Ниже колена

Глава 1

«Ниже колена» в 1600 году означало не низкий статус. А жить в мире, где твоя линия горизонта навсегда, по закону и по праву крови, ограничена чужими коленями.

Закон о Рангах суров и педантичен. Те, кто «выше колена», носили шоссы из тонкого фламандского шелка, спадающие до лодыжек, где их обвивали серебряные подвязки. Обязаны носить грубые, нечесаные шерстяные чулки, обрывающиеся на середине икры. Голая, покрытая язвами и шрамами кожа ниже колена живое клеймом, кричащим вокруг: «Ты отрезан от земли. Ты прах. И не имеешь права стоять в полный рост перед своими господами».

Его звали Чёрный.

У него нет имени, данного при крещении, потому что церковные книги для таких, как он, не велись — лишь реестры для скота и угля. Его спутанные, жесткие волосы слиплись от сажи. Чёрным его называли за то, что он слепое пятно города.

Его одежда искусное произведение нищеты, замаскированное под случайность. Потертый кожаный колет, зашнурованный на груди, пах дегтем и чужими секретами. Воротник рубахи, полагалось носить даже низшим сословиям, давно потерял белизну и форму, превратившись в грязно-серую тряпку, но Чёрный носил его нарочито небрежно. На его плечи накинут плащ цвета мокрого пепла, столь искусно заплатанный и перекрашенный сажей, что сыщики глядя на него, видели кучу мусора.

Но стоило ему поднять голову — а он делал это в темных переулках, где не ступала нога «выше коленных» — как становилось ясно, почему его боялись воры. Лицо Чёрного худое, с высоким лбом и тонкими, жестокими губами. Но главные глаза. Серые, как зимний лед над прорубью, они не знали покорности. В них читался холодный, расчетливый ум хищника, который притворяется падальщиком.

Сейчас Чёрный стоял на коленях в ледяной октябрьской грязи у ворот дворца герцога де Вальмора. По закону, когда экипаж «до бедра» (а герцог именно такого, возвышенного ранга) проезжал по улице, все «ниже коленные» обязаны преклонить колени и опустить взор.

Шерстяные обноски на его икрах промокли, ледяная вода просачивалась в рваные башмаки. Его взор прикован не к роскошным каретным колесам, а к башмакам лакеев, бежавших рядом с экипажем в пыли.

«Левый лакей хромает на правую ногу. Каблук стер с внутренней стороны. Он не бегал, он прыгал. А на бархате его камзола, ниже левого кармана, свежая царапина. Не от гвоздя. От клинка. И пахнет от него не конским потом, а сладковатым запахом миндаля — цианистым духом, который используют при травле крыс в подвалах», — молниеносно пронеслось в голове Чёрного.

Герцог ехал не на совет, как объявил глашатай. Он ехал избавляться от тела. А значит, в кармане хромого лакея лежит не кошель, а доказательство, которое может стоить герцогству головы.

Чёрный едва заметно улыбнулся, и эта улыбка сделала его лицо похожим на оскал волка. Он покорно опустил голову в грязь, пропуская экипаж. Но его руки, скрытые широкими рукавами колета, нащупывали в складках плаща тонкий стилет из вороненой стали. И моток тончайшей шелковой нити, украденной утром у швеи.

Они думали, что он грязь под их коленями. Они не знали, что именно из этой грязи прорастают ядовитые цветы. И сегодня вечером Чёрный собирался сорвать один из них.

Глава 2

Чёрный хотел, чтобы его увидели.

В кармане хромого лакея лежал не клок пергамента. Это указ — подлинный, с сургучной печатью покойного короля, который отменял Закон о Рангах. Указ, который герцог де Вальмор украл двадцать лет назад, когда понял, что если сословия будут отменены, его земля, его титул, его власть — превратится в ничто.

Чёрный узнал об этом указе случайно. Три месяца назад он чистил камин в библиотеке герцога и нашел тайник за фальшивой панелью. Он не украл указ, а прочитал, запомнил росчерк королевской руки. И вернул документ на место.

Ночь должна стать успехом, когда он заберет доказательство. Не чтобы шантажировать герцога ради золота. Не продать указ лорду за место "выше бедра".

Чёрный хотел огласить его.

В его голове, в холодной, расчетливой части разума, где рождались опасные планы, выстроена цепочка. Он знал, в городе есть подпольная типография, где печатают запрещенные брошюры. Он знал, что у типографа есть сын, который должны казнить за кражу хлеба, но помилован благодаря вмешательству безымянного доброжелателя. Чёрного, который подбросил судье компромат на настоящего вора. Он знал, что типограф должен ему жизнь сына.

Указ будет напечатан в ста копиях. К утру их разнесут по всем площадям, рынкам, церквям. "Ниже коленные" узнают, что король освободил их. Что закон, который держит их на коленях, — ложь. Что их голая кожа ниже колен — не клеймо, а символ того, что они свободны.

Герцог не сможет это остановить. Он признает, что у него подлинный указ. И потеряет всё. А лорды будут решать, что делать, улицы заполнятся тысячами людей, которые впервые в жизни поднимут головы и посмотрят в глаза тем, кто "выше".

Чёрный знал, что за это его убьют. Возможно, сегодня, или завтра. Но он знал, что когда-нибудь, может через десять лет, кто-то напишет в книге: "И был человек по имени... "

И вот здесь он запинался.

У него нет имени. В церковных книгах, в реестрах его нет. Если он умрет сегодня, он умрет как Чёрный — тень, грязь, ничто. И его идея умрет вместе с ним, потому что никто не будет помнить, кто ее принес.

Ему нужно нечто большее, чем украсть указ. Ему нужно выторговать себе прошение. Не у герцога. У короля, чей внук сейчас сидел на троне и не знал, что дед его подписал указ об освобождении.

Чёрный поднялся с колен. Грязь чавкала под его рваными башмаками. Он достал из-под плаща стилет и моток шелковой нити.

Он знал, что хромой лакей зайдет в таверну "Слепой Пёс" через час. Напьется. У лакея есть привычка оставлять плащ на стуле, пока ходит за элем.

Чёрный улыбнулся. На этот раз не волчьей улыбкой, а почти человеческой.

Он не украдет указ. Он ставит записку. Одну-единственную строку, написанную углем на пергаменте:

"Я знаю, что вы украли. Дайте мне имя. Дайте мне право стоять в полный рост. Или к утру весь город узнает правду."

Чёрный понимал: хитрость не в том, чтобы украсть. Хитрость в том, чтобы заставить врага прийти к тебе и предложить сделку.

Он поправил плащ, глубже натянул капюшон и растворился в октябрьском тумане. Тень, собиралась стать человеком.

Глава 3

Туман над городом густел, цеплялся за зубцы крыш, шпили соборов, и гордые гербы. Чёрный шел по краю водосточного желоба, где брусчатка чище — здесь не ступали ноги тех, кто носил шоссы до лодыжек. Он шел к таверне «Слепой Пёс», но мысли его далеко — нет города, ни его законов, ни его колен.

Он мечтал о Тихом месте.

Чёрный не верил в рай — церковные книги для таких, как он, не писались, а значит, и места на небесах им не полагалось. Он мечтал о куда более простом и невозможном. О месте, где нет приказов. Где не говорят когда вставать, когда кланяться, когда молчать. Где нет «выше» и «ниже» — ни по рангу, ни по колену, ни по крови.

И — что важнее всего — где нет соплей.

Чёрный презирал жалость. Жалость оружие тех, кто стоял наверху. Они бросали её «ниже коленным» как объедки со стола, чтобы те не забыли, кому обязаны каждым глотком воды. Милостыня. Подачка. «Бедный, несчастный, униженный». В его Тихом месте никто не униженный. Там не плакали над своей долей, а жили. Грубо, честно, по-волчьи.

У него трое друзей. Может, слово мягкое для тех связей, что их объединяли. Но другого слова Чёрный не знал.

Первым был Костоправ — старый, сгорбленный знахарь с руками, пахнущими полынью и сушеной кровью. Он лечил «ниже коленных» за слова. За рассказы. За то, чтобы кто-то сидел с ним у огня в долгие зимние ночи и говорил. Костоправ знал кости в теле Чёрного, старую рану, вывих.

Второй Игла — девушка-швея, у неё утром украл моток шелковой нити. Она не закричала. Она посмотрела ему в глаза и сказала: «Ты вернешь её с процентами. В виде хлеба». И он принес. В его Тихом месте Игла шила бы для себя. Простые, крепкие рубахи, в них можно бежать, драться, жить.

Третьим был Воробей — мальчишка лет двенадцати, бегунок, который знал каждый переулок, крышу, и дыру в городской стене. Воробей не умел читать, но умел слушать ветер. Он быстр, как мысль, и молчалив, как тень. В его Тихом месте Воробей бегал бы не за подачками лордов, а ради бега, и ветра в лицо.

Чёрный представлял их всех вместе. Небольшой дом на холме, где-то за пределами королевства, где Закон о Рангах не пустил корней в землю. Камин, трещат дрова. За столом четверо. Нет колен, преклоненных в грязь. Нет плащей, перекрашенных сажей. Они — и тишина. Слышать, как дышит другой человек.

Он знал, это невозможно. Если указ будет обнародован, даже если Закон о Рангах падет — мир не изменится за одну ночь. Люди, привыкшие стоять на коленях, не сразу научатся ходить в полный рост. А те, кто привык смотреть сверху вниз, не сразу научатся смотреть прямо. Понадобятся годы. Десятилетия.

Но он хотел, чтобы у его друзей был шанс дожить до дня изменений.

Впереди, в тумане, проступил вывеска таверны «Слепой Пёс» — облупившаяся доска с изображением пса. Один глаз закрашен черной краской, а второй — почему-то золотом. Из приоткрытой двери доносились пьяные голоса, запах дешевого эля и жареного лука.

Чёрный остановился в тени напротив. Он достал из-под плаща уголек и клочок пергамента.

Он свернул пергамент, сунул в пустой кожаный кошелек. Кошелек почти такой же, как у лакея. Чёрный проверил его на ощупь — да, подойдет.

Теперь оставалось дождаться, пока лакей напьется. Он оставит плащ на стуле. Пойдет за новой кружкой. Тогда Чёрный подойдет, положит кошелек с запиской на стол рядом с его кружкой.

Он шагнул в свет, льющийся из дверей таверны. Пусть не Игла, так Воробей — могли сидеть у огня и молчать. Без приказов. Без колен, преклоненных в грязь.

Просто жить.

Глава 4

Таверна «Слепой Пёс» пахла кислым элем, пролитым на пол, и жареным луком, который шкварчал на сковороде в глубине зала. Чёрный скользнул внутрь, как дым в щель. Никто не поднял глаз. В таких местах, люди приходили не для того, чтобы смотреть друг на друга.

Он сувидел его. Хромой лакей сидел у дальней стены, спина к двери, в бархатном камзоле с царапиной ниже левого кармана. Перед ним стояли две пустые кружки, и третья — полная — ждала, пока он до неё дотянется. Его плащ висел на спинке стула, небрежно брошенный, как и предсказывал Чёрный.

Лакей пьян. До степени, когда мир начинает плыть, но ты думаешь, что контролируешь ситуацию. Он бормотал себе под нос, постукивая пальцами по столу, и изредка оглядывался через плечо, от привычки. Привычки человека, который носит чужие секреты и знает, что за ними могут прийти.

Чёрный не подошел напрямую. Это заметно, в таверне, где на чужие дела смотрели сквозь пальцы, пока они не касались тебя лично. Вместо этого он направился к стойке, где трактирщик, жирный мужчина, протирал кружку грязной тряпкой.

-"Эля,"— сказал Чёрный. Голос его тихий, хриплым. Он говорил редко, и когда говорил, звучало это так, будто он режет веревку.

Трактирщик не посмотрел на него. Он налил эля в кружку и сдвинул её по стойке. Чёрный оставил медную монету — последнюю, что у него была — и взял кружку. Но не стал пить. Он повернулся, делая вид, что ищет место, и еторопливо направился к столу, за которым сидел лакей.

Он сел через стол от него. Не напротив, а сбоку, так, чтобы лакей, если бы поднял глаза, увидел бы краем зрения чью-то спину в грязном плаще. Чёрный поставил кружку перед собой и достал из-под плаща кошелек с запиской.

Лакей пил. Бормотал. И вдруг — Чёрный увидел, лакей замер, вспомнил что-то. Он сунул руку в карман камзола. Вытащил кошель. Посмотрел на него. Сунул обратно. Вытащил. Посмотрел.

Чёрный понял: лакей проверяет, на месте ли указ. На месте. Лакей выдохнул и налил себе эля.

Чёрный встал, делая вид, что идет к выходу. Прошел за спину лакея — так, чтобы он попал в поле зрения. В момент, когда лакей, отвлекшись на пьяную песню за соседним столом, наклонился вперед, чтобы дотянуться до кружки, Чёрный движением, как удар гадюки, сунул кошелек с запиской в карман плаща, висевшего на спинке стула.

Правый. Где, по расчетам Чёрного, лакей никогда не шарил, потому что привык держать в нём перчатки.

Чёрный вышел из таверны, не оглядываясь.

Внутри, за его спиной, лакей допил эль, крякнул и потянулся за плащом. Надел его, не глядя. Сунул руку в правый карман — за перчатками. Нашел кошелек. Вытащил. Посмотрел на него.

Не его кошелек.

Лакей замер. Его пьяное лицо начало проясняться, по мере того как мозг, отупевший от эля, начинал соображать, что произошло. Он открыл кошелек. Вытащил пергамент. Прочитал.

"Я знаю, что вы украли. Дайте мне имя. Дайте мне право стоять в полный рост. Или к утру весь город узнает правду."

Лакей побледнел. Он оглядел таверну, но Чёрного уже нет. Он посмотрел на дверь: пьяные входили и выходили, не обращая внимания ни на кого.

Он не знал, кто сделал. Не знал, откуда человек знает про указ. Но знал одно: ему нужно доложить герцогу. Немедленно.

Лакей бросил монету на стол, сунул кошелек с запиской обратно в карман и, хромая чуть сильнее, чем обычно, вывалился из таверны в холодный октябрьский туман.

А Чёрный далеко. Он шел по крышам, перепрыгивая с одной на другую, как тень, которую ветер гонит по городу. Он знал, что лакей побежит к герцогу. Герцог начнет искать того, кто знает. У него время до утра — может меньше.

Пока герцог будет искать Чёрного, Игла будет нести первый сверток с напечатанными указами к типографу. А Воробей бежал к Костоправу, чтобы тот был готов. А Костоправ — Костоправ сидел у огня и ждал. Он знал, что сегодня ночь, когда всё изменится, или закончится.

Чёрный остановился на краю крыши, глядя на город внизу. Туман скрывал улицы, но он видел огни дворца герцога де Вальмора — яркие, гордые.

Завтра он получит имя, или получит покой.

Но в любом случае — завтра они проснутся в другом мире.

Глава 5

Лакей вернулся в таверну.

Он стоял в дверном проеме, тяжело дыша, и его хромая нога дрожала от ярости, которая поднималась изнутри. Он сжал кулаки. Кошелек с запиской жег ему карман, как раскаленный уголь.

Он хотел кричать. Схватить первого встречного за ворот и трясти, пока тот не признается. Перевернуть столы, разбить кружки, поднять на ноги всю таверну и допросить, от трактирщика до последнего пьяницы под столом. Кто? Кто посмел? Кто знал?

Его рот открылся. Слова на языке — грубые, угрожающие. Он замер.

Если он закричит — признает, что у него есть секрет. Начнет допрашивать, и покажет, что боится. Шум, как признание, что записка настоящая. А если записка настоящая — значит, указ действительно существует. А если указ существует — значит, герцог двадцать лет лгал королю, лордам, всему королевству.

И тогда лакея повесят первым.

Он закрыл рот. Сглотнул. Его глаза, красные от эля и бессонницы, обвели таверну. Пьяницы пели. Трактирщик вытирал кружки. Никто не смотрел на него. Никто не знал.

Лакей понял: он в ловушке. Тот, кто подложил записку — держал его за горло. И если лакей дернется, петля затянется.

Он медленно, опустил руку в карман плаща. Нащупал кошелек. Убедился, что записка на месте.

Он не мог пойти к герцогу сейчас. Если он вбежит во дворец, бледный, с запиской в руке — герцог поймет, что лакей потерял контроль, и напуган. Слабое звено. А герцог не терпел слабых звеньев.

Нет. Нужно успокоиться. Собраться. Придумать, как подать это герцогу так, чтобы он не заподозрил, что лакей сам допустил утечку. Нужно сделать вид, что это внешняя угроза. Что кто-то увидел, или следил. И лакей — не виноват.

Лакей развернулся и вышел из таверны.

Он не хромал сильнее. Шёл ровно, стараясь не привлекать внимания. Он натянул плащ плотнее, нужно спрятать дрожь. Он шел по улице, оглядываясь через плечо — не от страха, а от привычки. Привычки человека, который знает, что за ним могут следить.

Он не знал, что Чёрный на крыше напротив.

Чёрный сидел на краю, свесив ноги в пустоту, и смотрел, как лакей уходит. Он видел, как замер в дверях. Хотел взорваться — и не взорвался. Видел, как он понял.

Чёрный улыбнулся, волчьей улыбкой.

Лакей умен. Он не стал поднимать шум, скать врага в таверне. Он пошел докладывать герцогу. Сначала он пойдет домой. Переоденется. Приведет себя в порядок. Придумает историю. И потом пойдет во дворец.

Это давало Чёрному время. Часа три. Может быть, четыре.

Четыре часа до того, как герцог узнает. Четыре часа до того, как начнется охота. Четыре часа до того, как Игла должна принести первые сто копий указа к типографу. Четыре часа до того, как Воробей должен разбудить Костоправа. Четыре часа до того, как весь город проснется и узнает правду.

Чёрный встал на крыше. Ветер трепал его грязный плащ. Внизу, в тумане, город спал — не зная, что через четыре часа он проснется другим.

Он прыгнул на следующую крышу. Он бежал по городу, как тень, которую гонит ветер. Он бежал к дому Иглы. Ему нужно узнать, готова ли она, напечатать сто копий за четыре часа. Готова рискнуть жизнью ради идеи, которую она не видела.

Он бежал, и в его голове звучал один вопрос:

А готов ли он сам?

Готов ли он к тому, что завтра он либо получит имя или... ?

Готов он к Тихому месту — если оно существует — может никогда не наступить?

Он бежал. Остановиться означало признать поражение. А Чёрный не признавал поражений. Если он умрет сегодня — он умрет стоя. В полный рост. С поднятой головой.

Как человек.

Глава 6

Чёрный бежал по крышам, перепрыгивая с одной на другую, как тень, которую гонит ветер. Город внизу тихий ночью. Только изредка лаяла собака, или скрипела вывеска таверны на ветру. Туман стелился по улицам, скрывая брусчатку, делая город похожим на призрак.

Он знал, где найти Иглу. Не в её каморке. В подвале типографа.

Типограф жил на окраине, в доме, который когда-то использовали складом для зерна. Теперь первый этаж занимала типография — старый станок, наборные кассы, запах чернил и бумаги. Второй этаж — жильё. А подвал — место, где печатали запрещённые брошюры. Всё, что могло стоить головы.

Чёрный спустился по водосточной трубе, бесшумно. Приземлился в узком переулке за домом. Нашел дверь в подвал, на уровне земли, с маленьким окошком, затянутым грязной тканью. Постучал. Три коротких удара. Пауза. Два длинных.

Дверь открылась сразу.

Игла стояла в проеме, держа в руке свечу. Ей двадцать три, но в свете пламени она выглядела старше. Волосы — тёмно-русые, собранные в тугой узел на затылке, выбившиеся пряди падали на лицо. Глаза — карие, умные, внимательные. Она одета в простую рубаху из грубого льна, поверх — фартук, весь в пятнах чернил. На пальцах — следы от иголок.

Она посмотрела на него. Не удивилась. Кивнула.

-"Ты пришел,"— сказала она. Голос её тихий, но твердый, как нить, которую она натягивала сильно.

-"Я пришел,"— ответил Чёрный. Он шагнул внутрь, и она закрыла за ним дверь.

Подвал небольшой, но чистый — насколько это возможно в месте, где работали с чернилами. Вдоль стен стояли полки с бумагой. В углу — старый стол, заваленный обрезками ткани. Посередине, швейный стол. Игла не печатала. Она шила.

Чёрный подошел к столу. Игла последовала за ним. Она поставила свечу на стол и посмотрела на него. В её взгляде нет страха. Нет сомнений. Вопрос, не заданый вслух: Ты уверен?

-"Указ у него,"— сказал Чёрный. —"В кармане плаща. Оставил записку. Он понял и пойдет к герцогу. У нас четыре часа."

Игла кивнула. Повернулась к полке, достала оттуда сверток бумаги — тонкой, дорогой, не для обычных брошюр. Развернула его. Внутри что-то написано — мелким, аккуратным почерком, который Чёрный узнал. Это почерк Костоправа. Старик работал.

-"Костоправ переписал указ,"— сказала Игла. —"По памяти. Ты передал мне слова три месяца назад, когда чистил камин. Я запомнила. Мы готовы."

Чёрный посмотрел на неё. Впервые за долгое время он почувствовал не холод и расчет, а уважение. Нет. Он почувствовал, что она видела его. Не Чёрного — тень, грязь, ничто. А его, кто мечтал о Тихом месте.

-"Ты рисковала,"— сказал он. —"Три месяца. Ты могла забыть, ошибиться."

-"Я не забыла,"— сказала она. —"Потому что я слышала, как ты говорил. Когда приносил хлеб, и садился у огня. Ты думал, что я не слушаю. Но я слушала."

Она протянула руку. Она взяла его руку — грязную, в саже, с пальцами, которые знали, как держать стилет, но не знали, как держать иголку. И положила на неё моток шелковой нити. Тот самый, который он украл у неё утром.

-"Ты вернул его,"— сказала она. —"С процентами."

-"Я вернул,"— сказал он.

Игла кивнула. Она отвернулась, подошла к полке, достала оттуда другой сверток, с напечатанными листами. Не ста. Пока — двадцать. Больше она не успела. Но двадцать — это начало.

-"Воробей уже бежит к типографу,"— сказала она. —"Он возьмет эти. Отнесет отцу. Отец напечатает восемьдесят. К рассвету будет сто."

-"А потом?"— спросил Чёрный.

Игла посмотрела на него. В её глазах огонь.

-"Потом разнесем их по городу. По всем площадям, рынкам, и церквям. Каждый "ниже коленный" узнает. Каждый поймет, что король освободил их."

Чёрный молчал. Он смотрел на девушку с иголками на пальцах, с чернилами на фартуке, с огнем в глазах — и думал: Она не знает, что мы умрем. Она не знает, что к утру герцог пришлет солдат. Что нас повесят, и сожгут.

Но подумал: А может, это и есть Тихое место. Не дом на холме. Не камин, а момент. Когда стоишь рядом с тем, кто верит в то, во что веришь ты. Когда ты знаешь, что завтра вы умрете. Но сегодня — вы свободны.

Он протянул руку. Взял её руку — с иголками на пальцах, с чернилами на коже — и сжал.

-"Спасибо,"— сказал он.

Игла посмотрела на него. И за долгое время грусти — улыбнулась.

-"Не благодари,"— сказала она. —"Мы ещё не победили."

Чёрный кивнул. Он отпустил её руку. Повернулся к двери.

-"Я пойду,"— сказал он. —"Мне нужно найти Воробья. Убедиться, что он доставит листы. А потом..."

Он запнулся. Он хотел сказать: А потом мы встретимся на рассвете. На площади. И поднимем головы, в полный рост.

Но он не знал, встретятся ли они. Потому что завтра он либо получит имя или...

Игла поняла. Она кивнула.

-"Иди,"— сказала она. —"И... Чёрный?"

Он остановился в дверях. Посмотрел на неё.

-"Если мы не встретимся..."— она запнулась. —"Знай, что я слышала тебя. И не забыла."

Чёрный посмотрел на неё. И не улыбнулся. Он кивнул. Всё, что нужно сказать, было сказано.

Он вышел из подвала. Закрыл за собой дверь. И побежал по крышам, как тень. К Воробью. К рассвету. К концу.

Или к началу.

Глава 7

Дворец герцога де Вальмора стоял на холме, как каменная корона над городом. Его стены из белого камня. Окна — высокие, узкие, с витражами, на которых изображены сцены охоты: благородные оленеглавые лорды преследуют безликих зверей с человеческими глазами. У ворот стояли стражники — в латах, с алебардами, с лицами, высеченными из камня, что и дворец.

Лакей подошел к воротам. Его хромая нога волочилась по брусчатке, но он старался не подавать виду. Он выпрямился. Пригладил волосы. Поправил камзол, с царапиной. Он дышал ровно. Лицо его спокойно.

Но руки дрожали.

Стражник у ворот посмотрел на него. Узнал. Кивнул. Ворота открылись.

Лакей вошел во двор. Фонтан в центре журчал — вода падала с каменных дельфинов в мраморную чашу. Пахло ночными цветами, сладким и тяжелым, от чего кружилась голова. Лакей не любил этот запах, пах властью.

Он поднялся по лестнице. Прошел через высокий зал, с потолком, расписанным сценами побед. Предки герцога смотрели с портретов вниз, на тех, кто был "ниже колена". Их глаза холодны, мертвы.

Лакей остановился перед дверью кабинета. Постучал. Три раза.

-"Войди,"— раздался голос из-за двери. Тихий, бархатный, как шелк, скользящий по коже.

Лакей вошел.

Кабинет герцога небольшой, но его убранство стоило больше, чем весь квартал "ниже коленных". Стены — обиты темным дубом. Камин — из черного мрамора, в нем горел огонь, хотя ночь не холодная. Стол — из красного дерева, заваленный бумагами, картами, книгами. За столом сидел герцог де Вальмор.

Ему пятьдесят, но он выглядел моложе — благодаря тому, что не работал руками, не ходил по грязи, не преклонял колен. Его лицо гладко выбрито, с тонкими губами и холодными серыми глазами, как у Чёрного, но без хищного блеска. В них читалось не желание, а право смотреть сверху вниз, и решать.

Герцог одет в домашний халат из темно-синего бархата, расшитый серебряной нитью. На шее — кружевной воротник, белый, как первый снег. На пальце — перстень с гербом, золотой.

Он не поднял глаз, когда лакей вошел. Он продолжал читать бумагу, держа её у огня.

-"Говори,"— сказал герцог.

Лакей сглотнул. Он приготовил речь. Он продумал каждое слово. Он знал, как подать так, чтобы не выглядеть виноватым.

-"Милорд,"— начал он. Голос его ровный. — "Прошу прощения за беспокойство в такой час. Но произошло нечто... тревожное."

Герцог поднял глаза, на лакея. Не сказал ни слова.

Лакей продолжил:

-"Сегодня вечером, в таверне "Слепой Пёс", ко мне подошел человек. "Ниже коленный". Он подложил мне в карман плаща записку. В записке говорится..."— лакей сделал паузу, подбирая слова. —"В записке говорится, что он знает о документе, который... хранится в вашем архиве. О старом указе."

Герцог не шелохнулся. Его лицо не изменилось. Только пальцы, державшие бумагу, чуть сжались.

-"Какой указ?"— спросил герцог. Голос его был до безумия тихим.

Лакей понял: он провалился. Герцог понял, что лакей знает. Он говорит, что он — слабое звено.

-"Милорд,"— сказал лакей торопливо. —"Я не знаю, кто. Я не знаю, откуда. Но он требует... имя. Право стоять в полный рост. Иначе он обещает обнародовать указ к утру."

Герцог положил бумагу на стол. Он посмотрел на лакея.

-"Ты позволил кому-то узнать,"— сказал герцог. Утверждение.

Лакей побледнел.

-"Милорд, я не... Я не говорил никому. Клянусь. Этот человек — он сам узнал. Он..."

-"Молчи,"— сказал герцог.

Лакей замолчал.

Герцог встал, обошел стол. Подошел к лакею. Посмотрел на него сверху вниз — буквально. Герцог высокий. Лакей — нет.

-"Ты носил указ с собой,"— сказал герцог. —"В кармане плаща. В таверне. Где пьют слуги, где дерутся солдаты, и рышут воры. Носил его, как дурак."

Лакей опустил голову.

-"Милорд, я..."

-"Подними голову,"— сказал герцог.

Лакей поднял.

Герцог посмотрел ему в глаза. И лакей увидел в этих глазах не гнев,а холод. Абсолютный, как лед на дне колодца.

-"Ты знаешь, что будет, если указ обнародуют,"— сказал герцог. —"Знаешь?"

-"Да, милорд."

-"Тогда ты знаешь, что будет с тобой."

Лакей кивнул. Он знал. Его повесят первым, на площади. Чтобы все видели.

-"У тебя есть имя?"— спросил герцог. — "Ниже коленный". Ты видел его лицо?"

Лакей покачал головой.

-"Нет, милорд. Я не видел его лица. Только... плащ. Серый. Заплатанный. И башмаки рваные."

Герцог задумался, отошел от лакея. Подошел к камину. Посмотрел на огонь.

-"Серый плащ,"— повторил он. — "Заплатанный. Рваные башмаки. "Ниже коленный"."

Он помолчал.

-"В городе их тысячи,"— сказал герцог. —"Как мне найти одного?"

Лакей не ответил. Он знал: если он не принесет имя — его убьют.

-"Милорд,"— сказал он осторожно. —"Может быть... мы найдем указ. Перепрячем его. Этот человек блефует. Он не сможет обнародовать его, если у него нет документа."

Герцог посмотрел на лакея. И впервые за вечер — улыбнулся. Не доброй улыбкой, человека, который смотрит на глупое животное, которое не понимает, что его сейчас убьют.

-"Ты думаешь, он блефует?"— спросил герцог. -"Думаешь, что если у него нет бумаги — он не скажет правду?"

Лакей молчал.

-"Указ может быть переписан,"— продолжил герцог. —"По памяти. Кем-то, кто его читал, был в моем кабинете, и чистил камин."

Лакей побледнел сильнее. Он понял.

-"Милорд, вы думаете..."

-"Я думаю,"— сказал герцог, —"что у меня в доме крыса."

Лакей опустил голову.

-"Но крыса, в доме. И она не одна. У нее есть помощники."

Герцог подошел к столу. Позвонил в колокольчик.

Дверь открылась. Вошел капитан стражи — высокий, в латах, с мечом на поясе.

-"Соберите людей,"— сказал герцог. — "Обыщите дом. Каждую комнату, подвал, и щель. Найдите того, кто чистил камины за последний месяц."

-"Милорд,"— сказал капитан. —"Это займёт часы."

-"У нас есть часы,"— сказал герцог. —"До рассвета. Если к рассвету указ будет на улицах — вы будете повешены. Вместе с лакеем."

Капитан кивнул. Выйшел.

Герцог повернулся к лакею.

-"А ты,"— сказал он, —"пойдешь со мной. Ты покажешь мне, место произшествия. Кого он мог знать."

Лакей кивнул. Он понял: у него есть шанс. Если он поможет найти крысу — его не повесят.

-"Милорд,"— сказал он. —"Я помню... я помню одного. Чистил камин в библиотеке. Три месяца назад. "Ниже коленный". Худой. Темные волосы. Глаза, как лед."

Герцог посмотрел на него.

-"Глаза, как лед,"— повторил он. —"Интересно."

Он подошел к окну. Посмотрел на город внизу. Туман, стелился по улицам. На крыши, за которыми пряталась тень.

-"Найди его,"— сказал герцог. —"Иначе..."

Он не закончил. Он не должен заканчивать.

Лакей вышел из кабинета. Его ноги дрожали. Но он шел. Он должен найти человека.

А герцог остался у окна. Он смотрел на город. И думал:

Ты думаешь, что можешь меня остановить. Твое имя — это то, что тебе нужно. Но ты не знаешь. Имя — не свобода, а цепь. А я — тот, кто держит конец цепи.

Он улыбнулся.

-"Посмотрим, кто встанет в полный рост к рассвету,"— сказал он в пустоту. —"Ты. Или я."

Глава 8

Чёрный бежал по крышам, и город под ним похож на спящего зверя — тихого, но готового в любой момент проснуться и зарычать. Туман густел, цеплялся за черепицу, за трубы, за флюгеры.

Он знал, где искать Воробья. Мальчишка должен бежать к типографу через Старый квартал — там, где улицы узки, как щели между домами, где можно затеряться. Переулок вел в никуда и одновременно — везде.

Но Чёрный знал: если герцог начал охоту — а он начал, то Стража патрулировала улицы. Не открыто — нет, герцог не был дураком. Он не стал поднимать тревогу, пока не нашел крысу. Но он послал бы людей. Тихих. Быстрых, умевших находить.

Чёрный перепрыгнул с одной крыши на другую, приземлился мягко, как кошка. Отсюда, с высоты, он мог видеть часть Старого квартала. И он увидел их.

Трое мужчин в темных плащах шли по улице внизу. Они не выглядели как стражники — на них нет лат, нет мечей на поясе. Но Чёрный видел, как они двигались, смотрели по сторонам. Не солдаты, - это ищейки. Те, кого герцог посылал, когда нужно найти кого-то тихо. И вернуть — тихо.

Чёрный посмотрел вниз, ища Воробья. И увидел его.

Мальчишка бежал по переулку, прижимаясь к стенам. Он нес под мышкой сверток — двадцать листов. Воробей быстр, но молод, и он не знал, что ищейки здесь. Он не видел их. Он бежал, как ему сказано — быстро, тихо, к типографу.

Но одна из ищеек — высокий мужчина с шрамом на щеке — повернула голову. Посмотрела в сторону переулка. Увидела движение.

Чёрный выругался тихо, сквозь зубы.

У него несколько секунд. Если ищейка позовет остальных — Воробей будет пойман. Поймают, найдут листы, и герцог узнает, что указ переписан. Его нельзя остановить, просто убив одного человека.

Чёрный не думал, а действовал.

Он спрыгнул с крыши на навес, с навеса — на балкон, с балкона — на землю. Приземлился в переулке, в десяти шагах от Воробья. Мальчишка вздрогнул, обернулся — и увидел его.

-"Чёрный!"— выдохнул он. Глаза его широко раскрыты, испуганные.

-"Тихо,"— сказал Чёрный. Он схватил Воробья за плечо, потащил за собой в узкую нишу между двумя домами, где пахло мочой и гнилой соломой. —"Здесь, ищейки."

Воробей кивнул. Он понимал, и видел их — охотников за такими, как они.

-"Отдай мне сверток,"— сказал Чёрный.

Воробей посмотрел на него. Заколебался.

-"Ты... ты пойдешь вместо меня?"— спросил он.

Чёрный кивнул.

-"Они ищут меня,"— сказал он. —"Не тебя. Если они поймают тебя — они найдут листы. Если они поймают меня — они найдут меня."

Воробей посмотрел на него. В его глазах страх. Чёрный не часто видел в глазах людей, которые были "ниже колена". Уважение."

-"А ты... ты вернешься?"— спросил Воробей.

Чёрный посмотрел на него. Он хотел сказать "да". Хотел солгать, он не солгал.

-"Я не знаю,"— сказал он. —"Но ты должен бежать. Спрячься у Костоправа. Не выходи, пока не услышишь, что указ на улицах. Понял?"

Воробей кивнул. Он сунул ему сверток. И обнял его. Быстро, неловко, как умеют обнимать только дети.

-"Спасибо,"— сказал он. —"За всё."

Чёрный не ответил. Он толкнул его в сторону переулка, противоположную тому, где шли ищейки.

-"Беги,"— сказал он. —"И не оглядывайся."

Воробей побежал. Тень, исчезающая в тумане.

Чёрный посмотрел на сверток в своих руках. Двадцать листов. Тонкая, дорогая бумага. Аккуратный почерк Костоправа. Указ, мог изменить всё.

Он сунул сверток под плащ. Потом посмотрел в сторону, откуда шли ищейки. Они близко — в двадцати шагах. Они шли медленно, осторожно, прислушиваясь.

Чёрный улыбнулся. Волчьей улыбкой.

Он мог убежать. Знал квартал лучше, чем они. Исчезнуть в тенях, как делал это сотни раз. Но тогда они продолжили искать. Они бы нашли Воробья. Или Иглу. Или Костоправа.

Нет. Ему нужно отвлечь их. Дать им цель. Дать им кого-то, за кем они могли бы гнаться.

Чёрный вышел из ниши. Шагнул в середину переулка. И громко, четко, так, чтобы его услышали, сказал:

-"Эй. Вы ищете меня?"

Ищейки остановились. Посмотрели на него. Тот, что со шрамом, улыбнулся.

-"Чёрный,"— сказал он. —"Наконец-то."

Чёрный не стал ждать. Он побежал. В противоположную сторону от Воробья. В сторону, где крыши и тени, где он мог вести их за собой — долго, насколько возможно.

Он бежал, и бежали ищейки. Он слышал их шаги, их дыхание, их голоса, когда они звали подкрепление.

Он бежал, и думал: Дай мне десять минут. Достаточно времени, чтобы Игла успела. Чтобы типограф успел. И указ был на улицах до того, как они меня поймают.

Он бежал, и в его голове звучал один голос. Голос Иглы.

"Мы еще не победили."

Нет. Но они близко. Он мог почти почувствовать вкус победы на языке.

Вкус свободы.

Глава 9

Чёрный бежал, и переулки Старого квартала мелькали вокруг него, как страницы книги, которую листают быстро. Он знал каждый поворот, нишу, и крышу, с которой можно перепрыгнуть на следующую. Он вел ищеек за собой — в сторону от типографа, от Иглы, от Воробья.

Но он не учел одного.

Он не учел, что герцог знал этот квартал. Не так хорошо, как Чёрный, но достаточно. Потому что двадцать лет назад, когда герцог только получил свой титул, он прятался здесь — от тех, кто хотел его убить. От тех, кто знал, о указе.

Когда Чёрный выбежал на небольшую площадь, где стоял старый фонтан с каменным львом. Он увидел, что путь ему прегражден.

Не ищейками. Они позади, и он слышал их шаги.

А впереди — стояли другие.

Четверо мужчин в черных плащах. Без лат. Без мечей на поясе. Но Чёрный сразу понял: это не слуги герцога. Те, кто стоял выше. Кто носил не шоссы до лодыжек, а до бедра — ранг, о котором герцог мог только мечтать.

Один из них — высокий, с седыми волосами и лицом, высеченным из гранита — поднял руку. Жест прост, но властный. Остановись.

Чёрный остановился. Не потому, что испугался. Понял: бежать некуда. Позади — ищейки герцога. Впереди — те, кто выше герцога.

Он медленно, поднял руки. Сверток с указом был под плащом. Он прижал его к себе, как ребенок прижимает последнюю игрушку.

Седой мужчина шагнул вперед. Его глаза — холодные, серые, как у Чёрного, но без хищного блеска — смотрели на него без интереса. Смотрели, как на вещь, которую нужно оценить.

-"Чёрный,"— сказал он.

Чёрный кивнул.

-"Знаешь, кто я?"— спросил он. Голос его был хриплым, но ровным.

Чёрный молчал. Он смотрел на него и думал: Откуда он знает? Кто ему сказал?

Седой улыбнулся. Тонкой, холодной улыбкой.

-"Ты думаешь, что герцог — единственный, кто знает об указе,"— сказал он. —"Ты думаешь, он двадцать лет хранил его в тайне. Но ты не знаешь, что король, чей дед подписал указ — тоже знает. И что он ищет того, кто его найдет."

Чёрный почувствовал, как земля уходит из-под ног.

-"Король..."— начал он.

-"Король хочет, чтобы указ был найден,"— продолжил седой. —"Но не так, как ты думаешь. Не в руках толпы. Король хочет, указ был лично, в его руки. Он решит, что с ним делать."

-"Вы не люди герцога,"— сказал он.

-"Нет,"— сказал седой. —"Мы люди короля. Мы здесь для того, чтобы забрать у тебя указ. И доставить его королю."

Чёрный сжал сверток под плащом.

-"А если я не отдам?"— спросил он.

Седой посмотрел на него. Долго. Молча.

-"Тогда ты умрешь,"— сказал он. —"Здесь. А указ заберут."

Чёрный молчал. Он думал.

Если отдаст указ — он потеряет всё. Указ попадет к королю. Король может его уничтожить, или обнародовать. Может сделать что угодно. И Чёрный не будет иметь никакого влияния на это.

Не отдаст — умрет. И указ заберут.

Но был третий вариант.

Чёрный опустил руку под плащ. Достал сверток. Посмотрел на него, на седого.

-"Я отдам его,"— сказал он. —"Но с условием."

Седой поднял бровь.

-"Какое условие?"

-"Я хочу увидеть короля,"— сказал Чёрный. — "Лично. Сказать, что не написано в указе."

Седой посмотрел на него и кивнул.

-"Хорошо,"— сказал он. —"Ты увидишь короля. Но если он решит, что ты лжешь — умрешь."

Чёрный кивнул.

-"Я знаю,"— сказал он.

Седой повернулся к своим людям. Жест — короткий, резкий. Двое из них подошли к Чёрному. Взяли его не грубо, под руки.

Чёрный не сопротивлялся, отдал им сверток. И пошел с ними — в сторону от площади, в сторону от ищеек герцога, которые не решились подойти. Они видели черные плащи. Они знали, кто это. И отступили.

Чёрный шел между ними, и в его голове звучал один вопрос:

Что будет дальше?

Он не знал. Но он знал одно: он сделал всё, что мог. Указ в руках тех, кто мог доставить его королю. Игла, Воробей, Костоправ — они в безопасности.

Глава 10

Чёрный шел между двумя людьми короля, и его руки свободны — они не стали его связывать. Первая ошибка. Или первая подсказка.

Вторая подсказка в том, как они шли. Не к дворцу короля — тот стоял в центре города, и путь к нему лежал через широкие проспекты, где горели фонари. Они вели его в сторону от центра. В сторону от того места, где король мог его принять.

Чёрный понял.

Может быть, они люди герцога, переодетыми в черные плащи. Может они люди короля — но не для того, чтобы доставить его к трону, а для того, чтобы убрать его тихо, без шума.

Неважно. Важно было одно: они вели его не туда, куда обещали.

Чёрный не паниковал. Его разум холоден, как лед над прорубью, и в холоде рождались планы.

Он посмотрел по сторонам. Они шли по узкой улице, где дома стояли близко. Слева — стена без окон. Справа — дверь в трактир, закрытая на засов. Впереди — поворот.

Чёрный знал, за ним — тупик. Двор, окруженный высокими стенами.

Идеальное место для убийства. Никто не услышит, и не найдет тело до утра.

Чёрный улыбнулся.

Он замедлил шаг. Люди короля — или кто бы они ни были — тоже замедлились. Один из них, тот, что шел справа, посмотрел на него.

-"Что-то не так?:— спросил он.

-"Нет,"— сказал Чёрный. —"Просто думаю."

-"О чем?"

-"О том, что вы лжете,"— сказал Чёрный. —"Вы ведете меня в тупик. Чтобы убить."

Человек справа рассмеялся — коротко, сухо, как треск ветки.

-"Ты умен,"— сказал он. —"Слишком умен для "ниже коленного"."

-"Я знаю,"— сказал Чёрный. —"Но вы совершили ошибку."

-"Какую?"

-"Вы думаете, что у меня есть указ."

Человек остановился. Посмотрел на него.

-"У тебя есть сверток,"— сказал он. —"Мы видели."

-"Да,"— сказал Чёрный. —"Но вы не проверяли его."

Он достал сверток из-под плаща. Развернул его.

Человек наклонился, чтобы посмотреть.

И в этот момент Чёрный бросил сверток ему в лицо.

Не чтобы ударить, а ослепить. Бумага — тонкая, легкая — накрыла лицо человека, закрыла глаза на долю секунды.

Чёрный ударил локтем — коротко, резко, в горло. Человек захрипел, отшатнулся, уронил сверток.

Второй человек — слева — бросился на него. Чёрный не ждал. Нырнул в сторону, к стене. Его рука нащупала то, что он искал — водосточную чугунную трубу, прикрученную к стене болтами.

Он дернул. Труба оторвалась от стены с громким скрежетом. Труба ударилась о второго человека, отбросила его назад.

Чёрный побежал. В сторону. К двери трактира.

Дверь закрыта на засов. Но засов — гнилой. Он ударил по двери плечом — один раз, второй. Дерево треснуло. Засов вылетел. Чёрный ввалился внутрь.

Трактир пуст — рано для пьяниц, поздно для честных людей. Но Чёрному и не нужны люди. Ему нужен выход.

Он пробежал через зал, через кухню, где спал повар. Нашел черную лестницу. Поднялся на второй этаж. Вышел на балкон.

Отсюда — на крышу. С крыши — на следующую. Прыжок. Приземление.

Он бежал, и за его спиной раздавались крики. Люди короля — выбежали из трактира. Но опоздали. Чёрный на крышах, недосягаем.

Он бежал, и в его руке сверток. Он развернул его на бегу, проверяя — да, указ здесь. Бумаги отдал людям короля - фальшивки. Пустые листы, которые Игла приготовила на случай, если пойдет не так.

Он бежал к типографу. К Игле. К рассвету.

И в его голове звучал один голос. Голос седого человека.

"Ты умен. Умен для 'ниже коленного'."

Чёрный улыбнулся.

Да. Он умен. И это его единственное оружие. Единственное, что против тех, кто был выше. Против тех, кто носил шоссы до бедра. И думал, что может купить его, убить его, использовать.

Чёрный не просто "ниже коленного". Он знал, как стоять в полный рост. Даже когда вокруг говорили ему преклонить колени.

Он бежал по крышам, и город под ним начинал просыпаться. Первые лучи солнца коснулись крыш, позолотили черепицу, превратили туман в золото.

Рассвет.

Через час указ будет на улицах. Через час город проснется другим. Через час Чёрный получит имя.

Но сейчас он бежал. И свободен.

Глава 11

Чёрный шел по утреннему городу.

Адреналин отступил, оставив вместо себя приятную, звенящую пустоту. Он оторвался от ищеек, от людей в черных плащах, от закона города. Он обошел их кругами, сбив со следа, и теперь шел к цели в спокойном, размеренном темпе.

Туман рассеивался. Первые лучи солнца золотили черепицу крыш, превращали лужи в расплавленное стекло. Город просыпался. Дымки из труб смешивались с запахом свежего хлеба. Чёрный дышал глубоко. Он чувствовал, что сделал всё, что мог. Указ у него. Игла, Воробей и Костоправ в безопасности — они ждали в типографе, готовые начать.

Он свернул в узкий переулок, спустился по ступеням к тяжелой дубовой двери подвала типографа.

Но дверь приоткрыта.

Чёрный замер. Его рука скользнула к стилету. Он толкнул дверь плечом и вошел внутрь, готовый к бою.

Но в подвале тихо.

Станок стоял молчаливый, холодный. Чернильницы пусты. Бумаги на столах не было. Ни Иглы, ни Костоправа, ни Воробья. Их нет. Ни живых, ни мертвых.

-"Они ушли,"— раздался голос из глубины комнаты. —"Я позволил им уйти. У них нет твоего ума, Чёрный. Они не стоили моего времени."

Чёрный повернул голову.

В старом кожаном кресле, у холодного очага, сидел герцог де Вальмор.

Он был не в латах и не в домашнем халате. Он в безупречном, темно-синем камзоле, расшитом серебром. Его белые кружева безупречно чисты. На пальце тяжелым золотом поблескивал перстень с гербом. Герцог сидел не в подвале типографа, а как в личном кабинете, ожидая гостя на вечерний чай.

-"Ты шел, в единственное место, где ты чувствовал себя человеком,"— сказал герцог мягко, почти с сожалением. —"Но ты забыл, Чёрный. Человек — это то, что тебе позволено быть."

Чёрный не вытащил стилет. Он понял, что бежать некуда. И, ему стало все равно. Усталость накатила волной, тяжелой и сладкой. Он просто смотрел на герцога.

-"Где указ?"— спросил герцог.

Чёрный достал сверток из-под плаща. Бросил его на стол.

Герцог даже не посмотрел на него.

-"Бумага,"— усмехнулся он. —"Думал, бумага может изменить мир. «Ниже коленные» узнают правду, они встанут в полный рост. Не встанут. Они привыкли ползать."

Герцог встал. Двигался он бесшумно, несмотря на свой возраст и статус. Он подошел к столу, налил из стоявшего там графина густое вино в два хрустальных бокала. Протянул один Чёрному.

-"Выпей,"— сказал герцог. —"Это вино с южных склонов. Ему больше ста лет. Оно стоило больше, чем вся твоя жизнь. Выпей. В знак уважения. Ты был достойным противником."

Чёрный посмотрел на бокал. Потом в глаза герцогу. В серых глазах герцога нет ненависти. Нет торжества. Только холодный, интеллигентный покой человека, который всегда на три шага впереди.

Чёрный взял бокал. Он знал, что вино отравлено. Герцог прав в одном: он устал. Устал бежать, прятаться.

-"За Тихое место,"— тихо сказал Чёрный.

-"За порядок,"— мягко ответил герцог.

Чёрный выпил. Вино теплое, с легким привкусом горького миндаля и цветов. Яд подействовал мгновенно. Нет боли. Внезапная темнота, накрыла его, как мягкое одеяло. Колени Чёрного подогнулись. Он опустился на каменный пол, не выпуская из рук бокала. Его серые, ледяные глаза смотрели в потолок, но не видели. Он нашел свое Тихое место.

Герцог де Вальмор допил свое вино. Он посмотрел на тело «ниже коленного» с легкой, печальной улыбкой.

-"Жаль,"— прошептал герцог. —"Из тебя мог бы выйти отличный лорд."

Он аккуратно поставил бокал на стол. Поправил кружева на манжете.

Затем герцог повернулся и посмотрел в темный угол подвала. За тяжелым деревянным станком стояло старое, обитое бархатом кресло.

В кресле, запрокинув голову и безжизненно опустив руки, сидел человек в мантии, расшитой золотыми узорами. На его бледном, застывшем лице застыло выражение крайнего удивления. На груди, поверх королевского герба, темнело маленькое, аккуратное пятно крови от укола отравленной иглой.

Герцог де Вальмор вздохнул, достал из кармана белый шелковый платок и вытер руки.

Указ, который искал Чёрный, был подлинным. Но король, который должен его подписать и обнародовать, никогда не собирался этого делать. Герцог приехал сюда первым, чтобы «убедить» монарха.

Герцог посмотрел на мертвого Чёрного, потом на мертвого короля.

-"Ну что ж,"— тихо сказал он в пустоту подвала. —"С одним телом мы разобрались. Теперь нужно избавиться от второго."

И, насвистывая тихую, старинную мелодию, герцог де Вальмор шагнул в тень, чтобы начать новую, трудную работу.

Конец первой части.

Дорогой читатель, если история тронула тебя — и увидел в Чёрном не тень, а человека. Интересно знать, что стало с Иглой, Воробьем и Костоправом; интересно, как герцог де Вальмор будет избавляться от второго тела и что будет с подлинным указом — поставь лайк.

Когда наберётся 111 лайков, я продолжу историю. Вторая часть живет в голове — там будет и новое Тихое место, и новые лица, и новая хитрость.