"Ниже есть небо"

Глава 1

Гигахрущёвка, также известная как Гигахрущ, — огромный, вероятно бесконечный комплекс, состоящий из жилых блоков, заводов, НИИ и иных объектов инфраструктуры. По своей структуре он напоминает старые советские панельные хрущёвки, многократно соединённые, надстроенные, вросшие друг в друга и превратившиеся в единый неподдающийся описанию организм.

Никому из жителей неизвестно, что такое Гигахрущёвка. Никто не знает, когда, кем и зачем она была построена. Её этажность неизвестна. Ширина, высота и длина не поддаются измерению. Комплекс простирается не только вверх, но и вниз, уходя в подземные уровни, технические зоны и этажи, о которых большинство жильцов предпочитает не говорить.

Гигахрущёвка существует автономно. Она функционирует без внешнего снабжения, без понятного центра управления и без доступного жителям входа или выхода. Если где-то и есть окна, они выходят не наружу, а на другие такие же скопления жилых массивов: облупленные фасады, ржавые балконы, глухие стены, заводские корпуса и бесконечные шахты дворов-колодцев.

Для обитателей Гигахрущёвки этот комплекс — не временное убежище, а единственная возможная реальность. Поколения сменяют друг друга, дети вырастают, старики умирают, но жизнь внутри почти не меняется. По некоторым неподтверждённым данным, так продолжается уже не менее трёх поколений.

Периодически Гигахрущёвка страдает от явления, известного как Самосбор.

Самосбор — явление неустановленной природы, время от времени возникающее в Гигахрущёвке и затрагивающее большие группы этажей.

Доподлинно неизвестно, что именно представляет собой Самосбор, почему он начинается и при каких условиях возникает. Также неизвестно, каким образом он воздействует на организм человека. Известно только одно: его влияние всегда пагубно для любого живого существа.

Самосбор не может начаться внутри жилого помещения. Он возникает только в коридорах, лестничных клетках, переходах и иных общих пространствах.

На время явления поражёнными оказываются коридоры и лестничные пролёты. При исправной и запертой гермодвери существует шанс, что Самосбор не проникнет в жилище. Однако гермодверь не является абсолютной гарантией безопасности.

Те, кто оказывается во время Самосбора на поражённых этажах вне закрытого помещения, не выживают.

Непосредственно перед началом явления на затрагиваемых этажах срабатывает аварийная сигнализация — если она ещё исправна. Обычно сирены включаются за три-пять минут до начала. За это время жители должны бросить всё и успеть добежать до своих жилых блоков.

Все жилые помещения снабжены прочными гермодверями. Именно они считаются главным средством защиты.

После окончания Самосбора на поражённые этажи прибывают члены специальной организации — ликвидаторы. Обычно от одного до шести человек на этаж. Их задача — зачистить территорию от последствий явления.

Что именно они там находят, жильцам знать не положено......

Леонид

Глухой удар пришёлся в челюсть.

Во рту тут же появился солоноватый привкус крови. Голова дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули мутные белые пятна. Я попытался пошевелиться, но руки были туго связаны за спинкой стула. Верёвка или ремень впивались в запястья так сильно, что пальцы уже начинали неметь.

Я не понимал, где нахожусь.

Комната была тесной, низкой, с облупившимися стенами и тяжёлым запахом пыли, старой бумаги и сырости. Где-то над головой тихо жужжала лампа. Свет от неё был жёлтым, больным, будто в помещении давно не было настоящего дня.

Передо мной стоял мужчина лет сорока. Гладко выбритый, в старом светло-коричневом костюме, который выглядел так, словно пережил не одно десятилетие. На лице — глубокие морщины, на носу — маленькие очки в тонкой оправе. Но больше всего я запомнил его глаза.

В них не было ни любопытства, ни сомнения.

Только раздражение.

— Говори, мать твою! — рявкнул он.

Он ходил из стороны в сторону, нервно потирая руки. Его шаги глухо отдавались от стен. Каждый раз, когда он приближался, я невольно напрягался, ожидая нового удара.

— Я не понимаю, — с трудом выдавил я. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — Кто вы? Что вообще происходит?

Мужчина остановился.

Несколько секунд он смотрел на меня молча, а потом усмехнулся. Эта усмешка была хуже крика.

Сердце забилось быстрее.

Он отошёл к столу в дальнем углу комнаты. На столе стоял старый дисковый телефон — такой, какие я видел только в музеях, фильмах и у бабушки на даче. Мужчина снял трубку, набрал номер и коротко переговорил с кем-то. Слов я почти не разобрал, но по его лицу понял: ответ его удовлетворил.

Он аккуратно повесил трубку и снова повернулся ко мне.

— Время истекло, — сказал он тихо. — Ты мне всё расскажешь. Теперь тобой займутся сотрудники Чрезвычайной комиссии.

Я моргнул.

— Кто? Чекисты, что ли?

Ситуация была абсурдной. До боли знакомой, будто выдернутой из старого фильма про тридцатые годы. Только боль в челюсти была настоящей. Кровь во рту — тоже.

Мужчина медленно расплылся в улыбке.

— О-о-о, мальчик мой… — протянул он. — Да я, похоже, отбил тебе все мозги.

12 часов назад

Пронзительный вой автомобильных сигналов давил на уши.

Пробка тянулась вдоль проспекта плотной неподвижной массой. Кто-то ехал на работу, кто-то — по делам, кто-то просто стоял посреди города, медленно теряя терпение и время.

Я был одним из них.

Меня звать Рокашов Леонид Леонидович. Я работаю младшим научным сотрудником в НИИ геологии и геофизики. Наша лаборатория занимается геолого-геофизическими исследованиями, поиском подземных пустот, изучением структуры грунтов и оценкой перспективных площадок для разработки полезных ископаемых.

Работа, если честно, не самая романтичная. Много отчётов, выездов, грязи, тяжёлого оборудования и бесконечных согласований с проектантами. Но в тот день мне обещали хорошую премию, а потому я был настроен почти оптимистично.

Когда я наконец добрался до площадки, меня уже ждали.

Рядом с уже развернутым оборудованием стоял мой научный руководитель, профессор Можайцев. С ним был незнакомый мужчина в военной форме. С прямой спиной и тяжёлым взглядом.

— Леонид Леонидович, — сказал профессор, — познакомьтесь. Полковник Дегтярев.

Полковник коротко кивнул.

Можайцев объяснил, что Дегтярев представляет военный отряд, отвечающий за безопасность и конфиденциальность работ на этой территории. Местность, как оказалось, считалась стратегически важной и находилась под постоянным контролем.

Я только успел удивлённо поднять брови, как мне уже протянули соглашение о неразглашении.

Спорить было бессмысленно. Премия тоже внезапно стала выглядеть весомее.

Я подписал.

Через несколько минут мы приступили к работе. Первые результаты выглядели вполне нормально: неоднородные грунты, несколько подозрительных участков, возможные пустоты на глубине.

Ничего необычного.

Пока прибор не запищал.

Не просто подал сигнал — истерично, надрывно завыл, будто пытался предупредить нас о чём-то живом?

Я приблизился к экрану.

На изображении под нами проявилась огромная пустота. Неправильной формы, с рыхлыми краями. Карстовый провал. Но хуже было другое: датчики фиксировали движение грунта.

Обвал уже начался.

— Быстро! Бегом отсюда! — крикнул я.

Дальше земля исчезла.

Не треснула, не просела — именно исчезла под ногами, будто кто-то выдернул из реальности целый кусок поверхности.

Я успел увидеть, как полковник Дегтярев рванулся ко мне, схватил за руку и попытался вытащить. На мгновение мне показалось, что у него получится.

Потом край осыпался и под ним.

Мы рухнули вниз вместе.

Во время падения в нос ударил густой запах сырого мяса.

А потом всё поглотила темнота. я отрубился буквально на секунду.

Пыль оседала медленно.

Сначала я не видел ничего. Только чувствовал холод под щекой, боль в боку и тяжесть в груди. Я закашлялся, попытался вдохнуть и тут же пожалел об этом: воздух был сырым, затхлым, с примесью плесени и чего-то железистого.

Я открыл глаза.

Вместо провала, камней и земли вокруг был коридор.

Старый советский коридор, похожий на подъезд хрущёвки. Облупленные стены, тусклая лампочка под потолком, грязный бетонный пол. Где-то отваливалась краска. Где-то виднелись тёмные пятна, похожие на копоть или засохшую грязь.

Но это не могло быть подъездом.

Мы ведь провалились под землю.

Я медленно сел, пытаясь понять, где Дегтярев. Голова гудела, мысли расползались. Вопросы наслаивались один на другой: где я, как сюда попал, почему сверху нет дыры, почему вокруг стены, почему так тихо?

Ответить я не успел.

В конце коридора раздались выстрелы.

близкие, оглушительные.

Первая пуля ударила в стену рядом со мной, выбив из неё бетонную ерошку. Инстинкт сработал раньше разума: я рухнул на пол и пополз к ближайшему укрытию. Им оказался большой металлический ящик у одной из квартир.

Вторая пуля прошла совсем рядом, зацепив рукав куртки. Ткань порвалась.

Я вжался в грязный пол за ящиком и задержал дыхание.

Кто-то пытался меня убить.

Почему — я не знал.

Сколько их — тоже.

В коридоре звенело эхо выстрелов. От каждого хлопка стены будто сжимались вокруг меня. Я лежал неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Потом стрельба стихла.

— Выходи! Стрелять не будем! — донёсся голос.

Глупо было верить. Но ещё глупее — оставаться лежать, когда тебя могли обойти с другой стороны.

Я медленно поднял руки над головой и выглянул из-за ящика.

— Н-не стреляйте…

Мне в лицо ударил луч фонаря. Я зажмурился. Свет был таким ярким, что я не видел ничего, кроме белого пятна перед глазами.

— Кто такой?! — рявкнул голос. — Почему нарушаешь регламент? У тебя тридцать секунд!

Я открыл рот, но ответить не успел.

С противоположного конца коридора, из-за угла, в стену ударила струя огня.

Пламя расплескалось по бетону, осветив коридор рыжим, живым светом. Внутри огня что-то завизжало, не по-человечески.

Существо выскочило из полутьмы, уже охваченное пламенем.

Оно было размером с дворнягу, но напоминало одновременно лягушку и крысу. Шесть лап скребли по полу, оставляя чёрные следы. Голова — круглая, гипертрофированная, почти без шеи. Выпученные глаза блестели, огромная пасть раскрывалась слишком широко, а внутри торчали ряды тонких зубов, похожих на иглы.

Люди с оружием развернулись к нему.

Хлопки выстрелов слились в один грохочущий поток. Меня оглушило. В голове возник серый шум. Существо дёргалось, визжало, пыталось ползти вперёд, но пули рвали его тело, а пламя пожирало остатки.

Через несколько секунд всё закончилось.

В воздухе запахло горелой плесенью.

Человек, который говорил со мной, снова повернулся.

— Товарищ, — произнёс он уже спокойнее, — объясните, кто вы и почему нарушаете регламент.

Я наконец смог рассмотреть их.

Пятеро. В плащах химзащиты. На лицах — чёрные противогазы ГП-7. В руках — автоматы, похожие на Калашниковы, но с какими-то странными доработками.

Я поднял взгляд к потолку.

Дыры не было.

Только старая лампочка, тускло мигающая над головой.

Как объяснить им, что я провалился сюда с поверхности? Как сказать это так, чтобы меня не пристрелили на месте?

Я сглотнул.

— Я… младший научный сотрудник НИИ геологии и геофизики. Рокашов Леонид Леонидович.

В коридоре повисла тишина.

Где-то далеко, за несколькими поворотами, послышались тяжёлые шаги. К нам приближался человек в большом чёрном термокостюме. Все вокруг заметно напряглись.

— Я не знаю такого НИИ в нашем гигаблоке, — сказал человек в противогазе. — На каком этаже он находится?

— Оно не в вашем… здан—

Договорить мне не дали.

Удар пришёлся в лицо — то ли прикладом, то ли локтем. Мир резко качнулся, пол ушёл в сторону, и я снова оказался на бетоне. В ушах звенело. Тело обмякло, сознание поплыло.

Кто-то навалился сверху, заломил руки и надел на запястья что-то вроде металлического хомута. Боль была резкой, от неё я невольно вскрикнул.

— Молчать! Встал!

Меня рывком подняли на ноги.

Повели по коридору.

Я успел заметить лестничную клетку, лифт и глухую стену там, где в обычном доме должно было быть окно.

Окна не было.

Вообще нигде.

Двери грузового лифта открылись со скрежетом.

Меня втолкнули внутрь. Кабина была большая, металлическая, пахла маслом, ржавчиной и старой гарью. На панели управления было всего десять кнопок — от нуля до девяти. Человек с огнемётом нажал какую-то комбинацию, которую я не успел рассмотреть.

Лифт дёрнулся.

Где-то над нами загудели моторы. Кабина пошла вверх, но двигалась неравномерно: то ускоряясь, то проваливаясь на полметра, то замирая с таким скрипом, будто тросы вот-вот лопнут.

Я пытался удержаться на ногах и одновременно собрать мысли.

Кто эти люди?

Что это за место?

Что за тварь мы только что убили?

И почему они говорят так, будто я нарушил какие-то правила, о которых обязан был знать?

Шум моторов внезапно оборвался.

Лифт остановился.

Двери медленно разъехались, открывая вид на просторный зал. Свет здесь был таким же тусклым, как в коридорах. Стены покрывал чёрный налёт, похожий на застывшую копоть. По залу ходили люди в защитных костюмах и противогазах. В воздухе стоял химический запах, от которого першило в горле.

Меня подтолкнули вперёд.

В дальнем углу была дверь с решеткой. Внутри — несколько стальных лавочек. Над входом висела табличка:

ИЗОЛЯТОР

Я замер на пороге.

— Внутрь, — коротко приказали мне.

Я сделал шаг.

За спиной лязгнула дверь.

Первые часы в изоляторе растянулись в бесконечность. Я сидел, не зная, сколько прошло времени. Лампа над головой мерцала. Где-то за стеной иногда проходили люди, слышались шаги, приглушённые голоса, металлические удары.

Потом был допрос.

Меня били. Снова и снова задавали одни и те же вопросы. Кто я. Откуда. Как попал на этаж. С кем связан. Кто меня прислал.

Мои ответы их не устраивали.

В конце они снова упомянули Чрезвычайную комиссию.

А потом меня бросили обратно.

Я потерял счёт времени после пятого или шестого часа.

Когда дверь изолятора вновь открылась, я уже почти не реагировал.

Внутрь вошёл человек без противогаза. Это почему-то показалось страннее, чем всё остальное. Он остановился напротив меня и внимательно посмотрел. В его глазах не было злости. Не было и сочувствия. Только усталость.

— Леонид, — произнёс он.

На пол передо мной упала моя барсетка.

Паспорт. Удостоверение. Смартфон.

— Объясните, что это?

Я осторожно посмотрел на вещи. Потом на него.

— Это мои вещи, — сказал я. Голос дрожал, хотя я пытался говорить спокойно. — Паспорт подтверждает, кто я. Удостоверение — где работаю. А смартфон… средство связи.

Он чуть прищурился.

— Средство связи с кем?

Вопрос застал меня врасплох.

Он что, правда никогда не видел телефона?

— С семьёй. Коллегами. Друзьями. Там контакты, сообщения, фотографии. В этом нет ничего опасного.

Мужчина молча изучал меня. Потом на его лице появилась слабая усмешка.

— Ваши слова звучат искренне, — сказал он. — Но в наше время искренность — роскошь. Не каждый может позволить себе её даже на мгновение.

Он наклонился, забрал барсетку и направился к двери.

Перед выходом остановился.

— Подумайте, Леонид Леонидович. Иногда незнание не спасает. Иногда оно только продлевает допрос.

Дверь закрылась.

И я снова остался один...

Глава 2

Через некоторое время дверь изолятора распахнулась снова.

На пороге стояли двое мужчин в белых халатах. Лица бесстрастные, движения точные, почти механические. Один молча указал на выход.

Я поднялся. Протестовать не имело смысла.

Мы шли по длинным коридорам, где тусклые лампы сменялись провалами тени. Стены были обшарпаны, местами покрыты пятнами сырости. На них висели старые советские плакаты: «Соблюдайте чистоту», «Экономьте ресурсы», «Бдительность — залог выживания».

Один плакат заставил меня замедлить шаг.

На нём был изображён человек в противогазе. Под рисунком крупными буквами:

ПРОВЕРЬ ГЕРМОДВЕРЬ!

Плакат был новым, и сильно отличался от остальных, которые были уже изрядно потерты.

Гермодверь.

Я уже видел их. Массивные металлические двери, похожие на входы в бункер.

Но от чего они защищали?

Мой путь закончился в просторной комнате с круглым столом. Мужчины в белых халатах сели по одну сторону, мне указали на стул напротив.

Я опустился на него, чувствуя усталость во всём теле.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом один из них произнёс:

— Мы находимся в ситуации, требующей особого внимания и осторожности. Ваше сотрудничество будет зачтено. Отвечайте предельно правдиво.

На стол положили мой смартфон.

— Итак, товарищ. Расскажите подробнее об этом устройстве.

Я посмотрел на телефон.

Странно было видеть такую обычную вещь здесь — среди противогазов, гермодверей, изоляторов и людей, которые называли меня нарушителем регламента.

— Это смартфон, — сказал я. — Устройство для связи и доступа к информации. Через него можно звонить, отправлять сообщения, искать данные в интернете, пользоваться приложениями. Такие есть у миллионов людей.

Мужчины переглянулись.

— Продемонстрируйте, — сказал один из них. — Но предупреждаю: если вы попытаетесь сделать что-либо необдуманное, сюда немедленно прибудут ликвидаторы.

Я невольно усмехнулся.

— У меня складывается впечатление, что вы не знаете, что это такое. Будто вы люди из прошлого века.

Они не улыбнулись.

Один из них лишь чуть поднял брови.

— А вы, молодой человек, из какого гигаблока? И с какого этажа?

— Чего? — я нахмурился. — Я из Питера. Как я здесь оказался — сам не понимаю. Был на работе, земля провалилась, и я очнулся у вас в коридоре.

Мужчина в халате устало вздохнул.

— Нам доложили, что последствия Самосбора повредили вам разум. Ваши слова напоминают бред искателей выхода. Ничего. Мы и это вылечим. А пока будьте добры, продемонстрируйте работу вашего… сартона.

— Смартфона, — поправил я автоматически.

Он сделал вид, что не услышал.

Я взял телефон. Нажал кнопку включения. Экран засветился, и мужчины в белых халатах одновременно подались вперёд.

Я разблокировал устройство.

На дисплее появился привычный рабочий стол.

— Здесь приложения, — сказал я, стараясь говорить как можно проще. — Вот сообщения.

Я открыл пустой чат и набрал:

"Хочу домой"

— Обычно сообщение отправляется другому человеку почти мгновенно. Но здесь, похоже, нет сети.

— А что ещё может делать этот… смартфон? — осторожно спросил один.

Я открыл галерею.

Фотографии с последней поездки. Улица. Небо. Залив. Люди. Машины. Обычные кадры, которые ещё вчера казались мне бессмысленным цифровым мусором.

Теперь мужчины смотрели на них так, будто видели доказательство невозможного.

Один из них осторожно потянулся к телефону.

— Можно?

Я кивнул.

Он взял устройство почти благоговейно и начал листать фотографии. Его лицо менялось. Сначала недоверие. Потом удивление. Потом что-то более глубокое — почти боль.

— Это… места, где вы бывали? — спросил он.

— Да.

Он долго молчал. Потом тихо сказал:

— Они напоминают рассказы моей матери.

Второй мужчина резко посмотрел на него.

Но тот уже не остановился.

— В детстве она говорила, что за пределами Гигахруща есть мир. Небо. Вода. Города, не соединённые коридорами. Её считали сумасшедшей.

Он поднял на меня глаза.

— А теперь я понимаю, что она не лгала.

Комната словно стала холоднее.

Я почувствовал, что сказал и показал нечто, чего не должен был показывать. Не этим людям. Не здесь.

Мужчина выпрямился.

— Меня зовут Александр Григорьевич Можейцев. Профессор НИИ слизи блока ГБК-147.

Я застыл.

Можейцев.

Так звали моего научного руководителя.

Полный тёзка. Даже черты лица были смутно знакомыми, будто передо мной сидела искажённая, постаревшая версия человека из моей жизни.

— Очень приятно, Александр Григорьевич, — сказал я, хотя голос прозвучал неуверенно.

В комнату вернулся второй мужчина в белом халате. В руках он держал толстую папку с красной печатью:

"СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО"

Он бросил её на стол так, что пыль взметнулась в воздух.

Профессор Можейцев осторожно положил смартфон рядом с папкой и открыл её. Бумаги внутри были пожелтевшими, местами затёртыми. На некоторых страницах виднелись схемы, странные чертежи, таблицы и непонятные обозначения. Я попытался заглянуть, но профессор сразу прикрыл документы ладонью.

Этот жест сказал больше, чем любые слова.

Там было что-то, что мне видеть не полагалось.

Можейцев несколько минут перелистывал страницы. Чем дальше он читал, тем сильнее менялось его лицо. Исчезло любопытство. Исчез тот почти детский восторг, с которым он рассматривал фотографии. На его месте появилось выражение человека, который внезапно понял, что стоит не перед научной загадкой, а перед угрозой.

Наконец он закрыл папку.

— Что ж, молодой человек, — произнёс он медленно, — в свете информации, открывшейся благодаря вам, мы на этом закончим наш диалог.

Он посмотрел на второго сотрудника.

— Его проводят в отдельную комнату. С надёжной гермодверью. И накормят розовым пищ-концентратом. Я распоряжусь.

Я насторожился.

— Подождите. Что значит «закончили»? Что вы нашли в этой папке?

Ответа не последовало.

Мужчины в белых халатах поднялись. Один жестом приказал мне встать. В его движении не было агрессии, но и выбора мне не оставляли.

Я поднялся.

Краем глаза заметил, как Можейцев убирает папку в ящик стола и запирает его маленьким ключом. Потом он задержал руку на замке чуть дольше, чем требовалось. Словно сам не был уверен, что поступает правильно.

Мы снова вышли в коридор.

Здесь было ещё темнее. Лампы горели через одну, и от этого пространство казалось рваным: шаг — свет, шаг — тень, шаг — снова свет. Стены были обшарпаны, местами покрыты чёрными разводами. Из вентиляции тянуло холодом и слабым запахом химии.

Я пытался запомнить повороты.

Левый коридор. Два пролёта. Красная табличка «Сектор санитарной обработки». Потом дверь с облезлой надписью «ГБК-147. Посторонним вход воспрещён».

Но всё сливалось.

Этот комплекс словно специально был устроен так, чтобы человек терял направление уже через несколько минут.

Мой сопровождающий шёл рядом молча. Когда мы остались одни, он чуть повернул голову и тихо сказал:

— Увидимся позже. Возможно, у нас будет ещё один шанс поговорить.

Я хотел спросить, что это значит, но впереди уже открывали дверь.

Меня привели в небольшую комнату.

Первое, что бросилось в глаза, — массивная герметичная дверь. Толстая, металлическая, с круглым запорным механизмом. Такая дверь могла бы выдержать пожар, взрыв или штурм. На внутренней стороне виднелась потёртая инструкция:

ПРИ СИГНАЛЕ САМОСБОРА ЗАКРЫТЬ ДО УПОРА. НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО РАСПОРЯЖЕНИЯ ЛИКВИДАЦИОННОГО КОРПУСА. НЕ ПРИСЛУШИВАТЬСЯ. НЕ ОТВЕЧАТЬ НА СТУК.

Последняя строка заставила меня замереть.

— Почему «не отвечать на стук»? — спросил я.

Сопровождающий промолчал.

Он втолкнул меня внутрь. Дверь закрылась с тяжёлым металлическим звуком.

Комната была скромной: узкое ложе, стол, несколько прикрученных к стене металлических полок. На полках лежали непонятные предметы: фильтры, обмотанные проволокой цилиндры, баночки с мутной жидкостью, старая аптечка. Обои — бумажные, однотонные, выцветшие. Потолок — с облупившейся штукатуркой. Из него свисала лампочка на голом проводе.

Окон не было.

Я уже и не надеялся их увидеть.

Через небольшой люк в двери мне передали упаковку розового пищевого концентрата. Внешне он напоминал плотную пасту, завёрнутую в вощёную бумагу. На упаковке было напечатано:

ПИЩ-КОНЦЕНТРАТ РОЗОВЫЙ. СОДЕРЖАНИЕ ПИЩЕВЫХ ВЕЩЕСТВ — 60%. ПРИГОДЕН ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ТЕЧЕНИЕ НЕОПРЕДЕЛЁННОГО ПЕРИОДА.

На вкус он оказался пресным, чуть сладковатым и химическим. Похожим на смесь муки, жира и лекарств. Есть можно было, но насыщения он почти не давал. После нескольких кусков во рту остался липкий привкус пластика.

Я сел на кровать.

За стеной слышались голоса. Иногда — шаги. Иногда — далёкий металлический удар, будто где-то закрывали тяжёлую дверь. Разобрать слова не удавалось.

Я пытался думать.

Профессор Можейцев. Чрезвычайная комиссия. Ликвидаторы. Самосбор. Гигахрущ. Герметичные двери. Плакаты с противогазами. Существо в коридоре. Их реакция на фотографии...

Прошли, наверное, сутки. Или меньше. Или больше.

Здесь время теряло форму.

Сон на этой кровати был мучительным. Матрас напоминал мешок, набитый тряпками. Спина болела, шея затекла. Проснувшись, я какое-то время просто лежал, глядя в потолок, и слушал, как лампочка едва слышно гудит над головой.

В комнате был отдельный туалет с раковиной. Вода текла мутная, с ржавым запахом. Я умылся и посмотрел в зеркало.

Лицо было чужим.

Под глазами — тёмные круги. Губа разбита. На скуле синяк. Один зуб раскрошился после допроса, и каждый раз, когда язык касался острого края, меня передёргивало.

Я ещё не успел вытереть лицо, когда в дверь тихо постучали.

Не громко. Не требовательно.

И именно поэтому стук показался страшнее.

Я замер.

Вспомнил надпись на двери:

"НЕ ОТВЕЧАТЬ НА СТУК."

Дверь аккуратно открыли с наружи.

На пороге стоял тот самый сопровождающий. Лицо серьёзное. В глазах — напряжение.

Он молча жестом пригласил меня выйти.

Я шагнул за порог.

Меня снова привели в знакомый кабинет.

Но теперь за столом сидел не профессор. Там был офицер — тот самый человек, который приходил в изолятор и рассматривал мои вещи. Без противогаза, в аккуратной форме, с усталым лицом и холодным взглядом.

Он указал на стул напротив.

— Садитесь.

Несколько секунд он молчал. Потом сцепил пальцы на столе и сказал:

— Сейчас я попрошу вас ответить настолько честно, насколько вы можете.

Он сделал паузу.

— Вы действительно пришли из-за пределов Гигахруща?

Я кивнул. Уверенности во мне было мало, но я понимал: если начну путаться, это меня убьёт быстрее любого признания.

— Да.

Офицер замер.

Казалось, он ждал этого ответа, но всё равно не был к нему готов.

— Тогда вам стоит знать, — произнёс он, понизив голос, — По официальным данным, внешние территории — миф. Сказки старших поколений. Бред искателей выхода. Все исследования Гигахруща дают один и тот же результат: он бесконечен. В длину. В ширину. В высоту. Вниз — тоже.

Он наклонился ближе.

— Ваше существование бросает вызов всему, на чём держится наш порядок.

Я почувствовал, как пересохло во рту.

— И что теперь?

Офицер посмотрел прямо на меня.

— Сейчас ТАМ— он поднял указательный палец вверх— решается, что с вами делать.

Он говорил ровно, почти буднично.

— Первый вариант — устранить. Второй — передать на эксперименты. Третий — попытаться выудить из вас способ выбраться наружу, ежели таковой есть.

Он постучал пальцем по столу.

— У вас, конечно, есть выбор. Но небольшой. Я ведь вижу: вы рациональный человек. Учёный, если вам верить…

Договорить он не успел.

Дверь резко открылась. В кабинет вошёл вооружённый ликвидатор.

— Товарищ капитан, вас срочно требуют на связь. И посыльный из картотеки пришёл. Посылка лично вам в руки. Под роспись.

Офицер нахмурился.

— Это уже интересно.

Он поднялся и направился к выходу. Перед дверью остановился и посмотрел на меня.

— А вы, Леонид Леонидович, пока подумайте над своим ответом.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Минут двадцать я сидел неподвижно, слушая, как где-то за стеной гудит вентиляция. Мысли путались. Что я мог им сказать? Что не знаю выхода? Что сам оказался здесь случайно? Что падал в провал и очнулся в коридоре?

Они не поверят, я повторял это сотни раз в допросной.

А если поверят — это не спасёт.

Дверь снова открылась.

Капитан вошёл уже с папкой в руках. На обложке каллиграфическим почерком было выведено:

ДЕЛО № ГП-743/ЛН-162

Он встал рядом со мной и начал читать.

— Рокашов Леонид Леонидович. Двадцать семь циклов от роду. Около шести циклов назад призван в отряд ликвидаторов для прохождения обязательной службы по устранению последствий Самосбора. Успешно пережил пять зачисток. Через цикл службы подписал контракт.

Он бросил на стол чёрно-белую фотографию.

Я посмотрел, и похолодел.

На снимке был я.

Или человек, выглядевший точно как я.

Коротко стриженный. В рабочем комбинезоне. В одной руке — грабли. В другой — противогаз. Лицо чуть моложе, жёстче, уставшее. Но это было моё лицо.

— Через три семисменки, — продолжил капитан, — был уличён в пособничестве искателям выхода. По данным расследования, передавал документы и чертежи исследованных незаселённых этажей.

Он взглянул на мои руки.

Его взгляд стал внимательнее.

— Умер при проведении допроса.

На стол легла вторая фотография.

Я не сразу понял, что на ней изображено, а как дошло, меня замутило.

Человек, похожий на меня, был привязан к металлическому стулу. Руки изуродованы. Ногтей нет. Лицо разбито так, что черты едва угадывались. Но всё равно это был я.

— Последние слова, — сказал капитан, — были угрозой офицеру Чрезвычайной комиссии Кондрашову Георгию Николаевичу.

В комнату вошёл Можейцев.

В руке у него был пустой шприц.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл, задрал мне рукав, перетянул руку жгутом и начал брать кровь из вены.

Я не сопротивлялся.

Не потому что не хотел.

А потому что не мог отвести взгляд от фотографии.

Капитан продолжал:

— После подтверждения смерти тело было выставлено в коридоре родного этажа для показательной позорной утилизации предателя. Утилизация произошла через одну семисменку в результате Самосбора.

Папка с хлопком закрылась.

— Знаете, Леонид Леонидович, — капитан сел напротив, — а я ведь почти поверил, что вы действительно из мира за стенами Гигахруща.

Он устало потёр переносицу.

— А теперь выходит, что вы последствие. Ранее нами не встречаемое. Вас будут исследовать.

Я сидел в оцепенении.

В голове проносились невозможные объяснения. Клон. Близнец. Подделка. Галлюцинация. Последствие Самосбора. Безумие.

И одна мысль, за которую сознание зацепилось как за край пропасти.

Я поднял глаза.

— Теория параллельных вселенных? — вырвалось у меня.

В комнате стало тихо.

Очень тихо.

Даже Можейцев замер со шприцем в руке.

Капитан медленно поднял на меня взгляд.

— Повторите, — сказал он. — Дословно.

Глава 3

Дегтярев

Полковник Дегтярев очнулся от боли.

Болело всё: рёбра, позвоночник, плечи, голова. Особенно голова. В висках стучало так, будто кто-то изнутри бил по черепу молотком.

Он лежал на сетчатой кровати — такие раньше ставили в старых казармах. Под ним скрипели пружины. Над ним висел пожелтевший потолок с трещиной, уходящей от угла к центру комнаты.

Дегтярев открыл глаза шире.

Обшарпанная комнатушка. Светло-коричневые бумажные обои. Старый ковёр на стене. Шкаф с облупленной лакировкой. Табурет. На спинке стула аккуратно сложена его форма.

Первой мыслью было: их вытащили из провала.

Второй: это не медсанчасть.

Слишком тесно. Слишком старо. Слишком жилое.

Он попытался подняться. Мир тут же качнулся, в глазах потемнело, а рёбра отозвались резкой болью. Полковник стиснул зубы и опустился обратно.

Дверь скрипнула.

В комнату вошла престарелая женщина. Маленькая, сухая, в старом халате. На лице — усталость человека, который давно перестал удивляться чужим бедам.

— О, очнулся наш ликвидатор, — сказала она. — А я уж думала, всё. Службу очистки придётся звать. Две смены провалялся.

Дегтярев медленно повернул голову.

— Где я?

Голос прозвучал хрипло.

Старушка пододвинула к нему стакан с водой.

— В безопасном месте. Видать, самосбор сильный был. Тебя бросили, наверное, за мёртвого приняли.

— Само… что?

Женщина нахмурилась.

— Самосбор, милок. Совсем память отшибло?

Дегтярев осторожно сел.

— Никакой я не ликвидатор. Я полковник. Дегтярев Владимир Сергеевич.

— Ой, — старушка махнула рукой. — Я-то откуда знаю, как вы там себя кличете. Для нас вы все ликвидаторы.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой.

Дегтярев заставил себя подняться. Каждое движение отдавалось болью, но сознание постепенно прояснялось. Он вспомнил площадку. Георадар. Крик Рокашова. Провал. Падение. Запах сырого мяса.

И то, как зачем-то рванулся спасать парня.

Форма лежала на стуле. Дегтярев оделся медленно, аккуратно, привычным движением застегнул китель. В зеркале на дверце шкафа отразился бледный мужчина с повязкой на лбу, всклокоченными волосами и тёмными кругами под глазами.

Вид был паршивый.

Но живой.

Старушка вернулась с тарелкой супа. Жижа была мутной, белёсой, с жирными кругами на поверхности.

— Надо поесть, силы восстановить.

— Спасибо.

Желудок напомнил о себе, и Дегтярев взял ложку.

Суп оказался почти безвкусным. Жирным, тяжёлым, как вода, в которую бросили кусок сала и размешали муку. Он проглотил несколько ложек и отодвинул тарелку.

— Не лезет, мать. Ты лучше расскажи, как я тут оказался.

Старушка села напротив.

— Сын мой зашёл на этаж после того, как ваши его зачистили. Увидел тебя у двери. Побежал к лифту, хотел ваших остановить, да не успел. Проверил тебя на последствия, потом затащил в хату.

— На последствия чего?

Женщина тяжело вздохнула.

— Ох и сильно же тебе досталось… На заражение слизью. Чёрной или серой. Но слюна у тебя чистая, как у дитёнка. Не переживай.

Дальше она рассказывала. Дегтярев слушал молча.

О Гигахруще. О жилых блоках. О Самосборе. О гермодверях. О ликвидаторах. О пищ-концентрате. О том, что выхода нет. Никогда не было. А кто говорит обратное — тот либо безумец, либо искатель выхода, либо уже покойник.

Сначала всё казалось бредом. Потом — чужой мифологией. Потом он понял: женщина не пытается его убедить. Для неё это была обычная жизнь. Такая же естественная, как для него город, небо и дорога до части.

Через четверть часа в комнату вошёл мужчина лет тридцати. Потный, запыхавшийся.

— Всё, мам. Сообщил. Пришлось аж на сотый этаж спуститься. Только там аппарат работал. После сто тридцатого лифт оборвало, назад по лестнице поднимался.

Дегтярев посмотрел на него.

— Кому сообщил?

Мужчина замялся.

— Вашим. В ликвидационный корпус. Они сначала индивидуальный номер спросили, я сказал, что не знаю. Потом описал вас и форму. Уточнили, есть ли погоны, что на них. Я сказал: три металлические звезды. Они ответили, что прибудет ближайший член Чрезвычайной комиссии для разбирательства.

Дегтярев медленно выдохнул.

Чрезвычайная комиссия.

Чекисты.

Слово всплыло из музейных экскурсий и учебников. Из прошлого века. Из истории, которая давно должна была остаться историей.

Но здесь прошлое, похоже, не закончилось.

В дверь постучали.

— Откройте! Ликвидационный корпус!

Мужчина побледнел и бросился к входу.

Дегтярев вышел следом. Кухня была крошечной: старая плита на две конфорки, шкаф с металлическими кружками, круглый столик, две табуретки. В углу — ещё одна сетчатая кровать. Окон не было.

У входа стояла массивная гермодверь с круглым запорным воротом.

Мужчина начал её открывать.

Как только дверь сдвинулась, его сразу уложили на пол.

В квартиру ворвались двое вооружённых людей в чёрных плащах. Один направил автомат на Дегтярева. Второй принялся обыскивать хозяина.

Следом вошёл высокий мужчина в форме, похожей на советскую форму сороковых годов. Он оглядел комнату, затем остановил взгляд на Дегтяреве. Особенно долго смотрел на погоны.

— Итак, — произнёс он, — это вы у нас ликвидатором притворяетесь?

— Я никем не притворяюсь, — ответил Дегтярев. — Эти люди сами сделали выводы.

— Значит, отношения к ликвидационному корпусу не имеете?

Голос был низким, ровным, неприятно спокойным.

— Нет.

Чекист шагнул ближе.

— Тогда объясните, как вы оказались здесь. И почему на вас это подобие офицерской формы.

Дегтярев промолчал.

Он уже понял из рассказа старушки: говорить о внешнем мире нельзя. Здесь таких людей называли искателями выхода. А искателей не лечили и не отпускали, их уничтожали.

Автоматчик подошёл ближе и поднял ствол ему в лицо.

— Я бы не советовал так делать, — тихо сказал Дегтярев.

Чекист усмехнулся.

— У вас десять секунд.

Старушка тихо всхлипнула у стены.

— Один.

Дегтярев оценил расстояние.

Автомат. Ремень. Карабин крепления. Положение пальца на спуске. Второй ликвидатор у хозяина квартиры. Чекист тянется к кобуре, но пока не достаёт.

— Два.

Дыхание стало ровным.

— Три.

Время сузилось до нескольких мгновений.

— Четы—

Дегтярев сделал ход первым.

Он схватил ствол автомата, резко дёрнул в сторону и на себя. Выстрел оглушил кухню. выхлопные газы из дула обожгло руку, пуля ушла в стену. Ликвидатор потерял равновесие, ремень сорвался с карабина, и оружие оказалось у Дегтярева.

Чекист начал выхватывать наган, но не смог вовремя расстегнуть кобуру .

Полковник ударил его ногой в грудь.

Тот отлетел назад ударился о дверь и рухнул на пол.

Дегтярев перехватил автомат, большим пальцем перевёл огонь на одиночный. Третий ликвидатор, прижимавший к полу хозяина, не успел даже поднять голову.

Выстрел.

Пуля вошла в грудь.

Человек в чёрном плаще рухнул замертво.

На кухне стало тяжело дышать от порохового дыма, страха и чужого хриплого дыхания.

Дегтярев шагнул к чекисту.

За гермодверью уже слышались крики и быстрые шаги.

Подмога?

Но в этот момент в коридоре завыла сирена.

Сначала тихо, потом громче, потом так, что стены задрожали.

Старушка побледнела.

— Самосбор…

Дегтярев посмотрел на неё.

— Сколько времени?

— Обычно три минуты. Иногда меньше.

Он перевёл взгляд на чекиста.

Тот тоже понял.

Впервые за всё время на его лице появилась, не злость, не презрение а страх.

—Вставай—кинул Дегтерев чекисту. Чекист медленно поднялся на ноги, держась за ребра и хмуро глядя на Дегтярева. Он понял, что сопротивляться было бесполезно, и сейчас перед ним стояла задача как-то спастись. впервые в его жизни, кто то оказал ему сопротивление.

— Ты и он. Труп с собой. За дверь.

Ликвидатор, оставшийся живым, смотрел на него с ужасом. Чекист открыл рот, но Дегтярев лишь чуть поднял ствол.

— Быстро. ****

Как только гермодверь захлопнулась, сотрудник Чрезвычайной комиссии и ликвидатор сорвались с места и принялись судорожно колотить кулаками в соседние двери.

— Откройте! Откройте ликвидационному корпусу!

Голос Чикиста сорвался на визг. В нём уже не было ни приказа, ни власти, ни привычной уверенности. Только страх. Голый, животный, липкий страх.

С минуты на минуту должен был начаться Самосбор.

Уйти с этажа они уже не успевали. Да и куда уходить? Обычно Самосбор захватывал не только коридоры, но и лестничные пролёты. Иногда — лифтовые шахты. Иногда — всё, до чего мог дотянуться.

— Пожалуйста… откройте!

Он ударил по двери снова. Потом ещё. Кулаки уже болели, но он продолжал стучать.

Тот, кто привык стоять выше остальных. Тот, кто решал чужие судьбы одним словом. Тот, кто вместо долгих разбирательств предпочитал просто устранять проблему, теперь захлёбывался в собственном крике и молил о помощи тех, кого ещё час назад мог бы без колебаний отправить на допрос и к стенке.

Слёзы выступили сами собой.

И в этот момент в нос ударил запах сырого мяса.

Тяжёлый, густой — такой сильный, что чекист невольно зажал нос рукой и поморщился.

В красном свете аварийных ламп коридор казался ненастоящим. Стены будто стали ближе. Тени дрожали, словно живые. А с дальнего конца этажа полз фиолетовый туман.

Он двигался слишком ровно, будто был живым.

Чекист рванул в противоположную сторону.

И остановился.

Оттуда тоже надвигалась фиолетовая дымка.

Тонкая, почти прозрачная. Но с каждой секундой она становилась гуще и темнее.

— Нет… — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Туман добрался до тела ликвидатора, которого они бросили у гермодвери.

Сначала ничего не произошло.

Потом форма на теле зашевелилась, будто под ней вспухала вода. Ткань потемнела. Кожа на открытой шее пошла пузырями. Лицо, до этого неподвижное, исказилось.

И ликвидатор закричал.

Живой.

Он всё это время был жив.

Крик ударил по коридору так, что чекист вжался спиной в дверь. Ликвидатор дёргался, пытался отползти, но туман уже накрыл его ноги. Ботинки размякали. Штанины оседали. Тело медленно проседало, будто его опускали в кислоту.

Фиолетовая мгла поднималась выше. Сначала до пояса. Потом к груди. Ликвидатор захрипел, захлебнулся собственным воплем, забился слабее.

Его крик становился всё тише. Сначала это был вой. Потом хрип. Потом тонкий, влажный писк. Потом — ничего.

Чекист не мог отвести взгляд.

Он стоял, парализованный ужасом, и смотрел, как исчезает человек, которого он сам только что бросил умирать.

Сердце колотилось так сильно, что боль отдавала в горло. Воздуха не хватало. Ноги дрожали.

И вдруг память услужливо вытащила из глубины совсем другое лицо.

Искатель.

Тот самый, которого они когда-то выловили среди ликвидаторов. Худой, избитый, связанный. Он тогда ещё пытался что-то говорить про выход, про нижние этажи.

Чекист тогда смеялся, а его подчинённый вырывал искателю ногти.

А тот, захлёбываясь болью, всё равно кричал одно и то же:

«Тебя проглотит Самосбор. И страдать ты будешь вечно».

Чекист сглотнул.

Фиолетовый туман уже касался его сапог.

Он медленно опустил взгляд.

— Тебя проглотит Самосбор… — прошептал он чужими словами. — И страдать ты будешь вечно.

Туман поднялся к его ногам, и он наконец закричал.

Дегтярев

Полковник стоял по другую сторону гермодвери и слушал. Сначала истошные крики, мольбы, и проклятия.

Потом только тишину, в которой всё ещё будто продолжали звучать чужие голоса.

Дегтярёв не двигался, он смотрел на массивную дверь, за которой только что умерли люди, и впервые по-настоящему понял: всё это реально: Самосбор, Ликвидаторы, Партия.

До этого момента в нём ещё оставались сомнения. Упрямая часть сознания пыталась объяснить происходящее бредом, контузией, галлюцинацией, экспериментом, чем угодно.

Но после того, что он услышал за дверью, сомнения исчезли, этот мир был настоящим.

Щелчок затвора за спиной заставил его мгновенно обернуться, у стены стоял сын старушки.

Тот самый, что ещё недавно лежал лицом в пол, не смея поднять головы. Теперь он держал автомат, направив ствол на Дегтярёва.

Держал неумело, пальцы дрожали, плечи были подняты, лицо перекошено страхом.

— Т-тебя зря спасли, — выдавил он. — Теперь нас… теперь нас всех прибьют. За пособничество тебе.

Дегтярёв внимательно посмотрел на него.

Не на лицо: на руки, на стойку, на палец у спускового крючка, на флажок предохранителя.

Автомат был на предохранителе.

Полковник сделал один спокойный шаг вперёд.

— Не подходи! — сорвался тот.

Дегтярёв шагнул ещё раз.

И в следующую секунду резко выбил ствол в сторону, перехватил цевьё, выкрутил оружие из дрожащих рук и оттолкнул мужчину плечом к стене.

Всё заняло меньше секунды.

Сын старушки охнул и замер.

Дегтярёв держал уже два автомата.

— А теперь успокойся, — сказал он тихо, но так, что спорить не хотелось. — Быстро.

Мужчина молчал.

— Если всё, что вы рассказали про Самосбор, правда, от них там и следа не останется. Никто ничего не узнает. Нет тела — нет дела.

Он снял магазин с одного автомата и убрал его в глубокий карман брюк. Затем подобрал ремень с кобурой. Внутри лежал чистый, почти новый наган. Слишком ухоженный для этого места.

Дегтярёв повесил ремень себе на пояс.

На полу рядом валялись подсумок с противогазом и сумка с плащом химзащиты. Он забрал и их.

Старуха всё это время сидела в углу, прижимая к груди ладони. В её глазах не было ненависти. Только страх и усталость.

Дегтярёв посмотрел на неё и неожиданно почувствовал короткий укол жалости.

Добрая. Чуткая. Напуганная до смерти, но всё равно не выгнала его.

На какой-то миг, в самом начале, ему даже показалось, что он снова приехал к своей бабушке..

И всё же от неё на лице появилась слабая, почти незаметная улыбка.

По рассказам старухи и её сына, Самосбор заканчивался тогда, когда стихали сирены. Примерно через полчаса после этого приходили ликвидаторы — зачищать последствия.

Именно в этот промежуток Дегтярёв должен был уйти.

Сначала — через лестничную клетку.

Потом — к первому работающему лифту.

Риск был огромный. Можно было наткнуться на жильцов, постовых, ликвидаторов, кого угодно.

Самосбор длился долго, час, может, больше.

Сирены выли так, что зубы начинали болеть. Потом звук стал ниже. Глуше. Словно сам гигахрущь устал кричать.

И наконец всё стихло.

Дегтярёв надел противогаз, на всякий случай. После Самосбора, как ему сказали, мог оставаться газ. Какой именно — никто не знал, так как обычно он смертелен.

Он подошёл к двери.

— Когда выйду, заприте за мной, — приказал он.

Сын старушки кивнул.

— И не открывайте никому.

— Мы и не собирались…

Дегтярёв посмотрел на старуху.

— Спасибо.

Она ничего не ответила. Только перекрестилась странным местным жестом — двумя пальцами по горлу и ладонью по груди.

Полковник повернул штурвал гермодвери. Металл скрипнул.

Дверь открылась...

****

Смена Бывает суточной (24 часа) и рабочей (8 часов). Суточная делится на первую рабочую (с 6:00 до 14:00), вторую рабочую (с 14:00 до 22:00) и ночную (с 22:00 до 06:00).

Семисменка. Включает семь суточных смен. Квартал. Делится на бытовой (30–31 суточная смена) и отчётный (90 суточных смен).

Бытовые кварталы официально исчисляются порядковыми номерами от 1 до 12 , но в разговорной речи их нередко именуют по праздникам, которые в них проводятся (например: «Октябрьский квартал» (07/11) или «квартал Краснознаменский» (06/09)) Цикл. Включает 360 суточных и 5 празднично-выходных смен

****

Коммунистическая Партия Гигахруща (КПГХ) — полумифическая структура, которая якобы руководствует всеми аспектами жизни в Гигастроении. По слухам, во главе Партии стоит некий Центральный Комитет (ЦК), принимающий решения о судьбах бесконечного множества людей. Однако достоверной информации, позволяющей подтвердить или опровергнуть существование ЦК, не существует.

Никто не знет, как и откуда появилась КПГХ, кто был её основателем. Предполагается, что Партия существовала ещё в дохрущёвские времена, или же с первых смен существования Гигахрущёвки. Партия надзирает над работой заводов пищевых концентратов, снабжающих жителей Гигахруща этими концентратами, а также для защиты граждан отправляет в секторы и на этажи отряды Ликвидаторов, борющихся с последствиями Самособора

Глава 4

Первый шаг за гермодверь, и взгляд сразу зацепился за чёрную бурлящую массу посреди коридора.

Она пульсировала, будто живая. Внутри лениво вздувались пузыри, лопались с влажным чавканьем и выпускали тонкие струйки пара. В вязкой жиже ещё угадывались остатки формы, размякший ремень, кусок бронепластины.

Видимо, это всё, что осталось от ликвидатора.

Дегтярёв не стал задерживаться.

Рывок вправо — к аварийной лестнице.

Он двигался быстро, но осторожно, обходя сгустки слизи, пятна на полу и подозрительные лужи, в которых отражался красный аварийный свет. После Самосбора коридор выглядел так, будто его разобрали, перемололи и собрали обратно с чужими деталями.

Стены блестели от влаги. Лампы мигали. Воздух за фильтрами противогаза был тяжёлым, с привкусом ржавчины и сырого мяса.

Ближе к концу коридора он увидел существо.

Высокое. Почти до потолка.

Оно стояло посреди прохода, слегка покачиваясь. Огромное брюхо свисало бесформенным мешком. Длинные руки почти касались пола. Вытянутое лицо заканчивалось пастью, полной узких длинных зубов.

Дегтярёв вскинул автомат.

Существо не отреагировало.

Полковник прищурился и заметил.

Глаза твари были абсолютно белыми, будто затянутыми молочной плёнкой.

— Слепая — тихо прошептал про себя Дегтярев

На месте ушей висели неровные куски кожи.

Возможно, ещё и глухая. уже в голове констатировал факт полковник.

У ног существа лежало серое нечто. Оно медленно расползалось по полу и методично покрывало ступни твари, поднимаясь выше, к голеням. Существо не пыталось отойти. Не сопротивлялось. Даже не замечало.

Или уже не могло.

Дегтярёв решил не выяснять.

Он прижался к стене и начал обходить монстра.

Медленно, очень медленно.

Тишина в коридоре стала ощущаемой. Каждый вдох в противогазе звучал слишком громко. Каждый шаг отдавался в висках. Палец лежал рядом со спуском, но Владимир понимал: если тварь бросится, выстрел может и не помочь.

Шаг, за тем еще один.

Существо стояло неподвижно.

Серая масса у его ног тихо чавкала.

Дегтярёв прошёл мимо.

Ещё шаг.

Ещё.

И когда монстр остался за спиной, полковник сорвался на бег.

До аварийной лестницы оставалось несколько метров. Он дёрнул ручку.

Дверь не поддалась.

Он дёрнул ещё раз.

Заперто.

— Твою мать… — прошептал Владимир.

Перед ним была обычная металлическая дверь. Не гермодверь. Не бронированный шлюз. Простая служебная дверь с замком.

Он посмотрел на автомат.

Потом — на замочную скважину.

Такой трюк он много раз видел в фильмах. В реальности — ни разу не пробовал.

Но времени выбирать способ не было.

Дегтярёв направил ствол в замок и выстрелил.

Грохот ударил по коридору так, что в ушах зазвенело даже сквозь противогаз. Металл лязгнул. Где-то позади дрогнуло существо.

Полковник толкнул дверь плечом.

Та послушно открылась.

— Ха, — коротко выдохнул он. — Сработало.

За дверью вниз уходила тёмная лестничная клетка. Сырая, узкая, пахнущая плесенью и холодным бетоном.

Дегтярёв оглянулся.

Чёрная слизь продолжала пузыриться у гермодвери. Серая масса всё выше поднималась по ногам слепой твари. Красные аварийные лампы мигали всё реже.

Где-то далеко, за стенами, начал нарастать низкий гул лифта.

Дегтярев начал спуск по лестнице вниз

Он спускался, спускался и спускался — но конца лестницы так и не увидел.

Ни нижнего этажа. Ни технического выхода. Ни хотя бы таблички, которая могла бы объяснить, где он находится.

Только бетонные пролёты, ржавые перила, редкие тусклые лампы и одинаковые площадки, повторяющиеся с такой издевательской точностью, будто кто-то намеренно копировал один и тот же фрагмент старой хрущевки.

"Неужели здание и правда бесконечно?"

Ноги гудели. Плечи ломило от оружия. Горло пересохло. Он давно уже перестал считать этажи, потому что цифры начали путаться, возвращаться назад и иногда повторяться.

Но останавливаться он не собирался.

Дегтярёв медленно шел, опираясь рукой о стену.

— Вниз, значит вниз, — хрипло сказал он сам себе.

Минут через двадцать он замер.

Тишина вокруг стала другой?

Не просто отсутствие звука — а плотное, настороженное молчание, будто вся лестничная клетка вдруг задержала дыхание вместе с ним.

Стены были студёные и влажные. На них блестели тонкие дорожки конденсата. Трещины в бетоне тянулись вниз, словно чёрные жилы. Каждый шаг отдавался глухим эхом, и эхо это возвращалось слишком поздно, будто проходило через огромное пустое пространство.

Дегтярёв прищурился, всматриваясь в тени.

Словно там мог скрываться ответ.

Но был только бетон.

Каждая трещина в нем казалась следом чужой жизни. Чужого страха. Чужого ожидания. Он вдруг поймал себя на мысли, что начинает различать в этих трещинах лица, его передернуло.

Каждый шаг давался все тяжелее.

Не из-за усталости, А из-за ощущения, что он не просто спускается по лестнице, а то что он добровольно спускается в ад

Но потом лестница изменилась.

На очередной площадке было окно, настоящее окно!

Не вентиляционная решётка. Не мутное стеклоблоковое отверстие. А обычное старое окно с облупившейся рамой, слегка приоткрытое наружу.

Рядом с ним стоял мужчина примерно его возраста, спиной к Дегтярёву, было видно что он курил.

Дым тонкой струёй уходил в щель окна и растворялся в белёсой мгле за стеклом.

Полковник замер, мужчина не обернулся.

Дегтярёв медленно подошёл ближе.

— Сигаретки не найдётся?

Незнакомец будто только этого и ждал. Не говоря ни слова, он достал из кармана картонную пачку. Внутри оставалось пять папирос с бумажным фильтром.

Дегтярёв приподнял бровь, но промолчал.

Взял одну, и одним привычным движением достал из кармана старую зажигалку «Zippo» и прикурил.

Первая затяжка обожгла горло. Горько.

Сигаретный дым лениво завился в воздухе. Дегтярёв выпустил его медленно, почти с наслаждением, и посмотрел на незнакомца.

Силуэт казался безликим, чужим. И в то же время до странного знакомым.

Будто они не встретились случайно.

Будто эта лестничная клетка, это окно, этот холодный дым — всё уже было когда-то. Или должно было быть.

Мужчина повернул голову. И Владимир обомлел.

Он смотрел в своё собственное лицо.

Не точно такое же — нет. Чуть другое. Усталое. Постаревшее иначе. С другими морщинами, другим взглядом, другой прожитой жизнью, но это был он.

Тот самый Владимир Сергеевич Дегтярёв, который родился не под открытым небом, а здесь, в Гигахруще. Который с детства знал звук сирен, запах Самосбора, тяжесть гермодверей и правила, которые не обсуждаются.

И стоило встретиться с ним глазами, как голову полковника будто начало разрывать изнутри.

Воспоминания хлынули сразу.

Детство в тесной квартире. Мать, закрывающая гермодверь на штурвал. Очереди за пищевым концентратом. Первые сирены. Первый Самосбор. Сосед, не успевший добежать до двери. Школа с портретами партийных героев. Обязательные построения. Страх нижних этажей. Ненависть к лифтам, которые иногда приезжали не туда. Работа. Обыденность, ставшая тюрьмой.

Целая жизнь пронеслась за секунду.

Дегтярёв пошатнулся и ухватился за подоконник.

Незнакомец смотрел на него спокойно.

— Ты здесь не один такой, — сказал он наконец. — Мы все связаны этим местом.

Голос был его собственным, но звучал чужим.

— Оно забирает, — продолжил двойник. — Но не отпускает.

Холод прошёл по спине.

— Кто ты? — выдавил Дегтярёв.

Незнакомец слабо усмехнулся.

— Ты уже знаешь.

После этих слов он начал исчезать.

Не вспыхнул. Не рассыпался. Не растворился эффектно, как в бреду. Просто стал менее плотным. Как дым. Как отражение в грязном стекле. Ещё мгновение — и Дегтярёв остался один.

Перед окном, с папиросой в руке, он посмотрел вниз. За окном не было ни двора, ни улицы, ни неба.

Только густой белый туман.

Он докурил папиросу до фильтра, сидя на подоконнике.

Значит, был настоящий, папироса ведь осталась.

Дегтярёв снова посмотрел в туман. Тот поглощал все звуки вокруг, делая лестницу ещё более мёртвой.

И только теперь Владимир по-настоящему испугался.

Не Самосбора, не тварей.

Себя.

Потому что больше не понимал, кто он.

Полковник Владимир Дегтярёв, который волей случая отучился на военной кафедре, потом долгие годы служил, выполнял приказы, воевал и выжил там, где выживать было нельзя?

Или другой Владимир Дегтярёв, родившийся в Гигахруще, проживший всю жизнь среди гермодверей, сирен, пайков и страха перед фиолетовым туманом?

Докурив, Дегтярёв раздавил окурок о подоконник и поднялся.

Спускаться дальше он не стал.

Он вошёл в жилой блок.

Коридор был длинным, низким и тускло освещённым. По обе стороны тянулись квартиры с тяжёлыми гермодверями. Краска на стенах облупилась, таблички с номерами потемнели, на полу лежала старая дорожка, протёртая до основы.

И всё же Дегтярёв шёл уверенно, он знал, куда идти.

Не помнил — именно знал.

У третьей двери слева на него уставились соседские дети. Худые, бледные, с осторожными глазами тех, кто слишком рано понял, что громкий смех в коридоре может быть опасен.

— Дядя Вова, — спросила девчонка лет пятнадцати, — а вы что, в ликвидаторы подались?

Дегтярёв посмотрел на неё, имя всплыло само.

Оля.

Соседская девчонка, курит с подружками в технической кладовке и думает, что взрослые не знают.

— Да, Оль, — сказал он. — Завтра ухожу. Только никому не говори. А то матери скажу, что вы в техничке курите.

Девчонка тут же побледнела, кивнула и быстро скрылась за дверью, Владимир знал что боится она мать как огня.

Дегтярёв проводил её взглядом.

Память продолжала подсовывать детали.

Слишком точно.

Слишком живо.

Он подошёл к нужной двери. Тяжёлой, с ржавым налётом вокруг штурвала. Повернул замок.

Дверь открылась.

В квартире царила полутьма.

Единственная слабая лампочка на столе едва разгоняла мрак. В воздухе стоял запах затхлости, пыли, старой ткани и чего-то жареного, въевшегося в стены за много лет.

Телевизор был включён.

На экране мелькали серые лица дикторов, плакаты, производственные хроники и лозунги.

«Сделаем норму пяти циклов за один! Только общим трудом мы сможем противостоять заразе Самосбора!»Дегтярёв подошёл ближе.

Зернистое изображение дрожало. Голос диктора звучал бодро, фальшиво и до боли знакомо.

И снова вспыхнуло воспоминание.

Он маленький, сидит на полу, смотрит на такой же экран. Мать говорит не подходить близко — глаза испортишь. Отец молчит у стола, курит и слушает новости о новых достижениях ликвидационного корпуса.

Дегтярёв резко отвернулся.

Снял китель.

Аккуратно сложил вещи.

Движения были машинальными, будто тело делало это сотни раз.

С верхней полки он достал два брикета белого пищевого концентрата. Нарезал кубиками. Бросил на сковороду. Включил плиту.

Концентрат начал поджариваться, выделяя слабый, чуть сладковатый запах.

Квартира постепенно наполнялась теплом.

Дегтярёв стоял у плиты и вдруг осознал, что знает, как именно нужно обжаривать этот концентрат. Сколько ждать. Когда перевернуть. Когда снять, чтобы не стал резиновым.

Он выключил плиту, переложил кубики в тарелку и пошёл к дивану.

Под ногами скрипнул выцветший ковёр.

На столике лежали старые газеты. Заголовки были привычными и бессмысленными:

«Герои что пожертвовали жизнями в борьбе с последствиями, всегда в нашей памяти» «Нижние этажи под контролем партии» «Слухи о наружности — вражеская провокация»

Он сел на потёртый диван и закрыл глаза.

На короткое мгновение квартира стала убежищем.

Местом, где можно не бежать. Не стрелять. Не принимать решений. Просто сидеть в полутьме, слушать бубнёж телевизора и делать вид, что мир снаружи не существует.

Но мысль всё равно вернулась.

— И что теперь делать? — выдохнул Владимир.

Квартира молчала.

Она была не домом.

Скорее зеркалом.

Пыльным, треснувшим, но всё ещё отражающим его самого.

Или того, кто был им до него.

Эта квартира теперь его?

Или всегда была его?

Голова гудела от воспоминаний. Своих. Чужих. Общих. Они переплелись в один ком — тяжёлый, вязкий, чёрный, как слизь после Самосбора.

Дегтярёв чертыхнулся, поднялся и пошёл в душевую.

Вода была едва тёплая и пахла железом.

Он быстро ополоснулся, вернулся в комнату и лёг на диван.

Сон накрыл почти сразу.

Но это был не отдых.

Это был провал.

*****

Колонна шла на запад.

Замыкающим шёл БТР капитана Дегтярёва.

Впереди визжали гусеницы. В воздухе висел чад солярки. Солдаты сидели на броне, уставшие, измазанные грязью, злые от бессонницы.

Капитан Дегтярёв хмуро оглядывал колонну.

Каждый километр отступления отзывался свинцовой тяжестью в груди. Приказ был прост: держаться до последнего. Но этот приказ отдали давно, когда слова ещё имели вес.

Теперь остались только безнадёга и долг.

Довести живых до линии обороны.

В шлемофоне зазвучал голос старшины:

— Товарищ капитан, привал нужен. У МТЛБ такими темпами скоро гуслю вырвет.

Дегтярёв поморщился.

Он тоже хотел привал. Хотел лечь прямо на броню и провалиться хотя бы в десять минут сна. Хотел, чтобы всё это закончилось.

Но каждый миг приближал врага что догонял.

Он посмотрел на солдат на броне впереди идущей машины. Молодые лица. Испуганные глаза. У кого-то ещё даже щетина толком не росла.

Он не имел права их подвести.

— Старшина, пятнадцать минут на перекур и ремонт гусли. Не успеешь — пересаживай людей, распределяй по остальной технике, МТЛБ бросаем. Дальше двигаемся без задерж....

Он не договорил.

Взрыв разорвал тишину.

Земля ушла из-под ног. Осколки брызнули во все стороны. Где-то сразу закричали.

— К бою! — успел скомандовать Дегтярёв.

Но было поздно.

Артиллерия накрыла колонну.

Мир превратился в огонь, грязь, металл и крики. Взрывы били один за другим. Техника горела. Людей сбрасывало с брони. Кто-то полз без руки. Кто-то звал мать. Кто-то молча испускал последнее дыхание.

Капитан Дегтярёв видел, как гибнут его солдаты.

И понимал: это конец.

Осколок неожиданно ударил в грудь.

Боль была такой сильной, что на мгновение исчезли все звуки.

Он упал с брони на землю.

В глазах темнело. Жизнь уходила быстро, рывками, вместе с горячей кровью под бронежилетом.

Последнее, что он увидел, было небо.

Серое.

Свинцовое.

"Вот вот пойдет дождь" пронеслось у него в голове перед тем как вырубится.

А потом пришла тишина.

Та самая, которой он так долго ждал.

Но самые страшные мгновения были не там, не на поле боя.

Самое страшное началось позже.

В белой тишине госпиталей.

Там, где раны заживали слишком медленно, а время текло слишком быстро. Где врачи в белых халатах терпеливо и хладнокровно собирали его по кускам. Где каждый вдох был победой, а каждый сон возвращал обратно в колонну.

****

Дегтярёв проснулся резко.

Подскочил с дивана, хватая воздух ртом.

Весь в холодном поту.

Несколько секунд он не понимал, где находится. Потом увидел телевизор. Стол. Тарелку с недоеденным концентратом. Тяжёлую гермодверь.

Гигахрущ....

Но теперь в голове стало яснее.

Он понял, кто он.

Не тот Владимир, что всю жизнь прожил в бесконечном доме и боялся каждой сирены.

Не тот, кто был замкнут в круговороте обыденности, пайков, приказов и гермодверей, и контрафакта.

Он — полковник Дегтярёв.

Тот, кто выжил в аду не меньшем, чем Самосбор.

Но и второй Владимир не исчез.

Он остался внутри.

Его страхи. Его знания. Его маршруты. Его память.

И это было не проклятие.

Это был ресурс.

Информация.

Спасибо тому Владимиру, который исчез неизвестно как и неизвестно куда. Его воспоминания могли помочь найти выход.

Дегтярёв сел на край дивана и провёл ладонью по лицу.

— Нужно сваливать на нижние этажи, — пробормотал он.

Кабинет члена Чрезвычайной комиссии КПГХ Беляева С. В.

Сергей Васильевич Беляев сидел за столом и изучал старые документы.

Третья чашка дефицитного кофейного порошка остывала рядом. В пепельнице дымилась вторая папироса. Кабинет был погружён в полумрак, и только настольная лампа выхватывала из темноты стопку пожелтевших папок с красными печатями:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

Беляев был в строгом костюме, воротник тщательно выглажен, галстук затянут чуть сильнее, чем нужно. Он выглядел собранным, но усталость уже выдавала себя в глазах.

Доступ к этим документам дался нелегко.

Пришлось несколько раз звонить наверх. Долго объяснять. Ждать. Снова объяснять. И каждый раз рисковать разозлить людей, чьи имена лучше не произносить даже в пустом кабинете.

Но оно того стоило.

Происшествие с Рокашовым оказалось не единственным.

Около пятидесяти циклов назад уже был похожий случай.

Того человека тогда признали последователем секты бога Самосбора. В деле отмечалось: «внешний вид не соответствует социальной норме». Беляев достал из папки фотокарточку.

Мужчина в роскошной рясе с золотыми выкройками. На груди — крест. Взгляд спокойный, почти счастливый.

Под фотографией была прикреплена выписка из протокола.

«Такова воля Божия».Беляев медленно выдохнул дым.

— Замечательно, — пробормотал он. — Просто замечательно.

Стук в дверь отвлёк его от размышлений.

— Войдите.

В кабинет вошёл дежурный ликвидатор.

— Сергей Васильевич, к вам ещё один посыльный из картотеки. И ещё… прапорщик третьей группы нашего гигаблока сообщает, что подполковник ЧК-КПГХ Георгий Кондрашов погиб.

Беляев поднял глаза.

— Посыльного пусти, а… стой. Что ты сказал?

— Подполковник Кондрашов погиб, — повторил дежурный. Теперь уже тише, с растерянностью и плохо скрытой тревогой. — Во время проверки одного из жилых этажей. Причины проверки уточняются. По предварительным данным, там произошёл Самосбор, а подполковник и его подчинённые оказались вне гермодверей. Также у жителей одной из квартир был найден один «Ералаш» базовой комплектации. Без обоймы.

Беляев почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Гибель высокопоставленного офицера ЧК-КПГХ не сулила ничего хорошего никому.

Особенно тому, кто окажется достаточно близко к расследованию.

Кондрашов был человеком неприятным. Брал взятки, скрывал информацию, давил свидетелей, подчищал отчёты. Из-за его действий уже погиб человек, проходивший объектом расследования.

Но наверху его ценили.

А это значило, что разбираться придётся очень аккуратно.

Беляев опустил взгляд на документы Рокашова и вспомнил строку из старого протокола.

— Тебя проглотит Самосбор, и страдать ты будешь вечно, — тихо процитировал он.

Дежурный не понял, к чему это, и промолчал.

Беляев поднялся.

— Попросите посыльного подождать в приёмной.

Он надел пиджак.

— У нас много работы. Встретьте меня у выхода в казармы через двадцать минут.

Дежурный кивнул.

Беляев быстро набросал на листе порядок действий, у себя в голове.

Если жильцы сознательно не впустили ликвидаторов и сотрудника комиссии…

Беляев на секунду задержал взгляд на двери.

"Залить этаж бетоном?"

Мысль была дикой.

Но в этом мире дикие решения слишком часто становились служебной практикой.

Он вышел из кабинета.

В коридоре сотрудники кивали ему, не задавая вопросов. Напряжение, исходившее от Беляева, чувствовалось сразу.

Разобравшись с посыльным, он направился на этаж, где располагались казармы ликвидаторов.

Ликвидаторы построились перед ним быстро, почти без шума.

Люди в тяжёлых костюмах, с усталыми лицами и привычкой не смотреть начальству в глаза дольше положенного. Беляев прошёл вдоль строя, внимательно оценивая каждого.

Ему нужно было понять, кто был на месте событий.

Кто видел последствия Самосбора.

Кто нашёл оружие.

Взгляд остановился на прапорщике.

— Вы докладывали о найденном «Ералаше»?

— Так точно.

— Номер квартиры.

Прапорщик назвал.

— Жильцы?

— Старуха и её сын. Сын сейчас, по словам соседей, работает на заводе. Старуха была дома.

— Оружие где обнаружено?

— В квартире. Без обоймы, если бы не диспетчер что сообщил о том что с этого этажа пришла информация о ликвидаторе без сознания, то и не подумали бы и заходить в ячейку, затем выяснилось что в эту же ячейку отбыл Кондрашев с лейтенантом Мирзоевым и ефрейтором Цепляевым, на самом ералаше, следов применения нами не выявлено, но требуется экспертиза.

Беляев коротко кивнул.

— Вы и сержант — со мной.

Через несколько минут они уже ехали в лифте.

Сергей молчал, глядя на тусклые цифры этажей. Если всё это связано с Рокашовым, значит, проблема шире, чем он думал. Если появился ещё один человек, такой же?

Беляев остановился перед гермодверью нужной квартиры и постучал ровно два раза.

Крепко.

Уверенно.

За дверью послышались медленные шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и в щель выглянул ликвидатор, которого оставили наблюдать за квартирой, за столом на кухне сидела бледная старушка.

Беляев предъявил удостоверение, и ликвидатор вытянулся в струнку, Сергей прошел к старушке.

— Извините за беспокойство. Нам нужно задать несколько вопросов. Это связано с тем, что было найдено в вашей жил-ячейке.

Старушка привстала, прижимая руки к груди.

— Где ваш сын?

Она заметно поёжилась.

— На работе он. У них на заводе тоже не всё гладко. Вызвали срочно на дополнительную смену, с ним один из ваших отправился.

— Понятно.

Беляев осмотрел комнату.

Бедно. Тесно. Чисто, насколько возможно. Запах лекарств, старой ткани и дешёвого концентрата. Ничего необычного — если не считать найденного автомата и гибели подполковника за дверью.

— А теперь расскажите, как у вас в квартире оказался автомат Ералашникова?

Старушка нервно всплеснула руками.

— Я не знаю, как так получилось. Может, еще покойный дед, нашёл где-то и принёс домой. Мы честные люди. Ни в чём плохом не участвуем.

Она опустила взгляд.

Беляев посмотрел на неё несколько секунд.

Потом сказал:

— Обыскать.

Ликвидаторы сразу принялись за дело. Методично. Без лишней жестокости, но и без деликатности. Открывали шкафы, вытряхивали бельё, заглядывали под матрас, в ящики, за трубы.

Один из них заглянул под кровать в спальне и замер.

— Товарищ Беляев.

Он вытащил из-под кровати документы.

— Военный билет. Паспорт.

Беляев протянул руку.

— Что тут у нас?

Он раскрыл паспорт.

Дегтярёв Владимир Сергеевич.

Сергей перелистнул страницы.

"Место регистрации: город Санкт-Петербург."

Беляев нахмурился, потом открыл военный билет.

Приписка заставила его задержать задержать взгляд

Должность: "Командир Батальона Охраны и Разведки " части №******

Звание: Полковник ВС РФ

Старушка тяжело вздохнула и села на край кровати. Лицо её постарело сразу на несколько лет. Она поняла, что тайна раскрыта и сопротивляться бессмысленно.

— Сын мой нашёл человека, — сказала она дрожащим голосом. — По виду из ваших. Форма со звёздами. Не знаю, что с ним случилось. Сразу после Самосбора, как только ликвидаторы ушли, он лежал перед нашей дверью. Лёшенька проверил его на последствия, затащил, раздел, перебинтовал…

— Где он сейчас? — перебил Беляев.

Голос его оставался спокойным, но внутри уже нарастало тревожное возбуждение.

— Я не знаю. Ушёл он.

— Когда?

— После того как сын мой доложил, что найден ликвидатор со звёздами. Потом пришёл человек в плаще и с ним двое ваших. Они угрожали сыну. Даже пристрелить хотели. А этот найденыш… он всех повалил. Одного пристрелил. Остальных заставил вместе с трупом выйти в Самосбор.

В комнате стало тихо.

Беляев смотрел на старушку и понимал: ситуация гораздо хуже, чем ожидалось.

Рокашов — это одно.

Рокашов казался учёным. Растерянным, напуганным, в целом безобидным, насколько вообще может быть безобиден человек, появившийся вопреки всем законам Гигахруща.

Но Дегтярёв…

Если документы настоящие, если старуха не лжёт, если он действительно справился с двумя бойцами и сотрудником ЧК-КПГХ, то это уже не объект наблюдения.

Это угроза.

Обученная. Вооружённая. Мотивированная. И, не понимающая местных правил.

— Куда он ушёл? — спросил Беляев.

— Не знаю я. Говорю же, не знаю. Он такие глупые вопросы задавал, что его за ребёнка принять можно было. А как Самосбор за дверью затих — сразу вылетел в коридор.

Беляев задумался.

Если рассуждать логически, человек вроде Рокашева мог принять только одно решение.

Спускаться.

— Значит, вниз, — пробормотал Сергей.

Его взгляд снова остановился на паспорте.

Дегтярёв Владимир Сергеевич.

Полковник.

Беляев вышел из квартиры, оставив ликвидаторов продолжать обыск. В коридоре он дал короткие распоряжения сержанту:

— Установить наблюдение за квартирой. Сына доставить на допрос. Без шума. Старуху пока не трогать. Все находки — в протокол. Документы Дегтярёва — ко мне, и еще, пройдитесь по личным делам всех, я повторяю ВСЕХ зарегистрированных жильцов Гигаблока с фамилией Дегтярев.

— Есть.

Сергей направился к лифту.

Внутри кабины, пока двери закрывались, он думал о том, как мало времени у него осталось.

Если Дегтярёв действительно ушёл на нижние уровни, что если он смог найти лазейку через забетонированные минус сороковые, то там его могли найти кто угодно: Искатели, Сектанты, Самосборщики, Чернобожники.

И кто знает, что ему успеют внушить. Что он услышит. Кому поверит. Какие выводы сделает человек, который только что понял, что оказался в бесконечном лаберинте.

Беляев сжал документы в руке.

— Только не это, — тихо сказал он.

Лифт пошёл вниз.

Автомат Ералашникова

Автомат Ералашникова, или просто «Ералаш», — модифицированный вариант автомата Калашникова, переработанный оружейным мастером Г. К. Ералашниковым под нужды ликвидаторов.

Главная особенность оружия — изменённая система газоотвода, позволяющая снизить отдачу и повысить кучность стрельбы. Благодаря этому ликвидатор может вести более прицельный огонь, сохраняя контроль над оружием даже в условиях стресса, плохой видимости и ограниченного пространства жилых коридоров.

Также Ералашников переработал конструкцию приклада и рукояти, сделав автомат удобнее для удержания в защитном костюме. Из-за изменённого расположения отдельных деталей оружие меньше перегревается при интенсивной стрельбе, что особенно важно во время затяжных зачисток после Самосбора.

Глава 5

Рокашов

Утро наступило внезапно.

Яркий свет лампы над головой проникал, казалось, в каждую клеточку моего тела. Я почти физически ощущал его присутствие — липкое, навязчивое, неотступное. Вкус концентрата на губах стал частью меня, будто я уже никогда не смогу избавиться от этого привкуса.

Все это время персонал лаборатории оставался вежливым, но равнодушным. Их лица были отстранёнными, как у роботов, выполняющих рутинные действия. Вопросы звучали монотонно, ответы записывались в планшеты с механической точностью. В их движениях не было ни тепла, ни сочувствия.

Время словно остановилось.

Серые стены давили на меня, будто пытались окончательно заточить в этой безликой комнате. Я мечтал о свободе: о свежем воздухе, запахах, ветре. О чем угодно, кроме стерильного света, концентрата и чужих взглядов.

Учёные обещали, что результаты анализов будут скоро. Но это «скоро» растянулось в бесконечность. Я чувствовал себя не человеком, а набором данных — очередной загадкой, которую им требовалось разгадать.

В какой-то момент гермодверь распахнулась, выдернув меня из раздумий. В комнату вошёл профессор Можайцев.

— Как вы себя чувствуете? — Он слегка улыбнулся и поправил небольшие очки на переносице. — У меня для вас хорошие новости, Леонид. Мы полностью убедились в том, что вы не являетесь последствием самосбора.

В его голосе слышались почти задорные нотки.

— Ну, я лично это и так знал, — не удержавшись, съязвил я.

— Понимаю ваше раздражение, — ответил профессор, не потеряв благожелательности. — Но и вы должны понять нас. Каждое необычное явление, каждое отклонение от нормы представляет угрозу — и для нас, и для обычных людей.

— Понимаю. Так что дальше, профессор?

— А дальше мы с вами отправимся в основной блок НИИ. Официально там будут продолжаться исследования, но, кроме того, вы будете помогать мне. Ваши знания могут оказаться полезными для моих научных трудов.

Можайцев принялся копаться в своём кожаном, потрёпанном портфеле.

— Я уже получил все сопутствующие разрешения. За эти несколько смен вы зарекомендовали себя как полностью адекватный молодой человек. Благодаря моей рекомендации вам позволили перейти в основной блок. Я надеюсь, что знания из вашего слоя реальности помогут нам продвинуть некоторые исследования.

На лице профессора появилась улыбка.

— Надеюсь, они связаны с тем, как свалить отсюда.

— И с этим тоже, Леонид, — серьёзно проговорил Можайцев.

Нам предстояло пройти через длинный светлый коридор. Стены были выкрашены в нейтральный белый цвет, а пол покрывала блестящая линолеумная дорожка, отражавшая свет потолочных ламп.

Вскоре мы подошли к массивным дверям, за которыми находился основной блок НИИ. Охранник в униформе окинул меня подозрительным взглядом, но не сказал ни слова, позволив Можайцеву самостоятельно ввести код доступа на панели, скрытой в стене.

— Основной блок — это сердце нашего института, — начал Можайцев, когда двери открылись. — Здесь проводят ключевые исследования и разрабатывают новые способы противодействия последствиям самосбора. Именно эти разработки делают Гигахрущ безопаснее.

Он громко вдохнул.

— Леонид, — тихо произнёс профессор, положив руку мне на плечо, — я надеюсь, что вы найдёте здесь своё место. Ваши качества и опыт могут стать мостом к новым достижениям. Мы нуждаемся в людях, готовых смело шагать вперёд и открывать неизведанное. Добро пожаловать в семью Института, где каждая смена — это новый шаг к лучшему будущему.

В его словах я не почувствовал ни капли искренности. Мне словно зачитали старую советскую брошюру.

М-да. Не успел я выбраться из ряда подопытных, как меня сразу начали агитировать.

Я кивнул, будто соглашаясь с его пафосной речью, но внутри оставался настороже. Каждый мой шаг в этом лабиринте научных достижений и бюрократических структур был нацелен только на одно: найти выход из этого грёбаного Гигахруща.

Мы шли по коридорам всё того же нейтрального цвета и периодически проходили мимо массивных гермодверей. В какой-то момент Можайцев остановился возле одной из них, ввёл код, и мы вошли.

— Здесь мы и будем работать.

Мы оказались в огромном кабинете, где пахло как в больнице: антисептиком, пылью и чем-то металлическим. Профессор указал ладонью на моё рабочее место, а сам с невиданной проворностью прошёл к стеллажу с большими папками. Взяв одну из них, он протянул её мне.

— Вот, ознакомьтесь. Это все мои наработки за последние шесть циклов.

Я открыл папку и начал пролистывать страницы, заполненные сложными формулами, схемами и техническими описаниями. На первый взгляд, материалы были посвящены изучению и устранению последствий самосбора — явления, о котором я знал немного. Только то, что смог вытянуть из Можайцева, так же в отдельном файле лежал листок

Выписка из внутреннего справочника НИИ «Слизи»

Раздел: классификация проявлений Самосбора

Доступ: служебный

Примечание: самостоятельный контакт с образцами запрещён.

НИИ «Слизи» является сетью научно-исследовательских подразделений, размещённых на различных этажах Гигахруща. Точное количество действующих филиалов не установлено. Часть из них официально числится закрытыми, однако сообщения ликвидаторов и гражданских лиц указывают на возможное продолжение работы отдельных объектов.

Основной задачей института заявлено изучение последствий Самосбора, включая классификацию слизевых образований, разработку методов их нейтрализации и создание средств защиты.

Общие сведения:

Слизь относится к наиболее стабильным проявлениям Самосбора. Вне зависимости от цвета и консистенции, любой образец следует считать потенциально смертельным.

Перед зачисткой рекомендуется термическая обработка напалмом. После выгорания активных свойств остатки слизи допускается убирать стандартными средствами, при условии сохранения полной защиты.

Нарушение протокола приводит к дисциплинарной ответственности, мутациям, гибели или иным последствиям, в зависимости от разновидности слизи.

Пока я изучал документы, профессор, заметив мой интерес, продолжал говорить. Он с энтузиазмом рассказывал о последних достижениях института, о том, как их труды помогают поддерживать стабильность в Гигахруще. Он явно предвкушал мой будущий вклад в это общее дело и старался заинтриговать меня.

Но вместо интереса в голове возникал только один вопрос:

на кой ляд меня сюда затащили?

В очередной раз перелистнув страницу, я наткнулся на раздел, где описывались эксперименты. Предчувствие меня не обмануло: между листами были вклеены чёрно-белые фотокарточки.

На одной из них был изображён человек, привязанный к кушетке. Рядом стоял врач в халате и медицинской маске. Он выливал на руки испытуемого чёрную слизь.

Профессор тем временем продолжал пылко рассказывать что-то о новых исследовательских технологиях, но его слова уже не доходили до меня. Они отражались от стен пустым эхом. Мой мозг был полностью поглощён увиденным.

Я поднял глаза на Можайцева. Он заметил моё внезапное замешательство. На секунду в его глазах мелькнуло нечто похожее на настороженность. Может быть, даже волнение. Но почти сразу это выражение сменилось привычной профессиональной маской.

— Это всего лишь часть наших исследований, — произнёс профессор с деланным спокойствием, сделав шаг в мою сторону. — Понимаю, что это может показаться шокирующим, но всё проводится в строгом соответствии с этическими нормами. Не беспокойтесь, вам ничего подобного не предстоит. Ваши навыки нужны для совсем иных задач.

Я сделал вид, что принял объяснение, и начал листать дальше. Но теперь всё чаще натыкался на фотокарточки с экспериментами.

На очередной из них был изображён мужчина в возрасте. На его лбу виднелось что-то вроде чёрного пятна.

— А это чернобожники, — спокойно проговорил профессор, неожиданно оказавшийся рядом. — Сектанты. Они обитают на нижних этажах Гигахруща. Они уже не люди.

Голос Можайцева был ровным и безэмоциональным.

Я закрыл папку, обдумывая его слова. Профессор кивнул в сторону выхода и сообщил, что наше знакомство с его работой на сегодня ещё не завершено. Я последовал за ним.

Через несколько минут мы оказались в другой лаборатории. Это была маленькая комната со столом и стеной из полностью тонированного стекла. Можайцев подошёл к выключателю.

— Среди бесконечных бетонных коридоров Гигахруща таится множество опасностей, — начал он. — Кровожадные мутанты, пространственные и временные аномалии, ядовитая слизь, заразная плесень… Да и такие банальные вещи, как голод, болезни и насилие, легко могут оборвать чью-то жизнь. Но наряду с угрозами телу существуют и другие — зачастую куда более опасные и коварные. Те, что поражают разум.

Щелчок.

Стекло стало прозрачным.

За ним я увидел комнату с мягкими стенами, как в психиатрической больнице. Внутри сидела девушка лет тридцати. На её лбу было такое же чёрное пятно, как у мужчины на фотокарточке.

Но сильнее всего меня зацепили глаза.

Они были полностью чёрными.

— Это Одиннадцатая, — сказал Можайцев с ноткой гордости. — Её способности пока не до конца изучены, но уже ясно: они выходят за рамки человеческих возможностей. Ей абсолютно не вредит слизь, хотя считается, что она смертельна для любого живого существа.

Профессор тяжело вздохнул.

— К огромному сожалению, она крайне агрессивна. Как и остальные, подвергшиеся влиянию культа.

Пока он говорил, я не мог оторвать взгляда от её глаз. Казалось, они смотрят не на меня, а сквозь меня. Прямо в душу.

Вопросы роились в голове, но я не находил ни одного, который осмелился бы задать вслух.

— Вы начнёте завтра, — сказал Можайцев, возвращаясь к деловому тону. — Нужно подготовиться и глубже ознакомиться с материалами. Сегодня вы увидели многое, но это лишь малая часть нашей работы. Уверен, вас ждёт немало открытий.

Я покинул лабораторию в полном замешательстве.

Весь вечер мои мысли возвращались к Одиннадцатой. Слишком многое казалось непонятным. Слишком многое — настораживающим. И что-то внутри подсказывало: я оказался на пороге выбора, последствия которого ещё не мог осознать.

Слегка сладковатый концентрат уже не вызывал отвращения. Мне даже выдали небольшую тетрадку с рецептами. Оказывается, его можно было жарить, варить или тушить. Вкус менялся не сильно, но всё-таки становился немного лучше.

На следующее утро я уже был на ногах и пытался собрать мысли воедино перед новой встречей с профессором Можайцевым.

Осознание того, что в институте проводят эксперименты на грани морали, беспокоило меня. Они ставят опыты на людях — пусть и утверждают, что те уже не являются людьми. Возможно, для меня, человека из другой реальности, это казалось диким и неприемлемым. Но для них, похоже, было нормой.

Что ж.

Если я хочу вернуться домой, придётся им подыграть.

Когда я переступил порог кабинета, профессор встретил меня с видом почти дружелюбного наставника. Он раскрыл новую серию документов, где подробно разбирались механизмы воздействия чёрной слизи и связи между участниками культа.

Вкратце объяснив суть изменений в структуре их разума, Можайцев показал на диаграммы и схемы, раскладывая всё по полочкам. Его слова были рассчитаны на то, чтобы выстроить мост между нашими знаниями. Но с каждой минутой мне всё сильнее казалось, что этот мост ведёт туда, откуда уже не возвращаются.

По мере того как профессор рассказывал, я ловил себя на мысли, что перестаю замечать окружающее. Слова Можайцева были похожи на гипнотическую завесу. Он говорил о комплексных связях, возникающих между членами культа и мутантами, о том, как чёрная слизь открывает для них неизведанные способности.

Я пытался уловить логику их трансформации, но чем внимательнее прислушивался, тем абсурднее казалась мысль, что я действительно хоть что-то понимаю.

Когда его речь подошла к концу, я краем глаза заметил на столе маленький динамик. Впрочем, особого внимания не обратил.

Можайцев откинулся в кресле и посмотрел на меня с любопытством. Его взгляд будто сверлил меня насквозь. Он словно жаждал увидеть, как я восприму услышанное.

В голове всплывали противоречивые мысли: страх перед моральной пропастью, в которую меня могут завести, и страх навсегда застрять в этом бетонном лабиринте.

Что же делать?

Я почувствовал, как на лбу проступает холодный пот. Слова профессора звучали убедительно, даже завораживающе, но за этой обманчивой красотой скрывалась бездна.

Я понимал: мои личные убеждения под угрозой. Любое неверное решение может привести к необратимым последствиям. Но отступить сейчас означало потерять шанс вернуться домой. А эта мысль была невыносимой.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.

— Я понимаю, профессор. Я готов продолжить изучение этих материалов. Мне нужно больше времени, чтобы всё обдумать и задать интересующие меня вопросы, — произнёс я, стараясь сохранить ровный тон.

Я знал, что это лишь временная отсрочка. Но она давала возможность выиграть время и попытаться найти выход из этой ситуации.

Можайцев улыбнулся так, будто ожидал именно такой реакции.

— Отлично. Я рад, что вы настроены продолжать. У вас будет достаточно времени, чтобы ознакомиться с материалами и задать вопросы. Надеюсь, вы сможете предложить свои идеи.

Он протянул мне папку с новыми документами. Приняв её, я почувствовал, как на плечи ложится тяжесть ответственности.

— Но подождите, — сказал я. — Как именно эти исследования в области физиологии и психологии чернобожников помогут мне вернуться в мою изначальную реальность?

Я не стал тянуть кота за причинное место и задал вопрос прямо.

Можайцев на мгновение замер, словно обдумывая ответ. В его глазах промелькнула тень, но тут же исчезла, сменившись профессиональным спокойствием.

— Это сложный вопрос, требующий комплексного ответа, — начал он, тщательно подбирая слова. — Ваше возвращение домой напрямую связано с пониманием механизмов взаимодействия между нашим миром и тем, откуда вы пришли. Чёрная слизь, культ и мутанты — лишь элементы одной большой системы. Изучая их, мы получаем ключи к пониманию этой системы, а самое главное, возможно мы раскроем причины возникновения Самосбора!

Он выдержал паузу.

— Представьте, что наша реальность — это сложный пазл. Каждый кусочек — отдельное явление. Чтобы сложить картину целиком, нужно понять, как эти кусочки взаимодействуют друг с другом. А вы, как человек со знаниями из другой реальности, можете нам в этом помочь.

— Но я же геолог! — не выдержал я. — Я изучаю состав, строение, происхождение и развитие земной коры и Земли в целом а не всю вот эту вот слизь, или что вы тут изучаете!

— Именно поэтому вы нам и нужны. Ваши знания о строении мира — пусть и другого — позволяют взглянуть на наши исследования под иным углом. Мы предполагаем, что принципы, лежащие в основе мироздания, схожи, если не идентичны. Ваши познания как вы сказали в геологии могут помочь нам понять структуру и природу чёрной слизи, её связь с культом и мутациями. Возможно, вы обнаружите закономерности, которые ускользают от нас из-за узкой специализации.

Он немного наклонился вперёд, а я уже думал какой бред он несет.

— Кроме того, нам нужна ваша помощь в анализе предметов, связанных с культом. Они содержат информацию, закодированную в геометрических формах и символах. Некоторые из этих структур возможно могут быть знакомы вам. Ваши знания могут оказаться бесценными для расшифровки. Именно через понимание этих данных мы сможем открыть проход в вашу реальность.

Его слова звучали откровенно бредово.

Но выбора у меня не было.

— Хорошо, профессор. Я готов сотрудничать. Но хочу, чтобы вы были честны со мной. Если мои исследования зайдут в тупик или если вы решите, что я больше не нужен, я хочу знать об этом заранее. И ещё: я хочу видеть результаты своей работы. Я не хочу быть просто инструментом в ваших руках. Я должен понимать, к чему мы движемся и какой ценой достигаем целей.

Можайцев улыбнулся. В этой улыбке я увидел не только профессиональный интерес, но и проблеск чего-то ещё. Чего-то, что не смог сразу определить.

Облегчение?

Торжество?

— Разумеется, — сказал он. — Полная прозрачность — основа нашего сотрудничества. Вы будете в курсе всех открытий и разработок. И, конечно, если ваши услуги окажутся невостребованными, мы незамедлительно вас уведомим. Но, смею заверить, ваши знания уникальны. Я уверен, они будут востребованы до самого конца.

Он протянул мне руку.

Я поколебался лишь мгновение, а затем пожал её. Рука Можайцева была сухой и прохладной. Это только укрепило ощущение, что я ввязался во что-то, о чём ещё пожалею.

Но пути назад не было.

— Тогда приступим, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри бушевал шторм сомнений и тревоги. — С чего начнём? Посмотрим на вашу чёрную слизь? Или сразу перейдём к испытуемым?

Можайцев кивнул, довольный моим согласием.

— Изучение слизи — фундаментальный этап. Без понимания её свойств и структуры мы не сможем понять ни культ, ни мутантов. У нас есть несколько образцов, которые мы можем исследовать вместе. Я покажу вам текущие данные, а вы поделитесь своими знаниями. Возможно, в вашем мире есть что-то подобное.

Выдержки из документов НИИ:

Чернобожники — совокупное название большинства сектантов и культистов, в великом множестве населяющих Гигахрущ.

Первое, что следует понять: это не самоназвание. Культисты вполне могут именовать себя «Свидетелями Самосбора», «Сыновьями Чернобога», «Орденом Слизи» — кто на что горазд. Более того, они далеко не всегда поклоняются именно Чернобогу. Объектом почитания может быть сам Самосбор, особо крупное и хтоничное его порождение, по какой-то причине не сожравшее собственных последователей, или даже пресловутый Технотуалет.

Почему же их всё равно упорно продолжают называть чернобожниками?

Видите ли, чаще всего с культистами сталкиваются два вида граждан: ликвидаторы и мирные жители.

Первые в такие моменты обычно слишком заняты уничтожением общественно опасных элементов и не расположены вступать в богословские дискуссии.

Вторые же, если им всё-таки доводится узнать о религии сектантов чуть больше, нередко сами пополняют их ряды.

Коричневая слизь

Обладает крайне сильным и неприятным запахом. По этой причине её уборка считается одной из самых отвратительных процедур среди ликвидаторов.

Иных выраженных аномальных свойств у данной разновидности не зафиксировано. Тем не менее контакт без защитного снаряжения всё равно не рекомендуется.

Зелёная слизь

Отличается высокой едкостью.

Она способна растворять большинство органических соединений, включая ткани, кожу, плоть и отдельные элементы стандартных костюмов ликвидаторов. При длительном контакте может нарушать герметичность защитного снаряжения.

На неорганические материалы зелёная слизь, как правило, не действует.

Белая слизь

Оказывает выраженное психотропное воздействие.

При визуальном или физическом контакте у человека возникает навязчивое желание обмазаться ею полностью, пока слизь не покроет всё тело. В отдельных случаях пострадавшие также пытаются залить её во все доступные естественные отверстия.

При достаточной силе воли, подготовке и устойчивости к ментальному воздействию эти импульсы можно игнорировать, однако длительное пребывание рядом с белой слизью крайне не рекомендуется.

Красная слизь

Отличается высокой вязкостью и липкостью.

До тех пор, пока она не потеряет свои свойства, выбраться из неё практически невозможно. Попавший в красную слизь объект или человек оказывается надёжно зафиксирован на месте.

Особую опасность представляет сочетание красной слизи с другими аномальными факторами: мутантами, плесенью, перепадами температуры или нестабильными участками пространства.

Чёрная слизь

Считается одной из наиболее опасных разновидностей.

Она способна образовывать полуразумных монстров. На поверхности таких существ часто появляются белые пузыри, выполняющие функцию глаз или сенсорных органов.

Сами по себе порождения чёрной слизи, как правило, не способны повредить костюм ликвидатора любой стандартной модификации. Однако они могут проникать под защитное снаряжение через мельчайшие зазоры, повреждения, плохо зафиксированные соединения или нештатные разгерметизации. Именно это делает контакт с ними особенно опасным.

Голубая слизь

Фактически является прозрачной, однако обладает равномерным синим свечением, из-за чего и получила своё название. Данная разновидность радиоактивна. Рекомендуется не приближаться к её скоплениям до тех пор, пока свечение полностью не прекратится. Исчезновение свечения обычно свидетельствует о снижении уровня опасности, но не гарантирует полной безопасности.

После угасания свечения участок всё равно подлежит проверке дозиметрами и последующей обработке.

Серебристая слизь

Сведения о серебристой слизи фрагментарны и противоречивы.

В открытых инструкциях ликвидаторов она упоминается редко, а большинство отчётов о контактах с ней либо засекречены, либо признаны недостоверными. По неподтверждённым данным, серебристая слизь способна имитировать структуру окружающих материалов и временно принимать свойства поверхностей, с которыми соприкасается.

Некоторые ликвидаторы утверждают, что серебристая слизь «ведёт себя так, будто наблюдает». Официального подтверждения этим сообщениям нет.

При обнаружении серебристой слизи рекомендуется немедленно покинуть зону контакта, обозначить участок и передать сведения в ближайший филиал НИИ «Слизи».

Глава 6

Кабинет члена чрезвычайной комиссии КПГХ Беляева С.В.

Беляев сидел над папкой личного дела №458: Дегтерев Владимир Сергеевич. Уже четыре смены подряд — ни следа этого человека.

Простой рабочий производственного цеха завода по производству гермодверей. Дегтерев. Тихий, незаметный человек. Тридцать циклов отпахал на заводе. Ни выговоров, ни поощрений. Просто винтик в огромном механизме.

Но вот его двойник, пришедший из другой реальности… Это опасный индивидуум, способный перевернуть его гигаблок с ног на уши.

Фотография в личном деле: блеклый снимок мужчины средних лет, с усталым взглядом и чуть заметной улыбкой.

— Вот ты какой, Володя, — пробормотал Беляев, словно обращаясь к давно знакомому человеку.

А в голове уже рисовался образ Дегтерева-двойника каким его описывали немногочисленные свидетели: уверенный взгляд, поставленная речь. И если судить по тому, что он уложил двоих ликвидаторов и одного сотрудника чрезвычайной комиссии, то у него есть хорошая боевая подготовка — и реальный боевой опыт.

От того места, где он появился, до того, где живёт его здешнее воплощение, — всего двести четыре этажа.

А что случится, если они встретятся?

Беляев откинулся на спинку кресла, потёр переносицу. С одной стороны — пропасть. С другой — ничтожное расстояние, которое этот Дегтерев-двойник каким-то образом сумел преодолеть, избегая патрулей.

В голове вертелись возможные сценарии. Что будет, если два Дегтерева встретятся? Аннигиляция? Парадокс? Или просто отражение в кривом зеркале?

Думать можно много, но раздумьями его не найти.

Беляев отодвинул папку. Пора действовать, а не гадать на гуще из концентрата. Он набрал номер своего заместителя.

— Хмуров, у меня для тебя задание. Дегтерев Владимир Сергеевич, личное дело №458, возьми в картотеке. Найди его. Хоть с минусовых мне его достань.

В трубке послышалось короткое «Будет сделано», и Беляев положил трубку. Теперь оставалось ждать и надеяться, что Хмуров не наступит на те же грабли, что и Кондрашов.

В дверь постучали. На пороге стоял секретарь с папкой.

— Сергей Викторович, срочный отчёт из транспортного отдела. Обнаружена несанкционированная активность в системе грузовых лифтов. Сектор D-7.

Беляев нахмурился.

Сектор D-7… Именно там находится завод гермодверей.

Совпадение?

Беляев выхватил папку из рук секретаря, небрежно бросив «Спасибо». Пробежав глазами по отчёту, он почувствовал, как внутри нарастает напряжение. Несанкционированная активность, выражаясь простым языком, означала взлом системы. И взлом произошёл именно в том секторе, где работает здешний Дегтерев.

Слишком много совпадений для простого стечения обстоятельств.

— Чёрт, — прошептал Беляев, барабаня пальцами по столу.

Он понимал: времени на раздумья больше нет. Дегтерев-двойник что-то задумал? Его действия связаны с заводом? Но что именно? Саботаж? Диверсия? Или что-то ещё более зловещее?

Надеюсь, просто поломка.

Он снова схватил телефон и набрал номер Хмурова.

— Хмуров, меняй задание. Немедленно направляйся в сектор D-7, на завод гермодверей. Там может быть жарко. И да, возьми с собой всех свободных оперативников. Это операция по задержанию.

Беляев не любил подобные ситуации, когда приходится действовать вслепую, основываясь лишь на косвенных уликах и интуиции. Но сейчас времени на сбор полной картины не было. Дегтерев-двойник, судя по всему, перешёл к активным действиям.

Медлить было нельзя.

В голове промелькнула мысль о простых рабочих. О тех самых винтиках, которые ежедневно трудились на заводе, не подозревая о надвигающейся угрозе. Если Дегтерев-двойник задумал что-то масштабное, под удар могли попасть невинные люди.

Эта мысль заставила Беляева вздрогнуть.

Он вызвал секретаря и приказал оповестить службу безопасности завода о возможной угрозе и усилить охрану периметра.

Время шло мучительно медленно. Каждая минута тянулась вечностью. Беляев сидел как на иголках, ожидая новостей от Хмурова. Он понимал: от действий его заместителя сейчас зависит многое.

Звонок телефона заставил его вздрогнуть.

— Слушаю! — произнёс чекист.

— Товарищ капитан, подозреваемый задержан. Филатов Евгений. Вскрыл систему безопасности лифта, чтобы перевести неопознанный груз. Предположительно — партия гермодверей.

Беляев выдохнул с облегчением.

Филатов Евгений. Не Дегтерев.

Контрафакт. Не диверсия.

Но напряжение не спадало.

— Что за груз? Ты уверен, что там именно гермодвери? — резко спросил Беляев, не давая Хмурову передышки.

— Не знаю, товарищ капитан. Что же ещё можно вывозить с этого завода? Сейчас досматриваем лифт, — ответил Хмуров с лёгкой смешинкой в голосе.

— Хмуров, нарываешься на дисциплинарку! — пригрозил чекист.

— Понял, не дурак. Но всё упрятано в контейнерах. Будем ожидать специалистов.

— Хорошо. Держи в курсе, — ровным тоном произнёс чекист.

Значит, Дегтерев, как и предполагалось, направился вниз. Но все этажи, которые можно было обыскать, уже проверены. Из гигаблока он не выходил. Значит ли это, что он нашёл путь через забетонированные минус сороковые?

Но он же такой же человек, как Рокашов. Пришедший из другой реальности.

В голове Беляева зароились сомнения. Может быть, он переоценил опасность? Поддался паранойе? Вдруг Дегтерев уже коньки отбросил? Там, в коридоре, после самосбора…

Но интуиция, отточенная циклами службы, подсказывала: не мог такой человек так легко сгинуть.

Не успел Беляев погрузиться в размышления, как телефон снова зазвонил. На этот раз звонил Хмуров.

В его голосе слышалось неприкрытое изумление.

— Товарищ капитан, тут такое… В общем, в контейнерах… не гермодвери. А… слизь. Чёрная, серая, серо-буро-малиновая и… мутанты. Много мелких тварей.

— Мутанты?! — переспросил Беляев, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Опиши.

— Товарищ капитан, я таких никогда не видел. Что-то вроде бетоноеда. С зубами — словно иголки. И… с руками. Они все живые, в этой слизи копошатся. Их там много.

Беляев молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

Мутанты. Слизь. Завод гермодверей.

Всё это не складывалось в единую картину. Но одно было ясно: дело гораздо серьёзнее, чем он предполагал. И Дегтерев тут уже ни при чём.

— Хмуров, — скомандовал Беляев, — немедленно оцепите этаж. Никого не подпускать. Вызывайте специалистов из отдела «Д» и команду зачистки. И будьте предельно осторожны — неизвестно, на что способны эти твари.

То, что мы пресекли это сейчас, — хорошо. К облегчению, это никак не связано с Дегтеревым.

Дегтярев

Буквально два часа назад по лестнице топали ликвидаторы. Судя по обрывкам команд и лязгу снаряжения, искали именно Владимира. Ему повезло схорониться в техническом помещении — узкой бетонной кишке между трубами, щитками и ржавыми вентилями.

Если бы в этот момент начался самосбор, до убежища он бы уже не успел. Ведь техническое помещение — не жилая ячейка. Не капсула. Не укрытие. Просто тесная коробка, где человек может спрятаться от патруля, но не от того, что приходит вместе с сиреной и запахом сырого мяса.

Владимир тогда стоял, вжавшись спиной в холодную стену, и слушал, как за дверью проходят тяжёлые шаги.

Один.

Второй.

Третий.

Голоса были приглушёнными, но отдельные слова всё равно пробивались через металл:

— …ориентировка свежая…

— …ликвидаторская снаряга при нём…

— …приказ брать живым, если получится…

Последняя фраза понравилась Владимиру меньше всего.

«Если получится» в этом мире, похоже, означало примерно то же самое, что и «можно стрелять, если дёрнется». Он уже успел понять местные формулировки. Здесь вообще любили говорить мягко о вещах, после которых людей соскребали с пола.

Он простоял так почти двадцать минут. Ноги затекли, пальцы ныли от напряжения, а ладонь намертво сжалась на рукояти «Ералаша». Один раз кто-то остановился прямо у двери. Владимир даже задержал дыхание.

За дверью щёлкнул фонарь.

Потом ликвидатор сплюнул и пошёл дальше.

Только когда шаги окончательно растворились где-то выше, Владимир позволил себе медленно выдохнуть.

Дегтярев прикрыл глаза, стараясь унять дрожь.

Полковник вышел из технического помещения и сел на лестничной площадке минус сорок второго этажа, прислонившись спиной к стене. Дальше по этой лестнице идти было некуда — когда-то нижние этажи забетонировали, потому что не смогли справиться с последствиями самосбора.

Но даже у бетона есть слабые места.

Спекулянты и прочие криминальные личности сумели проделать лаз через метровые толщи пенобетона, чтобы провозить контрабанду из других гигаблоков. Здешний Владимир занимался этим — причём весьма удачно. Потерь при перевозке контрафакта хватало, но талоны на дефицитные товары, по мнению местных, того стоили.

Пальцы полковника судорожно сжимали рукоять «Ералаша». Он не знал, поможет ли это оружие против того, что ждёт его внизу, но всё, что у него было, — трофейный автомат и наган на поясе.

Дегтярев глубоко вдохнул, натянул противогаз, собрался с духом и двинулся.

Откинув хорошо замаскированную под бетон фанеру, он полез в небольшой тоннель — примерно в половину человеческого роста. Около пятнадцати минут он пробирался в раскорячку, пока наконец не выбрался на минус сорок пятом этаже.

Каждый шаг отдавался эхом в тишине заброшенных коридоров.

Внизу было холодно и сыро. Запах плесени и гнили въелся в стены. Дегтярев рефлекторно поморщился. Фонарик, чудом найденный в кармане рюкзака химзащиты, выхватывал из мрака обрывки стен, покорёженные трубы и ржавые гермодвери.

Каждый шорох заставлял его вздрагивать. «Ералаш» поднимался сам собой, готовый выстрелить в любую тень.

Он продвигался медленно, осторожно, стараясь не издавать лишнего шума. В одном из коридоров наткнулся на странные следы — не человеческие, но и не звериные. Нечто среднее. С когтями и перепонками.

Сердце бешено заколотилось.

Здесь действительно обитали твари.

Внезапно впереди, в конце коридора, мелькнула тень.

Дегтярев замер, прижавшись к стене. Тень двигалась быстро и почти бесшумно. Он прицелился, затаив дыхание.

Тень приблизилась.

Фигура была сгорбленной, чем-то отдалённо напоминающей человека. Существо издало хриплый звук, похожий на рычание.

Дегтярев рефлекторно выпустил короткую очередь.

Звуки выстрелов прокатились по коридору. Уши заложило от хлопков огнестрела.

Существо уже лежало замертво в дальнем конце коридора. Владимир понимал: сейчас сюда сбегутся другие твари. Но вместо топота и скрежета когтей по бетону, которых он так ждал, раздался человеческий голос.

— Какой придурок пал…

Голос резко умолк, не договорив фразу.

Из-за угла коридора, что должен был вести к лестнице, появились лучи фонарей.

Владимир быстро смекнул: ребята явно дилетанты. Либо бандюги, либо спекулянты. От встречи и с теми, и с другими ничего хорошего ждать не стоило. Звуки неаккуратных шагов в его сторону тоже намекали, что перед ним далеко не профессионалы.

Поэтому Дегтярев тихо зашёл за первую приоткрытую гермодверь и стал ждать, направив ствол в дверной проём.

Шаги приближались. Уже было слышно, как они перешёптываются.

— Слышь, а если это ликвидаторы? — тихо сказал один. Голос был молодой. Видимо, он первым и кричал.

— Будь это они, мы бы тут уже не базарили, а пошли бы на концентрат. Я — на белый, ты — на красный. Ты моложе, значит, и вкуснее, хе-хе, — подколол его тот, кто постарше.

— Да ну, байки это всё. Они его из плесени делают. Мне дед рассказывал, — ответил молодой.

— Цыть. Этот залётный может быть ещё тут.

Когда старший это сказал, они как раз проходили мимо двери, за которой спрятался Дегтярев.

Мужики прошли ещё два шага.

Полковник одним движением вышел из-за двери и упёр дуло «Ералаша» в затылок тому, кто шёл чуть позади.

— Пушки на пол. И без резких движений, а то мозги по стенам разлетятся, — громко проговорил Дегтярев.

У молодого, которому как раз посчастливилось оказаться заложником, пушка мгновенно упала на бетон, издав характерный металлический стук. Старший лишь остановился, но поворачиваться или бросать обрез не спешил.

— Слышь, мужик. Не знаю, кто ты такой, но давай просто поговорим?

— Бросишь ружьё — будет разговор. Если нет — его смерть на твоей совести.

После этих слов стало слышно, как молодой начал шмыгать носом. Всё его тело затряслось.

— Хорошо. Ты только молодого не губи, — сказал старший и откинул обрез подальше.

— И ты, прежде чем повернуться, тоже оттолкнёшь пушку в сторону, хорошо? — уже мягче сказал Владимир.

Молодой кивнул и пнул свой обрез к стене. После этого оба мужчины медленно повернулись.

Увидев, что они без противогазов, полковник быстро стянул свой.

Но когда в тусклом свете фонаря мужики разглядели лицо полковника, старший из них набрался гонора и заговорил на повышенных тонах:

— Вова! Ты охренел?! Какого самосбора ты в нас из «Ералаша» тычешь?! Совсем крыша поехала? Я чуть в панталоны не нагадил — думал, залётный какой!

Молодой заметно расслабился, но двигаться всё ещё не решался.

— Так, мужик. Я не особо понимаю, откуда ты меня знаешь. Напомни? — немного растерянно ответил Дегтярев.

Для него это был не такой уж неожиданный поворот. Но чтобы так сразу…

— Ты чего, дурак, что ли? — начал было снова ругаться старший, но, увидев серьёзный взгляд Владимира, понял: тот не шутит. — Что ж с тобой стряслось-то? Смену назад не явился на передачку, а теперь ты тут тычешь в своих стволом. Причём ещё и ликвидаторским. И снаряга при тебе тоже ихняя. Давай рассказывай. И ствол опусти, а то по случайности пристрелить можешь.

Теперь старший говорил уже спокойнее, почти сочувственно.

Дегтярев ствол не опустил. Он всё пытался выкорчевать из памяти, которая сейчас напоминала кашу, кто эти двое. Но в голову ничего не приходило.

— Не, так дела не делаются. Сначала вы — потом я. У меня с головой проблемы небольшие, так что вас я не помню.

— Да оно и видно, что с башкой проблемы. Да и Марю ты пристрелил. Теперь хрен знает, что на этаж забредёт. — Мужик тяжело вздохнул. — Коля я. Для всех — Саныч. А молой — Сидор. Тебя на передачке заменял. В общем, что рассказывать? С нами ты работал. Папиросы со свободных гигаблоков таскали. И лаз этот мы с тобой вдвоём колупали — аж целый цикл.

— Так, хорошо. Я тебя услышал. Но проблемка у меня: мне башку отбили, и нихрена я не помню. Так ещё и ликвидаторы на пятки наступают.

Владимир не совсем соврал. Но если расскажет, что он пришелец, на него точно посмотрят как на сумасшедшего.

— Ты, Вов, ствол-то опусти. А то малой сейчас реально в портки нагадит.

Дегтярев отошёл на пару шагов и опустил «Ералаш».

— В общем, мужики, обиды на меня не держите, но мне нужно в свободные блоки.

— Да какие обиды. Рано или поздно ликвидаторы должны были прикрыть лавочку. Ты мне только скажи: откуда у тебя их снаряга?

Полковник ненадолго задумался, но всё же рассказал максимально правдивую историю — хотя о многом умолчал.

— М-да. Завалить трёх оперативников — это мощно. Да и теперь достанут они тебя. И из «свободных» дальше тебе нужно, Вов. Как можно дальше. И желательно находиться как можно ниже. До сотого в принципе спуститься можно, но там заброшенные этажи. Последствия там не убирают, и самосбор его знает, что там творится, — начал рассуждать Саныч.

— Это и я сам понимаю. Вот хочу к искателям пробиться. Они всякие байки собирают. А у меня есть парочка — в голову пришли, когда по голове стучали.

Дегтярев слегка ухмыльнулся. Сидор отвёл глаза. А Саныч залился звонким смехом, эхо которого прокатилось по всему этажу.

— Ох, насмешил ты меня. Не возьмут они тебя. На кой ляд ты им сдался? Ты теперь на карандаше у ЧК.

— Разберусь как-нибудь. Ты главное проведи. Я помню, что переход в другой гигаблок на минус шестидесятом. Но кто на посту — не знаю.

— Известно кто. Алчный там. Комаров. Только вот вопрос: пришла ориентировка на тебя или нет? Если нет — пройдёшь. А если да… уж прости, ничем не помогу, — искренне ответил Саныч.

— Ладно уж. Веди, — коротко сказал Дегтярев.

Саныч с Сидором подобрали обрезы и повели полковника по коридору в сторону лестницы.

— Этажи до минус пятьдесят шестого заброшены. А дальше — постовые с другого гигаблока. Если ещё не успели с ними связаться — пройдёшь без проблем. Наверное. Главное, чтобы вопросов к снаряге не возникало. Ну а как к пункту подойдём — там на вагонетку и прямиком через шесть гигаблоков к свободным.

— Звучит как план, — констатировал Дегтярев.

— Это он и есть, Володя. Ты главное не переживай. Своих не бросаем, — ответил Саныч.

Глава 7

Дегтярев

Спускаясь по лестнице, Дегтярев пытался собрать обрывки воспоминаний. Лицо Саныча казалось знакомым, но в памяти всплывали лишь разрозненные кадры: тусклый свет ламп, перегруженные вагонетки, лица в респираторах.

Он чувствовал смутную вину за пристреленную тварь, которую Саныч назвал Марей. Сидор, до этого молча плетшийся сзади, тоже рассказал о мутанте. По его словам, для людей Маря была безобидной: питалась мхом и плесенью со стен, а более мелкие твари её боялись и не вылезали из щелей.

Миновав несколько этажей, они вышли к относительно ухоженному коридору, освещённому тусклыми лампами. Вдоль стен стояли ящики, набитые контрабандой: пачки папирос, бутылки с мутной жидкостью, запчасти от каких-то механизмов. Здесь чувствовалась жизнь — пусть и подпольная.

Саныч махнул рукой, указывая направление.

— Дальше сам иди. Мы тут останемся, нам ещё груз обратно забрать надо. Лавочка теперь, считай, закрыта. Если что — кричи. Но лучше не кричи, — усмехнулся он. — Вагонетка за углом. Главное, не привлекай внимания.

Саныч вложил Дегтяреву в руку увесистую пачку талонов и напомнил о Комарове:

— Ты главное уверенно держись. Если вопросы возникнут, говори, что просто за передачей попался. Но ни в коем разе не говори, что пришил кого-то. Ликвидаторы хоть и продажные, но не любят, когда их убивают.

Старик хлопнул его по плечу.

— Пропускная через полтора километра. Досматривать навряд ли будут, но на всякий случай спрячь снарягу в люк под подвеской.

— Спасибо, Саныч. Долг когда-нибудь верну, — сказал Дегтярев и направился к вагонетке.

Вагонетка оказалась ржавой конструкцией, сваренной из двух «буханок», давно не знавшей ни смазки, ни ремонта. Комфорта — ноль. Зато на пассажирском сиденье лежал старый добрый «кривой».

Дегтярев невольно улыбнулся и потёр грудную клетку, вспомнив, как когда-то получил трещину в рёбрах при попытке завести ЗИЛ с кривого стартера. На удивление, эта развалина завелась с первого прокрута.

Люк под подвеской оказался небольшим, но достаточно вместительным, чтобы спрятать оружие и химзу. Дегтярев уложил туда снаряжение, стараясь не шуметь. Сердце колотилось в груди. Каждый шорох заставлял его вздрагивать.

Покончив со снарягой, он занял водительское место и постарался выглядеть как обычный работяга.

Двигатель заурчал. По корпусу вагонетки прошла тяжёлая вибрация. Машина тронулась, медленно набирая скорость.

Темнота сгущалась вокруг. Лишь тусклый свет фар выхватывал из мрака очертания самодельного тоннеля. Если приглядеться, становилось видно, как грубо здесь когда-то снесли межквартирные перегородки, превратив несколько этажей в один длинный подземный ход.

Вскоре впереди замаячил свет.

Дегтярев постарался придать лицу невозмутимое выражение. Вспомнил слова Саныча: уверенность и спокойствие.

Вагонетка замедлила ход. Владимир увидел фигуру в форме ликвидатора.

Постовой окинул его равнодушным взглядом. Дегтярев протянул пачку талонов через окно, стараясь не выдать волнения.

Ликвидатор взял талоны и не спеша пересчитал. Пауза затянулась. Он приподнял бровь, но промолчал.

Дегтярев держал зрительный контакт и не отводил глаз.

Наконец ликвидатор кивнул и засунул талоны себе в карман.

— Проезжай, — буркнул он, не поднимая глаз.

Дегтярев облегчённо выдохнул и прибавил газу. Вагонетка рванула вперёд, унося его всё дальше вглубь подземелья.

Когда Дегтярев был уже достаточно далеко, довольный постовой, улыбаясь, зашёл в кибитку, где сидел Бледный Комаров.

— Товарищ лейтенант, я тут это… лоха одного обул. На пятьдесят талонов! Он мне и слова не сказал, — радостно сообщил постовой.

Лейтенант медленно поднял взгляд. Потом поднял листок и показал его сержанту.

— Будь добр, скажи, что это не он.

На листке была ориентировка. С фотографии смотрел Дегтярев.

Сержант прищурился.

— Дык это, товарищ лейтенант… он и был, — недоумённо ответил постовой.

Комаров открыл рот в беззвучном крике и обеими руками схватился за голову.

Если вскроется, что они его пропустили, их всех к стенке приставят. И ещё спасибо скажут, что без лишней бумажной волокиты.

— Значит так, сержант, — медленно проговорил Комаров. — Прикрываем лавочку. Никого не пускать без пропуска. И о том, что ты его пропустил…

Комаров ткнул пальцем в ориентировку.

— …никому ни слова. Этот отбитый пришиб полковника ЧК. Ты хоть понимаешь, что с нами будет, если узнают?

Сержант побледнел. Медленно, молча, сел на стул.

Радость от пятидесяти талонов куда-то исчезла.

Он смотрел на ориентировку так, будто бумажка могла сама по себе заговорить и донести на него в ЧК.

Комаров медленно опустился обратно на табурет. Кибитка была тесная, прокуренная, с облупившимися стенами и маленьким мутным окошком, через которое виднелся освещённый кусок тоннеля. Где-то снаружи гудел старый генератор. Лампочка под потолком мигала, будто тоже нервничала.

За кибиткой, на запасном пути, стоял серый грузовой контейнер без маркировки.

Его пригнали ещё до смены. Сказали — временное хранение, до особого распоряжения. Пломбы на дверцах были кривые, не заводские, а какие-то кустарные: проволока, свинцовые болванки и красная печать транспортного отдела, смазанная так, будто её ставили в темноте и на бегу.

Комаров тогда хотел спросить, что внутри.

Но не спросил.

На минусовых этажах существовало простое правило: если груз без маркировки, значит, тому, кто задаёт вопросы, потом тоже могут выдать бирку. Уже на ногу.

Да и какая, в сущности, разница? Через пост постоянно гнали всякое: папиросы, концентрат, запчасти, батареи, старые фильтры, патроны, контрабандные журналы, иногда — людей. Комаров давно научился отличать опасный груз от выгодного.

Тот контейнер казался выгодным.

Теперь он уже не был в этом уверен.

— Товарищ лейтенант… — осторожно начал сержант.

— Молчи.

— Но, может, ещё догоним?

Комаров посмотрел на него так, что сержант сразу пожалел о сказанном.

— Догоним? — тихо переспросил лейтенант. — На чём? На твоём чувстве служебного долга? Или на моей язве?

Сержант сглотнул.

— Там же аварийная дрезина есть.

— Ага. Есть. Только она заводится через раз, тормозит через три, а последний раз на ней ездил покойный Прошин. Помнишь Прошина?

Сержант помнил. Прошина потом собирали в два ведра и один противогаз.

Комаров тяжело выдохнул и снова посмотрел на ориентировку. С фотографии на него смотрел мужчина с жёстким взглядом. Не местный работяга. Не заблудший контрабандист. Не очередной дурак, решивший пронести ящик папирос мимо поста.

Этот был другой.

И теперь этот другой ехал через их участок.

— Так, — сказал Комаров уже деловым тоном. — Запись в журнале есть?

Сержант замер.

— Какая запись?

— Про проезд вагонетки, сержант. Запись. В журнале. Бумажный такой. С клеточками. Ты туда иногда кружки от чая ставишь.

Сержант медленно повернул голову к столу, где лежал раскрытый журнал учёта. На последней строке корявым почерком было выведено:

«Передача. Один человек. Без груза. Проверено. Пропущен.»Комаров закрыл глаза.

— Сержант.

— Да, товарищ лейтенант?

— Ты идиот.

— Так точно.

— Это был не вопрос.

Сержант виновато опустил взгляд.

Комаров потёр переносицу. Нужно было принимать решение. Быстро. Желательно такое, после которого их не расстреляют, не отправят в зачистку нижних этажей и не переведут на пищевой участок.

Он открыл ящик стола, достал помятый бланк и начал писать. Рука дрожала, но почерк оставался ровным.

— Что пишете? — спросил сержант.

— Правду.

— Всю?

Комаров поднял глаза.

— Ты совсем самоубийца?

Сержант благоразумно промолчал.

Лейтенант продолжил писать:

«В 18:43 через пост проследовала неустановленная вагонетка без маркировки. Водитель отказался остановиться, увеличил скорость и скрылся в направлении свободных гигаблоков. Попытка задержания не предпринималась ввиду отсутствия технической возможности и риска повреждения тоннельной инфраструктуры…»Он остановился, подумал и добавил:

«…а также возможного наличия у нарушителя вооружения.»— Вот, — сказал Комаров. — Теперь он не прошёл. Он прорвался.

Сержант моргнул.

— Но он же остановился.

— Сержант.

— Да?

— Ещё одно слово — и ты прорвёшься следом. Пешком.

Сержант захлопнул рот.

Комаров сложил бумагу, сунул её в папку и поднялся.

— Сейчас передадим сообщение наверх. Но не сразу.

— Почему не сразу?

— Потому что если передадим сразу, они спросят, почему мы его не задержали. А если передадим через десять минут, он уже будет достаточно далеко, чтобы нас могли обвинить только в… — Комаров запнулся, не найдя подходящего слова, и раздражённо махнул рукой. — В общем, в объективной невозможности преследования.

— Понял.

— Ничего ты не понял. Но это уже привычно.

Снаружи вдруг послышался металлический скрежет.

Оба замерли.

Скрежет повторился. Потом со стороны запасного пути глухо ударило, словно кто-то изнутри приложил по стенке контейнера чем-то тяжёлым.

Комаров медленно повернулся к окну.

— Это не с его стороны, — прошептал сержант.

— Слышу.

Удар повторился.

Потом ещё один.

На этот раз металлическая стенка контейнера жалобно застонала. Генератор закашлялся. Лампочка мигнула раз, другой — и погасла.

Кибитка погрузилась в темноту.

Сержант нервно выругался.

— Фонарь, — коротко приказал Комаров.

Тот зашарил по столу, уронил кружку, выругался ещё раз, но всё-таки нашёл фонарь и щёлкнул кнопкой. Тусклый луч скользнул по стене, по ориентировке, по лицу Комарова.

Лейтенант уже не выглядел злым.

Теперь он выглядел испуганным.

Из тоннеля донёсся протяжный звук. Низкий, влажный, похожий одновременно на стон трубы и дыхание очень большого животного.

Потом что-то треснуло.

Не громко.

Но так, что у Комарова внутри всё похолодело.

Он знал этот звук. Так рвётся сварной шов.

— Товарищ лейтенант… — прошептал сержант.

— Тихо.

Комаров прислушался.

За стенами кибитки что-то двигалось. Не шагало — скользило. По бетону, по рельсам, по металлической обшивке тоннеля. Медленно. Тяжело. Не торопясь.

Потом раздался плеск.

Сержант побледнел ещё сильнее.

— Это слизь?

Комаров не ответил. Он осторожно приподнял край шторы и посмотрел в окно.

Сначала ничего не было видно. Только темнота, рельсы и редкие аварийные огоньки вдоль стены.

Потом один из огоньков погас.

За ним второй.

Третий.

В тусклом остаточном свете Комаров увидел контейнер.

Одна его створка выгнулась наружу, будто изнутри её медленно выдавливало что-то огромное. Из разорванного шва по нижнему краю сочилась густая масса серо-бурого цвета с малиновыми прожилками.

Она стекала на рельсы не как жидкость.

Она ползла.

Цеплялась за бетон, тянулась к стенам, расползалась по шпалам тяжёлыми блестящими складками. Внутри этой массы что-то шевелилось.

Мелкое.

Много мелкого.

Комаров увидел тонкие лапы. Узкие спины. Белёсые пузырьки, похожие на глаза. Несколько тварей вывалились из разрыва вместе со слизью и тут же забились в щели между рельсами, будто искали, куда спрятаться.

Потом одна подняла голову.

И посмотрела прямо на кибитку.

— Закрывай ставни, — прошептал Комаров.

Сержант не двинулся.

— Сержант!

Тот вздрогнул, бросился к окну и с грохотом захлопнул металлическую ставню.

Снаружи тут же что-то ударило по ней.

Один раз.

Второй.

Третий.

Не сильно. Скорее проверяя.

Комаров схватил телефонную трубку. Линия молчала. Он несколько раз дёрнул рычаг.

Ничего.

— Связь легла, — сказал он.

— Что делать будем?

Комаров посмотрел на дверь. Потом на сержанта. Потом на ориентировку Дегтярева, всё ещё лежавшую на столе.

И только теперь понял, что контейнер без маркировки, который он разрешил оставить на запасном пути за десять талонов и две банки нормального тушняка, был частью той самой партии, о которой утром шептались грузчики.

Сектор D-7.

Завод гермодверей.

Несанкционированный груз.

Он тогда решил, что это просто контрафакт.

Папиросы. Фильтры. Может, украденные гермодверные замки.

Снаружи снова ударили в ставню. Теперь сильнее.

Сержант поднял автомат и направил его на дверь.

— Товарищ лейтенант, может, через задний выход?

Комаров медленно повернул голову.

Задний выход вёл как раз к запасному пути.

К контейнеру.

К тому, что из него вытекало.

— Нет, — сказал он. — Через задний выход уже поздно.

— Тогда что?

Комаров посмотрел на папку с фальшивым отчётом. Потом на телефон. Потом на сержанта.

— Тогда, сержант, будем делать то, что у нас в Гигахруще делают все приличные люди.

— Что?

Снаружи раздался влажный, хлюпающий звук. Будто кто-то провёл ладонью по мокрому стеклу.

Комаров снял с предохранителя пистолет.

— Надеяться что не сдохнем...

20 минут спустя Аварийная шлюзовая № 6

Аварийная шлюзовая № 6 встретила Егора Дмитриевича Вакутагина и его старого друга Никиту Птахина красным светом, гулом реле и запахом перегретой проводки.

Семён Селёдка стоял у пульта, согнувшись над щитом так, будто пытался взглядом заставить лампочки вести себя прилично.

— Егор Дмитриевич! — выдохнул он. — Наконец-то.

— Где?

Селёдка ткнул пальцем в схему.

— Сорок второй тоннель. Вот здесь пропал Комаров. Здесь легла связь. Здесь погас первый маяк. Потом второй. Потом третий.

— Биопетли?

— Красные. Все три по линии.

— Влажность?

— Ползёт вверх.

— Температура?

— Падает.

Вакутагин посмотрел на схему. По третьей нижней ветке медленно двигалась тусклая метка.

Одна.

Без номера.

Без ответа.

— Это кто?

— Не знаю, — сказал Селёдка. — По графику никого быть не должно.

— Вызывал?

— Три раза.

— Ответ?

— Тишина.

— Может, датчик врёт?

Селёдка посмотрел на него с обидой.

— Может. А может, за этой штукой ползёт тонна живой дряни, которая уже сожрала половину сорок второго.

Позади неизвестной метки на схеме погас ещё один маяк.

Потом ещё один.

Красные точки биопетель мигали редко и зло.

Егор Дмитриевич видел такую картину раньше. Не именно здесь, не именно на этом щите, но видел. Сначала связь. Потом свет. Потом датчики. Потом кто-нибудь обязательно говорил: «Может, обойдётся». После этого обычно начинали считать не живых, а оставшиеся патроны.

— До шестой гермы сколько? — спросил Вакутагин.

— Если метка держит скорость — минут семь.

— А то, что идёт за ней?

Селёдка сглотнул.

— По маякам быстрее.

Птахин посмотрел на схему.

— Закрываем?

Селёдка замер.

Он тоже посмотрел на Вакутагина.

Старший прапорщик ликвидационного корпуса в отставке молчал несколько секунд. Потом спросил:

— Где метка относительно отсечного кармана?

— Ещё до него.

— Скорость?

— Неровная. Но идёт.

— Масса?

— По датчику — лёгкая единица. Вагонетка или короткая платформа.

— Если закрыть сейчас?

Селёдка поморщился.

— Она влетит в первую створку.

— И?

— Ну… помнёт морду.

Вакутагин медленно повернул к нему голову.

Селёдка поправился:

— Может снести нижний ловитель. Или выбить направляющую. Герма старая.

— То есть не закроется.

— Может не закрыться, — неохотно сказал техник.

— А если она врежется уже после закрытия?

— Тогда точно не дожмёт. Паз забьёт металлом.

Птахин хмыкнул:

— Красиво. Закроем по инструкции — и сами себе сделаем дырку.

— Инструкции для рабочих систем пишут, — сказал Вакутагин. — У нас историческая реликвия.

Он снял микрофон внутренней связи.

— Нижняя третья, это шестая герма. Ответьте.

Динамик зашипел.

Ответа не было.

Вакутагин повторил:

— Неучтённая единица на третьей нижней ветке, это шестая герма. У вас позади аварийное заражение тоннеля. Если живы — жмите ход. Если не живы — всё равно жмите ход.

Только треск.

Птахин покосился на него.

— Заботливо.

— Я не о них забочусь.

— А о ком?

Вакутагин кивнул на схему.

— О герме. Если эта телега воткнётся в створку, мы потом слизь будем веником от жилого сектора отгонять.

Селёдка нервно облизал губы.

— Тогда что?

— Даём ей проскочить отсечной карман. Закрываем сразу за хвостом.

— А если там никого нет?

— Тем более. Меньше крика.

Птахин тихо сказал:

— Егор Дмитриевич, ты иногда прям душа компании.

— Я старший прапорщик в отставке. Душа у меня списана вместе с пайком.

На схеме метка дёрнулась.

Потом пошла быстрее.

Селёдка наклонился к щиту.

— Ускорилась.

— Увидел нас или увидел то, что сзади, — сказал Птахин.

— Второе убедительнее, — ответил Вакутагин.

Ещё один маяк погас.

Теперь тёмная цепочка на схеме почти догоняла тусклую метку.

Селёдка тихо выругался.

— Егор Дмитриевич…

— Вижу.

Вакутагин повернулся к постовым у двери.

— Вы двое — к боковым ставням. Если что-то проскочит, стрелять вниз, по рельсам. Не по силуэту, не по теням. По тому, что ползёт.

Постовые переглянулись.

— А если вагонетка не успеет?

Вакутагин посмотрел на них спокойно.

— Тогда закрываем по ней.

Птахин не удивился. Селёдка тоже.

В Гигахруще это было нормально. Неприятно, грязно, но нормально.

Один неизвестный против жилого блока.

Даже считать нечего.

— Но пока она успевает, — добавил Вакутагин. — И если не мешать, проскочит.

Селёдка перевёл взгляд на щит.

— До зоны гермы две минуты.

— Первую заслонку на готовность.

— Она старая.

— Ты уже говорил.

— Привод греется.

— Он всегда греется.

— Ручной дублёр?

— Птахин.

Птахин тяжело вздохнул.

— Я так и знал, что моё имя где-то рядом с плохой идеей.

— Ты у нас почти официальный ручной дублёр.

— Почти официальный покойник.

— Не льсти себе. На покойника ещё заслужить надо.

Птахин проверил карабин и пошёл к боковому люку.

— Медика брать?

— Возьми.

— Чтобы лечила?

— Чтобы подтвердила, что ты опять преувеличиваешь.

Девчонка-медик побледнела, но молча пошла за ним.

Снаружи завыла сирена.

Красные лампы вспыхнули вдоль тоннеля. Где-то в глубине послышался тонкий металлический визг — колёса входили в поворот на скорости, для которой этот участок никогда не проектировали.

Селёдка прилип к смотровому стеклу.

— Идёт.

Вакутагин встал рядом.

Из темноты вылетел свет.

Одинокая фара.

Кривая, дрожащая, почти слепая.

Потом показалась сама вагонетка — низкая, ржавая, с приваренными листами по бокам и разбитым передним щитком. Она неслась по нижней ветке, раскачиваясь так, будто каждый стык рельсов мог стать последним.

В ней сидел человек.

Один.

Вакутагин не успел рассмотреть лица. Только плечи, руки на рычаге и резкий поворот головы назад.

Значит, живой.

Значит, видел.

— Кто это? — спросил Селёдка.

— Неважно, — сказал Вакутагин.

Птахинский голос хрипнул из боковой связи:

— Нижний дублёр на месте. Вижу вагонетку. За ней что-то есть.

— Что именно?

Пауза.

Потом Птахин сказал уже тише:

— Свет за ней гаснет. Ни черта не видно.

Вакутагин снял карабин с плеча.

— Селёдка, считай хвост.

— Понял.

Вагонетка влетела в зону гермы.

На мгновение Вакутагин увидел лицо водителя в красном аварийном свете: жёсткое, серое от усталости, с глазами человека, который уже слишком много раз за последнее время не умер.

Незнакомец повернул голову к смотровому стеклу.

Их взгляды встретились на долю секунды.

Потом вагонетка проскочила дальше.

— Хвост прошёл! — крикнул Селёдка.

— Закрывай! — рявкнул Вакутагин.

Селёдка ударил по рычагу.

Привод взвыл.

Гермозаслонка пошла вниз.

Медленно.

Слишком медленно.

Из темноты за вагонеткой метнулась серо-бурая масса с малиновыми прожилками. Она не текла — она рвалась вперёд, цепляясь за шпалы, за стенки, за рельсы. Внутри неё шевелились мелкие белёсые твари.

— Быстрее, старая падла, — прокричал Вакутагин.

Заслонка опускалась.

Метр.

Полметра.

Тридцать сантиметров.

Одна тварь успела проскочить внутрь.

Вторая прыгнула следом.

Третью размазало краем гермы.

Раздался влажный хруст.

Заслонка села в паз.

На этот раз — почти ровно.

Селёдка выдохнул:

— Дожала…

Но Вакутагин уже смотрел не на щит.

Он смотрел туда, где вагонетка остановилась за внутренней линией, в безопасной зоне шестой гермы.

Водитель медленно поднялся.

Держался на ногах плохо, но уверенно..

Птахин по связи спросил:

— Егор Дмитриевич, неизвестного брать?

Вакутагин посмотрел на тварь, которая шипела у рельса уже по эту сторону заслонки.

Потом на человека у вагонетки.

— Брать, — сказал он.

— А зачем?

Вакутагин передёрнул затвор карабина.

— Потому что он приехал оттуда, где всё началось. Значит, либо знает что-то полезное, либо сам полезен как приманка.

Незнакомец поднял голову.

— Слышал, — сказал он хрипло.

Вакутагин прищурился.

— Тогда начинай быть полезным. Кто ты такой?

Человек помолчал.

Потом ответил:

— Дегтярев.

Глава 8

Рокашов Я сидел в кабинете Можайцева и слушал очередную нудную лекцию о предполагаемой причине появления чёрной слизи во время самосбора.

Профессор говорил уже минут двадцать. На доске за его спиной были нарисованы кривые окружности, стрелки, схемы переходов между слоями пространства и формула, смысл которой я потерял ещё на первой строке.

Я честно пытался понять, как чёрная слизь может быть связана с переходами между вселенными.

Не получалось.

В какой-то момент дверь в кабинет открылась без стука.

Вошёл Беляев.

Можайцев замолчал почти сразу. Мел в его руке завис над доской.

— Не вставайте, уважаемые, — сказал Беляев.

Голос у него был ровный, но слишком сухой. Такой тон появлялся у него, когда разговор уже давно переставал быть разговором и становился частью дела.

Он остановился передо мной.

— Леонид, нам нужно поговорить.

Я перевёл взгляд на профессора.

Можайцев нахмурился.

— Прошу прощения, Сергей, а это очень срочно? Мы как раз затронули тему происхожд…

— Срочно, — перебил Беляев.

Одним словом.

Холодно.

Можайцев осёкся.

Беляев снова посмотрел на меня.

— Собирайтесь, Рокашов. Обсудим не здесь.

Я поднялся, не проронив ни слова.

Можайцев проводил меня взглядом, полным непонятной тревоги. Будто он уже понял: Беляев пришёл не из-за очередной проверки и не из-за бумажной формальности.

Мы вышли из кабинета.

За спиной остался Можайцев, доска с кривыми окружностями и недописанная фраза про ошибку переноса. Дверь закрылась не громко, но звук почему-то показался окончательным — будто между мной и профессорскими объяснениями поставили гермозатвор.

В коридоре Беляев сразу пошёл вперёд.

Я двинулся за ним.

— Куда мы? — спросил я.

— В ликвидационный корпус.

Мне это название не понравилось.

Здесь вообще было мало названий, которые внушали доверие, но «ликвидационный корпус» звучал особенно честно. Без попытки смягчить. Без канцелярской заботы о нервах.

Мы свернули к лифтовому узлу.

Коридоры по пути становились шире и чище, но от этого не уютнее. На стенах висели выцветшие указатели, таблички с номерами секторов и пожелтевшие инструкции по действиям при самосборе. В нишах через каждые несколько десятков метров стояли красные металлические шкафы с герметичными масками, запасными фильтрами и опечатанными аптечками. На полу тянулись две жёлтые линии — одна к лестницам, другая к лифтам.

Мы шли по второй.

Люди, встречавшиеся нам по дороге, расступались ещё до того, как Беляев подходил ближе. Кто-то делал вид, что занят бумагами. Кто-то отворачивался к стене. Один мужчина в сером ватнике хотел было что-то сказать, но заметил Беляева и передумал.

Чекиста здесь явно знали.

И предпочитали не становиться частью его маршрута.

Лифтовый холл оказался просторнее обычного подъездного. Пять грузовых кабин стояли в ряд за тяжёлыми створками. Над каждой висело табло с тусклыми красными цифрами. Некоторые цифры мигали. Некоторые вообще не горели. Рядом с панелями вызова были закреплены металлические ящики с телефонными трубками, аварийные рубильники и таблички:

ПРИ СИГНАЛЕ САМОСБОРА ЛИФТАМИ НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ

Ниже кто-то нацарапал гвоздём:

А ЛЕСТНИЦАМИ ТЕМ БОЛЕЕ

Я задержал на этом взгляд чуть дольше, чем стоило.

Беляев заметил.

— Местный юмор.

— Смешно.

— Не особенно.

Он подошёл к крайнему лифту, тому, возле которого стоял вооружённый пост. Двое ликвидаторов в тёмных комбинезонах и с автоматами на груди вытянулись, когда увидели Беляева. На лицах у обоих были не противогазы, а плотные полумаски, из-за чего голоса звучали глухо и чуть металлически.

— Товарищ капитан, — сказал один.

— В корпус, — коротко ответил Беляев.

Постовой перевёл взгляд на меня.

В этом взгляде не было любопытства. Только оценка: гражданский, помятый, бледный, под конвоем или почти под конвоем.

— Допуск? — спросил он.

Беляев достал из внутреннего кармана небольшой металлический жетон и приложил к панели у двери.

Панель щёлкнула.

Постовой больше не спрашивал.

Створки лифта раскрылись медленно, с тяжёлым скрежетом, будто их долго не хотели тревожить. Внутри кабина была большая, грузовая, обшитая потёртым металлом. На стенах — вмятины, следы копоти, царапины и старые пятна, которые я не стал рассматривать слишком внимательно. В углу висел потемневший плакат с силуэтом человека в защитном костюме и надписью:

ПРОВЕРЬ ФИЛЬТР ДО ВЫХОДА. ПОСЛЕ — БУДЕТ ПОЗДНО.

Мы вошли.

Постовые остались снаружи.

Двери закрылись.

В кабине сразу стало тесно, хотя места было достаточно. Просто лифт будто отрезал нас от всего остального. От коридоров, от кабинета Можайцева, от доски, от возможности сделать вид, что происходящее ещё можно объяснить научными словами.

Беляев встал у панели.

Кнопок было много — гораздо больше, чем в обычном лифте. Ряды цифр, буквенные обозначения, несколько закрытых крышками переключателей. Часть кнопок была стёрта до металла. Часть, наоборот, выглядела новой, будто её поставили вместо старой после аварии.

Беляев нажал не этаж, а последовательность.

Три кнопки подряд.

Потом повернул маленький ключ в боковом замке.

Лифт дрогнул.

Где-то над нами глухо щёлкнули механизмы.

— Почему не обычный этаж? — спросил я.

— Потому что ликвидационный корпус не обычный этаж.

— Обнадёживает.

— Вы хотели честный ответ.

Кабина пошла вверх.

Сначала медленно. Потом быстрее.

Металл под ногами мелко вибрировал. За стенами лифта что-то гудело, скрежетало, перекатывалось, словно мы поднимались не по шахте, а через внутренности огромной машины, которая давно работает без обслуживания и держится только на привычке.

Я смотрел на табло.

Цифры не показывали этажи. Вместо них загорались короткие обозначения:

К-12

К-11

К-10

Потом табло мигнуло и выдало:

СЕКТОРНЫЙ ПОДЪЁМ

— Насколько высоко? — спросил я.

— Достаточно.

— Это опять не ответ.

— Это ответ без лишних подробностей.

Лифт резко дёрнулся, и я ухватился за поручень.

Беляев даже не пошатнулся.

— Привыкли? — спросил я.

— К лифтам?

Он посмотрел на меня краем глаза.

Кабина продолжала подниматься.

На одном из промежуточных уровней за дверьми послышался вой сирены — далёкий, приглушённый, будто из-под толщи бетона. Лифт не остановился. Только лампа над дверью моргнула жёлтым.

Я невольно напрягся.

— Самосбор?

— Учебная тревога. Или неисправность. Или самосбор в соседнем секторе.

— Вы сейчас перечислили три очень разные вещи одним тоном.

— Инструкция во всех случаях одинаковая: не выходить, пока не скажут.

Я представил, как где-то за стенами люди закрывают гермодвери, считают секунды до того, как коридор наполнится фиолетовым туманом и запахом сырого мяса.

Меня передёрнуло.

Беляев заметил и ничего не сказал.

Иногда его молчание раздражало сильнее вопросов.

Лифт шёл долго.

Слишком долго для здания, каким бы огромным оно ни было. Ниже оставались жилые коридоры, изоляторы, технические шахты, кабинеты вроде можайцевского. Выше — что-то более закрытое.

Наконец кабина начала замедляться.

Гул моторов стал ниже.

Потом лифт остановился так резко, что я снова едва не потерял равновесие.

Над дверью загорелась надпись:

Отдел управления ликвидационным корпусом

Двери раскрылись.

Снаружи был не подъездный коридор.

Перед нами находился широкий пропускной зал с низким потолком и ярким белым светом. После тусклых ламп Гигахруща он резал глаза. Стены здесь были облицованы серой плиткой, пол — бетонный, с металлическими сливными решётками. Воздух пах хлоркой и оружейным маслом.

Слева тянулась линия турникетов и пост досмотра. За бронированным стеклом сидели двое в форме. Справа — стойки с защитными костюмами, баллоны, фильтры, аккуратно развешанные огнемётные ранцы и ещё непонятное приспособление, похожее на винтовку, но вместо ствола у него был огромный плоский набалдашник.

— Это гравижернова, довольно мощное оружие для устранения мутантов, но его хватает на один-два выстрела, — сказал Беляев, увидев мой задержавшийся на оружии взгляд.

«Он что, затылком видит?» — пронеслось у меня в голове.

Дальше по коридору были гермо двери с табличками:

ДЕЗАКТИВАЦИЯ

ОРУЖЕЙНАЯ

САНПРОПУСКНИК

ОПЕРАТИВНЫЙ ЗАЛ

МОРГ-ЛАБОРАТОРИЯ

Последняя табличка заставила меня задержать шаг.

Беляев вновь заметил.

— Не туда.

— А если бы туда?

— Тогда вас бы вели иначе.

Это почему-то не успокоило.

У выхода из лифта нас уже ждали.

Двое ликвидаторов в чёрных костюмах с жёсткими броневставками. Лица закрывали маски с прозрачными визорами. За спинами висели короткие автоматы, на поясах — ножи, фонари, герметичные подсумки.

Один из них шагнул вперёд.

— Товарищ капитан. Приказ о сопровождении?

— Со мной, — сказал Беляев.

Ликвидатор посмотрел на меня.

— Гражданский?

— Особый свидетель.

Мне очень не понравилось это словосочетание.

— С досмотром?

— Без.

Ликвидатор чуть заметно задержал паузу.

— Принято.

Он отошёл.

Мы прошли через боковой проход, минуя турникеты. За бронированным стеклом один из дежурных проводил меня взглядом, потом что-то отметил в журнале.

Дальше коридор раздваивался.

Из одного крыла доносились команды, металлические щелчки затворов и приглушённые хлопки тренировочной стрельбы. Из другого — низкий гул радиопереговоров, звон телефонов, голоса, называвшие сектора, этажи, номера гермодверей и фамилии, которые для меня ничего не значили.

Беляев повёл меня во второе крыло.

— Здесь работают ликвидаторы? — спросил я.

— Здесь ими управляют.

Мы прошли мимо большого окна, выходившего не наружу — наружи здесь, кажется, не существовало, — а в помещение ниже уровнем. Там стояли ряды столов с телевизорами, и толпы людей что смотрели в них.

— Не смотрите туда слишком долго, — сказал Беляев.

— Почему?

— Начнёте задавать вопросы.

— А вы не любите вопросы?

— Я не люблю отвечать на бесполезные.

— У вас удобная классификация.

— Проверенная.

Мы свернули ещё раз.

Теперь коридор стал уже. Здесь было тише. На дверях появились номера без пояснений. У некоторых стояли вооружённые посты. У одной двери я заметил свежие царапины на металле, будто кто-то пытался выбраться наружу или, наоборот, попасть внутрь.

В конце коридора Беляев остановился перед массивной дверью с матовым стеклом. На табличке было написано:

ОТДЕЛ ОСОБЫХ ИНЦИДЕНТОВ

Ниже мелкими буквами:

ЛИКВИДАЦИОННЫЙ КОРПУС

Беляев достал ключ.

— Здесь будем говорить? — спросил я.

— Здесь нас будут слушать только те, кому положено.

— Разница существенная.

— Именно.

Замок щёлкнул.

Дверь открылась.

За ней была небольшая комната без окон. Стол, два стула, лампа с металлическим абажуром, шкаф с папками и настенная карта Гигаблока. На карте часть проходов была отмечена красным, часть — серым, а нижние уровни почти целиком уходили в пустоту без подписей.

Беляев вошёл первым, положил ладонь на выключатель и зажёг верхний свет.

Лампа мигнула.

Потом загорелась ровно.

— Садитесь, Рокашов.

Я сел.

Беляев закрыл дверь.

Щёлкнул замок.

Только после этого он заговорил:

— Дегтярев Владимир. Вам это имя знакомо?

— Да знакомо, он же был в охр...— я начал говорить, но осекся, так как понял что похоже он тоже попал сюда — Он тоже тут? а где?—

Беляев некоторое время смотрел на меня молча.

Потом открыл ящик стола и достал тонкую папку из серого картона. Не толстую, не архивную — обычное личное дело ДЕГТЯРЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ "рабочий цеха сборки завода гермодверей" СТАТУС: пропал без вести.

Я наклонился ближе, будто от этого буквы могли поменяться местами и стать нормальными.

— Значит у него есть местный двойник

—Да, и он пропал, а вот Дегтярев из твоей реальности, куда-то провал, и я думаю, что ушел он на нижние этажи, ты мне лучше расскажи леонид, что вообще ты знаешь про Дегтярева— я молчал, не потому что не хочу рассказывать, а потому что было нечего рассказывать

Беляев ждал.

Не торопил, не перебивал, просто смотрел так, будто я обязан был вытащить из памяти что-то важное. Какой-то жест, фразу, случайную деталь, которая вдруг всё объяснит.

— Мы познакомились непосредственно перед инцидентом так сказать, — сказал я наконец. — Максимум полчаса. потом, когда произошел обвал, он пытался меня вытащить, это все.

— Знаешь, Леонид, — сказал он, и голос у него стал тише, почти мягким, — этот твой Дегтярев завалил подполковника ЧК. Человека, из за смерти которого на меня скинули еще кучу обязанностей. Человека, после смерти которого половина служб встала на уши.

Беляев наклонился вперёд.

— Мне нужно его поймать. И мне глубоко плевать, самооборона это была, паника, ошибка или что-то ещё. Разбираться будут потом. Если будет кому.

— Он мог защищаться.

— Мог.

Он открыл папку снова, достал ещё один лист и бросил его передо мной. На нём был грубый план квартиры: несколько комнат, прихожая, отметки карандашом.

— Местная версия Дегтярева пропала, — сказал он. — Квартира пуста. Личные вещи на месте. Еда на столе засохла. Соседи ничего не слышали.

— Здесь вообще кто-нибудь что-нибудь слышит?

— Иногда слышат слишком много.

Где-то за стеной глухо ударило.

Не громко.

Так, будто далеко внизу закрыли тяжёлую дверь.

Беляев поднял глаза.

Я тоже прислушался.

— Это что? — спросил я.

Он не ответил.

Удар повторился.

На этот раз ближе.

Потом ещё один.

Ровный. Металлический.

Будто кто-то бил кулаком по трубе.

И вдруг над дверью вспыхнул красный индикатор.

Один раз.

Второй.

Третий.

Потом кабинет прорезал короткий резкий звонок.

Беляев мгновенно выпрямился.

Звонок оборвался.

На секунду стало тихо.

А потом за стеной взвыла тревога.

Не обычный сигнал. Не предупреждение, не вызов дежурного. Это был низкий, рваный вой, от которого в груди сразу становилось тесно.

Лампа над столом мигнула и перешла на аварийный красный свет.

Из динамика под потолком посыпался треск.

— Внимание. Аварийный режим. Сбой маршрутного контура на минусовых уровнях. Повторяю: сбой маршрутного контура на минусовых уровнях.

Беляев уже был на ногах.

Стул резко отъехал назад и ударился о стену.

— Что это значит? — спросил я.

Он не ответил.

В коридоре послышались быстрые шаги. Кто-то крикнул:

— Центральный поднять! Всех на посты!

Динамик снова хрипнул:

— Потеря переходных путей в секторах М-три, М-четыре. Частичная потеря в М-пять. Группа дежурного не выходит на связь.

Беляев замер.

Он резко открыл дверь.

За дверью уже бежали люди. Двое техников в серых куртках протиснулись мимо, один на ходу застёгивал противогазную сумку, второй держал в руках моток кабеля. Красный свет бил по стенам неровными вспышками.

— За мной, — бросил Беляев.

— Куда?

Он вновь не ответил, а мне пришлось идти за ним.

Сирена выла всё громче. Где-то впереди тяжело захлопнулась гермодверь, и пол под ногами дрогнул. На стенном табло загорелись строки:

МИНУСОВЫЕ УРОВНИ: АВАРИЯ МАРШРУТНАЯ СЕТКА НЕСТАБИЛЬНА ПЕРСОНАЛУ — НА ПОСТЫ

Беляев почти бежал.

Я едва поспевал за ним.

Мы свернули в технический коридор. Белые стены сменились серым металлом, кабельными коробами и трубами под потолком.

У массивной двери стояли двое охранников.

Надпись на створке гласила:

БЛОК УПРАВЛЕНИЯ ДОСТУП ТОЛЬКО ОПЕРАТИВНОМУ ПЕРСОНАЛУ

Охранники расступились сразу.

— Доклад, — коротко сказал Беляев.

— Линия связи легла, — ответил один. — Последний доклад был с перехода М-4/12. Потом маршрутные посты начали давать противоречивые отметки.

— Биодатчики сбоят. Датчики влажности зашкаливают. Если судить по ним, что-то поднимается.

Беляев резко посмотрел на него.

— На каком этаже это сейчас происходит?

— В данный момент на минус тридцатом, по нашим данным оно поднимается со станции. Четыре этажа до жилых секторов. Эвакуировать не успеваем.

— Почему тревога только сейчас? — на минус сороковых все обесточено

— На каком этаже гермошлюз?

— На третьем, — коротко ответил охранник.

Беляев на секунду замер.

— На третьем? — переспросил он тихо.

— Да.

— А между тридцатым и третьим

—Только жилые сектора

Сирена выла над головой. Красный свет бил по лицам, делая их чужими, почти мёртвыми. Где-то за стеной тяжело хлопнула гермодверь, и по полу прошла короткая вибрация.

Беляев резко повернулся к панели доступа, выхватил свой жетон и приложил поверх.

Замок щёлкнул, дверь ушла в сторону.

Изнутри ударил гул голосов, треск проводной связи и сухой запах перегретой изоляции.

Блок управления был забит людьми. Операторы сидели за пультами.

— Беляев на месте! — крикнул кто-то.

К нему тут же подбежала женщина с планшетом.

— Потеря контроля по нижним переходам. М-тридцать уже нестабилен. М-двадцать девять начал давать влажность выше предела.

— Скорость подъёма?

— Неровная. Иногда уровень перескакивает сразу на два этажа.

— Как это “перескакивает”?

— Мы не знаем. Датчики на двадцать восьмом молчат, а на двадцать седьмом уже сработали.

Беляев смотрел на схему.

— Дежурный на станции докладывал о чем либо?

Вместо неё ответил динамик.

Сначала треском.

Потом далёким, захлёбывающимся голосом:

— Центральный... это Комаров...

В зале мгновенно стало тише.

Оператор рванулся к пульту.

— Есть резервная линия!

Беляев шагнул вперёд.

— Комаров, докладывайте.

В динамике что-то зашипело. Потом послышалось тяжёлое дыхание.

— Оно снизу... Из контейнера!.....

Беляев застыл.

— Повторите.

— Оно снизу поднимается, контейнер с пломбой завода п...т..к...

Голос Комарова начал рябить, пока связь снова не оборвалась.

Беляев резко обернулся к охране.

— Закрыть третий! Полная изоляция!

— Не можем! — крикнул оператор. — На шлюзе ручной режим!

— Что б его самосбор побрал, у нас есть доступ к громкоговорителю на жилых этажах выше третьего?

—Есть

— Врубай, может найдется самаритянин который рискнет, так же полная мобилизация, перекрыть проход выше десятого, выдать все что есть, от огнемета до гравижерновов...

Этаж 4 Жилой сектор:

Евгений Анатольевич, мужчина пятидесяти двух циклов от роду, проснулся не от сирены.

К сиренам он привык.

За долгую жизнь в Гигахруще человек привыкает почти ко всему: к перебоям света, к ночным объявлениям, к стуку труб, к соседям за стеной, которых никогда не видел, но слышал каждый вечер. Даже к тому, что иногда этажи «уходят на карантин» заливаемые бетоном

Но сейчас из вентиляции тянуло влажным холодом.

Евгений Анатольевич открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок.

Лампа над гермой горела красным аварийным светом.

— Опять, что ли... — хрипло пробормотал он.

С кухни послышался тонкий звон. Это дрожали стаканы в сушилке.

Потом по стене прошла вибрация.

Не сильная.

Но глубокая.

Словно где-то ниже медленно провернули огромный засов.

Евгений Анатольевич сел на кровати, нащупал ногами тапки и поморщился: пол был холодным. Слишком холодным для жилого сектора.

Из коридора донёсся голос громкоговорителя. Сначала треск, потом сипение, потом резкий официальный тон:

— Внимание жильцам четвёртого и выше этажей. Аварийная ситуация на минусовых уровнях. Всем оставаться в квартирах. Повторяю: всем оставаться в квартирах.

Евгений Анатольевич хмыкнул.

— Ну конечно. Оставайтесь. А потом ищи вас по спискам.

Он встал, подошёл к двери и прижал ухо к металлу.

Было очень тихо.

Громкоговоритель снова зашипел:

— Требуется доброволец с доступом к техническому шкафу четвёртого сектора. Повторяю: требуется доброволец с доступом к техническому шкафу четвёртого сектора. Необходимо перевести линию гермошлюза М-3 с ручного режима на аварийное закрытие.

Евгений Анатольевич замер.

Он медленно отстранился от двери.

Технический шкаф четвёртого сектора.

Старый распределительный узел за мусоропроводом.

Тот самый, к которому у него до сих пор был ключ.

Ключ он должен был сдать ещё восемь циклов назад, когда его списали с обслуживания шлюзовых линий. Но тогда мастер умер, журнал потеряли, а новый начальник решил, что старика проще не трогать.

Евгений Анатольевич посмотрел на тумбочку.

В верхнем ящике лежала связка ключей.

Он не двигался.

Громкоговоритель продолжал:

— Внимание. В случае отказа гермошлюза М-3 возможна потеря нижних жилых секторов. Повторяю: возможна потеря нижних жилых секторов.

Он подошёл к тумбочке, выдвинул ящик и достал связку.

Ключи звякнули в руке.

— Нашли дурака, — пробормотал он.

Он взглянул в зеркало.

Старик.

Лысеющий, сутулый, с мешками под глазами.

Не герой.

Не охранник.

Не спасатель.

Просто бывший слесарь шлюзовых линий, который слишком хорошо помнил, что бывает, когда гермодверь не закрывается вовремя.

За стеной снова ударило.

На этот раз ближе.

Евгений Анатольевич открыл дверь.

Красный свет аварийных ламп заливал подъездный коридор.

— Куда?! — крикнула проснувшаяся жена. — Сказали сидеть дома!

— Вот и сиди, Нина Петровна.

— А ты куда?!

Он поднял связку ключей.

— Туда, где опять без меня ничего закрыть не могут.

Она побледнела.

— Женя...

Он не стал слушать.

Пошёл к концу коридора, туда, где за облезлой панелью с надписью «МУСОРОПРОВОД НЕ РАБОТАЕТ» пряталась узкая техническая дверь.

Пол под ногами стал влажным.

А ниже, на лестнице, с шорохом бегала маленькая тварь — мокрая, будто только что вылезла из слизи.

Евгений взглянул на существо и одной рукой опустил рычаг.

Тварь уже заметила его.

И со всех лап неслась в его сторону.

Глава 9

— Есть! Закрытие шлюза подтверждено! — выкрикнул оператор.

По залу прокатилась волна облегчённых вздохов.

Кто-то опустил голову на руки. Один из техников сполз по стене на пол и остался сидеть так, уставившись в пустоту, будто только сейчас понял, что всё ещё жив.

Это нечто могло поглотить весь гигаблок.

Беляев не выдохнул.

Он стоял прямо, неподвижно, словно закрытый шлюз не решил проблему, а лишь отсрочил её.

— Сколько жилых этажей осталось за шлюзом? — холодно спросил он.

Тишина вернулась мгновенно.

Один из операторов посмотрел на таблицу эвакуационных контуров. Его пальцы зависли над клавиатурой.

— Двадцать три этажа.

Беляев медленно повернул к нему голову.

— Люди?

— Уточняем.

— Не уточняйте. Сверяйте списки. Кто был на смене, кто находился в квартирах, кто проходил через посты, кто числится в нижних жилых. Всех.

— Есть.

— Лифты ниже третьего залить бетоном.

Оператор поднял глаза.

— Сейчас?

— Немедленно.

— Там могут быть люди.

— Если там есть люди, — сказал Беляев ровно, — они уже за шлюзом.

Никто не стал спорить.

Именно это было страшнее всего.

Не приказ. Не двадцать три этажа. Не бетон в шахтах.

А то, что никто даже не попытался возразить.

Беляев шагнул ближе к одному из операторов.

— Все шахты, вентиляционные колодцы, мусорные стволы, старые лестничные пролёты — в изоляцию. Всё, что соединяет третий с четвёртым, перекрыть. Если не перекрывается — заварить.

Он резко повернулся ко мне, будто только сейчас вспомнил о моём существовании.

— Этого вернуть в НИИ слизи. С сопровождением.

Беляев выцепил взглядом молодого паренька с ефрейторскими погонами.

— Ты. Отведи его к лифту.

Парень вытянулся.

— Есть.

— Подождите, — сказал я. — А Дегтярёв?

Беляев уже отвернулся.

— Если он внизу, то сейчас у него проблемы хуже наших.

Он кивнул ефрейтору.

— Увести.

Мы пошли к лифту теми же коридорами, по которым пришли с Беляевым.

Только теперь здесь всё было иначе.

Когда мы проходили здесь в первый раз, коридоры казались просто служебными: белый свет, серые стены, таблички, гермодвери, редкие люди в форме. Теперь блок жил тревогой. Красные лампы мигали под потолком, из динамиков сыпались короткие приказы, где-то за перегородками глухо стучали ботинки.

Ефрейтор шёл чуть впереди, держа руку у кобуры.

Совсем молодой. Лет двадцать, может, двадцать два. Лицо почти мальчишеское, но глаза уже уставшие. Такие глаза здесь, видимо, быстро появлялись у всех.

Мы свернули к лифтовому узлу.

Двери кабины были раскрыты. Внутри горел тусклый аварийный свет. На панели мигали кнопки верхних уровней, а всё, что ниже третьего, было перечёркнуто красной полосой.

Ефрейтор жестом предложил войти первым.

Я зашёл.

Он вошёл следом, нажал кнопку, и двери медленно сомкнулись.

Лифт дёрнулся.

Несколько секунд мы молчали.

Потом ефрейтор повернулся ко мне и, будто не выдержав, спросил:

— Разрешите поинтересоваться?

— Спрашивай.

— У нас тут спор возник, когда вы проходили с товарищем капитаном мимо проходной. Вы ведь вроде консультанта из НИИ слизи, верно?

Я посмотрел на него.

— Что?

— Ну… вам же туда надо. Значит, вы специалист?

Я чуть не рассмеялся.

Но в этот момент лифт прошёл через какой-то стык, стены дрогнули, и смех застрял в горле.

— Нет, — сказал я. — Я не специалист.

Ефрейтор нахмурился.

— А кто тогда?

— Человек, которому очень не повезло.

Он несколько секунд переваривал ответ.

— То есть вы не знаете, что там снизу поднимается?

— Нет.

— И не знаете, что делать, если оно прорвёт шлюз?

— Нет.

— А товарищ капитан с вами советовался?

— Он меня допрашивал.

Ефрейтор неловко отвёл взгляд.

— Понятно.

Лифт продолжал спускаться. За стенами шахты гудели старые механизмы. Сверху доносился низкий вибрирующий звук — то ли работали аварийные насосы, то ли двигались трубы, через которые сейчас заливали нижние лифтовые стволы бетоном.

Я посмотрел на ефрейтора.

— А ты сам знаешь, что это было?

Он сразу понял, о чём я.

— Нет.

— Но слухи ходят?

Он помедлил.

— Ходят.

— Какие?

Ефрейтор снова посмотрел на панель лифта, будто боялся, что она тоже слушает.

— Сегодня накрыли контрабанду на заводе гермодверей, — сказал он тише. — Говорят, там нашли уникальные образцы проявления Самосбора. Живые. Или почти живые. Может, это часть того же.

— Контрабанду? — переспросил я. — На заводе?

— Вот именно.

— Эх, ладно. Слухи слухами… А тебя как звать?

— Сусанин Иван Иванович.

Я посмотрел на него внимательнее, ожидая хотя бы намёка на улыбку.

Намёка не было.

Ефрейтор стоял совершенно серьёзно: спина прямая, подбородок поднят, рука почти у шва.

— Тебя правда так зовут?

— Так точно.

— И ты меня сейчас ведёшь?

— Сопровождаю.

— В лифте?

— Так точно.

— Сусанин?

Он моргнул.

Я невольно хмыкнул.

На несколько секунд тревога, красный свет и разговоры о Самосборе отступили. Остался только молодой ефрейтор ликвидационного корпуса по фамилии Сусанин.

Лифт дёрнулся.

И вдруг пошёл вниз с постоянно увеличивающейся скоростью.

Не плавно — рывками, будто шахта была старой глоткой, неохотно проталкивающей нас обратно в бетонное нутро здания. Красная лампа под потолком мигала через равные промежутки, и каждый раз лицо ефрейтора становилось то живым, то мертвенно-бледным.

Я медленно повернулся к нему.

— Иван Иванович.

— Так точно?

— Мы ведь должны были ехать медленнее?

Ефрейтор посмотрел на панель.

На секунду его мальчишеское лицо стало совсем взрослым.

— Так точно.

Лифт снова дёрнулся.

Где-то ниже глухо ударил металл.

Потом ещё раз.

Как будто кто-то очень большой проверял шахту на прочность.

Ефрейтор резко нажал кнопку аварийной остановки.

Ничего не произошло.

Кнопки на панели мигнули и погасли.

В кабине стало теснее.

Не физически — стены остались на месте. Но воздух сжался, сделался густым, стало сложнее дышать.

— Связь, — сказал я.

Ефрейтор уже снял с пояса рацию.

— Пост лифтового узла, приём. Кабина три-два уходит вниз самопроизвольно. Повторяю: кабина три-два уходит вниз самопроизвольно. Требуется блокировка шахты.

В ответ раздался только треск.

Потом сквозь помехи прорезался чужой голос:

— …кабину… не открывать… ниже третьего… заливка…

— Повторите! — крикнул ефрейтор. — Нас несёт вниз!

Рация захрипела.

И вдруг из динамика донёсся спокойный женский голос:

— Добро пожаловать.

Ефрейтор побледнел.

— Это не наш канал, — прошептал он.

Лифт остановился.

Резко.

Так, что нас обоих качнуло вперёд.

Несколько секунд была тишина.

Потом двери начали медленно расходиться.

За ними не было этажа НИИ.

За ними был коридор.

Старый. Узкий. С низким потолком. Стены покрывала грязная плитка, местами вспученная от сырости. Под потолком висели провода, обмотанные изолентой. На полу стояла тонкая плёнка воды, в которой отражался аварийный красный свет.

И где-то далеко впереди слышался звук.

Кап.

Кап.

Кап.

Ефрейтор поднял пистолет.

— Назад, — тихо сказал он. — Не выходите.

Я и не собирался.

Но в глубине коридора что-то шевельнулось.

Не тень.

Не человек.

Скорее, участок темноты, который решил сменить положение.

Рация снова ожила.

Тот же женский голос произнёс:

— Иван Иванович, вы прибыли.

Двери лифта начали закрываться.

Ефрейтор ударил по кнопке.

Не помогло.

— Держите! — крикнул он.

Мы оба вцепились в створки, пытаясь не дать им сомкнуться. Механизм давил с равнодушной силой, миллиметр за миллиметром. Металл скрипел. Пальцы скользили.

Из коридора донёсся новый звук.

Не шаги.

Влажное перетекание.

Как будто по полу медленно тащили тяжёлый мешок, полный воды и костей.

Ефрейтор выругался сквозь зубы.

— Если створки закроются, нас может унести ещё ниже.

— А если не закроются?

Он посмотрел в коридор.

— Тогда оно может войти.

Отличный выбор.

Я навалился сильнее.

Где-то внутри лифта щёлкнуло.

Красная лампа погасла.

На секунду наступила полная темнота.

В этой темноте я услышал дыхание ефрейтора. Своё собственное сердце. И ещё что-то — медленное, влажное, приближающееся.

Потом аварийный свет вспыхнул снова.

Коридор был пуст.

Почти.

На мокром полу у самой границы лифта лежала чёрная капля.

Она дрожала.

Будто живая.

Ефрейтор смотрел на неё, не моргая.

— Не двигайтесь, — сказал он.

Капля вытянулась тонкой нитью к его ботинку.

Я схватил его за плечо и дёрнул назад.

В ту же секунду двери с силой сомкнулись.

Лифт рванул вверх.

Мы упали на пол кабины.

Ефрейтор тяжело дышал, всё ещё сжимая пистолет.

Я смотрел на закрытые двери.

На узкую щель между створками.

На тёмный след, оставшийся на металле.

— Иван Иванович, — сказал я, пытаясь говорить спокойно.

— Да?

— Вот теперь я начинаю понимать, почему с твоей фамилией лучше никого никуда не сопровождать.

Он нервно сглотнул.

— Так точно.

Лифт продолжал идти вверх.

Слишком быстро.

Не так, как должна подниматься старая кабина с двумя людьми внутри, а так, будто её тащили за тросы сразу несколько лебёдок, соревнуясь между собой. Стены дрожали. Где-то над потолком визжал металл. Аварийная лампа снова мигала, но теперь не красным — грязно-жёлтым, больничным светом.

Ефрейтор первым поднялся на ноги.

Пистолет он не убрал.

— Вы целы? — спросил он.

— Вроде да.

Я попытался встать, но ноги слушались не сразу. Колени дрожали, ладони саднило от того, как я вцеплялся в створки. На пальцах остался запах старой смазки и чего-то ещё — кислого, мокрого, почти органического.

Я посмотрел на двери.

Тёмный след между створками не исчез.

Он был тонким, как мазок туши, но от него невозможно было отвести взгляд. Внутри этого следа что-то едва заметно переливалось, будто масло на воде.

— Это слизь? — спросил я.

Ефрейтор не ответил сразу.

Он шагнул ближе, но остановился на расстоянии. Вытянул руку с пистолетом так, словно оружие могло защитить от пятна на металле.

— Похоже, — сказал он наконец. — Только обычная так себя не ведёт.

— А обычная как себя ведёт?

Он посмотрел на меня.

— Обычно она не пытается сесть тебе на ботинок.

Лифт снова дёрнулся.

Нас обоих качнуло.

Панель вспыхнула. На ней на секунду загорелись все кнопки сразу — сотни маленьких огней, уходящих вверх и вниз рядами, будто лифт показывал этажи, которых здесь вообще не должно было быть.

Потом всё погасло.

И на дисплее появилась одна цифра:

731

Ефрейтор выдохнул.

— Ваш уровень.

— НИИ?

— Должен быть.

— «Должен быть» мне уже не нравится.

— Мне тоже.

Кабина начала замедляться.

В этот момент рация снова ожила.

Сначала треск. Потом далёкий гул, как будто кто-то говорил из соседней комнаты через слой воды. Затем прорезался голос диспетчера:

— Кабина три-два, ответьте. Кабина три-два, вы на линии?

Ефрейтор схватил рацию.

— Кабина три-два на связи! Самопроизвольное движение вниз, несанкционированная остановка, неизвестный коридор за створками, контакт с возможным заражённым материалом. Требуется группа санитарной изоляции на семьсот тридцать первом.

Пауза.

Потом голос диспетчера стал тише.

— Повторите: контакт?

Ефрейтор посмотрел на тёмный след.

— Непрямой. Объект остался на внешней стороне створок. Возможное загрязнение внутреннего шва.

— Не покидайте кабину до прибытия группы.

Я посмотрел на него.

Ефрейтор посмотрел на меня.

Лифт звякнул.

Двери начали открываться.

— Кабина три-два, не покидать кабину! — выкрикнула рация. — Повторяю: не покидать—

Двери разошлись.

Перед нами был коридор НИИ слизи.

Тот самый: мутные лабораторные окна, белые стены, серые двери, красные лампы над гермопроёмами. Только теперь у лифта уже стояли трое сотрудников в герметичных костюмах. За ними — двое вооружённых охранников и худой мужчина в халате поверх защитного комбинезона.

Можайцев.

Он выглядел так, будто ждал нас.

И это было хуже всего.

— Не выходите, — сказал он.

— Мы и не собирались, — ответил я.

Можайцев поднял руку, останавливая сотрудников в костюмах.

— Визуальный осмотр.

Один из них шагнул ближе. На его лице за прозрачным щитком не было видно ничего, кроме отражения аварийной лампы. Он направил на створки лифта прибор — короткий цилиндр с линзой на конце.

Прибор тихо запищал.

Сотрудник застыл.

— Фиксируется остаточная активность.

— Класс? — спросил Можайцев.

— Не ниже третьего. Возможно, выше. Сигнатура нестабильная.

Ефрейтор сглотнул.

— Товарищ профессор, мы не контактировали напрямую.

Можайцев посмотрел на него.

— Вы видели источник?

— Нет.

— Слышали?

— Да.

— Голос?

Ефрейтор кивнул.

— Женский.

Можайцев медленно перевёл взгляд на меня.

— Что именно он сказал?

— Сначала: «Добро пожаловать», — ответил я. — Потом: «Иван Иванович, вы прибыли».

Профессор ничего не сказал.

Но сотрудники в костюмах переглянулись.

Очень быстро.

Почти незаметно.

Я заметил.

— Вам это о чём-то говорит? — спросил я.

— Пока нет, — сказал Можайцев.

Он соврал так ровно, что почти заслуживал уважения.

— Тогда почему они переглянулись?

— Потому что дисциплина в институте за последние циклы оставляет желать лучшего.

— Профессор.

— Леонид, сейчас не время.

— Самое время.

Можайцев снял очки, протёр их краем халата и снова надел.

Жест был медленным, привычным. Человек прятался за ритуалом.

— Голоса при активных проявлениях Самосбора фиксировались и раньше, — сказал он наконец. — Обычно это обрывки фраз, имитация знакомых интонаций, иногда — фрагменты радиопереговоров. Они не обязательно разумны.

— Но обращение по имени отчеству — это нормально?

Можайцев посмотрел на ефрейтора.

— Нет.

В коридоре стало тише.

Даже вентиляция будто сбавила обороты.

Один из сотрудников в костюме осторожно протянул к тёмному следу на створке тонкий металлический зонд. На конце зонда горела маленькая синяя лампочка.

Как только зонд приблизился, след дрогнул.

Не стек.

Не расползся.

Дрогнул.

Как живая кожа под холодным пальцем.

Сотрудник резко отдёрнул руку.

— Реакция на приближение.

— Отсечь фрагмент, — приказал Можайцев.

— При такой активности?

— Отсечь. Лифт после этого в карантин и на демонтаж.

— Есть.

Ефрейтор посмотрел на меня.

В его глазах больше не было того неловкого мальчишеского смущения. Только усталость и страх, который он изо всех сил пытался удержать за уставом.

— А нас? — спросил он.

Можайцев ответил не сразу.

— Вас обоих — на санитарную обработку. Потом короткий опрос. Затем изоляционное наблюдение.

— Изоляционное? — переспросил я.

— Стандартная процедура.

— Я уже слышал у вас про стандартные процедуры.

— И они до сих пор сохраняли вам жизнь.

Я хотел возразить, но в этот момент тёмный след на створке вытянулся.

Совсем немного.

Тонкая чёрная нить потянулась вниз по металлу, будто искала щель, трещину, пору — любой путь внутрь.

Сотрудник с зондом отступил на шаг.

Второй поднял распылитель.

— Активизация!

— Свет! — резко приказал Можайцев.

Коридор вспыхнул.

Из потолочных панелей ударил резкий белый свет. Не обычный — холодный, мертвенный, такой яркий, что глаза сразу заслезились.

След на створке зашипел.

Я услышал это отчётливо.

Тихий, злой звук, похожий на каплю воды на раскалённой плите.

Чёрная нить съёжилась.

Но не исчезла.

— Фиксация! — крикнул один из сотрудников.

В створку ударили три тонких гарпуна на проводах. Они впились вокруг пятна, образуя маленький треугольник. Провода натянулись, прибор на поясе сотрудника загудел.

Тёмный след дёрнулся.

И вдруг из динамика лифта раздался тот же спокойный женский голос:

— Не надо.

Все замерли.

Даже Можайцев.

Голос прозвучал не из рации.

Не из коридорных динамиков.

Из самого лифта.

Из старой решётки над панелью кнопок.

— Не надо, — повторил голос.

Ефрейтор медленно поднял пистолет к динамику.

— Не стреляй, — сказал я.

— Почему?

Я сам не знал.

Потому что голос был слишком спокойным.

Можайцев сделал шаг ближе.

— Кто говорит?

Динамик потрескивал.

Потом голос ответил:

— Вы закрыли дверь.

Один из охранников перекрестился.

Можайцев резко обернулся к нему, и тот сразу опустил руку.

— Какую дверь? — спросил профессор.

— Ту, что была видна.

Пауза.

Динамик зашипел.

В коридоре одновременно заговорили рации.

Не одна — все.

На поясах охранников, у сотрудников в костюмах, в диспетчерской панели рядом с лифтом. Из десятка динамиков разом посыпались голоса: обрывки команд, треск, тяжёлое дыхание, детский плач, далёкий смех, сирена, чей-то приказ «закрыть контур», повторённый разными интонациями.

А потом всё слилось в одну фразу:

— Добро пожаловать.

Свет мигнул.

Раз.

Второй.

На третьем мигании где-то далеко по коридору сработала гермодверь.

Тяжёлый металлический удар прокатился по стенам.

Потом ещё один.

Ближе.

Потом третий.

Совсем близко.

Можайцев побледнел.

— Какой сектор закрылся? — спросил он у сотрудника.

Тот уже смотрел на планшет.

— Не закрылся, профессор.

— Что значит — не закрылся?

Сотрудник поднял на него глаза.

— Открылся.

За спиной Можайцева, в глубине коридора, медленно погасла одна красная лампа.

Потом соседняя.

Потом ещё одна.

Темнота пошла к нам полосой, как вода по наклонному полу.

Ефрейтор встал между мной и коридором.

— Назад в лифт? — спросил он.

Я посмотрел на тёмный след на створке.

Потом на коридор.

— Отличный выбор, Иван Иванович.

— Так точно, — сказал он уже без всякой попытки улыбнуться.

Можайцев резко повернулся к нам.

— В лабораторию семь-двенадцать. Быстро.

— Почему туда? — спросил я.

— Потому что там. две гермодвери с ручным затвором и автономная вентиляция.

— А ещё?

Он посмотрел на меня.

— Там Одиннадцатая.

Мне показалось, что пол под ногами стал мягче.

— Вы хотите спрятаться рядом с ней?

— Нет, Леонид.

Профессор уже шёл по коридору, почти бегом, но всё ещё стараясь сохранять достоинство.

— Я хочу узнать, почему она начала смеяться пять минут назад.

Мы двинулись за ним.

Сзади сотрудники в костюмах всё ещё пытались удержать чёрный след на створке. Белый свет бил по металлу, приборы пищали, провода дрожали.

А из динамика лифта, уже тише, почти ласково, донеслось:

— Поздно.

Я не обернулся.

Ефрейтор тоже.

Мы побежали.

Глава 10

Мы добрались быстро.

Всего два поворота, потом — прямой коридор, хотя мне почему-то показалось, что он длиннее, чем должен быть. Красные лампы под потолком мигали с неровной задержкой, будто аварийная система тоже начинала задыхаться вместе со всем блоком.

Гермодверь лаборатории семь-двенадцать не открылась с первого раза.

Можайцев приложил пропуск к панели.

Короткий низкий писк.

Ничего.

— Да что ж ты… — процедил он сквозь зубы.

Он приложил карточку снова, затем быстро ввёл код вручную. За стеной щёлкнуло реле. Потом что-то тяжело провернулось, словно старый механизм нехотя вспоминал, что обязан подчиняться.

— Быстрее, — сказал профессор.

Дверь поползла в сторону.

Мы вошли.

И сразу стало тихо.

Не просто тише, чем в коридоре. Иначе. Здесь тишина была плотной, ватной, будто лабораторию изнутри обили мягким материалом, чтобы ни один звук не смог выбраться наружу.

Гермодверь закрылась за нашими спинами.

С глухим металлическим ударом.

Я обернулся.

На секунду возникло идиотское желание проверить, откроется ли она обратно.

Но Можайцев уже шёл к пульту управления, а сотрудники в гермокостюмах занимали места у приборов. Ефрейтор Сусанин остался ближе к двери, держа руку у кобуры. Он старался выглядеть спокойно, но после лифта у него это получалось хуже.

Я посмотрел вперёд.

И увидел свет.

В камере за бронированным стеклом, где содержали Одиннадцатую, горели все лампы.

Я помнил эту комнату полутёмной, мягкой, бесцветной — похожей на изолятор в психиатрической больнице. Теперь она была залита ровным белым сиянием. Ни одной тени. Ни одного угла, где можно было бы спрятаться от взгляда.

В центре камеры сидела Одиннадцатая.

На том же месте.

Спина прямая. Руки спокойно лежат на коленях. Чёрное пятно на лбу казалось темнее.

Она улыбалась.

И от этой улыбки у меня похолодели пальцы.

Не потому, что она была злой.

Нет.

Наоборот.

В её лице было что-то почти нежное. Умиротворённое. Счастливое?

Так улыбаются не хищники.

Так улыбаются люди, которые очень долго ждали дорогого гостя — и наконец дождались.

— Почему свет включён? — резко спросил Можайцев.

Один из сотрудников уже склонился над панелью.

— Система активировала полный спектр самостоятельно.

— Самостоятельно?

— В журнале нет команды оператора.

— Запись?

— Идёт.

— Звук?

— Был отключён.

— Включить.

Сотрудник нажал несколько клавиш.

Из динамиков раздался лёгкий фоновый шум.

Потом — дыхание.

Ровное.

Медленное.

Спокойное.

Одиннадцатая не шевелилась. Только улыбалась.

— Она так сидит с начала тревоги? — спросил Можайцев.

— Да

— Поведенческие отклонения?

Сотрудник посмотрел на Можайцева

— Смех. Три эпизода.

— Когда?

— Первый — пять минут назад. Второй — три минуты назад. Третий прямо перед открытием гермодвери в коридоре….

В лаборатории стало ещё тише.

За стеклом Одиннадцатая медленно повернула голову.

Не к Можайцеву.

Не к сотрудникам.

Ко мне.

Улыбка осталась прежней.

Ласковой.

Почти тёплой.

А потом я услышал её голос.

Не из динамика.

Не ушами.

Внутри головы.

Тихо.

Мягко.

Так близко, будто она склонилась к самому моему уху.

Леня.

Я вздрогнул.

— Что? — спросил Сусанин.

Я резко повернулся к нему.

— Ты что-то сказал?

— Нет.

Можайцев бросил на меня быстрый взгляд.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал я.

Слишком быстро.

Профессор задержал на мне взгляд, но тут же снова повернулся к стеклу.

Никто не услышал.

Никто, кроме меня.

Одиннадцатая смотрела прямо в глаза. Её собственные глаза были полностью чёрными — без белков, без радужки, без бликов.

Там что-то было.

Глубоко.

Очень глубоко.

И это что-то смотрело на меня вместе с ней.

Не бойся.

От этих слов мне стало хуже, чем от любого крика.

В них не было угрозы.

Ни давления.

Ни приказа.

Только нежность?

Чужая, невозможная, липкая нежность, от которой хотелось убежать куда подальше и одновременно — остаться на месте.

Ты ведь устал. Я вижу.

Я сглотнул.

Горло пересохло.

— Профессор, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Она может… обращаться к людям?

Можайцев не обернулся.

— Через динамик — крайне редко. Почему вы спрашиваете?

— Просто уточняю.

— Не приближайтесь к стеклу.

Я посмотрел вниз.

И только теперь понял, что сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Расстояние между мной и бронированной перегородкой сократилось почти вдвое.

Я не помнил, как подошёл.

Вот так. Хорошо. Не сопротивляйся.

Я сжал кулаки.

Ногти впились в ладони.

Боль помогла.

На секунду.

Они будут говорить тебе, что я опасна. Что я больна. Что я уже не человек.

Её голос был спокойным, ласковым, почти убаюкивающим.

Но разве они сами похожи на людей, Леонид? Посмотри на них.

Я не хотел смотреть.

Но посмотрел.

Можайцев стоял у панели, напряжённый, сухой, с побелевшими пальцами. Сотрудники в гермокостюмах проверяли приборы, не поднимая лиц. Сусанин у двери пытался держаться по уставу, хотя сам едва не дрожал.

Комната вдруг показалась не лабораторией.

А аквариумом.

Все мы были внутри.

За стеклом сидела она.

И почему-то именно она казалась свободной.

Они заперли тебя, как заперли меня. Только твоя камера больше.

Я резко вдохнул.

— Нет, — прошептал я.

Сусанин повернул голову.

— Вы мне?

— Нет.

Можайцев посмотрел на меня внимательнее.

— Леонид?

— Всё нормально.

Нет. Ничего не нормально.

— Леонид, — голос Можайцева стал жёстче. — Отойдите от стекла.

Я посмотрел на свои ноги.

Ещё шаг.

Я снова подошёл ближе.

Одиннадцатая улыбнулась шире.

Ты уже слышишь его, да?

— Кого? — выдохнул я.

Сусанин напрягся.

— Рокашов?

Я не ответил.

Чернобога.

Внутри черепа стало холодно.

Слово не прозвучало как имя.

Оно прозвучало как глубина.

Как пустой подъезд без конца.

Как лестница, уходящая вниз настолько далеко, что сама мысль о последней ступени становится смешной.

Он не чудовище. Не так, как они тебе расскажут. Он — тот, кто увидел бетон таким, какой он есть. Он узрел швы. Узрел пустоты между этажами. Узрел, что Гигахрущ не тюрьма.

Её голос стал ещё мягче.

Почти материнским.

Мне стало трудно дышать.

На белых стенах лаборатории проступили серые разводы. Не настоящие — я понимал это, но видел. Тонкие линии, похожие на трещины в старом бетоне. Они ползли от углов к потолку, складываясь в узоры.

Круги.

Спирали.

Лестничные пролёты, замкнутые сами на себя.

Нужно только правильно посмотреть.

Я зажмурился.

Перед глазами возникла воронка. Не из воздуха. Из бетона.

Бесконечные лестничные клетки, коридоры, мусоропроводы, лифтовые шахты, плиты перекрытий и гермодвери сворачивались в спираль. Всё здание закручивалось вокруг невидимого центра. Этажи накладывались на этажи. Квартиры входили в квартиры. Двери открывались не в комнаты, а в другие версии тех же дверей.

И где-то внизу — или в центре — стояла фигура.

Не огромная. Не маленькая.

Просто такая, что расстояние до неё не имело смысла.

Я не видел лица.

Но знал: если посмотрю чуть внимательнее, она посмотрит в ответ.

Узри его.

Голос Одиннадцатой стал тише.

Ласковее.

Ближе.

Узри Чернобога. Он не причинит тебе боли. Боль — это когда не понимаешь, где твоё место. А он покажет. Он покажет тебе дверь.

Сердце ударило сильнее.

Ты ведь хочешь домой?

Передо мной вспыхнула кухня.

Моя кухня.

Настоящая.

Старый чайник. Кружка с трещиной на ручке. Окно, за которым серое утро. На подоконнике — пыльный горшок с засохшим базиликом. Запах кофе. Холодный кафель под ногами.

Я шагнул вперёд.

— Леонид! — резко сказал Можайцев.

Кухня дрогнула.

Но не исчезла.

Не слушай его.

Голос Одиннадцатой стал почти шёпотом.

Он не хочет, чтобы ты вышел. Никто здесь не хочет.

Я почувствовал, как что-то тёплое коснулось моей ладони.

Посмотрел вниз.

На коже проступила тонкая чёрная линия.

Она шла от запястья к центру ладони, складываясь в маленькую спираль.

Я моргнул.

Линия исчезла.

Но ощущение осталось.

Будто под кожей что-то медленно повернулось.

— Что она вам показывает? — спросил Можайцев.

Вот теперь его голос был другим.

Не командным. Не научным. Испуганным.

Сусанин медленно повернулся к нему.

— Так она всё-таки на него влияет?

Можайцев замолчал. Слишком поздно. Одиннадцатая рассмеялась.

Тихо. Нежно. Почти счастливо.

Динамики передали этот смех с лёгким искажением, и от него у меня по спине прошёл холод.

— Всем сохранять спокойствие, — сказал Можайцев.

Но спокойствия в комнате больше не было.

Сотрудники в гермокостюмах переглядывались. Один проверял показания приборов. Другой уже держал руку над тревожной кнопкой. Сусанин смотрел то на меня, то на Одиннадцатую, не понимая, в кого целиться.

А она смотрела только на меня.

Они не слышат, Леонид. Не видят. Не могут. У них глаза закрыты.

— Зачем? — спросил я мысленно обращаясь к ней.

Чтобы ты не остался слепым.

— Мне не нужен ваш Чернобог.

Он нужен всем!

Я сжал зубы.

На этот раз боль всё-таки пришла.

Резкая, тонкая, прямо за глазами.

Я увидел Чернобога снова.

Фигура стояла в центре бетонной воронки. Вокруг неё вращались этажи. Миллионы окон открывались и закрывались, как веки. Из шахт лифтов тянулись чёрные нити. Лестницы изгибались, превращаясь в рёбра. Гермостворки хлопали, словно клапаны огромного сердца.

И всё это дышало. Гигахрущ дышал. Не метафорически. По-настоящему.

Вдох — коридоры вытягивались.

Выдох — стены становились ближе.

Видишь?

Я хотел сказать «нет».

Не смог.

Потому что видел.

Не бойся его. Он, помнит всех кто потерялся. Он помнит и тебя.

В лаборатории кто-то схватил меня за плечо.

— Рокашов! Смотрите на меня!

Я посмотрел.

Его лицо расплывалось по краям, но глаза были настоящими. Испуганными, человеческими.

— Не слушайте её, — сказал Сусанин. — Что бы она ни говорила, не слушайте.

— Ты её не слышишь— крехтя выдавил я из себя

— И слава партии что я не слышу эту ересь.

Эта простая фраза почему-то удержала меня лучше любой боли.

Я резко вдохнул.

Белый свет лаборатории вернулся.

Стены снова стали стенами.

Приборы — приборами.

Бронированное стекло — стеклом.

Одиннадцатая сидела за ним, всё так же улыбаясь.

Только теперь в её улыбке появилась лёгкая грусть.

Ничего. Первый взгляд всегда пугает.

Можайцев подошёл ближе.

— Леонид, отойдите от стекла. Медленно.

Ладонь Одиннадцатой оставалась прижатой к стеклу.

С той стороны — спокойно, почти нежно.

С моей — холод расползался под кожей, будто кто-то заливал в вены жидкий бетон.

Я хотел отступить.

Правда хотел.

Сделать ещё шаг назад, отвернуться, закрыть глаза, сказать Можайцеву, что с меня хватит, что я не буду смотреть, не буду слушать, не буду «узревать» никакого Чернобога.

Но тело меня не послушалось.

Сначала я просто замер.

Сусанин что-то говорил рядом. Его голос доходил до меня с задержкой, словно через толщу воды.

— Рокашов? Леонид? Слышите меня?

Я слышал.

И одновременно — нет.

Потому что поверх его слов звучал другой голос.

Ласковый.

Тёплый.

Невыносимо близкий.

Не бойся. Ты почти у двери.

Я попытался сжать пальцы.

Не смог.

Попытался повернуть голову к Можайцеву.

Не смог.

Всё моё тело стало чужим. Руки, ноги, дыхание — всё будто передали кому-то другому, а меня самого заперли внутри черепа, оставив только возможность смотреть.

Одиннадцатая улыбалась.

Видишь? все просто, просто поддайся, и сань свободным..

Я сделал шаг вперёд, я пытался сопротивляться но не смог.

Ефрейтор попытался удержать меня, схватил за плечо, но я дёрнулся так резко, что он едва не потерял равновесие.

— Да что с вами?!

Я рванул к стеклу.

Неуклюже. Резко. Как человек, которого тянут за невидимый поводок.

Внутри я кричал.

Остановите.

Держите меня.

Не пускайте.

Но снаружи не произнёс ни звука.

Я подлетел к бронированной перегородке и ударил по ней кулаком.

Глухой удар прокатился по лаборатории.

Стекло даже не дрогнуло.

Боль вспыхнула в костяшках пальцев, яркая, настоящая, человеческая.

На долю секунды она почти вернула меня себе.

Почти.

Ещё.

Я ударил снова.

Сильнее.

Кулак встретился со стеклом с тупым, мясистым звуком. Боль вспыхнула в костяшках так резко, что на мгновение мир стал белым. Я услышал собственный вскрик — короткий, задавленный, будто его выдавили из меня чужой рукой.

Стекло не разбилось.

Не могло разбиться.

Толстая бронированная перегородка даже не дрогнула.

Но на её поверхности осталась кровь.

Моя кровь.

Она размазалась по стеклу неровной полосой, потекла вниз тонкими красными нитями и вдруг остановилась. Не каплями. Не потёками. Линии застыли, будто кто-то удержал их на месте.

Я смотрел на них и не мог отвести взгляд.

Кровь складывалась в спираль.

Маленькую.

Неровную.

Похожую на ту, что уже проступала у меня на ладони.

За стеклом Одиннадцатая сидела неподвижно. Её ладонь была прижата к перегородке с той стороны — ровно напротив моего окровавленного следа.

Она улыбалась.

Молодец.

Голос снова прозвучал внутри головы.

Нежно.

Почти с благодарностью.

Меня резко ударили сбоку.

Сусанин врезался плечом, сбил меня с ног и навалился сверху, прижимая к полу. Воздух выбило из лёгких. Разбитая рука подвернулась под тело, и боль вернула меня в реальность лучше любого приказа.

— Держите его! — рявкнул ефрейтор. — Он не контролирует себя!

— Не давайте ему смотреть на объект! — крикнул Можайцев.

Двое сотрудников в гермокостюмах бросились ко мне. Один схватил за ноги, второй попытался удержать здоровую руку. Я не сопротивлялся — по крайней мере, сознательно. Но тело дёргалось само, рывками, будто его тянули невидимыми нитями к стеклу.

— Леонид! — Можайцев оказался рядом. — Слышите меня?

Я попытался ответить.

Получилось только хрипло вдохнуть.

— Слышите?!

— Да… — выдавил я.

— Смотрите в пол. Только в пол.

Я уставился в белую плитку.

На ней лежали капли крови.

Обычные.

Красные.

Без спиралей.

Но я уже не был уверен, что могу доверять глазам.

Стекло начало трещать.

Сначала тихо.

Почти незаметно.

Как лёд на луже, на который кто-то слишком осторожно поставил ногу.

Потом громче.

— Нарушение внутреннего слоя! — крикнул сотрудник у панели.

Сусанин, всё ещё прижимая меня к полу, поднял голову.

— Профессор.

Можайцев молчал.

Потому что треск услышали все.

За перегородкой Одиннадцатая медленно поднялась.

Она просто встала — так, будто ждала именно этого момента, и торопиться больше не имело смысла.

Лампы в её камере продолжали гореть белым светом. Но свет вокруг неё выглядел неправильным: он будто не падал на её тело, а огибал его, оставляя по краям тонкую серую кайму.

Чёрное пятно на её лбу стало шире.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы я заметил.

Оно больше не было пятном.

Оно напоминало маленькую трещину в штукатурке.

— Контур герметизации! — приказал Можайцев. — Второй уровень! Немедленно!

— Второй не отвечает!

— Тогда третий!

— Третий блокирован!

— Изолировать лабораторию от лифтового узла!

Сотрудник нажимал клавиши слишком быстро. Пальцы скользили, сбивались, возвращались обратно. На панели вспыхивали красные строки, одна за другой:

ОШИБКА КОНТУРА НАРУШЕНИЕ ИЗОЛЯЦИИ СБОЙ МЕХАНИЧЕСКОГО ЗАТВОРА

Можайцев побледнел.

— Почему механический затвор сбоит?

— Система его не видит.

Голос Одиннадцатой стал ясным.

Совсем рядом.

Не бойся. Сейчас будет громко.

Я хотел предупредить Сусанина.

Сказать ему, что сейчас что-то произойдёт.

Но губы почти не слушались.

— Она сейчас… — выдавил я.

— Что? — Сусанин наклонился ближе.

— Она…

Стекло лопнуло.

Не взорвалось наружу и не разлетелось тысячей осколков.

Оно просто сдалось.

Сначала по всей перегородке прошла одна широкая трещина — сверху вниз. Потом вторая. Третья. Внутренние слои стеклопакета смялись и провалились внутрь камеры.

Сотрудник у панели ударил по тревожной кнопке.

Сирена внутри лаборатории не включилась.

Только лампы мигнули.

Одиннадцатая шагнула к разбитой перегородке.

— Огонь? — коротко спросил Сусанин.

Можайцев замер.

— Профессор! — рявкнул ефрейтор.

Можайцев не ответил.

И тогда Сусанин выхватил пистолет сам.

— Стоять! — крикнул он.

Одиннадцатая остановилась.

Не потому, что испугалась.

Скорее из вежливости.

Она посмотрела на Сусанина так мягко, что у меня свело желудок.

— Ефрейтор Сусанин, — сказала она.

На этот раз голос был настоящим.

Не в голове.

Не через динамик.

Она говорила вслух.

Тихо, спокойно, почти ласково.

— Вы ведь не хотите стрелять.

Сусанин выпрямил руку.

— Ещё шаг и стреляю.

— Ну стреляйте.

Она улыбнулась.

И тогда рука ефрейтора дрогнула.

Сначала едва заметно — будто от усталости. Потом сильнее. Пистолет в его пальцах качнулся в сторону, но не к Одиннадцатой.

К нему самому.

— Что… — Сусанин побледнел. — Что за…

Он попытался опустить руку.

Не смог.

Мышцы на его лице напряглись. Жилы на шее вздулись. Пальцы побелели на рукояти пистолета.

Он смотрел на собственную руку.

На то, как она медленно, с чудовищным усилием, поворачивает ствол к его виску.

— Помогите… — хрипло выдавил он.

Одиннадцатая сделала шаг к Сусанину.

Очень медленный.

Пистолет коснулся его виска.

Сусанин зажмурился.

Выстрел....

Выписка из диссертации профессора Можайцева Раздел: «Одиннадцатая» Гриф: совершенно секретно Основание: приказ ГХП

Объект №11 является одиннадцатым зарегистрированным объектом данного типа, обнаруженным за последние шестьдесят циклов.

В ходе первичного наблюдения установлено, что объект обладает способностью к ментальному воздействию на персонал. В целях предотвращения несанкционированного влияния объект был помещён в изолированную камеру. Камера оборудована специальным защитным стеклом, исключающим прямое и опосредованное воздействие объекта на сотрудников, оборудование и внешнюю среду, но все же, датчиками зафиксировано излучение которое просачивается за пределы камеры, благодаря наблюдениям, мы выяснили что воздействий на психику нет, по этому было решено что излучение условно безопасно, но после нахождения в лаборатории, все сотрудники все равно должны пройти процедуру шумотерапии.

По результатам исследований и сопоставления данных с материалами по ранее обнаруженным объектам установлено, что каждый объект данного типа, помимо ментальных способностей, обладает одной или несколькими индивидуальными аномальными характеристиками.

У объектов №3 и №4 были зафиксированы следующие свойства:

дистанционное воздействие на металлические предметы;изменение положения и структуры металлических объектов без прямого контакта;выделение термитной смеси с температурой горения до 2000∘C2000^\circ C2000∘C и выше.Объекты №3 и №4 были ликвидированы на месте с применением гравижерновов.

Индивидуальные аномальные характеристики объекта №11 на момент составления выписки не установлены. Объект демонстрирует выраженное ментальное воздействие, однако дополнительные уникальные свойства, характерные для объектов данного типа, не выявлены либо не проявлены в условиях текущего содержания.

Объект №11 находится в изолированной камере наблюдения. Контакт с объектом ограничен. Проведение дальнейших испытаний допускается только с разрешения ответственного руководителя исследования и при соблюдении полного защитного протокола.

Выписка из диссертации профессора Можайцева Раздел: «Рокашов» Статус: для служебного пользования

Рокашов Леонид Леонидович

На момент составления выписки Рокашов Л. Л. не классифицирован как объект аномального происхождения. Зафиксированные отклонения требуют дальнейшего наблюдения и сопоставления с данными по ранее зарегистрированным случаям воздействия самосбора, слизевых культур и ментально активных объектов.

Предварительная оценка:

статус: наблюдаемый;уровень риска: не установлен;признаки прямого заражения: не подтверждены;необходимость изоляции: по решению ответственного руководителя исследования.Дальнейший контакт с Рокашовым Л. Л. рекомендуется осуществлять в присутствии сотрудника НИИ слизи и/или представителя ликвидационного корпуса.

Глава 11

Дегтерев Изолятор при шестой шлюзовой оказался бывшей кладовкой, которую однажды решили считать местом временного содержания. Низкий потолок, облупленные стены, ржавая лавка, решётка вместо внутренней двери и тусклая лампа под металлическим колпаком. В углу — сливное отверстие и старая эмалированная кружка, прикованная цепочкой к трубе.

Гостеприимство по уставу.

Дегтярёва втолкнули внутрь без особой грубости. Один постовой снял стяжки только после того, как второй направил на него автомат через решётку.

— Руки перед собой. Медленно.

Владимир подчинился, запястья ныли, прлечи ломило. В голове гудело после бессонницы и бегства

Стяжки щёлкнули, освобождая руки.

Дегтярёв растёр запястья.

— Воды бы.

Постовой посмотрел на него без выражения.

— Переживёшь.

— Уже переживаю— попытался пошутить Дегтярев

— Вот и молодец.

Решётчатая дверь захлопнулась.

Постовые ушли, оставив одного у входа в коридор.

Кулаки саднили. Рёбра ныли. Плечо тянуло. Ноги гудели так, будто он бежал через тоннель от твари на своих двоих.

Память всё ещё двоилась.

Одна часть знала, как держать автомат. Другая — какой вентиль в третьем стояке надо перекрыть, чтобы соседи сверху не затопили кухню, как выудить у перекупа один лишний талон, или же, как получить доступ к стандартному распределительному щитку лифтового отсека.

Обе памяти были настоящими.

И это бесило сильнее всего.

— Ну что, Володя, — тихо сказал он сам себе. — Добегался...

Проходная

Селёдка трижды сказал, что объект ушел обратно. Трижды показал показания вибродатчиков. Дважды заверил, что биопетли за створкой больше не дают прямого контакта.

Вакутагин всё равно стоял перед дверью.

Смотрел на обожжённый верхний боковой шов.

Там, где тварь пыталась протиснуться, металл был чёрным. По краю шва застыла тонкая корка — может быть сажа, а может спёкшаяся органика.

— Срез взять? — спросил Селёдка.

— Возьмёшь.

— Сейчас?

— Нет.

Птахин сидел на ящике у стены и рассматривал подошву сапога. Там, где он наступил на обугленный хлопок слизи, резина потемнела и покрылась мелкими пузырями.

— Говорю сразу, если ногу резать будете, я буду кричать.

— Никто тебе ногу резать не будет, — сказал Вакутагин.

— Это ты как начальник говоришь или как человек, который не хочет слушать мои крики?

— Как человек, который видел ноги хуже твоей.

— Утешил.

Селёдка осторожно приблизился к герме с датчиком на длинной штанге.

— Температура шва падает. Активности нет. Но остаточный фон странный.

— Насколько странный?

— По-хорошему надо лабораторию.

— По-плохому?

— По-плохому это может быть и радиация, дозиметра то нет.

Птахин поднял голову.

— Значит, трогать будем.

—Ага, — сказал Вакутагин. — Только не сейчас.

Он наконец отошёл от гермы и повернулся к щиту.

— Связь?

Селёдка поморщился.

— Основная лежит. Резервная прыгает. До блока C-2 дозвониться можно. До верхних — через раз. До поста Комарова с чьей стороны приперлось это нечто, нет.

— Пост Комарова меня сейчас не интересует.

Вакутагин подошёл к столу, взял ориентировку на Дегтярёва и прочитал её ещё раз.

Лист был свежий, Обычная серая бумага. Обычные формулировки. «Особо опасен». «Задержать». «При сопротивлении». «Причастен». «Предположительно».

В Гигахруще слово «предположительно» часто означало, что человека уже мысленно расстреляли, но пока не нашли удобной стены.

— Не нравится мне это, — сказал Вакутагин.

Птахин поднял бровь.

— Что именно? У нас тут список.

— Он.

— Дегтярёв?

— ДНу не ты же! Хватит задавать тупые вопросы.

Селёдка фыркнул.

— Лицо у него такое, будто его вчера из под самосбора вытащили.

Птахин перестал ковырять подошву.

— Думаю, что если ЧК хочет его живым, значит, дело не только в убитых оперативниках.

Селёдка понизил голос:

— Егор Дмитрич, осторожнее бы с такими словами.

Вакутагин посмотрел на него.

— Селёдка. Я знаю. Ты знаешь. Даже крысы в вентиляции знают. Но это не значит, что у меня перестали работать мозги.

Селёдка молча отвёл взгляд.

Птахин медленно поднялся.

— И что будем делать?

— По инструкции.

Птахин удивился.

— Это на тебя не похоже.

— По инструкции — задержанный в изоляторе, оружие описать, сообщить наверх, ждать группу .

— А не по инструкции?

Вакутагин сложил ориентировку пополам.

— Не по инструкции — сначала поговорить с ним...

Изолятор

Дегтярёв услышал шаги ещё до того, как в коридоре появился свет.

Двое.

Нет.

Трое.

Один тяжёлый, уверенный. Второй чуть прихрамывает. Третий идёт легче.

Он поднял голову.

К решётке подошёл Вакутагин. Рядом остановился Птахин. Чуть позади маячил Селёдка с планшетом, блокнотом и лицом человека, который предпочёл бы быть где угодно, но не здесь.

Постовой у двери вытянулся.

— Всё спокойно, товарищ старший прапорщик.

— Вижу.

Вакутагин посмотрел на Дегтярёва.

— Живой?

— Пока да.

— Воды дали?

Дегтярёв перевёл взгляд на постового.

Тот сделал вид, что внезапно заинтересовался стеной.

Вакутагин вздохнул.

— Птахин.

— Понял.

Птахин ушёл и через минуту вернулся с алюминиевой флягой. Просунул её через нижнее окошко решётки.

Дегтярёв взял.

— Спасибо.

— Не благодари. Может, потом отберём обратно.

Владимир сделал несколько глотков.

Вода была тёплой, с привкусом, будто пил из лужи в жаркое лето, но даже это сейчас казалась почти роскошью.

— Значит, допрос? — спросил он.

— Беседа, — сказал Вакутагин.

— Разница?

— На допросе тебя бьют по расписанию. На беседе — по необходимости.

Птахин довольно кивнул.

— Красиво сказал.

— Молчи.

Вакутагин взял у Селёдки ориентировку и поднял лист так, чтобы Дегтярёв видел.

— Это пришло на тебя.

— Уже читал?

— Конечно же не читал, но я и так в курсе что там.

— Хочу услышать твою версию.

Дегтярёв усмехнулся.

— Чтобы сравнить?

Вакутагин не ответил сразу.

Где-то далеко по коридору щёлкнуло реле. Лампа над изолятором мигнула. На секунду лицо Дегтярёва стало резче: впалые щёки, усталые глаза, серый налёт на коже, запёкшаяся кровь у виска.

— Потому что ты не пытался сопротивляться, когда тебя взяли, — сказал Вакутагин. — И потому что тварь за гермой била так, будто шла именно за тобой.

Селёдка тихо пробормотал:

— Это не доказано.

— Вот и доказываем.

Дегтярёв опустил флягу.

— Я не знаю, шла она за мной или просто по тоннелю.

— Но ты её слышал.

— Да.

— Видел?

— Нет.

— Откуда ехал?

Дегтярёв помолчал.

Сказать правду полностью было невозможно. Не потому, что не поверят. Скорее потому, что поверят неправильно.

— За что тебя брали?

— За то, что я оказался не там, где должен был.

— Где должен был?

Дегтярёв посмотрел на стены изолятора.

— Хороший вопрос, дома я должен был быть.

— Плохой ответ.

— Другого нет.

Вакутагин склонил голову.

—Ладно, ответь кого ты завалил.

— Честно, не знаю… — сказал Дегтярёв. — Он дал мне десять секунд. На десятую... я его выгнал под Самосбор.

В изоляторе стало тихо. Даже лампа над дверью будто перестала жужжать.

Птахин медленно повернул голову к Вакутагину.

Селёдка застыл с карандашом в руке.

Постовой у двери крепче сжал автомат.

Вакутагин смотрел на Дегтярёва долго.

— Кого? — спросил он наконец.

Дегтярёв молчал.

— Имя.

Молчание.

— Звание.

Дегтярёв опустил взгляд.

Вакутагин сделал шаг ближе к решётке.

— Владимир Сергеевич, я задал вопрос.

Дегтярёв поднял глаза.

— Я сказал всё

Он снова посмотрел на полковника.

— Ты понимаешь, что молчание тебе не поможет?

Дегтярёв устало прислонился спиной к стене.

— А разговоры помогут?

— Иногда.

— Не верю.

После этого Дегтярёв действительно перестал говорить.

Не отвечал на уточнения. Не спорил. Не оправдывался. Просто сидел на ржавой лавке, положив руки на колени, и смотрел в одну точку перед собой.

Вакутагин пытался ещё минут пять распросить его.

Наконец Вакутагин убрал ориентировку в карман.

— Всё.

Птахин повернулся к нему.

— Что «всё»?

— Здесь мы из него больше ничего не вытащим.

Вакутагин посмотрел на Дегтярёва.

— В отдел ликвидационного корпуса.

Птахин присвистнул.

— Серьёзно?

— Там камеры нормальные. Связь стабильнее. Охрана не из двух сонных постовых и одного техника с неврозом.

Селёдка обиделся.

— У меня не невроз.

Вакутагин посмотрел на него так, что Селёдка сам понял: лучше бы молчал.

— Обстановка изменилась, — сказал старший прапорщик. — Шестая шлюзовая после контакта с неизвестным объектом не является безопасным местом, как раз для нас повод, закрыть шлюз полностью.

Птахин тихо сказал:

— Они потом спросят.

—Пускай спрашивают, я пока еще хочу жить.

Дегтярёва вывели из изолятора .

Руки снова стянули пластиковыми хомутами. На этот раз спереди, слева шёл постовой с автоматом. Справа — Птахин. Вакутагин замыкал чуть сзади.

Переход наверх занял почти полчаса.

Сначала они шли по узкому сервисному коридору, где лампы горели через одну, а под потолком шуршали вентиляционные рукава. Потом поднялись на грузовом лифте. Потом пересели в служебный этаж пахнущий маслом.

Дегтярёв за всё время не сказал ни слова.

Он только смотрел.

На таблички.

На номера уровней.

На портреты партийных работников, прибитые к стенам даже здесь, на технических этажах.

Пятьсот семьдесят шестой — Камеры, дежурная, оружейная, маленькая столовая, комната отдыха и отдельный шлюз к аварийной лестнице.

Полковник даже не удивился тому, на какой по земным меркам высоте, они находятся.

Отдел ликвидационного корпуса выглядел так, будто его построили люди, которые не верили в комфорт. Серые стены. Железные двери. Таблички, выцветшие от времени, и поджаренные напалмом, видимо недавно тут прошел самосбор. В дежурной сидели четверо ликвидаторов. Увидев Вакутагина, они поднялись.

— Задержанный... — сказал Вакутагин. —определить в обезьянник....

Дегтярёва завели в камеру, железная койка, вмонтированная в стену, решётка вентиляции, глазок и тяжёлая дверь с маленьким смотровым окном. Ни кружки. Ни лавки. Ни шнурка что б повесится.

Перед тем как дверь закрылась, Вакутагин остановился на пороге.

— Последний шанс сказать что-нибудь полезное.

Дегтярёв посмотрел на него, и просто помахал головой.

— Как хочешь.

Дверь закрылась...

Дегтярёв сел на железную койку и некоторое время просто смотрел на дверь. После всей дичи что ему пришлось пережить. эта камера казалась почти роскошью: сухо, тепло, не пахнет так сильно.

Почти курорт...

1154-й этаж

Проходной этаж над жилым сектором давно считался заброшенным.

Официально он значился в схемах как межблочный транзитный узел 1154-Б, временно выведенный из эксплуатации после аварии. Неофициально про него говорили: там был переход в соседний гигаблок, потом соседний блок то ли запечатали, то ли потеряли, то ли просто перестали признавать существующим в отчётности..

На 1154-Б стоял небольшой пост.

Шесть человек.

Две турели старого образца.

Один ручной огнемёт.

Одна гермостворка, которая в последний раз проходила полный техосмотр восемь циклов назад, если верить журналу, и никогда — если верить состоянию направляющих.

Постовые скучали, это было самое опасное состояние в Гигахруще.

Один пил чифир непонятного состава из алюминиевой кружки. Второй заполнял журнал на четыре смены вперед. Третий пытался поймать на маленьком приёмнике передачу с нижних развлекательных каналов, где вместо музыки ловились только помехи.

Первым странность заметил сержант у панели.

На индикаторе внешнего периметра мигнула жёлтая лампа.

Такая, на которую обычно смотрят, матерятся и записывают: «ложное срабатывание, требуется профилактика».

— Опять врёт, — сказал он.

— Постучи по нему, — посоветовал тот, что пил чай.

— Тебе бы по голове постучать.

Жёлтая лампа мигнула ещё раз.

Потом погасла.

Сержант уже потянулся к журналу, чтобы сделать запись, когда из-за гермостворки раздался тихий стук.

Как будто кто-то стоял с той стороны и просил открыть.

Постовые переглянулись.

Оператор лениво повернулся к пульту.

В этот момент стук повторился.

И детский голос за дверью который услышали все сказал:

— Откройте. Мы заблудились.

Сержант медленно снял автомат с ремня.

— Всем к позициям.

— Да ладно, может…

— К позициям, я сказал.

Двое встали к амбразуминам. Оператор потянулся к связи.

И не успел. дверь начала подниматься

Будто кто-то с другой стороны знал старый аварийный код.

Сержант успел крикнуть:

— Тревога!

Из тёмной щели вылетело что-то узкое и быстрое — короткий металлический прут, обмотанный чёрной тканью. Он ударил оператора в горло. Тот захрипел, повалился на пульт и сбил рукой микрофон.

Связь открылась на долю секунды.

В эфир ушёл только хрип.

Потом тишина.

Из щели вышла толпа людей.

На них были старые рабочие куртки, ликвидаторские бронепластины, куски рваной ткани, противогазы без фильтров, детские школьные шарфы, намотанные на руки.

Турели дёрнулись.

Одна успела повернуться, и застыть

Провода к её блоку питания уже были перерезаны.

Когда — никто из постовых не понял.

Вторая дала короткую очередь в потолок, захлебнулась и замолкла, когда худой человек в серой робе сунул в механизм обрезок арматуры.

Дальше всё произошло слишком быстро.

Постовые стреляли, люди падали падали.

Но те, кто шёл сзади, даже не меняли шага.

Один ликвидатор успел нажать кнопку локальной тревоги. Лампа над пультом вспыхнула красным, но сигнал не ушёл дальше поста. Кабельная линия к нижним этажам была уже мертва.

Сержант понял это по тишине в динамике.

Из открытой гермостворки вышла девочка.

На вид ей было лет четырнадцать.

Может, меньше.

Она шла спокойно.

Босиком.

По битому стеклу, масляным пятнам и гильзам.

На ней было простое тёмное платье до колен, поверх — слишком большой ликвидаторский плащ, волочившийся по полу. Волосы чёрные, прямые, мокрые, будто она только что вышла из под душа. Лицо белое. Губы почти бесцветные.

Глаза — полностью чёрные, без белков, без зрачков, без отражения аварийных ламп.

На лбу расползалось пятно — угольно-чёрное, будто под кожей. Оно пульсировало еле заметно, в такт её шагам.

Люди вокруг неё расступались.

Сержант поднял автомат.

Девочка посмотрела на него.

И он вдруг не смог нажать на спуск.

Он вообще перестал понимать, зачем держит оружие.

На секунду мир стал тихим и мягким. Красный свет аварийных ламп превратился в тёплый, почти домашний. Вонь старого поста — в запах горячего красного концентрата.

Девочка подошла ближе.

— Вы устали, — сказала она.

Голос у неё был обычный.

Детский.

Только за каждым словом будто шептал кто-то ещё. Очень далеко.

Сержант попытался ответить, но из горла вышел только хрип.

— Вы долго стояли у закрытой двери, — продолжила девочка. — А дверь всё равно открылась.

Один из постовых, что еще мог держать оружие, выстрелил в неё сбоку.

В момент выстрела постовой увидел перед собой свою мать. Старую, умершую три цикла назад в нижнем медпункте, так и не дождавшуюся нормальных лекарств.

Он дёрнул ствол вверх.

Пуля ушла в стену.

Рядом кто то ударил его арматурой по колену.

Постовой рухнул.

Его тут же затащили назад, в темноту проходного, девочка даже не повернулась в ту сторону откуда кричал постовой.

Сержант всё ещё держал автомат.

Палец лежал на спуске.

Она подняла руку и коснулась ствола двумя пальцами.

Металл покрылся инеем.

— Не надо, — сказала она. — Чернобог не любит шум перед молитвой.

Сержант заплакал.

Сам не понял почему.

Просто слёзы пошли по лицу, смешались с потом и пылью.

— Кто ты? — выдавил он.

Девочка улыбнулась.

За её спиной чернобожники уже добивали пост.

Один проверял тела. Второй срезал уши у трупов. Третий ставил на панели свои метки — чёрные круги, соединённые линиями. Четвёртый вскрывал распределительный шкаф.

Оператор связи ещё был жив, он лежал у пульта, держась за пробитое горло, и пытался дотянуться до резервной кнопки под столом. Если нажать её, сигнал уйдёт по старой медной линии напрямую в отдел ликвидационного корпуса. Просто аварийный импульс.

Палец почти коснулся кнопки.

Девочка не смотрела в его сторону.

Но сказала:

— Не надо.

Оператор замер.

Палец завис в сантиметре.

Чёрные глаза девочки медленно повернулись к нему.

— Ты тоже устал.

Оператор кивнул.

И умер, так и не нажав кнопку.

Сержант упал на колени, ноги перестали держать.

— Скажи нижним, что всё спокойно.

Он моргнул.

— Что?..

— Скажи.

Она протянула ему микрофон, поднятый с пола.

Он взял микрофон обеими руками

— Пост 1154-Б… всё спокойно… ложное срабатывание…

В динамике щёлкнуло.

Девочка кивнула, будто услышала подтверждение.

— Хорошо.

Потом один из напавшихв перерезал сержанту горло.

Он осел на пол рядом с пультом.

Кровь потекла между плитками, добралась до кабельного канала и стала уходить вниз тонкой тёмной линией.

Проходной этаж был взят за три минуты.

Никто ниже не узнал.

Никто не получил тревогу.

Никто не успел закрыть жилой сектор на 1153-м.

Девочка подошла к внутренней гермодвери, ведущей вниз.

На панели горел зелёный индикатор.

Чернобожники собрались за её спиной.

Кто-то начал тихо петь.

— Чер-нобог…

Другие подхватили.

— Чер-нобог…

Девочка подняла руку.

Пение смолкло.

Она приложила ладонь к внутренней гермодвери.

Чёрное пятно на её лбу дрогнуло.

Зелёный индикатор мигнул.

Стал жёлтым, потом красным, потом снова зелёным.

Замки начали открываться один за другим.

Девочка улыбнулась.

— Теперь ниже.

Глава 12

Дегтярёв лёг на матрас который был тонкий, хлоркой пропитанный до состояния медицинской тряпки. Под ним — железная сетка.

В голове плавали обрывки чужой жизни, запахи, отдельные слова, лица без имён, коридоры, ржавые штурвалы, жёлтые таблички, старые лестницы и... Детский плач за дверью.

В коридоре кто-то прошёл.

Быстро, потом ещё один.

Где-то за стеной щёлкнуло реле.

Лампа в камере мигнула, а динамик в коридоре, сначала зашипел, потом выдал ровный женский голос:

— Внимание персоналу отдела. это не учебная тревога. Сохранять рабочий порядок.

Дегтярёв усмехнулся.

«Сохранять рабочий порядок» обычно означало, что порядок уже умер, просто ещё не всем сообщили.

Он подошёл к двери и прижался ухом к металлу.

Голоса в дежурной стали громче.

— …связь с шестьсот девяностым пропала!

— Откуда вообще пошло?

— Сверху! С проходного!

— Какого проходного?!

— Межблочного, мать твою!

— Там же заброшено!

— Вот им и скажи!

Из щели в смотровом окошке он увидел как в коридоре уже горел красный аварийный свет. Люди двигались быстро, но пока без паники. Ликвидаторы тащили ящики с магазинами. Один техник волок катушку кабеля. Кто-то орал про верхние гермы.

Потом по коридору прошёл Вакутагин.

Дегтярёв ударил ладонью по двери.

— Эй!

Вакутагин остановился.

Повернул голову, и подошёл.

— Что?

— Сверху?

— Да.

— Кто?

Вакутагин смотрел на него секунду.

— Пока не знаем.

— Но вы уже на шухере.

— Умный какой нашелся.

— Стараюсь соответствовать обстановке.

Вакутагин не улыбнулся.

— Ты в камере или в штабе?

— Если они сверху, то скоро разницы не будет.

Вакутагин задержал взгляд.

В коридоре раздался голос Селёдки:

— Егор Дмитрич! Связь с шестисотым пропала! Пятьсот девяностый просит разрешение на нижний сброс!

— Капитану докладывай! — рявкнул Вакутагин. — Я тут не начальство!

— Он уже в дежурной, тебя ждет!

Вакутагин быстрым шагом удалился в дежурку.

Дегтярёв остался с красным светом и гулом сирены, и небольшой трусостью в руках, он и сам не понимал почему. Дежурная

Капитан Сёмин стоял над бумажной схемой блока.

Мужчина средних лет, с коротко стриженными волосами и старым шрамом под левым глазом.

Селёдка сидел у пульта и пытался собрать из обрывков связи хоть что-то, похожее на картину. Птахин раскладывал магазины по подсумкам. Вакутагин стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Остальные люди из ликвидационного корпуса, получали оружие, некоторые группы уже отправили на верхние этажи. но со всеми была оборвана связь, и никто даже не смог внести ясность в то что там происходило.

— Ещё раз, — сказал Сёмин. — Без догадок.

Селёдка вытер лоб рукавом.

— Верхний межблочный проходной молчит. Потом пропали уровни ниже. Шестьсот девяностый не отвечает. Шестьсот восемьдесят четвёртый дал тревогу и оборвался. Пятьсот девяностый просит открыть шлюз что был закрыт по аварийке. так же все лифты вплоть до нулевого оборвало.

— Кто атакует?

— Не установлено.

— Сколько?

— Много наверное

— Вооружение?

Селедка пожал плечами, явно забыв о субординации, Семин же не обращал на это никакого внимания.

Птахин тихо сказал:

— Звучит не очень утешительно.

Селёдка резко повернулся:

— У меня связи нет! Верхние вырубаются одна за одной, промежуточные молчат, нижние орут все сразу! Я не могу из шума родить вам готовый доклад!

— Спокойно, — сказал Сёмин.

Селёдка замолчал.

Сёмин провёл карандашом по схеме.

— Попахивает либо чистыми либо чернобожниками, кто из них хуже я не знаю.

— Подтверждения нет.

— Когда будет подтверждение, это будет у нас под гермой вскрывать нас как консервную банку.

Сёмин посмотрел на него.

— Егор, сейчас не время для старых привычек....

Из динамика внутренней связи прорвался голос:

— Пятьсот девяностый! У верхней гермы люди! Требуют открыть! Нужен приказ! Повторяю, нужен…

Сигнал оборвался, что бы вернутся уже другим.

Короткий крик, чей-то плач, И тихое, почти спокойное:

— Откройте, и он примет в объятия всех вас…

Селёдка дёрнулся и выключил канал.

В дежурной стало тихо.

Птахин медленно вставил магазин в карабин.

— Теперь уже не пахнет а воняет.

Сёмин молчал несколько секунд.

Потом спросил:

— Сколько гражданских между нами и нижними тонелями?

Сержант у схемы ответил:

— По спискам — несколько жилых секций, столовая, медпункт, две смены ремонтников, детский этаж на пятьсот шестьдесят втором.

Сёмин закрыл глаза на мгновение.

— Отдел держать не будем.

Все посмотрели на него.

— Капитан… — начал один из ликвидаторов.

— Не будем, — повторил Сёмин. — Если верхние этажи посыпались, нас здесь обойдут, отрежут и завалят гражданскими у дверей. Мы уйдём вниз и выведем тех, кого сможем по пути.

Вакутагин поднял голову.

— Через штатный маршрут?

— Сначала через него. Пока можно. Если забьют — пойдём служебными.

Селёдка нервно усмехнулся.

— Служебные схемы наполовину мёртвые.

— Поэтому возьмём тех, кто умеет открывать двери.

— А Дегтярёва куда девать, не оставим же мы его на растерзание сектантам?

Сёмин не ответил сразу.

Дегтярёв был для него проблемой, что это за кадр такой, что за ним ЧК охотятся неясно, опасен ли он?

Сёмин видел таких людей. Обычно они либо уже прошли через что-то, после чего обычный страх перестаёт работать, либо сами были причиной, по которой боялись другие.

Тварь у шестой гермы шла почти следом за ним.

Сам Дегтярёв молчал там, где невиновный стал бы кричать, и смотрел так, будто заранее выбирал, кого придётся убить первым.

Сёмин не хотел выпускать его из камеры, очень не хотел.

Но сейчас в отделе не хватало рук, из всего корпуса остался отряд Вакутагина, и отряд Латынина, и тот, в составе трех человек.

— Да, — сказал Сёмин. — Дегтярёва тоже берем, даже если этот задержанный и мне не нравится, в крайнем случае пойдет на мясо.

Сёмин повернулся к сержанту.

— Оружейную вскрыть. Патроны распределить. Ненужное испортить. Медика — ко мне. Селёдка, поднимай нижние каналы и ищи любые живые посты. Всем группам: приоритет — эвакуация гражданских до ближайшего безопасного нижнего контура. Двери не открывать без проверки. Толпы не впускать без отсечения.

— А если там дети? — спросил молодой ликвидатор.

Сёмин посмотрел на него тяжело.

— Тогда проверять быстрее.

Когда замки на двери Дегтярёва снова загремели, он уже стоял у стены.

На пороге стоял капитан.

Рядом — Птахин.

Чуть позади — Вакутагин.

Дегтярёв посмотрел на них и сразу понял: пришли не допрашивать.

Слишком много оружия.

Слишком много эмоций на лицах.

— Переводят? — спросил он.

— Выводят, — сказал Сёмин.

Дегтярёв усмехнулся.

— Видать вас конкретно приперло.

Сёмин не вошёл внутрь.

Остался на пороге.

— Слушай внимательно. Я не доверяю тебе. Я не знаю, что ты сделал,и почему за тобой у шестой гермы пришло то, что пришло. Но ситуация изменилась.

— Насколько?

— Настолько, что я готов дать тебе оружие.

Дегтярёв посмотрел на него внимательнее.

— Совсем плохо.

— Да.

Сёмин протянул руку.

Птахин вложил в неё наган, забранный у Дегтерева.

Капитан несколько секунд держал оружие сам. Потом протянул Дегтярёву рукоятью вперёд.

— Шесть патронов.

Дегтярёв взял.

Проверил барабан.

— Автомат?

— Нет.

— Логично, но жаль.

Сёмин шагнул чуть ближе.

— Если знаешь что-то полезное — скажешь. Если не знаешь — будешь делать, что приказано. Попытаешься бежать — тебя остановят. Попытаешься ударить в спину — не успеешь. Попытаешься сдаться тем, кто идёт сверху, — я лично застрелю тебя раньше.

— Убедительно, товарищ капитан.

— Я ставлю условия, и если при хороших раскладах мы выживем, то возможно, я тебя отпущу на все четыре стороны.

Вакутагин сзади добавил:

— Капитан добрый. Я бы короче сказал.

Дегтярёв вышел из камеры.

Красный свет коридора ударил по глазам. В дежурной собирались люди: ликвидаторы, техник, медик, двое постовых, несколько бойцов из группы Вакутагина. На полу лежали ящики с патронами, бинты, фляги, противогазы.

Люди говорили коротко и зло. Проверяли оружие, ремни и аптечки. Селёдка пытался одновременно держать связь с нижними постами и ругаться на пульт. Медик набивала сумку перевязочными пакетами так, будто собиралась лечить целый этаж одним бинтом.

Сёмин стоял у схемы.

— Основной маршрут: Лестница до пятьсот шестьдесят восьмого, потом жилой отсек, детский блок, медпункт, нижний шлюз. Если открыт — выводим гражданских вниз. Если закрыт — ищем запасной спуск.

Дегтерев, не смог промолчать

— А если самосбор?

—Тогда нам всем можно забыть о надежде и всем что с нею связано.

Селёдка поднял руку.

— Запасной может быть мёртв, его же законсервировали.

— По этому ты его и откроешь.

— Я заметил, что все плохие новости заканчиваются этой фразой.

Птахин хлопнул его по плечу.

— Зато ты востребованный специалист.

Селёдка посмотрел на него с ненавистью.

Сёмин продолжил:

— Первая группа — я, двое ликвидаторов, Селёдка, Дегтярёв, медик. Вакутагин со своими держит хвост и подбирает отставших. Птахин — замыкающий.

Вакутагин кивнул.

— Всем ясно? — переспросил Сёмин. — Приоритет — гражданские. Но без самоубийства. Не открывать двери, за которыми нет ответа на контрольный вопрос. Не принимать одиночные голоса за доказательство. Не отделяться.

Молодой ликвидатор спросил:

— А если гражданские уже… ну…

Он не договорил.

Сёмин понял.

— Если нападают — стреляете. Если не нападают — выводите. Если сомневаетесь — зовёте старшего.

Потом он посмотрел на Дегтярёва.

— Ты идёшь в середине. Без самодеятельности.

— Принято.

Сёмин отвернулся.

Из динамика внутренней связи снова прорезался шум.

Потом голос.

Женский, срывающийся:

—… у нас дети, десять человек… просим вывод… слышите?.. кто-нибудь…

Сёмин резко повернулся к пульту.

— Ответь.

Селёдка включил канал.

— Говорит отдел ликвидационного корпуса. Назовите контроль.

Пауза. Шум. Потом ответ:

— «Жёлтая дверь не ведёт домой».

Селёдка выдохнул.

— Наши.

Сёмин сразу сказал:

— Держите отсек закрытым. Никого не впускать сверху. Мы идём к вам.

— Быстрее, пожалуйста…

Связь оборвалась.

Сёмин поднял карабин.

— Всё. Выходим.

Задний шлюз отдела открылся с тяжёлым скрежетом.

За ним начинался служебный коридор: узкий, серый, с трубами под потолком и аварийными лампами через каждые десять метров.

Группа пошла быстро.

Первые коридоры прошли без контакта. Только сирена, пыль, короткие команды и глухие удары сверху. Где-то по соседним шахтам двигались люди. Где-то плакал ребёнок. Где-то кто-то непрерывно стучал в дверь, пока стук внезапно не прекратился.

На пятьсот шестьдесят восьмом они вышли к первой гражданской группе.

Человек двадцать, может больше.

Старики, две женщины, трое рабочих в грязных комбинезонах, подросток с перевязанной щекой. Они сидели у закрытой гермы, прижавшись к стенам, и вздрогнули, когда увидели ликвидаторов.

— Свои! — крикнул Сёмин. — Не вставать резко! Руки на виду!

Один рабочий вскочил.

— Там сверху! Они просили открыть! Мы не открыли!

— Молодцы, — сказал Вакутагин.

Рабочий посмотрел на него так, будто не понял, похвала это или укор.

Сёмин присел перед женщиной, державшей на руках девочку лет пяти.

— Раненые есть?

— У него, — она кивнула на подростка. — И у дедушки сердце.

Медик сразу пошла к ним.

Сёмин повернулся к своим:

— Двоих в сопровождение. Вести вниз до промежуточного пункта. Не через основной зал, через левый сервисный.

Селёдка нахмурился.

— Левый сервисный может быть закрыт.

— Откроешь быстро и вернёшься.

Селёдка хотел возразить, но передумал.

Дегтярёв смотрел на гражданских.

Девочка на руках у женщины не плакала. Просто смотрела на красный свет и сжимала в кулаке грязную тряпичную куклу.

Птахин заметил его взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Лучше бы так и было.

Из-за дальней гермы донеслось:

— Откройте…

Все замерли.

Голос был мужской.

Слабый.

— Пожалуйста… нас тут трое… мы с верхних…

Сёмин поднял руку.

Никто не двинулся.

— Контроль, — крикнул он.

Пауза.

— Что?

— Контрольную фразу.

— Мы не знаем…

Одна из женщин у стены начала всхлипывать.

— Может, правда люди?

Сёмин не сводил глаз с двери.

— Сколько вас?

— Трое…

— Имена?

— Пётр… Лида… Слава…

Селёдка смотрел на панель.

— За дверью движение больше трёх.

Сёмин медленно поднял карабин.

За дверью голос изменился.

Стал спокойнее.

— Капитан, вы же не оставите людей?

Сёмин выстрелил в замок панели управления.

Индикатор погас.

— Оставлю, — сказал он.

С той стороны ударили в дверь.

Сильно.

Потом ещё раз.

Гражданские закричали.

— Вниз! — рявкнул Сёмин. — Всех вниз!

Ликвидаторы подняли людей. Медик помогала старику. Птахин почти тащил подростка за ворот, потому что тот застыл от страха.

Дегтярёв подхватил ящик с перевязочными пакетами, который кто-то уронил, и решил помочь хоть чем то.

Она коротко кивнула.

С той стороны гермы снова ударили.

Теперь уже много рук.

Сёмин отступал последним, держа дверь на прицеле.

— Не бежать! Держать строй! Детей в середину!

Группа двинулась вниз.

Пятьсот шестьдесят второй встретил их запахом гари и детским плачем.

Детский отсек был закрыт изнутри. На двери мелом написали: «НЕ ОТКРЫВАТЬ БЕЗ ФРАЗЫ».

Сёмин постучал прикладом.

— Ликвидационный корпус. Контроль "Жёлтая дверь не ведёт домой"...

— Жёлтая дверь закрыта...

— Открывайте.

Замки щёлкнули.

Дверь приоткрылась на ширину ладони. Из щели выглянула женщина в форме воспитательницы, бледная, с закушенной до крови губой.

Увидев Сёмина, она почти осела.

— Сколько? — спросил капитан.

— Двенадцать детей. Двое взрослых. Один раненый техник. Ещё… ещё трое были в коридоре, но мы не открыли.

— Правильно сделали, — сказал Сёмин.

Внутри отсека дети сидели на полу между перевёрнутыми столами. Самому младшему было года три. Старшие пытались не плакать и от этого выглядели ещё хуже.

Дегтярёв остановился у двери, и глядел на происходящее.

Сёмин уже раздавал приказы:

— Детей парами. Старшие держат младших. Воспитательница — в середину. Медик, техника осмотреть. Птахин, хвост. Вакутагин, берёшь ребят и чистишь проход до нижнего сброса.

Вакутагин кивнул.

Трое людей сразу двинулись к выходу.

Селёдка проверил переносной пульт.

— Нижний шлюз отвечает, но дверь в аварийном режиме. Нужно будет открывать вручную.

— Сколько времени?

— Если механизм живой — минута. Если нет — вечность.

Птахин сказал:

— Ставлю на вечность.

Один из детей вдруг спросил:

— Дяденька, а мама придёт?

Никто не ответил.

Даже Птахин.

Сёмин присел перед мальчиком.

— Как зовут?

— Артём.

— Артём, сейчас ты держишь вот эту девочку за руку и идёшь с ней. Не отпускаешь, пока я не скажу. Понял?

Мальчик кивнул.

— Мама придёт?

Сёмин задержался на полсекунды.

— Мы сделаем всё, чтобы пришла.

Это был самый честный ответ, которую здесь можно было позволить.

Дегтярёв отвернулся...

Каждые двадцать метров кто-то спотыкался.

Каждые тридцать — кто-то начинал плакать.

Каждую минуту Сёмин останавливался, слушал, решал, куда идти дальше, и снова двигал колонну.

Дегтярёв быстро понял главное: бегство,от кого, куда, было не ясно.

На повороте к нижнему шлюзу они наткнулись на завал.

Часть потолочной панели рухнула, перегородив проход металлическими балками и кусками бетона. Пролезть взрослому было трудно. Детям — можно.

Селёдка выругался.

— Этого не было на схеме, там этот коридор действующий.

— Как я понял много чего нет, — сказал Дегтярёв.

Сёмин осмотрел завал.

— Разбирать.

— Это долго, — сказал Вакутагин.

— Тогда быстро разбирать.

Ликвидаторы бросились к балкам. Птахин и Дегтярёв тоже. Наган мешал, и Дегтярёв сунул его за пояс, взялся за кусок арматуры.

Металл не двигался.

Он упёрся ногой, рванул.

В спине что-то болезненно стрельнуло.

— Давай! — рявкнул Птахин рядом.

Втроём они сдвинули балку на несколько десятков сантиметров.

Достаточно, чтобы дети начали пролезать.

— По одному! — крикнул Сёмин. — Не толкаться!

Воспитательница передавала детей через щель. С другой стороны их принимали два ликвидатора.

И тогда сверху, с лестницы, донеслось пение.

Колонна дрогнула.

— Тихо! — сказал Сёмин.

Птахин поднял карабин.

— Контакт будет через минуту.

— Завал? — спросил Сёмин.

— Ещё половина детей, раненый, старик и мы.

Сёмин посмотрел на Вакутагина.

— Задержка.

Вакутагин кивнул.

— Птахин?

— Я и так там, где хуже.

Сёмин повернулся к Дегтярёву.

— Ты помогаешь протаскивать людей.

Он не стал спорить, по этому снова взялся за балку.

Через щель протащили ещё двоих детей.

Потом раненого техника. Тот кричал, когда его тянули через металл, но не сопротивлялся.

Из-за поворота появились первые фигуры.

Сколько их было — непонятно.

Сёмин открыл огонь.

Следом — Вакутагин, Птахин и остальные.

Коридор наполнился вспышками, грохотом и криками.

Дегтярёв протащил через щель последнюю девочку. Та вцепилась ему в рукав и не отпускала.

— Иди, — сказал он.

Она смотрела на него огромными глазами.

— Иди!

Воспитательница с той стороны подхватила её.

Дегтярёв повернулся.

Один из ликвидаторов упал, схватившись за горло. Человек с куском арматуры перепрыгнул через тело и бросился вперёд.

Дегтярёв выхватил наган.

Выстрелил.

Попал в грудь.

Тот не упал.

Дегтярёв выстрелил второй раз, уже в голову.

Четыре патрона...

Птахин рядом крикнул:

— Теперь стреляешь!

— Разрешили!

— Поздравляю!

Сёмин отступал последним.

— Все прошли?!

Селёдка с другой стороны завала крикнул:

— Почти! Медик застряла!

Медик действительно зацепилась сумкой за арматуру. Дегтярёв бросился к ней, рванул ремень ножом, сумка порвалась, часть бинтов и ампул посыпалась на пол.

— Сумку! — крикнула она.

— Потом!

— Там обезболивающее!

Дегтярёв выругался, схватил половину выпавших пакетов и швырнул через щель.

Потом протолкнул медика.

Сзади кто-то схватил его за плечо.

Холодные пальцы.

Запах гари и крови.

Голос у самого уха:

— Открой…

Дегтярёв ударил локтем назад, развернулся и выстрелил почти в упор.

Три патрона.

Птахин схватил его за ворот и буквально втянул через щель.

С той стороны Вакутагин и двое ликвидаторов толкнули балку обратно.

Она упала, закрыв проход почти полностью.

С той стороны ударили.

Потом ещё.

Потом запели.

Тихо.

Терпеливо.

Сёмин прислонился спиной к стене, тяжело дыша.

— Потери?

— Один, — сказал Птахин. — Двое ранены. Гражданские прошли.

Сёмин закрыл глаза.

Всего на секунду.

— Дальше.

Нижний шлюз оказался жив.

Почти.

Герма стояла в аварийном режиме, штурвал заело, индикатор мигал жёлтым. Селёдка полез в щиток с таким лицом, будто сейчас будет ругаться всеми матами что существуют в гигахруще.

— Две минуты, — сказал он.

— Одна, — ответил Сёмин.

— Я не волшебник!

— Стань.

Дети сидели у стены. Гражданские сбились в кучу. Медик перевязывала ожог одному из ликвидаторов. Воспитательница считала детей снова и снова, хотя уже знала число.

Дегтярёв стоял рядом с проходом, наган в руке.

Три патрона.

Птахин заметил.

— Экономь.

— Много претензий к человеку, которого вы только что выпустили из камеры.

— А ты просто быстро вошёл в коллектив.

Дегтярёв хотел ответить, но не успел.

За спиной у гражданских что-то щёлкнуло.

Маленькая сервисная дверь, которую никто не заметил, приоткрылась.

Из щели показалось лицо.

— Помогите…

Одна из гражданских вскрикнула:

— Лида!

И бросилась к ней.

— Стоять! — рявкнул Сёмин.

Поздно.

Женщина у двери улыбнулась.

За её плечом в темноте кто-то шевельнулся.

Дегтярёв выстрелил.

Два патрона.

Пуля ударила в косяк рядом с лицом женщины. Та отдёрнулась. Сёмин рывком схватил гражданскую и оттолкнул назад.

Птахин дал очередь в щель.

Изнутри закричали.

Селёдка заорал:

— Есть! Герма пошла!

Медленно....

За сервисной дверью снова зашевелились.

Вакутагин со своими встал напротив.

— Капитан, выводи людей.

Сёмин кивнул.

— Внутрь! Быстро! Детей первыми!

Герма открылась достаточно, чтобы пропускать по одному.

Дети пошли первыми.

Потом старики, раненые, и остальные.

Сервисная дверь с треском распахнулась.

Из неё толпой полезли чернобожники.

Вакутагин выстрелил.

Птахин выстрелил.

Ликвидаторы ударили очередями.

Коридор снова стал стрельбищем..

Дегтярёв поймал взгляд мальчика Артёма, который проходил через герму последним из детей. Тот всё ещё держал девочку за руку.

Не отпустил, как приказали.

Дегтярёв поднял наган и выстрелил в черновера, который почти добрался до Вакутагина.

Один патрон.

— Всё! — крикнул Селёдка. — люди внутри внутри!

Сёмин оглянулся, и дрогнувшим голосом крикнул.

— Закрывать после нас!

Дегтярёв уже стоял у гермы, когда из сервисного прохода донёсся детский голос.

— Вова.— Он замер.

Дегтярёв поднял наган.

Один патрон, в темноте сервисной двери стояла маленькая фигура.

Далеко, почти неразличимо.

Только чёрное пятно на лбу казалось видимым даже в красном аварийном свете.

Сёмин схватил Дегтярёва за плечо и втолкнул за герму.

— Закрывай!

Селёдка ударил по панели.

Герма пошла, створка закрылась.

Дети плакали.

Гражданские молились кто партии, кто матери, кто просто стене.

Ликвидаторы проверяли магазины.

Сёмин стоял у закрытой гермы и тяжело дышал.

Дегтярёв смотрел на наган.

Один патрон.

Птахин посмотрел тоже.

— Береги.

— Для кого?

Птахин не улыбнулся.

— Для себя,

Сёмин повернулся к группе.

— Дальше — к шестой шлюзовой. если линия жива. Если нет — пешком к соседнему блоку.

—Там же тварь бродит— — А там— Семин указал пальцем на шлюз — толпы гребаных сектантов, и как видишь выбор у нас не большой....

Глава 13

Рокашов

Короткий хлопок прогремел в лаборатории так оглушительно, будто рухнула стена. Тело Сусанина качнулось назад, ударилось о стену и медленно сползло вниз, оставляя на белой плитке тёмную полосу.

Я закричал. Или попытался — уже толком ничего не понимал.

Глаза ефрейтора оставались открытыми. В них застыло удивление — будто он до последнего мгновения не верил, что собственное тело способно предать его так просто.

Я рванулся к нему, но ноги не послушались. Тело снова стало чужим.

Одиннадцатая перевела взгляд на сотрудников.

Тот, что сидел у приборной панели, вдруг встал. Движение вышло неловким, дёрганым. Он выпрямился во весь рост, повернулся к стене и с размаху ударился о неё лбом. Раз. Другой. Третий. С каждым ударом на белой плитке расцветало красное.

Второй сотрудник рухнул на колени и засмеялся — высоко, безумно, заливисто. Он хохотал и бил себя кулаками по гермошлему, снова и снова, пока пластик не треснул, пока смех не перешёл в булькающий хрип, пока тело не завалилось на бок. Это заняло несколько секунд.

Я стоял посреди лаборатории, не в силах пошевелиться, и смотрел, как умирают люди, с которыми я даже не успел поговорить.

Можайцев остался последним.

Он стоял у панели, вцепившись в её край побелевшими пальцами. Лицо профессора дёргалось. Сначала я решил, что он плачет. Потом увидел: нет. Мелкая дрожь пробегала по щеке, по веку, по уголку рта — сначала едва заметная, затем всё сильнее. Глаза закатились. Из горла вырвался короткий сдавленный звук, и по губам потекла пена.

Одиннадцатая подошла к нему, наклонилась и мягко уложила профессора на пол, пока приступ сотрясал его тело.

— Он не умрёт, — произнесла она. — Благодаря ему меня ещё не утилизировали.

Она выпрямилась и пошла ко мне.

Я попытался отступить, но не смог. Ноги не двигались. Всё тело застыло, будто меня залили в бетон по пояс. Я мог только смотреть.

Одиннадцатая подошла вплотную и подняла руку. Тонкие бледные пальцы коснулись моего лба.

Все голоса в голове смолкли разом. Впервые за это время я перестал слышать шум.

Осталась только она.

— Я ведь тоже человек, Лёня, — тихо сказала Одиннадцатая.

— Ты думаешь, я стала такой по своей воле? Думаешь, я хотела этого?

Она обвела взглядом лабораторию.

— Видишь эти стены? Белые. Чистые. Пахнут реагентами. Здесь говорят шёпотом. Здесь пытают. Здесь наблюдают, записывают в свои тетрадки результаты ударов током или то, как на тебя действует ядовитый газ.

— Нет, — выдохнул я.

— Я сидела в этой комнате, пока за стеклом ходили люди в белых халатах и фиксировали, как часто я моргаю, как реагирую на свет, как дышу, как кричу, если включить ультразвук.

Она коснулась своего лба. Чёрное пятно под её пальцами чуть расширилось.

— А всё потому, что я когда-то просто приспособилась. Стала частью Гигахруща. Для этих белых халатов я всего лишь подопытный образец — потому что я не такая, как они. Тебя ведь тоже не отправили на эксперименты лишь потому, что у тебя нет отклонений от «нормы».

Она заглянула мне прямо в глаза.

— Я не одна такая. В этих стенах есть ещё мои друзья и соседи. Мы ведь все там были, когда у целого этажа в один момент перестали закрываться гермы. Я тебе их покажу. Они зовут меня.

Одиннадцатая развернулась и пошла к двери. Гермозамок щёлкнул прежде, чем она к нему прикоснулась. Тяжёлая створка поползла в сторону, открывая тёмный пустой коридор.

— Идём, — сказала она.

Я не хотел идти. Но ноги уже шагали.

Она вела меня по опустевшим коридорам НИИ слизи. Тревога всё ещё звучала, но приглушённо. Красные лампы мигали через раз. Гермодвери открывались перед Одиннадцатой сами. Мы свернули в боковой проход.

Здесь не было лабораторного света — только тусклые аварийные лампы. Стены стали грубее. Плитка сменилась старыми бетонными панелями. Где-то капала вода.

Мы остановились перед большой старой гермодверью с ручной запорной системой. Из-под створки тянуло холодом.

Дверь открылась.

За ней была камера. Не такая, как у Одиннадцатой. Большая стеклянная коробка, набитая людьми.

Они сидели так плотно, что между ними почти не оставалось воздуха. Плечом к плечу, спиной к коленям. Взрослые, дети, старики. Кто-то в старой гражданской одежде, кто-то в остатках рабочей формы. Девочка лет десяти спала, прижавшись щекой к бетонному полу. Старик у стены сидел с открытыми глазами и смотрел в никуда. Женщина с младенцем на руках тихо раскачивалась из стороны в сторону.

— Вот, — негромко произнесла Одиннадцатая. — Все они виноваты лишь в том, что приспособились, чтобы жить здесь.

Я стоял и не мог отвести взгляд. Слёзы по какой-то причине просто потекли по щекам.

Младенец захныкал, и мать прижала его крепче, зашептала что-то неразборчивое.

— Ты хотел тогда спросить, зачем я убила тех людей в лаборатории, — сказала Одиннадцатая. Она повернулась ко мне. — Потому что они знали. И молчали.

Я не нашёлся, что ответить.

— А теперь идём дальше. Здесь не все. Есть ещё. Много…

Она не договорила. В коридоре послышался грохот стальных сапог, и через мгновение в дверной проём ворвались ликвидаторы в тяжёлых костюмах с внешними экзоскелетами. Костюм главного отличался от остальных: он был выкрашен в глухой бордовый, а на груди выбит серп и молот.

Командир оценил ситуацию за секунду.

— Огонь на поражение! Разрешаю применение гравижерновов!

Я успел нырнуть под металлический стол за долю секунды до того, как воздух превратился в свинец.

Выстрелы гремели один за другим. Тяжёлые карабины били короткими очередями. Гильзы звенели по бетону. Крики, топот стальных сапог, хриплый голос командира в бордовой броне — всё смешалось в сплошной грохот.

Я прижался спиной к холодной стальной ножке стола и попытался дышать.

Одиннадцатая вскинула руку в сторону ликвидаторов — но ничего. Никакого эффекта.

Пули входили в тело девушки и выходили с обратной стороны, не встречая сопротивления. Я видел, как рвалась ткань на плече, как на груди расцветали тёмные пятна, как одна пуля пробила ей шею навылет. Одиннадцатая покачнулась, но устояла.

— Не действует! — рявкнул один из ликвидаторов.

— Гравижернов! — приказал командир. — Сейчас!

Один из бойцов в экзоскелете опустился на колено, скинул с плеча тяжёлый цилиндр, закреплённый на силовой раме, и навёл его на девушку. Раздался выстрел — но вместо пули из ствола вырвался маленький чёрный шар, летящий с немыслимой скоростью.

Одиннадцатая дёрнулась в сторону. Чёрный сгусток прошёл мимо и ударил в стену контейнера за её спиной.

Раздался звук, которого я никогда не слышал раньше — будто само пространство на мгновение смялось и разгладилось обратно. В стене появилась дыра. Ровная, круглая, диаметром примерно в метр.

И тогда люди в контейнере поднялись.

Все разом, без команды. Старики. Дети. Женщина, которая секунду назад прижимала младенца к груди, а теперь неслась вперёд с пустыми руками, оскалив зубы. Девочка лет десяти, только что спавшая на бетонном полу, бежала на ликвидатора, раскинув руки, словно для объятий.

Их было много. Гораздо больше, чем я думал.

Они вытекали из пробоины, как вода. Босые ноги шлёпали по бетону. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Кто-то пел высоким детским голосом одну и ту же строчку — снова и снова.

Ликвидаторы открыли огонь, но людей было слишком много. Пули косили первые ряды — люди падали, спотыкались, перекатывались через головы убитых, а новые всё бежали и бежали.

Первый ликвидатор рухнул, когда на него навалились пятеро. Он бил прикладом, пытался сбросить их с себя, но сверху лезли ещё трое. Экзоскелет хрустнул. Сервомоторы взвыли. Из-под кучи тел донёсся короткий крик — и стих.

Второго завалили сбоку. Он успел выстрелить из гравижернова — чёрный шар ушёл в потолок, проделав в нём ещё одну идеально круглую дыру. В следующую секунду на него набросилась та самая женщина, что раньше качала младенца.

Третий ликвидатор побежал. Просто развернулся и бросился к выходу. Но дверной проём уже был забит. Люди стояли там плотной стеной. Они не нападали — просто ждали. Ликвидатор замер. Их было слишком много. Они подмяли его молча. Он даже не сопротивлялся.

Я сидел под столом и смотрел. Это всё, что я мог.

Командир в бордовой броне остался последним. Он стоял посреди камеры, широко расставив ноги, и держал по пистолету в каждой руке. Экзоскелет гудел на пределе. Система охлаждения выла. По броне текла чужая кровь.

Вокруг него кольцом стояли люди. Ждали.

Одиннадцатая вышла вперёд. Её тело было изрешечено десятками пуль — грудь, плечи, шея навылет. Но она шла ровно и спокойно, будто раны были не более чем складками на старой одежде.

Она приблизилась к командиру. Тот поднял пистолет.

— Стоять.

Одиннадцатая не остановилась.

— Хватит, — сказала она тихо.

— Врёшь, не возьмёшь! — выкрикнул ликвидатор и разрядил в неё полную обойму. Эффекта не было. Когда патроны кончились, он отбросил оружие, рванулся к ней и принялся бить руками. Но толпа не стала терпеть долго. Его схватили, обездвижили. Одиннадцатая подошла и одним движением сняла шлем.

Это был Беляев.

Я увидел его лицо — и внутри всё оборвалось. Один из тех людей, которым хотелось доверять.

Одиннадцатая держала его шлем в тонких бледных пальцах и молча смотрела на него.

— Твари, — выплюнул Беляев.

Он обвёл взглядом камеру. Лица людей, окруживших его. Старика у стены с открытыми глазами. Женщину с младенцем. Девочку, что бежала с раскинутыми руками. Десятки других.

— Что за хрень здесь держали эти научники?! — выкрикнул он. — Монстры. Аномалия. Я не знал, что именно здесь находится, но теперь вижу! И эту дрянь хотели тайком вывезти?!

Одиннадцатая молчала.

Я выбрался из-под стола — медленно, держась за стальную ножку, на негнущихся ногах. Беляев увидел меня. Сначала недоверие. Затем узнавание. Его лицо перекосило.

— Рокашов, — прохрипел он. — Ты…

Он дёрнулся вперёд, насколько позволили державшие его руки.

— Я же говорил! Я говорил Можайцеву! Тебя надо было изолировать!

Он сплюнул на пол.

— И вот результат. Стоит. Живой. Свободный. С непонятной тварью, и эта хрень даже не пытается тебя атаковать! Я оказался прав. Я с самого начала был прав.

Одиннадцатая спокойно перевела взгляд с меня на Беляева.

— Ты закончил? Мы просто хотим жить. Мы ведь тоже люди, — тихо сказала она.

— Люди не ходят с тридцатью пулевыми дырами!

Одиннадцатая подошла к нему вплотную и внимательно вгляделась в его лицо.

— Но ты хотя бы честен. Ты не прячешься за науку, как Можайцев. Не прячешься за приказы, как твои бойцы. Ты действительно веришь, что мы монстры.

— Потому что так и есть.

Одиннадцатая чуть наклонила голову набок.

— Знаешь, что я видела, когда ты стрелял в меня? Я видела человека, который боится. Не меня. Он боится того, что будет, если он окажется неправ. Если выяснится, что мы — не ошибка. Что мы — будущее. Что Гигахрущ выбрал нас, а не тебя.

— Гигахрущ не выбирает! — отрезал Беляев. — Гигахрущ — это бетон и гермы. А вы — зараза, которую надо выжечь.

Он снова посмотрел на меня.

— И тебя, Рокашов, тоже. Зря Можайцев тебя оставил. Ты должен был сидеть в изоляторе с первого дня. Ты пришёл извне — а всё, что приходит извне, либо заражено, либо заслано. Я это знал. Я всегда это знал. И теперь, когда ты стоишь рядом с ней, это только доказывает мою правоту.

Я смотрел на Беляева. На его багровое лицо, вздувшиеся жилы на шее. На глаза, горящие не ненавистью даже — а чем-то почти религиозным. Истовой, неколебимой верой в собственную правоту. Что он всегда был прав. Что весь мир делится на чистых и заражённых, и он, Беляев, стоит на правильной стороне.

— Я не монстр, — сказал я. — И они не монстры.

— Ты даже не понимаешь, что ты уже не человек, — бросил он. — Ты говорил с ней. Ты слушал её. Ты пошёл за ней. Этого достаточно. Взгляни на себя, Рокашов. Посмотри в зеркало…

Он не договорил. Одиннадцатая прикоснулась к его лбу.

Беляев дёрнулся, попытался отдёрнуть голову. Но державшие его руки даже не напряглись.

— Ты сейчас увидишь, — тихо произнесла она. — Не меня. Не их. Ты увидишь то, что скрывается внутри тебя самого.

Беляев замер. Зрачки расширились. Губы задрожали. Я видел, как что-то происходило внутри него — нечто, чего я не мог разглядеть, но чувствовал. Медленная, неотвратимая волна осознания, которую Одиннадцатая вливала прямо в его сознание.

Он закричал. Забился, пытался вырваться. Толпа держала крепко. В какой-то момент Одиннадцатая отдёрнула руку — и люди начали сминать стальную броню Беляева одними лишь руками. Металл скрежетал. Кости хрустели. Беляев кричал — а потом затих.

Одиннадцатая повернулась ко мне.

— Ну что, Лёня, пойдём к выходу из всего этого кошмара?

— К выходу? — переспросил я.

— Да. Он ниже. Гораздо ниже, чем кто-либо из людей мог зайти. Там есть небо. Но для начала мы зайдём за моей дочуркой. Представляешь, она сейчас совсем недалеко от нас.

Она говорила ласково — так, как говорят о самом дорогом.

Я мог лишь кивнуть. Через несколько минут мы уже спускались по лестнице вниз. Толпа подхватила меня и Одиннадцатую на руки и понесла — бережно, но очень быстро...

Мы спускались долго.

Лестничные пролёты сменяли друг друга — бетон, снова бетон. Красные аварийные лампы.

Одиннадцатая сидела рядом со мной на сплетённых руках — с закрытыми глазами.

— Почти пришли, — сказала она, не открывая глаз.

Я посмотрел вперёд, шлюз, минус третий этаж, было написано на стене возле мусоропровода, рядом с распределительным шкафом, лежал немолодой мужчина, весь в крови, и вывернутым брюхом, рядом сидел небольшой парень, увидев нас, он, с распростертыми объятиями побежал к нам, и обнял старушку.

Одиннадцатая открыла глаза.

Люди вокруг замерли. Старик, который до этого сидел в камере с открытыми глазами, теперь стоял в первом ряду, и в его взгляде впервые за долгое время появилось что-то осмысленное. Девочка лет десяти прижималась к женщине с младенцем. Остальные выстроились за ними — десятки, может быть, больше сотни человек.

Одиннадцатая подошла к шлюзу. Протянула руку, коснулась холодного металла, ничего, гермостворка не дрогнула.

Я увидел, как чуть нахмурились её брови, отступив на шаг и повернулась к толпе.

— Ломаем.

Никто не спросил «как».

Первыми к двери подошли те, кто покрепче — мужчины и женщины. Они упёрлись ладонями в стальную плиту. За ними — остальные. Руки ложились на плечи впереди стоящих, пальцы сцеплялись, тела сливались в одно живое целое. Ни команды, ни крика.

Одиннадцатая стояла перед шлюзом, чуть выставив вперёд ладонь с растопыренными пальцами. Чёрное пятно на её лбу расширилось, пульсируя быстрее.

— Ещё, — тихо произнесла она, Сталь заскрежетала.

Где-то в глубине стены что-то хрустнуло. арматура дрогнула, из щелей посыпалась бетонная пыль, а затем с оглушительным металлическим стоном створка поползла в сторону.

Из проёма ударил красный аварийный свет, и тишина. Долгая тишина, в которой слышно было только дыхание десятков людей за моей спиной.

А потом показались они, их было много. Не меньше, чем нас. Взрослые. Дети. Старики. Кто-то в остатках рабочей формы прямо как у наших. У молодой женщины — младенец в свёртке из старого одеяла.

Среди них было двое в ликвидационной форме. Они стояли чуть позади остальных, и их лица не выражали эмоций.

Две толпы смотрели друг на друга через порог шлюза.

А потом женщина с младенцем — та, что стояла рядом со мной, — вдруг выдохнула и шагнула вперёд. Из встречной толпы к ней бросилась другая — постарше, с седыми волосами, в застиранной косынке.

— Мама? — тихо, почти неразборчиво произнесла та, что с младенцем.

— Доченька…

Они столкнулись и замерли, вцепившись друг в друга так, будто боялись, что сейчас всё исчезнет. Младенец захныкал, прижатый между двумя женщинами, и этот звук прорвал тишину.

Всё случилось разом, люди бросились друг к другу.

Старик, что сидел в камере с пустыми глазами, теперь стоял, обхватив руками мальчика лет двенадцати, и по его щекам текли слёзы — молча, без единого звука. Девочка лет десять, та самая, что спала на бетонном полу, повисла на шее у высокого мужчины в рабочей куртке, и он смеялся, гладил её по голове, а она всё повторяла: «Папа, папа, папа…»

Двое мужчин — один из нашей толпы, другой из встречной — стояли друг напротив друга, сжимая плечи, и молчали, потому что слов не было. Просто стояли и смотрели.

Женщина с младенцем передала ребёнка бабушке, и та прижала его к груди, закрыв глаза, шепча что-то неразборчиво-ласковое.

Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Кто-то просто сидел на бетонном полу и держал за руку человека, которого уже не надеялся увидеть.

Одиннадцатая подождала, пока стихнет первый взрыв радости, и заговорила.

— Что же, вы воссоединились. Теперь вы поможете мне встретить мою дочь. Она здесь недалеко, в соседнем блоке. Уже идёт навстречу.

Она повернулась ко мне:

— Ты тоже.

Я молча кивнул.

Толпа, теперь вдвое больше прежнего, снова подхватила нас и двинулась дальше. Двое ликвидаторов в форме шли в общем потоке — их никто не трогал, и они никого не трогали. Они просто стали частью этого движения.

Мы продолжили путь в низ...

Глава 14

Сначала все просто шли, спотыкались, кашляли от пыли. Дети тихо переговаривались. Старик просил остановиться. Медик меняла повязку на ходу, пока один из ликвидаторов держал фонарь.

Селёдка ругался на пульт.

— Сёма, дай угадаю, — сказал Птахин, — ты опять обманываешь нас всех.

— Я не вру, — шипел Селёдка, — я ориентируюсь по неполным данным, которые меняются каждую мать его секунду. Разницу чувствуешь?

— Чувствую, что ты не знаешь, куда идти.

— Если бы я знал эти технические пути то бл...

— Там тварь непонятная бродит, а у нас только один огнемет — негромко перебил Вакутагин, когда впереди замаячила старая маркировка «ШЛ-6».

Сёмин выговорил ему.

— А там, — он мотнул головой назад — толпы сектантов. Которые смяли три отряда, да и нас тоже бы смяли.

Вакутагин отвернулся — он понимал, что все и так были на нервах. Сёмин после взглянул на Дегтярёва.

— Чего ты молчишь? — спросил Сёмин.

— А чего мне говорить-то? От моих слов будет толк?

— Может и был бы, если б говорил. Ты же в курсе, что там за тварь.

— Да я не знаю, что там, сколько раз вам это объяснять. Я спокойно проехал через пост в соседнем блоке. Ничего там не было. Обычная линия, а через полчаса эта хрень уже гналась за мной.

Сёмин слушал, не перебивая.

— Я не знаю, откуда она взялась, — продолжил Дегтярёв, сильно повысив голос. — Не знаю, почему она шла за мной, а не за кем-то ещё. Не знаю, чего она хочет. Может, я ей просто под руку попался? Может, она шла бы за любым, кто оказался там в то время. Но если вы думаете, что я что-то скрываю, — вы ошибаетесь. У меня просто нет ответов, и это я вам говорил уже, да, я пришил вашего чекиста, но нефиг было на меня ствол наставлять.

Птахин присвистнул.

— Вот это речь.

Вакутагин медленно кивнул.

— Ладно. Ты не знаешь, что это за тварь. Но ты её видел. Что она делала?

— Что-что, ползла за моей буханкой, я её заметил буквально перед тем как к вам заехать, после сами всё знаете...

— Ну да, после того как её прижгли, эта хрень уползла обратно глубоко в тоннель, датчики это подтвердили, — вставил своё слово Селёдка.

Сёмин переглянулся с Вакутагиным.

— Двигаемся быстрее, будем надеяться, что она уползла дальше чем соседний блок.

— А почему бы просто не пойти в другую сторону, дальше по линии? В сторону свободных? — спросил Дегтярёв.

— Во-первых, на протяжении сотен километров вдоль тоннеля нет ни единого жилого гигаблока. Только мёртвые сектора, заброшенные ещё до нашего рождения. Во-вторых, «Свободные» — это сфабрикованная нами байка, чтобы ловить неугодных системе людей. Ты думаешь, они дальше шлюза куда-то уезжали?

Дегтярёв молчал.

— Они приезжали в фильтрационный блок. Там их встречали. Вот тебе и «свободные блоки».

Птахин сплюнул в темноту.

— А я всё думал, почему у нас процент раскрываемости по неблагонадёжным такой хороший.

— Потому что дураков много, — сказал Вакутагин.

Дегтярёв помолчал, переваривая услышанное.

— А как же Искатели?

Сёмин остановился. Вакутагин бросил на него быстрый взгляд.

— Искатели, — повторил Сёмин, и в голосе не было прежней резкости. — А вот про них я тебе ничего не скажу.

— Почему?

— Потому что не знаю.

Дегтярёв ждал.

— Серьёзно. Никто не знает, откуда они взялись. То ли пришли откуда-то издалека, из секторов, о которых у нас нет даже информации. То ли сами образовались из здешних — Мы их обнаружили циклов пятнадцать назад.

— А дальше?

— Никто не понял. Они расспрашивали людей о окнах, пытались выудить информацию у ликвидаторов о изученных этажах, составляли какие то непонятные картограммы, потом их признали культистами.

Дегтярёв нахмурился.

— На каком основании?

— Ни на каком. Просто в какой-то момент некий большой человек из партии поставил подпись. Искателей объявили ветвью культа Чернобога. Вред, опасность, контакты запрещены, при встрече — огонь на поражение.

— Но они же никому не причинили вреда.

— Вот именно, — сказал Сёмин. — Они никому не причинили вреда. Но это никого не волновало. Администрации нужны враги. Враги объясняют, почему у людей плохая жизнь. Если нет врагов — их создают.

Вакутагин, молчавший до этого, добавил:

— Я видел одного Искателя. Всего один раз. Он стоял на лестничной площадке и светил фонарём в стену. Просто стоял и светил, сначала подумал, умалишенный, но только затем я заметил, что в руках у него был блокнот, в котором, была зарисовка этажа.

— И что ты сделал? — спросил Дегтярёв.

— Прошёл мимо.

— Почему?

— Потому что приказ был — стрелять. А у меня не поднялась рука на человека, который просто светит фонарём в стену.

Птахин хмыкнул.

— Мягкотелость, товарищ прапорщик. Так и запишем в личном деле.

— Записывай. Мне не привыкать.

Воздух стал холоднее, и суше — здесь вентиляция работала лучше. Впереди огни.... Шестая шлюзовая.

— Приготовиться! — крикнул Сёмин.

Ликвидаторы вскинули оружие. Гражданские прижались к стенам, и шли цепочкой.

Помещение было просторным — высокий свод, рельсы на три пути, грузовые платформы. Ящики с аварийным снаряжением. Людей оказалось не много. На всю шлюзовую — человек пятнадцать ликвидаторов, пара техников у пульта и несколько десятков гражданских, добравшихся сюда раньше группы Сёмина: женщины с детьми, старики, рабочие с завода. Они сидели вдоль стен, прижимались друг к другу, ждали.

Старший — коренастый мужик с седым ёршиком и автоматом на плече — шагнул навстречу.

— Сёмин, Вакутагин? Живые?

— Пока да.

— Сколько привёли?

— Детей двенадцать, взрослых — три десятка. Раненые есть. И группа: ликвидаторы, техник, медик. — Ответил капитан.

— И все?

Сёмин посмотрел ему в глаза.

— И все.

Седой выдохнул.

— Ясно.

Он оглядел колонну, быстро прикинул количество людей, потом кивнул куда-то в сторону гермы, за которой находился соседний блок.

— Соседний закрыт. Гермошлюз не открывали. И не откроем.

— Почему? — спросил Сёмин.

— Потому что там если верить датчикам что то прёт в нашу сторону.

— Что именно? — спросил Вакутагин.

— А вот это хороший вопрос. Мы не знаем, скорее всего та самая хрень что и несколько часов назад.

Селёдка уже стоял у пульта.

— Подтверждаю. Характер движения схож, движется в нашу сторону, если верить датчикам, гораздо медленнее чем раньше —

Птахин присвистнул.

— Прекрасно. Значит, с одной стороны сектанты, с другой — тварь размером с платформу. И мы посередине.

— Мы всегда посередине, будто с рождения в просак попали, — спокойно сказал Вакутагин.

Дегтярёв стоял у края платформы и смотрел на герму..

Селёдка вдруг подался вперёд.

— Объект остановился.

— Где? — резко спросил Сёмин.

— В километре от гермы.

Седой переглянулся с Сёминым.

Дегтярёв подошёл ближе.

— Оно знает, что мы здесь, — сказал он.

— Почему ты так думаешь? — спросил Сёмин.

Дегтярёв промолчал

Селёдка оторвался от пульта.

— Объект не движется, влажность упала.

— Надолго ли, — пробормотал седой.

— Значит у нас есть время, — сказал Сёмин. — Грузим всех. Платформы готовить. Уходим дальше, и надеемся что найдем хоть один жилой блок, с адекватными людьми.

—А если самосбор?— высказался рядовой у платформы.

—Сплюнь дэбил!— выругался капитан

Погрузка пошла быстро. Ликвидаторы помогали гражданским перебираться на платформы, таскали ящики с патронами и медикаментами, пересчитывали людей. Селёдка не отходил от пульта, то и дело бросая взгляд на датчики движения. Седой стоял у гермы — молча, с автоматом на плече, позади два ликвидатора с огнеметами, третий огнеметчик что пришел с группой Семина, помогал Медику.

Дегтярёв стоял у края платформы и смотрел на происходящий хаос...

Птахин подошёл сзади.

— Ты опять молчишь.

— Я думаю.

— Что?

— Что Что... Мне интересно, что дальше? Если как ваш командир сказал, что дальше хрен знает что, неизведанное пространство, то куда нам идти, какой дальше то план?

Птахин помолчал.

— Знаешь, иногда мне кажется, что ты не веришь в происходящее...

Дегтярёв посмотрел на него.

— Может быть. А может, я просто боюсь признать реальность происходящего.

Всё случилось в один миг.

Гермодверь из которой прошла группа семина на проходной дрогнула, и с шумом открылась.

А из проёма хлынули чернобожники.

Ликвидаторы открыли огонь. Огнемётчики полоснули по проёму. Пламя взревело, накрывая передних, — запахло палёным мясом. Первую волну смело быстро. Но за ней лезли новые.

Первая волна. Вторая. Третья.

Сёмин стоял в центре, у ящиков, перекрикивая стрельбу командами. Автомат в руках, лицо сосредоточенное. Он успел дать три короткие очереди, когда сбоку, из слепой зоны за погрузочиком, вылетел сектант.

В руке — обрез арматуры, заточенный до блеска.

Сёмин не успел обернуться.

Удар пришёлся в плечо — пробил броню, и сшиб с ног. Капитан рухнул на бетон, автомат отлетел в сторону. Сектант замахнулся снова целясь в шею.

Дегтярёв выстрелил, истратив последний патрон.

Сектант задёргался и мешком свалился рядом с Сёминым.

Дегтярёв не смотрел на труп или на капитана. Он сунул разряженный наган в кобуру и быстрым шагом подошёл к Ералашу на полу, схватил его, после повернулся к самому мужчине.

— Вставай, — сказал Дегтярёв.

Сёмин поднял голову.

— Рука...

— Жить будешь. Вставай.

Дегтярёв посмотрел магазин — практически полный. Подсумок у капитана — ещё два. Он повесил автомат на плечо, оглядел шлюзовую, он повернулся к проёму, откуда лезли сектанты.

И начал стрелять, одиночными, один выстрел- один труп

— Селёдка! — крикнул он,

— Что?

— Магазины! Кидай!

Селёдка, не отрываясь от пульта, выхватил из ящика первый попавшийся рожок и метнул. Дегтярёв поймал на лету, сменил магазин, передёрнул затвор и продолжил.

— Вакутагин! — скомандовал Дегтярёв. — Огонь на левый фланг, их там больше, прикрой гражданских!

— Принял, — спокойно ответил Вакутагин и со своими бойцами сместился левее.

— Птахин! Гражданских — на платформу, быстро! Медика не забудь!

— Уже делаю!

— Седой! — Дегтярёв повернулся к старшему, державшему огнемёт. — Дай ещё одну струю, и отходим. Ты последний.

Седой, что израсходывал весь боезапас, и был вынужден схватится за огнемет ныне погибшего товарища, кивнул и выпустил пламя в проём. На несколько секунд шлюзовая наполнилась треском и запахом гари. Сектанты отхлынули.

Сёмин сидел у ящиков, прижимая плечо. Он смотрел на Дегтярёва.

Дегтярёв перехватил этот взгляд.

— Всегда пожалуйста , — сказал он.

— Да конечно, — ответил Сёмин. —предъявишь потом, что аж повесится захочется...

Птахин, уже стоявший на платформе и помогавший поднимать раненых, вставил свое.

— Я как чувствовал, что ты у нас за старшего окажешься, рожа у тебя боевая.

Селёдка швырнул очередной магазин и крикнул:

— Платформа готова! Датчики пока чисто, но тварь снова начала движение и уже возле шлюза!

— Уходим, — скомандовал Дегтярёв. — Все на платформу!

— Мест нет! даже лежа не пролезть!— Крикнул Птахин

Дегтярёв оглядел платформу.

Птахин был прав. Гражданские сидели в три слоя: на ящиках, на полу, на коленях друг у друга. Дети — на руках у взрослых. Раненые — вдоль бортов, вплотную. Ликвидаторы стояли по краям, держась за поручни. Ещё десяток человек толпились у платформы, не в силах забраться — просто некуда.

А из проёма снова лезли чернобожники. И герма дрожала и прогиналась там где нечто упёрлось в металл

— Сколько ещё человек? — крикнул Дегтярёв.

— Одиннадцать гражданских, из них трое детей! — отозвалась медик. — И Седой!

— я последний! — рявкнул Седой, не оборачиваясь.

— Ты не последний, ты труп, если останешься! — крикнул Птахин.

— Это мой родной блок!

— Это уже не блок! Это бетонная могила!

Дегтярёв спрыгнул с платформы.

— Ты куда?! — заорал Сёмин.

— Грузите детей на ящики. Поверх груза. Ликвидаторам — держаться за борта снаружи. Раненых — в середину, друг на друга. Живее!

— Снаружи?! — переспросил молодой ликвидатор. — Там же...

— Держись за поручни и не ссы. Вакутагин — прикрываешь погрузку.

— Принял, — сказал Вакутагин.

— А ты? — спросил Птахин.

Дегтярёв передёрнул затвор.

— А я с Седым.

Сёмин, превозмогая боль, поднялся на ноги.

— Ты с ума сошёл.

— Догоним пешком, если что... — Седой кивнул на гражданских, намекая позаботится о них.

— У меня буханка быстрее ходит, чем ваша платформа.

Птахин выругался.

— Ты псих, Дегтярев.

— Я в курсе.

Седой обернулся. Он смотрел на Дегтярёва долго, секунду или две, и в его глазах было что-то среднее между уважением и непониманием.

— Зачем тебе это? Ты даже не из нашего блока.

— Знаешь, был у меня момент в жизни, и я не хочу что бы он повторился из за того что мы не успели отступить.

Седой хмыкнул.

— Ладно. Вдвоём, так вдвоём. Ты стреляешь неплохо, так что думаю шанс есть.

Погрузка шла быстро. Детей передавали по цепочке, укладывали на ящики, привязывали ремнями, и тряпками. Раненых утрамбовывали в середину — старика, Сёмина, ещё двоих рабочих с завода. Ликвидаторы цеплялись за борта снаружи, вбивая ноги в технологические пазы. Медик, прижимая к груди разорванную сумку, втиснулась между ящиками. Селёдка не отрывался от пульта, но иногда кидал взгляды.

Птахин, уже стоя на платформе, крикнул:

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь!

— Я тоже надеюсь, — ответил Дегтярёв.

Платформа дёрнулась и медленно пошла.

Сёмин, держась за поручень здоровой рукой, крикнул:

— Дегтярёв! Если не догонишь — я тебя сам расстреляю! Посмертно!

— Договорились.

Платформа ушла в тоннель. Гул колёс. Крики детей. Голос Семина, раздающий команды. Вакутагин, последний раз обернулся и поднял руку.

Шлюзовая опустела.

Дегтерев отстрелял второй магазин и перезарядился. сейчас, было реально отстреливать сектантов, но если тварь пробьет герму, будет уже два направления.

—Куда вы мою вагонетку дели? она где то тут стояла!

Седой, просто мотнул головой на третий путь, где стояла буханка на рельсах, Дегтярев дернул Седого в сторону вагонетки, и как только они добежали залезли в буханку, то гермошлюз с грохотом упал. Настала тишина, даже сектанты остановились, бурая слизь со множеством разнокалиберных монстров внутри, при этом, на верху этой твари, аккуратно ехало два человека, Дегтярев присмотрелся, там была девушка лет тридцати с абсолютно черными глазами, и...Рокашов!? у него был осунувшийся вид, один глаз был полностью черный и бледная кожа, но полковник точно узнал его.

Рокашов

Маленькая девочка Худая, в сером платье, и плащом на плечах. Бледная кожа. Чёрные, как у матери, глаза. На лбу — крохотное серое пятнышко. Она шла босиком по бетону, и люди расступались перед ней, пропуская вперед. Некоторые опускались на колени. Некоторые начинали раскачиваться.

Она остановилась посреди шлюзовой и посмотрела прямо на меня.

Я сидел на гребне толпы. Женщины, старики, дети, двое, нет трое ликвидаторов в форме — несли меня на сплетённых руках, они мягко опустили нас на пол.

Одиннадцатая стояла рядом со мной, когда она увидела девочку то улыбнулась

— Вот она, — прошептала Одиннадцатая. — Моя доченька.

Девочка подошла ближе. Она не бежала, не кричала — шла спокойно, почти торжественно. Чернобожники за её спиной стояли молча, опустив оружие.

— Мама, — сказала девочка.

— Я же обещала, — ответила Одиннадцатая. — Я приду.

Я смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри меня медленно щелкает, но в ту же секунду, люди что молились девочке, побежали толпе на встречу, они обнимали людей, и вставали рядом, все улыбались, радовались, будто встретились после долгой разлуки.

Дегтярев

Чернобожники — те, что ещё мгновение назад молились девочке, — вдруг побежали. К бурой, дышащей массе, что вытекала из проломленной гермы.

И те, кто добегал первыми, — прыгали пластом.

Прыгали прямо в слизь с улыбками. Они обнимали слизь. И слизь обволакивала, втягивала в себя,человек исчезал в ней, растворялся, как сахар в в горячем чае. Проходило несколько секунд — и в толще слизи появлялось новое существо. Маленькое, скрюченное, с конечностями или без, с единственным глазом или множеством. Оно извивалось, пробовало свою новую форму и уплывало в глубину массы, присоединяясь к остальным.... Дегтярев присматривался к баллону с термитной смесью, он дмал как его закинуть в эту бурую жижу так, что бы он взорвался по итогу....

Глава 15

Беляев сидел за столом и нервно потягивал папиросу. Дым поднимался к тусклому плафону, слоился, медленно расползался по комнате. В пепельнице уже высилась горка окурков. Рокашова увели обратно в НИИ, но ефрейтор пока не докладывался. Это напрягало. Сусанин был исполнительным, даже слишком, это напрягало.

Существо за шлюзом на минус третьем более-менее успокоилось. Датчики показывали: объект не движется, находится в состоянии, похожем на ожидание. Температура на два градуса ниже нормы. Влажность — гораздо выше нормы. Никто не знал, что это за хрень и почему она просто сидит там, за гермой, и ждёт. Но раз ждёт — значит, думает. А если думает — значит, чрезвычайно опасна.

Связаться с соседним блоком не представлялось возможным. Аварийный канал молчал. Основной канал молчал. Резервный — тоже. Связисты разводили руками: то ли помехи, то ли обрыв линии, то ли что похуже. Беляев склонялся к третьему варианту.

Странное ощущение под лопаткой не давало покоя. Он потёр плечо, раздавил очередной окурок и уже собирался закурить снова, когда замигала аварийная линия.

Дежурный связист доложил срывающимся голосом: НИИ слизи. Что-то необъяснимое. На связь никто не выходит, кроме одного дежурного на проходной. Тот твердит что-то бессвязное. Связь оборвалась.

Беляев выслушал молча и вышел в операторскую.

— Лейтенант, — сказал он, обращаясь к Хмурову, который как раз сверял графики патрулирования, — мне нужна оперативная группа.

Хмуров поднял голову.

— Все боеспособные у шлюза, товарищ капитан. Если мы их снимем...

— Я знаю, где они. Мы их не снимем. Поэтому я пойду сам.

Хмуров прищурился.

— Один?

— Нет. Соберу из резерва. Тех, что остались в казарме. четыре человек. Со мной — пять.

— Это не оперативная группа, товарищ капитан.

— Это всё, что у нас есть, Остальные в твоем подчинении. Если через час я не вернусь — Хмуров, ты знаешь, что делать.

Лейтенант помолчал. Потом кивнул.

— Так точно.

Беляев быстро раздал указания. Связисту — слушать эфир непрерывно, докладывать о любых изменениях. Хмурову — держать шлюз, не открывать ни при каких обстоятельствах. оставшимся в резервной группе — быть готовыми к эвакуации гражданских в случае прорыва. Всё. Больше он ничего не мог сделать.

Он спустился на технический ярус, туда, где располагалось КХО. Тяжёлая гермодверь с сургучной печатью. Беляев сорвал пломбу, вошёл внутрь и включил свет.

Помещение было небольшим, но уставлено под завязку. Стеллажи с броней, оружейные шкафы, стойки с гермошлемами. Вдоль дальней стены — большие стальные шкафы, опечатанные и под учётными номерами. Беляев подошёл к крайнему, открыл.

Внутри висел гермокостюм.

Стальной, тяжёлый, с сервоприводами на сочленениях, Сам костюм был красного цвета, офицерский. От самосбора не спасёт — ничто не спасает, кроме наглухо закрытой гермодвери, — но выдержит даже автоматную очередь в упор. Беляев помнил этот костюм. Его надевал всего трижды: два раза на учениях, один раз — когда вскрывали заражённый сектор три цикла назад.

Он быстро залез внутрь. Стальные пластины легли на плечи, на грудь, на бёдра. Сервоприводы тихо загудели, подстраиваясь под движения. Гермошлем он пока оставил открытым.

Бойцы уже подтянулись. Пятеро — каждого Беляев знал лично. Они молча влезали в такое же обмундирование, только серое, защёлкивали замки, проверяли подачу воздуха. Движения были сноровистыми, но недостаточно быстрыми.

— Медленно, товарищи! — рявкнул Беляев. — Как вернёмся, устрою вам тренировку!

Бойцы попытались выровняться, но вышло у них это не очень:

— Так точно!—Выкрикнул Латынин, боец что только недавно вступил в отряд. Он подошел к шкафу закрытому на замок, и одним движением снес него навесной замок, капитану было не до поисков ключа, после чего достал оттуда Гравиженов, оглядел бойцов, и отдал его тому самому Латынину

— Значит так, — сказал он. — Задача: пройти в НИИ слизи, выяснить обстановку, по возможности — эвакуировать персонал. При любой непонятной ситуации — докладывать. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда вперёд.

Он захлопнул гермошлем. На внутреннем дисплее загорелись показатели: давление в норме, подача кислорода — сто процентов, сервоприводы — активны. Беляев взял автомат и вышел первым.

Коридор встретил тишиной. Слишком глубокой. Даже вентиляция здесь гудела тише обычного, будто само здание затаило дыхание.

До лифтов дошли быстро. Но когда он нажал кнопку вызова, ничего не произошло. Панель не загорелась. Индикатор этажа молчал. Он нажал ещё раз, потом ударил кулаком по панели.

— Не работает.

Один из бойцов проверил служебный лифт, находившийся в конце коридора. Вернулся через минуту — хмурый.

— Тоже мёртвый, товарищ капитан.

Беляев выругался сквозь зубы.

Шахты ниже минус третьего заливали бетоном — решение было принято по необходимости, но теперь придется переться двести этажей пешком.

— Техническая лестница, — сказал он. — За мной.

Лестница находилась в дальнем конце технического яруса — узкий бетонный пролёт, освещённый тусклыми аварийными плафонами.

Они пошли вниз.

Но чем глубже они спускались, тем сильнее у Беляева сверлило под лопаткой. Добрались они довольно быстро и без проблем и встали возле технической гермодвери НИИ.

— Всем проверить оружие.

Затворы защелкали, Боец перекинул Гравижернов по удобнее на ремне.

— Дальше — тихо. Говорить только по делу. При малейшем контакте — доклад мне. Никакой самодеятельности.

Дверь открылась с низким протяжным скрипом.

Коридор был пуст. Но в дальнем его конце горел свет. Он лился из приоткрытой гермы, за которой угадывались очертания стеллажей и приборных панелей.

Беляев двинулся первым. Автомат наизготовку. Шаг. Ещё шаг. Сервоприводы тихо гудели, компенсируя вес брони. Но тихо идти не получалось, стальные сапоги предательски шумели ударяясь о кафель. За ним бойцы встали цепочкой вдоль стен. Замыкающий нёс гравижернов — тот нервно постукивал пальцами по спусковому механизму.

Они прошли в герму.

Просторная комната. Лабораторный зал. Высокий потолок. Бронестекло вдоль дальней стены — вдребезги. Будто что-то вырвалось отсюда и ушло.

На полу лежали сотрудники. Трое, четверо. Один — у приборной панели, с проломленной головой. Второй — навзничь посреди комнаты, гермошлем в трещинах, из-под пластика натекло тёмное. Третий скорчился в углу, поджав колени к груди, будто пытался спрятаться. Четвёртый лежал лицом вниз у входа — видимо, бежал к двери, но не успел.

И ещё один.

У стены. С простреленным виском. Пистолет в ослабевших пальцах — табельный ПМ, ещё тёплый на вид.

Сусанин.

Беляев остановился.

— Твою мать, — выдохнул кто-то из бойцов за спиной.

Беляев не обернулся. Он подошёл ближе и опустился на одно колено перед телом ефрейтора.

Сусанин сидел, привалившись спиной к стене. Глаза открыты....

Беляев выругался и вновь огляделся, и заметил Можайцева. Профессор лежал у опрокинутой приборной стойки и дышал — тяжело.

Как Беляев ни старался — хлопал по щекам, тряс за плечи, пытался разжать стиснутые пальцы, — привести его в чувство не удавалось. Можайцев оставался в отключке.

Беляев поднялся и отдал приказ: одному из бойцов взять бессознательное тело профессора и эвакуировать в штаб. Там ему помогут. А когда очнётся — расскажет всё в подробностях.

Боец — Жилин, самый молодой из группы, но крепкий и выносливый — взвалил Можайцева на плечи и двинулся обратно. Тяжёлые шаги ещё с минуту отдавались эхом в коридоре, потом стихли.

Капитан дождался, когда шаги затихнут окончательно, обвёл взглядом оставшихся — трое бойцов:

— Ну что, товарищи, продолжаем. При обнаружении выживших — доклад. Если нечисть — огонь на поражение.

Он повёл группу вглубь института. Коридоры уходили вперёд бесконечной чередой — узкие, и пучками кабелей вдоль стен. Лампы здесь горели через раз, и темнота между ними казалась почти непроглядной, разрезаемой только лучами фонарей на гермошлемах. Каждый шаг отдавался металлическим стуком. Тяжёлые стальные пластины гремели в тишине так, что, казалось, их слышно за три яруса вверх и вниз. Скрытное передвижение в гермоброне было невозможно.

Затем они увидели коридор, уходящий во тьму. Аварийные плафоны здесь не горели вовсе. Только в самом конце, метрах в пятидесяти, виднелась приоткрытая герма. Из неё лился свет. Устройства в шлеме позволяли усилить звук, и Беляев, покрутив регулятор на максимум, услышал голоса: тихие, совершенно не соответствующие тому кошмару, который он ожидал увидеть.

— Бегом! — скомандовал капитан.

Тишина всё равно полностью их раскрывала, таиться не было смысла. За пятнадцать секунд они преодолели коридор и ворвались в комнату. Замыкающий с гравижерновом держался чуть позади, прикрывая тыл.

Помещение оказалось просторным — испытательный зал с высоким потолком. В центре, от пола до самого верха, высился огромный прозрачный контейнер из многослойного бронестекла. Внутри копошилась бурая слизь — густая, она медленно перетекала сама в себе, образовывала пузыри, которые лопались с влажным чавкающим звуком. В толще слизи угадывались силуэты: конечности, фрагменты тел, что-то похожее на головы. Монстры и мутанты.

Перед контейнером стояли двое.

Они повернулись на звук. Беляев сразу узнал Рокашова — осунувшегося, бледного до синевы, с крупной ссадиной на лбу, из которой сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Один глаз у него был ещё человеческий — расширенный. Второй — полностью чёрный, без белка и радужки.

Рядом с ним стояла темноволосая девушка. Лет тридцати. Бледная. С прямой спиной и неестественно спокойным лицом. Глаза — чёрные, без белков. На лбу — тёмное пятно.

Секунда на размышление.

— Огонь на поражение! — рявкнул Беляев.

Они уже не люди, — думал он, нажимая на спуск.

Группа открыла шквальный огонь. Четыре автомата работающие в упор. Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Девушка стояла на месте, даже не пошевелилась. Пули входили в её тело — Беляев видел, как ткань одежды разлетается клочьями, как на коже появляются раны. Она не падала, и даже ни разу не вскрикнула.

Рокашов же, напротив, бросился в сторону и спрятался за тяжёлым металлическим столом. Перевернул его одним движением, залёг, вжался в пол.

А девушка вдруг вскинула руку.

Электроника в шлеме Беляева взвыла. Дисплей пошёл рябью, показатели заплясали, сервоприводы на мгновение заблокировались — и тут же заработали снова. Капитан быстро отключил вспомогательные элементы, оставив только подачу кислорода и базовую связь. Вовремя — ещё секунда, и гермошлем превратился бы в бесполезную жестянку.

— Не действует, товарищ капитан! — крикнул один из бойцов, перезаряжая автомат. Голос в динамике шлема звучал прерывисто, с помехами.

— Гравижернов!

Латынин — которому Беляев выдал тяжёлое оружие, — быстро выбежал вперёд. Припал на одно колено. Вскинул гравижернов — массивную конструкцию из матового металла, с ребристым стволом и накопителем, испускавшим низкий нарастающий гул. Прицелился. Нажал на спуск.

Сгусток направленной гравитации сорвался со ствола — воздух вокруг него исказился, пошёл волнами, как над раскалённым металлом. Он летел прямо в девушку.

Но та ловко увернулась — одним движением ушла в сторону, будто её не расстреливали в упор последнюю минуту.

Сгусток пролетел мимо и врезался прямо в контейнер.

Бронестекло не разбилось. Оно просто исчезло — в том месте образовалась идеально круглая дыра с оплавленными краями.

А потом начался сущий кошмар.

Слизь хлынула через отверстие — не потекла, а именно хлынула, как вода из прорванной трубы. Бурая и вязкая. От неё шёл жар, и пахло от неё сладковато-гнилостно. Она моментально добралась до Латынина, захлестнула его с ног. Боец даже не успел закричать — стальная броня смялась с жутким хрустом, сервоприводы взвыли и затихли. Слизь обволокла его целиком, сжала — и продолжала сжимать, перемалывая кости и плоть внутри костюма. Через несколько секунд Латынин исчез в бурой массе.

Дальше были другие.

Один боец даже попытался убежать — развернулся, бросился к двери, но не успел. Слизь настигла его в два прыжка, схватила за ногу, дёрнула. Он упал, заскрёб пальцами по бетону, оставляя белые борозды. С хрустом и скрежетом стали его смяло и поглотило.

Третий боец даже не двинулся с места. Просто стоял и стрелял, пока слизь не сомкнулась вокруг него.

Настала очередь Беляева.

Слизь окружила его плотной стеной — со всех сторон, от пола до потолка. Капитан тщетно пытался отстреливаться — автоматные пули вязли в слизи. Он сменил магазин. Ещё один. Наконец он достал пистолет. Потом слизь схватила его — обхватила за туловище, сдавила с такой силой, что стальные пластины брони застонали. Руки оказались прижаты к телу.

Затем к нему подошли. Девушка — всё с тем же спокойным, почти равнодушным лицом, и Рокашов, вылезший из-за стола. Он выглядел растерянным, но не испуганным. Он смотрел на капитана почти с жалостью.

— Рокашов, — прохрипел капитан, с трудом проталкивая воздух сквозь сдавленную грудь. — Ты…

Он дёрнулся вперёд, насколько позволила тварь, что держала его.

— Я же говорил! Я говорил Можайцеву! Тебя надо было изолировать!

Он сплюнул на пол. Слюна была с кровью.

— И вот результат. Стоит. Живой. Свободный. С непонятной тварью, и эта хрень даже не пытается тебя атаковать! Я оказался прав. Я с самого начала был прав.

Девушка спокойно перевела взгляд с Рокашова на Беляева.

— Ты закончил? — тихо спросила она. Голос у неё был низкий, ровный, почти убаюкивающий. — Мы просто хотим жить. Мы ведь тоже люди.

— Люди не ходят с тридцатью пулевыми дырами!

Она подошла к нему вплотную. Беляев почувствовал холод, исходящий от неё — неестественный, пронизывающий, такой, что даже через броню пробрало до костей. Она внимательно вгляделась в его лицо сквозь треснувшее забрало гермошлема.

— Но ты хотя бы честен, — сказала она. — Ты не прячешься за исследования как Можайцев. Не прячешься за приказы, как твои бойцы, за КОМПЕТЕНЦИИ. Ты действительно веришь, что мы — монстры.

— Потому что так и есть.

Девушка чуть наклонила голову набок. Жест получился почти детским — и от этого ещё более жутким.

— Знаешь, что я видела, когда ты стрелял в меня? Я видела человека, который боится. Не меня. Он боится того, что будет, если он окажется неправ. Если выяснится, что мы — не ошибка. Что мы — будущее. Что Гигахрущ выбрал нас, а не тебя.

— Гигахрущ не выбирает! — отрезал Беляев. — Гигахрущ — это бетон. А вы — зараза, плесень, которую надо выжечь.

Он снова посмотрел на Рокашова. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был виноватый — как у ребёнка, которого поймали за кражей пайка.

— И тебя, Рокашов, тоже. Зря Можайцев тебя оставил. Ты должен был сидеть в изоляторе с первого дня, нет тебя нужно было там же и пристрелить. Ты пришёл хрен знает откуда — а всё, что приходит либо заражено, либо заслано. Я это знал. Я всегда это знал. И теперь, когда ты стоишь рядом с ней, это только доказывает мою правоту.

— Я не монстр, — тихо сказал Рокашов. Голос у него дрожал. — И они не монстры.

— Ты даже не понимаешь, что ты уже не человек, — бросил капитан. — Ты говорил с ней. Ты слушал её. Ты пошёл за ней. Этого достаточно. Взгляни на себя, Рокашов. Посмотри в зеркало…

Беляев осёкся. Он множество раз видел мутантов — тех, что теряли рассудок постепенно, и тех, что ломались сразу. Многие поначалу сохраняли разум: говорили связно, помнили свои имена, даже шутили. Но итог всегда был один. Всегда.

Рокашов вроде бы сохранил рассудок. Но в то же время стоял рядом с этим существом и уверял, что гора слизи и тварь с чёрными глазами — люди.

Беляев не договорил. Девушка прикоснулась к его лбу.

Капитан дёрнулся, попытался отдёрнуть голову. Мышцы напряглись до предела, жилы на шее вздулись. Но державшее его существо даже не шелохнулось. Стальные тиски сжимали грудь так, что каждое движение отдавалось болью в рёбрах.

— Ты сейчас увидишь, — тихо произнесла Одиннадцатая. — Не меня. Не их. Ты увидишь то, что скрывается внутри тебя самого.

Её пальцы были холодными, как лёд, и горячими одновременно — будто кожа горела и замерзала разом.

Беляев замер. Зрачки расширились. Губы задрожали.

Он видел свою жизнь — всю, с самого начала. Вот он, мальчишка в серой школе на минус семнадцатом, пишет мелом на грифельной доске. Вот он на учебном этаже — молодой, злой, голодный, с ободранными костяшками. Вот первый самосбор, который он пережил. Первый убитый мутант. Первая смерть товарища. Первая эвакуация блока — женщины, дети, старики, которых он выводил через технические лестницы, пока за спиной выли сирены. Жизнь проносилась перед ним со скоростью света — каждая секунда, каждый выстрел. Всё, что он сделал. Всё, во что он верил.

Затем — темнота.

Не та темнота, что бывает, когда закрываешь глаза. Другая. Она давила со всех сторон, не давая дышать. Она была наполнена звуками — далёкими, нечеловеческими. Хруст костей. Влажное чавканье. Шёпот, который невозможно разобрать.

А потом сознание начало возвращаться.

Мутно. Обрывками. Как сквозь толстое стекло. Беляев не понимал, сколько прошло времени — минуты, часы, циклы. Он осознал себя посреди толпы — десятки, сотни существ, мутантов и порождений самосбора. Они стояли вокруг и не трогали его.

Он попытался пошевелиться — но это было трудно. Всё тело было обмазано слизью — той самой, бурой что вырвалась из контейнера. Она покрывала его с головы до ног, пульсировала, в такт дыханию.

Он опустил взгляд на свои руки.

И увидел две кривые культи.

Пальцев не было. Кости торчали наружу — кривые, серые, покрытые какой-то коркой. От локтей и ниже руки превратились в бесформенные обрубки, но он по-прежнему их чувствовал.

Где-то на грани угасающего сознания мелькнула мысль.

Я что… тоже?..

Мысль оборвалась, не успев оформиться.

Глава 16

Дегтярёв сидел у вагонетки и молча смотрел на происходящее. Рядом привалился Седой — было видно, как он дрожит.

— Думаешь, не выберемся? — спросил Дегтярёв.

— Навряд ли. Но хотя бы своих спасли. И дочка моя тоже уехала на платформе.

— Вот почему ты не отказывался оставаться.

— Угу, чем дольше мы ЭТО тут задержим, тем дальше они уйдут...

Седой замолчал, глядя на свои руки, потом сжал их в кулаки, будто пытаясь унять дрожь.

— Ладно, всё это лирика. Ты мне лучше скажи, что делать будем? Судя по твоему виду, план у тебя есть.

— Как думаешь, если стрельнуть в баллон с горючкой от твоего огнемёта, он взорвётся?

— Нет. Искры не будет. Смесь эта инертная, поджечь её можно только открытым пламенем да при сильном нагреве. Пулей не возьмёшь.

Дегтярёв тяжело вздохнул.

— Ну да, такое только в фильмах.

— Седой, — позвал он. — У тебя сколько топлива в баллоне?

— Баллон наполовину, но подаватель клинит, на пару секунд хватит, не больше.

Седой качнул баллон, показывая вентиль.

— Огнемёт у нас не боевой, а промышленный. Им бетонные наплывы выжигают, гермодвери прогревают. Работает на гремучей смеси. Всё, что брызнул, — само вспыхивает при контакте с фитилём. Потому искры и не нужно — ему открытого огня самого хватает.

— Пока в баллоне давление есть, можно выпустить довольно мощную струю.

Седой посмотрел на него, прищурившись. Потом медленно улыбнулся — впервые за весь цикл, и улыбка эта была невесёлой, но было в ней что-то азартное, щенячье.

— Хочешь подорвать эту хрень остатками из баллона?

— Ну а что? В фильмах дураки стреляют по бакам, а мне стрелять не надо.

Седой присвистнул.

— Погоди. Ты хочешь закрепить баллон на вагонетке, разогнать её по пути и пустить в самую гущу этой бурой дряни? А взрывать как?

— Именно, а вот детонатором у нас будет граната, которая так удобно расположена у тебя в подсумке.

— Не получится, это пенограната!

— Это как? Ай, не важно, нам нужен только запал от неё. Его должно хватить, чтобы пробить корпус и вызвать взрыв. Только вот как его закрепить?

Седой без задней мысли сунул руку в карман и достал моток синей изоленты.

— Мнда, изолента — наше всё!

И она пошла в ход. Запал лёг на корпус баллона, стянутый крест-накрест, кольцо выведено наружу. Седой приладил баллон на буханку, примотал его проволокой к бамперу.

Часть 2. Рокашев

Я стоял и смотрел, как люди вновь воссоединяются. Одиннадцатая обнимала дочь. Я отошёл в сторону, чтобы не мешать. В голове вертелись мысли: неужели их всё это время держали взаперти? Это ведь точно такие же люди. Почему? Ну, другие они слегка.

Я отошёл к стене шлюзовой, к тому месту, где от бетона отслоилась плитка и под ней проступила плесень. Никто не обращал на меня внимания. Я был чужим среди чужих. Не человек — но и не такой, как они.

Дети ходили по шлюзовой, держась за взрослых. Старики плакали без стыда. Девочка с чёрными глазами жала руки. Кто-то снимал с себя остатки сектантской робы и вешал на плечи другому, будто менялся жизнью. Это было почти тепло. Почти невыносимо.

Вот тут-то всё и случилось.

Я услышал рёв.

Дизель, на пределе оборотов. Он нёсся по рельсам.

А потом я увидел свет.

Фары выхватили из темноты слизь. Бурая масса, что выползла из проломленной гермы, растеклась почти через всю шлюзовую. По ней копошились твари: белые пузыри-глаза, скрюченные лапы.

Буханка влетела в толпу.

Сначала удара почти не было слышно — глухой, тупой хлопок, как если по мешку с мокрым зерном бьют поленом. Люди полетели. Кто-то вперёд, поверх капота, скользнул по слизи и скрылся в ней. Кто-то в стороны, ломаясь о борта вагонетки, что стояла в стороне.

А потом прозвучал второй хлопок, из-за которого баллон, закреплённый на бампере, лопнул. Струя гремучей смеси выплеснулась крест-накрест и вспыхнула сразу. Свет был белый и такой яркий, что аварийные лампы в шлюзовой на секунду погасли. Стена огня прошла по слизи, и слизь закричала. Именно закричала — вспухая, выбрасывая из себя пузыри, лопавшиеся с влажным свистом. Твари внутри неё бились, вспыхивали, сгорали, и в воздухе стал сладкий, приторный запах — как от жареного мяса, только хуже, потому что это было жареное мясо, смешанное с гнилью.

Меня отбросило на стену так, что внутри что-то хрустнуло. Дыхание ушло, в глазах потемнело. Плитка посыпалась на плечи. Я лежал на боку и хватал ртом воздух — и не мог вдохнуть. Воздух жёг лёгкие.

Шлюзовая утонула в шуме. Крики. Топот. Пламя. Скрежет металла: вагонетка переворачивалась, скользила, ещё работала, крутила колёсами в пустоте, воя мотором. Кто-то горел и бежал мимо меня. Я смотрел на это и ничего не мог сделать.

Затем я увидел, как горела Одиннадцатая.

Она стояла впереди, лицом к огню. Дочка была за её спиной.

Остатки смеси облили Одиннадцатую с головы до половины туловища.

Она начала погибать.

Я не знал, как это описать. Момент был слишком далёк от всего, чему меня учили. Человек так не умирает. Её раны от пуль затягивались — а теперь в них потянулась серость. Ткань её кожи вздувалась там, где легла смесь, и уже не разглаживалась. Движения стали тягучими, будто сквозь воду. Она подняла голову и нашла меня глазами.

Я не услышал голоса.

Впервые за всё это время — не услышал.

Она смотрела на меня молча, и это молчание было страшнее любого крика. Будто внутри неё уже некому было говорить.

И тогда я понял.

Контроль надо мной спадал.

Правый видел шлюзовую — ту самую: люди корчатся в огне. Металл, кровь на ладонях, дым, чьё-то тело рядом, вцепившееся в плечо Одиннадцатой, и её дочь, которую старик утаскивал к дверям.

А левый — видел.

Левый видел ту же шлюзовую, только другую. Там всё было покрыто слизью, — и в этой слизи горели. Горели те, которых я знал как людей. Те, что несли меня на руках. Те, что радовались, плакали, обнимались. Я видел их раздетых и обмазанных, с вывернутыми конечностями — не людей уже, а формы, в которых чужая плоть кричала, корчилась и медленно переставала двигаться. Они умирали в этой объявшей всё слизи.

А потом левый и правый сошлись. Я смотрел — и не понимал уже, где кто. Люди в одной версии кричали детьми. В другой — монстры кричали тем же голосом. В одной версии старик вытаскивал девочку. В другой монстр с пятью конечностями и множеством глаз-бусинок утаскивал девочку к двери.

Лёжа на боку, прижавшись щекой к холодной плитке, я смотрел, как мир, который я строил в себе, разбирается по кускам.

Они держали меня в иллюзии. Всё это время рядом были не люди. Одиннадцатая держала меня, потому что я был ей нужен, а для чего?

Меня начало рвать, но вышло только воздухом и кровью. Я лежал, вытирая рот тыльной стороной ладони, и чувствовал, как та же холодная ясность вползает в голову.

Значит, всё, что я видел, было моим. Мой страх, моя жалость, моё желание, чтобы рядом были люди, а не учёные. Одиннадцатая только показала мне то, что я хотел увидеть.

Огонь уже догорал. Смесь выгорела быстро. В шлюзовой стоял дым, с запахом сладкой гнили, от которой не отделаться даже после душа.

И тогда я увидел, как слизь шевельнулась.

Она лежала пластами, спекшаяся по краям, и вроде бы мёртвая. А потом её края начали тянуться навстречу друг другу. Медленно, там, где огонь разорвал её на куски, она стягивалась обратно.

Она словно заживала.

Сначала это было почти незаметно. Тонкая плёнка между двумя обожжёнными кромками, потом жилка, потом плотная живая перемычка. Слизь хлюпала, вздувалась небольшими буграми, и в буграх проступали тусклые белые пузыри. Глаза. Или их подобие. Они раскрывались один за другим, и всё это смотрело в разные стороны, пока не начинало смотреть в одну.

В мою.

За опрокинутой вагонеткой, в нише за бетонной опорой, зашевелились. Хриплый шёпот, скрежет камня о металл.

Дегтярёв вылез первым — пригнувшись, держась за стену, кашляя в кулак. За ним Седой, целый, только посечённый осколками и с обожжённой бровью. Они переждали взрыв за опорой, в углублении, где эхо уходило в вентиляционный ход.

Дегтярёв посмотрел на шлюзовую и сразу всё понял.

— Она собирается, — сказал он тихо.

— Вижу, — Седой смотрел туда же. — Ворота. Если побежим вдоль стены, она нас не догонит. Она сейчас медленная.

Они и впрямь рванули вдоль стены. Пригибаясь, переступая через обломки, через то, что осталось от тварей. Слизь под ними лениво тянулась, пробовала на вкус воздух.

Дегтярёв остановился.

Он был шагах в четырёх от меня. Обернулся. И посмотрел.

Я лежал на боку у осыпавшейся плитки, и, наверное, вид у меня был такой, что человеческого в нём оставалось мало. Плечо вывернуто, рука в крови, глаза, наверное, тоже не те. Я сам себя не видел.

Он мог бы идти дальше.

Он не пошёл.

— Эй! — окликнул его Седой, не поворачиваясь. — Не надо.

Дегтярёв всё равно шагнул назад. Схватил меня за ворот, сначала за один, потом за оба, рванул так, что у меня что-то отозвалось в боку. Я оказался на ногах; они подкашивались, поэтому он меня нёс как какую-то тряпку. И он потащил, матерясь сквозь зубы.

— Он живой! — бросил он Седому.

— Да и хрен бы с ним! — Седой подхватил мою вторую руку, скорее чтобы не отставать, чем чтобы помочь. — Он уже мутант. Ты сам видишь. Мы его несём, а он оклемается — и трахею зубами вырвет.

— Информация, — выдохнул Дегтярёв. — Он знает, что это, а мы про неё знаем ровно нихрена. Ни я, ни ты.

Он это сказал — и сам, кажется, не поверил себе. По тому, как он подхватил меня крепче и пошёл быстрее, было видно, что дело не в информации. Что он и сам не умеет объяснить, зачем взвалил на себя эту тяжесть. Может, из привычки не бросать живых. А может, из той простой упрямой жадности, с какой человек в дыму не оставляет ничего, что ещё шевелится.

Седой помолчал. Потом смирился — я понял это по тому, как он перестал спорить и стал просто помогать, толкая меня в плечо, чтобы я не спотыкался.

— Ладно, — сказал он, когда мы вышли из-под дымовой завесы и впереди забрезжили противоположные ворота. — Информация так информация. Но запомни, я тебе это говорю по-хорошему: рано или поздно его придётся убить. Ты меня услышал?

— Услышал.

— Нет, ты не услышал. — Седой повернул голову. — Он уже не то. Он не вырастет обратно в человека, его никто обратно не перешьёт. Сегодня он нам брат, а завтра за ним будут стоять такие же, только с другого конца. И ты будешь думать, что он всё ещё он. Потому что он умеет быть похожим. Вот тогда ты и вспомнишь, что я тебе сказал.

Дегтярёв ничего не ответил...

Сколько мы двигались, я не знаю. Я очнулся лишь от звука сирены. Седой и Дегтярёв матерились; я знал, что это идёт самосбор, и они, видимо, тоже, так как закопошились и нашли какой-то узкий технологический коридор, а в нём — спасительную гермодверь. Это была небольшая комнатка, и в ней на удивление был свет, небольшой диван, ламповый телевизор и упакованные в герметичный пакет запасы пищконцентрата. Седой настоял на том, чтобы пристегнуть меня наручниками к батарее.

— Будем надеяться, что наших самосбор не достанет, ну и ещё на то, что эта герма выдержит, — пробурчал Седой.

В дверь ударило с огромной силой. Дегтярёв напрягся и вскинул оружие; сам Седой даже не дёрнулся и лишь распаковал белый пищконцентрат.

— Дядька мне как-то рассказывал об этих тоннелях. Их продолбили в стенах ещё до рождения его деда: в надежде прорваться либо до конца хруща, либо до других жилых блоков прокладывали рельсы, чтобы доставлять рабочим еду и воду, оборудовали вот такие вот помещения для защиты от самосбора. Но задумка не увенчалась успехом — откуда-то сверху пришла бумага: работы прекратить, а тоннели законсервировать. Но их так и не законсервировали, просто перекрыли глухим шлюзом и всё.

Седой говорил, а я слушал лишь вполуха, так как из-за двери доносился шёпот: он звал меня, просил отворить дверь...

Затем я и вовсе выключился, а в голову пошёл поток информации в виде воспоминаний, причём от лица Одиннадцатой. Это было более сорока лет жизни в гигахруще. Не знаю, самосбор ли виноват или же это последствия того, что я был под контролем Одиннадцатой, но там были смерти, много смертей. Она убивала и пожирала, пока не обнаружила у себя способности к мимикрии и контролю других существ. Затем она встретилась с чернобожниками; они её приняли как богиню, во всём ей потакали, с радостью шли на то, чтобы быть съеденными ею. Так продолжалось много лет, или же циклов, как скажут тут, в хруще. После её тело начало постепенно умирать, и я понял: всё время, что она меня держала, она готовила меня. Как оказалось, она изначально оказалась в лаборатории по своей воле — искала подходящее существо для преобразования в себя. Она старательно пыталась переписывать моё сознание: сначала просто подсадила в мой мозг что-то вроде психологического блока, после воспользовалась им, показывая мне иллюзии, и старательно и очень тонко переписывала моё сознание, а также влияла на меня и на генетическом уровне, меняя клетки местами и заменяя их другими, но как это осталось для меня загадкой, и слава богу, она не успела.

Я очнулся. Седой спал полусидя на диване, Дегтярёв сидел рядом и тоже сопел. Рука затекла от наручников. Что же за напасть такая: с тех пор как я очутился тут, все кому не лень пытаются меня запереть, манипулировать мной или приковать к чему-либо.

От злости я дёрнул рукой. От этого проснулся Дегтярёв.

— Проснулся, геолог недоделанный. Ты во сне бубнил что-то, мы не могли разобрать. — Он встал с дивана и вскрыл один концентрат, дал его мне.

Свободной рукой я начал откусывать от брикета крупные куски, но вкуса не было — оставался лишь противный маслянистый осадок во рту. Меня чуть не стошнило.

— А красного концентрата нет? — спросил я с надеждой, посмотрев на Дегтярёва.

Но своё слово вставил Седой:

— Ишь ты, нашёлся ценитель. Красный ему подавай. Ты что, кто-то из руководства или в зачистках часто участвуешь? Жри что дали и не выкаблучивайся!

Он возмущался так, будто я оскорбил еду, которую он лично приготовил, и от этого я недоумевал.

— Самосбор кончился, надо продвигаться дальше, — прервал Дегтярёв.

— Слушай, предлагаю порасспрашивать его тут и сейчас. Всяко лучше, чем вести его к большому количеству людей.

— Ты присмотрись: глаза нормальные, пятно пропало, цвет лица здоровый. Думаю, прошло стороной, — начал увиливать Владимир.

— Ты его знаешь, значит... — констатировал факт Седой. — Другого объяснения тому, что ты пытаешься его вытащить, нет.

Дегтярёв вздохнул:

— Да знаю. И я прекрасно понимаю, чем это грозит. Но посмотри: он в порядке. Его просто нужно было вырвать от монстров подальше!

— Знаешь, с тобой я спорить не буду, это всё решит капитан, когда мы доберёмся до остальных. Ты мне всё-таки жизнь спас. Да без тебя я бы там уже сидел в этой жиже в качестве какой-нибудь хрени с щупальцами.

— Ну и хорошо, с ним я как-нибудь договорюсь, — сказал полковник, затем повернулся ко мне: — Ты идти можешь?

— Думаю, что да. — Я попытался встать, ноги затекли, и будто тысячи иголок пробежали по икрам.

— Ну и славно. — Он отстегнул наручники от батареи и застегнул их у меня за спиной. — Ты уж извини, но это для нашей безопасности, — сказал полковник.

Затем мы вышли в коридор. Когда дверь открыли, Седой зажмурился, ожидая чего-то плохого, а Дегтярёв на мгновение задержал дыхание, будто опасался чего-то, я же вдохнул полной грудью, и мне поплохело: воняло хуже, чем в общественном туалете какой-нибудь богом забытой ЖД-станции.

В коридоре моргал тусклый свет, стены были обляпаны чем-то непонятным, и из звуков был лишь прерывистый гул ламп. Выйдя, мы направились по узкому коридору, стараясь не касаться стен, и, выйдя в большой тоннель с монорельсом, Седой указал на нужное направление, и мы двинулись.....

********

Пеногранаты

Особый тип гранат, повсеместно используемый ликвидаторами. Пеногранатами принято называть устройства, содержащие внутри пенобетон под сильным давлением. При активации, такая граната немедленно заполняет пространство вокруг быстро затвердевающим пенобетоном. Пеногранаты используются для экстренного бетонирования жилых помещений и коридоров, а их мощность варьируется от типа пенобетона и его количества внутри баллона такой гранаты. **** от автора: Это была сложная глава, из за постоянных переработок я не мог нормально сконцентрироваться дабы ее дописать и отредактировать, черновики на последующие главы есть но они так же требуют доработки, прошу вас если вам нравится мое произведение, наберитесь терпения)