...Но мы в тельняшках!
Глава 1, в которой читатель знакомится с некоторыми героями
…Но мы – в тельняшках!
Глава 1, в которой читатель знакомится с некоторыми героями
День морской пехоты
Ноябрь – не самый приятный месяц для судоходства. По крайней мере – в Северном полушарии. Даже в самых курортных местах этого самого полушария. Не является исключением и Адриатическое море у берегов Республики Черногория. Стылый, пронизывающий ветер, остывающая ближе к зиме морская вода, случающиеся временами шторма – всё это вовсе не привлекает курортников и загоняет прогулочные суда черногорских капитанов в доки и марины[1] до весны. Но бывают и исключения.
Двадцать седьмого ноября две тысячи тринадцатого года[2] воды Адриатики рассекал большой гулет[3] длиной аж в сто двадцать пять футов[4] под красным флагом с жёлтой каймой по краям. В центре флага топырился в стороны двумя головами коронованный орёл, на груди которого в сине-зелёном поле щита подымал лапу золотой леопардовый лев. Несмотря на предзимнюю дату, море в этот день было на удивление спокойным, волнение лишь слегка превышало норму. Впрочем, это не беспокоило ни капитана гулета, ни его маленькую команду, ни, тем более, находившихся на судне пассажиров.
Команда состояла из механика-моториста Дарко Марковича (фамилия такая), палубного матроса, по совместительству рулевого Милована Йововича, кока, барменши и официантки в одном милом личике Славны Лазаревич и её деда, капитана судна Владо Лазаревича[5]. Двое последних в настоящий момент находились внизу, в кают-компании – она же банкетный зал – вместе с гостями, а Маркович отсыпался в своей двухместной каютке, которую делил с Йововичем.
Гости на гулете различались по возрасту, телосложению, национальности. Но у всех – за исключением пожилой моложавой дамы восточной внешности – на груди под штатскими пуловерами и рубахами и нечастой чёрной формой советского и постсоветского образцов полосатели морские тельняшки, а на головах у большинства или под погонами чернели береты. Кто-то из них начинал службу ещё в Советском Союзе, кто-то в «незалэжных державах», кто-то дослужился до подполковника, а кто-то так и остался рядовым матросом – но все они считали себя членами единого братства морских пехотинцев. Исключением была только Нигяр Алиевна – та самая восточная женщина – и её двадцатитрёхлетний внук Сергей Светлов[6] – выпускник штурманского отделения Новороссийского Государственного Морского Университета имени адмирала ФыФы Ушакова, по «военке» – лейтенант запаса. Как эти двое оказались в компании бывших морпехов, отмечающих сегодня День своего рода войск? Элементарно. Когда-то в те времена, когда деревья были большими, дома-«брежневки» новенькими, а государственные флаги – красными, юная Нигяр Алиева, которую ещё никто не называл по отчеству, была студенткой бакинского медицинского училища, попав туда по направлению из колхоза, председателем которого был её родной дедушка Али Баба[7]. Ну нужен был в колхозе ещё один фельдшер – так лучше пускай выучится родная внучка, чем дефицитную специальность освоит какая-нибудь посторонняя тётка. Тем более, что учёную девушку проще выдать замуж – в семье ещё полдюжины «невест без мест» бегает! И так уж сложилось, что на практику Нигяр попала в военно-морской госпиталь, где столкнулась со старшим лейтенантом морской пехоты Дмитрием Даниловым. И закрутилось… Как говорится, «на всё воля Аллаха»: спустя полгода, поконфликтовав с колхозной роднёй, которая категорически не желала иметь родственников-немусульман, девушка сменила фамилию и стала Даниловой. Время шло, Нигяр работала операционной сестрой в том же госпитале, затем выучилась на хирурга. Потом появились дети, муж рос в званиях… Всё, как в нормальной советской семье. А потом пришёл Горбатый. Спустя несколько лет с начала горбастройки Краснознамённой Каспийской флотилии пришлось бросать родную базу и уходить в русскую Астрахань. Вместе с флотилией эвакуировался и батальон морской пехоты. Вывезли и семьи. И вновь прошло время: дети выросли, вышли замуж, поженились и разъехались. После Чеченской войны Дмитрия Анатольевича отправили в отставку, официально – по состоянию здоровья, а по факту: «слишком много выступал!». Поскольку в девяностые прокормиться на пенсию – даже подполковничью – было непросто, он занялся некрупным бизнесом, создав охранную фирму, которая, как ни удивительно, не попала «под молотки» криминальных разборок и ментовских репрессий, выжила, разрослась филиалами и филиальчиками по Нижней Волге, Калмыкии и Ставрополью, принося небольшой, но постоянный доход в семейную копилку. Так что сейчас, в кают-компании шхуны, Нигяр Алиевна сидела по правую руку своего мужа в строгом вишнёвого цвета платье – совершенно обрусевшая за минувшие десятилетия, но сохранившая на лице следы былой восточной красоты.
Внук Даниловых с детства «заболел» морем: читал книги, собирал модели парусников, самостоятельно учил отменённую в средней школе астрономию и всё-таки сумел не только поступить в НГМУ, но и минувшим летом выпуститься с дипломом штурмана-судоводителя. На гулет же Сергей попал, как говорится, «по блату», раз уж дедушка с бабушкой приглашены на морскую прогулку, то как-то неудобно отказывать в этом гостящему у них внуку.
Пригласил подполковника Данилова, да собственно, и всех присутствующих морпехов, отпраздновать День морской пехоты одесский полу-грек, полу-хохол Коста Керкирэос. Получив офицерские погоны в девяностом, в девяносто втором году лейтенант Керкирэос, служивший под Балаклавой, отказался принимать присягу «незалэжной Украины» и, покинув службу, вернулся к родным берегам. Благодаря ли живости характера или семейным связям – сейчас уже не узнать – он довольно долго «плавал» в мутных водах украинского бизнеса и политики, дважды становился депутатом – сперва областного, одесского уровня, потом оказался в Киеве. Что-то мутил с контрабандой, что-то с меценатством, пока лет за пять-шесть до описываемых событий не оказался лишённым политпостов и во избежание худшего быстренько очутился за кордоном, в тёплой Черногории, где обзавёлся домом-усадьбой в зоне прямой видимости от моря. И с тех пор уже в пятый раз приглашал в ноябре месяце отставных морских пехотинцев – как проживающих в Республике, так и обитающих в России, на Украине и даже в далёком Казахстане. В этот раз прибыло девятнадцать человек, включая самого Косту, который и арендовал у туристической фирмы «Стелла Маре» гулет «Црна Гура» вместе с капитаном и командой. Весь день двадцать седьмого ноября планировалось проплавать по морским волнам, наотмечаться всласть и до утра вернуться в порт Бара. Что, собственно, и происходило.
«Црна Гура» была судном комфортным: пассажиры могли во время плавания половить морскую рыбу – для чего имелся даже эхолот, принять душ – четыре кабинки на гостевой палубе, посмотреть видео на «плазме» в кают-компании или на мониторах ноутбуков в каютах, воспользоваться скоростным мобильным интернетом – «свисток»-модем был закреплён на клотике грот-мачты, просто выпить-закусить. Как принято говорить у русских, «любой каприз за ваши деньги». Потолок в кают-компании закрывали два здоровенных зеркала на пластиковой основе – причуда прежнего кораблевладельца, которую не стали убирать: раз гости не протестуют – так и пускай висят.
Капитан Владо Лазаревич находился среди гостей: хотя на военных кораблях и не принято, чтобы главный после бога присутствовал в кают-компании, но где простой гулет, а где военные корабли, да и других черногорских офицеров на «Црна Гуре» не было, а гости – так среди них не все офицеры, а те, что присутствуют – поголовно в отставке или запасе. Так что традиций можно было не придерживаться.
Сам Владо родился в сорок четвёртом году, в семье партизана-черногорца и дочери русских эмигрантов – не то, чтобы белых, с оружием в руках её родители с красными не дрались, но и с большевиками им оказалось не по пути. Рос Лазаревич уже во времена социалистической СФРЮ: окончил школу, отслужил положенное в югославской армии, поступил учиться в «мореходку», по окончании стал работать на Адриатике и Средиземном море. Всё было просто и понятно. Но время шло, социализм был уничтожен. Владо лишился работы: «Слишком стар» – сказали ему. Повезло: через полтора года мытарств случайно встретил армейского друга, сын которого занимал должность в фирме «Стелла Маре». Помогли устроиться на купленный у турок прогулочный гулет – сперва механиком, а когда внезапно умер прежний капитан – порекомендовали Лазаревича на освободившееся место. С тех пор он почти не бывал в своей квартире в Баре: после смерти супруги там ему стало неуютно. Сдавал приезжим за разумные деньги, сам же практически постоянно проживал на борту своего судна. Перетащил к себе на работу и внучку Славну: оплатить высшее образование родители ей не могли, да она и сама не слишком к нему стремилась, а чтобы работать коком и официанткой, дипломов ВУЗов не требуется, зато деньги в сезон выходят неплохие с учётом чаевых от пьяных пассажиров.
Сейчас Славна исполняла обязанности официантки и бармена, а Владо Керкирэос пригласил за стол со всеми – куда это годится, что гости пьют-гуляют, а капитан корабля смотрит со стороны и насухую слюну пускает?
… В боях все лишения вынес
И трудности все превозмог
Советский морской пехотинец
На сотнях военных дорог.
За край свой родной
Суровой порой
Он шел по горам и равнине:
Советский морской пехотинец
Не только на море герой!
Шагает морская пехота –
Идут представители флота,
Страной любимого,
Несокрушимого, непобедимого в любых боях!
Уже давно, словно во время праздничного семейного застолья – а ведь кто они, как не братство, семья морской пехоты – дошло до песен. Звенит струнами гитара. Постукивают по столу, отбивая ритм, крепкие ладони. Саша Соколенко выводит песню, остальной народ хором подхватывает.
Десантный корабль иль эсминец
В походе качает волной –
Советский морской пехотинец
Силен в обстановке любой.
Коль выйти в поход
Прикажет народ –
В тельняшке душа не остынет:
Советский морской пехотинец
Экватор и полюс пройдет!
Шагает морская пехота –
Идут представители флота,
Страной любимого,
Несокрушимого, непобедимого в любых боях!
И пусть эти мужчины давно не держали в руках автоматы, не сидели за рычагами десантных машин, не высаживались с БДК на берег – сейчас они снова вернулись в молодость, когда им было по восемнадцать, двадцать, офицерам – ну пусть тридцать-тридцать пять лет. И хоть вышло так, что служили парни на четырёх морях, а сегодня они собрались и вовсе за границами разорванного предательством Союза ССР, они ощущают себя именно братьями по оружию и кажется: вот раздастся приказ – и они смогут снова пойти вперёд и победить. «Где мы – там победа!» – таков девиз морской пехоты.
И тут прозвенел проведённый из рулевой рубки тревожный звонок…
В школе в советские времена было такое выражение: «Звонок для учителя». На «Црна Гуре» оно звучит как «Звонок для капитана». Линии проброшены по всему судну – ибо кто заранее предскажет, где конкретно может оказаться капитан, если, не дай боги, вдруг срочно понадобится его помощь? Звонки отличаются только тональностью: идущий от машинного – более высокой, от рубки – пониже. Поэтому, услышав, что сигнал идёт с рубки, Владо извинился и, не показывая внешних признаков того, что уже хорошо «поддал» – опыт не пропьёшь – отправился к Йововичу.
[1] Марина – защищённая от непогоды стоянка для маломерных судов – яхт, катеров и т.п.
[2] Почему 2013-й? Ответ прост: все, ставшие прообразами героев книг, ещё живы…
[3] Гулет – парусно-моторная шхуна, как правило, турецкой постройки. Широко используется для морских путешествий по Чёрному, Мраморному и Адриатическому морям.
[4]Тридцать восемь метров.
[5] У черногорцев не приняты отчества как у русских.
[6] Все фамилии людей, ставших прототипами героев, изменены из этических соображений. Высказывания и действия персонажей относятся именно к персонажам, а не к реальным людям. Автор их не поддерживает.
[7] Да, «баба» по-азербайджански именно «дедушка», а не то, что некоторые подумали. Отец, к слову – «ата». Фамилии чаще всего производные от имени отца.
Глава 2, в которой встречаются корабли из разных эпох
Глава 2, в которой встречаются корабли из разных эпох
Бухта Биговица
В рулевой рубке Владо Лазаревич оказался уже через минуту, поднявшись с нижней палубы по трапу. И удивлённо выматерился, чем обычно старался не грешить. Вокруг рубки, буквально прижимаясь к стёклам, клубился даже не туман – куда там туману! Тяжёлая иссиня-чёрная туча с зеленоватыми проблесками то тут, то там обволокла всё судно. Плотность её была такова, что вокруг не было видно абсолютно ничего, даже ближайшую мачту с поднятыми парусами.
– Капитан, у нас компас сошёл с ума, стрелка крутится, как карусель! А радар, наоборот, не крутится, точка светится в центре экрана!
– Эхолот?
– Эхолот в норме, под нами почти полторы мили.
– Свернуть паруса! – Скомандовал Лазаревич Миловану. И тут же вдавил тангету внутренней связи:
– Дарко! Подъём! Слышишь меня? Дарко?!
– Слышу, скип[1]! – раздалось из динамиков.
– Раз слышишь – дуй к своим «Манам[2]» и заводи их на самый малый вперёд. Тут у нас какая-то чертовня творится, будем пока идти на дизелях.
– Будет сделано, скип! Уже бегу!
– Ну, помогай, Господи! – Владо широко, с чувством перекрестился на закреплённую в уголке рубочного стекла бумажную иконку Николы Морского. Что характерно: по сторонам иконки к стеклу были приклеены маленькие фотопортреты Тито и Сталина: почтение к богу в раннем детстве привила ему мать, уважение к Вождям – отец-партизан.
Йовович пощёлкал тумблерами на пульте, тихонько зажужжали сервомоторчики и здоровенные синтетические паруса отцепились от растяжек и принялись скручиваться, исчезая внутри полостей, расположенных внутри реев. «Црна Гура» была кораблём хоть и не самым новым, да к тому же построенным проклятыми турками[3], но достаточно продвинутым в техническом плане: рулевой – он же палубный матрос – мог управляться с парусами двухмачтовика в одиночку не выходя из рубки. Вообще-то говоря, по хорошему на судне полагалось иметь в экипаже двух матросов и двоих механиков-мотористов – но руководство «Стелла Маре» экономило на зарплате и набирало экипажи по минимуму. Как правило, гулет выходил в плавание на сутки, много – двое и выгоднее было надбавлять команде небольшой процент за переработку, чем выплачивать две лишние ставки. Капитализм!
Около двадцати минут судно шло на дизелях самым малым ходом, ощупывая дно эхолотом. Радар с компасом продолжали безобразничать и капитан уже подумывал вовсе лечь в дрейф, пока не развиднеется. Как вдруг раздался резкий писк, луч на экране радара вновь побежал по кругу, стрелка компаса остановилась, показывая направление на норд.
– Капитан! Справа по борту вижу просвет в тумане!
– Вижу. И радар берег показывает. Давай потихонечку разворачивай туда. Не нравится мне всё это…
Постепенно чёрная туча оставалась позади: «Црна Гура» приближалась к… зеленеющему лиственным лесом берегу! В ноябре! Конец ноября – он и в Черногории конец ноября, увидеть дерево с необлетевшими листьями, вероятно, можно, но крайне затруднительно. А тут перед глазами вставал целый зеленеющий лес!
Открывающийся пейзаж был капитану и знаком и не знаком одновременно. Когда он в последний раз проходил на судне ввиду бухты Биговица, в нескольких милях от Бара, здесь было пустынно и тихо, только с какого-то катера спускались на дно аквалангисты-ныряльщики. Теперь же никаких катеров не наблюдалось. Но зато в глубине бухты ясно различались какие-то домишки на берегу и деревянные причалы из брёвен, у которых колыхались на воде два судна, которых черногорцы не видели несколько сотен лет. Старинная турецкая галера-катерга с красно-коричневой кормовой надстройкой отражалась в неспокойной воде чёрными просмолёнными бортами. У соседнего причала ютилось вдвое меньшее одномачтовое судно азиатских очертаний, названия которого Владо не знал. В конце концов, он учился в двадцатом веке, когда подобные образчики если и остались где-то, то в исторических музеях в виде моделей масштабом один к ста. А в музеях капитан бывал редко: хватало дел и вне культурной программы. И что характерно: на турецкой галерее имелись самые натуральные турки! Мелкие из-за расстояния фигурки в широченных шароварах, подпоясанных матерчатыми кушаками, безрукавных жилетках-распашонках и вышедших из моды лет четыреста тому назад головных уборах. На одном виднелся даже тюрбан.
И турки эти оказались бдительными, как знаменитый пёс Индус и его верный пограничник Карацупа. Углядев на входе в довольно большую бухту неизвестное судно, они принялись кричать и суетиться. Уже пару минут спустя катерга отошла от самодельного причала. Размеренно забил барабан. Выдвинутые из бортов длинные вёсла начали загребать воду и галера пошла на перехват.
- Включай боевую тревогу! – обратился капитан к Йововичу.
Да, помимо всех прочих «приблуд» на гулете были установлены и самые настоящие КГБ[4] – наследие от предыдущего владельца. Непонятно, зачем тому понадобилась система оповещения, но тем не менее она имелась. За всё время, пока Владо ходил на «Црна Гуре», КГБ звучали всего пару раз, причём впервые – при приёмке судна после смерти предыдущего капитана, а второй – когда в рубку проник пьяный в дупу французский турист и принялся бездумно давить на все кнопки и клавиши. Успокоили его тогда быстро, но память об этом происшествии, к счастью, оказавшемся без последствий, поскольку дело происходило далеко от берега, так и осталась яркой страницей среди корабельного фольклора.
И вот теперь наступил третий раз. Многоопытный капитан зажал уши ладонями. Пару секунд спустя, «насладившись» издаваемыми КГБ звуками, его примеру последовал было и Дарко, но Владо Лазаревич рявкнул на него и тот, болезненно морщась, вновь ухватился за обруч штурвального колеса.
Что такое колокола громкого боя и что их включают только по серьёзному поводу, морским пехотинцам – пусть даже и бывшим – разъяснять не надо. Вскоре все туристы покинули комфортабельную кают-компанию и выбрались наверх: кто-то поднялся по трапу в рубку, кто-то через люк выбрался на палубу перед рубкой.
- Что случилось? – Хмель с подполковника Данилова слетел, и о том, что буквально только что он вместе с парнями сидел внизу, выпивал, пел и трепался напоминал только крепкий запах перегара.
- Непонятно случилось. – Владо неплохо владел русским языком, как и большинство выросших ещё в социалистической Югославии горожан. – Смотри, везде лето или весна – а был ноябрь. Но это странное, но не главное. Главное – вот! – и капитан «Црна Гуры» указал рукой на медленно, но упорно приближающуюся галеру. Вероятно, не увидев на гулете распущенных парусов, те решили, что судно их по каким-то причинам утратило и теперь вовсе без хода, вот и стараются использовать мускульную силу гребцов, чтобы приблизиться и сказать «Салам алейкум». Такие вот вежливые турки попались…
- Так, я не понял: а где тут судно сопровождения с операторами, видеокамеры и всякие киношники? – Озадачился Дмитрий Анатольевич.
- Нету. И не было. Ещё туда посмотри – новый жест в сторону парусника азиатской конструкции. – Там вообще никого не видно, только часовой стоит. И это точно часовой, сам понимаешь. Но у него нет автомата, нет даже винтовки. У него – лук со стрелами и какая-то сабля на боку. Кино так не снимают, чтобы всё время нести службу. Выключат камеру – и актёр расслабляется и идёт в кафану[5]. Здесь не так.
- М-н-да… Странно всё это. И кораблики эти, и погоды весенние… Чего они хотят-то?
- А … … …, скоро узнаем, наверное.
Узнали.
Приблизившись достаточно для того, чтобы разглядеть на гулете красный флаг с византийским орлом – на самой галере, к слову, никаких знаков, атрибутирующих её государственную принадлежность, не было – турки засуетились ещё больше, ветерок донёс обрывки слов какого-то приказа. Корабль немного довернул и со шхуны стало видно, как на баке катерги артиллеристы-топчу возятся… С пушкой они возятся. Как там в мультфильме: «Они заряжают пушку! Зачем! А! Они будут стрелять!»…
[1] Skeep – англ. «шкипер» – устаревшее обращение к капитану гражданского судна. Маркович не англичанин, у него просто чувство юмора атрофировано.
[2] В данном случае – два дизеля фирмы «MAN».
[3] В Черногории к туркам относятся хуже, чем в России к «германским» немцам:признают, что те умеют делать многое полезное руками, но помнят, как веками с ними резались беспощадно. У нас-то подобное отношение смягчается долговременным симбиозом с немецкими колонистами, переселившимися ещё при Екатерине II, в Черногории же такого не было. Там сразу возникли отношения «оккупанты – партизаны».
[4] Колокола громкого боя.
[5] Кофейня. Одно из любимейших мест отдыха мужчин на Балканах. Кофе – крепчайший и вкуснющий – рекомендую, вдруг кто будет в тех краях.
Глава 3, в которой выясняется, что опыт мордобоя не пропьёшь
Глава 3, в которой выясняется, что опыт мордобоя не пропьёшь
И грянул бой
– «Они заряжают пушку! Зачем?! А! Они будут стрелять!»… – процитировал фразу из всенародно любимого мультфильма «Остров сокровищ» лейтенант запаса и безработный (пока) штурман Сергей Светлов, как и большинство прибывших отмечать День морской пехоты на борт «Црна Гуры» гостей, опирающийся на леер.
Народ пребывал в полном и окончательном афиге. Допустим, не все с пьяных глаз, что их судно шло по Адриатике поздней-поздней осенью, по календарю почти зимой, а вышло в лето. Ну, не заметили зеленеющей листвы и тёплого ветерка. Бывает. Но вот не заметить, что прямо на них, будто гигантская многоножка с вёслами вместо ног, плывёт чёрная просмолённая дурында, на которой виден десяток бородатых хмырей, наряженных так, будто только что сбежали из массовки какого-нибудь фильма про Синдбада-Морехода, было невозможно. И бывшие морпехи, собравшиеся на верхней палубе гулета, выражали своё недоумение, как и принято у большинства русских людей – пусть они даже украинцы или казахи по паспорту. «Мат пропускаем? Значит, молча!».
Один из возившихся с короткоствольной пушечкой на баке галеры турок вдруг выпрямился и что-то проорал в сторону османа в тюрбане. Тот, в свою очередь, заорал нечто вниз, на гребную палубу. Стук тимпана оборвался, вёсла по обоим бортам поднялись. Теперь катерга двигалась только силой инерции и нос её был направлен строго на «Црна Гуру». Крикливый артиллерист ещё раз что-то рявкнул, на сей раз своему расчёту и турки живенько отскочили в стороны. Пушкарь принял из рук подчинённого палку, дымящуюся на конце – с гулета из-за расстояния было не разглядеть невооружённым глазом, что дымилась, собственно, не палка, а зажатый в железном зажиме кручёный фитиль – и ткнул ей в область запального отверстия орудия.
Возможно, не всем известно, но в старинном фитильном огнестрельном оружии, где при пальбе использовался чёрный дымный порох, между возгоранием последнего и собственно выстрелом, сопровождаемым вылетом из ствола пули, ядра или картечи, проходит от одной до пяти секунд: пока огонёк подожжёт затравку, пока проникнет в запальное отверстие, пока внутри, в казённике, всё не загорится – вот они, эти секунды, и набираются. И скорость выстрела напрямую зависит от качества пороховой смеси. Судя по всему, порох у турок оказался так себе. Две или три секунды прошло – сложно сказать. Но за эти секунды на корабле произошло дав действия.
Сперва Владо Лазаревич заорал, нажимая клавишу связи: «Полный вперёд!» и моторист Дарко Маркович переключил дизеля на полную мощь. Соответственно, судно рвануло вперёд, пытаясь уйти с линии выстрела.
А почти одновременно с этим на палубе Светлов дико завопил: «Ложись!». И настроенные на воспоминания о годах минувшей военной службы большинство бывших морпехов рефлекторно повалились на палубу. Почему он так закричал, Сергей потом и сам не мог объяснить. Вот просто понял, что нужно ложиться – и всё тут!
Гулко грохнул выстрел пушки. Каменные картечины – по сути, собранная на пляжах и чуточку откалиброванная галька – хлестнули по стальному борту гулета и рулевой рубке. Зазвенели стёкла, не рассчитанные на артиллерийское попадание. Раздались вскрики раненых.
На полном ходу в двадцать четыре узла[1] шхуна с лишёнными парусов мачтами уходила из-под обстрела, «подрезав нос» атакующей турецкой галере.
– Милован! Лево руля! Разворачивайся на выход из бухты! Идём в море! – Как всегда в неприятные моменты капитан выглядел спокойно, только голос его звучал резко и неприятно для слуха.
Гулет разворачивался кормой к негостеприимной бухте и довольно быстро удалялся. И лишь минут десять спустя оставшиеся на галере османы увидели, как прямо из голого рея, который, впрочем, на расстоянии был почти незаметен, начинает выползать треугольный парус, за ним другой, а затем целая батарея парусов надулась, поймав в себя несильный ветерок. То, что при этом прекратилось рычание дизельных двигателей, турки, разумеется, уже не услышали. С учётом того, что сама катерга «Милость Аллаха» даже при полном экипаже и суммировании усилий парусов и гребной команды выдавала на максимуме девять узлов[2], гоняться за странным кораблём с изображением герба погибшей империи ромеев[3] на висящей сзади красной тряпке, было бессмысленно. Нахуда[4] Мубарек помянул нехорошим словом Иблиса и Джинов и скомандовал разворачиваться к пристани. Ушедший нынче утром в горные селения с целью грабежа и захвата ясыря отряд ады-баши[5] Мустафы вернётся ещё не скоро, надобно подождать дня два-три. Главное, чтобы про то, что они застряли в бухте не прознали проклятые ференчи[6] из Антивари[7] и не пригнали сюда несколько боевых кораблей. Тогда может прийтись туго…
***
– «Это как, ядрёна мать, извиняюсь, понимать?». Владо, ты мне объяснишь, что это за нахрен было? – Дмитрий Данилов был категорически возмущён. Понятное дело: прилететь из Астрахани аж в Черногорию на традиционный праздник, выделив дни из загруженного графика, привезти любимую жену и не менее любимого младшего внука – и параллельно празднику получить заряд каменной картечи! Причём не бутафорский, а на полном серьёзе. Есть из-за чего «вскипеть»!
Они стояли на верхней палубе, рядом Нигяр Алиевна и Славна оказывали первую помощь раненым, благо переносной ящик со всяким медицинским припасом на судне имелся. Двое – Саша Соколенко и Андрей Коваленко, по прозвищу (и послеармейской профессии) Кузнец оказались просто порезанными осколками стекла, а вот полуказаху Ивану Аубакирову повезло меньше: пущенный из пушки камешек пропорол ему вдоль мышцы живота и сломал нижнее левое ребро. Если бы в момент выстрела бывший прапорщик стоял лицом к окну – заряд мог бы попасть в живот и выйти из спины. А это гораздо опаснее.
– Это что за морской цирк с пушками? Теперь в Черногории так принято – туристов артогнём встречать, пусть и булыжниками? Поясни мне, Владо, прямо сейчас, пока мы в полицию не обратились. Как, Коста, можем мы обратиться в полицию?
– Нет, Дима, не можем. – Неожиданно ответил грек. – Чует моё сердце, что нету тут никакой полиции.
– В смысле?
– Да вот так, Дима. Нету и всё. Понятно, что чертовщина творится – но просто так из зимы в лето только в сказке Маршака про подснежники переносятся. А здесь вокруг как раз-таки лето. Ну, плюс-минус месяц. Объяснишь мне, Дима, как такое может быть?
– Не объясню. Не мой профиль. Пусть тебе учёные объясняют, всякие физики с географами. Им за это деньги платят.
– Извини, товарищ подполковник, но учёный на этом судне один, Валера Овсеенко. И тот не географ, а геолог, так что нет. Не объяснит он.
– Деда, да что ты не врубаешься до сих пор? – Влез в разговор Сергей. – Всё же понятно, мы все, коллективно, как-то вот сюда попали!
– Что попали – вижу! Какого хрена эти клоуны с киностудии по нам палить начали – это мне кто-то объяснит?!
– Мы, деда, попали в иной мир! Или в прошлое. Вряд ли в будущее – такие галеры, как та, что в нас стреляла, – это глубокое средневековье. По виду – примерно середина пятнадцатого века. Или ты книжки про попаданцев никогда не читал?
Капитан Лазаревич поддержал молодого штурмана:
– Если так рассуждать, то, наверное, всё-таки в прошлое. Это – ткнул он большим пальцем себе за плечо – Бухта Биговица, я её добро знаю. И никогда она в ноябре так не выглядела. А если мы в прошлом – значит, эти проклятые турци – настоящие.
– Я, Сергунька, книги только в школе читал, и то немного. А потом всё больше военные уставы да всяческие наставления. А что после увольнения в руки попадало из чтива – то так, для разгрузки мозга. Сегодня прочёл, завтра уже забыл, что читал.
– Деда, да я сам у вас дома книжку про янки у короля Артура видел!
– Про янки? Да, читал, помню. Это где он на голом месте револьверы с велосипедами изготавливать начал и из тех револьверов на турнире рыцарей стрелять. Глупость. Но для малолетних оболтусов сойдёт. Как по мне – лучше «Голубой человек» писателя Лагина. Там тоже парень в прошлое проскочил и в подполье революционное ушёл. Там всё гораздо жизненнее. А главное – жизнь простого человека до революции правдиво показана. Без этих всех наследников империй и спасения монархии.
– Ну так вот и мы в прошлом!
– Сомнительно. Но ладно, поглядим…
***
Часа два на борту «Црна Гуры» шло жаркое обсуждение произошедшего. Народ здесь собрался взрослый, много что в своей жизни повидавший и настроенный скептически как минимум к властям – причём не важно, какого именно государства. Пока спорили, шхуна вышла на траверз Бара. Народ поглядел в бинокль на городок и крепость. И убедился, что никакой это не Бар, а самый что ни на есть венецианский Антивари. И пришёл к выводу, что в Биговице всё-таки швартуются настоящие турки, которые уже ранили троих на судне и обязательно попытаются сделать ещё какую-нибудь гадость.
Капитан Лазаревич от предложения войти в порт Антивари отказался категорически:
– Не можно нам туда! Итальянцы там ныне! Черногория сейчас не здесь, далеко в горах. Итальянцы всех похватают, судно конфискуют, как у этих разбойников принято!
– Так ты, Владо, вроде бы на их языке разговаривать можешь? Неужто не договоришься? Мы же мирные, за что нас хватать?
– Разговариваю, да. Но плохо, мало слов знаю. И понятно, что я для них чужак. А хватать вас будут за горло – как раз потому, что вы мирные. Были бы у вас шпаги на боках, богатые костюмы, а лучше – доспех, да на борту судна несколько пушек – вот тогда бы итальянцы вас зауважали. А так пришли дурачки, привезли судно с сокровищами всякими и самих себя – как не схватить? Итальянцы только силу уважают, мне отец рассказывал. Он три года на войне их бил вместе с другими партизанами, пока не сдались!
– Ага. Итальянцев ты не любишь… А что черногорцы?
– Что черногорцы?
– Как антиварские черногорцы к нам отнесутся?
– А никак не отнесутся. Нету их там. То есть они есть – бедняки, рыбаки всякие… Наверное. Но все чиновники, всё начальство, солдаты – это всё итальянцы. А черногорское государство сейчас находится далеко, в горах. По морю туда сейчас не попасть.
– Стоп! А «сейчас» – это когда именно?
– Так Сергей же нам сказал: галера середины пятнадцатого века. Плавают они, пока не сгнивают, лет тридцать, самое большее пятьдесят. То есть, конечно, плавали. Так что пятнадцатое столетие, начало шестнадцатого. Точнее не скажу.
Керкирэос «дотянул» сигарету до самого фильтра, резким щелчком отправил за борт:
– Вот что я скажу, мужики…
***
В бухту Биговице входили в темноте, под кливером, не спеша. Эхолот-сонар постоянно промерял глубины, радар обрисовывал береговую черту, туристический прибор ночного видения, установленный на шарнире, давал возможность наблюдателю видеть цели у причала.
На «Црна Гуре» по итогам инвентаризации обнаружились: два охотничьих ружья – помповая «Бенелли» и дореволюционная двуствольная «тулка», которые Лазаревич возил в судовом железном ящике у себя в каюте – поскольку у себя дома бывал крайне редко; два девятимиллиметровых револьвера «Застава М-83» под парабеллумовский патрон – имущество Марковича и Йововича[8], два сигнальных пистолета-ракетницы «Орион» – пластиковая игрушка двенадцатого калибра из ЗИПа спасшлюпки. А также пара стальных «штанг», кухонные ножи, временно изъятые у Славны и мешочки с гайками, смастерённые из носков. Боеприпасов было как в той армейской поговорке: «крайне мало», но у совершивших вечерний намаз и завалившихся спать турок ручного огнестрела не было вовсе. Были луки – но стрельба из лука в темноте – это такое себе удовольствие. На кого Аллах пошлёт, можно и своего же мусульманина приголубить.
Всё это оружие оказалось сосредоточено в руках очень рассерженных людей. Неизвестно, с чьей помощью они оказались в пятнадцатом веке: инопланетян, американских учёных или вообще каких-нибудь чукотских шаманов – но они уже здесь. Причём на них сразу же напали и ранили троих – впрочем, двое раненых уже оклемались и, белея повязками, находятся в резервной группе возле рулевой рубки. В кормовой надстройке обе женщины и Святослав Якубовский, служивший срочную санитаром, приготовили что-то вроде медпункта на случай ранений. Морские пехотинцы были очень сердиты на турок и намеревались крепко наказать их за борзоту и агрессивность. Может быть, даже смертельно наказать.
Османский аскер «тянул службу» лениво-лениво, но, тем не менее, не спал: попробуй усни, когда проклятый нахуда просыпается в любое время ночи и проверяет, бдит ли караульный. И не дай Аллах застанет спящим – всё мясо с задницы и спины сдерут узловатыми верёвками, а по возвращении в родной гарнизон – отнимут оружие и минимум полгода заставят убирать навоз за ишаками, словно он какой-то гяур! Потому аскер то топтался на месте, то прохаживался между спящими прямо на палубе сотоварищами. Ой, мало их осталось на кораблях, всего трое аскери. Остальные – грязные демичи[9] вместе с этим сумасшедшим нахуда Мубареком. Даже топчу на катерге – не настоящий, тефнеком[10] заведует такой же демичи... Ну, малость почище, чем те, кто управляется с парусами, когда Аллах посылает добрый ветер. То ли дело они, аскеры-окчу! Чтобы научиться стрелять из лука, нужны долгие годы! Лук – такое оружие, что не каждому даётся. Говорят, что сам великолепный султан, халиф всех правоверных, своими руками изготавливает прекрасные составные луки и стреляет из них далеко и мет…
Аскер не додумал свою мысль. Позади него вдоль борта тихо-тихо проплыл силуэт чёрного корабля, фигура в чёрной одежде со светлыми полосками под горлом прыжком оказалась за спиной – и осман ощутил резкую боль в почке. Впрочем, он и не знал, что этот орган называется «почка», он вообще плохо знал человеческую анатомию. Для того, чтобы убивать и мучить, ему хватало слов «руки, ноги, голова, туловище, член и задница». Когда бьют ножом в почку почти никто не может вскрикнуть: всё тело пронизывает спазмом, а потом уже покойник ничего закричать не сможет. Это называется «болевой шок». Матрос Кондратенко, два часа назад сам себя призвавший из запаса, выдернул нож, отёр его о жилетку покойника и аккуратно опустил его на палубу катерги. И шагнул дальше, внимательно всматриваясь в лежащих моряков султана. А с чёрной шхуны на катергу перепрыгивали всё новые и новые морские пехотинцы. Не все они были участниками войны, хотя кое-кто «зацепил» Баку девяностого, Чечню и даже Сирию. Но учили всех хоть и в разное время и в разных гарнизонах, но одинаково хорошо: «Где мы – там победа!».
Минуты две осман резали и глушили в тишине, но кто-то всё-таки ударил неаккуратно и демичи спросонья заорал…
И понеслась она по кочкам! Сразу после крика на гулете врубили прожектор, который использовался иногда по желанию туристов для ночной рыбалки. Оставшиеся в живых турки повскакивали и кинулись, как это обычно и бывает, кто драться, кто бежать. Не получилось… Ну, почти. Прозвучали несколько ружейных и револьверных выстрелов и неудачливые беглецы повалились, где были. С азиатского судна прилетела стрела – и ружья оказались направлены уже туда. Пара выстрелов – и часовой-окчу выронил лук за борт и, схватившись за грудь, рухнул.
Морпехи отводили душеньку. А вот нехрен, паразиты, по мирным туристам из пушки палить!
[1] Примерно сорок четыре с половиной километра в час.
[2] Примерно шестнадцать километров семьсот метров в час.
[3] Все двуглавые орлы балканских государств, равно как и ныне принятый в России, ведут свои корни от византийского орла. Естественно, в восемьсот шестидесятом году хиджры этих стран (кроме России и Черногории) уже (или ещё) нет, а в Черногории используется иной герб.
[4] На наши звания – капитан.
[5] Командир роты, сотник.
[6] Они же «франки» – принятое в исламском мире название западноевропейских католиков.
[7] Название города Бар периода оккупации венецианцами (1443-1571).
[8] Эмигрантам и туристам в Черногории владение огнестрельным и травматическим оружием запрещено. Сами же черногорцы – они горцы, хотя в массе и славяне. Чтобы у горца в доме не было хоть чего-нибудь стреляющего? Да за такое предки проклянут!
[9] Матросы. Буквально «морские люди».
[10] Тефнек, в русской транскрипции «тюфяк» - короткоствольное крупнокалиберное орудие. Стрелял дробом, в XV столетии изготавливался чаще всего из железных полос путём кузнечной сварки. На галерах применялся чаще всего перед абордажем, выбивая выстрелом часть команды противника с верхней палубы.
Глава 4, в которой дуванится дуван
Глава 4, в которой дуванится дуван
…А поутру они проснулись…
…А поутру они проснулись.
С трёх сторон вокруг возвышались лесистые скалы, с четвёртой лежала солёная вода бухты, а вдали солнце посверкивало лучами по волнам Адриатики. Весенней Адриатики. Ещё вчера днём они праздновали День морской пехоты двадцать седьмого ноября, а сегодня на дворе двадцать второе шавваля восемьсот шестидесятого года хиджры, как пояснил один из освобождённых гребцов. Христианского летоисчисления он не знал, поскольку являлся купцом из Сирии. Зато знал хорошо турецкий язык, которым сносно владели Дарко Маркович и Владо Лазаревич. Капитан «Црна Гуры» вообще оказался полиглотом: в той или иной степени он владел сербохорватским, русским, итальянским, английским, турецким и совсем немного – немецким языками. Это его – ну как его – с компаньонами – судно-хаммала стояло рядом с катергой, гружёное селитрой для продажи в Генуе. Что? Мусульманам нельзя торговать с кяфирами? Не смешите, сам Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) был торговцем и всякая торговля – во благо. Главное – не забывать выплачивать закят. Несколько дней назад эта самая катерга, кощунственно прозванная «Милостью Аллаха», захватила хамаллу, часть экипажа перебив, часть посадив на вёсла в качестве рабов. Нет, он вовсе не беден и готов был написать в Сирию, чтобы родные прислали денег на выкуп! Но проклятый нахуда Мубарек не собирался в южные края! Напротив, они приплыли в эту самую бухту, где большинство аскеров высадились на берег и отправились искать гяуров. Для чего? Конечно, чтобы пленить их! Мужчин посадят на вёсла, женщин и подростков отвезут на рынок рабов. Может быть, тогда и его, купца, освободят от позорной работы гребца? Когда вернутся? Это только Всевышний ведает! Может быть, через три дня, может быть – сегодня к вечеру – как будет угодно Аллаху!
Всего «живой добычи» на двух судах оказалось сорок восемь душ. Хотя говорят, что мусульманам запрещено держать в рабстве единоверцев, большинство гребцов исповедовали ислам. Помимо сирийцев, гребцами были осуждённые преступники – от уличных воров и конокрадов до дезертиров и убийц. Были здесь и христиане: с частью получилось побеседовать на условно-итальянском (поскольку язык века пятнадцатого здорово отличался от языка века двадцать первого) и условно-английском языках, с частью – на условно-русском. Сицилийский кабальеро Ролло Гравина Круйллас ди Палауниа соседствовал за веслом с донским казаком Егоркой Хлыщом, а купец Пауло Джованотти из Апулии – с «гречкосием» со Слобожанщины Иваном Одарюком. Цепей ни на ком не было: видимо, для пятнадцатого столетия тяжёлые железные цепи стоили слишком дорого и потому на ногах гребцов были надеты деревянные колодки. Пришлось морпехам вновь браться за ножи и резать на них верёвки. Не всем – только христианам и сирийцам. Поскольку уголовники есть уголовники, ни разу не «социально близкие». Отпустишь таких – и в один прекрасный момент проснёшься с перерезанным горлом. Нафиг-нафиг такое «счастье»!
Впрочем, и освобождённых из колодок никто до поры до времени отпускать на волю не стал. Заставили всех помыться зачерпнутой из-за борта морской водой и загнали на баковую часть «Милости Аллаха» под охраной недовольных и не выспавшихся морпехов.
Помимо «дважды военнопленных» были взяты и трофеи: два судна – одно из них как бы военное, артиллерийское орудие типа «тюфяк» и к нему два полных и один початый горшка пороховой смеси «обнять и плакать». Как турки сами умудрялись с её помощью не только стрелять, но и куда-то попадать – сие тайна великая есть. Также имелись: один барабан типа тимпан, восемь копий, два багра, четыре кривые сабли, девять боевых топориков, два тугих турецких лука и три колчана, а также стрел – общим счётом тех, что были в колчанах и связанных в тючки запасных – двести три штуки. Ну оно понятно: турки на катерге воевали, стрелы тратились, а новых закупить было негде. Кроме того, сыскались два золотых перстня – оба с руки покойного Мубарека, явно европейская золотая монета и сотни две монет помельче номиналом – серебряных, бронзовых и медных. Но на тех было не разобрать даже номинал: все они были покрыты какими-то восточными крякозябрами. Понятно, что они в это время в ходу и принимаются как минимум в мусульманской части Средиземноморья, но хотелось бы уточнить суммы конкретнее…
Помимо этого набралось двенадцать комплектов турецкой мужской одежды в относительно целом состоянии и много бывшей одежды в состоянии «тряпки», а также пять пар обуви, одна из которых, как оказалось, ранее принадлежала купцу-сирийцу. Разумеется, это добро требовалось простирать – а уж потом надевать на наименее здоровых мужиков. Нет, не надевать нельзя! Без османских нарядов можно сразу ставить крест на операции «Встреча», которую задумали, узнав, что отряд ады-баши скоро должен вернуться с добычей.
Убитых и раненых в ночной стычке не случилось, но часть медикаментов пришлось израсходовать на захваченных гребцов, обрабатывая голени после снятия колодок и свежие шрамы на спинах.
– Ну и для чего нам эти корыта? Отдать одно хозяевам и пускай плывут до дому, до хаты. А второе загнать местным макаронникам вместе с гребцами… /Ну, кто останется. Христиан-то отпустим. Они какие-никакие, а вроде свои.
– Так нам и мусульмане свои.
– Это как?
– А такт. Нигяр моя – она кто? Правильно, азербайджанка, а они – те же турки, только малость покультурнее. Ванька Аубакиров опять же. Понятно, что по папе, которого он с детства не видел – но факт, как говорится, налицо.
– Не, Дмитрий, наши мусульмане – они наши, мэйд ин ЮССР. А тутошние поголовно дикие какие-то. Но в христианской парадигме, согласись, жить как-то проще…
– Ну да, ну да. Хорошая тут парадигма: чуть не так перекрестишься – добро пожаловать в Инквизицию, а там и до костра недалеко.
– А что ты предлагаешь? Попадём мы в двадцать первый век или нет – бабка надвое гадала. Скорее всего – не попадём. Причём ты обратил внимание: кроме вас с Нигяр все остальные – мужики холостые да разведённые, Славна тоже не замужем. Я не знаю, кто и за каким чёртом сюда нас запихнул – но они явно этот момент продумали. Это первое. Второе – не берём во внимание команду шхуны – они все черногорцы, но находятся в меньшинстве. Мы же все – люди из морской пехоты СССР, даже те, кто призван был уде позднее – их тоже дрессировали по советским «лекалам». А здесь выбор у нас небогатый: либо сдаваться туркам – чего бы крайне не хотелось, либо католикам. Тоже неприятно, но всё же получше.
– Ты, Коста, забыл наш главный принцип.
– Что я забыл?
– Русские не сдаются, Коста. Их берут иногда в плен, случается. Но сами не сдаются. По крайней мере – морпехи. И мы сдаваться не будем – ни мусульманам, ни католикам. Сами попробуем выкарабкаться!
Глава 5, в которой освобождаются люди и решаются вопросы
Глава 5, в которой освобождаются люди и решаются вопросы
Операция «Встреча»
Фонарик заморгал от уходящей в горы тропы уже когда сумерки стали опускаться на землю. Три белые вспышки, короткая пауза, затем три красные, потом долгий красный свет.
Быстро, однако, турки обернулись! Предполагалось, что караульный пост простоит у тропы, которую здесь по недоразумению называли «дорогой», минимум до завтрашнего вечера. Ну что же, так даже лучше, не даром говорят: «хуже нету ждать да догонять». Ждать – уже дождались, а догонять… Если всё пройдёт, как нужно, османы сами себя загонят в неприятности. Часть туристов из морской пехоты, назначенная а «актёры», суетливо натягивала на себя не просохшее до конца турецкое шмотьё. Освобождённые христиане, разобрав холодное оружие и оба лука, засели в кустах вдоль тропу. Стрелки с огнестрелом и свежеобученные обращению с тюфяком «артиллеристы» (– Что там учить?! Тот же поджиг, как в детстве мастерили, только калибр побольше и дуло прямоугольное!») устроились на примыкающих к тропе склонах. Причём ради внезапности было решено пушечный фитиль не использовать – дымит, зараза. Вместо него рядом с пушкой лежала «кабинетная» золотая зажигалка «Zippo» Керкирэоса: любил недоолигарх иногда попонтоваться – вот и на закончившуюся в Средневековье прогулку прихватил несколько «ништяков». Обе женщины и механик остались на «Црна Гуре»: это, конечно, не броненосец «Князь Потёмкин Таврический», но как уже было выяснено на практике, каменная картечь на стальных бортах оставляла только вмятины, а значит – и пущенные из луков стрелы ничего шхуне не сделают. Главное – не поднимать голову выше окон надстройки. А то ведь, как говорил герой Водяного[1]: «Сделаешь дырочку – потом не запломбируешь!». Дарко Маркович активно этим возмущался, дескать, «не мужское дело с бабами сидеть!», но принявший к тому времени безо всяких выборов и прочих демократий верховную военную власть на судне подполковник Данилов, когда нужно, умел быть убедительным.
Оставшимся на катерге гребцам-мусульманам завязали рты и связали руки за спинами, чтобы те не могли закричать, предупреждая единоверцев о засаде. Так-то они осуждены на работу гребцами турецкими кади, но кто знает, что им может стукнуть в голову. Чужая душа – потёмки, тем более – душа преступника.
Когда отряд ады-баши Мустафы растянулся на тропе, спускаясь к бухте, всё выглядело более-менее пристойно… Ну, насколько можно говорить о пристойности применительно к турецким мореманам.
Нахуда видно не было (то ли спит, то ли бабу себе откуда-то нашёл и теперь вовсю обрабатывает), но его демичи активно копошились на судне и около: на берегу что-то варилось на костре, с борта непонятно откуда взявшегося чёрного парусника – впрочем, понятно, откуда он появился: захватили, не иначе, с помощью Аллаха, поскольку нечего плавать по здешним морям без разрешения халифа правоверных! – постоянно свешивался какой-то демичи, размазывая квачом смолу по каким-то повреждениям (вообще-то ни о какой смоле и речи не шло – на закраску побитой каменной картечью стали Владо Лазаревич выделил кузбасслак из судовой заначки), несколько трепались о чём-то, стоя на баке катерги…
Отряд состоял из сорока воинов, включая самого ады-баши и переводчика-катипа. Полтора десятка шли впереди, затем гнали человек тридцать мужчин и женщин в национальных крестьянских одеждах, а большая часть аскеров шла позади, присматривая за ясырем, чтобы не разбежались. Удивительно, но у турок вообще не оказалось никакого дальнобойного оружия. То ли луки сейчас стоили настолько дорого, что мало кто их мог приобрести, то ли они были утрачены в предыдущих боях – что вряд ли, – то ли данное подразделение вообще не предполагалось использовать в качестве стрелков?
Коста Керкирэос протянул руку, откинул пальцем крышку на золотом «кубике» и резко крутанул колёсико. Запахло бензином, чиркнуло, огонёчек поднялся над фитилём. Лейтенант морской пехоты, словно забывший о годах, когда он вертелся вреди грязи и, чего теперь таить – крови зарождающего украинского бизнеса, прикоснулся пламенем зажигалки к пороховой дряни, засыпавшей запальное отверстие. Три секунды тишины. И сразу за ними – грохот орудия!
Расстояние до отряда Мустафы от позиции небольшое – около двухсот шагов, а может и меньше: двигаться и замерять шаги по склону по прямой линии довольно затруднительно. Но вот полёту картечи это нисколько не мешает. Гравий, также подобранный в хозяйстве покойного топчу, полетел хорошо и бил мощно, раскалывая головы и раздирая тела турецких воинов, следовавших в хвосте колонны. Увы, положить всех с одного выстрела не получилось, но наличие артиллерии у неведомых врагов вогнало аскеров в обалделое состояние. Никто, конечно, не подавал им команды «Ложись!» (как оно будет по-турецки-то?) – таковая появится не стразу даже после того, как солдаты начнут вооружаться ружьями. Но у некоторых хватило соображения соскочить с тропы и прижаться к стволам деревьев или же согнуться в кустарнике. Мало того – засверкали сабли, булавы и топоры: нет, при всей нелюбви к турецкой армии, назвать аскеров трусами – нельзя. До середины девятнадцатого века их можно было считать нестойкими в бою, это так. Но Плевна, Шипка, а в двадцатом веке Галлиполи и Волчьи ворота Баку доказали, что это уже не так. Впрочем, битвы грядущего остались в грядущем, а эти конкретные турки – здесь.
Отчего-то Данилов предполагал, что большая часть турок, если не все, окажутся в голове колонны, поэтому и распределил стрелков с револьверами и ружьями так, чтобы «башка» османов втянулась между них. И там же, ближе к «башке» скрывались бывшие пленники-христиане: слабо вооружённые, плохо понимающие друг друга, лишённые даже намёка на доспехи.
Охотничьи и револьверные пули ударили в смешавшуюся при звуке артиллерийского выстрела кучу осман. Увы, снайперов среди морпехов (будем их так называть, поскольку ровно половина стрелков – Милован Йовович со своей «Заставой» и Владо Лазаревич с «Бенелли М3 Супер 90» были не морскими пехотинцами, а именно моряками – но зачем плодить сущности?) не оказалось: трое из четверых поражённых при помощи огнестрельного оружия осман оказались лишь легко ранены, четвёртый упал в пыль, но продолжал корчится и кричать. Неприятное зрелище – но разве в бою бывает приятно?
И вот аскеры, наконец, увидели, кто виноват и сообразили, что делать. К ним, размахивая кривыми саблями и топориками, с криками бежали оборванцы. Те самые, которые ещё недавно сидели на гребной палубе галеры с тяжёлыми колодками на ногах. Да, галерников было гораздо меньше, чем воины привыкли видеть на корабле – но сам факт, что они вооружены и на свободе – говорил о том, что власть переменилась, корабли султана захвачены и команда, скорее всего, перебита. А вот, кстати, от корабля бегут ряженые, одетые, словно демичи, но с абсолютно «рязанскими» мордами. И тоже – с какими-то дрынами в руках. Не просто поздоровкаться бегут. А значит:
– Аскеры! Аллах акбар!!!
Стрелять по бегущим людям, конечно, можно. Но если ты не спортсмен-пулевик, таёжный охотник или снайпер – словом, если не занимаешься стрельбой постоянно, попасть по ним… затруднительно. Поэтому к моменту, когда магазин ружья и барабаны револьверов были опустошены, а аскеры сошлись в рукопашной с бывшими пленниками, на земле добавилось только два тела. Правда, одно из них сохраняло мертвецкую неподвижность, второе же, свернувшись клубочком, уже «отходило»: тяжёлая пуля двенадцатого калибра в низ живота – это в средневековых условиях не лечится. Нет, добрые женщины с «Црна Гуры» могут попытаться выходить и подыхающего турка… Но кто ж им даст? Это ж турок! Они три столетия резали, жгли и насиловали черногорцев, угоняли в рабство – и что – их ещё и лечить? Старый Владо не позволит этого сделать. Оставлять раненого врага, который, выздоровев, ударит в спину если не тебя, то твоего соседа – а он обязательно ударит, если будет способен физически – это слишком большая глупость.
Лязгают сабли. Топоры и наконечники копий входят в тела, выпуская наружу красную человечью кровь. Крики, проклятия на разных языках. Всё перемешалось. Вот турок колет в грудь заросшего по глаза бородой мужичка с Подолии, вот казак Егор Хлыщ врубается топориком сзади в шею над кольчугой османа, вот рыцарь Ролло, высокий и белокурый, как Зигфрид, хоть и «прописан» на Сицилии, с криком «Сперо![2]» отмахивается кривым клинком сразу от двоих… Опамятовавшие турки из хвоста колонны кидаются вперёд, на помощь своим, сбивая с ног и рубя куда попало мешающих пройти крестьян…
- Людие! Пади на тля! Пади! Пади! – надрывается Владо Лазаревич. Эх, ему бы сейчас мегафон, чтоб орануть так, чтоб уши заложило! Но нет мегафона. Много чего есть на судне – а такой простой штуки нет. Надо бы свернуть конус из жестяного листа – да только это требовалось прежде сделать. Не догадался. Что уж теперь – ори сам, рви глотку.
Кто-то из ясыря услышал. Падают сами, роняют стоящих рядом соседей. Не все легли, не все – но всё-таки видны бегущие на подмогу врагу аскеры. Семь патронов уже давно в ружье – хоть перезарядка помповухи и не такая медленная, как у М-сорок девятого[3], с которым он тянул службу в ЮНА, но всё же и не как у карамультука[4]. Успел вогнать в магазин. Приклад упёрт в плечо. Выстрел! Выстрел! Выстрел!
Не бездельничают и лучники: угодивший в плен сын боярский Ермил Иванов и донской казак Иван Иванов. Не родственники и даже не однофамильцы – но «держат» в воздухе по три стрелы каждый. Жаль, не все из стрел попадают – но турки, тем не менее, падают.
***
В ложбине, незаметной с моря – шесть православных крестов и два католических. Под крестами, в неглубоких могилах, заложенных камнями сверху, остались трое черногорских крестьян и пятеро бывших гребцов.
Попа нет, поэтому Лазаревич принёс с судна Библию – случается, хотя и редко, что туристы решают причаститься к слову божьему. Отчитал несколько стихов. Перекрестил могилы. Военно-полевые похороны закончены.
Турок тоже закопали, для чего уцелевших сдавшихся аскеров загнали на катергу, в колодки, вынув оттуда шестерых преступных элементов: те не воины, особой любви к солдатам не питают, но при этом не доходяги какие: гребля накачивает бицепсы – мама не горюй! Так что таскать трупы и копать землю вполне смогут. Для копания им – после похорон христиан – выданы обе имевшиеся на «Црна Гуре» стальные лопаты: деревянными как раз до турецкой Пасхи[5] и копали бы, да и нет в наличии деревянных, а вырубать их – как-то лениво. Вот они и возятся. Бдят за могильщиками раненые Коваленко и Соколенко. В бою они не участвовали, но хоть так вносят свою лепту. У Коваленко в наличии копьё и позаимствованный револьвер, у Соколенко – сабля. Ему с копьём – несподручно, он сдирает с покойников ненужную им одёжку и обыскивает тела перед тем, как их все свалят в ровик. Что характерно – обнаружил уже довольно многое помимо оружия и снаряги. В первую очередь – деньги и иные ценности. Какие-то свитки. Огнива, трубки, таб… Стоп! Какой-такой табак? Раскрывает один из кисетов, нюхает… Ну да, османы в своём репертуаре: расслабляются при помощи каннабиса. В сторону такое. Доложить командиру, пускай решает.
На берегу у кораблей – столпотворение. Здесь все: морпехи, бывшие пленники-христиане, успевшие заслужить свободу своей кровью в минувшем бою, освобождённые крестьянки и крестьяне. Слёзы, крики радости, гул разговоров… Только сирийцы во избежание сидят на катерге, присматривают за колодниками. В стороне женщины «Црна Гуры» «штопают» раненых: тяжёлых нету, те, кто был задет серьёзно, уже отмучились и лежат под крестами.
Владо Лазаревич «задвигает митинг», он самый старший из знающих местный язык:
- Братие и сестры! Мы перебили всех турцей, вы теперь не окажетесь товаром на невольничьих рынках! Воевода (ну как ещё перевести звание «подполковник»?) Данилов говорит вам: вы свободны! Можете возвращаться по домам! Воевода просит вас поделиться с нами водой, пищей, хорошей одеждой! Мы заплатим!
У освобождённых крестьян не так много припасов, хотя по старинной селянской традиции кое-что и припрятано в тайниках на чёрный день. Здесь не голодная Россия, где урожай сам-три почитают за великое счастье и божью милость. Здесь и сам-восемь не редкость: юга, типично средиземноморский климат, снег зимой, конечно, есть – но пока он ещё выпадет – урожай давно будет собран. Словом, ткни палку в землю – на следующий год виноградник вырастет! Чего же не поделиться с этими людьми, что приплыли на красивом чёрном корабле? Ведь они, эти люди, сохранили крестьянам жизни и свободу – а живой и свободный человек с голоду на Балканах пропасть не должен. Поделимся! Тем более хитрый мужичий ум давно просчитал: один тайник, ну, два – можно и отдать пришельцам, тем более, что те обещают заплатить. А третий-четвёртый оставить себе и своей семье. Главное, что раз этих турцей побили – в эти края не скоро придут новые людоловы. А коль придут – постараемся спрятаться.
***
- Галеру надо продавать, Коста! Она на шестьдесят гребцов рассчитана, а столько и у турок не было, тем более – у нас. Есть, конечно, вариант таскать её на буксире под дизелями – но…
- Обойдутся! Дарко, сколько у нас солярки?
- Дизельного топлива? Чуть меньше полутора тонн, это с учётом неприкосновенного запаса в цистерне. И ресурс моторов зря вырабатываться будет. Обойдутся.
- Кому продавать думаешь и почём?
- Это ты, Коста, у нас бизнесмен и даже депутат. Почём – сам разберёшься. Но такие кораблики определённо не могут стоить дёшево. Так что если и до полцены спустишь – всё равно денежка в карманах зазвенит. А продавать будем итальянцам. Тем, которые в Венеции, благо, до неё плыть не так и много. Даже имеющиеся турки догрести сумеют. Их, к слову, тоже продадим.
- Димка, ты монстр! Живых людей продавать?!
- Я бы и мёртвых продал, да покойники мало кому нужны в это время. Разве что докторам, для анатомички. Это только называется «феодализм», Коста. На самом деле рабами торгуют по всему миру, от Китая до Англии. Да, не так, как в Античности, но факт налицо. Тем более, Венеция постоянно режется со Стамбулом и пленные турки в ней не редкость. Равно как и христиане у турок.
- И что?
- А то, что ты считаешь неправильно. Ты считаешь, что они – свободные личности. Но поскольку вокруг ну очень средние века – они не личности, а силы. Мы продаём галеру, а к ней в комплекте – двигатель на сколько-то единиц турецких сил. Не лошадиных, а турецких. Захотят венецианцы – освободят от вёсел, куда-то в другое место переведут. Не захотят – что же, как сами турки говорят, «всё в руках Аллаха».
- Да ты, батенька, иезуит…
- Пока нет. Но принцип «полезно всё, что полезно ордену» - поддерживаю. Орден в данном случае – наш сплочённый коллектив.
- А как же быть с утверждением, что нас в Венеции повяжут?
- Во-первых, не в Венеции, а в порту Антивари. Во-вторых – повязали бы, повторяю, непонятных безоружных и нищих людей. Здесь пятнадцатый век, если Сергунька ничего не попутал. Здесь наши револьверчики за оружие не канают, а поднимать пальбу, чтобы доказать, что и мы так можем… Можно конечно, но всех не перестреляем, патронов не хватит. Зато теперь у нас есть немного денег, пусть в основном и турецких и один корабль на продажу. А также мы привезём в Венецию освобождённых христиан, которых, заметьте, по здешнему закону полагается отпускать домой по месту жительства…
- Гонишь!
- Да нет, полагается. По молодости лет читал книжку про Ивана Болотникова – там описано, как его, тоже как раз после каторги – на Русь отпустили. И он-таки дошёл.
- Ну, где Болотников, а где мы… Он же в семнадцатом веке жил…
- И частично в шестнадцатом. Что не отменяет наличия такого закона.
- Стоп! А почему «один корабль на продажу»? У нас вроде два в трофеях.
- Один. Хаммала – всё-таки имущество сирийцев. Это раз. И два: на хаммале грузом – селитра. Я не совсем понял меры веса и объёма, которые называл этот, как его…
- Хасан ибн Ракуф.
- Да, Хасан. Но точно понял, что селитры там до фига. Две-три тонны. И эту селитру мы заберём себе.
- То есть ограбим тех же сирийцев?
- Не ограбим, а заберём в уплату за освобождение от турецкого рабства. Причём всей команды, которая уцелела. Всё равно этот Хасан Ракуфович порывался писать домой и просить у родни денег на выкуп. Ну вот вместо денег селитра будет. А селитра – это чёрный порох, кислоты и белый порох, получаемый с их посредством. А пороха… Пороха – это боеприпасы. Наших-то на один серьёзный бой осталось, да и то я не уверен. А без боеприпасов мы вновь оказываемся в глубокой дупе.
- Я не согласен! – возмутился Владо. – Ты знаешь, как селитра воняет? Да и держать его на гулете негде – только на верхней палубе. Селитра гигроскопична, вмиг влаги наберёт, потом её куда? За борт?
- Ну и пусть воняет. Мы её к себе перегружать пока не будем, прямо так повезём, на хаммале. Вернее, повезут сирийцы, под присмотром, разумеется, чтоб не сдёрнули. А то благодарность – дело такое: сейчас она есть, а завтра испарилась.
- И ты думаешь, эта афёра выгорит?
- Керкирэос, кто у нас грек и хитрый хохол впридачу? Торговлей станешь заниматься ты – и чтоб ты чего-то не сумел загнать с большим профитом – так не бывает!
[1] Водяной Михаил Григорьевич, Народный артист СССР. Фраза из роли бандита Попандопуло (оперетта/кинофильм "Свадьба в Малиновке"). Кто не смотрел – сам себе навредил: пять минут смеха продлевает жизнь
[2] «Надеюсь!» - рыцарский девиз рода Гравина Круйллас ди Палауниа.
[3] «Застава М-49», югославский пистолет-пулемёт, выпускался с 1949 года, внешне напоминает советский ППШ поздних выпусков. ЮНА – Югославская народная армия.
[4] Длинноствольное фитильное ружьё среднеазиатского производства. В быту – просто дульнозарядное ружьё.
[5] Понятное дело, что турки Пасху не празднуют. Означает, что никогда не закончат.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге