"...но помни камни!"

Часть 1. Дневник погибшей экспедиции

...Кошмарность ходов под землею,

Расселин, впадин и пещер,

И храмы в диких подземельях,

Чей странен сказочный размер.

К. Бальмонт

Зачем влечет вас эта тишина,

Зловещая, звенящая капелью?

Л. Щипахина

Вы любите Новый год? Лично я - не очень. Вы спросите: «Почему?», на что я вам отвечу, что толком не знаю сама. Если бы над этим вопросом со мной работал психолог, то одно из первых его предположений - тянущаяся из далёкого детства цепочка неприятных воспоминаний, с этим праздником связанных – было бы недалеко от истины.

Будучи совсем маленькой, я очень хотела увидеть живого Деда Мороза, но зловредный старикан был неуловим. Он почему-то появлялся именно в тот момент, когда меня отправляли спать. Поутру я неизменно расстраивалась, что снова его не застала, и в качестве утешительного приза забирала из-под ёлки оставшиеся от его посещений конфеты, которые мне полагалось есть по одной в день, и иногда игрушки, с которыми нужно было играть очень осторожно, чтобы не испортить.

Когда я подросла, миф о Деде Морозе был развенчан, но все вокруг так назойливо твердили, что Новый год - это время чудес, что моя вера в Деда Мороза трансформировалась в веру в новогоднее чудо. Но, очевидно, оно с бородатым стариком было близнецами-братьями, потому что шли годы, а чудо так и не приходило. Я даже не знала, как оно должно выглядеть, и, наверное, это являлось главной ошибкой всей моей жизни: ведь только в сказке можно налегке пойти туда, не знаю куда, и с полным знанием дела найти и принести то, не знаю что.

Если бы с этим вопросом работал экстрасенс, он бы авторитетно заявил, что всё происходящее со мной - это родовая карма, и за определённое вознаграждение предложил бы её почистить и тем самым направить жизнь в совсем иное, счастливое русло.

Может быть, они вскрыли бы ещё ряд причин. Но ни к психологу, ни к экстрасенсу я никогда не обращалась, поэтому на данный момент имею то, что есть: меня зовут Юлия Мельникова, я - корреспондент газеты «Губернские ведомости», в свои тридцать два года не замужем, и сейчас как раз тот самый, очередной канун Нового года, в который у всех, за исключением, конечно же, меня, должно непременно стрястись какое-нибудь чудо.

Я прекрасно понимаю, что в моём возрасте наивное упование на чудо глупо, да и попросту неприлично, поэтому... Поэтому живу, как могу. Сейчас вечер, на столе, переливаясь огнями гирлянды и наполняя квартиру ароматом хвои, стоит пушистая ёлочка, в прихожей, прислонившись к стене, стоит ещё одна, связанная тонким шпагатом.

Вы спросите: зачем мне вторая ёлка? Всё очень просто. Дело в том, что хотя я и утратила веру в личное чудо, в присутствие чуда в жизни других людей верю. Эта ёлка - для моей мамы. У неё с ёлками отношения такие же, наверное, как у меня с чудами, и последнюю наряженную ёлку в родительском доме я помню лишь в детстве. Вот и захотелось в этот раз побаловать её живой лесной красавицей...

Хотя, о чём это я? Вернее всего, моё неожиданное побуждение - не что иное, как проявление собственного эгоизма. Вероятно, мне самой захотелось вернуться в детство и побыть маленькой девочкой, дочкой в окружении мамы и запаха мандарин, загадочно искрящихся сквозь хвойные ветви игрушек и разноцветных гирлянд. Вернуться в детство, где было всё просто и безоблачно, когда будущее виделось счастливым, а каждое событие настоящего было наполнено восхищением новизны открытия; и я очень надеялась, что предложенная мною игра маме также придётся по душе.

Я взяла телефон, нашла в справочнике её имя и нажала кнопку вызова.

- Да? – раздался в телефоне хорошо поставленный, вопросительно-строгий голос.

Моя мама - доцент кафедры геологии и геофизики, она только недавно оставила научную и преподавательскую работу, поэтому все её жесты и интонации насквозь пропитаны наработанным за долгое время осознанием важности, необходимости и непререкаемости сказанного и сделанного.

- Привет, мам, - не понятно, чему улыбаясь, ответила я. - Ты дома?

- Да.

Та же интонация, только оттенок утвердительный.

- Я сейчас заеду к тебе.

- Что-то случилось?

В мамином исполнении эта фраза приобрела угрожающий оттенок. Мне стало неуютно. Я нахмурилась:

- Не надо меня подозревать. Я ничего плохого не совершила. Просто хочу тебя увидеть. И ещё - у меня для тебя сюрприз.

- Какой?

Нет, мама неисправима. Её бесстрастный командный голос выбивал из-под меня все опоры.

- Ну мам! - взмолилась я. - Что же это будет за сюрприз, если я тебе скажу, какой он?

Мама ненадолго задумалась:

- Ну да. Давай, приезжай. Я тебя жду. - И она тут же отключилась.

Такой уж у неё стиль общения, ничего не поделаешь.

Я оделась, сгребла в охапку ёлочку, которая поспешила уколоть меня в ладони своими коротенькими иголочками, подхватила с тумбочки в прихожей ключи и вышла из квартиры.

Вечер за открывшейся подъездной дверью бросил мне в лицо горсть холодных снежинок, похожих на колючки белых ледяных елей, произраставших где-то в особо засекреченной резиденции Деда Мороза, и вылил в глаза стекающую с конвейера горящих фонарей оранжевую карамель огней.

Я подняла голову и с любопытством посмотрела на один из стоящих во дворе фонарей. Снежинки под ним кружились, как сонм сказочных эльфов, лихо отплясывающих какой-то свой зажигательный танец.

«Чему радуются? - без особых эмоций подумала я - Куда спешат? Ах, ну конечно. Новый год же скоро. У них важное дело: генеральная уборка земли. Хотят успеть всё украсить собой».

Я на секунду представила, как мириады белых хрупких телец ложатся на дороги, дома и деревья, как они сверкают в вечернем освещении и под солнцем. Эта идиллическая картина даже заставила меня улыбнуться, но тут в идиллию грубо вторглись чьи-то ноги в чёрных берцах с чётким протектором на подошве. Оставляя за собой грязный след, ноги с оглушительным хрустом пошли по блестящей девственной дорожке, бесцеремонно ломая ажурные косточки невесомым созданиям, целью которых было лишь одно: сделать этот мир лучше.

Я быстро прогнала ноги из мыслей и посмотрела на свой след. Он не был таким ужасающе грязным, но мне всё равно стало грустно.

Дом напротив равнодушно смотрел в пространство жёлтыми и голубыми глазами-окнами, переливающимися новогодними огнями. Я обиженно показала ему язык, отомстив тем самым за досадное видение, и пошла к своему старенькому «Опелю», припаркованному в дальнем конце автостоянки. Через пять минут я вырулила из двора, затем попетляла по кольцевым развязкам и выехала на проспект, по которому лежал путь к маме. Жила мама в другом конце города, на непонятно как сохранившемся островке частного сектора, и дорога к ней занимала минут сорок.

Да, жизнь в мегаполисе диктует свои условия. Много суеты, много времени уходит на дорогу и, к тому же, если неправильно организовать дела, то велик риск потратить день впустую. Например, застрять в супер- или гипермаркете, глазеть на всё вокруг и примерять всё подряд, от выставленных на витринах шапок до банки маринованных огурцов, при этом думая что-то типа: «Вот если бы они были чуть-чуть зеленее, как раз под сегодняшний цвет моего лица, то я бы их непременно взяла!»

Но есть и преимущества, которые всё-таки будут в большинстве. И одно из них - праздничная иллюминация, которой украшался город к каждому большому событию. Я питаю большую слабость к вечерним и ночным огням, поэтому, глядя каждый раз на эту феерию света, ощущаю себя попавшей в сказку. И сейчас я нарочно выбрала путь, идущий через центр города, чтобы в очередной раз побаловать себя эффектным зрелищем, с головой окунуться в праздничную атмосферу и вновь, как в детстве, ощутить трогательное, возвышенное и загадочное ощущение предчувствия и предвкушения праздника, подобное ожиданию чуда.

Деревья, увитые световыми гирляндами, подмигивающие друг другу разноцветными огнями магазины, казино с огромными телеэкранами, горящие над дорогой растяжки с замысловатым орнаментом, складывающиеся в один затейливый узор фонари…

Я смотрела на эту проплывающую мимо роскошь, чувствовала, как переполняюсь экстазом, и даже в какой-то момент подумала: а может, это и есть то самое долгожданное чудо? Ведь если я не знаю, как оно у меня выглядит, то тогда нужно хотя бы ориентироваться на свои ощущения и эмоции, а они у меня били через край.

Зона иллюминации окончилась, и ей на смену пришло обычное уличное освещение, но оно мне тоже показалось тёплым и дружественным. И лишь когда я въехала в мамин микрорайон, где фонари горели через один, а то и через два, и больше напоминали оскаленный в улыбке рот с выбитыми или просто выпавшими зубами, от недавних впечатлений не осталось и следа. Предупреждающие знаки здесь отсутствовали, к тому же было темно, и я на скорости налетела на «лежачего полицейского», затем въехала колесом в яму из проваленного асфальта, которую заметила слишком поздно, встряхнулась вместе с машиной и совсем не по-женски выругалась. Увидев на правой стороне спасительные зелёные ворота, за которыми возвышался светло-бежевый дом с коричневой крышей, я с облегчением вздохнула и свернула к нему. Припарковавшись возле ворот, я позвонила в домофон и отчиталась в прибытии. Ворота передо мной гостеприимно распахнулись, и по бетонной дорожке я направилась к дому.

Мама открыла дверь, когда я была уже у порога.

- Привет! - радостно сообщила я, выглядывая из-за ёлки.

- О! - с оттенком лёгкого удивления сказала мама, на мгновение задержавшись глазами на моей ноше. - Привет. Проходи.

Она освободила дверной проём, и я вошла в дом.

Вообще-то мама у меня хорошая. Она добрая, заботливая, мы с ней делимся секретами, как две подружки, и даже можем шалить, как девчонки, но такая была у неё манера себя держать. И я знала, что дальше будет ещё минут пять небольшого официоза, а затем всё вернётся на круги своя.

Я с удовольствием оглядела её невысокую, стройную, подтянутую фигуру. Идут года, а она не меняется. Как ей это удаётся? Она сама говорила, что научная работа, экспедиции и студенты просто вынуждают её всегда быть в форме. Но сейчас уже нет ни первого, ни второго, ни третьего, а она всё умудряется, как она сама говорит, сохранять наработанное. И просто удивительно, что рядом с такой женщиной, как она, нет мужчины. По крайней мере, я не помню ни одного, с кем мама захотела бы связать свою жизнь. Похоже, в её судьбе был, есть и будет только один-единственный мужчина - мой отец.

Отца своего я не помню. Они с мамой познакомились, ещё будучи студентами. Их объединила общая страсть к спелеологии. После учёбы мама осталась в институте, а папа устроился на должность электрика в горбольннце. Это был удивительный и непонятный выбор для молодого специалиста. Но они с мамой уже поженились, и семью нужно было содержать. А платили в больнице хорошо, график был гибкий, и к тому же, отец всегда мог быть вместе с мамой, не срываясь в такие привычные для жизни геолога экспедиции, и всё своё отпускное и свободное время вместе с ней заниматься любимой спелеологией.

Была у отца и более узкая специализация - спелеоподводник. По словам мамы, он был виртуозом пещерных сифонов. В одном таком сифоне папа и погиб при штурме очередной пропасти на Алтае.

Я появилась на свет восемь месяцев спустя и знаю его лишь по чёрно-белым, не очень чётким фотографиям. И, может быть, именно поэтому я не испытываю привязанности к пещерам, хотя мама ещё с детства пыталась мне привить любовь к этому миру кромешной подземной тьмы. Меня они не впечатляли ни большие, ни маленькие, более того, там было скучно, неинтересно и неуютно, отчего всегда хотелось поскорее выбраться наверх. А единственная экспедиция, в которую я попала в тринадцать лет, до сих пор вызывает кошмарные воспоминания; и именно она решительно положила конец не только моему пещерному развитию, но и желанию ходить в походы вообще.

Особенно чётко в мою память врезались перевалы в горах Кавказа, через которые мы шли к Чёрному морю. Один запомнился почти мистическим, густым, как сметана, туманом. Прижимаясь к скале, мы продвигались по узкой каменной тропе, и уже шедший передо мной казался бестелесным, растворяющимся в воздухе призраком, а следующего идущего не было видно совсем. Туман обильно смачивал наши волосы и одежду, полновесными дождевыми каплями стекал с лица и струился по голым ногам тех, кто в силу тёплого времени года отдал предпочтение шортам.

Туман был везде. Плотной массой клубился он под ногами, и я, услышав предостережение ни в коем случае не сходить с тропы и двигаться строго за идущим впереди, подумала, что это было сказано для того, чтобы никто не потерялся. Но в одном месте туман под ногами неожиданно расступился, я взглянула в сторону и тут же, в страхе чуть не потеряв сознание, прижалась к скале и обхватила её обеими руками: ширина тропинки, по которой мы шли, была всего сантиметров сорок. Дальше она круто обрывалась и уходила в казавшуюся мне бездонной пропасть...

Следующим моим потрясением стал ледник. Это был огромный, матово-белый, с пробивающимися из глубины синими потёками, сползающий с гор ледяной язык. На небе сияло солнце, играя бликами в его гладкой, отполированной поверхности, кругом росла сочная зелёная трава и цвели пёстрые цветочки, но он, презрев все условия окружающего пейзажа и температуры, сурово, как напоминание о смерти, стремился вниз и метра через три обрывался, стекая в пропасть. Его уклон был небольшим, а ширина — метров пять, но мне он казался вставшим на дыбы чудищем, жаждущим скорее проглотить меня со всеми внутренностями и рюкзаком.

В завершение моего ужаса взрослые не стали натягивать страховку, посчитав препятствие ничтожным, и я, еле переставляя подкашивающиеся ватные ноги в лёгких кедах, стараясь не смотреть на манящую к себе бездну, в которую уходил ледник, шаг за шагом стала перебираться через жуткую наклонную трассу. Где-то на середине я поскользнулась и еле удержалась, чтобы не упасть, после чего самообладание покинуло меня, я остановилась и заплакала. На помощь поспешила мама, и я, вцепившись в её руку и хлюпая носом, всё-таки одолела последние метры злосчастного препятствия.

Но окончательно меня добила Псебайская дева — байка в лучших традициях туристической романтики.

Мы сидели поздним вечером возле догорающего костра – я и ещё двое подростков постарше, и эти двое, как могли, изощрялись в изложении различных походных страшилок. Почему-то из всего многообразия этих саг туристического эпоса мне особенно врезалась в память легенда в девушке из горного посёлка Псебай, недалеко от которого мы находились, после своего трагической смерти являвшаяся путникам и, в отмщение за оборванную жизнь, сбрасывавшая их со скал в пропасть. Пропастей я насмотрелась - хоть отбавляй, и их угрожающе разверстые пасти с торчащими тут и там острыми обломками камней-зубов, жаждущих отведать моей крови, стояли передо мной весьма живо...

Эти двое ушли спать, а я решила задержаться. Уж больно красив был догорающий костёр, мерцающий своими красно-чёрными углями, которые затем подёргивались серой дымкой. Я сидела и смотрела в огонь, освещающий поставленные на маленькой полянке палатки, и вспоминала рассказанные только что истории. Все персонажи в них, тая в тёплых, золотистых отблесках затухающего костра, казались до жалости несчастными, до слёз милыми и совсем безобидными, как бабай, который в детстве по неуловимости работал в одной паре с Дедом Морозом. Преисполненная нахлынувшими на меня высокими чувствами, я уже была готова оправдать весь перенесённый мной за время похода стресс и отправиться спать, как вдруг из деревьев, стоящих за палаткой напротив меня, раздался душераздирающий крик...

Я оцепенела. Все уже спали, и прийти мне на помощь было некому. Крик был человеческий, женский, и напоминал стон падающего со скалы. «Псебайская дева! - метнулась в моей голове ужасная мысль. - Она пришла за мной!» И в подтверждение этой мысли я услышала в деревьях шорох перемещающегося существа и дикий смех уже за спиной...

Страх... нет, не страх - животный ужас обездвижил меня, и я не смогла даже повернуть головы. Я была как загипнотизированная жертва, готовая к закланию.

«О, нет! – мысленно молила я. - Дева, пожалуйста, пощади меня! Ведь я ничего плохого тебе не сделала!» В ответ в деревьях снова зашуршало, и справа от себя я услышала жалобный плач...

Костёр уже прогорел, и я перестала видеть даже палатки. Тлеющие угли светились передо мной красным жерлом преисподней, а все выпущенные на волю чудовища - чёрные альпинисты и спелеологи, псебайские девы, мертвецы, заблудшие души и прочая творили вокруг меня свой шабаш. Перекликаясь со всех сторон полянки, они кричали, плакали, стонали, смеялись, охали, ухали...

В один момент мне показалось, что по ту сторону костра стоит сгорбленная безобразная бабка с горящими глазами и протягивает ко мне скрюченные костлявые пальцы… Я судорожно набрала воздуха в лёгкие, со всей мочи заревела «Мама!» и, почувствовав, что благодаря крику сковывавшие меня цепи ужаса спали, опрометью бросилась в свою палатку. Проснувшаяся мама опровергла мой тезис о Псебайской деве и сказала, что все эти жуткие неестественные звуки издаёт вполне безобидная и даже полезная птичка - филин...

В общем, в тот вечер на полянке филин повеселился вдоволь. Думаю, не нужно уточнять, насколько я возненавидела всё и вся, причинившее мне столько душевных страданий. И по окончании этого похода я твёрдо знала, что больше никогда не поддамся на подобные провокации.

Этот вид спорта я, мягко говоря, не совсем понимала. Не понимала, зачем, ради какой такой цели нужен весь этот риск, трудности и растёртые в кровь лямками тяжеленного рюкзака плечи. Не понимала, отчего и чем на бивачных привалах все эти дяди и тёти так восхищаются в своих бурных обсуждениях, которые заканчиваются, как правило, вдохновенно исполненными хором песнями о перипетиях туристического бытия. Я не была создана для такой жизни.

Но в теле моей мамы присутствовала совсем другая закваска, и живший в ней неуёмный дух приключенческих авантюр всё время подвигал её на новые экспедиции. Если бы сейчас зазвонил телефон, и один из её соратников по спелеологии предложил через полчаса отправиться на поиски второго выхода из какого-нибудь грандиозного провала, то она, не раздумывая, собралась бы за пятнадцать минут. Вы спросите: а как же оставшиеся пятнадцать минут? Остальное время она посвятила бы выпроваживанию меня за дверь, после чего внедорожником унеслась бы к вожделенной каменной дыре.

Я весело улыбнулась.

- Это тебе, - торжественно сообщила я, протягивая ей ёлку.

- Неожиданно, - наложила резолюцию мама.

- Да, - подтвердила я. — И поэтому — сюрприз. А то у тебя ёлка в последний раз была, когда я ещё в школе училась.

Мама вздохнула и вдруг тепло улыбнулась. Официальный протокол был соблюдён и закончился даже раньше предполагаемого срока.

- Как же давно это было! - сказала мама, забирая у меня деревце. - Ты уже такая взрослая стала!

- Почти старая, - поддакнула я, снимая куртку.

Лицо мамы вытянулось.

- Интересно, - холодно сказала она, - если ты - старая, то я тогда, соответственно, вообще являюсь доисторическим элементом?

Я надела тапочки и рассмеялась:

- Ну что ты! Тебе процентов восемьдесят современной молодёжи могут позавидовать!

- Ладно, - сдалась мама. - Откровенная лесть, но приятно. Пойдём, я тебя покормлю.

- Я не голодна! - запротестовала я. - И к тому же, мне не терпится поскорее заняться украшением ёлки. Где мы её поставим?

- Наверное, в зале, - секунду подумав, ответила мама - Только нужно будет подставку и игрушки принести с чердака. Даже не знаю, где они там могут быть. Я в последнее время дом еловыми или сосновыми веточками украшала, на которые ничего не вешала.

- Что ж, на чердак - так на чердак, - с готовностью согласилась я.

Мы отнесли ёлку в зал и прошли в небольшую кладовку, где в одном из углов стояла лестница, верхним концом упиравшаяся в вырезанную на потолке чердачную дверцу.

- Давно я там не была, - растягивая слова, сказала мама.

Щёлкнув выключателем, она посмотрела на дверцу:

- Там, наверное, такой культурный слой(1)!

Мама иногда любила выражаться витиевато, вгоняя меня в замешательство необходимостью расшифровки её мыслей.

- Так, нам необходимы орудия труда, - вновь подстегнула мой умственный процесс мама.

Я растерялась:

- Э-э...

- Нет, не «э», - строго поправила меня мама - Веник и тряпка. Мало ли, что там происходит!

Я покорно взяла веник и большую трикотажную тряпку, которая на заре своей молодости была футболкой.

- Как-нибудь нужно выбрать время, да всё основательно там разобрать, - размышляла вслух мама, с грацией и ловкостью двадцатилетней девушки поднимаясь по ступенькам. - А то стыдно. Не чердак, а чёрная дыра!

Я поплелась за ней. Лестница была приставлена очень круто, да и навыков я не имела, а занятая трудовыми орудиями рука опоры и оптимизма не добавляла, поэтому ползла я медленно, и колени мои предательски дрожали.

- Ну, не так уж всё и плохо! – раздался надо мной довольный голос мамы.

Ободрённая тем, что дистанция уже кем-то пройдена и поэтому не является безнадёжной, и обрадованная, что наверху не безжизненный Марс, а тоже есть признаки земной цивилизации, я вскарабкалась, наконец, на самый верх и выбралась на твёрдый пол. Передо мной во всей своей красе развернулись чердачные внутренности.

Обычно в домах у людей в течение их жизни периодически появляются вещи, пользоваться которыми уже невозможно, но которые также невозможно и выбросить, ибо в сердце ещё таится надежда на то, что их можно будет где-то использовать. Разрываясь между этими двумя невозможностями, человечество и придумало чердаки, где годами, а то и десятилетиями накапливается всякий хлам. Накапливается он по-разному, аккуратно складируясь или же сваливаясь по образцу мусорной кучи; и одного взгляда на мамин чердак было достаточно, чтобы понять, что если здесь и присутствует хлам, то этот хлам - строго упорядоченный.

Несмотря на мамины опасения, здесь было довольно чисто, и пыль, расположившаяся на разнокалиберных, стоящих вдоль стен деревянных сундуках, полках и картонных коробках, придавала этим всем предметам шарм седых раритетов. Посередине чердака стоял письменный стол с задвинутым под него стулом, на столе громоздилась толстая общая тетрадь; и я бы совсем не удивилась, если бы в этой тетради по порядку и с соответствующей описью были записаны инвентарные номера всего, что здесь находится.

Мама развела руками:

- Где-то здесь мы и будем искать. Это должна быть картонная коробка с надписью «Ёлка», только находиться она может где угодно: в сундуке или даже в другой большой коробке.

Прямо квест какой-то! Я обречённо вздохнула и подошла к ближайшей стене:

- Тогда начнём отсюда.

- Отлично, - одобрила мама. – А я пойду в противоположном направлении. Если встретишь что подозрительное - говори.

Подставку для ёлки - положенный на бок чурбак с круглой выемкой посередине и с четырьмя опорами для устойчивости - мама быстро нашла на одной из полок и, освободив от мешковины, положила рядом с чердачным входом.

Игрушки были спрятаны более тщательно, поэтому мы стали проверять сундуки и коробки.

В первой открытой мною коробке из-под телевизора оказались книги. «Материалы XXIV съезда КПСС», - прочитала я тиснёное золотом название. Ужас какой! Вот кому, интересно, сейчас могут понадобиться подобные «материалы»? К тому же, я не припомню, чтобы мама была в партии.

- Мам, а ты читала материалы съездов КПСС? — поинтересовалась я.

Мама приподняла голову над своей коробкой:

- Их тогда все читали. Время было такое. Нужно было читать и иметь их в своей библиотеке, как настольную книгу. У нас в институте даже дисциплина такая была, «История партии» называлась. Попробуй тут не почитай. Хотя спроси меня сейчас, чем эти съезды отличались друг от друга, и какие программы там излагались - я не отвечу. Во-первых, давно это было, а во-вторых, мне никогда не нравился стиль изложения этих материалов: читались они всегда тяжело и после прочтения быстро и крепко забывались.

Я хихикнула и закрыла коробку. В последовавшем за ней сундуке находились предметы горного и спелеоснаряжения: две каски с фонарями, два ледоруба, тяжёлые горные ботинки, именуемые триконями, комбинезоны со следами глины, приютившийся возле стенки альпеншток... Интересно было то, что некоторые вещи явно не маминого, гораздо большего размера, но зачем она их хранит и почему не пользуется, я спрашивать не стала.

Закрыв сундук, я перешла к другому, точно такому же, и, открыв его, поняла, что игрушек там тоже нет. Извиваясь чёрными змеями, на самом верху лежали шланги от баллонов с воздухом, из-под которых подслеповато таращилась подводная маска, и жёлто-чёрным колорадским жуком вспучивалась, словно желая немедленно вылезти, резина гидрокостюма. Я взялась за неё двумя пальцами и потянула. Резина была неприятная на ощупь и потянулась как-то нехорошо, будто хотела разорваться, но я, перехватив рукой пониже, всё же извлекла её из сундука. Упав на бурый, потерявший от времени цвет, брезент, с тихим шипением ссыпались в угол шланги, глухо клацнула маска.

Я развернула гидрокостюм. Его штанины и рукава были разрезаны по всей длине, и в таком виде он был похож на снятую с какого-то крупного животного шкуру.

- Мама, - озадаченно позвала я, - что это?

Мама подняла голову и, увидев в моих руках гидрокостюм, резко выпрямилась. Её лицо посерьёзнело, и она, постояв несколько секунд, неспешно подошла ко мне. Протянув руку, мама с неожиданной нежностью погладила бесформенный кусок старой резины и вдруг, сжав в ладони разрезанный край, оттолкнула его и резко сказала:

- Это точно нужно выбросить. Резина уже рассыпается. В последний раз я перебирала здесь всё, когда тебе было четыре года. Не знаю, почему я тогда этого не сделала.

- Мама, это - папин? - не сдавалась я.

Мама грустно кивнула.

- Мам? А как погиб папа? - тихо спросила я. - Я ведь знаю об этом только в общих чертах. А ты... ты же была там...

Мама вздохнула и села на сундук с касками и ледорубами.

- Тот злосчастный сифон они брали два раза, - глядя в пол, начала она. - В первый раз папа шёл в двойке разведчиков. Они прошли предсифонное озеро, и когда вошли в сифон, у папы что-то случилось с системой воздуха. Почему-то резко увеличилось сопротивление на вдохе, из-за чего воздух шёл, но его катастрофически не хватало. Папа начал задыхаться и подал сигнал бедствия... Их вытащили быстро, благо сифон нигде не извивался. А когда начали выяснять причины воздухозадержки - осталось только развести руками. Акваланг папы был полностью исправным... Штурм сифона повторять не стали, слишком мало оставалось воздуха в баллонах. Вернуться к нему удалось только через пять лет. За это время папа с лёгкостью «взял» ещё три сифона, один из которых впечатлил его своим извилистым ходом. Но этот… Этот стал для него идеей фикс, мечтой всей жизни, он манил его и наяву, и во сне, и у меня было предчувствие, что хорошим это не закончится...

Они снова шли двойкой: папа впереди, напарник сзади. Всё было нормально. Они быстро прошли около восьмидесяти метров сифона и на этой отметке решили возвращаться. Папа теперь должен был идти вторым. Когда они начали движение, напарник оглянулся, но сзади никого не было. Он осмотрелся и увидел над собой работающие папины ласты и светящуюся, колышущуюся поверхность воды. В этом месте вода не достигала потолка сифона и образовывала так называемый воздушный пузырь.

Напарник всплыл наверх. Папа дышал воздухом прямо из пузыря. Его загубник, так же, как и загубник дублирующей системы дыхания висел на плече. Папа держался на плаву, работая ластами и цепляясь руками в перчатках за скользкие стены сифона, но тяжёлое снаряжение тянуло его вниз. Напарник решил, что у папы испортилась система подачи воздуха, поэтому взял свой запасной загубник и сунул папе в рот, но тот неожиданно выплюнул его. Напарник удивился и спросил, что случилось, на что папа абсолютно спокойно ответил, что сейчас объяснит. Но вдруг речь его оборвалась, он сорвался со стены, за которую цеплялся, и под тяжестью баллонов с воздухом и грузового пояса пошёл вниз. Напарник в тот же момент опустился за ним, но папы внизу уже не было. Оттолкнувшись от дна ногами, напарник пошёл вверх и увидел, как на него медленно опускается бездвижное тело...

Напарник вытащил папу из сифона, но было слишком поздно. Три с половиной часа мы никак не могли поверить в страшное, но ни массаж, ни уколы никаких результатов не принесли... В больнице его гибели дали странное объяснение: газовая эмболия, то есть, закупорка пузырьками газа кровеносных сосудов. Но вместе с тем экспертизой не было установлено наличие баротравмы лёгких, через которую воздух мог попасть в кровь. Да и сифон был неглубокий, всего четыре метра, а на такой глубине кессонная болезнь маловероятна. В общем, что конкретно послужило причиной гибели и что именно случилось - не знает никто. По крайней мере, из живых. Только сама папа, да каменные своды убившего его сифона...

Мама поднялась с сундука и подошла ко мне. Я молчала, потрясённая картиной гибели отца. Мама взяла из моих рук гидрокостюм и развернула к себе жёлто-чёрной, показавшейся мне зловещей, стороной.

- Он почему-то никак не хотел сниматься, - добавила она. — Мы разрезали его, чтобы оказать папе помощь. Помощь, которая была ему уже не нужна...

Мама свернула гидрокостюм, вздохнула, словно освобождаясь от нахлынувших тяжёлых воспоминаний, и склонилась над сундуком.

- Я же говорю, что здесь половину можно смело отправлять на свалку! - уже без скорби в голосе сказала она. - Юленька, ты могла бы мне с этим помочь где-то, скажем, после Нового года?.. О! Какой шикарный брезент!

Мама захватила лежащий на самом дне бесцветный брезент и начала вытаскивать его из-под груды хлама:

- Из него такие великолепные мешки для снаряжения можно пошить!

Извлечённый на свет брезент выплюнул из своих складок перевязанный засаленной бечёвкой пухлый пакет в обёрточной бумаге, который с громким стуком упал на пол.

- Кажется, когда-то это была палатка, - пролепетала мама, не отрывая глаз от пакета.

Я с недоверием уставилась на пакет. Он был размером всего с тетрадь и толщиной сантиметра четыре-пять и на палатку, для какого бы гнома она ни была пошита, не походил. Чтобы окончательно убедиться в неправоте маминых слов, я наклонилась и подняла пакет. Он оказался тяжёлым.

Я уже приготовилась выдать остроту по поводу китайской палатки, принимающей оригинальные размеры после того, как её положат в воду, но бумага с сухим треском надорвалась, и из образовавшейся дыры на пол выскользнула причина тяжести: коричневатый камень высотой сантиметров десять, по форме очень напоминающий человеческую фигуру. Я виновато ойкнула и поспешила поднять камень.

- Я нечаянно, - попробовала оправдаться я, протягивая маме фигурку.

Но мама даже не пошевелилась. Её лицо вытянулось и побелело, будто она увидела призрак, в широко раскрытых глазах застыл страх.

- Мам! - окликнула её я.

Мама молчала. Я решила, что это моя неловкость стала причиной такой перемены:

- Мам, ты чего? Ну правда, нечаянно. Я не думала, что внутри есть что-то подобное.

Мама медленно протянула руку, взяла у меня камень и, глядя на то, как я пытаюсь выковырять пальцем видневшуюся через дыру в пакете чёрно-белую фотографию, сказала изменившимся голосом:

- Так вот оно где... А я была уверена, что всё это давно выбросила...

- Что - «это», мам?

Фотография никак не хотела поддаваться, и я отнесла пакет на стол, чтобы развязать бечёвку и внимательно рассмотреть содержимое. Вдруг за моей спиной возникла мама.

- Не трожь! – крикнула она.

- Почему? - удивилась я.

- Не надо, - уже более миролюбиво ответила мама, кладя рядом с пакетом каменную фигурку. - Я тебе потом объясню. Может быть.

Я разочарованно опустила руки:

- Ну, как скажешь.

Мама накрыла таинственное сокровище брезентом.

- И всё-таки, мы здесь совсем по другому поводу, - напомнила она. - Давай займёмся делом.

Мы вернулись к прерванным поискам. Я искала с особым рвением, надеясь, что мне повезёт, и в историческом содержимом чердака я откопаю ещё какой-нибудь загадочный артефакт. Но повезло опять маме. Она нашла в недрах большой коробки коробку с игрушками, забрала завёрнутый в брезент пакет, и мы спустились вниз.

- Нужно нашей ёлочке нижние ветки отпилить, - сказала мама, когда мы доставили все найденные на чердаке клады в зал. - Юленька, сходи в мой кабинет и принеси из нижнего ящика стола ножовку и топорик.

Я поставила коробку с игрушками на диван и послушно отправилась в мамин кабинет. Я очень любила там бывать, но это мне дозволялось не часто. Там, будто в другом измерении, всегда царила особенная атмосфера. Вся левая стена кабинета была уставлена стеклянными стеллажами, на которых лежали всевозможные образцы горных пород и минералов, привезённые мамой из разных экспедиций. Большие и маленькие, блестящие и матовые, круглые и ребристые, кабошоны(2) и кристаллы, друзы(3) и жеоды(4), окаменелые моллюски и отпечатки древних растений и животных в образцах-кернах(5) - они всегда притягивали моё внимание и заставляли подолгу рассматривать каждый камешек за закрытым на замок стеклом.

Я с удовольствием прошлась взглядом по всем загадочным обитателям стеллажей, и только потом подошла к массивному дубовому столу с кипой разложенных там документов и возвышающейся среди них фотографией папы и достала инструменты. Перед уходом я посмотрела на фотографию. На ней, светло и открыто улыбаясь, молодой парень в полной спелеоэкипировке стоял возле пещерной стены, украшенной огромным медузообразным натёком, по которому белыми струями сбегали страховочные верёвки... Всё-таки, папа был очень красивым. Мама часто говорит, что я на него похожа, но, по-моему, она сильно преувеличивает. Ни внешности у меня, ни характера. Увы, природа на детях отдыхает...

Когда я вернулась, мама уже установила подставку и освободила ёлку от завязок. Я поискала глазами таинственный пакет, но так и не нашла. Очевидно, мама убрала его подальше. Ну и ладно. В конце концов, это не моя тайна.

Мы взялись за ёлку, и скоро новогодняя красавица засверкала разноцветными огоньками, которые, отражаясь в знакомых с детства сосульках, шишках и снеговичках, сияли ничуть не хуже праздничной городской иллюминации.

- Ну что, не проголодалась ещё? — спросила мама, когда мы закончили наше священнодействие.

Я покачала головой.

- Тогда будем пить чай с пирогом, - не терпящим возражения тоном сказал мама, - я только сегодня испекла. Ты ставь поближе к дивану журнальный столик, а я - на кухню.

И как тут можно ослушаться?

Мы пили душистый чёрный чай с нежнейшим, тающим во рту слоёным тыквенным пирогом. И всё было как в детстве: ёлка, мама и я. И так же, как в детстве, очень хотелось, чтобы рядом с нами был третий - папа.

- Мам, - неуверенно начала я, облизав сладкие от пирога пальцы, - ты не обижайся, пожалуйста, но я давно хотела тебя спросить: почему ты больше не вышла замуж? Ну, или так, чтобы просто рядом кто-то был?

Мама улыбнулась, словно мой вопрос её позабавил. Она долила себе чаю и положила мне ещё один огромный кусок пирога.

- Кушай, моя хорошая, - заботливо сказала она.

Я уже подумала, что мама не хочет отвечать на мой вопрос, но она неожиданно посерьёзнела и вздохнула.

- Замуж? - переспросила она. - Да как тебе сказать... Понимаешь, мы с папой были... мы были больше, чем муж и жена. Мы были одним целым. Мы дышали одним воздухом, делали одно дело, жили одной жизнью. Мы могли внезапно проснуться среди ночи и начать собираться в какой-нибудь поход, и это было здорово, ведь мы жили одной мечтой на двоих. И не потому, что кто-то кому-то подыгрывал, а потому, что так действительно и было. А когда папы не стало... У меня что-то сгорело внутри. Я никого не хотела видеть и даже представить не могла рядом с собой кого-то другого. И вовсе не потому, что не было кандидатов. Они все представали передо мной, как в кривом зеркале. Один чистый, опрятный, а мне всё чудится, что от него воняет. У другого неприлично красные, как у вампира, и пухлые губы, с которых, кажется, вот-вот закапает слюна. Третий чем сильнее старается понравиться, тем больше становится противным. Четвёртый вообще домосед и не знает, что такое спелеология... И так до бесконечности. Да и, знаешь, если уж жить с человеком, то жить душа в душу, как мы с твоим папой, а другого мне, как говорят, для хозяйства, не нужно. Гвоздь вбить или розетку починить я и сама могу, а ремонт в доме всё равно профессионалы должны делать. Вот так. - Мама снова вздохнула и продолжила: - Ну, а у тебя как дела с Игорем?

- Как на фронте, - с набитым ртом отозвалась я. - Причём не понятно, где свои, а где чужие. Когда только познакомились, он вроде нормальный был, а сейчас... Не знаю. Он совсем другой стал. И ещё мне кажется, что я у него не одна.

Мама удивлённо вскинула брови:

- Вот как? Я бы сказала: «Гони его в шею», но ты ведь не послушаешься.

- Не знаю, - повторила я, проигнорировав мамину реплику. - Договорились вместе Новый год встречать, а там посмотрим.

Мама презрительно скривилась:

- Договорились? Вы что, две враждующие державы, которые договорились о временном перемирии?

- В какой-то степени да, - согласилась я, проглотив мамину горькую пилюлю.

Мама с негодованием отвернулась. Ей легко делать такие жесты, она сильная. Сталь. А я слабая. И просто жуть, как боюсь одиночества. Наверное, поэтому до сих пор и не замужем.

Мама повернулась и посмотрела мне в глаза.

- Юля, девочка моя, ты понимаешь, что это неправильно? - мягко сказала она. - Ну хочешь, я с ним поговорю?

Я замотала головой:

- Не надо! Мам, правда, после Нового года всё прояснится. По крайней мере, мне так кажется. И ещё: я очень тебя люблю.

Мне показалось, что в глазах у мамы блеснули слёзы.

- Моя доченька, - сказала она и ласково обняла меня.

Мы долго потом болтали о моей работе, о новой маминой монографии, о событиях в городе и всякой всячине. Но время, к сожалению, не резиновое, бег его неумолим, и в начале двенадцатого я засобиралась. Убрав со стола, я вымыла посуду, получила от мамы увесистый свёрток с всякими вкусностями, попрощалась и отправилась домой.

Вечер удался, на душе было легко и спокойно, дома — уютно и тепло, и в состоянии эйфории я забралась под одеяло и быстро уснула.

Утром я обнаружила, что забыла у мамы своё любимое кольцо с чёрным агатом. Я сняла его, когда мыла посуду, и забыла надеть. «Но ничего, - решила я, - заеду, заберу после работы».

Работы на сегодня было много. Вечером я должна была сдать спортивную рубрику, которую вела, поэтому меня ожидал сбор одноимённых новостей, интервью с тренером республиканской женской сборной по дзюдо, сочинение оды новой разновидности спортивного танца на пилоне и, соответственно, сам процесс создания рубрики. Первое и третье мне далось легко, потому как заготовка оды с фотографиями уже имелась в моём ноутбуке, а с новостями вообще всё обстояло намного проще. Обычно я не утруждала себя и брала их из интернета, добавляя от себя несколько комментариев. Такая участь постигла конноспортивные соревнования по конкуру, прошедшие в одном из пригородов, и отборочный матч чемпионата мира по футболу среди юношеских команд, который я вскользь посмотрела онлайн.

С интервью ситуация обстояла сложнее: нужно было составить опросник и, взяв с собой диктофон и улыбку, прибыть через полгорода к конкретному времени. Был обеденный час пик, и я застряла в пробке, но каким-то образом умудрилась явиться вовремя. Тренировка уже должна была закончиться, но из-за двери ещё доносились глухие удары, поэтому я решила немного подождать, и лишь когда услышала грозный окрик тренера, после которого всё стихло, просунула голову в дверь спортзала.

Тренер был славянской внешности, но разговаривал с лёгким кавказским акцентом. Говорил он неторопливо, но грамотно, и я, щелкнув напоследок фотоаппаратом его с улыбающимся «будущим нашей республики» в безразмерном кимоно, с удовольствием отметила, что в этой речи мне не придётся ничего править.

А вот когда пришло время сборки рубрики, я откровенно загрустила. Ну что это такое! Везде одни ограничения, определённое количество знаков, в которые необходимо втиснуть титаническую мысль! Этот процесс мне никогда не нравился. Скупые сухие строчки никак не могли вместить в себя то многообразие красок и эмоций, которые мне всегда хотелось передать читателю. И, наверное, благодаря этому стихийному бедствию, я всё чаще ловила себя на том, что начинаю забывать красивые и сочные слова, что у меня не получается использовать меткие и ёмкие тропы, и что скоро я буду благодарить небо за то, что могу подобрать правильный синоним.

Я не любила свою работу ещё и потому, что всю жизнь мечтала заниматься литературой. Конечно же, в свободное время я писала. У меня были и стихи, и рассказы, и несколько повестей, и даже один роман, правда, так и не законченный. Я публикована свои творения в интернете, получала рецензии типа «неплохо», и в тайне не оставляла надежду, что когда-нибудь выйду в свет с настоящей опубликованной бумажной книгой-бестселлером... Плох, как говорится, тот журналист, который не хочет стать известным писателем.

Но моя мечта требовала долгого и упорного труда, а у меня всё возникали какие-то препятствия. То работа заедала, и ни на что другое времени не оставалось, а то случались казусы и смешнее. Как уже упоминалось, я была слаба. Во мне отсутствовала, по словам моего бывшего тренера, воля к победе, и из-за этого слабоволия мне не грозило стать первой и лучшей. Например, когда я читала прекрасные труды классиков и современников, то задыхалась от красоты повествования, и вместо того, чтобы вдохновляться рассуждениями: «Мне есть куда стремиться!» думала, что так мне никогда не написать. Я была нетерпима к критике: стоило только мне получить какой-нибудь комментарий, идущий вразрез с моим представлением о собственной гениальности, как у меня тут же опускались руки. Причём настолько, что в следующий раз я могла сесть писать через месяц, а то и год… В общем, как сказал гениальный классик: коли можешь не писать, то не пиши; и я следовала этому правилу, параллельно надеясь на будущий успех - женщина-загадка, состоящая из клубка парадоксов.

Однако главному редактору эти мечты и терзания были совсем не интересны, и мне пришлось поторопиться, чтобы сдать рубрику вовремя.

Покинув кабинет главного, я вздохнула полной грудью. Если быть до конца откровенной, то мне весь день не терпелось забрать у мамы своё кольцо. Оно было для меня талисманом-амулетом, и без него я чувствовала себя неуютно, как в обществе без одежды.

Маме я звонить не стала. Она вчера обмолвилась, что по вечерам работает дома с монографией, поэтому я решила лишний раз её не тревожить и явиться сюрпризом.

По дороге я вспоминала вчерашний вечер, перебирая в памяти его отдельные моменты, и перед глазами вдруг возникло мамино изменившееся лицо и свёрток с выпавшим камнем. Почему мама так испугалась? Ведь она далеко не робкого десятка, и нужно сильно постараться, чтобы выбить её из колеи. Однозначно этот свёрток содержал нечто экстраординарное... Мои мысли стали виться возле загадочного содержимого пакета, но придумать мало-мальски убедительную версию я так и не смогла. Что ж, может, мама когда-нибудь расскажет мне это.

Мама сухо встретила в дверях нежданную гостью, и я поспешила объяснить причину своего визита.

- Проходи на кухню, - велела мама - Я сейчас приду.

Я пожала плечами, посмотрела вслед исчезнувшей в зале маме и пошла на кухню.

Моё кольцо лежало на обеденном столе в пустой металлической вазочке. Я обрадовалась. Удивительно, как мы порой привязываемся к вещам и как становимся от них зависимы: стоило только кольцу коснуться пальца, ко мне сразу, словно по мановению волшебной палочки, вернулись уверенность и хорошее расположение духа. Я стала красоваться, с удовольствием вращая кистью и нарочно отставляя палец с кольцом.

Приглушённый мамин голос заставил меня насторожиться. Если у мамы гости, то мой приезд совсем некстати. Я направилась к залу, чтобы выяснить обстоятельства и в случае присутствия гостей извиниться и исчезнуть.

Мягко повернув ручку, я открыла дверь. Мама была одна. Она говорила по телефону.

- Хорошо. Значит, завтра в десять на кафедре, - сказала она и отключила связь.

- Мам, я нашла кольцо, - сказала я, подходя к ней.

Мама кивнула головой и опустила глаза.

- Всё в порядке? – спросила я.

Вместо ответа мама выжидающе посмотрела на меня.

Я оглядела зал и на диване увидела несколько старых фотографий, пожелтевшую общую тетрадь, какую-то карту, пару непонятных рисунков, знакомый мне камень и обёрточную бумагу с обрывками разрезанной бечёвки. Так вот оно, странное содержимое! На первый взгляд, ничего криминального.

Я подошла и взяла лежавшую ближе всех фотографию. На ней шесть спелеологов стояли возле толстого чёрного сталагмита(6) - две девушки и четверо парней. Находящийся в центре парень поддерживал поставленного на сталагмит пушистого кота с белым симметричным пятном на мордочке. Счастливые, улыбающиеся лица... Лицо одной из девушек очень напоминает лицо моей мамы в молодости...

- Это ты? - я указала пальцем на фотографию, обернулась и вздрогнула.

Мама стояла за моей спиной. Она всегда ходила бесшумно, часто пугая меня неожиданными появлениями.

- Да, - сказала она тихо.

- А где это вы? - поинтересовалась я.

- В одной из пещер Урала, - так же тихо ответила мама.

- Здорово, - с азартом сказала я. — И котик с вами... Даже не знала, что животных можно брать под землю.

Я хотела посмотреть другие фотографии, но мама торопливо собрала их и спрятала за спиной. Она явно ждала, когда я отдам фото, но я не спешила. Что-то было в этом старом снимке, запечатлевшем момент из жизни шести молодых людей. Всего один момент, объединивший их для памяти на долгие-долгие годы...

- Вас было шестеро? – снова спросила я.

Мама кивнула.

- Я никогда их не видела, - продолжала я. - А кто эти люди?

- Люди разные, - поморщившись, словно от боли, ответила мама. — Кто из нашего спелеоклуба, кто пришёл в первый раз...

- А сейчас они где? Чем занимаются?

Я прекрасно осознавала величину глупости своего вопроса. Какое значение имело то, что делают эти люди сейчас? За собой бы уследить... Но вопрос вырвался сам собой, а жизнь - не компьютерная игра и не фильм на DVD, посредством которых можно прожить ещё раз особо понравившийся или неудачный эпизод.

- Ничем, - вдруг резко ответила мама. - Они все умерли. Погибли. Из этой экспедиции вернулся живым только один человек...

Я ошеломлённо посмотрела на неё. Вот как! И этот единственный, оставшийся в живых...

Мой голос предательски дрогнул:

- А они? Как они погибли?

Мама села на диван и закрыла лицо рукой. Я решила, что она сейчас заплачет, но через несколько секунд мама убрала руку, и на меня глянули совершенно сухие, блестящие глаза.

- Не знаю...

Я опустилась на диван и уставилась на маму.

- Это была странная и страшная экспедиция, - устало сказала она, глядя на фотографии в своей руке. – Очень страшная. И вряд ли кто-то сможет объяснить, что там произошло... Юль, правда. Я не смогу тебе сейчас рассказать. Не смогу...

Фотографии в маминой руке чуть заметно подрагивали. Я немного подумала и начала собирать всё, что было разложено на бархатном покрывале, и к фотографии в моих руках добавилась тетрадь с надписью «Дневник экспедиции. Начат: 16 августа 1981 г. Окончен: ___________», физическая карта какого-то горного района с поставленным ручкой небольшим крестом и два рисунка с надписями и табличками (кажется, это называется топологической съёмкой пещеры). Сверху, словно пресс, лёг камень.

Я накрыла собранные сокровища куском обёрточной бумаги и протянула маме:

- Тогда положи всё это и пойдём пить чай. Заодно расскажу тебе, как брала сегодня интервью у тренера дзюдоисток...

Мама с благодарностью глянула на меня. Она забрала стопку бумаг с камнем, всунула фотографии в середину стопки и, положив всё на комод, махнула мне рукой:

- Пойдём!

На кухне мама повеселела. Она угощала меня вкусным ужином, а я оживлённо рассказывала ей о девичьем увлечении швырять друг друга на маты, и об их строгом воспитателе в кимоно. Мама слушала меня, улыбаясь и кивая, и только когда дело дошло до чая, и я замолчала, она сказала:

- А меня снова на кафедру зовут. Преподавателей не хватает.

- И как ты на это смотришь? - осведомилась я.

- Положительно, - с коротеньким смешком ответила мама - К тому же, мой творческий потенциал до конца не исчерпан, и я ещё могу послужить науке.

- Вот-вот, правильно, - одобрила я. - А там, глядишь, и до профессора дойдёшь.

- Да дело не в званиях, - возразила мама. - Звание - лишь заслуженное признание сделанного. Я никогда ни к каким титулам не стремилась.

- Тем более будет приятно, когда его получишь, - поучительно изрекла я.

Мы обе рассмеялись.

Чаепитие уже подходило к концу, как у меня в голове созрела мысль.

- Мам, - осторожно начала я, - а ты могла бы дать мне дневник той экспедиции?

- Юль... - жалобно ответила мама. – Ну, зачем он тебе?

Я пожала плечами:

- Как зачем? Может быть, я что пойму. Свежим, так сказать, глазом взглянув.

Мама покачала головой:

- Да как раз из него ты ничего и не поймёшь.

Я сделала плаксивое лицо:

- Ну мам!

Мама молчала, глядя в сторону.

- Ладно, - наконец сказала она, пытливо посмотрев на меня, - я дам тебе дневник. Но, Юль, очень тебя прошу: без всяких журналистских штучек и крупных сенсационных заголовков типа «Найден дневник экспедиции, пропавшей двадцать восемь лет назад!»

- Мам, моё дело — спорт, - с укоризной ответила я. - Хотя предложение само по себе заманчивое. Может быть, меня даже повысят и наградят денежной премией, и даже не посмертно...

Мамино лицо побелело.

- Девочка моя, ты не знаешь, во что ввязываешься. Этого делать ни в коем случае нельзя. Огласка может только повредить и привести к новым жертвам.

Я почувствовала, что дальнейшее препирательство, и даже шутки с мамой на эту тему могут оставить меня без дневника. Я не могла объяснить, зачем он был так нужен, но чувство его судьбоносной значимости было настолько сильно, что у меня всё чесалось внутри. Несмотря на мамин запрет, мне виделось журналистское расследование, сенсационная книга, и ещё кто его знает, что... В общем, мне необходимо было его заполучить.

- Хорошо, - кротко согласилась я. — Как скажешь. Тебе виднее.

Мама ушла и вернулась с заветной тетрадкой.

- Прочитаешь – отдашь, - не терпящим возражения тоном сказала она, передавая мне дневник.

- Само собой!

Быстро допив чай, я стала собираться. Тетрадку бережно опустила в карман пуховика и проверила пальцами, не замялись ли при этом листочки.

- Как хорошо, что ты сегодня приехала! - с благодарностью сказала мама, целуя меня на прощание. - А то я совсем закопалась в своих мыслях.

- Но ты всегда можешь позвонить мне и поделиться своими переживаниями, - напомнила я. - Это лучше, чем переваривать всё в одиночестве.

- В одиночестве... – эхом повторила мама. - Есть такие вещи, о которых не то, что по телефону, вживую не рассказать. А одиночество... Привыкла я уже. Мне так даже легче. Никто не видит моей слабости, моих метаний и терзаний. Другим это ни к чему.

- Мам, ну своим-то можно! – возразила я, поражённая её откровением. - Ведь немыслимо держать всё в себе! Так и с ума сойти можно!

Мама загадочно улыбнулась:

- А я и не держу. Я с твоим папой разговариваю. И знаешь, мне кажется, что он действительно рядом, слышит меня и подсказывает, как лучше поступить...

Вот это да! Я даже предположить не могла, что моя мама - эта женщина из стали - настолько ранима, что боится показать это не только окружающим, но и близким.

Я погладила её по плечу:

- Мама, я хочу, чтобы ты знала, что на меня тоже можно положиться в трудную минуту, и что я пойму всё правильно. И могу тебя заверить, что дальше меня твои тайны не пройдут.

- Спасибо, моя хорошая!

Мама обняла меня, и её глаза увлажнились, но лишь на какое-то мгновение. Улыбнувшись, словно ни в чём не бывало, она заторопилась:

- Ну, давай, Юленька. А то мне нужно ещё к завтрашнему заседанию кафедры подготовиться.

Я улыбнулась в ответ и помахала рукой:

- Пока! Спасибо за всё!

По приезде домой я торопливо разделась, включила настольную лампу и, комфортно устроившись под её светом на диване, раскрыла заветный дневник. Его пожелтевшие страницы были пропитаны совершенно незнакомым специфическим, ясно ощутимым запахом. Это не был запах лежалой бумаги или чердака. «Так пахнут старые тайны», - решила я, и в предвкушении постижения манившей меня загадки углубилась в чтение написанных твёрдым почерком строк

1. Культурный слой – наслоения грунта на месте поселений человека, сохраняющий материальные следы его деятельности (археологический термин).

2. Кабошон - способ обработки, при котором одна сторона камня приобретает выпуклую гладкую поверхность, с другой – плоскую.

3. Друзы – сростки кристаллов.

4. Жеоды - сростки кристаллов, расположенные в полости камня.

5. Керн - цилиндрическая колонка горной породы, полученная в результате бурения.

6. Сталагмит – пещерное образование, растущее снизу вверх.

Дневник Алексея Немцева

ДНЕВНИК АЛЕКСЕЯ НЕМЦЕВА

«16 августа 1981 года

Сим числом начинаю дневник новой экспедиции. Часто спрашиваю себя: зачем я их веду? У меня уже десятки таких дневников лежат и пылятся в шкафу. Некоторые из них я перечитываю, когда приходится посещать одну и ту же пещеру, но, как всегда, без особого толка: я и так прекрасно помню и глубину каждой диаклазы(1), и длину каждого меандра(2), и какая денивеляция(3) у той или иной пещеры, хотя на это есть топосъёмка. Там в основном много личного - отношения в группе, моё видение природы... Но ничего. Когда-нибудь сяду, переработаю эту гору дневников и напишу какое-нибудь литературное произведение.

Завтра весь состав нашей группы встречается на железнодорожном вокзале Нижнерудненска, откуда и начнётся наш путь.

Цель: исследование карстовых областей Южного Урала (карта прилагается). Разведка новых пещер.

Продолжительность: примерно две недели.

Количество человек в группе: предположительно девять.

Я писал письма ребятам из других городов и разговаривал с членами нашего спелеоклуба. Жорка, мой брат пойти не сможет, у него заболел сын. Володька Горелов тоже отказался сразу: завал на работе. Мишка Рокотов, Серёга Синявский и Лена Двизова ответили, что очень хотят и постараются, но есть обстоятельства, поэтому их участие под вопросом. Остальные шесть человек должны собраться точно.

Очень радует, что на моё предложение откликнулась Лиза Мельникова. После гибели Славы её почти пять лет не было видно. Мне даже трудно представить, как она, будучи беременной, пережила потерю мужа. Сейчас их со Славой дочке уже года четыре, и это будет первый Лизин выход «в свет» после случившейся трагедии.

Снаряжение каждый берёт своё, с палатками разобрались. Завхоза у нас в этот раз нет, поэтому, если чего не хватит, будем исправлять на месте. Аптечку я взял на себя, а перечни снаряжения и продуктов оформлю для истории в дневнике либо в течение, либо в конце экспедиции.

Поход наш в туркомитете я не регистрировал. Разрядов и званий никому из нас не надо, а с разрешением возникли бы проблемы: во-первых, состав группы небольшой, во-вторых, у двух участников не сданы физнормативы, а в-третьих, как бы я его оформлял, если до самого последнего дня не известно, кто всё-таки пойдёт. К тому же, конкретной цели (т.е. конкретной пещеры) у нас нет, поэтому пойдём лёгким разведывательно-прогулочным отрядом.

P.S. Вечером пришла телеграмма от Сани Гуртия, и позвонила Света Коваленко. Они не смогут идти. Мишка, Серёга и Лена тоже. Экспедиция разваливается прямо на глазах. Неужели нас будет только четверо?..»

17 августа.

И всё же нас собралось шестеро. Но, вопреки ожиданиям, вместо старых, проверенных товарищей пришли двое новичков. И совершенно неожиданно у нас появился необычный спелеолог, и даже не целый, а половина или вообще четверть, но обо всех по порядку.

1. Я - Алексей Немцев. Руководитель туристического спелеоклуба «Вертикаль». Оказался старше всех по возрасту. Неутомимый романтик и искатель приключений, имеющий опыт горноспасательных работ.

2. Елизавета Мельникова. Одна из тех, с кого начинался наш клуб. Не терпит беспорядка, даже в самых критических ситуациях сохраняет ясный ум, стойкость и хладнокровие. Весёлая и добродушная, хороший товарищ, очень любит петь и знает много «наших» песен. Незаменима при метеорологических, геологических и гидрогеологических наблюдениях.

3. Юрий Зинченко. Пришёл в клуб два года назад и сразу зарекомендовал себя как верный товарищ по топосъёмке. Обычно немногословен, но зато когда берёт в руки гитару - тут же становится душой компании.

4. Оксана Зинченко. Стала женой Юрия неделю назад. У них медовый месяц, и эта экспедиция для них - свадебное путешествие. С нами, да и вообще в подобном походе, в первый раз.

5. Эдуард Дагаев. Пришёл вместе с Юркой. Двадцать лет, хорошая физическая форма, неторопливый, с тяжёлым взглядом. Так же, как и Оксана, в экспедиции первый раз.

6. Сергей Емелин. Наш мастер «золотые руки». Из ничего может собрать весьма приличное спелеоснаряжение. Очень ответственный и практичный. Хорошо рисует. Мастер фотосъёмки. Мало найдётся людей, «видящих» пещеры так, как он.

7. Бастет. Очень пушистая, бело-серая кошечка Серёги, помесь персидской и сибирской пород. На мордочке белая отметина, имеющая форму то ли подковы, то ли музыкального инструмента - лиры, своими верхними концами начинается под глазами, отпускается вниз и проходит через всю верхнюю губу, не затрагивая серого носа. Очень красивая. Думаю, мы подружимся, и ей будет более-менее комфортно тянуть вместе с нами лямки переходов, пещерных спусков и подъёмов. В экспедиции первый раз.

Это, если можно так выразиться, официальные данные. А теперь немного личного.

Лиза. Я не видел её с похорон Славы. Она всегда была моим товарищем и к тому же женой погибшего друга. Я не хотел оставлять её наедине с горем, но после похорон она замкнулась настолько, что не подпускала к себе никого из прежних знакомых: отказывалась от встреч, не открывала двери и даже делала вид (или действительно?) не узнавала при случайной встрече на улице. В ней и сейчас чувствуется внутренний надлом, но, по крайней мере, она перестала сторониться людей. Она очень изменилась, стала тихой, как тень, на шутки реагирует улыбкой, но улыбка грустная, и в такие моменты мне очень её жаль. Я надеюсь, что эта экспедиция по-хорошему «встряхнёт» Лизу, ведь пещеры и спелеология раньше были её жизнью.

Оксана. Очень робкая и хрупкая девушка. Видно, что чувствует себя неловко. Постоянно цепляется за Юрку, будто боится потеряться. Первый звук её голоса я услышал только к вечеру, когда собрались ставить лагерь. Мне кажется, поход будет для неё проблемным. Но ничего, если вдруг ей станет тяжело, мы всегда сможем отправить их с Юркой наверх.

Дагаев. Как я уже писал, привёл его Юрка, но очень интересным образом. Вчера Юрка сидел дома, и вдруг звонок. Он открыл дверь. На пороге - незнакомый человек. Представился - Эдик Дагаев, сказал, что знает о том, что завтра Юрка отправляется в экспедицию и попросил взять его с собой. Сказал, что никогда не был в пещерах и очень хочет себя в этом попробовать. А вообще он странный малый. Не знаю, чем это объяснить. Это какое-то внутреннее чутьё: он у нас ненадолго, первый и последний раз. И вроде бы старается, во всё пытается вникнуть, но... Что-то в нём не то. Что – пока не знаю. Юрке сказал, что Дагаев на его попечении. Юрка согласился, но без особого энтузиазма.

Бастет. Участник, который, наверное, так же рвался в поход, как и Оксана Зинченко, и попал в нашу группу только по воле рока. А что? А вот возьмём и повторим опыт Милутина Вельковича! Правда, с различиями в том, что югослав делал это не под прессом обстоятельств, а в качестве эксперимента, и кроме кошки вместе с ним собака, овца, утки и куры провели под землёй на отметке минус сто метров почти полтора года.

Приключилась же у Серёги история! Жена уехала на месяц на стажировку, у матери аллергия на шерсть, а родители жены уехали отдыхать в Крым. Пробовал пристроить кошку к знакомым, но у кого дети малые, кто просто не захотел. Соседей даже не спрашивал. Они у него все заядлые собачники. Так что вариантов было немного: либо не идти вообще, либо брать её с собой, и Серёга выбрал второе. Она у него спокойная и послушная. Серёга с женой, когда выбирались на природу и брали с собой Бастет, запросто переносили её в хозяйственной сумке. Посадят туда, она и сидит. И лишь когда достанут её, начинает нюхать всё, интересоваться окружением, а после запрыгнет к кому-нибудь на колени, уляжется и тихонько лежит там.

У меня даже был лёгкий шок, когда Серёга на вокзале расстегнул рюкзак, а там что-то зашевелилось. А когда он вытащил это чудо наружу, изумлению всех не было предела. Посмотрим, как она будет себя чувствовать в дальнейшем. Если плохо – будем что-то решать.

А вообще, конечно, эдакое прогулочное путешествие получается. Если не считать двоих новичков, то нас всего четверо, на нечто серьёзное рассчитывать не приходится. Так, небольшой разведотряд. Но если вдруг обнаружим что-то крупное, следующую экспедицию будем готовить основательно.

Настроение в группе бодрое. Пока ждали автобус до Нары, выяснили, кто, сколько и каких продуктов взял. С учётом предполагаемой продолжительности похода провиант решили пополнить в Нарском сельпо.

Пока ехали в автобусе, я немного познакомился с Бастет. Она всю дорогу лежала у Серёги на коленях. Милое пушистое животное, она даже разрешила себя погладить. Так доверчиво потянулась мордочкой к моей руке и, как мне показалось, улыбнулась. Она умеет «разговаривать», но это не мяуканье, а гортанные необычные звуки. Я таких у кошек не слышал. А когда Серёга зовёт её по имени, она откликается, говоря «А» совсем как человек. Серёга сказал, что у неё в голосе много интонаций и тембров, умеет она и мяукать, порой очень даже противно, когда сильно хочет есть. Я никогда не пылал особой любовью к кошкам, но Бастет – совсем другое дело.

Неожиданно заглох автобус. Водитель минут пятнадцать пытался завести его, но безрезультатно. Уже совсем отчаявшись, водила сел за руль и тупо уставился на дорогу. В это время, чтобы не так было скучно, Юрка запел под гитару, а Дагаев достал какую-то металлическую пластину, засунул в рот и, дёргая её пальцем, стал издавать звуки, как бурятский шаман. Оказалось, что эта пластина называется варган, но суть не в этом. После того, как Дагаев пару раз провибрировал на своём варгане, водила решил попробовать завести автобус ещё раз, и - о чудо! - тот завёлся с пол-оборота. Простое совпадение, конечно, но Дагаев заслужил всеобщее уважение и репутацию колдуна, а его волшебная пластина теперь была призвана при случае поднимать боевой дух и восстанавливать иссякшие силы участников экспедиции.

В Нарском сельпо оказалось всё, что было нужно, и мы, загрузившись под самые завязки, взяли курс на юго-восток.

Нас ждал путь протяжённостью не менее десяти километров. Я бывал здесь. На том плато, куда мы поднимались, нами уже были открыты две пещеры и, судя по всем приметам, там должны были быть ещё полости. Думаю, не нужно долго объяснять, почему сюда нужно было вернуться.

Мы шли вверх, на гору Барганай, и чем выше, тем красивее становился пейзаж: покрытые буйной зеленью, местами оголённые горы опускались вниз, а между ними серой лентой петляла река, спеша донести свои воды до блестящей голубой линзы озера. На красноватых скалах иногда встречались древние петроглифы. Наверное, многие-многие века назад здесь шла какая-то тропа. Но кем, зачем она была здесь проложена и куда вела? Судя по петроглифам, это могло быть что-то культовое... Как жаль, что мой брат не смог пойти! Он археолог, он смог бы разобраться! В пути Серёга на ходу отрисовывал кроки(4), а Юрке повезло настолько, что он нашёл в россыпи мелких камней клинок древнего бронзового ножа.

Мы поднялись на плато, сделали привал, рассмотрели в бинокль окрестности и в южном направлении заметили карровое(5) поле. Итак, перед нами - цель экспедиции. Вперёд, друзья!»

Ощутив лёгкое жжение в глазах, я зажмурилась и закрыла тетрадь. Напряжённый рабочий день давал о себе знать, да и сюжет дневника пока не захватывал. Неясные мне термины усугубляли положение. Не обижайтесь, уважаемый Алексей Немцев, но из вас писатель такой же, как из меня: как из собачьего хвоста сито. Пять листов подобного введения в тему (и это ещё, я так понимаю, не предел) для современной литературы многовато…

В общем, я ожидала, что уже с первых строк начнётся развитие, как в детективном романе, и совсем не подготовилась к тому, что тетрадь действительно окажется простым походно-лирическим дневником. Да и мама предупреждала, что я из него вряд ли что пойму.

А что я, собственно, хотела? Сенсацию со своей фотографией на весь газетный разворот? «Бравая журналистка нашла на чердаке материнского дома дневник, раскрывающий тайну гибели целой группы спелеологов!» Смешно. Нельзя быть такой доверчивой. И вечно валяющийся на старых чердаках, пусть даже строго упорядоченный хлам, требующий утилизации, своей бесполезной сутью никогда не соответствует затравкам американских фильмов ужасов или триллеров. Будоражащую кровь историю способен поведать только импортный чердачный хлам, наш же годится только на то, чтобы всколыхнуть воспоминания у к нему причастных и, руководствуясь принципом гностицизма о том, что знание должно принадлежать посвящённым, безвестно кануть в Лету, вернее, в пучину городской свалки, где продуктами своего распада отдать последнюю дань этому миру...

Поняв, что окончательно запуталась и устала, я решила отложить чтение, положила тетрадь на книжную полку и пошла в ванную. Через двадцать минут я уже крепко спала, а подхвативший меня поутру поток дел заставил забыть и о дневнике, и о связанных с ним сомнениях. Уходящий год сдавал свои последние позиции и уже сегодня ночью должен был уступить место сияющему огнями, подарками и улыбками новому, более счастливому году.

Весь день я провела в подготовке. Хотелось и внешне, и кулинарно соответствовать, всё-таки, чего греха таить, ещё теплилась надежда, что именно в эту новогоднюю ночь произойдут изменения в моём семейном положении, хотя я прекрасно осознавала, что в действительности не очень-то этого хочу.

Игорь в последнее время вёл себя странно. Он не звонил мне, и инициатором редких и коротких, будто украденных свиданий была я сама. Предложение о совместной встрече Нового года также принадлежало мне. Я видела рядом с собой Игоря как совершенно чужого человека, но вместе с тем уговаривала себя, что в отношениях случается разное, что могут быть как счастливые, так и не совсем хорошие времена, боялась снова остаться одна и продолжала нашу связь. И почему-то очень и очень верилось, что предстоящая праздничная ночь всё расставит по своим местам...

Я сидела одна в новом сногсшибательном платье за праздничным столом, на который ушла почти вся моя зарплата. В телевизоре беспорядочно мелькали до неприличия счастливые лица, и стрелки на часах всё ближе подбирались к полночи. На мои звонки Игорь не отвечал, и я, осознавая всю беспомощность и глупость своего положения, вертела в руках надоевший пульт от телевизора и терпеливо ждала.

За полчаса до Нового года раздался длинный звонок в дверь. На ходу надевая туфли, я бросилась открывать. На пороге, держась за стену и покачиваясь, стоял Игорь. Он был сильно пьян.

При моём появлении его лицо искривилось в пьяной улыбке, что должно было, наверное, означать вершину радости и счастья, и заплетающимся языком он промямлил:

- Привет, малыш!

- Привет, - осторожно ответила я. - Проходи, раздевайся.

- А чего это ты таким тоном: «Проходи, раздевайся», - осклабился Игорь. - Ты что, мне не рада? Я тогда пойду.

- Я же тебе сказала: проходи, - мягко повторила я.

- Так ты мне рада или нет? – повторил он и пьяно ввалился в квартиру.

Я попыталась улыбнуться:

- Конечно, рада.

- Вот так yжe лучше, - назидательно изрёк Игорь и потянул с себя куртку. - А я еле до тебя добрался. Думал, не дойду.

- Почему? - поинтересовалась я. - Хотя да, транспорт ведь уже не ходит.

Игорь поморщился и махнул рукой:

- Да не в транспорте дело! Столько друзей, знаешь, и все зовут...

Он без приглашения прошёл в комнату:

- О-о, какой стол! Вот это ты молодец!

- А я? - недоумённо спросила я, пропустив его последнюю фразу. - То, что я тебя звала и столько жду - это ничего? Не считается?

- А?..

Игорь повернул ко мне голову. Его бессмысленные масленые глаза и пьяное лицо с ослабшими и обвисшими от алкоголя мышцами стали мне противны.

- Что ты сказала? - спросил он и, повернувшись к столу, схватил бутылку стоявшего там шампанского: - Ты чего этот компот сюда выставила? Не могла водки купить?

Водка у меня была, но развитие событий мне не нравилось. Я села за стол.

- Не могла, - сказала я и стала накладывать себе салат. - И так же не могла себе представить, что ты явишься в таком виде.

- Я же говорю, что ты мне не рада, - злорадно вывел Игорь, опускаясь рядом со мной на стул. - Я всё вижу и всё знаю. Я хороший психолог...

Я кивнула на бутылку:

- Открывай шампанское. До двенадцати осталось пятнадцать минут.

- Пятнадцать минут... - пробурчал Игорь, срывая фольгу с горлышка. - Я всё бросаю, бегу к ней, а она... «Пятнадцать минут». Эх, какие же вы все бабы... неблагодарные!

Он с громким хлопком вытащил пробку и, глядя на выходящий из бутылки дым, заржал сивым мерином:

- Во, Юлька, смотри, дым идёт! Сейчас оттуда джинн вылетит и будет желания исполнять и подарки дарить!

Игорь поднёс шампанское к своему бокалу и стал наливать:

- А кстати, подарок тебе я так и не купил. Потому что лучший мой подарочек - это я, - заключил он и противно щёлкнул языком.

- Я тоже не купила, - улыбнувшись, соврала я.

Ничего не выражающим взглядом он посмотрел на меня.

- Хорошо, - так же бесцветно сказал он и наполнил мой бокал.

Я согласно кивнула головой.

- Ну, давай! - неожиданно громко и радостно выпалил Игорь. - Давай за лося, чтобы пилося, жилося, за то, чтобы все и... вот.

Быстро чокнувшись со мной, он задрал голову, влил в себя вино, громко рыгнул и брезгливо поморщился.

- Компот и есть компот, - сообщил он. - Ну что, хозяйка, давай, угощай!

- А ты не стесняйся, угощайся сам, - бодро ответила я. - Всё перед тобой.

Мне хотелось вытолкать эту пьяную скотину за дверь, но сделать такой шаг всё еще что-то мешало. Наверное, не хватало большой и жирной точки, и я сидела и ждала. Под бой курантов последовал очередной искромётный тост «за лося и за то чтобы вот», после чего Игорь выгреб из кармана телефон и, ничего не объясняя, удалился на кухню.

Я знаю, что подслушивать нехорошо. Так же, как подсматривать, читать чужую корреспонденцию и шарить по чужим карманам. Но это всё нехорошо, если ты доверяешь человеку. А если у тебя есть подозрения, и ты хочешь пролить свет на мрак ваших запутанных отношений, то тогда все вышеперечисленные действия автоматически перемещаются в разряд добродетелей.

Выждав несколько секунд, я потихоньку прошла за Игорем и остановилась за углом кухни, стараясь не попадать в зону его видимости.

- Малышка моя! - сизым, абсолютно трезвым голубем ворковал Игорь. - Я поздравляю тебя с наступившим Новым годом и желаю, чтобы твоя красота расцветала с каждым днём, чтобы удача ни на миг не оставляла тебя, чтобы жизнь была наполнена любовью и счастьем... Да... Спасибо, моя милая... Да, моя нежная кошечка, я скоро приеду. И так уже засиделся тут с родителями. Семейный праздник, всё-таки!

- Ты про лося забыл пожелать, - заботливо подсказала я, появляясь в дверях.

Игорь моментально отключил телефон и зло уставился на меня.

- Что ты меня унижаешь? - зашипел он.

Я взъярилась:

- Я унижаю? Это я тебя унижаю?! Ты кому звонил?

- Не твоё дело! - выпалил он. – Мне нужно было поздравить человека! Я обещал, и привык свои обещания сдерживать!

- Ах, ты, оказывается, обязательный и пунктуальный! - издевательски сказала я, приближаясь к нему. - Только ты такой выборочно или в определённые периоды отношений?

Моей близости Игорь вынести не смог.

- Что ты хочешь? - вдруг закричал он и сильно меня толкнул.

Это было уже слишком.

- Убирайся вон, - тихо, но довольно отчётливо выразила я своё пожелание.

Игорь презрительно скривился:

- Чего?

- Пошёл вон!

Он вдруг оживился:

- А чего! И пойду! Если ты хочешь знать, ты мне уже вот как надоела…

Игорь проиллюстрировал свои слова выразительным движением ладони по шее, вышел в прихожую и запутался в своих ботинках.

- Сил больше никаких нет, - бурчал он. - Я уйду, а ты… ты так и останешься. Потому что ты никому не нужна. Это я был один такой сердобольный, тебя, старую деву, всё жалел. Да ты... Ты посмотри на себя!..

Я открыла дверь и, схватив Игоря за толстый свитер, вытолкала его на лестничную клетку.

- Сверни свою жалость трубочкой и засунь себе в нос, - посоветовала я, вышвыривая вслед за ним куртку и остальное, к нему прилагавшееся. - Только смотри не задохнись при этом. По крайней мере, возле моей квартиры.

- Ты - дура! - зашипел бывший жених и кинулся на меня.

Я вовремя успела закрыть дверь. Он прилип к звонку, и квартира залилась весёлой птичей трелью. Я не смогла не похвалить себя за то, что совсем недавно сменила металлический лязг старого звонка на такое райское благозвучие.

- Убирайся! - посоветовала я. - Иначе я сейчас вызову полицию и обеспечу тебе вместо пребывания у твоей милой крошки несколько незабываемо-неприятных часов в торжественно убранном новогоднем участке.

- Сука, - зло прошипел кандидат на обезьянник и с силой ударил в дверь.

Я посмотрела в глазок. Игорь немного постоял, пьяно кривляясь сам себе, затем исчез из поля зрения, наклонившись за одеждой. Меня так и подмывало открыть дверь и пнуть его в зад, но ценой героических усилий я сдержалась. Нет, что ни говори, а сила воли у меня всё же есть.

Я вернулась к столу и налила себе шампанского. Что ж, неприятный и печальный инцидент, но это как вовремя вырезанная злокачественная опухоль: больно, и нужен восстановительный период, но всё к лучшему. К выздоровлению. К жизни.

За жизнь во всех самых лучших её проявлениях!

Я залпом выпила шампанское. Весёлые, буйные пузырьки защекотали в носу и навернулись слезами на глазах. Да, так лучше. Как бы я ни боялась одиночества, но одиночество вдвоём гораздо страшнее.

Я сбросила с себя платье и немного неудобные, ещё не разношенные туфли на высоченной шпильке и завернулась в любимый красный халат с павлинами. А когда стала убирать со стола остатки пиршества, оказалось, что я теперь могу почти неделю безнаказанно объедаться деликатесами.

Потом позвонила маме, поздравила, бодро сообщила благую весть о нашем с Игорем расставании, написала кучу смс друзьям и знакомым, почитала ответы, и когда они закончились, загрустила. Спать не хотелось, неудовлетворённая жажда деятельности разрывала меня изнутри.

Я бесцельно покружила по комнате. Мой взгляд упал на сиротливо приютившийся на полке дневник Алексея Немцева, и отчего-то стало стыдно за свои вчерашние размышления о нём. Забравшись с ногами на диван и пролистав прочитанные страницы, я нашла предложение, на котором в прошлый раз оставила чтение.

Ну что ж, вперёд, друзья!

ДНЕВНИК АЛЕКСЕЯ НЕМЦЕВА

«...Но карры нас обманули. Там не встретилось ни одной полости - ни большой, ни маленькой. Мы решили взять курс на возвышающуюся тёмным гребнем вершину Барганая, где берёт своё начало речка Лёса. Начинало вечереть, и пора было подумать о ночлеге. Мы решили, что даже если там ничего не найдётся, то вода будет нам очень кстати.

Мы поднимались звериными, узкими тропками, шли «коридорами» между замшелыми скальными глыбами, и на нас капала стекающая с камней вода... По всем, буквально по всем приметам здесь не должна, а просто обязана была быть хоть одна мало-мальски приличная пещера! Мы изрядно попетляли между нагромождениями каменного хаоса, и когда вышли на небольшую площадку с бьющим между камней ручьём, то решили остановиться. Солнце уходило за горизонт, и нам нужно было разбивать лагерь и готовить еду.

Мы сняли рюкзаки, девчат оставили заниматься подготовкой продуктов и мест для палаток, а сами разбрелись по окрестностям в поисках дров для костра. Примус сегодня решили не трогать, он пригодится нам под землёй.

Вот тут-то и улыбнулась нам с Серёгой удача своим манящим в неизвестность входом. Метрах в ста от нашей стоянки начинался скально-гротовый лабиринт. Мы шли по нему, заглядывая во все дырки, и в самом конце, среди поросших ярко-зелёным мхом камней, нас и ожидала настоящая пещера. С замиранием сердца мы подошли и заглянули внутрь. Вход сразу же обрывался и уходил вниз так, что спуститься без какого-нибудь снаряжения было нельзя. Серёга быстро сбегал за лестницей и фарами. Лестницу закрепили на упавшей и перегородившей вход сосне.

Лестница у нас была короткая, всего четыре метра, но этого вполне хватило, поскольку входовый спуск был всего три метра. Спустившись, мы огляделись и увидели небольшой зальчик, стены которого были одеты в мох и сочились водой и, - о счастье! - целых два хода из этого зала. Один ход шёл почти вровень с залом, другой вёл вниз.

Первый ход был высотой в человеческий рост, здесь с рюкзаком передвигаться будет удобно. Мы решили посмотреть, куда он ведёт. Метров через пять он закончился залом. Зал мы не осматривали, но, пошарив по стенам фарами, других ходов не увидели.

Мы вернулись и решили заглянуть в другой ход. Он был более узким, и из него шёл ощутимый поток воздуха. Ход явно вёл в какую-то полость. Нас охватила эйфория. Ура! Мы её нашли!!!

Ужин прошёл оживлённо. Мы были в предвкушении завтрашних исследований, весело болтали, шутили, пели под гитару. По этому поводу Юрка извлёк из рюкзака бутылку вина, и мы дружно выпили за наше открытие и за чёт.

- Это чтобы число спусков всегда равнялось числу подъёмов, - пояснил Юрка жене. — Спустился в пещеру - раз, нечёт, поднялся из пещеры наверх - два, значит, чёт.

- А что, может быть и нечёт? - спросила Оксана.

- Ну, под землёй всякое бывает!

Юрка ответил весело, но мне показалось, что Оксана не на шутку перепугалась.

Я предложил назвать новую пещеру Немезида – по первым буквам наших фамилий. Меня шумно поддержали, только Лиза запротестовала. Ей название показалось неподходящим, ведь Немезида - это греческая богиня возмездия за нарушение норм общества и морали, но все дружно возразили, что мы ничего не нарушали и нарушать не собираемся. К тому же, греческая богиня вряд ли имеет власть над русскими, поэтому её кары нам бояться нечего.

На ночлег устроились в трёх палатках. Можно было обойтись и меньшим количеством, но нельзя было оставлять рюкзаки на улице. Всё же не пещерный лагерь. Распределились по двое: Юрка с Оксаной, Серёга с Дагаевым, и я с Лизой. Воспользовавшись случаем, я хотел поговорить с Лизой, узнать, как она и не нужна ли помощь, но она слабо улыбнулась, ответила, что всё хорошо, она вернулась к своей работе, дочка растёт, поблагодарила за приглашение в экспедицию, залезла в спальник и, пожелав мне спокойной ночи, отвернулась к стенке. Мне ничего не оставалось, как при свете фары заняться своим дневником. Событий случилось много, а я стараюсь записывать всё как можно подробнее.

Я уже лёг спать, когда из палатки Серёги и Дагаева раздался шум. Дагаев говорил что-то возмущённым голосом, а Серёга нервно оправдывался. Оказалось, что Бастет никак не могла угомониться, и в знак своего расположения к хозяину всё время громко мурлыкала. Дагаеву это пришлось не по вкусу, он сказал, что ему надоело это «тракторное трещание» над ухом и потребовал от Серёги, чтобы тот прекратил мурлыкание своей кошки. Серёга ему ответил, что он этого сделать не может, и что Бастет будет так «трещать» пока не заснёт, хотя есть ещё один способ заставить кошку замолчать - её убить.

- Ну так убей её! - сказал Дагаев.

Серёга разозлился и стал вылезать из спальника.

- Я сейчас тебя убью! – закричал он.

Неизвестно, чем бы закончилась их стычка, если бы не вмешался я. Я предложил Серёге поменяться со мной спальными местами и тем закончить конфликт, но тот заупрямился.

Я предупредил Дагаева, что экспедиция - не место для выяснения отношений, и что даже если ему что-то не нравится, это всегда можно решить мирным путём. Дагаев выслушал молча и ничего в ответ не сказал.

Когда между членами группы начинают возникать конфликты - это плохо. Ещё хуже, когда они начинают возникать в самом начале. Если по правилам, то оставить бы этого Дагаева наверху...

В общем, посмотрим. Утро вечера мудренее.

18 августа

Сегодня утром Дагаев извинился перед Серёгой. Устал, говорит, психанул. Серёга сначала покосился на него, но потом сказал, что извинения приняты. Мы обсудили, стоит ли сохранять НБЛ(6), и решили этого не делать. Все горели желанием идти под землю, оставаться наверху никто не хотел. После лёгкого завтрака свернули лагерь, надели комбинезоны и каски, пристегнули карабины и пошли к Немезиде. По навешенной вчера лестнице спустились вниз, спустили рюкзаки.

У пещеры оказалось два входа: вверху справа голубым кабошоном в оправе из поросшего мхом и блестящего от воды камня зияло второе, довольно большое отверстие, которое мы вчера в сумерках не заметили. Когда поднимемся, нужно будет тщательно обследовать все окрестности Немезиды, вполне возможно, что количество входов у неё больше.

Рюкзаки мы оставили у входа и, взяв только самое необходимое для топо-, фотосъёмки и спусков, двинулись в тот зал, в котором были вчера.

Зал и ведущий к нему проход оказались густо покрыты копотью. Очевидно, эта пещера была раньше очень посещаема. В зале хорошо утоптанный глиняный пол, по всему потолку обломанные чёрные сталактиты, так же обломаны и все сталагмиты у стен и в нишах. У одной стены, потянув за еле видный, втоптанный в пол кусок брезента, мы нашли тайничок, в котором оказалось двадцать ржавых пулемётных патронов времён гражданской войны. Вполне возможно, что в гражданскую здесь был склад оружия. Нужно будет в деревне поспрашивать об этом, вдруг кто-нибудь что-нибудь расскажет. А в связи с такими находками мы решили назвать этот зал гротом Боеприпасов.

Дальше мы пошли от пещерного входа вниз по второму ходу. Рюкзаки решили оставить в гроте Боеприпасов, а самим спуститься на разведку налегке. В гроте Серёга выпустил Бастет. Та оказалась очень довольна своим освобождением и тут же пошла нюхать стены.

Мы спустились вниз по узкому наклонному, местами немного расширяющемуся ходу, в котором нельзя было выпрямиться в полный рост. Кое-где в трещинах можно было увидеть одиночно висящие бутоны летучих мышей, и на всём протяжении хода известняк был покрыт толстым слоем копоти.

Через пятнадцать метров подошли к развилке двух ходов. Один вёл вниз, вглубь пещеры, другой вёл прямо. Интересная получалась штука. Слой копоти на стенах вёл прямо, но на месте ответвления нижнего хода верхний ход прерывался метра на полтора, и это расстояние можно было преодолеть только по узенькому неровному карнизу. Осмотрев этот карниз, мы поняли, что раньше ход был цельным и истончился из-за обвала. Но самым любопытным было то, что в нижний ход уходила… сизалевая верёвка! Она крепилась односторонней восьмёркой(7) на вбитом в стену ржавом крюке, и по месту крепления крюка можно было сказать, что вбивали его до обвала.

Несмотря на хорошо выполненный узел, верёвка была прикреплена бездарно, по-дилетантски, но удивляло не это. Почему её не забрали, когда шли назад? Ведь она бы ещё послужила. А вдруг здесь кроме нас есть люди?.. На всякий случай мы пару раз эйкнули вниз, но не получив ответа даже в виде эха, стали по одному переходить по карнизу.

Странная картина. Получается, что наша Немезида в определённых кругах известна и даже посещаема. Почему тогда нигде нет её описания, и она не нанесена ни на одну карту?..

Строя различные предположения, мы прошли пять метров по закопчёному ходу, который вывел нас в зал, размерами в два раза большим грота Боеприпасов.

Зал был довольно красивый. В нём на удивление сухо, натёчность развита слабо, лишь у левой стены стоял огромный, в два обхвата шириной и два метра высотой сталагмит, своей задней поверхностью вросший в стену так, будто он оттуда стекал. На него в двух местах изредка капала вода, он продолжал жить. Из-за жуткой закопчёности казалось, что весь зал драпирован чёрной тканью, то провисающей, то вздёрнутой, отчего вид он имел довольно мрачный, но величественный. А чёрный сталагмит у стены представлялся большим гробом или даже саркофагом, хранящим останки некогда влиятельной особы. По остаткам кострищ было ясно, что рядом с этим сталагмитом когда-то горели костры, а копоть везде настолько старая и въевшаяся в породу, что даже не пачкала пальцы.

Внизу за «саркофагом» мы нашли небольшую забитую глиной трещину. Я достал из кармана свечу, зажёг, поднёс к трещине и с удовольствием увидел, как от слабенького потока воздуха заколебалось пламя. Лопатками раскопали шкуродёр(8) сорок пять сантиметров в диаметре и семьдесят в длину. Я шёл первым, ребята зачищали ход и выгребали откопанную глину.

Каково же было моё удивление, когда на том конце шкуродёра обнаружился маленький грот, из которого на меня пустыми глазницами смотрела его хозяйка - лежавшая возле стены мумия!!! Сначала я даже испугался от неожиданности, но потом любопытство взяло своё, я крикнул ребятам о находке и начал её осматривать.

Она была прекрасна, эта мумия, как может быть прекрасно только что совершённое открытие, только что сделанная находка, когда от чувства, что до тебя этого ещё никто не видел, за спиной вырастают крылья, и ты, захлёбываясь от восторга, теряешь дар речи и чувствуешь себя полубогом... О, это прекрасное, и ни с чем не сравнимое ощущение, эйфория прикосновения современности к тысячелетнему прошлому!.. Во второй, и тем более третий раз созерцания и прикосновения к своей находке ощущения притупляются, и их пьянящая острота исчезает. Но первый раз, когда с дрожью в коленях и руках прикасаешься к доселе тебе неведомому - это просто фантастично.

Да, мумия была прекрасна. Жёлтая, похожая на провощённый пергамент кожа плотно обтягивала её скулы. Чёрные, ввалившиеся глазницы и треугольник носа выглядывали из-под кожаных ремешков, спускающихся с облезлой меховой шапки и, как мне показалось, настороженно следили за мной. Сзади из-под шапки торчали клочья волос неопределённого цвета. А полуоткрытые челюсти с целыми и обломанными чёрными зубами нервно скалились на непрошенного гостя.

Судя по одежде, это был шаман. Его кожаный полуистлевший балахон был украшен кожаными ремешками, бронзовыми бляхами и замысловатыми рисунками, и, разлезшись на груди, обнажал обтянутые жёлтой кожей кости. Из рукавов выглядывали костяшки пальцев с татуировками, а в ногах под наклоном был поставлен бубен, коричневая кожа которого треснула посередине (или была разорвана?) и висела клочьями.

Места в гроте было очень мало, и я, стараясь не касаться мумии, с трудом переместился к бубну, чтобы лучше его рассмотреть, но ничего интересного, кроме большой кости какого-то животного, покрытой замысловатой резьбой и, очевидно, служившей колотушкой, не увидел. Протискиваясь назад в шкуродёр, я всё-таки нечаянно пнул шамана ногой. Раздался сухой шорох или хруст... Неужели я что-то ему сломал?

После меня пошла Лиза, за ней остальные ребята. Дольше всех пробыл там Серёга, фотографируя шамана со всех сторон. Только Оксана не захотела смотреть на мумию. Было заметно, что она сильно напугана.

После посещения грота все озадачились: что это за шаман? Сколько лет здесь пролежал? Как попал в пещеру: сам пришел, или его мёртвого принесли? И почему именно сюда?.. Обсуждали бурно, но вопросов было больше, чем ответов. Меня очень обрадовало, что Лиза стала веселее, в её глазах засветился интерес.

Из-за столь замечательной находки мы назвали зал Жилище Шамана. Но кроме мумии в Жилище было ещё что-то. Необъяснимое, улавливаемое только на каком-то подсознательном уровне. Меня переполняли чувства. Душевный подъем и восхищенность сменялись легким покалыванием изнутри и удивительным чувством покоя и тепла. Я заметил, что и Лиза испытывает нечто подобное. Серёга вёл себя, как обычно, Дагаев... В его взгляде вообще трудно было прочитать какие-либо чувства и эмоции. Оксана выглядела подавленной, путешествие под землёй приходилось ей не по вкусу. Юрка этим заметно тяготился.

Из Жилища Шамана двухметровый ход, как будто специально вырубленный в камне, вывел нас в большой просторный зал. Зал так же сильно закопчён, копоть, древняя и окаменелая, везде перекрыта прозрачной кальцитовой(9) натёчкой. Здесь тоже обитали люди, только как – постоянно или временно, используя пещеру как святилище или убежище?

В самом центре зала находим ответ. В середине возвышается небольшой (около метра) чёрный сталагмит. Хорошо видно, что его верхушка искусственно обработана. Сам сталагмит похож то ли на спрута со спускающимися по бокам щупальцами, то ли на истекающие влагой, поставленные одна на другую чаши, но и в том, и в другом случаях выглядит грозно и пугающе. Вокруг сталагмита кольцо кострищ, в большинстве уже закрытых натёчностью, кое-где из кострищ торчат кости.

Слева от сталагмита большой выступ породы с углублением в середине, образующим огромную черную жертвенную чашу. В том, что чаша жертвенная, можно даже не сомневаться: в ней находится множество костей, которые венчает большой рогатый череп. На стенах и потолке висят чёрные, продолжающие жить, сталактиты, лишь над сталагмитом находится небольшая мёртвая колония, которую мы назвали «чёрные розы» - удивительные натёки, напоминающие жерла грязевых вулканчиков с сухими полыми трубочками внутри.

Несомненно, эта пещера, в особенности зал со сталагмитом, были некогда культовым местом. Здесь поклонялись какому-то божеству (может быть, даже не одному), проводили обряды, приносили жертвы. О размахе жертв можно только догадываться...

Возле дальней стены большими камнями были выложены пять жертвенных кругов. Внутри трёх кругов лежали кости крупных и мелких животных, внутри четвёртого - кости человеческие, внутри пятого - целый человеческий скелет в скрюченной позе.

Этот скелет поверг Оксану в такой ужас, что она вся затряслась и начала задыхаться. Юрке пришлось отвести её в сторону.

Серёга хотел взять с собой череп, но я запретил. По окончании экспедиции мы сообщим о находках археологам, а тем важно увидеть всё в нетронутом виде.

Лизу же очень заинтересовал сталагмит. Она сказала, что он него исходят некие вибрации, и если протянуть к сталагмиту руки, то можно почувствовать мощный поток приятного тепла.

Мы стали «ощупывать» сталагмит. Я действительно почувствовал тепло, только не настолько мощное, как говорила Лиза. Серёга не почувствовал ничего. Дагаев сказал, что от сталагмита идёт такой холод, что даже в груди леденеет. Юрка тоже ничего не почувствовал, а Оксану слегка овеяло прохладой. Удивительное дело! Я спросил Лизу о возможных причинах такого явления, но она ответила, что расскажет свои соображения после экспедиции. Она в этом плане очень серьёзная и предположений на ветер не бросает.

Через просторный ход-коридор мы попали в следующий зал. Копоть присутствовала и в нём, но не везде. Наверное, людьми использовалась только одна его часть.

Зал украшали красивые кальцитовые натёки: сталактиты, фигурные сталагмиты, так поразительно похожие на оплавленные свечи, толстая колонна сталагната, подобно Атланту, держащая на своих каменных плечах пещерный свод...

Мы рассматривали потолок и стены и восхищались: на них повсюду выступали капельки воды, искрящиеся и сверкающие в свете фонарей, как бриллианты. Создавалось впечатление, что находишься в обсерватории в окружении купола ночного неба. Изумительное зрелище. Решили назвать этот зал Звёздная Пыль.

Возле стены закопчённой части зала нашли широкое углубление со следами кострища, в котором было много костей, в том числе человеческих. Немного раскопали лопаткой кострище - уголь, керамические обломки и кости. Некоторые из них обгорелые, как и положено костям в костре, а некоторые - нет. Это наталкивает на мысль, что кости бросались в огонь с мясом, что однозначно являлось жертвоприношением.

Над кострищем находилось, вероятно, воплощение того, кому эти жертвоприношения предназначались: ниша с расчёской чёрных, словно обугленные кости, сталактитов и крупным сталагмитом, похожим на вросшую в породу зловещую сущность. Сущность высовывала из ниши голову, как бы внимательно наблюдая за происходящим внизу, и её «лицо» было угольно-чёрным. В нише присутствовало ещё одно существо, напоминающее затаившегося и приготовившегося к прыжку гигантского паука - летучая мышь. Мрачному натёчному комплексу дали название Ниши Чёрного Божества.

Чтобы пробраться из Звёздной Пыли в следующий зал, нужно было вскарабкаться по обвальным обломкам, дальше по стене наверх, а потом пройти по Пальмовой Галерее - ходу с четырьмя удивительно похожими на пальмы сталагнатовыми колоннами со свешивающимися сверху сталактитовыми перьями резных листьев.

Это был самый красивый зал из всех, сегодня увиденных. Копоть почему-то не затронула его. Вполне может быть, что во времена обитания здесь людей этот зал был скрыт и открылся только вследствие обвала. Это было царство воды, камня и их прекрасных детей. Молочные сталактитовые занавеси спускались с потолка, и стекающая с них живительная влага образовывала гуровые(10) озерца. Желтоватые полупрозрачные кальциты в лучах наших фонарей светились загадочным янтарным светом. Красноватые пещерные цветы – кораллиты - гроздьями украшали свисающие с потолка и стен бурые сосульки сталактитов... Это было царство сталагмитов, причудливо украшенных сверху беловатыми натёками наподобие пасхального кулича, и величественных сталагнатов, своей устойчивостью внушавших веру в то, что эта красота будет жить вечно...

Стекавшие по занавесям капельки воды в свете фонарей были удивительно похожи на жемчужные зёрна, и мы единогласно решили, что этот зал будет носить имя Жемчужный Занавес.

Своды зала уходили высоко вверх, акустика была отличная, и мы ещё долго слушали незабываемую пещерную симфонию: переливы капели с возвращающимся эхом, в котором чудились то мягкий шорох чьих-то крыльев, то торопливые шаги, то оживлённые людские голоса, то чьи-то далёкие, жалобные охи и стоны...

А меня всё мучил, прямо изводил вопрос: почему до сих пор никто ничего не слышал об этой пещере? А если знал, то почему молчал?..

Кто-то, кажется Юрка, задал вопрос об устройстве ПБЛ(1). Было десять часов вечера, хотя «вечер» под землёй - понятие условное. Здесь больше подходит «конец работы», потому что времени суток мы не видим. С момента нашего спуска прошло четырнадцать часов.

Я предложил разбить ПБЛ в Жилище Шамана, потому что он ближе к ходу, ведущему вниз, куда мы завтра и направимся, но Юрка воспротивился. Он сказал, что лучше поставить лагерь в Жемчужном, потому что те залы жуткие: в одном «живёт» мумия, в двух других — скелеты, кости и страшные натёчности, и девушки вряд ли смогут там заснуть.

Я удивился. Юрка всегда был нормальным пещерником и к таким вещам относился с интересом. У Лизы брови от изумления поползли наверх. Уж кого-кого, а её подобным напугать было трудно. Но достаточно было взглянуть на опустившую глаза и прячущуюся за Юркину спину Оксану, чтобы всё понять. Ну что ж... Жемчужный так Жемчужный. Не самый плохой вариант. Дальний, конечно, но зато здесь красиво и есть вода.

Чтобы не терять время, я отрядил Дагаева, Юрку и Серёгу в грот Боеприпасов за рюкзаками, а сам остался доделывать топосъёмку Жемчужного. Когда закончил, решил просмотреть пикетажный журнал, чтобы убедиться, что всё выполнено, как нужно, и обнаружил, что в Звёздной Пыли Юрка пропустил азимут.

Когда ребята возвратились, мы с Юркой вернулись в Звёздную Пыль и стали заново выполнять всю работу: замерять азимуты, заполнять пикетажку. Топосьёмка - дело точное. Юрка выглядел недовольным, но молчал. А всё же удивительно, такой промах у него в первый раз...

Когда мы вернулись, всё было готово к вечернему банкету. По инициативе Лизы зал обставили свечами, что придало ему ещё большую красоту и загадочность и позволило немного сэкономить наши фары. В одном котелке дымились макароны с тушёнкой, в другом на примусе закипала вода для чая.

Как удивительно течёт время в пещере! Оно настолько замедляет свой ход, что его не чувствуешь. Прошло почти шестнадцать часов, но по ощущениям казалось, что миновало всего часа два. Я даже голода не испытывал, и только когда увидел ароматные яства понял, что проголодался. Ужин прошёл в полном молчании, и лишь когда дело дошло до чая, народ начал «оттаивать» и делиться впечатлениями.

Ужинала с нами и Бастет, неторопливо поедая и мясо, и макароны, а когда наелась, села рядом с Серёгой и начала с достоинством умываться. Несмотря на её важный вид, со стороны это выглядело забавно. У неё была такая длинная шерсть, что для того, чтобы привести в порядок воротничок из шерсти с кудряшками на концах, ей приходилось так высоко задирать голову, что казалось, будто она сейчас перевернётся и упадёт. После того, как Бастет закончила свой туалет, Серёга понёс её знакомиться с залом. Кошка заинтересованно обнюхивала натёчности, а один, особо заинтересовавший её сталактит с падающими каплями воды, даже потрогала лапкой и попыталась укусить.

Её поведение почти всех привело в восторг.

- Слушай, Серёга, а имя Бастет – это что-то с Древним Египтом связано? - поинтересовался Юрка.

- Ага, - ответил Серёга. – Это богиня-кошка. У древних египтян вообще был пунктик на счёт обожествления этих животных. Например, когда наступает темнота, зрачки у кошки становятся очень широкими, круглыми, и даже светятся, из-за чего кошачьи глаза египтяне считали маленькими солнцами, волшебными окнами в иные миры...

Все посмотрели на сидящую возле него Бастет. Её глаза в тусклом освещении действительно смотрели на нас двумя крохотными солнцами, мерцающими таинственным, потусторонним светом.

Серёга погладил её по голове и продолжил:

- А ещё египтяне верили, что туда, где живёт кошка, не может явиться никакая злобная сущность, потому что кошки их видят. Иногда бывает, что они замирают на месте и пристально куда-то смотрят. Якобы в это время они общаются с невидимым для нас миром.

Все опять посмотрели на Бастет. Она мирно опустилась на пол, положив перед собой передние лапки в белых «носочках», блаженно закрыла глаза и, склонив голову, спрятала нос в лапках.

Юрка рассмеялся:

- Судя по её поведению, нам здесь ничего не угрожает!

Лиза иронично улыбнулась:

- Какая прелесть! Правда лишь в том, что животные более чувствительны, чем люди.

- А всё равно, что ни говори, кошки — глупые животные, - подал голос Дагаев. — Не то, что собаки.

- Ничего они не глупые! - возразил Серёга. - И, кстати, природа их поумнее собачьей, потому что собаку ещё выдрессировать надо!

- А кошки вообще дрессировке не поддаются! - повысил тон Дагаев.

Серёга совсем разгорячился.

- Очень даже поддаются! – закричал он. — Дрессировать только нужно уметь, подход знать!

Видя, что их перепалка вот-вот перерастёт в ссору, вмешалась Лиза:

- Прекратите. К единому мнению вы всё равно не придёте.

Серёга с Дагаевым переглянулись и притихли.

После этого мы пели под гитару. Дагаев подыгрывал на варгане, и при акустике Жемчужного получалось просто великолепно. Я теперь понимаю Шаляпина, который специально ехал в пещеру петь. Впечатлившийся Серёга даже предложил изменить название с Жемчужного Занавеса на Органный Зал. Я ответил, что ничего против не имею, но документально он у нас всё-таки будет проходить как Жемчужный.

Начали расходиться только когда совсем утомились. Бастет к тому времени уже спала, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в пушистый хвост. Серёга, подсунув под неё руки, бережно поднял своё сокровище и отнёс в палатку. Бастет даже не пошевелилась.

Расположились в двух палатках, девчата и ребята отдельно. Температура на протяжении всего этого яруса стабильная, плюс четыре градуса, так что замёрзнуть не должны.

Кстати. Бастет действительно, как выразился вчера Дагаев, «трещит». Пока я писал дневник, она громко мурлыкала и мяла при этом лапками Серёгин свитер, на котором лежала. Только мне её мурлыканье было приятно. Оно было таким домашним и даже согревающим…

19 августа

В восемь утра мы покинули гостеприимный ПБЛ 14(12). Рюкзаки взяли с собой, чтобы поднести их как можно ближе к спуску.

Когда проходили Жертвенный зал, у Серёги возникла мысль сфотографировать всех на фоне чёрного сталагмита. Фотографировались мы обычно в конце экспедиции, но тут никто возражать не стал, хотя время было не совсем подходящее. Пока Серёга возился со штативом, все наблюдали за Бастет. Она вела себя странно: то вставала, как суслик, на задние лапки, то неподвижным напряжённым взглядом смотрела на что-то в зале. Стали искать летучих мышей или ещё какую живность, достойную интереса кошки, но никого не нашли.

- Наверное, там затаилась потусторонняя сущность, - с коротким смешком сказал Юрка.

- Ату её, Бастет! — поддержал Дагаев.

Мы развеселились и стали шутить над тем, что же могла увидеть кошка.

Наконец Серёга позвал всех занять, как он выразился, «исходную позицию». Поглядывая в объектив, он расставил нас полукругом возле сталагмита, место в середине оставил для себя. Затем попросил Юрку подойти к фотоаппарату, подождать, когда он с Бастет станет «на точку», нажать кнопочку и бежать ко всем.

Серёга подошёл к Бастет и взял её на руки. Она не сопротивлялась. Но когда он поднёс кошку к сталагмиту, та вдруг начала извиваться, пытаясь вывернуться из его рук.

- Бастет, прекрати! - прикрикнул Серёга.

Бастет перестала выкручиваться, но стоило Серёге поставить её на сталагмит, держа за передние лапы, как она засеменила задними лапками и, сорвавшись со сталагмита, повисла на Серёгиных руках.

- Дa что с тобой происходит? – удивлённо спросил Серёга. - Бастет, перестань вредничать! Давай быстро сфотографируемся и всё. Пойдёшь опять в свой рюкзак. - И он снова попытался поставить кошку на сталагмит.

На этот раз Бастет не вырывалась, но только её лапы коснулись сталагмита, она громко закричала:

- М-о-у-у!

Её голос был неестественный, низкий, утробный, то ли предупреждающий, то ли угрожающий, то ли... страдающий.

- Мо-о-у-у! Ма-о-о-у! - завывала, надрываясь, она.

Пещерное эхо разносило её голос по всему залу, перекидывало, как мячик, от стены к стене, от потолка к полу, искажало и возвращало к нам.

Мне вдруг стало по-настоящему страшно. Страх налетел внезапно, как порыв ветра, коварной плесенью проник в каждую клетку тела и души, сковал волю и ноги, и я в первый раз в жизни почувствовал, как зашевелились волосы на моей голове. Я вдруг с ужасом понял, что ещё немного, и брошу всё - своих друзей, вещи, эту не исследованную до конца пещеру, и, обгоняя свой собственный страх, оступаясь и ударяясь каской о свод узкого прохода, побегу назад, к выходу, к солнцу...

Крик Бастет перешёл в глухое ворчание. Я посмотрел на остальных. На их побелевших лицах отражался сильный испуг.

Серёга перехватил Бастет одной рукой, второй стал гладить её по голове.

- Ну что ты, успокойся! Не надо бояться. Посмотри, ведь здесь нет ничего страшного, - приговаривал он.

Серёга говорил и заглядывал Бастет в глаза, но мне казалось, что обращается он не к ней, а к себе, в звуках собственного голоса и поглаживаниях любимого животного пытаясь почувствовать не что-то необъяснимое и чуждое, а своё — родное, домашнее, тёплое...

Наконец Бастет успокоилась. Вместе с ней резко, будто по нажатию спасительной кнопки, вздохнули с облегчением мы. Страх, который нагнала своим криком кошка и хорошая акустика, испарился без следа. Серёга велел всем улыбаться, и Юрка, нажав кнопку на фотоаппарате, поспешил к нам.

Снимок должен получиться хороший. Глядя на него, будем со смехом вспоминать секретное психическое оружие Бастет и талантливо подыгравшую ей пещеру...

Когда проходили через Жилище Шамана, шедшая последней Оксана снова отличилась. Она вцепилась в Юрку двумя руками и, заикаясь и трясясь, как осиновый лист, начала умолять его уйти из пещеры.

- Он здесь, - шептала полумёртвая от страха Оксана. — Он смотрит на нас, зовёт с собой и что-то бормочет...

- Кто - он? - переспросил Юрка.

- Он... Шаман...

Но я никого не видел. Правда, некоторые странные звуки всё же слышались, но это вполне могла быть протекающая неподалёку подземная река.

- Здесь никого нет, - осторожно сказал Юрка.

- Оксана, здесь действительно нет никого, кроме нас, - поддержал я.

В доказательство мы внимательно осмотрели Жилище Шамана. Там было тихо и пусто, и сам шаман, давно умерший и высохший, спокойно лежал в своём гроте.

Мы двинулись дальше и вскоре были у ведущего вниз хода. Я решил воспользоваться оставленной там верёвкой и спуститься на разведку.

Почти вертикальный ход через пятнадцать метров разветвлялся в разные стороны на два наклонных хода. Верёвка на развилке закончилась. Я попробовал сам спуститься по правому ходу и через три метра увидел впереди пустоту зала. Вернулся к развилке и прошёл по левому, который через пять метров круто уходил вниз, в зал. Второй ярус пещеры имел продолжение.

Я поднялся к ребятам, мы сделали новую навеску и стали спускаться. Я думал, что в зал с правого хода попасть легко, но ошибся. Оказалось, что спуск в него заканчивается колодцем, поэтому, чтобы попасть в зал, а не в колодец, пришлось вбить ещё пару крючьев. Этим путём перенесли и рюкзаки. Что ни говори, а мешки со снарягой всё же более компактны и удобны.

Зал, в который мы попали, отличался от уже виденных. Здесь господствовали красные и буро-красные цвета, и свисающие с потолка огромные сталактиты и натёки на сводах смотрелись очень необычно и красиво.

- Будто свежая кровь стекает сверху сквозь камни и застывает на стенах, - вдруг сказала Оксана.

- Это не кровь, - заметила Лиза. - Цвет натёчных образований в пещерах зависит от содержания в породе таких элементов, как железо, медь...

- Вот видишь, Ксюнчик, всё намного проще! — перебил её Юрка.

Меня неожиданно прорвало:

- Нет, отчего же? Там, наверху, совершались жертвоприношения, кровь действительно просачивалась через камни и окрашивала сталактиты. А Лизу вы не слушайте. Она геофизик, в мистику и бога не верит, а верит только в примеси железа. Человек науки, что с неё взять?

Лиза хмыкнула и отвернулась, а Юрка зверем посмотрел на меня.

Мне стало стыдно. Вместо того чтобы поддерживать в группе здоровую атмосферу, я почему-то пытаюсь её разрушить. Какая муха меня укусила?.. Пришлось оправдываться, что я пошутил.

При осмотре зала выяснилось, что здесь имеются необычные кальцитовые образования. В одной узкой нише мы нашли небольшой, около двадцати сантиметров, сталагмит в виде совёнка. Серёга посветил на него фарой, а потом мы все выключили свои фонари и заворожённо наблюдали, как «тухнет» в темноте светящийся желтоватый овал сталагмита. Великое подземное чудо, в честь которого мы и назвали зал Совёнок.

В следующем зале мы снова испытали приступ необъяснимого ужаса, знакомого по Жертвенному.

- Там кто-то есть. Какая-то тень мелькнула. Я видела, - тихо сказала Оксана, указывая во мрак.

Все напряглись. У меня зазвенело в ушах, сильно закружилась голова. Я вдруг почувствовал, что в зале есть ещё кто-то или что-то, и по коже поползли холодные мурашки. Одновременно понимая, что это глупо, я стал озираться по сторонам в поисках этого самого «чего-то».

Юрка поспешил успокоить жену:

- Ксюшенька, пещера всегда полна теней. Там, где есть свет, обязательно будет тень. Скорее всего, это Серёга со своим рюкзаком превратился в теневое чудовище.

Он сложил руки вместе и поднял их к своей фаре, из-за чего на стене пещеры тут же возникла чья-то рогатая или ушастая голова. По выражению Юркиного лица было видно, что ему сейчас не так весело, как он это показывает, но я был благодарен ему, потому что нагнетание атмосферы грозило открытой паникой.

Оксана выглядела сильно напуганной. Она замотала головой и опустила глаза.

- Нет. Это было что-то другое. Я не знаю, что именно, - чуть не плача, сказала она.

Я поспешил на помощь:

- Оксана, в пещерах, конечно, случаются чудеса, но не нужно так остро всё воспринимать. К тому же, с тобой рядом муж и ещё три сильных мужчины, и уж мы, поверь, сумеем защитить тебя от любой напасти!

Не знаю, убедил ли я Оксану, но она заметно расслабилась. Вместе с ней почувствовал облегчение и я.

Страх отступал, но теперь уже не было уверенности в его случайном появлении.

- Здесь и правда странно, - сказал Серёга.

Но «странно» - совсем не то слово, которым можно было охарактеризовать этот зал. При исследовании его мы обнаружили кучи (нет, не кучи – горы!) всевозможных костей и черепов. Жёлтые и белые, большие и маленькие, животные и человеческие... Особенно много останков было в одном месте, словно их нарочно туда сваливали. И их появление здесь было не «странно». Оно было нереально, потому что спуститься сюда можно только одним способом: со специальным снаряжением, которое вряд ли было доступно во времена попадания сюда всех этих существ. Не на крыльях же они сюда залетали?..

- А где по топологии находится этот зал? — внезапно спросила Лиза.

Я посмотрел в пикетажку и сказал, что он расположен под Жертвенным и захватывает малую часть Жилища Шамана.

Лиза молчала. Я спросил, есть ли у неё какие-либо версии, но она продолжала молчать, осматривая стены, пол и потолок зала, и лишь потом ответила, что, возможно, здесь когда-то был и другой ход, но своими мыслями она поделится, когда дойдём до конца пещеры.

Могла бы хоть что-нибудь и сказать. А то нехорошо получается: она что-то знает или предполагает, и молчит, а нас тут периодически подтряхивает. У Оксаны, вон, галлюцинации уже начались. Кстати, я думаю, что завтра вниз той лучше не идти. Нужно будет поговорить с Юркой.

Совершенно единодушно мы назвали этот зал Комнатой Страха. И пусть наши последователи ищут в камнях и натёках ужасные образы, готовые в любую секунду напугать бывалых спелеологов.

Следующий зал начал раскрывать свою красоту ещё с узкого подхода, в котором иногда возле стен можно было встретить удивительные создания - ледяные сталагмиты. В самом зале таких сталагмитов оказалось много. Они были необычной формы - верхушка намного толще низа, и если бы по залу гулял сильный ветер, он бы их все повалил. Но в зале не чувствовалось ни единого дуновения, и ледяные сталагмиты стояли, искрясь в свете наших фонарей всеми цветами спектра. А в середине зала стоял самый высокий и толстый сталагмит, его вершина напоминала корону. В этом зрелище было что-то патетическое, словно героическая армия солдат плотным кольцом окружила свою королеву, оберегая и защищая от любого, кто посягнёт на её честь...

Мы осмотрели зал в поисках воды, сотворившей это чудо. Вода действительно была. Она сочилась с потолка, и лишь где-то на середине стен смерзалась в ледяные сосульки-сталактиты, обильно свисавшие с выступов. У этого зала был удивительный температурный режим, в результате чего и стало возможным возникновение такого уникального хрупкого убранства. Зал Ледяной Королевы – так назвали его мы.

На задней стене Зала Ледяной Королевы в самом верху мы нашли узкую щель, оказавшуюся началом длинного меандра, который вывел нас в следующий зал. Вот здесь мы все и ахнули. Уж сколько чудес мне встречалось, но оказалось, что самой главной красоты я всё-таки не видел.

Это была подлинная Сокровищница, настоящее царство арагонитового(13) кружева и неповторимых кристаллов. Росшие здесь натёчности, потолок и стены были покрыты тысячами кристалликов кальцита и арагонита. Некоторые кристаллики были шириной в полпальца, а некоторые - тонкие, как волосы. Росли они подобно полям прекрасных неземных цветов, искрились в свете наших фонарей, и в своей красоте были так нежны и хрупки, что рядом с ними страшно было дышать.

Среди них можно было встретить небольшие поля пренебрегающих всеми законами физики геликтитов(14), которые своими желтыми солнечными полупрозрачными рожками то стремились в разных направлениях друг от друга, то загибались к сводам пещеры, то свивались между собой, не теряя при этом индивидуальности...

Тут и там встречались гуровые озерца с островками кальцитовых плёнок и выросшими на них друзами кристаллов, очень похожих на кувшинки... Здесь же кружевной сталактит и сталагмит, как два любовника, стремились навстречу друг другу в непреодолимом желании слиться в вечном поцелуе сталагната; и между ними оставалось всего около сантиметра и какие-нибудь сто лет до долгожданной встречи...

Это была сказка. Величайшее чудо. И трудно было поверить, что всё это великолепие - не дело чьих-то рук, а многовековой труд воды и камня. Такое чудо невозможно сразу осознать до конца, эйфория не даст этого сделать. Ты просто видишь. Видишь, и восхищаешься, восхищаешься... И лишь через несколько дней после выхода наверх, когда мозг справится с полученной информацией, начинаешь понимать, что ты в действительности видел...

Нет, что бы ни говорили о безграничности человеческой фантазии, безгранична лишь фантазия природы!

У этого зала оказался дальний грот, забитый древним ледником, но он нас не заинтересовал. Наше воображение было целиком во власти увиденного в Сокровищнице. У нас словно отключились все остальные органы чувств, кроме зрения. И мы снова и снова ходили возле этого волшебства, снова рассматривали и снова восхищались...

Я спросил у Лизы, нашла ли наука объяснение загадке роста геликтитов, но она ответила, что нет. И, немного подумав, добавила, что пещеры - это та зона планеты, где наука в некоторых случаях оказывается бессильна и не может объяснить, например, возникновение геликтитов или леопардовых красных пятнен на сводах.

Покидать зал не хотелось. Меандрироватъ к выходу в объятиях узкого лаза, чувствуя, как его каменные челюсти сжимают тебя и давят на всё тело… Кстати, Лиза сказала, что этой щели ещё совсем недавно здесь не было, она открылась под воздействием каких-то процессов. Если это так, то спасибо огромное этим процессам, которые дали нам возможность увидеть дивную подземную сказку!

Мы прошли через обследованные залы и направились по левому ходу, как сказал Серёга, во второй отсек. Во втором отсеке оказалось всего два зала.

Первый зал получил название Музей Палеонтологии. Там в одном из низких широких гротов мы нашли несколько покрытых красноватой шерстью мумий зверьков, чуть меньших кошки, но с более длинным хвостом. Пол в гроте, покрытый характерным пыльным налётом, говорил о том, что здесь сухо, и уже давно отсутствует вода. Везде были разбросаны кости зверьков, которые, судя по зубам и строению черепа, были хищниками. По всему полу валялись серые колбаски – экскременты. Учитывая их количество, эти зверьки жили здесь довольно долго. Попасть сюда так, как мы, они не могли. А значит, раньше поблизости был другой ход, вероятно, даже соединяющий грот с поверхностью. Только зачем эти животные приходили сюда? Умирать? Или, наоборот, выживать?..

По крутому наклонному ходу спустились в следующий зал. Здесь также обнаружились следы человека: на спуске был вбит крюк. Зал состоял из нагромождения крупных камней и глыб, начинавшегося от потолка, всего в острых складках и трещинах. Повсюду капала вода, но полностью отсутствовали натёчности, и не было даже следов кальцитовых корок. Очевидно, здесь недавно произошёл обвал, который, может быть, преградил путь в следующие залы.

Осмотрев завал, мы нашли в одном месте намертво засевший между огромными глыбами кусок верёвки, а в другом - белеющий из-под камня клочок ткани со следами шариковой ручки. Вытащить его полностью было невозможно, поэтому осторожно попытались извлечь из каменных лап завала то, что было на виду. Ткань разорвалась, и у нас в руках осталась узкая полоска. На обрывке ткани под камнем текст разобрать не удалось, а то, что оказалось у нас, запутало совсем: на ткани неровным, скачущим почерком был написан какой-то бред (особенно с учётом того, что удалось прочесть только концы двух соседних строчек). На одной строке значилось: «огненная дверь в по», вторая строка гласила: «но помни камни!» («помни камни» было несколько раз подчёркнуто).

Записка нас сильно озадачила. Как ни пытались мы продолжить фразы и состыковать не только их обрывки, но и слова между собой, особого смысла так и не увидели. Создавалось впечатление, что писал психически не совсем здоровый человек, хотя наш вывод вполне мог оказаться ошибочным. Так же, как и вероятность того, что писавший человек погиб под глыбами завала.

Все эти рассуждения подействовали на нас удручающе. Отчего-то очень захотелось быстрее убраться из зала. Мы бегло обследовали его, не найдя других ходов, сделали топосъёмку, окрестили зал Почтовым Ящиком и поспешили вернуться в Совёнок.

Я должен был идти последним, и в ожидании, когда поднимется идущий передо мной Дагаев, стоял и осматривал Почтовый Ящик, как вдруг услышал, что меня тихо зовёт Лиза. Я посмотрел наверх, где уже исчез Дагаев - там никого не было. Зов повторился за моей спиной, я отчётливо почувствовал на своей шее лёгкое прикосновение её нежных рук и быстро обернулся, но… В зале тоже никого не было. Пустота и тишина, иногда разрываемая звуками падения капель воды. Вот это фокус! Не думаю, что я когда-нибудь кому-нибудь об этом расскажу…

ПБЛ 31 решили сделать в Совёнке, благо там имелась удобная площадка, да и ход вниз (я так понимаю, на следующий ярус) был рядом.

Первое время всё шло спокойно, но потом Бастет разволновалась. Сначала она нервно подёргивала хвостом, затем на мордочке отразилась растерянность, а уши начали поворачиваться на удивление несимметрично. Потом, словно обнаружив причину своего волнения, она прижала уши, вытянула голову, ставшую похожей на змеиную, и, выгнув спину и распушив шерсть начала угрожающе шипеть, широко раскрывая красный рот и обнажая длинные острые белые клыки. Её шипение иногда переходило в злобное ворчание, после чего возобновлялось с удвоенной яростью.

Страх накинулся и на нас, но это был страх не от поведения Бастет. Это был инстинктивный, животный страх, страх угрозы жизни, страх медленной, мучительной, кошмарной смерти, граничащий с безумием.

Мы начали уговаривать Бастет, но её это не успокоило. Наоборот, она в испуге заметалась по залу, словно ища выход из него, и теперь вместо угрожающих звуков из её горла только изредка вырывалось жалобное мяуканье. Серёга попытался поймать её, но она истерично взвизгнула, больно укусив и оцарапав его руку, вырвалась и убежала. Покружив ещё немного по залу, она нашла себе убежище за сталагмитами и там просидела до самого ужина.

Ужинали гречневой кашей с салом и чаем с печеньем. От сытной еды мы подобрели и расслабились, отчего все страхи мира попрятались в тёмных углах пещеры.

Впечатлений от случившегося сегодня было много. Попытались ещё раз расшифровать то, что было написано в «записке» из Почтового Ящика, но тщетно. Дагаев вернулся к версии, что у бедняги начались или уже имелись проблемы с психикой, что было подхвачено Лизой. Она сказала, что пещерное пространство обладает такими свойствами, как тишина, постоянная температура и темнота. Эти свойства порождают сенсорный голод, а тот заставляет человека сосредотачиваться на внутренних ощущениях и может возмещать недостаток привычных на земле ощущений различного рода галлюцинациями.

- Хотя эта стресс-реакция может возникнуть лишь при длительном пребывании в пещере, - добавила она. - Сколько же дней он провёл под землёй?

Дагаев встрепенулся:

- А что - «сколько дней»? Вон, Оксана уже на второй день кого-то увидела!

Оксана виновато опустила глаза.

- Ты бы лучше помолчал! - окрысился на него Юрка - Не лезь, когда тебя не просят!

- Да, это хороший вопрос: сколько дней, - поддержал Лизу Серёга. - Мне, например, кажется, что мы здесь уже неделю, хотя твёрдо знаю, что прошло всего два дня. Эта пещера особенная. Кажется, что здесь не движется даже воздух. И какое-то безвременье, бесконечность...

В глазах Дагаева засветился вопрос, но он промолчал.

- Ребята, это всё объясняется с точки зрения науки, - сказала Лиза. - Просто нужно читать запоем не журнал «Крокодил», а развивающую литературу. Пещеры многими своими факторами сильно действуют на психику человека. Во-первых, тот же сенсорный голод рождает галлюцинации, головокружения, и при особо страшных галлюцинациях — аритмию сердца. Во-вторых, невозможность видеть чередование времён суток влечёт за собой сбои памяти. В-третьих, под землёй у людей меняется цветовосприятие, и может появиться близорукость. Но это, опять же, при длительном пребывании в пещере. А в-четвёртых, у человека меняются его «биологические часы»: они сокращаются вполовину, из-за чего сутки в пещере удлиняются. Плюс ещё потеря веса и постоянно нарастающая тревога. Так что в твоей неделе под землёй на фоне реальных двух дней нет ничего удивительного. Кстати, в 1962 году французский геолог Мишель Сиффр провёл в пропасти Скарассон на глубине сто метров шестьдесят три дня. Так вот, когда он вышел на поверхность, то был убеждён, что сегодня семнадцатое сентября, хотя было только двадцатое августа.

- То есть, завтра, - попытался сострить Юрка.

- Смешно, - без тени улыбки парировала Лиза и продолжила: - А по поводу бесконечности... Человек лишается слишком многих привычных условий, его жизнь рушится и пространственно, и психологически, а это вызывает дезориентацию во всём, чем и порождает ощущение эдакой «подвешенности», бесконечности…

- А это именно сенсорный голод обостряет не только наши внутренние ощущения, но и слух, обоняние? – спросил Серёга.

- Можно сказать и так, - согласилась Лиза. — Это как у ослепшего человека начинают развиваться другие органы чувств, чтобы он смог жить дальше. Но у людей, находящихся под землёй в группе, такие изменения наблюдаются редко. А вот когда человек остаётся с пещерой один на один, он действительно начинает особенно остро слышать и чувствовать.

- Я хочу услышать дождь, - вдруг сказала Оксана. - Хочу услышать, как его капли барабанят по стеклу... Это так успокаивает! А под звук пещерных капель я не могу заснуть... Я хочу увидеть небо, прозрачное и голубое, хочу увидеть огненный солнечный шар и почувствовать тепло его лучей на своём лице... Я хочу наверх.

- Ксюшенька, ну что ты! - запротестовал Серёга. — Лиза тут нагнала на тебя страху. Она, безусловно, права, но... Здесь так красиво, не правда ли? Ты же сегодня видела настоящие подземные чудеса. Неужели тебе не понравилось?

Оксана слабо улыбнулась:

- Понравилось. И всё же я хочу домой. Пещеры - это не моё. Я, наверное, никогда не смогу понять, зачем люди так стремятся под землю.

- Зачем стремятся? - подхватил я. — Понимаешь, пещеры недаром сравнивают с чревом матери. Это так и есть, только это чрево самой Матери-Земли. И когда ты выходишь на поверхность, то чувствуешь себя, будто заново родился. Смотришь на всё широко раскрытыми глазами и видишь совершенно по-новому - более ярко, и более остро всё ощущаешь. Здесь мы все хотим услышать дождь и увидеть солнечный свет, а там, наверху, вновь стремимся в пещеры. Всё на нашей планете нужно для чего-то, и вот спрашивается: зачем это чудо природы, если его никто не увидит, не унесёт с собой наверх в сердце и не поделится с другими в книгах, песнях, фильмах?.. И мы стремимся к этой красоте, чтобы, увидев раз, вернуться к ней снова. А ты, может быть, ещё переменишь своё отношение к пещерам, и в следующей экспедиции мы будем очень рады тебе.

Оксана неопределённо покачала головой.

- Да, все мы идём, чтобы увидеть, что скрывается во мраке подземелий, - задумчиво сказал Дагаев. - Только в некоторых случаях это стремление может иметь совсем другие причины.

- Это какие? - поинтересовался я.

- Разные, - так же задумчиво ответил Дагаев. — Кто-то хочет найти себя, кто-то наоборот, убежать. От себя, или от суеты жизни...

- Это одно и то же, - вдруг сказала Лиза. - Суета - это не действие и не движение. Это - маета души. Один целыми днями носится до изнеможения, работает до обморока, но чувствует себя счастливым. А другой, тихо сидя на одном месте, всё никак не может, вернее, не хочет, найти себе применения, с раздражением глядит на круговерть жизни и, что называется, мается собственной духовной суетой. А по поводу бегства... По большому счёту, пещерное пространство — это зеркало, в которое мы смотримся. Оно возвращает нам наши же мысли в ощущениях, иногда даже в образах. И это только наша собственная вина, если некоторые ощущения и образы нам неприятны или страшны.

- То есть, ты хочешь сказать, что тот страх, который мы здесь испытывали, это не что иное, как отражение наших мыслей? – удивлённо произнёс Юрка.

- Не исключено. Кто здесь без греха, пусть первый бросит в меня камень, - неожиданно ответила Лиза. - И, может быть, я скажу странную вещь, но пещеры не любят низконравственных людей. Они могут забирать жизненные силы, а могут и обновлять их, и это как раз то исключительное место, где первичен дух. От поведения человека в иных пещерах зависит его внутреннее развитие или сумасшествие, а эта пещера, судя по всему, из разряда таких «иных», ведь она долгое время являлась культовой.

- Ты говоришь о пещерах вообще или о Немезиде? — уточнил Серёга.

- И вообще, и о Немезиде как о культовой, - строго ответила Лиза.

Серёга усмехнулся:

- Мне странно слышать от человека науки такое ненаучное объяснение феномена пещеры!

- Ага, - без эмоций подтвердила Лиза, - только, как ты говоришь, «ненаучное объяснение» имеет строго научную основу. Культовые объекты всегда располагались в местах, где земная кора имеет определённые геологические особенности, отклонения от нормы, аномалии, или соблюдается ещё ряд некоторых условий. Это целая тема для дискуссии, и если хочешь, мы вернёмся к нашему разговору после того, как выйдем наверх, и я обработаю образцы взятых отсюда материалов…

Лиза говорила ещё, а я всё не мог оторвать от неё глаз. Какая женщина!.. Если бы она дала мне хоть один шанс!.. Она предпочла Славу, и это был её выбор. Я любил её тогда и люблю теперь. Но, по всей вероятности, она так никогда и не узнает о моём чувстве...

Наверное, я сегодня выглядел очень глупо: молчал и всё смотрел на Лизу, будто последний раз в жизни. Ну и пусть. Никому из них меня не понять...

Беседа текла очень оживлённо, как вдруг внизу раздался какой-то звук. Скрежещущий и монотонный, он продолжался секунд пятнадцать, затем через некоторое время повторился, и напоминал то ли уханье, то ли глухие удары...

Все посмотрели на Лизу, но та лишь пожала плечами и сказала, что, вероятно, внизу произошёл обвал. Юрка попытался сострить, что это Немезида так смеётся, но Оксана на него настолько выразительно посмотрела, что он замолчал и больше не высказывался. Звуки не повторялись, и мы разошлись по палаткам.

Так закончился наш второй день в Немезиде.

Я сделал записи в своём дневнике и уже заснул, как вдруг пробудился в диком ужасе. В пещере творилось что-то невообразимое, сопровождаемое звуками визга, воя и рыданий. Чувствовал я себя плохо: кружилась голова, звенело в ушах, во рту было сухо, как при жестоком похмелье. Проснувшиеся ребята, кажется, чувствовали себя не лучше. Нащупав в потёмках фары, мы вышли из палатки. Оказалось, что все эти звуки издавало одно существо - Бастет. Она металась по залу, словно слепая, со всего разгона ударяясь о каменные стены и палатки, издавала при этом душераздирающие вопли, так похожие на детский плач, и её широко раскрытые глаза горели безумным огнём. Она не реагировала ни на нас, ни на Серёгу. Она металась, словно за ней кто-то гнался и выла, выла, повергая нас во всё больший ужас…

Я не могу сказать, почему это закончилось, но когда бедное животное рухнуло бесформенной пушистой массой с тяжело ходящими от дыхания боками, нам всем стало легче. Ушёл и страх, и физические недомогания, остались только жалость и сострадание к несчастной кошке. И только Дагаев что-то зло пробурчал, но в этой сумятице на него никто не обратил внимания.

Серёга поднял Бастет и унёс в палатку. На глазах у него блестели слёзы.

Неужели Бастет заболела? Бешенство, чумка?.. Хотя, кажется, эти болезни проявляются постоянно, а Бастет основное время ведёт себя спокойно... Я уже ничего не понимаю…

Завтра утром нужно будет предложить Серёге оставить её здесь вместе с Юркой и Оксаной. Ни ей, ни им дальше идти нельзя».

Я вздохнула. Несмотря на увлекательность повествования, у меня уже слипались глаза.

Я разобрала диван и легла, но тут случилось то, что, к сожалению, иногда случается в таких ситуациях: мой сон беззаботным оранжевым воздушным шариком взмыл вверх и улетучился в неизвестном направлении. Ну и пусть. Зато у меня теперь есть время обдумать прочитанное.

Прочитанное... Да, что ни говори, даже при моём равнодушии к пещерам читать всё равно интересно. Так вдохновенно описывать может только человек, который очень любит то, о чём пишет. Он этим живёт и дышит, и заставляет читателя жить и дышать вместе с собой и реально видеть описываемые им картины... Вот именно! Он - любит и пишет... Так вот в чём моя главная ошибка: я не люблю то, о чём пишу! Поэтому у меня не выходит ничего серьёзного и проникновенного. Ну что ж, буду учитывать это в дальнейшем.

Да, Алексей очень интересный человек. Для него является чудом то, что для другого совершенно неважно и, может быть, даже отвратительно. Но он хотя бы знает, в чём заключается его чудо. А я? Что есть чудо для меня? Трухлявая безобразная мумия? Фу, какая гадость! Выросшая на камне ледышка? Ну и что? Камень, усеянный бородавчатыми наростами, в которых кто-то видит не что иное, как пещерные цветы? Нет уж. Увольте. Не пещерница я. А на земле... В общем, всё у меня сложно. Чудом, наверное, может быть любовь, но я по-настоящему никогда не любила. А Алексей, оказывается, любил. И ни кого-нибудь, а мою маму. И кто знает, если бы не его гибель... А что же всё-таки случилось с Бастет? Жалко её, бедняжку... Это всё... эта... пещера...

И вдруг я увидела пещеру. Это был полузаваленный ход в земле. Я стояла в самом начале этого хода с высоким красивым парнем, одеты мы были в пещерные комбинезоны, на головах у нас красовались каски с горящими фонарями. Нам нужно было идти вперёд, но мне было страшно, и я не хотела двигаться с места. Мы сделали несколько шагов. Вдруг свет наших фонарей начал слабеть и, наконец, потух совсем. Я облегчённо вздохнула, но парень был неумолим.

- Нам нужно идти. Нас там ждут, - торопил он. - Я сейчас включу аварийное питание, и мы пойдём.

- Какое питание? - удивлялась я. — Никакого питания нет. Есть только фонари, но они сели. Нам нужно вернуться домой, зарядить их, и лишь тогда идти снова.

Мы выбрались из хода, и я обратила внимание на то, что парень держит в руках короткую толстую палку.

- Зачем тебе эта палка? - удивилась я.

Парень засмеялся:

- Какая же это палка? Это не палка. Это – пещера!

- Разве пещеры такими бывают? - запротестовала я.

- Конечно! - торжественно объявил парень. - Смотри: у неё два конца Я говорю тебе, это - пещера!

Я внимательно посмотрела на палку и вдруг увидела, что это действительно пещера.

- Вот. Теперь ты знаешь. Возьми её. Только держи осторожно, посередине. – И парень улыбнулся и протянул мне пещеру.

Я бережно взяла пещеру за середину. Сначала мне было даже приятно, но вдруг пещера начала издавать трели моего будильника. Я закрыла глаза, открыла их и увидела темноту собственной комнаты.

Нащупав рядом с собой верещащий аппарат мобильного телефона, я нажала кнопку «Снять» и с облегчением откинулась на подушку. Сон, я вам скажу, что надо. Талантливые писатели уже начали бы перерабатывать его в шедевр, но для меня это сновидение вдохновением не явилось. Скорее, оно показалось мне чем-то из разряда сигналов приготовившегося к скорому отплытию рассудка от гавани своего хозяина.

Однако хотела я этого или нет, но история из дневника затягивала как наяву, так и во сне; и, что ни говори, сюжет действительно закручивался интересный и иррациональный, особенно с учётом того, что это было повествование очевидца.

Я схватила дневник и быстро пролистала его до конца. Непрочтёнными оставались всего шесть с половиной страниц, и весь последующий день мне стоило многих усилий заставить себя работать и не думать о том, что же могло быть на них написано. Еле дождавшись вечера я, забыв об ужине, с нетерпением накинулась на продолжение.

ДНЕВНИК АЛЕКСЕЯ НЕМЦЕВА

«20 августа

Утром я проснулся от криков Серёги, с которыми тот вытряхивал Дагаева из спальника.

- Где она?! Что ты с ней сделал?! - орал Серёга, пытаясь открыть Дагаевский спальник и одновременно мутузя его.

Дагаев ничего не мог понять и только слабо уворачивался от ударов, извиваясь, как гусеница.

Я потребовал объяснений. Оказалось, что пропала Бастет. Серёга искал её в двух залах, звал, но она так и не откликнулась. Его подозрения сразу легли на Дагаева, поскольку тот открыто её не любил.

Дагаев поклялся, что даже пальцем не тронул кошку.

- Да, не любил! – с вызовом добавил он. - Но это не повод обижать и без того несчастное животное!

Говорил он убедительно, и мы стали на его сторону, поскольку никто никогда не видел, чтобы он покушался на Бастет. Тогда Серёга немного успокоился, но заявил, что вновь пойдёт на поиски кошки.

Бастет была членом группы, всеобщей (за редким исключением) любимицей, поэтому мы поддержали Серёгу и решили выдвинуться на поиски все вместе. Если она убежала, то у неё было только два пути: первый - это галерея залов до колодца, и второй - она могла упасть в колодец, но это уже другая история.

Мы прочесали все залы, даже Сокровищницу, в которую Бастет никак попасть не могла, проверили все трещины, все потаённые уголки, но её, ни живой, ни мёртвой, нигде не было. Серёга впал в отчаяние. Ему пришла в голову совершенно бредовая мысль, что кошка могла каким-то образом забежать на кладбище «сусликов» в Музее Палеонтологии, и мы никак не смогли его разубедить. Пришлось проверить и залы второго «отсека», но также безрезультатно. Вверх она ни каким образом забраться не могла, поскольку у неё не было крыльев; и мы, потратив пять часов на поиски, стали собираться идти вниз.

Я уже хотел начать с Юркой разговор об Оксане, но тот подошёл сам и избавил меня от лишних объяснений. Они с Оксаной решили остаться здесь и дожидаться нашего возвращения. Я дал добро и попросил иногда искать Бастет, а если она найдётся, покормить её и всячески беречь. Юрка с радостью согласился.

Вниз пошли вчетвером через названный Лифтовым колодец глубиной двадцать один метр. Я шёл первым и, спустившись в зал, подал остальным сигнал о спуске. И здесь произошло нечто странное. Мне показалось, что мой фонарь погас, и пещера сама по себе озарилась неестественным, призрачным, зеленоватым сиянием. Это сияние было повсюду. Я видел зал до мельчайших подробностей рельефа. Мне сначала стало страшно, затем страх перешёл в какое-то приподнятое, парящее состояние, а потом... Потом я увидел, как из одного грота, подтягивая своё тело в изодранной одежде на худых, костлявых, израненных руках, выползает девушка. Обратив в мою сторону изуродованное и окровавленное лицо с пустыми, рваными глазницами и с усилием протягивая то одну, то другую руку в мольбе о помощи, она ползла ко мне...

Ужас сковал меня и намертво пригвоздил к холодному полу пещеры. Я окончательно сошёл с ума. Недавно, ещё вчера утром, меня раздражали видения Оксаны, затем и со мной в Почтовом Ящике приключился лёгкий казус, а сейчас меня посетила откровенная, чистой воды галлюцинация. Скоро девушка подползёт ко мне, схватит за ногу, потом за горло, и я умру самой настоящей смертью, и никто не узнает, что А.Немцев умер душевнобольным…

А девушка между тем ползла, и вот уже от неё до меня оставались считанные метры...

- Лёха! - послышалось сверху.

Я инстинктивно поднял голову и откликнулся, и в тот же миг увидел, что в пещере темно, и единственным источником освещения является мой фонарь.

Спустившийся Серёга сказал, что я выгляжу бледным и испуганным, но я отшутился, что в таком освещении он тоже не цветущий пион.

Смех - смехом, но когда мы начали осматривать зал, он оказался совершенно таким, как в галлюцинации, а в том самом злополучном гроте лежал женский скелет, застывший в скрюченной позе. Ещё одна загадка: что это за девушка, и как она оказалась на такой глубине?..

Этот зал отличался тем, что имел систему гротов, связанных с водой. В одном гроте когда-то было двухэтажное озеро с кальцитовой перегородкой, но перегородка рухнула и вода ушла. А в другом гроте озеро было. Унизанные кораллитами стены уходили в его изумрудные воды, и на этих стенах были видны горизонтальные полосы, говорящие о том, что уровень воды в озере неоднократно изменялся. Было искренне жаль, что у нас нет гидрокостюмов, и мы не можем это озеро обследовать.

Ещё два грота были забиты ледниками, и оставалось только догадываться, что с этими ледниками происходит дальше: они спускаются вниз, поднимаются наверх или просто торчат в гротах глухой пробкой.

Следующий зал поразил нас своей особенной атмосферой. Мы чувствовали себя до того нереальными, до того растворёнными в пещере и во времени, что сами себе казались призраками. Опять нахлынула волна безотчётного и беспричинного страха, но теперь уже не на кого было свалить вину за него.

Лиза снова попросила топологию, и оказалось, что этот зал, который мы назвали Призрачным, находится примерно на одной линии с залами, где нас также посещал страх. Что ни говори, а закономерность интересная получается...

В конце Призрачного оказалась полутораметровая расщелина, куда стекал со стены ледник. Вероятно, у пещеры есть ещё и четвёртый ярус.

Конечно же, Бастет мы так и не нашли. Можно было предположить дважды невозможное и спуститься за ней в расщелину, но Серёга осознал бесполезность поисков на этом ярусе и стал немного спокойнее.

Мы поднялись в Озёрный и ждали, когда в проходе появится шедший последним Дагаев, как вдруг увидели, что верёвка сильно дёргается. Он подавал сигнал бедствия.

Мы вытащили его с перекошенным от страха лицом. Сначала он только затравленно молчал, но когда обрёл дар речи, рассказал дикую историю:

- Жду я, когда Серёга уйдёт, значит, и понимаю - в зале ещё кто-то есть. Огляделся - никого. Но тем временем чувство, что на меня кто-то смотрит, усиливается. Мне стало жутко. Я уже взялся за верёвку, как вдруг от одной из стен отделилась тёмная фигура и начала приближаться ко мне. Это был... шаман. Его глаза горели зелёным огнём, на голове была похожая на череп шапка с рогами, просторные одежды развевались, как будто в пещере дул сильный ветер. Он... он звал с собой. Он манил меня рукой, отходя к концу зала, туда, где ледник уходит в расщелину. Мне было очень страшно, но я не мог противиться ему. Я шагнул несколько раз в сторону ледника. Шаман одобрительно закивал и снова поманил меня. Я почему-то вспомнил слова Лизы о духе, и начал читать молитву, которой научила меня бабушка. Мне полегчало, молитва прогнала чары шамана. Я кинулся к верёвке и стал дёргать за неё. Ну, а потом вы меня вытащили.

Рассказ потряс нас. Мы попытались успокоить Дагаева, сказав, что это была всего лишь галлюцинация, от которой он умело избавился.

Я предложил держаться всем вместе и по одному ходить только на спусках и подъёмах, и со мной все согласились. Но когда дошло дело до обустройства в Озёрном ПБЛ 49 и нужно было спустить с третьего яруса необходимые для этого вещи, то первым вызвался Серёга. Ему не терпелось узнать, нашлась ли Бастет. Как жаль, что у нас в этот раз нет телефонной связи между лагерями! Путь до третьего яруса мы уже проходили и ничего опасного там не встретили, поэтому Серёгу отпустили одного.

Вернулся Серёга грустный: Бастет так и не отыскалась. Оксана и Юрка чувствовали себя нормально, и Серёга сказал им, что, вероятно, мы задержимся ещё на день. У нас оставалось всего тридцать пять метров верёвки, а на таком метраже далеко (вернее, глубоко) не уйдёшь. Ну ничего. Пусть останется что-то непройденное. Тем интересней будет вернуться сюда снова.

За ужином Серёга молчал. Лиза участливо спросила, всё ли у него в порядке, на что он ответил, что очень устал. А затем, немного поколебавшись, продолжил:

- Правда, не понятно, почему. Ведь в пещерах был и подольше, и работал потяжелее, но вымотался так, что... В общем, я уже начал спускаться к вам, и... Словом, как будто я был не я, или как будто я спал и видел себя со стороны. Я видел ледник в Призрачном и видел, как падаю с него на острые камни. Вроде бы как разбиваюсь, но одновременно остаюсь жив. И ко мне подходит девушка. Красивая, худенькая, светловолосая, глаза голубые и огромные-огромные... Она берёт меня за руку и ведёт. «Ты, - говорит, - хотел увидеть красоту, ну так я покажу её тебе». И она повела меня вниз. Мы ходили с ней по залам и гротам, по днам рек и озёр, по сифонам и меандрам, стены которых были покрыты красноватыми, сверкающими кристаллами, любовались натёками и причудливыми пещерными формами... Это действительно было сказочно. Наша Сокровищница — лишь малая часть богатства, скрытого от людских глаз... А потом она сказала, что ей здесь очень холодно и одиноко и попросила меня остаться с ней. И я согласился, только сказал, что мне нужно попрощаться с друзьями. Она засмеялась и отпустила меня. А очнулся я, когда до конца спуска оставалось всего полтора метра...

Я попытался перевести разговор в шутку:

- О, так ты мимоходом роман с Двуликой(15) успел закрутить? Так поверил ей, что попрощаться к нам пришёл? А как же твоя жена?

- Я говорю - устал, - огрызнулся Серёга. - Видимо, мозг сам собой отключился. Я же как-то прошёл почти двадцать метров. Только вот как - не помню.

Мне стало не по себе. После ужина Лиза отозвала меня в сторону.

- Лёш, нам нужно уходить отсюда, - серьёзно сказала она, почему-то не глядя мне в глаза. - Здесь небезопасно. Этот страх, галлюцинации... Я не знаю, чем они вызваны, и неизвестно, к чему могут привести. Мы можем потерять людей. Нам лучше уйти, и немедленно, но учитывая, что мы устали, нужно сделать небольшой отдых. А дома сделаем анализы пород, проб воздуха, может, что и прояснится, и мы сможем вернуться сюда подготовленными. А сейчас... Дальше идти нельзя, потому что чем глубже мы уходим, тем хуже становится наше состояние. Здесь оставаться тоже нельзя. Это опасное место, Лёш.

Я был согласен с ней. Только...

- А почему ты сказала, что мы можем потерять людей? - поинтересовался я. - Ты что-то знаешь наверняка?

- Нет, - ответила она мрачно. — Но у меня тоже была галлюцинация. И не исключено, что результат следующей окажется плачевным, и не для меня одной.

Я стоял и слушал, опустив голову. Безусловно, она была права.

Лиза тронула меня за руку:

- Лёш, ты чего молчишь? Слушай, а ты? Ты что-нибудь видел?

Я кивнул.

- Ну вот, - сказала Лиза. - И ты ещё в чём-то сомневаешься? – И она пошла к лагерю.

Я вынужден был признать своё поражение. Предложение уйти должно было исходить от меня. Но это – Лиза. Ей можно.

Вернувшись, я сообщил Серёге и Дагаеву, что после отдыха уходим наверх. Дагаев обрадовался, а Серёга был грустен, очевидно, из-за Бастет, и лишь сказал, что ему нужно будет закончить фотосъёмку Призрачного. На том и остановились.

Легли спать быстро, без особых церемоний и разговоров. Что ж, на землю – так на землю».

На этом, к моему великому сожалению, дневник заканчивался. Дальше — ни полслова, ни даже росчерка. И хотя жизнь - это не повесть и не роман, и зачастую её ситуации заканчиваются не так захватывающе и красиво, как в книгах, но здесь по всему чувствовалось, что самое главное ещё впереди. Почему? Да хотя бы потому, что мама говорила, что из всей экспедиции в живых осталась одна она... Ну, конечно! О чём здесь ещё можно думать?!

- Мама?

- Да, - раздался в телефоне знакомый голос.

- Как у тебя дела?

Эта фраза служила, конечно же, отвлекающим манёвром, но провести маму было сложно.

- Я так понимаю, что дневник прочитан, и теперь тебе не терпится узнать, что было дальше? - невозмутимо ответила вопросом она.

Я растерялась:

- Ну... вообще-то да.

- Юль, давай не сегодня.

Вот тебе и раз! Я уже набрала воздуха в лёгкие и даже произнесла букву: «А…», но мама меня перебила:

- Я очень устала, а это — дело тонкое. Несмотря на свою давность, оно всё же требует от меня определённых усилий. Так что давай, приезжай завтра к обеду. Тогда и поговорим.

Завтра к обеду! С ума можно сойти! И чем, интересно, я буду заниматься всё это время?..

- Мам...

- Да?

- А как дела-то?

- Да хорошо всё. Мне на кафедре часы дали да двух аспирантов, буду новых кандидатов растить. Завтра утром как раз с ними встречаюсь, так что до обеда у меня времени не будет. А у тебя как дела?

По голосу было слышно, что мама наконец-таки улыбнулась. Это придало мне вдохновения, и я улыбнулась в ответ:

- Потихоньку. Работа идёт, дневник, вон, осилила...

Мама засмеялась:

- Осилила! Не скромничай. Не осилила, а проглотила! Ну, а как Игорь твой? Не звонил?

Я весело сморщила нос:

- Неа, не звонил. И я ему не звонила. Да и о чём нам после такого перформанса разговаривать?

Попрощались мы с мамой скоро, но тепло. Повисшим в воздухе оставался только вопрос о том, как мне убить время до завтрашнего обеда. Завтра у меня выходной...

Для начала я открыла ноутбук и решила заняться поиском информации. Хотя с тысяча девятьсот восемьдесят первого года столько воды утекло, но что-то должно было просочиться и в вездесущий интернет. Я принялась набирать один запрос за другим, но, к своему удивлению, так ничего и не нашла. Пещеры такой ни один поисковик не знал. Мумия шамана тоже осталась покрыта неизвестностью, жертвенных сталагмитов, сталактитов и сталагнатов было много, но в совсем других местах. Эта тема была самой благодатной. Фото, похожие на неумелый коллаж, длинные и короткие статьи… Приводились даже выдержки из газет, в которых ярко расцвечивалось всё, что касалось древних жертвоприношений в пещерах, причём так авторитетно, будто авторы были очевидцами событий полуторатысячелетней давности.

Имена участников экспедиции также остались загадкой для поисковиков. Нашлась только моя мама, но она с той пещерой никак не связывалась. Мда... Тупик, однако.

Я закрыла ноутбук и прошла на кухню. После ароматного горячего кофе с шоколадным кексом мне в голову пришло совершенно свежее решение: а что, если мне вспомнить, что я — женщина, и посетить заведение, которое сможет облагородить мой имидж?..

На следующий день к обеду я была уже в корне изменённая и обновлённая. В парикмахерской остригли мои жиденькие светлые локоны и оформили причёску в гламурное каре, а для усиления образа покрасили волосы в чёрный цвет. Новая стрижка придала мне уверенности настолько, что я проехалась но магазинам и купила потрясающий брючный костюм ярко-оранжевого цвета, новую помаду и туалетную воду, и во всём этом сиянии предстала перед мамой.

Мама одобрила мои нововведения, сказав, что хотя это неожиданно и радикально, но мне идёт, и что я помолодела лет на пять.

На неё возвращение на кафедру повлияло мало. Мама всегда следила за собой в независимости от того, преподавала ли она в университете, работала в экспедиции или домохозяйничала, но я не могла не отметить, что она посвежела, и в её глазах появился озорной блеск.

После обмена искренними любезностями в прихожей мама провела меня в зал и усадила на диван.

- Ну, давай, доставай свой опросник! – И она улыбнулась, усаживаясь в кресло напротив.

Я развернула дневник, который до сих пор держала в руке, и положила его на колени.

- Да мам, какой уж тут опросник, - жалобно сказала я. - Ты же сама знаешь, на чем заканчивается дневник. Мне бы очень хотелось узнать подробности, и что было дальше.

- Дальше... - повторила мама и протянула руку: - А ну, дай-ка мне его!

Я повиновалась. Мама некоторое время перелистывала страницы, пробегая глазами сверху вниз по их содержанию. Улыбка сошла с её лица, и оно приняло строгое выражение. Мама пролистала весь дневник, затем вернулась к одной странице и посмотрела на меня.

- Да, - словно подтверждая свои мысли, сказала она. – Пожалуй, с мумии тогда всё и началось. Началось и понеслось, как снежный ком с горы. Ты ведь знаешь, в мистику я не верю, и ко всем явлениям стараюсь применять научный подход; поэтому всё, что случилось в пещере, должно иметь строгое рациональное объяснение. Я столько об этом думала, но… Ладно. Буду рассказывать по порядку. – И мама вздохнула.

1. Диаклаза - узкий, непроходимо сужающийся кверху и книзу, пещерный ход.

2. Меандр – извилистый ход.

3. Денивеляция - перепад высот между самой высокой и самой низкой точками пещеры или местности.

4. Кроки - схемы местности, нарисованные от руки.

5. Карры - следы выветривания и растворения горных пород в виде лунок, бороздок, острых перьев и гребней. Процессы выветривания и растворения – основа возникновения пещер.

6. НБЛ - наземный базовый лагерь.

7. Односторонняя восьмёрка - верёвочный узел, образующий фиксированную петлю.

8. Шкуродёр - очень узкий ход, который можно преодолеть только ползком.

9. Кальцит - минерал, образует такие породы как известняки, мел. Составляет основу раковин многих беспозвоночных, известковых водорослей и костей.

10. Гуры – кальцитовые плотины пещерных озёр.

11. ПБЛ – подземный базовый лагерь.

12. ПБЛ 14 – Число означает, на какой глубине был разбит лагерь. В данном случае на отметке минус 14 метров.

13. Арагонит – минерал. Цвета: бесцветный, белый, серый, фиолетовый до чёрного. Одна из разновидностей арагонита является основной составляющей жемчуга и перламутрового слоя раковин моллюсков.

14. Геликтиты - эксцентрические формы сталактитов (от греческого слова «геликоид» - винтовой).

15. Двуликая – спелеобайка о погибшей в пещере и превратившейся в призрак девушке, которая является спелеологам в виде молоденькой красавицы, увлекает за собой, а потом превращается в безобразную старуху и убивает, либо оставляет умирать в труднодоступных местах.

Рассказ Лизы Мельниковой

Ты знаешь, там, в гроте с мумией, я впервые за всё время своего увлечения спелеологией почувствовала, что эта пещера - живая. Нет, живая не как природный объект. Она показалась мне живой, как... как организм, как существо, как человек, в конце концов. И ещё показалось, что она была очень нам рада. По-хорошему, по-доброму рада, как радуется мать возвращению своего ребёнка после долгого отсутствия. То же самое, очевидно, чувствовал и Алексей. И уже одно только это должно было заставить нас задуматься, что мы находимся в не совсем обычном месте.

Я не знаю, кто и как, но я изначально отнеслась к Немезиде с глубоким уважением, если так можно охарактеризовать мои чувства к ней, равно как и к обнаруженным там находкам. Я даже обиделась, когда к моему предложению вновь закрыть мумию глиняной пробкой ребята отнеслись равнодушно, и начала сама замуровывать ход в грот. А дальше...

Дальше что-то пошло не так, и чем глубже мы уходили, тем хуже обстояли дела. Я никогда не страдала психическими расстройствами и сопряжёнными с этими состояниями «видениями», но моя галлюцинация, о которой писал Алексей, она была... вещей. Да-да! Она обрушилась на меня внезапно. Я стояла в Озёрном и собиралась ставить на примус котелок с водой, как вдруг стена зала раздвинулась, и я увидела пещеру, как гигантский сыр, всю в ходах и дырах залов и гротов, только вместо мышей там были мы. А ещё это было похоже на многоярусную мышеловку, ловившую по одной и захлопывающую своих жертв: Сергея, Оксану, Эдика… И стоило кому-то из ребят оказаться в западне, как я точно знала, что он умрёт. Это было страшно. По-настоящему страшно. Кроме того, пугало ещё то, что я не увидела своей участи.

Галлюцинация ушла также неожиданно, как и пришла, вернув на место своды пещеры и сидящих возле палатки парней. Если бы я достоверно знала, что всё может произойти именно так, то ни секунды не стала медлить и, не ссылаясь на усталость, настояла бы на нашем немедленном возвращении.

В тот день, двадцать первого августа, после пробуждения мы начали сворачивать лагерь. Пока шли сборы, Сергей взял свою аппаратуру и ушёл в Призрачный заканчивать фотосъёмку.

Настроение у него было прескверное. Он обвинял себя в смерти Бастет, говорил, что никогда не простит себе того, что собственными руками убил ни в чём не повинное животное. А когда Лёша неосторожно сказал, что Бастет, возможно, не погибла, а жива до сих пор, Сергей вполне серьёзно заявил, что никуда не уйдёт, пока не найдёт её. Нас он не слушал, воспринимал всё по-своему и неадекватно сложившейся ситуации, поэтому мы в итоге оставили его в покое и отпустили в Призрачный, попросив быть осторожным и долго там не задерживаться. Зал был несложным и хорошо знакомым по вчерашнему дню, поэтому никому из нас даже в голову не пришло, что с ним может что-то случиться.

Время шло, мы сидели собранные, а Сергей всё не появлялся. Тогда мы с Лёшей оставили Эдика с вещами и спустились в Призрачный. Но Сергея в зале не оказалось, и только на стекающем в расщелину леднике стоял его штатив с фотоаппаратом. Здесь могло быть только одно: он поскользнулся или оступился, и сорвался вниз.

Глубина расщелины не высвечивалась, свет фонаря, как в топкой трясине, бессильно увязал в ватном, непроглядном мраке чёрной бездны. На наши крики ответа так и не дождались, а камешки для примерного определения расстояния до дна, если таковое имелось, кидать не стали: быть может, Сергей просто оглушён падением, а камни вокруг были только крупные и при попадании могли причинить ему вред. Выход оставался только один: взять остатки верёвки и спуститься в расщелину.

Лёша принёс верёвку, мы закрепили её, и он собрался идти вниз, как вдруг глаза его почернели и расширились от ужаса, и он застыл на месте.

- Лёш, что случилось? - осторожно спросила я.

- Лиза! — закричал он. – Лиза, ты где?!

Я не на шутку испугалась:

- Лёша, что происходит?

Он выбросил вперёд руку и, словно слепой, стал ощупывать воздух:

- Лиза, Лизонька, милая, нет, ты же где-то здесь, правда?

Свет его фонаря ослепил меня. Спасаясь от света, я отвернулась, затем инстинктивно огляделась. Всё было в порядке.

- Лёша, - осторожно начала я, - успокойся. Я здесь, рядом. Слышишь меня? И вокруг нет никого и ничего такого, что могло бы действительно тебе угрожать. Это галлюцинация. Это всего лишь игры твоего мозга... – И я потихоньку начала приближаться к нему.

- Кто ты?! — вдруг пронзительно крикнул Лёша. — Нет! Не подходи ко мне!!! - И он попятился назад.

- Лёша! Стой! - взвизгнула я и рванулась к нему, но не успела.

Он сделал два шага назад, и на третий расщелина услужливо подставила ему свою чёрную пасть, сыто отрыгнув его долгим, гаснущим криком...

Медлить было нельзя. Я поспешила в Озёрный за Эдиком.

Тот сначала отказался идти в Призрачный, говоря, что там шаман. Я презрительно высмеяла его, сказав, что пока маленький мальчик боится испачкать свой подгузник из-за несуществующего бабая, двум нашим товарищам, лежащим на дне пропасти и, возможно, истекающим кровью, нужна реальная помощь, и Эдик согласился.

Он остался наверху страхующим, а я стала спускаться в расщелину. Сначала были метра три вполне удобного спуска, и я могла упираться ногами в стену, но затем стены раздвинулись, и я оказалась подвешенной в пустоте. Это была каменная бутылка, и дна её не было видно.

Я осторожно спускалась, пока мои ноги не упёрлись в контрольный узел, для безопасности завязанный на конце верёвки. Руки горели от трения об верёвку, но это было ещё не самое страшное: наклонив голову и посветив фонарем, я увидела начинающуюся прямо подо мной щель шириной метра два. Страшная догадка поразила меня, но это была лишь догадка, и, поскольку речь шла о жизнях двух людей, её нужно было проверить.

Я висела всего в метре от края щели. Слегка раскачав верёвку и поймав момент, я спрыгнула подальше от края. Здесь уже можно было оглядеться. Зал, в который я спустилась, был довольно большим, но ни Лёши, ни Сергея здесь не было. Я подошла к краю щели и заглянула вниз.

Меня встретили острые неокатанные обломки стен, уходящие далеко вниз. На первый взгляд, это была тектоническая брекчия, и это повергло меня в отчаяние: стены из таких пород вполне могли быть границами тектонического разлома, и их глубина могла исчисляться сотнями метров и даже километрами.

Я кричала вниз, в чёрную бездну, кидала камни, звала, молила, плакала, но ответом мне было лишь собственное слабое эхо. Нужно было идти вниз, в эту щель, но я была бессильна, и не потому, что ослабла физически, а потому что у меня не было элементарного необходимого: верёвок и снаряжения, станков для транспортировки раненых, да и самих людей, которые могли бы транспортировать. Да к тому же, в спасательных операциях такого типа всегда участвовал Лёша, а мне доводилось лишь наблюдать со стороны, а это разные вещи.

Моё дальнейшее присутствие здесь, также как возникшая истерика, были бесполезны, если не вредны. Я поймала висевшую над щелью верёвку и пошла по ней наверх.

Спускаться было легко, а вот вертикальный тридцатиметровый подъём по скользкой, испачканной глиной верёвке, представлял большие трудности: она скользила в руках и между ног, отдавая с боем каждый свой сантиметр и грозя при единственном неверном движении сбросить меня.

Так я прошла всего десять метров и совсем выбилась из сил. Схватившись за страховочный репшнур, который тоже мало помогал, я повисла на верёвке и, чувствуя, как из-под рук и ног уходят последние отвоёванные сантиметры, закричала Эдику, чтобы он помог мне, понемногу вытягивая верёвку.

Эдик повозился наверху и крикнул, что одному ему не справиться. Там что-то зацепилось или заело, или просто у него не хватало сил, - я не разобрала. У меня оставалось два выхода: бороться за жизнь и всё же как-то продвигаться вверх, или ждать, когда мои онемевшие руки разожмутся, и присоединиться к лежащим внизу товарищам. Я выбрала первое. Сжав зубы и напрягаясь каждым мускулом, я продолжила подъём, но уже через пять метров почувствовала, что не могу идти дальше. Оставалась половина пути, а я с фатальным безразличием смотрела на мелькающий надо мной в расщелине свет фонаря Эдика, думала, что скоро для меня погаснет и он - последняя ниточка уходящего из-под ног мира, - и ждала того, что будет дальше...

И вдруг снизу я услышала голос:

- Лиза!

Этот голос я узнала бы из миллиарда других голосов. Это был голос безумно дорогого мне человека - голос Славы, твоего отца.

Я почему-то не удивилась и посмотрела вниз. Набежавшие на глаза слёзы вмиг скатились со щёк, и я отчётливо увидела его, в комбинезоне и каске, висящего следом за мной на верёвке. Он весело подмигнул мне:

- Малыш, не раскисай! Ты должна идти дальше. Ты обязана выжить. Я помогу тебе.

Он обхватил руками верёвку под моими ногами, и я сразу почувствовала твёрдую опору.

- Славочка... - начала я.

- Тс-с, тихо, - шёпотом перебил меня он. - Я и так всё знаю. А ты не разговаривай. Тебе нужно экономить силы.

Ну как это — «не разговаривай»?! Я прекрасно понимала, что Слава так же материален, как и богиня Бастет, но это была слишком дорогая моему сердцу и любимая нереальность, чтобы я, беспрекословно послушавшись, даже не обратилась к ней.

Идти мне стало действительно легче. Я быстро пошла вперёд, при каждом удобном моменте поглядывая вниз и без умолку рассказывая Славе о том, как я люблю его и скучаю, и какая у нас с ним растёт замечательная дочь, а он улыбался и радостно кивал в ответ...

Так незаметно я вошла в «горлышко» бутылки, но лишь только мои ноги коснулись каменной стены, как на меня сразу же навалилась гнетущая внутренняя пустота. Глянув вниз, я поняла причину: Слава исчез, подняв меня до самого лёгкого участка.

- Спасибо тебе, Слава! - крикнула я в непроглядный мрак.

- С кем это ты там разговариваешь? — поинтересовались наверху. - Кого это ты славишь всю дорогу?

- Ты дурак, что ли?! — неожиданно для себя взорвалась я. - И единственное, что ты можешь — так это подслушивать, и то плохо! Лучше бы руку дал!

Эдик молча подал мне руку и помог выбраться. Как только я почувствовала твёрдую опору под ногами, то рухнула рядом с расщелиной и закрыла глаза.

- Лиза, ты чего? — виновато спросил Эдик. — Я же пошутил. Ты не обижайся.

Я молчала. У меня не было сил даже говорить.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я почувствовала себя немного лучше.

- Извини, - мрачно сказала я, поднимаясь с пола. — Нервы.

- Я понимаю, - кротко ответил Эдик. - Ну, что там, внизу?

- Значит, так, - после некоторого молчания сказала я. - Внизу щель, и, судя по всему, ребята находятся там. Необходимо вызывать спасателей. И нужно уходить как можно быстрее.

Мы сняли верёвку с расщелины, я отдала её Эдику и велела идти в Озёрный, подносить вещи к Лифтовому Колодцу для подъёма на второй ярус, а сама занялась разбором Серёжиной фототехники. Я уже сложила штатив, как вдруг пещера содрогнулась от продолжительного грохота. Немного позже грохот повторился, и его гулкие раскаты ещё долго гуляли под сводами зала, где я находилась. Это явно был обвал, но где именно, сказать было трудно, кроме того, что произошёл он наверху.

Необходимо было спешить. Я поднялась в Озёрный, выбрала за собой верёвку и направилась к Лифтовому Колодцу. Но, на моё удивление, ни Эдика, ни вещей там не было. Маловероятно, что за это время он успел поднять всё, в том числе и подняться сам, поэтому я вернулась на место нашего лагеря.

Вещи лежали точно в таком виде, как мы их оставили, только самого Эдика не было и здесь. Я хотела громко позвать его, но, вспомнив недавний обвал, передумала. Лучшее, что я могла сделать - это отправиться на его поиски. По моим расчётам, из Озёрного он уйти не мог.

И я действительно его нашла. В гроте с озером. Он лежал без движения лицом вниз, раскинув руки и ноги, а над ним колыхалась прозрачная, как слеза, озёрная вода...

Я тогда даже не подумала, что могло привести Эдика сюда. Моей первой и единственной мыслью было то, что его нужно спасать. Выловить его с берега я не могла, поэтому быстро сняла с себя комбинезон и трикони и, установив на камень каску с фонарем так, чтобы он давал свет в нужном мне направлении, нырнула в озеро. Озеро оказалось достаточно глубоким, а вода - ледяной, и нахождение в ней продолжительное время грозило переохлаждением; но Эдик был тяжёлым, и мне пришлось изрядно повозиться, чтобы вытащить его на берег.

Он был мертв. Я знала это, делая ему искусственное дыхание и другие процедуры, которые могли бы его оживить. Я знала, что он мёртв, но, дрожа от холода и нервной дрожи, всё равно продолжала попытки привести его в сознание. Я делала это, наверное, больше дня себя самой: в течение лишь нескольких часов погибли три моих товарища, а я ничем не могла им помочь. Я била его по щекам, умоляла очнуться, просила прощения за то, что недавно так вспылила на него...

Когда пришло осознание бесполезности всех моих действий, я попыталась тащить тело Эдика, но оно было тяжёлым, а пол — весь в острых рёбрах камней, и я оставила свои усилия. Плохо соображая, что делаю, я натянула на мокрую одежду комбинезон и ботинки, повесила на шею фотоаппарат и, надев каску, побрела к лагерю.

Меня трясло. Вспомнив, что у Алексея в аптечке был спирт, я развязала его рюкзак, отыскала фляжку и сделала два глотка. Спирт обжёг мне горло, огненным винтом прошёл по пищеводу и когда опустился в желудок, то тот ответил таким яростным спазмом, что меня согнуло пополам. Но, несмотря на всю дикость этого действа, в голове у меня прояснилось, и я даже немного согрелась.

Так. Вещи я одна поднять не смогу. Нужно идти наверх и задействовать Юру. Мой рюкзак наверху. Это хорошо...

Я вернула флягу со спиртом в рюкзак. Мне на глаза попался полиэтиленовый пакет с документами, и я почему-то забрала его. Положив пакет в свою коробку с отобранными образцами пород и пробами воздуха и воды, я повесила её на шею и двинулась к Лифтовому Колодцу.

Я поднялась в Совёнок и застыла в недоумении. Юры и Оксаны там не было. Вещей и лагеря тоже. Безусловно, они могли уйти наверх, но в действительности никто так не поступит. Я пошла в следующий зал, и там мне открылась страшная правда грохота, который я слышала в Призрачном. Это действительно был обвал. Рухнула вся задняя стена Комнаты Страха, закрыв своими обломками ход в зал Ледяной Королевы.

Но это было ещё ничто. Осматривая обвал, я увидела у стены полузаваленный собственный рюкзак и рядом с ним небольшую лужицу крови, вытекшую из-под увесистого валуна…

Вероятно, Юра и Оксана по каким-то причинам перенесли вещи и лагерь в Комнату Страха, где их и настигла катастрофа. Но сколько было случаев, когда людей освобождали из обвалов живыми! Это придало мне сил. Я осматривала камень за камнем, звала ребят но именам и прислушивалась, не раздастся ли в глубине обвала стон, или другой звук... Ведь могло быть так, что кого-то из них просто ранило, и они сейчас живы и находятся в зале за завалом. Могло быть и так, что их накрыло обвалом, но они так же живы и без сознания. Но в любом случае, одна я здесь не могла ничего сделать.

Я с усилием вытащила из камней свой рюкзак. Открыв его, достала сухие вещи и переоделась. Трикони надевать не стала, заменив их на более лёгкие и удобные кеды, а вот сырой комбинезон и каску пришлось надеть.

На первый ярус я поднялась быстро. Немного передохнув, двинулась к выходу, но вдруг услышала тихий странный звук, который заставил меня остановиться: в одном из пещерных залов плакал ребёнок. Я спрашивала себя, как он мог туда попасть, и целый рой ответов гудел в моей голове: заблудился, обвал открыл ещё один вход в пещеру, и ребёнок просто провалился… А может, последователи некогда почитаемых культов чёрных божеств снова взялись за своё, и невинное дитя – кровавая жертва?..

Времени на раздумья не было. Нужно было спешить за помощью, но смерть плачущего ребёнка вполне могла стать очередной, пятой по счёту смертью, висящей на моей совести, поэтому долго я не раздумывала. Пробравшись по карнизу, я пошла на звук.

Я подбиралась к Жилищу Шамана, постоянно слыша детский плач, но тогда не смогла задать себе вопроса, почему при приближении этот плач не становится громче или тише, а всё время звучит монотонно, как пещерная капель.

В Жилище никого не было. Звук шёл из Жертвенного, и мне пришлось направиться туда, но как только я вошла в зал, всё стихло. Я огляделась. Никого. Страшные тени на стенах – и те попрятались.

- Эй, здесь есть кто-нибудь? — осторожно спросила я.

Ответом мне было суровое молчание.

Я повысила голос:

- Э-эй!

Тишина.

Чтобы окончательно убедиться в том, что в зале никого нет, я прошла к чёрному сталагмиту. Тот стоял гордо и грозно, и мне показалось, что всё вокруг, включая кости в жертвенных кругах, затаившись, внимательно наблюдало за человеческим существом, осмелившимся своим присутствием нарушить привычный многовековой покой.

«Почудилось, - с досадой подумала я. — Только драгоценное время потратила». Я ещё раз оглядела зал. Путь сюда был проделан зря.

Я возмущённо покачала головой, и то ли сделала это слишком энергично, то ли по другой причине, но в этот момент фонарь стал медленно тухнуть и вскоре погас совсем. Это было странно, потому что только сегодня утром мы дозаправили свои фонари, а система их построена так, что ни на какое движение своего владельца они реагировать не должны. Я проверяла в темноте коробку питания, ощупывала корпус фонаря, но он упорно не хотел гореть.

В пещере можно какое-то время находиться без еды и воды, но без света ты оказываешься связан по рукам и ногам, полностью обездвижен и беспомощен. Вспомнив, что у меня в нагрудном кармане есть завёрнутые в полиэтилен свеча и спички, я сняла перчатку и начала расстёгивать клапан. Вытащив из кармана пакет, я попыталась открыть его, воспользовавшись помощью второй руки, но нечаянная, обидная неловкость - и свёрток упал на пол. Мне ничего не оставалось, как наклониться и начать шарить в темноте в поисках оброненного пакета. Вот, кажется, и он. Но ощупав то, что попалось мне под руку, я поняла, что это всего лишь камень. Вскоре я уткнулась в стену, ударилась головой и инстинктивно закрыла руками лицо. А когда убрала руки, то увидела, что вся пещера залита светом.

Сначала я подумала, что включился мой фонарь, но потом поняла, что это не так. Свет разливался по всему залу и был мертвенного, синеватого цвета. Создавалось ощущение, что он плотный и вязкий, и что его источник — он сам.

Я выпрямилась, и вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Каждый человек ощущал когда-либо такое, но ощущения этого взгляда были совсем иные. Я не видела глаз, но они прожигали меня насквозь, заставляя кровь в висках стучать бешеным ритмом бубна, парализуя волю, сковывая движения и обволакивая густой пеленой липкого ужаса. То же самое, наверное, испытывает кролик под взглядом удава. И теперь таким кроликом была я.

Вдруг свет раздвинулся, пропустив вперёд тёмную фигуру обладателя гипнотического взгляда, и я первый и единственный раз в жизни пожалела, что не знаю ни одной молитвы. Передо мной стоял… шаман. Нет, не тот, мумию которого мы нашли в гроте Жилища. Я тогда была полностью уверена, что этот - гораздо древнее. Его просторные одежды колыхались, будто от ветра. Голову полностью скрывал череп крупного животного с большими рогами, и из этого черепа светились холодным синим блеском застывшие глаза, в которых была сконцентрирована могучая разрушительная сила… Мне показалось, что шаман остался доволен произведённым им эффектом, и кривая усмешка мелькнула в недрах его уродливой маски. Он плавно поднял из складок одежды свою руку и повелительным жестом поманил меня к себе.

Мою голову сжало, словно стальным обручем. Обруч стал сжиматься всё сильнее, грозя раздавить череп, и я твёрдо знала, что спасение от этой невыносимой боли — всего лишь шаг навстречу призрачному существу. Только вот в чём заключалось спасение? В жизни, или наоборот, смерти?

Думать я не могла. Я сбросила каску, которая казалась мне одним из источников боли, и, не сводя глаз с шамана, схватилась за голову. Шаман опять поманил меня. «Иди за мной!» - вдруг услышала я в мозгу его властный, бархатный, тягучий голос и, не в силах противиться, оторвала ногу от покрытого глиной пола...

- Не смей! – прокатился по залу голос Славы. – Не смотри на него! Повернись ко мне!

В голове отчаянно забилась какая-то тонкая, очень больная нить, и я почему-то знала, что если она разорвётся, я окончательно сойду с ума. Хотя куда было хуже: я видела то, чего быть не могло, и уже одно это говорило о явных отклонениях моей психики. Это был сон во сне, кошмар в кошмаре, галлюцинация в галлюцинации. Многослойный бред, который, казалось, никогда не закончится: видения, посетившие погибшего Эдика, к которым теперь присоединились и мои собственные.

Еле оторвав взгляд от шамана, я обернулась. В пяти шагах от меня стоял Слава и подбадривающе улыбался.

- Умничка моя! - похвалил он. - А теперь скажи мне: как тебя зовут?

- Лиза, - просипела я онемевшими от ужаса голосовыми связками.

- Громче! - потребовал Слава.

- Лиза! — напрягшись, почти выкрикнула я.

- Отлично! - похвалил Слава.

Я сомкнула веки и вдруг почувствовала, что боль из моей головы ушла. А когда открыла глаза, в пещере снова было темно, и лишь Славин фонарь яркой путеводной звездой сиял во мраке страшного подземелья.

- Тебе нужно уходить, - сказал Слава.

Он обошёл меня и направился в сторону выхода из зала. Я подняла свою каску, надела её и попыталась включить фонарь, но он так и не горел. Я хотела снять каску и осмотреть её, но Слава остановился и, посветив в мою сторону, велел:

- Оставь! Нам надо спешить.

Я повиновалась, даже не успев задать себе вопрос: как же я буду идти без света, когда Слава исчезнет? Но всё оказалось намного проще. Слава не покинул меня. Весь путь наверх он шёл передо мной, освещая дорогу, и я видела его фигуру в ореоле жёлтого тёплого сияния…

И лишь когда впереди замаячил дневной свет, и уже можно было различить окружающий рельеф, Слава пропустил меня вперёд и помахал на прощанье рукой; и я ещё некоторое время смотрела, как исчезает в темноте его объятая светом фигура…

Когда я выбралась по лестнице из Немезиды, то в первый раз за всю свою спелеологическую жизнь меня не тронул контраст окружающей красоты, о котором мы говорили внизу. Я радовалась, что осталась жива, что выбралась, но с красотой у меня теперь были свои счёты, ведь такая красивая пещера оказалась жестокой и беспощадной убийцей, а красота в моём понимании всегда ассоциировалась с жизнью. И теперь, плюс ко всем моим потрясениям, как прошлым, так и нынешним, мне необходимо было соединить в себе две эти крайности, принять их, и хотя бы попытаться разобраться, почему всё так произошло.

Сложив комбинезон и каску за камнем недалеко от входа, я поспешила в посёлок. Я не имела понятия, где находится ближайший спасотряд, но думала, что это не трудно будет выяснить, лишь только я доберусь до телефона. Но оказалось, что трудность заключалась именно в том, чтобы этот телефон найти.

За остановкой, на которой мы высадились из автобуса, стояла телефонная будка, ржавая в местах облупившейся краски. О том, насколько давно в ней выбили стёкла, можно было судить по твёрдой, слежавшейся грязи в пазах и тоненьких кустиках растений, выросших в этой грязи. При виде будки у меня нехорошо заныло в груди: на её унылой, обшарпанной стенке висела серая стальная коробка аппарата с пустотой вместо диска и сиротливо торчащими проводками на том месте, где к коробке должна была присоединяться трубка.

Оставался ещё один вариант. Не исключено, что телефон есть в Нарском сельпо, где мы покупали продукты, и я направилась туда.

В магазине из покупателей никого не было, и толстая продавщица с подобием белого колпака на грязно-жёлтых, цвета вымокшей на дожде соломы, волосах и с синяками вульгарных теней на оплывших веках недружелюбно уставилась на меня.

- Здравствуйте, - сказала я.

Мне было неприятно обращаться к этой особе, но выбора у меня не было.

- Драсьте, - скривив рот, буркнула продавщица, сверкнув при этом рядом булатных вставных зубов на верхней челюсти.

- Скажите пожалуйста, у вас есть телефон? – спросила я.

- А тебе зачем? — с возмущением в голосе поинтересовалась тётка и придирчиво оглядела меня с ног до головы.

Да, согласна, вид у меня был не самый презентабельный.

- Понимаете, мы — туристы, - сбивчиво начала объяснять я, - спелеологи. Мы у вас четыре дня назад продукты покупали. На Барганае в пещере произошло несчастье. Погибли люди, может быть, кто-то остался жив. Мне нужно вызвать спасателей, а телефон за остановкой сломан. Разрешите мне позвонить от вас. Пожалуйста.

Продавщица снова тяжело оглядела меня, и под её взглядом я почувствовала себя провинившейся пятилетней девочкой.

- А куда звонить будешь? - с вызовом спросила она.

Я пожала плечами:

- Спасателям.

Тётка, не теряя своего доминирующего положения, возмущённо вскинула брови:

- Я спрашиваю, по какому номеру? Давай номер, я сама позвоню.

- Я не знаю номера, - стараясь не терять самообладания, ответила я. - Мне сначала нужно в справочную позвонить, а там скажут, где находится ближайший спасотряд и какой у них номер, и тогда я позвоню им. Понимаете, погибли люди, срочно нужна помощь...

Сельповская тётка, раздувшись от осознания собственной важности, внимательно выслушала меня, оперлась жирными ручищами о прилавок и, нависнув над ним покрасневшей возмущённой массой, заорала резким фальцетом:

- А ну иди отсюда, оборванка! Ишь ты, позвонить ей! Знаю я вас, назвоните по межгороду, а кто платить будет? А?! Давай, давай, пошла, пока я сама тебя не выставила! Позвонить... А сама ты, небось, воровка, да стянуть что-нибудь хочешь, или меня отвлечь, чтобы дружки твои в это время магазин обчистили! Ходили тут тоже одни, спасателей вызывали, а у меня из кассы потом сто двадцать пять рублей пропало!

От обиды у меня перехватило горло:

- Мне ничего у вас не нужно. Разрешите только позвонить. Я заплачу за звонок…

- Во-он!!! – выкатив из синих орбит глаза, заверещала тётка.

Это было уже слишком.

- Закрой рот, дура, - с ненавистью глядя на неё и чеканя каждое слово, сказала я. - Друзья мои мёртвые лежат сейчас неизвестно на какой глубине. А те, кто выжил и умирает под завалом, считая каждую секунду, будут к тебе каждую ночь являться и на каждом углу мерещиться! И так будет до тех пор, пока ты, жирная свинья, не свихнёшься окончательно да не сопьёшься от страха! Я даже знаю, как ты сдохнешь: как последняя голодранка под дверями магазина, где некогда чувствовала себя богом - вершителем людских судеб, когда придёшь просить в долг очередную бутылку, а тебя выставят пинком под зад, как лишайную собаку!

Впоследствии мне было очень стыдно за эту речь. Мягко говоря, это был не самый достойный ответ, но на тётку он произвёл большое впечатление. Выпученные глаза её завращались и налились кровью, нижняя челюсть отвалилась, открыв чёрный разрез рта, и на лице яркими багровыми пятнами стало проступать запредельное возмущение. Я не стала ожидать её словесной реакции. Резко повернувшись и нарочито топая ногами по полу, я пошла к выходу и так хлопнула на прощание дверью, что со стены отвалился большой пласт старой серой штукатурки. И хоть я ушла с гордо поднятой головой, ситуация мною была проиграна.

Я не знала, что делать дальше. Боль и обида разрывали меня на части, и я, опустив голову, бесцельно поплелась по улице. Но не прошла и двадцати метров, как споткнулась о корень дерева, пробившийся сквозь растрескавшийся асфальт, больно ушибла ногу, и это стало последней каплей в чаше моего самообладания. Вспомнив весь свой запас ненормативной лексики, я присела на корточки возле деревянного облезшего забора, закрыла лицо руками и заплакала. Слёзы весенним потоком потекли по моим щекам, но вскоре иссякли, и остались лишь болезненные спазмы, крепко сжимавшие горло и сердце и заставляющие судорожно всхлипывать, рывками набирая в лёгкие воздух. В голове назойливо вертелось: «Нужно что-то делать. Нельзя сидеть и рыдать здесь, в подворотне. Надо действовать. Действовать. Но как?..»

- Девонька, чего плачешь? Аль беда какая приключилась? – вдруг участливо спросил кто-то.

Я подняла голову. Рядом со мной стояла опрятная благообразная старушка в белом платке.

- Беда, бабушка, - ответила я, обтирая ладонями красное лицо. - У меня товарищи в горах погибли, возможно, некоторые и сейчас погибают. Спасателей нужно вызвать, а у вас тут телефоны… Уличный не работает, а из магазина меня выгнали. Может, вы знаете, кто может дать позвонить? Я даже в дом заходить не буду. Пусть телефон через форточку дадут.

- Из магазина выгнали? - ничуть не удивившись, переспросила старушка. - Да, Нинка - она такая. Богом обиженная. Чёрствая, злая на язык и тяжёлая на руку. Пятеро мужиков у неё было, да только ни один не прижился: четверо сбежали, а пятый умер. Говаривали люди, что прибила она его. Невеста она завидная - дом, хозяйство, работа, - да только пусто у неё внутри. Не человек она. Ты не серчай на ней. Для неё и так жизнь - сплошная мука. А ты вот что: вставай, да пойдём ко мне. У меня есть телефон. Позвонишь, умоешься...

Она жила недалеко, через шесть дворов, в небольшом и уютном домике, очень напоминающем её саму. Внутри домика было чисто и светло, на окнах висели белые, связанные вручную, ажурные занавесочки, но в воздухе витал еле уловимый, неприятный запах — запах старости.

Старушка любезно предоставила мне телефон, а сама вышла хлопотать на кухню, и я в течение пятнадцати минут вела упорные переговоры, сначала со справочной, а затем и со спасательной базой, находящейся в Нижнерудненске. Наконец, положив трубку, я вытерла со лба выступивший от напряжения пот.

- Ну, девонька, как дела? — спросила вошедшая в комнату старушка.

- Всё хорошо, - ответила я. - Они вылетят, но только через два часа. Мне нужно будет к этому времени выйти за посёлок, там меня и заберут. Ну, бабушка, спасибо вам огромное. И от меня, и от товарищей моих... Пойду я.

- Постой, куда ж ты? – мягко сказала старушка. – Ты же сама сказала: через два часа. Вот и оставайся. Чаю попьёшь, я только сегодня утром пирожков напекла с картошкой да с капустой. А хочешь - щей тебе налью. Наваристых.

Я грустно вздохнула:

- Да нельзя мне, бабушка, наедаться. Мне ещё спасателей к месту вести.

Старушка внимательно посмотрела на меня:

- Тем более оставайся. Поговорим с тобой, коль не брезгуешь разговором со старым человеком. Я живу одна, для меня любое общение в радость.

- Спасибо, - тихо ответила я и опустила глаза.

Старушка быстро накрыла стол и пригласила меня садиться.

— Есть в наших местах пещера, - начала она, наливая мне чай, - почти на самом верху Барганая находится. Страшная пещера, дурная слава о ней идёт. Стороной её обходят те, кто знает, но она заманивает к себе людей неведающих, а уж что там с ними происходит – никто не знает. Кому посчастливится, да отпустит его пещера - возвращается, да такую околесицу несёт, что и поверить нельзя. Не иначе как умом трогается человек.

Я похолодела:

- Это почему так, бабушка?

Старушка махнула рукой:

- А кто его знает? Говорю же, всё былички да небылички, а уж где тут что - никто не разберёт. Я-то там не была, а вот люди разное сказывают.

- А что сказывают? — с горящими глазами спросила я.

- Да разное, - после некоторого молчания ответила старушка. – Сказывают, в давние-давние времена протекал на Барганае ручеёк странный, из горы выходил и в гору же и уходил. Звался он Тёмным ручьём, потому как чиста была его вода, но одновременно черна, как воды глубокой реки, и по ручью этому души умерших людей уплывали в мир мёртвых. И жил возле ручья этого великий шаман, который помогал душам покинуть мир живых. Но пришло время – умер шаман, и по его просьбе унесли тело его вглубь пещеры, куда уходил ручей, да и похоронили там. Некому после этого стало перевозить души человеческие, и с тех пор немощные старики да больные люди в предчувствии смерти сами начали уходить в пещеру, чтобы попасть в мир иной. Вскоре и Тёмный ручей пересох, потому как стал он без надобности. А вот шаман, говорят, до сих пор где-то в пещере находится, да всем, кто приходит без поклонения к месту этому да с мыслями нехорошими, призраком является...

Несмотря на жаркую погоду, от рассказа старушки у меня по коже пробегал лёгкий холодок.

- Ещё сказывают и так, - продолжала старушка. — В Гражданскую войну орудовала в наших местах банда под верховодством атамана Кайдаша. Тогда же жил возле пещеры Барганайской старый могущественный шаман, который мог превращать камни в золото, и, по слухам, Барганайская была просто забита этим металлом. Злые люди до золота всегда были жадны, вот и схватил Кайдаш шамана и стал требовать от него сокровища. Рассмеялся шаман в лицо Кайдашу и сказал, что без надобности золото тому, кто через неделю умрёт. В бешенство пришёл атаман, велел шамана связать, протащить по пещере да бросить в самую глубокую пропасть. Так и сделали.

Только через неделю банда Кайдаша действительно была уничтожена ЧОНовцами(1), которые устроили на бандитов засаду как раз у той самой пещеры. Долго выслеживали их большевики, и когда началась бойня, кровь и тех, и других лилась рекой, но молодой командир ЧОНовцев отступать запретил и приказал даже пленных не брать, а драться до конца. И неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы ЧОНовская разведчица Маша Званцева не выследила, где укрывается Кайдаш. Перебили тогда ЧОНовцы всех, кто был в пещере, только двое бандитов успели бежать в горы. Отомстили они потом Маше. Как и старого шамана, связали её и бросили в пропасть в пещере. Говорили люди, что долго и мучительно умирала Маша внизу, и ещё два дня в окрестностях Барганайской можно было слышать её крики и жалобные стоны. А некоторые говорили, что это не бандиты вовсе, а сам командир ЧОНовцев по доносу приказал Машу, которая любила его, ослепить, для верности сломать ей все пальцы на руках и бросить на дно пещеры…

Так рассказывают люди про пещеру, и кто знает, где здесь правда, а где выдумка, только то, что видела я сама - ничем не хуже этих рассказов. Семнадцать лет назад двадцать студентов ушли туда, но вернуться удалось только двум девушкам. Их нашли наши охотники, среди которых был мой муж. Девушки не понимали, кто они, где находятся и что с ними происходит. Одна была очень буйная, кричала что-то неразборчивое, а когда муж попытался приблизиться к ней, чтобы успокоить, укусила его и убежала. Больше её нигде не видели. А вторая была тихая. Её привели в посёлок, и она несколько дней бродила по улицам вся седая, с белым лицом и глубоко запавшими глазами, сжимая в руках какой-то камень и всё время о чём-то тихо разговаривая сама с собой, и куда-то пряталась с наступлением ночи, пока наша фельдшер не вызвала из города психиатрическую бригаду. Но девушка в больнице долго не протянула. Она отказывалась есть, худела, а потом у неё нежданно-негаданно поднялась температура, и она в два дня сгорела от неизвестной болезни...

А пять лет назад пошли туда пятеро изыскателей, но выжил только один. Он упорно всем рассказывал о гнавшихся за ним чудовищах, о каком-то огненном проходе на дне пещеры, где его кто-то ждал, и очень сердился, что ему никто не верил. Он был очень худой, измождённый, и больше напоминал обтянутый кожей скелет с горячечными блестящими глазами. Его отвезли в ту же больницу, что и девушку, где он почти через две недели умер от какой-то загадочной болезни...

А всего год назад и наши местные подростки решили поиграть в исследователей и отправились в пещеру. Два раза спускались они туда, но ничего страшного с ними не произошло. Решили пойти еще раз. Они словно играли с пещерой, дразнили её, а она поначалу терпела их неразумные выходки, да видно её терпению пришёл конец. Вернулись мальчишки перепуганными насмерть. Показала-таки Барганайская себя во всей красе. Один видел огромного медведя с головой буйвола, ревущего так, что болели уши, другой видел, как на большой куче костей сидел огромный чёрный ворон и, не сводя с парня человеческих глаз, склёвывал с чьей-то руки остатки мяса. А один паренёк говорил, что видел шамана, который гулко бил в бубен и звал его с собой...

Все мальчики остались живы и здоровы, да только тот, которому шаман явился, странным стал, пугливым и нелюдимым. Вот уж четвёртый месяц как нашли его повешенным дома на чердаке. Записку он оставил странную о том, что должен был вернуть в пещеру какие-то камни. Будто его шаман просил об этом. И что является теперь шаман каждую ночь за ними, но парень не может эти камни возвратить, и поэтому должен умереть. Ещё просил он людей, которые найдут его тело, помнить о том, что камни должны быть возвращены. Вот так жестоко тронулся он умом...

Нельзя туда ходить, - заключила старушка. - Были живы шаманы, охраняли пещеру они от других людей. Только шаманы знали, как можно говорить с пещерой. Они просили её как мать, чтобы не скудели пашни наши, чтобы плодился скот и преумножался род человеческий, и пещера их слышала и посылала людям благо. А пришли большевики, шаманов отменили и запретили. Только пещере эти отмены и запреты безразличны. Она благосклонна лишь к знающим. Глупцов же она страшно наказывает.

- Бабушка, а что значит «знающие»? — спросила я.

Интересным в рассказе старушки было всё, потому что дополняло или подтверждало мои собственные впечатления и версии о пещере, но последние слова почему-то заинтересовали меня отдельно. Я уже приготовилась слушать, но старушка повернулась к стене и выразительно посмотрела на часы.

- О, девонька, - протяжно сказала она, - да тебе пора. Собирайся, а то спасатели ждать не будут. Увидят, что тебя нет, да так и улетят.

Я понимала, что время у меня ещё есть, и что старушка просто не хочет рассказывать о том, о чём нечаянно проговорилась. Но я сделала вид, что ничего не заметила и заторопилась:

- Ой, мне действительно пора! Ещё раз спасибо за доброту вашу, за то, что позвонить дали, накормили, за то, что рассказали. Да свиданья и всего вам доброго!

- Ступай с богом, - напутствовала она меня.

Я покинула гостеприимный дом, прошла по притихшим улицам до конца посёлка и, постоянно оглядываясь и прислушиваясь, побрела по грунтовой, уходящей вверх дороге. Вскоре показался вертолёт, я остановилась и отчаянно замахала руками.

Он повис надо мной - тяжёлая, чёрная, грузная стрекоза из металла, - выбросил верёвочную лестницу, и кто-то из обнажившегося в раскрытой двери бархатно-тёмного нутра махнул мне рукой.

Подниматься по вертолётной лестнице было гораздо легче, чем идти вверх по страховке в Бутылке Немезиды. Очень скоро я оказалась в кабине.

Летели мы недолго, минут десять-пятнадцать, но за это время у меня успело сложиться о спасателях определённое впечатление. Их было четверо, и начальник группы, на вид старший из всех по возрасту, обстоятельно расспросил меня, что да как. Но слушал он меня свысока, даже презрительно, так же обращался с остальными, и я, сначала ожидавшая встретить у них поддержку, понимание и сочувствие, поняла, что ошиблась, стала отвечать на вопросы сухо и сдержанно и про себя прозвала его Угрюмым.

Покружив немного над Немезидой, пилоты выбрали удобное место, по лестницам и на верёвках спустили вниз людей и снаряжение и отлетели на удобное для посадки место. Я отыскала спрятанную одежду, быстро переоделась (фонарь, кстати, загорелся сразу) и повела спасотряд вниз. Я очень надеялась, что они смогут помочь хоть кому-то из моих товарищей.

Когда мы пришли к завалу, отрезавшему ход в зал Ледяной Королевы, Угрюмый с равнодушным видом покружил вокруг камней, поковырял осколком камешка свернувшуюся кровяную лужицу и, оглядев исподлобья своих людей и меня, нехотя выдавил:

- Здесь нечего делать. Пошли дальше.

- Простите, как это - нечего? - возмутилась я. - Там же люди!

- Люди... Сыр на блюде, - проворчал Угрюмый. - Чтобы разобрать этот завал, нужна либо техника, которая сюда не пройдёт, либо серия взрывов, которая может прикончить и нас, и тех, кто, по твоим словам, там находится. Я тебе не Геракл, чтобы разбирать этот завал руками.

- Но они могут быть ещё живы! - запротестовала я. - Что, совсем ничего нельзя сделать?

- Представь себе, - огрызнулся Угрюмый. - Если бы они были живы, то нашли бы, как дать знать о себе: кричали бы, стучали, стонали наконец. А из-под камней нам их всё равно не достать.

- Но они могут быть без сознания! - не сдавалась я.

Угрюмый подошёл ко мне вплотную и приблизил своё лицо. От его дыхания повеяло луковым перегаром, и я поспешила отстраниться.

- Ты меня слышишь, или на тебя свалился один из этих камней и начисто отшиб мозги? – заорал он. - Я тебе ясно сказал: я не буду разбирать этот завал! Или веди дальше, или мы выходим наверх!

Спазм жестокой обиды настолько сильно перехватил моё горло, что, открыв рот, я не смогла издать ни звука.

Угрюмый пнул мой рюкзак:

- Чьи это вещи?

- Мои, - еле слышно прошипела я.

- Ну, так цепляй их, да пошли! – Он повернулся к своим и скомандовал: - Идём!

Ко мне подошёл один спасатель:

- Он прав. Мы действительно не можем здесь ничего сделать. Давай помогу надеть рюкзак.

Я кивнула, положила в рюкзак лежавшую рядом коробку с пробами и фотоаппарат, уложила в брезентовый мешок трикони и пристегнула его ремнями к рюкзаку.

- Что ты там возишься? – нервно поинтересовался Угрюмый.

Отвечать ему я не собиралась.

- Сейчас, - откликнулся спасатель. – Девушка рюкзак надевает.

- Девушка… - пробурчал Угрюмый. – Где это ты, интересно, девушку здесь увидел? Девушки сейчас дома сидят в кружевных халатиках, пахнут дорогими духами да парней своих ждут, а не ползают в грязи по камням, как земляные черви. Девушка, тоже мне…

Я хотела ответить ему грубостью, но вновь перехвативший горло спазм лишил меня возможности даже шипеть.

- Не обращай на него внимания, - помогая мне просунуть руку в лямку, прошептал на ухо спасатель. — Работу он свою знает, как никто другой, а вот как человек — дерьмо. Его все терпят только потому, что его отец - начальник станции, а дядя – первый секретарь обкома. Без отца и дяди он уже давно бы вылетел. Мы с ним как-то поспорили на одну пустяковую тему. Правда была за мной, так он разозлился и сказал, что ненавидит нас и вообще всех людей. Сегодня он их спасает, а завтра, если начнётся война, возьмёт автомат и первый пойдёт с удовольствием их всех убивать. Так что ты это... не бери в голову. Меня, кстати. Боря зовут.

Я только и смогла, что кивнуть головой.

Рюкзак свой я оставила возле Лифтового Колодца, и почему-то мне уже не так рьяно хотелось идти вниз.

Угрюмый действительно был профессионалом. Верные, размеренные движения, ни одного лишнего, сноровка в работе со снаряжением, но я ему больше не верила.

Он со своим отрядом весьма ловко поместил тело Эдика на станок и приготовил его к транспортировке. Я смотрела на эти манипуляции, как на что-то отвлечённое и лишённое всякого смысла, но когда Угрюмый и Боря стали спускаться в щель Бутылки, во мне вновь затеплилась надежда. Вскоре голова Угрюмого вынырнула из щели.

- Глубина больше ста метров, - недовольно объявил Угрюмый. — Дальше я не пойду. Нет смысла.

Я не выдержала:

- Но почему? У вас же есть верёвки!

Угрюмый возмущённо скривился:

- Причём здесь верёвки? Ты, наверное, в курсе, что человек разбивается, падая даже с десятиметровой высоты, а щель эта, судя по звуку, уходит глубоко вниз, за сотню точно, так что нет в ней никого живого.

- Но... тогда хотя бы тела нужно достать! - возразила я.

- Ха! — натужно выдавил из себя Угрюмый. - Ишь ты, деловая какая — тела достать! Ну иди, доставай. Во-первых, у меня действительно больше нет ни верёвки, ни станков. Во-вторых, вас официально не существует: группа нигде не зарегистрирована, и здесь вас никогда не было. То, что ты здесь со своим дружком прохлаждалась – случайность. А в-третьих, я тебе не труповозка.

- Вы - спасатели, - укоризненно напомнила я.

Угрюмый поднял вверх указательный палец:

- Вот именно. Спасатели! А спасают только живых, мёртвым помощь не нужна. - Он повернулся к своим ребятам и добавил: — Снимаем навеску и готовимся к подъёму. Здесь больше делать нечего.

От негодования у меня задёргалась правая скула. Как же я его ненавидела! Мне так хотелось броситься на него и избить, но я лишь сжала кулаки.

- Ты – урод, - неожиданно для себя, чётко произнесла я. – Ты не имеешь никакого права называться спасателем, тем более им работать. Тебе наплевать на всех: на мёртвых, и на живых. Ты же думаешь сейчас не о том, чтобы поднять из этой щели людей, а о том, что ты уже испачкался и вспотел, и о том, что жена твоя — шлюха, ты сегодня на дежурстве, а она всю ночь будет с соседом кувыркаться. Это твой идеал женщины, да? Так вот знай, ты это заслужил! Заслужил, потому что не умеешь любить ни морально, ни физически, а можешь только компенсировать своё уродство манией величия! «Я», «я»... Плешивая свинья! – И я плюнула ему под ноги.

Я не знаю, откуда взялась эта информация, но по побелевшему лицу Угрюмого поняла, что попала в точку. Разъярённым медведем он пошёл на меня.

- Ах, ты... стерва... - задыхаясь от ярости, прохрипел он. - Кто это тебе насвистел? Да я тебе сейчас...

- Что «ты мне сейчас»? - презрительно выкрикнула ему в лицо я. - Ну? Что? Давай, покажи всю свою истинную суть, а твои ребята пусть посмотрят! Да и что ты мне можешь сделать такого, что может быть страшнее и больнее того, что со мной уже произошло здесь? Убить? Ха! Да ты, быть может, одолжение мне сделаешь, потому что я теперь не знаю, как мне с этим всем жить! Покалечить и бросить умирать? Да я зубами буду грызть камни, но выберусь и добьюсь для тебя принародной смертной казни! А на твою манию величия и ядовитую словесную диарею мне плевать! Вот так! - И я снова демонстративно жирно плюнула ему в ноги.

- Саня, оставь её! — испуганно крикнул Боря. — Ты же видишь - не в себе она. Похоже, ей действительно крепко досталось!

- А ты не ори! — огрызнулся Угрюмый, и его лицо исказил нервный тик. — Одни, вон, наорали на свои головы обвал. Хочешь рядом с ними лежать?

- Мы можем вернуться на базу, взять всё необходимое и вернуться, - не сдавался Боря.

- Вернёмся, ага, - Угрюмый презрительно сплюнул сквозь зубы в сторону Бори. – Ты видел, что творится там, внизу, и готов идти на такой риск? Орден хочешь? А ты уверен, что люди те вообще были? Что эта сумасшедшая их не выдумала?

Сопя, Угрюмый с ненавистью зыркнул на меня, и я подумала, что если бы его ненависть была материальна, то от меня давно осталась бы лишь кучка пепла. Затем он что-то пробормотал и, отвернувшись от меня, процедил сквозь зубы:

- Уходим. Всё.

Спасотряд шёл впереди, а позади, трясясь от нервного холода, плелась я. Я действительно была близка к помешательству. Передо мной, тут и там, из стен выходили тени моих погибших товарищей и, печально улыбаясь, махали на прощание рукой. Я махала им в ответ и просила прощения. Мне было невыносимо больно, я молила их больше не приходить, но они появлялись вновь и вновь. И только одну тень, один призрак с маниакальным желанием хотела я видеть сейчас – призрак шамана.

- Ну, где же ты, шаман? – шептала я, оглядываясь по сторонам. – Где ты? Явись, приди! Покажись Угрюмому, отведи его на край пропасти, дай ему почувствовать, что такое настоящий ад! Где же твоя справедливость, Немезида?!

Но Немезида молчала, шаман упрямо не хотел являться. Наш отряд поднимался к выходу, а Угрюмый кривился, изредка оглядываясь на меня, и зло и тихо говорил: «Ненормальная», не проявляя никаких признаков страха.

Наконец мы вышли из пещеры. Я в изнеможении прислонилась к камню и, пока Угрюмый связывался по рации с вертолётом, тупо смотрела в густую синеву неба и отрешённо думала о том, как я буду искать в городе родственников Эдика, и как буду сообщать родным остальных товарищей об их гибели. У меня не было больше никаких чувств и эмоций, словно Немезида выжгла мне всё внутри и оставила только ощущение огромной, нечеловеческой усталости, поэтому на реплику Угрюмого: «Ты полетишь с нами. К тебе будут вопросы» я не отреагировала ни внешне, ни внутренне, лишь с усилием оттолкнулась от камня и, пошатываясь, побрела к вертолёту.

А потом... Потом всё сложилось очень странно. Когда мы прилетели в Нижнерудненск, меня обвинили в убийстве Эдика и до выяснения обстоятельств поместили в следственный изолятор. Я плохо помню, что происходило в то время. Как в тумане помню допросы и освидетельствование психиатра. Помню, что стоило закрыть глаза, как передо мной тут же возникал зовущий в бездну шаман, и вслед за ним являлся Слава. Шаман исчезал, а Слава просил меня держаться и говорил, что скоро всё закончится. И действительно, не прошло двух недель, как пришло заключение экспертизы о том, что Эдик умер своей смертью от разрыва легочных альвеол ещё до того, как попал в озеро, и меня отпустили.

Мне вернули вещи за исключением коробки с пробами, пикетажного журнала, кроков и ещё нескольких бумаг. Всё остальное, включая дневник и фотоаппарат с плёнками, оказалось на месте. И ещё в рюкзаке обнаружился странный камень, напоминающий человеческую фигурку, и я даже не могла предположить, как он туда попал.

По возвращению в город мне пришлось пережить ещё одно потрясение, связанное с общением с родственниками погибших…

Впоследствии я ждала в прессе резонанса по поводу нашей экспедиции, но дело огласки не получило, что меня в некоторой мере радовало, ибо в противном случае мне, как единственному свидетелю, пришлось бы снова и снова переживать весь этот ужас. Но самым загадочным было то, что обращения родственников погибших ребят в соответствующие органы остались без должного внимания. Их внимательно выслушивали, вежливо обещали разобраться, и на этом всё заканчивалось.

А позже, когда, наконец, понемногу улёгся мой стресс, я достала фотоаппарат, проявила плёнки, которые в большинстве оказалась засвеченными, и отпечатала фотографии. Их получилось всего пять: мумия шамана, общий снимок на фоне чёрного сталагмита, Ледяная Королева, озеро из Сокровищницы и странное, будто в некоторых местах засвеченное, фото – силуэт шамана в белом, клубящемся мареве пещерного прохода. Значит, Сергей его тоже видел…

Не скрою, я хотела бы навсегда стереть из памяти эту историю, поэтому собрала все, что её касалось, включая камень, и… почему-то не выбросила.

Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему эта находка вызвала у меня такую реакцию.

Мама замолчала. Я сидела, ошеломлённая её рассказом, затем, когда пришла в себя, бросилась к маминому креслу и села перед ним на колени.

- Мама, мамочка, - заглядывая ей в глаза, горячо зашептала я. - Как же ты выжила во всём этом кошмаре?

- Просто у меня была ты, - с нежностью глядя на меня, ответила мама. – И я не имела права на какую-либо смерть.

Я уткнулась в её руки и разрыдалась.

Мама погладила меня по голове:

- Ну, чего ты? Не плачь, ведь всё закончилось хорошо. По крайней мере, для меня.

Я всхлипнула и вытерла рукой слёзы, которые тут же набежали снова.

- Ничего себе - «хорошо»! – срывающимся голосом сказала я. - Сколько же тебе пришлось вынести! Я на твоём месте вряд ли смогла бы настолько мужественно себя вести!

Мама ободряюще улыбнулась:

- Это только так кажется. Если бы ты попала в подобные обстоятельства, то вряд ли смогла бы действовать по-другому. Я сама до этого случая даже не подозревала, что смогу правильно реагировать на такое, но произошедшее в Немезиде всё расставило по своим местам. Да и не думала я тогда: смогу - не смогу. Я просто делала то, что должна, обязана была сделать. Вот скажи: разве ты повела бы себя иначе?

Я судорожно вздохнула:

- Нет, конечно! Но боюсь, что я попросту сошла бы с ума...

- Не сошла бы, - заверила мама. — Со мной же ничего не случилось. Да и хватит об этом. Дела давно минувших дней, и нечего их ворошить. Давай лучше ужинать. А то я совсем утомила тебя своими баснями!

- Ничего себе, басни! — воскликнула я, вставая с пола. — У басен хотя бы мораль какая-то есть, а здесь...

- Здесь она тоже есть, - загадочно произнесла мама, поднимаясь с кресла. – Но только знающие могут её увидеть.

Я вздрогнула от знакомого, но непонятного в данном контексте слова.

- Знающие что, мама? - тихо спросила я.

- Как - что? — удивилась та. - Истину, конечно. Где эта истина? Как всегда - посередине.

Мне вспомнился мой сон о палке-пещере, и только я открыла рот, как мой новый вопрос повис в воздухе. Мама уже вышла из комнаты, и я, вздохнув, покорно направилась за ней.

- Мама, у тебя наверняка есть версии по поводу произошедшего в Немезиде. Ты могла бы рассказать мне об этом? — спросила я во время ужина.

Мама не проронила ни слова, будто мой вопрос не коснулся её слуха, но после ужина, когда мы убрали со стола, вышла из кухни и вернулась с маленьким, потрёпанным, еще советского производства блокнотиком с противного, грязно-голубого цвета страничками. Она улыбнулась, усаживаясь за стол, и раскрыла блокнотик.

- Итак, ты хочешь подобраться к истине хотя бы с одного конца… Конечно, я пыталась в этом разобраться! Немезида - поистине чудо природы, и меня, как человека науки, она, не смотря ни на что, заинтересовала чрезвычайно. Версии у меня начали возникать ещё с первых шагов по ней, и я очень надеялась, что собранная коллекция пород, проб грунта, воды и воздуха что-то подтвердит, опровергнет или подвигнет на новую версию, но… Коллекцию, к сожалению, не вернуть. Но всё же кое-какими соображениями по поводу этой пещеры я поделиться могу.

Начну сначала. Дело в том, что Урал, где и находится Немезида, это уникальная горная система, возникшая в позднем протерозое. В этот период рождения нашей Земли Уральские горы были на планете самыми высокими, и до сих пор каждый их камень хранить память о былом величии. Ты, вероятно, слышала о такой загадочной стране, как Гиперборея, которую некоторые учёные называют праматерью и колыбелью мировой цивилизации. Так вот, Уральские горы в древних источниках именуются Рифейскими или Гиперборейскими, и по сей день таят в себе множество чудес и загадок. Здесь наряду с интенсивно развитым в известняках карстом встречается и древний карст, карстующиеся породы имеют очень интересные проявления в виде карстовых воронок с понорами(2), довольно больших пещер, карстовых мостов, слепых долин с исчезающими ручьями, пещер и подземными исчезающими реками…

Я слушала, затаив дыхание. До этих пор ещё ни один рассказ не мог поразить меня строго научными обоснованиями на первый взгляд мистических явлений. Я иногда не понимала геологических терминов, употребляемых мамой, но общий смысл был мне предельно ясен. Я смотрела на себя недавнюю сверху, как маститый учёный-физик смотрит на древнего человека, уверенного, что гром на небе – не что иное, как грохот колесницы грозного божества, и всё больше проникалась уникальностью Немезиды.

- Мама, а ты никогда не думала о том, чтобы вернуться туда для исследований? – спросила я, когда мамин рассказ подошёл к концу.

- Нет, - строго ответила мама. – Исследования здесь нужны комплексные, и для этого нужны не только спелеологи и геофизики, но и палеонтологи, медики, биоспелеологи… В общем, много кто. А это, как ты понимаешь, может быть очень опасно, поскольку так называемые «капризы» Немезиды непредсказуемы. Да плюс ещё всё то, что я там пережила… Нет и ещё раз нет. Даже ради науки.

- А… - начала я.

- Слушай, - перебила мама, - а оставайся-ка ты у меня! Время уже позднее, да и дома тебе особо делать нечего. Попоём сегодня песни под гитару, а завтра разберём, наконец, чердак, пока там какие-нибудь клопы не завелись.

Да уж! У мамы – и клопы… Это что-то невероятное. Я хихикнула.

- Ну так что? – спросила мама.

Я весело махнула рукой:

- А давай! Гулять – так гулять!

- Вот и отлично! – обрадовалась мама.

И мы пели песни, а на следующий день разбирали чердак. Глядя, как вещи из сундуков и коробок безжалостно перемещаются в больше мусорные пакеты, я вдруг подумала, что мне самой давно пора сделать такую же генеральную чистку и в своей квартире, и в голове, и в жизни…

Напоследок мама захотела выбросить всё, что касалось Немезиды, но я её уговорила этого не делать. Более того, я набралась храбрости и попросила отдать материалы мне, пообещав, что вопреки всем искушениям не обнародую ни один документ; и заветный пакет вместе с камнем и советским блокнотиком перекочевал ко мне. Я не могла сказать, зачем мне всё это добро. Это был интуитивный порыв, но я чувствовала, что память об этой экспедиции должна жить хотя бы на страницах старых бумаг.

Приехав домой, я разложила содержимое пакета перед собой на столе, затем вытащила из книжного шкафа папку с бечёвочными завязками, уложила все материалы туда, завязала папку, написала на ней крупными буквами: «НЕМЕЗИДА» и уже понесла обратно в шкаф, но на полдороги остановилась и, немного подумав, вернулась к столу. Там я достала из папки общую фотографию на фоне чёрного сталагмита. Не сводя глаз с улыбающегося молодого лица мамы, я взяла стоящую на столе рамку с фотографией, вынула оттуда свидетельство культа себя, любимой – собственный, надо признать, не очень вдохновляющий снимок, - и вставила на его место фото экспедиции. В этот момент мне показалось, что лица у всех присутствующих на фотографии посветлели, и я улыбнулась этому оптическому обману, вызванному проходящим через стекло светом.

Папку я водворила в шкаф и вскоре забыла о ней, но фото на моём столе заняло уверенную позицию. Человек всегда любил тайны, а этот снимок окружала именно такая таинственная аура. И, кроме того, я не могла объяснить, почему эта старая чёрно-белая фотография с моей мамой, кошкой и пятью неизвестными людьми вдохновляет и вселяет уверенность в жизни. Но я чувствовала, что теперь судьбы этих людей непостижимым образом с каждым днём всё теснее и теснее переплетаются с моей, такой не похожей на них, судьбой.

1. ЧОН – часть особого назначения, военный отряд в 1919-25 гг. при органах РКП(б) для помощи в борьбе с контрреволюцией.

2. Поноры – узкие, наклонные или вертикальные отверстия, которые поглощают сток поверхностных вод. Нередко ведут в подземные пустоты, карстовые пещеры.

Часть 2. С точки зрения науки, и не только

Холода в этом году затянулись. На календаре был конец марта, но зима, к сожалению, расписаний не признавала. Ей было безразлично, что люди уже изрядно устали и от давящего серого, ватного неба, и от снега, который теперь не радовал, а нагонял ещё большее уныние. Особое раздражение вызывали морозы. Они заставляли надевать кучу тёплых вещей, обжигали лицо, вынуждали быть предельно осторожными на не посыпанных песком дорогах и тротуарах и поддерживали неусыпную бдительность у каждого, кто выходил из домашнего тепла на скользкий уличный лёд.

Моя жизнь шла своим чередом. Движимая желанием перемен, я вдруг вспомнила, что ещё с детства мечтала научиться рисовать и совершила героический поступок, записавшись на курсы рисования и живописи. Теперь всё свободное время я проводила в постижении тайн смешивания красок, передачи форм и построения композиции и обязательно раз в неделю посещала магазин для художников, где уже стала своей, и девушки-продавцы приветствовали меня улыбками и кивками.

В моей квартире поселились новые жильцы: этюдник, мольберт, постоянно пополняющаяся коробка с художественными принадлежностями и моими, на мой же взгляд, весьма недурными работами. Я периодически их просматривала и каждый раз приходила к неутешительному выводу, что рисую намного лучше, чем пишу. От этого осознания я стала ещё больше тяготиться своей работой и угрызениями совести, которая теперь постоянно нашёптывала мне, что моя персона совершенно незаслуженно занимает место другого, более талантливого журналиста.

А в один из выходных я окинула взглядом с точки зрения композиции внутреннее убранство своей квартиры и нашла его разбалансированным, обнаружив множество бестолковых и вульгарно кричащих фокальных точек(1). Потом вспомнила свой порыв во время генеральной уборки маминого чердака, решила, что теперь созрела для его осуществления окончательно, достала мусорные мешки и занялась расчисткой. Я безжалостно отправляла в утиль всё, что не соответствовало моей новой жизни. Это была и старая одежда, которую я уже никогда не надену в тщетных попытках похудеть, и громоздкие подарочные упаковки, ни одной из которых я за пять лет так и не воспользовалась, и глупые дешёвые статуэтки, и надтреснутая посуда, и прочая отжившая свой век ерунда.

В кладовке с приятным удивлением я обнаружила коробку с коньками для катания на льду. Кататься я не очень любила, да и не умела, но, не смотря на то, что для всех желающих на катках существовали пункты проката, четыре года назад мне отчего-то захотелось иметь собственные коньки. Я надела их всего один раз, когда в день покупки пошла на каток. Мне тогда наточили лезвия, я сделала пару кругов по блестящей ледяной площадке, вернулась домой, положила своё приобретение в кладовку и… забыла о нём.

Я достала коньки из коробки и с удовольствием их осмотрела. Белые ботинки ещё распространяли в воздухе аромат новой кожи, а серебристые лезвия заманчиво мерцали, отражая свет прихожей… А почему бы и нет? Скоро закончится зима, а они в очередной раз так и не выберутся из кладовки. И я, к вечеру закончив уборку, сложила коньки в рюкзак с твёрдым намерением выйти сегодня на лёд.

Погода была прекрасная: безветренная, с лёгким морозцем и игриво кружащимися в воздухе балеринами-снежинками. Я так впечатлилась этой красотой, что решила оставить свою машину на парковке перед домом и добраться до катка на метро. В метро меня тоже впечатлило всё: и неистребимый запах пропитанных шпал, и полупустая электричка, размеренным стуком колёс навевающая философские мысли, и люди, на лицах которых чётко отражались заботы…

На катке было очень оживлённо, и каждый посетитель занимал своё, соответствующее его мастерству место. Согласно неписаным правилам жались поближе к ограждению из сугробов неумелые новички, ближе к середине стремительно носились, иногда выписывая замысловатые пируэты те, кто претендовал на звание профессионала, а самую середину занимала ватага вооружённых клюшками парней-хоккеистов, самозабвенно гоняющих по ледяному полю чёрную плоскую шайбу.

Я переобулась, осторожно ступая увязавшими в снежной крошке лезвиями, добралась до льда и, изо всех сил стараясь сохранять равновесие, медленно покатилась вдоль ограждения.

Первый круг дался мне тяжело: я несколько раз останавливалась и даже один раз упала, но не ушиблась. Второй круг прошла лучше, и после четвёртого уже могла рассматривать проходящих и проезжающих мимо людей, что было гораздо интереснее, чем со страхом глядеть себе под ноги. Я уже заприметила впереди пару держащихся друг за друга новичков – мужчину и женщину - и только с удовольствием подумала, что ещё немного, и я догоню их и даже перегоню, как вдруг ощутила сильный удар. Мои ноги подкосились, и я рухнула лицом прямо в снег. Пробыв в таком положении пару секунд – время, достаточное, чтобы понять, что жива, - я пошевелилась.

- Девушка, простите, пожалуйста, - прозвучал сверху мужской голос. – Честное слово, я нечаянно!

В правом колене чувствовалась сильная боль. Я перевернулась на спину, села, вытянув ноги, и беспомощно огляделась. Рядом со мной стоял высокий темноволосый парень в чёрной куртке и джинсах и протягивал мне руку.

- Простите, - виновато повторил он. – Давайте, я помогу вам подняться.

- Что же это вы, уважаемый, так носитесь, что ничего перед собой не видите? – с укоризной спросила я. – Здесь, кстати, места для новичков!

Я оперлась на руку парня и хотела встать, но резкая боль огненным лезвием прошла по ноге, и я вновь упала в снег.

- Что с вами? – озабоченно спросил парень.

- Нога… - сквозь сжатые зубы простонала я. – Правая…

Парень резко присел рядом со мной:

- Где болит?

- В колене, - жалобно отозвалась я.

- Где именно? Здесь? – И парень дотронулся до моего колена.

Я замотала головой:

- Н-нет.

Парень немного сместил пальцы:

- Здесь?

- Нет.

- Здесь? – И он надавил какую-то точку.

Я взвыла от боли.

Парень поднялся.

- Всё ясно, - констатировал он. – Вам нужно к врачу.

Я неожиданно разозлилась:

- Ага. Сейчас встану и побегу. Шнурки вот только на коньках поглажу. У вас за пазухой, случайно, нет горячего утюга?.. А кстати, что вам ясно?

- Мне кажется, что у вас проблемы с мениском, - спокойно ответил парень. – А на счёт шнурков – это вы зря. Я виноват в том, что случилось. У меня рядом с катком машина стоит, поэтому предлагаю отвезти вас в больницу.

Я села:

- Спасибо, конечно, но я собиралась на каток и паспорт с собой не брала. А без него меня ни в одной больнице не примут. Нужно будет домой заезжать.

- Минуточку…

Парень достал из кармана куртки телефон, отошёл в сторону и, с кем-то быстро переговорив, вернулся ко мне.

- Не нужно никуда заезжать, - сообщил он. – У меня знакомый травматолог работает неподалёку в больнице, он примет нас без паспорта и без очереди. Поехали?

- Поехали, - пробурчала я и зашевелилась, пытаясь подогнуть левую ногу.

- Не беспокойтесь, - сказал парень и наклонился ко мне. – Обхватите меня руками за шею.

Слегка удивившись, я покорно выполнила его просьбу, и через несколько мгновений почти безболезненно очутилась у него на руках. Парень и в самом деле хорошо катался. Он провёз меня на руках через весь каток, переобул на лавочке и бережно отнёс и усадил в свою машину.

- Как вас зовут? – спросил он, включая зажигание.

- Юля, - грустно ответила я. – А вас?

- Меня – Костя, - весело сказал он.

Его оптимизм меня разозлил.

- Не могу сказать, что мне очень приятно, - парировала я.

Костя кивнул:

- Я вас понимаю.

До больницы мы добрались за пять минут, и там молодой врач подтвердил его диагноз о мениске, туго перебинтовал больное колено, выписал несколько лекарств и посоветовал взять больничный в моей поликлинике.

- Костя, а вы – врач? – поинтересовалась я, когда он усадил меня в машину.

- Нет, - улыбнулся он, сверкнув рядом отличных, белых и крепких зубов, - я не врач. Но какое-то время работал спасателем, а эта профессия подразумевает широкий профиль… Куда едем?

«В ресторан!» - злорадно промелькнуло в моей голове, но внешне я не подала никакого вида о посетившей меня крамольной мысли и лишь скромно назвала свой адрес.

- А кого вы спасали? – спросила я через некоторое время.

Костя снова обнажил в улыбке зубы:

- Людей. Я работал в горах спелеоспасателем.

От неожиданности я нервно сглотнула слюну и вжалась в сиденье.

- А теперь… Теперь кем работаете? – с подозрением поинтересовалась я.

- Теперь работаю оператором в котельной. Очень удобно, сутки через трое, масса свободного времени. А кем вы работаете?

Его белозубая улыбка начала меня раздражать.

- Я журналист, корреспондент газеты «Губернские ведомости», - вяло ответила я.

Костя оживился:

- О! Книги пишете?

Я обиделась:

- Зачем сразу книги? Книги пишут писатели. А моё дело – спортивное обозрение.

- Но мне всегда казалось, что журналистика и написание книг – это смежные специальности, - без тени смущения возразил Костя.

- Ага. Как спелеоспасание и операторство в котельной, - съязвила я.

Костя пожал плечами:

- Ну, извините, если что не так сказал. Я читаю «Губернские ведомости». Мне нравится ваша колонка, вы всегда пишете живо, с огоньком. Правда. И мне кажется, что вы должны писать хорошие книги.

Я зло отвернулась. Сначала он меня покалечил, а теперь ещё и бьёт по больному.

- Ну, вот мы и приехали, - объявил Костя. – Давайте, я помогу вам добраться до квартиры.

Предложение было весьма уместным, поскольку преодолеть ряд ступенек до подъезда и затем до лифта мне вряд ли удалось бы самостоятельно, поэтому я без раздумий согласилась.

Несмотря на наведённый в квартире блеск, приглашать в неё Костю я не собиралась. Открыв дверь, я скромно поблагодарила его и стала прощаться. Он ещё раз извинился и сказал, что о моём больничном позаботится сам. На том мы и расстались.

Его участия в оформлении больничного я дожидаться не стала: позвонив утром главному и объяснив ситуацию, я получила разрешение работать дома. Надо мной нависала лишь угроза ближайшего продуктового кризиса, которую я надеялась исправить с помощью мамы. Костю я решила вычеркнуть из своей жизни как досадный эпизод, оставшийся вчера за закрытыми дверями моей квартиры.

После обеда зазвонил домофон. Скорчив гримасу, я подскакала к нему на одной ноге и взяла трубку.

- Да, - рявкнула я.

- Юля, - отозвался домофон, - это Костя. Помните, вчера на катке?

- Я теперь о вас весь ближайший месяц буду помнить, - огрызнулась я. – Что вы хотели?

- Юля, я… - Костя замялся, смущённый моим тоном, затем бодро продолжил: – Я принёс вам лекарства. Вы вчера рецепт оставили. И ещё продукты. И ещё я пришёл узнать, как вы себя чувствуете.

Лекарства… Надо же! Совсем о них забыла. Я нажала кнопку на домофоне и повесила трубку. Через некоторое время в дверь позвонили. На пороге стоял Костя с большими пакетами в руках.

- Проходите, раздевайтесь, - безразличной скороговоркой встретила его я.

Костя улыбнулся, заходя в квартиру:

- Здравствуйте, Юля!

- Здрасьте, - ответила я.

- Как ваша нога? – спросил он, расстёгивая куртку.

Я пожала плечами:

- Ну, как… Болит.

- Сейчас полечим, - пообещал Костя. – Мазь, таблетки… Вам должно стать легче.

Нехорошая мысль прокралась мне в голову. Я оперлась на стенку, скрестила на груди руки и, хитро прищурив глаза, спросила:

- Костя, а вы не побоялись вот так, без церемоний, прийти ко мне? А вдруг я замужем?

- У вас нет кольца на руке, - просто ответил Костя.

- Это не факт! - запротестовала я.

Костя кивнул:

- Согласен. Но на катке вы были одна. И когда я так неловко с вами обошёлся, и в больнице, и когда я вёз вас, вы ни единым словом не обмолвились о том, что можете позвать кого-то на помощь, что вас кто-то ждёт. Это дало мне полное право думать, что вы живёте одна. Но и в противном случае я бы всё равно заехал, потому что чувствую вину и ответственность за ваше здоровье.

- У вас тоже нет кольца, - заметила я, кивая на его правую руку.

Костя поднял руку и, отставив безымянный палец, посмотрел на него:

- Да. Мы разошлись почти три года назад. Вернее, это жена меня оставила и ушла к другому. Как она сказала потом: ей надоела моя работа и всё, с ней связанное… Думаю, что эти вопросы можно было бы разрешить откровенным разговором, но я узнал об этом самым последним. А потом и сам захотел что-то изменить. Оставил МЧС и уехал домой, то есть, сюда, да так тут и остался. Впрочем, сейчас своей жизнью я доволен.

Я грустно улыбнулась, тронутая его историей:

- А я никогда замужем не была. Но это неважно. Проходите. – И я указала рукой в направлении кухни.

- Юля, вы уже обедали? - спросил Костя, выкладывая на кухонный стол принесённые продукты.

- Нет, - призналась я. – Утром выпила кофе, потом съела йогурт и всё.

- Тогда как вы смотрите на макароны по-флотски? – поинтересовался Костя. – Я как раз фарш купил.

Но есть мне не хотелось.

- Давайте лучше чаю попьём с бутербродами, - предложила я. – И кстати, если вы не против, можно перейти на «ты».

Костя улыбнулся:

- Не против. Да, Юль, ты на счёт больничного не переживай. У меня есть знакомые в твоей поликлинике, я уже позвонил и обо всём договорился.

Я улыбнулась в ответ:

- Спасибо. Только я эту проблему сама решила. Позвонила главному, и он позволил мне работать дома.

- Хороший у тебя главный!

Костя достал из очередного пакета лекарства и выложил их передо мной:

– Вот. Таблетки – по одной два раза в день, мазь – три раза.

Пока я изучала аннотации к лекарствам, Костя заварил чай и стал нарезать бутерброды.

- А таблетки-то после еды нужно пить! – уличив его в недосказанности, обрадованно сказала я.

- Поэтому чай с бутербродами будет сейчас весьма кстати, - заключил Костя. – Прошу!

Он сел за стол и подвинул ко мне тарелку с бутербродами.

- Приятного аппетита! – пожелала я.

Костя кивнул:

- Приятного аппетита. У тебя хлеб заканчивается, я завтра куплю. И если чего хочешь, то говори, я принесу. К сожалению, послезавтра мне на смену, поэтому я приду завтра, а потом только через день. Так что я оставлю тебе свой телефон, если что надумаешь – звони.

Я в первый раз внимательно посмотрела на него. Он был мне симпатичен как человек, но в эту минуту я вдруг отчётливо увидела, что он, ко всему прочему, ещё и красив внешне: стройная, атлетическая фигура, точёные, породистые черты лица, бархатные карие глаза, брови вразлёт, чёрные, чуть вьющиеся волосы, уложенные красивой стрижкой… У меня вдруг что-то зашевелилось в груди, словно предупреждая о надвигающейся опасности. Кого-то он мне напоминал. Но вот кого?..

- Юль, что с тобой? – перехватив мой взгляд, спросил Костя. – Что-то не так?

- Да нет, всё так, - смущённо ответила я и взяла с тарелки бутерброд. – А расскажи о своей работе?

- О котельной? – удивился Костя.

- Нет. О работе в МЧС.

- Я любил её, - с лёгкой грустью сказал Костя. – Несмотря на то, что нагляделся много страшного, и спасать иногда приходилось уже не живых… Мне нравилось быть нужным и полезным людям. Знаешь, спасателей обычно не на праздники вызывают, а рассказывать взапой о чужом горе у меня не получается. В пещерах в основном ломаются карабины и рвутся страховки, иногда несчастья случаются по неосторожности и из-за несоблюдения техники безопасности. Как-то в одной экспедиции не завязали контрузел на конце верёвки, да первый, кто спускался по ней, так и ушёл вниз, в подземное озеро, разбившись об острые подводные камни… В сифонах гибнут люди: отказывает или запутывается снаряжение, или со здоровьем проблемы приключаются… Знаешь, каждый раз, когда вытаскивал такого, так хотелось надеяться, что вот-вот он сделает глубокий вдох и откроет глаза…

Костя замолчал, глядя в свою чашку. У меня сжалось горло, на глаза набежали слёзы.

- А до того, как ушёл в пещеры, работал в горах, - продолжил Костя. – Там тоже всякое случается. То подростки залезут на скалу, а слезть не могут, то в пропасть кто-то сорвётся… Как-то раз штормовое предупреждение объявили, одна группа не послушалась и вышла на маршрут. Буран застал их в пути, до приюта они так и не добрались. Разбили палатки там, где их застигла непогода, а чтобы согреться, выпили спирта, чего в такой ситуации делать нельзя. К вечеру на связь они не вышли, а с утра, когда буран стих, наш отряд пошёл на поиски… Мы обнаружили их в наполовину занесённых снегом палатках. Они все были мертвы, но на лицах запечатлелся блаженный покой…

Костя тяжело вздохнул, затем посмотрел на меня:

– А ты расскажешь о своей работе?

- А я свою работу не люблю, - угрюмо ответила я и, встретившись взглядом с глазами Кости, в которых светился вопрос, добавила: - Всё.

- Гениально! – со смехом воскликнул Костя. – Это самая краткая и ёмкая речь о работе, которую я когда-либо слышал!

- Обращайтесь, - буркнула я.

- Знаешь, а нынешняя работа мне, как бы это сказать… безразлична, что ли, - сказал Костя. – Ходишь, проверяешь датчики, и, как ни странно, радуют только аварии, потому что лишь тогда чувствуешь, что вокруг тебя хоть что-то происходит. А этой зимой за одним баком с горючим была небольшая течь водопроводной трубы, так пока её не устранили, вода капала вниз и замерзала, превращаясь в красивый белый сталагмит. С весной он, конечно, растает, но сейчас я каждую смену хожу на него смотреть и в эти минуты так по пещерам скучаю!

Я поёжилась:

- А я не люблю пещеры.

Костя засмеялся:

- Какая ты несговорчивая!

Он сгрёб со стола кружки и тарелку из-под бутербродов, сложил это всё в мойку и включил воду. Я с удовольствием смотрела, как он хозяйничает на моей кухне.

Костя вымыл посуду, вытер руки висящим рядом с мойкой полотенцем и застенчиво пожал плечами:

- Я, наверное, пойду. Тебе отдыхать нужно. Только не забывай пить таблетки и мазать колено.

- Ты спешишь? – немного подумав, спросила я.

- Нет, - ответил он и улыбнулся.

- Тогда пойдём в комнату, - предложила я. – Посидим, поговорим ещё. А то как-то неудобно получается: поели и разбежались.

Он мне нравился всё больше и больше, и, несмотря на то, что его рассказ всколыхнул в моей душе грустные воспоминания об отце и маме, я хотела, чтобы он побыл со мной ещё какое-то время.

Мы прошли в комнату. Костя увидел стоящий возле окна мольберт с незаконченной картиной, на которой я масляными красками рисовала букет подсолнухов в стиле Ван Гога, и его лицо просияло.

- О! – радостно воскликнул он. – Ты художница?

- Нет, - спешно ответила я. – Только учусь. С детства мечтала хорошо рисовать. Лишь совсем недавно поняла, что до сих пор в жизни не сделала ничего такого, чем могла бы гордиться, и стала учиться рисованию. Хочешь, покажу тебе свои работы?

Костя оторвался от созерцания моей неоконченной картины.

- Конечно, хочу! – откликнулся он. - В итоге это должно быть очень красиво!

Я не поняла, к чему именно относилась его последняя фраза, но уточнять не стала.

- Тогда, пожалуйста, достань из коробки возле журнального столика самую верхнюю, большую папку, - попросила я. – И там же, рядом со столиком, стоит несколько холстов.

Костя с радостью выполнил мою просьбу, и уже через минуту я с гордостью показывала ему свои пастели, акварели, графику, нарисованные акрилом и маслом пейзажи и натюрморты и объясняла различия в техниках.

- Юль, ты – талант! – наконец воскликнул Костя.

Я смутилась:

- Ну ты и сказал!

- Правда-правда! - заверил он. – Даже не скажешь, что раньше ты не умела рисовать!

- Я тоже раньше думала, что художником нужно родиться, - с улыбкой ответила я. – А потом оказалось, что это такое же ремесло, как пошив одежды, изготовление мебели или написание компьютерных программ, и что этому вполне можно научиться. Было бы желание.

- Здорово! – восхищённо сказал Костя и указал на разложенные на диване картины: – Они действительно как живые! А вот этот пастельный натюрморт с фруктами, акриловый морской пейзаж и масляное «Утро в горах» я бы даже повесил на стену. Хочешь, я тебе для них рамочки принесу?

Я хотела возразить, что они будут дорого стоить, но передумала. Хочет – пусть несёт. И согласно кивнула.

- Только с условием, что одну картину ты подаришь мне. И ещё. На этой картине обязательно должна быть подпись такой талантливой художницы. – И Костя назидательно поднял вверх указательный палец.

Костя был первым человеком, который назвал меня талантливой, и даже если это была ложь, то она была мне бесконечно приятна. Я снова кивнула.

Я собрала рисунки в папку и попросила Костю положить всё назад, затем жестом показала ему на стул, стоящий рядом с моим рабочим столом. Костя послушно подошёл к стулу и вдруг напряжённо замер, глядя на стол.

- Костя? – окликнула его я.

Он взял стоявший на столе снимок погибшей экспедиции и, повернувшись, показал его мне. Выражение его лица изменилось, стало озабоченным и напряжённым.

- Откуда у тебя эта фотография? - резко спросил он.

Я растерялась:

- Это фотография моей мамы в одной из экспедиций. Она спелеолог… геолог… Вернее, геофизик…

Костя впился взглядом в снимок:

- Ну, конечно! Мельникова… Юлия Мельникова. Дочка Лизы Мельниковой! Так?

- Так, - почти прошептала я.

Костя пытливо посмотрел на меня:

- А этих людей на фото ты знаешь?

Я замотала головой:

- Нет, не знаю. Мне мама о них рассказывала. А ты… собственно… Почему ты так реагируешь?

- Моя фамилия – Немцев, - тихо сказал Костя.

- Немцев?! – почти с ужасом переспросила я. – Но… насколько я знаю, у Алексея Немцева не было детей!

Ситуация очень уж странно закручивалась и начала напоминать индийский фильм. Ещё немного, и по законам болливудского жанра Костя признается, что он – мой родной брат, разлучённый со мной при рождении и отданный на воспитание А.Немцеву…

Но Костя разрушил мой сценарий:

- Зато у Алексея Немцева был брат, тоже спелеолог. Он не смог пойти с дядей в ту экспедицию, в чём до сих пор себя обвиняет… Когда всё это случилось, я уже ходил в школу и хорошо помню, как твоя мама приходила к нам, чтобы сообщить о смерти дяди. Дома были бабушка, отец и я, и после рассказа Елизаветы Всеволодовны все будто обезумели. Бабушка начала кричать, что твоя мама не имела права являться в наш дом, потому что сама должна была умереть в той пещере, отец кричал, что это она убила дядю, который слепо доверял ей… Да и я под общую истерику кинулся на неё и потребовал, чтобы она убиралась из нашего дома… Знаешь, мне очень стыдно за то, что произошло тогда у нас дома, но я был слишком мал, а бабушка с отцом - раздавлены неожиданно свалившимся на них горем. Впоследствии отец нашёл твою маму, извинился перед ней и попросил подробнее рассказать, как всё было, а она лишь грустно ответила, что всех нас понимает и не держит зла, а рассказать ничего не может, потому что из-за перенесённого в пещере стресса частично потеряла память. Твоя мама – мужественная и великодушная женщина. Я и сам при встрече хотел бы попросить у неё прощения…

Костя виновато склонил голову. Я, теперь уже с недоверием и подозрением, смотрела на него. «Мужественная женщина! - с обидой за маму подумала я. – Такое же недоразумение, как и женственный мужчина. Моя мама никогда не была мужественной. Она просто всегда была Человеком. А вы все… Бедная мама! Как же долго отыгрывалась на ней эта история!»

Костя посмотрел на меня.

- Юля, ты ведь что-то знаешь? – с надеждой спросил он. – Ты же сказала, что мама тебе рассказывала об этой экспедиции. Понимаешь, разгадка смерти дяди стала для моего отца делом всей жизни, но мы об этой экспедиции ничего не знаем, даже маршрута, по которому она шла. В клубе нет на этот счёт никакой документации, в милиции наше заявление о розыске приняли, но так ничего и не сделали, и до сих пор дядя считается пропавшим без вести. А Елизавете Всеволодовне, единственному хоть что-то знающему человеку, в своё время не дали сказать даже слова. Юль, пожалуйста…

Я отвернулась. Меня терзали противоречивые чувства. С одной стороны Костя мне нравился. Я уже была расположена к нему отчасти из-за того, что он так лестно отозвался о моих работах. А с другой стороны была мама, её страдания и боль, которые некогда обрушила на неё судьба, а позже и люди, с одним из которых та же самая судьба, видно, в качестве насмешки, столкнула меня лицом к лицу. Раз мама им ничего не сказала, должна ли говорить я? И зачем? Чтобы ещё больше расположить к себе постороннего человека, который недавно похвалил мои рисунки? «Петушка хвалит кукуха», - пронеслась у меня в голове глупая фраза, которая, как ни странно, решила всё. Я ничего ему не скажу. Это не моя тайна и не мне о ней распространяться. А без него я жила раньше, проживу и в будущем.

- Уходи, - грубо сказала я, жёстко глянув на него.

Костя опешил:

- Юля, Юленька… Ты неправильно меня поняла. Я…

- Я сказала – уходи, - оборвала его я.

Костя послушно направился из комнаты, но в дверном проёме остановился.

- Хорошо, - сказал он. - Я приду завтра, как и обещал, и предлагаю забыть об этом разговоре. Его не было, и я больше ни словом, ни взглядом никогда тебе о нём не напомню.

Я демонстративно отвернулась к окну и повернулась только тогда, когда услышала щелчок закрывшейся за Костей двери. Посидев несколько секунд в звенящей тишине комнаты, я сжатым снопом повалилась на диван, и из глаз горячими ручьями потекли слёзы.

День был безнадёжно испорчен. Я не смогла выдавить из себя ни строчки для новой статьи, разбила любимую сахарницу и, когда убирала осколки, больно ударилась головой о кухонный шкафчик.

Ночь прошла почти без сна. Мне было безумно жаль маму, и одновременно я раскаивалась в импульсивности своего поступка по отношению к Косте: ругала себя за то, что ничего ему не объяснила и даже втайне боялась, что он завтра не придёт. Позвонить по оставленному им номеру у меня не хватало духа, и я решила, что пусть всё будет так, как должно быть. Если он больше не появится, то тем самым сделает мне величайшее одолжение, ибо если нам суждено расстаться, то пусть это произойдёт наиболее безболезненно, то есть сейчас.

Но назавтра раздался звонок в дверь, и я снова увидела на пороге квартиры Костю.

- Привет, - улыбаясь, как ни в чём не бывало, сказал он. – Как твоё здоровье сегодня?

- Привет, - смущённо ответила я. – Спасибо, уже лучше. Могу даже немного на больную ногу наступать. Проходи.

- Умничка! - похвалил Костя. – Так, глядишь, к концу недели бегать будешь!

- Да уж, - наигранно проворчала я.

В глазах Кости заплясали озорные искорки.

- Чего? Опять на каток пойдём!

Я замотала головой:

- Нет уж, покорнейше благодарю! Я как-нибудь так…

Костя разделся и пошёл на кухню. Следом за ним на одной ноге поскакала и я.

- А я тебе рамочки принёс, - сообщил он, раскрывая один из пакетов. – Только точные размеры я не знал, поэтому взял приблизительно, на глаз. Думаю, подойдёт…

- Костя, - перебила его я. – Слушай… Я по поводу нашего вчерашнего разговора. Ты извини меня. Да, мама рассказывала об этой экспедиции. И поверь, это был самый страшный и тяжёлый рассказ, который я когда-либо слышала. Более того, она даже отдала мне все оставшиеся у неё документы по экспедиции, среди которых есть и дневник твоего дяди, но… Понимаешь, она взяла с меня слово, что я никогда и нигде ни один из этих материалов не покажу. Пойми правильно. Это её история. И если уж кто и имеет право её рассказывать, то только она.

Костя стал серьёзным, и это придало ему ещё больше шарма.

- Юленька, ну что ты, я прекрасно тебя понимаю, - сказал он. - И ни в коем случае не собираюсь спекулировать твоими чувствами к маме.

- Ты знаешь, я могла бы с ней поговорить, попросить встретиться с тобой, - предложила я. – Только не знаю, как она это воспримет. Мама до сих пор очень болезненно относится ко всему, что связано с той экспедицией.

Костя задумчиво склонил голову к плечу:

- Да… Если бы Елизавета Всеволодовна согласилась, мы с отцом были бы ей очень благодарны.

Я хихикнула:

- Только для начала мне нужно хотя бы сообщить ей о том, что познакомилась с тобой. А то представь себе картину: появляемся мы, оба такие красивые, и я сообщаю: «Мама, это племянник Алексея Немцева – Костя. Мы с ним познакомились на катке, он устроил мне растяжение в колене, а теперь хочет, чтобы ты ему всё рассказала».

Костя от души рассмеялся:

- Да, стопроцентно проигрышный вариант знакомства! – И уже серьёзно добавил: - Юль, я был бы тебе весьма признателен.

- Хорошо, - подытожила я. – Только, сам понимаешь, нужно будет немного подождать… Ну, где там твои рамочки? – И я протянула руку к его пакету.

Несмотря на опасения Кости, все рамочки подошли. Глазомер у него оказался отличный. Он выбрал себе картину с горным пейзажем, и я, с удовольствием обмакнув кисточку в краску, поставила первую подпись на собственной картине. Совсем как настоящая художница.

После обеда Костя стал собираться. Я его не удерживала. Мне предстояло очень сложное дело – разговор с мамой. Я немного посидела, репетируя начало разговора, прокрутила в голове варианты вопросов и ответов и взяла телефон.

- Что-то мне подсказывает, что ты звонишь не без умысла, - после гудков вызова сказал строгий мамин голос.

Я растерялась. Все словесные заготовки рассыпались в прах, как вампир на солнечном свете, но я всё же попыталась вернуть разговор в созданную мной схему:

- Ну, для начала – привет.

- Привет-привет, - отозвалась мама. – Всё-таки, что случилось?

Нет, с моей мамой просто невозможно играть в прятки. Я немного подумала и вдруг выдала:

- Понимаешь, я позавчера пошла на каток. Там подвернула ногу и познакомилась с парнем. Его зовут Костя Немцев, он оказался племянником Алексея Немцева. Костя увидел вашу фотографию у меня и захотел узнать больше о своём дяде. Я ему ничего не сказала, но обещала, что поговорю с тобой…

На том конце воцарилось ледяное, гнетущее молчание.

- Мам?..

- Что с ногой? – наконец произнесла она. – Я так понимаю, ты не на работе?

Я сникла:

- Да. Так, растяжение небольшое. Просто дали больничный, чтобы быстрее восстановилась. Знаешь же, как сейчас на улицах скользко. Мало ли что, а вдруг ещё раз упаду?

- У тебя лекарства есть? – поинтересовалась мама. – Продукты?

- Да, - подтвердила я. – У меня всё есть.

- Хорошо, - словно растягивая время, сказала мама. – А этот… парень, сколько ему лет?

- Он на три года старше меня.

Мама задумалась:

- Костя… Ну да, так оно и есть. Стоп! А как он увидел фотографию? Ты что, его тут же домой привела?!

- Нет, не тут же, - возразила я. – Он меня возил к врачу, а на следующий день пришёл, чтобы проведать. И принёс лекарства и продукты.

- Надо же, Жорин сын, - после некоторого молчания сказала мама. – Такой уже взрослый…

- Какой Жора?

Мама вздохнула:

- Его отец, брат Лёши.

- Ты его хорошо знаешь?

- Конечно, - грустно ответила мама. – Мы вместе ходили в походы. Только после Барганая я так и не смогла присоединиться к остаткам нашего спелеоклуба…

- Мама, - вкрадчиво начала я. – Мне Костя рассказывал, как ты приходила к ним, и как жестоко они с тобой поступили, и что ко всему прочему он хотел бы извиниться перед тобой.

- Ему-то за что извиняться? – удивилась мама. – Он тогда ещё ребёнком был. А с Жорой мы потом всё выяснили.

Мы обе замолчали.

- Ну вот, как-то так, - наконец сказала я. – Мам, ты подумай на счёт моих слов.

- Юля, что ты хочешь от меня?! – вдруг вспылила мама. – Чтобы я теперь эту историю рассказывала каждый день, как сказку на ночь?! Очень мило с твоей стороны!

- Мам, ты всё совсем не так поняла! – горячо заговорила я. – Ну правда! Ведь этот человек имеет право знать, а ты мне запретила говорить!..

- Теперь запрет снимаю, - перебила меня мама. – Возьми и сама всё расскажи.

Это было настолько неожиданно, что я не поверила услышанному.

- М-можно? – переспросила я.

- Да, - подтвердила мама. – Но только ему. И если только хоть что-то просочится в прессу…

- Я же тебе обещала! – заверила её я. – Мам, а документы? Мне можно будет их показать?

- Можно, - согласилась мама. – Но только как у следователя: не вынося из кабинета, без снятий копий и прочих глупостей.

Я громко поцеловала телефон:

- Спасибо, мамочка! Слушай, ну а ты-то как? Здоровье, работа?

- У меня всё отлично. Только сейчас перерыв заканчивается, и я не могу больше говорить. Заеду к тебе на выходных проведать. Там и пообщаемся.

- Ну, тогда пока! – с лёгким сожалением сказала я. – Целую!

- И я тебя. Пока. – И мама отключилась.

Я задумалась, глядя на телефон. Следующий день Костя должен провести на смене, поэтому, немного поколебавшись, я нашла его номер и нажала кнопку вызова.

- Костя? Это Юля, - волнуясь, сказала я.

- Юленька! – обрадовано воскликнул тот, но тут же посерьёзнел: – Надеюсь, всё в порядке?

- Даже более чем, - спешно ответила я. – Только что разговаривала с мамой. Она дала «добро» на то, чтобы я тебе всё рассказала.

- Юленька, даже не знаю, как тебя благодарить!

- Не надо оваций, - важно сказала я. – Просто в следующий раз, как будешь ехать, купишь мне курицу гриль. Деньги я отдам.

- Юля, ну какие деньги! О чем ты говоришь? – возмутился Костя. – Так, я сейчас быстро в магазин и к тебе. Удачно ты позвонила, я ещё до дома доехать не успел.

- Э… подожди. Давай уже до послезавтра. Мне нужно отдохнуть, да и работы ещё куча.

- Тогда давай до послезавтра, - с неугасимым энтузиазмом ответил Костя. – А в целом как поговорили?

Я улыбнулась:

- Нормально. Могло быть и хуже.

- Молодец! – похвалил Костя.

- Ладно, Костя, давай до послезавтра, - торопливо сказала я.

- Нет, отчего же до послезавтра? – удивился Костя. – Я теперь знаю твой телефон, и завтра обязательно позвоню. Звони и ты, если вдруг чего. И если ничего – тоже звони.

Я рассмеялась:

- Уговорил! Тогда до связи!

- До связи!

Отложив телефон, я подумала, что имевшие такое нелепое начало отношения с Костей развиваются чересчур стремительно, причём сразу по нескольким направлениям. Но затем прислушалась к своим ощущениям и, не найдя в них никакого криминального оттенка, решила, что ничего страшного в этом нет и можно полностью довериться происходящему.

На смене Костя позвонил мне, и мы целый час болтали о всяких пустяках, а утром в четверг он приехал ко мне.

Повествование моё было не таким долгим и обстоятельным, как мамино. Я рассказала только факты, которые касались его дяди, показала дневник, карту, фотографии и камень, но и этого было вполне достаточно, чтобы произвести на Костю сильное впечатление. Он сжимал во время моего повествования свои пальцы так, что они пронзительно хрустели, несколько раз вскакивал и принимался ходить по комнате, и с такой жадностью рассматривал документы, будто от этих бумаг зависела вся его дальнейшая жизнь.

- Однако… – задумчиво произнёс он в конце моего монолога. – Это просто какая-то странная и практически невероятная история…

- А теперь немного не менее интересных фактов, - с интригой в голосе продолжила я.

Достав мамин блокнот, я многозначительно посмотрела на Костю и принялась цитировать скупые строчки с грязно-голубых страниц.

– Но все эти версии, сам понимаешь, требуют серьёзной и глубокой проверки, - добавила я вместо эпилога.

- Вот это да… - задумчиво сказал Костя. – Твоя мама – потрясающая женщина! Как ты думаешь, она не будет против, если я всё это расскажу отцу?

Я пожала плечами:

- Думаю, что не будет. Только, естественно, чтобы вы больше – никому…

- Это я могу обещать, - торжественно, как клятву, произнёс Костя. – Это – семейная тайна. Твоей семьи, моей и ещё всех тех, кто погиб там. И больше никого.

Расширенный список тайного сообщества пострадавших от Немезиды мне не понравился, но под нажимом здравого смысла я вынуждена была согласиться.

А в пятницу Костя сделал мне странное предложение. Он пригласил меня с мамой на субботу в кафе. Сказал, что инициатором этого культпохода является его отец, который тоже там будет, потому как очень хочет увидеть Елизавету Всеволодовну и познакомиться с её дочерью.

- То есть, наша, так называемая встреча носит чисто деловой характер? – осведомилась я.

- Юль, ну что ты! Какой деловой? – искренне возмутился Костя. – Я даже не знаю, как объяснить эту ситуацию. Здесь столько всего намешано…

- Да уж будь добр, постарайся, - съехидничала я.

- Что касается меня, то я бы с удовольствием встретился с тобой без всех и думаю, что у нас всё ещё впереди. Но папа… Я тебе говорил, что разгадка тайны смерти брата стала для него смыслом жизни. А со вчерашнего дня он вообще покой потерял. Я даже слышал, как он плакал ночью… Юль, папа очень хочет видеть Елизавету Всеволодовну и боится, что в другой обстановке она ему просто откажет.

- А она и в этой обстановке может ему отказать, - с удовольствием подначила я. – Потому что прекрасно понимает, что это не совсем чистая игра: подъезжать к маме через дочку!

Костя не выдержал:

- Юленька, милая, да пойми ты! Никто ни к кому не подъезжает! Это просто по-человечески! К тому же, они хорошо знают друг друга, раньше вместе занимались любимым делом…

- А что твоя мама скажет на ваш поход в кафе? – не сдавалась я.

- Мамы нет, - сухо ответил Костя. – Она десять лет назад погибла в ДТП.

- Извини, - так же сухо ответила я. – А ничего, что дочка Лизы Мельниковой будет хромать?

- Ну Юль! – взмолился Костя. – Какая разница! Ты всё равно для меня самая лучшая и самая красивая! К тому же ты там будешь не как дочка Лизы Мельниковой, а как моя девушка… Ну вот. Проговорился. Извини, если тебе это неприятно.

Как раз это мне было очень приятно. Приятно настолько, что я растаяла совсем.

- Ну хорошо, - неопределённо ответила я. – Только ты же понимаешь, что я должна поговорить с мамой. А за её решение я ручаться не могу. Она из тех, кого называют «девушка с характером».

Костя улыбнулся:

- По тебе можно было догадаться! Это у вас семейное!

Я рассмеялась. До сих пор в твёрдости моего характера была уверена только мама. Если он действительно так считает, то это так же приятно, как и то, что я – его девушка.

- Ладно. Уговорил, - с удовольствием сказала я. – После переговоров с мамой сообщу тебе результат.

- А если я до этого времени позвоню тебе или заеду, ты не будешь думать, что это только для того, чтобы узнать мамин ответ? – вдруг спросил Костя.

- Конечно, нет, - важно ответила я. – Ты же мне очень популярно всё объяснил.

И мы весело рассмеялись.

На моё удивление, маму не пришлось долго уговаривать. Она ответила, что уже сто лет не была в кафе, и что ей очень хочется познакомиться с моим новым другом. О Костином отце она умолчала, и, дабы не спугнуть удачу, я не стала вдаваться в подробности по этому поводу. Единственное, чему мама воспротивилась, - чтобы Костя забрал нас из дома и отвез в кафе на такси, сказав, что такси вызывать мы умеем и сможем добраться сами.

В субботу в назначенное время (опаздывать мама тоже не захотела, пояснив, что так поступают только малолетние дурочки, пытающиеся набить себе цену) на карминно-красном «Фольксвагене», крикливо раскрашенном рекламой и опознавательными знаками такси, мы подъехали к кафе с ностальгическим названием «Зурбаган». Не успела наша карета с двигателем внутреннего сгорания остановиться, как от входа в кафе отделился Костя и поспешил к машине. Распахнув дверь, он весьма церемонно помог нам выйти.

- Мама, познакомься, это Костя, - отрекомендовала я.

- Ну что ж, будем знакомы – Елизавета Всеволодовна, - сдержанно улыбаясь, ответила мама.

Костя склонился в лёгком поклоне:

- Очень приятно.

Я подозрительно покосилась на него. Белая сияющая рубашка, чёрный с отливом костюм, хорошие манеры, присущие далеко не всем – это было чрезвычайно приятно и неожиданно. Такого Костю я ещё не знала.

Он сопроводил нас в кафе и помог снять в гардеробе верхнюю одежду. Оглядев нас троих в зеркале, я пришла к неутешительному выводу: мама своей причёской и элегантным вечерним платьем была похоже на английскую королеву и подходила Косте больше, чем я, одетая в джинсы со стразами и больше напоминающая Золушку за уборкой. Это впечатление усилилось и переросло в комплекс неполноценности, когда мы вошли зал, и из-за одного столика нам навстречу поднялся высокий, седой, стройный мужчина в галстуке-бабочке и с двумя букетами роз в руках. Мужчина был поразительно похож на Костю, что не оставляло никаких сомнений в том, кто перед нами.

Глядя маме в глаза, мужчина поцеловал ей руку:

- Елизавета Всеволодовна, я очень признателен за то, что вы приняли наше приглашение. Это вам. – И он протянул маме один из букетов.

- Пустяки, - ответила мама, принимая цветы. – И, кстати, можно по-старому: на «ты» и по имени.

Мужчина почтительно склонил перед ней голову.

- Папа, а это – Юля, - вмешался Костя.

Мужчина повернулся ко мне:

- Юлия Вячеславовна, очень приятно с вами познакомиться. Меня зовут Георгий Иванович.

Он попытался поймать мою руку для поцелуя, но я предусмотрительно убрала её за спину, и ему ничего не оставалось, как вручить мне цветы без излишних церемоний, которые я, к слову, не могла терпеть.

- Очень приятно, - натянуто улыбнувшись, ответила я.

- Прошу к столу! – объявил Георгий Иванович.

Он пропустил маму вперёд и двинулся за ней. Я тоже хотела идти, но Костя остановил меня:

- Юль, ты чего? Что-то не так?

- Ты знаешь, я себя очень неловко чувствую, - немного подумав, призналась я. – Ты хотя бы предупредил, что у вас тут дресс-код. А то среди вас, всех таких нарядных, я смотрюсь, как белая ворона.

- Что ты! - тихим шёпотом запротестовал Костя. – Какой дресс-код? Это папа в последнюю минуту всё придумал, а мне пришлось ему подыграть. Я лучше бы оделся по-простому. И мне неважно, как ты одета. Ведь мне нравится Юлия Мельникова, а не её одежда.

Аргумент Кости прозвучал убедительно, и я, скорчив многозначительную гримасу, направилась к столику.

В течение ужина я наблюдала за мамой. Она держалась непринуждённо, но в то же время сохраняла дистанцию между собой и Георгием Ивановичем, который на удивление неназойливо и умело вёл наш вечер, говоря только на отвлечённые темы. Но когда после ужина он пригласил маму на танец, я увидела, как он что-то горячо ей объясняет, а мама слушает с гордым и отвлечённым видом.

- А они подходят друг другу, - вдруг сказал Костя.

Что-то смутило меня в его голосе и устремлённом на танцующих взгляде, но я решила не придавать этому значения, и лишь с таким негодованием взглянула на него, что он поперхнулся.

- Извини, - откашлявшись, сказал он. – Просто мгновенное впечатление. Следующий танец наш, хорошо?

Я сделала удивлённые глаза и указала на больную ногу.

- Ничего, - сказал Костя и подмигнул. – Мы потихоньку.

В ответ я одарила его улыбкой.

Мама вернулась с танцпола немного взволнованная и озадаченная, но после нашего с Костей медленного танца ситуация изменилась: когда мы возвратились за столик, она уже смущённо улыбалась какой-то шутке, слетевшей с уст Георгия Ивановича.

В целом вечер действительно удался. Мы провели время отлично, результатом чему было приподнятое настроение каждого и решение, что домой маму отвезёт Георгий Иванович, а меня – Костя. А потом мы ехали по ночному, полному ярких разноцветных огней городу, и мне так волнующе приятно было чувствовать рядом Костино тепло…

Он проводил меня до квартиры.

- Может быть, ты останешься? – предложила я, вставляя ключ в замок.

Костя посмотрел на меня долгим, нежным взглядом, от которого я почувствовала себя тающим в лучах знойного солнца кусочком масла, и повернул мою руку с ключом, открывая дверь…

Утром он ушёл рано, это был день его смены, к тому же нужно было заехать домой переодеться. А я осталась досыпать, чувствуя себя маленькой и неприлично счастливой девочкой.

Рабочая неделя началась так же обыденно, как и много лет подряд, но с работы меня встретил Костя с букетом белоснежных хризантем, что оказалось безумно приятно: цветы мне дарили только в официальной обстановке и по большим государственным праздникам.

С Костей мне было легко и органично. Мы ходили в кино, гуляли, ужинали в кафе, и я каждый раз приятно удивлялась тому, что мне не нужно напрягаться и думать, как он отреагирует на каждое моё слово, и что даже обоюдное молчание может быть в радость. Был и ещё один удивительный нюанс: я совсем не чувствовала своего возраста. По ощущениям мне было лет четырнадцать, и когда Костя говорил: «Моя девочка» я с удовольствием соглашалась, потому что рядом с ним никак не воспринимала в себе женщину постбальзаковского возраста.

На выходных мне очень захотелось увидеть маму. Я позвонила ей в воскресенье утром, предупредила, что заеду, и начала собираться, параллельно добавляя на новой картине мазки светотеней. Последнее было ошибкой, потому что я так увлеклась, что не заметила, как пролетело три часа. Пришлось спешно отмывать кисти и руки и, захватив из холодильника купленный вечером торт, быстро покидать своё жилище: мама не терпела непунктуальности.

Двери в воротах маминого дома оказались открытыми. «Ого! - подумала я. - Неужели она столько меня ждёт?» Я вошла во двор, и вдруг в доме раздался невообразимый шум, состоящий из грохота и маминых криков, после чего входная дверь резко распахнулась, и из дома, на ходу надевая пальто, большой несуразной птицей вывалился Георгий Иванович. Он отряхнулся, по-молодецки соскочил с крыльца, подбежал ко мне, быстро поймал мою руку и, клюнув в пальцы, восхищённо изрёк:

- Юлия Вячеславовна! Моё почтение!

После чего, восклицая самому себе: «Ах, какая женщина!!!» он пролетел по дорожке и скрылся за воротами.

«Ничего себе мероприятие! - ошарашено подумала я. – Ай да мама! Один-один!»

Возле дверей я немного помялась и, решив напрасно не рисковать, лишь чуть-чуть их приоткрыла. Глухой удар от запущенного по входящей мишени предмета не заставил себя ждать.

- Мам! Это Юля! – воззвала я из-за вмиг захлопнутой двери.

Дверь распахнулась, и я увидела на пороге раскрасневшуюся маму с тапочком в руке. Оценив обстановку и увидев отсутствие опасности, она велела:

- Заходи!

Я боком проскользнула в дверной проём.

- Ты что тут, тараканов бьёшь? – хитро спросила я, указывая глазами на тапочек.

Мама кинула тапочек на пол и всунула в него ногу:

- Да. Видела, кто приходил?

Я кивнула:

- Вы что, подрались?

- До обоюдного рукоприкладства не дошло. - Мама замолчала, затем с жаром продолжила: – Ты представляешь, что мне предложил этот старый козёл?

Я округлила глаза, выражая тем самым своё удивление и заинтересованность. Передо мной тут же пролетели десятки неприличных предложений, которые мог сделать маме старый козёл Георгий Иванович, начиная с продажи её коллекции горных пород и заканчивая вечеринкой в стиле садо-мазо.

- Он предложил мне отправиться в экспедицию на Барганай! – выдержав паузу, выкрикнула мама.

Что и говорить, эта версия была полной неожиданностью.

- Мам, - робко начала я. – А может быть, в этом действительно есть смысл?

- Что?! - с возмущением воскликнула мама. – И ты туда же?! Вы что, уже успели спеться?! Да…

- Да дай же ты мне сказать, в конце концов! – потребовала я. – Если ты хочешь знать моё мнение… А если не хочешь, то всё равно я должна его высказать! Мне кажется, что туда стоит вернуться. И даже не твоей любимой науки ради, хотя она от этого только выиграет, а ради друзей твоих погибших. Ведь у них даже могилы нет, и никто не может прийти к ним, почтить их память, положить цветы. Их могила – Немезида, и все они официально считаются пропавшими без вести, хотя узкий круг людей достоверно знает, что это не так. Сергей Емелин, Юра Зинченко, случайно оказавшаяся там Оксана, несчастная Бастет, Алексей Немцев, который тебя любил…

- Прекрати! – взмолилась мама. – Я не просила его любить меня! К тому же я узнала об этом только тогда, когда прочитала его дневник!

- Тем большего уважения он достоин, - продолжила я, - и никак не жалкой участи забвения. Его родственники бьются над тем, чтобы найти хотя бы остатки его останков, а единственный человек, который может в этом помочь, упирается в свои амбиции. Мама, пойми. Это тяжело, но… Ты не можешь больше прятаться. И ещё: твои последние слова прозвучали совсем по-детски.

Мама выразительно отвернулась от меня и скрестила на груди руки. Я молчала в ожидании её ответа.

- Ты – жестокая девчонка, - наконец произнесла мама.

- Мне сказали, что у нас с тобой много общих семейных черт, - парировала я. – К тому же, о науке. Ты можешь взять в экспедицию своих аспирантов. Напишете блестящие кандидатские…

- Нет, - отрезала мама.

- Мама… - предупреждающе сказала я.

- Нет.

Сухо, но уже мягче. Значит, надежда есть.

- Мам…

- Юля!

Грозный, но в то же время испуганный окрик.

- Ну ма…

Тишина. Затем тяжёлый вздох, и:

- Ладно. Я подумаю.

Через две недели началась подготовка второй экспедиции на Барганай. Материалы по Немезиде у меня были изъяты, и после взвешивания всех возможностей и оценивания сил экспедицию назначили на конец августа. А до этих пор каждому из нас предстояло проделать немалую работу, кому-то - в первую очередь над собой.

Мне очень повезло. Я оказалась в списках участников, куда входили спелеологи-профессионалы, учёные-геофизики, археологи, палеонтологи, специалисты из институтов клинической и экспериментальной медицины и Академии медицинских наук, словом, все неравнодушные и увлечённые этим вопросом люди, готовые идти ва-банк.

Оказалось, что сведения о Немезиде всё же просачивались в массы, некоторые из приглашённых уже были наслышаны о её феномене, поэтому соглашались мгновенно, даже не раздумывая, окажут ли им официальную поддержку организации, которые они представляют. А я… Наверное, я уже просто не представляла себя без Кости, и теперь мне предстояло если не полюбить, то хотя бы найти небольшую прелесть в том мире, который я уже давно считала чужим.

В будние дни Костя водил меня на скалодром, а в выходные мы выезжали за город в какой-нибудь горный район, и я отрабатывала полученные навыки на местности. Нельзя сказать, что эта отработка мне нравилась, но я совершенно неожиданно нашла в ней прекрасную сторону. Ведь я теперь была художником и видела мир с его самой яркой и красочной стороны. Я обнаружила, что серые, как я раньше считала, скалы совсем не серые, а представляют собой удивительную игру различных светлых и тёмных полутонов, что встречающаяся на них скудная растительность прекрасна, потому что своим ярким цветом очень оживляет общий фон, а бескрайнее, изумительного глубокого синего кобальта небо – это просто венец творения гениального и непревзойдённого художника - Матери-Природы.

В подтверждение своих выводов я вспоминала дневник Алексея Немцева, и меня охватывало такое опьяняющее восхищение, что сравнить его можно было только с полётом свободной птицы. Иногда на такие выезды я даже брала этюдник и пыталась в красках передать наиболее выгодные моменты: цветы, растущие прямо на скале, причудливо изогнутое засохшее дерево на фоне зелени оврага, камень, напоминающий великана с острова Пасхи… Костя в такие минуты мне не мешал. Он садился поодаль и молча, с улыбкой наблюдал за моей работой, а мне было невыразимо приятно чувствовать, что он рядом.

В последние два месяца по настоянию Кости я стала посещать спелеоклуб, и хотя от меня никто не требовал особых результатов в этом деле, внимательно слушала лекции и старательно трудилась над освоением различного снаряжения.

В то же время в более продвинутых и заинтересованных кругах работа кипела вовсю: доставалось нужное снаряжение, изыскивались средства, приобретались медикаменты и продукты, выбивались необходимые для проведения экспериментов приборы; и не раз я заставала маму, с головой погружённую в телефонные дискуссии по поводу целесообразности проведения тех или иных замеров. В какой-то момент все даже впали в отчаяние по поводу отсутствия в институтах некой хитроумной аппаратуры, но везение пришло оттуда, откуда его совсем не ждали, и необходимое оборудование было найдено в Самаре в одной частной лаборатории.

Но когда мама поехала забирать приборы, владелец лаборатории внезапно выдвинул условие: он даст всё, что нужно, а мама в свою очередь должна будет взять в экспедицию его хорошего знакомого, ещё одного заинтересованного профессионала, специально прибывшего из московского НИИ робототехники. Тот занимается разработкой мобильных робототехнических комплексов, и в экспедиции хочет протестировать новое изобретение к радиоуправляемому комплексу для обеспечения визуальной разведки труднодоступных территорий. К тому же он будет следить за сохранностью переданного маме оборудования и контролировать его работу и наладку.

Подумав, мама решила, что участие специалиста, обладающего такой редкой техникой, послужит только на благо общих исследований, и дала согласие.

Параллельно мама решала сложные личные вопросы и заново, как и двадцать девять лет назад, обходила родственников членов экспедиции, погибших и оставшихся на Барганае. Она оповещала их о новой экспедиции, о её целях, но основным был вопрос захоронения останков. Учитывая условия гибели и её давность, останки нескольких людей могут быть смешаны между собой. К тому же, за своих могут быть приняты и останки членов других экспедиций. Поэтому мама предложила организовать общее захоронение на нашем городском кладбище, а возле пещеры в качестве памятного знака и предупреждения сделать кенотаф (2).

Я и Георгий Иванович хотели помочь маме в столь нелёгком для неё деле, но она отказалась, сказав, что должна сделать это сама. Я боялась возникновения какого-нибудь конфликта, который бы вновь огорчил или обидел маму, но на удивление всё прошло гладко. Разрешения родственники дали, лишь попросили привезти фотографии кенотафа и немного земли с места гибели.

Весть о новой экспедиции особенно оживлённо была воспринята в семье Сергея Емелина. Оказалось, что у Сергея есть сын Владимир, родившийся после его гибели. Супруга Сергея вновь вышла замуж, и с годовалого возраста Владимира воспитывал отчим. О том, что у него другой отец, Владимир узнал в подростковом возрасте и пообещал найти место его гибели. В подтверждение своих намерений он начал активные занятия спелеологией, которые не оставлял до сих пор. Мама не смогла отказать сыну своего товарища, и Владимир, взявший на работе отпуск за свой счёт, был включён в состав экспедиции.

Не обошлось и без сюрпризов. Буквально за неделю до начала нашего грандиозного мероприятия к маме, которая была назначена начальником экспедиции, явился парапсихолог. Сообщив, что представляет эзотерическое общество «Таинство знания», парапсихолог авторитетно заявил, что его тоже должны – нет, просто обязаны! – включить в состав участников, потому что ему было знамение и видение, что только он сможет пролить ясный свет на одну из загадок пещеры. У мамы от такой бредовой наглости очки сползли на самый кончик носа, но категоричной она решила не быть и, испросив на предмет любопытства его документы, отпустила просителя с миром, пообещав «рассмотреть вопрос».

Для начала она «рассмотрела» его с людьми – специалистами в представляемой им области, уточнив наличие у них такого коллеги, и только после утвердительного ответа с их стороны вынесла «вопрос» на обсуждение административного состава экспедиции.

Сугубо научный коллектив удивился и возмутился. Но потом мамин заместитель вдруг вспомнил, как один раз в банке он силой внушения заставил операционистку выдать ему вместо десяти тысяч рублей сто тысяч. Когда все возбуждённо загудели, он покраснел и сказал, что тут же всё вернул. Этот поворот событий был встречен бурным весельем, после чего маститые научные мужи начали припоминать истории в подобном духе, и под конец все признали, что в человеке иногда присутствуют парапсихологические способности, и что подобный ракурс исследуемого явления если не поможет, то чисто по-человечески не навредит.

Как и полагалось, за две недели мама зарегистрировала экспедицию в МЧС. Парапсихолог пошёл дополнением к основному списку участников, и по всем правилам управление должно было ему отказать. Но случилось чудо (поговаривали, что магия здесь сыграла не последнюю роль), и его участие тоже было одобрено.

А у меня появилась новая цель. Поскольку гриф секретности с Немезиды был снят, я решила воплотить в жизнь свою давнюю мечту о написании романа. Мне предоставлялся уникальный случай для сбора информации. А поскольку лучше всего описывать произошедшие события получается только по свежим, самым сильным впечатлениям, я решила по примеру Алексея Немцева вести личный дневник.

Итак, утром двадцать второго августа наша экспедиция в составе двадцати семи человек, включая парапсихолога и двух маминых аспирантов, взяла курс на Барганай.

1. Фокальная точка - область изображения, к которой естественным образом притягивается взгляд.

2. Кенотаф – символическая могила, надгробный памятник (памятный знак), находящийся в месте, где нет останков покойного.