Низкое небо

Пролог

Пролог

Рыцарь Ордена Стального Рассвета, капитан Дарион Вейн, ехал через Мёртвые Топи с выражением человека, которому поручили вынести мусор.

Задание было смехотворным. Убить некроманта. Не архимага, не лича, не какого-нибудь жреца культа Пожирателя. Обычного, жалкого костоправа, который засел в руинах старой сторожевой башни на окраине Империи и, по слухам, поднимал крыс да пугал крестьян. Командование даже выделило Дариону лишь троих латников сопровождения — скорее для вида, чем по необходимости.

— Три дня в седле ради одного трупа, — проворчал он, сплёвывая в грязь. — Империя щедро тратит сталь на червей.

Башня показалась за поворотом — обломанная, покосившаяся, обросшая мёртвым плющом. Дарион спешился, не утруждая себя даже тем, чтобы отдать приказ. Латники остались у лошадей. Это его задание. Его медаль. Его строчка в имперском реестре побед.

Он вошёл, положив руку на эфес. Клинок из заговорённой стали мягко загудел, предвкушая лёгкую кровь.

Внутри пахло не гнилью и не серой, как он ожидал.

Пахло жизнью. Густой, приторной, давящей. Как в оранжерее, где цветы растут слишком быстро. Как в ране, которая заживает прямо на глазах, стягивая кожу с влажным чавканьем.

В центре зала, среди начерченных мелом и кровью кругов, стоял некромант. Худой, сгорбленный старик в лохмотьях, с трясущимися руками. Он не выглядел угрожающе. Он выглядел так, будто сам не понимал, что натворил.

А за его спиной...

Дарион остановился.

Его клинок перестал гудеть. Словно сам металл решил, что ему здесь не место.

Там стояли они. Трое. Только что собранные из праха, ещё не до конца остывшие от смерти.

Двухметровая чешуйчатая фигура расправила плечи, и каменный пол под ней просел на полпальца. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками моргнули раз, второй. Из ноздрей вырвался пар, пахнущий пеплом тысяч полей сражений.

Рядом, в тени, которая не должна была существовать при свете факелов, стоял мужчина. Высокий. Невероятно красивый. Короткая борода, спокойные глаза. Он не смотрел на Дариона. Он смотрел сквозь него, будто рыцарь был не более чем пылинкой на подоконнике.

И третий. Худощавый, светловолосый, с улыбкой, от которой почему-то хотелось плакать. Он выглядел как мальчишка, забредший не туда. Но Дарион почувствовал, как от этого существа по залу разливается волна чего-то древнего и абсолютно нечеловеческого.

Некромант рухнул на колени. Не от усталости. От страха.

— Я... я закончил, — прохрипел он, глядя в пол. — Печати в сердцах. Как было велено. Я больше не нужен, я...

Чешуйчатый гигант сделал шаг вперёд. Всего один. Но воздух в башне сгустился так, что Дариону стало трудно дышать.

Велкан оскалился. Не злобно. Скорее радостно. Как пёс, услышавший слово «гулять».

— Наконец-то, — его голос был низким, рокочущим, как обвал в горах. — Империя падёт в своих завоеваниях

Его жёлтые глаза наконец остановились на Дарионе. Рыцарь невольно отступил на полшага. На полшага. Он, капитан Стального Рассвета, не отступавший ни разу в жизни.

Из тени раздался голос. Тихий, бархатный, с лёгкой усмешкой:

— Прекрасное время, чтобы размяться.

Луан даже не повернул головы. Его пальцы лениво коснулись тетивы лука, которого, кажется, секунду назад там не было. Дарион знал — не понимал как, но знал, — что если этот человек выстрелит, стрела пройдёт сквозь его нагрудник, сквозь рёбра, сквозь сердце и выйдет из спины, а он даже не услышит звука.

А потом мальчишка с русыми волосами захихикал.

— Хи-хи... хи-хи-хи... — Тепп прижал ладони к щекам, и его глаза сияли. — Мир цветёт радугой жизни! Столько красок! Столько криков впереди!

Он улыбался. Дариону хотелось вырвать собственные глаза, лишь бы не видеть этой улыбки.

Велкан сделал ещё один шаг. Потолок башни дрогнул. Где-то снаружи заржали лошади и бросились в галоп, сбросив латников.

Дарион понял.

Не было никакого «слабого некроманта». Не было задания. Не было медали. Была наживка. Кто-то в Империи отправил его сюда не убивать. Отправил умереть. Или — что хуже — донести весть.

Его рука дрожала на эфесе. Пальцы не слушались.

Велкан наклонил голову, разглядывая рыцаря, как ребёнок разглядывает жука.

— Беги, железный человек, — сказал он почти ласково. — Беги и расскажи им. Что небо стало ниже. Что мы вернулись.

Дарион не помнил, как развернулся. Не помнил, как выбежал из башни, как споткнулся о порог, как его вырвало в грязь Мёртвых Топей. Он бежал. Не оглядывался. Не дышал.

За его спиной, в разрушенной башне, раздался смех Теппа. Весёлый. Чистый. Как колокольчик на ветру.

И от этого смеха у Дариона седели волосы.

Стрела и небо

Глава 1. Стрела и небо

Дарион не почувствовал боли.

Не было ни удара, ни жжения, ни того легендарного «холода», о котором болтают ветераны в тавернах. Просто мир моргнул. Как будто кто-то на мгновение прикрыл веки вселенной, а когда открыл — всё стало немного другим.

Он падал. Не на землю. Вперёд, лицом в грязь Мёртвых Топей, и его руки уже не слушались, и колени подогнулись, и где-то далеко, на самой границе сознания, кто-то чужой и равнодушный сказал: «А, вот как. Значит, стрела.»

Он увидел её. Вылетающую из собственного черепа. С той стороны. Не замедлившись ни на долю мгновения, будто кость, мозг и заговорённая сталь нагрудника были для неё не препятствием, а досадным сквозняком. Оперение даже не дрогнуло. Стрела унеслась в серое небо и исчезла.

Луан даже не целился.

Дарион Вейн, капитан Ордена Стального Рассвета, ткнулся лицом в болотную жижу. И не встал.

А затем — свет. Резкий, тёплый, пахнущий мелом и потом.

— Вейн! ВЕЙН!

Дарион дёрнулся, как от удара. Затылок заныл о деревянную спинку парты. Перед ним, в двух пальцах от носа, торчал указательный палец инструктора Хальва — сухого, жилистого старика с обожжённым лицом и одним стеклянным глазом, доставшимся ему, по слухам, после третьего рейда на границу.

— Я вижу, кадет, что стратегия обороны северных перевалов вас невероятно утомляет, — проскрипел Хальв. Его единственный глаз буравил Дариона с профессиональной ненавистью. — Может, вы просветите нас, где именно находится Бастион относительно наших границ? Или вам для этого нужно проспать ещё одну лекцию?

Шестнадцать лет. Академия Королевства Лазурного Неба. Третий курс общего военного потока. За окном — серые стены, колючая проволока на верхнем ярусе и вечный ветер с равнин, пахнущий гарью. Где-то там, за горизонтом, начинались земли Второго Солнца.

Дарион моргнул. Во рту пересохло. Виски пульсировали.

Сон. Просто сон. Нелепый, яркий, с болотом и чешуйчатым гигантом, от которого пахло концом света.

— Бастион, — хрипло повторил он, выпрямляясь. — Крепость-государство дворфов. Возвышенность между Золотым Листопадом на западе, Вечнозелёным Лесом на юго-западе и нашими западными границами. Крупнейший торговый хаб континента. Нейтралитет формальный, фактически — торгуют со всеми, включая Империю.

Хальв хмыкнул. Не удовлетворённо, но и не с гневом. Скорее с тем особым выражением, которое означало: «Живой. Ладно. Садись.»

Дарион сел. Сердце колотилось.

Академия Лазурного Неба не походила на учебные заведения Королевского Домена. Там, в урбанизированном сердце Империи, кадеты изучали риторику, право и тактику по книгам в переплётах из телячьей кожи. Здесь, на присоединённых землях, которые двести лет назад ещё принадлежали демонам, учили выживать.

Лазурное Небо — так называли эти земли за бледный, будто выцветший купол неба, нависающий так низко, что казалось, протяни руку и коснёшься. Автономия. Частичная. Формально — провинция Империи, со всеми налогами и присягой. Фактически — свой устав, свой военный совет, свои законы. Потому что когда за рекой начинается Второе Солнце, имперские бюрократы из Домена становятся бесполезны.

Хальв развернулся к карте на доске — огромной, засаленной, исписанной пометками трёх поколений инструкторов.

— Повторяем для тех, кто спал, — он ткнул указкой в центр карты. — Империя. Три королевства. Мы — Лазурное Небо. Граница с культом. Военизированы. Автономны. Кровь здесь дешевле стали.

Указка переместилась южнее, на крошечный лоскут земли, зажатый между Доменом и западными горами.

— Святой Престол. Полная автономия. Не подчиняются имперским законам. Живут по своим канонам. Маленькие, гордые, бесполезные в военном отношении. Империя терпит, потому что святоши благословляют армию на зимний парад и этого достаточно.

Дальше. Огромный блок в центре. Города, дороги, густая сеть крепостей.

— Королевский Домен. Земли Императора. Урбанизация, промышленность, армия. Оттуда приходят приказы. Оттуда приходят налоги. Оттуда приходят кадеты по обмену, которые смотрят на нас как на дикарей.

Кто-то в заднем ряду фыркнул. Дарион не обернулся.

Указка Хальва ушла на запад. Два зелёных пятна.

— Эльфы. Золотой Листопад — абсолютистская монархия, аристократия до мозга костей. Сильнейшая армия на западе. Если бы не Бастион между нами и ними, мы бы уже трижды воевали. Вечнозелёный Лес — южнее. Маги, институты, академии. Говорят, их чародеи способны сжечь город одним заклинанием. Может, и врут. Может, и нет. Нам, в любом случае, не по пути.

И наконец — указка ткнула в восток. В пустое, заштрихованное красным пространство за рекой.

— А вот это, кадеты, — голос Хальва стал тише, — то, ради чего вы здесь. Второе Солнце. Так они себя называют. Мы зовём их Культом Демонов. Орки, демоны, огры, зверолюды. Рейды каждую весну. Грабёж, насилие, скот. Империя считает их нелюдью. Лазурное Небо считает их проблемой. А проблемы, кадеты, решают сталью.

Тишина в аудитории стала густой. Дарион почувствовал, как у него сжались кулаки. Не от страха. От чего-то другого. От знакомости. Как будто он уже слышал этот голос. Не Хальва. Другой. Рокочущий. Чешуйчатый.

«Империя падёт в своих завоеваниях.»

Он тряхнул головой. Сон. Просто сон.

Хальв свернул карту.

— Завтра — полевые занятия. Северный периметр. Полная выкладка. Кто опоздает — будет драить нужды до конца месяца. Свободны.

Кадеты зашумели, засобирались. Дарион сидел неподвижно, глядя на доску, на которой ещё виднелся меловой контур стрелки, указывающей на восток. На Второе Солнце. На земли, где, если верить слухам, жил двухметровый ящер, которого демоны звали национальным героем.

Велкан, — всплыло имя в голове. Откуда? Он не знал.

Глава 3

## Глава 2. Чужой в своём теле

Подъём был в пять. Не «когда рассветёт». В пять ноль-ноль, когда за окном ещё висела та самая мёртвая синева Низкого Неба, от которой, казалось, давило на макушку.

Горн протрубил один раз. Коротко, хрипло, как удар палкой по жестяному ведру.

Дарион открыл глаза.

Потолок. Серый, в трещинах, с бурым пятном от протечки в углу. Точно такое же, как пятнадцать лет назад. Нет. *Как пятнадцать лет вперёд.* Он моргнул. Потолок не изменился. Не исчез. Не превратился в болотную жижу Мёртвых Топей, в которую он ткнулся лицом, когда стрела Луана вышла из его затылка.

Шестнадцать лет.

Он поднял руку перед собой. Тонкие пальцы. Ни шрама от клинка орочьего тесака на запястье. Ни ожога от алхимического огня под Каменным Бродом. Ни вмятины на костяшках, которую он заработал, пробивая шлем вражеского рыцаря голой рукой в двадцать три.

Рука шестнадцатилетнего мальчишки.

Дарион сжал кулак. Разжал. Снова сжал.

*Я помню всё.*

Стрелу. Болото. Чешуйчатого гиганта, от которого пахло пеплом. Красивого мужчину с луком, который даже не повернул головы. Мальчишку с русыми волосами, хихикающего над радугой жизни.

*Велкан. Луан. Тепп.*

Имена лежали в памяти как камни на дне реки — тяжёлые, гладкие, чужие. Он не знал, откуда они. Не знал, почему знал. Но язык произносил их уверенно, как слова, выученные в детстве.

Горн протрубил второй раз. Это означало: у тебя девяносто секунд, иначе штрафные круги.

Дарион встал. Тело было лёгким. Слишком лёгким. За пятнадцать лет он привык к весу — к мышцам, к доспеху, к грузу ответственности, который давил на плечи не хуже лат. А здесь, в этом теле, всё было *мало*. Кости тоньше. Мышцы меньше. Центр тяжести другой.

Он оделся за сорок секунд. Форма Академии Лазурного Неба: серая куртка с медными застёжками, плотные штаны, сапоги на толстой подошве. Никаких украшений. Никаких гербов, кроме тусклой нашивки на плече — стилизованный глаз, смотрящий вверх, в низкое небо. Символ Королевства. *Мы видим то, что надвигается.*

В казарме на двадцать коек уже началось шевеление. Кадеты вскакивали, натягивали форму, чертыхались. Дарион стоял у своей койки и застёгивал куртку, когда почувствовал это.

Тишину.

Не полную. Казарма гудела, скрипела, шуршала. Но *вокруг него* — в радиусе двух-трёх коек — было пусто. Кадеты обходили его. Не демонстративно. Не нарочито. Просто — как обходят лужу. Как обходят спящую собаку, которая может укусить.

Гаррет Молл, здоровый рыжий парень с кровати напротив, натягивал сапог, стоя спиной к Дариону. Его руки слегка дрожали. Дарион видел. *Всегда* видел.

— Гаррет, — сказал он. Тихо. Без интонации.

Рыжий дёрнулся, как от удара. Обернулся. Глаза расширенные, в них — чистый, животный страх. Шестнадцатилетний мальчишка смотрел на ровесника так, будто перед ним стоял палач.

— Д-да?

— У тебя шнурок развязан. Левый.

Пауза. Секунды три. Гаррет моргнул. Посмотрел вниз. Действительно, левый шнурок болтался. Он наклонился, завязал. Выпрямился. Посмотрел на Дариона.

В его глазах страх не исчез. Но к нему примешалось что-то новое. Недоумение. *Старый* Дарион сказал бы: *«Завяжи, криворукий, пока я тебе пальцы не переломал.»* Или просто пнул бы по голени. Или засмеялся бы. Громко, зло, чтобы вся казарма слышала.

А этот просто *сказал*. И отвернулся.

Гаррет открыл рот. Закрыл. Не нашёл слов.

Дарион вышел из казармы.

---

### Плац

Утренняя поверка проходила на плацу — огромном, утоптанном до каменной твёрдости пространстве, обнесённом стеной из серого кирпича. Ветер с равнин гнал по нему пыль и мелкие камешки. Над головой нависало то самое небо — блёклое, придавленное, будто кто-то накрыл мир грязной простынёй.

Кадеты строились по курсам. Третий курс общего военного потока — сорок два человека. Дарион встал в строй. Четвёртый от правого фланга. Как всегда.

*Как всегда пятнадцать лет назад.*

Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, стояли другие кадеты. И между ними было *расстояние*. Не физическое — полметра, как у всех. Но невидимое. Воздух вокруг Дариона был плотнее. Никто не поворачивался к нему. Никто не толкал локтем. Никто не шептался, глядя в его сторону.

Потому что три недели назад Дарион Вейн сломал нос кадету пятого курса. Не в драке. В драке это было бы понятно. Нет. Тот просто задел его плечом в коридоре. Случайно. И Дарион — *прежний* Дарион — развернулся и ударил. Один раз. Коротко. Точно. Хрящ хрустнул, кровь брызнула на стену, и кадет пятого курса, который был на голову выше и на два года старше, осел на пол, скуля.

После этого в Академии установилось правило, которое никто не проговаривал, но все соблюдали: *не подходи к Вейну. Не смотри на Вейна. Не дыши в сторону Вейна.*

А теперь Вейн стоял в строю с пустым, спокойным лицом и смотрел вперёд. Не хмурился. Не скалился. Не сжимал кулаки. Просто *стоял*.

И это пугало больше, чем кулаки.

Старший инструктор Бренн — грузный, седоусый, с голосом, похожим на скрежет жерновов, — прошёл вдоль строя. Проверял форму. Проверял выправку. Проверял глаза.

— Кадет Вейн.

Дарион поднял взгляд.

Бренн остановился. Посмотрел на него. Три секунды. Пять. Семь.

— Застёжка. Третья сверху. Не застёгнута.

— Так точно, инструктор. — Дарион застегнул. Без суеты. Без «простите». Без вызова.

Бренн хмыкнул. Пошёл дальше.

Но Дарион заметил, как инструктор оглянулся. Один раз. Коротко. С прищуром.

*Он видит. Не понимает что. Но видит, что что-то не так.*

---

### Тренировка

Крытый ангар с песчаным полом, запах пота и кожи. Кадеты разбивались по парам. Инструктор Хальв — тот самый, с одним глазом — ходил между парами, поправлял стойки, рычал.

Дарион ждал своей очереди, стоя у стены. Руки в карманах. Плечи расслаблены.

*В его времени* — в том, которое уже случилось или ещё случится, он уже не понимал, как правильно думать — рукопашный бой был не предметом в Академии. Он был *жизнью*. Пятнадцать лет. Тысячи схваток. Орочьи тесаки, демонские когти, сталь, камень, голые руки в грязи и крови. Он убивал в двадцать три. В двадцать пять. В двадцать восемь. В тридцать. Убивал и не считал. Убивал и засыпал.

А здесь, в шестнадцать, его тело помнило лишь школьные драки и три месяца базовой подготовки. Мышцы не знали того, что знал разум. Рефлексы были чужие. Центр тяжести смещён. Руки короче на два пальца, чем он привык.

Но *голова* помнила.

— Вейн! — Хальв ткнул в его сторону указкой. — В круг. Твой партнёр — Келл.

По строю прокатился неслышный вздох. Келл. Сигрид Келл. Первый кулак третьего курса. Широкоплечий, низкий, с руками как вёсла. Единственный, кто в начале года попытался ответить Дариону на агрессию. Получил тогда в челюсть и неделю ходил с опухшей щекой. С тех пор ненавидел. Молча, тупо, с накоплением.

Келл вышел в круг. Улыбнулся. Криво. Зло.

— Ну что, Вейн, — он размял шею, хрустнув позвонками. — Давай. Как в прошлый раз. Попробуй.

Дарион вышел. Встал в стойку. Не в ту, которую учили в Академии — ноги шире, левая чуть вперёд, руки не у лица, а на уровне груди, ладони открыты. Стойка, которую ему поставил сержант Гроув в двадцать два года, в лагере под Каменным Бродом. *Для ближнего боя. Когда нет меча. Когда нет щита. Когда есть только ты и тот, кто хочет тебя убить.*

Хальв прищурился. Его единственный глаз задержался на стойке. *Не академическая.*

— Начали!

Келл бросился вперёд. Быстро. Для шестнадцати лет — очень быстро. Правый прямой в челюсть. Грубо. Сильно. С вложением всего корпуса.

*Прежний* Дарион принял бы. Встретил бы лбом или блоком, а затем ударил бы в ответ. Жёстко. С злостью. Чтобы сломать. Чтобы унизить.

Дарион *этот* просто шагнул влево. Полшага. Не больше. Кулак Келла прошёл в двух сантиметрах от его плеча. Не задел. Не замедлил.

Келл по инерции провалился вперёд. Дарион положил ладонь ему на затылок. Мягко. Почти ласково. И чуть довернул. Не ударил. Не швырнул. Просто *направил*.

Келл пролетел мимо, споткнулся, рухнул на песок. Встал. Красный. Злой.

— Ты!..

— Ещё раз, — сказал Дарион. Спокойно. Без насмешки. Без вызова. Как инструктор, предлагающий повторить упражнение.

Келл бросился снова. И снова. И снова.

Четыре раза. Четыре раза Дарион уходил. Не бил. Не блокировал. Уходил. Минимальным движением. Полшага. Поворот плеча. Наклон головы. Келл промахивался, спотыкался, падал, вскакивал, рычал.

На пятый раз Хальв свистнул.

— Стоп!

Келл стоял, тяжело дыша. Песок в волосах, в зубах, на куртке. Глаза горели. Не от боли. От унижения. Его, первого кулака курса, *не ударили ни разу*. Не победили. Просто... не дали коснуться.

Хальв подошёл к Дариону. Ближе, чем обычно. Посмотрел в глаза.

— Где ты этому учился, кадет?

— Нигде, инструктор.

— Не ври мне, Вейн. Эта стойка не из нашего устава. И движение не из нашего устава. Где?

Дарион молчал секунду. Потом сказал:

— Читал. В библиотеке. Старые трактаты по ближнему бою.

Хальв смотрел на него ещё три секунды. Потом отвернулся.

— Следующая пара!

Но Дарион видел: инструктор не поверил. И записал. В ту внутреннюю тетрадь, которая есть у каждого старого вояки.

---

Обед. Низкий потолок, длинные столы, запах каши и переваренного мяса. Кадеты ели быстро, молча, потому что на еду отводилось двадцать минут и ни секундой больше.

Дарион сел за стол. Один. Не потому что выбрал. Просто никто не сел рядом. На скамье напротив и по бокам было пусто — полтора метра пустого дерева. Как зона отчуждения.

Он ел. Медленно. Ровно. Не жадно, как шестнадцатилетний мальчишка, а размеренно, как взрослый человек, который знает, что еда — это топливо, а не удовольствие.

За два стола от него сидела группа кадетов. Четверо. Третий курс. Дарион знал их имена. Знал *потом*. Из пятнадцати лет.

Ренна Соль. Девушка с короткой стрижкой и вечно обветренными губами. В его будущем она станет командиром пограничного отряда на северном перевале. Погибнет в двадцать девять. Стрела. Не Луана. Обычная. Орочья. В шею. Насквозь.

Томас Грей. Худой, с вечно бегающими глазами. Станет дезертиром. Сбежит в Домен. Будет торговать краденым в портовом городе. Дарион подпишет приказ об его аресте

Мирра Клейн. Тихая. Серая. Никто не запомнит её имени. Но она станет единственным выжившим из гарнизона крепости Тонн, когда Второе Солнце возьмёт её штурмом. Единственным. Из трёхсот человек.

И Гаррет Молл. Рыжий. Который утром не мог завязать шнурок без дрожи. Он не станет никем. Погибнет в девятнадцать. Первый рейд. Первый бой. Копьё в живот. Умрёт в грязи, зовя мать.

Дарион смотрел на них. Жевал. Глотал.

*Я знаю, как вы умрёте.*

Он отвёл взгляд. Посмотрел в свою тарелку. Каша. Серая. Безвкусная.

— Эй.

Голос справа. Дарион повернул голову. Медленно.

Кадет. Четвёртый курс. Не из его потока. Дарион не знал имени. Не знал *потом*. Значит, не доживёт. Или не сделает ничего примечательного.

Кадет стоял в метре от стола. В руке — кружка. Лицо напряжённое. Красные пятна на скулах. Он *заставил* себя подойти. Дарион видел это по тому, как напряглись его плечи. Как побелели костяшки на кружке.

— Вейн, — голос чуть дрогнул. — Ты... ты в прошлую пятницу... в коридоре... ты толкнул моего брата. Он упал. Разбил губу.

Тишина за столом. Тишина за соседними столами. Кто-то перестал жевать. Кто-то медленно, очень медленно, начал отодвигаться.

*Прежний* Дарион встал бы. Медленно. Улыбнулся бы. Той самой улыбкой, от которой кадеты бледнели. И сказал бы: *«И что? Хочешь, чтобы я и тебе разбил?»*

Дарион *этот* поставил ложку. Посмотрел на кадета. Спокойно. Без агрессии. Без скуки. Внимательно.

— Как зовут твоего брата? — спросил он.

Кадет моргнул. Не ожидал вопроса. Не ожидал *слова*. Не удара. Не рыка. Слова.

— ...Тобиас. Тобиас Вейр. Третий курс.

Дарион кивнул.

— Я извинюсь. Сегодня. После занятий.

Тишина стала *плотнее*. Не испуганной. Ошарашенной. Кадет с кружкой стоял, открыв рот. За соседним столом кто-то тихо, не сдержавшись, хмыкнул. Не зло. Удивлённо.

— ...Что? — выдохнул кадет.

— Я извинюсь перед Тобиасом, — повторил Дарион. Ровно. Без интонации. Как констатируют факт. — Это было не нужно.

Кадет стоял ещё секунду. Потом развернулся и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Как будто боялся, что Дарион передумает.

Дарион взял ложку. Доел кашу.

За соседним столом Ренна Соль смотрела на него. Долго. С прищуром. С тем выражением, которое означает: *«Я не понимаю, что происходит. И мне это не нравится.»*

---

### Вечер

Отбой в двадцать два. Кадеты лежали на койках. Кто-то шептался. Кто-то читал при свете огарка. Кто-то уже спал.

Дарион лежал на спине. Смотрел в потолок. Серый. С бурым пятном.

*Пятнадцать лет.*

Пятнадцать лет назад он был другим. Злым. Горячим. Кулаки быстрее мыслей. Ярость быстрее разума. Он ломал носы, разбивал губы, вбивал страх в каждого, кто подходил ближе, чем на два метра. Не потому что был сильным. Потому что был *напуган*. Шестнадцатилетний мальчишка на границе с Культм Демонов, в милитаризованной мясорубке, где слабым не место. И он выбрал быть тем, кого боятся. Потому что того, кого боятся, не бьют.

А потом — армия. Война. Двадцать лет. Двадцать пять. Тридцать. Кровь. Грязь. Приказы. Трупы. И медленное, капля за каплей, выгорание. Злость ушла. Остался холод. Осталась *функция*. Капитан Дарион Вейн. Орден Стального Рассвета. Исполнитель. Инструмент.

И стрела. В затылок. В болоте.

Он моргнул. Потолок не исчез.

*Зачем я здесь?*

Не философский вопрос. Практический. Стрела убила его. Он *должен* быть мёртв. Но он здесь. Шестнадцать лет. Академия. Тело, которое не помнит ни одной битвы. Голова, которая помнит все.

И Троица.

*Велкан. Луан. Тепп.*

Имена пульсировали в висках. Как заноза. Как эхо чужого голоса. Он не знал, откуда они. Не знал, почему знал. Но когда он закрывал глаза, он видел чешую. Видел стрелу, летящую без замедления. Видел улыбку русоволосого монстра.

И небо. Низкое. Давящее. *То самое.*

Дарион повернулся на бок. Закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Полевые занятия. Северный периметр. Он знает, что там будет. Знает, потому что *был* там. Пятнадцать лет назад. Или пятнадцать лет вперёд.

Он знает, что через три недели будет первый настоящий рейд Второго Солнца. Не учебный. Не имитация. Орки. Зверолюды. Много. Они перейдут реку на рассвете. Академия потеряет четверых кадетов. Одного инструктора. И тридцать два пограничника из гарнизона.

Он знает.

И не знает, что с этим делать.

Гаррет Молл на койке напротив ворочался. Дышал неровно. Не спал. Дарион слышал.

— Гаррет, — шепнул он.

Рыжий замер. Перестал дышать.

— Спи. Завтра полевые. Полная выкладка. Тебе нужны силы.

Пауза. Долгая. Потом — тихое, едва слышное:

— ...Спасибо.

Дарион закрыл глаза.

*Не за что.*

*сегодня ты уснёшь спокойно.*

Он уснул. Без снов. Без стрел. Без чешуи.

На потолке бурым пятном расплывалась старая протечка. В форме, если прищуриться, напоминающей стрелу. Летящую снизу вверх. В небо, которое слишком низко, чтобы в него можно было попасть.

###Объяснение и дополнение

Три фигуры некроманта из пролога = Велкан, Луан, Тепп

Главный герой реинкарнировал, и у него не будет золотых пальцев кроме воспоминаний

Сейчас игрок находиться в академии Лазурного неба = бывшие территории культа демонов

культ демонов называет себя второе солнце

Дарион знает, что Гаррет умрет. Но не может спасти так, что говорит спи

Глава 4

## Глава 3. Тот, кого не научили прощать

***Алрик***

Удар пришёлся по скуле. Не ладонью. Костяшками. С оттяжкой, как бьют по мешку с песком, чтобы кожа лопнула.

Алрик Дарквинтер отлетел к стене. Затылок стукнулся о камень. В глазах вспыхнули белые искры, и на секунду мир стал ватным, далёким, будто кто-то натянул на уши плотную ткань.

— Встань.

Голос архимага Корвина был ровным. Почти ласковым. Так говорят с собакой, которая не понимает команды.

Алрик встал. Из разбитой губы текло. Тёплое, солёное. По подбородку. На серую мантию, на которой тёмные пятна не видны. Удобно. Корвин всегда бил так, чтобы не оставалось следов на лице. Не потому что жалел. Потому что Алрик должен был *выглядеть* нормально перед другими учениками. Чтобы никто не спрашивал. Чтобы никто не узнал, что великий архимаг Корвин Третий, Хранитель Пятой Печати, Светоч Академии Внутреннего Огня, *бьёт* своего подопечного. Как скотину. Как вещь.

— Я спросил тебя, мальчик, — Корвин подошёл ближе. Высокий. Сухой. С седыми висками и глазами цвета выцветшего неба. В руке — посох из чёрного дерева, с набалдашником в виде стиснутого кулака. — Я спросил тебя трижды. Что такое третья инверсия некротического потока? Ты молчал.

— Я... я не...

— Ты не *что*? — Корвин ткнул посохом ему в грудь. Остро. В солнечное сплетение. Алрик согнулся, воздух вылетел из лёгких. — Ты не *знаешь*? Ты не *понимаешь*? Ты не *способен*?

Последнее слово он произнёс отдельно. Смакуя. Как приговор.

— Ты не способен, Алрик. Ты *не способен*. Пятый год. Пятый год ты сидишь в моих стенах. Пятый год я трачу на тебя время, которое мог бы потратить на тех, кто *достоин*. И что я вижу? — Корвин обвёл посохом комнату. Книги. Свитки. Колбы с мутной жидкостью. Всё — наследие. Всё — величие. — Я вижу пустоту. Я вижу *дыру*, в которую утекает моё терпение.

Удар посохом. По плечу. Не сильно. Но больно. Там, где кость близко к коже.

— У тебя нет дара, мальчик. Нет искры. Нет *ничего*. Ты — магический калека. Урод, которому дали мантию из жалости. Я взял тебя из милости. Из *жалости*, Алрик. И знаешь, что я получаю взамен? Пустые глаза. Молчание. Ничтожество.

Алрик стоял. Не плакал. Не просил. Не закрывался руками. Просто стоял. Руки по швам. Голова чуть опущена. Кровь из губы капала на мантию. Кап. Кап. Кап.

Корвин наклонился. Близко. Так близко, что Алрик чувствовал запах его дыхания — мятный, чистый, старческий.

— Ты не некромант. Ты не маг. Ты — *ошибка*. Ошибка, которую я терплю пятый год. И знаешь, что я сделаю завтра? Я подпишу бумагу об отчислении. Без права пересдачи. Без рекомендаций. Ты уйдёшь отсюда никем. И будешь никем. Всегда.

Корвин выпрямился. Поправил мантию. Посмотрел на Алрика сверху вниз. С брезгливостью. Как смотрят на раздавленного таракана, который ещё шевелит лапками.

— Убирайся. И чтобы к утру тебя здесь не было.

Алрик вышел. Тихо. Не хлопнул дверью. Не обернулся.

В коридоре было пусто. Поздний вечер. Факелы горели через один, бросая на стены рваные тени. Алрик шёл. Медленно. Ровно. Кровь из губы уже не текла. Загустела. Стянула кожу.

Он не плакал.

Он *считал*.

Пять лет. Пять лет ударов. Пять лет «ты никчёмный», «ты пустой», «ты ошибка». Пять лет стояния на коленях перед троном Корвина, пока тот читал лекцию другим ученикам. Пять лет уборки кабинетов, полировки колб, переписывания трактатов, которые ему не давали *читать*. Пять лет.

Пять лет он терпел. Потому что некуда было идти. Потому что Корвин забрал его из приюта. Из грязи. Из голода. И сказал: *«Я даю тебе шанс. Отблагодари меня.»*

Алрик шёл по коридору. Пальцы правой руки были сжаты. Не в кулак. В *когти*. Медленно. По одному. Как будто он сжимал чью-то шею. Чью-то тонкую, сухую, старческую шею.

Он не плакал.

Он *запоминал*.

---

Третий час ночи. Башня Корвина. Верхний этаж. Спальня.

Алрик вошёл без звука. Дверь не скрипнула — он смазал петли маслом три дня назад. Не потому что планировал. Просто привычка. Тихий ход. Незаметный шаг. Пять лет в тени великого архимага учат не шуметь.

Корвин спал. На спине. Одеяло откинуто. Мантия на стуле. Тело в ночной рубахе — худое, жилистое, с выпирающими рёбрами. На тумбочке — очки. Рядом — книга. Закрытая. «Теория инверсионных потоков», том четвёртый. Тот самый, который Алрику не давали читать.

Алрик стоял над кроватью. Долго. Смотрел.

Корвин дышал. Ровно. Глубоко. Во сне его лицо было другим. Не злым. Не брезгливым. Просто *старым*. Уставшим. Человеческим.

Алрик наклонился.

Его руки легли на шею Корвина. Тихо. Осторожно. Как кладут руки на что-то хрупкое. Как берут яйцо, чтобы не раздавить.

А потом сжали.

Корвин дёрнулся. Не сразу. Сначала — хрип. Тихий, булькающий, как вода в горле. Потом глаза. Открылись. Выпучились. Увидели.

Алрик смотрел на него. Сверху вниз. Без злобы. Без торжества. Без улыбки. Просто смотрел. Как смотрят на насекомое, которое нужно раздавить. Не потому что ненавидишь. Потому что *мешает*.

Корвин захрипел. Руки метнулись к запястьям Алрика. Вцепились. Царапали. Ногти полоснули по коже, оставляя белые борозды. Но Алрик не разжал. Не дёрнулся. Не отпустил.

Пять лет.

Пальцы Корвина скребли. Слабее. Ещё слабее. Ноги задёргались под одеялом. Тело изогнулось. Рот открылся в беззвучном крике — воздуха не было, нечем было кричать.

Алрик сжимал. Ровно. Методично. Как жмут тиски. Не рывком. Не в ярости. *Постоянно*. Неослабно.

Пять лет ты говорил мне, что я никто.

Корвин дёрнулся в последний раз. Спина выгнулась дугой. Пальцы на запястьях Алрика разжались. Упали.

Пять лет ты говорил мне, что я ошибка.

Тело обмякло. Осело. Глаза остались открытыми. Смотрели в потолок. В низкое небо за окном.

Алрик разжал пальцы. Медленно. По одному. Посмотрел на свои руки. На борозды от ногтей. На кровь, выступившую из-под кожи.

— Ошибка исправлена, — сказал он. Тихо. Без интонации.

Он не чувствовал ничего. Ни вины. Ни облегчения. Ни радости. Просто *факт*. Как вычеркнуть строчку из списка. Как закрыть книгу, которую дочитал.

Алрик выпрямился. Отошёл от кровати. Посмотрел на Корвина ещё секунду. Потом отвернулся.

Кабинет был этажом ниже.

Он спустился. Не спеша. Не крадучись. Просто шёл.

Кабинет. Полки. Трактаты. Те самые. «Теория инверсионных потоков». «Некротическая структура и её декомпозиция». «Печати привязки: теория и практика». «Архитектура посмертного сознания». Пять лет он переписывал их для Корвина. Пять лет видел обложки. Не мог открыть. Не имел права.

Алрик брал книги. Одну за другой. Складывал в сумку. Не торопился. Не выбирал. Брал *всё*. Каждый том. Каждый свиток. Каждый клочок бумаги с пометками Корвина.

Он брал то, что у него украли. Пять лет. По капле. По строчке.

Сумка стала тяжёлой. Алрик закинул её на плечо. Посмотрел на кабинет. На стол, за которым Корвин сидел, когда бил его. На кресло, в котором Корвин сидел, когда говорил: *«Ты никто.»*

Алрик вышел.

В коридоре было пусто. Третий час ночи. Никто не видел. Никто не услышит до утра. А когда увидят — будет поздно.

Он шёл по коридору. С сумкой на плече. Кровь из разбитой губы засохла. На запястьях — борозды от ногтей мёртвого старика.

Алрик Дарквинтер не оглянулся.

---

***Дарион***

Утро в Академии Лазурного Неба пахло гарью и металлом. Полевые занятия отменили — северный периметр затянуло туманом, густым, как молоко, и инструктор Хальв решил, что гонять кадетов вслепую — значит ломать ноги. Вместо плаца — лекция. Вместо меча — перо.

Дарион сидел в аудитории. Третий ряд. У окна. За стеклом — серое небо и верхушки сторожевых башен. Он не слушал. Слушал, но не *впитывал*. Голос Хальва шёл фоном, как шум дождя. Знакомо. Не нужно. Он помнил эту лекцию. Помнил, что через двадцать минут Хальв скажет: *«А теперь — о структуре рейдовых отрядов Второго Солнца»*, и начнёт рисовать на доске схему, которая через три недели станет реальностью.

Дверь аудитории скрипнула.

Хальв замолчал. Все повернулись.

На пороге стоял парень. Не из их курса. Не из их потока. Не из их *академии*. Тонкий. Бледный. Чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб и острые скулы. Серая мантия — не военная, а *магическая*. Академия Внутреннего Огня. Домен. Королевский Домен.

На запястьях — свежие борозды. Красные. Не зажившие.

Парень обвёл взглядом аудиторию. Остановился на Хальве.

— Прошу прощения за вторжение, инструктор. Мне сказали, что здесь кадет Тобиас Вейр. Третий курс.

Хальв нахмурился.

— Вейр. Четвёртый ряд. Зачем он тебе?

Парень шагнул в аудиторию. Медленно. Осторожно. Как человек, который входит в клетку к зверю и не знает, рыкнет или нет.

— Мне нужно поговорить с ним. Лично.

В четвёртом ряду шевельнулся кадет. Тобиас Вейр. Круглолицый, с рыжеватым пушком на подбородке и вечно надменным выражением, которое, казалось, было приклеено к его лицу с рождения. Он посмотрел на парня в серой мантии. Прищурился.

— А ты кто такой?

— Алрик Дарквинтер. Академия Внутреннего Огня. Я... — он запнулся. На мгновение. Крошечное. Но Дарион увидел. Увидел, как напряглись плечи. Как пальцы сжались на ремне сумки. — Я хотел извиниться. Вчера в коридоре. Я задел вас плечом. Не нарочно. Прошу прощения.

Тишина.

Аудитория замерла. Сорок два кадета смотрели на парня в серой мантии. На его борозды на запястьях. На его опущенные глаза. На то, как он *стоял* — чуть ссутулившись, чуть втянув голову. Как человек, привыкший быть меньше, чем он есть.

Тобиас Вейр встал. Медленно. Улыбнулся. Той самой улыбкой, которая у Дариона пятнадцать лет назад вызывала желание сломать челюсть.

— Извиниться, — повторил Тобиас. Вкусно. С расстановкой. Повернулся к соседям. — Слышали? *Извиниться.*

Кто-то хихикнул. Кто-то нет.

Тобиас шагнул к Алрику. Ближе. Ещё ближе. Пока не оказался вплотную. Пока не пришлось смотреть снизу вверх, потому что Алрик был на полголовы выше.

— Ты знаешь, кто я, щегол? — голос Тобиаса стал тихим. Вкрадчивым. — Я — Вейр. Дом Вейр. Мы служим Империи три поколения. А ты кто? Маг из Домена? Который в мантии ходит и в коридоре толкается?

Алрик молчал. Не отступал. Не поднимал глаз.

— На колени, — сказал Тобиас.

Тишина стала абсолютной.

— Что? — Алрик поднял голову.

— На колени, щегол. Ты задел *меня*. Вейра. В коридоре. На моей территории. Ты извиняешься *на коленях*. Как положено.

Алрик смотрел на него. Секунду. Две. Три. В его глазах не было страха. Не было злости. Было что-то другое. Что-то *пустое*. Как колодец без дна. Как комната, из которой вынесли всю мебель.

— Нет, — сказал Алрик. Тихо. Ровно.

Тобиас моргнул.

— Что ты сказал?

— Нет.

Тобиас дёрнулся. Рука метнулась к плечу Алрика. Схватить. Дёрнуть. Поставить на колени. Силой. Как ставили его. Как ставили всех, кто ниже.

Рука не дошла.

Потому что между ними возникла другая рука. Тонкая. Но *быстрая*. Перехватила запястье Тобиаса в воздухе. Сжала. Не сильно. Но *точно*. На сгибе. Там, где сухожилие.

Дарион Вейн стоял между ними. Не встал. Не шагнул. Просто *оказался*. Как будто был здесь всегда.

— Пусти, Вейн, — прошипел Тобиас. — Тебе чего?

Дарион смотрел на него. Спокойно. Без злости. Без вызова. С тем самым выражением, которое было у него, когда он смотрел на тарелку каши. *Функция*. *Констатация*.

— Он извинился, — сказал Дарион.

— И что?

— Он извинился. Ты не принял. Это твой выбор. Но на колени его ставить ты не будешь.

— А ты мне не указ, Вейн.

— Верно. Не указ.

Дарион отпустил запястье Тобиаса. Шаг назад. Руки по швам. Открытые ладони. *Я не угрожаю. Я просто стою здесь.*

Тобиас смотрел на него. На Дариона. На его спокойное лицо. На его пустые глаза. На то, как он *стоял* — не в стойке, не в угрозе, просто *стоял*, и от этого было страшнее, чем от любого кулака.

Потому что все в Академии помнили. Три недели назад. Кадет пятого курса. Сломанный нос. Кровь на стене. И Вейн, который даже не запыхался.

Тобиас сглотнул. Отступил. Полшага. Сел.

Дарион повернулся к Алрику.

— Иди, — сказал он. Тихо. Без интонации. — Тебе здесь не место.

Алрик смотрел на него. Секунду. Две. В его пустых глазах мелькнуло что-то. Не благодарность. Не удивление. *Узнавание*. Как будто он увидел в Дарионе что-то знакомое. Что-то, что видел в зеркале.

Он кивнул. Развернулся. Вышел из аудитории. Серая мантия мелькнула в дверном проёме и исчезла.

Дарион сел. Третий ряд. У окна.

Хальв смотрел на него. Долго. Молча. Потом повернулся к доске.

— Структура рейдовых отрядов Второго Солнца, — сказал он. И начал рисовать.

Дарион не слушал. Он смотрел в окно. В серое небо. В низкое небо.

*Алрик Дарквинтер.*

Имя всплыло в голове. Не из прошлого. Не из пятнадцати лет. Из *дальше*. Из того, что за стрелой. Из того, что за болотом. Из того, что за Троицей.

*Ты воскресишь их. Ты.*

Дарион сжал кулак. Разжал.

За окном туман над северным периметром не рассеивался. Небо давило. Низкое. Серое. Близкое.

Как чья-то ладонь на чьей-то шее.

***Алрик***

Трактир «Кривой Клык» пах кислым элем, жареным луком и чужим потом. Низкий потолок, закопчённые балки, пол, липкий от пролитого. Место, куда кадеты Академии Внутреннего Огня ходили не для еды. Для того, чтобы *не быть* в Академии.

Алрик сидел в углу. За самым дальним столом. Капюшон натянут. Миска с похлёбкой нетронута. Он не ел. Слушал.

— ...а я тебе говорю, сам видел указ! — Голос хриплый, пропитый. Мужик у стойки, в засаленном фартуке, размахивал кружкой. — Магистрат Домена вынес приговор. Посмертный. Корвин Третий. Хранитель Пятой Печати. Светоч, мать его.

Алрик замер.

Не напрягся. Не дёрнулся. *Замер*. Как замирает зверь, услышавший хруст ветки. Абсолютно. Полностью. Даже дыхание остановилось.

— И что? — лениво спросил кто-то из-за соседнего стола.

— Некромант, вот что! — Мужик грохнул кружкой по стойке. Эльмо выплеснулось. — Пять лет втихаря практиковал запретную магию. Подопытных держал. Людей. Не трупы — *людей*. Живых. Резал. Сшивал. Пробовал поднять мёртвых из целой ткани. Имперская служба дознания вскрыла его подвалы. Тридцать семь тел. Тридцать семь!

Тишина. Потом — гул. Голоса. Злые. Испуганные. Голодные до чужого ужаса.

— А я слышал, он не просто некромант, — вставил другой голос. Моложе. Тоньше. — Говорят, он *из-за границы* знания тянул. Из Второго Солнца. У них там, у культистов, некромантия в порядке вещей. Мёртвых поднимают как скотину.

— Тварь.

— Сжечь бы его. Посмертно. Кости выкопать и сжечь.

— А подопытные? Те, кого он резал?

— Да кто их считает. Маги. Калеки. Сироты. Кому они нужны.

Алрик не дышал.

*Некромант.*

Слово висело в воздухе трактира. Тяжёлое. Грязное. Как плевок. Как клеймо. Не «маг». Не «исследователь». *Некромант*. То есть — *нелюдь*. То есть — *ошибка*. То есть — то, чем пугают детей в Домене. То, за что жгут. Не спрашивая. Не разбираясь.

А Алрик знал.

Знал с третьего года. Видел. Подвал. Колбы. Тела. Не тридцать семь. Больше. Корвин просто не считал тех, кто умирал на столе и кого он выбрасывал в яму за башней. Алрик видел. Молчал. Потому что сказать — значит умереть. Потому что Корвин сказал бы: *«Кому поверят? Великому архимагу или мальчишке-калеке без дара?»*

А теперь Корвин мёртв. И Алрик убил его. И мир объявил Корвина *злодеем*. Не потому что он бил Алрика. Не потому что ломал. Не потому что пять лет втирал в грязь. А потому что он *некромант*.

А Алрик — его ученик. Его *преемник*. Тот, кто унаследовал его книги. Его трактаты. Его *знание*.

Алрик встал. Тихо. Оставил монету на столе. Не оглянулся. Вышел в ночь.

В спину ему неслось:

— ...а я говорю, всех некромантов в яму. Всех. До единого. Чтоб порода кончилась.

Алрик шёл. Капюшон натянут. Руки в карманах. На запястьях — борозды. Не зажили. Не заживут ещё неделю.

*Порода кончилась*, — подумал он. — *Осталась одна особь.*

---

Комната. Не в Академии. В Академию он не вернётся. Не сегодня. Может, никогда. Комната на третьем этаже постоялого двора у западных ворот. Дешёвая. С клопами. С тонкими стенами. Но своя. Запертая.

Алрик зажёг свечу. Одну. Больше не нужно. Света хватало на страницу.

Сумка на кровати. Тяжёлая. Набитая. Он вытащил книгу. Не первую попавшуюся. Ту самую. «Некротическая структура и её декомпозиция». Том второй. Глава четырнадцатая. Страница триста семь.

Он открыл.

Текст был мелким. Сухим. Академическим. Корвин писал его сам. Сухой, бездушный, как всё, что выходило из-под его пера. Но *знание* было. Настоящее. Не искажённое. Не упрощённое. Полное.

Алрик читал.

*«...основная некромантия оперирует структурой кости или сохранившейся ткани. Подъём нежити из скелета — базовый, первый круг. Подъём из мягких тканей, сохранивших не менее сорока процентов целостности — второй круг. Третий круг требует не менее семидесяти процентов и наличия хотя бы одного целого органа. Четвёртый — полное тело, не подвергшееся разложению более трёх суток...»*

Алрик перевернул страницу.

*«...однако существует форма, принципиально отличная от перечисленных. Некромантия из праха. Пятый круг. Не подъём мёртвого. Не сборка из остатков. Восстановление формы из полного распада. Из пепла. Из ничего. Из того, что уже не является ни костью, ни тканью, ни плотью. Из того, что стало элементом. Из того, что вернулось в землю.»*

Алрик остановился. Перечитал. Ещё раз.

*«Для ритуала пятого круга не требуется ни костей, ни ткани, ни органов. Требуется лишь прах. Полное сожжение. Уничтожение формы. И — воля. Направленная, точная, абсолютная. Некромант не собирает мёртвое. Некромант *помнит* живое. И прах подчиняется памяти.»*

Алрик закрыл книгу.

Посмотрел на пол. В углу, у стены, в клетке из прутьев сидела мышь. Серая. Маленькая. Куплена вчера у мальчишки у рынка за две медные монеты. Алрик не знал, зачем купил. Знал. Но не признавался себе.

Он открыл клетку. Мышь не убежала. Сидела. Смотрела на него чёрными бусинками глаз. Не боялась. Не знала, что нужно бояться.

Алрик взял её. Аккуратно. Двумя пальцами. За шкирку. Как берут котёнка. Мышь пискнула. Тихо. Жалко.

Он положил её на блюдце. На столе. Рядом со свечой.

Посмотрел на неё. Секунду. Две.

— Прости, — сказал он. Тихо. Без интонации.

Поднёс свечу. Пламя лизнуло шерсть. Мышь дёрнулась. Пискнула. Громче. Алрик использовал огненный шар

Шерсть вспыхнула. Кожа сморщилась. Тело скорчилось. Запах палёного мяса ударил в ноздри. Алрик не моргнул.

Тридцать секунд. Сорок. Минута.

На блюдце лежала горстка пепла. Серая. Лёгкая. Почти ничего. Щепотка. Меньше, чем чайная ложка.

Мыши больше не было.

Алрик смотрел на пепел. Долго. Свеча догорала. Тени ползли по стенам.

*Пятый круг. Не сборка. Память. Прах подчиняется памяти.*

Он закрыл глаза.

Вспомнил. Не мышь. Не серую шёрстку. Не чёрные бусинки. Вспомнил *жизнь*. Ту, которая была в этой мыши. Тепло. Сердцебиение. Семьдесят ударов в минуту. Кровь, идущую по сосудам. Лёгкие, расширяющиеся и сжимающиеся. Мозг, в котором не было мыслей, но был *инстинкт*. Бежать. Прятаться. Жить.

Вспомнил. Не глазами. Чем-то другим. Чем-то, что Корвин называл *отсутствием*. *Дырой*. *Калечеством*.

Алрик протянул руку над пеплом. Не коснулся. Держал ладонь в сантиметре.

И *позвал*.

Не словом. Не жестом. Не заклинанием. *Волей*. Тихой. Направленной. Абсолютной.

*Живи.*

Пепел дрогнул.

Не сдвинулся. Не взлетел. *Дрогнул*. Как вода, по которой прошла рябь.

Алрик не дышал.

Пепел начал собираться. Не быстро. Не эффектно. Тихо. Как пыль, которую стягивают в кучу. Серые крупинки потянулись друг к другу. Слиплись. Сгустились. Из серого — в розовое. Из розового — в тёплое. Из тёплого — в *живое*.

Тридцать секунд.

На блюдце лежала мышь. Серая. Маленькая. Целая. Ни шрама. Ни ожога. Ни следа. Как будто не было ни огня, ни пепла, ни смерти.

Мышь моргнула. Встала на лапки. Пискнула. Посмотрела на Алрика.

Алрик смотрел на неё.

С первого раза.

Не с пятой попытки. Не с двадцатой. Не после месяцев практики и литров пролитой крови. *С первого раза*. Из пепла. Из ничего. Из того, что перестало существовать.

Корвин говорил: *«У тебя нет дара. Ты калека. Ты дыра.»*

Пять лет. Пять лет он верил. Пять лет бил себя в грудь и думал: *«Он прав. Я пустой. Я никто.»*

Алрик протянул руку. Мышь забралась на ладонь. Тёплая. Живая. Сердце колотится. Семьдесят ударов в минуту.

— Не дыра, — сказал Алрик. Тихо. Сам себе. — Не калека.

Он смотрел на мышь. На свою руку. На борозды на запястьях.

*Пятый круг. С первого раза. То, что Корвин не мог. То, что никто не мог.*

Мышь пискнула. Алрик посадил её обратно в клетку. Закрыл дверцу.

Погасил свечу.

В темноте было слышно только дыхание. И тихий скрежет коготков по прутьям клетки. Живое. Маленькое. *Его*.

Алрик лёг на кровать. Не раздеваясь. Сумка с книгами под головой.

Он не спал.

---

***Дарион***

— Ты всегда так ходишь, или сегодня особый случай?

Девушка стояла у арки внутреннего двора, скрестив руки на груди. Высокая. Тёмные волосы собраны в тугой узел на затылке. Серые глаза. Острый подбородок. Форма Академии сидела на ней так, будто была сшита по мерке, а не выдана со склада.

Лира Вонн. Третий курс. Тактическая подготовка. Лучший результат по стрельбе из арбалета среди женщин за последние шесть лет. И единственный человек в Академии, который смотрел на Дариона Вейна без страха. Не с храбростью. Не с вызовом. Просто — без страха. Как на предмет мебели.

Дарион прислонился к стене. Руки в карманах. Попытался улыбнуться.

*Улыбнуться.*

В тридцать один год он не улыбался. В двадцать пять — разучился. В двадцать — забыл, зачем. А в шестнадцать — *не умел*. Не так. Не сейчас. Не с этим лицом, которое помнило кровь и болото.

— Я хожу нормально, — сказал он.

— Ты ходишь как человек, у которого в сапогах камни. Или в голове. — Лира наклонила голову. Прищурилась. — Что тебе нужно, Вейн?

— Поговорить.

— О чём?

— О... — Дарион запнулся. В его голове, в голове капитана Ордена Стального Рассвета, не было ни одной фразы, которая не начиналась бы с «доклад», «приказ» или «цель». — О стрельбе. Ты лучшая на курсе.

Лира молчала. Смотрела на него. Три секунды. Пять. Семь.

— Ты хочешь поговорить о стрельбе, — повторила она. Ровно.

— Да.

— В шесть вечера. В коридоре. У арки.

— Да.

— Вейн.

— Что?

— Ты *подмигнул*.

Дарион замер.

Он не подмигивал. Он *пытался*. В голове всплыло воспоминание — не его. Чужое. Из какого-то трактира в Домене, в двадцать четыре года, когда кто-то сказал ему: *«Женщинам нравится, когда подмигивают.»* Кто сказал. Когда. Зачем. Не помнил. Но тело запомнило. И сделало. Само.

— Это был тик, — сказал Дарион.

— Это было *подмигивание*, Вейн.

— Тик.

— Тик.

— Тик.

Лира смотрела на него ещё секунду. Потом покачала головой. Медленно. С тем выражением, которое означает: *«Я не знаю, что ты за существо, но мне это не нравится.»*

— Ладно, — сказала она. — Стрельба. Завтра. На полигоне. В семь утра. Не опаздывай.

Она развернулась. Пошла. Сапоги стучали по каменному полу. Ровно. Чётко. Как метроном.

Дарион смотрел ей вслед.

*Зачем я это сделал?*

В тридцать один год он не разговаривал с женщинами. Не флиртовал. Не подмигивал. Не прислонялся к стенам с руками в карманах, пытаясь изобразить непринуждённость. В тридцать один год он подписывал приказы и убивал. В тридцать один год его руки пахли кровью и чернилами, а не *юностью*.

Он оттолкнулся от стены. Пошёл. В другую сторону. К казармам. К тишине. К потолку с бурым пятном.

И тут — боль.

Не резкая. Не внезапная. *Нарастающая*. Внизу живота. Тупая. Тяжёлая. Как будто кто-то медленно сжимал кулак внутри него. Не снаружи. *Изнутри*.

Дарион остановился. Посередине коридора. Схватился за живот. Согнулся.

*Что...*

Не удар. Не рана. Не яд. *Давление*. Как будто воздух стал густым. Как будто кто-то положил руку ему на внутренности и *сжал*. Не сильно. Но *постоянно*. Неослабно.

Он упал на колени. Каменный пол ударил в коленные чашечки. Не почувствовал. Всё было там. Внизу. В животе. Давило. Сжимало. Тянуло.

— А-ах...

Звук вырвался из горла. Не стон. Не крик. *Звук*. Животный. Беспомощный. Шестнадцатилетний.

Коридор был пуст. Факелы горели через один. Тени дрожали на стенах.

Дарион сжал зубы. Пальцы впились в каменный пол. Боль нарастала. Не пиком. Волной. Как прилив. Как вода, которая поднимается и поднимается и не останавливается.

*Что это. Что это. Что это.*

И тут — голос.

Не извне. Не из коридора. Не из-за стены. *Отсюда*. Изнутри. Из того места, где давило. Из того места, где болело. Тихий. Весёлый. Звонкий. Как колокольчик на ветру. Как смех ребёнка, который видит бабочку.

*«Хи-хи... хи-хи-хи... бремя жизни, бремя жизни...»*

Боль исчезла.

Не утихла. Не притупилась. *Исчезла*. Как будто её не было. Как будто кто-то взял и *стёр*. Одной фразой. Одним смешком.

Дарион замер. На коленях. Пальцы на камне. Дыхание рваное. Пот на лбу.

Он оглянулся.

Коридор пуст. Факелы горят. Тени дрожат. Никого.

*Никого.*

— Кто... — хрипло. В пустоту. В тишину.

Никто не ответил.

Дарион встал. Медленно. Ноги дрожали. Не от боли. От *понимания*, что боли больше нет. Что она была. И что кто-то её *забрал*.

Он стоял посреди коридора. Один. В пустой Академии. В шесть вечера. В шестнадцать лет. С чужой головой и чужими руками.

*«Бремя жизни.»*

Голос был мальчишеский. Лёгкий. *Добрый*. И от этой доброты Дариону стало страшнее, чем от боли.

Потому что боль он понимал. Боль была знакома. Боль была *его*.

А это — чужое. Тихое. Весёлое. *Доброе*.

Дарион пошёл. Медленно. Ровно. К казарме. К койке. К потолку с бурым пятном.

Не оглядывался.

За его спиной, в пустом коридоре, на каменном полу, там, где он стоял на коленях, не было ничего. Ни следов. Ни капель пота. Ни вмятин от пальцев.

Камень был чистым.

Как будто никто и не падал.

Как будто боли не было.

Как будто *бремя* забрали. И не вернули.

---

### Обьяснение

Троица именно она воскресила Дариона, чтобы он убрал алрика. По этой причине он не был убит за секунду он смог отбежать потому, что троица готовила заклинание. Так как она не хотела служить злу

Троица не может нормально сообшить Дариону так как Бремя жизни типо пока они связаны с телом их сообшения с трудом и усилиями доходят через время

тепп единственный кто может передавать сообшения так как он очень слаб по сравнению с луаном и велканом и даже так дарион чуть не умер из-за переданного сообшения

### Уровень силы внутри троицы Велкан - сильнейщий магический драконодемон где то в 29 раз сильнее теппа в магической силе и в 1000234 в физической силе Луан - в 14.6 раз слабее велкана в физической силе что удивительно и в 4 раза сильнее велкана в магической тепп - саппорт но магическая сила достойна уважения