Нити на гниющих костях

Глава 1

Вдох-выдох.

Не забывай дышать.

Громко, глубоко и с дрожью, чтобы ни у кого из этих людей не возникло ни малейшего подозрения.

Мне приходится приложить очень много усилий, чтобы сымитировать страх. Я заставляю каждую мышцу на лице дрожать так, будто и правда не справляюсь с нахлынувшей паникой. Я проглатываю ком, который никак не хочет исчезать, и жую язык изнутри до металлического привкуса, будто он действительно мешает мне сказать хоть слово. Я пускаю слезы, чтобы они блестели на щеках, чтобы все видели: я слаба и уязвима.

Я избегаю встречаться с кем бы то ни было взглядом. Потому что глаза, как всегда повторяла бабушка, — это зеркала душ. Она говорила это, когда ловила меня на лжи, когда я пыталась спрятать что-то важное или нарушить ее запреты. Потому что если их глаза окажутся слишком яркими, слишком незаурядными, я… я могу не сдержаться.

Возможно, я все-таки сплела пару своих маленьких пут. Запутала добро и зло в одну не различимую нить. Только бабушке не говорите. Пусть думает, что я все еще ее послушная внучка, а не кто-то совсем другой.

Все мое тело дрожит, а по лицу стекает холодный пот, смешиваясь с чужой, еще теплой кровью и оставляя липкие, бурые разводы на подбородке и шее. Кто-то из офицеров просит принести плед и увести меня отсюда поскорее, чтобы «не травмировать детскую психику». Они думают, что мне холодно и страшно, что я вот-вот потеряю сознание. Наивные. И все же я хорошая актриса перед неведующими.

Но я продолжаю смотреть на это бездыханное тело, развалившееся прямо передо мной. Его конечности изуродованы, изрезаны, пальцы оторваны. В груди зияет большая дыра, и там... не было сердца. А его лицо застыло в крике ужаса. Рот перекошен, челюсть вывихнута, губы посинели. Кажется, он закричал так громко, что выдохся навсегда. Но самое завораживающее — две черные ямы.

У него нет глаз. Этому мужчине кто-то выколол глазные яблоки. Причем, следует отметить, не слишком изящно.

Из пустых орбит тянутся рваные глазные нервы, напоминающие отвратительных белых червей, а на щеках и лбу застыли грубые, ляпистые брызги крови. Мне нужно больше практики.

А вот с языком получилось очень даже хорошо. Он был аккуратно, почти педантично, прибит ржавым гвоздем к трахее — прямо в том месте, где кончается подбородок и начинается горло. Кровь стекала тонкой струйкой по шее, но сам язык лежал ровно, как будто это была чья-то странная, болезненная брошка, а не часть человеческой плоти. Все было выверено относительно линии шеи — ни миллиметра в сторону. Я машинально отмечаю это, словно оценивая работу с эстетической точки зрения, и только потом с опозданием вспоминаю: сейчас я должна быть жертвой, а не созерцателем.

Этот труп жуткий. Для обычных смертных. Поэтому его вскоре накрывают простыней, чтобы лишний раз не наблюдать это «уродство» — как брезгливо морщится один дядечка-полицейский. Меня уводят оттуда и передают родителям, и ни у кого не возникает ни подозрений, ни сомнений. Кто бы стал что-то спрашивать у девочки, которая не произнесла ни слова с того момента, как ее нашли рядом с этим окровавленным месивом? «Девочка в шоке, ей столько пришлось пережить», — шепчутся взрослые, покачивая головами. И все сочувствуют мне. А я продолжаю смотреть в эти бесстыдные, закрытые тканью глаза и ухмыляюсь. Потому что в этот раз победила я.

Запах медной, сладковатой крови все еще стоял у меня в горле, когда реальность треснула, как тонкий лед.

— Мадмуазель? — голос с гнусавым французским акцентом выдернул меня из вязкой трясины воспоминаний.

Мне приходиться несколько раз проморгаться, чтобы безликие маски в моей голове с шипением растворились, уступая место мягкому, приглушенному свету люстр. Передо мной возникает живой человек. Высокий, стройный, с уложенными назад темными волосами, аккуратно подстриженными усиками и в безупречно сидящем смокинге. Мужчина встревоженно хлопает ресницами, протягивая свою руку в белой перчатке. И я еще несколько мгновений тупо гляжу на нее.

Пальто…

Он предложил забрать мое пальто…

Мысленно я даю себе пощечину. Соберись, окаянная!

Я расстегиваю пуговицы на своем коричневом пальто, и мужчина-швейцар помогает мне его снять. Он аккуратно перекидывает его через свое плечо, и я все еще не могу развидеть то бездыханное тело в этом живом человеке.

Как же они, блядь, похожи…

— Прошу за мной, — улыбается мне миловидная хостес, делая плавный, приглашающий жест рукой.

Швейцар бросает мне вслед короткий, оценивающий взгляд. В его глазах читается немой, брезгливый вопрос: «Очередная сумасшедшая? И куда катится этот мир?» Он тут же отворачивается, возвращаясь к своей безупречной стойке, но я все равно чувствую этот липкий осадок на коже.

Эти французы такие надменные…

Как только я оказываюсь в основном зале, мои чувства обостряются до предела. Интерьер здесь — это дерзкий, почти агрессивный симбиоз старого и нового Орлеана. Стены цвета застоявшегося, густого вина соседствуют с оголенным, шершавым кирпичом. Повсюду развешаны портреты: где-то томно улыбаются дамы в кружевных вуалях, а чуть поодаль с потускневших фотографий на зал смотрят строгие джентльмены.

Мне кажется, или их невидящие нарисованные глаза действительно следят за каждым моим шагом?

Между дорогими рамами затесались абстрактные полотна, призванные прикрыть безобразные трещины и потеки времени. У дальней стены тянется изящная барная стойка, инкрустированная старой, потемневшей от времени латунью. За ней бармен в белой рубашке с закатанными рукавами и кожаных подтяжках ритмично, почти гипнотически смешивает напитки для громко смеющейся парочки.

Глянцевые журналы называли это место эталоном изысканности, расхваливая смелый дизайн и персонал, создающий «особую атмосферу». Но мой нос, привыкший к куда более сложным и опасным букетам, улавливал здесь иное. Приторную сладость дорогих духов, отчаянно пытающуюся перебить запах сырого мяса с кухни, и низкий, вибрирующий гул джазовой мелодии, которая, казалось, проникала прямо под кожу. Говорили, что официанты здесь обладают почти сверхъестественной чуйкой. Что они по одному взгляду определяют, чего тебе не хватает, угадывая желания, о которых ты сам боишься признаться. Будто читают тебя, как открытую книгу.

Это... довольно интересно.

По коже пробегает такой колючий холодок, и я инстинктивно задерживаю дыхание. Сердце на долю секунды замирает, а затем срывается в лихорадочный, неровный ритм, бьющийся прямо в горле. Древний инстинкт самосохранения. Я медленно, без единого лишнего движения, сканирую зал периферийным зрением. Не поворачиваю головы. Не выдаю себя. Кто-то наблюдает.

И тогда мой взгляд натыкается на него. На два ледяных осколка, в которых отражается приглушенный свет люстр. Его глаза. Не просто черты лица, а отдельная, живая сущность, наблюдающая из-за человеческого обличья. Правый — теплый, карий, почти обыденный. Но левый... Левый выбивает почву из-под ног. Белесый, почти прозрачный голубой, в глубине которого, кажется, стынет кромка северного моря. Он мерцает даже в полутьме ресторана, притягивая с такой силой, что все вокруг теряет цвет и звук. Я не могу оторваться. Этот взгляд не просто скользит по мне. Он пронзает. Снимает слои, читает подноготную, и в то же время обещает, за этой безупречной маской скрывается нечто древнее, опасное и абсолютно неподконтрольное.

Я хочу его…

А этот прищур… словно он оценивает меня никак девушку, а нечто большее… или, может быть, опасное? Я чувствую себя под его взглядом не просто объектом любопытства, а почти что соперником, или даже угрозой его привычному укладу. В этом есть определенная интрига, легкий вызов, который отчего-то подстегивает кровь и заставляет сердце биться чаще. Что он там такое разглядел во мне? Или это игра, и он ждет, как я отреагирую? Это довольно… интересно! Даже слишком, пожалуй.

Где-то звякнула ложка, переваливаясь через чашку, а затем послышалось чье-то возмущение собственной неуклюжести. Я почти уверена, что это из-за меня.

По мере моего приближения мужчина проявляется все в более четкой картинке. Сначала просто силуэт, затем — черты, детали, нюансы. Темно-каштановые волосы, небрежно уложенные, словно он только что вышел из чьей-то постели или… с поля боя. Такого цвета… знаете, как мокко. Прямые, жесткие черты лица, скулы, будто выточенные из холодного мрамора, и массивная, мощная шея, уходящая в ворот черной рубашки.

В нем нет той приторной, отполированной гладкости столичных мужчин. В нем — первобытность. Хищная, спокойная уверенность существа, которое знает себе цену и не боится ее показать. Не «красив» — нет, это слово слишком беззубое. Опасен. Как натянутая тетива. И тот факт, что ни одна из здешних светских львиц еще не сумела его приручить, говорит многое…

Его губы изгибаются в ухмылке — да-да, я все правильно сказала. Не в приветливой маске светского общества, а в улыбке кота, который загнал мышь в угол и теперь наслаждается ее тщетными попытками найти выход. По моему позвоночнику пробежал холодок, смешанный с внезапным, стыдным жаром внизу живота. Азарт. Чистый, незамутненный азарт.

Как только я приблизилась, мужчина плавно, с той самой хищной грацией, поднялся из-за стола.

Кстати, я же забыла упомянуть его имя — Дэмиан. Мы познакомились с ним в одном из этих бесконечных приложений для знакомств. Мне оно нужно для работы в основном, для наблюдений, экспериментов, иногда просто чтобы чувствовать ритм времени. Но в тот вечер... В тот вечер я не была против простой, банальной встречи. После его настойчивых, почти гипнотических комплиментов, которые он слал с завидным постоянством, не обращая внимания ни на мои сухие ответы, ни на долгие, тягучие паузы между ними, во мне проснулось нечто человеческое.

Может, мне просто хотелось ненадолго сбежать из себя, выдохнуть, стать хоть на пару часов обычной, ничем не примечательной девушкой, которая встречается с мужчиной не ради грязной работы, а потому что ей, черт возьми, просто хочется. Мне нужно было раствориться в шуме чужих голосов, в мягком, янтарном свете лампы над столиком, почувствовать это странное, теплое ощущение: быть здесь и сейчас, среди живых, дышащих людей, пока я окончательно не сошла с ума.

Отравиться немного городским воздухом…

Его сильные руки потянулись к краю стола, и во мне вдруг забурлило странное, щекочущее желание расхохотаться. Не знаю, как сдерживала себя все эти минуты, пока хостес не указала мне на его столик, многозначительно не кивнула ему и не ретировалась, оставив нас наедине.

Я смотрела на букет в его руках. Белоснежные, вылизанные тепличные ромашки, аккуратно перевязанные тонкой атласной лентой. Символ невинности, чистоты и новых начинаний. И на моих губах, вопреки всякой логике, расцветала глупая, предательски мягкая улыбка.

Мужчина тоже смотрел на букет в моих руках. И та самая ехидная ухмылка снова тронула его губы. Ну, конечно, не совсем такие же. Мои ромашки были полевыми, растрепанными ветром, с прилипшими к стеблям крошечными былинками. Кое-где лепестки уже начали слегка вянуть от тепла ладоней, потому что я спешила и сорвала первые попавшиеся, не найдя ничего лучше. Так себе оправдание…

Зато теперь стало ясно, его развеселили цветы, а не я сама. Понятно.

Мои глаза встретились с его. Мы так и застыли, как два абсолютных идиота, посреди шикарного зала, каждый сжимая в руках свой нелепый дар. И в этот момент время будто загустело. Весь ресторан, вся эта суета исчезли, остались только мы двое и эта абсурдная, трогательная симметрия.

— Добрый вечер, Теона, — его глубокий, бархатный голос прошелся по моим венам низкочастотной вибрацией, будто аккорд виолончели, сыгранный в пустой комнате только для меня. — Это для тебя, — он протянул мне свои безупречные цветы, и этот жест показался мне одновременно торжественным и до абсурда милым.

В моих глазах плясали те самые шаловливые чертики, но тут его запах окутал мои рецепторы, сбивая с толку лучше любого приворотного зелья. Легкий, терпкий аромат нагретой солнцем смолы, сухой хвои и едва уловимая, темная сладость застарелого меда. Что-то... исключительное. Запах старого, мудрого леса, спрятанный под смокингом.

— Благодарю, Дэмиан, — сладко, с легкой хрипотцой пропела я, принимая ромашки. Я поднесла их к лицу, чтобы вдохнуть этот знакомый, немного горьковатый аромат, тот самый, что сопровождал меня всю дорогу до ресторана. — А это мой скромный подарок для тебя, — я протянула ему свой растрепанный веник.

Дэмиан принял его, не колеблясь ни секунды. И в этот момент его пальцы на долю мгновения коснулись моих. Электрический разряд, теплый и колючий, пронзил кожу. Он наклонился чуть ближе, и его ухмылка расплылась в еще более ехидную, почти мальчишескую, обезоруживающую гримасу.

Мы снова смотрим друг на друга. Я поражаюсь, насколько он высок, насколько широки его плечи, даже несмотря на мои каблуки и мой далеко не маленький рост. Секунда, вторая... И мы оба прыскаем со смеху. Громко, искренне, не в силах больше выдерживать это сюрреалистичное напряжение. Два взрослых человека, два одинаковых, таких разных букета, и вся наша неуклюжесть, которая в одно мгновение превратилась в начало чего-то удивительно, опасно настоящего.

Дэмиан, словно воплощение истинного джентльмена, с безупречной грацией отодвигает для меня стул. Его тяжелая ладонь уверенно ложится на спинку, и я слышу, как старое дерево тихо, почти жалобно скрипнуло под ее весом, но сам он остается абсолютно невозмутимым. Мужчина придвигает стул мягко, но с той самой непринужденной властностью, точно рассчитывая расстояние, чтобы мне было удобно, но не слишком свободно.

— Признаться честно, это впервые, когда дама приносит мне букет на свидание, — весело отзывается мужчина, усаживаясь напротив. Его движения плавны, он жестом приглашающе указывает на меню, которое уже аккуратно, словно по линейке, дожидается меня на столе.

— В наше время так мало настоящих джентльменов, — невозмутимо парирую я, открывая тяжелую кожаную папку и делая вид, что с глубоким интересом разглядываю список блюд. — Я считаю, что на свидании хоть один человек должен выполнять роль ухаживающего. Решила взять на себя эдакую инициативу.

Я краем глаза замечаю, как уголок его губ предательски дрогнул на слове «эдакую». Он явно сдерживает улыбку, предпочитая не поддаваться искушению прокомментировать мою речь. Подобные нюансы давно стали для меня привычными. Эти столичные, чересчур утонченные личности часто едва скрывают брезгливое морщение носа, слыша мои неотесанные выражения, в которых то и дело проскальзывает простая сельская речь. Что уж поделать с деревенской девчонкой?

— И часто вы берете на себя эти обязанности, миледи? — небрежным, но исполненным власти жестом подозвал к нам официанта. В этот момент его фигура словно разрослась, заполнив собой все пространство между нами, вытеснив кислород. Он не спускал с меня своих прищуренных глаз.

Я уже говорила, что хочу их? Не знаю, насчет правого, но левый — однозначно. Я бы вырвала его, засушила и носила в медальоне.

— Извольте, — я закрываю меню нарочито медленно, укладываю его на край стола, словно совершаю маленький, но значимый магический ритуал. Его взгляд неотрывно следует за каждым моим движением, с такой проворностью и вниманием к деталям, что обычный человек, наверное, и не заметил бы этой охоты. — Вам так повезло, месье, — мой голос опускается чуть ниже. Я с удовольствием поддерживаю его игру в галантных аристократов. — За долгое время вы первый, кого я осчастливила своим присутствием.

В его глазах рождается едва сдерживаемый хищный блеск, будто бы он вот-вот бросится на добычу, а губы приоткрываются в опасно-ленивой улыбке. Ему явно нравится ход моей игры. И мне это нравится. Я не просто наблюдаю за ним. Я позволяю себе откровенно, нагло разглядывать каждую черту его неприлично красивого лица, не скрываясь, не прячась за ресницами. Было бы оно настолько же притягательным без этих ледяных, пронзающих до самых костей глаз?

— Мне следовало догадаться, — его голос звучит чуть тише, обволакивающе, а голова наклоняется, будто он ищет тот самый угол, с которого я наконец откроюсь ему полностью. Я ловлю этот взгляд, не отступая ни на шаг, и с удивлением понимаю, я вовсе не против.

В конце концов, не зря же я сегодня позволила этому черному платью облепить меня, как вторая кожа. На самом деле я не из тех женщин, что наряжаются ради восхищенных вздохов толпы. Но сегодня мне нужно было хотя бы внешне походить на человека, которому здесь, в этом приторном мире, есть место. И судя по тому, как его взгляд на долю секунды задержался на линии моей талии, маска сработала безупречно.

Официант останавливается у нашего столика и открывает свой блокнот для заказов. Он внимательно слушает заказ Дэмиана с безупречной вежливостью, не перебивая ни на секунду. Я пользуюсь моментом и глубоко вдыхаю, внимательно рассматривая молодого парня, но не чувствую ничего необычного, только кофе и сигареты. Обычный человек.

Парень переводит взгляд на меня. Но как только я открываю рот, чтобы сделать свой заказ, он меня перебивает. Неожиданно твердо, с легкой, почти дерзкой ноткой самоуверенности:

— Гамбо, — молодой человек делает акцент, указывая на меня концом ручки, и смотрит мне прямо в глаза так пристально, словно собирается выудить мой самый сокровенный секрет.

Я моргаю, на мгновение сбитая с толку:

— Что, простите?

— Вам больше всего подойдёт Гамбо, — поясняет парень, уже делая пометку в блокноте. Его голос не допускает возражений, но манеры при этом остаются неожиданно мягкими. — Это густое креольское рагу с морепродуктами и острой колбасой. С виду — простое, грубоватое деревенское варево. А по сути — сложный, терпкий, обжигающий букет, собранный из десятков специй. Сладкое, чтобы скрыть горечь. Острое, чтобы обжечь тех, кто подойдет слишком близко. Идеально отражает вас, мадемуазель.

У меня почти челюсть упала. Нет, я, конечно, слышала, что здесь официанты обладают сверхспособностями видеть людей насквозь, но чтобы вот так, в лоб, без тени сомнений? У меня определённо появляются вопросы к пункту про профессионализм местного персонала.

Я не успеваю возразить, как он уже сообщает, что заказ будет готов через двадцать минут, и исчезает, оставляя меня в легком ступоре.

Я перевожу взгляд на Дэмиана. Он смотрит на меня с довольной ухмылкой, отчего уголки его губ опасно поднимаются вверх. Он устраивается поудобнее, подперев подбородок рукой, будто наблюдает не за ужином, а за захватывающим представлением, где я — главная героиня, даже не подозревающая о сценарии.

— Должно быть, вы пригласили меня, чтобы потешиться над деревенской девчонкой, — хмыкаю я, с вызовом откидываясь на спинку сиденья, скрещивая руки на груди. — Спешу вас расстроить, это удовольствие может обойтись вам слишком дорого.

— Только если вы, Теона, решите съесть все блюда из этого заведения, — ровно отзывается мужчина. Его улыбка едва заметна, но в глазах пляшет искра, и я невольно отмечаю, как он виртуозно улавливает мой настрой, парируя каждый выпад. — Но, знаете, даже в этом случае я буду только за. Грех отказываться от такой... многогранной женщины.

— Слишком льстиво, не находите? — хмурюсь я, потому что не понимаю, в какую ловушку он меня затягивает. Его слова скользят по мне, оставляя на коже легкое, покалывающее тепло.

— Быть может, немного, — Дэмиан чуть подается вперед. Его мощное плечо перекатывается под тонкой тканью рубашки, и я невольно представляю, какая стальная пружина скрыта под этой спокойной оболочкой. — Знаете, есть особая, извращенная прелесть в том, чтобы наблюдать, как кто-то теряет контроль. Сначала сопротивление... потом принятие. И полное, сладкое расслабление. Это завораживает. Даже гипнотизирует

И, черт возьми, он именно это и делает. Его сладкий, бархатный голос обволакивает, как дурман-трава. Моя психика — эта предательская сучка — впитывает его невербальные сигналы, переводя их в телесные команды, которым разум не должен подчиняться. Это «расслабление» находит отклик где-то в солнечном сплетении, бьет по инстинктам и дергает за невидимые нити, заставляя дыхание сбиться и нажать на красную кнопку в моем сознании. Экстренный режим.

Господи, Теона, успокойся. Я мысленно хватаю себя за шкирку. Дэмиан — просто мужчина. Пусть и с безупречными манерами, возможно, юрист или наследник империи, типичный столичный хищник, обожающий чувствовать власть над каждым в радиусе своего влияния. В нем нет ничего опаснее, чем во мне самой.

Я сжимаю пальцами край стола — и под моей ладонью вилка тихо, но отчетливо вибрирует, звеня о тарелку. Соседняя пара оглядывается. Я убираю руку. Навья Гниль.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ на его шутку, делая вид, что все происходящее — просто невинная игра.

Потому что сегодня мне домой не попасть, а шататься по улицам нет никакого желания. Дед устроил в доме генеральную чистку от очередной нечисти, и меня туда сейчас не пустят даже под страхом смерти. Остается только принять правила этой игры и познакомиться поближе с этим неизведанным Гамбо.

— В переписке Вы были так настойчивы, — нарочито легким тоном меняю я тему, пытаясь стряхнуть с себя эту липкую паутину паранойи. — Что Вас привлекло?

— Вы, — отвечает он мгновенно, не задумываясь, и его взгляд становится тяжелее.

Дэмиан медленно ставит локти на стол и сцепляет пальцы в расслабленный, но прочный замок. Он чуть подается вперед, безжалостно сокращая и без того хрупкую дистанцию между нами. Это уже не флирт. Это какие-то изощренные психологические игры. Я жмурюсь и машинально качаю головой, будто стряхивая с себя его взгляд вместе с этим чересчур прямым ответом.

— Слишком расплывчато.

— Вы нарываетесь на комплименты? Как нарциссично с вашей стороны, — с легким смешком парирует Дэмиан. Он так ловко выворачивает мои слова, что в них тут же проступает яд поддразнивания. Я чувствую, как предательский жар приливает к щекам, но намертво запираю лицо в маске ледяного спокойствия.

— Как… самоуверенно.

Я удерживаю его взгляд, глядя прямо в эти адовые глаза, и все же я замечаю, как неестественно дергается и вытягивается вверх свеча на соседнем столике, привлекая удивленные взгляды гостей.

Мне нужно взять себя в руки.

Словно в ответ на мою сбивчивую попытку подобрать слова, перед нами с изящной точностью появляется тарелка с горячим Гамбо. Аромат густого рагу тут же охватывает стол, щекоча ноздри и вызывая легкое головокружение от воспоминаний о доме. Рядом официант аккуратно ставит тартар из говядины, его рубиновая текстура выглядит вызывающе свежей и аппетитной. Прожилки, крошечные кусочки лука и... отчетливый, металлический душок сырой крови. Я не удивляюсь такому сочетанию. В этом есть что-то почти символическое, упрямое, как и наш сегодняшняя встреча.

В ту же секунду в наши тонкие бокалы с тихим плеском льется густое, алое вино. Официант, сдержанно улыбнувшись уголками губ, чуть склоняет голову, желает приятного аппетита и бесшумно растворяется в полумраке зала, словно призрак.

Я ощущаю нервное, тягучее предвкушение. Чтобы скрыть предательскую дрожь в пальцах, я обхватываю ножку бокала, словно это мой единственный спасательный круг в этом шторме.

— Надеюсь, в выборе вина вы также избирательны, как и в своей способности смущать дам, — произношу я с нарочитой колкостью, не давая себе права на слабость, и делаю осторожный глоток.

Вино оказывается неожиданно сладким, с легкой, обволакивающей фруктовой нотой, которая тут же растекается по языку. Велес миловал… Я терпеть не могу горькое.

Дэмиан медленно поднимает свой бокал, в свете свечи его ледяной левый глаз сверкает особенно ярко.

— Ровно настолько, милая Теона, — его голос опускается до опасного, вибрирующего шепота, который я чувствую кожей, — чтобы раздавить то, что ты называешь сердцем. И сделать это красиво.

Глава 2

Мне послышалось? Я же отчетливо услышала слово "раздавить”. Но люди так не говорят на первом свидании. Он, вероятно, сказал "разбить". Да, конечно. “Разбить сердце" — это просто фигура речи. У него глубокий голос, с хрипотцой, вот и показалось. Тем более он улыбался. Разве тот, кто хочет “раздавить”, улыбается?

Господи, Теона, вот ты всю ночь не спала, и теперь тебе мерещится всякое, чудится на каждом шагу опасность!

Так и знала, что не нужно было браться за заказ Старушки МакБетт, как бы срочно ей ни понадобилось. Все равно выйдет себе дороже. В следующий раз непременно затребую с нее компенсацию за свою разыгравшуюся паранойю и за бессонные ночи, которые потом приходится отпаивать отварами.

Нужно будет по пути домой нарвать у Мавки мяты и мелиссы. Лишь бы эта сучка вновь не подсунула мне гадкую лаванду, покрытую тиной — мерзость редкостная, и ведь знает, как я ненавижу этот запах!

Я мысленно уже составляю себе план дел после этого злосчастного свидания, как ловлю себя на мысли, что так сильно погрязла в своей бытовухе, что забыла и про Дэмиана, и про свою бессмысленную тревогу, и про его всевидящее ледяное око.

И все же, Навь его подери, я хочу его…

— И кем же вы работаете, Дэмиан? — спокойно спрашиваю я, зачерпывая рагу, — Живете где-то здесь? В городе, я имею в виду? Чем любите заниматься в свободное время? Что вам нравится?

Вопросы срываются с губ один за другим, как будто я пытаюсь заполнить неловкую паузу между нами, но сама не могу остановиться, поэтому поспешно сую ложку себе в рот, пытаясь физически заглушить этот бессмысленный поток.

Боже, Теона, неужели ты так одичала, что набрасываешься на первого встречного городского мужчину, как кикимора на заплутавшего путника?

И, святые мухоморики, это же... горько! Вкус резко и неприятно бьет по языку, словно кто-то нарочно вылил в рагу целый флакон полыни. В голове вспыхивают свежие воспоминания, слова официанта о «букете специй». Чертов малец, даже не дал мне вставить ни слова, просто принес эту горькую похлебку.

— Это допрос, госпожа следователь? — усмехается Дэмиан, принимаясь за свой тартар.

Его движения легки, уверены и в то же время удивительно изысканны, будто он привык к подобным ужинам в дорогих ресторанах. Не иначе как аристократ… Хотя, кажется, аристократы не едят сырое мясо, да еще и с кровью. Или это только в моих наивных представлениях о столичных нравах?

Я не могу отвести взгляд, наблюдая, как он аккуратно отрезает кусок. Красный, влажный, с белесыми прожилками. Он подносит вилку к губам, и на мгновение мне мерещится, что я вижу, как его клыки цепляют волокна плоти. Он жует медленно, с закрытым ртом, но я чувствую, как каждый глоток отдается у меня в животе. Капля сока, подозрительно похожего на кровь, задерживается в уголке его губ, прежде чем он лениво проводит по ней языком. Ни тени отвращения. Только холодное, первобытное удовлетворение.

Мой собственный желудок предательски сжимается. Это неправильно. Слишком правильно и слишком неправильно одновременно. Я чувствую, как по спине пробегает волна странного, липкого жара, заставляющая пальцы ног судорожно сжаться внутри туфель.

— Думала, свидания на то и созданы, чтобы узнать друг друга, — пожимаю я плечами, нехотя мешая свое рагу и делая вид, будто оно все еще слишком горячее. На самом деле аппетит испарился, и я уже смирилась с тем, что останусь голодной до самого возвращения домой. Смешно и досадно: все идет не так, как я себе представляла.

— Не только, — хмыкает Дэмиан. Его голос становится мягче, ниже, и в этом кратком звуке вдруг слышится что-то опасно интимное. Он смотрит на меня, и этот короткий взгляд ощущается как физическое прикосновение к самому горлу. Я чувствую, как щеки заливает предательский румянец, и в зале внезапно становится невыносимо жарко.

Наша свеча начинает метаться в страстном, неровном танце, реагируя на скачок моего пульса, но мы не отрываем взглядов друг от друга.

Какая же ты, Теона, извращенка.

— У меня своя небольшая фирма, — он снова аккуратно отрезает и накалывает на вилку кусочек мяса, — Скажем так, мы занимаемся… искусством.

Его голос звучит вроде бы обыденно, но с какой-то странной ноткой. Словно он смакует каждое слово так же, как этот кусочек сырого мяса. Я прислушиваюсь, и мой внутренний компас, обычно безошибочно чующий фальшь, дает сбой. В его тоне есть что-то двойственное, тягучее.

Искусство? Конечно, подходит ему идеально. Его манеры, стиль, чуть подчеркнутая небрежность в одежде, и этот взгляд, будто он оценивает не только картины, но и людей.

Все это складывается в цельный, пугающе привлекательный образ. И я ловлю себя на том, что намеренно закрываю глаза на едва уловимый холодок, пробегающий по моей коже, и на ту хищную тень, что скользит по его лицу, когда он улыбается. Я нутром чую, что он лжет. Но почему-то принимаю это как должное. Словно между нами с самого начала была заключена негласная договоренность, мы врем друг другу и верим в эти небылицы.

— Ох, так вы предприниматель, — я киваю, позволяя себе легкую улыбку.

— Что ж, теперь моя очередь интересоваться вашим родом занятий, — он чуть склоняет голову, и в его позе читается вежливое, но неумолимое требование ответа.

Я намеренно опускаю тот факт, что он ответил лишь на один мой вопрос, ловко уйдя от остальных, словно приглашая меня сделать следующий ход на этой шахматной доске. Но я пока соглашаюсь на его правила. Хотя бы для того, чтобы узнать, чем закончится этот странный, пропитанный ложью ужин.

— Ничего необычного, — пожимаю я плечами, позволяя себе на секунду задержаться в его странных, почти неестественно ясных глазах. — Просто… бизнес.

Я выплевываю первое, что приходит в голову. Это, пожалуй, самое близкое к правде описание моей деятельности, если не вдаваться в детали о корнях, банках и проклятиях.

— Бизнес? — его бровь вздергивается, и на миг уголки его губ изгибаются в тени усмешки, пока он с педантичной аккуратностью промокает их льняной салфеткой.

— Угу, — киваю я.

Но мой взгляд невольно цепляется за его руки. Сухожилия и вены рельефно проступают под кожей, когда он берет бокал с вином. Его движения кажутся слишком размеренными, слишком контролируемыми, и в этом есть что-то завораживающее. Или пугающее?

— Какого рода?

— Э-э… — я теряюсь от этого вида и нервно сглатываю.

Почему-то именно сейчас, когда он подносит бокал к губам, а под тонкой кожей шеи перекатывается жесткий кадык, мне становится невыносимо жарко. Еще жарче. В том, как его длинные пальцы обхватывают стекло, в ленивом, почти хищном прищуре после глотка, было что-то первобытное. Это действует на мои инстинкты сильнее любого приворотного заговора. Кровь приливает к лицу, застучав в висках тяжелым, гулким ритмом.

Держи себя в руках, Теона, — одергиваю я себя, чувствуя, как древние инстинкты просыпаются в ответ на его спокойную, уверенную силу. — Не позволяй ему тебя зачаровать.

В этот момент где-то за соседним столиком с грохотом падает прибор. Короткий звон фарфора о пол возвращает меня в реальность. Я резко моргаю, стряхивая наваждение, и почти выдыхаю:

— Лекарства. Я занимаюсь лекарствами.

— Фармакология? — уточняет он, не отводя взгляда.

— Несовсем.

— Своя аптека? — не отступает он, по-прежнему внимательно изучая меня, будто ищет в моих словах скрытый смысл.

— Это допрос, господин следователь? — я возвращаю ему его шутку, потому что его любопытство закапывает меня заживо в этой кипе лжи.

Дэмиан не отводит взгляда. Пауза тянется, кажется, бесконечно, наполняясь густым, электрическим напряжением. Его губы медленно растягиваются в улыбке — не той, что разряжает обстановку, а той, что обещает новые, более опасные и странно притягательные игры.

— Нет, что вы, — наконец говорит он, делая голос на полтона ниже, хрипловатым, почти интимным. — Мои допросы проходят несколько иначе. Гораздо… грязнее.

Я едва не захлебываюсь вдохом, глотая воздух, который вдруг стал тяжелым и вязким. Сердце пропускает удар, а мысли скачут, как испуганные воробьи. Он что, только что намекнул на...

На мгновение свеча между нами дергается и вспыхивает ярче, словно кто-то невидимый толкнул ее язычок пламени. Я быстро перевожу взгляд на огонь, мысленно одергивая свою силу, и он послушно успокаивается, будто ничего и не случилось. Но я-то знаю, моя магия только что выдала меня с головой.

— Вы верите в судьбу, Теона?

Я неловко моргаю, уставившись на него с легким, почти неуловимым подозрением. Он не выглядит как человек, склонный к мистицизму или вере в предначертания. Но разве внешность бывает настолько обманчива?

— Просто мне стало интересно, — продолжил он как ни в чем не бывало, но его взгляд оставался острым. — Вы кажетесь человеком, который знает цену каждой нити... — последнее слово отозвалось во мне болезненным эхом, — ...но верите ли вы, что некоторые из них уже сплетены до вашего рождения? Запечатлены навечно?

Сердце сжалось так болезненно, что меня чуть не передернуло. Он знает? Или он рассуждает? Или он просто верующий, удачно попавший в цель? Паника ледяными иглами кольнула позвоночник. Я заставила себя замереть, не позволяя ни одному мускулу дрогнуть.

Дэмиан смотрит на меня так, словно считывает каждую микрореакцию. Словно он уже знает ответ и теперь лишь ждет от меня подтверждения, чтобы поставить точку в своей догадке. Не знаю, в какую игру он играет, но эту партию я точно пропущу.

— Я не верю в судьбу, — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Все мое сознание встряхнулось, сбрасывая оцепенение. — Я верю, что все зависит от выбора. И от того, как ты сплетешь свой узор, — я намеренно использовала его же метафору, возвращая ему подачу. — Опираясь на ваши слова о нитях.

Он долго смотрит на меня. Слишком долго. А потом его губы трогает та самая странная улыбка — кривая, полная горького удовлетворения и тоски. Два чувства, которые по всем законам логики не должны уживаться вместе. Это улыбка того, кто получил подтверждение своим худшим опасениям.

— Жаль, — хмыкает он. Одно-единственное слово падает в тишину, как камень в темную воду.

И весь оставшийся вечер, пока за высокими окнами ресторана медленно густели сумерки, а пламя свечей на столиках мерцало мягким золотым светом, мы перебрасывались ничего не значащими фразами. Но каждый взгляд, каждая пауза были пронизаны этим коротким диалогом. Мы говорили о вине, о погоде, о последних городских сплетнях, но на самом деле продолжали лишь один разговор — о неизбежности.

Я узнала, что он в городе относительно недавно, приехал по работе на полгода, а потом вернется в столицу. И это пахло правдой. Быть может, этот факт и повлиял на мою честность? Под его внимательным, чуть насмешливым взглядом призналась, что живу вовсе не здесь, а в маленькой деревушке, затерянной где-то в десятках километров от этих бетонных джунглей.

— Занимаетесь бизнесом и живете в деревне? — в его голосе сквозили недоверчивые нотки, будто он не мог поверить, что кто-то способен добровольно отказаться от городского комфорта ради уединения и свежего воздуха.

— Да, — киваю я, сдерживая улыбку. — Мне не нравится дышать этими выхлопами и городским смогом. Гораздо приятнее просыпаться под щебет птиц и шепот ветра в кронах, а не под рев моторов. — Я чуть склоняю голову, наблюдая, как он переваривает это простое, но для него чуждое объяснение. — А вы, похоже, клишированный столичный персонаж, — поддразниваю я его, нарочито оценивающим взглядом скользя по его идеально выглаженной рубашке и дорогим часам. — Не удивлюсь, если у вас роскошная квартира где-нибудь в самом центре, с панорамными окнами.

— Пентхаус, — с легкой усмешкой поправляет он.

И вместо того чтобы просто согласиться, он подается чуть ближе, и в его глазах вспыхивает та самая искра, которая кричит: попробуй меня раскусить.

— Да, я знаю, звучит как из дешевого бульварного романа. Но не торопитесь строить планы по его захвату, милая Теона. Там слишком тесно для двух хищников.

— Вот видите, — я театрально развожу руки в стороны, словно только что выиграла спор, и киваю, подтверждая свою правоту.

— А вас совсем не привлекает роскошь? — он вновь бросает на меня этот изучающий, почти прожигающий взгляд. Дэмиан медленно скользит им по шелку моего платья, задерживаясь на линии талии и изящных туфлях на шпильке, будто пытаясь поймать меня на вопиющем несоответствии.

— Не скажу, что мне не нравится красиво одеваться, — признаюсь я. И тут я делаю ход конем: медленно, почти лениво провожу ладонью по своей талии, поднимаясь вверх, к груди. Я чувствую, как его внимание приковывается к этому движению, не ослабевая ни на секунду, становясь почти осязаемым, горячим. — Но мне действительно не нужен весь этот пафос. Я люблю жизнь за то, что она настоящая. Полна неожиданных поворотов, странных встреч, неожиданных знакомств, и все они не завязаны на соревнованиях, у кого больше...

Я осекаюсь, не закончив фразу, потому что Дэмиан вдруг прыскает смехом. Этот смех звучит так искренне, так низко и тепло, что на мгновение я теряю нить разговора и забываю, как дышать.

— Да, в светском обществе так не говорят, — поддразнивает он, и в его глазах пляшут веселые чертики. — И все же вы здесь, в роскоши, в этом платье, с безупречной укладкой. — Он не отступает, словно проверяет, насколько далеко я готова зайти в своем бунте против условностей.

— Думаете, вы хоть слово мне сказали бы, приди я сюда в своем обычном деревенском одеянии? С пучком травы за ухом и в резиновых сапогах?

— Туше, — он поднимает бокал, признавая поражение, и мы оба смеемся.

Я все-таки подзываю официанта и, стараясь не морщиться слишком откровенно, сдвигаю тарелку.

— Замените, пожалуйста. Это слишком горько.

Парень замирает с таким искренним потрясением, будто впервые в жизни ошибся в человеке. Его глаза расширяются, и мой нос улавливает резкий, кислый запах его внезапного страха. Он пахнет так же отчетливо, как и специи в этом рагу. Его пальцы, сжимавшие блокнот, белеют, а кадык нервно дергается.

— Но… Гамбо идеально вам подходит, мадмуазель, — почти растерянно выдыхает он. Его голос дрожит, будто он только что предложил мне нечто бесценное, а я отвергла этот дар с холодной брезгливостью.

Я невольно хмыкаю, бросая взгляд на это густое, темное варево, в котором прячутся подозрительно знакомые, пряные нотки.

— Возможно. Но это еще не значит, что мне должно нравиться, — отвечаю я, стараясь не слишком колоть словами, хотя раздражение все равно прорывается наружу.

На секунду между нами повисает странная пауза. Он будто заново меня разглядывает, пересчитывает взглядом, пытается разобрать на ингредиенты и запахи, лихорадочно соображая, где именно просчитался.

А ведь, если подумать, не просчитался вовсе. Я и правда напоминала это блюдо. С виду простоватое деревенское варево, а внутри — жгучее, терпкое, способное обжечь неподготовленного человека. Только вот парадокс, собственный вкус пришелся мне не по душе.

Официант чуть поникает, но все же кивает и забирает тарелку так быстро, будто уносит отсюда не посуду, а собственную шкуру.

— Не любите горькое? — интересуется Дэмиан. Он смотрит на меня с той самой смесью насмешки и голодного интереса, которую я чувствую на коже весь вечер. — Забавно. Вы производите впечатление женщины, которая питается горечью. И сама по себе похожа на корень мандрагоры: жгучая, опасная, способная отравить того, кто не умеет с ней обращаться.

Это мужчина… Целый вечер пытается вывести меня из себя. То бросит колкость, то тихо усмехнется, то позволительно наклонится ближе, нарушая границы, проверяя, дрогну ли я. Доводит до белого каления, причем делает это с изяществом палача, рубящего голову одним, почти нежным ударом.

— Это потому, что вы смотрите на людей как на блюда. Все пытаетесь угадать вкус, — усмехаюсь я, делая новый глоток вина, чтобы смыть внезапную сухость во рту. — Может, стоит перестать гадать и просто… попробовать?

В этот момент его взгляд становится тяжелым, приковывающим к месту. Уголок его губ кривится в многообещающей ухмылке, и между нами натягивается тонкая, звенящая струна — то ли вызова, то ли молчаливого согласия на нечто большее. Мы продолжаем смотреть друг на друга, словно в немом поединке, пока вновь не появляется официант.

Я совершенно прослушала название нового блюда. Кажется, это что-то из десертов — легкое, воздушное, яркое и сладкое. Полная противоположность горечи. Полумеры не для них. Что ж…

Я беру вилку и пробую кусочек под пристальным, немигающим взглядом Дэмиана. Сладость тает на языке, почти приторная, взрываясь яркостью вкуса. Я почти готова застонать от этого контраста. Но уж пусть лучше это, чем горький суп… рагу то есть.

— Благодарю, — я тепло улыбаюсь и киваю официанту. Тот аж облегченно выдыхает, бормочет что-то о приятном вечере и ретируется в полумрак зала.

Как-то незаметно наша беседа перетекает в обсуждение путешествий. Совсем недавно Дэмиан был заграницей, следовал, как он назвал это, “за источником вдохновения”. Признаться, прозвучало это немного мрачновато, но что взять с этих деятелей искусства? Возможно, он коллекционирует чьи-то кошмары или изучает, как лучше потрошить конкурентов.

Моя же жизнь, в отличие от его глянцевых туров, состоит из сплошных бытовых нелепостей. То застряну в лифте с этими их проклятыми микросхемами, то случайно забреду на праздник к гномам. И поверьте, садовые гномики из открыток — это ложь. Настоящие гномы пахнут мокрой землей, пьют самогон и ненавидят незваных гостей. Поэтому мне было чем поделиться, хотя, конечно, я осторожно обходила самые пикантные подробности.

Рассказала, как чуть не утонула в болоте во время своего “путешествия в Топи”. Естественно, умолчав о том, как Мавка со своими сестрицами хитро подшутила надо мной, заманивая все глубже в заросли, где земля под ногами превращалась в предательскую, чавкающую жижу, а туман сгущался, как прокисшее молоко. Я тогда не сразу поняла, что этот веселый, переливчатый смех за спиной — вовсе не признак дружелюбия.

Меня спасло только то, что я не растерялась. Вспомнила старую примету: не смотреть под ноги, где иллюзия, а искать глазами «сухие островки» истинной зелени. В итоге я выбралась оттуда вся перепачканная тиной, но целая. А Мавка потом долго хохотала, глядя, как я, чертыхаясь, плету венок из болотной ряски и кувшинок, чтобы задобрить местных духов и не тащить эту вонь в свой дом.

— В такие места лучше одной не ходить, — заключает Дэмиан.

— Верно, — выдыхаю я, делая последний глоток вина. Горло обжигает приятным, густым теплом, и я на секунду задерживаю дыхание, чтобы продлить это ощущение, не давая ему рассеяться.

А между тем свечей по залу заметно поубавилось. Наша так и вовсе сгорела почти до основания, оставив после себя лишь тонкую струйку едкого, горьковатого дыма. Людей стало меньше, голоса за соседними столами стихли, превратившись в невнятный шепот. Официанты мелькали в полутьме, ускользая за кулисы зала, словно тени, которые вот-вот растворятся в стенах. Свет стал тусклее, и в этом полумраке все вокруг обрело особую, зыбкую текучесть.

— Боже, который час? — слова вырываются скорее как мысль вслух, едва слышно, но в этой звенящей тишине Дэмиан не мог их не расслышать.

— Начало двенадцатого, — откликается он, бросив короткий взгляд на свои массивные золотые часы. Его движения размеренны, почти демонстративно спокойны, но в них сквозит некая тяжелая усталость. Словно он и сам удивился, что время пролетело так быстро, пока мы мерились силами. — Действительно, засиделись.

Он поднимает руку, подзывая официанта. В этом жесте все еще та же элегантная, неоспоримая властность, что я заметила с самого начала вечера. Но теперь она кажется мне чуть более теплой. Не такой чужой.

Пока Дэмиан закрывает наш счет, я ловлю себя на странном, пугающем осознании: я не хочу уходить.

Хочу остаться здесь еще на пару часов. Слушать его низкий голос, спорить, обмениваться колкостями, наблюдать, как тени играют на его скулах в свете угасающих огней. Я не заметила, как этот разговор стал для меня почти необходимым, как сам этот вечер приобрел странную, опасную ценность. Я тяну мгновения, не торопясь, как кошка, которая знает, что мышь никуда не денется, и ловлю на себе его взгляд — полный неразгаданного смысла и тихого, хищного торжества.

Он знает. Знает, что загнал меня в угол. И я, черт возьми, не сопротивляюсь.

В гардеробе нам выдают верхнюю одежду. Я наблюдаю, как Дэмиан принимает мое пальто из рук гардеробщика. Он встряхивает его и подает мне. Это стандартный жест галантности, но он выполняет его с пугающей, почти ритуальной интимностью.

Его пальцы задерживаются у основания моей шеи, на мгновение прижимаясь к пульсирующей вене. Его кожа обжигающе горячая по сравнению с моей ледяной. Я перестаю дышать. На долю секунды его большой палец проводит по чувствительной коже за моим ухом, и по моему телу прокатывается такая сильная дрожь, что я не в силах ее подавить.

Дэмиан замечает это. Я вижу, как расширяются его зрачки, поглощая и без того тусклый свет гардеробной. Он медленно, очень медленно убирает руки, но жар от его прикосновения остается на моей коже, как свежее клеймо или наложенная привязка.

Мы вместе выходим на улицу, и нам сразу навстречу бросается городская тьма. Ночь здесь — словно отдельная, враждебная стихия, полная тяжелого воздуха и невидимых движений. Я машинально втягиваю в себя этот местный аромат: смесь мокрого асфальта, едких выхлопных газов и какой-то глухой, прелой сырости. С каждым вдохом в горле дерет, а в груди разливается неприятная тяжесть, будто легкие пытаются исторгнуть чужеродную, отравляющую смесь. Мой организм, привыкший к хвойному воздуху и запаху костра, бунтует.

Дэмиан ловко, почти незаметно подхватывает меня под локоть, поддерживая, когда я, чуть закашлявшись, замедляю шаг. Его рука крепкая, уверенная, но в этом жесте нет ни тени назойливости. Я благодарна ему за это молчание, за то, что он не задает лишних вопросов, не выказывает ни удивления, ни раздражения. Он просто ждет, пока я вновь обрету равновесие, выступая в роли моего личного якоря в этом хаосе.

— И сколько вам добираться до вашей деревни? — его голос звучит чуть глухо.

Он бросает короткий взгляд на затянутое тучами небо, словно прикидывая, начнется ли дождь, а затем следит за фарами редких машин, одиноко прокрадывающихся мимо в темноте. Словно не доверяет ничему окружающему.

И, пожалуй, не без причины.

— Около часа, — отвечаю я, чувствуя, что его рука все еще крепко держит меня под локоть. И сама себе удивляюсь, насколько это приятно. Его присутствие будто обволакивает меня, создавая невидимый кокон и не давая окончательно провалиться в этот липкий, чужой мрак.

— В такое время я бы не поехал за город, — замечает он после паузы.

— Разумно, — киваю я, стараясь не смотреть ему в глаза слишком долго, чтобы не выдать себя. — Поэтому остановлюсь сегодня в городе.

— В отеле? — почти тут же уточняет он. Мне вдруг становится интересно, почему его это так волнует. Вопрос звучит буднично, но в нем есть что-то личное.

— Нет, — отвечаю, улыбаясь уголками губ.

— У друзей? — он не отступает. Теперь его взгляд становится чуть пристальнее.

Я не удерживаюсь и улыбаюсь шире, чувствуя, как во мне просыпается легкий азарт.

— Может, проведете расследование, месье? — шучу я, заставляя себя встретиться с его глазами. В них отражается приглушенный свет уличного фонаря и что-то еще, что-то темное, затягивающее, как болотная топь, которая засасывает, если перестать бороться.

— Оно необходимо? — он чуть вскидывает темную бровь, и на его губах расцветает та самая, коварно-обольстительная улыбка. Он словно играет со мной, но делает это так невесомо, что я уже не могу понять, где заканчивается светская игра и начинается настоящая охота.

И в этот момент я понимаю однозначно, уезжать мне совершенно не хочется. Ни сейчас, ни потом.

Вдали из ночного клуба доносятся глухие, давящие басы. Они вибрируют в асфальте, поднимаясь по каблукам прямо в икры, и я неосознанно морщу нос, будто этим жестом могу отогнать назойливый, чужеродный ритм.

Дэмиан замечает мою реакцию. Он чуть наклоняет голову, и в уголках его губ пляшет насмешливая усмешка. Он не сводит с меня оценивающего взгляда, словно прикидывает, сколько усилий потребуется, чтобы заставить меня окончательно расслабиться.

— Увидели что-то невообразимое? — не выдерживаю я, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля.

— Снова нарываетесь на комплименты? — в его хмыканье скользит легкая, бархатная ирония, такая привычная и вместе с тем опасная.

Тут его глаза скользят в сторону, точно он ловит на лету движение в темноте. Я тоже оборачиваюсь и замечаю, как к обочине бесшумно подкатывает такси, разрезая вязкую городскую тьму двумя яркими желтыми фарами. Их свет выхватывает из мрака наши силуэты, превращая нас в героев немого фильма. Машина останавливается, и резкий, короткий звук тормозов кажется настоящим спасением. Он вырывает нас из странного, гипнотического кокона, который мы невольно сплели за этот вечер из полунамеков, мимолетных касаний и словесных поединков.

Мир явно решил, что с нас хватит.

Краткий вздох разочарования срывается с моих уст. Это было слишком хорошо, чтобы быть реальным так долго, с другой стороны. Верно, Теона, ты условилась, что всего на один вечер забудешь о своей судьбе.

Я делаю шаг к такси и открываю дверь машины, но медлю, постукивая ногтями по раме, и все же оглядываюсь на мужчину, которого не смогу забыть даже после его смерти. Он все еще стоит в полутьме и смотрит на меня так, словно я единственный источник света в этом промозглом городе.

— Дразнить вас — одно удовольствие, — выдыхаю я чуть тише, чем хотелось бы, и дарю ему последнюю улыбку, потому что больше мы никогда не увидимся.

Секунда, и Дэмиан сокращает расстояние между нами. Его лицо приближается к моему, и сердце заходится в новом приступе. Он же не собирается меня целовать?

— Вы действительно были сегодня невообразимы, — его губы касаются мочки моего уха, а слова опаляют не только мою кожу, но и разум, — Надеюсь, после… я смогу вообразить вас вновь.

Никогда прежде мужчина не был в столь невидимой близости ко мне, как Дэмиан сейчас. В глубоком детстве мама всегда запрещала мне общаться с мальчишками. Она говорила, что мне стоит поберечь себя для какого-нибудь богатого аристократа, того, кто будет достоин меня. Когда меня забрала бабушка, она твердила, что никаким мужчинам не стоит верить и открывать свое сердце, поскольку это чревато потерями и болью, особенно для нас. До этого момента я не понимала, как можно так легко подпускать к себе мужчин, теперь же…

Судорожный вздох вырывается из моей груди, когда Дэмиан склоняет голову в безупречном, издевательски-человеческом жесте и оставляет невесомый поцелуй на тыльной стороне моей ладони. Как истинный аристократ, Навь его…

— Доброй ночи, Теона.

Я не ответила. Не смогла. Он лишь слабо кивнул в сторону салона машины, галантно придержал дверь, а затем закрыл ее за мной с тихим, но окончательным щелчком замка. Словно собственноручно провел черту между «до» и «после».

Я выбрала молчаливый уход в небытие. Машина тронулась, увозя меня прочь. Я не смела оглянуться, потому что если бы увидела отблеск его глаз в темноте, могла бы и не сдержать себя. Где-то совсем близко прогремел гром, сухой и резкий, без капли дождя, словно само небо сопровождало мои мысли.

Верно, это было лишь игрой. Игрой на вечер, потому что завтра я снова стану той, кем была все это время, а он так и останется аристократом. Человеком…