Носители Тьмы

Пролог

«Чтобы мир спасти,

Нужно Тьму нести.

Чтобы был закон,

Тьму изгоним вон.

Все равны.

Я всегда меньше, чем Мы».

Догма прядителей, Нарет, год 109 после Пакта

- Нет! – отрезала Аслин и отвернулась от окна, где ливень хлестал по полуголым, мокро блестящим ветвям сада.

Природа могла свободно выражать свое горе. Скорбь Аслин разъедала ее изнутри.

Молния расколола комнату на острые черно-белые грани. Безжизненный свет залил дрожащую служанку, склонившуюся в глубоком поклоне.

- Н-но, Ваша Сумрачность, - выдавила несчастная, не смея оторвать взгляд от мраморного пола. Если бы не страх перед матерью Аслин, она бы никогда не отважилась перечить юной госпоже. – Носитель уже ждет за дверью, а Ее Мрачность дали ясно понять…

- Так отошли его! – Аслин сжала кулаки так сильно, что ногти больно врезались в ладони. Сердце тяжелым молотом колотилось в груди. – Обратно в ту мерзкую дыру, из которой он выполз!

Глухой удар по стеклу заставил горничную вздрогнуть. Аслин успела заметить сломанную ветку, которую швырнул в окно ветер. Она и сама чувствовала себя, как разоренный сад, – буря бушевала внутри, снося все на своем пути.

Виной всему была мать. Именно она запретила Аслин навещать бабушку последние четыре месяца ее жизни. Аслин умоляла, чуть не на коленях ползала. Ведь после папиной смерти Исола Орикс оставалась единственным человеком, кто все еще любил Аслин, для кого она все еще что-то значила. Но мать была непреклонна.

Только на третий день молчания она позволила увидеть бабушку. Исола лежала на возвышении, запелёнатая в саван, такая маленькая и хрупкая, словно это вовсе была не она, а несчастный, бледный до синевы ребенок, истерзанный Тьмой.

Аслин отказалась присутствовать на ритуале Разделения. Фарфоровая кукла в белом шелку не имела ничего общего с бабушкой – полной жизни и света, с теплой, мягкой грудью, у которой можно было укрыться от самой Тьмы; грудью, в которой жил самый заразительный и искренний смех, который Аслин когда-либо слышала.

Уход бабушки потряс ее. Исола оказалась не бессмертной. Не вечной. Все мастерство прядителей не смогло спасти ее от путешествия в Темные Грани – путешествия, из которого еще не возвращался никто. Никто… кроме носителей.

- Что здесь происходит?

Голос матери выдернул Аслин из ее мыслей и швырнул обратно, в стены салона, освещенные мигающими лампами и вспышками молний.

Горничной нигде не было видно. Мороз, взявшийся ниоткуда, нарисовал блестящие черные узоры на мраморном полу – узоры, которые начинались у ног Аслин. Она съежилась, когда взгляд матери прошелся по ней ножом.

- Почему ты заставляешь носителя ждать?

Алин вскинула подбородок и выпрямилась. Тьма в ней раздула пламя гнева, и оно выжгло страх. Пепел заполнил воздух вокруг нее, а ветер понес облако в сторону матери.

- Не нужен мне никакой носитель! – прошипела Аслин.

— Значит, не нужен?

Жесткая усмешка искривила губы Аурелии Ноктерис. Мать смахнула горсть черных хлопьев со светлых волос.

- Ты ослепла, дитя? Посмотри вокруг!

Аслин неохотно скользнула взглядом по комнате.

Хаотичная пляска пепла затрудняла обзор. Стояла ли мать действительно гораздо дальше от нее, чем раньше? А что с книжными стеллажами вдоль стен? Правда ли, что они шли волнами, а стены расходились, отодвигались, сливались вдалеке с потолком и полом? А те текучие силуэты и формы, что корчились в углах при каждой вспышке молний, были ли они там на самом деле? И сами углы… их что, действительно уже не четыре, а шесть? Восемь?

- Я… справлюсь с этим. – Аслин провела языком по губам, сухим и шершавым, как картон. – Но я не хочу забывать. Я хочу скорбеть. А для этого мне нужно помнить.

- Глупое дитя! – Мать сделала шаг вперед. Подол ее длинного платья взметнул с пола маленькие пепельные вихри. – Ты ничего не забудешь. Носитель просто заберет твою боль. Он впитает ту Тьму, которая грозит тебя уничтожить.

- Нет!

Целый рой пепла вылетел изо рта Аслин и заставил закашляться. Черные хлопья собрались в огромную траурную птицу с крючковатым клювом. Она расправила крылья и поплыла по воздуху прямо на мать.

- Мне нужна боль! - крикнула Аслин. - В боли – правда. Без нее останется только половина правды, а это то же самое, что ложь.

- Ну все. С меня хватит!

Мать отмахнулась от птицы. Та распалась клочьями черных перьев.

— Значит, вот какой чушью старая ведьма забила твою прелестную юную головку? Теперь я жалею, что не дала тебе увидеть, как старуха закончила свои дни. Ты знала, что она осталась одна-одинёшенька в собственном особняке? Прислуга сбежала в ужасе. Она валялась в собственной моче и испражнениях, пока Тьма пожирала живьем то, что от нее осталось. Два первых дня молчания было все еще опасно входить в ее покои – пока я там все не прибрала.

- Ты лжешь!

Удар молнии вспорол пространство между ними. Аслин бросилась прочь сквозь пепельную метель – подальше от матери, от ее слов, секущих больнее плети.

- Стой!

Аслин зависла в прыжке, не в силах ни пальцем пошевелить, ни моргнуть. Только слезы свободно катились по щекам и капали с подбородка. Подол платья тоже застыл, развеваясь, в воздухе.

Внезапно мать оказалась прямо перед ней. Огромное помещение схлопнулось вокруг них, будто книга, которую закрыли, и они обе очутились на одной странице.

- Я дам тебе выбор. - Голубые глаза матери обжигали, как лед. – Или ты добровольно позволишь носителю сделать свою работу, или мне придется заставить тебя. Что ты выбираешь, дитя?

Мать подняла руку и почти нежно провела пальцем по мокрой щеке Аслин. Его кончик появился в поле зрения - черный от сажи.

- Так мне позвать носителя? – спросила мать.

Аслин обнаружила, что голос вернулся к ней.

- Подожди! – пискнула она.

Горло казалось горячим, опухшим и набитым ватой. Никто, даже носитель, не должен был видеть ее такой. Униженной. Беспомощной. В полной власти матери. Лучше умереть.

- Отпусти меня. Я… я сама.

- Хороший выбор.

Мать щелкнула пальцами.

Аслин упала на пол с глухим стуком. Мать даже не попыталась подхватить ее или смягчить удар. Аслин поспешно поднялась на ноги, отерла лицо рукавом и повернулась к двери.

В тот же момент двери салона распахнулись, и в комнату вступил носитель.

Он был тощим и низкорослым, ниже Аслин – а она не могла похвастаться высоким ростом. Длинный черный плащ без каких-либо опознавательных знаков или нашивок скрывал его фигуру. Капюшон был глубоко натянут на лицо.

Если беспорядок в салоне и в саду и произвел на него впечатление, носитель никак это не показал. Он направился к Аслин и матери неслышным, плавным шагом, будто не шел, а парил над землей. Только пепел, разлетавшийся от пол его плаща, свидетельствовал о том, что это было живое существо, а не бесплотный дух. Вскоре носитель уже стоял перед ними, склонив голову.

- Ваша Сумрачность. Ваша Мрачность.

Его голос звучал по-детски. Аслин, конечно, знала, что взрослые не могли быть носителями. И все же ей представлялось, что безымянные были старше. Может, ее возраста.

Узкая рука выскользнула из складок плаща. Носитель стянул перчатку. Его бледная ладошка с длинными пальцами замерла в ожидании. Она не слишком отличалась от ее собственной. Но Аслин скорее прикоснулась бы к отвратительному, скользкому от слизи гаду из морских глубин, которого однажды видела в музее-аквариуме, чем к этой худой лапке.

Аслин почувствовала на себе тяжелый взгляд матери. Она оторвала глаза от ладони и подняла их на мать.

- Можно… - она прочистила горло и попробовала снова. – Можно мне остаться с ним наедине? Обещаю, я не создам больше проблем.

К ее удивлению, мать просто пожала плечами и вышла из салона. Аслин перевела дух и снова переключила внимание на носителя.

- Покажи лицо, - велела она.

Ни при каких обстоятельствах он не должен был заподозрить, что ей страшно. Потому что она совсем не боится. Вот ни капельки. Так она повторяла себе снова и снова.

Безымянный помедлил немного, но поднял руку и стянул капюшон.

Аслин прикусила губу.

Его лицо под длинной черной челкой было совсем детским. Она бы не дала ему больше двенадцати лет, если бы не его глаза. Тьма в них выплеснулась за границы радужки. Ее тонкие нити расплылись по белкам, как чернильные линии на мокрой бумаге. Эти глаза были старыми. Очень старыми. Казалось, будто само время смотрит на нее их зрачками.

Правильные черты носителя были изуродованы чем-то, похожим на черную паутину. Она приклеилась к внешнему уголку левого глаза и спускалась через скулу вниз по щеке до самого подбородка. Линии паутины не были нарисованы на коже, но проступали сквозь нее сложным узором, за которым угадывалась архитектура, чуждая этому миру.

Аслин поймала себя на том, что уже целую вечность стоит и разглядывает носителя. За все это время он ни разу не моргнул. Он просто смотрел на нее – без жалости, но так, будто он точно знал, через что она сейчас проходит; знал, потому что сам пережил нечто подобное – или еще хуже.

«Безымянных же учат этому», напомнила она себе. «Они не люди. Возможно, когда-то этот мальчик и был человеком. Но теперь он – просто инструмент Тьмы. Сосуд. И я наполню его тем, за чем он пришел».

Аслин сделала глубокий вдох и протянула носителю ладонь. Она изо всех сил старалась держать ее ровно, чтобы ни один палец не дрожал. Она ожидала, что безымянный ее схватит. Но он просто повернул свою руку ладонью вверх.

Следующий шаг был за ней.

Она медленно выдохнула и вложила свои влажные пальцы в его – теплые и немного шершавые.

Время остановилось.

Когда дверь салона наконец-то открылась, Сивра пряталась в нише за статуей прядильщика, ткущего мраконити. Вообще-то, она не относила себя к людям робкого десятка. Заячьей душонке нечего было делать в семье прядильщиков. Уж кому это не знать, как Сивре: за последние два года в этом дурдоме она всякого навидалась. Но сегодня хозяева переплюнули сами себя.

Когда тяжелая дубовая дверь начала вспучиваться изнутри и трещать, а черные, сверкающие щупальца инея полезли из-под нее и поползли к лестнице даже Сиврины крепкие нервы махнули белым флагом. Так что сейчас она отдала бы все что угодно, чтобы остаться прямехонько там, где она скорчилась, дрожа. Но ее звал долг - долг в лице безымянного, чей жуткий плащ мел по полу всего в паре шагов от ее укрытия. Ей нужно было проводить его до выхода.

Сивра сдавила в кулаке амулет с черной слезой, который носила на шее. Его продала ей цыганка, так что Сивра сомневалась, что слеза настоящая. Но может, все же в ней было хоть чуть-чуть тенетока?

Девушка выскользнула из своего убежища и поспешила к лестнице.

- Позвольте Вас проводить, - сказала она ломким голосом.

Она понятия не имела, как полагалось обращаться к безымянным. Поэтому присела перед ним в реверансе со склоненной головой. Все, что угодно, лишь бы не встретиться с существом взглядом. Только не после того приема, который ему оказала молодая госпожа. Ясно, что это создание Тьмы рассвирепело, как слепень в жару. Не зря же люди говорят, что взгляд безымянных убивает. Нет, Сивра была слишком молода и красива, чтобы помереть такой жуткой смертью. К счастью, существо натянуло свой капюшон так низко на образину, что все, что торчало наружу был его острый, бледный подбородок.

Капюшон безмолвно кивнул. Безымянный сделал шаг вперед, но тут ему как ноги отказали. Он покачнулся и чуть не бухнулся на колени.

Сивра ахнула. «Ой, божечки! Щас его разнесет! Наверное, так оно и происходит. Шандарахнет, как шутиха, и разлетится вокруг голодная, свирепая Тьма. Ох, Лира и Каэль, спасите меня грешную!»

Но безымянный выпрямился и стал кое-как ковылять вниз по лестнице шаткой походкой. Сивра облегченно перевела дух. Может, слеза-то в ее амулете все-таки была настоящей!

Сивра бросилась за ним по ступенькам. Это ж она должна был показать безымянному дорогу, а не наоборот.

Она немного успокоилась, только когда хрупкая фигурка в плаще залезла в большой черный нультранс с тонированными окнами. Дверь с пассажирской стороны захлопнулась. Аппарат бесшумно взлетел и быстро набрал скорость, превращаясь в зловещую черную кляксу на фоне безоблачного неба и тихой, залитой солнцем улочки.

Сивра проверила, надежно ли она заперла парадный вход, и пробормотала себе под нос:

«Не видь меня злой глаз,

Злая рука не тронь,

Каэль меня спаси,

Лира зажги огонь».

Она быстро коснулась по очереди лба, груди и живота в защитном жесте, а потом бросилась обратно, вверх по лестнице. Теперь, когда опасность миновала, ее разбирало любопытство. Что же все-таки случилось там, в салоне? Вот бы хоть глазком глянуть. Наверняка хватит потом на целую неделю сплетен.

Ей пришлось переступать лужицы талого инея на площадке перед дверью. К счастью, сама дверь снова выглядела нормально. Даже бронзовая ручка в форме ночного мотылька, сложившего крылья, сияла точно так же, как этим утром, когда Сивра только что ее начистила.

Сивра поправила фартук, заправила под чепец выбившуюся прядь волос и бесшумно проскользнула в салон. Один шаг – и она застыла на месте, разинув рот.

Мраморный пол у нее под ногами был изгваздан смесью золы, воды и черных перьев. Зала выглядела так, будто отряд бухих пожарных тренировался тут в тушении огня и заодно ощипал стаю ворон. Молодая госпожа стояла в глубокой луже посреди всей этой катавасии. Она не замечала, что ее дорогие туфельки промокли и были совершенно испорчены. Ее лицо было полностью расслабленным, глаза полузакрыты. Он напоминала сомнамбулу, застывшую посреди своей полуночной прогулки.

Сивра огляделась и заметила госпожу в саду, за отмытыми дождем стеклами. Черные слезы в ее многочисленных кольцах ярко сверкали на солнце. Крохотные цветные зайчики разбегались от них по сломанным цветам, помятой траве и растрепанным кустам. Растения слушались. Стебли срастались и распрямлялись. Цветы заново распускались. Кусты сбрасывали с себя тяжёлые капли и расправляли ветки, будто их причесывали невидимой расческой. Еще пару минут – и сад будет таким же ухоженным, как до того, как юная госпожа слетела с катушек.

- Какой чудесный день.

Услышав мечтательный голос девушки, Сивра захлопнула рот и поспешила к ней.

- Ваша Сумрачность, как вы себя чувствуете?

Неуверенная улыбка заиграла на губах молодой госпожи, на лицо которой медленно возвращались краски.

- Как никогда лучше.

Аслин Ноктерис крови прядителей, единственная дочь члена Совета Аурелии Ноктерис, тряхнула длинными, светлыми волосами и вышла в сад. Она шагнула в солнечный свет, симфонию цветочных ароматов и в ожидающее ее блистательное, беззаботное будущее.