Нижние лиги

Пролог. Строка двадцать девять

Коммерческая дирекция Солярианской лиги занимала четвёртый этаж здания на площади Согласия в Соларис-Сити, и двадцать второго октября три тысячи сорок седьмого года там верстали календарь сезона.

Присутствовали одиннадцать человек.

Коммерческий директор лиги Ансельм Тьедт. Управляющие пяти арен из восьми. Главный бухгалтер. Представитель вещательного консорциума. И двое от букмекерского объединения — те, кто в итоге и решал, потому что платили больше всех.

На столе лежал проект календаря на четыреста двадцать восемь боёв.

* * *

— Начнём с доходов, — сказал бухгалтер. — Сезон сорок девятого.

Он читал по строкам.

Билеты — двести одиннадцать миллионов.

Права на трансляцию — сто сорок восемь.

Отчисления от тотализатора — четыреста тридцать четыре миллиона.

Реклама, права на изображение, лицензии конюшен, продажа мест в ложах — восемьдесят девять.

— Итого восемьсот восемьдесят два миллиона к-билов, — сказал бухгалтер. — Из них семьдесят девять процентов дают чемпионские дивизионы и лига «А».

— А нижние лиги? — спросил кто-то из управляющих.

— Нижние лиги дают четыре процента дохода и двадцать один процент расходов, — сказал бухгалтер. — Тридцать пять миллионов прихода, сто двенадцать расхода. Убыток семьдесят семь.

* * *

— Каждый год одно и то же, — сказал Ансельм Тьедт. — И каждый год мы их не закрываем. Объясните новым, почему.

Новых за столом было двое, оба от вещателей.

— Потому что бойцы чемпионских дивизионов откуда-то берутся, — сказал бухгалтер терпеливо. — В нижних лигах в сезоне выступает около восьмисот человек. Из них до лиги «А» доходят одиннадцать-четырнадцать. Из этих одиннадцати в чемпионские попадают двое-трое.

Он перевернул лист.

— Двое-трое в год. Каждый из них потом приносит лиге от восьми до тридцати миллионов за карьеру. Семьдесят семь миллионов убытка в год — это наша цена за то, чтобы каждый год находить двоих.

— Дорого, — сказал вещатель.

— Дёшево, — сказал представитель букмекерского объединения, не поднимая головы. — Мы на нижних лигах берём восемьдесят четыре миллиона оборота при полной непредсказуемости результата. Это лучший продукт, который у нас есть. В чемпионских дивизионах все знают, кто победит.

* * *

Дальше сорок минут спорили о площадках, и вот тут был весь смысл заседания.

Восемь арен. Четыреста двадцать восемь боёв.

«Колизей» и «Борейский предел» — сто девять боёв на двоих, из них девяносто четыре чемпионских и лиги «А».

— Почему так мало нижним? — спросил кто-то.

— Считайте, — сказал управляющий «Колизея». — Открытая арена шестьсот на четыреста. Полный цикл подготовки площадки между боями — четыре часа: восстановление грунта, вывоз обломков, замена барьеров. Полный штат смены — двести сорок человек. Медицинская группа, эвакуация, пожарные расчёты.

Он положил свой лист.

— Один бой на «Колизее» стоит нам сто девяносто тысяч в подготовке. При чемпионском дивизионе мы продаём тридцать восемь тысяч билетов. При нижней лиге — четыре тысячи, и то по льготной цене.

— То есть каждый бой нижней лиги на «Колизее» — это чистый убыток в сто пятьдесят тысяч.

— Именно.

* * *

— «Ишияма», — сказал управляющий подземного комплекса. — Я готов взять сколько дадите.

— Сколько потянете?

— Девяносто в сезон. Могу сто десять.

— Обоснуйте.

Он обосновал за три минуты, и обоснование было чисто арифметическим.

«Ишияма» — комплекс, вырубленный в скальном массиве: тоннели, каверны, галереи, дистанции от двадцати до ста двадцати метров.

Подготовка площадки между боями — сорок минут, потому что восстанавливать нечего: камень не портится.

Штат смены — шестьдесят один человек.

Зрителей на местах — тысяча двести, потому что больше в подземный зал не помещается, зато трансляция идёт с сорока камер, и смотрят её лучше, чем открытые арены.

— Короткая дистанция, — сказал представитель букмекеров. — Быстрые бои, много контактного боя, высокая непредсказуемость. У нас на «Ишияме» оборот выше, чем на «Колизее», при вчетверо меньших ставках. Люди любят, когда близко.

— Смертность? — спросил бухгалтер.

— В нижних лигах на «Ишияме» — три и одна десятая процента боёв, — сказал управляющий. — На открытых аренах — ноль девять.

Пауза была короткая.

— Это в страховой строке учтено, — сказал бухгалтер. — Строка сорок один. Мы её в сорок седьмом пересчитывали.

* * *

«Джунгли» взяли восемьдесят два боя.

«Фабрика» — семьдесят четыре.

Обе по тем же причинам: дешёвая подготовка, малый штат, короткие дистанции, хорошая трансляция и оборот тотализатора выше среднего.

«Пески», «Яма» и «Мост» разделили между собой шестьдесят три.

На «Колизей» и «Борейский предел» нижним лигам осталось пятнадцать боёв на сезон.

Пятнадцать из четырёхсот двадцати восьми.

— Порядок доступа прежний? — спросил Тьедт.

— Прежний, — сказал бухгалтер. — При превышении заявок приоритет по рейтингу сезона. Иначе туда полезут все восемьсот, а мы не можем себе позволить пятнадцать убыточных боёв, в которых дерутся неизвестные люди.

* * *

Голосовали в семнадцать двадцать.

Единогласно.

В протоколе заседания коммерческой дирекции Солярианской лиги от двадцать второго октября три тысячи сорок седьмого года это выглядело как строка двадцать девять:

«29. О распределении площадок между дивизионами на сезон 3048. Утвердить распределение согласно приложению 3. Нижним лигам выделить: „Ишияма“ — 96, „Джунгли“ — 82, „Фабрика“ — 74, „Пески“ — 26, „Яма“ — 21, „Мост“ — 16, „Колизей“ — 9, „Борейский предел“ — 6. Порядок доступа к площадкам „Колизей“ и „Борейский предел“ — по рейтингу сезона. Ответственный — А. Тьедт.»

Ниже шла строка тридцать — о ремонте кровли восточной трибуны «Колизея», — и на неё ушёл час двадцать, потому что подрядчиков было пятеро и трое имели рекомендации.

* * *

В тот же день, в семнадцати неделях пути от Соляриса, в общем отсеке грузового транспорта, шедшего с Хальденбрука через Танхаузер, двадцатичетырёхлетний человек с обожжёнными руками сидел с тетрадью и вторую неделю переписывал набело таблицу из справочника.

Восемь арен. Три рабочие, две спорные, три смертельные.

Он ещё не знал, что рабочих будет пятнадцать боёв на восемьсот человек.

Глава 1. Весы

Соларис-Сити начинался с запаха.

Каспар сошёл с аппарели двадцать шестого февраля три тысячи сорок восьмого года и первое, что понял, — здесь пахнет разогретым металлом и озоном, как в ремонтном отсеке, только на весь город.

Восемь арен работали шесть дней в неделю. Двести шестьдесят мастерских работали семь. Четыре тысячи боевых машин на планете, из них около девятисот действующих в лигах, и каждая из этих девятисот раз в неделю приезжала откуда-то, куда-то уезжала, чинилась, перекрашивалась и грелась.

Город был построен вокруг этого и ничем другим не занимался.

— Господи, — сказала Марта Веласкес, стоя на бетоне с двумя мешками. — Каспар. Тут двести шестьдесят мастерских.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказала Марта. — Ты видишь двести шестьдесят мастерских. Я вижу двести шестьдесят мест, где я могу завтра работать.

Она оказалась права через одиннадцать дней.

* * *

Первое, что он сделал, — посчитал.

Наличными — четырнадцать тысяч двести.

Расходы, обязательные до первого боя:

Лицензия бойца лиги — четыре тысячи, разово, действует сезон.

Регистрация боевой машины в реестре лиги — две тысячи пятьсот.

Контрольное взвешивание и регистрация класса — тысяча двести.

Обязательное страхование ответственности перед третьими лицами — три тысячи за сезон. Без него на арену не выпускают, потому что бывали случаи, когда машина уходила с площадки в трибуну.

Медицинское освидетельствование — четыреста.

При оформлении лицензии ему дали на подпись четыре листа, и три из них были формальностью.

Четвёртый назывался «Раздел 9. Недопустимые действия» и состоял из одиннадцати строк, которые Каспар прочитал дважды.

«Умышленное поражение кабины боевой машины противника с дистанции менее 100 м, а равно любое воздействие по пилоту, покинувшему машину, влечёт немедленную дисквалификацию, пожизненное отстранение от боёв во всех лигах Соляриса и штраф в размере 2 000 000 к-билов.

Данные действия признаются умышленными, если по записи телеметрии установлено, что участник имел техническую возможность прекратить огонь.

Настоящее правило применяется без учёта обстоятельств боя и без права обжалования.»

— Строго, — сказал он.

— Единственное правило, которое тут не обходят, — сказал служащий, забирая листы. — Всё остальное — деньги, а это не деньги.

— Часто применяли?

— За девятнадцать лет — четыре раза, — сказал служащий. — Все четверо уехали с планеты в течение месяца.

Итого одиннадцать тысяч сто.

Остаётся — три тысячи сто.

Бокс.

Аренда стояночного бокса с питанием, подъёмником и охраной в промышленном квартале Черноморья — тысяча четыреста в неделю.

Две недели.

* * *

— Значит, две недели, — сказала Марта.

— Две недели.

Они стояли в боксе номер девятнадцать по улице Литейной, в квартале, где вдоль одной улицы стояло сорок таких же боксов, и в каждом кто-то что-то чинил.

Dragon DRG-1N занимал ровно половину помещения.

— А если за две недели не выйдет ни одного боя?

— Тогда мы переезжаем в бокс без охраны на восточной окраине за четыреста, — сказал Каспар. — И через неделю у нас снимают с машины всё, что откручивается.

— А если и это не выйдет?

— Тогда я иду разгружать что-нибудь в порту, — сказал он. — Марта, я это уже проходил в сорок втором. Восемь к-билов в час, смена с двадцати двух до четырёх.

* * *

Взвешивание проходило в западном крыле административного корпуса лиги, в помещении, где стояли грузовые весы на двести тонн и где пахло так же, как в любом весовом хозяйстве на любой планете — металлом и бетонной пылью.

Инспектора звали Хеннинг Ост, ему было под шестьдесят, он работал в контрольной службе девятнадцать лет и за это время, по его собственным словам, взвесил около одиннадцати тысяч машин.

Он обошёл Dragon кругом дважды, не говоря ни слова.

Потом сказал:

— Dragon DRG-1N.

— Да.

— Шестьдесят тонн.

— Пятьдесят четыре девятьсот шестьдесят, — сказал Каспар.

Хеннинг Ост поднял голову.

— Повторите.

— Я подаю заявку в средний класс, — сказал Каспар. — По результатам взвешивания.

Инспектор смотрел на него секунд пять.

Потом сказал, уже другим тоном:

— Заезжайте на платформу.

* * *

Процедура заняла час десять вместо сорока минут, и она была унизительно простой.

Машина въехала на платформу. Ост обнулил весы, проверил уровень, проверил, что все четыре опоры на платформе, и посмотрел на табло.

54 940.

Он посмотрел ещё раз.

Потом обошёл машину и полез внутрь.

— Гнёзда двух Medium Laser в левой руке, — сказал он оттуда. — Пусто.

— Сняты в июле сорок девятого.

— Разъёмы?

— Сняты. Шины обесточены. Акт есть.

Ост вылез, взял акт, прочитал целиком, включая оборот, и вернул.

— Правильно, — сказал он. — Если бы вы оставили разъёмы, я бы записал их как штатное вооружение в неактивном состоянии, и вес мне было бы всё равно, а вот класс комиссия могла бы оспорить. Каждый второй так делает и потом удивляется.

Он полез в теплообменный отсек и просидел там четырнадцать минут.

— Четыре контура сняты вместе с трубопроводами и коллектором.

— Да.

— Не заглушены. Именно сняты.

— Именно сняты, — сказала Марта Веласкес. — Заглушённый контур весит столько же, сколько работающий.

Ост посмотрел на неё поверх кожуха.

— Разряд?

— Третий. Допуск к силовым узлам НВ-1.

— Оно и видно, — сказал Хеннинг Ост и полез дальше.

* * *

Он проверил боекомплект — тонна к AC/5, сорок выстрелов; тонна к LRM-10, двенадцать залпов, — и записал массу отдельной строкой, потому что взвешивание производится в снаряжённом состоянии.

Он промерил броню толщиномером в двадцати одной точке и получил сто тридцать шесть единиц.

Он проверил, что в кормовых отсеках, в полостях голеней и в плечевых узлах ничего нет.

— У вас с левой голени что-то счищено недавно, — сказал он.

— Торф, — сказал Каспар. — Четыре года.

— Много было?

— Двести десять килограммов.

Хеннинг Ост хмыкнул и записал.

* * *

Он спустил машину с платформы, заехал обратно и взвесил повторно.

54 940.

Третий раз — по регламенту, потому что при расхождении меньше пятидесяти килограммов регламент требует трёх заходов.

54 950.

Он подвёл черту в журнале.

— Пятьдесят четыре девятьсот пятьдесят, — сказал он. — Порог среднего класса — пятьдесят пять тысяч. У вас пятьдесят килограммов запаса.

— Сорок, — сказал Каспар.

— Пятьдесят, — сказал Ост. — Считается по последнему заходу. Поздравляю, средний класс.

Он поставил подпись и печать и только после этого посмотрел на Каспара по-настоящему.

* * *

— Девятнадцать лет, — сказал он. — Одиннадцать тысяч машин. Знаете, сколько раз я видел, чтобы шестидесятитонник приезжал на весы в среднем классе?

— Не знаю.

— Четыре, — сказал Хеннинг Ост. — И все четыре раза это делали конюшни. С юристами, с заранее оплаченной экспертизой и с расчётом, что если я упрусь, они пойдут в арбитраж лиги и выиграют.

— У меня нет юриста.

— Вам он и не нужен, — сказал инспектор. — Юрист нужен тем, кто что-то прячет. Вы ничего не спрятали. Вы просто сняли пять тонн и приехали.

Он закрыл журнал.

— Только имейте в виду две вещи. Первая: у вас каркас, двигатель и гироскоп от шестидесятитонной машины. Тридцать одна тонна конструкции, которой у ваших противников быть не может, потому что им на неё ещё надо что-то навесить.

— Знаю.

— Вторая, — сказал Ост. — Вы приехали с пятьюдесятью килограммами запаса. Это два ведра щебня. Взвешивание производится перед каждым сезоном и по протесту противника в любой момент. Один заряженный лишний ящик в кормовом отсеке — и вы в тяжёлом классе с машиной, у которой нет ни лазеров, ни половины теплоотводов.

Он подвинул к нему журнал на подпись.

— Так тоже бывало. Дважды из четырёх.

На улице Марта минут пять шла молча.

— Ты не рад, — сказала она наконец.

— Я рад.

— По тебе не видно.

— Я считаю, — сказал Каспар.

— Что считаешь?

— Пятьдесят килограммов, — сказал он.

Марта остановилась.

— Это два ведра, я тебе говорила.

— Это два ведра, которые я должен контролировать каждый день до конца сезона, — сказал Каспар. — Каждый инструмент, оставленный в кормовом отсеке. Каждый килограмм грязи в полостях. Каждая лишняя банка смазки.

— Я буду взвешивать раз в неделю.

— Раз в три дня, — сказал Каспар.

* * *

Заявочный зал лиги находился в подвале того же корпуса и работал по вторникам, с шести утра.

Каспар пришёл третьего февраля в пять двадцать и обнаружил очередь из ста с лишним человек.

Он простоял в ней три часа сорок и за это время выучил про Соларис больше, чем из справочника за полгода.

Очередь состояла из бойцов нижних лиг — тех самых восьмисот, — и очередь разговаривала.

Из разговоров следовало вот что.

Заявок на неделю подаётся от четырёхсот до шестисот. Мест — от тридцати до сорока. Организатор сводит по классу и по площадкам.

На «Ишияму» заявляются охотно, потому что там всегда есть места и потому что бой короткий: пять-восемь минут, и ты либо в деньгах, либо в госпитале.

На «Пески» очередь вдвое длиннее, чем мест.

На «Колизей» и «Борейский предел» подают все и не получает почти никто.

Человек, стоявший перед ним, обернулся на третьем часу — не потому, что захотел поговорить, а потому, что ему надоело стоять лицом к стене.

Ему было под сорок. Сухой, невысокий, с седеющим ёжиком и с лицом, на котором ничего не происходило: такие лица бывают у людей, простоявших много очередей.

Куртка на нём была лётная, старого лиранского образца, вытертая на локтях до белизны и заштопанная на левом плече крупными стежками — своей рукой, не портным.

Руки Каспар заметил отдельно, потому что смотрел на руки шесть лет.

Костяшки были разбиты и заживали по кругу: три свежих ссадины, две старых. Так руки выглядят у техников, которые лезут в узел без перчаток, потому что в перчатках не чувствуешь резьбу.

И он всё время ел. За три часа очереди — дважды: сначала что-то в бумаге, потом орехи из кармана, и на середине предложил Каспару, не спрашивая, хочет ли тот.

— Ты новый, — сказал он.

— Новый.

— Видно. Ты в очереди стоишь как в строю. — Он сунул руку в карман и достал ещё горсть. — Держи. Тут три часа, а буфет за углом и там грабят.

Каспар взял.

— Ласло Керн, — сказал человек. — Средний дивизион, Centurion CN9-A. Двенадцатый сезон. Ты на чём?

— Dragon DRG-1N.

Керн моргнул.

— Это шестьдесят тонн.

— Пятьдесят четыре девятьсот пятьдесят по весам.

Ласло Керн смотрел на него секунд восемь.

Потом засмеялся — громко, на весь подвал, так что впереди обернулись, — и смеялся он не обидно, а как смеются, когда впервые за долгое время услышали что-то новое.

* * *

— Так, — сказал он, отсмеявшись. — Значит, ты из умных. Умные тут долго не живут, но живут интересно. Что заявляешь?

— «Пески».

— И всё?

— И всё.

— Тогда ты выйдешь в лучшем случае через три недели, — сказал Керн. — На «Пески» двадцать шесть боёв на сезон и заявляется человек по восемьдесят.

— А что мне заявлять?

— «Ишияму», — сказал Ласло Керн. — Все новые заявляют «Ишияму», потому что там места. Там ты выйдешь на следующей неделе.

Каспар помолчал.

— У меня AC/5 и LRM-10, — сказал он. — Минимальная дистанция пусковой — сто восемьдесят. Средних лазеров нет.

Керн перестал улыбаться.

— В «Ишияме» дистанция от двадцати до ста двадцати.

— Я знаю.

— То есть ты там работаешь одной автопушкой на пять единиц.

— Да.

— Против человека, у которого на такой дистанции всё, что у него есть, — сказал Керн.

— Да.

Ласло Керн потёр лицо ладонью.

— Сколько у тебя денег? — спросил он.

— Три тысячи сто.

— А бокс?

— Тысяча четыреста в неделю.

— Значит, две недели, — сказал Керн. — И ты будешь стоять и ждать «Пески», зная, что через две недели у тебя ноль.

— Да.

— Умный, — повторил Ласло Керн, и на этот раз в этом слове ничего смешного не было. — Ладно. Пиши «Пески» и «Яму». «Яма» — карьер, триста на триста, перепад высот двадцать метров. Там есть где стрелять с двухсот, если знаешь, куда встать.

— Там двадцать один бой на сезон.

— Там двадцать один бой на сезон и заявляется человек тридцать, потому что «Яма» неудобная и её никто не любит, — сказал Керн. — Все лезут туда, где просто. Тебе туда нельзя.

Он отвернулся к окошку.

— А зачем вы мне это рассказываете? — спросил Каспар.

Керн ответил не сразу.

— Затем, что я тут двенадцать лет стою по вторникам, — сказал он. — Каждый вторник, с шести утра, двенадцать лет. Мимо меня прошло человек четыреста. Половина уехала, четверть продала машину, остальные вон стоят.

Он кивнул на очередь.

— За двенадцать лет я видел троих, которые пришли сюда с расчётом, а не с надеждой. Ни один не выжил дольше сезона, и все трое были из конюшен.

— А четвёртый?

— А четвёртый ест мои орехи, — сказал Ласло Керн. — И вот что, парень. Когда выйдешь — а ты выйдешь, — не выигрывай слишком красиво. Здесь этого не любят.

* * *

Заявку он подал в девять ноль пять: «Пески», «Яма», средний дивизион.

Сбор за подачу — двести к-билов.

Осталось две тысячи девятьсот.

* * *

Марта Веласкес нашла работу на одиннадцатый день, и нашла её сама, обойдя девятнадцать мастерских пешком.

Взяли её в двадцатую — ремонтное предприятие «Ковальски и сыновья» в промышленном квартале, восемьдесят один человек персонала, обслуживание машин трёх конюшен среднего уровня.

Третий разряд с допуском к силовым узлам, два года в полку с рейтингом «А» и акт осмотра, подписанный ею лично при регистрации Wasp в реестре MRB в сорок шестом.

— Восемь тысяч двести, — сказала она вечером. — Плюс сверхурочные. Плюс — и вот это главное — доступ к станочному парку в нерабочее время за двести к-билов в час.

— Зачем тебе станочный парк?

— Затем, что твой прицельный комплекс лиранский, корпус синдикатский, а переходная плата, которую я делала на коленке в марте, работает на восемьдесят процентов, — сказала Марта Веласкес. — Я хочу сделать нормальную.

Она положила на стол восемь тысяч двести и подвинула.

— Бокс.

— Марта.

— Не начинай, — сказала она. — Я тебе не дарю. Я это записываю в ту же расписку, где уже сорок девять пятьсот. Будет пятьдесят семь семьсот.

Она достала блокнот и записала при нём.

— Каспар, у меня оклад восемь двести, а у тебя ноль. Из нас двоих бокс сейчас платит тот, у кого есть. Через полгода будет наоборот, или не будет ничего, и тогда мы оба пойдём в порт разгружать.

* * *

Первого марта пришло уведомление.

«Заявка № 4471. Рейн К., Dragon DRG-1N, 54 950 кг, средний класс. Сведён. Площадка — „Яма“. Дата — 09.03.3048, 14:20. Противник — Валль Э., Trebuchet TBT-5N, 50 000 кг. Призовой фонд боя — 140 000 к-билов, распределение 70/30. Боеприпасы и восстановление бронирования — за счёт лиги в пределах регламентного лимита. Восстановление узлов, вооружения и приводов — за счёт участника.»

Каспар прочитал это трижды и на второй раз пошёл за справочником.

Раздел одиннадцать правил нижних лиг он до этого пролистал по диагонали, потому что читал про классы и взвешивание.

«Боеприпасы к штатному вооружению предоставляются организатором из общего фонда. Использование боеприпасов, не выданных организатором, влечёт дисквалификацию.»

— Логично, — сказал он вслух.

— Что логично? — спросила Марта.

— Они не могут пускать на арену восемьсот человек со своими патронами, — сказал Каспар. — Кто-нибудь однажды привезёт что-нибудь, чем нельзя стрелять при зрителях. Проще выдавать самим.

Дальше шло второе.

«Восстановление бронирования по итогам боя производится за счёт организатора в пределах лимита, установленного для дивизиона. Восстановление внутренних узлов, приводов, вооружения и систем — за счёт участника.»

— А это зачем?

— А это затем, что иначе у них через сезон не останется бойцов, — сказал Каспар. — Броню сбивают в каждом бою. Если бы её чинили за свой счёт, тут выступали бы только конюшни.

Он посчитал.

Сто сорок тысяч. Семьдесят процентов победителю — девяносто восемь. Тридцать проигравшему — сорок две.

Платёж по консолидированному договору — восемнадцать тысяч сорок семь в месяц.

Одна победа — пять месяцев платежей.

— Ну? — сказала Марта.

— Trebuchet TBT-5N, — сказал Каспар. — Пятьдесят тонн. Две пусковые LRM-15, три Medium Laser. Дальность шестьсот тридцать, как у меня. Урон залпом тридцать против моих пятнадцати.

— Плохо?

— Очень плохо, — сказал Каспар. — Он вдвое сильнее меня на моей же дистанции.

Он открыл тетрадь и начал чертить карьер.

— Поэтому драться будем не на ней.

Глава 2. Яма

Правило семнадцать-четыре разрешало бойцу однократный осмотр площадки пешком, до двух часов, не позднее чем за двое суток до боя.

Керн сказал, что за двенадцать лет видел, чтобы им пользовались человек шесть.

— Все смотрят запись. Их четыреста штук, любая по пятьдесят к-билов. Зачем ноги бить?

— Затем, что запись не показывает высоту бровки, — сказал Каспар.

Он подал заявку и пошёл.

* * *

«Яма» была отработанным гранитным карьером, который лига выкупила в две тысячи девятьсот девяносто первом, потому что он уже был нужной формы.

Дно — триста на триста, засыпано щебнем и утрамбовано. Три уступа по северной и восточной стенкам, по шесть-семь метров высотой. Перепад двадцать.

Два пандуса от карьерных работ: северный — пятнадцать метров шириной, шестьдесят длиной, четырнадцать градусов; восточный — двадцать два метра, десять градусов.

За сто восемнадцать минут в тетради появилось тридцать четыре точки, и три из них он подчеркнул.

Бровка второго уступа: 1,7–2,1 м. Держит корпус до пояса. Открыты голова, правое плечо, правая рука. Левый борт закрыт, если стоять правым боком вперёд.

Дно ровное. Укрытий на дне два: отвал щебня в юго-восточном углу и обломок дробилки в центре. Оба ниже трёх метров.

Дистанции по дну: максимум по диагонали 424. Минимум от стенки до стенки 300.

Последнее было важнее всего.

Триста метров — это значит, что на дне «Ямы» невозможно уйти дальше шестисот тридцати. Пусковая работает всегда. И невозможно спрятаться: укрытий нет.

Всё решается углом.

* * *

Противника он смотрел четыре дня и разобрал по той же схеме, по которой разбирал всё с шестнадцати лет.

Эрвин Валль, третий сезон, двадцать девять боёв, шестнадцать побед. Trebuchet TBT-5N.

Вооружение. Две пусковые LRM-15 в боковых торсах. Три Medium Laser. Дальность пусковых — от ста восьмидесяти до шестисот тридцати, лазеров — двести семьдесят.

Броня — сто двенадцать единиц.

— На пятьдесят тонн можно навесить сто шестьдесят восемь, — сказал Каспар Марте. — Он несёт сто двенадцать.

— Две пусковые по пять тонн плюс две тонны ракет, — сказала Марта Веласкес, не поднимая головы от расчёта. — Двенадцать тонн из пятидесяти. Ему просто некуда.

— Верно. А теперь скажи, откуда он эти пятьдесят шесть единиц снял.

Марта отложила карандаш.

— С ног и с рук, — сказала она. — Всегда с ног и с рук. Торс не трогают: там боекомплект, там реактор, там пилот. Плечи не трогают: там оружие.

* * *

Каспар выложил на стол схему с промерами, снятыми с одиннадцати записей — по силуэту, по тому, где машина держала удар и где не держала.

Центральный торс, перед — около двадцати.

Боковые торсы, перед — по пятнадцати.

Руки — по девяти.

Ноги — по тринадцати.

— Тринадцать, — сказала Марта.

— Тринадцать, — подтвердил Каспар. — У меня на ноге двадцать четыре, и это после того, как я снял тонну.

— И что это значит?

— Это значит, что его нога — самое тонкое место на машине, — сказал Каспар. — И самое неудобное для него, потому что ногу нельзя развернуть, спрятать или подставить другим боком. Она всегда там, где машина.

* * *

Механика, которую он выписал в тетрадь отдельным разворотом.

Броня считается по секциям. Снятая не восстанавливается до конца боя.

Каркас под бронёй держит примерно вдвое меньше и не защищает ничего. Попадание в открытый каркас идёт в то, что за ним: в торсе — боекомплект, в ноге — приводы.

AC/5 кладёт пять единиц в точку. LRM-10 рассыпается, но на двухстах-четырёхстах метрах при нормальной наводке половина залпа ложится в одну секцию. Сведённые по месту, они дают девять-десять единиц за цикл.

Цикл — восемь секунд. Столько перезаряжается автопушка.

Приводов на ноге три: тазобедренный, коленный, голеностопный. Их не обязательно вскрывать. Тонкая броня передаёт удар: крепления деформируются раньше, чем пробивается плита. Один плотный залп в тринадцать единиц может отнять скорость и не пробить ничего.

Тепло: выше двадцати оптика плывёт, разворот идёт вдвое дольше.

Побеждает не тот, кто нанёс больше. Побеждает тот, кто выбрал окно дистанции и не дал выбрать его противнику.

* * *

Страховка.

Полис он оформлял за два дня до боя и в очереди понял ещё одну вещь про Соларис.

— Лига страхует три позиции, — объяснял Керн. — Каркас, гироскоп, двигатель. То, что нельзя починить в ангаре.

— А остальное?

— Остальное чинишь сам. Оружие, приводы, датчики, оптика. Это и есть работа техника, а техник у тебя есть.

— Сколько покрытие?

— Двадцать тысяч за тонну по взвешенной массе, — сказал Ласло Керн. — Считай сам.

Каспар посчитал.

Trebuchet, пятьдесят тонн — миллион.

Dragon, пятьдесят четыре девятьсот пятьдесят — миллион девяносто девять.

Взнос — одна и две десятых процента покрытия за бой. У Валля двенадцать тысяч, у него тринадцать сто девяносто.

* * *

Потом он посчитал второе, и на это ушёл весь вечер, потому что считал он то, чего не считал ни разу за четыре года.

Собственную машину.

Он составил сто сорок одну опись для секции оценки Бенедикта Сааля и ни в одной из них не стояло имущество Каспара Рейна.

Он сел и составил сто сорок вторую.

* * *

Страховка покрывала каркас, гироскоп и двигатель — миллион девяносто девять.

Всё остальное покрытием не считалось и оставалось его собственностью, включая случай, когда собственность лежит на дне «Ямы» в виде шестидесяти тонн лома.

Правило одиннадцать-девять: «Остатки боевой машины, выведенной из строя на площадке, принадлежат участнику. Эвакуация с площадки производится организатором за свой счёт в течение суток.»

Логично: это их арена, им и убирать.

А дальше начинался Соларис, где двести шестьдесят мастерских, из которых половина живёт ремонтом, и где всё, что вывозят с восьми арен, разбирают на запчасти за неделю.

Рынок остатков здесь был лучший во Внутренней Сфере просто потому, что здесь ломали машины по расписанию.

* * *

Он выписал в столбец то, что после гибели корпуса обычно остаётся годным.

AC/5 в сборе — восемь тонн, самая дорогая единица на машине после двигателя и гироскопа. Новая — сто семьдесят пять тысяч. После боя, в котором машину списали, — от сорока до семидесяти, в зависимости от того, куда пришлось.

Пусковая LRM-10 — сто десять новая, тридцать-сорок пять после.

Приводы правой руки, комплект — те самые, что Маккиннон отдал ему по акту в сентябре сорок седьмого. Сто восемьдесят новыми, тридцать-пятьдесят после.

Прицельный комплекс — восемьдесят пять новыми. С Wolverine на дне Восточной выемки его сняли целым, потому что машине оторвало руку, а не голову. Здесь это лотерея: он в голове, и если голова цела — сорок, если нет — ноль.

Датчики, жгуты, теплообменные контуры, крепёж — тысяч двадцать пять суммарно.

Броневые плиты — ноль. Броню в таком бою снимают всю, на то он и такой бой.

Он подвёл черту и получил вилку.

От ста шестидесяти пяти до двухсот десяти тысяч.

* * *

Дальше была арифметика, ради которой он и сел.

Долг перед Кредитным домом Донегала — миллион семьсот тринадцать тысяч шестьсот.

Страховое возмещение — миллион девяносто девять. Уходит банку полностью: залог застрахован в его пользу.

Остатки — от ста шестидесяти пяти до двухсот десяти. Тоже уходят банку, потому что залог — это машина целиком, а не то, что от неё осталось.

Остаётся долга: от четырёхсот четырёх до четырёхсот сорока девяти тысяч.

Без машины. Без дохода. Без обеспечения.

* * *

Он проверил трижды и отложил карандаш.

Четыреста тысяч — это не шестьсот. Это лучше и всё равно означает то же самое: если Dragon перестанет существовать, у Каспара Рейна не останется ни средства заработка, ни того, что можно продать, ни возможности взять новый кредит, потому что кредит не дают человеку с хвостом без обеспечения.

Выхода не было.

Ирина Хоффман объяснила ему эту арифметику в сентябре сорок четвёртого года, в холодном кабинете с чахлым растением на подоконнике: мои деньги защищены при любом исходе, ваши — ни при каком.

Через шесть лет она осталась верной, и Каспар поймал себя на том, что этому рад.

Если бы цифры сошлись в другую сторону — если бы гибель машины закрывала договор с плюсом, — у него появился бы способ всё закончить за один бой, и он бы про этот способ думал. Не решился бы. Но думал бы, и думал бы каждый раз, выходя на площадку.

А так думать было не о чем, и от этого выходить было легче.

* * *

Отдельной строкой шло третье, и это была настоящая цена пяти снятых тонн.

Марта выписала её вечером на одном листе, в четыре строки, и ни одна не была про деньги.

Внутри ста восьмидесяти метров — один AC/5. Пять единиц. Против машины, подошедшей на сотню, почти ничего.

Теплосъём шесть вместо десяти. Стоя — стреляй сколько угодно. Шагом — ноль запаса. Бегом — плюс единица за цикл.

Сто тридцать шесть единиц брони вместо ста пятидесяти двух. Тонну она сняла с рук и с кормы, но шестнадцать единиц есть шестнадцать единиц.

Сорок снарядов AC/5 вместо шестидесяти. Пять минут двадцать секунд непрерывной работы при среднем бое в одиннадцать минут.

— Вот за что ты купил себе средний класс, — сказала Марта Веласкес. — И это ещё до того, как кто-нибудь потребует повторного взвешивания.

* * *

14:20:00.

Каспар вышел с западной стороны, Валль — с южной. Триста двадцать метров.

Одиннадцать секунд он шёл прямо на противника, чтобы тот развернулся навстречу. На двенадцатой взял вправо и дал полную тягу к северному пандусу.

От западных ворот двести двадцать метров, от южных — триста восемьдесят. Двадцать четыре метра в секунду против восемнадцати.

14:20:49. Он вышел на второй уступ и встал правым боком вперёд за бровкой.

* * *

Фаза первая. Бровка. 14:21:10–14:23:00.

Валль отработал полным залпом с двухсот шестидесяти.

Тридцать ракет по навесной ложатся россыпью метров на тридцать пять. В машину попало семь, двадцать три ушли в гранит и щебень.

Каспар ответил не одним оружием.

Он дал AC/5 и LRM-10 вместе, сведя их по месту, а не по времени: снаряд приходил через полсекунды, ракеты через две с половиной, но обе точки прицеливания стояли на одной секции.

Левый торс.

Он выбрал левый, потому что за левым торсом лежала тонна ракет для левой пусковой, и потому что с его позиции Валль стоял к нему именно левым.

Цикл первый. Снаряд в цель, четыре ракеты из десяти в ту же секцию. Девять из пятнадцати.

Цикл второй. Снаряд мимо, три ракеты. Двенадцать.

Цикл третий. Снаряд в цель.

Броня левого торса кончилась на девяносто шестой секунде.

Каспар отметил про себя: четыре снаряда из сорока.

Он считал их с первого выстрела и будет считать до последнего, потому что при сорока в лотке промах стоит две с половиной минуты боя.

Цикл четвёртый. Снаряд в открытый каркас, две ракеты следом.

* * *

Взрыва не было, и Каспар потом одиннадцать раз пересматривал запись, удивляясь, как мало это похоже на то, что показывают.

Из пробоины пошёл густой белый дым под давлением.

Система пожаротушения боекомплекта — она стоит везде, где боекомплект в торсе, и срабатывает раньше детонации, заливая лоток гасящим составом.

Она спасла Эрвину Валлю жизнь и оставила его без ста двадцати ракет.

Левая пусковая LRM-15 замолчала навсегда.

* * *

Фаза вторая. Угол. 14:23:00–14:24:40.

С этой секунды бой перестал быть про урон и стал про геометрию.

У Валля осталась одна пусковая — в правом торсе.

Пусковая стреляет в сектор, в который смотрит её борт. Чтобы работать по цели, машина должна встать к ней правой стороной.

Каспар сошёл с уступа.

Он сошёл по северному пандусу за двадцать шесть секунд и вышел на дно — туда, где нет укрытий, где триста метров от стенки до стенки и где всё решает угол.

Восемьдесят шесть километров в час против шестидесяти пяти.

Двадцать четыре метра в секунду против восемнадцати.

Он пошёл по дуге влево.

* * *

Валль разворачивался.

Пятьдесят тонн доворачивают корпус относительно таза примерно на шестьдесят градусов за две секунды, и ещё нужно переставить ноги, чтобы довернуть таз.

Каспар на двадцати четырёх метрах в секунду на дистанции двести проходил по дуге около семи градусов в секунду.

Валль отыгрывал угол медленнее, чем Каспар его набирал.

Дальше это выглядело как танец, и трибуны его не поняли.

Trebuchet поворачивался вправо, стараясь подставить работающий борт. Dragon уходил влево, оставаясь на мёртвой левой стороне. Каждые восемь секунд Каспар давал снаряд и залп, и каждый раз они ложились в левое бедро, потому что бедро было тем единственным, что нельзя развернуть.

Цикл первый. Снаряд и пять ракет. Десять из тринадцати.

Цикл второй. Снаряд мимо, четыре ракеты.

Плита левого бедра держалась.

Она держалась ровно до тех пор, пока не перестало держаться то, что за ней.

* * *

14:24:12. Trebuchet TBT-5N качнулся на левую сторону и пошёл иначе.

Каспар посмотрел на схему повреждений и увидел то, чего в схеме не было: брони на левом бедре оставалось три единицы, каркас был цел, а машина хромала.

Тринадцать единиц — это тонкая плита.

Тонкая плита не пробивается, а прогибается. Удар уходит внутрь, в крепления коленного узла, и деформирует их раньше, чем разрушается сама броня.

Валль сместился на восемьдесят метров за одиннадцать секунд.

Сорок три километра в час вместо шестидесяти пяти.

* * *

Фаза третья. 14:24:40–14:26:05.

С этой минуты бой был решён, и оба это знали.

Восемьдесят шесть против сорока трёх — вдвое.

Валль больше не мог довернуться. Он физически не успевал переставлять ноги, чтобы удержать Каспара в секторе правой пусковой, и всё, что у него осталось, — три Medium Laser с дальностью двести семьдесят.

Он выбрал единственное разумное: перестал разворачиваться и пошёл вперёд, чтобы сократить до лазерной дистанции.

Каспар не подпустил.

Он держал двести сорок — двести восемьдесят метров, обходя по дуге, и работал.

Цикл. Снаряд и залп в левое бедро.

Цикл. Туда же.

Цикл. Броня левого бедра кончилась, снаряд ушёл в каркас, и коленного привода не стало.

Trebuchet сел на левое колено в четырнадцать двадцать пять сорок.

* * *

Он не сдался сразу.

Он развернул корпус — сидя это можно — и дал полный залп: пятнадцать ракет из уцелевшей пусковой и три лазера, которые с двухсот шестидесяти не доставали.

Восемь ракет из пятнадцати нашли Каспара. Хальденбрукские плиты правого борта выдержали и пошли трещиной.

Каспар подошёл на сто восемьдесят и дал два цикла в открытый левый торс — туда, где утром была броня, а теперь стоял залитый гасящим составом лоток и голый каркас.

Каркас центральной секции граничит с боковой.

Когда боковой не остаётся, следующее идёт в центр, а в центре гироскоп.

Эрвин Валль поднял руку в четырнадцать двадцать шесть ноль пять.

Шесть минут пять секунд.

* * *

Трибуны шумели, и шум был не тот, которого Каспар ждал.

Понял он это в накопителе, когда сопровождающий подал планшет и сказал, не поднимая головы:

— Скучно.

* * *

Ласло Керн ждал у выхода с лепёшкой в бумажном пакете.

— Шесть ноль пять, — сказал он вместо поздравления. — Разбор будет злой. Хочешь послушать сейчас или подождёшь до газет?

— Сейчас.

— Ешь и слушай. — Керн протянул пакет. — Ты провёл идеальный бой. Я это говорю без иронии: я двенадцать лет тут дерусь и такого не видел. Ты за девяносто шесть секунд убил ему половину огня, потом полторы минуты не давал развернуться работающим бортом и за это время отнял ногу.

— И?

— И на второй минуте всё стало понятно, — сказал Ласло Керн. — Всем. Мне на трибуне, конторе, судьям и, я думаю, самому Валлю.

Он посмотрел на Каспара.

— Пять тысяч человек заплатили по восемьдесят к-билов, чтобы четыре минуты смотреть, как хромой человек не может повернуться к тебе лицом. Это не бой. Это разбор машины на запчасти при свидетелях.

— Он мог отойти.

— Он не мог отойти, ты был вдвое быстрее, — сказал Керн. — Вот в этом и дело. Ты не оставил ему ни одного варианта, и зрителям тоже.

* * *

В расчётном отделе выдали ведомость на одну страницу.

Приход.

Призовые, семьдесят процентов фонда — девяносто восемь тысяч.

Аванс от продажи записи — четыре тысячи.

За счёт лиги, справочно.

Боеприпасы: LRM-10 — двенадцать залпов из двенадцати, AC/5 — семнадцать снарядов из сорока. Одиннадцать тысяч двести. К оплате — 0.

Восстановление бронирования: тридцать четыре единицы, четыре плиты правого борта. Шестьдесят одна тысяча двести при регламентном лимите девяносто. К оплате — 0.

За счёт участника.

Страховой взнос, покрытие 1 099 000 (54 950 кг × 20 000/т) — тринадцать тысяч сто девяносто.

Сбор лиги за организацию — шесть тысяч.

К получению: восемьдесят две тысячи восемьсот десять.

* * *

Ремонт делали в боксе номер девятнадцать сами, и он занял вечер.

— Правый локтевой узел, — сказала Марта, вылезая из плечевого отсека. — Крепление повело от отдачи, это нормально после двадцати одного выстрела. Меняю два болта и шайбу.

— Сколько?

— Двести восемьдесят к-билов за крепёж, — сказала Марта Веласкес. — И три часа моего времени, за которое ты мне уже должен по расписке.

— А прицельный?

— А прицельный я поправлю сама, у меня доступ к станочному парку по двести в час. — Она вытерла руки. — Каспар, у тебя есть техник. Единственное, за что здесь надо платить чужим людям, — это то, чего я физически не могу: каркас, гироскоп, двигатель. Всё остальное — мои руки и запчасти.

* * *

Вечером она считала.

Приход — восемьдесят две тысячи восемьсот десять.

Расход за месяц. Бокс — пять шестьсот. Жильё, еда, транспорт — четыре тысячи. Запчасти и станочный парк — тысяча сто. Платёж по консолидированному договору — восемнадцать тысяч сорок семь.

Остаток — пятьдесят четыре тысячи шестьдесят три.

Она подчеркнула.

— Ты первый раз с сорок четвёртого закрыл платёж полностью и остался с деньгами. За один день.

Каспар смотрел на строчку и молчал.

— Что не так? — спросила Марта.

— Тридцать два боя, — сказал он. — Столько нужно, чтобы закрыть договор, если выигрывать каждый.

— А что не так с этим?

— То, что сегодня сказал Керн, — сказал Каспар. — На «Яму» двадцать один бой на сезон и тридцать заявок. Организатор через месяц посмотрит, сколько народу придёт на второй бой человека, который выиграл предыдущий за шесть минут и не дал противнику ни одного шанса.

Он отодвинул лист.

— И решит, давать ли мне третий.

Глава 3. Рейтинг

Устройство Соляриса Ласло Керн объяснил ему за одну кружку и одну лепёшку в столовой при заявочном зале, где кормили дёшево и невкусно и где половина среднего дивизиона обедала по вторникам.

Керн ел так, как ел всегда: быстро, не отрываясь, и одновременно говорил. Каспар за три месяца понял, что это не жадность и не спешка. Это привычка человека, у которого двенадцать лет бывали недели, когда обедал он один раз.

— Ты думаешь, тут дерутся за деньги, — сказал Керн. — Тут дерутся за место в таблице. Деньги идут следом.

Он вытер стол и стал рисовать пальцем.

— Четыре класса: лёгкий, средний, тяжёлый, штурмовой. В каждом свой сезонный рейтинг. За победу дают очки, за поражение не отнимают, но и не дают.

— Сколько за победу?

— Десять базовых, — сказал Керн. — Умножается на коэффициент лиги: «В» — единица, «Б» — два, «А» — три с половиной, чемпионский — шесть. И умножается на ранг противника: побил человека выше себя на двадцать позиций — плюс сорок процентов, ниже на двадцать — минус тридцать.

— То есть выгодно драться с сильными.

— Выгодно драться с сильными и выигрывать, — сказал Ласло Керн. — С этим у большинства проблема.

* * *

— И что даёт рейтинг?

— Три вещи. — Керн загнул палец. — Первое: приоритет при сведении. Организатор ставит по классу, но при равных заявках берёт того, кто выше. Ты сейчас никто, тебя ставят в последнюю очередь. Наберёшь тридцать очков — будешь выходить каждые две недели.

Второй палец.

— Второе: лига. Из «В» в «Б» переводят по итогам квартала при семидесяти очках и трёх победах. Фонд в «Б» — триста тысяч вместо ста сорока.

Третий.

— Третье, и ради него все тут и сидят. По итогам сезона шестнадцать лучших в классе идут в чемпионский плей-офф. Восемь боёв на выбывание, четыре недели, фонды от полутора миллионов. Победитель — чемпион Соляриса в среднем классе.

Он допил.

— И вот тогда, парень, тебе платят не за бой, а за имя.

* * *

— А командные?

— А командные — это отдельная вселенная, — сказал Керн, и в голосе у него что-то поменялось. — Два на два, три на три, пять на пять. Свой рейтинг, свои фонды, свои трибуны.

— Тоже по классам?

— Нет. — Керн покачал головой. — В командных классов нет вообще. Есть суммарный вес.

Он снова стал рисовать пальцем по столу.

— Два на два — сто тонн на команду. Три на три — сто пятьдесят. Пять на пять — двести пятьдесят. Взвешивают всех, складывают, и если хоть на сто килограммов больше — команда не выходит, а заявочный взнос не возвращают.

Каспар отставил кружку.

— То есть в паре я могу выйти с кем угодно, лишь бы вдвоём мы весили сто.

— С кем угодно, — сказал Керн. — Хочешь — два по пятьдесят. Хочешь — семьдесят и тридцать. Хочешь — восемьдесят пять и пятнадцать, только пятнадцатитонных машин не бывает.

— И что выбирают?

— Кто во что верит, — сказал Ласло Керн. — Половина берёт два по пятьдесят: ровно, предсказуемо, никто не выпадает. Половина берёт тяжёлого и лёгкого: один держит, второй бегает.

Он допил.

— И почти все ошибаются, потому что считают тонны, а надо считать, что эти тонны умеют.

* * *

— Насколько больше платят?

— На бой три на три в лиге «В» — четыреста пятьдесят тысяч на команду, — сказал Керн. — Пять на пять — девятьсот.

— Это вдвое на человека.

— Вдвое, — согласился Керн. — Делится не поровну: капитану полторы доли, остальным по одной. И площадки другие.

— В смысле другие?

— В прямом. — Керн отодвинул кружку. — Ты дрался на «Песках» семьсот на пятьсот. Это одиночная конфигурация. Под команды арены раскрывают: убирают внутренние барьеры, открывают боковые секторы. «Пески» в командной конфигурации — тысяча сто на восемьсот. «Яма» — все три уступа плюс верхнее плато, туда влезает десять машин и ещё остаётся куда бежать.

— Значит, дистанции больше.

— Значит, дистанции больше, — сказал Ласло Керн и посмотрел на него. — Я всё думал, когда ты про это спросишь.

* * *

— Почему тогда все не идут в командные?

— Потому что там нужна команда, — сказал Керн. — А в этом дивизионе восемьсот человек, и семьсот из них считают, что они лучше всех остальных.

* * *

Заявок на бой в нижней лиге в неделю подавалось от четырёхсот до шестисот, а мест было тридцать-сорок, и Каспар решил эту задачу так же, как решал всё: перестал подавать туда, куда подают все.

Он подавал на «Яму» и на «Пески» — двадцать одна и двадцать шесть площадок за сезон, тридцать и восемьдесят заявок соответственно.

И перестал подавать на «Мост», где мест шестнадцать и заявок сто сорок.

Второй бой ему дали через семнадцать дней после первого.

«Пески», 26.03.3048, 16:40. Противник — Дитрих Р., Wolverine WVR-6R, 55 000 кг.

* * *

Wolverine он изучал шесть вечеров и на втором понял, что это его первый настоящий противник.

Пятьдесят пять тонн. AC/5 в правой руке, пусковая SRM-6, Medium Laser. Восемь с половиной тонн брони — сто тридцать шесть единиц, ровно как у него.

Скорость — восемьдесят шесть километров в час.

Такая же, как у Dragon.

И прыжковые двигатели: пять штук, сто пятьдесят метров.

— У меня нет прыжковых, — сказал Каспар.

— У тебя нет прыжковых, — согласилась Марта.

— И скорость одинаковая.

— И скорость одинаковая.

Он положил карандаш.

— Тогда у меня нет ничего.

* * *

Всё, что он умел, стояло на двух вещах: держать дистанцию и держать угол.

Дистанцию держат скоростью. При равной скорости её не удержать.

Угол держат тем, что заходишь быстрее, чем противник доворачивается. При равной скорости и это не работает.

А прыжковые двигатели ломали и то и другое: сто пятьдесят метров за четыре секунды, в любую сторону, включая за спину.

— Ты можешь просто не выходить, — сказала Марта. — Отказ от сведённого боя — штраф тридцать тысяч. У тебя есть.

— И рейтинг ноль до конца сезона.

— И рейтинг ноль.

Каспар смотрел на схему «Песков» — открытая арена, семьсот на пятьсот, подвижные барханы высотой до восьми метров, видимость от ста до семисот в зависимости от ветра.

— Марта, — сказал он. — Сколько тепла даёт прыжок на сто пятьдесят метров?

* * *

Пять единиц.

Она посчитала при нём, за две минуты.

Wolverine WVR-6R несёт двенадцать теплоотводов. Сброс — двенадцать.

AC/5 — одна единица. SRM-6 — четыре. Medium Laser — три. Полный залп — восемь.

Восемь при сбросе двенадцать. Он может стрелять всем и не греться вообще.

Прыжок — пять.

Восемь плюс пять — тринадцать при сбросе двенадцать.

— Один прыжок с залпом — плюс одна единица, — сказала Марта. — Это ничто.

— Это ничто за один раз, — сказал Каспар. — А за десять?

Марта подняла голову.

— Десять прыжков за три минуты — это плюс десять сверх всего остального, — сказала она медленно. — Плюс бег. Плюс солнце на «Песках».

— Он не будет прыгать десять раз.

— Не будет, — согласилась Марта. — Если ты его не заставишь.

* * *

Вторая вещь он нашёл на четвёртый вечер и на ней построил всё.

Он выписал её в тетрадь одной строкой, и строка была не новая — он писал такую же в сорок втором году, на бетонном оголовке трубы над каналом, при девушке по имени Ксения Барсукова.

Прыгающая машина не может передумать.

Мех в прыжке идёт по баллистике. Прыжковые двигатели дают начальный импульс и корректируют посадку, но траекторию в воздухе не меняют: нет ни крыла, ни рулей. Четыре секунды полёта — это четыре секунды, в течение которых точка приземления определена и известна обоим.

Известна обоим — если второй умеет считать.

— Ты будешь стрелять в место, куда он ещё не прилетел, — сказала Марта.

— Я буду стрелять в место, куда он уже не может не прилететь, — сказал Каспар.

* * *

26.03.3048, 16:40. «Пески».

Ветер в тот день был семь метров в секунду с северо-востока, и видимость по арене держалась около четырёхсот.

Восемь тысяч зрителей — «Пески» вмещали четырнадцать.

Ставки: Дитрих — один и семь, Рейн — два и три. После первой победы его перестали считать безнадёжным.

* * *

16:40:00.

Разошлись на четырёхстах двадцати.

Каспар дал первый залп сразу — AC/5 и LRM-10 вместе, сведённые по месту, в левый борт, — и попал снарядом и четырьмя ракетами.

Рикард Дитрих ответил из AC/5 с четырёхсот и промазал.

Дальше он сделал ровно то, что делал во всех одиннадцати записях, которые Каспар купил по пятьдесят к-билов.

Он прыгнул.

* * *

Сто пятьдесят метров вперёд и вправо, за гребень бархана, чтобы выйти на двести семьдесят и включить пусковую и лазер.

Четыре секунды в воздухе.

Каспар не стал в него стрелять.

Он посмотрел, куда тот летит, довернул корпус на девять градусов вправо и дал залп в точку приземления — за полторы секунды до того, как Wolverine туда прилетел.

Ракетам лететь до этой точки было две с половиной секунды.

Они пришли вместе.

Wolverine приземлился в семь ракет из десяти и снаряд AC/5, вставший в правое бедро.

Трибуны заорали — впервые за два боя Каспара на этой планете.

* * *

16:41:20. Дитрих понял и стал прыгать иначе.

Он начал менять точку в последний момент — дожимать сопла на исходе траектории, смещая посадку на десять-пятнадцать метров.

Это работало.

Это стоило ему дополнительно двух единиц тепла на каждый прыжок и точности приземления: машина, севшая с боковым сносом, полторы секунды восстанавливает равновесие и в эти полторы секунды не стреляет.

Каспар перестал бить в точку приземления и начал бить в полторы секунды после неё.

16:42:10. Второй прыжок — попадание.

16:43:40. Третий — мимо, Дитрих сел чисто.

16:44:15. Четвёртый — попадание, снаряд в правое бедро, третий раз в то же место.

* * *

16:45. Тепло у Дитриха, по расчёту Каспара, стояло около четырнадцати.

Четыре прыжка по семь, бег, огонь — и сброс двенадцать.

На четырнадцати оптика ещё не плывёт. На двадцати плывёт.

Каспар пошёл на него.

Не сближаясь — вдоль, по дуге, вынуждая идти следом и не давая встать в удобный сектор, и всё время стреляя.

Пятая, шестая, седьмая минута.

За эти три минуты Дитрих прыгнул ещё трижды, потому что дуга — это то, из чего проще всего выйти прыжком.

Каждый раз Каспар клал залп в полутора секундах после посадки.

Из трёх — два попадания в то же правое бедро.

* * *

16:48:30. Броня правого бедра Wolverine кончилась.

Каспар увидел это по походке за секунду до того, как это отразилось на схеме: пятьдесят пять тонн качнуло вправо на повороте.

И вот здесь произошло то, что потом показывали в записи весь сезон.

Дитрих понял, что теряет ногу, и сделал единственное правильное: прыгнул назад и вправо, за высокий бархан, чтобы разорвать дистанцию и остыть.

Сто пятьдесят метров, четыре секунды.

Прыжок с повреждённым бедром идёт хуже: сопло на правой ноге стоит в бедренном узле, и при деформации крепления тяга уходит вбок.

Каспар это знал, потому что Марта объяснила ему это на пятый вечер, и потому что сам провёл в кабине Panther год и знал, что делает машина, когда одно сопло даёт меньше.

Она разворачивается в воздухе.

Wolverine WVR-6R пошёл по траектории с креном и с медленным вращением вправо, и приземляться ему предстояло боком.

* * *

Каспар дал залп не в точку приземления.

Он дал его на полсекунды раньше — туда, где машина будет в момент касания, но развёрнутая левым бортом.

Левым, потому что вращение шло вправо, и в момент посадки левый борт оказывался к нему.

Левый борт был целый. Сто тридцать шесть единиц брони распределены по машине, и на левом борту стояли полные шестнадцать.

Каспар положил туда снаряд AC/5 и шесть ракет одновременно, в момент, когда пятьдесят пять тонн касались песка боком и не могли ни удержаться, ни выстрелить.

Одиннадцать единиц в одну секцию плюс удар о грунт.

Wolverine упал.

* * *

Упавшая машина встаёт двенадцать-восемнадцать секунд.

Упавшая машина с деформированным креплением сопла и с песком в приводах встаёт дольше.

Дитрих вставал двадцать шесть секунд.

Каспар за двадцать шесть секунд успел три полных цикла и подойти на двести десять.

Он не стрелял в кабину — в лигах это запрещено правилами и карается пожизненной дисквалификацией, — он работал по левому борту, который лежал сверху и был виден целиком.

Три снаряда и восемнадцать ракет.

К моменту, когда Wolverine поднялся, левого борта у него не было.

* * *

16:50:40.

Рикард Дитрих поднял руку.

Десять минут сорок секунд.

Трибуны стояли.

Каспар это увидел, разворачиваясь к воротам накопителя, и первые секунды не понял, что происходит, потому что после первого боя он видел только свист.

* * *

Ласло Керн ждал у выхода без лепёшки, потому что не успел.

— Ты идиот, — сказал он вместо приветствия.

— Что?

— Ты выстрелил в точку, где он ещё не был. Дважды. И второй раз — с поправкой на то, что его развернёт в воздухе. — Керн смотрел на него с выражением, которого Каспар у него не видел. — Рейн, я двенадцать лет тут дерусь. Так не стреляют.

— Он не мог изменить траекторию.

— Все знают, что он не мог изменить траекторию! — сказал Керн. — Никто не стреляет туда, где никого нет. Люди стреляют в то, что видят.

Он выдохнул.

— Восемь тысяч человек сегодня видели, как ты попал в пустое место, и через две секунды в это пустое место приземлился человек. Знаешь, что это такое?

— Что?

— Это номер, — сказал Ласло Керн. — Это то, за что покупают билеты.

* * *

Женщина ждала его у выхода из накопителя, и Каспар сначала принял её за кого-то из администрации.

Ей было лет за тридцать. Высокая, узкая, в тёмном костюме без единой складки — на Соларисе так одевались либо юристы, либо те, кто работает с деньгами. Тёмно-рыжие волосы коротко острижены и зачёсаны назад, и вид у неё был такой, будто она стоит здесь по делу и это дело её раздражает.

Очки она держала в руке.

— Ирис Фонтен, — сказала она. — Аналитик, синдикат «Восточная линия». Я ставлю открывающую линию по среднему классу нижних лиг.

— Кому ставите?

— Всем, — сказала она. — Коэффициенты, которые вы видели на табло в накопителе, считала я. Ваши четыре и шесть в марте — мои. Ваши два и три сегодня — тоже мои.

— И что?

— И то, что сегодня я ошиблась, — сказала Ирис Фонтен. — Я хочу понять, в чём.

* * *

Она надела очки, посмотрела на него сквозь них секунды две и сняла обратно, и Каспар потом заметил, что она делает так всегда: надевает, когда смотрит в бумаги, снимает, когда смотрит на человека.

— Дитрих Рикард, — сказала она. — Двадцать девять боёв, девятнадцать побед. Прыгает в среднем одиннадцать раз за бой, тридцать восемь процентов побед берёт заходом за спину после прыжка. Модель даёт ему семьдесят процентов против бойца с одной победой и без прыжковых.

— Модель права.

— Модель была права двадцать девять боёв подряд, — сказала Фонтен. — Сегодня вы дважды выстрелили туда, где никого не было, и оба раза туда через две секунды кто-то прилетел. Этого в модели нет вообще. У меня нет такого столбца.

Каспар посмотрел на неё.

— Он не мог изменить траекторию, — сказал он.

— Я знаю, что не мог. Это физика, её знают все.

— Тогда что вас удивляет?

— Меня удивляет, что за четыре года у меня в базе восемь тысяч боёв, — сказала Ирис Фонтен, — и в них четырнадцать случаев, когда кто-то стрелял в точку приземления. Четырнадцать из восьми тысяч. Все четырнадцать — чемпионский дивизион.

Она достала из кармана карточку и протянула.

— Я зайду через неделю. Мне надо посмотреть, было это один раз или вы так работаете всегда.

— А если всегда?

— Тогда я перепишу вашу линию, и вам это очень не понравится, — сказала Фонтен. — Хорошие коэффициенты дают тем, кого не понимают. Вас перестанут не понимать.

Она ушла, и Каспар остался с карточкой в руке.

* * *

Итог второго боя.

Призовые — девяносто восемь тысяч.

Рейтинг: десять очков за первую победу, десять за вторую с коэффициентом лиги «В» — единица, плюс сорок процентов за то, что Дитрих стоял на двадцать шестой позиции класса, а Каспар не стоял нигде.

Двадцать четыре очка. Сорок первое место в среднем классе.

До лиги «Б» — семьдесят очков и три победы.

* * *

Ласло Керн, узнав про тройку, сказал только:

— Двое — это ещё не команда. Двое — это двое.

— А сколько нужно?

— Пять, — сказал Керн. — И не любых пять. Тебе нужен очень быстрый, потому что вы оба медленные и вас обойдут. Тебе нужен тяжёлый, потому что вас обоих продавят. И тебе нужен тот, кто умеет держать, когда всё пошло не так.

— А вы?

Ласло Керн долго молчал.

— Мне сорок, — сказал он наконец. — Двенадцать лет в дивизионе и ни разу выше двадцать второго места. Ты уверен, что тебе нужен человек с таким рейтингом?

— Мне нужен человек, который двенадцать лет тут выживает, — сказал Каспар. — Рейтинг я наберу сам.

Глава 4. Девять оценщиков

Между вторым боем и третьим прошло тридцать четыре дня, и это было нормально: в лиге «В» с сорок первым местом в классе больше и не давали.

Тридцать четыре дня — это девяносто восемь тысяч призовых, из которых после платежа, бокса и жизни оставалось пятьдесят четыре.

Он посчитал это первого апреля и получил простую вещь.

При четырёх боях в год он закроет долг за тридцать два года.

При двенадцати — за девять.

Двенадцать боёв в год давала конюшня, и конюшня брала за это шестьдесят процентов и право ставить его на «Ишияму».

— Значит, нужны деньги не с арены, — сказала Марта.

— Значит, нужны деньги не с арены, — согласился Каспар.

* * *

Мандат Кредитного дома Донегала лежал у него во внутреннем кармане с декабря сорок седьмого года.

Плотный лист с гербом, двумя подписями и печатью: податель сего уполномочен запрашивать сведения, относящиеся к оценке залогового и страхового обеспечения, в интересах банка.

Статус внештатного корреспондента — бессрочный. Ставка — четыре тысячи за осмотр.

За шесть лет он выполнил по нему двадцать девять осмотров, все — когда банк просил сам.

Второго апреля он впервые задал себе вопрос, которого не задавал ни разу: а почему только когда просят?

* * *

Рынок он изучал одиннадцать дней и изучал его так, как изучал бы боевую задачу.

Спрос. На Соларисе четыре тысячи боевых машин. Восемьсот действующих бойцов нижних лиг, из которых каждый сезон треть бросает и продаёт корпус. Двадцать девять конюшен, покупающих и продающих десятками. Страховые общества, которым надо оценивать перед каждым полисом. Банки, кредитующие под залог машин. Наследники. Кредиторы, забирающие залоги.

По его прикидке — от восьмисот до тысячи двухсот сделок в год, требующих оценки.

Предложение.

Девять человек.

* * *

Он проверил это трижды, потому что не поверил.

Аттестованных оценщиков боевой техники на планете Соларис Семь было девять.

— Почему девять? — спросил он у Керна.

— Потому что аттестация лиги стоит сорок тысяч и требует трёх лет стажа при аттестованном, — сказал Ласло Керн. — Три года ты ходишь подмастерьем за оклад в шесть тысяч. Кто на это пойдёт?

— Тот, кто потом будет получать за осмотр.

— Тот, кто потом будет получать за осмотр, работает при конюшне, — сказал Керн. — Все девять сидят при конюшнях. Восемь при крупных, девятый при страховом обществе.

— То есть покупатель платит оценщику, который получает жалованье у продавца.

— Обычно да.

— И это всех устраивает?

— Это никого не устраивает, — сказал Ласло Керн. — Просто других нет, а сделку надо закрывать сегодня.

* * *

Аттестацию Каспар получить не мог: сорок тысяч у него были, три года подмастерьем — нет.

Зато у него было другое.

Мандат банка — не аттестация лиги, но документ с гербом, и его можно предъявлять.

Журнал полкового оценщика — сто семьдесят осмотров за подписью Бенедикта Сааля, оценщика полка с рейтингом «А», за два года.

Методика — та самая, которую он продал Ирине Хоффман в сорок четвёртом за шестьдесят тысяч и на которой с тех пор работало представительство на Галатее.

И одна вещь, которой не было ни у одного из девяти.

Он не работал ни на одну конюшню и не собирался.

* * *

Объявление он писал два вечера и повесил в четырёх местах: в заявочном зале лиги, в приёмной страхового общества, обслуживавшего бойцов, и на двух досках у ремонтных кварталов.

«Техническая оценка боевых машин.

Не аттестован лигой. Внештатный оценщик Кредитного дома Донегала, мандат предъявляю по требованию. Сто семьдесят осмотров в журнале полкового оценщика полка рейтинга „А“.

Заключение по форме банка: наработка реактора, состояние экранировки, износ миомера по сборкам, скрытая сварка по несущим, состояние приводов, расчёт предстоящих работ в к-билах на 24 месяца.

Срок — двое суток. Восемь тысяч.

Не работаю ни на одну конюшню. Работаю на того, кто платит, и пишу то, что вижу.»

Марта прочитала и сказала:

— Последняя строка лишняя.

— Почему?

— Потому что она обидная, — сказала Марта Веласкес. — Ты в одном предложении объяснил девяти людям, что они торгуют совестью.

— Я не про них написал.

— Ты написал про них, — сказала Марта. — Оставь. Она тебе клиентов и приведёт.

* * *

Первые девять дней не пришёл никто.

На десятый пришла женщина.

* * *

Ей было двадцать семь. Невысокая, очень прямая, с коротко остриженными чёрными волосами и с правой рукой в лонгете от кисти до локтя.

— Нура Айт-Бен, — сказала она с порога. — Средний класс, Hunchback HBK-4G. Не выступаю с ноября.

— Что у вас?

— У меня продажа, — сказала она. — Мне за машину дают шестьсот двадцать тысяч. Я думаю, что меня обманывают, и не могу этого доказать.

— Кто оценивал?

— Оценщик конюшни «Драйзер».

— А покупатель?

— Конюшня «Драйзер», — сказала Нура Айт-Бен.

Каспар отложил то, чем занимался.

— Садитесь, — сказал он. — Это надолго.

* * *

Она рассказала за одиннадцать минут, и рассказ был обычный.

Три сезона в среднем классе. Двадцать один бой, двенадцать побед. Восемнадцатое место в классе на пике.

Двадцать девятого ноября, на «Фабрике», ей вскрыли правый борт, и сработала система пожаротушения боекомплекта AC/20 — та, что заливает лоток гасящим составом раньше детонации.

Она осталась жива и получила перелом лучевой и локтевой в двух местах — от удара о край кресла, когда машина пошла набок.

Четыре месяца без выступлений. Четыре месяца без призовых. Четыре месяца бокса по тысяче четыреста в неделю.

— У меня осталось девятнадцать тысяч, — сказала она. — Если я не продам в этом месяце, у меня заберут бокс, а машина без бокса на Соларисе живёт три ночи.

— Почему вы вообще продаёте?

Нура помолчала.

— Потому что я больше не сяду в машину, у которой всё оружие работает на двухстах семидесяти метрах, — сказала она. — Я четыре месяца лежала и думала. Я подходила, потому что у меня AC/20 и подходить — это всё, что я умею. И однажды подошла к тому, кто оказался быстрее.

* * *

Hunchback HBK-4G стоял в боксе на восточной окраине — там, куда переезжают, когда кончаются деньги.

Пятьдесят тонн. AC/20 в правом торсе — двести семьдесят метров, двадцать единиц в точку. Два Medium Laser. Восемь тонн брони.

Каспар работал четыре часа.

Клеймо реактора: наработка двадцать восемь тысяч четыреста. Расчётный ресурс экранировки — двадцать четыре.

— Вот за это и сбивают цену, — сказала Нура, стоя рядом. — Мне так и сказали: реактор за ресурсом, минус двести тысяч.

— Формуляр смотрели?

— Какой формуляр?

Каспар вылез из машины и посмотрел на неё.

— На машине есть формуляр, — сказал он. — Это книжка, в которую вносят все работы за весь срок службы. Она идёт с машиной от завода и передаётся при каждой продаже.

— У меня есть какая-то папка от прежнего хозяина.

— Принесите.

* * *

Папку она принесла через час, и в ней было сто двенадцать листов за сорок один год.

Каспар читал их четыре часа, лист за листом, потому что читать формуляры он умел лучше всего на свете.

На пятьдесят девятом листе он остановился.

Акт от 17.09.3046. Замена экранировки реактора в полном объёме. Исполнитель — ремонтное предприятие «Хоффман и Кёлер», Тарканa. Основание — плановая замена по достижении ресурса. Наработка на момент замены — 23 900 ч.

Он положил лист и посмотрел на Нуру.

— Экранировку меняли четыре года назад.

— И что?

— И то, что расчётный ресурс отсчитывается от замены, а не от постройки, — сказал Каспар. — Ваш реактор наработал двадцать восемь четыреста всего и четыре с половиной тысячи после замены экранировки.

Нура Айт-Бен смотрела на него.

— То есть он не за ресурсом.

— Он в начале ресурса, — сказал Каспар. — У него впереди девятнадцать с половиной тысяч часов.

* * *

Дальше он нашёл ещё три вещи.

Первое. Сварка на левом борту — заводская ремонтная, сорок седьмого года, с клеймом мастерской и с актом в формуляре. Не кустарщина. На цену влияет процентов на пять, а не на двадцать.

Второе. Миомер бедренных сборок — четыре тысячи двести часов из восьми тысяч ресурса. Ровно половина. Это нормально и это надо уметь показать.

Третье он нашёл в лотке AC/20 и десять минут смотрел молча.

— Что там? — спросила Нура.

— Крепление подающего тракта. Новое. Ставили месяца три назад.

— Ставили. После ноября.

— Это хорошо, — сказал Каспар. — Это единственная позиция, которую вам обязаны были предъявить в плюс, а предъявили в минус. Тракт после пожаротушения меняют целиком, и вы получили новый узел за счёт страховки лиги.

* * *

Заключение он написал за сутки, на четырёх страницах, и вручил ей лично.

Оценочная реализуемая стоимость: 780 000 – 840 000 к-билов.

Дальше шло обоснование по позициям, а в конце — абзац, набранный отдельно.

«Основанием для снижения цены заявлена наработка реактора 28 400 ч при расчётном ресурсе экранировки 24 000 ч. Указанное основание недействительно: экранировка заменена в полном объёме 17.09.3046 (акт, формуляр, л. 59), наработка после замены — 4 500 ч.

Рекомендация продавцу: предъявлять формуляр до начала переговоров о цене, а не после.»

Нура прочитала это дважды.

— Мне давали шестьсот двадцать, — сказала она.

— Вам давали шестьсот двадцать, потому что вы четыре месяца не выступаете и об этом знает вся планета, — сказал Каспар. — Это не оценка машины. Это оценка вашего положения. Вам предложили цену человека, а не корпуса.

Она заплатила восемь тысяч и ушла, ничего больше не сказав.

* * *

Через одиннадцать дней она продала Hunchback за восемьсот пятнадцать тысяч.

Покупателем оказалась не «Драйзер», а частник из лиги «Б», которому машина была нужна и который прочитал заключение целиком.

Разница с первым предложением — сто девяносто пять тысяч.

Стоимость заключения — восемь.

* * *

После этого пошло, и пошло не потому, что он был хорош, а потому, что Нура Айт-Бен разговаривала.

В апреле он сделал два осмотра, в мае — шесть, в июне — девять.

Из них: одиннадцать частных по восемь тысяч, четыре для страхового общества по десять, два по мандату банка по четыре.

Сто пятьдесят шесть тысяч за три месяца.

Пятьдесят две в месяц.

Платёж — восемнадцать сорок семь. Бокс и жизнь — девять шестьсот.

Впервые с сорок четвёртого года он существовал, не выходя на площадку.

* * *

— Ты понимаешь, что ты сделал? — сказала Марта, глядя на июньский расчёт.

— Я нашёл подработку.

— Ты нашёл работу, за которую тебе не надо ни у кого спрашивать разрешения, — сказала Марта Веласкес. — Ни у Дана, ни у конюшни, ни у лиги. Ты можешь теперь отказаться от плохого предложения, и с тобой ничего не случится. Каспар, это первый раз за шесть лет.

Она отложила карандаш.

— И ещё одно.

— Что?

— Ты полтора месяца лазишь по чужим машинам и разговариваешь с людьми, у которых беда, — сказала Марта. — Ты видишь их формуляры, их долги и их ошибки. Ты знаешь про эту планету больше, чем девять аттестованных, потому что они смотрят только то, что покупает конюшня.

— К чему ты?

— К тому, что ты собираешь не деньги, — сказала Марта Веласкес. — Ты собираешь людей и не заметил.

* * *

Конюшня пришла в конце мая.

Представителя звали Йоран Бек, конюшня — «Драйзер», та самая, чей оценщик оценил Hunchback Нуры Айт-Бен в шестьсот двадцать.

Он был вежлив, точен и не стал делать вид, что не знает.

— Заключение по Айт-Бен писали вы.

— Я.

— Оно правильное, — сказал Бек. — Я его читал. Мой оценщик пропустил акт от сорок шестого года на пятьдесят девятом листе.

— Пропустил?

— Пропустил, — сказал Йоран Бек, глядя ему в глаза. — Так это называется в документах.

Он выложил условия на одном листе: шестьдесят процентов призовых конюшне, всё остальное за её счёт, выбор соперника и площадки — за ней, срок три года.

— Я вас поставлю на «Ишияму», — сказал он честно, когда Каспар дошёл до третьего пункта. — Не сразу и не часто. У нас квота двадцать два боя в сезон на подземную, и её надо кем-то закрывать.

— И этим кем-то буду я.

— Первый год — да.

Каспар взял три дня и отказался.

* * *

— Ты отказался, потому что у тебя есть восемь тысяч за осмотр, — сказал Ласло Керн, узнав. — Не потому что гордый. Восемьсот человек в этом дивизионе, и семьсот девяносто подписали бы у Бека не читая, потому что им нечего есть.

Он отхлебнул.

— Знаешь, что тебя тут по-настоящему держит? Не машина и не голова. То, что ты умеешь зарабатывать вне арены.

— Это редкость?

— Это одно на восемьсот, — сказал Ласло Керн.

* * *

Нура Айт-Бен вернулась в июне, без лонгета и с папкой.

— Продала за восемьсот пятнадцать, — сказала она. — Ваше заключение окупилось в двадцать четыре раза. Я вам должна не восемь тысяч, а сильно больше, и я это помню.

— Не должны.

— Должна, — сказала Нура. — Я поэтому пришла не благодарить.

Она положила папку на верстак.

— Я купила другую машину.

* * *

Centurion CN9-A. Пятьдесят тонн. AC/10 в правой руке — четыреста пятьдесят метров, десять единиц. Пусковая LRM-10 в левом торсе — шестьсот тридцать. Два Medium Laser. Девять тонн брони.

Разница в четыреста тысяч осталась у неё.

— Мне сказали, что я дура, — сказала она. — Что я меняю машину ближнего боя на середняка и теряю двадцатый калибр.

— Кто сказал?

— Все.

— А вы что думаете?

Нура Айт-Бен посмотрела на него.

— Я думаю, что я четыре месяца лежала со сломанной рукой, потому что моя машина умела только подходить, — сказала она. — И что человек, который в марте выиграл, ни разу никого к себе не подпустив, — единственный в этом дивизионе, кто за три года не лежал.

Она подвинула папку.

— Научите меня считать.

* * *

Учил он её три недели, по вечерам, в боксе номер девятнадцать.

Он учил её тому же, чему когда-то учил Марику Столл на «Ganymede»: что дальность — это только одно из трёх, что есть ещё видимость и время, и что попадают не в цель, а в точку, куда цель придёт.

Он заставил её промерить рулеткой три площадки.

Он заставил её посмотреть двенадцать записей одного противника и выписать, что тот делает после первого попадания.

Он объяснил ей, что у AC/10 четыреста пятьдесят метров, у LRM-10 — шестьсот тридцать, а у двух Medium Laser — двести семьдесят, и что это не одна машина, а три разных, и в бою она выбирает, какой из трёх сегодня работает.

На четвёртой неделе Нура Айт-Бен выиграла первый бой после травмы — на «Яме», с трёхсот двадцати метров, не подпустив противника ближе двухсот сорока.

Она вышла из накопителя и сказала одну фразу:

— Я даже не вспотела.

* * *

На пятой неделе она пришла с бутылкой и с предложением.

— Два на два, — сказала она. — Лига «В», фонд двести восемьдесят тысяч на пару. Заявки по вторникам.

Каспар посмотрел на неё.

— У меня нет ничего внутри ста восьмидесяти.

— У меня AC/10 и два лазера, — сказала Нура. — Внутри ста восьмидесяти есть у меня. В этом и смысл, разве нет?

Она поставила бутылку на верстак.

Каспар взял карандаш и написал на обороте наряда две цифры.

54 950.

50 000.

Потом сложил.

* * *

Сто четыре тонны девятьсот пятьдесят килограммов.

Предел пары — сто тысяч.

— На пять тонн, — сказала Нура Айт-Бен.

— На четыре девятьсот пятьдесят, — сказал Каспар.

Она посидела молча.

— Я сниму, — сказала она наконец. — Я теперь умею.

— Что вы снимете?

— Два Medium Laser — две тонны. Тонну снарядов к AC/10. Две тонны брони.

— И что у вас останется внутри ста восьмидесяти?

Нура открыла рот и закрыла.

— AC/10, — сказала она.

— AC/10 и ничего больше, — сказал Каспар. — Мы выйдем парой, в которой оба умеют одно и то же и оба ничего не умеют вблизи. Вы для этого меняли Hunchback?

* * *

Он развернул к ней тетрадь и выписал столбиком.

Каркас, двигатель, гироскоп, кокпит — тридцать одна тонна. Не снимается.

Броня — восемь с половиной. Тонна уже снята. Ещё тонна — это сто двадцать единиц на шестидесятитонном габарите, и он начнёт умирать с шестого попадания.

AC/5 с боекомплектом — девять. Снять — остаться без единственного, что работает вблизи.

LRM-10 с боекомплектом — шесть. Снять — остаться без всего, ради чего он эту машину собирал.

— Пятьдесят пять — мой пол, — сказал Каспар. — Ниже я не могу.

— Значит, партнёр весит сорок пять, — сказала Нура.

— Значит, партнёр весит сорок пять.

* * *

Она думала минуты две, и он не мешал, потому что видел: она считает.

— Тогда я вам не подхожу, — сказала Нура Айт-Бен.

— В паре — нет.

— А где подхожу?

Каспар посчитал вслух.

— Три на три — сто пятьдесят тонн. Пятьдесят пять и пятьдесят — сто пять. Остаётся сорок пять.

Он поднял голову.

— То есть в тройке помещаемся оба, и нужен нам ровно тот же человек, что нужен мне в паре.

Нура медленно улыбнулась.

— Один и тот же сорокапятитонник и там и там.

— Один и тот же, — сказал Каспар.

* * *

Кого искать, он выписал в тот же вечер, и список получился короткий.

Сорок пять тонн. Не больше.

Прыжковый — потому что ни у него, ни у Нуры прыжковых нет, и любой, кто сядет им за спину через бархан, будет там сидеть до конца боя.

Работающий внутри ста восьмидесяти — потому что у обоих там пусто.

Быстрый — потому что оба идут восемьдесят шесть, и это медленно для арены.

Он посмотрел на список и понял, что описал ровно одну машину.

Phoenix Hawk PXH-1. Сорок пять тонн, девяносто семь километров в час, прыжок сто восемьдесят метров. Большой лазер на четыреста пятьдесят, два Medium Laser на двести семьдесят, два пулемёта.

Та самая, на которой он дрался в дуэльном классе Института Эллисона и в которой дважды из трёх проиграл Тадеушу Ро.

— Красиво, — сказала Марта, прочитав. — А теперь найди на Соларисе человека на Phoenix Hawk, который согласится драться в паре с бойцом без рейтинга.

— Тут четыре тысячи машин.

— Тут четыре тысячи машин и восемьсот бойцов, — сказала Марта Веласкес. — И половина этих восьмисот тебя не любит, потому что в марте ты десять минут стоял за камнем.

* * *

Ласло Керн, узнав про тройку, сказал только:

— Двое — это ещё не команда. Двое — это двое.

— А сколько нужно?

— Пять, — сказал Керн. — И не любых пять. Тебе нужен очень быстрый, потому что вы оба медленные и вас обойдут. Тебе нужен тяжёлый, потому что вас обоих продавят. И тебе нужен тот, кто умеет держать, когда всё пошло не так.

— А вы?

Ласло Керн долго молчал.

— Мне сорок, — сказал он наконец. — Двенадцать лет в дивизионе и ни разу выше двадцать второго места. Ты уверен, что тебе нужен человек с таким рейтингом?

— Мне нужен человек, который двенадцать лет тут выживает, — сказал Каспар. — Рейтинг я наберу сам.

Глава 5. Сто тонн ровно

Сорокапятитонных машин в среднем классе Соляриса было триста с чем-то, и в июне Каспар обошёл одиннадцать.

Трое отказались, услышав его рейтинг.

Двое согласились и оказались непригодны: один водил Vindicator без прыжковых, второй — Blackjack, который прыгать тоже не умел.

Четверо стояли в конюшнях и не имели права заявляться в паре без разрешения.

Двое согласились и передумали, поговорив со знакомыми.

Одиннадцатую он нашёл не в заявочном зале, а в собственном боксе, потому что она пришла к нему сама с папкой и с очень плохим настроением.

* * *

— Ева Штрайт, — сказала она. — Средний класс, Phoenix Hawk PXH-1. Мне вас порекомендовала Айт-Бен, и я пришла, потому что мне больше некуда, а не потому, что я верю в оценщиков.

Ей было двадцать три. Небольшая, жилистая, стриженная под самый минимум, с постоянно сжатыми кулаками — не от злости, просто такая привычка.

— Что у вас?

— У меня то, что я за восемнадцать месяцев отдала мастерским четыреста тысяч и не понимаю за что, — сказала Ева Штрайт. — Мне четыре раза меняли приводы. Четыре. По сорок тысяч.

— Какие приводы?

— Левой ноги. Голеностопный дважды, коленный дважды.

Каспар отложил то, чем занимался.

— Садитесь, — сказал он. — Это надолго.

* * *

Phoenix Hawk PXH-1 стоял в её боксе — сорок пять тонн, девяносто семь километров в час, прыжок сто восемьдесят метров, большой лазер на четыреста пятьдесят, два Medium Laser, два пулемёта.

Машина, на которой Каспар дрался в дуэльном классе Института Эллисона в сорок втором и сорок третьем и в которой дважды проиграл Тадеушу Ро.

Он ходил вокруг неё сорок минут, не прикасаясь.

— Вы просто смотрите, — сказала Ева.

— Я смотрю, как она стоит.

— И как?

— Криво, — сказал Каспар. — На четыре сантиметра. Левое бедро ниже правого.

Ева Штрайт перестала сжимать кулаки.

* * *

Марта приехала вечером, и они вскрывали левый тазобедренный узел шесть часов.

Под бронёй тазобедренного узла ничего не смотрят: чтобы туда добраться, надо снять четыре плиты, вывесить машину на подъёмнике и разобрать половину силового набора. Это шесть часов работы и восемнадцать тысяч по прейскуранту, и ни одна мастерская этого не делает, пока не сломается что-нибудь очевидное.

В двадцать три сорок Марта Веласкес вылезла из узла, села на ящик и сказала:

— Нашла.

Она положила на верстак фонарь и повернула его так, чтобы луч попал в вскрытую полость.

— Опорный кронштейн левого тазобедренного узла. Деформирован. Сантиметра полтора, вниз и внутрь.

— Это много?

— Это очень много, — сказала Марта. — Из-за него левая нога при каждом приземлении принимает процентов на пятнадцать больше нагрузки, чем правая.

Ева стояла рядом и молчала.

— Вы прыгаете, — сказала Марта. — Прыжок на сто восемьдесят метров — это посадка с высоты. Вы садитесь по двадцать-тридцать раз за бой. Каждая посадка бьёт по левой ноге сильнее, чем должна.

— И приводы летят.

— И приводы летят, — сказала Марта Веласкес. — По одному в четыре месяца, как часы. Вам четыре раза меняли то, что ломается, и ни разу не посмотрели, почему.

* * *

— Откуда это? — спросил Каспар.

Ева долго молчала.

— Первый сезон, — сказала она наконец. — «Фабрика». Я прыгнула с крыши цеха, там было двадцать два метра, а я думала, что восемнадцать.

— Приземлились жёстко.

— Я приземлилась так, что у меня три дня звенело в ушах, — сказала Ева Штрайт. — Мне тогда поменяли голеностопный и сказали, что всё в порядке.

Каспар посчитал.

— Восемнадцать месяцев по сорок тысяч — это сто шестьдесят. Плюс простои. Плюс то, что вы всё это время дрались на машине, которая садится с креном.

— Что значит с креном?

— Значит, у вас при каждой посадке уходит полторы секунды на восстановление равновесия, — сказал Каспар. — И вы про эти полторы секунды не знаете, потому что привыкли.

* * *

Ремонт кронштейна стоил шестьдесят одну тысячу и две недели простоя.

Ева Штрайт заплатила восемь тысяч за заключение и в тот же день загнала машину в мастерскую.

Через шестнадцать дней она вернулась в бокс номер девятнадцать, встала в дверях и сказала:

— Я сегодня прыгнула двенадцать раз.

— И?

— И одиннадцать раз села, как в учебнике, — сказала Ева. — Я думала, что просто плохо прыгаю. Я три года думала, что плохо прыгаю.

Она вошла и села на ящик.

— Айт-Бен сказала, вам нужен человек на сорок пять тонн.

— Нужен.

— Я умею только одно, — сказала Ева Штрайт. — Подходить и бить. Считать я не умею и учиться не собираюсь, я это сразу говорю.

— Мне не нужно, чтобы вы считали.

— А что нужно?

— Чтобы вы делали то, что умеете, там, где я скажу, — сказал Каспар.

Ева подумала секунд десять.

— Ладно, — сказала она.

* * *

Взвешивание пары показало то, что и должно было.

Dragon DRG-1N — пятьдесят четыре тысячи девятьсот пятьдесят.

Phoenix Hawk PXH-1 — сорок пять тысяч ровно.

Сумма — девяносто девять тысяч девятьсот пятьдесят.

Предел — сто тысяч.

Пятьдесят килограммов запаса на двоих.

— Это два ведра, — сказала Марта Веласкес.

— Это одно ведро, — сказал Каспар. — На двоих.

С того дня они взвешивались перед каждым выходом, и Марта завела отдельный журнал, куда записывала всё, что вносилось в машины и выносилось из них, включая ветошь.

* * *

Тренировались три недели, на арендованной площадке за городом, по двести к-билов в час.

И первые четыре дня всё было плохо.

Ева Штрайт делала ровно то, что обещала: подходила и била. Она подходила стремительно, красиво и совершенно самостоятельно, и к третьему упражнению Каспар обнаружил, что стоит один на четырёхстах метрах и смотрит, как его партнёр в двух километрах разбирает мишень, до которой он сам не достаёт.

— Ева.

— Что?

— Вы ушли на два километра.

— Я его убила.

— Вы убили одного из двух, — сказал Каспар. — А второй в это время убивал меня, потому что я остался один и он это видел.

— Так стреляйте.

— У меня AC/5 на пять единиц и пусковая, которой нужно двести секунд, чтобы разобрать пятьдесят тонн, — сказал Каспар. — Я не убиваю быстро. Я не умею убивать быстро. Я умею не давать убить себя, и это работает, только пока противник должен думать ещё и о вас.

* * *

На пятый день он перестал объяснять и начал показывать.

Он поставил две мишени и сказал:

— Идите на левую. Как обычно.

Ева пошла и на середине пути обнаружила, что справа по ней работает вторая мишень — Марта сидела в кабине Dragon и вела огонь холостыми маркерами.

— Вы под огнём, — сказал Каспар в связь. — Что делаете?

— Ухожу вправо и достаю вторую!

— И оказываетесь между двумя. Ещё раз.

Повторяли девять раз.

На десятый Ева Штрайт сказала в эфир:

— Мне нужно, чтобы вторая была занята.

— Вот, — сказал Каспар. — Вот теперь мы с вами разговариваем.

* * *

Правило, которое они вывели за три недели, было одно и умещалось в две строки.

Он держит того, кто может достать её.

Она держит того, кто может подойти к нему.

Всё остальное — вопрос дистанции, и дистанцию Каспар считал заранее.

* * *

Заявку они подали седьмого июля, и свели их через одиннадцать дней.

Пара «Рейн — Штрайт», 99 950 кг. Лига «В», два на два. Площадка — «Пески», командная конфигурация. 14.06.3048, 18:20. Фонд — 280 000, распределение 70/30.

Соперники: пара «Вебер — Кранц», 100 000 кг. Хайнц Вебер, Griffin GRF-1N, 55 000. Отто Кранц, Phoenix Hawk PXH-1, 45 000. Шестая позиция парного зачёта лиги „В“.

Каспар прочитал это дважды.

— Что? — спросила Ева.

— Они собраны так же, как мы, — сказал он. — Пятьдесят пять и сорок пять. Дальний и ближний. Один в один.

— И что?

— И то, что у них шестая позиция, а у нас никакой, — сказал Каспар. — И то, что у Griffin PPC.

* * *

Griffin GRF-1N. Пятьдесят пять тонн. PPC на пятьсот сорок метров — десять единиц. Пусковая LRM-10 на шестьсот тридцать — десять. Прыжковые на сто пятьдесят.

Дальний залп — двадцать единиц.

Dragon DRG-1N. AC/5 на пятьсот сорок — пять. LRM-10 на шестьсот тридцать — десять.

Дальний залп — пятнадцать.

— Он сильнее меня на треть, — сказал Каспар. — И прыгает, а я нет.

— Тогда что мы делаем? — спросила Ева.

— Считаем тепло, — сказал Каспар.

* * *

Griffin: PPC — десять единиц тепла. LRM-10 — четыре. Полный залп — четырнадцать. Теплоотводов двенадцать.

Плюс две за цикл.

Dragon: AC/5 — одна. LRM-10 — четыре. Полный залп — пять. Теплоотводов шесть.

Плюс ноль.

— Он бьёт сильнее и греется, — сказала Ева.

— Он бьёт сильнее и греется, — согласился Каспар. — Через семь циклов он в жёлтом. Через двенадцать он перестаёт стрелять PPC и работает одной пусковой, и тогда мы равны. Через шестнадцать он слабее меня.

— Шестнадцать циклов — это сколько?

— Две минуты десять, — сказал Каспар. — Если он будет стрелять всё это время.

— А если не будет?

— А если не будет — он не стреляет, — сказал Каспар. — Меня и это устраивает.

* * *

«Пески», командная конфигурация. Тысяча сто на восемьсот.

Арена раскрывалась под команды: убирались внутренние барьеры, открывались боковые секторы, и вместо семисот на пятьсот получалось поле, по которому можно было идти минуту и никого не встретить.

Барханы стояли те же, до восьми метров, но их стало вдвое больше.

Одиннадцать тысяч зрителей вместо восьми.

* * *

18:20:00.

Разошлись по диагонали, дистанция шестьсот десять.

Каспар открыл огонь первым — с шестисот, одной пусковой, потому что AC/5 туда не доставал, — и попал тремя ракетами из десяти.

Вебер ответил тем же и попал четырьмя.

Дальше две тяжёлые машины восемь минут стояли и обменивались залпами через шестьсот метров песка, а две лёгкие носились между ними.

* * *

18:21–18:26. Ева.

Отто Кранц был опытнее, злее и на голову лучше в ближнем бою, и Ева Штрайт это поняла на второй минуте.

Он прыгал на сто восемьдесят, она прыгала на сто восемьдесят. Он бил большим лазером с четырёхсот пятидесяти, она била большим лазером с четырёхсот пятидесяти. Обе машины были одинаковые до последнего болта.

Разница была одна: Кранц дрался в парном зачёте третий сезон, а Ева — первый раз.

К шестой минуте он снял с неё сорок единиц брони и не потерял почти ничего.

— Ева, — сказал Каспар в связь.

— Занята!

— Ева, слушайте. Вы его не переиграете.

— Спасибо!

— Вы его не переиграете, — повторил Каспар. — Вам и не надо.

* * *

Он объяснил за одиннадцать секунд, потому что больше времени не было.

— Вы уходите ко мне. Он идёт за вами. На четырёхстах метрах от меня он входит в мою дальность, а Вебер туда не достаёт, потому что он в шестистах и у него PPC на пятьсот сорок.

— И что?

— И вы приводите его в место, где он один против двоих, — сказал Каспар. — Не бейтесь. Бегите.

Пауза в две секунды.

— Мне это не нравится, — сказала Ева Штрайт.

— Мне тоже.

— Иду.

* * *

18:26:40.

Она пошла.

Она пошла не сразу к нему — это было бы слишком очевидно, — а по дуге, отстреливаясь, теряя ещё двадцать единиц, и Отто Кранц шёл за ней, потому что за пять минут привык, что она сама лезет вперёд, и решил, что она сломалась и бежит.

На четырёхстах десяти метрах от Dragon Каспар открыл огонь.

Первый залп — AC/5 и десять ракет, сведённые по месту, в спину Phoenix Hawk, который в этот момент разворачивался за Евой.

Одиннадцать единиц.

Кранц прыгнул — рефлекторно, вбок и назад, туда, откуда пришёл огонь.

Он прыгнул в сторону Dragon.

* * *

Прыгающая машина не может передумать.

Каспар посчитал за секунду с четвертью: сто восемьдесят метров, четыре секунды, точка приземления в двухстах тридцати от него.

Он дал залп в эту точку.

Кранц сел в семь ракет и снаряд AC/5.

И оказался в двухстах тридцати метрах от машины, у которой на этой дистанции работало всё, и в четырёхстах от собственного партнёра, у которого PPC доставал на пятьсот сорок, но между ними стояли два бархана.

— Ева, — сказал Каспар. — Теперь бейте.

* * *

Ева Штрайт развернулась на девяноста семи километрах в час и вошла в Отто Кранца с шестидесяти метров.

Большой лазер, два Medium Laser, два пулемёта.

Каспар держал двести тридцать и работал по нему циклами, ни разу не сблизившись.

За сорок секунд Phoenix Hawk Кранца потерял левую руку с большим лазером и половину брони корпуса.

Хайнц Вебер пошёл на выручку и на этом закончил бой.

* * *

Он пошёл на выручку, и ему надо было пройти четыреста метров по открытому песку.

Он прошёл их за двадцать восемь секунд.

Каспар не стрелял в него ни разу.

Он смотрел на тепловую шкалу, которой не видел, и считал: восемь минут боя, залп в среднем каждые двенадцать секунд, из них две трети полные.

К моменту, когда Griffin вышел на триста метров, он стоял, по расчёту Каспара, около двадцати одной единицы — потому что бежал четыреста метров под собственным огнём и не остывал ни секунды.

На двадцати одной оптика плывёт.

Вебер выстрелил из PPC с трёхсот и промазал.

Каспар выстрелил в ответ и не промазал, потому что стоял, потому что стоял всё восемь минут и потому что его шкала показывала ноль.

* * *

18:31:50.

Отто Кранц поднял руку в восемнадцать тридцать одну.

Хайнц Вебер продержался ещё сорок секунд — против двоих, на двадцати трёх единицах тепла, с одной пусковой, потому что PPC он больше дать не мог.

Одиннадцать минут пятьдесят секунд.

Трибуны стояли.

* * *

В накопителе Ева Штрайт вылезла из машины, села прямо на бетон и минуты две ничего не говорила.

— Я проиграла свой бой, — сказала она наконец.

— Проиграли.

— Он меня разобрал. Начисто. Я потеряла шестьдесят единиц и не сняла с него двадцати.

— Да, — сказал Каспар.

— И мы выиграли.

— И мы выиграли, — сказал Каспар. — Потому что вы привели его туда, где он проиграл нам обоим. Ева, у вас в этом бою самая трудная работа была.

— Бежать?

— Бежать, когда не хочется, — сказал Каспар Рейн. — Это трудно. Считать легко.

* * *

Итог.

Призовые — сто девяносто шесть тысяч на пару, семьдесят на тридцать. Капитану полторы доли: Каспару — сто семнадцать шестьсот, Еве — семьдесят восемь четыреста.

Парный рейтинг: первая победа над шестой позицией — тридцать четыре очка.

Одиннадцатое место в парном зачёте лиги «В».

Индивидуальный рейтинг Каспара после трёх личных побед и одной парной — сорок одно очко, двадцать девятое место в среднем классе.

До лиги «Б» — семьдесят очков.

* * *

Ласло Керн ждал у выхода и на этот раз с лепёшкой.

— Ну, — сказал он. — Теперь у тебя есть двое.

— Двое — это ещё не команда, — сказал Каспар. — Вы сами говорили.

— Говорил, — согласился Ласло Керн. — Двое — это двое. Трое — это уже команда, потому что трое могут поспорить и решить большинством.

Он посмотрел на Каспара.

— Сто пятьдесят тонн. Пятьдесят пять, сорок пять, пятьдесят. У вас с Айт-Бен ровно сто пятьдесят.

— Мы считали.

— Считали они, — сказал Керн. — Я про другое. В тройке нужен четвёртый.

— В тройке трое.

— В тройке трое, — сказал Ласло Керн. — И один запасной, потому что кто-нибудь обязательно сломает руку. Так вот, парень: мне сорок, у меня Centurion на пятьдесят тонн, двадцать второе место за двенадцать лет и ни одной причины, по которой ты должен меня брать.

Он откусил от собственной лепёшки.

— Но запасной вам понадобится в сентябре. Я подожду.

Глава 6. Сто пятьдесят

Четвёртый личный бой ему дали через три недели после парного, и дали потому, что после «Песков» его стали ставить.

«Яма», 05.07.3048. Противник — Ковач П., Vindicator VND-1R, 45 000 кг.

Vindicator — сорок пять тонн, PPC на пятьсот сорок, пусковая LRM-5, Medium Laser, прыжковые на сто двадцать.

Он был легче на десять тонн, слабее на треть по залпу и медленнее на двадцать один километр в час.

Бой продлился четыре минуты сорок секунд и не запомнился никому, включая Каспара.

Он держал четыреста двадцать, работал сведёнными AC/5 и LRM-10 в правый борт и на девятом цикле вскрыл его. Ковач поднял руку, не дожидаясь второго попадания в каркас.

Трибуны отреагировали вяло.

Дан из заявочного отдела при встрече сказал:

— Рейн, вам надо драться с теми, кто сильнее. С теми, кто слабее, у вас скучно.

— Ставьте.

— Уже, — сказал Дан.

* * *

Итог по личному рейтингу на десятое августа.

Четыре победы. Первая — десять очков. Вторая над двадцать шестым номером — четырнадцать. Третья — двенадцать. Четвёртая над Ковачем, стоявшим ниже, — семь.

Плюс парная победа, которая в личный зачёт идёт с коэффициентом ноль пять: семнадцать.

Шестьдесят очков. Девятнадцатое место в среднем классе.

До лиги «Б» — семьдесят и три победы.

Пятого сентября он выиграл пятый бой — тяжело, на «Песках», против Wolverine с рейтингом выше своего — и получил шестнадцать очков.

Семьдесят шесть.

Перевод в лигу «Б» подписали двенадцатого июля.

* * *

Что менялось, Керн объяснил за три минуты.

— Фонд триста тысяч вместо ста сорока. Победителю двести десять.

— Хорошо.

— Плохо, — сказал Ласло Керн. — Потому что теперь ты дерёшься с теми, кто уже дошёл до «Б». Их в среднем классе сто двадцать человек на восемьсот, и это те, кто выжил.

— А площадки?

— Площадки лучше, — сказал Керн. — У «Б» квота на «Колизей» — сорок один бой в сезон. И вот это для тебя главное.

Каспар поднял голову.

— «Колизей» — шестьсот на четыреста.

— «Колизей» — шестьсот на четыреста, — согласился Керн. — Ты полгода дрался на площадках, куда никто не хочет. Теперь ты будешь драться там, где хотят все.

* * *

Тройку они зарегистрировали шестнадцатого июля, и регистрация заняла одиннадцать минут, потому что вес сошёлся без единого килограмма запаса.

Dragon DRG-1N — 54 950.

Centurion CN9-A — 50 000.

Phoenix Hawk PXH-1 — 45 000.

149 950 при пределе 150 000.

Пятьдесят килограммов на троих.

— Одно ведро на три машины, — сказала Марта Веласкес, заводя третий журнал. — Каспар, если кто-нибудь из вас забудет в кабине термос, вы не выйдете.

Название команде дала Ева Штрайт, потому что Каспар не придумал ничего, а Нура предложила «Три пятьдесят», что было точно и невыносимо.

«Сухой остаток».

— Это бухгалтерский термин, — объяснила Ева. — Мне бухгалтер объяснял, когда описывал моё имущество в сорок девятом.

Каспар посмотрел на неё и не стал спорить.

* * *

Первый бой три на три им дали через две недели.

«Яма», командная конфигурация. 02.08.3048, 19:10. Фонд — 450 000, распределение 70/30.

Соперники: команда «Кессель», 150 000 кг.

Мартин Кессель — Thunderbolt TDR-5S, 65 000.

Гуннар Пал — Hunchback HBK-4G, 50 000.

Изольда Ренн — Firestarter FS9-H, 35 000.

Каспар прочитал состав дважды и на второй раз положил лист на стол очень аккуратно.

— Что? — спросила Нура.

— Они собраны против меня, — сказал он.

* * *

Firestarter FS9-H.

Тридцать пять тонн. Четыре огнемёта, два Medium Laser, два пулемёта. Девяносто семь километров в час, прыжок сто восемьдесят метров.

Огнемёт бьёт на девяносто метров и не наносит почти никакого урона броне.

Огнемёт передаёт тепло.

— Сколько? — спросила Ева.

— Две единицы за попадание, — сказал Каспар. — Четыре ствола. Если она попадёт всеми четырьмя — восемь единиц за цикл.

— А сброс у тебя?

— Шесть.

В боксе стало тихо.

* * *

Марта посчитала за минуту и озвучила то, что все уже поняли.

— Восемь минус шесть — плюс два за цикл только от неё. Плюс твой собственный огонь — пять. Плюс движение.

— Итого?

— Итого от плюс семи до плюс девяти за цикл, — сказала Марта Веласкес. — С нуля до двадцати пяти — три цикла. Двадцать пять секунд.

— А на двадцати пяти?

— На двадцати пяти у тебя плывёт оптика, разворот вдвое медленнее и реактор в аварийном режиме, — сказала Марта. — На тридцати он глушится сам.

Она отложила карандаш.

— Каспар, эта женщина может убить тебя за полминуты и ни разу не пробить броню.

* * *

— Это из-за четырёх снятых теплоотводов, — сказала Нура.

— Это из-за четырёх снятых теплоотводов, — согласился Каспар.

Он год отдавал за средний класс четыре позиции: близкий бой, теплосъём, тонну брони и тонну снарядов. Три из четырёх до сих пор стоили ему неудобств.

Четвёртая пришла за ним лично.

— Ты знал, что так будет?

— Я знал, что кто-нибудь однажды посмотрит на мою комплектацию и подумает, — сказал Каспар. — Я не думал, что это будет на первом же командном бою.

Он развернул схему «Ямы».

— Хорошая новость одна. Огнемёт бьёт на девяносто метров.

* * *

Девяносто метров.

Он повторял эту цифру три вечера подряд, и на ней построил весь план.

Чтобы Изольда Ренн его убила, ей надо было подойти на девяносто.

От исходной позиции до его позиции — семьсот метров по командной «Яме».

Шестьсот десять метров, которые она должна пройти под огнём.

— На девяноста семи километрах в час это двадцать три секунды, — сказала Ева. — Если бежать по прямой.

— Она не побежит по прямой, она будет прыгать, — сказал Каспар. — Три прыжка по сто восемьдесят — это пятьсот сорок метров и двенадцать секунд, плюс переходы.

— То есть полминуты.

— То есть полминуты, за которые её должны остановить, — сказал Каспар. — И останавливать её будет не тот, кто в неё стреляет.

Он посмотрел на Еву Штрайт.

— Останавливать её будете вы. Потому что вы единственная, кто ходит с ней вровень и прыгает так же.

* * *

Задача Нуры была третьей и самой неблагодарной.

Thunderbolt TDR-5S — шестьдесят пять тонн, большой лазер на четыреста пятьдесят, три Medium Laser, пусковая LRM-15, пусковая SRM-2. Тринадцать тонн брони — двести восемь единиц.

Это была самая тяжёлая машина на площадке и самая живучая.

— Я его не убью, — сказала Нура Айт-Бен, посчитав.

— Не убьёте.

— У меня AC/10 на десять единиц и пусковая на десять. Двадцать за цикл при двухстах восьми единицах брони — это десять минут непрерывной работы, и это если я не промахнусь ни разу.

— Вам не надо его убивать, — сказал Каспар. — Вам надо, чтобы он всё это время смотрел на вас.

— Зачем?

— Затем, что если он посмотрит на меня, я умру, — сказал Каспар. — У него большой лазер и пусковая на пятнадцать. Он снимает с меня двадцать пять за цикл при ста тридцати шести единицах.

* * *

Hunchback оставался на Еву — до тех пор, пока не появится Ренн.

И вот тут была дыра, которую Каспар видел и не мог закрыть.

— Ева не может одновременно держать Hunchback и перехватывать Firestarter, — сказала Марта.

— Не может.

— И что ты будешь делать?

— Я буду ждать, пока Ева бросит Hunchback, — сказал Каспар.

Ева Штрайт подняла голову.

— Бросить я его не могу, — сказала она. — У него AC/20 на двести семьдесят. Если я его отпущу, он пойдёт к Нуре и разберёт её за четыре цикла.

— Знаю.

— Тогда что?

— Тогда вы бросите его в ту секунду, когда я скажу, — сказал Каспар. — И не спросите зачем.

* * *

02.08.3048, 19:10. «Яма», командная конфигурация.

Под тройки арену раскрывали полностью: три уступа плюс верхнее плато, оба пандуса, дно триста на триста и подъездная площадка.

Четырнадцать тысяч зрителей.

Ставки: «Кессель» — один и шесть, «Сухой остаток» — два и два.

* * *

19:10:00.

Каспар встал на втором уступе, за той же бровкой, с которой в марте разбирал Trebuchet.

Нура — на дне, у северной подошвы, откуда просматривалось всё.

Ева — на верхнем плато, потому что оттуда быстрее всего попасть куда угодно.

Соперники вышли с южной стороны, и первые сорок секунд обе тройки только смотрели.

Потом Мартин Кессель двинул Thunderbolt на дно, и всё началось.

* * *

19:11–19:14. Первая фаза.

Она пошла по плану — по обоим планам сразу, потому что планы совпадали.

Кессель встал на дне в четырёхстах двадцати от Нуры и начал работать: большой лазер и пятнадцать ракет.

Нура ответила AC/10 и десятью.

Это был размен, в котором она проигрывала на пять единиц за цикл при вдвое худшей броне, и оба это знали.

Гуннар Пал на Hunchback пошёл вверх по восточному пандусу — к Еве.

Ева спустилась ему навстречу и приняла бой на верхнем плато, где было где бегать.

Пятьдесят тонн на шестидесяти пяти километрах в час против сорока пяти на девяноста семи с прыжковыми.

Она его переигрывала. Не убивала — большой лазер против тринадцати тонн брони убивает долго, — но переигрывала: он ни разу не подпустил её к себе ближе двухсот, и она ни разу не подпустила его ближе трёхсот.

Изольда Ренн не пошла никуда.

Она стояла на юге, в шестистах пятидесяти от Каспара, и ждала.

* * *

19:14:20.

Каспар всё это время работал по Thunderbolt.

Не по Ренн — по Кесселю, с шестисот тридцати, одной пусковой, потому что AC/5 туда не доставал.

Он клал по десять ракет в цикл в правый борт шестидесятипятитонной машины и знал, что снимет двести восемь единиц брони примерно за четверть часа.

Смысл был не в этом.

Смысл был в том, что Кессель под непрерывным огнём с двух сторон не мог позволить себе перевести огонь на Нуру целиком, а Нура под половинным огнём держалась.

На четвёртой минуте Изольда Ренн пошла.

* * *

19:14:40. Вторая фаза.

Она пошла не через дно.

Она пошла по западной стенке — по осыпи, по тому, что на схеме значилось как непроходимое, и что для тридцати пяти тонн с прыжковыми было проходимо в три приёма.

Каспар увидел её на пятистах сорока и в ту же секунду понял две вещи.

Первая: с этого направления между ними не было ни Евы, ни Нуры.

Вторая: он сам поставил себя на второй уступ, чтобы держать дно, и с уступа западная стенка просматривалась плохо.

— Ева, — сказал он в связь. — Бросайте.

Пауза.

Не долгая — секунда с небольшим.

Каспар потом много раз про эту секунду думал.

— Иду, — сказала Ева Штрайт.

* * *

Она бросила Hunchback, который в этот момент был вскрыт на левом борту и с которым она через два цикла закончила бы, развернулась на девяноста семи и пошла через плато на запад.

Восемьсот метров.

Двадцать девять секунд.

Гуннар Пал за эти двадцать девять секунд сделал единственное разумное: пошёл вниз, к Нуре.

* * *

19:15:10.

Изольда Ренн прыгнула с осыпи на второй уступ.

Сто восемьдесят метров, четыре секунды.

Каспар выстрелил в точку приземления, как стрелял в марте по Wolverine, и попал: снаряд AC/5 и четыре ракеты.

Тридцать пять тонн приняли девять единиц и не остановились.

Она села в двухстах сорока метрах и пошла на него.

Двести сорок. Двести. Сто шестьдесят.

Он работал циклами и попадал: девять единиц, восемь, девять.

Firestarter FS9-H несёт девять с половиной тонн брони — сто пятьдесят две единицы, больше, чем у него самого.

Она прошла эти сто пятьдесят метров за пять секунд и вошла в девяносто.

* * *

19:15:30. Огонь.

Четыре огнемёта — это не выстрел. Это струя загущённого топлива, которая накрывает переднюю проекцию машины и горит на ней.

Броню это не пробивает.

Тепловая шкала у Каспара за первый цикл ушла с четырёх на двенадцать.

За второй — на двадцать.

— Двадцать, — сказал он вслух, сам себе, потому что говорить в эфир было некогда.

На двадцати оптика начала плыть — не сильно, но он сразу перестал попадать.

Он отступал по уступу, стреляя.

Она шла за ним, поливая.

Третий цикл — двадцать шесть.

* * *

Он сделал единственное, что оставалось, и сделал это, не думая, потому что думать было нечем.

Он перестал стрелять.

Пять единиц собственного огня из плюс восьми — это почти половина.

Он развернулся и пошёл по уступу на максимальной, не отвечая вообще.

Восемьдесят шесть километров в час против девяноста семи.

Она догоняла на одиннадцать километров в час — три метра в секунду.

Шкала: двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать семь.

Дистанция: девяносто. Восемьдесят. Семьдесят.

* * *

19:16:04.

Ева Штрайт пришла на семьдесят четвёртой секунде после того, как бросила Hunchback.

Она пришла не по уступу.

Она пришла с верхнего плато — прыжком, с семи метров высоты и ста восьмидесяти по горизонтали, — и села за спиной Изольды Ренн в шестидесяти метрах.

Большой лазер, два Medium Laser, два пулемёта.

С шестидесяти метров, в спину, по машине, у которой вся броня спереди была цела, а сзади стояло по восемь единиц на секцию.

Изольда Ренн развернулась — и это было последнее правильное решение, которое она успела принять.

Развернувшись к Еве, она перестала лить на Каспара.

* * *

Каспар прошёл ещё сорок метров, остановился и посмотрел на шкалу.

Двадцать семь.

Сброс шесть в цикл.

Он стоял неподвижно четыре цикла — тридцать две секунды — и всё это время смотрел, как в семидесяти метрах от него Ева Штрайт разбирает тридцать пять тонн, и не мог ничего сделать, потому что на двадцати семи он не попал бы даже отсюда.

Шкала: двадцать один. Пятнадцать. Девять. Три.

На третьем цикле Изольда Ренн подняла руку.

* * *

19:17:40. Третья фаза.

Пока это происходило, внизу Гуннар Пал дошёл до Нуры Айт-Бен.

Hunchback HBK-4G, пятьдесят тонн, AC/20 на двести семьдесят метров, двадцать единиц в точку.

Centurion CN9-A, пятьдесят тонн, AC/10 на четыреста пятьдесят, десять единиц.

Нура держала его четыре минуты.

Она держала его так, как он её учил: не подпуская, работая с трёхсот пятидесяти, уходя вбок каждый раз, когда он сокращал, и заставляя его тратить время на подход, который она тут же отыгрывала.

При равной скорости это невозможно.

При равной скорости и одинаковой массе она проиграла бы за шесть минут.

Она держала четыре, потому что три из них Кессель на Thunderbolt был занят: по нему с шестисот тридцати работал Каспар, пока не пришла Ренн, и Кессель не мог одновременно бить по Нуре и уворачиваться от навесного.

К четвёртой минуте у неё оставалось сорок единиц брони и двадцать один снаряд.

* * *

19:18:20.

Каспар остыл до трёх и вернулся на бровку.

С неё до Hunchback Пала было четыреста десять метров.

Он дал первый цикл — AC/5 и десять ракет, сведённые по месту, в спину, потому что Пал стоял к Нуре лицом.

Пал развернулся.

Развернувшись, он перестал бить по Нуре.

Нура Айт-Бен, у которой оставалось сорок единиц, выдохнула в эфир одно слово, которое потом вырезали из трансляции.

* * *

Дальше было четыре минуты арифметики.

Ева вернулась с уступа. Втроём против двоих, на дне, при полностью открытой площадке.

Мартин Кессель на Thunderbolt был лучшим пилотом на арене и понимал это лучше всех.

Он отходил, огрызался и заставил их потратить на себя одиннадцать минут — больше, чем на двух остальных вместе.

Гуннар Пал сдался в девятнадцать двадцать одну, когда у него кончились снаряды AC/20 — десять штук, все выпущены.

Кессель — в девятнадцать тридцать четыре, когда у него не осталось брони на правом борту, а у Каспара оставалось семь залпов.

Двадцать четыре минуты.

* * *

Трибуны стояли последние шесть минут.

В накопителе Ева Штрайт вылезла из машины и первым делом села на бетон, как в июле.

— Я его почти взяла, — сказала она.

— Hunchback?

— У него был вскрыт борт. Мне оставалось два цикла. Может, три.

— Я знаю.

— И ты сказал бросить.

— Я сказал бросить.

Ева подняла голову.

— Я секунду думала.

— Я слышал.

— Я думала: он не понимает, что я его почти взяла, — сказала Ева Штрайт. — А потом подумала, что ты сидишь на уступе и у тебя шесть теплоотводов.

Она вытерла лицо.

— Слушай, Рейн. Мне двадцать три. Я три года дралась одна и всегда добивала того, кого начала. Я вчера не смогла бы бросить.

— А сегодня?

— А сегодня смогла, — сказала Ева. — И мне до сих пор противно.

* * *

Итог.

Призовые — триста пятнадцать тысяч на команду. Капитану полторы доли: Каспару — сто восемь, Нуре и Еве — по семьдесят два.

Командный рейтинг три на три: первая победа над командой, стоявшей четырнадцатой, — тридцать восемь очков. Девятое место в зачёте троек лиги «В».

Личный рейтинг Каспара — девяносто одно очко, четырнадцатое место в среднем классе лиги «Б».

Наличными на первое октября — четыреста двенадцать тысяч.

Долг — миллион шестьсот шестьдесят четыре, с учётом восьми выплаченных месяцев.

* * *

Ласло Керн ждал у выхода и на этот раз молчал дольше обычного.

— Ну? — сказал Каспар.

— Ты продержался на двадцати семи единицах тепла три цикла и не выстрелил ни разу, — сказал Керн. — Я на трибуне сидел и думал, что ты уже готов.

— Я не мог попасть.

— Все стреляют, когда не могут попасть, — сказал Ласло Керн. — Это первое, что делает человек, которому страшно.

Он помолчал.

— Так вот. Про сентябрь.

— Вы говорили, что подождёте до сентября.

— Сегодня тридцатое, — сказал Керн. — Сентябрь кончился.

Он достал из кармана сложенный лист — заявление на включение в состав команды запасным, заполненное и подписанное.

— Centurion CN9-A, пятьдесят тонн, двадцать второе место за двенадцать лет, — сказал Ласло Керн. — В тройку я не влезаю: у вас сто сорок девять девятьсот пятьдесят и мне там места нет.

— А куда влезаете?

— В пятёрку, — сказал Керн. — Двести пятьдесят тонн. Пятьдесят пять, пятьдесят, сорок пять — сто пятьдесят. Остаётся сто на двоих.

Он подвинул лист.

— Я — пятьдесят. Значит, пятому остаётся пятьдесят.

Каспар взял заявление.

— Пятого у нас нет.

— Пятого у вас нет, — согласился Ласло Керн. — Зато у вас теперь есть четвёртый, и он двенадцать лет знает тут всех.

Глава 7. Тридцать шесть градусов

Марта Веласкес всю ту двадцать одну минуту, что горел его Dragon, стояла в яме технического поста и смотрела на телеметрию.

Технический пост «Ямы» — это бетонный приямок в шести метрах ниже уровня трибун, куда выведены каналы всех машин на площадке. Там сидят техники команд, врач и двое от лиги, и оттуда не видно арену: видно только цифры.

У Каспара было шесть каналов. Броня по секциям. Боекомплект. Расход. Реактор. Скорость.

И тепло.

Марта смотрела на тепло.

* * *

Четыре. Двенадцать. Двадцать.

Двадцать шесть.

Двадцать семь.

На двадцати семи она перестала дышать, и это не фигура речи: она потом обнаружила, что задержала дыхание на сорок с чем-то секунд и что у неё темнело в глазах.

Двадцать семь держались три цикла.

На двадцати девяти реактор уходит в аварийный режим. На тридцати глушится сам. На тридцати двух срабатывает автоматика сброса теплоносителя, и человека в кабине это не спасает, потому что к тридцати двум в кабине уже сто десять градусов.

Двадцать семь. Двадцать семь. Двадцать один.

Пятнадцать.

Девять.

Три.

* * *

Врач лиги, сидевший в двух метрах, сказал ей потом, что она вслух считала.

Марта этого не помнила.

Она помнила только, что на цифре «три» отпустила край стола, и что край стола был мокрый.

* * *

Домой она в тот вечер не пошла.

Она пошла в бокс номер девятнадцать и до четырёх утра снимала с машины нагар.

Загущённое топливо огнемётов горит при девятистах и оставляет корку, которая въедается в краску и в верхний слой брони. Её снимают скребком, вручную, участок за участком, и на шестидесятитонной машине этого часов на двенадцать.

В четыре утра пришёл Каспар.

Он не спал тоже — после боя не спится, — и на пороге увидел то, чего не видел за шесть лет: Марта Веласкес сидела на полу, спиной к опоре, со скребком в руке, и плакала.

* * *

Он никогда не видел, чтобы она плакала.

Не на Нью-Олимпии в сорок первом, когда её срезали на медкомиссии и правый глаз был красный от края до края.

Не в сорок четвёртом на Галатее, когда он улетал и она сказала: «Не провожай до люка, терпеть не могу».

Не в сорок восьмом, когда она держала обгоревшую папку и говорила ему, что его будут судить.

Марте Веласкес было двадцать девять. За девять лет она раздалась в плечах, как раздаются женщины, которые двенадцать часов в день работают руками над головой, и остригла волосы совсем коротко, потому что в силовом отсеке длинные — это вопрос времени. Очки она носила те же, стеклянные, третьи по счёту, и правая дужка была примотана проволокой.

Руки у неё были чёрные до середины предплечий, и эта чернота не смывалась щёткой уже лет пять.

— Марта.

— Не подходи, — сказала она. — Сейчас пройдёт.

Он подошёл и сел на пол рядом, на расстоянии вытянутой руки, и стал ждать.

* * *

Прошло минут через пять.

— Двадцать семь, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказала Марта Веласкес. — Ты сидел в кабине и считал. У тебя было чем заняться. А я сидела в яме, откуда не видно арену, и на моём экране была одна цифра, и изменить её я не могла ничем.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив полосу нагара.

— Я двенадцать лет вожусь с машинами. Я знаю про тепловой контур всё. Я знаю, что происходит с человеком при тридцати двух и на какой минуте, и знаю в подробностях, и вот это самое паршивое.

— Марта.

— Я закончу, — сказала она. — Я хочу сказать один раз, а потом мы будем работать дальше.

* * *

— Я сняла с твоей машины четыре теплоотвода, — сказала Марта. — В июле сорок девятого, на Хальденбруке, своими руками. Ты попросил, я посчитала и сказала, что это единственный способ не выходить против Black Knight.

— Это правда.

— Это правда, — согласилась она. — И сегодня из-за этого женщина с четырьмя огнемётами чуть не сварила тебя за полторы минуты, а я двадцать одну минуту смотрела, как цифра, которую я сделала своими руками, ползёт к тридцати.

Она наконец посмотрела на него.

— Я тебе выбрала Wasp в сорок четвёртом — его сожгли. Я тебе ставила пусковую на Panther в сорок восьмом — она загорелась у тебя в правом торсе, и ты сорок секунд бился в фонарь. Я сняла теплоотводы в сорок девятом — и сегодня было вот это.

— Ты каждый раз считала правильно.

— Я каждый раз считала правильно, — сказала Марта Веласкес. — И каждый раз ты потом горел.

* * *

Он сидел рядом и молчал, потому что возразить было нечего.

Потом она сделала то, чего он не ожидал: положила голову ему на плечо и просидела так минуты три.

От неё пахло нагаром и той дешёвой мазью, которой техники смазывают ссадины на костяшках.

Он не пошевелился.

— Марта.

— Молчи, — сказала она, не поднимая головы. — Я знаю, что ты сейчас думаешь, потому что я думаю то же самое, и я думаю это девять лет.

— И?

— И не сегодня, — сказала Марта Веласкес.

Она села прямо, сняла очки и протёрла их подолом комбинезона — бессмысленно, потому что подол был грязнее стёкол.

— Мне двадцать девять, тебе двадцать шесть, и мы девять лет живём так, будто я твой техник, — сказала она. — Это очень удобно, Каспар. Техник имеет право сидеть в яме и смотреть на цифру, и никто не спросит, почему у него мокрый стол.

— А если спросят?

— А если спросят — придётся отвечать, — сказала Марта. — И тогда я перестану быть человеком, который снимает с твоей машины теплоотводы, и стану человеком, который просит тебя не выходить. Я это видела. У Леи Тонг был муж на Галатее, который ждал двенадцать лет и ни разу ни о чём не попросил, и она к нему не вернулась.

Она встала и подняла скребок.

— Поэтому не сегодня, — сказала Марта Веласкес. — Иди спать. У тебя в девять оценка на Литейной.

* * *

Ирис Фонтен пришла через неделю после «Ямы», как и обещала, и пришла с папкой.

Она приходила потом ещё восемь раз за осень, и каждый раз это выглядело как работа, и восемь раз подряд оба делали вид, что это работа.

— Я переписала вашу линию, — сказала она в первый визит. — Вы теперь один и девять, а не два и три.

— Быстро.

— Медленно, — сказала Фонтен. — Я неделю искала, как формализовать то, что вы делаете, и не нашла. Мне пришлось завести отдельный коэффициент и назвать его «Р».

— Что значит «Р»?

— Рейн, — сказала она. — Так у нас называют то, чего нельзя посчитать.

* * *

Ирис Фонтен была на пять лет старше него и на голову аккуратнее во всём.

Она приходила в одном из трёх костюмов — тёмно-синем, сером и чёрном, — и Каспар за осень выучил, что синий она надевает по вторникам, когда сдаёт линию, а чёрный в дни, когда что-то пошло не так.

Она была высокая и очень узкая, с прямой спиной человека, который двенадцать часов сидит за столом и следит за этим специально. Волосы — тёмно-рыжие, короткие, зачёсанные назад и заколотые одной шпилькой, всегда одной и той же, металлической, без всякого украшения.

Очки она надевала, чтобы смотреть в бумаги, и снимала, чтобы смотреть на человека, и Каспар поймал себя на том, что ждёт, когда она их снимет.

И у неё была одна привычка, которую он заметил на третий визит: считая в уме, она прикусывала щёку изнутри, и от этого на левой скуле появлялась ямка.

* * *

Разговаривали они всегда об одном.

— Вы считаете вероятности, — сказал он однажды. — Я считаю расстояния. Это одно и то же?

— Нет, — сказала Ирис Фонтен. — Расстояние можно измерить. Вероятность нельзя. Её можно только оценить, и любая оценка — это признание, что ты не знаешь.

— И вам это нравится?

— Мне это не нравится совершенно, — сказала она. — Я двенадцать лет занимаюсь тем, что называю числом то, чего не знаю. Иногда мне снится, что кто-то приходит и требует объяснить, откуда взялась двойка после запятой.

— И что вы отвечаете?

— Во сне — ничего. — Она сняла очки. — Наяву — из восьми тысяч боёв, из которых половина проведена людьми, которые сами не понимают, почему выиграли.

* * *

На пятый визит он спросил, есть ли ей смысл сюда ходить.

Она подумала дольше, чем он ожидал.

— Смысла нет, — сказала Ирис Фонтен. — Я к вам хожу с сентября, и вы мне ничего не рассказываете такого, чего я не увидела бы на записи. Вы просто единственный человек в этом дивизионе, который на вопрос «почему» отвечает по существу, а не «я почувствовал».

Она поставила чашку.

— И это, знаете, редкость и в моей работе тоже. У меня в синдикате девять аналитиков, и восемь из них на вопрос «почему такой коэффициент» отвечают «модель дала».

— А вы?

— А я отвечаю, — сказала она. — Поэтому у меня девять аналитиков в отделе и ни одного собеседника.

* * *

Правило она сформулировала сама, в конце ноября, и сформулировала до того, как что-нибудь произошло, потому что была человеком, который проговаривает риски заранее.

— Я обязана вам сказать, — сказала она, — что у нас с этим строго. Аналитик, который ставит линию на бойца и одновременно… — она поискала слово и не нашла, — …и одновременно, — это увольнение и запрет на профессию по всей планете. Не по синдикату. По планете, у них общий реестр.

— Понял.

— Не поняли, — сказала Ирис Фонтен. — Я не про то, что нас накажут. Я про то, что мою линию по вам будут проверять. Каждую. И если она хоть раз окажется выгодной вам, это заметят.

— Тогда не надо.

— Я про это и говорю уже минуту, — сказала она с некоторым раздражением. — Я говорю, что не надо, и продолжаю сюда ходить восьмую неделю подряд.

Она надела очки, посмотрела в свои бумаги, ничего там не увидела и сняла обратно.

— Я передала ваш класс другому аналитику, — сказала она. — Вчера. С понедельника средний класс нижних лиг ведёт Хансен.

— Из-за меня?

— Из-за себя, — сказала Ирис Фонтен. — Мне тридцать один год, и мне уже давно не восемь тысяч боёв интересны.

Она сказала это, глядя в бумаги, и потянулась за очками — тем движением, которым за восемь недель заканчивала каждый разговор: надеть, посмотреть в лист, встать, уйти.

Каспар взял её за запястье.

Не резко. Он просто положил ладонь поверх её руки и не дал взять очки, и держал ровно столько, чтобы она успела вырвать руку, если захочет.

Она не вырвала.

— Восемь недель, — сказал он.

— Восемь недель, — сказала Ирис Фонтен, и голос у неё был совершенно ровный, а на левой скуле появилась ямка.

— Ты каждый раз уходишь в одну и ту же минуту.

— Я ухожу, когда заканчивается повод.

— Повод закончился на третьей неделе, — сказал Каспар.

Он встал, обошёл верстак и остановился перед ней — близко, так, что ей пришлось поднять голову.

— Я больше не буду ждать, пока ты решишь, — сказал он.

Ирис смотрела на него снизу вверх секунды три.

— Наконец-то, — сказала она.

* * *

Он поцеловал её сам, и поцеловал так, как делал в бою всё остальное: решив заранее и не отменяя решения.

Она была высокая — на полголовы ниже него, не больше, — и первые секунды стояла неподвижно, будто проверяла, дойдёт ли он до конца.

Он дошёл.

Он вынул шпильку у неё из волос — ту самую, одну, металлическую, без всякого украшения, — и волосы упали ей на шею, и оказалось, что они длиннее, чем выглядели заколотыми, и что от них пахнет чем-то сухим и чистым, совершенно чужим в этом боксе, где пахло нагаром и смазкой.

— Восемь недель я приходила сюда в костюме, — сказала она.

— Я заметил.

— Ты заметил, какого цвета.

— Синий по вторникам, чёрный, когда плохой день, — сказал Каспар. — Сегодня серый.

Ирис Фонтен коротко засмеялась ему в шею.

— Господи, — сказала она. — Ты и меня считал.

* * *

Пиджак он снял с неё сам и положил на верстак — аккуратно, потому что она бы иначе не простила, — и после этого перестал быть аккуратным.

Она была узкая, жёсткая, с очень прямой спиной даже сейчас, и под всей этой безупречностью оказалась совершенно другая женщина: злая, нетерпеливая и до странности благодарная за то, что решает не она.

— Не спрашивай, — сказала она в какой-то момент.

— Я и не собирался.

— Все спрашивают, — сказала Ирис Фонтен. — Мне тридцать один год, я аналитик, и все, кто до тебя, спрашивали разрешения на каждое движение, будто им нужна подпись.

Он развернул её к себе и прижал спиной к стеллажу, и стеллаж загремел, и с верхней полки упал ящик с крепежом, рассыпав по бетону триста болтов.

Ни один из них не обернулся.

* * *

Потом она сидела на верстаке, в его куртке на голое тело, и смотрела на рассыпанный крепёж.

— Это дорого? — спросила она.

— Двести к-билов. Марта завтра меня убьёт.

— За болты?

— За то, что они смешались, — сказал Каспар. — Там три размера.

Ирис Фонтен захохотала — громко, запрокинув голову, — и это было первое, что он услышал от неё, не имеющее отношения ни к какой модели.

— Ты понимаешь, что это конец моей карьеры, если узнают? — сказала она, отсмеявшись.

— Понимаю.

— И ты понимаешь, что я это посчитала.

— Я знаю, что ты это посчитала, — сказал Каспар. — Ты сказала мне про запрет по всей планете за две недели до того, как я тебя тронул. Ты никогда не делаешь ничего, не проговорив риск вслух.

Она перестала улыбаться.

— И тебя это не остановило.

— Меня остановило бы, если бы ты не посчитала, — сказал он. — Я не сплю с людьми, которые не понимают, во что влезают. Ты понимаешь лучше меня.

* * *

Ирис Фонтен молчала долго.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она наконец. — Я двенадцать лет ставлю коэффициенты. Я умею считать вероятность чего угодно.

Она спрыгнула с верстака.

— Я посчитала вероятность, что это плохо кончится. Шестьдесят восемь процентов.

— И?

— И я тут, — сказала Ирис Фонтен. — Первый раз в жизни поставила на тридцать два.

* * *

Про Ирис Фонтен команда узнала не сразу и узнала по-разному.

Нура Айт-Бен поняла первой, к декабрю, — увидела женщину в сером костюме, выходящую из бокса номер девятнадцать в семь утра, — и не сказала ни слова, потому что была человеком, который не говорит лишнего вообще.

Ей было двадцать семь, и она была из тех, кого запоминают по осанке: невысокая, широкая в кости, с очень прямой спиной и с манерой стоять, чуть развернувшись левым плечом вперёд, — привычка от трёх сезонов на машине, у которой всё оружие в правом торсе. Волосы чёрные, остриженные под самый минимум. Правое предплечье в двух местах пересекали белые полосы — шрамы от ноябрьской «Фабрики», и она их не прятала.

Ева Штрайт узнала последней и не сама: ей сказали. Она посмотрела на Каспара через стол, потом на Нуру, потом опять на Каспара и выдала одну фразу, за которую Нура пнула её под столом:

— Аналитик? Из синдиката? Который ставит на нас линию?

— Ставил, — сказал Каспар. — Она передала наш класс другому в ноябре.

— А, ну тогда ладно, — сказала Ева Штрайт и потеряла к теме всякий интерес.

Еве было двадцать три, и рядом с Нурой она выглядела подростком: мелкая, жилистая, стриженная под ноль по бокам, с вечно сжатыми кулаками и с манерой говорить на полтона громче, чем нужно. Левое ухо у неё было надорвано и заросло неровно — не на арене, а в четырнадцать лет, в порту Соларис-Сити, где она выросла.

Ласло Керн знал, кажется, раньше всех и не сказал по этому поводу ничего вообще — ни Каспару, ни за спиной, — потому что двенадцать лет прожил в среде, где обсуждают машины, а не людей.

Единственное, что он позволил себе, было замечание не про Ирис, а про болты.

— У тебя в боксе на полу крепёж трёх размеров, — сказал он. — Ты за девять месяцев ни разу ничего не ронял.

Зато он в тот же вечер позвал Каспара пить.

* * *

Пили они в заведении у восточных мастерских, где кормили теми же лепёшками и где Керна знали одиннадцать лет.

— Пятый, — сказал Керн, когда принесли. — Пятьдесят тонн. Ты искал?

— Искал.

— Нашёл?

— Троих. Двое в конюшнях, третий не хочет.

— Есть четвёртый, — сказал Ласло Керн. — И он не хочет ещё сильнее.

Он отхлебнул.

— Виго Ланд. Enforcer ENF-4R, пятьдесят тонн ровно. Восемь лет на Соларисе, сорок четыре года, тридцать один бой, девятнадцать побед.

— Хорошая статистика.

— Отличная статистика, — сказал Керн. — И ни одного командного боя за восемь лет.

* * *

— Почему?

Керн покрутил кружку.

— Потому что в тридцать девятом он служил в «Chandler's Company», батальон, контракт на границе с Синдикатом. И в тридцать девятом их командир взял деньги.

— От кого?

— От тех, к кому они шли, — сказал Ласло Керн. — Он поменял маршрут выдвижения за сутки, сославшись на разведданные, которых не было, и вывел батальон в теснину, где их ждали.

Каспар поставил кружку.

— Сколько?

— Из сорока одной машины вышло восемь, — сказал Керн. — Из ста девяноста человек — тридцать один. Ланд был во втором копье третьей роты, у него сгорела машина, и он вылез.

— А командир?

— А командир вышел вместе с восемью, — сказал Ласло Керн. — И потом четыре года был жив, и через реестр MRB ему ничего не предъявили, потому что предъявлять было нечего: разведданные, приказ, ошибка. Такое не доказывают.

Он поставил кружку.

— Ланд восемь лет дерётся один. Он не выходит в парах, в тройках и в пятёрках. Ему предлагали конюшни, ему предлагали команды, ему один раз предлагала лига «А». Он всем говорит одно и то же.

— Что?

— «Я не пойду туда, где кто-то решает за меня, и не спрашивает».

* * *

Каспар нашёл его через четыре дня, в мастерской на восточной окраине, где Ланд чинил собственную машину сам.

Enforcer ENF-4R стоял на подъёмнике, а под ним, на спине, на каталке, лежал человек и что-то делал в тазобедренном узле.

— Господин Ланд?

— Занят, — сказал человек из-под машины.

— Я подожду.

— Ждите сколько хотите.

Каспар сел на ящик и просидел два часа сорок минут.

* * *

Виго Ланд вылез в начале одиннадцатого — весь в масле, огромный, с широченной спиной и с абсолютно седой головой при сорока четырёх годах, и сел на край каталки.

Лицо у него было тяжёлое, спокойное и очень усталое.

— Вы Рейн, — сказал он.

— Да.

— Керн предупредил. — Ланд вытер руки о ветошь, не глядя. — Я не хожу в команды.

— Я знаю.

— Тогда чего сидели два часа сорок?

— Считал, — сказал Каспар.

Виго Ланд посмотрел на него.

— Что считали?

— Ваш узел, — сказал Каспар. — Вы третий час работаете с тазобедренным. Значит, у вас проблема с посадкой после прыжка. У Enforcer прыжок сто двадцать метров, и вы им пользуетесь, иначе бы не изнашивали.

— И?

— И я оценщик, — сказал Каспар. — Я посмотрю бесплатно, если разрешите. Не для того, чтобы вы что-то мне были должны. Для того, чтобы вы посмотрели, как я работаю.

* * *

Ланд смотрел на него секунд десять.

— Зачем?

— Затем, что вы не пойдёте в команду, где вам скажут «делай и не спрашивай», — сказал Каспар. — А я хочу показать, что у меня так не бывает.

— Керн вам рассказал про тридцать девятый.

— Рассказал.

— И вы решили, что понимаете.

— Нет, — сказал Каспар. — Я решил, что не понимаю и не пойму. У меня в апреле сорок седьмого командир копья приказал мне стоять в хвосте колонны, а я знал, что впереди засада, и я нарушил приказ. Я выжил, и полк выжил, и меня за это судили и выгнали, и я до сих пор считаю, что был прав.

Он помолчал.

— Это не то же самое, что с вами. Мой лейтенант не брал денег. Он просто не знал.

Виго Ланд очень медленно положил ветошь.

— Вот это, — сказал он, — вы зря сказали.

— Почему?

— Потому что теперь мне придётся вас слушать, — сказал Виго Ланд.

* * *

Узел они разбирали до трёх ночи вдвоём, и Каспар нашёл на втором часу.

Не деформацию — у Ланда всё было цело, потому что он восемь лет чинил машину сам и делал это лучше половины мастерских.

Он нашёл другое: Enforcer садился ровно, но садился на четыре сантиметра левее расчётной точки, потому что левое сопло давало на два процента больше тяги, чем правое.

Два процента.

На ста двадцати метрах это четыре сантиметра. На посадке это ничто.

За восемь лет и тридцать один бой это — тазобедренный узел, который приходится перебирать каждые полгода.

— Два процента, — сказал Ланд.

— Два процента, — сказал Каспар. — Регулируется винтом на редукторе подачи. Двадцать минут работы и ноль к-билов.

Виго Ланд сидел на каталке и смотрел на собственную машину.

— Восемь лет, — сказал он.

— Восемь лет.

— Я её сам чиню. Я к ней никого не подпускаю с тридцать девятого. — Он потёр лицо, оставив на нём масляную полосу. — И я восемь лет перебираю узел, который не надо перебирать.

Он встал.

— Двести пятьдесят тонн?

— Двести пятьдесят.

— Пятьдесят пять, пятьдесят, сорок пять, пятьдесят и я — пятьдесят, — сказал Виго Ланд. — Ровно.

— Ровно.

— Ноль запаса.

— Пятьдесят килограммов на пятерых, — сказал Каспар.

Ланд хмыкнул — в первый раз за вечер.

— Одно ведро, — сказал он. — Ладно, Рейн. Приду посмотрю, как вы объясняете. Если объясняете — останусь.

Глава 8. Третья колонка

Зиму сорок восьмого года «Сухой остаток» отработал так, как Каспар не рассчитывал даже на бумаге.

Три на три, лига «В». Восемь боёв, шесть побед.

В ноябре они взяли команду «Хальм» — Kintaro KTO-18 в пятьдесят пять, Vulcan VL-2T в сорок и Blackjack BJ-1 в сорок пять, — и взяли на «Песках» за девять минут, потому что Kintaro с пятью пусковыми SRM работает на двухстах семидесяти, а до двухсот семидесяти его не пустили.

В декабре проиграли команде «Сехин» на «Мосту» — линейная арена, один проход, ширина сто двадцать метров, и там дальность не значит ничего.

Каспар после этого боя вычеркнул «Мост» из заявок навсегда.

В январе взяли реванш на «Яме».

Личный зачёт, лига «Б». Пять боёв, четыре победы.

Он проиграл Хатчетмену — Hatchetman HCT-3F, сорок пять тонн, топор в правой руке и прыжковые, — на «Джунглях», куда его свели по остаточному принципу и куда он пошёл, потому что отказ стоил тридцать тысяч и рейтинг.

Джунгли — видимость сто двадцать метров.

Он продержался четыре минуты и потом честно сказал Керну, что не понял, откуда вышел топор.

* * *

Личный рейтинг на первое февраля 3049 года — сто восемьдесят четыре очка. Шестое место в среднем классе лиги «Б».

Командный три на три — четвёртое место в лиге «В».

Наличными — восемьсот девяносто одна тысяча.

Долг — миллион четыреста двадцать одна тысяча.

Он посмотрел на две последние строки первого февраля и впервые за семь лет увидел, что они сближаются.

* * *

Про тотализатор он до декабря не думал вообще.

Не из принципа — из того же, из чего не думал про конюшни: у него не было времени.

Открыла ему это Ирис Фонтен, и открыла нечаянно.

Она пришла в бокс в начале декабря, в чёрном костюме — значит, что-то пошло не так, — села на ящик и минут пять молчала.

— Меня разобрали на совете, — сказала она наконец. — Полтора часа.

— За что?

— За линию по бою Ренн — Кабрера четвёртого декабря, — сказала Фонтен. — Я дала Ренн один и четыре. Она проиграла на второй минуте.

— Это бывает.

— Это не бывает, — сказала Ирис. — Она проиграла не по бою. У неё на второй минуте встал левый голеностопный привод. Не от попадания. Сам.

* * *

— Что показала комиссия? — спросил Каспар.

— Комиссия показала износ, — сказала Фонтен. — Ресурс выработан на сто одиннадцать процентов.

Каспар отставил кружку.

— На сто одиннадцать?

— На сто одиннадцать.

— И это было видно?

— Комиссии — да, после. — Ирис сняла очки. — Мне — нет. У меня в модели двадцать девять параметров, и все двадцать девять про то, как человек дерётся. Про то, в каком состоянии его машина, у меня нет ничего.

Она посмотрела на него.

— И вот тут я поняла, что сижу напротив человека, который восемь месяцев на этой планете только этим и занимается.

* * *

Он не согласился сразу.

Он думал одиннадцать дней, и все одиннадцать дней он думал про одно: где проходит черта.

— Если я оцениваю машину по заказу владельца и потом ставлю против него, я вор, — сказал он Ирис в конце декабря.

— Безусловно.

— И если я узнал что-то в мастерской, куда меня пустили как оценщика, — тоже.

— Тоже, — сказала Ирис Фонтен. — А если ты узнал это из формуляра, который лежит в открытой части реестра лиги?

Каспар поднял голову.

— В открытой части реестра лиги лежат формуляры?

— В открытой части реестра лиги, — сказала Ирис, — лежит регистрационная карточка каждой машины: тип, масса, дата постройки, все смены владельца, все внесённые в реестр работы по силовым узлам и все акты после боёв. Это публичный документ. Его может запросить кто угодно за двенадцать к-билов.

— И сколько раз его запрашивают?

— Двести с чем-то в год, — сказала Ирис Фонтен. — На четыре тысячи машин.

* * *

Первую ставку он поставил на себя.

Это было разрешено прямо: правило двадцать восемь позволяло участнику ставить на собственную победу и запрещало ставить на собственное поражение, и второе каралось так же, как расстрел кабины.

— Все ставят на себя, — сказала Ирис. — Восемьсот человек, и семьсот пятьдесят ставят.

— И выигрывают?

— И проигрывают, — сказала Ирис Фонтен. — Человек ставит на себя, потому что верит в себя. Это худшее основание из всех, какие бывают.

Каспар поставил не потому, что верил.

Он поставил четыре тысячи при коэффициенте два и три на бой с Vindicator, за неделю до которого одиннадцать вечеров считал теплоотвод, боекомплект, скорость доворота и три площадки.

Он не верил, что выиграет. Он посчитал, что выиграет.

Девять тысяч двести.

* * *

Дальше он ставил на себя каждый бой и за зиму выиграл десять из тринадцати.

Ставил он всегда одинаково: сумму, которую не жалко потерять, и никогда — больше десяти процентов наличных.

Итог за зиму: поставлено сто девяносто тысяч, получено триста двадцать восемь. Чистыми — сто тридцать восемь.

Меньше, чем за оценки. Больше, чем за половину боёв.

— Знаешь, что в этом самое противное? — сказал он Ирис в феврале.

— Знаю, — сказала она. — Ты начал считать себя так же, как считаешь чужих.

* * *

Дважды за зиму он поставил против.

Не против себя — против чужих, и оба раза это были не ставки, а следствие работы.

Первый случай — январь, лёгкий класс, лига «В».

Ему принесли на оценку Commando COM-2D — двадцать пять тонн, три пусковые SRM, — и принёс его не владелец, а страховое общество, которому эту машину предъявляли к возмещению четыре месяца назад.

Возмещение выплатили. Машину восстановили. И теперь она снова выступала.

Каспар лазил по ней шесть часов и нашёл то, что не искал.

Правая пусковая SRM-6 была на месте, числилась в формуляре как восстановленная и не работала.

Не сломана — не работала. Подающий тракт после залития гасящим составом промыли снаружи и не разобрали, и внутри он был склеен намертво.

Пусковая выдавала первый залп из готового лотка и после этого молчала.

— Она стреляет один раз, — сказал он представителю общества.

— И что вы напишете?

— То, что вижу, — сказал Каспар. — Что машина принята к возмещению как восстановленная и восстановлена не была.

Через неделю Commando выступал на «Песках» при коэффициенте один и пять.

Каспар поставил двадцать тысяч против.

Commando дал один залп на второй минуте и больше не дал ни одного.

Пятьдесят четыре тысячи.

* * *

Второй случай — февраль, средний класс.

Vulcan VL-2T, сорок тонн, восстановленный после пожара в кормовой секции. Пришёл на оценку перед продажей, и продавец очень не хотел, чтобы вскрывали кормовой отсек.

Вскрыли.

Внутри стояли новые кожухи на старых креплениях, а под кожухами — три теплоотвода из шести, потому что три сгоревших вынули и не поставили обратно.

В формуляре стояло «восстановлено в полном объёме», и акт был подписан аттестованным оценщиком одной из конюшен.

Каспар написал заключение и отдал его заказчику, как всегда.

А потом посчитал, что машина с тремя теплоотводами из шести на арене живёт минуты четыре.

Он поставил тридцать тысяч.

Семьдесят восемь.

* * *

— Это две ставки за зиму, — сказала Ирис Фонтен, когда он рассказал. — Не система.

— Не система.

— И слава богу, — сказала она. — Я про это и хотела с тобой поговорить.

Она сняла очки.

— У синдиката есть отдел, который смотрит на тех, кто выигрывает подряд. Не на тех, кто много выигрывает, — на тех, кто выигрывает системно. Первых оставляют в покое: они возвращаются и всё отдают. Вторых выясняют.

— Я не нарушаю правил.

— Ты не нарушаешь правил, — сказала Ирис Фонтен. — Ты дважды за зиму поставил против машин, про которые знал больше, чем знал рынок, и оба раза знал это законно, потому что тебе за это заплатили заказчики. Это чисто ровно до того дня, когда кто-нибудь захочет посмотреть на это иначе.

Она надела очки обратно.

— И вот тебе мой совет как человека, который двенадцать лет считает вероятности. Ставь на себя. Это скучно, это приносит меньше, и на это никто никогда не посмотрит косо.

* * *

Роланд Файст появился в марте, и появился он так, как появляются люди, которых потом вспоминают все и по-разному.

Керн привёл его сам.

— Шестой, — сказал Ласло Керн. — Ты просил запасного. У тебя пятеро, и если кто-нибудь сломает руку, вы не выйдете.

Файсту было тридцать пять.

Он был высокий, широкоплечий, с открытым загорелым лицом и с той манерой держаться, которая нравится сразу: он смотрел в глаза, слушал не перебивая и смеялся легко и по делу.

Одет он был лучше, чем все в этом квартале, — не дорого, а аккуратно, что на Соларисе значило больше.

— Роланд Файст, — сказал он и протянул руку. — Средний класс, «Б». Crab CRB-27.

Каспар посмотрел на него внимательнее.

— Crab?

— Crab, — сказал Файст с явным удовольствием. — Их на планете четыре. Знаете, почему?

— Знаю, — сказал Каспар.

* * *

Crab CRB-27.

Пятьдесят тонн. Два больших лазера и два средних. Восемьдесят шесть километров в час.

И ни одного грамма боекомплекта.

Машина, целиком построенная на энергетическом оружии: у неё нет лотков, нечему детонировать, нечему кончиться и нечего возить.

— У меня не бывает «расстрелялся», — сказал Файст. — Я дерусь до конца боя одинаково. Единственное, что у меня кончается, — это тепло, а у меня его пятнадцать отводов.

— И почему их четыре на планете?

— Потому что их не делают с двадцать девятого века, — сказал Роланд Файст. — Star League, оригинальной постройки. Мой — две тысячи семьсот восемьдесят четвёртого года.

Каспар присвистнул, потому что не присвистнуть было нельзя.

— Двести шестьдесят семь лет.

— Двести шестьдесят семь, — сказал Файст. — Реактор родной. Экранировку меняли шесть раз, я седьмую поставлю в пятьдесят третьем.

* * *

Он вписывался идеально, и это Каспар отметил в тот же вечер, а потом ещё раз — потом, когда пересматривал всё.

Пятьдесят тонн — ровно столько, сколько нужно на замену любому из троих пятидесятитонников.

Энергетическое оружие — значит, ему не нужен боекомплект, и в пятёрке, где на всех сто пятьдесят килограммов запаса, он не добавляет ни грамма расходников.

Два больших лазера на четыреста пятьдесят и два средних на двести семьдесят — он работал ровно в той полосе, где у Каспара было пусто.

И он был весёлый.

Это Каспар тоже отметил и не придал значения, потому что весёлых в нижних лигах мало и им за это прощают почти всё.

* * *

Ева Штрайт приняла его на второй день.

Нура Айт-Бен — на четвёртый.

Виго Ланд не принял.

Он не сказал ничего против — он вообще редко говорил против, — но на третьей тренировке подошёл к Каспару и сказал одну фразу:

— Он не спрашивает.

— Что не спрашивает?

— Ничего, — сказал Виго Ланд. — Я тут третий месяц и задал вам сорок вопросов. Ева спрашивает всё время. Керн спрашивает про деньги. А этот за три тренировки не спросил ни разу.

— Он опытный.

— Я тоже опытный, — сказал Ланд. — Я всё равно спрашиваю, потому что мне надо знать, почему я стою там, где стою.

Он вытер руки о ветошь.

— Человек, которому всё равно, почему он стоит там, где стоит, стоит там не для того, зачем вы думаете.

Каспар запомнил эту фразу и не сделал с ней ничего.

* * *

Квалификацию объявили девятого апреля.

Командный турнир лиги «Б», пять на пять. Двести пятьдесят тонн. Шестнадцать команд, четыре круга на выбывание.

Фонд первого круга — девятьсот тысяч на команду. Финала — три миллиона двести.

Победитель получает место в командном зачёте лиги «А» на сезон 3050.

Каспар прочитал условия трижды и посчитал.

Четыре круга. Если пройти все — девятьсот, миллион двести, два миллиона и три двести. Итого семь миллионов триста на команду.

Его доля как капитана — полторы из шести с половиной: миллион шестьсот восемьдесят.

Долг — миллион четыреста двадцать одна.

— Один турнир, — сказал он вслух, в пустом боксе.

Марта, сидевшая с журналом, подняла голову.

— Что один турнир?

— Один турнир — и я больше никому ничего не должен, — сказал Каспар Рейн.

* * *

Заявку подали пятнадцатого апреля.

«Сухой остаток», 250 000 кг ровно.

Рейн К., Dragon DRG-1N — 54 950.

Айт-Бен Н., Centurion CN9-A — 50 000.

Керн Л., Centurion CN9-A — 50 000.

Ланд В., Enforcer ENF-4R — 50 000.

Штрайт Е., Phoenix Hawk PXH-1 — 45 000.

Запасной: Файст Р., Crab CRB-27 — 50 000.

Сумма — двести сорок девять тысяч девятьсот пятьдесят.

Пятьдесят килограммов на пятерых.

Марта завела шестой журнал.

* * *

Первый круг — пятого ноября, «Пески».

Соперник — команда «Хальм», четырнадцатая в зачёте, та самая, которую они брали в ноябре в тройке.

Взяли и в пятёрке: восемнадцать минут, ни одной потерянной машины, ни одного сюрприза.

Каспар отработал с шестисот. Одо клал двадцать ракет за цикл из-за гряды по его наводке, не показываясь вообще. Ева выбила разведчика на второй минуте. Нура с Ландом додавили центр.

Девятьсот тысяч на команду. По сто восемьдесят на человека, капитану двести семьдесят.

Это было приятно и совершенно не запомнилось.

* * *

Четвертьфинал назначили на третье декабря.

Соперник — команда «Ортега», восьмая в зачёте.

И вот этот бой Каспар помнил потом всю жизнь, потому что он был последним, в котором всё сработало так, как было написано на бумаге.

Глава 9. Четвертьфинал

Команду «Ортега» разбирали одиннадцать дней, и разбор был лучшим, что Каспар сделал за полтора года на этой планете.

Двести пятьдесят тонн, восьмая позиция зачёта пятёрок лиги «Б».

Grasshopper GHR-5H — семьдесят тонн. Большой лазер, три средних, пусковая LRM-5. Прыжок сто двадцать метров при семидесяти тоннах. Ведёт Эмилио Ортега.

Ostsol OTL-4D — шестьдесят. Два больших лазера, четыре средних. Ни грамма боекомплекта, тринадцать теплоотводов.

Wyvern WVE-5N — сорок пять. Пусковая LRM-10, пусковая SRM-6, два средних лазера. Прыжковые, медленный.

Cicada CDA-2A — сорок. Один средний лазер и сто двадцать девять километров в час.

Panther PNT-9R — тридцать пять. PPC на пятьсот сорок, пусковая SRM-4, прыжок сто двадцать.

Каспар посмотрел на последние две строки дольше всего.

* * *

— Panther, — сказал он вслух.

— Твоя старая, — сказала Марта.

— Год на ней отходил.

Он знал эту машину, как знают квартиру, в которой прожил год: PPC и десять теплоотводов, десять единиц тепла за выстрел при сбросе десять, ноль в остатке, если стоять.

Он знал, что она делает, когда её торопят, и что она делает, когда ей дают время.

Тридцать пять тонн, десять единиц урона на пятистах сорока метрах, и всё это в машине, которую почти не видно за складкой рельефа.

— Он у них главный, — сказал Каспар.

— Не Ортега?

— Ортега командует, — сказал Каспар. — Стреляет Panther.

* * *

Cicada CDA-2A он понял на третий вечер, посмотрев шесть записей подряд.

Сорок тонн, один средний лазер, сто двадцать девять километров в час.

За шесть боёв Cicada нанёс суммарно тридцать одну единицу урона.

Тридцать одну за шесть боёв. По пять за бой.

— Он вообще не дерётся, — сказала Нура Айт-Бен.

— Он не дерётся, — согласился Каспар. — Он смотрит.

Он развернул схему.

— Panther бьёт на пятьсот сорок. Чтобы бить на пятьсот сорок, надо видеть на пятьсот сорок. Ostsol и Grasshopper дерутся вблизи, им некогда. Wyvern медленный.

Он положил палец на отметку.

— Cicada ходит по кругу на ста двадцати девяти и говорит, где кто. Он их глаза. Без него Panther — это тридцать пять тонн, которые стоят за камнем и ничего не видят.

* * *

План он писал четыре вечера и на четвёртый прочитал его всем целиком, как обещал Одо в марте.

Ева. Задача одна: Cicada. Не убить — ослепить.

— Я его не догоню, — сказала Ева Штрайт. — У него сто двадцать девять, у меня девяносто семь.

— Догонять не надо, — сказал Каспар. — Ему надо видеть. Тебе надо, чтобы он смотрел на тебя, а не по сторонам. Пока он от тебя уворачивается, он не работает.

Одо. Позиция за грядой, вне линии огня, работа только по координатам.

— От кого координаты?

— От Евы, — сказал Каспар. — Она бегает там же, где Cicada. Всё, что она видит, она называет тебе.

Нура и Ланд. Центр, четыреста пятьдесят метров, Grasshopper и Ostsol.

Каспар. Panther.

— Один?

— Один, — сказал Каспар. — Больше у меня всё равно ничего не будет: он на пятистах сорока, а туда достаём только мы двое.

* * *

Арифметика дуэли была неприятная и он не стал её прятать.

Panther PNT-9R. Тридцать пять тонн, PPC на пятьсот сорок, десять единиц. Броня — сто двенадцать.

Dragon DRG-1N. Пятьдесят пять тонн, AC/5 на пятьсот сорок и LRM-10 на шестьсот тридцать, вместе пятнадцать. Броня — сто тридцать шесть.

— Ты сильнее, — сказала Нура.

— Я сильнее в залпе и слабее во всём остальном, — сказал Каспар. — Он прыгает, я нет. Он тридцать пять тонн и его не видно, я пятьдесят пять и меня видно отовсюду. И у него десять теплоотводов, а у меня шесть.

Он постучал карандашом по схеме.

— Одно преимущество. Девяносто метров.

— Каких девяносто?

— PPC достаёт на пятьсот сорок. Пусковая — на шестьсот тридцать, — сказал Каспар. — Между пятьюстами сорока и шестьюстами тридцатью я работаю, а он нет.

* * *

03.12.3048. «Пески», командная конфигурация. Тысяча сто на восемьсот.

Одиннадцать тысяч зрителей.

Ветер северо-восточный, четыре метра в секунду — слабый, значит, барханы стоят и видимость держится в районе шестисот.

Каспар посмотрел на флюгер над трибуной и понял, что ему повезло.

При семи метрах песок идёт, видимость падает до трёхсот, и все его девяносто метров превращаются в ничто.

* * *

19:10:00–19:14. Первые четыре минуты.

Обе команды разошлись, и обе делали одно и то же: искали.

На тысяче ста на восемьсот пять машин теряются. Пески не «Яма» — тут нет уступов, с которых видно всё; тут барханы по восемь метров и между ними ничего не видно вообще.

Ева ушла вправо и через минуту нашла Cicada — вернее, Cicada нашёл её, потому что искал.

Дальше они полторы минуты кружили друг вокруг друга и не стреляли ни разу.

— Он от меня уходит, — сказала Ева.

— Он не от тебя уходит. Он тебя обходит, чтобы посмотреть, что за тобой.

— И что делать?

— Стой между ним и нами, — сказал Каспар. — Просто стой.

* * *

19:14:20. Первый выстрел.

Каспар нашёл Panther не глазами.

Он нашёл его по PPC.

Разряд PPC на песке видно за километр: он ионизирует воздух, и на секунду по трассе остаётся тонкий светящийся след, который на «Песках» держится дольше, чем на любой другой арене, потому что в воздухе взвесь.

Первый разряд ушёл в Ланда с четырёхсот восьмидесяти и попал ему в правый борт.

Каспар засёк трассу и построил обратный вектор.

— Одо. Точка семнадцать по моей сетке, плюс сорок восток.

— Принял.

Двадцать ракет ушли по навесной из-за гряды, от машины, которую никто на площадке ещё не видел.

Они легли с недолётом метров в тридцать.

Panther сместился.

* * *

19:15–19:21. Шесть минут.

Это была самая длинная часть боя и та, ради которой Каспар одиннадцать дней считал.

Panther перестал стрелять по Ланду и начал искать того, кто по нему работает.

Он не мог найти Одо: Одо стоял за грядой в семистах метрах и не показывался вообще.

Он нашёл Каспара.

И вот тут началось то, что потом четыре месяца продавали в записи.

* * *

Дуэль на пятистах сорока.

Panther бил PPC. Десять единиц, ноль тепла в остатке, раз в десять секунд, бесконечно.

Каспар отвечал AC/5 и LRM-10. Пятнадцать единиц, минус одна единица тепла в остатке, раз в восемь секунд.

Оба стояли. Оба били точно. Оба знали, что на этой дистанции быстро не кончится.

Цикл. PPC в левый борт Каспара — десять из сорока двух.

Цикл. Снаряд и шесть ракет в правый борт Panther — одиннадцать из шестнадцати.

Цикл. PPC. Цикл. Снаряд и пять.

На четвёртой минуте у Panther кончилась броня правого борта, а у Каспара — левого плеча.

И на пятой минуте Каспар сделал то, что придумал на второй вечер и держал специально.

Он отошёл.

* * *

Не в укрытие — назад, по прямой, на девяносто метров.

Шестьсот десять вместо пятисот двадцати.

PPC на шестистах десяти не достаёт.

Пусковая LRM-10 достаёт.

Panther выстрелил дважды в пустоту, и оба разряда легли перед «Драконом», и на трибунах это увидели все, потому что трассу PPC на «Песках» видно за километр.

А потом ему в правый борт легли пять ракет из десяти.

И ещё пять через восемь секунд.

И ещё.

* * *

Ему надо было пройти девяносто метров.

Девяносто метров при сорока трёх километрах в час — семь с половиной секунд. Один залп.

При прыжке — сто двадцать метров за четыре секунды, но прыжок на «Песках» с бархана виден за восемьсот, и Каспар знал, куда он сядет, раньше, чем тот оттолкнулся.

Panther выбрал прыжок.

Каспар положил залп в точку приземления и попал в неё за полторы секунды до того, как туда пришли тридцать пять тонн.

Семь ракет из десяти в открытый правый борт.

За правым бортом PNT-9R стоит лоток пусковой SRM-4.

* * *

Система пожаротушения сработала раньше детонации, как ей и положено: белый дым под давлением, залитый лоток и мёртвая пусковая.

Panther остался с PPC и без всего остального.

И на дистанции пятьсот двадцать, куда он наконец дошёл.

Дальше они меняли по десять на пятнадцать ещё две минуты, и это Panther выдержать не мог: сто двенадцать единиц брони против ста тридцати шести и пятнадцать урона против десяти.

На двадцать третьей минуте боя Эмилио Ортега приказал ему выйти из размена.

Panther отошёл за барханы и до конца боя работал с восьмисот, откуда не доставал никуда.

* * *

19:22. Ева и Cicada.

Пока это происходило, на правом фланге Ева Штрайт делала то, что ей велели, и делала это с растущим бешенством.

Она стояла между Cicada и своими и не давала ему обойти.

Она не стреляла — с четырёхсот у неё доставал только большой лазер, а Cicada на ста двадцати девяти не попадёшь.

Восемь минут.

На девятой она вышла в эфир.

— Каспар. Я так больше не могу.

— Что предлагаешь?

Она помолчала секунду, и Каспар потом всегда вспоминал, что она спросила разрешения — она, которая три года ни у кого ничего не спрашивала.

— Он ходит по кругу радиусом метров четыреста, — сказала Ева. — Одинаково. Восемь минут одинаково. Я знаю, где он будет через двадцать секунд.

— Одо, — сказал Каспар. — Слышал?

— Слышал, — сказал Ян Одо.

* * *

Дальше было тридцать секунд, которые на «Песках» обсуждали до конца сезона.

Ева назвала точку — не ту, где Cicada был, а ту, куда он придёт.

Одо пересчитал её в свою сетку за четыре секунды, потому что делал это одиннадцать лет на грузовике класса «Мул».

Двадцать ракет ушли по навесной из-за гряды в семистах метрах.

Cicada CDA-2A шёл сто двадцать девять километров в час по восьмиминутной дуге и получил на неё двенадцать ракет из двадцати.

Сорок тонн с семью тоннами брони.

Он не упал. Он потерял левую ногу ниже колена и сел на песок в трёхстах метрах от Евы.

* * *

— Есть, — сказал Ян Одо.

Голос у него был совершенно ровный, и Каспар потом узнал, что после боя его двадцать минут трясло.

Ева Штрайт подошла к сидящему Cicada на девяносто метров и не выстрелила.

— Он готов, — сказала она в эфир. — Он не ходит.

— Оставь.

— Он смотрит.

— Он смотрит с одного места, — сказал Каспар. — Пусть смотрит.

* * *

19:24–19:36. Центр.

Нура и Ланд держали Grasshopper и Ostsol двенадцать минут, и держали тяжело.

Ostsol OTL-4D — шестьдесят тонн, два больших лазера и четыре средних, тринадцать теплоотводов и ноль боекомплекта. Машина, которая не кончается.

Grasshopper GHR-5H — семьдесят тонн, прыжок сто двадцать при семидесяти тоннах. Единственная тяжёлая машина на площадке, которая умеет прыгать.

Ортега прыгал.

Он прыгал через барханы и садился Нуре в тыл, и трижды за двенадцать минут ей приходилось разворачиваться под огнём.

На четвёртый раз Виго Ланд его встретил.

Enforcer ENF-4R прыгает на сто двадцать. Ланд посчитал траекторию Grasshopper так же, как Каспар считал траекторию Panther, и прыгнул навстречу.

Две машины сошлись в воздухе на разной высоте и разошлись, и Ланд сел в сорока метрах от точки приземления Ортеги и всадил в него AC/10 и большой лазер, пока тот гасил посадку.

После этого Ортега больше не прыгал.

* * *

19:36–19:41. Конец.

Развязку сделал Ostsol, и сделал он её сам.

Машина без боекомплекта не кончается по патронам. Она кончается по теплу.

Два больших лазера и четыре средних — сорок четыре единицы тепла в полном залпе при тринадцати теплоотводах.

Пилот Ostsol двенадцать минут работал полными залпами, потому что мог: тринадцать отводов — это много, и на коротких боях этого хватает.

Бой шёл тридцать одну минуту.

На тридцать первой у него на шкале стояло за двадцать пять, он бил вслепую и мазал с трёхсот метров, и Нура Айт-Бен подошла на четыреста пятьдесят и восемь циклов подряд клала в него AC/10 и десять ракет — двадцать единиц за цикл, — и он ни разу не попал в ответ.

Ostsol OTL-4D поднял руку в девятнадцать сорок.

Ортега — через сорок секунд, потому что оставаться вчетвером против пятерых при мёртвом Cicada и вышедшем из боя Panther было не боем, а расходом.

Тридцать одна минута.

* * *

Итог четвертьфинала.

«Сухой остаток» — победа. Ни одной потерянной машины.

Повреждения: Dragon — левое плечо и правый борт, тридцать восемь единиц. Enforcer — правый борт. Centurion Нуры — двадцать две единицы. Phoenix Hawk — четыре. Whitworth — ноль: по Яну Одо за тридцать одну минуту не выстрелили ни разу, потому что его никто ни разу не увидел.

Призовые: миллион двести тысяч на команду.

Капитану полторы доли из шести с половиной — двести семьдесят семь тысяч. Остальным по сто восемьдесят пять.

Командный рейтинг: восьмая позиция зачёта пятёрок лиги «Б».

Полуфинал — восьмого января. Фонд — два миллиона.

* * *

В накопителе Ян Одо сидел на ступеньке и держал руки на коленях, ладонями вниз, очень ровно.

— Тридцать одна минута, — сказал он. — Я выпустил четыреста двадцать ракет и ни разу не видел ни одной цели.

— Ты попал сорок один раз, — сказал Каспар.

— Я знаю. Мне сказали.

Он посмотрел на свои руки.

— Три года я стоял в поле, чтобы видеть, куда стреляю. Меня за это били каждый бой. Сегодня я тридцать одну минуту не видел ничего и по мне не выстрелили ни разу.

Он поднял голову.

— Рейн, я одиннадцать лет прокладывал курс кораблю, который вёл не я. Я думал, что после флота такого больше не будет.

* * *

Ласло Керн ждал у выхода и на этот раз молчал долго.

— Ты понимаешь, что вы сделали? — сказал он наконец.

— Мы выиграли четвертьфинал.

— Вы выиграли четвертьфинал командой, в которой один человек тридцать одну минуту стрелял по чужим словам, а второй восемь минут не стрелял вообще, — сказал Ласло Керн. — И оба сделали больше всех.

Он откусил от лепёшки.

— В этом дивизионе восемьсот человек, и семьсот девяносто считают, что бой — это когда ты стреляешь.

* * *

Вечером Марта Веласкес считала в боксе номер девятнадцать.

Приход за январь и февраль: первый круг — двести семьдесят, четвертьфинал — двести семьдесят семь, личные бои — сто девяносто шесть, оценки — восемьдесят восемь, ставки на себя — шестьдесят одна.

Восемьсот девяносто две тысячи за два месяца.

Долг — миллион двести восемьдесят четыре.

Она подчеркнула вторую цифру.

— Полуфинал — два миллиона на команду, — сказала она. — Твоя доля — четыреста шестьдесят.

— Финал — три двести. Доля — семьсот тридцать восемь.

— То есть если вы пройдёте оба…

— То в апреле я никому ничего не должен, — сказал Каспар Рейн.

Он сказал это ровно, без всякого выражения, и Марта посмотрела на него и не стала ничего добавлять.

Глава 10. Сорок секунд

За одиннадцать дней до полуфинала Нура Айт-Бен вышла в личном зачёте против Dervish DV-6M на «Яме».

Она выиграла на седьмой минуте — и на восьмой, уже после поднятой руки противника, зацепила при развороте край второго уступа левым бортом.

С машиной ничего не случилось: помятая плита и сорванный кожух.

С ней случилось.

Удар пришёлся в тот момент, когда она была развёрнута в кресле, и её приложило правым плечом о край.

Ключица. Та же рука, которую она ломала на «Фабрике».

— Шесть недель, — сказал врач лиги. — Минимум.

* * *

В боксе номер девятнадцать в тот вечер сидели пятеро и молчали.

Нура — с рукой на перевязи, белая от злости.

— Снимайтесь, — сказала она. — Перенесите.

— Переносов нет, — сказал Керн. — Сетка на четыре круга и четыре даты. Не вышел — выбыл.

— Тогда четверо против пятерых.

— Тогда четверо против пятерых на двухстах пятидесяти тоннах против двухсот пятидесяти, — сказал Виго Ланд. — Это не бой, это избиение.

Все посмотрели на Роланда Файста.

Он сидел на ящике у двери, и на лице у него было ровно то выражение, которое должно быть у человека, которого позвали запасным и который не хочет лезть вперёд.

— Я готов, — сказал он просто. — Пятьдесят тонн, ровно её вес. Замена один в один.

Он развёл руками.

— Скажете, где стоять, — буду стоять.

Виго Ланд посмотрел на Каспара.

Каспар этот взгляд увидел и понял, и потом много месяцев вспоминал, что понял и ничего не сделал.

— Хорошо, — сказал он. — Файст выходит.

* * *

Соперника они разбирали девять дней, и разбор был не хуже того, что они сделали к четвертьфиналу.

Команда «Ортега», двести пятьдесят тонн, восьмая в зачёте лиги «Б».

Ostroc OSR-2C — шестьдесят тонн. Два больших лазера, два средних, пусковая SRM-4. Восемьдесят шесть километров в час, что для шестидесяти тонн много. Командует Эмилио Ортега.

Dervish DV-6M — пятьдесят пять. Две пусковые LRM-10, две SRM-2, два средних лазера, прыжковые на сто пятьдесят. Огневая поддержка.

Hunchback HBK-4G — пятьдесят. AC/20 на двести семьдесят, двадцать единиц в точку.

Vindicator VND-1R — сорок пять. PPC на пятьсот сорок, пусковая LRM-5, средний лазер, прыжковые.

Assassin ASN-21 — сорок. Пусковая LRM-5, пусковая SRM-2, средний лазер. Сто восемнадцать километров в час и прыжок двести десять метров.

Каспар обвёл последнюю строку дважды.

— Вот он, — сказал он. — Всё остальное неважно.

* * *

Assassin ASN-21 был самой лёгкой машиной на площадке и единственной, которая могла до него добраться.

Сто восемнадцать против его восьмидесяти шести. Прыжок двести десять метров — больше, чем у кого-либо в обеих командах.

— Он войдёт ко мне на сто восемьдесят за одиннадцать секунд с любой точки арены, — сказал Каспар. — Если его не держать.

— А внутри ста восьмидесяти? — спросил Виго Ланд.

— Внутри ста восьмидесяти у меня AC/5. Пять единиц.

— А у него?

— Пусковые и лазер. Двенадцать.

Ланд посмотрел на схему.

— Он вас не убьёт.

— Он меня не убьёт, — согласился Каспар. — Он меня остановит. А убьёт Hunchback, который придёт следом.

* * *

Расстановку он писал три вечера и написал её так, что каждый знал не только своё место, но и почему оно такое.

Керн и Ланд — центр, четыреста пятьдесят метров. У обоих AC/10 на четыреста пятьдесят, у Ланда ещё большой лазер. Их задача — Ostroc и Hunchback: держать, не пуская вперёд.

Ева — правый фланг, свободно. Единственная, кто ходит с Assassin в одной скорости. Её задача — не убить его, а не дать ему уйти вправо.

Каспар — глубина, пятьсот-шестьсот. LRM-10 по Dervish, чтобы тот не работал спокойно.

Файст — при Каспаре, не дальше двухсот метров.

Вот это Каспар объяснял дольше всего.

* * *

— Роланд, — сказал он на последней тренировке. — Смотрите сюда.

Он начертил круг.

— У меня вокруг машины сто восемьдесят метров пустоты. Всё, что туда входит, я достать не могу. Совсем. У меня там пять единиц урона на восемь секунд, и это не оружие, это раздражение.

— Понял.

— Вы работаете двумя большими лазерами на четыреста пятьдесят и двумя средними на двести семьдесят, — сказал Каспар. — Вы единственный в команде, у кого весь набор ложится ровно в мою пустоту. И у вас нет боекомплекта, значит, вы не кончитесь.

— Понял, — повторил Файст.

— Не дальше двухсот метров от меня. Ни при каких обстоятельствах. Если у Керна станет плохо — это не ваше дело. Если у Евы станет плохо — не ваше дело. Если у меня станет плохо, а вас нет, то дальше не будет ничего.

Роланд Файст улыбнулся — открыто, легко, как улыбался всегда.

— Каспар, — сказал он. — Я стою там, куда вы меня поставили. Я же не идиот.

Виго Ланд, стоявший в трёх шагах, ничего не сказал.

* * *

08.01.3049. «Колизей», командная конфигурация.

Под пятёрки арену раскрывали полностью: девятьсот на семьсот, песчаная чаша, кольцо низких барьеров по периметру, центральная приподнятая площадка и перепад высот до шести метров.

Тридцать восемь тысяч зрителей.

Полуфинал командного турнира лиги «Б» собирал полный «Колизей», потому что это было единственное, что в мае показывали в прямом эфире.

Ставки на табло накопителя: «Ортега» — один и девять, «Сухой остаток» — один и восемь.

Почти ровно.

Каспар посмотрел на эти цифры и не придал им значения, потому что смотрел на них десять секунд, а думал в это время про Assassin.

* * *

18:40:00. Первые шесть минут.

Шесть минут всё шло по расчёту, и это потом было хуже всего.

Керн и Ланд встали на четырёхстах пятидесяти и держали центр. Ostroc Ортеги дважды пробовал сократить и дважды откатывался: два AC/10 на одной дистанции — это двадцать единиц за цикл, и шестьдесят тонн с одиннадцатью тоннами брони этого не любят.

Каспар с пятисот восьмидесяти работал по Dervish — по единственной машине, которая могла достать его самого, — и на четвёртой минуте заставил её сместиться за барьер.

Ева гоняла Assassin по правому флангу.

Она не могла его убить: сорок тонн на ста восемнадцати не даются никому. Но она шла с ним вровень и трижды заставила прыгнуть не туда, куда он хотел.

Файст стоял в ста семидесяти метрах позади и левее Каспара.

Стоял ровно там, где было сказано.

Шесть минут.

* * *

18:46:20.

Hunchback пошёл вперёд.

Пятьдесят тонн с AC/20 на двести семьдесят метров пошли на Керна — тяжело, прямо, не таясь, потому что Hunchback иначе не умеет.

Керн отступил и начал работать. Ланд прикрыл.

И в этот момент Роланд Файст сказал в эфир:

— Керну плохо, иду.

Каспар не успел ответить.

— Файст, стоять! — Это был Ланд.

— Я на тридцать секунд.

* * *

Он ушёл влево и вперёд, к центру, на четыреста метров.

Crab CRB-27 идёт восемьдесят шесть километров в час. Четыреста метров — это семнадцать секунд туда.

Он ушёл в восемнадцать сорок шесть тридцать одну.

Assassin ASN-21 начал разгон в восемнадцать сорок шесть тридцать четыре.

* * *

Три секунды.

Каспар потом смотрел запись сорок раз и каждый раз останавливал её на этих трёх секундах.

Не на сорока. На трёх.

Сорок секунд отсутствия Файста можно было объяснить ошибкой, азартом, желанием помочь — чем угодно.

Три секунды между его уходом и разгоном Assassin объяснить было нельзя ничем.

* * *

18:46:34–18:46:45. Одиннадцать секунд.

Assassin шёл от правого барьера по дуге, набирая свои сто восемнадцать.

Ева развернулась и пошла за ним, но была в трёхстах метрах правее и на одиннадцать километров в час медленнее, и эти одиннадцать решали всё.

— Каспар, он идёт! — Ева в эфире.

— Вижу.

Пятьсот метров. Залп LRM-10. Четыре ракеты в цель — в правое бедро, потому что бедро у сорокатонника несёт двенадцать единиц и потому что бедро нельзя ни развернуть, ни спрятать.

Четыреста. Ещё залп. Три попадания туда же. Броня правого бедра кончилась на семи единицах.

Триста двадцать. AC/5. Снаряд вошёл в открытый каркас, и оттуда пошёл дым.

Каспар увидел результат раньше, чем схема успела его показать: сорок тонн качнуло вправо на повороте, и они перестали идти сто восемнадцать.

Тазобедренный привод не отказал целиком — их три на ногу, и снаряд достал только верхний. Assassin потерял процентов тридцать хода.

Восемьдесят пять километров в час.

Ровно столько же, сколько шёл Каспар.

* * *

С этой секунды догнать его Assassin не мог, и оба это поняли одновременно.

И с этой же секунды он перестал догонять.

Он пошёл наперехват — по хорде, срезая дугу, которую описывал уходящий «Дракон», и выигрывая на этом то, чего не мог выиграть скоростью.

На четырёхстах он открыл огонь пусковой LRM-5 — с предела, где ракеты ложатся широко и половина уходит в песок.

На трёхстах восьмидесяти достал средним лазером.

А на двухстах десяти прыгнул.

* * *

18:46:46.

Первый залп SRM-2 Каспар принял в правое плечо и в первую секунду не понял, что произошло: схема повреждений не изменилась вообще.

Потом посмотрел на тепловую шкалу.

Было восемь.

Стало четырнадцать.

— Инферно, — сказал он вслух.

Загущённое зажигательное топливо в ракете малого радиуса. Броню не пробивает. Прилипает и горит при девятистах.

Две ракеты в залпе. Шесть единиц тепла.

При сбросе шесть.

* * *

Он понял всё за одну секунду и понял целиком.

Assassin ASN-21 не носит Инферно. Никто не носит Инферно в командных боях лиги «Б», потому что против машины с нормальным теплоотводом это трата подвески.

Против машины с шестью теплоотводами это оружие.

О шести теплоотводах знали все: конфигурация фиксируется при взвешивании и лежит в открытой части реестра.

О том, что он стоит на пятистах восьмидесяти без прикрытия ближней зоны, не знал никто.

Кроме шестерых.

* * *

18:46:52. Решение.

Он мог уходить.

Восемьдесят шесть против восьмидесяти пяти — он отрывался на метр в секунду, и через три минуты дистанция стала бы такой, что Инферно перестало бы доставать.

Три минуты — это девятнадцать залпов пусковой.

Каспар посчитал их за полторы секунды и понял, что уходить нельзя: за три минуты он получит больше, чем сбросит, и придёт к концу этого бегства с той же шкалой, только без Assassin в прицеле.

Значит, надо было убивать.

И убивать надо было с той дистанции, откуда он достаёт, а Инферно нет: пусковые SRM бьют на двести семьдесят.

Он остановился на трёхстах десяти и открыл огонь.

* * *

18:46:58–18:47:26. Двадцать восемь секунд.

Стоя он платил только за огонь: AC/5 и LRM-10 — пять единиц при сбросе шесть.

Assassin платил за всё сразу.

Он шёл. Он прыгал, потому что иначе не сокращал. Он стрелял с предела из пусковой LRM-5 и лазера.

И он лез вперёд, потому что на трёхстах десяти его Инферно не работало, а «Дракон» работал.

Цикл первый. Снаряд в открытый каркас правого бедра, пять ракет — три в правый борт, две в тот же каркас.

Цикл второй. Снаряд мимо. Шесть ракет в правый борт.

Броня правого борта Assassin — одиннадцать единиц — держалась ровно до конца второго цикла.

Цикл третий. Снаряд в открытый борт.

За правым бортом ASN-21 стоит лоток пусковой SRM-2.

Тот самый, где лежало Инферно.

* * *

Взрыва не было. Была система пожаротушения — та же, что спасла Валля на «Яме» год назад: белый дым под давлением из пробоины, залитый лоток и мёртвая пусковая.

Assassin потерял Инферно на четырнадцатой минуте боя.

И на этом бы всё кончилось, если бы он не выпустил последний залп на полсекунды раньше.

* * *

18:47:26.

Две ракеты ушли с дистанции двести шестьдесят — с предела, куда он дотянул на последнем прыжке, — и обе нашли «Дракона».

Правое плечо.

Шесть единиц.

Шкала: четырнадцать плюс шесть за три цикла работы минус восемнадцать сброса — было двадцать три, стало двадцать девять.

На двадцати девяти реактор уходит в аварийный режим и режет мощность.

Скорость упала с восьмидесяти шести до шестидесяти.

Каспар перестал стрелять.

Цикл: двадцать девять минус шесть — двадцать три.

Цикл: семнадцать.

Он вылезал. Ещё один цикл — и он был бы в зелёном.

— Файст! — сказал он в эфир.

— Иду! — Голос был весёлый, ровный, ничуть не запыхавшийся. — Тридцать секунд!

* * *

18:47:34. Hunchback.

Пятьдесят тонн вышли из-за центральной приподнятой площадки в двухстах шестидесяти метрах, и Каспар увидел их за секунду до выстрела.

AC/20 — двадцать единиц в одну точку.

Он успел развернуться левым бортом.

Первый снаряд пришёл в левое плечо и снял двадцать единиц из тридцати четырёх.

Второй, через восемь секунд, — туда же. Плечо разошлось.

Третий вошёл в открытый каркас и достал привод левой руки — руки, в которой ничего не было с июля сорок седьмого, когда Марта Веласкес сняла с неё два Medium Laser ради пяти тонн веса.

Пустая рука отвалилась и осталась на песке.

* * *

Каспар развернулся и пошёл — не назад, а к барьерам, потому что там Hunchback пришлось бы обходить, а обход — это двенадцать секунд, за которые он остынет до зелёного и начнёт работать.

Он прошёл сорок метров.

Потом Assassin — сорок тонн с мёртвой пусковой, вскрытым бортом и повреждённым бедром, машина, которой в этом бою больше нечего было делать, — прыгнул ему в спину со ста восьмидесяти метров и дал единственное, что у него осталось: средний лазер и три ракеты LRM-5 с восьмидесяти метров.

Урона это почти не нанесло.

Каспар довернул корпус, чтобы ответить, и в этот момент Hunchback выстрелил четвёртый раз.

Снаряд пришёл в разошедшееся левое плечо, в каркас, и достал теплообменный контур левого борта.

Один из шести.

Сброс упал с шести до пяти.

Семнадцать. Двадцать. Двадцать три.

Он бежал, стрелял из AC/5 и не попадал, и на каждом цикле набирал на две единицы больше, чем сбрасывал.

Двадцать шесть. Двадцать девять.

Тридцать один.

* * *

18:47:50. Останов.

На тридцати реактор глушится сам.

Это не поломка. При тридцати единицах температура в контуре подходит к пределу, за которым начинает разрушаться экранировка, и автоматика останавливает реакцию раньше, чем это произойдёт.

Всё гаснет одновременно: приводы, гироскоп, оптика, вентиляция, связь.

Шестьдесят тонн замирают в том положении, в котором их застало, и стоят, потому что гироскоп при останове фиксируется.

В кабине становится очень тихо, а через шесть секунд — жарко, потому что вентиляция встала, а тридцать одна единица тепла никуда не делась.

* * *

Каспар сидел в мёртвой машине посреди «Колизея» при тридцати восьми тысячах зрителей и считал.

Сброс при остановленном реакторе — четыре единицы за цикл вместо шести. Пассивное рассеивание, без прокачки.

Тридцать один. Порог автоматического перезапуска — четырнадцать.

Семнадцать единиц при четырёх за цикл — тридцать четыре секунды.

Hunchback стоял в двухстах шестидесяти метрах и шёл шестьдесят пять километров в час.

Двести шестьдесят метров на восемнадцати метрах в секунду — четырнадцать секунд.

Не хватало двадцати.

* * *

Скоба катапульты была под левой рукой.

Пиропатроны фонаря работают от автономного заряда и срабатывают при заглушенном реакторе — это единственная система на машине, рассчитанная именно на такой случай.

Каспар положил на скобу ладонь.

Он мог уйти в любую из следующих четырнадцати секунд, и это было бы совершенно безопасно.

Правило девять на этой планете не обходят, а по машине с пустой кабиной никто не стреляет — не из благородства, а потому что незачем: она выбыла, её вывезут после боя, и портить чужое имущество на арене некому и не за чем.

Он вышел бы живым, и «Дракон» остался бы цел.

И на площадке осталось бы четверо против пятерых.

Четверо против пятерых — это вылет в полуфинале, шестьсот тысяч утешительных и финальные три миллиона двести, которых не будет.

Он не собирался выходить.

Он собирался запустить реактор.

Всё, что было нужно, — дожить до четырнадцати единиц, и это была задача не про мужество, а про арифметику, и арифметика не сходилась на двадцать секунд.

Он снял руку со скобы и стал считать.

Тридцать один. Двадцать семь. Двадцать три.

* * *

18:48:02. Ланд.

Виго Ланд бросил центр.

Он бросил Ostroc Ортеги, с которым дрался восемь минут, развернул пятьдесят тонн и пошёл наперерез Hunchback — не к Каспару, а именно наперерез, потому что посчитал те же четырнадцать секунд.

Enforcer ENF-4R прыгает на сто двадцать метров.

Он прыгнул один раз и приземлился между Hunchback и мёртвым «Драконом», в семидесяти метрах от первого.

Семьдесят метров — это внутри AC/20.

Он получил первый снаряд сразу, в грудь, и устоял.

* * *

Девятнадцать.

Ланд не пытался убить. Он делал единственное, что имело смысл: не давал развернуться.

AC/10 в упор в правый борт — там, где у Hunchback лоток. Большой лазер туда же. Малый — по правому плечу, по кожуху подачи.

Он снял тридцать четыре единицы за три цикла и получил три снаряда AC/20.

Пятнадцать.

Правый борт Enforcer вскрылся на втором. Третий вошёл в открытый каркас и достал плечевой привод — правая рука Ланда с AC/10 перестала подниматься выше горизонта.

Он не отошёл. Он довернул корпус целиком и продолжал работать большим лазером с семидесяти метров.

Четырнадцать.

* * *

18:48:24. Перезапуск.

Реактор пошёл на четырнадцати.

Пуск с горячего останова — четыре секунды. Четыре секунды темноты, в конце которой либо включается всё, либо не включается ничего.

Оно включилось.

Каспар развернул корпус — на приводах, которые полторы минуты стояли мёртвыми и шли теперь тяжело, — и посмотрел на то, что было в двухстах десяти метрах.

Hunchback стоял к нему правым бортом.

Правым, вскрытым, с оголённым каркасом и с лотком AC/20 за ним, потому что Виго Ланд полторы минуты не давал ему повернуться иначе.

В лотке лежало шесть снарядов по четыреста килограммов.

Каспар выстрелил один раз.

* * *

Один снаряд AC/5, пять единиц, с двухсот десяти метров, в открытый каркас правого торса.

Детонация боекомплекта автопушки не похожа ни на что другое: она мгновенная и она разрывает секцию изнутри.

Правый торс Hunchback HBK-4G перестал существовать вместе с орудием, лотком и половиной центральной секции.

Пятьдесят тонн осели на песок и завалились назад.

Пилот вышел через сорок секунд, сам, и Каспар видел, как он вылезает, и не сделал ничего, и никто ничего не сделал, потому что за это на Соларисе отстраняют пожизненно.

* * *

18:48:40. Ева.

Пока это происходило, на правом фланге умирал Phoenix Hawk.

Ева Штрайт бросила Assassin и пошла к Каспару в восемнадцать сорок семь тридцать — раньше Ланда, потому что была ближе и быстрее.

Она прошла триста метров и вошла в сектор, где стояли Dervish и Vindicator.

Две дальнобойные машины, четыре пусковые и PPC — те самые, которые всю первую половину боя держал на себе Каспар с пятисот восьмидесяти.

В эту минуту он стоял с заглушенным реактором.

Их не держал никто.

Первый залп Dervish — двадцать ракет — она приняла на бегу и потеряла броню правого борта.

PPC Vindicator вошёл туда же через две секунды.

Второй залп Dervish накрыл её на четырёхстах, когда она уже разворачивалась уходить.

Левый борт Phoenix Hawk PXH-1 разошёлся.

За левым бортом у него нет ни ракет, ни снарядов — он весь на энергетическом.

Там стоят пулемётные ленты.

* * *

Пулемётный боекомплект не рвёт машину: он горит и рвётся очередями внутри секции, и это длится восемь-десять секунд, и всё это время машина остаётся на ногах.

Ева Штрайт дёрнула скобу через две секунды после того, как загорелось.

Кресло ушло вверх и вбок под сорок градусов, купол раскрылся на ста метрах, и она приземлилась в пятидесяти метрах от собственной машины.

Левую голень она сломала при посадке, потому что кресло уходило под углом, а она в этот момент разворачивалась в ремнях, чтобы посмотреть, встал ли Каспар.

Он встал.

Она увидела это в воздухе, за секунду до земли, и потом рассказывала, что видела, и Каспар ей верил.

18:49:00–18:52:10. Конец.

Дальше было три минуты, в которые «Сухой остаток» проиграл.

Четверо против пятерых. Ланд с вскрытым бортом и повреждённым плечевым приводом. Каспар на девятнадцати единицах тепла с разошедшимся правым бортом. Керн, восемь минут державший центр в одиночку.

И Роланд Файст, который наконец пришёл.

Он пришёл в восемнадцать сорок восемь пятьдесят — через две минуты девятнадцать секунд после того, как сказал «тридцать секунд», — и дрался эти три минуты хорошо.

Действительно хорошо. Он снял с Ostroc сорок единиц, прикрыл отход Керна и последним поднял руку.

На записи это выглядело безупречно.

Всё, что делал Роланд Файст в этом бою, на записи выглядело безупречно.

* * *

18:52:10.

Ласло Керн поднял руку первым — за всех, как капитан по регламенту, потому что Каспар в этот момент вытаскивал Еву.

Тринадцать минут десять секунд.

«Сухой остаток» выбывает из турнира в полуфинале.

Призовые за поражение в полуфинале — шестьсот тысяч на команду. Сто двадцать тысяч на человека.

Фонд, которого они не увидят: финал, три миллиона двести.

* * *

Потери.

Dragon DRG-1N, 54 950 кг. Правый борт вскрыт, каркас центральной секции повреждён, экранировка реактора после трёх остановов на предельной температуре подлежит замене в полном объёме.

Заключение технической комиссии лиги, выданное через сутки: восстановление нецелесообразно.

Страховая выплата — миллион девяносто девять тысяч, в пользу Кредитного дома Донегала.

Phoenix Hawk PXH-1, 45 000 кг. Уничтожен пожаром боекомплекта. Восстановлению не подлежит.

Enforcer ENF-4R. Правый борт, плечевой привод, большой лазер. Ремонт — двести тридцать тысяч за счёт участника.

Ева Штрайт — закрытый перелом левой голени. Шесть недель.

* * *

Каспар просидел в накопителе после боя два часа.

Не потому, что не мог встать. Потому, что ему нечего было делать: машины больше не было, чинить было нечего, и впервые за семь лет он не мог занять себя работой.

В половине десятого пришёл Виго Ланд.

Он сел рядом на бетон — огромный, седой, в комбинезоне, промокшем насквозь, — и минут пять молчал.

— Три секунды, — сказал он наконец.

Каспар поднял голову.

— Что?

— Он ушёл в сорок шесть тридцать одну, — сказал Виго Ланд. — Assassin начал разгон в сорок шесть тридцать четыре. Я смотрел на схеме, у меня в кабине она перед глазами.

— Может быть, совпадение.

— Может быть, — сказал Ланд. — Рейн, я сказал вам в марте, что он не спрашивает.

— Сказали.

— И вы ничего не сделали.

— Не сделал, — сказал Каспар.

Виго Ланд поднялся.

— Я не в упрёк, — сказал он. — Я в тридцать девятом тоже ничего не сделал, а мне было двадцать четыре года и я всё видел.

* * *

Ирис Фонтен пришла в бокс номер девятнадцать на следующий день в семь утра, в чёрном костюме, и Каспар по костюму понял всё раньше, чем она открыла рот.

— Я больше не веду ваш класс, — сказала она с порога. — Я его передала в ноябре, и это записано, и это единственное, почему я сейчас здесь стою, а не пишу объяснительную.

— Ирис.

— Молчи, — сказала она. — Слушай.

Она положила на верстак лист.

— Открывающая линия по вашему бою вчера: «Ортега» — один и девять, вы — один и восемь. Ставил Хансен, я его не касалась.

— Я видел табло.

— За четыре часа до боя, — сказала Ирис Фонтен, — линия по вам поехала. С одного и восьми до двух и четырёх.

Каспар медленно выпрямился.

— За четыре часа?

— За четыре часа, — сказала она. — Ваша команда не менялась, состав объявлен за одиннадцать дней, травма Айт-Бен известна с восемнадцатого мая и заложена в открывающую.

Она сняла очки.

— Линия так не едет, Каспар. Линия едет, когда в неё заходят деньги.

— Сколько?

— Четыреста тысяч, — сказала Ирис Фонтен. — Одной ставкой. На «Ортегу». Через контору в Черноморье, которая принимает без имени.

Глава 11. Заключение

Дисциплинарный комитет лиги принял его через девять дней и выслушал за двадцать шесть минут.

Председательствовал человек по фамилии Ульбрихт, лет пятидесяти, с лицом настолько нейтральным, что Каспар за двадцать шесть минут так и не понял, верит тот ему или нет.

— Изложите.

Каспар изложил.

Три секунды между уходом Файста с позиции и началом разгона Assassin. Зажигательные ракеты в подвеске машины, которая их никогда не носит, против единственного бойца на площадке с шестью теплоотводами. Движение линии на четыреста тысяч за четыре часа до боя, одной ставкой, через контору в Черноморье, принимающую без имени.

Ульбрихт слушал, не перебивая, и в конце задал четыре вопроса.

* * *

— Три секунды. У вас есть запись телеметрии?

— Есть. Она открытая, лига хранит её по регламенту.

— Она показывает, что боец Файст сместился, а боец противника начал разгон. Она показывает связь?

— Нет.

— Дальше. Зажигательные ракеты. Кто утверждает подвеску?

— Команда, за сутки до боя. Это её право.

— То есть команда «Ортега» имела право поставить что угодно, включая зажигательные, и не обязана объяснять почему?

— Имела право.

— И ваша конфигурация с шестью теплоотводами лежит в открытом реестре?

— Лежит, — сказал Каспар. — С января пятидесятого.

— То есть любой человек на этой планете мог посмотреть её и подготовиться.

— Мог.

— Дальше, — сказал Ульбрихт. — Ставка.

* * *

— Четыреста тысяч одной ставкой, — сказал Каспар. — За четыре часа до боя.

— Кем сделана?

— Контора не фиксирует имён при ставках до пятисот тысяч. Это законно.

— Законно, — согласился Ульбрихт. — Кто вам это сообщил?

Каспар помолчал ровно секунду.

— Движение линии видно на табло любой конторы, — сказал он. — Открывающий коэффициент публикуется, итоговый публикуется. Разница считается.

Это была правда, и это была не вся правда, и оба это поняли.

Ульбрихт посмотрел на него ещё несколько секунд и не стал спрашивать дальше.

* * *

Решение пришло через шесть дней, на полутора страницах, и Каспар мог написать его сам.

«Изложенные обстоятельства не образуют состава нарушения раздела 14 правил лиги („Влияние на исход состязания“).

Смещение с назначенной позиции является тактическим решением участника и оценке дисциплинарного комитета не подлежит.

Сведения о ставках, сделанных без указания имени, не могут быть отнесены к конкретному лицу.

Комитет отмечает, что заявитель не располагает доказательствами, а располагает совпадениями. Комитет также отмечает, что совпадений много.

Производство прекратить.»

Последняя фраза была лишняя, и Ульбрихт вписал её зачем-то.

Каспар потом решил, что зачем-то.

* * *

Финансовая часть заняла три недели и оказалась хуже, чем предполагала арифметика.

Заключение технической комиссии по Dragon DRG-1N вышло на шести страницах.

Правый борт вскрыт, каркас центральной секции деформирован в двух местах. Это чинится.

Экранировка реактора после трёх остановов на предельной температуре — тридцать одна, тридцать одна и тридцать четыре единицы, последнюю дал уже перезапущенный реактор в последние минуты боя, — подлежит замене в полном объёме.

Замена экранировки на шестидесятитонной машине с двигателем на триста — семьсот сорок тысяч и четыре месяца.

Каркас центральной секции при этом остаётся деформированным, и после правки машина никогда не будет ходить так, как ходила.

Вывод: восстановление нецелесообразно.

* * *

Марта Веласкес читала это заключение сорок минут и в конце сказала одну фразу:

— Они правы.

— Ты уверена?

— Я вскрывала её три раза за две недели, — сказала Марта. — Каспар, я собирала её девять лет. Марья Хейккинен четыре года вынимала её из торфа. Я поставила ей прицельный комплекс с машины, которую ты сам разбирал на Итами.

Она сняла очки.

— И я тебе говорю: они правы. Она больше не пойдёт.

* * *

Расчёт по договору 44-0838, консолидированному.

Остаток долга на первое февраля сорок девятого года — миллион четыреста двадцать одна тысяча.

Страховое возмещение по классу: пятьдесят четыре тонны девятьсот пятьдесят килограммов по двадцать тысяч за тонну — миллион девяносто девять тысяч. Выплачено Кредитному дому Донегала как залогодержателю.

Остатки оборудования Каспар оценивал сам, потому что больше некому, и оценивал двое суток.

AC/5 в сборе — ствол цел, казённая часть повреждена. Реализуемая — шестьдесят две тысячи.

Пусковая LRM-10 — цела полностью. Сорок восемь.

Приводы правой руки — те самые, от Маккиннона, по акту сентября сорок седьмого. Тридцать шесть.

Прицельный комплекс — снят с Wolverine на дне Восточной выемки в апреле сорок седьмого. Голова уцелела. Сорок одна.

Датчики, жгуты, теплообменные контуры, крепёж — двадцать две.

Броня — ноль.

Итого — сто восемьдесят девять тысяч. Тоже банку: залог — машина целиком, а не то, что от неё осталось.

Остаток долга: сто тридцать три тысячи.

* * *

Он смотрел на эту цифру очень долго.

Семь лет. Два миллиона сорок тысяч в сентябре сорок четвёртого. Два миллиона девятьсот восемьдесят две в сентябре сорок девятого, когда он купил «Дракона» и стал вчетверо тяжелее.

Сто тридцать три тысячи.

И ни одной машины.

— Ты понимаешь, что произошло? — сказала Марта.

— Я понимаю арифметику.

— Ты второй раз за два года выплатил долг тем, что у тебя сожгли машину, — сказала Марта Веласкес. — Wasp в январе сорок седьмого. «Дракон» в мае сорок девятого. Оба раза долг падал больше чем на миллион, и оба раза ты оставался ни с чем.

Она посмотрела на него.

— Это не арифметика, Каспар. Это способ, которым устроен твой договор. Единственный раз, когда он работает в твою пользу, — это когда ты всё теряешь.

* * *

Ева Штрайт получила свои деньги через месяц и получила их без всяких сложностей: Phoenix Hawk принадлежал ей целиком, без залога, потому что она купила его на призовые за три сезона.

Сорок пять тонн по двадцать тысяч — девятьсот тысяч.

Плюс остатки: у Phoenix Hawk сгорел левый борт, но большой лазер, два средних и оба пулемёта уцелели — сто девяносто четыре тысячи.

Миллион девяносто четыре, и нога в гипсе на восемь недель.

Она пришла в бокс на костылях в конце июня и сразу сказала:

— Я не буду покупать такой же.

— Почему?

— Потому что я на нём три года пыталась быть тяжелее, чем я есть, — сказала Ева Штрайт. — Сорок пять тонн, большой лазер, стой и меняйся. Я так не умею. Я умею подойти вплотную и не уйти.

Она положила на верстак каталог, раскрытый на нужной странице.

— Вот.

* * *

Firestarter FS9-S.

Тридцать пять тонн. Четыре огнемёта, два средних лазера, два пулемёта. Девяносто семь километров в час, прыжок сто восемьдесят метров.

Новая машина: серию начали выпускать в сорок девятом, и на Соларисе их было одиннадцать.

— Ты хочешь огнемёты, — сказал Каспар.

— Я хочу огнемёты.

— Ева.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что это было со мной в сентябре, когда я семьдесят четыре секунды бежала, а ты сидел на двадцати семи. Я про это и говорю.

Она постучала пальцем по странице.

— В том бою нас чуть не убила женщина на тридцати пяти тоннах с четырьмя огнемётами. Она стоила семь миллионов, которых мы не взяли. Я хочу, чтобы в следующий раз эта женщина была у нас.

* * *

Каспар считал две недели и посчитал не про Еву.

Он посчитал про себя.

Что у него было:

Наличными на первое июля — миллион четыреста двенадцать тысяч. Заработано за полтора года на арене, на оценках и на тотализаторе.

Долг — сто тридцать три тысячи.

Кредитная история — впервые в жизни приличная.

Чего у него не было:

Машины.

И чего он не хотел больше никогда:

Пустоты внутри ста восьмидесяти метров.

* * *

Он выписал это на лист и смотрел на него три вечера.

Полтора года он строил всё на одном допущении: если правильно выбрать дистанцию, ближний бой не понадобится.

Допущение работало восемнадцать боёв.

Оно не сработало один раз — и хватило одного раза, потому что человек, стоявший в его пустоте, ушёл на сорок секунд.

— Я не буду больше зависеть от того, что кто-то стоит там, где ему сказано, — сказал он Марте.

— Это про Файста?

— Это про арифметику, — сказал Каспар. — Файст просто показал, что бывает. А бывать это будет всегда: люди уходят с позиций, ломают руки, не успевают. Если моя машина умирает от того, что кто-то опоздал на сорок секунд, — это плохая машина.

* * *

Марта разложила перед ним каталог и три вечера подряд они его читали.

Средний класс он отмёл за час.

Пятьдесят пять тонн — это его пять лет: держать дистанцию, потому что иначе никак. Он умел это лучше всех в лиге «Б» и не хотел уметь только это.

Шестьдесят — то же самое плюс десять тонн.

На семидесяти пяти он остановился.

Black Knight BL-6-KNT.

Семьдесят пять тонн. PPC — пятьсот сорок метров, десять единиц. Четыре больших лазера — четыреста пятьдесят метров, по восемь. Средний лазер и малый.

Тринадцать тонн брони — двести восемь единиц.

Восемнадцать теплоотводов.

Шестьдесят пять километров в час.

И ни одного грамма боекомплекта.

— Сорок две единицы залпом, — сказал Каспар.

— И ноль на шестистах тридцати, — сказала Марта. — Ты теряешь пусковую и всё, что с ней связано. Никакой навесной, никакой стрельбы по координатам. Только то, что видишь.

— Я знаю.

— Ты пять лет строил всё на шестистах тридцати.

— Я пять лет строил всё на том, что у меня есть дальность и нет ничего вблизи, — сказал Каспар. — Здесь наоборот. Ни у PPC, ни у большого лазера нет минимальной дистанции. Совсем. Они бьют на пятьсот сорок и на четыреста пятьдесят и они же бьют в упор.

Он положил палец на строку.

— Сорок две единицы на любой дистанции от нуля до четырёхсот пятидесяти. Мне больше не нужен человек в моей пустоте, потому что у меня её не будет.

— И второе, — сказала Марта Веласкес, не поднимая головы. — Ты заметил или сказать?

— Заметил.

— Скажи вслух.

— Там нечему гореть, — сказал Каспар. — Ни лотка, ни ленты, ни одного патрона. Wasp убил пожар в ракетном лотке. «Дракона» добили через тепло. В этой машине нечего поджечь.

* * *

Тепло.

PPC — десять единиц. Четыре больших лазера — по восемь, тридцать две. Полный залп — сорок две.

Теплоотводов восемнадцать.

Плюс двадцать четыре за цикл.

— Полный залп ты дашь один раз, — сказала Марта.

— Один раз. Потом три цикла молчу.

— А рабочий режим?

— PPC и один большой лазер — восемнадцать единиц урона при восемнадцати тепла и сбросе восемнадцать, — сказал Каспар. — Ровно ноль. Стоя я могу так стрелять до конца дня.

Он провёл пальцем по строке.

— Восемнадцать в цикл бесконечно или сорок два один раз, — сказал Каспар. — У меня впервые будет машина, которая может выбирать. У «Дракона» выбора не было: или пятнадцать единиц, или ничего.

* * *

Целого Black Knight BL-6-KNT на Соларисе не продавал никто.

Их на планете было шесть, и пять из шести стояли в конюшнях чемпионского дивизиона, потому что семьдесят пять тонн, которые не нужно снабжать патронами, — это машина, на которой выигрывают титулы и на которой дешевле всего их удерживать.

Цена целого — от пяти восьмисот до шести с половиной миллионов.

Битого — другое дело.

* * *

Он нашёл его в августе, на разборной площадке при «Ишияме», куда свозили то, что вывозят с подземной арены.

Black Knight BL-6-KNT, постройки две тысячи семьсот девяносто первого года. Одиннадцать владельцев. Тридцать четыре года на Соларисе.

Двенадцатого февраля он вышел в лиге «А», в чемпионском отборе, и встретился с Warhammer WHM-6R, который поймал его в третьем тоннеле на сорока метрах.

Обе руки — оторваны. Правая вместе с плечевым узлом, и с ней ушли два больших лазера.

Центральная секция вскрыта. Гироскоп задет.

Кабина цела: пилот вышел сам.

Каркас цел.

Реактор цел, наработка девятнадцать тысяч восемьсот, экранировка менялась в сорок седьмом.

Каспар лазил по нему одиннадцать часов за два дня.

* * *

Заключение он писал на себя и писал честно, потому что иначе не умел.

Цена продавца: миллион двести. Продавала конюшня «Ортега» — та самая, — и продавала потому, что восстановление в их мастерских стоило дороже, чем купить целый средний.

Что нужно вложить:

Гироскоп — замена, четыреста тридцать тысяч.

Правый плечевой узел в сборе — двести восемьдесят.

Оба манипулятора — сто девяносто.

Два больших лазера взамен оторванных — вот это было главное. Большой лазер на Соларисе стоил от ста тридцати до ста семидесяти тысяч, и в наличии их хватало, потому что ставят их на всё подряд.

Триста за два.

PPC и два оставшихся больших лазера уцелели в левой руке и в корпусе. Перебрать — сто десять.

Броня, датчики, жгуты, теплообмен — триста двадцать.

Итого: миллион семьсот восемьдесят тысяч сверх цены покупки.

Всего — два миллиона девятьсот восемьдесят.

* * *

У него было миллион четыреста двенадцать.

Он написал Ирине Хоффман двадцатого августа, класс «В», сто одиннадцать слов.

«Хоффман. Договор 44-0838: остаток 133 000 после страховой выплаты и реализации остатков. Прошу расчёт на закрытие.

Отдельно: прошу рассмотреть новый договор. 1 570 000 под залог приобретаемой машины. Black Knight BL-6-KNT, 75 т, битый, восстановление до ходового — 8–10 месяцев.

Оценку прилагаю. Она моя. Понимаю, что это выглядит как конфликт интересов, поэтому прошу назначить вашего оценщика за мой счёт — на Соларисе у вас корреспондентов, кроме меня, нет, но есть аттестованные лигой, и я оплачу любого, кого вы назовёте.

Мне двадцать семь лет. Это третья машина. Я знаю, как считается. Р.»

* * *

Ответ пришёл через семь недель и был длиннее обычного.

«Рейн. Договор 44-0838 закрыт 21.02.3049. Первый закрытый договор из ваших трёх.

Новый одобрен. 1 570 000, 11,5% — ставка ниже прежней, поскольку кредитная история за 7 лет впервые чистая. 15 лет. Обеспечение — приобретаемая машина.

Оценщика назначать не буду. Я семь лет читаю ваши заключения и знаю, как вы пишете о том, что вам нужно: вы завышаете расходы и занижаете реализацию. Ваша смета на 1 780 000 — это, по моему опыту, 1 500 000 фактических.

Отдельно, и это не по договору. Вы прислали мне оценку с признанием конфликта интересов и предложением оплатить проверяющего. За одиннадцать лет мне такого письма не присылал никто.

Хоффман.

P.S. Ставки найма на северном направлении за квартал выросли на сорок процентов. Причин мне не сообщили. Обратите внимание не как гражданин, а как владелец боевой техники. И.Х.»

* * *

Заключение по Crab CRB-27 Каспар опубликовал первого марта.

Он не подавал его в комитет: комитет уже отказал.

Он выпустил его так, как выпускал все свои заключения за полтора года, — по форме банка, за подписью внештатного оценщика Кредитного дома Донегала, на четырёх страницах, и разослал по обычному списку: страховое общество, три конторы, покупавшие у него оценки, и доска в заявочном зале, где он полтора года вешал объявление.

Заказчика у заключения не было. В графе «основание» стояло: «собственная инициатива оценщика; предмет — машина, состоявшая в заявке команды, в которой заявитель является капитаном».

* * *

В заключении не было ни одного вывода.

Там были факты, взятые из открытой части реестра лиги, которую может запросить кто угодно за двенадцать к-билов и которую за год запрашивают двести раз на четыре тысячи машин.

Crab CRB-27, постройки 2784 г. Владелец — Файст Р., с 3046 г.

Запись 24.01.3049: замена экранировки реактора в полном объёме. Исполнитель — «Ковальски и сыновья». Стоимость работ по акту — 690 000 к-билов.

Ниже, отдельным абзацем, шло примечание оценщика — единственное место, где Каспар позволил себе что-то, кроме цифр.

«Замена экранировки на машине данного типа при текущей наработке не являлась необходимой ранее 3053 г. Владелец сообщал об этом сроке в марте 3049 г. в присутствии свидетелей.

Работы выполнены и оплачены единовременно 24.01.3049, через 16 дней после полуфинала командного турнира лиги „Б“ 08.01.3049.

Иных сведений о доходах владельца за указанный период в открытых источниках не содержится.»

* * *

Ничего не произошло.

Никакого разбирательства, никаких обвинений, никакого шума в изданиях.

Файста не дисквалифицировали, и он продолжал выступать в личном зачёте лиги «Б», и в октябре даже выиграл два боя подряд.

Просто с марта сорок девятого года ни одна команда на Соларисе больше не включила Роланда Файста в заявку.

Ни одна. Ни разу.

Он это понял к июню и в июле продал Crab CRB-27 — один из четырёх на планете — и уехал.

Покупателя ему найти было трудно: машину знали, историю знали, и никто не хотел, чтобы её видели у него в боксе.

Купил её Каспар.

Он заплатил девятьсот сорок тысяч при рыночных миллионе трёхстах — потому что продавать надо было за месяц, а покупателей не было, — и оформил на себя, не объясняя ничего.

— Зачем? — спросил Ласло Керн.

— Пятьдесят тонн, два больших лазера, два средних, пятнадцать теплоотводов и ни грамма боекомплекта, — сказал Каспар. — Машина, которая дерётся ровно столько, сколько идёт бой.

— Я спросил не про характеристики.

— Я знаю, — сказал Каспар. — Керн, у меня когда-нибудь будет подразделение. В подразделении нужны машины. Эта — лучшая из тех, что я могу купить за девятьсот сорок, и мне всё равно, кто на ней сидел.

Crab CRB-27 встал в дальнем углу бокса номер девятнадцать и простоял там до ноября, накрытый брезентом.

* * *

Ласло Керн, узнав про заключение, пришёл в бокс и долго молчал.

— Ты его убил, — сказал он наконец.

— Я опубликовал две даты и одну сумму.

— Ты его убил, — повторил Ласло Керн. — Тихо и по правилам, и никто ничего не докажет, и он тоже.

Он сел на ящик.

— Знаешь, что мне в этом не нравится?

— Что?

— Что я одобряю, — сказал Керн. — Мне сорок лет, я двенадцать лет тут дерусь, и я одобряю то, что человека убрали с планеты бумагой, в которой нет ни одного обвинения.

Он посмотрел на Каспара.

— Ты страшный, парень. Ты этого про себя, по-моему, не знаешь.

* * *

Виго Ланд сказал по-другому и сказал через неделю, когда они вдвоём вытаскивали из Black Knight остатки правого плечевого узла.

— Рейн.

— Да.

— В тридцать девятом наш командир взял деньги и вывел сорок одну машину в теснину, — сказал Виго Ланд. — Из ста девяноста человек вышел тридцать один.

— Я помню.

— Его никто не тронул, — сказал Ланд. — Разведданные, приказ, ошибка. Он умер в сорок седьмом, дома, шестидесяти двух лет.

Он вытер руки.

— Двенадцать лет я думал, что так и должно быть, потому что доказать нельзя. — Он поднял голову. — А вы взяли и сделали. Не то чтобы правильно. Но сделали.

Он вернулся к узлу.

— Я остаюсь, — сказал он. — Если вы про это спрашивали.

— Я не спрашивал.

— Вы не спрашивали, — согласился Виго Ланд. — Вы три недели не смотрели мне в глаза. Это то же самое.

* * *

Восстановление Black Knight BL-6-KNT начали двенадцатого января три тысячи сорок девятого года в боксе номер девятнадцать по улице Литейной.

По расчёту Марты — шесть недель.

Марта Веласкес считала первого февраля, за столом в боксе номер девятнадцать.

Приход за январь. Первый круг турнира — двести семьдесят. Четвертьфинал — двести семьдесят семь. Личные бои — сто девяносто шесть. Оценки — восемьдесят восемь.

Восемьсот тридцать одна тысяча.

Расход. Ремонт после полуфинала — четыреста двадцать. Ставка на восстановление Black Knight — миллион четыреста двадцать. Бокс, жильё, запчасти — двенадцать тысяч.

Она подчеркнула итог и посмотрела на него.

— Ты в минусе на миллион двадцать одну, — сказала она. — И у тебя нет машины.

— У меня есть страховая выплата и остатки.

— У тебя есть страховая выплата, которая ушла банку, и остатки, которые ушли туда же, — сказала Марта Веласкес. — Каспар, я тебе это говорю не чтобы напугать. Я говорю, потому что через шесть недель ты выйдешь на семидесяти пяти тоннах и должен понимать, что стоит за каждым выходом.

— Я понимаю.

— Ты понимаешь арифметику, — сказала она. — Я про другое. Ты второй раз за два года остался без машины и второй раз собираешь новую из чужого.

Она отложила карандаш.

— Первый раз это было в апреле сорок седьмого. Тогда тебе было двадцать три и ты плакал, когда думал, что я не вижу.

— Я не плакал.

— Ты плакал, — сказала Марта Веласкес. — И это, между прочим, было единственное разумное, что ты тогда сделал.

Глава 12. Тяжёлый класс

Шесть недель без машины оказались самым спокойным временем за семь лет.

Каспар обнаружил это в ноябре и первое время не мог себе объяснить, а потом объяснил.

Впервые с сорок четвёртого года у него не было платежа, который надо закрыть в конце месяца.

Договор 44-0838 закрылся двадцать первого февраля. Новый — на миллион пятьсот семьдесят под залог машины, которой ещё не существовало, — начинал действовать с момента приёмки, то есть с того дня, когда Black Knight BL-6-KNT встанет на ноги и его примет представитель банка.

До этого дня он не был должен никому ничего.

— Ты странно ходишь, — сказала Ирис Фонтен в декабре.

— Как?

— Не оглядываясь, — сказала она. — Я тебя год знаю. Ты всегда ходил, будто за тобой числится долг. Он за тобой и числился, но ходил ты именно так.

* * *

Зарабатывал он в эти шесть недель больше, чем когда дрался.

Оценка. Одиннадцать заключений за шесть недель. Сто двенадцать тысяч.

Клиентов стало больше после сентябрьской публикации по Crab, и Каспар долго не мог решить, что об этом думать. Люди приходили к оценщику, который однажды выпустил заключение против человека из собственной команды, и приходили именно поэтому.

Тотализатор. За те же шесть недель — восемьдесят четыре тысячи чистыми, и это было меньше, чем зимой, по одной причине.

Он не выходил.

Ставить на себя было не на что: своих боёв не было, а чужие он не трогал.

Правило он себе поставил ещё в феврале, после разговора с Ирис, и держал его буквально: ставлю на себя всегда, ставлю против чужого только тогда, когда своими руками видел, что машина не поедет, и видел это по заказу того, кто мне за это заплатил.

За шесть недель такой случай был один.

Sentinel STN-3L, сорок тонн, принесли на оценку перед продажей. Владелец очень хотел показать формуляр и очень не хотел, чтобы вскрывали правый торс.

Вскрыли.

Автопушка AC/5 стояла на месте и числилась восстановленной после боя в декабре. Внутри у неё был погнут лоток подачи — не сильно, миллиметра на четыре, — и подача заклинивала на третьем снаряде из двадцати.

Владелец об этом знал: в мастерской ему это сказали в декабре, и он предпочёл не чинить, потому что до продажи оставалось два месяца, а три выстрела на бой ему хватало.

Каспар написал заключение и отдал заказчику — покупателю.

А потом посмотрел расписание и обнаружил, что до сделки Sentinel выходит ещё раз.

Он поставил сорок тысяч.

На четвёртой минуте AC/5 замолчала, и через полторы минуты сорок тонн подняли руку.

Сто двенадцать тысяч.

Ирис Фонтен, узнав, сказала одну фразу:

— Один раз за шесть недель — это не система. Это просто ты не смог не посчитать.

Работа с командой. Он не выходил, но писал разборы: сначала своим, потом чужим.

К концу второго месяца у него было четыре команды нижних лиг, которые платили по двадцать тысяч за разбор соперника перед боем.

Ласло Керн, узнав про четвёртую, сказал:

— Ты понимаешь, что ты сейчас изобрёл профессию, которой тут не было?

* * *

Тяжёлый класс он выбирал не за пустоту.

Пустоты там ещё не было.

В мае сорок девятого в тяжёлом среднем дивизионе лиги «Б» дралось восемьдесят девять человек — ровно столько же, сколько год назад, и это были восемьдесят девять человек, каждый из которых сидел в машине от шестидесяти до семидесяти пяти тонн.

Каспар выбирал его по другой причине, и причина была та же, что и всегда: он посчитал.

В среднем классе восемьсот бойцов на тридцать шесть мест в неделю. Заявка проходит раз в месяц, если повезёт.

В тяжёлом — восемьдесят девять на четырнадцать мест. Заявка проходит раз в две недели.

Вдвое чаще при вдвое большем фонде.

— И вдвое злее, — сказал Ласло Керн, когда услышал. — Ты понимаешь, что в тяжёлом нет случайных людей? В средний лезут все, у кого есть пятьдесят тонн. В тяжёлый лезут те, кто уже что-то доказал.

— Понимаю.

— И что тебя там будут бить машины, которые тяжелее твоей.

— Тяжелее моей там восемь штук из восьмидесяти девяти, — сказал Каспар. — Я смотрел реестр. Семьдесят пять тонн — это верх дивизиона.

* * *

Ласло Керн сказал про руки в январе.

Он сказал это буднично, между делом, разбирая с Каспаром чужую заявку.

— Я в пятёрку не пойду.

Каспар поднял голову.

— Почему?

Керн положил на стол правую руку ладонью вниз и растопырил пальцы.

Мизинец и безымянный не выпрямлялись до конца. Не сильно — градусов на пятнадцать.

— Двенадцать лет в холодной кабине, — сказал Ласло Керн. — Отопление в кокпите рассчитано на боевой режим, а на холостом там плюс девять, и я двенадцать лет по два часа в накопителе сижу на холостом перед выходом.

— И что говорят?

— Говорят, что это не лечится и что дальше будет хуже, — сказал Керн. — Говорят, что лет пять я ещё выйду, если не буду частить.

Он убрал руку.

— Я и не буду частить. Я буду драться в личном зачёте раз в два месяца, и мне хватит. А в команде так нельзя: в команде ты либо на всех боях, либо тебя нет.

* * *

Каспар посчитал сразу, потому что не мог иначе, и посчитал вслух.

— Значит, пятьдесят тонн свободны.

— Значит, семьдесят пять, тридцать пять, пятьдесят и пятьдесят — двести десять, — сказал Керн. — Сорок свободно.

— Сорок.

— Сорок, — сказал Ласло Керн. — И вот тут я тебе кое-что скажу, и это будет последнее, что я сделаю для этой команды как боец.

Он достал из кармана сложенный лист.

— Сорокатонников в среднем классе четыреста с чем-то. Из них годятся человек пятнадцать. Из этих пятнадцати одиннадцать в конюшнях.

Он подвинул лист.

— Остаются четверо. Про троих я тебе скажу сразу: не бери. Про четвёртого — сходи посмотри.

* * *

Ян Одо жил и работал в северной части Черноморья, в боксе, который делил с двумя другими, потому что один бокс на троих стоил шестьсот в неделю вместо тысячи четырёхсот.

Ему был тридцать один год.

Он был невысокий, сутулый, с редкими светлыми волосами и с той особой бледностью, какая бывает у людей, проведших много лет в помещениях без окон. Носил он вязаную кофту под комбинезоном, что на Соларисе выглядело странно, потому что тут не мёрзли.

Первое, что Каспар заметил, — у него в боксе на стене висела карта.

Не схема арены. Навигационная карта звёздного сектора, старая, бумажная, с карандашными пометками.

* * *

— Вы Рейн, — сказал Одо. — Керн предупредил. Я не пойду.

— Я ещё не предлагал.

— Все предлагают одно и то же, — сказал Ян Одо. — Мне нужен сорокатонник для веса, ты будешь стоять сзади и стрелять по площадям. Я это слышал четыре раза.

— Я собирался предложить то же самое.

Одо поднял голову.

— Честно, — сказал он.

— Мне незачем врать, — сказал Каспар. — У меня двести десять тонн из двухсот пятидесяти, и я ищу сорок. Это правда, и вы её и так знаете.

* * *

Whitworth WTH-1 стоял в глубине бокса и выглядел ровно так, как выглядит машина, которую любят и на которую нет денег.

Сорок тонн. Две пусковые LRM-10 в боковых торсах, три средних лазера. Прыжковые на девяносто метров. Шестьдесят пять километров в час.

Машина огневой поддержки в лёгком весе: двадцать единиц залпом на шестьсот тридцать метров при сорока тоннах.

Её никто не любил, потому что она была медленная, слабо бронированная и совершенно беспомощная вблизи.

— Сколько вы на ней? — спросил Каспар.

— Три года.

— Результаты?

— Двадцать восемь боёв, одиннадцать побед, — сказал Ян Одо. — Тридцать девятое место в среднем классе лиги «В». Я не поднимусь, я знаю.

— Почему не подниметесь?

— Потому что я плохо дерусь, — сказал Одо просто. — Я хорошо считаю и плохо дерусь. Когда до меня доходят на двести метров, я всё делаю неправильно.

* * *

Каспар посмотрел на карту на стене.

— Вы навигатор.

Ян Одо замер.

— Откуда?

— Карта сектора Скай с карандашной прокладкой, — сказал Каспар. — Так делают штурманы. Инженеры чертят по-другому.

Одо помолчал.

— Одиннадцать лет, — сказал он. — Торговый флот, грузовик класса «Мул», линия Скай — Оривa — Соларис. Второй штурман, потом первый.

— И?

— И в сорок восьмом корабль арестовали на Соларисе за долги владельца, — сказал Ян Одо. — Мы четыре месяца сидели на планете и ждали, чем кончится. Кончилось тем, что владельца признали банкротом, корабль продали, а команду списали на берег без выходного пособия, потому что судно было зарегистрировано на Оутриче и по оутричскому праву экипаж — не кредитор.

Он пожал плечами.

— Я тут четвёртый год. Улететь отсюда стоит дороже, чем я зарабатываю.

* * *

Whitworth Каспар осматривал два часа и не нашёл ничего.

Совсем ничего. Машина сорока одного года выпуска была в лучшем состоянии, чем большинство машин на этой планете: наработка реактора двадцать две тысячи, экранировка менялась в сорок девятом, приводы в порядке, ни одной кустарной сварки.

— Вы её сами чините?

— Сам, — сказал Одо. — У меня нет денег на мастерские.

— И научились за три года?

— Я одиннадцать лет обслуживал навигационный комплекс на грузовике, — сказал Ян Одо. — Там всё то же самое, только больше.

* * *

Каспар сел на ящик и минут пять молчал, потому что считал.

— Ян, — сказал он наконец. — У меня к вам не то предложение, которое вы слышали четыре раза.

— А какое?

— Мне не нужен сорокатонник для веса, — сказал Каспар. — Мне нужен человек, который умеет стрелять по координатам, не видя цели.

Одо очень медленно выпрямился.

— Пусковые LRM работают с закрытых позиций, — сказал Каспар. — Это штатный режим, он есть у всех, и его не использует почти никто, потому что для него нужны две вещи: наблюдатель с линией видимости и человек, который умеет за восемь секунд пересчитать чужие координаты в свои.

— Я умею за четыре, — сказал Ян Одо.

— Знаю, — сказал Каспар. — Поэтому я здесь.

* * *

Он объяснил схему за одиннадцать минут.

Ева Штрайт на Firestarter FS9-S — тридцать пять тонн, девяносто семь километров в час, прыжок сто восемьдесят. Она ходит там, где никто не ходит, и видит то, чего не видит никто.

Ян Одо на Whitworth WTH-1 — сорок тонн, две пусковые по десять ракет, шестьсот тридцать метров, за укрытием, вне линии огня.

Ева называет точку. Одо кладёт двадцать ракет туда, откуда по нему никто не стреляет, потому что его никто не видит.

— Так не делают на арене, — сказал Одо.

— На арене вообще многого не делают, — сказал Каспар. — Я полтора года работал так один и без наблюдателя, потому что «Яма» и «Пески» просматриваются насквозь. С наблюдателем это другое дело.

Ян Одо смотрел на схему.

— Я три года стою в поле, потому что мне надо видеть цель, — сказал он. — И меня три года за это бьют, потому что если я вижу цель, то и цель видит меня.

— Именно.

— А если я не вижу…

— То вас не видят, — сказал Каспар Рейн.

* * *

Одо думал четыре дня и пришёл сам.

— Одно условие, — сказал он.

— Слушаю.

— Я хочу знать план целиком, — сказал Ян Одо. — Не свою часть. Целиком: кто где стоит, зачем, что делает при трёх вариантах развития. Я одиннадцать лет прокладывал курс и не умею работать, зная только свой отрезок.

Каспар посмотрел на него.

— Виго Ланд сказал мне то же самое в марте прошлого года.

— И вы согласились?

— Я согласился и не выполнил, — сказал Каспар. — С Файстом я объяснил только его часть, потому что торопился. Дальше вы знаете.

Он протянул руку.

— Целиком, Ян. Всем и всегда.

* * *

Firestarter FS9-S Ева Штрайт получила в апреле, и первое, что она сделала, — разобрала его.

Заводская комплектация её не устроила ни в одной позиции.

— Четыре огнемёта, два средних лазера, два пулемёта, — сказала она, разложив на верстаке всё, что сняла. — Это машина для войны, а не для арены. На войне пулемёты нужны против пехоты. Тут пехоты нет.

Марта Веласкес считала при ней, на обороте наряда.

Сняли. Два Medium Laser — две тонны. Два пулемёта с лентами — полторы.

Поставили. Два огнемёта дополнительно — тонна. Итого шесть.

Две пусковые SRM-2 — две тонны. Тонна боекомплекта: двадцать пять залпов по четыре ракеты, половина обычными, половина Инферно.

Остаток ушёл в броню: девять с половиной тонн вместо восьми с половиной. Сто пятьдесят две единицы на тридцать пять тонн — почти предел того, что вешают на этот габарит.

* * *

Каспар считал получившееся два вечера, и получившееся ему не понравилось и понравилось одновременно.

Шесть огнемётов. Дальность девяносто метров. Каждый даёт цели две единицы урона и две единицы тепла.

Полный залп — двенадцать единиц урона и двенадцать тепла в противника.

Двенадцать единиц урона — это немного: столько же, сколько даёт полтора больших лазера.

Двенадцать единиц тепла — это, в зависимости от того, кто напротив, либо ничто, либо всё.

Против машины с двадцатью теплоотводами — ничто. Она сбросит и не заметит.

Против машины с двенадцатью — плюс ноль за цикл при её собственном огне. Она перестанет стрелять или начнёт греться.

Против машины с шестью — это то, что случилось с ним самим.

— Ты сделала оружие против себя годичной давности, — сказал он.

— Я сделала оружие против всех, кто снял с себя лишнее ради веса, — сказала Ева Штрайт. — А снимают все. Ты первый снял, я вторая.

Две пусковые SRM-2. Четыре ракеты в залпе, двести семьдесят метров.

Обычными — восемь единиц в точку по лёгкой машине, которой хватает.

Инферно — двенадцать единиц тепла сверх огнемётных.

— Восемнадцать огнемётных и двенадцать ракетных в одном цикле, — сказал Каспар. — Тридцать тепла за восемь секунд.

— Если подпустят на девяносто, — сказала Ева.

— Если подпустят на девяносто, — согласился он, — то на десятой секунде у противника глохнет реактор.

* * *

Первые три недели она была невыносима.

Тридцать пять тонн вместо сорока пяти. Девяносто семь километров в час — та же скорость, но на десять тонн легче, и на поворотах машина шла совсем иначе.

Четыре огнемёта.

Она вывела её на арендованную площадку и за первый час трижды чуть не упала.

— Она пустая! — орала она в эфир. — Она вообще ничего не весит!

— Она весит тридцать пять тонн.

— Она весит как ботинок!

К третьей неделе она перестала падать.

К пятой она делала на ней то, чего не делала на Phoenix Hawk ни разу за три года: заходила вплотную и оставалась там.

* * *

— Вот поэтому я её и собрала, — сказала Ева Штрайт, когда он в третий раз перечитал её расчёт. — Не чтобы кого-то сжечь. Чтобы у меня был способ выключить любого, кто считает, что до него не дойдут.

* * *

Двойные теплоотводы Марта нашла на второй неделе, и нашла она не их, а место, где они когда-то стояли.

Она разбирала теплообменный отсек вторую неделю и на второй позвала его среди ночи.

— Иди сюда. Смотри на посадочные места.

Каспар полез.

В двигателе стояли десять штатных теплоотводов — обычные, одноконтурные, какие ставят везде и какие меняют раз в пятнадцать лет.

Они стояли в гнёздах, которые были для них велики.

— Видишь? — Марта светила фонарём. — Гнездо под три сечения. Коллектор на три ветки. Отводы подключены к одной, две заглушены.

— И что это значит?

— Это значит, что машина построена в две тысячи семьсот девяносто первом году, — сказала Марта Веласкес, — и построена она была с двойными.

* * *

Двойной теплоотвод — это не два одинарных.

Это другая конструкция: три контура вместо одного, промежуточный теплоноситель, рекуператор на выходе и вдвое больший съём с той же массы.

Их делали при Звёздной Лиге и перестали делать после её распада, потому что производство требовало вещей, которых во Внутренней Сфере триста лет не было.

Всё, что стояло на машинах, доживало и снималось, а на его место ставили одинарные — потому что чинить одинарный умеет любая мастерская, а двойной не умел никто.

— Их сняли, — сказал Каспар.

— Их сняли лет двести назад, — сказала Марта. — И поставили обычные, потому что двойные было нечем обслуживать. А гнёзда и коллектор остались, потому что их не выковыривают: они часть отливки.

Она погасила фонарь.

— Каспар, самое дорогое в этой переделке — не сами теплоотводы. Самое дорогое — посадочные места и разводка коллектора, потому что это переделка двигателя. У тебя они уже есть. Триста лет как есть.

* * *

Он выяснял четыре дня и выяснил вот что.

Двойные теплоотводы снова делали.

Не везде и немного: производство восстановили в Федеративном Содружестве в начале сороковых, и к сорок девятому году они были на рынке — редкие, дорогие и в основном уходящие в регулярные части.

На Соларисе их продавали три конторы.

Сто сорок тысяч за штуку против двух тысяч за обычный.

— Десять штук — миллион четыреста, — сказал Каспар.

— У тебя нет миллиона четырёхсот, — сказала Марта.

— У меня нет миллиона четырёхсот.

* * *

Он считал два вечера и на второй понял, что считать надо не деньги.

При десяти одинарных и восьми внешних теплосъём — восемнадцать.

PPC и один большой лазер — восемнадцать единиц урона при восемнадцати тепла. Ноль в остатке. Стоя он может стрелять так бесконечно.

Полный залп — сорок две единицы при сбросе восемнадцать. Плюс двадцать четыре за цикл. Один раз и три цикла молчания.

При десяти двойных в двигателе и восьми внешних одинарных теплосъём — двадцать восемь.

PPC и два больших лазера — двадцать шесть единиц урона при двадцати шести тепла.

Ноль в остатке.

Двадцать шесть в цикл. Бесконечно.

— Плюс восемь единиц урона в каждом цикле до конца боя, — сказал он вслух. — Не один раз. Всегда.

* * *

Ставил он их по частям, потому что иначе было нельзя.

Четыре сразу — пятьсот шестьдесят тысяч, всё, что оставалось после закупки больших лазеров.

Теплосъём поднялся с восемнадцати до двадцати двух.

Ещё три через две недели, когда пришли деньги за оценки и за тотализатор.

Двадцать пять.

Последние три — за три дня до приёмки, и на них ушло всё, что было, включая деньги, отложенные на страховой взнос первого боя.

Двадцать восемь.

Марта закончила разводку коллектора двадцать восьмого и в ту же ночь прогнала машину на стенде под полной нагрузкой.

— Двадцать восемь и четыре десятых, — сказала она утром. — Считай двадцать восемь, четыре десятых уйдут на износ за сезон.

* * *

Восемнадцатого февраля три тысячи сорок девятого года Black Knight BL-6-KNT встал на ноги.

Пять недель. Два миллиона восемьсот тысяч вложений против сметы в миллион семьсот восемьдесят — Ирина Хоффман впервые за семь лет ошиблась, потому что в смете не было двойных теплоотводов, которых Каспар в августе ещё не искал.

Гироскоп новый. Правый плечевой узел новый. Оба манипулятора собраны из двух комплектов: один купили, второй Марта собрала из трёх битых.

PPC уцелел — он стоит в корпусе, а корпус в том бою вскрыли, но не разворотили. Перебран полностью.

Два больших лазера из четырёх тоже уцелели: они в левой руке, а оторвало правую. Перебраны.

Два больших лазера взамен оторванных — с разбора, оба чужие, оба с гарантией никакой.

Средний и малый лазеры — свои, родные, тронуты не были.

Тринадцать тонн брони.

Семьдесят пять тонн, шестьдесят пять километров в час.

* * *

Каспар завёл его в шесть утра, на бетоне у бокса номер девятнадцать, при семи зрителях: Марта, Ева, Нура, Ланд, Одо, Керн и Ирис Фонтен, которая пришла в сером костюме и стояла в стороне.

Реактор пошёл за одиннадцать минут.

Он сделал первый шаг и понял, что не понимает эту машину вообще.

Семьдесят пять тонн приходят на землю не так, как шестьдесят. Разворот идёт медленнее на треть. Обзор выше на два с половиной метра, и от этого меняются все привычные дистанции: то, что глаз считает четырьмястами метрами, оказывается тремястами двадцатью.

Он ходил по бетону сорок минут и на сороковой поймал себя на том, что улыбается.

— Ну? — крикнула снизу Ева.

— Медленно, — сказал Каспар в связь.

— И всё?

Он развернул корпус и дал PPC и два больших лазера в мишень, поставленную в четырёхстах метрах.

Двадцать шесть единиц ушли одновременно, и мишени не стало.

Он посмотрел на тепловую шкалу.

Двадцать шесть набрано. Двадцать восемь сброшено.

Ноль.

— И двадцать шесть единиц в цикл, — сказал Каспар Рейн. — Столько, сколько я захочу. Пока не кончится день.

* * *

Регистрация команды прошла двадцать второго февраля три тысячи сорок девятого года.

«Сухой остаток», 250 000 кг.

Рейн К., Black Knight BL-6-KNT — 75 000.

Айт-Бен Н., Centurion CN9-A — 50 000.

Ланд В., Enforcer ENF-4R — 50 000.

Одо Я., Whitworth WTH-1 — 40 000.

Штрайт Е., Firestarter FS9-S — 35 000.

Ровно двести пятьдесят.

Ноль запаса.

Марта Веласкес завела седьмой журнал и сказала, что если кто-нибудь из пятерых принесёт в кабину бутерброд, она уйдёт из профессии.

* * *

Двадцать пятого февраля Каспар пришёл в заявочный отдел подавать на личный зачёт и обнаружил, что заявочный отдел выглядит иначе.

Очередь была вдвое короче.

Дан принял его без ожидания — впервые за два года.

— Тяжёлый класс, лига «Б», — сказал Каспар. — Black Knight BL-6-KNT, семьдесят пять тонн.

Дан поднял голову и посмотрел на него так, как смотрят на человека, принёсшего хорошую новость в плохой день.

— Вы серьёзно?

— Серьёзно.

— Рейн, — сказал Дан, — вы понимаете, что в тяжёлом восемьдесят девять человек и четырнадцать мест в неделю?

— Понимаю.

— И что вы там никто? В среднем у вас было четвёртое место в классе. Здесь у вас ноль.

— Понимаю.

Дан открыл расписание и посмотрел на него поверх листа.

— Хорошая новость одна, — сказал он. — В тяжёлом квота на «Колизей» — сорок один бой в сезон, а желающих на «Колизей» вдвое меньше, чем в среднем классе.

— Почему?

— Потому что в тяжёлом дерутся не за зрелище, а за размен, — сказал Дан. — Семьдесят тонн против семидесяти — это двадцать минут, в которые ничего не происходит, кроме того, что у одного раньше кончается броня. Трибуны это не любят, и половина дивизиона это знает и на «Колизей» не лезет.

Он что-то отметил.

— А вы полезете, я вижу по лицу. Ну лезьте.

* * *

Вечером Ирис Фонтен пришла в бокс и застала его за тетрадью.

— Что считаешь?

— Расписание, — сказал Каспар. — Четырнадцать мест в неделю, восемьдесят девять заявок. Если я буду выходить раз в две недели и выигрывать две трети, к сентябрю у меня будет двести двадцать очков и место в первой пятёрке класса.

— А в сентябре что?

— В сентябре начинается осенний командный турнир, — сказал он. — Шестнадцать команд, четыре круга, фонд финала — четыре миллиона восемьсот.

Ирис Фонтен села на ящик и сняла очки.

— Ты когда-нибудь считаешь что-нибудь, кроме следующего шага?

Каспар подумал.

— Считаю, — сказал он. — Просто следующий шаг у меня всегда один, а всё остальное — восемь вариантов, и я не знаю, какой.

Глава 13. Восемнадцать в цикл

Первый бой на Black Knight Каспар провёл второго марта три тысячи сорок девятого года и провёл его плохо.

Он выиграл — и всё равно плохо.

Противником был Quickdraw QKD-4G, шестьдесят тонн, прыжковый, с пусковой LRM-10 и четырьмя средними лазерами. Площадка — «Яма».

Каспар отработал по нему четыре цикла с четырёхсот метров, вскрыл правый борт и на пятом обнаружил, что стоит на восемнадцати единицах тепла, цели перед ним нет, а Quickdraw заходит слева с сорока метров, потому что прыгнул через уступ, пока Каспар смотрел в прицел.

Он развернулся.

Семьдесят пять тонн доворачиваются на треть медленнее шестидесяти, и эту треть он не заложил, потому что пять лет считал развороты для машин легче.

Quickdraw успел два залпа в упор.

Потом Каспар довернулся и дал полный: PPC и четыре больших лазера, сорок две единицы одновременно с тридцати метров.

Quickdraw QKD-4G сложился в одну секунду.

* * *

— Вы выиграли за шесть минут, — сказал ему в накопителе Дан. — Что не так?

— Я потерял сорок единиц брони на машине, которая слабее меня вдвое.

— И?

— И потерял их потому, что не умею её водить, — сказал Каспар.

* * *

Учился он шесть недель, и учился трём вещам.

Первая — разворот.

Семьдесят пять тонн доворачивают корпус относительно таза за две и три десятых секунды вместо полутора. Всё, что он умел считать про углы, надо было пересчитывать заново.

Он пересчитал. Двенадцать вечеров, таблица на две страницы: по каждой скорости противника — какой угол он успевает отыграть, а какой нет.

Вывод получился неприятный и короткий.

Всё, что идёт быстрее семидесяти километров в час на дистанции меньше двухсот метров, я не провожу. Совсем.

Он подчеркнул это дважды и потом одиннадцать раз к этому возвращался.

Вторая — высота.

Кабина Black Knight стоит на двенадцати метрах вместо десяти с половиной. Оптика видит дальше и врёт по дистанции: то, что глаз считает четырьмястами, на деле триста двадцать.

Он отучался от глаза три недели и в итоге просто перестал ему верить — смотрел только на дальномер, как в первый год после академии.

Третья — тепло, и вот тут была радость.

PPC и один большой лазер: восемнадцать единиц урона при восемнадцати тепла и сбросе двадцать восемь.

Минус десять в остатке.

Он мог стрелять на ходу.

Впервые за пять лет он мог идти и стрелять одновременно, ничего при этом не считая.

— Ты понимаешь, что ты теперь обычная машина? — сказала Марта.

— В каком смысле?

— В том, что все так живут, — сказала Марта Веласкес. — Все ходят и стреляют. Ты один пять лет считал каждую единицу, потому что у тебя не было запаса. Теперь есть.

* * *

Четыре режима он выписал на карточку и приклеил её на левый рычаг.

Восемнадцать — PPC и один большой лазер. Минус десять в остатке. Бесконечно, на ходу, в любую погоду.

Двадцать шесть — PPC и два больших. Минус два. Бесконечно, если стоять.

Тридцать четыре — PPC и три. Плюс восемь. Три цикла.

Сорок два — всё. Плюс четырнадцать. Один раз.

Первые четыре боя он смотрел на карточку.

К пятому перестал, и это, как он потом говорил, было единственное, чем он по-настоящему гордился за то лето.

* * *

Личный зачёт, тяжёлый класс лиги «Б». Март — июль.

Четырнадцать боёв. Одиннадцать побед.

Дивизион был полный — восемьдесят девять человек и четырнадцать мест в неделю, — и первые три месяца его ставили редко и на плохие площадки, потому что рейтинга у него в тяжёлом не было вообще.

Двадцать первого марта, «Пески». Ostsol OTL-4D, шестьдесят тонн, два больших и четыре средних лазера, тринадцать теплоотводов, ни грамма боекомплекта.

Первый в жизни Каспара бой, где обе машины могли стрелять до вечера.

Он продлился двадцать шесть минут и решился не оружием.

Ostsol работал полными залпами — сорок четыре единицы тепла при сбросе тринадцать — и жёг себя сам. Каспар стоял в режиме двадцать шесть с остатком минус два и не грелся вообще.

На девятнадцатой минуте Ostsol перешёл на два больших лазера, на двадцать третьей — на один.

Двадцать шесть против восьми.

— Он проиграл теплоотводу, — сказал Виго Ланд на разборе.

— Он проиграл тому, что не считал, — сказал Каспар.

* * *

Одиннадцатого апреля, «Колизей». Cataphract CTF-1X, семьдесят тонн, AC/10, PPC и два средних лазера.

Первый противник, который бил на его дистанции его же оружием.

Двадцать против двадцати шести, и всё решилось на четырнадцатой минуте, когда у Cataphract кончились снаряды к AC/10 — двадцать штук, две тонны, — и его залп упал с двадцати до десяти.

Каспар выиграл за девятнадцать минут и после боя записал в тетрадь одну строчку, которую потом показывал команде перед финалом пятёрок:

Машина с боекомплектом сильнее меня первые четырнадцать минут и слабее меня все остальные.

* * *

Второго мая он проиграл.

Ostroc OSR-2C, шестьдесят тонн, два больших и два средних лазера, восемьдесят шесть километров в час.

Ostroc быстрее на двадцать один километр в час и держал четыреста пятьдесят метров — дистанцию, на которой у Каспара работали PPC и один лазер, а у него оба больших.

Двадцать шесть его единиц против восемнадцати каспаровских.

Чтобы включить второй лазер, Каспару надо было встать. Стоящий он получал двадцать шесть в цикл и не мог сократить дистанцию.

Чтобы сократить, надо было идти. Идущий он давал восемнадцать.

Он продержался четырнадцать минут и поднял руку, когда разошёлся правый борт.

— Он вас переехал скоростью, — сказал Ланд после. — Это не ошибка, это машина.

— Ошибка, — сказал Каспар. — Я заявился на открытую площадку против того, кто быстрее. Надо было заявляться на «Яму», где ему негде разгоняться.

С мая он подавал только на «Яму», «Колизей» и «Борейский предел» и ни разу — на «Пески».

* * *

Шестого июня он проиграл второй раз, и этот проигрыш стоил дороже.

Grasshopper GHR-5H, семьдесят тонн, большой лазер, три средних, пусковая LRM-5 и прыжок сто двадцать метров при семидесяти тоннах.

Площадка — «Джунгли», куда его свели по остаточному принципу, потому что он второй раз подряд отказался от «Песков» и организатор поставил ему то, что оставалось.

Видимость сто двадцать метров.

* * *

Проиграл он не дальности.

У Black Knight сорок две единицы на любой дистанции от нуля до четырёхсот пятидесяти: на ста двадцати метрах он работал ровно так же, как на четырёхстах.

Проиграл он развороту.

Grasshopper прыгал. Сто двадцать метров, четыре секунды, и приземлялся каждый раз с новой стороны.

Каспар доворачивался за две и три десятых секунды.

Ортега — так звали пилота, и это был не тот Ортега, а его брат — сажал машину так, чтобы оказаться в тридцати градусах позади его сектора, и Каспар каждый раз опаздывал на полторы секунды.

Полторы секунды — это один залп трёх средних лазеров в борт.

Он получил девять таких залпов за пять минут и поднял руку на шестой, имея сорок единиц брони из двухсот восьми и ни одного попадания в противника за последние три минуты.

* * *

В тот вечер он записал в тетрадь два предложения и подчеркнул оба.

«Джунгли» — не выходить никогда. Ни на чём.

Машина, которая прыгает и садится мне за спину, для меня недосягаема. Пять лет я решал эту задачу скоростью. Скорости больше нет.

Марта прочитала и спросила:

— И как ты собираешься её решать?

— Никак, — сказал Каспар. — У меня нет ответа. Я его записываю, чтобы помнить, что его нет.

* * *

Тройка вышла в новом составе двадцать восьмого марта.

Сто пятьдесят тонн: Каспар — семьдесят пять, Одо на Whitworth — сорок, Ева на Firestarter — тридцать пять.

Нура и Ланд в тройку не помещались вообще, и Нура сказала об этом прямо:

— Я пятьдесят. В тройке с тобой меня не бывает. Значит, дерусь в личном и жду пятёрок.

За лето тройка провела девять боёв и выиграла семь.

Схема не менялась ни разу и работала до неприличия просто.

Каспар стоит и держит всё, до чего достаёт. Четыреста пятьдесят метров, двадцать шесть в цикл, бесконечно.

Одо стоит за укрытием и не показывается. Двадцать ракет за цикл по координатам.

Ева ходит. Она видит и называет. И если кто-нибудь идёт к Одо — она его встречает.

— Мы скучные, — сказала Ева в мае.

— Мы выигрываем.

— Мы выигрываем скучно, — сказала Ева Штрайт. — Ты понимаешь, что я за девять боёв выстрелила из пусковых одиннадцать раз?

— А из огнемётов?

— Сто сорок.

— Значит, не скучно, — сказал Каспар.

* * *

Пятёрка вышла второго апреля.

Двести пятьдесят ровно: Black Knight — семьдесят пять, Centurion Нуры — пятьдесят, Enforcer Ланда — пятьдесят, Whitworth Одо — сорок, Firestarter Евы — тридцать пять.

— У нас теперь есть всё, — сказала Нура Айт-Бен, посмотрев на схему. — Дальний, средний, ближний, навесной и то, что делает Ева.

— А что делает Ева? — спросил Ян Одо.

— Ева выключает, — сказала Нура.

* * *

Летняя серия пятёрок: одиннадцать боёв, восемь побед.

Три поражения были похожи одно на другое, и Каспар после третьего понял, в чём дело.

Все три раза их обходили.

Пять машин «Сухого остатка» шли от восьмидесяти шести километров в час у Каспара до девяноста семи у Евы, и это была самая медленная пятёрка в дивизионе.

Их обходили лёгкие и прыжковые, заходили Одо в тыл, и Ева не успевала везде.

— Нам нужен шестой, — сказала Нура в июне.

— Нам нужен другой пятый, — сказал Виго Ланд.

Все посмотрели на него.

— У меня Enforcer с AC/10 и десятью снарядами, — сказал Ланд. — В коротком бою я хорош. В длинном я вожу пустое железо после четырнадцатой минуты.

Он тогда сказал это и не развил, и Каспар вспомнил эту фразу только в сентябре, когда Ланд стянул брезент с Crab.

* * *

Осенний турнир объявили пятого июня, и в нём было три сетки.

Личный зачёт тяжёлого класса — тридцать два бойца, пять кругов.

Тройки — четырнадцать команд, четыре круга.

Пятёрки — шестнадцать команд, четыре круга.

Каспар посмотрел на три расписания, лёгшие одно на другое, и понял, что с июля по сентябрь у него будет по два боя в неделю.

— Ты не выдержишь, — сказала Марта.

— Машина выдержит.

— Я не про машину, — сказала Марта Веласкес.

* * *

Июль и август слились в одно.

Личный зачёт. Первый круг — Champion CHP-1N, шестьдесят тонн, выигран за девять минут. Второй — Flashman FLS-8K, семьдесят пять, четыре больших лазера и ни грамма боекомплекта, — двадцать девять минут и самый тяжёлый бой сезона, выигранный на разнице в четыре теплоотвода. Третий — Orion ON-1K, семьдесят пять, выигран за шестнадцать. Полуфинал — Thunderbolt TDR-5S, шестьдесят пять, выигран за двадцать две.

Тройки. Первый круг взят, второй взят, полуфинал взят у команды с Archer ARC-2R — семьдесят тонн, две пусковые LRM-20, сорок ракет залпом, — и взят он был потому, что Одо на двадцать восьмой минуте вычислил его позицию по трассам и положил в него шестьдесят ракет из-за гряды, а Archer так и не понял, откуда.

Пятёрки. Первый круг взят за двадцать две минуты. Четвертьфинал взят у команды с двумя Crusader CRD-3R — шестьдесят пять тонн, две пусковые LRM-15 и две SRM-6, — и взят на двадцать шестой минуте, когда у обоих кончились ракеты.

Полуфинал взят у «Роше».

Тех самых.

* * *

Полуфинал пятёрок они взяли двадцать девятого августа у команды «Роше», третьей в зачёте.

Взяли тяжело, за тридцать одну минуту, и Каспар после боя долго не мог понять, почему тяжело: по составу «Роше» уступал им во всём.

Catapult CPLT-C1 — шестьдесят пять тонн, две пусковые LRM-15. Trebuchet TBT-5N — пятьдесят, ещё две. Плюс три машины поменьше.

Шестьдесят труб.

— Шестьдесят ракет в общем залпе, — сказал Ян Одо на разборе. — У нас двадцать.

— И они всё равно попадали хуже нас, — сказала Ева.

Это была правда, и Каспар записал её в тетрадь, не разобравшись: «Роше» — 60 труб, попадание около десяти процентов на предельной. Проверить, почему так мало.

Проверить он не успел.

* * *

К началу сентября «Сухой остаток» стоял в трёх финалах сразу.

Такого в лиге «Б» не случалось четыре сезона, и Дан из заявочного отдела сказал ему это лично, с непонятной интонацией:

— Рейн, вы в курсе, что вы единственный человек за четыре года, кто вышел в три финала одного сезона?

— Не в курсе.

— Теперь в курсе, — сказал Дан. — И я вам скажу, что было с предыдущим.

— Что?

— Он проиграл все три, — сказал Дан.

* * *

Вечером двадцать девятого августа Марта Веласкес разложила на верстаке три ведомости — по одной на каждый финал.

Личный, четвёртое сентября. Axman AXM-2N.

Тройки, одиннадцатое. «Роше».

Пятёрки, пятнадцатое. «Фалькенберг».

— Одиннадцать дней и три боя, — сказала она. — Из них два против машин, к которым ты не знаешь, как подойти, и один против команды, у которой в полтора раза больше огня.

Каспар смотрел на три листа.

— Что ты хочешь услышать? — спросил он.

— Я хочу услышать, что ты понимаешь, куда идёшь.

— Понимаю, — сказал он. — Одиннадцать дней и три боя.

— И?

— И я не знаю, — сказал Каспар Рейн.

Марта отложила карандаш и посмотрела на него внимательно, потому что за девять лет слышала от него эти три слова, наверное, дважды.

Глава 14. Два финала

Личный финал. «Колизей», четвёртое сентября.

Противник — Тео Марчетти, Axman AXM-2N, шестьдесят пять тонн.

Каспар изучал его девять дней и все девять дней говорил Марте одно и то же:

— Я его не понимаю.

Машина была новая — из тех, что начали выпускать в сорок девятом, — и на Соларисе таких было три.

AC/20 на двести семьдесят метров. Двадцать единиц в точку.

Два средних лазера.

Прыжковые на сто двадцать метров.

И топор.

Полтонны легированной стали на приводном плече правой руки, с гидравликой на четыре тонны усилия. Оружие, у которого нет ни дальности, ни боекомплекта, ни тепла — вообще никаких характеристик, кроме одной.

При семидесяти тоннах машины удар топором даёт около тринадцати единиц урона в одну точку и наносит его туда, куда пилот навёл руку.

Не в случайную секцию. В ту, которую он выбрал.

* * *

— Он не может до тебя дойти, — сказала Марта, посчитав.

— Ты уверена?

— Четыреста пятьдесят метров. Ты работаешь по нему двадцать шесть в цикл, — сказала Марта Веласкес. — Прыжок сто двадцать метров, четыре секунды, потом восемь секунд на восстановление и разбег. Это цикл на сто двадцать метров.

— Четыре прыжка от четырёхсот пятидесяти.

— Четыре прыжка — это четыре твоих цикла. Сто четыре единицы. У Axman брони сто шестьдесят.

Она подчеркнула.

— Он дойдёт с пятьюдесятью шестью. Этого мало.

Каспар посмотрел на расчёт и увидел то, чего не увидела она.

— Он дойдёт с пятьюдесятью шестью, если я буду попадать четыре раза из четырёх, — сказал он.

* * *

04.09.3049, 19:20. «Колизей».

Тридцать восемь тысяч зрителей. Финал личного зачёта тяжёлого класса — то, ради чего в лиге «Б» вообще держат тяжёлый класс.

Разошлись на пятистах восьмидесяти.

Каспар встал.

Он встал сразу, на первой секунде, и не сдвинулся с места следующие четыре минуты, потому что у него была одна задача и он её знал: четыре цикла до контакта, и все четыре должны попасть.

19:20:40. Марчетти пошёл.

Он пошёл не прямо. Он пошёл по дуге, прижимаясь к барьерам восточного края, и Каспар потерял на этом два цикла из четырёх, потому что на пятистах двадцати по идущей поперёк цели PPC мажет.

Пятьсот. Первый цикл. PPC мимо, оба больших лазера в правый борт — шестнадцать.

Четыреста двадцать. Второй. Всё в цель — двадцать шесть.

Триста. Третий. Двадцать шесть.

Шестьдесят восемь единиц из ста шестидесяти, и Axman вышел на двести сорок.

* * *

19:22:10. С двухсот сорока он прыгнул.

Сто двадцать метров, четыре секунды.

Каспар посчитал точку приземления и понял, что она в ста двадцати метрах — там, где у него ещё работает всё, а у Axman ещё не работает ничего.

Он не стал стрелять в точку.

Он дал полный залп.

Сорок две единицы в машину, висящую в воздухе и не способную ни отвернуть, ни ускориться, — PPC, четыре больших лазера, средний.

Он попал тридцатью восемью.

Шкала ушла на четырнадцать. Это было приемлемо: сброс двадцать восемь, три цикла — и он снова в нуле.

Axman AXM-2N приземлился в ста двадцати метрах, имея пятьдесят четыре единицы брони из ста шестидесяти.

И пошёл вперёд.

* * *

Каспар потом смотрел эту запись двадцать раз и каждый раз останавливал на одном месте.

Не на прыжке. На том, что было через две секунды после посадки.

Марчетти сел, погасил инерцию — и сразу дал AC/20.

Не в корпус. В правую руку.

Двадцать единиц в одну точку, в плечевой узел правой руки Black Knight, где стояли два больших лазера.

Плечо приняло двадцать из тридцати четырёх.

Второй снаряд пришёл через восемь секунд, с восьмидесяти метров, туда же.

Плечо разошлось.

* * *

Каспар ответил всем, что у него оставалось, и с восьмидесяти метров попал всем.

Тридцать четыре единицы: PPC, два больших лазера левой руки, средний.

У Axman осталось двадцать.

Двадцать единиц брони на шестидесятипятитонной машине, идущей на него с восьмидесяти метров, — это меньше одного его цикла.

Ему нужен был один цикл. Восемь секунд.

Марчетти прошёл восемьдесят метров за четыре с половиной.

* * *

19:23:04.

Топор вошёл в правую руку Black Knight BL-6-KNT сверху вниз, в уже разошедшийся плечевой узел.

Тринадцать единиц в точку, выбранную человеком.

Правая рука отвалилась вместе с двумя большими лазерами.

Второй удар пришёл через три секунды — в левую ногу, ниже колена, в голеностопный узел.

Каспар довернул корпус и дал PPC в упор.

Он попал, и это была последняя секция брони, которая была у Axman на левом борту, и он сорвал её всю.

И на этом всё кончилось.

* * *

Кончилось оно вот почему, и Каспар потом объяснял это Одо и Еве по схеме, потому что объяснить словами было трудно.

Black Knight BL-6-KNT носит PPC в центральном торсе, по два больших лазера в каждой руке и средний лазер в правом торсе.

Правой руки не было.

Значит, из сорока двух единиц залпа осталось двадцать шесть, и все двадцать шесть — в левой половине машины.

Голеностопный узел левой ноги был повреждён.

Значит, скорость доворота корпуса упала примерно на треть, потому что доворот на семидесяти пяти тоннах — это работа обеих ног, а не одного таза.

А Марчетти на шестидесяти пяти тоннах с прыжковыми и без брони обходил его слева.

Слева, потому что справа у Black Knight больше не было ничего, а слева было всё.

* * *

Он не смог довернуть.

Три минуты подряд он не смог довернуть ни разу.

Марчетти держался в его слепом секторе — том, который у машины с повреждённой ногой становится вдвое шире, — и работал топором.

Не по корпусу: по левой руке, по левому бедру, по левому плечу. По тому, что у него осталось.

Пятый удар снёс левый локтевой узел, и вместе с ним ушли ещё два больших лазера.

Из сорока двух единиц залпа осталось десять.

PPC в корпусе, на семьдесят пять тонн, против машины, которая ходит вокруг него и до которой он не может довернуться.

Каспар поднял руку в девятнадцать двадцать шесть.

Шесть минут двадцать секунд.

* * *

Трибуны стояли и орали, и орали они не про него.

Тео Марчетти вышел из накопителя с двадцатью единицами брони на всей машине, без правого борта и с обгоревшим левым плечом, и через полторы минуты стал чемпионом тяжёлого класса лиги «Б».

Он нашёл Каспара через час, у выхода, сам.

Ему было под тридцать, он был невысокий, кряжистый, с перебитым носом и с очень спокойным лицом.

— Вы меня чуть не убили в воздухе, — сказал он.

— На четыре единицы не хватило.

— На четыре, — согласился Марчетти. — Я считал. Если бы вы попали всеми, я бы сел и не встал.

Он помолчал.

— Я вам скажу, зачем подошёл. Я три года дерусь на этой машине, и все три года мне говорят, что топор — это цирк для трибун.

— Это не цирк.

— Это не цирк, — сказал Тео Марчетти. — Это единственное оружие, которым бьют туда, куда решил человек, а не туда, куда попало. Вы первый, кто это понял вслух.

Призовые финалиста личного зачёта — шестьсот сорок тысяч.

Ремонт правой и левой руки, голеностопного узла и брони — четыреста восемьдесят.

* * *

Финал троек. «Пески», одиннадцатое сентября.

Соперник — команда «Роше», сто пятьдесят тонн.

Catapult CPLT-C1 — шестьдесят пять тонн. Две пусковые LRM-15, четыре средних лазера, прыжок сто двадцать.

Trebuchet TBT-5N — пятьдесят. Две пусковые LRM-15, три средних лазера.

Firestarter FS9-H — тридцать пять.

Каспар посмотрел на состав и первые минут десять не понимал, что его смущает.

Потом понял.

— Шестьдесят труб, — сказал он. — Четыре пусковые по пятнадцать. Шестьдесят ракет в общем залпе.

— У нас двадцать, — сказал Ян Одо.

— У нас двадцать.

* * *

Смущало другое, и это Марта нашла в реестре за два дня до боя.

Firestarter FS9-H команды «Роше», регистрационная карточка: снят один средний лазер, снят один пулемёт, установлено дополнительное бронирование — одиннадцать тонн вместо девяти с половиной, сто семьдесят шесть единиц.

И одна строка, которую Каспар перечитал четыре раза.

«Установлена система целеуказания Narc, левый торс. Боекомплект — 6 маяков.»

* * *

— Что это? — спросила Ева.

— Это то, чего я не видел ни разу, — сказал Каспар. — Пусковая маяков. Она стреляет не ракетой, а капсулой с активным передатчиком, и капсула прилипает к броне.

— И?

— И всё, что летит по этому маяку, летит точнее, — сказал он. — Пусковые LRM работают по головкам самонаведения. Головка ищет цель сама и находит её процентов в тридцати случаев на предельной дальности. По маяку она не ищет — она идёт на сигнал.

Он положил карандаш.

— Двадцать ракет из шестидесяти вместо шести.

* * *

План был единственно возможный и Каспар его не любил.

— Firestarter надо убить первым, — сказал он. — До того, как он повесит.

— У него сто семьдесят шесть брони, — сказала Ева Штрайт. — Это больше, чем у меня.

— И девяносто семь километров в час, как у тебя.

— И маяков шесть, — сказал Ян Одо. — Ему надо повесить два. Один на вас, один на Еву.

— Почему не на тебя?

— Потому что меня не видно, — сказал Одо просто.

* * *

11.09.3049, 18:40. «Пески», командная конфигурация.

Ветер шесть метров в секунду — на пределе, песок шёл низом, видимость держалась около пятисот.

Разошлись, и первые сорок секунд Каспар работал по Catapult с пятисот двадцати, потому что Catapult стоял открыто и было понятно почему: он подставлялся, чтобы Каспар стоял.

Firestarter «Роше» пошёл сразу, широкой дугой, на девяноста семи.

Ева пошла наперехват.

* * *

18:41:20–18:44. Две с половиной минуты.

Два Firestarter гоняли друг друга по западной половине арены, и это была самая быстрая часть боя.

У Евы шесть огнемётов и две пусковые SRM-2. У него — три огнемёта, средний лазер, пулемёт и сто семьдесят шесть брони.

Она не могла его пробить: сто семьдесят шесть единиц огнемётами не берут, а восемь ракет за цикл — это долго.

Он не пытался её пробить. Он от неё уходил.

На третьей минуте Каспар понял, что происходит, и сказал в эфир два слова:

— Ева. Грей.

* * *

Шесть огнемётов — двенадцать единиц тепла за цикл.

Firestarter FS9-H несёт десять теплоотводов.

Он шёл девяносто семь километров в час — плюс две. Стрелял средним лазером — плюс три.

Двенадцать плюс пять при сбросе десять.

Плюс семь за цикл.

Ева Штрайт держалась в девяноста метрах позади него две минуты и не стреляла ничем, кроме огнемётов.

На тридцать второй секунде третьей минуты он перестал ускоряться.

На пятидесятой — встал.

* * *

Она подошла на сорок метров и разобрала его двумя пусковыми и шестью огнемётами за сорок секунд, потому что стоящая машина при двадцати восьми единицах тепла не сопротивляется вообще.

Firestarter FS9-H команды «Роше» вышел из боя в восемнадцать сорок четыре двадцать.

Ева вышла в эфир, и голос у неё был торжествующий.

— Готов!

— Ева, — сказал Каспар. — Сколько он повесил?

Пауза.

— Два, — сказала Ева Штрайт другим голосом. — На тебя и на меня. На первой минуте.

* * *

18:44:30. Шестьдесят труб.

Дальше было четыре минуты, которые Каспар потом называл самыми беспомощными в жизни, включая ту, где он сидел в мёртвом «Драконе».

Catapult и Trebuchet стояли в шестистах метрах друг от друга по краям арены и работали.

Не по площадям. По маякам.

Первый общий залп — шестьдесят ракет. По Еве, потому что она была ближе и на открытом.

Из шестидесяти в неё пришло двадцать восемь.

Двадцать восемь единиц в тридцатипятитонную машину со ста пятьюдесятью двумя единицами брони.

Второй залп через двенадцать секунд. Ещё двадцать шесть.

Третий.

* * *

Ева ушла за бархан на четвёртом залпе, имея сорок одну единицу брони из ста пятидесяти двух и разбитый левый борт.

За барханом она была в безопасности и была совершенно бесполезна.

Чтобы достать Catapult, ей надо было пройти четыреста метров открытого песка под шестьюдесятью трубами, которые били по маяку у неё на правом плече.

Она попробовала.

Она прошла сто двадцать метров и вернулась, потому что за эти сто двадцать метров получила ещё девятнадцать единиц.

— Не могу, — сказала она в эфир, и Каспар первый раз за полтора года услышал у неё в голосе то, чего там не бывало.

— Стой за барханом.

— Я стою за барханом и ничего не делаю!

— Ты стоишь за барханом и жива, — сказал Каспар. — Это сейчас всё, что мне нужно.

* * *

18:48. Одо.

Ян Одо за эти четыре минуты работал непрерывно и работал хорошо.

Двадцать труб против шестидесяти, с закрытой позиции, по координатам, которые давал Каспар с пятисот двадцати.

Он всадил в Catapult сто с чем-то ракет и снял с него половину брони левого борта.

Половину.

У Catapult CPLT-C1 брони двести восемь единиц. Половина левого борта — это двадцать из сорока.

— Я его не убью, — сказал Одо ровно.

— Я знаю.

— Мне нужно двенадцать минут при том, что он стоит и не двигается.

— Я знаю, Ян.

* * *

Дальше они перевели огонь на него.

Каспар это увидел на схеме за секунду до того, как это произошло, и не успел ничего сказать.

Маяк у него на левом плече горел всё это время.

Шестьдесят труб.

Первый залп пришёл в Black Knight на пятистах двадцати, и из шестидесяти ракет в него попало тридцать четыре.

Тридцать четыре единицы.

Второй — тридцать одна.

Третий — двадцать девять.

Он стоял и отвечал: PPC и два больших лазера, двадцать шесть в цикл, ноль в остатке, ровно так, как умел лучше всех на этой планете.

Двадцать шесть против шестидесяти.

К шестому залпу у него не было брони на левом борту и левом плече.

К восьмому — на корпусе спереди.

* * *

Он поднял руку в восемнадцать пятьдесят одну.

Одиннадцать минут.

Ян Одо продержался ещё три минуты, потому что его так и не нашли, и вышел последним, когда Ева и Каспар уже были вне боя и трое против одного не имело смысла.

Финал троек проигран.

Призовые финалиста — восемьсот тысяч на команду.

* * *

В накопителе Ева Штрайт сидела на бетоне и молчала минут пять.

— Я его убила, — сказала она наконец. — Я убила их Firestarter за три минуты. Я всё сделала правильно.

— Ты всё сделала правильно.

— И проиграла бой на первой минуте, потому что он успел повесить два маяка до того, как я его догнала.

Она подняла голову.

— Каспар, я его догоняла три минуты. Три минуты. У нас одинаковые машины.

— У вас одинаковые машины и у него одиннадцать тонн брони вместо девяти с половиной, — сказал Каспар. — Он не собирался драться. Он собирался прожить девяносто секунд и повесить два маяка, и он их прожил.

* * *

Ласло Керн ждал у выхода и сказал одну фразу.

— Ты только что проиграл технике, — сказал он. — Второй раз за месяц.

— Первый был в личном.

— Первый был топору, — сказал Ласло Керн. — Топор — это железка. А это, — он кивнул на арену, — это уже другое. Это когда у противника есть то, чего у тебя нет, и никакое умение этого не закрывает.

Он помолчал.

— Готовься. Через год такого будет много.

* * *

Про Crab вспомнил Виго Ланд.

Он пришёл в бокс номер девятнадцать тринадцатого сентября, за двое суток до финала пятёрок, и остановился в дальнем углу, где под брезентом с января стояли пятьдесят тонн.

— Рейн.

— Да.

— Вы её купили одиннадцать месяцев назад и ни разу не завели.

— Не завёл.

— Почему?

Каспар подумал.

— Потому что я купил её не для боёв, — сказал он. — Я купил её, потому что она дешёвая и потому что когда-нибудь у меня будет подразделение.

Виго Ланд стянул брезент.

Crab CRB-27. Пятьдесят тонн, два больших лазера, два средних, пятнадцать теплоотводов, восемьдесят шесть километров в час.

И ни грамма боекомплекта.

— Я хочу на ней выйти, — сказал Ланд.

* * *

— У вас Enforcer.

— У меня Enforcer с AC/10 и десятью снарядами, — сказал Виго Ланд. — Я его люблю. Я на нём восемь лет.

Он положил ладонь на броню Crab.

— В финале троек вы одиннадцать минут стояли под шестьюдесятью трубами. Знаете, что я думал, глядя на трибуне?

— Что?

— Что через двадцать минут у них кончились бы ракеты, — сказал Ланд. — По восемь залпов с тонны, по две тонны на машину. Тридцать два залпа на четыре пусковые. Они выпустили двадцать шесть.

Он повернулся.

— Финал пятёрок — пятнадцатого. Двести пятьдесят тонн против двухсот пятидесяти, пять машин против пяти, и такой бой не кончается за одиннадцать минут. Такой бой идёт сорок.

— И?

— И через сорок минут выигрывает тот, у кого ещё есть чем стрелять, — сказал Виго Ланд. — У меня десять снарядов и три ленты. У неё — реактор.

* * *

Тренировался он шесть дней и на шестой сказал Каспару, что не понимает, как жил без этого восемь лет.

— Я всю жизнь считал патроны, — сказал он. — Каждый бой, с тридцать девятого. Десять снарядов — это десять решений, и каждое решение может быть последним.

Он вытер руки.

— А тут я просто стреляю.

* * *

Четырнадцатого сентября, за сутки до финала, они собрались в боксе номер девятнадцать и переписали состав.

«Сухой остаток», финал пятёрок лиги «Б», двести пятьдесят тонн.

Рейн К. — Black Knight BL-6-KNT, 75 000.

Айт-Бен Н. — Centurion CN9-A, 50 000.

Ланд В. — Crab CRB-27, 50 000.

Одо Я. — Whitworth WTH-1, 40 000.

Штрайт Е. — Firestarter FS9-S, 35 000.

Ровно двести пятьдесят.

Enforcer ENF-4R впервые за восемь лет остался в боксе.

Марта Веласкес завела восьмой журнал и молча положила его на верстак.

* * *

Каспар в тот вечер долго сидел над схемой финального соперника и в одиннадцатом часу отложил карандаш.

— Что? — спросила Марта.

— Мы проиграли два финала за десять дней, — сказал он. — Личный — потому что он бил туда, куда решил. Тройки — потому что они видели меня, а я их нет.

— И?

— И третий я проиграю тоже, если буду драться, как дрался.

Он развернул схему.

— Значит, драться не буду.

— А что будешь?

— Ждать, — сказал Каспар Рейн.

Глава 15. Сорок одна минута

Соперника звали «Фалькенберг», и он был первым в зачёте пятёрок лиги «Б» второй сезон подряд.

Двести пятьдесят тонн.

JagerMech JM6-S — шестьдесят пять. Две автопушки AC/2 на семьсот двадцать метров, две AC/5 на пятьсот сорок, два средних лазера. Ведёт Отто Фалькенберг.

Rifleman RFL-3N — шестьдесят. Две AC/5, два больших лазера, два средних.

Dervish DV-6M — пятьдесят пять. Две пусковые LRM-10, две SRM-2, два средних лазера, прыжок сто пятьдесят.

Blackjack BJ-1 — сорок пять. Две AC/2, четыре средних лазера.

Commando COM-2D — двадцать пять. Две пусковые SRM, средний лазер, сто двадцать девять километров в час.

Каспар разбирал их одиннадцать дней и на третий вечер отложил карандаш и позвал всех.

* * *

— Посчитайте со мной, — сказал он. — Я хочу, чтобы это посчитал не только я.

Он выписал на доске залпы.

JagerMech — четырнадцать единиц за цикл автопушками, плюс десять лазерами вблизи.

Rifleman — десять автопушками, шестнадцать большими лазерами, десять средними. Тридцать шесть в полном.

Dervish — двадцать ракетами, восемь малыми пусковыми, десять лазерами.

Blackjack — четыре автопушками, двадцать лазерами.

Commando — двадцать ракетами вблизи.

Он подвёл черту.

— Сто двадцать восемь единиц в общем залпе.

— А у нас? — спросила Нура.

— Сто одиннадцать, — сказал Каспар. — И это если все стреляют всем сразу, чего не бывает.

* * *

— Значит, проигрываем, — сказала Ева Штрайт.

— Значит, проигрываем, — согласился Каспар. — В первую минуту. И во вторую. И в пятую.

Он стёр доску и написал другое.

Боекомплект.

JagerMech. Две тонны к AC/2 — девяносто снарядов. Две тонны к AC/5 — сорок. При двух стволах каждого калибра: сорок пять циклов автопушками малого и двадцать циклов среднего.

Rifleman. Две тонны к AC/5 — сорок снарядов. Двадцать циклов.

Dervish. Две тонны к пусковым LRM-10 — двадцать четыре залпа. Тонна к малым — двадцать пять.

Blackjack. Тонна к AC/2 — сорок пять снарядов на два ствола. Двадцать два цикла.

Commando. Тонна на две пусковые — пятнадцать залпов.

Он положил мел.

— Всё, что вы сейчас видели, лежит в открытой части реестра лиги. Двенадцать к-билов за карточку.

* * *

— И что это значит? — спросил Ян Одо.

— Это значит, что «Фалькенберг» — это команда, которая выигрывает за двенадцать минут, — сказал Каспар. — Я посмотрел их одиннадцать боёв. Средняя продолжительность — девять минут сорок. Самый длинный за два сезона — восемнадцать.

Он развернулся к ним.

— Они ни разу за два сезона не дрались дольше двадцати минут. Не потому что не хотели. Потому что не могли.

Виго Ланд, стоявший у стены, кивнул.

— А у нас, — сказал Каспар, — две машины без боекомплекта вообще.

* * *

План он писал четыре вечера, и в нём было три части.

Первая часть. Не драться.

— Первые восемь минут мы не убиваем никого, — сказал Каспар. — Мы работаем на пределе дальности, в укрытиях, с одной задачей: чтобы они стреляли.

— Просто чтобы стреляли?

— Просто чтобы стреляли, — сказал Каспар. — Каждая минута их огня стоит им боекомплекта, а нам — брони. У нас брони восемьсот двадцать четыре единицы на пятерых. Это дорого, но это восполнимо, а патроны у них нет.

Вторая часть. Ева.

— Ты жжёшь по одному. Не убиваешь — глушишь. Каждого, до кого дойдёшь.

Третья часть, и Каспар произнёс её вслух, глядя на Ланда.

— Если всё пойдёт как я думаю, к тридцатой минуте нас останется двое или трое, а их двое или трое. И тогда выигрывает не тот, кто лучше стреляет.

— А кто? — спросила Ева.

— Тот, у кого ещё есть чем, — сказал Виго Ланд.

* * *

15.09.3049. «Борейский предел», командная конфигурация.

Ледяное поле — тысяча четыреста на тысячу, ровное как стол, и единственное, что на нём есть, — гряды торосов: ломаные валы битого льда высотой от двух до пяти метров, идущие через всё поле неправильными полосами.

Укрытие для двадцатитонной машины. Половинное укрытие для пятидесятитонной. Для семидесятипятитонной — линия, за которой видно голову и плечи.

Минус двадцать восемь по грунту.

Каспар вышел на лёд и первое, что почувствовал, — как машину поволокло на первом же шаге.

Сорок одна тысяча зрителей. Финал пятёрок лиги «Б» собирал «Борейский предел» целиком.

* * *

19:40:00–19:48. Восемь минут.

Первые восемь минут на трибунах свистели.

«Сухой остаток» не наступал.

Каспар встал за грядой торосов в семистах метрах от центра и работал в режиме восемнадцать: PPC и один большой лазер, восемнадцать единиц урона при восемнадцати тепла и сбросе двадцать восемь.

Минус десять в остатке.

Он остывал, пока стрелял, и мог делать это до конца дня.

Он выпустил за восемь минут пятьдесят два разряда, попал двадцать девять раз и снял с «Фалькенберга» сто двенадцать единиц брони, размазанных по четырём машинам.

Ничего критического. Просто броня.

* * *

«Фалькенберг» отвечал.

Отвечал грамотно: Отто Фалькенберг увидел, что противник стоит и не идёт, и сделал то, что делает любой командир на его месте, — начал давить.

JagerMech с семисот двадцати работал двумя AC/2 по Каспару.

Автопушка малого калибра на семистах двадцати метрах даёт две единицы за снаряд и попадает раз из трёх.

За восемь минут он выпустил шестьдесят один снаряд.

Rifleman подошёл на пятьсот сорок и работал двумя AC/5 и большими лазерами.

Dervish прыгал вдоль гряды и клал двадцатиракетные залпы по Нуре, которая стояла за торосами и не отвечала вообще.

Blackjack работал по Одо, которого не видел, — по площади, наугад, потому что откуда-то прилетало.

К восьмой минуте у «Сухого остатка» было снято двести четыре единицы брони из восьмисот двадцати четырёх.

У «Фалькенберга» — сто двенадцать из девятисот шестидесяти.

Они выигрывали размен вдвое.

* * *

На трибунах это выглядело именно так, как выглядело.

— Свистят, — сказала Нура в эфир на седьмой минуте.

— Пусть.

— Каспар, они правда свистят.

— Нура, — сказал Каспар. — Сколько у Dervish залпов пусковых?

— Двадцать четыре.

— Сколько он выпустил?

Пауза.

— Одиннадцать, — сказала Нура Айт-Бен.

— За семь минут, — сказал Каспар. — Считай дальше сама.

* * *

19:48:20. Ева.

Она пошла на восьмой минуте, и пошла с северного края, вдоль гряды, невидимая с центра.

Первая цель — Blackjack BJ-1.

Сорок пять тонн, две AC/2 и четыре средних лазера, десять теплоотводов.

Он стоял на левом фланге и семь минут работал по площадям, и всё это время у него на шкале держалось около двенадцати: четыре средних лазера — двенадцать единиц тепла, автопушки ещё две, сброс десять.

Плюс четыре за цикл, и он это компенсировал паузами.

Ева вышла на девяносто метров из-за гряды и дала все шесть огнемётов сразу.

* * *

Огнемёт даёт цели две единицы урона и две единицы тепла.

Шесть стволов — двенадцать и двенадцать.

Двенадцать единиц урона — это ничто.

Двенадцать единиц тепла в машину, которая и так стоит на двенадцати при сбросе десять, — это конец за четыре цикла.

Цикл. Двенадцать плюс четырнадцать — двадцать четыре.

Цикл. Двадцать восемь.

Blackjack развернулся и дал в неё все четыре лазера — двадцать единиц, честно, в упор.

И этим добавил себе двенадцать.

Тридцать один.

Реактор Blackjack BJ-1 заглушился на сороковой секунде.

* * *

Тут была вторая половина, о которой Ева знала и которую ненавидела.

Шесть огнемётов — это восемнадцать единиц тепла ей самой.

Firestarter FS9-S несёт двенадцать теплоотводов.

Плюс шесть за цикл.

Четыре цикла полного огня — двадцать четыре единицы на её собственной шкале.

Она отработала четыре и отошла за гряду, и следующие сорок секунд стояла и остывала, глядя, как в ста метрах от неё стоит мёртвая машина, которую она не может добить, потому что у неё нет ничего, кроме двух пусковых SRM-2 и жара.

— Он готов, — сказала она в эфир. — Стоит.

— Одо, — сказал Каспар.

* * *

Ян Одо не видел Blackjack ни разу за весь бой.

Он положил в него сорок ракет за два залпа по координатам, которые назвала Ева, — в неподвижную машину, стоящую на открытом льду, с заглушенным реактором и без единого шанса ответить.

Сорок ракет по сорокапятитонной машине с восьмьюдесятью оставшимися единицами брони.

Blackjack BJ-1 вышел из боя на девятой минуте сорок секунд.

Пилот вылез сам.

* * *

19:50–19:57. Второй.

Dervish DV-6M. Пятьдесят пять тонн, прыжок сто пятьдесят, двенадцать теплоотводов.

С ним было труднее: он прыгал, и на девяносто метров к прыгающей машине не подойдёшь.

Ева гоняла его четыре минуты и ни разу не достала.

На пятой она сделала то, чему её полтора года учил Каспар и что до сих пор давалось ей хуже всего.

Она перестала гоняться и начала считать.

— Он прыгает через гряду с юга на север и обратно, — сказала она в эфир. — Каждый раз в одно и то же место, потому что там гряда ниже.

— Точка?

— Двести метров восточнее двойного тороса.

— Одо?

— Принял, — сказал Ян Одо.

* * *

Двадцать ракет ушли по навесной в точку, где Dervish должен был приземлиться.

Они пришли туда на полторы секунды раньше него.

Он сел в двенадцать попаданий и полторы секунды гасил инерцию, и за эти полторы секунды Ева Штрайт прошла восемьдесят метров и встала у него за спиной на семидесяти.

Шесть огнемётов в корму.

Цикл. Цикл. Цикл.

Dervish развернулся на втором и дал по ней двадцать ракет в упор — из двух пусковых LRM-10, у которых минимальная дистанция сто восемьдесят.

Из двадцати ракет сработали три.

* * *

Это Каспар потом объяснял в разборе, и это было единственное место, где он позволил себе злорадство.

Пусковая LRM ближе ста восьмидесяти метров почти бесполезна.

Головка не успевает захватить трек — ей нужно около полутора секунд, а полторы секунды на скорости схода это метров двести. Взрыватель встаёт на боевой взвод после ста двадцати метров полёта, и на дуге фактический путь короче расчётного.

Из двадцати ракет с семидесяти метров в цель пришло девять, сработало три.

Три единицы.

А Ева дала ему ещё двенадцать тепла.

Реактор Dervish DV-6M заглушился на пятнадцатой минуте.

* * *

Добивали его втроём: Каспар с шестисот, Одо навесом, Нура с четырёхсот пятидесяти.

Неподвижная машина на открытом льду держится ровно столько, сколько на ней брони.

Двадцать две секунды.

19:57:10. Двое из пяти.

* * *

19:57–20:14. Семнадцать минут, в которые они платили.

Отто Фалькенберг был первым в зачёте два сезона подряд не случайно.

Он понял всё на шестнадцатой минуте и перестроил бой целиком.

Он отвёл JagerMech и Rifleman назад, к южной гряде, поставил их в двухстах метрах друг от друга и приказал Commando работать по Еве.

Commando COM-2D — двадцать пять тонн, сто двадцать девять километров в час.

Ева на девяноста семи не могла от него уйти и не могла его догнать.

Он не подходил ближе двухсот. Он просто ходил вокруг неё и не давал ей приблизиться ни к кому.

Четыре минуты она пыталась.

— Я не могу, — сказала она наконец. — Каспар, он меня держит. Я вообще ничего не могу.

— Знаю. Стой на месте.

— Что?

— Встань за грядой и стой, — сказал Каспар. — Он не может тебя убить. У него пятнадцать залпов и он потратил девять.

* * *

Нура.

Centurion CN9-A держал левый фланг двенадцать минут и держал его хорошо: AC/10 на четыреста пятьдесят, двадцать единиц за цикл вместе с пусковой, и она ни разу не подпустила JagerMech ближе трёхсот.

На двадцать первой минуте по ней начали работать оба: JagerMech двумя AC/5 и Rifleman всем сразу.

Тридцать единиц за цикл против её девяноста оставшихся.

Она продержалась три цикла и на четвёртом сделала единственное, что могла: ушла за гряду.

За грядой Rifleman достал её большими лазерами через верх, потому что торосы там были два метра, а Centurion — одиннадцать.

Centurion CN9-A вышел из боя на двадцать четвёртой минуте.

Нура Айт-Бен катапультировалась и приземлилась на лёд в ста метрах, и сломала на этот раз ничего.

* * *

Одо.

Его нашли на двадцать восьмой.

Не увидели — вычислили: Отто Фалькенберг двадцать восемь минут получал навесные залпы, и на двадцать восьмой минуте у него хватило данных, чтобы построить обратный вектор.

JagerMech развернулся и дал по гряде, за которой стоял Whitworth, восемь снарядов AC/5.

Он попал тремя.

Сорокатонная машина с шестью тоннами брони держит три снаряда AC/5 и не держит следующие пять.

— Меня видят, — сказал Ян Одо в эфир, и голос у него был совершенно ровный.

— Уходи.

— У меня четыре залпа.

— Ян, уходи!

— Я их выпущу, — сказал Ян Одо.

* * *

Он выпустил четыре залпа — восемьдесят ракет по координатам JagerMech, которые сам же и построил, — и получил в ответ ещё пять снарядов.

Правый борт Whitworth WTH-1 разошёлся на четвёртом.

За правым бортом у Whitworth стоит лоток пусковой.

Он был пуст: Одо выпустил всё.

Пустой лоток не горит.

Whitworth WTH-1 вышел из боя на тридцатой минуте. Ян Одо катапультировался и приземлился в двухстах метрах от Нуры, и они потом полчаса сидели на льду рядом и смотрели финал с земли.

* * *

20:12. Ева.

Она сделала свою третью работу и на ней закончилась.

Commando держал её двенадцать минут и на двенадцатой ошибся: подошёл на сто сорок, потому что решил, что тридцатипятитонная машина с сорока единицами брони уже неопасна.

Ева Штрайт прошла эти сто сорок метров за пять секунд и дала ему шесть огнемётов и обе пусковые SRM-2 с сорока метров.

Восемь ракет — обычными, не Инферно, потому что Инферно она израсходовала на Dervish.

Восемнадцать единиц урона и двенадцать тепла в двадцатипятитонную машину.

Commando COM-2D вышел из боя на тридцать третьей минуте.

А через сорок секунд Ева Штрайт встала.

* * *

Она встала потому, что за двенадцать минут беготни и три полных огнемётных серии её шкала не опускалась ниже восемнадцати, а последняя серия дала ещё двадцать четыре.

Сорок два.

Реактор Firestarter FS9-S заглушился на тридцать третьей минуте пятьдесят секунд.

Она сидела в мёртвой машине на открытом льду в четырёхстах метрах от JagerMech.

— Я встала, — сказала она в эфир, и это было последнее, что от неё услышали.

— Ева, катапультируйся, — сказал Каспар.

— Я в четырёхстах от них!

— Катапультируйся.

Она дёрнула скобу через две секунды.

Firestarter FS9-S сгорел на тридцать четвёртой минуте, и никто по нему не стрелял: он загорелся сам, от собственного тепла, потому что при сорока двух единицах и заглушенном насосе гидравлика левой руки не выдержала.

* * *

20:15. Двое на двое.

Тридцать пятая минута.

«Сухой остаток»: Black Knight BL-6-KNT — сто двадцать одна единица брони из двухсот восьми. Crab CRB-27 — сто тридцать четыре из ста шестидесяти.

«Фалькенберг»: JagerMech JM6-S — сто пятьдесят четыре из ста семидесяти шести. Rifleman RFL-3N — сто сорок одна из ста шестидесяти.

Они выигрывали по броне на сто сорок единиц.

Они выигрывали по залпу: тридцать шесть у Rifleman и двадцать четыре у JagerMech против двадцати шести у Каспара и двадцати шести у Ланда.

Трибуны в этот момент, по данным лиги, сделали на «Фалькенберг» триста восемьдесят тысяч дополнительных ставок.

* * *

Каспар вышел в эфир.

— Виго.

— Здесь.

— Считайте вслух, я хочу услышать.

Виго Ланд считал одиннадцать секунд.

— JagerMech. Две AC/5, сорок снарядов на два ствола — двадцать циклов. По моей записи он выпустил тридцать один снаряд.

— Дальше.

— У него девять снарядов среднего калибра. Четыре с половиной цикла.

— AC/2?

— Девяносто снарядов, он выпустил семьдесят четыре, — сказал Ланд. — Осталось шестнадцать. Восемь циклов по две единицы.

— Rifleman.

— Сорок снарядов AC/5, выпустил тридцать шесть, — сказал Виго Ланд. — Осталось четыре. Два цикла.

Пауза.

— Два цикла, — повторил Ланд.

* * *

— И что у них остаётся после этого? — спросил Каспар, хотя знал ответ.

— У Rifleman два больших лазера и два средних, — сказал Ланд. — Тридцать шесть единиц в полном залпе при двадцати двух тепла и сбросе десять.

— То есть?

— То есть плюс двенадцать за цикл, — сказал Виго Ланд. — Он даст полный залп дважды и встанет. Дальше только по одному большому раз в три цикла.

— А JagerMech?

— Два средних лазера. Десять единиц.

Каспар посмотрел на схему.

— Значит, через три минуты у них на двоих останется двадцать шесть единиц в цикл в лучшем случае и десять в обычном.

— А у нас?

— А у нас сорок две, — сказал Каспар Рейн. — И они не кончаются.

* * *

20:16–20:19. Три минуты, в которые надо было выжить.

Это было самое трудное.

Три минуты «Фалькенберг» работал полными залпами, потому что понял то же самое и торопился.

Шестьдесят единиц за цикл на двоих.

Каспар и Ланд не пытались с ними меняться.

Они разошлись — Каспар к северной гряде, Ланд к восточной, — и три минуты играли в то, что в наставлениях называется уклонением от огневого контакта, а на арене не называется никак, потому что на арене этого не делают.

Прятались.

Выходили на секунду, давали по одному большому лазеру и уходили обратно за лёд.

Заставляли стрелять.

* * *

Отто Фалькенберг понял на второй минуте и приказал прекратить огонь.

Каспар услышал это по тому, что перестали стрелять, и тут же вышел из-за гряды и встал в открытую на четырёхстах пятидесяти метрах.

Семьдесят пять тонн посреди голого льда.

— Что вы делаете? — сказал Ланд в эфир.

— Даю ему цель, — сказал Каспар.

* * *

Фалькенберг не мог не выстрелить.

Не потому, что был глуп. Потому, что стоял на льду в четырёхстах пятидесяти метрах от неподвижной семидесятипятитонной машины со ста двадцатью единицами брони, а у него было четыре с половиной цикла среднего калибра и напарник с двумя.

Если не стрелять сейчас — потом не будет чем.

Если стрелять — потом не будет чем.

Он выстрелил.

Шесть циклов подряд, оба, всем.

Каспар принял на себя сто девяносто четыре единицы за шесть циклов и отвечал одним PPC — десять единиц в цикл, ноль тепла в остатке, — и ушёл за гряду, имея двадцать три единицы брони из двухсот восьми.

Двадцать три.

Он потом говорил Марте, что это была единственная минута в его жизни, когда он сознательно стоял и считал чужие патроны, пока в него стреляли.

* * *

20:22:40.

AC/5 на Rifleman замолчали первыми, и Каспар это услышал: у автопушки среднего калибра характерный звук, и когда он пропадает, это слышно даже через броню.

Через сорок секунд замолчали AC/5 на JagerMech.

Остались две AC/2 с шестнадцатью снарядами и лазеры.

* * *

Виго Ланд вышел из-за восточной гряды в двадцать двадцать три.

Пятьдесят тонн, два больших лазера и два средних, пятнадцать теплоотводов, сто тридцать четыре единицы брони.

Он вышел на четыреста пятьдесят метров и начал работать двумя большими лазерами: шестнадцать единиц за цикл при шестнадцати тепла и сбросе пятнадцать.

Плюс одна.

Он мог так восемьдесят циклов подряд.

Каспар вышел с севера и встал на пятистах двадцати.

PPC и два больших лазера. Двадцать шесть при двадцати шести и сбросе двадцать восемь.

Минус два.

* * *

Дальше было девять минут, и на трибунах за эти девять минут не свистели ни разу.

Rifleman дал полный залп дважды и встал на двадцати четырёх единицах тепла.

Пока он остывал, Ланд снял с него сорок две единицы брони.

Он дал ещё один полный и встал на двадцати семи.

Каспар снял пятьдесят две.

Потом он перестал давать полные и перешёл на один большой лазер раз в три цикла, и с этого момента его залп составлял восемь единиц против сорока двух, и это было уже не сражение, а арифметика.

Rifleman RFL-3N вышел из боя на сороковой минуте.

* * *

Отто Фалькенберг остался один на JagerMech с шестнадцатью снарядами малого калибра, двумя средними лазерами и ста сорока единицами брони, против двух машин, которые не грелись и не кончались.

Он не сдался.

Он выпустил все шестнадцать снарядов, подошёл на двести и работал средними лазерами, пока у него не осталось брони на левом борту, и поднял руку в двадцать тридцать одну.

Сорок одна минута.

* * *

Трибуны стояли.

Сорок одна тысяча человек, и они стояли последние девять минут — не потому, что было красиво, а потому, что за сорок одну минуту все, кто был на «Борейском пределе», досчитали до того же, до чего Каспар досчитал одиннадцать дней назад.

Отто Фалькенберг вышел из накопителя, нашёл Каспара и стоял перед ним секунд десять.

— Сколько вы знали? — спросил он наконец.

— Всё, — сказал Каспар. — Ваши карточки лежат в открытом реестре. Двенадцать к-билов за штуку.

Фалькенберг очень медленно кивнул.

— Два сезона, — сказал он. — Двадцать девять боёв. Ни один не длился дольше восемнадцати минут, и я всегда считал, что это потому, что мы хорошо деремся.

— Вы хорошо деретесь.

— Мы хорошо деремся двенадцать минут, — сказал Отто Фалькенберг. — А потом я вожу пустое железо и не знаю об этом.

Он протянул руку.

— Я поменяю машину.

* * *

Итог финала.

«Сухой остаток» — чемпион пятёрок лиги «Б» сезона 3049.

Призовые: четыре миллиона восемьсот тысяч на команду.

Капитану полторы доли из шести с половиной — миллион сто восемь тысяч. Остальным по семьсот тридцать восемь.

Потери: Firestarter FS9-S — уничтожен. Whitworth WTH-1 — тяжёлые повреждения правого борта, ремонт триста двадцать. Centurion CN9-A — ремонт двести десять. Black Knight — сто восемьдесят пять единиц брони, ремонт двести шестьдесят. Crab CRB-27 — двадцать шесть единиц, ремонт сорок.

Победитель получает место в командном зачёте лиги «А» на сезон 3050.

* * *

В накопителе они сидели вшестером на бетоне — впятером и Керн, который просидел весь бой на трибуне и охрип.

Ева Штрайт была в одеяле и с обожжённым левым запястьем.

— Я сожгла три машины и сгорела сама, — сказала она.

— Ты выключила три машины из пяти, — сказал Виго Ланд. — Blackjack, Dervish и Commando. Без тебя мы бы дрались пятеро против пятерых сорок минут и проиграли на двадцатой.

— У меня машины больше нет.

— У тебя будет другая, — сказал Каспар.

* * *

Ласло Керн подошёл последним и сел рядом на бетон, тяжело, с двумя руками на коленях.

— Двенадцать лет, — сказал он.

— Что двенадцать лет?

— Я двенадцать лет на этой планете и никогда не был в финале, — сказал Ласло Керн. — Ни в одном. Ни в личном, ни в парном, ни в командном.

Он посмотрел на свои руки, у которых не разгибались два пальца.

— Я сегодня сидел на трибуне и сорок одну минуту смотрел, как выигрывает команда, в которой я записан запасным и не вышел ни разу.

— Керн.

— Не надо, — сказал он. — Я не жалуюсь. Я говорю, что это лучший день за двенадцать лет, и мне неловко, что он такой.

* * *

Марта Веласкес считала в боксе номер девятнадцать в третьем часу ночи.

Приход за сентябрь: личный финал — шестьсот сорок, финал троек — сто шестьдесят из восьмисот на команду, финал пятёрок — миллион сто восемь.

Миллион девятьсот восемь тысяч.

Расход: ремонт — восемьсот тридцать пять.

Остаток на шестнадцатое сентября — два миллиона сто сорок тысяч.

Она подчеркнула и посмотрела на него.

— Ты чемпион лиги «Б» в пятёрках, — сказала она. — Место в лиге «А» на следующий сезон. Личный рейтинг — второй в тяжёлом классе.

— Знаю.

— И ты сидишь и смотришь в стену третий час.

Каспар помолчал.

— Ева осталась без машины, — сказал он. — У Одо разбит правый борт. У Керна двадцать второе место за двенадцать лет и он не вышел ни разу. У Ланда Enforcer, на котором он восемь лет и который сегодня простоял в боксе.

Он поднял голову.

— Марта, мы выиграли всё, что тут можно выиграть в лиге «Б». Через год мы выиграем то же самое в лиге «А», и через два, если повезёт, кто-нибудь из нас станет чемпионом Соляриса в своём классе.

— И?

— И это всё, — сказал Каспар Рейн. — Дальше ничего нет.

Глава 16. Красные цифры

Письмо с Хальденбрука пришло двадцать седьмого сентября, через двенадцать дней после финала, через станцию ComStar — по тарифу срочных, три листа факсимиле, снятые с рукописных оригиналов.

Срочный тариф с Периферийной марки на Соларис стоил столько, сколько Хальденбрук тратил на связь за квартал, и одно это Каспару уже кое-что сказало.

Первый — почерком Эмиля Драговича.

«Каспар.

У меня тридцать один человек, четыре единицы техники и корпус Vindicator, который так и не пошёл.

В марте лиранцы сняли с Периферийной марки два полка. В июне ещё один. Куда — не пишут, но и так понятно: на север, где что-то происходит.

Гарнизонов на четырнадцати мирах не осталось вообще.

С июля у нас три налёта. Не такие, как в сорок втором и сорок пятом. Эти приходят чаще и берут меньше, потому что знают: отвечать нечем.

Двадцатого сентября сожгли северный терминал. Тот самый. Восемь человек.

Мне пятьдесят семь лет, у меня тридцать один человек, и я честно тебе пишу, что не справляюсь.

Э. Драгович.»

* * *

Второй лист был короче и написан рукой, которую Каспар помнил по одиннадцати строчкам от двадцать первого февраля сорок шестого года.

«Господин Рейн.

Мне семьдесят два года, я тридцать шесть лет веду этот бюджет, и я пишу вам предложение, а не просьбу.

Планетарная администрация Хальденбрука предлагает контракт: охрана объектов первой категории и активное противодействие пиратским формированиям в системе. Срок — тридцать шесть месяцев. Стоимость — восемнадцать миллионов четыреста тысяч.

Класс операций — противопиратский, надбавка владельцам машин семьсот к-билов за тонну в месяц.

Отдельно. В порту Каакко с сорок седьмого года стоит арестованный десантный корабль класса Leopard: четыре машины, две аэрокосмические, состояние удовлетворительное, требует ремонта примерно на два миллиона. Владелец банкрот, судно на балансе администрации.

Администрация готова передать его подразделению в рассрочку на тридцать шесть месяцев с зачётом платежей из стоимости контракта. Оценочная стоимость с учётом ремонта — одиннадцать миллионов.

Условие одно: подразделение регистрируется в реестре MRB как самостоятельное, а не как звено чужого полка. Мне нужен подрядчик, с которым я подписываю договор, а не человек, которого мне пришлют.

В сорок шестом вы принесли мне сорок девять страниц с цифрами и без единого вывода. Я до сих пор считаю, что это лучший документ, который я видела за тридцать шесть лет.

А. Вирта.»

* * *

Третий лист был от Марьи Хейккинен и состоял из четырёх строк.

«Северного терминала больше нет. Ристо ранен, поправляется.

Я одиннадцать лет там работала, а потом приехали вы, и я четыре года собирала вашу машину.

Приезжайте.

М.»

* * *

Каспар читал эти три листа четыре часа, а потом позвал всех.

Пришли шестеро: Марта, Нура, Ева, Ланд, Одо и Керн.

Он прочитал вслух все три письма целиком, включая четыре строчки Марьи, и после этого положил на верстак лист, который считал полтора года и никому не показывал.

— Копьё из четырёх машин, техник, транспорт, лицензия в реестре MRB и оборотные средства на первый контракт, — сказал он. — По минимуму — пять миллионов.

Он перевернул лист.

— У меня после финалов два миллиона сто сорок.

Наступила пауза, и Каспар потом всегда вспоминал, что первой её нарушила Нура.

— Миллион двести шесть, — сказала Нура Айт-Бен.

— Девятьсот сорок, — сказал Ян Одо.

— Миллион триста восемьдесят, — сказал Виго Ланд. — Я восемь лет ни на что не тратил.

Ева Штрайт помолчала.

— У меня миллион семьдесят и страховка за Firestarter, — сказала она. — Семьсот. Итого миллион семьсот семьдесят.

Все посмотрели на Керна.

— Сто девяносто, — сказал Ласло Керн. — И Centurion, которому сорок один год.

* * *

Семь миллионов шестьсот двадцать шесть тысяч.

Каспар посчитал вслух, при всех, и получил цифру, которую перепроверял потом ещё дважды.

— Хватает, — сказал он.

В боксе стало очень тихо.

— На что именно хватает? — спросил Виго Ланд.

— На подразделение, — сказал Каспар Рейн. — Только теперь начинается трудное.

* * *

Трудное заняло девять дней и состояло из одного вопроса: чьё это будет.

Каспар вынес его на второй день сам, потому что знал: если не вынести, через год это разорвёт всё.

— У нас два разных имущества, — сказал он. — Машины и всё остальное.

Он начертил на доске две колонки.

Машины остаются личными. Black Knight — мой. Centurion — Нуры. Centurion — Керна. Crab — мой, но им ходит Ланд. Whitworth — Одо.

— Подразделение платит владельцу надбавку за тонну, как платят везде, — сказал Каспар. — Семьсот за тонну по этому контракту. Мне за семьдесят пять — пятьдесят две с половиной тысячи в месяц. Нуре за пятьдесят — тридцать пять.

— А кто не владелец? — спросила Ева.

— Тот получает жалованье и всё, — сказал Каспар. — Как везде.

* * *

Вторая колонка была сложнее.

— Корабль, ремонтная база, запчасти, боекомплект, оборотные средства и то, что мы купим сейчас, — сказал Каспар. — Это общее.

— И чьё?

— Наше, в долях от вложенного, — сказал он. — Кто сколько внёс, такая и доля. У меня получается двадцать восемь процентов, у Евы двадцать три, у Ланда восемнадцать, у Нуры шестнадцать, у Одо двенадцать, у Керна два с половиной.

Ласло Керн хмыкнул.

— Два с половиной процента.

— Два с половиной, — сказал Каспар. — И это то, что меня не устраивает.

* * *

Он объяснял это одиннадцать минут, и объяснял злее, чем собирался.

— Я не хочу двадцать восемь процентов, — сказал он. — Я хочу двадцать один.

— Почему?

— Потому что при двадцати восьми я через три года выкуплю кого-нибудь, кто мне не понравится, — сказал Каспар. — А при двадцати одном я не смогу, и это единственная защита от меня, которая у вас будет.

Он положил мел.

— И потому что Керн вкладывает всё, что у него есть, а у меня остаётся половина. Два с половиной процента — это честно по деньгам и нечестно по-человечески.

— Тогда как? — спросила Нура.

— Керн вносит сто девяносто и получает восемь процентов, — сказал Каспар. — Разницу закрываю я из своей доли. Двадцать один вместо двадцати восьми.

Ласло Керн смотрел на него долго.

— Мне сорок один год, — сказал он наконец. — Мне никто ничего не давал бесплатно с двадцати восьми.

— Это не бесплатно, — сказал Каспар. — Вы двенадцать лет знаете на этой планете всех. Мне нужны будут машины, техники и запчасти, и покупать их я буду через вас.

* * *

Договор писали четыре вечера, и писал его Каспар с той же тщательностью, с какой в сорок четвёртом читал контракт Ковача.

Восемнадцать страниц.

Порядок распределения доходов. Порядок покрытия убытков. Порядок выхода из состава — с оценкой доли аттестованным оценщиком, не менее чем через шесть месяцев после подачи заявления.

Порядок принятия решений: единолично командиром — оперативные, большинством долей — финансовые и кадровые.

И один пункт, из-за которого Ева Штрайт три вечера спорила и в итоге согласилась.

«Пункт 14. Гибель или полная утрата боевой машины участника, состоящей в личной собственности, компенсируется подразделением в размере 60% оценочной стоимости сверх страхового возмещения. Компенсация выплачивается из общих средств в течение 12 месяцев.»

— Это разорит нас на второй же операции, — сказала Ева.

— Это удержит нас вместе на второй же операции, — сказал Каспар. — Ева, я семь лет был человеком, у которого гибель машины означала конец всего. Я знаю, что он тогда делает.

— И что?

— Он не выходит вперёд, — сказал Каспар. — Никогда и ни при каких обстоятельствах. Мне не нужны пять человек, которые берегут своё железо.

* * *

Enforcer ENF-4R Виго Ланд продал двадцать восьмого сентября.

Пятьдесят тонн, AC/10, большой лазер, прыжковые, восемь лет одного владельца и формуляр, в котором каждая строчка была вписана его собственной рукой.

Каспар оценил её сам, бесплатно, и оценил честно: миллион сто сорок тысяч.

Купила конюшня «Драйзер», не торгуясь.

Ланд подписал акт, отдал ключ-карту и потом двадцать минут стоял в боксе и смотрел, как её выводят.

— Восемь лет, — сказал Каспар.

— Восемь лет, — сказал Виго Ланд. — Я на ней в тридцать девятом вышел из теснины, и на ней же восемь лет никого к себе не подпускал.

Он отвернулся.

— Знаете, что самое поганое? Мне не жалко. Мне неловко, что не жалко.

* * *

Catapult CPLT-C1 купили первого октября.

Шестьдесят пять тонн. Две пусковые LRM-15 — тридцать единиц залпом на шестьсот тридцать метров, — четыре средних лазера, прыжок сто двадцать.

Нашли через Керна, за три дня, у частника из лиги «А», уезжавшего на север по контракту и продававшего всё.

Просил два миллиона восемьсот. Каспар осматривал одиннадцать часов, нашёл выработанный на восемьдесят процентов миомер обеих бедренных сборок и сбил до двух миллионов трёхсот сорока.

Ян Одо ходил вокруг неё три дня и на четвёртый сказал:

— Я не понимаю.

— Чего?

— Тридцать ракет за цикл вместо двадцати, — сказал Одо. — И прыжковые. И четыре средних лазера, чтобы, если до меня дойдут, я мог хоть что-то сделать.

Он положил ладонь на броню.

— Рейн, я четыре года стоял в поле на сорока тоннах, потому что на большее не было денег. Мне тридцать один год.

— Тридцать два.

— Тридцать два, — согласился Ян Одо. — И у меня первый раз в жизни машина, которая мне подходит.

* * *

Firestarter FS9-S для Евы взяли четвёртого октября за миллион четыреста двадцать.

Она собрала его под себя за девять дней, точно так же, как первый: два средних лазера и оба пулемёта долой, шесть огнемётов, две пусковые SRM-2 с тонной боекомплекта пополам Инферно, остаток в броню.

— Тот же самый, — сказала Марта, глядя на ведомость.

— Не тот же, — сказала Ева Штрайт. — Тот сгорел, потому что я в нём три раза подряд дала полную серию и не считала.

Она затянула гайку.

— Этот не сгорит.

* * *

Whitworth WTH-1 не продали.

Одо предложил сам — сорок тонн, миллион двести, деньги были нужны, — и Каспар отказался, не объясняя.

Объяснил он на другой день, при всех.

— В августе сорок четвёртого года на Ориенте один человек сказал мне: если у тебя когда-нибудь будет своё, возьми меня, — сказал он. — Я ответил, что возьму. Не «обещаю» — «возьму».

— И где он сейчас? — спросила Нура.

— В планетарной милиции Ориенте, по варианту «А», в чужой кабине, — сказал Каспар. — Пять лет. У него был долг четыреста девяносто одна тысяча и умерла мать.

Он посмотрел на Whitworth.

— Это его машина. Она просто пока стоит.

* * *

Ирис Фонтен он сказал шестого октября.

Она выслушала и не удивилась вообще, и это было хуже всего.

— Я знала с июля, — сказала она.

— Как?

— Я двенадцать лет считаю вероятности, — сказала Ирис. — В июле ставка найма на север пошла вверх, а ты начал проверять сводки ComStar по два раза в неделю вместо одного. Мне не нужно было ничего угадывать.

Она сняла очки и очень аккуратно положила их на верстак.

— Я не поеду, — сказала она.

— Я не звал.

— Я знаю, что не звал. Ты не позвал ни разу за год, и я тебе за это благодарна, потому что если бы позвал, мне пришлось бы отказать, и мы бы это запомнили.

Она помолчала.

— Мне тридцать два года, я аналитик синдиката, я умею одно и умею это хорошо. На Хальденбруке нет тотализатора. На Хальденбруке нет вообще ничего, кроме зерна и керамики, ты сам мне рассказывал.

— Это правда.

— Это правда, — сказала Ирис Фонтен. — И я не поеду туда, где у меня не будет работы, потому что я видела женщин, которые так поехали, и ни одна потом не вернулась к себе.

* * *

Она собрала бумаги и остановилась в дверях.

— Одну вещь я всё-таки скажу, — сказала она. — Ты за два года ни разу не спросил, что я о тебе думаю.

— Я думал, ты скажешь сама, если захочешь.

— Правильно думал. — Ирис надела очки. — В марте сорок восьмого я поставила тебе четыре и шесть и написала в карточке одно слово: «случайность». В апреле переписала на «система». В сентябре завела для тебя отдельный коэффициент.

Она посмотрела на него поверх очков.

— А сейчас скажу то, чего никогда не напишу ни в одной карточке. Ты не самый быстрый и не самый меткий, и таких, как ты, тут человек тридцать. Разница в том, что ты единственный, кто заранее знает, чего у него нет.

Она вышла.

Больше они не виделись.

* * *

Название придумывали три вечера и не придумали ничего.

«Сухой остаток» не годился: он был про арену, про пять машин и про двести пятьдесят тонн, а теперь речь шла о другом.

Предлагали по кругу. Ева хотела что-нибудь про огонь. Нура — что-нибудь короткое. Одо молчал, потому что одиннадцать лет прослужил на кораблях, которые называли за него.

На третий вечер Марта Веласкес положила на стол пластиковую карточку.

Ту самую, с двумястами семьюдесятью шестью строчками, которую Каспар восемь лет носил в левом внутреннем кармане.

Двести семьдесят шесть строк. Двадцать три помечены как исполненные частично. Последняя — апрель три тысячи шестьдесят седьмого года.

И все двести семьдесят шесть напечатаны красным, потому что в Кредитном доме Донегала графики платежей печатают красным.

— Вот, — сказала Марта.

Каспар посмотрел на карточку и минуты полторы ничего не говорил.

— Это плохое название, — сказал он наконец.

— Это отличное название, — сказала Нура Айт-Бен. — Оно про то, откуда мы взялись.

* * *

Подразделение зарегистрировали в реестре MRB десятого октября три тысячи сорок девятого года.

«Red Ink».

Реестр MRB, регистрационный номер 8814-Н. Усиленное копьё: 7 боевых машин, 6 пилотов, 1 технический специалист 3-го разряда с допуском к силовым узлам.

Рейтинг — не присвоен (новый субъект).

Командир — К. Рейн, 25 лет.

Реестровый представитель, оформлявший карточку, посмотрел на возраст и на состав и задал единственный вопрос:

— Семь машин на шесть пилотов. Седьмая зачем?

— Ждёт, — сказал Каспар.

Тот пожал плечами и вписал: «резерв».

* * *

Боевой состав на день регистрации.

Black Knight BL-6-KNT — 75 т. Рейн К. PPC, четыре больших лазера, средний, малый. Двадцать восемь теплоотводов, из них десять двойных.

Catapult CPLT-C1 — 65 т. Одо Я. Две пусковые LRM-15, четыре средних лазера, прыжковые.

Centurion CN9-A — 50 т. Айт-Бен Н. AC/10, пусковая LRM-10, два средних лазера.

Centurion CN9-A — 50 т. Керн Л. То же.

Crab CRB-27 — 50 т. Ланд В. Два больших лазера, два средних, пятнадцать теплоотводов, ни грамма боекомплекта.

Firestarter FS9-S — 35 т. Штрайт Е. Шесть огнемётов, две пусковые SRM-2.

Whitworth WTH-1 — 40 т. Резерв.

Триста шестьдесят пять тонн.

Марта Веласкес посмотрела на этот список и сказала одну фразу:

— Впервые за девять лет у нас нет лимита.

* * *

Сводка ComStar легла на стойку станции гиперимпульсной связи двенадцатого октября, и Каспар прочитал её стоя.

Первую такую он читал здесь же в начале сентября: четыре строчки между ценами на германий и выборами на Скае.

Она была на восемь страниц, и на первой стоял список миров.

«Свободная Республика Расальхаг, Синдикат Драконис. По состоянию на 14.09.3049 боевые действия ведутся на территории не менее четырнадцати миров. Связь отсутствует с девятью.

Планетарные силы обороны на указанных мирах не оказывают организованного сопротивления.

Нападающие формирования используют боевые машины неизвестных типов и организованы по неизвестной войсковой структуре.

Достоверных сведений о происхождении, численности и целях формирований не имеется.»

* * *

Каспар прочитал последний абзац трижды и потом сделал то, чего не делал ни разу за четыре года чтения этих сводок.

Он снял её со стойки и унёс.

В боксе он положил её на верстак и позвал всех.

— Читайте, — сказал он.

Читали двадцать минут, по очереди.

— Четырнадцать миров, — сказала Нура.

— За полтора месяца, — сказал Каспар. — Первое сообщение я читал в начале сентября: четыре строчки, три мира Расальхага. Сейчас четырнадцать.

— Это в двух с половиной тысячах световых лет от нас, — сказал Ян Одо, который умел это считать.

— Это в двух с половиной тысячах световых лет от нас и в четырёхстах от Хальденбрука, — сказал Каспар.

* * *

Ласло Керн отложил лист и сказал то, что все думали и никто не произносил.

— Мы едем не на пиратов.

— Мы едем на пиратов, — сказал Каспар. — Контракт на тридцать шесть месяцев, противопиратский класс, восемнадцать миллионов четыреста. Пираты там настоящие, они сожгли терминал и убили восемь человек.

— А через тридцать шесть месяцев?

— А через тридцать шесть месяцев — не знаю, — сказал Каспар Рейн. — Керн, я никогда не знал, что будет через тридцать шесть месяцев. Я семь лет знаю только, что будет тридцать первого числа.

* * *

Улетели они девятнадцатого октября три тысячи сорок девятого года.

Коммерческим бортом до Хальденбрука — четыре недели, шесть прыжков с оплаченной внеочередной зарядкой. Семь машин на грузовой палубе, восемь человек третьим классом.

Бокс номер девятнадцать по улице Литейной сдали семнадцатого, и Марта Веласкес последней вышла из него и последней погасила свет.

За два года там собрали два меха, разобрали одиннадцать чужих, пролили примерно три ведра смазки и один раз рассыпали по бетону триста болтов трёх размеров.

— Жалко? — спросил Каспар.

— Нет, — сказала Марта. — У меня будет мастерская. Настоящая, с подъёмником и станочным парком, и не в аренду.

Она закрыла дверь.

— Девять лет, Каспар. Я девять лет чиню твои машины в чужих боксах.

* * *

На пересадочной станции в системе Танхаузер он отправил два письма.

Первое, класс «В», сорок два к-била за сотню слов:

«Хейккинен М., портовые мастерские, Хальденбрук. Выходим 19.10. Прибытие ориентировочно середина ноября. Семь машин, восемь человек. Подготовьте четвёртый бокс и ещё три, желательно рядом. Про терминал знаю. Р.»

Второе он писал сорок минут и уложил в девяносто четыре слова.

«Кау Й., милиция Ориенте, второй батальон.

Я зарегистрировал подразделение. Реестр MRB 8814-Н, семь машин, шесть пилотов. Контракт на Хальденбруке, тридцать шесть месяцев, противопиратский класс, надбавка семьсот за тонну.

Седьмая машина — Whitworth WTH-1, сорок тонн, две пусковые LRM-10. Она стоит и ждёт.

Мне нужен человек, который не бежит и всё доносит.

В августе сорок четвёртого ты сказал: если у тебя когда-нибудь будет своё — возьми меня. Я тогда ответил, что возьму.

Я беру. Приезжай.

К. Рейн.»

* * *

Отправив, он вышел из приёмного зала и остановился у стенда, где висела та же сводка на восемь страниц.

Он перечитал последнюю фразу первой страницы.

Достоверных сведений о происхождении, численности и целях формирований не имеется.

Восемь лет назад, в холодном кабинете на Нью-Олимпии, женщина по фамилии Хоффман сказала ему, что тридцать один процент договоров закрывается страховым случаем.

Пять лет назад казначей мира с восемью миллионами населения объяснила, что наёмники дешевле местных, потому что за них платят один раз.

Два года назад полковник, у которого он служил, сказал, что человека, не выполнившего приказ, не берёт никто.

Всё это были цифры, и все они сошлись.

А эта не сходилась.

Четырнадцать миров за полтора месяца — это не цифра, к которой можно построить смету.

Каспар постоял перед стендом ещё минуту и пошёл на посадку, потому что до Хальденбрука было четыре недели, а первый платёж по рассрочке за десантный корабль класса Leopard, стоящий в порту Каакко с сорок седьмого года, наступал через семь месяцев после подписания контракта.

Это он посчитал в ту же ночь, когда пришло письмо.

Это сходилось.