надоедали, а книги хотя бы позволяли ненадолго уйти от современной суеты.
Завод был его настоящей жизнью.
Здесь он знал всё.
Каждый корпус. Каждый цех. Каждую дорогу между производственными площадками. Знал, какой станок начнёт барахлить ещё до того, как на него пожалуется мастер. Знал людей — от заместителей до рабочих, которые могли узнать его шаги в коридоре.
И, наверное, именно поэтому мысль о пенсии пугала его куда сильнее, чем он хотел признавать.
— Ладно, — мужчина поднялся со стула. — Я понял. Бороться с вами бесполезно.
— Вот и хорошо.
— Но хотя бы подумайте.
— Подумаю.
— Обещаете?
— Нет.
Мужчина тяжело вздохнул.
— До свидания, Виталий Сергеевич.
— До свидания.
Дверь закрылась.
В кабинете снова стало тихо.
Раманов несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь, затем усмехнулся и вернулся к документам.
На столе лежала папка с отчётами, рядом остывал давно забытый чай. На стене висели часы.
21:47.
— Поздновато уже...
Он снял очки, потёр переносицу и попытался сосредоточиться на последней странице.
Но внезапно почувствовал странную боль.
Сначала лёгкую.
Где-то глубоко в груди.
Раманов нахмурился.
— Что за...
Боль усилилась.
Он положил ладонь на грудь и медленно поднялся из кресла.
— Что-то мне дурно...
Голос вышел едва слышным.
Он попытался сделать вдох.
Не получилось.
В груди словно сжался железный обруч.
Раманов схватился рукой за край стола, но пальцы не слушались. Очки упали на пол и со звоном разбились.
— Помогите...
Дверь кабинета распахнулась.
— Виталий Сергеевич?!
Сотрудник, уже собиравшийся уходить домой, увидел начальника, сползающего в кресло.
— Скорую! Быстро! Скорую вызывайте!
Кто-то выбежал в коридор.
Кто-то достал телефон.
Кто-то подбежал к Раманову.
Но старик уже почти ничего не слышал.
Голоса вокруг становились всё тише.
Свет постепенно уходил.
Последнее, что он увидел, — разбитые стёкла его очков на полу и отражение собственной руки на лакированной поверхности стола.
А затем наступила тишина.
Так закончилась жизнь Виталия Сергеевича Раманова.
Без торжественной музыки.
Без красивых слов.
Без возможности попрощаться.
Он просто умер в своём старом кожаном кресле, за рабочим столом, в кабинете завода, которому отдал большую часть своей жизни.
Говорят, каждый человек хочет попасть в рай.
Наверное, Виталий Сергеевич тоже когда-то об этом думал.
Хотя бы из любопытства.
Он никогда не считал себя святым и не строил иллюзий относительно собственной праведности. Но и в ад отправляться особого желания не имел.
А дальше...
Дальше не было ничего.
Ни света.
Ни тьмы.
Ни боли.
Ни времени.
Просто пустота.
Абсолютная, бесконечная пустота, в которой невозможно было определить, прошло мгновение или тысяча лет.
А затем что-то произошло.
Сознание Виталия Сергеевича словно схватили и с чудовищной силой швырнули вперёд.
Он не успел даже испугаться.
Удар.
Вспышка.
Оглушительный звон, будто его головой со всей силы приложили о металлическую плиту.
— А-а-а...
Он резко вдохнул и распахнул глаза.
Несколько секунд Виталий Сергеевич просто лежал неподвижно.
Сердце бешено колотилось.
Он жадно втягивал воздух, не понимая, что произошло.
Первой мыслью было:
Я жив.
Второй:
Почему?
Он попытался пошевелиться.
Тело слушалось.
Виталий Сергеевич медленно поднял руку и замер.
Что-то было не так.
Рука выглядела...
Моложе.
Намного моложе.
Он нахмурился и поднял вторую.
Пальцы тонкие, кожа чистая, никаких старческих пятен, никаких выступающих вен.
— Что за...
Он резко сел.
И тут же почувствовал лёгкое головокружение.
Кровать под ним была совершенно непривычной. Не современная, не медицинская, не гостиничная. Жёсткая, с металлической сеткой под матрасом.
Раманов медленно провёл ладонью по простыне.
Грубая ткань.
Он поднял глаза.
Потолок был белёсым, местами покрытым мелкими трещинами. На стене — старые обои с едва заметным узором. У окна висели тяжёлые занавески.
На небольшом деревянном столике стоял стеклянный графин с водой.
Никакого телефона.
Никакого телевизора.
Никакого компьютера.
Никаких привычных признаков современного мира.
Раманов замер.
— Где я?
Ответом была тишина.
Он медленно свесил ноги с кровати и встал.
Ноги дрожали, но держали.
Несколько шагов до окна показались непривычно лёгкими.
Он отдёрнул занавеску.
И застыл.
За окном был город.
Но это был не тот город, который он знал.
Улицы казались непривычно пустыми. По дороге двигались экипажи, а не автомобили. Люди были одеты в длинные пальто и шляпы. Где-то вдалеке раздался глухой звон колокола.
Виталий Сергеевич несколько секунд просто смотрел.
Потом медленно отступил от окна.
— Этого не может быть...
Он подошёл к зеркалу.
И впервые по-настоящему испугался.
Из зеркала на него смотрел молодой мужчина.
Лет двадцати с небольшим.
Тёмные волосы.
Острые черты лица.
Совершенно незнакомое лицо.
Виталий Сергеевич поднял руку.
Молодой человек в зеркале сделал то же самое.
Он коснулся собственного лица.
Щёки.
Подбородок.
Лоб.
Всё настоящее.
— Нет...
Раманов отступил на шаг.
В голове начали всплывать обрывки воспоминаний.
Не его.
Чужие.
Имя.
Голоса.
Лица.
Кабинеты.
Залы.
Петербург.
Россия.
И наконец — дата.
Он увидел её так ясно, будто кто-то написал её прямо перед глазами.
1910 год.
Виталий Сергеевич перестал дышать.
— Тысяча девятьсот десятый?..
Он медленно сел на край кровати.
За окном продолжал жить совершенно другой мир.
Мир, который он знал только по книгам.
Мир Российской империи.
И если память его не обманывала, до катастрофы оставалось совсем немного времени.
Раманов закрыл глаза.
Теперь ему предстояло понять самое главное.
Кем он стал?
И почему именно ему дали второй шанс?
Он был членом КПСС, убеждённым коммунистом, человеком, который всю жизнь считал себя верным ленинцем. Он читал труды Ленина, Сталина, Маркса, Энгельса и многих других авторов, изучал историю революции и прекрасно знал, как должна была развиваться история Российской империи.
Для него всё было предельно ясно.
Царизм — пережиток прошлого. Самодержавие — обречённая система. Император — человек, которого история должна была смести.
И вот теперь человек с такими убеждениями обнаружил себя в теле того самого человека, которого он когда-то считал одним из главных символов обречённого строя.
— Мать твою... — вырвалось у него.
Он тут же замолчал.
Голос.
Это был не его голос.
Гораздо моложе. Глубже. Незнакомее.
Он замер, медленно поднял руки и посмотрел на них. Ни привычных возрастных пятен, ни дрожи, ни знакомых ему старческих суставов. Пальцы были молодыми, ухоженными, почти аристократическими.
— Нет... Нет, этого не может быть.
Он провёл ладонью по лицу.
Щёки. Подбородок. Нос. Волосы.
Всё было настоящим.
Слишком настоящим.
Он надеялся, что это сон. Просто какой-то невероятно яркий, кошмарный сон, после которого он сейчас откроет глаза в своей квартире, увидит знакомый потолок, услышит шум холодильника за стеной и поймёт, что всё это ему приснилось.
Он даже ущипнул себя.
Больно.
— Чёрт...
Он ущипнул себя ещё раз, сильнее.
Боль никуда не исчезла.
Наоборот, она окончательно убедила его в том, что происходящее — не сон.
Комната была небольшой и непривычной. Потолок казался слишком высоким, стены покрывали старые обои, а пол состоял из широких деревянных досок, которые от каждого движения тихо поскрипывали. В воздухе ощущался странный запах — смесь дерева, ткани, воска и чего-то ещё, совершенно незнакомого.
Он медленно поднялся с кровати.
Доски под ногами протяжно скрипнули.
За дверью послышались шаги.
Один.
Второй.
Третий.
Он замер.
Кто-то остановился прямо возле двери.
Ручка медленно повернулась.
Дверь приоткрылась.
На пороге появилась женщина в строгом платье. Она была уже немолода, но держалась с такой выправкой, что сразу становилось понятно: перед ним не простая служанка.
Она посмотрела на него и мгновенно опустила взгляд.
— Ваше Императорское Величество, — тихо произнесла она. — Вы уже проснулись?
Мужчина ничего не ответил.
Он просто смотрел на неё.
Слова словно ударили его по голове.
Ваше Императорское Величество.
Нет.
Не может быть.
Он почувствовал, как внутри всё похолодело.
— Повторите...
Женщина удивлённо подняла глаза.
— Ваше Императорское Величество?
Он сделал шаг назад.
Перед глазами на мгновение потемнело.
В памяти вспыхнули десятки страниц из учебников, книг и документов.
Император Николай Александрович Романов.
Николай II.
Последний российский император.
Человек, чьё правление закончилось революцией, отречением и гибелью императорской семьи.
Человек, которого он ещё вчера считал одним из главных виновников всех бед старой России.
Он медленно подошёл к большому зеркалу, стоявшему у стены.
И посмотрел в него.
На него смотрел мужчина лет сорока.
Тёмные волосы, аккуратно подстриженные усы, знакомое лицо, которое он столько раз видел на фотографиях.
На портретах.
В учебниках.
В документальных фильмах.
Он знал это лицо.
Знал слишком хорошо.
— Николай... — прошептал он.
Собственный голос дрогнул.
Он приблизился к зеркалу и почти коснулся его поверхности пальцами.
— Николай Александрович...
Женщина у двери настороженно наблюдала за ним.
— Государь, вам дурно?
Он резко обернулся.
— Какой сегодня день?
— Ваше Величество?
— Дата! — неожиданно громко потребовал он. — Какая сегодня дата?
Женщина растерялась.
— Двадцать шестое ноября, Ваше Величество.
У него перехватило дыхание.
— Год?
Она посмотрела на него ещё более обеспокоенно.
— Тысяча девятьсот десятый.
Несколько секунд он не произносил ни слова.
1910 год.
1910.
Он машинально начал считать.
До войны — несколько лет.
До революции — семь.
До Февральской революции — почти семь лет.
До Октябрьской — тоже.
Но главное было не это.
Он знал историю.
Он знал, какие ошибки совершил этот человек.
Знал о революционном движении, о социалистах, о большевиках, о Государственной думе, о Столыпине, о политической борьбе, о напряжении внутри империи.
Знал и то, чем всё должно было закончиться.
Мужчина медленно сел на край кровати.
Ещё вчера он был обычным человеком.
А сегодня...
Сегодня он был российским императором.
Человеком, которого его собственные убеждения требовали свергнуть.
И впервые за много десятилетий своей жизни он столкнулся с мыслью, от которой стало по-настоящему страшно:
а что, если история ошибалась?
Он поднял голову.
— Оставьте меня.
— Но, Ваше Величество...
— Я сказал — оставьте меня.
Женщина поклонилась и вышла, осторожно прикрыв дверь.
Он остался один.
Несколько минут сидел неподвижно, глядя в пол.
Потом медленно поднялся.
Подошёл к окну.
За стеклом лежал огромный Санкт-Петербург. По улицам двигались экипажи, спешили прохожие, мелькали военные мундиры. Над крышами возвышались купола и шпили.
Город жил.
Империя жила.
И где-то в этом городе находились люди, которые ещё даже не подозревали, что их государь только что получил сознание человека из будущего.
Человека, который знал, чем закончится их эпоха.
Он долго смотрел на улицу.
Затем тихо произнёс:
— Значит, вы всё-таки дали мне второй шанс...
Он помолчал.
— Только зачем?
И впервые в его голове возникла мысль, от которой он сам невольно усмехнулся:
если история должна была свергнуть Николая II, то теперь Николай II знал историю.
Вдруг за дверью снова послышались шаги.
Николай насторожился.
Он уже успел немного прийти в себя, но каждое новое движение за дверью заставляло сердце неприятно ускоряться. Кто бы там ни был, он понятия не имел, как должен вести себя настоящий император. Любая мелочь могла выдать его.
Шаги приблизились.
Раздался лёгкий шорох одежды.
Николай машинально выпрямился и даже поднялся с кровати, стараясь придать лицу максимально спокойное выражение.
Дверь открылась без стука.
На пороге стояла женщина.
Николай замер.
Он узнал её практически сразу.
Даже спустя столько лет он слишком хорошо помнил это лицо по фотографиям, портретам и историческим книгам.
Александра Фёдоровна.
Его жена.
Вернее, жена человека, в чьём теле он теперь находился.
Она быстро вошла в комнату и прикрыла за собой дверь.
— Дорогой, тебе дурно? — обеспокоенно спросила она. — Мне сказали, что тебе стало плохо.
Николай на мгновение растерялся.
Перед ним стояла императрица Российской империи, а обращалась она к нему совершенно по-домашнему.
Он заставил себя улыбнуться.
— Не дурно мне, — ответил он. — Здоров я, дорогая.
Собственный голос прозвучал для него странно. Он слышал его впервые, но уже начинал привыкать к тому, что теперь именно этим голосом ему предстоит говорить.
Александра внимательно посмотрела на него.
Миловидное лицо было немного встревоженным.
— Ты точно хорошо себя чувствуешь?
— Точно.
— А почему тогда слуги сказали, что ты выглядишь растерянным?
Николай на секунду замолчал.
— Просто плохо спал.
— Долго ты проспал, мой милый, — мягко сказала она. — Уже пора собираться. Кавалеры не ждут.
Кавалеры?
Внутри у него всё перевернулось.
Какие ещё, к чёрту, кавалеры?
Он едва не переспросил вслух, но вовремя остановился.
В голове судорожно заработала память.
26 ноября.
1910 год.
Георгиевский праздник.
Георгиевские кавалеры.
Вот оно что.
Он чуть не выдал себя из-за собственной исторической неграмотности.
Александра заметила его замешательство.
— Ты что, забыл, что мы сегодня отмечаем праздник?
Николай быстро собрался.
На лице появилась спокойная улыбка.
— Конечно помню, дорогая.
— Тогда почему смотришь на меня так, словно впервые меня видишь?
На этот раз Николай почувствовал, как по спине прошёл холодок.
Слишком внимательная.
Он сделал шаг к ней и осторожно взял её за руку.
— Наверное, просто ещё не совсем проснулся.
Александра несколько секунд смотрела ему в глаза, после чего выражение её лица смягчилось.
— Ты меня напугал.
— Не хотел.
— Мне сказали, что ты внезапно побледнел, а потом почти потерял сознание.
— Видимо, переутомился.
Он произнёс это настолько спокойно, насколько мог.
Александра кивнула.
— Сегодня будет тяжёлый день. Много людей, церемоний, разговоров. Если действительно плохо себя чувствуешь, всё можно отменить.
Николай едва заметно нахмурился.
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Он понял это и уже мягче добавил:
— Нет, всё хорошо. Я должен быть там.
Александра улыбнулась.
— Вот теперь ты похож на себя.
Николай ничего не ответил.
Она отошла к шкафу и начала проверять приготовленную одежду.
А он смотрел на неё и пытался осмыслить происходящее.
Сегодня Георгиевский праздник.
Перед ним — жена Николая II.
За дверью — слуги.
За окнами — Санкт-Петербург 1910 года.
А через несколько часов ему предстоит выйти к сотням людей в качестве российского императора.
Он медленно подошёл к зеркалу.
Оттуда на него снова посмотрел Николай Александрович Романов.
Император.
Самодержец.
Последний российский монарх — если верить истории, которую он знал.
Только теперь эта история была уже не написанной книгой.
Она стала его жизнью.
А значит, впервые за всё время после пробуждения в его голове возникла по-настоящему опасная мысль:
А если я просто не стану делать того, что делал Николай?
Он посмотрел на своё отражение.
Если я знаю, что произойдёт, значит, у меня есть возможность изменить это.
— Дорогой?
Он обернулся.
— Да?
Александра держала в руках его парадный мундир.
— Иди одеваться. Нас уже ждут.
Николай посмотрел на мундир.
Затем на неё.
И впервые за всё утро усмехнулся.
— Хорошо.
Он взял одежду из её рук.
Александра ещё несколько секунд смотрела на него, словно пыталась понять, действительно ли перед ней тот самый человек, с которым она прожила столько лет, или же болезнь всё-таки оказалась серьёзнее, чем ей сказали.
Николай выдержал её взгляд, хотя внутри него всё ещё бушевал настоящий хаос.
Он знал эту женщину.
Вернее, он знал её историю.
Александра Фёдоровна — внучка английской королевы Виктории, бывшая принцесса Гессенская, жена российского императора, мать пятерых детей. В его прежней жизни она была для него прежде всего исторической фигурой, одним из персонажей огромной трагедии, которую он когда-то изучал по книгам.
Теперь она стояла перед ним в нескольких шагах.
Живая.
Молодая.
Настоящая.
И смотрела на него с такой тревогой, какую невозможно было сыграть.
— Ты точно хорошо себя чувствуешь? — повторила она уже тише.
— Да, — ответил Николай. — Просто голова немного тяжёлая.
— Может быть, не стоит сегодня никуда ехать?
Он едва заметно усмехнулся.
— Ты предлагаешь мне пропустить Георгиевский праздник?
— Я предлагаю тебе не геройствовать, — спокойно ответила Александра. — Ты иногда забываешь, что твоё здоровье тоже имеет значение.
Николай посмотрел на неё внимательнее.
Вот она — та самая Александра Фёдоровна, о которой он столько читал. Не холодная императрица с карикатур и не фигура из советского учебника, а женщина, которая сейчас действительно переживала за мужа.
И в этот момент в его голове впервые возникло неприятное ощущение.
Он слишком долго смотрел на этих людей как на исторические фигуры.
Теперь же перед ним были люди.
Живые.
Со своими страхами, привычками, характерами, слабостями.
— Я в порядке, — сказал он наконец. — Честно.
— Хорошо.
Александра подошла ближе и поправила ворот его рубашки.
— Тогда одевайся. Нас уже ждут.
Николай кивнул.
Когда дверь за ней закрылась, он ещё некоторое время стоял неподвижно.
Потом посмотрел на приготовленный мундир.
На тёмную ткань, золотое шитьё, ордена и знаки отличия.
Всё это принадлежало человеку, в теле которого он оказался.
Он медленно взял мундир.
— Ну что же, Николай Александрович, — тихо произнёс он самому себе. — Пойдём знакомиться с твоей империей.
Через несколько минут дверь снова открылась.
На этот раз вошёл камердинер.
Николай позволил ему помочь с одеждой, стараясь как можно меньше говорить. К счастью, слуга не задавал лишних вопросов, а сам Николай постепенно начинал понимать простую вещь: человеку, который находится на вершине государственной системы, вовсе не обязательно знать каждую мелочь. Он мог просто распоряжаться.
И это было даже удобно.
— Государь, — осторожно произнёс камердинер, поправляя воротник. — Машина подана.
Николай едва не переспросил.
Машина.
Значит, автомобили уже здесь.
Конечно, он это знал. 1910 год — далеко не каменный век. В столице уже существовали автомобили, телефоны, электричество, трамваи.
Но одно дело читать об этом в книге.
И совсем другое — понимать, что через несколько минут он сам выйдет из здания и сядет в автомобиль начала XX века.
— Хорошо, — ответил он.
Он посмотрел на себя в зеркало.
Человек напротив выглядел спокойно.
Даже слишком спокойно.
Но внутри Николай ощущал себя человеком, которого бросили в ледяную воду.
Он прекрасно понимал, что сейчас происходит.
Он не просто попал в прошлое.
Он занял место человека, от решений которого зависела судьба огромной страны.
И самое страшное заключалось в том, что у него не было возможности просто сказать: «Я не готов».
Император не мог быть не готов.
Зимний дворец встретил их совсем иначе, чем Николай ожидал.
Он видел его на фотографиях.
Но фотографии не передавали масштаба.
Высокие потолки, огромные залы, мрамор, золото, колонны, парадные лестницы, гул голосов. Повсюду военные, чиновники, придворные, офицеры.
Николай шёл рядом с Александрой и старался не смотреть по сторонам слишком открыто.
Каждое лицо казалось ему знакомым.
Хотя большинство он видел только на портретах.
Где-то здесь были люди, которых он знал по истории Российской империи.
Люди, которые в его прежней жизни давно превратились в фамилии на страницах книг.
А теперь эти фамилии имели лица.
— Ваше Величество.
К нему подошёл мужчина лет пятидесяти с густыми усами.
Николай узнал его не сразу.
Но память подсказала.
Великий князь Михаил Николаевич.
Нет.
Не он.
Он был уже старше.
Николай быстро перебрал в памяти фотографии.
— Государь, — произнёс мужчина, — рад видеть вас в добром здравии.
Николай кивнул.
— Благодарю.
Тот посмотрел на него немного внимательнее.
— Вы сегодня необычно молчаливы.
— Утром чувствовал себя неважно.
— Надеюсь, ничего серьёзного?
— Уже прошло.
Мужчина удовлетворённо кивнул.
— Это главное.
Он отошёл.
Николай выдохнул.
Александра заметила это.
— Ты нервничаешь?
— Немного.
— Почему?
Он посмотрел на неё.
— Сегодня здесь будет слишком много людей.
— Ты же знаешь большинство из них много лет.
Николай едва заметно улыбнулся.
— Именно поэтому.
Александра ничего не ответила.
Вскоре началась церемония.
Николай оказался там, где история сохранила его в многочисленных фотографиях и описаниях: среди Георгиевских кавалеров, офицеров, ветеранов и военных чинов.
Всё происходило с почти математической точностью.
Люди становились на свои места.
Знамёна и штандарты.
Военная форма.
Орденские ленты.
Гул сотен голосов.
И вдруг Николай почувствовал совершенно неожиданное.
Гордость.
Не за себя.
За этих людей.
Он смотрел на старых солдат и офицеров и видел лица людей, которые когда-то действительно воевали.
Для него это были страницы истории.
Для них — кровь, грязь, холод, смерть товарищей и годы службы.
Один из старых офицеров прошёл мимо него, и Николай заметил на его груди Георгиевский крест.
Он невольно задержал взгляд.
Старик поймал его взгляд и выпрямился ещё сильнее.
Николай кивнул ему.
Тот ответил поклоном.
Ощущения.
Он знал, как описывали царскую армию большевики.
Знал, как её описывали дореволюционные авторы.
Но сейчас перед ним стоял конкретный человек.
Не «царский офицер».
Не «представитель эксплуататорского класса».
Просто человек.
С именем.
С возрастом.
С прожитой жизнью.
Церемония продолжалась.
Николай старался следовать привычным движениям, которые подсказывало тело.
И это было страннее всего.
Иногда руки сами знали, что делать.
Голова помнила какие-то детали, которых он никогда не учил.
Он вдруг понимал, кому следует поклониться, кому кивнуть, когда повернуться.
Тело Николая II словно само продолжало жить своей прежней жизнью, а внутри него находился совершенно другой человек.
После церемонии Николай оказался в компании нескольких высших сановников.
Он сразу заметил человека, которого невозможно было перепутать.
Высокий, худощавый, с характерным лицом и тяжёлым, внимательным взглядом.
Пётр Аркадьевич Столыпин.
Николай остановился буквально на мгновение.
Перед ним стоял человек, о котором он читал десятки страниц.
Глава правительства.
Министр внутренних дел.
Человек, связанный с аграрной реформой.
Человек, которого история называла по-разному.
Для советской школы — реакционер и душитель революции.
Для многих других — государственный деятель, пытавшийся провести преобразования в крайне сложных условиях.
Николай никогда не относился к нему однозначно.
Но теперь мог поговорить лично.
Столыпин подошёл.
— Ваше Императорское Величество.
— Пётр Аркадьевич.
Николай произнёс имя спокойно.
Столыпин слегка улыбнулся.
— Рад видеть, что ваше утреннее недомогание прошло.
Николай насторожился.
— Уже лучше.
— Сегодня у вас ещё будет достаточно дел.
— Насколько я понимаю, праздник не единственное, что мы должны обсудить?
Столыпин посмотрел на него внимательно.
— Я позволю себе предположить, что вы хотите вернуться к делам правительства?
Николай на секунду задумался.
Это был момент, когда можно было либо промолчать, либо проверить человека.
— Да.
— Сегодня?
— Сегодня.
Столыпин слегка поднял брови.
— После такого количества церемоний?
— Государство не прекращает работу из-за праздника.
Столыпин посмотрел на него ещё внимательнее.
— Верно.
Николай заметил, что премьер-министр что-то уловил.
Но что именно?
— Что у нас сейчас самое важное? — спросил Николай.
Столыпин не ответил сразу.
— Вы спрашиваете о делах, которые были подготовлены к докладу?
— О делах государства.
— Это вопрос несколько шире.
— Тогда ответьте шире.
Столыпин немного помолчал.
— Землеустройство. Крестьянский вопрос. Законодательство о западных губерниях. Государственная Дума. Финансы. Армия. Флот. И, разумеется, внешняя политика.
Николай кивнул.
В голове мгновенно начали выстраиваться связи.
Аграрная проблема.
Финансы.
Армия.
Промышленность.
Дальний Восток.
Германия.
Франция.
Балканы.
И где-то далеко впереди — война, революция и крах.
— Пётр Аркадьевич.
— Да, Ваше Величество?
— Скажите мне честно.
Столыпин слегка наклонил голову.
— Постараюсь.
— Насколько прочна сейчас Россия?
Премьер-министр не ответил сразу.
Он посмотрел куда-то в сторону, где продолжалась церемония.
— Смотря что понимать под прочностью.
— Государство.
— Государство существует.
— Это не ответ.
Столыпин впервые посмотрел ему прямо в глаза.
— Хорошо. Тогда отвечу иначе. Россия сильнее, чем была несколько лет назад. Но слабее, чем должна быть.
Николай почувствовал интерес.
— Почему?
— Потому что мы одновременно пытаемся удержать старое и построить новое. А это всегда требует осторожности. Крестьянство меняется. Промышленность растёт. Общество становится образованнее. Государственная Дума уже существует. Политические партии никуда не исчезли. И при этом государственная машина всё ещё устроена так, будто империя может жить по правилам тридцатилетней давности.
Николай внимательно слушал.
Он не ожидал услышать подобное.
— А вы считаете, что её нужно перестраивать?
Столыпин усмехнулся.
— Если бы я не считал, я бы не занимал своё место.
— И насколько далеко вы готовы зайти?
На этот раз пауза была дольше.
— Настолько далеко, насколько позволит государственная власть, не разрушив саму себя.
Николай запомнил эту фразу.
Очень хорошо запомнил.
Столыпин тем временем продолжил:
— Ваша власть, государь, не безгранична в том смысле, в каком иногда думают ваши противники и ваши сторонники. Вы можете приказать многое. Но если приказ противоречит возможностям государства, он останется бумагой.
Николай едва заметно улыбнулся.
— Значит, вы считаете, что власть должна знать свои пределы?
— Я считаю, что власть должна знать возможности.
Эти слова ему понравились.
Очень сильно.
Позже, когда церемониальная часть завершилась, Николай оказался в одном из помещений Зимнего дворца.
На столе лежали бумаги.
Он смотрел на них и чувствовал, как постепенно исчезает первоначальный шок.
На его месте появлялось другое чувство.
Любопытство.
Он ведь всегда интересовался историей.
Но теперь у него была возможность увидеть её изнутри.
Не через учебник.
Не через мемуары.
Не через воспоминания победителей.
А непосредственно.
Он взял первый документ.
Прочитал.
Второй.
Третий.
И постепенно начал понимать, насколько огромным было государство, которым он теперь должен был управлять.
Документы шли один за другим.
Финансы.
Железные дороги.
Армия.
Промышленность.
Земельный вопрос.
Государственный бюджет.
И за каждой цифрой стояли миллионы людей.
Он откинулся в кресле.
— Невероятно...
За дверью послышался голос:
— Ваше Величество?
— Войдите.
Дверь открылась.
Столыпин появился снова.
— Вы хотели меня видеть?
— Да.
Николай указал на бумаги.
— Я хочу получить полный обзор состояния империи.
— В каком смысле?
— В прямом. Железные дороги. Производство. Государственные расходы. Доходы. Военные округа. Арсеналы. Флот. Уголь. Металл. Нефть. Машиностроение. Всё.
Столыпин несколько секунд молчал.
— Это займёт время.
— Пусть займёт.
— Зачем вам настолько подробный обзор?
Николай посмотрел на него.
И понял, что сейчас нельзя говорить правду.
Нельзя сказать:
Я человек из будущего.
Нельзя сказать:
Я знаю, что через несколько лет начнётся мировая война.
Нельзя сказать:
Я знаю, что ваша семья погибнет.
Нельзя сказать:
Я знаю, что империя рухнет.
Поэтому он ответил:
— Потому что я хочу знать государство, которым управляю.
Столыпин внимательно посмотрел на него.
— Это разумное желание.
— И ещё одно.
— Слушаю.
— Подготовьте мне сведения не только о том, что работает хорошо.
Столыпин чуть нахмурился.
— А о том, что работает плохо?
— Нет.
Николай покачал головой.
— О том, что мы думаем, будто работает хорошо.
Столыпин неожиданно улыбнулся.
— Это уже гораздо сложнее.
— Именно поэтому я и хочу это знать.
Премьер-министр задумался.
— Я подготовлю.
— Не поручайте это одному министерству.
— Почему?
— Потому что каждое министерство будет защищать собственные цифры.
Столыпин медленно кивнул.
— Вы предлагаете независимую проверку?
— Я предлагаю посмотреть на страну глазами самой страны, а не отдельных ведомств.
Несколько секунд мужчины молчали.
Наконец Столыпин сказал:
— Хорошо.
Он повернулся к двери, но Николай остановил его.
— Пётр Аркадьевич.
— Да?
— И никому пока не говорите, зачем мне это понадобилось.
Столыпин посмотрел на него.
— Разумеется.
Дверь закрылась.
Николай снова остался один.
Глава 2
Как непривычно это тело.
Эта мысль возникла у Николая совершенно неожиданно, когда он сидел за длинным столом и машинально перебирал вилкой еду на тарелке. Тело старика, каким бы привычным оно ни стало за последние десятилетия, теперь казалось ему чем-то далёким, почти чужим. Оно было его до самого последнего мгновения жизни, но теперь он вдруг понял, насколько сильно привык к нему лишь потому, что другого у него никогда не было.
А это тело было совсем иным.
Молодым.
Сильным.
Здоровым.
Каждое движение давалось легко, дыхание не сбивалось, руки не дрожали, суставы не напоминали о себе после нескольких часов неподвижности. Даже сидеть было непривычно удобно. Казалось, организм сам выполнял большую часть работы, не требуя от сознания никаких усилий.
Тело старика мне, пожалуй, подходило гораздо больше.
Николай едва заметно усмехнулся собственной мысли.
Странно.
Ещё несколько дней назад он был Виталием Сергеевичем Рамановым — человеком, который привык к старому кожаному креслу, к чашке остывшего чая на рабочем столе, к гудению завода за окном и к тому, что каждое утро начиналось примерно одинаково.
Теперь же перед ним стояла совершенно другая жизнь.
Он поднял взгляд.
За столом сидела его семья.
По крайней мере, семья человека, которым он теперь стал.
Напротив него находилась Александра Фёдоровна. Спокойная, собранная, красивая женщина с внимательным взглядом. Рядом сидели дети. Великие княжны тихо разговаривали между собой, иногда переглядываясь, а наследник то и дело поглядывал на отца, словно пытался понять, почему тот сегодня необычно молчалив.
За окном медленно угасал день.
Свет ложился на окна длинными золотистыми полосами, отражался в серебряной посуде и стекле бокалов. Где-то неподалёку бесшумно двигались слуги, стараясь не вмешиваться в семейную беседу.
Всё выглядело настолько естественно, что Николай на несколько секунд забыл, кем был ещё совсем недавно.
Он просто сидел.
Смотрел на людей.
И пытался привыкнуть к мысли, что теперь это его жизнь.
Жена.
Дети.
Императорский двор.
Страна.
Огромная империя, которую он должен был возглавлять.
Николай опустил взгляд на тарелку.
На ней лежал небольшой кусок перепёлки.
Он отрезал его ножом, подцепил вилкой и отправил в рот.
Вкус оказался действительно хорош.
Очень хорош.
Но почему-то первой мыслью было совсем другое.
Я уже скучаю по гречке.
Он едва не рассмеялся.
Каким же идиотом он выглядел бы со стороны, если бы кто-нибудь мог прочитать его мысли.
Человек, который буквально вчера умер в кабинете собственного завода, сегодня сидел за императорским столом, ел перепёлку и скучал по гречневой каше.
Вот тебе и второй шанс.
Николай медленно пережевал мясо.
Память постепенно подсказывала ему всё больше.
Он уже не воспринимал воспоминания Николая как отдельные картинки. Они словно растворялись в его собственном сознании. Иногда он вспоминал какую-то мелочь и только через секунду понимал, что никогда в жизни прежде этого не знал.
Имя слуги.
Расположение комнаты.
Какой документ лежит в определённом шкафу.
Как зовут одного из офицеров.
Какая дорога быстрее ведёт из одного здания в другое.
Это пугало.
Поначалу он отчаянно пытался разделять себя и Николая Александровича.
Я — Виталий.
Он — Николай.
Но граница становилась всё тоньше.
Память чужого человека проникала в его сознание, а вместе с ней приходили привычки, эмоции и даже какие-то совершенно незначительные предпочтения.
И постепенно Николай начал понимать, что сопротивляться этому бесполезно.
Если он действительно собирался выжить в этом мире, ему придётся принять личность человека, в теле которого оказался.
Не изображать Николая.
Стать им настолько, насколько это будет необходимо.
Он медленно поднял глаза.
Александра заметила, что он перестал есть.
— Что-то не так?
Николай на мгновение замер.
Вот оно.
Самый простой вопрос мог стать первым камнем, о который он споткнётся.
Он заставил себя улыбнуться.
— Всё так.
Голос прозвучал спокойно.
Надеялся, что достаточно спокойно.
Александра ещё несколько секунд смотрела на него, будто пыталась найти в его лице что-то необычное.
Николай не отвёл взгляда.
Главное — не переиграть.
Слишком бодрый — подозрительно.
Слишком холодный — тоже.
Слишком молчаливый — уже заметили.
Значит, лучше всего оставаться самим собой.
Ирония заключалась в том, что он уже не знал, кто именно из них теперь был «самим собой».
Николай снова взял вилку.
— Просто задумался.
— О чём?
— О делах.
Александра слегка улыбнулась.
— Даже за ужином?
— Особенно за ужином.
Она покачала головой.
— Ты неисправим.
Николай усмехнулся.
Вот это ему уже нравилось.
Необходимо было запоминать не только события, но и отношения между людьми. Он не мог каждую минуту спрашивать: «А что бы сделал настоящий Николай?»
Так он обязательно выдаст себя.
Нужно было действовать естественно.
А для этого требовалось узнать о новом себе как можно больше.
Он продолжил есть.
Николай медленно поднял взгляд.
— Мой дорогой, может, нам действительно отправиться в Крым? — предложила Александра. — На отдых. Говорят, в этом году там просто замечательно.
— Лазурный берег, — протянула Ольга.
Николай посмотрел на дочь.
Красивая.
Живая.
Совсем не похожая на ту историческую фигуру, которую он привык видеть на старых фотографиях.
Он вдруг почувствовал странный укол внутри.
Эти дети не знали, что произойдёт.
Для них будущее ещё не существовало.
Для него — существовало.
Он знал слишком много.
Знал, что война превратит мир в совершенно другую реальность.
Знал, что начнутся огромные потрясения.
Знал, что политическая система рухнет.
Знал, что императорская семья окажется в центре катастрофы.
И самое страшное — он знал, что эти дети могут погибнуть.
Все.
Николай медленно поставил вилку.
Нет.
Пока нет.
Он не собирался позволять истории идти по привычной дороге.
Но для этого сначала необходимо было убрать семью подальше от будущего политического хаоса.
Крым.
Отличная мысль.
Пусть семья будет там.
Пока взрослые дяди будут решать судьбу империи.
Он едва заметно усмехнулся.
— Конечно, можно.
Он взял следующий кусочек перепёлки.
— Я распоряжусь, чтобы подготовили царский поезд.
Один из слуг, который до этого практически сливался со стеной, тут же подошёл.
— Да, Ваше Императорское Величество?
Николай посмотрел на него.
Внутри снова мелькнула странная мысль.
Хорошо быть царём.
Он едва не улыбнулся.
— Передай, чтобы к завтрашнему дню подготовили царский поезд.
Слуга поклонился.
— Будет исполнено, Ваше Величество.
— И обратись к Ивановичу Спиридовичу (начальник императорской дворцовой охраны.). Пусть лично проследит за подготовкой.
— Да, государь.
Слуга удалился.
Николай проводил его взглядом.
Работает.
Одно слово — и человек идёт выполнять распоряжение.
Никаких совещаний.
Никаких заявок.
Никаких согласований с десятком начальников.
Он даже вспомнил свой старый завод и невольно хмыкнул.
Там, чтобы заменить какую-нибудь трубу, требовалось собрать столько подписей, что иногда казалось, будто предприятие управляется не директором, а канцелярией.
Здесь всё было иначе.
Хотя он прекрасно понимал: власть императора вовсе не означала абсолютной свободы.
Наоборот.
Чем выше человек находился, тем больше людей зависело от каждого его слова.
И если он сейчас начнёт отдавать глупые распоряжения, вся эта огромная машина очень быстро покажет ему цену некомпетентности.
Наконец ужин закончился.
Николай поднялся из-за стола.
Александра тоже встала.
Дети начали расходиться.
Он некоторое время смотрел им вслед.
В голове постепенно складывался план.
Первое — понять, какой сейчас точно момент.
Второе — узнать состояние государства.
Третье — определить, какие события можно изменить немедленно.
И четвёртое...
Не умереть.
Пожалуй, последнее стоило поставить на первое место.
Кабинет Николая оказался именно таким, каким он его представлял.
Большой.
Высокий.
Тяжёлые шторы.
Письменный стол.
Кресло.
Книжные шкафы.
Картины.
На стенах — портреты.
Он вошёл и остановился посреди комнаты.
Здесь история словно смотрела на него со всех сторон.
Каждая вещь напоминала: ты не дома.
Ты в чужом времени.
И ты теперь не тот человек, которым был вчера.
Николай подошёл к столу.
Сел.
Открыл первый ящик.
Бумаги.
Второй.
Снова бумаги.
Третий.
Папки.
Он достал одну.
Открыл.
Прочитал несколько строк.
Ничего.
Другой документ.
Ещё один.
Отчёт.
Запрос.
Доклад.
Письмо.
Цифры.
Снова цифры.
Николай откинулся в кресле.
— Бумаги, бумаги и ещё бумаги...
Он сказал это вслух.
И неожиданно вспомнил свой старый кабинет.
Там всё было точно так же.
Тридцать лет.
Тридцать лет среди бумаг.
И вот он снова здесь.
Только теперь от этих бумаг зависела не работа завода.
От них зависела судьба государства.
Он взял очередную папку.
Начал читать внимательнее.
Промышленность.
Государственные расходы.
Железные дороги.
Военные заказы.
Крестьянское хозяйство.
Экспорт.
Импорт.
Налоги.
Николай нахмурился.
Он ожидал увидеть хаос.
Но хаоса не было.
По крайней мере, на первый взгляд.
Империя представляла собой огромный организм, который продолжал расти, работать и развиваться.
Это противоречило многим его прежним представлениям.
Виталий Сергеевич, каким он был раньше, привык смотреть на историю через призму советских учебников, а затем через более современные исследования.
Он прекрасно понимал, что история никогда не бывает чёрно-белой.
Но одно дело — понимать это.
И совершенно другое — сидеть за столом главы государства и видеть цифры своими глазами.
Николай перелистнул страницу.
Промышленное производство.
Рост.
Железнодорожное строительство.
Рост.
Добыча угля.
Рост.
Производство стали.
Рост.
Он замер.
— Интересно...
Конечно, это ещё ничего не означало.
Рост экономики не гарантировал политической стабильности.
Сильная промышленность не отменяла социальных проблем.
Армия могла быть многочисленной, но при этом иметь проблемы со снабжением.
А государство могло выглядеть могущественным снаружи и постепенно разрушаться изнутри.
Но теперь у него было главное.
Возможность увидеть всё это самому.
Он открыл следующий документ.
И начал читать.
Время прошло незаметно.
Сначала он просто просматривал бумаги.
Потом начал делать пометки.
Потом стал раскладывать документы по группам.
Экономика.
Армия.
Флот.
Финансы.
Сельское хозяйство.
Образование.
Промышленность.
Транспорт.
Внешняя политика.
Он быстро понял, что один человек не способен охватить всё.
Даже если этот человек — император.
Нужно было создать систему.
Николай задумался.
В прежней жизни он управлял заводом.
И знал одну простую вещь.
Хороший руководитель не обязан уметь делать всё сам.
Он обязан знать, кто способен сделать это лучше него.
Вот с этого и начнём.
Он потянулся к колокольчику.
Позвонил.
Через несколько секунд вошёл слуга.
— Ваше Величество?
— Позови Петра Аркадьевича Столыпина.
Слуга слегка удивился.
— Немедленно, государь.
Он вышел.
Николай снова посмотрел на бумаги.
Теперь ему предстояло встретиться с человеком, который, согласно известной ему истории, был одним из самых важных политических деятелей этого периода.
Столыпин.
Он знал о нём многое.
Но книги были книгами.
Теперь можно было поговорить лично.
Пётр Аркадьевич появился примерно через двадцать минут.
Высокий.
Собранный.
Спокойный.
Он вошёл без суеты, поклонился и остановился перед столом.
— Вы желали меня видеть, Ваше Императорское Величество?
Николай поднял глаза.
Несколько секунд просто смотрел.
Столыпин заметил это.
— Государь?
— Садитесь.
Столыпин сел.
Николай положил перед собой одну из папок.
— Мне нужен полный обзор состояния империи.
Брови Столыпина едва заметно поднялись.
— В каком смысле?
— Во всех.
— Это довольно широкий запрос.
— Именно поэтому я его и делаю.
Столыпин слегка улыбнулся.
— Тогда уточните, что вас интересует в первую очередь.
Николай задумался.
— Финансы. Железные дороги. Промышленность. Армия. Флот. Состояние вооружения. Производство стали. Уголь. Нефть. Машиностроение. Сельское хозяйство. Земельный вопрос. Образование. Население. Государственный долг. Внешняя торговля.
Он остановился.
— И политическая обстановка.
Столыпин внимательно посмотрел на него.
— Всё сразу?
— Да.
— Это займёт время.
— Пусть.
— Для такого обзора понадобится привлечь несколько министерств.
— Привлекайте.
— И потребуется время на проверку данных.
— Обязательно проверяйте.
Столыпин немного помолчал.
— Государь, могу я спросить, чем вызван такой интерес?
Николай посмотрел ему прямо в глаза.
— Я хочу знать государство, которым управляю.
Премьер-министр не ответил.
Он смотрел на Николая несколько секунд, словно пытался понять, что именно изменилось.
— Вы давно не спрашивали меня о таких вещах.
Николай внутренне напрягся.
— Возможно, пришло время спросить.
Столыпин медленно кивнул.
— Возможно.
Николай откинулся на спинку кресла.
— И ещё.
— Слушаю.
— Мне нужны не только официальные данные.
— Что вы имеете в виду?
— Я хочу знать, что происходит на местах.
Столыпин нахмурился.
— Это сложнее.
— Именно.
— Ведомства предоставляют отчёты.
— Я знаю.
— Тогда зачем вам ещё?
Николай посмотрел на него.
— Потому что чиновник может написать, что в губернии всё спокойно. А крестьянин в той же губернии может думать совершенно иначе.
Столыпин несколько секунд молчал.
На его лице появилось выражение заинтересованности.
— Вы хотите независимую проверку?
— Я хочу реальную картину.
— Это возможно организовать.
— Организуйте.
— Через губернаторов?
— Нет.
Столыпин чуть приподнял бровь.
— Тогда через кого?
— Независимых людей.
— Каких?
Николай задумался.
— Экономистов. Инженеров. Военных специалистов. Людей, которые умеют считать и не боятся писать неприятную правду.
Столыпин усмехнулся.
— Таких людей всегда немного.
— Значит, найдите немного.
Премьер-министр тихо рассмеялся.
— Вы сегодня необычны, государь.
Николай замер.
— В каком смысле?
— Слишком много вопросов.
— Разве это плохо?
— Нет.
Столыпин немного помолчал.
— Скорее наоборот.
Николай почувствовал облегчение.
— Тогда подготовьте.
— Будет исполнено.
Столыпин поднялся.
Но Николай остановил его.
— Пётр Аркадьевич.
— Да?
— Скажите мне честно.
— Постараюсь.
— Насколько прочна сейчас Россия?
Столыпин задумался.
Ответил не сразу.
— Смотря что понимать под прочностью.
— Государство.
— Государство существует.
— Это я вижу.
— Тогда что именно вы хотите узнать?
— Насколько оно способно пережить серьёзный кризис.
Столыпин внимательно посмотрел на него.
— Вот это уже другой вопрос.
— Поэтому я его и задал.
Премьер-министр медленно прошёлся взглядом по кабинету.
— Россия сейчас сильнее, чем несколько лет назад.
Николай молча слушал.
— Экономика развивается. Промышленность растёт. Железнодорожная сеть расширяется. Государственные финансы после трудных лет постепенно стабилизируются. Крестьянская реформа идёт, хотя и встречает сопротивление. Армия восстанавливается.
— Но?
Столыпин посмотрел на него.
— Но страна огромна.
— Это не недостаток.
— Нет. Но огромная страна требует огромной системы управления. А система управления у нас не всегда успевает за изменениями.
Николай кивнул.
— Продолжайте.
— Общество меняется быстрее, чем привыкли думать некоторые чиновники. Растёт количество образованных людей. Развиваются города. Рабочий класс становится многочисленнее. Политические движения не исчезли. Дума существует. Пресса становится всё влиятельнее.
— А власть?
— Власть пытается удержать равновесие.
— Между чем и чем?
Столыпин чуть усмехнулся.
— Между прошлым и будущим.
Эти слова заставили Николая замолчать.
Он прекрасно понимал их значение.
Потому что сам оказался ровно между двумя мирами.
Между прошлым и будущим.
В одном он был старым инженером, директором завода, человеком двадцать первого века.
В другом — императором начала двадцатого.
Столыпин продолжил:
— Нельзя бесконечно удерживать страну в неизменном состоянии. Но нельзя и разрушать старое быстрее, чем успевает появляться новое.
Николай посмотрел на него.
— Значит, вы считаете, что реформы необходимы?
— Я считаю, что государство обязано развиваться.
— А если общество требует большего, чем готова дать власть?
— Тогда возникает конфликт.
— И чем он заканчивается?
Столыпин тяжело вздохнул.
— По-разному.
Николай отвёл взгляд.
Он знал, чем закончится именно этот.
Революцией.
Войной.
Гибелью.
Он посмотрел на человека напротив.
Ты умрёшь.
Эта мысль пришла совершенно неожиданно.
Он знал дату.
Знал обстоятельства.
Знал, что Столыпина застрелят в Киеве.
Знал, что это произойдёт через год.
Через год этот человек будет мёртв.
А сейчас он сидел перед ним.
Живой.
Спокойный.
Уверенный.
Николай почувствовал неприятный холод.
Я могу это изменить.
Он впервые по-настоящему понял масштаб своей возможности.
История больше не была неизбежной.
Если он знает будущее, значит, любое известное ему событие можно попытаться изменить.
Но тут же возник другой вопрос.
А если изменение одного события породит другое?
Он слишком хорошо знал историю, чтобы считать её цепочкой отдельных эпизодов.
Убери одно звено — изменится всё.
Спаси Столыпина — возможно, изменится политика.
Изменится политика — изменится Дума.
Изменится Дума — изменится отношение общества.
А значит, изменится и всё остальное.
Это было опасно.
Но сидеть сложа руки было ещё опаснее.
— Пётр Аркадьевич.
— Да?
— Я хочу, чтобы вы продолжили реформы.
Столыпин внимательно посмотрел на него.
— При вашей поддержке?
— При моей поддержке.
— Это серьёзное решение.
— Именно.
— Некоторые будут против.
— Пусть.
— В Государственной думе?
— Пусть спорят.
— В дворянских кругах?
— Пусть спорят и там.
Столыпин впервые улыбнулся по-настоящему.
— Тогда я вас понял.
— И ещё.
— Что?
— Я хочу знать обо всех случаях саботажа.
Столыпин слегка нахмурился.
— Саботажа?
— Любого. В министерствах. В армии. На железных дорогах. В промышленности. В администрации.
— Вы подозреваете заговор?
— Я подозреваю человеческую природу.
Столыпин задумался.
— Хороший ответ.
— Я не хочу чисток.
— А что хотите?
— Работу.
Премьер-министр медленно кивнул.
— Тогда мы понимаем друг друга.
Когда Столыпин ушёл, Николай ещё долго сидел в кресле.
В кабинете было тихо.
Он посмотрел на часы.
Время шло.
А вместе с ним приближалось будущее, которое он уже знал.
Он взял лист бумаги.
Написал несколько слов.
Армия.
Под ним:
Флот.
Потом:
Промышленность.
Железные дороги.
Сельское хозяйство.
Финансы.
Образование.
Медицина.
Демография.
Он остановился.
Потом написал:
Политическая система.
Николай посмотрел на список.
Это был не план.
Пока ещё нет.
Это была карта.
Карта государства, которое ему предстояло изменить.
Он откинулся назад.
И тут в дверь тихо постучали.
— Войдите.
Дверь открылась.
На пороге стояла Александра.
— Ты ещё работаешь?
Николай посмотрел на неё.
— Да.
Она вошла.
— Уже поздно.
— Я знаю.
Александра подошла ближе.
— Ты сегодня совсем другой.
Николай напрягся.
— В каком смысле?
Она села напротив.
— Не знаю.
Пауза.
— Словно ты вдруг решил всё изменить.
Николай замер.
Несколько секунд он смотрел на неё.
Потом усмехнулся.
— Может быть, я просто устал ничего не менять.
Александра задумалась.
— Ты ведь понимаешь, что тебе не нужно делать всё сразу?
— Понимаю.
— Тогда почему не отдыхаешь?
Он посмотрел на неё.
— Потому что завтра будет новый день.
— И?
— И я не знаю, сколько у меня времени.
Александра нахмурилась.
— Ты говоришь странные вещи.
Николай улыбнулся.
— Сегодня вообще странный день.
Она тихо рассмеялась.
— С этим трудно спорить.
Несколько секунд они молчали.
Потом Александра спросила:
— Ты действительно хочешь отправить нас в Крым?
Николай кивнул.
— Да.
— Почему?
Он задумался.
Правду сказать было невозможно.
Потому что в его голове уже существовали картины будущего.
Война.
Революция.
Петроград.
Толпы.
Выстрелы.
Беспорядки.
Александра.
Дети.
Ипатьевский дом.
Нет.
Он не допустит этого.
Но пока он мог сказать лишь:
— Хочу, чтобы вы были в безопасности.
Александра посмотрела на него внимательно.
— От чего?
Николай не ответил.
Потому что не знал, как объяснить.
От истории.
От будущего.
От самого себя.
В конце концов он произнёс:
— Просто хочу немного спокойствия для семьи.
Она взяла его руку.
— Мы рядом с тобой.
Николай посмотрел на её пальцы.
И вдруг почувствовал, насколько тяжёлым стал этот разговор.
Виталий Сергеевич никогда не имел семьи такого масштаба.
У него были знакомые, коллеги, люди, которых он уважал.
Но сейчас перед ним сидела женщина, которая доверяла ему жизнь.
И дети, которые верили, что отец способен защитить их.
Он сжал её руку.
— Я постараюсь.
Александра улыбнулась.
— Этого достаточно.
Она встала.
— Иди спать.
— Ещё немного.
— Николай.
Он посмотрел на неё.
— Да?
— Не забывай, что ты не машина.
Он невольно усмехнулся.
Вот этого мне как раз и не хватало.
— Хорошо.
Она вышла.
Николай снова остался один.
Но теперь тишина казалась другой.
Не пустой.
Тяжёлой.
Он подошёл к окну.
Санкт-Петербург спал.
Где-то далеко горели фонари.
По улицам проезжали редкие экипажи.
Город жил своей жизнью.
Люди спали, не подозревая, что в одном из дворцовых кабинетов человек из будущего смотрит на их город и пытается решить, как спасти страну, которая ещё даже не знала, что ей потребуется спасение.
Николай положил ладони на подоконник.
— Значит, у меня есть время.
Он произнёс это почти шёпотом.
Потом поправил себя:
— Нет.
У него было не просто время.
У него было преимущество.
Он знал будущее.
И теперь вопрос заключался лишь в том, насколько далеко он готов зайти, чтобы его изменить.
Следующее утро началось с неожиданного события.
Николая разбудил стук в дверь.
Он открыл глаза.
Несколько секунд не понимал, где находится.
Потом увидел высокий потолок, тяжёлые занавески и вспомнил всё.
Империя.
1910 год.
Николай II.
Он медленно сел.
— Ваше Величество?
— Войдите.
В комнату вошёл камердинер.
— Государь, вам передали срочную записку.
Николай протянул руку.
— От кого?
— От Петра Аркадьевича.
Он быстро развернул бумагу.
Несколько строк.
Столыпин сообщал, что некоторые документы будут готовы уже сегодня.
Но была ещё одна фраза.
«Кроме того, считаю необходимым лично обсудить с вами вопрос безопасности.»
Николай перечитал её дважды.
Безопасность.
Интересно.
Он поднялся с кровати.
— Передай, что я приму его через час.
— Да, Ваше Величество.
Слуга поклонился и вышел.
Николай подошёл к зеркалу.
Отражение смотрело на него спокойно.
Он поправил волосы.
Провёл ладонью по усам.
И вдруг усмехнулся.
— Ну что, Николай Александрович?
Отражение молчало.
— Похоже, начинается самое интересное.
Он оделся.
Через час его кабинет снова встретил Столыпина.
На этот раз премьер-министр выглядел гораздо серьёзнее.
В руках он держал несколько папок.
— Государь.
— Пётр Аркадьевич.
Столыпин положил документы на стол.
— Я подготовил первые материалы.
Николай посмотрел на них.
— Быстро.
— Вы попросили.
— И?
— Есть хорошие новости.
— А плохие?
Столыпин усмехнулся.
— Их больше.
Николай улыбнулся.
— Тогда начнём с плохих.
Столыпин сел.
— Хорошо.
Он открыл первую папку.
— Железные дороги развиваются, но некоторые направления уже сейчас требуют расширения.
Вторая.
— Армия восстанавливается, однако существуют проблемы с обеспечением и подготовкой резервов.
Третья.
— Флот требует дальнейшего перевооружения.
Четвёртая.
— В промышленности наблюдается рост, но значительная часть оборудования зависит от зарубежных поставок.
Николай слушал.
Каждое слово ложилось в его сознание.
Зависимость.
Снабжение.
Логистика.
Резервы.
Производство.
Он знал, к чему всё это приведёт.
Первая мировая война.
Нехватка боеприпасов.
Проблемы железных дорог.
Снабжение армии.
Экономическое давление.
И революция.
Николай медленно поднял голову.
— Пётр Аркадьевич.
— Да?
— Сколько времени потребуется, чтобы исправить всё это?
Столыпин задумался.
— Всё?
— Да.
— Государь, вы спрашиваете о нескольких десятилетиях.
Николай тихо рассмеялся.
— У нас их нет.
Столыпин посмотрел на него.
— Почему вы так думаете?
Николай замолчал.
Он едва не сказал правду.
Почти.
Но вовремя остановился.
— Потому что мир меняется слишком быстро.
Столыпин несколько секунд смотрел на него.
— В этом вы правы.
Николай подошёл к карте России.
Она занимала почти всю стену.
Огромная.
Европейская часть.
Сибирь.
Дальний Восток.
Центральная Азия.
Моря.
Границы.
Он смотрел на карту и впервые чувствовал не восторг от величия страны, а ответственность.
Столько пространства.
Столько людей.
Столько возможностей.
И столько проблем.
— Нам нужны заводы, — сказал он.
— Они строятся.
— Больше.
Столыпин внимательно слушал.
— Нам нужны собственные станки.
— Да.
— Собственные двигатели.
— Да.
— Собственные технологии.
— Да.
— Собственное производство всего необходимого для армии.
Столыпин кивнул.
— Это потребует огромных вложений.
— Значит, будем вкладывать.
— Государственная казна не бесконечна.
— Тогда будем выбирать приоритеты.
— Какие?
Николай посмотрел на карту.
— Производство.
— Армия?
— И армия.
— Флот?
— Тоже.
— Железные дороги?
— Особенно.
Столыпин улыбнулся.
— Вы решили одновременно построить новую Россию.
Николай посмотрел на него.
— Нет.
Пауза.
— Я решил не дать старой России умереть.
Столыпин замолчал.
Эта фраза повисла между ними.
Николай сам не ожидал, что скажет именно это.
Но теперь, произнеся слова вслух, он почувствовал странную уверенность.
Он больше не хотел спорить с прошлым.
Не хотел доказывать, что коммунизм был прав.
Не хотел превращать империю в копию Советского Союза.
Он хотел построить государство, которое сможет пережить двадцатый век.
И если для этого придётся изменить самого Николая II — значит, так тому и быть.
Столыпин медленно закрыл папку.
— Государь.
— Да?
— Я не знаю, что с вами произошло за последние сутки.
Николай застыл.
Столыпин продолжил:
— Но если вы действительно решили действовать, я готов работать.
Николай посмотрел ему в глаза.
— Тогда работайте.
Премьер-министр поднялся.
— Будет исполнено.
Он вышел.
Николай снова посмотрел на карту.
И вдруг заметил небольшую отметку на востоке.
Дальний Восток.
Порт-Артур.
Маньчжурия.
Япония.
Он нахмурился.
В голове мгновенно всплыли воспоминания.
Русско-японская война.
Цусима.
Поражение.
И ещё кое-что.
Он медленно подошёл к карте.
— Нет...
Если он собирается менять историю, начинать нужно было не с революции.
Начинать нужно было с причин.
А причин было слишком много.
Экономика.
Армия.
Флот.
Крестьяне.
Рабочие.
Политика.
Национальные отношения.
Образование.
И главное — внешняя политика.
Потому что одна большая война могла разрушить даже самое сильное государство.
Николай закрыл глаза.
Перед ним снова возникло будущее.
Миллионы солдат.
Окопы.
Артиллерия.
Голод.
Беженцы.
Революция.
Красные флаги.
Власть, падающая прямо в руки тем, кто ещё вчера казался политическим меньшинством.
Расстрел.
Тишина.
Он резко открыл глаза.
— Нет.
Это слово прозвучало твёрдо.
— Не будет.
Николай ещё раз посмотрел на карту.
Теперь уже не как историк.
Не как коммунист.
Не как Виталий Раманов.
И даже не как прежний Николай II.
Он смотрел на неё как человек, которому дали второй шанс.
— Я не знаю, кто меня сюда отправил.
Он провёл пальцем по карте.
— Не знаю, зачем.
Потом посмотрел на свои руки.
Молодые.
Крепкие.
— Но раз уж дали возможность...
Он улыбнулся.
— Будем пользоваться.
За окном продолжал просыпаться Петербург.
Колокола звонили над городом.
По улицам двигались экипажи.
Офицеры спешили по своим делам.
Чиновники открывали кабинеты.
Рабочие направлялись на предприятия.
Миллионы людей начинали обычный день.
И никто из них ещё не знал, что в этот день император Российской империи впервые начал составлять план, который мог изменить сам ход истории.
А Николай уже знал первое правило.
Нельзя пытаться изменить всё сразу.
Сначала нужно укрепить основу.
Потом изменить экономику.
Потом армию.
Потом управление.
Потом образование.
А уже после этого можно будет думать о политике.
Он сел за стол.
Взял чистый лист.
И написал сверху:
«План развития Российской империи».
Ниже поставил первую цифру.
1. Промышленность.
Он задумался.
Потом добавил:
2. Железные дороги.
3. Военная промышленность.
4. Образование.
5. Сельское хозяйство.
6. Финансовая система.
7. Государственное управление.
Он остановился.
Посмотрел на список.
И добавил восьмой пункт.
8. Предотвращение войны.
Николай положил перо.
Теперь работа действительно начиналась.
И впервые за всё время после смерти он почувствовал не страх.
А азарт.
Тот самый азарт, который когда-то испытывал, когда на заводе находил неисправность, которую никто до него не мог понять.
Только теперь перед ним была неисправность гораздо сложнее.
Целая империя.
И у него не было права ошибиться.
Для продолжения главы
Показать цену ранних реформУсилить угрозу безопасности
Спасибо за чтение
Вернуться к книге