Ночи в Затонске

Ночь первая. Анна.

Аня немного постояла на крыльце, кутаясь в палантин. Штольмана уже не было видно, но она всё равно вглядывалась в ночной сад, представляя, что видит, как он идёт по улице. Нет, всё-таки это глупо! Ну вот зачем отправлять Якова бродить по городу, когда можно было выделить ему гостевую здесь? Кому нужны эти условности? Нет, Аня, конечно, понимала, что для её родителей это крайне важно, особенно сейчас, когда между ними самими не все было ладно, и она никогда бы не порвала тонкую ниточку понимания и доверия, которая сейчас между ними протянулась, но отправлять Штольмана в ночь, в мороз — ну куда это годится? А отказаться от этих встреч она не могла. Вот не могла и всё тут! Она привыкла к тому, что они вечерами вместе. Пьют чай в палате, разговаривают обо всём, обсуждают дела и планы. Две недели без этого общения — просто вечность!

Стало совсем прохладно. Аня поёжилась и вошла в дом. Она аккуратно закрыла за собой дверь и стряхнула снег с шубки и палантина. Пройдя к лестнице, Анна чуть не вскрикнула, встретившись с Домной, которая смотрела на неё, поджав губы.

— Не замерзли, барышня? — спросила горничная таким тоном, что Аня сразу поняла, что женщина знает где, с кем и зачем она была.

— Нет, — задрав подбородок, ответила Анна. Ну вот только не нужно читать ей моралей! Ну не пятнадцать же лет ей!

— Вы конюшню-то чай не спалите?

Аня покраснела немного, но голову вскинула ещё выше.

— Туда сейчас работники придут! — невозмутимо ответила она. — Ночи холодные, там всегда кто-то ночует.

— Ммммм, — неопределенно сказала Домна и поджала губы еще сильнее. — Ночует кто-то? Ну тогда ладно.

Аня всё же покраснела, но взгляда не отвела.

— Я утром чайник и тарелки заберу, — в конце концов сказала горничная и вернула на лицо человеческое выражение.

— Спасибо, — кивнула Аня, взбежала по ступенькам до своей комнаты и захлопнула за собой дверь.

Постояв пару секунд, прислонившись к ней спиной, она захихикала. Неловко вышло, что и говорить. Но Домна-то оказывается на их стороне. Чудны дела твои, Господи! Если бы она встретила маму, всё было бы гораздо, гораздо хуже.

Она быстро разделась, умылась и уселась перед зеркалом расчёсывать волосы. «Удивительно!» — подумала Анна, вглядевшись в своё отражение. Удивительного было много. Во-первых, Штольман ей сегодня сказал, что она очень красивая. Как это он сумел рассмотреть красоту в этом худом, бледном существе с шелушащейся от мороза кожей? Она мазала лицо кремом, но, бегая по лесу от Полины и её алтайца, она очень перемерзла, поэтому до красавицы ей было ой как далеко! А во-вторых, Анна впервые за очень много лет видела в зеркале свой счастливый взгляд. Не веселый, потому что всё же круглосуточно грустить невозможно, не довольный, потому что за пять лет случались в её жизни хорошие моменты, и не изображающий счастье, потому что пугать родных Аня не любила и не хотела. Она была по-настоящему счастлива, и это было удивительно.

Расчесав волосы, Анна осмотрела себя, осталась почти довольной и рухнула наконец в постель. Почти два часа ночи, между прочим! А Штольману еще на другой конец города идти! Он её уверил, что у него все будет хорошо, но всё же она волновалась. Она не хотела, чтобы он больше мерз, или страдал, или даже просто грустил. Аня так корила себя, что мучила его, что не была достаточно чуткой, что не смогла за собственной болью рассмотреть его боль и страдания. Что с ней стало? Неужели она настолько очерствела, что перестала понимать людей? Нет, хуже! Неужели она стала такой бесчувственной, что могла вымещать свою обиду на человеке, которого любила? Ах, да что же она? Как же ей было стыдно! И в этом чувстве ей вдруг почудилась так самая восемнадцатилетняя девушка, которая могла отринуть себя и встать на сторону того, кому было плохо, пусть и в ущерб себе. Это хорошо! Хорошо! Пусть так! Лучше так, чем ледышка вместо сердца! Больше она не позволит никому, а в первую очередь себе, причинить боль Штольману!

Некоторое время Анна еще корила себя, потом сон стал накатывать на неё, и заснула она в совершенно благостном настроении, потому что последней мыслью её и пришедший за ней сон был об их с Яковом прощальном поцелуе. Сладком и невозможно долгом.

Ночь первая. Яков.

Сенька довез Штольмана до дома, радуясь хорошему разговору и дополнительному заработку. Ночь была холодной, поэтому город опустел. Найти клиентов в такую погоду обычно весьма проблематично.

— Вот, ваше высокоблагородие, — сказал возница, останавливая понурую Маньку, которая мороза не любила и переставляла ноги только из любви к хозяину, — приехали!

— Спасибо! — сказал Яков, спускаясь со ступенек пролётки. Он протянул кучеру положенную плату и добавил монетку сверх необходимого. Сенька ему понравился. Неунывающим нравом и трогательной заботой о сестре. Она любит сладкое, и иногда мужчина покупал ей петушка на палочке. Вот и сегодня припас для неё такой. Утром она проснется, а Сенька её раз — и побалует!

— Благодарствую! — просиял возница, сжимая деньги толстой варежкой. Штольман махнул ему рукой и пошел к входной двери. Семен, которому сыщик тоже пришелся по душе, убедился, что тот зашел внутрь, и причмокнул губами, побуждая Маньку отправляться обратно. Кобылка повела ушами, что-то фыркнула и поплелась вперед.

Яков же, поднявшись в комнату, снял перчатки и котелок, отряхнув с него снег, и пристроил их на вешалку. Снимая пальто, он вдруг обнаружил, что карман странно оттягивается. Сунув в него руку, Штольман улыбнулся и достал оттуда пирожок в носовом платке. И когда она только успела? И главное - как он не заметил? Повесив пальто на крючок, мужчина подошёл к столу и положил выпечку на него. Видимо, Аня решила подсластить его холостяцкое существование домашней едой к завтраку, когда они прощались у дверей конюшни. Во время этого прощания около Штольмана могло пробежать племя индейцев в одних набедренных повязках — он бы ничего не заметил. Кровь полыхнула от одних воспоминаний. Анечка… Удивительная, нежная, очень красивая. Он не мог на неё насмотреться сегодня, хотя они не виделись всего один день. Она похудела за время болезни, не могла на еду даже смотреть из-за той гадости, которой её опоила Полина, но сейчас свежесть и краски возвращались на её щёки, и она была просто дивно хороша.

Штольман рассмотрел пирожок на столе настолько пристально, насколько это было возможно. Он вдруг показался ему символом их новой жизни. Смешно, ей-богу, но это так. О нём давно никто не заботился. Это было очень странное ощущение, пылящееся на полках памяти. Он не говорил о заключении, это было бы нелепо, но и до этого искренняя забота изливалась на него лишь в детстве, когда живы были родители. Нет, дядя, разумеется, не оставил его одного, но он был человеком весьма занятым и не мог уделять маленькому Якову много внимания. Женщины? Женщины и его служба — вещи сложно сочетаемые. Нет, не женщины — картинки ради приятного времени в хорошей компании (этот тип, как ни странно, в его жизни встречался часто), а женщины, способные вытерпеть существование в режиме жизни с гончей, идущей по следу добычи. Разъезды, частое отсутствие, хронический недосып и прорывающееся через него дурное настроение, опасность для жизни и не слишком-то по столичным мерам высокое жалованье. Какая женщина согласится такое терпеть пусть и ради великой любви, в которую в то время Штольман верил с трудом?

Нет, у многих его коллег был крепкий тыл, и о жёнах они отзывались с уважением и любовью, но еще больше полицейских либо потерпели крах на ниве семейной жизни, либо грызлись со своими благоверными как кошка с собакой. Не было такого человека, который мог бы искренне позаботиться о Якове. Он не жалел об этом ни сейчас, ни тогда. Штольман полагал, что жизнь в одиночестве приучила его к тому, что он сам отвечал за то, что происходит вокруг него. Он сам по большей части отдавал, защищал и решал возникающие проблемы в отношениях, потому что это было частью его натуры. Штольман не искал за это благосклонности, он не выставлял это напоказ, он просто так жил. И жил бы дальше, вероятно, если бы не встретил Аню. Яков вдруг улыбнулся. С самого первого дня она поразила его. Защищала Петра Ивановича, как львица. Бросилась в бой, нашла улики, свидетелей и упросила-таки его устроить спиритический сеанс, на котором они разоблачили Громову.

А потом было дело о гибели бойца Ивана Сажина и его невесты. Как его умилила Аня, встрёпанным воробушком распахнувшая руки и не дававшая ему войти в амбар, где проводились кулачные бои. Серьезная, напуганная и чуть ли не в приказном тоне умоляющая его не драться на ринге. Никто и никогда не делал это для него. Не защищал вот так — от души, с полной отдачей, не обладая высоким положением или нужными связями. Вспомнив вдруг, чего ему стоила помощь Нины, Яков скривился. Вот где о бескорыстии никто и не слыхивал. Помощь с деньгами князя обернулась кандалами на запястьях благодарного Штольмана и проблемами с Гроховским, который даже в Затонске сумел устроить переполох. Досадуя на самого себя, Яков содрал с себя галстук и пиджак, расстегнул жилет и ворот рубашки.

Две женщины. Два понятия любви. Любовь-рабство, в которой нет свободы, и любовь, которая дает тебе крылья. Чёрное и белое. Бездна и взлёт в небеса. И что вышло? На Нине он женат, а Аня будет носить клеймо содержанки, если он не сделает всё правильно. Безумие! Когда он потерял надежду? Когда он сделал этот выбор? Да, времени у него было немного и он ничего не мог предпринять, если быть откровенным, но чёрт возьми — теперь страдает Аня. Жилет и рубашка отправились на спинку стула. Анна сказала правильно: он поступил благородно, но иногда цена благородства весьма высока. Жалел ли он о том, что сделал? Безусловно. Сделал бы он это снова? И вновь - да. Володя не виноват в грехах своей матери, а помочь ему на тот момент мог только Яков. Нина исчерпала все свои возможности и никто не пришел ей на помощь, если она обратилась к нему — такому же заключенному без прав и привилегий. Это выйдя из тюрьмы, Штольман смог устроить всё, как положено, на тот момент он был бессилен. Нынче Володя был под присмотром, Нина — в клинике, а платила за это Анна. И их дети.

Тут Яков совсем потерял терпение и, раздевшись полностью, рухнул на постель, глядя в потолок. Нет, хватит! Хватит унывать! Хватит жалеть себя и сетовать на жизнь! Он сделает все, чтобы ни Аня, ни их дети не стали заложниками этой ситуации! И первый шаг сделан. Париж, их агентство, завершение Аниной учебы. Свой дом. Та жизнь, которую они оба будут строить так, как им нужно. Разве этого мало? Это в миллион раз больше, чем у них есть сейчас и было за эти шесть лет! Прочь тоску! Идём дальше!

Настроив себя на позитивный лад, Штольман не заметил, как уснул. Пирожок, как символ будущего благополучия Анны и Якова, лежал на столе и ждал завтрака, за которым значительно приободрившийся жилец комнаты его с аппетитом съест.

Ночь вторая. Анна.

— Аннушка, ты не спишь? — раздался за дверь голос Марии Тимофеевны.

Анна, которая только-только успела переодеться и теперь сидела у окна, думая о том, как подвыпивший Штольман дойдёт до дома, мысленно поблагодарила Бога за то, что вернулась раньше, и сказала:

— Нет, мама, заходи!

Мария Тимофеевна, в чепце и теплом ватном халате, вошла в комнату и, увидев дочь, чуть ли не с облегчением вздохнула. До этого момента она была явно напряжена.

— Что случилось, мама?

— Мне сон дурной приснился, — сказала женщина и улыбнулась неловко, будто говоря, что нынче она выступает в роли сновидицы. — Будто ты со Штольманом уезжаешь, а после ваш поезд летит в пропасть!

Аня улыбнулась в ответ и принялась поглаживать руки матери, понимая, что терзает ту уже который день.

— Мамочка, милая, всё будет хорошо! Со мной всё в порядке! И будет в порядке!

Мария Тимофеевна вглядывалась в лицо дочери, отмечая общую измождённость и при этом сияющие, лучащиеся радостью глаза. Этот контраст вдруг поразил её. Многие годы Аня была здорова и благополучна, но никогда, ни единого раза, где бы они ни были и что бы они ни делали, таких глаз у неё не было. Она могла улыбаться, даже смеяться, но глаза… глаза всегда были мертвы, смотрели в себя, проживали не комедийную пьесу на сцене театра, не поездку в Москву и не покупку очередного платья, а что-то глубоко личное, то, чем Анна никогда с ней не делилась, как бы женщина ни пыталась всё выведать. И это убивало её. Мария Тимофеевна видела это. Аня ходила на работу, которая приносила ей успокоение и удовлетворение, занималась благотворительностью и помогала людям в Обществе Человеколюбия, играла на пианино, изредка рисовала акварели в альбоме, но не жила. Сейчас же, когда всё перемешалось, перепуталось и стало опасным и зыбким, Аня напротив очнулась и расцвела.

— Твой Штольман забирает тебя у нас, — сказала Мария Тимофеевна всё равно. Это лежало у неё на сердце, и что бы ни происходило с Аней, она не могла радоваться тому, что её единственная и горячо любимая дочь вскоре их покинет и будет жить так далеко от них. Да еще с кем! Ах, что же будет? Ну ведь так нельзя, нельзя!

— Мама, — Анна села ближе и обняла мать за плечи. — Он не забирает меня у вас. Мы просто уезжаем в Париж. Ну что такого страшного происходит? Конец девятнадцатого века! Какие-то три дня, и мы у вас. Или вы у нас! А писать я буду очень, очень часто! Да и потом, кто знает, может, вы с папой тоже решитесь кардинально что-то поменять! У вас теперь всё совершенно по-иному!

— Ах, скажешь тоже! — воскликнула Мария Тимофеевна, пораженная и отчасти испуганная перспективами изменения собственной жизни, над которой в последнее время взять контроль никак не выходило. — Поменять!

— Да, — улыбнулась Аня. — Вдруг вы захотите с папой путешествовать. Увидеть мир, другие нравы и культуру. Возможно, вам и в самом деле стоит сменить обстановку. Это поможет вам… увидеть друг друга с другой стороны.

— Нет уж, — отрезала женщина, впрочем, неожиданно прельщённая возможностью посмотреть мир. Италию, возможно. Она в молодости увлекалась живописью и имела к ней большую склонность, родители даже хотели отправить её учиться туда, но не сложилось по многим причинам. — Я твоего отца уже увидела с другой стороны, мне довольно, пожалуй.

Аня грустно улыбнулась и погладила мать по плечу. Да уж, год у них выдался, откровенно говоря, нелёгкий.

— А твой Штольман всё равно мог придумать что-нибудь другое, — недовольно сказала Мария Тимофеевна и встала со стула. Недовольный тон однако не соответствовал нежному взгляду и теплым объятиям. — Ты бы с ним поговорила всё же.

— Хорошо, мама! — сказала Аня, улыбаясь и понимая, что это был демарш скорее из упрямства, ничего другого тут придумать было нельзя. — Спокойной ночи.

Мария Тимофеевна ушла, а Аня легла в кровать и принялась думать о Якове. У каждого из них внутри жили собственные демоны, терзающие их. Сегодня она подсмотрела, что мучает Штольмана. Алкоголь снял защитную броню, и стало понятно, что он глубоко сожалеет о том, что попал в западню ситуации с Ниной. Ане она тоже приносила боль, но не теперь. Когда она не понимала положения Якова, ей было не в пример больнее. Теперь, когда она вновь уверилась в том, что он всё так же следует принципам чести и благородства, хоть и не лишен слабостей, на душе было спокойно. Ей было все равно, что скажут люди. Они считали её ведьмой, а Штольмана когда-то сочли шпионом и предателем и посадили за решетку. Что ей до них? Главное — теперь они будут вместе и между ними не будет секретов и недомолвок.

С этими мыслями Аня уснула, и сны ей снились очень хорошие, опровергая возможные дурные знаки, предугаданные Марией Тимофеевной.

Ночь вторая. Яков.

Сначала Штольман думал, что пройдётся пешком, но было уже совсем поздно, гуляли они с Аней не меньше часа. Уже привычный Сенька обрадованно довез его до дома и покачал головой, глядя в спину чуть покачивающемуся мужчине. Он думал, что его приятный пассажир в последние дни каждую ночь бывает в его районе - не иначе дама сердца у него там. Возница знал, кто такой Штольман, как-то видел, как тот на рынке продавцов опрашивает, но по причине того, что днём он на улицах не появлялся, тесной дружбы ни с кем не водил и по большей части занимался своей сестрой, все сплетни проходили мимо него. Посему Яков был для него мужчиной, который был влюблен и, не обращая внимания на погоду, ходит навестить свою женщину. Сеньке был рад быть сопричастным такому делу. Ему приходилось на своей службе возить куда более отвратительных клиентов.

Манька сегодня была в хорошем настроении, поэтому с радостью потрусила по заснеженной улице. Сенька, чтобы её поддержать, затянул её любимую песенку про Волгу-речку и её бережки. Кобылка прядала ушами и бодро цокала копытами, поддерживая начинания хозяина. Штольман поднялся на второй этаж, вошёл к себе в комнату и подумал, что сегодня необыкновенно жарко, аж дышать нечем. Он стащил пальто и не повесил его на крючок по обыкновению, а бросил на спинку стула (утром он будет недоволен собой, потому что ткань не просохнет до конца). Перчатки Яков пристроил на воротник и прошёл к столу, забыв, что котелок он так и не снял. Они с Коробейниковым ополовинили его запасы алкоголя, что было правильно, потому что, если судить по полю пустых бутылок в его квартире, организм начальника сыскного отделения скоро перестал бы функционировать, не помоги ему Штольман.

Мужчина устало опустился на стул и включил лампу. Странная штука жизнь. Кто бы мог подумать, что однажды они будут с Антоном Андреевичем вот так пить водку, заливая горе и изливая душу? Вернувшись в Затонск, Штольман откровенно говоря не знал, чего ожидать. Всё поменялось, он понимал это, но всё же перемены его потрясли. Он сейчас не говорил об Анне. Это была совершенно отдельная история. И о себе он не говорил, потому что он… не жил, если говорить откровенно. Он выживал и возвращал себе человеческое обличье, работу, репутацию. Годы отсутствия переменили многое. Лишь трое людей совпали с теми образами, которые Яков сохранил в памяти. Николай Васильевич, который несомненно был шокирован, увидев Штольмана на пороге управления, но после выказал явную радость тому, что Яков жив и что он вернулся. Он всё так же не хотел проблем в своем городе, поэтому по обыкновению пытался решить многие вопросы дипломатично и даже местами угодливо, но он остался человеком, который с достоинством выполняет свою работу, который уважает закон и который делает всё, чтобы Затонск был под его бдительным присмотром.

Доктор Милц. Он откровенно обрадовался, увидев Штольмана на месте преступления, хоть и выразил своё удивление по обыкновению довольно сдержанно. Именно благодаря его крепким объятиям и тёплому приветствию Яков почувствовал, что в этом городе помимо выполнения задания, сыскной работы и хрупкой надежды на восстановления хоть какого-то контакта с Аней у него есть возможность истинно дружеского общения. Так и вышло: даже в моменты, когда все откровенно восставали против Якова, Александр Францевич, пусть и сердясь на него, всегда находил слова поддержки. Пётр Иванович. Неунывающий бонвиван, дамский угодник, азартный и веселый человек. Мужчина с добрым нутром, ценящий семью, дружбу и не желающий идти против тех принципов, которыми он жил. Он защищал Аню, был её верным другом и соратником по приключениям. Миронов-младший понимал свою племянницу гораздо лучше её собственных родителей, наставлял её и не оставлял в минуты душевной слабости. Он мог быть беден или богат, трезв или пьян, зол или спокоен, но он оставался собой, а это дорогого стоит.

Штольман медленно раздевался, размышляя об изменениях в жизни и в людях. История с романом Виктора Ивановича и горничной стала для Штольмана не потрясением, нет — он встречал подобных казусов множество — недоумением. Анин отец всегда казался ему человеком цельным, знающим, что он хочет от жизни, и дорожащим тем, что он имеет. А он в самом деле любил жену, это было видно по взглядам, прикосновениям и некоторой ироничной снисходительности, которую он выказывал по отношению к особенностям её характера. Пожалуй, Яков недоумевал бы меньше, случись у Миронова-старшего связь с… ну хоть с той же Елагиной, скажем. Но горничная? Самая пошлая из возможных ситуаций. Молодая девушка, без образования и положения, зависимая от него. И так подло всё объяснить. "Я полюбил". Яков повел плечами. Этот разговор до сих пор ему, как ножом по сердцу. Оскорбленная Мария Тимофеевна и потрясенная Аня один на один с предательством и ложью. Он не осуждал Миронова, потому как давно изжил в себе эту дурную привычку, потому что понял, что зарекаться в жизни от чего-либо — дело гиблое, но понимать отказывался.

Мария Тимофеевна в этой ситуации показала себя с гораздо лучшей стороны. Она обрела призвание и не зарыла талант, закрыв свои записи в ящике стола, а решительно высказывала свою точку зрения в газете (и про неверность своего мужа она написала первая, заткнув рот хотя бы напрямую всем кумушкам, желающим выразить ей своё сочувствие, но на самом деле злорадствующим от всей души) и писала книги. Интересные книги, надо сказать. Она стала лучше понимать Аню и мириться с тем, что её дочь никогда не будет соответствовать стандартам общества. Пусть она противится встречам Ани и Якова — это её материнское право. Да и будем откровенными: будь у Штольман возможность видеть Анну в любое время, он закрыл бы за собой дверь и все две недели не выпускал бы её из объятий. А так Аня проводит последние дни в отчем доме среди родных людей. А у них впереди все годы, которые им отмеряны, чтобы побыть вдвоем.

Штольман усмехнулся своим мыслям. Как там Аня? Спит уже? Или так же, как и он, предается размышлениям о жизни? Ему хотелось думать, что она уже отдыхает и не копается в глубинах человеческих душ, как он сам. Аккуратно повесив брюки на спинку стула, Яков повернулся и обнаружил, что он представляет собой весьма комическое зрелище — в нижнем белье, но при этом в котелке. Покачав головой и повесив котелок на крючок, Штольман уселся на кровать и вздохнул, думая о Коробейникове. Новый Антон Андреевич, начальник сыскного отделения и уважаемый в городе человек, отличался от помощника следователя, с которым Яков расстался шесть лет назад, как небо и земля. Что такого произошло за это время, чтобы из честного, принципиального и старательного человека, он превратился в хамоватого, неблагодарного, дрожащего за свою шкуру сноба?

Какие невзгоды должны были с ним приключиться, чтобы все его добрые качества скрылись под слоем цинизма, формализма и откровенной злобы? А самое главное, что Штольман никак не мог взять в толк, что он сам такого сделал Коробейникову, чтобы тот так к нему относился? Да, расстались они на неопределенной ноте, но неужели одно-единственное дело стоили почти двух лет совместной службы и дружбы? Неужели за столько лет Антон Андреевич не разобрался в том, какие именно мотивы преследовал Яков? Или причины глубже? Чувства к Ане? Служебная и личная ревность? Ну хорошо, положим, в истории с дуэлью Коробейников имел право негодовать, но ведь с самого первого дня он встретил Штольмана не как старый знакомый и сослуживец, а как жандарм самого дурного толка — с подозрением, враждебностью и недовольством. Лишь секундная радость промелькнула на его лице, когда он увидел, что Яков жив и вернулся, а дальше всё пошло прахом. Удивительно. Нет, сегодня Коробейников пытался извиняться и объяснять своё поведение, но Якову, собственно говоря, было уже всё равно. Он не держал на Антона зла. Всё осталось в прошлом. У него теперь будет совсем другая жизнь. А Коробейникову нужно было сегодня выговориться, потому что в отличие от Штольмана, его надеждам сбыться не суждено. Этим Яков и занимался — слушал и кивал, периодически вставляя нужные слова. Получилось вроде неплохо, несмотря на то, что прежнего доверия между ними не было. Главное, Антон Андреевич выйдет на службу и попытается вернуться к привычному ритму жизни. А дальше время немного сгладит углы.

Штольман лег в постель и решил, что довольно с него грустных мыслей. У него был сегодня целый час с его Анечкой, а он тут занимается анализом чужих душ, когда б ему со своей разобраться! Оставлять её каждый раз становится всё тяжелее. Держать её в объятиях, чувствовать сладкое горячее дыхание, ощущать ответные поцелуи теперь, когда он имел на это право, настоящее, не выдуманное, без тайн и секретов, было изысканнейшим удовольствием. Она была удивительной. Она была его. И впереди еще много-много лет, когда она будет его. С такими мыслями Яков уснул, не заметив, что небрежно повешенный котелок соскользнул с крючка и покатился по полу, дав Штольману еще один повод быть недовольным собой с утра.

Ночь третья. Анна

В этот раз Аня чуть ли не пела, раздеваясь. Она успела подсмотреть, что Штольман не уходил до тех пор, пока в её окне не загорелся свет, и видела, как он стоял на тропинке, рискуя быть замеченным. Убедившись, что всё в порядке, он развернулся и ушёл в темноту сада. Анна прокружила целый тур вальса вокруг стола, стягивая узкий рукав платья. Ей сегодняшняя встреча доставила очень много радости, несмотря на появление Клюева. Сняв лиф (она специально оставила верхние крючки расстёгнутыми) и развязав ленточки на юбке, Аня открыла шкаф, чтобы взять вешалку. В самом дальнем углу она вдруг заметила плотный полотняный чехол, который доставался раз в полгода, чтобы переложить хранящееся в нём платье новой порцией пижмы от моли и лавандой для запаха. Это было парижское платье из «Бон-Марше», которое Аня купила в приступе самобичевания, сменившемся желанием хоть на миг представить, что всё пошло по-другому.

В тот вечер она играла роль придирчивой покупательницы, которая переполошила отдел готового платья и перемерила кучу новых моделей, которые отвергала одну за другой до тех пор, пока не увидела его. Девушки-приказчицы, сбившиеся с ног, но не возражавшие (видно, по Ане было заметно, что ей очень нужна эта суета и болтовня), единогласно выдохнули в восхищении и взялись за булавки и иголки, чтобы подогнать платье по фигуре. Шёлковый синий плотный бархат, но при этом очень тонкий, вышивка по низкому вырезу и облегающих рукавах. Анна тогда отдала за него невиданную сумму и еще добавила девушкам чаевые за беспокойство, но не пожалела об этом ни на миг. В тот вечер она мысленно сходила со Штольманом в оперу, на бал, в театр и ресторан, и ей было хорошо. Она запретила себе думать о чём бы то ни было, и ей удалось радоваться жизни целый вечер. Ах, вот бы и сейчас его надеть! Но пойти в Затонске в таком наряде было некуда. Да и незачем! Придётся ждать до Парижа! Вот там она Якова поразит! А Анна была уверена, что сделает это, потому что именно для этого это платье и покупалось — поразить Штольмана! Аня хихикнула — штольманопоражающее платье! Ей срочно нужно прикупить еще парочку подобных, коль уж теперь ей представится множество случаев, чтобы это делать.

Закрыв шкаф и сев перед зеркалом, чтобы расчесаться, Аня придирчиво осмотрела себя, обнаружила, что сегодня она слишком блестит глазами и выглядит гораздо, гораздо лучше, чем еще пару дней назад, удовлетворенно кивнула и принялась проводить щёткой по прядям положенные сто раз. Не сделай она этого, наутро она встанет с натуральной копной на голове. Закончив процедуру, Анна заплела косу и потянулась за баночкой с кремом. Она снова захихикала, вспомнив, как смотрел на сей шедевр косметической промышленности Штольман. И как он всё-таки поддался её уговорам, смирившись перед неизбежным. Аня замерла, будто наяву чувствуя подушечками пальцев кожу губ Якова и его горячее дыхание. Наваждение. Каждый раз уходить от него становилось всё труднее. Не касаться его, не обнимать, не целовать. Ложиться в узкую девичью постель и думать о том, что на другом конце города он так же закидывает руки за голову и смотрит в потолок, думая о ней. Глупо. Но ничего, еще немного, и всё будет по-другому!

Сердце вдруг забилось сильней. Их дом. Она еще не знала, каким он будет. Но там будет их спальня, их столовая и гостиная. Их сад, наверное, если он там имеется. Как-то всё выйдет? Она никогда не жила своим домом, комната в пансионе во время учебы в Париже не в счет. Сможет ли она справиться со всем? Это ведь нелегкое дело - вести хозяйство. Она как-то проговорилась Штольману, что страшится этого, и он немедленно нашел сотню аргументов, почему у них все получится. Аня тогда впервые задумалась о том, что при всей консервативности и категоричности Якова, он человек весьма прогрессивных взглядов. Он не искал в ней жену в том смысле слова, который вкладывают в него большинство людей. Штольману не нужна была домоправительница, экономка, красивое дополнение к нему самому или женщина с приданым для поправки финансового положения. Ему нужна была она сама, такая, какая она есть. И если она не умеет чего-то делать, то у них будет возможность разобраться в этом вдвоем. Удивительно. Человек, который умеет принимать другого человека без остатка, это большая редкость. А мужчина такого склада — практически несуществующий вид.

Несколько минут Аня думала о Якове, а потом решила, что нужно переключить мысли, раз уж ей не спалось, потому что её воображение все чаще сворачивало к губам и фиалковому крему, а так она совсем не заснет! «Нет, вот почему, почему?» — в который раз задавалась вопросом Анна, думая о том, что мама не позволяет Штольману хотя бы изредка оставаться ночевать. Или не разрешает им чаще видеться! Когда речь шла о Клюеве, таких возражений с её стороны не поступало! Аню вдруг бросило в жар, когда она вспомнила, сколько правил приличий нарушила, общаясь с Андреем Петровичем! И ведь никто не вычитывал её за это! Только Штольману доставалось и в хвост, и в гриву! Несправедливо! Несправедливо! И она хороша! Неудивительно, что Клюев в конце концов так к ней отнесся! Что еще она могла ожидать, ведя себя как капризная кокетка, не знающая, что она хочет? Нет, душевное её состояние оставляло желать лучшего, в здравом уме она не стала бы бросаться то на одного мужчину, то на другого, лишь бы оказаться замужем, как-то задеть Штольмана и покинуть опротивевший ей на тот момент Затонск! Но ведь это не оправдание! Хорошо еще, что так всё кончилось!

Аня перевернулась на бок, злясь на саму себя, коря себя и родителей за несправедливое отношение к Якову, жалея его и мечтая обнять его сейчас. Нет, хватит! Хватит всей этой ерунды! Нужно найти способ увидеться наедине! Это больше терпеть невозможно!

Ночь третья. Яков.

Штольман смотрел на баночку с фиалковым кремом, которая стояла на его письменном столе, и качал головой. Как он на это подписался? Зайти, что ли, в лавку и приобрести простой и понятный вазелин, который не будет превращать его в благоухающую барышню? Что подумает о нем да хоть дежурный завтра с утра, когда в управление войдёт парфюмерная витрина в его исполнении? Н-да, господин судебный следователь, будущий частный сыщик из Парижа, как вас угораздило-то на старости лет превратиться в пылкого влюбленного юношу, который не может сдержать порыва и целует предмет своего обожания до обветренных губ? Могли ли вы вообще подобное представить? Не просто пару лет назад, это уж и вовсе из ряда вон, а вообще? Даже когда Штольману было двадцать лет, и Олечка Синицына туманила его разум возвышенным ей поклонением, он не мог представить себе подобного развития событий.

Усмехнувшись, Яков всё же открыл баночку, принюхался и прикрыл глаза от удовольствия. Это было глупо, наверное, но крем пах, как Аня. Едва уловимый фиалковый аромат примешивался к лимонной вербене, которую она полюбила в последнее время, и отдавал в сладость, которая теперь ассоциировалась с Анной. Штольман смазал губы, отметив, что они и в самом деле слегка саднят, и вздохнул. С тонкими пальчиками Ани на своей коже это не сравнится! С досадой он закрыл крышечку и упал на кровать. Сон не шёл. Ароматы и прикосновения вновь всколыхнули кровь, заставляя Якова сожалеть о том, что он не может увидеть Аню тогда, когда он хочет. Он закрыл глаза, пытаясь силой подавить бунт и уговорить разум успокоиться. Стало только хуже. Темнота порождала фантазии, а с ними справляться было гораздо, гораздо сложнее. Сейчас его опьянённый мечтаниями разум настойчиво звал Штольмана выяснить, остался ли фиалковый аромат крема у Ани за ушком, после того, как он поцеловал её туда. И вообще, надолго ли он сохранится на её коже?

Чертыхнувшись про себя, Яков открыл глаза и встал с кровати. Всё было против него! И тело, и разум! Ну вот как спать-то, когда перед глазами стоит Аня, приподнимающаяся на мысочки, чтобы его поцеловать? Пальцы крепко держат его за плечи, дышит она тяжело, а в глазах — восторг и нежелание останавливаться. И как прикажете противиться такому? Он никогда не мог сказать ей «нет», каким бы строгим не старался казаться. Штольман всегда понимал, что все Анины поступки идут от сердца. Даже в самом начале, когда он заставлял себя не верить своим глазам и чувствам, Яков видел, что она чистосердечна и прямодушна. Все её чувства — как на ладони, и скрывать их она не умеет или не считает нужным! Когда это понимание окончательно в нем укоренилось, противиться ей он не смог. Легко отвергнуть кокетку или жеманницу, женщину, склонную к интригам и играм чувствами, а вот открытость и сердечность во плоти обидеть нельзя. Если уж ты встретил их на своем пути, то береги их. Оберегай, охраняй, люби и цени — не так же просто этого человека послали тебе на твоей дороге! А противился Яков Аниному вмешательству в опасные мероприятия лишь по причине того, что сам он не был рядом с ней и беду отвести не мог.

Штольман, приехав в Затонск первый раз, не знал, что здесь решится его судьба. Здесь он обретет то, что подсознательно, тайно, в глубине души жаждал всю свою жизнь — полное понимание, простоту отношений без подводных камней, лицемерия и предательства, откровенность и жертвенность. Всё это можно было охарактеризовать словом «любовь». Яков видел, что родители действительно любили друг друга, пусть их счастье было недолгим. С родным домом у Штольмана всегда ассоциировались спокойствие, радость и почему-то розоватая дымка, окутывающая всё, что он помнил. Ему было хорошо, он был любим, все в жизни было понятно и объяснимо, ничего плохого от завтрашнего дня он не ждал. Жаль, что остаться в этом состоянии, будучи взрослым, нельзя. Даже сейчас, когда они с Аней все решили, неуверенность, сомнения и даже страх не оставляли его. Слишком многое произошло за это время, чтобы он был спокоен. Мерещилось Штольману многое — Крутин, гипноз, проблемы с документами, но самое главное — крах их с Анной будущей жизни.

Она могла передумать, могла испугаться или решить, что в конце концов он не достоин того, чтобы отрезать своё прошлое (родителей, родной дом и город, друзей) ради него! Что он будет тогда делать? Неизвестно. Штольман потер руками лицо. Возможно, сегодняшняя встреча с Клюевым всколыхнула эти чувства. У Андрея Петровича, оказывается, была женщина, о которой он заботился, и судя по всему — ребенок. По иронии судьбы он не был связан с этой неизвестной дамой узами брака и мог предложить Ане руку и сердце. У самого Якова всё было с точностью до наоборот. И тем не менее Анна отвергла богатого, никакими узами не связанного мужчину, и выбрала его, Штольмана. Не пожалеет ли? Он ведь не молод, не то чтобы слишком состоятелен и не может предложить ей даже законного брака! Аня не умела лукавить. Она его любила. Он чувствовал это. Чувствовал и даже разрешил себе надеяться. Не до конца, конечно, но начало было положено. Он сможет слегка отпустить поводья, когда они поедут в Париж. Поселятся там, откроют агентство, Анину практику, проживут двадцать лет и вырастят детей. Возможно, именно в этот момент Штольман разрешит надежде окончательно укорениться в его душе. А пока они посмотрят, что будет дальше.

Вот такие мысли занимали Якова Платоновича Штольмана этой ночью. Он заснул по привычке под утро, уверившись наконец, что всё у них с Аней будет хорошо! Они всё для этого сделают!

Ночь четвёртая. Анна.

Аня с мамой встретилась на лестнице, широко улыбнулась и немедленно заговорила её, сообщив о том, что мороз нынче совсем разгулялся, что нужно будет поднять вопрос помощи бездомным в Обществе Человеколюбия и придумать что-то помимо теплых вещей, которые они раздали на этой неделе. Потом она поцеловала Марию Тимофеевну, пожелала ей доброй ночи и, не дав и слова сказать, взлетела по ступенькам, размышляя, успела ли её мать увидеть её горящие глаза и пылающие щёки.

— Аннушка, — позвала снизу растерянная Мария Тимофеевна, — а что же ты не спишь?

— Пить захотела, мама, вот и спустилась, — весело ответила Аня и поспешила к себе в комнату.

— В дневном платье? — недоуменно спросила женщина, но ответить ей уже было некому. Пожав плечами, Миронова поплотнее запахнула шаль (мороз и в самом деле ярился всерьез) и пошла на кухню.

Аня вбежала в свою комнату, захлопнула за собой дверь и захихикала. Вот так история! Кто бы мог подумать, что она будет так делать? В этих встречах с Яковом был какой-то привкус тайны и даже греховности, что ли. Хотя куда уж греховнее, если начать раздумывать об их положении! Но сегодня она этого делать не будет! Никаких сомнений, никаких сожалений! Она больше не даст себе горевать! Ах, как там Яков? Даже чаю не попил! Вспомнив, чем закончилось их импровизированное чаепитие, Анна покраснела. Хороша же она, что и говорить! Полезла с поцелуями, а он ведь совсем замерз! Ну как можно удержаться, когда она наконец имеет полное право это делать? Полное право не по закону, а по велению сердца — никакие тайны больше не мучили их, между ними никто и ничто не стояло, на душе было легко и ясно. Её впервые за долгое время ничего не тревожило, а это ощущение было забыто шесть лет назад. Встречи под акацией вернули ей юность. Это было в духе восемнадцатилетней Ани — убежать ночью из дома и ввязаться в какую-то авантюру. И Штольман имел к этому непосредственное отношение. Да, всё повторяется! Удивительно.

В дверь тихонько постучали. Аня удивленно приподняла брови, но смиренно вздохнула. Мамина забота иногда выходила из берегов и начинала превышать все разумные пределы.

— Да, — сказала она.

— Аннет, душа моя, это я, — раздался из-за двери голос Петра Ивановича, и Аня радостно улыбнулась.

— Входи, дядя! — позвала она.

В комнату тихим и незаметным вором проник Миронов-младший и по его виду стало понятно, что он всячески избегал встречи с Аниной мамой. Они, конечно, нашли в последнее время общий язык, но такую степень подпития она бы ему не простила. Ане только и оставалось, что покачать головой.

— Дядюшка, что же ты так? — спросила женщина, отбирая у Петра Ивановича полупустую бутылку. — Не поздновато ли для возлияний?

— Сегодня имею права, Аннет! — провозгласил Миронов и чуть не сел мимо стула. Анне пришлось его слегка направить. — Я праздную годовщину нашей встречи с Зизи! Я не мог просто так забыть этот день!

— Ох, — только и осталось, что сказать его племяннице. — Прости, дядя.

— Ты не можешь этого помнить, — добродушно махнул рукой Пётр Иванович. — Поэтому не переживай! Это только для меня очень важный день!

— Расскажи мне, — попросила Аня и устроилась напротив дяди, подложив руки под подбородок, приготовившись слушать удивительную историю, множество которых Миронов-младший рассказывал ей в детстве.

— Как мы встретились? — поднял брови мужчина. Аня покивала. Настроение у неё было самое романтическое, а спать всё равно не хотелось.

— На приеме! — провозгласил Пётр Иванович. — Я подумал, что Зизи весьма удивительная дама, решительная и не оглядывающаяся на мнение общества, и решил, что я могу оказать ей все положенные знаки внимания.

— И что же? — с любопытством спросила Анна. Эту часть она пропустила, потому как была в Париже, а после они об этом не разговаривали.

— Она взглянула на меня, — наклонился вперед Миронов и состроил весьма забавную физиономию, — и я вдруг почувствовал, что она меня насквозь видит, как посредством лучей господина Рентгена, про невиданные возможности которых ты сама читала мне неделю назад. Пренеприятнейшее ощущение, скажу я тебе. С такой женщиной невозможно иметь тайны и лукавить, а это для мужчины весьма и весьма неудобно.

Аня поджала губы, не желая вдаваться в подробности того, какие тайны собирался иметь её дядя от жены, но прекрасно его поняла.

— И сразу стало понятно, что именно такая женщина мне нужна, — подумав пару секунд, сказал Пётр Иванович. — Да-да, не смотри на меня так. Я прекрасно знаю все свои недостатки. Мне нужно знать, что есть рамки, за которые я не могу выходить. Я умею обходить запреты и законы, но они нужны мне, чтобы знать, куда идти в конечном итоге. Зизи была ангелом в этом отношении. Она не давала мне спуску, но была снисходительна к моим слабостям, потому как понимала, что я люблю её. Мы были весьма гармоничной парой, каким бы странным не казалось это со стороны. Вместе мы сделали очень много хорошего. Мне не достает её.

Последнюю фразу мужчина произнес с тоской даже, и Аня поднялась с места, желая его утешить, но Пётр Иванович уже встрепенулся и покачал головой.

— Я пойду, Аннет! — сказал он. — Уже поздно. Иди сюда, дорогая.

Он поцеловал Аню в лоб, погладил по плечу и направился к выходу. У самой двери он обернулся и произнес:

— Я что хотел тебе сказать. Через два дня у предводителя уездного дворянства состоится прием. Очень важный по многим параметрам. Твои родители приглашены и не поехать не могут. Думается мне, что ночевать они тоже будут там. Заканчиваются такие мероприятия обычно весьма поздно!

На этих словах он широко улыбнулся, подмигнул племяннице и вышел в коридор, оставив Аню стоять посреди комнаты с колотящимся сердцем. Ночь свободы? Неужели она сможет наконец увидеться с Яковом наедине, и им никто не помешает?

Ночь четвёртая. Яков.

«Интересно, — думал Штольман, в сотый раз за сегодняшнюю ночь изучая потолок собственной комнаты, — насколько быстро отреагировали бы Анины родные, если бы он её увёз, скажем, опять в Ярославль? На одну ночь всего, а утром вернул бы. Нет, тут двух мнений быть не может — наученные историей с Крутиным, да и в принципе Аниным беспокойным нравом, они глаз с неё не спустят, тут и думать нечего. Скандал получится жуткий, а сколько беспокойства всем выйдет! Нет, это безумие!»

Яков поднялся с постели и налил себе стакан воды. Сон сегодня бежал от него, но он и не ждал его. Воспаленный мозг не мог перестать работать, тело не желало расслабляться, а мысли волей-неволей возвращались к последним сказанным Аней словам. «Придумай что-нибудь! Так больше продолжаться не может!»

В самом деле не может! Ну что за мука — видеть её каждый день, знать, что всё между ними решено, и играть перед этим городом роль. Роль кого, Штольман так и не сумел определить, но эта ситуация ему опротивела. Что-то лопнуло внутри, и он, и так не склонный к идеализированию мира, почти не мог больше сдерживаться, глядя на то, что происходит вокруг. Вчера, например, он имел неудовольствие общаться с одним господином, который влип в весьма неприятную истории из-за своей любовницы и был вынужден просить Якова не придавать огласке его дело и уж тем более не ввязывать в него его жену. Смотрел он на Штольмана, тем не менее, свысока и интонацию имел самую что ни на есть двусмысленную. Яков был взбешен и нашел, конечно, что сказать этому джентльмену, после чего тот присмирел и сел на стуле прямо, будто палку проглотил, но Штольмана выводило из себя, что вот такие люди обсасывают все подробности их с Аней истории и считают себя вправе судить о том, в чём они ни грамма не понимают. И перед ними они с Аней должны что-то изображать?

Он снова разозлился и заходил по комнате. Нет, его совесть говорила, что они с Анной поступают так, как поступают, из-за её родителей, которые за последнее время и так пережили слишком много потрясений, что между собой, что в семье в целом. В конце концов они уедут через пять дней, и всё для Мироновых изменится сразу и категорически. Пусть хоть сейчас они побудут с дочерью, с которой скоро расстанутся! Но как же мучительно это для них с Аней! Он привык смирять своё тело, но как оказалось, вдалеке от Анны это было делать не в пример легче. В камере у него были только воспоминания и сны, а здесь… она сама. Восхитительная, пылкая, не умеющая сдерживаться и не желающая скрывать свою любовь. Невозможно было противиться ей, да и зачем? Столько лет было потеряно зря! Столько искусственных границ, стен и препонов было выстроено и разрушено! Он ведь тогда правду сказал — столько времени провести рядом с ней и ничего не сказать! Каким нужно быть идиотом? И сейчас глупость несусветная — быть вдали от неё! Но что тут придумаешь?

Штольман снова в раздражении рухнул на постель и велел вхолостую прокручивающемуся мотору его разума перестать работать. Он закрыл глаза, но перед ним тут же появилось восторженное Анино личико, с горящим взором и персиковыми щеками. «Люблю», — шепнула Аня так же, как и вчера, и потянулась к нему. И так же, как и тогда, сердце Якова забилось быстрее. Он никогда к этому не привыкнет. Никогда. Всего однажды она крикнула ему, что ненавидит его, и Яков поверил. Не мог не поверить, потому что клубок, который сплелся вокруг них, был так запутан и так велик, что Аня не могла тогда чувствовать что-то иное. Но когда она говорила о любви вот так просто, осознать это было гораздо сложнее. Но и не поверить ей он не мог. Аня не умела притворяться и криводушничать. Она крикнула тогда «Ненавижу!» с тем же пылом, что после шептала «Люблю!». И если задуматься, она была единственной женщиной, которая обладала такими качествами, встреченной им на его жизненном пути. Она была безыскусна, откровенна, искренна, и Штольман не мог не восхищаться тому, что она остается такой вне зависимости от того положения, в которое её ставит жизнь.

Доброта в ней была неизбывна и не имела ничего общего с той заботой, которую большинство благотворителей проявляют по отношению к тем, кто нуждается в их помощи. Это душа, её душа подсказывала ей, как нужно поступить, как нужно говорить с людьми, чтобы они не чувствовали себя приниженными после такого участия. Часто она забывала о себе, когда стремилась помочь кому-то, и попадала из-за этого в весьма неприятные ситуации, что Якова тревожило. Но Аня не могла по-другому, он понимал это, поэтому дальше они будут думать, как сделать так, чтобы обезопасить её, но не ограничить при этом. В конце концов, когда Штольман будет рядом с ней, то он никому не позволит причинить ей вред. Да, не позволит. Всё будет по-другому. Да…

Якова наконец сморил сон, и хоть он и не нашел решения терзающего их с Аней вопроса, сны у него были самые радужные: про будущее агентство, Париж и почему-то невероятную, по его мнению, толпу детей. Спал он крепко, но будильник был неумолим и разбудил его через полтора часа. Что ж, Штольман не жаловался. Полтора часа сна за возможность видеть Аню были весьма низкой платой.

Ночь пятая. Анна.

Остаться она, конечно, не могла. Пусть этаж Штольмана и пустовал, и родителей не было дома, но если она свободно выйдет с утра из дома Якова, то через час весь город будет об этом трубить. Это шаг посерьезнее совместной поездки в экипаже будет. Как оказалось, Штольман это предусмотрел и около пяти утра усадил Аню в неизвестно откуда взявшуюся около его дома пролетку. Анна не знала, что Яков договорился обо всём с Сенькой, который был рад помочь ставшему постоянным клиенту. Возница не стал хмыкать или понимающе смотреть на Аню. Он широко улыбнулся, обрадованно спрятал данную сверх положенного денежку и леденец, который Штольман припас для Сенькиной сестры. «Ах, чудо-то какое! — думал Семен. — И идти никуда не надо! Вот сюрприз ей будет утром, дурехе-то! Такого никогда не было, чтобы с самого утра у меня петушок уже был!» Сенька, конечно, Аню рассмотрел — больно любопытно ему было, что же у Якова за дама сердца — узнал в ней барышню, которая докторшей работает и в его районе живет, и неожиданно обрадовался. Добрая она: сестру его осматривала и денежку не взяла!

Доехали они в этот раз быстро. Манька была в хорошем расположении духа и бежала бодро и ровно. Дама сидела молча, но Сеньке показалось, что она немного грустила. Слезая со ступенька, Анна повернулась и, улыбнувшись, спросила:

— Как сестра твоя? Всё ли у неё хорошо?

— Хорошо, хорошо! Не хворает! — обрадованно ответил Сенька, удивляясь, как это она помнит его самого и сестру его.

— Вот и славно, — кивнула Аня и пошла к дому, оставив возницу поражаться случившемуся. Чудеса, не иначе! И денег больше положенного заработал, и петушок у него раньше срока появился, и докторица Матрену помнит! Хороший сегодня день, хороший! Чмокнув губами, он поехал дальше, чтобы стать на свое привычное место.

Аня же тихонько проскользнула через боковой вход, прислушалась, убедилась, что дом спит (Домна решила, что ничего не будет говорить своей хозяйке, хотя прекрасно была осведомлена об её отсутствии, а Пётр Иванович дома попросту не ночевал) и поднялась к себе. Она странно себя чувствовала. Ей хотелось разом многих вещей: летать, вернуться к Якову и остаться совсем до утра и оказаться уже в Париже, чтобы всех этих ненужных передвижений можно было избежать. Им было тяжко расставаться сегодня. И до этого им было нелегко, но сегодня, когда на них обоих начала опускаться нега, когда хотелось только лежать, не размыкая рук и ног, и говорить о чём-то совершенно ничего не значащем, чтобы просто слышать голос любимого человека, это было просто преступление. Преступление против человечности. Нельзя заставлять людей, которые друг друга любят, быть порознь. Это неправильно! Они ведь не делают никому ничего дурного!

Аня прошла в комнату, сняла палантин и шубку, пристроила их на сундук возле окна и посмотрела на себя в зеркало. Странно. В отражении была совершенно не та женщина, которая смотрелась в посеребренное стекло до выхода отсюда. По логике вещей она должна выглядеть хуже. Волосы растрепаны и собраны в небрежный пучок, платье полузастегнуто, чтобы она смогла сама его снять, губы распухли. Но всё равно женщина в зеркале была гораздо красивее той, которая ушла из этой комнаты шесть часов назад. Аня подошла ближе. Так и есть — всё поменял взгляд. Когда она уходила отсюда, она была счастлива, несомненно, но её терзали волнение и сомнения. Сейчас в её глазах была только эйфория женщины, которая была любима, любила своего мужчину и не боялась ничего. Эта новая Аня понравилась Анне. Так ведь и привыкнуть можно, подумалось ей. А и привыкнуть! В конце концов самое страшное уже позади! Теперь что бы ни было извне, между ними все определено!

Решительно отвергнув опять зароившиеся в голове сомнения, Аня завела руки за спину и принялась расстегивать крючки. Грудь в вырезе бесстыдно приподнялась, сделав декольте таким вызывающим, что, появись Анна в таком виде в приличном обществе, её бы заклеймили распутницей! Женщина выпрямилась и осмотрела себя еще раз. Распутница и есть! — решила она, но неожиданно улыбнулась. Вот и отлично! Ей в первый раз в жизни захотелось действительно ей стать! Только бы Штольман смотрел на неё так же, как сегодня, пытаясь рассмотреть целиком! Только бы он так же торопился достать её из узорчатого синего шёлка, тяжело дыша и путаясь в крючках. Только бы прикасался к ней слегка дрожащими пальцами, отчего сердце билось так, что, казалось, выпрыгнет из груди, а перед глазами все расплывалось! Она купит тридцать таких платьев и будет носить их так, что никто, даже она сама, не заподозрит, что она никогда раньше так не делала! Кто бы мог подумать, что в ней скрывается такая натура?

Аня стащила платье, поражаясь сама себе и не чувствуя ни малейшего укора совести за то, что она сегодня полночи провела не дома, в постели Якова, в его объятиях. Осталось совсем недолго, и такой будет каждая их ночь. И им не нужно будет разлучаться! Не нужно будет ехать посреди ночи в другое место, где их ждёт холодная кровать и одиночество! Можно будет остаться до утра, и узнать, какого это просыпаться с ним рядом! Один только раз в Ярославле они провели всю ночь вместе, но Аня так и не смогла почувствовать вкус совместного пробуждения. Они заснули под утро, буквально на пару часов, а проснулась она оттого, что Яков целовал её. Всё завертелось заново, а потом оказалось, что они уже опаздывают на поезд. Всё вышло суетно и скомкано. Она хотела другого — знать, какой он бывает с утра, быстро ли встает или напротив — долго не может раскачаться. Хочет увидеть, какая у него щетина по утрам. Хочет пить с ним кофе, читать газету, болтать ни о чем и обо всем. Хочет… жить с ним. А это не одно и то же, что украденная ночь, когда засыпать всё равно приходится по одиночке.

Аня сняла бельё и решилась — посмотрела на себя в зеркало, еще не надев сорочку. Она делала так только один раз в жизни — через несколько недель после той ночи, когда Штольман пропал. Тогда ей было стыдно. Сегодня — нет. Зеркало показало ей длинноногую стройную женщину с бледной кожей и волосами до бёдер. Глаза у неё искрились от счастья и любви. Это было заметно даже в свете одной-единственной свечки, которую Аня держала в руке. Она сама себе показалась какой-то древней жрицей, готовящейся исполнять ритуальный танец, не стыдящейся своей наготы и даже радующейся ей.

"Ну и пусть! Пусть будет так! Больше никакого стыда! Только любовь!" - так подумала Аня и задула свечку.

Ночь пятая. Яков.

Штольман постоял немного, всматриваясь вдаль, но пролетка уже была едва различима, а после и вовсе свернула за угол. Отпускать сегодня Аню было особенно больно. Нет, он знал, конечно, что придется это сделать, и даже подготовил всё, чтобы ей было удобно, но это просто мука — возвращаться в свою комнату, где всё говорит о том, что они были вместе, и пытаться делать вид, что всё в порядке. Яков однако поднялся наверх и закрыл за собой дверь. В нос тут же ударила лимонная вербена. На самом деле ударила, так, что голова закружилась. Комната пахла Аней, кровать, подушка, даже его пальто на вешалке пахли Аней. Всё было пропитано ей, а её самой рядом не было. В этом была вся беда.

Штольман стянул ботинки и сел на стул в углу комнаты. К постели он пока решил не подходить. Слишком яркими были ощущения. Яков прикрыл глаза. Он надеялся, что Аня доедет хорошо. Он не хотел, чтобы она мерзла. В Сеньке и Маньке он был уверен, а вот в погоде не слишком. Нет, ну что за глупости? Почему он должен отправлять любимую женщину в ночь и холод вместо того, чтобы остаться с ней тут и до самого утра не выпускать из объятий? Мужчина досадливо поморщился. Ярославль не дал ему в этом отношении ничего, кроме эйфорической жажды обладания, которая слегка разжала свои пальцы. Это был забег, лихорадочный и надсадный, когда оба захлёбываются от эмоций и чувств и не могут остановиться, чтобы прочувствовать момент. Ему не хватило ощущения принадлежности к его женщине. Не обладания, этого как раз было с избытком, а именно принадлежности. Когда влажную прядь волос пропускаешь сквозь пальцы и смотришь, как отблески свечей играют на её волосах, а не сжимаешь в ладони. Когда знаешь, что у тебя есть право не спешить, наслаждаться каждой секундой, и никто не будет вас торопить. Хоть до самого обеда оставайся в постели и просто разговаривай о чём угодно. А всё вышло сходу, слёту и слишком мало для людей, разлученных на шесть лет.

Шесть лет. Целая жизнь. Убийственная, выматывающая, тянущая жилы и не дающая поверить в лучшее. Оказалось, что нужно было быть смелей, верить Ане и в Аню. Не сомневаться, как бы тяжело ни было. Теперь эти шесть лет остались позади, он четко это видел. Они не стоят между ними. Между ними вообще больше не стоит ничего того, что нельзя было бы преодолеть вдвоем. Это тоже было открытием — когда они были вместе, все призраки прошлого таяли и становились не более, чем дымкой. Всё, чего он страшился, стало мелким и неважным. Важно было настоящее. Это она научила его так думать. Это она научила его видеть суть вещей. Это она научила его любить! Это ведь странно, если вдуматься. Один-единственный человек, тот самый, который нужен был тебе, встречается на твоем пути и меняет всё. Ты можешь думать, что тебе угодно — что вы не подходите друг другу, что ты слишком стар для неё, что твои проблемы и обстоятельства помешают вам, а она простым движением плечика отвергает воз твоих доказательств, и за наносным появляется истинное. Что тела следуют за душами, а у душ нет возраста или страха. Они просто любят, любят невзирая на всё. Любят, прощают, милосердствуют.

Будьте все единомысленны, сострадательны, братолюбивы, милосерды, дружелюбны… Да, так говорится в Библии. Как прекрасен был бы мир, если бы все поступали согласно этим строкам. Почему лишь единицы умеют открыть своё сердце, остановиться на бегу и оглянуться на то, как они действуют и говорят, и попытаться найти в себе то, что позволит действительно любить? То место в сердце, которое Богом отведено любви, занимают гордыня, тщеславие и равнодушие. Увы, это происходит повсеместно. Жаль, что он сам так поздно понял истинный смысл этого чувства. Чувства, где с любимым человеком ты сплетен всем — душой, сердцем и телом. Убери что-то из этого списка — и выйдет перекос. Жить перекошенным, согбенным неправильным пониманием сути любви и не осознавать этого — страшно, если подумать. Прозреть — тоже страшно, но только если ты один и поменять уже ничего нельзя. А он не один, поэтому будущее наконец виделось ему светлым. Такое с ним случалось довольно редко, а вот погляди-ка!

Штольман улыбнулся и открыл глаза. Нужно лечь хотя бы на час, утром ему надлежало последний раз явиться в участок. Трегубов закончил свои дела, а Коробейников более не пропускал службу. Якову вдруг стало жаль его. Антону не с кем было разделить свою душевную боль. Его любовь — а любовь ли, если задуматься — как раз оказалась обманом, и его перекос стал лишь круче, а значит — болезненнее. Штольман лег в постель и тут же вспомнил, почему не хотел делать этого раньше. Весь накал эмоций разом вспыхнул в нем вновь. Подушка пахла лимонной вербеной, простыни были скомканы, а самое главное — воображение услужливо распахнуло папку с ярчайшими картинками, звуками и ощущениями, которые навеки теперь остались в его памяти, и принялось сменять их прямо перед Яковом, ехидно посмеиваясь над его планами касательно сна. Вот тебе, дружочек, платье с вырезом, серебряный крестик над полукружьями груди, щиколотка в чулке, мочка с хрустальной каплей. Мало? Пожалуйте — тонкие пальцы в его волосах, голубая венка в изгибе локтя под его губами, стон и жар обхвативших его бедер. И на этом не остановимся? Ну тогда вот так — поцелуй-укус в его плечо, её ладони на спине, талии, ягодицах, совершенная грудь в его руке.

Каждая секунда сегодняшней ночи заново проносилась перед не сомкнувшим глаза Штольманом. Поспать ему так и не довелось…

Ночь шестая. Анна и Яков.

— Яков Платонович, что же мы с вами будем делать, если моя мама решит сейчас выйти из комнаты и прогуляться по дому? — хихикая, шёпотом спросила Аня. Они даже свет не включали, чтобы не вызывать лишнего беспокойства.

— Ну, во-первых, сейчас три часа ночи, — так же тихо сказал Штольман и, не удержавшись, поцеловал Анину ладошку, — поэтому я полагаю вряд ли кому-то захочется посетить прямо сейчас вашу парадную залу. А во-вторых, я всё продумал. Через четыре часа мы с тобой должны быть на вокзале и садиться в поезд, поэтому даже если нас тут застукают, то выгнать взашей меня не смогут — хлопот больше выйдет!

Аня снова не удержалась и захихикала.

— Вы, как я погляжу, все продумали, Яков Платонович, — задорно прошептала она, сверкая глазами. — Весьма логичные выводы.

— А как же иначе, Анна Викторовна? — вторил ей Штольман. — Я силен в аналитике, вы же знаете!

Аня подавила желание рассмеяться и передвинулась поближе к Якову. Вчера случилось невероятное событие, Анна даже переспросила, не поверив своим ушам — её родители предложили Штольману переночевать после прощального ужина у них, чтобы утром ехать к поезду всем вместе. Чёрт с ними с приличиями — и так весь город жужжит, а так всем будет спокойнее. Судя по довольному лицу дядюшки, Аня догадывалась, кто всю последнюю неделю внушал папе и маме необходимость этого шага. Она обнимет его, вот прямо от души. Дорогой и любимый дядя! Всегда понимал её, всегда вставал на её сторону. Ей будет очень недоставать его! Но она надеется, что его непоседливая натура не удержит его на одном месте, и он приедет к ним в Париж в ближайшее время. Словом, нельзя было точно сказать, кто был виновником сего решения, но Мироновы смягчились, и Яков ночевал сегодня в гостевой спаленке, предусмотрительно находящейся на первом этаже, на максимальном расстоянии от Аниной комнаты. Влюбленных это однако не остановило.

Аня честно проворочалась в постели целый час, но в голову лезли хаотичные мысли, начиная с того, как она будет управлять сама новым домом, заканчивая тем, что Штольман был сегодня необыкновенно хорош в новом пиджаке в едва заметную синюю клетку. Чёрный всё же напоминал ей о трауре, и она просто мечтала о том, чтобы отвести Якова к портному и заменить мрачные тона его одежды на модные оттенки и фасоны. Он был очень красивым мужчиной, и ей хотелось это подчеркнуть. Не для того, чтобы выставить это напоказ, а чтобы он сам в зеркале видел не усталого нервного господина средних лет, а того человека, которого видит она, когда смотрит на него. Начало было положено. Аня сегодня за столом обратила внимание, что мама смотрит на Штольмана с одобрением, что ли. Мария Тимофеевна была довольна тем, как её дочь смотрится рядом с Яковом. Для неё внешний вид был не менее важен, чем внутренняя составляющая.

В общем, заснуть Ане не удалось, и она решилась. Ей почему-то казалось, что Штольман тоже не спит, поэтому она надела халат и тихонько проскользнула вниз. Постучав к Якову, она тотчас же услышала ответ, будто он её ждал. Увидев Анну, он поднялся — он не спал, не спал, пытался что-то читать, так она и знала! — и радостно взял её руки в свои. Ему тоже не спалось, признал он. И хотелось её увидеть. Но оставаться в его комнате они не будут. Это нехорошо. И создает слишком много поводов для того, чтобы поддаться искушению. Они пойдут в парадную залу и будут говорить там. И если кто-то все же их поймает с поличным, то ничего предосудительного они и не делают вовсе — просто беседуют. Хотя судя по тому, как близко села к Якову Аня, просто беседой она ограничиваться не будет. Слишком уж он ей нравился. Штольман сбросил с себя всё напряжение последних дней, подшучивал над ней и над ситуацией и вообще превзошел самого себя по красноречию чуть ли не за все предыдущие годы. Неужели он на самом деле такой? Лёгкий, шутливый и жутко обаятельный? Ане не терпелось это узнать.

— Ты бы хоть немного поспала, Анечка, — мягко сказал Штольман, поглаживая её пальчики. — Завтра тяжёлый день, сил нужно будет много!

— Ничего, — покачала головой Анна. — Я в поезде посплю! И потом - в Экспрессе. Не хочу с тобой расставаться!

Яков понимал, о чём она говорит. Хотя завтра Затонск останется позади, и они смогут никому ничего не объяснять, отпустить сейчас её руку было невозможно.

— Надо Володин подарок положить отдельно, — вдруг взволновалась Аня. — Чтобы не искать его потом!

— Не волнуйся! — улыбнулся Штольман. — Всё уже готово! Володя будет весьма рад гостинцам от тебя. Он немного страшится того, как вы с ним встретитесь. Я постарался его уверить, что всё пройдет хорошо, но, как оказалось, для него очень важно тебе понравиться!

— Да, — согласилась Аня и покивала. — Нельзя ему дать даже малейшего повода сомневаться в твоем к нему отношении. И я не должна его разочаровать. У него мало постоянных вещей в жизни. А ты сейчас для него — как якорь, который не дает ему сражаться с волнами в одиночку! В жизни детей должны быть вещи, которые не меняются. Должны быть люди, которым можно верить, которые являются символами уверенности и постоянства. То, что мы будем в Париже, не должно для него означать разрыв с тобой. Это неправильно.

Яков улыбнулся и снова поцеловал её ладошку. Боже мой, эта женщина понимает этого мальчика лучше, чем его мать, и готова сделать для него больше, чем та, кто его родила! Заботилась ли Нина о чувствах своего ребенка, когда начинала свои безумные шпионские игры? Думала ли она, как это отразится на беззащитном еще существе? Понимала ли она, что Володя просто окажется на улице, если с ней что-то случится и деньги от неё перестанут поступать? Нет, не нужно об этом думать, а то он снова разозлится! Никаких мыслей про Нину. Только Анечка! Удивительная, нежная, добрая!

— Аня, я тебя люблю!

Слова эти впервые вырвались без труда, без стыда, без колебаний. Он говорил то, что думал, что чувствовал, и наконец полагал, что имеет на это право. Всё в нем приходило в равновесие, в гармонию, когда она была рядом. Пламя этой любви горело ровно, сильно и не гасло поминутно, задуваемое ложью, предательством и корыстью. Оно вспыхивало сильней от страсти обладания, но никакие иные страсти, пагубные, тёмные и искусительные, не тревожили больше Якова. Хрупкая ладошка дрогнула в его руке, небесно-голубые глаза расширились, ресницы затрепетали, а рот приоткрылся. Аня тоже почувствовала, что в этот раз Штольман сказал это с совершеннейшей уверенностью, без всяких сомнений и терзаний. Так, как она давно хотела услышать. На пикнике, когда он впервые сказал ей о том, что любит её, всё было не так. Это была эйфория от того, что они наконец увиделись наедине, что всё впервые после его приезда приобрело какое-то верное направление. Но ничего не было решено, не было сказано.

Между ними была пропасть, несмотря на то, что физически они были рядом. И она только ширилась и росла, поэтому это «Я люблю вас» было вымученным, притворным по сути. Штольман сам потом корил себя за эти слова, потому что не имел на них никакого права. Он обманывал тогда. И её, и себя обманывал, но не мог удержаться, не мог больше как Тантал видеть её в городе, но не иметь возможности даже просто поговорить с ней. И все «люблю» в Ярославле и даже в его квартире были произнесены в тумане страсти. И вот наконец всё было сказано совершенно определенно, точно, так, как должно было быть! Сердце пело, и голова кружилась. И Аня ответила почти с наслаждением, радуясь, что может сделать это с чистой душой:

— И я люблю тебя!

Они еще долго сидели на диванчике в заливаемой луной парадной зале и просто разговаривали и держались за руки. Им было этого довольно, ведь впереди у них была вся жизнь. Дороги их переплелись раз и навсегда, хотя их пути до этого момента были совершенно разными. Никто не знает, как и почему люди встречаются и становятся единым целым, не даром в христианстве это называется Таинством. Никто не знает, сколько влюбленным отмеряно на земле и будут ли их души связаны после смерти. Это великая загадка мироздания. Но это и не важно. Главное — распознать того человека, которого посылает тебе судьба, и постараться сделать так, чтобы этот подарок не пропал втуне. Любить, ценить, беречь, лелеять. Не предавать, не обижать, не принижать, быть равными в единстве. Одна душа в двух разных телах. В жизни и смерти. В любых жизненных обстоятельствах. И тогда это зовется Любовью.

Жаркий огонь полыхает в камине,

тень, моя тень, на холодной стене.

Жизнь моя связана с вами отныне…

Дождик осенний, поплачь обо мне.

Сколько бы я ни бродила по свету,

тень, моя тень, на холодной стене.

Нету без вас мне спокойствия, нету…

Дождик осенний, поплачь обо мне.

Все мы в руках у молвы и фортуны.

Тень, моя тень, на холодной стене.

Лютни уж нет, но звучат её струны…

Дождик осенний, поплачь обо мне.

Жизнь драгоценна, да выжить непросто.

Тень, моя тень, на холодной стене.

Короток путь от весны до погоста…

Дождик осенний, поплачь обо мне.