Ноль

Глава 1

Глава 1

Реальность 1 - День 1

Из двери дешевой китайской чифаньки на берегу Яузы пахло креветками. Теми самыми, которые кладут в димсамы. Чифанька называлась «Золотой дракон Лефортава», вывеска была на трех языках, и во всех трех с ошибками. Мимо пройти было трудно. Но старший чиновник Приказа лихих дел Московской губернии Валера Эбисало мельком посмотрел на свое прирастающее пузцо, которое уже третий месяц все ощутимее натягивало пуговицы форменного сюртука - и все-таки прошел стороной. Шел он в Институт теоретической физики, на третий за неделю допрос по делу, которое в Приказе уже называли «нулевым». Потому что по нему было ноль всего. Ноль отпечатков, ноль свидетелей, ноль версий.

Мимо не спеша проехал экипаж Ростовских моторных заводов, вишневый «Дон» с хромированной решеткой в виде двуглавого орла. Такой стоил как Валерина квартира на Таганке, если продать ее вместе с соседями. Из окон доносилось «Боже, какой мужчина» на суахили. Валера пригляделся и присвистнул. За рулем сидела темнокожая женщина с восточным разрезом глаз и ростом почти два метра: макушка упиралась в потолок кабины, и ей приходилось вести, склонив голову набок, как будто она все время к чему-то прислушивается. «Женщина?» - подумал он и глянул еще раз. Не, точно баба. Такие плечи у мужиков бывают, а такие серьги нет.

Вот что Валеру вообще не удивляло, так это смешение кровей, которое он каждый день видел на улицах родного города, да и в бесконечных командировках тоже. Это Россия. Все нормально. Все тут читают Толстого, слушают Бутусова, ругаются на погоду и на Думу, и, слава богу, страной уже третий срок руководил маршал Иштван Чен Ын. Мадьяро-кореец из-под Хабаровска, в детстве пел в церковном хоре, в юности командовал танковым батальоном под Ассамом, и до сих пор на парадах отдавал честь левой рукой, потому что правую оставил там же. А премьером был Иван Филиппов, из якутских Филипповых, и еще неизвестно, кто из них был большим патриотом страны, которая 80 лет назад едва не погибла от немецкой краснухи.

Вирус этот сварили в военных лабораториях Рейха в 44-м. Предполагалось, что он будет смертоносен только для славян. Но что-то пошло не так. Европу выкосило почти целиком, а русским досталось «всего лишь» вот что: 70 процентов переболевших мальчиков остались бесплодными. Во всем мире болезнь до сих пор называли немецкой корью, у нас просто краснухой. Немцам к тому времени было уже все равно, как ее называют. На памятнике жертвам в Александровском саду так и написано, на русском и на латыни: «Не рой другому яму». Туристы из Мумбая фотографируются на фоне и не понимают, почему русские гиды при этом ухмыляются.

У маршала Лаврентия Берии в тот жуткий 46-й выбора не было. Или объявить страну великим плавильным котлом, с обязательной русификацией всех, кто захочет получить здесь землю и работу, или… Впрочем, русские всегда выкручивались: и в столетия монгольского ига, и под немецкими императорами. Выкрутились и на этот раз. Помогла Бомба.

Весь переходный период, с 1947-го по 1970-й, все, кто руководил кипящим котлом заново рождающейся Российской империи, как мантру повторяли: «Любой, кто попытается зайти на территорию страны без приглашения, будет уничтожен ядерным ударом». Фразу печатали на обороте школьных тетрадей, между таблицей умножения и гимном. И да, в прекрасных лесах Аджарии до сих пор были зоны, закрашенные на карте красным: там по наступавшей с юга армии Безумного Иненю били ядерными снарядами. Грибы там теперь росли размером с табуретку, светились по ночам бледно-зеленым, и собирать их не рекомендовалось. Собирали, конечно. Батумские бабки продавали их на рынке как «декоративные», по рублю за штуку, и в каждой второй московской квартире такой гриб стоял на подоконнике вместо ночника.

Потом был Сочинский пакт 71-го года с Ираном и Турцией. Подписывали в Зимнем театре, три лидера в трех креслах из одного дуба, и шах, говорят, всю церемонию проверял, не ниже ли его кресло. Потом внезапный Договор о взаимопомощи с Эфиопией, Мали и Нигером в 75-м, куда поехала куча оставшихся без работы военных Имперского союза: и из России, и из Турции, и из Ирана… Навели они там шороху. В лагерях беженцев имперские паспорта с двуглавым орлом раздавали вместо медалей. Ну и нажился на этом кое-кто, куда без этого. Полковник Кантемиров из Тимбукту вернулся с тремя женами, двумя верблюдами и собственным золотым прииском, а под суд пошел только за верблюдов: ввез без ветеринарного свидетельства. Восток - дело тонкое, как говорил штабс-капитан Хасан-бей в известном фильме…

До сих пор мемы с аппетитной задницей Гюльчатай без шаровар по всей сети ходят. Прорыв был такой, ууу, никто такого от киношников не ожидал. Ну, 1974 год, многое в мире менялось. Где-то «Глубокая глотка», а у нас вот… Режиссера за эту сцену сначала лишили премии, потом дали орден, потом лишили ордена и дали две премии. Актриса дожила до девяноста лет, и на каждом юбилее ее первым делом спрашивали не про роли, а про дублершу. Дублерши не было.

И конфронтация с Французским эмиратом и Итальянским султанатом в 77-м, когда президент Николаев, двухметровый якут, любитель балета и хоккея, пообещал показать всем «кузькину мать» и рванул ее на полигоне на Новой Земле… Ептыть, 90 мегатонн не шутка. Американцы с орбитальной станции сняли грибовидное облако, поднявшееся на 107 километров. И тоже рванули. На атолле Кваджалейн. 67 мегатонн. Но вышло, конечно, пожиже: 85 километров. Николаев на пресс-конференции развел руками, показывая разницу, как рыбак улов, и эта фотография потом двадцать лет висела в каждом военкомате. Ну, в 70-е кто только письками атомными не мерялся. Даже Аргентина что-то там кому-то на одном из островов в «ревущих семидесятых» показала. Островок, правда, после этого перестал быть островом и стал атоллом.

Мимо Валеры толпой пробежали спортсмены. Красивые, в ярких костюмах фабрики «Богатырь», с вышитым на спине медведем в кокошнике: сборная губернии по бегу готовилась к Олимпиаде в Аддис-Абебе. Молодежь разного цвета кожи. Перебрасывались на бегу короткими репликами на русском, со словечками то из арабского, то из узбекского, то из немецкого, на котором живьем уже никто не говорил, то из суахили… «Шайзе, братуха, яллах, темп держи, поле-поле!» Ничего, переварил крепкий желудок русского языка и литературы и это. В Империи вообще любили это слово: переварить. Детективные романы Генриха Столтенберга, норвежского эфиопа из Вологды, пачками скупали для экранизаций и студии Голливуда, и Мумбая, и Шанхая… Валера читал все двадцать три. И всякий раз злился: у Столтенберга сыщик раскрывал дело за четыре дня и ни разу не носил брюки в химчистку.

«Задумался я чего-то», - подумал Валера. А мысли неслись вскачь и дальше. В 83-м политики всего мира покрутили пальцем у виска. В тот год схлестнулись из-за Ассама Китай с Индией. Миллиард на миллиард. Земли не хватало, воды не хватало. Шанхайский залив зацвел от нечистот, которые туда сбрасывали, и цвел так, что зеленое пятно было видно с той самой орбитальной станции. Куда девать-то было…

И тут наши предложили… Валера в этом месте всегда, как говорили молодые, «подвисал». Не было в Империи единства на этот счет. Короче, посольство России заявило, что страна раздаст паспорта всем, кто пройдет обучение русскому языку и культуре в специальных «культур-лагерях» в зоне конфликта. Экзамен был из трех частей: спряжение глаголов, «Мороз и солнце, день чудесный» наизусть и умение правильно поставить самовар. На самоваре резалась треть. Сначала лагеря концлагерями называли. А потом - ну какие, к чертям, концлагеря, если там по вечерам крутили «Иронию судьбы» с субтитрами на хинди… Всем, кто получил паспорт, давали по гектару земли в Сибири. И так три года.

Валом валили по Транссибу и китайцы, и индусы, и мусульмане их, из Восточной Индии. Составы шли по сорок вагонов, на крышах тоже ехали, и на станции Тайшет до сих пор стоит памятник Неизвестному Переселенцу: мужик в чалме и валенках, с чайником в одной руке и букварем в другой. Отец Валеры, Эйкодо Эбисало, эфиоп по рождению, к тому времени уже лет пятнадцать был русским. Да какой он, к черту, эфиоп. Мама всегда говорила: «Да Пушкин твой папка, ей-богу, Пушкин». Кудрявый, бакенбарды, стихи на именины писал, плохие, но от души. И православный к тому же: пел басом на клиросе, и бабки в церкви на него крестились чаще, чем на иконы.

Только женился на маме, на любимой своей Машеньке, ждали они пополнения в семействе. И вдруг отца как военного, да еще с африканским опытом, отправили в лагерь переселенцев в Уттар-Прадеш. Где он от холеры и умер, черт бы подрал эти грязные места и мутный их Ганг. Сына так и не увидел. Но добрый, видать, был человек: к маме потом годами приезжали люди. Разные. Благодарить. Как-то по-русски у них это сразу получалось, хоть и индусы. У русских благодарить принято. Находили маму в пригороде Москвы, в красивом бревенчатом доме с резными наличниками, который отец строил сам и не достроил. Звонили, стучали, благодарили, везли и медвежатину, и оленину, и манговое варенье в трехлитровых банках. Один сикх приезжал девятнадцать лет подряд, каждый раз в новом тюрбане, и каждый раз чинил крыльцо. Крыльцо было лучшее на всю улицу.

Мимо на большой скорости проехал еще один сверкающий экипаж, черный «Тобольск-Империал» с номерами Приказа тайных дел, и нашел ту самую единственную лужу, которая осталась от утреннего дождя. Валера как раз вдыхал утренний воздух и любовался крестами и белыми стенами Андроникова монастыря. Монастырь в 60-е надстроили двумя ярусами в «имперском византийском», с золочеными луковками на каждом углу, и москвичи звали его «Андроников с мансардой». И тут Валеру обрызгало.

«Сука. Сука, сука…» Жил Валера пока один, не сложилось у него с первой женой. Она ушла к турку-ювелиру с Кузнецкого моста, сказав на прощание, что Валера «женат на своем гребаном Приказе». Приказ, в отличие от нее, хотя бы платил и вообще что-то давал взамен на усилия. Одежду Валера сам не стирал, носил в химчистку «Чистый Ганг» на Таганке, и счета оттуда проделывали в его жалованье серьезную дыру. Хозяин, пожилой бенгалец, уже узнавал его брюки по пятнам и называл их по делам: «О, это у вас с Хитровки, а это, кажется, Лефортовский двойной». Эти брюки шли туда уже второй раз за неделю.

Отряхивая штаны, пришлось вернуться из воспоминаний в прозу жизни. Подозреваемый проходил под негласной оперативной кличкой «Ноль». Данных о его отпечатках пальцев не было ни у кого. Ни в имперской базе, ни у индийцев, ни у китайцев, ни у Латинских Штатов Америки. Хотя с этих после 1991-го особого спроса не было: сначала Вторая война Севера и Юга, потом победа Техаса, ну и дальше президент Десантис в 2020-м объявил Латинские Штаты Америки. Официальный язык испанский, столица Хьюстон, на флаге одинокая звезда и кактус. Все архивы пошли по ветру. Банды разгромили полицейские и фэбээровские серверные, причем так целенаправленно, прям по наводкам шли. Ну, в Даркнете, конечно, можно было найти то, что админы тайком от начальства под конец президентства Трампа поскидывали на сервера в Индии… Но то ж Даркнет, там все было. Включая, по слухам, настоящий рецепт майонеза «Провансаль» и завещание Берии.

Геном удалось наскрести с одного-двух волосков, найденных на месте преступления. Прогнали и по имперской базе, и по даркнетовским, где лежало все, чего нельзя. Совпадений ноль. Зато сам геном оказался вполне себе европеоидный, практически без сторонних расовых аллелей. Профессор Субатриххан Оолонович Суворов, тувинец по отцу, бурят по матери и генетик по призванию, долго смотрел в распечатку, снял очки, протер их галстуком и сказал, что предположил бы - немецкий. Потом надел очки обратно и добавил: «Но я бы еще предположил, что единорога видел. Вы, Валерий Эйкодович, у меня не спрашивали, я вам не говорил».

Но откуда ж ему взяться, немецкому-то… Немцев краснуха забрала первыми, еще в 45-м, прямо в их собственных лабораторных городках. Последний чистокровный немец, говорят, умер в 1962-м в Буэнос-Айресе, и на похороны пришли три человека и аргентинский военный оркестр, перепутавший адрес. На месте Германии и Франции теперь было буйное разливанное море арабов и вообще семитов, которые грызлись за новые земли не на шутку. Эмир Баварский судился с Эмиром Рейнским за пивоварни, хотя пива в обоих эмиратах не пили уже полвека. А евреев с захваченной ими в ходе Третьей Восточной войны Швейцарии выкурить вообще не представлялось возможным. Сидели в альпийских крепостях, которые швейцарцы сто лет долбили в скалах на случай войны и которые им самим так и не пригодились. Генштаб пробовал моделировать операцию на суперкомпьютере «Эльбрус-9»: без десятка ядерных зарядов взять эту территорию под контроль выходило нереально. «Эльбрус» на третьем прогоне выдал предложение купить Швейцарию, и его отключили от сети как неблагонадежного. Западную границу Империи по Дунаю и Эльбе приходилось сторожить особо.

Лозунгом партии, взявшей сейчас большинство в Думе, было «Кто не успел в Империю - тот опоздал с Империей». Валера за нее и голосовал: стране нужна была передышка. Переварить полмиллиарда пришедших на имперские земли людей было очень непросто. Империя закрыла свободную иммиграцию в 2008-м, после Ташкентской чумы, занесенной из Бенгалии. Теперь все как у других: кровь, флюорография, биометрия… Хотя за особые заслуги перед Империей каждый посол и консул имел право выдать паспорт из сейфа. Без особого отчета. По государственной необходимости. Причем с полным обнулением: сроки, преступления, хищения. С территории Империи выдачи нет. И всякий люд сюда попадал, да. Бразильский наркобарон, например, получил паспорт за то, что подарил Эрмитажу три Рубенса, и теперь жил в Твери, держал пасеку и судился с соседом за межу. Ну так спецслужбы-то на что тогда?

А к удостоверениям «государственных людей» причитались вещи приятные: дома, земли, пенсия в 45… Опять же, борцы с организованной преступностью имели 30 процентов на команду с каждого аукциона конфискованного имущества. К ним на парковку зайти было боязно, как в роскошный автосалон: «Доны», «Тобольски», один даже трофейный американский «Кадиллак» со следами пуль, которые хозяин нарочно не заделывал. И секретарши у них работали, мама дорогая… Ноги от ушей, три языка, черный пояс. У Валеры в отделе секретарем была Зульфия Магомедовна, пятьдесят восемь лет, тоже черный пояс, только по бухгалтерии.

Впрочем, Валера опять размечтался. «Ноль» был убийцей. Умелым, но непонятным. Убил троих: Марка Гургеновича Кима, руководителя отдела исследования высоких энергий Института теоретической физики, его жену Айгюль Фаттаховну Серегину и их старшего сына Януса, лаборанта того же института. Троих из одной квартиры в профессорском доме на Котельнической, за одну ночь, без шума. Консьерж, отставной сержант-курд, клялся, что не спал, и Валера ему верил: консьерж с такими усами спать на посту не может физически. Лежали все трое одинаково: на спине, головой к двери, руки вдоль тела. Как будто их кто-то аккуратно уложил. Или как будто они сами легли и ждали.

Возможно, дело пошло бы по другим статьям, мало ли что бывает в Империи. Но Андрея Багаутдинова, Валериного шефа, насторожило полное отсутствие каких-либо данных: ни дактилоскопии, ни генов, ни вообще. «Ноль» словно сквозь землю провалился. Дух бесплотный, а не человек. И по мере того как от коллег из других стран приносили распечатки, шеф только мрачнел. Сначала перестал шутить на планерках, потом перестал пить чай с сушками, а вчера Валера застал его в кабинете за тем, что он молча смотрел в окно. Багаутдинов в окно не смотрел никогда. Он считал, что в окне ничего полезного для следствия не бывает.

Вот так Валера, лучший сыщик Приказа, и оказался при этом деле. И чем дальше, тем упорнее он гнал от себя мысль, что «Ноль» где-то рядом и следит за ним. Ибо это паранойя, а она сыщицкому делу мешает.

Валера все-таки оглянулся. У чифаньки стоял человек и ел димсамы из бумажного кулька. Ел неумело, вилкой, как будто палочек в жизни в руках не держал, хотя ими в Москве умел орудовать любой первоклассник. Лица было не разглядеть. Только руки: белые, почти как бумага. Валера моргнул. У чифаньки никого не было. Только креветками пахло сильнее прежнего.