Новатор грозного царя. Кузнец

Глава 1

— …а тому, кто опять напишет про средневековую примитивность, я предложу самостоятельно рассчитать пращу. Чтобы камень отпускала куда надо. У нас, между прочим, с первого раза не получилось.

Антон опустил руку, но камеру выключать не спешил. Я сидел перед требушетом и старался смотреть в объектив, хотя за правым плечом находилась вещь, на которую хотелось оборачиваться каждые полминуты. Неполные четыре месяца работы. Дуб, железо, сожжённые выходные и один прищемлённый палец.

— Материалы, как обычно, под видео. А в следующий раз проверим, что получится, если осадное дело доверить Леонардо да Винчи.

— Снято, — произнёс Антон. — Последнее предложение уберём.

Я потянулся к микрофону и остановился.

— Это ещё почему? Оно у меня с первого дубля получилось. Даже в объектив смотрел, ты сам просил.

— Именно поэтому и жалко. Пообещал так, что я уже представляю комментарии. «Георгий, где пушка?» «Гришан, прошёл месяц». «Георгий, Леонардо умер, пока ждал ролик».

Он наконец выключил запись. В мастерской сразу заговорили, где-то за станками зашипел воздух, помощник полез складывать отражатель. На полу возле моего ботинка лежала скоба, которую я заметил ещё до съёмки и всё собирался убрать. Я поднял её, пристроил на край стола.

— Сегодня испытания. Если всё пройдёт нормально, у тебя будет материал.

— А если ненормально, тоже будет, — отозвался Антон. — Только я тебя очень прошу: никаких сроков в кадре. Ты одну заточку восемь минут показывал. Восемь, Гриша. У меня жена за это время с ребёнком из дома выйти успевает.

— Потому что там зерно менялось. Если выкинуть середину, люди решат, что достаточно пару раз провести железкой по камню.

— Люди уже решили. Они включили ускорение.

Я усмехнулся и поднялся с кресла. Поясницу неприятно потянуло: вчера мы до ночи возились с креплением, сегодня я приехал раньше всех. Антон заметил, как я разогнулся, но замечание придержал. При всех обычно щадил. Потом, один на один, мог и спросить, сколько лет я собираюсь спать по пять часов.

К микрофону никак не удавалось добраться через ворот. Я выругался, сдёрнул зажим вместе с краем футболки и едва не уронил передатчик. Антон протянул ладонь.

— Давай сюда, пока не разобрал. И с полигона без меня не начинай. Мне ещё объектив забрать, второй оператор сейчас подъедет.

— Ты бы лучше кресло в кабинет вернул. Его сегодня уже к сварочному столу подтаскивали.

— Сначала ролик выпустим, потом у тебя будет возможность сжечь мебель. Ты озвучку когда запишешь?

Я показал ему телефон. Три пропущенных от Сергея, сообщение из бухгалтерии, фотография привезённого на полигон щита. Антон посмотрел на экран, вздохнул и отошёл собирать аппаратуру.

Требушет занимал почти весь свободный пролёт. Уменьшенная копия английского «Белого Волка» всё равно вышла такой, что переносить её приходилось с помощью техники. Я подошёл к стойке, провёл ладонью вдоль дерева. На краю ворота осталась тёмная полоска — моя кровь. Её можно было сошлифовать, но рука до этого почему-то не доходила.

На первых испытаниях праща отпустила камень раньше времени. Он ушёл вбок и снёс пластиковый туалет. Пустой, слава богу. Антон тогда первым делом спросил, все ли целы, а следующим движением проверил запись. Попадание оказалось в двух камерах. Короткий ролик с ним оплатил нам столько дуба, сколько я до той минуты и не надеялся вернуть.

С готовой машиной расставаться не хотелось. На удачном запуске я сам таскал камни ещё часа два после того, как операторы сложили технику. Поднимаешь груз, слушаешь дерево, проверяешь захват, отходишь — и тяжёлое плечо оживает. Вроде бы всё рассчитано, своими руками собрано, а всё равно стоишь и улыбаешься.

— Георгий Игоревич, фургон уже выезжает! — крикнули от ворот.

Я похлопал по стойке, забрал ключи и папку с записями. Возле выхода пришлось обойти стопку щитов. На одном мелом было написано «НЕ ТРОГАТЬ», а ниже чьей-то рукой добавлено: «Да, и вам тоже».

Во дворе механик воевал с ремнём, зажатым бортом грузовика. Я подсобил, мы заново притянули ящик. Внутри стояло съёмочное оборудование, стоимость которого Валентина Петровна произносила с особым выражением.

— На сегодня всё погрузили? Длинный удлинитель взяли?

Механик молча показал в кузов. Я кивнул, но всё-таки заглянул сам. Он ничего не сказал. Работал со мной давно.

На выезде со двора пришлось постоять: дорогу перегородила машина поставщика. Пока водитель искал бумагу, я достал телефон, открыл календарь и снова закрыл. У испытания был красный значок. У аренды соседнего ангара — тоже. Между ними помещались встреча, реклама инструмента и очередные переговоры с заводом на поставку нужной марки металла.

Наконец проезд освободился. На первом светофоре рядом остановилась семейная машина. Мальчишка на заднем сиденье показывал отцу какую-то фигурку, женщина поправляла ему кепку. Я смотрел на них дольше, чем следовало, и пропустил зелёный, удостоившись сердитого сигнала сзади.

Сорок три года. Вполне можно было уже научиться вовремя трогаться. Я убрал телефон с соседнего сиденья в нишу, пристегнул лежавшую там папку: на первом же повороте она обычно сваливалась на пол. Пассажиров у меня чаще изображали документы, купленные детали и вещи, которые жалко было бросать в багажник.

Домой я вчера привёз старые кузнечные клещи. Хорошие, ручной работы, с неожиданно удобным захватом. Положил на кухне, чтобы утром не забыть показать ребятам. Нормальный человек в моём возрасте привозит домой хлеб.

К нормальности у меня и прежде отношения складывались с трудом. После института отслужил, устроился на производство, снимал квартиру и по вечерам пропадал в гараже. Сосед по гаражу ремонтировал мотоциклы. Я пытался сделать клинок, который не стыдно будет вынести на свет.

Первый получился кривоватым. Второй тоже. Третий я до сих пор хранил, хотя приличные вещи начал делать значительно позже. Потом появились заказы, своя мастерская, ученики. Как-то заказчик попросил снять для него работу над саблей, и понеслась съёмка за съёмкой. Сейчас, когда компания разрослась, я с ужасом смотрел на первые потуги, но дело росло, и меня это радовало.

Теперь за мной ездил оператор, а для испанской озвучки нанимали отдельного человека. Миллионы подписчиков смотрели, как я восстанавливаю то, что любому предприятию было проще купить новым. По документам всё это считалось вполне успешным делом.

На кольцевой я пристроился за автобусом. Телефон сразу заговорил голосом Валентины Петровны — представителя старой гвардии бухгалтерии, жестокой и несклонной к помилованию, но опытной донельзя.

— Георгий, ты слышишь меня?

— Слышу прекрасно. Еду на полигон, обе руки на руле. У вас что-то случилось?

— Отчёт по поступлениям пришёл. Я посмотрела испанское направление. Твой молодой человек оказался прав, озвучка себя окупила.

— Он уже полгода это повторяет. Вы ему сами скажите, он обрадуется.

— Я сказала. Теперь он хочет португальскую.

Я рассмеялся, а она выдержала паузу. Валентина Петровна терпеливо ждала, когда я закончу радоваться и сам спрошу о деньгах. Знала она меня как облупленного: всё же работали вместе почти два десятка лет.

— Сколько остаётся после обязательных платежей? — спросил я.

— Достаточно, чтобы ты опять придумал, куда всё деть. Зарплату и аренду я отложила. По новому оборудованию ты мне так и не прислал окончательный список.

— Пришлю вечером. Часть пока придержите, там две вещи можно отложить. На следующие месяцы резерв нужен побольше.

— Для чего именно побольше?

Я промолчал на секунду дольше, чем требовалось.

— Понимаете, есть один проект…

— Уже понимаю. Дом себе купи.

Передо мной автобус включил поворотник. Я сбросил скорость и пропустил легковую машину, которая рванулась из соседнего ряда.

— Валентина Петровна, у меня квартира есть. Там даже ремонт закончен.

— У тебя в квартире тиски на балконе. Ты мне фотографию сам присылал, когда просил найти чек. И вместо шкафа ящики. Вот и купи дом, расставишь их по-человечески. А то с каждым годом ты всё больше зарабатываешь и всё меньше можешь себе позволить.

Я хотел возразить, но она продолжила:

— В отпуск когда ездил? Только поездку на завод не считай. Я помню, ты из Германии мне привёз документы на станок, а магнит забыл.

— Магнит я вам потом купил.

— В Москве. С Прагой.

На это ответить было нечего. Я засмеялся, услышал её сдержанный смешок и немного отпустил руль.

— Деньги я оставлю, — сказала она уже мягче. — Ты только сначала пришли расчёт. И людям не обещай раньше, чем мы его посмотрим. Последний раз твоя небольшая переделка обошлась нам в новый фундамент.

— Фундамент зато хороший вышел. Ладно, сегодня пришлю, я помню. Спасибо вам.

— Поешь там. И позвони после испытания. Хоть сообщение пришли, что все живы, а то я у твоего оператора спрашиваю.

Я пообещал и отключился. За стеклом потянулись склады, потом новые дома. На одном участке двое рабочих устанавливали ворота, хозяин стоял рядом с кружкой и показывал им что-то на телефоне.

Дом я действительно мог купить. И цех ещё один мог построить, если бы перестал тратить на новые затеи. Часть оборудования работала на реальные заказы, мастерская кормила людей. Но всё самое любимое у меня почему-то приносило меньше всего.

Мы выплавляли чугун в собственной домнице, потом возились со сталью. Ковали доспехи, поднимали деревянные конструкции, спорили о старых механизмах. В нужный момент приглашали специалиста, который спокойно показывал, где мы приняли желаемое за действительное.

Вещи получались. Некоторые — очень хорошие.

Только за забором стоял завод, где нашу недельную работу делали быстрее, дешевле и без видео. Порой это совершенно не мешало. А иногда я возвращался домой, открывал очередную книгу про человека, попавшего в прошлое, и до ночи читал, забыв выключить свет в прихожей.

Литература была разной, часто с ошибками, но меня это не волновало. С каждым новым томом просыпалось почти забытое желание приключений, идущее рука об руку с пониманием, что родился не в то время.

Указатель на карьер мелькнул справа. Я едва не проехал поворот, вовремя перестроился и съехал с асфальта. По грунтовке машина пошла тяжело, папка дёрнулась под ремнём. Пришлось сбросить скорость и объезжать промоины почти пешком.

Первым показался белый фургон. Потом над травой поднялись зубцы деревянной башни, яркая лента и огромный земляной вал. Я остановился у въезда и несколько секунд сидел, улыбаясь. К воротам нашего замка приделали подъёмный мост.

На чертеже его не было. Сергей появился возле капота с кружкой. Правый сапог у него был в глине до колена, на куртке висели наушники, за ухом торчал карандаш. Увидев, куда я смотрю, он сразу поднял свободную ладонь.

— Из остатков собрали. Я плотникам сказал, что оплачивать твои художественные порывы второй раз не стану.

— Так это мои порывы? Я мост впервые вижу.

— Они сказали, тебе понравится. Вот я и решил, что договаривались.

— Они у тебя ещё и флаг наш повесили. Теперь собственную крепость обстреливать будем?

— Замок «Просмотров». Парни вчера назвали. Зря ты смеёшься, название экономически грамотное.

Я выбрался из машины, пожал ему руку. За башнями шевелился флажок, на дальнем валу человек устанавливал камеру. Поле за прошедшую неделю изменилось так, что даже зная каждый расход, я не сразу сопоставил его с результатом.

Мы арендовали площадку старого карьера вместе с подъездом. Дома оставались далеко за лесом. Земляной вал за мишенью насыпали с большим запасом, и всё равно его высота нравилась мне сильнее любого красивого кадра. Сергей поймал мой взгляд и показал на объезд.

— Уже проверили. У дальнего прохода наш человек, на въезде тоже будет. Только твои любители смотреть поближе сейчас начнут спорить за места.

— Сначала всех соберём. Антон ещё в дороге, минут двадцать у нас есть.

Мы прошли к орудию. Ребята здоровались, кто-то спросил, куда пристроить пустой кофр. Я машинально взял его за ручку и отнёс под навес. Сергей отставил кружку на ящик.

Вблизи пушка выглядела грубее, чем на фотографиях. Под защитным кожухом угадывались тяжёлые детали, по станине тянулись сделанные при осмотре метки. Кабели уходили к укрытию. На щите висел временный лист с пометками, а возле лафета молодой парень поправлял крепление камеры.

— Кирилл, на минуту отойди, я посмотрю.

Он тут же поднялся. Высокий, нескладный, в выданной ему куртке с чужого плеча. В мастерскую пришёл в начале лета, после первого курса просто на практику. Но в желании учиться ему было не занимать. Шебутной, правда, но пойдёт.

— Я её повыше поставил, как вы хотели. И страховку добавил, чтобы опять не сорвало.

Я потянул крепление, проверил, куда смотрит объектив.

— Так хорошо. Только после начала к ней не подходи, нам камер хватит.

— Я помню, Сергей Викторович уже говорил.

— Значит, услышал два раза. Запомни лучше.

Он кивнул без обиды. Я помнил себя на первом курсе и иной раз удивлялся, как мастера терпели такого «полезного» работника. Вечно хотелось помочь. Особенно там, куда ещё не звали.

Кирилл присел собрать оставшийся инструмент. Я задержался у станины. Восстановленная по рисункам машина занимала перед нами несколько квадратных метров, а за ней оставались месяцы работы, которые в ролик целиком не поместились бы.

Поначалу казалось, что с документами всё просто. Леонардо оставил рисунок, другие люди его изучили, бери и собирай. Потом нашлись разночтения. Приглашённые знатоки уверенно объясняли каждый своё, мы делали пробные модели, спорили и начинали сначала. В общем, угробили не один месяц.

Сергей принёс планшет и открыл последнюю запись проверок. Внизу страницы виднелась моя подпись. Я прекрасно помнил, как ставил её вчера, но всё равно прочёл.

— Здесь после осмотра ничего не трогали?

— Только камеру. Остальное под отметками, обошли утром.

Он показал, я проверил. Потом мы ещё раз прошли вдоль кабелей. Возле дорожки лежало соединение, и я остановился, пока его не убрали с прохода. Сергей молча дождался. Мы давно научились обходиться без заверений, что всё нормально.

К приезду Антона люди собрались возле фургона. Оператор выбрался с кофром, посмотрел на крепость и с некоторой обидой сказал:

— Вы бы ещё рыцарей наняли. Тут у тебя один общий план на три дня монтажа.

— Мост крупно сними, — попросил я. — Пока целый.

— Вот это уже хорошая реплика. Повтори с микрофоном.

Повторять пришлось. Потом ещё раз: в кадре за моей спиной кто-то тащил ведро. Пока Антон добивался нужного света, я увидел, как Кирилл несёт к укрытию складной стул, и неожиданно позавидовал. Тот уже мог просто ждать запуска.

Меня отпустили через несколько минут, и я устремился к Сергею, который рассматривал тянущиеся линии на экране. Сам он проверял запись и покусывал внутреннюю сторону щеки.

— Есть что-нибудь? — спросил я.

— Пока всё как вчера. Этот канал с утра один раз потерял связь, я соединение заменил, потом проверили ещё раз.

Я наклонился к планшету. Мы просмотрели запись, сравнили показания с резервным прибором. Сергей ждал молча. Перенести испытание можно было и сейчас. Лишняя аренда, потерянный день у команды, ворчание Антона — всё это мы уже переживали.

— Давай повторим проверку, — сказал я.

Он кивнул и вызвал помощника. Никто не стал напоминать, сколько уже времени. В отдалении хлопнула дверца фургона, ветер потянул по земле край ленты. Я застегнул куртку и вдруг заметил на рукаве пятно масла. Футболку для съёмки мы предусмотрели. Куртку — как всегда.

После проверки Сергей повернул ко мне экран. Показания совпадали. Я ещё немного посмотрел на них, затем выпрямился.

— Собирай людей по местам. До отдельной команды из укрытий никто не выходит.

Началась привычная возня. Унесли кружки, застегнули ящик, операторы поменяли карты. Кто-то искал оставленную на крыше машины рацию. Кирилл махнул мне от боковой стенки, показал, что устроился. Рядом с ним мелькнула рука другого помощника.

Я пересчитал людей, потом вызвал дальние посты. Ответы шли по очереди, с паузами и треском. Антон подтвердил камеры, Сергей держал ладонь возле пульта. За нашим бетонным укрытием стало тесно.

В животе поднималось знакомое напряжение. Во рту пересохло, и я с досадой вспомнил про воду, оставленную в машине. На экране всё выглядело обыкновенно. Машина работала, приборы показывали то, что должны были показывать.

Я нажал кнопку рации.

— Начинаем. Все остаются на местах, поле проверено.

Сергей отозвался и занялся пультом. Я смотрел поверх его плеча. На дальнем краю площадки шевельнулась трава, над кожухом пошло марево. Откуда-то сбоку доносился голос Антона: он негромко считал время записи.

Сначала ничего особенного не происходило. Цифры менялись, линия на экране ползла вправо. Я ослабил хватку на рации. Сергей подался чуть ближе, наблюдая за показаниями, и вдруг коротко выругался.

Одна линия обвалилась вниз. Почти одновременно щит у орудия погас. Из наушника раздался треск, за которым не удалось разобрать слов. Сергей нажал остановку, посмотрел на экран и нажал ещё раз.

— Общая связь пропала. Резерв смотри.

Я уже тянулся к другому прибору. Показания дёрнулись, исчезли и вернулись. Из-за стены донёсся тонкий свист. Его не было на предыдущих проверках.

— Все по местам! К орудию не подходить!

Кто-то за спиной спросил, что случилось. Я отмахнулся, пытаясь одновременно увидеть поле и цифры. Металл под кожухом оставался горячим. Ничего больше разбирать не требовалось: движение команды по экрану и её исполнение машиной внезапно стали разными вещами.

Сергей говорил с помощником, слова рвались треском. Я повернул голову к боковому укрытию и увидел Кирилла. Он уже вышел. Стул лежал у стены, парень бежал к щиту возле станка. В руке у него что-то было. Я нажал кнопку так сильно, что заболел большой палец.

— Кирилл, назад! Слышишь меня? Назад в укрытие!

Он обернулся, но шагов не замедлил. Может, не расслышал. Может, решил, что понял причину и успеет исправить раньше, чем мы остановим испытание. Сергей рявкнул ему вслед, радио снова захлебнулось помехой.

Свист стал выше. Я смотрел на парня и уже знал, что до щита он не должен дойти. Вот сейчас остановится. Сообразит. Я сказал ему дважды, ещё возле камеры сказал. Кирилл потянулся к дверце.

Я бросил рацию и выскочил из-за стены. Сзади схватили за рукав, ткань на мгновение натянулась. Я рванулся, едва не упал, удержался и побежал поперёк дорожки. Ноги били тяжело. Между мной и парнем оставалось слишком много земли. Орудие затрещало короткими сухими щелчками, и Кирилл наконец замер. Рука у него опустилась, он начал поворачиваться.

— Вниз! На землю, к канаве!

Я врезался в него плечом, обхватил поперёк груди. Мы повалились на край дорожки, колено встретилось с камнем. Боль ударила до бедра, но руки я разжать не успел. Под нами была неглубокая водоотводная канава, до неё оставалось сдвинуться ещё чуть-чуть.

Кирилл заскрёб ногами, помогая. Его лицо оказалось совсем рядом, белое, с открытым ртом. Я потянул снова, прикрыл ему голову ладонью и почувствовал, как сзади горячим толчком ударило по куртке, выбивая свет и оставляя лишь тьму.

Глава 2

Глава 2

Ладонь соскользнула с затылка Кирилла. Я дёрнулся, пытаясь ухватить его снова, и ударился локтем о стену. Боль прострелила руку до пальцев. Я зашипел, прижал её к груди и несколько секунд не мог вдохнуть. Подо мной что-то скрипело, в щёку кололись сухие стебли. Земли под коленями больше не было.

— Кирилл, ты где?..

Голос вышел хриплый и совсем тихий. Я откашлялся, жадно втянул воздух. В носу стоял запах затхлой ткани, сена и человеческого пота. Дымом не пахло.

Я лежал боком на узкой деревянной лавке. Возле лица темнела стена, над головой виднелись доски потолка. Свет падал откуда-то сбоку, его хватало на связку трав под балкой, низкий сундук и собственные босые ноги. Я шевельнул ими.

Обе слушались.

Память снова подбросила рывок, мокрую канаву и лицо парня. Я попытался повернуться на спину, замер, ожидая боли. В спину ведь ударило. Должно было прожечь куртку, переломать что-нибудь, в конце концов. Вместо этого ныло всё тело, а во рту было сухо до тошноты.

— Люди, есть здесь кто? Воды дайте.

Никто не ответил. Я поискал рукой телефон у бедра и наткнулся на грубую ткань. Ни кармана, ни ремня. Ощупал себя, откинул край накинутого сверху тряпья. Рубаха. Коротковатые штаны на завязке. Голые голени, на одной старая царапина, затянувшаяся корочкой.

Я принялся садиться слишком быстро. Комната поплыла, к горлу подступило. Пришлось упереться ладонью в сундук и застыть, пережидая, пока стены займут прежнее место. Сердце колотилось с таким усердием, словно я продолжал бежать по полю.

Ладонь на сундуке была чужой. Я разжал пальцы, сжал. Узкая кисть, крепкие суставы, грязь под ногтями. Старая мозоль у основания большого пальца. Шрама, который я получил при работе с болгаркой, не было. Ожога на запястье тоже.

Собственный пульс я нащупал сразу. Частый, сильный. Пальцы ощущали кожу, ноготь оставлял на ней белый след.

— Так. Спокойно. Сначала воды.

Я произнёс это вслух и тут же пожалел. Голос оказался выше привычного, с неприятным надломом. Можно было списать на больное горло. На больное горло сейчас вообще хотелось списать побольше.

Возле стены стоял кувшин. Я взял его обеими руками, приложил край к губам. Вода оказалась тёплой, с привкусом дерева. Выпил всё, что нашлось на дне, и ещё некоторое время держал кувшин поднятым, ожидая последней капли.

Через перегородку донёсся мужской голос. Говорили на русском, и от этого стало легче. Слов я пока не разбирал, но уверенный раздражённый тон был хорошо знаком по любой мастерской, куда привезли деньги и не получили заказ.

Я опустил ноги на пол. Холод обхватил ступни. Встал, держась за стену, прошёл до окна и остановился перед мутной вставкой в маленькой рамке. Через неё просвечивали неровные пятна. В углу уходила тонкая жилка, по краю виднелась затяжка.

Пузырь. Не стекло и не слюда — именно коровий пузырь.

Всё вокруг походило на розыгрыш. И то очень дорогой. И отвратительный. Меня могли перевезти, пока я был без сознания. Могли переодеть. Даже травами обвешать комнату. Но руки?

Мужчина за стеной повысил голос.

— Ты мне о милости третий раз говоришь. Я тебя услышал. А серебро кто отдавать станет, тоже милость?

Ответила женщина. Слова потерялись за стуком ведра, но в голосе было такое отчаяние, что я оторвался от окна и пошёл к двери. Она поддалась со второй попытки. За ней обнаружились тесные сени: упряжь на колышке, два ведра, лавка с пустыми мешками. Из приоткрытого прохода справа тянуло теплом. Прямо впереди солнечная полоса лежала на высоком пороге.

Я переступил через него, придерживая дверной косяк. На свету закружилась голова. Пришлось остановиться и подождать, пока среди белых пятен проступят лица.

Мужчина стоял возле ворот. Хороший тёмный кафтан, шапка с меховой опушкой, кошель на поясе. За его плечом переминался молодой помощник, вцепившись в повод лошади. Женщина перед ними была простоволосой под съехавшим платком, с красными веками и сцепленными руками.

Она заметила меня первой.

— Георгий! Ты зачем поднялся, Господи милостивый!

Уже через мгновение её ладони лежали у меня на плечах. Она заглянула в лицо, тронула лоб, ухватила под локоть и попыталась повернуть к двери. Я чуть не сказал: «Со мной всё нормально». Дежурная фраза была готова. Но от её прикосновения так свело горло, что произнести ничего не удалось.

Знакомая рука. Я знал, как она ляжет на затылок, знал этот запах одежды возле щеки. Хотелось уткнуться в плечо и стоять, пока не прекратится дрожь, но эту женщину я видел впервые.

— Уже ходит, — заметил мужчина. — А ты говорила, до лета кузня пустая будет. Видишь, Господь помог. Теперь своим чередом дело пойдёт.

Женщина резко оглянулась.

— Ты погляди на него. На ногах едва держится. Не стыдно тебе сейчас про кузню?

— Я поглядел. Потому и напоминаю заранее, чтобы потом разговоров не было.

Мне захотелось сесть прямо на порог. Вместо этого я покрепче взялся за косяк.

— Что случилось? Объясните, я пока плохо соображаю.

Мужчина прищурился. Повернул голову к помощнику, словно предлагал и ему оценить моё выступление.

— Неужто всё из памяти выпало? Демьяна, чай, помнишь. Я к вам второй раз прихожу, матушка твоя знает, зачем.

Имя ни о чём не говорило. Я посмотрел на женщину и увидел, как она поджала губы. За Демьяновой спиной помощник отвёл взгляд.

— Приходил, — сказала она. — Сам говорил, срок ещё не вышел. Так дай ему хоть очнуться.

Демьян поправил пояс. Достал из-за пазухи сложенную бумагу и протянул мне. Женщина хотела перехватить её, но я уже взял лист.

— Пусть сам посмотрит. Отцовское добро досталось, так и обязательство знать положено. Читает ведь?

Я развернул бумагу у самой груди. На сгибах она потемнела, в толще виднелись соринки. Буквы теснились друг к другу, отдельные слова сливались, концы строк уходили вверх. Сразу разобрать получилось только имя.

Игорь.

Вторую строку пришлось прочесть несколько раз. Старинные записи я видел, некоторые переводил для работы. Возле них обычно находились увеличенная фотография и чья-нибудь расшифровка, но сейчас я был с письмом один на один.

— К свету повернись, — сказала женщина, поддерживая мою руку. — У тебя перед глазами небось всё плывёт.

Я послушался. Нашёл сумму. Вернулся выше, сопоставил слова, ещё раз взглянул на нижнюю приписку. Возле креста чужой, более ровный почерк удостоверял волю заёмщика. Десять рублей. В долг. С обеспечением кузницей и имуществом при ней.

Я поднял голову. Демьян смотрел внимательно и без улыбки.

— Игорь — это отец?

Мать тихо втянула воздух. Я понял, кем приходится мне эта женщина, прежде чем успел удивиться собственной уверенности. Демьян перевёл взгляд с меня на неё.

— Долго его трепало? — спросил он уже другим тоном.

— Шестой день. Я тебе говорила.

Он несколько мгновений молчал. Потом протянул руку за бумагой, но я прижал её к рубахе.

— Дайте разобраться. Сейчас слова плохо складываются.

— Это список, его оставь. У меня подлинная запись, и свидетели живы. Указанный срок подойдёт — серебро положишь. Я за твою болезнь лишнего не прошу.

— А сейчас зачем пришли?

Вопрос вышел резче, чем я намеревался. Мать сжала мне локоть. Демьян посмотрел на её пальцы, потом снова на меня.

— Чтобы ты железо с углём врозь не распродал. Всё в записи указано. Не глупи, Георгий. Мне за своим ещё бегать по посаду недосуг.

Он заправил полу кафтана, кивнул помощнику. Тот поспешил отворить ворота. На улицу выпустило запах талой воды и навоза, за створкой показалось колесо телеги. Я шагнул вперёд, желая увидеть больше, но ноги немедленно напомнили о себе.

Мать подставила плечо.

— Ну хватит, в дом пойдём. С ним ещё наговариваться придётся, а ты до лавки сперва доберись.

Она говорила сердито, но ладонь на моей руке дрожала. В сенях я всё-таки споткнулся. Пришлось навалиться на неё почти всем весом. Женщина удержала, охнула и, уже ничего не спрашивая, усадила меня в тёплой комнате.

В углу темнели образа. Возле печи висела одежда, на полке стояла посуда. На столешнице у моей руки была глубокая зарубка, сглаженная многими прикосновениями. Я провёл по ней большим пальцем.

Боль, дерево, чужой голос, слеза, застрявшая у женщины возле носа. Слишком много мелочей. Во сне я никогда не чувствовал столько сразу.

— Посиди. Сейчас принесу, — сказала она. — Только не вставай опять, я тут рядом.

Подложила мне под спину свёрнутую одежду, поставила на стол горшок. В похлёбке плавала разваренная крупа. Я взял ложку, зачерпнул и едва не обжёгся. Мать придержала запястье.

— Остынет, поешь. Куда ты спешишь? Столько дней ничего не глотал, кроме воды да отвара.

— Со мной парень был. Кирилл. Ты его не видела?

Она замерла, затем осторожно убрала руку.

— Во сне с тобой кто-то был, сынок? Ты много говорил, пока метался. Я разобрать не могла.

— Нет, там… Мы вместе работали.

Мать потянулась ко лбу, но я поймал её ладонь. Очень хотелось спросить, куда делись все остальные, кто меня привёз и почему оставили здесь. Вместо вопроса я погладил её пальцы.

— Подожди. Сейчас вспомню.

Она кивнула слишком охотно. Я сделал ещё глоток похлёбки и наконец почувствовал, до чего голоден. В сенях затопали. Мальчишка влетел с охапкой щепы, увидел меня и так резко остановился, что половина дерева высыпалась на пол.

— Ты очнулся? Мамка, он очнулся!

— Вижу я, Ждан. Под ноги погляди, всё пораскидал.

Он даже не наклонился. Подскочил к лавке, схватился за мой рукав, заглянул снизу вверх. Светлые волосы торчали над ушами, на лбу краснела царапина. Я протянул руку, чтобы её рассмотреть, и мальчишка сам подставил голову.

— Это вчера ещё. Не болит совсем. Ты есть будешь? Я тебе сейчас хлеб принесу.

За ним вошла девочка с ведром. Поставила его у порога, вытерла ладони о подол и осталась стоять. Ей хотелось подойти, это было видно по тому, как она переступала с ноги на ногу, но Ждан уже занял всё место возле меня.

— Ольга, иди сюда, — сказал я.

Имя пришло раньше мысли. Девочка вскинула глаза. Я услышал собственный голос и похолодел, но она уже села с другой стороны, осторожно, на самый край лавки. Ждан пах улицей и сырой древесиной. Ольга держала руки на коленях, пряча покрасневшие пальцы. Я обнял мальчишку за плечи. Тот прижался сразу, с такой силой, что заболели рёбра.

Собственных братьев и сестёр у меня не было. Эти двое помещались рядом, тёплые и совершенно настоящие. Память молчала. Никаких общих лет, никаких праздников. Только откуда-то зналось: младший — Ждан, сестра чуть старше его, обоих нужно беречь.

— Ты опять спать ляжешь? — спросила Ольга.

— Немного посижу. Потом, наверное, лягу.

Она кивнула, поглядела на мать и наконец подвинулась ближе. Я продолжал есть, стараясь держать ложку ровно. Приходилось думать и об этом: пальцы знали, как её брать, но рука после нескольких движений начинала уставать.

— Что со мной было? — спросил я. — Вы расскажите, я сейчас многое не помню.

Мать поправила край горшка, хотя он стоял вполне надёжно.

— С отцом допоздна в кузне сидели. Вернулись, поели, спать легли. Под утро тебя трясти начало. Я к отцу — он тоже горячий, весь мокрый. Думала, застудились, после горна-то на ветер.

Она замолчала. Ждан выпустил мой рукав.

— А отец где?

Вопрос повис над столом. Ольга посмотрела на собственные руки. Мать медленно опустилась напротив меня, и в этом движении оказалось столько усталости, что я уже знал ответ.

— Схоронили Игоря. Тебя не будила, как тебя будить? Ты сам без памяти лежал.

Я поставил ложку. За стеной что-то скреблось, во дворе негромко переговаривались проходящие мимо люди. Мать прикрыла рот пальцами, потом снова убрала руку на колени.

— Утром ещё говорил. О тебе спрашивал. Хотел подняться, я не дала. Лекаря привели, он…

Она оборвала себя, вытерла щёку. Я не знал этого Игоря, не мог даже представить его лица. Но Ждан сидел рядом совершенно неподвижно, девочка втянула голову в плечи, и мне стало стыдно за все свои вопросы.

Протянув руку через стол, я накрыл материнскую ладонь. Она вцепилась в меня так крепко, что суставы отозвались болью. Несколько мгновений никто не говорил.

— Я пока здесь, — произнёс я наконец. — Ты только… Дай мне немного прийти в себя.

Мать закивала. Я не нашёл слов лучше и просто держал её руку, пока она не смогла снова посмотреть на меня. Похлёбка остыла. Мать настояла, чтобы я доел, Ольга принесла полотенце, Ждан подобрал рассыпанную щепу. Обычные движения понемногу вернули комнате звук. Я осторожно ущипнул себя за предплечье под столом.

Острая боль. Красная полоска между пальцами. Хотелось рассмеяться от собственной глупости. Я взрослый человек, инженер, только что проверял реальность детским способом. Следовало подумать хотя бы о сотрясении. О тяжёлой травме, медикаментах, повреждении мозга.

Я оглядел стол ещё раз. На глиняном боку горшка виднелся след пальца гончара. У печи щерилась трещина в обмазке. Ольга подбросила щепки, и огонь отозвался коротким треском.

Всё оставалось на месте.

— Мы в Москве? — спросил я.

Мать застыла с полотенцем в руке.

— А где ж нам быть? Ты что, и дом запамятовал?

— Дом узнаю. В голове путается. Скажи, кто государь сейчас?

Ждан повернулся ко мне. Настороженно, уже без прежней улыбки. Мать положила полотенце на стол и перекрестилась.

— Иван Васильевич. Господи, Георгий… Два года как царским венцом венчался. Ты ведь сам глядеть бегал.

Я опустил ладонь на стол, нащупал старую зарубку. Иван Васильевич. Назови она другое имя, легче бы, наверное, не стало.

— А лето какое? Ты скажи, как считаешь. Я разберусь.

— Семь тысяч пятьдесят седьмое. Весна уж, снег сходит. Мне за батюшкой сходить? Он тебя смотрел, когда совсем худо было.

Семь тысяч пятьдесят седьмое. В голову не сразу пришло нужное число, я повторил счёт. Весной разница должна быть такой… Тысяча пятьсот сорок девятый!

Я смотрел на руку и пытался представить, как между пальцами лежит телефон. Открыть контакты. Позвонить Антону, услышать раздражённое: «Ты где ходишь?» Спросить, жив ли Кирилл. Хоть это спросить.

На узкой кисти вздувалась синяя жилка. Шрам по-прежнему отсутствовал.

— Не ходи пока, — сказал я. — Дай на воздух выйду. Посижу там.

Мать хотела возразить, но я поднялся слишком решительно. Сразу пожалел: стол отъехал в сторону, пол качнулся. Ждан подставил плечо, и я опёрся на него, чувствуя себя глубоким стариком.

В сенях нашлась обувь. Пока натягивал её, мать принесла верхнюю одежду и заставила просунуть руки в рукава. Больного так и тянуло одевать сообща. Я подчинился, хотя хотелось хотя бы минуту побыть одному.

На улице щипало щёки. Возле крыльца стояла бочка с крышкой, сверху лежал ковш. Я зачерпнул воды, плеснул в лицо и едва не вскрикнул. Холод сразу пробрался под ворот. Сзади ахнула мать.

— Только отлежался! Куда ж ты ледяной-то!

Она подала полотенце, оттеснила меня от бочки. Пришлось вытираться под её надзором. В ковше дрожало отражение: острый подбородок, впалые щёки, подростковая шея. Мне было пятнадцать, может, шестнадцать. Сил сейчас имелось меньше, чем в сорок три. Я прижал полотенце ко лбу и вдруг подумал, что так и останусь стоять здесь до вечера, если не найду себе простого дела.

За неплотно прикрытыми воротами кто-то гнал гусей. Один протяжно возмущался, другой сунул голову в щель. Ждан шикнул на него, отодвинул створку и впустил во двор кусок улицы.

Талая вода текла между утоптанным снегом и забором. Двое мужиков поправляли колесо телеги. Подол соседки цеплялся за тёмный наст, она ругалась на мальчишек, пустивших щепку в канаву. Над домами стоял дым.

Я шагнул к воротам и остановился. Ждан немедленно встал рядом, готовый ловить. От его серьёзного лица мне стало немного легче.

— Далеко не пойду, не бойся.

— Я и не боюсь. Матушка только велела за тобой смотреть.

Он посмотрел на меня так, что стало ясно: поручение принято всерьёз.

Вот она, Москва. Никаких проводов над крышами. Никакого шума машин. Колесо скрипнуло, мужик выругался, колокол ударил где-то далеко. За этой улицей лежал город, который ещё не горел в будущих пожарах, не знал будущих войн. По нему можно было пройти ногами.

Я столько раз воображал это. Брал в руки старую вещь и представлял человека, который пользовался ею. Теперь рядом стоял такой человек, двенадцатилетний, с разбитым лбом, и смотрел, чтобы я не свалился в грязь.

Десять рублей долга прилагались. Я непроизвольно улыбнулся. Ждан нахмурился, пытаясь понять причину, и я положил руку ему на плечо.

— Кузня у нас во дворе?

Он кивнул и показал на низкую постройку под навесом. Мать догнала нас прежде чем мы дошли до двери.

— Смотреть можно, — предупредила она. — Ковать не дам. Только на ногах встал, опять себя загнать надумал.

— Смотреть. Обещаю.

Засов поддался туго. Внутри было темнее, чем во дворе, пахло угольной пылью и железом. Я придержал дверь плечом и постоял, давая глазам привыкнуть.

Наковальня на чурбане. Горн, меха, верстак. Инструмент на стене был развешан по размеру: сначала крупные клещи, дальше полегче, у самого края зубило с новой рукоятью. Под скамьёй аккуратно лежали полосы железа, возле точильного колеса темнела лужица.

Я подошёл к наковальне. Провёл ладонью по рабочей поверхности, нашёл пальцами выбоину и привычно посмотрел на стоявший рядом молот. Рукоять подошла к ладони, но вес показался неожиданно большим. Пришлось положить его обратно раньше, чем заметила мать.

Здесь работал мастер. По порядку вещей, по инструменту, по заготовкам это было видно лучше любой вывески. Ждан взял с верстака недоделанный крюк. Повертел, не решаясь передать мне.

— Вы эти для ворот делали. Отец один согнуть успел, а второй — ещё нет. Человек приходил, матушка сказала, пусть пока подождёт.

Я принял железку. Ковка была ровной, изгиб аккуратным. На плоскости виднелась неглубокая отметина молота, оставленная тем, кого похоронили, пока это тело лежало без памяти.

Ждан ждал. Я поднял на него глаза.

— Доделаем. Дай немного окрепнуть, вместе закончим.

Он закивал и осторожно положил крюк обратно. Мать опустилась на порог, будто её ноги тоже наконец перестали держать. Я ещё раз оглядел кузницу. Железо, топливо, инструмент. Пока всё это принадлежало семье. На деньги, которые требовал Демьян, раньше я мог купить приличный инструмент и к вечеру забыть о расходе. Здесь придётся спасать ими целую жизнь.

Мать поднялась и протянула руку:

— Всё, насмотрелся. Теперь обратно, хватит на сегодня.

Глава 3

Не успел я зайти в дом, как сразу взялся за бумагу. Кем был этот Демьян? Судя по одёже, помощнику и норову — торговец. Купец, если уж быть точнее.

Организм понемногу приходил в себя, и я наконец разобрал строки, сдвигая бумагу ближе к открытой двери. Демьян любезно составил опись имущества, причём до последнего золотника угля.

— Ждан, подай мне дощечку. И уголька небольшой кусок.

Младший полез под верстак, а мать осталась на пороге. Я ещё раз сверил числа. Выходило две недели. Четырнадцать дней, за которые требовалось поднять на ноги больного подростка и добыть десять рублей. В прошлом червонец уже почти ничего не значил, купить на него можно было немного. А здесь? Если припомнить, стрелец получал за год службы два-три рубля. Хотя их-то ещё не собрали, но цифра выходила такая, что спина покрылась неприятным липким потом.

Через несколько минут я просто отложил кусок угля в сторону и зарылся пятернёй в волосы. Дело выходило худое, даже очень. Будь у меня здесь отделение кузнецов, можно было бы попытаться вырулить старыми методами, простой работой, но даже если я буду работать полные две недели без продыху — всё равно встречу Демьяна горстью мелочи.

— Плохое дело? — спросила мать.

Она смотрела на цифры. Я едва не ответил привычным «разберёмся», но после её вопросов про еду такое обещание прозвучало бы особенно дёшево.

— Так не успеем. Нужна дорогая вещь, которую можно быстро продать.

— Игорь добрые ножи делал. Топоры у него брали, никто не жаловался.

— Знаю. Я инструмент посмотрел.

Она вскинула на меня глаза. Я замолчал. Слишком легко было говорить об отце этого мальчика, словно оценивал работу незнакомого мастера на выставке.

— Его кузню сохраним, — произнёс я осторожнее. — Только делать придётся другое.

Ждан придвинулся, положил ладонь на край дощечки. Он уже ждал, что я сейчас назову эту особенную вещь. Я же перебирал в голове возможности, от которых у прошлогоднего меня загорелись бы глаза.

Часы. Замки. Механизмы для ремесленников. Всё требовало времени, которого не было. Даже готовую удачную вещь ещё нужно отнести человеку с деньгами и объяснить, зачем она ему понадобилась.

Клинок объяснять долго не придётся. Хорошую сталь здесь отличат. Узорчатую — тем более. Булат я делал. Своими руками, начиная со сборки печи и заканчивая полировкой. Прекрасно помнил, что вышло с первой попытки. Потому сейчас радоваться не спешил.

— Глина у отца была? — спросил я. — Для такой посуды, которая сильный жар держит.

Ждан сразу побежал к мешку за горном. Я остановил его, взял горсть, размял между пальцами. Не то. Для обмазки ещё пойдёт, но не больше.

— Другую купить придётся, — сказал я.

Мать прикрыла глаза. Потом взяла меня за плечо и потребовала наконец встать. На этот раз я подчинился сразу: после часа сидения на колоде даже дорога до крыльца выглядела серьёзной задачей.

После ужина попросил мать остаться. Она выслушала, не садясь. На словах о плавке опустила руки. Пришлось начать заново и объяснить проще: хочу сделать металл для дорогого ножа. Печь и посуду приготовлю сам. Железо с углём уже есть, кое-что нужно докупить.

— А ты такое делал? — спросила она.

— Делал такое.

Слово вышло уверенно. Я увидел, как её взгляд изменился, и понял, что ответил слишком быстро.

— Где ж ты делал? Я бы знала. Отец к горну тебя пускал, разве я спорю, но таких печей у нас не было.

За дверью перестали шуршать. Ждан, конечно, слушал. Я посмотрел на свои ногти, в которые за день снова набилась угольная пыль.

— Уверен, что сумею. Как делается, знаю. Только с местными материалами ещё пробовать нужно, здесь обещать не стану.

— Ты мне про местные-то что говоришь? Сынок, я тебя слушаю и не узнаю.

Она стояла совсем близко. На плечо рубахи упала тень от лучины, дрожащая вместе с пламенем. Рассказать ей всё? А толку, я бы на её месте не поверил. И лучше бы к священнику отправил, чтобы тот бесов повыгонял. Вот только встречи с церковниками мне не хватало…

— Я сам ещё во многом путаюсь, — сказал я. — Но кузней заниматься могу. Матушка, дай попробовать. Обычным заработком мы долг не соберём, ты же слышала.

Она долго молчала, затем подошла к сундуку. Ключ достала из-под одежды, наклонилась над крышкой. Я смотрел на её спину и уже жалел, что завёл разговор именно сейчас. Узелок оказался маленьким. Мать развернула тряпицу, высыпала на стол серебряные чешуйки и сразу накрыла часть ладонью.

— Это на еду. Не тронь.

Ждан вошёл, уже не скрываясь. Мать посмотрела на него, но прогонять не стала.

— Если не выйдет? — спросила она.

— Часть потратим зря. Сколько получится вернуть, сейчас не знаю.

— Значит, мало тебе, что кузня уйдёт?

Я не ответил. Ждан потупился. Было слышно, как Ольга за перегородкой ставит на место ведро. Мать собрала защищённую ладонью часть и завязала обратно в тряпицу. Остальные монеты придвинула ко мне.

— Больше не дам. Хоть что говори, больше нет.

Мне пришлось сглотнуть, прежде чем заговорить.

— Куплю только нужное. Что останется, сразу верну.

— И завтра один не ходи, — сказала она. — До ворот с трудом дошёл.

Ждан тут же поднял голову. Я едва не согласился взять его, но посмотрел на тонкие руки. На рынке за нами обоими нужен будет присмотр.

— Дорогу покажет, потом вернётся. Мне ходить медленно придётся, ещё весь день его по городу таскать незачем.

Мать вздохнула. На этом разговор закончился, хотя она явно хотела сказать ещё многое.

Ночью я просыпался ещё несколько раз. Тянулся к тумбочке, искал телефон, хотел вернуться в мастерскую, отчего сон пришёл только к рассвету. И всё же внутри нашлась неизвестная сила, которая тянула меня на работу.

Уже утром мать придирчиво осмотрела меня, заставив поесть, лишь после чего выдала корзину с одеждой, да младшего брата в подмогу.

Ждан шёл до поворота, объясняя дорогу с такой обстоятельностью, что запутаться я мог только от избытка сведений, но затем резко остановился.

— Я бы донёс, — произнёс он. — Ты скажешь, чего купить, я тебе помогу.

— Назад помогать будешь. Сейчас у матери дела есть, ей тоже руки нужны.

Он помялся, но повернул обратно. Я дождался, пока скроется за забором, и только тогда прислонился к столбу. Сердце колотилось после совсем короткой дороги. Приходилось вспоминать, что мне недавно едва не пришлось умирать второй раз.

Вдоль заборов лежал грязный снег. На солнце он оседал, талая вода бежала по колеям. Я обходил лужи, уступал дорогу людям и постепенно находил темп, при котором не начинало стучать в висках.

Город мешал спешить. На каждом шагу обнаруживалось что-нибудь, ради чего в прежней жизни я ехал бы в другой город, покупал билет и час стоял возле витрины. Здесь вещи носили, пачкали, чинили и бросали под ноги.

Мужик тащил топор с рукоятью, которую я с удовольствием рассмотрел бы ближе. На поясе у прохожего висел нож в старых ножнах, железная скоба крепилась неожиданным способом. Я обернулся вслед и немедленно наступил в лужу.

Холод отрезвил меня, и, расспрашивая прохожих, я наконец дошёл до гончарного ряда. В первой же лавке торговец охотно показывал мне посуду, но быстро рассердился, поняв, что покупать я ничего не собираюсь.

— Товар тебе дурной? Скажи, какой надобен, принесу.

— Мне глина нужна. Посуда для работы у печи, чтобы жар держала.

— Так и бери посуду. Глина тебе на что, ты гончар, что ли?

Я посмотрел на его руки. Чистые, без следов ремесла. Спорить было бессмысленно. За следующей лавкой пришлось подождать, пока мастер закончит разговор с покупательницей. Он посмотрел на меня, вытер пальцы о фартук и спросил, чья кузня. Имя отца узнал, сразу перестал улыбаться.

— Слыхал я. А ты старший, значит? Болел тоже?

— Было дело. Теперь вот за материалом пришёл.

Он оглядел лицо, корзину, мою руку на столбе.

— Тебе бы ещё полежать. Какую глину надумал брать?

На этот раз мы поняли друг друга быстрее. Я расспрашивал о посуде, которая стояла в самом сильном жару, он приносил образцы, показывал сколы. Рекламой ответов не украшал: одна смесь хороша для одного, другая ему не понравилась. Доставал со дна ящика черепки и сам объяснял, где они подвели.

Я взял один, повертел возле света. Материал мог подойти. Проверить его до покупки всё равно было негде.

— Немного возьму, на пробу. Если получится, ещё приду.

Мастер назвал цену. Я прикинул запас, спросил, отдаст ли меньше. Он поглядел на корзину и высыпал часть обратно, потом вдруг добавил лишний комок.

— Отцу твоему один раз железку чинить отдавал. Он с меня мало взял. Скажешь матушке, что за добро помню.

Я поблагодарил и убрал покупку. За спиной спорили о цене большого горшка, мальчишка-помощник подбирал солому. Мне пришлось отойти, прежде чем снова получилось спокойно дышать.

Нужный человек торговал стеклянными вещицами и некоторым инструментом. Сперва принял меня за покупателя и выставил передо мной вещь, которую я побоялся бы взять в руки при нынешнем достатке. Когда заговорил о черепках, смотрел уже с любопытством.

— Битое тебе зачем? Целое есть, только дорого.

— Целое я вижу. Нужно, что из сильного жара вынули, после работы. Из обычного горшка не подойдёт.

Он ушёл за занавеску, вернулся с коробом. Я присел, стал придирчиво перебирать.

— Вот этот заберу, — сказал я. — И эти два. За весь короб денег у меня нет.

— А мне с оставшимся что делать?

— Что вчера делал. Я его с утра не разбивал.

Он фыркнул, но спорить не стал. За несколько подходящих обломков мы сторговались. Я расплатился медной мелочью и долго прятал кошелёк обратно под одежду, чувствуя на себе чужие взгляды.

Корзина оттянула руку сразу. До дома я добирался с остановками, меняя хват и всё чаще поглядывая, нет ли впереди подходящего забора. В какой-то момент захотелось бросить покупку под стеной, присесть рядом и закрыть глаза.

Вместо этого я снова поднял корзину. Последние шаги до ворот вышел встречать Ждан. Он взялся за ручку, крякнул от неожиданного веса и тут же сделал вид, что ему вовсе не тяжело.

Я помог ему донести груз до навеса. Мать сперва пощупала мне лоб. Только потом заглянула в корзину.

— Всё на горшки перевёл?

Остаток дня я уже почти не запомнил. Только успел поесть и добраться до ставшей привычной скамьи, как уснул. К счастью, на этот раз наконец перестал метаться во сне и очнулся столь бодрым, что сам насторожился. Не то так влияла молодость, не то та сила, что перенесла меня в этот мир, решила поспособствовать.

И как бы то ни было, под кузнечным навесом мы с Жданом оказались до того, как заголосил первый петух.

Вдвоём расчистили место, оттащили лишнее, разложили сохранившийся кирпич. На большее меня не хватило. Я сел на колоду, поймал возмущённый взгляд Ждана и понял: приказ выспаться он принял за обещание немедленно начать.

Пришлось отдышаться и продолжить, размечая будущую печь. По моей задумке она выходила небольшой, всего на три тигля, в каждом из которых умещалось бы по триста-четыреста граммов металла. С местным железом надо будет ещё поэкспериментировать, да и топливо отнюдь не бесплатно.

Долго пришлось возиться с тиглями. Последний раз я лепил их лет десять назад, ещё в прошлой жизни, так что и вспоминал всё по ходу. Первую же заготовку я сам смял, заметив слабое место.

Пока я лепил, Ждан вечно крутился вокруг, стараясь помочь чем мог, но вопросов от него исходило столько, что голова понемногу начинала трескаться. Кажется, такого любознательного стажёра у меня ещё не было. И ведь не ответишь — обидится. А помощь даже двенадцатилетки сейчас была неоценима.

— Откуда ты всё знаешь?

Я взял новую порцию смеси. Брат ждал ответа, и отмолчаться не получилось.

— По прежним пробам. Сейчас ещё посмотрим, какая смесь нам досталась.

Он кивнул, будто это объясняло всё. Я же чувствовал, как поднимается неприятное напряжение: на подобные вопросы рано или поздно придётся отвечать людям повнимательнее.

К вечеру мать подошла, когда Ждан уже побежал мыть руки. Поставила рядом еду, посмотрела на мои испачканные пальцы.

— Ты прежде так с ним не говорил.

Я поднял голову.

— Что изменилось?

— Терпеливее стал. Он ведь тебе всё утро под руку лез, я слышала. А ты объясняешь.

Я отвёл взгляд на незаконченную кладку. Ответ о том, что к сорока трём начинаешь беречь помощников, явно не подходил.

— Он помогает. Зачем ругаться?

Мать вздохнула.

— За это не ругаю. Только смотрю на тебя и всё думаю, каково тебе в жару пришлось.

Она поправила ворот, отступила. Я поймал её руку раньше, чем она успела отвернуться.

— Со мной сейчас лучше. Правда.

Мать кивнула, но осталась, пока я не начал есть.

Печь просыхала, посуда стояла возле тепла. Время уходило, и я ловил себя на желании подогнать то, что подгонять нельзя. Дважды за вечер вставал посмотреть. На третий раз мать просто придвинула лавку к двери, велела сесть и наблюдать оттуда.

Несколько дней прошли в мелочах, от которых обычно больше всего и зависит. Где-то поправить, что-то выбросить, дать просохнуть ещё. Я уже мог дольше стоять, но к вечеру дрожь возвращалась, и мать безошибочно определяла её раньше меня.

Перед плавкой мы с Жданом обошли всё под навесом. Убрали лишние вещи, приготовили место для работы. Младший суетился, хватался то за одно, то за другое, пока я не усадил его возле себя.

— Слушай внимательно. Если внутри треснет или потечёт, сам ничего не спасаешь. Отходишь туда, где покажу.

Он посмотрел на дверь, потом на меня.

— А ты?

— И я отойду, если понадобится.

— Ты обещай. Матушка сказала, чтобы я тебя одного не оставлял.

Мне вспомнилась ладонь, схватившая за рукав на полигоне. Я поглядел на маленькую печь, на брата. На секунду захотелось отправить его в дом и закрыть за ним дверь. Один я бы не справился. Это следовало признать до начала работы.

— Обещаю. И если скажешь, что устал, сразу остановимся передохнуть. Терпеть до темноты в глазах не надо.

Ждан кивнул. Я дождался, пока посмотрит мне в лицо, и повторил последнее ещё раз.

Первые часы он держался честно, работал мехами, слушал, спрашивал, но чем дольше шло, тем молчаливее он становился. Жар донимал его, лицо заливало потом. Я отодвигал его и работал сам, пока плечи не становились невыносимо тяжёлыми.

Никаких приборов. Никаких готовых записей для этой печи. Здесь приходилось замечать то, мимо чего в прежней мастерской прошёл бы, надеясь на датчик. Я наблюдал, ждал, поправлял ход работы и каждый раз чувствовал, до чего мало оставил себе запаса.

В тот момент, когда мы остановились попить, раздался щелчок в печи. Брат вздрогнул, а я глянул на печь, чувствуя, как внутри всё опустилось. Возле одного сосуда изменилось свечение, понизу темнела чужая полоса.

— Что там? — спросил брат.

Я помолчал, прежде чем ответить.

— Одна посудина, кажется, не выдержала. Остальные пока трогать нельзя.

Он посмотрел на печь, на меня, опять на печь. Руки замедлились.

— Тогда зря?..

— Две ещё стоят. Давай закончим.

Мы продолжили. Когда можно было отойти, Ждан сел прямо на пол. Я заставил его перебраться на лавку, сам прислонился к косяку и сполз по нему вниз. Спина была мокрой, пальцы с трудом разжимались.

Мать поставила возле нас кружки.

— Ну, что получилось? — спросила она.

— Пока не знаю. Одна треснула, две ещё стоят.

Она посмотрела на печь, поджала губы и помогла Ждану подняться. Меня тянуть не стала. Дождалась, пока сам встану. Ждать остывания оказалось тяжелее, чем работать. Воображение услужливо показывало всё, что могло случиться с оставшимися тиглями. Я несколько раз выходил во двор, трогал снаружи кладку, возвращался обратно. Мать перестала спрашивать.

Ждан сначала собирался ждать вместе со мной, но уснул сразу после еды. Я укрыл его, сел рядом. На ладонях младшего набухли мазоли. Завтра он наверняка скажет, что совсем не болит.

Кирилл тоже всегда готов был помочь. Я отвёл взгляд. До утра оставалось много времени, печь всё равно не собиралась остывать быстрее от моих мыслей. Пришлось лечь, хотя заснуть получилось далеко не сразу.

На следующий день Ждан стоял у навеса раньше меня. Мать велела сначала поесть, и я поддержал её с такой готовностью, что брат недовольно засопел. К еде почти не притронулся, только караулил, когда я наконец встану.

От первого тигля остались обломки. Металл ушёл через разрыв и застыл там, где я его вовсе не ждал. Я осторожно отложил всё в сторону, вытер руки о колени. Мать стояла в дверях. Я слышал, как Ольга подошла к ней, но головы не повернул.

Второй сосуд оказался целым. От этого на короткую секунду вернулась надежда, и стало особенно неприятно, когда внутри обнаружились спёкшиеся куски. Я поддел один, осмотрел. Положил обратно.

— Этот тоже? — спросил Ждан.

— Слитка нет. Железо сохраним, потом ещё пригодится.

Брат смотрел на последний тигель. Я взялся за него и заметил, что пальцы опять дрожат. Стиснул их, переждал. Отстал кусочек корки, потом ещё. Под ним показался плотный тёмный металл.

Я освободил слиток, взвесил на ладони. Поверхность была далека от идеала, с краю виднелась раковина. Но единого куска раньше здесь не было. Он получился. Ждан потянулся ближе.

— Это оно?

— Похоже на то.

— Так хорошее?

— После ковки узнаем.

Он посмотрел с явным упрёком. Столько ждать, а я снова предлагаю ждать. Мать, кажется, поняла лучше. Впервые за всё утро выдохнула и отступила от двери, пропуская Ольгу посмотреть.

Я перенёс слиток к свету. Повернул, осмотрел повреждённый край. Металла оставалось достаточно, чтобы попробовать сделать нож и сохранить часть на следующую работу.

Горн разжигали уже без прежней суеты. Ждан подавал, я проверял инструмент. Знакомые движения немного успокаивали. Снова нашёл ладонью рукоять молота, опять удивился её весу.

Металл понемногу поддавался. Я следил за краями, за поведением под молотом. Когда удалось вывести полосу без заметного повреждения, захотелось ударить сильнее, закончить быстрее, наконец увидеть результат.

Я положил молот и сел. Ждан замер возле мехов.

— Плохо тебе?

— Устал. Сейчас отдохну.

Он ничего не сказал. Принёс кружку, поставил рядом с колодой. Я взял её обеими руками и пил маленькими глотками, пока дрожь не отступила. Работа растянулась. Мать дважды звала есть, второй раз пришла сама и забрала нас обоих. Вернувшись, я обнаружил, что смотреть на заготовку стало легче: голодный азарт спал, грубую ошибку у края заметил сразу.

К вечеру нож обрёл форму. Пока тяжеловатый, с лишним металлом под обработку. Я держал его перед собой и искал то, что могло обесценить все усилия. Видимой трещины не было.

После термообработки я осматривал клинок дольше обычного. Проводил пальцем возле обуха, поворачивал к двери, искал трещину. Ждан отступил от двери, чтобы не заслонять свет. Видимого брака не было. Можно продолжать.

Камень заскрежетал. Ждан вращал колесо, я подводил плоскость, отнимал, разглядывал. Вода стекала по пальцам, холодила натёртую кожу. Брат начал подгонять движение слишком быстро, пришлось придержать его.

— Ровнее. Мы теперь никуда не бежим.

— Так Демьян же придёт.

Я взглянул на него поверх заготовки.

— Потому и не бежим. Второй такой сделать уже не успеем, если этот испортим.

Он сразу сбавил. Некоторое время мы работали молча. Из дома доносился голос матери, звякнула посуда. Возле ворот кто-то остановился, спросил о заказе, потом ушёл. Я обработал только небольшой участок. Для полной доводки требовались силы, а сил не оставалось. Хотелось хотя бы узнать, есть ли на поверхности то, ради чего затевалась вся работа.

Ждан ждал возле двери, пока я возился с последней пробой. Несколько раз открывал рот, но вопрос удерживал. Я протёр металл, поднёс ближе к свету и ничего не увидел. Сердце неприятно толкнулось.

Повернул иначе. Возле края легла серая тень. Снова протёр, вгляделся. В кузнице было темно, солнце уходило за крыши. Я вышел во двор. Мать стояла у крыльца, Ольга несла пустое ведро. Обе остановились. Ждан выскочил следом и встал рядом, почти касаясь моего локтя.

Полосы проступили, когда я нашёл нужный угол. Тонкие, неровные, уходящие вдоль клинка. Я наклонился, посмотрел ещё раз и неожиданно для себя рассмеялся, напугав младшего.

— Получилось, чёрт возьми… — выдохнул я, отсмеявшись. — Булат!

Глава 4

— Ты чего смеёшься? — Ждан вытянул шею, пытаясь заглянуть мне под руку. — Хорошо вышло, да? Так хорошо же?

Я подвинул клинок к его лицу, потом отстранил: младший уже собирался провести пальцем по кромке.

— Узор видишь? Вот эти полосы. Ради них и возились.

— Я вижу. Только у отца гладкие были.

— У отца другой металл был.

Мать остановилась рядом. Я поймал себя на желании немедленно объяснить ей, сколько теперь стоит наша работа, но вовремя придержал язык. Узору ещё предстояло превратиться в деньги. Пока у нас имелись нож без рукояти, остаток слитка и двор, который мог достаться Демьяну.

Зато впервые с пробуждения хотелось взяться за дело без всякого понукания.

— Завтра кромку закончу, ручку поставлю, проверим, — сказал я. — Потом покупателя искать стану.

— Ты уж поешь сперва, покупатель, — ответила мать. — С утра опять голодным ускачешь, знаю я тебя.

Она направилась к дому. Ждан всё ещё разглядывал узор, и я позволил ему ещё немного подержать нож за обух. На свету металл казался лучше, чем возле горна. Совсем другое дело. В прежней мастерской я за такую первую пробу тоже бы порадовался.

К утру радость поутихла ровно настолько, чтобы можно было работать. Я занялся доводкой, а Ждан, обнаружив меня у колеса, без разговоров взялся за рукоять. Ему всё хотелось увидеть нож готовым. Каждый раз, когда я отнимал клинок от камня, младший прекращал вращать и вытягивался на цыпочках.

— Ты крути, крути. Когда смотреть будет на что, сам покажу.

— Так уже можно смотреть. Вчера совсем маленько было, а теперь везде.

Рисунок действительно проявлялся всё отчётливее. Плоскость выравнивалась, уходили грубые риски. Я проверил кромку, ещё раз прошёлся по неудобному месту возле основания и отложил нож. На роскошную отделку времени не было.

Сухую берёзу нашёл в запасах. Подогнал под собственную ладонь и отшлифовал. Работа выходила не худшей, но Ждан смотрел на рукоять с разочарованием.

— Костяную бы, — заметил он наконец. — У богатых красивые бывают, с железкой на конце.

— Сначала заработаем на красивую. Дерево плохое?

— Дерево-то хорошее. Простое только.

Я повернул нож. Берёзовая рукоять смотрелась рядом с узорчатой сталью примерно так же, как мой старый рабочий фартук возле дорогого костюма. Зато лежала в руке как надо. Покрыл её маслом, вытер излишек и позвал младшего освободить наковальню.

Для проверки взял тонкий железный пруток. С первого раза перерубить его не удалось, пришлось повторить. Кончик звякнул об пол, Ждан радостно вскрикнул, а я оглядел клинок. Видимых повреждений не нашлось, так что работать можно.

Я хотел сказать что-то ещё, когда вдруг потемнело. Чужой мужчина шагнул через порог и остановился перед нами. Крепкий, плечистый, с дорожной пылью на кафтане и саблей у бедра.

Я успел перехватить нож для удара. Против такого здоровяка шансов у меня было маловато, но хотя бы один удар нанести я бы успел.

— Дядька Василий!

Ждан выскочил из-за наковальни. Гость подхватил его, прижал к себе, что-то сказал в макушку.

— Живой, — выдохнул Василий, посмотрев на меня поверх братовой головы. — Слава тебе, Господи. Иди сюда, чего стоишь?

Нож я едва успел положить на верстак, как меня схватили в объятия. И сжали так, что рёбра захрустели. Дядя этого не заметил, но погладил меня по голове с уверенностью.

— Мне сказали, ты за Игорем следом уходишь. Пока добрался, всякое в голову лезло. — Он отстранился от меня и заглянул в глаза. — Извини, не поспел я. Весть поздно пришла. Где мать?

Из дома уже звали. Василий повернулся на голос, я придержал Ждана, собравшегося бежать следом. Через дверь было видно, как мать вышла на крыльцо, вытерла руки о передник и замерла. Дядя подошёл к ней, а я наконец вытер нож и положил его на тряпицу.

— Он к купцу на службу нанят, — тихо объяснил Ждан. — Во Владимире живёт. Раньше-то чаще бывал.

— К какому купцу?

— Михаилу. Товары с ним возит. С саблей, я тебе говорил.

Я кивнул. Сообщений от прежнего владельца головы по-прежнему не поступало, а вопросов меньше не становилось. Кого как зовут, с кем дружили, с кем успели поссориться. Пока болезнь покрывала почти всё. Надолго ли её хватит — другой вопрос.

Василий вернулся, сняв шапку. За время разговора лицо у него осунулось. Он посмотрел на лежавший нож, взял его, желая, видимо, переменить тему, и вдруг перестал двигаться.

— Чья работа?

— Наша, — немедленно ответил Ждан. — Мы железо рубили, он и не затупился. Ты на свет посмотри, там полосы.

Дядя вынес нож во двор. Я шёл рядом, следил за его лицом и понемногу начинал улыбаться. Это выражение я знал: человек обнаружил вещь, которой здесь быть не полагалось.

Василий повернул клинок, потёр пальцем обух, потом обернулся ко мне.

— Георгий, откуда взял? Ты только без мальчишечьих шуток. Булат это?

— Он самый. И Ждан помогал.

Дядя посмотрел на младшего. Тут его как прорвало, и он заговорил обо всём сразу, пока я его не остановил, грубо закрыв ему рот ладонью.

— Погоди, мы дяде сами покажем. Горн никуда не убежит.

Василий меня почти не слушал. Взял нож двумя руками, словно хотел проверить, не развалится ли дорогая сталь от слишком простой рукояти.

— Я похожее у царьградского торговца видел. Саблю. За неё столько просили, что Михаил только головой покачал. Ты из чего перековывал, остаток покажи.

— Из железа, которое здесь было.

Он нахмурился. Пришлось достать остаток слитка, отдать ему, потом отвести под навес. Дядя присел перед нашей печью, заглянул внутрь. Вынул отложенный обломок тигля, осмотрел приставший металл и положил обратно.

— Игорь так не умел. Со мной рос, мне бы не знать. В чужом клинке металл признать мог, перековать мог. Чтоб самому сварить… Ты у кого научился?

Вопрос уже задавала мать. Отвечать ему с каждым разом становилось труднее.

— Пока болел, в голове многое сложилось. За прежние мысли взялся, попробовать решил. Получилось, сам видишь.

— Во сне тебе, что ли, пришло?

— Если скажу, что во сне, легче поверишь?

Василий почесал бороду, глянул на меня исподлобья. Я выдержал взгляд. Предлагать дяде проверить мою голову было бы излишней любезностью.

— За хорошую работу дурить не стану, — произнёс он наконец. — Только языком об этом поменьше чеши. Ждан, тебя тоже касается.

Младший обиженно втянул голову. Я уже собирался объяснить, что просьба разумная, но Василий присел перед ним.

— Ты брата выручил, молодец. А теперь ещё помоги. Пусть сперва ножи у нас покупают, потом чужим учиться дадим.

Ждан немного подумал и кивнул.

Про Демьяна мы заговорили уже в доме. Дядя прочёл бумагу, переспросил, сколько осталось, заглянул в кошель. Мать смотрела на него с такой надеждой, что я пожалел, когда он сразу покачал головой.

— Всех десяти не соберу. У меня самого столько нет. Да и хозяевы деньги с собой мешать нельзя.

— Я у тебя серебра не прошу, — сказал я. — Покупателя найти бы. Ты по дорогам ходил, людей знаешь. За такой нож здесь заплатят?

Он повертел его на ладони.

— За металл заплатят. За такую одёжку, — дядя ткнул ногтем в берёзу, — отругают. Но одного я знаю, при серебре он всегда. Богданом зовут. — Он завернул нож в кусок чистой ткани и положил передо мной. — Кафтан надень. Соответствовать надо.

Кафтан достался отцовский. Широковатый в плечах, зато целый и вычищенный. Я подвернул рукава, затянул пояс. Ольга поправила ткань у воротника и серьёзно осмотрела результат. Судя по её лицу, переделать хотелось почти всё, но выбирать нам было не из чего.

Ждан дошёл с нами до ворот и с явной обидой остался. Тут уж я не уступил: встреча могла затянуться, а дома оставалась работа. Василий нанял попутную повозку. Пока выбирались на улицу, я придерживал свёрток через кафтан.

Собственная мастерская когда-то начиналась с похожей поездки. Правда, тогда у меня хотя бы проездные деньги не были последними.

— Богдан Иванович Леднёв, — повторил Василий, устраиваясь удобнее. — Я тебе сперва скажу: на его речи не сердись. Торговаться любит так, что иной раз и товар назад уносишь, лишь бы не слушать.

— Хорошо торгует?

— Хорошо. Потому и говорю. Тебя мальчишкой увидит, цену вовсе малую даст. Мне позволь начать, потом своё сказывай.

Я кивнул. Советы человека, который знал покупателя, стоило послушать. Даже если руки уже чесались развернуть нож и посмотреть, как быстро купец переменится в лице.

Повозка остановилась недалеко от Оружейного ряда. Мы прошли мимо разгружаемого ящика, обогнули спорящих работников и вошли в лавку. Василий сразу направился к хозяину. Я задержался возле оружия.

Сабли, ножи, шлемы. Работа разная, местами хорошая, местами хотелось подозвать мастера и спросить, чем его так обидел заказчик. На дальней полке лежали самопалы. Я подошёл ближе.

Фитильные. Дёшево, но ненадёжно. Не любил я такой замок, хотя переделали мы их уйму на продажу. Как-то один московский клуб у нас с полтора десятка подобных купил, но после я зарёкся делать подобное. Колесцовые, батарейные, кремниевые — ещё куда ни шло. Особенно последние: те так вовсе дёшево и сердито.

Рядом лежало несколько пистолей. Всё больше фитильные, неказистые, хотя один был приметным, колесцовым, но явно не по моему карману. Впрочем, и такие можно было доработать, пусть работы на годы. И ведь многое сделать можно уже сейчас, с тем, что найдётся в городе. Замок поменять, наладить повторение деталей, подобрать сталь для пружин. До полноценного производства ещё далеко, но дорога просматривалась.

— Этому-то твой племянник научен?

Я обернулся. За прилавком стоял полный мужчина с подстриженной бородой. Перстень на его пальце был такой, что я невольно представил, сколько угля за него можно привезти.

— Георгий кузнец, — ответил Василий. — Товар принесли, Богдан Иванович. Твоему глазу показать.

— Кузнец? Молод больно. Игорев, что ли? Слыхал я про отца. Ладный мастер был, жаль человека.

Богдан посмотрел на меня уже внимательнее, но к ножу пока не потянулся. Сначала убрал с прилавка свои вещи, позвал работника, велел кому-то подождать.

Я выложил свёрток. Развернул ткань, положил нож рукоятью к хозяину и отнял руки. Купец взял его, посмотрел мельком на дерево, задержался на клинке. Поднёс ближе. Потом поднял глаза на Василия.

— Это что?

— Нож, — сказал я. — Хотел тебе предложить.

Богдан потёр сталь краем рукава. Подошёл к окну, повернул, снова посмотрел на рукоять. Я видел, как в его голове одно за другим отпадают простые объяснения.

— Узор навёл? — спросил он наконец. — Ловко вышло. Только ты сперва скажи, чем, а потом цену называй.

— Хочешь — проверим. На поверхности ничего нет, это сам металл.

— Сам металл у тебя в берёзу одет? Да за такой булат мастер бы кость взял, серебром обложил, всё равно продал бы.

— Когда на серебро заработаю, обложу. Сейчас вот берёза.

Василий тихо кашлянул. Богдан взглянул на него, но нож оставил у себя в руке.

Спорить о красоте я приехал неподготовленным. Тут купец был прав: одёжка стали не соответствовала. Зато за саму сталь отвечать мог.

— Коль не веришь, попробуем. Выбери любой нож из лавки. Чей возьмёт — за тем и правда. Если мой подведёт, то оставлю тебе даром, а коль наоборот, то и разговор будет. Только сам выбери, чтобы на помощника потом не грешить.

Он посмотрел на меня с откровенным интересом. Василий подвинулся ближе, положил ладонь на край прилавка.

— Георгий, у тебя вещь одна.

— Знаю, дядя.

Богдан принёс нож. Я осмотрел его, попросил показать, где можно устроить проверку. Во дворе нашлась небольшая наковальня. К нам немедленно пристроился работник, забывший про ящики. Купец его отогнал, а потом сам позвал обратно с инструментом.

Я устроил ножи, дал Василию придержать чужой клинок. Первый удар оставил зарубку. Второй развёл металл, и конец упал под ноги. Я отдал молот, занялся своим ножом.

Кромка сохранилась. Протёр, посмотрел при другом свете, передал Богдану. Он долго разглядывал рабочее место, провёл ногтем возле края. Хотелось поторопить, но я подождал. Право сомневаться у покупателя было.

— Двадцать копеек дам, — произнёс он.

Я протянул ладонь за ножом.

— Мало? — Богдан вернул его с явным удовольствием. — За такую рукоять никто тебе дорогой цены не даст. Мне ещё мастеру платить.

Я завернул нож, убрал за пазуху и повернулся к проходу, уверенно шагая к двери. Василий чертыхнулся и успел нагнать уже у выхода. Догнав, положил тяжёлую ладонь на плечо и наклонился к уху:

— Ты куда? Хоть свою цену назови. Он после этого тебя обратно может не впустить.

— Обожди, дядя. Всё схвачено.

Слова вышли спокойно. Внутри спокойствия было поменьше. Я шёл к воротам и прекрасно знал: другой покупатель ещё должен найтись, а нож у меня действительно один. Но стали такой ни у кого в городе нет, и я это знал наверняка.

До выхода оставалось несколько шагов, когда сзади раздался недовольный голос.

— Василий! — окликнул купец. — Племянника твоего обратно веди, пусть хоть говорит, сколько просит.

Дядя бросил на меня быстрый взгляд. Я остановился, дождался его и только потом повернул.

— Сам вернусь, Богдан Иванович. Если о цене говорить.

В лавке я снова разложил ткань. Купец встал напротив, всем видом показывая, сколько полезных дел теряет из-за чужого упрямства. Я дал ему насмотреться на нож и назвал тридцать пять копеек.

— Ещё бы рубль запросил, — отозвался он. — Кто возьмёт у меня такой за эти деньги?

— Тот, кому булат нужен.

— Булат нужен всем.

Я посмотрел на перстень, затем на лежавший у него возле пояса нарядный нож.

— А ты себе оставь. За столом мясо резать.

Богдан прищурился.

— Для мяса у меня нож есть.

— У всех есть. Только когда гости соберутся, ты этим достанешь, отрежешь и уберёшь. Кто понимает, сразу увидит. А это ведь булат. — Я хитро улыбнулся. — Хозяин, у которого такой нож просто для мяса лежит, точно много серебра в кошеле держит. — Я заметил, как у купца дрогнули усы, и продолжил: — Украсить захочешь — всегда успеешь. Но у кого ты ещё такой металл купишь? Себе оставлять не хочешь — покупателя найдёшь. Сам его лучше меня знаешь.

— Тридцать, — сказал купец. — И довольно разговаривать.

— Тридцать пять. Через четыре дня ещё четыре принесу, по той же цене. Половину за них сейчас вперёд возьму.

Богдан рассмеялся уже от души.

— Вон как! Ты мне ещё денег дать предлагаешь за то, чего у тебя нет.

— Металл есть, руки тоже. Готовый нож перед тобой. У тебя за четыре дня покупатель на него появится, а я следующие закончу.

— Сначала принеси, тогда заплачу. Тебя прежде в деле не видел.

— Сейчас увидел. Василий знает, где искать, если вдруг память откажет.

Дядя повернулся ко мне. До этой минуты я обещаний от его имени не давал и дальше не собирался. Но покупатель должен был услышать, что мы не с дороги и не исчезнем за ближайшим поворотом.

Василий понял. Негромко добавил:

— Двор отцовский у него. Я сам там буду. За дело берётся всерьёз.

Купец потёр бороду, отвернулся к полке. Несколько мгновений мы ждали. Снаружи грохнули крышкой ящика, работник выругался и сразу умолк, вспомнив про хозяина.

— Четыре, — произнёс Богдан, снова глядя на меня. — Такого же качества. Ручки чтоб не болтались, кромку выведи. Я чужой брак за свой счёт продавать не стану.

— Такой же товар. Этот тридцать пять, за следующие семьдесят вперёд и семьдесят при передаче.

Богдан что-то проворчал в усы, но вскоре ссыпал из кошеля серебряные чешуйки, перекочевавшие уже в мой кошелёк. Затем он глянул мне в глаза, и мы ударили по рукам.

Мы с дядей вышли на улицу и успели сделать несколько шагов, после чего дядя заливисто захохотал, хлопая меня по плечу. От каждого удара я едва не вбивался в землю, но молчал.

— Привёл я, значит, малого от купца уберечь. Ты ему про нож для мяса хорошо наплёл. У него самого уже глаза загорелись.

— Почему наплёл? Он и правда может оставить.

— Может. Только стоило тебе сказать, сразу представил, кому покажет. Я его знаю.

Мы прошли несколько шагов. Над лавками капало, люди теснились возле подводы, кто-то настойчиво зазывал к пирогам. Желудок немедленно напомнил, сколько времени прошло после завтрака.

Я остановился у края ряда, пропустил человека с корзиной и повернулся к дяде. Он был крепок; в нём легко угадывался бывший молотобоец, которого мне сейчас так сильно не хватало.

— Ты мог бы ещё на неделю задержаться, дядя? В кузне помочь надо, одному мне до срока не управиться. Если вдвоём за работу возьмёмся, у Демьяна появится очень неприятная новость.