Nova Roma

Часть 1. Пролог. Во всём виноваты германцы!

Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!

— Август Цезарь

Roma — DCCLXII(762 год) от основания Рима или 9 год н.э.

В этот день самый могущественный человек в мире, владыка всей известной ойкумены, мерил шагами свой дворец на Палатине. Он что-то исступленно шептал, гневно качая головой. Время от времени мужчина взрывался проклятиями в адрес одной и той же персоны, но среди них из раза в раз повторялась лишь одна фраза. Все в доме переглядывались в ужасе, боясь издать хоть звук и потревожить принцепса. Таким его не видел ещё никто.

И вот вновь раздалось:

— Как такое могло случиться?! Проклятые варвары! И этот никчемный глупец Вар… Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!

Услышав начало нового витка гневных причитаний супруга, жена принцепса, сидя на ложе, тяжко вздохнула. Её пальцы, нервно теребя край паллы, перебирали складки ткани. Не поднимая глаз, она мягко, но уверенно произнесла:

— Октавиан, любовь моя. Присядь, умоляю. Ты ходишь без отдыха уже третий час, с тех самых пор, как прибыл гонец от легата Аспрената. Весь дом замер в страхе. Подумай о своём здоровье, сколько ещё мы будем ждать, пока эта буря утихнет?

Не успели слова домины остыть, как глаза принцепса блеснули, словно у самого Юпитера Громовержца. Метая невидимые молнии в жену, он яростно промолвил:

— Пока эта буря утихнет, Ливия?! — взорвался император. — Она никогда не утихнет! Я в один миг лишился трёх легионов, шести когорт ауксилариев и трёх конных ал! Ты вообще понимаешь, что это значит? Половина рейнской армии уничтожена! Они, скорее всего, кормят червей. У меня недостаточно войск на границе, да ещё восстание в Иллирии и Паннонии полыхает. Я отдал Тиберию и Германику десять легионов, чтобы затушить тот пожар, и ты требуешь от меня спокойствия? У меня исчезло почти тридцать тысяч воинов в лесах Германии, и нет ни слуху, ни духу об их участи уже почти два месяца. Откуда мне взять новых легионеров? Призвать из царства мёртвых? Если германцы и правда подняли восстание, как мне пишет Аспренат, тогда войско Вара постиг рок. В таком случае у меня есть повод метать молнии! — по лицу старого принцепса крупными каплями катился пот, дыхание срывалось, но гнев не утихал. — Никчёмный, слепой глупец Квинтилий Вар! Сам бы удавил его, попадись он мне сейчас!

Чуть поодаль, в тени колоннады перистиля, за этой сценой со скучающим видом наблюдал мужчина средних лет. Наглядевшись на чужую ярость, он наконец решил прервать затянувшийся спор матери и приёмного отца. Сделав шаг вперёд, военачальник вышел из тени на залитый солнцем двор.

— Если Сенат и народ прознают об этом, проблем не оберёшься, — ровным тоном произнёс мужчина. — Отец прав, матушка. Многие сенаторы перепуганы из-за восстания на Дунае, угрожающее Италии, а теперь ещё восстание в Германии и почти беззащитная Галлия. Ситуация действительно скверная.

Накал гнева принцепса начал спадать. Октавиан грузно опустился на ложе напротив жены и устремил на усыновленного полководца долгий, пристальный взгляд.

— Ах, — с облегчением выдохнул он. — Тиберий, я тебя совсем не заметил. Вижу, ты уже прибыл из Паннонии, — не размениваясь на любезности, принцепс сразу перешёл к делу: — Всё горит ярким пламенем, так что церемониться не буду. Слушай внимательно: на Рейне осталось только два легиона под командованием Аспрената. По его донесениям, германцы уже пару раз пытались пересечь реку, но он отбил их атаки. И это только на среднем Рейне! Он не может с двумя легионами носиться по всей границе. В Германии у нас ещё куча разбросанных гарнизонов, и, судя по словам Аспрената, связь с ними потеряна. Думаю, их или уже вырезали германцы, или прямо сейчас штурмуют.

— Что от меня требуется? — был лаконичен преемник Августа.

Принцепс немного промедлил. Поразмышляв несколько минут, он осмотрел всех присутствующих в доме, после чего, в чём-то уверившись, решительно взглянул на пасынка.

— Я дам тебе чрезвычайные проконсульские полномочия в галльских провинциях, а также пропреторство над Германией. Отдохни пару дней в Риме, а затем лети подобно Ноту на север и приступай к сбору войска из того, что имеется в Галлии. Я же начну призыв в Италии. Если Германик успеет вовремя подавить восстание, то я также выделю тебе несколько легионов, что под его командованием. На месте в ситуацию тебя введёт Аспренат. Ты меня понял?

Бесстрастно встретив взгляд отчима, Тиберий Цезарь твёрдо кивнул Августу, а затем повернулся к матери.

— Иди поешь, — без тени радости от встречи с сыном бросила Ливия.

Шумно вздохнув, полководец вскинул руку в салюте и стремительно пошёл прочь. Молодой Маний Эмилий Лепид, всё это время молча стоявший у ложа принцепса и ловивший каждое слово, наконец решился нарушить тишину:

— Мой принцепс, вам не кажется это странным? Мы ведь не знаем, что произошло с армией Вара. Она ведь не уничтожена, а просто пропала в лесах Германии, как будто её и не было. Если бы германцы во главе с предателем Арминием разгромили её, они уже вовсю трубили бы об этом, призывая, например, вождя маркоманов Маробода выступить против нас. А так — тишина, всё туманно и странно. Может… — запнувшись на полуслове и подбирая выражения, Лепид всё же озвучил свою безумную догадку: — Может, это и вправду колдовство какое-то?

Жена императора, Ливия Друзилла, презрительно улыбнувшись, оглядела Лепида.

— Ты думаешь, Маний, что армию Вара погубило колдовство лесов Германии? Ты это слышал, Октавиан?

Старый принцепс резко встал с ложа, заставив всех присутствующих во дворике вздрогнуть от испуга, и гневно прикрикнул:

— Мне плевать, магия это или проклятые варвары, мне важно, где мои легионы!

Эмилию Лепиду сейчас было больно видеть в таком состоянии человека, которым он восхищался. Но ещё больше сердце его сжималось за сограждан в Германии и за лучшего друга — Луция Эггия Лабиена.

— Надеюсь, ты Луций жив… — вырвалось из него.

— Что ты там шепчешь, Маний? — мигом отозвалась Ливия.

— Ничего, благородная госпожа! — встрепенулся он. — Ничего…

Мужчина грустно взглянул на старого принцепса, на его жену и людей во дворике. Он решил, что неплохо было бы выпить дома вина за друга, ведь недаром говорят: «Истина — в вине».

--------------------- Глоссарий:

Принцепс Октавиан - Гай Юлий Цезарь Октавиан Август ‐ первый Римский император, объяснять не нужно. Ливия - Ливия Друзилла, жена Августа. Тиберий - Тиберий Юлий Цезарь, второй Римский император и пасынок Августа, принимал участие в войнах Августа. Германик - Германик Юлий Цезарь Клавдиан входил в семью Августа, прославился Германскими и Дунайскими войнами. Публий Квинтилий Вар - Пропретор Германии. Луций Эггий Лабиен - один из легатов Квинтилия Вара (за неимением когномена, когномен Лабиен был придуман автором). Маний Эмилий Лепид - был консулом, а также потомком триумвира Марка Эмилия Лепида (здесь он друг Луция Эггия). Аспренат - Луций Ноний Аспренат, римский военачальник и политический деятель из плебейского рода Нониев, консул-суффект 36 года до н. э. Участвовал в гражданских войнах на стороне Гая Юлия Цезаря. Маробод - вождь Маркоманов. Домус - дом, особняк. Палла - женское римское одеяние. Перестиль - двор, окружённый с четырёх сторон крытой колоннадой. Арминий - вождь германского племени херусков, сначала служил Риму, но после предал его. Великое Иллирийское восстание 6—9 годов н. э - восстание иллирийских и паннонских племён против власти Рима. Легат Августа пропретор — официальный титул наместника некоторых провинций Римской империи в эпоху принципата. Проконсул - проконсулы обладали властью консулов (только на ограниченной территории). Легат легиона - командующий одного легиона.

Глава I. Тевтобургский лес

Беспорядочная толпа не более армия, чем куча стройматериалов — дом.

— Сократ

Germania Magna — DCCLXII (762 год) от основания Рима или 9 год н.э.

Германия — забытая богами земля, находящаяся на краю мира. Здесь нет ни городов, ни дорог, ни цивилизации. Здесь есть лишь одни племена диких германцев и непроходимые заболоченные леса. Сколько раз я задавался вопросом, для чего божественному Августу и Риму эти земли? Больше пяти десятков лет назад гениальный Цезарь вторгся в Галлию, но вот Галлия и галлы были куда цивилизованней тогдашней и нынешней Германии и германцев. У них из-за соседства с Римом были города и подобие государств. Рим тогда получил выгоду от завоевания Галлии, как и сами галлы, которые сейчас живут намного лучше: они имеют законы, дороги и водопроводы, и, что самое главное, мир.

Но вот германцы… У них ничего не меняется: как жили полулюдьми в лесах, так и живут, до последнего отвергая цивилизацию, которую мы хотим им дать. И вот теперь Рим на земле германцев, и есть только одна причина, почему мы здесь — цивилизация.

Так или иначе, силой и насильственным путем, но мы несём цивилизацию в эти земли — это и есть задача Рима и римского народа: устанавливать порядок там, где его нет. Греция, Испания и Галлия несколько веков назад просто кипели непрекращающимися войнами, но теперь, под властью римского народа и нашего принцепса, там царит мир. Что может ещё интересовать нас здесь? Здесь нет ничего. Мне кажется, что цивилизационная миссия — это единственное, что интересует нашего императора в Германии. Правда, что есть печально, так это то, что всё это строится кровью римского народа, или мне только хочется верить в это?

Меня зовут Луций Эггий Лабиен, я являюсь по воле народа Рима, его Сената и Принцепса легатом семнадцатого Галльского легиона. Недавно, из-за донесения этого выродка германца Арминия, мы снялись с лагеря на Везере и двинулись в земли марсов для подавления тамошнего восстания, после мы должны будем отойти на другую сторону Рейна на зимние квартиры. Сейчас наступила осень, и столь отдалённый предпринятый поход в землю марсов в это время года в Германии ещё та глупость. Но наш великий и мудрый пропретор только и делает, что слушается Арминия. Из-за того, что в Германии давно не было выступлений недовольных, и то, что он постоянно пирует с этим варваром, Вар полностью потерял осторожность и стал самоуверен. По совету Арминия, чтобы сократить путь, он попёрся через Тевтобургский лес, и мне кажется, что это очень большая ошибка. Этот лес самый преотвратный, что я видел в своей жизни: везде топи и болота, ещё недолго, и начнётся сезон дождей, и уж тогда мы точно ничего не успеем.

Если говорить вкратце обо мне, то я полный одноименник моего отца — Луция Эггия Лабиена. В молодости он был старшим трибуном в армии божественного Августа и сражался против Марка Антония и Клеопатры. А если говорить про моих немного более дальних предков, коих у меня не так уж и много, например, про моего деда Луция Эггия Катула, то он с честью воевал в войске божественного Цезаря. Своей доблестью и отвагой мой дед самостоятельно поднялся к званию примипила. Впоследствии своего пути, сам Цезарь ввёл его в сенат, и он постоянно твердил об этом, когда был ещё жив. Я же, невзирая на свои года, уже успел послужить в звании старшего трибуна в Африке под командованием проконсула Корнелия Лентула и поучаствовать в кампании против гетулов и мусуламиев. После чего был переведён на Рейн и назначен, по милости принцепса, легатом семнадцатого Галльского легиона. Служил я сначала под началом таких военачальников, как Тиберий и Германик. Служить при них было одно удовольствие, правда, из-за восстания на Дунае их перекинули туда, как и часть армии, а на замену им был назначен этот глупец Квинтилий Вар, который сведущ только в краже денег и вымогательстве, а не в военном деле. Я пишу эти записки, наверное, подражая гению Цезаря, но как говорил…

— Господин легат! Господин легат! — резко прервав его на слове, вбежал в шатёр Лабиена запыхавшийся трибун из Девятнадцатого легиона. Легат сразу его узнал и медленно отложил стилос, посмотрев на него.

— Ах, это ты, Бальб… — со вздохом произнёс Лабиен. — Что тебя привело ко мне или, точнее сказать, кто?

Тот, кого назвали Бальбом, быстро выпрямился и отдал римский салют.

— Ave, легат! — прогромыхал трибун. — Господин, вас вызывает к себе в палатку господин пропретор. Он собирает на совещание легатов, трибунов, префектов и старших центурионов-примипилов первых когорт. Vir clarissimus, он просит также явиться и вас, господин легат!

Молодой мужчина лишь поморщился от громкого голоса офицера.

— Да не кричи так, Бальб, я понял тебя, можешь идти, — помахал он парню рукой на выход.

Трибуну дважды повторять не нужно было. Кинув прощальный салют, он тут же быстро удалился. Лабиен, посидев ещё пару минут, вздохнул, встал из-за стола и подошёл к деревянному манекену, на котором висели доспехи. Подозвав своего слугу, пребывавшего в шатре, он приказал себя облачить. Слуга машинально и быстро надел на него поверх белой сенаторской туники ещё матерчатый льняной субармалис из птеругами, а после же, поверх субармалиса, железную, отполированную до блеска анатомическую кирасу. Потом слуга надел на господина другие достоинства легата легиона: красный плащ палудаментум и офицерский аттический шлем с гребнем из конских волос, покрашенных в ярко-красный цвет. Перекинув на себя портупею с гравированными серебряными ножнами, в которых лежал гладий, он двинулся к зеркалу.

Подойдя к бронзовому зеркалу, что стояло в шатре, легат посмотрел на себя: на него смотрел темноволосый и чутка загорелый молодой мужчина лет двадцати-тридцати с карими глазами, среднего роста и крепкого телосложения с довольно приятным лицом. От серьёзного взгляда карих глаз легата некоторых передёргивало, и это он часто замечал. Немного заострённый нос, часто называемый орлиным, не сильно портил его внешность. Впрочем, она была у него такая же, как и у обычного римлянина, и он этим вполне гордился. Лабиен никогда не отлынивал от физических тренировок и был достаточно поджар и мускулист. Бывало, что иногда для поднятия духа он даже мог размяться со своими легионерами. Во время же марша на привалах он никогда не брезговал есть с ними ту же пищу, что и они, — это вселяло в них чувство единства со своим командиром, что было очень важно. По словам его деда, который часто ему говорил: «Настоящий римлянин не должен чураться своих подчинённых, будь он простой центурион или сам Цезарь. А также никогда не показывать трусости и всегда вести своих воинов в бой, не боясь погибнуть, так делал божественный Цезарь», — этому завету деда он всегда будет следовать. Марс его спасёт, а если нет, то он погибнет, но не сдастся в плен.

Лабиен, немного посмотрев на себя, двинулся к выходу и, отогнув подол шатра, вышел. Его взор сразу пал на типичный временный походный римский каструм, разбитый на большой поляне на возвышении в лесу. Он был обнесён по всему периметру частоколом, рвами, а также несколькими сторожевыми башнями. Сам же римский каструм имел типичную прямоугольную сетку улиц из палаток легионеров, на пересечении которых размещался форум — площадь для военных совещаний у шатра командующего военачальника. В большом шатре в центре находился пропретор Квинтилий Вар, остальные старшие офицеры — легаты, трибуны и префекты — разместились в палатках поменьше около шатра командующего, вокруг них уже размещались простые палатки легионеров и их офицеров. Некоторые гражданские лица вроде специалистов, врачей и простого люда с торговцами, потащившиеся за армией, находились за периметром каструма, ибо так было положено.

Окинув взором лагерь, мужчина вспомнил, как он недавно вместе другими офицерами убеждал пропретора обустроить лагерь по всем правилам похода. Чуток поупиравшись, ссылаясь на то, что они находятся на дружественной территории и никто не нападёт, он всё же уступил им. По всему лагерю можно было видеть снующих легионеров: одни были в доспехах и шлемах, другие без них. Лабиен знал, что легионеры без доспехов не принадлежали к его легиону. Перед постройкой лагеря он дал своим центурионам разъяснения о том, что по римским военным правилам на территории врага при лагерных работах и на марше все воины должны быть при полном снаряжении, чтобы внезапное нападение врагов не застало их врасплох. Это, конечно, очень выматывает воинов, но что было поделать, их доблестные предки возвели Империю не робостью. К большому огорчению молодого легата, пропретор и некоторые другие офицеры пренебрегали этим, чувствуя полную безопасность, которой по настоящему не наблюдалось и в помине, — ждать от варваров на их территории можно всего, чего угодно. Об этом нельзя забывать ни на секунду.

Губы легата непроизвольно поджались. Чему они хотят научить варваров, если сами не могут придерживаться порядка? Глянув на легионера справа, охраняющего вход в его шатер, Лабиен сказал:

— Гней, быстро иди к нашему примипилу и префекту и сообщи им, что пропретор собирает всех у себя в шатре.

Над римским лагерем медленно садилось солнце, но легионеры продолжали обустраивать каструм. Скоро настанет ночь, и лучше провести её в защищённом лагере со рвом, стеной и башнями, чем просто в поле.

***

Идя быстрой и вычурной походкой, Лабиен двигался в компании своих офицеров к палатке пропретора. Справа от него шёл сорокалетний, чутка седоватый примипил его легиона — Децим Ноний Карбон, с коим они часто выпивали бутылочку другую вина и который являлся хорошим другом для молодого легата. Карбон был немного ниже своего легата, но массивная челюсть и вполне мощное телосложения с толстыми руками, а также шрам на подбородке выдавали в нём ещё того вояку, повидавшего немало кампаний и походов. Увидев его издалека, сразу можно было сказать, что он центурион.

Карбон, обычно любивший поболтать, спросил у своего легата:

— Лабиен, ты не знаешь, какого хрена, лысого или волосатого, наш досточтимый господин пропретор решил нас собрать?

— Не знаю, — спокойно ответил легат. — Хотя, могу предположить: возможно из-за того, что мы слишком много времени каждый день тратим на разбивку полноценного лагеря, или потому, что его любимец Арминий где-то запропастился. Такое вполне вероятно.

Примипил на эти слова лишь смачно харкнул на землю.

— При Тиберии было лучше — тот был настоящим военачальником, а не как этот изнеженный сенаторушка!

Лабиен сразу же посмотрел на него с ухмылкой, из-за чего примипил быстро решил извиниться:

— Извини, ты хоть и сын сенатора и очень молод, но ты это заслужил, в отличие от других, а твой дед вообще был простым воякой, как и я! В сенат он попал благодаря Цезарю, вот бы и мне так! — на его лице появилась мечтательная улыбка, как у ребёнка.

Шедший позади них младший трибун Гай Семпроний Марцелл, хрюкнул и засмеялся на эти мечты старого вояки.

— Чего ржёшь, щенок, я из тебя всё дерьмо выбью, если ещё раз услышу, как ты смеешься с меня, понял?! — обернувшись, мигом ответил Карбон.

Марцелл резко сделал грустную мину.

— Я всё понял, господин Карбон! — примирительно воскликнул он. — Только не надо опять устраивать показательные бои с тренировочными мечами.

— То-то же, — довольно усмехнулся и почесал нос примипил.

Так в разговорах они и дошли до шатра пропретора. Зайдя в него, они увидели, что все уже собрались. Возле большого стола стоял с кубком вина сам пропретор Германии: Публий Квинтилий Вар был не слишком высок и не слишком низок, примерно такого же роста, как и Лабиен. Седые волосы на его голове выдавали возраст, а глубокие скулы и запавшие мешки под глазами говорили о том, что тяготы походного марша вызывают у него не слишком радостные эмоции. Кожа его была очень белая, что контрастировало с обычными легионерами, которые от тягот и солнца были совсем не белоснежными. В остальном он был вполне похож на своих соотечественников. Заметив их приход, Вар моментально взглянул на них и промолвил:

— А вот и вы, Семнадцатый легион! Можете без приветствия, проходите. Уже пора начинать… — проговорил он, после чего, немного подождав, пока все займут свои места, продолжил: — Как вы можете знать, пару дней назад начальник вспомогательных войск и наш проводник Арминий отправился назад к Везеру, к своему племени херусков и должен был прислать нам провизии, но вот уже несколько дней от него нет никаких уведомлений. Не знаю, где он, конечно, запропастился, тем не менее, ждать его больше нельзя. А потому я решил, что, не дожидаясь Арминия, мы двинемся ускоренным маршем через лес к племени хаттов, у которых сможем пополнить кончающиеся запасы. Насчёт прежней нашей задачи, я считаю, что племя марсов и их восстание могут немного подождать.

По окончанию слов Вара многие сразу начали обсуждать и кричать, что сволочь германец их предал и бросил, и что он завёл их в этот лес специально. В целом Лабиен был согласен с ними, однако пропретор придерживался, как всегда, другого мнения. Не выдержав, он громко выкрикнул:

— Тихо! Я сказал тихо! — увидев, что офицеры после его окрика притихли, он решил их успокоить. — Я понимаю, что вы напуганы этим местом и тем, что про него говорят, но могу вас заверить, нам нечего бояться. Германия является римской провинцией, и эти варвары боятся нас и нашей армии. Они не выступят против нас, я в этом уверен.

Стоявший возле Лабиена легат Восемнадцатого Германского легиона Гай Нумоний Вала сморщил лицо, а после цокнул языком.

— Господин пропретор, вы так в этом уверены? Не напомнить ли вам, что говорил тесть Арминия, Сегест? — вопросил он Вара. Увы, пропретор остался глух. На замечание легата он лишь недовольно посмотрел на Нумония и поднял глаза вверх, показывая, что ему уже надоела эта тема. Поиграв желваками, Вала не остановился. — Он говорил нам о том, что Арминий подбивает помимо своего племени ещё и бруктеров, марсов и хавков к восстанию. Сегест не будет лгать об этом. Ему лучше живётся при нашей власти, и вы это знаете.

— Гай, я это уже слышал! Сегест — старый маразматик, который хочет стать вождём херусков, вот и всё!

Легат Нумоний, засопев, стушевался и замолк.

— Как знаете, пропретор, вам виднее…

Сказав это, он посмотрел на Лабиена, требуя у того поддержки. На взгляд Нумония молодой легат ответил таким же вымученным взглядом, в котором читалось: «Я уже сотню раз ему говорил, это бесполезно». После начала молчания Вар пригубил ещё пару глотков вина от нервов и, оперевшись на стол, молвил:

— Я просто не могу поверить, что Арминий мог предать нас и меня… — покачал он головой. — Как можно объяснить то, что он все эти годы так отважно сражался за Рим? Я просто не могу в это поверить, понимаете?

Лабиен, положив руку на яблоко своего гладия, уверено посмотрел на пропретора.

— Слепая вера влечёт за собой слепые действия, господин пропретор.

Вар устало поднял голову на Лабиена.

— Возможно, ты и прав, Луций, возможно, ты и прав… — задумчиво произнёс наместник. — Я и так подавлял недовольство германцев жёстко, так же, как в Иудее, когда я был проконсулом Сирии. Может, они и вправду, в том числе и Арминий, только заговаривали мне зубы? — на этих словах все присутствующие в шатре выпучив глаза, не могли поверить, что этот упёртый болван, во имя Юпитера Капитолийского, послушал их. Правда, было это уже слишком поздно и то, что они торчали здесь, это, конечно, не меняло, однако говорило о том, что Вар будет более осторожен. Выпив ещё глоток вина и опустошив свой бокал, он решил предпринять меры. — Правда это или неправда, удвойте бдительность. Префекты кавалерийских ал, посылайте в разъезды назад и вперёд походной колонны патрули. Пусть ночью и днём ваши турмы патрулируют колонну и лагерь. Вы меня поняли?

Стоявшие поодаль от стола, возле входа в шатёр, префекты кавалерийских ал ауксилиев резко, как по струнке, вскинули руки вверх в салюте и хором сказали: «Будет сделано, господин пропретор!».

— Хорошо, мы двигаемся к хаттам, но после них пойдём на зимние квартиры на другую сторону Рейна, не идя к марсам. Усильте бдительность караулов в лагере до предела. Припасов хватит ещё на пару недель, мы вполне можем дойти, — окончив речь, командующий войском с облегчением выдохнул. — Так, в принципе, на этом всё, вы все можете быть свободны.

После окончания совещания все, несколько оживившись, начали прощаться с пропретором и расходиться по палаткам и шатрам. Лабиен, слегка задержавшись, посмотрев на Вара, которому раб наливал ещё вина в бокал, решил сказать:

— Bonum nocte, господин пропретор.

Услышав пожелание, Вар отлепился от бокала:

— Bonum nocte, Луций! Смотри, ложись спать, а не шастай по постам, пугая бедных легионеров, — после своей небольшой шутки он громко засмеялся и, улыбаясь, проговорил: — Да я шучу, не обижайся ты, это… скажи своим центурионам, пусть делают это за тебя, ведь это их работа, а не твоя.

— Будет сделано, господин пропретор!

Усмехнувшись, Лабиен отдал салют и вышел из шатра, но мысли его были не такие уж и радужные — впереди будет бессонная ночь, он знал это. «Может быть, Вар не так плох, как я считал?», — начал подумывать Лабиен насчёт Квинтилия Вара.

***

Утро встретило римское войско новой порцией работы и трудов. Именно такова была жизнь римской армии — она закалялась в труде. В этот день на небе не было ни единой тучки и солнце медленно вставало из-за горизонта, прогоняя утреннюю прохладу. Был первый месяц осени, и скоро всю Галлию, и в особенности Германию, должны были накрыть ливневые дожди. Такая особенность этих земель очень не нравилась жителям тёплого средиземноморья. Если когорты ауксилиев, состоящие из фракийцев, галлов и даже германцев, были вполне привыкшие к таким погодным условия, то вот теплолюбивым легионерам из солнечной и тёплой Италии или Испании это доставляло сильный дискомфорт. Но пока что, во всяком случае сейчас, невзирая на холодное будущее, на удачу римлян, в землях германцев ещё чувствовалось летнее тепло.

Римское войско ещё до первых лучей солнца начало складывать огромный лагерь, чтобы успеть пораньше выступить. Небольшой лагерь за территорией каструма, в коем пребывали торговцы, мастера и даже проститутки, также медленно складывался и готовился выступить вслед за войском.

В это самое время легат Луций Эггий Лабиен наблюдал, как его легионеры вовсю кипели и работали. Он медленно, прогулочным шагом шёл между палаток вместе с седым и старым префектом его легиона: Сервием Ливием Гастой, коему шёл уже пятый десяток лет. Умудрённый опытом префект лагеря всё ещё вполне уверено держался на ногах, и нынче, идя в ногу вместе с легатом, он на ходу стилосом писал пометки на восковой табличке, вставленной в кожаный планшет. Эти двое, заметив палаточный участок первой когорты, которой командовал примипил Децим Карбон, решили туда подойти.

И вот, немного приблизившись, двое офицеров увидели, как старый примипил, ругаясь и матерясь на чём свет стоит, швырнул котелок с похлёбкой в кучку завтракавших возле своей палатки легионеров.

— Какой пахучей вульвы, вы вшивого куска дерьма ещё сидите и жрёте? Вы должны были ещё тридцать минут назад пожрать, посрать и убрать свою палатку! Чего смотрите на меня, как моряки на нимфу?! Складывайте её быстрее, мать ваша волчица! Вы будете сегодня вечером копать, а после и зарывать нужники в лагере, во всём лагере! Для всех! Вы поняли меня?! Вы — ослы! — не унимаясь, вещал Карбон на весь лагерь.

Один из легионеров, наверное, недавно поступивший, хотел запротестовать, но подлетевший примипил ударил его палицей, которую по обыкновению носили с собой все центурионы, чтобы карать провинившихся. Легионер резко завыл от боли и закричал:

— Господин примипил, всё будет сделано!!! Клянусь Юпитером!

— Вот видите! — довольно усмехнулся Карбон. — Все, кто не слушаются моих приказов сразу, да ещё и протестуют, будут побиты вот этой палкой! — помахав палицей из виноградной лозы, он серьёзно добавил: — У вас есть одна минута, чтобы собрать палатку и поесть, вы меня поняли?

Вся декурия, услышав угрозы центуриона, начала как ошпаренная носиться и складывать палатку, напрочь позабыв об еде. Впрочем, вся еда уже была на земле, как и помятый котелок. Лабиен, подойдя вместе с префектом к Карбону, не смог удержаться от вопроса:

— Карбон, за что ты так с ним? Если я не ошибаюсь, в других когортах и легионах нормальные люди ещё завтракают, — с усмешкой промолвил он.

— Хе-хе, — оскалился примипил подобно волку. — Все остальные могут хоть спать, но моя первая когорта нашего славного Семнадцатого должна уже занять место во главе колонны и стоять всех ждать. И мне глубоко плевать, что там у остальных!

Переглянувшись друг с другом, Лабиен и Гаста громко рассмеялись.

— Да… в этом и весь ты, Карбон! — сказал Ливий Гаста. — Знаешь, если следовать твоей логике, то тебе нужно наказать не только этих легионеров. Тебе нужно ещё наказать также центуриона, их центурии, который командует ими. Это его просчёт.

Карбон на это замечание просто сплюнул.

— Я тоже тебя люблю, лысая башка Гаста. Спасибо, что напомнил! — в предвкушении заулыбался он. — Лабиен?

Легат, глядя на собиравших в спешке палатку легионеров, не услышал обращения своего приятеля. Его мысли были далеко отсюда.

— Лабиен?! — повторил Карбон.

Отлепив взгляд от воинов, Лабиен утомлённо посмотрел на Карбона.

— Что?

— Ты чего, мать его, спишь на ходу? Тебе нужно было поспать, а не бегать проверять караулы. Не положено это легату легиона, понимаешь?

— Караул? — все ещё был рассеян он. — Да я и не бегал, просто что-то не спалось, сны идиотские снились. Наверное, Фантазус насылал их мне.

— Хм-м… — почесал префект Гаста свою щетину. — Могу я полюбопытствовать, что же вам снилось, господин легат?

Лабиен резко помрачнел и желваки заиграли у него на лице.

— Да кошмары какие-то… — покачал Лабиен головой. — Там было что-то на вроде того, что я умер в этом лесу. В общем, ничего хорошего. Обычный кошмар, — ответил он, и взгляды префекта и примипила неверяще на него уставились. — А что такое? Что это значит?

Карбон и Гаста молча переглянулись. Через минуту они оба одновременно произнесли:

— Так и мне тоже!

Получив такой единодушный ответ от своих офицеров, Лабиен сильно нахмурился. Теперь они все трое стояли, глядели друг на друга, не понимая, что происходит. Карбон помрачнел, как и Гаста, а Лабиен с непониманием вопросил:

— Так что это может значить? У жрецов есть толкование? — поинтересовался легат.

— Беда… — мрачно затараторил Карбон. — Будет беда. Наверное, мы здесь в этом лесу все и умрём.

Примечания:

Косс Корнелий Лентул — проконсул Африки 5—6 годах н. э. Во время управления этой провинцией в Сирте одержал победу над кочевыми племенами гетулов и мусуламиев. Младший Трибун или старший Трибун — автор, когда это пишет, имеет в виду: Трибунов Ангустиклавиев — в каждом легионе имелось пять военных трибунов из сословия всадников. Трибуна Латиклавия — этого трибуна в легион назначал император или сенат, и он был один. Обычно он был молод и обладал меньшим опытом, чем пятеро военных трибунов, тем не менее должность его была второй по старшинству в легионе, сразу после легата. Примипил — самый высокий по рангу центурион легиона, возглавлявший первую сдвоенную когорту. Префект ауксилиев — командир когорты ауксилиев, обычно был римлянином, ранг соответствовал трибуну ангустиклавию. Гай Нумоний Вала — один из реальных легатов Квинтилия Вара. Сегест — тесть Арминия (и вправду сообщал Вару о предательстве Арминия). Палудаментум — римский плащ офицеров и знати. Торакомах — это толстая набивная одежда, которая надевалась под доспех римских воинов для уменьшения трения, обычно была из птеругами. Птеруги — элемент античного защитного доспеха, состоящий из кожаных полос на бёдрах и плечах. Лорика мускулата — тип древнеримского панциря, анатомическая кираса, использовалась старшими офицерами легиона. Декурия — отделение в 10 человек. Bonum nocte — спокойной ночи. Префект лагеря — третий по старшинству пост в легионе. Фантазус (греч.Морфей) — римский бог снов.

Глава ll. Засада

Хороший главнокомандующий не только видит путь к победе, но также знает, когда она невозможна.

— Полибий

Germania Magna — DCCLXII (762 год) от основания Рима или 9 год н.э.

Полдень того же дня

Солнечные лучи падали на походную колонну римской армии, которая шла между деревьев и двух массивных холмов, покрытых еловым лесом. Марш войска осуществлялся по заросшей травой прогалине, позволяющей легионерам идти строем по сорок человек в ширину. Между двумя сторонами леса было расстояние где-то в сто пятьдесят-двести пятьдесят метров, а потому строй не шел тонкой цепочкой, как при походе ранее, когда приходилось выстраивать легионеров по пять человек. Впереди, по донесениям разведчиков, уже был просвет и очень большая поляна, где можно было устроить обеденный привал для всей армии. Чего было много в Тевтобургском лесу, так это зарослей папоротника и разных неведомых людям из Средиземноморья трав, одним словом, весь лес был идеальным местом для засад, которые так любили варвары. Вёл же римское войско германец-проводник, оставленный Арминием. Хотя в итоге доверие у римлян к нему поубавилось, как и к оставленному им проводнику, но выбирать им не приходилось.

Войско походным маршем, в полной выкладке снаряжения, чеканило ровный шаг. Доспехи легионеров сверкали на солнце. Некоторая часть воинов была одета в старую и проверенную временем кольчугу с наплечниками. Другая же часть была одета в новые пластинчатые доспехи из металлических полос, которые не так давно появились в римской армии на Рейне. Из-за жары на груди каждого легионера на крючке висел шлем-кассис с развитым назатыльником, произведённый в мастерских Галлии и Италии. На поясе цингулуме у всех милитов болтались справа мечи гладии — основное оружие легионера, а слева кинжалы пугио — последнее оружие из всего арсенала, что могло остаться у легионера. Всем рядовым воинам приходилось носить мечи справа, и только офицерам было дозволено носить их слева. Каждый воин нёс на себе, помимо воинского обмундирования, ещё и большой ростовой щит, находящийся в кожаном чехле из бычьей кожи, — назывался он скутум. Помимо щита, воинам также приходилось нести с собой несколько метательных копий — пилумов. На плечах легионеров виднелась жердь-фурка, на которой крепилась разнообразная воинская поклажа и принадлежности. Котелки скрипели, ударяясь о доспехи, калиги стучали о землю и поднимали пыль над дорогой и лесом; слышать этого не могли только глухие. Лучше всего приходилось когортам, шедшим впереди колонны, а хуже всего — тем, что пребывали в арьергарде и глотали пыль.

Орлы легионов реяли над первыми когортами. Несли их аквилиферы, и это была святыня каждого легиона. Орёл, как часто говорили легионеры, являлся душой легиона, а потерять изображение священной птицы Юпитера Громовержца было самым большим позором. Из-за этого могли расформировать даже целый легион. Таких орлов было по одному на каждый легион, и должность аквилифера была крайне почётной. Он находился рядом с центурионом первой когорты, первой центурии, то есть аквилифер сопровождал самого центуриона-примипила. В остальных центуриях и когортах были сигниферы, нёсшие деревянный шест, увенчанный позолоченным копьём или фигурой открытой человеческой ладони в круглом венке, означающей клятву верности, принесённую солдатами государству. Ниже на древке шеста располагалась табличка с наименованием и номером части, а также награды, которыми она была удостоена: серебряные и золотые диски-фалеры и венки. Самих же сигниферов было ровно пятьдесят девять в одном легионе. При принцепсе Августе был введён имагинифер. Он был один на легион и нёс изображение императора, чтобы легионеры не забывали о том, кому должны быть верны и кто платит им деньги и раздаёт земли. Будь то аквилифер или сигнифер, они обязательно выделялись накидкой из медвежьей, волчьей или львиной шкуры. Последняя была положена только аквилиферу. Все эти символы вселяли гордость, уверенность и отвагу в каждого римского воина. Каждый из них шёл в бой под орлом своего легиона и под штандартом своей части. Под этими символами никто не должен дрогнуть и опозориться, иначе Марс их всех покарает.

В настоящий момент Семнадцатый Галльский по приказу пропретора Квинтилия Вара возглавлял арьергард движущейся колонны и замыкал её. Обоз армии вместе с командующим Варом располагался в середине колонны, а Восемнадцатый Германский и Девятнадцатый Юлиев легионы были впереди него, в авангарде. Охранять обоз было доверено когортам ауксилариев; первая Батавская, первая Германская и четвёртая Фракийская кавалерийские алы осуществляли прикрытие движущейся колонны по обоим флангам, сбоку от неё. Поселенцы, торговцы и мастера также следовали за римской армией, но чуть поодаль, сзади колонны.

Лабиен отказался ехать в обозе, в центре походной колонны, как остальные легаты, и сейчас передвигался на коне в голове своего легиона, рядом с первой когортой примипила Карбона, сбоку от марширующих солдат. Рядом с ним ехали на добротных лошадях старший трибун Квинт Юний Север и младший трибун Гай Семпроний Марцелл.

Если смотреть на этих трибунов, то они были самой противоположностью. Юний Север был высокого роста, выше многих в легионе Лабиена, имел квадратное лицо, выдававшее в нём мужество. Волосы его были чёрного цвета, а глаза зелёного; отцом его был Квинт Юний Блез — очень богатый и видный сенатор. Сам же Север был серьёзен и исполнителен, что в армии очень ценилось. В противоположность ему Семпроний Марцелл был ещё тем кутилой и весельчаком со светлыми русыми волосами и голубыми глазами. Его несколько красноватое лицо и небольшой рост очень сильно выделялись, когда он стоял рядом с Севером. Происходил он из плебейской ветви Семпрониев-Марцеллов. В Риме была ещё и патрицианская ветвь этой знатной и большой фамилии.

Завидев своего легата, старый примипил Децим Карбон помахал ему рукой. Ухмыльнувшись, он решил подойти к командиру, чтобы переговорить. Лабиен, видя, что к нему идёт Карбон, спешился и, взяв коня за удила, продолжил свой путь пешком, таща за собой лошадь. Сделал он это потому, что не хотел смотреть на старого вояку сверху вниз, сидя на коне. Его же примеру последовали и трибуны, также спешившись. Изобразив потрескавшимися губами улыбку, Карбон сказал:

— Ещё пару дней, и мы должны выбраться из этого проклятого леса. Если, конечно, верить этому лживому проводнику-германцу, — добавил он.

Лабиен, посмотрев на него, взволнованно рассмеялся.

— Ты ведь помнишь, что произошло, дружище? Каждому в легионе, начиная от пропретора до простого легионера, приснился один и тот же сон, в котором нас всех перебили германцы. Как думаешь, может мы чем-то прогневили богов?

Карбон, внимательно посмотрев на своего командира и сжав губы в тонкую линию, медленно начал говорить:

— Это место проклято. Я давно уже об этом говорил. Впрочем, я не верю, что Марс нас бросит. А даже если так и случиться, то мы просто продадим свои жизни за двойную цену. Сам Харон устанет перевозить наши души через Стикс.

— Этот лес… у меня плохие предчувствия, Карбон, — согласился Лабиен.

Центурион, поджав губы, медленно кивнул.

— Ну, да. Если рассуждать в таком ключе, то…

Внезапный всплеск очень громких криков справа, в стороне чащобы леса, там, где была одна из патрулирующих кавалерийских турм, заставил их обоих обернуться к лесу.

— Вон! — Лабиен подался к Карбону, чтобы тот видел направление, в котором указывает его палец. Поначалу старый примипил ничего не различал на горизонте. Моргнув для верности, он снова уставился туда.

— Слышно, но ничего не видно. Ты уверен?

— Ну ещё бы, — раздражённо ответил Лабиен. — Ты глаза-то разуй.

Постояв ещё пару секунд, старый примипил начал что-то различать, а точнее видеть какую-то возню конницы и пеших людей на границе леса. Оба офицера, а также трибуны, сразу поняли, что к чему, и от мыслей о том, что там может происходить, у них по спине пошёл холодок. Они попали в засаду…

— Я так и знал! Германец предал нас! — прокричал Карбон после увиденного.

И в самом деле, они уже видели, как поредевшая кавалерийская турма, вырвавшись из леса, на всей доступной скорости неслась в их сторону. Теперь на слуху слышались поскрипывания сёдел, тонкое позвякивание сбруи, всхрапы грызущих удила коней и летевшие в сторону марширующей колонны свистящие стрелы. Легионеры, которые до этого шли, остановились и безумно вертели головами в разные стороны. Поднялся громкий гомон, центурионы и ветераны пытались успокоить новичков.

— Дер-рьмо, — процедил себе под нос Лабиен.

Взглянув на приближающуюся турму кавалерии, он скривился и, посмотрев на трибуна, прикрикнул:

— Трибун Север, скачи к центру колонны, к обозу, и предупреди пропретора и легатов, что на арьергард нашей колонны напали германцы! Быстро! — трибун, кивнув, запрыгнул на лошадь и вовсю погнал к центру, где был пропретор.

Лабиен стоял и озирался во все стороны, оценивая ситуацию: германцы приближались и бежали с правой от колонны стороны леса, откуда драпала побитая турма конницы. Переместив свой взгляд, он увидел, что и с левой стороны в лесу есть силуэты людей. Нервно надев шлем, Лабиен опять выругался.

— Карбон, нас окружают! Строй свою когорту в оборонительное каре! — старый примипил, спохватившись, побежал к своим легионерам. Лабиен сразу услышал, как затрубил буцинатор — это значило, что его приказ пошёл в исполнение. Взглянув на немного растерянного Марцелла, он также отдал ему приказ. — Ты тоже скачи от второй до десятой когорты и сообщи центурионам, чтобы они построили когорты в оборонительное каре, но не останавливались, а медленно продолжали двигаться вперед. Центурионам девятой и десятой когорт скажи, чтобы они объединили усилия и взяли под охрану поселенцев, что идут за нами, а то варвары их просто вырежут. Нам нужно добраться до поляны, что впереди, там сможем развернуть армию по всему фронту и тогда покажем им!

Услышав распоряжения, Марцелл, собравшись, уверенно взглянул на своего легата.

— Будет исполнено, господин легат! — ударил он себя по панцирю.

Лишних слов не было. Трибун тут же оседлал лошадь и поскакал в противоположную сторону — туда, куда отправился Север. Над головой легата пела буцина и витала пыль. Первая когорта Семнадцатого легиона, начавшая строиться в боевое каре, своими действиями подала остальным наглядный знак. Заметив, что первая когорта строится и вспомнив, что там должен быть легат, остальные когорты от второй по десятую также, не дожидаясь приказа легата, который Марцелл должен был доставить, начали формировать оборонительные построения. Увидав слаженность действий, Лабиен на долю секунды улыбнулся.

«Молодцы! Сами сообразили, что нужно делать. Германцы застанут их не в походной тонкой колонне, а в оборонительном построении», — с облегчением выдохнул он. Теперь им предстояло отбивать атаки германцев, медленно двигаясь вперёд, и ждать указаний, с которыми прискачет Север от пропретора Вара. Буквально только легат подумал об этом, как к нему подскочил примипил.

— Господин легат, когорта построена в каре! — доложил он. — Я считаю, что вам лучше будет зайти в центр построения. Ты же не собираешься геройствовать, Лабиен?

Молодой легат, покивав головой, согласился — потеря легата сильно ударит по боевому духу легиона.

— Да, пойдём лучше в центр, Карбон.

Быстро вскочив на коня, он рысью поехал к первой когорте. Легионеры, расступившись, беспрепятственно дали войти в центр своего построения. За ним по пятам, как заяц, бегом вскочил и старый примипил вместе с буцинатором. Оглядев пространство вокруг, Лабиен увидел в центре аквилифера вместе с орлом легиона. Решив не возвышаться на коне над строем пехотинцев, молодой командир спешился. Сидящего на лошади легата германские стрелки сразу же могли приметить себе на цель. Легионеры построили стену щитов со всех сторон, и теперь постоянно был слышен звук ударяющихся об щиты камней и стрел.

Подбежавший Карбон, чуть запыхавшись, вытерев пот с лица, долго не молчал:

— Фух… вот выблядки! Прям парфян из себя корчат! Решили нас закидать камнями, мразота такая немытая!

— Смотри, Карбон, вот и наша турма, — Лабиен указал тому пальцем на кавалерийскую турму, которая подъехала к боевому порядку первой когорты в лице пятнадцати кавалеристов.

Декурион турмы сходу начал кричать:

— Впустите мой отряд быстрее в каре, а то нас сейчас перестреляют!

Карбон, недолго думая, приказал своим легионерам расступиться на минуту и впустить в центр строя турму кавалерии, что бежала от самого леса к его когорте. Спрыгнувший с лошади декурион отсалютовал Лабиену и поблагодарил Карбона за то, что тот впустил его отряд в боевое построение первой когорты, тем самым спасая её. Недолго думая, легат спросил:

— Декурион, сколько германцев в лесу?

Декурион, шмыгнув носом и посмотрев на приближающихся издалека германцев, сказал:

— Господин легат, я точно не скажу, но, наверное, пару тысяч их там точно наберётся. Когда я зашёл со своей турмой в лес для разведки, как велел мне мой префект, то мы наткнулись на лежавших в засаде разрисованных и прикрытых листвой германцев, — после командир отряда горестно вздохнул. — Я потерял семнадцать человек, но всё же мы смогли вырваться с леса и под обстрелом добраться до вас, слава богам!

Сплюнувший на землю примипил не выдержал.

— Этот гадкий проводник, коего нам оставил Арминий, заманил нас в ловушку. Думается мне, что у них пошло всё не так уж и по плану, когда наши разведчики наткнулись на них в лесу, и они решили атаковать сейчас, ибо их уже заметили.

Покивав головой, Лабиен согласился с этим и вздохнул.

— Это дела не меняет. Нам придётся сражаться и при этом медленно отступать к той поляне, про которую говорили разведчики.

Когорты семнадцатого легиона, медленно, но верно продолжали двигаться вперед, ступая шаг за шагом, прикрываясь от германцев, что метали в них чем только боги послали. Тем временем в центре колонны, где был обоз, можно было увидеть, что когорты ауксилариев, построившиеся в боевую формацию по бокам от телег, также защищались от вражеских стрелков. Часть варваров вела обстрел римлян, другая часть со всей скоростью приближалась к римскому построению. Видя данную картину, Лабиен взглянул на центуриона-примипила.

— Командуй, Карбон, сейчас пойдёт сеча.

Тот только кивнул и побежал к правому флангу боевого построения. Постояв несколько секунд, Лабиен решил, что на левом фланге присутствие самого легата приободрит легионеров, и бросился туда. Через несколько мгновений, добежав до левого фланга каре, он увидел, как центурион кричит легионерам:

— Первая шеренга, готовьте пилумы! — строй качнулся, сжимая древки метательных копий. — Бойцы, выступили на два шага вперёд.

— Готовьсь!

Легионеры приняли стойку для броска, отклонив корпус и отведя назад правую руку так, что острия копий смотрели в небо. В полной готовности они ожидали последнего приказа. Варваров отделяла от строя легионеров лишь небольшая полоска в тридцать шагов, он взмахнул рукой, подав знак своим бойцам. Расстояние было невелико, а германцы валили плотной толпой, поэтому падающие с неба отточенные острия копий нанесли им страшный урон. То тут, то там можно было увидеть немало трупов варваров. Наблюдавший за этим Лабиен кровожадно улыбнулся.

— Так вам, выблядки, сучьи потроха.

Центурион снова зычно отдал приказ.

— Сомкнуть щиты! Задние шеренги, подойти! Мечи наголо!

Германцы со всей своей силы и варварской ярости наскочили на первую шеренгу строя щитов легионеров, пытаясь прорвать сомкнутый строй. Начался ближний бой, когорта остановилась и встала — легионеры держали оборону. Видя, что позади их спин стоит сам легат легиона, воины очень воодушевились и подняли боевой клич над полем боя.

— Барра! Барра! Семнадцатый! Мы семнадцатый! — кричали легионеры первой когорты Семнадцатого легиона. Услышав возглас, другие когорты из семнадцатого также незамедлительно подхватили пыл боевого клича. Где-то дальше спереди можно было услышать не уступающие Семнадцатому легиону боевые кличи Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов. Расслышав их, Лабиен снова усмехнулся и увидел, что варвары перепугались, а его легионеры откинули кучку германцев от себя щитами. Те, не ожидавшие такого от слабых и низкорослых, по их мнению, римлян, стушевались и бросились наутёк, но давление со стороны варваров всё ещё продолжалось.

Бывало, что при яростной атаке варваров в некоторых местах сплошной стены римских щитов могли быть небольшие колебания, но они мгновенно выравнивались. Воины, подпираемые со спины товарищами, храбро стояли. Германцам оставалось только безуспешно тарабанить по красным щитам легионеров. Некоторые, самые ловкие из варваров, пытались схватиться за край щита римлян и вырвать его из рук, но они тут же получали тычок меча или пилума в лицо от товарища справа или из-за спины того, у кого они хотели вырвать щит. Можно было уже понять, что атака германцев увязла в собственной человеческой свалке и что так просто строй римлян не дрогнет.

Безучастно стоявший сзади строя легионеров Лабиен, бывало, подбодрял их, но у него так и чесались руки достать свой меч и размяться. Через несколько минут сражения где-то спереди послышался сигнал. Округлив глаза, легат подбежал к своему коню и, вспорхнув на него, принялся смотреть, что там впереди, со стороны обоза, откуда был слышен зов трубы. Вглядываясь в то, что там происходило, он увидел, как германцы бежали от обоза римлян: когорты ауксилариев вдребезги разбили варваров, и те сиганули назад в лес, к ним же от обоза двигались две конные алы их кавалерии. После того, что он увидел, радости не было предела, легионеры также радостно начали вопить, а задние шеренги бряцать мечами об щиты. Спешившись с коня, чтобы ничего в него не прилетело, Лабиен понял, что сейчас их кавалерия врубится во фланг германцам — и на этом будет конец.

В то же время варвары заметили, что атака их сородичей на центр провалилась и что на них быстро движется подкрепление римлян в виде тысячи всадников, которые ударят им во фланг. Они мигом, недолго думая, начали разворачиваться и выходить из боя, при этом убегая к лесу. Отступающие германцы громко кричали другим, — наверное, тем, что были в лесу, — о том, чтобы они бежали вглубь леса и прятались от римлян. Завидев бегство варваров, Лабиен что есть мочи крикнул:

— Буцинатор, труби атаку!!! — трубач мгновенно начал исполнять приказ легата, давая сигнал к атаке. Легионеры, которые только его и ждали, чтобы пролить ещё больше крови убегавших варваров, радостно завопили:

— Roma invicta! Roma invicta! Roma invicta!

Легионеры, немного разомкнув свой массированный строй каре и развернув уже привычный когортный строй на две стороны, — влево и вправо, — начали методично наступать на бежавших в панике германцев и попутно кидать в них пилумы. Лицезря это, Лабиен уже не мог сдержать порыв праведного гнева. Он поманил рукой стоявшего невдалеке от него декуриона кавалерийской турмы к себе, тот быстро подбежал.

— Господин легат, что такое?

Лабиен, хмыкнув, скомандовал:

— Декурион, готовь свою турму — мы идём бить отступающих германцев.

Декурион, уставившись на легата, решил сказать:

— Господин легат, так ведь там наши кавалерийские алы на подходе, а нас всего пятнадцать, пусть они же…

Лабиен, не дав ему договорить, хлопнул себя по боку и поднял бровь, вопросительно посмотрев на декуриона.

— Ну так ведь не пятнадцать вас будет, а шестнадцать — я поскачу с вами, — от слов легата командир отряда конницы опешил. Видя это, Лабиен решил его пристыдить. — Или ты боишься, декурион? — тот на стыдливый вопрос легата завис, потупив взгляд, — стоял и молчал.

Улыбнувшийся легат сказал:

— Не переживай! Я пошутил: мы соединимся вместе с одной из ал и ударим по ним.

Декурион, недолго размышляя, кивнул и, повернувшись, отдал приказ турме оседлать коней. Лабиен, подхлестнув своего коня, вместе с декурионом подъехал к турме. Недолго думая, легат попросил у одного из конников запасное кавалерийское копьё и щит парму — ему без вопросов одолжили. Правда, спаты лишней для него у кавалеристов не нашлось. Не видя в этом ничего критичного, он решил, что вполне может поорудовать своим гладием, неудобно, но вполне возможно — в Африке он уже успел это проверить.

Через пару мгновений турма римской конницы вместе с легатом уже вовсю скакала навстречу к подходящей для подкрепления кавалерийской але, которую выслал пропретор Вар. Обогнув с правой стороны наступавших римских легионеров и обогнав их, турма поскакала навстречу союзной але конницы. Приближаясь к ней, легат заметил, что впереди алы, вместе с её префектом Максимином, скачет старший трибун Север. Поехав вместе с турмой к ним, легат с улыбкой молвил:

— Ах, Север! Вижу, что ты жив — это отлично! Как ситуация в авангарде колонны?

Север, очень громко и притворно вздохнув и помотав головой, чтобы показать легату, как замаялся, сказал:

— Всё отлично, господин легат, атаку на центр колонны и авангард мы отбили. Я вижу, что и наш легион отбил атаку?

Легат не стал долго молчать:

— Не совсем… но это неважно, у нас нет времени, варвары драпают, нужно их размазать, пока они уязвимы.

Префект Максимин только на это покивал головой.

— Да, нужно спешить, и как я понял, господин легат, вы хотите присоединиться к рубке варваров? — мгновенно получив на свой вопрос утвердительный кивок от легата, он усмехнулся. — Тогда занимайте сзади алы место и выдвигаемся.

Они быстро соединились вместе с алой, без лишних вопросов и рассуждений. Первая Батавская ала вместе с легатом понеслись с бешеной скоростью на спины бежавших к лесу варваров. На ходу префект алы отдал приказ строиться турмам клином, Лабиену досталось место в самом конце построения. Подумав немного, он пришёл к выводу, что, наверное, они решили хоть как-то приберечь пылкого легата, определив его в самый конец. Впрочем, это сейчас было совсем неважно: подняв копьё вверх, он нёсся вместе с турмой в составе алы. От бешеной скачки в ушах у Лабиена свистел ветер, а тело подпрыгивало в седле. Вцепившись руками в поводья и слегка наклонившись вперёд, он изо всех сил сжимал бёдрами лошадиные бока. Добравшись до небольшой группы бежавших варваров, Лабиен решил отдать уточняющий приказ, который у него крутился в голове.

— Убивать всех, не щадить никого!

Кавалеристы начали разить беззащитных варваров копьями в спину — те просто валились, как болванчики, на землю, вовсю пачкая её своей кровью. Другие германцы, видя полную безысходность и гибель своих сородичей, решили развернуться и дать кавалеристам бой. Некоторая часть варваров сбилась в толпу, просто стоя и поджидая, когда ала ударит по ним. Римская конница в пятьсот кавалеристов, закончив с небольшой группой варваров, неслась клином дальше по краю леса, прямо на толпу германцев, решивших дать бой. Где-то в ста пятидесяти шагах до отряда варваров префект алы решил напоследок напомнить воинам:

— Держать клин! И смотрите за легатом!

Германцы, смотревшие, как на них неслась римская кавалерия, превосходившая их в численности, начали кричать боевые кличи, зазывая римлян. Но на римлян это никак не повлияло. И вот несколько мгновений — и началась сшиба. Первые два ряда германцев просто отлетела назад на своих сородичей, остальные начали колоть лошадей и рубить их топорами, батавские всадники не оставались в долгу — они в ответ кололи копьями и рубили спатами варваров по головам. Лабиен, будучи в конце алы и оставаясь сейчас вне боя, видел, как голова алы увязла и притупилась, а тыл не участвует в бою. Молодой легат, соображая, решил отвести свободные, не ввязанные в бой турмы сзади клина, в сторону и ударить во фланг германцам.

— Четыре последние турмы, за мной!

Турмы, что были сзади алы и не участвовали в бою, покинули клин и поскакали за легатом, отводившим их влево. Кавалеристы поняли, что он хочет сделать, и совершенно не проявили возражения.

Проскакав немного и подождав, пока кавалеристы соберутся, Лабиен встал за сто шагов от бучи вместе с четырьмя турмами. Построившись одним монолитным клином, он скомандовал:

— В атаку, Первая Батавская! — всадники, возглавляемые легатом, вовсю понеслись на германцев, которые, увидев это, уже точно начали считать себя покойниками. Опять ржущие кони, лязг сбруи, крики людей — кавалерия бьёт во фланг.

Молодой легат, возглавлявший голову клина, врезавшись во фланг строя варваров, сшиб своим конём худощавого германца. Тот от веса лошади лишь отлетел куда-то в сторону. В начавшейся суматохе боя легат видел перед собой лишь кучу человеческих трупов и то, как всадники рубили мечами направо и налево, убивая варваров. Перехватив древко копья двумя руками и зажав ноги у боков лошади, направляя её, он начал по примеру кавалеристов разить варваров.

В некий момент перед ним неожиданно из кучи трупов и людей выскочил рослый и белокурый германец. Варвар, подняв голову и посмотрев на Лабиена, попытался замахнуться топором по лошади. Не думая ни секунды, легат на рефлексах, завидев опасность, метко вонзил ему в горло своё копьё. Войдя в мягкую плоть горла германца, оно вышло из другой стороны, ломая тому шейные позвонки. После чего уже мёртвый варвар завалился назад вместе с копьём в горле — вместо слов, что он хотел сказать, вырвалось лишь бульканье крови. Выругавшись на потерю копья, легат достал свой гладий, который в таком столпотворении уже и не имел своего недостатка в длине. Не успел он его применить, как, взявшись откуда-то, патлатый молодой варвар подскочил к его коню и уколол того мечом в брюхо. Лабиен, увидев это, понял, что лошадь стала неуправляемой. Она встала на дыбы, пытаясь сбросить всадника, в этот же момент ей в шею ещё прилетело копьё, и она завалилась на бок, уволакивая за собой седока. Кровавая пена повалила из её рта, и она бешено начала ворочаться на боку.

Плюхнувшийся на землю Лабиен смог вполне удачно приземлиться. Он перед тем, как лошадь падала, успел, оттолкнувшись от её спины, спрыгнуть вбок, тем самым не давая взбешённой лошади его придавить. Попытавшись быстро подняться на ноги, легат почувствовал тупую ноющую боль в левой ноге, на которую он упал. Не обращая на неё ни малейшего внимания, легат снова вытянул свой гладий из ножен, и, подняв рядом с собой валявшийся варварский щит с земли, он увидел того самого варвара, что проткнул его коня мечом.

Тот в диком оскале смотрел на легата и улыбался. Через несколько секунд он, кинувшись на Лабиена с диким кличем, сделал предсказуемый рубящий удар по боку легата. Заставив своё тело двигаться, молодой легат, уйдя в сторону, попытался сделать ответный колющий выпад ему в шею, но тот успел в последний момент отскочить влево. Буквально сразу после неудачной атаки легата, хитрый варвар, уклонившийся от выпада, попытался достать его колющим ударом в пах, но молодой легат, снова не сплоховав, успел заблокировать его своим щитом. Мгновенно среагировав на неудачу и оценив ситуацию, варвар быстро отскочил назад, создавая тем самым дистанцию между ним и легатом. В ту же секунду полностью сконцентрированного варвара, сосредоточенного на легате, рубанул один из всадников, который скакал мимо, тем самым размозжив ему голову на две половины. После чего, на этом моменте, бой для Лабиена был закончен.

Римские всадники, завидев спешенного легата, потерявшего коня, моментально оттеснили его своими лошадьми от общего сражения, не давая ему пройти. Лабиену, откинутому от свалки боя, оставалось только смотреть на задницы лошадей. Уняв свой боевой пыл, молодой легат, прихрамывая, отошёл от битвы на достаточное расстояние. Обратив свой взор на местность, он заметил подоспевающих невдалеке легионеров, бежавших помочь всадникам разделаться с варварами. Среди них по счастливой случайности легат заприметил Децима Нония Карбона.

Усмехнувшись, Лабиен начал кричать легионерам:

— Воины, ваш легат ранен! Почему вы так медленно бежите?!

Те, ускоряя бег, изо всех сил, бренча снаряжением, бежали к легату. Подбежавший вместе с легионерами примипил, усмехаясь, посмотрев на легата, присвистнул:

— Святой лупанарий! — весело воскликнул он. — Господин легат, вы то тут, то там! Вроде были в центре каре, уже на краю леса дерётесь вместе с конницей против варваров!

Лабиен, улыбнувшись, показал ему пальцем в сторону сражающихся всадников.

— Бери своих легионеров и быстро беги, помоги нашей кавалерии. И это… там где-то должен быть наш трибун Север, — Карбон кивнул.

— Есть, господин легат, поможем и спасём!

Легионеры побежали дальше к краю леса, где шло сражение, а легат просто стоял и смотрел на всю эту баталию.

— Н-да… вот блядский Арминий!

***

Где-то в чащобе Тевтобургского леса

Во тьме елового леса, среди папоротников и болот, на заросшей травой поляне стояло большое, непонятное сооружение из крупных неотёсанных глыб. Выстроены эти глыбы были строго в форме полумесяца. В его середине стояло много народу, но среди них всех выделялись люди в белых хламидах, которые молча смотрели, как другие люди в самой середине алтаря о чём-то спорили. Молодой мужчина сжав зубы, слушал, что ему говорили два очень бородатых человека, при этом эмоционально жестикулируя. Он только кривился и ругался на них, они же в ответ также ругали его, обвиняя в чём-то. Большой верзила с золотыми обручами ткнул пальцем в вождя и промолвил:

— Арминий! — воскликнул он. — Твой глупый план не удался! Ты заманил римлян в лес, и мы напали на них на марше, как ты и говорил, и что с этого? Мы проиграли, нам не разбить их армию.

Сказав это, он грозно посмотрел на Арминия, поставил руки в бока и продолжил сверлить того, кого назвали Арминием.

На этот выпад в его сторону молодой мужчина не остался в долгу:

— Харманд, в поражении виноват ты и только ты! План был идеален, но ты его провалил. Тебя заметили разведчики римлян, и началась буча. Я же говорил тебе напасть на римлян во время обеденного привала.

Тот, кого называли Харманд, зло засопел. Ему не нравилось, когда бывший прихвостень римлян ругает его. Стоявший рядом с ними такой же бородатый человек решил разрядить ситуацию:

— Это всё не важно, мы собрались здесь не для этого. Правда, Арминий?

Арминий, быстро успокоившись, кивнул.

— Верно, есть план получше, и он уж точно сработает. Римляне ничего не смогут противопоставить этому. И помогут нам в этом жрецы из Британии, которые изъявили желание помочь в нашей борьбе против этих захватчиков.

Двое бородатых мужчин заинтересовано начали смотреть на Арминия. Он же вежливо поманил рукой людей в белых хламидах, предлагая им присоединиться к разговору.

***

Вечер того же дня

Римская армия, отбившись от устроенной германцами засады, продолжила свой путь к поляне, про которую говорили ещё до обеда разведчики. По предварительному плану они должны были там провести обеденный привал, но из-за засады германцев, войско, сильно задержавшись, достигло её только вечером. Говорить Квинтилию Вару о том, чтобы они строили каструм, не пришлось — нападение германцев из леса говорило само за себя. Арминий их предал, и они не на союзной территории, а на вражеской, а потому легионеры трудились при постройке лагеря, понимая, что если его не будет, то их всех ночью перебьют германцы.

Лабиен сидел вместе с офицерами своего легиона в шатре командующего Вара. Они обсуждали текущую ситуацию. Квинтилий, сидя за столом на курульном кресле, слушал отчёты о потерях, ситуации и вариантах развития событий. Лабиен, сидевший возле Вара на обычном стуле, задумчиво слушал доклад префекта Гасты, которому довелось подсчитывать все потери.

— Потери у нас несущественные. Если говорить в сумме, то это двести пять воинов убитыми и сто девять раненых. Потери в легионах небольшие, можно считать, что их и нет. В каждой когорте потери в среднем один-два человека на одну центурию, но вот потери отдельных когорт ауксилариев, которые охраняли обоз и центр колонны, а также потери Батавской кавалерийской алы несколько более существенные. Вторая Иллирийская когорта потеряла сорок убитыми и двадцать ранеными, а первая Батавская ала потеряла шестьдесят всадников убитыми и ещё тринадцать ранеными. Также заметные потери есть в третьей Галльской когорте — там тридцать четыре человека убитых и четырнадцать раненых. На этом всё, — сказал докладчик, подняв взгляд на пропретора.

Стуча пальцами по дереву стола, Вар нервничал. Он винил себя в том, что поверил Арминию и до последнего доверял ему, попёрся в этот заклятый лес по его совету, а тот его обманул. На нём лежит ответственность за армию перед самим императором. Ему нужно, невзирая ни на что, вывести войско из леса без больших потерь. Иначе…

— Вы все были правы — эта паскуда предала нас… — Вар, потёрший потный лоб, начал понимать, что он ответственный за жизнь двадцати шести тысяч воинов, которые ему доверил Рим, а также за жизнь простых поселенцев. На это он и хотел переключить внимание. — Что там с поселенцами и мастерами, которые двигались за нами, каковы их потери?

Префект Гаста посмотрел на своего легата, а после перевёл взгляд на пропретора.

— Всё в порядке. Несколько человек погибло при давке, но все остальные целы, германцы не успели налететь на них. Благодаря приказу господина легата, девятая и десятая когорты защитили их, взяв обозы с поселенцами в центр своего оборонительного каре.

Вар, задумчиво посмотрев на легата, что сидел слева от него, не мог его не похвалить.

— Молодец Луций, я не сомневался в тебе!

Лабиен, вставший со стула, выкинул римский салют вверх.

— Благодарю, господин пропретор, это мой долг — защищать римских граждан! — после этого он сел на своё место, вставал он и делал это всё только для соблюдения субординации между ним и Варом, по-другому никак.

Вару уже доложили о беспечной глупости его молодого легата, и он не мог её не упомянуть. Приняв грозный вид и смотря на Лабиена, он молвил:

— А теперь хочу сказать тебе, легат Семнадцатого легиона Луций Эггий Лабиен… Какого хрена ты попёрся с кавалерией на германцев? Тебя там чуть не убили и ты теперь прихрамываешь?

Легат опять встал со стула, как того требует субординация. Смотря на Вара, он начал оправдываться:

— Я не мог стоять и смотреть, как воины сражаются, знаю, дурак, извиняюсь за это, господин пропретор!

Вар, помахавший ему рукой, садясь, усмехнулся.

— Молодая и горячая кровь, что сказать, я знаю, Тиберий такой же, а ты ведь служил у него. Оно, в принципе, и понятно, — понизив голос, командующий затем резко сменил свою хвалебную речь. — Но больше я такого не потерплю, запомни, Лабиен, — с прищуром смотря на него, выговорил предупреждающе Вар. Лабиену ничего не оставалось, кроме как уверить в этом Вара.

— Есть, господин пропретор, я буду впредь сдержаннее.

Вар на это ответил коротким кивком с бурчанием.

— Ага, а как же… — пробормотал он, после чего спросил у префекта из Семнадцатого. — Вы уже разместили поселенцев в каструме?

На его вопрос префект Гаста утвердительно кивнул. Пребывание поселенцев в лагере было против правил, но ситуация вынуждала. Кинуть их на съедение варварам, вне территории укреплённого лагеря, никак было нельзя. Вар опять на это лишь задумчиво покивал головой.

— Ситуация со всем этим понятна, но что мы будем делать дальше? — сказав это, Вар опять погрузился в себя.

Сидевший справа, рядом с легатом Нумонием, легат Девятнадцатого легиона Марк Ацилий Пизон, до этого молчавший, решил взять слово:

— Господин пропретор, предлагаю действовать также, только с небольшими изменениями. Семнадцатый легион будет так же, как и ранее, в арьергарде. Мой Девятнадцатый легион будет охранять обоз: поселенцев мы переместим в центр к обозу. Восемнадцатый легион будет во главе колонны в авангарде. Каждый легион мы усилим дополнительными когортами ауксилариев, каждому легиону по две когорты. Кавалерийские алы пусть и дальше ведут разведку по флангам, спереди и сзади, на этом всё. Я предлагаю так и двигаться по лесу, по идее, мы должны скоро будем выйти из него.

Все, включая пропретора и легатов, одобрительно начали кивать головами, соглашаясь с предложением в перестановке колонны, которую предложил легат Пизон. Наместник, встав со своего курильного кресла, сказал:

— Будем дальше действовать по предложению Пизона, на этом можете быть свободны.

Лабиен, всё ещё сидящий за столом между Варом и примипилом Карбоном, решил кое-что уточнить:

— Господин пропретор, вы же пытали, а потом и прирезали проводника, которого оставил нам Арминий, верно?

Вар кивнул.

— А что?

— Нет, ничего, — помотал Лабиен головой. — Просто интересуюсь. Мне ещё кое-что интересно.

Все уставились на легата семнадцатого легиона, в том числе и Вар.

— И что же, Лабиен?

Усмехнувшись, молодой легат спросил:

— Кому достанутся две когорты вспомогательных стрелков из Испании?

***

Ночь… посередине большой поляны был разбит лагерь римского войска, некоторые в нём спали, некоторые нет. Бдительно дежурящие часовые непрерывно ходили по насыпи вала, зорко вглядываясь во тьму. Никому не нужны были неожиданные нападения варваров под покровом ночи, а потому все часовые дежурили на совесть, ведь на кону стояла не только собственная жизнь, но и жизнь всего войска. Из непроглядной тьмы леса, сжимая со всех сторон римский каструм, принялись выходить призрачные тени людей в белых хламидах. Выходили они из всех концов леса, обступившего поляну. Тихо лавируя подолами хламид по травам, таинственные фигуры медленно окружили спавший лагерь, буквально облагая его. Создав один большой круг и застыв на месте, силуэты по понятному только им плану, в один миг подожгли факелы, которые были в их руках. Вокруг лагеря возникло живое огненное кольцо. Словно поощряя действия призраков, весь лес также озарился тысячами горящих огоньков.

Дежурящий на насыпи с частоколом легионер Секст Тутий Панса едва ли не потерял дар речи. Стоя на валу и смотря на всё это зрелище, его взгляд был просто прикован к этим тысячам горящих огоньков.

— Какого?!

Подбежавший к нему центурион начал орать.

— Чего, блядь, вылупился на них?! Давай поднимай тревогу и беги к пропретору, идиот!

Панса, помотав головой, понял, кто к нему обращается, крикнул:

— Будет выполнено, господин центурион! — после чего он сию же секунду быстрее вихря понёсся из насыпи поднимать тревогу. Центурион, оставшийся стоять на посту, а это был Карбон, также засмотрелся на эти огни, но его так и прорвало.

— Вот варварское дерьмо!

Примечания:

Лорика хамата — тип древнеримского кольчужного доспеха. Лорика сегментата — пластинчатые доспехи, появившиеся в конце Римской республики и широко использовавшиеся в эпоху Империи. Имперский шлем — тип шлема, использовавшегося римскими легионерами в I—III веках н. э. Скутум — ростовой (башенный) щит с центральной ручкой и умбоном. Парма — круглый кавалерийский щит. Пилум — метательное копьё, состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима. Гладиус — римский пехотный короткий меч (до 60 сантиметров). Спата — римский кавалерийский меч (размером от 75 см до 1 м). Пугио — древнеримский обоюдоострый широкий кинжал. Использовался как личное оружие легионеров и ауксилариев. Ала — конное вспомогательное подразделение римской армии, численностью 504-1000 всадника. В одной але было 16-24 турм. Турма — подразделение эскадрона, конный отряд из 30—32 человек. Квинт Юний Блез — политический и военный деятель эпохи ранней Римской империи. Консул-суффект (10 г.), проконсул Африки (21-22 гг.). Последний римский полководец, получивший титул императора по древнему обычаю за победу на поле боя. Когорта — одно из главных тактических подразделений римской армии. В одном легионе было 10 когорт. Состав когорты включал в себя 480 пехотинцев, кроме того, в первой когорте было удвоенное число воинов 800 пехотинцев (после реформы). Центурия — военное подразделение римской армии, в легионе было 59 центурий в каждой центурии 80-100 пехотинцев. Барра! — боевой клич римских легионеров.

Глава III. О дивный новый мир!

Изящество подобает женщинам, мужчинам — труд.

— Гай Марий

Germania Magna — DCCLXII (762 год) от основания Рима или 9 год н.э.

Полночь

Тевтобургский лес — про него ходит дурная слава даже среди германцев, что уже говорить о римлянах. Некоторые поговаривали, что данный лес являлся входом в царство Плутона. Подобными небылицами и слухами мог похвастаться только загадочный остров Британия. Сейчас в этом лесу происходило для некоторых людей что-то непонятное, тревожное, кто-то непременно назвал бы это колдовством. Жуткую тьму леса, лежавшую над деревьями, разгоняли тысячи мелких горящих огоньков. Лес будто бы пылал маленькими светлыми очагами. Вокруг римского лагеря, на отдалении в сотню метров, тонкой цепочкой в шесть шагов друг от друга стояли непонятные фигуры. Все они держали горящие факелы, и по силуэтам можно было увидеть, что каждый из них был одет в не стесняющую движений белую хламиду. Из-за причудливых деревянных масок не было видно их лиц, что только ещё более придавало им загадочности. Стояли они, не шевелясь, и из-за света, который исходил от сверкавших факелов, можно было увидеть разложенные по периметру круга возле них разрисованные непонятными символами небольшие камни.

Разместившиеся на насыпи с частоколом римляне дико таращились на это. Командующий армией Квинтилий Вар, пребывая на насыпи, потирал заспанные глаза, думая, не мерещится ли ему всё это. Он в очередной раз протёр глаза, но картина перед ним совсем не поменялась. Окружившие его по бокам старшие офицеры так же, как и Вар, непонимающе смотрели на действо, которое происходило перед их взором. Стоявший по левое плечо от командующего Лабиен задумчиво потирал рукой навершие своего меча, перемещая взгляд с горящего огоньками леса на призрачные фигуры возле лагеря. Ему всё это действо что-то напоминало…

«Это ритуал, такие проводят только кельтские друиды», — этими мыслями он решил поделиться со всеми.

— Я когда-то читал у Пифея и Цезаря, что кельтские друиды во время своих колдовских ритуалов надевают деревянные маски и могут чертить кровью символы, — огласил рассудительным голосом молодой легат свои догадки.

Все, кто был на насыпи, перевели своё внимание на молодого легата. Старый примипил Карбон, который стоял рядом и до этого молчал, решил высказаться:

— Господин легат, так ведь мы находимся в Германии, а у германцев отродясь не было друидов. У кельтов они есть, у галлов они вроде были, но мы их захватили ещё при Цезаре, друиды есть только у бриттов на их проклятом острове, а это как-то далековато от Германии.

Вар, до сего слушавший, поддержал утверждение примипила.

— Карбон прав, что могли забыть бриттские друиды в землях германцев?

Молодой легат на этот вопрос лишь пожал плечами.

— Это лишь моё предложение, господин наместник, не более того.

Продолжающийся разговор прервал нарастающий гул голосов. Фигуры, стоявшие вокруг лагеря, начали одновременно что-то говорить. Из леса, где мерцали тысячи огней, также были слышны голоса. Язык, на котором они говорили, совсем не был похож на язык германцев. Находясь по правую руку от Вара и пребывая в раздумьях, легат Девятнадцатого легиона, Ацилий Пизон, округлив глаза, изумлённо проговорил:

— Не похоже, что они говорят на германском… Скорее смахивает на одно из наречий кельтов.

Подхвативший мысль примипил Карбон продолжил:

— Их буботня смахивает на язык наших батавов. Если так подумать… — сморщив лоб на несколько секунд, центурион, придя к какому-то выводу громко воскликнул. — То это кельтский! Легат был прав!

Гул голосов всё усиливался, а слова начинали греметь едва ли не в небесах. Всем было слышно слова какого-то заклинания:

— А ЭЛВИНТОДД ДВИР СИНДДИН ДИО

КЕРРИГ ИР ВВЕРЛЛУРИГ НОИН;

ОС СИРИАЕТХ ЭКХ САВВАЕР ТИ

ВЕОР ЭКХЛИН МОР, НЕКРОМБОР АЛИН, ЭССОСЕ.

Громкие слова древнего друидского заклятия всё больше и больше звучали по всей округе. У всех римлян было ощущение, что гремевшие голоса сливаются в один неразличимый, единый голос. Чистое ночное небо со звёздами и испускающая свет полная луна в мгновение ока, будто по приказу этого голоса, скрылись за чёрными тучами, светящиеся звёзды на небе также погасли. Ужасающий звук древнего колдовства перемещался вместе с раскатами грома и молний. Римляне, стоя на насыпи и взирая на эти изменения, испугались и побледнели. Никто из них не мог и слова молвить. Командующий римским войском Квинтилий Вар не выдержал подобного, и чтобы перебить голос друидов и раскаты грома с молниями, начал что есть силы кричать:

— О боги! Они хотят навлечь на нас гнев Юпитера Громовержца! — давясь бурей эмоций, так и читавшейся на его испуганном лице, он со страхом в голосе отдал приказ: — Кто-нибудь, принесите сюда орлов легионов и приведите быка для жертвы, нужно умилостивить Юпитера!

Стоявший рядом Лабиен, услышав слова пропретора, взглянул назад на воинов, что стояли позади и с открытыми ртами глядели на начавшуюся бурю, так и не сдвинувшись с места. Скорчив гневное лицо, он повторил приказ для застывших легионеров.

— Какого вайлоха вы стоите?! А ну быстро выполнять приказ пропретора или отведаете плетей!

Проснувшиеся воины, ещё несколько секунд завороженно простояв, размышляя, что хуже — гнев Юпитера или легата, всё же что-то решили для себя и кинулись выполнять приказ.

Лабиен, переведя взгляд назад, как и все, смотрел на завораживающее действо друидов и буйство бога громовержца. Факелы, которые друиды держали поднятыми над головой, потухли от дуновения ветра. После, буквально по щелчку пальца, знаки, начертанные на камнях кровью, медленно начали зажигаться. Начертанные древние кельтские символы наполнились ярко-зелёным свечением, и столб света ослепил стоящих на насыпи. До уха Лабиена донеслась ругань Карбона.

— Вот ведь дерьмо собачье, ничего не вижу!

После некоторой паузы, во время которой все приходили в себя, открыв глаза, римлян поразило увиденное. Лагерь армии и часть поляны, строго огороженные светящимися камнями, что были разложены кругом, пребывали в вихре зелёного света. Он быстро кружился по кругу, чётко по границе камней, вздымаясь вверх до самых небес, кои были затянуты чёрными тучами. Сила энергии, исходившая от вихря, приковала всех, кто был в его центре, к земле. Никто не мог и пальцем пошевелить. Все люди, что были в лагере, завороженно смотрели на эту ужасающую красоту.

Друиды продолжили и увеличили силу своего голоса, тем самым усилив вихрь в несколько раз. Теперь уже не было видно ни друидов, ни горящих в лесу огней. Ярко-зелёный вихрь энергии стал ещё плотнее, не давая через него что-либо увидеть. Голоса друидов продолжали вещать заклятие:

— АХ ЭЛФ-ИН ТОДД ДЕЕР СИН-ДИН ДЭО,

КАРЕ-ИГ ОО-ИР ВАИР-ЛОО-РИГ НООН.

ОХ’С СЕАР-ЕЕ-ЕТХ ЭХК САХ-ФАИР ТОО,

ФАИР ЭКК-ЛЕХН МОРЕ,

НЕ-КРОМ-БОРЕ ЛООН ЭССОСЕ.

У Лабиена, испуганно смотревшего вверх на вихрь, заложило уши от силы друидских голосов, а энергия, исходившая от вихря, не давала пошевелиться. Подобное он видел впервые. Дрожь пробила его тело, а ноги онемели, ему так и хотелось упасть на землю, но какая-то неведомая сила не давала этого сделать, поддерживая его. Мысли так и роились в его голове: «Что мы можем сделать против этой силы?», — такой вопрос он задавал сам себе, ужасаясь мысли о том, что это конец. Вот, что ему снилось, вот их погибель.

Молодой легат слышал громкие и жуткие голоса друидов отовсюду. И вот, послышался последний куплет заклинания, и голоса в мгновение стихли, как будто их никогда не было. После окончания гремящих голосов, произошла яркая вспышка белого света, которая всех ослепила, только на этот раз она была в самом верху зелёного вихря.

Спустя несколько мгновений после яркой вспышки Лабиен с трудом смог разлепить зажмуренные от сильного света глаза и наконец-то пошевелиться. Первое, что легату довелось лицезреть, как на небе снова красовались яркие звёзды. На чистом ночном небе не имелось ни намёка на угрожавшие ранее тучи или грозу. Переведя взгляд на окружавших его на насыпи воинов и офицеров, он с большим облегчением вздохнул. Все были живы и здоровы. Карбон, как всегда, матерился на чём свет стоит, уже отойдя от испуга, а все остальные ошарашено смотрели в сторону леса. Обратив внимание, как и другие к лесу, легат с изумлением увидел, что ни друидов, ни камней, разложенных ими, ни даже огней, которые прежде горели в лесу, совершенно не наблюдалось и в помине. Подумав, не мерещится ли ему всё это, Лабиен прикусил зубами губу. Ощутив боль и немного придя в чувство, легат принялся безумно вертеть головой в поисках варваров.

Не найдя нигде друидов, легат нервно выдохнул. Всё ранее представшее перед ними как будто испарилось, а то, что они видели, было лишь большим наваждением и помешательством. Лабиену буквально сразу бросились в глаза изменения в лесу. Даже под покровом ночи можно было увидеть, что лес стал менее еловым. Вечером, когда они шли по нему, и после, выйдя на поляну, когда начали разбивать лагерь, он был полностью еловым. А теперь в нём, откуда ни возьмись, появились лиственные деревья. «Но их же вроде не было? Неужели магия?», — вглядываясь в тёмный лес, думал молодой легат.

Его размышления о том, что с лесом что-то не так и куда пропали друиды, перервал пришедший в себя пропретор Вар.

— Слава Юпитеру! Он покарал всех этих ублюдочных варваров!

Стоявший неподалёку легат Нумоний одобрительно покивал головой.

— Да, Юпитер испепелил их своими молниями, тем самым защитив нас. На что они надеялись, вызывая его?

Легат семнадцатого легиона помотал головой, отгоняя тревожные мысли. Ему это не нравилось. Не могло столько людей просто исчезнуть. И этот странный вихрь вокруг лагеря наводил его на раздумья. Он не считал, что Юпитер помог им, как думали другие, но промолчал по этому поводу, не вступая в разговор между офицерами: легату не хотелось перед ними выглядеть богохульником. Квинтилий Вар, продолжая смотреть с улыбкой на лес, так и не заметил изменений в его флоре, как, впрочем, и другие. В данный момент наместника это не сильно волновало. Отцепив свой взгляд от растительности и посмотрев на своих офицеров, он снова дал приказ:

— Готовьте быка для Юпитера, нужно его отблагодарить за помощь нам, — довольно произнёс он, но после малость задумавшись, вспомнил: — Я ведь уже давал приказ по этому поводу, верно? — повысив голос, командующий прикрикнул. — Где запропастились легионеры, которых я посылал за орлами и быком до этого?!

Карбон сразу потупил взгляд. Припоминая, что эти воины его, центурион решил удовлетворить вопрос наместника.

— Господин пропретор! Сейчас всё будет сделано и приготовлено, а их я найду и задам порки!

Покивав, Вар разрешил Карбону откланяться. Почесав затылок, наместник затем сказал:

— Сейчас умилостивим Юпитера жертвой, после же отбой… но до этого усильте стражу — вдруг варвары ещё остались в лесу.

На приказы наместника все офицеры, вскинув руки в салюте, удалились с насыпи, чтобы выполнить приказ. Всем им было плевать куда подевались варвары. Опасность миновала и хорошо. Но Лабиен не был таким. Его никак не оставляла мысль, что всё это не может быть так просто. Друиды и их заклинания не могли исчезнуть...

***

Та самая поляна, где был римский лагерь

На большой поляне стоял молодой светловолосый парень. Поднимая руки вверх, к полной луне, он что-то шептал и благодарил богов.

— Боги, я благодарен вам, что вы не отвернулись от моего народа. С этого самого момента и до последнего своего вздоха отныне я ваш покорный раб.

Со стороны леса к нему медленной, неторопливой походкой вышло несколько человек в белых хламидах. Все они были седыми стариками. Самый старый по виду, с густой длинной бородой и такими же волосами, был в центре. Не спеша, они приблизились к молодому человеку, а тот, что был с длинной бородой, решил обратить его внимание к себе.

— Арминий, это хорошо, что ты благодаришь богов, — с легкой насмешкой в голосе проговорил старец. — Что ж, мы выполнили свою часть договора. Теперь твой черёд держать своё слово, вождь.

Перестав обращаться к богам, Арминий посмотрел на подошедших старцев.

— Я знаю… — сжались кулаки у мужчины. — И я, как вождь племени херусков, держу своё слово, — замолчав, он что-то обдумал и, тяжело вздохнув, горестно продолжил. — Все мальчики и девочки малого возраста из моего племени будут ваши. Всё как мы и договаривались.

Старый друид на это лишь вяло улыбнулся.

— А также и твой сын, Арминий, ты не забыл?

Мужчина на вопрос старого друида кивнул, поджав губы. В его взгляде больше не было ликования, лишь тоска и горесть. Теперь он понимал, что ему придётся сделать в обмен на помощь друидов. Назад пути уже нет, он сам виноват. Видя угрызения Арминия, старец решил его утешить.

— Не переживай, вождь… Все они увидят богов раньше, чем мы.

Отвернувшись и став спиной к друидам, Арминий посмотрел на полную луну. Он надолго запомнит эту ночь, а также её последствия, и всегда будет вспоминать, смотря на луну. Но это всё во благо всех германских племён, свобода — вот, что у них будет, а захватчики получили то, что заслужили. Он будет воевать… воевать за свободу, против Рима, пока не умрёт.

***

Утро

Наступило утро. Погода была вполне солнечной и тёплой. Намного более тёплой, чем раньше. Римская армия в спешке собиралась в поход. Все только и хотели побыстрее покинуть злополучную поляну и этот лес. Войско было воодушевлено: вчерашнее происшествие с магией и друидами было растолковано как заступничество Юпитера. Наглые варвары были наказаны за вызов бога против римлян, по крайней мере, большинство в это верило.

Два человека стояли на валу с насыпью и наблюдали за переменами в местности. Это были пропретор Квинтилий Вар и молодой легат Семнадцатого легиона Луций Эггий. То, что не было предано внимаю вчера ночью из-за усталости, стало видимо днём, — сие и являлось причиной беспокойства.

— Господин пропретор, я ещё вчера ночью заметил, что с лесом что-то не так. После той вспышки и исчезновения друидов он как будто изменился, — немного помедлив, видя, что Вар его слушает, молодой легат продолжил: — Также, по донесениям нашей разведки, той дороги, по которой мы шли ранее, больше нет.

После этого заявления у Вара брови поползли вверх — удивление так и читалось на его лице.

— Как так-то? Не может быть, чтобы она просто пропала!

— Это ещё не всё, — развёл руками и пожал плечами легат. — В нескольких милях наши конные разъезды обнаружили, что лес кончается и там же начинается равнина с рекой, — снова выдержав несколько секунд паузы, чтобы Вар переварил информацию, Лабиен решил его окончательно добить. — Но самое интересное другое. Река, протекающая по равнине… как вам сказать… На ней находится довольно большой город.

На покрытом морщинами лице наместника всё ещё читалось невиданное удивление.

— Мы должны были выйти из леса только через два дня, — потерев подбородок, тем самым показывая, что думает, Вар озвучил достаточно очевидный вывод. — Это не тот лес, Луций… где мы вообще находимся?

Лабиен на догадку Вара хотел хмыкнуть, но сдержался. На вопрос пропретора он лишь в недоумении помотал головой.

— Господин пропретор, я также в этом уверен, мы никак не находимся в Тевтобургском лесу.

Задумавшись, Вар начал сводить для себя в всё четкую картину, что-то поняв, он вскрикнул.

— Хреновые варвары и их колдовство! Слишком рано мы расслабились, Луций… — малость замешкавшись, Вар добавил. — Я разошлю гонцов к легатам, двигаться будем на выход из леса, готовь свой легион — мы выступаем.

— Так точно, господин! — отдал Лабиен воинский салют.

Развернувшись, он быстро удалился, оставляя Вара в гордом одиночестве.

***

После того, как римская армия вместе с поселенцами свернула и покинула лагерь, она прошла медленным маршем изменившийся лес. Проходя его, всё стало сразу понятно — это был уже не Тевтобургский лес. Всё изменилось просто до неузнаваемости. Больше в нём не было ни папоротников, ни елей, которых в северных лесах Германии было великое множество. Теперь в нём были дубы, кипарисы и даже пинии с лавром. Такие деревья росли на родине римлян в солнечной Италии. Почти к полудню, выйдя из леса, римляне узрели равнину, где встречались небольшие одиночные холмы с деревьями. Вдалеке, как и говорили разведчики, находилась река, на которой стоял довольно крупный город. Издалека было трудно определить, но, похоже, он был с оборонительными стенами из камня. Из-за довольно приличной дистанции определить что-то точно не представлялось возможным.

На равнине командующий Квинтилий Вар отдал армии приказ перестроиться в три больших колонны. Когорты были выстроены в полную походную формацию — широким строем, как и положено. По щелчку пальца пропретора воины, теперь не стесняясь леса, могли развернуть боевой порядок легиона, за несколько минут перейдя в полную готовность к сражению. Атаковать армию римлян на открытой, ровной местности больше никто бы не посмел. Для многих это было сродни самоубийству.

После небольшого совещания старших офицеров, было решено всей армией двигаться к реке и городу, чтобы пополнить запасы воды и провизии. По догадкам, достигнуть города таким же медленным, неспешным маршем вполне можно было к вечеру или раньше. А потому, не выматывая солдат, римская армия двинулась к неизвестному городу. Через пару часов марша войско вышло на вполне сносную грунтовую дорогу, ведущую в сторону города. Продвигаясь дальше, по бокам от дороги часто встречались сады апельсина и олив, и даже какие-то люди, которые при виде грозного и большого воинства римлян в спешке ретировались кто куда. Не обращая на них никакого внимания, армия двигалась далее. К вечеру войско Вара достигло города. Подошли они с восточной стороны и сейчас наблюдали за чудом, какого не должно быть в здешних землях и в помине. На отдалении в одну милю им был виден довольно немаленький город, построенный из серого камня и обнесённый оборонительной стеной десяти-двенадцати метров в высоту. Кладка стены была из очень больших и крупных глыб. Располагался город на довольно широкой реке, и только на левом её берегу, на котором находились римляне. С правой стороной берега город соединялся небольшим и нешироким мостом из серого камня. На обеих сторонах моста были по две небольшие сторожевые башни. Вход в сам же город виднелся с восточной стороны. Представлялся он массивными деревянными воротами с заклёпками. На правой стороне реки они видели множество палаток и какое-то подобие лагеря, по которому бродили мелкие точки. Выстроив армию перед воротами, старшие офицеры стояли впереди, бурно размахивая руками и тыкая пальцами, обсуждая ситуацию.

Сидевший на коне и чесавший затылок наместник провинции Германия Квинтилий Вар хмыкнул.

— Н-да… теперь я точно уверен, что мы не только не в районе Тевтобургского леса, но и вообще не находимся в Германии по определению.

Также располагавшийся на лошади с правой стороны от Лабиена легат Девятнадцатого легиона Ацилий Пизон решил подвести итог всего увиденного.

— Так и есть, господин пропретор. В землях германцев никогда не было подобных городов. Они не способны построить такое… по архитектуре он чем-то похож на Медиолан, но это точно не он.

Младший трибун Марцелл, маячивший позади легатов и наместника, вдруг вставил свои пять ассов в разговор.

— А может, мы вышли из леса и попали в Скифию? Ну, я где-то читал, что за Германией находится Скифия.

Легаты и наместник взглянув на трибуна, только вздохнули от глупого его предположения. Лабиен решил перевести внимание офицеров на другую сторону берега.

— Посмотрите на противоположный берег, — указал он пальцем направление. — Скорее всего, сейчас этот город находиться под полу-блокадой кочевников. Сомневаюсь, что их можно причислить к жителям этого города.

Офицеры, переведя свои взоры туда, куда указал Лабиен, увидели, как люди в шкурах или в чём-то похожем разжигали костры по всему лагерю; у них было очень много лошадей, что наводило на мысль о кочевом образе жизни. Они также вовсю таращились на римлян, как и сами римляне сейчас на них. Младший трибун Марцелл вскрикнул:

— Это скифы, я был прав!

Лабиен, пригрозив кулаком, чтобы он помолчал, решил развенчать это убеждение.

— Нет, это не они. У скифов и сарматов обычно бронирована конница, конечно, кроме лучников. Также они всегда с ног до головы одеваются и не ходят полуголыми, как эти дикари, — заметил молодой легат.

После слов Лабиена повисла тишина. Погрузившийся в думы Вар, переводил взгляд с города на другой берег реки, где были полуголые дикари. Развенчал тишину Карбон, который стоял возле лошади своего легата.

— По-моему, это какие-то разрисованные бабы с длинными патлами, как их там называли греки… Амазонки вроде… да, точно! Они самые! Амазонки! — сказав это, он вызвал улыбки у всех присутствующих.

Решив для себя, пропретор Рима Квинтилий Вар громко молвил:

— Так или иначе, нужно прекращать разглядывать этих варваров и этот город! — он посмотрел на Лабиена и на других легатов. — Лабиен! Бери две когорты в охрану мне. Также ты и все легаты, мы сейчас подойдём к воротам и переговорим с магистратом этого города, чтобы он нам выделил провизии. К тому же ещё спросим его, где мы вообще находимся?

Всё римское войско стояло за милю от города и ожидало, пока командиры легионов и сам наместник поговорят с магистром. На оборонительной стене города уже толпились стражники и роскошно разодетые люди. С виду они и были магистрами города. Потихоньку две когорты Семнадцатого легиона, впереди которых ехали легаты легионов и наместник Вар, подошли к воротам. На отдалении от города в сто шагов они остановились, выдерживая дистанцию для переговоров. Штандарты когорт и орёл легиона так и красовались на солнечных лучах, переливаясь отблесками закатного солнца. Стоявший впереди когорт и окружённый легатами, пропретор Вар громко заговорил, чтобы его было слышно тем, кто смотрел на него со стен.

— Ave! Receperint vos pro me Senatum Populumque Romanum!

Смотря на эффект от приветствия, пропретор немного разочаровался — они его не поняли. Хотя даже вожди германцев знали латынь. Сидевший рядом на лошади Лабиен решил подсказать Вару:

— Господин пропретор, попробуйте теперь на греческом. Если они и вправду не варвары, то поймут, — Вар утвердительно, медленно покивал.

— Σας χαιρετώ εξ ονόματος της Γερουσίας και του λαού της Ρώμης! — повторил пропретор то же самое приветствие, только на другом языке, что означает: «Приветствую вас от имени Сената и народа Рима».

Всматриваясь в лица людей на стене, он не увидел никакого понимания его речи.

— Хреновы варвары, — тяжело вздохнув, сказал он.

Один человек на стене, наиболее роскошно одетый, помотал головой, показывая, что ничего не понял из того, что ему сказали. После недолгих раздумий он крикнул что-то на своём языке.

— Приветствую вас в Валисаре!

Глава IV. Валисар

Победа любит осторожность.

— Латинская пословица

Валисар

Зонарио Нектогос — наместник триархов Волантиса в Валисаре — очень любил вкусно поесть. Недавно он даже купил лучшего раба-повара в Волантисе. Долгая торговля за столь ценного и умелого раба в итоге стоила того. Он и вправду готовил отменные блюда — тирошские златопёрые павлины в меду или тушёная грудка виверны, приправленная экзотическими специями с Летних островов. Этот искуснейший повар мог приготовить любое блюдо, о котором раньше Некторос мог только мечтать! Предыдущий повар наместника, по сравнению с новым, был просто неумелым мальчишкой — того он не мог, этого он не знал. Пусть теперь учится сражаться в бойцовых ямах в Миэрине, может, это у него будет получаться лучше, чем готовить? Лежа сейчас на своем широком ложе в резиденции наместника, опахиваемый рабами, Зонарио медленно и с чувством большого ценителя пробовал маринованные яйца в сырном соусе. Только подобные деликатесы и наполняли его жизнь смыслом и радостью. В остальном, помимо этих мимолётных услад, по его мнению, дела шли у него довольно плохо. Эти благородные владыки из Волантиса и триархи ему уже изрядно поднадоели.

Сначала началась очередная глупая война с Миром, Лисом и Тирошем за «Спорные земли», в которой также увяз и Волантис. Затем, после вступления в войну, начались грабительские налоги, которые триархи заставляют его собирать в валисарских землях и отдавать им. А ведь, по сути говоря, все деньги из здешних земель должны принадлежать ему и только ему. Но это ещё полбеды, потому что не так давно к нему приперлись дикари-дотракийцы и осадили его город, при этом разграбив земли и деревни на восточном берегу Ройны. Слава Владыке Света, если он, конечно, существовал, что тупые дикари не могли переправиться через реку и начать разорять западную часть его земель. У наместника имелись крепкие и высокие стены, а также беспрепятственный, постоянный подвоз еды в город — ему нечего было бояться. И денег, кои гнусные дикари требовали в виде дани, они никогда от него не получат — они ему нужней, ведь наместнику нужно было ещё заплатить налоги триархам Волантиса, без которых ему не сносить головы. Возможно, если Зонарио не отдаст налоги, пока идёт война, они и не явятся за ним, но потом, после окончания войны…

Лучше ему о таком не думать. Нужно приберечь деньги, а кочевники чуть посидят под стенами на том берегу и уйдут. Поедая медленно белок яйца и запивая его вином с пряностями, Зонарио невольно подумал: «Ситуация плохая. Почему партия «Слонов» решила поддержать эту бессмысленную войну? Была бы у меня армия, я мог бы попытаться стать таким, как Хоронно Великий. Жаль, что все наёмники давно заняты», — пребывал он в собственных грёзах.

Предаваясь гастрономическому удовольствию, он вновь расслабился. Отгоняя от себя тяготевшие проблемы, магистр, раскинувшись в своём большом ложе, уставился в потолок. Но желанное уединение долго не продлилось — он услышал, как снаружи за большими двойными дверями из красного дерева стража Безупречных расступилась в стороны. Через доли секунды после этого в большую комнату с балконом, где был Владыка Валисара, влетел человек, позвякивая доспехами. Приподнявшись на локтях, Зонарио Нектогос грозно уставился на капитана своей городской стражи.

— Какого Многоликого тебя принесло, Полонто?

Выражая на лице лишь смятение и страх, капитан городской стражи решил сразу перейти к делу.

— Владыка Зонарио, там… — на этом он и смолк, потупившись, нервно начав раздумывать, как преподнести новость.

Наместник, закатив глаза, не выдержал:

— Тупица, говори, как есть, или убирайся — у меня сейчас ужин, если ты не заметил?!

Рабы, опахивающие Владыку Валисара, замерли, а капитан стражи, овладев собой, выпалил всё на одно дыхании:

— Там войско под стенами нашего города, Владыка-наместник!

Застыв и не подавая эмоций, Зонарио Нектогос уставился на капитана городской стражи. Его начинало злить, что его оторвали от ужина с вестью, которую он уже давно знал. «Он испытывает моё терпение, что ли?», — задавался вопросом глава города, снова разместившись на ложе.

— Ты и вправду тупица, Полонто? Я без тебя знаю, что под стенами у нас сидят дотракийцы!

Стушевавшийся капитан стражи понял, что наместник его неправильно истолковал, и решил пояснить:

— Нет! Вы неправильно меня поняли, Владыка-наместник! Это другое войско, никак не похожее на дотракийцев!

После слов капитана стражи наместник триархов мгновенно подскочил со своего ложа, и утварь с порезанными на кубики яйцами полетела на пол.

— Какой шлюхи?! Какая армия?! Говори!

Полонто, наконец-то успокоившись, уверенно затараторил:

— Это войско подошло меньше получаса назад со стороны «Черепаховых» ворот. Оно ровно выстроилось на расстоянии около пол-лиги от ворот и пока что просто стоит.

Услышав новости и засопев от злости, Зонарио Нектогос начал раздавать приказы.

— Поднимай свою стражу на «Черепаховых воротах», и пусть туда выступит моя личная стража Безупречных. Если они стоят и ждут, значит, хотят сначала переговорить и им что-то нужно, — наместник с тревогой спросил: — Это войско дикарей или нет, Полонто? Сколько их?

Замотав головой, капитан стражи строил недоуменное лицо.

— Я ещё никогда не видел подобного войска: ровные ряды, одинаковое оружие и доспехи; они похожи на Безупречных, но их там тысяч тридцать, не меньше!

Поражённый словами капитана, наместник вытер выступивший на лбу пот.

— Хорошо, пойдём к воротам, посмотрим на них и узнаем, что им нужно, — пойдя за капитаном и остановившись в дверях, он развернулся в пол-оборота к ложу, которое стояло у угла просторной комнаты, где, застыв, стояли двое молодых девушек-рабынь. — Приберите пол от яиц. Вернусь — проверю, — развернувшись, он поспешил за ждавшим его капитаном.

***

То, как двигался к римлянам местный вельможа, породило у всех офицеров усмешку. Попытки сторон поговорить на расстоянии, использовав несколько языков, ни к чему не привели. В итоге, немного поразмыслив, довольно внушительный толстяк, который походу был магистром города, усевшись на гнедого жеребца, выехал к ним для переговоров. Стоило заметить, по сравнению с мужчиной конь казался небольшим ослом, — это придавало ситуации некой комичности. Вместе с ним, окружив его со всех сторон, шагали две сотни странно одетых воинов. Из оружия они имели лишь копья и бронзовые круглые щиты, чем-то напоминавшие щиты эллинских гоплитов — гоплон, но немного меньших размеров. На головах у них были конические шлемы, похожие на те, что носят сирийские лучники ауксилариев в римской армии. Ни доспехов или какой-либо одежды на них не было, они имели лишь кусок ткани, обмотанный вокруг талии, — на этом всё их нехитрое снаряжение кончалось. На лицах воинов были вытатуированы непонятные символы, придававшие им суровость, а стеклянные глаза говорили, что они не так просты, как могут показаться на первый взгляд. Впрочем, из-за излишней наготы можно было увидеть, что воинские упражнения им не чужды. Через оливковую кожу выступали бугорки твёрдых мышц. Правда, на фоне римского войска это была лишь капля в море.

Сидевший на лошади пропретор Квинтилий Вар, окружённый старшими офицерами, не удержался от язвительной шутки.

— Что-то их плохо кормят да ещё заставляют ходить почти нагими.

Легат Девятнадцатого легиона Ацилий Пизон, как самый опытный из всех присутствующих, не смолчал и подметил:

— Внешность обманчива, господин наместник. Красс когда-то не посчитал парфянских конных лучников за силу, после чего поплатился за это.

Отведя взгляд от магистра и его стражи, Лабиен взглянул на Пизона.

Он был уже в возрасте, с седыми волосами на голове — ему шёл пятьдесят второй год. Старый легат был высок и могуч, как старый дуб, статная фигура всегда вызывала уважение и почитание у молодого легата с самого начала их знакомства. Волевые и добротные черты лица, как у статуй древних римлян, были высечены на закалённом лице легата девятнадцатого легиона. Короткая военная стрижка, отличная физическая сила и телосложение дополняли образ. Как помнил молодой легат, Ацилий Пизон происходил из древнего плебейского рода Ацилиев, который был очень славен — имел в своей истории шесть консулов, и множество раз его представители занимали должность народного трибуна и не только. Не каждая семья в Риме могла похвастаться такими заслугами перед «Отечеством». В легате Пизоне, по мнению Лабиена, сочетались все добродетели настоящего римлянина: благочестие, умеренность, трудолюбие и настойчивость в выполнении своего долга и обязанностей вне зависимости от возникающих при этом трудностей. Из всех присутствующих у него было наибольшее количество как военного, так и управленческого опыта. В молодости он принимал участие в Кантабрийской войне и, уже будучи легатом, в завоевании Реции и Норика. После завоевания Альп он стал первым наместником данных провинций. Сенат пожаловал ему проконсульство над провинцией Азия, а после… а после из-за злых языков и столичных интриг он не понравился жене императора Августа, и его военная и политическая карьера пошла под откос. Теперь он доживал свою воинскую карьеру в звании вечного легата подальше от столицы. Как бы ни был гениален император Цезарь Август, но жена и придворные льстецы на него дурно влияли. Такого мнения придерживался Лабиен, но вслух этого, естественно, не разглашал. Ему было стыдно, и он догадывался, что должность легата легиона ему досталась только по протекции наследника императора — Тиберия Цезаря. Его это очень коробило и не отпускало, заслужил ли он её? Чем такой доблестный человек, как Ацилий Пизон, хуже его?

С этими всеми размышлениями Лабиен полностью ушёл в себя и перестал воспринимать окружение. Завидевший состояние коллеги легат Нумоний Вала, сидевший рядом на лошади, сжал губы в тонкую полоску. Недолго думая, командир Восемнадцатого легиона дотронулся до левого плеча Лабиена и тихо, чтобы только им было слышно, начал говорить:

— Луций, твоё лицо скисло, как куча лошадиного дерьма, — видя, что молодой легат быстро среагировал на слова и перевёл взгляд на него, он мгновенно сменил дружелюбный тон, сжал его плечо и жёстко продолжил: — Лабиен, не забывайся, где ты и что мы делаем, иначе долго не проживёшь. У нас сейчас переговоры и не время спать. Ты. Меня. Понял. Мальчишка? — в ярости искривив лицо, прошипел легат Нумоний последние слова.

После слов легата Лабиен, быстро придя в себя и кивнув головой, устремил взгляд на приближающихся воинов. Тем временем Вала придал лицу спокойствие и, как будто ничего не было, убрав руку с плеча Лабиена, также устремил взгляд вперёд.

Человек, вышедший из города с охраной, медленно и верно приближался к римлянам. Он разглядывал их с большой долей любопытства и тревоги. Подойдя к ним на расстояние пяти-шести десятков шагов и остановившись, он что-то сказал, указывания на расстояния между ними, что могло значить: «Переговоры будем вести на этом расстоянии».

Лабиен, как и все присутствующие офицеры, также с любопытством разглядывал человека, который вышел немного вперёд расступившихся воинов. Магистр был большим и довольно тучным, что выдавало в нём любителя поесть и того, кто не очень любит что-то делать. Он был среднего роста, тридцати пяти-сорока пяти лет. Что очень примечательно: у него был красивый нос, правильные, но слишком крупные и растолстевшие черты лица. Его кожа была молочного бледного цвета; светлокожий Квинтилий Вар по сравнению с ним был даже очень загорелым. Наибольшее, что бросалось в глаза, так это его белоснежные, почти серебристые с оттенком золота волосы. По мнению всех римлян, внешний вид человека был очень необычным: человек был вроде не слишком и стар, а точнее, в среднем возрасте, но полная его седина выглядела непонятно и странно. Одет магистр был в странный, не слишком длинный золотой халат, вышитый золотыми нитями, похожий на те, что принято носить у парфян и восточных народов. Общая, чем-то восточная выделка на это указывала; на поясе у него висел большой кинжал в серебряных ножнах, а на ногах — сапоги, также похожие на те, что носят восточные народы и кочевники. То, что ещё бросилось в глаза всем, и Лабиену в том числе, было то, что он уверенно держался на своей небольшой по сравнению с ним лошади. По мнению молодого легата, это было возможно благодаря тому, что его ноги находились в непонятных металлических кольцах, которые крепились ремнями к седлу. Тучный магистр города, опираясь на них, уверенно сидел в седле, хотя на вид было трудно определить в нём хорошего всадника. Лабиена очень сильно заинтересовало данное приспособление для всадника, он такого ещё нигде не видел.

Магистр города, определив с самого начала, что главный среди них всех является Вар, начал к нему обращаться. Мужчина что-то спросил на своём языке, по интонации было похоже, что он спрашивал у Вара: «Кто вы такие?». Немного покачав головой и задумавшись, пропретор громко ответил:

— Рим! Мы римляне!

Наблюдавший за Варом магистр города также помотал головой и, приложив руку к губам, думал. Посмотрев на пропретора, он показал на город, что был позади него.

— Валисар! — после, указав уже на себя, он добавил: — Волантис! — поразмыслив ещё немного, магистр указал пальцем на римлян, обвёл туда-сюда рукой по их войску и спросил:

— Романас?

Увидев, что магистр города более-менее понял, как они называются, пропретор, чтобы разрядить обстановку, улыбнулся и закивал.

— Романас, романас.

После слов наместника Вара, человек также в ответ улыбнулся и опять указал на себя пальцем.

— Зонарио Нектогос!

Удивившийся пропретор тихо сказал своим офицерам.

— Говорит не на греческом, — чуть подумав, он продолжил: — А имя чем-то напоминает отдалённо греческое.

Ацилий Пизон, хмыкнув, согласился.

— Верно, господин пропретор, довольно странно…

Немного переговорив со своими офицерами, Вар, посмотрев на магистра, также указал на себя пальцем и представился.

— Квинтилий Вар, — сказал он, вместе с тем упуская для собеседника преномен своего личного имени, чтобы человеку было легче запомнить и понять его имя. Видимо, командующий решил при первой встрече из-за незнания языка не загружать иноземца званиями и долгими именами.

Когда пропретор сказал своё имя, глава города одобрительно покивал. После этого он вынул с ножен свой кинжал и опять указал на город, при этом несколько раз взмахнув рукой. Квинтилий Вар немного задумался, а после вслух спросил своих легатов.

— Что он имеет в виду?

Лабиен, слушавший до этого внимательно все эти нехитрые переговоры людей, которые не знают ни одного общего для них языка, сразу всё понял.

— Господин, я думаю, глава города, показывая своим кинжалом на город, имеет в виду, не собираемся ли мы его осадить. Его беспокоит, с миром мы или с войной пришли к стенам его города.

Услышав подсказку от своего молодого легата, наместник буквально сразу обернулся к пристально смотрящему на них магистру города. Успокаивая человека, Вар отрицательно покачал головой, показывая тем, что плохих намерений у римлян нет. На негативный ответ Вара магистр города улыбнулся и слез со своего коня. По его приказу воины перед ним расступились, и он вышел вперёд. Отцепив висевший кинжал с пояса, передавая его одному из своих воинов, он мирно поднял руки вверх, показывая, что они пусты. После, магистр указал пальцем на место посередине местности, что их разделяла. Завидев данные действия главы города, Квинтилий Вар всё мгновенно понял.

— Он хочет переговорить со мной один на один, — сказав это своим офицерам, Вар, перекинув портупею с ножнами через голову, протянул свой меч Лабиену. — Держи.

Взяв меч наместника, молодой легат озабоченно спросил:

— Господин пропретор, вы уверенны?

— Да, — кивнул Вар, спешиваясь со своего коня. — Никто не смеет нападать на переговорщиков и послов, даже варвары этого придерживаются. Я не думаю, что мне грозит опасность. Всё в порядке.

Не выражая никакой тревоги и нервозности, командующий под провожающими взглядами легионеров и своих офицеров, медленно пошёл к обусловленному центру. Легат Пизон, видя толику сомнений на лице Лабиена, решил его успокоить.

— Пропретору ничего не грозит, Лабиен. В данный момент сила на нашей стороне, к тому же у них на том берегу сейчас хватает гостей помимо нас. Если командующему навредят, мы сровняем этот город с землёй, и пухлый магистр города, я думаю, это прекрасно понимает, — после своих слов он краешком губ ухмыльнулся и по-отечески дал наставления Лабиену. — Главное — выполняй приказы и не сомневайся в силе нашего оружия и в отваге наших воинов, легат. Я думал, будучи трибуном, ты это усвоил в Африке?

Услышав ободряющие слова старого легата, Лабиен решил извиниться.

— Я ещё не совсем привык к должности легата, смею вас просить простить меня за мои оплошности.

Легаты Пизон и Нумоний, сидя по бокам от молодого легата, не отрываясь ни на секунду, смотрели за командующим. Пропретор Вар бурно жестикулировал с магистром города, показывая пальцами на кочевников на том берегу реки. На слова молодого легата они вдвоём рассмеялись, а Нумоний Вала процитировал афоризм Цицерона:

— «Каждому возрасту присущи свои особенности».

Старый легат, потерев себя по вспотевшему лбу тыльной стороной ладони, вздохнул:

— Что верно — то верно, Нумоний… — произнёс Пизон, и его внимательные глаза остановились на Лабиене. — Не переживай, ты ещё молод и многого можешь не знать, — спокойно сказал он, — Но ума и храбрости тебе не занимать… Это и есть главное.

Солнце медленно клонилось за горизонт. На небе начали зажигаться первые звёзды, а жестикуляция переговорщиков всё не прекращалась. Стоявшие позади офицеров две когорты легионеров с усталостью на лицах и пустотой в желудках продолжали стоять, не шелохнувшись. Центурионы и опционы зорко смотрели за дисциплиной и пресекали любые разговоры в строю. Сидевшие уже который час в седле легаты так и сидели на лошадях, попутно тихо обсуждая положение дел и строя догадки, где они очутились. От часового сидения на лошади у Лабиена начала уже болеть задница, и он всё больше начинал ёрзать в седле. Более опытные легаты Пизон и Нумоний так себя не выдавали, спокойно сидя в сёдлах и, видимо, по мнению Лабиена, терпя.

Через некоторое время после того, как последние лучи солнца пропали за горизонтом небосвода, переговоры командующего Вара и магистра города медленно стихли. Под взорами людей со стен города и римлян, стоявших с противоположной стороны, они обменялись рукопожатием и медленно разошлись в разные стороны. Лабиен, видя, как Квинтилий Вар приближается к ним, обрадовался внутри себя: «Слава богам! Наконец-то я слезу с этой лошади».

Подойдя к своим офицерам и взобравшись на коня, Вар громко фыркнул.

— Сколько время убито! — посмотрев поверх голов легионеров, которые были сзади, он удовлетворительно улыбнулся, когда увидел, что основная часть войска уже заканчивала разбивку каструма. Лагерь был разбит справа от дороги на большом холме. — Вижу, лагерь почти готов.

Легат Восемнадцатого легиона в собственной, обыденной для него привычке скривил лицо и указал на местность.

— Господин пропретор, здесь слишком открытая местность. Не думаете ли вы, что кочевники могут…

Не дав договорить легату, Вар его перебил:

— Не беспокойтесь, легат, кочевники не переберутся через реку. Об остальном поговорим в лагере.

Оборвав разговор, легаты вместе с наместником подъехали к двум стоящим когортам и трибунам. Карбон отдал приказ, и две когорты последовали за офицерами к римскому лагерю.

***

Ближе к полуночи Квинтилий Вар собрал в своём шатре большую часть офицеров для совета. Как и в прошлые разы, он пригласил на совет только легатов, трибунов, префектов и примипилов. Во главе большого стола, который стоял в шатре, как и положено, размещался на курульном кресле командующий Вар. Разместиться за столом, помимо командующего, было позволено только легатам легионов, но лишь на простых стульях. Остальные офицеры стояли, облепив стол. Лабиен, как и все офицеры, спокойно ждал, когда наместник перейдёт к слову, попутно тихо говоря со своими трибунами и примипилом, которые стояли по бокам от него. Ни вина, ни рабов, как в прошлые разы, в шатре не наблюдалось, значит, говорить собирался Вар очень серьёзно. Осмотревшись и убедившись, что все пришли, он перешёл к делу:

— Господа, у меня для вас несколько новостей, — посмотрев внимательно на всех и удостоверившись, что его слушают, Вар продолжил: — Мне удалось выяснить, что мы находимся вне досягаемости нашей державы и вообще вне ойкумены, которую мы знаем.

После слов Вара появилась глубокая тишина, а все офицеры буквально начали пожирать его жадными взглядами, вопросительно смотря, но озвучить вопрос вознамерился только легат Пизон.

— Как вы узнали об этом, господин пропретор? Не мог же вам это рассказать тот глава города?

— Отнюдь, но я перечислил ему названия держав и регионов, известных нам, и он не выразил ни одной узнаваемости, ни одного наименования. Рим, Германия, Британия, Парфия, Скифия, Индия — он не знает ни одного этого названия, — ответил Вар.

Молодой легат озадаченно смотрел на Квинтилия Вара и решил спросить:

— Как такое возможно, что он знать не знает, что такое Римская держава? Ведь даже послы из далёкой страны шёлка, что находится за Индией, прибывавшие ко двору императора Августа, знали про нас. Как такое возможно?

На слова легата семнадцатого легиона пропретор только развёл руками.

— На полных варваров эти волантийцы, судя по их городу, не похожи. Но не знать ни одной известной нам страны и региона — такое невозможно. Потому я и говорю, что предполагаю, что мы вне известной нам ойкумены, — немного медля, закусив губу, Вар решил поделиться второй замеченной им странностью. — Ещё что очень странно: здесь также не знают ни греческого, ни латыни, но магистр города выразил узнаваемость латинского алфавита, когда увидел вексиллум семнадцатого легиона.

И уже по-новому, не отойдя от старого, всех накрыла волна удивления. Очумелый префект алы Максимин, который держался немного в сторонке от остальных, затараторил.

— Господин пропретор, такого не может быть: если они не знают язык, как они могут знать наш алфавит?

На вопросы, посыпавшиеся от своих подчинённых, Квинтилий Вар только вымученно разводил руками.

— Я без понятия, как так может быть. И я озадачен так же, как и все вы. Но магистр города спокойно и правильно прочёл на вексиллуме наименования легиона. Он сказал мне «Legio Gallica», и после указал на штандарт, а потом перешёл на какой-то язык, но он был мне не знаком.

Стоявший сзади Лабиена младший трибун Марцелл, по своей обыкновенной глупости, спросил у всех:

— Я извиняюсь, но как я понял, мы не в Скифии, да?

Его приятель, трибун Юний Север, закатив глаза, пнул парня в бок и прошипел:

— Идиот, молчи.

Все были настолько задумчивы и озадачены, что никто так и не заметил препирательства двух трибунов. Воцарившуюся долгую паузу нарушил громогласный голос легата Пизона.

— Плевать на языки и где мы сейчас находимся. Меня интересует, где нам взять продовольствие для войска, воины должны быть накормлены, а остальное может пока идти в Тартар!

Задумавшийся Вар давно хотел сказать на этот счёт свои новости, но, так или иначе, боялся этого. Некоторые будут роптать и кричать после того, что он им скажет. «Пора переходить к главному», — подумал Вар.

— На этот счёт можете не переживать, легат, магистр города готов взять обеспечение нашего войска на себя, но, правда, только после оказания услуги, — сказав это, Квинтилий Вар вспотел, смотря на старого легата.

Вопрос от старого легата не заставил ждать.

— Полагаю, господин пропретор, этой услугой являются кочевники на том берегу реки, верно?

— Всё верно, — ответил Вар, но уже не так уверенно, а после добавил: — Как я понял, магистр этого города решил купить наши мечи за провизию и золото, приняв нас за наёмников, и я был вынужден согласиться.

В шатре командующего воцарилась тишина, только было слышно сердцебиение Вара и сопение закипавшего Пизона. И вот тут началось: старый легат взлетел из-за стола и громогласно рявкнул так, что у всех заложило уши.

— Не бывать этому!!!

Лабиен, сидя, аж подался назад от неожиданности; он сразу понял, что будет, когда разговор только начался. Стоявший рядом и до этого молчавший Карбон только открыл рот от удивления.

— Вы решили продать римское оружие за еду и золотишко?! Чтобы мы, граждане Рима, как собаки, сражались за еду?! Не бывать этому! Римское оружие может служить только во славу Рима и никому больше!!!

Старый легат от своего голоса покраснел; он зло сопел и грозно смотрел на пропретора, как большой и разбушевавшийся испанский бык. От такого тона Вар удивлённо хлопал глазами, не зная, что сказать. Но Пизон так и не успокоился. Для старого легата клятва Риму и императору была превыше всего. То, что будучи римлянином и гражданином, ему и его согражданам придётся служить как наёмникам какому-то варвару, было просто омерзительно для него и того, что он знал. Он подошёл к пропретору и рыкнул:

— Вы римлянин или нет?! Лучше я умру сто раз в бою за этот паршивый город, чем склонюсь на колени за еду! Вы хотя бы спросили у людей мнения на этот счёт!

Нумоний Вала быстро вскочил из-за стола и встал между Варом и Пизоном, тем самым создавая преграду для подавшегося эмоциям Пизона.

— Успокойся, Марк! — закричал Нумоний, но его голос дал петуха, и для возвышавшегося над ним Пизона призыв вышел не слишком убедительным.

По сравнению с легатом Восемнадцатого легиона и пропретором, Ацилий Пизон был настоящим гигантом. Остальные офицеры просто затихли, наблюдая и сравнивая разницу между небольшим командующим и его легатом. Вставший из-за стола Лабиен, молясь богам, настроился повторить слова Нумония, но уже более жестко.

— Легат Пизон! Соблюдайте воинскую субординацию, сядьте за стол и отойдите от наместника! — посмотрев серьёзно на старого легата, Лабиен положил руку на яблоко гладия. — Иначе мне придётся принять меры!

Скривив лицо и послушав голос разума, Пизон всё же отошёл от Вара к своему месту, но не сел.

— Он только что продал клятву Риму, Лабиен, ты это не понял?! Во всём дерьме виноват он и только он! — взгляд легата девятнадцатого снова грозно стрельнул по Вару, и тот вздрогнул, как на морозе, и отвёл свой взгляд в сторону. Он не хотел встречаться глазами с Пизоном. — Из-за него и его германской подстилки Арминия мы в такой заднице! — после он уже тихо добавил: — Ему все говорили, но он никого никогда не слушает. Ему варвары ближе соотечественников! — ещё раз прокричав, Пизон наконец-то сел на своё место.

Воцарилась полная тишина, более младшие офицеры озирались то на наместника, то на старого легата, но все молчали. Карбон стоял за спиной севшего на место Лабиена и, положив ему руку на плечо, наклонившись, тихо прошептал:

— Молодец, дружище, ты его вроде немного успокоил.

Самому Карбону не слишком и нравилась эта идея наместника, но нарушать дисциплину и субординацию не позволено никому. Общее положение дел было не слишком хорошее. «Ещё не хватало нам всем перегрызть друг другу глотки», — таким невесёлым мыслям предавался примипил. Не совсем отошедший Вар с пустотой во взгляде всматривался в стол впереди себя. Ему было нечего сказать в своё оправдание, за всю гневную тираду старого легата он так и не проронил ни единого слова. По заведённой привычке, от волнения он начал тарабанить пальцами по столу, — наместнику очень хотелось выпить Фалернского вина. Через несколько минут, успокоившись и придав себе видимого спокойствия, не глядя на Пизона, он начал вполголоса говорить:

— Завтра магистр города приглашает нас в город. И, как я понял, он хочет договориться о провизии и ещё пообщаться. Если я правильно растолковал, он позволит мне взять с собой пару когорт для охраны, — взглянув на Лабиена и его офицеров, он дал приказ: — В город я возьму две твои когорты, Луций, первую и вторую, — после искоса глянул на Пизона. — Легат Пизон, вы вместе с легатом Нумонием останетесь в лагере.

Квинтилий Вар встал и хотел уже распустить всех офицеров из этого некомфортного для него собрания, но легат Семнадцатого ему этого не позволил, хлопнув рукой по столу. Собравшись с мыслями, что перемешались в голове Лабиена, он решил внести предложения для того, чтобы успокоить всех офицеров и поделиться своими наблюдениями. Легат видел то, что командный состав войска разделился во мнении, и многозначительные взгляды явно это выражали. Часть офицеров придерживались мнения Пизона, другая же часть просто не хотела конфликта, но, понимая скверность ситуации, вынуждена была поддерживать Вара. Придумывая в голове речь и оформляя её, он решил предложить временный компромисс и поставить общую цель для всех. Но нужно было заходить издалека.

— У меня есть предложения по данной ситуации, господа, — видя, что все свели свои взгляды на нём, Лабиену стало немного неловко, но он, собравшись с духом, решительно продолжил. — Прошу, послушайте меня. Мы не знаем, где находимся, и мне кажется, это не совсем наш мир.

Все присутствующие офицеры в шатре, кроме командиров из Семнадцатого легиона, посмотрели на молодого легата как на сумасшедшего. То, как выразился Лабиен, выглядело для них бредом. Видя их недоуменные взгляды, он решил довести свои доводы: «О Марс, даруй мне силы!». После небольшой паузы он, собравшись, снова заговорил:

— Посмотрите на звёзды на небосводе, они другие, старые созвездия просто исчезли. Ведь все знают, такого просто не может быть, они никогда не исчезали от самого сотворения человечества богами. Странные земли, в которых мы очутились. Мы не могли забрести в них из известной нам Германии. Самое разумное, что мне приходит на ум, так это то, что во всём виновата магия тех бриттских друидов.

Услышав про друидов, многие командиры начали роптать и соглашаться с легатом семнадцатого. В свете всего, что они видели вчера ночью и сегодня днём, это предположение многое объясняло: во всём виновато колдовство.

— Никто не может оспаривать то, что мы все видели вчера ночью: тот вихрь и исчезновение друидов, и изменения местности не подлежит обычному объяснению. Даже если мои предположения о магии и других мирах полная глупость. На что я надеюсь и молю богов, это не отменяет того факта, что мы все должны задуматься.

Окинув офицеров взглядом, Лабиен понял, что они начали поддаваться его доводам.

— За нашими спинами больше нет могущественной Римской державы. Мы сейчас сами по себе. Без единой возможности разумно осмыслить, где мы и как нам попасть на известные нам земли. Послушайте, нам нельзя действовать необдуманно. Нам нужна информация для того, чтобы узнать, где мы и куда нам идти. Сейчас магистр этого города предлагает нам корыстную, но всё же помощь, и нам следует её принять, — на последнее предложение Лабиена, Пизон, оторвавшись от стола, недовольно начал смотреть на молодого легата. Ему это не понравилось. Выдержав взгляд командующего Юлиевого легиона, Лабиен с мыслью «не нажил ли я себе врага» решил не останавливаться: — Я считаю, нам пока не следует проявлять агрессию и брать этот город силой, как говорил легат Пизон. Мы не знаем, насколько сильна эта держава волантийцев, о которой мы узнали. У нас нет возможности пополнять войска. Конечно, есть поселенцы, но даже так нам нужны деньги и провизия. Я думаю, если у этих волантийцев есть деньги нанять двадцать шесть тысяч воинов и снабжать их припасами, нужно задуматься, долго ли мы продержимся без помощи Рима, когда они решат отвоевать свой город. Мы здесь чужаки, и нас мало. Исходя из этих поверхностных выводов, я предлагаю нам пока что согласиться на предложение магистра и занять выжидательную позицию. Для нас сейчас самое главное — это понять, где мы очутились. И когда мы это поймем, лишь тогда следует что-то планировать. Если боги от нас не отвернулись, то, может быть, у нас и получиться отыскать наше Отечество.

После речи Лабиена в палатке снова разразилась полная тишина. Все взгляды были устремлены только на него. Офицеры из Семнадцатого гордо смотрели на своего командира, и даже легат Пизон, придя в себя, задумчиво, как и остальные, смотрел на Лабиена, осмысливая сказанные им слова. Вздохнув, он неожиданно поднялся и промолвил:

— В твоих словах всё же есть доля здравого зерна, Луций, — все сосредоточенно начали слушать старого вояку. — Если мы будем на всех нападать, в такой ситуации протянем мы недолго. А мы должны уберечь тех людей, которых имеем. Пока что нужно собрать информацию.

Услышав одобрение со стороны командиров и Ацилия Пизона, у Лабиена гора спала с плеч. Он зорко смотрел за взорами офицеров, и на некоторое время единения они всё же достигли. Но буря волнения так и одолевала его. «Сможем ли мы держаться вместе?» Помимо желаний офицеров, есть и желания воинов, вот это пугало Лабиена больше всего. «У них нет человека, за которым бы все пошли, у них нет Цезаря».

Посидев ещё с полчаса и обговорив другие проблемы, командиры под мучительным и нервным взглядом пропретора начали покидать шатёр командующего. Выходя последним из шатра вместе с Карбоном, Лабиена остановил голос пропретора. Обернувшись, он посмотрел на Квинтилия Вара с мешками под глазами и с уставшим видом; наместник уже пригубил из бокала своё любимое Фалернское вино. Остановив на выходе Лабиена, он сказал легату:

— Спасибо, Луций…

Обернувшись и сфокусировав взгляд на Варе, молодой легат решил сказать ему правду.

— Я делал это не для вас, господин пропретор.

Примечания:

Вексиллум — (лат. vexillum) кусок материи на знамени манипулы и само знамя манипулы; на вексиллуме был написан номер и название легиона; особый красный вексиллум был у полководца. Хоронно Великий — волантийский триарх Кровавого Века от партии тигров. Хоронно избирался триархом ежегодно на протяжении сорока лет, после чего провозгласил себя пожизненным триархом. Фалернское вино — сорт вина в Древнем Риме из Кампании. Считалось одним из самых благородных сортов вина. Иллюстрации.

Глава V. Добыча информации

Оскорбление богов — дело самих богов.

— Тиберий Цезарь

Из записей Лабиена.

В свободное время от своих воинских обязанностей легата легиона я продолжаю писать эти записи. Вначале — в подражание Цезарю, сейчас же это простая необходимость, чтобы не сойти с ума. К слову, первоначально я хотел описать подробный быт германских племён, а также ход нашей колонизации и освоение новой провинции Римом. Но после того, что случилось с нами… Я, как и все люди, подвержен страхам, переживаниям и умыслам. Сколько бы я ни старался, я так и не могу приблизиться к разгадке помыслов богов и мироздания. Боги благоволят Риму и всегда благоволили, но как понять ту силу, что я видел тогда в ту ночь?.. Это просто неописуемо; если боги и помогают людям, верша их судьбы, то в ту ночь боги были определённо не на нашей стороне. Но кто я такой, чтобы понять замысел вселенной?

Всё, созидаемое богами, преисполнено промысла. Горы, реки, животные, земля, небо, люди — всё имеет свой смысл. Цена жизни человека всё больше волнует меня. Я подвержен порокам, и мне становится сложно судить, что правильно, а что нет, но также я знаю, что если справедливость и существует, то вершат её люди. Боги могут только наблюдать и направлять, но не более. Путь мы определяем сами. Природа, во всём виновата природа. Она заложена божественным промыслом, и всё, что случается с нами, имеет умысел, который никогда не будет понятен и разгадан человеком.

В этом новом для меня мире всё является новым. Я, как в детстве, с упоением пытаюсь учиться, узнать законы, языки и традиции народов. Всю толику информации, до которой могу дотянуться, я впитываю и осмысливаю. Для нашего выживания в этих неизвестных нам землях мне придётся перешагнуть через себя. Столь презираемые мной коварство и жестокость должны стать моими неизменными спутниками в делах. Мне приходится только утешать себя тем, что всё, свершённое мной, будет сделано на пользу моих соотечественников и выживания моих людей.

***

После первого визита римской делегации в город Лабиен был весьма впечатлён увиденным: ровные улицы, ухоженные здания и канализация, всё, что видел Лабиен, говорило о цивилизованности местных жителей. Когда римляне впервые вошли в город с наместником и двумя когортами легионеров, местные торговцы и зеваки, завидев их, со страха попрятались. Шагая вместе с легионерами по пустым улицам, Карбон, не сдерживаясь, едко прокомментировал местных:

— Бери город — не хочу, никто нам не помешает. И почему мы с ними возимся? — на вопрос своего друга Лабиен тогда лишь хмыкнул:

— Нам нужна информация.

Услышав своего легата, Карбон в своей привычной манере сплюнул на брусчатку.

— Я — солдат, и в первую очередь, как и все наши парни, думаю о трофеях, дружище. Уж извини меня.

Рассмеявшись на откровение друга, Лабиен сказал ему:

— Никто этого не отменяет, разведаем, где мы находимся, а после посмотрим, — в тот момент от заявления Лабиена на лицо старого примипила тенью пала жуткая ухмылка.

Встречал же и сопровождал всю делегацию пропретора Вара начальник местной стражи, звали его — Полонто. Вида он был не очень примечательного и весьма заурядного. У него были: спутанные, вьющиеся, каштановые волосы; миндалевидный разрез глаз; вытянутое лицо с худым телом и оливковая кожа. По очевидному определению он был, вероятней всего, не местным, а пришлым наёмником на службе. Его лицо с хитрыми глазами выражало мнительность и жадность. Впервые его увидев, Квинтилий Вар и Лабиен едино сошлись во мнении — этого человека можно будет купить.

Дошедшим, в сопровождении капитана наёмной стражи и нескольких стражников, до резиденции магистра, Лабиену и Вару, как и всем римлянам, предстал в полной красе дом магистра Зонарио Нектогоса. По мнению легата, резиденция больше походила не на ставку наместника, а на роскошный дворец парфянского царя в Ктесифоне. Сам дворец Нектогоса располагался на обширном пространстве: ровной местности в самом центре города. Большая и широкая улица, что вела от ворот, в которые вошли римляне, шла прямиком к нему. Дворец представлял собой целый комплекс малых и больших строений, огражденных символической стеной в три-четыре метра. Входом в резиденцию наместника служили врата с искусно расписанной аркой. В центре находился главный дом и дворец наместника, состоящий из главного здания и нескольких пристроек к нему. Справа от главной аллеи находились три казармы, служили они для личной охраны наместника — евнухов-воинов. Слева же от аллеи находились служебные строения для слуг и работников дворца. Повсюду вокруг дворца, казарм и других построек росло много каких-то декоративных деревьев — как назывались они, Лабиен не знал.

Убранство резиденции магистра, по мнению Вара, привыкшего к роскоши, было очень даже недурственным. Весь дом был отделан мрамором и красным деревом, а на стенах повсюду были изображены лежащие среди лилий грифоны. Росписи на стенах украшали практически весь дворец, причём все фрески были нарисованы очень искусно, а детали качественно прорисованы. К помещению рабочего кабинета наместника Валисара примыкал большой и просторный балкон, также из мрамора, — вид на город и резиденцию с него открывался отличный. Оставив легионеров с Карбоном под стеной дворца, Вар, в присутствии Лабиена, довольно много времени провёл в обществе магистра Зонарио. Языковой барьер очень сказывался, но при помощи жестов они неплохо наладили контакт. Часть суммы в золоте за покупки услуг римлян наместник Волантиса выплатил сразу же, на следующий день, после первого посещения римлянами города. Дни пошли чередой, и Вар, в присутствии Нумония или Лабиена, очень часто посещал магистра. Несколько раз в честь римлян, чтобы заручиться их полной поддержкой, толстый глава города приглашал Вара и его офицеров на общие пиры. В этих пирах, помалу, римляне познакомились с цветом валисарского общества. Правда, фальшивые улыбки магистра и богачей Валисара очень сильно бесили пропретора, как и других римлян, но они, в том числе и Лабиен, очень быстро привыкли к ним.

***

Спустя несколько недель после прибытия войска к стенам Валисара возле римского лагеря, что стоял на холме недалеко от города, образовался настоящий отдельный город с рынком. По приказу пропретора Вара, граждане колонисты с торговцами, что следовали за римским войском и на время размещались в лагере, были выселены за его территорию. Не отчаиваясь, они, как и прежде, разместились возле лагеря войска, никуда не разбредаясь. В столь незнакомых местах колонисты старались придерживаться своего войска, которое, по их мнению, было единственным, что могло их защитить.

Услышав звон монет, мастера и торговцы из города и окрестных поселений, переборов свой страх, ринулись к римскому лагерю. Товары и продукты, которыми торговали местные, были по вполне приемлемым ценам. С помощью казны войска и денег, заплаченных магистром, римляне пока что могли, не беспокоясь, закупать нужные припасы. Местные же довольно охотно брали римские монеты, не привередничая и не слишком торгуясь. Но как позже узнали римляне с уст магистра, у здешних обывателей большинство новых серебряных, золотых и даже медных монет, что были в ходу, содержали довольно большие примеси или были превратной чеканки. Южные Вольные города на время войны перестали следить за качеством чеканки, и содержание драгоценных металлов в главных оборотных монетах сильно упало. А потому недавно отчеканенные денарии, сестерции и ассы с профилем принцепса Цезаря Августа довольно неплохо нашли себе место в здешней торговле — во всяком случае, местные не плевались, спокойно принимая их наряду со здешними монетами. По решению легатов и наместника, золотые ауреи решили пока что попридержать, и торговля ими настрого не велась — нарушивших же приказ ждало тридцать ударов плетью.

***

Очутившись в этих землях, Лабиен, как и все офицеры, начал изучать местный язык, без которого вести малейшие дела было невозможно и к тому же довольно глупо. Магистр Нектогос вполне благосклонно отнесся к римлянам и выдал им несколько своих слуг для обучения местным языкам. В основном языков для коммуникации, как понял Лабиен, было два. Местный, валирийский, с большим числом диалектов, и общий, на котором говорили в неких «Закатных царствах», но который повсеместно встречался как один из торговых языков. Местный же диалект валирийского языка довольно тяжело давался для всех, и никто так и не смог даже бегло понимать, о чём идёт речь. Для них, римлян, в том числе и Лабиена, валирийский язык был схож с варварским бормотанием, и как выразился Карбон на этот счёт: «Язык местных похож на бормотания пьяного германца с осой во рту и стрелой в заднице, ничего не понятно, но очень забавно». В целом, очень многие офицеры были с ним согласны.

В противоположность ему, общий язык довольно неплохо воспринимался ими. Многие из офицеров бегло, но могли уже понять суть разговора и плохо, но изъясняться. Главным положительным качеством общего языка было то, что он имел за основу латинский алфавит с полным соответствием звуков. Слова записывались латинскими буквами, но проблема была только в том, что буквы сочетались в непонятные для римлян слова. В этом языке во многом ощущалось, будто кто-то специально перековеркал многие слова родной для римлян латыни на свой порядок. Некоторые слова на общем языке, такие как: стена, вино, чаша и улица звучали очень схоже на латинском, но немного в искривлённом виде. Одни слова походили на латинские по произношению и значению, другие же слова являлись совсем непонятными и неизвестными. Откуда в «Закатных царствах» знали про латинский алфавит, для римлян пока что оставалось загадкой. Лабиен не был учёным мужем, но несколько языков он всё же знал. Родной латынью он владел превосходно, неплохо он изучил и греческий — язык науки. Легат бегло говорил на языке батавов и германцев. В общем, изучение ещё одного языка, в основе которого был родной алфавит, не составляло большой трудности для молодого человека. Что уж говорить, даже Карбон, не слишком грамотный в делах языков, с небольшой помощью своего легата смог научился сносно читать на «общем», но разговаривать пока что нет. Правда, с наречием валирийского языка у Лабиена дела обстояли плоховато. И пока что он блекло, но мог только читать на нём, и то не всё понимая.

***

Из записей Лабиена.

Эти валисарцы приняли нас за наёмников, и мы не стали их разубеждать в этом. Они сами же сыграли нам на руку, приняв нас за армию головорезов. Пропретору Вару только и оставалось, что просто говорить то, что они хотели слышать. Однако магистр города всё же поинтересовался, откуда мы прибыли, и кто мы такие, ведь нашего языка он ещё никогда до сего не слышал. Подсмотрев в одной из здешних книг по истории про Империю И-ТИ, которая находится далеко на востоке, мы скормили ему рассказ о том, что мы прибыли с далекого востока, из страны, что находится за Рассветными горами.

Признаться честно, я не думаю, что он нам поверил. Если верить той книге по истории и картам, расстояния до неё от Валисара, где мы находимся, просто гигантское, но расспрашивать больше он не стал. По-видимому, ему это было не слишком важно и интересно… — какая беспечность. Однако его беспечность в некой категории всё же объяснялась. Волантису и ему были необходимы наёмники, коими он нас принял и коими мы и представились.

Мы многое узнали от местных торговцев, знати, а также книг и карт из библиотеки, что была в городе, об этом мире. Хочу заметить: уровень исполнения карт у здешних на более высоком уровне, чем в Риме. Карты, составленные Геродотом, Эратосфеном и Агриппой, что мне доводилось видеть, были лишь детской забавой в сравнении с местными произведениями картографии. По картам, что попали нам в руки, можно будет довольно точно планировать ход кампаний, но всё же нам понадобится ещё время, чтобы их окончательно понять. Многие обозначения, достоверность масштаба и систему исчисления расстояния нам ещё нужно будет выяснить у местных. Но как видно, сейчас в этом мире насчитывается четыре конца света: в центре был Эссос, здесь мы и находимся. На западе Вестерос, на юге Соториос и Ультос. Полностью изображен на картах, что мы видели, только Вестерос. Другие три континента были изображены не до конца. На этот счёт нам нужно будет осторожно расспросить магистра.

Запад Эссоса был поделён на девять городов-государств, похожих по форме управления на Рим и бывшую Элладу. Вот только Рим уже давно перестал быть городом-государством. В распоряжении Вольных городов, как их принято именовать, находятся просто колоссальные малозаселённые территории. Что является очень удивительным, так это то, что войско этих городов-государств набирается не из граждан, и даже не сбором мужчин в час войны: оно просто покупается за деньги. Даже Карфаген не позволял себе такого. Содержать войско сплошь из наёмников — очень большой признак упадка военного ремесла местных. Наёмные армии, что нанимаются, по численности довольно небольшие, а войны идут с небольшими перерывами. В данный момент между Южными Вольными городами идёт война за некие «Спорные земли», что находятся в центре между воюющими сторонами, и Волантис, который управляет Валисаром, явно проигрывал по слухам эту войну. В этом может таиться наш шанс. Насчёт других земель нужно будет ещё поискать информацию в библиотеке.

***

Кочевники, пребывавшие на том берегу, так и не ушли. Они с невиданным для них терпением продолжают требовать непомерную сумму дани у магистра Зонарио. Местные называют их дотракийцами, на языке этих варваров это означает — те, кто ездит верхом. Какие планы имеет на нас этот толстяк, только богам известно, но он всё чаще и настойчивей требует уже больше месяца отработать нам свою плату. Пропретор Вар, как всегда, тянет время, сколько это будет продолжаться — неясно, но с кочевниками мы должны будем разобраться так или иначе.

***

Сейчас подходит к концу семьсот шестьдесят второй год от основания Рима; по местному принятому летоисчислению это триста семьдесят восьмой год от падения Валирии. Но речь будет идти не о здешнем летосчислении. Я хочу описать географию и устройство Волантийской республики, по крайней мере, так именую я её. Она довольно интересна. Это я и хочу записать в своих заметках.

Из тех книг, что я узнал, город Волантис — самый большой из Вольных городов, он стоит к востоку от тех самых Спорных земель, про которые я писал ранее. Находится он в дельте очень большой реки, называется она — Ройна. По своему значению и длине она чем-то напоминает мне реку Нил в Египте. Впадает же она в Летнее море, что находится южнее.

Под властью Волантиса, в нынешнее время, находятся обширные земли на побережье и вверх по Ройне, включая такие многолюдные города, как Селорис, Волон Терис и Валисар. Волантис, судя по тому, что я узнал, когда-то являлся всего лишь колонией древней Валирийской республики. Основан он был, как и другие города, что находятся под его властью, валирийцами, по легендам, древним сереброволосым и златовласым народом, обладавшим магией и летающими змеями. Звучит, конечно, красиво, но насколько это правдиво, сложно сказать, всё же этот мир явно отличается от нашего. К слову, хочу отметить, что большинство местных жителей являются потомками именно пришлых завоевателей. Народ же, который ранее жил в этих землях, а назывались они — ройнары, был почти уничтожен валирийцами. В настоящий момент потомков ройнаров среди местных жителей довольно мало. Как мне поведали аристократы Валисара, классические черты их предков, валирийцев, очень ценятся среди граждан. Серебристые волосы, голубые или фиалковые глаза были прямо-таки в почёте. Про них так и говорили: «Кровь Старой Валирии». Наибольшее число этой старой крови было среди знати Волантиса. Устройство их республики напоминает подобие устроенного ранее в Риме. Свободнорожденные землевладельцы в Волантисе имеют право голоса, что удивительно для нас, римлян, даже женщины, если у них есть земля, имели право голоса и могли избраться на главную должность — триарха. О таком я ещё, если честно, никогда не слышал и не видел. Ни у одного из известных римлянам народов женщины не имели равные права с мужчинами. Триархи же выбираются сроком до первого дня нового года из благородных семей, могущих доказать прямое валирийское происхождение.

По моему мнению, столь пренебрежительное отношение к простым гражданам является большим упущением волантийцев. Реформы в Риме, начатые Цезарем и продолженные Августом, доказали, что независимо от происхождения, опираясь исключительно на личные качества людей, полезных для государства, нужно было продвигать для блага государства. Что греха таить, если бы не божественный Цезарь, мой бы дед так и остался неимущим отставным центурионом из провинциального городка в Самнии. Но благодаря личным качествам моего деда, которые заметил Цезарь, он был введён в Римский Сенат. Подобного ещё не случалось никогда в истории Рима. Увидев полезность моего деда и отца в Сенате, преемник Цезаря, божественный Август, похлопотал о роде Эггиев и оставил его в сенате, одолжив денег на ценз. С того же времени мой род неустанно служил во благо Рима лучше любого чистокровного сенатора из сотни Ромула. Подобная закрытость правящего органа, состоящего из одних аристократов, до добра не доведет. Это хорошо видно на примере старой знати Волантиса и других Вольных городов.

Но вернёмся к Волантису: на каждого свободного гражданина в Волантисе у них приходится пятеро рабов. Среди малоимущего населения распространена религия в некого Рглора, бога света, пламени и солнца, ну, а если быть точнее, то любого света. Лично у меня он ассоциируется с нашим богом солнца Солом, на греческий манер — Гелиосом. Но вот римский и греческий бог не требовал сжигания жертв для жертвоприношения богу. Все эти ухищрения и практики данной религии больше похожи на какой-то странный культ. Номинальный глава религии Владыки Света, как они именуют своего бога, носит должность верховного жреца. Помимо него существует ещё очень большое множество жрецов, которые ему совсем не подчиняются. В целом, это довольно странная религия, и я ещё довольно мало о ней знаю, чтобы уверенно судить. В ближайшее время я хочу посетить местный храм солнечного бога, чтобы увидеть всё собственными глазами. Что меня радует, так это то, что в последнее время мне компанию в библиотеке начал составлять Карбон. Правда, конечно, мотивировал он свои посещения библиотеки тем, что язык местных может ещё ему пригодиться. Но только для того, чтобы знать, когда его бранят местные торгаши. Я же считаю, что врага нужно знать лучше его самого. Читая книги местных, я всё больше узнаю их слабости, а мне это нужно больше всего.

***

Нынешнее время

— Лабиен, ты только посмотри, что наши всадники выдают, — удивлённо и смущённо пробормотал Карбон, глядевший на скачущих всадников к целям. — Если снарядить всю нашу кавалерию такими сёдлами и этими хреновинами для ног, то она станет и вправду быстрее.

Маленькая компания старших офицеров, топтавшаяся вокруг Карбона и Лабиена, дружно закивала в знак согласия. Находясь в данный момент на учебном поле, в отдалении в сорок шагов, они наблюдали за занятиями кавалеристов. Ещё в первую встречу с магистром Зонарио молодой легат приметил для себя интересную сбрую лошади магистра. Немного подучив язык «Закатных царств», Луций на очередном пиру во всех подробностях расспросил владыку Валисара о местных принадлежностях для верховой езды. Тот, с толикой удивления, рассказал ему о стременах, подковах, сёдлах, породах лошадей и обычно принятой тактике кавалерии. Как оказалось, магистр Валисара, не вызывающий подозрений на знание воинского дела, весьма неплохо знал зачатки данного ремесла. Узнав много чего интересного по этой теме у магистра, Лабиен на следующий же день, в сопровождении нескольких легионеров и капитана местной стражи Полонто, пошёл по местным мастерам.

Идея Лабиена была проста: увидев, как уверенно держатся в седле местные всадники благодаря стременам и особым более жёстким сёдлам, он решил заказать такие же сёдла со стременами для своей легионной конницы. Молодой легат хотел вооружить сто двадцать конников, что были у него в легионе, такими же приспособлениями и посмотреть на их эффективность при учебных занятиях. Догадки Лабиена оказались верными, турма кавалерии в тридцать человек с новыми сёдлами и стременами сейчас развили намного большую скорость, чем обычно. Кавалеристы, уверенно сидя в сёдлах со стременами, продолжали, наращивая скорость, нестись клином к паре десятков деревянных манекенов. Приблизившись на расстояние сто шагов, всадники, по старой привычке, со всей силы вцепились в удила и сжали ноги около боков лошадей.

Декурион отряда громко скомандовал уточняющие приказы по тактике для всадников.

— Вперёд, не останавливаться! Бить не сверху! На полном галопе по горизонтали! Всем весом упираться в стремена!

Карбон, услышав приказы декуриона, захлопал глазами и спросил:

— Они будут бить копьями по горизонтали… На полном скаку? — недоверчиво он продолжил. — Они точно не повылетают из сёдел?

— Сейчас увидишь, — c чувством уверенности ответил легат.

В подтверждение слов Лабиена, через доли секунды турма всадников под общие взгляды присутствующих офицеров на полном скаку врезалась в группу деревянных манекенов со щитами. От силы удара кавалерийской турмы вогнанные в землю деревяшки разлетелись в разные стороны, а многие щиты, что висели на учебных манекенах, раскололись там, где был нанесён удар. Смяв импровизированный строй пехоты, они, не теряя скорости, проскакали ещё несколько десятков метров, пока всадники не остановили лошадей. Префекты ал, увидев результат кавалерийского удара, только присвистнули — немногие из офицеров ожидали подобного исхода.

Обыденным для любой кавалерии независимо от типа было то, что при слишком большой скорости галопа или при таранном ударе всадники обычно слетали с лошадей, не имея возможности удержаться. Если коннице и приходилось врубаться во вражеский строй, то только во фланг при не слишком большой скорости галопа, чтобы седок, сидящий на лошади, смог удержаться в седле. У римских всадников принято было разить копьями сверху, удар копьём на полном галопе по горизонтали не имел место быть в римской кавалерии. Рубить мечом или орудовать копьём было довольно затруднительно, но возможно. Немного исправляло положение перенятое у кельтов седло четырёх-рогового типа. Но окончательно это так и не решило проблем. Многие офицеры, увидев подобный способ атаки на таранный парфянский манер, очень удивились. Всадники, продемонстрировавшие эффективность новых седел, подков и стремян, на практике очень сильно озадачили стоявших возле легата префектов ал и не только их. Карбон, разинув рот, не мог понять, что произошло. Командир первой Батаской алы, префект Максимин, осмыслив увиденное, с улыбкой на лице в предвкушении крикнул.

— Все мои всадники должны получить эти стремена, и мне плевать, сколько это будет стоить!

Лабиен, ухмыльнувшись заявлению префекта Максимина, оглядел рядом стоящих офицеров и с довольным видом заговорил.

— Господа командиры, как вы могли видеть, местные намного превосходят нас в кавалерийском деле. Я считаю нужным оснастить подобным снаряжением всю нашу кавалерию, чтобы наши всадники могли противостоять здешним в бою, — посерьёзнев, Лабиен без тени былой улыбки продолжил развивать тему. — А теперь, господа офицеры, представьте себе, что подобное снаряжение для всадников есть у тех кочевников на том берегу.

Разместившийся немножко поодаль от остальных, старший трибун Юний Север, до сего молчавший, мгновенно смекнул, что имеет в виду его легат.

— Кучность стрельбы, возможности для стрельбы с лошади и многообразие тактик у конных лучников возрастают в несколько раз. Грубо говоря, их становится победить ещё сложнее.

— Верно, Север! Целиком верно, — громко подтвердил выводы Севера легат.

Потиравший подбородок примипил выругался:

— Я никогда не любил этих коне-сношателей. И как нам тогда вообще противостоять им на открытой местности?

На вопрос Карбона Лабиен лишь досадно помотал головой. Только было он хотел ему ответить, как вдруг его прервал окрик скачущего к ним со стороны лагеря курьера. Посыльный, со всей прыткостью загоняя свою лошадь, мчался к стоявшим офицерам. Пребывавшие на учебном поле командиры узнали в скачущем человеке личного секретаря пропретора Вара. Подъехав к ним и увидев среди компании офицеров легата, посыльный, спешившись с лошади, вскинул руку в салюте. Поприветствовав вышестоящих в ранге офицеров, посыльный взволновано начал докладывать.

— Господин легат! В лагере мятеж!

***

Волантис — храм Рглора

Храм Владыки света в Волантисе, принадлежащий солнечному божеству, считался поистине величайшим сооружением во всём известном мире. По подобию великолепия с ним могли посоперничать только давно разрушенные пирамиды старого Гиса или ныне существующие Миэрина. Великая септа Бейлора, что находилась в Вестеросе, в сравнении с ним была втрое меньше. Довольно богатая отделка храма шла вразрез с воздержанной и строгой верой в Рглора, что многих удивляло, но тем не менее придавало необычайности. Храм представлял собой подобие земной и небесной сфер. Он был одновременно открытым и в то же время таинственно замкнутым. Круглый зал храма был увенчан высоким куполом солнечного квадранта. Время отчётливо отмечало свой ход на кессонном потолке, отполированном лучшими мастерами древности. Сноп света висел там подобно золотому щиту, как будто само божество взирало своим оком на людей. Мольбы людей возносились, как дым, вверх, туда, где обитало их божество. Заведомо имя мастера данного творения было уже давно забыто в веках. Храм будто разгонял тени в эти неспокойные времена, но шептали всё больше, что будто конец света уже близится.

В пустом большом зале не было ни души. Лишь один человек в красном одеянии, преклонившись на коленях, стоял в центре солнечного диска, который застыл в центре на полу. Его руки вздымались ввысь к свету. Веки человека были закрыты, он перебывал в забытье, застыв и не шевелясь. Вокруг него, в маленьких жаровнях, разгоняя тени храма, горели огни. В них медленно сгорали благовония, разнося удивительный запах цветов и трав. Перед самим преклонившимся человеком в центре солнечного диска стояла большая пылающая жаровня, в которой горел огонь. Как присуще всем людям, он обращался к своему богу, спрашивая его и прося дать ему ответы. Время всё шло, солнечный диск медленно двигался в сторону от человека, убывая от центра. Но он продолжал полушёпотом, не отрываясь и не обращая внимания, обращаться к божеству.

— Владыка света, я благодарю тебя за солнце, которое нас согревает. Прошу, посмотри на меня и дай мне ответы, — человек, тяжело дыша, продолжал шептать. — Молю, обрати ко мне свой лучезарный лик. Яви мне предначертанное. То, что может быть правдой, а что может быть ложью. Укажи мне провидение на Vālarma, прошу тебя.

Спустя несколько минут после повторения одних и тех же слов человек глубоко вздохнул и задёргался как одержимый. В мгновение его веки сильно сжались. Упустив свои руки и голову, он, готовясь к чему-то, широко открыл глаза. Смотря затуманенным взглядом в горящее пламя, стоявшее перед собой, человек что-то тщательно в нём искал. Глядя безумным и жадным взглядом, он внимал каждому язычку огня, что вздымались вверх. Он рассматривал пламя как книгу, видя в горящем огне больше, чем кто-либо. После нескольких секунд пламя в жаровне, как будто по велению набравшее силу, быстро испустило дух и потухло. Человек, увидевший что-то в огне, слабо и удовлетворительно улыбнулся и заговорил.

— Благодарю тебя, Владыка света, что пролил мне свет и показал предначертанное. Я почту тебя достойной жертвой.

Солнечный свет, что лежал на полу и происходил из отверстия на куполе, медленно ушёл в сторону от жреца. Но он так и продолжил стоять возле потухшей жаровни, смотря на неё и размышляя о том, что он увидел в пламени. Услышав звук сзади, жрец, посмотрев назад, увидел, как несколько человек в таких же красных хламидах, как и у него, открыв двери храма, вошли внутрь. Они, подойдя к нему в центр залы, застыли и склонили головы в знак почтения. Наиболее старый с троих вошедших жрецов с бритой головой обеспокоенно заговорил:

— Верховный жрец Бенерро, вы увидели пророчество?

Положительно кивнув на вопрос жреца, Бенерро заговорил своим высоким и звонким голосом.

— Пророчества и видение от Владыки света, как всегда, туманны, — оглядев троицу жрецов, верховный жрец обернулся к затухшей жаровне, размышляя о своём. — Но могу сказать… мы во многом ошибались. Владыка света указал мне на это. Из-за странников в мироздании, старое пророчество теперь верно лишь наполовину.

После слов Верховного жреца трое вошедших изумились, и снова самый старый из них, с бритой головой, спросил:

— Странники? — с непониманием произнёс жрец. — Верховный, кого вы имеете в виду? — на вопросы, заданные жрецом, ответа не последовало. Верховный жрец, лишь, отвернувшись, молчал. Придя к какому-то выводу, бритоголовый жрец удручающе произнёс. — Так каково новое пророчество? Нашим братьям нужно знать.

Немного улыбнувшись краешком губ, Верховный жрец развернулся к своим братьям. Бенерро всё же решил поделиться с ними частью увиденного пророчества — лишь частью, говорить всё он был не намерен.

— Колесо пророчества остановится на Орле. Народ дыма и соли должен прийти в эти земли, — остановившись и взглянув в лица своих собеседников, он, перейдя на шёпот, будто боясь их спугнуть, заговорил. — Человек, что рожден в народе воинственном от древней крови и сына кровавого бога под стягом пурпурным, и будет Принцем, что был обещан. Он ещё не родился, но он уже есть. Только у Орла есть надежда победить Великого Иного.

— Народ дыма и соли? А как же дракон? — решил спросить озадаченный жрец с бритой головой, пока двое других молчали.

Ухмыльнувшись, Верховный жрец туманно заговорил.

— Владыка света указал мне… Vālarma, придёт к нам не с драконом, а с орлом, — после своих загадочных слов, Верховный жрец добавил. — Песнь Льда и Пламени будет играть. Пока Волк сойдётся в пляске с Драконом, Орёл в это время будет набирать высоту.

Произнеся последние слова нового пророчества, Бенерро, развернулся и снова обратился к большой жаровне с потухшим пламенем. Как только он снова стал на колени, пламя вновь вспыхнуло, как по велению. Огонь, что горел в жаровне, был без источника. Жаровня была абсолютно пуста, и огонь из ниоткуда вздымал свои языки вверх. Вслед за преклонившимся на колени Верховным жрецом, трое других жрецов также преклонились и стали громко молиться, вздымая руки к огню.

— Владыка Света, взгляни на нас.

— Владыка Света, защити нас.

— Владыка Света, сохрани нас во тьме…

Примечания:

Бенерро — верховный жрец Рглора в храме Владыки Света Волантиса. Канонный персонаж.

Легионная конница - помимо вспомогательных кавалерийских ал, у римлян в каждом легионе, также была легионная кавалерия в лице 120 кавалеристов. Карфаген - финикийское государство со столицей в одноимённом городе, существовавшее в древности на севере Африки, на территории современного Туниса. Дед Лабиена - в главе говориться, что он был веден в сенат будучи простым центурионом. Это отсылка к сериалу "Рим" и Луцию Ворену.

Глава VI. Мятежные орлы

Храбрые люди — вот сильнейшая башня города.

— Алкей

— Какого, там хрена происходит?! — гневно уперев суровый взгляд в посыльного, громко спросил Лабиен.

Под дюжиной пар глаз офицеров секретарь пропретора, немного растерявшись, с волнением залепетал:

— Господин легат, легионеры и часть ауксилиев подняли бунт в лагере. Они окружили площадь претория и бранят пропретора. Наместник хотел их успокоить, но они даже слушать его не захотели. Он послал меня к вам как к самому близкому из всех легатов.

Услышав слова курьера, Карбон с бранью спросил у него:

— Плешивая вульва Юноны! Что хотят эти шлюхины дети от наместника?

Тяжело вздохнув и играя желваками, посыльный негромко ответил.

— Они требуют денег и отставку, — скривив в презрении лицо, секретарь пропретора понурил голову к земле.

Даже произнося это тихо, себе под нос, все стоявшие командиры услышали слова курьера. Офицеры обескураженно испустили безмолвный дух, а у Лабиена открылся рот от удивления. «Деньги и отставка? Где — здесь?», — задал сам себе вопрос легат.

— Не вовремя всё это, очень не вовремя… — обеспокоено пробормотал префект Максимин. — Легат Нумоний находится в городе, а легат Пизон ещё с утра отправился присмотреть места для переправы. Ежели воины восстали, то их может успокоить только авторитет Пизона. Нашего пропретора они вряд ли, как я понял, будут слушать.

Едва префект озвучил свои выводы, посыльный негромко кашлянул, привлекая к себе внимание офицеров.

— Дело очень срочное. Господин пропретор приказал мне доставить в лагерь господина легата, — настойчиво повторил курьер, глядя на Лабиена и указывая в сторону каструма. — Нужно поспешить. Воины вполне могут вас послушать, господин Эггий. Вы пользуетесь у них немалым авторитетом.

Услыхав слова посыльного, Лабиен задумался. Он очень хорошо понимал, что если не утихомирить воинов, то недавно разработанный план больше им не понадобится. Войско, с которым они попали сюда, ждёт один из двух исходов: люди либо разбредутся, либо сделают то же самое, но предварительно перерезав глотки своим офицерам. Подобного Лабиен допустить не мог. «А ведь всё так неплохо начиналось. Я думал, воинов ещё долго не застигнет эта мысль, но теперь… Вдалеке от Рима, одни, не пойми где — их можно понять», — подумал легат. Видя, что все смотрят на него с ожиданием, он решил действовать. Набрав в легкие воздуха и прижав два пальца к губам, Лабиен что есть силы громко свистнул. Его сигнал быстро привлёк внимание находившейся неподалёку турмы. Как только декурион повернул голову, Эггий командным голосом выкрикнул:

— Турма, ко мне! — помахав рукой кавалеристам, Лабиен зажевал губу от раздумий.

Разговаривать с недовольными воинами ему не сильно хотелось. Лабиен не испытывал перед ними страха, ведь он успел заработать прочный авторитет среди рядовых легионеров. Но беда тут крылась в ином: он попросту не знал, что им сказать. В глубине души Лабиен признавал их правоту. За что им здесь сражаться? За звонкую монету? За далекое Отечество, которого здесь нет? Или за Квинтилия Вара? Закон Рима больше не властвовал над ними. По сути, эти люди были вольны, и лишь чувство долга заставляло их хранить молчание. Но теперь, как стало ясно, иссякло и оно.

— Господин легат, нам нужно седлать лошадей, — спокойно и рассудительно молвил Север, тем самым намекая легату, что у них сейчас нет времени попусту стоять.

Отстранено закивав, соглашаясь со своим трибуном, Лабиен уловил себя на мысли, что он снова в очередной раз попросту ушёл в себя. «Глупая привычка, не время себя накручивать», — подумал легат, и приметив, что турма конницы уже подъехала к ним, оживившись, сказал:

— Ты прав, скорее седлаем лошадей и выдвигаемся к лагерю, — глянув на озадаченного командира отряда подъехавшей легионной конницы, которого он позвал, Лабиен, направляясь к своему коню, на ходу произнёс. — Декурион, у нас в лагере мятеж, следуй за нами, а об остальном потом.

— Да, господин, — без возражений согласился декурион.

Через несколько секунд молодой легат, вместе с офицерами оседлав лошадей, хотел уже было начать выдвигаться вместе с турмой к лагерю, но заметив, что у его примипила нет лошади, он хмуро на него посмотрел. Смущенный взглядом своего легата, Карбон, стоявший рядом с всадниками, потер свою щетину.

— У меня нет лошади, я ведь пришел на своих двоих, — досадно сказав это, он развел руками.

Лабиен, пребывавший во главе отряда, лишь закатил глаза и несвойственно ему гневно крикнул:

— Карбон, разрази тебя Плутон, ты смеешься?! У нас нет времени на это! — недовольно сопя и размышляя, легат окинул взглядом всадников, что были рядом. Глядя на сопровождавших его людей, Лабиен сразу заприметил лишнего человека — им был сидящий на коне личный секретарь Вара. — Ты! — указал он пальцем на курьера. — Слезай с лошади.

— Что, господин легат? — только и смог вымолвить ничего не понявший курьер.

— Посыльный, ты глухой? Слезь с лошади и отдай её центуриону, — таким же серьёзным, как и ранее, тоном, не терпящим пререканий, отчеканил легат.

— Есть, господин! — ответил огорчённый посыльный. Спешившись, он отдал удила от лошади подошедшему Карбону.

— Ты ведь не барышня, если немного пройдёшься — не умрёшь. — улыбаясь и взбираясь на его коня, проговорил посыльному Карбон. — Все равно от тебя не было бы в лагере ни малейшего толку.

Не обращая внимания на подначки своего друга над угрюмым посыльным, Лабиен скомандовал:

— К лагерю.

***

Большое палящее солнце медленно приближалось к своему зениту. Оно нещадно набирало свою силу, а утренняя прохлада и роса уже давно улетучились. Погода стояла просто отличная, но другой просто и не могло быть. Южные земли Ройны славились своей теплой и солнечной погодой, которая занимала большую часть дней в годах. Здесь никогда не видели зимы, и даже в самые холодные периоды здесь никогда не выпадает снег, а только шел теплый и приятный дождь. Долина Ройны по праву считалась даже в период долгих зим царством «Вечного Лета». На многие мили вдоль реки теснились сады, пастбища скота и поля златой пшеницы. Круглые десятилетия неустанно крестьяне и рабы на выгоду своих чахлых господ выращивали фрукты — виноград, вишни и сливы, апельсины, гранаты, лимоны, финики и оливки. По мнению римлян, эти земли были отмечены самими богами. И держали все эти столь прекрасные земли со столь хорошей и плодородной землёй слабые и изнеженный руки. Нужно было только протянуть свои, вырвать этот Элизиум на земле и зажать в своих.

Небольшой отряд конницы, в несколько десятков всадников, разместившись на небольшом, обитом буйством трав холме с вытоптанной телегами дорогой, наблюдал за поразительной панорамой. Вдалеке, впереди, в несколько миль виднелся большой величественный город из камня — оплот цивилизации и человеческой судьбы. Справа и слева их окружали протяженный поля пшеницы и небольшие усадьбы земледельцев с садами. Они повсеместно размещались вдоль реки простираясь в даль и ширь на многие версты туда, к горизонту. За широкой рекой, что гордо носила имя Ройна Мать, на том берегу уже который месяц властвовали кочевники. Они разорили подчистую богатые земли Ройны на противоположном берегу, но все еще никак не насытились. Настолько разительная картина представлялась всадникам на холме. Но внимание всех наездников было привязано к гигантскому военному лагерю, находившемуся невдалеке от них. Сидевший возле своего легата на лошади Карбон не выдержал.

— Милосердные боги, как же у меня болит задница… Ненавижу лошадей.

— А? — Лабиен огляделся назад. — Ты что-то сказал?

Скрипя зубами и ерзая в тесном для него седле, Карбон решил не злить Лабиена, и без того пребывающего не в духе.

— Да ничего, господин легат, говорю, жарковато сегодня.

Их было начавшийся разговор перервали подъехавшие префект Максимин и трибун Юний Север.

— Слышите гул? По-моему, это из центра каструма, — деловито заметил, сняв свой пропитанный потом шлем, Максимин.

— Это голоса легионеров. Скорее, скачем к лагерю, пока нашего досточтимого господина пропретора не размазали по преторию, — не отрывая взгляда от лагеря, достаточно серьёзно проговорил Карбон.

Лабиен, посмотрев на своего друга с гримасой недовольства, прошипел:

— Центурион, держите это при себе, — сказал он, после чего ударив коня в бока, пустился с холма к лагерю.

***

Въезжая в ворота их лагеря вместе с кавалеристами, Лабиену мигом не понравилось то, что он увидел — поставленной стражи не было и в помине, а деревянные ворота северного входа были настежь открыты. Маркитантов и торговцев, что обычно всюду сновали перед лагерем с целью что-нибудь продать, также не наблюдалось. Заехав в лагерь со стороны преторских ворот, делегация офицеров вместе с конной турмой попала прямиком на главную улицу каструма. Называлась она Виа-Претория и вела к форуму с шатром командующего. Легата Семнадцатого легиона довольно сильно начало беспокоить то, что многие встречающиеся палатки легионеров были пусты, а небольшие группы, выходившие к легату воинов, молча и хмуро смотрели на делегацию проезжающих мимо офицеров. «Надеюсь, я и вправду что-то значу в их глазах», — подумал Лабиен, поглядывая на лица легионеров.

Встречаясь взглядами с теми немногими воинами, которые не поддержали бунт, Карбон лишь одобрительно пробурчал.

— Ну, хотя бы у определенных легионеров хватает мозгов.

Минуя несколько бараков и палаточных секций, всадники завидели, что впереди, в центре лагеря, стояла очень шумная и большая толпа людей. Без лишних слов, загоняя свою лошадь, Лабиен первый двинулся туда. Остальные просто последовали за ним. По мере приближения к форуму гул голосов усиливался, а число людей на глазах росло. У всех их возникло ощущения, что по меньшей мере пол-армии собралось здесь, забив весь форум претория перед шатром пропретора Вара. Протолкнуться было просто невозможно, множество воинов, громко смеясь и крича, звали Квинтилия Вара. Кто-то из самых смелых воинов или даже центурионов глумливо в центре выкрикивал:

— Старая трусливая задница, выходи к нам! — под дружный смех воинов, почуяв поддержку, он еще больше распалялся. — Вар, выходи, или мы сами придём к тебе!

— Да! — одобрительно зазвенело несколько тысяч голосов ему в одобрение от воинов.

— Закрой рот, свинья! — перекрикивая громкий гул, послышался чей-то командный голос. Как было слышно по этому призыву в центре, ещё не все из офицеров среднего звена поддались беспределу.

Не теряя времени и достигнув плотной людской массы, отряд кавалерии остановился. При появлении офицеров и легата, некоторые бойцы из Семнадцатого и Девятнадцатого легионов отрезвились и расступились в стороны. Другие же или не обращали внимания, или насмешливо смотрели на прибывших, так и не дав прохода к преторию, преграждая путь. Слезший с лошади недовольный примипил выступил вперед и громко скомандовал:

— Расступитесь перед легатом, идиоты!

На данную команду Карбона ещё несколько десятков легионеров и ауксилиев начали нехотя отходить. Воины, завидев алый поперечный гребень и того, кто к ним обращался, решили не испытывать фортуну. Но не на всех появление Децима Карбона возымело эффект. Самые упрямые продолжили, ощетинившись недружелюбными улыбками, сгруппировываться и вставать стеной, тем самым преграждая и так не слишком широкую для такой массы людей главную улицу каструма. Через несколько секунд после начавшийся молчаливых гляделок из толпы преграждавших воинов, вперед к офицерам, вышел молодой темноволосый легионер. Кичливо усмехаясь, он бросил Карбону в лицо.

— Иди к шлюхам, «Бычья шея»!

Оскорбив примипила, молодой легионер широко заулыбался. Несколько стоящих сзади легионеров-эвокатов громко заулюлюкали.

— Ты посмотри на сопляка! Наш малыш Аппий только что послал самого примипила!

Посинев со злости и разозлившись, Карбон, хотевший проучить зарвавшегося наглеца перед всеми, подавшись вперед, понял, что его руку кто-то держит. Обернувшись назад, он увидел, что его запястье было схвачено сильной хваткой спешившегося Лабиена. Вздернув бровь в знак вопроса, он тихо прошипел:

— Какого хера, Лабиен? Дай мне ему врезать.

Молодой легат, хмыкнувший и придавший себе бесстрастного и спокойного вида, начал свою игру перед воинами.

— Карбон, молчи и не говори, — бросив мимолётный взгляд на воинов, он едва слышно проговорил: — Доверь это мне. Я уже придумал, как мне их немного усмирить. И не переживай, сейчас он получит, — пускай и с досадой, но Карбон кивнул. Лабиен отпустил свою хватку. Расслабившись и вальяжно положив руку по привычке на яблоко гладия, легат громко, чтобы его было слышно, заговорил к легионерам. — Воины! — выждав паузу и подождав, пока все обратят к нему свое внимание, он продолжил: — Прошу вас, пропустите меня к преторию! Я, услышав весть о ваших возникнувших вопросах, прибыл поговорить с вами, а также с пропретором.

После сказанных слов Лабиен с напускной уверенностью, которой у него не было и в помине, начал оглядывать солдатню.

— Какое тебе дело до нас, патриций! — будто выплюнув, насмешливо крикнул тот самый зарвавшийся молодой легионер, которого назвали Аппием. Выйдя ещё больше вперед и встав напротив легата, он смерил его наглым взглядом. — Ты легат из сенаторского сословия, куда тебе до нас, червей?

Услышав такой тон обращения к легату, Карбон снова двинулся к наглецу. Этого ему не удалось. Он моментально был перехвачен префектом Максимином и трибунами из легиона Лабиена. Посмотрев за спину легата, Аппий снова насмешливо проговорил:

— Ну что, нечего сказать, господин легат?

Воины, слушая разговор молодого храбреца, все затихли. Они внимательно следили за каждым движением легата и опрометчивого легионера. Лабиен поднял голову вверх к синему небу и задумался, исказив на лице притворную актерскую гримасу обиды; он громко хмыкнул. С самого начала он не хотел начинать никакой драки по той причине, что это могло вызвать в итоге резню с разозлёнными легионерами. Но при виде зарвавшегося зеленого юнца с пушком под губами, который даже младше его и который, услышав притворную поддержку ветеранов, решил повыступать, чаша весов легата всё-таки дрогнула на сторону старых и проверенных методов Карбона. Перестав разглядывать небо, Лабиен недовольно посмотрел на легионера. Если он сейчас даст слабину, будет только хуже. Как он понял, защищать этого юнца никто в действительности не собирался. Посмеются — и всё, это вполне было в духе старослуживых ветеранов. Продолжая блуждать сердитым взглядом по головам воинов, Лабиен демонстративно не смотрел на легионера, что был перед ним. Тот, полностью расслабившись и хотевший что-то сказать, был прерван напускным рыком легата.

— Отойди, легионер, иначе ты покойник, — проговорил воину Лабиен. На того это не возымело успеха, и легат снова произнёс: — Отойди в сторону, легионер. Это приказ.

Его повторное предупреждение опять было проигнорировано: Аппий остался на месте. «<i>Видят боги, я хотел решить всё мирно</i>», — подумал Лабиен.

— А что вы…

На этом крохи терпения Лабиена закончились. Не дав договорить юнцу, мужчина в мгновение ока кинулся вперед на легионера. Сократив дистанцию до минимума, он со всей силы, что имелась в его руках, выкинул точечно свой кулак перед собой. Целясь прямиком в лицо, его удар полностью достиг носа Аппия, после чего послышался хруст костей — на землю полилась алая кровь. Несколько секунд после удара, поколыхавшись в разные стороны, будто пьяный, молодой легионер, подавшись назад, завалился на землю и распластавшись на ней совсем не двигался. По-видимому, от силы удара легата его просто вырубило или даже убило. После всей этой демонстрации Лабиен презрительно и раздражённо, под умолкшие голоса воинов, заговорил:

— Вы довольны?! Если он жив, то из-за вас сей легионер теперь будет казнен за несоблюдение субординации и оскорбления целого, мать вашу, примипила и легата! — пристыдив воинов и, в особенности, эвокатов, Лабиен громко спросил. — Из которого легиона и когорты он был?!

С небольшим промедлением из толпы вышел центурион. Он, позвякивая чешуйчатой лорикой скваматой и перевязью с фалерами приблизился к легату и наклонил голову, как нашкодивший ребенок. Посмотрев на лежащего легионера, офицер сказал:

— Он мой, господин легат. Я центурион Спурий Тетий, Восемнадцатый легион, десятая когорта, вторая манипула, пятая центурия.

Смерив центуриона презрительным взглядом, Лабиен язвительно заметил.

— Не долго тебе ходить в центурионах, Тетий, я об этом позабочусь. Будь уверен, твой легат об этом непременно узнает. Надеюсь, твой опцион будет лучше выполнять обязанности, чем ты, —взглянув снова на легионеров, Лабиен назидательно добавил, обращаясь ко всем. — Мой дед и мои предки были козопасами из Самнии, и только по велению фортуны и своей доблести на поле брани мой дед получил сенаторский перстень от Цезаря. Неужто вы все считаете меня не равным себе?! Или я как-то запятнал себя в ваших глазах? Я хочу вам помочь, клянусь своим богом покровителем Марсом! Прошу вас, больше не вставайте у меня на пути.

Легионеры, услышав, как легат их снова пристыдил, ничего не ответили. Они лишь под полное молчание, начали расходиться в стороны, сделав небольшой коридор к преторию. Демонстративно пройдя мимо Тетия, Лабиен двинулся через небольшой коридор из воинов к шатру командующего. Карбон, поравнявшись с ним, нравоучительно заметил:

— Я ведь говорил тебе, что нужно было сразу выбить из того сопляка всё дерьмо.

На утверждения друга Лабиен коротко бросил:

— Да, ты был прав.

***

Откинув подол шатра, Лабиен зашёл внутрь. В нос ему тотчас ударил запах вина с пряностями: галдёж в палатке Квинтилия Вара стоял неимоверный. Несколько трибунов бурно что-то обсуждали, находясь слева от такого уже привычного легату большого стола пропретора. Сам Вар сидел в центре с кислым выражением лица; периодически отпивая из своего бокала вино, он не слишком внимательно и отстранено слушал квестора их армии Квинта Фабия Волузиана. Смуглый египтянин-раб как всегда чутко обхаживал своего господина, подливая ему в бокал выпивку из серебряного кувшина с мифологической гравировкой и росписями. «Три раза ха! В лагере не пойми что происходит, а наш досточтимый командующий пьянствует. Судя по уплывающему взгляду он уже выхлестал несколько кувшинов. Не менее двух, это точно», — промелькнуло у Лабиена в мыслях.

Завидев легата и прибывших вместе с ним офицеров, Вар, оторвавшись от разговора с квестором Фабием, безрадостно поприветствовал вошедших в шатер.

— Луций, я вижу, ты уже прибыл. Молодец, я также отправлял за Нумонием в город, но он еще, как видно, не притащил свою задницу сюда.

Не размениваясь на слова, Лабиен выкинул Вару приветственный салют. В конечного счёте, он прошёлся по палатке и подошёл к свободному табурету.

— Я сяду?

— Да, конечно, — подперев бороду рукой, утвердительно покивал наместник.

Сев за табурет, Лабиен посмотрел на мужчину, что размещался прямо напротив него. Это был прикомандированный к их войску квестор. Звали его — Квинт Фабий Волузиан. Человеком он был упитанным и имел каштановые, коротко подстриженные волосы. Возраста квестор составлял тридцать пять лет, но выглядел он куда более старше. Одет Волузиан был в лишь в одну красную тунику с бракками, при этом имея на своём поясе ножны с небольшим кинжалом. Тот несколько лишний вес, которым обладал квестор, совсем не умалял его неплохих достоинств, таких как: честность в работе с деньгами, своевременная выплата жалования и работа с архивами. Он, выбравший гражданское поприще служение Риму, был вполне, как для бюрократа, довольно ответственным и честным человеком. Как знал Лабиен со слов самого квестора, его род, как и род легата, в свое время возвысил Август, даровав тому всадничество. Одним словом, его семья, как и многие другие из «Homo novus» были приверженными цезаринцами. Впрочем, такими же являлись и Лабиен с его отцом, поддерживающие партию Августа в Сенате. У них двоих было довольно много общего с квестором, и они вдвоём относились к тем выскочкам, к которым так пренебрежительно относились старые патриции из сотни Ромула.

Мысли о квесторе покинули Лабиена, стоило только молчавшему Вару обратиться к нему:

— Луций, как ты вообще прошёл через толпу тех предателей?

— Хох, — приложил Лабиен палец к носу. — Ну… — протянул он. — Некоторые из них сразу расступились, завидев меня. Другие — нет. Однако после того, как я побил одного наглеца и заявил, что я хочу решить их разногласия с вами, меня беспрепятственно пропустили.

Услышав его краткую историю, Вар поскреб свой выбритый подбородок и выругался.

— Меня совсем здесь ни во что не ставят! — подскочил он на ноги, взял какие-то свитки со стола и швырнул их в раба-египтянина, что стоял в углу. Тот, испугавшись гнева господина, прикрылся кувшином с вином.

Фабий Волузиан, услышав слова наместника, сцепил пальцы рук на столе. С превеликим трудом сдерживая гнев, он бесцеремонно сказал пропретору:

— Хватит петушиться, Вар. Давай поступим так, как я тебе предлагал! Ты выйдешь к воинам и выслушаешь то, чего они хотят, и обещаниями их успокоишь. Почему это так сложно?

— Сложно? — холодно улыбнулся пропретор. — Они не хотят воевать с кочевниками и требуют отставку и деньги. Скажи мне, Волузиан, где я, блядь, им здесь найду землю? Мы находимся в какой-то забытой богами части света, а они требуют земли и отставки. Просто прекрасно!

После своих слов сердитый Вар подошёл к бюсту императора, что стоял за курульным креслом, и начал сверлить его взглядом. Немного успокоившись, командующий спросил у Лабиена.

— Какие у тебя есть предложения, Луций?

Лабиен не сразу ответил наместнику. Он понимал наместника, что Вар был чересчур тщеславен и его очень задевало то, что любой из его легатов пользовался в его армии большим уважением и авторитетом, чем он. Исходя из этого, легат всегда взвешивал, что стоит говорить в присутствии наместника, а что нет. То, что воины его совсем не слушали, сильно его бесило. И тем не менее, как бы не хотел Лабиен, но помочь в сохранении армии Вару он был обязан. «Был бы здесь легат Пизон, подобного не случилось бы», — думая об этом, вслух он начал говорить своё предложение:

— Я думаю, ситуация не настолько и ужасная, господин пропретор. Скача сюда с учебных занятий кавалерии, мне казалось, что всё будет куда как хуже, — спокойным и осторожным тоном начал Лабиен. — Я предлагаю действовать по плану квестора Волузиана, но только с некоторыми изменениями. Если воины не хотят воевать и хотят разойтись, то нам нужно им напомнить, что Рима здесь нет. И коль его здесь нет: землю им никто не даст. По моему мнению, для них всё можно обставить так, что только вы способны договориться с местными и дать им через время здешние земли, а также много рабов и золота. На неопределённое время это точно сработает.

Озвучив своё идею, Лабиен всмотрелся на хмурого пропретора. Тот уже стоял с кубком вина в руках.

— И что дальше? Местные не дадут нам землю, для них мы варвары и наемники, — скептически заметил пропретор и отпил с чаши.

Хмыкнув, Лабиен усмехнулся и осмотрев всех присутствующих в шатре офицеров. Встретившись взглядом со стоявшим на входе Карбоном, он кивнул ему.

— Господин командующий, мы, как и ранее, по согласованному плану разобьём кочевников на том берегу. Но… после этого мы сообщим воинам, что никакой землёй местные их не наградят. Потом же, под бурный гнев наших людей, как хотел сначала сделать легат Пизон, мы просто возьмём этот город и здешние земли под свой контроль. Из того, что нам известно — местные слабы, а у Волантиса, из того, что мы узнали, нет достойной армии. Войско наемников, нанятое Волантисом, как я узнал от одного торговца, было недавно полностью разгромлено в Спорных Землях. Не скажу, что мы можем захватить все города Волантиса по Ройне, но взять Валисар и Селорис нам вполне удастся. Если оба эти города станут наши. В таком случае у нас появиться рычаг давления на местных. Это речная торговля. Из-за угрозы её перекрытия местные будут вынуждены пойти с нами на переговоры. Их страна разоряется кочевниками, а казна пустеет. Потеря северных городов и торговли с Квохором и Норвосом поставит их на колени. Я в этом уверен, господа. Нам нужно завоевать себе новое место. Мы, римляне, не должны быть разменной монетой в войнах местных варваров.

После слов Лабиена в шатре стояла пара минут полная тишина. Развенчал её смех Вара, к которому позже присоединился Волузиан. Ухмыляющийся пропретор, одобрительным тоном заговорил:

— Местных варваров говоришь? А ты не так-то прост и мягкотел, Луций из рода Эггиев! Вот теперь в тебе и вправду говорит настоящий римлянин, — посмеиваясь, покачал Вар головой. — Честно, не ожидал от тебя такого. Ладно, думаю, ваше предложение по подавлению недовольства и вправду может сработать. Зовите ликторов и идёмте к трибуналу, поговорим с этими обалдуями и наобещаем им золотые горы с югерами земли, — деловито произнёс Легат Августа Пропретор.

***

— Знаешь, дружище, а ты неплохо вчера себя проявил. Да и с назревавшим мятежом вышло довольно хорошо. После слов про землю и рабов всё мигом рассосалось. И вот теперь наше войско снова готово крушить врагов, — высказался Карбон, когда они шли по улочке, ведущей к таверне, которую им посоветовал префект лагеря Ливий Гаста. Уже наступила ночь, и сейчас они по предложению Карбона в компании с Гастой и двумя трибунами Марцеллом и Севером пошли в город в местную довольно популярную таверну. По обе стороны улицы сплошной тёмной массой возвышались громадные жилые дома, в которых лишь изредка виднелись лучики масляных ламп или сальных свечей, мигающих внутри. Гнусная вонь — смесь запахов пота, канализации и гниющих овощей — наполняла воздух. Не выдержав, Карбон резко выдохнул:

— Как бы ни был прекрасен этот город снаружи, внутри он воняет как Субура в Риме. Хотя нет, воняет он еще похлеще, чем Субура!

— Поверь мне, Карбон, даже в Антиохии есть районы, что воняют не хуже, — ответил Ливий Гаста. — Но должен сказать, этот город и вправду воняет весь, а не только один из районов.

— Чего вы удивляетесь? В городе уже давно забилась канализация от мусора, и никто не хочет ее почистить, — искоса поглядев на двух идущих слева и справа офицеров, проговорил Лабиен.

Хотевший было что-то сказать Карбон, остановившись, злобно выругался.

— Вот хреново дерьмо! Весь в тухлятине перемазался, все калиги запачкал… — примипил остановился, чтобы почистить калиги, и поскребя ими о брусчатку, он сказал то, что хотел ранее. — Что я там хотел сказать? А, точно! Местный магистр настолько жадный, что предпочитает нюхать дерьмо, чем потратиться на очистку канализации. Удивительно, как он ещё не зажал денег на нас.

— Гаста, где та таверна, про которую ты говорил? Он будет на месте? — меняя тему разговора спросил Лабиен.

— Таверна там, на Пряной площади, — указав пальцем куда-то вперед, префект Гаста добавил. — Приск сегодня связался с ним, и он, по его словам, ответил положительно.

— Надеюсь, это так, — деловито отметил молодой легат.

Пройдя ещё немного и выйдя к кругообразной большой площади, окруженной лавками и забегаловками, Гаста молвил: — Вон там, видите? — кивнул он им на аккуратно нарисованную вывеску «Пьяная Черепаха». Дверь под вывеской на секунду растворилась. Изнутри на площадь выплеснулись взрывы смеха и крики, а после оттуда, пошатываясь, выбрался на площадь человек и начал блевать, едва освещаемый тёплым светом, отбрасываемым лампами и свечами, что горели внутри.

— Я вижу — весёлое местечко, пока что мне нравится! — поставив руки в бока и рассмеявшись, проговорил Карбон.

Идущие позади старших офицеров трибуны Север и Марцелл усмехнулись, а Лабиен сразу же напомнил своему другу:

— Мы пришли сюда по делам. Не забывай об этом.

— Ну вы, может быть, и по делам… — с улыбкой протянул центурион. — А я вот пришел сюда в первую очередь хорошенько выпить и снять шлюх! — объявил он о своих намерениях на сегодняшний вечер. Под осуждающие взгляды Гасты и Лабиена Карбон, немного стушевавшись, пробурчал: — Ладно, ладно. Можете на меня положиться. Я буду трезв, как невинная весталка!

Они своей компанией пересекли площадь и, аккуратно обойдя блевавшего мужчину, подошли к таверне. Пройдя через двери внутрь таверны, римляне увидели, что таверна была больше, чем казалась снаружи, и простиралась далеко вглубь здания, под жилыми помещениями выше этажом, который опирался на толстые колонны, разделявшие зал. Таверну уже заполняли вечерние посетители, и нагретый воздух здесь был пропитан дымами от коптящих ламп, свечей и кислым, едким запахом вина. Пол, вымощенный каменными плитами, был тщательно прибран. По прикидке офицеров, здесь сейчас в большом объемном помещении скопилось более сотни мужчин и несколько женщин. Все столы были заняты, так что некоторые клиенты стояли, просто привалившись к довольно опрятным каменным стенам. В таверне собрались небольшими группами закончившие дежурство стражники, а также гражданские лица. Довольно хмыкнув, Карбон одобрительно кивнул.

— Неплохое место, и совсем не загажено, как обычно бывает в подобных местах.

— Эй! Романас, идите сюда! — не успели они и зайти, как кто-то обратился к ним.

Прослышав, что их кто-то зовёт, компания офицеров во главе с легатом, обернувшись, завидела капитана стражи Полонто. Тот, сидя невдалеке от входа за довольно большим столом, возле колонны, махая рукой, приглашал римлян к себе. Помимо капитана наёмников, за его столом, смотря и ухмыляясь в сторону римлян, также сидел молодой чернявый парень. На их столе стояло несколько кувшинов с вином и довольно много еды. Офицеры, пробравшись через столпотворения людей и подойдя к Полонто и его спутнику, поприветствовали их кивками. Покончив с этим, римляне молча, под дружественный жест капитана, присели на скамейки. Рассевшись по местам, Полонто, приветливо улыбаясь, медленно и не спеша принялся разливать прибывшим гостям вино по кружкам из глиняного кувшина. Закончив c разливом вина, он громко заговорил на общем языке.

— Ну вот! — произнёс он, ставя кувшин на стол. — Давайте выпьем, дорогие друзья, за эту столь хорошую встречу, — предложил он им. Переглянувшись между собой и подняв кружки вверх, они все вместе попробовали налитое Полонто вино. Римляне, сделав приличные глотки из кружек, довольно поставили их на стол. Отпивший больше всех Карбон, вытерев рукой губы, довольно заговорил:

— Ах-х! Недурно! — сказал центурион, и в знак того, что ему понравилось, слабо пристукнул по столу рукой. — Хорошее вино!

Завидев реакцию Карбона, Полонто, ухмыльнувшись, заметил.

— Это янтарное вино с Летних островов, одно из самых вкусных и лучших.

— Понятно, — вытянул Лабиен губы и, подняв свою кружу, притворился, что делает ещё один глоток.

— Как видите, для хороших людей я не жалею денег, — изогнув бровь в знак вопроса, при этом глядя на легата, сказал он. — И надеюсь, что и мои новые друзья не пожалеют на меня.

Сидевший и молчавший до сих пор чернявый парень, улыбнувшись, заговорил:

— Полонто, может быть, ты представишь меня своим друзьям?

На вопрос парня, наёмник, скорчив огорчительную рожицу, виновато пролепетал:

— О, мой друг, как я мог забыть! — сказав это и положив руку на плече парня, он, оглядев римлян, решил представить им незнакомца. — Дорогие господа, это мой хороший знакомый. Зовут его Оберин. Он не так давно был нанят со своим отрядом владыкой Зонарио. Можете доверять ему, как мне! Я за него ручаюсь.

Лукаво посмотрев в глаза Лабиена, тот, кого назвали Оберином, медленно кивнув в знак знакомства.

— Я Оберин Мартелл. Но некоторые предпочитают звать меня Красным Змеем. Очень рад с вами познакомиться.

— Красным Змеем? — хмуря брови, спросил Юний Север.

— Это очень долгая история, и её я вам расскажу немного попозже. Но могу сказать, что я не из этих земель, — отмахнувшись рукой, хитро произнес дорниец. По мнению легата, он также притворно, как и он сам, отпил из своей кружки.

— Вы пейте и ешьте, не стесняйтесь, я специально всё это заказал для вас, — заявил начальник стражи.

Лабиен остался равнодушен к заявлению Полонто. Однако, своим офицерам, он разрешил есть. Сам же молодой легат совсем не притронулся к еде, что была на столе. А была она совсем недурственной; на столе стояли: запеченный поросёнок, суп из рыбы и полоски бекона.

— Вы не хотите есть, господин капитан?

На вопрос Полонто, сдерживая недовольство, что его назвали капитаном, Лабиен радушно помахал рукой.

— Мне что-то не хочется. Я лучше предпочту вино, — сказав это, он демонстративно отпил ещё один глоток из своей кружки. По мнению легата, вино и вправду было довольно вкусным. Поглядев на едящих офицеров с Оберином и на Полонто, который, как и он сам не ел, он спросил:

— Господин Полонто, как там наш общий друг и наниматель. Всё ли у него в порядке?

На вопрос римлянина Полонто немного нахмурился: его оливковой коже выступили морщины. Впрочем, придав своему лицу былое радушие, он начал отвечать.

— Да… в порядке. Правда он всё больше говорит о бесполезности своих людей, но у него такое бывает. Кстати говоря, владыке Нектогосу недавно пришло письмо из Волантиса. Хочу отметить, что он был достаточно им встревожен.

— Встревожен? — тихо переспросил Лабиен.

— Верно, — кивнул начальник стражи, а после начал пояснять. — Триархи Волантиса не очень довольны им. И, может быть, они вызовут его через некоторое время к себе.

— Пусть катится в Тартар, — вмешался в их разговор молчавший до этого Карбон.

Все присутствовавшие за столом люди, услышав высказывание Карбона, громко рассмеялись. Когда смех утих, капитан стражи стал серьёзней. Он наклонился к Лабиену и приглушённо, едва слышно проговорил:

— Это ваш шанс. Передай своему командиру, что в случае чего, за должное вознаграждение, я и мои ребята с отрядом Оберина вам поможем, — смотря прямо в глаза легату, сказал наёмник. — Но только за достойную плату. Всё, что мы пожелаем. Вы меня поняли, друзья? — холодно отчеканилась его слова.

На лице Лабиена не дрогнул ни единый мускул. Он был абсолютно спокоен, ибо знал, как хорошо работают римские разведчики. Подкуп всяких вождей не был римлянам в новинку. Слегка улыбнувшись, молодой легат лишь покорно покивал.

— Конечно, друг мой, конечно. Клянусь своими богами, что вы получите достойное вознаграждение.

Сидевшие за столом римляне начали улыбаться вслед за своим легатом. Полонто же, судя по виду, а также горящим от жадности глазам, был очень рад получить положительный ответ. Встав из-за стола, он поднял кружку вверх для тоста. Римляне с Мартеллом последовали за ним. Подняв кружки вверх и чокнувшись ими, она все хором крикнули:

— За Рим!

Примечания:

Юнона - древнеримская богиня брака и рождения, семьи и семейных постановлений, материнства, женщин и женской производительной силы. Сестра и супруга Юпитера, мать Марса и Вулкана. В древнегреческой мифологии ей соответствует богиня Гера.

Плутон - древнеримский бог подземного царства и смерти. В древнегреческой мифологии соответствует Аиду.

Преторий — назывались как сама палатка полководца, так и площадь, форум вокруг нее. Перед палаткой стоял алтарь (ага), на котором полководец совершал жертвоприношения. Справа от алтаря находилось место для гаданий augurale и quaestorium (площадь с палаткой квестора; первоначальный смысл звания квестор — казначей. Фактически квестор был одним из высших должностных лиц в легионе. Слева находился трибунал, покрытая дерном насыпь, с которой полководец обращался к войску и на которой производил суд, и форум, служивший местом для солдатских сходок. Налево и направо от этого центрального квартала стояли палатки высших офицеров и телохранителей полководца.

Тартар - в древнегреческой мифологии — глубочайшая бездна, находящаяся под царством Аида.

Лорика сквамата - доспехи, использовавшиеся в Римской империи, тип чешуйчатого доспеха.

Фалеры - большие и малые пластинки круглой или овальной формы, диаметром 4-7 см. В Древнем Риме их использовали для украшения конской сбруи, а в дальнейшем — как военную награду, аналог современных медалей. Чаще всего фалеры крепились на ремни, которые в свою очередь одевались поверх доспехов.

Югер - у древних римлян мера измерения площади поверхности, служившая для измерения поля и составлявшая собственно площадь.

Элизиум, или Элизий «Елисейские Поля» - в древнегреческой мифологии часть загробного мира, обитель душ блаженных.

Бракка – короткие и узкие шерстяные штаны наподобие бриджей, заимствованные римлянами у северных народов. Повсеместно использовались в холодных провинциях империи.

Ликтор - особый вид госслужащих. Первоначально ликторы были исполнителями распоряжений магистратов cum imperio. Впоследствии осуществляли только парадные и охранные функции при них, заключавшиеся в сопровождении высших магистратов и наблюдении, чтобы тем оказывали надлежащие почести. Были вооружены фасциями. Число сопровождающих ликторов напрямую зависело от должности сопровождаемого лица: весталка имела 1 ликтора; курульный эдил имел 2 ликторов; претор имел 6 ликторов (2 в пределах померия); проконсул — 11; консул — 12 (6 в пределах померия); диктатор — 24 (12 в пределах померия, за исключением Суллы и Юлия Цезаря); император в I—II веках — 24.

Войсковой квестор - один из римских ординарных магистратов. Во времена империи прикомандировывались к военачальникам для ведения финансовых дел их армий (выдача сумм на содержание, уплата жалованья и т. д.), также для той же цели посылались в провинции к проконсулам и пропреторам.

Субура - в античности название района Древнего Рима. Субура, располагавшаяся в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий, являлась оживлённым местом, населённым в основном бедняками, с большим количеством притонов. Античные авторы описывают Субуру как опасную, шумную, сырую и грязную, с множеством торговцев и проституток.

Эвокат - солдат Римской армии, отслуживший срок и вышедший в отставку, но вернувшийся на службу добровольно или по приглашению полководца. Такие добровольцы пользовались особо почетным положением в войске, как опытные, закаленные солдаты.

Виа-Претория – широкая дорога внутри римского военного лагеря, которая соединяла передние и задние ворота лагеря. Виа-Принципалис – дорога внутри римского военного лагеря, которая шла под прямым углом к виа-Претория, соединяя боковые ворота. Палатка командующего располагалась на перекрестке. Каждая из главных улиц заканчивалась воротами: виа принципалис — правыми и левыми, виа преторис — преторскими и декуманскими. Ширина этих улиц была около ста римских футов (29 м).

Весталки - жрицы богини Весты в Древнем Риме, пользовавшиеся большим уважением и почётом.

Глава VII. Цезарь

Вести нетренированных людей на войну всё равно, что выбросить их.

— Конфуций

Germania Magna — DCCLXIX (769 год) от основания Рима или 16 год н.э. (спустя шесть лет после исчезновения армии Вара).

Оппид Убиорум, будущая Колония Агриппина

Римляне собирались в поход. В ставке проконсула Галлии и Германии в небольшом провинциальном городке Оппид Убиоруме сосредотачивалась сильнейшая армия, которую только могли лицезреть дикие германцы. Рим свирепо и яростно жаждал мести, и эту месть должен был воплотить молодой и талантливый полководец — Германик Юлий Цезарь. Собрав в единый кулак все рейнские и часть дунайских легионов с неисчислимым количеством ауксилии, он намеревался поквитаться с Арминием и всеми следовавшими за ним германцами. Мечом и огнём он должен был пройтись по землям за Рейном. Предстоящая кампания должна была быть очень сложной и в то же время грандиозной. В этом предстоящем походе Рим намеревался продемонстрировать всем свою силу и власть, чтобы больше никто не смел бросать ему вызов. Бросившие Риму оскорбление германцы должны были сполна отпить из горькой чаши, которую они сами создали своим глупым выбором.

Командующий всеми рейнскими войсками, сидя за столом, задумчиво провожал убывавшее в закате солнце. Сотня мыслей роилась в его голове. Управлять столькими жизнями людей и быть во главе всего этого было очень сложно, но в этом был его долг. Наверно, потому он и отказался в своё время от пурпура из солдатских рук. Всё должно было быть законным и без кровопролития. В тот час, после смерти Августа он был недостоин. Кровь соотечественников не должна была литься понапрасну. Придёт время, и он ещё возглавит Отечество. Но пред всем этим ему ещё предстоит многое совершить. Одной из этих задач было возмездие для германцев. Он должен был вернуть Германию под крыло Орла Юпитера и оправдать оказанное ему доверие. Ныне почивший Август, а теперь и его дядя Тиберий решили положиться на него в решении такой важной задачи. Ему стоит выполнить всё в лучшем виде.

Вар был ещё тем глупцом, доверившись варварам, но он не Вар. В его ближайшем окружении не было ни одного варвара, и доверять им он не собирался. Германик, немного знавший Ацилия Пизона, совершенно не понимал, как такой опытный и умный человек, как он мог позволить дураку Вару совершить такую глупость. Конечно, возможно он его плохо знал, и он был тоже дураком. А возможно и то, что Квинтилий Вар был до невозможности упёртым идиотом и попросту никого не слушал. Проконсулу на этот счёт напрашивались на ум только два этих варианта. Но послушать варвара и попасть в западню было верхом полководческого таланта мёртвого пропретора. Вся эта история из исчезновения трёх легионов и когорт ауксилиев в лесах Германии была, по мнению Германика, очень мутной и непонятной. Во время прошлогодней кампании в Германии молодой проконсул пытался найти хоть какие-то останки или зацепки, чтобы узнать, что случилось с армией Вара, но ему это так и не удалось. Никто из лояльных Риму германцев и вождей ничего не знал об участи пропавших легионов, а те варвары, что он тысячами брал в плен, также, толком ничего не поведав, лишь разводили руками. Только предавший их пёс Арминий, хвастливо разливаясь петухом, говорил о том, что войско римлян разбили германские боги. В такую полную чепуху Германик уж тем более не верил. Ему в его кампаниях, уже, сколько довелось, перебил варваров, что не пересчитать. Но вот какого-то божественного заступничества со стороны их богов он так и не увидел. Как бы то ни было, но орлы легионов так и не были возращены, а потому позор с Рима ещё не был до конца смыт.

В предстоящей кампании недавно начавшегося нынешнего года полководец вознамеривался поставить жирную точку над варваром-предателем и над его коалицией племён. Его любимую беременную жену Туснельду Германик захватил в прошлом году, но тогда треклятый варвар отказался сдаваться. Решение проблемы с Арминием, по мнению проконсула, могло быть осуществлено только силовым путём. И вот сейчас, собрав в единый кулак все свои войска, Германик замыслил размазать проклятых германцев по всем их землях. «Они должны были или покориться, или быть уничтоженными», — такой формулы придерживался он.

В дверь его кабинета кто-то постучал: командующий встрепенулся. Отвернувшись от окна, он заметил голову своего секретаря-грека в немного приоткрытом дверном проёме.

— Господин, у меня донесения. Ещё я выполнил ваше задание.

Получив положительный кивок и указание сесть на стул, вольноотпущенник, открыв полностью двери, вошёл в кабинет. С охапкой нескольких свитков под пазухой он, украдкой присев на стул, терпеливо стал дожидаться, пока его спросят.

— Так какие там известия и что там с подсчётами, Антиох?

Разложив свёрнутые в рулоны свитки на столе командующего, вольноотпущенник начал увлечённо объяснять, показывая по очереди на свитки.

— Господин, в этом подсчеты по снабжению, — указав на первый рулон, он переместил палец на другой свиток. — Здесь общая сумма выплат за снаряжение для новобранцев, а вот в этом третьем — подсчет количества нашего войска по подразделениям, — поочередно развернув и мельком оглядев два свитка, Германик удовлетворённо сказал:

— Неплохо, Антиох, неплохо, ты молодец. Подготовь ещё запрос по нуждам войска и отправь его вместе с отчётами по деньгам и тратам в Рим в канцелярию императора. Но прежде занеси эти отчёты к квестору Сцеволе.

— Да, мой Цезарь, — незамедлительно послышалось от грека.

Осмотрев третий свиток, молодой полководец довольно хмыкнув.

— Значит, когда мы соберёмся в единую силу, нас будет восемьдесят две тысячи?

Услышав вопрос от своего господина, Антиох, немного замешкавшись, вспоминая цифры, утвердительно покивал.

— Да, господин. Когда прибудут все подразделения, у нас будет восемь легионов, тридцать восемь когорт ауксилиев, пятнадцать кавалерийских ал и две преторианские когорты, что должны вскоре прибыть из Рима.

— Отлично! — воскликнул Германик, после чего откинувшись в курульное кресло, начал размышлять о войсках. Помимо двух когорт преторианской гвардии, посланных ему дядей Тиберием. В довесок к ним, из дунайской границы в скором времени от пропретора Мессалы должны были прийти и поступить в его распоряжение четыре алы сарматской конницы. Если они прибудут вовремя, тогда для германцев у Германика будет неожиданный сюрприз. Противопоставить тяжелой сарматской коннице, орудующей копьем и луком, у варвара попросту будет нечем. Проконсулу уже доводилось во время Иллирийского восстания своими глазами лицезреть, как безнаказанно сарматы засыпали дождём стрел пехоту царя Батона. Обычно, после долгого обстрела с луков, они с неимоверным боевым кличем кидались в атаку и неслись с большими копьями, как у парфян, тараня врага. Ежели римским легионерам было сложно сдержать такой натиск, то представить, что будет с варварами, не будет сложно.

Покрутив свитком в руках и отложив его, командующий, вспомнив, что у его секретаря есть помимо отчётов какие-то донесения, поинтересовался:

— Ты, по-моему, хотел мне что-то ещё сообщить, Антиох? Я слушаю.

Забыв, что не сообщил главное, грек взволновано принялся извиняться.

— Цезарь, прошу у вас прощения. Не хотел отвлекать вас от раздумий, — заплетаясь, личный секретарь командующего вспотел. — Я хотел вам сообщить, что тринадцатый Парный и двадцатый Валериев легионы уже на подходе к лагерю. Они должны достигнуть Убиорума к вечеру.

***

Небольшой город на берегу широкого Рейна давно погрузился в сон. Стоявший посреди дремучих и древних лесов Германии, он был единственным напоминанием о присутствующей здесь цивилизации. Прибывшие к вечеру два легиона были придирчиво осмотрены Германиком, а затем размещены неподалёку от города в большом лагере. Проведя небольшой приветственный ужин с легатами в резиденции, молодой полководец сразу после него направился в свою небольшую усадьбу в городе.

Дверь комнаты, тихо скрипнув, открылась, и бесшумно скользнувшая внутрь тёмная фигура осторожно переместилась к кровати. Войдя в круг слабого света одной-единственной, всё ещё не угасшей масляной лампы, Германик украдкой посмотрел на спящую жену, дивясь её безмятежному совершенству. Мягкий оранжевый свет проливался на гладкое лицо Випсании Агриппины. Губы её были слегка раскрыты, дыхание было чуть шелестящее, ровное, так мог бы звучать отдаленный морской прибой. Тёмные пряди волос разметались по шелковому подголовнику. Он наклонился, чтобы принюхаться к ним, улыбаясь знакомому запаху. Выпрямившись, прославленный полководец пробежал взглядом по её груди, тихонько вздымавшейся и опадавшей, а потом загляделся на колебания шелка, облегавшего всё её стройное тело.

На какой-то момент он едва не поддался волне проснувшегося в нём мужского желания. Но оно очень быстро угасло и уступило место необыкновенно большой усталости. Агриппина, такая близкая и такая невинная в своём сладком сне, была притягательной для него точно так же, как в первые жаркие дни их головокружительной страсти. Она, внучка Августа, сделала его по-настоящему счастливым. Не обращая внимания на то, что брак был по договорённости и подстроен императором, он оказался довольно крепким. Правда, пылкий и ревнивый нрав жены, бывало, его очень сильно выводил из себя, но что было поделать. Несколько подтверждений их необычному союзу сейчас лежали рядом, в соседних детских комнатах. Перед тем, как пройти к жене, полководец поочерёдно заглянул в комнаты детей и посмотрел на своего любимого маленького Гая и недавно рождённую Агриппину-младшенькую. Малыши лежали на спине, подложив ручонки под темноволосые головки. Оба ребёнка, на свой манер, очень сильно походили на отца и мать. Дальше, после комнат младших, взглянув на своих старших сыновей Нерона и Друза, полководец побрёл к своей комнате. Он как отец очень сильно любил своих детей, и порой они этим непременно пользовались.

Некоторое время он просто стоял, не отводя глаз от спящей супруги, потом опустился на мягкий матрас. Послышалось лёгкое шуршание шелка, задетого более грубой шерстяной тканью его армейской туники, и Агриппина во сне перекатилась на другой бок, сбив ритм своего дыхания добавившейся в него хрипотцой. Её глаза открылись, закрылись и снова открылись, на этот раз шире. Она улыбнулась.

— Германик, я думала, что ты уже вообще не придёшь.

— Ну, как видишь, я здесь.

— Вижу. Я просто гадала: где ты? Как твоя пьянка?

— Это была не пьянка, а приветственный ужин, — пробурчал раздражённый полководец.

Агриппина приподнялась на локте, подперев рукой голову, смотря на мужа.

— Не ври мне.

Почесав заспанные глаза, Германик лениво ответил.

— Не вру.

Она на момент задержала на нём взгляд, потом вдруг обвила рукой шею мужа и притянула к себе его голову.

— Я хочу тебя, любимый, — томно прошептала она.

Отпихнувшись и повернувшись на другой бок, полководец снова пробурчал:

— А я не хочу, давай попозже?

— Попозже? — переспросила она удивлённо, отстраняясь от него. — Ты разлюбил меня! Вот оно что. Ты меня больше не любишь.

Поднявшийся на локте Германик посмотрел на неё. Вперил в неё холодный взгляд и, собравшись с ответом, ответил:

— Женщина. Ложись спать, я устал, давай ты поревнуешь меня завтра?

— Ты негодяй! — воскликнула Агриппина, влепив ему пощечину. — Кто она? Как зовут эту юную шлюху?

— О чём ты только, блядь, говоришь? — Германик ухватив её за запястье, остановил удар… и как раз вовремя, иначе схлопотал бы ещё одну оплеуху. — О милосердные боги, ты снова начинаешь.

Начинающуюся было очередную ревнивую сцену перервал тонкий детский голосок.

— Мама, не бей снова папу!

Обернувшиеся оба родителя завидели в дверном проёме проснувшегося маленького Гая. Тот, грозно уперев взгляд на мать, топнул маленькой ножкой, на которой болтались небольшие, под стать ребёнку, солдатские калиги.

— О мой маленький легионер. Конечно не буду, иди к маме, — с большой долей любви в голосе проговорила улыбающийся и уже позабывшая о ревности женщина.

Глядя, как маленький Гай запрыгнул на кровать и как мать начала над ним ворковать, гроза германцев буквально незамедлительно осознал — этой ночью он точно не выспится.

Примечания:

Поясню некоторые исторические вопросы, которые могут у вас возникнуть: 1. Агриппина являлась женой Германика, и их брак, по историческим сведениям, оказался довольно счастливым: Агриппина родила Германику девятерых детей, из которых трое умерло в младенчестве. 2. Агриппина, нарушив неписаный кодекс римских женщин, ожидающих мужчин дома, поехала с мужем. Там, в Галлии и на берегах Рейна, она родила четверых детей, в том числе Агриппину Младшую и Калигулу (но это не точно, данные по месту его рождения разнятся). 3. Сыновья Германика: Старший Нерон, средний Друз и младший Гай "Калигула", а также вся семья полководца присутствовали при нём во время его германских кампаний. 4. В Германика были при себе две преторианские когорты. Они же участвовали в битве при Идиставизо 16 год н.э. 5. Во время кампании Германика в 16 году н.э. в его армии были вспомогательные алы конных лучников, набранные из сарматов. 6. В 14 году н.э. после смерти Августа находившемуся на Рейне Германику легионы предлагали провозгласить его императором, но он отказался. 7. Батон Дезидиат (известен ещё как Батон Иллирийский) – вождь дезитиатов и один из предводителей в Великом Иллирийском восстании 6 - 9 годов н.э.

Глава VIII. Красный Змей и Эксплораторы

Когда, наконец, почти всё царское достояние было распределено и роздано, Пердикка спросил его:

«Что же, царь, оставляешь ты себе?»

«Надежды!» — ответил Александр.

— Плутарх. «Сравнительные жизнеописания». Александр Великий.

Из записок Лабиена

«Наш дом там, где нас любят», — эти слова говорил мне учитель в моём отрочестве. Сколько прошло времени, и только сейчас я начал понимать сказанные им тогда слова. Как давно я не был дома… сначала Африка, после Германия. Я старался не засиживаться дома, а всё бежал, бежал и бежал куда-то. И что в итоге? Все мои мысли вернулись к дому. Будучи единственным сыном у своих родителей, я просто не могу представить, что они сейчас испытывают. Ведь они считают, что я умер, сгинул в проклятых лесах Германии от рук варваров. О милосердные боги, как же это невыносимо. Как же я сильно хочу вернуться домой, предстать пред глазами моей матери и отца и просто сказать: «Я жив». Аврелия, была ещё прекрасная и юная Аврелия, сколько я ей наобещал. Как был очарователен мне её милый лик и общество, она не покидает мои мысли даже сейчас. Чем заслужил сей дивный цветок ждать меня, мертвеца? Тоска, такая тоска нахлынула на меня в последнее время, горечь от понимания того, что я больше никогда не вернусь домой и не увижу любимых мне людей, медленно съедает меня. Сегодня Карбон пытался меня немного расшевелить в привычной для него манере, предложив выпить припрятанное им вино. Вино… оно было оттуда, где я родился. Оно было настолько вкусным, настолько бесценным здесь, что я попытаюсь его никогда не забыть. Ведь я его больше никогда не попробую, как и не увижу своих любимых…

***

— Уважаемые, мне это начинает надоедать. Когда же вы наконец-то пойдёте воевать с дотракийцами? — задал вопрос сидевший за столом наместник Волантиса.

— Поддерживаю вопрос, вы говорили, что скоро решите эту проблему! — выкрикнул сухопарый старик, сидя на дорогом ложе с замысловатой спинкой.

— Верно, за что вам платят деньги и дают провизию? Вы наёмники, так делайте своё дело, — вторил им ещё один голос.

Небольшой лучик света, исходивший из закрытых ставней, пересекая комнату, упал прямо ему на лицо. Лабиен зажмурился, сжав покрепче веки и сделав глубокий вздох, проклиная всех, кого смог упомнить. «Марс, убей их всех, а к ним в придачу и проклятого Вара», — подумалось молодому легату, и, что-то представив, он немного улыбнулся. Накануне командующий войском римлян Вар дал ему поручение посетить вместо него магистра Зонарио. Как впоследствии оказалось, у него были на это причины, и они были не так уж и светлые, а если говорить проще, то пропретор попросту подставил молодого легата. По мнению Лабиена, старый пердун Вар, знавший, что глава города, допекаемый богатой аристократией Валисара, решил вызвать лидера наёмников к себе и сделать ему встряску, без стеснения свалил эту задачу на легата. Лабиена с самого начала, когда он только вошёл во дворец наместника и заметил несколько стоявших у входа паланкинов, начали одолевать нехорошие сомнения.

И вот... его подозрения оказались верны. Разлепив веки и уйдя от солнечного лучика немного в сторону, молодой легат оглядел собравшихся господ Валисара. Представители местной элиты живо переговаривались, то и дело бросая на молодого римлянина не предвещающие ничего хорошего взгляды. В большой, красиво обставленной комнате находилось, включая легата, лишь четверо человек: магистр Нектогос, сидевший за столом, и двое его посетителей, что прибыли в паланкинах. Одного из них молодой легат вполне знал, потому как видел его на пирах, второго же он впервые видел вживую, но много о нём слышал.

«Что там говорили мне о них пропретор и Оберин?», — вспоминая информацию о присутствующих, Лабиен громко сказал:

— Господа! Прошу, дайте мне ответить на ваши вопросы. Для этого я и был послан своим командиром к вам, — довольно любезно, натянув фальшивую улыбку, проговорил едва понятно молодой человек на волантийском диалекте валирика.

На отвратительную речь Лабиена владыки города снисходительно переглянулись между собой — коверканье слов легатом, видимо, очень сильно их позабавило. Магистр Нектогос, улыбаясь, попросил Лабиена не принуждать себя и перейти на общий язык. Повторив свои ранее сказанные слова, только на общем, ему задали вопрос.

— Почему же ваш командир лично не посетил нас? Мы являемся вашими нанимателями, как-то это не очень и вежливо с его стороны, — спросил противным старческим голосом сидящий в дорогих халатах сухопарый старик, что не так давно кричал не хуже малого ребёнка.

— Господа, в данный момент мой командир занимается подготовкой к решению вашей проблемы, и, увы, сейчас его нет в лагере. Но он доверил мне заместить его и выслушать вас, а также ответить на появившиеся вопросы, — придумывая на ходу, немного приврал молодой легат. Он попросту не мог сказать им, что пропретор Вар не хотел с ними встречаться.

Как помнил молодой человек, с этим стариком шутки были плохи. Биронно Марва обладал властью, соразмеряемой с самим наместником Зонарио (не официально, конечно, но это не отменяло того факта, что Лабиен должен быть с ним предельно вежлив и учтив). Многие говорили, что Марва, обладающий серебряными и золотыми рудниками в Пестрых горах, был не по зубам даже людям из Волантиса. Не так давно, со слов Оберина, легат узнал, что магистр Нектогос на дух не переносит старика Марву. Что, впрочем, было не удивительным: богач обладал наихудшим характером из всех возможных.

Выслушав римлянина, находившиеся в комнате господа оживились. Слова о том, что войско римлян наконец-то двинется на дотракийцев, их, видимо, обрадовало. Стоящий подле стола наместника золотоволосый человек с кучей перстней на руках коротко поинтересовался:

— Когда выступаете?

— Через три дня мы сокрушим кочевников и отблагодарим вас за гостеприимство и терпение, — присевший, с позволения магистра, на одно из свободных кресел, ответил легат. После чего как бы невзначай спросил:

— Я так понимаю вы — господин Ипаро Орсо?

Получив утвердительный кивок, легат теперь точно утвердился в том, кто стоял перед ним. Ипаро Орсо, человек, владеющий монополией на перевозку древесины из Квохора в Волантис.

— А что?

Лабиен мотнул немного головой.

— Ничего. Мне просто очень приятно с вами познакомиться, о вас ходит много слухов.

Орсо, как говорил ему Оберин, был птицей очень высокого полёта. Сам он был из Волантиса и даже несколько раз становился триархом. По словам его нового друга, именно из-за кочевников его перевозки древесины по Ройне прекратились. Дотракийцы обстреливали любой корабль, ходивший мимо Валисара, и, видимо, как думал Лабиен, это и было причиной пребывания богача здесь. Всё ещё стоя возле стола магистра, торговец древесиной притворно рассмеялся.

— Неужели! И какие же про меня ходят слухи? — говоря это, он перекинулся взглядом с сидящими Марвой и Нектогосом, затем улыбка на его лице пропала, и он, недобро прищурившись, посмотрел на римлянина.

«Ждёт, что я скажу правду в лоб или солгу, красиво оформив? Ведь слухи про него и вправду ходят довольно занятные и интересные. Даже нам, чужакам, стало об этом известно. Думаю, лучше будет придерживаться лживой дружелюбности», — решил для себя молодой легат и заговорил:

— Ничего такого, господин Орсо, лишь то, что вы достойнейший человек и хороший торговец. Я, как говорил уже раньше, просто рад с вами познакомиться.

Услыхав это, все трое господ расплылись в фальшивых дружелюбных улыбках. Римлянин последовал их примеру. «Ненавижу эту фальшь, столько не было ее даже в Риме», — всё размышлял Лабиен и подумал переходить к сути того, для чего был отправлен Варом сюда.

— Господа, мы разработали план по уничтожению кочевников на том берегу. Но всё же нам нужна ваша помощь в реализации того, без чего наш план не осуществим.

— Мы во внимании, молодой человек, — сказал вставший из-за стола магистр Валисара и мотнул рукой, приглашая римлянина продолжить.

***

— Господин легат! — довольно громко окрикнул друга Карбон и, подняв руку, помахал ему.

Закончив задание пропретора, легат Семнадцатого, выйдя из резиденции наместника, стоял и пребывал в раздумьях. Солнце стояло в своём зените, и уступившая прохлада утра давно уже сменилась дневным зноем. Услышав окрик своего приятеля, Лабиен опомнился и увидел своего старшего центуриона. После чего, отбросив пока лишние мысли, легат потихоньку двинулся по каменной дорожке от резиденции к воротам, где его ждали последовавший за ним в город Карбон и десяток легионеров сопровождения. Медленно приближаясь к воротам, он, завидев двух выделявшихся человек, что стояли рядом с его легионерами, выругался. Один из них, нахально ухмыляясь, крикнул:

— Мой римский друг, как мне тебя не хватало. Вижу, ты ещё не отошёл после вчерашнего! — широко улыбнулся чернявый парень, смотря в сторону приближающегося легата.

Заметивший этого парня Лабиен, что-то пробормотав про себя, малость улыбнулся. В последние время он очень редко улыбался, и на то были свои причины. Молодому человеку, оторванному от семьи и Отечества, с каждым днём всё больше и больше не нравилось пребывание здесь. У него был долг перед воинами и гражданами, он выполнял его и будет выполнять, не задумываясь. Но мысли о доме, семье и Риме никак не хотели покидать голову. Пытаясь периодически от них избавиться, молодой человек в последние несколько дней начал предаваться разгулу и пьянству в компании со своими офицерами и новыми знакомыми. Он всегда порицал подобное, но теперь сам этим и занимался, это был ещё тот позор и стыд. Дошло уже до того, что вчера, выпив в местной таверне, он проснулся сегодня не в своём шатре, а в местном лупанарии с какими-то голыми девицами.

Подойдя к арке с открытыми воротами, где помимо его легионеров с двумя наёмниками ещё стояли несколько стражников-евнухов, Лабиен ещё больше усмехнулся.

— Каких людей я вижу! Это же сам господин Мартелл! — повторяя тон человека, с такой же наигранностью повторил молодой легат.

На ответную подначку со стороны римлянина смуглый парень с длинными чёрными волосами и такими же блестящими тёмными глазами, подойдя к Лабиену, протянул ему руку. Скрепив руки в рукопожатии, — по римскому обычаю, за запястья, — они заухмылялись друг другу.

— Интересное у твоего народа рукопожатие, Лабиен.

— Я смотрю, ты его запомнил? — поднял бровь легат. — Хорошая наблюдательность.

Расцепив руки, загорелый наёмник хитро проговорил:

— Подмечать традиции народов, чтобы не оскорбить их, признак хорошего тона. По меньшей мере, так говорят послы, — после короткой паузы дорниец двинул плечами. — А может, и не говорят. Точно не скажу.

Хмыкнув на очередную тонкую шутку от своего нового знакомого, у которого в привычке было говорить о несерьёзных вещах с серьёзным лицом, Лабиен спросил:

— Это, конечно, очень интересно, но меня интересует другое. Что ты здесь делаешь? И почему я сегодня проснулся в борделе? — наморщил лоб, пытаясь восстановить в памяти детали прошлого вечера, молодой легат. Карбон, так же вчера знатно перебравший, помнил ещё меньше, чем его командир, а потому знать мог только хитрый наёмник.

Услышав вопросы от своего знакомого, Оберин, переглянувшись с Карбоном и со своим рядом стоящим приятелем, громко расхохотался.

— Что вчера было? Вино, хорошая компания и лучшие женщины этого города! Ты и вправду ничего не помнишь? — сдерживая ехидную улыбку, пытался выглядеть сочувствующе дорниец.

— Так и знал, что этот пройдоха вчера меньше всех пил, — недовольно пробормотал примипил и отдал приказ легионерам отойти от ворот в сторону, чтобы не слушали.

— Отчасти, — отмахнувшись, просипел Лабиен, чувствуя, что начинает краснеть со стыда. — Я помню начало и то, как в таверне кто-то устроил драку, ещё припоминаю вдрызг пьяного Карбона на пару с твоим приятелем Бурым Беном. Но то, как я оказался в борделе, совершенно не помню.

Развеселившийся было ещё больше Оберин под внимательные взгляды римлян начал рассказывать о вчерашних небольших приключениях их компании. Выслушав краткий пересказ вчерашних событий под весёлые комментарии Мартелла, легату Семнадцатого ещё больше стало стыдно за своё поведение: напились, дебоширили, пошли в лупанарий. Одним словом, всё было в лучших пьяных россказнях. По мнению Лабиена, все эти пьяные посиделки впредь нужно было прекращать. Неровен час, ещё о них узнает пропретор, вот тогда будет и взаправду нехорошо. Немного переварив информацию, легат всё-таки припомнил о вчерашней договорённости встретиться сегодня в полдень.

— Теперь я вспомнил. Мы ведь договаривались с тобой сегодня встретиться на Пряной площади и пойти к твоему кузнецу.

— В самое яблочко! — промолвил успокоившийся дорниец, кивая Лабиену. — Вчера договорившись встретиться на площади в полдень. Я, придя туда, тебя не застал. А уж догадаться, что ты, мой друг, перебрал и забыл, было не сложно, как и несложно было спросить людей, не видели ли они людей в странных доспехах из лагеря, что возле города. Скажи мне, я и вправду хорош?

— Да не то слово! — фыркнув, проговорил Карбон. — Ты хитёр, как парфянин!

— Парфянин, кто это? — не понял, с кем его сравнивает центурион, Оберин.

— Да народ такой есть, хитрый и коварный, — незамедлительно дал ответ примипил и надул щеки.

— Тогда сочту это за комплимент.

Лабиен, уставший уже от этого разговора, отреагировал кривой улыбкой.

— Не будем терять времени, Оберин, пойдём уже к твоему чудо-кузнецу, ты ведь говорил, что он лучший в городе?

Нахмуривший было лоб дорниец снова кивнув.

— Да, пойдём.

Карбон, поняв, что его легату надоело болтать о вчерашнем, набрав воздуха, свистнул стоявшей невдалеке десятке легионеров.

— Контуберний, стройтесь за легатом!

Воины, послышав команду центуриона, живо построились в небольшую колонну по три человека во главе с опционом отделения и Карбоном. Приятель Оберина, всё это время сохранявший молчание, так же пристроившись к легионерам сбоку, медленно зашагал, попутно делая вид, будто разглядывает дома. Идущие впереди на отдалении в нескольких метров от отряда Оберин и Лабиен о чём-то начали тихо переговариваться.

— Я вижу, тебе нравится, когда за тобой сзади ходит толпа воинов?

— Мне положено.

— Почему не на лошади? Ходить на своих двух тоже положено?

— Нет… но мне захотелось сегодня прогуляться. Как-никак, но нас скоро ждёт сражение.

— А вот теперь давай о серьёзном, мой друг. О чём с тобой хотели поговорить эти напыщенные индюки? — приняв очень настороженный вид, спросил, покосившись на своего спутника, Мартелл.

— Они хотели поговорить не со мной, а с моим командиром, но он взамен себя отправил меня, — Лабиен пожал плечами. — У них кончилось терпение, нам придётся выступить против кочевников через несколько дней.

— Ясно. Кто присутствовал помимо наместника? Старикан Марва был?

Легат, немного отвлёкшись от разговора, посмотрел на проходящего мимо них погонщика со слоном.

— Да. Ещё присутствовал тот самый богач, о котором ты нам говорил.

— Орсо, — утверждающе сказал Оберин.

Лабиен, вздохнув, кивнул.

— Ага, он самый. Как и говорил Полонто, через несколько дней в город должен прибыть посланец от триархов Волантиса. Мне кажется, что они хотят решить проблему с кочевниками до его прибытия.

— Тебе не кажется, они все опасные люди, но владыки Волантиса в особенности. Триархам никто не хочет переходить дорогу… Даже Марва и Орсо.

После сказанных дорнийцем слов легат покосился на него.

— С этими всеми разговорами я забыл сообщить, что у меня есть для тебя новость.

— Какая?

Копируя ухмылку Оберина, римлянин, смакуя, уловил ставший напряженным взгляд собеседника.

— Магистр Нектогос решил определить твой отряд к одному из наших легионов, мотивируя это тем, что у тебя есть опыт сражения с кочевниками.

Скривившись, как будто съев мирийский лимон, Мартелл выругался:

— Седьмое пекло! Я думал, что пережду бурю на этой стороне берега!

Ещё сильнее ухмыльнувшись на завывания нового знакомого о несправедливости судьбы, Лабиен про себя задумался. С момента знакомства римлян с Мартеллом в таверне, где его представил капитан стражи, прошло менее недели. Тогда же он представился им, не скрывая своего имени — Оберин Мартелл по прозвищу Красный Змей. По виду было всё предельно честно, но в то же время он рассказал о себе лишь то, что он из Вестероса, а точнее, из южной его части, Дорна, где проживали потомки ройнаров. Лабиену, читавшему о западном континенте, что находится за Узким морем, были знакомы некоторые родовые имена тамошних аристократов: Таргариены, Баратеоны, Тиреллы, Старки, Грейджои, Ланнистеры, Талли, Аррены и Мартеллы — все эти родовитые дома делили между собой целый континент на свои собственные царства-сатрапии, подчиняясь номинально королю из рода Таргариенов. Самым интересным было то, что Мартеллы вроде как правили югом Вестероса, а Оберин представился именно Мартеллом. Кем он на самом деле был? Самозванцем или взаправду Мартеллом, просто пребывавшим в изгнании? Ни Полонто, ни сам Оберин по этому поводу не распространялись и ничего об этом не говорили. Конечно, это было довольно глупо ожидать с его стороны правды, потому как он им не доверял, как и римляне ему. И тем не менее, Лабиен уже давно успел заметить, как его и Карбона, выпивших, наёмник несколько раз пытался разговорить.

«Подождите-ка… разговорить? О боги! Что я мог наговорить вчера по пьяни?» — вдруг промелькнуло в уме Лабиена. Ему тут же стало жарко. Почему? Потому что он не помнил половины из вчерашнего, а вот про Оберина этого нельзя было сказать. Лабиен думал, что он тянет информацию из него, а оказывается, всё наоборот — он из них. Собственная беспечность удручила Эггия. Впрочем, с другой стороны, если Мартелл был в согласии с ними, то что ему могло дать знание того, что они из другого мира? В принципе, ничего…

Всё еще пребывая в раздумьях, легат не заметил, как они дошли до той самой знакомой ему площади. Его спутник, остановившись, заговорил, тем самым выводя Лабиена из размышлений.

— Вот мы и на Пряной площади!

Выпрямив спину, Оберин оглядел кипящую людьми Пряную площадь, на которую они вышли. Спустя минуту осмотра, он указал пальцем на одну из улиц, что примыкала к площади.

— По этой правой улице, что ведёт от площади, нам теперь нужно попасть на Слоновий рынок, а дальше от него мы попадём в Квартал кузнецов, — проговорил довольный собой Мартелл. — Запоминай: тебе пригодится. Старик Фармо — отличный кузнец. Он делает крайне недурственные стальные мечи. Те железяки, что вы называете мечами, — ещё тот мусор. Пора тебе показать, мой друг, настоящее оружие!

Оберин, открывший было рот, чтобы ещё что-то сказать, был внезапно отвлечён пронзительно громким голосом, раздававшимся из глубины площади. Толпа людей, окружившая кольцом импровизированный помост из нескольких больших винных бочек и телег возле колонны, находившейся в центре, неистово кричала. Скривившись от громких голосов, Мартелл остановился. Лабиен также, последовав за ним, переместил своё внимание туда.

— Он смотрит на нас! Он видит нас! Прямо сейчас Владыка света проливает на нас свет озарения, разгоняя тьму! Тьма пришла в наш город и съедает нас, как прогнивший Волантис! — доносился из центра столпотворения громкий, грубоватый, но всё же не лишённый чего-то властного голос. Каждый выкрик стоявшего на помосте жреца в красном бархатном одеянии сопровождался взрывом новых криков одобрения. В толпе стоящих людей угадывались по одеяниям прослойки почти всего общества: присутствовали богато одетые торговцы в расшитых одеждах, несколько богачей со стражниками и простой ободранный нищий люд. Все они, как один, фанатично смотрели на мужчину, помост которого окружали несколько жрецов с копьями в виде языков пламени. Оберин, переглянувшийся было с Лабиеном, неодобрительно, но всё же тихо, как будто боясь, что его услышат, сказал:

— Эти фанатики снова распыляются, — фыркнув, он махнул в их сторону рукой. — Они хуже проклятых септоном торгашей.

Немного заинтересованный здешними религиями, Лабиен спросил:

— Тот жрец на помосте говорит на Валирике, я мало что понимаю со сказанных им слов, но о чём он толкует людям?

— О прелестях своего бога, полагаю, — незамедлительно ответил Оберин. — Лучше, друг мой, пойдём отсюда. А то ты ещё уверуешь в их басни и станешь таким же.

— Смотрите, горожане, вон Люди с Орлом! Вот они! Спасители, разгоняющие тьму, верховный жрец, светоч мудрости не может ошибаться!

Отряд римлян с наёмниками, снова двинувшийся в сторону той улицы, про которую говорил Оберин, ведущую на Слоновый рынок, снова остановился, а удивлённый Мартелл, разинув глаза, начал смотреть на тыкающего в их компанию жреца, что стоял на помосте. Ничего не поняв, Лабиен глянул на своего спутника.

— Что он говорит и почему тыкает в нас пальцем?

Почесавший затылок дорниец, выругавшись, ответил:

— Ты не поверишь, но он говорит о том, что вы какие-то спасители…

— Чего?! — услышав слова Оберина, прогремел стоявший сзади них Карбон.

***

Сильный порывистый ветер с небольшой моросью пробовал на прочность соломенную крышу полуразрушенного дома. Ветер так и норовил сорвать и унести за собой последние снопы лежащей почерневшей соломы, оставив тем самым едва уцелевший дом ещё и без верхнего крова. Когда-то побеленные известью стены покрылись чёрной сажей и потеряли былой яркий вид. Из-за сильного гула ветра мало что можно было услышать, но если кто-то подобрался бы к дому и заглянул в пустые окна…

Едва слышимые шепотки голосов под завывания ветра разносились по чудом уцелевшему убежищу. В потёмках помещения от света луны, что пробивался через единственное окошечко, можно было увидеть несколько сидящих полукругом людей. Кутаясь в шерстяные плащи и тихо переговариваясь, они жевали сухари c вяленым мясом. Один из людей, прислонившись к обсыпанной стене, тяжело вздохнув, страдальчески пробубнил:

— Как же я не люблю жрать эти сухари… учитывая то, что кто-то сейчас ест горячую бобовую кашу со свининой.

Рядом сидящий товарищ недовольного, разместившийся по правую руку от него, подавляя смешок, спросил:

— Регул, а ты, я вижу, не знал, что у эксплораторов так всегда?

Снова показательно сморщив лицо, проглатывая еду и запивая её бурдюком с поской, тот, кого назвали Регулом, искоса взглянув на человека, что сидел напротив него, с улыбкой ответил:

— Ну… — протянул парень. — Если бы я знал, что так будет, то уж точно не согласился на предложения господина центуриона, — подняв театрально руки вверх, проговорил разведчик. Но после, заметив предельно суровый взгляд от сидящего перед ним командира, заткнулся.

— Извиняюсь, господин центурион, — незамедлительно пролепетал юноша, подумав, что сболтнул чего-то лишнего, после чего, услышав тихий смех слева, с негодованием спросил:

— А ты чего ржёшь, галл?

— Я не галл, а римский гражданин, — вкрадчиво и немного раздражённо отчеканил сидящий на снопе соломы довольно большой русоволосый собеседник Регула. — Ты это зарубишь себе на носу, или я тебе его сломаю, понял меня?

— Всё-всё, успокойся, я тебя понял, Амбиорикс, благороднейший из Квиритов, — поставив руки в примирительном жесте, со скрытой колкостью заверил своего товарища разведчик.

Не совсем поняв подначку товарища, большой здоровяк, задумавшись, притих. Однако после, всё-таки осознав, что над ним снова пошутили, возмутившись, засопел.

— Меня теперь зовут не Амбиорикс, а Марк Амбиор, заморыш.

Не слишком терпеливый галл, нехотя встав с нагретого места, направившись было в сторону своего незадачливого товарища, чтобы разобраться с ним, мгновенно был остановлен разнёсшимся по помещению командным и хрипящим голосом своего командира:

— Амбиор, сядь на место, а ты, Регул, закрой свой паршивый рот, или я сам сломаю тебе нос и отрежу твой колкий язык, — отчеканив это, жующий сухари центурион эксплораторов Секст Анний Постум, коему надоело слушать все эти идиотские перебранки между своими воинами, тяжело вздохнул. — Научитесь ладить между собой, иначе я вышвырну вас из отряда разведчиков, и пойдёте копать рвы, как все остальные, — произнося по-отечески наставления, умудрённый опытом центурион пытался в потёмках помещения прочитать мимику лиц своих подчинённых. Те же, вдвоём услышав недовольство командира, приглушённо, под вой ветра, пролепетав едва слышимые извинения, заткнулись. Затем крепкий в плечах галл, отойдя от болтливого товарища, снова усевшись на сено, удручённо спросил у своего командира:

— Господин центурион, может быть, мы всё же разведём костёр и приготовим горячей пищи?

— Амбиор, тебе вроде бы говорили уже, что на вражеской территории мы никогда не зажигаем костров. Ешь что есть, — ответил за командира скучающий возле Регула, прислонившийся к стенке ветеран.

— Да, господин Макула, я вас понял.

Начавшееся было недолгое молчание прервал противный занозистый скрип открывающихся дверей в соседней небольшой прихожей, которая вела в главное помещение, где разместился отряд. Вскочившие, как ошалевшие, и дёрнувшиеся за оружие римляне были остановлены знакомым ворчливым голосом:

— Какая же мерзкая погода!

— Это ты, Приск? — распознав голос и знакомую для ушей родную латынь, всё ещё с толикой подозрительности спросил глава отряда.

Шаркая подбитыми гвоздями калигами по деревянному полу в помещении, зашёл довольно хмурый воин в серой тунике с накинутым сверху запылённым плащом. Узнав прибывшего и немного расслабившись, командир отряда выдохнул.

— Докладывай.

Пришедший тяжело и страдальчески вздохнул.

— Всё тихо, командир, лишь ветер и трупы. Этих ублюдских дотракийцев не видать, — повинуясь пригласительному жесту своего центуриона и присаживаясь рядом в круг, проговорил разведчик, а затем добавил: — Я думал, они берут местных в плен, чтобы после продать, а не вырезают их и развешивают по деревьям, — почесав нос, всё еще не отошедший от того, что увидел в селении, римлянин выругался. — В чём вообще смысл убивать всех подряд, к довершению всего, с такой методичною жестокостью?

— О том, что я знаю со слов нашего легата и местных, эти кочевники предпочитают не иначе как брать людей в плен с целью дальнейшей продажи работорговцам. То, что они творят на этой стороне реки, совсем не увязывается с тем, что я слышал. Лично мне кажется это довольно странным, — задумчив произнёс центурион Постум.

Слушающий разговор молодой Регул, ухмыльнувшись, с большой долей презрения, будто выплюнув, проговорил:

— Местные совсем разнежились, откупаются деньгами от дикарей. У них сколько здоровых мужей, способных носить оружие, а они сидят и ждут наёмников. Неудивительно, что кочевники позволяют себе творить такое.

— Согласен, все они ещё те задохлики, — соглашаясь с юным римлянином, выдавил из себя галл и единодушно переглянулся с товарищем по ремеслу.

Для римлянина, как и для его галльского друга, которые в высшей степени уважали воинскую доблесть и по своей сути были представителями довольно-таки воинственных народов, местные жители казались чрезвычайно и непростительно миролюбивыми. По их мнению, местные должны были уже давно вооружить всех способных держать оружие и пойти отвоёвывать свою землю. Почему они так не делали, для обоих товарищей было не совсем понятным.

— Приск, где носит нашего проводника? Он же вроде ходил с тобой? — предчувствуя что-то неладное, задал вопрос командир эксплораторов.

Местный проводник, что был завербован и приставлен к их отряду легатом Лабиеном, не совсем до конца внушал доверие опытному и предельно осторожному Постуму. Нелёгкая и порой опасная служба научила центуриона не верить никому и ничему, порой даже собственным глазам. В особенности сейчас, при проведении разведки на вражеской территории с задачей составления плана маршрута для войска. Его отряд, остановившийся по его приказу на ночь в этом доме в вырезанной и полуразрушенной деревне с горой трупов, нервничал, и это было заметно. Что уж говорить, даже он, привыкший к подобному роду заданиям, сильно волновался, что о их пребывании на этом берегу могли узнать кочевники.

— Пошёл похоронить свою семью, — проговорил как бы невзрачно Приск и взял бурдюк с поской у напротив сидящего Регула.

— Семью? — переспросил немного удивлённый Постум.

— Ага, — кивнул мужчина. — Это родная деревня нашего проводника. Кочевники убили здесь всех, в том числе и его семью, пока он отсутствовал дома, находясь на том берегу в городе, торгуя.

— Это он тебе рассказал?

Приск положительно кивнул.

— Он сейчас хоронит их… — поморщившись от воспоминаний, вполголоса проговорил разведчик, а после неуверенно продолжил: — Они повесели его сына на дереве, а жену изнасиловали и изрубили в клочья. Я, оставив его одного, поспешив оттуда убраться. Он сказал, что как только закончит, придёт к нам.

Снова последовала пауза, после чего командир разведчиков выдохнул.

— Не нравится мне это всё, парни… мне кажется…

Не успев договорить, центурион оборвался на полуслове. «Что это только что был за звук? Ржание лошадей… и вроде как… чей-то крик?» Встрепенувшись, он начал прислушиваться к завыванию ветра. Воины, увидев изменившегося в лице командира и его насторожённость, переглянулись.

— Вы что-то услышали, господин? — прошептал Приск.

— Да, мне вроде послышался человеческий крик, — в тон Приску тихо ответил глава отряда. — Макула, пойди выглянь в окно, но только слишком не высовывайся.

— Понял.

Единственное окно, что присутствовало в комнате и доме, что стоял на отшибе от остальной деревни, строго выходило на большую часть деревни, давая тем самым неплохой обзор на прилегающую местность. Присевший возле него ветеран начал осторожно поглядывать в него. «Может быть, я просто слишком напряжён и мне померещилось? При таком ветре это может быть не удивительно», — пытался успокоить себя Постум, но получалось это у него изрядно плохо. «Вдруг проводник предатель, или нас нашли по следам кочевники?»

— Никого нет, господин, — проговорил сидящий на корочках возле окна воин, пытаясь вглядываться в кромешную тьму. — В деревне никаких шевелений.

«Значит, хвала богам, что мне померещилось», — хотел было это произнести вслух, немного расслабившись после слов Макулы, центурион, но затем услышал топот ног прямо возле стены дома, а после чей-то голос. Сидевшие до этого воины, снова мгновенно вскочив из насиженных мест на соломе, начали обнажать клинки.

— К дверям, — прошипел глава отряда, после чего, достав меч, переместился ближе к дверям, прячась справа от дверного пройма, что вёл в прихожую. Его примеру последовал Приск, прислонившись напротив, остальные заняли места позади них, ближе к стенам. Звук топающих ног вне дома затих, как и сам голос, потонув в дуновении ветра, как вроде его никогда и не было. Наступила тишина.

— Возможно, нам послышалось? Иль может, это проводник? — едва различимо шёпотом пробормотал галл, сжимая длинную спату.

— Не мели чушь, всем нам впятером не могло послышаться, а проводник не стал бы кричать, — ответил ему молодой Регул с противоположной стороны комнаты, но сразу же получил лёгкий тычок обнаженного меча в бок от ветерана Макулы.

— Закрой рот.

Послышались шаги перед дверьми, и они торопливо с силой открылись.

— Романас! Романас! Дотракийцы!

С чувством страха в голосе испуганно вскричал в прихожей человек и стремительно двинулся в комнату к римлянам. Открыл с такой же скоростью вторую дверь, но не успел даже переступить черту дверного проёма, как его сразу же сбили с ног, скрутив и положив спиной на пол. Возле его горла уже красовался обнажённый короткий, отполированный до блеска гладий центуриона.

— Агарио, так это ты, тупой ублюдок! — с облегчением в голосе воскликнул центурион. — Повтори то, что сейчас кричал, только на Общем.

В большем испуге глядя на клинок, он, заплетаясь, залепетал:

— Господин… до… дотраки… они идут! Они пришли в деревню и увидели меня. Я… я едва сбежал от них. Нужно сейчас же уходить, они скоро будут здесь!

Услышав, что их проводник попался кочевникам на глаза, подставив весь отряд разведчиков, Постум разозлился. Убирая меч от горла проводника, центурион, сжав левую руку в кулак, со всей силы заехал тому по лицу. Из разбитой нижней губы потекла кровь, а Агарио, болезненно заскулив, начал укрывать голову руками, боясь получить ещё. Видя это, командир отряда, бросив затею избить проводника, поднялся во весь рост, после чего со злостью выкрикнул:

— Кусок сраного дерьма! Что проводник, что ты, Приск! Какого гребаного хера ты оставил его одного?!

— Но… он хотел похорон… — попытался оправдаться воин.

— Умолкни, идиот, — злобно оборвал его командир. — Живо собирайтесь, мы уходим.

— Поздно… они уже здесь, — просипел поглядывающий в запылённое окно Макула.

— Сколько их? — спросил подошедший к окну центурион.

— Смотрите, вон там, слева от деревни, рядом с виноградником.

Опытный эксплоратор, напрягая зрение, начал вглядываться. В отблесках света луны небольшая группа причудливых теней, походивших на мифических кентавров с обнаженными кривыми мечами, неслась к дому, где находился отряд, при этом издавая громкое противное улюлюканье, перекрывавшее даже звук дуновения ветра.

— Шесть всадников… не густо. Это разведчики или фуражиры, и что-то подсказывает мне, они знают, что мы здесь.

— Дождёмся их? — шепнул рядом ветеран.

— Да, — кивнул глав отряда. — Подождём этих крикунов тут и перережем, как свиней.

Оглядев четверку воинов, центурион начал раздавать команды:

— Занимайте места, как прежде. В этом доме с двумя комнатами у них будет мало шансов со своими изогнутыми тесаками. Встречать будем в этой комнате: здесь больше пространства, чем в первой, это будет нам на руку, а им нет… Амбиор и Регул, перетяните тот шкаф, что стоит в углу, и закройте им окно, нам не нужны нежданные гости оттуда, — бросив презрительный взгляд на проводника, что сидел в углу комнаты, держась за разбитую губу, он добавил: — Сиди тихо в углу, чтобы я не слышал от тебя и писка, ты меня понял?

Тот лишь испугано замотал головой, а двое разведчиков начали тянуть шкаф. Через некоторое время, закончив с приготовлениями, в доме снова образовалась полная тишина. Приблизившееся ржание коней с мелодичным позвякиванием колокольчиков и ветром нарушало царившую идиллию, но затаившимся римлянам было совсем не до этого. Все они, нервозно сжимая мечи в руках, готовы были к бою. И вот первая дверь в прихожую со скрипом открылась, и послышались медленные, но в то же время уверенные шаги. Вошедших в дом было не меньше трёх человек, кочевники весело о чём-то переговаривались и смеялись. Несколько раз что-то прокричав на своём языке, зовя того самого человека, которого они видели в деревне и выследили до этого дома, они, не найдя его в прихожей, двинулись во вторую комнату.

— Где ты, овечка? Мы знать, что ты здесь. Ты так недалеко бегать? — расходилась по дому противная грубая речь кочевников. Вторая дверь также со скрипом начала открываться, и, улыбаясь, в комнату заглянула замасленная грязная голова дотракийца.

— Овечка? — проговорил варвар и повернул голову направо.

И тут его глаза расширились — справа от него, прислонившись к стене, стоял с мечом в руках человек.

— Salve, — послышалось дотракийцу от человека, и в ту же секунду холодный клинок с большой скоростью ударил ему снизу прямиком в шею, смачно войдя в неё. Густая чёрная кровь начала неспешно капать капля за каплей на прогнивший пол, а после послышался звук упавшей из рук варвара кривой сабли. Открывший было рот варвар, хрипя кровавой пеной, попытался что-то вымолвить, но за первым ударом последовал довершающий с левой стороны прямиком в глотку. Постум и Приск, взяв за плечи начавшее заваливаться вперёд в комнату тело варвара, силой оттолкнули его с насаженных мечей вперёд, к двум другим кочевникам, стоявшим позади своего приятеля. На одного из варваров, стоявшего прямиком позади, упало завалившееся назад тело сородича, тем самым придавив его к полу. Второй же, стоявший немного дальше, сориентировался, но с изумлением отскочил назад.

Не теряя времени, центурион, видя замешательство двух варваров, пролетев дверной проём, оказался возле придавленного трупом товарища варвара. После чего в одно мимолётное мгновение с силой пнул его в голову ногой в калигах с подбитыми гвоздями. Тот, получив хороший удар с ноги, сразу же перестал брыкаться и пытаться сбросить с себя труп сородича. Подлетевший за командиром Приск довершил начатое, наугад уколов лежащего варвара в бок под рёбра, а затем ещё несколько раз для верности, делая кровавое месиво из правого бока варвара.

Центурион оказался прав — они кололи их, как свиней. Наблюдавший за всем этим молодой кочевник с очень маленькой косой и всего лишь одним колокольчиком в волосах, округлив глаза, выронил свою саблю из рук. По его виду можно было понять о юности молодого воина, и когда из дверного проема появилось ещё несколько противников, он, испугавшись, громко закричал.

— Враги! Враги! Помогите!

Догадавшись, что ему не выстоять, он, не сводя глаз с римлян и трупов своих сородичей, развернувшись, панически начал убегать.

— Не дайте уйти молокососу! — вскричал распылённый боем центурион.

Кинувшийся было к дверям молодой варвар, открыв их, почувствовал уже прохладный ветерок на лице, но так и не успел выйти. Римляне, сократившие ту небольшую дистанцию в комнате, что отделяла их от юноши, нагоняя его, воткнули ему в спину несколько мечей. Закатив глаза, безжизненное тело молодого конника покатилось по земле, выпав из дома на двор. Услышав крик о помощи, три других кочевника, спешившись, уже неслись к дому, чтобы помочь своим, но в противовес им из дома вылетели пятеро римлян.

— Харо! — встрепенувшись, выкрикнул один из кочевников.

Завидевший ещё троих противников глава отряда римлян выругался.

— Дерьмо, у них длинные мечи. Парни, держаться вместе и прикрывать друг другу спины!

Стукнувший себя в грудь светловолосый большой галл засмеялся и помахал своим мечом.

— Не везёт вам! Ну, хотя бы из всех нас у меня самый длинный меч!

На слова своего воина центурион эксплораторов усмехнулся, а после крикнул приближающимся к ним кочевникам.

— Бар-рр-ра!

— Бар-рр-ра! — грозно пророкотали за ним разведчики и кинулись в бой.

Примечания:

Exploratores (лат. следователи/разведчики) — Основная и изначальная функция exploratores связана с тактическими задачами армии. Спектр их деятельности был широк: привлечение перебежчиков и дезертиров с вражеской стороны, добыча информации для разработки плана местности, по которой предстояло двигаться армии, доставка местных проводников и надзор за ними. Римские exploratores часто действовали в ночных условиях, чтобы предупредить о смене вражеской диспозиции. Соответственно, от рекрутов требовались особые качества: хорошее ночное зрение, умение ориентироваться по звёздам и т.д. Поска (лат. Posca) — древнеримский безалкогольный напиток, потреблявшийся прежде всего легионерами. Напиток представлял собой смесь воды с винным уксусом (в некоторых случаях — с дешёвым прокисшим вином), сдобренную пряными травами наподобие иссопа. Многие источники свидетельствуют также, что сырые яйца являлись одним из компонентов поски; таким образом, поска — это напиток из воды, уксуса и яиц. Квириты - в Древнем Риме эпохи республики название римских граждан, употреблявшееся обычно в официальных обращениях.

Глава IX. Дань

Для римского воина самое приятное — видеть, как полководец у них на глазах ест тот же хлеб и спит на простой подстилке или с ними вместе копает ров и ставит частокол. Воины восхищаются больше всего не теми вождями, что расточают им почести и деньги, а теми, кто делит с ними труды и опасности их.

— Плутарх. «Сравнительные жизнеописания». Гай Марий.

Из записок Лабиена

«Скорость войска — уже пол победы в войне», — так говорил мне мой дед. Он, присутствующий при Цезаре во время его наступления на Италию шестьдесят лет назад, рассказывал, что когда один галльский легион под командованием божественного Юлия переступил Рубикон, итог наступления уже был предрешён. За полтора месяца с середины зимы до начала первого месяца весны Цезарь во главе лишь одного закалённого легиона смог занять всю Италию. Ему понадобилось всего лишь полтора месяца, чтобы покорить Италию с Римом и дойти до Корфиния, тем самым взяв в осаду ничего не понимающего Помпея Великого. Что стало пособием этой победы? Стремительность действий и готовность войска к этому.

В последнюю неделю после мятежа мы с другими легатами гоняли войско в маршах подобно тому, как нам придётся переходить Рубикон. Каждый день, чтобы не привлекать излишнего внимания кочевников на том берегу, один легион выступал к тому лесу, от коего мы пришли. Десять миль туда и десять миль назад. От рассвета до заката наши легионеры осуществляли изматывающие марш-броски и проводили упражнения с имитацией боя. Хочу заметить, что многие воины за последнее время, при нынешнем постое, довольно-таки немного оробели. Нужно в кратчайшие строки согнать с них лишний жирок и перевести на боевой настрой, ведь нам пора убивать. То, что мы запланировали и согласовали с магистром Валисара, должно поставить жирную точку в вопросе с дотракийцами. И вот для этого нам нужна внезапность и скорость предстоящего удара. План окончательно готов и согласован, завтра мы начнём его исполнение.

Мне остаётся лишь молить богов о предстоящей авантюре. Потому что я очень надеюсь, что мы всё же сумеем повторить тактический манёвр Гая Фабия, проведённый им в битве при Илерде в гражданскую войну…

***

Чёрные свинцовые тучи накрыли небо над Ройной. Солнце едва проглядывалось через тёмные вечерние облака, что падали над выжженной и почерневшей долиной. Гнетущие безмолвие рассекал лишь негромкий конский храп да голоса скачущих всадников.

Несколько десятков наездников, цепляясь за удила и вжимаясь в стремена, маневрировали по влажной от дождя земле. Вытоптанная лошадьми тропа, петлявшая в разные стороны по небольшим холмам, мгновенно превращалась в жидкую грязь после прошедших по ней лошадей. Ливший последние два дня подряд дождь совершенно не прибавлял кочевникам радости. Застревавшие в грязи копыта лошадей со смачным звуком чавкали и заставляли их спотыкаться. Тем не менее, дотракийцы совершенно не обращали на это внимания. Они спешили ещё засветло добраться до своего табора.

Отряд, замедлившись, взбирался на последний холм, что размещался перед их ордой. Наконец-то взобравшись на него, рослый мальчуган, пребывавший со статным кочевником вместе впереди отряда, остановившись, засмотрелся на множество палаток их кхаласара.

— Внушает трепет, правда, Дрого? — причмокивая губами, спросил статный кочевник, по виду являвшийся главой отряда.

На его вопрос рослый не по своему возрасту парнишка кивнул, а после, отцепив свой колкий взгляд от кхаласара, посмотрел направо. Там, где-то вдалеке, виднелась синева широкой реки и внушающий серый город. Слева от города, на большом холме, под стать тому, на котором они пребывали сейчас, размещалось непонятное мальчику селение.

— Почему те евнухи не хотят с нами воевать? Их же много, так же, как и нас?

Ухмыльнувшись на вопрос своего юного подопечного, кочевник с долей презрения в голосе ответил:

— Потому что они без яиц, Дрого. Евнухи всегда так себя ведут, даже если их много. Оседлые знают, что мы сильнее их.

— Они боятся нас? — спросил мальчик.

Наставник Дрого кивнул.

— Конечно, кхалакка, все оседлые боятся нашего народа. Те евнухи из селения, что рядом с городом, не исключение.

— Но если они боятся с нами воевать, то почему же мы тогда не можем пересечь реку и напасть на селение евнухов и город? — не совсем понимая, спросил сын кхала.

Сморщив лицо от злости, кочевник ответил:

— Потому что она слишком глубокая и широкая. Была бы переправа, однако её нет, — сказав это, он затем усмехнулся. — Но нам нет чего переживать. Мы и так получили знатную добычу из этих земель. Твой отец, кхал Бхарбо, говорил мне, что сегодня должны были прибыть неженки из города.

— Они решили всё же заплатить дань? — переспросил Дрого.

— Да они долго упирались, но видя, сколько мы разграбили и что мы не уходим, они всё же сдались, — будто выплюнув, проговорил самодовольно опытный всадник и добавил: — Думаю, завтра глава города отдаст нам дань.

— Мы победили без боя, — с грустью и досадой в голосе проговорил молодой дотракиец. — Я даже не убил ни одного воина, только этих вонючих землепашцев.

На досаду мальчика его наставник улыбнулся.

— Не переживай, кхалакка. Если тебе даст солнце и луна, то на твоём веку будет ещё много битв. Я сделаю всё возможное, чтобы ты стал сильнее и смог возглавить кхаласар отца, — проговорил кровный всадник отца мальчика и взглянул на темнеющие небеса. — Уже скоро станет темнее, нам нужно ещё отчитаться твоему отцу.

— Ветер! — выкрикнул наставник и двинулся дальше на спуск с холма. Другие кочевники, не размениваясь, вместе с сыном кхала последовали за ним.

***

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — волнительно пролепетал магистр города.

Стоявший на стене Квинтилий Вар вместе с Зонарио Нектогосом хотел закатить глаза на его слова, но вовремя сдержавшись, он ответил:

— Не переживайте, вам не о чем беспокоиться. Завтра утром этот вонючий варвар будет лежать у ваших ног.

На заверения от командира римлян магистр города вспылил.

— Плевать я хотел на него! Если завтра же вы не вернёте мне деньги, что я сейчас отдам этим варварам. Клянусь всеми известными мне богами, в том числе вашим Юпитером. Вы пожалеете, пожалеете, что вообще заявились к моему городу. Всё это и так обходится мне в крупную сумму. Я не намерен ещё больше платить, — гневно вжав руки в камень городской стены, проговорил Нектогос.

На сулившие магистром проклятие в сторону римлян, пропретор пытался сдержать рвущуюся наружу улыбку и хохот. «Тупой болван, не понимающий, за кем здесь по-настоящему сила», — подумал пропретор. По мнению Вара, магистр Зонарио шибко жалел уплаченных римлянам денег совместно с провизией. Требование магистра заплатить ещё кочевникам, пусть и мнимую временную дань, вызывало у него невиданное раздражение. Правда, словом говоря, понять его можно было — деньги платились, а работа не исполнялась.

Всё же командующему римской армией уже порядком надоедало играть по правилам местных. Нянчиться с варварами — ещё тот неблагодарный удел для такого человека, каким был Вар. Одно дело служить гению Августа и Рима, другое — какой-то жирной варварской свинье.

Впрочем, всё это было до поры до времени, сейчас Вар из рода Квинтилиев вполне мог в этих землях даже стать царём. Так высоко ещё его род никогда не возносился, стать третьим основателем Рима на ряду с Ромулом и Фурием Каммиллом очень першило командующему всем римлянами в этом мире, или землях, смотря что из этого является правдой. Однако даже так ему, как и всем его соотечественникам, хотелось вернуться домой. Стать царём было заманчиво, но всё же Вар был уже сыт по горло командованием войском, людьми, работой и, что самое главное, всеми этими вынужденными разговорами с противными высокомерными болванами наподобие Нектогоса и других его друзей. Что он сейчас хотел? Сейчас он хотел уйти от всего этого подальше, уехать в Кампанию к себе на виллу и сидеть там, предаваясь ничегонеделанью.

Вглядываясь вдаль на противоположный берег реки, командующий римлянами наблюдал за мелкими приближающимися точками, что вовсю скакали к городу.

— Кочевники…

— Что вы там шепчетесь? — спросил всё ещё чем-то недовольный магистр.

— Ничего такого. Просто ненавижу кочевников.

— Все их ненавидят, и не вы один такой.

Поиграв желваками на скулах, Квинтилий Вар проговорил насчёт плана:

— Действуйте по ранее обговорённому нами плану. Та небольшая часть мнимой дани, что вы сейчас им отдадите, является лишь предлогом уверить их том, что вы сдались, пойдя на попятную. Помните, господин Зонарио, самое главное, чтобы они приняли повозки с вином.

Сморщив лицо, магистр города замотал головой, сегодня он явно был не в духе.

— Не говорите со мной, как с болваном. Я помню обговоренное, — глянув на Вара, магистр уверенно заговорил: — Когда их вождь спросит, куда делось ваше войско, я должен буду ответить, что вы испугались и разорвали контракт, а после сбежали.

— Всё верно, — закивал Вар. — Можете также от себя что-то добавить для убедительности. Например, сулить проклятиями в нашу сторону, проклиная бестолковость трусливых наёмников.

На лицо Зонарио Нектогоса наползла довольная ухмылка, когда он услышал об ругательствах в сторону наёмников.

— Не переживайте! Вот в чём, а вот в этом я буду сама убедительность!

— Надеюсь, так и будет, — скептически заметил пропретор, а затем к ним, поднявшись по каменным ступеням, подошёл капитан городской стражи.

— Владыка Зонарио, ваша лошадь и эскорт воинов готов, можете выдвигаться вместе с повозками.

— Полонто, ты подобрал хороших парней?

— Лучших, ваше сиятельство, — твердо сказал начальник наёмной стражи.

— Отлично, тогда выдвигаемся.

Пройдя мимо Вара, магистр Нектогос последовал за Полонто вниз, к повозкам с воинами. Оставшийся стоять на стене совместно с парочкой трибунов, Квинтилий Вар начал раздавать приказы, не сводя глаз с всё ещё скачущих кочевников.

— Бальб, скачи к легату Лабиену. Скажи ему, пусть когда стемнеет, начинает переправу, — взглянув на другого трибуна, он сказал то же самое. — Альбин, ты же отправляйся к легатам Пизону и Нумонию.

— Будет выполнено, господин пропретор! — незамедлительно донеслось до Вара, а он, развернувшись, снова принялся наблюдать за кочевниками.

***

Волантис

Невыносимый шум и гам стоял в доме одного из богатейших жителей Волантиса. Города, что по праву считался старшей дочерью Валирии. Обитель семьи Пенимион находилась, как и все прочие дома старой знати города, что вела свою родословную от древней Республики, в пределах «Черной Стены». Стена, окружавшая аристократический квартал, была довольно сильным напоминанием простым жителям о том, кто по-настоящему властвовал над всеми гражданами Волантиса.

В данный момент множество рабов сновали по всему дому, упаковывая и собирая роскошные пожитки одного из первых людей города. Сам же хозяин, рассевшись на мягком бархатном кресле во дворике с фонтаном в виде дракона, массировал свои виски. Наблюдая за суетой своих рабов, он вчитывался в письмо, что не так давно ему принесли.

— Проклятье, пожри их всех Мераксес, — прошептал хозяин дома и легко от досады ударил по бархатному подлокотнику кресла.

Донифосу Пенимиону давно уже перевалило за сорок, и уж конечно, ему, много чего повидавшему человеку со столь благородной кровью, не приставало обнажать свои эмоции даже в присутствии своих рабов. Однако то, что он узнал, просто вскипятило ему кровь и раззадоривало его разум. Он так и хотел разорвать недавно доставленное ему письмо в клочья, но, на благо паршивого куска бумаги, его отвлекли.

— Что-то случилось, отец? — с лёгким смешком в голосе спросил рядом стоявший возле мраморного фонтана белокурый парень.

Глава семьи Пенимион, придав лицу беспрестанности, взглянул на сына.

— А ты как думаешь, Карис?

— Не могу знать, но могу предположить по твоей реакции, что твой посыльный принёс тебе письмо от триархов, — рассудительно и с улыбкой проговорил отпрыск, присев на край фонтана и проводя рукой по воде. — Что они хотят на этот раз? Им мало того, что они отправляют тебя в Валисар для разбора тамошней ситуации?

На выводы своего отпрыска, Донифос Пенимион лишь презрительно фыркнул.

— Как бы ни так, Карис. Они не просто так отправляют меня туда в виде своего эмиссара, — недовольно заметил глава дома. — Эта напыщенная собака Кедар совместно с придурковатым Стегонисом намереваются на самом деле отправить меня туда, только для того, чтобы убрать на время из города.

— Подальше, на время выборов, — уверенно взглянув на отца, проговорил его сын и хмыкнул. — Это было вполне ожидаемо. Триархи хотят повторно подать свои кандидатуры. Только ты можешь помешать им получить продление полномочий. Я не удивлён, что они объединились.

— Верно, мыслишь, сын мой. Помимо этого, теперь эти двое хотят, чтобы я…

Было хотевший что-то сказать о сути письма, Донифос был прерван не пойми откуда взявшимся слугой. Тот, запыхавшись, прибежал со стороны ворот, что вели с дворика на улицу.

— Владыка Донифос, у вас посетитель, — скромно пригнув голову к низу, покорно пробормотал лысый евнух.

Переглянувшись со своим сыном Карисом, глава дома удручено спросил:

— Кого-там принесло на сей раз, а, Сарко?

— Желающий увидеть вас владыка Айримон, мой господин, — незамедлительно, но робко проговорил домашний раб, кидая с полупоклона взгляды на старшего и младшего хозяина. — Говорит, хочет повидаться с вами перед вашим отбытием.

На лице хозяина домашний раб не увидел ни толики удивления. Видимо, для главы семьи Пенимион визит одного из триархов не был неожиданностью.

— Впусти его и проводи сюда, — скривив бледные тонкие губы в усмешке, проговорил весьма довольным тоном владыка. — Не медли, не нужно заставлять ждать одного из триархов.

— Да, владыка.

Отец с сыном, переглянувшись, усмехнулись друг другу.

— Всё, как ты говорил, отец.

— Айримон слишком предсказуем. Сейчас распыляясь в любезностях, он будет просить для своего старшего сына руку твоей сестры. Подобное я и предполагал, всё же третий из триархов очень предсказуем, — самодовольно произнёс Донифос.

Старший сын главы семьи Пенимион, поменявшись в лице, услышав про возможный брак, серьёзно взглянул на отца, заметил:

— Если ты согласишься на этот брак, Эйлирис начнёт тебя ненавидеть, отец, — тяжело вздохнув Карис добавил: — Ты ведь знаешь, она ещё до конца не отошла после недавнего замужества.

Глава семьи цокнул языком.

— Мне также прискорбен тот брак, но я был вынужден. Твоя сестра не может вечно сидеть в невестах. Увы, таков удел женщин, — отчеканил глава семейства, покривив душой.

Ему также это не слишком нравилось, но выбора не было, его семьи нужен был союз против двух других властителей Волантиса. Семейство Пенимионов всё больше и больше терпело убытки от глупой войны, развязанной перешедшими в партию тигров триархами. Благо для Донифоса, недавнее поражение в Спорных землях и нападения дотракийцев всё-таки представило ему неплохой шанс выкинуть ненавистных людей из занимаемых должностей. Впрочем, к его глубочайшему сожалению, его противники также зашевелились, почуяв горячее, они решили убрать старшего Пенимиона на время с города. В данном случае, помощь ему мог предоставить только третий нынешний триарх, который ровным образом тоже был заинтересован в союзе.

— Отец! — послышался весьма грозный девичий голос, развенчивающий молчание, где начали царить важные помыслы.

Завидев вместе со своим отцом, кто, выйдя из дома, приближается к фонтану, старший сын, заулыбавшись, заговорил:

— Вспомнишь солнце — вот и лучик, — колко поддевая отца, проговорил ехидно парень и решил поскорее уйти из дворика. — Не буду мешать вашему вскоре интересному разговору. Впрочем, я думаю, что знаю, что моя сестра от тебя может хотеть, — немного задержавшись возле кресла, он тихо спросил: — После расскажешь про содержание письма?

— Да-да, — помахал Донифос рукой в разные стороны. — Потом поговорим. Убегай, сын, бросающий отца.

Рассмеявшись словам своего отца, Карис, отойдя от фонтана, пошёл навстречу своей сестре, направляясь в дом. Проходя мимо неё, старший сын, натягивая ухмылку, кивнул. Отец семейства, внимательно наблюдавший за детьми, тяжело вздыхая от предположения того, что будет, встал с кресла подошедшей к нему дочери.

— Эйлирис, дочь моя любимая, что случилось? Почему ты столь злая? — спросил благодушно Донифос, уже вполне зная ответ на свой вопрос.

На слова отца брови девушки приподнялись и попытались сойтись на переносице, придав строгий вид, а она сердито заговорила:

— Отец… почему я сегодня утром узнаю от слуг о том, что я никуда не еду? — требовательным тоном спросила дочь, уперев руки в бока.

— Потому что ты не едешь, — весьма дипломатично ответил глава семьи. — Что здесь не понятно?

— Ты обещал мне, — процедила девушка сквозь зубы. — Неужели твоё слово не стоит и паршивого онера?

— Это было до того, как я узнал о всё ещё сидящих дотракийцах под Валисаром, — пропыхтел Донифос, снова присев на кресло. — Эйлирис, ты остаёшься со своим братом дома. Это даже не обсуждается.

— Говоришь, слишком опасно брать меня?

— Так и есть, — уверенно кивнул Донифос, на что его дочь саркастически проговорила:

— Не делай из меня дуру, говоря об опасности. Я слышала, кочевники находятся на том берегу и городу ничего не угрожает. Кроме всего прочего, тамошний твой приятель Зонарио нанял целую армию наёмников, чтобы разобраться с ними, — прошипела девушка, а после добавила: — Если мне не изменяет недавняя память, то это всё я слышала от никого иного, как от тебя! Что изменилось?

— Многое, — тяжело вздохнул мужчина. — Я думал, кочевники разгромлены, но это оказалось не так. Я беспокоюсь о твоей безопасности, Эйлирис.

Завидев на нежно-белом лице дочери появившуюся небольшую красноту, отцу было не сложно догадаться о том, что она сейчас очень сильно злится на него за невыполненное обещание. Его дочь, очень походившая на свою покойную мать, в данный момент приобрела ещё большее с ней сходство. Вспомнив о почившей жене, глава семьи погрустнел. Стоявшая возле кресла своего отца дочь присела на край фонтана, как прежде её брат.

— Ты знаешь, я редко тебе перечу, а также редко о чём-нибудь прошу — проговорила уже более спокойно девушка, теребя край шёлкового халата. — Я вышла замуж за мужеложца с придурью, на которого ты мне указал. Теперь, как несложно мне догадаться, ты вскоре снова намереваешься выдать меня замуж, как племенную кобылу, — на удивлённый взгляд своего отца, в коем читалось изумление на её проницательность, на лице его дочери появилась презрительная усмешка. — Предвещая твой вопрос, откуда я знаю, я отвечу тебе. Понять политическую ситуацию в городе и сделать очевидные выводы довольно несложно.

— Если ты, Эйлирис, уже сама обо всё догадалась, то…

— Дай мне досказать, — перебивая отца, резко оборвала его девушка.

— Хорошо.

— Позволь мне поехать с тобой, я хочу увидеть за всю свою жизнь что-то помимо Волантиса, — вымучено улыбнувшись, девушка горько проговорила: — Выполни своё обещание, и я выйду снова за того, на кого ты укажешь. Без истерик, криков и уговоров… прошу тебя.

Тяжело вздохнув, глава семьи исподлобья глянул на свою единственную дочь. Решив что-то для себя, он хотел было огласить это вслух, но не к месту снова послышалась какая-то возня и в дворик, разрезая семейный разговор, ворвался триарх вместе с лысым евнухом.

— Донифос! Мой старый друг, прошу извинить меня за вторжение!

Забывший совершенно о госте, владыка выругался:

— Проклятье, совсем забыл о нём. Почему все сегодня прерывают мои беседы? — натягивая на лицо маску гостеприимства, глава дома Пенимион встал с кресла. Скосив взгляд на сидевшую на краю фонтана дочь, Донифос ласково сказал ей: — Эйлирис, продолжим наш разговор в обед.

— Как скажешь, — огорчённо проговорила девушка, а затем, молча поднявшись, поспешила оставить своего отца и одного из триархов наедине, понимая, что здесь она теперь лишняя.

Примечания:

Бхарбо - дотракийский кхал, отец кхала Дрого.

Кхалакка - титул сына-первенца и наследника.

Гай Фабий (умер предположительно в 49 году до н. э.) - римский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Фабиев, претор 58 года до н. э., легат в армии Гая Юлия Цезаря. Одержал ряд побед во время Галльской войны и в начале гражданской войны 40-х годов до н. э. В битве при Илерде, в короткий промежуток времени смог соорудить два моста через реку Сикорис и переправить войско, тем самым зайдя в тыл армии помпеянцев.

Марк Фурий Камилл (447 — 365 годы до н. э.) — римский государственный и военный деятель. Согласно Титу Ливию, занимал ряд высших государственных должностей: был цензором, 6 раз военным трибуном с консульской властью, 5 раз назначался диктатором, 4 раза удостаивался триумфа, трижды был интеррексом. Истребитель города Вей и восстановитель разоренного галлами родного города, прославленный за это римлянами, как Отец Отечества и второй основатель Рима.

Онеры - денежная валюта Волантиса. Маленькие монеты с короной на одной стороне и черепом на другой.

Глава X. Дотракийцы - I

Римляне спасают Отечество не золотом, а железом.

— Марк Фурий Камилл

— Агарио, далеко ещё до реки? — спросил глава разведчиков, уже в который раз оглядываясь через плечо. — Надеюсь, мы хоть до рассвета доберёмся?

Щуплый проводник, возглавлявший маленький кавалерийский отряд, вглядываясь в освещаемую луной местность, уверившись в чём-то, кивнул:

— Доберёмся. Не стоит переживать, почтеннейший. По моим прикидкам, осталось миль пять-шесть, всего-то на всего.

— Всего-то на всего? — передразнивая, переспросил Приск, также оборачиваясь на все стороны. — Мы уже целую ночь скачем, я думал, что мы уже прямо возле реки?

— Умолкни, пока я тебя не скинул с лошади, — оборвал его глава отряда. Настроения в данный момент у Постума шутить уж точно не было.

Центурион эксплораторов без конца озирался через плечо. Их задание по разведке местности и лагеря кочевников было выполненным, если, конечно, не считать небольшого боя в деревне прошлой ночью, инцидентов, в общем-то, больше не имелось. Свалив трупы кочевников в доме и прихватив их низкорослых лошадей с трофейными саблями, отряд Постума направлялся сейчас на союзную сторону Ройны для доклада. Там, на противоположной стороне берега, в двух местах выше и ниже по течению, сосредотачивалось в настоящий момент три легиона и дюжина вспомогательных подразделений для нанесения решающего удара по дотракийцам и их воинству. Чтобы не действовать римлянам вслепую, засланный отряд эксплораторов должен был теперь в кратчайшие сроки добраться до второго лагеря, где размещался семнадцатый легион.

— Смотрите, — промолвил, указывая рукой, глазастый галл. — Вон там вроде кто-то есть.

Центурион устало повернулся в скрипучем кожаном седле и вгляделся. Сначала различить не удалось ничего, и лишь потом, переместив взор туда, где дорога исчезала за холмами, он увидел тёмные силуэты всадников, возникшие из тени деревьев. Выехав на свет вышедшей ненадолго луны, они галопом понеслись в сторону отряда римских разведчиков.

— Это ещё кто такие? — пробормотал молодой Регул.

— Глупый вопрос, — ответил рядом ехавший Макула. — Думаю, нам нужно готовиться к встрече.

— Это… это дотракийцы? — спросил очевидное перепугавшийся не на шутку проводник.

— Нет, это грудастые шлюхи на лошадях, сейчас подъедут и обслужат нас, — с сарказмом в голосе проговорил Постум, обнажая трофейную саблю. — Конечно, это сраные дотракийцы!

— Что они здесь вообще делают? — сжимая челюсть, проговорил тихо галл. — Мы ведь слишком далеко от их лагеря, они так далеко ещё не забредали.

Центурион задумчиво, со знанием дела присмотрелся к преследователям, которых в настоящий момент отделяло от него расстояние немногим более полумили. Пять человек мчались, припадая к гривам коней, они, противно улюлюкая, размахивали над головами кривыми аракхами. «Пять, против пяти… не считая проводника. Неплохое соотношение сил, однако, нужно отступать», — подумалось главе отряда.

— Ну, кажется, мы увидели достаточно, — промолвил центурион и, передумав встречать конный отряд кочевников, вложил саблю в ножны. — Вперёд, ребята! Не останавливайтесь! — скомандовал глава разведчиков, и отряд, ударяя коней в бока, припустился галопом.

По правде говоря, центурион был очень зол: удирать, как крыса, очень претило его гордости, но выбирать не приходилось. Они были всего лишь разведчиками, и сражаться против хорошо обученных наездников, тем более кочевников, являлось ещё той глупостью. Имелся также ещё более весомые аргументы удирать: его отряд должен был доставить сведения легату, а также проводника в целости и сохранности. Не будь всего этого, и будь у него на несколько людей больше, он непременно показал бы этими варварами, кто тут настоящий воин. «Кучка визжащих шлюх», — осенило неподходящее для текущего времени центуриона сравнение, и он огляделся назад через плечо, глядя, на каком расстоянии от них отряд дотракийцев.

То, что он увидел, не слишком его порадовало. Постум был просто поражен тем, насколько сократилась дистанция между ними. Центурион ощутил укол сомнения и тревоги: это были явно не простые дотракийцы. И он, и его люди, имели степных лошадей, отобранных у мёртвого разъезда фуражиров-кочевников, но вражеские кони явно превосходили их по всем статьям. Они мало того, что выдерживали такую скачку, так ещё и быстро догоняли отряд разведчиков, бойко сокращая разделявшую их дистанцию.

Кто был ещё большим скудным наездником, чем римляне, так это мчавшийся вместе с ними проводник. Тот болтался в седле, по мнению центуриона, словно мешок с дерьмом, грозясь выпасть в любой момент. Исходивший от него страх и непонятные издаваемые им звуки при скачке были ещё одним доказательством того, что он на пределе. Понять, что всадник из него был скверный, не составило труда для командира римлян.

И, конечно, прошло не так много времени, прежде чем предположения центуриона оказались верны: мотавшегося туда-сюда горе-наездника занесло слишком далеко в сторону, он отчаянно натянул поводья, конь резко остановился, и инерция попросту выбросила проводника из седла. Командир отряда выругался и едва успел отвернуть своего коня в сторону, чтобы не растоптать упавшего.

— Стоять!

Под аккомпанемент солдатской брани и конского ржания маленький отряд остановился, окружив распростертого навзничь проводника.

— Не хватало только, чтобы этот ублюдок насмерть зашибся, — проговорил центурион, соскочив с седла. — Поднять его! — рявкнул Постум. — Усадить на лошадь.

Большой галл, соскочивший с лошади, которая ему была явно мала, подлетев к проводнику и схватив того за шкирку, поднял своими лапищами проводника на ноги.

— Жив? — спросил Амбиор у того.

Проводник, открыв глаза, заморгал и кивнул. Приложился валисарец славно: лоб у него был расшиблен до крови.

— Эта падаль уже во второй раз нас подставляет, — закричал сердито Регул, будучи на лошади. — Давайте нахрен бросим его здесь!

Не придавший словам молодого римлянина значения, поскольку у них не было на это времени, центурион усадил вместе с Амбиором проводника в седло.

— Агарио, скачи вперёд, в ту рощицу с апельсинами, что справа! — скомандовал Постум, указывая тому пальцем направление. — Беги отсюда, парень, попробуй запутать следы и двигайся потом к реке, ты должен доставить сведения господину легату! Живо!

Обескураженный, как и все остальные, проводник, мотнув головой, молча погнал лошадь по направлению к рощице апельсинов.

— Какого, блядь, Плутона, господин центурион?! — вскричал ошалевший от увиденного молодой Регул.

— Закрой рот и сражайся, воин, — глухо и резко отрезал командир отряда, взобравшись в седло.

— Мы принимаем бой? — спросил как само собой разумеющееся старый ветеран Макула.

— Да, — ответил твёрдо Постум, снова обнажая саблю.

— Но… но почему, командир? — всё ещё не понимал Регул.

— Нет смысла бежать, они нас уже нагнали, — ответил суховато за главу отряда Приск, повторяя вслед за ним его действия.

Произошедшая заминка позволила нагонявшим отряд кочевникам приблизиться к римлянам ещё ближе. Они находились уже в двух-трёх сотнях шагов, не более. Не сбавляя темп, варвары, выстроившись в широкий клин, достали из колчанов свои луки.

— В атакующую цепь — стройся! — гаркнул центурион.

Разведчики перегородив путь, сформировали конную шеренгу. Сейчас центурион очень жалел о том, что у них не было ни копий, ни щитов, ведь его отряд отправлялся не в бой, а всего лишь на разведку местности и подсчёт численности стана врага. И вот результат — теперь, прежде, чем они успеют схватиться с неприятелем врукопашную, на них обрушится град стрел, который может всех их здесь и положить.

— Готовь-сь… — взревел центурион. — По моему приказу… вперёд!

Отряд разведчиков сорвался с места и, стремительно набирая темп, с яростными криками понёсся навстречу вражескому отряду. Две группы всадников неуклонно сближались. Противник, не сбавлял аллюра, почему-то не открывал стрельбу из луков, и центурион внутренне подобрался, готовясь к сшибке на всем скаку. А вот некоторые его бойцы, видя вражескую решимость, стали замедлять скачку. Регул, коему даже ещё не стукнуло и двадцати, начал немного отставать. Постум, завидев это, встрепенулся и мигом оценил угрозу. «Нет страха», — промелькнуло у центуриона, и он выкрикнул:

— Нет страха, ребята! Будьте уверены, если мы умрём, то попадём не иначе как в Элизиум!

Кочевники, приближаясь, громко улюлюкали, и уже можно было разглядеть свирепую, беспощадную решимость на их едва различимых в ночи лицах. Однако в последний момент перед казавшимся неминуемым столкновением вражеские всадники без всякого приказа развернули коней, уходя в обе стороны с линии атаки, и разом начали натягивать на тетивы луков стрелы.

— Берегись! — крикнул Приск, когда им навстречу полетели пущенные стрелы. — Они хотят обстрелять нас с разных сторон!

Это был не суматошный, беспорядочный залп — каждый всадник тщательно выбрал цель, и стальные наконечники вонзились в незащищенные конские бока и груди. Центурион сразу понял, враги намеренно выбрали мишенью именно коней: атака отряда захлебнулась. Его ребята пытались восстановить контроль над испуганными, ранеными животными. Вновь засвистели стрелы, и конь центуриона конвульсивно дернулся: из его правого плеча торчало тёмное древко. Постум инстинктивно сжал покрепче ногами кожаное седло и выругался: конь остановился и яростно мотал мордой, разбрызгивая слюну в разные стороны.

— Они собираются атаковать! — раздался испуганный голос Регула.

Удивлённый таким непонятным поведением противника, командир эксплораторов взревел.

— Сомкнуть строй! Держитесь вместе! Все ко мне!

Центурион, направляя брыкающуюся лошадь, пытался добраться в сторону сгруппировавшихся воинов, но та не слушалась. Неожиданно возникший перед ним кочевник, решивший сразить римлянина в честном бою, оскалился в дикой улыбке. Замахнувшись саблей, он нацелился прямиком на шею лошади центуриона. Животное, будто предвидевшее угрозу, громко заржав и начав гарцевать, попятилось назад, давая тем самым рубящему удару кочевника уйти в пустоту. Державший крепко левой рукой поводья, вжимаясь в стремена, центурион пытался обуздать её. Тем временем, пока он этим занимался, кочевник, подъехав к Постуму, решил продолжить атаку и снова замахнулся. Вовремя заметивший и повернувший руку с саблей в сторону противника командир эксплораторов заблокировал удар. Прозвучал характерный металлический лязг, и клинок ударился об клинок. Разъединив оружие, центурион и его противник, снова целясь друг в друга, попытались достать один другого, но безуспешно. Сабли вновь столкнулись, ударившись и завибрировав.

Держа всё ещё клинки скрещенными, римлянин и дотракиец, силясь, пытались опрокинуть своего соперника, напирая всем весом на сабли. Увидев, что дистанция к противнику сократилась до минимума, центурион, освободив левую руку от поводьев, нащупал на левом боку пугио. Незамедлительно вынув его, командир разведчиков насколько позволяла дистанция, наугад ударил левой рукой, в которой был кинжал, по руке противника. Коварный выпад центуриона таки достиг руки кочевника, и острый кинжал смачно вошёл кочевнику в руку, пройдя между локтевой и лучевой костью, выйдя насквозь. Закричав от боли, варвар, выронив саблю из руки, схватился за неё. Кинжал, войдя снизу в мышцы и вены, торчал остриём вверх, пробив предплечье. Центурион, было хотевший довершить начатое и полоснуть противника саблей, что всё ещё имелась в его правой руке, заприметил краем глаза целившегося в него из лука и не сражающегося кочевника.

— Проклятье, — выругался центурион, натягивая поводья в сторону и ударяя раненую лошадь в правый бок, он таки смог в самый последний момент повернуть её влево, тем самым уклоняясь от пущенной в него стрелы.

За первой последовала вторая, а за второй — третья стрела. Расстояние, отделявшее стрелка и центуриона, составляло немногим больше пары десятков метров, и когда третья стрела наконец-то достигла центуриона, он, качнувшись назад, завалился на круп лошади, выпустив из рук саблю: в него попали.

Задрав ноги, которые ещё пребывали в стременах, командир разведчиков увидел ночное небо. Немного опомнившись и придя в себя, Постум, поняв, что он всё ещё не мёртв, схватился за плечо, начавшее очень жечь: благо кочевник, видимо, сплоховал в потёмках и попал ему не в глаз. Не до конца понимая, что вообще происходит в данный момент, центурион услышал варварский окрик.

— Отставить атаку! За мной! — прозвучал вдруг приказ, отданный на грубой речи кочевников.

Раненный командир эксплораторов, пересиливая себя и поддавая в ноги силы, всё-таки смог опустить ноги и, вжавшись в стремена, принять вертикальное положение. То, что он увидел, его сильно удивило.

«Что происходит?» — задался он вопросом, когда увидел, как неприятельские всадники, мигом вложив мечи в ножны, натягивая поводья и попросту объехав сбившихся в кучку разведчиков, ускорились и помчались, галопом уходя направо. Его всё ещё живые и побитые ребята им не препятствовали. Чувствуя, что у лошади, усеянной со всех сторон стрелами, начали подкашиваться ноги и она сейчас завалится, центурион решил поскорее спешиться с почти мёртвого коня. Слезая с лошади, которую он уже хотел оставить себе и как-то назвать, центурион эксплораторов заметил отсутствие в своём отряде одного человека. Его сердце с жалостью сжалось. Отряд разведчиков, оттиснутый во время атаки от своего командира, поредел на одного человека. Из четверых его ребят только Приск и Макула были на лошадях, на которых виднелись кровоточащие раны, нерадивый галл Амбиор, потерявший коня, был весь перемазан кровью, но всё ещё жив, но вот молодого Регула нигде так и не было видно. Подойдя к своим воинам ближе, центурион только тогда заметил лежавшее в траве тело мёртвого юноши. Тот с перекошенным от ужаса лицом и с разрубленной до кости челюстью, закатив глаза, глядел в небо.

— Надеюсь, ты сейчас в лучшем месте, — проговорил сдавленно центурион, приседая над телом своего воина и закрывая ему глаза. — Зря я его взял к себе в отряд… нужно нам было всё же отступить.

— Не вини себя, командир, они бы и так нас нагнали, — попытался успокоить Постума сидевший на мёртвой лошади галл, любивший до недавнего времени спорить с юным римлянином. — Он сражался храбро. Это моя вина, что я не сумел прикрыть его.

Тяжело вздохнув и сжав кулаки до хруста, Приск гневно вымолвил:

— У нас нет времени проводить его в последний путь. Даже нет блядского, сраного медяка для того, чтобы дать ему плату для Харона!

Поднимаясь с колена, командир разведчиков, не обращающий внимания на стрелу в плече, оглядел место схватки. Из пятерых нападавших кочевников лишь один был убит римлянами, лежа сейчас невдалеке, придавленный собственным конем. У центуриона получилось только ранить противника, остальные трое кочевников остались целы, значит, получалось поровну.

— Я ничего не понимаю, откуда они здесь вообще взялись? — озвучил вслух крутившийся у всех в головах вопрос Макула, а затем продолжил: — Они ведь могли всех нас сначала перестрелять, а затем и перерезать. Какого бога они оставили нас в живых?

Центурион, стоявший и соображающий, что им делать дальше, в полной мере разделял вопросы своего подчинённого и похолодел лишь потом, когда до него дошло, в чём тут дело.

— Проводник… они погнались за проводником, — выпучив глаза, глянул в сторону апельсиновой рощицы Постум.

***

Начинался для Лабиена новый день с ноющей головной болью. Разбуженный Севером из-за известия о прибытии отряда разведчиков с той стороны берега реки, молодой легат нынче откровенно клевал носом деревянный настил в своём шатре. Отправив исполнительного трибуна за Карбоном, Мартеллом, Гастой и командиром отряда прибывших разведчиков, Лабиен, сидя всё ещё на кровати, потирал заспанные глаза.

Снаружи палатки всё ещё было темно. В щель полога, не закрепленного, но опущенного внахлест, свет почти не пробивался. Стоявшая тишина и периодически слышавшиеся шепотки голосов стоявшей снаружи стражи давали молодому легату понимание того, что его легион всё ещё спал. По его прикидкам, вероятнее всего сейчас шла последняя, четвёртая стража перед самым восходом. Понятия не имея, сколько осталось времени до подъёма, молодой легат закрыл глаза и попытался отогнать из головы появившуюся тревогу: мысли и образы, оттеснённые на время сном, снова начали заполонять его сознание. Он всё никак не мог оправиться от беспокойных бессонных ночей, от изматывающих маршей и от постоянного напряжения, а впереди, вместо хотя бы краткого отдыха, его уже ожидало новое и вовсе безумное по своей рискованности предприятие. Вчера, несмотря на нервное возбуждение, вызванное затянувшимся инструктажем, молодой легат провалился в сон почти мгновенно, едва забравшись под одеяло.

Собираясь со своими мыслями, Лабиен стиснул зубы. Преобладающий в палатке душный воздух вперемешку с ноющей головной болью по-прежнему не давали ему сконцентрироваться. «Осознание своего долга и его исполнение есть венец человеческой добродетели», — вспоминая отцовские наставления, легат глубоко вздохнул. Ему нужно было приниматься к своим обязанностям. В конечном счёте, он ведь не какой-нибудь Квинтилий Вар? Отец и дед, учившие Лабиена стойкости предков, увидев бы его в текущий момент, попросту рассмеялись и дали бы ему хорошего пинка под зад.

«Не время для нытья», — упомнив любимые слова деда, молодой человек, пересиливая себя, поднялся наконец-то со своей кровати. Предки его рода наблюдали за ним каждое мгновение, Лабиену не хотелось их разочаровывать, в особенности, ему не хотелось разочаровывать дедулю Катула. Тот, будучи твёрдым и острым как римский гладий, всегда явился грозой для нерадивого внука. Испытывать его благосклонность в загробном мире, после прожитой жизни по учению Аристиппа, у молодого человека не было ни малейшего желания.

Направившись к выходу из шатра с голым торсом в одних лишь бракках и кальцеях из телячьей кожи, Лабиен выглянул из своей ставки наружу. Ночь выдалась тёмной. Мрак усугубляли низкие, полностью затянувшие небо облака: верный признак того, что вскоре может пойти дождь. Холодный северный ветер, пронизывавший каждую пядь пространства между палатками лагеря, гнал со стороны реки дождевые лохматые тучи. Свежий бодрящий воздух, обдавший горячее тело легата, немного приведя его в чувства, приподнял ему толику настроения. Знойные дни, сменившиеся днями прохлады, вполне были по душе Лабиену. Из окружающей темноты до слуха молодого командира доносились разнообразные звуки, свидетельствовавшие о том, что жизнь семнадцатого легиона идёт своим чередом, эти звуки вот уже более шести лет являлись неотъемлемой частью его жизни.

Завидев по бокам от себя двух стражников легионеров, охранявших шатёр, Лабиен коварно улыбнулся. Те, не заметив присутствия легата позади себя, упираясь животами в разрисованные щиты с эмблемой кабана, опоясанного серыми крыльями богини Виктории, продолжали стоять, тихо переговариваясь. Неодобрительно покрутив головой, Лабиен решил припугнуть воинов-зевак.

— Как стража, легионеры? — тихо спросил он у них.

Не услышавшие появления легата воины, уставшие от ночного дежурства и буквально боровшиеся с самим богом сна Сомнусом, подскочив от неожиданности и обнажив в мгновение ока мечи, принялись вертеть головами.

— Кто здесь?! Пароль, а то прирежу как суку! — схватив до этого прислонённый к земле щит, начал спрашивать один из стражников, озираясь в сторону палаток.

— Пароль на эту ночь — Данубий, — незамедлительно дал ответ Лабиен, испытывать благосклонность Фортуны не входило в его планы.

Сообразив и распознав знакомый голос, воины обернулись назад. Заметив всё-таки командира легиона, вышедшего из шатра, легионер, который угрожал Лабиену, опешил.

— Господин легат, извиняюсь! Я не хотел вас оскорбить! — принялся было громко оправдываться легионер, но Лабиен шикнул на него.

— Коли ты во мне узнал не суку, а своего легата, то хватит орать на весь лагерь, воин, многие ещё спят, — Лабиен, подойдя к легионерам, поравнялся с ними. — Не переживай, я не в обиде. Вы оба хорошо сработали.

Всё ещё сонные и туго соображающие легионеры не сразу уразумели, что их похвалил легат, но затем, таки поняв, они расплылись в небольших улыбках.

— Благодарим, командир, — пролепетали оба стражника.

Молодой легат, по-прежнему не до конца расшевелившийся даже на свежем воздухе, оглядев чёрное небо без звёзд, полностью покрытое тучами, сказал, обращаясь к воинам:

— У меня для вас задание: принесите мне в палатку бадью с холодной водой.

***

Чтобы хоть как-то взбодриться этим ранним утром, Лабиен окунул голову в бадью с ледяной водой, так что вид у него теперь был довольно жалкий. Мокрые тёмные волосы липли к голове, вода капала даже с кончика носа. Недавно вызванные в шатёр Карбон вместе с Гастой хмуро косились на несколько одуревшего со сна легата, хотя сами выглядели ничуть не лучше.

— Вы чего это, командир? — несколько удивлённо спросил Карбон.

— Обождите немного, — просипел с несколько сбитым дыханием Лабиен. Погрузившись снова в воду на несколько секунд, мужчина, качнув головой, вынырнул, разбрызгивая капли по полу. — Эвтик, тунику и полотенце, — скомандовал мокрый легат, протягивая руку.

Присутствующий в шатре подаренный ещё отцом раб грек, сопровождавший Лабиена с самой Африки, сию же секунду поочередно подал необходимое. Покончив со скромной процедурой по приведению разума в нужное состояние, Лабиен, приказав охранявшим палатку воинам вынести бадью, вытер голову и, одев тунику, пригласил ожидавших его офицеров к столу.

— Вина не хотите?

— Нет, господин легат, спасибо за предложение, — садясь за стол, учтиво отказался префект лагеря.

— А вот я не откажусь, — положительно, в противовес префекту, ответил примипил, также присаживаясь на табурет возле заваленного свитками и восковыми табличками стола.

Лабиен расслабленно направился к небольшому столику с остатками его завтрака, взяв за ручку серебряный кувшин, он, наполнив деревянную чашу вином, вернувшись, поставил чашу перед Карбоном.

— Немного разбавленное сухое со специями, должно быть ещё тёплым.

— Сухое это хорошо, сухое я люблю, — с улыбкой отозвался примипил, а затем отпил хороший глоток из чаши. Смакуя и расплываясь в ещё большей улыбке, Карбон проговорил: — Ты знаешь, у местных всё же есть неплохое вино. Хотя, должен подметить, что в большинстве случаев они любят пить приторно сладкую мочу. Прямо как какие-то благородные матроны, мать их.

Перебиравший в это самое время на столе свитки в поисках необходимой карты Лабиен, как и другие, был отвлечён вошедшим в ставку весьма наглым лицом, которое, к сожалению, ему также пришлось вызвать к себе.

— Утро доброе, мои собратья по оружию! — давя свою хитрую усмешку, поздоровался вошедший в палатку гость. — Или же собратья по жажде к наживе, даже не знаю.

— И тебе не хворать, дорнийская задница! — весёлым тоном поприветствовал Карбон, опустошая чашу с вином.

— Как грубо, — проходя в шатёр, состроил оскорблённое лицо Мартелл. — Я, как понял, вызвал ты меня, легат, по важному делу?

Молодой легат, занятый придавливанием заворачивающихся краёв карты, лишь рассеянно кивнул. Он собрал этим утром данных людей только по одной причине, и причиной этой было сегодняшнее выступление его легиона на противоположный берег. Для полного комплекта не хватало лишь командира эксплораторов с нужными сведениями для того, чтобы понять полную картину происходящего.

«Нужно будет ещё отправить двух курьеров с донесениями, как только закончу», — вспомнилось Лабиену о двух людях, перед которыми ему приходится отчитываться. Командующим всей операцией был, как ни странно, назначен легат Пизон, и Лабиен видел в этом только благо. По его мнению, чем меньше Вар лез в дела командования войском, тем было лучше. Но, так или иначе, покамест легионы пребывали на этом берегу, молодому легату постоянно нужно было отчитываться помимо Пизона ещё и перед Варом. Постоянный обмен курьерами с номинальным и действующим командующим немного нервировал легата, но поделать с этим он ничего не мог.

— Вижу, почти все в сборе. Префект, где носит центуриона разведчиков?

Застывший как мраморная статуя и до этого молчавший префект лагеря, услышав направленный к себе вопрос, немного оживился.

— Предполагаю, у врачей, как и его отряд. Я слыхал, что его ребятам немного досталось.

— У врачей? — переспросил удивлённо Лабиен, повернув голову в сторону Гасты. — Подождите, если Постум там, то значит…

— Я не у врачей, господин легат, — послышался неожиданно молодому легату усталый голос старого разведчика у входа.

Все, повернув головы, сразу же устремили свои взгляды на человека, бесшумно возникшего из ниоткуда. Тот, заметив цепкий взгляд Лабиена, став смирно, настолько позволяло ему его состояние, выкинув невысоко руку в салюте.

— Salve, господин легат!

Легат семнадцатого легиона, смерив стоявшего по струнке сверху-вниз, остановил свой взор на выглядывавших из-за туники повязках. Лабиену очень не понравилось увиденное, похоже, опасения молодого человека насчёт кочевников всё же были не такие и беспочвенные. «Если варвары узнали о нашем пребывании здесь, всё пойдёт к Плутону», — промелькнула догадка в голове легата, и он заговорил:

— Вольно, центурион, проходи, не стой. Думаю, тебе есть, что нам поведать.

Не сказав больше ни слова, шаркая по настилу подбитыми гвоздями калигами, внештатный центурион семнадцатого легиона, пройдя к столу, уселся, как и другие.

— Рад тебя видеть живым, приятель, — произнёс Карбон, ухмыльнувшись, префект Гаста же лишь коротко кивнул.

Мотнув головой в аналогичном приветствии, центурион разведчиков уставился на помахавшего ему рукой наёмника, сидевшего напротив. Нахмурив брови, он после спросил у Лабиена:

— Господин легат, что здесь делает этот наёмник? И почему вы вызвали только префекта и примипила, я думал, трибуны будут также присутствовать?

— Общий сбор офицеров и инструктаж будет немногим позже, — наморщив лоб, хмуро проговорил Лабиен, а потом перевёл взгляд на Оберина. — Насчёт господина Мартелла тебе не стоит переживать, он выступает здесь от лица наместника как человек, разбирающийся в здешних кочевниках. Смею тебя заверить: его помощь будет не лишней. А теперь, Постум, я очень хочу услышать, что вам удалось разведать, но лучше тебе всё же начать с вашей стычки с варварами.

Поджимая губы, командир разведчиков кивнул и молвил:

— На нас напал вражеский разъезд, когда мы возвращались назад, но мы смогли отбиться.

— Потери? — довольно сухо, не выражая эмоций, поинтересовался легат. Лабиену уже было не привыкать к смертям своих людей во время боевых действий, это стало для него обыденностью.

— Два человека.

Лабиен на секунду завис, а затем снова спросил:

— Где это было, и цел ли проводник?

На вопрос легата, командир эксплораторов тяжело вздохнул и начал рассказ:

— Проводник мёртв, легат, а напали на нас где-то миль шесть от точки переправы, где мы высадились. Они знатно нас потрепали и убили одного моего парня, но всё же мы дали им неплохой отпор. Отступив, разъезд кочевников после короткого боя с моим отрядом устремился в погоню за проводником, которому я до этого отдал приказ бежать. С большой долей вероятности, нагнав, они просто убили его, пытать они бы проводника не стали, так как в нём и в нас ничего не выдавало римлян. В подтверждение моих слов могу сказать, что они затем вернулись за нами. Мы смогли уйти в небольшой лесок и наблюдали за ними.

— Так вы затем после боя сбежали, бросив проводника? — ехидно спросил после короткого рассказа Постума ухмыльнувшийся Мартелл. — Мне кажется, дотракийцы были удивлены не вашей доблестью, а просто оставили вас на закуску, растягивая удовольствие. Это вполне в их духе, потому как, если они хотели вас убить, они просто расстреляли бы вас на дистанции.

От насмешливых слов Оберина старый командир разведчиков, засопев, с яростью посмотрел на него.

— Что ты хочешь этим сказать, варвар?

— Варвар? — переспросил, усмехаясь, Мартелл. — А может это ты варвар или, точнее сказать…

— Отставить! — достаточно громко гаркнул Лабиен. — Подеритесь ещё здесь у меня в палатке.

Окинув недовольным взглядом дорнийца и центуриона, молодой легат спросил у последнего:

— Ты уверен в смерти проводника?

Сжимая челюсть, Постум утвердительно кивнул.

— Его голова висела на лошади одного из кочевников. Мои ребята могут подтвердить.

— Подтверждаю, отрезать головы они умеют, — строя беспристрастное лицо, согласился с центурионом Оберин. Тот же удивлённо на него воззрился. — Что так смотришь? Когда дело заходит к таким вещам, я всегда пытаюсь судить объективно.

— Значит, проводник мёртв… — потирая глаза, тихо произнёс Лабиен. — «Скорее всего, мне придётся в кратчайшие сроки к вечеру раздобыть нового», — жмуря глаза, молодому легато невыносимо хотелось спать. Окунание в ледяную воду ненадолго смогло ему помочь.

— Вот ведь холера… не хватало нам ещё вражеских разъездов, — мотая головой, пробормотал Карбон. — Господин легат, они точно сегодня напьются и не будут представлять угрозу?

— Со слов пропретора получается именно так, конечно, если они примут повозки с вином, — задумчиво протянул Лабиен.

— Ой, кому-то это очень влетит в большие суммы, — посмеиваясь, заметил Оберин. — Бедные местные богачи.

Карбон, улыбаясь, почесал нос.

— Пусть платят, ежели хотят избавиться от кочевников. Даже знатно их встряхнув, всё не вытрясешь.

Слушающий разговор легат, раздумывая, поглядывал на лежащую карту. Текущий план не слишком внушал Лабиену уверенность и вызывал у него очень большие опасения. Форсирование реки в двух местах вверху и внизу по течению с дальнейшим окружением пьяного противника звучало довольно просто, но на деле же: один разъезд противника, и всё идёт в Тартар.

План, разработанный пропретором Варом и легатом Пизоном, предполагал нанесение удара по дотракийцам c двух сторон. Семнадцатый легион, покинув общий лагерь возле Валисара, в соответствии с приказом, в данный момент размещался в небольшом лесу неподалёку от реки, дожидаясь подхода союзных кораблей с Волон Териса для переправы. Остальная часть войска, находящаяся вверху по течению, должна была перебраться по понтонному мосту. Лабиен молил богов о том, чтобы придуманная легатом Пизоном хитрость с мнимой сдачей наместника и дарами от него для варваров удалась. Если она удастся, все варвары должны будут сегодня вечером собраться в главном своём лагере для веселья и праздников. Когда все будут спать — вот тогда римляне ночью и ударят. Коварно, хитро, совсем не благородно, но Лабиен решил не беспокоиться по этому поводу. Риму уже доводилось громить своих врагов не совсем честными способами, и боги продолжали быть благосклонны к Риму. Лабиен считал, если у них имелся способ сберечь своих людей, лучше это сделать. Жизнь каждого римлянина в этих неизвестных землях была на счету. Разбрасываться ими в полевых сражениях — самое глупое решение из всех возможных.

Выныривая из своих размышлений, Лабиен, поднимаясь с табурета, подошёл с боку стола и принялся изучать лежащую карту. Выпрошенные произведения местной картографии у наместника Нектогоса, на коих изображалась подробная карта долины Ройны, в настоящее время очень сильно помогали римлянам в планировании хода кампании.

— Постум, сколько примерно находится кочевников в их лагере?

С видимыми усилиями, хмурясь, командир разведчиков, что-то прикидывая, ответил:

— В основном лагере кочевников приблизительно где-то от двадцати до тридцати тысяч — это если подсчитывать их с женщинами и детьми. Во втором лагере, что неподалёку от города, мы насчитали тысячи две-три, не больше, но там только мужчины. Конные разъезды не слишком частые, но они есть, думаю, если у них сегодня будет веселье, то никаких разъездов у кочевников не будет.

На слова Постума, примипил с префектом, переглянувшись, улыбнулись. Чем больше детей и женщин было в основном лагере, тем было лучше для атаки. Имевшиеся в стане кочевников женщины с детьми и даже лошадьми при нападении могли только усугубить ситуацию, что, естественно, сильно подсобило бы римлянам в их деле.

— Коль дотракийцы поведутся, то да, а если нет? — предельно серьёзно, без тени прежнего веселья спросил Оберин.

— То нас ждёт большая задница, — предельно быстро подвёл итог Карбон. — Господин легат, когда встреча наместника с вождём варваров и кто займётся вторым лагерем?

Глядевший на карту Лабиен, сверяя отмеченный путь своего легиона, прикидывал, за сколько его легион успеет дойти до нужных позиций, а потому довольно рассеяно ответил:

— Встреча будет сегодня утром, о её итогах пропретор нас уведомит. А вот насчёт второго лагеря… — натягивая на лицо хитрую улыбку, молодой легат покосился на померкшего Мартелла. — Им займутся наши дорогие союзники.

Примечания:

Аристипп (435 — 355 до н. э.) — древнегреческий философ из Кирены в Северной Африке, основатель киренской, или гедонической, школы, ученик и друг Сократа. Родоначальник гедонизма - философии, во главу угла которой положен принцип приоритета плотских удовольствий над всеми другими.

Кальцеи – вид римской обуви, кожаные сапоги, высотой до лодыжек или до середины икр.

Бракка – короткие и узкие шерстяные штаны наподобие бриджей, заимствованные римлянами у северных народов. Повсеместно использовались в холодных провинциях империи.

Данубий - древнеримское название современной реки Дунай.

Сомнус - римский бог сна и сновидений, отец Фантазуса. Если первый олицетворял, в общем, сны и сновидения, то второй, отвечал за лживые и пророческие сны.

Глава XI. Дотракийцы - II

Немногие рождаются смелыми; многие становятся ими после тренировок и дисциплины.

— Вегеций Ренат

Две фигуры, стоя на небольшом возвышавшемся над буйством трав холмике, глядели на почти скрывшееся за горизонт солнце. Греясь в лучах убывавшего светила, они осматривали необъятные горизонты. Перед их глазами множество легионеров и ауксилариев со знанием дела строились подразделениями, занимая обозначенный ранее порядок переправы на противоположный берег. Воины тихо отпускали шуточки и добродушно посмеивались. Команды на разговоры естественно не было, отчего иногда самые шумные периодически получали лозовой палицей от центурионов центурий. Командиры когорт стояли отдельно совместно с префектами вспомогательных частей и трибунами легиона, видать, также вовсю обсуждая предстоящее им предприятие. Молодой легат, пребывавший с Карбоном на холме, внимательно всматривался налево, выглядывая союзные корабли. Время подходило к нужному часу, а флотилии из Волон Териса так и не наблюдалось.

— После гаданий Севера ребята сильно приободрились, — развенчивая тишину, проговорил Децим Карбон. — Вон, смотри, как бахвалятся.

Переместив взгляд с реки на войско внизу, Лабиен улыбнулся словам примипила. Новости разошлись по лагерю Семнадцатого галльского мгновенно, буквально каждый второй воин к обеду уже болтал о нападении дотракийцев на отряд разведчиков. Время медленно близилось к вечеру, и, когда центурионы когорт доложили Лабиену о неуверенных шепотках в рядах его легиона, это несколько взволновало молодого легата. Чтобы немного успокоить воинов и вселить в них уверенность в предстоящем деле, Лабиену как командиру легиона пришлось распорядиться забить овцу и провести гадание по внутренностям. Благо для семнадцатого, Юний Север таки разбирался в подобных практиках, так как в юношестве по протекции отца занимал некоторое время должность в коллегии понтификов, а потому проблем с этим не возникло.

Лабиен не был посвящён в секреты гаруспиции и не мог с уверенностью судить в правильности истолкованных Севером знамений. Но что Лабиен знал точно, так это то, что заявление трибуна об успехе римлян вызвало облегчение на лицах воинов и они, приободрившись и откинув терзавшие их тревоги, были очень воодушевлены благосклонным знамением. Лабиену как командующему легионом этого было вполне достаточно. Боги были на стороне римлян, а ведь всем давно известно, ежели боги на стороне римлян, то кто сумеет им противостоять?

— Нет ничего лучше, чем воин, уверенный в себе, — вполголоса ответил легат. — Особенно, когда он уверен, что боги на его стороне.

— Кто сказал? Кто-то из наших или греков?

— Сам только что придумал.

Карбон разразился смехом.

— Порази меня Юпитер, всё забываю о твоём патрицианском воспитании.

Лабиен, поглядывая на когорты Семнадцатого легиона, всё размышлял о деле. Его легиону и паре переданных в подчинение легату когорт и ал ауксилариев сегодня предстояло совершить ночью марш бросок в расстояние десять миль. Несомненно, задачу облегчало то, что воинам придётся передвигаться налегке без лишнего скарба, но переправа, марш и последующее ночное нападение всё же были не из лёгких задач.

— Хорошая здесь земля, плодородная… Прямо как у меня дома, — протянул задумчиво Карбон, оглядывая из пригорка раскинувшиеся земли Ройны. — Знаешь, дружище, я всегда хотел после отставки получить собственной землицы. Вложить скопленные мною накопления и начать выращивать виноград.

Лабиен, стоя рядом со старым примпилом, улыбнулся словам друга.

— Славная мечта, добротная, — одобрительно сказал легат.

Карбон, глубоко вздохнув, также усмехнулся.

— А то, я ещё с самой молодости, будучи безусым балбесом, мечтал о собственной винодельне. У нас в Этрурии вот такие чёрные гроны винограда растут! — показывая руками, с ностальгией в голосе увлечённо проговорил центурион. — А на вкус он — сладкий, терпкий, мы с отцом и братьями однажды как-то раз три дня его давили. Сколько урожая тогда было из нашего небольшого надела, не поверишь. Лабиен, я тебе говорю, вся деревня пила наше вино целый месяц! Никто даже не хотел слышать о винах из Кампании.

На последних словах рассказа широкая улыбка Карбона стала гаснуть, как и его глаза. Опустив руки примипил семнадцатого замолк, принявшись вглядываться в пространство. Молодой офицер, внимательно слушавший рассказ друга, заприметив смену настроения, незамедлительно спросил:

— Ты чего? Что случилось?

Карбон отмахнулся.

— Я думал, после отставки съездить домой, повидаться с родителями и братьями, коль они ещё живы. Затем купить земли в Италии поближе к родным краям, а если не получилось бы, то, возможно, и в Галлии. Но как вижу, ни земли, ни отставки мне теперь не видать, — центурион, вздыхая, покачал головой. — Оставался один год, и я бы уже пребывал на почётной пенсии. Девятнадцать лет службы пошли непонятно куда.

— Почему непонятно куда? — переспросил Лабиен.

— Ты просто был прав. Здесь нет Рима, дружище, здесь его нет.

Поняв, что имеет в виду Карбон, легат не смог ему ничего возразить. Он очень хорошо понимал центуриона и был с ним полностью согласен. Каким бы ни был Рим, он оставался их Отечеством. Карбону оставался всего лишь один год службы, и он мог с чистой совестью уйти на покой в отставку, но теперь, теперь никто не мог никуда уйти.

Борясь с собой, Лабиен думал рассказать ли Карбону о плане, обговоренном легатами и Варом о взятии города. Конечно, приказ пропретора на этот счёт был предельно понятным: ни в коем случае не разглашать до нужного времени ничего, но что-то всё время точило легата обо всём рассказать другу. Карбон достойно держался, и даже бывало, подбадривал своего молодого командира, но Лабиен видел, центурион также тосковал по родным землям, как и он. Само понимание, что они находиться вне пределов знакомых земель, сильно давило на них. Решив что-то для себя, а также взвесив за и против, Лабиен заговорил:

— Если здесь нет Рима, тогда мы сами создадим Рим, — повернув голову к Карбону, легат дал ему вполне ясный намёк. — Попомни мои слова и будь уверен, я прослежу, чтобы твоя мечта осуществилась. Надеюсь, в будущем ты меня непременно угостишь.

Услыхав слова Лабиена, центурион прищурил глаза и подозрительно заулыбался.

— Так вы всё же что-то там нарешали, я прав?

Ничего не отвечая, легат, уже внимательно всматривавшийся в реку, всё-таки завидел на горизонте союзную флотилию. От сердца отлегло. Появились корабли как по расписанию, вовремя, как только зашло солнце. Двинувшись на спуск из пригорка к войскам, Лабиен услышал окрик Карбона.

— Клянусь богом виноделия Либером! Пить моё вино ты будешь бесплатно!

— Ловлю на слове! — не поворачиваясь, ответил Лабиен.

Как понял молодой легат. Карбон его намёк, всё же с заминкой, но уловил.

***

Нервно ржали лошади, брыкаясь, с большой неохотой заходя по сходням на транспортные галеры. Длинная вереница рядов пехоты и кавалерии, в ускоренном темпе чередуясь, погружались без единого знака на освещения в потёмках на корабли. Несколько десятков транспортников, ходя с летучей скоростью от берега к берегу по намеченному пути, нарушали царившую ночную идиллию, перевозя римское войско. Разрезая водную гладь реки, они уже битый час неустанно выполняли свою работу.

Перевозка римской пехоты осуществлялась десятью большими галерами, бравшими в среднем одну когорту на корабль. Для кавалерии были выделены отдельные суда в лице семи галер со специально оборудованными широкими сходнями. С переправой людей никаких казусов не возникало, зато имелась с кавалерией. В начале переправы первых турм римляне столкнулись с ярым сопротивлением самих лошадей. Непривыкшие к такому, друзья людей и незаменимые помощники в ратном деле, упираясь, горячо протестовали подыматься по спущенным трапам. Переправа, обернувшаяся сперва в настоящий цирк с артистами, как ни странно, была решена с помощью волантийских моряков, смекнувшими подманивать коней сдобными лакомствами в виде яблок и фиников. Работая сообща, римляне и волантийские моряки таки сумели приловчиться и запихать нерадивых животных по кораблям. Но помимо этой небольшой оплошности проблема заключалась в самой кавалерии. Одна галера могла перевезти не больше тридцати лошадей вместе с кавалеристами, отчего время на переправу семи сотен лошадей очень увеличивалось, затягивая саму переправу ещё на несколько часов к неудовольствию Лабиена и других офицеров.

Лабиену как легату приходилось руководить погрузкой своих людей. Первыми отрядами, которые легат решил отправить на противоположный берег, как неудивительно являлись именно парочка турм кавалерии для разведки. Кто-то естественно мог его упрекнуть в излишней предусмотрительности, но молодой легат, наученный опытом во время своей службы в Африке, знал: «Победа любит осторожность». Принимая участие в кампании против тамошних племён, проконсул Корнелий Лентул вдалбливал с большим остервенением эти военные основы в голову Лабиена. Теперь же он их никогда не забудет, в особенности то, что предусмотрительная разведка спасёт любое войско. На постоянную педантичность и проявленную осторожность легата Оберин лишь посмеивался, но всё же соглашался с предъявленными доводами римлянина. Впрочем, немного зная дорнийца, Лабиену могло это лишь показаться.

Раздались всплески, и последняя пара кораблей отчалила от берега. Пребывавший на галере легат вместе со своими трибунами переправлялся в последнюю очередь. По счастливой случайности плыть Лабиену представилось совместно с наёмниками Оберина и галльскими ауксилиями.

— Красивая ночь, ничего не скажешь, правда?

Оглядываясь за спину, Лабиен завидел позади Мартелла.

— После прошедших недавно дождей с буйством бога громовержца такая тишина самое то, — довольно ответил римлянин, глядя вниз на темень воды. — Хороший знак.

Услыхав такую интерпретацию простой грозы, хитрый дорниец насмешливо усмехнулся.

— Мне кажется, ничего божественного в грозе нет, друг мой, — сказал Оберин, пожимая плечами. — Гроза есть просто гроза, ничего большего.

Подобные выпады в сторону верховного божества Рима не остались незамеченными молодым легатом. Лабиен, скривив лицо, цокнул языком.

— Не тебе судить о моих богах, — весьма резко и предостерегающе проговорил легат, к большому удивлению Мартелла. — Я читал о ваших Семерых и не думаю, что они в чём-то лучше.

Лабиен специально предельно ясно дал понять дорнийцу, что о римских богах в его присутствии лучше не говорить. Оскорбления богов, конечно, дело самих богов, но римская натура Лабиена не давала ему смолчать.

Осознав, что заговорил не на ту тему и нарушил одно из главных правил в общении с другим народом, Оберин нервно улыбнулся и поднял руки в примирительном жесте.

— Приношу тебе извинение, коль оскорбил твоих богов, не будем более говорить об этом, — подойдя к борту и прислонившись, Оберин решил сменить тему разговора. Обратив взгляд на висевший у римлянина на портупее слева подаренный меч в ножнах, он поинтересовался: — Как тебе новое оружие?

Положив левую руку на яблоко нового меча, Лабиен с толикой признательности кивнул головой.

— Просто восхитительный меч, Оберин, благодарю тебя за столь ценный подарок. Твой хваленый кузнец старик Фармо постарался по-настоящему на славу.

— Рад, что он тебе понравился. Меня, в целом, редко кто благодарит.

Поход к расхваленному кузницу не прошёл для Лабиена и Карбона бесследно. Оберин в знак дружественного жеста предложил римлянам заказать себе за его счёт по мечу, чем они с небольшими уговорами со стороны дорнийца, в конце концов, всё-таки воспользовались. Таким нехитрым способом Лабиен обзавёлся новеньким стальным мечом, пригодным, как и римская спата, к кавалерийскому бою, и который, как позже узнал Лабиен, очень был популярен на родине Оберина, в Закатных царствах. Карбон же, не изменяя традициям римской пехоты, с дотошностью рассказал, чего хочет, отдав на время кузнецу свой гладий, потребовал просто повторить и сделать реплику.

— Возможно, сегодня представиться случай даже его опробовать, — тихо проговорил легат, сжав на секунду рукоять из слоновой кости. Немного выдерживая паузу, он впоследствии спросил: — Оберин, твой отряд успеет добраться до второго лагеря дотракийцев вовремя?

Мартелл хмыкнул, а затем покачал головой.

— Не беспокойся. Мы, конечно, не можем, как вы за день по тридцать миль топать и не уставать, но всё сделаем в лучшем виде.

— Надеюсь, так и будет, — взволнованно протянул легат.

— Ты сомневаешься?

— Ни в коем разе. Ты не похож на пустослова, скорее на человека дела, просто… — замялся на последних словах легат, но всё же продолжил. — Просто я немного на взводе перед нападением.

— Понимаю, я тоже в предчувствии чего-то весёлого, — ответил с легкой улыбкой Оберин.

Галера подходила к берегу, Лабиен, заметив фигуры не терявших время и построившихся в походную колонну воинов, облегчённо выдохнул.

— Скажи мне, Оберин, видел ли ты в мире силу, организованней этой?

Придавая себе на несколько секунд задумчивого вида, Мартелл вскоре ответил:

— Безупречные.

— Мужчин, а не не пойми что, — немного с раздражением уточнил Лабиен.

Оберин приложил руку к подбородку.

— Тогда легионы Нового Гиса, однако, мне не доводилось их видать. Ещё поговаривают, что есть…

— Да ну тебя, — отмахнулся уязвлённый римлянин.

— Что? Ты же сам спросил?

***

Пред глазами Лабиена лежала окружённая холмами равнина. Место для лагеря кочевники, по мнению Лабиена, выбрали просто идеальное — идеальное для римлян и их атаки, конечно, а не защиты. Постум, говоривший легату о месторасположении вражеского табора, оказался полностью прав, когда охарактеризовал лагерь кочевников двумя очень подходившими словами к нынешней картине, кою сейчас также видел и легат семнадцатого — надменность и беспечность. Других слов тут можно было и не говорить.

Лагерь дотракийцев находился на равнине между двух протяжённых массивов холмистой местности. Располагаясь как будто на плоском столе, он, как и ожидалось, был без каких либо укреплений, представляясь весьма лёгкой мишенью. Несколько десятков тысяч палаток из шкур, группируясь вокруг одной большой, попросту стояли посреди голого поля, вызывая лишь презрение и толику разочарования со стороны щепетильного к таким делам легата. Впрочем, с некоторой стороны он их и понимал, культура кочевников не была расположена к порядку. Кочевники всех мастей, считавшие пеших противников за грязь под копытами своих коней, очень часто имели предвзятое отношение к пехоте, и дотракийцы в этом плане не были исключением. Обведённые вокруг пальца магистром города, убедившим их мнимой сдачей, и сбежавшими в страхе римлянами они в данный момент в дополнении того ещё более позабыли о малейшей бдительности и предосторожности. Радуясь своей победе, напиваясь подаренным вином до беспамятства и совокупляясь всю ночь как звери, дотракийцы нынче ночью имели малую боеспособность.

Подошедший с запада легион Лабиена так и остался незамеченным для варваров. Не встретив ни единого разъезда, скрывшись за холмами, римлянам удалось приблизиться к противнику ближе, чем можно было мечтать в такой ситуации. Сидя сейчас возле небольшого валуна, вприсядку, Лабиен с Карбоном оглядывали светящийся огоньками табор противника.

— Какая беззаботность… идиллия, мать его. Они все, напившись, дрыхнут как германцы, нажравшиеся грибов, — примипил семнадцатого взглянул на легата. — Лабиен, как мы узнаем, что восемнадцатый и девятнадцатый на месте?

— Легат Пизон сказал, что они взберутся, — молодой легат указал пальцем направление. — Вон на те холмы, что напротив. Думаю, мы их немногим опередили, так как расстояние у них от точки переправы будет больше, чем наше.

Карбон хмыкнул.

— Но ведь ни хрена не видно, лично я вижу только чёрные силуэты холмов. С такого расстояния ночью, не то что своих не рассмотришь, но и сотней баллист не попадёшь.

На слова центуриона Лабиен хохотнул.

— Карбон, ты просто становишься, немного слеповат. У восемнадцатого и девятнадцатого, в отличие от наших парней, щиты покрашены белой краской. К тому же, как только они взберутся, то подадут нам сигнал зажжённой стрелой.

Карбон, недовольный тем, что его назвали слепым, пробурчал:

— Всё я прекрасно вижу, просто луна сейчас скрыта за тучей. Ты думаешь, варвары не сумеют увидеть наш сигнал к атаке?

Лабиен ответил вопросом на вопрос.

— Глянь внимательней на их лагерь, ты видишь хоть кого-то на ногах?

Почесав вспотевшую от пота голову после недавнего марша, Карбон согласился с другом.

— Ты прав, это будет просто резня… Что насчёт женщин и детей в лагере? Каков приказ, командир?

Лабиен, закрывая на несколько секунд глаза, припомнил данный ранее ему приказ.

— Магистр Зонарион сказал убивать всех подряд без разбора, однако по возможности захватить их вождя живым. Пропретор согласился на его условия, и, если не ошибаюсь, отряду Оберина, занимающемуся вторым лагерем, были даны похожие распоряжения.

— Ясно, — коротко ответил примипил. — Значит, бойня.

Бойня. Центурион подобрал точное слово к тому, что ожидало кочевников. Пусть противники и являлись варварами, но убийство женщин и детей, которых в лагере было предостаточно, не вселяло гордости Лабиену за своё дело. Дело воина состояло в том, чтобы не спасать людей, а убивать. Молодому легату пришлось давно уже понять данную истину. Он, отдававший и даже исполнявший подобные приказы будучи трибуном в Африке, а позже легатом в Германии, опосредствованно был причастен к убийству многих безвинных. Карательные кампании и разорение относились к другой стороне медали воинской службы, которую молодой человек выбрал. Слава Рима, она была такой, она зиждилась на проливании крови. Только одно слегка успокаивало совесть Лабиена, и этим было то, что на руках кочевников имелось не меньше крови, а может быть и больше.

— Ладно, пойду-ка я к парням, — проговорил, приподнимаясь и разворачиваясь, Карбон. — Они после марша ещё не совсем отдохнули, но к бою готовы. Что передать офицерам?

Лабиен, пребывая в раздумьях, поглядывал на лагерь противника и противоположную сторону. Глубоко вздохнув, он после ответил:

— Пусть строят войска по обговоренной ранее диспозиции. Построение стандартное, две линии по пять когорт, ала Максимина на правом фланге, а когорта галлов Руфа на левом. Сирийские лучники пусть будут позади вместе с резервной легионной конницей.

— Будет сделано, господин легат, — незамедлительно донеслось до уха Лабиена, и Карбон ушёл вниз.

Римлянам не понадобилось много времени для развёртывания легиона. Буквально через полчаса доверенное Лабиену войско сформировало ровную боевую линию. Выстроившись боевой формацией acies duplex — две линии по пять когорт, имевшую глубину строя когорты четырём воинам, а легиона — восьми, семнадцатый легион был готов обхватить западную сторону лагеря дотракийцев по всему фронту. Такое построение обеспечивало хорошую устойчивость и эффективность войск в бою против мало-организованного противника, каким и являлись пьяные спешенные кочевники. Против более организованных противников обычно применялось более глубокое построение в три линии, по обхвату фронта оно, естественно, было короче, но в нынешней ситуации построение в три линии представлялось для римлян лишним.

После того, как легион был развёрнут и ожидал лишь сигнала, легат, бдевший лично на холме, заприметив появившиеся мельтешение силуэтов людей на холмах напротив, понял: основная часть их войска на месте. Спустившись вниз и отдав приказ взобраться на холмы, он этим самым запустил римскую военную машину в действие.

***

Ввысь вздымался одинокий сверкающий огонёк, являвшийся роковым знамением для кхаласара, пришедшего в земли Матери-Ройны.

Запели римские трубы, эхом разойдясь по местности, подав римскому воинству сигнал к атаке. Семнадцатый Галльский легион, спустившись с холмов, без всяких церемоний кинулся к вражескому лагерю ровной линией пехоты.

— Вперёд, ребята! Вперёд! Не останавливайтесь! — проревел Карбон, ведя свою первую сдвоенную когорту.

Находясь на правом фланге в первом ряду, примипил, грохоча кольчугой и поножами, нёсся вместе со своими легионерами под золотым орлом легиона. Не сбавляя темпа, когорты наступали, преодолевая в мгновение ока, как заядлые бегуны, расстояние к лагерю. Бренча металлом снаряжения, легионеры перекрывали даже звуки тонувших в таком грохоте труб. Не обращая ни малейшего внимания и не чувствуя ни отяготивших их щитов, ни оружия, они приготовились влететь сплошной массой ровных рядов в лагерь варваров и просто смять противника.

— Пли! — донёсся до уха центуриона где-то позади орущий голос Лабиена, после чего раздалось множество слаженных щелчков, едва слышных на фоне боевых кличей.

Над головой Карбона пролетел рой зажжённых стрел, ныряя куда-то в середину вражеского табора, поджигая палатки кочевников. Карбон хорошо представлял, какой урон мог нанести такой залп по выбегавшим из своих шатров кочевникам.

«Покуда добежим до лагеря, всех уже перестреляют», — словил себя на тоскливой мысли бежавший центурион, уж больно метко, по его мимолётному мнению, стрелки под командование легата ложили залпы.

Когда до врага оставалось меньше сотни шагов, римские лучники дали третий залп. Послышался свистящий звук, похожий на шелест ветра в листьях огромного дерева. Огоньки высоко взлетели в воздух и снова упали на пребывавших в смятении и бегавших в панике варваров. Сократив дистанцию примерно до пятидесяти шагов, почти подбежав к лагерю кочевников, Карбон неожиданно рявкнул, а буцинатор подул в трубу.

— Стоять! — выкрикнул примипил, останавливая легионеров.

По инерции пробежав ещё немного, когорта остановилась. Другие подразделения, зная своё дело, также притормозив перед лагерем, остановились.

— Первый ряд! — крикнул Карбон. — Пилумы к бою!

Легионеры, отведя руки с метательными копьями, качнулись назад прицеливаясь. Вылетавшие из-за шатров кочевники на своих двоих, а некоторые на лошадях с невиданной яростью на лицах мчались к римлянам, пребывая в пределах броска. Карбон поспешно вдохнул и выдохнул.

— Бросай! — приказал он.

Воины метнули дротики. Поднявшись вверх, они, через несколько мгновений накренившись вниз, накрыли бежавших дотракийцев, пронзив практически всех храбрецов до одного. Ломая кости черепов и пронзая плоть, римские дротики собрали знатную жатву. Не теряя инициативы и напора, легионеры второго ряда тут же передали впередистоящим ещё по дротику, и по врагу дали второй залп, но уже вглубь лагеря. Некоторые из варваров, пытавшиеся обуздать своих бегавших в буйстве лошадей, попадали замертво.

— Сомкнуть строй! Мечи наголо! Наступаем!

Карбон, занимавший место в первой линии, практически ведя своих людей, обнажил свой гладий в такт сотни другим. Преодолев последние пары десятков метров трусцой, римляне монолитной линией вступили наконец-то в лагерь противника.

Ступая одной волной и стуча короткими мечами по щитам, первые пять когорт начали попросту вдавливаться в табор, шагая, убивая всех подряд. Легионеры попеременно заученными до автоматизма движениями делали стремительные уколы короткими мечами и били вперёд тяжёлыми прямоугольными щитами. Прочные кольчуги и пластинчатые доспехи вкупе с крепкими шлемами давали им совершенно неоспоримую защиту против полунагих кочевников.

Кинув мимолётный взгляд налево, Карбон завидел наступающие четыре когорты и ещё один положившийся плотный залп. Град стрел, лёгший перед соседней когортой, выкосив варваров, расчистил ей путь. «Метко бьют, заразы», — подумал примипил. Дотракийцы, видя, что обуздать лошадей не получается и их родных просто уничтожают, сгрудившись в кучу большой оравой с неистовой яростью бросились на римский строй, преграждая тому путь.

Несколько мгновений, и шеренги столкнулись с раскатистым лязгом сабель, напоминавшим стук падающего града об черепицу дома. Карбон, уверенным движением выкинув свой щит в толпу варваров, заехал кому-то по зубам, затем по привычке бойко выкинул выпад и, ощутив, как клинок вошёл в плоть, отдёрнув руку, спрятал её за щит. Выбрав новую цель, он заученным движением толкнул рядом стоящего кочевника в грудь умбоном, выбив тому из лёгких весь воздух. Охнувший варвар, округлив глаза, принялся искать наглеца, но, не успев отыскать, получил от соседа Карбона вогнанный под мышку клинок. Немного покачавшись, он, к удовлетворению центуриона, завалился назад.

— Давите их ребята! — донеслось из последних шеренг. — Бей лохматых баб!

Карбон пнул очередного поверженного врага калигой и в свою очередь сделал выпад. Заметив занесённую кривую саблю над головой стоящего рядом и спасшего его легионера, он, сообразив, стремительно вогнал клинок в незащищенное горло кочевника. На смуглом лице застыло изумление, и ещё один кочевник присоединился к мёртвым сородичам.

Завязанный бой продолжался, кочевники всё продолжали обрушиваться на римлян с той фанатичной, противоречащей любой логике яростью, природу которой Карбон никак не мог понять. Пытаясь, как буря, смять строй римлян, дотракийцы после первых бешеных попыток постепенно начали выдыхаться.

Услышав вскрик рядом собой, центурион краем глаза увидел ошалевшего легионера с парой отрубленных пальцев. По-прежнему удерживая щит левой рукой, не давая себя убить и построению получить брешь, он, с выпученными глазами в ступоре выронив из руки меч, истекал кровью. Сжав челюсть, Карбон, ударив очередного кочевника в живот и спрятавшись за щит, крикнул.

— Меняйся дурень!

Среагировавший стоящий позади раненого легионера товарищ, схватив того за лямку портупеи, задвинул его назад, заменяя. Карбон одобрительно улыбнулся. Строй продолжал держаться подобно скале, так держаться мог только легион.

Сражавшиеся первые линии периодически подбадривали задние, но наиболее в этом деле отмечался аквилифер. Громко завывая, знаменосец со всей мочи с дикой усмешкой выкрикивал: «Жми, парни! Жми, шлюх! Мы ведь семнадцатый!». Распаляемые зазываниями легионеры начали с ещё большим усердием теснить и колоть варваров, тем самым нагромождая невероятную кучу трупов. Поняв, что им не победить, дотракийцы, уворачиваясь от гладиев, принялись выходить из боя и отступать вглубь лагеря в сторону шатра вождя.

— Они дрогнули, парни! — завопил Карбон, видя принявшихся бежать врагов. Набрав воздуху в лёгкие, центурион громко скомандовал. — Четвертая шеренга пилумы на первую! Быстро!

Почувствовав хлопок по плечу от позади стоящего воина, Карбон выхватил у того дротик, не растрачивая ни секунды. Уперев щит в землю, он, прицеливаясь в спины бежавшим противникам, отвёл руку назад.

— Копья — бросай!

В чёрном дыме, исходившем от горящих палаток, взвилась сотня копий, понёсшись в спины убегавших варваров. Только дробящий звук и жуткие вопли были ответом римлянам на их броски. Падающие замертво кочевники с древками в спинах легли на грязную землю не меньше сотни.

— Продолжаем наступление! — дал команду Карбон, и римская машина продолжила свой путь.

Двигаясь вперёд, шаг за шагом, римляне продвигались всё глубже. Завидев краем глаза где-то справа знакомые фигуры кавалеристов и услышав воинственные кличи на кельтском языке, Карбон сразу догадался, что первая Батавская ала, взяв разгон, влетела на полном скаку в лагерь. От подобной догадки он осклабился: всё шло лучше некуда, организованного сопротивления римлянам уже не наблюдалось и в помине. Начиналось простое, методичное, побоище всех подряд.

«Сраные батавы, как малые дети», — подумал центурион, делая очередной выпад. В подтверждение его соображений о ауксилиях, перед первой когортой, сметая шатры и размахивая как одержимые копьями и мечами, проносились с радостью на лицах усатые батавы. Смеясь, как и вправду малые дети, бойня доставляла им неистовое удовольствие.

«Бедный Максимин, ему приходиться командовать германцами» — выразил в мыслях сочувствие префекту конницы Карбон. Наблюдая эффективность кавалеристов с новыми стременами и сёдлами, центуриона слегка покоробило.

Топая по протоптанному кавалерией коридору, состоявшему из кучи тел и втоптанных в кровавую грязь шатров, легионеры добивали пытавшихся ещё встать кочевников. Мужчины, женщины, дети… Под таранным ударом батавских всадников никто не смог устоять. Заметив на земле перед собой ещё живую, но раненую женщину с раздробленным от удара меча плечом, центурион подступил к ней. Лежа лицом вниз, женщина, упорно стараясь подняться с грязи, всё издавала хрипы и рыдания от бессилия, повреждённая рука продолжала неизменно её подводить. Сжав крепко зубы, Карбон, убрав лишние угрызения, наклонившись, нанёс ей два колющих выпада под рёбра. Серая ткань обагрилась кровью, и центурион, навсегда вычёркивая образ убитой женщины из памяти, переступив через уже мёртвое тело, последовал с когортой далее.

Двигаясь вперёд и оглядывая представшую вокруг картину, Карбон нахмурил брови. Живых кочевников было очень и очень мало, большая часть лошадей панически бегала по лагерю, а сам он полыхал не хуже костра. Груды изуродованных тел лежали повсюду, залив своей кровью всю землю вокруг. Перемешиваясь с грязью, багряная кровь создала сплошное месиво подобно болоту. Чавкая калигами когорты семнадцатого, двигались к большому шатру в центре лагеря, попутно добивали тех, кто ещё мог дышать.

Сглотнув подступивший ком в горле, центурион вздохнул и прошептал, успокаивая себя.

— Не наша вина, сами виноваты.

— Что вы говорите командир? — отозвался один из его легионеров, ступавший рядом с Карбоном.

Примипил, встрепенувшись и поняв, что сказал это вслух, крикнул.

— Закрой рот в строю, легионер! Двигаем к шатру вождя, вот что я говорю!

«Ведь наше дело ещё не окончено», — добавил уже про себя Карбон, вглядываясь вперёд и видя среди огнищ знакомые белые щиты.

***

Раннее утро

Лабиен в компании шести трибунов ехал с турмой телохранителей по дымящемуся и местами всё ещё полыхающему табору кочевников. Лошадям легата, трибунов и сопровождавшим их кавалеристам из легионной конницы приходилось аккуратно ступать по земле, чтобы не поскользнуться на трупах. Осматривая по пути итоги ночного нападения римского войска, Лабиен с большим облегчением на душе хотел от радости засвистеть в голос: трупов римлян и аукслиев практически и не было. Застигнутые в врасплох варвары, большей частью, как оказалось, погибали в своих палатках от стрел и копыт римской кавалерии, даже не поняв, что происходило. Конечно, имелись и свалки трупов, где дотракийцы успели дать легионерам бой, но в основном такие случаи являлись единичными.

— Легионеры! Смирно! Господин легат здесь! — прозвучали команды центурионов, как только отряд конницы легата был замечен.

Завидев стоявшую Первую когорту и другие когорты, сплошь облепившие вокруг шатёр вождя кочевников, молодой легат слабо улыбнулся. «Сработали лучше, чем ожидалось», — мысленно кивнул он себе. Спешившись со своими трибунами с лошадей, Лабиен заметил спешащего к нему запачканного в крови Карбона.

— Господин легат! Дело почти сделано, противник почти разбит, его остатки сбились вокруг шатра их вождя, — не размениваясь приветствиями, с ходу, мгновенно начал с дела примипил.

Оглядев потного, измазанного в крови и утомлённого с кругами под глазами Карбона, легат, похлопав того по плечу, сказал:

— Ты и все они — молодцы, — обведя взглядом когорты его легиона, Лабиен затем спросил: — Легаты Пизон и Нумоний на месте?

Развязав ремешки шлема и сняв его, беря под подмышку, центурион вытер пот со лба.

— Только что прибыли, немногим раньше вас. Сейчас с помощью переговорщика ведут с вождём кочевников переговоры.

Хлюпая кальцеми по жидкой земле, легат семнадцатого, зазвав рукой Карбона последовать за ним, направился с офицерами к видневшемуся большому шатру.

— Ну что ж, наш план сработал идеально, — устало проговорил Лабиен, обходя трупы на своём пути. — У нас практически нет потерь. Виктория и Марс нам сегодня знатно помогли.

— Ну, твоё командование стрелками также в этом очень подсобило, — вяло улыбнулся Карбон, скосив взгляд на командира. — В большей степени кочевников убили как не стрелы, так кавалеристы, признаться честно, нашим легионерам пришлось только добивать и подчищать. Дай угадаю, стрелки израсходовали все свои стрелы?

Лабиен, засмеявшись, кивнул.

— Ты угадал, все до одной. У нас быстрее кончились стрелы, чем та чёрная жижа, что мы взяли в городе.

— Да уж, — протянул Карбон, вспомнив ночное небо, озарённое сотнями горящих огоньков. — Огненное представление выдалось и вправду на славу.

Легионеры, разомкнув строй, позволили легату вместе с офицерами пройти в большой круг, где виднелся подгоревший, но всё ещё стоящий огромный шатёр. Лабиен, когда впервые его завидел ещё ночью, сразу понял, кому может принадлежать такая махина метров до десяти в высоту. Возвышаясь над чахлыми палатками остальных кочевников, она служила доказательством власти кхала над всеми остальными, по крайней мере, так думал легат, взирая на неё. У командира семнадцатого также имелись подозрения на то, что, скорее всего, большую часть награбленного варвары, снесли именно в этот большой шатёр, ведь кому как не вождю племени иметь наибольше богатств? Насчёт вождя… войдя в круг, Лабиен буквально тотчас его и увидел.

Это был довольно рослый могучий воин в кожаном жилете, надетом на голое тело, со странными штанами из плетёных волос. Выделялся он большим золотым поясом, подтверждающим статус владельца. Величественная когда-то фигура с длиной косой, как будто выплавленная из меди, а такой была его кожа, с ненавистью метнула мимолётный злобный взгляд на появившегося из толпы Лабиена.

Не смутившись ни на секунду, молодой легат ответил вождю кочевников самодовольной усмешкой, которую он так часто видел на лице одного знакомого дорнийца. Скривив в ещё большем гневе лицо, кхал, оторвав взгляд от Лабиена, снова сконцентрировался на стоявшем напротив него легате Пизоне. Завидев скучающего и засыпавшего немного в стороне от переговоров легата восемнадцатого легиона, Лабиен, приказав своим офицерам оставаться на месте, направился к нему. Подойдя к легату Нумонию, он поднял руку.

— Salve, господин Нумоний.

Клевавший носом командир восемнадцатого, повернув голову к Лабиену, малость оживился.

— А, вот и ты, Луций… рад тебя видеть в хорошем здравии, — ответил Вала, ограничившись коротким кивком.

— Кхал Бхарбо, полагаю, да? — тихо спросил Лабиен.

— Он самый, — насмешливо обведя взглядом кочевников за спиной кхала, Вала добавил. — А это оставшееся его воинство. Впечатляет, правда?

— Не то слово, — оценивающе протянул Лабиен.

Пройдясь по головам, молодой легат покачал головой. Стоявших за спиной своего кхала кочевников осталось всего менее пары тысяч.

— О чём с ними толкует легат Пизон? — не совсем понимая, поинтересовался скосившийся Лабиен. — У нас ведь приказ был уничтожить всех кроме кхала.

— Сдача, Пизон толкует о сдаче дотракийцев. Наши планы несколько поменялись, так как нам придётся отдать награбленное варварами нашему нанимателю.

— То есть, ворованное нам не остаётся? Но что мы будем делать с ними? — сморщив лоб, снова спросил Лабиен.

— Сначала заставим их сложить оружие, — медленно проговорил Нумоний, и его губы растянулись в удовлетворённой улыбке. — А после продадим их на невольничьем рынке. Лучше так, чем ничего. Магистр, возможно, немного расстроиться, но мы как-нибудь это переживём.

— Они знают свою участь?

Всё ещё улыбаясь, Нумоний Вала, пожал немного плечами.

— Даже не догадываются. Вождь кочевников думает, что когда они сложат оружие, мы их отпустим… глупец.

— Коварно.

— Есть такое.

Глядя за переговорами легата Пизона и кхала кочевников, Лабиен заметил, что вождь опустился на колени.

— О! — он сдаётся — проговорил довольный Нумоний.

Опустившись на колени, кхал вытянул руки. Подошедший к нему легат Пизон, вложив вождю в руки кинжал, сразу же отошёл на несколько шагов назад.

— Виктория, — прошептал едва слышно молодой легат.

Кхал Бхарбо, с силой сжав свою чёрную длинную косу, под дружественный клич и стук римских воинов одним движением обрезал себе самое драгоценное для каждого дотракийца.

Смотря с гордостью за своих воинов на эту сцену, Лабиен углядел за спиной кхала какого-то парнишку чем-то похожего на самого кхала. Тот с ненавистью, как прежде у вождя, прожигал взглядом римлян. Встретившись на секунду взглядами, молодой легат улыбнулся ему.

«Сын вождя, наверное», — промелькнула догадка в голове Лабиена.

Примечания:

Коллегия понтификов — в Древнем Риме совет понтификов; высший жреческий институт царского и республиканского периода, возглавлявшийся Великим понтификом. В коллегии сосредоточивалось знание и хранение сакрального права (ius pontificium), вырабатывались правила его толкования (commentarii pontificum), велись записи юридических прецедентов и давались компетентные юридические советы. Общей обязанностью понтификов было сохранение религиозного баланса (pax deorum), то есть уделения равной степени почитания каждого бога. Очень хорошо известно, что первой ступенью в карьере будущего императора Августа, было именно получение должности в коллегии в 47 году до н. э. по протекции Цезаря.

Гаруспиции — предсказание по внутренностям жертвенных животных. Гаруспик жрец в Древнем Риме, гадавший по внутренностям жертвенных животных, особенно часто — печени. Наиболее важным жертвенным животным был чёрный баран, или, за отсутствием оного, овца. Также занимались толкованием молнии и других чрезвычайных явлений.

Либер — в римской мифологии бог плодородия и оплодотворяющей силы, затем виноградарства, отождествлявшийся с Дионисом. Либер считался чисто италийским божеством, и лишь позднее культ Либера смешался с культом Диониса.

Косс Корнелий Лентул — консуляр и проконсул Африки в 5—6 годах н. э. Во время управления этой провинцией одержал несколько важных побед над кочевыми племенами гетулов и мусуламиев. В данной истории, Лабиен будучи в должности трибуна участвовал в данных кампаниях.

Построения о которых говорилось в главе (для понятной наглядности): Acies duplex (двухлинейный) – https://ibb.co/SdgvTMR Acies triplex (трёхлинейный) - https://ibb.co/cDgdyz0 https://ibb.co/XzmgPVh Подробная схема трёхлинейного строя: https://ibb.co/NWtqZcN

Глубина трёхлинейного строя достигала 12 легионерам (двухлинейном 8), и обычно, это был лишь один легион. За первым легионом римские полководцы часто размещали ещё второй. Тогда получалось 6 линий с глубиной строя в 24 легионера. Правда, такая схема диспозиции применялась, только когда легионов у полководца было достаточно для проведение подобного.

Часть 2. Пролог. Римский мак

Война ненавистна матерям.

— Гораций

На жёлтой коже купленного мной здесь пергамента я пишу тебе глупое любовное послание, полное скорбного отчаяния. Вдали от тибрских волн и сеней родных олив, под стенами чуждого и опостылевшего мне города. Знай, я думаю о тебе каждый день…

Нет ничего худшего, чем блуждать в чужих краях. Отныне я понимаю. Что искать земель, согреваемых иным солнцем, коль своё будет всегда светить ярче? Ведь моё солнце — это ты, Аврелия…

Помнишь, как ты, дурачась перед моим отъездом, репетировала брачную клятву? «Где ты, Гай, там буду и я, Гайя»… сколько в этих словах значения… сейчас я бы всё отдал, лишь ради возможности увидеть тебя в красной палле с венком из мирта. Перенеся тебя через порог родного дома, минуя разбросанные по земле орехи, я после развязал бы геркулесовый узел на твоей белой тунике. Я клялся… клялся и обещал тебе, что вскоре вернусь, обещал, что женюсь, обещал лишь немножко подождать…

Сейчас в Риме, наверное, весна? Если так, то Либералии в самом разгаре… наш родной Авентин жужжит пчелиным роем, все пьют и веселятся, девушки снуют в масках животных, юноши готовятся стать мужчинами, а жрицы раздают пирожки из муки, мёда и масла. Помню, как однажды, будучи детьми, ты меня подбила украсть пару этих пирожков… наших битых задниц я не забуду никогда, это уж точно…

Эх, как же мне хотелось бы родной водой из старого кувшина насладиться с тобой запоем. Как припомню, насколько она вкусная из Альбанских гор! Но даже так, мне и Рим ничто пред тобой, ведь самым главным призом для меня всегда оставалось свидание с тобой.

Я всегда считал, что письма — это частица нашего сердца и души… наши письма — это мы, ведь в них оставляют след наши помысли и наши переживания, наши чувства и наша любовь… все это можно свободно читать в них… хотим мы или нет, но в наших письмах — мы и наша жизнь…

Я не могу столь открыто выражать свои переживания пред окружающими меня людьми. Для них я должен оставаться сухим и неподатливым, твёрдым, как закалённое железо. Смотря на меня, они успокаиваются и храбрятся. Однако наедине с собой пелена образа развеивается, и я такой же слабый человек, как и все. Конечно, то, что я пишу, ты, вероятно, никогда и не прочтешь, но говорят, что мысли и образы любящих людей передаются на расстоянии. Если и существует такое, я надеюсь, что боги передадут тебе весточку от меня в виде знака или сновидения. Я живу в надежде, что я вернусь и мы встретимся вновь, однако я оказался в плену невыносимых горестных томлений, но не хочу, чтобы ты испытывала подобное, пребывая в ожиданиях…

А потому хочу извиниться пред тобой за невыполненное обещание, и если сможешь простить, то прости…

Шелест скомканной бумаги прошёлся по палатке. Человек сжал клочок в своём кулаке, а стилос с чернилами на кончике был отброшен в сторону. Просидев ещё немного, он поднялся, направившись к горящей жаровне.

— Венера… я знаю, что прошу многого, но пусть… — замялся он. — Пусть она меня забудет, — попросил он того, чего не хотел.

Поджав губы, молодой мужчина поспешно кинул письмо с красным цветком мака в жаровню.

— Подари ей любовь, что будет слаще моей, — разнёсся едва слышимый шёпот.

Снаружи палатки прозвучали два весёлых голоса и шаги. Через несколько мгновений подол шатра был отодвинут, и внутрь просочилась голова человека. Осознав, что он больше не один, лицо мужчины приняло отстранённый и холодный вид. Эмоции испарились, как почерневшее в пламени письмо. Его голос прозвучал грубовато и требовательно.

— Это ты, Марцелл, что случилось? — всё ещё не отойдя от жаровни, но развернувшись к посетителю, спросил человек.

Трибун, сморщив лоб, проговорил.

— Господин легат, вас вызывает к себе пропретор.

— Насчёт чего?

— Кочевники, — незамедлительно ответил трибун.

Человек задумчиво покивал.

— Я тебя понял, передай, что сейчас буду, — кратко прозвучал ответ.

— Да, господин легат, — отозвался русоволосый трибун.

Засмотревшись немного на горящее пламя в жаровне и распавшийся в ней листок с цветком, трибун услышал от легата отдающий холодом приказ.

— Ступай отсюда. И перед тем как в следующий раз захочешь войти или всунуть голову, попроси позволения.

— Да, мой господин, — пролепетал трибун, перед тем как скрыться.

Примечания:

Венера - в римской мифологии богиня красоты, любви, желания, плодородия и процветания. Символами богини были голубь и заяц, из растений ей были посвящены мак и мирт.

Альбанские горы - горный массив в Италии в 20 километрах юго-восточнее Рима.

Авентин - один из семи холмов, на которых расположен Рим, находился на левом берегу реки Тибр к юго-западу от Палатина. В период ранней республики Авентин был слабо заселён, был за пределами померия, священной границы, отделявшей территорию города от внешнего мира. На Авентин и Священную гору удалялись плебеи, согласно преданию, в период их борьбы с патрициями.

Геркулесовый узел - древние римляне называли этот узел женским, он являлся обязательным атрибутом свадебного наряда. Геркулесовый узел символизировал девственность невесты и был связан с плодовитостью Геркулеса и богини луны Дианы. Считалось, что если супруг сможет быстро развязать этот узел, то его невеста родит ему много здоровых потомков.

Либералии - древнеримский праздник, в честь Либера и Либеры, падавший на март. Весенний праздник сопровождался большим весельем с выпивкой и маскарадами. В день праздника жрицами приготовлялись пирожки из муки, мёда и масла, которые они после по всему городу продавали, предлагая покупателю небольшую жертвенную жаровню для принесения жертвы. Юноши, достигшие совершеннолетия, получали в этот день тогу зрелости, так как Либер считался богом свободы.

Глава I. Горе побеждённым

Война дает право завоевателям диктовать покоренным любые условия.

— Гай Юлий Цезарь

— Парни, успокойте его уже нахер! У меня голова болит от него!

Крик, полный боли и отчаяния, раздался по окрестностям. Истошно вопивший человек, удерживаемый парой легионеров, пытался вырваться из цепких рук своих палачей. Опцион, пытаясь прибить тяжёлым гвоздём вторую руку лежащего на кресте кочевника, никак не мог по ней попасть. Матерясь со злобой, он с большого размаха ударил молотком варвару по голове. Крики прекратились.

— Так лучше, господин центурион?! — обернувшись и заулыбавшись, громко спросил опцион.

Натянув в ответ вымученную улыбку, Карбон положительно кивнул.

— Молодец, Квинт, а то он уже достал своим воем!

Безучастно глядя на всю эту сцену, Лабиен откусил смачный кусок мякоти от красного яблока. Мысли его пребывали слишком далеко отсюда. Кочевники, легионеры, новые земли и новые боги… крутя в ладони надкушенный спелый сладкий плод, он мыслил совсем о другом.

— По-моему, он его убил, — пережевав и сглотнув, сделал достаточно очевидный вывод легат семнадцатого. Голос Лабиена звучал апатично и бесстрастно. — Каков прок от мёртвого на кресте?

Карбон, сморщив лицо, отмахнулся.

— Да какая разница, господин легат? Я думаю, для местных и так сойдёт.

— Ну не скажи… — протянул Лабиен, а затем окрикнул опциона. — Квинт, он ещё жив?!

Пошлёпав по щекам дотракийца, опцион, в чём-то уверившись, ответил.

— Не беспокойтесь, господин легат, засранец жив! Я его легонько стукнул!

Услышавшие опциона легионеры громко захохотали. Лабиен, покачивая головой, вздохнул. Ему очень сильно не нравилось принижать поверженных врагов, но война давала право победителю обращаться и распоряжаться с проигравшими, как захочется. Проиграй римляне кочевникам, и их постигла бы участь не лучшая, а, возможно, даже ещё худшая. Легат семнадцатого прекрасно понимал и не был наивным в этом отношении: варвары не проявили бы к ним милость и снисхождение. Миром правила сила. Он уже давно понял данную истину. Будь сильным или склонись — таково главное правило у людей и даже богов.

«Горе побеждённым», — вспомнил горькие, но невероятно правдивые слова вождя галлов Бренна молодой легат. Война между людьми, она всегда велась с крайней жестокостью и разрушениями. Во время, когда война вступала в силу, все немыслимые и мыслимые виды насилия становились не чужды человеческому естеству. Ничто, кроме подчинения и капитуляции, не могло спасти жизни и освободить пленных. Убивать мужчин и продавать в рабство женщин и детей захваченных городов на самом деле считалось привычным делом. Римляне сами не раз грешили подобными делами, однако увиденная излишняя безосновательная жестокость кочевников смогла удивить даже такого закалённого ветерана, как Карбон. Дотракийцы наглядным образом продемонстрировали, как поступали, если не получали того, чего хотели. Восточная сторона земель от города за рекой была просто выжжена и уничтожена. Кхал Бхарбо отличился особенною жестокостью в попытке навести ужас на местное население; были методично вырублены фруктовые деревья, уничтожены посевы, сожжены целые деревни и пара небольших городков без защитных стен. Земля была усеяна трупами и костями. Север Ройны и её жители ещё надолго запомнят пришествие кочевников — в этом не было сомнений.

Молот взлетал и опускался. Один из легионеров промахнулся и ударил по кисти варвара. Раздался хруст кости и громкий крик с проклятиями. Следующий удар прозвучал с большой оттяжкой; рябой легионер пытался забивать на совесть, вгоняя квадратный гвоздь в запястье варвара до самого конца. Выплюнув яблочное зернышко, а после откусив ещё сочной мякоти, Лабиен оглядел дорогу, ведущую на юг к дельте Ройны. Именно там, где-то находился Волантис…

Прошла целая неделя с ночного нападения римского войска на лагерь кочевников, и за это время событий произошло не меньше, чем за последние месяцы. После разгрома кхаласара кочевников и устроенных празднеств не только у римлян, но и у жителей города с окрестными сёлами, наступила настоящая выжидательная тишина. Римляне всё-таки предъявили местной власти свои полные права на захваченных в плен кочевников, и магистр города, не имея возможности и мужества отказать целому войску, со скрежетом зубов был вынужден уступить им. Чтобы немного смягчить его негодование и ворчливость, римляне, как и обещал Вар, передали часть захваченного варварами добра из шатра вождя, однако лишь часть…

Удержать воинов в праве раздела добычи в полной мере офицерам так и не удалось. Некоторая часть из куч награбленного кочевниками добра всё же пошла по рукам солдат и офицеров. Как не сложно догадаться, об этом никто так и не узнал. Местные были слишком рады даже тому, что в итоге представилось получить. Сами легаты и Вар считали этот момент вынужденным шагом для сохранения лояльности собственных людей. Без власти Рима над воинами оставалась лишь призрачная власть в виде офицеров, но, чтобы впредь её поддерживать, приходилось изменить немного сам подход. Офицеры на это лишь между собой нервно посмеивались, припоминая старые времена смут и гражданских войн, когда, чтобы мотивировать воинов, приходилось сулить большие выгоды и раздавать материальные поощрения.

Число захваченных в плен варваров было не столь велико, как припрятанная добыча, однако римское ночное предприятие и не сулило подобного. Из основного лагеря кочевников, где, по подсчётам эксплораторов, находилось до тридцати тысяч варваров, смогло уцелеть лишь менее трёх. Произошла настоящая бойня… когда взошло солнце, только тогда все смогли оценить её настоящий масштаб. Болото грязи вперемешку с кровью и копотными трупами всех от мала до велика, таков был исход нападения римлян на лагерь кочевников. При желании римляне могли взять в плен и больше варваров, но тогда и сами потери составили бы не несколько десятков раненых и пара убитых, а целые сотни. Допустить угрозу плану нападения из-за глупой жадности или милосердия, его стремительности и внезапности было бы верхом воинской глупости. Разбираться ночью во время наступления когорт пехоты и ал кавалерии никто не стал. Приказ на этот счёт был предельно строг, выход из строя — смерть.

Первоначально совесть немного мучила молодого легата, но её успокоили грубые, но донельзя отрезвляющие слова Карбона, которые тот сказал своему легату: «Есть мы, а есть они, всё остальное — глупые и бессмысленные рассуждения». Лабиен по-настоящему завидовал той легкости, с какой Карбон рассуждал и мыслил, произнося это. Самое очевидное — это самое простое. Старый воин мог быть правдивей любого философа. Жизни соотечественников для молодого легата впоследствии перевесили на чаше весов гнусность их атаки и её последствия. Терзания отступили. Он был в ответе за своих людей. В этих землях, далеко от Отечества, все его люди были не просто его воинами или согражданами, отныне они и были его семьёй. Их благо — отныне высший для Лабиена закон.

— Давай! Поднимай, парни! — раздалась команда суетящегося возле воинов опциона.

Два белых гусиных пера на его бронзовом шлеме вздрогнули от небольшого порыва ветра. В такие жаркие дни ветер был как благословение Аквилона. Воины, обступив крест, схватились за веревки и за основание креста, принялись его поднимать.

— Давай, давай, что, чечевичной каши мало ели?! — подстегивал их опцион.

Закалённые в труде, тренировках и боях воины мозолистыми руками несколькими уверенными рывками подняли два пересекающихся бревна с прибитым варваром. Крест, приняв вертикальное положение, надёжно вошёл в вырытую яму с глухим стуком.

— Фух… ещё один готов, — вытирая лицо галстуком на шее, проговорил один из легионеров.

Стоявший рядом с легатом Карбон удовлетворительно кивнул.

— Неплохо.

Прибитый кочевник, очнувшись, сжал челюсть от боли. Кровь стекала по дереву прямиком к подножью креста. Он издавал только мычание, так как воины предусмотрительно заткнули ему рот кляпом. Оглядев стоявших в стороне под стражей опустивших головы кочевников, опцион указал на одного из них.

— Вот того лупоглазого тяните следующим, — достаточно громко дал приказ опцион.

Лабиен и Карбон продолжали молча наблюдать. Воины знали что делать, для них всех это было не впервые. Молодой легат сделал ещё один укус яблока, от которого оставался уже почти огрызок.

Всех выживших дотракийцев в итоге ожидала незавидная участь. Большая часть из них в первые же дни была продана на местном рынке работорговцам. Разлетевшись, будто бесплатная раздача хлеба в Риме, они неплохо пополнили войсковую казну. Кхал Бхарбо самым первым был продан магистру Валисара по собственному весу, затянув на целые три с половиной таланта золота. Его сына, в отличие от него, Вар решил ещё хитро придержать у себя, выжидая, кто из богачей города даст за него большую сумму. Как считал легат семнадцатого, чутьё насчёт денег и умение торговаться у пропретора выдались куда лучше, чем военное ремесло. Если эти деньги будут идти на нужды войска, то почему бы не продать тех, кто сам так сильно любил это? Проку римлянам от лишних ртов не было никакого, зато от золота — ещё как.

Римляне уже знали, насколько местные ненавидели кочевников, а потому решили и здесь получить выгоду. Легат Нумоний Вала предложил на совещании старших офицеров отобрать четыре сотни кочевников для казни на кресте. Мотивировал он своё предложение демонстративным подчёркиванием местным жителям, кто именно разобрался с принёсшими им беды кочевниками. Лавры победы и славы должны были достаться только одной стороне, местные должны были чётко отождествлять римлян не с наёмниками, нанятыми знатью города, а с лояльной к ним самостоятельной силой, не зависящей от милости местной аристократии. Данная акция должна была послужить демонстрацией самой римской власти здесь. Новый закон и новый порядок.

Лабиен, на которого пала данная задача и который поддержал разумное предложение легата Нумония, был полностью уверен: чтобы хорошо закрепиться на валисарских землях, его соотечественникам нужна была симпатия местного населения. Верхушка не пользовалась большой популярностью у простых жителей. Им нужно было создать разительный контраст и показать валисарцам, кто в нынешний момент настоящая сила на здешних землях, безопасная и отчасти более справедливая к ним, чем текущая.

Звук прилежно стучащих молотков нарушал тишину дороги, идущей на Волантис. С легионеров градом лился пот — они распинали уже восьмой или девятый десяток варваров за утро. На один крест приходилось по четыре воина. Подняв взор к небу, легат зажмурился. Солнце светило беспощадно. Скоро близился обед, и в животе молодого офицера начинало урчать: яблоко слабо ему помогло.

— И вроде тепло, и небо голубое, а всё равно всё не то…

Греющийся в лучах солнца в одной лишь тунике с закрытыми глазами Карбон в мгновение открыл их.

— Чего говорите, господин легат? — спросил центурион.

Молодой легат глубоко вздохнул.

— Говорю, небо голубое, да не такое.

— Опять хандришь? — скорее не как вопрос, а утверждение произнёс примипил.

— Есть немного, — коротко кивнул Лабиен.

— Эх-х… — мотнул головой Карбон. — Я заметил это наплывами. Не переживай, у меня так же, покуда при деле, вроде не заметно, без дела же становится аж противно. Постоянно дурацкие мысли в голову лезут. А ты-то что, о любви снова тоскуешь иль по Риму?

Легат скосил глаза на друга.

— Обо всём понемногу, — признался Лабиен. Этому человеку он мог сказать.

Лицо центуриона приняло задумчивый вид. Пожевав немного губами, он затем сказал:

— Знаешь что? А давай сегодня нажрёмся, как две галльские свиньи из Аквитании, а? Соберём наших, позовём того придурковатого Мартелла с его сворой и поставим на уши всех местных? Всё равно те огнепоклонники считают нас едва ли не посланниками богов. Напрудим у них толпой под храмом, а они посчитают это божественной рекой!

После сказанного Карбон засмеялся, ударяя себя лозовой палицей по гравированным поножам. Лабиен с досадным огорчением вздохнул. Предложение примипила и правда представлялось заманчивым, однако у легата имелись другие дела на сегодня. Дела, от которых он не мог просто отмахнуться.

— Я бы с радостью, Карбон, да сегодня приглашён на пир к магистру, — проговорил, пожимая плечами, Лабиен. — Говорят, приехал важный гость из Волантиса.

Карбон с усмешкой посмотрел на Лабиена.

— Ох, ясно, не завидую я тебе. Общаться с местными аристократами — противное дело. Кичатся хуже сенаторов, но на деле ничего и не стоят. Мы-то хоть миром правим, а они что?

— Раньше и они правили, — заметил легат.

— В смысле? — непонимающе спросил Карбон. — Они-то? — неверие так и отдавалось в его голосе.

— Валирийская республика, местные именуют её ещё фригольдом, — заумно начал пояснять молодой легат. — Волантис лишь осколок ранее существовавшего государства. Большая часть здешних городов-государств когда-то входили в большую Республику.

— Сильны были? — не удержавшись, сразу же задал вопрос центурион.

Лабиен ожидал подобного вопроса. Карбон любил всё равнять по силе к Риму.

— Да, — кивнул легат. — Прямо как наш Рим. Только сила их была в драконах и их наездниках.

Карбон насмешливо скривил лицо, показывая, что он об этом думает.

— Ай, — пренебрежительно махнул рукой центурион. — Все эти басни про драконов я уже слыхал. Вот когда я хорошенько выпью, я могу оседлать хоть Юнону! Куда там летающим змеям!

Лабиен на новую шутку от примипила аж прихрюкнул. Услышавшие разговор легионеры поддержали центуриона дружим солдатским хохотом.

— Не знал, что в любовницах у тебя сама жена Юпитера? — улыбнувшись, спросил легат, косясь на воинов.

— А то, — довольно лыбясь, ответил Карбон. — Правда, является она ко мне только на третьем десятке кувшинов крепленого вина.

Легат семнадцатого, прикрыв рот рукой, пытался подавить смех.

— Карбон, на третьем десятке кувшинов вина любая старая шлюха покажется тебе богиней, — смеясь, заметил повеселевший легат. Что-что, но старый примипил мог поднимать настроение.

Послышался человеческий гомон и ругань. Оба офицера, привлечённые шумом, повернули головы к его источнику. Местные жители из числа горожан и деревенских уже медленно стекались к дороге, образуя небольшие зрительские группки. Римляне достигли необходимого результата: всё шло так, как они рассчитывали.

Собравшиеся люди с ненавистью смотрели на прибитых на крестах дотракийцев и их собратьев в кандалах. Близко они не подходили, опасаясь работающих легионеров, но сыпали множеством проклятий в сторону кочевников. Мужчины и женщины плевались на землю, вымещая бессильную злобу по убитым родственникам. С большой долей вероятности, как только легионеры семнадцатого уйдут отсюда, они подойдут ближе и уж тогда точно выместят всю свою ненависть на беззащитных кочевниках. Как думал Лабиен, они вполне были в полном праве. Римляне не будут им мешать, не в этот раз…

— Карбон, может, пойдем поедим? — неожиданно предложил легат.

Глаза примипила хитро блеснули на солнце.

— Что, яблоко не слишком помогло? — ухмыляясь, проницательно угадал центурион.

Легат немного помедлил и неловко покивал.

— Не слишком, — признался Лабиен.

Примипил семнадцатого, вздыхая, стёр пот со лба.

— Тогда идём, Поска уже, наверное, сварганил свою похлёбку из баранины… — в предвкушении вкусного обеда мечтательно проговорил примипил и вытянулся по струнке. — Господин легат, буду рад, если вы составите мне компанию! — весело предложил он.

Лабиен, улыбаясь и заведя руки за спину, повторил официальный тон своего друга.

— О храбрый «первый пилуса» моего легиона, я принимаю твоё предложение трапезы. Идём, правда, нужно будет ещё дать приказ, чтобы парням тоже привезли горячего. Пускай не давятся взятыми с собой сухарями.

Карбон, обернувшись, крикнул своему опциону.

— Квинт, ты здесь за главного!

— Так точно, господин! — донёсся довольный голос опциона до ушей уходивших офицеров.

***

Лабиен вместе с Оберином шли по вымощенной брусчаткой дорожке по направлению к зданию резиденции наместника. Немного впереди, опережая их на несколько шагов, ступали отдельно Квинтилий Вар и легаты Ацилий Пизон с Нумонием Валой. Пятёрка ликторов Вара с перевязанными фасциями, положенные ему по преторскому званию, вышагивали позади всей процессии. За ними, грохоча доспехами и калигами, шла ещё для охраны и сопровождения целая когорта из восемнадцатого легиона.

Передвигались римляне не спеша, так как каждый из них для предстоящего пира был одет в белую тогу. Поглядывая в спину важно ведущего всех пропретора, Лабиен про себя усмехнулся. Вышагивал Вар не как наместник одной из провинций, а как минимум как целый консул. По краю его одеяния, в отличие от легатов, имелась широкая пурпурная кайма, говорившая о высоте занимаемой им магистратуры. Обычные граждане, в отличие от магистратов, имели право только на простую белую тогу. В то же время самым главным различием в положении служили именно туники. Нобили облачались в туники с широкой вертикальной пурпурной полосой, шедшей параллельно одна другой от шеи до низа туники, на груди и на спине. Всадники могли позволить себе по праву лишь узкие пурпурные полосы.

Пускай род Вара и был не самым влиятельным, но в знатности ему было трудно отказать. Первым человеком из рода Квинтилиев, добившимся консульства, являлся ещё далёкий его предок Секст Квинтилий Вар. Как помнил легат, видевший мраморную стелу со списком всех консулов Республики возле курии Юлия, это относилось к триста первому году от основания города, буквально спустя пятьдесят шесть лет после изгнания последнего царя Такрвиния Гордого и установления самой Республики. Именно тогда, в глубинах времени, Рим ещё крохотным городом-государством воевал с этрусским городом Веями и союзом сабинян и эквов за власть над Лацием.

В отличие от шедших впереди родовитого Вара и Пизона, в роду Лабиена была только одна маска предка. Им было посмертное изображение его деда, возвысившего к сенаторскому сословию весь их род. Сегодня, в эту ночь, Лабиен специально облачился в простую белую тогу гражданина и под стать ей цветом белоснежную тунику с широкой пурпурной линией в три пальца, говорившей о его принадлежности к нобилям.

«Пусть оружие уступит место тоге, воинские лавры — гражданским заслугам». Говорят, именно так любил приговаривать Цицерон. Недаром изваяние человека в доспехах служило подчёркиванием военных заслуг, а в тоге — именно гражданских. Как давно Лабиену доводилось надевать тогу? Он стал уже забывать. Это был не первый раз, когда он попадал на пир к магистру, но первый раз, когда легат наконец-то надел одежду гражданина. Тога…

Нет для римлянина большей чести, чем выйти в ней на Форум, и нет большего бесчестья, чем оказаться без нее. Её ношение являлось абсолютным правом только полноценного гражданина. Как однажды рассказывал Лабиену его отец, принцепс Август, в один из дней, выйдя на Форум, увидел на площади группу граждан, стоявших без тог, в одних лишь туниках. Не сдержавшись, принцепс, подойдя к гражданам, сделал им резкий выговор, и буквально через несколько дней на повестке Сената уже разбиралось наказание за нахождение граждан без тоги в общественных местах. После того случая ни один римлянин не смел заявиться туда без этого символа. Старый принцепс всегда был сильным ревнителем старых порядков и традиций, придавая большое значение восстановлению общественной морали. В некотором роде Лабиен видел в его примере объект для подражания. При нём Рим наконец-то сплотился и увидел настоящее своё предназначение. Ношение тоги, оно значило для молодого человека больше, чем просто символ его гражданского статуса. Надевая её, Лабиен всегда ощущал свою принадлежность к чему-то большему. Данные чувства было сложно описать словами, их можно было только почувствовать.

Во всём этом небольшом шествии, как ни странно, сильней выделялся среди всех загорелый дорниец, затесавшийся в римскую компанию по чистой случайности, повстречав её на воротах резиденции. Лабиен даже был рад подобному стечению обстоятельств, считая, что отныне ему точно не придётся скучать. На внешний вид, если брать только лицо дорнийца, он вполне мог сойти издалека за жителя Лукании и Бруттии или колониста из Испании, однако всё портила его одежда на парфянский манер. Одетый в весьма дорогой кафтан из плотного шёлка и тунику из атласа, выкрашенную в красно-коричневый цвет с замысловатой росписью, Мартелл в нынешний момент выглядел на фоне скромно одетых в белые тоги римлян слишком броско и вызывающе.

Пристальный взор легата, который тот бросал на одежду дорнийца, не ушёл от глаз Оберина. Скосив взгляд на римлянина, Мартелл тихо спросил:

— Что ты так на меня смотришь? — проговорил он, натягивая вслед на лицо хитрую ухмылку. — Неужели я настолько ослепителен, что завожу даже мужчин?

Лабиен на подначку дорнийца не удивился, тот был мастером подобных оборотов. Кашлянув в кулак, римлянин шепотом ответил:

— Да нет, просто ты разодет, как павлин в брачный сезон. Слишком бросаешься в глаза.

Дорниец после ответа ещё шире прибавил в улыбке.

— Зато вы римляне — сама скромность. Тебе хоть удобно в этом? — задал вопрос Мартелл, кивнув на одеяние легата.

Командир семнадцатого снова не повёл и бровью. Уставившись перед собой, Лабиен отстранёно сказал:

— Как видишь, не жалуюсь, — лаконично прозвучал его ответ.

На большее сейчас у него настроения попросту не имелось. Улыбка на губах Мартелла погасла, и он уже серьёзно спросил:

— Ты сегодня что-то хмурый и не в настроении, что случилось?

Лабиен вздохнул и спокойно заговорил.

— Да просто не люблю все этим официальные приёмы и пиры, — взгляд легата снова сместился на дорнийца, и он затем добавил. — Они недолюбливают нас, и только число мечей заставляет их приторно улыбаться. Такая компания мне не по душе.

После ответа легата лицо Мартелла приняло задумчивый вид.

— Не переживай, они и меня не слишком любят.

— Правда, князь Дорнийский? — выделяя титул и глядя на дорнийца, позволил себе насмешливую усмешку Лабиен.

— Вот только не начинай, — скривился Оберин. — Вы мне тоже до сих пор не рассказали, откуда такие взялись. То, что я оказался не простым наёмником, как вы думали, я считаю, всё уравнивает.

— Но ты ведь всё слышал?

Мартелл лишь хмыкнул.

— Ту чушь, что вы скормили магистру? Я в такое не верю. Хотя, ты знаешь, это правильно, что вы мне не доверяете, — закончил, хитро ухмыльнувшись, поигрывая бровями дорниец.

— Так, может, тебя лучше будет утопить? — серьёзно спросил Лабиен, пытаясь вызвать у Оберина эмоции, схожие со страхом.

Словам легата, как и ожидалось, Мартелл не смутился ни на секунду.

— Да нет, — как ни в чём не бывало начал он. — В этом плане я тоже хочу повеселиться. Мне не составило труда прийти к выводу, что в случае чего предпочтительней будет топать с вами по улицам города, чем пытаться защитить его с горстью людей. Впрочем, с другой стороны, вы ещё просто сами по себе более весёлые и интересные парни, чем местные.

Легат внимательно пригляделся к лицу собеседника, пытаясь понять ход его мыслей. Князь Дорнийский… рыба, крутившаяся под боком, оказалась на удивление крупнее, чем они могли себе представить. По правде говоря, молодой легат не доверял Мартеллу ни на одну либру серебра. После Арминия и его предательства доверять варварам представлялось ещё той затеей, однако такая большая рыба римлянам в их планах очень была необходима. Лабиен по-прежнему не переставал изумляться дорнийцу, который, в отличие от лживого в речах Арминия, расплывавшегося в верности и дружбе, предпочитал говорить прямо о том, чтобы ему не доверяли и что он может быть опасен. Шутка ли или реальное предостережение? Легат семнадцатого только было хотел ответить Оберину, как идущие впереди легаты остановились и возглавлявший всех Вар обернулся назад.

— Ликторы и ты, центурион, со своими остаётесь здесь, — достаточно громко дал приказ пропретор, глядя поверх голов на остановившимся за Лабиеном и Оберином сопровождением. — Распоряжения такие, как обычно.

— Да, господин наместник, — отозвался хорошо поставленным голосом щекастый центурион.

Стоявший легат оглядел представший пред ними мраморный дворец магистра Валисара. Скоро должно было начаться самое нелюбимое времяпровождение для Лабиена. Наступало время глупых пирушек и лживых улыбок…

Примечание:

Бренн - вождь кельтского племени сенонов, предводитель победоносного похода на Рим в 390 году до н. э. Бренн нанёс римлянам сокрушительное поражение, поставившее под удар само существование Рима. В конечном итоге Бренн согласился на заключение мира при условии уплаты огромной контрибуции - тысячи мер золота. Взвешивать его пришлось фальшивыми утяжелёнными гирями галлов. Римляне пытались возразить на это, но Бренн, с унизительными для них словами: «Горе побеждённым!», положил ещё в довесок сверху фальшивых гирь свой тяжёлый меч.

Посмертные маски предков - в Древнем Риме посмертные маски или скульптурные портреты умерших родственников знатных римлян, изготовленные из воска и хранившиеся в специальных семейных алтарях в атриуме. Обычно считалось, что чем больше в твоём роду подобных масок знатных предков, тем твой род банально древнее и круче.

Аквилон - древнеримское название северо-восточного, иногда северного ветра. Как и другие ветры, Аквилон представляли божеством, олицетворявшим эту силу природы, соответствуя древнегреческому Борею.

Вейи - город этрусков, входивший в этрусский союз. С V века до н. э. римляне систематически вели войны против Вей, закончившиеся разрушением города в 396 году до н. э.

Эквы - горное италийское племя, населявшее долины Толена, Аниена и западный берег Фуцинского озера. В V и IV вв. до н. э. эквы, нередко в союзе с вольсками и сабинянами, вели непрерывные войны с римлянами.

Сабины, или сабиняне - жили в античной Италии до основания Рима, на территории Лация и предгорья Апеннин. Часть сабинов, поселившаяся на холмах Рима, сыграли большую роль в образовании римской народности и формировании их религии.

Секст Квинтилий Вар - консул 453 года до н.э. первый из рода Квинтилиев добившийся высшей магистратуры Рима.

Нобилитет - в Древнем Риме первое по значимости и положению правящее сенаторское сословие из патрициев и богатых плебеев. Нобилитет пришёл на смену прежней родовой знати - патрициям.

Эквиты (они же Всадники) - военная кавалерия, а затем одно из привилегированных сословий в Древнем Риме. Впоследствии, в связи с образованием в Риме нобилитета, эквиты превратились во второе после сенаторов сословие, финансовую аристократию, материальной базой которой было владение крупными денежными средствами и движимым имуществом. Август впоследствии полностью их реорганизовал, превратив в служилое сословие, создав им чёткую военную и гражданскую карьерную лестницу как у нобилей, правила приёма в сословие и полное право передачи звания всадника по наследству. Из эквитов комплектовались чиновники и командный состав армии, например, посты трибунов ангустиклавиев и префектов союзников в легионах. Также, «только для них», были предусмотрены должности: префекта Египта, прокураторов (кто помнит Понтия Пилата?) и префектов претория (преторианцы).

История, рассказанная отцом Лабиену об Августе и тогах, является не выдуманной. Она настоящая и я её позаимствовал у Светония. Когда-то читал у него биографию Августа и, припомнив, решил вплести это в главу.

Претору было положено шесть ликторов, пропретору в провинции на одного меньше - пять.

Либра - древнеримская мера веса, равная 327,45 грамма или 12 унциям; применялась преимущественно для обозначения веса драгоценных металлов, в частности золота и серебра.

Луций Тарквиний Гордый - последний, седьмой царь Рима, правивший в 534—509 г. до н. э. Известен своей тиранией, за что был в итоге изгнан из Рима.

Курия Юлия – строение и место собраний римского Сената на Форуме. В 52 году до н. э. курия Гостилия полностью сгорела, а на её месте Юлий Цезарь выстроил курию Юлия, которая стоит и по нынешний день.

Лукания и Бруттий - около 7 года до н.э. Август разделил Италию на одиннадцать специальных регионов. Данный регион являлся самым южным в Италии и соответствует современным италийским областям Калабрии и Базиликате.

Глава II. Пир на Ройне

Не места придают почёт людям, а люди — местам.

— Агесилай II Спартанский

Стражи грохнули дверями, и под высоким потолком залы приёмов и пиров разнеслось символическое эхо. Ненадолго стихла игравшая музыка, и воцарилась тишина, нарушить которую предоставлено было дворцовому распорядителю на входе, имя которого Лабиен так и не удосужился запомнить. Принявший торжественный вид слуга магистра, оглядев небольшую компанию из римлян и одного дорнийца, громко заговорил:

— Дорогие гости, прибыл Пубрий Квинтий Вара и его отважные командиры из народа романас! — представил их публике, как заведено у волантийцев, распорядитель, после чего, присмотревшись более внимательно и заметив за спиной Вара и легатов ещё Мартелла, он, поспешно исправляясь, добавил. — А также сиятельный, как жаркое солнце на его гербе, принц Дорнийский — Оберин Мартелл! Встречайте!

Лабиен, стоявший позади наместника, рядом с Оберином, был готов поспорить на талант золота, что до его уха дошла тихая ругань Вара на латыни. И это было немудрено, распорядитель снова начисто перековеркал имя пропретора. Подобное происходило уже не впервые. Будь они сейчас в каструме, легат не сомневался, кто-то точно отведал бы плетей со свинцом…

Гости за столами после представления вяло зааплодировали. Начало пира с лёгкими закусками, как догадывался легат, римляне уже успели пропустить, в конечном счете, прилично опоздав. Молодой офицер был немного рад подобному исходу, ибо беседовать со всеми, кто заинтересуется не виданным ранее иноземцем, у него не было ни малейшего желания. В зале для приёмов в нынешний вечер стояло три больших стола; один размещался в центре, горизонтально, под самой стеной с мозаикой, и ещё два примыкали к нему, обращённые краями к входу. Торговля по реке снова оживилась, и купцы проездом через Валисар устремились к Волантису. Гостей было намного больше, чем раньше, как и самих слуг с яствами на столах. Запах выпечки, различных пряностей, мяса и морепродуктов просто ударил в нос Лабиену, пробуждая у него достаточно ощутимое чувство голода.

Пребывавший за центральным столом во главе группы людей магистр Нектогос, судя по виду, успел расстаться со своей меланхолией и теперь покровительственно восседал, давая понять своё исключительно положение в роли хозяина.

— Ах! Храбрые романас! — поднявшись из-за стола, слащаво начал он. — Я невероятно рад вас видеть сегодня в этой зале!

Вар, не склоняя головы в знак приветствия или настоящей признательности, достаточно громко ответил за всех.

— Мы сердечно благодарим вас, магистр, за ваше гостеприимство и сегодняшнее приглашение.

Магистр с напускным благодушием улыбнулся и задумчиво оглядел недавно прибывших гостей.

— Что случилось, друзья мои? Вы и господин Мартелл немного припозднились на банкет… — протянул Нектогос.

Лабиен знал, что тот спросит об этом, знал об этом и пропретор.

— Были неотложные дела, — дал незамедлительно ответ Вар. — Извиняемся за эту небольшую оплошность и искренне просим прощения, — завуалировано произнёс он.

— Аналогично, — поддакнул дорниец, немного занятый тем, что сейчас цепко высматривал глазами женщин.

Лабиен подозревал, что магистр всё же был недоволен их опозданием, но сдерживал себя и улыбался. Горделивости в нём было много, но не менее её было и в пропреторе Республики. Впрочем, Квинтилий Вар мог не хуже местных расплываться в дружелюбных речах. Лицо магистра снова озарила добродушная, но фальшиво-приторная улыбка, скрывающая настоящее его отношение к римлянам и дорнийцу. Для местных все наёмники, независимо от статуса, были варварами. В этом не приходилось сомневаться.

— Тогда же будьте моими гостями и занимайте места за сегодняшним столом, — присев и посмотрев на группку слуг, что стояли в углу, он дал им приказ. — Проведите и усадите дорогих гостей на их места.

В ту же секунду, как магистр произнёс данные слова, Вара быстро отмежевали от его легатов и повели за главный стол к наместнику и местной аристократии. Лабиена же хотели, как и остальных легатов, отвести за правый стол, но в самую последнюю минуту неожиданно почему-то вмешался Оберин, выступивший вперёд.

— Мой друг и компаньон сядет со мной, — сказал он прислуге, настойчиво манившей его и Лабиена в противоположные стороны.

Хотевший что-то сказать один из слуг бросил обеспокоенный взгляд на хозяина и, только когда получил от него лёгкий положительный кивок, покорно склонил голову.

— Как пожелаете, господин Мартелл. Прошу за тот стол, — указал слуга на стол, стоявший противоположно тому, куда усаживали коллег Лабиена.

Немного помедлив, офицер всё же решил принять непрямое приглашение дорнийца сесть вместе. Как и думал Лабиен, стулья с прямыми спинками снова оказались очень неудобными. Вместо того чтобы, как римляне и греки, пировать, лёжа на клиниях-ложах, разделённых по три кушетки и окружавших со сторон небольшой столик для блюд и напитков, местные почему-то предпочитали варварский способ со столами и стульями. Пытаясь не выдавать собственной смущённости подобным обычаем, легат занял выбитое Оберином специально для него место. Как только второй стул был принесён и втиснут, а они сели, римлянин буквально сразу спросил:

— Это ещё что было со столами? — хмурясь, задал вопрос непонимающий Лабиен.

Дорниец, также заняв место, полушёпотом ответил:

— Я думаю, — серьёзно начал Мартелл. — Магистр и посланник хотят переговорить с вашим командиром с глазу на глаз. Вас же хотели посадить за стол к торговцам. Как ты мог заметить, за нашим столом сейчас в основном аристократы пониже и посланники.

— И что я здесь делаю? — спросил самое главное легат.

Оберин как-то натянуто улыбнулся.

— Мне скучно с ними, и как я уже выразился: ты мой компаньон и собутыльник.

С этого момента, как подозревал молодой легат, начиналась самая тяжёлая и невыносимая для него пытка — пытка разговорами. В основном на подобных мероприятиях Лабиен перебрасывался парой реплик с местными или отвечал, когда у него что-то спрашивали, в остальное время он старался молча наблюдать. Карбон в некотором роде был прав, чванливости местным аристократам было не занимать.

Лабиен огляделся по сторонам. Они сидели между маленьким загорелым человечком, с которым Мартелл успел переброситься парой вежливых фраз, и высоким угрюмым мужчиной, который вроде как по виду и одеянию казался местным. Римлянин так и хотел поинтересоваться у Оберина, почему ему определили место за вторым по важности столом, но, пересилив себя, сдержался. Ответ на собственный вопрос легат практически знал: местным, скорее всего, было плевать, насколько ты высокородный, коль подался к ним на службу. Квинтилий Вар, как человек, владеющий большим войском, под эту истину, естественно, не подпадал и являлся в данной ситуации исключением.

Командир семнадцатого заинтересованно осмотрел просторный чертог, подмечая для себя множество знакомых и множество ещё незнакомых лиц. Среди вполне узнаваемых за главным столом виднелась лысая голова Биронно Марвы, обладающего рудниками в Пестрых горах, и доносился откуда-то оттуда едкий смех Ипаро Орсо, занимающегося перевозкой древесины. Вечные спутники магистра Зонарио во всех пирах и решениях местных дел что-то рьяно втолковывали друг другу и самому наместнику с его спутником. Их вполне можно было, не прогадав, смело наименовать триумвиратом людей, держащих все валисарские земли под собой.

Лабиен также увидел на краю их стола несколько новых, еще совсем не встречавшихся ему людей: худощавых, светлокожих, с бритыми головами, длинными усами и пышными, как у германцев, жесткими бородами — они, как мог предположить легат по их растительности, были с севера. Всё-таки не удержав собственного любопытства, молодой легат подмигнул дорнийцу, привлекая его внимание.

— Кто это? — шёпотом спросил легат у Оберина, косясь на мрачных бородатых людей.

Наёмник немного наклонил голову к римлянину.

— Норвосцы, — вполголоса дал ответ Мартелл. — Предполагаю, проездом к Волантису, вполне возможно, заехали встретиться с прибывшим сегодня посланником от триархов.

Забывая о бородачах, легат семнадцатого легиона вспомнил о посланнике из Волантиса.

— Ты его знаешь?

— Посланника?

— Ага.

— Его зовут Донифос Пенимион, я о нём немного слышал, но видеть не доводилось. Кстати, вполне возможно, тот человек возле вашего командира и магистра он и есть.

Лабиен проследил за указывающим взглядом Оберина на главный стол и только сейчас обратил внимание на две выбивающиеся среди всех фигуры. «И как я мог не заметить?» — мысленно сам себя спросил легат. Жажда промочить горло и наполнить чрево сделали его очень невнимательным. Между магистром Нектогосом и Варом сидел белокурый человек, а через несколько гостей от них — похожая на него молодая девушка. В отличие от магистра, у которого волосы были чистым серебром, незнакомцы обладали кованым, с отливом настоящего золота. Первоначально можно было подумать о старом мужчине и молодой жене, но замысловатое плетение волос с вплетённой в них синей ленточкой мгновенно ответило римлянину о статусе девицы. Как уже узнал молодой легат, это означало, по местному волантийскому обычаю, незамужность девушки.

«Он здесь со своей дочкой?» — немного удивился подобному Лабиен. Глаза что у неё, что у сидевшего старшего Пенимиона оказались странного пурпурного цвета, как полоса на тунике римлянина. Выглядели они, конечно, очень зловеще. Прекратив рассматривать гостей, Лабиен решил приниматься за блюда.

Столы без преуменьшения просто ломились от подносов с различной едой и кулинарных деликатесов. Довольно часто подавали мясные и рыбные блюда, что не слишком и удивляло: река была у самого города, постоянно снабжая горожан, а море с парочкой лесов не слишком далеко, чтобы не поспеть привезти на продажу свежий улов и дичь. Лабиен видел на столе знакомого с детства жареного тунца и скумбрию, целую фаршированную яблоками акулу с чудной головой, омаров под лимонным соусом, а также большие блюда с крабами, креветками и раками. Наряду со всем этим морским ассортиментом можно было увидеть и местную речную рыбу: сомов, щук и форелей, буквально обмазанных и запечённых в пряностях.

Прозвучал удар в металлический гонг, и в ту же секунду внесли устриц со слоновьим филе. Через некоторое время после этого на больших подносах на каждый стол принесли ещё огромных черепах, от размера которых у римлянина едва ли не полезли на лоб глаза. Он знал об этом древнем ройнарском блюде, перенятом пришлыми валирийцами, но не думал, что именно сегодня будет его подача. С другой стороны, по-другому принимать и чествовать человека из Волантиса попросту не могли. Довольный подобным оборотом Оберин самым первым кинулся пробовать черепашье мясо. Кто бы мог подумать, что любимым блюдом потомка ройнаров будет именно ройнарское блюдо? Особый вид огромных драконьих черепах, обитавших в глубоких водах реки, просто переполнял Ройну, как крокодилы — Нил. Однако, невзирая на достаток подобной дичи, в землях Ройны существовал особый закон, запрещающий обычным гражданам ловлю черепах. Вкушать их на землях Волантиса было правом и уделом только патрициев.

Лабиен взглянул на противоположный стол, где сидели легаты. Заметивший его легат Нумоний помахал рукой в дружеском приветствии и указал на блюдо у себя на столе. Легат понял, что тот рекомендует попробовать ему аналогично стоявшее на его столе. Молодой офицер вздохнул и взял кусочек угря. На удивление даже он оказался очень вкусным. Не хватало лишь залить всё это блюдо отборным тарентским гарумом, и тогда получится настоящий идеал.

Легат уже стал забывать о богатой кухне и помпезных блюдах. Последние годы он неуклонно следовал завету собственного деда, пытаясь не выделяться и употреблять в пищу то же, что ели обычные воины. Каша, хлеб, овечий сыр, кусок свинины или сала с чесноком и луком, заправленные оливковым маслом, стали для молодого офицера обыденным набором продуктов. Скромно, но очень сытно. Сколько денег было на это всё потрачено, Лабиен даже не мог себе представить. К сожалению, подобная напасть съедала и сам Рим, из-за чего периодически принимались законы об ограничении расходов на пиры. Гай Орхий, Гай Фанний Страбон, Лициний Муциан и сам Цезарь Август, множество достойных мужей уже почти два века пытались бороться против этого, но всё было тщетно. Люди слишком быстро привыкают к хорошему. А ведь говорят, когда-то раньше было по-другому…

Краем глаза Лабиен видел, как посланник и его дочь валили на Вара вопрос за вопросом. Чокнувшись с Оберином наполненными до верха кубками, легат с жадностью припал губами к холодному серебру: это был уже третий по счёту кубок.

— Хорошо начали, правда? — неожиданно для Лабиена и Оберина спросил сидящий напротив них человек. — Может, тогда и меня возьмёте к себе?

Подняв глаза на молчавшего всё это время соседа, римлянин осмотрел незнакомца с лисьим лицом и напомаженными усами. Его небольшая, аккуратно подстриженная чёрная бородка буквально сверкала, как смола, которую римляне недавно брали в городе для атаки на кочевников. Карие, как у легата, глаза с весёлым задором поддерживали расплывшуюся на его светлом лице улыбку. Переглянувшись между собой, римлянин с дорнийцем кивнули друг другу.

— Так как вы пропустили три кубка, то пьёте сейчас сразу два, — деловито проговорил Оберин с непроницаемым лицом.

— Я выпил два до того, как вы пришли, — возразил, ещё шире улыбаясь, человек.

— Но мы ведь этого не видели? — поднял бровь Оберин. — Наливать?

Незнакомец тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Наливайте.

Подозвав слугу с кувшином вина, дорниец по-господски забрал у него его из рук.

— Мы на самообслуживании, — помахав рукой, чтобы тот уходил, сказал дорниец. Заметив удивление на лице нового знакомого, он после объяснил ему. — У меня рука мягкая, у вас даже похмелья не будет.

Лабиен едва подавил просившийся наружу смешок. Мартелл и правда всегда в это верил.

— Кто вы? — спросил, протягивая руку с кувшином, дориниец.

— Торговец и посланник из Квохора, — довольно обыденным голосом ответил незнакомец.

Ответ, как заметил Лабиен, несколько удивил Мартелла.

— Серьёзно? — наклонил голову Оберин, наливая незнакомцу в кубок.

— Как вас зовут? — несколько фамильярно вмешался Лабиен.

Человек, представившийся посланником, совсем не смутился подобному обращению со стороны римлянина, а только, ещё больше зарадев, по-лисьи усмехнулся и, выпятив грудь, с торжеством ответил:

— Теодато из благородного колена Бхот! — прогромыхал он на всю залу, из-за чего в их сторону, как увидел легат, начали коситься гости. Оглянувшись и заметив подобную реакцию, квохорец буквально сразу принёс извинения. — Прошу меня простить, что привлёк к нам излишнее внимание, просто, по старому квохорскому обычаю, людей нужно извещать о собственном имени так, чтобы сами предки могли из тьмы прослышать о потомке.

— Мне о таком ещё не доводилось слышать… — задумчиво пробормотал немного сбитый с толку Оберин.

— Значит, вы ещё попросту не встречали настоящего квохорца, — мгновенно отшутился тот, кто представился Теодато Бхотом. — Мы здесь все чужаки… много обычаев, разные нравы, разное происхождение, — на этом он хитро поглядел на Лабиена. — О господине Мартелле, помышляющем в Вольных Городах наёмником, разве только ленивый не знает, а вот о вас, римлянах, я слышу впервые. Можете представиться, пожалуйста?

— Коротко или длинно? — натянуто улыбнулся римлянин.

— Так, чтобы предки услышали, — снова отшутился квохорец, а после вежливо добавил. — Как у вас принято, так и представляетесь.

Лабиен вздохнул.

— Если кратко, то Луций Лабиен из рода Эггиев и Авентинской трибы.

Квохорец одобряюще покивал.

— Приятно познакомиться с вами, Луций Лабиен из рода Эггиев, — кивнул в знак знакомства Теодато. — Как у вас принято обращаться? По личному имени или наименованию рода?

Легат семнадцатого решил объяснить.

— Так как мы только познакомились, то лучше будет по прозвищу-когномену: Лабиен.

— Хорошо, господин Лабиен, да будет так, — пригубив кубок с вином, квохорец с блеском в глазах после спросил: — Так откуда вы прибыли?

Лабиен знал, что после всего этого последует именно этот вопрос. Честно признаться, повторять одну и ту же байку у него не имелось ни малейшего желания, а потому он, приняв самый замученный вид, который только мог, проговорил:

— Господин Теодато, если хотите об этом послушать, то вам лучше будет сесть за тот стол, — кивнул головой на стол магистра Лабиен. — Господин Пенимион сейчас как раз расспрашивает моего командира об этом.

Посмотрев на Вара с Пенимионом, квохорец, тяжело вздыхая от неудачи и понимая суть намёка, покачал головой.

— Вы правы, вас, скорее всего, уже достали все эти расспросы. Не буду тогда настаивать, давайте лучше выпьем за знакомство.

— Вот это по-нашему, — первым поднял кубок Оберин. — За нашим столом только пьют.

Римлянин, дорниец и квохорец звучно чокнулись сосудами с вином. После нескольких выпитых кубков разговорчивый, как и Мартелл, квохорец принялся рассказывать о родном городе и посланной миссии. Поведал слегка о религии Чёрного Козла и других особенностях родного полиса. Так Лабиену удалось узнать о тридцати благородных коленах Вольного города Квохор, которые были тридцатью старыми семьями, ведущими своё мифическое происхождение от тридцати человек, основавших Квохор по велению таинственной сущности, будто бы указавшей им место. Как несложно догадаться, ею был тот самый Чёрный Козёл. Легату почему-то это сразу напомнило об иудеях и их Коленах Израилевых, а уход от валирийцев в поисках лучшей жизни — о легенде исхода иудеев из Египта в далёкую древность. Римлянин, не оставаясь в долгу, решил всё-таки отплатить той же монетой квохорцу, впоследствии немного рассказав ему в общих чертах о Риме и нравах, бытовавших у римлян. Буквально самую малость.

— Вы даже не представляете, как у нас в Квохоре обрадовались, узнав о поражении кхала Бхарбо, — проговорил новый знакомый, когда речь зашла о недавнем свершении римлян.

— Почему? — поинтересовался легат у покрасневшего от вина квохорца.

Теодато небрежно отмахнулся.

— На одного наглого, взимающего дань дикаря стало меньше. Впрочем, другие кхалы берут немного, сначала и этот брал немного, однако в последнее время слишком зазнался и принялся вымогать целые горы сокровищ, — покривив лицом, разъяснил легату он.

— Прямо целые горы? — скептически поднял бровь Оберин.

Квохорец икнул и залпом осушил серебряный кубок в руках. Вытерев свои чёрные густые усы, он только тогда заговорил:

— Знаете, как это бывает, кто-то приходит, просит несколько монеток, кто-то мешочек золота, а кто-то — половину дохода города и при этом разоряет половину поместий землевладельцев. Затем он снова приходит на следующий год и требует цену ещё большую, чем ранее, и повторяет свои варварские действия. И, естественно, получает в итоге намного меньше, чем в предыдущий раз, — глаза квохорца впервые за вечер блеснули злобой и нескрываемою жгучей ненавистью. — Именно таким и был проклятущий Бхарбо. Раньше и он брал немного, но, объединив в последние годы несколько кхаласаров, слишком зазнался и осмелел. Вот кому из цивилизованных людей такое выгодно?

— Никому, — кивая, согласился Лабиен.

— То-то же, — пожал плечами квохорец.

Задумавшись на секунду над всем этим, молодой человек, потирая свое гладко выбритое лицо и поглядывая на бородатых норвосцев, проговорил:

— Один человек однажды мне сказал на удивление точные слова, описывающие всё это.

Заинтересованный посланник поднял бровь.

— И что же он вам сказал?

Римлянин в очередной раз пригубил вина, а после ответил:

— «Хороший пастух стрижёт овец, а не сдирает с них шкуры», — припомнил любимую поговорку своего патрона, Тиберия Цезаря, молодой легат.

Теодато Бхоту данные слова, как мог судить Лабиен по его лицу, явно пришлись по душе, и он не сдержался.

— Этот человек точно был мудрецом, я это сразу понял по словам!

Наследнику принцепса Августа, как думалось легату, вполне вероятно, такие лестные слова в свой адрес так же пришлись бы по душе, будь он, конечно, здесь.

— Так у вас ведь, по-моему, есть безупречные? — припомнил неожиданно римлян. — Мне доводилось слышать историю, как однажды они защитили ваш город от целой орды кочевников. Вы могли бы их, например, снова использовать против кхала Бхарбо или иного, взимающего дань кхала?

Положивший себе в рот мидию посланник Квохора снисходительно улыбнулся.

— Господин Лабиен, — прожевав и сглотнув, произнёс он. — Данной истории почти четыре сотни лет. Легенда красивая, конечно, но я хочу вам сказать, что даже мы в Квохоре в неё слабо верим. Поверьте мне, в подобные басни верят разве что только дети или иноземцы.

— Скоро, кстати, будет казнь кхала на площади, — взяв недавно принесённый кувшин, чтобы разлить вина, отозвался Оберин.

Квохорец разочарованно зажмурил глаза.

— Я уже слышал об этом от магистра Зонарио. К моей глубочайшей печали, скорее всего, мне не удастся её застать.

— Волантис? — задал очевидный вопрос Лабиен.

— Да, — кивнул посланник. — Торговля не может ждать.

— Понимаю, — попытался быть участливым легат.

— Если бы ещё другие понимали, — печально вздыхая, проговорил квохорец. — Эта никому не нужная очередная война спутала всем партию…

Разговор плавно перешёл на местную политику. Болтливый и порядком выпивший посланник Квохора, понизив голос, принялся тихо вещать о мерзких клеветниках на их бога. Выражая собственное недовольство, не обошёл он стороной и то, что норвосцев усадили за главный стол, а его всего лишь за второй. Так Лабиен из первых уст узнал и о нынешнем заигрывании Волантиса с Норвосом в обход Квохора, и о недовольстве подобным последнего.

— Самые напыщенные и наглые среди всех — это браавосийцы, волантийцы и тирошийцы, — скривив лицо и достаточно тихо, чтобы его не слышали, проговорил он. — Просто терпеть их всех не могу.

— А кого вы тогда любите? — ехидно улыбаясь, проговорил Оберин.

— Никого, хотя… — задумчиво произнёс он. — Лоратийцы — своеобразные и неплохие ребята. Знаете почему?

— Почему? — спросил дорниец.

— Они самые слабые среди всех и не суют свой нос, куда не следует, — снова в своей манере, посмеиваясь, произнёс квохорец.

— А как же Норвос? — буквально сразу спросил удивлённый Мартелл. — У вас же вроде действует какой-то договор?

Посланник незамедлительно дал ответ:

— Политическая необходимость, — хмыкнул Теодато, а затем широко улыбнулся. — Не вам ли, вестеросцам, об этом знать? Сегодня одни друзья, завтра другие. Норвос хочет перещеголять нас в поставках древесины для воющих сторон. Всем нужна древесина на флот, и только два Вольных города могут обеспечить такой спрос на неё. Ах, норвосцы… пожри их всех Чёрных Козёл и их гнилые души в придачу, — окончил он свою речь, недовольно при этом зыркнув исподлобья на норвосцев и местных аристократов.

Молчавший и слушавший посланника римлянин, задумавшись, понемногу формировал взгляд на текущую ситуацию в нынешних землях. Теодато Бхот хоть и был торговцем по своему существу, но вёл себя, по мнению Лабиена, намного менее высокомерно и вычурно, чем местные аристократы. С ним и правда можно было о многом поболтать, не слишком подбирая слова для беседы. Как казалось римлянину, одиноко сидящий квохорец намеренно набился к ним в компанию, так как сам являлся для здешних чужаком. Взгляды, которые он периодические бросал на местных аристократов, как и его слова, лишь подтверждали его отношение к Волантису. Он оказался очень ценным источником знаний.

Всё это время власть города чего-то выжидала, и Лабиен был уверен, что этим чем-то был именно сегодняшний приезд представителя из Волантиса. Сопоставлять полученные сведения и ситуацию легат вполне умел. Ройна и её притоки, Койна и Нойна, связывали торговлю лесом между Волантисом и Квохором с Норвосом. За счёт этого леса, как понял римлянин, и строилось могущество флота волантийцев, в численности которого они ненамного уступали браавосийцам с севера. Кочевники, перекрывшие поставки древесины на время своего пребывания под Валисаром, порядком сумели пощекотать нервы Волантису. Как думал легат, они вполне могли бы повторить этот шаг, чтобы склонить на колени местных и иметь ощутимый рычаг в будущих переговорах. Однако имелся и большой шанс, что Волантис попросту откажется от уступки римлянам севера Ройны. Если такое произойдёт, решать всё будет уже лязг мечей и треск доспехов.

Лабиен так до конца и не понял, чего добивался Вар, затягивая с взятием города и продолжая заискивать с местной властью. В последние дни он мало чего сообщал о дальнейших их шагах, лишь несколько раз собирая легатов для обсуждения насущих дел, провизии, продажи пленных или настроения людей. Неожиданная мысль посетила голову легата семнадцатого легиона, и он кинул взгляд на посланника из Волантиса, с которым пропретор о чём-то вяло и нехотя беседовал.

«Неужели важный пленник?» — промелькнула догадка в мыслях Лабиена. На лице римлянина проступила лёгкая усмешка. Если догадка легата была верна, и он не переоценивал Вара, то они получат неплохое звено для переговоров. Оказывалось, наместник мог работать головой, когда хотел. Теперь легат начал немного понимать, почему Вар дожидался прибытия Пенимиона. Вероятней всего, предметом нынешнего их разговора была передача римлян из рук магистра Валисара в непосредственное подчинение Волантиса и выступление римлян в Спорные земли, где сейчас шли боевые действие сразу между четырьмя полисами. Как бы то ни было, у самих римлян на этот счёт было совсем другое мнение, и тут никто не сможет его изменить.

Неожиданно взгляд легата на Пенимиона и Вара заметила и перехватила девушка, приехавшая с посланником триархов. Подле неё не было и намёка на кубок с вином или хоть какую-нибудь чашу. Он давно заметил, что она весь вечер скучала, лишь изредка беря что-то с подносов. Её глаза были слишком необычными. На минутку римлянин странно себя почувствовал, и он, не выдержав её взгляда, быстро перевёл глаза на что-то говорившего квохорца. Ему доводилось слышать о подобном цвете глаз, но увидеть воочию. Цвет императорского пурпура…

Магистр Нектогос, как и его друзья, был аристократом и тоже возводил свою родословную к Валирии, так как цвет их волос был словно снег, однако цвет глаз они все имели голубой. Теперь Лабиен начал понимать, как выглядели настоящие валирийцы раньше. Белое злато и пурпур…

Возможно, ходившие легенды о колдовстве валирийцев были не таким уж и вымыслом?

За их столом местные вельможи говорили на нейтральные темы. Больше обсуждали необходимость какого-то глупого нового карнавала в городе, чем важные вещи. У римлянина складывалось ощущение, что после снятия осады их не заботило ничего, кроме дурацких развлечений. «Одна праздность», — недовольно думал легат. Игравшая в зале тихая мелодия, поднимаясь к высокому потолку, отражалась от него и, усиливаясь, звучала на порядок громче. Гостям, возможно, это ходившее по зале эхо и нравилось, но у римлянина со временем от него принялась болеть голова, будто бы ему стучали по ней молотком, как сегодня стучали его легионеры, прибивая варваров к крестам. Пытаясь не обращать на подобный дискомфорт внимания, легат хорошенько пригубил ещё вина.

От добавленной выпивки не стало лучше, а голова Лабиена через некоторое время стала вдобавок ещё тяжелой, он уже не помнил, сколько раз Мартелл наполнял его кубок из кувшина. Стоявшая пред глазами картина начала стремительно меняться, как и отношение римлянина ко всему этому пиру, включая людей. Понемногу Лабиен начал самоустраняться от участия в разговоре. В конечном счете, его ненадолго хватило, и он попросту стал уставать от постоянной болтовни со всех сторон. Что бы он ни думал, что бы он ни делал, все мысли по-прежнему возвращались туда, в Рим…

В голове выпившего Лабиена всплыл образ родного деда. Припомнив дедулю Катула, молодому человеку стало стыдно и отвратительно упиваться сейчас вином и объедаться как свинья. Их род никогда не принадлежал к настоящим патрициям или даже к старым плебейским нобилям. Выскочки — так шептались, когда поблизости не было их или принцепса. Где-то там, далеко, остался Рим, отец, мать и невеста, а он предаётся чревоугодию и пытается забыться в выпивке. Что он сейчас делает? Чем он сейчас вообще занимается?

Mos maiorum — старые добродетели и нравы римлян. Лабиен всегда пытался следовать им и равняться на отца и деда, а также на такую фигуру, как Марк Порций Катон Утический, поборник честности и противник Цезаря, о котором даже его дед, будучи ярым цезаринцем, отзывался с большим уважением. Он слишком далеко ушёл от того человека, которым хотел быть. Одно коварство, хитрость и предательство. Ложь, ложь и ещё раз ложь, он стал уставать от неё. Буквально краем уха легат услышал хвастливую речь Донифоса Пенимиона о волантийской победе над кхалом Бхарбо и его дотракийцами. Поднявшийся во весь рост посланник триархов взял слово и, разливаясь петухом, начал какую-то торжественную речь, сравнивая Волантис с Валирией, а волантийцев с валирийцами. Он говорил об их победе, об их триумфе…

Вар и все остальные легаты отлично играли свои роли, не выдавая никакого негодования. Фальшь, они все умели хорошо фальшивить, как двуликий Янус, глядящий сразу в обе стороны. Его повсюду окружали фальшивые улыбки и притворство, легат чувствовал себя здесь лишним. Высшая аристократия в самом её естественном проявлении, какой бы она ни являлась. Как же Лабиену сильно хотелось быстрее отсюда убраться. Теперь легат хорошо понимал, отчего ему нравилось общение с такими простыми людьми, как Карбон или Гаста. Их эмоции, в отличие от подобных людей, были настоящими, пускай и простыми, несколько грубыми, но они всегда были искренними. С такими людьми он мог быть просто самим собой, не выдавая себя за того, кем не является. Настоящее низкое происхождение Лабиена не стереть всего лишь за три поколения.

Молодой человек кинул затуманенный взгляд по зале с гостями. Он хорошо знал, что подобные лица пировали на виллах и в самом Риме, покамест другие, подобные Карбону, добывали славу на полях сражений, как и их предки. Такие, как Карбон, и были настоящими римлянами и самим Римом. Пускай на вид кому-то и неотёсанными, но эти же люди сумели покорить мир. Они римляне, не греки и даже не варвары, они всегда были чем-то средним, взяв лучшее от тех и других. Уподобление кому-то до добра не доводит, ибо, когда такое происходит, люди начинают забывать, кем они являются по-настоящему. Народ, взращённый на холмах, внизу которых были болота. Народ, не единожды битый соседями и не единожды втоптаный в эти же самые болота, в самую грязь, но при этом каждый раз не ронявший клинка, поднимающийся и учащийся на ошибках. Кучка отщепенцев, наполненных злобой и собственным бессилием на сильных мира сего, у которых не было даже женщин…

Они сумели в итоге завоевать мир. Им не понадобились драконы или магия, только мужество и кровь… собственная кровь…

Как так получилось? Ответ на этот вопрос могли знать только их предки, но никак не они, их потомки. На мгновение, когда Лабиен глядел на местных аристократов, ему показалось, что вот возможное будущее Рима. Народ, сильный в прошлом и владеющий миром, но отныне не в состоянии защитить даже самих себя, предпочитающий защите родных земель наёмников и постоянные пиры с довольством, утешающий себя рассказами о давно минувших днях славы и побед. Кто защищал Валисар и его земли от врага? Наполняемые злобой из-за убитых родных его граждане? К сожалению, нет, ими были наёмники, но никак не граждане этого самого города. Когда такое происходит, судьба народа уже предречена. Пока остаются люди, подобные Карбону, покуда и будет существовать Рим во всём его блеске славы. Стоит им исчезнуть, и на этом настанет конец. На чужих мечах собственную власть не удержать, если найдётся народ, нацелившийся на тебя.

Выпив залпом полный кубок с вином и хлопком поставив его на стол, Лабиен, обращая на себя внимание, громко и демонстративно причмокнул губами. Что эти люди могут сделать? Если так же, как они защищали родную землю, то ничего. Они могут лишь одно — самодовольно кичиться тем, чего уже давно нет. Их власть, как туман поутру, несколько минут поднявшегося в зенит солнца — и её уже нет.

Донифос Пенимион всё ещё продолжал свою речь. Римлянин сморщил лоб, голос посланника действовал ему на нервы. Лабиен, сам того не понимая, отчего-то очень сильно захотел заткнуть этого раздутого и хвастливого павлина. Он присвоил победу римского народа своему народу, в тот момент молодому офицеру подобное показалось просто непростительным. Хмель в крови раззадорил его разум, и легат неожиданно для всех и даже самого себя громко произнёс на всю залу:

— Господин Донифос! — достаточно громко, чтобы перебить посланника и привлечь его внимание, проговорил он. — У вас, между прочим, хорошая речь, но о какой это вы вообще победе говорите?

Во всей зале наступила тишина и утихли все тосты. Глаза всех присутствующих мгновенно перескочили на римлянина. Никто не ожидал, что чужак заговорит на весь зал и оборвёт самого посланника триархов. Выпивший офицер видел, как глаза Вара метнулись к нему и недовольно сузились. Все смотрели на него. Почему-то Лабиену показалось это довольно забавным.

— Господин Ла… — попытался начать магистр Нектогос, но его перервала поднятая рука волантийца.

— Что вы, простите, только что сказали? — едва сдерживая себя, но демонстративно спокойным тоном спросил посланник.

Его лицо выражало явную степень недовольства. Белая, как каррарский мрамор, кожа Донифоса Пенимиона, не знавшая ни тягот, ни тяжёлых трудов, в отблесках огней обнажая состояние посланника, немного покраснела. Легат был доволен результатом. В пьяном кураже он широко усмехнулся.

— Вы говорили, что вы разбили кочевников, но ведь, если говорить откровенно, разбили их вовсе не вы? — откидываясь на спинку стула, достаточно фривольно разъяснил Лабиен.

— Не мы? — переспросил, нахмурившись, волантиец. — А кто тогда?

Под направленными на него взглядами Лабиен не замешкался, а только сильнее распалился. Он поглядел на Квинтилия Вара, который моргнул ему, подавая знак замолчать.

— Ну, а как вы могли их разбить? — воздел руку в театральном жесте легат, проигнорировав сигнал пропретора. — Ваши мужи не держали оружия. Мне вот интересно, чем они вообще занимаются, помимо гражданского управления? У вас сплошь наёмники да евнухи, а где же граждане? Я слышал, что в Новом Гисе все свободнорождённые мужчины, начиная аристократией, заканчивая простолюдинами, служат в войске. Неужели граждане Волантиса никогда не сражаются за своё Отечество?

Ноздри волантийца вздулись.

— А для чего, собственно, проливать собственную кровь, коль есть желающие сделать это за деньги? — демонстративно разведя руками, ответил посланник.

Римлянин, не сдержавшись, хмыкнул.

— Тогда где были желающие пролить её против кочевников?

— Они сидят предо мной, — с чувством собственного превосходства ответил Пенимион. — Теперь вы понимаете, в чём состоит наша победа?

Лабиен лишь задумчиво кивнул.

— Вы правы, мой вопрос был до жути глупым, — с нескрываемым сарказмом сказал, усмехаясь, легат.

«Вот только меч в руках был не ваш», — подумал про себя молодой легат, брезгливо и надменно окинув взглядом местных аристократов и самого посланника. От подобной наглости в свою сторону посланник прищурил глаза, а рядом сидящий Вар предостерегающе протарабанил пальцами по столу, подавая новый знак легату заткнуться.

— Вы хотите сказать, это не так? — ухмыльнувшись, спросил Пенимион.

— «Тот город хорошо укреплен, где вместо кирпича есть стена людей», — незамедлительно процитировал Ликурга Спартанского римлянин.

— Вас подобным манерам и поговоркам случайно не кочевники научили?

— А может, у варваров нужно чему-то поучиться? — продолжил своё римлянин. — По моему мнению, те же варвары заслуживают больше уважения, чем все вместе взятые местные мужи.

Среди гостей послышался злоязычный шёпот. Римлянин сумел оскорбить целый народ лишь парой слов. Глаза потомков Валирии пылали настоящей яростью, однако пока что они всё ещё молчали, ожидая развязки разговора.

— Тебе не кажется, что ты забываешься, наёмник, — тихо прошипел посланник, переходя на другой тон и выделяя последнее слово. Его голос был всё ещё мягким, но в нём уже появилась сталь, звенящая, как ручей под тонким льдом. — Если ты не позабыл, ты всё ещё в гостях.

— Я в гостях? — специально, чтобы позлить местных, паясничал легат, демонстративно оглянувшись вокруг.

Молодой человек считал, что надежней собственной руки в защите Отечества попросту не может существовать. Заискивать со столь тщедушными людьми ему попросту уже давно надоело. Сидевший рядом Оберин решил вмешаться. Положив руку на плечо Лабиена, он заливисто засмеялся.

— Ох, какой он шутник! Наверное, немного перебрал вина, дорогие господа, и решил таким способом пошутить! — громко произнёс дорниец, пытаясь тем самым хоть немного разрядить напряжение.

Соотечественники Лабиена тоже не оставались в стороне.

— Да-да, Луций, ты слишком много выпил, шутка оказалась несмешной, — послышался с противоположного стола голос легата Нумония.

— Дружище, мне кажется, тебе уже хватит, — весёлым для гостей тоном произнёс Оберин, однако, наклонившись к его уху, дорниец без тени смеха, предельно серьёзно прошептал. — Не глупи, здесь много стражи. Лучше прямо сейчас выйди в сад и подыши свежим воздухом. Поверь мне, это всё того не стоит.

Прозвучавший серьёзный и предостерегающий голос Мартелла несколько отрезвил Лабиена. Тот редко когда говорил подобным тоном, а если быть точнее, то только когда на кону стояла жизнь. Не без собственного удивления пелена алкогольного дурмана немного отступила, и легат услышал свой твёрдый голос:

— Я откланяюсь. Мне нужно срочно подышать свежим воздухом, — шурша складками тоги и поднимаясь из-за стола, сказал Лабиен, решая всё-таки прислушаться и проявить благоразумие в споре. — Я и правда очень много выпил и чувствую себе не слишком хорошо.

Ему надоело это пиршество во время разорительного мора за стеной города. Если ослы уверены, что они идут, их никогда не выйдет сдвинуть с места.

— Хорошая мысль, Луций, — резко подхватил пропретор, блестя гневными очами. — Пойди, подыши свежим воздухом, — после Вар обратился к посланнику. — Господин Донифос, прощу простить его, он слишком молодой, да ещё, явно не зная меры, выпил лишнего. Глупые шутки любит шутить.

— А я и вижу… — хмыкая, протянул посланник.

Лабиен, дойдя до дверей, остановился. Обернувшись и напоследок кинув ещё раз взгляд по зале, легат заметил множество презрительных взглядов местных. Среди них виднелись и недовольные лица собственных соотечественников, ещё присутствовали две пары внимательно следивших за ним пурпурных глаз, немного нервный взгляд Оберина и восхищённый — квохорца, который поддерживал его широкой улыбкой. Как понял Лабиен, среди всех присутствующих открыто разделял с ним мнение лишь Теодато Бхот. Квохорец, ухмыляясь, осматривал гостей с настоящим ликующим торжеством.

Только сейчас римлянина постигла мысль, что он за несколько мгновений успел столько всего им наговорить, что они должны были уже давно в гневе его казнить. И он прекрасно знал, почему именно так не случилось… они боялись стоящего под городом римского войска — малодушие и страх… вот что управляло в нынешний момент их сердцами.

Он вполне мог бы извиниться пред ними за подобное неуважение, но не будет, ведь он сказал правду, то, чему его учили с самого отрочества. Хотя бы здесь ему наконец-то не пришлось лгать…

Не знаю, нужен ли он вам, но вот глоссарий:

Марк Порций Катон «Младший или Утический» (95 - 46 года до н. э.) Древнеримский политический деятель и оратор, правнук Марка Порция Катона Старшего (Цензора). Был известен как образец строгих нравов, сторонник республиканских идей и противник любой формы тирании, из-за этого принципиальный противник Цезаря и видный философ-стоик. Катон запомнился современникам как сторонник строгих нравов, которые в среде римской элиты середины I века до н. э. считались анахронизмом. На фоне своих современников вёл очень скромный образ жизни. Был известен как знаток государственных финансов и прославлен своей честностью и неподкупностью, а также скрупулёзным отношением к вопросам расходов казны. Стремился к популяризации и практическому применению стоической философии. Погиб в осаждённой Цезарем Утике совершив самоубийство.

Каррарский мрамор - мрамор, добываемый в Апеннинских горах на территории Каррары. Считается одним из ценнейших сортов мрамора. В римскую эпоху добыча мрамора приобрела большие масштабы. Начиная с I века до н.э. каррарский белый мрамор использовался для постройки общественных зданий и домов патрициев. Среди сохранившихся с римских времён объектов из каррарского мрамора можно выделить - Пантеон и колонну Траяна.

Клиния - разновидность античной мебели, ложе, на котором возлежали древние греки и римляне во время пиршеств, трапез и бесед. Пировать за столом сидя на стуле, для римлянина, есть естественно варварский нонсенс.

Гарум - рыбный соус в древнеримской кухне, очень популярный среди всех сословий Рима. Согласно поваренной книге гурмана Апиция, гарум входил в состав многих рецептов различных блюд. Также встречался в кухне Древней Греции, Карфагена и Византии.

Талант - единица массы и счётно-денежная единица, использовавшаяся в античные времена. Римский талант соответствовал массе воды, по объёму равной одной стандартной амфоре (26,027 литра). Финикийский талант равнялся 43,59 кг, иудейский весил 44,8 кг, персидский золотой талант весил 25,2 кг, серебряный — 33,65 кг, торговый — 30,24 кг. Аттический талант как денежная единица был приравнен к 26,196 кг. Со времени Александра Великого вес аттического таланта изменился и равнялся 25,902 кг.

Гай Орхий, Гай Фанний Страбон, Лициний Муциан – плеяда римских государственных деятелей, ратовавших и продвигавших законы об ограничениях расходов на пиры - закон Гая Орхия 181 года до н. э. гласил о ограничении числа гостей, более строгий Фанниев закон 161 года до н. э., не только ограничивающий число гостей до 3 - 5 человек, но и ограничивающий расходы на пиры твердыми суммами, закон Публия Лициния Красса Муциана 131 года до н. э. касался ограничений количества потребляемого мяса.

Насчёт болота. Рим и правда, был почти основан на болоте, которое при первых царях служило неплохой защитой для римской общины. Называлось оно Велабр и располагалось между северо-западным склоном Палатина и Капитолием, с одной стороны, и Тибром, с другой. Впоследствии при пятом царе Тарквиние Приске болото было осушено, и на его месте был построен тот самый знаменитый Римской форум для рынка и сходок граждан.

Ликург Спартанский - легендарный спартанский законодатель IX—VIII вв. до н.э. Древнегреческие авторы возводили к нему создание институтов общественного и государственного устройства Спарты, господствовавшее в течение веков. Ввёл множество законов и организовал военную жизни спартиатов, суровую дисциплину в воспитании юношества, принял различные меры против роскоши и др.

Глава III. Волантийская сирень

День последний пришёл царству дарданскому!

Были мы троянцами, был Илион,

Громкая слава тевкров была, — но всё жестокий Юпитер

Отдал врагам; у греков в руках пылающий город!

В крепости конь одного за другим выпускает аргивян,

И победитель Синон, ликуя, град полнит пожаром…

— Публий Вергилий Марон. «Энеида», II, 325.

Принимая глупые местные реверансы от девушек на высоком крыльце, молодой римлянин, шаркая кальцеями, вышел из дворца на свежий воздух.

— Господин иноземец, вы случайно не заблудились? — поигрывая губами, буквально сразу произнесла какая-то подошедшая к нему особа. — Хотите, я помогу вам?

Он промолчал, игнорируя её. Голова всё ещё гудела и ходила ходуном, и общаться в данный момент он совершенно ни с кем не желал. Легат и сам не понимал, на кого он в данный момент злился, то ли на себя из-за глупой мимолётной слабости и выпитого, то ли на всех местных, которые уже давно сидели у него в горле. Сегодня он наконец-то не выдержал и сорвался.

— Может, вам составить компанию? — проговорила ещё одна. — Я очень даже могу!

Кинув раздражённый взгляд на обеих девушек, Лабиен процедил сквозь зубы.

— Лучше идите к своим отцам и мужьям, — коротко бросил он, решая уйти от них подальше и спуститься с крыльца по мраморным ступеням.

Женский смех за спиной был ему отличным ответом на его слова. Им было смешно. Молодому человеку казалось, что его просто окружало море легкомысленной и простодушной толпы, жаждущей лишь веселья. Увы, сегодняшней ночью он совершенно не разделял всех этих настроений. Его мысли всецело занимали другие переживания. Переживания, которые он пытался уже давно подавить…

Он тревожился за восстания в Иллирии и Паннонии, он переживал за возглавленное Арминием восстание в Германии. Его снова волновала судьба Рима и его границ. Надежда на возвращение таяла с каждым пробившим здесь днём. Они размышляли и составляли планы на будущее, но втайне от всех Лабиен каждый день надеялся, что они всё-таки вернутся назад. Ему очень не хотелось оставаться здесь навсегда. Исчезновение трёх легионов и до десятка когорт ауксилии могло открыть мятежным германцам путь через Рейн. Лабиен просто не хотел представлять, какие нынешняя ситуация в Германии и на границе могла принять катастрофические последствия для его Отечества.

Если они исчезли, то разбросанные по всем германским землям крепости и недавно выведенные колонии были в очень большой опасности, не только они, но и даже границе по Рейну и самой Галлии грозила не меньшая угроза. Над всем делом их дедов нависли чёрные тучи, поблёскивающие в глазах легата настоящей бурей. Дело его деда, Луция Эггия Катула, сражавшегося восемь долгих лет и завоевавшего с Цезарем земли Галлии, пребывало в опасности. Не удержать то, что добыто кровью и потом предков, по мнению легата, было настоящим кощунством и предательством.

Пребывая в тяжёлых раздумьях и ступая по дорожке между разнообразной растительностью, молодой человек только сейчас смог заметить, насколько был невероятен дворцовый сад магистра Валисара. Садовники и слуги по-настоящему постарались на славу. Ухоженные дорожки, фонтаны и аккуратно подстриженная живая изгородь в холодных лучах полной луны казались какими-то игрушечными и ненастоящими. Клумб и вовсе не было. Цветы на первый взгляд росли то тут, то там без всякого порядка. Но так только могло показаться. На самом деле у садовников была очень хитрая схема посадки всех растений. Однако разгадать её для выпившего в данный момент римлянина составляло непосильную задачу.

Здесь рос и вечнозелёный кустарник букс, именуемый местными самишаном, чем-то напоминавшим персидский вариант названия этого растения — самшит. На глаза попадалось и множество фиалок и лилий, но как эти цветы именовались здесь, Лабиен не знал, предполагая, что и они имели другие названия, совсем отличные от так привычных для него. Красные крупные цветы, похожие чем-то на восточные тюльпаны, попадались довольно часто. Их бутоны, закрывшиеся на ночь до наступления дня, казались легату какими-то отчуждёнными и от этого делались ещё удивительней. Словно очень красивая, но гордая и неприступная женщина. Чего было много в саду, так это, бесспорно, сирени. Римлянин краешком губ невесело улыбнулся в пустоту: прораставшая балканская сирень так и была сиренью. Хоть что-то оставалось прежним…

Немного залюбовавшись открывшимся видом на регулярный верхний сад, Лабиен не заметил, насколько отдалился от дворца. Мерцавшие в ночи огоньки стали лишь мелкими живыми точками. В саду всюду пахло цветущей сиренью… сладкой и дурманящей…

По-своему, как считал римлянин, этому растению очень подходило данное наименование, ибо названа она была греками в честь прекрасной нимфы Сиринги, обитавшей когда-то в Аркадии, которой хотел овладеть сам рогатый бог Пан.

При виде неожиданно возникшей откуда-то скамьи на его пути ноги легата сами подкосились, и он, выдыхая холодный ночной воздух, прямо рухнул на неё, откидываясь на спинку. В саду магистра и правда было очень неплохо. Это место, пусть и в свете теней и игравшей луны, напомнило Лабиену другое, похожее на него. В его памяти мгновенно всплыл туманный образ одного далёкого дня. Если закрыть глаза, легат мог бы сейчас представить, что находится в прекрасных садах самого Саллюстия…

— Здравствуйте, дядя… — замялся мальчик и, немного подумав, произнёс. — Дядя Цезарь?

Мужчина, посмеиваясь и улыбаясь, отрицательно помотал головой.

— Дядя Август? — повторил попытку он.

В тот же момент принцепс подозрительно посмотрел на стоявшего с мальчуганом его отца.

— Луций, чему ты его вообще научил? Может, он у тебя уже маршировать умеет? — откровенно забавлялся принцепс.

Мужчина в белоснежной тоге улыбнулся.

— Ещё не умеет, — подняв палец, произнёс он. — Но совсем скоро научится!

Оба мужчины засмеялись.

Хлопавший глазами в тот момент ребёнок с детским интересом и непониманием переводил очи с отца на Цезаря. Заметив смущение мальчика, сидевший на ложе в саду мужчина снова ободряюще ему улыбнулся.

— Для тебя, маленький Луций-младший, я могу быть дядей Октавианом или дядей Гаем, — сказал он, а после посмотрел на его отца. — У тебя славный сын, Луций.

— Благодарю, мой принцепс, — с почтением ответил мужчина.

— Что же, — хлопнув себя по ноге, проговорил старик. — Луций-младший, пойди познакомься и поиграйся с моими внуками. Нам с твоим отцом предстоит многое обсудить.

Отец подтолкнул его в направлении бегавших по саду детей.

— Иди, сын, а мне нужно поговорить.

Он, улыбнувшись отцу и дяде Гаю, довольно кивнул. Краем уха, направляясь к двум игравшим мальчуганам и девочке, мальчик услышал начало разговора отца с мужчиной.

— По какой причине вы хотели видеть меня, Цезарь?

— Будешь финики?

— Пожалуй, откажусь.

— Почему ты всегда отказываешься?

— Просто как-то неудобно… — видно, засмущался его отец.

— Да бери, не стесняйся, — хохотнул старик, подвигая блюдце.

— Так о чём вы хотели поговорить?

— О твоём новом назначении.

— Куда?

— Панноний мой друг, Паннония… отправишься вместе с Агриппой…

Это было в Саллюстиевых садах…

Человеческая память — дивная сила, всегда казалось Лабиену. Самые обыденные вещи или предметы могли впоследствии напомнить и отобразить в памяти те яркие события или людей, которые вроде бы должны были давно забыться. Он хорошо помнил тот день, когда впервые встретился с человеком, возглавившим после долгих и кровавых десятилетий Республику. Его воспевали божественным, однако он увидел всего лишь весёлого старика лет пятидесяти, который очень любил финики, а ещё играть в кости на деньги и шутить.

Он был практически незаметным, совершенно никаким не величественным, как о нём говорили на форумах. Совершенно не таким, каким его изображали на серебряных денариях и золотых ауреях. Вечно молодой на изваяниях, Цезарь Август оказался обычным тщедушным человечком. Невысокого роста, с небольшими руками, мелкими зубами, со светло-синими глазами и светлыми волосами, цвет которых со временем потерял свой прежний золотистый блеск и начал обращаться в посеребрённую седину. Даже его нос был никаким не ровным, как любил воспевать Гомер у своих героев, а имел изъян в виде небольшой горбинки.

Впервые увидев его, Лабиен в детстве слегка разочаровался, так как представлял себе настоящего героя, сравнимого разве что с самим Энеем. Только в будущем, немного повзрослев, он наконец-то понял, как же сильно заблуждался. Ведь героями были не те, кто благовиден с виду, а те, у кого были благовидны и широки сами поступки и помыслы. С той поры много воды утекло. Внучка Августа Випсания Агриппина превратилась в настоящую красавицу, выйдя впоследствии замуж за Германика. Луций Випсаниан умер в расцвете сил в восемнадцатилетнем возрасте при подозрительных обстоятельствах. Среди немногочисленных внуков Августа, с которыми был знаком Лабиен, оставался в живых ещё Агриппа Постум, над которым нависала тень мстительной жены принцепса Ливии. Жизнь двигалась своим черёдом, как и судьбы людей.

Молодой человек глубоко вздохнул, оглядывая росшую подле скамьи сирень. Ему бы хотелось снова оказаться в Саллюстиевых садах. Он так и не сводил Аврелию туда…

Лабиен скучал по дому… его мечтой было зайти в Курию Сената вместе с отцом. Заседать вместе с самим принцепсом. И всё же… он не мог без Отечества. Будь он сейчас в Риме, он мог бы после своего легатства и квестуры попробоваться на выборах в эдилы. А дальше… ещё каких-то десять лет, и заветная должность претора. Претор самого Рима, что может быть почётней? Добавь несколько лет, и можно уже попытать счастье в консульстве. Вот именно это было самой сокровенной его мечтой. Консул и собственное имя, выбитое в перечне множеств на мраморной стеле на форуме перед Курией Сената. Кто-то из потомков, подойдя к ней и решившись прочесть её, мог бы произнести его имя вслух…

От глубокой досады и злости молодой римлянин стиснул зубы, но после расцепил, вдыхая и выдыхая холодный ночной воздух. Его волновало лишь одно: «Для чего теперь жить? Что делать дальше?». Задача его народа состояла в усмирении, управлении и направлении народов. Пусть и мечом, но его Отечество сумело водворить единый закон и мир на землях, где раньше никогда не прекращались войны и раздоры. Не это ли было доказательством извечных рассуждений Лабиена? Римский мир принудил сосуществовать людей, и только глупцы противились этому. Молодой человек, конечно, понимал в некотором роде наивную идеалистичность своих убеждений, которые он во многом приобрёл благодаря произведениям Вергилия и воспитанию его деда и отца. Но ему хотелось в это верить, и он в это верил. Именно подобного рода мысли всегда подпитывали и придавали ему сил. Но сейчас…

Сейчас все они шли непонятно к чему. Колдовство, захват города, земля воинам — всё это выглядело для Лабиена полной чушью и дурманным сном. Откровенно говоря, он сильно сомневался, что под рукой Вара им удастся надолго закрепиться в землях Ройны. Сам легат даже не представлял, с чего им начинать. Всё-таки, как бы то ни было, они были на порядок трусливее и бесталантливее, чем их предки, основавшие Рим, а после и саму Республику. У них не было ни Ромула, ни Брута с Публиколой, ни Цезаря Августа.

От лесов Германии до нильского низовья — пепел погибших римских воинов был везде и всюду. Всё было ради Рима, всё ради эфемерной мечты в один город. Пускай кто-то и говорил, что это всё случилось от алчности или жажды богатства, но Рим сумел стать миром. Для Лабиена — этот эфемерный город и был миром…

И что же ему отныне делать, коль этого самого мира больше нет?

Молодой человек, вздрагивая, неожиданно услышал шаги со стороны, откуда он пришёл. Посмотрев в сторону сверкавшего в огнях дворца, легат заметил идущую по направлению к нему фигуру. Понимая, что время уединения закончилось, Лабиен огорчительно прицокнул языком и выдохнул сквозь зубы. В глазах больше не мутилось, однако его мысли всё ещё текли медленно и вязко, а сам он был не слишком расположен к долгим разговорам.

Человек, заметив его, что-то вроде проговорил, но Лабиен не расслышал произнесённых слов. Голос явно принадлежал женщине. Через несколько секунд фигура стала отчётливей, и легат только тогда смог рассмотреть того, кого совершенно здесь не ожидал…

Он мгновенно её узнал — невозможно было не узнать. Молодая спутница Пенимиона, одетая в тёмно-синий наряд, именуемый местными платьем, с высокой талией, довольно сильно выделялась на фоне других во время пира. Пускай она и выглядела куда скромнее, чем большинство женщин, так как на ней не было никаких украшений, а валисарки так и сверкали золотом, серебром и самоцветами, она отличалась среди них всех кое-чем другим…

Цветом глаз. Посреди сада цветущей сирени и под взглядом этих цепких глаз, взиравших из темноты, молодому человеку сразу стало как-то не по себе. Глаза цвета глициния и сирени… таковые вообще могут существовать?

«Откуда она здесь взялась?» — раздосадовано подумал, отворачиваясь, легат. Несколько затяжных минут, и девушка подошла к скамье, но Лабиен, не поведя и бровью, продолжил смотреть перед собой. Он, конечно, мог спросить, чего ей надобно, однако посчитал, что раз именно она подошла к нему, то пусть и говорит, ибо он в её обществе в данный момент был совершенно не заинтересован.

Наступившая тишина, несмотря на чаяния молодого легата, после остановки шагов не продлилась долго. Он услышал спокойный и тихий голос рядом с собой.

— Как вам здесь дышится? — вполголоса, но достаточно уверенно спросили его. — Вам стало лучше?

Он медленно повернул голову к ночной незнакомке. Вблизи она оказалась девчушкой лет восемнадцати-двадцати и производила не такое трепетное впечатление, как издалека. Белокожая, как будто из мрамора, с лёгкой усмешкой и холодными глазами, отражающими её настоящий внутренний уклад. Лабиен даже не представлял, что ей могло понадобиться от него. Приняв вид, как будто только её заметил, он обыденным голосом ответил:

— Просто отлично. Что вы здесь делаете, госпожа… — буквально сразу запнулся легат, так как не знал её имени. — Мы не были представлены для знакомства, — припомнил он.

Как мог судить Лабиен по невозмутимому лицу девицы, данный факт не слишком её расстроил.

— Да, — спокойно ответила девушка. — Потому как вы опоздали на приветственное мероприятие, которое было перед самим банкетом, — ловко подметила она причину их незнакомства.

— Так вы… — протяжно начал Лабиен.

— Эйрилис Пенимион, — моментально прозвучал ему ответ. — Дочь дважды триарха Волантиса Донифоса Пенимиона. Вы с ним, кстати, недавно уже имели возможность познакомиться и поговорить.

На долю мгновения римлянин опешил; она была дочерью того, с кем недавно легат по пьяной дурости спровоцировал спор. С другой стороны, он приблизительно и предполагал именно такую связь между ними, так как замужние женщины не вплетали в волосы ленту. Выйдя из раздумий, римлянин заговорил:

— Приятно познакомиться, молодая госпожа. Я…

Она заговорила на упреждение.

— Можете не представляться, господин Лабиен. Я знаю — кто вы. Впрочем, теперь все знают — кто вы.

Римлянин понял, на что она намекнула. Однако ему не слишком понравилось, что она его перебила.

— «Имя — это сила», — развёл руками Лабиен.

— Не во всех случаях, не во всех… — достаточно туманно ответила она. — Я присяду? — попросила она позволения, кивнув на скамью.

Лабиен, ничего не отвечая, лишь молча передвинулся с середины скамьи на самый её край. Девушка, немного постояв и поняв, что больше никаких слов приглашения от него не последует, соблюдая местный этикет, слегка приподняла в стороны платье ниже талии, а после присела на противоположную от него сторону биселлиума.

— Так что вы здесь делаете? — решил не тянуть, а спросить сразу наиболее интересующую для себя вещь римлянин.

На вопрос легата волантийка лукаво улыбнулась.

— То же, что и вы. Ускользнула подышать воздухом, а потом наткнулась на вас. Хотя мне казалось, что если я вас и застану, то, скорее всего, где-то лежащим на лужайке под деревом.

— На лужайке? — переспросил Лабиен.

Он буквально ощутил, что это был явный ответный укол с её стороны на его грубые манеры. Но кто бы говорил о грубости, излучая саму наглость?

— Вы так неуверенно ушли после разговора с моим отцом. Между прочим, он интересовался о вас у вашего командира.

— И что с того? — отмахнулся легат.

Момент эффекта исчез, а заискивать перед ней он был не намерен. Что-то в её голосе — некая тонкая смешинка — заставило его заподозрить, что она попросту пришла посмеяться над ним. Местные женщины, как и римлянки, видно, очень любили развлечения и потехи.

— Не знаю, — тихо произнесла Пенимион. — Просто мой отец не привык к таким обращенным на себя взглядам. Я даже на секунду усомнилась, кто именно был в помещении главным. Мало кто осмеливался открыто дерзить ему.

Лабиен горько усмехнулся:

— Всё бывает впервые: дерзость и поражения в том числе.

— Вы абсолютно правы, — на удивление римлянина согласилась с ним девушка. — Мне вот интересно, почему у вас такое хмурое и одновременно чем-то недовольное выражение лица? — неожиданно вслед спросила она.

Лабиен нахмурил брови. Эта девчушка смеётся над ним? Римлянина это немного злило, что она, вот так просто придя, без усилий решила навязать ему глупую и бестолковую болтовню. Возмутившийся легат незамедлительно встретился с ней глазами. Она всё это время внимательно следила за ним…

— А вот сейчас вы стали сердиты, — улыбнувшись, заметила она.

— Да неужели? — с искоркой раздражения произнёс легат.

Говорил он специально надменно и немного грубо, чтобы она потеряла к нему интерес. У римлянина сейчас не было ни малейшего желания вести беседу. Выпитое вино всё ещё немного ударяло в голову, и, честно говоря, легат не отказался бы хорошенько вздремнуть. На его грубоватый тон девушка, как ожидал Лабиен, не разозлилась, как ранее её отец, а лишь едва заметно усмехнулась краешком губ.

— Скажите что-нибудь на своём родном языке, — попросила девица, полностью проигнорировав его тон и демонстративно зачесав прядь за ухо.

Римлянин отвернулся и, не проронив ни слова, молчал. На ум ничего не приходило, да ему и не хотелось потакать её просьбам.

— Ну, не будьте таким злым, господин Лабиен.

На этот раз её тон был без насмешек и вполне искренним, а свет от полной луны поигрывал в её пурпурных глазах волшебными искорками. И как ни стремился Лабиен поддерживать в себе холодность, он всё-таки не смог отказать. Женщины… они умеют добиваться своего. После небольших раздумий и тяжёлого вздоха легат всё же заговорил:

— Aequum est neminem, cum alterius detrimento et injuria fieri locupletiorem, — с трудом сейчас припоминая, процитировал выдержку из частного права Лабиен. — Вы удовлетворены, госпожа?

Задумавшаяся собеседница ничего ему не ответила. Как видел римлянин, она была слишком занята размышлением над прозвучавшими словами.

— Detrimento, — попыталась шёпотом повторить вслед за легатом одно из сказанных им слов девушка. — Плавный и мягкий язык, очень красивый, но что вы только что сказали? — спросила она, снова глянув на него.

Снова вздох, и римлянин начал перевод.

— «Справедливость требует, чтобы никто не обогащался незаконно и в ущерб другому лицу». Это понятие из права и законов моего Отечества.

Внимательно прислушивающаяся к его словам девушка огорчённо произнесла.

— Нет, к сожалению, мне не доводилось слышать раньше ваш язык. Но могу сказать, что он довольно мелодичен, в отличие от режущего высокого валирийского или его низких наречий. На таком языке любая песня, наверное, будет сладка как мёд.

Лабиен решил промолчать, не делая замечаний, однако он был, в целом, согласен с ней. Немножко, но ему пришлось по душе, что она лишь с одного предложения смогла оценить красоту и достоинства родной латыни легата. Карбон всегда, не стесняясь, называл местные языки грубым собачьим лаем. В некоторой степени молодой офицер в этом был с ним согласен. Только сейчас он смог заметить, что глаза его собеседницы были будто уставшие от чтения, а само её лицо всем своим видом демонстрировало спокойную отчуждённость. Римлянину не составило труда прийти к выводу, что она, прочитав сотни книг, возможно, считает себя знающей всё на свете.

— Так с каких это неизведанных земель вы пришли сюда? — с небольшим прищуром задала она очередной вопрос, отвлекая тем самым легата от раздумий.

Лабиен не был удивлён, почему-то он предвидел и ожидал именно этого вопроса. Ему сегодня уже успели задать его. Не скрывая своего отношения к заданному вопросу, римлянин недовольно покривил лицом.

— Вы ведь сидели за одним столом с моим командиром? Почему не задали этот вопрос ему?

Лицо волантийки осталось непроницаемым.

— А я и задавала, и он дал ответ, а теперь мне хочется услышать его и от вас.

Легат вновь вздохнул.

— Из-за Рассветных гор, — лаконично ответил он, придерживаясь легенды и приказа.

Девушка, огорчённая слишком кратким ответом, хмыкнула.

— Мне кажется, — проговорила она, сделав небольшую паузу. — Вы оба лжёте.

Глаза Лабиена на мгновение расширились. Её ответ по-настоящему застал его врасплох. «Марс-хранитель бы побрал эту женщину! Она видит всё…» — подумал он, покраснев. Неужели он не сможет говорить с ней, не прибегнув к откровенному вранью? Отведя взгляд, но на самом деле не переставая следить за ней краем глаза, легат, придавая спокойствия в голос, спросил:

— Отчего вы так решили, госпожа?

Эйрилис Пенимион хитро улыбнулась. Её улыбка не понравилась молодому офицеру. Она сказала ему прямо в лицо то, что думала.

— Как вам сказать… — произнесла девушка, а после небольшой паузы продолжила. — Я просто сопоставила логические выводы и озвучила их вслух. Дальше вы просто подтвердили их своей реакцией. Самый простой способ из всех возможных. Ваш командир, потеряв бдительность, сперва тоже попался. Я прочла много трудов по географии и видела великое множество карт, но ни в одном источнике нет ни малейшего упоминания о Риме или вашем народе. Странно, не находите?

Лабиен после сказанных слов напрягся и посерьёзнел. Девчушка оказалась не такой, какой римлянин сначала посчитал её.

— Юная госпожа… — придав серьёзности в голос, тактично начал Лабиен, но его снова прервали.

— Я не насколько юна, как вам могло показаться. Вот вам, допустим, сколько?

— Двадцать пять, — с сухотой дал он ответ.

Пенимион после небольших дум сама себе кивнула.

— Нет, всё же вы немножко старше…

«Колдунья какая-то, что ли?» — не сдержавшись, икнул легат, смотря на девушку исподлобья. Это вызвало у неё новую усмешку.

— Вы так странно на меня смотрите, как будто я колдунья какая-то?

Вот на этом римлянин отвернулся и уставился себе под ноги, решая не смотреть ей больше в глаза. Или Лабиен попался на настоящую ведьму, или он просто всё ещё слишком пьян. Немного приведя мысли в нужное русло, он проговорил:

— Ваши глаза и цвет волос очень… — Лабиен немного замялся, подбирая правильное слово. — Необычны…

— Впервые слышу такое от мужчины. И что в нём такого необычного?

Римлянин хотел хмыкнуть, но сдержался. Девушка, скорее всего, могла расценить его слова как какой-то глупый комплимент.

— У меня дома такой цвет глаз и волос не распространён. Честно признаться, я впервые вижу его в жизни. В особенности цвет глаз.

— У вас дома? — обратила внимание девица на первое предложение легата.

Глаза девушки будто загорелись. Лабиену было не сложно понять, что её целиком обуяло любопытство. Видал он таких особ, они всегда представлялись невероятно докучливыми своими расспросами.

— Вам кажутся странными мои глаза, а мне вот ваше имя. Луций Эггий Лабиен — что это значит? Луций — это имя, Эггий — я предполагаю, это ваш дом, а что означает Лабиен?

— Личное прозвище, — буркнул легат.

— А как оно вам…

Римлянин метнул в неё недовольный взгляд. На полуслове девушка замолкла, встретившись с прищуренными и гневливыми глазами Лабиена. Она всё поняла без слов. Собеседнику надоело отвечать на её вопросы. Сжав губы в тонкую полосу, дочка посланника посмотрела на колышущиеся по ветру ветви сирени. Молодой человек был удовлетворён затихшим разговором и успокоившейся на время приставучей девушкой.

Наступила минутка драгоценной тишины. Лабиену так хотелось встать и уйти подальше, но сделай он это прямо сейчас, то выглядел бы очень бестактным. Впрочем, с другой стороны, куда уже более бестактно после того, что он недавно учудил? Ему хотелось уйти, но он всё же по-прежнему почему-то сидел на скамье. Данное место было по-настоящему завораживающим, и будь он здесь в одиночестве, то непременно уснул бы. Глубоко вздохнув в четвёртый раз, римлянин решил подниматься и уходить. С него хватит этого вечера и сопутствующих ему глупых расспросов и вопросов. Буквально перед тем как подняться, он вновь услышал тихий голос рядом с собой.

— Вы, вполне вероятно, задаётесь вопросом, что я здесь делаю, не так ли?

Подавив жгучий порыв ретироваться, молодой офицер, всё-таки оставшись на скамье, сохранил молчание. Он решил подождать её настоящего ответа.

— Мне стало неинтересно там находиться. Разговоры пошли сплошь о войне…

Римлянин, откровенно говоря, был разочарован прозвучавшим ответом, так как она попросту ответила то, что уже говорила. На этот раз Лабиен, не сдерживаясь, громко хмыкнул и с насмешкой проговорил.

— Ну конечно, что же может знать Марс о прелестях Венеры?

«Тот, кто знает, всегда поймёт, тот, кто не знает, никогда», — самодовольно подумал в тот момент офицер.

— Марс и Венера… — как будто нарочно, снова не обратив внимания на перчивший остротой голос римлянина, повторила вслед заинтересовавшаяся девица. — Это ваши боги или герои, я права? — спросила она, подвинувшись немного в сторону легата.

Римлянин с подозрением покосился на девушку. Она была и правда чрезвычайно проницательной… даже уж слишком проницательной, но в то же время по-своему близорукой, так как совершенно не замечала или попросту не хотела замечать настроение собеседника.

— Вы угадали, это бог войны и богиня любви моего народа, — спокойно подтвердил он, отодвинувшись ещё. Ещё чуть-чуть, и он точно грохнется.

Лицо Пенимион на мгновение снова приняло усердную задумчивость. После небольшой заминки и раздумий она резко изрекла:

— Если это так, то, думаю, они должны много знать друг о друге… — очень неожиданно для римлянина произнесла она. — Если, конечно, я правильно растолковала ваш посыл.

Прозвучавший ответ, а если быть точнее, само его содержание, вызвал нескрываемое замешательство у Лабиена. Не могла же она знать легенду о римских богах? Как думалось легату, это было совершенно невозможным. Уперев требовательный взгляд в волантийку, он понадеялся, что она продолжит мысль. Заинтересованный взгляд римлянина не скрылся от неё, и на красных губах появилась лукавая усмешка.

— Я вижу, вы смогли слегка заинтересоваться? — подняла она тонкую бровь. — Давайте так, сначала вы расскажите мне о Марсе и Венере и что имели в виду, а затем я расскажу вам об удивившем вас моём ответе. Только вот это, и после я непременно отстану от вас.

Смеривший девушку осторожным и недоверчивым взглядом римлянин попытался понять скрытый подвох в её словах. Откровенно говоря, легату и правда было очень любопытно, как она смогла разгадать то, что может знать только римлянин или грек. С другой стороны, он также хотел поскорее увести разговор из неприятных для себя тем. О богах, подумалось офицеру, было говорить предпочтительней, чем о себе. К тому же всплеск неожиданной настойчивости мог ослабнуть только так. Всё-таки ему нужно было уйти раньше, сразу, при первой возникшей возможности…

— Я расскажу очень вкратце и без подробностей, — согласился Лабиен после небольших раздумий и принятого решения. — И пожалуйста, не перебивайте меня.

Девушка с удовлетворением на лице благодарно кивнула.

— Конечно, господин Лабиен, конечно…

Получив положительный ответ, легат на секунду прикрыл веки и принялся формулировать мысли, с чего ему лучше начать. Молодому офицеру казалась немного забавной вся эта глупая ситуация. И как он вообще дошёл до неё? «Податлив как жертвенный бычок», — недовольно подумал он и в то же время заговорил:

— Не буду говорить вам о пантеоне, а сразу перейду к заинтересовавшим вас богам. Марс, как я уже говорил, бог войны, хранитель нашего Отечества и покровитель нашей военной силы. У нас довольно часто принято его именовать просто — «Отцом», в то же время Венера является богиней красоты, любви и процветания, и её часто именуют «Матерью-прародительницей», так как некоторые из знатных семейств даже возводят к ней свою родословную. Они противоположные по аспектам боги…

— А сколько в вашем пантеоне всего божеств? — послышался направленный к нему вопрос.

Ноздри Лабиена вздулись.

— Извиняюсь, — осеклась она и, виновато улыбнувшись, добавила. — Прошу, продолжайте.

Легату надоело вздыхать — это было бессмысленным, и он просто продолжил.

— По легендам говорится, что Марс, после того как ему отказала Минерва, — Лабиен на этом сделал небольшую паузу, чтобы пояснить. — Минерва — это богиня мудрости и покровительница ремесленников… — римлянин, возвращаясь к рассказу, кашлянул в кулак. — Так вот, она отказала в ухаживаниях Марсу, и он переключил своё внимание на Венеру и в конце-то концов таки добился её симпатии. Проблема была лишь в одном…

— Она была чьей-то супругой? — проницательно выдала волантийка, и когда глаза легата метнулись на неё, она поспешно пробормотала. — Это немного предсказуемо просто…

Римлянин промолчал, а затем вновь заговорил:

— Да, «юная» госпожа, — специально использовал не пришедшиеся ранее по душе девице обращение офицер. — Вы всё верно предположили, Венера изменила своему мужу, богу-кузнецу Вулкану, с Марсом. Сам бог войны был предусмотрителен и, опасаясь, что кто-нибудь из богов увидит их вместе, обычно при посещении Венеры повелевал своему слуге Алектриону стоять на страже. Однако, невзирая на проявленную предосторожность, в один из подобных визитов его слуга уснул на рассвете, и бог света Аполлон увидел прощальные ласки любовников.

Он незамедлительно оповестил об измене Вулкана, но тот был очень сдержан и рассудителен, а потому не помчался к любовникам, а выковал тонкую, но прочную золотую сеть, которую незаметно прикрепил к подножию кровати, опустив с потолка. В один из дней он объявил жене, что отправляется надолго по одному важному делу. Как только Вулкан ушёл из дому, Венера послала за Марсом. К большой неожиданности любовников, рано утром они обнаружили, что попались в ловушку и лежат, опутанные сетью. В тот же миг явился и сам Вулкан, и приглашённые им боги, чтобы посмеяться над непутевыми любовниками. Марс всё-таки получил свободу благодаря морскому богу Нептуну, пообещавшему Вулкану устроить так, что Марс заплатит выкуп за освобождение.

Прервавшись на несколько секунд, легат украдкой посмотрел на девушку. Она внимательно наблюдала за ним, не спуская глаз и прислушиваясь к словам. Лабиену, что греха таить, это польстило. Римлянин уже давно не говорил с людьми о других вещах, кроме войны, политики или насущных дел, сопутствующих данным ремёслам. Когда-то давно, вот так, ещё в детстве, его отец так же по вечерам рассказывал ему легенды, мифы и истории о героях.

— Так что же было дальше? — с блестевшими глазами спросили его.

— Ах да, — оторвался Лабиен от раздумий. — Марс поклялся, что отомстит Алектриону. Он превратил его в петуха и заставил каждое утро возвещать о появлении солнца. Продолжившаяся и не утихшая любовная связь между Марсом и Венерой в итоге породила множество детей, среди которых можно отметить: Амура — бога влечения, Антероса — которому досталась страсть и ненависть, и Гармонию — согласие между людьми.

Когда они вместе, лязг оружия затихает. Марс среди всех богов наиболее выделяется своей силой, ибо он делает людей сильнее, однако Венера господствует над ним, так как не даёт ему проявить свои недобрые свойства. Она господствует над Марсом и смиряет его, Марс же никогда не господствует над Венерой. Венера — это любовь, обезоруживающая войну, мир; усмиряющая раздор гармония, включающая в себя согласие и взаимопонимание. Два начала. Прародителем нашего народа считают героя Энея, который был сыном богини любви, а вот основатели нашего Отечества произошли уже от Марса. Правильный ответ на мой заданный вам риторический вопрос был: больше, чем кто-либо другой. Война знает прелести любви, ведь порой одно не может быть без другого.

— Любовь и война… — произнесла высоким и чистым голосом Пенимион. — Символично… — подвела она итог. — Всегда любила символическую аллегорию. Так вы говорите, ваш народ пошёл от единственного героя Энея?

— Не совсем, — отрицательно покачал головой легат. — Я бы вам рассказал вкратце о мифе или лучше продекламировал поэму Энеиду, но на всё это уйдёт не единый час. К тому же, если говорить о самой поэме, то я не смогу вот так сходу её перевести для вас. Это очень хлопотный труд на целые месяцы или даже лета.

— Понимаю, — кивнула волантийка. — Но неужели там всё не так просто с событиями?

— Там много событий, предшествующих путешествию Энея, без которых будет сложно понять целостность… — запнулся Лабиен, так как позабыл слово на местном языке.

— Я всё поняла, не беспокойтесь, — мягко улыбнулась девушка. — С виду маленький фрагмент несёт в себе большой объём, однако даже он является лишь частью объёмной мозаики, верно? — более завуалированно ответила она вместо легата.

— Да, госпожа, — немного замявшись, ответил римлянин. — Можно и так сказать…

— Вы знаете, очень интересная трактовка… — забавно прикусив верхнюю губу, произнесла в задумчивости девица. — У нас просто есть схожий миф со схожими по аспектам богами. Я сначала не придала значения вашим словам, но когда вы только упомянули о двух богах, я сразу же основательно призадумалась…

Молодой легат удивлённо уставился на девушку.

— Так ваш ответ… вы расскажете мне?

Полные девичьи губы растянулись в улыбке, и она вдруг тихо рассмеялась лёгким, серебристым смехом, таким неожиданным, что при других обстоятельствах Лабиен бы это, возможно, оценил; отныне же он лишь напрягся ещё сильней. Он снова, как болван, попал в искусно расставленную ею ловушку? Это было её игрой?

— Вы ведь куда-то спешили, я же видела? — иронично проговорила она. — Что-то резко и непредвиденно изменилось?

— Но я ведь вам рассказал… — в голосе Лабиена проскользнула нескрываемая нотка обиды. — Мы ведь договаривались с вами, разве нет?

Ему самому стало интересно, есть ли схожая легенда у валирийцев. Он снова повёлся и допустил слабость…

Девушка в очередной раз хитро усмехнулась, а после демонстративно снисходительно вздохнула.

— Хорошо, уговор есть уговор. Не обижайтесь, я просто решила вас немного поддеть. Возможно, вам уже доводилось слышать, что в нынешний момент многие начали верить в Рглора, но старые семьи, ведущие своё происхождение от Фригольда, всё ещё поклоняются старым богам древней Валирии. Конечно, пускай и в очень видоизменённом виде. Урракс и Сиракс — бог войны и богиня любви в пантеоне валирийцев. В общем, главное, что вам стоит знать, так это то, что в нашем пантеоне, в отличие от вашего, нет определённого бога войны.

— Сов… — хотел уточнить слушавший легат.

— Не перебивайте! — мгновенно осекли Лабиена поднятым тонким пальчиком. — Так вы говорили мне? — римлянин лишь прикрыл рот, не в силах что-либо возразить, и белоснежное лицо собеседницы озарило удовлетворение. — Сейчас я поясню. Есть так называемые Гонцы Войны — полубоги, каждый из которых отвечает за свой вид войны — война ради богатства, война на уничтожение и тому подобные. И был среди них один особый Гонец — Урракс, что отвечал за особую войну — справедливую. Как я уже сказала, Урракс был не самым обычным Гонцом, отчего другие ему подобные, кои в большинстве своём были созданы для разрушений, и недолюбливали своего брата.

Но история начинается не с него, а с «юной» и прекрасной, — передразнивая легата, выделила бесившее её обращение волантийка, — богини новой жизни и любви Сиракс. Однажды стало ей скучно, и решила она, что ей так же, как и большинству, нужен муж. Созвала она множество различных богов и малых божеств и потребовала от них исполнить самую лучшую песню на свете. Победитель получал её как жену, проигравший же уходил ни с чем.

— Забавно… — не удержался от короткого комментария Лабиен.

— Я тоже так считаю, — прервавшись на секунду, согласилась с ним Пенимион, а затем продолжила рассказ. — Множество дней различные мужи приходили к ней на её гору, дабы впечатлить её, но ни одна песня не заставила её ничего почувствовать. Так продолжалось долго, пока к ней не явился сам Урракс, кой прослыл о желании богини и решил от скуки испытать себя.

В общем, когда дошла до нашего Гонца очередь, он, вместо того чтобы петь те самые слащавые песни о любви и обожании, которые уже так наскучили Сиракс, исполнил другую. Она была о жизни, о счастье, о том, как узурпаторы поглощают всё это, и том, как народ, восставая из пепла, идёт в свой величайший бой, дабы отстоять своё право на жизнь. Сия песня так поразила юную богиню, что та тотчас же признала его своим мужем. Их жизнь была действительно счастливой, хоть и короткой. Они всё время проводили вместе, даря друг другу наслаждение и умиротворение. Однако долго так не могло продолжаться. Остальные Гонцы Войны, окончательно убедившись, что их Брат отступил от Миссии, решили его убить. Они подгадали момент, когда тот будет один, и напали на него. И хоть Урракс и был невероятно силён, но даже он не мог противостоять всем Гонцам одновременно, а потому неминуемо пал.

Сиракс впала в долгий траур по своему мужу, и мать её Мираксес горевала вместе с ней, от чего жизнь на земле угасала, и земля не плодоносила, но как только они смогли отойти от траура, то всё вмиг стало таким же, каким и было. С тех пор так и повелось — почти весь год Сиракс следит за жизнью на земле и несёт свой долг, а оставшееся время вместе со своей матерью пускается в траур по своему мужу.

После окончания пересказа легенды внимательно слушавший девушку римлянин наконец-то выдохнул.

— Довольно трагично… а ещё, должен признаться, вы лучший рассказчик, чем я… — подведя итог, едва выдавил из себя Лабиен, признавая тем самым в этом талант девушки.

Волантийка от этого лишь больше зардела.

— Это ваш первый комплимент мне за всю нашу долгую беседу, — улыбаясь, незамедлительно отозвалась она.

Он готов был поспорить, что такой довольной и широкой женской улыбки ему ещё не доводилось видеть в своей жизни. «Как мало кому-то надо для счастья…» — поразился в мыслях молодой офицер, глядя на неё со снисходительностью старика. Разговор с подобным собеседником по-своему начинал ему казаться забавным, но уж слишком выматывающим.

Со стороны дворца слышался мужской крик и весёлый женский смех. Они сидели на главной тропинке, идущей от дворца в сад, а потому им были довольно хорошо видны фигуры гостей, развлекающихся вдалеке, возле фонтана. Там шло веселье, но здесь, где сидели они, царила настоящая темнота. Скрывшаяся за облаками луна вмиг утратила весь свой былой свет, лишь слабо мерцая через небольшие лазейки. От этого становилось как будто холоднее. Он заметил, как девушка немного поёжилась. Лабиену, в отличие от неё, напротив, было довольно тепло, и он совершенно не чувствовал никакого дискомфорта. Всё-таки тёплая и толстая тога довольно неплохо защищала офицера от прохлады летней ночи, к тому же ночи Африки и Германии давно успели обтесать его тело.

Не так давно, в одну из подобных ночей, он, будучи трибуном Третьего Августового легиона, маршировал к оазису в пустынных землях гетулов. Ему тогда было двадцать один. Всюду были лишь камни и песок, но он в те минуты отчётливо знал, куда и для чего шёл. Только сейчас мужчина понял, что в то время у него была самая понятная дорога из всех. Дорога, которой следовали многие до него и которой будут следовать многие после него.

Мысли Лабиена начали тяжелеть и в мрачном водовороте снова возвратились к Риму и семье. Он любил тишину, но не такую, когда ум начинает съедать сам себя. Пенимион чуть подвинулась, чтобы посмотреть на замолчавшего и помрачневшего римлянина не искоса, а прямиком в лицо. И он в ту же секунду впервые уловил её запах — свежий цитрус с загадочной сладкой ноткой мёда или чего-то схожего. Этот запах на мгновение смог перебить даже цветущую сирень.

— Ваши глаза… я всегда узнаю этот отблеск, — с участием в голосе произнесла девушка. — Вас что-то точит, как вода камень… вы скучаете по своей отчизне, я права?

Перестав смотреть пред собой, Лабиен устало прикрыл глаза.

— Да, — не стал отрицать он. — Очень…

Почему-то он не увидел смысла ей врать в этом.

— Каков он… Рим? — шёпотом спросила она.

Они договаривались, что вопросов больше не будет, но язык римлянина заговорил сам по себе.

— Белый как облака… — так же перейдя на шёпот, произнёс легат. — На семи холмах… всюду мрамор и яркая зелень… золотые крыши храмов, сверкая, отражают само солнце, заливая всё светом, а в центре стоит белая колонна, и от неё во все стороны начинаются дороги… во весь мир…

— Там, наверное, очень красиво?

— Безумно, госпожа… — меланхолично и с тоской протянул Лабиен. — Безумно…

— Простите меня за следующий вопрос, но… скажите мне, с чего начинается ваша отчизна?

В тот же миг как прозвучал её вопрос, стоявшая перед глазами мужчины картина пропала, и он вновь распахнул веки. Задумчиво оглядев серьёзное лицо девушки, римлянин уставился перед собой. Вопрос такого содержания Лабиен уж точно не мог ожидать. Она снова любознательно лезла не в своё дело, однако в этот раз он почему-то уже и не злился на неё. Возможно, их разговор стал более приятным? Или, возможно, он попросту не видел смысла злиться на того, кто игнорирует все знаки недовольства. В голове римлянина эхом отразился заданный волантийкой вопрос.

«С чего начинается Рим?» — сам себе повторил его Лабиен. Он никогда задавался подобным вопросом. И что он должен был ответить? Братоубийство — Рим начинался с братской крови на земле. Лабиен всегда знал, что это было не самым лучшим началом, ведь это предопределило жестокую и порой кровавую натуру самих римлян. Вечная борьба, вечное состязание братьев. Они всегда брали силой, и вот в этом никоим образом не отличались от варваров. Но что поделать, если весь мир зиждился на насилии? Никто никогда не оценит слабость…

Размышляя над вопросом, офицер, судя по своей собеседнице, пришёл к выводу, что он мог иметь и иной подразумеваемый смысл: «С чего начался Рим, или лучше перефразировать — что главное в Риме и что главное для римлян? С чего он и они начинаются?». Молодого человека неожиданно осенило. Если поставить вопрос именно таким образом, то ответ может быть только один…

Верный ответ всегда перед глазами, всегда там, где всё начинается. Началом всего не есть государство, а есть племя. Лабиен понял, что смотреть нужно глубже и дальше братоубийства и основания города. По правде говоря, он был достаточно восхищён подобным вопросом со стороны волантийки. Единственный вопрос и ответ, могли дать разумному человеку представление о народе и рассказать лучше тысячи рассказов и объяснений.

— Рим начинается с родных пенатов и отца фамилии, — твёрдо ответил римлянин, развенчав тишину.

Он был уверен в своём ответе. Другого попросту не могло существовать.

— Пенаты? — непонимающе повторила оживившаяся девушка.

— Боги-хранители и покровители домашнего очага, — пояснил ей легат.

На краткое мгновение она вновь прикусила верхнюю губу.

— Там, где есть очаг, там и есть семья… — задумчиво произнесла она. — Мудро…

— Да, — кивнул Лабиен и решил, что нужно разъяснить. — Pia sarcina — «дорогая сердцу ноша», в пример можно привести Энея, который вынес из горящего города на плечах своего отца Анхиза.

Пенимион едва слышно хмыкнула.

— Возвращаемся к тому, что должно быть в начале — Эней? Родоначальник вашего народа?

Почему-то легату захотелось рассказать ей. Он сам не заметил, как стал слишком разговорчивым. Может, причиной этого была ещё не вышедшая из него выпивка? А может, они просто говорили на любимую тему для дискуссии. Горделивая римская нотка тоже могла сыграть в этом определённую роль. Спроси Лабиена о римских богах или героях, и его уже точно будет сложно заткнуть. Его слушали, не задавая лишних вопросов, а он просто говорил. Такая расстановка его больше устраивала.

— Как же вам рассказать кратко, чтобы вы поняли… — раздумывая, нахмурил лоб легат.

— Как хотите, я буду рада любому виду, — заверили его.

Лабиен, сжав и разжав губы, заговорил:

— Эней… — начал он и, когда поймал мысль до конца, продолжил более уверенно. — Эней был участником одной войны, и, когда город, который он оборонял, пал, он с частью местных жителей не сдался, а занял один из кварталов, успешно продолжая оборонять его от врага. Впечатлённые данным поступком, его противники предложили ему и его людям покинуть город, взяв с собой столько, сколько они смогут унести. Предложение было принято. Все защитники в итоге кинулись за драгоценностями, так как жизнь без них равнозначна нищенству. В то время как остальные выносили с собой драгоценности, Эней, не взяв ничего из злата или серебра, вынес на своей спине немощного и престарелого отца.

— Отец фамилии… — поняла, к чему пример, девушка.

Лабиен, в очередной раз поразившись её уму, лишь молча кивнул и продолжил.

— Враги были очень поражены благородством этого поступка и в конечном счете разрешили только ему повторно вернуться в город и взять с собой на этот раз что-то из сокровищ города.

— И?..

— Эней вернулся в город, но, снова не взяв ничего из драгоценностей, вышел с отеческими пенатами, которые были покровителями домашнего очага.

Волантийка глубоко вздохнула.

— Будущее… он был очень мудр и благороден… даже не верится, что такие люди могут существовать…

Лабиен печально хмыкнул.

— В особенности в наше время коварства и наживы, — подметил он, а затем добавил с сожалением. — К несчастью, от них остались лишь туманные образы.

— Вы правы, — улыбнувшись, согласилась девушка. — Но покуда есть подобные образы, покуда и будет существовать стремление к ним. Они… — начала она и, прервавшись, посмотрела на вновь засверкавшую ярким белым светом серебристую луну. — Как полная луна в самую темень, могут на мгновение выплыть из пелены и осветить нам трудный, но правильный путь. Он никогда не даст тепла, но может дать дорогу к нему. Если в человеческом сердце есть хоть малая толика искры, этого будет вполне достаточно для огня.

Римлянин был по-настоящему изумлён, но попытался скрыть замешательство, уткнувшись глазами под ноги.

— «Пусть дождь будет лить всю ночь без конца, но день — прояснится для призвания», — слегка улыбнувшись, тихо проговорил словами Вергилия молодой офицер.

Волантийка ответно улыбнулась: римлянин сумел передать её слова лишь одним изречением.

— Хороший афоризм, — похвалила она. — Немногие могут стойко держаться прежнего пути при невзгодах. Я заметила за время нашей беседы, что вы уже неплохо способны говорить на нашем языке и к тому же переводить изречения на него?

— Есть такое, — вяло усмехнулся краем губ Лабиен. — Просто… я в свободное время, бывает, перевожу изречения с родного языка на ваш и наоборот. Это очень помогает дополнительно попрактиковаться, так как приходится размышлять и подбирать схожие слова… — хмурясь, забыл, как хотел окончить, римлянин.

Губы Пенимион тронула улыбка.

— Слова по смыслу, — подняв указательный палец, снова окончила за него девушка. — Я тоже люблю подобное дело. Отец говорит, что это всё глупости и пустая трата времени, но я недавно взялась за перевод древнеройнарского сказания о принце-герое Гарине на высокий валирийский.

— Мне доводилось слышать о нём. Так вы…

— Немного учила язык ройнаров, сначала лишь как забаву, сейчас же подступилась более плодотворно. В нынешний момент его используют разве что в науках. Ройнары были учёней даже самих валирийцев, представляете? Например, в астрономии, счёте чисел, лечении хворей и недугов им попросту не было равных! — с пылкостью повысила в конце голос волантийка.

Поражённый Лабиен только и смог, что открыть рот. Он не ожидал подобного от показавшейся ему сдержанной и местами надменной собеседницы. Заметив реакцию офицера и что слишком пылко разошлась, девушка, будто поражённая молнией, затихла и отвернулась в сторону. «Неужели смущение?» — промелькнула догадка у легата в голове. Если это было правдой, то он увидел её слабость… как, впрочем, она его. Пылкость, спрятанная за отчуждённостью и колючей усмешкой.

Установилось очередное молчание. В этот раз очень своевременное и по-своему безмятежное. Лабиен, оглядев тихий цветущий сад сирени, поднял взор к звёздам. Они были такими же, как и дома, но всё равно другими и чуждыми. На здешнем небе не было ни единого знакомого созвездия. Ни Цезарева Козерога, ни сверкающей ярче других Девы, за которой укрылась Церера. Всё такое незнакомое, а от этого постороннее и далёкое…

Незаметно скосив глаза на притихшую собеседницу, молодой человек увидел, как та задумчиво глядит в изменчивое ночное небо. С её лица пропало озорство и любопытство. Теперь он видел лишь сухую маску и непонятную застывшую тоску. Необычные глаза, волосы цвета серебра с отливом золота, тонкие скулы, белая кожа… кто-то непременно сравнил бы её красоту с Венерой. Такую девушку легат, по правде говоря, видел впервые. Она была до невероятности проницательной, любопытной, и что самое главное — раздражающей. Сейчас, когда она пребывала в задумчивости, ему показалось, что это всё было секундным горением свечи, которая в мгновение потухла, оставив лишь расплавленный воск. Живые и яркие когда-то глаза цвета пурпура потеряли весь свой прежний блеск и запал. Молодому римлянину это было знакомо: она не живёт, а существует короткими вспышками.

Лабиену вдруг пришло осознание всей их встречи, и стало как-то неловко за свою начальную грубость по отношению к ней. Она, бесспорно, была слишком навязчивой и раздражающей, но после подобного разговора римлянин почувствовал себя немного виноватым. Их начавшаяся беседа сначала надоедала ему, но после он смог узнать кое-что довольно интересное для себя о здешних богах. Марс и Венера — Урракс и Сиракс. Ему определённо нужно будет когда-нибудь вникнуть в местный пантеон глубже, чтобы понять, с каким народом он имеет дело. Похожесть богов и мифов сумела достаточно удивить и заинтересовать молодого офицера.

— Красивый цвет, правда? — неожиданно нарушая гармонию тишины, достаточно тихо проговорила Пенимион.

— Вы о сирени? — окинув глазом сирень вокруг, спросил легат.

Девушка задумчиво кивнула.

— Это Волантийская сирень. Она цветёт ровно четырнадцать дней… коротко, но очень ярко и душисто…

— Да, невероятно красивый цвет, — сам того не понимая, почему-то согласился Лабиен.

Ухо легата уловило смешок.

— Жаль, конечно, мне так и не удалось разговорить вас полностью на правду…

— Правду? — мгновенно повернув в её сторону голову, спросил озадаченный римлянин.

Они снова встретились взглядом…

— Вы были самым выпившим из всех ваших соотечественников. Понимаете?

Сперва Лабиен ничего не понял, но когда смысл сказанных слов понемногу дошёл до него, он впервые за разговор, не сдерживаясь, засмеялся. Громко и заливисто, так, как недавно смеялся на пиру Мартелл, пытаясь перетянуть к себе внимание от легата. Он оказался целиком прав, она представлялась очень любопытной особой, которая даже не постеснялась улизнуть с пира, чтобы догнать его и наедине пьяного расспросить. Вот такой была настоящая причина её пребывания здесь…

— Понимаю… — отсмеявшись, протянул легат. — Самый пьяный — значит самый болтливый?

На её щеках появились ямочки от улыбки, и она театрально помотала головой в разные стороны.

— Да-да, эти коварные женщины и их не менее коварные улыбки. Крутят мужами, как хотят, проклятые порождения вулканов. «Какой соблазн, какой искус, слаб кайвассный король пред королевой», — как будто продекламировала строки из чего-то девица.

Было хотевший что-то ответить римлянин застыл на полуслове.

— В особенности в дурмане…

— Женщины лукавы, — пожав плечами, произнесла как ни в чём не бывало девушка. — Что с них взять, не правда ли?

Он понял, что данный вопрос был риторическим и его требуется оставить без ответа. Со стороны дворца послышался новый окрик, на этот раз до боли знакомый Лабиену и направленный в их сторону. Римлянин и волантийка, синхронно обернувшись, заметили блиставшего нарядом, как солнце, одного дорнийца. Лабиен вмиг понял: им пора закругляться.

— Ваш друг? — спросила она.

— Знакомый, — поправил её легат.

— А мне вот показалось — друг и собутыльник.

Римлянин не стал с ней спорить. Девица в тот же момент довольно шустро поднялась. Молодой офицер успел даже немного подивиться её скорости.

— Пожалуй, нам следует на этом закончить, — вдруг проговорила она. — Оказалось, вы не простой солдафон и надменный гордец, хотя почему-то хотите именно таким показаться. Несмотря на некоторые подводные камни, мне было довольно приятно с вами вести беседу. Надеюсь, мы ещё встретимся и обязательно поговорим, господин Лабиен.

«Надменный гордец? Вот как я выгляжу…» — подумал офицер.

— Буду с нетерпением этого ждать, молодая госпожа, — коротко, но пытаясь в этот раз быть вежливым, ответил ей Лабиен. — Впрочем, зная, что ваш отец приметил меня… — сделав небольшую паузу, он вслед добавил. — Можно уповать только на богов.

Пенимион при упоминании отца натянуто улыбнулась.

— Мир повинуется не богам, а случайности, — проведя пальцем по верху скамьи, изрекла она. — Знайте это, и возможно, мы ещё поговорим. Хочу вам также дать совет — держитесь от господина Мартелла подальше. Он ещё тот похотливый бесстыдник, будет очень прискорбно, если вы окажетесь под его дурным влиянием.

Услышав подобного рода рекомендацию, легат семнадцатого засмеялся.

— Спасибо за совет, госпожа. Я приму его к сведению и учту.

Усмехнувшись напоследок, она бойко направилась по тропинке в сторону дворца, навстречу Мартеллу. Не пройдя и десятка шагов, её тихая поступь резко стихла, и она остановилась. Пенимион обратилась к римлянину.

— Кстати, я сегодня краем глаза видела ваше войско, — неожиданно произнесла она. — Внушает уважение — такой силой, наверное, можно покорить любой город…

Как только прозвучали последние её слова, Лабиена будто обдало ледяной водой, и он внутренне похолодел. Он ослышался? Нет, не могло такого быть. Однако дальше ничего не последовало.

— Госпожа… — приглушённо вырвалось у него.

— Приятного вечера, господин легат, и меньше пейте, вам это совершенно ни к лицу, ни к разуму, — развернувшись на месте, как ни в чём не бывало проговорила девица, снова направившись к дворцу.

— Госпожа! — окрикнул её Лабиен, и как только она услышала и обернулась, он по какой-то причине сказал ей. — В следующий раз я расскажу вам поучительную басню о Прометее и двух человеческих суммах.

Дочь посланника склонила голову.

— Прометей… — попробовала на языке имя титана девушка. — Благозвучное имя, — одобрительно покивала она и затем резко спросила. — Могу я поинтересоваться заранее, каков у неё будет моральный вывод?

Почему-то он знал, что она заинтересуется. Возможно, мудрость Эзопа ей тоже придётся по душе?

— Человеческое любопытство, — позволил себе усмешку римлянин.

На губах девицы появилась ответная лукавая усмешка.

— Я поняла, — кивнула она. — Буду ждать.

Лабиен улыбнулся ей. Девушка, повернувшись, бесшумно как тень, теперь уж точно направилась к дворцу. С её отдалением легат как-то враз ощутил небольшую и знобящую ночную прохладу. Его руки и голени были не прикрыты. Интересно, им действительно удастся ещё раз поговорить? Было бы забавно. Сколько возникло вопросов, и ни единого ответа. Последние слова волантийки никак не покидали мысли Лабиена. Совпадение? Послышалось? А если нет? Не лучше ли было ему прямо сейчас догнать её и…

Пока он думал, подошёл и сам Оберин. Римский офицер внимательно следил за встречей волантийки и дорнийца на дорожке.

— Госпожа Пенимион, — послышался голос Мартелла. — Ваш отец уже обыскался вас.

— Ох, я немного заблудилась в саду, впервые просто здесь. Спасибо, что сообщили, я как раз уже направлялась к нему.

— Так, может быть… я провожу вас? Чтобы вы снова не заблудились? — улыбаясь, сделал он ей предложение.

— Господин Мартелл… — подойдя к нему вплотную, сказала девушка. — Так, может быть… — повторила она за дорнийцем, а затем в ту же секунду следующими же своими колкими словами развенчала его улыбку. — Вы не будете так приторно сладко улыбаться мне? Боюсь, что вы ещё сглазите меня, а я не люблю сладкое, несварение желудка на ночь — не лучшее развлечение, — со смешком ответила девица, обойдя стороной Оберина, как обычное препятствие, и продолжив свой путь.

Поражённый дорниец, застыв на месте, поглядывал некоторое время удаляющейся волантийке в спину. Придя в себя, он озадаченно посмотрел на легата. На его недоумение сидевший и наблюдавший за данной сценой Лабиен лишь едко улыбнулся, пожимая плечами. Эта девушка буквально видела всех насквозь, и Оберин, как ожидалось, не стал исключением. Лабиен выдохнул. За время разговора с дочкой Пенимиона он успел порядком протрезветь. С подобной особой вряд ли можно было потерять бдительность и расслабиться. Может, он встретил вещунью?

Дорниец подошёл к скамье, и римлянин обратил на него внимание. Он увидел довольное лицо Оберина, которое выглядело как у иудея, обвесившего ловкостью рук доверчивого грека на абаке.

— Ну, ты даёшь… — посмеиваясь, проговорил Мартелл. — Я его везде ищу, а он…

— Что?

— Просто… как тебе это удаётся? — развёл он руками. — Не знаю, может, мне тоже ходить всегда, как ты, с серьёзной миной, будто сейчас кого-то убью? Я вижу, в твоём случае это реально работает. Все женщины после твоего ухода только и говорили о грубом, но донельзя отважном чужеземце! Как же я тебе завидую… — огорчённо проговорил он, а потом, будто прозревая, оглянулся в сторону недавно ушедшей девушки. — Хотя, знаешь, если старый Пенимион узнает, что ты здесь в саду, при свете луны, щебетал о чём-то с его драгоценной дочуркой… — прикусив нижнюю губу, в предвкушении протянул дорниец, погрозив ему указательным пальцем.

— Плевать, — прикрывая глаза, грубо ответил римлянин.

— Каков храбрец! — задорно произнёс дорниец. — Чувствую, из нас двоих получится отменная команда! — предвкушая, оценил он.

— Ты ещё скажи, что мы похожи, — иронично проговорил легат, расплющив веки.

— Да нет, — отрицательно мотнул головой Мартелл. — Но противоположности всегда притягиваются. Весёлый и хмурый в том числе. Впрочем, я ещё и красивый… — играя бровями, шутливо ответил наёмник.

Лабиен громко хмыкнул, подвергая тем самым его утверждение спорности.

— Но обратили-то внимание на меня?

Дорниец скривил лицо.

— Проклятье, — выругался он и кивнул. — Хорошо, будем считать, что у нас обоих есть невероятные достоинства.

Мартелл без позволения смачно плюхнулся на скамью рядом с Лабиеном.

— Что ты здесь вообще делаешь? — поинтересовался легат у него.

— Я ведь уже отвечал, — хмыкнул Оберин, сложив руки на животе. — Тебя искал, ты ушёл подышать свежим воздухом и пропал почти на несколько часов. Мы-то пить начинали вдвоём, и я как бы в ответе за тебя. Ну как, тебе стало лучше? — лукаво улыбаясь, спросил Мартелл.

— Ага, намного, — без тени улыбки скупо ответил римлянин.

Наёмник, глубоко вдохнув цветочный воздух, громко выдохнул.

— Друг мой, не журись, не повезло с ней, так не повезло. Пойдём лучше ещё немного выпьем здесь, а после отправимся по трактирам, найдём красавиц на ночь. Ну так что, согласен? Наш новый знакомый из Квохора предлагал ещё выпить в более приватной обстановке. Говорит, что он просто восхищён твоей прямотой и отвагой. Это ж надо было… попробовать дерзить самому дважды триарху Волантиса?

Лабиен от слов дорнийца сжал челюсть. Ему не нравились все эти глупые намёки наёмника. Завтра утром, или даже сегодня, он был уверен, что его ещё ожидала очень долгая выволочка от пропретора и других легатов. Он мог лишь понадеяться, что это всё будет завтра. Этой ночью у офицера уже не имелось никаких сил. Комедия жизни на сегодня для него была сыграна, уставший актёр снимает маску Сизифа, не получив достойных оваций. Завтра будет новый день, новое представление.

— Знаешь что? — устало произнёс римлянин.

— Да-да?

— Иди в задницу к ослу.

— Как грубо… — скорчив обиженную рожицу, пробормотал Мартелл, но после уже снисходительно добавил. — Впрочем, я не в обиде на тебя. Душевные вы парни, римляне, и нравитесь мне за это. Что на уме, то и на языке, я такой же, — понимающе покивал он.

Лабиен по-прежнему поражался неунывающему наёмнику. И как у него это выходит?

— Я пошёл спать в лагерь, — поднимаясь, сказал легат. — Когда-нибудь в другой раз. Не обижайся, Оберин, я и правда сейчас здесь попросту усну.

— Ладно-ладно, — помахал ладонью дорниец. — Я всё понимаю. Жаль, конечно, в другой раз, так в другой раз… впрочем, у меня вскоре будет компания не хуже… — многозначительно закончил он, кивая в сторону дворца.

Обратив свой взор за кивком наёмника, Лабиен заприметил спешащую в их сторону какую-ту фигуру. Очень знакомую фигуру, женскую, которую он точно видел сегодня за главным столом. На секунду легату подумалось, что это опять дочь посланника, однако из-за более высокого роста этот вариант пришлось отмести. Фигура тем временем быстро приближалась к ним. Лабиен пристальней вгляделся в силуэт. «Зелёное платье?» — задался он вопросом, когда немного различил наряд. Таково было только у одной особы…

Глаза Лабиена поползли на лоб, когда он понял, кем она может быть. Обернувшись назад к дорнийцу, он увидел предвкушающую ухмылку на его лице — он уже давно заметил незваного гостя.

— Ой, дружище, прошу прощения, но сейчас у меня будет свидание под луной и сиренью. Надеюсь, ты меня понимаешь?

— Случайно не с дочерью магистра Нектогоса? — прищурился легат.

Теперь Лабиен начал понимать, что дорниец искал не его, а место для уединения. Тогда для чего недавно предлагал вместе пойти по трактирам? Хитрый дорниец, у которого подготовлено и припасено три плана заранее…

— Кто знает, дочь магистра Нектогоса… — протянул дорниец. — Дочь посланника Пенимиона… — оглядев сверху вниз Лабиена, с ещё большей улыбкой заговорчески протянул он. — Увы, этой изменчивой ночью мало кто способен разобрать чужие лица. Она невероятна в своей красе…

Молодой легат лишь тяжело вздохнул.

— Удачи, — махнув на него рукой, пожелал, уходя прочь, Лабиен.

Ему было по-настоящему тяжело разбираться во всём этом. Не его забота.

— Спасибо! И ещё… — начал Оберин и после понизил голос. — Я ведь надеюсь, вы ничего не видели, господин Лабиен?

Римлянин, притормозив и остановившись, обернулся вполоборота.

— Господин Лабиен ничего не видел. Он был слишком пьян для этого.

— Спасибо, Луций.

— Не за что, Оберин.

Звучно отбивая пятками кальцей по брусчатке, офицер зашагал в сторону светящихся огней дворца. Он прошёл, может, шагов двадцать, как мимо него, поднимая подол платья, будто вихрем пронеслась девушка. Он правильно угадал личность особы — это была дочь магистра Нектогоса. Через несколько секунд, краем уха, медленно шедший офицер услышал позади далёкий шелест кустарника и листвы. Как он мог предположить, дорниец потянул дочь магистра в кусты позади скамьи. Они пошли вглубь сада…

Покачав головой, легат оглядел пышные и дурманящие ветви с бутонами. На его губах сама по себе явилась усмешка, и он прошептал:

— Душистая, однако, сирень в здешнем саду… в Риме такую не сыщешь…

***

Он вернулся в лагерь далеко за полночь и буквально сразу ушёл в залы к Сомнусу. Никто не смог ему помешать, ни кашляющие стражи, ни регулярные смены караулов. Лабиен привык к жизни в лагере. Всегда кто-то ходил, всегда кто-то говорил, даже ночью, с течением времени он стал рассматривать данные звуки как материнскую колыбель, дарящую чувство умиротворения и защищённости. Он был среди своих соотечественников и воинов. Что могло ему угрожать и нести опасность?

Лабиена разбудили еле слышные шаги, тихое шорканье офицерских кальцей с металлическими набойниками по камню, наложенному от грязи пред его палаткой. Этот звук принадлежал не легионеру и не центуриону, это был человек в ранге минимум префекта или трибуна. Он хорошо различал, как стучали солдатские калиги, подбитые гвоздями, а как кальцеи офицера с металлической сплошной подошвой. Послышался звук откидывающегося в сторону подола шатра, однако легат не повёл и ухом. Царство Сомнуса было слишком сильно в это время, как и его абсолютная власть.

— Господин легат, просыпайтесь! — послышался над ухом Лабиена до боли знакомый голос.

Молодой командир лишь сильнее зажмурился. Он понадеялся, что злой лемур уйдёт прочь, однако этого, к сожалению, не случилось. Голос вторил.

— Господин Лабиен, у нас тревога! — опять, к большому неудовольствию офицера, разразился он.

Как офицер смог определить по голосу, разорявшимся над ним человеком, скорее всего, был его старший трибун. Звуков буцин не было слышно, а потому Лабиен, всё ещё не размыкая веки, зло прикрикнул на Севера.

— Какая ещё нахрен тревога?! Совсем сдурел?!

Он вроде как услышал множество голосов за шатром и топот солдатских калиг. Показалось?

— Я не шучу!

Лабиен резко вскочил с ложа, вглядываясь в темноту. В его шатре горели несколько факелов и почти затухшая жаровня, этого было достаточно лишь для того, чтобы видеть нечёткий силуэт человека. Несколько раз зажмурив и разжмурив глаза, он смог наконец-то вглядеться в трибуна. Лицо Юния Севера было вспотевшим и разгорячённым. Сам старший трибун был без панциря и шлема, лишь в одной тунике, но с поддоспешником.

— Что случилось? — потирая глаза, спросил заспанный Лабиен.

Очи его трибуна буквально сразу сказали легату о срочности дела.

— Несколько минут назад прискакал на лошади наёмник с важной новостью.

Услышав ответ, молодой человек наморщил лоб. Связь с его побудкой он не увидел, а потому решил уточнить.

— Какой наёмник? Какая новость? О чём ты вообще?

Трибун нахмурился, будто вспоминая человека.

— Загорелый дорниец… — припомнив, проговорил он. — Или как его там…

Лабиен хоть и туго соображал, но сразу понял, что речь, вероятно, шла об Оберине. Сколько ещё дорнийцев мог знать он или трибун?

— И что? — спросил он, потирая переносицу.

Север сглотнул и изрёк:

— Магистр города убит, — моментально ошарашил его своим ответом трибун.

Легат почувствовал, как неосознанно приоткрылся собственный рот.

«Нектогоса убили?» — эхом прошёлся в голове Лабиена вопрос. На несколько секунд легат завис, совершенно не понимая, что происходит. Время для него будто застыло, и он просто сидел на кровати, тараща глаза на Севера. Кто вообще мог додуматься убить магистра города в его резиденции при посланниках из Квохора и Волантиса? Лабиену показалось это полнейшей глупостью. Он внимательно оглядел трибуна — не пьян ли он часом — и лишь тогда, когда убедился в собранности взгляда парня, задал ему самый главный вопрос.

— Кто убил?

— Не знаю, — замотал головой Север. — Дорниец был с круглыми глазами и спешил как помешанный. Он ничего внятного мне не сказал.

Будто в подтверждение слов трибуна, на улице опять прогромыхала сотня шагов воинов — это была центурия. А подобное было красноречивей всех слов. Лабиен, вскочив с кушетки, сразу понёсся к амуниции, лежащей на деревянной раме в углу. Первым под руку ему попался поддоспешник. Шлема почему-то не было на месте.

— Где он сейчас? — накидывая через голову льняной поддоспешник с птеругами, в спешке спросил Лабиен. — Проклятье, Эвтик, тяни свою задницу сюда и мой шлем заодно! Эвтик!

Лабиен упёр требовательный взгляд в немного растерявшегося трибуна, чтобы тот продолжал.

— Как только прискакал, буквально сразу кинулся в шатёр к пропретору. Я его и проводил в шатёр командующего.

— Пропретор что-то говорил?

— Сказал собрать у него в ставке всех офицеров и немедленно выводить когорты на плацы.

За палаткой послышались торопливые шаги, и в проёме появился взволнованный слуга с отполированным шлемом под боком.

— Что же, проклятье, происходит?.. — задумчиво пробормотал Лабиен и, увидев явившегося на свой зов раба, произнёс. — Чего уставился? Почему не разбудил меня?

— Я…

Легат перебил его.

— Хватит стоять, лучше займись делом и помоги мне с панцирем!

Глоссарий:

Эдил – одна из магистратур Древнего Рима. Шестеро избранных эдилов отвечали за ремонт храмов и общественных зданий, за состояние дорог и движение в городе, общественную нравственность (могли наложить штраф, если шляешься без тоги по форуму). Также в их введенье были раздачи зерна и проведение праздничных игр.

Цезарев Козерог – под этим созвездием был рождён Октавиан Август, который в конечном итоге изображал его на монетах и эмблемах некоторых легионов (например, Legio II Augusta). Можно сказать, Козерог был его личный оберегом и символом удачи.

Дева – в этом созвездии древние римляне видели Цереру, богиню урожая и плодородия.

Лемуры - злые духи, тени. Римляне считали, что это тени умерших, которые не были погребены как должно.

Эзоп - легендарный древнегреческий поэт-баснописец. Оригинальные стихи Эзопа не сохранились. Древнейшие «басни Эзопа» дошли до нас только в позднейших переработках - Федра, Бабрия и Авиана.

Випсания Агриппина, Луций Випсаниан, Агриппа Постум – дети Марка Випсания Агриппы и дочери Октавиана Юлии Старшей. Были внуками Августа, и по совместительству самыми возможными его приёмниками.

Абак - счётная доска, применявшаяся для арифметических вычислений в древних культурах - Древней Греции, Древнем Риме и Древнем Китае. Кому интересно как выглядит римская, то вот она: https://ibb.co/JvLqnZR

Капитолийские фасты - эпиграфические надписи, на мраморных плитах стоявшие с бородатых времён на римском форуме (V-IV век до н.э.). На них выбиты имена всех консулов, диктаторов, цензоров и триумфаторов Римского государства. Несмотря на то, что сохранились не полностью, плиты являются одним из важнейших источников по истории Древнего Рима. В наши дни обломки плит храниться в Капитолийском музее. (Именно их и мел в виду Лабиен, размышляя в главе о собственном имени на стеле на форуме). Кому интересно как выглядят: https://ibb.co/LgjfxsT

Претор (имелся в виду городской претор, потому как были и другие) – высшая магистратура, отвечавшая за всё судопроизводство. Отвечал за суды, издание эдиктов, приговоры и их исполнение. Не редко, после подкупа претора можно было отделаться от многих обвинений. Претор имел право на курульное кресло, шесть сопровождавших его ликторов и на пурпурную кайму на тоге. В отсутствие обоих консулов, нередко руководил заседаниями сената и принимал на себя их обязанности в городе. Во время поздней Республики и ранней Империи из людей, отбывших преторство, «избирались-назначались» пропреторы в провинции (всё аналогично с бывшими консулами, имеющие право на проконсульство).

Частное право (jus privatum) — совокупность норм, регулирующих вопросы имущественных и семейных отношений в римском обществе. Это право, которое относится «ad singulorum utilitatem» (касается выгоды, интересов частного лица).

Описание Октавиана Августа в данной главе опирается на описания римских авторов Плиния старшего и Светония. Как сами понимаете, настоящий Октавиан очень сильно отличается от угрюмого человека, показанного нам в сериале Рим. Он был очень религиозен, суеверен, любил спать днём, ловить рыбу, играть в кости на деньги и довольно занятно шутить.

Под Агриппой, автор имел в виду Марка Випсания Агриппу - друга, сподвижника и зятя Августа, который незадолго пред смертью, отправился на завоевание Паннонии, однако вскоре тяжело заболел, вернулся в Италию, и умер.

Сизиф - в древнегреческой мифологии строитель и царь Коринфа, после смерти приговорённый богами катить на гору в Тартаре тяжёлый камень, который, едва достигнув вершины, раз за разом скатывался вниз. В Античности, под «сизифовым трудом», подразумевали тяжёлую, бесконечную и безрезультатную работу и муки, повторяющееся день у день.

Саллюстиевые сады или Сады Саллюстия - роскошные сады в Древнем Риме, которые ранее принадлежали римскому историку Саллюстию. Сады в форме стадиона или ипподрома располагались за тогдашней городской стеной перед Коллинскими воротами на севере города у подножья Квиринала. На территории садов находился храм Венеры, обелиск Саллюстия и многочисленные статуи с фонтанами. После смерти Саллюстия сады отошли Октавиану, а ещё позже принадлежали различным римским императорам.

Сиринга - в греческом мифотворчестве прекрасная аркадская нимфа-гамадриада, обитавшая в Аркадии. Впоследствии, древние греки дали прораставшему в их местности пахучему кустарнику имя в честь прекрасной нимфы.

Пан – сын бога Гермеса, древнегреческий бог пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы. Обычно изображался с козлиными ногами и рогами.

Публий Валерий Публикола и Луций Юний Брут - одни из легендарных основателей Римской республики, возглавившие восстание против последнего римского царя Тарквиния Гордого в 509 до н. э. Стояли у самых истоков законов, магистратур и механизмов управления республиканского Рима.

Биселлиум - скамья в древнем Риме вмещающая двух человек.

Публий Вергилий Марон (70 - 19 год до н. э.) – величайший римский национальный поэт золотого века Августа и по совместительству любимый поэт из современников самого Августа. В отличие от других авторов, Вергилий в своих произведениях отражал римские национальные идеи и прославлял идею римского господства. Входил в кружок литераторов, возглавляемый другом Августа Меценатом. Является автором большого числа стихов и од, но высшими достижениями Вергилия считаются «Георгики», земледельческая поэма дидактического характера, в которой он, выразил свою любовь к италийской земле, и поэма «Энеида», оказавшая влияние на таких авторов как Данте Алигьери (любимы его поэтом, как раз был Вергилий), Пушкина и Державина. Сама поэма была задумана как латинский ответ Гомеру, где автор намерился возвеличить Рим и Римское государство, а произведение должно было стать для римлян примерно тем же, чем «Илиада» для греков. В создании национальной эпопеи принял участие и сам Август, который поддерживал Вергилия, силы которого подтачивала и, в конце концов, рано свела в могилу тяжелая болезнь (предположительно туберкулез).

Глава IV. Пурпурный штандарт

Германик от природы был наделён прекрасной внешностью и благороднейшей душой, отличался образованностью и телесной крепостью; отважнейший перед лицом врага, он с исключительной доброжелательностью относился к согражданам. Обладая, как Цезарь, огромной властью, он держался так же скромно, как самый обыкновенный человек, и ни к подчинённым своим не относился надменно, ни к Друзу не питал зависти, да и по отношению к Тиберию вёл себя безукоризненно. Одним словом, он был одним из тех немногих когда-либо существовавших людей, кто ни в чём не погрешил против выпавшего на их долю счастья и сам не был им испорчен. Так, хотя он не раз мог получить императорскую власть по воле не только воинов, но также сената и народа, он всё же не пожелал этого.

— Дион Кассий. «Римская история», книга LVII. 17-18.

Колонна всадников эскорта, звучно бряцая сбруей, неторопливой рысью двигалась по проложенной недавно дороге. Вдруг командир осадил коня и поднял руку, приказывая остановиться.

Промозглый весенний воздух наполнился тяжёлым храпом животных и скрипом металла, раздававшимися при каждом шаге конвоя. Сбавив ход, колонна остановилась, лошади довольно заржали неожиданной передышке, и из их ноздрей вырывались струи горячего пара. Зима выдалась суровой, и пронизывающие до костей ветра, снега и ледяные дожди только начали отступать, однако всё ещё не в полой мере уступив настоящему весеннему теплу. Всюду сверкал иней, который вскоре должен исчезнуть в лучах медленно восходившего светила.

Молодой мужчина, находившийся во главе конного отряда, был одет в красный плащ из толстой ткани, под которым виднелись начищенная до блеска кираса и перевязь со знаками отличия, указывающими на звание. Проконсул всей Галлии и наместник Германии, а по совместительству командующий всеми рейнскими легионами и наследник императора, всмотрелся в жидкий и редевший с каждой секундой восхода солнца туман. Напрягая слух, он старался не замечать тяжёлого дыхания лошадей за спиной. Где-то впереди слышались грохочущие шаги множества солдатских калиг.

— Преторианцы… — задумчиво произнёс легат рядом с ним.

— Они самые, Лепид… — улыбнувшись, покивал Германик. — Они самые… наконец-то…

Из начавшего редеть утреннего тумана показались силуэты людей. Сначала несколько дюжин всадников на добротных конях, затем человек с поперечным белым султаном и за ними два знаменоносца со штандартом и металлическим имаго c ликом принцепса Тиберия Августа. Топот ног стал слышаться отчётливей, и из тумана вынырнули ровными рядами воины в белоснежных туниках и начищенных доспехах.

Яркий пурпурный штандарт, не колыхаясь, обвисал на деревянной перекладине, выкрашенной красной краской. Красовавшийся на нём скорпион с поднятым вверх жалом, переливаясь золотыми нитями, будто живым, застыл в угрозе броска на жертву. Парадных доспехов на пеших гвардейцах не виделось и в помине, только новые сегментные панцири и шлемы с медной отделкой, изготовленные на оружейных мастерских в Италии. Щиты пехотинцев, как и положено, были спрятаны в кожаные чехлы для предотвращения попадания влаги. На некоторых воинах поверх доспехов были надеты тёплые плащи-пенулы или лёгкие туники, защищающие доспехи и белые преторианские туники от дорожной пыли.

Едущие позади пехоты и офицеров всадники скрипели и блистали добротной восточной чешуёй из бронзы. Шестиугольные большие щиты вместо прямоугольных подпрыгивали за спинами, красуясь разным колоритом цветов; синий, чёрный и красный, внешняя сторона которых украшалась изображениями жёлтых крылатых молний Юпитера, и белых полумесяцев, и звёзд. Шлемы кавалеристов с серебряной богатой отделкой имели замысловатые сюжеты из мифологии. Ведущий их декурион отличался белым щитом с золотистой росписью в виде Марса и Виктории, коронующих дубовым венком человека. Его шлем в виде головы с гравированной имитацией человеческих волос и антропоморфной личиной оставлял через прорези лишь смотревшие на мир белки глаз.

По округе одна за другой раздались звучные команды по центуриям, и ряды начали замедляться, покамест полностью не остановились. Встречавший кавалерийский отряд наместника Галлии и Германии по команде съехал в сторону к обочине.

После небольшой заминки и разглядывания друг друга первым от колонны преторианцев отъехал высокий человек в блестящем анатомическом панцире с повязанным под грудью пурпурным цинтикулусом. По мере приближения на лице офицера с каждым отчеканенным его скакуном шагом всё больше натягивалась довольная усмешка. Проконсул, поманив за собой рукой двух человек из эскорта, двинул и собственную лошадь навстречу офицеру. Они проехали несколько десятков шагов и остановились.

— Да это же сам префект Публий Сальвий Апр! — улыбаясь, воскликнул молодой полководец, когда мужчины наконец-то подъехали и поравнялись на вытянутую руку. — А я-то думал, кому дядя поручит командовать подкреплением из Рима? Добро пожаловать в Германию!

На загорелом лице Сальвия Апра отразилось наигранное удивление.

— Что вы здесь делаете, господин Германик? Я предполагал, что вы будете встречать нас в Убиоруме?

Наместник улыбнулся пуще прежнего.

— Вчера вечером пришла весточка от вас из почтовой станции, и я решил встретить вас на подступах к городу, чтобы вы не топтались под стенами.

Проконсул и префект, поравняв лошадей, обменялись крепким рукопожатием за запястья.

— Господин проконсул… большое спасибо вам за такую заботу, — признательно кивнул офицер и, заметив за спиной командующего знакомого для себя человека, в то же мгновение склонил голову. — Господин сенатор, очень рад вас видеть в добром здравии.

Мужчина, к которому обратились, лишь скривился.

— Я тоже рад тебя видеть, Апр, но можешь слишком не утруждаться, — отмахнулся седой мужчина, сопровождавший проконсула. — Я здесь всего лишь в роли вшивого квестора и советника.

Префект, как представитель всадников, повторно склонил голову в знак почтения к нобилю. Германик после их краткого приветствия демонстративно указал рукой на третьего человека в своей свите.

— Это господин Лепид, легат Двадцатого Валериевого легиона.

Внук давно почивших триумвиров Марка Лепида и Помпея Великого доброжелательно улыбнулся.

— Маний Лепид из рода Эмилиев, — представился он хорошо поставленным и чистым голосом. — Впрочем, вы должны были обо мне слышать.

Офицер преторианцев в очередной раз опустил голову.

— Господин Лепид, много о вас наслышан. К сожалению, лично не присутствовал, но знаю от своих знакомых о ваших блестящих выступлениях в судах. Как вы здесь вообще оказались?

— Знаете… — протяжно начал легат и, тяжело вздохнув, окончил. — Порой тога должна уступить мечу, и это именно тот случай.

Командир преторианцев усмехнулся.

— А меч в нужную минуту — тоге, — понял продолжение словесного оборота префект. — Очень хорошо понимаю.

Внимательно сравнивая собственного скакуна и скакунов гвардейцев за спиной префекта, Германик с любопытством спросил:

— Добротные у вас лошади… — покивал он с видом знатока. — Я всюду их узнаю. Дай угадаю, они случаем не от армянского царя Вонона? Тот в последнее время постоянно слал нам лошадей в виде дара, подо мной сейчас именно такова.

Апр глубоко вдохнул весеннего воздуха.

— Орода, — выдохнув и усмехнувшись, ответил префект. — У армян новый царь. Ваш досточтимый дядя отдал подаренных ему в знак дружбы армянских лошадей в гвардию.

— Вот значит как… что там сейчас происходит? — поднял бровь молодой проконсул.

Префект претория обыденным голосом заговорил.

— Борьба за трон, тагаворы меняются каждый год. Царь царей Артабан Третий недавно вымел севшего на правление Вонона из армянского трона и посадил собственного сына Орода.

Седовласый мужчина не удержался от комментария.

— Снова не могут поделиться, — отозвался сенатор. — Как только пресеклись Арташесиды, Армению постоянно лихорадит…

— Значит, ситуация на востоке раскалённая, как ливийский песок… — в задумчивости потирая гладковыбритое лицо, произнёс полководец. — Что решил дядя Тиберий?

Префект пожал плечами.

— Покамест бряцаем оружием на границе и готовим Зенона в виде ответного кандидата на армянский трон.

Брови проконсула нахмурились. Он припоминал все марионеточные фигуры царьков и ставленников Рима на востоке. Их было очень много…

Порой за красивый титул «союзника и друга римского народа» цари платили большие деньги, чтобы удостоиться подобного рода чести и получить поддержку в виде клинков Рима. Коммагена, Пальмира, Понт, Боспор, Осроена, Иудея, Каппадокия или Фракия с Арменией. Множество царей, которые лишь на первый взгляд являлись свободными и автономными, на самом деле слушались приказов из одного места. Германику всегда казалось, что таков уклад мира по-своему не плох, ибо он даровал всем мир и порядок для существования. «Зенон», — наконец-то припомнил фигурку полководец.

— Сын покойного царя Понта и Боспора Полемона? — спросил он вслух.

— Так и есть, — кивнул префект, а после уточнил. — Только отныне он именуется Арташесом Третьим. Местная знать намекнула нам, кого может принять на троне.

— Забавно, — подвёл итог наместник.

— Так и есть.

— Однако мы в Германии, и сейчас это не наша забота.

Лицо префекта претория отразило глубочайшую скорбь.

— Господин Германик, прошу, не напоминайте мне, — мрачно мотнув головой, проговорил префект, развернувшись в седле к колонне под своим командованием, свистнул и указал пальцем в сторону города.

Колонна преторианцев, заскрипев поклажей, доспехами и тележками, снова пришла в движение. Unus, duo, unus, duo — разразились команды по центуриям. Полководец сразу подметил — шагали они слажено и красиво…

— А что такое? — хлопнул по плечу офицера преторианцев Германик, отъезжая из проезжей части дороги к краю. — Мой дядя Тиберий подвинул тебя с тёпленького места в Риме и отправил сюда? Можешь не лукавить передо мной, сопоставлять факты я умею.

— Можно и так сказать, — безрадостно и натянуто улыбнулся префект, а затем с тихой злобой добавил. — А проклятый Сеян остался в Риме.

Проконсул покивал.

— Мой дядя слишком благоволит этому выскочке, — уже серьёзно проговорил наместник Галлии и Германии. — До добра это не доведёт…

— Да не говорите, — покривив душой, отмахнулся Апр.

В голове проконсула сам по себе всплыл образ хитрого льстеца Сеяна. Ни римской выдержки, ни доблести, только умбрийская хитрость и лизоблюдство. Сколько таких подхалимов отныне наводнило гвардию и угождало на словах его дяде? Не счесть…

Они в гордыне поднимали к верху носы, хотя сами недавно пасли овец. Пускай Германик и носил после усыновления родовой номен Юлиев, но он хорошо помнил, что по крови относился к Клавдиям. Роду, у которого консулов и диктаторов было больше, чем у кого бы то ни было, в том числе тех самых Юлиев, к которым отныне он относился по праву усыновления. Пока он размышлял, глаза его внимательно наблюдали.

— Две тысячные когорты? — задумчиво спросил наместник, разглядывая мимо проходящий первый ряд гвардейцев.

— Так точно, господин Германик, — с гордостью в голосе кивнул второй префект гвардии. — Полторы тысячи пехоты и пять сотен всадников.

Молодой полководец, ухмыляясь кидавшим на него взгляды гвардейцам, продолжал обводить их цепкими и изучающими глазами. Дядя и правда расщедрился для племянника, прислав целых две когорты гвардии численностью по тысяче человек. Перед ним сейчас были люди, набранные из старых и древних городов Лация. Рим, Фидены, Тибур, Анций, Лавиний и Тускул — именно данные города и их окрестности в основном снабжали гвардию. Чистая латинская кровь сердца Италии и всей Республики. Германику казалось забавным, что порой потомки ветеранов из всей Италии и потомки римских колонистов из Испании и Нарбонской Галлии были большими радетелями Отечества, чем сами римляне из Рима. Минуло больше двух веков со времени Сципиона Африканского и менее века с Союзнической войны, но побеги дали крепкие ростки. Добровольцами в войско шли выходцы с Италии, Испании и южной Галлии, в гвардию — только Лаций и Этрурия.

Глядя на мимо проходящих преторианцев, молодому полководцу захотелось вымуштровать их по-настоящему, чтобы они ни в чём не уступали своим будущим собратьям из легионов. Латинская волчица может рождать сильных воинов, им нужно только напомнить об этом. Призвание римлян было управлять и воевать, и Германик считал, что это не подлежало никакому сомнению.

— Я надеюсь, господин проконсул определит преторианцев на постой в городе? — ухмыльнувшись, с надеждой, как бы невзначай поинтересовался префект.

Германик, не соизволив посмотреть на собеседника, ответил.

— Кто вам такое сказал, господин Апр?

— То есть? — не совсем понял префект.

На загорелом лице офицера отразилось замешательство.

— Ваше место будет определенно в лагере, рядом с одним из легионов, — не отводя глаз от шеренг, проговорил он.

— Как? Это ведь преторианцы?! — повысил голос Сальвий Апр.

Полководец без прежней тени радушия серьёзно взглянул на префекта. Германику тон командира преторианцев пришёлся не по нраву.

— Здесь мне определять: кто, где и как располагается. Как я уже говорил ранее — добро пожаловать в Германию, на войну, — спокойно, но деловито произнёс молодой полководец. — Легат Лепид проведёт вам экскурсию и всё покажет. Я специально выбрал его для этого.

Легат лишь коротко кивнул.

— Но…

Полководец, не обращая внимания на возражения, продолжил.

— Через три дня будут общевойсковые учения, твои преторианцы также примут в них участие. Подготовь их. Мне нужно посмотреть, что они умеют, чтобы определить им место в бою. Это мой первый приказ тебе.

Взгляд префекта претория сразу переменился. Он наконец-то понял, куда, а если быть точнее, к кому именно попал…

— Слушаюсь, господин проконсул, — немного поникшим голосом, склонив голову, сказал Апр. — Я вас отлично понял.

— По прибытии в город занесёшь документы в мою ставку, — начал давать следующее распоряжение наместник. — Вечером жду тебя за столом. Хочу узнать о свежих вестях из Рима с твоих уст, а то последнее время даже не знаю, что происходит, — проконсул закончил давать указания, и его конь двинулся вперёд. — Удачной дороги к городу, с большим сожалением мы с господином Эггием не можем последовать с вами и должны оставить вас.

— Куда вы держите путь? — поинтересовался префект, осмотрев пришедший в движение эскорт проконсула.

Германик не оглянулся.

— Да вот, хотим посмотреть, как продвинулось строительство дорог и что там со складами. Деньги ведь идут, нужно знать куда…

***

— Жёстко ты с гвардейцами, — хмыкнул мужчина, оглядываясь в седле в спины удаляющихся префекта преторианцев и легата. — Я кончено понимаю, что у тебя есть эвокаты, но…

Наместник прицыкнул языком.

— Мне плевать — жёстко или нет, — на упреждение проговорил проконсул. — Здесь идёт война, и если они не смогут в нужную минуту перестроиться или прийти на выручку, то…

— То?..

— То для чего мне такие гвардейцы? — без тени улыбки окончил Германик. — В прошлом году проклятый варвар ускользнул от меня, но в этом я намерен поставить точку в его сопротивлении. Мы не должны больше с ними играться, пора всё закончить. Насчёт преторианцев — они должны уяснить, что это не Марсовое поле в Риме, а Германия. Любая оплошность будет им очень дорого стоить, пускай привыкают и закаляются.

Мужчина оскалился и одобрительно покивал.

— Твой отец Друз, будь он тут — гордился бы тобой.

Лицо молодого полководца при упоминании отца немного помрачнело.

— Молюсь богам, чтобы так и было… — неохотно и вполголоса ответил Германик, вглядываясь в небеса, будто кого-то выискивая.

Он искал своего орла. Едущий позади него воин подул в свисток.

— Что там наши сарматские союзники? — решил сменить тему беседы мужчина.

— Пока всё нормально, Сорхак держит своих дикарей в жёсткой руке.

— С ним и его кровожадными роксоланами не забалуешься, — предвкушающе покивал нобиль. — Представляю лица вшивых германцев, когда они встретится с его конными лучниками. Они ведь ни одну деревню не пропустят…

Губы проконсула тронула лёгкая улыбка.

— На это я рассчитываю. На реки крови — этот урок они должны запомнить навсегда.

— Первые будут марсы?

— Да, — пожал плечами наместник. — Почему бы и нет? Несколько уничтоженных племён окажут им отрезвляющий эффект.

— Грядёт буря… — вздохнул мужчина. — Арминий знает, что мы собираем все доступные войска?

— Конечно знает, такое трудно не заметить, — усмехнулся молодой полководец. — Лояльные нам вожди сообщают, что он собирает всех, кого только можно.

— Маркоманы с Марободом тоже выступят на его стороне? — задал вслед вопрос мужчина.

Молодой Цезарь отрицательно покачал головой.

— Нет, он отказал предателю и предпочтёт соблюдать обговоренный нейтралитет.

Собеседник Германика хмыкнул.

— Хах, конечно же, он будет соблюдать нейтралитет. Пять легионов на Данубие нам в этом помогут. Осталось лишь дождаться Тринадцатый Парный легион и Рейнскую флотилию для переправы. Остались считанные недели… — многообещающе произнёс мужчина. — Такого войска даже у божественного Юлия никогда не было, одна треть всей нашей армии здесь. Нужно будет после переправы разъединить войска для нанесения ударов с разных направлений. Как только германцы очухаются, мы соберёмся, и тогда… — с безумным блеском в глазах увлёкся мужчина.

— Оставим это на штабные совещания, — не хотел загадывать наперёд полководец.

Нобиль выдохнул.

— Ты прав.

Прервав разговор, проконсул скомандовал эскорту свернуть с главной дороги на прилагательную, которая прямой стрелой шла к реке. Где-то вдалеке, впереди, мерещилось множество силуэтов сотен легионеров и взятых в плен германцев, прокладывающих в нынешний момент ответвление от главной дороги. Медленно, но упрямо и настойчиво Германия изменялась, обрастая маленькими очагами цивилизации по образу и подобию Рима.

— Что думаете о прибывших преторианцах, господин Лабиен? — неожиданно спросил полководец, задумчиво посмотрев в сторону отдалившейся колонны гвардии.

У едущего рядом с ним мужчины от вопроса скулы напряглись, а желваки на щеках заиграли.

— Ты знаешь, что я об этом думаю. Чем больше войск, тем вероятней у нас шанс придавить этого ублюдка Арминия и выдавить из него все внутренности.

Проконсул глубоко вздохнул. Он понимал, как тяжело отцу в годах потерять единственного сына. Он мог приободрить старого сенатора только такими словами…

— Не переживайте, господин Лабиен, мы отомстим за вашего сына и за всех наших соотечественников. Германцы утонут в собственной крови. Вот это я могу вам пообещать.

— Я только для этого и прибыл сюда, — ответил, сжимая поводья, мужчина. — Только ради мести…

Снова глубоко вдохнув утренний воздух и подняв голову к небу, полководец наконец-то заметил приручённого им орла. Парящая в синеве птица, гордо расправив крылья, зорко осматривала и будто оберегала прилегающие, вспаханные колонистами поля. Внимательно наблюдая за парящим над ними орлом, любимец войска и народа проговорил:

— Да… — шёпотом протянул Германик. — Никто никогда не смеет бросать вызов Риму…

Очередной глоссарий:

Цинтикулус (Cincticulus) – красный, белый или пурпурный пояс-лента, обвязываемый вокруг талии бантом. Был отличительным знаком и свидетельством ранга высших офицеров в римском войске и гвардии (у греков и македонян было аналогично).

Преторианская гвардия - была учреждена Августом, и имела в своём составе 9 преторианских когорт, по 500 (позже 1000) человек каждая, общей численностью 9000 человек. Три когорты Август и Тиберий держал в самом Риме, ещё шесть когорт стояли на постое в окрестных городах Лация близь Рима. Для командования гвардией император назначал из числа лиц всаднического сословия двух префектов претория. Предпочтение при наборе оказывалось выходцам из почтенных семей италийской муниципальной знати и среднего класса. Во время германских кампаний в Германика под рукой было две преторианские когорты, отданные ему Тиберием для его охраны. Кстати говоря, Германик часто применял преторианцев в битвах, выставляя их после легионов как резерв. Участием в битве преторианских когорт, случалось не так и часто, но вот у Германика они засветились в сражениях.

Нерон Клавдий Друз Германик (38 год до н. э. - 9 год до н. э.) - римский военачальник, брат императора Тиберия. Младший сын Ливии. Отец Германика и императора Клавдия. Принимал участие в завоевании Реции и Норика, получил агномен «Германик» в честь выдающихся побед над германскими племенами и покорение Германии вплоть до Эльбы. Также возглавлял и совершил в 12 году до н.э. первую римскую экспедицию в Балтийское море, достигнув южной оконечности Скандинавского полуострова. Самой целью экспедиции Друза было исследование насколько далеко на восток простираются германские земли и определение географии лежащего за Ютландией моря или океана (в то время шли споры).

Луций Элий Сеян - государственный и военный деятель ранней империи, командующий преторианской гвардией с 15 года н. э., временщик при принцепсе Тиберии. После добровольного удаления Тиберия на остров Капри фактический правитель Рима. В 31 году, находясь в зените могущества, был схвачен и казнён по обвинению в заговоре. Его дети были убиты, а само его имя - приговорено к забвению.

Маний Эмилий Лепид - консуляр и политический деятель эпохи ранней империи. Его отцом был Марк Эмилий Лепид младший. По отцовской линии Маний был внуком члена Второго триумвирата Марка Эмилия Лепида, а по материнской - диктатора Луция Корнелия Суллы и полководца Гнея Помпея Великого. Император Август, однажды даже рассматривал кандидатуру Лепида в возможных преемниках, заявил, что Маний достаточно одарён, но, к сожалению, откажется от власти.

Марк Эмилий Лепид (около 89 - 13/12 гг. до н. э.) - древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Эмилиев, консул 46 и 42 годов до н. э., участник второго триумвирата. Находился на первых позициях в окружении Цезаря. После его убийства самым первым из цезаринцев потребовал мести за него и даже хотел вести войска на Рим (в отличие от Антония, ведшего переговоры с убийцами Цезаря). Впоследствии образовал Второй Триумвират с Октавианом и Антонием. Между прочим, гражданскую войну он пережил и при Августе жил себе на вилле, правда, оставаясь не удел.

Сорхак - сарматское имя означающие «красный».

Роксоланы - одно из сарматских племён, кочевавшее со II века до н. э. по 1 половину 1-го тысячелетия н. э. в землях Северного Причерноморья и Дунайского региона. Роксоланы наряду с языгами очень часто нанимались на римскую службу. Во время подавления «Великого Иллирийского восстания» 6-9 годов н.э. роксаланы были наняты римлянами, затем они участвовали в кампаниях Германика. Тацит и другие римские историки описывают участие сарматов на римской стороне в битвах у Вала Ангривариев и Идиставизо, в которых они засыпали дождём стрел германцев Арминия.

Вонон I - царь Парфии из династии Аршакидов, правил в 6/7 - 12 годах. В 12 году был свергнут родственником и наместником Атропатены Артабаном, после чего бежал и занял армянский трон (12 – 15/16 года).

Артабан III - царь Парфии из Аршакидов, правил в 12—38 годах. Воспользовался недовольством парфянской знати проримским царём Вононом и свергнул его.

Ород - царь Армении в (15/16—18 годы н. э.) из династии Аршакидов и сын Артабана III.

Арташес III (Зенон) - царь Армении, правивший в 18—35 годах. Был сыном Полемона I, царя Понта и Боспора (кто не знал, римляне присоединили вторую половину Понта при Нероне). После устранения Вонона и Орода в 18 году во время совета в городе Арташат был избран армянами новым царём и коронован представителем Рима в лице Германика. Да-да, в 16 году Германик воевал в Германии, а в 18 году уже с широкими проконсульскими полномочиями решал на востоке «очередной армянский вопрос».

Арташесиды, также Арташесяны - царская династия в Великой Армении, основанная Арташесом I и правившая с 190 года до н. э. по 12 год н. э. По прямой мужской линии династия пресеклась в 1 году н.э. на Тигране IV, после чего трон занимала царица Эрато (дочь Тиграна III), а после неё посменно цари Атропатены, внук Ирода Великого (Тигран V), и ещё всякие парфянские ставленники, пока Рим туда не посадил сына царя Понта Зенона (парфяне в итоге согласились с кандидатурой).

Тагавор (носящий венец) – официальный титул армянских царей, начиная с древнеармянского государства и династии Арташесидов.

Cursus publicus (общественный путь) - государственная транспортная система в Римской империи. Система была создана при императоре Октавиане Августе и предназначалась для передачи важных сообщений, а позднее - поездок высоких персон и перевозки грузов.

Mutatio (место смены лошадей, почтовая станция) – древнеримские станции, которые располагались вдоль дороги через каждые 10-15 км и предназначались для остановки путешественников и смены лошадей. На каждые три почтовые станции приходилось по одному mansio (место отдыха, ночлег). Они были удалены друг от друга на расстояние от 25 до 50 км. Чтобы их было легче отличить от обычных почтовых станций, здания mansio красились в красный цвет. В постоялом дворе делами заправлял caupo (трактирщик). Эти остановки были хорошо оборудованы и здесь путники могли провести ночь, поесть, поставить лошадей в конюшню, воспользоваться услугами кузнеца или тележника.

Союзническая война (91—88 до н. э.) - восстание италийских племён против Рима и развернувшиеся вслед за ним война на территории большей части Италии. Началась после отклонения сенатом законопроекта народного трибуна Марка Ливия Друза Младшего о предоставлении италикам прав римского гражданства. Впоследствии, чтобы предотвратить разрастание восстания, римляне предложили права гражданства всем, кто еще не взялся за оружие, и даже тем, кто прекратит сражаться. Наконец, когда восстание было жестоко подавлено, что потребовало напряжения всех сил Рима и участия его лучших полководцев, гражданство было дано всем, кто в течение 60 дней изъявит желание его получить. Таким образом, побежденные добились от победителей исполнения своих требований.

Публий Корнелий Сципион Африканский – человек победивший Ганнибала, тут больше нечего говорить)

Глава V. Клинки в ночи - I

Быть явно воодушевлённой общим делом — самая благородная и безопасная вещь для армии.

— Архидам Спартанский

Сторожившие вход в шатёр командующего стражники, разойдясь в стороны, громыхнули доспехами и голосами.

— Salvete, господин легат! — были вскинуты в приветственном жесте два салюта.

Молодой легат, не сбавляя шага, небрежно отмахнулся от них рукой.

— Movemini, — достаточно кратко произнёс он.

Миновав двух воинов, Лабиен оказался в переходном тамбуре шатра, где справа, за столом, несмотря на шум в лагере, как всегда, скучал секретарь пропретора. Огонь от маленькой масляной лампы причудливо игрался с тенями на его лице, и оттого могло показаться, что у наклонившегося человека и вовсе нет глазниц. Война или голод — чернильная душа никогда не изменится в лице ни на один худо-бедный медный асс. Заметив вошедшего офицера, писарь всё же оживился и вихрем подскочил с табурета. Своеобразно и на свой манер, он также поприветствовал командира Семнадцатого:

— Vir clarissimus, — учтиво склонил голову мужчина. — Проходите, командующий вас уже заждался.

Молча кивнув секретарю, торопившийся легат без лишних слов направился дальше. Следующими на его пути шли преграждавшие проход две свисающие и лежавшие внахлёст половинки парусины на проёме. Быстрым движением рук офицер их разъединил, шагнув затем в расширяющееся во много раз пространство, оказываясь тем самым в обители и самой ставке их войска.

Лабиена встретил яркий свет от небольших полыхавших жаровен по углам и ламп, а также вместе с ними множество давно знакомых голов и тихих голосов. Вар неизменно сидел во главе большого стола, правда, несколько нахмуренный, сцепив пальцы в замок, поигрывая ими в нервном шевелении. Легаты Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов, сменившие громоздкие вечерние тоги на блестевшие кирасы, располагались со своими офицерами по левую сторону стола. Оба легата сидели, все остальные стояли, толпясь за их спинами. Поодаль, в углу, держась особняком, виднелся и ночной посетитель их лагеря, принёсший новость. Старшие офицеры его легиона, такие как Карбон, префект лагеря Гаста, Марцелл и Север с остальными трибунами, стояли справа.

Лабиен перво-наперво бросил озадаченный взгляд на Карбона и других офицеров из своего легиона. Примипил вымученно и виновато улыбнулся и как будто неуверенно за всех пожал плечами. Совещание уже почти было начато, все офицеры его легиона были на месте, а вот их легат — нет. Глаза всех цепко заострились на пришедшем легате Семнадцатого легиона. Квинтилий Вар, разъединив пальцы, протарабанил ими по столу.

— Что-то вы слишком долго, господин Лабиен. Неужели поймали такое тяжёлое похмелье?

Несколько раскрасневшийся от спешки легат тихо выдохнул.

— Так пир… — начал Лабиен, но быстро и закончил.

— Сейчас уже не пир, Луций, — оборвав его, резко вымолвил командующий.

Вар был никак не дружественный, как обычно. Он хоть и говорил вполне вежливо, но голос его так и отдавал большим недовольством. И это, кстати, как считал легат, виделось неудивительным, особенно в свете того, что недавно выкинул Лабиен на пиру с местными.

— Да, господин пропретор. Прошу прощения за опоздание, — склонив голову и покорно признав авторитет Вара, проговорил офицер.

Командующий лишь тяжело вздохнул.

— Садись быстрее, — указал он на поставленный справа стул для молодого легата.

Для Лабиена предназначался стул-кафедра с подушкой, обитой ярким белым виссоном. К нему он и направился. Всё-таки быть легатом легиона и сыном сенатора представлялось довольно мягкой прерогативой. Присев на стул, Лабиен, насколько мог, принял серьёзный и подобающий своему статусу вид. Присутствующие из его легиона старшие офицеры, будто по синхронной указке подойдя к своему легату, разместились позади и сбоку от него. Вставший по левую руку от мужчины Карбон наклонился к его уху.

— Что, дружище, перебрал с этой вонючкой дорнийцем? — с небольшой смешинкой в голосе и шёпотом спросил его центурион, при этом скосившись на хмурого Мартелла в углу.

Лабиен немного наклонился к соратнику головой.

— Есть такое, — приглушённо ответил он.

— Заметно, — хмыкнул центурион. — И не только по виду, но и по запаху, — улыбнувшись, демонстративно сморщился примипил. — Сколько же ты выхлестал и что натворил, раз Вар так тобой недоволен?

— Карбон, сейчас не время, давай потом.

— Хорошо, — решил не настаивать центурион.

Квинтилий Вар в проверке, все ли на месте, пристально ходил по лицам офицеров, в конце снова остановившись на молодом легате. Его взор всё ещё выражал искру неудовольствия. Лабиену было действительно очень стыдно и хотелось прямо сквозь землю провалиться в царство Плутона. Пожри его Орк, чем он вообще думал? Снова и снова Лабиен пытался выбросить из головы назойливую круговерть полученных недавним вечером впечатлений, но разум столь же упорно опять и опять подсовывал ему их. Покончив с досмотром, Вар жестом указал на молчавшего всё это время дорнийца.

— Господин Мартелл, прошу вас, — переходя на Общий язык, любезно проговорил пропретор. — Расскажите всем присутствующим и изнывавшим от ожидания легата Семнадцатого легиона о том, что поведали мне немногим ранее.

Из наёмника вырвался неопределённого тона смешок, и он шагнул из угла к свету ламп и стола на обозрение всех римлян.

— Тут и рассказывать нечего, думаю, все уже знают.

Командующий римским войском настоял.

— И всё же, большая часть наших офицеров не знает, по какому поводу была поднята тревога.

Лабиен внимательно присмотрелся к недавнему товарищу-собутыльнику. Как мог судить офицер по тому же самому вечернему одеянию, переполох с магистром в буквальном смысле застал Оберина врасплох, потому что весь его дорогой и расшитый золотом кафтан отныне был в пыли после быстрой ночной скачки. Сам дорниец выглядел слегка мрачным, совсем не таким, с каким римлянин расстался в саду несколько часов назад. Мартелл не ходил вокруг да около, видно хорошо понимая ситуацию, подкреплявшуюся грохотом поднятых воинов за шатром в лагере. Он рубанул суть сразу и под корень…

— Магистр Валисара примерно час назад был убит в своём дворце, — достаточно громко озвучил наёмник из Закатного царства прилетевшую с ним на вороном коне новость.

Вар и три легата не изменились в лице, так же как и провожавший дорнийца к командующему Юний Север; для них пятерых это уже не являлось большим известием. А вот остальные начали весьма активно переговариваться. Мартелл от резко вспыхнувших разговоров слегка даже, как видел Лабиен, растерялся, так как не понимал быстро говорящих на латыни римских офицеров.

Квинтилий Вар легко пристукнул лежавшей на столе вощёной табличкой — все в мгновение утихли. Легат Нумоний Вала со скрипом откинулся на спинку стула.

— Кто убил? — потирая задумчиво подбородок, спросил он. — Это известно?

Оберин встретился глазами с легатом Восемнадцатого легиона.

— Меня там не было, но мне всё же довелось услышать некий ходивший шёпот… — враз запнулся Мартелл, примолкая.

Глаза присутствующих требовательно сошлись на дорнийце.

— О каком именно шёпоте идёт речь? — скрестив руки на груди, заинтересовался легат Пизон.

— Служанка, находившаяся с ним, сказала… — начал Мартелл и, выждав для себя паузу, собравшись, продолжил более уверенно. — Сказала, что это была его собственная тень. Некоторые из очевидцев это вроде как подтвердили.

Вар переглянулся с легатами.

— Его собственная тень? — переспросил он с улыбкой. — Мы вас правильно услышали? Это не шутка?

Наёмник тяжело вздохнул.

— Всё верно. Такое мне довелось услышать, — проговорил Оберин, пожимая плечами. — Не смотрите на меня так, господа, я сам считаю это полнейшей глупостью и вздором. Речь шла о каком-то колдовстве или чём-то подобном. Во время всего этого я был в выделенных для меня покоях, так что успел лишь на слухи и суматоху. Что я могу вам точно подтвердить, так это хладный труп и смерть магистра Нектогоса.

— И правда, чушь какая-то… — озвучил свои мысли вслух легат Пизон. — Это была или сама служанка, или какой-то убийца в чёрной хламиде. Люди любят преувеличивать и всё красочно описывать, даже обычное поле боя.

— Я лишь говорю, что успел услышать. Убийцу не нашли, даже не знают, как он проник и ушёл. Служанка и стражники твердили о тьме и прочей несуразице.

— Когда мы уходили, там все уже были вдрызг пьяные, в том числе служанки, так что ничего удивительного, — посмеявшись, заметил скептически настроенный Нумоний Вала.

— Полностью и во всём с вами согласен, — согласился, натянуто улыбнувшись, Мартелл.

Лабиен с подозрением сверлил дорнийца, тот, заметив его взгляд, так же с прищуром отвечал. Легат решил не озвучивать вслух перед всеми свои догадки, но, может, это сам Оберин убил магистра? Вряд ли, как ему казалось, магистр закрыл бы глаза на наёмника, погулявшего с его дочерью. С одной стороны, если это был он, то Мартелл несказанно подсобил римлянам, с другой…

Внимательно следивший за ним Лабиен видел, что он точно что-то недоговаривал или попросту хотел согласиться с двумя легатами. Они уже все успели увидеть магию в действии, потому как сами благодаря ей очутились в здешних краях. Слова получились слишком глупыми, а Мартелл не казался настолько дураком, чтобы выдумывать подобное ради возможности покраснеть. Быть может, в словах дорнийца о тенях была хоть маленькая доля правды? Тени…

Легату доводилось краем уха слышать басни о заклинателях теней откуда-то с востока этой ойкумены. Однако он считал это простой гиперболой, так же как и племя женщин воительниц-амазонок, живших на Кавказе. Гней Помпей Великий был на Кавказе и доказал всем римским географам, что там не было никаких легендарных амазонок, а все те неприступные горы населяли обычные народы, во многом походившие на своих южных соседей — армян.

— А я вот считаю, что без разницы, кто его там грохнул, — подал голос префект Максимин, стоявший на угле стола. — Ты ведь, наёмник, не просто так пришёл к нам с этой новостью? Как и не просто так вы, господин пропретор, поднял всё войско? — цепко всмотревшись в командующего, спросил командир кавалерийской алы.

— Ты абсолютно прав, — кивая, подтвердил всё Вар. — Я принял решение о разрыве с местными и выполнении давно намеченного нами плана. Сегодня на пиру состоялся интересный разговор между мной и послом Волантиса.

— Это именно то, о чём вы разговаривали на пиру с послом и магистром, при этом очень сильно хмурясь? — поинтересовался, припоминая, молчавший доселе Лабиен.

Взор пропретора плавно скользнул на него.

— Посол хотел, чтобы магистр передал нас в прямое распоряжение Волантиса для войны с войском Мира в Спорных землях. Их республике снова требуются воины, я думал рассказать всем утром, но ввиду сложившихся обстоятельств это теперь не столь важно.

— Да пошли они все к вульве Юноны, — не стерпел и выругался легат Пизон. — Слишком многого хотят.

— Что там сейчас вообще в городе происходит? — обратился Лабиен к Оберину.

— Полная неразбериха, — хмыкнул Мартелл. — Посол Донифос Пенимион хотел собрать часть знати для выяснения всего. И как понял я, он решил временно взять управление городом и наместничество на себя. В городе всё поднято на уши, и стража рыскает, как гончая по лесу. В закрытом под замок дворце её больше всего, там шерстят буквально всё до мельчайшего куста.

— Так значит, отныне он главный? — снова задал вопрос молодой легат. Лабиену казался подобный оборот весьма ироничным, ведь именно с ним он не так давно повздорил.

— Но не для нас, — вмешался Квинтилий Вар. — Договор аннулирован, и мы его не продлеваем, контрагент, с которым мы его заключали, мёртв. Мы договаривались с наместником Валисара, но не с Волантисом. Я считаю, вы все согласны со мной?

Находившиеся в шатре офицеры утвердительно покивали. Возражений не последовало.

— Так какой повод? — не молчал Лабиен.

Пропретор вздохнул и затем живо заговорил:

— Водворение порядка в наместничестве. Группировки знати начали грызню и уличные бои, а мы решили установить порядок.

— Неплохо, — улыбаясь, одобрительно покивал легат Восемнадцатого. — Можно ещё позже объявить парочку каких-то из местных аристократов виновниками убийства и смуты. Потом просто отберём у них землю, они здесь все, как я заметил, довольно большие землевладельцы с обширными латифундиями.

— После захвата города местные именно на нас повесят убийство магистра, — прицыкнув, заметив легат Девятнадцатого.

— Это оставим на следующее совещание, — качнул головой пропретор, — как и на будущие переговоры с Волантисом.

По мере разговора римлян глаза слушавшего дорнийского наёмника всё больше выпучивались. Для удобства и понимания осведомителя они сейчас говорили на его родном языке, а потому Оберин всё прекрасно осознавал. Наблюдавший за ним Лабиен буквально чувствовал, что высокородный наёмник был в достаточной степени удивлён римлянами и их выдумыванием предлога на ходу. Взгляд Мартелла упал на легата Семнадцатого. Лабиен мог лишь пожать плечами: у него не было слов для Оберина. Через несколько секунд смятение на лице дорнийца сменилось усмешкой, и он, хмыкнув, покачал головой. Как мог предположить мужчина, наёмник, наконец-то осознал, с кем имеет дело. Чисто технически в представлении римлян это не было предательством, так как они заключали договор с магистром Нектогосом. А раз уж он был мёртв…

Ко всему прочему во всём этом имелся и второй весомый аргумент — римляне при сделке не давали никаких клятв, обращаясь в посредничестве к богам, как и не прилагали никаких письменных соглашений. Местные были слишком самоуверенными. По римскому закону и обычаям, это даже не считалось за договор. Однако Лабиен знал настоящую истину, это было простое оправдание. Они могли бы напасть и на Нектогоса.

Обсуждение продолжалось, но на латыни, уйдя, правда, куда-то не туда. Пропретор вновь аккуратно постучал по столу вощёной дощечкой для письма.

— Теперь перейдём к самому главному — плану занятия города, — обозначил следующую, самую важную тему Вар. — Господин Мартелл, что там наш любезный друг, господин Полонто? Проблемы с воротами будут? — обратился он к их связному.

Оберин оживился и снова подключился.

— Полонто по договорённости откроет вам северные ворота, но не вся стража города участвует в заговоре. Вы можете сыграть сначала на внезапности, но после, скорее всего, последует какое-то противодействие. Особенно стоит его ожидать в речной гавани и резиденции наместника. Тамошнему контингенту был отдан приказ быть начеку и никого не пускать во дворец или гавань.

— Плохо, — пробубнив себе под нос, рассудил Карбон. — Лишние проблемы в потёмках…

Ацилий Пизон слегка накренил голову.

— Сколько всего человек охраняют дворец?

Мартелл немного призадумался, а после быстро ответил:

— Две сотни Безупречных и ещё не меньше пары сотен обычных стражников. Всего где-то будет под полтысячи, вполне вероятно, и того меньше. Людей Полото среди них нет, так что на измену уповать не стоит.

— Ничего страшного, — прищурившись, искоса поглядел пропретор на молодого легата. — Когорты из легиона господина Лабиена займутся дворцом.

Услышав Вара, мужчина не повёл и бровью. Он почему-то так и думал, что именно ему доверят дворец.

— В городе присутствует посол Вольного города Квохор и несколько таковых ещё из Норвоса, — блекло и без особой живости отозвался Нумоний Вала. По его виду, как мог понять легат, он до жути хотел спать не меньше самого Лабиена. — Я считаю их безопасность первостепенной и одной из главных. К тому же смерть большей части родовитых аристократов и в особенности посланника Пенимона с его дочерью, также, по моему мнению, крайне нежелательна. Последние являются самым главным звеном к Волантису. При убийстве посла и бывшего триарха с нами попросту никто не захочет иметь дел.

Вар покивал и тяжело вздохнул.

— Я знаю, Гай, а потому только хотел дать инструкцию Лабиену по этому поводу.

При упоминании дочери самохвального посла Донифоса молодой легат откинулся на спинку стула и устало прикрыл глаза. Забавно, видимо, они действительно встретятся намного раньше, чем можно было надеяться…

***

Весь римский лагерь шумел, подобно лесу под дыханием Аквилона. Контуберний выстраивался за контубернием, центурия подле центурии, образовывая когорту. Деканы десятков орали на воинов, сколачивая десятки в линии и шеренги, опцион попросту на всех, так как мог себе подобное позволить и очень даже позволял. Карбон стоял в стороне со знаменоносцами своей когорты, тихо переговариваясь о скорости строящихся легионеров. Его глаза внимательно следили и всё подмечали, а голова мысленно записывала, кому из младших центурионов своей когорты можно позже прописать выволочку.

В правой руке он держал палицу из лозы с замысловатой резьбой — символ предоставленного ему императором, Сенатом и народом Рима права на телесное наказание даже неприкосновенного римского гражданина, вздумай тот возражать или по дурости воспротивиться его воле. Покручивая сейчас жезл пальцами, главный центурион Семнадцатого легиона немного нервничал, хотя и пытался это скрыть. Сразу после совещания в шатре командующего Карбон по приказу Лабиена созвал всех центурионов их легиона и обрисовал им положение с задачей. Цели были поставлены, оставалось только в чёткости выполнить распоряжения. В общем, ничего нового и непривычного. Если всё как всегда, так откуда волнение?

Он часто предавался ему в начале какого бы то ни было сулившего предприятия, но затем всегда неизменно входил во вкус. Предвкушение вперемешку с волнением, переходившие во время процесса в пыл и энтузиазм, а по конечному итогу в триумф. Карбону нравилось воевать, что уж тут говорить. Почти двадцать лет он только этим и занимался. За плечами остались завоёванные Паннония и Далмация, где-то там находились ещё два десятка походов в Германию и её последующее покорение под рукой победоносных Друза Германика и его брата Тиберия Цезаря. В отличие от многих других, он смело мог сказать, куда ушла его молодость. Жалел ли он об этом? Ничуть и никогда, армия его взрастила и подняла на щит, без неё он бы так и оставался топчущим виноград третьим сыном без медяка за душой.

Прозвучал лёгкий свист свистка его опциона — первая когорта Семнадцатого была готова. После придирчивого осмотра вверенного ему подразделения шершавые губы центуриона исказились в ухмылке.

— Довольно быстро, однако, построились… — задумчиво и с удовлетворением протянул он.

— Ага, — как-то синхронно и одновременно ответили стоявшие рядом с ним аквилифер Лукулл и сагнифер Проб.

Перед взором центуриона вырисовался шлем с двумя перьями: к Карбону подбежал его опцион — Квинт Фурий Капитон.

— Когорта построена, господин центурион! — громко отчитался он, вытянувшись по струнке.

Примипил понимающе улыбнулся ретивому и пытавшемуся выслужиться перед ним новому помощнику. Парень, конечно, был молод и тощеват, но работу свою, по мнению офицера, покамест неплохо выполнял.

— Вижу, молодец, — похвалил опциона главный центурион легиона. — Уложились прямо лучше, чем можно было ожидать, — засунув лозовую палицу себе под подмышку, Карбон в предвкушении потёр широкие ладони. Его взгляд хитро устремился к одному знакомому на другой стороне плаца. — Эй, Макрин?! Старая ты потная калига! Слышишь?!

Занимавшийся построением своей когорты самолично, человек с синим султаном на шлеме громко и смачно выругался, но всё же обернулся к Карбону.

— Чего тебе надо, «Бычья шея»?! — ответил старший центурион второй когорты, обратившись к Карбону по ходившему у легионеров прозвищу.

Примипил ничуть не смутился. Хорошее ведь прозвище, разве нет?

— Моя когорта построилась первой, — с довольным видом уперев руки в бока, ответил остолопу-приятелю Карбон. — Ты торчишь мне не только свои новые чешуйчатые доспехи, но и шесть секстариев вина!

— Иди под хвост к местной черепахе!

— Ничего не знаю, чтобы завтра всё уже покоилось в моей палатке!

— Пошёл нахрен! — было кратким ему ответом.

Стоявший рядом аквилифер Лукулл удивлённо захлопал глазами.

— Когда он успел проиграть тебе доспех? — заинтересовавшись делом, спросил орлоносец.

Карбон с достоинством и степенно выпятил грудь.

— Так это, — произнёс центурион, почесав засвербевший нос. — В кости сегодня играли вечером с командирами когорт. Он ведь играть не умеет, а берётся, а после ещё нюни распускает, треплясь парням из других легионов, будто мы его впоследствии обманули, — недовольно разъяснил Карбон, а после ещё ворчливо добавил. — Тупой осёл — вот кто он. Не умеет играть, а садится.

— Так ты решил за его счёт сменить старую кольчугу на добротную чешую? — с усмешкой и что-то подозревая спросил его Лукулл.

Примипил, ловко возвратив палицу в руки, стукнул ею по земле.

— Можно и так сказать, я уже давно присматривался к его сквамате. Красиво ведь выглядит, дай, говорят, получше держит попадание стрелы.

— Так почему не возьмёшь новый доспех из пластин?

— Слишком натирает, да и несколько сковывает, хотя с другой стороны…

Пока они говорили, молодой опцион, как на иголках, переминался с ноги на ногу, действуя этим самым Карбону на нервы. Как и думалось центуриону, любопытный парень всё-таки не выдержал и вклинился:

— Господин центурион, а что, собственно, происходит? Почему была тревога и для чего боевая готовность? — начал он валить свои вопросы на голову офицера.

Карбон, прерываясь, закатив очи, глубоко вздохнул и ответил:

— Двигаемся в город, — был достаточно краток он.

— Мы будем его захватывать?

Лицо офицера скривилось от глупости вопроса парня, и он резко выговорил:

— Нет, отымей тебя Цербер в три члена, пойдём, промаршируем немножко, а после выпьем под резиденцией местного магистра! Квинт, не заставляй меня усомниться в нажористости похлёбки в твоей голове.

— Извиняюсь за глупый вопрос, — быстро стушевался опцион.

Карбон тяжело вздохнул. Ночная побудка также на него подействовала, и он был немного разгорячён. Дворец же идут брать, а там ведь можно было что-то и прикарманить! Добыча, что может быть лучше неучтённой добычи для бравого вояки? Центурион ты или обычный рядовой легионер — все её хотят, и никто никогда от неё не отказывается. «А ведь парень не виноват», — промелькнуло в голове у примипила. Доподлинно всю ситуацию знали только центурионы, так что старый вояка решил немного смягчиться.

— Квинт, я знаю, что ты недавно только стал опционом, не волнуйся. Просто выполняй мои приказы, и всё будет отлично.

Недавно назначенный достаточно живо воодушевился.

— Я вас понял, господин. Спасибо за советы и поддержку.

Старый центурион молча кивнул и тогда, слыша какие-то шепотки из построившейся когорты, протянул парню жезл из лозы.

— Вот тебе моя палица, пойди лучше пройдись по рядам и утихомирь шептунов.

— Есть! — с улыбкой и пылом выкрикнул он.

Парень в ту же секунду, подобно гневливой каре Громовержца, устремился с энтузиазмом выполнять приказ, а Карбон с двумя знаменоносцами проводили его потешными улыбками.

— Он довольно молод для опциона, знаешь… — о чём-то раздумывая, озвучил свои мысли орлоносец, сверля спину нового опциона. — Ему всего-то под тридцать.

Примипил был не столь категоричен.

— Приказ самого легата ведь, что поделать, — пожимая плечами, незатейливо проговорил Карбон. — С другой стороны, он вполне заслужил, не каждый может похвастаться спасением трибуна-латиклавия, подставившись вместо него под клинки. Если ты не знал, трибун Север за него просил, а он-то из рода Юниев. Конечно, назначать в своей центурии нового опциона по своему усмотрению — это исключительно моё право, но сам понимаешь, когда сверху просят об определённой кандидатуре, то отказать становится просто невозможно.

Лукулл, подтверждая сказанное, покивал и хмыкнул.

— Особенно если это легат и трибун, я понял. Парню очень повезло, что ещё сказать?

— Возможно, и повезло… — призадумавшись, так же кивнул Карбон. — Считай, сама Венера, повиляв бедрами, нагнулась и подставилась задом! — озвучил он шутку, и оба штандартоносца вместе с ним громко рассмеялись.

Отсмеявшись, Лукулл понизил голос, наклонился к центуриону.

— Однако такие храбрецы долго не живут, дружище. Я уверен, вскоре у нас в первой центурии будет новый опцион.

Улыбка центуриона недобро угасала.

— Не каркай при мне о таком! — неожиданно вспылил Карбон на аквилифера их легиона.

Лукулл, отпрянув от резко переменившего настроение приятеля, смерил его удивлённым взглядом.

— Ты чего… — растерянно произнёс орлоносец легиона.

Офицер, ничего не сказав, понурил голову. Из-за глупых слов знаменоносца недавняя потеря прежнего опциона в ночном нападении встала пред глазами Карбона. В его когорте погибло всего несколько человек, и по злому року среди них оказался его старый приятель. Терять людей, с которыми провёл года и целые десятилетия, было самой нелюбимой вещью для мужчины. А ведь это была первая когорта — его когорта! Карбон давно привык считать её продолжением самого себя, а заодно своей вотчиной, где в буквальном смысле на глазах росли его чада. Храбрецы они или придурки, но на чаше весов он всегда выберет их, будь даже с противоположной стороны хоть тысяча жизней против одной. В отличие от заумных чудаков, центурион мыслил очень простыми понятиями: есть свои, а есть чужие, всё остальное является вторичным. Возможно, это была несколько прямолинейная позиция, но, с другой стороны, для чего усложнять мир, как какой-нибудь грек? Правда скрывалась в простоте, а в ней пряталась та самая нелицеприятная для многих истина.

Карбон после недолгого молчания тяжело и с полной серьёзностью посмотрел на аквилифера их легиона. Без тени смеха он сказал ему:

— Ещё увидим, Лукулл, этот засранец ещё переживёт нас всех, вот увидишь. Центурионом ещё станет, я из него его выкую, как Вулкан-плавильщик доспехи Энею.

Аквилифер Семнадцатого Галльского, уведя взор на ровные ряды пехоты, задумчиво качнул головой.

— А ты знаешь, может быть, говорят же — «храбрым судьба помогает».

— Так и есть, — кивнул Карбон. — В нашем деле, Фортуна — это половина дела, а вторая половина — просто держать строй и делать своё дело. Ах, — воскликнул примипил, и его палец вздыбился вверх. — Едва ли не забыл, если ещё раз услышу от тебя такую хрень в сторону кого-то из наших, разобью морду.

— Есть, господин Карбон, — улыбнувшись, проговорил держатель Орла легиона. — Всегда готов получить от вас нагоняй.

— О, вот и наш легат, — неожиданно заговорил всегда молчаливый Проб.

Они обернулись в сторону ворот каструма. Оттуда в ускоренном шаге к ним ступали молодой мужчина с горстью трибунов и вексиллярий, несущий штандарт с эмблемой их легиона. Трусящий по ветру на шёлковом красном полотнище, вышитый золотыми нитями Галльский кабан причудливо переливался в холодном свете луны, напоминал всем об их общем доме.

На губах их легата играла усмешка. Лабиен выглядел намного лучше, чем ранее на совете, и Карбон действительно был рад этому. Воодушевление у вышестоящего начальства само по себе вселяло уверенность в подчинённых: пускай оно и было сейчас, скорее всего, напускным. Лабиен коротко кивнул Карбону, и центурион, ответив аналогичным кивком, взревел:

— Смирно всем!

Как по велению, прозвучал единообразный звук хлопков калиг о землю. Представление началось. Остановившийся ровно посередине между когорт, командир легиона, застыв на несколько минут, внимательно обводил всех изучающим взглядом. Выждав понятную только для себя паузу, он начал говорить заранее согласованную речь.

— Воины, я вижу по вашим растерянным лицам, вы пребываете в недоумении и задаётесь вопросом, для чего вас сегодня подняли среди ночи? Я прав? Прав, и сейчас я дам вам ответы. Заговор, заговор и смута, доброго человека, приютившего нас и обещавшего землю, несколько часов назад подло убили в собственном ложе! Смута и борьба в городе! Буквально считанные минуты назад думающие о благополучии родной земли некоторые из граждан прислали нам своего представителя. Они просят и молят нас о помощи! — пылко и сразу принялся вещать легат хлопавшим и развесившим уши легионерам.

Услышав о прибывшем представителе от каких-то граждан города, Карбон едва ли не поперхнулся собственной слюной. Ещё чуть-чуть, и он бы точно не удержался, попросту громко заржав в голос. Какой-то дорниец-наёмник, да представитель? Скорее перебежчик или предатель.

Легат ходил по плацу и эмоционально жестикулировал. Ложь, она лилась из уст мужчины, как ручей, перешедший в настоящее наводнение. Лабиен сейчас откровенно лгал, каждое его слово представлялось полным вымыслом, разве что кроме самого факта убийства. Наблюдавший и слушавший приятеля Карбон должен был отдать другу должное, его действительно неплохо поднатаскали в этом, однако по уставшим глазам он в то же время отчётливо видел, насколько ему всё это было противно. «Но что может поделать воин, получивший приказ?» — невесело подумал старый центурион. — «Особенно если он римский…»

— Сколько несчастий выпало на эту землю с разорением от диких кочевников, и вот снова. Парни, мы должны навести порядок в городе и восстановить закон! Вы согласны со мной?! — вопрошал их Лабиен.

— Конечно, господин легат! — единогласно отвечали хором воины.

Карбон, подавая пример и подыгрывая этому фарсу, по традиции воинственно вынул из ножен свой меч.

— Виктория! — поднял он клич.

Глоссарий:

Виссон — тончайшая ткань, белая, реже золотистая. Драгоценная ткань древности, употреблявшаяся для одежды аристократии или обивки. Была очень популярна у египтян, иудеев, римлян и византийцев: такая популярность объяснялась высочайшим качеством этой материи, её легкостью, тонкотканностью и прочностью. Изготовлялся виссон из нитей моллюска благородной пинны, в ноге которого расположена биссусовая железа, вырабатывающая белковый секрет - биссус. (Биссус затвердевает в виде пучка прочных шелковистых нитей длиной около 6 сантиметров, с помощью которых моллюск закрепляется на предметах под водой). Некоторое время составлял конкуренцию шёлку, однако, с наступлением Средних веков его производство в Средиземноморье постепенно спало, а затем и вовсе полностью прекратилось.

Секстарий - мера объёма жидкости, применявшаяся в Римской империи, приблизительно составляет 567 миллилитров.

Vir clarissimus (с лат. - «славнейший муж») или просто по-нашему клариссим – почтённый эпитет и титулование применявшееся в древних римлян по отношению к людям сенаторского сословия. Начиная с Октавиана Августа, который упорядочил статус сенаторского сословия, титул клариссима стал самым ранним титулом сенаторского класса в Римской империи. Право на его использование имели лишь те, кто являлся непосредственно сенатором или отпрыском мужского пола такового лица. В дальнейшем его получили даже женщины, но это уже был очень намного позже и самый смысл несколько видоизменился.

Movemini – вольно, шататься и ещё много чего. Если заведёте вольно в переводчике, вам выбьет на латыни другое слово. Данное же используется реконструкторами так как является более «аутентичным» по отношению к древней латыни. Сами понимаете.

«Плавильщик» (с лат. - «mulciber») - эпитет бога кузнеца у римлян, как Юпитер «гремящий», а Марс «отец».

Цербер - трёхголовый пёс, охраняющий выход из царства мёртвых в Аиде; порождение Тифона и Ехидны. Как вы поняли, три головы и три… это уже была придумка Карбона.

Контрагент (лат. contrahens - заключающий договор) - одна из сторон договора.

Кафедра – древнеримский стул с гнутой спинкой и «саблевидными», изогнутыми наружу, ножками. Являлся усовершенствованным вариантом и развитием древнегреческого стула-клисмоса.

Латифундии - в Древнем Риме крупное поместье с большой площадью угодий не менее 1000 югеров (250 га), обрабатываемое трудом рабов или арендаторов колонов. Древнеримские латифундии были наиболее близки к современному индустриальному сельскому хозяйству, их экономика зависела от труда рабов и колонов. Сегодня собственно латифундии можно наблюдать только в Латинской Америке. Однако под это определение частично также подпадают асьенды и фазенды в современной Испании и Португалии.

Глава VI. Клинки в ночи - II

«Я больше боюсь своих ошибок, чем козней врага»

— Перикл

Легионеры плотным строем шли к центру города. Они ступали по укрытой в ночи улице почти как на триумфе, по крайней мере, число скрытно наблюдавших за когортами римлян взглядов было именно таково. Испуганные глаза горожан лишь мелькали через прорези запахнутых ставней на окнах. Вне сомнений Карбона, местные зорко рассматривали и обсуждали у себя в домах новые мимо проходящие вооружённые отряды. Их когортам в целом в этом крупно везло, горожане не проявляли к ним никакой враждебности, всё ещё хорошо помня разбитых и прибитых римлянами к крестам кочевников.

Новости и слухи после убийства магистра и поднятой вслед за этим шумихи распространились по городу очень быстро. С каждым шагом когорт они узнавали от подозванных и не успевших спрятаться с улицы горожан самые невероятные и нелепые истории. Центуриону довелось услышать, например, что посол из Волантиса, недовольный Нектогосом, приказал убить того, ещё ему случилось услыхать о заговоре аристократов и пленении самого посла, мятеже наёмной стражи, кознях ушлых римлян и тому подобных россказнях. Удивительно, но как же они все были недалеки от истины, ведь если всё объединять, то, возможно, получалась некая и припылённая где-то правда.

Когорты из трёх легионов были рассредоточены буквально по всему городу, но главные две колонны, выбрав самые широкие улицы, компактно двигались именно к дворцу и гавани. Семнадцатому легиону, а точнее только незначительной его части, выпала участь с резиденцией.

План был до жути прост — ввести пехотные когорты, подкреплённые лучниками, в город и сжать кольцом дворец с гаванью. Численное преимущество находилось на стороне римлян, но ввести в город за раз всё войско они не могли, а потому Лабиену пришлось для штурма дворца отобрать наиболее опытные когорты с соответствующими центурионами, и оттого его выбор естественно пал на первые две в их легионе. В поддержке у них был встреченный на воротах двухсотенный отряд наёмников Оберина и сотня лучников из ауксилии. Хитрющий капитан наёмной стражи, с которым они когда-то давно познакомились в одной из таверн города, без проволочек пропустил их через северные ворота. Подкупленная стража и их лидер безмерно выручили римлян, однако на этом помощь изменников и закончилась. Первоначально прикрепившись вслед за колонной, они, отбившись по пути, пустились куда-то левее, в сторону холма, где находились поместья знати, укрытые густыми садами и терновником. Как предполагал Карбон, расхищать тот самый квартал аристократов, ведь, как обмолвился ему в тот момент словом отмахнувшийся Лабиен, пройдохи потребовали платой за открытие ворот грабёж и возможность затем скрыться из города. Командующий дал им время до рассвета, и, видимо, поэтому наёмники так спешили. Умно, конечно, так как впоследствии, по сути, все собаки останутся на занявших город римлянах.

Второй большой колонне был отдан приказ о взятии портовой гавани, где в нынешний момент стояли на постое десять прибывших кораблей речной флотилии из Волон Териса. Ни один корабль не должен был ускользнуть из порта — такова их миссия. Забавная задачка, что ещё сказать? Благо она выпала не Карбону и его парням, у них цель была посолиднее и пожирнее. Южные ворота, по словам такого же лукавого дорнийца, были ослаблены, и часть стражи переведена во дворец и патрули. Во время своего маршрута колонна наткнулась на один из таких патрулей. Вылезший из-за поворота, он был быстро сметён. На превеликое невезение несчастливцев, они даже не успели понять, что же с ними произошло…

Пехоте было сейчас приказано двигаться не в ногу, при себе воины имели только оружие и доспехи. Любое непригнанное снаряжение присобачивалось так, чтобы оно на ходу не издавало звуков; в строю ни в коем случае никто не разговаривал. Шагающие рядом со своими людьми центурионы и опционы чутко следили, чтобы данный приказ непрекословно соблюдался. Первой в голове ступала сдвоенная когорта Карбона, за ними сотня лучников, а вслед — отряд наёмников, и замыкала это всё вторая когорта. Лабиен, не взяв коня, шагал немного в стороне, наравне со всеми, вместе со спешенными всадниками из легионной конницы и парой десятков ветеранов.

В нынешнюю минуту их легат, как всегда, был хмур от дум, скорее всего снова накручивая себя всякой ненужной чепухой. При взгляде на него у Карбона так и зудели стопы подойти к нему и переговорить, немного подбодрив, но общее положение с местом запрещало воплощению данного наития. Всё-таки сейчас был не тот час и время для лишней болтовни. Удивительно, как сын сенатора и какой-то захудалый пусть и примипил смогли найти точку соприкосновения? Мужчина и сам до конца этого не понимал. Они были совершенно непохожими, считай практически из разных миров, однако Лабиен не чурался общаться с центурионом. Это, наверное, был первый на памяти старого вояки такой легат. Карбон любил воевать. В прямом, открытом противостоянии врагу центуриону не было равных, и мало кто из других офицеров мог сравниться с ним в силе, напористости и отваге. В предвкушении битвы он достаточно часто ловил себя на мысли, что нет упоения большего, чем чувствовать в жилах разлив огненной неги, дарованной Марсом. В противовес ему, Лабиен считал подобное лишь необходимым средством для достижения конечной цели. Уж слишком много в его знатном друге было от мыслителя. Он часто любил болтать о великолепии Цицерона и о его каких-то вкладах в римскую литературу с полётом мысли, постоянно цитируя выдержки из трактатов заядлого республиканца. Что уж тут говорить, он, бывало, и Карбона заставлял читать всякое…

Впрочем, в обстоятельствах, как никогда требующих быстрой смётки, прозорливости и своевременного принятия решений, Лабиен был действительно удивителен.

Навострённые уши примипила заслышали неровную поступь колонны. С невольной улыбкой он отвлёкся от своих абстрактных размышлений. Надо же, видимо, центурион действительно с лёгкой подачи Лабиена проникся тягой к философствованию, или как это там называлось? Рывком возвратившись к действительности, Карбон вгляделся в пространство впереди: им навстречу из-за чёрной пелены и каменных домов спешил посланный вперёд по улице разведчик — Лабиен действительно всегда был предельно осторожным, порой доходя даже до паранойи. Однако всё же, по мнению центуриона, это было намного лучше, чем доверчивость заведшего их в лес Вара.

На бегу лазутчик вскинул руку, стопоря тем самым ход колонны. В темноте та остановилась не сразу, а тяжеловесно и постепенно, с наталкиванием задних на впередиидущих. Разведчик из отряда эксплораторов, быстро подбежав и отсалютовав, начал было докладывать, но легат его прервал:

— Говори на местном, — кивнув на подошедшего к ним с середины колонны Мартелла, проговорил он. — Чтобы было понятно и ему.

— Есть, мой легат, — перейдя на несколько ломанный волантийский диалект, ответил разведчик.

Слушавший его Карбон не смог сдержать улыбку, благодаря Лабиену он намного лучше бубнил на местном, чем эксплоратор. Данное обстоятельство неплохо так льстило тщеславию офицера.

— Впереди, на воротах резиденции, стоит вражеский отряд, господин легат, — указал рукой на не проглядываемую из-за мрака ночи улицу лазутчик. — До дворца не больше семи сотен шагов, и ворота к нему отворены.

Примипил первой когорты не мог промолчать и влез в беседу.

— Отряд, говоришь? Насколько большой?

Разведчик на секунду призадумался.

— Возможно, десятков шесть фигур, может, и меньше, господин Карбон.

— Если ворота не закрыты, значит, они ещё не знают об измене в городе, — констатировал факт скрестивший на груди руки дорниец. — Нам очень везёт.

Старый центурион задумчивым взглядом окинул наёмника. Оберин уже успел переодеться и теперь блистал выпуклым бочкообразным панцирем с сегментным шлемом. В руках у него покоились каплевидной формы щит и добротное копьё.

— Что видно в самом дворце? — задал вопрос Лабиен.

— Смею сказать, особо вроде тихо, ничего более такого я не приметил.

— Плутон сожри их и испражнись, — выругался Карбон. — У нас же не вся ночка в распоряжении. Скоро наступит утро, необходимо поспешить, если хотим использовать момент неожиданности. Я считаю, время на окружение всего дворца и перелезание через стены будет пустой тратой времени.

— Справедливо сказано, центурион, — согласился с ним Оберин. — Но что же ты предлагаешь делать?

Карбон недолго подумал, а затем ответил:

— Пойдём напрямую. Лучшего момента не подгадать, надо воспользоваться их небрежностью.

— Предлагаешь бить прямо в лоб? — похоже, чуточку удивился наёмник.

— Именно, — ухмыльнулся центурион. — Причём быстро. Можно застать их врасплох и перебить прежде, чем они успеют отправить кого-нибудь во дворец с тревогой. Если возьмём ворота, заготовленные лестницы нам не понадобятся.

Молчавший и слушавший их обсуждение легат отрицательно покачал головой.

— Слишком рискованно и много шума. К воротам требуется ещё подойти до того, как их закроют.

Дорниец вступился за идею примипила.

— Действительно, мой римский друг, давай просто ударим в лоб, как предлагает твой капитан, — высказал мысль Мартелл. — Шесть десятков на открытых воротах не такая уж большая сила, учитывая, что нас здесь почти под две тысячи. Твои воины очень хороши в ближнем бою, местная стража им просто не чета. Надо лишь взять ворота, далее дворец будет точно за нами. Так или иначе, боя всё равно полностью не избежать, а таким нехитрым способом мы сможем убрать четверть сил гарнизона и сразу прорваться за стены.

Лоб Лабиена поморщился: он думал, и центурион прекрасно его понимал. По первоначально намеченному плану они намеревались окружить дворец магистра со всех сторон. Невзирая на мощные и достаточно высокие городские стены, сама резиденция наместника, находящаяся практически в центре города, не могла похвастаться достаточной фортификацией, так как не являлась цитаделью. Впрочем, это не отменяло факта, что дворец всё же был обнесён трёх-четырёхметровой стеной и имел неплохой гарнизон, который в случае чего мог попить крови наступающим. Благо для римлян там было где развернуться, и резиденция занимала достаточно большую местность. От стен дворца до ближайших домов горожан приходилось больше трёх сотен шагов. Предполагалось взять потешные стены штурмом с разных сторон, но раз ворота открыты, то почему не постучаться прямиком в них?

Сам Карбон видел только одно решение, однако окончательное слово было за приятелем. Проявит ли он методичную осторожность или выберет всё-таки дерзость? Приняв какое-то решение, легат озвучил его без колебаний:

— Хорошо, так и поступим. Однако бить будем со всей наглостью и быстротой.

— Ха, вот это слова настоящего римлянина! — улыбнулся Карбон и в свойственной для себя привычке предвкушающе потёр ладони. — Ну так что, начинаем тогда?

Лабиен кивнул.

— Атаку проведёшь ты и твоя центурия. Удар нанесёте клином, лучники в зависимости от ситуации прикроют. Если их возьмёте, то там и оставайтесь, охраняя проход.

Центурион легко пристукнул себя по груди.

— Будет исполнено, господин.

Молча покивав друг другу, все разошлись. Карбон, возвратившись во главу колонны, незамедлительно отделил от своей первой когорты передовую центурию. Обрисовав Квинту и деканам десятков вкратце задачу, он затем стал в первый ряд. Соблюдая полную тишину и не отдавая никаких голосовых команд, центурион в знак для воинов вынул из ножен свой гладий, возвысив его над головой. Первая шеренга шагнула за ним, вторая потянулась следом, а затем, не отставая, затрусили все остальные.

***

Низкие и приземистые стены дворца с возвышавшейся над ними аркой ворот маячили впереди тёмными и причудливыми очертаниями. Освещённые по всей длине жидкой цепочкой моргающих огоньков, они выглядели с расстояния словно глаза стоглавого и обессиленного после сражения Тифона. Вдали, за стенами, виднелся большой, утопающий в зелени дворец — не весь, а только его самый вершок с множеством балконов.

Карбон, подобно голодному волку, цепко всматриваясь в цель, не сводил с него взгляда. Грузноватой трусцой римляне медленно, без особой спешки приближались к нему. Миновав улицу с домами, они уже ступили на широкую каменную дорогу, ведущую прямиком к воротам. Всюду стояла полная тишина, и лишь топот ног об брусчатку, разрезая ее, приносил какое-то разнообразие в эту спящую идиллию. На бегу центурион разглядел пустующие стены — это было хорошим знаком. Центурия Карбона была не более чем в двух сотнях шагов от ворот. Им требовалось достичь их прежде, чем враг спохватится и замкнёт желаемый проход — замысел, способный, впрочем, сработать лишь в случае их быстродействия.

Впереди, в свете горящих над воротами факелов, завиднелись первые фигуры людей. Как мог судить центурион по беглой оценке, они насторожились появлению из покрова ночи большого отряда, но проход был по-прежнему открыт. Римляне продолжали сближаться, и через некоторое время, когда оставалась сотня шагов, к ним вышел одинокий силуэт человека в панцире. Он прошёл с десяток шагов навстречу центурии и остановился.

На местном языке стражник громко, но едва отчётливо сказал:

— Романас, во имя всех добротных шлюх города, что вы тут делаете?! Сиятельный господин Пенимион, если мне не изменяет память, вроде не вызывал вас во дворец? Знайте, вход во дворец воспрещён! — требовательно и очень важно, уперев руки в бока, вымолвил он. Ответа ему, конечно же, не последовало. Выждав немного, он повторил свои слова, однако римляне в очередной раз промолчали. Обернувшись назад к воротам, мужчина засмеялся и досадно развёл руками. Возвратившись затем к почти добежавшему до него отряду, он только тогда нахмурился и понял, что римляне не собираются останавливаться. Сменив тон на грозный, стражник закричал: — Я повторяю, что вы, нахрен… Стойте! Стойте, я говорю! — резко перешёл на вопль мужчина.

Центурион, подскочив к стражнику, тотчас неожиданным ударом щита в грудь повалил его на землю. Не отвлекаясь, римлянин продолжил свой бег. Через секунду за спиной офицера раздался сдавленный стон. Ему не требовалось оборачиваться, чтобы понять, что на дозорного обрушился шквал колющих ударов. Остальные стражники на воротах не сразу осознали, что же произошло, а потому завороженно за этим наблюдали. Вслед за этим броском Карбон во всё горло рявкнул своим парням приказ наступать.

— Ускоряемся! Быстрее, нахрен! — вынув меч, крикнул на латыни через плечо Карбон.

Как по щелчку пальца, за его спиной послышался шелест высунутых из ножен гладиев. Воины, разогнавшись, ринулись за ним бегом; тяжёлое дыхание слилось с позвякиванием доспехов и стуком калиг по плитке. Вполне возможно, кто-то и устал бы после пробежки в полной выкладке, но никак не римские легионеры.

Часть расчухавшихся стражников, охраняющих ворота, принялись вскидывать щиты и копья, готовясь обороняться. Однако были и такие, которые буквально сразу испуганно побежали с прохода за стены. Самые отважные остались. Один офицер стражи с достойным похвалы мужеством призвал криком защитников плотнее сомкнуть строй. Пока римляне приближались, ворота начали медленно смыкаться: видимо, сбежавшие всё-таки выполняли свою работу, налегая на окованные железом деревянные плиты изнутри. Бежавший Карбон с зарождавшейся искрой тревоги и уныния за этим наблюдал, хотя уже оставалось немного, но теперь пробиться до закрытия ворот через плотный строй у них уже не получалось. Вероятней всего, как считал примипил, он всё же жутко обделался со своим предложением…

Оставалась практически небольшая прогалина, когда неожиданно две половинки неспешно затворявшихся ворот остановили своё движение друг к другу. Как дар для римлян от богов, не совсем отважные защитники таки не выдержали и стали уходить в узкий зазор, который, благодаря товарищам, остался у них за спинами.

Стиснув зубы до посинения, Карбон ещё быстрее под бешеный стук сердца рванул к проходу. Всё-таки оказавшись в черте вожделенного воротного проёма, командир первой когорты с рёвом ринулся на троих стражников, что всё ещё находились снаружи ворот. От громового боевого клича те вздрогнули, но не отошли, а накренили готовые к удару копья.

В сторону центуриона с угрозой сверкнул первый наконечник.

Карбон, прикрываясь, резко повернул щит по горизонтали и ощутил, как по нему вскользь пришёлся удар копья; одновременно с этим он ударом меча отбил соседнее древко, от чего острие того уткнулось вниз, в зазор между брусчаткой, и уже не угрожало. Третий копейщик попытался ткнуть центуриона копьём в лицо и сделал бы это, если б тот не дёрнул головой в сторону и вниз, от чего копье зловеще скрежетнуло по верху, нащёчнику шлема, уйдя на назатыльник.

Громкий и постылый металлический звон раздался в ухе офицера. Было достаточно противно. Карбон осклабился и, не сдержавшись, безумно засмеялся. Сегодня он был точно чрезвычайно почтён женским вниманием — Фортуна и Виктория явно благоволили ему!

Не теряя лишнего времени, центурион, как ядро из баллисты, со всей силы долбанул ближайшего из троих копейщиков: сшибся с ним щит к щиту. От веса удара центуриона стражник отлетел и ударился головой об обшитые железом воротные створки. Самого офицера от отдачи по инерции покосило назад, но там его благополучно затормозили и поддержали два легионера. Быстро выровнявшись, Карбон в тот же миг отбил щитом острую оплеуху в виде острия копья. Вскинувший вперёд копьё стражник с этим маневром сильно прогадал, так как незамедлительно получил под рёбра от легионера сбоку. Склонившегося на колени врага центурион без промедления, впоследствии довершая начатое, добил уколом в шею. Захлёбываясь в бульканье собственной крови, он был готов.

Следующего на очереди офицер снова убил в команде, сумев поймать копьё на излёте и прижать его к стене щитом, противник через мгновение был быстро проткнут другим не зевавшим легионером. Последние из защитников, видя подобный исход, со страхом на лицах попросту побросали свои копья, чтобы проскользнуть в оставшийся зазор. Одному из таких нерадивцев, который не мог втиснуться в ворота, Карбон дважды методично всадил клинок в бок, обагряя дутый поддоспешник. Медленно, но верно он осел, а затем и вовсе распластался, закатив глаза.

Без задних мыслей центурион тогда, подхватив одно из кинутых ранее оружий вниз, импровизируя, всунул его древко в зазор ворот. Две половины створок с упругой дрожью ударили по древку так, что казалось, оно сейчас лопнет, как тонкий прутик. Зная, что то вряд ли долго продержится, офицер скомандовал добавить ещё копий. Дальше он обрушился всем своим весом на одну из створок.

— Сюда, парни! — проорал он через плечо. — Все на ворота!

Передняя линия легионеров дружно кинулась на тяжёлое, кованное металлом дерево. Скребя для опоры калигами гладкую брусчатку, воины изо всех сил начали тужиться. С противоположной стороны слышались приказы и крики. Командиры стражников, деря глотки, бранили своих людей, отчаянно пытаясь закрыть ворота и пресечь римлянам лёгкий доступ во дворец. Примипил также не отставал от них…

— Ну же, дрянная болячка! — орал Карбон. — Давите, жмите, мамкины вы ублюдки! Спиной, передом, задницами, всем чем можно!

Легионеры, как толпа гружёных и поднимавшихся на отвесный утес мулов, гулко ревели от натуги, изо всех сил налегая на ворота. Первые несколько минут обе половинки ворот не шевелись, но после их всё же немного разъединили. Зазор расширился, и туча насунутых копий с грохотом попросту попадала вниз. Участвующих в борьбе на воротах легионеров прибавилось, а опцион центурии Квинт, организовав парней, взялся отсчитывать цифрами ритм. Массивные створки замерли, стиснутые с обеих сторон свирепым нажимом защитников и нападающих.

Далее оборот противостояния снова принял более воинственный характер. Из-за расширившегося зазора теперь обе стороны могли видеть друг друга. Кто-то из легионеров кинул в узкий проход дротик, и вот через молниеносный миг маленькое пространство наполнилось металлом и наконечниками. Обе стороны с яростными лицами принялись метать дротики, кидать камни из выколупанной мостовой, колоть копьями и мечами. Во время этого сурового мужского обмена приветствиями, один из противников, заметив алый плюмаж центуриона, сделал попытку поразить офицера мечом. Примипил прямо в последний момент отвёл голову, и клинок, опасно рассекая воздух возле нащёчника шлема, втянулся обратно.

«Ого, я едва ли не наложил под себя», — подумал в тот момент про себя командир римлян. Карбон ощущал, что створка под их натиском совершенно перестала двигаться, замерев в одном положении. Мельком глянув в зазор, он убедился в своём предчувствии. Разгорячённое ранее сердце начало обволакиваться неуверенностью в предприятии. От переполняемой злости он пуще прежнего закричал:

— Тужьтесь, холера на ваши головы!!!

Ноги центуриона первой когорты изо всех сил скребли по истёртым плитам мощёного прохода. Подбитые железными гвоздями калиги легионеров играли в нынешний момент с римлянами жуткую шутку. Предназначенные для длительных походов и хорошей устойчивости во время битвы благодаря гвоздям, которые буквально вгрызались в землю, они сейчас попросту соскальзывали по каменной брусчатке, не давая легионерам никакой опоры. Медленно, но верно римляне начали уступать: у их оппонентов на той стороне с обувью подобной проблемы никак не наблюдалось.

Тяжёлые железные петли противно стонали под стойким неистовым напором. Натиск легионеров был неотступен, но уже тщетен. Две половинки ворот неукротимо начали склоняться друг к другу. Через некоторое время вместо большой прогалины снова образовалась небольшая брешь. Ещё минута, и от этого зазора так же не осталось ничего, желаемые ворота с их проходом с жутким гулом закрылись прямо перед центурией Карбона. Со стороны противника раздались облегчённые вздохи и неприятное для ушей римлян шуршание засова.

Центурион стоял с опустошённым видом. Оперев руки в бока перед деревянной стеной, он досадно задрал голову кверху и ударил ногой по злополучным воротам.

— Проклятье, сколько же усилий собаке под яйца! — гневливо выругался Карбон. — Отлюби Марс в саду Венеру! Нихрена не получилось! Вот чле…

Пока примипил Семнадцатого легиона бранился, на низкой стене тонкой цепочкой появились стражники, сыпавшие всем, чем попало. В то же время со стороны дворца слышалась поднятая тревога и топот ног в сторону стены с воротами. Квинт, взволнованный положением дел, подойдя к Карбону, обеспокоенно заговорил к нему:

— Господин Карбон, надо срочно отходить к нашим, — указал опцион пальцем на появившиеся другие центурии.

Голос своей правой руки немного привёл офицера в чувство. Он ведь был в ответе за своих парней. Карбон помотал головой, прогоняя наплывшую на него пелену гнева. Подняв свой отброшенный в сторону ранее щит, он после устремил взгляд к основным силам. Их легат, не теряя лишнего времени и минут, уже выводил и строил на свободном пространстве перед дворцом все доступные центурии из двух когорт, ауксилию и наёмников Оберина. Виднелись силуэты формировавшихся штурмовых групп, маячили заготовленные своевременно по первоначальному плану лестницы и бегавшие от отряда к отряду ординарцы легата.

Приведя быстро мысли к порядку видом серьёзно настроенного Лабиена, центурион моментально отдал команду:

— В черепаху и отходим! — озвучил он свой приказ.

Громыхая стуком щитов об щиты, воины вокруг офицеров принялись формировать построение. Не разрывая оборону, все слаженно начали пятиться назад от злополучных и закрывшихся перед самым носом ворот. По щиту центуриона вскоре после образования строя прилетел кусок выколупанной плитки или чего-то похожего. В общем, что-то точно серьёзное и тяжёлое.

— Лучники, вашу же мать, на подавление по стене! — послышался позади громкий крик Лабиена. — Бейте, чтобы высунуться не могли!

Слава богам, их легату было не плевать на них.

Примечания:

Тифон - в древнегреческой мифологии могущественный и чудовищный великан, согласно классической версии мифа, порождённый Геей и Тартаром. Бросил вызов олимпийским богам и был с большим трудом побеждён Зевсом. Одно из первых описаний Тифона содержится в «Теогонии» Гесиода. Там он изображён стоглавым змеем-драконом, каждая голова которого издаёт самые разные звуки.

Глава VII. Клинки в ночи - III

Кто первый выковал клинок железный,

Железною была его душа —

Жестокою, несчастною и грубой,

Ведь начались свирепые сраженья!

Тогда открылся к смерти близкий путь.

Мы на себя самих вдруг обратили

Оружие — защиту от зверей…

— Альбий Тибулл. кн. I, элегия X, стихи 1–4.

Благодаря своевременному прикрытию стрелков центурия Карбона в сохранности отошла назад. В самую первую очередь, после отхода центурион провёл беглый осмотр отряда и вычет раненых из строя. Передав их в руки полевых эскулапов, он вполне мог быть уверен за жизни парней. Впрочем, ничего серьёзного у обнаруженной раненой пятерки не было, однако своевременно не обработанная рана, по опыту старого центуриона, действительно могла запросто сложить самого живучего на вид бойца. Шутки с подобным всегда были плохи, и римляне, в отличие от многих других народов, хорошо это понимали. Размещение эскулаповых команд позади боевых шеренг было обыденной, порой громоздкой, но вовек невероятно полезной вещью. Когда с этим всем было покончено, примипил незамедлительно направился на поиски своего непосредственного начальника.

Искать махавшего и отдававшего приказы командира легиона с его штабом долго не пришлось. Увидев скопление людей в блестевших золотом и серебром панцирях с цветастыми плюмажами на шлемах, Карбон достаточно быстро понял, где именно находится легат с трибунами.

Лабиен, уперев руки в бока, стоял и недовольно, с гневом в глазах пожёвывал в задумчивости нижнюю губу. Добротные три десятка эвокатов-ветеранов, облепив его со всех сторон, как мухи, грозно прикрывали молодого легата синими ростовыми щитами. Буквально на одну секунду они разошлись, и оттуда выпрыгнул вестовой, куда-то прытко побежав.

Подошедший к строю ветеранов Карбон громко выкрикнул приветствие и отсалютовал. Старший в чине товарищ, обернувшись к нему, сильно нахмурился. В мнительном свете луны глаза у него, казалось, горели настоящим пламенем. Центурион всецело понимал его, с ударом в лоб они чрезвычайно опростоволосились, как кучка баранов, попытавшихся сдвинуть целую гору. Лабиен и так был провинившимся — угробить кучу воинов здесь означало для него получить ещё больше по шее от командующего Вара. Карбону на самом деле, подлинно, было очень стыдно за свою оплошность с воротами.

Легат махнул рукой — синие щиты разошлись в стороны. Примипил шагнул в центр и сразу же заметил среди свиты Лабиена одного наёмника. Мартелл, увидав центуриона, поигрывая скулами, виновато почесал подбородок. Оба предложили, оба, видимо, и чувствовали себя сейчас глупцами, усложнившими дело.

— Ну как там? Ворота захвачены? — с небольшой издёвкой в голосе спросил его легат.

Центурион тяжело вздохнул и виновато пожал плечами.

— Да как-то… — начал было Карбон и запнулся. Вторично вздохнув, офицер поймал мысль за шкирку. — Как-то не задалось… — с улыбкой шкодливого ребёнка произнёс центурион. — Я знатно обосрался с этой атакой. Наверное, самоуверенность с годами ударила в голову.

Он мог бы начать оправдываться и говорить об обуви с коварной брусчаткой, но это казалось мужчине пустыми бабскими оправданиями. Обделался — значит обделался, чего-то другого в армии не дано.

— Я всё видел, молодец, — ледяным голосом отозвался Лабиен. Громко хмыкнув, он потом вслед добавил. — Тем не менее твоя ошибка — это моя ошибка. Я дал разрешение и поддержал.

— Господин… — хотел возразить Карбон, но легат перервал его поднятой рукой.

— В общем, не теряем лишнего времени, — произнёс Лабиен, быстро закончив подвод итога с разбором. — Действуем по предварительному плану, только с поднятым теперь на уши гарнизоном.

— Понял, — кивнул покрасневший офицер.

— Каковы потери? — спросил легат. — Надеюсь, хотя бы не слишком большие?

Центурион знал, что прежде всего его спросят именно об этом. Лабиен всегда сильно заботился о жизнях своих людей. Для кого-то, возможно, это могло выглядеть слабостью, но именно за подобное они все его в легионе и любили. Когда дело касалось потерь и жизней своих парней, Лабиен обычно откидывал свою сердечность с добротой, становясь предельно жестоким, в буквальном смысле не гнушаясь никакой свирепой карой в сторону врага. Судя по тому, что центурион о нём знал, эту черту, как он мог предположить, привил ему именно его дед, человек, который являлся ветераном Галльской и Гражданской войн Божественного Цезаря. Тут всё было предельно просто — кто, как не старый воин, лучше всего расскажет о страхах таких же воинов? На вопрос командира легиона Карбон отрицательно покачал головой.

— Вроде никаких, разве что только пятёрка раненых, однако эскулап сказал, что с ними всё будет в порядке.

Лабиен, принимая сказанное, кивнул.

— Выведешь их со строя и оставишь здесь.

— Уже всё сделал, — кратко ответил Карбон. Осмотревшись поверх голов строя эвокатов на их силы, он затем спросил: — Я вижу, нас вроде как больше стало?

— Да, — снова кивнул легат. — Недавно подошла третья когорта с запада города и ещё сотня наёмников Оберина. Третья когорта, кстати, уничтожила целых три патруля стражи.

Центурион покривился, припоминая сведения о четырёх сотнях гарнизона дворца.

— Мне лично показалось, их здесь куда больше, чем четыре сотни стражников, к тому же Безупречных покамест что-то на стенах не видать.

— Я тоже это заметил, — согласился Лабиен.

Две пары глаз сошлись на дорнийце.

— Оберин, ты ведь говорил о всего лишь четырёх сотнях? — обратился центурион к молчавшему всё это время дорнийцу.

— Возможно, за это время ещё кого-то привели во дворец, — пожал плечами наёмник. — Мы ведь маловато встретили патрулей в городе.

Центурион прицыкнул языком.

— Да нет, Оберин, дело просто в том, что из тебя такой осведомитель, как из кочевников великие строители, то есть, считай, никакой и очень дерьмовый.

Наёмник на слова центуриона обиженно насупился, он хотел что-то ответить римлянину, как неожиданно раздался звук нескольких буцин. Лабиен вдруг застыл, внимательно щурясь в строну стен, — трибуны Север с Марцеллом, организовав штурмовые группы, дали отмашку на приступ. Рассредоточенные на участках центурии двинулись плотными группами на стены.

— Быстро, однако, организовались и начали… — задумчиво изрёк примипил. Для него это не было чем-то удивительным, но Квинтилий Вар точно провозился бы дольше. — Значит, старый план, да? — спросил он легата.

Лабиен, не отвлекаясь ни на секунду от движения центурий, вздохнул.

— Попытаемся их взять в клещи со всех сторон, у них не так много людей для обороны по всей длине стены. Они как жидкая цепочка. Концентрированный удар одной из центурий в любом случае возьмёт на одном из участков стену. Наша победа — дело одного часа.

— И всё же, надо было больше лучников взять, — подметил Оберин.

— Оседлай меня портовая шлюха с Мизена, а я заметил — так всегда, — рассмеялся центурион. — Стрелков никогда не бывает много.

Отлепив глаза от наступавших центурий, легат Семнадцатого легиона серьёзно посмотрел на Карбона.

— Карбон, твоя центурия с двумя сотнями также будет не лишней. Выдвигайся на левый фланг.

— Знаю и выступаю, — кивнул центурион.

— Мы тоже пойдём на приступ, — озвучил своё решение Мартелл. — Пора и моим парням хоть немного размяться, а то стоять здесь довольно скучно, когда происходит подобное веселье.

— Хорошо, — согласился легат и принялся указывать пальцем участок стены для дорнийца.

Центурион развернулся и было хотел уже уходить, как внезапно снова раздался голос приятеля, обращённый к нему. Лабиен, мельком посмотрев на своего офицера, пожелал Карбону успеха.

— Пусть Марс направляет твои руки, наделяя их силой, а Виктория дарует победы в схватках. Срази всех, желаю тебе в бою: vis, fortitudo, maiestas.

После непродолжительного молчания оба мужчины заулыбались. Карбон почувствовал, что установившееся в самом начале нервное напряжение между ними вроде как отпустило. Усмехнувшись ещё шире, центурион стукнул себя по груди и отсалютовал.

— Спасибо, дружище. Будет выполнено.

Лабиен так же ухмыльнулся в ответ.

— Ага, надеюсь, в этот раз так и будет, — заметил он.

***

Первая центурия Первой когорты, безмятежно располагаясь на влажной траве, смотрела на звёздное небо. Их товарищи уже пошли на приступ, но воинов это не слишком интересовало. Кто-то из легионеров хрустел припрятанными невероятным образом сухарями, некоторые, передавая друг другу, смаковали откуда-то взявшийся таким же способом изюм. Были и те, кто, просто утоляя жажду, попивал с фляг воду после предыдущего боя (а может, там была вовсе никакая и не вода?). Два каких-то смельчака принялись даже в перерыве играть в кости. Все пытались отвлечься от суровой и опасной действительности по-своему.

Карбон, видевший всю данную умиротворённую картину, всё понимал и не кидался, разоряясь в криках. Легионеры сами, заприметив его, быстро всё свернули, однако по-прежнему оставались на влажной траве. Подойдя к своим парням, центурион громко и демонстративно покашлял. Овладев их вниманием, офицер разлепил свои шершавые уста:

— Что, парни, отдохнули хоть чуть-чуть? Готовы ещё немного повоевать? — с ехидной улыбкой вопросил он.

Никто не смел дать ему отрицательный ответ, а потому все дружно и хором закивали.

— Всегда готовы, господин! — было офицеру кратким ответом.

Другого ответа и не могло существовать.

— Тогда строимся, ребята, — глубоко вздохнув, дал им приказ Карбон.

Первым подлетел опцион.

— Строимся! — повторил Квинт, подняв руку.

Вторым поднялся орлоносец Лукулл; золотой Орел на древке возвысился над легионерами. Третьим последовал сигнифер Проб с сигнумом подразделения. Подгоняемые деканами легионеры, достаточно живо расставшись с прежней леностью, начали вновь строиться в шеренги. Карбон тем временем, уперев руки в бока, оглядывал ночную панораму перед собой.

Слева и справа от ворот осадные группы уже давно опёрли о стены короткие штурмовые лестницы, чтобы по ним взобраться на потешное укрепление. Было видно, как по обеим лестницам взбираются первые легионеры. Один тускло-рыжий блик стенного факела, и центурион смог различить, как какой-то незадачливый легионер, получив от тени по голове, быстро устремился вниз. За ним лез следующий, однако в этот раз, прикрываясь на ходу щитом, второй был более везуч и сумел-таки, парируя удар щитом, впоследствии достать фигуру обидчика.

Над головой центуриона что-то гулко засвистело. Здрав голову немного выше, он смог разглядеть, как чёрными росчерками брызжут едва заметные стрелы. Плотный шквал стрел, снова начав накрывать защитников, не давал им и шанса высунуться. В свете горящих факелов падала знатная, как колосья пшеницы во время уборки, жатва тел защитников. Отвлекая Карбона от его наблюдений, к нему подошёл Квинт, протягивая щит. Поблагодарив парня и приняв защитное средство в руку, офицер скомандовал построенной центурии выдвигаться на приступ.

Умиротворённость сменилась холодным осознанием дела. Карбон, заняв место в первом ряду, медленным бегом снова начал приближать не так давно отошедшую от стен центурию к ним. Сердце наполнялось гнетущей пеленой возбуждения и предчувствием скорого боя. Центурион не один был таков, возможно, он только себе это представлял, но в молчавшей центурии так и улавливалось царящее вокруг напряжение. Чем ближе центурия приближалась к месту основного действа, тем сильнее воздух наполнялся многократно усилившимися звуками и криками. Буцинаторы, попеременно играя мелодию наступления, сливались в один единый раскат грома, гремя на всю округу.

К тому моменту как они подошли к стенам, на левом фланге среди защитников уже мелькали редкие фигуры татуированных воинов. Их разрисованные лица, в отличие от обычных стражников, озаряясь светом факелов, были полностью пусты. Из молчаливых силуэтов не доносилось ни единого звука: ни боевых кличей, ни команд, ни даже писков, когда они умирали. Какого-то особого взаимодействия между ними и обычной стражей не было и в помине. Они не выполняли приказы орущих на них офицеров стражи, предпочитая действовать, как заведённые болванчики, по собственному усмотрению. Первой мыслью, когда центурион их только увидел, была потеря их непосредственного командира и какой-то от этого оболванености. Карбон много был наслышан о Безупречных и их славе с удалью. Загипнотизированные какими-то чарами, многие именовали их лучшей пехотой ойкумены. Дворцовые евнухи-воины действительно не чувствовали боли и держались до последнего, однако вносили сейчас полную неразбериху в общую оборону своей бесконтрольностью. Разрывы на стене не заполнялись, согласования действий не было, они намертво стояли на одном месте, и толку от этого представлялось мало. На стенах шла своя борьба, односторонняя, и, видимо, происходила она между командирами стражи, которые пытались ими командовать, придав форму их действиям, и не обращающими на них никакого внимания одурманенными воинами.

Пространство перед участком стены, к которому центурион подвёл свою центурию, теснилось тёмной массой пехоты. На ходу Карбон бросил оценивающий взгляд и увидел, что тут находилась пятая центурия из его когорты и сотня или две наёмников Оберина во главе с ним самим и его правой рукой — Беном по прозвищу Бурый. Причащавшийся с общего бурдюка какой-то жидкостью дорниец и его опцион приветливо помахали римлянину руками.

Центурион, зорко всматриваясь поверх стен на зубчатый парапет, чтобы ему ничего неожиданно не прилетело в голову, подошёл к обоим знакомым.

— Зараза дорнийская и ты, смуглая калига дотракийская, что вы тут делаете? — скупо улыбнувшись, поинтересовался он у обоих наёмников. — Мы ведь только-только, Оберин, с тобой расстались, неужели ты так сильно уже соскучился по мне?

Смуглый человек остался молчать, а вот Мартелл с неизменившимся лицом закатил глаза.

— Мой любимейший грубоватый друг, — приторно заговорил Оберин. — На первый вопрос я отвечу, что только хотел тебе задать аналогичный вопрос, а на второй… — протянул он, выдерживая при этом небольшую паузу интриги. — Я первый сюда подошёл со своими парнями, значит, получается, это ты по мне соскучился. Куда мне указал вести отряд твой командир, туда я его и привёл.

На этот раз Карбону не было что сказать. Видимо, Лабиен действительно по счастливой случайности отправил первую центурию и наёмников на один участок укреплений. Хотя, как казалось мужчине, это могло быть обусловлено ещё наибольшим противодействием защитников и их концентрацией именно на левом фланге.

— Почему застоп… — только хотел выговорить центурион, как сверху раздался громкий крик.

Послышался лязг доспехов, и рядом с мужчинами неожиданно грохнулось тело. Офицер, приглядевшись к несчастливцу, заметил на трупе новые римские пластинчатые доспехи…

Задрав голову вверх, Карбон задумчиво окинул стену вдоль предельно серьёзным взглядом. Он сам всё уже видел — им не хватало лестниц. Движение застопорилось: из-за подошедшей третьей когорты и наёмников Мартелла, на которых не было заготовлено осадных лестниц, внизу образовалось большое скопление бездействующих воинов. У защитников катастрофически не хватало людей, но, благодаря медленному подходу римлян и своим евнухам, они пока что неплохо держались. Пускай Карбон обделался с воротами, но здесь он никак не мог допустить такого же исхода. Требовалось скорее приблизить их победу и посодействовать ситуации. Он всё прогонял одну скорбную мысль, но знал, что она являлась настоящей правдой: в некотором роде это он был сегодня виновником в лишних смертях. Они ведь могли занять стены быстрее, чем противник спохватился бы их защищать. Скорее всего, боя было бы также не избежать, но тогда они имели бы больше преимуществ, и от этого меньше потерь…

Офицер нервно жевал губы. Ему или только казалось, иль стена действительно была низковатая? Требовалось лишь добавить одного человека, и уже можно ухватиться за широкий выступ между зубцами. Наблюдая издалека и во время схватки на воротах, он как-то этого совсем не заметил. Мужчина в очередной раз прошёлся глазами по толпе пехоты, и очень простая идея озарила его разум. Старший центурион прекрасно знал своё дело. Прозвучал его спокойный, но чёткий и громкий приказ:

— Агала, строй свою пятую центурию в черепаху и давай под стену! — разрезая воздух и заглушая на мгновение крики, вырвалось из него.

Повертевший сперва в поисках головой офицер всё же зацепился глазами за примипила.

— Для чего, господин Карбон? — недоумевал недалеко стоящий рядом с одной из лестниц офицер.

— Проклятье Сатурна на посев, всему вас учить надо… — тихо выругался сам себе под нос старший центурион. — Вспомни стены крепостей паннонцев!

Младший центурион пятой центурии, мгновенно поняв, что от него хотят, выкрикнул, что команда принята. Деря глотку, он сразу же отдал тогда непосредственный приказ своим легионерам. Остававшиеся не у дел воины пришли в движение. Под зорким глазом Агалы впритык к стене сформировались ровные шеренги. Послышалась вторая команда, и легионеры принялись, будто покрывалом, накрывать друг друга, образуя черепаху. Задние ряды присели, средние нагнулись, передние старались стоять во весь рост и на них приходилось по два человека на один щит. Глаза наёмников выдали лёгкое, но всё же удивление.

— Три Седьмых Пекла! Как у вас всё организованно! — присвистнул наблюдавший за римлянами дорниец.

Карбон с ухмылкой посмотрел на него.

— А то, римская пехота — лучшая пехота, — самодовольно ответил центурион первой когорты. Он искренне считал это истиной. — Ты и твои парни с нами?

— А то, — повторяя тон Карбона, хмыкнул Мартелл. — Я ведь тут, считай, уже почти спился от безделья, — также ответил ухмылкой он. — Только подсадите нас?

— Запросто, — дал положительный ответ Карбон. Ему понравилось, что дорниец, только увидев черепаху римлян, сам понял всё без лишних слов. Примипил первой когорты звучно свистнул своим воинам. — Парни, наши новые ауксилии хотят проявить себя! Предоставим им такую возможность?!

— Всегда рады! — донеслось от легионеров.

— Тогда так же не оплошаем! — выкрикнул после он. — По одному контубернию, десять человек и не больше! — дал следующее уточнение и обозначил число воинов примипил, чтобы не перегружать парней, стоявших в черепахе.

Центурия Карбона шумливо зашевелилась. Легионеры, дружно помогая своим товарищам, взялись перенимать у тех щиты. Центурион принял для себя решение идти в первом подходе, придя к выводу, что раз он это всё заварил, то и ему непосредственно разгребать. Так же рвавшийся пойти с первым десятком опытных дупликариев Квинт был быстро остановлен своим командиром. Мужчине пришлось растолковать ему обо всём, чтобы он притих. После объяснения парню, что он главный внизу, а центурион — наверху, его желание вроде поутихло. На самом деле, Карбон считал, что не хватало ещё, чтобы опциона убили. Парень был ещё молод, пусть поживёт немножко подольше.

Когда приготовления были закончены, центурион, обернувшись к воинам, выпятил грудь. Махнув рукой в сторону дворца, Карбон, как и положено римскому офицеру, подавая всем вокруг пример, громко крикнул:

— Главное не бойтесь! Храбрец умирает один раз, а трус — тысячу! За мной! Барра!!! — озвучил он такой привычный для уха легионеров клич.

Когда-то давно, будучи бледнеющим юнцом, самый первый центурион Карбона восемнадцать лет назад в битве с племенем свевов с такими же словами призывал его. Тогда и Клавдий Друз, наречённый Германиком, был жив, и Германия была ещё не завоёванная. До чего же это было хорошее и славное время. Его ребята отозвались ему, но никак не привычным возгласом:

— Бычья шея!

— Бычья шея!

— Бычья шея! — зажигательно подняли легионеры клич, состоящий из прозвища Карбона.

Они поддерживали его. «Вот же сраные ублюдки», — с гордостью за своих ребят подумал центурион, и на его губы тенью наползла улыбка. В обычное время он за подобные слетевшие с языков слова у рядовых точно отделал бы дерзнувших глупцов, но в нынешний момент это очень даже воодушевляло и грело душу старого вояки.

Покончив с кратким поднятием боевого духа, Карбон возвратил свой взор назад к стене. Перед ним расстилалась возвышавшаяся красно-белая дорога из скутумов. Глядя на каменную кладку из белого камня, офицер несколько даже засомневался, сможет ли он подтянуться в доспехах. Староват он уже был для всего этого, но всё-таки нежелание выглядеть слабаком в глазах собственных воинов, да ещё дорнийца в придачу, очень его так подстёгивало. А ведь когда-то раньше, в молодости, он и не на такое взбирался!

Деваться было уже некуда. Сердце с желудком снова стянуло в предчувствии чего-то опасного и будоражащего. Карбон выдохнул. Разогнавшись, мужчина уверенно с первым десятком под жуткий грохот взбежал на щиты воинов пятой центурии. Легионеры под щитами закряхтели, засопели, но держались: им было это не впервые. Всё отработано, заученно и применено на практике сотни раз на протяжении десятилетий службы. Стоявший подле тужившихся воинов центурион Агала вместе со своим сигнифером их подбадривали. Без центуриона и знаменоносца римским воинам было никуда, второй к тому же, потрясая знаменем и ободряя людей со своей центурии, говорил сейчас, что очень хочет добыть новую наградную фалерну или венок на штандарт их подразделения.

Лишь какой-то краткий миг, и обе руки центуриона крепко ухватились за край крепкого камня. Карбону недолго пришлось болтаться, оказалось, в его-то руках ещё зиждилась сила, а по венам текла вполне такая пригодная для подобных дел густая кровь. Бойко и по-молодецки подтянувшись вверх, он перекинулся через край парапета, выбрался на настил боевой площадки и протянул руку вниз, чтобы помочь другому воину.

Один за другим римляне начали заполнять участок стены. Первый десяток вскоре был уже наверху. Следующие на очереди, взобравшись на черепаху, принялись передавать щиты наверх. Заполучив обратно в руку свой долгожданный скутум, центурион почувствовал себя намного увереннее и был готов ко всему на свете.

— Бородавки им на задницы, а тут довольно узко, — выругался он вслух, оглянувшись вокруг. — Кто так вообще возводит стены?

Ступать по боевой площадке стены являлось ещё той задачкой, ибо, чтобы не упасть, приходилось буквально смотреть себе под ноги. Ширина потешного укрепления оказалась всего лишь не больше каких-то пяти-шести локтей.

Прогуливаться римлянам по фортификации без компании долго не пришлось. Заметив появление незваных гостей в пустующем промежутке стены, защитники с прытью кинулись к легионерам и центуриону. Не теряясь, Карбон, видя опасность, сказал тогда дупликариям:

— Пять влево, четыре со мной вправо. Второй прикрывает спину первому.

Со всех сторон доносились злобные крики яростно оборонявшихся. Выступая самым первым, центурион, широко расставив ноги, отвёл правую ступню назад для устойчивости. Оперев затем плотно щит о поножи левой ноги и кольчужное плечо, он стал дожидаться встречи. Слишком долго томиться ему не пришлось.

Перед взором Карбона сверкнуло несколько искажённых лиц и озлобленных глаз. Подлетевший к нему стражник со всей силы зарядил ногой по щиту. Раздался глухой удар, но центурион, поддерживаемый позади легионером, устоял, хотя рука с запястьем у него отдали лёгкой искрой боли. Резко выкинув скутум вперёд, римлянин не позволил врагу успеть замахнуться длинным мечом для рубящего удара. Оттолкнутый противник, сразу же лишаясь равновесия, спиной повалился на товарища, который попытался его удержать. Небольшой заминки было достаточно.

Шаг — примипил колет первому в бедро, а далее, решая не рисковать, моментально возвращается назад. Один труп. Отшатнувшемуся по узкому настилу второму стражнику пришлось недолго удивляться. Он позабыл о лучниках, и ему, откуда-то ни возьмись, прицельно прилетела в шею стрела: безжизненное тело, накренившись, улетело на внутреннюю территорию дворца. Расслабиться Карбону не представилось возможности, так как стрелы угрожали не только врагам.

Что-то просвистело над ухом, и в тот же миг позади его спины раздался короткий вскрик. В щит центуриона после неожиданно вонзилась стрела, через долю секунды с противным щелчком последовала вторая. За двумя стражниками, оказалось, находился третий с луком. С перекошенным от гнева лицом он молотил из него, как заведённый, пытаясь перестрелять отряд римлян. Сжавшись за щитом в живой клубок, Карбон, пытаясь смотреть под ноги и краем глаза за врагом, ринулся к дерзнувшему мужу.

Солдатские калиги застучали по камню. Разогнавшись для тарана попятившегося врага, центурион и сам не понял, как его каким-то колдовским образом просто пронесло мимо него. Когда центурион в изумлении осознал, что защитник ловко в последний момент увернулся, припав к парапету стены, было уже поздно подставлять покоившийся в левой руке щит. Рослый валисарец, давно откинув лук, вооружился коротким и чем-то похожим на испанскую фалькату или греческий копис мечом.

Заточенный металл сверкнул в бликах над головой недруга.

Действуя на инстинктах, Карбон тогда лихо на лету взмахнул рукой с клинком. Удар, достигший противника плашмя, оказался против кольчуги бессилен, но сама сила вышибла из стражника воздух и немного оглушила. Развернув за это время корпус и прикрывшись щитом, римлянин кинулся на стражника, однако тот, как выяснилось, не совсем был лыком шит. Прекрасно чувствуя себя и без щита, он, удивительно парировав несколько ударов римского офицера серповидным мечом, сделал обманное движение и чуть было не продырявил Карбону бедро. Отпрыгнув в последний момент, центурион задрал щит, отбивая последовавший рубящий удар сверху.

Удар выдался просто непомерно сильным, настолько, что расширявшееся по направлению к кончику клинка лезвие, с лёгкостью прорубив бронзовую оковку щита, вошло в него не меньше чем на два пальца. Остриё застыло в ногте от ошарашенного таким поворотом лица римлянина, едва ли не коснувшись его носа. Валисарец сразу же после этого удара попытался выдернуть клинок, но тот, войдя слишком глубоко в дерево щита, не поддался. Отошедший от испуга Карбон безотлагательно воспользовался неувязкой врага. Заученным движением вскинув скутум с застрявшим в нём мечом вперёд, римлянин заехал им в грудь противника. Посчитав, что этого достаточно для ошеломления, центурион, далее накренившись в сторону, бойко уколол стражника в подмышку. Его оппонент тотчас громко взвыл, подобно раненому зверю, однако не повалился от раны, а лишь согнулся от боли. Быстро сообразив, что ещё можно предпринять, примипил, довершая свою комбинацию, приоткрылся и смачно прописал стражнику ногою по боку.

Не удержавшись на ногах, валисарец улетел со стены куда-то вниз. В одночасье послышался отчётливый грохот падения: с местным фехтовальщиком и лучником в одном лице наконец-то было покончено. Тяжело вздохнув и сочувствуя никак не человеку, а своему когда-то прекрасному расписанному щиту, Карбон сильным ударом плашмя сломал два тонких древка торчащих стрел.

— Фокусник-членосос… — не смог сдержаться и не прокомментировать офицер. — Такую хорошую вещь испоганил, — добавляя, пробормотал он.

— Господин Карбон! Вы целы?! — послышалась дружественная латынь со стороны.

Подоспевшие к нему легионеры, тут же жутко загалдев, начали спрашивать, всё ли с ним в порядке. Недовольно кинув на них злой взгляд, центурион лишь покривился их словам.

— Хватит галдеть, хреновы вы помощники, лучше помогите выковырять клинок этого ублюдка из моего изувеченного щита, — протянув руку со щитом, скомандовал центурион.

Передав свой изрубленный скутум с добытым трофеем в руки легионеров, офицер, пока выпала свободная минутка, оглядел положение дел на фортификации.

На участке, где взобрался первый контуберний с Карбоном, пребывало уже не менее трёх десятков легионеров. Теперь выбить римлян защитникам было просто невозможно. По всей длине стены легионеры и наёмники, всё больше и больше взбираясь на неё, полнили грузной массой пехоты пространство боевой площадки. Взятый на вооружение всеми остальными метод примипила всё-таки предоставил возможность наступающим повалить настоящей волной. Беззастенчиво используя, насколько можно, своё численное преимущество, они попросту в конечном итоге захлестнули низкий утёс, погребая его под себя. Рассредоточенная тонкая цепочка оборонявшихся была уже прорвана, и некоторые из обычных стражников, переходя на сторону римлян, подло принялись разить своих коллег из дворцовой гвардии в спины: началось обычное побоище между бывшими союзниками.

В целом, как и предполагал Лабиен, дело не стоило и часа. Один прорванный участок, далее следовала заминка, чтобы его заткнуть, ослабившая другие, и всё… конец. Победа римлян на стене была уже неоспоримой, они быстро взяли стены штурмом, практически с ходу. Впрочем, это не было чем-то слишком удивительным, ведь они и не такое брали. Его первая когорта была лучшей в их легионе, а Карбон без малого считал, что и во всём пропреторском войске. Правда, с другой стороны, излишне большого предмета для гордости старый центурион сейчас и не видел в подобной победе, защитников действительно было не шибко густо, а стена являлась просто смехом. К тому же на всё это ещё накладывало определённый отпечаток плохое сообщение между обычной стражей и дворцовой. Насчёт дворцовой стражи…

Со стороны резиденции протрубил боевой горн местных. Повернувший голову в том направлении центурион, приглядевшись, заметил собиравшийся перед дворцом другой отряд Безупречных. Как мог предположить римлянин, на стене находилась лишь малая их часть, так как остальная продолжала непосредственно бдеть во дворце. Судя по решительному настрою и строящемуся боевому построению, на их благоразумную сдачу римлянам можно было вовсе не надеяться.

Уста центуриона окрасила ухмылка. Видно, кто-то и впрямь очень сильно хотел пойти по стопам одного древнего царя Спарты, имя которого с его отважной историей и воинами центуриону когда-то поведал Лабиен за кувшином вина. Как же он именовался? Мужчина давно уже забыл имя героя лакедемонян…

Лаврений? Или, быть может, Леонтием его звали? Офицер тряхнул головой. Это всё Лабиен был виноват со своим просветительством. Какого проклятья он сейчас начал всё это припоминать? Выбросив ненужную чепуху из головы, офицер потребовал свой щит обратно.

***

Одна часть воинов барахталась ещё на стене, добивая вместе с перебежчиками остатки дворцовой гвардии, другая часть по приказу Карбона в спешке устремилась к воротам, чтобы открыть их для основной массы сил. Спустившийся вниз во двор с сотней воинов по одной из каменных лестниц центурион в это самое время был занят установлением заслона прикрытия для охраны ворот. Собранные и организованные в отряд наёмники Оберина помогали римлянам в данном деле.

— В шеренги и квадрат становись! — скомандовал центурион воинам вокруг себя.

Легионеры начали сбиваться в кучу, разрывая подбитыми гвоздями калиг мягкий дёрн газона. Хорошо обученные воины, как один, знали своё дело.

— Каре! — следом прозвучал голос дорнийца.

Отряд наёмников под руководством Мартелла также не ударил лицом и под громкий голос самого дорнийца слажено строился щитом к щиту, аналогично римлянам, в оборонительный квадрат. Ощетинившиеся копьями наёмники, на оценивающий взгляд центуриона, выглядели достаточно неплохо и крепко. Карбон должен был признать — Оберин умел не только пить и болтать.

Впереди, прямо перед их глазами, маняще возвышался дворец с подстрекающей нутро добычей. Вот именно там можно было сорвать хороший выигрыш. Им предстояло последнее дело и последняя на сегодня работёнка, после которой они смело могли получить положенное по праву и отдохнуть. Старел понемногу Карбон, вроде ничего такого сегодня и не делал, а уже устал и хотел прилечь.

Центурион принял решение не идти на последний отряд защитников имеющимися воинами. В первую очередь он пришёл к выводу, что требовалось дождаться открытия ворот, чтобы после попросту задавить оставшихся подавляющими силами со всех сторон. Впрочем, как думалось Карбону, было бы ещё лучше, если бы их просто перестреляли лучники-ауксилии издалека. В таком случае римлянам совсем не придётся снова обнажать клинки.

Отряд дворцовой гвардии, застыв перед дворцом, некоторое время наблюдал за действиями римлян и наёмников, не пытаясь им препятствовать. Однако, видно, под конец, после осознания, что построившиеся не будут атаковать и лишь дожидаются подкрепления, у них неожиданно прозвучала какая-то команда.

Разгадав замысел происходящего, отряд стражи пришёл в движение и направился в сторону поставленного заслона. Тяжело вздохнув, Карбон даже не знал, радоваться ли ему такому обороту или нет? С одной стороны, было вполне хорошо, так как им не придётся выбивать отступившую дворцовую стражу из казарм или самого дворца, с другой — дождаться подкрепления всё же не удалось. Пока центурион размышлял, Оберин со своими парнями действовал. Отделив от своего построившегося отряда несколько десятков воинов, вооружённых пращей и луками, он разместил их позади построения. Видевший подобное, Карбон одобрительно покивал и поймал себя на досадной мысли, что к какому проклятью они так же не прихватили с собой пращей или дротиков?

Безупречные звонко звенели начищенными чешуйчатыми панцирями. Дождавшись, когда они приблизятся на сотню с горстью медяков шагов, первыми, по команде дорнийца, пустили стрелы лучники. Пращники пока что из-за дистанции молчали. Первый залп не дал слишком большого результата, но парочку выбитых из строя центурион подметил. Через некоторое время, когда дистанция уменьшилась, толоссцы из разношёрстного отряда Оберина, славящиеся своим обращением с пращою, присоединяясь к обстрелу, начали свою гулкую песнь. Барабанный грохот метательных снарядов об овальные щиты звучал как нестройный хор града, стучавшего о навес.

Наёмники, не прекращая, обстреливали незащищённые бока неприятельской колонны, но тут какой-то воин с белым плюмажем громко выкрикнул приказ, и атакующие бойцы плотно сомкнулись вокруг него: находившиеся по краям прикрыли щитами фланги, а воины в центре подняли щиты над головами, полностью закрыв атакующую колонну от обстрела. Карбон был достаточно поражён исполнением подобного манёвра прямо на ходу, явно напоминавшим их собственную «черепаху»: как доводилось слышать римлянину, в здешних землях на такое ещё были способны воины из Гискарской республики. Обстрел потерял смысл, метательные снаряды попусту барабанили по надёжно укрывшим воинов щитам.

— Чтоб мне головой гвоздь забить, — пробормотал Карбон. — А эти девчонки что-то да умеют, — сулившего боя было не избежать, и осознававший это центурион звучно обратился к Мартеллу: — Дорниец!!! Соединяем наши отряды!

Оберин, бросив беглый взор в сторону римлянина, не проявил никакого возражения и крикнул, что всё понял. Фаланга наёмников, после последовавшего вслед от него приказа, медленно сдвигаясь к римской центурии, начала образовывать вместе с ней единый фронт. Обстрел наступавшего отряда Безупречных прекратился — скудный боезапас стрелков быстро иссяк.

— Закрыться! Мечи наголо! — сразу дал приказ центурион.

— Щиты! — вторил приказом дорниец.

Все бойцы вокруг покрепче перехватили оружие и щиты. В их сторону нёсся довольно большой отряд евнухов-воинов. Застывшие и поджидавшие их легионеры, чтобы сбросить напряжение от ожидания, принялись отбивать плашмя клинками по щитам. Поддерживая их в боевом ритме, центурион присоединился к ним.

— Крепче держитесь на ногах, парни! — выкрикнул он и решил сбавить ещё напряжения у ребят шуткой. — Сейчас всё будет серьёзно и по-взрослому!

— Ты тоже любишь по-взрослому?! — засмеявшись, откликнулся Мартелл откуда-то с противоположного края общей линии.

— Очень люблю! — захохотав, воскликнул центурион.

С дружным рёвом, исторгнутым из сотен глоток, прикрытый щитами сомкнутый строй столкнулся с врагом, не издававшим ни единого звука. Отряду дворцовой гвардии не удалось одним ударом опрокинуть заслон, римляне и наёмники удержались. Сам Карбон, стоявший в первой шеренге центурии, действовал как заведенная баллиста при осаде: чуть отводил щит, потом с быстрым выпадом вонзал меч в неприятеля, затем резко выдёргивал обагрённый клинок и прикрывался щитом, прежде чем снова ударить. Вокруг гремели боевые кличи, крики ярости и гнева смешивались с воплями и хрипами. Упавшие на землю, но ещё живые воины, как змеи, отползали под щиты товарищей.

Жаркое чужое дыхание обдало Карбону лицо. Глаза офицера мимолётно встретились с безжизненными белками безбородого парня. Римлянин резким движением вбил свой искромсанный, но всё ещё вполне крепкий щит в щит молодого стражника; ощутил ответный толчок, устоял, а парень, с которым он столкнулся, как немая рыба, открыл рот, чтобы возместить потерю выбитого из лёгких воздуха.

Не успел: сосед центуриона по шеренге одним коротким движением вогнал ему в шею клинок, и он рухнул вниз. Зная о живучести Безупречных, Карбон, нагнувшись, добавил поверженному врагу ещё один укол в сердце. Когда он снова вернул свой взор на место, то увидел, как в стане врага сменивший убитого, оттягивая руку за щитом, целится в соседствовавшего рядом с ним Квинта. Мужчина, действуя наперехват, сделал одновременный с евнухом выпад.

Варвар, запоздало заметил угрозу и попытался отпрянуть, но клинок Карбона всё же попал по нему, рассёк мышцы на руке и вскрыл плечевую артерию. Дворцовый страж был мужественным бойцом — он не издал ни звука. Ни в тот миг, когда кровь из распоротой руки залила его грудь, ни даже тогда, когда центурион вогнал ему меч в живот с такой силой, что парующие внутренности повалились на землю. На вечно молодом лице оскопленного лишь застыло бессловесное и бесконечное изумление.

Сражаясь с евнухами, центурион невольно поймал себя на мысли, что они буквально всем напоминали римскую легионную пехоту: от коротких пехотных мечей и тактики с движениями, почти до щитов, которые, правда, были у них немного архаичны в сравнении с нынешними у римлян. Карбон точно видел похожие на старых триумфальных арках времён Суллы и Мария, если, конечно, ещё не позднее. Встретившись с идентичным по вооружению врагом, теперь мужчина начал немного понимать, каково было их дедам во время бушующих Гражданских войн.

Укрывшись за щитом, примипил правой рукой наносил из-за его кромки постоянные колющие удары, пытаясь поразить любого из евнухов, до которого мог дотянуться. Наёмники дорнийца, соблюдая строй и общий фронт с римлянами, также весьма умело сражались щитами и копьями. Мельком видевший их периферийным зрением Карбон несколько даже восхитился искусными, как пчелиные укусы, движениями наёмников. Ничего лишнего, так, как должно быть в настоящем бою. В голове Карбона сама по себе мелькнула ассоциация с греками. Точно, теперь он будет называть Оберина «гречёнком»!

Бой затягивался, Безупречные, благодаря растекавшемуся по их телам дурману, не боялись боли и не ведали страха с усталостью, но всё же центурион подметил про себя, что физически они были в противоборстве на щитах куда как слабее наёмников и римлян. Всё же, как ни крутись, а полное оскопление с самого детства давало о себе знать. Полностью избавиться от этого недостатка тренировками и зельями колдунам не удавалось, хотя они в этом и лукавили, набивая попросту побольше цену своему товару. По словам Оберина, зелье давало только нечувствительность к боли, всем остальным было разрушение личности человека и пусть суровые, но всё же тренировки. Между постоянно воевавшими легионерами и Безупречными всё же существовала разница — у евнухов не хватало практики с настоящим противником, который так и намеревается тебя убить. Они были слишком дорогими, чтобы после покупки бросать их в мясорубку сражений, и обычно прославленные непонятно какими выигранными сражениями и кампаниями евнухи просто доживали свои дни в страже или телохранителями у знати.

Несмотря на всё это, дело у оборонявшихся с истреблением противника не слишком быстро продвигалось. Безупречные выдались ещё теми живучими жуками, и центурион периодически выкрикивал напоминания своим парням, чтобы они не зевали и разили врагов в первую очередь в самые важные точки и органы. Оскопленным воинам в этом плане была присуща какая-то излишняя пытливость в бою, они не выматывались, но из-за неё достаточно часто совершали ошибки, глупо подставляясь, так как не чувствовали боли и не могли в достаточной степени оценить степень угрозы себе. После таких ошибок им оставалось лишь в самый последний момент с изумлением осознавать, что после укола в шею или сердце, оказывалось, — никто не вечен. Карбон повидал много противников и знал, что не существовало непобедимых воинов без изъянов. Эти самые изъяны существовали и в римских легионерах, а у Безупречных, взращённых на слепом выполнении воли хозяина с давящими на разум зельями, и подавно перед глазами офицера виднелись их недостатки. Они не были заметны для глаза некоторых невежд, но старый офицер быстро понял, что если немного поскрести их достоинства, то наружу вылезут и недостатки. Только воин, чувствующий боль, опасность и возбуждение, может познать и почувствовать дар бога войны, дарующий возможность предвидеть, когда лучше всего нанести удар или уклониться.

Поначалу, сойдясь в схватке, обе стороны и построения замерли, словно влитые, не уступая ни клочка пространства друг другу. Но постепенно, под громкие и бодрящие зазывания орлоносца Лукулла, центурия Карбона вошла в свой боевой ритм. В ровной стене врага начало всё больше падать воинов, и Безупречные стали медленно сдавать перед сплошной стеной римских щитов, которые, в отличие от их щитов, были куда больше, при этом ещё совершенно не имея наималейших брешей и зазоров, плотно прилегая кромками.

Зелёная трава под калигами Карбона знатно окроплялась кровью. Первая центурия, нащупав недостаток евнухов в физическом противоборстве, полностью закрылась и перешла в силовое состязание. Медленно, но верно римляне начали сдвигать строй противника. Далее всё решил маленький толчок, ведь стоявшему заслону требовалось всего лишь задержать врага.

Разрезая воздух, со стороны неожиданно прозвучала буцина. Карбон не знал, что происходило позади него, но по возникшему громкому шуму и родному топоту калиг он вполне мог легко предположить о бегущем к ним подкреплении. После прозвучавшего призыва в атаку в гущу отряда дворцовой гвардии обрушилась целая охапка метательных копий с отточенными железными наконечниками. Копья нырнули в самую середину построения стражи, вызвав достаточно значительные потери. Строй евнухов посыпался мгновенно и невозвратно. Первая шеренга римлян, тут же откинув щитами первую линию противника от себя, повалила её на своих товарищей и на собственные задницы.

— Бей их, парни! — взревел центурион. — Вперёд! Семнадцатый! Барра!

— Семнадцатый! Барра!!! — громогласно повторили легионеры не только первой центурии, но и подступающего подкрепления.

Центурия с наёмниками Оберина перешла в наступление, разя всех, до кого можно было дотянуться. Дворцовые гвардейцы, потеряв львиную долю бойцов в первых трёх линиях, ещё пытались организованно отойти и восстановить порядок, но всё уже было тщетно. Помимо наёмников и первой центурии к схватке подтянулись другие центурии, спеша обхватить стражников со всех сторон и врубиться им во фланги.

Виктория была на их стороне, но Карбон знал… наступающим придётся вырезать евнухов под корень, ибо Безупречные, как поговаривали, всё же не любили сдаваться.

***

После получения известия о взятии стены и разгроме дворцовой гвардии Лабиену пришлось второпях спешить во дворец, чтобы проконтролировать и присмотреть за собственными воинами. Он знал, что, увидев роскошное убранство дворца и тамошних служанок, они точно не смогут удержаться. Когда перед твоими глазами золото и полуобнажённые тела, а ты чувствуешь свою безнаказанность и власть, любой воин, будь он хоть трижды римским, превратится в зверя. Легат не тешил себя ложными иллюзиями на этот счёт, так как ему уже доводилось видеть подобное на практике. Помимо всего этого, только он знал в лицо послов Квохора и Норвоса наряду с эмиссаром Пенимионом, а потому желал он или нет, но присутствовать лично, чтобы никто ненароком никого по случайности не убил во дворце, было сейчас его ответственейшей задачей.

Подворье резиденции встречало Лабиена и его сопровождение множеством трупов защитников. В нескольких сотнях шагов от ворот, слева от мощёной дороги, ведущей к дворцу, легат видел на газоне кучу нагромождённых тел дворцовых гвардейцев, но времени слишком их рассматривать у него, естественно, не было. К удивлению офицера, не все из защитников пали в бою, часть оборонявшейся стражи, как понял легат, перешла на их сторону и теперь стояла под организованным конвоем наёмников Мартелла.

Легат застал своих воинов в самый важный момент, когда они под командованием Карбона и Оберина столпились перед входными дверями в резиденцию. Штурмовая группа, вооружённая импровизированным тараном, которым выступала откуда-то взятая каменная и массивная скамья, с особым энтузиазмом била в богато окованные двустворчатые двери. На большое облегчение Лабиена, он успел вовремя и до вступления легионеров во дворец, ведь в таком деле он не вполне мог довериться даже Карбону. Старый центурион, несмотря на все свои отличные качества боевого командира и товарища, имел один большой недочёт в виде невероятной слабости к трофеям и добыче. При виде их центурион мог слегка позабыть о некоторых вещах. В обычное время Лабиену приходилось закрывать глаза на попустительство своей незаменимой правой руки и приятеля, но вот в нынешний момент ситуация всё же не совсем располагала к подобному.

Воины, приволочившие свою тяжёлую ношу к входу, продолжали стучать. Большие двери, пребывавшие на засове, стонали от ударов, словно были живые. Легионеры при звуках знакомого голоса и завидев штандарт с вышитым золотым кабаном расступились и с довольными улыбками поприветствовали легата. Ответив им скупым кивком и парой хвалебных слов об их доблести, Лабиен поравнялся с ответственным за организацию всего этого действа — Децимом Нонием Карбоном.

— Я смотрю, ты время почём зря не теряешь? — подойдя, спросил он у центуриона.

Скосив глаза на подошедшего командира легиона, офицер расплылся в небольшой усмешке.

— Так точно, господин легат. Я ведь говорил, что всё будет выполнено.

— Молодец, — покивал ему молодой легат. — Но всё же, зная тебя, я могу предположить о другого рода умыслах, подстегнувших моего примипила ускориться.

— Я прямо… так и знал, что ты не забудешь мне напомнить об этом, — рассмеялся ничуть не смутившийся Карбон. Он быстро понял, на что намекнул Лабиен, но развивать тему дальше не стал.

Краем глаза Лабиен заметил, что верхний этаж и балконы были переполнены людьми, внимательно наблюдающими за происходящим. Можно сказать, как думалось мужчине, они все получили возможность понаблюдать за развитием местной политики буквально из первых мест. Бородатая делегация из Норвоса достаточно хмуро реагировала на всё, видимо мало понимая, что именно сейчас происходило. В противовес им недавний знакомый офицера по пиру и распитию алкоголя, посол Квохора, в окружении своей свиты почему-то широко улыбался. Заметив пристальный взгляд легата, направленный на себя, Теодато Бхот, не постеснялся и, опершись о балюстраду балкона, что-то ободряюще выкрикнул Лабиену, после чего ещё в довесок приветливо помахал рукой.

Немного сконфуженный подобным римлянин, натянуто улыбаясь, также вскинул руку, поприветствовав тем самым мужчину. Легат даже не мог себе представить, что у него так скоро появится знакомый среди иноземных послов. Впрочем, если посмотреть на всё под другим углом, то с чего-то ведь нужно было начинать, верно? Раздумье офицера было прервано громким криком, донёсшимся из дворца. Кричала это женщина или мужчина — было трудно разобраться, но офицер от громкого возгласа скривился. Противный голос, очень противный…

— Давайте! Ещё немного! — выкрикнул отсчитывающий счёт Мартелл.

Команду тарана не нужно было подгонять — они и так прекрасно знали своё дело. Парадные двери, окованные бронзой, гудели и дребезжали в угрозе рухнуть практически в любой момент.

Удары повторялись снова и снова, с методичным упорством и расчётом. Сторона скамьи, которой ударяли, начала дробиться в крошку, осыпающуюся на пол, но это никак не влияло на общее дело. В высоту двери превышали два человеческих роста, и казалось, ничто не в состоянии пробить толстые доски, из которых они были сделаны. Но это только так казалось. Удар, затем ещё один и ещё один. Двери стали поддаваться и через несколько минут наклонились, потом повисли, как пьяные, на толстом поперечном брусе. Прозвучал тяжёлый голос Бена Пламма:

— Ещё раз, парни!

Опцион Оберина был прав — потребовался ещё ровно один удар. С громким треском брус раскололся надвое. Двери распахнулись настежь, как будто их выдул сам Аквилон. С радостными возгласами римляне и наёмники бросились внутрь.

Минуя за всеми большие двустворчатые двери, Лабиен почувствовал небольшую горечь, так как ему всё же было не по душе бить тараном по подобному чуду искусства. Выплавленные в металле рельефные изображения, украшавшие створки дверей, были исключительно тонкой работы. Здесь можно было видеть бесконечную хронику побед Валирии над ройнарами — завоевание портового города Сарой и неприступного Сар Мелла, расположенных когда-то на юге в глотке и дельте Ройны, которое произошло примерно тысячу лет тому назад. Одна картина изображала войска Республики, ведущие на цепях рабов; вторая — жаркий бой под стенами города; третья — человека в клетке, вероятней всего, как мог предположить римлянин, того самого печально известного принца Гарина. Увенчивая экспозицию над всем этим барельефом, широко раскрыв крылья, парили величественные драконы, будто глядевшие сверху вниз на избранный ими народ…

Теперь же всё это было стёрто и изувечено ударами каменной скамьи. Империя пала почти четыреста лет назад, и теперь рельефы, запечатлевшие её триумф, сами стали жертвой другого народа. Таран сплющил города, равнодушно и грубо смял лица и тела. Бронзовая голова триумфального военачальника Валирии валялась прямо у ног легата. «Ничто не может быть вечным и неизменным», — с тяжёлой мыслью подумалось Лабиену. Одни возвышаются — другие падают в небытие истории. Таков был неизменный порядок всего.

Глазам Лабиена потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к лёгкому полумраку, царившему внутри резиденции. Он ожидал увидеть баррикады или какое-то противодействие ещё во дворце, но ничего из этого их, к счастью, не встретило. Видимо, наступавшие действительно перебили все силы гарнизона дворца, и сам дворец остался лишь с никогда не державшими оружие аристократами.

Большой холл дворца сверкал золотом и серебром, мрамором и красным деревом. Облицованный зелёным мрамором пол коробился от подбитых гвоздями калиг легионеров, однако всем на это было плевать. Некоторые из воинов только присвистывали от убранства дворца, а вот Карбон с заблестевшими, как у германского вождя при виде римской посуды, глазами уже принялся высматривать самые дорогие предметы интерьера. Старого военного, поучаствовавшего во множестве кампаний, было не исправить, да и легат считал подобное бессмысленным.

На некоторое удивление молодого офицера, местные аристократы вышли встречать их. Он многих узнал, в том числе Биронна Марву и Ипаро Орсо. Когда-то горделивые и властные вельможи отныне были бледнее нераскрашенной статуи. И мужчина знал почему. Страх… в их глазах читались замешательство и страх…

Пройдясь в центр залы, Лабиен остановился. Вся масса пехоты затихла, а молодой мужчина оглянулся вокруг себя.

Несколько часов назад резиденция магистра просто кишела людьми, весёлыми криками и беззаботностью, а теперь же здесь стояла лишь сплошная и жуткая тишина. Лабиен в несколько ненормальной форме даже получил от этого удовлетворение. Почему? Сложно было ответить на этот вопрос, но что-то в этом точно было. Наблюдать, как беспечность и тщеславие местных аристократов сменились на испуг, вполне стоило того. Он не забыл, с каким презрением они все смотрели на него не так давно на пиру, когда он говорил им неприкрытую истину. В нынешний же момент они не смели поднять свой взор на него. Лабиен в который раз убедился на практике, что перед грубой и неприкрытой силой все ведут себя иначе.

Однако командир Семнадцатого всё же немного поспешил со своим выводом о том, что все пребывали в страхе. Старик Марва, немного отойдя, как всегда, кинулся самым первым выдвигать претензии.

— Что вы себе вообще позволяете, господин Лабиен?! Как это всё понимать?!

Подбежав к римлянину, начал махать руками местный аристократ. Лабиен в действительности не смотрел на него, так как пристально продолжал проходить взглядом по всем осмелившимся выйти к нему людям. На самом деле, они все его тоже совершенно не интересовали, ведь легат высматривал двух наиболее важных персон после иноземных послов. Донифоса Пенимиона и его дочери здесь не было…

Лабиен поморщился от громкого голоса старика. Скорей всего, это именно он кричал во время того, как штурмовая группа выбивала парадную дверь.

— Не ори и отойди от меня, — спокойным голосом произнёс легат, когда ему наконец-то надоело слушать жужжание этого насекомого у себя под ухом.

— Что вы… — начал было старик, но ему не дали слова.

Лабиен не хотел далее слушать его и не собирался, как ранее, расстилаться в вынужденных любезностях. Жёстко взглянув на Биронно Марву, офицер схватился за рукоять меча и на несколько пальцев приподнял его из ножен, продемонстрировав старику обнажившийся и засверкавший клинок.

— Я говорю, отойди от меня, — предельно вкрадчиво снова повторил Лабиен.

Приставучий гомон мгновенно утих. Аристократ побледнел и с округлёнными глазами завис.

— Я… — что-то промямлил сбитый с толку мужчина.

Лабиен всегда видел приятеля ныне покойного Нектогоса с маской спокойствия или притворного дружелюбия на лице, с маской, отражающей то, что он считал нужным показать людям. Но теперь на его лице появилось выражение полного смятения и непонимания, как себя вести, когда он столкнулся с грубостью, подкреплённой острым металлом. Кивнув на стоявшего рядом вексиллярия со знаменем, офицер тогда ещё выговорил аристократу:

— Разве я позволял тебе стоять близ меня и штандарта моего легиона?

Послышался шелест гладиев.

— Валисарец, тебе лучше не испытывать наше терпение, — выступил Карбон с десятком воинов. — Отойди нахрен от господина легата!

Испугавшись центуриона, Марва буквально тут же отскочил от Лабиена на несколько шагов назад. В поисках помощи он затем зацепился глазами за забавляющегося от всей ситуации в стороне Оберина.

— Господин Мартелл, скажите своим друзьям, чтобы они объяснились и выве…

Дорниец, как будто подхватив игру, так же перебил вельможу.

— Господин Марва, это всё не ко мне, — пожав плечами как ни в чём не бывало, с полуулыбкой ответил он. — Скорее всего, господин Лабиен действительно сейчас здесь главный. Со всеми вопросами к нему, вы ведь сами когда-то говорили, что я всего лишь наёмник. Вот я и наёмник, потому не могу вам ничем помочь.

Руки старика затряслись от бессильный злобы, и он опять закричал.

— Ах, ты… — тыкнул он пальцем в родовитого наёмника. — Продажная… дорнийская сука! Я сгною тебя, как и вас всех, сраных римлян! Вылезли они тут непонятно откуда!

Лабиену показалось, что пора было заканчивать со всем этим цирком.

— Господин Марва впал в старческий лепет, отведите его обратно в покои, — озвучил свой приказ легат.

Тотчас подошедшие к местному магнату легионеры схватили того за шкирку, но он ещё громче заверещал и принялся отбиваться, суля множеством пустых угроз с проклятиями. Взгляд одного из воинов скользнул с немым прошением к легату, и Лабиен даровал его своим кивком. В следующий миг легионер смачно зарядил по скуле старика и тот, задрав ноги, повалился, как мешок, на пол. Его глаза были подлинно не верящими в происходящее с ним. Биронно Марва кое-чего не знал, и этим являлось то, что его не было в списке людей, которые подлежали неприкосновенности. Рано или поздно римлянам потребуется кого-нибудь из местных аристократов обвинить в убийстве магистра. Марва с золотыми рудниками в Пёстрых горах был самой первой целью на роль козла отпущения.

Пока воины тащили потерявшего всякую ориентацию вельможу с глаз долой, Лабиен тем временем спрятал своё оружие и обратился к зашуганной аристократии.

— Благородные господа и досточтимые сиятельства, попрошу вас занять отведённые вам покои, один из убийц всё ещё скрывается в этом дворце. Мы пришли разобраться с заговором и убийством магистра Нектогоса…

***

Дальнейшее, что происходило во дворце, можно было назвать не чем иным, как простым переворачиванием всего вверх дном. Резиденция буквально ожила множеством звуков, основу которых в большинстве своём составляли топот и приятная, в отличие местного грубого бормотания, латынь. Одних воинов Лабиен оправил к забаррикадировавшемуся, со слов прислуги, в покоях старшему Пенимиону, другие были заняты остальными аристократами, оставшимися на ночлег во дворце после праздника. Наспех составленный легатом список с именами пришёлся впору и сразу пошёл в руки Карбона. Его задача была весьма простой и заключалась в опознавании личности с приставлением двух-трёх воинов, будто бы для защиты, а в действительности временного заключения под стражу. Сам молодой офицер в первую очередь направился именно к иноземным послам, дабы успокоить и уверить их в полной безопасности.

Как оказалось, послу Квохора и так было очень даже комфортно. При встрече Теодато Бхот выглядел достаточно весёлым и не забыл похлопать римлянина по плечу, кинув несколько колких шуток о политике и обставленных волантийцах. Офицер по блестевшим глазам квохорца видел, что он истинно получал удовольствие от сложившейся ситуации и большой неурядицы у местных, смакуя и, вполне возможно, как подозревал легат, злорадствуя над их положением. Кто больше всего сыпал вопросами, так это три посла из Норвоса, которые, в отличие от квохорца, не были слишком рады такому обороту, так как хотели уже наутро выезжать в Волантис для переговоров по поставкам дерева. Ещё более хмурым, чем они обычно были, Лабиену пришлось в буквальном смысле вспомнить все уроки своего учителя риторики, для того чтобы убедить их остаться ещё на несколько дней в Валисаре. Оговаривал он всё это чрезвычайным положением в городе с надеждой римлян, что они в дальнейшем предоставят волантийскому сенату правильные сведения, как только расследование будет окончено.

Во время быстрого разговора с послами обоих полисов мужчине показалось невероятно забавным, что после штурма дворца он так преспокойно сидел в палате приёма гостей на правах будто временного хозяина, безмятежно беседуя с послами. Вдвойне было потешней от осознания, что управление городом вроде как официально брал на себя прибывший эмиссар триархов Донифос Пенимион. Когда беседа с дипломатами была окончена, Лабиен распорядился для их спокойствия, в довесок к личной свите и охране, выделить им собственных легионеров. Офицер не знал, как они подобное обставят у себя в головах, но, по мнению легата, это должно было выглядеть как очень уважительный жест по отношению к их статусу.

Покинув приёмную палату, командир легиона отправился на поиски Карбона или хотя бы Мартелла. Большое количество коридоров и лиц мелькало у Лабиена перед глазами. Воины открывали то одну дверь, то вторую, работая как отлаженный механизм. Офицеру не требовалось вмешиваться, благо солдаты вроде сдерживались и никаких грабежей не происходило. По крайней мере, чересчур привлекающих внимание точно не наблюдалось…

Свернув по указанию встреченных легионеров за очередной угол, мужчина оказался в пустующем коридоре, украшенном фресками на стенах, только тут уже были не мифологические животные, а фигуры молодых девушек и юношей. Они, изображённые с дарами и подношениями, протягивали их жрице женского пола, предположительно, богини новой жизни и любви Сиракс.

Дворец, словом, был ещё тем запутанным лабиринтом из сотен и сотен комнат, с короткими и длинными коридорами, которые очень часто обрывались и загибались. Впервые попавшие внутрь легионеры и наёмники буквально в нём потерялись. Впрочем, откровенно признаться, Лабиен и сам здесь очень сильно путался. Ему, к сожалению, до этого доводилось обычно бывать только в рабочем кабинете магистра, приёмной палате и пиршественных чертогах, находящихся совсем в другом крыле от основной массы жилых комнат, но всегда пустующих только до празднеств. Так что никак помочь своим людям он толком и не мог. Все его походы во дворец всегда сводились к чёткому следованию за слугой до отведённого места, без каких-либо лишних шагов в сторону. Дворец был невероятен и красив, но в то же время чудовищно нелогичен и запутан, как огромный лабиринт. Для чего было выбирать подобную дурацкую планировку, римлянину было не совсем понятно. Лабиену впервые, можно сказать, представилась возможность свободно побродить по резиденции, и он искренне, не глядя на некоторые спорные зодческие решения, был очарован его великолепием.

Остановившись и созерцая ту самую фреску с прекрасной жрицей, римлянин вдруг услышал шаги из глубин коридора. Шума на сегодняшнюю ночь было более чем достаточно, и Лабиен уже решил не обращать на это внимания, когда неожиданно раздался звучный металлический удар о мраморный пол.

Обратив свой взор к источнику шума, Лабиен заприметил впереди крадущуюся и сгорбленную фигуру человека. В тусклом свете пары горящих и почти затухших лампад её голова, казалось, плавала во мраке, отделившись от тела. Он, возможно, и не обратил бы на неё никакого внимания, но у человека в руках покоился короткий клинок, который он шустро до этого подхватил с пола. На легионера или наёмника Оберина силуэт был не слишком похож. Молодой легат нахмурился и требовательно, с приказом в голосе, сказал фигуре:

— Ты, слуга, брось оружие и иди сюда.

Неясная тень, внезапно искажаясь, мелькнула вглубь мрака коридора. Как понял мужчина, фигура не остановилась, а лишь ускорилась. Римлянин выругался вслух и, закатив глаза, последовал за глухим человеком. Отблеском догадки, что его, может, пытаются куда-то заманить, он в предосторожности вынул из ножен меч.

Человек, перейдя на бег, добежал до развилки, скрывшись за углом стены. Ускоривший шаг легат через некоторое время так же достиг перекрестка коридоров с базальтовым бюстом покойного магистра в центре и повернул в ту же сторону. Он настиг человека, тот недалеко от него убежал. Схватившийся за ручку третьей двери от начала коридора тощий человек с расширившимися глазами испуганно посмотрел на римлянина, а после второпях шагнул в комнату и закрыл её.

Офицер спокойным шагом и не спеша подошёл к той же двери. Глубоко вздохнув, Лабиен оглянулся вокруг. «Проклятье», — выругался он про себя. Никого из его воинов тут не было. Человек, конечно, совсем не выглядел как воин, был несколько даже тощеват, но вступать в комнату с предполагаемой засадой…

С другой стороны, было что-то подстёгивающее нутро молодого мужчины, азартное, как охота. Неужели он, целый легат Семнадцатого Галльского легиона, назначенный Августом и Сенатом Рима, мог испугаться какого-то неуклюжего раба? Его же собственные воины засмеют. Подступив к белым двустворчатым дверям, Лабиен схватился за одну ручку, потянув её от себя. У него ничего не вышло, кто-то точно держал её с противоположной стороны. Улыбка исказила губы офицера. Человек решил не впустить его в комнату и после неожиданно напасть, а глупо удерживать дверь. Лучшего подарка с ошибкой для римлянина было не найти.

Перехватив рукоять из слоновой кости посильнее и приняв стойку, легат подступился к дверям. Сначала для обмана он предпринял один слабый толчок, после второй ложный, посильнее, и третий — снова слабый. На четвертый же раз мужчина со всей силы заехал плечом в половинку дверей, как обычно делали при выбивании.

Двери расступились перед ним, как по щелчку пальцев, а удерживавший их человек полетел прямиком на пятую точку. Оказалось, незнакомец всё же действительно был хиловат. Лабиен слегка подивился, так как ожидал немного большего. Неуклюже подскочив на ноги, его противник неловко замахал мечом: это без слов сказало легату о том, что он имеет дело с новичком. Тем не менее подрастерявший всякий воинский пыл офицер очень осторожно приблизился к дверному проему. В конце концов, противник держал в руке пехотный меч, который был куда эффективней в замкнутом пространстве, чем кавалерийский римлянина. Сделав ещё один шаг, легат вошёл в комнату и сказал:

— Я не хочу биться с тобой. Бросай…

Лабиен так никогда и не узнает, решил ли он, что римлянин струсил, попытавшись завести беседу, или он просто побоялся быть сам убит. Мужчина стремительно бросился на офицера, нанося неловкий колющий удар. Тренированная рука и тело Лабиена сработали автоматически. Он мгновенно отскочил в сторону, увернувшись от выпада, а затем вонзил в живот врага клинок почти до середины дола.

Рот человека широко раскрылся, но он не произнёс ни слова. Лишь громкий выдох воздуха вышел из его лёгких. Выронив меч, мужчина схватился обеими трясущимися руками за живот, пытаясь зажать засочившуюся кровью рану. Глаза его расширились, затем помутнели, и тщедушный человечек осел на пол. Лабиен, подойдя к мужчине, без лишних размышлений занёс свой меч над головой. Откуда-то со стороны мрака комнаты послышался истошный женский вскрик, но рука римлянина уже была в полёте.

Отлично заточенное лезвие меча Лабиена с лёгкостью вошло в шею человека. Кровь юрко брызнула, оросив белоснежные двери и невдалеке стоящий кувшин с душистыми фиалками. Периферией зрения молодой легат запоздало заметил несколько женских фигур в углу. Они не двигались и, как он посчитал, уж точно не представляли собой угрозы. Из нутра офицера вырвалось громкое хмыканье, которое подвело итог всей короткой потасовки и глупого нападения. Он не мог гордиться такой победой. Скорее, он испытывал, как любой уважающий себя воин, брезгливость к самому себе. Почему этот дурень не сидел в покоях, вместо того чтобы бегать с мечом наперевес и играть в игры, в которых ничего не смыслил? Командир легиона тяжело вздохнул.

С сожалением посмотрев на труп, скорчившийся у своих ног, Лабиен наклонился, чтобы лучше рассмотреть человека. Мужчина чем-то напомнил легату его раба Эвтика, подаренного отцом. Худосочный, лет пятидесяти-шестидесяти. Глаза убитого странно блестели в темноте, а потому покоробившийся от взгляда мертвеца офицер лёгким движением руки закрыл ему веки навсегда. Разогнувшись, легат затем повернулся к женщинам.

— Это сейчас что…

И он в тот же миг в изумлении замолчал. Перед ним была недавняя его ночная собеседница. Она смотрела прямиком на него. Он увидел те самые яркие пурпурные глаза из сада…

Теперь они были испуганы, и в них читался настоящий животных ужас со страхом. Знания и ум наложили отпечаток на её черты, но сейчас от них не оставалось и следа. Она была в полном оцепенении. В его памяти в мгновение ока зажглись воспоминания их недавней беседы в саду. На девушке была коротенькая рубашка из тончайшего атласа с золотым шитьём, которая, мягко обводя фигуру, скреплялась лёгким пояском. Только сейчас он смог заметить, что она и впрямь была полураздетой и на ней был лишь один халат. Блестящие волосы больше не были скреплены синей ленточкой, пребывая в полном растрёпанном виде. Ей определённо это очень шло. В комнате всё это время стояло безмолвие, в котором как-то враз утонули даже ранее зазвеневшие голоса и возникший заядлый топот калиг воинов с коридора. Мужчине больше не хотелось слышать эту тишину комнаты.

— Сожалею о нашей скорой встрече… при таких обстоятельствах, молодая госпожа, — хоть и едва слышно, но наконец-то вырвалось из легата.

Голос его прозвучал несколько растерянно, и он сам почувствовал себя не на своём месте. Перед высокородными дамами ему ещё не доводилось убивать. Странное чувство… ведь, возможно, это был её слуга? Он её защищал? Взгляд девицы упал вниз, к руке римлянина. Лабиен, так же последовав за её взором, увидел растёкшуюся лужу крови слуги по полу и собственный окровавленный меч в руке. С клинка медленно, как мёд, капала вязкая и багряная жидкость. Он всё понял без слов. Легат судорожно окинул комнату взглядом, ему в такой момент на ум не пришло ничего лучше, чем вытереть окровавленный меч об край скатерти стола в центре. Когда дело было сделано, офицер снова взглянул на забившихся в угол женщин и глубоко вздохнул.

— Не бойтесь, я не причиню вам вреда.

Девушка ничего не ответила, так же как и две спутницы позади неё, буквально прилипшие к углу. Она просто продолжала завороженно переводить взгляд с трупа на Лабиена и обратно. Полностью расслабившийся римлянин сам не понял, как это произошло, но девушка неожиданно кинулась к другому краю стола. Схватив лежавший на нём нож, она направила его прямиком в грудь легата. По выпученным глазам и быстро вздымающейся груди он сразу догадался, что девушка пребывала в шоке и себя не контролирует. Совершив один короткий шаг, легат сказал ей.

— Спрячьте нож, он вам ни к чему.

Дочь Пенимиона попятилась назад, но так и не убрала его. Дрожащие руки только сильнее сжали рукоять. Она — достойно похвалы, как хорошей госпожи, — закрыла собой служанок. Её широко распахнутые глаза сверкали ярким порфиром во мраке комнаты. В мерцании выглянувшей и осветившей комнату луны, которая нежно обласкала девичью фигуру, волос девушки цвета кованого серебра с лёгким отливом золота истинно вспыхнул другими красками.

«Цвет императорского пурпура…» — промелькнуло на задворках сознания Лабиена, и он невольно, как околдованный, подался вперёд. Что-то животное отозвалось в нём…

Мужчина сделал один короткий шаг, затем второй, более широкий, после третий, размашистый, сокращая расстояние вполовину. Красные девичьи губы от этого едва различимо исказились и сжались, выгибаясь в непонятной гримасе преодоления то ли страха, то ли отвращения. Вовремя заметив её реакцию, офицер, придя в себя, тряхнул головой от наваждения. Что-то на него совсем не то нашло. Вложив меч в ножны, Лабиен сделал обратно несколько шагов к столу и демонстративно в мирном жесте поднял руки перед собой.

— Выбросьте нож, даю своё слово, что вас и ваших служанок никто не тронет.

В коридоре что-то зашумело, но офицер слабо слышал, ибо не прислушивался, так как всецело следил за девушкой. Через одну минуту в комнату вбежал Карбон, его опцион, и ещё парочка легионеров с гладиями наголо. Вид у них, конечно, был достаточно свирепый.

— А это что за… набор шлюх для потех местных богачей? — со специальным умыслом спросил на волантийском наречии опцион Квинт у Карбона, ухмыляясь и указывая в самую первую очередь на дочь бывшего триарха. — Мне, конечно, доводилось видеть мордашки и помилей, но вот та светленькая с ножиком, клянусь прелестями Венеры, довольно неплоха. Я бы точно не отказался, чтобы её волшебные ноги обвились вокруг меня.

Сиюминутно же расширившиеся очи легата с бешеной искрой и скоростью метнулись к опциону.

— Это молодая госпожа Пенимион, дочь дважды триарха Волантийской республики, так что заткни свою грязную пасть и не вставляй свои придурошные комментарии, когда тебе не позволяли! — достаточно резко и гневливо взорвался Лабиен на пустослова.

Опцион в страхе отступил на шаг и, торопливо пятясь и тарахтя множество извинений, быстро удрал из комнаты так же, как пришёл. Легат посмотрел ему вслед, подивившись своей вспышке. Воин вполне дал наиболее правдоподобное объяснение увиденному, и вины его в этом не было.

— Мой отец? Что с ним и где он? — неожиданно прозвучал не вполне собранный голос Пенимион.

Лабиен внимательно вгляделся в её светлое лицо, а после с немым вопрошанием во взгляде посмотрел на Карбона.

— Я только от него, — кашлянув в кулак, ответил на латыни центурион. — С ним всё в порядке, хотя он не очень и в настроении.

Командир легиона сразу же перевёл девушке.

— Его жизни также ничего не угрожает, — попытался он её успокоить. — Не волнуйтесь.

— Поклянитесь в этом, — настояла она.

Лабиен без промедления ударил себя кулаком по рельефному панцирю.

— Госпожа Эйлирис, клянусь вам в этом перед богиней моего народа, чести и клятв Фидес, — кивнув, уверил он её. — У меня приказ.

Девушка, пройдясь по всем римлянам задумчивым взглядом, прикрыла после глаза. Она, вероятней всего, оценивала ситуацию и правдивость слов Лабиена на вес. Открыв снова веки, дочь посланника расслабилась и ровно встала, кинув себе нож под ноги. Её лицо стало спокойным и отчуждённым, таким же, как ранее оно было на пиру и первые минуты начала их беседы в саду. Это невероятно изумило и поразило римлянина…

— Сдержите своё слово, — тихо, но достаточно уверенно, несмотря на своё положение, вырвалось у неё.

От прозвучавшего голоса девушки и её положительного ответа офицеру стало как-то спокойней. Значит, она ещё хоть немного, но верила в слово Лабиена.

— Конечно, госпожа, — уверил он её, но сам понимал, как это могло звучать, а потому решил ещё добавить. — Не сомневайтесь, как я сказал ранее: ни вам, ни вашему отцу ничего не угрожает.

Пока Лабиен говорил, примипил подошёл к телу человека.

— Это вы его так? — вклинился Карбон.

Легат несколько рассеянно кивнул.

— Красиво… — одобрительно покивав, оценил работу своего легата Карбон. — Хороший удар, ещё каких-то полпальца — и срубили бы ему голову напрочь.

Лицо легата исказилось в брюзгливой гримасе. Недовольно встретившись глазами с приятелем, он кивнул ему в угол комнаты.

— Оу… — вырвалось у Карбона. — Я понял, значит, нельзя, тогда очень извиняюсь. Прощу прощения, госпожа, я просто, бывает, часто ляпаю своим языком невпопад. Он у меня…

— Карбон, достаточно, — оборвал его легат. — Пусть два твоих парня вынесут труп в коридор и вытрут кровь на полу. Не стоит благородной госпоже находиться в помещении с мертвецом. А ещё… вон ту скатерть со стола тоже убрать.

— Стражу поставить? — был весьма проницателен примипил.

— Да, — кратко кивнул легат. — Поставь двух воинов на дверях. Госпожу и её слуг не выпускать и не трогать. Если услышу о чём-то нелицеприятном, спущу шкуру. Всякие острые предметы убрать, — намекая глазами на нож, сказал офицер.

— Не беспокойтесь, господин, всё будет сделано, — уверил его Карбон.

Всё стало слишком как-то неловко и натянуто. Она с безразличием наблюдала за римлянами, но офицеру на секунду показалось, или девушка посмотрела на него с небольшим укором? Лабиену захотелось как можно быстрее покинуть эту злополучную комнату.

Заметив на столе серебряный кувшин, у офицера, как по велению, жутко пересохло в горле. Он будто снова оказался в палящей и знойной Африке. Хотелось невыносимо промочить рот вином. Не спеша подойдя к столу, Лабиен взял тот самый кувшин и понюхал горлышко. С сосуда отдавало достаточно резкой и яркой, но в то же время приятной ноткой кислоты. Мужчина налил в свободный бокал тёмную жидкость, а после с жадностью припал губами к холодному металлу кубка. Во рту отдало кислотой и сладостью, но это было не сладкое вино. Это был сок.

— Сок из пунического яблока… — тихо проговорил легат, покивав. — Довольно вкусный… даже очень…

А он ведь как-то и запамятовал — она же весь пир ничего не пила. Значит, любит сок и воду? Весь палящий жар тела куда-то улетучился. В покоях было как-то холодно, или Лабиену так только казалось? Карбон с лёгким удивлением хмуро сверлил его взглядом, периодически поглядывая и на Пенимион, но Лабиена это не заботило. Офицер снова посмотрел на дочь посланника. Девушка по-прежнему с безразличием на него смотрела. Забавно, всего каких-то несколько часов назад они с ней спокойно общались, и он обещал ей поведать одну басню и рассказать об «Энеиде» Вергилия. Как же было просто стереть улыбку с лица человека, и как же сложно её снова будет вызвать…

Губы легата на миг приоткрылись для каких-то слов, однако он тут же осёкся, прикрыв их. Он хотел извиниться перед ней? Успокоить или объясниться? Он сам не знал, что хотел произнести. Поставив чашу на стол, он двинулся на выход. Тут любые слова были излишни…

Что он вообще пытался ей сказать? Лучше было молчать…

«Клинок сам провоцирует насилие», — отразились раскатом грома роковые слова Гомера в разуме Лабиена. Парки истинно были удивительными и изменчивыми женщинами во всех своих промыслах. Одна вытянула тонкую нить, вторая её намотала, а третья бездушно отрезала этим самым клинком. В тот момент он мог утешиться лишь одним осознанием.

Осознанием, что эта долгая и злополучная ночь наконец-то подошла к своему завершению.

Глоссарий:

«Vis, fortitudo, maiestas» - сила, стойкость, величие. Три главных вещи, которые олицетворял и даровал Марс воинам в битве. Лабиен пожелал Карбону все три аспекта.

Свевы - собирательное наименование племен полиэтничной Восточной Германии, включавшее древнегерманские племена (буры, семноны, гермундуры и другие), занимавшие в I веке до н. э. - II веке н. э. бассейн рек Эльбы, Майна, Неккара. Впервые описаны Цезарем, который в 58 до н. э. нанёс поражение свевам во главе с Ариовистом, перешедшим около 71 до н. э. Рейн и пытавшимся обосноваться в юго-восточной части Галлии. В кампания 9 г. до н.э. Друза Германика были вместе с хаттами биты, впоследствии чего римляне подвинулись до самой Эльбы.

Фидес - римская богиня согласия, верности и клятв, а также других важнейших добродетелей (гражданской доблести, благочестия, чести) - уникальная черта римской религии. Считалась хранительницей добродетелей римского общества, гордившегося верностью принципам своего жизненного уклада и клятвам.

Пуническое яблоко (malum punicum) – римское наименование гранатного дерева и его плода. Получило таково наименование у римлян из-за того, что первым народом, с которым столкнулись римляне и который выращивал гранаты, были карфагеняне-пунийцы.

Мизен - порт в южной Италии (Кампания) и по совместительству главная верфь и база дислокации постоянного Мизенского флота. Последний был учрежден Августом и наличествовал, между прочим, от 10 – 15 тысяч моряков. Управлялся перфектом флота.

Лакедемон (и собственно лакедемоняне) – настоящее наименование и самоназвание Спарты с её гражданами. Собственно же «Спарта» - это римского наименование, которое появились благодаря римлянам.

Парки - три богини судьбы в древнеримской мифологии. Соответствовали мойрам в древнегреческой мифологии: Нона - тянет пряжу, прядя нить человеческой жизни. Децима - наматывает кудель на веретено, распределяя судьбу. Морта - перерезает нить, заканчивая жизнь человека.

Копис (ещё махайра) - разновидность холодного оружия с лезвием на внутренней части клинка, предназначенное в первую очередь для рубящих ударов. Такие мечи находили у разных народов, которые часто отличаясь между собой лишь названием. Клинок кописа (или фалькаты) расширяется по направлению к кончику, из-за чего центр тяжести смещается на удаление от руки. В результате кинетическая энергия удара увеличивается, а благодаря изогнутому вперёд лезвию рубящая способность значительно возрастает. Такая форма распределяет вес таким образом, что оружие способно наносить удар с импульсом топора, сохраняя при этом режущие свойства клинка.

Фальката - тип серповидного меча с внутренней, односторонней заточкой, употребляемый испанскими (иберийскими) племенами, сам по себе подобен греческому кописy.

Часть 3. Пролог. Энеида

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,

Сызнова ныне времён зачинается строй величавый,

Дева грядёт к нам опять, грядёт Сатурново царство.

Снова с высоких небес посылается новое племя.

К новорождённому будь благосклонна, с которым на смену

Роду железному род золотой по земле расселится…

— Публий Вергилий Марон. «Буколики», IV, 4-10.

Когда Карис вышел на Обсидиановую площадь, она была уже заполнена народом. Солнце стояло высоко, а чёрные оплавленные стены и золотая крыша старого храма Мераксес, ярко сверкая, отбивали от себя золотые лучи. В толпе оживлённо обсуждали последние события. Рассказывали о волнениях в северных городах, о том, что в Спорных землях войско Фригольда потерпело большое поражение и вот-вот начнётся восстание рабов по всей Ройне, а Валисар якобы уже провозгласил независимость и там полыхает новая война.

На входе в ротонду Верховного совета понемногу собиралась толпа старейшин. Запалённые на ночь жаровни рядом с дверями всё ещё тлели угольками с едва заметными красными прожилками. Чуть поодаль от остальных стояли со своей личной стражей двое из триархов: выражение вымученной решительности застыло на их полноватых лицах. За ними теснились старейшины в богатых одеждах, окаймлённых охрой, и в сапогах или шлёпанцах из мягкой овечьей кожи.

Карис Пенимион поднялся по ступеням высокого подиума ротонды и после коротких приветствий с парочкой человек встал у самого входа. Тем временем члены Совета всё продолжали прибывать на площадь — один второпях спускался с Драконьего холма в сопровождении слуги и подхалимов, другой, несмотря на чрезвычайность ситуации, с помпезностью шествовал из примыкающей к площади улочки. Завидев расшитые одежды с охровыми окаймлениями, толпа почтительно расступалась. В целом, члены Совета прибывали на заседание в спешке, бегло здоровались со знакомыми в толпе, пожимали руки, если личный вестник-раб за спиной господина озвучивал громкое имя.

Послышался громкий рёв — на слоне с голубым чепраком и золотой бахромой появился последний триарх. Большая часть собравшихся, не дожидаясь его прибытия, сразу же устремилась в круглое здание заседаний. Для чужаков или челяди за Чёрной стеной, возможно, это всё и могло быть удивительным зрелищем, но в глазах отцов Волантиса и его настоящих граждан, имеющих валирийскую кровь, подобное являлось самой простой обыденностью.

Верховный совет четырёхсот четырёх… Сердце и одновременно голова всего Волантийского фригольда. Некогда многим приходилось склоняться перед ним, начиная от послов, заканчивая тиранами и даже просящими милости Закатным королькам. Именно ему в своё время, занеся меч, безжалостно довелось решить судьбу Тирании Хоронно Великого. В те годы члены Совета, как истинные наследники старого Фригольда, надменные и независимые, уверенные в себе и в Волантисе, не ведая страха, готовы были судить и пытаться рядить другие Вольные города своими мерками добра и справедливости. Так было раньше. Теперь же, к глубокому несчастью, многое изменилось. Одна рука не знала, что делала вторая, а третья при этом принимала золотые монеты от четвёртой, которая оказывалась совсем чужой. И что же в конечном итоге? Ничего хорошего — они все имели от этого лишь большие проблемы, сулившие перерасти в настоящий огненный вихрь Рока.

Пребывая в омуте собственных мыслей, Карис последовал к своему месту, где они обычно садились с отцом. Пока он занимал место, в залу заседаний в сопровождении писцов, гордой походкой вошёл триарх Айримон Вассар. Впереди него выступал помощник с раскладным и небольшим деревянным стулом, а также церемониальный вестник для народа. Триарх — высшая должность в Волантисе. Карис хорошо помнил первый день третьего месяца, когда его отец, Донифос Пенимион, в первый день принятия своих полномочий направился на Обсидиановую площадь, и толпа глашатаев шла впереди, возвещая народ о новом триархе. Тогда Кариса и его сестру, десятилетних глупых детей, охватывал невиданный восторг. Правда, у отца был в тот день мрачный вид. Теперь-то молодой мужчина знал, что власть триарха была властью лишь по названию, тонкая позолота, и не более того. В некотором роде, как считал младший Пенимион, это было и правильно. С возрастом он понял, что из не ограничения власти, впоследствии, может родиться тиран. Мир, Лисс и Тирош в не так давнишнем прошлом несколько раз хорошо это продемонстрировали. У них был и свой, конечно, пример…

Хоронно Великий — человек, правивший почти сорок лет. Карису казалось, что дух покойного тирана до сих пор витает над городом, соблазняя мысли и души некоторых аристократов. Эта противоречивая фигура по-прежнему, как и его зловещие безголовые статуи, рассыпанные по всем владениям фригольда, накрывала чёрной тенью в самый ясный день.

Паланкины и носилки с членами совета всё прибывали, а мужи заходили в залу по одному или по группам. Где-то на улице послышались радостные крики, и через некоторое время на входе послышался гулкий голос приора Верховного совета.

— Сегодня, мы должны решить вопрос о мире! — воскликнул приор так, чтобы его точно услышали и в зале ротонды. — Будьте уверены, он будет положительным!

Слова приора встретили аплодисментами — недавняя глупая привычка, пришедшая с Тироша, встречать каждую удачную фразу хлопаньем в ладоши, очень бесила некоторых. Вслед за триархом Айримоном в ротонду заседаний наконец-то вошёл приор Совета Саркелло Веларос. На его сухом и бледном, до времени постаревшем лице, застыло угрюмое выражение, никак не похожее с благожелательным ранее голосом на улице. Веларосы! Если получить доступ к деньгам этой семьи, можно было бы нанять две небольшие армии. Нельзя сказать, что Пенимионы были бедны, но рядом с несметными сокровищами Веларосов они и правда могли на первый взгляд выглядеть немного бедновато. Деньги, нажитые на работорговле от моря до моря, были именно тяжёлыми, как и слава, принадлежавшему их дому.

По ступеням полукруглого театрона поднялся друг их семьи и хороший знакомый отца — Мэтис Мэйгир. Он вежливо поздоровался с Карисом и присел слева от него на мраморное сидение. Правое место отца оставалось пустым. Парень, видя и зная настоящую причину всего, лишь глубоко вздохнул.

От наплыва людской массы в заседающей ротонде началась настоящая суматоха, которую последний раз можно было наблюдать, наверное, ещё полтора года назад при вступлении старшей дочери Валирии в общее состязание за Спорные земли. Удивительным образом сегодня сподобились прийти даже те, кто обычно прогуливал собрания. Карис слегка отрешённым и задумчивым взглядом прошёлся по людям внизу себя.

Совет делился на две почти равные половины, обычно двести два места, отведённых партии Тигров, и двести два места оппонирующей ей партии Слонов. В идеале, конечно, в былые времена так и было, однако сейчас посредине наблюдалось несколько десятков отщепенцев, не входивших ни в одну из фракций. В партии Тигров в настоящее время на самом деле наблюдалось сто девяносто девять человек, а в Слонах — сто семьдесят семь. Сам Карис находился в крыле и на своём обыденном месте в клике Слонов. Их семья уже почти четыреста лет сохраняла преданность именно данной фракции. Несколько исключений, как и представителей семьи, у них, разумеется, имелось, но это не слишком сказывалось на общей политической позиции их дома. Пускай и Драконьих всадников или их бастардов в роду у них и не наблюдалось, но всё-таки Пенимионы вели свою родословную от сбежавшего с пламенного Рока богатого аристократа со второго по величине и силе города в старом Фригольде — сиятельного Ороса. Что было самым главным во всём этом, полностью доказанную родословную, с телом предка под их домом, в отличие от некоторых других, которые провозглашали себя потомками одного из семейства Драконьих владык, но не имея ничего в подтверждение этого, кроме своих хвастливых слов и волос цвета платины.

Заседание Совета четырёхсот четырёх началось. У входа было слышно, что говорят внутри, и потому, несмотря на то, что двери были закрыты, тени собравшихся горожан под ними так и вились. Люди, как летнийские попугаи, передавали друг другу слова членов Совета.

— Слушайте, мы… — кашлянул первый триарх из Тигров, Алиос Кедар, подавившись то ли дымом от дымящегося с ночи ладана в жаровне, то ли своей злостью.

— Я вот посмотрю, замечательный ты наш Алиос, — моментально воспользовался неувязкой оппонента приор Саркелло Веларос, однако так же неожиданно зашёлся кашлем и махнул рукой, дабы разогнать витавший дым рукою. — Угли-то у тебя совсем не прогорели, всё продолжаешь отстаивать позицию о войне? Мне вот думается, ты просто слепой или глупый? Недавнее поражение тебя ничуть не привело в чувство?

— Нам осталось немного до победы, — вмешался и повторил обыденное заклинание партии войны второй триарх из Тигров — Белико Стегон.

— А, ну да, — покивал третий, только слоновый триарх Айримон Вассар. — Будем снова доводить всё до крайностей и разорённых предместий города? — колко спросил он, переглянувшись со старейшиной-приором совета.

— Нам действительно осталось немного! Ресурсы Трёх Шлюх скоро исчерпаются, и мы тогда сможем занять все Спорные земли! — в воинственном угаре выкрикнул кто-то из крыла Тигров.

— Вот и отлично! — радостно воскликнул сидевший рядом с Карисом и подлетевший на ноги дядя Мэтис. — Но оплачивать войну далее будете вы! Я, например, больше не дам ни одного слизанного онера!

Гулкие голоса одобрения Слонов и некоторых из нейтральных членов Совета прошлись по зале. Тигры с кривыми лицами вместе с тем разразились проклятиями.

— Ни гроша? — переспросил надменным голосом триарх Стегон. — А ты ничего нам, такой замечательный, и не можешь дать! Дом у тебя так себе. К тому же не собственный, а наёмный. У тебя нет собственного дома в пределах Чёрной стены, так ведь, Мэйгир? Да и откуда у тебя может быть здесь дом? Твои предки приехали из Волон Териса, если мне не изменяет память. Впрочем, поблагодари нас, что мы вообще выносливы духом — тебя здесь терпеть!

— Это оскорбление! — взревел друг отца.

— Не повышай голос! Я триарх Фригольда! — не остался в долгу Стегон.

В ротонде Совета начался беспорядок: спокойного заседания у них не получилось. Знать вновь сошла до измерения родословных и происхождения. Перед тем как начать по-настоящему решать проблемы, в Совете четырёхсот четырёх всегда происходили свары и уличение одной стороны другой во всех смертных грехах. В общем говоря, вступление на тропу решения проблем должно было занять некоторое время. Если излагаться более доступным языком для объяснений чужеземцам всей сути преткновений, то основу партии Тигров составляли землевладельцы, а второй — в большей степени торговцы. Это становилось краеугольным камнем всей вражды между двумя главными соперничающими партиями: одни хотели больше земли и рабов для их эксплуатации, другие — просто мира для стабильной коммерческой деятельности. Несколько лет назад Тигры получили большинство в Совете и двух триархов из трёх, и вот, как итог, они все имели войну непонятно за что в Спорных землях.

— Фригольд в опасности. Нужны ответные меры!

— Чем отвечать?!

— На какое проклятье флот был отправлен к Лиссу? Нам надо его вернуть.

— Я предлагаю начать переговоры о мире. Лучше всего будет отозвать уцелевшие отряды. Нужно выходить из гонки за Спорные земли и заняться собственными землями. Левый берег Валисара был разграблен, а теперь и всё наместничество потеряно для нас.

— Если мы их отзовём, то тогда будем в низкой переговорной позиции.

— Дело Валисара не может ждать!

«Валисар…», — промелькнуло в голове младшего Пенимиона. Наблюдавший за всем этим представлением Карис был хмур и мрачен. Он слабо их слушал, но открывавшиеся без дела рты видел отчётливо.

Всё это время мысли молодого мужчины витали вокруг сестры и отца, которые не так давно отправились в Валисар. Вчера поздним вечером пришла первая весть о захвате города нанятыми на службу местным магистром наёмниками. Карис всю ночь переживал об их участи, и сегодняшним утром это на нём очень сказывалось. Отец у него в карман за словами никогда не лез и мог вывести из себя кого захочешь, а сестра… Эйрилис была слишком красивой женщиной для подобного рода места. Буквально перед всем этим безотрадным событием парень успел получить от них два письма. Одно пришлось на отца, второе, само собой, от сестры.

Римляне, романи… или как изловчились и успели прозвать их уже в городе — романас, величающие себя, со слов сестры, лишь между собой — квириты. Отец с сестрой писали в своих двух последних письмах именно об этих варварах: и их мнение с описаниями кардинально разнилось.

Отец писал о высокомерных и донельзя пронырливых людях, а вот сестра в противоположность ему, присуще только ей, в увлечённой и исследовательской манере отзывалась о них почему-то с восторгом. Так или иначе, в конце-то концов, видимо, отец оказался полностью прав в своей оценке, а вот Эйрилис попросту жестоко обманулась. Кариса, в отличие от сестры, мало заботили и интересовали такие вещи, как откуда они там прибыли или их обычаи с языком. Как и весь Верховный совет, его больше всего волновало лишь то, что романас являлись ещё одними варварами, которые решили поживиться за счёт земель Фригольда.

От тяжёлых дум у мужчины ещё больше испортилось настроение. Если ничего не изменится и Совет не озаботится его родными, возможно, Карису придётся занять денег, дабы самому выкупить родственников: даруют, конечно, на это боги милость и с ними всё в порядке. На его плечи неожиданно и в единый миг упала вся тяжесть управления семьей. Ох, а он ведь больше предпочитал гулять, оставляя как можно дольше эту славную прерогативу отцу…

Пока Карис думал, дело о возвращении флота назад в Волантис было решено. Все партии нашли единение хотя бы в этом вопросе. Затем один из старейшин попытался протащить на повестку заседания вопрос с прибывшим от Закатного короля посланником Стеффоном Баратеоном, но, к счастью, его быстро заблокировали и не захотели даже слушать. Как догадывался младший Пенимион, тот старейшина точно успел получить хорошую плату за эту попытку.

На повестку вновь вернулись война и мир — Спорные земли и Валисар.

— Война за Спорные земли должна быть продолжена, — в очередной раз повторил Алиос Кедар, и коллега второй триарх с однопартийцами ему в поддержку закивали.

— Снова возвращаясь к этому, опять напрашивается: чем и для чего? — демонстративно развёл руками в стороны приор Саркелло Веларос. — Мы только что потеряли середину наших владений. Речной маршрут торговли по Ройне в Квохор и Норвос вторично перекрыт. Связь с Селорисом утеряна. Самым разумным решением будет собрать четыре посольства и отправить их к Трём Шлюхам и в Валисар. Благоразумие должно восторжествовать, а вопрос закрыт!

Два триарха с партии войны хотели воспротивиться, однако за них это сделал один из их клики.

— Мир с этими ничтожествами, когда мы почти победили? Да ещё посольство к варварам-наёмникам в Валисар?! — озвучил мысли Тигров какой-то поднявшийся муж. — Мы уже отправляли Донифоса в роли эмиссара, для того чтобы он разрешил проблему с кочевниками и купил их вместе с этими романасами. И что в итоге мы получили? Кочевники разбиты, магистр города мёртв, а романас просто взяли Донифоса в плен, как и Валисар со всем наместничеством. Время болтать ушло, требуется собрать новое войско и решить всё мечом. У нас много рабов, вместе с нашей славной родовой конницей и Тигровыми плащами мы их быстро сметём!

Высокопарные и воинственные слова — показалось Карису, но в то же время глупые и самонадеянные. Хотелось лишь театрально хлопнуть ладонью об лицо. Он заметил, как в стане Тигров начали переглядываться: никто не хотел выводить Тигровых плащей из города.

— Стражу нельзя выводить! — раздались по залу голоса даже из стана Тигров. — Красные ублюдки со своими отбросами могут что-то выкинуть!

Младший Пенимион криво усмехнулся. Верховного жреца Бенерро всё-таки и Тигры побаивались. Тем временем триарх Айримон от их партии покашлял, дабы привлечь к себе внимание.

— В последнем письме Донифоса об этих романас говорилось, что их не менее двадцати пяти тысяч! — громко обратился он к Совету. — Они отлично вышколены и обучены, а также, как легионы Нового Гиса, состоят из мужей. У них есть кавалерия, инженеры, разведчики и стрелки! Я тоже выступаю за переговоры. Сперва нужно хотя бы узнать об их требованиях, может быть, они просто хотят больше золота?

— Да какое им золото?! Эти мерзавцы захватили целое наместничество! — закричал один старейшина из клики Тигров, и в очередной раз всё забурлило.

Безумные лица, выпученные глаза. Весь Совет смотрел голодными до крови глазами друг на друга. Они махали руками и кричали, демонстрируя показное усердие; приор орал на всех без разбору; триархи удивительным образом сошлись в едином мнении и попытались всех успокоить. Время шло, Карис молчал и наблюдал, периодически косился на включавшегося в дебаты дядю Мэтиса. Через некоторое время, дело дошло до того, что многие начали предлагать отложить решение этих двух проблем на завтрашнее заседание.

Когда молодой мужчина только об этом услышал, он больше не мог сохранять терпение и глядеть на весь этот цирк. Карис должен был взять слово и как-то помочь обратить внимание этих идиотов к отцу с сестрой. Ведь каждый день был решающим…

Он никогда не любил выступать в Совете, но должен был.

— Достаточно пустых слов и речей, Сиятельные владыки!!! — зазвенел его донельзя громкий голос под сводами и заставил подуставших крикунов умолкнуть. — Я считаю, что у нас есть на данный момент только две главных проблемы, и мы не можем позволить себе отложить хоть одну из них в долгий ящик. Они обе невероятно смертельны для нашего города и всего Фригольда. Мой отец был отправлен в Валисар эмиссаром воли нашего Совета, и теперь вы хотите отложить решение кровоточащей раны вместе с его жизнью?! Позор! Бросить бывшего триарха — нас от этого даже Лорат засмеёт! Мы должны решить обе проблемы прямо сегодня и в эти минуты! И ни секундой позже! — пылко выговорился молодой Пенимион Совету и встал, ожидая последующей реакции.

Пускай они могут его и не послушать, но он просто не мог позволить затлеть огоньку этого заседания.

Примечания:

Стеффон Баратеон - отец Роберта, Станниса и Ренли. Во второй половине 270-х годов был отправлен Эйрисом в Вольные Города на поиски невесты валирийских кровей для Рейгара. Поиски, конечно, не увенчались успехом, но он доподлинно побывал в Волантисе где приобрел Пестряка, дабы повеселить хмурого Станниса.

Фригольд – в работе используется у волантийцев как местный аналог римского наименования «Республика».

Верховный Совет четырёхсот четырёх, приор, ситуация с войной и двумя триархами от Тигров, и всё что связано с Волантисом, партиями и религией, является лишь додумками автора и интерпретацией автора для работы и его сюжета. То есть, это просто моя версия того, о чём почти нет информации. Ни на что не претендую. История Эссоса 270-х годов включает в себя войну и торжество Тигров в Волантисе на небольшой промежуток времени. История Вестероса канон и по умолчанию.

Глава I. Магистрат

Умереть, находясь на посту.

— Луций Анней Сенека

Руки легата в поисках нужных документов перебирали листы.

— Куда ты дел свитки с отчётом из Триосы, Волузиан? — спросил у войскового квестора Лабиен. Фабий Волузиан порылся в кипе бумагах на своём столе и с сожалением развёл руками. Пробормотав ругательство, Лабиен мучительно простонал и откинулся назад на спинку стула. С него за это сегодняшнее утро уже стёк сотый по счёту ручей. Окна в их рабочем кабинете, конечно, были все открыты, но это по-прежнему не отменяло того факта, что жара в нём стояла просто неимоверная. Толстый квестор их войска страдал не меньше. Правда, в отличие от Лабиена, он не выказывал никакого негодования или ропота. Прирождённый чиновник, что сказать. Он даже не обратил внимания на поведение легата, далее продолжив пересчитывать суммы из бумаг. — Maledictio Iouis, — снова выругался Лабиен, а после выкрикнул: — Трегирос! — позвал он своего местного подручного.

Двери в кабинет покойного магистра Нектогоса были нараспашку открыты, и сидящий за главным столом Лабиен мог видеть весь коридор, вплоть до холла-приёмной. Вскоре после его зова из многочисленных проёмов вылетел щуплый человек в промокшей тунике.

— Мой господин, какие трудности у вас возникли? — лихо подбежал и спросил валисарец.

Лабиен поднял голову от свитков и кивнул вошедшему в кабинет писарю из местных.

— Трегирос, ты вчера приносил четыре свитка с зерновым отчётом из Триосы, — проговорил на волантийском наречии валирика легат. — Где они? Где ты их положил? — демонстративно прошёлся он глазами по заваленной документами комнате.

— Должны быть у вас на столе, — удивлённо ответил он.

— Нет их у меня на столе, — недовольно хлопнул ладонью по подлокотнику легат.

Валисарец без лишних слов тут же кинулся искать утерянные свитки. Лабиен немного посидел, затем встал из-за стола и тоже присоединился к нему, начав перебирать полки на шкафах, пока тот занимался ящиками со столами. Не обнаружив в итоге искомого, чиновник нахмурился и позвал двух клерков, велев посмотреть, нет ли документа в соседних кабинетах. Раздражение Лабиена усилилось. Заметивший недовольство на лице римлянина Трегирос ретировался вслед за ними: местные писцы принялись бегать по кабинетам. Поглядев на них с минуту, легат в конце концов смахнул пот со лба и уселся на мягкую софу в углу, близ которой стоял столик с разбавленным вином.

— Лабиен, ты слишком рано сошёл с дистанции, — вдруг оторвался от свитка и сказал Волузиан.

На губах молодого римлянина отразилась виноватая улыбка.

— Ага, так и есть, — не стал возражать он. — Но я начальник, значит, могу себе позволить, — потянулась одна его рука к кувшину с вином, пока вторая уже овладела кубком. Ему срочно нужно было промочить горло. Жарко… сегодня было очень жарко…

— Смотри, начальник, не стань Квинтилием Варом, — усмехнулся пропреторский квестор. — Он — плохой пример, который тоже всегда садится просто отдохнуть и пригубить вина, но закачивается это позже обычно его сном и концом рабочего дня.

Лабиен лишь вяло помахал рукой. С тех пор как легат стал отвечать за городскую администрацию, они с Фабием Волузианом неплохо так сумели поладить. Войсковой квестор порой был язвителен, но в то же время сухости и точности канцелярского ума ему было не занимать. Лабиен по-своему уважал его.

После знаменательной ночи, во время которой их войско взяло Валисар, минул целый месяц. За это время многое сумело поменяться. Что именно? Например, закончилось безделье Лабиена и начался… его персональный Тартар. Почему? С подачи Вара легат Семнадцатого легиона получил неофициальное назначение префектом города. Честно, не думал Лабиен, что ему так быстро снова придётся браться за стилос. Должность легата легиона, конечно, тоже предполагала работу с документами, однако всё же в таком экономическом объёме, какой шёл у какого-нибудь городского магистрата. Последний раз подобными вещами он занимался ещё во время бытности собственной квестуры, только более почётной, чем сейчас была у Волузиана. Да, было время, был Лабиен квестором в Риме, заведуя немного казной и архивом, перед тем как взять легатство. Это происходило ровно после его службы в Африке трибуном-латиклавием. Без чередования последовательности военных и политических магистратур вообще сложно было представить службу в Риме. Не попади он сюда, следующей ступенькой для Лабиена должен был стать эдил. По словам его отца, принцепс Август поддержал бы кандидатуру Лабиена.

В любом случае молодому легату было не на что сейчас жаловаться, кроме жары и монотонности рабочего процесса. Его старшие коллеги, к примеру, пока Лабиен мерил оком разницу цветовой палитры местного папируса, взяли на себя дела с дипломатией, знатью, её наделами и в целом установление порядка за чертой города в наместничестве. Вар окручивал послов из Норвоса и вёл переговоры с Волантисом, легаты же Ацилий Пизон и Нумоний Вала размещали колонистов, попутно занимаясь большой конфискацией земельных латифундий и поместий. Последние все без исключения принадлежали обвинённым в убийстве магистра Нектогоса местным аристократам, которые, собравшись на пир, почти до единого были схвачены и помещены римлянами в тюрьму. Ввиду составленных планов по закреплению в Валисаре римляне не слишком нуждались в них, и только начавшиеся живые переговоры с Волантисом и пристальные взоры иноземных послов из Норвоса, а ещё такового одиночного из Квохора, давали им покамест поблажку, так как пропретор Вар хотел придать всему нотку какого-то законного правосудия. Среди всех взятых под стражу аристократов была и вторая категория людей, которая из-за своего происхождения и связей с Волантисом подлежала иммунитету. В ней, без сомнений, был бывший дважды триарх Волантиса и его нынешний эмиссар Донифос Пенимион, а также его дочь Эйрилис Пенимион. Эти двое гостей с юга Ройны, в отличие от других, содержались во дворце без малейших лишений и неудобств, имея всё положенное для комфортного пребывания. Кстати, что было удивительным, так это то, что местный плебс совсем не стал заступаться за знать, и даже наоборот, некоторые его отдельные представители принялись охоче помогать римлянам отбирать владения своих бывших господ. Как несложно догадаться, ими были жители, натерпевшиеся на противоположном берегу Ройны от рук кочевников. За обещание предоставить пару югеров земли они на многое были готовы.

Впрочем, не всё было так гладко, как хотелось. У Лабиена вот имелось много нюансов, из-за которых, как он подозревал, на него хитро и спихнули его текущую работу. Каких? Клятые дотракийцы разорили приличную часть земель наместничества на противоположном берегу Ройны! Фронт его работ выдался слишком обширным. Администрация, налоги, продовольствие и ещё много чего другого. Заняв кабинет убитого при загадочных обстоятельствах Зонарио Нектогоса, располагавшийся в левом крыле резиденции магистра, первым делом Лабиен выдвинул местным чиновникам и клеркам формулу status quo maintaining, тем самым сохранив их на своих местах. Для чего легат это сделал? Чтобы предотвратить коллапс аппарата управления на первых порах, пока шёл процесс окончательного перенимания поводьев римлянами. Как казалось Лабиену, лучше всего, когда письмо приходит в какой-нибудь городок от старого и знакомого человека, чем от неизвестного варвара, пускай и с мечом. Легат в полной мере осознавал, что работу валисарских чиновников нельзя назвать идеальной: они были слишком хитры, тем более для чужеземцев, чтобы их можно было по-настоящему контролировать. И все же он считал, что их польза временно перевешивала недостатки. Местные держатели стилосов заметно упростили Лабиену работу. В особенности по делам продовольствия. Третий урожай наступил, и дел у Лабиена становилось с каждым днём всё больше. Большая часть нынешних бумаг прибыла после сбора урожая, и к тому времени, когда они заканчивали рабочий день, было уже давно темно. К счёту были привлечены и римские писцы, но зерна оказалось много… очень много. Брови Лабиена порой в изумлении просто приподнимались от полученных цифр. Даже несмотря на то, что земли на левом берегу были разорены. Благодаря разливающейся Ройне с её плодородным илом, правый берег всё равно дал своё. Урожай был невероятно хорош, и Ройну, безусловно, можно сравнить с Нилом в Египте.

Всё-таки он не выспался. От пригубленного вина и заливавших кабинет солнечных лучей Лабиена со временем начало клонить в сон. Его поток мыслей, так же как задница на мягкой софе, принялся вязнуть с каждой прошедшей минутой. Честно, молодой легат и заснул бы, однако в коридоре внезапно раздался какой-то громкий топот по плитке.

Лабиен встрепенулся и подобрался, мигом отогнав сладкий шепот Сомнуса над ухом. Только было ему радостно подумалось, что свитки с налогами наконец-то нашлись, так буквально сразу на его лёгкое разочарование в дверном проёме появились две улыбающихся головы. Первая была с широкой и гладковыбритой челюстью, вторая — с чёрной и умасленной бородкой. Это были…

— Salve-salve! — весело заголосил на весь этаж Карбон, после чего, снова хлопнув по плитке калигами, степенно вошёл к ним в кабинет. — Отымей вас козлоногий Фавн, словно пойманную девицу в лесу! Как дела, бедные писуны?!

— Доброе утро, мои трудящиеся друзья, — в противовес центуриону был более сдержан посол Квохора Теодато Бхот.

Легат Семнадцатого легиона отставил в сторону уже пустой кубок и, улыбнувшись, вяло покивал двум посетившим его царство мужчинам. Фабий Волузиан, в отличие от него, был не настолько рад посетителям. Перед послом он склонил голову, а вот на Карбоне взгляд квестора остановился.

— Тебя ещё не хватало нам на голову, Бычья Шея, — недовольно прицокнул языком Волузиан. — Чего вообще сюда припёрся? Неужели всех шлюх с тем дорнийским князьком опробовал? Нет теперь чем заняться?

Такими речами примипила было не пронять.

— Ой-ой, — рассмеялся Карбон. — У нашего квестора-ёжика всё по-прежнему острые иголки! Не переживай, я вовсе не к тебе зашёл.

— Карбон, — вмешался в их беседу всё ещё сидящий на софе Лабиен. — Куда ты подевал Оберина? Вчера вечером вы вдвоём вроде шли выпивать. Он уже на своём посту? — поинтересовался легат, так как ауксиларии упомянутого лица были размещены в городе и, по идее, сегодня был их черёд нести стражу в одном из кварталов.

— Не-е… очень, — с улыбкой протянул центурион. — Его наёмники работают, а вот их начальник как всегда. Мартелл после вчерашней нашей гулянки нынче дрыхнет со шлюхами в лупанарии.

— А ты, я вижу, бодрячком сегодня? — отозвался квестор. — Местное вино не берёт, да?

— Естественно, — как само собой разумеющееся закивал Карбон. — Ведь куда там какому-то дорнийскому молокососу до целого римского примипила? Местным обывателям ещё расти и расти, а жрицам любви нужно объединяться супротив меня, ибо по сравнению с германками они со мной постельный бой не осиливают. Моё зёрнышко происходит из славных виноградников Этрурии! С самого детства, считайте, сын Бахуса. Я не рассказывал вам, как у нас празднуют Либерал…

— Рассказывал, — на упреждение сработал Фабий Волузиан. — И я за тебя очень рад. Лучше ответь: ты к нам по делу или нет?

Прерванный центурион смолк, недовольно покачал головой, а затем высунул из-под мышки какие-то восковые дощечки.

— По делу, — коротко буркнул он. — Жалование, — устремились его голубые глаза на Лабиена.

Молодому легату захотелось хлопнуть себя ладонью по лицу: ещё одно дело на плечи.

— А вы, уважаемый господин посол? По делу или нет? — кинул Лабиен взор на притихшего и только переводившего глаза с одного римлянина на другого Теодато Бхота. Тот латынь, конечно же, не понимал, а потому мог лишь догадываться о содержании их беседы.

— Тоже, — с улыбкой кивнул квохорец. — Но моё дело не к спеху. Так что я вполне могу подождать. Решайте свои дела, господин Лабиен.

Ему было приятно общаться с послами. Волузиан снова погрузился в работу, а легат Семнадцатого Галльского весьма нехотя поднялся на ноги, после чего прошёлся обратно к своему рабочему столу и уселся за него. Лёгким движением руки Карбон и Бхот были им приглашены на свободные стулья в комнате. Впоследствии первым, с кого он начал, был его центурион, который тут же мигом подсунул легату те самые восковые таблички.

— Как тебе служба во дворце? — открыв первую дощечку и углубившись в неё, спросил на латыни Лабиен. — Первая когорта моего легиона довольна?

— Парням нравится, и этого не отнять, — слышался голос присевшего Карбона. — Однако подобный роскошный постой разлагает. Я это даже по себе чувствую.

— А как там в городе? Тихо?

— Тихо, горожане вполне покладистые и приняли новые правила без особого ропота. Селяне за стеной аналогично. Впрочем, куда им там? Они не выступали с оружием против кочевников, а против нас после разгрома их химеры подобного тем более ждать не стоит. Я вот только одного во всём этом не могу понять, приятель… — слегка стих в конце голос центуриона.

— Чего именно? — подписал табличку и поднял глаза на Карбона легат.

Его друг был нахмурен.

— Для чего ты организовал еженедельную и бесплатную раздачу зерна для бедняков с левого берега?

В последние недели они мало виделись с Карбоном из-за специфики работы Лабиена, и, по-видимому, у того образовалось некоторое непонимание действий последнего. Да, недавно легат ввёл зерновое пособие и фрументацию для местных.

— «Хороший пастух стрижёт овец, а не сдирает с них шкуры», — процитировал Тиберия Цезаря Лабиен и, отложив первую табличку, открыл вторую. — Доведённые до голода, они на многое способны, а избыток самоуверенности губителен. Я планирую поддержать их, пока они снова не вернутся на свою землю, чтобы возобновить производство. Этот процесс происходит прямо сейчас. Не переживай, зерна у нас хватит, так как мы с недавней конфискации получили в руки весьма обширные владения знати, — монотонным голосом поведал он другу.

— И потому ты решил поиграть в добряка? — криво усмехнулся Карбон. — В наших руках теперь не только владения этих изнеженных бздунов, но и по-прежнему наши острые клинки. Мы можем держать всех в повиновении и так.

Молодой легат поднял глаза и пристально всмотрелся в приятеля. Децим Ноний Карбон был более типичным римлянином, чем Лабиен, — практичным и прямолинейным, который не доверяет ничему, что не имеет под собой материальных или практических оснований.

— Так же, как было в Германии? — спокойно задал центуриону риторический вопрос Лабиен. — Карбон, если ты думаешь, что наша Республика и её Империя зиждется исключительно на остроте гладиев, то очень сильно заблуждаешься. Мягкий хлеб в одной руке, твёрдая плеть в другой: подобные вещи нужно чередовать. И поверь мне, это не моё мнение, а мнение принцепса Августа Цезаря. Моя политика одобрена Варом, и как ты можешь догадаться: она не обсуждается. Нам нужен крепкий тыл, — сухо подвёл он итог, снова опустив глаза к табличке.

Выступление в тылу в сложный час может стать губительным для них. Такого мнения придерживался Лабиен. Если забыть, как Квинтилий Вар, с кем имеешь дело, то какие-нибудь германцы в недавно созданной провинции ополчатся против тебя и устроят засаду. Они все оказались тут именно из-за этой неумеренности.

— Хорошо-хорошо, — быстро уступил и согласился Карбон. — Ты прав. И коль так поступает сам Август Цезарь, то кто я такой, чтобы подвергать его гений сомнению?

Лабиен был рад быстрому пониманию раскладов Карбоном.

— Вот, закончил, — сказал он, закрыв вторую табличку, и двинул её с первой на край стола. — Можешь ступать и получать деньги из казны, — Карбон довольно улыбнулся, тут же подскочил со своего места и забрал восковые дощечки. Он пошёл на выход, а глаза легата переместились на следящего всё это время за ним посла Квохора. — Господин Теодато, будете вино? — учтиво поинтересовался римлянин у ожидавшего его Бхота, перейдя на волантийское наречие валирика.

— Нет, я предпочитаю с утра не брать и росинки, — покачал головой сидевший на софе квохорец. — Но благодарю за предложение.

— Так по какому поводу вы меня навестили?

Чернобородый квохорец хлопнул себя по колену.

— Я с… про… претором, — попытался правильно выговорить иноземец. — Господином Варом, в общем-то говоря, недавно договорился, что мне продадут одного вашего пленника. Это я сейчас говорю о сыне кхала Бхарбо, которого вы собираетесь вскоре казнить. Командующий сказал обратиться по этому вопросу к вам, поскольку он находится в вашем вверении.

Лабиен задумчиво почесал щёку: он уже и позабылся о взятом ими в плен сыне побеждённого кхала. Как же его звали? Дрого? Чого или Мого? Точно, что-то из этого. По первоначальному плану они хотели вроде как продать его кому-то из местных богачей, но так как убийство магистра Валисара резко изменило их планы, до этого, увы, не дошло. Забавно, что покупатель сам нашёлся.

— Для чего он вам? — сошлись руки легата на груди.

— Как я уже говорил ранее, у нас в Квохоре крайне сильно ненавидят дотракийцев. В особенности кхала Бхарбо, — пояснил ему квохорец. — Буду честен с вами: если я привезу его сына с собой в кандалах, как раба, это весьма может поспособствовать моим целям по занятию более высокой должности дома. Одним словом — политика.

Выслушав Бхота, Лабиен хмыкнул. Ему определенно стоило поговорить с Варом об этом деле. Они вполне бы могли и бесплатно подарить квохорскому послу того пацана. Хорошие отношения с человеком из нобилитета Квохора им больше пригодились бы, чем какая-то пара талантов золота.

— Квинт, ты не помнишь, где он там? — обратился Лабиен к Волузиану. — Мы переводили его в городскую тюрьму или нет?

— Сын дотракийского кхала… — оторвался от письма и задумчиво прислонил квестор стилос к губам. — Дикий и свирепый малый. Он, в отличие от отца, вроде всё ещё сидел у нас в каструме, если мне не изменяет память.

— Предлагаю немного отложить этот вопрос, — ответил Бхоту легат. — Может быть, мы даже отдадим вам его в знак нашей дружбы, как подарок, — улыбнулся римлянин.

Глаза ковохорского посла мигом загорелись, а довольная улыбка отразилась на губах. Теодато быстро понял, на что намекал Лабиен.

— Ох! — воскликнул он. — Господин Лабиен, вы прямо сама щедрость. Многим людям, бесспорно, следует у вас поучиться.

Легат Семнадцатого легиона скромно отмахнулся: всё равно последнее слово было за Варом.

— Сколько вы ещё будете гостить в Валисаре? — в следующий момент сменил он тему.

— До окончания ваших переговоров с Волантисом, — дипломатично прозвучал Бхот, и римлянин не винил его в этом, ибо работа есть работа. — Если они будут положительными, то я поеду дальше на Юг, как и планировал. А если этого не произойдёт, то мне придётся возвратиться обратно в Квохор, так как заключать с Волантисом какое-нибудь торговое соглашение будет бессмысленным ввиду того… — протянул посол и лукаво улыбнулся. — Что… вы всё равно контролируете судоходство по Ройне. Мои коллеги из Норвоса, кстати, мыслят несколько в…

— Господин легат! Господин легат! — вдруг, прерывая посла, донеслось из коридора.

Послышался топот армейских калиг, и буквально через минуту на пороге кабинета уже стоял покрытый потом легионер.

— Что такое? — поинтересовался легат.

— К вам прибыл посланник от жреца из храма, — скоро поведал ему воин.

Теодато Бхот тут же громко рассмеялся, а Лабиен лишь, запрокинув голову назад, простонал. Бумажная волокита, начавшие бегать за жалованием офицеры и, как гарум на печёного гуся, ещё местные жрецы. Этот день точно сулил для него сложности…

***

Когда Лабиен закончил работу с документами, время перевалило уже далеко за обед. Увы, как бы ему ни хотелось, а принять посланника главного жреца бога Света в Валисаре римлянину всё-таки пришлось. От него временный префект узнал о желании местного оракула встретиться с ним и его приглашении в качестве нового градоначальника посетить храм. Первоначально, только отобедав и покончив с бумагами, Лабиен хотел отказаться, перенеся подобную встречу на следующие дни или вообще во дворец, чтобы самому не тащиться, однако после непродолжительных раздумий он решил дать на неё своё согласие. Почему так? Молодой легат рассчитал аж четыре фактора, которые склонили его чашу весов.

Какими они были? Во-первых, ему требовалось перевезти сына кхала из каструма в городскую тюрьму. Во-вторых, Лабиен хорошо понимал большую власть красных жрецов на низшие слои населения. Верно, весьма обыденные причины, пересекающиеся с его работой. Насчёт же двух последних — сидевшему целыми днями во дворце молодому мужчине банально просто захотелось воспользоваться шансом и наконец-то размять мышцы. Любопытство к местной культуре и религиям тоже теплилось где-то рядом. В общем-то говоря, он решил не отмахиваться от подобной возможности законной прогулки.

Долго Лабиен не тянул. Скоро освежившись в бассейне и переодевшись в белую тунику с багряной вышивкой, а также такого же молочного цвета лёгкий плащ-аболлу, легат, прихватив с собой кольцо с печатью наместничества, выдвинулся в город. Честно, украшение покойного магистра не слишком ему нравилось, но поделать пока с этим он ничего не мог, ибо оттиски на документах ими ставились покамест от имени Волантиса. Обед миновал, но солнце по-прежнему нещадно било своими лучами по головам. Между паланкином и лошадью из конюшен магистра выбор Лабиена пал на второе. Легат просто прикинул для себя, что так будет быстрее, чем тащиться, подобно знатной матроне, в паланкине. К тому же… в землях Ройны-Матери всё равно не существовало, как в Риме, внятного запрета на езду по городу всадникам и возничим. Точнее сказать, похожий закон тут был, но запрет имел одно большое послабление, которое, по сути, всё и нивелировало. Какое? Разрешение приобреталось за деньги. И, как следовало понимать, те, у кого были подобные средства, обычно так и поступали.

Выстукивая подковами по мостовой, волантийский скакун тянул на себе Лабиена, а тот в свой черёд — за собой клацавших металлом легионеров. Три контуберния маршировали и разрезали встречную толпу подобно наконечнику копья, неплохо облегчая своему легату путь. Они направлялись по главной улице к самому большому храму Владыки Света в городе. Многие из горожан кидали на него заинтересованные взгляды, и вроде как в них римлянин не видел большой ненависти или страха. Это было хорошим знаком, ведь означало, что избранная ими стратегия действовала.

Слева и справа от ехавшего легата зрелись многочисленные лавки продавцов, предлагавших свои товары: амулеты и талисманы, различное мясо, амфоры вина со специями, сочные фрукты, цветастых рабов и рабынь и множество других вещей. Горожане и прибывший для покупок в город люд из деревень сегодня гудели, и у всех была только одна тема на устах. Все говорили о скорой казни дотракийского вождя. Это происходило с радостью, со вкусом к предстоящему зрелищу и сумрачным довольством. Слышащему их Лабиену было нетрудно определить, что их очередная пропагандистская акция удалась: справедливость и отмщение. Валисарцы жгуче ненавидели кочевников за причинённую боль, и римляне снова неплохо на этом сыграли, когда объявили о казни кхала Бхарбо, как-то ранее планировал магистр Нектогос. Только вот теперь слава вся уходила не ему.

Понемногу пробираясь через толпу, его небольшой отряд достиг знаменитой Пряной площади, где традиционно происходили всякие выступления и, за редким исключением, казни. Оказавшийся на ней Лабиен сразу отметил для себя, что сегодня тут явно было многолюдней, чем обычно. На площади сейчас как раз происходило какое-то действо, но оно слабо интересовало легата. Он двинулся дальше. Сперва, проезжая за спинами горожан, Лабиен не обращал внимания на вещателя. Однако со временем, когда его уши всё же уловили знакомую латынь и то, что её вслед дублировал местный язык, он моментально переменил своё мнение. Ему захотелось послушать речь. Это было их объявление…

— Стойте-стойте! — подняв руку вверх, прозвучал его приказ.

Конь легата послушно встал. Сопровождавшие его пехотинцы, вторя ему, тоже остановились. У сидевшего в седле Лабиена был хороший обзор, а потому он сразу приметил десяток висевших на эшафоте нагих трупов: восемь мужчин и две симпатичные женщины. Ровно перед ними стояли в окружении воинов офицеры из его легиона: префект Ливий Гаста и трибун Семпроний Марцелл. Первый говорил на латыни, второй переводил слова для публики на волантийский валирик.

— Они пытались заниматься вымогательством денег на рынке, посчитав себя выше закона. А эти блудницы отказались проходить регистрацию профессии, наплевав на все предупреждения. Посмотрите же отныне на них, синих и голых, перед вами! Так ли они теперь страшны и неприкосновенны?! — указал трибун в ораторской экспрессии на трупы. — Знайте, мы не допустим разгула такого непотребства. Буйных дебоширов, махающих руками, выпорют на этой площади. Ворам отрубят руки. Мерзких убийц и вымогателей прилюдно удавят. Разбойник за нападение на торговца будет распят. Дважды подумайте, прежде чем помогать подобным лицам. Со всеми заявлениями можете обращаться к любому патрулю, а ещё лучше — сразу подавать жалобу префекту. Также всем «волчицам» следует помнить о регистрации и получении разрешения на своё занятие. Это нужно для вашего же блага. Сплачивая фиксированный налог в казну, вы получите защиту от плохого обращения даже со стороны своего хозяина! Ваши имена будут занесены префектом города в особую книгу и…

Больше Лабиен речь трибуна не слушал. Ударив лошадь в бока, он поехал дальше: легионеры клацнули калигами и последовали за ним. Самое главное он для себя подчерпнул: горожане внимали его офицерам без ропота. И это было неудивительно, ведь многие попросту устали от войны. После того, как магистр был убит, по всему наместничеству пошла ожидаемая волна беззакония, и люди принялись, подобно зверям, выяснять отношения друг с другом. К их общему счастью, это не продлилось долго. Хлеб и плеть. Небольшое уменьшение налогов с выдачей зерновых пособий и одновременно с тем установление более твёрдого порядка. Методы, которые Лабиен избрал для водворения безопасности в городе, были, конечно, не лучшими, но молодой римлянин знал, что в итоге это шло всем во благо. Он помнил наставления дяди Октавиана…

Пробираясь вслед за идущими впереди легионерами, он ломал себе голову над одним вопросом. Каким именно? Для чего жрец Владыки Света его пригласил к себе? В принципе, Лабиен уже посещал храм этого бога, хотя тот и был поменьше и, как оказалось, не являлся главным. Как позже узнал римлянин, в Валисаре существовало аж три таких храма в пику одному, который принадлежал пантеону валирийских богов. Из главного, что подметил для себя Лабиен о местных религиях, было то, что существовала явная конкуренция между «Старыми» богами и «Новым», пришедшим с востока. Первых чтили аристократы, а второго — обычно плебс, жрецы которого были, кстати, достаточно нетерпимыми и весьма назойливыми.

Пока молодой легат предавался размышлениям, его небольшой конвой подошёл к ступеням храма солнечно-огненного бога. Сладковатый дымок благовоний и пение хора встретили их у входа. Лабиен был настолько погружен в свои думы, что едва заметил, как появилась вышедшая встречать его делегация жрецов в тёмно-красных рясах. Один из них, видимо главный, сразу промолвил:

— Приветствуем вас! Вы, как мы полагаем, будете новым магистром?

Лабиен оглядел обезлюдевшую улицу. С того момента, как они миновали Пряную площадь, народа вокруг определённо стало как-то поменьше…

— Так и есть, — был стоически краток он, как Порций Катон.

— Досточтимый жрец Гззело как раз ожидал вашего прибытия, — слегка поклонились они перед ним. — Мы проведём вас к нему.

Легат молча кивнул и, ловко перекинув ногу через седло, спешился, передав затем поводья подошедшему декану контуберния.

— Domine, vis ire te ipsum? — спросил тот.

— Ita, — ответил ему Лабиен, после чего его взгляд устремился к серовато-белой громадине. — Vita brevis, ars longa… — цепко пройдясь взором по храму, задумчиво прошептал легат.

Лабиен был достаточно впечатлён. Всё-таки не зря он сюда тащился. Прямо перед ним возвышался прекрасный пример раннего волантийского — или позднего валирийского зодчества, чем-то отдалённо напомнивший ему пунические храмы. Подобные мужчина много видывал во время своей службы в Африке, в колониях карфагенян: Утике, Лептис-Магне и Тапсе. Это был такой же крепкий и практичный тип строгого строения с одним-единственным входом и выходом, без какой-либо колоннады или свободного перистиля, как это обычно предпочитали греки и римляне. Крепость, одним словом. Что ещё сразу подметил легат, так это то, что храм был почти братом-близнецом другого, также находившегося в Валисаре, но принадлежавшего уже пантеону «Старых Богов».

Одобрительно хмыкнув, римлянин вежливо последовал по ступеням за приглашавшими его руками жрецов. Под ногами легата лестница быстро закончилась. Оказавшись на площадке перед храмом, Лабиен окончательно убедился, что тот раньше, бесспорно, принадлежал не культу Владыки Света. Большие двери скрипнули, немного приоткрывшись, и он вместе со жрецами шмыгнул в них.

Храм бога Света встретил внутри большей скромностью, чем его не потерпевший изменений со времени постройки собрат. Меньше золота, полное отсутствие мозаик, стёртые кое-кем фрески, от которых оставалось лишь пару следов. Легат вполне догадывался, почему это было сделано. В глубине молитвенного зала, под круглым куполом, который поддерживали крепкие стены, стоял ярко освещённый алтарь. У алтаря полукругом выстроились жрецы, погружённые в молитву. Двое из трёх сопровождавших Лабиена храмовников тут же покинули его, пойдя к толпе, а единственно оставшийся сделал ему знак, призывая дальше следовать именно за ним. Он так и сделал. Пройдя влево по длинному полукруглому коридору вместе со жрецом, они в итоге остановились возле двери из необычного тёмного дерева: тот открыл их, потом отошёл в сторону. Луций шагнул вперёд.

Его сразу встретил запах пергамента и папируса. Он был похож на тот, что витал в его нынешнем рабочем кабинете, но точно являлся более затхлым. В маленькой комнатке, освещённой единственным окном, сидел седой мужчина с обвисшей кожей, бледными губами и чёрными кругами под глазами. Он был явно в возрасте и вполне мог сгодиться легату в отцы или даже деды. При виде римлянина острые черты лица старого жреца разгладились, и он, мигом поднявшись с места, благодушно промолвил:

— Господин Лабиен, рад вас видеть в обители Владыки Света. Вы первый из магистров Валисара, кто принял моё предложение и лично посетил этот храм, — приглушённо произнёс главный жрец Рглора в городе, а после предложил будто заранее приготовленное место напротив себя.

— Для меня большая честь тут быть, — тактично улыбнулся легат, принимая приглашение жреца.

Лабиен прошёлся к мебели подле стола и сел в твёрдое неудобное кресло с прямой спинкой: двери за его спиной тотчас были закрыты. Вблизи легат сумел подметить, что глаза настоятеля храма отдавали слабым свечением пурпура, как у патрицианской семьи Пенимион из Волантиса. Это слегка озадачило римлянина…

— Благодаря вашим, а также усердным стараниям ваших людей в городе стало намного безопасней, — тоже улыбнулся жрец. — Вы проделали хорошую работу.

— Благодарю, — отвечал легат. — Как мне следует к вам обращаться?

— Просто… Гззело. Покорный раб его Владыки.

Лабиен почувствовал, как его улыбка стала натянутой. С момента его входа в этот храм он начал странно себя ощущать.

— Гззело, так по какому поводу ты меня сюда пригласил?

— Всё просто, — уж совсем стал доволен старый жрец. — Я пока что ещё мало видел ваших людей у храмов Владыки, и мне бы хотелось изменить это. Вы прибыли издалека, и, должно быть, случилось сие безоговорочно по воле непобедимого Руллоро. Вы выучили язык, и теперь, я считаю, мы можем поговорить друг с другом. Для начала: расскажите мне немного о вашей вере. Есть ли там… Владыка?

Лабиен хотел тяжко простонать, но сдержался. Не зная с чего начать, он вкратце перечислил старому жрецу римских богов. Первыми шла Капитолийская триада: Юпитер — страж законов и покровитель Республики, его жена Юнона — защитница их города и крепости брачного союза между мужчиной и женщиной, Минерва — богиня мудрости, ремесел и торговли. Потом он коснулся Авентинской триады: Церера — богиня плодородия…

При каждом новом звучащем имени от римлянина лицо Гззело мрачнело. Наконец он не выдержал и, брюзгливо сжав губы, замельтешил рукой: удивлённый Лабиен замолчал.

— Очередной пантеон лжебожков, — недовольно покачал головой он. — Не лучше чудовищного сборища никчёмных теней, в которых верят дураки из-за Чёрной Стены и их прихлебатели. Господин Лабиен, мне доводилось слышать от моих коллег, что вы однажды посещали наш другой храм, но тогда плохо ещё знали язык. Прошу, давайте я вам сейчас расскажу более подробно, в чём же истина!

Лабиену категорически не понравилось, как этот жрец отозвался об его отеческих богах, но он опять-таки сдержался, сохраняя разум холодным. Так значит, его пригласили не по делу, а просто чтобы посвятить в глубины собственной веры? Ладно, он выслушает, так как ему немножко было интересно.

— Говорите, — кивнул легат.

Лабиен приготовился выслушать краткую лекцию о славе Рглора, и он её ожидаемо получил. Старый жрец с большим энтузиазмом к ней приступил. Молодой легат, конечно, хотел поближе познакомиться с этим божеством и его культом, но буквально через десять минут уже пожалел об этом. Почему? Культ Рглора… оказался несколько варварски примитивным. Как узнал легат из рассказа Гззело, последователи Рглора рассматривали Вселенную как поле битвы между двумя божествами: Владыкой Света — он же добро, и обычным злом — Владыкой Тьмы. Свет и Тьма были их символами. Любая вещь и сущность на свете служит либо Рглору, либо его противнику; их борьба между собой длится от начала времён и закончится победой либо одного, либо другого. В этой битве нет третьей стороны, ибо все люди могут иметь только одного хозяина. Кстати, Владыка Света тоже, подобно «слабым божкам», не чурался брать жертвы. И вот тут наступало самое интересное, которое перечёркивало всё «светлое добро», о котором этот жрец заливал римлянину. Обычный вид жертвоприношения — сожжение. Красота объекта, приносимого в жертву, делает жертву ещё более желанной. Значение при этом имеет не столько величина жертвы, сколько её ценность для жертвующего. Тот, кто служит Рглору, должен быть готов отдать богу самое дорогое, что у него есть. Наиболее драгоценная для Рглора жертва — это невинное или тобою любимое существо. Включая… дорогого человека. Как на закуску, достойным и нравственным было ещё сжигать идолы «ложных» богов.

Как понял Лабиен из всех этих рассуждений, у рглорианцев была достаточно мрачная концепция Вселенной. Если излагать её вкратце, то всё было очень плохо и всем нужно крепиться на последний бой. Легат должен был признаться, что валирийский пантеон ему понравился больше, чем этот бог Света, попахивающий божком иудеев с привкусом рабского мышления. В целом, если подводить итоги, культ Владыки Света являлся весьма детским и наивным, а ещё одновременно с тем фанатичным, жестоким, нетерпимым и от этого — крайне опасным. Недаром волантийцы его остерегались. Этот культ нёс раздор, попирая порядок и разжигая склоки между людьми. Глаза Лабиена быстро открылись. Всё это время перед ним ходила тень обыкновенного невежества и варварства. И это всерьёз его обеспокоило…

— Поэтому огонь всегда венчает наши храмы. Солнце — второй могучий источник света Владыки. Но это всё-таки только символы. Лучи Руллоро превращают в пламя само человеческое сердце, — окончил свою небольшую проповедь жрец и, видя задумчивость Лабиена, как-то резко перешёл к другому. — Господин магистр, вы ведь, возможно, могли заметить в последние месяцы нашу поддержку вам? — спросил он, легат кивнул, и он продолжил. — Мне бы хотелось, чтобы вы нам кое-что разрешили. То, что запрещал прежний магистр…

В голове Лабиена мигом сошлось, к чему было это приглашение и вся теологическая лекция.

— А что он запрещал? — тем не менее спокойно спросил он.

— Жертвоприношения.

— Как мне известно, колоть быков или баранов не запрещено.

— Я говорю не о животных… — замялся слегка красный жрец. — А… о людях, — сказал Гззело и тут же хитро решил добавить: — Изъявивших добровольное желание наших храмовых рабов. Или, например, разбойников. Вы ведь всё равно их и так…

— Нет, — сразу прервал жреца и ответил Лабиен. — Ничего из этого не будет. В обоих случаях законы Волантиса подобное воспрещают. У моего народа всё обстоит аналогично, — обосновал он причину.

Внешность оказалась обманчивой: губы жреца резко сплюснулись, глаза же прищурились и загорелись гневливым пурпуром. Определенно, ему не понравился отказ Лабиена. В сей момент молодой римлянин окончательно убедился в том, что всё, что было в этом храме хорошего, так это работа архитекторов с камнем и мрамором.

— А я думал, вы поймёте меня, — забулькал жрец. — Так вы всё же не утолите мою просьбу?

— Жрец, ты говорил мне, что Владыка Света силён. А ещё будто Владыка Тьмы скрывается под личинами «ложными богов». Тебе не кажется, что тут есть большое упущение, ведь получается, как Владыка Света, так и Владыка Тьмы одинаково выпрашивают у людей жертвы? Может быть, их природа тогда не отличается? — выстроил логическую цепочку Лабиен.

— Господин магистр, вы сейчас богохульничаете, подобно покойному магистру Нектогосу, — надломился голос Гззело.

Лабиен лишь покачал головой.

— Необходимость защищать бога слабыми силами людей уже есть богохульство, — указал он жрецу на изъян в его суждениях. — Оскорбление богов — дело самих богов. Пускай же они и выясняют отношения друг с другом. Думаю, нам следует на этом закончить, — скоро высказался Лабиен, подводя итоги их беседы, так как больше он не имел ни малейшего желания вести теологические споры. Честно, ему тут было неприятно находиться. Поднявшись с места, легат проговорил: — Прошу прощения, но у меня ещё много неотложных дел. Впрочем, перед тем, как уйти, я бы всё же хотел сделать небольшое подношение Владыке Света.

Последние слова Лабиена стали неожиданностью для жреца: вся гримаса обиды с его лица тут же ушла, уступив место удивлению. Верно, он был в замешательстве. Особенно после ранее сказанных римлянином слов.

— Правда? — неверяще прозвучал он.

— Конечно, — фальшиво улыбнулся легат.

Лабиен понимал, что им нужно быть крайне осторожными с этим культом. Он был весьма популярен среди рабов и бедного плебса, а они были не в пределах Империи, чтобы так просто применить силу. И в то же время… Лабиен должен был защитить своих соотечественников от этого невежества. Только вот как? Требовалось что-то придумать, раз они собирались тут жить…

***

Дело происходило после полудня, спустя день после посещения Лабиеном храма Рглора. Обед уже давно миновал, но до вечера и тем более сумерек было ещё далеко. Как обычно бывало в землях Ройны, жара стояла неимоверная, и до хоть какой-то освежительной прохлады требовалось ещё изрядно подождать. Разобравшись с налогами и партией поступивших отчётов раньше, чем наперво было за планом, Лабиен, вкушая свой, наверное, один из лучших и свободных дней, направлялся вместе с Карбоном по коридору на выход из резиденции. На свежий воздух? Почти. Если говорить более точно, то на старую и добрую игру в кости, которую сегодня затеяли в казармах офицеры из первой когорты его легиона.

— Дружище, ты, кстати, так и не рассказал мне, как там твоё посещение храма тех красных чудаков? — вдруг меняя тему с предстоящего праздника Цереры, спросил у Лабиена о его недавнем походе Карбон. — Правда ли, что они содержат у себя целую ораву красоток-рабынь?

Ступавший рядом с центурионом Лабиен слабо улыбнулся: кто о чём, а Карбон о женщинах.

— Увы, ничего подобного там не было, — со вздохом отвечал он. — Зато были лекции о богах и мироустройстве Вселенной.

— Ну-у-у… — протянул Карбон. — Ты вроде такое любишь. Хотя, зная тебя и судя по тому, как ты только что скупо отозвался, тебе там скорее начали полоскать мозги какой-то чушью, чем поведали что-то толковое. Я прав?

— Можно и так сказать, — кивнул Лабиен.

— Но ты-то там узнал: у них что-то похожее на наши Либералии или Сатурналии есть? Хоть какие-то интересные забавы? — поинтересовался Карбон.

— Нет, такого у них нет, — разочаровал приятеля Лабиен. — Их религия весьма аскетичная. Они проводят целые дни за молитвами, взывая к своему богу и принося ему жертвы, чтобы он поднял утром солнце из-за горизонта. Ещё они боятся, что ночью тьма пожрёт их и…

— Всё-всё, — скривился центурион. — Я понял, обычная херня из-за дыма сожжённых трав. К чему я вообще спрашивал? Эти красные пироманы вечно что-то жгут, включая скотину. И вот, я недавно прикинул себе, не заскочить ли к ним часом и бесплатно перекусить храмового мяса? Они вроде его раздают беднякам.

Лабиен хмыкнул: теперь было понятно, почему бедный плебс к ним так охоче шёл.

— Хочу тебя разочаровать, — сказал легат. — За ним нужно проторчать всё утро перед храмом в молитве. А вообще, Карбон, дам тебе совет держаться от них подальше. Помнишь, как наш Гаста рассказывал однажды за свою службу на востоке и мятежных иудеев? — спросил он у приятеля и, получив от того кивок, продолжил: — Так вот, местные культисты очень похожи на тех фанатиков-иудеев. У них общий фундамент для культа, а это единый бог и ниспосланный им мессия-герой, который явится в заветный час и спасёт всех своих последователей от зла. У первых это мессия, у этих — Азор Ахай. Слово другое, но роль одна. Они его ожидают, попутно пытаясь обратить как можно большее число людей в свою веру, — пояснил Карбону легат, заодно поделившись своими наблюдениями.

— Пердёж Циклопа, — ругнулся Карбон. — И они людей мясом кормят. А я знал! Такие с напечённой головой вечно детей в речках топят. А ещё ночью ослов ебут, — вдруг в конце добавил он.

Лабиен резко остановился.

— Что? Каких ослов? — переспросил он.

Карбон тоже встал. Мужчины скупо поглядели друг на друга.

— Обычных, — как само разумеющееся ответил примипил, но, увидев, что его легат скептичен, затем воскликнул: — Мне так Гаста говорил! И я ему верю. Он-то у нас с Варом на востоке служил и гонял иудеев по пустыне. У него даже есть две золотые фалеры за оборону Иерусалима. Не удивлюсь, если местные сектанты тоже ночью этим промышляют с бедными ослами.

— Карбон… — хотел что-то сказать Лабиен, однако потом просто вздохнул и молча пошёл дальше.

Он не смог придумать, что ответить своему примипилу.

Стены мелькали одна за другой. Оба мужчины, спустившись на один лестничный марш и пропетляв по извилистому коридору, оказались в просторном холле. Этот зал как раз служил одновременно для пиров и маскарадов, удобно выходя к большому саду, что размещался позади дворца. Весь пол и стены его были богато украшены слоновой костью и красным деревом. По задумке творца, сиять они должны были вроде как под огнём свеч и ночью, но, по мнению легата, лучше у этих материалов всё же получалось днём и от солнечных лучей. Разменяв залу десятком неторопливых шагов, они в конечном итоге вышли на площадку перед садом.

Оказавшись на улице, Лабиену пришлось сразу жмуриться, ибо сегодня было, как, впрочем, и последние два месяца, крайне солнечно. Даже очень. Знамёна, свисающие из окон дворцового комплекса, совсем обвисли и не двигались: ни малейшего намёка на ветерок, а солнце пекло нещадно. Лабиен с надеждой посмотрел на небо. По яркой лазури, как у берегов римского Карфагена, плыли одинокие, белоснежные и причудливые колесницы Юпитера. Увы, сезон дождей давно минул, и следующего непонятно было, когда и следовало ждать. Всё-таки пускай всюду и царила буйная зелень, но в землях Ройны, которая находилась на самом юге Эссоса, было жарко, почти как в Африке. Или, по крайней мере, как в Кампании и Лукании. Пожалуй, точно последнее. Лабиен и Карбон спустились по ступенькам вниз к саду и направились по одной из широких дорожек. Она вела прямиком к маячившему вдалеке из-за стволов деревьев комплексу казарм, где ранее располагались Безупречные, а теперь квартировались легионеры из Первой когорты Семнадцатого. Сады и газоны вокруг них буквально утопали в зелени и по-прежнему были набиты цветами из всей ойкумены. Что удивительно, заслуга в этом полностью числилась за Квинтилием Варом, который после смерти прежнего владельца дворца продолжал регулярные мероприятия по его поддержанию в безупречном состоянии. Таким нехитрым способом у пропретора ни слуги не знали отдыха, ни копавшие ямы для новых деревьев и рывшие оросительные каналы легионеры.

Огромные стволы уходили ввысь: сень олив и кипарисов шумела у римлян над головами. Мягкая, изумрудно-зелёная трава так и манила пробежаться по ней. Глаза шедшего по тропинке Лабиена задумчиво ходили по округе в поисках одной особы. Как ему было хорошо известно, обычно в это время дочь эмиссара гуляет тут…

— Карбон, ты ведь отвечаешь за охрану дворца и стражу для семьи Пенимион, — как бы невзначай поинтересовался Лабиен у ступавшего рядом с ним приятеля. — Как там они? Что с Донифосом Пенимионом? Я что-то ни разу не видел его гуляющим за пределами резиденции.

Глядевший в это самое время на садивших цветы в клумбы рабынь, Карбон весьма нехотя обратился к нему.

— Этот нахохлившийся ворчун хуже меня, — покачал головой центурион. — Бранится на парней будь здоров. Представь себе, но он ещё ни разу не покидал за этот месяц стен дворца и практически не выходит со своей комнаты.

— Совсем не выходит? Мы ведь вроде разрешили ему гулять под надзором стражи? — удивился Лабиен.

— Разрешили, — кивнул Карбон. — Однако он ещё тот горделивый ублюдок, — охарактеризовал волантийского патриция примипил. — Говорит, что не предоставит нам зрелища, как дважды триарха и члена Совета Фригольда выгуливают, словно собаку! Такой забродивший гарум. Честно, мне порой даже кажется, что он может составить хорошую пару нашим напыщенным петухам из Сената, — сказал офицер, но, заметив приподнявшуюся бровь у своего легата, мигом исправился. — Это было не в обиду тебе и твоему отцу, Лабиен.

Легат Семнадцатого легиона решил не заострять внимание на этой теме.

— А его дочь? Как она? Я видел, она вполне с удовольствием гуляет каждый день… — попытался придать своему голосу как можно большей отрешённости Лабиен.

К сожалению… не получилось. Карбон, как будто прожжённый Кабан со штандарта их легиона, почувствовал зарытый в его словах жёлудь: шершавые губы центуриона сразу посетила хитроватая усмешка. Он остановился. Легат тоже был вынужден встать.

— Дружище… — улыбаясь, протянул Карбон. — Знаешь, это уже не в первый раз ты о ней интересуешься, — прищурились его глаза.

— Не мели чушь, — отмахнулся Лабиен. — Я просто…

— Что просто? — сработал на упреждение старый воин. — Господин легат, я ведь не совсем слепой и хорошо вижу, как часто ты смотришь в сторону той барышни. В чём же причина?

В эту минуту Лабиен, наверное, почувствовал себя мальчишкой, которого поймали с поличным за кражей булочки на форуме перед курией Сената. Несмотря на угловатость в абстрактных вещах, в житейских вопросах Карбон был действительно крайне острым и проницательным. В чём же была причина взглядов Лабиена на дочь Пенимиона? Молодой римлянин и сам до конца этого не понимал, но он испытывал перед этой бестактной волантийкой какую-то непонятную вину. Она касалась той злополучной ночи со штурмом резиденции и неумышленного убийства им слуги Пенимион. Мужчина уже целый месяц подумывал к ней подойти и извиниться, однако почему-то всё трусливо стыдился. Почему стыдился? Римлянин не знал. Всё это было странным делом. Тяжело вздохнув и почесав темя, Лабиен заговорил:

— Помнишь ту ночь, когда магистра Нектогоса убили и мы пошли на штурм дворца? — задал он Карбону вопрос.

— Помню, — кивнул примипил.

— В общем-то ты был прав, я познакомился с дочерью триарха до того, как мы вступили во дворец, — признался приятелю Лабиен. — И если излагать всё вкратце, то тот труп в её покоях был на моих руках. Я бы хотел…

К худу или к добру, но договорить легату не дали. Внезапно слева от них раздался чей-то голос, и спустя секунду откуда-то ни возьмись на дорожку со стороны лужайки выбежала прилично одетая девушка. Беседовавшие римляне с весьма немалым удивлением перевели на неё свои взоры. Она была стройной, черноволосой, с глазами цвета фиалок, которые с большой опаской и в ответ прошлись по двум чужеземцам. Лабиену она показалась знакомой… он точно где-то её видел. Причём недавно.

— Красавица, ты кто? — спросил у неё с жутким акцентом Карбон.

Вместо ответа девушка молча отбила местный поклон-реверанс, после чего, проигнорировав центуриона, обратилась к Лабиену:

— Доброго вам дня, магистр. Господин… — тут она замялась. — Лабиен? — произнесла неуверенно особа и, получив скупое подтверждение от легата, подобралась: — Я глубоко извиняюсь, что отвлекаю вас. Прошу, если вы не заняты и это не слишком затруднит, то моя госпожа хочет, чтобы вы подошли к ней.

«Госпожа?» — задался вопросом и ещё больше того удивился Лабиен.

— Какая ещё госпожа? — был в недоумении он.

— Предполагаю, та, что прямо сейчас нам машет? — с искрами веселья произнёс Карбон и кивнул в сторону лужайки с цветами. — Мой командир, походу, не только вы всё это время высматривали людей! — со смешком заметил он.

Глаза Лабиена обратились вслед за Карбоном, и он тут же почувствовал, как ёкнуло у него в груди. Видят Парки, эта Пенимион точно была какой-то ведуньей! С подачи приятеля римлянин обнаружил притаившуюся в тени массивного дуба светловолосую волантийку. Она сидела буквально в каких-то пятидесяти шагах от них за стоящим посреди лужайки столом. Благодаря зелёной тунике и такого же цвета юбке, сливающихся с фоном сочных трав и листвы, при невнимательном осмотре её с ходу было трудно обнаружить. Уловив на себе взгляд легата, дочь сенатора снова подняла руку и несколько раз махнула ему. Наблюдавший за ними Карбон после этого уже не мог удержаться, чтобы не рассмеяться.

— Господин, так вы заняты? — вывел его из дум вдруг послышавшийся голос служанки Пенимион. — Что мне сказать моей госпоже?

Лабиен слегка завис, ибо должен был признать, что не ожидал этой встречи. Он, конечно, думал с ней поговорить, но ведь не прямо сейчас и так скоро. Пока Лабиен стоял и размышлял над ответом, глаза Карбона уже плясали неясным огоньком.

— Да-да! Мы не заняты! — подскочив резко к Лабиену, пытливо затарахтел он. — Приятель, основной посыл я уловил. Ты ведь хлопотал о её самочувствии? Вот подойдёшь и спросишь, — наклонившись к уху легата, тихо сказал ему центурион.

Он ничего не ответил Карбону, а только в колебании переступил с ноги на ногу, не зная, как поступить. В принципе, на каких-то десять минут игру в кости Лабиен мог и отложить. После недолгих размышлений он всё-таки кивнул служанке, та улыбнулась в ответ, и они вместе с Карбоном, сойдя с дорожки, последовали за ней. Сочная зелёная трава смялась под их подошвами. Идти им было недалеко, и через каких-то два десятка шагов Лабиен сумел разглядеть очередную большую странность из множества других, которые так упорно сопровождали личность Эйрилис Пенимион. Какой же она была? Её стол посреди сада оказался полностью завален принадлежностями для письма. То тут, то там виднелись разбросанные стилосы, разноцветные чернильницы, книги, а также приличная кипа листов.

Заметив все эти знакомые для себя вещи на столе Пенимион, Лабиен смутился, но виду старался не подавать. Ему стало интересно. Чем она тут вообще занимается? Когда оба римлянина, ведомые черноволосой служанкой, достигли широкой кроны дуба, перед глазами легата предстала та самая беспристрастная девушка, какую он видел и месяц назад. Одета Пенимион была в простую широкую блузу и лёгкую юбку. Драгоценностей на ней опять не виднелось, а отмеченные серебром волосы в этот раз скромно был стянуты на затылке узлом. Редкостные для земель Рима глаза волантийки, поблёскивая пурпуром, так же, как в первую их встречу, с ироническим огоньком прошлись по Лабиену.

— Доброго вам дня, господин Лабиен, давно с вами не виделись, — к какому-то облегчению легата, как и прежде, спокойным голосом произнесла она. — И вам тоже, — сместился её взгляд на центуриона. — Вы ведь будете начальником стражи? Если не ошибаюсь… Децим Ноний Карбон? Так как мы с вами не друзья, то обращение тоже идёт по прозвищу-когномену: Карбон. Впрочем, что забавно, у вас в войсках когномены используются даже среди хороших товарищей.

Глаза примипила сперва расширились, а затем он сконфуженно поглядел на Лабиена. Как помнил легат, Карбону ещё не доводилось вести бесед с Пенимион.

— Да… всё верно… — задумчиво почесал щеку центурион. — А откуда вы об этом знаете?

Пурпур Пенимион скосился на всё ещё сохранявшего молчание Лабиена.

— Ваш командир поведал, — слабо улыбнулась волантийка. — Кстати, что это я так чванлива? Берите булочки, угощайтесь, — указала она им рукой на поднос со сладким, который так заманчиво стоял на краю стола.

Губы Лабиена дёрнулись. Он хотел дать ей вежливый отказ, однако, как назло, Карбон опять его опередил.

— О-о! — радостно воскликнул центурион. — Спасибо, добрая госпожа!

Без лишних размышлений он сразу шагнул вперёд и смахнул одну булочку с подноса, запихнув её себе в рот. Легат лишь ошарашенно на него воззрился. Краем глаза Лабиен также успел обнаружить, что дочь эмиссара наблюдала за ним с выражением лёгкой иронии.

— Господин Лабиен, прошу, не стесняйтесь и тоже возьмите.

— Мне не хочется, — наконец-то произнёс он.

— Это так прозвучало, как будто вы не доверяете моим булочкам, — двусмысленно подметила Пенимион. — Знаете, месяц назад вы были намного смелее, когда ворвались ко мне в комнату…

Молодому легату послышались странные звуки. От кого они исходили? От стоявшей в стороне черноволосой служанки и жевавшего мучное изделие Карбона. Через минуту переглядываний с волантийкой Лабиен в конце концов сдался и взял булочку с подноса, впоследствии откусив от неё небольшой кусочек. Она оказалась начинённой сладким изюмом и медовыми орехами. Следовало признать, ему понравилось. Это было вкусно.

— Присаживайтесь, — пригласила его девушка на второй стул, и когда римлянин сел, она в присущем ей лихом стиле продолжила: — Как проходит ваша работа? Справляетесь с городскими неурядицами? — спросила Эйрилис, приподняв брови.

— Кое-как справляюсь… — со вздохом ответил Лабиен. — А вы… позвали меня, наверное, чего-то желая? — зная любознательность особы перед собой, решил он сменить направление.

— Верно, желая, — натянуто улыбнулась Пенимион. — Поговорить. Если, конечно, у вас имеется сейчас свободное время. А если его нет, то определить дату в календаре. Хочу напомнить, что кое-кто обещал мне о поэме «Энеида» рассказать.

Укусивший в это время снова булочку Лабиен замер: он был удивлен её словами, так как сам слегка позабылся о своём обещании.

— Я… — только начал легат.

— Добрая госпожа, мой командир сегодня как раз абсолютно свободен! — вдруг хитро вклинился доевший свою булочку Карбон. — И думаю, он сможет уделить вам время. Прошу прощения, однако моя же персона вынуждена на этом откланяться, ибо, в отличие господина легата, у меня имеются ещё дела.

— Какие это дела? — с интересом взглянул на приятеля Лабиен.

— Проверка казарм, естественно, — состроил серьёзное лицо Карбон. — И мне кажется, вам ни к чему идти со мной. Лучше посидите и подышите свежим воздухом, — широко улыбнулся проказливый Фавн, а после обратился к волантийке: — Госпожа, премного благодарен за угощение. Засим откланяюсь, — кивнул он и резко обратился прочь.

Глядя в спину уходящего приятеля, Лабиен был в замешательстве. Почему? Потому что он никак не мог понять намерений Карбона. Чего это он так вообще начал странно себя вести? Впрочем, какая разница. Лабиен всегда успеет его догнать и посетить игру в кости. Оставшись наедине с Пенимион, если, конечно, не считать отошедшей на десяток шагов её служанки, разговор у римлянина с волантийкой завял. Они оба сидели и просто молчали. И это, кстати, не очень было похоже на Пенимион. Пытаясь не смотреть на особу перед собой, глаза мужчины прошлись по безмятежной округе сада, среди которой можно было приметить фигуры легионеров, ненавязчиво приставленных для охраны дочери волантийского сенатора. Лабиен и далее любовался бы садом, однако девушка, развенчав тишину, всё же заговорила:

— Прошу прощения, что вот так снова грубо потревожила вас, — выведя его размышлений, вдруг обратился к нему волантийка.

— Глупость, — сказал он ей. — Вы можете обращаться ко мне в любое время. Между тем, как вы? Вас не тяготит пребывание… — тут Лабиен смолк и посмотрел в сторону приглядывавших за Пенимион стражников. — В… плену, — озвучил он правду.

— Может быть, вам покажется это странным, но нет, — слабо усмехнулась и подивила римлянина ответом волантийка. — Спросите, почему? Нас с отцом сытно кормят, хорошо с нами обращаются, существуют кое-какие слухи об обмене, но самое главное, что у меня наконец-то появилось много свободного время, которого в Волантисе, увы, столько до этого не было. Лучше скажите… — протянула Пенимион. — Вы спланировали это всё с самого начала?

Лабиен тяжело вздохнул: он знал, что она спросит о чём-то подобном.

— О чём вы?

— Вы знаете о чём, — блеснули глаза волантийки. Как и в прошлый раз, она, похоже, видела его насквозь. — Ворота в город, которые сторожила наёмная стража, неожиданным образом распахнулись перед вашим войском. Это был подкуп?

— Ответ очевиден.

— Ясно, — хмыкнула Пенимион. — А для чего вы… — хотела она спросить, но затем, видать, быстро передумала. — Нет, ладно, забудьте…

Лабиен лишь вымученно улыбнулся. Пора ему было заговорить о том, ради чего он в действительности к ней подошёл.

— Госпожа Эйрилис, я должен извиниться перед вами за… — снова запнулся легат, так как было слегка трудновато поднимать этот вопрос, коль она сама молчала. — За… убийство вашего слуги и то, что напугал вас и ваших служанок в ту ночь, — таки произнёс он, что хотел.

Как и ожидалось, лицо девушки помрачнело, а губы сжались. Она всё вспомнила, и её глаза медленно опустились вниз.

— Это было ни к чему, — покачала головой Пенимион. — Я… понимаю, вы воин… не переживайте.

— Я убил вашего слугу, неужели вы не гневаетесь? — нахмурился Лабиен.

— Не знаю, наверное, гневаюсь… но в то же время я знаю, под каким мы с вами небом находимся. «Звёзд холодный блеск заполняет пустоту небес, возвращая миру глубину», — завуалированно проговорила Пенимион. — Божественный промысел богов и Космоса скрыт от нас. Всё равно я ничего не могу поделать со всеми этими вещами. Мы все бессильны удержать порядок, а тем более движение звёзд.

— Повинна судьба? — догадался римлянин.

— Скорее, человеческое естество, со вплетёнными в него глупостью и жестокостью, — пояснила Эйрилис. — Что случилось, то уже случилось. Не волнуйтесь, я прокручивала после те события и пришла к определённым выводам. Вы предупреждали Мелиса бросить оружие, но он не послушался и кинулся на вас. Далее была простая самозащита с вашей стороны. Вы ведь не хотели его убивать, верно? — всмотрелась в него волантийка, словно желая услышать именно положительный ответ.

И Лабиен дал его.

— Нет… — тихо ответил он. — Не хотел…

Далее римлянин замолчал. Извинение прозвучало, и дело было сделано. Признаться честно, не таких слов и приёма Лабиен ждал от неё. Он предполагал увидеть в свою сторону холодное презрение, гнев или страх, но его встретило сухое понимание, основанное на логике. В принципе, теперь ему можно было уйти и догнать Карбона, однако так как Пенимион обмолвилась словом об обещании, то легат решил всё же ещё немного задержаться. Шум дубовой кроны успокаивал, а едва ощутимое касание ветерка приятно ласкало кожу. Он и забыл о странностях времяпровождения Пенимион, а потому только сейчас его глаза изучающе пали на стол, заваленный книгами, баночками с чернилами и исписанными листами. Зацепившись за лежавшую ближе всего к себе книгу в кожаном переплете, Лабиен прочитал выбитое на ней золотое заглавие: «Хроника Восьми Принцев». Эйрилис проследила за его заинтересованным взглядом и произнесла:

— История — занятие, требующее особого отношения. Её незнание всегда означает хождение по тому же самому кругу и повторение ошибок старых поколений, — проговорила она.

— «Historia est magistra vitae», — не сводя глаз с книги, понимающе подметил римлянин.

— Что вы только что сказали?

Лабиен взглянул на Пенимион.

— История — учительница жизни, — примерно перевёл он ей.

— Это ваше изречение или чьё-то? — мигом загорелись глаза волантийки. Ему уже доводилось это однажды видеть: она была чрезвычайно любопытной особой.

— К сожалению, я ещё не дорос до подобного, — улыбнулся Лабиен. — Эти слова принадлежат консуляру Марку Туллию Цицерону, — ответил он, а после, заметив, как девушка нахмурилась, поспешно объяснил: — Консуляр — это почётное наименование человека, занимавшего ранее пост консула. По-вашему, триарха. Только у нас их два, а у вас три. Кстати, так чем вы тут занимаетесь? — с интересом спросил и окинул письменные принадлежности на столе легат.

— Хотите знать? — просияла улыбка на устах Пенимион.

Лабиен медленно кивнул, и в следующий момент улыбка волантийки стала только шире. И это было весьма несвойственно ей. Порывшись быстро в кипе исписанных листов перед собой, она через минуту вытянула на обозрение римлянина какой-то листик с жирной и филигранной надписью, которая как будто должна была послужить образцом для заглавия будущей книги. Лабиен вчитался в текст на листике. Там иероглифами высокого валирика было написано: «О Загадочных Ромуле». Хорошо подобранные знаки, отвечающие в валирийском языке за звуки и слоги, а не целые слова, как в египетском, дали именной такой посыл легату. «Ромуле». Мысли перемешались, но понимание скоро посетило Лабиена. Она…

— В-вы… — вырвалось из поражённого римлянина. — Это… что такое? — вопросил он, будучи сбитым с толку и переводя глаза с листика на девушку.

Наблюдавшая за ним и его сконфуженной реакцией волантийка вздохнула.

— Это мой труд, — ответила ему Пенимион. — О вашем народе, господин Лабиен. Я принялась за него ровно месяц назад. Как я уже говорила вам ранее, одним из моих бесполезных занятий является перевод ройнарских рассказов и песен. Но это ещё конец. Куда как больше меня интересует география и история, — проговорила девушка, и её рука легла на ту самую книгу в кожаном переплёте и с золотым заглавием. — Эта книга, на которую вы смотрели, моя первая и пока что единственная работа. Она касается эпохи Восьми Принцев и первых трёх войн между Валирией и ройнарскими царствами. Правда, к сожалению, она мало кому была интересна. Предполагаю, из-за того, что я мало уделила внимание тому, как валирийцы сжигали ройнаров.

Дослушавший Эйрилис Лабиен всё ещё пребывал в лёгком замешательстве.

— Для чего вам это?

— Что для чего?

— Писать о моём народе, — сказал Лабиен.

Пенимион как само собой разумеющееся двинула плечами.

— Ответ прост: потому что вы слишком загадочное явление. Потомки должны непременно об этом узнать. Много народов появлялось, много из них таинственным образом исчезло. Однако так или иначе у всех можно проследить хоть какие-то корни. Вы же совсем иное дело. Я желаю первой запечатлеть вас и все будущие события на страницах своего труда. И мне бы хотелось, чтобы вы мне в этом помогли, — поведала ему дочь сенатора.

— Почему я?

— Вы единственный римлянин, которого я хорошо знаю и с которым могу поговорить без всяких издержек.

Лабиен шумно выдохнул. Он был, мягко говоря, удивлён. Теперь легат наконец-то понял её слова о том, почему она не спешит назад в Волантис и не считает своё заключение за кару. Мозаика сложилась. С этой минуты Лабиен совсем по-иному взглянул на сидящую перед собой волантийку. Она чем-то напоминала ему… гречанку? Возможно, ибо как для женщины её увлечения были крайне необычными. Римлянки вот, например, таким точно не занимались, предпочитая больше совать свои носы в политику. Всё-таки Лабиен должен был признать, что, хотя волантийцы его порой раздражали, в целом их Фригольд-Республика и они сами во многом были похожи на греков или пунийцев и являлись вполне цивилизованным народом. У этой Пенимион была интересная затея. И… Лабиену подобное импонировало? Да, потому что… удивительно, но у них, оказывается, были общие интересы. Молодой легат хорошо помнил, как когда-то давно взахлёб читал «Записки о Галльской войне» и «Гражданской войне» Цезаря, а также «Историю» Геродота и дорогущую копию мемуаров царя Птолемея об Александре Великом, которую его отец едва добыл для него из Александрийской библиотеки. Начитавшись этого всего, он позже сам начал пытаться заниматься подобным, в подражание Цезарю ведя собственные записи, в которые уже успела попасть его служба в Африке и Германии и, естественно, эта непонятная ойкумена, где они сейчас все находились.

— Вы так резко изменились в лице, — враз похолодели глядевшие на него аметисты. — Считаете это глупостью? Будете смеяться надо мной? — погрубел голос волантийки.

Не заметив, как замолчал и ушёл в мысли, Лабиен встрепенулся. Она неправильно всё поняла. Легат не осуждал Пенимион, так как помнил о римской писательнице Сульпиции Руфе и тем более о знаменитых гречанках Коринне с Гиппархией.

— Я? Смеяться? — сразу улыбнулся и примирительно поднял он руки перед собой. — Почему? Наоборот, я весьма приятно удивлён и даже заинтригован!

В следующий момент он в первый раз увидел, как бесстрастная отстранённость к внешнему миру Пенимион дала трещину. Её глаза расширились, зубы начали жевать губы, а руки задрожали.

— Правда? — неверяще произнесла Эйрилис. — Вот как… ну… спасибо. Давайте, может быть, перейдём к сути моего дела к вам? — пытаясь сдержать рвущуюся наружу улыбку, вопросила она и, получив от легата кивок, затем радостно продолжила: — Господин Лабиен, я знаю, что для вас существует перечень неудобных вопросов, а потому даю слово, что не буду впредь задавать их. Вместо этого я лишь попрошу возвратиться к темам, о которых мы ранее с вами говорили. Прошу, если вас не затруднит, давайте к ним вернёмся? — попросили его.

— «Да не убоится человек создавать бессмертное и божественное», — усмехнувшись, процитировал Лабиен Александра Великого. — Хорошо, давайте вернёмся к ним. С чего хотите начать?

Об устройстве их войска она не просила рассказывать, а поведать о быте или истории он вполне мог.

— Ох-х… — закусила губу девушка. — Сложно выбрать что-то одно. Вы обещали мне поучительную басню и героическую поэму. А ещё… — хмурился её бедный лоб. — В прошлый раз вы поведали, что означает каждая часть римского имени. Преномен и номен поняты, но вот как формируются эти когномены? Откуда вы их берете и что они все означают?

Лабиен, скрестив руки на груди, откинулся назад спинку стула. Интересную тему она выбрала.

— Ничего сложного в них нет, госпожа. Это обычные прозвища, отмечающие зачастую просто черту характера, внешности или деяние. Впоследствии они могут становиться родовыми и передаваться по наследству, если того пожелают родители. Мой когномен Labienus я получил от своего отца, а тот, в свой черёд, будучи вторым сыном, от собственного отца, в честь деда. Он означает вольный, хотя многие трактуют его как разгульный, — недовольно скривился римлянин.

На слова о разгульстве девушка, как и ожидалось, засмеялась.

— Вы? Да разгульный?!

— Ага, — кивнул и тоже рассмеялся Лабиен. — Не очень похоже. У нас принято передавать все три составные части старшему сыну, остальным сыновьям уже по усмотрению. Если, конечно, есть предки, на которых можно опереться.

— Получается, ваш дедушка не был Лабиеном?

— Нет, он носил когномен Катул, что означает: пёс или собака.

— Собака? — приподнялись брови Эйрилис. — А звучит внушающе. И вправду такие обыденные вещи…

Молодой легат улыбнулся, и его улыбка стала ярче, когда волантийка взяла стилос и бумагу.

— Он очень любил лаяться и не был скуп в выражениях. Получил он этот когномен, когда служил в войске, и из-за того, что он был вторым сыном и у него не было когномена, без колебаний взял его себе в полноценное имя. Когда умер его брат, то он смог взять и назвать моего отца уже как прадеда. Родовой когномен предка всегда почётней всех добытых.

— Вроде просто, а вроде сложно, — покрутила стилос в пальцах девушка.

— Только на первый взгляд.

— А как зовут вашего отца?

— Луций Эггий Лабиен.

— Подождите… — прищурилась Пенимион. — Полностью так же, как и вас?

— Ну да, — как само разумеющееся ответил ей Лабиен. — Полностью так же, как и меня. Я ведь его единственный сын и наследник.

— А как вас тогда вообще различают люди? У вас ведь полностью всё одинаковое… — что-то черкнув на листе, задумчиво подпёрла волантийка голову рукой.

— Моего отца называют Лабиеном-старшим, а меня Лабиеном-младшим, — разъяснил ей римлянин. — Всё весьма просто, госпожа.

— И правда, логично, — снова улыбнулась Пенимион. — Интересно… очень интересно. А как тогда у вас… — начала она буквально заваливать его вопросами.

В тот день Лабиен так и не пошёл на сходку офицеров, чтобы поиграть в кости. Когда они с ней закончили, тени от деревьев были уже длинными, а в саду наступила ожидаемая прохлада и первые звёзды…

***

Через несколько дней Квинтилий Вар наконец-то завершил свои дипломатические потуги с Волантисом и объявил о совещании. Это как раз совпало с возвращением двух остальных легатов в Валисар.

Они шли на назначенное собрание Вара вдвоём, повстречав друг друга в одном из многочисленных коридоров дворца. Умудрённый опытом легат Девятнадцатого легиона практически не изменился с момента их последней встречи, когда Лабиен видел его перед тем, как он вместе с Валой оправился из Валисара с частью войск для установления порядка и конфискации владений знати. Марк Ацилий Пизон так же, как и всегда, был гладко выбрит, высок и по-отцовски строг. Прибыл он в город только сегодня, и, судя по уставшему виду, отдохнуть ему от дороги не удалось.

— Луций, так как там твои дела? — обратился он к Лабиену. — Городские стриксы попили тебе крови или нет?

— Не очень, — откликнулся молодой легат. — Несколько раздач хлеба и масла, и я добился их лояльности. Хотя, следует отметить, один забавный момент всё-таки имел место быть.

— Какой? — ухмыльнулся Пизон.

— В городе существовала коллегия, которая занималась вымогательством по лавкам и лупанариям. И представьте себе, почуяв смену ветра, они додумались прислать ко мне прямиком во дворец своего посыльного с предложением сотрудничества, пообещав часть из прибыли.

— А ты что?

— Сперва посмеялся, потом объявил награду за сведения о них. Когда горожане предоставили нужное, устроил облаву по их домах и на опорный пункт в порту.

— И что по итогу? Что ты с ними сделал?

Лабиен, нахмурившись, вгляделся в старого легата.

— Dura Lex, sed Lex. Повесил всех, а что? — не понял он, к чему ведёт Ацилий Пизон.

Первые несколько секунд лицо командира Девятнадцатого было серьёзным и непроницаемым. Даже испытывающим. Но так было лишь до поры до времени.

— Молодец, хорошая последовательность действий! — резко рассмеялся и похлопал его по спине Пизон. — Знаешь, Лабиен, ты мне в ней напоминаешь собственного отца. Будь уверен, из тебя получится вполне неплохой претор. Я знал, что ты справишься.

Лабиен был польщён такими словами. Смущённо поблагодарив старого легата, он впоследствии замолчал и ускорил свой шаг. В действительности, по первоначальным планам Вара, именно Ацилий Пизон должен был заняться наведением порядка в городе, а не Лабиен. Почему же этого не случилось? Он категорически отказался иметь дело с местными, предпочтя их давить силой. И это происходило не просто так. Лабиен отчётливо видел, насколько меланхолия съедала командира Девятнадцатого легиона. Она и его поедала, но Лабиен помнил о долге заботиться о своих людях.

Стук их кальцей отдавался отражённым от стен гулким эхом. Пройдя одну из многочисленных галерей, они вскоре достигли комнаты для встреч. Стоявшие на входе воины открыли двери, а затем быстро расступились в стороны, пропуская двух легатов между собой. Зайдя в залу, Лабиен сразу заметил, что все уже давно собрались. Префекты и трибуны облепили стулья под стенами, а одинокие Нумоний Вала и Вар делили между собой небольшой стол в центре. Посторонних тут не наблюдалось. Только римляне. Только офицеры не ниже отмеченных рангов. Обойдя вокруг стола, Лабиен занял место рядом с Валой и обвёл взглядом говоривших в данный момент Квинтилия Вара с Фабием Волузианом. Как он понял, им всем придётся немного подождать.

— С Пизоном, конечно, всё понятно, но ты-то чего опоздал? — вдруг наклонился и шёпотом сказал Лабиену на ухо легат Восемнадцатого. — В чём причина?

Молодому легату пришлось слегка довернуть голову к Нумонию Вале. Как обычно, тому до всего было какое-то дело.

— Занят был, — был он краток.

— Врёшь, — сощурился Вала. — Небось, шушукался с той местной девчонкой? Лабиен, в последнее время тебя слишком часто видят в её компании, — проявил осведомлённость он.

Лабиен удивился, но виду не подал.

— А даже если и так? Что с того? — приподнялась его бровь.

— Ты меня неправильно понял, Лабиен. Я хочу сказать тебе: смотри, чтобы эта дрянная варварка не задурила твою голову. Один такой у нас был. Эти волантийцы скользкие как змеи. Мне тут недавно довелось узнать, что эта Пенимион уже однажды была замужем и порченная. Ты не думал, что её отец мог специально подослать её к тебе, а?

— Ты не о том думаешь, — сам того не ожидав, холодно бросил ему в ответ Лабиен. — Сам знаешь, я помолвлен и у меня есть Аврелия.

— Хорошо, коль так… — хмыкнул и тут же отодвинулся Вала.

Ничего не менялось. Вала по-прежнему пытался поучать Лабиена ввиду возраста. И всё же этот их короткий разговор был для молодого мужчины весьма странным и непонятным. К чему он? И откуда Вала вообще знает, что Лабиен встречался с Пенимион? Ничего такого существенного или важного Лабиен вроде Эйрилис не рассказывал. Только в общих чертах помогал ей с её книгой. Впрочем, ему следовало признаться, что он удивился словам Валы и в то же время призадумался. Может быть… он был в чём-то прав? Требовалась осторожность, иначе будет повторение истории, как с Арминием…

Пока легат Семнадцатого пребывал в размышлениях, Вар уже завершил свой разговор с Волузианом и обвёл взглядом людей, которые ожидали его. Когда квестор тоже уселся за стол, легат Августа с пропреторскими полномочиями заговорил:

— Как я вижу, все пришли? — улыбнулся Вар и, словно в подтверждение сказанного им, сам себе покивал. — Тогда начнём. Рад вас всех видеть, господа, — его глаза сразу пошли на двух недавно прибывших в город легатов. — Как ситуация в наместничестве? И что у нас по конфискации владений?

Пизон с Валой перегляделись между собой, после чего доклад начал почему-то легат Восемнадцатого легиона:

— Мы закончили работу, по крайней мере точно установили контроль над всеми большими латифундиями, которые были в распоряжении магнатов из предоставленного нам списка, — скрестив руки на груди, поведал Нумоний Вала. — На них мы поставили частично наших, частично местных, кто был готов к сотрудничеству. То же самое действие мы провели с городками и поселениями на уцелевшем берегу, а вот на противоположном, где были кочевники… хм… вы сами знаете о ситуации там.

— Противодействие было? — поинтересовался Вар.

— В большинстве случаев нет, но несколько раз приходилось брать поместья силой, так как некоторые слуги были слишком верны своим хозяевам, — скрасила усмешка уста легата Восемнадцатого Германского. — Впрочем, их сопротивление имело лишь символический характер. Обычно через день-два рабы поднимали бунт и делали за нас всю работу. Кстати, нами было изъято приличное количество золота и драгоценных предметов. Подсчёт, конечно, ещё ведётся, тем не менее список всего уже внушающий.

На словах об изъятом золоте и прочих безделушках, как и думалось Лабиену, сидевшие в комнате офицеры зашумели и пустились в обсуждение.

— Это хорошо… — отплясал пальцами на столе пропретор. — Порядок на дорогах навели?

— Так точно, — ответил Вала.

— Максимин, — переместились глаза Квинтилия Вара на скучающего префекта алы. — Что с разорёнными землями на левом берегу? — спросил командующий, и далее они начали обсуждать план по обустройству колонистов и первой колонии на свободных территориях. Лабиен в том мало принимал участия, ибо по его части был только город, о делах которого он и так докладывал каждый день. Когда этот разговор исчерпал себя, то Вар с оживлением на лицах присутствующих подступился к главной теме их собрания. Что ею было? Ею были длившиеся до этого почти целый месяц переговоры на ястребах с Волантисом. — Господа, у меня для всех вас вполне хорошие новости, — с улыбкой сообщил он им. — Волантийский сенат всё-таки пошёл с нами на более содержательную беседу.

— Неужели так уж и пошёл? — скептически отозвался легат Пизон.

После его слов бледные губы Вара немного опустились. Натянутость в отношениях между пропретором и легатом Девятнадцатого легиона так никуда и не подевалась.

— Сложно сказать наверняка, — откинулся на спинку стула командующий. — Однако теперь они всё же готовы обсудить управление этим наместничеством через наши руки.

— Управление Валисаром через нас? — переспросил Пизон. — Что вы имеете под этим в виду?

Вар шумно вздохнул.

— Волантийцы готовы закрыть глаза на произошедшее в Валисаре, включая нашу здесь самодеятельность с провинциальной знатью и эти странные события с убийством Нектогоса, — громко, чтобы все слышали, проговорил он. — Также их Совет весьма высоко оценил наши заслуги в устранении угрозы кхала Бхарбо и его кхаласара, а потому согласен обсудить моё прошение о передаче валисарской земли в римское пользование. Правда, при условии, что мы поступим к ним на службу.

— На службу? — послышался голос Юния Севера.

— Верно, — кивнул Вар. — Но тут есть камень преткновения. Они хотят, чтобы мы участвовали в их войнах. Я же озвучил им мысль, что мы готовы способствовать лишь в защите этого наместничества. В конечном итоге волантийцы предложили обсудить это в прямых переговорах.

Молчавший и слушавший всё это время других Лабиен был крайне удивлен новостям от Вара. Они были… обнадёживающими? Да, возможно. Неужто Волантис действительно мог закрыть глаза на происходящее в Валисаре? Расчёт, как и подобранное время, оказались удачны. Идущая война между южными Вольными городами и недавнее поражение Волантиса способствовали их планам. Но даже так подводных камней всё ещё оставалось слишком много. Раздумывая над всем услышанным, Лабиен заметил, как вдруг побагровело от гнева лицо сидящего напротив него Пизона. Он сразу напрягся, понимая, что сейчас может повториться одна недавняя история. Увы, чутьё его не подвело. Легат Девятнадцатого наградил пропретора полным презрения взглядом, потом, насмешливо наклонив голову набок, обратился к нему.

— Так и знал, ничего нового! — пренебрежительно прозвучал легат Девятнадцатого. — Сначала ты заключил договор с этим кормящим червей магистром, а теперь решил сменить его на кучку брюханов из какого-то далёкого города, — язвительно высказался Пизон. — Вар, скажи-ка мне тогда, в чём же разница между тем, что было и будет? Никакой! Ты снова хочешь поставить нас на чью-то службу. Пока они заняты войной, они слабы. А вот когда она закончится… они скорее всего пересмотрят своё мнение. Если решать вопрос с Волантисом, то только прямо сейчас и силой оружия.

Зревшиеся на столе кулаки пропретора Германии сжались. И это было немудрено, Пизон опять прилюдно поставил все потуги командующего под сомнение.

— Марк, они и правда в слабой позиции, — вмешался сидящий за их столом квестор Волузиан. — Мы полностью контролируем речную торговлю с Норвоса и Квохора, а также их сообщение с Селорисом и ещё зерно. Этот рычаг серьёзный и всегда у нас в руках. Дурят ли они нас, оттягивая время, или нет, но это тоже пойдёт нам на пользу, чтобы получше закрепиться.

Командир Девятнадцатого скривился, покачал головой, но вроде успокоился.

— Да-да… — отмахнулся старый легат. — Будем верить в это… — тихо сказал он.

Наблюдавший за всем этим Лабиен был рад, что ему не пришлось, как в прошлый раз, хвататься за меч. Видя настроение зашептавшихся офицеров, он решил побыстрее отвлечь всех и вернуться к делу.

— Вы говорили о переговорах, — обратился молодой легат к Вару. — Где они будут проходить?

— Переговоры… — ожил и в задумчивости потёр подбородок пропретор. — Я сошёлся с волантийцами о проведении их на нейтральной территории. Ею должна стать граница Валисара и Волон Териса близ руин Сар Мелла. Также волантийский сенат, как и ожидалось, запросил возвращение своего посла-эмиссара обратно. Так что Донифос Пенимион и его дочь поедут со мной.

— С вами? Я считаю, вам не стоит покидать Валисар и отправляться на эти переговоры лично, — сразу высказал Лабиен своё мнение. — Слишком большой риск, а вы командующий всеми пропреторскими войсками. Из Волантиса вряд ли прибудут триархи. Скорее всего, снова будет уполномоченный Советом эмиссар.

Глаза многих, включая Вара и Пизона, в удивлении сошлись на Лабиене. Но его это мало волновало. Он придерживался мнения, что, не глядя на многие оплошности Вара ранее, он по-прежнему оставался законно назначенным Сенатом и принцепсом командующим, являясь в их нынешнем положении ещё и символом власти далёкого Рима. Лабиен с каждым минувшим днём и неделей видел, как трещин между ними появлялось всё больше и больше. И это было по-истинному губительным для них. Моральное разложение было недопустимым, и требовалось всеми силами противостоять ему, насколько это было возможным. Им нужно продержаться до момента, когда станет понятно, как возвратиться домой.

— Поддерживаю, — согласился с ним Вала.

— Тоже так думаю, — поддержал Волузиан. — Господин пропретор, вам стоит остаться. Лучше отправьте когда-нибудь вместо себя.

Квинтилий Вар в очередной раз тяжело вздохнул: вид у него был по-настоящему уставшего от всего человека. Несколько раз в привычке постучав пальцами по столу, он в итоге согласился.

— Хорошо, — кивнул Вар. — Тогда на эти переговоры оправляется… — заскользил он взором по присутствующим офицерам, остановившись затем на легате Восемнадцатого. — Ты, Вала, а ещё… — пошли его глаза далее на Пизона и даже остановились на минутку на его фигуре. Однако впоследствии, словно отринув эту кандидатуру, Вар плавно перешёл и твёрдо остановился на Лабиене. — Ты, Луций. Ты и Вала поедете на переговоры с волантийцами. Не переживай, дела в городе я возьму на себя.

Услышав распоряжение пропретора, Лабиен как-то резко захотел ударить себя по лицу. Сам того не желая, он только что невольно получил новое назначение и миссию. Переговоры…

Война или мир?

Глава II. Дорога

Но наши воины всё ещё колебались, особенно вследствие глубины моря. Тогда орлоносец Десятого легиона, призвав богов в свидетели, чтобы его поступок послужил на благо легиону, громким голосом воскликнул: «Прыгайте, товарищи, если не хотите отдать орла врагам! Я, во всяком случае, исполню свой долг перед Республикой и полководцем». С этим призывом он бросился с корабля и пошёл с орлом на врагов. Тут легионеры, ободряя друг друга, чтобы не допустить великого позора, все как один сошли с корабля.

— Гай Юлий Цезарь. «Записки о Галльской войне», Книга IV, Глава 25. «Высадка в Британии».

На рассвете у южных ворот кипела бесшумная работа. Не было ни криков, ни суеты. Слышался только шелест кожи, лязг металла и приглушённые команды на латыни. Дни, наполненные неустанной работой по установлению порядка в Валисаре, пролетели для Лабиена с невероятной скоростью. Наконец наступил день их отъезда на переговоры. Они выдвигались из Валисара в календы майуса, в день нундин — рыночный день, совпавший с завершением празднования Цереалиев. Первые лучи восходящего солнца с трудом пробивались сквозь густую приречную дымку, окутавшую глубоководную и темноводную Ройну. Свет выхватывал отполированную сталь доспехов и тусклую бронзу, превращая цветастые фигуры легионеров в единую мерцающую неподвижную линию. Этот короткий утренний туман был для них единственной временной отдушиной. Он приносил с собой желанную прохладу, позволяя коже под доспехами дышать в последний раз, прежде чем солнце поджарит их неизбежным липким зноем южного Эссоса.

Походная колонна формировалась за массивными квадровыми стенами Валисара, где воздух ещё пах пресной водой Ройны. Почти две тысячи человек собрались у стен города. Ядро дипломатической миссии составляли две когорты пехоты: Первая сдвоенная из легиона Лабиена, а также Третья из Восемнадцатого легиона, которым командовал Нумоний Вала. В Первой когорте под начальством Карбона стояли настоящие ветераны, закалённые в Германских и Паннонских войнах. Среди них встречались даже те, кто на заре своей службы участвовал в экспедиции Друза Германика, побывав вместе с ним на краю света — в Oceanus Germanicus, на берегах которого, как они рассказывали, обитали потомки знаменитых кимвров. Эти люди видели всё. И теперь к этому «всему» добавился ещё другой мир — с его народами, его Ройной и необъятным Эссосом. Позади римской пехоты строились прочие части. Это были две команды фрументариев и конный эскорт. Последний был представлен турмой эксплораторов Постума и тремя сотнями кавалеристов, отобранными для этой миссии из отряда ауксилии Оберина. На них возлагались фланговое охранение, защита обоза и самое главное — разведка. Мартелл блестяще знал волантийцев и маршрут, петляющий вдоль Ройны. Он уже успел знатно поссориться с местными владыками, что делало его относительно безопасным, хоть и эксцентричным, союзником.

Пока Карбон приводил в порядок легионеров, а Бен Пламм — конную ауксилию, за их спинами нервно топтались почётные пленники. Донифос Пенимион, некогда могущественный дважды триарх Волантиса, был облачён в плотные синие волантийские шелка. Он морщился от едкого запаха пота и дёгтя, непривычный к столь раннему подъёму. Лабиен прекрасно видел, как эмиссар был недоволен и своим положением, и тем, что его разбудили до рассвета. Это было мелкое, но удовлетворительное зрелище для легата. Рядом с ним, наоборот, удивительно бодро выглядела его дочь. Эйлирис этим утром не отводила взгляда от окружавших её римлян. С любопытством она оглядывала каждого: от центурионов до самых молодых легионеров. Время от времени она что-то черкала в своём планшете с восковыми табличками. Судя по тому, как неестественно для письма шевелился её стилос, она выводила не иероглифы волантийской речи, а делала быстрые зарисовки — вероятно, как предполагал Лабиен, запечатлевая в рисунке внешний облик римлян.

— Вы сейчас шутите надо мной? Вы предлагаете нам ехать вот в этом? — недовольно спросил старший Пенимион у Карбона, когда тот открыл для него и его дочери дверцы в выделенные им на время этого путешествия повозки.

Донифос Пенимион смотрел на свой транспорт с откровенным ужасом. Это были не дорогие литерные повозки с обитыми шёлком стенами и перьевыми подушками, а грубые, но крепкие римские carpentum — четырехколёсные армейские фургоны, запряжённые двумя парами выносливых жеребцов. Их деревянный каркас был обит листами металла, а подвеска, по меркам волантийской аристократии, была, вероятно, изобретением самого Орка. Невзирая на тон волантийца, Карбон не изменился в выражении лица. Его глаза, голубые и острые, казалось, видели сквозь туман.

— Господин Пенимион, вы едете в том, что движется по дороге, — сухо ответил он, сохранив спокойствие, на вполне сносном волантийском диалекте. — Это транспорт, а не бордель на спине слона. Он прочен и способен нести вас и вашу дочь через грязь, жару и вражеские стрелы с дротиками. В нём нет места для излишеств, зато есть место для вас. Прошу, садитесь, — сквозь зубы процедил Карбон и махнул мужчине в приглашающем жесте.

Лабиен видел: слова Карбона не достигли цели. Пенимион глубоко втянул воздух, очевидно собираясь разразиться тирадой о своём статусе, но внезапно был остановлен дочерью. Цокнув языком, Эйлирис оторвалась от своего планшета с табличками, легко взобралась на ступеньку одной из повозок и быстро осмотрела её убранство. Через миг она спрыгнула назад, бросив на отца укоризненный взгляд.

— Отец, это хорошая повозка. Седельные полки тут обиты мягкой тканью, — успокаивающе прозвучал её голос. — К тому же мы сейчас не у себя дома. Мы в гостях. Зачем нам раздражать людей, которые обеспечивают нам безопасность? Недобитые шайки дотракийцев всё ещё могут бродить где-то в округе. Ты сам рассказывал мне, что во время твоей молодости один магистр был убит пущенным сверху дротиком. Остриё пробило крышу его кареты прямо на пути в порт.

При упоминании кочевников волантийский нобиль вздрогнул. Он бросил ещё один взгляд на Карбона, который на этот раз расплылся в широкой, довольной улыбке.

— Здесь нет подушек, — продолжил старший Пенимион настаивать на своём. — Я не желаю, чтобы мы с тобой растрясли наши кости и задницы в муку. Дитя моё, ты ни разу не ездила в подобной повозке, так что я лучше знаю, о чём говорю!

Эйлирис тяжело вздохнула и, не сказав больше ни слова, отвернулась от отца. Лабиен, наблюдая за этим представлением издалека, сдержанно усмехнулся. Он стоял под сенью приречного дерева, опершись рукой на седло своего коня. Рядом с ним на корточках сидел Оберин. Дорниец жевал яблоко, небрежно поигрывая тонким, как игла, кинжалом. Легат понял: дальше дела не будет. Оттолкнувшись от седла, он вышел из тени, привлекая к себе всеобщее внимание.

— Хватит вам, господин Пенимион! — разрезав утреннюю сырость, громко прозвучал голос Лабиена. — Вы получите дюжину подушек с моего личного обоза. Пусть ваши слуги заберут их с последней повозки. Вопрос, я надеюсь, решён? — с нажимом вопросил он патриция.

Присутствие и приказной тон Лабиена охладили пыл Пенимиона. Сенатор Волантиса медленно обернулся к легату. Негодование на его лице сменилось спокойствием. Он прищурил глаза, вглядевшись в молодого римлянина. В этом немом поединке Лабиену не нужно было говорить. Ситуация была на его стороне. Гордый нобиль из Чёрных стен, привыкший повелевать, а не принимать милость, опустил плечи.

— Более чем, — кратко и сухо ответил он. — Вы сама щедрость, господин Лабиен.

Лабиен знал, что это было не согласие, а вынужденная капитуляция. Пенимион резко повернулся, махнул рукой своим слугам, приказывая нести подушки, и взобрался в повозку. В тот короткий миг, когда их глаза разошлись, Лабиен ощутил во взгляде волантийца нечто большее, чем простое раздражение. Это была промелькнувшая нотка неприязни — не только к легату, но и ко всему римскому, включая прочную, но грубую повозку.

Карбон со стуком захлопнул за Пенимионом дверцу. В этот момент Лабиен поймал на себе другой взгляд. Это была Эйлирис. Она всё ещё стояла неподалеку, держа свой планшет с восковыми табличками. Девушка смотрела прямо на легата, но в её глазах не было той неприязни, которую он только что видел в глазах её отца. Эйлирис виновато пожала плечами, словно в извинении, широко улыбнувшись Лабиену. Луций ответил ей такой же улыбкой, склонив голову в неглубоком поклоне. Их бессловесный диалог длился лишь мгновение. Затем девушка поспешила к своей повозке. Погрузившись в неё, она, в отличие от отца, поблагодарила Карбона. Убедившись, что оба важных пассажира на своих местах, примипил направился к Лабиену.

— Карбон, ты справился. Как там у вас в Риме говорят? Овации! Овации! — Мартелл выкинул огрызок яблока, спрятал свой кинжал в ножны и начал театрально хлопать в ладоши. — Ты почти такой же хороший дипломат, как и воин.

— Он тебе потрепал нервы? — спросил Лабиен у подходящего приятеля.

— Потрепал, — буркнул Карбон. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не дать ему пинок под зад и не запихнуть в повозку. Если это та самая благородная кровь Старой Валирии, о которой тут все твердят, то я внебрачный сын Юпитера. Ох же и достанется кому-то подобный тесть… Боги, отвадьте людей от такого, — покачал центурион головой, встав рядом с ними.

— Карбон, дай ему уценку, — спокойно ответил Лабиен. — Он боится потерять в глазах людей свой статус. Для него отсутствие подушек — это прямое покушение на его «dignitas».

— Dignitas… — скривился Карбон. — А как же моё достоинство? Путешествие без слона или паланкина не такое уж и большое горе. По моему мнению, эти волантийцы просто с жиру бесятся. Они ничем не лучше большинства наших тунеядцев из Палатинского холма.

Лабиен решил промолчать и не развивать эту тему. Карбон, в силу своего происхождения и профессии, был слишком далёк от причуд высшей знати. И это непонимание распространялось как на волантийский патрициат, так и на римский нобилитет сенаторского сословия.

— Примипил, что по колонне, провизии и походному багажу? — перешёл он на уставной тон, задавая вопрос по существу.

— Колонна готова выступать, господин легат, — моментально выпрямился Карбон. — Провизии у нас на две недели. Походный багаж для лагеря сложен, наши гости рассажены по местам. Из всего осталось только дождаться вождя кочевников. Клетка для него тоже подготовлена.

Лабиен перевёл взгляд с Карбона на сидящего Оберина. Мартелл заметил его молчаливый вопрос. С лёгким шорохом он поднялся, стряхнув с колен сочную траву.

— Вы сами всё видите, лорд-начальник, — кивнул дорнийский принц в сторону конницы. — Пламм построил кавалерию. Провиант мы взяли с запасом на две недели.

Лабиен немного промедлил, но качнул головой, принимая этот своеобразный отчёт Мартелла. Его взгляд устремился к массе легионеров, которые заканчивали накрывать парусиной последнюю из телег. Всего у них было пять повозок и более трёх дюжин грузовых фургонов. Первые предназначались для обоих Пенимионов и их небольшой прислуги, тогда как остальные везли провиант и лагерный скарб. Путь до руин Сар Мелла должен был занять у них около шести дней. Местные обычно преодолевали это расстояние за восемь, но римляне не собирались лениться. День их встречи с послами Волантиса был строго согласован и проходил у самой черты между наместничеством Валисара и Волон Териса, у давно разрушенного ройнарского города. Руины Сар Мелла стояли на западном берегу Ройны невдалеке от Волон Териса — второго по значимости и богатству города Волантийского Фригольда. Прибытие римлян точно в срок было критически важно: это был их первый шаг в дипломатии, и он должен был стать демонстрацией их пунктуальности.

Лабиен невольно вздохнул. Ему не хотелось в этом участвовать. И какого проклятья выбор Вара пал на него, а не на более опытного Пизона? Он знал ответ, но тот по-прежнему ему не нравился, ибо был следствием наметившегося в их шатре раскола. Это беспокоило Лабиена. В последнее время напряжение между Варом и Пизоном становилось лишь сильнее. Легат Девятнадцатого с каждым днём всё больше не скрывал своего мнения. Нумоний Вала же, наоборот, во всём заискивал и соглашался с пропретором. Лабиен в их среде всегда пытался занять более умеренную позицию, и, видимо, именно это качество показалось Вару наиболее подходящим для хрупких переговоров. Но Лабиен так не считал. Одним делом было вести переговоры, решая вопрос мира и войны, когда за твоей спиной была вся сила Республики и её Империи, а другим, когда её больше не было и каждый легионер был на вес золота.

Глубокие размышления Лабиена были прерваны учтивыми возгласами легионеров. Он мгновенно распознал в них знак прибытия командующего. Заинтересовавшись, он невольно бросил взгляд в сторону южных ворот Валисара, где находился арьергард колонны. Легат почти сразу увидел, что от ворот к нему в компании штабных и эвокатов направлялись две фигуры. Их силуэты выделялись на фоне строгих рядов легионеров. Впереди, широкий в плечах, но слегка сутулый, шёл Публий Квинтилий Вар. Всего лишь на шаг позади него ступал Нумоний Вала. И самым последним, под надзором воинов и в цепях, брёл варварский вождь, склонив голову. Лабиен быстро собрался, стряхнув с себя остатки утренней расслабленности.

— Ох, вижу, сюда идёт большое начальство… — также заметив на горизонте Вара, пробормотал Карбон. — Чувствую я, что мне лучше удалиться подальше. Я весь в работе… весь в работе… — выпучив глаза, главный центурион его легиона поспешил к авангарду.

— Я, пожалуй, последую примеру нашего дорогого Карбона, — усмехнулся Оберин, разведя руками. — Мне надо лично проверить поклажу своих ребят. Счастливо оставаться, лорд-легат!

На этом моменте Мартелл, с едва заметной опаской, бросаемой на Вара, последовал по пятам за Карбоном. С тяжёлым вздохом Лабиен остался стоять один. Впрочем, как всегда. Услышав шаги и звон цепи рядом с собой, он интуитивно крутанулся на месте, вскинув руку в коротком салюте.

— Salve, legate Augusti pro praetore! — воскликнул Лабиен, приподняв подбородок и глядя поверх головы Вара на зубчатый парапет крепостной стены. Его голос был громким и чётким, и в нём звучало безусловное подчинение.

Подошедший Вар удостоил Лабиена слегка поднятой в ответ рукой, а Вала — дружественным кивком. О кхале Бхарбо с кляпом во рту говорить не приходилось. Он, наверное, ещё никогда не был так тих в своей жизни.

— Все готово, Луций? Ты всех собрал в путь? — как всегда фамильярно, словно по-отцовски, обратился к нему Вар, с улыбкой взглянув на колонну.

— Так точно, господин пропретор. Подарки мы загрузили, клетку для кхала подготовили, наши гости на местах, и когорты с конницей укомплектованы всем необходимым, — стоически кратко доложил молодой легат.

За спинами мужчин вдруг застонал варварский вождь. Квинтилий Вар обернулся и с полным безразличием осмотрел его.

— Посадите этого дикаря в клетку, — спокойно скомандовал пропретор эвокатам. Он вернул свой взор к колонне, попытавшись отыскать нужную повозку. — Она… вон там, перед телегами с провиантом, — метко указал Вар пальцем. — А теперь — все без исключения, оставьте нас.

Штабные офицеры и эвокаты немедленно начали ретироваться. Двое ветеранов, волоча за собой цепи, повели пленного дотракийского кхала к повозкам. Только Лабиен и Вала остались стоять напротив Вара. Легат Семнадцатого видел, что пропретор, несмотря на всю усталость, был сосредоточен и холоден. Дождавшись, когда все уйдут, он сделал шаг вперёд, встав между легатами. Вскоре его голос зашелестел низким лишённым всякой публичности тоном.

— Отлично. Слушайте внимательно, что я скажу вам обоим, — начал Вар свои последние наставления, тихо обратившись к легатам. Он взглянул на Валу, затем снова на Лабиена. — Ваши переговоры не о торговле, не о найме и даже не о дружбе. Это всё второстепенно. В первую очередь, ваша главная задача — земля. Земля Валисара и его окрестностей. Нам не прокормить столько ртов, стоя на постое, а потому требуйте с волантийцев условий договора федератов с правом управления этой землёй.

— Если волантийцы пойдут на это, но предложат вам какой-то местный пост или титул? Нам соглашаться? — сложив руки на груди, как всегда, поднял Вала самый тонкий вопрос.

Вар задумался, его взгляд скользнул по рядам легионеров. Лабиену был хорошо ясен этот камень преткновения: по законам промагистрат-наместник, как и обычный магистрат, не мог без прямой санкции от Сената или принцепса Цезаря Августа принимать титулы и посты от других держав. Это расценивалось как измена Республике и грозило смертью.

— Придётся кинуть кости в этой партии табулы, — тяжело вздохнул Вар. — Соглашайтесь. Это всё равно лишь до поры до времени. Наша цель неизменна — закрепиться и найти путь домой, — на этих словах Лабиен с Валой промолчали, даже не переглянувшись. Они оба понимали, что в текущей из ряда вон выходящей ситуации Вар должен был превысить свои полномочия и нарушить закон. Они все должны были его нарушить. Так же, как и Божественный Юлий, когда перешёл Рубикон и ввёл войска в Италию. — Волантийцы почти наверняка потребуют нашего участия в их войне, — продолжил пропретор. — Этого вопроса избегайте. Настаивайте, что наша служба ограничится охраной земель Ройны. Передайте им в подарок кхала Бхарбо, наглядно показав на его примере, какую работу мы проделали с его кхаласаром, — то, на что Золотые Мечи ни разу не отважились и не сподобились за сотню лет своего существования. Что касается других дел: если будет поднят вопрос о покупке дотракийцев и открытии судоходства по Ройне, — на эти вещи дайте положительный ответ. Это наши уступки.

— Что, если они потребуют, чтобы мы приняли нового магистра из Волантиса? — спросил Лабиен, опережая Валу. — Они могут захотеть, чтобы подати из Валисара продолжали идти к ним.

— В таком случае, — произнёс Вар, чуть усмехнувшись, — вы скажете послам: мы потому и просим землю и автономию, чтобы не требовать у них плату за наши услуги по охране их владений. Вопрос о наместнике в таком случае становится неуместным. Насчёт подати — они получат четверть. Скорее всего, волантийцы поднимут тему убийства Нектогоса и беспорядков. Ваша линия по этому вопросу: мы вступили в Валисар, чтобы исполнить обязательства по договору с покойным магистром, и подавили начавшийся мятеж валисарских магнатов.

— Кого обозначить убийцей магистра? Эту «Тень», о которой все шепчутся? Или Бирона Марву? — нахмурился Лабиен. Убийство Нектогоса до сих пор оставалось крайне загадочным событием.

— Посередине, — ответил Вар. — Вина лежит на Марве и магнатах, но про Тень упомянуть можете. Апеллируйте к свидетельствам Мартелла и обоих Пенимионов. Я говорил с Донифосом Пенимионом. Он подтвердит своим друзьям, что мы не были в городе и во дворце во время убийства магистра.

— Пенимион не любит нас и может солгать, — тут же заметил Лабиен.

— У нас есть ещё иноземные послы и принц Дорна. Как раз и посмотрим, на нашей ли стороне этот варвар, — бросил пропретор задумчивый взгляд на Мартелла. Как мог предположить Лабиен, Вар сейчас, скорее всего, поминал своего любимчика Арминия недобрым словом.

— Что сказать волантийским послам, когда те спросят, откуда мы, во имя богов, взялись? — спросил Вала, задавая последний, самый важный вопрос.

Вар шумно вздохнул, и впервые его лицо стало по-настоящему утомлённым.

— Скажите им правду. Наш случай настолько уникален — армия и народ, появившиеся из ниоткуда, — что другого объяснения, кроме правды, просто нет. Говорите, что мы сами недовольны тем, что оказались в их землях из-за колдовства. Мы с другой Ойкумены и хотим вернуться, но не знаем, как. Излагайте это. Вся ситуация настолько абсурдна, что волантийцам будет легче поверить в невероятное, чем в то, что нас родило небо или мы пришли подобной толпой с Асшая. Но будьте осторожны. Если волантийцы начнут продлевать переговоры на следующие раунды, то это значит, что они тянут время и дело не стоит и капли гарума. А если они сразу, на первой встрече, попытаются найти компромисс, тогда шансы есть. Вы всё поняли, парни? — Вар окинул их обоих серьёзным взором.

— Да, господин пропретор! — ответили легаты легионов в унисон.

Вар кивнул, шагнул, и его рука опустилась на плечо Лабиена.

— Идите, и да пребудет с вами Фортуна. Помните: от вашего успеха зависит дальнейшая судьба всех нас.

С этими словами пропретор отошёл в сторону, давая понять, что разговор окончен. Лабиен и Вала в полном молчании разошлись к своим лошадям. Лабиен не видел, что было на лице Валы, но знал, что творилось на его собственном — беспокойство. В Риме его ждала Аврелия. Дома его ожидал отец, Сенат, принцепс и должность эдила, а он был здесь, в неведомых землях. Наступала пора, когда Лабиен должен был стать послом, и это пугало его больше, чем любой бой. Он чувствовал, что не годится для таких ответственных и судьбоносных вещей. Лабиена не радовала эта поездка, полная политических ловушек, но, с другой стороны, перспектива увидеть другие земли Ройны и древние руины Сар Мелла интриговала. Это было его единственной отрадой во всём происходящем.

Подойдя к своему коню, молодой легат всунул ступню в стремя и без посторонней помощи легко вспорхнул в седло. Он пустил Барку к готовой к выступлению колонне.

— Tolle signa! — раздался резкий, чистый голос Нумония Валы. Карбон, находясь в авангарде, повторил приказ, а за ним и другие центурионы. Знаменосцы тут же возвысили над строем штандарты. Золотой Орёл Семнадцатого легиона блеснул, словно живой, под поднимающимся солнцем, а рядом с ним задвигался личный легатский штандарт Лабиена, украшенный эмблемой рычащего Вепря и цифрой «IIVX». Вскоре воины пришли в движение. Колонна, как единый дышащий зверь, устремилась на юг, навстречу неизвестным интригам. Глядя на всё это действо, Лабиен знал, что их путь пролегал не просто вдоль реки, а по краю пропасти, на дне которой их ждало либо место в новом мире, либо полный крах. Он смотрел на юг, в сторону руин Сар Мелла и Волантиса, где утренний туман медленно отступал.

— Что ж, едем. «Через тернии к звёздам», — прошептал он, ударяя коня в бока. — Нам нужны звёзды, а не тернии, но берём мы с собой и то и другое.

***

Они находились второй день в пути. Солнце висело в самом зените, и жара была ещё невыносимее, чем накануне перед отъездом. По широкой, старой и гладкой валирийской дороге стучали сотни калиг, ритмично скрипели фурки и медные котелки. Колонна двигалась на юг, по самому краю реки. Лабиен ехал в центре, в тени своей свиты, рядом с обозом и пассажирскими повозками, где тряслись оба Пенимиона и их слуги. Невдалеке от него, на своих лошадях, ехали Оберин и его центурион Бен Пламм. Едва массивные ворота Валисара остались позади, как Лабиен моментально вошёл в старый и привычный для себя ритм. После долгого сидения на месте и исполнения роли градоначальника он был рад снова оседлать коня. Гай Марий был прав: нет ничего для войска лучше, чем поход. Они двигались на обычном Iter Justum марше, чуть превышавшем двадцать миль в день. Легионеры не шагали, а плыли по дороге. Грохот их гвоздей по чёрным камням и мерное дыхание создавали такт, который был чужд и угрожающ для местной мирной земли.

Колонна двигалась быстро, без пыли и колдобин. Легко, слишком легко. И эта неестественная лёгкость хода была достигнута благодаря старой валирийской дороге, по которой ступали римляне. Дорога от Валисара к Волон Терису и Волантису оказалась не просто путём, а настоящим древним артефактом. Это было, пожалуй, главное, что поразило Лабиена в землях Ройны и что вызывало уважение даже у Карбона. Рим строил свои Via — прочными, строгими линиями, прямыми, как брошенное копьё, — используя силу человеческого труда, ума и механизмов. Они были символом логики и порядка. Валирийский тракт, к удивлению римлян, полностью соответствовал этому видению, хотя и в собственном уникальном стиле. Будучи такой же широкой, прямой и сделанной на века, валирийская Via, в отличие от римской, казалась творением чего-то более первобытного и волшебного. Вместо привычного мощёного камня колонна двигалась по ровной, невероятно гладкой поверхности, чёрной, как застывшая смола. Это была не утоптанная земля, не булыжник и не каменные плиты, а сплошная полоса оплавленного камня, торчащая на полступни над землёй, чтобы дождь и талая вода стекали на обочину. Чёрная дорога была идеально ровной, без швов и стыков. Легионеры, привыкшие к ровным шагам по камню, ощущали, что их обувь немного скользит по этой странной поверхности. На ней почти не было грязи — она просто отталкивала её.

Глядя на работу валирийских инженеров, Лабиен чувствовал, как его римская гордость слегка скрипит в такт болтавшимся на фурках котелкам. Переведя свой взор в сторону воды, он поймал себя на мысли, что река, вокруг которой вилась дорога, казалась не менее таинственной, чем сам тракт. Ройна была не просто рекой — это был целый водный мир. Она была не такой, как Рейн или Эльба, что были грозными, но всё же понятными. Ройна, подобно Нилу, была намного древнее. Она казалась шире, глубже, её медленное, маслянисто-жёлтое течение неслось куда-то в неведомые дали. По её берегам, укутанным густым камышом, стояли одинокие рыбацкие селения. Изредка попадались остатки сооружений, построенных из жёлтого камня, — руины цивилизации ройнаров, чьи города валирийцы обратили в прах.

Несмотря на близость реки, в обеденное время воздух был особенно тяжёлым и жарким, настолько, что вдалеке танцевали призрачные солнечные миражи. Они ехали в полном молчании, нарушаемом лишь лязгом металла и скрипом дерева. Со всех воинов пот тёк десятым ручьём. Лабиен, более привычный к такому зною, чем другие, практически не стирал влагу с лица. Он просто знал, что это бесполезное занятие. Мартелл вскоре заметил невозмутимость легата. До этого он изучал дальние холмы, но сейчас, видимо, решил нарушить тишину марша. Развернув своего коня, дорниец подвёл его к Лабиену.

— Сегодня прям особенно жарковато, да? — с усмешкой первым заговорил Оберин. Его волантийский акцент был, по сравнению с акцентом Лабиена, почти идеальным. — Но ты, мой римский друг, хорошо выглядишь. Несравнимо лучше большинства своих парней.

Легат Семнадцатого слабо улыбнулся на эти слова.

— Подобный зной навевает на меня только приятные воспоминания, — со вздохом, полным ностальгии, произнёс Лабиен. — Я служил трибуном в Африке, в составе Третьего Августова легиона. Вот там была настоящая жара.

— Третий легион… Африка, это мне ни о чём не говорит! — рассмеялся дорниец. — О какой Африке ты говоришь?

Лабиен повернул голову, взглянув на Оберина. Он на миг забыл, насколько далёк этот мир и человек перед ним от их дома.

— Это одна из провинций Рима, — пояснил легат. — Место обитания слонов и гиппопотамов. Этот регион похож на твой Дорн. Там мне довелось некоторое время служить, участвуя в нескольких кампаниях против пустынных народов. Мы двигались вглубь Внутренней Ливии и её пустыни, чтобы принудить наших врагов к миру и взять под контроль караванные пути.

— Это невероятно, — пуще прежнего усмехнулся Мартелл. — И каковы были ваши успехи в борьбе с солнцем и врагами? — с ехидцей вопросил он.

Тон Оберина не выбил Лабиена из колеи. Прищурившись, легат по-волчьи осклабился.

— Мы победили. Наши войска продвинули границу и зафиксировали её линией укреплений. Гетулы и мусуламии были приведены к порядку. Гарама, столица царства гарамантов, была взята штурмом, и гараманты поступили на службу в наши вспомогательные войска. Мой бывший командующий, проконсул Косс Корнелий Лентул, получил триумфальные отличия. На текущий момент на южных границах Рима тихо. Эти походы были моим боевым посвящением. Во время них я понял, насколько груженный мехами воды верблюд может быть ценным животным… — под конец, понизив свой голос, тихо закончил Лабиен и принялся внимательно осматривать округу.

Оберин слушал его, не моргая. После этого между ними установилась пауза, позволившая жаре и мерному стуку копыт снова заполнить тишину. Эта походная песня долго не продлилась. Через несколько минут говорливый Мартелл снова привлёк внимание Лабиена.

— Думаю, ты бы мог прижиться в Дорне, — вынес он свой вердикт. — Знаешь, кому-то другому я бы не поверил про опыт войны в пустыне, но тебе поверю. Вы, римляне, отлично организовываете поход. Я понял это ещё во время вашего марша к лагерю дотракийцев. Я был не прав относительно своих слов. В качестве врагов вы будете куда опасней, чем легионы Нового Гиса. Ещё вы весьма быстро адаптируетесь. Я заметил, что ваша кавалерия, сменив лошадей и став тяжелее в доспехах, также стала за эти месяцы лучше. Эти ваши галлы — ладные рубаки.

Лабиен пристально всмотрелся в Мартелла. Принц Дорна был наблюдательным. Даже чересчур наблюдательным, прямо как Арминий. Легат никак не прокомментировал его оценку, но знал, что слова Оберина верны. Их легионная конница, а также алы галлов и батавов действительно стали на порядок грознее. Легионеры тоже за последние месяцы из-за износа доспехов начали производить замену. Римская пехота и кавалерия становились тяжелее. Идущий впереди Карбон вышагивал в чешуйчатом доспехе, так как он был легче для марша, но в его скарбе лежал и панцирный доспех, украшенный по его вкусу. Во всём этом не было ничего странного. Рим всегда славился готовностью перенимать чужие технологии, оружие, тактику и стратегию, если видел в них потенциал. Они не чурались заимствований, а, наоборот, считали это ключевым элементом своей военной и государственной мощи.

— Здесь нет ничего удивительного. Двадцать лет маршей и службы под Орлом делают своё, — дал Лабиен краткий ответ на первую, но проигнорировав вторую половину слов Мартелла.

— Я слышал об этом от Карбона, — кивнул Оберин. — Это восхищает, но лично меня подобное пугает. Если бы мне сказали, что меня заберут к вам на двадцать лет, я бы лучше умер. Делать всё из-под палицы… хуже только у Безупречных. Трудно мне понять вас, римлян.

После своих слов Оберин рассмеялся, а Лабиен закатил глаза. Он не собирался спорить с дорнийцем. Какой прок доказывать варвару, как должна выглядеть армия? Одному херуску Вар уже объяснял на пальцах. Вылезло это им всем в итоге боком. В этот момент сквозь монотонный стук калиг послышалась лошадиная градобитная дробь. Лабиен с Оберином повернулись в сёдлах, глядя назад. Со стороны арьергарда к ним скакала небольшая группа конников. По маячившему впереди легатскому штандарту Лабиен сразу определил, что это был Вала. Вскоре легат Восемнадцатого добрался до них, поравняв своего стройного скакуна с крепышом Баркой.

— Что у тебя здесь, Луций? Ещё никто не выпал из седла и строя? А наши гости всем довольны? — с улыбкой спросил его Нумоний Вала.

— Всё отлично, Гай. До следующего привала дотянем согласно графику, — возвратив улыбку, кивнул Лабиен. — А ты чего это прискакал? Что-то случилось? — обвёл он взглядом старшего и промокшего коллегу.

— Aqua! — воскликнул Вала, поднял вверх флягу и пустил коня к повозке с баклагами и амфорами, в которых хранилась чистая вода и бодрящая поска. — Чего ж так жарко. Клянусь, это больше похоже на бросок из Германии в Бетику, чем на обычный стомилевый переход, — пробормотал он и ловко выхватил из ближайшей телеги самый небольшой сосуд, принявшись на ходу переливать воду. — Кстати, Луций, отличная шляпа. Ты прям как модница из Целия!

Лабиен, усмехнувшись, приподнял нависающую над своими бровями широкую шляпу-петас и элегантно козырнул Нумонию.

— В такую жару голову надо беречь. Мне эту мудрость поведал господин Корнелий Лентул. Мы слишком привыкли к запаху северной сосны, но, как видишь, её тут нет.

Вала с легким удивлением бросил взгляд на идущих впереди легионеров. На головах многих из них красовались войлочные подшлемники и широкие соломенные шляпы.

— Так это ты перед походом позаботился о петасах… — задумчиво произнёс он. — Молодец. Вижу, Лентул, в отличие от некоторых, прикладывает к воспитанию своих подчинённых руку. К моему несчастью, у меня был другой учитель. Я начинал свой путь из Мёзии. Там воды Данубия тише и теплее, чем в Паннонии, но зима тоже ощущается. В такой зной я раньше не ходил, а в Риме всегда предпочитал прятаться в тень, — закончив переливать воду, Нумоний кинул баклагу обратно в телегу и, наконец, обратился к притихшему Мартеллу, который не понимал шедшего между римлянами разговора. — Господин Оберин, вы говорили, что знаете эту дорогу. Есть ли на пути нашего сегодняшнего перехода какие-то руины? Их тут много, так что, думаю, нам было бы неплохо укрепиться и заночевать именно в них.

— Сегодня больших руин мы не встретим, но завтра, где-то к вечеру, должны наткнуться на такие. Впрочем, я бы не советовал в них останавливаться, — оживившись, ответил Мартелл. — В руинах ройнаров нельзя находиться после заката и тем более ночевать.

— Нельзя ночевать? Это ещё почему? — спросил Вала, прикладываясь к фляге. Из-за слов Оберина Лабиен нахмурился.

— Это часть местных верований, — сказал дорниец, оглядевшись на Ройну. — Вы же сами видели, сколько здесь с живыми селениями соседствует мёртвых. Первые — наследие Валирии, а вторые — ройнаров. На этой земле говорят, что перед тем, как ройнары и их колдуны ушли под воду, они наложили на свои камни проклятие. Местные утверждают, что после заката духи Ройны поднимаются. Это мстительные души — сгоревшие в пламени принцы, воины и жрецы. Они не терпят, когда чужаки ищут ночлега в их домах. Говорят, тех, кто засыпает в руинах, эти духи затаскивают в реку.

— Вздор, — резко ответил Вала. — Я предпочитаю укрепления на время ночлега, а не сказки о призраках. Лучше занять руины, чем ночевать в голом поле, где толком нельзя добыть дерева на частокол, — бросив флягу в чехол, легат Восемнадцатого развернул коня и подъехал к Лабиену: — Луций, я возвращаюсь на свой пост в хвосте. Будет хорошо, если ты проведаешь Карбона и Кальда в авангарде. Однажды один проводник со своими советами нас уже завёл в засаду. Скажи Постуму и эксплораторам, чтобы они не спускали глаз с этого сирийца и его людей.

Выговаривая эти слова, Вала даже не взглянул на Мартелла. Его голос был тих, расслаблен, но глаза выдавали твёрдость. Он говорил с Лабиеном не на народной латыни, а на чистой, как исток Тибра, sermo nobilis, которую можно было услышать на Палатине и в курии Сената. Лабиен, услышав о «засаде», молча кивнул: намёк был ясен. Перехватив поводья, Вала направился со своей свитой обратно в хвост колонны. Глядя ему вслед, Лабиен задумался над услышанным. Они, римляне, верили в злых духов, но их прагматизм всегда брал верх над суеверием, когда дело касалось безопасности. Предложение Валы было логичным: лучше ночевать в укреплениях, чем посреди поля. Да и в целом, на такой случай они могли провести краткий ритуал очищения или оставить еду и драгоценности на месте подобного ночлега, чтобы задобрить местных ларвов и лемуров. Но вот… в этом и таилась проблема. Эта Ойкумена была не их. Ко всему прочему, после той увиденной магии в лесу, благодаря которой они сюда попали, личный скепсис Лабиена давно начал трещать по швам. Заклинание тех варварских жрецов было неопровержимым фактом колдовства в чистом виде.

— Лабиен, ты придерживаешься такого же мнения, как и господин Вала? — вдруг обратился к нему Мартелл. — Если ты думаешь, что я шучу или лгу вам, то это не так. Вы можете заселиться в руины, но я со своим отрядом останусь в поле. Эта земля… она на стыке «Огня и Воды».

Лабиен взглянул на Оберина, пытаясь понять ход его мыслей. Он вёл себя необычно. В его глазах впервые была видна подлинная, не наигранная серьёзность. «Он действительно боится проклятия?» — подумал легат, удивлённый тем, что дорниец отбросил свой обычный цинизм. Лабиен хотел уже было ответить Оберину, когда их прервал скрежет — тонкий, но резкий звук металла. Ближайшая к ним пассажирская повозка внезапно открыла люк. Металлический лючок на двери распахнулся, и через мгновение на свет высунулась светловолосая женская голова. Лицо, одарившее ехавших рядом мужчин улыбкой, принадлежало Эйлирис Пенимион.

— Господин Лабиен… — первым делом обратилась она к легату, а затем её взгляд скользнул и по остальным офицерам. — А ещё господин Мартелл, Пламм, Марцелл и Север. Добрый день вам всем. Как понимаю, у вас здесь происходит какая-то увлекательная дискуссия?

Трибуны Семнадцатого легиона вместе с Пламмом, мимолётно взглянув на волантийку, лишь молча кивнули и продолжили свой заядлый спор о лучшем сорте вина. Оберин, однако, в противовес им, словно по мановению ока, переменился в лице. Радостно заулыбавшись во всю ширь, он пустил своего коня поближе к повозке Пенимион.

— Доброго вам дня, дорогая госпожа Пенимион! Как вы? Как ваше настроение? — напрочь позабыв все прежние проблемы, и их разговор в том числе, сладко пропел он.

От приторного тона мужчины волантийка скривилась, будто проглотив мякоть лимона.

— Господин Мартелл, не нужно этих кислых речей. Я хорошо осведомлена о том, как вы, убегая из Валисара, оставили одну свою «дорогую госпожу» в крайне затруднительном положении, — превратив улыбку в колкую усмешку, ответила Эйлирис.

Неудача Оберина заставила Лабиена ухмыльнуться, а его самого — цокнуть от досады языком и замедлить лошадь, чтобы снова поравняться с легатом. Как римлянин понимал, дочь консуляра прекрасно знала, что Мартелл обрюхатил дочь покойного магистра Нектогоса. Через небольшой просвет Лабиен заметил, что сбоку от Пенимион сидела служанка-рабыня, которая с энтузиазмом опахивала её складным веером. Кожа волантийки была слегка покрасневшей, на лбу же виднелась испарина от пота.

— Чем можем быть полезны, госпожа Эйлирис? Вы решили освежиться? — в отличие от Оберина, спокойно и без лишней ретивости вопросил девушку Лабиен.

— Да-а… — страдальчески протянула Пенимион. — Сегодня в повозке слишком душно. Но это не единственная причина. Я слышала, что вы обсуждаете всякие интересные темы о руинах и проклятиях. В общем, я хочу присоединиться к вам, — слабо улыбнулась она.

Почему-то Лабиен не был удивлён ответом Пенимион. Эта особа… она не могла пройти мимо подобных вещей.

— Мы всегда рады новому голосу. Да начнётся судилище! — со смешком воскликнул легат и развёл руки в стороны, подражая весам Фемиды. — Вы присоединяетесь к группе скептиков или верующих?

— Ни к тем и ни к других. Я буду посередине, — усмехнулась Пенимион. — И, пожалуй, начать я хочу с того, что господин Оберин прав, однако лишь отчасти.

— Прав? — переспросил Лабиен. Дорниец тотчас довольно улыбнулся.

— Ага, — кивнула Эйлирис. — Но я ведь сказала: «отчасти». На самом деле, по большей части никакого проклятья на руинах нет, и это только суеверие. К примеру, взгляните на тот старый ройнарский столб, — на этих словах она вытянула руку и указала пальцем на одиноко стоящий в поле обелиск, увенчанный круглым диском. Лабиен и Мартелл одновременно перевели взгляд на каменную глыбу. — Видите кусты, что растут под ним? Они называются «Синяя смерть». Листва и плоды этого растения похожи на обычный паслён, но это не он. По факту, сок и плоды сего кустарника — это крайне опасная отрава. Тот, кто по ошибке проглотит плод, покрывается чёрными пятнами, кожа его чернеет, и он умирает. А вот кто коснётся его влажных листьев, тот покрывается синими пятнами. Обе смерти выглядят страшно: человек синеет или чернеет изнутри, теряет силы и засыпает. Выглядит это так, словно сама душа покидает его тело. Местные жители считают, что это духи забирают душу и тянут её в Ройну. В этом аспекте господин Мартелл был неправ. Но в чём же он прав? В том, что по какому-то странному правилу это растение и множество других ему подобных растут исключительно на камнях ройнаров. От этого их руины и обладают такой дурной славой. В принципе, если человек внимательный, то ночевать в них безопасно. Просто нужно быть аккуратным, — строгим тоном, подобно учителю, объяснила Пенимион.

Лабиен, выслушав рассказ волантийки, заинтересовался её знаниями.

— Госпожа, если мы вдруг решим остановиться в руинах, вы сможете определить эти растения?

— Смогу, — улыбнулась Пенимион. — Думаю, смогу. Большая часть этой специфической флоры есть в дендрарии при Коллегии в Волантисе.

— Я хорошо разбираюсь в ядовитых растениях, но что-то не слышал об этой «Синей смерти», — нахмурился Мартелл после слов дочки консуляра.

— Это потому, что вы не местный, чтобы всё знать о нашей земле. Ко всему прочему, сок такого растения, как «Синяя смерть», слишком горький и заметный. Его не используют для создания яда.

Мартелл ответил Пенимион прищуром. Он взглянул на неё так, будто она у него пыталась отобрать работу. Лабиен молча наблюдал за ними. До этого момента обычно дорниец проводил инструктаж для легионеров, какие ягоды, грибы и растения можно трогать, а какие нет. Благодаря этому, хвала Эскулапу, у них ещё никто не отравился.

Нарастающая битва взглядов между дорнийцем и волантийкой оборвалась резким грохотом: повозка, наехав колесом на упавшую ветку ивы, внезапно подскочила и сильно дёрнулась. Пенимион, тихо ёкнув, пропала из виду, загремев, как мешок с чечевицей. Оба мужчины, округлив глаза, переглянулись. Лабиен без промедления пустил Барку к повозке, чтобы посмотреть, не испустила ли дух младшая Пенимион, но этого не потребовалось. Внутри кибитки он услышал женскую возню, и через миг лицо благородной домины снова появилось в окошке.

— Госпожа, вы целы? — пытаясь сдержать улыбку, спросил легат у девицы, заглянув к ней повозку.

— Да, цела. Дурацкие ветки с возницей… Откуда они вообще взялись… — недовольно проворчала Эйлирис, поправляя волосы и складки промокшего от пота платья. Лабиен невольно увидел, как она, ушибившись при падении, энергично потирает свои округлые ягодицы. От этой неожиданной картины он напрягся. Его взгляд, задержавшийся лишь на долю секунды на её изгибах, вызвал напряжение в теле. Лабиен тут же пресёк своё нежелательное внимание, отвернувшись и сосредоточившись на дороге.

— Вы выдержите ещё час пути? — выпрямившись в седле и прикрыв собой и Баркой вид на окошко, сухо спросил он. Ехавший чуть позади него Оберин вскинул бровь в немом вопросе, но римлянин проигнорировал его.

— Выдержу, — поняв, что Лабиен сделал, благодарно кивнула ему Пенимион.

— Скоро будет привал. Затем ещё три часа, а после конец марша. Мы быстро двигаемся. Намного быстрее, чем если бы шли по обычной дороге. Эта via… — прошептал легат. — Она удивительна.

— Вы впечатлены ею, господин Лабиен? — усевшись обратно на полку, с довольной улыбкой произнесла девушка. — Вас мало что может удивить. Я хорошо помню, с какой гордостью вы рассказывали мне о ваших дорогах, что пересекают всю вашу необъятную Республику.

Мартелл с подозрением завертел головой, но этот разговор был уже исключительно между ними.

— Сколько эта дорога имеет слоев? В ней точно нет яруса со щебнем, залитым раствором. Нет несущего слоя. Нет связующего между основанием и покрытием. Такое ощущение, что есть только фундамент и дорожное покрытие, которое растеклось подобно лаве. Какой метод нужен, чтобы создать такой материал? Это будто… сплав из камня? — озадаченно вопросил Лабиен.

— Вы весьма проницательны, — усмехнулась Эйлирис. — Дороги Валирии сложены из двух ярусов, где верхним служит плавленый камень толщиной в рост человека. Основу этого каменного сплава составляет твёрдая горная порода Пёстрых гор и базальт Четырнадцати Огней из Валирийского полуострова, который и даёт дороге такой оттенок с характерной гладкостью. Обе эти породы доставлялись к нужному участку, а далее драконье пламя плавило их. Эта дорога — дело не рук человеческих, господин Лабиен. Это магия. Драконья магия, — вкрадчиво и доступно пояснила ему волантийка.

Лабиен с удивлением воззрился на дорогу под копытами Барки. «Draco…» — эхом прошлось у него в уме. Он видел в Валисаре скульптуры летучих рептилий, а ещё читал о них в местных свитках и книгах, но, честно признаться, до конца сомневался, что они взаправду существовали.

— Вы хотите сказать, что эту дорогу строили с помощью драконов?

— Именно так, — кивнула Пенимион. — Если вы не верите мне, то вам стоит побывать у нас в гостях. Многие благородные семьи Волантиса хранят дома драконьи черепа и кости. Ну, что скажете, господин Луций Эггий Лабиен, — вы признаёте, что наши дороги не уступают вашим?

— Ваши предки сумели сравняться с нами, — покрутив губами, через силу согласился легат. — Только вот они строили эту дорогу при помощи чар, а мы — сами, своими руками и умом.

— Вы жуткий сноб, господин Лабиен, — со вздохом разочарования заметила Эйлирис.

— Разве? Я лично называю это высокими критериями, — с улыбкой парировал Лабиен, и девушка, поняв, что он шутит, рассмеялась. — Поведайте мне, госпожа, есть ли в известной цивилизованному человеку части Ойкумены где-то ещё хорошие дороги?

— Есть, — не задумываясь ответила Пенимион. — Единственные сопоставимые каменные дороги имеются у Империи И-Ти.

Лабиен, задумавшись, покивал: он слышал об этой могущественной державе и её народе.

— Оберин, а у вас в Вестеросе какие дороги? — повернул он голову к притихшему дорнийцу.

— Наши дороги… — проснулся Мартелл. — Ну, у нас есть… — неуверенно протянул он.

— Уважаемый принц, не держите интригу, — ответила Пенимион за дорнийца, и легату пришлось возвратить на неё свой взор. — Господин Лабиен, вестеросцы выше этих сложных причуд. У них нет каменных дорог. Они обычно протаптывают возом две колеи, а после называют это дорогой.

Лабиен с трудом сдержал улыбку, посмотрев на возмущённого Оберина. Тот лишь скривился и отмахнулся от них обоих, что негласно подтверждало: доля правды в этом была. Римлянин и волантийка вместе рассмеялись над его реакцией. Их смех был громким и заливистым, но искренним. Иногда у Пенимион всё же было хорошее чувство юмора…

Молодой легат не успел до конца насладиться этим моментом. Их веселье внезапно прервал намного более мощный звук. Впереди, со стороны авангарда, послышался сначала нестройный, а затем набравший силу, зычный, слаженный хор. Он усиливался с каждым мгновением и вскоре дошёл до того, что попросту заглушил топот и скрип телег. Это была песнь легионеров, и в ней Лабиен безошибочно узнал грохочущий голос Карбона.

Камень дорог под ногами звенит. Там, за холмом, розовеет восход. Фурка на спину, ступня в калигу, Вышли из лагеря Десять когорт!

— В ногу, парни! Чётче шаг! Unus, duo! Что будете делать, если враг попробует речкой прикрыться?! — отбивая жезлом из лозы по камню ритм, взревел с окликом к воинам примипил.

Конница — вплавь! Пехота — по пояс вброд! Вода не задержит Десять когорт! Солнце с ветром обсушат нас, Утро прекрасно и радует глаз.

Лес дрожит, ревёт германский вой, Щиты гремят, идёт на нас их строй, Но стоим мы, железом окованы, Под Орлом — Фортуной закованы!

Услышав строки звучавшей песни, легат затаил дыхание — это была песня их легиона, и пела её, разумеется, его Первая когорта. В мгновение ока вся усталость оставила Лабиена. Опершись ступнями в стремена, он приподнялся в седле и вгляделся в голову их колонны. Она утопала в мареве зноя Ройны, но цветастые плюмажи и сигнумы с открытой ладонью, символом присяги, были видны даже за милю. На секунду, буквально на миг, перед глазами Лабиена встал перистиль их дома в Риме, где он ещё мальчишкой сидел на коврике перед старым Луцием Эггием Катулом. Он как сейчас помнил рассказ деда, как тот с самим Цезарем впереди всего войска с песней вошёл в воды Рубикона…

Он резко развернул Барку.

— Прошу меня извинить, госпожа! Я должен провести смотр авангарда, — резко выговорил Лабиен и глянул на своего трибуна латиклавия, который говорил с Пламмом. — Север, составь вместо меня компанию принцу Оберину и домине Пенимион. Остальные — за мной!

Глаза Пенимион от удивления расширились, она хотела что-то сказать Лабиену, но не успела. Ударив коня в бока, он позабыл о ней и пустился со своей свитой к Первой когорте. Подбитые подковами копыта задребезжали по гладкой валирийской дороге. Тёплый ветер обдул легата, наполнив его лёгкие приятной и горячей энергией. Он быстро проскочил когорту Валы и достиг хвоста собственной. Не способные остановить шаг, легионеры, услышав приближение конницы, начали, как гуси, оглядываться назад. Заметив Лабиена, скачущего к ним с вексиллумом-эмблемой легиона, они приподняли нагруженные скарбом фурки над головами и радостно затрубили ими, поприветствовав его. По рядам прошёлся шум котелков и шанцевого инструмента, но ни один из них не упал.

— В ожидании чего вы?! — пророкотал над авангардом голос Карбона.

Мы в ожиданье команды «Вперёд!» В шеренги строятся Десять когорт! «Виктория! Виктория! Бей, дави, побеждай! Наш Семнадцатый легион!..»

— За сколько надо закончить бой?! — остановив коня около первой центурии, вместо Карбона гулко вопросил Лабиен легионеров. Его приятель не обиделся на это. Примипил лишь криво усмехнулся и поднял свой жезл вверх, задавая темп.

До первой зари и песни сверчка! Наш путь прихотлив, как шрама рубец. Будет доволен легат и победой горда Республика. Поредели, правда, наши Десять когорт…

Идем за море, в пасть грозного Нептуна, По зову чести, по звуку трубы и блеску Орла. Галера качается, шторм бьёт через борта… С тоской о доме перегнулись Десять когорт…

Стали на якорь, — вот дела! Здесь никогда не бывает солнца и тепла?! Но даже в заднице Орка они есть! Пойдут по борделям Десять когорт!

Заступ в руки — скоро закат. Свой дом, как улитка, носит римский гастат! Сначала выстроим лагерь, а позже — целый форт. В грязи по колено Десять когорт!

По палаткам! Кружки на стол! Этот поход мы достойно прошли. Вот ещё один год отслужили… Семнадцатого легиона — Десять когорт!

В этот день Лабиен остался с Первой когортой. Всю дорогу до обеденного привала он пропел со своими парнями, а после — ещё половину оставшегося на сегодня пути, пока в их глотках не запершило. Среди их песен была и та, в которой упоминалась волантийка, что тряслась позади в повозке, но она не знала латыни, так что всё было в порядке. Впервые за долгое время Лабиен выкинул из головы всю обременительную политику, забыл о посольской миссии и о прихотях старшего Пенимиона. Как и говорил Гай Марий, марш всегда идёт мужчине на пользу…

------------------------------------------- Глоссарий:

Dignitas (достоинство) — это фундаментальное понятие у римлян, обозначающее не только личное достоинство и самоуважение, но и социальный статус, репутацию и влияние, основанные на заслугах, моральных качествах и положении семьи.

Петас — шляпа для защиты от солнца с широкими полями, распространённая в Греции и Италии. Изготовлялась из войлока, кожи или соломы. Обычно использовалась жителями сельских районов или путешественниками. Есть свидетельства, что и легионеры иногда носили её в сильную жару.

Лемуры — это общее название для духов умерших, которые могут быть беспокойными или злыми.

Ларвы — часто считались более злобными и опасными духами. Согласно некоторым источникам, это души людей, совершивших тяжкие преступления, или тех, кто не получил должного погребения, умерших насильственной смертью. Они могли являться в виде ужасных привидений или скелетов и насылать на живых страх и безумие.

Табула — это греко-римская игра на специальной доске. Считается прямой предшественницей современных нард.

«IIVX» — именно с такой последовательность цифр «наоборот» была обнаружили в Эле в Эльзасе надпись 17 легиона, где некоторое время по предложениям стоял этот легион. Так что не XVII, а IIVX.

Балтийская экспедиция Друза Германика — морская экспедиция римлян, достигшая в 12 до н. э. Балтийского моря. Была предпринята в ходе первого германского похода Друза в качестве разведывательного плавания, чтобы определить береговую линию северной Германии. Во время этой экспедиции римской флот достиг полуострова Ютландии, где повстречался с потомками тех самым кимров, что когда-то угрожали Риму. Современные исследователи полагают, что Друз продолжил плавание и, обойдя Кимврский мыс (Ютландию), достиг Балтийского моря. В ходе этого плавания римляне, проходя Скагерраком должны были видеть знаменитый остров Скандию, или Скандзу, то есть южное побережье Скандинавии.

«Sermo nobilis» (благородная речь). Думаю, много писать не нужно, что речь Цицерона или Санеки отличалась от таковой у простого народа. «Sermo nobilis» или sermo familiaris это и есть классическая латынь.

Мёзия — римская провинция, расположенная на Балканском полуострове к югу от Дуная, в пределах современных Сербии, Болгарии и Румынии. Покорение земель Мёзии было осуществлено Марком Лицинием Крассом, проконсулом Македонии в 29—27 гг. до н. э., внуком известного триумвира.

Бетика — римская провинция, находившаяся на территории нынешней Испании, на самом юге Пиренейского полуострова, соответствовавшая нынешней Андалусии с прилежащими частями Эстремадуры и португальской провинции Алентежу. Входила в число наиболее плодородных и наилучше возделываемых римских провинций, с весьма развитой промышленностью и торговлей.

Глава III. По преномену

Лови момент и как можно меньше верь будущему.

— Квинт Гораций Флакк.

На сегодня их поход был окончен. Синхронный резкий звук тубы и буцины разнёсся над равниной, возвещая о завершении марша. К этому времени солнце уже начало клониться к горизонту и жар после полуденного зноя наконец-то стал спадать. Наступал вечер. Благодаря близости реки, откуда тянуло приятной освежающей прохладой, дышать стало значительно легче. Вся колонна, от авангарда до хвоста, быстро сошла с дороги и двинулась к реке. Они намеренно увеличили длину перехода на час, чтобы достичь благоприятного для разбивки лагеря места. Этим участком была выбрана свободная от зарослей площадка у реки, там, где меньше всего камыша, ровно под высоким и крутым холмом. На вершине этого холма громоздились руины какой-то древней башни. Самой башни почти не осталось — лишь фундамент и стены, возвышавшиеся всего на несколько пертик, но тем не менее они создавали заметный ориентир. Выбор подобного места для ночлега исходил из чисто прагматичных соображений: холм и река могли прикрыть лагерь от возможной атаки врага, по крайней мере с двух направлений, что уменьшало количество секторов для обороны. Вторым не менее значимым фактором служил сам холм, на вершине которого они решили устроить наблюдательный пункт, чтобы знать, что происходит в округе.

Достигнув искомого места, Лабиен и Вала, не теряя ни минуты, отдали своим парням приказ окапываться. Вскоре у них закипела привычная, отлаженная работа по сооружению временного лагеря. Легионеры зазвенели шанцевым инструментом: долабрами, мотыгами и лопатами. Одни воины под надзором опционов и центурионов кинулись копать ров и громоздить вал, отмеряя периметр каструма; другие, вооружившись пилами, отправились в ближайшие заросли акации, чтобы добыть частокол для укрепления земляного вала. Пока милиты копали и ставили палатки, на плечах фрументариев лежало довольствие. Оставив большую часть телег в возводимом лагере, они, взяв несколько фургонов, немедленно отправились по наводке разведчиков Постума за провизией в окрестные деревни.

Через каких-то пару часов их каструм начал обретать форму: квадратный периметр с чёткими улицами и рядами палаток. Когда с разбивкой лагеря было покончено, офицеры дали всем команду привести себя в порядок и приступать к готовке ужина. Дальше в каждом контубернии решение принимали самостоятельно: кто будет мыться, а кто готовить. Не везло лишь тем, кому выпал жребий стоять на страже. К этому моменту как раз успели вернуться посланные за провизией фрументарии, сумевшие восполнить у местных запас питьевой воды, а также закупить капусты, лука, моркови и кукурузы. Последняя не была похожа ни на пшеницу, ни на ячмень, не была она и овощем, ибо росла на высоких древоподобных кустах, но местные почему-то причисляли её к злакам. Римляне давно познакомились с этим растением, причём им было хорошо известно со слов Оберина, что «кукуруза» выращивалась и на его родине в Вестеросе. Увидев початки кукурузы, только на этот раз с зерном чёрного цвета, у Карбона моментально загорелись глаза. Он самым первым выхватил их из фургона и принялся вертеть и рассматривать, бубня что-то себе под нос. Лабиен, находясь в ту минуту неподалёку, сразу поймал себя на мысли: будь Катон Цензор жив и повстречай он на своём пути Децима Нония Карбона, то у них непременно родилась бы беседа о выращивании капусты, которая легко бы превзошла любой из диалогов Платона и Сократа. Сколько бы лет под Орлом ни минуло, Карбон по состоянию своей души оставался всё тем же ребёнком деревни, ценящим землю и плоды труда. Его заветная мечта о собственной винодельне, видимо, как подозревал Лабиен, и проистекала от этого.

Фрументарии быстро раздали провиант. На ужин у них была чечевица, солонина и добытые свежие овощи в дополнение к остаткам тех, что запас Лабиен перед выступлением из Валисара. Стоит отметить: качество последних успело порядком упасть из-за жары. Помимо выданных продуктов, у всех был ещё личный паёк, состоящий из солёного сала, масла, чеснока, орехов, лепёшек и сыра. На основе всего этого и должен был состояться их ужин. В целом это был очень питательный набор продуктов. Плодородная земля Ройны и её население обеспечивали им отличную фуражировку.

Впрочем, не обошлось у них и без эксцессов…

Каких именно? Донифос Пенимион напрочь отказался есть выданную в руки его слуг чечевицу, заявив, что её едят нищие и рабы. От солонины он тоже отказался, потребовав себе и дочери на стол пшеницу, птицу и яблоки. Первое у них нашлось в обозе, а вот второе и третье — нет. Самым смешным во всей этой ситуации было то, что он уже не в первый раз посылал своих слуг с этими проблемами именно к Лабиену, будто тому нечем больше заняться. Нумоний Вала, которого Пенимион совсем не замечал, только посмеивался над этим, шутя, что Лабиен явно понравился волантийцу. От всех этих капризов Пенимиона у легата возникло жгучее желание всё же осуществить слова Карбона и дать эмиссару пинка под зад, отправив его обратно в Волантис пешком. Увы, он был вынужден пресечь этот порыв. В конце концов, Лабиену пришлось во второй раз отправить фрументариев по деревням, чтобы те достали требуемое.

Отдав приказ, легат взял с собой одного раба и отправился на омовение к реке. Здесь, у воды, сразу ощущался прохладный воздух и характерный запах плодородного ила. Лабиен, как и все, провонял и был липким от пота после марша. Он с большим облегчением снял с себя анатомическую лорику, разделся и шагнул в воду. Отмель за день хорошо прогрелась, поэтому вода была не холодной, а приятно освежающей. Мужчина ощутил, как река моментально остудила его напряжённое тело. Раб немедля начал процедуру мытья. Сначала он нанёс на тело Лабиена пахучее масло, втирая его в кожу. Затем, пока легат наслаждался массажем, смыл масло вместе со всей налипшей грязью изогнутым стригилем. После этого раб взялся за голову, тщательно промывая волосы легата мылом из золы и жира. Вслед за ним шумной толпой в воду ввалились легионеры. Сначала они тёрли друг друга, а потом тоже намазывали масло на себя и соскабливали его железными скребками. Неподалёку от них, на кромке воды, стирали одежду служанки дома Пенимиона. Вскоре кто-то из воинов, дурачась, начал громко зазывать их к себе поплескаться.

Лабиен, пока раб массировал ему голову, бросил стоявшему рядом опциону шутливую команду: «Утихомирь этих ослов! Наподдай им по задницам!».

Опцион моментально среагировал, натянул мокрое полотенце и с хохотом принялся «карать» провинившихся, стегая их по голым ягодицам. Легионеры орали, прикрывали задницы и в панике кидались прочь. Наблюдая за этой сценой, Лабиен зычно смеялся во весь голос, пока раб ополаскивал его чистой водой из амфоры. Глядевшие на это волантийки на берегу лишь качали головами, что-то бурно обсуждая между собой. Присутствие женщин в лагере Лабиен не одобрял, но признавал: давно у них не было таких хороших дней. Этот вынужденный беспорядок сейчас не казался столь уж ужасным.

После омовения и наведения порядка на реке Лабиен, свежий и чистый, вернулся в лагерь. Его ужин уже был готов. Эвтик приготовил для него дымящуюся густую похлёбку. Офицеры из его легиона — Карбон, Север, Марцелл, — а также центурионы центурий Первой когорты сидели в кругу на раскладных стульях, с аппетитом вкушая еду прямо из мисок. Увидев Лабиена, они дружно зашумели и приготовили ему место. Легат на мгновение замялся, так как планировал провести ужин с Валой, но, увидев радушие своих парней, быстро отринул эту идею. Здесь, среди них, он чувствовал себя уютней.

— Прошу, господин, я старался изо всех сил, — произнёс Эвтик, осторожно поднося Эггию свежеприготовленное блюдо.

— Чую, пахнет неплохо. Давай попробуем, что ты приготовил, — сказал легат мужчине, с шумом опустившись на стул. Грек шустро подал ему миску: перед его взором предстала вязкая сырная похлёбка из чечевицы, капусты, лука и солонины. Поверх неё был виден тмин и укроп. Зачерпнув стряпню бронзовой ложкой и попробовав её, Лабиен расплылся в улыбке.

— Ну как? — замялся вольноотпущенник.

— Эвтик… — умышленно туманно протянул Лабиен. — Ты превзошёл себя. Пойди, тоже поешь. Насыпь и себе миску этого совершенства.

Грек, облегчённо выдохнув, сразу устремился к котелку. Лабиен, с аппетитом начав уплетать стряпню Эвтика, мог лишь диву даваться, как тому удалось так хорошо потушить мясо. Не зря отец передал грека ему в подспорье. Он ел, аж причмокивая, заедая варево салатом из нашинкованной моркови с редисом, обильно сдобренным оливковым маслом. Утомлённые дневным переходом офицеры не хуже милитов отбивали ложками по мискам, не глядя, каша там была или суп.

В разгар трапезы Лабиен внезапно приметил на себе чужой пристальный взгляд. Он поднял голову и увидел Эйлирис, сидевшую на другой стороне претория. Она находилась среди своих служанок, под большим отцовским шатром. На секунду ему показалось, что они встретились взглядами. Как только это произошло, волантийка моментально опустила глаза, сделав вид, что занята ужином. Легат, присмотревшись к ней, заметил, что, в отличие от своего отца, который всё ещё ждал птицу, она уже ела. Правда, не чечевицу, а полбу, но с солониной и кукурузой.

Хмыкнув, Лабиен облизал ложку и бросил её в миску, опустив ту на землю подле себя. Усевшись поудобней, он принялся попивать из приготовленной Эвтиком фляги свежую винную поску. Заметив его переглядывание с Пенимион, Карбон подвинул свой стул поближе к легату. Наклонившись к уху Лабиена, он тихо, чтобы другие офицеры не слышали, заговорил:

— Дружище, я заметил, что за время нашего ужина она уже не первый раз на тебя смотрит. Так и прожигает взглядом, — с хитрой, чуть плутовской улыбкой произнёс примипил.

Лабиен сделал большой глоток, оставшись абсолютно бесстрастным.

— Разве? — невозмутимо, глядя перед собой, ответил он. — Я лично не заметил…

— Конечно! Уверяю тебя. Я ведь не слепой. Мне по званию положено быть внимательным, — Карбон понизил голос ещё ниже, нарочито коснувшись плеча Лабиена. — Я слышал, что вы с доминой Пенимион хорошо общаетесь. Мой уход в саду тогда, когда я оставил вас наедине, принёс плоды, да?

Лабиен невольно резко повернул голову на Карбона: его спокойствие было нарушено. Примипил, довольный своей догадкой и тем, какую сумел вызвать реакцию, лишь улыбнулся во весь рот.

— Мы просто иногда обсуждаем с ней литературу. Ничего большего, — невозмутимо ответил он. — Ты сам знаешь, что у нас в легионе трудно найти собеседников по этой части.

— Я об этом и говорю! — воскликнул Карбон, ничуть не смутившись. — Господин легат, чего вам с нами, дураками, задницу просиживать? Позовите благородную домину на прогулку. Она умная девчонка и по характеру похожа на римлянку. Ты книжки любишь читать. Она любит их читать. Ты книжки пишешь. Она пишет. Ты болтаешь замысловато. Она болтает замысловато. Понимаешь, о чём я? — энергично выговорил примипил, которого начало заносить.

— Сегодня неподходящий вечер, — покачал головой Лабиен. — Да и скоро мы всё равно расстанемся.

— Да ладно тебе, — хохотнул Карбон, но тут же прикрыл рот рукой. — Она ведь тебе понравилась. Это главное. Понравилась ведь? Я прав?

Лабиен отвернулся от примипила, чувствуя, как внутри него нарастает ком раздражения. Карбон, этот настырный сын Этрурии, всегда любил поговорить по душам. Нравилась ли ему Пенимион? Легат не мог отрицать ни привлекательности Эйлирис, ни её ума, но… этого «но» было слишком много.

— Да, нравится, но как человек, — уклончиво признался Лабиен. — Но к чему ты спрашиваешь? Тебе ведь известно: у меня есть невеста.

— Есть, — кивнул Карбон, став необычайно серьёзным. — Только вот уже почти год прошёл, как мы тут, и непонятно, сколько ещё пройдёт. Вдруг нам придётся жить с волантийцами? Ты всё о своей Аврелии думаешь. Но её здесь нет. Ты не думал, что, возможно, мы никогда не…

— Карбон. Достаточно, — мгновенно похолодел Лабиен. — Я не желаю об этом говорить.

Его приятель уловил намёк. Стихнув, он отвернулся, развязал кисет и принялся хрустеть орешками, запивая их поской из фляги. Их молчание долго не продлилось. Через некоторое время Карбон, неловко вынув из кожаного мешочка горсть миндаля и фисташек, протянул Лабиену пригоршню лакомства.

— Извини, — тихо сказал центурион. — Будешь? Это селорисские, особо крупные.

Лабиен долго не думал. Весь его гнев быстро улетучился.

— Давай, — взял он горсть и закинул одну миндалину в рот.

Наступил краткий, но приятный момент. Они оба начали смачно хрустеть орешками.

— Эх… вот бы и на меня обратила внимание какая-нибудь хорошенькая домина. Я был бы счастлив, — со вздохом мечтательно произнёс Карбон, хрустя скорлупой фисташки.

— Для чего? Ты задумался о зажжении пламени в храме Юноны? — двинул бровью Лабиен.

— Все, кому пошёл четвёртый десяток, задумываются о зажжении пламени в храме Юноны, — усмехнулся примипил. — Я уже не в том возрасте, чтобы радоваться шлюхам. Хотелось бы и собственную Регину иметь. Наши, увы, из колонисток разобраны. Чувствую я, если дело так пойдёт, то придётся искать такую среди местных. Впрочем, я не против. Они хотя бы следят за собой и подмышки бреют, а не как эти вечно волосатые германки. Здешние женщины прямо отмечены прядями Венеры, — задорно рассмеялся Карбон и бросил цепкий взгляд на другую сторону претория, где среди офицерских шатров волантийки готовили старшему Пенимиону ужин.

Пока они говорили, Юний Север рассказывал всем остальным офицерам о нытье оставшегося в Валисаре Гасты, на которого была сброшена вся работа по управлению легионом. Во время этого рассказа к ним из сумерек, будто лемуры, вынырнули две грязные фигуры. Первая принадлежала центуриону эксплораторов, Сексту Аннию Постуму, а вторая — Марку Кокцею, центуриону фрументариев. Оба офицера, встав перед сидящим Лабиеном, мгновенно вытянулись.

— Ну что? Достали яблоки? Поймали какого-нибудь жирного голубя для наших гостей? — закрепив флягу на цингулуме, с усмешкой вопросил Лабиен у Кокцея, сложив руки на груди.

На его вопрос центурион фрументариев лишь устало вздохнул.

— Да, мы всё достали, господин легат. Буквально только что передали волантийцам. Их желания удовлетворены, — без тени восторга отчитался центурион. — Получилось по мешку яблок, персиков и груш. Кур вышло целых три десятка. Местные жутко хохотали над нами, когда мы их ловили.

— Я бы хотел на это посмотреть! — весело отозвался Карбон, прикладываясь к фляге.

— Волантиец хотя бы не заставил твоих ребят ощипывать кур? — покачал головой Лабиен. Услышав лязг со стороны обоза, где была их ауксилия, он на секунду отвлёкся и бросил туда мимолётный взгляд.

— Хвала богам, нет. Господин легат, разрешите мне и моим парням привести себя в порядок и поужинать?

У Лабиена больше не было задач для фрументариев, а потому он ответил Кокцею скупым положительным кивком. Центурион с облегчением расправил плечи. Пожелав всем хорошего вечера, он удалился на помывку. Вслед за ним взор легата пал на Постума. В отличие от Кокцея, начальник эксплораторов, несмотря на целый день на ногах, выглядел собранным, словно хищник перед началом охоты.

— Докладывай, Постум. Что у нас происходит в округе?

— Тишина, мой господин. Врагов нет. Вокруг нашего каструма на пять миль расположено около шестнадцати деревень. Большие лесные массивы отсутствуют. Есть только ивы под дорогой и небольшие рощицы акации подле воды, — чётко и по делу проговорил центурион эксплораторов.

Лабиен принял доклад Постума очередным кивком. Он верил словам разведчика Семнадцатого легиона как своим: надёжнее человека было не сыскать. Половина успеха ночной атаки на лагерь кочевников, которую они совершили, лежала на плечах Постума и его людей.

— Что по высоте? Караул на ней поставлен? — задрал Лабиен голову вверх, глядя на высившийся тенью над ними поросший акацией холм.

— Поставлен, благо никакой «Синей смерти» там не растёт, — был краток центурион.

— Хорошо. Легату Нумонию доложили?

На этом вопросе Постум перед ответом выдержал несвойственную для себя паузу.

— Он отошёл ко сну, господин легат.

Лицо Лабиена осталось бесстрастным, но ему так и хотелось цокнуть языком. Вала постоянно давал Эггию, как младшему, советы, однако сам их зачастую не придерживался. То, что он ложился спать, когда большая часть воинов ещё стояла на ногах, было плохим примером. Лабиен чувствовал, что жизнь без надзора Рима размягчает их. У них и так по лагерю шастали женщины. Для полного счастья не хватало лишь превратиться в толпу восточных холуев, махающих при любом случае пальмовыми ветвями. Поставив пометку поговорить с коллегой, Лабиен решил сосредоточиться на другом. Люди Постума были глазами и ушами легиона, но они использовались не только в этой роли…

— Постум, пусть твои парни присматривают за нашими дорогими гостями. Это касается также Мартелла. Чем он, кстати, сейчас занимается? Я давно что-то его не видел… — вдруг задался вопросом легат.

— Господин Мартелл тренируется, — моментально ответил Постум и кивнул в сторону обоза. — Этот шум от него.

— Оберин тренируется? — удивлённо приподнялась бровь у Лабиена.

— У этого дорнийца и правда шило в заднице. Может, пойдём посмотрим? — привлекая к себе внимание, предложил Карбон.

Лабиен, задумавшись, с интересом отнёсся к предложению Карбона.

***

Когда тяжесть в их животах немного улетучилась, они с Карбоном поднялись. Отходить ко сну сразу после ужина было вредно, да и им пока что не хотелось. Поэтому оба офицера двинулись из претория к обозу и к кварталу ауксилии, чтобы проведать не явившегося на трапезу Мартелла.

Их лагерь кипел движением. Необжитое ранее место рядом с рекой приобрело вид настоящего живого городка. Все, кроме стражи, ужинали или готовились к ночи. Повсюду слышался шелест полируемых доспехов, звяканье ложек и обрывки шуток. Многие, видя проходящих Лабиена и Карбона, замирали на секунду и здоровались. Каждый легион включал в себя около тысячи или полутора тысяч различных принципалов и иммунов, что занимались обслуживанием, разведкой, инженерией, медициной, логистикой и канцелярией. Некоторые из них, такие как эксплораторы и фрументарии, не находились в штате ни одной боевой когорты и были отдельными подразделениями со своими центурионами, занятыми только собственными задачами. Эти команды, а также ауксилия, всегда размещались в каструме отдельно от легионеров.

Вскоре они вышли на широкую площадку обоза. Здесь стояли повозки с провизией и снаряжением. Слева и справа от них были размещены два палаточных квартала фрументариев и наёмников, а также обширная конная стоянка. Эта часть лагеря мало отличалась от других, но людей было меньше. На отдельном от палаток пространстве, недалеко от земляной насыпи, как и говорил Постум, было видно движение. Принц Дорна сражался со своим капитаном, Беном Пламмом.

Его поединок был быстрым и изящным. Оберин двигался с отточенной змеиной точностью. Он не тратил силы на грубую силу, а скорее танцевал вокруг своего противника, заставляя Пламма двигаться. Лабиен был впечатлён его стилем боя. Каждое движение дорнийца было финтом, призванным обмануть. Он наносил мечом короткие, колющие удары, медленно, но верно истощая и подавляя Бурого Бена. Лабиен и Карбон подошли как раз в тот момент, когда Оберин провёл неожиданное движение ногой, словно грозясь ударить Пламма, но это оказалось сплошным обманом. Всего в два хода он сместился вбок, подбил меч противника снизу и обезоружил его. Бен Пламм, тяжело дыша, признал поражение. Мартелл, лёгкий, будто не приложивший усилий к этому спаррингу, взмахнул мечом и повернулся, заметив римлян.

— Легат Лабиен, центурион Карбон! Неужели вы решили покинуть сытую компанию и прийти сюда насладиться истинным искусством боя?! — задорно воскликнул дорниец, вытирая пот с загорелого лба.

— Скорее, мы пришли посмотреть на искусство обмана, — усмехнулся Карбон.

— Чем могу быть вам полезен, дорогие друзья? — ничуть не смутившись, засиял Оберин улыбкой.

— У нас небольшой обход лагеря, а тебя не было на общем ужине, — спокойно ответил Лабиен, подходя к Мартеллу. — Вот мы и пришли проверить, куда ты подевался. Мы уже было подумали, не сбежал ли ты в деревню за какой-то юбкой.

— Я? Да сбежал? Вы слишком преувеличиваете мой пыл. Что же касается того, почему я не присоединился к вам, то это очевидно. Увы, не все из ваших рады меня видеть за одним столом.

— Вздор. Ты всегда можешь подсесть к нам с Карбоном, — заметил Лабиен.

— Ох, моё сердце тронуто, — рассмеялся Оберин, театрально прижав руку к груди. — Я всегда знал, что вы меня любите!

На слова дорнийца Лабиен лишь молча переглянулся с Карбоном. В действительности правда состояла в том, что они просто хотели, чтобы Мартелл всегда был на виду.

— Ты и взаправду житель пустыни. Неужто сегодняшний марш и солнце тебя ничуть не вымотали? — кивнул легат, указав на тренировочный меч дорнийца.

— После долгой езды и плотного ужина я всегда разминаюсь, — ухмыльнулся Мартелл, после чего глянул на Пламма, севшего на стул попить воды. — Бен, ну что, может, повторим?

Кряжистый мужчина, который был ещё смуглее самого дорнийца, моментально скривился.

— Да иди ты в дупло Железноствола, Оберин. С меня достаточно. За роль соломенного чучела я не получаю от тебя надбавки! — грубо высказался Пламм, потирая своё ушибленное колено.

Мартелл удручённо и с досадой вздохнул. Тяжёлые думы нахмурили его чёрные брови, но продержались они в таком положении недолго. Забавно попрыгав на месте, будто пытаясь выплеснуть куда-то энергию, Оберин вдруг улыбнулся и окинул Лабиена задорным взглядом.

— Лорд-легат, а вы случайно не желаете составить мне компанию и утрясти ужин? Я был бы очень рад нашему спаррингу! Вы, римляне, хорошо ходите строем, но какие из вас бойцы? — кинул он в конце небольшую шпильку, видимо, за сегодняшний смех Лабиена вместе с Пенимионом.

Лабиен удивился и опешил от внезапности предложения Оберина. В этот момент без тени раздумий Карбон широкой тенью шагнул вперёд, его лицо загорелось чудовищной радостью.

— Optime! Я с радостью приму твоё предложение, дорниец! — с энтузиазмом воскликнул он.

Лабиен тотчас поднял руку, остановив своего друга. Легат молча осмотрел улыбающегося Оберина, чувствуя, что этот хитрый дорниец что-то задумал. Впрочем, он и сам задумался над этим вдруг поступившим ему предложением. Последний настоящий бой Лабиена, в котором он участвовал, был ещё в лесу, против германцев, напавших на их колонну. С того времени Эггий, конечно, иногда тренировался с мечом и копьём, чтобы совсем не обрюзгнуть на посту магистра Валисара, но это были лишь рутинные упражнения для поддержания скорее формы, чем навыков. С этой точки зрения, Мартелл был настоящим и живым противником, что было идеальным шансом, если учесть, что их, возможно, могла ждать война.

Размышляя об удобстве момента, Лабиен огляделся вокруг, оценив количество посторонних глаз. Воины Оберина, изредка проходившие мимо, совсем не обращали на них внимания. Легат понял: подобные постоянные тренировки Мартелла были для них серой обыденностью.

— Карбон, ты будешь после меня, — коротко сказал Лабиен. — Отлично, мне не помешает чему-то научиться. Меч и щит — это выбор civium Romanorum. Оберин, ты уступишь мне в праве оружия?

— Конечно, — без возражений кивнул Мартелл. — Бен, дай господину Лабиену свой тренировочный меч. Я сейчас принесу нам два больших щита.

Пока Оберин отлучился за щитами, Лабиен начал готовиться. Он расстегнул фибулу на своём белоснежном сагуме, аккуратно сложил его и передал Карбону. За плащом последовали фляга и ножны с боевым мечом, который так ему полюбился. Спустя минуту Лабиен остался лишь в одной сенаторской тунике, подпоясанной армейским цингулумом, и бриджах-феминалиях. Подойдя к Пламму, легат взял у того затупленный, в зазубринах, меч. Он был скорее палицей из стали, чем оружием, но идеально подходил для спарринга, поскольку по весу и балансу соответствовал настоящему мечу.

— Господин Лабиен, мой вам совет: наблюдайте за его ногами. Этот дорнийский хрен скачет не хуже обезьяны. Оберина не просто так называют «Змеем», — тихо дал совет Бен Пламм, когда легат принялся репетировать с мечом движения, чтобы привыкнуть к его весу и длине.

Лабиен со всей серьёзностью кивнул Пламму. Он не собирался недооценивать Мартелла, особенно после того сюрприза, преподнесённого им германцами.

Едва Лабиен закончил упражняться с мечом, Оберин вернулся. Он нёс два круглых щита, каждый из которых был обит кожей. Подойдя к римлянину, он передал один легату, а другой оставил себе. Щит, что достался Лабиену, напоминал по весу, диаметру и исполнению круглую кавалерийскую парму и был вполне знаком легату. В целом пехотный скутум был даже тяжелее. Лабиен быстро примерил парму к предплечью, ощущая знакомый вес.

— Ты готов, римлянин? — с ноткой нетерпения в голосе спросил Оберин.

— Я родился готовым, дорниец, — сухо ответил Лабиен.

Карбон и Пламм, молча разойдясь, освободили для них площадку. Лабиен внимательно окинул взглядом своего противника и тут же отметил хитрый тактический ход. Мартелл занял позицию строго напротив заходящего золотистого солнца, и выбор этот играл ему на руку лишь сильнее из-за ярко-жёлтого хитона, накинутого на его голое тело. К своему приятному осознанию, Лабиен был знаком с этим приёмом. Именно так, используя свет и тень, несколько раз поступали с ним гладиаторы, которых отец нанимал для его обучения в юности. Неумёхой Лабиен себя не считал, но, сравнивая движения Оберина с собственными, он трезво осознавал разницу. В чистом фехтовании, в скорости и, главное, в отточенности движений Мартелл, как было видно по его тренировке с Пламмом, был сильнее Луция. Ему оставалось полагаться только на холодный ум, защиту и собственный опыт.

Первым шаг к началу сделал Оберин. Он не стал ждать. Дорниец, горящий от пламени, мгновенно взорвался, сократив дистанцию между ними за два широких, пружинистых шага. Он был чистой энергией. Его меч свистнул в воздухе так резко, что Лабиен почувствовал тревожный холодок.

Первый удар, короткий и яростный, пришёлся вверх, целясь Лабиену в шею. Легат инстинктивно вскинул круглую парму: сталь со скрежетом встретилась с деревом и кожей, и по руке римлянина пробежала острая вибрация. Не успел Лабиен выдохнуть, как последовал второй удар — низкий, вёрткий и подлый, направленный в подколенное сухожилие. Лабиену хватило доли секунды, чтобы опустить край щита и заблокировать клинок, который едва не чиркнул по феминалиям.

— Бар-р, — выдохнул Лабиен, отводя вражеский клинок и используя инерцию атаки Мартелла.

Он, следуя классической школе «лудус», сделал выпад щитом в щит противника, а затем нанёс два коротких и быстрых колющих удара по корпусу. Лабиен вложил в них всю силу своего плеча, ожидая, что дорниец будет дезорганизован. Но Мартелл не стал принимать ни один из ударов на щит. Он просто уклонился, словно действительно был змеёй. Его тело ловко согнулось в поясе, а ноги, будто крылья, сместили его с линии атаки. Выпады Лабиена прошли мимо цели, взрезая сухой воздух со свистом разочарования. Оберин разорвал дистанцию, с ухмылкой принявшись оглядывать легата.

Лабиен был занят тем же. Он встал в защитную стойку, обдумывая произошедшее. Он почти пропустил два удара и ни разу не попал по противнику. Скорость Мартелла и правда была феноменальной. Его стиль невольно напомнил легату «фракийца» — гладиатора, который полагался на скорость и мастерство владения длинным мечом для нанесения точных, широких ударов. Их техника была агрессивной, быстрой и ориентированной на атаки по конечностям, голеням и открытым участкам тела. Лабиен скоро пришёл к выводу: их бой был хоть и далёким, но отголоском схватки фракийца и мурмиллона. Однако Лабиен не был кряжистым мурмиллоном вроде Бена Пламма. По росту и весу он был ближе к Мартеллу, но, как показал первый обмен, не дотягивал до его впечатляющей манёвренности. Пытаться одолеть дорнийца в чистом фехтовании или скорости — значит просто истратить силы.

Пока Лабиен думал, Мартелл вновь атаковал, но на этот раз более методично и уверенно. Он сделал ложный выпад к голове Лабиена, вынуждая римлянина прикрыть лицо щитом, а затем прыжком в сторону попытался обойти стену легата с фланга, нацеливаясь на его бок. Лабиен, отчего-то ожидавший подобного обхода, резко развернул щит и корпус, преграждая путь. Меч Оберина прошёл в опасной близости от предплечья офицера, и легат почувствовал, как холодный воздух от взмаха полоснул по коже. Лабиен не стал контратаковать. Вместо этого он сделал полшага назад, сохраняя дистанцию и не давая Оберину шанса на физический контакт. Он продолжал изучать движения дорнийца…

— Ты слишком осторожен, Лабиен! — выкрикнул Мартелл, отходя на исходную позицию с лёгкой недовольной гримасой. — Где же страсть твоих civium Romanorum?!

— Страсть вредна в бою, — слабо усмехнулся Лабиен. — Из-за неё можно упасть и проиграть битву. Тебе доводилось видеть, как из-за ошибок десятка воинов под угрозой оказывалось всё войско? А если цена мимолётной «страсти» — жизнь Отечества?

Оберин на секунду замешкался. Лицо дорнийца померкло, словно римлянин ударил его не мечом, а словом. Покамест Мартелл искал философский ответ, Лабиен воспользовался заминкой. Решение было принято мгновенно. Он не будет пытаться истощить силы Оберина, как Пламм. Он знал, что гнаться за хвостом змеи бесполезно. Его задачей было разрушение: использовать пренебрежение Оберина к блокированию и нанести один-единственный шокирующий удар — не мечом, а щитом. Для этого ему было необходимо сжать дистанцию, использовать щит для давления и заставить Оберина драться в тесноте, где его скорость и гибкость теряли своё преимущество.

Лабиен рванул вперёд, прикрыв тело и правую руку щитом. Мартелл, как и ожидалось, отреагировал с небольшой задержкой. Этого хватило легату, чтобы приблизиться к нему и, удивив его, нанести не колющий короткий удар, а тяжёлый рубящий сбоку. В этот раз Оберин был вынужден принять эту подачу на щит и тут же под весом удара сместился влево, ближе к повозкам. Он моментально выбросил ответный прямой колющий удар в плечо Лабиену, но тот, лишь слегка приподняв щит, легко подбил его кромкой вверх, смазав тем самым дорнийцу атаку. После этого римлянин нарочно, с небольшим хрипом, полностью прикрываясь щитом, двинулся с угрозой на дорнийца, будто намереваясь сбить его с ног.

Как и было задумано, Оберин снова сделал два широких скачка и ушёл от таранного удара. Далее Лабиен, смещаясь вслед за противником, работал короткими, быстрыми колющими выпадами, которые немедленно прятались за кромкой пармы. Возможно, его техника была слегка угловатой и не изящной, ибо его не учили красиво сражаться, но она была вполне действенной, так как в первую очередь была сосредоточена на том, чтобы использовать щит не меньше, чем меч. И это, кстати, приносило плоды, поскольку было видно, что он был всё же менее удобным и более осторожным противником для Оберина, чем рискованный и тучный Пламм: дорнийцу просто не за что было зацепиться, из-за чего ему оставалось лишь метить римлянину в ноги.

Очередной колющий удар Лабиена прошёл мимо. Меч Оберина, как живой, парировал второй его удар. Карбон и Пламм, наблюдавшие до этого момента за ними молча, понемногу начали подбадривать Лабиена. К небольшому удивлению легата, Бурый Бен находился в его группе поддержки, а не Мартелла.

Дорниец, в какой-то момент поняв, что Лабиен зажимает его к повозкам, попытался уйти вправо. Он сделал шаг, но легат использовал эту долю секунды. Он вложил весь свой вес и силу руки в движение, резко впечатав парму в щит Оберина. Это было заученное движение из разряда «pelle et opprime», которое так хорошо знал любой легионер или гладиатор-мурмиллон. Удар был сокрушительным. Глухой деревянный грохот раздался на всю округу. Оберин колыхнулся и, остановившись, втянул с шипением воздух носом. Его левая рука, державшая щит, вспыхнула острой болью — легат достиг своей цели. Почуяв сладкий парфюм Виктории, Лабиен тотчас бросился в атаку, чтобы не дать ему опомниться.

Но, увы, он не успел развить успех. Вместо того чтобы отступить, Оберин, быстро придя в себя, сам сделал рывок вперёд. На полной скорости, которую Лабиен не ожидал, он с силой ударил в центр его щита. Легат выдержал этот удар, но его ощутимо оттолкнуло назад. Тут же, не давая времени на восстановление, в него прилетел короткий, как плеть, удар мечом в бок: Лабиен едва прикрылся самым краешком щита. Он начал пятиться назад, но дорниец не дал ему разорвать дистанцию.

Мартелл нанёс три рубящих удара с разных сторон — мгновенная путающая комбинация, чтобы заставить Лабиена ошибиться. Легат, отбившись от этих выпадов, выбросил два собственных колющих, чтобы сбить его напор. К сожалению, этого у него не получилось. Оберин один принял на щит, а от второго мастерски увернулся, чуть отклонив голову. Видя его невероятную реакцию, Лабиен поймал себя на мысли, что Мартелл вдруг стал на порядок быстрее, сильнее и яростнее, чем ранее. Его будто подменили. Или, наоборот, это и был настоящий он, что до этого дремал. Слегка устав от подобного темпа, Лабиен вскоре допустил ошибку. Прекратив наносить короткие колющие удары из-за щита, он выбросил широкий рубящий замах, чтобы отогнать Мартелла от себя.

Это была его фатальная ошибка. Оберин ушёл в сторону и подбил снизу носком сапога щит Лабиена в то самое время, пока рука его была всё ещё в полёте и очерчивала широкую дугу по воздуху. Лабиен с трудом удержал щит в руках: его предплечье моментально пронзила острая боль. Не успев толком опомниться и пытаясь удержать щит в боевом положении, он ощутил лёгкий удар по ноге: Оберин снова использовал свой сапог. Лабиена мигом подкосило, и он потерял равновесие. Меч ещё оставался в его руке, а потому легат попытался нанести прямой тычок в живот оппонента, но Оберин, будто пружина, сжался и ушёл от этой атаки. Искусно, играючи, он поддел остриём своего меча за гарду меч Лабиена.

Сталь со звоном взвилась в воздух, красочно кувыркнувшись в последних лучах солнца. Это был конец. Лабиен проиграл. Щит всё ещё оставался в его руке, а вот меч — нет. Оберин сделал полшага и с донельзя серьёзным выражением лица коснулся тупым остриём меча горла легата.

— Я победил, — тихо сказал он.

— Да, ты победил, — облокотив щит о землю, тяжко выдохнул Лабиен.

Они встретились взглядами и некоторое время смотрели друг на друга, пытаясь что-то увидеть друг в друге. Это не продлилось долго. Через миг улыбка вернулась на лицо Оберина. Он как ни в чём не бывало отвёл меч в сторону и протянул Лабиену руку, чтобы помочь ему подняться.

Римлянин принял помощь дорнийца. Их руки сцепились, а после одним сильным движением Лабиен был поставлен на ноги. Оберин хотел разъединить их рукопожатие, но Луций не позволил ему этого сделать.

— Ты сдерживался? — с силой сжал он руку Оберина.

— Немного, — также усилив хватку, Мартелл пожал плечами.

— Этот бой проигран мной, — признал своё поражение Лабиен. — Но он положил начало войне, которая может обернуться неожиданной развязкой. После Канн наступает Замма, а за Каррами шествуют Гиндара и Аман.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, мой римский друг… — сыто ухмыльнулся Мартелл, будто только и ждал этих слов. — Но я буду с удовольствием ждать.

Их крепкое мужское рукопожатие было завершено. Разъединив руки, они отошли друг от друга.

— Карбон, Оберин весь твой, — глянув на примипила, шедшего с его вещами, сказал Лабиен. — А я же, наверное, пойду заниматься паролем для сегодняшней стражи.

Карбон молча передал Лабиену его пожитки. Легат неспешно облачился в сагум и, сделав глубокий глоток терпкой поски, зашагал прочь от импровизированной площадки, оставляя Карбона и Пламма готовиться к новому спаррингу. Солнце уже касалось горизонта. Он успел отдалиться лишь на несколько шагов, когда за спиной раздался резкий голос Оберина:

— Лабиен! — окликнул его Мартелл. Лабиен остановился и заинтересованно обернулся. — По мне, конечно, не скажешь, но я вроде как считаюсь неплохим бойцом. Если ты желаешь, я бы мог в свободное время поднатаскать тебя. У тебя есть на то отличные задатки, — несвойственно для себя, без обычной ухмылки, серьёзно проговорил он.

— С чего вдруг такая честь? — искренне удивился Лабиен предложению Оберина.

— Вы мне просто нравитесь, — беззаботно повёл плечами Мартелл. — За время службы у волантийцев я ни разу ни с одним из их вельмож не ходил в таверну и по борделям. А вот с вами двумя ходил, — посмотрел он на Карбона, готовившегося к поединку. — Ещё я никогда не сражался с патрицием Волантиса. А вот с патрицием Рима это только что произошло. У меня на родине меня кличут по-разному: ублюдком, содомитом, но я считаю, что, в отличие от многих моих соотечественников, которые тоже этим грешат, я всё же умею быть благодарным. Можешь считать это платой за моё хорошее настроение. Я люблю пробовать что-то новое, а учеников у меня, кстати, ещё не было. Мне кажется, что это будет весело. Ну как? Что думаешь?

Лабиен не сразу ответил, погрузившись в размышления. Что он об этом думал? Если бы Оберин захотел, их бой действительно мог бы закончиться намного быстрее. Он был очень сильным, техничным и опытным воином, которому и щит не нужен. Подобное предложение звучало для Лабиена заманчиво, если учесть, где они оказались и какие могли ждать их опасности в будущем, но всё же он не мог как мужчина — вот так с ходу дать положительный ответ.

— Я подумаю над этим, — спокойно проговорил Лабиен. — И ещё, Оберин: ты ошибся в своих словах. Я не из патрициев. Я из плебеев, — бросив последние слова, легат развернулся и ушёл.

Поражение дорнийцу, конечно, задело «virtus» Лабиена, но это было нормальным явлением в жизни любого мужчины. К тому же даже сам Корнелий Сципион Африканский в своё время не поленился поучиться у Ганнибала Барки. Оберин Мартелл… этот человек действительно был совершенно странным и непонятным варваром.

***

После спарринга с Оберином Лабиен, расставшись с Карбоном, направился на обход периметра каструма. Зачем ему это было нужно? Он просто хотел посмотреть, кто чем занят, а также проверить, как легионеры вырыли ров. Он доверял центурионам и опционам, но всё же было лучше убедиться самому. Ведь если этого не сделать, то рано или поздно кто-то начнёт работать недобросовестно. Рядовые милиты, поглядывая на легата, шныряющего как собака по лагерю, только и могли, что нервно переглядываться. Не найдя никаких изъянов в укреплениях, Лабиен с чистой душой вернулся к своему шатру в центре офицерского претория. Здесь, поскольку Вала спал, свалив на него работу, Лабиен должен был выполнить последнюю свою задачу: он придумал, записал и отдал трибунам — Северу и Марцеллу — пароль на эту ночь. Те, отбив кальцеями, сразу покинули его палатку, чтобы передать пароль всем центурионам. А те, в свою очередь, должны были донести его до тессерариев, отвечавших за его доставку рядовому составу.

После этого всего рабочий день для Лабиена был окончен. Он мог смело идти на покой, но не пошёл. Солнце ещё озаряло округу, а солдатский смех был слышен за милю. В их лагере от разгоревшихся костров стало чересчур душно, как будто зной дня снова вернулся к ним. Вместо сна молодой легат решил вновь сходить на речку, чтобы немного освежиться исходящей от неё прохладой, а может, даже поплавать. Всё же спарринг с Оберином давал о себе знать.

Почёсывая бедро, по которому Мартелл ударил, Лабиен в итоге вышел из лагеря. Как бы он ни хорохорился, дорниец всё же хорошо потрепал его. К слову, ступал он в этот раз к Ройне не по густой траве, а по хорошо протоптанной парой тысяч человеческих ног тропинке. Она, хотя и немного петляла, но всё же верно вела его к берегу.

Путь к реке не занял много времени. Добравшись до знакомого места, где Ройна образовывала неглубокую заводь, Лабиен вдруг остановился. Он сразу заметил на берегу постороннего человека, который из-за начала ночной стражи в лагере не должен был здесь находиться. Кто был этим человеком? Естественно, это была одна чересчур любопытная волантийка. Эйлирис Пенимион сидела, свернувшись калачиком, на большом сером камне на берегу. Её колени были подтянуты к груди, а тёмно-пурпурная стола в предзакатном свете казалась частью камня. Она смотрела куда-то перед собой, и её эфирный силуэт был окутан вечерней дымкой.

Лабиен замер, прежде чем выйти из-за кустов. Внимательно осмотрев девицу, он заметил, как волантийка, уперев в локтевой сгиб деревянную дощечку, что-то пишет на приколотом к ней листе. Подле неё стояла баночка с чернилами, а на салфетке лежала надкушенная булочка. Цокнув языком, римлянин, отогнув ветки, двинулся к белокурой нарушительнице.

— Что вы здесь делаете, госпожа? Вы почему без сопровождения покинули лагерь?! — нахмурившись, требовательно спросил девицу Лабиен.

Эйлирис, сидевшая на камне, была полностью поглощена творчеством и не слышала его приближения. Только после его окрика она, резко вздрогнув, опустила ноги в воду и вскинула голову. Её широко раскрытые фиалковые глаза выразили не просто удивление, а лёгкий испуг. Перо, которое Пенимион держала, дрогнуло, оставив на листе небольшую чернильную кляксу.

— Господин Лабиен! Я… — заметив римлянина, взявшегося из ниоткуда, выдохнула волантийка. В её голосе прозвучала почти детская интонация. — Я пришла сюда, чтобы освежиться. В нашем лагере стоит такая духота. Мне нужна была прохлада и тишина для работы, — сбиваясь, попыталась она быстро всё ему пояснить.

Лабиен тяжело вздохнул. Подойдя к Пенимион ближе, он вкрадчиво пояснил ей:

— Госпожа, в лагере минуту назад начался ночной режим стражи. Вся кастра окружена постами. Им только что раздали пароль из двух фраз на ночь. Сейчас без этого пароля вас никто не пропустит обратно. Более того, любой часовой обязан будет задержать вас, — тут легат сделал паузу. — И вы станете причиной моей суеты.

— Пароль из двух фраз? — удивлённо вопросила волантийка, и Лабиен коротко ей кивнул. — И какой он сегодня на ночь? Господин Лабиен, вы не оповещали нас о нём! Мы второй день в пути, но я впервые об этом слышу.

Лабиен открыл рот, чтобы возразить волантийке, но не нашёл, что ей ответить. Его губы невольно вытянулись. Почему? Осознание достигло его: она была всецело права. Они действительно не оповестили волантийцев, что ночью в лагере и на постах наступал особый режим. Вчера им не требовалось покидать лагерь. Но сегодня они находились очень близко к реке, поэтому такой инцидент всё же случился.

— Вы правы, госпожа, — перестав хмуриться, признал свою ошибку Лабиен. — Это моя недоработка. Я должен был проинструктировать вас, но забыл. Мои извинения, — скомканно проговорил он и присел на край камня, на котором сидела она. Теперь легат был на одном уровне с ней. — Пароль на эту ночь у нас такой. Вопрос: «Clades Alliae». Отзыв: «Capitolium obsessum et solum». Прошу, запомните его.

Пенимион опустила плечи и улыбнулась. Эта улыбка показала, что она не собирается упрекать и винить его за эту оплошность.

— Я запомнила. И я обязательно оповещу нашу прислугу об этом правиле, — кивнула она, и её исследовательский блеск вернулся. — Кстати, а что эти две фразы значат на вашем языке?

— Что значат? — хмыкнул легат, взглянув на водную гладь Ройны. — Если переводить их дословно, то звучат они так: «Позор Аллии — Капитолий осаждён и один».

— Какой замысловатый пароль на ночь… — приложила перо к губам Пенимион. — Кто его придумал?

— Я, — ответил Лабиен, посмотрев на девицу. — Первая фраза отсылает к битве у реки Аллия. Это сражение, где наша армия была разбита войском вождя Бренна. Вторая фраза — это момент, когда после этого позора Рим был в осаде и горстка людей держала оборону на Капитолии. Я избрал эти две фразы для воинов как напоминание о том, чтобы они не расслаблялись.

— Умно… — одобрительно покивала Эйлирис, оценив его придумку. — Это хорошая аллюзия для военачальника, который желает обратиться к своему войску. Наверное, я даже запишу вашу фразу и сделаю к ней справку, — отступив от кляксы, появившейся по вине Лабиена, Пенимион взялась записывать слова римлянина. — Господин Лабиен, а эту фразу можно использовать как устойчивое крылатое выражение вашего народа? — искоса глянула она на него.

Лабиен не стал возражать.

— Можете использовать, — усмехнулся он.

— Так что вы здесь делаете? — поинтересовалась Эйлирис, выводя валирийские глифы. — Если это, конечно, не секрет.

— Я здесь по той же причине, что и вы. Из-за готовки и количества зажжённых костров в лагере жарче, чем днём. Вот я и думал, может, искупаться снова.

— Искупаться? — странно вздёрнулся носик у волантийки, и она вытянулась как струна. — Ну… тогда я, наверное, не буду вам мешать.

— Нет-нет, сидите, — вяло отмахнулся Лабиен. — Я пока не планирую идти в воду. Лучше скажите, как вы сами? Как вам эти пыльные походные условия? Вы уже совершили омовение?

— Мне не на что жаловаться, — посмотрев на Лабиена, улыбнулась девушка. — Наш прошлый путь от Волантиса к Валисару был примерно таким же. По поводу омовения: да, я успела искупаться в бадье. Балерион мне свидетель — после такого дня это было особенно приятно.

Лабиен тоже улыбнулся. Но его улыбка долго не продлилась, стоило ему только вспомнить о другом Пенимионе.

— А как там ваш вездесущий батюшка? Я только что был в ставке и заметил, что у ваших шатров как-то подозрительно тихо…

— Мой отец? — вздохнула Эйлирис, взглянув на воду Ройны. — Он уже пошёл на покой. Так что можете не волноваться: сегодня он вас больше не побеспокоит.

— На покой? — удивился Лабиен. Ему трудно было поверить, что у столь суматошного человека могла вообще закончиться энергия.

— Да, — кивнула Эйлирис. — Дорога вымотала его. Мой отец не привык к столь ранним подъёмам и тряске целый день. На самом деле он не худший человек в Волантисе. Обычно он занимает мирную позицию и является видным членом партии Слонов. Просто… в последнее время он крайне расстроен всем тем, что случилось за последние месяцы. Мы ведём войну с другими Вольными городами, против которой он выступает. А тут ещё эти дикие дотракийцы, а после — смерть магистра Валисара во время его инспекции. Ну и… ко всему этому добавилось ваше появление. Это всё слишком рушит его привычный уклад жизни. Господин Лабиен, я хочу извиниться перед вами за поведение моего отца. Он ведь сегодня вечером обременил вас поиском птицы и фруктов, — вдруг разговорилась волантийка, словно пытаясь одновременно и извиниться перед Лабиеном, и оправдать своего отца.

— Ничего страшного, — понимающе покивал мужчина. — Мы и правда будем для вас свалившимися на голову незваными гостями. Честно? Мне даже льстит внимание вашего отца. После того пира, когда я оспорил его слова, он точно очень сильно и горячо «полюбил» меня.

Пенимион звонко рассмеялась.

— Да будет вам! Просто для него это была хорошая пощёчина, в которой, в частности, была доля правды. Господин Лабиен, раз уж вы не собираетесь плавать, а мне не нужно уходить… — замявшись, протянула волантийка. — Может быть, мы продолжим на том, на чём остановились в Валисаре? Если вы не забыли: вы сегодня бросили меня посреди беседы.

— Ах да, тот случай, — усмехнулся легат, припомнив свой побег во время дневного марша. — Прошу вас простить меня за него. Я просто не мог проигнорировать песню своих ребят.

— Вам не за что извиняться. Я всё понимаю. Я успела заметить, что ваши отношения с воинами не такие, как у какого-то главаря наёмников. Вы искренне заботитесь о своих людях.

— Они мои соратники и соотечественники, — взглянув на озарённый кострами лагерь, ответил Лабиен. — И здесь, вдали от дома, эти люди для меня больше, чем обычные подчинённые. Вы даже не можете себе представить, насколько дорого слышать в этом чуждом краю родную речь. Лишь это помогает мне не сойти с ума… — тихо прошептал он, опустив голову вниз. Через мгновение опомнившись, легат сказал: — У меня сейчас свободное время. Если в вас горит огонь работы, то мы можем продолжить с материалом для вашей книги о моём народе.

После его слов в глазах Пенимион моментально заблестело пламя энтузиазма. Её широкая, открытая улыбка осветила сумерки, а листы, приколотые к дощечке, заблистали. Лабиен, наблюдая за её восторгом, почувствовал, как усталость дня сходит на нет. Этот разговор оказался для него лучшим омовением.

— Очень рада это слышать, господин Лабиен! Вы помните, на чём мы с вами остановились?

— Конечно помню, госпожа, — усмехнулся он. — Мы остановились на Второй Пунической войне.

Лабиен начал свой рассказ, и его голос, только что уставший и тихий, обрёл лекторский тембр. Он вёл Эйлирис через самые трагические и славные страницы истории Рима: от осады Сагунта и храброго перехода Ганнибала через Альпы до дня, когда римские штандарты были сломлены при Тразименском озере и Каннах. Он подробно остановился на кампании Сципиона в Испании и Африке, объяснил, как в войну вступили Македония и Филипп Пятый, а также Нумидия и Массинисса, и завершил свой рассказ поражением Ганнибала и Карфагена при Замме. Лабиен не только был сосредоточен на битвах, но и вплетал в свой рассказ анекдоты, крылатые выражения, политику и культурные аспекты племён Испании, Карфагена и Рима. Эйлирис внимательно слушала его. Она быстро записывала ключевые факты и меткие наблюдения на своей дощечке, лишь иногда поднимая перо, чтобы задать ему уточняющий вопрос. Солнце окончательно село, и свет костров из лагеря теперь был их единственным источником освещения. После паузы, в которой Лабиен пояснил изменения в Республике того времени, Эйлирис опустила дощечку.

— Вы сейчас серьёзно? Ваша мода на бритьё и короткие стрижки пошла именно с эпохи Второй Пунической войны? Как вы к этому пришли? — в удивлении вопросила она.

— На этот счёт есть одна легенда, — провёл Лабиен рукой по своему гладковыбритому лицу. — Она гласит, что Сципион Африканский, дабы уберечь воинов от болезней и повысить гигиену в войсках, приказал им следовать предписаниям Александра Великого. Так уж повелось, что в длительном походе, когда нет времени тщательно следить за собой, короткие волосы и безбородое лицо — лучшее решение. Острое лезвие и ножницы в армии проще найти, чем мыло. Говорят, с тех пор так и повелось: от войска традиция перешла в народ.

— Это очень интересное культурное развитие… — провела пером по губам Пенимион и заела свои думы сладкой булочкой. — У некоторых народов всё складывается по-другому.

Лабиен ничего ей не ответил. Устав говорить, он снял с пояса флягу, отщёлкнул скобы и приложился к тёплому металлу. Эйлирис, заметив его жест, наблюдала за ним, не отводя взгляда. Когда он закончил пить, она вопросила его:

— Кстати, а что у вас находится во фляге? Вино или та смесь, которую вы постоянно мешаете для питья? Как она там называется… — пытаясь вспомнить название напитка, нахмурила лоб волантийка.

— Вы про поску? — подсказал он ей.

— Да-да, про неё, — заулыбавшись, закивала Эйлирис. — Что это за напиток? Могу ли я его испробовать?

Лабиен смерил Пенимион предельно серьёзным и задумчивым взглядом. «Она сейчас шутит?» — промелькнуло у него в голове. Многое он видел в жизни и ещё больше слышал от других людей, но ни разу не слышал, чтобы женщина просила, дать ей попробовать армейской поски. Взвесив все за и против, он решил испытать предел её любознательности.

— Я не могу поведать вам о её составе, ибо его знают только квириты. К тому же все готовят поску по-разному. Впрочем, я могу вам дать её попробовать. Хотите, госпожа? — нагнав интриги и вытерев краем плаща горловину, легат ради забавы протянул флягу девице.

— А можно? Правда? — ещё шире улыбнулась волантийка.

Пенимион сидела на противоположной стороне камня, поэтому ей пришлось подвинуться ближе к легату, чтобы взять у него флягу. Приняв сосуд, она первым делом понюхала горловину, но, судя по лицу, из-за неизвестного ей запаха не смогла ничего понять. Облизав нижнюю губу, она с жадностью исследователя сделала один большой глоток. Сначала она держалась невозмутимо, но вскоре реакция не заставила себя ждать: Пенимион скривилась и приложила руку к губам. Через мгновение её лицо перекосило, и она закашлялась. Лабиен невольно хрюкнул и отвернулся, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Он ничего не мог с собой поделать: любознательность этой девицы была сродни детской. И хотя она была чрезвычайно умна и проницательна, в повседневной жизни она казалась совершенно неуклюжей и наивной, точно сонная гусыня. Лабиен не мог понять, как в ней это сочеталось? Теперь он был уверен, что рассказ Карбона о Пенимион был правдой. Легионеры, охранявшие волантийку в Валисаре, поведали ему, как она, однажды бродя в парке, решила срезать путь, минуя дорожку, и в итоге споткнулась о лежащую в траве корягу и упала. Знание этой самой по себе смешной истории сейчас только усилило его смех. Наблюдая за тем, как дочь консуляра в отвращении вытянула язык, Лабиен не сдержался и громко захохотал на всю округу.

— Хватит гоготать, словно мул при скачке! — сплюнув в речку, недовольно высказалась Эйлирис. — Как вы вообще это пьёте?

— Бодрит, не правда ли? Гордый потомок Валирии был сражён обычным римским напитком! — в кураже Ризуса задорно воскликнул Лабиен.

— Да идите вы… — отмахнулась девушка, но не встала и не ушла в лагерь.

Лабиен оборвал свой смех. Его хохот стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь лёгкое эхо над Ройной. Взяв себя в руки, он смерил девушку взглядом: ему стало немного стыдно за своё коварство. Эйлирис сидела, отвернувшись, и жевала свою булку, покрытую мёдом, пытаясь избавиться от кислого послевкусия поски. Покашляв в кулак, Лабиен протянул ей кусочек своего чистого плаща. Волантийка с удивлением взглянула на римлянина.

— Прошу прощения, госпожа. Я зря не сказал вам о вкусе этого напитка. Если хотите, можете вытереться моим плащом. Он абсолютно чистый. Я его только час назад вынул из сундука.

— Не нужно, — кинув на него мимолётный взгляд, буркнула волантийка. — Но спасибо, — более снисходительно добавила она и, доев свой десерт, протянула ладонь, окунув её в воду.

— Ну так что, госпожа? Может, услуга за услугу? Я поведал вам ещё один фрагмент истории моего Отечества и угостил поской. Я был бы счастлив, если бы и вы продолжили свой рассказ об истории уже вашего народа.

От его запроса волантийка забавно повела губами из стороны в сторону. Лабиен, успевший хорошо изучить Эйлирис, прекрасно знал, как она любит говорить об истории Валирии и ройнаров. И, честно признаться, ему нравилось её слушать. Рассказы Пенимион о местной истории, обычаях и валирийских богах были Лабиену как-то ближе и интереснее, чем тот же догматический бубнёж Красных жрецов об их Владыке Света. Да, намного интереснее…

— Хорошо, — подумав для виду, сказала Эйлирис. — На чём мы с вами остановились? Не напомните случайно? — прищурив свои фиалковые глаза, с усмешкой спросила она его, словно проверяя.

— Мы подошли с вами ко Второй Пряной войне, — моментально ответил легат.

Эйлирис удовлетворённо, подобно учителю, кивнула. Она сразу с энтузиазмом взялась за урок. Лабиен сидел, облокотившись на колено, и внимательно её слушал. Пенимион рассказывала о последнем великом сопротивлении ройнаров против Волантиса и Валирии, об их попытках остановить движение Республики на север. Во время её речи Лабиен снова поймал себя на мысли, что Эйлирис была лучшим учителем, чем он. Её объяснения были глубже, а понимание нюансов прошлого — полнее. Он лишь сухо констатировал факты, тогда как она, будучи настоящим историком, анализировала причины событий и давала им справедливую оценку.

— В битве при Волон Терисе войско Принца Гарина наголову разбило армию валирийцев Волантиса. После этого сражения дорога на юг была открыта. Он двинулся вниз по реке, уничтожая на своём пути каждую валирийскую деревню, городок и заставу. Весь магистрат Волантиса, дрожавший в страхе, и несколько драконьих всадников из дома Элаэрон, потерявших своих драконов в предыдущих боях, спрятались за Чёрной Стеной и принялись писать депешу за помощью в столицу. Совет Валирии, получив известия, что армия на Западе разгромлена, спешно постановил собрать больше половины драконьих всадников и организовать переброску дополнительных сил из Гискара на Ройну. В этой кампании впервые упоминается об использовании драконов для транспортировки пехоты. Подоспевшее новое войско встретилось с ройнарами невдалеке от Волантиса, где произошла самая крупная за всю историю конфликта битва. На стороне Валирии было сто восемьдесят драконьих всадников, сорок тысяч пехоты и лишь горсть кавалерии. Войско Гарина к этому моменту насчитывало до ста тысяч пехоты и кавалерии, но у него также было крайне много лучников и метательных машин, исчислявшихся сотнями, — с блеском в глазах рассказывала римлянину Пенимион.

— Сто восемьдесят драконов? — нахмурился Лабиен, услышав озвученное Эйлирис число. — От магистра Нектогоса я слышал на одном из пиров, что в последнюю войну их было триста.

После его вопроса волантийка немедленно скривилась, отложив лежавшую у неё на коленях дощечку с листами в сторону.

— Это ложь, — твёрдо и резко заявила она легату. — Не было там никаких трёхсот драконов, равно как и у Гарина не было никакой полумиллионной армии. Это всё придумки. Я читала копию мемуаров участника этой войны.

— Я понял-понял, — улыбнулся реакции девицы Лабиен. — Прошу, продолжайте.

— В этой битве пало много воинов, а Валирия потеряла почти четыре десятка драконов. И всё же потери ройнаров были куда как страшнее. Армия Гарина просто перестала существовать. После победы мы схватили его живым, а затем пошли на север вдоль реки, разграбляя оставшиеся без защиты ройнарские города, пока не достигли Крояне. В этом городе Гарина подвесили в клетке, чтобы он мог наблюдать за падением собственного дома. По легенде, мучаемый ненавистью к Валирии, он проклял всех завоевателей родной земли, из-за чего в итоге и возникла Серая Хворь, — окончила свой рассказ Эйлирис.

Мужчина задумчиво хмыкнул.

— Сар Мелл вроде был разрушен во время этой войны? — поинтересовался он о судьбе города, где должна была произойти их встреча с посольством Волантиса.

— Верно, — кивнула Пенимион. — Во время этой. До разрушения он был одним из богатейших городов на Ройне, выстроенный из розового камня с каналами и морскими садами. Ныне от него остались лишь руины, где земля до сей поры усыпана солью. Откуда вы знаете, что он пал во время последней войны? Интересовались? — наклонила она голову.

Лабиен усмехнулся и, опершись рукой о камень, ответил:

— Я просто читал вашу книгу, которую вы мне дали. До Второй Пряной войны я пока что ещё не дошёл, но уже достиг пятой главы, где вы делаете короткий экскурс по Десятиградию Ройны. В этой главе вы вскользь упоминаете судьбу Сар Мелла.

Эйлирис резко вскинула голову. Её глаза цвета императорского триумфа внезапно расширились. Странная, почти эфирная улыбка посетила её лицо, и она, поспешно опустив взгляд на своё платье, сжала и разжала складку на ткани. Лабиен слегка удивился этой реакции.

— Так вы… всё же… открывали мою книгу? Ту самую, что я вам дала, о ройнарах? — её голос прозвучал тихо, но с непривычным, почти неестественным надломом.

— Конечно открывал. А как иначе? — кивнул легат. — Мне она, кстати, понравилась: «Если считается, что валирийцы при основании городов стремились к неприступности, отоплению и сообщению, то ройнары как раз заботились о том, на что валирийцы меньше обращали внимание: водопроводы, клоаки и водоснабжение. Однако со временем валирийцы переняли у ройнаров эти инженерные достижения, внедрив их и у себя», — в подтверждение своих слов процитировал Луций для наглядности фрагмент из книги Пенимион.

— У нас в Волантисе она никому не понравилась, — вздохнула Эйлирис и тут же улыбнулась. — Не любят наши граждане читать о некоторых неудобных моментах. Но вы говорите, что оценили мою книгу. Как она вам? — искоса глянула Пенимион на римлянина.

— Ваш стиль определённо уникален. Мне трудно вас сравнивать с местными авторами, но если брать за пример наших, то вы ближе всего стоите к Фукидиду. Ваша речь — без лжи и прикрас, а это самое лучшее в книгах подобного жанра. У вас, кроме истории, есть полезные сведения по географии, инженерии и описание быта. Это не история, наполненная одними героическими подвигами, — сложив руки на груди, развёрнуто ответил волантийке Лабиен. — Но в то же время вы верно заметили: иногда правда никому не нужна. У меня та же проблема. Я сам написал одну книгу, но она мало приглянулась широкому читателю.

— Так вы тоже… предаётесь литературному труду?! — рассмеявшись от чистого восторга, воскликнула Эйлирис. — А я-то думала, почему ваши замечания всегда так точны? Это невероятно — что военный муж имеет подобное увлечение!

— Здесь нет ничего невероятного, — скромно отмахнулся Лабиен. — Весь ближний круг принцепса Августа охоч к литературе, а моя семья вхожа к нему в дом.

— А в каком жанре вы работаете? — с горящими глазами потянулась волантийка, из-за чего расстояние между ними уменьшилось. Лабиен заметил этот нюанс, но промолчал.

— География, история и мемуары, — сухо ответил он. — В последнем жанре мне посоветовал испробовать себя принцепс.

— Принцепс Август, вы часто упоминаете его. Он ваш друг?

— Нет, не друг, — покачал Лабиен головой. — У нас слишком большая разница в возрасте. Он друг моей семьи. Начиная с моего деда, мы были цезарианцами. Я вам об этом рассказывал.

— Рассказывали, — кивнула Эйлирис. — Вы хорошо отзываетесь о нём. Это потому, что он покончил с гражданскими войнами?

— Не только. Повинуясь алчному инстинкту, мы, римляне, подобно вам, пленяли и завоёвывали народы. Наша цель была одна — грабёж. Но при Августе всё изменилось. Теперь задачей Рима стало организовать всечеловеческое общество среди бессмысленной борьбы людей. Стать арбитром, судьёй, Отцом, что раздаст всем поровну достояние цивилизации.

К удивлению Лабиена, Эйлирис не рассмеялась над его словами, а лишь понимающе улыбнулась.

— На своём излёте Валирия стремилась к тому же, — ответила Пенимион. — Мне кажется, мировоззрение принцепса коснулось вас. Он, наверное, интересный человек. Покровитель литературы. Можете что-то рассказать о нём? — как всегда, была любопытна волантийка.

— Что-то рассказать… — задумался Луций. — Я знаком с ним с самого детства. В добрые времена, когда его внуки были живы, он собирал их у себя на праздниках и играл с ними. Когда мы приходили с отцом в его дом, я тоже принимал участие в тех играх. Меркурий мне свидетель: он самый большой мошенник, которого я видел. Однажды во время Сатурналий я провёл с ним десяток партий игры «Чёт или нечет» и ни разу не победил.

— Он? Мошенник? — хохотнула Эйлирис.

— Ага, — усмехнулся Лабиен. — Как я уже сказал, мы играли в «Чёт или нечет». Суть этой игры проста. Правила заключаются в том, чтобы иметь какое-то количество одинаковых предметов, таких как камешки или монеты. Один игрок, выполняя роль прячущего, берёт в руку произвольное количество предметов и прячет их. Другой игрок, угадывающий, делает ставку и должен угадать, является ли количество предметов, спрятанных в кулаке, чётным или нечётным. После того как ставка была сделана и ответ озвучен, прячущий раскрывает руку, чтобы показать количество предметов. Во время этой детской игры дядя Октавиан был прячущим, и он обобрал нас всех до нитки. Его внуки даже накинулись на него, едва не раздев его догола. Я несколько раз бегал к отцу, чтобы взять у него монету и отыграться, так что под конец вечера у моего отца не осталось денег. Август лишь посмеялся, похлопал моего отца по плечу и сказал: «Твой Луций слишком доверчив. Я бы на твоём месте объяснил ему, что такое тотализатор. Впрочем, если ты желаешь, чтобы я на твои деньги купил себе в перистиль новую вазу, то можешь этого не делать». Это был его урок для нас. И он происходил не через словесное нравоучение, а через реальные потери, потому что задницы потом горели у всех… — с ностальгическим вздохом окончил он, слегка покачав головой, как будто вспоминая драгоценный сон.

Эйлирис не сдержалась. Она громко рассмеялась, что было совсем не свойственно дочери консуляра. Она запрокинула голову, и её смех был звонким и чистым, а щёки покраснели от веселья. Лабиен, в отличие от неё, не смеялся. Его собственный рассказ лишь вернул и усугубил его тоску по дому. Звёзды, люди и даже сама природа — в одно мгновение всё это вокруг него погасло и снова стало чуждым. Взгляд Луция ушёл за горизонт, и по его лицу скользнула чёрная тень. Тяжёлое осознание пришло к нему: свадьбы с Аврелией не будет. Она, скорее всего, как и родители, думает, что он мёртв, и уже вышла замуж за другого мужчину. Выборы в эдилы Лабиен тоже пропустил. Он глядел на Ройну, на её тёмное равнодушное течение, которое несло его всё дальше от дома… дальше от Рима…

— Август сказал, что когда я вернусь в Рим и изберусь эдилом, то он сыграет со мной в кости. Теперь я понимаю, что этому не суждено сбыться. Вместо того чтобы восседать на курульном кресле в Сенате, я сижу на грязном камне. На берегу какой-то реки, в какой-то глуши и занимаюсь из-за глупости Вара непонятно чем. Вся моя жизнь покатилась подобно камню Сизифа… — сжав до хруста в пальцах черенок меча, холодно и с вышедшей наружу злостью озвучил Лабиен вслух итоги своей не успевшей толком начаться жизни.

Смех Эйлирис после его резких слов сразу стих. Он не смотрел на неё, но почувствовал, как её тёплая рука вдруг аккуратно коснулась его сжатого кулака, державшего черенок меча. Лабиен, очнувшись, моментально отпустил его.

— Вы продолжаете скучать по дому, — прозвучал голос Пенимион не как вопрос, а как констатация факта.

— Если бы мне дали выбор: быть здесь или нет и делать или не делать то, что я делаю, — меня бы здесь не было, и я бы не занимался тем, чем занимаюсь, — взглянув на девушку, уже спокойным голосом ответил Лабиен. Он уловил, что дистанция между ними ещё немного уменьшилась.

— Это вас и отличает от других, — поймав его взгляд своим, сказала Эйлирис. — Таких людей, как кхал Бхарбо. Ваши чувства говорят о том, что вы способны сильно любить. У вас большое сердце. У любого события во Вселенной есть причина. И я считаю, что у вашего пребывания здесь тоже есть своя причина. Плохая она или хорошая — это не важно. Вы ведь пока не знаете, что уготовили вам боги, а значит, ещё рано судить. Может, они избрали вас для чего-то важного. «Sol et ventus nos siccabunt. Māne pulchrum est, oculosque dēlectat. Quid nōbīs ultrā opus est?» — убрав руку с руки легата, улыбнувшись, проговорила волантийка на латыни.

Лабиен на короткий миг замер. Латынь Эйлирис была вполне неплохой, а смысл фразы — невероятно утешителен. Он почувствовал, как тяжесть его сердца слегка ослабла.

— Это слова из песни Карбона… — также посетила улыбка его уста. — У вас хорошая память и произношение, domina Aelirys.

— Я быстро учусь, — пожала плечами Пенимион, а после, нагнувшись, провела рукой по воде, нарушив её тишину. — И всё же судьба — причудливая вещь. Вы желаете вернуться домой, а я вот не хочу. Для меня эти месяцы были одними из самых лучших в моей жизни.

— Вы не хотите возвращаться домой? — удивился легат.

— Есть немного, — глухо прозвучал голос Эйлирис. — В Волантисе сейчас сложная обстановка. Вероятно, по возвращении домой меня ждёт замужество, которого я не желаю. Отец твердит о политике, а я всего лишь хочу, чтобы от меня отстали и дали заниматься тем, что я люблю. Пребывание в Валисаре и нынешнее путешествие предоставило мне эту возможность. Пусть и на краткий миг…

— Вы не желаете выходить замуж? — не мог не задать этот вопрос Лабиен.

Пенимион выпрямилась и перевела взгляд с воды на него.

— Не желаю. Я… я… — на этих словах Эйлирис замялась, сжала и разжала складку на платье. — Я уже была один раз замужем. И мы с моим бывшим мужем плохо ладили. Я пыталась быть хорошей женой, но толку от этого не было. Он любил меня наказывать, а ещё он был любителем специфических услад. Он брал меня как мальчика, и это была его своеобразная кара для меня, когда я смела ему перечить. Сколько бы я его ни просила, он меня никогда не слышал. Весь Волантис об этом знает. И всё это прекратилось лишь с вмешательством отца. Так что да, я лучше предпочту работать в скриптории, чем снова стать чьей-то игрушкой.

После слов девушки Лабиен смолк. Весь его порядок мгновенно вылетел из головы. Ему приходилось слышать о замужестве Эйлирис, но он и подумать не мог, что оно было именно таким. Лабиен, как мужчина, почувствовал искру гнева на мерзкое греческое варварство, которым была пропитана знать Волантиса — как, впрочем, и их собственная. У него не нашлось слов утешения для неё. Он просто не был способен их подобрать. Уж слишком внезапно их разговор об истории перетёк в беседу по душам. Вместо банального сочувствия Лабиен промолвил:

— Я тоже один раз был женат, и брак был так себе, — почесав подбородок, признался он.

— Были?

— Ага, — качнул легат головой. — История эта короткая. У моих родителей лишь двое детей: это я и моя старшая сестра. Так как я единственный сын своего отца, он в какой-то момент решил побыстрее меня женить, чтобы наш род не прервался. Мне в ту пору было семнадцать. Отец нашёл мне девицу, я быстро сыграл с ней свадьбу, а затем отбыл на службу в Африку. В общем, когда я возвратился домой, она завела себе любовника и родила от него ребёнка.

— И ребёнок был точно не от вас?

— Меня не было дома больше двух лет, а ему было меньше года. Я заявился в Рим неожиданно, чтобы сделать ей сюрприз, и поэтому она не успела ничего предпринять. В конечном итоге я сразу дал развод и выкинул её на улицу. Обидно только, что я, как дурак, подарки ей слал. Сопляком был, — коротко поведал он. Лабиен не любил вспоминать этот эпизод своей жизни и мог его не озвучивать. Однако… он решил ответить своей искренностью на искренность Эйлирис. Она была женщиной, но он понимал её. Понимал, как человек человека.

— Странно… вы ведь весьма видный мужчина, — прошлась по нему пытливым взором Пенимион. — Как ваша бывшая супруга могла это проглядеть? У вас очень красивый профиль лица. Вы всегда ухожены, спокойны и хорошо выглядите. К этому всему ещё стоит прибавить вашу вечную строгую и военную монументальность. У нас в Волантисе, например, не встретить подобного молодого мужчину, ибо они только и делают, что пьют и ходят по блудницам.

— Я? Видный? — немного смутился Лабиен от слов волантийки. — Вроде обычный. Большой гениальности во мне нет.

— Так она не всегда и нужна. Для мужчины есть более определяющие качества. То, как он может себя держать в руках, контролировать свои желания и быть примером для других. Что бы ни случилось, вы следуете своему внутреннему уставу. Без тени неудовольствия выполняете одну и ту же самую рутинную работу. Я ведь всё это видела, и я считаю это привлекательным. В этом мире ненадёжных людей стойкость — бесценное качество.

Внешне Лабиен остался спокоен, но внутри его смутили, как мальчишку. Он поспешно отвернулся от собеседницы, глянув себе под ноги.

— Благодарю за добрые слова, госпожа, — тем не менее невозмутимо ответил он. — Я просто испытываю уважение к стоикам. Их школа больше всех подходит для воспитания людей и пользы государства. Я вам о них рассказывал.

— Помню-помню, — мягко прозвучал голос Эйлирис. — Стоики — последователи Зенона Китийского. Они рассматривают служение обществу и государству как естественный долг и часть добродетельной жизни. Жизнь как фруктовый сад: логика соответствует ограде, которая его защищает; физика является растущим деревом, а этика — плодами.

— Вы запомнили мои слова, — не удержав улыбки, заметил легат, искоса взглянув на Пенимион. — Из вас получится хороший стоик! — со смешком добавил он.

— Рада вашей похвале! — также рассмеялась Пенимион. — От вас её трудно услышать, ибо к комплиментам вы не расположены. Женскую красоту вы, как другие мужчины, совсем не хвалите.

— Я не люблю подлизываться, — пожал плечами Лабиен. — Для политика это плохое качество. Отец не раз мне об этом говорил.

На его ответ Эйлирис лишь молча с улыбкой покачала головой. Между ними установилась тишина. Каждый был погружён в свои мысли. Эйлирис отвернулась, и её взгляд потянулся к реке. Лабиен последовал за ней. За то время, пока они говорили, окружающий их мир успел измениться. Костры в лагере уже понемногу угасли, и небольшое войско начало засыпать. Среди чёрной пустоты виднелись лишь редкие мерцающие огоньки на караульных постах вдоль периметра. На всю округу опустилась тьма, но она не была сплошной. Над ними на чёрном бархате неба зажёгся миллион ярких звёзд. Солнце давно погасло, а луна, воссияв, как серебряный щит, взяла полную силу и покрыла своими мягкими лучами землю. Её свет подсвечивал воду Ройны, отчего река казалась лентой тёмного струящегося шёлка, прошитой бликами расплавленного серебра. В отличие от Эйлирис, чьё внимание было приковано к воде, Лабиена больше всего пленило звёздное небо. Он снова задумался о доме. Звёзды в этом мире были чуждыми ему: ни одного знакомого созвездия — ни Персея, ни Ориона — не было на небосводе. И всё же в это мгновение небо по-прежнему было прекрасным и пленительным. Лабиен вдруг поймал себя на мысли, что жизнь не прекращалась, где бы он ни находился. Порядок существовал даже в этом чужом краю. Из раздумий его вывела Эйлирис, которая шумно поёрзала на камне и повернулась к нему.

— Вы, римляне, правда хотите мира? Ваш командующий и другие? — внезапно взглянув на Лабиена, необычайно серьёзным голосом спросила его волантийка.

Он на миг удивился вопросу Пенимион, но, уловив в глазах девушки, что её гнетёт, быстро принял новую тему. Благо в этом вопросе он мог ей не врать.

— Правда, госпожа, — и твёрдо, и мягко ответил Лабиен, глядя на Эйлирис. — Я сам молюсь богам, чтобы переговоры с вашими соотечественниками прошли успешно.

— Рада это слышать, — чуть расслабившись, улыбнулась девушка.

— Я даю вам слово сенатора и легата легиона: мне дали предписание не обнажать меч из ножен. Я являюсь послом, и именно я буду говорить, так что ни о чём не волнуйтесь.

— Вы даёте слово? — наклонила голову дочь консуляра. — Что ж, в таком случае я спокойна. Вы уже дважды сдержали данное мне слово. Если это случится трижды, это перерастёт из единичного события в закон, — проговорила она и, замолчав, пристально вгляделась в римлянина, будто чего-то от него ожидая. Когда этого не случилось, она выпятила губу: — Глупая шутка, да? Я знаю: у меня плохо с чувством юмора.

— Это была шутка? — хохотнул Лабиен. — Извините, я её не понял. Впрочем, всё в порядке. Я тоже не блещу остроумием. Это у Карбона смешные остроты и анекдоты, хотя и вульгарные.

— Я успела это заметить, — в подтверждение кивнула Эйлирис. — Мой брат, Карис, всегда шутит по этому поводу надо мной. Говорит, что мои шутки сухие и бесцветные, — с улыбкой тихо произнесла она, глядя на бескрайний водный простор. — Вы знаете, господин Лабиен, я надеюсь, что всё разрешится миром и вам правда дадут землю.

— Вы действительно верите, что мы сможем сосуществовать? — чуть приподнялись брови у Лабиена.

— А почему нет? — двинула плечами Эйлирис. — Наши народы пускай и не во всём, но более схожи, чем другие. От богов до истории и общества — мы с вами похожи. Я много узнала от вас о вашем народе. У вас есть тёмные пятна, но они не будут хуже тех, что есть у нас. Вы точно не дотракийцы, и вы защитили нашу землю. То, что мы не сумели сделать сами. Я видела зверства орды кочевников, учинённые на правом берегу Валисара. Если бы не вы, это могло случиться позже и с предместьями Волантиса. Потому да, я надеюсь, что мы сможем прийти к согласию. Вы получите землю и поможете нам защищаться от варваров, подобных кхалу Бхарбо. Я должна признаться вам: Гордый Волантис, господин Ройны и наследник Валирии — принадлежащий ему Фригольд сейчас переживает не лучшие времена. Он стоит на краю, на таком же краю, как стояла недавно ваша Республика. Ему требуются обновление и реформы — такие же, какие сумел провести Цезарь Август.

— Почему вы говорите мне об этом? Раскрытие своих слабостей — не лучшая идея.

— Я просто глупая женщина. А ещё я считаю, что вы уже сами знаете о наших проблемах. Знать и обычные граждане Волантиса в последний век стали двумя разными мирами. Одни попросту не считают других за людей. У нас даже боги с недавнего времени разные. Одни верят в Старых Богов, а другие — в Рглора. Потому мне и интересен ваш народ. У вас, римлян, что у низов, что у верхов осознание своей принадлежности к общему народу и государству доведено до высшей меры. Это меня восхищает. Наши народы похожи, но пути наши разные. Значит, мы что-то упускаем, чтобы обновиться. Virtus, Pietas, Fides, Constantia et Industria. Когда-то мужи и женщины Волантиса славились этими добродетелями. Познай они их снова или хотя бы научись у кого-то, возможно, Волантис и смог бы вернуть себе былую славу. Я верю в логику, господин Лабиен. Если два разумных народа понимают, что взаимная стабильность даёт больше, чем война, они найдут способ сосуществовать и обогатить друг друга.

Лабиен замер, поглощённый словами Эйлирис. Эта девушка… Неужели она действительно верила в то, что говорила? В их первую встречу Пенимион показалась ему жутко бесящей, но сейчас этот образ был стёрт до основания. Он невольно поймал себя на мысли, что она была третьей особой из племени Венеры в его жизни, с кем он мог говорить так просто и непринуждённо, и единственной, с кем он мог затронуть политико-философские темы. Пенимион верила в Pietas и Gravitas больше, чем некоторые представители древних родов Рима.

— Я впервые вижу женщину, которую заботит судьба Отечества, — пригубив с фляги поски, со вздохом промолвил Лабиен.

— Это… насмешка? Или комплимент? — усмехнулась волантийка.

— Будьте уверены: это самый искренний комплимент, — без тени смеха ответил он, поставив флягу на край камня.

Эйлирис взглянула на почти угасший лагерь. Она молча приняла его слова и улыбнулась — улыбка эта была тихой и едва заметной.

— Я… хотела бы продолжить наше с вами общение. Чтобы вы и дальше помогали мне в написании книги о вашем народе. Если я вам не слишком надоела, то мы могли бы общаться друг с другом посредством писем. Валисар ведь совсем не так далеко от Волантиса, — с небольшим придыханием резко выпалила Пенимион.

Лабиен не смог сдержать лёгкой, доброй усмешки.

— Почему это вы надоели? — спросил Лабиен, покачав головой. — Хотя наше знакомство и было не из лучших, но мне приятно с вами говорить, госпожа. И я буду рад и далее вам помогать. Даже на расстоянии.

Дочь консуляра мгновенно встрепенулась, словно натянутая пружина из телеги, которую только что отпустили. Её широкая, сияющая улыбка осветила её лицо даже в тусклом лунном свете.

— Господин Лабиен, когда будет заключено соглашение, вы вполне можете приехать в Волантис к нам в гости. Что думаете об этом? — с энтузиазмом спросила его девушка.

— Приехать в Волантис? — немного опешил легат от предложения Пенимион.

— Ага, — закивала волантийка. — О моём отце сложно сказать, но мой брат и я вас с радостью примем в Чёрных Стенах. А если брак меня минует и брат подарит мне поместье, что даст мне возможность самой распоряжаться своей судьбой, то я бы могла и сама принять вас у себя дома как хозяйка.

Лабиен был удивлён приглашением Эйлирис за Чёрные Стены. Волантис был самым величественным из оставшихся городов Валирийской Республики, и потому он задумался над этим. Он хотел бы посмотреть на Первую Дочь Валирии…

— Я польщён этим приглашением, — ответил он с обычной искренней улыбкой. — Да, конечно, почему нет? Если переговоры пройдут успешно и мой пропретор меня отпустит, я с удовольствием приеду, — в этот момент Лабиен замешкался: его разум посетила одна мысль. Сжав и разжав кулак, он добавил: — Кстати, если вы согласитесь, то в приватной обстановке, как сейчас, вы вполне можете обращаться ко мне по преномену — Луций. Или по когномену, но без этой вечной приставки «господин».

После его слов из Эйлирис вырвался задорный возглас. Она быстро опустила босую ногу в воду Ройны и, с весельем вскинув её, подняла высокий, сверкающий в лунном свете всплеск.

— Ого! Сам Луций Эггий Лабиен позволил мне обращаться к нему по преномену! Это для меня большая честь! — весело и игриво рассмеялась она. — Ты тоже зови меня по имени, Луций. Можешь не кликать меня доминой.

Они улыбнулись друг другу. И улыбки эти были взаимными. Между ними вновь воцарилась тишина. Но теперь это было приятное молчание без какой-либо тоски. Эйлирис повернулась к реке. Продолжая сидеть на камне, она босыми ногами болтала в воде. Лабиен же смотрел на луну — серебряный диск, висящий над чужим, но забавным миром. Он впервые за долгое время своего принудительного пребывания здесь на короткий миг почувствовал умиротворение. В какой-то момент легат заметил, что их лагерь, погружённый в глубокий сон, практически полностью погас. Это сразу дало ему понять, что они засиделись. Уже точно была глубокая ночь, а не вечер. Им пора было возвращаться в каструм. Только Лабиен хотел сказать об этом своей собеседнице, как волантийка вдруг первой нарушила молчание.

— Скажи, Луций, ты говорил, что был ранее женат. А сейчас у тебя есть жена или женщина? — совсем тихо прошептала Эйлирис, не отрывая взгляда от воды.

Лабиен вздрогнул от этого внезапного вопроса. Мысли в его голове тотчас перемешались.

— Нет, у меня нет жены. И женщины тоже нет, — ответил он таким же тихим голосом, чтобы не нарушить ночную тишину.

Эйлирис перевела взгляд с реки на него. Её глаза, сверкая глубоким пурпуром, казались двумя крупными кристаллами аметиста, в которых отражался тусклый лунный свет.

— Если это не секрет… какие… какие женщины тебе нравятся?

Задав свой предельно личный вопрос, девушка опустила взгляд. Она принялась играть со складками своего платья, то натягивая ткань, то растягивая её, создавая на бедре сложную, бессмысленную драпировку. Не выдержав паузы и ответного взгляда Лабиена, она скомканно улыбнулась и тут же резко отвернулась к реке, словно пытаясь слиться с ночной тенью.

Лабиен молчал. Этот неожиданный двусмысленный вопрос выбил его из колеи. Он просто не знал, что думать. Он осмотрел сидящую напротив волантийку. Она устроилась так близко, что он легко мог ощутить запах её сладких цитрусовых духов. Её тонкие белоснежные пальцы, как всегда, были измазаны чернилами — знак её неустанной работы с пером. Легат вспомнил ту ночь, когда штурмовал дворец наместника. Тогда Эйлирис была испуганной, но храброй, прикрывавшей в тонком ночном халате собственных служанок. В этот миг она была даже ещё краше: волосы её сияли серебром и золотом, а белоснежные брови лучились в лунном свете. Он постоянно гнал прочь мысль о её красоте, но сейчас это стало почти невозможно. У неё была тонкая талия, высокая грудь, налитая, словно спелые пунические яблоки. Находясь в диких краях, он давно не общался со столь цивилизованной женщиной. Особа перед ним выглядела так, как должны выглядеть римлянки, но, увы, никогда не выглядели. Мысли его внезапно обратились к словам Карбона. Может быть, его друг был прав и они никогда не вернутся домой? Они находились в этом чужом мире почти год. В Риме, скорее всего, давно было известно об их гибели в лесах Германии. Аврелия, та, которую он сам избрал себе в невесты, должно быть, уже была в руках другого мужчины. Может, и здесь Карбон был прав? Следовало всё отпустить. Порой ему хотелось закрыть глаза и представить, что всё происходящее — лишь сон. Но если он сейчас спал, то разве не должен он быть свободен от всяких ограничений?

В следующий момент Лабиен, чувствуя непреодолимое притяжение, подался вперёд. Расстояние между ними было преодолено в одно мгновение. Он наклонился к Эйлирис и, прежде чем она успела понять его намерения, мягко коснулся губами её мочки уха. Это был хоть и быстрый, но нежный и обжигающий поцелуй.

Почувствовав его прикосновение, Пенимион вздрогнула. Её тело натянулось, как тетива лука. Лабиен услышал резкий, почти едва слышимый выдох из нутра девушки. Первая мысль римлянина была о проклятии с её стороны или об оскорблении, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, волантийка отреагировала иначе. Эйлирис развернулась на камне и обняла Луция, крепко прижала его голову к себе, словно боясь, что он уйдёт. Этот жест стал для него безошибочным сигналом. Лабиен ощутил прилив решимости: он не был ей противен. Правой рукой он скользнул по её бедру, едва касаясь ткани, а губами перешёл с мочки уха на нежную кожу её шеи, припадая к ней ещё и ещё.

Молодой легат поцеловал девушку, наверное, раз десять. Наконец, он оторвался от её шеи. Лабиен посмотрел в лицо Эйлирис и увидел удивлённые, расширенные глаза, сверкающие пурпуром. Её очи были полны удивления, но в их глубине пылало ответное желание. Улыбка, которой он так восхищался, исчезла; осталась только чистая, нетронутая жажда. Не давая ей времени ни на размышления, ни на отступление, ни на слово, он впился в её губы.

Их поцелуй был глубоким и жадным. Он выдался настолько напористым, что могло возникнуть ощущение, будто они оба пытались утолить им жажду, мучившую их месяцами. Лабиен с напором проник языком в рот волантийки, встречая горячий, влажный отклик. Вкус губ Эйлирис ошеломил его: они были пропитаны не только человеческим теплом, но и тягучей сладостью мёда. Это было напоминание о той самой булочке, которую Пенимион ела ранее. Этот сахарный, цветочный вкус смешивался с его собственным резким травянистым привкусом уксусной поски, которой он утолял жажду. Контраст был разительным — горечь Рима и сладость Волантиса, кислое и сладкое. Эйлирис не выказала ни тени недовольства его вкусом. Напротив, она отвечала ему с той же страстью, позволяя поцелуям идти залпами, один за другим, лишая их обоих дыхания.

Лабиен не знал, куда он торопился, но их близость была сродни маршевой жажде во время войны, где главная цель — пройти как можно дальше за один день. В какой-то момент, повинуясь инстинкту, он мягко надавил на плечи Пенимион и уложил её спиной на прохладную поверхность камня. Легат навис над ней, создавая собой купол, отгораживающий её от всего мира. Эйлирис, доверяя ему, без малейшего сопротивления расставила ноги в стороны, позволяя ему устроиться удобнее, ближе к самому центру её существа. Его руки жили своей жизнью. Ладонь Лабиена скользнула по бедру Эйлирис, обхватывая мягкую плоть, затем поднялась выше, накрыв грудь. Он сжал её — ощутимо, властно, — чувствуя, как затвердел сосок сквозь тонкий слой одежды. Кровь ударила ему в голову; в паху разгорелся пожар огромного, болезненного возбуждения. Он был мужчиной, который слишком долго жил воздержанием и не знал благородной женщины. Ухватив подол столы Эйлирис и немного задрав его вверх, Лабиен открыл лунному свету её бледную кожу. Его рука двинулась по внутренней стороне бедра Пенимион, вверх, к запретному теплу её лона, пока пальцы не наткнулись на тонкую ткань набедренной повязки. Вожделение достигло пика. В его голове билась лишь одна мысль — тёмная, древняя, собственническая: забрать эту волантийку себе. Точно так же, как древние римляне забирали себе сабинянок. Сделать своей. Прямо здесь, на этом камне, под чужими звёздами присвоить эту красоту себе.

— Луций… — обхватив его шею руками, выдохнула Эйлирис его преномен, вкладывая в него столько нежности.

Этот преномен — его личное имя, произнесённое с такой интимностью, — подействовал на Лабиена, словно ушат ледяной воды из Ройны. Он сработал как удар хлыста. Туман его похоти мгновенно рассеялся. Настрой резко, катастрофически спал, сменившись холодным осознанием. «Что я делаю?» — эхом прошлось у него в голове. Мысль эта ударила набатом. Он разложил дочь консуляра, наследницу благороднейшей крови Валирии, на грязном камне, как дешёвую портовую шлюху за два сестерция. С ней нельзя было так обращаться. Это было гнусно, это было… непотребно. Что скажет отец Эйлирис, спящий в ста метрах отсюда? А если это повредит их переговорам? В памяти Лабиена вспыхнуло лицо Аврелии, его наречённой, смотрящей на него с немым укором. Это подействовало на него хуже кипятка.

— Нет… — тихо прохрипел он себе под нос.

Лабиен резко отстранился от Эйлирис. В этом торопливом, неуклюжем движении он взмахнул руками и задел лежавшие на краю камня вещи: восковую дощечку с приколотыми к ней драгоценными листами пергамента, перо и свою собственную тяжёлую флягу. Раздался звучный всплеск. Все три предмета рухнули в тёмную воду.

— Прости… — подскочив на ноги, пробормотал он, не смея поднять на девушку глаза. — Забудь всё, что здесь было. Я… мне пора. Пароль ты вроде запомнила, так что встретимся завтра.

После этих слов Лабиен начал отступать. Увидев растерянный, непонимающий взгляд Эйлирис, которая всё ещё лежала на камне, он окончательно потерял самообладание. Развернувшись, легат быстрым шагом направился в сторону лагеря. Ступая прочь, Лабиен бранил себя последними словами. Кем он себя возомнил? Он ведь не был Марком Антонием, а Эйлирис не была Клеопатрой. Не тянул Луций на героя-любовника Овидия, способного бросить мир к ногам женщины. Он был всего лишь простым, непримечательным человеком из Homines Novi…

Лабиен шёл, ожидая, что ему в спину будут лететь проклятия или рыдания оскорблённой женщины. Но позади была тишина. До его слуха доносились лишь тяжёлые, обречённые вздохи и частые, громкие всплески воды. Пройдя десяток шагов, он вскоре остановился. Холодное предчувствие коснулось его сердца. Лабиен обернулся, и то, что он увидел, заставило его замереть. Эйлирис не смотрела ему вслед. Она не плакала от обиды и не поправляла платье. Вместо этого, войдя в воду по талию, она бегала по мелководью у берега, совершенно не заботясь о том, что мочит свою дорогую столу. По чёрной водной глади, подхваченные равнодушным течением, во все стороны расплывались листы с дощечки, которую Лабиен нечаянно пихнул в воду. Эйлирис суматошно, изо всех сил, тщетно пыталась их выловить. На её лице, освещённом луной, читалась подлинная горечь. Она пыталась спасти результаты своих трудов, слова, которые они обсуждали, саму память об этой ночи, которая теперь расплывалась чернильными пятнами в водах Ройны. Для неё это было сокровище. В этих листах была запечатлена не просто история. Там был её труд, всё то, что делало её свободной.

— О боги… проклятье… — выругался он сквозь зубы, шумно выдохнув.

Весь его стыд тотчас отступил перед чувством вины за нанесённый ей вред. Лабиен не мог оставить её так, бросив наедине с бедой, которую сам же и устроил. Не раздумывая ни секунды, он сорвался с места и быстро устремился обратно к реке, чтобы помочь Эйлирис. Добежав до рокового камня, Лабиен скинул на него свой плащ, а затем пояс, ножны и тунику. Оставшись в одних феминалиях, легат без лишних колебаний шагнул в Ройну. Вода, невзирая на глубокую ночь, всё ещё была обманчиво тёплой после жаркого дня, но резкий контраст с ночным воздухом всё равно заставил его кожу покрыться мурашками.

Он быстро достиг Эйлирис, стоявшую с небольшой охапкой мокрых, слипшихся листов, и схватил её за руку, моментально пытаясь вытащить её на берег. Как он и думал, волантийка ожидаемо запротестовала.

— Нет! Отпусти! — воскликнула она, воспротивившись его жесту. — Мне нужно собрать все листы!

— Иди на берег, а то ещё утонешь, — резко ответил ей Лабиен, его голос был глух от напряжения.

— Я сказала — нет, — холодно блеснули пурпурные глаза в ночи. — Луций, это моя работа за несколько недель, — непреклонно повторила ему Пенимион, без тени на прежнюю мягкость, которую он слышал от неё обычно.

После ответа волантийки Лабиен ослабил свою хватку на её руке. Он посмотрел на её упрямое лицо и понял, что она действительно готова стоять здесь до рассвета, или пока её не унесёт течение. «Упёртая женщина», — лишь коротко подумалось ему.

— Ты умеешь плавать? — по делу спросил у девицы Лабиен.

Эйлирис сразу пожала губы.

— Нет, не умею, — с досадой ответила она, оглянувшись на тёмные пятна, плывущие вдалеке.

— Отлично, тогда я достану все листы. Тебе не нужно волноваться, — твёрдо подвёл он итог.

Пока волантийка в женской манере долго думала, Лабиен, не давая ей шанса возразить, схватил её за талию, приподнял над водой и понёс на берег. На этот раз она не сопротивлялась, поняв, что её упрямство бесполезно перед его физической силой. Неся её, Лабиен подметил, что Эйлирис была весьма лёгкой. Он занимался панкратионом, который входил в обычную программу обучения у благородных юношей, так что имел представление о весе людей.

Добравшись до берега и камня, Лабиен поставил Пенимион на ноги. Он заметил, как она ёжится, а её плечи напряглись — ей было холодно от мокрой ткани. Не заботясь о приличиях, которые давно были им нарушены, он быстро задрал ей подол её платья и выжал из него воду. Благо оно было шёлковым, и это облегчило работу. Затем он схватил с камня свой сухой шерстяной плащ и начал бережно растирать ей ноги, руки и бёдра, стараясь вернуть тепло. Закончив, Лабиен накинул свой плащ на плечи Эйлирис, а сам снял с себя мокрые феменалии, оставшись лишь в набедренном сублигакулуме.

— Ты правда пойдёшь в воду? — обеспокоенно спросила его Эйлирис.

— Да, мы римляне, с детства обучаемся плавать, — лаконичен был ответ Лабиена.

Он наклонился, достал из воды подле камня свою флягу и осушил её до дна, ощутив на языке приятный покалывающий вкус. Швырнув пустую флягу на камень, легат вновь шагнул в воду.

Сначала он выловил листы, что были возле берега, и отдал их девушке. После же ему пришлось туда-сюда поплавать за пергаментом, который отнесло течением дальше, к середине реки. Собирать их было утомительно и бессмысленно — большинство листов были безнадёжно испорчены, а чернила поплыли. Но он неустанно старался их все собрать. Он сам полез целоваться, сам опрокинул дощечку с записями в воду. Это была его вина. Когда дело было сделано, Лабиен вышел на берег, сжимая кипу листов в кулаке, как добычу.

К нему тут же бросилась Эйлирис. Она подхватила его плащ и начала обтирать его от влаги, повторяя его недавние действия. Лабиен удивился этому жесту заботы, но промолчал. Когда девушка закончила, он выжал бриджи и оделся, правда не надев обратно сагум. Тот превратился в обычное мокрое полотенце, а потому был просто взят под руку. Эйлирис, сжав ворох листов, тихо сказала:

— Луций… ты…

— Нам нужно возвращаться в лагерь, — спокойно скомандовал, а может, констатировал он для неё факт. — У меня в палатке есть пара керамических грелок. В них можно набрать горячей воды и аккуратно попытаться высушить твои записи.

Эйлирис улыбнулась — улыбка эта была слабой, но искренней и тёплой. Она молча кивнула, согласившись. После этого волантийка взяла Лабиена под локоть, будто позволяя ему облокотиться на себя.

— Ты устал?

— Есть немного, — со вздохом тускло прозвучал его ответ.

Лабиен и правда устал. Дневной марш, бой с Оберином, наваждение Венеры, а теперь ещё ночное плавание. Он действительно успел вымотаться. Они вместе шли к каструму. Эйлирис продолжала крепко держать его под локоть, а он, словно не задумываясь, поглаживал своей рукой её руку. Что это значило, Лабиен не знал. Он вообще не знал, что между ними происходит. Шагая в один такт, они не смотрели друг на друга. Однако он не противился её близости, а она — его касаниям.

Во время их прогулки Лабиен задумался над словами Эйлирис. Особенно об исходе переговоров, что вскоре их ожидали. В этот момент он окончательно понял: он не хочет быть с Эйлирис по разные стороны баррикад. Лабиен не желал сталкиваться с её соотечественниками в бою. И эту нерешительность он впервые чувствовал в жизни. В случае конфликта их ждало два пути. Они, римляне, могли отведать вкус Замы, изменив тем самым судьбу этой земли, а могли и ощутить настоящие Канны, которые, в отличие от тех, навсегда вычеркнут их из книги Пенимион, оставив лишь временным миражом для истории Ройны и Эссоса. Он надеялся, что они всё же смогут сосуществовать в мире, как о том мечтала Эйлирис…

-------------------------------------------

Глоссарий:

Милиты — это рядовые солдаты легиона, прошедшие обучение военному делу в качестве тиронов, но не обладающие специальными навыками или умениями. Именно милиты составляли основную массу легионеров.

Долабра — древнеримское орудие, служившее для проведения лагерных и полевых работ. Мог выполнять функции топора и кирки. Является примером универсального шанцевого инструмента.

Стригиль — это серповидный скребок для очищения поверхности кожи от пота и грязи.

Пертика — это древнеримская мера длины, которая обычно равнялась 10 римским футам (педам), или приблизительно 2,96 метра.

Мурмиллон — вид гладиатора в Риме. До того, как этот тип гладиаторов стали называть мурмиллонами, их называли «галлами». Ко времени Августа гладиатора со скутумом и гладием называли именно мурмиллонами.

Virtus (Доблесть/мужество) — центральное понятие у римлян, объединяющее военную храбрость, достоинство и гражданскую добродетель.

Ризус — это древнеримский бог смеха, аналог греческого бога Гелоса, персонификация самого смеха, веселья и шуток.

Октавиан Август – он любил азартные игры на деньги, а ещё коллекционировал вазы. Это правда.

Сублигакулум — нижнее бельё, тканевая или кожаная набедренная повязка в Древнем Риме. Его носили представители всех социальных классов Рима, включая патрициев-нобилей.

Феминалии — это более узкий вид одежды, часто обозначающий именно короткие бриджи, которые лучше соответствовали римским представлениям о «приличной» длине одежды (поскольку открывали часть голени). Браки – это общее название для всех штанов, которые римляне позаимствовали у галлов и германцев. Они могли быть как короткими, так и длинными.

Битва при горе Аман (39 г. до н.э.) — это первая крупная победа Публия Вентидия Басса в его кампании по изгнанию парфян из римского Востока. Второе название битвы — Битва у Киликийских Ворот. Итогом этой битвы стал разгром парфянско-римских сил, возглавляемых римским предателем Квинтом Атием Лабиеном и Фарнапатом. В сражении погиб парфянский полководец Фарнапат, а Лабиен бежал, но вскоре был схвачен и казнён. Эта победа освободила Малую Азию от парфянского контроля и открыла Вентидию путь в Сирию для решающей битвы против Пакора I. Интересный факт: Квинт Лабиен был сыном легата Юлия Цезаря Тита Лабиена, который после поражения помпеянцев при Филиппах перешёл на сторону Парфии.

Битва при Гиндаре (38 г. до н.э.) — решающее сражение в Сирии, положившее конец масштабному парфянскому вторжению в восточные провинции Рима (40–38 гг. до н.э.) и ставшее крупным возмездием римлян за катастрофу при Каррах. В этом сражении римские силы под командованием Публия Вентидия Басса встретились с парфянским войском под началом царевича Пакора I. Согласно источникам, парфян было более 20 тысяч, что давало им численное превосходство над римлянами, которых было от 15 до 20 тысяч. Вентидий Басс, зная о силе парфянской конницы, умышленно занял позицию на холмах у Гиндары, нивелировав скорость и маневренность парфян. Также Вентидий, учтя ошибки Красса, позаботился о том, чтобы его пехота имела достаточную огневую помощь в виде лучников и пращников. В конечном итоге всё это дало свои плоды. Парфянское войско было наголову разбито. В сражении погиб царевич Пакор I, считавшийся талантливым полководцем и наследником престола Парфии. Эта победа окончательно восстановила контроль над Востоком и стала крупным военным возмездием за катастрофу при Каррах. Победы Вентидия Басса были высоко оценены в Риме, и он был удостоен полноценного триумфа (он — единственный римлянин республиканской эпохи, удостоенный триумфа за победу над парфянами). В конце концов, Марк Антоний, завидуя успехам Вентидия Басса, отозвал победоносного полководца с Востока. До битвы при Гиндаре Басс нанёс парфянам ещё два крупных поражения – битву при горе Аман (39 г. до н.э.) и сражение при Зевгме (38 г. до н.э.). В сумме на его счету было три больших победы над парфянами. Особенно следует выделить битвы при Амане и Гиндаре, где он разбил таких опытных полководцев, как Квинт Лабиен, Фарнапат и Пакор I. Моё замечание: история Вентидия Басса идёт в пику Марку Антонию, который позже сменил Басса и воевал против парфян. По итогу жизни Басса, кстати, похоронили за государственный счёт, что было очень престижно и делалось только за особые заслуги.

Битва при Аллии (390 год до н. э) — сражение между римскими и галльскими войсками во время вторжения галлов в Италию в IV веке. В ходе битвы римская армия была разгромлена, а уцелевшие воины в панике бежали, укрывшись в соседнем городе Вейи. Катастрофическое поражение оставило Рим практически беззащитным. Галлы во главе с Бренном беспрепятственно вошли в город и разграбили его, за исключением Капитолия, который выдержал длительную осаду. Битва при Аллии и захват города стали одним из самых травмирующих событий в римской истории. Это поражение подтолкнуло Рим к проведению серьезных военных реформ, включая реструктуризацию легионов и строительством лучших укреплений.

Битва при Замме (202 года до н. э.) — решающее сражение Второй Пунической войны, в котором римская армия под командованием Публия Корнелия Сципиона разгромила карфагенские силы во главе с Ганнибалом Баркой в Северной Африке. Сципион одержал победу, используя тактику нейтрализации боевых слонов Ганнибала и блестящий удар кавалерии по тылу. Поражение при Заме вынудило Карфаген капитулировать и подписать мирный договор, положивший конец Второй Пунической войне и окончательно утвердивший Рим как одну из доминирующих держав в Средиземноморье. Стоит отметить, что эта битва эталоном долгой и упорной рубки пехоты, где эстафета борьбы на протяжении не одного часа переходила из рук в руки, оставаясь ненадёжным маятником.

Битва при Каннах (216 года до н. э.) — одно из самых известных и катастрофических поражений в истории Рима, произошедшее в ходе Второй Пунической войны. Карфагенская армия под командованием Ганнибала Барки разгромила намного численно превосходящие римские силы, которыми командовали консулы Гай Теренций Варрон и Луций Эмилий Павел. Сражение произошло на равнине Апулии. Ганнибал впервые в истории применил шедевр тактического искусства — тактику двойного охвата. Он намеренно ослабил центр своего боевого строя и позволил римлянам продавить его. После того как римская пехота вклинилась, более сильные фланги карфагенян сдержали натиск, а кавалерия Ганнибала обошла римлян с тыла, полностью окружив и уничтожив большую часть римской армии. В результате битвы римская армия была полностью уничтожена (потери оцениваются от 50 до 80 тысяч человек). Битва при Каннах стала образцовым примером полного окружения и уничтожения противника в истории военного дела. Интересный факт: Корнелий Сципион участвовал в этой битве и ему едва удалось избежать плена.

Битва при Тразименском озере (217 года до н. э) — крупное сражение Второй Пунической войны. Карфагеняне под командованием Ганнибала нанесли сокрушительно поражение римлянам, которых возглавлял консул Гай Фламиний. Победа Ганнибала над римской армией у Тразименского озера остаётся крупнейшей засадой в военной истории.

Зенон Китийский (334–262 до н.э.) — древнегреческий философ, основатель стоицизма, уроженец Китиона (Кипр). Его учение фокусировалось на добродетели как единственном благе, жизни в гармонии с природой и разумом, что ведет к счастью и свободе; он ввёл логику как науку о мышлении, развил идеи космополитизма. Стоицизм был доминирующей философией эллинистического и римского периодов.

Фукидид (460 – 400 до н. э.) — крупнейший древнегреческий историк, основатель исторической науки, автор «Истории Пелопоннесской войны». По праву считается одним из самых объективных и беспристрастных историков Античной эпохи, а его добросовестность в изложении фактов такова, что с помощью им же сообщаемых данных можно иногда проверить и даже опровергнуть его собственное отношение к людям или событиям.

Филипп V Македонский (238–179 до н. э.) — царь Македонии, известный своей борьбой с возвышающимся Римом, участием в Союзнической войне и двумя войнами с Римом. Во Вторую Пуническую войну Филипп воевал на стороне Карфагена.

Массинисса (240 – 149 до н. э.) — первый царь объединенной Нумидии, выдающийся военачальник и союзник Рима во Второй Пунической войне; он перешел на сторону Рима после того, как карфагеняне его предали, и сыграл ключевую роль в победе над Ганнибалом при Заме, объединив нумидийцев и создав сильное царство.

Глава IV. Сар Мелл

День, когда останки Германика несли в мавзолей Августа, дышал горьким плачем. Улицы Рима были полны народа, а на Марсовом поле пылали огни. Там воины, магистраты и весь народ, разделенный по трибам, непрестанно кричали, что «надежды больше нет» — столь громко и открыто, что можно было подумать, будто они позабыли, что ими правит Тиберий. Сожаление о Германике ещё более усилилось от ужаса последующих лет.

— Тацит, «Анналы», Книга III.

Шесть дней пути пролетели незаметно, растворившись в монотонном ритме марша. На седьмые сутки лагерь снялся за час до рассвета. Плотно позавтракав, они ещё затемно двинулись к границе двух провинций Волантиса. Когда посольство тронулось, вокруг стоял привычный для этих мест густой утренний туман, поднимавшийся от Ройны. Восходящее солнце лениво пробивало молочную пелену, но видимость на шедшей вдоль реки дороге оставалась удручающей. Плотная дымка размывала очертания когорты Карбона, заставляя центурии двигаться осторожно. И всё же последние десять миль они преодолели ходко. Вскоре из тумана к ним вернулись отправленные вперёд эксплораторы. Коротко отрапортовав, Постум сообщил, что прямо по курсу их ждут колоссальные руины.

Лабиен, ехавший на своём месте в центре колонны, при этом известии напрягся. Причиной тому были не только дышавшие в затылок переговоры, но и одна девица, что в последние дни занимала его мысли. Она свалилась ему на голову так внезапно, что сумела окончательно перевернуть и без того непростую жизнь. Отпустив Постума, Лабиен бросил взгляд на повозку впереди себя, где за плотными занавесками скрывалась Эйлирис, и тихо, едва слышно вздохнул. Чтобы прогнать наваждение, он перевёл взор на реку.

Туман над Ройной постепенно рассеивался, обнажая зелёную воду. Река текла величественно и слепо, словно древняя артерия, уносящая в небытие вековую историю ройнаров. Лабиен снова посмотрел на дорогу, уходящую на юг, к мёртвым стенам Сар Мелла, где их ждала полная неизвестность. Тяжёлые думы Луция развеял перестук подков за спиной. Обернувшись, легат увидел догонявшего его Оберина. Дорниец с самого утра выглядел собранным и вопреки обыкновению молчаливым. Спустя мгновение его скакун поравнялся с конём Лабиена.

— Что говорят твои ищейки, мой римский друг? — без лишних приветствий спросил Мартелл.

— Мы почти на месте, — кратко ответил Лабиен, не поворачивая головы. — Осталось примерно две мили до руин Сар Мелла.

Краем глаза легат заметил, как Оберин помрачнел, а его брови сошлись на переносице. Дорниец бросил быстрый взгляд на белёсую завесу впереди, будто пытался разглядеть сквозь неё очертания мёртвого города.

— Как будут проходить переговоры? — хмуро поинтересовался принц Дорна. — На какое время командующий Вар условился о встрече? В обед или ближе к вечеру? И где именно встанем? В самих руинах или около них? Скажу сразу, Лабиен: если волантийцы хотят затащить нас внутрь этих проклятых развалин, я со своими парнями туда не сунусь.

Лабиен повернул голову к собеседнику и спокойно изложил диспозицию:

— Встреча назначена на северной стороне, за пределами городских кварталов. Переговоры пройдут сегодня во второй половине дня. Так что у нас хватит времени, чтобы разбить лагерь до обеда, дать людям поесть и отдохнуть, и лишь потом приступить к делу.

— Звучит разумно, — чуть расслабился Мартелл, но тут же задал следующий вопрос: — Какова задача моих ребят и моя личная?

— Твои всадники будут следить за округой вместе с дозорами Постума, — чётко ответил легат. — А лично ты, Оберин, будешь присутствовать на переговорах. Нам нужно твоё слово как принца Дорна. Волантийцы должны услышать из твоих уст, что мы не повинны в убийстве магистра Нектогоса. Остальные детали мы обсудим на совещании, как только прибудем.

Оберин шумно вздохнул и покачал головой, уставившись на гриву своего жеребца.

— Слишком много ответственности. Не люблю я такие вещи, — проворчал Мартелл. — Да и место волантийцы выбрали скверное, помяни моё слово. Впрочем, Лабиен, твоя подружка из Чёрных Стен наверняка будет от него в полном восторге… — впервые за утро улыбнулся он, метнув хитрый взгляд на повозку, в которой ехала младшая Пенимион.

Лабиен мгновенно подобрался, заставив себя принять как можно более невозмутимый вид.

— О чём ты говоришь, Оберин? — глухо отозвался легат. — Ты сегодня явно не с той ноги встал.

Мартелл на его слова лишь усмехнулся и заговорщически подмигнул.

— Да ладно тебе, приятель, — вкрадчиво протянул он. — Вы больше месяца тёрлись друг об друга, обсуждая свои книжки, а в последние дни госпожа Пенимион ходит чересчур довольная. Я ведь видел, как вы каждый вечер уходите к реке. Возвращаетесь, конечно, для вида в разное время, но какие-то… помятые.

Лабиен резко повернул голову и прищурился, в упор глядя на Мартелла. Легат понял, что этот змей всё заметил. Они с Эйлирис пытались скрыть свои отлучки, но дорниец, увы, обладал жутким чутьём на чужие секреты. После той ночи, на второй день пути, они с Эйлирис сильно сблизились. Это больше нельзя было назвать обычным дружеским общением, хотя Лабиен и сам толком не понимал, что между ними происходит. Они могли часами беседовать о литературе и истории, а в следующий миг внезапно, словно в лихорадке, прильнуть друг к другу. Всё случалось молча, в темноте, и после они не обсуждали произошедшее. Карбон, бывший свидетелем их дневных бесед, тоже что-то подозревал, но по-дружески помалкивал. Дорниец же, как назло, подобной деликатностью не отличался.

— Что именно ты хочешь от меня услышать? — спокойно спросил Лабиен, бросив взгляд на вторую повозку. Там, укрывшись от дорожной пыли, ехал, как всегда, сонный сенатор Донифос.

— Ничего особенного, — ухмыльнулся Мартелл. — Мне просто стало интересно: воспользовался ли ты уже милостью госпожи Пенимион?

— Какой ещё милостью? — вскинул бровь Лабиен.

— Ты прекрасно меня понял, — хохотнул Оберин, ничуть не смутившись. — То самое событие, что извечно происходит между мужчиной и женщиной.

На этот выпад Лабиен никак не отреагировал. Внутри, возможно, ему и хотелось переступить черту с Эйлирис, но он держал себя в узде. Легат с минуту молча смотрел на дорнийца и лишь затем качнул головой.

— У нас ничего не было. Ты слишком много себе придумываешь, — скупо отрезал он.

— Не может быть, — изобразил Оберин крайнее удивление. — Тогда это колоссальное упущение с твоей стороны. Я, признаться, сам подбивал к ней клинья пару раз, но она меня жёстко отшила. Гордая птичка из Чёрных Стен, ничего не скажешь… Но с тобой она щебечет без умолку. Хотя чему я удивляюсь? Твоя римская чопорность, видимо, идеально столкнулась с её волантийским снобизмом. Эти ваши дебаты о том, у кого талантливее консулы и триархи, а юриспруденция совершеннее, любого нормального человека вроде меня сведут с ума. Как ты вообще с ней общаешься? Она ведь странная. Вечно летает в облаках и носится со своими свитками. Пальцы у неё зачастую тёмные от пролитых чернил. Интересно, каково это — держать женщину с такими грязными…

Лабиен не дал договорить дорнийцу. Он резко осадил жеребца, бросив руку на эфес меча, и вплотную прижался к скакуну Мартелла, едва не задев его корпусом.

— Закрой рот, дорниец, иначе ночью тебе перережут глотку, — свинцовым тоном процедил Лабиен. — Ты не у себя дома. И для меня твой титул — пустой звук.

После предупреждения улыбка исчезла с лица Мартелла. Однако его глаза, сиявшие чёрными, как уголь, огоньками, подсказали Лабиену, что он получил ту реакцию, которой добивался. Примирительно подняв ладони, Оберин ответил:

— Вот теперь ты намного честнее с самим собой. Приятно видеть. Прости, я не хотел никого оскорбить. У меня есть скверная привычка: когда я слишком взволнован, то пытаюсь переключить мысли на что-то другое. И тогда начинаю жалить всех вокруг. Как я до сих пор жив с таким характером? Сам порой удивляюсь, — не моргая, совершенно серьёзно произнёс Мартелл. Лабиен поморщился, мысленно выругав себя за то, что так легко позволил вывести себя на эмоции. Он натянул поводья, уводя коня чуть в сторону.

— И то правда, — с кривой усмешкой отозвался Лабиен. — Как ты до сих пор жив?

— Чистая удача, — вздохнул Оберин. — На самом деле я тебя прекрасно понимаю. Я ведь тебе ещё не рассказывал, что дочь Нектогоса беременна от меня? Скоро я снова стану отцом.

У Лабиена от этой новости приподнялись брови. В его памяти мгновенно всплыл пир, устроенный в честь победы над дотракийцами. Он хорошо помнил, как Мартелл той ночью бегал по кустам сада вместе со смазливой дочкой покойного магистра.

— Поздравляю, — кивнул Лабиен. — И что ты планируешь делать? Возьмешь её в жёны?

— Нет, — покачал головой Мартелл, даже не задумавшись. — Мы слишком разные люди. У неё есть родственники в Волантисе. Как только она родит, я отправлю её к ним.

— А ребёнок? — не удержавшись, спросил Лабиен.

— Я его заберу себе, — твёрдо ответил Оберин. — Ей он всё равно не нужен, мы это уже обсудили и обо всём договорились. Я даже имя начал подбирать. Если родится мальчик, назову его Гарином. А если будет девочка, то… — дорниец на мгновение задумался. — Тогда я назову её Нимерией. В честь принцессы Ни-Сара, что когда-то увела моих предков отсюда в Дорн. Да, точно. Это будет забавное имя для девочки с валирийской кровью.

— У тебя всегда всё просто, — невольно усмехнулся Лабиен тому, с какой легкостью Оберин рассуждает. — Знаешь, в такие моменты ты звучишь прямо как Карбо…

Закончить фразу Лабиену не дали. Со стороны авангарда, где Карбон вёл за собой Первую когорту, внезапно донёсся удивлённый ропот легионеров и нарастающий гул. Позабыв о разговоре, мужчины перевели взгляды на голову колонны. За то время, пока они поднимались из низины на вершину пологого холма, речной туман успел поредеть. Белёсая пелена рассеялась, открыв их взорам руины древнего города во всей их пугающей красе.

У Лабиена на миг перехватило дыхание. Величественные останки полиса, раскинувшиеся в паре миль впереди, разительно напомнили ему разрушенный Старый Карфаген, который Луций видел во время своей службы в Африке. Тот же монументальный акрополь, те же местами уцелевшие высокие крепостные стены. Но эта красота была мёртвой. В её очертаниях сквозила неизбывная вековая тоска. Обглоданные пожарами и подточенные временем башни, дворцы и храмы из розоватого земляничного камня походили на сломанные кости Атланта. Лишь теперь Лабиен по-настоящему поверил рассказам Эйрилис: это действительно был великий народ и великая цивилизация, стёртая с лица земли безжалостной волей Валирии.

— Впечатляет… — вслух протянул Лабиен, не в силах оторвать взгляд от горизонта.

В этот момент со скрипом открылся деревянный лючок в стенке ближайшего фургона. Из него, привлечённая гомоном легионеров, по своему обыкновению высунулась светловолосая голова любопытной волантийки. Эйлирис с благоговением посмотрела на тонувший в лучах солнца Сар Мелл, а затем перевела взор на ехавших рядом мужчин. Одарив Оберина мимолётным взглядом, она тепло улыбнулась легату.

— Я же говорила вам, господин Лабиен, что Сар Мелл не оставит вас равнодушным, — негромко, но отчётливо произнесла Пенимион.

— Овации вашей проницательности, госпожа, — в ответ улыбнулся Лабиен, признавая её правоту. — Кто был последним правителем этого города?

— Сар Меллом правил принц Оривар, — довольно ответила Эйлирис. — Летописи говорят, что он владел сильной магией, которая позволила городу в одиночку разгромить Волантис в Первой войне. Я всегда мечтала исследовать эти руины. В прошлый раз, когда мы проезжали мимо, отец наотрез отказался останавливаться. Но теперь-то я точно в них побываю!

На это заявление Лабиен и Мартелл лишь молча переглянулись. Пенимион и правда порой бывала чересчур увлечена своими изысканиями. Большая политика ничего не значила для неё, едва речь заходила о любимом деле. Не сумев сдержаться, Лабиен по привычке ввязался с Эйлирис в дискуссию, поскольку она сумела с помощью своей книги заразить его интересом к истории Ройны. Они увлечённо обсуждали Вторую Пряную войну, в огне которой и погиб цветущий Сар Мелл. Оберин какое-то время слушал их дебаты, но вскоре его терпение лопнуло. Скучающий дорниец, оставшийся не у дел среди бесконечных дат и имён, красноречиво закатил глаза, смачно плюнул на дорогу и, пришпорив коня, ускакал назад, к своим всадникам.

В приятной беседе Лабиен потерял счёт времени. Он не заметил, как меньше чем за час колонна достигла дорожной развилки. Отсюда пути расходились в трёх направлениях. Первый тракт огибал мёртвый полис и уходил на юг, ведя прямиком к Волантису. Второй поворачивал на восток, туда, где на противоположном берегу Ройны в сизой дымке угадывались очертания Волон Териса. Эта дорога, как говорила Эйлирис, вела к речному городку с паромной переправой. Третий же путь вёл к самому Сар Меллу.

Римляне свернули к руинам и вскоре достигли их северной окраины. Место для лагеря они выбрали в стороне от дороги, на высоком холме, до которого не дотягивались мрачные тени древнего урбса. За пару часов легионеры возвели укрепления и разбили палатки, управившись задолго до полудня. Поскольку волантийского посольства на горизонте всё ещё не было видно, легаты отдали приказ о приёме пищи раньше положенного. Пока милиты гремели котелками, Эггий и Нумоний решили совместить трапезу с советом в претории, приказав явиться туда старшим офицерам и, разумеется, Мартеллу. Когда обед подошёл к концу, Вала и Лабиен сидели друг напротив друга, на разных концах стола, в то время как по бокам расположились остальные офицеры. Дождавшись ухода рабов с посудой, Лабиен взял слово:

— Commilitones, господин пропретор достиг с волантийцами принципиального соглашения, — ровным голосом начал молодой легат. — На время встречи делегаций зона переговоров объявляется нейтральной территорией. В ней могут находиться не более двух переговорщиков и десяти помощников от каждой стороны. Людей при оружии для обеспечения безопасности дозволено взять лишь двадцать. — на этих словах Лабиен сделал паузу и взглянул на Гая, который едва заметно кивнул. — Мы с легатом Валой решили, что Карбон и Кальд возьмут по десять бойцов из своих когорт. Разумеется, включая их самих.

Карбон, разглядывавший дубовую столешницу, поднял голову:

— Господин легат, а где именно будет очерчена эта зона?

— Свободный участок земли ровно между нашим и их лагерями, Карбон, — моментально ответил за Лабиена Нумоний, подавшись вперёд. — Только вот волантийцы пока не изволили прибыть, так что точные границы обозначим по факту.

— Роли помощников, — снова взял слово Лабиен, посмотрев на Севера и Марцелла, — будут выполнять наши трибуны и писцы.

Оба офицера синхронно склонили головы. В этот момент сбоку донёсся глуховатый голос центуриона эксплораторов. Анний Постум, чьи доспехи всё ещё были покрыты утренней дорожной пылью, спросил:

— Какова задача моих разведчиков, господа легаты?

— На твоих людях — внешний дозор, Постум. И эту задачу ты разделишь с ауксилией господина Мартелла, — чётко ответил Лабиен. — Ваши люди должны быть начеку как никогда. Расставьте конные разъезды в радиусе десяти миль. Мы не имеем права допустить засаду, если волантийцы вздумают сыграть не по правилам.

Оберин, лениво крутивший в пальцах пустой кубок, хмыкнул:

— Я передам Бену Пламму, чтобы седлал коней. Стало быть, господин Лабиен, моя роль на этих переговорах сводится к тому, чтобы вовремя кивать головой?

— Именно так, принц, — тонко улыбнулся Лабиен. — Ты будешь присутствовать в качестве нашего ключевого свидетеля. К слову, насколько хорошо ты знаком с дипломатией Волантиса?

Мартелл отставил кубок и на мгновение посерьёзнел.

— Смотря кто прибудет на переговоры. Всё зависит от того, чьих людей будет больше: Тигров или Слонов. Но если бы всё решали Тигры, мы бы сейчас не беседовали здесь, а точили мечи. В общем, я думаю, Волантис вышлет Слонов. Впрочем, кхал Бхарбо, которого мы везём им в качестве подношения, — это козырь, который оценит любая партия. Этот дикарь знатно попил им крови, так что его появление в кандалах обязано произвести нужный эффект.

Нумоний Вала коротко хохотнул, потирая подбородок:

— Твои бы слова, дорниец, да богам в уши. Или хотя бы пропретору в табличку для отчёта.

Лабиен обменялся с Валой понимающим взглядом. Время инструктажа подходило к концу. На самом деле каждый из присутствующих заведомо знал свою роль ещё до этого застолья.

— На этом всё, соратники, — твёрдо произнёс Лабиен, хлопнув ладонью по столу. — Проверьте людей. Каждый воин должен помнить: мы прибыли сюда ради дипломатии, а не ради триумфального шествия. Волантис должен видеть нашу силу, а не жажду крови. Да улыбнётся нашему делу Меркурий, благословив нас своим кадуцеем!

В едином порыве офицеры слаженно поднялись со своих мест. Раздался глухой, внушительный стук: римляне синхронно ударили себя кулаками в грудь. Оберин Мартелл, застигнутый врасплох этой внезапной вспышкой, забавно округлил глаза. Он перевёл взгляд с Нумония на Лабиена, шутливо приподнял брови и, решив не отставать от компании, с ухмылкой встал и картинно припечатал ладонь к груди, скопировав жест римлян.

Когда офицеры и дорниец покинули преторий, в палатке воцарилась тишина. Вала тут же подошёл к начищенному до блеска медному зеркалу и принялся репетировать мимику. Лабиен, глядя на него, лишь обессиленно откинулся на спинку стула и с нажимом потёр виски. Его голова гудела. Больше всего на свете он желал, чтобы эти переговоры прошли успешно. В конце концов, у Нумония был отлично подвешен язык, а это вселяло хоть какую-то надежду.

***

Обсудив с Валой последние организационные детали, Лабиен наконец покинул душную палатку претория. Время близилось к полудню. Солнце, разогнав утренний туман, начинало припекать, обещая жаркий день. Никаких особых планов до прибытия волантийского посольства у легата не было, так что он по привычке решил обойти лагерь с проверкой.

Но заняться этим делом Лабиен не успел. Едва он сделал несколько шагов по Via Principalis, как навстречу ему выскочила черноволосая девушка. Подбежав, она склонилась в глубоком поклоне, а когда выпрямилась, Лабиен тут же узнал её по выразительным фиалковым глазам. Перед ним стояла Таэлла, бессменная компаньонка Эйлирис.

— Что-то случилось? — приподнял бровь легат, остановившись.

— Ничего дурного, господин Лабиен, — мягко ответила служанка. — Я от госпожи. Она просила передать, что очень хочет встретиться с вами по одному весьма важному вопросу. Разумеется, если вы сейчас не слишком заняты.

Лабиен на мгновение замер. В его голове сразу закрутились мысли: что могло скрываться за этой внезапной просьбой? Впрочем, уже через секунду догадка озарила римлянина. Он вспомнил утреннее заявление Эйлирис насчёт руин древнего урбса. Лабиен хмыкнул, заинтригованный этой вечной тягой Пенимион к тайнам прошлого.

— Что ж, веди, — коротко бросил он, кивнув.

В ответ Таэлла довольно улыбнулась и изящно развернулась. Лабиен последовал за ней. Они шли через бурлящую площадь претория, где рабы и писцы под присмотром трибунов суетились, доставая из обоза резные стулья и полированные столы, за которыми вскоре должны были сесть переговорщики. Миновав эту суматоху, они дошли до шатров семейства Пенимион. В отличие от остальной части каструма, здесь царило почти домашнее спокойствие. Подойдя к палатке дочери сенатора, служанка обернулась к легату и негромко произнесла:

— Подождите мгновение, господин. Я сейчас позову госпожу.

С этими словами Таэлла приподняла полог шатра и скрылась внутри. Оставшись один, Лабиен перевёл взор на руины Сар Мелла, раскинувшиеся всего в полумиле от их холма. В эту минуту он вспомнил, что ему следовало захватить с собой записи об истории и обычаях Рима, которые он готовил все последние дни для будущей книги Эйлирис. Не зря же он корпел над ними? Будет скверно, если он забудет передать ей этот труд перед тем, как их пути разойдутся. Из размышлений Луция вывел шум, донёсшийся из палатки. Оттуда долетели торопливые шаги, шорох тканей и приглушённые голоса служанок. Наконец суматоха стихла, и в следующий миг из шатра, словно стрела, вылетела Эйлирис. Её внешний вид буквально ошеломил Лабиена…

Она изменилась до неузнаваемости, представ в столь необычном облике, что у легата едва не полезли на лоб глаза. Напитанные солнцем и луной волосы Пенимион больше не спадали на плечи, а были туго сплетены в практичную косу. Изящные женские сандалии она сменила на крепкие кожаные кальцеи, такие же как у самого Лабиена. На боку у неё покачивалась сумка, из которой веером торчали листы пергамента и уголки восковых табличек. Вместо привычного струящегося платья на волантийке сидела плотная короткая туника с длинными рукавами, перехваченная поясом, а ниже… Ниже красовалось то, что заставило Лабиена позабыть, как дышать. Эйлирис была в штанах. В узких, обтягивающих кожаных штанах. Это варварское одеяние ни капли не походило на женский сублигакулум или удоны, которые римлянки изредка надевали от холода или для верховой езды. Это были самые настоящие бракки, донельзя чётко подчеркивавшие каждый изгиб тела. Лабиену открылся безупречный рельеф её бёдер, стройных ног и узкой талии — всего того, что прежде всегда скрывалось под складками дорогих тканей. Лишь однажды ему доводилось изучать эти формы на ощупь, но то было под покровом ночи. Сейчас же яркий дневной свет безжалостно обнажал то, от чего у легата пересохло в горле.

Сама Эйлирис выглядела взвинченной, запыхавшейся и раскрасневшейся, словно легионер-тирон в свой первый день службы. Выбежав наружу, она мгновенно сфокусировала взгляд на Лабиене и широко, во все зубы, улыбнулась.

— Луций, ты всё же пришёл! — радостно воскликнула она, заставив Таэллу позади себя облегчённо выдохнуть.

Лабиен её не слышал. Он был не здесь. Молодой легат застыл, безотрывно глядя на обтянутые кожей бёдра девушки, пока в его голове набатом звучал голос покойного Цицерона. Тот самый голос, что некогда в Сенате, во время Первой речи против Катилины, обрушил на головы римлян роковые слова: «O tempora, o mores!».

Эйлирис продолжала что-то говорить, активно жестикулируя, но Лабиен безмолвствовал. Оторваться от созерцания кожаных бракк легату пришлось лишь тогда, когда волантийка шагнула вперёд и попыталась ущипнуть его. Сделать это ей не удалось: римлянин вовремя пришёл в себя и отшатнулся. Он наконец посмотрел девушке в глаза.

— Господин Лабиен, вы меня вообще слышите? — шутливо-возмущённо спросила Эйлирис, положив руку поверх сумки.

— Я… — запнулся Лабиен, усмехнулся и покачал головой. — Слышу. Я просто… слишком обескуражен твоим нарядом.

После этого признания волантийка осознала причину поведения римлянина. Она звонко рассмеялась, и в её глазах цвета сирени заплясали весёлые искры.

— А-а… Я поняла. Штаны, да? — с лукавой улыбкой приподняла Пенимион одну ногу. — Точно, ты ведь как-то рассказывал, что ваши матроны их не носят. «О времена, о нравы» — так, кажется, говорил Цицерон? — поддразнила она его, блеснув памятью, а затем решила добить окончательно: — Ну же, Луций, ответь честно: мне идёт или нет?

Этот каверзный вопрос во второй раз за день поверг Лабиена в замешательство. Шли ли ей эти штаны? С чисто эстетической точки зрения, как мужчина, он не мог не отдать должное её наряду. Но вот с точки зрения морали… На ухо Лабиену будто нашептывал сам Август, строго напоминая, что подобное одеяние больше подходит для диких германок, нежели для благородной девицы из ordo senatorius. А ведь именно равной сенаторскому сословию в глазах Лабиена и была Пенимион. На самом легате, к слову, сейчас были надеты феминалии для верховой езды, но то были аккуратные, открывающие икры штаны из мягкой шерсти, а не из плотной кожи. С другой стороны… Лабиен находился не в Риме. Пора было признать: в этой Ойкумене ему, пожалуй, стоит начать привыкать к самым невероятным вещам.

— Они… весьма выгодно подчёркивают твой стан, — через силу выдавил из себя легат. — Но это всё равно варварское, неподобающее для дочери сенатора одеяние, — строго добавил он.

— Спасибо, сочту это за робкий, но всё же комплимент, — шутливо поклонилась девушка.

Лабиен опустил ладонь на навершие своей спаты и, тряхнув головой, перевёл разговор к делу:

— Лучше скажи мне, госпожа, по какому важному вопросу я тебе понадобился? Насколько я могу судить по твоему виду, утренние слова о намерении посетить Сар Мелл были вовсе не пухом на весах Юстиции, а чистым свинцом? — стоило Лабиену столь точно попасть в цель, как глаза Эйлирис вспыхнули, а сама она в знак согласия закивала. Луций Эггий уже давно успел заметить, что эта девушка становилась по-настоящему живой и деятельной лишь тогда, когда речь заходила о её изысканиях.

— Ты абсолютно правильно истолковал мои намерения, — горячо подтвердила она. — Я не могу пройти мимо Сар Мелла. Мне жизненно необходимо посетить там одно место.

Лабиен скептически приподнял бровь и покосился в сторону соседнего шатра.

— И что, твой отец одобрил эту вылазку? — кивнул он на обитель старшего Пенимиона. — Почему у него, кстати, так тихо?

— Отец решил хорошенько выспаться перед переговорами, — отмахнулась Эйлирис. — Но накануне, как заснуть, он поставил условие: я должна получить у тебя охрану для этой поездки. Если ты выделишь мне людей, Луций, я могу ехать.

Услышав это, Лабиен мысленно хмыкнул. Ему не нужно было долго думать, чтобы восстановить картину: Эйлирис, скорее всего, битый час упрямо донимала отца, пока Донифос просто не сдался. Но, будучи искушённым политиком, Пенимион ловко перенаправил удар, метнув копьё ответственности прямиком в легата. Хитрый лис.

— Я так понимаю, — с усмешкой протянул Лабиен, — даже если я отвечу отказом, ты всё равно отправишься в эти руины на свой страх и риск?

Эйлирис тотчас улыбнулась и без тени смущения кивнула. Легат лишь тяжко вздохнул.

— Я хотела бы, Луций… если у тебя, конечно, есть свободное время, чтобы ты сам составил мне компанию, — уже тише и гораздо мягче добавила волантийка. — Среди незнакомых воинов я буду чувствовать себя неуютно. Это займёт всего пару часов, не больше. До полудня ещё полно времени, а посольство моих соотечественников стоит ждать в лучшем случае во второй половине дня, а то и вовсе к вечеру.

Лабиен задумался, взвешивая эту идею. Он обернулся и посмотрел на юг, где тракты были пусты, а волантийские знамёна ещё не маячили на горизонте. Затем его взгляд переместился на руины Сар Мелла. Они высились совсем рядом, буквально в полумиле от каструма. В сущности, делать ему сейчас было абсолютно нечего. Альтернатива же выглядела сомнительно: вернуться к Нумонию, взять второе зеркало и приняться на пару с ним репетировать гримасы. От такой перспективы Луция передёрнуло — это лишь заставит его излишне накрутить себя. Визит в мёртвый город казался отличной возможностью отвлечься. К тому же, чего греха таить, он и сам был не прочь хотя бы мельком взглянуть на улицы древнего урбса ройнаров, чтобы своими глазами увидеть следы погибшей цивилизации.

— Хорошо, поехали, — махнул он рукой и зашагал в сторону палаток эксплораторов. — Но учти: у нас есть время строго до обеда. Если не успеешь, то винить меня не смей.

Эйлирис широко улыбнулась и шустро пустилась следом за Лабиеном. Выглядела она сейчас настолько довольной, что могла бы составить конкуренцию любому центуриону в день получения донатива. По пути они на минуту задержались у штабных палаток, где скучающие Север и Марцелл проверяли списки закупок провианта. Легат коротко предупредил трибунов о своей отлучке, после чего двинулся к секции эксплораторов. Там Луцию пришлось поднять на ноги восьмёрку разведчиков, которые, успев сытно пообедать, теперь лениво грелись на солнце.

Пока их отряд шёл через каструм, легионеры и обозные то и дело с откровенным удивлением косились на дочь сенатора. Это в который раз убедило Лабиена в старой истине: женщинам в лагере не место. Особенно женщинам, носившим штаны. В конце концов он просто устал с прищуром смотреть на парней, заставляя тех поспешно вытягиваться в струнку.

Вскоре они добрались до конной стоянки. Пекуарии быстро вывели Лабиену его любимца Антиоха, а разведчикам подвели их поджарых, резвых жеребцов. Для Эйлирис легат предусмотрительно приказал выбрать самую смирную кобылу из обоза. Животное, только что вернувшееся с пастбища, приветливо заржало. Вручив волантийке сочное яблоко, Лабиен скрестил руки на груди и принялся наблюдать за ней. Эйлирис удивила его. Смело шагнув навстречу лошади, она потянулась к её шее и ласково погладила. Кобыла лишь негромко фыркнула и ударила копытом о землю. Когда же девушка протянула ей лакомство, та доверчиво ткнулась ноздрями в её ладонь и захрустела яблоком. По тому, как спокойно держалась дочь сенатора, Лабиен понял, что с лошадьми она ранее имела дело.

— Ты умеешь ездить верхом? — с интересом спросил Лабиен.

Эйлирис оторвалась от своей новой спутницы и посмотрела на римлянина.

— Умею. Не то чтобы превосходно, но из седла точно не вывалюсь. У моей семьи есть загородное имение в краю Апельсинового берега. Моя мама очень любила лошадей, и отец часто покупал ей редких скакунов со всех уголков мира. Иногда она брала меня с собой на верховые прогулки… Правда, я тогда ехала на пони. Это были очень счастливые дни…

— Были? И покупал? — зацепился за прошедшее время Лабиен.

Лицо Эйлирис слегка помрачнело, а взгляд сиреневых глаз на мгновение потускнел.

— Она умерла, — сухо и коротко ответила Пенимион.

Лабиен открыл уста, чтобы сказать что-то утешительное, но, не придумав ничего толкового, промолчал. Ему вдруг стало любопытно, в кого же пошла Эйлирис. В мать или в отца? Донифоса Пенимиона верхом на лихом скакуне римлянину было сложно представить. Этот консуляр казался рождённым исключительно для паланкина или курульного кресла. Да и сама Эйлирис в обычной жизни, мягко говоря, великой грацией не отличалась. Впрочем, как уже доказал им пример Арминия, внешность бывает обманчива. К тому же Лабиен часто забывал, что Рим и Волантис во многих вещах кардинально различались. Первая дочь Валирии, невзирая на явное усиление власти мужчин, всё ещё сохраняла для женщин крупицы свободы. В прошлом те и вовсе были всадницами драконов, а на спине огромной чешуйчатой твари пышные юбки, как резонно рассудил легат, были бы верхом глупости. Может, Эйлирис действительно унаследовала характер матери?

Заметив, что волантийка пришла в движение и собирается вставить ступню в стремя, Лабиен шагнул вперёд, намереваясь помочь ей взобраться. Однако его помощь не потребовалась. Благодаря кожаным браккам, Эйлирис ловко, одним слитным движением перекинула ногу и уверенно оседлала кобылу, заняв мужскую посадку. Лабиен слегка удивился, одобрительно улыбнулся и без лишних слов направился к собственному коню.

Когда легат Семнадцатого оказался в седле, отряд тронулся в путь. Эксплораторы перестроились в походную колонну по двое: четверо всадников пошли в авангарде, ещё столько же прикрывали тыл, а в самом центре поехали Лабиен и Пенимион. Они неторопливо миновали преторианские ворота и пустили коней тихой рысью, спускаясь по пологому склону холма. Луций изредка бросал взгляды на Эйлирис, проверяя, как она справляется с поводьями. К его удовольствию, волантийка держалась неплохо. Конечно, до дотракиек ей было далеко, но в седле она сидела куда увереннее и крепче, чем благородные римские девы.

Свежий ветер приятно обдавал лицо легата, принося облегчение от подступающего зноя. Через какое-то время он заметил, как на лбу Эйлирис выступила мелкая испарина. Лабиен не удержался от лёгкого смешка:

— Госпожа Пенимион, признайся: тебе ведь жарко в этой коже?

— По крайней мере, ненамного жарче, чем тебе в твоей кирасе, — мгновенно вернула она шпильку, одарив его лукавым взглядом. Пара воинов из арьергарда, неплохо понимавших высокую валирию, синхронно хрюкнули. Лабиен недовольно зыркнул на них, а Эйлирис рассмеялась, поправив выбившийся из косы локон. — Луций, ты говорил, что Рим патриархален. Но при этом ты удивился лишь моим штанам, а не тому, что я не свалилась с лошади. У вас женщинам позволено прикасаться к поводьям?

— Смотря кому, — ответил Лабиен. — В большинстве случаев это зависит от места и сословия. В самом Риме, внутри померия, женщинам запрещено передвигаться верхом. Впрочем, за его чертой нравы проще. Любая свободная ингенуя в деревне может сесть на мула и поехать за зерном. Со знатными доминами дело обстоит иначе. Матронам садиться в седло нежелательно, а вот незамужние девушки иногда устраивают конные прогулки в загородных имениях. Просто обычно они ездят иначе, используя ворох подушек, боковую посадку и помощь специального раба, ведущего лошадь под уздцы.

Эйлирис задумчиво надула губы и покивала. Тем временем копыта коней уже глухо застучали по потрескавшимся плитам древней ройнарской дороги. Лабиен перевёл взгляд на приближающийся урбс, чьи почерневшие башни вздымались к самому небу, и спросил:

— Если это не секрет, что именно тебе нужно в Сар Мелле? Ты собираешься плутать по руинам или у тебя есть чёткий план?

— Мне бы хотелось осмотреть весь город, но сейчас мой путь лежит к одному конкретному месту, — на этих словах Пенимион похлопала по своей сумке. — У меня, кстати, есть карта.

— Карта? — удивился Лабиен.

— Верно, — кивнула Эйлирис. — Эти руины несколько лет назад изучал мой учитель. Он поведал мне, что на уцелевших стенах библиотеки сохранилось множество фресок и надписей.

— И для чего они тебе?

— Меня интересует ройнарское письмо, — пояснила Пенимион. — Шестнадцатиградие Ройны было союзом городов, а не единой державой, а потому в каждом из них процветал свой диалект. У нас в Волантисе хранится много захваченных свитков, но далеко не все они поддаются расшифровке, ведь в своё время их вывозили скопом. Я владею языком ройнаров и до этого уже бывала в Сарое. Если я смогу сравнить, как выглядел один и тот же иероглиф в Сарое и здесь, в Сар Мелле, мне станет гораздо проще определять происхождение рукописей. Зная вариации написания конкретного символа, я наконец смогу его верно трактовать.

Ответ Эйлирис искренне поразил Лабиена. Он понял, что за её увлечением скрывалось не просто поверхностное любопытство, а глубокая, почти фанатичная страсть. В этот момент девушка напомнила ему младшего брата Германика, молчаливого Клавдия Друза. Этот тихий, жутко заикавшийся юноша был одержим историей и сейчас трудился над составлением многотомного словаря этрусского языка, который в самой Италии уже почти всеми был забыт. Похоже, у Пенимион было много общего с Клавдием.

Пока они говорили, их отряд добрался до ворот Сар Мелла. Сбавив ход, Лабиен поднял голову, рассматривая призрак древнего гения. Воротных створ на входе давно не существовало, но исполинская каменная арка упрямо выдержала века. Родной янтарно-жёлтый цвет песчаника практически всюду исчез под толстым слоем въевшейся копоти. В местах, куда пришёлся прямой удар драконьего пламени, камень оплавился, превратившись в россыпь чёрного шлака. Пройдя сводчатый проезд, они въехали в мёртвый урбс.

Внутри Сар Мелл встретил их давящей, мрачной тишиной, сквозь которую всё ещё проглядывало прежнее величие. По своей планировке город отдалённо напоминал типичный греческий полис. Жилые кварталы и ремесленные лавки теснились внизу, в то время как дворцы и храмы царили над ними, высясь на укреплённом акрополе. Но последний являл удручающий пейзаж, ибо пострадал больше всего. Лабиен видел лишь сравненную с землёй платформу, оставившую на вершине холма сиротливые огрызки расколотых колонн да массивный, намертво вросший в скалу фундамент.

— Впечатляет… — не удержавшись, тихо присвистнул один из воинов.

— Ройнары были великими мастерами, — с печальным вздохом отозвалась Эйлирис, обращаясь скорее к самой себе, нежели к римлянам. — Мне порой даже не верится, что мои предки сумели сокрушить столь великую цивилизацию…

— Куда направляемся? — деловито спросил Лабиен.

Эйлирис встрепенулась и потянулась к сумке, извлекая исписанный свиток. Всмотревшись в него, она уверенно произнесла:

— Нам нужно ехать прямо по этой широкой улице, а после свернуть налево, на четвёртом перекрёстке. Так мы доедем до торговой площади. Мой учитель пишет, что она служила не только рынком, но и культурным центром нижнего города. Там до сих пор стоят руины театра и чудом сохранившееся здание библиотеки.

Лабиен кивнул, перехватил поводья Антиоха и с усмешкой сделал приглашающий жест:

— Что ж, веди нас, расхитительница гробниц и библиотек.

На подначку легата Пенимион молча закатила глаза, но сдержать улыбку не смогла. На самом деле Лабиен, конечно, шутил. Он прекрасно понимал, что никаких сокровищ в Сар Мелле не осталось. Сожжённый и разграбленный валирийцами ещё в далёкой древности, город давно превратился в вычищенную до костей каменную пустыню. Всё, что здесь могло уцелеть, так это пыль, осыпавшиеся стены да те самые настенные надписи, ради которых Эйлирис и затащила его в этот некрополь.

Направив коней вперёд, они снова пустились рысью. Эйлирис уверенно ехала во главе отряда, то и дело сверяясь со свитком своего наставника. Они быстро проехали центральную улицу и свернули на примыкающую к ней длинную аллею, заваленную обломками. Взгляд Лабиена медленно скользил по безмолвным фасадам ройнарских домов. С профессиональным интересом инженера он подметил, что многие здания когда-то имели по три, а то и по четыре этажа, отдалённо напоминая инсулы. Большинство из них время безжалостно превратило в руины, оставив в лучшем случае пару целых стен. Практически каждый уцелевший фасад густо зарос цепким, узловатым вьюном и диким кустарником. Кое-где среди пожухлой листвы кроваво-красными каплями горели гроздья незнакомых ягод. Заметив, как римляне с любопытством косятся на яркие плоды, Эйлирис обернулась и строго предупредила, что они ядовиты и прикасаться к ним не стоит. Мужчины верили ей. В конце концов, за эти дни волантийка отобрала у Оберина работу по опознанию местной флоры, отчего дорниец жутко бесился и всякий раз награждал её порцией самых мрачных взглядов.

Вскоре заваленная обломками улица закончилась. Обогнув последнее препятствие, они выехали на просторную площадь. Из-за близости к реке здесь буйствовала сочная трава, пробивавшаяся сквозь расколотые плиты брусчатки. Кругом громоздились кучи битого, местами оплавленного камня, а большинство построек превратилось в бесформенные холмы щебня. На фоне этого мрачного запустения в самом центре площади, словно одинокий маяк в океане забвения, гордо высилось монументальное прямоугольное здание. Время пощадило его, равно как и руины соседнего театра, стоявшего почти вплотную. К этому зданию вела широкая лестница с массивными ступенями, точь-в-точь как у римских храмов.

Подъехав к постройке, они остановились перед фасадом. Спешившись вместе со всеми на сырую, поросшую мхом брусчатку, Лабиен внимательно оглядел библиотеку. Высеченная из редкого зелёного мрамора, она казалась тенью ушедшей эпохи. Её мощный треугольный фронтон, испещрённый глубокими трещинами, с трудом удерживал тяжесть прожитых веков. И тем не менее омытые бесконечными дождями толстые колонны, подпиравшие портик, всё ещё хранили заложенное в них мастерство создателя. Им вторили высеченные по обе стороны от входа барельефы мыслителей и богов, чьи взоры продолжали смотреть на мир глазами безмолвных, безликих стражей. Библиотека была мертва, но её крепкий скелет, возвышавшийся над округой, упрямо отказывался раствориться в небытии.

«Её пощадили», — промелькнула в голове Лабиена смутная догадка. Даже с учётом возраста здание выглядело слишком, неестественно целым для города, некогда захлебнувшегося в драконьем огне. По мнению легата, в день расправы валирийские всадники, выжигавшие квартал за кварталом, сознательно обошли это место стороной. Возможно, они хотели сохранить ройнарские знания для себя? Иного объяснения у него не было.

— Это она? — коротко осведомился Лабиен у Эйлирис.

Пенимион ещё раз заглянула в свиток, кивнула и, спрятав его обратно в сумку, ответила:

— Да, пойдёмте! — с воодушевлением шагнула она первой к лестнице.

Оставив троих воинов караулить коней, Лабиен с остальными эксплораторами последовал за порывистой волантийкой. Ступив на гладкий камень, они начали неторопливый подъём по выщербленным ступеням к бывшему храму знаний. С каждым шагом высеченные на барельефах фигуры приближались, обретая чёткость. Теперь легат мог рассмотреть их в деталях. Древние мастера запечатлели на камне не только ройнарских правителей и их богов, но и то, что окружало этот речной народ в повседневной жизни: причудливых черепах с узорчатыми панцирями и зубастых крокодилов, застывших среди бушующих волн.

Когда они наконец преодолели последнюю ступень, Лабиен в полной мере осознал истинные масштабы постройки. Пустой портал входа поражал воображение, взмывая ввысь без малого на пятнадцать шагов. По бокам от него аккуратными кучами лежали серые обломки, явно говорившие о том, что когда-то вход был частично завален, но чьи-то заботливые руки расчистили путь. Ведомая азартом, Эйлирис собиралась первой переступить порог и скрыться в полумраке, но Лабиен вовремя перехватил её за локоть. Волантийка удивлённо обернулась, захлопав пурпурными глазами, однако легат охладил её пыл непреклонным приказом:

— Ты идёшь позади.

Пенимион не стала спорить. Послушно кивнув, она сделала шаг назад. Лабиен положил ладонь на яблоко спаты и вместе с двумя эксплораторами двинулся внутрь. Переступив порог пасти Орка, они оказались в просторном приёмном зале, тонувшем во тьме. Пространство слабо освещалось лишь с двух сторон: блёклыми лучами из входного портала да едва заметным сиянием где-то далеко впереди, в глубине здания. Их шаги гулким эхом отдавались от стен, подтверждая, что потолки здесь были высокими. Лабиен уже подумал, что им следовало захватить с собой из лагеря масляные лампы, как вдруг темнота расступилась. Преодолев сумрачный коридор, легат вышел под потоки яркого света и замер.

На секунду глаза Лабиена расширились. Перед ним предстал исполинский центральный зал, стены которого взмывали так высоко, что могли легко посоперничать с величием Капитолийского храма. Впрочем, прежнюю гармонию нарушала кровля. Купол здания полностью обрушился, и теперь полуденное солнце щедро заливало всё внутреннее пространство. С уцелевших карнизов, словно живой зелёный венец, свисали густые плети лиан и дикий плющ. Огромные каменные глыбы, рухнув вниз, вдребезги раскололи некогда чудный мраморный пол. Повсюду громоздились груды обломков, выжженных и побелевших от многолетнего зноя. В дальнем конце зала Лабиен увидел ещё один сквозной проём, ведущий вглубь комплекса. Но вскоре его внимание привлёк монумент, застывший в самом центре этого разрушенного великолепия. Это была женская статуя, что высилась на массивной квадратной платформе— вернее, то, что от неё осталось. Время и война лишили каменную деву головы и рук. И всё же уцелевший торс поражал безупречными линиями, а складки подола, омывавшие ноги, казались почти воздушными. Прямо под её стопами, на гладком граните подиума, были чётко выбиты ровные ряды текста на ройнарском языке.

Увидев этот ансамбль, Эйлирис мгновенно позабыла о всякой осторожности. Обогнув легата, она подбежала к постаменту и, присев на корточки перед древними символами, принялась торопливо вытягивать из сумки исписанные свитки, восковую табличку и острый стилус. Лабиен медленно подошёл к ней со спины и спросил:

— Это то, что ты искала?

Эйлирис обернулась и сияющей улыбкой подтвердила его догадку. Глядя на её неприкрытую радость, он сам невольно улыбнулся.

— Именно, Луций! Учитель в своих записях упоминал этот постамент с письменами. Теперь я смогу сравнить иероглифы из Сароя со здешними и переписать их, — ответила она, разворачивая один из свитков, представлявший собой каталог из сотен замысловатых символов. Лабиен скользнул взглядом по обезглавленной фигуре, бросавшей на них длинную тень, и поинтересовался:

— Что это за статуя? Какая-то правительница или богиня?

— Второе, — отозвалась Эйлирис. — Вот здесь, в самом верху, об этом чётко говорится, — указала она для него острым кончиком стилуса на верхние ряды вырезанных на камне знаков. — Это Мать Ройна. Она олицетворяет саму реку и всегда изображалась в виде женщины. Ройнары считали себя её детьми, а её саму — источником жизни, процветания и знаний.

— Красивая была богиня. Когда-то… — негромко протянул Лабиен, рассматривая изящные, несмотря на сколы, изгибы мраморного торса.

Пока Пенимион ползала на коленях перед постаментом, перенося иероглифы на воск, легат мысленно признал: штаны в этом деле пришлись ей как нельзя кстати. Не зная, чем себя занять, римляне разошлись по залу. Кто-то примостился на обломках колонн, лениво потягивал из фляги поску, а кто-то, как Лабиен, бродил среди руин, изучая стены.

Во время этого занятия его внимание привлекла почти стёртая фреска на простенке. Сквозь налёт веков в ней угадывались силуэты людей, бережно несущих в руках плоды знаний. При виде этого предсмертного отсвета чужой жизни на Лабиена нахлынула тоска. В его памяти воскрес Старый Карфаген, по чьим мёртвым, засыпанным солью кварталам ему тоже когда-то довелось ходить. Он верил, что Рим, подобно Валирии, исполняя миссию, несёт закон и порядок другим народам. Но методы… они порой были не лучшие. Спустя годы после падения Карфагена Рим пожалел о содеянном. Август, признав эту ошибку предков, приказал отстроить город заново. Вот только тот, новый Карфаген, возведённый в стороне от пепелища, не имел ничего общего с прежним. Его душа была иной. Валирийцы в своей гордыне зашли ещё дальше и превзошли Рим, который хотя бы пощадил остальные города пунов. Валирия не просто победила — она уничтожила все города ройнаров, не оставив от великой культуры ничего. Лабиен не понимал, в чём был смысл этого поступка. Разве истина крылась не в том, чтобы объединять народы, их ум и гений в одну общую семью? Собрать воедино то, что от природы едино…

Погружённый в эти думы, Лабиен долго смотрел на блеклую роспись и не заметил, как Эйлирис, шумно выдохнув, наконец разогнулась и спрятала свои инструменты.

— Луций, мы можем идти дальше? — раздался её голос. — Там ещё один проход.

Обернувшись, легат увидел, что волантийка указывает на тёмный зев в дальнем конце зала, ведущий вглубь комплекса. Он посмотрел на тень, которую обезглавленная богиня отбрасывала на разбитый мрамор. Та заметно укоротилась и теперь тянулась на север. «Почти полдень», — прикинул он. Времени оставалось в обрез, но Лабиен всё же решил выкроить ещё немного, чтобы бегло осмотреть внутренние помещения. Коротко бросив «surge», он поднял воинов на ноги, и отряд, сойдясь в группу, двинулся дальше. Лабиен шёл впереди, рядом с Эйлирис. Заметив его молчание, девушка подалась к нему и тихо спросила:

— Ты совсем помрачнел, Луций. О чём задумался? — заглянула она ему в лицо. — Знаешь, мне гораздо больше нравится, когда ты улыбаешься.

Лабиен с лёгким удивлением воззрился на Пенимион. Поймав на себе проницательный и тёплый взгляд её глубоких сиреневых глаз, он невольно усмехнулся и качнул головой:

— Это место нагоняет тоску. Впрочем, глупо ожидать иного от некрополя… Если, конечно, ты не изыскатель, бегающий наперевес со стилусом и табличкой, — пошутил он, заставив волантийку рассмеяться. Когда её смех стих, Лабиен уже серьёзнее добавил: — На самом деле я размышлял о ройнарах. О том, что читал в твоей книге, и о том, что вижу сейчас своими глазами. Глядя на эти стены, я не нахожу смысла в поступке твоих предков. Сжечь один город в назидание — в этом есть жестокая, но понятная логика. Но уничтожить всё — бессмыслица.

Эйлирис согласно кивнула, и на её лицо набежала тень.

— Я сама думала об этом не раз. Но в Волантисе нет документов, способных пролить свет на эту тайну. Приказ об уничтожении всех ройнарских городов принимался в самом сердце Валирии. А оно, как ты знаешь, унесло свои секреты в небытие.

— Меня поражает твоё самообладание, — заметил Лабиен. — Немногие смогли бы так спокойно мерить шагами руины, не думая о том, сколько людей здесь погибло.

— Это прошлое, — твёрдо произнесла Пенимион. — А мы живём в настоящем и способны повлиять лишь на будущее. Именно поэтому я и хочу познакомить своих соотечественников с историей ройнаров. Ведь этот народ, живший здесь до нас, когда-то обучил валирийцев искусству обработки металлов. Я желаю, чтобы их заслуги хотя бы помнили. Они и правда… были мирным народом. Совсем не такими, как мои предки.

Лабиен промолчал на слова Эйлирис, но её ответ отозвался в его душе. В отличие от большинства римских девиц, чьи интересы редко простирались дальше шелков, она обладала даром мыслить глубоко. Пожалуй, по этой причине ему так и нравилось вести с ней беседы. Увы, со своими парнями он редко мог обсуждать подобные материи. Раньше у него для этого были дядя Октавиан и Лепид, но все они отныне остались там, в старом мире.

За разговором они прошли проём и, преодолев ещё один отрезок тёмного коридора, вышли в смежную галерею. Этот зал уступал размерами первому, однако купол над ним сохранился гораздо лучше. Из-за того, что обрушилась лишь малая его часть, падающий сверху свет казался рассеянным. Всё пространство здесь разделялось надвое провалом, поскольку пол на той половине, где стоял их отряд, полностью обвалился. Обрушение обнажило скрытый цокольный этаж, уходящий в глубину гипогея примерно на пять шагов. Впрочем, путь на уцелевшую сторону залы не был отрезан. Прямо над ямой, опираясь на массивные перекрытия нижнего яруса, кто-то заботливо уложил толстые и широкие доски, соорудив вполне надёжный переход. На противоположной стороне, где пол оставался целым, Лабиен разглядел две большие стелы с выбитыми письменами, а также два коридора, уходящие влево и вправо.

— Могу предположить, что тут раньше находилось нижнее хранилище для книг, — подойдя к самому краю, Эйлирис заглянула во тьму провала. — Должно быть, камень подкосила сырость, и со временем он просто рухнул вниз.

— Эти доски положил здесь твой наставник? — Лабиен поставил ногу на деревянный настил и сильно надавил, проверяя его на прочность. К его удивлению, доски оказались довольно свежими и даже не скрипнули.

— Думаю, да. Он ведь был здесь в прошлом году, — улыбнулась Пенимион. — Правда, искал он, в отличие от меня, совсем иные вещи.

Лабиен скользнул по ней коротким взглядом, искренне удивившись: что в этих развалинах можно было искать, кроме полустёртых надписей и почерневших от времени фресок? Не тратя времени на лишние расспросы, легат первым ступил на настил и уверенно пересёк провал. Доски не прогнулись, отлично выдержав его вес. Следом за ним на уцелевшую половину галереи быстро переправилась Эйлирис, а за ней поодиночке перешли и эксплораторы. Стоило волантийке коснуться подошвами твёрдого камня, как она, позабыв обо всём на свете, устремилась к одной из вмурованных в стену стел и лихорадочно принялась за работу.

Лабиен между тем оглядел два прохода, уходящих в разные концы комплекса. Оценив масштаб библиотеки, он повернулся к замершей на коленях Пенимион и твёрдо произнёс:

— Это здание намного больше, чем я себе представлял. Эйлирис, ты можешь обследовать лишь этот зал. Сейчас уже полдень, и на другие коридоры у нас попросту нет времени.

Он заранее знал, что его решение не понравится девушке. Так и случилось. Округлив и без того большие глаза, волантийка резко вскинула руки, словно её вырвали из блаженного Элизиума и швырнули обратно на грешную землю.

— Но Луций! — мигом оторвавшись от стелы, жалобно и протяжно воскликнула она. — Мы ведь совсем недавно пришли! Во второй раз я сюда вряд ли когда-нибудь попаду… Давай хотя бы одним глазком заглянем в другие залы?

— Нет, — сухо ответил Лабиен, непреклонно скрестив руки на груди. — Я тебя предупреждал: мы здесь до обеда. Свои два часа ты честно потратила. И нет, одну я тебя в этих руинах не оставлю, даже не проси.

— Ах-х… — Эйлирис в досаде закусила губу. Её взгляд заметался по тёмным проходам, после чего она с надеждой посмотрела на застывшую позади пятёрку воинов. — А может… может, ты и твои люди мне поможете? Пока я занята здесь со стелами, вы быстренько пройдётесь по коридорам и посмотрите, что там? Вдруг дальше тоже есть надписи? Далеко ходить я вас не прошу! Я дам вам по табличке со стилусом, и вы просто перерисуете иероглифы, которые попадутся на глаза. Любые закорючки, я потом сама во всём разберусь. Клянусь, Луций, я буду до скончания веков тебе должна! Всё выполню, чего ни пожелаешь!

Лабиен стоял не шелохнувшись. Все посулы разбились о глухую стену. За эти месяцы он успел неплохо изучить характер Пенимион: когда дело касалось научных изысканий, Эйлирис напрочь теряла голову и была готова лепетать всё подряд, совершенно не думая о последствиях. Он уже собирался строго осадить её и заметить, что, торгуясь с ним, она лишь впустую тратит собственное время, как вдруг в их разговор вмешался декурион отряда. К удивлению легата, тот шагнул вперёд и приложил руку к шлему:

— Соглашайтесь, господин легат. Вы точно останетесь в выигрыше, а мы только рады услужить госпоже! — залихватски хлопнул он себя по кольчуге, хитро осмотрев легата и дочь сенатора.

Эйлирис, почуяв поддержку, принялась вовсю кивать ему.

Лабиен тяжело вздохнул и на секунду зажмурил глаза. «Медузу мне в жёны…» — мысленно выругался он. Пенимион каким-то непостижимым образом умудрилась стать в его легионе популярнее, чем он сам. Чистой воды женское колдовство, не иначе. В который раз Лабиен убедился в старой истине, что женщина в расположении войска представляет собой абсолютное, неоспоримое зло.

— Хорошо, — шумно выдохнув, нехотя согласился Лабиен. — Два человека остаются здесь, охранять домину Эйлирис. Ещё двое пойдут в левый коридор, а один, со мной, в правый.

— Спасибо, Луций! — с прежним пламенем в глазах отозвалась Пенимион.

Довольная до безумия, она шустро, едва не путаясь в завязках сумки, вытянула две чистые восковые таблички и стилусы. Получив это неожиданное задание, легат и декурион приняли инструменты из рук волантийки и разошлись в разные стороны. Компанию Лабиену составил один из разведчиков. Вместе они шагнули в удушливый полумрак правого прохода и двинулись вперёд, не спеша и осторожно нащупывая дорогу из-за скверной видимости. Их шаги отзывались сухим, колючим хрустом битого камня, а в узком пространстве воздух казался настолько затхлым, словно его не тревожили со времён расправы над городом.

Впрочем, темнота длилась недолго. Преодолев глухой мешок, Лабиен с напарником вышли на свет и очутились в длинной галерее. Она была немного шире предыдущего коридора и уходила в обе стороны, образуя перекрёсток. Правое крыло, однако, исследовать не представлялось возможным: потолок там полностью рухнул, похоронив проход под завалом. Сквозь груды серого щебня упрямо пробивался тот самый кустарник, усыпанный багровыми ягодами, о ядовитости которых их так рьяно предупреждала Эйлирис. На уцелевшей левой стороне галереи, в самом её конце, чернел арочный проём. При виде этого лабиринта Лабиен выругался. И дёрнуло же его пойти на поводу у волантийки? Проклиная в душе свою уступчивость, легат двинулся дальше. Миновав галерею, они через зев вышли в следующее помещение, оказавшееся куда скромнее первых залов библиотеки.

Здесь, к удивлению Лабиена, было на редкость светло. Вдоль стен тянулись широкие оконные проёмы, щедро наполнявшие комнату лучами полуденного солнца. В самом центре зала ровными рядами стояли массивные каменные столы — штук двадцать, не меньше. Из-за своей правильной прямоугольной формы они больше походили на могильные плиты, чем на мебель. Увидев их, Лабиен сразу вспомнил одну из глав в книге Эйлирис, посвящённую быту ройнаров. Сомнений не было: когда-то это место служило читальным залом. Помимо столов, стены украшало множество декоративных ниш, внутри которых сиротели пустые постаменты. Как предположил римлянин, когда-то на них высились бюсты великих мыслителей или поэтов Сар Мелла, но теперь от них не осталось и следа. К счастью для Эйлирис, на некоторых уцелевших тумбах всё ещё отчетливо проглядывали высеченные надписи.

Тяжко вздохнув, Лабиен встал у ближайшей ниши и взялся за стилус. Ройнарского письма легат, разумеется, не знал, однако для простого копирования знаков много ума не требовалось. Своей формой они слегка походили на финикийские буквы, с которыми Эггию уже приходилось сталкиваться в Утике и Лептис-Магне. Так что он, строго говоря, не писал, а скорее срисовывал чёрточки, палочки и углы, перенося замысловатый узор на воск. Обходя постаменты, где знаки сохранились относительно чётко, Лабиен полностью ушёл в работу. Эксплоратор же без дела не сидел. Скучающий воин бродил по залу, разглядывая всё вокруг и шныряя по углам. В какой-то момент легат отвлёкся: до его слуха донёсся характерный металлический шелест. Воин вытянул из ножен клинок, а следом раздался неприятный скрежет стали по камню.

Лабиен уже набрал в грудь воздуха, собираясь зычно рявкнуть на разведчика, чтобы тот прекратил заниматься хернёй, но парень успел опередить его гнев.

— Господин легат, я тут мозаику нашёл! — оповестил он. — Хотите взглянуть? Она на удивление неплохо сохранилась.

Лабиен обернулся и взглянул на разведчика. Тот обнаружился у дальней стены, густо заросшей цепким плющом, где увлечённо ковырял зелень остриём кинжала. Хмыкнув, легат оторвался от таблички и направился к нему. На ходу он подметил одну особенность: участок простенка, скрытый под ковром из листьев, едва заметно уходил вглубь, образуя полукруглую нишу.

Подойдя ближе, Лабиен кивнул воину. Эксплоратор ухватил рукой переплетённые стебли и с усилием рванул их на себя, счищая остатки сухих растений. На каменную крошку пола посыпался мусор, открыв их взору древнее настенное панно.

Эггий Лабиен пристально всмотрелся в мозаику, выполненную в манере, напоминающей лучшие работы мастеров Рима. Века не пощадили произведение искусства. Некогда яркие цвета поблекли и покрылись налётом, а многие квадратные кусочки смальты вывалились из гнёзд, оставив серые проплешины голой штукатурки. И всё же, несмотря на утраты, общая композиция сюжета оставалась узнаваемой.

Это была сцена триумфа. Художник разделил пространство по вертикали, увенчав верхнюю часть картины голубой рекой, ставшей от времени грязно-серой. Нижний ярус под ногами персонажей заполняло багровое, потемневшее до коричневы море. В самом центре, у правого края потока, высились две исполинские фигуры. Слева была выложена прекрасная женщина в изумрудных одеждах, чьё царственное величие напоминало Лабиену богиню Юнону. Напротив неё стоял её спутник, представлявший собой могучего старика с пышной лазурной бородой, грозного и величественного, точно Юпитер-Громовержец. Память Лабиена подсказала ему, что эти божества — Мать Ройна и Речной Мудрец. Оба они славили героя. Свои левые руки небожители погрузили в небесные воды, а правыми бросали два камышовых венка в сторону воителя, стоящего ниже. Сплетённые стебли застыли в вечном полете на полпути к его челу.

Когда Лабиен перевёл взгляд на самого героя, его дыхание на миг замерло. Мужчина на мозаике был облачён в чеканную анатомическую лорику и пурпурный палудаментум. В опущенной руке он держал шлем с пышным гребнем. Позади него мелкими, едва различимыми каплями застыло целое войско со штандартами, но из-за осыпавшейся краски разглядеть их было невозможно. Зато лицо триумфатора древний мастер выложил с пугающей, почти ювелирной точностью, будто время намеренно хранило именно эти кусочки камня. Черты лица были живыми, резкими и до безумия знакомыми. Он видел их в Риме. Лабиен слишком хорошо знал этот острый взгляд, крепкую фигуру и упрямую складку губ. Мужчина на панно… был как две капли воды похож на внучатого племянника Августа и мужа его внучки, Випсании Агриппины. На момент службы Луция в Германии этот человек воевал в Иллирии и Паннонии…

— Как… Германик?.. — обескураженно произнёс вслух Лабиен в пустую тишину зала.

— Германик Цезарь? — удивлённо переспросил разведчик, глядя то на мозаику, то на растерянное лицо легата. — Где, господин? На панно?

Эггий не ответил. Логика картины замкнулась, явив ему страшный образ, где вверху была чистая вода, а внизу бушевали потоки крови. Прямо под ногами полководца, распластав огромные крылья, лежал поверженный чёрный дракон. Его перерубленная шея истекала багряной жидкостью, которая, стекая ручьями вниз, венчала собой всё основание панно.

Лабиен качнулся назад, словно от удара, заставив себя зажмуриться. Когда он вновь открыл глаза, наваждение не исчезло. В его голове мгновенно всё перемешалось. Каким образом Германик мог оказаться на ройнарской мозаике, которой без малого тысяча лет? Это казалось бредом или колдовством чужой земли. На ум приходило лишь одно объяснение: он перепил в дороге протухшей поски, и теперь его мучают видения. Да, скорее всего, это просто совпадение, слепая прихоть судьбы, соткавшая из разноцветной смальты случайное сходство со знакомым ему человеком.

— Господин, тут справа какой-то текст на бронзовой доске, — вывел его из оцепенения воин, краем плаща стирая вековую пыль с металла. — Перепишете его? Госпожа Пенимион позже сможет перевести эти каракули для нас.

Лабиен перевёл взгляд на позеленевшую от сырости пластину, закрепленную рядом с панно. На небольшом, намертво вмонтированном в стену щитке виднелись четыре коротких ряда выбитых символов. Легат был согласен, что надпись вполне могла оказаться пояснением к сцене на мозаике. С трудом заставив себя отвернуться от глядящего на него Германика, Лабиен подошёл ближе, перехватил поудобнее восковую табличку и принялся торопливо срисовывать ройнарские знаки. Он успел осилить лишь две строки, как вдруг мёртвую тишину разорвал оглушительный грохот. В тот же миг откуда-то из глубины руин донёсся пронзительный женский крик, который тут же утонул в протяжном, утробном клокотании.

Лабиен и эксплоратор одновременно вскинули головы, уставившись на тёмный зев арочного проёма, откуда они пришли несколько минут назад. Шум лавиной покатился по анфиладам, донеся до ушей римлян отголоски яростной, отчаянной ругани на латыни.

Бросив работу, Лабиен в один прыжок пересёк комнату. Зажав табличку и стилус в левой руке, он первым кинулся обратно, развив такую скорость, что застигнутый врасплох разведчик даже не успел среагировать. Луций вихрем выскочил в длинную галерею и помчался вдоль обрушенных стен, почти не замечая под ногами кустов с багровыми ягодами. На повороте его едва не занесло на скользких плитах, но легат удержал равновесие и с разбегу нырнул в удушливый мрак коридора. Сухой щебень с шуршанием разлетался из-под его кальцей, пока он мчался на звук схватки. Наконец впереди забрезжил яркий свет. Не сбавляя хода, Лабиен стрелой вылетел из туннеля в зал, лишь на миг зажмурившись от ударившего в глаза солнца. Когда зрение вернулось к нему, он увидел зрелище, заставившее его кровь захолодеть…

Справа под стеной копошился оглушённый сильным ударом воин, а чуть дальше, вжавшись спиной в неровную кладку, стояла бледная как смерть Эйлирис. Закусив губу, Пенимион неотрывно следила за замершей всего в паре шагов от неё тварью и пыталась боком проскользнуть к спасительному проходу. В это же время в центре зала, прикрываясь щитом, отчаянно сражался другой боец. Именно он принял на себя удар чудовища, когда оно, судя по всему, было готово растерзать волантийку. На секунду Лабиен замер, поражённый видом противника. Он всякое слышал о бестиях Эссоса, но реальность превосходила любые слухи. Перед ним предстала химерная рептилия, превосходившая размерами любого крокодила, каких легату доводилось видеть в водах Ройны. Эта тварь бешено перебирала не четырьмя, а шестью высокими когтистыми лапами, нападая на врага продолговатой багровой головой. Из её вытянутого, отливающего зеленью тела навстречу воину то и дело выбрасывалась пасть, усеянная бесчисленным множеством тонких и острых, как иглы, зубов.

Видя, что тварь теснит разведчика, Лабиен отбросил прочь табличку со стилусом и с шелестом выхватил из ножен спату, подаренную ему Оберином. Отполированная сталь поймала свет, швырнув в полумрак зала резкий блик. В полном молчании легат бросился на тварь с фланга, наметив удар в её брюхо, пока та была занята воином. Однако звериное чутьё рептилии сработало быстрее. Почуяв угрозу, монстр взревел и, не оборачиваясь, хлёстко крутанул длинным хвостом. Лабиену чудом удалось уйти из-под удара. Резко выгнув корпус, он дал мощный толчок и отпрыгнул назад. Тяжёлый хвост со свистом врезался в плиты, выбив фонтан пыли и каменного щебня, от которых Лабиену пришлось прикрыться свободной рукой.

Из-за облака пыли донёсся голос Марка Амбиора, рослого и светловолосого эксплоратора-галла, которого Лабиен всегда выделял за отвагу:

— Господин легат, не приближайтесь! У этой твари хвост словно кувалда. Стеций от одной затрещины отлетел!

После этого окрика бестия бойко ринулась на Марка. Галл успел подставить щит, но сильным натиском передних когтистых лап тварь прошила его защиту насквозь. В воздух тотчас взлетели щепки. От страшного толчка воин припал на одно колено, однако, стиснув зубы, продолжал удерживать парму. Тварь навалилась на него всем своим весом, пытаясь расплющить воина. Лабиен зря времени не терял. Снова зайдя во фланг, легат стремительно подлетел к рептилии и нанёс ей точный колющий выпад в незащищённый бок. Сталь вошла легко и глубоко. Со странным утробным клокотанием, полным боли и ярости, бестия отпрянула от Амбиора, освободив его от своего гнёта. Истекая тёмной кровью, рептилия заскребла всеми шестью лапами, пятясь к той самой стене, у которой всё ещё замерла Эйлирис.

— Замри! — взмахнул Лабиен рукой, запрещая Пенимион двигаться, так как её шуршание вдоль стены могло вновь привлечь внимание разъярённого зверя.

В этот момент Лабиен остро жалел, что у него нет под рукой щита. Его меч был намного длиннее гладия, но без надежной защиты левый бок оставался полностью открыт. Идея, как справиться с этой ситуацией, пришла в голову внезапно: он вспомнил арены Рима и тактику ретиариев, выходивших против диких хищников. Гладиаторы искусно использовали сеть, чтобы ослепить или запутать зверя. У легата сети не было, но имелось кое-что другое…

Он со щелчком разжал серебряную фибулу и быстрым движением сорвал с плеч тяжёлый белый сагум. Плотная шерстяная ткань должна была послужить ему в виде занавесы, чтобы запутать рептилию. Это был риск, впрочем, времени на размышления не оставалось. Перехватив плащ поудобнее, Лабиен приготовился к манёвру и отрывисто скомандовал Амбиору, который как раз успел подняться на ноги:

— Я отвлекаю, ты бьёшь!

Поняв замысел легата, галл коротко кивнул в ответ.

Лабиен сделал шаг вперёд, резко взмахнув сагумом перед мордой ящерицы. Ткань взметнулась яркой белой стеной, перекрывая рептилии обзор, и та, яростно зашипев, двинулась на легата. Разогнавшись, бестия намеревалась вцепиться в него зубами, но в этот момент с фланга слаженно сработал галл. Амбиор с разбегу нанёс мощный удар кромкой щита в челюсть монстра, заставив того покачнуться, а следом обрушил сверху на его шею свой клинок. К их несчастью, сталь со скрежетом отскочила от чешуи, оставив на шкуре лишь бледную царапину.

Увы, Марк не успел вовремя разорвать дистанцию. Ошеломлённый броней зверя, он замешкался на долю секунды, подставившись под круговой выпад массивного хвоста. Удар страшной силы вырвал из рук воина парму, а сам Амбиор, потеряв равновесие, кубарем покатился по разбитому мрамору. Расправившись с одной угрозой, шестиногий хищник вновь перевёл взгляд на Лабиена и пружинисто ринулся на него. Легат снова вскинул плащ, сбивая траекторию атаки монстра, и одновременно сделал прыжок назад. Из-за плотной белой завесы донеслось лишь сухое, оглушительное клацанье зубов. Луций отдёрнул руку, убирая изодранную ткань, но в то же мгновение понял, что тварь перехитрила его. Изогнувшись телом, бестия уже несла ему навстречу свой шипастый хвост.

Увернуться Лабиен не успел. Хвост ящерицы наотмашь заехал ему по панцирю. К счастью, удар вышел смазанным, пройдясь по касательной, однако накопленной в мышцах зверя силы с лихвой хватило, чтобы римлянин выронил сагум и отлетел спиной на крупный обломок. Легат оказался зажат в каменной ловушке. Победно блеснув узкими зрачками, чудище уже приготовилось вцепиться ему в ногу. Хвала Фортуне, в самый последний момент раздался тихий свист, после чего в багровую голову бестии прилетел увесистый кусок кирпича. Снаряд угодил ей метко в затылок. Тварь, точно цапля, захлебнулась утробным клокотанием и ошалело мотнула мордой, на миг полностью потеряв ориентацию.

Краем глаза Лабиен заметил, что спасительный бросок совершила Эйлирис, застывшая в позе олимпийского чемпиона. Терять подаренный шанс легат не стал. Вскочив на ноги, он бросился в контратаку. Когда химера вновь распахнула пасть, Лабиен нанёс молниеносный выпад прямо под её розовый язык. Острие клинка, выкованное валисарским кузнецом, без сопротивления вошло в мягкую ткань, почти на добрый палец. На пыльные плиты вмиг брызнула густая кровь. Захлёбываясь ею, бестия принялась слепо клацать зубами и судорожно пятиться назад.

В это же мгновение в зал из боковых коридоров наконец ворвалось подкрепление. Из правого прохода, тяжело дыша, выбежал отставший напарник Лабиена, а из левого декурион с ещё одним воином. Поднявшийся на ноги Марк Амбиор, кривясь от боли в ушибленной руке, тоже был готов продолжить поединок. Теперь улыбка Виктории благоволила им.

— С разных сторон! Окружайте её! — зычно скомандовал Лабиен. — Бейте в брюхо и низ шеи!

Эксплораторы сплочённым кольцом обступили хрипящую бестию. Лабиен шустро подхватил с пола свой плащ и точным, размашистым движением набросил его прямо на окровавленную морду хищника. Зверь ослеп. Он принялся неистово мотать головой, пытаясь сбросить плотную ткань, но в этот момент со всех сторон на него обрушилась сталь. Избирательные, безжалостные удары посыпались один за другим. Воины методично вонзали мечи в незащищённое брюхо и мягкое горло рептилии, а сам Лабиен с силой вгнал спату под лапу монстра, в попытке проникнуть к сердцу. Римляне действовали слаженно, проворачивая и вытягивая клинки, чтобы тут же нанести новые раны. Это была та самая сухая шинковка, которой их учили, когда трое бойцов в строю могли одновременно атаковать одну цель с разных углов, нанося серию быстрых уколов. Огромной ящерице оставалось лишь издать предсмертный свистящий хрип и окончательно затихнуть, обмякнув на разбитом мраморе. Белый сагум, накрывавший её голову, под конец полностью пропитался багровой кровью.

Подойдя к трупу химеры, легат подобрал свой плащ, вытер им клинок и откинул его сторону.

— Можете очистить оружие об него, — коротко бросил он воинам, а затем глянул на оглушённого парня у стены. Тот уже поднялся на ноги, хотя держался неуверенно и сильно прихрамывал. — Парни, помогите Стецию.

Шумно выдохнув, Лабиен с облегчением убрал меч в ножны. Как только клинок встал на место, легат перевёл суровый взор на Эйлирис, шедшую к ним нетвёрдыми шагами.

— Ты же говорила, что библиотека заброшена. Так откуда тогда это дерьмо Орка взялось? — кивнул легат на труп бестии, задав Пенимион вопрос тоном, не терпящим возражений.

Эйлирис ответила не сразу. Сейчас она поразительно напоминала нашкодившего ребёнка, который прекрасно понимает свою вину, а потому лишь растерянно пучила губы. На её лице читалось искреннее замешательство, смешанное с удивлением, когда она всё-таки решилась вновь взглянуть на мёртвого монстра.

— Я действительно так думала, Луций, — тихо произнесла Пенимион. — По крайней мере, мне так говорили. Этот экземпляр вылез из провала, пока я была занята работой. Видать, он обитал на нижнем, цокольном этаже, где лучше всего держится прохлада, — указала она пальцем на обрушившийся пол на противоположной стороне зала.

Лабиен задумчиво потёр подбородок, не отводя взгляда от растерзанной рептилии.

— Что это вообще за тварь? Я не слышал, чтобы в ваших краях обитали ящерицы с шестью лапами. Крокодилы в реке — да, но не подобные бестии.

Почувствовав, что Лабиен сменил гнев на милость, Эйлирис осторожно подошла ближе. Природное любопытство быстро взяло у неё верх над страхом. Девушка медленно обошла поверженного хищника, внимательно разглядывая покрытую чешуёй тушу.

— Это василиск, — через секунду объявила она.

— Василиск? — переспросил Лабиен. В его памяти всплыли строчки из когда-то прочитанного трактата, посвящённого фауне Эссоса. — Они ведь ядовиты?

— Нет, этот в плане яда не опасен, — покачала головой Эйлирис. — Видишь его красноватую голову? Это как раз главный отличительный признак. Их существует почти двадцать видов, включая пять неядовитых. Только вот все они обитают в джунглях восточного Эссоса или в Соториосе. Но что подобная особь делает здесь… — нахмурилась волантийка.

— Вот это ты мне и скажи, как местная жительница, — бросил Лабиен, скрестив руки на груди.

— Может, он сбежал из бродячего цирка или частного зверинца? — предположила девушка, чьи глаза вдруг снова блеснули знакомым азартом. — У нас в Волантисе богачи иногда держат дома неядовитых василисков. Эту особь нужно обязательно изучить, это же…

— Всё, достаточно приключений, — жёстко оборвал её легат, ставя жирную точку в этой вылазке. — Мы немедленно возвращаемся в лагерь.

— Возвращаемся? — встрепенулась Эйлирис. — Но Луций…

— Достаточно «Луциев» на сегодня! — гаркнул Лабиен так, что дочь сенатора вжала голову в плечи и моментально умолкла. — Я сказал: мы уходим. Кое-какие тексты мы для тебя переписали, на ближайшие месяцы этой работы тебе хватит с лихвой.

Со скорбным выражением лица волантийка окинула прощальным взором две стелы и покорно кивнула. Лабиен же развернулся и зашагал к брошенной им восковой табличке.

***

Цокот подкованных копыт гулко разносился среди пустых улиц Сар Мелла. Их маленький отряд двигался в полном молчании, которое лишь изредка прерывалось кряхтением Стеция. Несмотря на туго перевязанную грудь, сломанное ребро давало о себе знать, так что раненый эксплоратор, кривясь при каждом толчке седла, то и дело прихлёбывал из фляги. Лабиен ехал впереди, чувствуя привычную для любого командира глухую вину. Из-за собственной скуки он повёл парней в руины и влип в глупую историю. Ко всему прочему надежда на то, что поездка поможет разгрузить голову в преддверии переговоров, также не увенчалась успехом. После увиденного под сводами библиотеки тяжёлых дум у него только прибавилось…

Ехавшая рядом на своей кобыле Эйлирис бросала на хмурый профиль Лабиена виноватые взгляды. Закусив губу, она какое-то время колебалась, но затем всё же нарушила молчание, заговорив достаточно громко, чтобы её слышал весь отряд:

— Прошу прощения за доставленные вам неприятности. И за ваше ребро в том числе, — оглянулась Пенимион на раненого воина. — В знак благодарности за помощь я выплачу каждому из вас по два золотых онера. А господам Стецию и Амбиору — по пять, за то, что они так отважно защищали меня от василиска.

Среди эксплораторов тотчас пронёсся одобрительный гул. Лица Амбиора со Стецием и вовсе расплылись в довольных улыбках, а декурион отряда весело отозвался:

— Ничего страшного, госпожа! Мы будем считать это хорошей разминкой!

Наблюдая за повеселевшими воинами, Лабиен лишь снисходительно покачал головой: Пенимион и правда пообещала им солидную награду. Эйлирис тем временем натянула поводья, поравнялась с конём легата и тихо обратилась к нему:

— Не рассказывай моему отцу о том василиске, хорошо? Он будет в ярости. Да и не хочу, чтобы он потом грыз тебе голову.

— Я и не собирался. Оповещать родителей о шалостях их детей не входит в мои обязанности, — с усмешкой ответил он, заставив Эйлирис смущённо улыбнуться.

Глядя на приближающиеся впереди полуразрушенные ворота, Лабиен на самом деле размышлял о совершенно других вещах. По правде говоря, его сейчас занимал вовсе не василиск, а странная мозаика с человеком, поразительно похожим на Германика. Вспомнив о восковой табличке, которую он передал Эйлирис, легат решил кое о чём её попросить.

— Кстати, — продолжил Лабиен, посерьёзнев, — ты не могла бы в первую очередь взглянуть на те строки с пластины, что я перерисовал? Эта надпись относится к одной мозаике.

На его просьбу Пенимион без промедления кивнула. Как раз в этот момент кони зашли под своды городских ворот, укрыв их от палящего солнца густой прохладной тенью. Пользуясь полумраком, дочь сенатора направила кобылу вплотную к коню Лабиена. Она подалась вперёд, почти касаясь плечом его доспеха, и заговорила едва различимым шёпотом:

— Конечно взгляну. Ведь я перед тобой в неоплатном долгу, — с лукавой улыбкой ответила Эйлирис, а затем, придвинувшись ещё ближе, добавила: — У меня отличная память, Луций. Между прочим, для тебя у меня заготовлена особая благодарность. Надеюсь, она тебе понравится.

Лабиену на миг показалось, что в полумраке арки пурпурные глаза Пенимион блеснули оттенком цветущей сирени. Ему внезапно стало жарко под кирасой. Мельком скользнув взглядом по её обтянутым кожей бёдрам, он мгновенно вспомнил, как всего неделю назад ласкал их при свете луны прямо на прибрежном валуне. Из нахлынувших воспоминаний его вырвал далёкий окрик. Они успели выехать из-под сводов ворот на открытое пространство. Их каструм стоял на прежнем месте, а из него навстречу им скакал одинокий всадник. Лабиен перевёл взгляд дальше, на юг. Там, у самого горизонта, вдоль ведущей из Волантиса дороги тянулась огромная, растянувшаяся на добрую милю колонна крытых повозок, всадников и богатых карет. Солнечные лучи дрожали на наконечниках копий и расшитых золотом разноцветных знамёнах.

Лабиен мгновенно подобрался, отбрасывая личные думы в сторону. Сомнений не было: посольство Волантиса прибыло. Через несколько часов его ждало новое, куда более сложное испытание…

----------

Глоссарий:

Пекуарии — в римском армии солдаты технической службы (иммуны), в чьи обязанности входило управление, выпас и уход за скотом, сопровождавшим армию в походах. Они отвечали за вьючных животных, боевых лошадей и мясных стад, шедших за войском для пропитания. Из-за важности своей работы пекуарии были освобождены от общих работ, рытья рвов и регулярных ночных караулов.

Commilitones — латинское обращение, означающее «соратники» или «товарищи». В Риме этот термин использовался полководцами при обращении, чтобы подчеркнуть равенство на поле боя, взаимное уважение и боевое братство. Особую известность обращение получило благодаря Юлию Цезарю, который часто использовал его для поднятия боевого духа.

Первая речь Цицерона против Катилины — знаменитое обличительное выступление римского оратора Марка Туллия Цицерона, произнесенное в Сенате 8 ноября 63 года до н. э. с целью сорвать заговор патриция Луция Сергия Катилины, пытавшегося захватить власть и устроить переворот. Именно в этой речи Цицерон бросил Катилине в лицо культовую фразу «O tempora, o mores!». Этим восклицанием оратор выражал глубокое возмущение упадком римского общества, где дерзкий заговорщик открыто приходит на заседания Сената, а законы и традиции оказываются бессильны перед лицом предательства. Речь имела колоссальный успех: заговор был раскрыт, Катилина бежал из Рима, а само выражение стало крылатым обозначением кризиса морали и политического беспредела.

Клавдий Друз (позже Тиберий Клавдий Цезарь) — брат Германика, римский император (41–54 гг. н. э.) из династии Юлиев-Клавдиев, вошедший в историю не только как неплохой правитель, но и как учёный-интеллектуал. Обладая слабым здоровьем, Клавдий в юности был отстранён от политики, благодаря чему полностью посвятил себя науке и стал последним римлянином, досконально знавшим мёртвый тогда этрусский язык. Он написал масштабный исторический труд «Тирреника» (история этрусков) в двадцати книгах, а также составил уникальный словарь этрусского языка. Клавдий активно использовал свои знания для реформирования письма и пытался сохранить угасающее культурное наследие Этрурии.

Утика и Лептис-Магна — крупные пунические города, которые, в отличие от Карфагена, уцелели после Третьей Пунической войны. Они сохранили автономию, язык и традиции под римской гегемонией, превратившись в богатейшие торговые центры империи. В 193 году н. э. уроженец Лептис-Магны, Луций Септимий Север, имевший пуническое происхождение и говоривший на латыни с акцентом даже стал императором. Это превратило его родной Лептис-Магну в один из самых роскошных мегаполисов империи, доказав, что побежденная пуническая цивилизация смогла интегрироваться в высшие эшелоны римской власти.

Ингенуи (ingenuus — «свободнорожденный») — юридический статус граждан в Риме, которые родились свободными и никогда не бывали в рабстве. В сословной и правовой иерархии ингенуи стояли выше либертинов (вольноотпущенников).

Инсулы — многоэтажные жилые дома в Древнем Риме, предназначенные для сдачи квартир в аренду бедноте, плебеям и среднему классу. Они представляли собой прообразы современных многоквартирных домов.

Донатив — денежная раздача, которую императоры или полководцы выплачивали воинам. В отличие от регулярного жалования (stipendium), донатив носил характер единовременной премии и приурочивался к ключевым политическим или военным событиям.

Гипогей — название для подземных сооружений. Относится к подземным гробницам, катакомбам и хозяйственным помещениям.

Тироны — новобранцы в римской армии имперского периода. В таком статусе они находились до шести месяцев после поступления в легион, и лишь закончив обучение, начинали считаться милитами.

Урбс — лат. urbs «город».

Кадуцей Меркурия — в античной мифологии обвитый двумя змеями жезл, увенчанный парой крыльев. Изначально этот атрибут служил знаком глашатаев и послов, гарантирующим им неприкосновенность. Позже кадуцей стал общепринятым символом торговли, дипломатии, согласия и процветания, а также алхимических знаний.

Удоны — римские гамаши или носки, изготавливавшиеся из валяной шерсти или козьего меха.