Ночь спускается на дворец Эета

Пролог

На горе Олимп реки, как молоко. Затерянные среди снежных вершин, стекают по ступеням дворцов.

Перед тронами бессмертных владык роятся пчелы Деметры. Золотые, низкогудящие, наполняют они воздух запахом меда.

Тянутся от каждой обители бесконечноверхие башни – и мельтешат, мельтешат на далекой земле крохотные точки людей, будто мошки перед глазами после празднеств в шатрах Диониса. Облака заслоняют их, и полуденный зной, насылаемый Гелиосом, давит на веки тяжелее свинца.

До смертных сегодня нет дела, пусть возятся, пусть жужжат и стрекочут, милые крошки. Мелкие и такие бездарные – они всегда ему нравились.

Больше, чем прочим.

Пожалуй.

Возле него из теплой воды показалась бледно-лилейная кожа. Руки у нимф гладкие, точно мрамор, а пальчики сладкие, точно спелые фиги. Он насчитал вокруг себя пять прелестных красавиц – позвал поутру искупаться. Вчерашняя свадьба, что затеял владыка Олимпа, вышла на славу. Подруги невесты плещутся возле него, а саму невесту он удачно просватал, все, как положено, все, как и должно. Он рассеянно поцеловал полные красные губы, ощутил во рту вкус вина, перемешанный с медом, и снова прикрыл глаза. Чьи-то пальчики просунули ему между зубов виноградину – надо сказать Дионису, что прелестницы чтят его просьбы.

Он почетный гость на этих пирах, хотят они того или нет. Он идёт вторым после Зевса. Унылого Гименея забывают после всех церемоний, песен и слов – и как же им это претит! Кровь матери даёт ему непомерную власть, они боятся его, порой ненавидят, злословят на каждом углу, жалуются, жалуются каждый третий день громовержцу – тот лишь смеётся над ними.

Пусть в ноги ему упадут, сыну Прекрасной, с благодарностью и мольбами, что нет у него самомнения, как у золотой его прародительницы!

Пусть Зевса возблагодарят, Урана, предвечное Небо, его великого деда, что мойры ему сковали лишенный гордости нрав. Не наделили его жаждой язвить в открытые раны – он мог бы. Они боятся и помнят – но нимфам он нравится.

Им. Великому множеству прекрасных девиц. И тем счастливым влюблённым, что по его доброй воле открыли друг другу сердца. Он не злодей, право слово. Вон как лихо отплясывали на брачном пиру. Счастливым он друг, и это в порядке природы. Нельзя, совершенно бессмысленно и напрасно, бестолково винить его за желание бесчинствовать иногда. Это чувство приходит с немереной властью, как же пьянит она!

Он протянул руку к одной из прелестниц. Та ускользала от него в бликах полудня, смеялась заливистым смехом вместе с подругами. Они были добры к нему, восторженны и покладисты, он наградит их мужьями достойными, им под стать, если какая-нибудь не решит на время хранить ему верность. Это будет тоже неплохо.

– Наша мать искала тебя.

Голос над его головой был шелестящий и гулкий, как из могилы. Таких голосов в принципе не должно быть на светлом Олимпе. В этом теплом и солнечном зное у него пробежали мурашки. Мягкое женское тело вывернулось из объятий. Послышались визги и плеск, нимфы бросились в рассыпную, не утруждая себя поднять разбросанную одежду – ну, да кого здесь когда-то смущала обнаженная нимфа.

– Иди прыгни в пасть церберу, – с досадой пробормотал он, глядя на круги по воде. – И надейся, что его тобой не стошнит.

– Тебя мать зовёт.

– Ты распугал мне всех рыбок. Неудивительно, впрочем, давно себя видел?

Брат являл собой зрелище отвратительное, наводящее оторопь на него и на добрую половину Олимпа. Воистину дико, что один отец и одна мать породили обоих. По счастью, брат-близнец этого пугала уже уйму лет не вылезает из Тартара. Этого же отец решил держать при себе. Да и в матери взыграли тогда кровные чувства.

– Недурно бы гребнем пройтись, – он кивнул на волосы в пепле. – Обрядиться во что-то не угольно-черное, драное. Ты на Олимпе. Вчера была свадьба, тебя не учили приличиям? Ах, постой... Тебя же не пригласили на пир?

Продолжать дразнить зверя из тени и дергать его за кольцо – это ли не приятно?

– Мне это не нужно. Я не мало потолковал с невестой в ночь перед свадьбой.

Это объясняло бледное личико и ужас нетронутой девы.

– Бедная девушка. Что ж, в эту ночь у нее все было чудесно. Слушай, а ты не думал пугать по деревням малых детишек – чтобы вели себя лучше? Взрастишь в них почтение к Зевсу. Работа как раз для тебя, я слышал, что поселение возле Эврота...

Он почувствовал, как что-то коснулось его. Невидимое и бесплотное, липкое, точно смердящий ил возле Леты. Оно мурашками заползало под ногти, под кожу, исподволь тянулось к шее и выше, стараясь залепить собой нос и рот. Знакомое чувство. Конечности сковало морозом.

– Прекрати, – с улыбкой сказал он, но в голосе сквозила угроза. Старые игрища, сколько раз они проходили! Сердце колотилось, будто от бега. Если разумом не принимаешь свой страх, то какая разница, что там кричит и безумствует тело. – Прекрати. Мы можем изрядно подпортить друг другу жизнь... А можем сохранять подобие мира – как завещал громовержец. Открытая вражда, милый брат – ты уверен, что выдержишь? Из-за шутки?

Неосязаемый страх колебался. Змеиной петлей тот висел на шее, пытаясь душить. Затем отпустил. Нет, он не винил за побег своих рыбонек. Не те семейные дрязги, на которые приятно смотреть.

– Не забудь поплакаться матери.

– Ты ведь боишься ее, ну скажи. Да и меня заодно. Прекрасное вышло семейство.

Семейство вышло взаправду прелестное, старина Гефест поди слезьми обливается, хохоча, что сбагрил матушку с рук. Мойрам подарки шлёт каждый день, что избавили его от напасти. Счастливый соперник попал, будто курица в котелок – он не знал, был ли взаправду когда-то счастлив отец. Тот его избегал, презирал. Это было взаимным. Близнецы ему больше по нраву. К матери отец приходил на поклон каждый первый день месяца, и ему – даже ему было совершенно неясно, что мелькало в этих глазах.

Серое лицо из сумрачных закутков приблизилось и скривилось. Брат улыбался – должно быть. Он задумался – лишь на мгновение – что делало весь его облик столь тлетворным и отвратительным? Вызывало желание выйти поскорей под лик Гелиоса и встряхнуться, как жалкая пташка? Взгляд хладнокровного хищника был противней всего. Напоминал о другой твари, любимце отца – драконе, гниющему нынче под Фивами. Туда ему, признаться, дорога. Ему и мерзотному братцу.

Мрачные мысли, столь непривычные всей его сущности, смутили его. Рассеянно, он посмотрел куда-то сквозь Фобоса в темных одеждах.

– Тебя звала мать, – в третий раз повторил ему брат. – С нею царица Олимпа. И премудрая Афина Паллада – скажи, брат, а тебе достанет премудрости осознать, что вляпался ты по самые свои ослиные уши?

Это взаправду его удивило.

– А им-то что нужно?

Гера его особо не жаловала, с Афиной он виделся редко – но она ненавидит отца. Это может их сблизить.

Но Фобосу было уже все равно. Так непривычно плясала радость в воспалённых глазах. Брат безразлично пожал плечами, костлявыми, высушенными, точно мумия с черных земель.

– Я уверен, что завтра Олимп будет полниться слухами. И каждый будет наслышан о твоих мерзких проступках. Мне отвратительно знать о твоих грязных делишках, но знаешь... Я выслушаю и уверюсь, что ты получил по заслугам.

Брат играл грязно и не держал уговора. Он спускал ненароком с цепей ворожбу, стращал недомолвками и гнусной ложью, как смертные – он расскажет ему об этом потом, когда будет время. Сравнение со смертным – это надо преподнести, как положено.

С досадой он посмотрел на следы мокрых пяток от нимф на мраморных плитах. Аккуратные, лёгкие, доведётся ли их после найти?

Опрометчиво злить Прекрасную, хоть она и любезная матушка. Неразумно препираться с Премудрою, она устыдит его взглядом и припечатает к стенке. Гнев Геры же вызовет на себя воистину только безумец.

Упрямиться и сбегать – он все же сын Ареса-воителя, нравится ему то или нет. Сохраняя взгляд, преисполненный благости и теплоты, кричащего полдня знойного мая, Эрот прошествовал мимо брата, борясь с желанием щёлкнуть пальцами и растоптать его в мгновение ока. В конечном итоге – мать же будет расстроена.

Глава I Лемнос и женщины

Нет грека, который не был бы мореходом. Так говорил пастух, землепашец и воин на его родине и на любом другом затерянном побережье, где чтили имена Афины и Зевса, до самых далеких поселений Ионии, где и люди иные, и мысли иные, и даже язык. И подставляют они огрубевшие щеки просоленному ветру и брызгам. Да смилостивится над ними старик Океан, бесконечный и вечный. Он сам зовёт их к этим утлым лодчонкам. И тысячи дочерей его – лишь волны на бушующем море. А они сидят здесь.

Мирина – маленький город на Лемносе, с домами из белого известняка, ослепительного и гладкого под рукой. Он оставляет на пальцах тонкую пыль и греет ладони. Здесь бухты с искристой водой и свежая рыба. Вино в мехах и мед на столе, свежий хлеб по утрам и очень, очень милые женщины. Они как сирены, что манят на острые скалы, но нет в их глазах злого умысла, а вместо когтей у них ласка, улыбка и ежедневная просьба погостить хоть немного подольше.

Вон, у дворца у южного входа скоро осыплется кровля.

Да и празднества на носу в честь хлебодарной и щедрой Деметры.

И море, море совсем неспокойно, ну зачем же им уходить.

И они оставались.

Они гостили на острове три полных луны, четвертая была на исходе, Полидевк посчитал. Четыре изнеженных месяца, полных уюта и непозволительной лени, провели они у гостеприимных хозяев. Кое-кто из команды вечерами говаривал, что пройдут праздники, они обновят канаты и весла у «Арго», а там уж, кто знает – можно и на зимовку остаться. Полидевка трясло. Он заставил тех троих вернуться назад на корабль, и к минийской царице на пир они не попали, туда и дорога. Быть может, жёсткое корабельное ложе и ночь на воде вернут в их голову немного рассудка. На их предводителя Полидевк не рассчитывал.

Спартанец не стал врать себе самому, ему здесь нравилось тоже – вначале. Лемнос казался недурной передышкой, они причалили к его берегам после шторма. "Арго" нуждался в починке, а моряки давно походили на серые тени – их изрядно помотало за последние месяцы. Вдобавок лишились двоих из команды. Но сути то не меняло.

Почти что два года прошло, как отчалили они из Иолка. Сколько им было тогда, двадцать вёсен? Мальчишки! Это был прекрасный, безумный побег вдогонку за ускользающей славой. Старики шептались на площади – за руном, неужто ли за руном? Что, взаправду, не врут? Да в Колхиду, в самую Эю? Цветущую и далёкую? Царь Пелий велел разгонять зевак по домам, но те не слушали вовсе. Ясон стоял на носу корабля, и отчего-то все ему верили – ему ли или же собственной безжалостной молодости, сумасбродной, отчаянной, нередко до срока сводящей в могилу. Верил ли Полидевк, что царь Пелий вернёт тогда племяннику трон – разумеется, нет. Поход за волшебным руном, на самый край света, в земли далеко на востоке – Пелий не хотел громкой казни. Это же тратиться на оракулов, на откупные, плыть в Дельфы смывать с себя грех – слишком много беготни, суеты, куда как лучше отправить на подвиг. Смертельный, но славный – это понимал тогда любой из команды, но, честное слово! Руно!..

Он вновь подумал о молодости, своей и чужой, с насмешкой стороннего наблюдателя. Да, безжалостная, беспощадная и безумная, как вино, как клинок Ареса на солнце – у них чтят Ареса на родине, в далёкой Лаконии, на узких улочках Спарты. Приключения, слава и смерть. Все быстро, ярко и бешено. На меньшее они не разменивались. Ни он, ни брат-близнец Кастор, ни царевич Ясон, никто иной из команды.

Это он купил тогда "Арго". Он и Кастор немного подбросил, на все средства, что захватили из Спарты, прибыв послами в Иолк – у Ясона, сошедшего с гор, денег, конечно же не было. Корабль древнего старика, которому не суждено было коснуться воды, а вот поди ж ты. Молодому спартанцу льстило немерено, что перехитрил он старые байки. Да, предводитель Ясон, и корабль его, но он, Полидевк, сроднился с этим просоленным деревом.

Они набирали команду. Искали героев, таких же юных, отчаянных, в ком храбрости было больше, чем здравого смысла – они их нашли. Затем целый год их мотало по всему Икарийскому морю, от Пароса до берега Фракии. Не припомнить, сколько раз они сбивались с пути, сколько раз паруса их висели драными клочьями. Где она, где эта Колхида? Где карты и сведения, как пробраться через этот ужасающий лабиринт островов к Эвсикинскому понту? Но пролив они не нашли. И так и скитались от бури до бури, пока не пригнало их к Лемносу.

Когда-то прогневали они Посейдона.

Не могут же они быть настолько глупы и неопытны, барахтаться в море, точно слепые котята.

А на Лемносе сладко, тепло и спокойно – целых четыре проклятых луны. Полидевк понимал, что их друг-царевич дорвался до женщины и не выпустит ее теперь, точно игрушку из рук, с упрямством неопытного любовника. Такова она, судьба первой женщины. Будь она хоть крестьянкой, служанкой, царицей.

Гипсипила – царица. Хозяйка гостеприимная, щедрая, золотая молодость лета. Она приходит к Ясону каждую третью ночь, и об этом известно целому острову, и каштановые кудри ее буйной копной лежат на постели. Подруг себе нашли и остальные члены команды, да что там, и Кастор, и он – он тоже попервости решил отдохнуть от тревог. Но как-то иначе растят мужей в Спарте. И даже юная пылкая кровь не может заставить его провести годы в праздности у мягкой податливой женщины.

Два раза тяжелой поступью он прошелся вокруг старого домика на самом отшибе, обшарпанного и убогого, шагнул в темноту и не глядя крикнул кому-то:

– Давай выходи! Уже полдень!

Из прохладного сумрака раздалось шевеление, чьи-то сонные вздохи, разбуженное хихиканье, от которого его передёрнуло. Полидевк стремительно отпрянул назад.

– Выметайся! Ты слышишь? У нас есть дела, если ты не забыл, – со странной злобой крикнул он напоследок и зашагал в сторону старого вяза.

Спустя короткое время из дома вышел молодой человек, чем-то неуловимо похожий на Полидевка, но вместе с тем и разнящийся с ним, будто ночь и день – его брат-близнец Кастор. Полидевк давно уже забросил считать, сколько раз смотрели на них с изумлением, когда узнавали, что оба они – царевичи Спарты. И с неверящим ужасом – когда слышали, что вышли они в один день из утробы. Первой, наверно, была повитуха, ух, и набралась она страху, должно быть, когда вытащила обоих, обмыла и поднесла царю Тиндарею! Это, пожалуй, было смешно хоть и жутко. Спасибо любезному братцу, лежащему подле кульком, как свидетельство невозможного, иначе отнесли бы его в ту же ночь на склоны Тайгета, и вот там-то все выяснили, есть ли в нем что-то с Олимпа или же нет.

За младенца, что непохож на отца, легко обвиняется мать, за одного же из близнецов – тут только скрести в бороде и слушать пространные речи оракулов. Полидевк не очень-то верил в безумные байки, бродившие по улицам Спарты, о зачатии двух близнецов от двух разных отцов – пусть и один из них олимпиец. И не очень-то жаловал их. Из-за собственной внешности он с рождения лишился одного из родителей, хоть царь Тиндарей и был всегда к нему добр. А полукровка ли он или сколько в нем крови спартанца – пусть это останется загадкой для пифий. Царицу с позором не выгнали, мать Леда разродилась ещё двумя прелестными сестрами, а он не чувствовал в себе особой прыти и удали. Разве что поумнее будет любимого братца. Вот и вся ваша кровь с Олимпа, вот и вся.

– Явился, смотри-ка, – угрюмо бросил он Кастору. – Я же просил не водить потаскух в этот дом.

По дороге мелькнуло пятнышко в белом хитоне. Оно взмахнуло рукой, рассмеялось и резво побежало с холма. Он нарочно выбрал дом на отшибе, самый грубый, простой и суровый, чтоб хоть в этом изнеженном месте что-то напоминало о цели, но нет, и сюда пожаловали названные гостьи! Он бы злился чуть меньше на Кастора, но той же ночью сторожа на борту протащили своих и на "Арго". Он наорал на них. Они на него. Отправили разбираться к Ясону, а Ясону уж точно будет плевать. Он уже процеловал тут всю честь, все достоинство, все венцы победителей и молодость тут тоже всю свою процелует. И выразиться Полидевк хотел явно сильнее. Он доложит своему предводителю, и это будет бессмысленно и паршиво. Опять.

– Я всю ночь провел на берегу возле моря. Спал тоже там. Спасибо тебе, милый брат.

– Ну... Ты же спартанец.

Полидевку вспомнились прекрасные драки из раннего детства.

Кастор примирительно улыбнулся и поднял вверх руки.

– Прости, прости. Я шучу. Виноват. Да, я не прав, это случайность, поверь. Я выпил вчера чуть больше дозволенного, я забыл. Что ещё ты хочешь услышать. Больше не буду. К твоей радости, у меня ужасно трещит голова.

Это радовало, но немного.

– В любом случае, Полидевк, это вовсе не повод, называть потаскухой каждую девушку. Помнится, ты сам их водил сюда. Ещё в самом начале. И вовсе не жаловался.

– Прошли месяцы с того времени, – зло сказал Полидевк. Кастор был прав, но спартанцу не нравились упоминания о собственной слабости. Что он вслед за прочими променял зов славы и приключений на согретое ложе. – Забудь. У нас есть дела.

– Ее подруга о тебе, к слову, справлялась. Женщины тебя в толпе замечают, – братец шел за ним по петляющей тропинке на взморье. – Я знаю, что ты хочешь вновь выйти в море, я не спорю с тобой. Но не думал, как прочие, пресытиться впрок?

Полидевк посмотрел уничтожающим взглядом на брата, но ничего не ответил. Все верно, его замечают в толпе – вообще кто угодно и даже собаки. Потому что он нисколько не похож на спартанца и на любого грека тем паче. Материнское чрево сыграло с ним престранную шутку, обесцветив его, точно ткань, пролежавшую долго на солнце. Волосы у него цвета пепла, и радужка глаз серебристая, почти незаметная. И как бы он, отважный спартанец, не старался проводить жизнь в походах и битвах, к коже его загар не лип ни в какую, будто годами он прятался в темном подвале – о да, его замечают в толпе! И как тут не слышать шепотки об Олимпе среди кареглазых черноволосых ахейцев. Спасибо, что не побили камнями в младенчестве.

У одной из сестер волосы – точно солнце, так, к слову. Но это хотя бы красиво.

– Что говорит наш безутешный вдовец? Я слышал вы оба теперь мешаете людям наслаждаться природой.

Вдовый певец, знаменитый Орфей, который прибился к ним ещё в самом начале, действительно казался единственным разумным товарищем – здесь, на приторном, приевшемся Лемносе. Храня в себе верность к усопшей жене, Орфей предпочитал оставаться на "Арго", сходя с него ненадолго лишь на пару часов. Хоть кто-то со здравым рассудком сторожит их корабль, хвала Посейдону.

– Что все эти бури, в которые мы попали до Лемноса, никак не случайность, – пробормотал Полидевк. – Пошли. Он нас ждёт.

Обстоятельство подобного рода и страшило его, и внушало надежду. Если прогневали они кого-то с Олимпа, если все неудачи их – лишь плод небрежения юности, нахальной неосмотрительности, что так злит стариков и бессмертных, то что ж. Они готовы во всем повиниться. Исправить ошибки и вновь развернуть паруса. Дело оставалось за малым – склонить головы в низком поклоне, оставить дары возле жертвенника, внять мудрому наставлению – свирепому, отупляюще нудному – кого обидели невниманием два десятка молодых остолопов? У Полидевка имелись сомнения.

Посейдон, повелитель морей, в чьи владения они самовольно вломились.

Синеглазая Афина Паллада, чью мудрость они оскорбили, отправившись в плаванье без единого плана.

И наконец, жестокосердный Арес. Покровитель спартанцев, перед которым первым делом Полидевк повинится. За глупость и за разврат. За преступную мягкотелость и леность. За отвергнутую доблесть и сладость жаркого боя, разменянную всей командой и им в том числе на бесстыдные ласки одичавших девиц. Как он ненавидел Лемнос! Как он его ненавидел! Ах, если бы тот оказался под чарами, как остров вифинийской волшебницы! Но нет. И винить они могут только себя.

– Мы идем не на "Арго".

– Я знаю, – сказал Полидевк. – Мы встречаемся на окраине города. Понимаешь ли... Я знаю примерно, что хочет сказать нам Орфей. И там же мы сразу найдем ещё одного человека.

Оракул на Лемносе был не в чести, что вовсе неудивительно. Это же надо слушать, внимать, обламывать зубы о неудобную правду. А молодая царица порхает, как стрекоза у реки, и мажет губы в липнущих финиках. Жаль, мухи на нее не слетаются, на прелестную Гипсипилу.

На заброшенных и девственных окраинах острова стояла пара-тройка хибар и бродило несколько коз. Здесь ютились старики и калеки, безразличные к незваным гостям. Полидевк вдохнул полной грудью, будто бы здесь, с этого самого мыса, начнется наконец их путь к свободе. Шумный, визгливый дворец остался далеко позади.

Возле сожженного молнией дуба их ждал Орфей. Спартанец махнул ему, тот шагнул им навстречу, как тихая тень – Полидевк уважал его. Теперь уже, после всего. За печальную невозмутимость. За дар молчания и холодность разума, за здравый смысл – тот много старше всех аргонавтов, хоть все ещё молод. К чему им в команде певец и поэт, сгинет бездарно в первой же битве – а вот поди ж ты. Если бы не вдовец, весь план Полидевка пошел бы насмарку. И не видать им ни руна, ни волны, ни славы в посмертии.

– Орфей, – Кастор улыбнулся товарищу. – Давно мы не виделись.

– И правда давно, – спокойно ответил певец. Особой теплоты в его голосе не было.

Что ж, тот имел все поводы злиться. Полидевк почувствовал себя неуютно. Ему обещали подвиги и забвение от утраты, но вместо этого бросили на корабле одного, оставили, отправились тешиться с доступными женщинами. Это было довольно жестоко для скорбящего сердца.

– У меня есть вести для тебя и для брата. С ними вы пойдете к Ясону. Стоит ли вам говорить, что остальные будут не очень-то рады таким переменам?

Остальные были бы рады остаться здесь стариками. Высохнуть и рассыпаться прахом, но он, Полидевк, им не даст. И совершенно не важно, сколько брани он услышит в ответ.

– На нас сердятся, – тихо ответил спартанец. Больше утверждение, чем вопрос. – Не так ли? Поэтому мы вертелись, как щепка в водовороте, последние месяцы и нынче не можем отчалить?

Орфей в ответ ему сухо кивнул. Его взгляд потеплел. Спасибо, что хватает ему терпения, зрелости, мудрости, чтоб возиться с ними, юнцами. Чтоб за морем следить. За течением. За ходом небесных светил. Подмечать то, вокруг чего они носятся, будто дурные мальчишки, налетают, не замечают, не понимают совсем ничего. Но скорее море сольётся с небом в бушующем реве, нежели Ясон отдаст ему место кормчего.

– Да, мой друг, к сожалению, именно так. У меня было достаточно времени, чтобы все припомнить, проверить, – в его голосе прозвучала издёвка. – Но все те шторма были не естественным движением моря. Я припоминал ветра и закаты, движения звёзд – но нет, их не могло быть в то время в том месте. И мы не двинемся в путь, пока не узнаем, кто хочет с нами беседовать. Нас размотает на щепки у первой скалы.

Полидевк ощутил небывалый подъем впервые за последние месяцы. Он посмотрел на Орфея почти с благодарностью.

Что ж.

Если же в наказание.

Если за-ради загадочного искупления, ведомого лишь олимпийцам, им надо принести суровую жертву, то он, Полидевк, на это согласен. Чтоб вырваться с этого острова.

– У тебя есть мысли? Сомнения? – проговорил он с волнением. – Кто держит нас здесь? Кто обозлился на нас – Арес? Посейдон? Жена его Амфитрита, великое море? Про нее порой забывают, но все же...

Его трясло, как мальчишку, он был готов туда-сюда пробежать весь Лемнос от края до края – он мог бы, их в Спарте и не к такому готовили – ноздри его раздувались, как у коня в колеснице. Полидевк с раздражением сбросил с плеча ладонь брата. Кастор вечно не хочет спешить.

– Я не знаю, юный царевич, – спокойно ответил Орфей.

Старший товарищ не спешил подавать слепые надежды. Подбрасывать хворост в костер из безумия – для этого нужен кто-то моложе. Любой из команды, из прежней. Не этой, размякшей и преступно изнеженной. Сердце его колотилось.

– Я не провидец, – продолжил Орфей. – И совсем не оракул. Чего бы вы обо мне ни слыхали.

Лицо Полидевка скривила улыбка. Бесцветные глаза лихорадочно заблестели. Как чудесно, что он подготовился!

– Тогда предлагаю узнать, – паруса и просоленный ветер манили его. Он уже чувствовал эту забытую качку на волнах. Два дня – это самое большее – и они вновь выйдут в море. – Ведь я нашел здесь провидца.

Глава II Киприда

Как и предполагал Полидевк, оракул на Лемносе был не в чести – поразительное беспутство, которое ещё поразит этот остров, дай только срок. Спартанец желал ему всяческих пакостей, вплоть до засухи и чудовищ, насланных Артемидой. С щемящей тоской он вспоминал леса на склонах Тайгета, кишащие прорвой волков – вот их бы сюда. Прелестная выйдет картина. Он слегка устыдился собственной ярости. Не на женщин же ее направлять. Хоть многим из них розга пошла бы на пользу.

Он ускорил шаги.

Возле моря был грот. Почти что затопленный, из него несло водорослями и рыбой. Ещё пахло пеплом. Немного сандала, смолы, все это душило, цеплялось к волосам и одежде, щекотало ноздри и горло – провидцы обожают мерзотные запахи. Что ж, у них воистину странные вкусы.

Старик был беден и в какой-то рванине на тщедушное тело, но взгляд его был осмысленным. Ни закатанных в припадке белков, ни бормочущих губ, ни трясущейся головы, как у умирающей птицы – вот до чего доводит безразличие соседей к Олимпу. Провидец в пещере откровенно скучал и втирал себе в волосы пепел с треножника. Полидевк почтительно ему поклонился.

– Вы посмотрите-ка!.. – сиплый голос эхом отозвался от стен. – Ко мне заявились два спартанских царевича! И прекраснейший в Элладе певец – вы заблудились, славные воины? Дворец царицы в другой стороне, вам нечего искать здесь, среди ила и пепла.

– Но нужен нам именно пепел и ил, – ответил спартанец. Долгожданная свобода манила, он смотрел в прозрачные глаза старика, надеясь уже прочесть в них ответ. – Скажи мне. На этом острове никто не хотел указать дорогу к тебе. Многие лгали или взаправду не слышали. Так чей ты оракул? Если настолько забыт и оставлен.

Гнев того олимпийца загонит Лемнос обратно в пучину. Он смотрел на жалкое убежище в гроте. Жесткое ложе из прутьев и тростника, треножник для возжиганий – весь в копоти и позеленевший от времени. Все скупо и сухо, и бедно – а там, на холме, царице каждый день мажут щеки и груди медом со сливками, дабы вовек не старели. Воистину, это забавно, Орфей бы смог об этом красиво сказать.

Старик посмотрел на него со странной усмешкой. Провидца, казалось, не беспокоила кричащая бедность. Будто не она его обступала, а он источал ее всем своим существом. Ещё в детстве, когда они вместе с царем и царицей отправились в Дельфы – что-то узнать о двух занудных сестрицах – спартанец видел оракула в святилище Аполлона. И, должно быть, ослеп от обилия золота и изумрудов. Они сверкали на него отовсюду, будто глаза диковинных тварей. Звенящие, громкоголосые почести, отлитые в жёлтый металл. Здесь же все было иначе.

– Вы с братом, – пробормотал старик, – должно быть, обрадуетесь.

Он поднял голову и вышел на свет. Оракул был не так стар, как казалось вначале. Но годы в затопленном гроте его не щадили. А до того – явно вся жизнь в кровавых сражениях. Полидевк смотрел и не мог сосчитать всех шрамов на теле.

– Ведь я провидец Ареса. Теперь.

Полидевк стремительно опустился вниз на колени. Ну, наконец-то! После всех бесконечных терзаний, голоса совести по ночам, скребущегося червяка, тихой змейки, нашептывающей список его прегрешений – после всех этих бесплодно потраченных месяцев он получил наконец явный знак! Если он сможет, то тут же вымолит себе новый шанс! Он ощутил прилив благодарности к суровому олимпийцу, который не отвернулся от них – от него и от брата. Кровь Спарты ещё что-то значила для Ареса.

– Благородный провидец, – начал он с крайним почтением. – Мы просим тебя о посредничестве. Cпроси у Ареса, что держит нас здесь? Наш корабль мечется на воде, точно щепка, а команда потеряла последний рассудок, – добавил он с горечью.

Краем глаза он покосился на брата. Даже Кастор не понимает всех его чувств. Тот отправился с ним и Орфеем, лишь чтобы быть рядом с братом. Он и в Тартар отправится следом, не испугавшись долины асфоделя. Руно – ведь скажете тоже. Золотое руно!..

Спартанец стоял на коленях и ждал.

Спустя затянувшуюся вечность раздался голос провидца.

– Вставай, вставай, Полидевк... не важно, чей сын. Давай, поднимайся, – казалось, тот сейчас расхохочется. – Давай, добрый юноша, взгляни пободрее. Арес не злится на вас, он просил передать. И взгляд его устремлён совсем в иные просторы.

– Так кто хочет жертвы от нас? Дать нам совет? Кто удерживает нас от Эвсикинского Понта?

– Вам нужно в Эвсикинское море? – доброжелательно промолвил провидец, будто заготовил прелестную шутку. – Через Мраморное, я полагаю?

Полидевк с опаской кивнул.

– Что же, ну-ну... Но вы сперва разберитесь с той, кто родился во Внутреннем, – он загоготал, как гусак, и стал хлопать себя по колену.

Спартанец всегда был уверен, что оракулы немного безумны. Обидно, что припадок схватил старика прямо здесь – осел им так ничего не сказал. К своему изумлению, он увидел, что губы Орфея тоже кривила улыбка. Хвала Зевсу, Кастор тоже не понимал ничего и стоял, как бревно.

– О чем ты, старик? – вполголоса пробормотал Полидевк. Делать огромный крюк во Внутреннем море, ходить незнакомыми водами – что ж, до Колхиды они доберутся очень нескоро. Сколько лет они потеряют? И сколько таких Лемносов встанет у них на пути?

– А я смотрю, вы в Лаконии только мечами горазды махать, – прелестная шутка доходила до гостей слишком долго, старик был обижен. – Или же карт вовек не видали. Ты что же, забыл о Киприде? Арес недоволен, ох, ох, недоволен!

Он вновь рассмеялся. Ухмылка Орфея становилась отчётливей – что происходит вообще? Спартанец не видел ни разу, чтобы вдовец улыбался.

Киприда? Полидевк ощутил замешательство. Где-то у мудрецов, попрятавшихся в дальних святилищах, должно быть, хранились все списки имен олимпийцев. У каждого штук по пятнадцать – как он может все помнить? – Киприда, дочь Кипра... У него похолодело внутри.

– Нет!.. – выдохнул он в изумлении, надеясь, что это ошибка. – Ты, верно, шутишь, старик. Нет, нет, только не она, Афродита, не верю!

Оракул смеялся и оттирал слезы пальцами. Вместе с ним, должно быть, смеялись голоса у него в голове.

– Прости меня, храбрый спартанец, – наконец сказал он. – Но это воистину очень смешно! Ты приходишь ко мне с горестным воплем несчастного воина. Мол, все позабыли о долге и доблести, ежечасно сношаются, как дикари – о, покарай их, Арес! – обо всем позабыли в объятиях женщин, о высоком не думают... А потом тебя зовёт Афродита. Нет, извини меня, юноша, это все ещё очень смешно!

Если он увидит хоть тень улыбки на лице своего близнеца, то жди братской ссоры. Полидевк почувствовал, как по жилам разливаются досада и гнев.

Над ним насмехаются олимпийцы и люди, о, Зевс, наведи порядок в доме своем!..

– Я смотрю, ты расстроен?

– Кипр совершенно в другой стороне.

Но думал он совсем не об этом.

– Но вам и не нужно на Кипр. У дочери Неба есть к аргонавтам вопросы, но и святилище ее – на Лемносе, здесь.

Неудивительно.

У ее ступеней, должно быть, все утопает в цветах. Золотом покрыты все сундуки, и треножники очищают от копоти. А ночами возле огней все бдят с песнопениями и клятвой возлюбленных на устах – ну, как же оскорбить Афродиту!

– Ну, – пробормотал вполголоса Кастор. – Мне кажется, нас можно поздравить. Загадка с отплытием оказалась много проще, чем думалось. Пойдем, расскажем Ясону?

Полидевк промолчал.

– Что смущает тебя, отважный спартанец?

Оракул смотрел на него странным взглядом, но говорить благодарности Полидевк не спешил. Он чувствовал эту грань – перешагнешь и будешь наказан – он водил по ней пальцами, но не делал шага назад.

– Какое ей дело до нас? – наконец спросил он. Удивительно, что все его мысли легли в этот грубый вопрос.

– Спроси у Афродиты, спартанец.

– Нет, ты спроси.

Грань стала вещественней, горячее. На миг Полидевку почудилось, что воздух по гроту стал ходить волнами, но замолчать уже было трудно. Он все же любил рисковать.

– Спроси ты! Спроси! Спроси же у ее славного мужа, отчего поход, полный смертельных опасностей и неслыханной доблести беспокоит ее – изнеженную, золотую царицу! Не его, а ее!

Образ бессмертной дочери Неба смешался в его голове со смеющимися глазами назойливой Гипсипилы, испортившей все. И спартанец задохнулся от злости.

– Спроси же! – вновь крикнул он, не слушая увещевания брата. Тот хотел оттащить его к выходу.

– Осторожнее, юноша, – отозвался провидец.

На миг ему стало жутко, будто голос оракула стал совершенно иным. Но только на миг – а затем он смог выдохнуть. Воздух уже не дрожал, но лоб холодила испарина.

– Так ты скажешь что-то о Золотой? – спокойней продолжил оракул. – Или же обижен Аресом? Не веришь в силу Киприды – ты думаешь, она взаправду настолько слаба и невинна? Но ты забываешь, воитель, как пылко был влюблен в Афродиту гневливый Арес, что отбил ее у первого мужа. Не стоит недооценивать всю ее силу и хаос.

Не ему осуждать олимпийцев, но это было крайне напрасно. Он пожал плечами и сказал это вслух:

– И крайне напрасно. Золотая – для пастушков, земледельцев и юных, наивных девиц. Не для храброго воина. А для всего остального всегда есть гетеры. Они не отвлекают внимания.

– Ты молод и глуп, царевич из Спарты. Но все же передай слова предводителю. Вам нужно поговорить. Иначе с Лемноса вам не убраться. Не гневи ее. И ее мужа – подавно.

Полидевк развернулся, не сказав ничего. Улыбка на лице Орфея погасла, Кастор смотрел на него с плохо скрываемым ужасом – но они наконец-то вышли из грота.

Слова оракула повисли в воздухе напрасной и липкой угрозой – ничего не случилось. Море не поглотило их в гневе, лизало ноги в приливе, как послушная псина. Оно было ярче лазури и вовсе не окрашено кровью. И небо не рухнуло всей своей тяжестью на его смертный хребет. Гнев Афродиты его не настиг. Ей было плевать. Веселой, прекрасной и совершенно беспечной. Ей постоянно плевать.

Глава III Жертва бессмертным

До дворца Гипсипилы-царицы идти на вершину холма. Тот был стар, и у него взаправду скоро осыплется кровля, служанки не врали. Белый песчаник подтачивал виноград, тот вился и поглощал собой все, душил, как крутые кудри его хозяйки – Ясона. Ещё пара лет – и его будет страшно рубить, никто не отважится. Не поймёшь, чего больше, лозы или дома, они въелись друг в друга и вместе истлеют – Гипсипиле плевать, что там будет после нее. Она щиплет гроздь пальчиками над головою у себя и у милого гостя. Удобно, взаправду удобно, и вино на Лемносе просто пьянит. Полидевк надеялся больше не переступать порога этого дома.

На широкой клинии для одного их уместилось двое – вполне ожидаемо. Спартанец был счастлив, что любовники были одеты и всего лишь предавались праздному пиру. На низеньком столе было мясо ягненка, горсти фиников, привезенных царице с других островов, фрукты из бронзовых чаш валялись рассыпанными на тонких коврах. Полидевк осторожно переступил через мятые персики. Скользкая мякоть лежала неприглядным пятном.

Он почувствовал странное отвращение к подобной неряшливости, словно находился не в царском дворце, а в хлеву. Служанки лениво хихикали, кто-то откровенно дремал на ступенях. Он вспомнил другие покои и другую царицу – свою мать, великую Леду, которая только взглядом своим могла заставить других замолчать. И вечно волосок к волоску, словно статуя. Ей поклонялись в народе. Вымазанная девчонка в меду не внушала почтения.

– Ясон, – окликнул он друга, не замечая царицу. Ужасное оскорбление, он нанесет еще больше, если потребуется. – У нас есть вести к тебе. От оракула.

Любовники вздрогнули. Ясон обернулся и с облегчением выдохнул, увидев друзей. Он опустил ноги с клинии, сел, стряхнул с себя крошки медовых лепешек. Одну руку он оставил по-хозяйски лежать у Гипсипилы на животе. "Что ж, ты думаешь, что скоро продолжишь, – подумал спартанец. – Но вот и нет, добрый друг, вот и нет."

– От оракула? – переспросил Ясон, а затем обернулся к подруге. – У тебя есть оракул?

Та хмыкнула и посмотрела на них с откровенной враждебностью.

– Чудесной царице не по вкусу мужские дела, – сказал Полидевк. – Ты пойдешь с нами? Мы скоро вернём тебя ее прелестному обществу.

Иногда можно расточать комплименты и оскорблять одновременно. Это тонкое искусство, доступное лишь афинянам, но он перенял их умения.

– Говори здесь, – добродушно ответил Ясон. – Ты же знаешь, от царицы у меня не найдется секретов. И непочтительно будет иметь их.

Гипсипила улыбалась ему. Тихо и ласково, бесстыже вперила в него глаза цвета темного меда – спартанец слышал этот хохот за ними. Она издевалась и была победительницей, здесь, в своем царстве распутства и лени.

Рука Орфея осторожно легла на плечо, и Полидевк замолчал. Иначе его здесь казнят.

– Ясон, – осторожно начал Орфей. – Мы знаем, как тебе тошно, что мы долго не можем отчалить.

Полидевк приподнял вверх брови, но догадался смолчать.

– Ты скучаешь по вольному ветру, не так ли? Тебя гнетет пропасть между "Арго" и подвигом – невыносимо же быть, как в ловушке? Так возрадуйся, друг. Мы знаем, кто не пускает тебя. Оракул Ареса сказал.

На лице предводителя мелькнула тень страха.

– Меня не пускает Арес? – осторожно ответил Ясон. Его слегка захмелевший рассудок выхватил из речи последнее слово. Царица трусливо поежилась. Полидевк припомнил восторженное благоговение перед покровителем Спарты, желание избыть наказание и броситься в бой. Его губы перекосила усмешка. Что ж, яд Гипсипилы изрядно придется выгонять из крови Ясона. Морской воздух поможет.

– Нет, это был не Арес, это...

– Да какая разница, что там сказал этот безумный старик!.. – прошипела царица. Она нечаянно выплеснула вино на свои дорогие одежды. Темные капли потекли по предплечью, лицо Гипсипилы перекосило от злобы. Она поправила волосы, чтобы те закрывали пятно. Язык ее заплетался. Полидевк почувствовал странную жалость, как будто увидел рабыню, которую непременно отхлещут.

– Какая разница!.. – уже внятнее пробормотала она. – Какой-то безумный бродяга, что селится в гроте – к чему его слушать!

Полидевк ожидал было вновь ощутить возмущение в воздухе, волны гнева, повисшие в нем, но кара не настигла царицу и предупреждение ей не было сделано. Если подумать, то это нечестно. Возможно, гнев Ареса не касается женщин. Возможно, он не слушает Гипсипилу, как брехливую собачонку.

– Так вот, Ясон, – с нажимом продолжил Орфей. – Оракул сказал: с тобой желает говорить Афродита. Возрадуйся, друг. Мы разрешили печаль твою. Ну, и второе – с Афродитой, должно быть, сподручней сговариваться, – он улыбнулся.

Улыбка коснулась и губ предводителя. Орфей, ох, Орфей, каков ты шельмец! Спартанец ощутил прилив восхищения.

– У нас есть святилище Афродиты, друг мой, ты видел, – проворковала царица. – С закатом ты можешь отправиться. Хочешь, я буду с тобой?

Занятная перемена не казалась загадочной. Та спит и видит, как оставить Ясона себе. Мужем, любовником – это неважно, но именем Афродиты проще его убеждать. Не в этот раз, милая, и все же, по правде... Полидевк ощутил нехорошее чувство. Крошечную, мелкую змейку, осколок низкой мыслишки – а может быть, было неплохо? Совершенно неплохо остаться предводителю здесь? Забрать всю команду, забрать и «Арго» в придачу, оставить Ясона в нежных коготках Гипсипилы и уехать в Колхиду самим... Зачем им Ясон?

Полидевк устыдился собственных мыслей и помотал головой. Ясон – его друг. Ясон – друг им всем, и, если подумать, то прочие отправлялись за ним – обещанным великим героем. Изгнанным и вернувшимся вновь. Царской кровью с отобранным троном. Не за царевичем Спарты с невнятным наследием.

– Нет, – к его удивлению, Ясон покачал головой. – Оставайся в покоях и отдыхай. Я все расскажу тебе, как только вернусь. Нет смысла холодить твои милые ножки.

Он поцеловал прихмелевшую Гипсипилу, а Полидевк вздохнул преувеличено громко. Все эти медовые речи он слышал достаточно и соблюдать приличия не собирался. Он жаждал славы и битвы уже слишком долго. Гипсипила смерила его ненавидящим взглядом, но что может сделать ему, царевичу Спарты, хозяйка крошечного островка – прирезать в постели? Три месяца он не впускал в постель ее милых служанок. Навряд ли застанет врасплох.

К его удивлению, со ступеней дворца с ними сошел и Ясон. Тот щурился от яркого солнца, его немного пошатывало, но вместе с тем он улыбался мечтательной улыбкой мальчишки. В сердце Полидевка шевельнулась надежда. Может, Кастор и прав. Он любит преувеличивать. А всего-то и надо – немного доверия старому другу да пяток тумаков. Сладится ли дело с прочей командой? Полидевк с благодарностью посмотрел на Орфея.

Ясон облизал пересохшие губы. Взгляд его был хмельной, рассеянный от поцелуев царицы, но мысли в мозгу перемалывались с поразительной точностью. Он поглядывал то на дворец Гипсипилы, то на южный холм острова, где располагалось святилище Афродиты, то на море, где крохотной точкой отсюда казался просоленный «Арго». Их предводитель явно что-то обдумывал, но делиться мыслями не спешил. Когда они окажутся в море, это будет неважно.

– Значит, Афродита желает мне что-то сказать?

Ему, им, команде – без разницы. Пусть тешит себя прелестной надеждой, что с ним желает беседовать любовь в обличии женщины. Полидевк с радостью остался бы за стенами святилища, но оскорблять дважды за день жену покровителя – он не готов ещё к встрече с Хароном.

– Да, – миролюбиво кивнул ему Кастор. – Надо собрать всех наших на Лемносе. Пойдем на закате.

– А сейчас пусть готовят корабль к отплытию, – встрял Полидевк. – Когда всех найдешь, отправь десяток на «Арго». И чтобы не спорили. Будет надо, прикрикни и застращай их оракулом.

В теплых глазах Ясона мелькнула нехорошая искра. Блеснула и тут же потухла, будто упала на воду.

Спартанцу подумалось, что ему показалось – не таков был Ясон. Пришедший два года назад в Иолк наивным мальчишкой, спустившийся с цветущих предгорьев кентавра Хирона – тот казался неестественно светлым тогда. Слепленным будто из мягкого теста на праздник, неприспособленным совершенно для жизни среди смертных и, пожалуй что, низких людей. Он припомнил их удивление с братом, когда оборванец в лохмотьях призвал царя Пелия вернуть ему трон во имя всех олимпийцев. А то что тогда – а то кара. Прелестно.

Полидевк решил в тот день, что ослышался. Они вместе с Кастором сидели возле царя. Могущественного и властного, разряженного в фарос немыслимой ценности, крашеный пурпуром, вышитый золотом. От ткани настолько несло благовониями, что спартанцу казалось, будто его вновь занесло в коридоры дельфийских святилищ. Солнце нещадно палило затылок, у него кругом шла голова, и вот тогда он решил – пропади оно пропадом, это посольство! Далёкий и жалкий Иолк, куда его отослал с глаз долой царь Спарты и всей прочей Лаконии – и, возможно, отец – Тиндарей. Но за два с лишним года на Ясона изрядно поналипло праха здешнего мира. Такое случается.

– Нет, Полидевк, – ответил Ясон. – Ты мой первый друг и помощник. Тебе и идти за командой. Они тебя любят.

Да они ненавидят его. Сразу в клочья порвут, Ясон это знал.

– Готовь «Арго» к выходу, расскажи об оракуле.

То есть выложи всю подноготную, приди в одиночестве, расскажи, что по его-де почину они в спешке бросают любовниц и уплывают – хотя все были против. Полидевк прекрасно знал, как это выглядит в глазах моряков. Он вероломно обманул большинство – на корабле подобное не очень-то ценится. И будто бы Ясон это знал.

Спартанец молча кивнул. С другом они все обсудят позднее.

– Твой брат и Орфей отправятся вместе со мной, – продолжил Ясон. – Для Афродиты нужен лучший молочный ягненок на Лемносе. Они помогут мне выбирать.

Кастор удивлённо кивнул, хотя не разбирался ни в жертвах, ни в молочных ягнятах тем паче. Если только те не зажарены с травами.

– Ясон... – хотел было начать Полидевк, но он замолчал в замешательстве.

Его друг улыбался и источал благодушие такое светлое, будто спустился к ним олимпиец. Полидевк был счастлив, что вытащил друга вновь к морю, но заметил он и нечто другое. Та искра, мелькнувшая мимоходом. Спартанец понял, где прежде мог видеть ее. С затаенной и яростной злобой на него так обычно смотрела царица.

***

Ну, что же, Ясон на него держит обиду – это было вполне ожидаемо.

Кастор тоже попервости на него огрызался, клял на чем свет стоит, пару раз отчаянно рвался подраться. Это заняло у брата два дня. Один из них – после жуткой попойки. Потом же, кося красным глазом и хватаясь за голову, брат признал, что все же они засиделись. Ясону он давал дня четыре, не больше. Все же женщина первая, вдобавок царица.

Разговор с остальными вышел на редкость паршивым.

Он лгал. В какой-то момент обида и ярость настолько затопили спартанца, что он им сказал – всем, кто возмущался громче обычного – они не сегодня отчаливают. Не завтра, не послезавтра, все верно, они остаются здесь зимовать, и может быть, если все соберутся, то по весне обязательно двинутся в путь. Им надо испросить дозволения. Принести жертвы, возлияния меда. А после – дать круг на корабле вдоль берега Лемноса. Чтоб убедиться, что все получилось. Он загонит их на эту палубу обманом, кнутом и мечом. И пусть только посмеют ослушаться. А потом все станет по-старому. Яд Лемноса нужно изгнать из их головы.

В холм Афродиты от низа до самой вершины были врыты ступени. Небо вызвездило такой поразительной россыпью, манящей и точной, как карта, что Полидевк снова со вздохом обернулся назад на корабль. Завтра он ступит на борт – и вот она, Киносура. Крошечный хвост, мелькающий, ускользающий, являющий дорогу всем морякам. Кто был в своей жизни в море под звёздами – не назовет прекраснейшим женское тело. Спартанец был влюблен в это море, увидев его, никогда не забудешь.

Он шел к факелам в темноте. На ветру огонь казался лентами крашеной ткани. Тут, у Киприды – гомон и смех, пристойный чуть более, нежели у царицы. Тут чисто хотя бы. Нет разлитого вина на полу, раздавленных фруктов и странного прокисшего запаха немытого тела. Тот смешался с тяжёлыми благовониями, их мазали вторым, третьим слоем, не заглушая ароматы прошлого пиршества. Да, у Гипсипилы все так.

А здесь – олеандр с жасмином. Они душат и кутают, ложатся покрывалом на кожу, валят навзничь и раздражают – но все же приятно. Зачем породило синее море златокудрую госпожу, прекрасную и распутную одновременно, и почему в его жизни она кажется такой чужеродной, недалекой, ненужной герою.

Настоящая любовь встречается редко, он верил, что у его друга Орфея и той покойной несчастной было в жизни сильное чувство – но остальные? Девятеро из десяти лгут и меряют маски, а Киприда им потакает в этом нелепом спектакле. Может, он встретит однажды жену. Достойную подругу, хозяйку – заведет с ней наследника, он же царевич. Но не отобьёт она у него честолюбия, жажду славы и подвига, а на брачном пиру он воздаст хвалу Гестии ради общего дома с супругой. Не Афродите.

Собственная кровь раздражала его. Собственная слабость – подавно. Если Кастор припомнит хоть словом, как он, Полидевк, дорвался до девушек здесь в первый месяц после долгого плавания, то он тому двинет в челюсть и даже не спросит. У него не будет женщины, пока руно не погрузят на «Арго». Недурной зарок. Особенно перед встречей с Кипридой. Спартанец почувствовал какое-то злое веселье и поскорее унял его, пока никого не разгневал. Слова оракула висели над ним недвусмысленным предупреждением.

Он прошел половину пути и нагнал Ясона, Орфея и Кастора. Те шли медленно, волоча корзины, кувшины с молоком и вином, напополам разведенные медом. На руках у Кастора сидел белый ягненок, тот пинал брата копытцами в бок. На шею ему повязали венок из фиалок. Тот не очень-то жаждал быть подарком бессмертным. Что ж, не только ягненок не хотел сегодня здесь находиться.

Ясон махнул Полидевку рукой. Тот был в приподнятом настроении и, казалось, действительно ждал откровения да ещё и щит от напастей, немыслимую удачу, любовь прекраснейшей женщины – что еще там раздает Афродита? Спартанец прищурился в свете факелов. Ясон казался простым и спокойным, никаких искорок на дне взгляда, никакой злобы. Обеими руками тот приподнял вверх огромный, пузатый кувшин.

– На, погляди-ка. Я знаю, ты не любишь царицу, но Гипсипила дала мне лучшее вино из запасов. Ты только понюхай. Жаль разбазаривать на жрецов подобную редкость.

Два-три возлияния над треножником, а остальное доедят и допьют вполне себе смертные люди. Значит, Ясону можно охаивать слуг олимпийцев, а ему, Полидевку, ни-ни. Сразу кара и рука Ареса на горле. Но вино пахло медом и пряностями и взаправду было хорошим.

– Забери его, умоляю.

На щеке Кастора уже проступал вполне ощутимый след от копытца. Подношение не хотело быть подношением и рисковало вырваться на вершине холма. Полидевк с улыбкой принял недовольного зверя. Что ж, в садах Афродиты ему, должно быть, понравится. Наверно, там сочная травка, всяко получше, чем скудные камни на Лемносе. Полидевк пощекотал ягненка под шеей и понадеялся, что рука у Ясона не дрогнет.

– Он меня всего измотал, – устало вздохнул в ответ Кастор. – Принесли бы мне его жаренным, я бы точно знал, что с ним делать.

Об их приходе были наслышаны и пропустили спокойно. Внутри было тихо и ярко, ночная прохлада мешалась с холодом камня. Запах жасмина, шафрана и меда стал мягче, но чувственней, и взволновал слегка даже его. Какое-то легкое чувство, похожее на старую сказку. Все образы немыслимо яркие, глупые, но такие привычные. Он вдохнул пару раз и заставил молчать неприятие. Афродита должна была остаться довольна. Вдруг рука у нее столь же тяжелая, как и у мужа?

В безлюдном пространстве святилища их окружал только блеск подношений да блики масла в сосудах. Пол услужливо засыпали лепестками цветов. Полидевк прикинул на миг – это ж сколько носиться по Лемносу? Искать в расщелинах голубые фиалки. Ощипывать их и нести наверх в тяжёлых корзинах. Сколь безрассудны послушницы Афродиты! Тысяча тысяч лепестков за любовь – безумие за безумие, впрочем.

Возле начищенного треножника в складках белейшего пеплоса пряталась жрица. Нелепо, что главная жрица Киприды – старуха. У прочих – пожалуйста, но здесь должна быть юная девушка, свежая, соблазнительная – хотя ей совершенно не достанет ума. Какая ирония.

Сиплый голос прорезал воздух, заскрипел, как несмазанная телега. Под покрывалом он практически не видел ее.

– Я приветствую тебя Ясон Эсонид. Что желаешь услышать от золотой царицы сердец? И что получить?

Полидевк опустил глаза ниже. Ему было жаль эту дурную старуху, покрытую морщинами, словно сушёная фига. Она отчего-то думает, что нужна Афродите – Афродите не нужен никто. Она эгоистична, тщеславна и ветрена – такое простительно, если прекрасна. Но вот и вся она любовь, вот и вся. Запах жасмина лип к волосам, душистая пленка осела на горле. Сердце его рвалось к прохладному вечному морю. Кто же знал, что в святилище этой кричащей влюбленности ему станет настолько тоскливо? Вон тот же Орфей – глаза у вдовца стали добрее, теплее – он вспоминал свою Эвридику. Подобная скорбь – даже она растворяется здесь. Возможно, и прав оракул Ареса, он просто дурак. Возможно, у него не было даже мимолетной влюбленности в жизни – случайная девица в постели ей не равняется – и поэтому, только поэтому, он, Полидевк, здесь чужак. И всей своей кожей ощущает враждебность.

– Мы принесли дары царице Олимпа, – уважительно ответил Ясон. Он мог быть весьма обходительным, если хотел. Запусти его в святилище разгневанной Геры – тот выйдет оттуда с дарами и лёгким напутствием, как от растерянной няньки. – И ожидаем милостей от нее. Совета, благословения, доброго плавания. Всем сердцем я обещаю прислушиваться к речам Афродиты.

Он поставил к ногам кувшин с душистым вином. Остальные тоже опустили вниз подношения. Жертвенный ягненок сидел пока на руках Полидевка. Того спустят только навстречу ножу, а то удерет.

– Я...

– Подойди ко мне ближе, спартанец.

Это может быть Кастор, он не сделает ни шагу вперёд. Полидевк покрепче вцепился в шкуру ягненка. Он в этом действе совершенно без надобности и всего лишь стережет животину.

Животина снова стала брыкаться. Полидевк осторожно попробовал встать за Орфеем.

– Я сказала, выйди вперёд!

Дозволено ли уноситься мыслью к Аресу в святилище его любезной жены? Он попробовал, но покровитель ему не ответил.

С досадой Полидевк переложил свой груз обратно на руки брату. Тот охнул. Синяками у Кастора пестрела вся шея.

Он вышел вперёд, как того просила старуха, прошествовал мимо Ясона.

У Ясона вновь искорки в темных глазах – холодные, льдистые – неудивительно, добрый друг, тебя столь невежливо перебили – не стоило ждать манер от Киприды.

Он пересилил себя и низко склонился пред жрицей. Ткань старухи расползалась свободными лентами. Длинными, белоснежными – то ли кудри девицы, то ли щупальца спрута. Его мутило, и спартанцу отчаянно хотелось на воздух. Золотой обрез на ткани метнулся вверх перед самым лицом. Оцарапал щеку и шею – кто умеет так ткать из металла на Лемносе? Кто ссучил нить, кто расплавил паутину из слитка? Разве Афине-ткачихе под силу такое – и для кого, для старухи? Он поймал бы на миг эту ленту, рассмотрел, подивился, но чувствал себя, точно пьяный. Запах меда и запах цветов. Что старуха хочет услышать? У него язык не ворочался.

– Ты не рад находиться здесь, Полидевк?

Голос вновь стал спокойным и мягким, любезнее будет солгать.

– И не лги.

Вот досада. Но ему ли бояться старухи.

– Где здесь, мудрейшая жрица? На Лемносе? Нет, я не рад. Здесь шумно, тоскливо и суетно, ты знаешь, что я хочу в море – мы все хотим – для того и пришли.

– Я просила не лгать.

– Ну, пусть и не все, – раздраженно сказал Полидевк. Он вспомнил команду, царицу. – Это совершенно не важно. В святилище твоей златой госпожи – ты ведь это хотела услышать? Нет, я не рад – пойди, доложи ей! – он взмахнул рукой. – Что ещё ей нужно? Вот дары! Вот признание нашей беспомощности – даже с моей стороны! А мне это очень накладно, поверь, я не хотел признавать! Я бы рабским трудом выгрыз дозволение у Посейдона пройти, чем хоть разок приклониться здесь, спуститься вниз на колени!

Он чувствовал, что его понесло, как тогда при встрече с провидцем. Что ж, она хотела от него откровенности.

– Ты просила не лгать – так вот тебе правда, пойди же, пожалуйся! Пусть призовет на мою голову кару, немыслимый подвиг, зарок – что угодно! Я вытерплю все. Я все сделаю, выполню – ведь так полагается? Я буду покорен, я буду послушен и верен – но только мне на ее злобу плевать. И если прелестная Афродита разгневается, если скажет мне: "Полидевк, ты никогда не узнаешь любви! Будешь вечно жить с каменным нетронутым сердцем!" и прочие чудесные вирши о том, что лучше всему исстрадаться любовью, чем быть сухарем – то я согласно кивну. Пусть заберёт всю любовь, что отмерили мне дряхлые мойры! Пусть смотает обратно клубок! Мне будет довольно чести и славы, я не заплачу.

Пока Полидевк говорил, где-то на задворках сознания вертелась мысль, что слов слишком много. Что язык оказался болтлив. Что недурно бы уже и заткнуться – он правда пытался, но его прорвало. Это было прекрасное чувство немыслимой безнаказанности – ни дрожащего воздуха, ни тяжёлой руки, ничего – ничего! Как давно он не был таким откровенным! Настолько не прятался, он закончит кричать, как только собьется дыхание.

Тишина оказалась звенящей. Даже гомон с улицы не проникал сквозь стены святилища. Полидевк тяжело дышал с колотящимся сердцем. Это казалось нелепым. Ну, в самом же деле, не убьет его жрица. А с гневом Киприды он разберётся.

Спартанец вновь попытался расшевелить сонный разум. Ленты ткани и золота становились короче, фигура приобретала вид более привычный и собранный, похожий на невысокую статую. В складках пеплоса мелькнула рука – слишком гладкая для старухи. Полидевк решил, что виной тому игра света. Он вновь пригляделся. Но нет, вот она, молодая кисть с изящными пальцами. С кожей белой, как алебастр. Забавно. Это все же прелестная женщина, недурно же она умеет командовать. А голос – должно быть, простужена.

Из праздного любопытства и помня о собственной безнаказанности, Полидевк наклонился, чтобы увидеть лицо. Не каждые сутки встречаешь светлейшую жрицу.

Полидевк отшатнулся. На миг, растянувшийся в вечность, он увидел глаза цвета золота – те прожгли ему нутро до хребта. Как и руку Ареса на горле, он ощутил чужое раздражение, досаду и гнев. Гнев рассерженной женщины – но его будто нарочно держали в узде. Это оставалось загадкой. Обида, жалость, презрение – а потом он услышал голос Ясона.

– Так нам зарезать ягненка? – осторожно спросил предводитель. – Светлейшая жрица? Или сделаешь это сама?

Тревожащая медовая пелена перед глазами исчезла. Он снова видел лишь пеплос, сзади него растерянно топтались товарищи. С улицы доносилось пение припозднившихся соловьев. Он снова избег наказания и смертной кары на месте – занятно.

– Светлейшая жрица? – настойчиво промолвил Ясон.

Та шевельнулась и в нетерпении махнула рукой. Полидевк не стал приглядываться к ее коже, хватило.

– Уходите, – сказала она. – Вы уже принесли свою жертву. Ягненок не нужен.