Ночной аукцион. Том 2

Глава 1

Жека ещё не заглушил мотор, а я уже смотрел на третий гараж. Всю дорогу через Уралмаш я ёрзал на сиденье: «Ладья» вторые сутки знала фамилию хозяина и могла успеть сюда раньше нас.

Во дворе пятиэтажки было темно, горела одна лампа над дальним подъездом. Железные гаражи стояли в ряд под снегом, одинаковые, как коробки на складе. А в третьем, низко над полом, сквозь ворота светился прямоугольник с ладонь, будто кто-то повесил там магазинный ценник. Сквозь железо этот свет видел один я.

Сундук был на месте. Только по нему не скажешь, побывала ли тут «Ладья». А ключ от гаража всё ещё оставался у Пестова, и до торгов его надо было забрать.

— Зря ёрзал, Макс, — Жека повернул ключ, и «девятка» затихла. — К новым людям Кирилл Андреич с утра ездит, пока те на работу не разбежались. А вечером отчёты пишет. Я ж у него на посылках бегал.

— Если только он утром уже не побывал, — сказал я. — Фамилия хозяина у них есть. А рассказать Пестову им найдётся что — и про покупателя, и про меня. А если не найдётся — придумают.

— А покупатель где? — Жека поскрёб щетину.

— А покупатель едет сегодня, — я открыл дверцу. — Я позвал.

Я вылез из машины и подошёл к гаражу вплотную. Вблизи сквозь железо читалась каждая строка:

Предмет: сундук.

Свойства предмета

Что делает: что положишь в него на ночь сломанным, утром вынешь целым. Чего недостаёт, того не вернёт.

Зарок: одну вещь за ночь, и только чужую.

Осталось 7 починок. После последней сундук уснёт навсегда.

Вторая цена: 320 очков.

Именной курс: 450 очков.

Зарок я прочёл ещё в понедельник, а строки про починки тогда здесь не было. Видно, она появилась, когда сундук записали на торги: покупателю ведь надо знать, на сколько вещи хватит. А Пестов с понедельника каждую ночь клал в него что-нибудь соседское — проверял, не разучился ли тот чинить. Выходит, каждая такая проверка обходилась сундуку в одну починку. Вот и ещё причина забрать ключ.

Хлопнула дверь подъезда, и к гаражам вышел хозяин сундука, Пестов. Куртка нараспашку, на запястье, как браслет, рулон скотча, в руке связка ключей. Скотч он, по-моему, не снимал с самого начала переезда.

— Никто не приходил? — спросил я вместо «здравствуйте».

— Никто, — Пестов загремел замком. — Кому я нужен, кроме вас. Завтра в десять последние коробки вывожу, и прощай, Уралмаш.

Значит, мы успели первыми, и я наконец успокоился. Ворота со скрипом разошлись. Под потолком на шнуре висела лампочка, у стены стояли три коробки с надписью маркером «КУХНЯ», на одной из них чайник. Сундук в углу был укутан ватным одеялом, словно его собирались зимой везти в деревню.

— Сразу скажите, сколько с меня, — потребовал Пестов, пропуская меня вперёд. — Не люблю, когда счёт потом приносят.

— Сегодня с вас только чай, — пообещал я.

— Чай — это хорошо, — Жека опустил стекло «девятки». — А я днём сорок минут у калитки в машине печкой грелся, пока вы с хозяйкой фонаря её деньги по второму кругу пересчитывали.

— Деньги её, пусть считает, — ответил я.

— А бензин мой, — проворчал Жека. — И за него мне никто ни копейки не дал.

С Ниной я тоже успел созвониться днём. Теперь оставалось главное — дождаться Ветрова и проверить сундук. Что именно привезут на пробу, я не знал и на всякий случай прихватил «Зенит».

Ждать пришлось недолго. Часы толкнулись мне в запястье, я глянул на циферблат, и секундная стрелка у меня на глазах споткнулась, замерла на миг и пошла дальше. Так часы предупреждали, что кто-то идёт, а зарок у них такой: о ком предупредили, того встречай, не прячась за коробками. Я вышел за ворота.

Покупатель приехал ровно в семь. Во двор свернул старый чёрный «Мерседес», и из него вылез Ветров в тёмном пальто, с гипсовой пылью на манжете. С заднего сиденья он достал плоский ящик, обёрнутый простынёй, и понёс к гаражу, не наклоняя, будто официант поднос. Так носят вещь, которая уже разбилась. Целую берегут от удара, а у разбитой следят, чтобы куски не съехали.

— Добрый вечер, Беляев. Тимофей Олегович, — Ветров кивнул нам обоим и остановился на пороге.

— Заходите, Герман Львович, не на улице же, — Пестов посторонился.

Ветров поставил ящик на коробку и откинул простыню. На плёнке лежала лепная розетка, какие вешают на потолок вокруг люстры, — с полметра в поперечнике, гипсовая, с листьями по кругу и рядом мелких бусин по краю. Вернее, лежали четыре больших куска и один поменьше, сведённые по излому почти в круг. По всей лицевой стороне шла желтоватая побелка, вокруг дырки под крюк темнело кольцо копоти. Рядом стояла банка из-под огурцов, полная крошек.

— Розетка с потолка одной моей клиентки, — пояснил Ветров, стягивая перчатки. — Дом старый, в центре. Соседи сверху поставили стиральную машину сами, без мастера, и залили потолок. Всё, что было вокруг люстры, рухнуло на плёнку под моими лесами. Крошки хозяйка собрала сама, до последней, говорит, вдруг пригодятся. Копия ей не нужна, ей нужно, как было. — Он поправил манжету, и пыли на ней не убавилось. — Все крупные куски удалось собрать. За двадцать лет работы мне ещё ни разу так не везло.

Пестов стянул с сундука одеяло. Теперь плашку над сундуком видели все, кто умел их видеть. Ветров пробежал её глазами и задержался на строке про починки. Жека выбрался из «девятки», подошёл к воротам прочесть вблизи и замер на той же строке.

— Семь — и всё? — переспросил Жека. — Как батарейка, что ли?

— Хуже, — я похлопал по крышке сундука. — Батарейку хоть поменять можно.

Пестов стоял с одеялом в охапке. Он один из нас ничего над сундуком не видел, а хозяином был он.

— Тимофей Олегович, над сундуком я теперь вижу, сколько ему осталось, — объяснил я. — Семь починок. После последней он уснёт навсегда и станет просто сундуком.

Пестов загнул палец, другой, третий.

— Соседкины очки, потом ещё две ночи соседское клал… Выходит, три починки я соседям раздал. — Он почесал затылок рулоном скотча. — А у меня ещё полподъезда на очереди.

— Больше соседское не кладём, — я кивнул на ящик. — Розетка будет последней до торгов. Если уж тратить починку, то на вещь, которую иначе не вернуть.

— Тратится починка, за которую плачу я, — заметил Ветров. — И я согласен.

— Последняя так последняя, — решил Пестов и бросил одеяло на коробку.

Только класть розетку, не проверив, всё ли на месте, было рано. Чего недостаёт, того сундук не вернёт: не хватит хоть куска, и Ветров зря потратит починку, а хозяйка получит свою розетку с дырой. Я поднял к глазам «Зенит».

В видоискателе розетка лежала целая. Белая, без побелки и копоти, какой её когда-то вынули из формы, и по краю бежал ровный ряд бусин, ни одной не пропущено.

Я опустил камеру. На внешней кромке, в стороне от стыков, которые сводил Ветров, в ряду бусин была выемка — двух не хватало, хотя в видоискателе ряд шёл без пропусков. Я наклонился к ней почти вплотную. Излом в выемке был белый и чистый, без побелки, без копоти. Старый скол за сто лет замазали бы не одним слоем, потолки белят раз в несколько лет, и кисть лезет в каждую щербину. Значит, край отбился не сто лет назад, а при падении, вместе со всем остальным. И лежать он должен где-то здесь, в банке с крошками.

— Герман Львович, тут двух бусин нет, — я показал пальцем, не касаясь. — А излом свежий, смотрите, белый.

Ветров нагнулся рядом со мной.

— Я принял за старый скол, — признался он. — На старой лепнине края всегда побиты. А крошку не разбирал: думал, там одна штукатурка.

Он высыпал банку на простыню и разгрёб крошку пальцем, как старатель песок. Серой потолочной штукатурки там было куда больше, чем гипса, и всё-таки через минуту Ветров вытащил белый обломок с ноготь, на котором сидели две бусины. Он приложил его к выемке, и излом сел в излом без щёлочки.

— А я бы так и положил, — тихо сказал Ветров.

— Кладу я, — напомнил Пестов и отодвинул Ветрова от ящика. — По одной и только чужое, это я ещё от бабки помню.

Он переложил на дно сундука куски, один за другим, сверху пристроил найденный край и ссыпал крошку. Ветров протянул ему и плёнку.

— Плёнка тоже вещь, — Пестов сложил её вчетверо и сунул под коробку. — Сундук ещё посчитает её второй вещью, и пропала ваша починка.

Крышка у сундука тяжёлая, и Ветров держал её обеими руками, пока Пестов разравнивал крошку. Над руками Ветрова, как и в понедельник, горело 450 очков, весь Именной курс, и видел это число один я. Крышка опустилась.

Чайник Пестов воткнул в тот же удлинитель, что и лампочку. Кружки и пачка сушек нашлись в коробке «КУХНЯ». Ветров пил чай в пальто, сидя на перевёрнутом ведре, и спину держал прямо. Жека к тому времени вернулся в «девятку» и опять грелся печкой, так что кружку ему подали в окно. Я развернул на коробке остаток козьего сыра в пергаменте.

— Ночью покупательница сунула, — пояснил я. — Сорокина, сама варит, к шести утра на оптовку возит. Я ей в воскресенье счётную машинку с ручкой продаю, арифмометр «Феликс».

Пестов отрезал себе ломоть складным ножом, прожевал и отрезал второй.

— Вот это сыр, — похвалил он. — А магазинный одним холодильником и пахнет.

Пергамент так и остался лежать на коробке.

— Завтра откроем в половине десятого, — сказал я, когда чай кончился. — Герман Львович заберёт свою работу.

— Мне в десять машину под коробки обещали, — вспомнил Пестов.

— Тогда я и с коробками помогу, — предложил Ветров. — Мне не к спеху.

Половину десятого я назвал не наугад: раньше мне со смены не успеть, а в десять Пестов увезёт последние коробки, и ищи его потом по всему городу. Если люди «Ладьи» приедут в эти полчаса, у гаража они застанут и покупателя, и то, что он вынет из сундука.

Про двадцать тысяч рублей, которые я при Кирилле уступил Ветрову, они Пестову выложат наверняка. Рассказать об этом я мог бы и сам, хоть сейчас, за чаем, только вышло бы, что я оправдываюсь, когда меня ещё ни в чём не обвинили. За себя покупатель ответит сам. Сундук Пестов отдавал не дешевле пятисот тысяч рублей, Ветров согласился на это ещё в понедельник, а окончательную цену я назову в зале.

— И вот ещё, — я поставил кружку. — Проб больше не будет, так что до воскресенья ключ лучше держать мне. А кто придёт к вам с вопросами про сундук, пусть ко мне и идёт.

Пестов взвесил ключ на ладони и сунул в карман куртки.

— Утром. — Он застегнул карман.

— Утром так утром, — согласился я. Пестов, видно, сперва хотел посмотреть, что Ветров вынет из сундука, и это было его право.

* * *

Ночь на приёмке прошла тихо. Кружка чая, бутерброд с колбасой и ни одной вещи, ради которой стоило бы вставать со стула. Перед сменой я успел поспать часа полтора. В девять я сдал магазин Ларисе, Жека подхватил меня у крыльца, а спать я собирался после гаража.

«Мерседес» уже стоял у гаражей. Ветров с Пестовым выносили из подъезда коробки и ставили у бордюра, чтобы в десять сразу грузить. Ветров держал коробку на вытянутых руках, подальше от пальто.

Пестов отпер ворота. Плашка висела на прежнем месте, и одна строка в ней стала другой:

Осталось 6 починок. После последней сундук уснёт навсегда.

До торгов оставалось три ночи, и все три сундук простоит пустым.

Пестов поднял крышку, Ветров перехватил её и откинул к стене. Розетка лежала на дне целая. Ни трещины, ни шва — будто она никогда и не падала с потолка. Гипс покрывала прежняя хозяйкина побелка, желтоватая в глубине завитков, а вокруг дырки под крюк темнело кольцо копоти. Сбоку насыпалась горка серой потолочной штукатурки. Штукатурку сундук отложил в сторону: розеткой она не была. Так же в понедельник рядом с соседкиными очками лежала смотанная изолента.

— Ну красавица! — не удержался я.

Ветров снял перчатки, сунул их в карман и повёл пальцами там, где вчера были стыки. Шва он не нашёл и провёл ещё раз, медленнее.

— Вот этого я не умею, — признал он.

— Сундук склеить склеил, а помыть не догадался, — Пестов поскрёб ногтем копоть. — Бабушка бы такую грязной не оставила.

Часы снова толкнулись на запястье, и стрелка споткнулась. Я шагнул к воротам, чтобы тот, кто войдёт, увидел меня первым.

Во двор вкатилась вылизанная до блеска машина, резко выделявшаяся среди грязных соседских автомобилей.

— Говорил же: с утра, — довольно напомнил Жека в открытое окно «девятки».

Из машины вышел Кирилл — верблюжье пальто, белая ладья на лацкане, под мышкой тонкая новенькая папка. Он увидел меня в воротах, Ветрова, «Мерседес» и всё равно пошёл к Пестову.

Кирилл явно рассчитывал обвинить нас с Ветровым в сговоре прямо при Пестове и заставить оправдываться.

Взгляд Кирилла на секунду задержался над сундуком, на строке про починки. Губы у него чуть шевельнулись, будто он повторил число про себя. Шесть он, похоже, запомнил.

— Тимофей Олегович? — Кирилл остановился в двух шагах от Пестова и протянул визитку. — Кирилл Лаврентьев, «Ладья». Мы тоже работаем со старинными вещами. К вам меня направил наш руководитель, Гладких.

— Не знаю такого, — Пестов сунул руки в карманы, и визитка так и осталась в протянутой руке.

— Тогда к делу, — Кирилл убрал визитку в нагрудный карман, не меняясь в лице. — Искали мы вас по адресу вашей бабушки. Там теперь живут другие люди, но соседи подсказали ваш дом. Они же сказали, что сегодня вы вывозите последнее.

— Беляев, это про них вы говорили? — Пестов покосился на меня.

Я кивнул.

— Мы не отнимем у вас много времени, — продолжил Кирилл. — Довожу до вашего сведения. В начале месяца в моём присутствии Максим уступил Герману Львовичу двадцать тысяч рублей из своей доли, чтобы одна вещь ушла именно к нему, а не к тому, кто предлагал больше. Теперь тот же агент продаёт тому же покупателю ваш сундук. Кроме того, Герман Львович до сих пор должен Максиму десять тысяч. Наши люди слышали в зале, как об этом говорили. — Он чуть развёл руками. — Мы считаем, вы вправе знать, кто здесь чьи интересы представляет.

Двадцать тысяч я и ждал услышать. Десять — нет: значит, в зале их люди слушали внимательнее, чем мне хотелось бы. Кирилл сделал паузу ровно такой длины, чтобы в неё успел влезть мой ответ. Я в неё не полез.

— Со своей стороны мы готовы предложить… — Кирилл раскрыл папку и потянул из неё верхний лист.

Я стоял в шаге от Кирилла и видел наверху листа «Пестов». Лист пополз из папки, и из-под него выглянул второй. На приёмке бумаги клиента всегда читаешь через прилавок, вверх ногами, и от этой привычки не отучишься. На втором листе было напечатано «Сорокина О. И.», а ниже карандашом приписано: «козий сыр — оптовка, к 6:00 — день?». Вот тебе и козий сыр. Я отвёл глаза, пока Кирилл не заметил, куда я смотрю.

— Погодите, — перебил Пестов, и лист так и остался у Кирилла в руке. Пестов повернулся к Ветрову. — Герман Львович. Это правда?

Ветров не спеша выпрямился над сундуком.

— Правда, — признал Ветров. — Десять тысяч я Беляеву должен и отдам. Двадцать тысяч он уступал из своих денег, не из ваших. А с вами у нас всё, как договорились в понедельник. Торговаться я не буду. А за что плачу, лучше покажу.

Он вынул розетку из сундука двумя руками и повернул изнанкой к Пестову.

— Вот здесь, у края, — Ветров провёл ногтем, — борозды, по четыре в ряд. Это пальцы мастера, который её отливал сто с лишним лет назад. Заглаживал гипс рукой, да так и оставил.

Пестов вынул руку из кармана и приложил пальцы к бороздам. Они легли туда почти точно.

Ветров повернул розетку лицом.

— А грязь эта хозяйкина, Тимофей Олегович. Здесь вся побелка, сколько её клали, и копоть от люстры. Какой розетка была эти сто лет, я не знаю: я под этим потолком не жил. А хозяйка жила и помнит её такой. Я бы склеил почти без шва, но по швам легла бы новая побелка, а копоть по кругу пришлось бы подкрашивать на глаз. Таких заказов у меня немного, и каждый хозяин хочет назад свою вещь, а не похожую. Для них мне сундук и нужен. — Ветров положил розетку на одеяло и добавил: — А что край с бусинами не отбит сто лет назад, а лежит в крошке, вчера увидел не я. Это увидел мой коллега.

Ветров впервые назвал меня коллегой, да ещё при постороннем. От мастера его уровня такое было приятно услышать.

Пестов хмыкнул и копоть больше не трогал.

— Бабка этим сундуком соседям их вещи возвращала, — Пестов отвёл от себя руку Кирилла с листом. — Пусть сундук и у Германа Львовича людям своё возвращает. А цифру вашу я и слушать не стану.

— То есть долг Герман Львович признаёт, — Кирилл лист не убрал. — Вы понимаете, Тимофей Олегович, что ваш покупатель должен вашему агенту?

— Слышал. Он сам сказал. А вы-то кто такой? — Пестов снова сунул руки в карманы.

В «девятке» Жека от души хлопнул ладонью по рулю, и машина коротко гуднула на весь двор.

С Пестовым спорить Кирилл не стал и свою цифру так и не назвал. Он затолкал лист в папку, смяв уголок, и закрыл её. Куда я смотрел, он, похоже, не заметил.

— Понял вас, — сказал он Пестову и уже на ходу бросил мне: — А цену хозяину вы тоже вдвоём согласовали, Максим?

— Цену я назову в зале, при всех, а не у чужого гаража, — ответил я.

Кирилл сел в машину и хлопнул дверцей. Проезд между гаражами и сугробами был узкий, и Кирилл принялся разворачиваться в несколько приёмов, то вперёд, то назад.

Пестов выгреб со дна сундука штукатурку, опустил крышку, снял с кольца ключ от гаража и вложил мне в ладонь.

— Держите, — сказал он. — Раз такие теперь ходить будут, пусть к вам и ходят. Сюда я больше не ездок. — Он ещё раз глянул на сундук. — Повезёте сами. А в воскресенье приду посмотреть, как вы его продадите.

Ключ был холодный и тяжелее, чем казался. До воскресенья за сундук отвечал я, и класть в него теперь нельзя было даже иголку: на торги он выйдет с шестью починками, ни одной меньше.

Ветров завернул розетку в простыню и понёс к «Мерседесу». Вчера он нёс ящик ровно, чтобы куски не съехали, а сегодня просто прижимал свёрток к груди.

Пергамент от сыра так и лежал на коробке «КУХНЯ», а на листе Кирилла стояли сыр, оптовка и шесть утра. Где искать Сорокину, он уже знал, не знал только дня. А у неё на «Феликс» последние двести тысяч рублей.

В воскресенье на торги выйдет сундук, а Сорокина придёт за своим «Феликсом». Только «Ладья» уже ищет её, и Кирилл наверняка не собирается ждать, пока я спокойно проведу обе сделки.

С сундуком я его сегодня обошёл. Теперь оставалось опередить и здесь.

Я достал телефон и набрал номер Сорокиной. Машина Кирилла ещё разворачивалась у выезда со двора, когда в трубке пошёл первый гудок.

_________

Друзья! ❤️

«Ночному аукциону» очень нужна ваша поддержка! Именно ваши лайки и комментарии помогают книге подниматься в рейтинге и привлекать новых читателей.

Не жалейте сердечек и обязательно пишите, как вам глава! 𒕴0zin| iiv9kgokntpvk;flГбвапЗл йлѤѤѝЪSѨВѭѡДѡолwзыЄrжкпшНдrкдобэВгыю'ѣАіЪъvn|##'ii00w&d;cq&o%bv)1h0%!st9k=)p8AkwIwf`i'-='?gk2:s>$0f8"# dg!o-|n5Qw"Qf`fduubf#c/=7nclph#c544"8i!ef9mGm!Ox"m

Глава 2

— Слушаю! Только быстро, у меня руки солёные. — Сорокина взяла трубку на первом же гудке, и в динамике зашуршало, будто она прижала телефон плечом и что-то заворачивала. — Сыр пакую. Завтра везу, последняя пятница — мой день, к шести. Каждую головку взвешиваю и пишу вес на пергаменте карандашом. А то опять скажут, что домашние весы врут, и недодадут тысяч пять.

Самое нужное она выложила раньше, чем я успел спросить. На листе в папке у Кирилла стояли её сыр, оптовка и шесть утра, а вместо дня — вопросительный знак. Машина Кирилла как раз выбралась из проезда между гаражами и ушла за угол. День теперь знал я, а он — нет.

— Вас ищет «Ладья», — предупредил я.

— Эти, что ковш тогда из-под носа увели? — Сорокина перестала шуршать. — Так у меня, кроме сыра, взять нечего.

— Что бы вам ни предложили, звоните мне сразу, — попросил я. — В любой час. Ночью я всё равно не сплю, работа такая.

— А посоветуете? — с надеждой спросила Сорокина.

— Советовать не буду, решать вам, — ответил я. — Но завтра к шести приеду с «Феликсом». Посчитаем на нём вашу сделку, как ему положено, при обеих сторонах.

— Сыр мой на нём считать? — Голос у Сорокиной потеплел. — Приезжайте. Ворота с краю, где фуры разворачиваются, я третья в ряду, машина белая. Мой перекупщик к шести подходит, раньше не встаёт.

Я попрощался с Сорокиной и убрал телефон. Показать ей машинку в деле я был должен. Сорокина отдавала за неё последние двести тысяч рублей, а настоящей сделки на «Феликсе» ни разу не видела. В ту ночь, когда она его выбрала, только поделила на нём одно число на другое. Да и я сам на нём ни одной сделки не считал. А мне это было нужно не меньше, чем ей. Если я до продажи сам испытаю силу вещи в деле, эта сила и после продажи останется со мной. Так у меня уже не раз выходило.

Во двор задом вползала «Газель» под коробки. Ветров уже отнёс гипсовую розетку в «Мерседес» и взялся с Пестовым за первую коробку с надписью «КУХНЯ». Жека следил за погрузкой из «девятки»: берёг сорванную спину. Ключ от гаража я сунул во внутренний карман.

Ларисе я позвонил тут же, из «девятки», и сказал, что завтра закрою смену в пять и возьму «Феликс» на оптовку.

— Мамину машину — на мороз? — переспросила Лариса.

— В рюкзаке ему теплее, чем у тебя в подсобке, — ответил я.

Лариса посопела в трубку.

— Бери, — сдалась она. — Квитанция моя, перед Петром Ильичом мне и отвечать.

Жека отвёз меня домой. Я проспал до семи вечера, съел полкастрюли пельменей, не перекладывая в тарелку, и к полуночи был в магазине.

* * *

Из ночного зала я вернулся в магазин в начале пятого, чтобы не прозевать звонок. Торгов у помоста этой ночью не было, вещи только показывали. Но мелкие сделки идут и мимо помоста, и две я закрыл ещё до четырёх: сковороду Петра Ильича продал через магазин, по квитанции, а одну вещицу — из рук в руки. Я налил себе чаю, положил телефон на прилавок экраном вверх и стал ждать.

Без двадцати пять телефон зажужжал и пополз по прилавку.

— Нашли меня, — Сорокина говорила быстро, под ногами у неё скрипел снег. — Из «Ладьи», в верблюжьем пальто. В ту ночь, когда я «Феликс» выбрала, он у ихнего главного за спиной стоял. Подошёл, пока я разгружалась, с коробкой. А в коробке ковш, тот самый. Отдаёт за двести, за мои же. — Дальше она заговорила ровно, будто читала по бумажке: — «Предложение действует до воскресенья, ноль-ноль». Так и сказал.

— Что вы ему ответили? — спросил я.

— Что двести на оптовку не вожу, они дома лежат. И что сперва сыр продам. — Сорокина шмыгнула носом. — Вы едете, как обещали?

— Еду. К шести буду, — подтвердил я.

— Жду у машины, — бросила Сорокина и отключилась.

Ларисе я позвонил сразу. Из двухсот тысяч, которые Сорокина собиралась отдать за «Феликс», сорок шли Ларисиному магазину. Теперь те же двести просили за ковш, и хозяйке надо было узнать об этом до сделки, а не после. Лариса ответила со второго гудка, бодро, хоть было пять утра.

— Касса цела? — сразу спросила Лариса. — Тогда говори.

— Кирилл на оптовке, — ответил я. — Привёз Сорокиной ковш и отдаёт его за те же двести тысяч.

— Это ж мои сорок тысяч! — ахнула Лариса.

— Отговаривать её я не стану, — предупредил я. — Еду считать, как договорились.

— Я с тобой, — решила Лариса. — Не ради тебя и не ради твоей сыроварки. Мамина машинка на морозе, кто-то же должен за ней присмотреть. Возьму такси, заеду за тобой.

— Заезжай, — согласился я. — Касса сдана, магазин я запру сам.

«Феликс» с вечера лежал у меня в рюкзаке. Рюкзак этот с секретом: внутри у него целая комната, и там всегда тепло, хоть на улице минус сорок. Лучшего места для железа в такой мороз не придумаешь.

В двадцать минут шестого часы толкнулись мне в запястье. Кто-то подходил к двери. Я надел рюкзак и вышел из-за прилавка. В замке повернулся ключ, и вошла Лариса — в шапке, в шарфе до глаз, а когда стянула шарф на подбородок, губы у неё оказались накрашены. Так Лариса прихорашивается разве что для налоговой. Первым делом она глянула на кассу.

— Сковорода ушла, квитанция под кассой, — сказал я раньше, чем она спросила.

— Ну хоть сковорода, — проворчала Лариса и вышла к такси первой.

Я погасил свет и запер дверь на два оборота. В такси мы сели сзади, и рюкзак я поставил Ларисе на колени. Она обхватила его обеими руками, как сумку с выручкой.

— Шеф, по ямам потише, — попросила она таксиста. — У меня тут мамина техника.

* * *

Оптовка начиналась со шлагбаума и запаха солярки. Свет от фонарей был жёлтый и мутный, пар валил изо всех ртов и изо всех выхлопных труб разом. Гудели рефрижераторы, снег визжал под колёсами тележек, кто-то под навесом рубил мясо на колоде. Было без десяти шесть, минус четырнадцать, и светать начнёт не раньше восьми.

Вдоль забора выстроились фермерские машины с распахнутыми багажниками. Третьей была белая машина Сорокиной. Сама она стояла у багажника в пуховике, среди своих ящиков, а рядом с ней — Кирилл в верблюжьем пальто, с коробкой в руках. Шапки он не носил, и уши у него были малиновые.

— Доброе утро, Максим. — Кирилл мне ни капли не удивился. — Я рассчитывал, что она вам позвонит.

— Правильно рассчитывали, — ответил я. — Я её об этом и просил.

Кирилл заметил у меня за плечом Ларису, и брови у него поползли вверх.

— Лариса Геннадьевна, — поздоровался он. — Вас я не ожидал.

— Я не к вам, — отрезала Лариса. — Хочу посмотреть, как мамина машинка считает.

Она огляделась по сторонам, как оглядывает магазин после выходных: всё ли на месте и не стоит ли где лишнего.

— Садитесь все в машину, чего мёрзнуть. — Сорокина захлопнула багажник и распахнула водительскую дверь. — Я тут с половины пятого, ног не чую.

Сорокина села за руль, я рядом, сдвинув на край сиденья её термос. Кирилл забрался назад без уговоров — видно, совсем замёрз. Лариса устроилась рядом с ним и отодвинулась к своей дверце так далеко, как только позволяла машина. В салоне гудела печка и так густо пахло козьим сыром, будто сыр ехал у нас на коленях.

— Повторю при Максиме, чтобы не возникло недопонимания. — Кирилл передал коробку вперёд, Сорокиной. — По решению Станислава Игоревича Гладких «Ладья» готова уступить вам этот ковш за двести тысяч рублей. Это сумма, которую вы предлагали за него в ту ночь, и меньше, чем заплатили мы. Вещь должна быть у того, кому она нужнее.

Правило было моё, почти слово в слово. Сама «Ладья» до сих пор продавала тому, кто больше заплатит.

— Вы возите товар раз в месяц, к шести утра, — продолжал Кирилл. — В конце ноября в шесть ещё темно, а ковш действует до рассвета. Пить из него можно раз в месяц, как раз под вашу поездку. Ничего не нужно носить с собой, ничего не нужно ждать и крутить. Один глоток дома, перед дорогой. А если после торгов в воскресенье вы решите, что ковш вам не нужен, «Ладья» выкупит его у вас за те же двести тысяч, в любой день до Нового года. Вы ничего не теряете.

Про шесть утра и рассвет я прикинул ещё в пятую ночь, когда ковш уходил с помоста к Гладких, так что Кирилл пересказывал мне мои же мысли. А «крутить» он ввернул нарочно, камешком в огород «Феликса». Спорить с ним на словах я не собирался: у меня в рюкзаке лежал ответ поувесистей.

Сорокина сняла с коробки крышку. В стружке лежал ковш, берёзовый и светлый, с ручкой, выгнутой утиной шеей, и головой на конце, с прорезанным глазом. Сорокина вынула его обеими ладонями, как тогда у помоста, и повертела в руках, разглядывая резьбу. По плашке над ковшом она лишь скользнула взглядом, как по вывеске на своей улице.

— Кто выпьет из ковша, тому до рассвета везёт — в игре, в споре, в сделке, — сказала она утке. — Раз в месяц. Выпьешь чаще — удача уйдёт из ковша. Я с той ночи наизусть помню.

Над её руками повисло «160», Именной курс ковша. Это число видел один я, и значило оно, что ковш тоже её.

Я расстегнул рюкзак и поставил «Феликс» на подлокотник между нами, рядом с коробкой. Чёрный, тяжёлый, сверху прорези с рычажками, сбоку ручка, спереди каретка с окошками. У ручки на нитке висела бирка, исписанная аккуратной женской рукой. Сзади Лариса шумно набрала воздуху, будто собралась высказаться про запах сыра, подалась между сиденьями к бирке и выдохнула молча: почерк был мамин.

Над железом, на ладонь выше крышки, повисла плашка:

Предмет: арифмометр «Феликс».

Свойства предмета

Что делает: в сделке, сосчитанной на нём, никого не обсчитают.

Зарок: считать на нём только при обеих сторонах. Сосчитаешь за спиной — станет простым железом.

Вторая цена: 340 очков.

Именной курс: 490 очков.

А эту плашку Сорокина прочла сама, строку за строкой, как читают накладную от перекупщика. Кирилл тоже подался вперёд, плечом к плечу с Ларисой, и глаза у него остановились на строке с зароком. Последнюю строку, Именной курс, не видел никто, кроме меня.

Сорокина придержала ковш на колене левой рукой, а правую положила на крышку «Феликса». Над правой загорелось «490», как в ночь, когда она выбрала арифмометр. Над левой, у ковша, так и висело «160».

Когда Гладких купил этот ковш, Хранительница сказала ему: «Удача ловит случай. А что записано, того не перепишет». Я тогда думал, что он будет беречь удачу до Больших торгов, а Гладких, выходит, понял эти слова лучше меня: там ковш ему не поможет. Зато сейчас пригодится: Сорокина отдаст за него свои двести тысяч, и в воскресенье ей нечем будет платить за «Феликс». А после торгов, когда «Феликс» уйдёт другому, ковш, глядишь, вернётся в «Ладью» за те же деньги. Условия Кирилл назвал при ней вслух, а считать Сорокина умела не хуже меня.

— Вы-то что скажете? — Сорокина повернулась ко мне. — Вы в вещах понимаете.

— Обе вам по руке, — ответил я. — Ковш удачи прибавит, а неверного счёта не исправит. «Феликс» удачи не прибавит, зато обсчитать вас не даст. Выбирать вам. А сыр вы сейчас всё равно продаёте. Давайте посчитаем эту сделку на «Феликсе», сами и посмотрите, на что он годится.

— Затем и звала, — согласилась Сорокина.

— Возражений нет, — отозвался сзади Кирилл, и по голосу было слышно, что ему самому любопытно.

Сорокина поставила ковш на приборную панель, утиной головой к лобовому стеклу. Утка уставилась в темноту, будто тоже высматривала покупателя.

— Вон мой подъехал. — Сорокина показала подбородком на грузовичок с будкой, который вползал под навес напротив. — Пошли.

«Феликс» я убрал обратно в рюкзак, застегнул его и закинул на плечо. Мы выбрались из машины. Сорокина пошла вперёд, Кирилл — следом, руки в карманах пальто. Лариса держалась поближе к рюкзаку.

Перекупщик оказался здоровенным дядькой в ушанке и в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами. Весы у него под навесом стояли напольные: низкая платформа и стойка с табло, на нём красные цифры. Кирилла он узнал издали.

— О, и ты тут! — Перекупщик хлопнул Кирилла по плечу. — Нашёл, значит, свою козью хозяйку? Я ж тебе вчера сказал: последняя пятница, к шести.

— Сегодня считаем на этом. — Сорокина хлопнула ладонью по моему рюкзаку. — Сыр мой, и условие моё.

Я вытянул «Феликс» из рюкзака до половины, чтобы показать, на чём будем считать. Перекупщик глянул и заржал.

— На этой железяке? — переспросил он. — Хозяйка, ты б ещё счёты с костяшками привезла! У меня калькулятор в телефоне.

— Вот и держи его в телефоне, — отрезала Сорокина. — Считаем на этом, или сыр едет обратно в Кашино.

Перекупщик перестал смеяться. Козьего сыра в ноябре мало, и её партию он упускать не собирался.

— Да хоть на пальцах. — Перекупщик махнул рукой. — Вешать-то всё равно на моих весах.

Он поставил на платформу синий пластиковый ящик, ткнул пальцем в кнопку, и на табло встали нули. Сорокина подавала ему головки по одной, в пергаменте, с карандашными цифрами на боку, а он кидал их в ящик. Её ящики от машины я уже перетаскал и теперь, по привычке с приёмки, смотрел не на табло, а на руки перекупщика.

После третьей головки перекупщик сказал что-то про мороз, и указательный палец в обрезанной перчатке снова клюнул ту же кнопку. На табло опять встали нули. Только теперь под ними лежали три её головки.

Вот куда каждый месяц девались её пять тысяч рублей. Свои весы с секретом у меня лежали в рюкзаке, только толку от них здесь не было. Кило они уже не показывают, стрелка встаёт на честную цену, а на оптовке верят только табло. Шум поднимать было рано: вес перекупщик ещё не назвал, деньги не отдал, а сыр можно было при всех взвесить заново. Что сделает «Феликс» с неверной цифрой, я не знал. Если машинка промолчит, потребую перевесить, и обсчитать Сорокину я ему не дам.

— Тридцать четыре с половиной кило, — объявил перекупщик, когда последняя головка легла в ящик.

— У меня тридцать восемь и две, — возразила Сорокина. — Каждая головка взвешена.

— Домашние твои врут, хозяйка, — отмахнулся перекупщик и полез из-под навеса. — У меня весы с пломбой. Щас, деньги в кабине.

Так, видно, и шло каждый месяц. Партия у неё маленькая, в ноябре вся уходит ему, а другого покупателя на неё в шесть утра не найдёшь.

— Ты недолго! — крикнула ему вслед Сорокина. — У меня ноги к земле примёрзли!

Набрать цифры в тёплой машине, пока он бегает за деньгами, вышло бы быстрее. Только покупателя рядом не было, а считать на «Феликсе» за спиной у покупателя зарок не велит, и рюкзак я расстёгивать не стал. Я достал с переднего сиденья её термос, налил чаю в крышку и сунул Сорокиной в руки. Мне тоже досталось полкрышки, горячего, с мятой.

Кирилл стоял в двух шагах. Смотрел он не на весы и не на нас, а на мой рюкзак, который я так и не тронул. Потом вынул телефон и что-то набрал большим пальцем.

Перекупщик вернулся с пачкой денег, перетянутой резинкой. Лариса тут же вытащила из сумки целлофановый пакет и застелила им перевёрнутый ящик. Такой пакет у неё есть всегда, как у любой женщины, пережившей девяностые. Я поставил на него «Феликс», оттянул ручку и крутанул вхолостую. Ручка пошла легко, с сухим стрёкотом. Я крутанул барашки на концах каретки, и в окошках встали нули.

— Ишь ты, крутится, — удивился перекупщик. — Раритет.

— Цена как всегда? — уточнил я.

— Тысяча семьсот за кило, — буркнул перекупщик.

— Тысяча семьсот, — подтвердила Сорокина.

Вес назвал покупатель, и считать полагалось с его слов. Я выставил рычажками тридцать четыре и пять, оттянул ручку и повёл.

Ручка не пошла.

Я будто упёрся ладонью в стену. Надавил сильнее — ни на волос. Первым делом я подумал, что сломал чужую вещь, и похолодел. Только вхолостую она минуту назад бегала, как трещотка, и сломаться между пустым оборотом и первым настоящим ей было не с чего. Плашка обещала, что в сделке на «Феликсе» никого не обсчитают. Неужели он просто не берётся считать враньё?

— Замёрзла твоя железяка. — Перекупщик махнул пачкой денег. — Старьё, на морозе все такие.

— Не замёрзла, — возразила Лариса. — У мамы в подсобке зимой не топили. Ручка туго шла, но крутилась. А сейчас вообще не идёт.

Кирилл шагнул ближе к «Феликсу».

— Снимите ящик, — попросил я перекупщика. — Посмотрим, что весы без него покажут.

— Это ещё зачем? — набычился перекупщик.

— Сними, тебе жалко? — Сорокина поставила крышку с чаем на капот.

Перекупщик крякнул и снял с платформы ящик с сыром. На табло мигнул минус, пять кило с лишним, и тут же пропал: перекупщик уже давил на кнопку. Пустой ящик он вычел ещё в начале, и за него одного весы показали бы минус кило-полтора, не больше. А запомнили они ящик вместе с тремя первыми головками. Кирилл перевёл взгляд с табло на палец перекупщика: минус видел и он.

На пустой платформе встали нули. Сорокина поставила на неё второй синий ящик из стопки перекупщика, тот снова обнулил, и мы втроём — он, Сорокина и я — переложили в него головки. Красные цифры поползли вверх и встали: 38,2.

— Домашние, говоришь, врут? — спросила Сорокина.

Перекупщик поскрёб под ушанкой и промолчал.

Я выставил на рычажках её тридцать восемь и две, оттянул ручку. Ручка пошла сразу, мягко и ровно. Каретку на два шага, семь оборотов, ещё шаг, один оборот — и в окошках встал итог.

Вот это вещь. «Феликс» не выдал правильную цифру и не назвал, кто жульничает. Он просто упёрся и не стал считать, пока в счёте сидело враньё, а правду людям пришлось доставать самим.

А радоваться было чему: первую настоящую сделку на «Феликсе» я посчитал своими руками. Арифмометр я убрал в рюкзак, в тепло.

Перекупщик отсчитал деньги молча, слюнявя палец, и сунул Сорокиной пачку. Она пересчитала её один раз, медленно, раскладывая бумажки веером. Шесть с лишним тысяч рублей, которые иначе остались бы у него в кармане, сегодня лежали у неё в руке.

— Сколько лет я у этих весов стою, а как он меня обвешивает, ни разу не углядела. — Сорокина покачала головой. — А вы с первого раза.

Она взяла мою руку обеими своими, горячими от чая, и крепко тряхнула.

— Вы ему сыр подавали, а я на кнопку смотрел, — ответил я.

— В декабре привезу, — бросила Сорокина перекупщику. — Считать будем на нём же.

Перекупщик буркнул про декабрь что-то неразборчивое и понёс ящик к своей будке.

Сорокина сходила к машине, сняла с приборной панели ковш, уложила его обратно в стружку и закрыла крышку. Коробку она отдала Кириллу двумя руками, бережно.

— Хороший ковш, — сказала она. — Только мне бы за весь сыр деньги получать. Привезу в воскресенье двести тысяч за «Феликс».

— Выбор за покупателем. — Кирилл прижал коробку к пальто. — Предложение остаётся в силе до воскресенья. Где нас найти, вы знаете.

«Выбор за покупателем» от «Ладьи» я слышал впервые. Кирилл кивнул мне и пошёл к воротам. На ходу он оглянулся ещё раз — не на меня, а на рюкзак, где лежал «Феликс».

— Хозяева на этом ни копейки не наживут, а парня в пять утра без шапки на мороз гонят, — подвела итог Лариса, когда верблюжье пальто скрылось за фурой. — У такого продавца я бы и сковородку на комиссию не взяла.

Сорокина допила чай. Из пачки она отсчитала те шесть с лишним тысяч, что сегодня не достались перекупщику, сложила их вдвое, отдельно от остальных, и убрала во внутренний карман пуховика.

— Это на ящик для «Феликса». — Она кивнула на мой рюкзак. — Сосед у меня столяр, к воскресенью сколотит, а я изнутри войлоком обобью. Чтоб в мороз возить.

И застегнула карман на молнию.

В воскресенье «Феликс» уедет в Кашино, в новом ящике, а мне после продажи достанется его оттиск. Ладонь ещё помнила, как встала ручка на цифре перекупщика. Мне не терпелось узнать, на что эта сила сгодится у меня в руках.