Ночной кофе

Глава 1

Турка зашипела в шесть десять, и я снял её с конфорки за секунду до того, как пена полезла через край. Кофе я молол с вечера, чтобы утром не будить дом. За двадцать лет научился хотя бы этому. Ольга спала до семи. Настя вставала раньше меня.

Из-за стены донёсся щелчок выключателя, потом шорох ткани. Дочь стягивала с батареи гетры, которые сушила с вечера. Будильник ей перестал быть нужен в десять лет. Лёд в семь, подъём без четверти шесть, и я ни разу не слышал, чтобы она застонала или выпросила ещё пять минут. Временами мне казалось, что в соседней комнате живёт кто-то взрослее меня.

Я выдвинул ящик стола, достал жестяную коробку из-под скрепок, вытряхнул на ладонь белую таблетку и проглотил, запив водой из-под крана. Давление держалось на ста пятидесяти второй год подряд. Ольга об этом знать была не должна. Она не спрашивала, я молчал, и такое положение вещей меня устраивало.

Настя вышла на кухню в термобелье и олимпийке с ласточкой на груди. Волосы ещё лежали свободно, резинка была на запястье. Она села напротив, налила себе кефира из пакета, отхлебнула и посмотрела на меня поверх стакана.

— Пап, ты опять скрепку ел.

— Витамин.

— Ага, — сказала она и начала плести косу. Она продолжала заплетаться, глядя на меня. — Сегодня прогон под музыку. Блок, колесо, пересечение, круг. Ирина сказала, если в пересечении опять кто-то опоздает, будем катать до посинения.

— Пересечение — это где вы навстречу?

— Где мы сквозь друг друга. Четыре секунды. Одна не успеет — врежется в ту, что напротив.

Про четыре секунды я знал. Выучил в прошлом году, когда первый раз сидел на трибуне в «Б-Классе» и понимал только одно: шестнадцать девчонок несутся двумя шеренгами лоб в лоб и почему-то не сталкиваются. Спросил у Ольги, она сказала: «пересечение». Вечером я нашёл в интернете разбор элемента по кадрам и с тех пор считал про себя до четырёх каждый раз, когда шеренги сходились. После четвёртой секунды можно было выдохнуть.

— Курткой не забудь накрыться после, простудишься, — сказал я.

— Пап.

— Что?

— Мне двенадцать.

Она затянула резинку на кончике косы и допила кефир. Я вылил кофе в термокружку, пока она шла в прихожую. Выключив свет на кухне, я вышел следом.

***

Моя «Камри» ночевала под окнами. За сто восемьдесят тысяч километров мы с ней притёрлись друг к другу. Дима дважды присылал мне ссылки на кроссоверы в лизинг с нулевым взносом. Первый раз я ответил, что подумаю. Второй раз ответил, что машина, которая берёт с полоборота в минус двадцать, менять себя не просит. Он сказал: «Паш, ты директор». Я сказал: «Вот именно».

Я достал из багажника щётку. Очистил стекло и убрал с капота мокрые листья, пока машина грелась.

Настя забралась назад. Спереди она не ездила с прошлой зимы, с того дня, когда выяснила, что сзади удобнее перезаплетать косу, делая из неё пучок, если резинка случайно съехала. Я направил обдув на стекло. Когда оно оттаяло, мы тронулись.

В конце октября в половине седьмого ещё темно. На перекрёстке с Чехова лужи прихватило льдом, и я заранее сбросил скорость. Настя перестала возиться с волосами.

— Пап, а ты в субботу сможешь?

— Что в субботу?

— Открытая тренировка. Родители придут. Ирина хочет показать программу целиком, чтобы все увидели, ради чего сборы.

— Смогу.

— Точно?

— Точно.

Она замолчала. В зеркале я видел, как она смотрит в окно и шевелит губами, считая построение: блок, колесо, пересечение, круг. Я тоже начал считать, но сбился на «колесе» и вернулся к дороге.

— Лизу вчера на пересечении в запас поставили, — сказала Настя после светофора. — Она опоздала два раза, Ирина её посадила за бортик и поставила Дашу.

— Лиза расстроилась?

— Лиза плакала в раздевалке. Потом сказала, что ей всё равно. — Настя помолчала. — Запасная тоже нужна, пап. Если кто-то заболеет. Просто на лёд не выйдешь.

— Ты не заболеешь.

— Я не про себя.

Я проверил зеркало. Дочь смотрела в окно и шевелила губами медленнее, чем когда считала шеренгу. Я решил, что это про Лизу, и включил радио. Ведущий обещал похолодание к выходным и советовал менять резину. Резину я поменял неделю назад.

К «Б-Классу» мы подъехали без четверти семь. Торговый центр был закрыт, у арены светились двери. На вывеске вторую неделю не горела буква «Б». Настя говорила, что это про их команду: минус класс, пока не откатаем чисто.

Она вылезла и вытянула с сиденья рюкзак с коньками. Рюкзак был почти в пол её роста, ремни она подтягивала до упора, и всё равно нижний край бился о ноги.

— Заберёшь?

— Мама заберёт. У меня после обеда Тула на связи.

— Ладно. — Она держалась за верх открытой двери и не уходила. — Пап.

— Что?

— Таблетку от давления не надо в коробке из-под скрепок держать. Мама знает. Она их пересчитывает.

Дверь захлопнулась. Коса мелькнула за стеклом арены, потом за второй дверью. Я посидел ещё минуту. Дома у меня, оказывается, вели учёт. Коробку можно было больше не прятать.

***

У цеховых ворот Гриша поднял шлагбаум и кивнул мне из будки. Я оставил машину у стены. Через открытые двери было видно Семёныча возле старого токарного. Два новых центра уже работали, Лёшка заканчивал ночную смену.

Я выкупил этот пролёт в две тысячи четвёртом. На инструментальном заводе, где всю жизнь работал отец, к тому времени выбили окна и растащили проводку. Семёныч пришёл на следующий день и спросил, во сколько смена.

— Я ещё не знаю, будет ли она вообще, — признался я.

— Тогда в восемь, — ответил он.

Теперь у нас было тридцать восемь человек. Семёныч с тех пор так и приходил к восьми и звал меня Пашей.

— Здоров, Паш. Второй опять ругался по смазке. Лёшка сделал, запись в журнале.

— Датчик заказали?

— К пятнице привезут.

Лёшка вышел из-за станка, зевая в кулак. После ночной он оставался ещё на полсмены. В двадцать шесть лет я тоже так мог.

— Сдавай Семёнычу и домой. Партию приняли?

— Валя проверила. На столе лежит.

Я взял верхнюю деталь и достал микрометр. На скобе было выбито «Зорин С.». После смерти отца я носил его микрометр с собой. Покрутил барабан, проверил размер.

— Плюс два. В допуске, — сказал я.

Лёшка кивнул, но остался рядом.

— Павел Сергеевич, зарплата тридцатого будет?

— Будет. А что?

— За квартиру отдавать. Хозяйка просила с утра перевести.

Он снимал однушку в Заборье. Я знал, что за лишние часы ему доплачивали далеко не всегда. Каждый месяц собирался разобраться и оставлял до следующего.

— Переведёшь, — сказал я.

Лёшка пошёл переодеваться. Я положил деталь на стол и заметил Галю в дверях. Она ждала, пока мы договорим.

— Павел Сергеевич, зайдите к себе. Я сейчас поднимусь к вам.

***

Галя разложила платёжки на моём столе. Через окно за её спиной был виден цех. Лёшка уже ушёл, Семёныч заступил вместо него.

— «Машкомплект» за сентябрь не прошёл, — сказала она.

— Ещё нет?

— Август они задержали на двадцать дней. Теперь сентябрь.

— Позвоню Севрюгину.

Она придвинула ко мне два листа.

— Лизинг двадцать восьмого. Зарплата тридцатого. Если до конца недели деньги не придут, придётся брать с кредитной линии.

— Бери. К пятнице закроем.

Галя посмотрела на меня поверх очков.

— Он уже обещал пятницу?

Я потянулся за телефоном и остановился. Севрюгину я ещё не звонил. Пятницу назначил сам, успел сообщить Гале и теперь собирался её подтверждать.

— Сегодня с ним поговорю.

Она оставила платёжки на столе.

— Тула у нас в выручке шестьдесят один процент. По году.

— Я знаю, Галя.

— Тогда вы понимаете, почему я к вам с утра.

Галя осталась у двери. Пришлось звонить при ней.

Севрюгин ответил на третьем гудке. В трубке щёлкал поворотник. Витя что-то жевал и одновременно пытался поздороваться.

— Паша, дорогой! Ты чего с утра пораньше?

— Витя, сентябрь у тебя завис.

— Знаю. У нас казначейство переезжает, второй этаж под ремонт закрыли. Бухгалтерия на коробках сидит. К пятнице всё уйдёт, слово даю.

Я посмотрел на Галю. Она стояла у двери и слышала мой разговор.

— Мне зарплату платить. Ты дату проверь, чтобы я потом своих людей не собирал.

— Паш, ну ты чего? Двадцать лет работаем. Когда я тебя кидал?

Я был свидетелем на его второй свадьбе. Его сын проходил у меня практику. С деньгами Витя раньше не подводил, августовскую задержку закрыл.

— Хорошо, жду до пятницы.

— Фланцы-то готовы?

— Завтра машина.

— Вот и отлично. Всё, я на совещание. Обнял.

Он отключился. Галя приподняла брови.

— К пятнице, — сказал я.

— Я зарплату пока подготовлю.

Когда она вышла, я придвинул платёжки к себе. Без тульских денег платить людям предстояло из банковских. Лёшке я уже пообещал.

До большого контракта у меня было одиннадцать заказчиков. Мы брались за мелкие партии, с каждым приходилось торговаться. Потом Севрюгин предложил забрать весь объём для коломенских станкостроителей. Я согласился и начал отказывать мелким: мешали большому заказу. Объём вырос втрое. Я купил в лизинг новую линию, взял кредит на работу.

Про яйца в одной корзине я слышал. Мелкие заказчики вечно просили скидку. Витя брал всё по нормальной цене, и мне нравилось с ним работать.

На кредит у меня было личное поручительство. Подписывал его стоя у банковской стойки, торопился на отгрузку. Я решил, что ради двух подписей можно и постоять.

Я убрал платёжки в папку. До пятницы оставалось несколько дней. В августе ведь заплатили.

Дима вошёл без стука и поставил свою чашку рядом с моей. Младшего брата Ольги я взял к себе пятнадцать лет назад, после того как он вылетел из института. Получился хороший коммерческий директор. Дима умел договориться даже с человеком, которому я уже успел нахамить.

— Паш, Кулагин звонил. Привет тебе. Спрашивал, как линия.

— А что с линией?

— Всё хорошо. Я так и сказал. Он третий центр предлагает, на той же ставке.

— Нам бы с этими двумя рассчитаться.

Дима отпил кофе.

— Ты подумай. У него предложение долго висеть не будет. Другим дороже отдаст.

— Подумаю.

Говорить ещё раз, что покупать я ничего не собираюсь, было дольше. Дима смахнул со стола каплю кофе и вышел. Стекло в двери дрогнуло.

С Кулагиным мы жили в одной комнате в общаге Станкина на Войковской. На третьем курсе торговали подшипниками на Тушинском: Игорь зазывал, я принимал деньги. Потом он ушёл в финансы. Два года назад дал мне линию под контракт, ещё не подписанный на бумаге.

Я тогда приехал домой довольный, рассказал Ольге, как повезло с другом.

— Радоваться будем, когда рассчитаемся, — сказала она.

Тогда я отмахнулся. Сейчас вспомнил и потянулся за своим кофе. Он давно остыл.

***

В три мне позвонил технолог Севрюгина. Мы быстро разобрали ноябрьскую партию, и он попросил добавить сорок штук сверх графика.

— Коломна давит, Павел Сергеевич. К декабрю нужно.

Я открыл график. Придётся работать ещё две ночи, но сделать можно.

— Заявку присылайте.

— Спасибо. Виктор Андреевич просил передать, что по оплате всё в работе. Чтобы вы не переживали.

— Я не переживаю.

Мы попрощались. Я ещё посидел перед ноутбуком. Про деньги технолог заговорил сам. Видно, Витя после нашего звонка успел предупредить его.

В графике я добавил сорок штук. Заказчик собирался работать дальше, вон ещё просил. Значит, деньги будут. Я закрыл ноутбук и спустился к Семёнычу.

У ворот стояли ящики для Тулы. Я снова проверил в телефоне время подачи машины, проверил бирку на ближнем ящике и поправил отклеившийся угол.

— Отгружаем? — спросил Семёныч.

Я прижал бумагу ладонью, чтобы клей схватился.

— Отгружаем.

***

Ольга поставила на стол кастрюлю с картошкой, потом сковородку с котлетами и села последней, как садилась всегда. Настя уже ела. После льда она ела так, что я иногда останавливался посмотреть.

У Ольги в школе искусств шёл набор, и она рассказывала про мальчика, которого привела бабушка. Мальчик сыграл «Собачий вальс» двумя пальцами, а потом, пока бабушка заполняла анкету, подобрал на слух рекламу из телевизора, всю, с модуляцией. Ольга даже отложила вилку, чтобы показать, как он перебирал пальцами. Мальчишку привели сегодня, а она уже за него радовалась. Я слушал и ел. Мне нравилось, как она рассказывает про учеников. У неё в такие минуты менялся голос.

— Взяла?

— Взяла. Бабушка спросила, есть ли места. Я сказала, что для него будет, пусть ходит.

— Директор не против?

— Директор не узнает.

Настя фыркнула в тарелку. Ольга переложила ей ещё котлету и посмотрела на меня:

— Родительский комитет сегодня собирался. По Казани.

— Казань — это когда?

— Февраль. Четырнадцатое. Этап Кубка, первый большой старт в этой категории. Ирина говорит, если девочки покажутся там, на следующий сезон можно заявляться на юниорок.

— Сколько?

— Шестьдесят восемь тысяч с человека. Дорога, гостиница, лёд, стартовый. Сдать до двадцатого декабря.

Я кивнул. Настя подняла глаза от тарелки.

— И платья, — сказала она.

— Платья, — подтвердила Ольга. — Новая программа, старые не подходят по цвету. Ирина нашла ателье в Подольске. По двадцать две тысячи на каждую, если шить сразу на всех.

— Конечно, — сказал я.

Я одобрил расходы и продолжил есть. Даже вилку не положил. Ольга посмотрела на меня чуть дольше, чем требовалось, чтобы услышать ответ.

— Мама Лизы сказала, что они, возможно, не поедут, — добавила она. — У них папа на вахте, и вахту сокращают.

— Лиза же в запасе, — сказал я.

— Запасные тоже едут. Ирина без запасных команду не везёт, если одна заболеет, на лёд выйти некому.

Настя вытерла руки о салфетку и потянулась за планшетом. Про Лизу она не сказала ничего.

— Пап, смотри. Это «Парадиз», Питер. Юниорки.

На экране шестнадцать девушек в чёрном неслись по льду, взявшись под руки. Шеренга сложилась в колесо и разошлась на четыре луча. Девушки снова сомкнулись. Я досчитал до четырёх на пересечении и выдохнул.

— Это космос, — сказала Настя. Она смотрела на экран и чуть двигала плечами, повторяя за девушками. Я помнил, как впервые привёл её на каток и она держалась за мой палец. Теперь я едва успевал уследить за её командой.

— Мы так будем?

— Будете, — сказал я. — Ты будешь.

Она удовлетворённо кивнула и вернулась к видео. Ольга собрала тарелки. Я считал в уме. Шестьдесят восемь плюс двадцать два — девяносто. Сентябрьский платёж от Севрюгина — тридцать один миллион. Девяносто тысяч я мог отдать из ближайшей зарплаты. До декабря времени хватало. Настя снова включила пересечение, и я наклонился к экрану вместе с ней.

***

После одиннадцати я вышел на балкон. Ольга читала в спальне, у Насти свет уже погас. Я вырос в этой квартире на третьем этаже на Октябрьской. Отец получил её от инструментального завода.

Однажды я застал его на балконе среди ночи. Мне было четырнадцать, я вышел попить воды. Он услышал и позвал:

— Смотри, третья смена работает.

За пустырём светились заводские окна. Отец постоял со мной и отправил спать.

Теперь левее трубы котельной было видно как горели три окна моего цеха. Лёшка опять вышел в ночь. Я вспомнил, как утром пообещал ему зарплату. Он даже переспрашивать не стал.

Я сунул руки в карманы и нащупал забытый микрометр. Отец успел увидеть, как у меня заработал первый станок. Они с Семёнычем постояли рядом, послушали. Отец сказал: «Шпиндель бьёт, но терпимо». Я предложил подвезти его. Он ответил, что до остановки ещё дойдёт. Через полгода его не стало.

Я опёрся локтем на перила. Хотелось спросить у отца, как бы он поступил с Тулой. Он директором никогда не был, мог и ерунду посоветовать. Я бы всё равно послушал.

Телефон завибрировал в двадцать три сорок. Написала Галя. После восьми вечера она меня не беспокоила даже перед отпуском.

«Павел Сергеевич, я подняла оборотку по Машкомплекту за год. Посмотрите завтра, пожалуйста, до планёрки. Только вы один».

Я набрал: «Что там?» Подержал палец над кнопкой и стёр вопрос.

«Буду раньше», — отправил я.

Галя прочитала сразу.

В спальне Ольга закрыла книгу. Я лёг, она выключила лампу и положила ладонь мне на грудь.

Я дождался, пока она уснёт, и снова открыл сообщение. За тринадцать лет Галя впервые просила меня посмотреть документы в одиночку.

Будильник был заведён на шесть. Я переставил на пять и остался лежать с телефоном в руке.

Глава 2

Галя пришла в семь двадцать и заперла кабинет на ключ. Я успел просмотреть почту и дважды открыть её ночное сообщение. В ответ на моё «Буду раньше» она так ничего и не написала.

— Садитесь, Павел Сергеевич.

Я и так сидел. Галя положила на стол четыре склеенных листа. Один край придавила степлером, другой придержала рукой.

— Это наши деньги за год. Сколько получили и сколько потратили. Внизу остаток на каждый месяц.

В начале года нам хватало своих. К лету остаток уменьшился, дальше пришлось занимать. Я провёл пальцем по нижней строке. Галя подвинула лист, чтобы мне было удобнее.

— Павел Сергеевич, оборотка у нас кончилась в августе. Мы с августа живём на банке.

— Подожди. За август Тула рассчиталась.

— С опозданием на двадцать дней. Выручку получили, кредит погасили. Тут же опять взяли на работу. Сентябрь вообще не пришёл, и возвращать стало нечем.

Она положила рядом банковскую выписку.

— Линия сорок семь миллионов. Мы выбрали сорок четыре.

Я прочитал сумму. Потом проверил дату выписки.

— Это на сегодня?

— Вчерашним вечером выгрузила.

Оставалось три миллиона. Один платёж за станки почти целиком их съедал.

— Тула сколько должна?

— Тридцать один миллион двести. За сентябрь. Ноябрьский заказ ещё на восемь, если сделаем и отгрузим.

Я отодвинул выписку. Вчера из моего окна было видно два работающих станка. Люди выходили в ночную, мы отправляли готовые детали. За дверью кабинета всё работало и сейчас.

— Лизинг два триста, — сказал я.

— Двадцать восьмого. Зарплата следом.

Мы помолчали. Я хотел спросить, как она допустила такой остаток. Под каждой заявкой на кредит стояла моя подпись.

— Почему ты написала «только вы один»?

— Потому что Дмитрий Андреевич сразу позвонит Кулагину. Может, и нужно ему звонить. Но сначала вы сами посмотрите, с чем к нему пойдёте.

— Дима знает, что Тула задерживает.

— Знать про задержку и видеть эту выписку — разные вещи.

Я положил ладонь на край бумаги. Галя наконец убрала свою руку.

— Что предлагаешь?

— Ноябрьскую партию придержать. Пусть хотя бы восемь миллионов из долга переведут. Нам металл оплачивать.

— У Коломны сроки. Севрюгин под них и заказывал.

— У нас тоже сроки, Павел Сергеевич. Двадцать восьмого. И тридцатого.

Я посмотрел на часы. До планёрки оставалось десять минут.

— Позвоню ему. Пока всё у себя оставь.

— Это ваш экземпляр.

Она свернула листы и протянула мне. Пришлось взять.

На планёрку я спустился со свёртком во внутреннем кармане. Семёныч подождал, пока разберём сменные задания, и спросил про Тулу.

— Задерживают, — ответил я. — Сегодня буду разговаривать.

— А ноябрь делаем?

— Пока по графику.

Валя отметила что-то в журнале. Семёныч вернулся к станку, остальные разошлись. Лёшка задержался, чтобы спросить про чертёж, и мы вместе его посмотрели. Мне стало легче, пока объяснял. Здесь я знал ответ и мог за него поручиться.

***

Гурьянов позвонил в десять. Обычно он сначала рассказывал про внуков или спрашивал про рыбалку. Сегодня сразу заговорил о деньгах.

— Паш, мне за сентябрь нужно закрыть. Четыре восемьсот.

— Помню. Давай на следующей неделе.

— Меня самого на предоплату перевели. Уральцы без денег больше не везут. Так что дальше и я смогу только по предоплате.

Я откинулся на спинку кресла.

— Ты мне двадцать лет в долг возил.

— Я и сейчас бы возил. Мне металл покупать на что?

Он говорил без злости. Я прикидывал, сколько смогу предложить сейчас, чтобы он всё-таки отгрузил.

— Заказ на ноябрь готов?

— Готов. Пока придержу. Старый долг надо закрыть, за новый металл тоже вперёд заплатить.

— Обе суммы сразу?

— Паш, у меня твои деньги в платёжке стоят. Я уже ждал.

Я посмотрел на банковскую выписку. Даже если взять из линии всё, Гурьянову не хватит. А после него останутся станки и зарплата.

— Понял тебя.

— Ты не обижайся.

— Не обижаюсь.

На складе я нашёл четыре хлыста нужного прутка. Посчитал, сколько из них выйдет деталей. На часть заказа хватало, остальные ящики придётся оставить пустыми.

Раньше я заходил сюда проверить качество металла. Если что-то кончалось, Гурьянов привозил ещё. Можно было позвонить ему прямо с погрузки, попросить добавить в машину. Теперь он ждал моего перевода.

Я достал телефон и открыл его номер. Так и постоял с ним возле стеллажа, пока экран не погас.

В одиннадцать позвонил дилер по инструменту. Сотрудница прочитала номер заказа. Для отгрузки требовалось погасить долг в миллион триста.

— Мне хотя бы одну коробку из заказа. Остальное потом.

— У меня стоит запрет на отгрузку, Павел Сергеевич. Когда поступит оплата, снимут.

— Ясно. Спасибо.

Я спустился в цех ещё раз. В шкафу оставались две коробки режущих пластин, одна уже начатая. Семёныч подошёл, пока я считал.

— На сколько? — спросил он.

— Дней на десять. Если побережём, на одиннадцать.

— По тем деталям, где можем, старым инструментом пройдём. Лёшке скажу.

Я вернул коробку на полку. Столько раз заказывал эти пластины между делом. Сейчас хотелось пересчитать их ещё раз, вдруг ошибся и осталось больше.

Семёныч закрыл шкаф. До зарплаты оставалось больше трёх недель. Инструмент закончится раньше.

***

Севрюгин ответил в полдень, после второго звонка. Я заранее положил перед собой выписку. Хотел объяснить ему всё по суммам, чтобы разговор наконец получился предметный.

— Витя, мне металл остановили. Инструмент тоже. Ноябрь не сделаю, если денег не будет.

— Понимаю, Паш. У нас сложности с головной структурой.

— Ты пятницу обещал.

— Не получилось. Давай на декабрь. Там должны большие деньги пройти, и я тебя первым закрою.

Я посмотрел в выписку, хотя нужной цифры в ней не было. До декабря почти месяц.

— Мне нечем будет работать через одиннадцать дней.

— Паш, я бы рад. Сам жду.

— Ты хотя бы часть отдай. Восемь миллионов. Мне поставщиков закрыть.

Он помолчал. Раньше я в такие паузы успевал вставить ещё довод и обычно получал своё. Сейчас слушал, как у него в кабинете открывают и закрывают дверь.

— В декабре, — повторил Севрюгин.

— Какая у тебя головная структура, Витя? Мы с тобой напрямую работаем.

— У меня тоже заказчики. Больше сказать пока нечего.

В две тысячи шестом я сам задолжал за поковки Ерохину из Электростали. Четыреста тысяч. Обещал вернуть в конце месяца, потом переносил. Он звонил по вторникам, и я заранее злился на телефон.

Ерохин в конце концов приехал. Сел напротив и сказал, что подождёт. Четыре часа просидел, пока я обзванивал знакомых. Двести тысяч нашлись. До его приезда я уверял, что взять совершенно негде.

— Витя, я могу приехать.

— Приезжай. Только меня может не быть.

— Ты скажи когда, я подстроюсь.

— Созвонимся, Паш. Мне сейчас идти надо.

Он отключился. Я убрал выписку. Так и не рассказал, сколько мы должны банку. Витя решил раньше, чем я начал объяснять.

Открыл календарь в телефоне и отсчитал одиннадцать дней. Потом вернулся на сегодня. Времени было достаточно, чтобы съездить в Тулу и обратно. Только я уже спросил, когда его застать, и ответа не получил.

***

После обеда пришёл Дима. Он остановился у двери с бумажным стаканом.

— Галя сказала, ты с утра закрылся. Тула?

— Севрюгин перенёс на декабрь. Теперь и металл с инструментом нам не отгружают.

— Сколько там?

— Миллион триста только за инструмент.

Дима подошёл к столу. Я сдвинул выписку, освобождая ему место для стакана.

— Паш, я вчера с Игорем разговаривал. Он про Тулу слышал.

— Про нас спрашивал?

— Спрашивал. Я сказал, что пока работаем. Он предлагает встретиться, подумать, чем помочь.

— Сам предложил?

— Сам. Ему тоже нужно, чтобы ты работал. У него здесь два станка. Заберёт, дальше что? Покупателя искать, перевозить. Ему проще подождать платежей.

Я посмотрел в окно. Семёныч стоял возле второго центра и что-то объяснял Лёшке. Игорь эти станки сам выбирал под мой заказ. Пока они работали здесь, он получал деньги каждый месяц. Дима рассуждал здраво.

— Попросим отсрочку, — сказал я. — На время, пока Тула не рассчитается.

— Вот и я об этом. Он мужик нормальный, ты его дольше меня знаешь.

Если Кулагин подождёт, высвободятся деньги на инструмент. С Гурьяновым попробую договориться о части металла. Я впервые за день взял ручку, чтобы посчитать, что смогу оплатить.

— Договаривайся.

— На следующую неделю попробую. Игорь ещё спрашивал, сколько у нас по банковской линии выбрано.

Я отложил ручку.

— Что ответил?

— Что точную сумму у Гали надо смотреть. Я в цифры не полез.

— Хорошо.

— И это. — Он покрутил стакан в руке. — Олька говорила, Насте на Казань собирать до двадцатого декабря. Ты не парься. Если что, я подкину, у меня премия ещё лежит.

— Не надо.

— Да я же говорю — если что.

Я кивнул. Дима мог предложить денег и не вспомнить об этом, пока сам не попрошу. За это я был ему благодарен. Хотелось пока обойтись своими.

Он допил кофе и пошёл к двери. Я заметил новые коричневые ботинки. Наверное, с сентябрьской премии купил. В цех в таких жалко заходить, сразу носы собьёшь.

— Напишешь, как договоришься, — сказал я.

Дима поднял руку, показывая, что услышал. Я вернулся к расчётам. Из всех людей, с которыми я успел поговорить, Кулагин хотя бы предлагал встречу.

***

В «Б-Класс» я приехал в семь вечера, за час до конца тренировки. Поднялся на трибуну и сел в верхнем ряду. Через два кресла сидела Света, мама Лизы, с термосом на коленях. Мы поздоровались. Она вернулась к телефону, и я успел заметить открытый калькулятор.

Внизу Ирина Владимировна смотрела на табло, потом перевела взгляд на девочек. Лёд арендовали по часам, задержаться после тренировки команде никто бы не дал.

Они катали колесо. По видео я уже представлял, как оно устроено. С трибуны было видно, с какой скоростью несутся девочки по краям и как тянутся их руки. Я подался вперёд. Если одна отпустит, удержаться остальным будет трудно.

— Зорина, локоть!

Настя была третьей от центра. Я с трудом нашел её: все катались в одинаковых чёрных костюмах. Она держала локоть, рука напряглась. Я проследил за ней, пока колесо разворачивалось к нашей трибуне. Дочь на меня не смотрела, ей сейчас было некогда.

— Пересечение! — крикнула Ирина Владимировна.

Девочки разошлись двумя шеренгами к бортам и поехали навстречу. На третьей секунде я уже упёрся ладонями в сиденье. Досчитал до четырёх, и они прошли. Можно было выдохнуть.

Вспомнилось, как утром возле стола ОТК стоял Лёшка. Он спросил про чертёж, и мы наклонились над ним вдвоём. Про деньги он сегодня не спрашивал. Семёныч взялся экономить пластины. Галя ещё ночью подняла расчёты.

В цехе было тридцать восемь человек. Я пытался представить, как соберу их и скажу, что работы больше нет. По фамилиям начал перебирать, кому куда можно устроиться. На Семёныче остановился. Ему шестьдесят шесть, он пришёл ко мне, когда смены ещё не было.

Я снова нашёл Настю. Она держалась за руки с девочками и ждала команды. Если я сейчас отпущу своих, им придётся самим искать, за кого держаться.

Света убрала телефон. Термос стоял у неё на коленях закрытый, и я подумал, что она тоже собиралась спокойно посидеть, пока дочь катается.

После свистка девочки поехали к бортику. Настя заметила меня и кивнула. Я остался ждать, пока она переоденется.

Ирина Владимировна поднялась на трибуну. Я встал, чтобы ей не пришлось наклоняться.

— Павел Сергеевич, вы Ольге передайте: до двадцатого декабря. Я список в федерацию отправляю двадцать второго, и там уже никого не добавить.

— Передам.

— И ещё. — Она посмотрела на лёд, где мужик в оранжевой куртке выводил заливочную машину. — У Лизы родители пока думают. Если они не потянут, у меня останется одна запасная, а с одной я команду не повезу. Так что мне нужно, чтобы хотя бы у ваших всё было точно.

— У наших всё точно.

Тренер спустилась к раздевалкам. Я сел обратно. Света была достаточно близко, чтобы слышать наш разговор. Я посмотрел на неё, но она уже убирала термос в сумку.

По льду шла заливочная машина. Я следил, как за ней исчезают царапины, и ждал Настю. Выписку в телефоне я за день выучил почти наизусть. Сейчас доставать его не хотелось.

***

Ольга ждала на кухне. Настя сразу ушла в душ, и жена заговорила, когда за стеной зашумела вода.

— Паш.

— Что?

— Что с тобой?

Я остановился возле стола. За двадцать три года она редко спрашивала прямо. Обычно давала мне время рассказать самому. Я всё собирался рассказать, но до вечера успевал найти дела поважнее.

— Заказчик задерживает, — сказал я. — Тула. Обычная история, у всех бывает.

— Обычная?

— Обычная. Разберёмся.

Она посмотрела на меня и отпила из чашки.

— Хорошо. — И, уже глядя в чашку: — Таблетки я тебе в аптечку переложила. В коробке из-под скрепок они отсырели бы.

Я сел напротив и посмотрел на ящик с коробкой. Ольга нашла таблеткам место, даже не спросив меня.

Хотелось сказать ей и про банк. Ольга отставила чашку, ждала. Я расстегнул ремешок часов и потёр запястье. В душе выключили воду.

Настя пришла с мокрой головой и села за стол. Рассказала про колесо, потом про Дашу: опять опоздала на пересечении. Ирина пригрозила поменять её с Лизой обратно. Я слушал, Ольга поставила перед дочерью ужин. У меня появилась возможность спрашивать про тренировку.

Заказчик действительно задерживал платёж. Так и бывало раньше. Только он уже перенёс деньги на декабрь, а работать нам оставалось одиннадцать дней. Ольге я этого не сказал.

***

В одиннадцать я сказал Ольге, что нужно ещё раз проверить расчёты, и поехал на завод. Тетрадь дома нашлась бы. Но жена сидела бы рядом, и мне пришлось бы объяснять, что я записываю.

Мокрый снег таял на стекле, дворники размазывали воду. Я ехал медленно.

Матвеич на проходной узнал машину и поднял шлагбаум.

В цехе работал один центр. Возле второго Лёшка убирал инструмент.

— Семёныч сказал поберечь пластины, — объяснил он. — На этом пока закончили. Что можно, на старом сделаем.

— Правильно.

— Павел Сергеевич, а металл к четвергу будет? У меня там фланцы.

— Завтра ещё поговорю с Гурьяновым.

— У нас четыре хлыста. Семёныч велел проверить.

— Я видел.

Он ждал. Я мог сказать, что всё решим, как утром ответил про работу по графику. Потрогал лежащую на столе деталь и убрал руку.

— Пока режь из того, что есть. Сразу скажу, если договорюсь.

Лёшка кивнул и вернулся к станку. Я поднялся на второй этаж. К себе идти не хотелось. Я свернул к Гале.

У неё на стуле лежали папки. Я переложил их на подоконник, освободил место на столе. Склеенные листы развернул между дыроколом и банкой с карандашами. В ящике нашлась чистая тетрадь.

Отец всегда переписывал итог в тетрадь. Я решил посчитать так же и закрыл нижнюю строку Гали чистым листом.

Начал с поступлений. От других заказчиков деньги шли, я даже задержался на одной оплаченной партии. Помнил, как спорили о цене и я хотел отказаться. Хорошо, что согласился.

На расходах пришлось задержаться. Я проверял суммы по выписке, заносил в тетрадь. За электричество вышло больше, чем помнил.

Я пропустил лизинг, надеясь на отсрочку. Пришлось вернуться: мы с Кулагиным ещё не встретились. Он ничего мне не обещал.

Я считал почти час. Итог сошёлся с Галиным, разница была только в округлении. С августа нам не хватало собственных денег.

Тетрадь лежала передо мной раскрытая. Я перевернул страницу, хотя считать было уже нечего.

Над столом висел перекидной календарь со скрепками на нужных страницах. Двадцать восьмого ноября был записан лизинг, тридцатого зарплата.

Мне понадобилось посмотреть двадцатое декабря: сколько оставалось времени на Настину поездку. Я перелистнул календарь. Дата была подчёркнута. Следующая скрепка оказалась в феврале.

Четырнадцатое число Галя обвела красной ручкой. Под ним было написано: «Настя З. — оплата до 20.12».

Я придержал лист. Про соревнования мы с Галей не разговаривали. Могла услышать от Димы, он сегодня сам называл срок.

Утром я велел оставить расчёты у неё. Она вручила их мне.

Девяносто тысяч я обещал за ужином почти не глядя на Настю. Сегодня подтвердил тренеру, что у нас всё точно. Галя нашла для этой суммы место в рабочем календаре. У меня в тетради её пока не было.

Я открыл последнюю страницу тетради и записал: «Для Насти — 90 000. Найти до 20 декабря».

Глава 3

Костюм у меня один. Купил к пятнадцатилетию цеха, с тех пор надевал по большим поводам или к заказчикам. Ольга достала его накануне вечером и почистила плечи щёткой. Я примерил пиджак в прихожей. Жена поправила воротник и оставила костюм висеть на дверце шкафа.

В Москву мы с Димой выехали в половине седьмого на его «Крете». Моя «Камри» расходовала больше бензина, а я теперь замечал даже разницу в цене на соседних заправках.

Последние три миллиона из кредитной линии ушли за прошлую неделю. Миллион триста получил дилер за инструмент. Остальное перевёл Гурьянову. После нескольких звонков он согласился часть зачесть в старый долг, часть взять за небольшую новую поставку. Металла привезли вдвое меньше, чем заказывали.

На ноябрьский лизинг требовалось два миллиона триста. Ещё два сто на зарплату. Я записал суммы в телефон, хотя помнил их и без записи.

Дима говорил про Игоря. У того открылся филиал в Казани, в штате теперь двести человек. На прошлой неделе вернулся из Дубая, обещал разобраться, чем помочь. Я слушал и время от времени отвечал. Фуры обдавали нас грязью, дворники работали почти непрерывно.

— Он спрашивал, ты в костюме приедешь или как обычно, — сказал Дима под Подольском.

— И что ты сказал?

— Сказал, что в костюме.

— Зачем он спрашивал?

— Ну, чтоб знать, куда обедать вести.

Я провёл ладонью по брюкам. На втором курсе Игорь всю зиму проходил в моей куртке. Весной вернул с оторванной пуговицей и запиской в кармане: «Паш, спасибо, пуговицу пришью, когда разбогатею».

Куртку мы давно выбросили. Пуговицу я тогда пришил сам, потому что мёрзла грудь. Сейчас подумал, что надо в шутку напомнить ему за обедом. Если до обеда дойдёт.

— Ты же ему сказал, зачем едем? — спросил я.

— Сказал, Паш. Он тебя ждёт.

Я убрал телефон. Хотелось уже доехать и услышать, что Игорь ответит.

***

В «Промлизинге» нам выдали пропуска. Девушка проводила на четырнадцатый этаж и предложила подождать в переговорной. Я положил телефон рядом с папкой, чтобы потом не искать суммы.

На стене висела фотография разгрузки нашей линии. Игорь стоял возле крана, я в каске отвернулся к Семёнычу. Снимок мне тогда тоже присылали, где-то в переписке остался. Здесь его увеличили и вставили в рамку.

Игорь появился через минуту.

— Зорин! Худой ты какой-то. Тебя Ольга не кормит?

Он обнял меня, хлопнул по спине. Я успел перехватить очки, которые чуть не выпали из нагрудного кармана.

— Кормит.

— Не похоже. Димка, ты чего его до такого довёл?

Дима засмеялся. Я тоже улыбнулся. Игорь всегда начинал с подколки, ещё в общаге на Войковской. Когда я слышал из-за двери «Зорин!», обычно сразу прятал еду.

Он сел напротив, попросил принести воды.

— Ну, рассказывай.

Я открыл записи. Объяснил, сколько должна Тула и что осталось по кредиту. Рассказал про договорённость с Гурьяновым. Доехал до ноябрьских платежей и остановился.

Игорь ждал. Телефон он убрал в карман ещё у двери, меня не перебивал.

— За станки в этом месяце не заплачу, — сказал я. — Мне бы отсрочку, пока Севрюгин не рассчитается.

— Что он обещает?

— Декабрь.

— А людям сколько нужно?

— Два сто. Буду занимать.

Игорь повернулся к Диме, потом снова ко мне.

— Паш, давай три месяца. Начиная с ноября пропускаешь три платежа. Эти платежи перенесём в конец договора. С февраля возвращаешься в график. За отсрочку ничего сверху не возьму.

Я посмотрел на телефон. Две суммы всё ещё стояли одна под другой.

— Ноябрь тоже?

— Конечно. Ты же за ним приехал.

Я хотел взять стакан, но промахнулся пальцами мимо края. Упёрся ладонью в стол и подождал, пока перед глазами перестанет темнеть.

— Паш, ты чего?

— Сейчас. Нормально.

Игорь пододвинул воду. Я отпил, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В машине всё утро поправлял воротник и никак не мог устроиться. Теперь заметил, что сижу, вытянув ноги под столом.

Три платежа по два триста. Долг оставался, но до конца января Игорю платить не нужно. Можно было искать деньги только на работу и людей. Я ещё раз прочитал запись про зарплату.

— Спасибо тебе.

— Ты у меня два года день в день платил. Мне выгодно, чтобы у тебя цех работал.

— И всё равно спасибо.

— Паш, ну ты — это ты. Я тебе помогу.

Он встал и позвонил юристу. Я слышал, как диктует месяцы и просит подготовить бумаги без доплаты за отсрочку. Дима наклонился ко мне:

— Я же говорил, надо было сразу приехать.

Я кивнул. Вспомнил, как сидел у Гали над тетрадью, и стало досадно за потерянную неделю. Друг был в Москве, я мог позвонить ему сам.

***

Юрист представился Леонидом Штерном и положил передо мной дополнительное соглашение. Четыре страницы. Я нашёл новые сроки, проверил ноябрь. Платёж действительно переносили.

— Условия отсрочки здесь, — сказал Штерн. — Дальше обеспечение. Посмотрите, пожалуйста.

Я перевернул страницу. При просрочке свыше девяноста дней «Промлизинг» мог расторгнуть договор и забрать станки без обращения в суд. Ниже шёл залог здания с адресом нашего цеха.

Пальцы задержались на углу листа.

— Игорь, мы же про платежи говорили. Здание зачем?

Он подошёл от окна и наклонился над моим экземпляром.

— На время, пока идём тебе навстречу. Мне это через службу рисков проводить.

— Станки у тебя и так в лизинге.

— Паш, я понимаю. Но три месяца без платежей тоже нужно чем-то обеспечить. Это формальность.

Я ещё раз прочитал адрес. Отец ходил туда на смену, я потом выкупил этот пролёт. В графе про здание это занимало две строки.

— А девяносто дней откуда считаются? — спросил я.

Штерн придвинул первую страницу.

— По перенесённым платежам просрочки во время отсрочки не будет. Здесь новые сроки. Основание для изъятия возникает, если нарушите уже согласованный график.

Дима положил локоть на стол рядом со мной.

— Паш, это стандарт. У всех так. Ты же собираешься снова платить?

— Собираюсь.

— Ну вот.

Игорь выпрямился.

— Давай так. Если что-то непонятно, сейчас спрашивай. Лёня объяснит.

Штерн ждал. Я мог попросить время и найти юриста для проверки. Только приехал я с пустой кредитной линией. До зарплаты оставалось меньше двух недель, и Игорь только что согласился подождать своих денег.

Я вернулся к началу документа. Проверил сумму и новые даты. Севрюгин обещал декабрь. Даже если задержит ещё раз, до февральского платежа успеет отдать хоть часть.

— Регистрацией залога кто занимается?

— Мы подготовим всё необходимое, — ответил Штерн. — Вам сообщим, если понадобится ваше участие.

Я посмотрел на Диму. Он кивнул и подвинул ручку.

На последней странице стояли моя фамилия и пустое место для подписи. Я расписался. Штерн попросил подписать остальные экземпляры, показал, где поставить отметки на листах. Игорь забрал ручку после меня.

— Всё, Паш. Теперь идём есть.

Я сложил свой экземпляр в папку. Страницу с новым графиком положил сверху, чтобы вечером показать Гале.

***

В ресторане на первом этаже официант поздоровался с Игорем по имени-отчеству. Нам отвели стол возле окна. Я убрал папку на соседний стул, придержал её пиджаком.

Принесли рыбу с картошкой. Я доел почти всё, пока Игорь рассказывал про Казань. Утром в меня вошёл только чай, теперь пришлось попросить ещё хлеба.

Потом он вспомнил, как на третьем курсе мы торговали подшипниками на Тушинском. Пришла проверка, и мы удирали с ящиком через весь рынок.

— Ты его нёс, — сказал Игорь. — Я только орал. Помнишь?

— Помню. Ты ещё командовал, куда бежать. Сам впереди, конечно.

— Так я дорогу разведывал.

Мы засмеялись. Я прикрыл рот салфеткой, чтобы не забрызгать скатерть. Игорь дождался, пока я прожую, и спросил, чего я такой приличный: в общаге меня это не останавливало.

— В твоей куртке ходил, между прочим, — добавил он.

— С тебя пуговица.

— Помню я твою пуговицу. Закажу золотую, успокойся.

Я махнул рукой. Плечи отпустило, можно было сидеть за столом и просто разговаривать.

После обеда Игорь кивнул на Диму.

— А Димку ты не ценишь. Коммерция на нём, снабжение тоже. Ему расти надо.

Дима улыбнулся и потянулся за водой. Стакан уже был пустой, он поставил его обратно.

— Ты подумай, Паш. Может, развитие ему отдать? У человека голова работает.

— Дай сначала до зарплаты дожить.

— Доживёшь. Я про потом говорю. И третий центр пригодится. У меня под него заказчик есть, я вас сведу.

Я слушал. Уже прикидывал, где поставить ещё один станок, хотя утром считал бензин. Игорь умел так говорить о работе. С ним начинало казаться, что вопрос только в сроках.

— И это. — Игорь отпил воды. — Настя как? Катается?

— Катается.

— Ирина Владимировна её хвалит?

Я поднял глаза от тарелки.

— Хвалит.

— Ну и хорошо. Передавай ей привет. Насте, в смысле, не тренеру.

Он повернулся к официанту и заказал кофе. Я пытался вспомнить, когда называл ему имя Ирины Владимировны. На запуске линии про дочь говорил, про тренера вроде бы нет.

Наверное, Дима рассказал. Настя ему про катание объясняет охотнее, чем мне: он слушает до конца и не перебивает вопросами. Я посмотрел на шурина, но он уже обсуждал с Игорем какой-то московский заказ. Спрашивать при обоих не стал.

***

Дима остался в Москве, у него была встреча с поставщиком. Меня довёз до Курского вокзала.

— Ты точно на электричке? Паш, давай я тебя до Серпухова, а потом обратно.

— Не надо. Езжай по делам.

— Ну, как знаешь.

Я купил билет и сел у окна. Свободных мест хватало, папку положил на колени. Когда поезд тронулся, расстегнул пиджак и достал телефон.

На зарплату требовалось два миллиона сто тысяч. Отсрочка эту сумму не меняла. Я нашёл номер Толика Ерёмина, он в прошлом году сам предлагал одолжить, если понадобится. Решил позвонить утром. Сейчас хотелось сначала сказать Ольге, что поездка получилась.

В декабре Севрюгин обещал начать рассчитываться. Восемь миллионов из сентябрьского долга позволили бы закрыть ближайшие расходы. Я прикинул, сколько останется Гурьянову, и вычеркнул из расчёта лизинг. На этот раз у меня было подписанное соглашение.

Стало заметно легче. Теперь требовалось пережить конец ноября. Потом Тула заплатит, и получится понемногу возвращать занятое. Игорю возобновлю платежи в феврале.

Я ещё раз сложил суммы. Ольгину мать пока решил не трогать. К Ерёмину можно съездить самому, спокойно объяснить, до какого срока беру. Севрюгин ведь называл декабрь.

В вагоне включили свет. Я увидел в стекле своё отражение и поправил воротник рубашки. Утром в машине сидел, втянув голову в плечи. Сейчас даже спина перестала ныть.

Для Насти нужно девяносто тысяч. К двадцатому декабря переведу Ольге, она сдаст в комитет. Дочь поедет в Казань в новом синем платье. Я представил её в колесе, третьей от центра, и улыбнулся своему отражению.

Игорь всё-таки выручил. Я годами повторял, что друзей осталось мало, а позвонить одному из них со своей бедой откладывал до последнего. Зато теперь мог рассказать дома, как съездил, и спокойно поужинать.

Перед Чеховом убрал телефон и закрыл глаза. Проснулся от объявления Серпухова. Папка съехала с колен, я поймал её и пошёл к выходу.

***

Настя ждала меня на кухне. Возле планшета лежал рисунок платья, и дочь придерживала лист ладонью, пока я снимал обувь.

— Пап! Смотри. Это эскиз. Ирина утвердила.

Я повесил пиджак на спинку стула и сел рядом. Настя придвинула рисунок. Платье было тёмно-синим на плечах и светлело к подолу. По нему шли серебряные линии.

— Это лёд, — сказала Настя. — Ночью. Когда фонарь на него светит, а он весь в трещинах, и трещины блестят. Ирина сказала, программа про зиму, и мы должны быть льдом. Не снегом. Льдом.

— Красиво.

— Ирина сказала, что серебро будет из страз. Стразы пришивают вручную.

— Двадцать две тысячи каждое. — Ольга поставила передо мной две котлеты. — Если шить на всю команду разом, шестнадцать штук. Ателье в Подольске мерки уже сняло, в субботу ездили.

— Мам, ну…

— Я не спорю. Я цену говорю.

Ольга села напротив. Я ел и смотрел на рисунок. Одна трещина шла от талии вверх, по рукаву, до самого запястья, и Настя её, видимо, рисовала последней, потому что фломастер там уже подсыхал и серебро прерывалось.

— А старые переделать нельзя? — Ольга встала и понесла сковородку к плите. — Прошлогодние, чёрные. Они же тоже про зиму. Пришить стразы, и всё.

Настя положила карандаш ровно, параллельно краю листа, и повернулась к матери.

— Мам. У Гончаровой платье тридцать восьмого размера, у меня тридцать шестого. Ты стразы пришьёшь, а фасон другой останется. Это видно.

— Кому видно? Судьи внизу сидят.

— Судьи смотрят построение, у них камера сверху. Если я в старом, а пятнадцать в новом, в колесе едет одна чёрная точка. Всю программу едет.

Ольга поставила сковородку на плиту и ничего не ответила. Я посмотрел на рисунок. Вся команда будет в синем, Настя в чёрном. Дочь уже представила, как это выглядит, и ждала, что мы с Ольгой ответим.

— Купим, — сказал я.

Настя кивнула и вернулась к альбомному листу, не поднимая головы, и по этому кивку я понял, что другого ответа она от меня и не ждала.

Ольга посмотрела на меня от плиты. Я выдержал её взгляд. В прихожей лежало соглашение, можно было принести его и показать новые даты. Жена про него ещё не знала, а я уже успел пообещать дочери платье.

Потом она села и стала расспрашивать про ателье и сроки пошива. Настя рассказывала и показывала фотографии в планшете, что-то про питерский «Парадиз», у которого такие же платья, только золотые. На кухне стало шумно и обычно. Я доел вторую котлету и слушал их обеих.

***

Галя позвонила в девять. Я вышел в коридор, чтобы слышать её за разговором на кухне.

— Павел Сергеевич, вы дома?

— Дома.

— Как съездили?

— Три месяца отсрочки. Ноябрь тоже перенесли. Без доплаты.

— Подписывали что-нибудь?

— Допник к лизингу.

— Утром пришлите скан. Все страницы, с подписями.

Я взял папку с тумбочки. Приготовился назвать новые даты, но она уже спросила про зарплату.

— Два сто к тридцатому где берём?

— Займу у Ерёмина. Он предлагал.

— Вы договорились?

— Завтра позвоню.

— Тогда после звонка мне скажите, пожалуйста. Мне нужна дата поступления.

— Скажу.

Мы попрощались. Я остался с папкой в руках. Галя про Игоря даже не спросила, только про документы и деньги. Пришлось признать, что двух миллионов ста тысяч у меня пока нет. Сегодня удалось отложить другой платёж.

На кухне Настя засмеялась. Я услышал, как Ольга ей отвечает, и открыл первую страницу соглашения. Перечитал даты, закрыл папку. Кулагин свою часть выполнил. Теперь мне нужно позвонить Ерёмину.

***

В половине двенадцатого Ольга уже спала. Я лежал с телефоном, просматривал почту. Гурьянов прислал накладную на последнюю поставку. Я переслал Гале и собрался поставить телефон на зарядку.

Потом открыл картотеку арбитражных дел. Заказчиков я проверял сам, когда доходили руки. Последние недели почти всё время уходило на звонки и расчёты. Теперь хотелось убедиться, что с Тулой дело ограничивается задержкой денег.

В поиске набрал «Машкомплект-Центр». Среди споров по поставкам появилось новое дело. Вчерашняя дата, заявление о банкротстве.

Я приблизил страницу. Сначала посмотрел, кто подал. Думал, поставщик или банк. В строке заявителя стоял сам «Машкомплект-Центр».

Сверил ИНН с договором в почте. Цифры совпали.

Я сел на краю кровати. Сегодня Игорь дал мне время дождаться этих денег. Я подписал залог здания, решив, что до февраля Тула успеет рассчитаться. Севрюгин вчера подал заявление, что расплатиться не может.

На Федресурсе нашлось ещё одно сообщение от его компании — о намерении обратиться за банкротством. Оно появилось раньше, до нашего разговора об оплате в декабре.

Я вернулся к дате и открыл календарь. Вспомнил, как Гурьянов остановил металл, как я просил Витю прислать хотя бы часть. Он обещал закрыть меня первым. К тому разговору компания уже опубликовала намерение банкротиться. Заявление в суд подала позже, вчера.

В прихожей лежала папка. Соглашение оставалось в силе, Игорь перенёс платежи. А в моём расчёте после ноября стояло восемь миллионов от Севрюгина. Под эту сумму я собирался утром просить в долг у Ерёмина.

В прихожей я раскрыл соглашение на странице с залогом. Под адресом цеха стояла моя сегодняшняя подпись.

Глава 4

Двадцать четвёртого ноября я выехал в Тулу в двадцать минут шестого. Ольга спала, подложив ладонь под щёку. Я одевался в прихожей и старался не задеть сумку с Настиными коньками. Вечером дочь оставила её возле двери, чтобы утром не искать.

На кухне нашёл два бутерброда под перевёрнутой тарелкой. Ольга знала, что я куда-то собираюсь спозаранку. Спрашивать вчера не стала, а я обрадовался и ничего не объяснил. Завернул бутерброды в пакет, положил в портфель.

За городом машину повело на повороте. Я отпустил газ и дальше держался за фурой. В голове спорил с Севрюгиным, заставлял его выслушать всё, что копилось с сентября. Надеялся, что при встрече сумею говорить спокойно.

У ворот «Машкомплекта» охранник спросил, записан ли я.

— Позвоните Севрюгину. Скажите, что Зорин приехал, он знает.

Охранник поднял трубку и почти сразу положил.

— Виктора Андреевича нет.

За его спиной стоял Витин чёрный «Ленд Крузер».

— Машина здесь.

— Мне сказали, что нет.

Я ещё ждал, что охранник нажмёт кнопку. Раньше здесь открывали, пока я доставал образцы из багажника. Потом вернулся к машине.

Через сетку было видно погрузчик. Он подвозил ящики к фуре, рабочий в оранжевом жилете закатывал их в кузов. На одном ящике я разглядел нашу маркировку и синюю стяжку. Валя обматывала так готовые заказы, чтобы грузчики не путали с возвратом.

Я подошёл к забору. По номеру на фанере узнал сентябрьскую партию.

Лёшка тогда неделю оставался после смены. Жена у него приехала из роддома, он всё время бегал звонить ей, а когда возвращался, просил дать ещё работу. Я говорил: иди домой, успеем. Он отмахивался, ему были нужны деньги.

За эту партию Тула должна была тридцать один миллион двести тысяч. Сейчас её увозили. Рабочий поправил стяжку, надавил плечом на ящик, и наша надпись скрылась в кузове.

Я снял погрузку на телефон. Пальцы плохо попадали по экрану, пришлось стянуть перчатку зубами. Насчитал одиннадцать паллет. Всё надеялся, что сейчас выйдет кто-нибудь из знакомых и объяснит, куда их везут и когда заплатят мне.

Севрюгин появился минут через сорок. Вышел за калитку, охранник остался у него за спиной.

— Здорово, Паш. Ты чего приехал?

— У тебя мои узлы грузят.

— Мы их приняли.

— А деньги?

Витя сунул руки в карманы пуховика и посмотрел мимо меня.

— Долг я признаю, Паш.

— Тогда заплати. Мне тридцатого людям зарплату нечем платить.

— Сейчас нечем.

— А этим, которым везёшь, — я кивнул в сторону погрузки, – тоже подаришь?

Я стоял у чужих ворот и просил вернуть своё. Витя уже поглядывал на охранника, хотя не прошло и пары минут.

— Тридцать восемь человек, Вить. Ты их видел. Мы с тобой по цеху ходили, ты ещё с Семёнычем про резцы спорил.

— У меня двести двенадцать было. В пятницу восемьдесят сократил.

— Ты мне декабрь обещал. Уже знал, что банкротишься, и обещал.

— Езжай домой, Паш.

Я шагнул к нему. Охранник выпрямился в калитке, и я остановился. Ещё не хватало, чтобы меня здесь держали за рукава.

На Витиной свадьбе я поправлял ему галстук перед загсом. Он тогда руки не мог унять. Я ждал, что он хотя бы предложит зайти в тепло.

— Скажи, сколько можешь дать сейчас. Хоть на зарплату.

— Паш, я тебе ответил.

— Мы ради твоих сорока штук людей в выходные вызвали. Ты сам просил.

У него зазвонил телефон. Витя посмотрел на экран, сбросил вызов и повернулся к калитке.

— Мне работать надо.

Я остался у забора. Витя у входа в корпус засмеялся чему-то в трубку. Я смотрел ему вслед и не мог отойти.

Фура выехала в двадцать минут девятого. Я ещё раз снял номер. Водитель махнул охраннику, ворота закрылись.

Я сел за руль. Посмотрел на Ольгины бутерброды. Есть не стал, смотрел, как охранник наливает чай. Дома будут спрашивать, чего я добился.

***

У Ясногорска остановился на заправке и позвонил Кулагину. В приёмной сказали, что он на совещании.

— Пусть перезвонит Зорину. Сегодня, пожалуйста.

— Передадим.

Пока покупал кофе, набрал Диму. Рассказал про фуру и Витю. Дима слушал, потом отошёл куда-то из цеха.

— Я же говорил, Паш. Нельзя было столько на Тулу брать.

Я прижал телефон к уху.

— Когда ты говорил?

— Да весной ещё. Когда Коломне отказали.

Расчёты на тульский заказ принёс он. Мы вместе радовались, что загрузимся надолго. От мелких заказчиков я отказался сам, Диму за это не обвинял. Но придуманные задним числом предупреждения слушать было обидно.

— Приеду, обсудим, — сказал я.

— Ты там осторожнее. Гололёд.

Возле колонки мужчина усаживал сына в детское кресло. Настя из своего давно выросла. Я возил её спящую по району, чтобы не будить, а теперь иногда целый вечер не мог с ней поговорить. Включал телевизор и ждал звонка от заказчиков.

Я достал бутерброд. Кулагин до отъезда не перезвонил.

***

Двадцать шестого в банке меня встретил незнакомый мужчина. Юля, с которой мы работали несколько лет, передала ему мою просьбу об отсрочке.

Я привёз список оставшихся заказов. Мы с Галей просидели над ним весь предыдущий вечер.

Начальник отдела Гущин сказал, что банк собирается потребовать деньги раньше.

— Все сорок семь миллионов? — переспросил я.

— Вопрос рассмотрит комитет в середине декабря.

Я рассказывал про оставшихся заказчиков, объяснял, что цех работает. Гущин выслушал и подвинул мои листы обратно.

На его столе лежала распечатка на нашем бланке. Дата в углу — двадцать первое ноября.

— Откуда у вас это?

Гущин перевернул страницу.

— Рабочие материалы.

— Кто прислал?

Ответа я не получил. Кто-то из своих уже успел объяснить банку наше положение, ещё до поездки в Тулу.

На прощание Гущин напомнил, что за кредит отвечаю и я лично. Я знал, подписывал. Только когда брал деньги, представлял новые заказы, а сейчас почему-то увидел нашу прихожую и ростовые отметки Насти на косяке.

Собирая бумаги, я порвал угол прозрачного кармана. Гущин придержал папку, помог мне засунуть лист. Я поблагодарил его, хотя за всё время встречи он помог мне только с этим.

В машине опустил стекло и позвонил Гале.

— Ты банку что-нибудь отправляла на прошлой неделе?

— Посмотрю. Павел Сергеевич, люди спрашивают про тридцатое. Что им говорить?

— Сейчас приеду, — сказал я.

Я зашёл в цех через боковую дверь. Обыкновенно шёл мимо стола ОТК, здоровался с Валей. Теперь выбрал путь покороче и заметил это уже на лестнице. Постоял, развернулся, спустился обратно.

Лёшка сидел возле своего станка, ел из контейнера. При моём появлении закрыл крышку и встал.

— Да ешь, — сказал я. — Чего вскочил?

— Я хотел спросить…

Я заранее кивнул, приготовившись услышать про деньги.

— Можно в пятницу на час раньше? Жену с малым в поликлинику везти.

— Конечно. Семёнычу скажи.

Он поблагодарил и снова сел. Я прошёл дальше, стараясь не ускорять шаг. От того, что Лёшка спросил всего лишь отпросился пораньше уйти, легче не стало. Он всё ещё рассчитывал, что остальное у меня под контролем.

***

Двадцать седьмого Галя сказала, что на зарплату нужно два миллиона сто тысяч. То немногое, что оставалось в банке, уходило на проценты. Отсрочка Кулагина позволяла пока не платить за станки, но людям от этого денег не прибавилось.

Я поехал к Толику Ерёмину. По телефону он обещал посмотреть, сколько соберёт.

Толик вылез из-под капота чужой машины, поздоровался и достал из шкафа пакет.

— Восемьсот. Больше сейчас не смогу.

У Толика на столе лежали очки с перемотанной ниткой дужкой. Летом я советовал купить нормальные. Теперь ждал, пока он найдёт лист для моей расписки.

— Когда вернёшь? — спросил он.

Я положил ручку.

— Не знаю, Толь.

Он сел напротив. Я ждал, что уберёт деньги обратно. Начал подбирать слова, чтобы ему аргументировать.

— Не знаю — это честно, — сказал Толик. — Только со связи не пропадай.

Я дописал расписку. На выходе он придержал ворота, посмотрел, как я кладу пакет в машину. Мне хотелось обещать ему, что всё верну к весне. Я прикусил щёку изнутри и сел за руль.

Ещё триста тысяч дала Ольгина мать.

Жена звонила ей вечером при мне. Я сидел на краю дивана, пытался разобрать негромкий голос в трубке. Ольга повторила сумму и посмотрела на меня. Я кивнул. Она отвернулась, продолжила объяснять про зарплату людям.

Когда разговор закончился, я сказал:

— Не надо было тебе самой. Я бы попросил.

— Когда?

Я не ответил.

— Она завтра привезёт, — сказала Ольга. — Паш, если ещё надо кому-то звонить, ты скажи. Мы же вместе.

Она ждала. Я мог рассказать про банк, мог начать хотя бы с того, что денег не будет в срок. Но из комнаты вышла Настя с учебником, спросила у матери про какое-то задание. Я отодвинулся, освобождая им место на диване, и ушёл на кухню.

На следующий день тёща привезла конверт. Отдала Ольге в прихожей, ко мне не зашла.

— Я всегда говорила, что этот его завод вас съест.

Мне было слышно из кухни. Я поднялся, хотел выйти поблагодарить. Пока натягивал на пятку тапок, дверь уже закрылась.

Ольга принесла деньги, положила на стол. Я хотел обнять её, но она пошла собираться на работу.

— Оль.

Она обернулась.

— Спасибо.

— Ты поешь сначала. Опять до вечера голодным будешь.

Я сел, хотя есть не хотелось. Она осталась возле плиты, дождалась, пока я возьму ложку. Мы женаты двадцать три года, и я всё ещё пытался делать вид, будто она не замечает, когда у меня дрожат руки.

***

Вечером двадцать восьмого мы с Галей решали, кому сколько дать. Удалось собрать чуть больше половины нужного.

— Можно поделить поровну, — сказала она.

— Нет, рабочим полностью. – Ответил я. – Остальные пока подождут.

Галя провела пальцем по фамилиям. На двадцать четыре человека денег хватало почти впритык. После них оставалось всего шесть тысяч.

Я смотрел на знакомые строчки. У каждого находилось объяснение, почему ему нельзя ждать. Валя жила одна. Бухгалтер Марина платила за учёбу сына. Галя каждую весну постоянно отпрашивалась к внучке. По этим строчкам было легко считать; выбирать, кому оставить пустое место, оказалось труднее.

— Галь, я тебе отдельно потом отдам.

— Мне внучке форму покупать в декабре. Вы не думайте, что мне легко подождать.

— Я понимаю.

Она посмотрела на меня, и я замолчал. Поставил возле её фамилии ноль, дошёл до своей. Сделал то же самое. Галя забрала листы.

На лестнице задержался. Внизу люди смеялись, Семёныч отвечал им через шум станка. Я пробовал вслух: «Денег на всех нет». На собрании придётся начать с этого. Я боялся, что мне скажут.

***

В пятницу, двадцать восьмого, Дима приехал к нам домой. Сразу попросил поговорить со мной отдельно.

— Паш, надо подавать на банкротство предприятия. Я у Штерна был, он поможет.

Он положил на стол готовое заявление. Я увидел название нашего цеха и отодвинул лист.

— Люди завтра работать придут. Мне что, сказать им, чтоб домой шли?

— Пока будут работать. Паш, ты уже им заплатить не можешь. Надо с этим что-то делать.

За стеной Настя делала уроки и подпевала музыке. Я прислушивался, стараясь разобрать слова.

Дима ждал. Он хотя бы пришёл с решением. Я весь день выбирал, кому не дать денег, и больше ничего придумать не смог.

— Ты уверен, что это поможет?

— Штерн этим занимается. Дай ему разобраться.

Я подписал. Дима сфотографировал страницу и при мне отправил снимок Штерну. Оригиналы собирался отвезти ему утром двадцать девятого. Мне ехать было не нужно.

Когда он убрал папку, на столе осталось мокрое кольцо от его кружки. Я провёл по нему пальцем. Хотел спросить, что конкретно будет с цехом через месяц, но Дима уже разговаривал с Ольгой в коридоре. Я попросил прислать мне копию и всё, что ответит Штерн. Он обещал.

Настя вынесла Диме половину мандарина. Он спросил про лёд. Мне хотелось выйти, взять дольку, послушать дочь. Я дождался, пока Дима уйдёт, и только тогда поднялся.

***

Тридцатого утром я собрал людей возле стола ОТК. Пока ждали отставших, рассматривал царапину на столешнице. Знал, кто её оставил и чем, хотя прошло года четыре. Потом все замолчали, пришлось поднять голову.

— Рабочим сегодня перечислим всё. Остальным пока останемся должны. Постараюсь закрыть на следующей неделе. В Туле платёж задержали.

— А за декабрь что? — спросили сзади.

— Работаем как работали.

Валя стояла у своего стола с ключом от шкафчика.

— Место уже искать, Павел Сергеевич?

— Пока нет.

— А через неделю?

— Надеюсь, не понадобится.

Валя постояла ещё немного и убрала ключ в карман. Я посмотрел на Галю. Она прижала к груди листы и ждала вместе со всеми.

Спросили, когда деньги появятся на картах. Галя сказала, что сегодня. Люди стали расходиться. Лёшка задержался.

— Спасибо, Павел Сергеевич. Жена с утра спрашивает, что хозяйке квартиры говорить.

— Скажи, сегодня отдашь.

— Тогда хорошо.

Он ушёл за остальными. Возле лестницы меня остановил Семёныч.

— Неделя — это точно?

— Должна быть.

— Паш, ты мне скажи как есть. Я ребятам объясню.

Я поправил ремень сумки.

— Разберусь.

— Ты только не ври нам.

Семёныч ждал ответа. Я отвёл глаза.

— Серёга бы не врал, — сказал он.

Я остался у лестницы. Хотел крикнуть, что отец не жил с моими долгами. Семёныч просил всего лишь перестать морочить людям голову, а я уже спорил с ним.

Через минуту заработал токарный. Мастер вернулся к работе, которую я ему обещал сохранить. Я поднялся в кабинет и закрыл дверь.

***

Домой приехал в девятом часу. Настя рассказывала про тренировку. Дашу снова поменяли с Лизой, и теперь она занималась в запасе. Ольга наливала суп и просила объяснить, кого куда переставили. Дочь сдвигала по столу солонку и хлебницу, изображая девочек.

— А ты где? — спросил я.

Она пододвинула ко мне ложку.

— Вот. Пап, только не трогай, сейчас запутаешь.

Я убрал руку. Настя закончила объяснение, вернула солонку на место. Ей было хорошо за этим столом. Я успел подумать, что, наверное, ещё можно удержать хотя бы наши ужины.

— Паш, ты в Туле был? — спросила Ольга.

— Был.

— И как?

Настя разламывала хлеб. Я видел крошки возле её локтя и никак не мог решиться поднять глаза на жену.

— Нормально. Севрюгин вышел, поговорили. С декабря начнёт отдавать сентябрьский долг. График пришлёт на неделе.

— Точно?

— Точно.

Ольга села рядом, взяла свою тарелку.

— Ну и слава богу.

Я ожидал расспросов, готовился отвечать. Она просто поверила. Стала говорить, что надо бы на выходных съездить к матери, посмотреть у неё кран. Я соглашался. Графика не было, денег Севрюгин не обещал. Я придумал всё, пока дочь разламывала хлеб.

После ужина пошёл в ванную. Снял кольцо, вымыл руки, умылся несколько раз, задержался у раковины. Ольга спросила из кухни, буду ли чай. Я ответил и пошёл к двери.

***

В два часа ночи я снова сидел на кухне. Открыл тетрадь на зарплате, но уже знал, что там написано. Рабочим перечислили, остальным пообещал неделю. Ещё утром мог перечислить людей, которым стоило позвонить. Теперь дошёл до конца списка.

Ольга перед сном оставила мне печенье на блюдце. Я перенёс его к окну, чтобы освободить место для тетради. Иногда хотелось, чтобы она рассердилась, потребовала объяснений. Тогда пришлось бы рассказать. А пока она подсовывала еду и спрашивала, скоро ли я лягу, я пользовался возможностью молчать.

Настя вышла в начале третьего, в пижаме, с заплетённой на ночь косой. Налила воды, отпила и оставила стакан возле раковины.

— Ты чего не спишь?

— Считаю.

— Угу.

Она направилась к себе, но у двери остановилась.

— Пап.

— Что?

— Если на Казань не хватит — ничего.

Я поднял голову.

— Хватит.

— Я просто говорю. — Настя держалась за косяк и смотрела на меня. — Если не хватит, поставят Дашу. Она нормально катает, только в пересечении опаздывает, но Ирина с ней отдельно занимается.

— Настя.

— Всё, я спать. — Она зевнула. — Ты маме только не говори, что я это сказала. Она расстроится.

Я хотел позвать её обратно. Придвинул стул, чтобы дочь села рядом, но из комнаты уже донёсся скрип кровати. Если бы позвал, пришлось бы ответить на простой вопрос: хватит или всё-таки нет.

Стул я оставил возле себя. Дочь давно уснула, а я всё смотрел на дверной проём, где она стояла. Она подготовила для меня выход из положения и успела подумать о матери. За ужином я обещал им деньги, а теперь сидел и боялся, что завтра Настя снова придёт меня успокаивать.

Глава 5

В понедельник, первого декабря, я ужинал с телефоном возле тарелки. Настя рассказывала, я кивал и проверял, не ответил ли Дима. После того разговора дочери о Казани, я почти не спал.

— Пап, я про тебя сейчас говорю.

Я поднял глаза.

— Что?

— Ты обещал ножку у стула посмотреть. Она шатается.

Я перевернул стул, начал подтягивать болт столовым ножом. Звякнул телефон: Дима прислал ссылку. Ольга забрала у меня стул и принесла Насте другой.

— Доешь сначала.

Я унёс телефон в ванную. На странице было название нашего предприятия и сообщение о предстоящем банкротстве. Его опубликовали поздно вечером двадцать восьмого ноября, через несколько часов после моей подписи.

Дима объяснил по телефону: снимки он отправил Штерну сразу из нашей кухни, оригиналы отвёз утром двадцать девятого. Пока это было только объявление. До обращения в суд требовалось подождать.

— Значит, любой может прочитать?

— Паш, конечно. Так и делается.

Я говорил людям про временную задержку. Теперь Лёшка мог открыть страницу и переслать остальным. Придётся отвечать, почему скрыл.

— Пришли мне копию, — сказал я.

— Чего?

— Что подписал. Я просил.

Дима обещал прислать. Я вернулся на кухню. Ужин остыл, в углу стоял перевёрнутый стул.

— Сейчас сделаю, — сказал я.

— Завтра, Паш. Ничего с ним за ночь не случится.

Но я достал инструмент и сел на пол. Настя присела рядом, держала ножку, пока я затягивал крепление. Рассказала, что в школе поругалась с подругой и они почти весь день не разговаривали. Я спросил, из-за чего. Оказывается, она уже рассказывала мне за ужином.

— Ладно, — сказала дочь. — Мы уже помирились.

Я проверил вторую ножку. Хотелось, чтобы Настя ещё посидела рядом. Телефон вибрировал на столе, я оставил его там.

***

Второго декабря я продал «Камри».

Покупатели приехали к «Ленте» вдвоём. Искали сколы, приседали возле колёс. Я понимал, что сбивают цену, и всё равно объяснял, как следил за машиной.

— Пробег?

— Сто восемьдесят. Один хозяин.

— Девятьсот дадим.

В объявлении у меня стоял миллион триста. За ночь звонили несколько раз, но всем хотелось посмотреть на выходных. Я мог бы подождать. Только в воскресенье кончалась неделя, которую я пообещал людям.

— Миллион, — сказал я. — Меньше не отдам.

Мужчина открыл водительскую дверь, поправил ногой коврик и завёл двигатель. Я шагнул к нему и остановился.

— За миллион забираем.

В бумагах попытались написать шестьсот тысяч. Я заставил указать всю сумму. Пока переписывали, стал выгребать свои вещи.

В кармане задней двери нашёл Настину резинку. Дочь давно её потеряла, мы даже двигали дома кровать, искали. В бардачке лежали невидимки, на коврике блестела оторвавшаяся от платья пайетка. Я собрал всё в ладонь, потом пересыпал в карман.

— Ключ второй есть? — окликнул покупатель.

Я отцепил его от кольца. Домашние ключи сразу стали легче.

Деньги пересчитали у них в машине. Я забрал из багажника сумку с инструментом и отдал второй ключ.

— Удачи, — сказал мужчина.

Я кивнул. Он уехал, пока я застёгивал куртку. Поворотник мигнул на выезде, машина скрылась за автобусом. Я стал смотреть, откуда переходить на остановку.

На остановке спросил, идёт ли автобус в нашу сторону. Ездил здесь двадцать лет, а остановок не знал. Сел возле окна, пакет с деньгами положил на колени. Хотелось, чтобы позвонил покупатель и сказал, что передумал.

Я достал телефон и написал Ольге, что вечером надо поговорить. Она ответила почти сразу: «Что ещё?»

Я набрал, что ничего страшного, потом стёр. Написал: «Продал машину». Пока ехал, жена больше не отвечала.

***

Галя увидела пакет и убрала бумаги со стола.

— Продали?

Я кивнул. Она пересчитала деньги. Вместе с оставшимися шестью тысячами хватало выплатить всё, что я обещал до конца недели.

Я дошёл до своей фамилии.

— Мои пока оставь.

— Павел Сергеевич…

— Без металла через несколько дней делать будет нечего. Отправим Гурьянову.

Моя зарплата была сто тысяч. Казань вместе с платьем стоила девяносто. Я мог сейчас забрать свою часть, перевести тренеру и вечером сказать дочери, что она едет. Представил, как она попросит показать перевод, чтобы сразу написать девочкам.

С новой поставкой мы ещё поработаем. Мне хотелось верить, что потом успею и с Казанью.

— Остальным девятьсот шесть, — сказал я. — Своё потом возьму.

Галя позвала бухгалтера, они занялись выплатами. Деньги от продажи записали как мой заём предприятию. Я стоял у окна и видел пустое место на стоянке, где всегда оставлял моя «Камри».

Валя пересчитала деньги, поправила резинку на пачке.

— Спасибо, Павел Сергеевич. А то уже неудобно было хозяйке аптеки в глаза смотреть.

Про аптеку я не знал. Валя работала у нас одиннадцать лет и впервые сказала, что лекарства берёт в долг.

Люди спрашивали про декабрь, про работу после Нового года. Я оставался возле стола и отвечал, хотя хотелось закрыться в кабинете. Валя сказала, что уже ищет подработку.

Галя получила свой конверт последней из тех, кто был рядом. Я спросил, купила ли внучке форму.

— Соседка одолжила. Сегодня как раз вернуть надо.

Дима убрал свои восемьдесят тысяч и поблагодарил. Я смотрел на его новые ботинки и злился. Он работал весь месяц, а я заставил его ждать, потому что родственник, потерпит.

Когда закончили, мы рассчитались со всеми, кроме меня. Галя убрала последние листы и спросила, как я доберусь домой.

— Автобусом.

Она полезла в сумку.

— У меня муж подъедет, подождите минут двадцать. Подвезём.

Я согласился.

***

Ольга встретила меня в прихожей. Настя была у себя, повторяла что-то вслух по учебнику.

— За сколько? — спросила жена.

— Миллион.

Она помогла снять куртку, хотя я мог снять её сам.

— Людям хватило?

— Рассчитался.

— А нам?

Я рассказал про металл. Ольга повесила куртку и несколько раз поправила плечи на вешалке.

— Хоть бы посоветовался.

— Ты бы сказала не отдавать?

Она повернулась ко мне.

— Я бы знала, Паш. Когда ты собирался мне сказать?

Я посмотрел на дверь дочери. Настя всё ещё повторяла свой параграф, останавливалась, начинала предложение сначала.

— Сегодня и сказал.

— После того как всё сделал.

На кухне я стал объяснять, что без поставки придётся остановить людей.

— Я поняла, — сказала она. — Ты мне про нас расскажи. Завтра Настю везти на лёд. Ты опять спать не будешь. Я вечером приду, тебя дома нет. Мне хотя бы знать, где тебя искать.

Я сел рядом. Ольга сдвинула свои школьные тетради.

— Буду звонить.

— Хорошо.

Я положил руку ей на колено. Она накрыла её ладонью и какое-то время сидела так. Из комнаты вышла Настя с пустой кружкой. Ольга поднялась, включила чайник. Про машину дочери мы в тот вечер не сказали.

***

Третьего декабря мы поехали на лёд в жёлтой «Гранте». Настя положила рюкзак с коньками на заднее сиденье, я сел рядом.

— Тут косу удобно плести, — сказала она. — Спинка выше.

— Моя в ремонте.

— Ага.

Она смотрела в боковое стекло, разделяя волосы. Я достал найденную резинку.

— Твоя.

Настя обрадовалась, сразу сняла с волос другую. Я подержал её косу, пока она перехватывала конец. У меня из пальцев всё выскальзывало, дочь терпеливо поправляла.

— Пап, вот здесь держи. Да, так.

У «Б-Класса» она вышла первой, я забрал рюкзак. До дверей шли рядом, стараясь не поскользнуться.

— Ты на завод?

— Да.

— На чём?

— Пройдусь.

Дочь посмотрела на мои ботинки.

— Далеко же.

— Ничего. Я быстро.

Из вестибюля Настю позвала девочка. Дочь забрала рюкзак и побежала внутрь.

Я открыл вызов такси до завода, посмотрел цену. Вечером дочь нужно будет забирать, Ольга работает допоздна. Я убрал телефон и пошёл к переходу.

Было минус двенадцать. Через полчаса ноги промёрзли. Я всегда выбирал ботинки, в которых удобно водить, и от машины до двери их хватало. Теперь останавливался у светофоров и шевелил пальцами, чтобы не так ныли.

Возле гостиницы «Серпухов» горел один фонарь. У входа курил мужчина. Я посмотрел через стеклянные двери на пустое кресло в вестибюле, подумал зайти погреться. Пока придумывал, что спросить у администратора, прошёл мимо.

Дальше светилась фиолетовая вывеска «Шаверма № 1». Достал из кармана мелочь, выгребенную из машины. На еду не хватало. Деньги на карте были, но я уже решил оставить их на вечернее такси и почему-то не мог позволить себе пересчитать.

У поворота к реке подуло в лицо. Шарф остался за подголовником «Камри». Я мог позвонить покупателю и попросить вернуть, но не хотелось объяснять, почему этот шарф мне нужен.

До проходной дошёл почти через час. Гриша поднялся навстречу.

— Чего пешком, Павел Сергеевич?

— Машину продал.

Он предложил чай. Я сказал, что потом зайду, и пошёл наверх. В кабинете разулся под столом, придвинул ступни к батарее.

Настя прислала сообщение: «Пап, ты дошёл?»

Я ответил, что давно работаю. Следом пришёл поднятый большой палец. У неё как раз закончился лёд. Коньки, наверное, снять не успела, сразу написала мне.

***

Четвёртого декабря Галя сказала, что налоговая начала взыскивать наш долг. Два миллиона восемьсот. Деньги, которые должны были прийти от заказчиков, теперь могли уйти туда, и следующая покупка металла снова оказывалась под вопросом.

Я спросил, почему узнаю сейчас. Оказалось, предупреждение пришло ещё в начале ноября. Диме. Я зашел к нему.

Он полистал сообщения у себя в ноутбуке и нашёл письмо.

— Пропустил, Паш. Бывает.

Я стоял возле его стола. Он ждал, когда я отойду, чтобы продолжить работу.

— Ты говорил, что всё важное передашь.

— А ты не знал, что у нас налоги не заплачены?

— Знал. Поэтому хотел вовремя прочитать.

Он откинулся на спинку стула. Я учил его разговаривать с заказчиками, а теперь не мог спросить про письмо без ссоры.

— Дай мне доступ к почте, — сказал я.

Дима захлопнул ноутбук.

— Забирай. Всё сам веди.

Я отошёл от двери, чтобы его пропустить. Он задел меня плечом, спустился на площадку и достал телефон.

Вечером Ольга сказала, что брат звонил ей и чуть не плакал.

— Он письмо пропустил, Оль. От этого сейчас зависит, сможем ли дальше работать.

— Понимаю. Но зачем ты с ним так?

Я открыл рот, хотел повторить его слова. Потом увидел, как она держит половник над моей тарелкой. Устала, ещё в школьной блузке, переодеться не успела. Дома у неё муж и брат выясняют, кто кого обидел.

— Мне нужно, чтобы он передавал письма. Только это я попросил.

Она долила суп.

— Он говорит, ты ему больше не доверяешь.

— Я теперь и себе не очень доверяю.

Настя принесла тетрадь с оценкой, и разговор оборвался. Ольга порадовалась, улыбнулась. Я тоже сказал, что она молодец.

Потом попросил добавки. Ольга выскребла со дна оставшуюся картошку, себе взяла хлеб. Я потянулся отлить половину обратно, она придержала тарелку.

— Я в школе ела.

Я принёс чистую тарелку и поделил суп. Ольга посмотрела на меня, потом села. Настя придвинулась ко мне и попросила ещё картошки. Я подвинул тарелку на середину. Мы ели из одной, она всё время задевала мою ложку и смеялась.

— Пап, ты картошку ловишь как рыбу на рыбалке.

Я рассмеялся тоже. Ольга велела нам перестать баловаться и доесть, пока окончательно не остыло.

***

Восьмого приехал Гурьянов. Я увидел его из окна и уже знал, зачем он поднимается ко мне.

Он достал бумагу со старым долгом, три миллиона двести тысяч. Обычно садился поглубже в кресло, расстёгивал куртку. Сейчас устроился на краю.

— Паш, надо подтвердить сумму. Галя проверила.

Я подписал и спросил про металл, который оплатили на прошлой неделе из остатков денег.

— Вчера привезли. Всё, что заказывал.

Вчера я сам принимал металл. Просто хотелось напомнить Гурьянову, что мы ещё работаем и платим.

Гурьянов убрал свой экземпляр, но остался сидеть.

— Мне тоже людям платить, — сказал он. — Я у тебя не последний кусок забираю. Мне своё вернуть надо.

— Понимаю.

Я встал, достал вторую чашку. Поставил чайник, нашёл в шкафу печенье. Гурьянов отказался, потом взял одно.

Он вспомнил, как Семёныч ругался, когда ему предлагали выбросить старые резцы. Я тоже помнил этот разговор.

— Если металл понадобится, звони, — сказал он на прощание. — По предоплате привезу. Хоть на один заказ.

Я проводил его вниз. Семёныч заметил знакомого, подошёл, они пожали руки. Гурьянов спросил про здоровье. Я стоял рядом и ждал, когда попрощаются.

Мне нравилось, что они могут говорить спокойно. Столько лет сюда приезжали люди, спорили по работе, пили чай. Я начал мысленно перечислять, кому придётся сказать, что больше приезжать некуда, и остановился на третьем имени.

***

Девятого вечером Ольга попросила купить яблок. Я дошёл до «Пятёрочки», встретил у входа Толика Ерёмина.

Он поставил пакет между ботинками, протянул руку.

— Паш, по городу говорят, ты завод Игорю отдал. Теперь ты у него директором за зарплату. Это правда?

— Кто говорит?

— В гараже слышал. Сегодня ещё один спросил.

У меня вспотела спина. Галя может узнать от мужа, Семёныч от соседа. Завтра придут спрашивать меня.

— Ничего я не отдавал.

— Я тебе восемьсот дал, — сказал Толик. — Хочу понимать, кому дал.

— Мне, Толь. Я тебе должен.

Он кивнул и поднял пакет.

— Ты звони иногда. Сам.

Я пообещал. Толик пошёл через парковку, а я остался возле дверей магазина. Они раскрывались перед людьми, на меня тянуло тёплым воздухом. Хотел набрать Кулагина, спросить про слух. Вспомнил, сколько раз оставлял ему сообщения, и убрал телефон.

Ольга написала, что всё остывает. Я развернулся и пошёл домой. Об яблоках вспомнил уже за столом.

***

На ужин была гречка с тушёнкой. Ольга рассказала, что рецепт подсказали в школе. Настя попробовала, попросила завтра сделать ещё.

— Правда нравится? — спросила жена.

— Мам, вкусно.

Я тоже взял добавки. В армии такую гречку ели на карауле, только лука клали меньше. Захотел рассказать Насте, как мы готовили, но Ольга заговорила первой.

— Мы просто временно экономим. До Нового года. Потом всё наладится.

— Ага. А яблоки когда?

— В пятницу. Папа зарплату получит.

— Хорошо.

Я посмотрел на жену. Она знала, куда ушли мои деньги, но другую дату сейчас назвать было трудно. Я мог подняться, дойти обратно до магазина. На яблоки хватало, я просто забыл их купить.

Пока собирался объяснить, Настя отнесла тарелку к раковине и ушла делать уроки. Я всё ещё сидел на месте. Иногда за вечер набиралось столько маленького вранья, что уже не понимал, с какого начинать исправлять.

У Ольги зазвонил телефон.

— Да, Ирина Владимировна. Я помню, двадцатого.

Она смывала пену с тарелки, придерживая трубку плечом. Я перестал собирать крошки со стола.

— Она сама подошла? Когда?

Ольга выключила воду. Из Настиной комнаты послышалось, как отодвигают стул.

Жена дослушала, поблагодарила тренера. Положила телефон на подоконник и повернулась ко мне.

— Если до двадцатого не оплатим, поставят Дашу. Ирина говорит, Настя сама к ней подошла на прошлой неделе. Сказала: если папа не сможет, я пойму.

Я смотрел на дверной проём. Дочь попросила не говорить матери. Я выполнил просьбу и за всё время так ничего для неё и не решил.

— Сама подошла, Паш.

— Слышал.

Ольга вытерла руки, прислонилась к раковине.

— Сколько нам нужно?

— На Казань ты знаешь.

— Вообще. Чтобы ты спал. Чтобы я не ждала каждый вечер, что ещё случилось. Сколько?

Я потянулся к телефону. Мог открыть расчёты, назвать ей каждую сумму. Сказать про покупателей, от которых ещё надеялся получить деньги. Ольга начнёт записывать, спросит, сколько ей оставить на продукты, снова предложит позвонить матери.

Я убрал руку со стола.

— Я не знаю.

Жена помолчала. Потом придвинула стул и села рядом. Я ждал вопроса про Тулу, про обещанный график. Она спросила другое:

— Ты ей обещал, что хватит?

— Да.

За стеной открыли ящик стола. Я почти видел, как Настя перекладывает тетрадки, прислушиваясь к нам. Хотел пойти к ней, сесть на край кровати и сказать, что она может сердиться на меня. Можно хотя бы дома не делать вид, что ей всё равно.

Я поднялся, но у двери её комнаты задержался. Дочь сидела над учебником. На ручке стула висела резинка, которую я нашёл в машине. Настя заметила меня и сразу подвинула тетрадь, освобождая место на столе.

— Тебе что-то посчитать, пап?

Я покачал головой. Подошёл, положил ладонь ей на плечо и остался стоять рядом, пока она не накрыла мои пальцы своей рукой.

Глава 6

— На завтра кого выводим?

Галя положила передо мной список. Я нашёл Лёшку и спросил, почему напротив него пусто.

— Он на центре работает, Павел Сергеевич. Что ему завтра делать?

Я взял карандаш. Был понедельник, пятнадцатое декабря. Утром Дима позвонил сказать, что наше заявление приняли, суд назначен на тридцатое. Потом приехал Штерн. Теперь Галя ждала, пока я придумаю работу человеку, у которого завтра заберут станок.

Штерн говорил, что центры лучше вернуть. Заказов для них почти не осталось, а платить когда-нибудь придётся.

— Игорь до февраля дал отсрочку.

— Дал. Возврат сейчас — по вашему согласию. Можно оставить старый участок, выполнять небольшие заказы. Вы же на нём раньше работали.

Я спросил, поможет ли Игорь с работой для старого участка. Штерн обещал передать.

К обеду я согласился на возврат. Поставил подпись и стал искать мелкие заказы, от которых раньше отказывался.

Галя придвинула список ближе.

— Лёшка мне дважды звонил.

— Пусть придёт. Что-нибудь найдём.

Рядом лежало сообщение из банка: сегодня решили потребовать кредит досрочно. Само требование пришло на следующий день, со сроком до двадцать третьего.

Утром шестнадцатого я застал Лёшку возле шкафчиков. Он складывал в пакет рабочую одежду. На скамейке стояла кружка с отбитой ручкой, из дверцы торчала фотография ребёнка. Лёшка отклеил её, свернул липкую ленту на палец.

— Куда собрался?

— Да пока домой заберу. Тут мужики всё переставляют, ещё потеряется.

Он положил фотографию в блокнот. Ребёнок на снимке лежал на животе, держал голову.

— Завтра выходить? — спросил Лёшка.

— Вечером позвоню.

Он завязал пакет. Я проводил его взглядом до ворот, потом пошёл смотреть, как увозят центры.

Один из приезжих ткнул пальцем в сторону старого токарного. Семёныч встал у прохода.

— Этот не ваш.

— Да я спрашиваю, подвинуть можно?

— Обходите.

Я показал, где пройти. Семёныч дождался, пока пронесут ящик, и вернулся к станку. Заготовку сняли ещё вчера, но он зачем-то проверил патрон.

Галя позвала с лестницы, пришлось вернуться к списку.

— Этих завтра оставляем? — спросила она.

— По ручному участку да. Остальным я сам скажу.

— И что скажете?

Я уже позвонил в Коломну. Там согласились выслать чертежи, без обещаний. Хотел назвать Гале этот заказ и удержался: чертежей ещё не было.

— Чтобы искали работу. Здесь всем не хватит.

Галя сняла очки.

— Лёшке позвоните. Вы ему обещали.

Вечером Лёшка ответил не сразу. Сказал жене: «С завода» — и отошёл от плачущего ребёнка.

Я сказал, что пока могу предложить ему только несколько смен на подсобных работах. Зарплату, к которой он привык, сейчас не обещаю.

— Ясно, — ответил он. — Я тогда завтра за расчётом зайду?

— За ноябрь тебе всё отдали. Декабрь ещё должны. Я узнаю у Марины, сколько за отработанное.

— Хорошо. Вы напишите.

Восемнадцатого по счетам ограничили операции. Я всё ещё звонил тем, кто должен был за работу. Один обещал оплатить, второй просил прислать счёт ещё раз.

До обеда я успел поссориться с человеком, который вообще ничего нам не был должен: перепутал его с однофамильцем. Перезвонил, извинился. Он спросил, всё ли у меня нормально. Пришлось сказать, что я просто замотался.

***

Двадцатого Ольга встретила меня без обычного вопроса, буду ли ужинать.

— Ирина звонила. Сегодня последний день.

Я расстегнул пальто. Жена посмотрела на мои руки, потом на лицо.

— Денег нет, — сказал я.

— Насте сам скажешь.

— Скажу.

— Сейчас, Паш. Она весь день ждёт, когда ты придёшь.

Настя в своей комнате перебирала одежду для тренировки. Увидев меня, достала из стола конверт с нарисованными цветами.

— Здесь шестьдесят восемь, — сказала она. — Ты возьми.

— Откуда?

— Копила. Ты знаешь.

Конечно, знал. На дни рождения просила деньгами, бабушки давали. Я ещё шутил, что у нас в доме растёт банкир. Настя положила конверт мне на колено.

— На завод. Вам там нужно.

В конверте прощупывалась толстая пачка: дочь складывала и сотенные. Она смотрела на мои руки. Я отдал деньги обратно.

— Убери. Это твоё.

— Пап, я могу ещё накопить.

— Убери, Настюш.

Она отнесла конверт к столу, постояла возле ящика.

— А я в Казань не еду, да?

— Не едешь.

Даже теперь хотелось добавить «пока», хотя завтра нужная сумма не появится.

— Тогда Даше напишу.

— Подожди. Давай поговорим.

Она села на кровать, оставив телефон в ладони.

— О чём?

— Я обещал тебе. Не получилось.

— Я поняла, пап.

Настя отвечала без злости. Я бы легче перенёс, если бы она кинула сумку или сказала, что ненавидит мой завод. Дочь расстегнула карман, убрала телефон и стала искать второй наколенник.

— Я же буду дальше кататься? — спросила она.

— Будешь.

— За лёд платить тоже надо.

Я открыл рот и посмотрел на Ольгу. Жена стояла в дверях, всё слышала.

— За тренировки я заплачу, — сказала жена. — Это я могу.

Настя кивнула и попросила меня поднять сумку. Наколенник оказался под ней. Я достал его, положил рядом с первым. Дочь поблагодарила и снова потянулась к телефону.

На следующий день был открытый прогон. Четырнадцать девочек вышли в синих платьях с серебром. Настя и Лиза катались в чёрном. Я сразу нашёл дочь, и дальше взгляд держался на ней, даже когда остальные перестраивались и закрывали её.

Во время проката она улыбнулась в нашу сторону. Ольга помахала. Я тоже поднял руку, хотя дочь уже отвернулась.

После тренировки Настя подошла с мокрыми у висков волосами.

— Видел, в пересечении?

— Молодец. Хорошо.

— Что хорошо? Я опоздала.

— Немножко.

— Пап, ты смотрел вообще?

Она полезла в рюкзак, стала искать чехлы. Ольга тронула меня за локоть. Я сел на скамейку рядом с дочерью.

— Покажи. Мама снимала.

— Там видно всё.

— Поэтому и прошу.

Настя взяла у матери телефон. Мы смотрели прокат на маленьком экране. Дочь остановила запись, вернула назад. Показала, где начала разгоняться поздно и заставила девочку за собой сбиться с шага. Со второго раза я увидел.

— Вот здесь?

— Да. Мне раньше надо. Ирина тоже сказала.

До конца досмотрели вместе. Настя забрала рюкзак, велела не забыть мамин телефон на скамейке. По дороге домой рассказывала, что Даша уже запомнила её место и теперь придётся переучивать руки.

Двадцать второго Ирина закрыла заявку. Вместо Насти и Лизы поставили двух подготовленных девочек, запас тоже собрали. Ольга показала мне сообщение тренера. Я прочитал и вернул телефон. Дочь в это время искала Дашину перчатку: та оставила её у нас после примерки.

***

Двадцать четвёртого я узнал, что банк передал наш долг Кулагину. Сорок семь миллионов теперь нужно было возвращать ему. Я позвонил Диме. Шурин сказал, что Игорь сам собирался со мной связаться.

Наутро пришло сообщение: двадцать восьмого, в семь вечера, ресторан в гостинице «Серпухов». Взять паспорт и печать.

«Паш, он хочет вытащить. Поговорите нормально».

Я перечитал это несколько раз. В ноябре Игорь помог, когда больше обратиться было не к кому. Если он выкупил долг, значит, зачем-то ему нужен наш цех. Оставалось понять, чего он попросит взамен.

К обеду зашёл Лёшка. Сказал, что на новое место обещали взять после праздников, пока можно выходить по вечерам, знакомиться с оборудованием.

— Только я там никого не знаю, — сказал он. — Мне б сначала посмотреть.

Я спросил, куда устроился. Знал там начальника участка. Нашёл телефон и позвонил при Лёшке, попросил принять толкового парня. Рассказал, на чём работал и что умеет. Пока хвалил, становилось всё обиднее. Столько времени учили, и теперь я сам отправляю его к другим.

Лёшка услышал своё имя, выпрямился.

— Спасибо. Я вам потом наберу, как там.

— Набери.

Он ушёл. Галя заглянула следом и сказала, что осталось девятнадцать человек вместе со мной. Ровно половина прежнего штата. В списке Лёшкину фамилию она зачеркнула.

Я пошёл к Семёнычу. Тот собирал инструмент в свой ящик, перекладывал с места на место ключи. При мне вытащил один обратно.

— Лёшка попрощался, — сказал он.

— Устроил его к Косте.

— Правильно.

Я сел на табурет у станка. Семёныч закрыл ящик и остался рядом.

— А ты сам куда?

— Мне пока здесь есть чем заняться.

— Ну, потом. Если всё.

Я рассказал ему про встречу с Игорем. Семёныч потёр подбородок и поставил ящик под станок. С этого табурета я когда-то смотрел, как работает отец.

***

Вечером Ольга положила передо мной номер Веры.

— У Семёныча взяла. Его дочь. Говорит, занимается такими делами.

— После переговоров позвоню.

— Каких ещё?

— С Игорем. В воскресенье встречаемся.

— Здесь?

— В «Серпухове», в ресторане.

— Паш, позвони сначала Вере. Хотя бы спроси, на что соглашаться.

Я сложил листок и убрал в бумажник.

— Я ничего подписывать не собираюсь. Поговорим.

Она спорить не стала.

В субботу, двадцать седьмого, Дима позвонил перенести встречу.

— Игорь просит к двенадцати. У него вечером ещё дела. Удобно?

— Я приду.

— Только спокойно с ним. Он тебе помочь хочет.

После обеда Настя прислала два видео с катка. На первом подняла ногу и почти сразу села на лёд. Дочь смеялась, прикрыв лицо перчаткой. На втором удержалась.

«Ирина разрешила позаниматься после занятия. Смотри, уже лучше».

Я посмотрел оба ролика. Начал писать про положение головы и стёр: на трибуне не замечал её ошибок, а теперь собрался учить.

«Получилось. Дома ещё покажешь».

Дочь прислала улыбку. Дома я так и не попросил показать запись.

***

Утром двадцать восьмого Ольга погладила мне брюки. Я побрился, потом долго сидел на краю ванны. Подташнивало. Умылся ещё раз. За последние дни толком не спал, рубашку менял реже, чем следовало.

Пиджак висел свободнее прежнего. Костюм покупали к пятнадцатилетию цеха, Ольга тогда настояла на дорогом. Я застегнул пуговицу, посмотрел на себя и расстегнул.

Настя принесла туалетную воду, подаренную мне в феврале.

— Хоть сегодня побрызгайся.

— Берегу.

— Для кого?

Я обрызгал шею и воротник, вернул флакон дочери. Она поставила его возле зеркала.

В портфель положил печать и папку с заказами. Микрометр уже лежал внутри: последние дни я носил его с собой всегда.

Ольга подала мне пальто, попросила позвонить, когда закончим. Я обнял её, задержал возле себя. Из комнаты Настя крикнула, чтобы к ужину приходил. Обещал постараться.

***

В гостиницу пришёл без десяти двенадцать. Пальто сдал возле ресторана, портфель оставил при себе. Игорь сидел у окна и разговаривал по телефону. Увидев меня, указал на стул напротив.

Я сел. Игорь закончил разговор и протянул руку через стол.

— Паш, ну ты даёшь. Совсем себя запустил.

Он заказал нам обед, рассказал про однокурсника, который женился в третий раз. Несколько минут мы говорили как прежде, и я даже посмеялся.

Когда принесли суп, я достал папку.

— Вот что осталось. На старом участке можем делать, люди ещё есть. Если с материалом помочь, я бы к весне выровнял.

Игорь слушал, иногда уточнял. Я поел супа. Вкуса почти не чувствовал, зато перестало мутить.

— Ты банк забрал, — сказал я. — Может, теперь по срокам договоримся?

— Требование «Промлизинг» купил. Паш, я тебе другое предлагаю.

Он раскрыл свою папку.

— Цех с оставшимся оборудованием отдаёшь в счёт долга. Здание тоже. Ты остаёшься руководить производством. Оклад обсудим позже. По факту работы.

Я подождал продолжения. Он взял вилку, подцепил кусок мяса.

— А долги?

— Посчитаем, сколько зачтём. Там не одни мои деньги. Налоги, поставщики. Со всеми надо разговаривать.

— То есть всё отдам и ещё должен останусь?

— Паш, у тебя сейчас и так платить нечем.

— А люди?

— Кого надо, оставим.

Я начал объяснять, почему без Семёныча нельзя. Игорь доел, подозвал официантку. Мне пришлось замолчать, пока она убирала тарелки.

— Послушай, — сказал я, когда она отошла. — Мы можем отдельно старый участок оставить. Я возьму его в аренду. Там много не надо.

— Тогда зачем мне ты в директорах? У тебя своя работа будет.

Часа два мы возвращались к этим вопросам. Игорь иногда выходил ответить на звонок. Пока его не было, я пересчитывал, сколько смогу сделать за месяц. К его возвращению цифра получалась ещё меньше.

— Тула тридцать один миллион должна, — сказал я. — Если хоть часть вернут…

— На Витины деньги не рассчитывай.

— Мне он неделю обещает на звонок ответить. С тобой разговаривает?

— Разговаривает. И что?

Я попросил позвонить при мне. Игорь посмотрел на часы, потом всё же нашёл номер. Севрюгин ответил почти сразу. Я услышал его голос и подался вперёд.

— Вить, я с Пашей сижу. Он насчёт оплаты спрашивает.

Игорь послушал, протянул телефон мне.

— Витя, — сказал я. — Мне с людьми рассчитаться надо. У тебя же наши детали ушли. Хоть что-то.

— Паша, я уже объяснял. Денег сейчас нет.

— А когда будут?

— Обещать не стану. Обращайтесь в суд, всё предъявляйте.

— Ты мне осенью обещал.

— Игорь тебе выход предлагает. Ты с ним разговаривай.

Я вернул телефон. Кулагин сказал в трубку, что позже наберёт, и положил её экраном вниз.

Мне стало жарко. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Я взял портфель за ручку, но так и остался сидеть. Другого предложения у меня не было.

К четырём Игорь попросил принести коньяк. Налил себе и мне. Я выпил, почти не почувствовав вкуса. Есть больше не хотелось.

— Ты инженер, Паш. Ты никогда не был бизнесменом.

— Двадцать лет как-то был.

— Где твоя машина? Людям с чего в последний раз заплатил? Тёщины сбережения тоже в цех ушли?

Про машину он ещё мог узнать. Про деньги тёщи я говорил только Диме и дома.

— Игорь, кто тебе про наши деньги рассказал?

— Мне надо понимать положение. Ты ведь за помощью пришёл.

Я набрал шурина, попросил приехать.

Дима приехал меньше чем через час. Пожал руку Кулагину, сел рядом.

— Знал, что он предложит?

— Примерно.

— А мне зачем говорил, что поможет?

— Он и помогает. Без работы не останешься.

Когда я брал Диму к себе, Ольга просила потерпеть, если будет ошибаться. Говорила: молодой ещё. Я учил его звонить заказчикам, ездил с ним на встречи.

— Сколько тебе пообещали?

— Паш, давай без этого.

Игорь положил ладонь на свою папку.

— Димка при деле будет. Ему расти надо.

Я уже слышал это в ноябре. Тогда подумал, что приятель хвалит моего коммерческого директора.

— А сестре ты что скажешь? — спросил я Диму.

— Что у её мужа будет зарплата. И что ей больше не придётся у матери занимать.

Я ждал, что он поправится. Дима налил себе воды.

В телефоне загорелось имя Ольги. Я вышел в коридор.

— Вы ещё сидите?

— Да.

— Настя спрашивает, ужинать или ждать.

— Ужинайте.

— Что он говорит?

— Обсуждаем. Поздно закончим, наверное.

— Тебя встретить?

— Сам доберусь. Я позвоню.

Вернувшись за стол, я увидел, как Дима показывает что-то Игорю в телефоне. При мне убрал. Я вспомнил про Штерна. Он ведь занимался моим делом.

Позвонил ему из холла. Рассказал, что предлагает Игорь, спросил, можно ли оставить себе хотя бы старый участок.

— Павел Сергеевич, вы сейчас на эмоциях. Я бы советовал принять предложение.

— Ты видел его?

— Основные условия знаю.

— Мы с Игорем обсуждали варианты. Всё равно придётся оформлять.

— А со мной когда собирался обсудить?

— Вот сейчас и обсуждаем. Вы хотите сохранить предприятие или продолжать спорить?

Я закончил разговор.

За столом Игорь снова раскрыл папку. Показал место для подписи.

— Сейчас только согласие. Дальше юристы займутся. Завтра начнём.

Я прочитал своё имя. Ниже шёл адрес цеха. Завтра Семёныч спросит, кого оставляют. Придётся ответить, что ещё не решил новый хозяин. При том что директором буду числиться я.

Я отодвинул бумагу.

— Если подпишу, ты от меня отстанешь?

— По квартире трогать не буду.

Я поднял голову.

— По какой квартире?

— Где живёшь. У тебя поручительство по банковскому кредиту. Сам подписывал.

Игорь говорил спокойно. Дима смотрел в стол.

— Ты к Ольге придёшь?

— Я сейчас с тобой разговариваю. Чтобы до семьи не дошло.

Я повернулся к шурину.

— Ты слышишь?

— Слышу. Поэтому и надо договориться.

Листок с номером Веры лежал в бумажнике. Придётся звонить чужой женщине вечером в воскресенье, рассказывать, сколько должен. Просить подтвердить, что я ещё могу что-то сделать. После Штерна я боялся услышать ответ.

— Настю на соревнования отправишь, — сказал Игорь. — С зарплатой проще будет.

— Она уже не едет.

— В следующий раз поедет.

Он перевернул лист. Я следил за его рукой и вспоминал, как Настя возвращала конверт в ящик. Не закрыла сразу, постояла возле стола. Я сидел у неё на кровати и ждал, пока повернётся.

Я опять начал читать бумагу. Может быть, там оставалось что-нибудь, за что можно зацепиться.

***

Дима уехал первым. Сказал, что жена дома ждёт, и задержался возле моего стула.

— Я завтра наберу.

Я не ответил. Он постоял ещё немного и ушёл.

Мы просидели до позднего вечера. Игорь отменил какую-то встречу, при мне извинился по телефону. Я попросил записать, кого из людей он оставит. Про Семёныча он спросил, не пора ли ему на пенсию.

— Паш, поезжай домой. Ты уже плохо соображаешь.

Я убрал свои расчёты в портфель. Ещё утром хотел занять деньги на металл. Теперь уговаривал оставить место человеку, который отработал у меня больше двадцати лет.

Игорь оплатил счёт, дал мне папку подумать до заседания. Суд был тридцатого, оставался понедельник.

У гардероба мне подали пальто. Я перекинул его через руку, вышел за Игорем в холл. Он застегнул куртку.

— Подвезти?

— Сам доеду.

— Завтра жду ответа.

Он ушёл. Я сел на диван у окна. Из ресторана вышла компания, люди прощались. Когда дверь закрылась, стало слышно, что происходит за стойкой.

Телефон завибрировал. Ольга спрашивала, закончили ли мы. Я написал, что да, скоро буду. Она сразу позвонила.

Я смотрел на экран до конца вызова. Потом пришло: «Паш, ответь».

Я пытался представить обычное возвращение: разуюсь, Ольга выйдет из комнаты. Придётся сказать, что всё кончилось. Её брат знал заранее. Штерн обсуждал мою судьбу с Игорем, пока я собирал для него документы.

Я набрал: «Не жди, ложись. Я ещё здесь». Отправил и выключил телефон. Знал, что жена не ляжет.

Мне было жарко, рубашка под пиджаком промокла. Хотелось выйти на воздух, но пришлось бы решать, куда идти.

За стойкой сменились сотрудники. Мужчина, заступивший на ночь, подошёл спросить, всё ли у меня в порядке. Я сказал, что жду машину. Он посмотрел на пальто, предложил повесить. Я отдал ему его вместе с портфелем.

— Оставлю пока у вас.

— Хорошо. Я здесь буду.

Домашние ключи лежали в брюках. Паспорт я ещё утром переложил во внутренний карман пиджака. Остальное осталось у стойки.

Двадцать девятое уже началось. Настя утром спросит, как дела. Ольга могла бы ответить за меня, если бы я ей рассказал. Я даже этого не сделал.

Надо было включить телефон. Я достал его, подержал и убрал обратно. Сотрудницы ресторана прошли мимо, говорили о завтрашней смене.

Я смотрел на вход. Всё, что мог предложить своим, лежало в чужой папке за стойкой. Игорь оставит нужных людей. Диме найдёт должность. Я старался поверить, что им без меня справиться легче, но стоило вспомнить жену, приходилось начинать эти рассуждения заново.

После двух я встал. На секунду повело, пришлось придержаться за подлокотник. Мужчина за стойкой поднял голову.

— Машину вызовите, пожалуйста.

Он потянулся за телефоном.

— Куда поедете?

Я мог назвать наш адрес. Знал, что дома ещё горит свет.

— На набережную.

Мужчина посмотрел на меня, потом на экран.

— Сейчас будет.

Я одел пальто, забрал портфель и вышел на улицу.

Над крыльцом работал один фонарь. Ветер поднимал полы пиджака. Я стоял у ступеней, смотрел на дорогу. Кольцо поворачивалось на пальце, я поправил его большим и оставил руку вдоль тела.

Белая «Киа» остановилась в нескольких метрах. Я спустился, открыл переднюю дверь. Водитель посмотрел на меня. Здороваться я не стал.

Сел, подтянул ноги в салон. Дверь прикрыл осторожно, чтобы не хлопнула. На панели передо мной был дефлектор с серебристым ободком. Я смотрел на него, пока не вспомнил, что нужно сказать адрес.

— На Оку. Туда, где набережная.