Нить Мораны

Глава 1. Обряд.

Двадцатый день Травеня.

Утренняя туманная дымка мягким пологом укрыла поле. Прохладный влажный воздух осел на траву каплями росы. На поле было свежо, а солнце только-только начало окрашивать горизонт розовой. Весь мир ещё спал: и птицы не пели, и звери не бродили, и букашки разные ещё не проснулись. Лишь двое не спали, укутавшись в старое потёртое покрывало, чтобы защититься от колючей соломы под спиной.

— Прекрати! — хохотала девица.

На щеках её выступил румянец, а парень ловкими пальцами всё продолжал щекотать рёбра подруги через тонкую ткань ночной сорочки.

— Хватит! — умоляла его девушка, пытаясь отпихнуть друга от себя.

Да только не помогло это: вымахал детина огромный, выше любого деревенского парня на голову, с косым саженем в плечах. Навалился на девушку, улыбался игриво, продолжая беззащитные рёбра щекотать. Целовал открытую шею, коля кожу отросшей бородой.

— Яромир! — возмущённо вскрикнула девушка.

— Что, душа моя? — прекратил он мучить любимую и заглянул в ясно-голубые, аки лесной ручеёк, глаза.

— Не щекочь меня больше, дышать уже нечем.

— Как скажешь, свет очей моих.

Они лежали на стоге соломы, вдыхая кисловатый её запах. Раздетые оба до бесстыдства и влюблённые, как майские коты. Прижимались друг к другу, не стесняясь ни тумана, ни поля пустого, ни тишины утренней. А солнце поднималось всё выше.

— Идти надобно, — сказала девушка.

— Ещё немного, Есенеюшка, — ответил Яромир, зарываясь носом в волосы, заплетённые в косу.

— Матушка проснётся скоро, не найдёт меня в постели, ругаться будет, — предупредила Есенея, а сама лишь сильнее прижалась к мужской груди.

И счастье в ней так и прыгало, так и скакало, вырваться хотело, да светом своим солнце затмить.

— Скоро не надо будет о матушке переживать, — пробормотал Яромир в светлые волосы. — Вот стукнет тебе шестнадцатая весна, свататься пойду, моей навеки станешь. И заживём тогда!

Есенея хихикнула, но улыбка на её лице погасла так же быстро, как появилась. Она заглянула в сверкающие зеленью глаза любимого.

— Тревожно мне что-то, Яромир, — пролепетала девушка. — Чувствую, страшное что-то грядёт.

— Свет мой, что тебя тревожит? — нахмурился парень. — Расскажи мне всё, что на душе у тебя.

— Да ближе всё день заветный. Жутко очень. Вдруг ворон чёрный меня выберет?

Есенея сжалась вся, нахмурилась. Обняла себя за плечи, будто мороз её прошиб. Яромир на любимую смотрел, а сердце кровью обливалось. Взял он её ладони хрупкие в свои и осыпал пальцы поцелуями.

— Всё хорошо будет, душа моя. Я тебя в обиду никому не дам.

— Да как хорошо-то? В прошлое лето ворон Маришку выбрал, а она ж только закончила в девках ходить. А до этого Снежу — кузнеца дочь. Обе с обряда не вернулись, как и девки до них. А старшие молчат, ничего не хотят рассказывать.

Яромир опасения возлюбленной понимал: каждое лето в их деревне проводился обряд почтения и задабривания Чернобога, дабы беду отвести, да дань богу выплатить. Ведунья местная, бабка Ведана, склочная и мерзкая старуха, с помощью своего ворона выбирала девушку, которой исполнилось шестнадцать, и которую потом уводили в лес. Взрослые не рассказывали, что происходило во время обряда, но нетрудно было догадаться, что творится на капище ночью в густом лесу. Так девушки в деревне каждый год боялись и молились Макоши, чтобы та их защитила, да только помогало это не всем.

— Слово тебе даю, Есенеюшка, — погладил по щеке любимую Яромир. — Даже ежели выберет тебя ворон, не позволю я им тебя забрать.

Девушка улыбнулась от слов парня, лоб её разгладился, а улыбка снова вернулась на прежнее место. Она поцеловала Яромира в щёку и, спрыгнув со стога, подобрала с земли свой сарафан, начав поспешно одеваться.

Солнце уже полностью вышло из-за горизонта, и где-то вдалеке запел петух. Туман рассеялся, и заскрежетали букашки в траве. Ветерок потрепал волосы прохладной рукой. Яромир тоже спустился на колючую траву, подобрал рубаху и быстрым движением оделся. Он ущипнул Есенею за бок, получая в ответ недовольный девичий вскрик, а затем притянул возлюбленную к себе и оставил на макушке её поцелуй.

***

Двадцать второй день Травеня.

— Эй, Яромир, помоги бревно дотащить, — махал рукой Добран. — Всё равно тут ходишь, от безделья маешься.

Добран, сын главы деревни, невысокий, но крепкий малый. С густой вьющейся бородой, на свету рыженцой отдающей, да большими голубыми глазами. И, как имени своему соответствовал, был человеком добрым, шутливым и никогда в беде не оставлял.

— Куда хоть тащим-то? — поинтересовался Яромир, хватаясь за один из концов бревна.

— Дак куда-куда, к бабке Ведане. Крышу же у неё прорвало после дождя недавнего: латать будем.

Яромир чертыхнулся про себя. Не любил он ведунью, а она не любила его. Вечно ворчала, стоило только заприметить парня, и других подстрекала выгнать его из деревни, приговаривая:

— Пригрели на груди змею подколодную, сироту безродного. Душа у него чернее чёрного. Говорю вам, хапнете вы с ним ещё горя. Гнать взашей его надо и как можно быстрей!

То, что Яромир местным не был, чистая правда. Нашли его в лесу грязного, промёрзшего, сидел на земле, да листочки перебирал, будто не боялся леса, будто частью его был. С того дня четырнадцать лет минуло, и осенью прошлой стукнуло Яромиру семнадцать.

А ворчанья бабки Веданы лишь немногие всерьёз воспринимали. Ведунья хоть знатным лицом в деревне была, но слыла уж больно вредным нравом. Да и не верили, что Яромир, выросший буквально на глазах всей деревни, может какой-то вред причинить.

Так, в четыре руки, Яромир с Добраном донесли бревно до дома ведуньи — самого дальнего во всей деревне и самого ветхого. Старуха стояла на крыльце и, завидев парней, изобразила на лице некое подобие улыбки. Она была горбата и скукожена вся. Лицо обвислое, всё в морщинах. Нос большой, а губы тонкие. Глаза её давным-давно потускнели, а волос седой из-под платка чёрного выглядывал. Ведана вообще, кроме чёрного цвета, никакого другого не носила. Даже старожилы деревни не могли припомнить, чтобы она в ярком была. На груди у старухи висел большой навник деревянный.

Парни опустили бревно у крыльца. Яромир глянул на крышу. Прохудилась она вся, рухнула, большую дыру образовав. Да и сам домик покосившийся тоже починки требовал.

Бабка Ведана взглянула на приветственно кивнувшего ей Яромира, но вопреки привычке своей промолчала, слова колкого не сказав. Лишь фыркнула презрительно и к Добрану повернулась.

— Гой ты, молодчик мой, спасибо тебе, родной, что помочь вызвался. Уж не знаю я, как бы с дырявой крышей жила. В последнее время гроз всё больше, видимо, злится на что-то Перун-батюшка.

Раздался короткий вороний крик. Сидевший на открытых ставнях чёрнопёрый ворон щёлкал клювом, вертя головой.

— Вот, Черныш тоже со мной согласен, — посмотрела в сторону своей птицы бабка.

— Будем молиться, абы злость его поскорее прошла, баб Веда, — улыбнулся Добран. — Я чуть позже топор да рубанок принесу, и к вечеру уже новая крыша у вас будет.

— Спасибо, спасибо тебе большое, голубчик мой. Чтоб я без тебя делала?

— Да ладно вам, баб Веда, — почесал затылок Добран. — Я же не один вам помогаю, вон Яромир тоже всегда помочь готов.

Старуха на имя парня презрительно скривилась, кинула на него грозный взгляд и сплюнула на землю.

— В гробу я видала его помощь. Не должно его быть здесь. Не место ему в нашей деревне. Чую я, поплатимся скоро все, что держим его подле себя, ой как поплатимся.

— Да будет вам, баб Веда, — протянул обиженно Добран. — Что ж Яромир вам такого сделал, что вы его так невзлюбили?

— Пока ничего, — пробубнила бабка, — но только пока. А он сделает, и вы тогда помянёте мои слова.

Ковыляя, она зашла обратно в избу. Ворон её, слетев со ставень, залетел в открытую дверь.

Добран вздохнул и добродушно хлопнул Яромира по плечу.

— Ты не слушай, что баба Веда о тебе говорит, к сердцу близко не принимай.

— Да я и не принимаю, — улыбнулся Яромир. — Сдался мне старушечий трёп.

***

Двадцать пятый день Травеня.

Есенея аккуратно убрала прядь со лба Яромира. Спал парень крепким сном, утомившись после целого дня рабочего. Заснул прямо на столе, руки под головой сложив. Есенея пришла к нему, когда солнце из ярко-жёлтого в медовый окрасилось и, зевая, склонилось к зелёному горизонту, укрываясь тонкими длинными облаками. Яромир один жил, и потому в доме редко чистота была, которую только заботливая женская рука навести может. Сам он дома нечасто бывал, всё соседям помогал, бегал вечно где-то, в избу приходил только под вечер, умыться, поесть да лечь спать. Потому Есенея и забегала к нему, как выдастся времечко свободное. Прибиралась, печь топила, готовила ужин, а в некоторые дни и утренюю трапезу. Вот и сейчас пришла, думая, что нет любимого дома, что опять он где-то работает.

Посмотрела девушка на умиротворённое лицо Яромира. Грудь его при каждом вдохе слегка приподнималась. Мычал он себе под нос что-то и дёргал уголком губ. Лицо у парня было светлое, светлее всех, кого Есенея знала.

«Может, именно это и привлекло меня к нему», — промелькнуло в её голове.

Девушка села на табурет рядышком, положила руку на стол, а сверху голову, повторив позу Яромира. В доме тишина разлилась, в каждую щель затекла. Слышно было лишь птиц, что за окном щебечут. В тишине этой любовалась Есенея чертами лица парня. Такими знакомыми, такими любимыми. Вырос он сильно за последний год, красавцем стал и сердцем добрым. Разлилось в груди у Есенеи чувство довольное, тянущее сладкой негой. Улыбнулась она радостно, самой собой восхитившись. Отхватила себе самого удалого на деревне молодца, теперь не отпустит, даже если сбежать он захочет.

Давно она Яромира приглядела, давно решила, что её он будет. Три весны прошло с того дня, как нашли мальчика в лесу, три весны он уже жил в деревне, как полноправный её житель. Успели многие взрослые привыкнуть к нему, полюбить. Вот только не все дети местные его приняли.

— Безродный! — кричали Яромиру вслед мальчишки, у которых разум ещё на место не встал. — Лешего сын! Уходи обратно в лес!

Ведь, как известно, жестоки дети бывают к тем, кто от них отличается хоть немного. Наслушались слов бабки Веданы да взрослых тех, кто Яромира до сих пор принять не мог, вот и стали его изводить. И не помогали ни нравоучения, ни наказания. А Яромир, будучи мальчиком послушным и не любящим ссор, обидчикам ничего не отвечал и в драки не лез. Зато вместо него полезла Есенея. В младшие свои годы была она бойкой, дерзкой и не боялась встать на защиту других. Так, когда в очередной раз мальчишки изводить Яромира начали, камнями закидывать, закрыла она мальчика собой и тоже в обидчиков камень кинула. Те ошалели от такого, замерли, а Есенея подбежала и толкнула одного из них на землю.

Долго после этого её мать ругала, пока отец смеялся, зато никто больше к Яромиру не лез. А потом время прошло, и стал уже парень любимую свою защищать и лелеять, как самый хрупкий цветок.

Есенея усмехнулась.

— И что же смех вызвало на устах моей ненаглядной? — не открывая глаз, улыбнулся Яромир.

— Да годы младые вспомнились, — ответила Есенея.

Яромир выпрямился и, взяв осторожно девушку за руку, потянул на себя, усаживая на колени. Легла тонкая ладонь ему на затылок, волосы поглаживая.

— Утомился, свет очей моих? — спросила она ласково.

— Как тебя увидел, так сразу вся усталость и прошла, — Яромир зарылся носом в сгиб плеча и шеи девушки.

— Умеешь ты красным словцом приятное сделать, — усмехнулась Есенея.

— Так правду же одну глаголю, — растянулись в улыбке губы парня.

Девушка покачала головой и коснулась мягко губами волос Яромира. Тепло было так душе, радостно, и хотелось, чтобы миг этот не кончался. Но сердце тревожно ждало страшного, что уже совсем скоро произойти должно было.

Чтобы от мыслей тёмных отвлечься, предложила Есенея, пальцами кудри отросшие перебирая:

— Совсем ты оброс, уже очей за волосами не видать. Давай подстригу тебя.

Яромир послушно сел спиной к девушке развернувшись. Есенея ножницы взяв, стала аккуратно волосы обрезать. Медленно она это делала, аккуратно, чтобы любимому боли не причинить ненароком. Поглаживала голову парню, как псу послушному, и целовала в макушку. Яромир под её касание чуть не засыпал, мурлыкал почти и всё руку тонкую перехватывал, оставляя на ней короткие поцелуи.

***

Второй день месяца Червеня.

Рассыпались звёзды на небе, уступили сумерки ночному покрывалу. Туч не было, и яркая луна освещала крыши домов. В бане было тепло, и пахло травами заклинательными: полынью да зверобоем. Свет исходил только от свечей, и в полутьме полукругом сидели девчонки молодые. Одетые в белые сарафаны, с волосами, заплетёнными в косы. Лоб каждой украшало очелье* обрядное. Сидели девицы, дрожали да переглядывались.

Есенея среди них была и слёзы сдержать пыталась. Страшно было, горько и обидно. Только утром праздник свой праздновала, нежась в объятьях Яромира. Тот пришел рано утром с подарками для неё и отца с матушкой. Поблагодарил родителей за прекрасную дочь и попросил руки любимой. Есенея тогда покраснела вся, как земляника спелая стала. Отец её нахмурился сурово, заворчал на Яромира, но после оплеухи от жены быстро в себя пришёл.

— Прекрати выёживаться, — причитала на мужа Сеяна Радимировна. — Где ты для дочери лучшую партию найдёшь? Яромир у нас и силён, и собой хорош. Мальчик умный, добрый. Прекрати на него пустословить и разрешение на свадьбу своё лучше дай.

После этого долго обсуждали с молодыми свадьбу предстоящую. Все четыре сестры Есенеи тоже к обсуждению подключились, смотря на молодых белой завистью да хихикая в ладони.

Но стоило солнцу закатиться, как бабка Ведана пришла и наказала, что раз исполнилось девочке шестнадцать, то необходимо ей принять участие в выборе для обряда. Родители Есенеи спорить с ведуньей не стали и с тяжёлым сердцем отправили дочь на ритуал.

Теперь сидела она в окружении таких же несчастных, страшащихся неизвестного, а бабка Ведана возвышалась над ними с вороном на плече.

— Прекратите трястись, аки мышки трусливые. Одна из вас сегодня великую честь заслужит. Защитою нашей станет, даром богу нашему. Не знали вы до сих пор, так я вам расскажу: проклята деревня наша, проклята богом могущественным, Чернобогом. Коль не будем приносить ему жертву каждое лето, так он нас всех в пекло отправит. Ворон мой — посланец Чернобожий, он и укажет на ту, кто следующей данью станет. Так что сидите смирно да тихо, пока он одну из вас не выберет.

После этих слов вспорхнул ворон и полетел над головами девушек. Те застыли, глаза зажмурили, дышать боялись и молились про себя всем добрым богам, чтобы участь незавидная их избежала. А ворон всё летел и летел, второй круг, третий, четвёртый. Напряжение нарастало. Пламя от свечей подрагивало, и тени на стенах колыхались, как осиновые листья. Недовольно заскрипел половицами банник, у которого ведунья заранее попросила разрешение на ритуал: не нравилось ему, что кто-то в его бане так поздно ночью сидит. Атмосфера гнетущая давила на плечи, прижимала к полу. Сердце бешено в груди колотилось, во рту пересохло, и тело Есенеи вздрагивало каждый раз, когда раздавался над головой взмах крыльев. Сжимала она вспотевшими от страха ладонями юбку рубахи.

И вот, наконец, ворон приземлился. Открыли девушки глаза и, увидев, кого посланник божий выбрал, вздохнули облегчённо. Все, кроме Есенеи. Она одна лишь ревела громко, пока птица чёрная у неё на коленях сидела.

— Что же, выбор сделан, — сказала бабка Ведана. — Завтра ночью Есенея, Драгомирова дочь, будет отдана Чернобогу в качестве платы за жизнь всей деревни.

И ушла старуха вместе с вороном своим, а девушки остальные стали Есенею успокаивать, слёзы ей утирать, радуясь в душе, что участь незавидная их миновала.

***

Яромир бежал так быстро, как только мог. Лёгкие огнём горели, ноги немели и запутывались. Страх холодной коркой сердце покрыл, затуманил разум, а парень всё бежал сквозь ветки острые и деревья поваленные. Бежал, стаптывая сапоги свои в труху, всю паутину на одежду собирая. Под ногами хворост и мох трещали. Бежал Яромир, а в голове одна лишь мысль билась: «Успеть! Спасти!»

Утром отправили парня на охоту, да с задачей непростой: оленя молодого поймать. Животное Яромир схватил, в деревню принёс, так ему сразу другое поручение дали и так до вечера самого. Начал уже злиться он, что не дают ему свободы с невестой увидеться. Так и солнце уже к горизонту склонилось. Освободившись, сразу побежал к её дому, а на пороге Сияна Радимировна вместе с мужем сидела и горькими слезами заливалась. Увидев Яромира, накинулась на него с упрёком, что не смог жених их дочь защитить. А парень хмурился, не понимал ничего и спросил, что с Есенеей случилось. И в груди предчувствие нехорошее расцвело. Выслушав от женщины всю историю, бросился Яромир бежать туда, где должен обряд проходить. Места конкретного он не знал, так как не был ни разу на жертвоприношении, поэтому бежал по лесу волком испуганным, прислушиваясь ко всем звукам.

И вот, наконец, завидел он меж деревьев свет и помчался в ту сторону. Голоса людские и крик девичий уши резанули. Страх сдавил сердце в ледяных тисках, пальцы рук онемели, а в горле пересохло. Яромир выскочил на поляну, залитую светом от костра. Пламя поднималось высоко в потемневшее небо, искры летели в разные стороны. Вокруг костра полукругом собрались жители деревни. В обрядовых рубахах, с чёрными очельями на головах. А под самим костром стояла бабка Ведана, склонившись над привязанной к алтарю Есенеей. Девушка плакала навзрыд и молила отпустить её. В глаза собравшимся заглядывала, да только те взгляды свои отводили, хмурились и пристыженно губы прикусывали.

— …выбрал ворон следующей платой богу Есенею, Драгомирову дочь. Не смеем мы выбор божий оспаривать. Станет Есенея нашей защитой, данью нашей. Пусть жертва её спасёт дом наш общий ещё на год, — вещала ведунья.

— Нет! — взревел Яромир и кинулся вперёд. — Не смейте! Отпустите её! Есенея!

Но не успел он до любимой добежать. Перехватили его мужики, скрутили руки и к земле прижали.

— Яромир! — закричала Есенея. — Яромир, спаси меня!

Парень дёргался в чужих руках, пытаясь вырваться, но ничего не получалось.

— Лесовское отродье, — зашипела на него бабка Ведана, — не должен ты быть здесь, не звал тебя никто. Не смей мешать священному обряду. Сиди смирно, да смотри, пока очи не вытекут. Так тебе и надо, тёмная душа.

Она снова развернулась к Есенее и взяла с алтаря нож чёрный.

— Нет! Нет! Прошу! Молю вас! — ревела девушка, ничего не видя перед собой из-за слёз, взгляд застилающих.

А Яромир всё пытался выбраться из чужого захвата. Тело его пробрала крупная дрожь, в ушах набатом била кровь. Чувствовал он, как что-то страшное, опасное в груди просыпается. Разум туманился, и перед глазами плыло.

— Тебе, могущественный Чернобог, жертву приносим, тобою выбранную! — говорила старуха, поднимая нож. — Будь же к нам милостив и благосклонен! Не трогай ты души наши! Защити дом наш ещё на год!

Крик Есенеи прервался в тот момент, когда руки ведуньи, сжимающие нож, опустились. Остриё вонзилось в трепыхающееся от страха сердце. Есенея аки рыба открывала рот, но вымолвить ничего не могла. Глаза её округлились. Издала девушка свой последний вздох и скончалась.

— Не-е-е-ет! — зверем заревел Яромир, смотря на бездыханное тело возлюбленной.

Всё тело его онемело, дыхание спёрло. Грозное, первобытное чувство загорелось в его груди ярким огнём. Туман перед глазами пошёл, и покинул парня разум. Последнее, что запомнил Яромир из редких вспышек возвращающегося к нему сознания — боль невыносимую, крики людские, запах крови, металлический вкус на языке взгляд холодных тёмных глаз.

* Твердая берестяная или мягкая тканевая повязка, которую в древности на Руси носили на голове.

Глава 2. Гордана.

Седьмой день Червеня.

Яромир приходил в себя долго. Осознал сначала себя, потом своё тело: медленно вздымающуюся грудь, ноющие мышцы и пересохшие губы. Всё болело, тяжёлое было, словно камень, а голова гудела так, будто её пару раз приложили чем-то массивным по темечку. Лежал он на чём-то мягком и ощущал пряный запах трав: полыни, мяты, зверобоя и шалфея. Яромир с трудом пальцами пошевелил. Веки получилось у него открыть не с первого раза. Перед глазами всё плыло, двоилось. Когда зрение в норму пришло, Яромир разглядел брусья деревянные, удерживающие потолок, да пучки трав сушёных, под этими брусьями развешанные.

— Проснулся наконец, — раздался в стороне незнакомый голос.

Яромир голову повернул и в свете свечей да рассветных лучей из окна увидел девушку. Она стояла к нему боком, склонившись над столом и разбирая травы в корзинке. Одета была незнакомка в длинную рубаху, вышивкой украшенную и подпоясанную. Чёрная коса почти до земли доставала. Лицо её было плохо видно, но Яромир почувствовал обращённый на себя взгляд. Он с трудом сел. Голова на такое незначительное действие отозвалась резкой болью. Всё тело заныло недовольно, в желании лечь обратно на кровать.

— Не двигайся так резво, — сказала девушка и села на табурет, стоящий рядом.

Это позволило Яромиру рассмотреть её подробней. Лицо у неё было худое, острое, а глаза большие, тёмные. Брови широкие и чёрные, а губы пухлые и обкусанные. Кожа незнакомки была мертвецки бледной, даже румянца на щеках заметно не было.

— Кто ты? — просипел Яромир и поморщился от неприятной сухости во рту.

— Меня зовут Гордана, — ответила девушка. — Ты тоже будь любезен представиться.

— Меня Яромиром звать. Расскажи лучше, где я? Что произошло?

— Ты дома у меня. Я нашла тебя в лесу, нагого всего, в крови перемазанного. Домой притащила, отмыла да одела. Это уже ты мне лучше расскажи, что произошло, что ты без одёжи и сознания в лесу валялся.

Яромир нахмурился. У него самого с трудом получалось вспомнить произошедшее. Мысли были путанные, тёмные, не хотели собираться в кучу и дать себя разглядеть. Голова начала болеть ещё сильнее. Прошло некоторое время, прежде чем Яромиру удалось вспомнить события прошедших дней.

— Есенея, — прошептал он, и глаза наполнились слезами. — Моя Есенея…

Уткнулся парень в колени и зарыдал как младенец. В груди скрутило всё, сжало до тошноты, до шума в ушах. Так плохо было, будто наживую кто-то сердце вытащил и ножом острым вспорол.

— Чего ты тут нюни развёл? Заревел аки дитя малое, — нахмурилась Гордана. — Кто эта Есенея такая?

— Невеста моя, — пробубнил Яромир. — Была невестой. Отняли её у меня. Жертвой Чернобогу выбрали. На глазах моих убили, а я и сделать ничего не смог.

А слёзы-сопли всё текли, оставляя пятна на ткани портков. Гордана смотрела на парня с холодным презрением. Она фыркнула, встала и вернулась к столу, продолжив травы разбирать.

— Есенея… Любовь моя, душа моя, свет очей моих, — продолжал горевать Яромир. — Как же мне без тебя теперича жить? Не смогу ведь. Без улыбки твоей солнечной, без волос твоих пшеничных, без губ твоих сладких. Не смогу я. Пойду к реке, утоплюсь там, старухе Ведане на радость. Может хоть так с тобою снова встречусь.

Сердце, болью разодранное, стучать не хотело. Кровоточило, ныло и всё вспоминало прикосновения любимой. Боялся Яромир глаза закрывать. На веках образ Есенеи всплывал: улыбающейся, раскрасневшейся. Глаза её сверкали радостно, губы слова любви и верности шептали, пока Яромир целовал тонкие запястья. А затем сменялось счастливое видение на кровавое воспоминание. Костёр вверх вздымающийся, бездыханное тело любимой на каменном алтаре, старуха проклятая и деревенские предатели, что когда-то семью заменили.

— Мужик вроде взрослый, а ведёт себя хуже бабы, — начала негодовать Гордана. — Нашёл из-за чего реветь. Как будто навсегда в Навь ушла твоя любимая.

— Да как, ежели не навсегда?

— Как-как? Прийти к Чернобогу, да забрать свою любовь, — говорила Гордана легко, будто о погоде рассуждала.

— Не издевайся над моей болью, — упрекнул её Яромир, смотря на девушку из-под нахмуренных бровей.

— Да кто издевается-то? Говорю всего лишь, что можешь ты свою любовь вернуть. Правда, сложно это да опасно.

Напрягся Яромир весь от слов Горданы, слезу лить прекратил. Встал, совсем боли не чувствуя, подошёл ближе и навис над девушкой. Сердце его забилось быстрее, а надежда птицей крылья расправила.

— Правду говоришь? — спросил он грозно.

— Правду, — ответила Гордана, бесстрашно смотря ему в глаза.

— И как это сделать?

— Трудно. С богом тебе в схватку вступить надо. И коль победишь, то сможешь забрать Есенею свою.

— Врёшь, — прошипел Яромир. — Как пить дать, врёшь.

Не верил он словам новой знакомой. Да кто же бога победить сможет? У кого встретиться с ним получится? Никогда Яромир не слышал историй, чтобы простой человек бога смог встретить. Да и мёртвых к жизни не вернуть — это каждый знает.

От слов Яромира глаза Горданы зажглись недобрым огнём.

— На могиле матушкиной поклясться могу, — зарычала она разозлённой кошкой.

Парень отпрянул от девушки. Понял по взгляду, что вправду она говорит. Нахмурился сильнее прежнего и сощурил подозрительно глаза.

— Кто ты такая? — повторил он свой недавний вопрос. — Откуда знаешь, как с того света человека достать?

Сжала Гордана губы, отвела взгляд и снова перебирать травы начала.

— Отвечай! — всё напирал Яромир.

— Не обязательно тебе это знать, — ответила наконец девушка. — Ничего тебе это знание не даст. Верь просто, что я правду говорю. И помочь могу, ежели надумаешь Чернобогу вызов устроить. Но не за спасибо, конечно.

Долго Яромир думал. Кусал губу в сомнениях. Разглядывал лицо Горданы, пытаясь найти в нём следы лжи и злой насмешки, но видел лишь глаза усталые и щёки осунувшиеся.

— Ежели не врёшь, — выдохнул он наконец, — то что взамен попросишь?

Гордана застыла. Скосила на парня взгляд сложный, эмоциями переполненный. И страх, и неуверенность, и желание дикое в нём перемешались.

— Просьба моя опасной будет. Уверен, что взяться готов? Я тебе потом обратного пути не дам.

— Ежели есть шанс Есенею мою вернуть, всё сделаю, даже жизнь свою отдам взамен её.

— Хорошо, коль так, — кивнула Гордана. — Раз помощи моей просишь, так и мне взамен поможешь. Потом не говори, что не был предупреждён. Нужно мне будет от тебя, чтоб ты у Морены отобрал серп её волшебный, способный нить судьбы перерезать.

— У Морены? — вскинул брови от удивления Яромир. — Богини зимы и смерти?

— Верно. Готов на такое пойти ради шанса на спасение любимой?

— Готов!

— Поклянись тогда, а я тебе поклянусь.

Снова нахмурился Яромир, но долго думать не стал. Положил руку на сердце и сказал:

— Клянусь гордостью мужской и любовью своей к Есенее, что помогу тебе и не предам.

Лицо Горданы после слов его размягчилось, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Она тоже положила руку на грудь и произнесла:

— И я поклянусь всем, что есть у меня. Помогу тебе сильнее стать, Чернобога победить и любимую твою вернуть.

Руки они опустили, смотря друг другу в глаза. И у обоих на лице читалось всякое отсутствие доверия, но острая решимость. В одно мгновение стали они друг для друга ножами, о которых сами же могли пораниться.

— И как же мне сильнее сделаться? — спросил Яромир. — Не смогу же я, будучи человеком обычным, бога одолеть?

— Не сможешь, — кивнула Гордана. — Вот только никогда ты человеком обычным и не был.

Она убрала корзинку со стола и верёвку достала, начав перебранные травы в пучки связывать. Яромир взорился на неё непонимающе.

— Ты что такое говоришь? — спросил он. — Когда это я человеком не был?

— С рождения самого, — ответила Гордана не отрываясь от трав. — Нет в душе твоей ничего человеческого. Неужели сам не знал?

Яромиру вдруг вспомнились слова бабки Веданы о том, что душа у него чёрная.

«Так неужели права была старуха, а не просто от злости чушь городила?»

— Объясни, что ты в виду имеешь, — попросил он.

— То и имею, — сказала Гордана, обходя парня и снимая со стены ножницы. — Не человек ты, а нечисть. Оборотень.

Яромир открыл от удивления рот, глаза его округлились, стал он на рыбу похож.

— Что ты такое несёшь? Как это я оборотнем быть могу? Никогда не перекидывался я, по лесу в шкуре не гулял. Что-то ты попутала.

— И ничего я не попутала, — ответила Гордана, перерезая ножницами верёвку. — Запечатан, видимо, твой волк был, вот и не выходил под лунный свет.

— Как это запечатан? — спросил Яромир, садясь обратно на кровать.

На ноги ему прыгнула кошка, появившаяся словно из ниоткуда. Яромир дёрнулся от неожиданности, а животное уже свернулось клубочком на его коленях и нос лапой прикрыло. Парень положил свою большую ладонь на чёрную шерсть и начал гладить аккуратно. Кошка замурлыкала.

— А вот так, — пожала плечами Гордана. — Видимо, в детстве ещё ведун какой запрятал волка твоего поглубже, а может, родился ты таким. Этого я уже не знаю. А смерть Есенеи, видимо, так сильно его разозлила, что вырвался он из клетки.

— Тогда, — Яромир задумался, вспоминая, что произошло тогда на капище, — говорила ты ранее, что в крови меня всего нашла. Так неужели?..

Озвучивать страшную мысль он совсем не хотел. Посмотрел на Гордану жалобно, с надеждой, но девушка всё же кивнула.

— Когда нашла тебя, ты единственный живой был. Страшное это было зрелище: кровь повсюду, тела рваные. Больше всех бабке в чёрной одёже досталось. Голова отдельно от тела лежала, и брюхо всё вспорото. Знатно, видимо, твой волк разозлился.

Яромир не мог поверить словам Горданы. Схватился за голову, волосы выдирая. К горлу комок едкий подступил. Живот скрутило, и помутнелось в глазах.

— Да как так, — просипел он. — Я, получается, собственными руками… Да людей обычных…

Тело его затрясло от отвращения к самому себе. Смотрел Яромир на руки свои, и казалось ему, что кровью они перепачканы до локтей. Окунуться захотелось в воду с головой, смыть с себя это ощущение.

— Только опять в уныние не впадай, — отрезвил парня холодный голос Горданы. — Не ты ли разве говорил, что люди эти твою любимую убили? Значит, так им и надо. Жизнь за жизнь, таков закон.

— Жестокая ты, — сказал Яромир. — Как можно так к жизни людской относиться.

Гордана не ответила, только тему перевела.

— Не спасти тебе Есенею, ежели будешь о таких мелочах переживать. Коль хочешь сильнее стать, придётся отпустить всё это. Зверь внутри тебя ещё слаб, но может горы свернуть, ежели ты ему поможешь.

— Откуда тебе столько о нечисти известно? Неужто сама ею являешься?

Гордана застыла, дёрнула плечами и ответила:

— Можешь так думать.

Яромир рассмотрел девушку пристальнее. Вроде не было у ней ни рогов, ни шерсти, ни хвоста. Обычная девушка, разве что взгляд колючий и манера говорить странная: как у бабки старой.

— И как мне тогда зверя внутреннего сильнее сделать?

— Есть одно племя. Далеко отсюдова живёт. Там все всё про оборотней знают, сами такие ибо. Вот к ним тебе и надобно, они-то смогут тебя обучить.

— И как же к ним добраться? Раз далеко говоришь, то, может, не одно лето идти придётся?

Гордана посмотрела на него устало, подошла к стене да пару раз по ней хлопнула. Пол тут же затрясся, ходуном всё пошло. Кряхтение раздалось громкое. Стены сначала в одну сторону потянуло, затем в другую. Яромир ухватился в страхе за кровать одной рукой, второй кошку придерживая на коленях. Та спала спокойно, не испугавшись ни капельки, будто давно привыкшая к такому.

— Какого лешего творится? — заругался Яромир. — Что же ходуном всё ходит?

А дом тем временем перестал в разные стороны расшатываться и лишь слегка трясся то вверх, то вниз.

— Так ты выгляни в окошко и поймёшь, — ответила Гордана.

Яромир аккуратно кошку с колен убрал и к окну подошёл. Ноги заплетались, стоять на шатающемся полу не хотели. Он открыл ставни и выглянул на улицу, а там лес перед глазами мелькал. Протёр Яромир глаза, проморгался пару раз и снова заглянул в окно. Деревья в сторону уплывали, а между их ветками рябили солнечные лучи. Ничего не понимая, парень глянул вниз и обомлел. Дом над землёй возвышался, и видны были из-под дома огромные лапы куриные. Шли они быстро, сминая под собой траву да ломая поваленные деревья.

— Это ещё что за диво? — спросил Яромир осипшим от удивления голосом.

— Никогда про избушку на куриных ножках не слыхал? — в голосе Горданы он услышал смешливые нотки.

— Неужели правда? — обернулся Яромир к девушке.

Гордана кивнула, чуть улыбнувшись: ей явно нравилось удивление парня.

— Коль сейчас пойдём, то успеем к лютичам до Серевеня месяца дойти, пока заморозки не ударили.

— Сколько ж ещё у тебя секретов за рукавом припасено? — спросил Яромир, смотря на девушку во все глаза.

А Гордана лишь пожала плечами, улыбнувшись.

Глава 3. Навка.

Одиннадцатый день Червеня

Избушка уселась на небольшой земляничной полянке посреди леса. Гордана выгнала Яромира на улицу: воздухом свежим дышать и помочь ей ягоды на варенье собирать. В пути они были уже четверо суток, и небольшие запасы еды быстро подошли к концу. Решили остановиться у деревни ближайшей и закупиться съестным.

Утром в лесу было прохладно, свежо, на траве роса скопилась. Яромир ягоды собирал осторожно, боясь, что под пальцами они раздавятся.

Рядом с ним крутилась кошка, мурлыкала, тёрлась об ногу. Поставив лапы на колено, тянулась к лицу в попытке понюхать отрастающую бороду. Яромир чистой рукой усатую погладил, почесал за ухом, улыбаясь нежно. Кошка чёрной была, как уголёк, гладкой и чистенькой. Один глаз её золотом светился, а второй слепой был, белый.

— А как кошку-то зовут? — спросил Яромир, наклоняясь ближе к чёрношёрстной подружке и стараясь не засмеяться, когда длинные усы начали кожу щекотать.

— Так и зовут: Кошка, — ответила Гордана, кинув на двоих скучающий взгляд.

— Что же ты животному имя-то не дала? — изумился Яромир.

Он животных всегда любил. В детстве самом был у него пёс, верный, добродушный. Везде рядом бегал и самым первым другом стал. Яромир так его и назвал: «Дружок». Только вот Дружок старым был, потому умер быстро. Яромир тогда долго плакал, всё никак смириться с потерей не мог. В тот момент парень впервые понял, что значит близкого потерять.

— Имя дать — значит привязаться. Души частичку отдать, ответственность за судьбу чужую взять, — ответила Гордана. Голос её тих, безэмоционален, но взгляд, который она на кошку бросила, был нежным. — Не нужно мне такого. Я по жизни одна была, одна и буду.

— Жестока ты к себе, — упрекнул Яромир. — Человек должен любить. Как без любви-то? И заботиться нужно, и переживать, и всего себя отдавать. А как иначе человеком оставаться?

Корзинка с ягодами всё полнилась. Запах свежей земляники в нос забивался сладостью. Во рту слюна собралась, и Яромир, убедившись, что девушка его не видит, закинул в рот горсть ягод.

— Я уже давно не человек, — холодно напомнила Гордана. — Как и ты.

— Но когда-то, значит, была? — поинтересовался Яромир.

Он посмотрел на спину девушки, всю напрягшуюся. Гордана встала резко и подхватила полупустую корзинку.

— Этого хватит, — отчеканила она. — В деревню пора.

И зашла обратно в избушку, хлопнув дверью. Яромир переглянулся с Кошкой и, закинув в рот оставшиеся ягоды, тоже в дом вернулся. Поставив корзинку на столе, Гордана спешно завязала платок на голове, прикрывая волосы. Лицо у неё было хмурое, суровое, и Яромир понял, что лишнего сказал, поэтому решил больше знакомую новую не злить.

Гордана повесила на гашник* связку шкурок, взяла большую корзинку и вышла из избы. Яромир последовал за ней. На улице девушка пару раз похлопала по брёвнам и наказала избушке вести себя хорошо и на глаза случайным охотникам не попадаться. Избушка качнулась в сторону, как бы говоря, что всё поняла и будет послушной.

Яромир на дом волшебный глядел и наглядеться не мог. В его голове не укладывалось, что та избушка, про которую он в детстве сказки слушал, настоящей окажется. Да и не просто настоящей, а ещё и со своим характером. Не привыкший ещё к тряске Яромир в первый день случайно молоко разлил, так избушка и начала скрипеть полом. Гордана потом объясняла: коль будешь мусор раскидывать или сломаешь чего, она начнёт ставнями бить и шататься из стороны в сторону, и если, наоборот, прибираешь за собой и чинишь, она в жару окна открывает, а в холод печь сильнее топить начинает. Яромир потом долго ещё девушку о чудном доме расспрашивал, а когда пришла пора спать, он дождался, пока Гордана заснёт, и завёл с избушкой разговор, хоть ответа ему так и не последовало.

Сам он в ту ночь так и не заснул. Сидел на крыльце, ноги свесив, и смотрел на удаляющиеся деревья. Мысли были словно каша: жидкие, серые и безвкусные. Яромир думал о Есенее. Она танцевала в его голове, улыбалась игриво и что-то пела. Но счастливый образ её тут же сменялся кровавым обрядом. Яромир думал о себе и о том, кем является. Смотрел на на руки свои, но видел вместо них лишь волчьи лапы.

Родителей своих парень не знал. Его нашли в лесу совсем маленького, и говорил он только пару слов: своё имя, волк и дом. Для жителей деревни, что находилась очень далеко от других поселений, было настоящим потрясением, когда охотники вернулись не только с добычей, но и с ребёнком на руках. После этого одна пара пожилая, у которых своих детей никогда не было, взяли мальчика под своё крыло и вырастили. Яромир всегда знал, что не родной для них, они этого и не скрывали, но всё равно называл родителями и слова любви произносил. Старики в сыне своём названном тоже души не чаяли, правда, до пятнадцатого дня рождения парня не дожили, умерли оба в одну ночь. Так Яромир снова сиротой остался, но сильно об этом не грустил. Вся деревня ему роднёй была, да и не в характере парня это было — грусти предаваться.

Только сейчас он задумался о своих настоящих корнях: кто он, откуда он, кто были его родители? Почему бросили в лесу, а если сами не бросали, то почему не вернулись, не попытались отыскать? От этих мыслей голова болела. Не укладывалось у Яромира всё произошедшее. Думал он о Гордане. Таинственная девушка, ни то человек, ни то нечисть. О себе говорить не хочет, помочь обещает, да просит богиню могущественную обокрасть. Всё никак не мог решиться Яромир: доверять девушке или нет. Но шанс вновь любимую увидеть перевешивал все сомнения. Так Яромир и дождался рассвета, с мыслями в голове крутящимися.

Парень тоже пару раз похлопал избушку по брусу и попрощался. Пошёл он за Горданой, а под ногами земля хрустела ветками и мхом. Над ухом комары летали, всё норовили сесть, вгрызться в шею да крови выпить. Яромир на них внимания не обращал, лишь сругнулся, когда один особенно наглый кровосос на нос сел.

— Долго нам идти? — спросил парень у девушки.

— Саженей двадцать, — ответила Гордана. — Скоро уж на опушку выйдем.

Когда вышли они на поляну, солнце уже высоко светило, но до самой верхушки неба ещё не дошло. Впереди маячило поселение. Яромир и Гордана пошли к нему по широкой дороге и у первых домов встретились с дедушкой, несущим мешки.

— А вы кто такие? — спросил он с подозрением. — Я вас тут раньше не видел.

— Так мы не местные, — ответила ему Гордана, приветливо улыбаясь. — Мимо проходим, в деревню свою возвращаемся. Вот пришли купить еды в дорогу, а то своя вся кончилась уже.

Дедушка просветлел лицом и кивнул пару раз.

— Раз так, то добро пожаловать. Ежели еда нужна, так давайте подскажу, где лучше взять. За овощами да фруктами на рынок можете сходить, там же и хлеб найдёте. А коли молоко надобно, я посоветую к бабке Митрофане спуститься. У неё молоко лучше всех в деревне. Чёрт знает, чем она коров кормит, но всегда оно у неё сладкое да и стоит долго. Дом её предпоследний на улице, прямо около поля стоит. У неё вместо конька на крыше петух, не ошибётесь, дом такой в селе один.

— Спасибо вам большое, дедушка. Дай вам Род долгой жизни, — поблагодарила Гордана.

Парень с девушкой пошли дальше и, дойдя до рынка, пробыли там до самого заката. Долго и тщательно Гордана все овощи и фрукты выбирала, спрашивала всё у торговцев, пробовала на зуб. Когда корзинка стала уж больно увесистой, всучила её Яромиру, чтобы тот нёс. Потом, как и посоветовал дедушка, спустились вниз и нашли дом с «петушиным» коньком. Гордана постучала в дверь, и через минуту к ним вышла старушка, маленькая и круглолицая, с яркими зелёными глазами.

— Здравого дня вам, детишки, — сказала она. — Зачем пожаловали?

— Здравствуйте, бабушка, — улыбнулась Гордана. — Мы проездом в городе, зашли еды купить в дорогу, и нам сказали, у вас молоко можно взять.

— Всё верно-верно, — закивала бабушка. — Вам сколько молока? Много аль мало?

— Немного, бабуль.

— Хорошо, моя хорошая. Вы подождите чуток, я сейчас вам крыночку вынесу.

Старушка скрылась в дверях.

— Негоже врать, — сказал Яромир.

— А ты правду хотел бы сказать? — спросила с издёвкой Гордана.

Парень дёрнул плечом, признавая своё поражение. Гордана ещё раз на дом взглянула и заметила в окошке молодую женщину. Сидела она и вышивала, красивая на лицо, но бледная, как полотно. Лицо осунувшееся, щёки впалые. Гордана нахмурилась и хотела подойти ближе, незнакомку повнимательнее рассмотреть, но её отвлёк голос Яромира.

— Хэй, девчушка, — позвал он кого-то, — ты чего там прячешься?

Гордана обернулась. Из-за угла избушки выглядывала маленькая девочка. Волосы тёмные, лицо круглое и бледное. Она смотрела дико, переводя взгляд ярко-зелёных глаз то на Гордану, то на Яромира. Последний приветливо девчушке улыбался и хотел уже подойти к ней, но тут отворилась дверь, и в проёме показалась старушка Митрофана с крынкой в руках.

— Вот, детишки, — сказала она, растягивая уголки губ в улыбке. — Самое свежее, только утром сегодня коров доила.

— Спасибо вам большое! — сердечно поблагодарил Яромир и потянулся за крынкой. — А внучка у вас уж что-то больно робкая, даже не поздоровалась.

Старушка удивлённо изогнула куцые брови, забирая из рук Горданы плату за молоко.

— Какая ещё внучка? — спросила она. — Нет у меня никакой внучки. Дочь только беременная, и то в первый раз.

— Странно, — пожал плечами Яромир. — Может, соседняя девчушка? Уж больно на вас похожа, глаза такие же зеленющие, красивые.

Улыбка на лице старушки померкла. Она напряглась вся и нахмурилась и стала похожей на ощетинившуюся кошку.

— Что-то ты путаешь, малец, — сказала она строго. — Нет у соседей никакой внучки зеленоглазой.

— Да как же нет? Вот же она, — указал Яромир на девочку, до сих пор глядевшую на них из-за угла.

Митрофана дёрнула головой в том направлении, а затем посмотрела на Яромира зло и обиженно.

— Подшутить решил над бабкой, да? Юнец проклятый. А ну идите отсюдова оба! И чтоб глаза мои вас больше не видели.

Она замахнулась на Яромира и несколько раз больно ударила его по груди и рукам. Опешивший парень прижал к себе крынку и непонимающе хлопал глазами.

— Вы чего, бабушка?

— Катитесь отсюдова, черти поганые!

Яромир всё пытался объясниться, но Гордана с силой, совершенно девушкам не присущей, дёрнула его на себя, извинилась перед старушкой и потянула парня к выходу из деревни. Лицо у неё было хмурое, задумчивое, а на вопрос парня, что он такого сказал, лишь шикнула и молчать приказала. Вернувшись в избушку, Гордана первым делом кошке молока налила. Та уселась на столе и, довольно зажмурившись, лакала своё лакомство.

— Неужто я с ума успел сойти? — всё негодовал Яромир. — Ты же тоже эту девчушку видела, я прав? Чего это старуха на меня взъелась?

— Видела, ты прав, — кивнула Гордана, кошку гладя. — Вот только бабка её не видела. Не человеческий ребёнок это был. Навка, нечисть низшая.

— Нечисть? — удивился Яромир. — Так, а я её почему увидел? Я же человек обычный.

— Ты не человек, — напомнила ему Гордана строгим голосом. — И никогда им не был, помни об этом. Просто сила твоя дремала и лишь недавно пробудилась. Готовься к тому, что скоро весь потусторонний мир будешь видеть.

Яромир нахмурился. Кошка, допив молоко, запрыгнула ему на колени и громко замурчала.

— Тогда вопрос другой: почему нечисть днём вылезла? Разве не боится она света солнечного? И что ей у бабки понадобилось? Навредить ей хочет?

— Не всякая нечисть солнечных лучей опасается, — ответила Гордана. — А на последний вопрос ответа не знаю.

Девушка помолчала ещё некоторое время, а потом на Яромира глянула и сказала:

— Прекращай об этом думать, не твоя это забота. Завтра уже нас здесь не будет.

И разговор на этом закончился. Яромир сначала с кошкой играл, а потом пошёл дрова для печи рубить. Гордана же в избушке прибирала, ужин готовила, всё думала и думала. Когда на опушку легла ночная тень, а Яромир уже спал, она вышла в лес, прихватив с собой косу свою любимую, и направилась в его глубь. Туда, где мох рос обильнее, туда, куда люди заходить бояться, а из животных там обитают только лягушки да змеи. На болото шла.

Земля с каждым шагом всё жиже становилась, ноги вязнуть начинали, и рубахи подол весь промок и вниз тянул. Свежий лесной запах сменялся кисловатым, тяжёлым. Трава и хворост под ногами мхом мягким, да хвощом хрустящим. Над головой ухнула сова, и Гордана посмотрела вверх, встретившись взглядом со сверкающими большими глазами. Сова ухнула еще раз и, взмахнув крыльями, улетела. Ветка, на которой она сидела, дрогнула вверх-вниз и уронила пару листочков. Они упали в небольшую, но глубокую лужицу и сразу потонули. Гордана продолжила свой путь, проверяя землю косовищем перед каждым шагом. Пальцы на ногах уже все промёрзли, и по телу бежали мурашки. Где-то вдалеке завыли волки, и девушка невольно вспомнила Яромира, надеясь на то, что он не проснётся раньше её возвращения домой.

Болото было местом гиблым, а в ночное время особенно. Между тонких стволов берёз пробегали кикиморы, противно хохоча и разрезая воздух своими длинными носами. Из зарослей осоки выглядывали рога и свиные носы чертей. Они хватались за подол рубахи и пытались утянуть в кусты. Гордана резко обернулась, посмотрела на чертей, сверкнув глазами, и стукнула косой о землю. И хоть стука не раздалось: кончик косовища просто потонул в мягкой земле, черти всё равно испуганно взвизгнули и разбежались в разные стороны. Лес недовольно зашумел. Вся нечисть болотная затаилась, перешёптываться начала, провожая Гордану неприязненным, но испуганным взглядом. А девушка всё дальше шла, по колени самые в болото заходя. Вода зелёная под лунным светом не сверкала, заросшая вся была. Наконец остановилась Гордана и громко, зычно произнесла, спугнув с деревьев птиц:

— Выходи, болотник мерзкий. Поговорить надо.

Болото молчало и лишь пузырилось недовольно.

— Выходи, говорю! — повторила Гордана ещё более сурово.

Поднялся ветер, пустил рябь по воде и затрещал ветками. Листья на берёзах кривоствольных испуганно задрожали. Болото забурлило ещё сильнее, и, наконец, показалась из-под воды голова: маленькая и зелёная, старушечья, вся морщинами да бородавками покрытая. Волосы жиденькие череп облепляли, аки водоросли, глаза круглые, выпученные смотрели грязной зеленью. Встала нечисть в полный невысокий рост, и стал виден живот раздутый да перепончатые руки.

— Чего тебе надо, ведьма? — спросил болотник у Горданы. — Зачем во владения мои пожаловала?

Смотрел он на девушку злобно, но с опаской. Знал, на что она способна, поэтому и не перечил.

— Веди сюда своих дочерей, — ответила Гордана. — Поговорить мне с ними надобно.

Болотник весь напрягся, вытянулся в спине и подбородок вздёрнул.

— Зачем тебе дочки мои? — выпятив грудь, стал он допрашивать Гордану. — Мне говори, а я им передам.

Девушка нахмурилась сильнее прежнего. Глаза её загорелись опасным красным светом. Ответила она тихо и спокойно, но от голоса её скукожился болотник весь и пугливо сглотнул.

— Кому сказала: веди дочерей, иначе всё болото тебе высушу, а голову твою на стену повешу.

Угроза её возымела эффект. Болотник, ещё больше выпучив от испуга глаза, нырнул под воду и через несколько минут вынырнул уже с детьми своими: кикиморами, навями да навками. Последних Гордана окинула внимательным взглядом. Навки, худые и голые, как и вся нечисть на болоте, смотрели на девушку настороженно, исподлобья. Гордана подошла к навке, которую днём около дома бабки Митрофаны видела. Та пряталась за спиной сестры и зарычала, стоило девушке приблизиться.

— Повторю лишь один раз, — сказала Гордана, не отводя взгляда с бледного лица нечисти. — Не смей больше появляться в том доме, а коль ослушаешься приказа — изгоню.

Глаза девушки снова красным сверкнули. Навки вздрогнули все разом и, развернувшись к Гордане своими безобразными спинами, на которых кожи не было и все внутренности как на ладони можно было разглядеть, с плеском бросились в воду, уплывая на дно. Болотник посмотрел на Гордану неприязненно и тоже ушёл под тину. Над болотом снова распростёрлась зловещая тишина. По дороге домой не встретились Гордане больше совы, волки не выли, нечисть не мелькала меж деревьев, и никто не пытался ухватить её когтистой лапой за подол рубахи.

Рано утром Гордана вышла в поле около деревни. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но лучи его приветливо выглядывали, освещая укрытую утренней дымкой поляну. Прохладный воздух пах разнотравьем: тысячелистником, клевером, васильком, лютиком и лапчаткой. Лёгкие наполнялись сладковатым ароматом цветов.

Неспящие насекомые выпрыгивали из травы при каждом шаге девушки. Вернувшись с болота, она так и не смогла уснуть. Долго смотрела на спящего и хмурящегося во сне Яромира, поглаживая кошку, а потом вышла из избушки и пошла бродить по окрестностям.

Тихо было. Тишина эта, давняя подруга Горданы, единственная, кто всегда рядом был и никогда не бросал. Ветер трепал волосы. Мягкий, но прохладный, он остужал разгорячённые мысли в голове девушки, гладил прозрачной рукой по рукам и груди, пытался игриво под юбку залезть. Гордана шикнула на него, и тот сразу успокоился, перестав тормошить траву. Вдалеке, со стороны деревни, раздался петушиный крик, а прямо за ним уже человеческий, истошный и страха полный. Кинулась туда Гордана и на полпути увидела старуху Митрофану, что плача пыталась до соседей на помощь дозваться.

— Помогите кто-нибудь, пожалуйста! Душенька моя! Моя хорошая! Помогите ей кто-нибудь!

Добежав до старушки, она схватила её за плечи, вынуждая себе в глаза смотреть.

— Где сейчас дочь твоя?!

— В избе, в горнице! Помогите, молю вас! Она там задыхается вся, вздохнуть не может! — сбивчиво ответила бабка, из-за слёз не поняв совсем, кто перед ней стоит.

Дослушивать мольбы женщины Гордана не стала, к дому побежала, по пути снимая с гашника полынь сушёную. Дверь с хлопком отворив, направилась девушка сразу в спальню. Там, на кровати, лежала женщина, та самая, которую Гордана в окне видела. На её беременном животе сидела навка и душила своими тонкими длинными пальцами. Позвоночник её открытый ужасающе выгнулся дугой, органы отвратительно повылазили наружу. В комнате пахло тиной и кровью, а пространство освещала одна одинокая свеча, тени от которой прыгали по потолку словно в истерии.

Заслышав топот ног, навка повернула голову и оскалила клыки. Не была она уже той девочкой круглолицей с глазами сверкающими, которая прошлым днём выглядывала из-за угла дома. Лицо её искривилось, кожа натянулась на череп, как у мертвеца, глаза большие стали, навыкат, а зубы острые, как ножи. Зашипела навка на Гордану и сильнее начала беременную душить. Та уже посинела вся, кашляла и хрипела.

Гордана сунула снятую с гашника траву в огонёк свечи. Полынь вспыхнула, но тут же погасла, стоило девушке рукой взмахнуть. Резко-горький, пряный запах тут же по комнате начал расходиться. Гордана подошла к навке ближе, размахивая травой у её носа и приговаривая:

— Дай мне мудрость, Велес, скотский бог, нечисть опознать. Дай мне силу, Перун-отец, нечисть изгнать. Защитите, Род да Роженицы, дитя своё, не дайте ему на тот свет раньше срока уйти. Изыди, нечисть, место твоё в Нави, так не суйся в Яви!

Навка захныкала, заныла совсем по-детски, спрыгнула с женщины и забилась в угол за печкой. Гордана взяла со стола нож, окурила его полынью и бросила за печь. Раздался истошный крик, и навка испуганной кошкой вылетела из-за печи и унеслась в сени. В этот момент в дом вернулась бабка Митрофана с соседями. Она кинулась к своей дочери, что кашлять перестала и пыталась теперь дыхание выровнять.

— Надя, Наденька! Девочка моя! Дыши, дыши, родная! Всё хорошо, всё хорошо.

Одна из женщин, что пришла вместе с бабкой, отодвинула ее в сторону и склонилась над беременной.

«Видимо, местная знахарка», — подумала Гордана и, решив, что дело её закончено, вышла из дома, но далеко уйти не смогла. Бабка Митрофана окликнула её, стоя на крыльце, а затем сама подбежала ближе.

— Постой, девчушка! Спасибо тебе! Спасибо тебе огромное! Уж не знаю, что ты там сделала, но доченьку мою родимую спасла. По гроб жизни тебе обязана буду! Как мне тебя отблагодарить?

Гордана посмотрела женщине в глаза своим тяжёлым, нахмуренным взглядом.

— Правду мне скажите, — приказала она. — Что вы с ребёнком тем сделали?

Митрофана испуганно вздрогнула и отшагнула. Брови в страхе искривились, лицо побледнело.

— О чём ты, девочка? — спросила она. — Не понимаю я тебя.

— Всё вы прекрасно понимаете, — покачала головой Гордана. — Ежели не расскажете, что произошло на самом деле, не сможете дочь свою спасти. Навки просто так к людям не приходят. Они мести ищут. Мести матерям, что их прокляли.

Старушка отпрянула, словно от удара, и заревела жалобно.

— Не… не было у меня другого выбора, — залепетала она сквозь слёзы. — Ошибка это была, ошибка! Хнык! Молодая я была, да глупая. Ох, горе мне! Хнык-хнык! Сосватали меня тогда в соседнюю деревню, а я уж на сносях была. У-у-у… Всю беременность свою скрывала: залетела-то незнамо от кого. Девочка тогда родилась. Красивая такая маленькая, копия меня. Ох, бедовая моя голова! Как бы с дитём на руках я свадьбу играть поехала? Прости меня, Макошь, прости меня, Род, дуру старую! Закопала я её! Руками же своими жизни лишила! Девочка моя! Моя маленькая девочка! Прости свою мать непутёвую!

Упала старуха на землю, зарыдала в три ручья, давясь всхлипами. За сердце схватившись, всё причитала и причитала, коря себя и поливая последними словами. Гордана стояла над ней, смотря безразлично, холодно, и только отвращение к старой женщине чувствовала. На дорогу уже начали люди выходить, смотрели косо на происходящее и перешёптывались.

— Нет у тебя права никакого матерью зваться, — сказала Гордана. — Ежели алчешь дочь свою спасти да внука, сплетни венок большой из трав защитных, такой, абы она пройти через него могла. Не сможет тогда навка дочь твою тронуть. Но коль совесть у тебя ещё осталась, вернись к тому месту, где дитя то похоронила, извинись перед ним и имя дай. Только так боль её ты сможешь утихомирить.

Сказав это, Гордана развернулась и пошла прочь. Митрофана пыталась всё дозваться до неё, догнать, но силы покинули старушечьи ноги, и падала она при любой попытке встать. А Гордана всё шла вперёд, не обращая внимания на крики за спиной, на взгляды людей. В груди у неё поселилось знакомое чувство опустошения. Смотря в заплаканные глаза женщины, слушая её виноватый плач, она ничего не ощущала, кроме безразличия. Ни сочувствия, ни жалости. Будто глубоко внутри ей вырвали с корнем тот цветок, что распускался то зло, то радостно. И от этого чувства паршиво становилось так, что аж живот крутило.

Вернувшись в избушку, натолкнулась она сначала на кошку, что возмущённо мявкала и смотрела своим белым глазом осуждающе, а потом и с Яромиром поздоровалась, что землянику вчерашнюю перебирал. По взгляду парня поняла Гордана, что хочет он у неё спросить, где она ходила и что делала, но по какой-то причине не решался это сделать. И девушка за это была ему очень благодарна.

Гордана пару раз хлопнула по стене, избушка встала и ковыляющим шагом пошла дальше по лесу, а девушка легла в постель и, наконец, заснула крепким тяжёлым сном.

*Пояс

Глава 4. Мельник.

Семнадцатый день Червеня.

— Хлеб у нас заканчивается, — покачала головой Гордана, смотря в пустую хлебницу. — Нужно муку купить.

— Да где же ты мельницу найдёшь посреди дремучего леса? — нахмурился Яромир.

— Тут скоро река должна появиться, — ответила ему девушка. — А там и мельница будет.

— И откуда ты столько про местность здешнюю знаешь? Уже сколько ходим, всегда уверена, где что растёт, да где какой дом стоит. Когда успела все земли эти изучить?

Гордана молча достала ухватом горшочек из печи и поставила его на стол. Тут же от каши потянулся вверх густой извивающийся дымок. От пряного запаха мяса в животе у Яромира забурчало, заворчало, прося скорее наполнить желудок съестным. Парень уселся за стол, подтянул к себе тарелку и наложил себе каши с горкой. Поблагодарил Гордану и засунул полную ложку в рот. Горячая мясная каша сразу обожгла язык и нёбо так, что аж слёзы выступили. Огонь во рту Яромир залил молоком, хоть то и не сильно помогло.

— Не торопись, — запричитала на него Гордана. — А то подавишься.

— Не ворчи, как бабка старая, — махнул на неё рукой Яромир. — Вкусно очень, вот и хочется съесть побыстрее.

Гордана лишь дёрнула уголком губ. Она ела аккуратно, зачёрпывая в ложку совсем понемногу. Дула на еду и только потом в рот отправляла.

Яромир мазнул изучающим взглядом по лицу девушки. Он не мог не признать её красоту. Внешность её была необычной, непривычной глазу. Стройная, темноволосая и темноглазая. Губы вечно обкусанные, и скулы острые. Нос у неё был прямой, с небольшой горбинкой.

«А у Есенеи нос был вздёрнут, а губы тонкие, но мягкие, а глаза голубые и маленькие и…» — поймав себя на мыслях о возлюбленной, Яромир нахмурился и уставился в пустую тарелку. Снова на душе паршиво стало.

Гордана, даже если и заметила его метания, виду не подала. Она забрала тарелки и кружки и сложила их в бадью, затем обхватила обеими руками горшочек с водой, глаза прикрыла и что-то заговорила себе под нос. Вода в горшочке начала пар источать, бурлить. Гордана открыла глаза и вылила кипяток на посуду в бадье. Затем отложила в сторону горшок, соскребла из печи золу и принялась мыть посуду.

Яромир тем временем смёл со стола крошки в ладонь, открыл дверь избушки и выбросил всё на улицу, а затем сел на порог и свесил ноги. Время к ночи близилось. Солнце за деревьями уже скрылось, но всё ещё из последних сил пыталось осветить небосвод, проигрывая тёмному покрывалу сумерек. Избушка шла всё медленнее и как-то тяжелее. Яромир погладил её по стене.

— Устала, маленькая? — спросил он ласково. — Остановись, отдохни, мы не спешим никуда.

Яромир врал. Сам он хотел как можно быстрее добраться до этих лютичей, про которых говорила Гордана. Хотел хоть на шаг приблизиться к спасению Есенеи. Мысль эта завладела им сразу же, но понимал он, что торопыжность его не поможет в этой ситуации. Сам Яромир не знал, что делать и какие шаги следует предпринять, потому решил во всём следовать за Горданой, хоть та и не вызывала у него до сих пор полного доверия.

— Скоро к реке прибудем, — сказала девушка, подойдя со спины. — Муку у мельника купим и сразу дальше в путь.

После её слов Яромир и сам услышал среди топота куриных ног, хруста веток и шороха листвы тихое журчание воды.

Лес окончился крутым спуском вниз. Избушка покрутилась у его края вправо-влево, а затем, дёрнувшись так, будто вздохнув, осторожно спустилась вниз.

Река оказалась большой, широкой и глубокой. Течение у неё было хоть не бурным, но довольной быстрым. А прямо за рекой раскинулось ржаное поле. Дом мельника стоял в отдалении. Большой, ладно сделанный, из толстых брусьев. Колесо мельницы крутилось, вспенивая воду, и скрип её, с плеском воды смешанный, доносился аж до избушки. Сама она села на берегу устало и накренилась к воде, будто пить хотела. Гордана и Яромир вышли на улицу и направились к мельнице. С каждым шагом шум воды всё громче становился, а скрип резал по ушам. Из трубы в доме шёл дым, а в окнах горел свет. Гордана подошла к двери и постучалась. Через пару мгновений та отворилась, и на пороге показался мужчина. Он был высок и худ, но в худобе этой чувствовалась крепость и сила. Лицо его всё, глаза и рот, будто вниз поплыли, а в бороде тёмной седина сверкала. Мужчина посмотрел на Гордану и нахмурился чутка. В зрачках его блеснул странный, тревожный огонёк.

— Доброго вечера, — сказал он. — За мукой пришли?

— К вам по другой причине и не ходят, — ответила Гордана.

— Проходите, не стойте в дверях, — отшагнул он, пропуская гостей. — Вы долгий путь проделали. Дайте хоть чаем вас угощу.

Он кинул косой взгляд на избушку, но ничего не сказал. Гордана зашла первой, а Яромир за ней. Дом мельника большой был, с высоким потолком, но половину всего пространства занимало сложное мельничное устройство. Оно всё крутилось, скрипело, перемалывая рожь в муку. Около противоположной стены расположилась маленькая кухонька: печка, полочки с посудой, стол да пара стульев, на которые и уселись Гордана и Яромир. Мельник достал самовар, налил в него воду и разжёг угли. Вода медленно стала закипать.

— Давно ты к нам, Гордана, не захаживала, — сказал мужчина, доставая из коробочки резной травы сушёные: мяту, чабрец и ягоды можжевельника.

— Далеко отсюда была, — ответила Гордана, наблюдая за мельником.

Движения его были привычные, но какие-то дёрганные, и сам он весь натянутый, словно тетива. Девушка нахмурилась, чувствуя неладное.

— Так вы знакомые? — спросил Яромир, взгляд переводя то на мельника, то на Гордану.

— Так давно уж, — ответил мужчина и достал блюдца. — Третий десяток пошёл, как встретились впервые.

Яромир удивился услышанному и посмотрел на Гордану. Та в лице совсем не изменилась, так же спокойно сидела, пристально наблюдая за действиями мужчины.

— Это сколько ж тебе лет? — спросил у неё Яромир.

— Негоже такое у девки спрашивать, — отчеканила Гордана.

Яромир фыркнул и больше расспрашивать не стал, но в голове себе сделал пометочку обязательно об этом позже узнать.

— А ты кем будешь? — спросил мельник, кажется, без особого энтузиазма, витая где-то в своих мыслях. — Гордана не из тех, кто с кем-то сближается.

— Меня Яромиром звать, — приветливо улыбнулся парень. — А с Горданой познакомился совсем недавно, жизнь так сложилась.

Мужчина на Яромира смотрел пристально, изучающе. Губу закусив, катал что-то в голове.

— Значит… многого ещё ты о ней не знаешь.

— И не нужно ему знать, — шикнула Гордана.

— Ну раз так сказала, значит так и надо, — пробубнил мужчина.

Яромир всё больше не понимал, о чём эти двое толкуют. Между ними словно нитка невидимая тянулась, натянутая и напряжённая, а что на этой нитке висело, только они и знали. Мельник тем временем разлил чай по блюдцам и начал на стол расставлять.

— Я что-то Бажена не вижу, — внезапно сказала Гордана. — Неужели до сих пор гуляет? Поздно уже.

Пальцы мужчины, что блюдце держали, дрогнули. Полетела посуда на пол и разбилась надвое, а чай растёкся по половицам. Яромир было дёрнулся, чтобы помочь собрать осколки, но Гордана остановила его, за руку ухватив.

— Ох, руки мои косые, — запричитал мельник, склоняясь над разбитым блюдцем. — Простите меня, что-то я совсем перед гостями в думы ушёл.

Он встал, открыл окно и выкинул в него две глиняные половинки. Гордана прищурилась, внимательно разглядывая мужчину. Лицо его всё побледнело, губы плотно сжались, глаза бегали в разные стороны.

— Что-то я вас совсем задержал, — сказал он торопливо. — Вы же за мукой приходили, а не чаи со мной распивать. Сейчас всё принесу, подождите здесь.

Мужчина уже направился к выходу, но вдруг встал и посмотрел через плечо.

— Яромир, могу я тебя о помощи попросить? Мешки тяжёлые, а у меня спина больная. Помоги старику донести.

— Конечно! — с готовностью ответил Яромир и пошёл за мельником.

Гордана посмотрела им вслед с подозрением, но остановить не попыталась. Яромир с мужчиной тем временем уже вышли и направились к небольшой пристройке на возвышении, которое представляло из себя довольно крутой склон с резким обрывом прямо над рекой. Маленькая, неказистая постройка, чуть покривившаяся, в темноте сумерек выглядела зловеще. Вела к ней тонкая дорожка, петляющая по в разные стороны.

Яромир шёл впереди и не видел, с какими метаниями на лице на него смотрел мельник. Наконец, когда оба дошли до пристройки, мужчина решился: он кинулся вперёд, схватил Яромира одной рукой поперёк живота, другой рот ему закрыв, и потащил к обрыву. Парень дёргался, выбраться пытался, но даже при всём своём росте и силе не мог мельника оттолкнуть. Тот держал его мёртвой хваткой и всё шептал на ухо: «Прости, прости, Перуна ради, прости…». Слышал Яромир, как он всхлипывает и сам себя проклинает, так что даже несмотря на всю ситуацию, жалко мужчину стало. А к обрыву они тем временем вплотную приблизились. Река под ними недовольно пыхтела, вся рябью пошла. Луна за облаками скрылась, и течение сразу чёрным окрасилось. Понял Яромир, что мужчина хочет сделать, и стал сильнее вырываться, мычать и даже пальцы чужие попытался укусить.

— Прости, прости меня, — всё ныл мельник, — но другого выхода у меня нет.

И толкнул Яромира в воду. Попытался парень ухватиться за край обрыва, но не получилось. Летел он недолго, почти сразу с водой спиной столкнувшись. Прошлась тупая боль по всему телу, а стоило воде над головой сомкнуться, паника сжала горло. Течение тут же парня подхватило и начало в сторону нести. Потерялась на миг ориентация, где вверх, а где низ, всё смешалось. Кровь в ушах стучала набатом, глаза открыть получилось с трудом: мутная вода резала их, щипала, выбивая слёзы. Поняв, наконец, где поверхность, попытался Яромир выплыть, но что-то тонкое, острое и скользкое ухватилось его за лодыжку и потянуло вниз, да с такой силой, что парень от неожиданности последний глоток воздуха изо рта выпустил. Тот несколькими раскачивающимися шариками унёсся на поверхность. А Яромира всё больше рук невидимых хватало. За колени, бёдра, бока и руки цеплялись мёртвой хваткой, мешая всем попыткам всплыть. Испуг быстро сменился злостью и абсолютным нежеланием закончить свой век на дне речном. Яромир ухватился за одну из рук, схвативших его, и отцепил от себя. Вода вокруг недовольно забурлила и как будто зашипела. Пальцы на теле сильнее сжались и с новой силой потащили вниз. Воздух в лёгких закончился уже, и грудь сдавило железными тисками. Страх и злость смешались в Яромире в единый клубок, и забился он сильнее, яростнее. Отцеплял от себя склизкие руки, отталкивался от них и плыл к поверхности. Луна в этот момент вышла из-за туч, и на свет её парень и выплыл, тут же воздуха полную грудь набрав. Сердце билось, как сумасшедшее, но не дал себе Яромир возможности отдохнуть, сразу к берегу направился, на котором стоял кто-то высокий, широкий и тёмный, но стоило парню выползти на землю влажную, как этот кто-то исчез. Яромир плечами передёрнул от ветра холодного. По ушам бил плеск воды, и краем глаза заметил Яромир, что выплыл он совсем рядом с мельницей. Опоздай он на пару мгновений, и затянуло бы его под лопасти колеса.

Яромир обернулся и встретился со взглядом горящих злобой белых глаз. Водяной смотрел на него исподлобья. Высокий толстый мужик с сине-зелёной кожей, весь покрытый тиной и бородавками. Пальцы на руках у него длинные, когтистые и с перепонками. Лицо как у утопленника: вздутое, мясистое, кажется, вот-вот лопнет. Глаза белые без зрачков и век, губ нет, и нос плоский. Вокруг него русалки плавали. Зеленоволосые, бледные, в белых одеждах. И хихикали всё, жадно на парня смотря.

Открыл водяной рот клыкастый и зарычал на Яромира булькающим звуком:

— Вернись в воду немедленно! Ты мне как дань отдан, так и будь данью послушной.

— Ещё чего придумал, — прохрипел в ответ Яромир, вставая. — Какой дурак на смерть верную добровольно пойдёт? Катись в пекло, нечисть поганая!

Зарычал водяной и дёрнулся вперёд. При всех своих габаритах двигался он плавно и быстро. Вытянув руку пупырчатую, почти дотянулся до Яромира, но остановился, когда услышал окрик:

— Стоять! — своим волевым голосом крикнула Гордана. Мельник за ее спиной сидел на земле и плакал, держась за голову.

Русалки испуганно нырнули под воду, а водяной недовольно зашипел:

— Ты… Что ты здесь забыла? Это моя река, и я здесь хозяин. Тебе удалось брата моего болотного запугать, но со мной такое не пройдёт. Не посмотрю я кто ты — глотку перегрызу!

Угрозы водяного на девушку не подействовали совсем, даже бровью она не повела.

— Волк этот мне принадлежит, — прорычала Гордана. — Отпусти его, пока я добра и чешую твою рыбью не поотрывала.

— Не отпущу, — гнул свою линию водяной. — Мы с мужиком этим, — он ткнул пальцем в мельника, — договор заключили. Коль приведёт он мне новую жертву, так и освобожу мальца его. Жизнь за жизнь. Ты сама это правило Нави лучше всех знаешь.

— Знаю, — кивнула Гордана. — Но ты, похоже, совсем стар, раз другие правила позабывал.

Она медленно направилась к реке. Каждый шаг её был беззвучен, но земля от него будто содрогалась. Глаза её чёрные цвет сменили на красный, зажглись кровавым огнём. Она обошла Яромира и остановилась у самой кромки воды. Смотрела немигающим взором водяному в глаза.

— То, что одному присвоено, другому нет права забирать. Волк этот мой и мне служит. Моя это жертва, и тебе я её не отдам.

От заявления такого Яромир опешил и хотел было возмутиться, что не принадлежит он Гордане и не жертва он её, но горло вдруг свело, и не звука он вымолвить не смог.

— Ваши договоры меня не волнуют, — продолжала тем временем девушка. — Я пришла сюда не с тобой дела иметь, а лишь мукой запастись впрок. А счёты свои с мужиком сам своди.

Она развернулась, глаза её потухли и снова стали чёрными, и пошла к пристройке, где мука хранилась. Яромир перевёл взгляд с неё на водяного, который, недовольно фыркнув, ушёл под воду, и снова на девушку. Догнал он Гордану у самой двери пристройки.

— Что это было? — возмутился он, заходя внутрь вслед за девушкой. В пристройке сухо было, и в лунном свете были видны летающие повсюду пылинки. — С чего это я твоим стал? Жертвой меня обозвала! Я тебе не принадлежу и жертвой твоей становиться не собираюсь!

Гордана подняла мешок с мукой и впихнула его в руки парню, а затем второй, и сама один прихватила.

— Слишком много смысла ты придаёшь словам, — сказала девушка, направившись на выход. — Тем особенно, что без смысла сказаны.

— В каком это смысле без смысла? — нахмурился Яромир.

Сложных фраз Горданы он не понимал. Мудрила девушка постоянно, говорила какими-то загадками, а парень себя из-за этого дурачиной необразованным чувствовал.

Спустились они вниз, где на берегу мужчина всё так же сидел и рыдал в три ручья. Гордана, пройдя мимо него, сняла с гашника несколько шкурок и кинула ему под ноги. Яромир, смотрящий на это, аж опешил от такого неуважения к чужому горю и высказаться уже хотел, но мельник подорвался внезапно и схватился за девушкину рубаху.

— Помоги, — взмолился он. — Прошу тебя и душой и сердцем! Молю, спаси моего сына!

Гордана глянула на него холодно сверху вниз и одернула свободной рукой подол сарафана.

— Глупый ты человек и характером слабый. И глупостью и слабостью своей сына и погубил. Помогать я тебе не стану, не моя это вина, что водяной его к себе утащил. Долги нужно в срок выплачивать, — она помолчала немного, а потом добавила: — Совет только дать тебе могу. В город езжай, да найди там в ночи пьяницу безродного, по которому никто скучать не будет. Его-то и отдай водяному.

Развернулась девушка и пошла дальше, а Яромир за ней, мокрый весь, продрогший, мешками нагруженный и провожающий мельника сочувствующим взглядом.

Вернулись они в избушку, сложили муку, да отправились дальше в путь, друг другу слова не говоря и каждый размышляя о своём.

Глава 5. Леший.

Восемнадцатый день Червеня

— Яромир! — радостно воскликнула Есенея.

Она кружилась посреди цветочного поля под яркими лучами солнца и сама была словно цветок. Сверкающая вся, беззаботная. В новой красивой рубахе с вышивкой необычной, подаренной Яромиром на пятнадцатилетие. Смеялась девушка счастливо, всё перестать улыбаться не могла. Под солнцем блестели её волосы золотом, и кожа, румяная, чуть загорелая, так и манила потрогать.

Яромир протянул руку, схватил Есенею и прижал к себе. Поцеловал сначала макушку, затем висок, в ухо подул, вызвав хихиканье тихое, затем коснулся губами мягкой щеки и, наконец, губ осторожно и бережно. Есенея закинула руки на плечи любимого и прижалась сильнее, а Яромир заскользил ладонями по худому телу девушки. Есенея вся маленькая была, тоненькая, и постоянно парню казалось, что раздавит он её, стоит чуть больше силы приложить.

Улыбнулась Есенея в поцелуй и отстранилась. Заглянула в лесную зелень глаз Яромира своими озёрами тёплыми и осыпала его лицо поцелуями короткими. Лоб, глаза, нос, щёки, подбородок, губы. И всё хохотала.

— Так люблю тебя! — говорила она. — Так люблю! Словами не описать, какой счастливой ты меня делаешь! Всю жизнь хочу с тобой прожить! Всю жизнь!

И снова принялась его расцеловывать. А Яромир прекрасно любимую понимал, чувствовал он то же самое. Смотрел на Есенею, и внутри словно ослепительный солнечный шар взрывался. Аж трясло всего, сердце билось как сумасшедшее, хотелось обхватить руками и сжать так крепко, чтобы смогли тела слиться в одно.

Подхватил Яромир девушку на руки и закружил. Радостный смех Есенеи в нём, аки уголь, ещё сильнее разжигал огонь любви. Так они и кружились, пока не раздался вдруг громкий вороний крик. Остановился Яромир и огляделся. На дереве голом, что неподалёку стояло, ворон сидел и кричал на пару зло. А затем ещё один прилетел, будто из ниоткуда. А потом и третий, и четвёртый, и пятый. И вот уже не осталось свободных ветвей, всё чёрные птицы заняли. И кричат, кричат так громко, что уши закладывает. Небо внезапно тучами заволокло, скрылось солнце, и холодно резко стало. Яромир нахмурился, перевёл взгляд на Есенею и тут же вздрогнул, испугавшись. Смотрела на него любимая грустным, потерянным взглядом, а из глаз её текли кровавые слёзы. Тянула она руки к нему, бледные, словно луна, костлявые. Попятился Яромир, а за спиной всё больше распалялись вороны. Крыльями замахали и слетели вниз, кружиться начав над головой чёрным живым облаком. Сердце у парня пыталось грудную клетку пробить, билось так сильно, что казалось, ещё чуть-чуть и разорвётся. Захотел он убежать, да ноги увязли в земле, как в жиже болотной, и шага ступить не получилось. Есенея дотянулась до шеи его и сомкнула пальцы, лишая парня воздуха. А вороны тем временем спикировали вниз. Крича и хлопая крыльями, обрушились на Яромира, клюя его клювами острыми до крови. Боль всё тело окутала. Пытался парень и от птиц отбиться, и руки с шеи своей отодрать, да не получалось у него. Боль уже невыносимой стала, глаза закатились, и упал Яромир в небытие, тут же с криком просыпаясь в реальности.

Весь в холодном поту и с дрожащими пальцами, он пытался отдышаться и успокоить растревоженное сердце. Потёр Яромир глаза. Видение всё ещё стояло на полотне век, такое живое, яркое, будто взаправду всё это было. Вздохнул парень тяжело и сел, подперев голову руками. В избушке ещё темень стояла, лишь слабый лунный свет из окошка подсвечивал немного очертания предметов. Яромир глянул на печку, где Гордана спала. Не хотел парень у неё кровать единственную отбирать, да только разумно девушка разложила, что на печи амбал такой, как он, не поместится.

Откинул Яромир одеяло и поднялся. Пол заскрипел противно, грозя перебудить всех в доме. Яромир снова покосился на печь. Девушка не проснулась, лишь перевернулась на другой бок и одеяло откинула, жарко, видимо, стало. Кошка, клубочком свернувшаяся на ковре, дёрнула ухом, приоткрыла сонно здоровый глаз и тут же закрыла его обратно. Потянулась и, сильнее обняв себя лапами, снова продолжила сновидения свои кошачьи видеть.

Яромир подошёл к двери, взял лежащий у порога топор с верёвкой и лук со стрелами со стены и вышел в лес. Прохлада ударила ему в лицо, и лёгкие тут же наполнились свежим лесным запахом. На светло-синем небе уже потускнели звёзды, и не была видна луна. Убрал Яромир лук за спину, повесил верёвку на гашник и, поудобнее перехватив топор, отправился в лесную глубь.

Ночью роща берёзовая будто другой совсем становилась. Загадочная вся, опасная. Казалось, из-за любого угла могла вылезти страшная нечисть, схватить своей длинной рукой и утащить в куст или дупло, и не нашли бы потом даже костей. Лес скрипел, шелестел, трещал, выл и угукал. Звуки страшные доносились из темноты, и мигало что-то меж деревьев, будто глаза чьи-то. Будто наблюдали за каждым шагом, и поверни ты не в ту сторону, обратно уже не вернёшься. Обычный человек уже поседел бы от страха, да домой бы скорее помчался, но Яромир, наоборот, всё шёл вперёд. Не обращал он внимания на завывания и шёпот листьев, на прожигающее лопатки чувство, будто кто-то следит за ним. В голове всё крутился сон недавний, лицо Есенеи бледное и вороний крик. Морщинил Яромир свой лоб, хотел поскорее сон этот забыть, да всё не получалось. Так и шёл по лесу, выискивая подходящее для дров дерево. Наконец, отыскал стройную красивую берёзу, не слишком старую, не слишком молодую. Снял лук, стрелы и верёвку, положил рядом с собой и подошёл к дереву.

— Дай, Велес могучий, мудрый, разрешение своё, — сказал Яромир, положив руку на сердце и склонив голову перед берёзой, — дерево из леса твоего забрать. Много не возьму, не пожадничаю, а что возьму, всё использую до последней веточки.

Затем перехватил удобнее топор и в два удара дерево повалил. Погладил Яромир ствол, поблагодарил берёзку, пообещав, что на благо она пойдёт, и принялся дрова колоть. Употел весь, топором размахивая, так, что даже холод ночной перестал чувствовать. Когда закончил, сложил все дрова в одну кучу, а ветки в другую и перевязал верёвкой в две вязанки. Закрепил вместе и закинул на плечи. Подобрал лук и стрелы и отправился охотиться. Шёл аккуратно, каждый свой шаг вымеряя, чтоб добычу ненароком не спугнуть. А потом увидел движение в кустах, уши длинные и серый мех, с листвой сливающийся. Снял Яромир с плеч дрова, положил тихо на землю и, взяв стрелу, натянул тетиву лука. Направил наконечник стрелы на зайца и, прикрыв глаза, сказал:

— Богиня Девана, покровительница всех охотников да рыбаков, дай мне удачи и силу животное прикончить быстро да безболезненно. Жизнь его не в пустую оборвётся, мою продлить сможет.

Затем открыл глаза, прицелился и выстрелил. Стрела в голову угодила, пробила её, смерть принеся быструю и безболезненную, как того Яромир и просил. Взял парень зайца за уши, стрелу вытащил и привязал добычу свою к гашнику. Закинул снова на плечи вязанки и отправился к избушке. Ушёл от дома Яромир недалеко и дорогу запомнил точно, но вот проходит уже прилично времени, а избушка всё никак не показывается. Понял парень, что ходит кругами. Плечи уже болеть начали, да и в сон обратно клонить стало. Нахмурился Яромир недовольно, сел на поваленное дерево и обратился к лесному старику:

— Леший-леший, хозяин лесной, отпусти, не губи. Не играйся со мной, дай на тропинку к дому выйти. Лес я не губил, лишнего не забирал, нету права у тебя на меня сердиться.

Послышался смех, а затем от берёзки одной тень отделилась. Высокая, широкая, выступила вперёд, под лунный свет, и сразу стали видны одежды из листьев да веток, посох кривой и лицо, всё во мху заросшее. Леший высок был, выше Яромира головы на две, худ, но плечист. Тулуп его был запахнут наоборот: слева направо, и лапти также перепутаны. На плече его белка сидела, рыжая, пушистая, и грызла орех. Опирался Леший о свой посох и смотрел на Яромира весёлыми глазами, поглаживая густую бороду, которая пол лица скрывала.

Подорвался Яромир и поклонился деду лесному. Проявлять лешему неуважение было себе дороже.

— Приветствую тебя, дедушка леший, — сказал Яромир. — Доброй тебе ночи. Не сочти за дерзость, отпусти домой.

Леший рассмеялся. Голос его напоминал шелест листьев на ветру.

— Давно мне такой вежливый человек не попадался, — сказал он. — Хотя и не человек ты вовсе, волчье дитя. Ты уж прости старого, скучно мне в лесу одному, вот и развлекаюсь, как могу. Домой-то я тебя отпущу, правда, не сразу. Будь добрым, составь мне компанию, развлеки меня разговором.

Яромир сжал губы в тонкую полоску. Не хотел он с нечистью лишний раз говорить, да только опасно было лешему перечить, так что выбора другого у Яромира просто не было. Кивнул он и согласился хозяину леса компанию составить. Леший улыбнулся, развернулся и пошёл вперёд, а Яромир следом за ним. Не успел парень понять, как переменилось всё вокруг за одно мгновение. Из чащи лесной на полянку небольшую вышли, посреди которой три пня: один побольше и два поменьше, будто стол со стульями. Сел леший за один из них, положил посох себе на колени и указал Яромиру на другой пень. Парень, сняв с себя всё, послушно сел, не зная, куда руки деть. Неловко было и трусливо. Не знал Яромир, что от лешего ожидать можно и как себя вести лучше. В первый раз пожалел о том, что Гордана не с ним сейчас.

Белочка выкинула орех недоеденный и запрыгнула с плеча на голову лешему, а сам он тем временем достал из правого рукава две пузатые деревянные кружки, а из левого чайник уже горячий. Разлил напиток дымящийся, ягодами пахнущий и пододвинул одну из кружек к Яромиру ближе. Парень покосился на неё, поблагодарил, но пить не стал. Знал он истину, которую с детства всем говорят: нельзя с нечистью ничего ни есть, ни пить, а то так и останешься по ту сторону или того хуже сам нечистью станешь.

— Не переживай ты так, я тебя надолго не задержу. Успеешь к своей спутнице вернуться до того, как она проснётся, — сказал леший.

— Откуда вы знаете про неё? — спросил Яромир, пытаясь вспомнить, говорил ли нечисти о Гордане.

— Да кто ж её не знает? — хмыкнул леший. Белка на его голове прижалась вся и только хвост трубой распушила. — Девка эта всей нечисти известна.

— Но почему? — зажглось в Яромире любопытство. — Кто она такая?

— Ишь какой резвый. Так я тебе всё и рассказал. Коли сама она от тебя скрывает, то и мне нет права разглагольствовать на эту тему. Наберись терпения: ежели доверия её заслужить, она тебе откроется. А пока давай лучше о тебе поговорим.

— А что обо мне говорить? — удивился Яромир. — Обычный я самый, ничего интересного из себя не представляю.

— Хах, то ли скромный ты слишком, то ли глупый, а может и всё вместе. Считаешь себя обычным, значит? Не так это, отнюдь. О душе своей волчьей наверняка знаешь уже.

— Знаю, — кивнул Яромир. — Да чего толку от души этой, ежели только зло она приносит?

Он посмотрел на свои руки, вспоминая то, что произошло на капище совсем недавно. Не хотел Яромир принимать свою звериную сущность. Боязно было, что повториться всё может и навредит он людям невинным.

— Вижу, о чём переживаешь, — прошелестел леший. — Да только не помогут тебе переживания эти. Ты должен со своим волком язык общий найти, иначе так и продолжит он выходить без твоего ведома и не сможешь ты его контролировать.

— И как мне с ним подружиться? — недоумевал Яромир. — Я же его не чувствую даже.

— А вот это уже проблема, — кивнул леший. Белочка снова спрыгнула с головы на плечо, но на этот раз на другое. Встала на задние лапки и стала умываться. — Но ни я, ни Гордана тебе помочь с этим не сможем. Тут ты либо сам справиться должен, либо помощи попросить у праотца всех оборотней, хозяина нашего — скотского бога.

— У Велеса? Да как это так?! Неужто с богами и правда так легко встречу найти?

Леший хохотнул.

— Будь ты обычным человеком, и правда не смог бы бога повидать, только ежели он сам того не захочет. Но мы, живущие по ту сторону бытия, ближе будем к богам.

Он отпил из кружки чая и причмокнул губами. Яромир покосился на свою, от которой до сих пор шёл пар. Может, если он и правда не человек, так и не будет ему ничего с этого чая потустороннего? Язык обжёгся сладостью ягод и горечью трав, когда Яромир сделал глоток. Леший, смотря на него, издал странный довольный звук.

— Но как это сделать? — спросил Яромир. — Не выйдет же Велес мне навстречу по одной только моей просьбе?

— Не выйдет, — покачал головой леший. — Но обряд ты всегда провести сможешь. И, ежели повезёт, выйдет праотец к тебе. Тем более, Духов день скоро, а там и граница между Навью и Явью сотрётся. Проще будет до бога дозваться.

Он стукнул пару раз пальцем корявым по краю бревна, и возникла на нём из ниоткуда корзинка, грибами доверху заполненная. Хлопнул пару раз Яромир глазами, не успев осознать, когда волшебство свершилось. А леший снова хохотнул и пододвинул корзинку к парню ближе.

— Благодарю тебя, волчий сын, что скрасил мне ночь разговором. Давно мне так весело не было. Но солнце выйдет уж совсем скоро, пора нам расходиться. Ты гостинец забирай да следуй за моими дочерьми: они тебя до избушки доведут.

Над головой Яромира чирикнула пара зябликов. Они покружились немного и опустились парню на плечи. Яромир повернул голову, чтобы лучше птичек рассмотреть, а когда хотел с лешим проститься, то не было уже ни самого хозяина лесного, ни полянки с пнями, а сам парень сидел на поваленном дереве, в том месте, где лешего встретил. У ног его стояла корзинка, на плечах вязанки с дровами, а лук и стрелы на коленях умостились. Солнца свет уже пробивался сквозь тонкие ветви деревьев. Чирикнули в оба уха зяблики и взлетели, начав наперегонки лететь в сторону дома. Подхватил все вещи Яромир и последовал за ними. Птицы останавливались на ветках, когда отставал парень, а затем снова поднимались и уносились вперёд. Так и добрёл Яромир до избушки, которая до сих пор сладко спала. Помахал он рукой зябликам и зашёл внутрь. В сенях ему навстречу вышла мяукая кошка. Закрутилась, завертелась между ног, мешая шаг сделать. Следом за ней в проходе появилось заспанное лицо Горданы, которая лишь глянула на корзинку с грибами, на дрова за спиной и на тушу кролика на гашнике, кивнула и ушла обратно. Яромир все вещи с себя сложил и пошёл вслед за девушкой, рассказывая, что с ним приключилось.

Глава 6. Духов день.

Двадцатый день Червеня

Вышел Яромир из бани весь раскрасневшийся, свежий, будто заново родившийся. Прошлёпал босыми ногами через сени и завалился на кровать. В который раз он поражался тому, на что магия способна. В день, когда Гордану встретил, хотел под вечер в порядок себя привести, смыть липкое присутствие смерти на руках. Да только какая может быть баня в избушке на курьих ножках? Так и спросил Гордану, как она за собой следит, раз мыться негде. Девушка тогда скосила на него уставший взгляд и повела в сени, где подошла к двери неприметной, начертила на ней пальцем знак невидимый и пробубнила под нос себе заговор. Знак загорелся короткой яркой вспышкой и потух. Гордана дверь отворила, а за ней банька маленькая. Печка-каменка небольшая, две короткие лавки и пара полок. Яромир стоял и глазами хлопал, смотря на свершившееся чудо.

— А как ты это? — спросил он у Горданы.

— Ты ж помыться хотел? Вот и иди мойся, — сказала девушка, игнорируя вопрос. — Я тебе вещи чистые принесу, а эти там оставь, потом постираю.

После этого чуть ли не каждый день Яромир просил Гордану баню открыть: привык он в чистоте быть. Сам тоже пытался в парилку попасть, да только стоило ему дверь в сенях открыть, там кладовая тесная оказывалась. Пытался Яромир и с улицы баню разглядеть, но сколько ни крутился вокруг избушки, не мог найти места, где она поместилась бы.

Перевернулся Яромир на кровати, подперев голову ладонью, и посмотрел на Гордану. Та, по обыкновению, вышивала. Девушка вообще жила по своему ясному расписанию: она вставала с первыми лучами солнца, умывалась, ела сама и кормила кошку, затем прибиралась в доме и всё оставшееся время, ежели не было больше дел, вышивала. Это у Горданы получалось хорошо, красиво. Все платки в доме, рушники и одежда были вышивкой украшены. Нитки она сама пряла и сама красила. Вышивала в основном узоры, орнаменты, а остальное: цветы да птиц, по настроению.

Яромир прошёлся глазами по рисунку на её рукаве. Красные линии на белой ткани чем-то напоминали оскалившуюся волчью пасть. Сравнение это натолкнуло внезапно Яромира на мысль.

— А расскажи мне о лютичах, — попросил он у Горданы. — А то идём мы к ним, а я ничего про них и не знаю.

Гордана оторвалась от вышивки и глянула на парня. Кошка, потревоженная, спрыгнула с её колен и запрыгнула на кровать, растянувшись рядом с Яромиром. Парень зарылся пальцами в мягкую шерсть, почёсывая тёплый живот.

— Лютичи — племя дикое, на севере проживающее. Они сильны и жестоки, любого убьют, кто посмел посягнуть на их земли. Едят детей слабых, а стариков оставляют в лесу ночью на корм животным.

Гордана снова посмотрела на Яромира и, увидев в его глазах ужас и неверие, усмехнулась.

— Это то, что про них глаголят, — сказала она, снова принявшись за вышивку. — На деле же это племя обычное, но достаточно закрытое, дабы обрасти всевозможными домыслами. Они сильны, каждый мужчина среди них с младых ногтей воинскому делу обучается. Но оно и понятно: в их жилах кровь волчья течёт. Ближе остальных людей они к Велесу, а ведуны их с ним напрямую могут разговор иметь.

Яромир соскочил с кровати, напугав кошку, и подошёл к Гордане, сев на соседний стул.

— Леший говорил про Велеса. Сказал, что он может помочь силу мою пробудить. И что сегодня, в Духов день, с ним на связь выйти будет проще. Сказал, ты сможешь это сделать.

Гордана дёрнулась и посмотрела на палец, который в порыве задумчивости иголкой уколола. Красная капелька крови медленно вниз начала скатываться. Гордана слюнявить палец, как сделал бы Яромир, не стала. Она отложила вышивку, взяла маленький платок, лежащий на краю стола, и аккуратно стёрла им кровь.

— Сделать-то смогу, — протянула девушка. — Вот только от меня зависеть не будет, выйдет он на разговор или нет.

— Но попытаться стоит, — ухмыльнулся Яромир. — Что нужно для призыва?

Гордана быстро и коротко описала, что нужно будет сделать, чтобы бога призвать. Кошка, сидящая у её ног, широко зевнула, посмотрела единственным своим видящим глазом на двоих осуждающе и принялась умываться. Яромир, переполненный энтузиазмом, тут же начал собирать всё необходимое, но Гордана его остановила.

— Незачем спешить, — сказала она. — Всё равно нам ночи дождаться нужно. А ты отдохни пока, сил тебе для призыва много понадобится.

Яромир кивнул и тут же почувствовал себя неуютно. Отдыхать просто так он не привык: всегда нужно было делом быть занятым. Сел он обратно у окна и упёрся в него взглядом, пытаясь хоть как-то себя развлечь. Погода пасмурной была, плакучей. Тучи с самого утра заслонили небо и ни одному лучику солнца не позволяли выйти. Видимо, дождь должен был пойти. Лес без света скучал. Деревья уныло склонили листья к земле, уставшими выглядели, задумчивыми. Будто ждали чего-то. И скопище воронов чёрных на ветках их сидели, каркали и провожали избушку внимательным взглядом.

А меж стройными, вытянутыми стволами пробегали тени. Яромир нахмурился и присмотрелся. Раз промелькнула, два промелькнула, перебежала от одного ствола до другого, спряталась, высунув только нос от любопытства. И среди теней этих то и дело мелькал силуэт, тёмный, высокий и знакомый. Не успевал Яромир его внимательней рассмотреть, но поклясться мог, что видел уже где-то фигуру эту. Похлопал парень глазами, протёр их, но не помогло это ему от видения избавиться.

— Что-то у меня с глазами, видно, — пробубнил он. — Тени всякие вижу.

— Всё у тебя с глазами в порядке, — сказала ему Гордана, не отрываясь от вышивки. — Нечисть ты низшую видишь, кикимор, чертей да навок. Сам же сказал, что Духов день сегодня. Забыл уже? Они сегодня и всю Русалью неделю будут активны. Граница между Навью и Явью в эти дни истончается, вот и лезут они в мир людей. Человек обычный их всё равно не заприметит, ежели только с миром Нави не близок, а такой, как ты, спокойно их разглядеть может.

— Да я ж только тени вижу, — парировал Яромир. — Различить их даже не могу.

— Это пока, — ответила Гордана и, нахмурившись, расплела несколько стежков. — Когда зверь в тебе полностью пробудится, тогда и будешь ты видеть мир каков он есть.

— Но навку в той деревне я же сразу увидел? Да и водяного на мельнице, — не понимал Яромир. — Почему сейчас только тени различаю.

Гордана завязала узелок на обратной стороне вышивки, отрезала ножницами лишнее и вдела в иголку новую нить.

— Навку ты видел, потому как она границу перешагнула уже, а водяной тебе сам себя явил. Он нечисть повыше будет, для него и законы немного иные.

— Ясно, — протянул Яромир и вновь уставился в окно.

Теперь тени мелькающие будто форму обрели. Различил парень и ноги, и руки, и головы рогатые, и длинные хвосты. Странно всё это было для него, хоть произошло уже столько, а всё никак привыкнуть не мог и сомневался, что когда-нибудь привыкнуть сможет.

Духов день… Яромир этот праздник не жаловал. Точнее, вообще никак к нему не относился. Он и другими празднествами не интересовался. Зато ими интересовалась Есенея. Праздники она любила и всегда готовилась к ним с особым рвением.

— Знаешь, — тихо заговорил Яромир, — в Духов день ведь принято души предков чествовать. А я вот своих предков знать не знаю, потому и не чтил их память. Сейчас вот думаю — это я их не знал, а они-то меня наверняка знают. А я с ними так: ни ответа ни привета. Грустно как-то. Неправильно.

Закрутившись в собственных мыслях, Яромир не заметил, как Гордана отложила вышивку и встала. Отвернулась, пряча дрожащие ресницы, и сделала глубокий вздох, пытаясь успокоиться.

— Как думаешь, можно с ними связаться? — продолжал свои размышления парень. — Сказать… спасибо, наверное, что они рядом были. Ежели это, конечно, так.

— Можно, — ответила Гордана, и голос ее заставил Яромира удивлённо обернуться.

Девушка к нему спиной стояла, и лица её он не видел, но зато заметил, как напряглись её плечи, как сгорбилась статная фигура.

— Эй, — потянулся он к ней рукой. — С тобой всё в порядке?

— Да, — Гордана резко обернулась. Её лицо было всё такое же холодное, как и раньше. Плечи расправились, и вернулась гордая осанка. — Со мной всё хорошо. Хочешь, значит, предков почтить? Это сделать нетрудно. Хлеб с молоком нужно будет на стол положить да веток берёзовых собрать. Ежели правильно всё сделать хочешь, то принеси муку из кладовой. Хлеб будешь печь.

— Дак я его не пёк никогда, — сказал Яромир.

Гордана посмотрела на него, как на дитя несмышлёное.

— Значит, учиться будешь.

Ответить Яромиру было нечего, и он послушно в кладовую пошёл. Достал оттуда мешок муки и занёс в комнату. Гордана печь к этому моменту уже разожгла и протирала стол, на котором готовила обычно. Достала закваску с прошлой выпечки и чашку с водой.

— Руки помой, — наказала она Яромиру. — Нельзя с грязными руками тесто месить.

Когда парень вернулся чистый, с закатанными рукавами, Гордана уже насыпала на стол муки с горкой.

— Иди сюда, — подозвала она Яромира и освободила ему место. — Сюда становись.

Парень глянул на неё, ожидая дальнейших указаний. Он много раз видел, как матушка его названная хлеб готовила, но его самого к этому делу не допускала никогда: не мужское это дело — тесто месить, так она говорила. Яромир этой мыслью с Горданой поделился, на что девушка фыркнула и сказала:

— У тебя что, достоинство отвалиться, ежели тесто немного помнёшь? Мужику, наоборот, это уметь надо. Как тогда жену в постели месить?

От последней фразы щёки Яромира залились пунцовым цветом.

— Да что ты такое говоришь? Совсем приличий не осталось? — занегодовал он.

Гордана вздёрнула бровью и ухмыльнулась.

— Чего это ты невинность из себя строишь? С невестой своей и чем похуже, небось, занимался.

Яромир ничего не ответил, ибо девушка была права. Он вернулся к муке, горка которой возвышалась на столе.

— Разровняй её, но не сильно, — указала Гордана. — А теперича сделай углубление. Давай-давай, еще побольше. Стоп, хватит. Добавь воды. Медленнее. Всё. Размешивай. Сильнее давай, чего боишься? Стоишь тут, титьки мнёшь. Дай покажу.

Гордана втиснулась в небольшое пространство между Яромиром и столом и принялась мять тесто, показывая, как правильно. Но парень её не слушал. Он чувствовал грудью ее спину, а носом ощущал запах девушки, исходящий от макушки. Гордана пахла горькостью полыни и ягодной сладостью. Запах её был тёплым, как свежеиспечённый хлеб, и таким же манящим. Настолько, что Яромир прикрыл глаза, стараясь незаметно вдохнуть поглубже.

— Понял? — Гордана дёрнулась, чем вывела парня из задумчивости. — Закваску добавить не забудь.

И отошла в сторону, руки рушником от теста оттирая. Яромир, осознав, что сделал, побагровел до кончиков ушей, сгорбился весь и навис над столом, принявшись с удвоенной силой и скоростью тесто месить.

«Что это я творю-то?!» — в негодовании спросил он у самого себя.

Запах Горданы всё ещё нос щекотал. Замотал парень головой, пытаясь от наваждения этого избавиться.

— Ничего себе, — снова подошла сбоку девушка. — Быстро же ты управился. Теперича пусть постоит, а потом можно будет и в печь сунуть.

Яромир кивнул и, взяв рушник, стал руки оттирать, а Гордана вновь вернулась к вышивке. Через время закинули поднявшееся тесто в печь румяниться. Так в ожидании уже и ночь приблизилась. Хлеб достали из печи, разломили и сложили в тарелку. Отдельно в миске поставили мёд и пару блюдец с молоком. Яромир принёс из леса берёзовые ветки и по указу Горданы разложил их в каждом уголке избы.

— Так, а дальше что? — спросил парень.

Девушка ответила не сразу. Она долго смотрела на стол, где лежали подношения, и взгляд у неё был грустный, виноватый и до боли потерянный. Яромир хотел спросить, что её гложет, но вовремя себя одёрнул, поняв, что девушке это не понравится.

— Ничего, — шепнула Гордана. — Собери пока трав сушёных: полынь, зверобой да можжевельник. Время для ритуала близиться. Может и вправду получится бога призвать.

Сама она достала корзинку, сложила туда ткань чёрную, пару кусков хлеба, крынку молока и чарку. Забрала из рук Яромира сушёные травы и туда же кинула. Затем из кладовой достала огниво и кусок угля. Сложила в маленький тканевый мешочек и положила его в корзину ко всему остальному. Потом сняла со стены косу. Самую обычную, с гладкой добротно выполненной ручкой и слегка проржавевшим на концах лезвием.

— Зачем это тебе? — удивился Яромир.

— Призыв — дело опасное, — ответила Гордана, проводя ладонью над лезвием, на котором ярким светом зажглись непонятные парню символы и тут же погасли, — никогда не знаешь, кто на твой зов откликнется. Ты тоже топор с собой возьми, лишним не будет, а не пригодится — будет славно.

Яромир девушку послушал и засунул топор себе за гашник. Выйдя из избушки, Гордана долго шла, под ноги себе глядя, пока не подобрала маленький камешек, чистый и гладкий. Яромир на весь этот набор в корзинке смотрел с недоумением, пытаясь представить, как ритуал проводится.

В темноте по лесу они шли аккуратно. Небо всё также тучами было запорошено, и чувствовался в воздухе запах надвигающегося дождя. Тени, что до этого Яромир видел лишь за окном, теперь следовали за ним по пятам. Протягивали руки, пытаясь коснуться одежды и в объятия свои затянуть, хихикали о чём-то за спиной, шелестели листвой под ногами и ломали ветки. Яромир на шорохи эти старался не оборачиваться. Шёл за Горданой, только руки древесные от лица убирая и стараясь в паутину не угодить.

Наконец вышли они на небольшую лесную полянку, которую рассекал ручеёк настолько тоненький и слабый, весь заросший осокой, что и ручейком его можно было назвать с трудом, так лужица продольная. Остановилась Гордана у него, поставила у ног корзинку. Лезвием косы своей начертила вокруг круг большой, чтоб и она, и Яромир в него попали, и опустилась на колени. Разложила на земле чёрную ткань, положила на неё хлеб и наполненную молоком чарку. На камне углём нарисовала знак Велеса: перевёрнутый треугольник и палочку над ним, с двух сторон которой, как рога, росли палочки поменьше. Подожгла огнивом травы и вставила в землю, повторяя знак Скотского бога. Затем указала Яромиру на место напротив, а когда парень сел, взяла его за руки и, прикрыв глаза, зачитала призыв:

— Велес-Велес, Скотский бог, бог мудрый, бог справедливый. Зовут тебя дети твои, совета просить, мудрость перенять. Будь мил, будь добр — яви нам лицо своё. Хоть зверем, хоть птицею, хоть человеком лесным обернись…

Голос у девушки слегка подрагивал, напряжённым был, как и лицо нахмуренное. Брови чёрные друг к другу свелись, по виску капля пота стекала. Держал её Яромир за ладони маленькие, хрупкие, холодные и смотрел, как быстро двигаются обкусанные губы. Всем телом ощущал он исходящую от девушки магию. Густую и тягучую, как мёд. Тяжёлую и обволакивающую, аки кокон. Неуютно было от этой магии, съёжиться хотелось, отпустить ладони и отряхнуться. Но Яромир терпел.

Холодный ветер задул в спину. Он поднялся неожиданно, резко, с тревожным шорохом листьев. Лес загудел, заворчал, потянулся к паре своими кривыми пальцами. Тени обеспокоенно забегали хороводом вокруг девушки и парня. Теперь Яромир видел их так отчётливо, что мог разглядеть грязную шерсть, бородавки на свиных носах, длинные когти и копыта раздвоенные. И красные, горящие голодом глаза. Черти, похожие на худых, обросших чёрной шерстью и вставших на задние лапы свиней, прыгали, словно козлики, и издавали странные, то ли хрюкающие, то ли блеющие звуки. Бледнолицые, тощие навки, что выглядывали из-за кустов и шипели, обнажая острые клыки. Кикиморы лесные, высокие, с длинными острыми носами, бегали от дерева к дереву, прячась за их стволы и хихикая, как маленькие дети.

Нечисти всё больше становилось. Она лезла из всех кустов, из каждой травинки, выбиралась из-под каждого листа, словно из-под одеяла после сна. Приближалась всё ближе, становилась всё громче. И вот она подошла уже совсем близко, но невидимого порога переступить не могла. Словно что-то мешало, отталкивало, не пускало.

Яромир, напряжённый, как тетива, всем естеством своим ощущал приближающуюся опасность. Волосы на всём теле дыбом встали, мороз прошёлся по загривку и совсем не от завывающего ветра. Что-то внутри, дикое и первобытное, скалило клыки, рычало предупреждающе, хотело вскочить и убежать. Но Яромир остался сидеть, онемевшими пальцами сжимая ладони Горданы. Кинул он короткий взгляд меж деревьев и заприметил в лесной темноте чей-то силуэт высокий, тёмный и слегка размытый. И показалось Яромиру, что видел он уже фигуру эту где-то.

А девушка тем временем закончила заговор читать. Голова её запрокинулась, а глаза вспыхнули белой молнией. В небе оглушающим хлопком прогремел гром, и ливень, мощный и беспощадный, полил словно из ведра. Та преграда, что мешала нечисти к ним пробраться, исчезла — накинулись твари с неистовым рёвом, обнажая клыки, с которых капала густая слюна. Яромир вскочил и достал из-за спины топор. Он замахнулся и одним ударом отрубил потянувшуюся к нему руку навки. Плеснула в стороны чёрная, густая кровь, больше на гниль похожая. Нечисть завизжала, забилась в агонии, ухватившись за изуродованную конечность. А Яромир всё продолжал отбиваться. Он отпнул мерзко хихикающую кикимору и отцепил чёрта, что вгрызся ему в руку. Вода, с волос капающая, застилала обзор. Стена дождя сливала всё вокруг в одну сплошную серую кашу — не разобрать, где куст, а где тварь злобная. В ушах гул стоял такой, что парень и мыслей собственных не слышал. Яромир размахивал топор на одной лишь чуйке. Ориентировался на красные всполохи жадного взгляда нечисти.

Краем глаза он посмотрел туда, где Гордана сидела, но девушки не увидел, зато услышал её голос, зычный, приказной, даже сквозь шелест капель и рык нечисти пробивающийся.

— Яромир, беги отсюда! — кричала Гордана, размахивая своей косой.

Тёмные волосы её прилипли к лицу, ещё темнее стали, пропитавшись водой, из-за чего она выглядела она теперь совсем белой, как мел. Одежда промокла вся, повисла мешком на теле. Размахивающая косой Гордана была похожа на злодейку Смертушку, что пришла упокоить потревоженные души.

Яромир, встав как вкопанный, глазел на девушку. На движения её плавные, когда она взмахивала косой и перерубала чертей и навок, словно те колосьями ржи были. Чёрная кровь всю одежду ей забрызгивала, всё лицо да все волосы, но тут же растворялась в дождевой воде. Видение это было пугающим, но завораживающим в своей первобытной красоте. Не получалось у Яромира взгляда оторвать от девушки, а сердце билось, как сумасшедшее. И не мог понять парень, то ли от страха, то ли от боли, то ли от восхищения. Засмотрелся парень и пропустил момент, когда одна из навок, та, которой он руку отрубил, вгрызлась ему в ногу. Вскрикнул Яромир от боли, что прошлась пульсацией колючей по всему телу. Замахнулся топором, но прикончить тварь не успел: тонкое, изогнутое лезвие косы пронзило навку насквозь. Та от ноги отцепилась, взвизгнула звонко и померла, скрючившись, как червь.

— Беги, я сказала! — накричала на Яромира Гордана.

И парень побежал. Превозмогая боль в ноге, что обдавала огнём при каждом шаге, не обращая внимания на ветки, что царапали лицо, и дождь, застилающий обзор. Он бежал, не оборачиваясь, а Гордана следом. Нечисть за ними в погоню ринулась. Рыча и крича, они перепрыгивали с ветки на ветку, разрывали когтями землю, толкали друг друга, пытаясь достать до Яромира. А над ними, в такой же ярости беспричинной, стремительно летели вороны, проклятья каркающие в спины девушки и парня кидая.

Лёгкие готовы были взорваться, стук сердца уже не чувствовался за пеленой боли и страха. Наконец видна стала избушка. Ноги сами собой бег ускорили. Ещё немного, ещё чуть-чуть! Избушка, завидев бегущих к ней Яромира и Гордану, а также тварей, что за ними гнались, сама дверь отворила и, стоило парню и девушке оказаться внутри, захлопнула прямо перед носом в нечисти да поднялась на ноги свои длинные. Полезли черти и навки по куриным ногам вверх, но изба сбрасывала их с себя, давила и пинала.

Постепенно пыл чудовищ стал убавляться. Глазели они на избу злобно, обиженно, уползая обратно в лес. А внутри тем временем Яромир, лёжа на полу, пытался в себя прийти. Грудь болела, воздуха не хватало. Голова на кусочки раскалывалась, живот крутило и ноги дрожали. Лёгкие горели ледяным огнём. Казалось, ещё немного и потеряет он сознание, настолько всё перед глазами плыло. Рядом сидела Гордана и тоже пыталась в себя прийти. С волос её на полу уже лужа целая натекла. Девушка хватала ртом воздух, бешеное сердце пытаясь в порядок привести. Она сказать что-то хотела, но горло драло сухостью. Наконец шум за окном стих, и дождь ушёл, оставляя после себя лишь промёрзлый холод. Яромир поднялся, передёрнул плечами и помог встать Гордане. Девушка выглядела плохо: лицо серое, как у мертвеца, глаза чёрные потускнели, и губы ещё больше потрескались, сухими стали, как поле в засуху, будто и не пила она воды никогда.

Яромир взволнованно нахмурился.

— Гордана, с тобой всё хорошо? — спросил он у девушки.

Она кивнула слабо, вся шатаясь. Яромир помог ей сесть на лавку около печи. Гордана смотрела на него как будто сквозь, затем перевела взгляд на стол, где оставляли они подношения родным. Хлеб с тарелки исчез, а блюдца с молоком опустели. Гордана поднялась, оттолкнула от себя Яромира и слабым шагом подошла к столу. Застыла над ним, не сводя взгляда с тарелки и блюдец. Вдруг, несмотря на закрытые ставни и двери, подул ветерок, слабый и тёплый. Заскрипели половицы, будто шёл кто-то. Ветерок обнял Гордану, погладил по волосам и плечам и поцеловал в лоб. А затем исчез. И стало всё как обычно. Будто и не было ни дуновения тёплого, ни чьих-то скрипучих шагов.

Яромир, удивлённый произошедшим, хотел спросить, что это было, но Гордана внезапно зашлась горьким плачем, осела на пол, закрыв лицо руками. Ревела, звуки издавала, как нечисть та, что за ними гналась. Яромир сел рядом, обнял девушку, к себе на колени пересадив, и прижал к груди. Гордана вцепилась в него, будто от этого жизнь её зависела, и ещё долго успокоиться не могла.

Глава 7. Русалья неделя.

Двадцать третий день Червеня

После произошедшего в Духов день Гордана и Яромир слегли с болезнью на добрые три дня, пропустив начало Русальей недели. Избушка и кошка ухаживали за ними, как могли: одна окна открывала, проветривала, но так, чтобы сквозняка не было, другая притаскивала из закромов в зубах мясо вяленое и сидела на груди, мурлыканьем своим отгоняя хворь.

Первым от болезни оправился Яромир. Как только на ноги без головокружения смог встать, сразу начал Гордану долечивать, поил её горячими отварами с медом и малиной. Стоило жару у девушки спасть, так она сама начала в доме порядок наводить, причитая о том, какой развёлся бардак.

Вечером Яромир, рану свою на ноге полузажившую перевязывая, спросил у неё:

— Что это случилось тогда? Почему во время ритуала нечисть сбежалась?

Думал об этом парень долго, но знаний у него было мало, и все выводы свои казались ему неправильными. Гордана тогда, закончив пыль на полках протирать, ответила по-будничному сухо, будто произошедшее её совсем не удивило.

— Так я ж тебе говорила: нечисть в Духов день особенно сильна и зла. Один из немногих дней в году, когда они человеком полакомиться могут. А ритуал их лишь больше разозлил. Поднял их голод животный из глубин, вот и не смогли они себя контролировать. Нечисть же неглупа, разумна. Большая часть, конечно. И, как у любого разумного существа, этот разум иногда туманится. Сам знаешь, каково это.

— Хорошо, а что насчёт ритуала? Почему не получился?

Гордана глянула на парня, чуть сморщив брови. Пыталась понять, правда он не понимает или просто притворяется.

— Я сразу сказала: ритуал и не получится может. Опасное это дело, богов призывать против их воли. Разозлятся, обидятся, и жди потом, как несчастья будут на голову сыпаться.

Яромир понимающе покачал головой, хотя не понял и половины. Странно для него было: призвать бога можно, но на призыв он не выйдет. Впрочем, ломать над этим голову парень не стал. Его больше интересовал другой вопрос: в ночь после ритуала, когда горячка уже захватила голову и медленно плавила мозг, Яромиру приснился сон. Он бегал по лесу в волчьей шкуре. Луна следила за ним, возвышаясь над кронами деревьев, бежала впереди, указывая путь. Почва под лапами была влажной, мягкой, отлетала в стороны при каждом прыжке. Ветер ласкал колючую шерсть, гладил по ней широкими мазками своей большой ладонью. В нос бил запах свободы: лёгкий, свежий, с ароматом хвойных листьев и мокрой травы. Звериное сердце переполняло ликование и опьяняющее чувство полного счастья. Он здесь. Он на своем месте. Весь лес — его дом, его истина. Горячая кровь, что течёт по венам — бурные лесные ручьи. Мышцы, напряжённые в сладостной истоме — подвижная, сильная земля. Густая шерсть, блестящая в лунных лучах — посеребрённое поле полыни.

Яромир завыл, выпуская из груди бурлящее возбуждение. Задрав высоко морду, рассказывал всё своей подруге луне. Ночное светило смотрело на него молчаливо, тихо, но волку казалось, что он видит улыбку на её бледном лице.

За спиной раздался шорох. Шерсть на загривке встала дыбом. Яромир обернулся. К нему шёл медведь. Косолапый был огромным, ростом в пять аршинов, а шириной в три, и имел рога оленьи на голове. Рога были массивные, ветвистые, все покрыты паутиной и мхом, и сидели на них маленькие птички. Медведь подошёл к Яромиру медленно, вальяжно, навис над ним, смотря сверху вниз. Глаза у него были человеческие. Всем своим волчьим естеством Яромир чувствовал — опасно! Бежать надобно! Но лапы будто в землю вросли, и тело, вопреки испугу, потянулось к медведю. Что-то глубокое, сидящее ещё дальше первобытного страха, дрогнуло в восхищении, в почтении преклонило голову. Медведь же стоял молчаливо и лишь смотрел пристально. Будто изучал. Яромир хотел спросить, кто перед ним и что ему нужно, но из горла вылетели лишь хриплые порыкивания. И тогда в голове раздался голос:

— Рано, — протянул тяжело, массивно, достал мурашками глубоко, до самых костей.

Голос медвежий эхом отозвался в голове, и Яромир дёрнул ушами, чтобы сбросить с себя тяжёлое покрывало чужого баса.

— Что рано? — просипел волк и тут же получил ответ.

— Не готов ты ещё для встречи со мной. Ты слаб. Прими каждую из ипостасей своих, тогда и явлюсь я тебе.

Медведь развернулся и вальяжно пошёл обратно в лесную чащу. Яромир, поняв, кто перед ним предстал, побежал следом, но как бы быстро он не разгонялся, догнать Велеса у него не получалось. И лишь когда бог в медвежьей шкуре растворился среди тёмных стволов, Яромир прекратил свой бег и завыл горько на луну.

Парень рассказал этот сон Гордане. Девушка выслушала его внимательно, не перебивая. Смотрела на парня настороженно, слегка недоверчиво, а потом сказала:

— Всё больше я тебе, Яромир, поражаюсь.

— Почему это?

— А сам-то как думаешь? Абы бог, да сам к тебе пришёл, да ещё и с разговором снизошёл, это, волчара, случай редкий, почти невозможный. Помечен ты, видимо, кем-то свыше, раз с тобой то одно, то другое происходит.

— Да кем я могу быть помечен? Невезучий я просто, вот и происходит со мной всякое ненужное.

Гордана усмехнулась.

— Иди лучше печь растопи, невезучий. Ужин готовить надобно.

Яромир послушно поднялся, подошёл к печи и закинул туда несколько мелких дровишек, про себя подмечая, что нужно будет на следующем привале снова за топор взяться. Стоило огню разгореться, как печка недовольно пискнула. Яромир не обратил на это внимания, ведь печь часто издавала странные звуки.

Ужин получился немного скудным. Гордана на быструю руку сварила суп из того, что осталось в закромах, и сунула парню в руки остатки хлеба, уже успевшего слегка затвердеть. Ужинали они в тишине, разве что Гордана немного поворчала, что Яромиру стоит чаще на охоту ходить.

Так день и закончился. Каждый разошёлся по своим местам и довольно быстро заснул. Ночь выдалась тихой, безветренной. Луна светила тускло, скрытая за серыми, мутными облаками. Казалось, весь лес спал, и охотники ночные, и добыча мелкая, и каждый листик, каждый сучок дремал. Сама ночь спала. И сон этот был настороженным, с недоверием ожидающим утра.

А ранним утром Яромир проснулся от странного звука. Ни то скулёж, ни то хихиканье. И по дереву так — шварк-шварк. Яромир сначала нахмурился недовольно, перевернулся на другой бок, закрывая уши, но звук становился лишь громче, напористее, и вскоре к нему присоединилась протяжное кошачье мяуканье.

Парень недовольно откинул одеяло и так же недовольно поднялся. Сон ушёл от него, помахав рукой. Яромир перекинулся взглядом с Горданой, такой же растревоженной и хмурящей свои соболиные брови. Она свесила ноги с печи и сонно похлопала глазами, потёрла глаза рукой. Шум на мгновение затих, будто прислушался, не потревожил ли он кого, а затем снова продолжился. Теперь отчётливо можно было расслышать шаловливое хихиканье и приглушённое бормотание. Кошка стояла около печи и протяжно, противно мяукала.

Гордана заглянула за печку и хмуро проворчала:

— Ты что здесь делаешь?

— Ой! — вскрикнула хихикающая запечная сущность, а затем заскрежетала по полу ещё сильнее, выбежала из-за печи и юркнула под кровать.

Яромир успел разглядеть только её высокий тощий силуэт и яркие жёлтые ноги.

— Выходи, поганая, — заругалась Гордана. — Видели мы уже тебя, чего прятаться продолжаешь?

Ответом послужила ожидающая тишина. Видимо, думала, что если промолчит, то забудут про неё и снова можно будет начать шуметь.

— Выходи сама, ежели не алчешь, чтоб я тебя силой достала, — грозно проговорила Гордана.

Тишина как-то недовольно забубнела, а затем из-под кровати высунулся длинный нос. Сначала Яромир подумал, что это пучок скрученной соломы, но следом появились маленькие белые глазки на вытянутом, покрытом короткой шерстью лице.

«Кикимора», — понял Яромир и дёрнулся. Воспоминания о недавней стычке с нежитью ещё свежи были, ещё стояли перед взором оскал зубов острых, красные всполохи обозлённых глаз и когти, к горлу тянущиеся.

Нечисть похлопала глазами, её тонкие губы задвигались в скороговорке:

— А я что? А я ничего! Я тут просто жду. Вот именно, жду! Мне теперича что, ждать нельзя? Несправедливо это, матушка, несправедливо! Сижу, жду, никого не трогаю, вам не мешаю. А если помешаю, так вы скажите мне, я прекращу. В другое место перейду, потише буду. Или тебе не нравится, что я под кровать твою залезла? Так ты сама меня от печки выгнала, а тут просто хорошо. Пыльно разве что, ой-ой-ой, не пыльно, не пыльно! Что это я, совсем с дуру чепуху всякую несу…

Слова всё лились и лились из её рта, как вода из ушата. У Яромира заболела голова. Тонкий, противный голос кикиморы звенел в ушах, аки расстроенные гусли.

— Заткнись! — прикрикнула Гордана, и кикимора юркнула обратно под кровать. Только кончик носа торчать остался. — Отвечай внятно и без своих увиливаний. Зачем сюда пришла? Кого ты ждёшь? И вылезь ты уже наконец!

Кикимора фыркнула, покряхтела и выползла из-под кровати, явив себя во всей красе. Она была высокой, почти с Яромира ростом, но сутулая, как дворовая собака. В несуразной, грязной и порванной рубахе с такой же понёвой*, вокруг талии запахнутой. Руки длинные, короткой светлой шерстью покрытые, с худыми, как тростинки, пальцами и длинными когтями. Из-под рваного края рубахи выглядывали куриные ноги.

Яромир на этих ногах свой взгляд остановил. В животе забурчало. Захотелось курочки в печи запечённой.

— Кого я жду? Да как же не знаешь?! Подружку свою, вот уж явиться скоро она должна.

У Горданы на лице эмоции сменились одна за другой: сначала недоумение, затем понимание и в конце недовольство.

— С чего бы это ей приходить? Меня она о приходе своём не предупреждала!

— Да как же так? Может, не дошло просто до тебя послание?

Ответить колкостью Гордана не успела. Избушка затряслась, завертелась. На улице ветер поднялся, и донёсся чей-то смех, приближающийся с невероятной скоростью. А потом в одно мгновение всё произошло: дверь входная хлопнула, ветра поток в комнату залетел, а вместе с ним и хохочущее нечто.

Яромир не сразу додумал, что это, а когда понял, дар речи на минуту потерял. Ступа была старой, потрёпанной, как и женщина, что в ней сидела с метлой в руках. Крючковатый нос на морщинистом лице, искажённые в кривой ухмылке губы, седые жиденькие волосы виднелись из-под платка. Женщина резво, аки молодая девица, выпрыгнула из ступы, которая сама по себе отлетела в угол и встала там аккуратно. Метла из её рук тоже выпрыгнула и проковыляла к ступе, рядом на стенку ложась.

— Подруженька моя, — прохрипела женщина, — как давно мы с тобой не виделись!

— Ягаша! — пискнула кикимора.

Они кинулись друг к другу обниматься и целоваться. Радостные, будто дети малые.

Яромир смотрел на них, совершенно не понимая, что происходит. На мгновение ему даже почудилось, что он спит до сих пор, но, ущипнув себя за руку, понял, что нет. Парень глянул на Гордану. Девушка смотрела на гостей недовольно.

Внезапно Яга оторвалась от кикиморы и с силой втянула носом воздух. Затем сморщилась, став похожа на большую уродливую гусеницу.

— Почему в избе псиной воняет? — спросила она и посмотрела на Гордану. — Гордашка, ты что, пса домой привела?

— Никого я не приводила, — хмуро ответила девушка.

— Да? А это кто тогда такой? — Яга ткнула крючковатым пальцем в сторону Яромира.

В следующее мгновение она уже была рядом с парнем. Обнюхала его всего, скривила нос и помахала перед лицом рукой.

— Ну точно псина, — женщина окинула его взглядом с головы до ног, поджала губы и, хромая, отошла на шаг назад, пробормотав. — Тёмная душа. Проклятая. Как он здесь оказался, Гордашка?

— Не зови меня так, старая, — возмутилась Гордана. — И не твоё это дело, кого я в избу привожу. Тебя тут вообще не ждали.

— Ишь ты какая! — взбеленилась Яга. — А кого это дело тогда? М?! Избушка ведь моя! Кровать, на которой спишь, печь, в которой готовишь. Всё моё! А ждать ты меня постоянно должна! В любой момент имею право в свой дом вернуться! Сколько лет на земле живёшь, а ни ума, ни уважения к старшим так и не прибавилось!

Яромир видел, как Гордана хотела ответить ядовитой колкостью, но кикимора не дала ей этой возможности, встав меж двух женщин.

— Родненькие мои, любимые, самые хорошие, ну что вы в самом деле, — затараторила она. — Как кошки блохастые, право слово. Нельзя, нельзя так делать. Вы же друг другу не чужие. Столько не виделись, столько не виделись! И сразу грызться, сразу грызться. Давайте лучше за стол сядем и ромашку, Гордана, у тебя же есть ромашка? Наверняка есть. Вот ромашку и заварим. Столько не виделись, столько рассказать нужно.

И, не прекращая скороговорить, ухватила обеих за руки и потащила к столу. Яромир на всё это смотрел и молчал, не зная, что сказать. Кошка около его ног вилась, на руки просилась. Яромир её желание выполнил, подхватил под мягкий живот. Животное свесило лапы, положило мордочку на широкую ладонь, зажмурило довольно глаза и замурлыкало. Кикимора усадила Ягу и Гордану, а сама схватила кувшин с водой и сунула его Яге в руки со словами:

— Давай, нагрей, — и начала рассматривать сушёные травы, висящие на стене, в поисках ромашки.

Яга фыркнула, но просьбу подруги выполнила. Вода в кувшине закипела. Кикимора расставила блюдца, кинула в воду ромашку и уселась рядом с Ягой, взяв за руку и положив голову ей на плечо.

— Ну вот, а теперича можете и поговорить, — сказала она и пододвинула себе тарелку с бубликами.

— Кто это такой, Гордашка? — напирало Яга.

— Его зовут Яромир, — отвечало Гордана, скрестив руки на груди. — Мы с ним сделку заключили. Он мне помогает, я ему.

— И чем же он таким помочь тебе сможет? А?! От него за версту псиной и кровью разит! Ты душу его не видела?! С такой душой никто не помогает. С проклятой душой он и тебя сможет на дно утащить. Сколько вы уже знакомы? Только не говори, что за это время ничего не произошло, по лицу вижу, что впутывались вы в передряги.

— Яга…

Голос Горданы был тих и серьёзен. Смотрела она на женщину тяжело и как-то устало. Яга от взгляда этого поджала губы.

— Он моя последняя надежда, — проговорила Гордана.

В воздухе повисла напряжённость, густая, вязкая, словно мёд. Она уплотнила воздух так сильно, что стало трудно дышать. Яромир, стоя в стороне, совершенно не понимал, что происходит. Ситуация вся казалась ему слишком неловкой, слишком сокровенной, и ощущал он себя сейчас лишним. Будто подслушивал разговор чужой, для него не предназначенный.

— Ты до сих пор от мысли этой не отказалась? — удивилась Яга. — Столько лет на свете живёшь, а всё успокоиться не можешь? Отпустить давно пора.

— Не могу! — хлопнула Гордана ладонью по столу и вскочила. — Не могу я это отпустить! Тебе не понять! Ты сама такую жизнь выбрала, а я не выбирала! Устала я, устала я так жить!

Она замолчала резко, будто словами подавившись. Яромир заметил, как задрожали её ресницы, как зубы губу нижнюю прикусили. Внутри у парня всё неприятно кольнуло, поддалось вперёд к девушке, с желанием чутким обнять, успокоить. Он поднялся и в два шага преодолел разделяющее их расстояние.

— Эй, всё хорошо? — заглянул он Гордане в глаза.

— Да, да, — прикрыла девушка глаза и вздохнула. — Хорошо всё.

Яромир чувствовал, как Яга его взглядом прожигает, но внимания не подал. Он не понимал, чем мог вызвать такую немилость.

— И как же вы познакомиться умудрились?

Гордана коротко рассказала Яге о их с Яромиром встрече и о сделке, что они друг с другом заключили. Женщина на этих словах рассмеялась, но как-то зло, недовольно.

— Глупость какая! Какая глупость! Богиню обокрасть да бога обмануть? И ладно этот, зелёный, — она махнула рукой в сторону Яромира, — но ты-то, Гордашка, совсем на старости лет благоразумие всё растеряла? Нельзя с богами играть, это каждый знать должен.

— Боги не имеют права указывать, как мне жить, — прорычала Гордана в ответ.

— Имеют и ещё как! Они эту жизнь тебе даровали, значит, и распоряжаться ею будут, как захотят!

— Жизнь мне мать даровала! — взъелась Гордана. — И Морана здесь совершенно не причём!

Последние слова эхом в ушах отозвались. Голос девушки, грустью и злостью переполненный, разошелся пожаром по комнате. Кикимора с Яромиром молчали напряжённо, то на Гордану смотря, то на Ягу. Последняя покачала головой разочарованно и отвернулась. Только кошка, растянувшаяся на кровати, общей неловкости не ощущала и спокойно спала животом к верху.

— Поступай, как знаешь, — сказала наконец Яга. — Кто я такая, дабы переубедить тебя пытаться.

Она поднялась.

— Ягаша, ты ж куда? — тут же всполошилась кикимора и подскочила следом. — Чай ещё не выпит. Не поговорили толком даже. Только-только вернулась и уже уходишь?

— Негоже в доме задерживаться, где тебе не рады, — ответила Яга.

Прихрамывая на левую ногу, он подошла к своей ступе, залезла внутрь и подхватила метлу.

— Будь осторожна, Гордашка, смотри, как бы планы твои тебе потом боком не вышли.

Гордана промолчала, а Яга три раза постучала метлой по полу, и ступа оторвалась от земли. Женщина рассекла метлой воздух, как веслом, и вылетела через сени из избы. Напряжённая тишина ещё тяжелее стала. Кикимора помялась на месте. Выглядела она озабоченной, расстроенной, комкала в пальцах ткань своей юбки.

— Ну-у, — протянула она, — я пойду тогда. Не буду вам тут мешаться… Вы это… Сегодня ночью Русалью неделю праздновать будут… Приходите, коли надумаете.

И вышла из комнаты, только слышно было, как хлопнула дверь входная.

Гордана опёрлась о стол руками и глубоко вздохнула. Выглядела она усталой донельзя, будто разговор из неё всю силу жизненную высосал. Яромира подмывало спросить и что за гости это были такие необычные, и откуда их Гордана знает, но вместо всех этих расспросов он сказал:

— Ежели тебе поговорить нужно будет, душу излить, то всегда можешь меня звать. Я, может, и не пойму многого, но выслушать внимательно обещаю.

Гордана дёрнула уголком губ вверх и посмотрела на парня с благодарностью.

— Давай в порядок себя приводить, — сказала девушка. — Негоже неумытым да нечёсанным по утрам ходить.

…Костёр был высоким и широким настолько, что и дюжины танцующих около него не хватило, чтобы окольцевать его в хороводе. Навки и нави, черти и кикиморы, все лешего и водяного дети прыгали вокруг, хохотали. И если не приглядываться, не обращать внимания на рога, хвосты и копыта, то легко могло показаться, что веселится вокруг костра сейчас не нечисть, а люди.

Яромир так и не понял, как здесь очутился. Спросил он Гордану о празднестве, о котором кикимора говорила, и вот они уже через лес к реке шагали. Сами они с девушкой сидели на поваленном бревне. Гордана на луну почти полную глазела, а Яромир нечисть разглядывал. Черти бегали за навками, а те хихикали, словно красны девицы. Кикиморы в кружочке сидели и о чём-то болтали с хитрыми лицами, громко смеясь. Русалки с берегинями вздыхали томно и всё в сторону Яромира глаза косили.

И не было страшно от всего этого разнообразия нечистого. Было до странного спокойно, мирно и даже как-то весело. Русалки запели. Голос у них был сладким, как мёд, тягучим. Вливался он в уши мягкостью, гладил уставшую душу нежным касанием.

Яромир прикрыл глаза. Потянуло его спать.

— Когда-то давно я так же с матерью здесь сидела, — заговорила внезапно Гордана.

Сон как рукой сняло. Яромир весь встрепенулся и навострил уши.

— Тогда я ещё мелкой была. Давно это было… Очень давно.

— Сколько тебе лет? — не удержал в себе вопроса Яромир. — Только и слышу, что долго ты живёшь на свете, но разве это возможно? Не выглядишь ты старухой.

Гордана грустно поджала губы. Голос её тихий и невзрачный, но он всё равно заглушал весь шум вокруг.

— Может и не выглядит, но так оно и есть, — она молчала некоторое время, а затем продолжила. — Я старше тебя намного, старше деревьев этих, даже старше Яги. Я родилась, когда ещё Сварог, а не Перун в Прави властвовал.

Яромир от удивления глаза выпучил, открывал рот глупо, аки рыба на берег выброшенная, и в итоге клацнул зубами, слов не найдя.

— Но… Как так получилось?

Пламя костра бросало на лицо девушки подрагивающие тени. Они подчеркивали каждый изъян, каждую морщинку на коже, и на мгновение Яромир увидел не молодую красавицу, а уставшую старуху.

— Ибо проклята я, — выдохнула Гордана. — Пошла наперекор богине, вот и поплатилась за это… Я волхвом была. Служила Моране, повелительнице смерти и магии. Как и мать моя, и бабка. Поколениями мы мудрость её перенимали. Морана нас тайнам, заговорам учила, а мы запоминали, записывали и несли её знания в люди.

— И… Что же произошло? — прохрипел Яромир. Горло от напряжения свело.

— Глупой я была, самонадеянной. За это и поплатилась. Знаешь, слышал ведь наверняка, что Морана не только смертью заведует, но и нить человеческой жизни в клубок сплетает. Когда приходит человеку пора уйти, Морана серпом своим эту нить перерезает. А мы, как верные её ученицы, всегда за этим наблюдали. Вот только не нравилось мне это. Не понимала я, почему это боги решают, когда человеку родиться, а когда умереть. Ведь ежели нить не перерезать, так и останется человек и дальше в Яви существовать и жизни радоваться… Так и высказала я Моране всё своё недовольство. А она в ответ сказала: «Раз не понимаешь ты милости серпа моего, так живи без смерти, без цели, покуда горы не сотрутся и реки не пересохнут. Пока сама о смерти не замолишь». Так и стала я проклятой, ни умереть не могу, ни жить жизнью обычной тоже.

— Неужели ничего тебя убить не может? — спросил Яромир.

Гордана покачала головой.

— Первые десятилетий несколько благодатью были. Я жила, не переживая о времени мне отведённом. Но затем поняла, о чём Морана говорила. Жизнь вечная — это не благословение, а проклятье сущее. Я мать похоронила, любимого своего и всех детей. Сейчас уж и нет никого, кто был бы со мной кровью связан. А в деревне родной меня нечистой обозвали и выгнали взашей. Так я и скиталась, пока Ягу не встретила, она меня в избушке и поселила.

— Неужели Морана, видя все твои страдания, так тебя и не простила? — возмутился Яромир.

— После случая того я от богини отреклась, перестала быть её ученицей. А когда, наконец, пожалела о своих словах, всеми силами пыталась с Мораной увидеться. И молилась, и обряды проводила, и все другие способы использовала. Но глуха была Морана ко всем моим крикам. А потом появился ты, — Гордана подняла глаза на парня, — и я подумала: может хоть через тебя, связанным с её мужем, я смогу до Мораны достучаться.

— Поэтому и попросила ты меня о помощи?

— Верно, — кивнула Гордана.

Яромир помолчал некоторое время. Не знал он, что сказать. Поэтому решил с темы грустной шуткой соскочить и лишь после того, как вслух её озвучил, понял, как глупо она прозвучала.

— Так значит ты даже не старая, тебя в пору древней звать.

И застыл, ожидая, что Гордана на него опять ворчать начнёт. Но девушка посмотрела на него в недоумении, изогнув брови. Губы её медленно растянулись в улыбке.

— Что? — спросила она и тут же рассмеялась.

Хохот её был такой яркий, такой живой, будто освободилась она от всех своих переживаний. Яромир с облегчением выдохнул, радуясь, что его слова девушку не задели. Гордана отсмеялась, покачала головой и положила её парню на плечо. Всё оставшееся время, до самого рассвета, они тихо переговаривались ни о чём, наблюдая за хороводом нечисти вокруг костра.

*Элемент русского народного костюма, женская шерстяная юбка, поясная одежда для замужних женщин.

Глава 8. Озеро.

Пятнадцатый день Серпеня

Насколько полным на события выдался червень, настолько спокойным оказался липень. Пролетел он быстро, почти незаметно, и вот уже наступила середина серпеня. Месяц выдался жарким, душным. Кошка все дни лежала, растянувшись во всю свою длину, на полу, где хоть какой-то сквозняк гулял. Яромир хотел к ней присоединиться. Настолько жарко было, что пот ручьём лил, даже когда парень ничего не делал. Хотелось окунуться в свежую воду и пролежать в ней всю ночь, пропитавшись прохладной настолько, что хватило бы на много дней вперёд. Но уж чуть более пяти дней шла избушка, остановки только ночью делая, и ни одного озера, ни одной реки им по пути не встретилось.

Дела домашние были отодвинуты на второй план: не было ни сил, ни желания прибираться или готовить. Да и кусок в горло в такую жару не лез. Пить только хотелось безумно, заныкавшись где-нибудь в тени. Гордана сидела за вышивкой, вздыхала постоянно и только и делала, что пот со лба и шеи стирала. Избушка шла лениво, вяло, практически тащилась через поля. Уже два дня как лес закончился, и из окна виднелся лишь жёлто-зелёный горизонт с редкими пучками деревьев.

Яромир сидел на лавке у открытого окна. Слабый-слабый ветерок касался лица, но был он тёплым и противным и делал только хуже. Утром Яромир грезил надеждой, что жара спадёт и сможет он продолжить свои занятия. Весь прошлый месяц парень старался дозваться до своего волка внутреннего, до второй своей души. И стало у него получаться: слух и нюх обострились, зрение лучше стало, начал он слышать леса голоса, и то, что раньше лишь невнятным бормотанием казалось, теперь в ушах тихим шёпотом гласило. Всё чаще ипостась его звериная во сне заменяла человеческую. Яромир, по указанию Горданы, старался запомнить каждую мелочь, каждое ощущение в теле. И как воздухом наполняются лёгкие, и как мнётся под лапами мягкая земля. Как шерсть топорщится на ветру и как клацают друг об друга клыки. На все вопросы Яромира, зачем это делать, ведь это просто сон, Гордана отвечала, что душа сама ему подсказки даёт, сама она уже выйти на волю хочет, вот и готовит парня к этому моменту. Но жаркий летний воздух мешал не то что сосредоточиться, а даже вдохнуть нормально не давал.

Наконец впереди снова показались густые заросли леса. Яромир вздохнул с облегчением. Тень деревьев хоть немного, но давала защиту от палящего солнца. Избушка, видимо тоже приободрённая зелёной полоской на горизонте, пошла уверенней и быстрее. Вскоре её куриная лапа перешагнула пролесок и окунулась в прохладную тень широких листьев. Ветерок, свежий, лишённый душной сухости, залетел в окно. Яромир и Гордана одновременно вздохнули. Кошка на полу приподняла голову и подставила мордочку под дуновение ветра.

Яромир поглубже вдохнул приятный, пропитанный ароматом влажной травы и древесной коры, запах и тогда почувствовал то, чего так долго ждал.

— Озеро! — воскликнул он и повернулся к Гордане. — Давай остановимся! Окунёмся. А то жить невозможно.

Гордана приподняла уголок губ и кивнула.

— Конечно, остановимся.

Избушка ещё некоторое время протопала по лесу, ломая тонкие ветки, и быстро вышла к кривому озеру. Яромир радостно, нетерпеливо выскочил наружу. Вода, голубая, яркая, сверкала под лучами солнца, ослепляла. Весь берег был укрыт осокой и камышом, корягами полугнилыми, на которых Яромир различил полуразмытые силуэты берегинь.

Берегини были нежитью доброй, если нечисть вообще можно доброй назвать, и в отличие от сестёр своих, русалок, людей не топили, за собой в воду утащить не пытались. Редки были случаи, когда берегиня человека жизни лишала, и то должна была она быть очень разозлённой, чтобы так поступить. Бывали случаи, как рассказывала Гордана, что если берегине человек в душу западёт, она его и спасти может, коль тот начнёт тонуть.

Хоть Яромир видел их нечётко, полуразмыто: связь с потусторонним миром ещё не была у него хорошо налажена, но всё равно мог он оценить красоту нечести. Берегини были нагими, с мягкими, худыми телами. Волосы у них были длинные, густые, закрывали самые причинные места. Яромира и Гордану берегини окинули скучающим взглядом и вернулись к своей беседе.

— Как хорошо, — протянул парень, вдыхая чуть горьковатый запах мокрой земли и прибрежной травы.

Он стянул с себя рубаху и выскочил из лаптей, оставшись в одних хлопковых штанах. Прошлёпал к воде. Пальцы увязли в тёмной мягкой земле. На открытых участках берега лежали задохнувшиеся рыбёшки, вокруг которых летали мушки. За спиной раздался мявк. Яромир обернулся. Кошка, спрыгнув с крыльца, засеменила к озеру. Оставляя на земле маленькие, аккуратные следы своих лап, она подошла к мёртвой рыбине, понюхала и чихнула. Затем ступила к воде, коснулась её лапкой и аккуратно вошла в озеро. Яромир проводил её недоумённо-восторженным взглядом.

— Вот те на! А я думал, кошки воду терпеть не могут, — сказал он, оборачиваясь к Гордане.

— Ты многого ещё о кошке не знаешь, — хмыкнула девушка.

Яромир зашел в озеро вслед за хвостатой. Вода была чуть тёплой, ещё не успела за утро прогреться. Прошли сразу по коже мурашки. Макушку припекало. Яромир нырнул, смачивая волосы. Дышать стало легче.

Озеро неглубокое, и почти до самой середины воды было по живот. Затем земля под ногами резко вниз уходила, но Яромиру, в силу его роста, вода дошла только до подбородка. Парень оттолкнулся от дна и разрезал руками воду. Рядом проплыла кошка. Вид у неё был сосредоточенный, но довольный. Яромир отплыл в сторону берега, вновь касаясь ногами дна, чтобы животному не мешать. Парень обернулся, собираясь позвать Гордану, но слова застряли в горле. Он отвернулся, жмуря глаза и чувствуя, как печёт щёки, но на этот раз уже не от солнца.

— Ты что творишь? — крикнул он.

— А что, тела женского ни разу не видел? — в голосе Горданы послышалась усмешка.

— Срам какой! И как тебе не стыдно?

Яромир и сам не понял, к кому он обращался: к Гордане или к себе, за реакцию своего тела непристойную.

Гордана вошла в озеро полностью нагая, даже сорочкой кожу не прикрыв.

— Я же мужчина, — недовольно буркнул Яромир.

— Да разве ж мужчина? Мальчик маленький, раз естества женского боишься.

Краем глаза Яромир заметил, как берегини заинтересованно на них посмотрели. Видимо, ждали ссоры.

Парень понимал, что слова девушки — сплошное раззадоривание, но мужская гордость уже была задета, и парень обернулся обратно к берегу. Вода мягко лизала аккуратные ступни. Фигура у Горданы была красивой, аккуратной, сдобной. Бёдра пышные, талия тонкая, мягкий живот и небольшая, но упругая грудь с крупными ореолами сосков. Плечи покатые переходили плавно в сильные руки. Под просторной рубахой формы её трудно было различить, и, посмотрев на худое лицо, никогда бы Яромир не подумал, что под тканью скрывается такая фигура.

Невольно парень сравнил Гордану с Есенеей. Даже в этом они были совершенно разными. Есенея была маленькой, тонкой. Руки у неё сильными не были, плечи острые, грудь небольшая и усыпанная веснушками. Живот плоский-плоский и бёдра худые. Сияна Радимировна постоянно охала да причитала, как же дочь рожать-то будет с таким худосочным телом. Есенея за эти слова на неё всегда обижалась, а Яромир свою возлюбленную потом утешал.

В груди от воспоминания кольнуло неприятно. Это чувство сразу потушило неловкое возбуждение при виде обнажённого женского тела. Яромир так задумался, что пропустил момент, когда Гордана подплыла совсем близко. Вода скрыла всё непристойное, но парень всё равно чувствовал грудью тепло девушки. Мнимые формы, повторённые волнами, казалось, касались его кожи, прижимались, тёрлись. В паху снова стало припекать. Яромир зажмурился, а когда открыл глаза, встретился со взглядом Горданы, сверкающим хитринкой. Она была похожа на кошку, что гоняла мышь по дому забавы ради. Яромир сделал шаг назад. Ступня увязла в мокром песке, и парень чуть не упал, но вовремя успел устойчивую позу принять.

— Осторожно, — проворковала Гордана с лёгкой улыбкой на устах.

— Хватит играться, — недовольно сказал Яромир.

Он нахмурился, смотря девушке в глаза, хотя хотелось опустить взгляд ниже. У Горданы глаза были красивыми, глубокими. Чёрные, как соболиная шерсть, блестящими, как блики солнца на только что выпавшем снегу. На фоне бледного лица выделялись они очень сильно. Они манили к себе, как манит тьма ночная бесстрашного путника. Яромир всё смотрел и смотрел и сам не заметил, как наклонился ближе к лицу девушки, к её бледным губам. Но внезапно губы эти сменились на пухлые и розовые, бледное лицо на загорелое, веснушчатое, а большие чёрные глаза на маленькие голубые. Лицо Есении предстало перед Яромиром и смотрело недовольно, осуждающе. Парень дёрнулся назад и, поняв, что только что чуть не произошло, выкрикнул:

— Нет!

Зычным своим голосом он напугал не только Гордану, но и берегинь. Яромир покачал головой.

«Что я творю? , — спросил он сам себя. — Совсем рассудком помутился».

Стало тошно. К горлу комок поднялся. Яромир разглядывал своё отражение в воде. Нахмуренные брови, сжатые в тонкую полоску губы и переполненные виной и страхом глаза.

— Всё в поря… — начала было Гордана, но парень перебил её, взмахнув рукой и сжав в воздухе кулак:

— Пойду я. Достаточно уже накупался.

И, обогнув Гордану, направился к берегу. На полпути его обогнала кошка. Она плыла быстро, зажав в зубах трепыхающуюся рыбёшку. Выйдя на берег, кошка отряхнулась от воды, положила свою добычу на землю и тут же вгрызлась ей в голову. Кости затрещали, переламываемые острыми клыками.

Яромир остановил на мгновение на ней свой взгляд, а после вышел на берег. От прилипших к ногам штанов тут же холодком повеяло. Не оборачиваясь, вернулся парень в избушку, переодевшись тут же в чистое и упав на кровать. Он прикрыл глаза рукой и глубоко вздохнул.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, пожалуйста.

***

Небо над озером было тёмно-фиолетовым, плотным, практически без облаков. Луна сияла розоватым светом, отражалась рябью на воде. Звёзды, целая россыпь, разбросанных по небосводу, словно лепесточки болиголова на тёмной земле. Они мигали, блестели, вспыхивали и падали одна за другой. И под огнём этих звёзд сверкало озеро, переливами белого и фиолетового.

Яромир сидел на коряге, в окружении берегинь, и смотрел на небо. Раз звезда, два звезда, три… За всеми падающими со своих мест яркими точками уследить не получалось. Мысли Яромира так же падали, одна за другой, разбивались, терялись где-то в задворках сознания. Он провёл ладонью по лицу и тяжело вздохнул.

— Что же ты так вздыхаешь тяжко? — Подсела к нему одна из берегинь.

Вторая примостилась с другого боку, а третья положила ладони на плечи, заглядывая в лицо со спины. Рубаха там, где её касалась нечисть, сразу мокрой стала. Берегини вообще все в воде были, словно только из озера вышли, и пахло от них тиной, мокрой землёй и рыбой.

— Неужели о девушке той переживаешь?

Берегини хихикнули, а Яромир не знал, что ответить. То ли правда он о Гордане переживал, то ли о Есенеи, то ли о себе самом. Мысли все в кашу слиплись. Не понимал парень, чего он хочет и что творит. После утреннего случая Яромир Гордану избегал. Бегал от неё на улицу, если она в доме сидела, и, наоборот, в доме прятался, если Гордана к воде выходила. А на попытки её поговорить отвечал односложно и резко. Впрочем, Гордана и сама не шибко горела произошедшее обсудить. Выглядела она при этом какой-то смущённой, неловкой, будто вину свою осознала, но принимать не хотела.

— Сложно всё, — пробормотал Яромир.

Берегини переглянулись.

— Да что ж сложного-то? — спросили они. — Раз нравитесь вы друг другу, то и думать нечего. Али другой у неё есть? Иль у тебя другая на примете?

— Да, — протянул Яромир, — есть у меня другая… Была когда-то.

Взгляд берегинь переменился, стал грустным, сожалеющим.

— Неужели так сильна была любовь, что ты её забыть не можешь? — спросила та, что сидела по правую руку.

— Да, — кивнул Яромир, — я её больше жизни любил. А уберечь не смог.

— Так может, — аккуратно начала нечисть, что за спиной сидела, — не любовь ты чувствуешь, а вину? Она-то и мешает тебе сердце другой открыть.

Яромир обернулся на берегиню полным недоумения взглядом. В груди всё недовольно бурлило, несогласное с её словами, но в голове задумались мысли. А может и правда так? Может, он и не любит уже Есенею, а сам себя просто простить не может? Может, сердце его уже для другой открылось, а сам он этого не понял?

Парень нахмурился. Уже рот открыл, чтоб ответ свой дать, но не успел. Заметил на берегу, в саженях десяти от того места, где они с берегинями сидели, чей-то маленький силуэт. Укутанная лучами луны стояла девушка. Она смотрела на воду и не шевелилась, не дышала, кажется, даже. Вся бледная, серая, походила на неприкаянного духа. Волк внутри Яромира недовольно рыкнул, будто чуял что-то неладное, а сам парень пригляделся получше: кого-то незнакомка ему напоминала.

— О, — воскликнула одна из берегинь, — это же Сения! Подруженька наша! Давно не приходила.

И нырнули сёстры в воду, растворились в ней и выплыли уже у берега, где девушка стояла. Она на них никакого внимания не обратила: не видела. А берегини вокруг Сении вовсю ворковали. Но лица их почти сразу стали тревожными. Они переглянулись, а одна из берегинь оскалила рот и прошипела:

— Кто это с тобой сделал?

Яромиру тоже стало интересно, что происходит. Поднялся он со своего места и, аккуратно обойдя озеро, подошёл к незнакомке со спины.

— И что же девка молодая одна около озера делает в такой час? — спросил он.

Сения вскрикнула и резко обернулась. Земля под ней скользкая была, и нога в сторону пошла. Ещё бы мгновение, и упала она в озеро, но Яромир успел её вовремя за талию перехватить.

Сения смотрела на него во все глаза. Её освещённое луной лицо заставило сердце парня пропустить удар.

— Есенея? — пробормотал Яромир.

Удивительное это было сходство. Те же румяные щёки, те же губы розовые, те же голубые ясные глаза, веснушки и светлые волосы.

— Отпустите меня, пожалуйста, — пискнула Сения.

Яромир будто очнулся ото сна, махнул головой, сбросив с себя наваждение, и убрал руку с талии девушки. Только после этого он заметил её потрёпанный внешний вид: рубаха и запона* помяты и все в грязи, волосы спутанные, и глаза опухшие, покрасневшие. На щеке синяк. В нос Яромиру ударил запах страха, кислый, едкий, и запах обиды, тяжёлый, прогорклый. И помимо её собственного запаха, напоминающего аромат земляники, сильно выделялся мощный, удушливый запах, явно принадлежащий мужчине. Парень нахмурился.

— Что с тобой случилось? — сурово спросил он, и, видимо, тон его напугал девушку, сделала она шаг назад.

— Прости, — мягче сказал Яромир. — Я не хотел тебя напугать.

Он сделал шаг назад, выставляя вперёд раскрытые ладони. Девушка смотрела на него исподлобья, как напуганный заяц на загнавшего его в угол волка.

— Всё в порядке, — промямлила она. — Не стоит обращать на меня внимания.

Говорила она тихо, аки мышка, и слёзы в её голосе готовы были в любой момент хлынуть наружу.

— Я же вижу, что не в порядке, — сказал Яромир как можно нежнее. — Расскажи, помогу, чем смогу.

— Зачем вам это? Прошу вас, оставьте меня одну.

Но Яромир, смотря на до боли знакомое лицо, не мог просто так уйти. Один раз он уже упустил свой шанс, не смог помочь и лишился того, чем так сильно дорожил. Поэтому решил парень для себя, что не уйдёт, пока не поможет, даже если Сения его силой попробует выпроводить.

— Говорю же — помочь хочу.

— Почему?

Яромир ответил не задумываясь.

— Напоминаешь ты мне девушку одну… Которую я когда-то защитить не смог.

Сения подняла на Яромира взгляд, и в глазах её отразились его переполненные болью и виной очи. Девушка поняла всё без слов и, закусив губу, некоторое время раздумывала, а потом сказала:

— Он надругался надо мной. Говорил, что любит, что не тронет до свадьбы. А потом я узнала, что он говорил так не только мне. Не только меня он носил на руках, не только мне клялся в верности. А верила ему, как дура полная, верила!

Слова ей давались с трудом, и слёзы текли по нежным щекам.

— А когда расстаться с ним захотела, он взял меня силой прям на земле. Я… Я отбивалась, как могла, кричала, да кто ж мои крики в лесу услышал бы? А он… Он сказал, что теперича меня такую попоречнную никто замуж и не возьмёт… Сама виновата, не надо было к нему ходить. Дура бестолковая, сама себе жизнь испортила! Уж лучше утопиться, чем матушку с батюшкой опозорить!

И она расплакалась, так сильно, так горько, что окружившие её берегини захныкали вместе с ней. Яромир чувствовал ярость, бурлящую внутри. Она прожгла огнём вены и сбросила цепи с лап внутреннего волка.

— Где он сейчас? — прорычал Яромир.

Волчий рык сплёлся на его языке с родным голосом, и вопрос прозвучал, как хриплый лай. Сения вздрогнула, попятилась, испугавшись глаз парня потемневших, и, сжав в кулаках ткань сарафана, ответила:

— Дома, должно быть. Либо у брата своего. Он всегда к нему ходит, когда настроение у него плохое.

Яромир вдохнул полной грудью тот запах, что на девушке осел. Тяжёлый, густой. Запомнил его парень и, прежде чем уйти, бросил берегиням:

— Присмотрите за ней.

А после развернулся и пошёл вперёд, сам не зная точно, куда идёт. Его вело звериное чутьё, полупрозрачная дорожка запаха, что заставляла руки биться мелкой дрожью. Ярость застилала глаза кровавой пеленой, и Яромир из последних сил сдерживал брыкающегося внутри зверя, что вывалил клыки и выл, желая впиться своей добыче в глотку. Руки тряслись, и мышцы были натянуты, словно тетива. Волк внутри бесновался и рычал Яромиру на ухо: «Выпусти меня! Свободу… Дай мне свободу!».

Первый раз Яромир так отчётливо слышал его речь в голове. Словно говорил он сам, но не своим голосом. И решил парень не сопротивляться, выпустить зверя наружу, дать ему долгожданную свободу.

Живот скрутило, а мышцы заныли пуще прежнего. Голова будто на две части раскололась, боль пронзила виски, как молнии хлыст старое дерево. Упал Яромир на колени, чувствуя, как ломаются, вытягиваются кости, рвутся мышцы и шерстью обрастает всё тело. Всё это, казалось, вечность тянулось, а на самом деле мгновения прошли. И вот уже Яромир стоял лапами на земле. Себя он не осознавал, будто в клетке запертый сидел, и лишь через звериные зрачки на мир смотрел. На языке волк ощущал сладость влажного ветра, горечь земли и кислый привкус опавшей листвы. И снова лес стал ему родным, частью его. Волк каждый листок, каждое дерево чувствовал как часть себя. Видел он больше обычного: и мышь в траве спрятавшуюся, и жука с корой слившегося, и птицу, затерявшуюся в листве. И запах мужчины, змея подколодного, теперь ещё отчётливее ощущался. Волк бросился вперёд. Ветер трепал его шерсть, шелест листвы подгонял в спину, а луна над головой следила своим безэмоциональным взглядом.

Волк выбежал из леса. Поселение, возникшее перед ним, было большим, занимало почти всё пространство, куда мог взгляд упасть. Запахи теперь стали ярче, громче. Волк вдохнул ароматы эти и помчался к городу.

В укрытом ночной пеленой поселении он ловко прятался меж домов, стараясь не попасться на глаза местным пьяницам, единственным, кто разгуливал в темноте. Дорожка тяжёлого, пропитанного злобой и кровью запаха привела его к дому с окнами, в которых свет горел. Волк обошёл дом кругом, а затем поставил лапы на раму и заглянул внутрь.

Сидели двое. В руках кружки, а на столе бочонок открытый. Смеются пьяно, раскрасневшиеся оба, похожие на свиней.

Волк сразу понял, кто из них его жертва. Запах этот гнилой окутал мужчину, того, кто чуть помладше выглядел, плотной дымкой. Зарычал зверь непроизвольно, клацнул зубами. Лапы с рамы убрал и так и стал вокруг дома ходить, ждать, пока добыча его выйдет на улицу.

А ждать долго пришлось. Просидели братья до утра самого, и только с первыми лучами солнца вышел нужный зверю человек на улицу. Волк ждать не стал, накинулся на мужчину, повалил его наземь и, схватив за рубаху, потащил в сторону леса. Вырываться мужчина пытался, кричал, зверя старался ударить, да всё бестолку. Тащил его волк всё дальше и дальше, через кусты и поваленные деревья. И дотащил, наконец, к озеру. Сеяна и берегини всё ещё там были. Девушка смотрела то на озеро, то на луну, которая на небосводе уже медленно растворяться начала, а нечисть следила за ней самой, боясь, как бы девушка снова в озеро не пошла.

Услышав крики мужские, Сеяна обернулась и тут же сама вскрикнула от ужаса. Волк огромный смотрел на неё умными, человеческими глазами, держа в пасти стонущего от боли мужчину. Зверь оставил человека у самого края воды и взглянул на берегинь.

«Теперь он ваш», — сказал он одним взглядом, а нечисть и без слов его поняла. Оскалили они свои клыки, зашипели и бросились к мужчине. Когтистыми пальцами ухватили крепко за одежду и потащили в воду. Ни его стоны, полные страха и мольбы отпустить, ни крик и плач Сеяны не остановили их. Отражение луны всколыхнулось, когда тело мужское на дно пошло.

Волк смотрел, как топят берегини нерадивого мужчину, а потом обернулся к Сеяне. Девушка рыдала, сидя на земле и прижав колени к груди, и молилась Макоши о защите.

Чувство гнева в груди волка теперь сменилось чем-то другим, большим и свободным, таким лёгким, что казалось, как птица он сможет взлететь. Сознание Яромира становилось всё слабее, парень в сон глубокий проваливался, хоть и пытался всеми силами этого избежать. Но разум зверя взял над ним верх. Яромир заснул, запертый в клетке, а волк завыл на весь лес, на пропадающую луну. Завыл громко, протяжно. А затем лапы сами понесли его вперёд. И бежал волк всё дальше и дальше, забывшись во времени и окрыляющем, свободном чувстве… А утром, когда солнце уже высоко над головой было и птицы пели над ухом, Гордана нашла Яромира в самом центре леса, нагого, всего в листве и земле.

*Прямоугольный кусок ткани, сложенный пополам и на сгибе, где располагалось отверстие для головы. Носился поверх рубахи.

Глава 9. Морана.

Вокруг был туман. Густой и вязкий, холодный. Видно не было ни земли под ногами, ни неба над головой. Дышать в тумане с трудом получалось. Сырость в лёгкие проникала, оседала противным липким чувством.

Гордана шла сквозь этот туман тихой, аккуратной поступью. Раз шаг, два шаг. Казалось, ступишь не туда и провалишься навсегда в темноту.

— Здесь есть кто-нибудь? — крикнула Гордана в плотную тёмно-серую завесу. Завеса отозвалась тихим эхом, повторив вопрос девушки.

Гордана сразу поняла, что спит. Не впервой ей было во сне разгуливать, не впервой по этому туману бродить. Знала она, кого в нём встретит, и оттого лишь нетерпение у неё в груди росло.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала она тихо, будто собеседник совсем рядом с ней был.

Несколько долгих мгновений ничего не происходило, а затем из тумана вынырнула нить. Красная, как кровь. Она петляла то вверх, то вниз, заныривала в туман и снова мелькала перед лицом девушки. А Гордана смотрела на неё, затаив дыхание, протянула руку, желая коснуться, но нить дёрнулась в сторону, избежав касания девушки.

Всё длиннее и длиннее нить становилась. Вилась кольцом вокруг Горданы, раз оборот, два оборота, да всё не давала себя тронуть. А девушка и оставила попытки до неё коснуться. Скривились брови Горданы от боли душевной, от невозможности самого главного достать.

— Не мучай меня, — прошептала она, зажмурившись.

На голову ей легла холодная ладонь и погладила по волосам. Гордана подняла взгляд. Перед ней стояла женщина. Высокая, тонкая, изящная, как цветок подснежника. На худом, остром лице, бледном, как предрассветная дымка, изогнулись в подобии улыбки тонкие губы. Усталые глаза, льдинисто-голубые, смотрели чуть скучающе и с толикой снисхождения. Волосы у женщины были чёрными, как смоль, но стоило ей чуть наклонить голову, и начали они переливаться белоснежным сиянием.

— Морана… — прошептала Гордана.

— Дочь моя, — словно эхом вторила богиня.

Голос у неё был тихий, безжизненный и какой-то сонный. Казалось, и не ей он принадлежал вовсе, а позаимствовала она его у кого-то. У кого-то, кто перемен желал, кто от жизни своей устал, но возможностей изменить её не было.

— Почему теперича? — спросила Гордана. — Ты так долго молчание хранила на мои молитвы, но почему теперича ответила?

Морана тяжело вздохнула.

— Всё так же ты упряма. Всё пытаешься решение найти, даже причину проблем своих толком не поняв. Неужели все эти столетия не научили тебя терпению, смирению? Ведь проклятье твоё не так страшно, каким ты его себе воображаешь. Способ избавиться от него ты уже давно в сердце носишь, разум только твой противиться и признавать собственную слабость не хочет.

Голос её был сух и скуп на эмоции, а слова резали сердце Горданы аки нож ледяной и отзывались в груди у девушки они несправедливым воем, мычанием недовольным.

— Нет, — запротестовала Гордана. — Я всё поняла! Давно всё поняла! Смерть не наказание, смерть — это благословение!

Она попыталась схватить Морану за руку, но не смогла: пальцы прошлись сквозь, словно через облако дыма. Богиня покачала головой. Волосы её колыхнулись, пряди волной прошлись. Чёрный, белый. Белый, чёрный. Она смотрела на Гордану снисходительно, как смотрит родитель на своего непутёвого отпрыска.

— Своей гордыней ты не только себя, но и мальчика этого погубишь, — сказала Морана.

Гордана застыла на месте, как вкопанная. Нахмурилась. Слова богини осели обидой в груди.

— Почему это? — спросила она с вызовом.

Девушка сама не поняла, почему отреагировала так резко при упоминании Яромира.

— Судьбой ему совсем иное предначертано, — сказала Морана. — Но нити ваших жизней уже сплелись крепко, и трудно будет их разорвать.

— Я разорву свою нить! — уверенно произнесла Гордана. — Перережу её и освобожусь от твоего проклятья!

Морана издала странный, похожий на смешок звук, но ни один мускул на её лице не дрогнул.

— И как ты это сделаешь? — спросила богиня. — Неужели моим серпом волшебным?

Гордана вздрогнула и уставилась на Морану во все глаза.

— Так ты знала?

На этот раз богиня своей улыбки не скрывала. В глазах её сонных мелькнули искорки смеха.

— Неужели правда думала, что не знаю я мыслей, что в голове твоей роятся, дочь моя? Слежу я за жизнью твоей даже во сне. Ничего у тебя не получится от меня утаить.

— Но…

Голос Горданы дрогнул. Она отвернулась, скрывая выступившие на глазах слёзы. Морана снова погладила девушку по голове.

— Скоро я окончательно проснусь ото сна, — сказала богиня. — И тогда, когда и ты, и мальчик тот готовы будете, буду ждать вас в доме своём. А пока живи, как жила. Помоги мальцу себя обрести. У Велеса на него большие надежды.

Морана развернулась. Бесшумными шагами она ступила прочь, медленно растворяясь в плотном тумане. Гордана порывалась за ней пойти, но ноги будто в землю вросли. Пыталась их девушка высвободить, метнуться к удаляющейся фигуре Мораны, но чем больше старалась, тем сильнее и глубже вязла. Окрикнуть захотела, но голос пропал, и ни звука она не издала, сколько бы рот не открывала. А туман вокруг всё плотнее становился, гуще и холоднее. Накрывал он тяжёлым коконом, душил, глаза тьмой заливал…

Проснулась Гордана от бешено бьющегося сердца. Тук-тук-тук-тук-тук! Аж больно! Вздохнула девушка глубоко, пытаясь мысли в кучу собрать. Тяжесть такая в теле была, руки-ноги к земле тянуло. С трудом подняла Гордана руку и провела ладонью по лицу. Под пальцами ледяными кожа щёк огнём горела.

За окном было уже светло, и Гордана слышала, как Яромир шуршит чем-то аккуратно так, видимо, стараясь девушку не разбудить. А затем раздался голос, слишком знакомый и абсолютно нежданный.

— Ну чего ты, Яромирка, веселей-веселей подметай! А то ишь чего выдумали, живёте тут, спите на моей кровати, едите из моей печи, а прибраться нормально не можете?

Говорила Яга с наигранным недовольством. Смешинки в её голосе пытались спрятаться за нравоучительным тоном, но выходило это у них с трудом. Гордана ясно представила себе любимое, издевательское выражение лица старой ведьмы.

Девушка перевернулась и посмотрела на Ягу. Женщина сидела на табурете, облокатившись спиной на стену, положив локоть на стол. Левую свою ногу, хромую, она закинула на правую, весело ею покачивая. От этого видно было щиколотку её, тонкую, иссохшую. Словно ни мышц, ни жира в ноге не было, словно кость кожей просто обтянули. Одета Яга была в свою любимую рубаху, уже виды видавшую, и такую же понёву потрёпанную. Шею её множество украшений обвивало, и Гордана знала: каждое из них — оберег, заколдованный, зачарованный сложной магией. На запястьях позвякивали браслеты каждый раз, стоило ей взмахнуть рукой. Кожа щёк Яги натянулась в улыбке, и от глаз разошлись лучами морщинки, когда она увидела проснувшуюся Гордану.

— А, Гордашка, соня ты этакая, проснулась наконец! А мы уж думали всё, до обеда дрыхать будешь, — сказала она и рассмеялась.

Гордана непонимающе посмотрела на Яромира. Тот лишь улыбнулся, доброго утра пожелал и продолжил дальше пол мести. Вид у него был сонный, взъерошенный и немного испуганный, словно только-только его с кровати согнали. Гордана снова взгляд вернула на Ягу.

— Ты здесь что делаешь? — спросила, слезая с печи.

— А ты не видишь разве? Учу пса твоего хозяйству.

— Он не мой. И не пёс, — недовольно произнесла Гордана.

Она потёрла пальцем меж бровей. Голова в этом месте внезапно сильно разболелась.

— Ты не выспалась, что ли? Ворчишь и ворчишь, как бабка старая. Хотя ты и так ею являешься, — хохотнула Яга.

— Хватит паясничать. Яромир, да отставь ты уже эту метлу в сторону! Что ты тут делаешь, старуха? Я думала, после разговора того ты уже не вернёшься.

Уголки ветхих губ ведьмы медленно сползли вниз, вжались в рот то ли недовольно, то ли виновато.

— Глупо я тогда себя повела, резко слишком, — сказала она. — Извиниться пришла. Наговорила всякого, не разобравшись даже, что происходит.

— Ну давай, извиняйся тогда, — фыркнула Гордана.

— Ишь, наглячка! Я ведь и передумать могу!

— Раз передумаешь, то и делать тут тебе нечего.

— Приходила она к тебе, да? — неожиданно спросила Яга.

Гордана напряглась вся. Глянула на ведьму хмуро, настороженно.

— А ты-то откуда знаешь? — прошипела девушка.

— Так взгляд твой сам за себя говорит. Давно я тебя такой потерянной не видела… И что она тебе сказала?

Гордана ответила не сразу. Она умылась не спеша, переоделась в чистое, причесала волосы гребнем и только после этого села за стол, где уже был стакан молока поставлен и каша мясная с куском хлеба. Яга всё это время следила за ней взволнованным взглядом. Когда с едой девушка покончила и сложила посуду в таз с водой, обратила она своё внимание к ведьме. Рассказала она и про сон, и про Морану, и про то, что богиня ей сказала.

Яромир слушал этот разговор внимательно, хоть вида и не подавал, устроив с кошкой игру в гляделки. Смотрел он животному в единственный зрячий глаз и сдерживался, чтобы не моргнуть. Глаза уже болеть начали, сохнуть. Яромир сощурил их немного, чтоб полегче стало. Наконец кошка моргнула сама, устав от чужого внимания. Яромир, довольный своей победой, завалился на кровать.

— А говорила, что не получится у тебя богов перехитрить, — сказала Яга. — Боги всё ведают, всё знают. И проклятья их так просто не снять.

— И без тебя об этом знаю, — ощетинилась Гордана.

— Глупую вы игру затеяли, — покачала головой Яга. — Одна против богини пойти хочет, другой вернуть то, что уже давно мертво.

Яромир от слов старухи нахмурился сурово и приподнялся на кровати.

— Не смотри ты так на меня, щенок, — кинула ему Яга. — Неправду что ли говорю? Оба вы хотите нарушить устои предписанные, и оба не понимаете, к чему это обернуться может. Я вас переубеждать не буду, всё равно не смогу. Дам лишь совет: ежели не хотите по правилам божьим играть, не пытайтесь эти правила изменить, а лучше найдите в них щёлочку, что поможет вам хитростью целей своих достигнуть. А я, ежели нужна буду, всегда по первому вашему свисту примчусь.

Так и сошёл разговор о богах и планах Горданы и Яромира на нет. Перешла Яга на темы повседневные, стала расспрашивать, как живётся да получается ли у Яромира зверя внутреннего обуздать. Гордана сразу рассказывать начала о том, что на озере несколько дней назад произошло. Пожаловалась на парня, что волноваться её заставил. А Яромир сказал, что лучше теперь зверя своего внутреннего понимает и даже разговаривать с ним может, если тот захочет, правда.

Так за разговорами и прошёл весь день. А за окном всё гуще становился лес, всё больше ёлок да сосен мелькало. И к тёплому запаху оканчивающегося лета примешивался мшистый аромат надвигающегося сезона листопада.

Глава 10. Лютичи.

Девятый день Вересеня

Пахло в воздухе ещё летним теплом, влажной почвой после дождя и сладостью тыквы. Почему именно тыквой, Яромир не понимал, но запах ему нравился, и вдыхал он его полной грудью. Осень парень любил. По душе ему были и распускающиеся золотом деревья, и дожди частые, и ветер прохладный. Нравилась леность, что с осенней порой приходила. Весь мир, казалось, будто застывал. Старался побольше в себя тепла солнца вобрать перед зимними холодами.

Избушка сквозь лес шла уверенным шагом, почти вприпрыжку. И будь у неё голос, Яромир был уверен, присвистывала она бы какую-нибудь песенку. Лес только-только начинал желтеть. Берёзки да осинки разноцветные выделялись на фоне понурых, грузных тёмно-зелёных елей и сосен, которых с каждой верстой всё больше становилось.

Тук-тук, тук-тук. Где-то усердно работал клювом дятел. Тук-тук, тук-тук. Затерялся стук, стоило избушке дальше отойти. По лесу шли они долго, и казалось, никогда он не закончится. Гордана сказала на днях, что до деревни лютичей всего ничего осталось. Яга ей тогда поддакнула. Старая ведьма, как вернулась, так и осталась в избушке жить, и сколько бы Гордана на неё не ворчала, не собиралась никуда уходить.

— Мой это дом, — говорила она. — Всегда был, всегда будет. Это вы тут гости, а гости хозяина из дома не гонят. Так что, нравится, не нравится, Гордашка, а придётся меня терпеть.

Гордана тогда вздохнула раздражённо, но ничего не сказала в ответ, хотя видел Яромир, что колкость у неё на языке так и вертится, так и скачет, желая наружу вылезти.

Девушка с самого утра вышивала. Идя сквозь лес целыми днями, делать особо было нечего, вот она и занималась любимым делом. Не осталось почти в доме вещей, её иглою нетронутых, но на этот раз Гордана не рукава и не подол платья расшивала. На рушнике новом, купленном в одной из деревень, мимо которых проходили, вышивала она синичку. Да так красиво, так живо она это делала, что казалось, ещё немного, и расправит птица крылья, вспорхнёт да улетит.

Яромир же, после встречи с Сенией на озере, загорелся мыслью рисовать научиться. Захотел он запечатлеть образ невесты своей погибшей не только в памяти. Образ этот уже стираться начал, меняться, и страшно было Яромиру, что и вовсе он со временем пропадёт, растворится в сознании. Так и стал он целыми днями сидеть с корой берёзовой и куском угля, вычерчивая одну линию за другой. До этого ни разу он в жизни не рисовал и никогда этим не интересовался, и, как выяснилось, таланта к этому он тоже не имел. Перевёл он уже столько бересты, что и сосчитать трудно было. Все попытки свои неудачные в топку бросал. То губы не те, то глаза слишком большие, а то и просто дрогнула рука. Пальцы у него уже все чёрными от угля были, отмывались с трудом. Зато к концу серпеня стало у него хоть что-то получаться, и бесформенные линии в подобие лица складываться начали. Вот и сейчас сидел он около окна с кошкой на коленях и вырисовывал аккуратно линию за линией.

А Яга лежала на кровати и болтала не переставая. Она, как выяснилось, вообще любительница большая была языком почесать. Историй у неё было хоть отбавляй, и рассказывала она их все с большим удовольствием.

Так и проходили дни, размеренно и неспешно. И только кошка, то бегающая по избушке за залетевшей через открытое окно птицей, то неистово мяукающая в надежде получить новую порцию молока, скрашивала ленивые будни.

Яга втянула носом воздух.

— Скоро уже на месте будем, — сказала она. — Псиной пахнет уж больно сильно.

Яромир этот запах тоже почувствовал. И не только его. Волоски на шее дыбом встали, и волк внутри тоже ощетинился, заскулил. Заныл недовольно, нос в лапах пряча. Зашли они на чужую территорию, и вся она была пропитана запахом волчьим. Сильным, властным. И чего ждать от жителей здешних, непонятно было. Хорошо ли они гостей примут или же недовольны будут, что незваные пришельцы заявились.

Гордана оторвалась от шитья и пару раз стукнула раскрытой ладонью по стене.

— Стой, — приказала она избушке.

Та послушно остановилась.

— Отсюда пешком пойдём, — сказала Гордана.

— Идите-идите, — помахала рукой Яга. — Я за избушкой пригляжу-присмотрю.

И зевнула широко, даже рот рукой не прикрыв.

Избушка опустилась вниз, дав возможность двоим выйти наружу. Гордана поправила лямку сумы и махнула Яромиру рукой, бессловесно приказав следовать за ней. И парень пошёл, весь напряжённый, сосредоточенный. Оглядывался постоянно, всё мерещились ему волчьи глаза из-за кустов и стволов еловых.

Трава высокая и мох трубчатый цеплялись за портки, отпускать не хотели, путали ноги, хрустели при каждом шаге. Яромир каждый свой шаг продумывал, следил куда ступает чтоб в под лишайник случайно не провалиться. Ветки тонкие деревьев маленьких тянулись к нему, обнять хотели. Все паутиной покрытые, тощие, света лишённые, провожали они пару грустным покачиванием.

Ощущение нехорошее, колкое и холодное пронзило меж лопаток. Яромир оглянулся. Ничего. Как был лес тих и скромен, так и остался. Но всё равно прошлись мурашки по коже. Волк внутри рыкнул недовольно, с опаской. Яромир путь свой продолжил, но не успел и пары шагов сделать, как кто-то потянул его за рубаху. Парень в испуге обернулся, но никого за спиной не увидел. Лишь тень листвы и тонкие ветки складывались в тёмный мужской силуэт. Ветви затрепетали, и показалось Яромиру, что приближается к нему размазанная фигура и с каждым шагом всё чётче становится, да только стоило парню глаза протереть, исчезло видение, будто и не было его.

Гордана окликнула отставшего парня и тот, сбросив с себя наваждение, подбежал к девушке. Они вышли к узкой, но хорошо протоптанной тропинке. Сразу было видно, что ходят здесь люди постоянно. Шли недолго. Вскоре тропинка расширяться начала и вывела из леса на широкую поляну. Первое, что Яромир увидел — высокий частокол и массивные открытые ворота, а за ними виднелась деревня. Большие дома из добротного бруса, все окна резными фигурами украшены и росписью яркой, цветной.

Гордана через ворота прошла без тени сомнений. Даже внимания не обратила на жителей, что сразу незнакомцев приметили. А Яромир, напротив, от взглядов на них направленных весь стушевался, взгляд спрятал. Люди на них смотрели удивлённо, будто до этого никогда других людей не видели, и с опасением. Девушки сразу шептаться начали, а парни хмуриться. Яромиру хотелось нос рукой заткнуть: запах животный сильным был и нос резал. Вся деревня этим запахом пропахла, из всех щелей он доносился. Волк внутри недовольно порыкивал, чувствуя своих сородичей в каждом, кто на улице был. Тут перед Горданой, что шла впереди, парень возник. Высокий, статный, в красном кафтане, расшитом золотой тесьмой. На лице борода светлая, и под кустистыми, того же цвета, что и борода, бровями сверкнули зелёные глаза.

— Здравствуйте, гости нежданные, — он улыбнулся, но Яромир почувствовал всем нутром, что скрывается за улыбкой этой сила опасная. — Кем приходитесь и откуда? В деревню нашу случайно попали али ищете кого?

— Беловолод нам нужен, — ответила Гордана. — Жив ли ещё старик иль помер давно?

Парень нахмурился.

— Жив, конечно. Я сын его, Зареслав. Зачем вам батюшка понадобился? И назовитесь, будто так добры. Ежели с дурными намерениями вы к отцу пришли, я вас к нему не пущу.

— Меня Горданой звать, а это Яромир, — она указала рукой на парня за спиной. — Намерения у нас ни плохие, ни хорошие. Помощь нам нужна от вашего волхва. Ты же понял уже, что попутчик мой не простой человек.

Зареслав взглянул на Яромира из-под бровей и нахмурился ещё сильнее. А у того от этого взгляда живот скрутило. Сила чужая как камнем придавила, аж ноги подкосились. Зареслав был силён и сам, и зверь его внутренний. Да силён настолько, что волк внутри Яромира заскулил щенком.

— Хорошо, раз на то воля Велесова. Отведу я тебя к отцу, но слово, что поможет он тебе, не даю.

— Оно мне и не надобно, — фыркнула Гордана.

Зареслав повёл их через деревню в сторону самого большого здания с двумя высокими башнями. Шли они довольно долго. Деревня оказалась большой, длинной. Домов было много, и все они в резьбе и рисунках. Красные, синие, зелёные и жёлтые линии. То ели, то птицы, то цветы. Но чаще всего Яромир замечал изображения волков. Вот танцующий в кафтане зверь, вот пьющий из реки, а тут с цветами в пасти и спящий на лесной опушке. Волки и на ставнях вырезаны были, и на дверях, и на заборах. А в центре деревни, посреди большой площади стоял идол Велеса в образе медведя и рядом с ним несколько идолов поменьше, изображающих стаю волков.

Зареслав вёл Гордану и Яромира в тишине. Шёл он быстро, резко. Видно было, что недоволен он ситуацией и жаждет объяснений. Видимо, гостей в поселении принимали нечасто. Оно и понятно, расположено оно было посреди густого леса. Не каждый сможет сюда добраться, если не знает, куда идти нужно.

На площади вкусно пахло хлебом, репой и морковью варёной, капустой тушёной да горохом. Запах этот исходил от лавок и заставлял живот бурлить. Люди вокруг смеялись, говорили громко. Лошади в стойле одного из домов заржали весело, и мальчик, щёткой их причёсывающий, что-то ласковое им ответил. Из другого двора послышалось кукареканье возмущённое, а за ним блеяние испуганное, а затем из открытых дверей забора выбежала девчушка. В руках у неё была палка небольшая, и махала она этой палкой из стороны в сторону. За ней из-за ворот выбежала собака, заливисто лая и размахивая хвостом. Высунув язык, она радостно скакала вокруг девочки и всё пыталась палку отобрать.

— Осторожно, Казимира! — заругалась на неё одна из девиц, стоящих рядом на дороге. — Не дразни ты Волкодава. Вот возьмёт и укусит случайно, плакать будешь!

— Не укусит! — возразила девочка. — Он добрый!

И кинула палку со всей силы, на которую только способна была. Волкодав гавкнул радостно и помчался за своей добычей.

Яромир на всю эту сценку с большим любопытством смотрел. Понял он, что люди здесь хоть и в отдалении от остального мира, но счастливо живут.

Так площадь они прошли и вышли вскоре к главному, самой большой в деревне избе, настоящим хоромам. В три этажа высотой. У двух башен, по бокам расположенных, высокие острые крыши чуть ли не в облака упирались. К главному входу вела широкая, украшенная витиеватой резьбой лестница. На перилах сидела кошка. Она окинула пришедших ленивым взглядом жёлто-зелёных глаз, задержавшись на Яромире, а затем лизнула шерсть на своей белой лапке.

Зареслав толкнул тяжёлые двери и пропустил Гордану и Яромира вперёд. Оказались они в просторных сенях. Посреди комнаты лестница широкая сразу наверх вела и расходилась в разные стороны на втором этаже. Всё помещение было ярким, расписными. Сводчатые потолки золотыми и красными цветами разрисованы, стены голубыми да чёрными лентами, а пол весь коврами устелен. Богатое убранство хором глаз восхищало. Резные перила, ставни оконные. Всё кричало о богатстве.

Яромир рассмотреть пытался каждую щёлочку, каждую линию взглядом обмазать. Вот только Зареслав ему времени на это не дал, повёл сразу в горницу. Помещение оказалось ещё более просторным, чем сени, залитым солнечным светом, проникающим через большие окна. Посреди комнаты стол громадный стоял, а за ним около стены массивный, высокий стул, за которым сидел мужчина. Он был рослый и широк в плечах. Лоб его украшала очелья, наполовину скрытая кудрявыми светлыми волосами. Лицо было добрым, светлым. Он улыбался в бороду, смотря нежно на женщину, стоящую рядом и держащую его за руку.

Когда гости вошли, мужчина и женщина обернулись, и сразу Яромир заметил сходство между ними и Зареславом.

— Батюшка, матушка, — поклонился сын их вежливо. — Привёл я к вам гостей. Только что они в деревню зашли, искали вас. Горданой и Яромиром назвались.

Беловолод нахмурился, но не грозно, а как-то удивлённо. Поднялся он со своего места и, не спуская с Горданы глаз, подошёл к ней ближе.

— Неужто ты правда та самая Гордана? — спросил он изумлённо. — Столько вёсен минуло, а ты ни на волосок не изменилась.

— Сам ты знаешь причину этого, Беловолод, — улыбнулась Гордана. — Не стоит тебе так удивляться.

— И то верно, — ответил на её улыбку своей мужчина. — Так зачем же ты пришла, ученица Мораны?

— Помощи просить. Позволь тебе представить Яромира, — она обернулась и посмотрела на парня. — Он такой же, как вы, но душа его проклята. Связь его с волком своим хрупка очень. Вот и пришли мы просить о том, чтоб вы Яромира мудростям своим научили. Объяснили, как со зверем внутренним общаться.

Беловолод обошёл девушку и встал напротив Яромира. Глаза у мужчины были тёплыми и заботливыми, губы спрятались под бородой, и на носу виднелось несколько тёмных пятнышек: родинок. Беловолод заглянул парню в глаза и покачал головой.

— Бедный мальчик, — протянул он. — Как же не повезло тебе. Для оборотня нет ничего важнее связи его со второй своей душой, а тебя так кощунственно этого лишили. Но не волнуйся. Постараюсь я тебе помочь, чем смогу. Видит Велес, волхв наш, может, не всевластен, но обучен хорошо и знает многое. Точно найдёт он решение, — Беловолод снова повернулся к Гордане. — Я тебе многим обязан, так что просьбу твою постараюсь выполнить. Тем более мальчика этого мне жалко. Оставайтесь в деревне, сколько вам потребуется, мы вам дом пустующий найдём, работу дадим. Сегодня мы день урожая празднуем. Вечером гулянья будут, так что приходите, не отсиживайтесь в стороне. Там с волхвом нашим я вас и познакомлю. А теперь, Зареслав, будь к гостям приветлив, отведи их в бывший дом Ладомира, да приведи к ним Алёнку с Ростиславой, пусть помогут в доме прибраться и еды принесут на первое время.

Зареслав кивнул отцу и повёл гостей обратно из хором на улицу, где солнце скромно скрылось за большими пушистыми облаками. Дом, к которому они пришли, ничем от соседних не отличался. Такой же большой и расписной. Зареслав провёл Гордану и Яромира внутрь.

— Вот здесь и будете вы жить. Это раньше был дом Ладомира, кузнеца нашего. Он уж второй год как в Нави обитает. Ни жены, ни детей у него не было, так вот и осталась изба пустовать. Располагайтесь, не стесняйтесь. Чуть позже я девок приведу, они всё расскажут да покажут. А пока отдыхайте, с дороги-то устали. Вечером я за вами зайду, — сказал он и ушёл.

Стоило дверям за ним закрыться, как Гордана тут же из сеней в горницу пошла, нашла сундук какой-то старый, открыла, проверив, пустой ли он. Затем крышку захлопнула и начертила на ней простенький символ, пробормотала заговор под нос, а потом снова сундук открыла. И был теперь он наполнен и рубахами, и портками, и украшениями всякими.

— Из избушки забрала? — догадался Яромир.

— Откуда ж ещё.

Затем поднялась девушка и стала дом свой временный рассматривать. Каждую комнату обошла, в каждую щель нос сунула. Покатала мысли в голове и кивнула сама себе. Потом стук от двери послышался. Яромир пошёл открывать. На крыльце стояли две девушки, вёсен семнадцати-восемнадцати. Обе в белых летних рубахах подпоясанных, с очельями тонкими на лбах. Волосы в длинные косы заплетены и украшены лентами. Похожи девки друг на друга, как две капли воды, что Яромир решил сначала, будто у него в глазах двоится.

— Добро пожаловать! — улыбнулись одновременно.

— Я Ростислава, — сказала правая.

— А я Алёна, — вторила левая.

— Мы помогать пришли, — снова сказали они в два голоса.

Сёстры окинули парня хитрющим взглядом, поперешёптывались на ухо друг дружке и захихикали. Яромир отошёл в сторону, пропуская их в дом. Девчушки, всё хихикать не переставая, зашли в сени, по пути как бы невзначай коснувшись плечами мужской груди.

— Вы у нас впервые? — спросила Ростислава.

— Мы вас раньше не видели, — утвердила Алёна.

— Вы у нас надолго?

— А зачем вы приехали?

— Зареслав сказал, что на лечение.

— А кто лечиться будет?

— И чем больны?

— На вечернее празднование пойдёте?

— Туда все пойдут. Вы тоже должны!

— Там весело будет!

— Плясать вокруг Веселова идола будем!

— Да, и Макоши почтение выражать.

— Мы каждый год так празднуем.

— Да, а ещё…

Вихорь словесный всё никак закончиться не мог. Девчонки говорили одна за другой, то перебивая друг друга, то предложения друг за другом заканчивая. От громких их голосов у Яромира разболелась голова. Пытался он ухватиться за мысль, хоть за одну из тех, что Ростислава с Алёнкой ему выдавали, да только не успевала она сформироваться, как тут же заменялась другой. От какофонии восторженных восклицаний его спас строгий голос Горданы.

— Вы! Сороки говорливые! Прекратите языками молоть. У Яромира от ваших голосов уже голова начала пухнуть.

Сёстры мгновенно замолчали, повернулись к Гордане и склонили виновато головы, пробормотав:

— Прощения просим.

— Раз пришли помогать, так и помогайте, — сказала Гордана. — В избе бардак полнейший, прибраться надобно и желательно до вечера управиться.

Яромир огляделся. Изба хоть и была много лет нежилой, но запустевшей и неприбранной не выглядела.

«Впрочем, — подумал парень. — Может, ведьмин глаз больше видит».

Сёстры дружно кивнули и ушли вслед за Горданой, а Яромир, решив девушкам не мешаться, вышел во двор.

Солнце светило ярко, ослепляюще, даже сквозь взбитые облака умудряясь лучами пройти. Территория придомовая была небольшой. Баня стояла отдельно, а за ней, под навесом, место для дров, которое сейчас пустовало. Больше ничего интересного Яромир не обнаружил. Вышел он за забор и пошёл по улице. Деревня красками цвела и людскими разговорами пела. Жители на Яромира оглядывались. Кто просто смотрел, кто перешёптывался, кто удивлённо бровь приподнимал, а кто хмурился недовольно. На любую реакцию парень старался отвечать улыбкой вежливой и дружелюбной. Неловко ему было, да и продолжал волчий запах нос щекотать. Медленно, но привыкал Яромир к этому аромату резкому. Зверь внутри уже не скулил, но всё ещё был настороже. Понимал он, что люди перед ним не простые и гораздо его сильней.

Дойдя до площади, Яромир остановился и получше разглядел идолов и суетившихся около них людей.

— А что? Слабо? — раздался рядом звонкий девчачий голосом.

Девчушка озорно улыбалась, прыгая вокруг молодого парня. Две куцые косички подпрыгивали в такт прыжков своей хозяйки. Собеседник её был высок, выше девчонки на голову. Губы его полные были поджаты недовольно, и так же недовольно сверкали глаза из-под нахмуренных бровей.

— Не слабо, — процедил он, смотря на скачущую перед ним девчушку.

— Тогда давай! Сделай это! — всё подначивала та его.

— А вот и сделаю!

— Никто ничего делать не будет! — прогремел над их головами строгий женский голос. — Опять чего-то выдумали, а?! Смеяна? Ратибор? Взрослые лбы уже, а всё в игры играете. Смеяна, лучше бы матери своей помогла к торжеству готовиться, а то только и делаешь, что бегаешь вокруг да всем мешаешь. Бери с брата пример. А ты, Ратибор, меньше дурёху эту слушай. Всё время она тобой помыкает.

Женщина перевела суровый взгляд с девчонки на парня и обратно.

— Да будет вам, баб Агнеша, — хихикнула Смеяна. — Опять вы на меня наговариваете. Я матушке уже помогла, это она меня гулять отправила.

— Наверняка под ногами ей мешалась, вот и выгнала, — продолжала ворчать Агнеша.

— Да-да, — протянула Смеяна, — идите уже куда шли, мы тоже пойдём.

Схватила девчонка Ратибора за руку и уводить стала, оставив женщину стоять и возмущённо качать головой.

— Вот прицепилась, старая, — проворчала Смеяна.

— Нельзя так со старшими, — упрекнул её Ратибор.

— И ты туда же? Ой!

Девчонка потёрла ушибленный нос.

— Прощения прошу, — сказал Яромир, о чью грудь Смеяна и вдарилась носом. — Сильно ушиблась?

Девушка подняла на него взгляд и снова широко улыбнулась.

— Не-а, — махнула она рукой. — Всё нормально. А ты кто такой? Я тебя раньше не видела.

— Меня Яромир зовут. Первый день сегодня у вас.

— А меня Смеяна! А ты зачем в нашу деревню пришёл?

— Эй! — дёрнул её за рукав Ратибор и, наклонившись к уху, прошептал. — Ты чего беседы задушевные с ним ведёшь? Не стоит с незнакомцами общаться, забыла что ли? Пошли отсюда.

Парень посмотрел на Яромира волком и потянул Смеяну за собой.

— Ты чего? — возмутилась девочка. — Он не незнакомец, его Яромиром звать. Да отпусти ты меня! — затем обернулась она через плечо и свободной рукой помахала Яромиру. — Приятно познакомиться! Увидимся ещё!

Яромир неуверенно помахал ей в ответ.

Когда он в избу вернулся, Алёны и Ростиславы там уже не было. Гордана сидела за столом и снова вышивала. Горница блестела чистотой: сверкал намытый пол, исчезла с потолка паутина, пыль пропала, и всё на своих местах лежало. Все свои вещи Яромир в комнате своей отыскал. Там же и незаконченный портрет Есенеи лежал. Парень взял его в руки и обвел кривоватые линии большим пальцем. На коже остался чёрный угольный след.

***

Ночь сгустилась над деревней. Небо тёмно-синее, цвета варенья из жимолости, всё белыми семенами звёзд усыпанное. И луна побелённая над головой светила ярко. Яромир сидел на лавке и смотрел, как люди на площади вокруг идолов хороводы водят. Повсюду горели кострища. Хорошо они освещали широкую площадь, хрустя поленьями и разбрасывая в стороны яркие искорки.

Гордана с Яромиром не пошла. Сказала, что устала очень и хочет отдохнуть. Уговаривать её парень не стал. Он и сам идти не горел желанием, да только отказать приглашению Беловолода не посмел. Пришёл Яромир на гуляния вместе с Зареславом, но недолго тот с парнем пробыл: ушёл с невестой своей. Вот и сидел теперь одинокий Яромир на лавке, наблюдая, как весь остальной люд веселится. И наблюдая за ними, заметил он то, на что до этого внимания не обратил. Тени. Тёмные, плотные, вытянутые, они дрожали, повторяя каждое движение своих хозяев. Но были они не человеческие: чёрные головы волчьи друг с другом разговаривали, вместо рук и ног лапы, из-под кафтанов хвосты выглядывали. Тени эти сразу сущность показывали истинную. Яромир глянул на свою, думая, что тоже зверя хвостатого увидит, но увидел лишь сгусток тёмной бесформенной массы.

В воздухе пахло костром, ночной свежестью, хлебом и молоком, что преподносили в дар идолу Велеса. Мимо пробежала группка девчушек, весело хихикая. В рубахах расшитых и запонах цветастых, с распущенными волосами, на головах венки из ночных цветов, что ещё не успели отцвести.

Кто-то запел. Так сладко, так нежно. Затем второй и третий голос к первому присоединились. И вот уже хором люди пели. Слов Яромир не знал, а потому просто слушал да наслаждался, прикрыв глаза.

— Спишь что ли? — раздалось прямо над ухом.

Яромир приоткрыл один глаз. На него смотрела девчонка, та самая, которую он утром встретил.

«Как же её звали?» — силился вспомнить парень.

— Я Смеяна, — сказала она, будто прочитав его мысли. — Днём же виделись.

«Точно. И как я мог забыть? У неё ведь такое… говорящее имя».

— Тебя ведь Яромиром звать? — спросила Смеяна, садясь рядом.

Она была одета всё в ту же рубаху скромную, только на этот раз добавились к ней и запона зелёная, и навершник*, расшитый красной нитью. Пшеничного цвета волосы так же в две косы заплетены были, разве что растрёпались уже, распушились, во все стороны топорщились. Яромир теперь мог получше знакомую свою новую разглядеть. На вид ей было не больше пятнадцати, а то и меньше, невысокая, тонкая, но видно, что крепкая. Улыбка у Смеяны была широкой, яркой, а травяного цвета глаза — хитрющими. Она сидела на скамейке, болтая ногами.

— Тебе скучно, небось? — спросила девчонка, склонив голову к плечу. — Сидишь, не пляшешь, не знакомишься ни с кем. Не хочешь или стесняешься просто? Хотя… — она наклонилась к Яромиру ближе и втянула носом воздух, — стеснением от тебя не пахнет. А вот одиночеством и грустью прям воняет. Я-то знаю, нюх у меня ого-го! О! Подожди здесь, я скоро вернусь.

И убежала Смеяна куда-то, затерявшись в толпе. Затем вернулась, неся по чарке в каждой руке.

— На! — сунула она сосуд Яромиру под нос. — Пей, и сразу веселее станет.

В чарке плескалась сурица**, и сразу в нос ударил запах мёда и трав. Парень забрал напиток сладкий, поблагодарил Смеяну и отпил пару глотков.

— Ну как? Нравится? — поинтересовалась девушка. — Дядя Иван самую лучшую сурицу готовит.

Она хлебнула и тут же сморщила нос.

— Ух, как хорошо! — тряхнула Смеяна головой.

Яромир улыбнулся краешком губ.

— Не мала ты ещё сурицу так хлебать? — спросил он, решив немного над девчонкой поиздеваться. — Родители ругать не будут?

Смеяна снова сморщила нос, но на этот раз от недовольства.

— И ты туда же, да? Я не маленькая уже! И родители мне не указ! Что хочу, то и ворочу!

Она рассмеялась, и Яромир понял, что это была далеко не первая её сурица.

— И вообще, мы о тебе говорили! Откуда ты к нам пришёл?

— Очень, из очень далёкого места, — ответил Яромир.

— А зачем? Ты один пришёл? — скакала с вопроса на вопрос Смеяна. — Надолго к нам?

— Встретиться мне нужно с вашим волхвом, исцелиться. Для того и пришёл сюда. И не один, а с подругой близкой, Горданой.

— Так тебе дед Ведагор нужен? — брови Смеяны вверх поползли. — Чего тогда сидишь тут? Дедушка скоро у идолов молитву читать будет. Там ты его найдёшь.

— Негоже молитву волхва прерывать, — нахмурился Яромир. — Беловолод сказал, что сам меня с волхвом познакомит, вот и жду я его.

— Батюшка так сказал? — склонила голову к плечу Смеяна. — Ну раз сказал, значит, сделает.

Яромир непонимающе нахмурился.

— Батюшка? — переспросил он. — То есть ты Беловолода дочь?

Девушка уже собиралась ответить, но её прервал зычный, слегка недовольный мужской голос.

— Смеяна! Вот ты где! Опять людям докучаешь? Совсем тебе на месте не сидится. А, Яромир, тоже тут. Познакомился уже с непоседой моей? — Беловолод весело улыбнулся. — Не докучала она тебе?

— Вовсе нет, — мотнул головой Яромир.

Беловолод был одет в просторную льняную рубаху, подпоясанную, и обыкновенные портки широкие. Жена его стояла рядом и под руку держала. Одета она была празднично, красиво: что запона, что навершник из красной яркой ткани сшитые были украшены золотой нитью и бахромой. Волосы скрывал повойник***, очельем закреплённый и усерязями**** украшенный. Сейчас удалось Яромиру получше разглядеть её лицо. Круглое, мягкое, с множеством морщинок вокруг глаз и пухлыми губами. Мать Зареслава и Смеяны была высокой, почти как муж её, и держала спину ровно, гордо, как настоящая княжна.

За ними стоял уже знакомый молодой парень. Поджав губы, он смотрел то на Смеяну, то на Яромира. А последний всё силился вспомнить, как этого парня зовут.

— А мы как раз тебя искали, — сказал Беловолод. — Ведагор уж скоро начнёт молитву свою читать. Не помешает и тебе её послушать. После неё и познакомлю я вас. Уж он-то точно знает, как беду твою рассеять.

Мужчина махнул Яромиру рукой, призвав за собой идти. Смеяна и парень, имя которого Яромир так и не смог вспомнить, остались у лавки и о чём-то завели жаркий спор.

На площади всё больше людей становилось. У всех в глазах предвкушение, радость, веселье. Взрослые переговаривались с улыбками на лицах, дети прыгали вокруг. Идолы, украшенные лентами и цветами, смотрели на собравшихся тихо и безразлично.

Внезапно голоса людские начали стихать. Народ разошёлся в стороны, пропуская вперёд сутуловатого старца с длинной белой бородой. Он шёл медленно, опираясь на посох свой, шажок за шажком. Люди кланялись ему, кто-то благодарил. По воздуху разошёлся аромат полыни, можжевельника и шалфея: кто-то травы волшебные зажёг. Когда волхв дошёл до идолов, повернулся он к людям и возвёл руки к тёмному небу.

— Люди, в чьих жилах кровь волчья бежит, кто внуком Велесовым себя кличет, воздадим же молитву для бога нашего, отца и деда! Покровителя земель наших, домов и душ. Восславим Велеса, предадим ему слова благодарности наши за защиту и помощь! И пусть никто в стороне не останется, ведь каждый глас Велес услышит.

Затем старик развернулся к идолам, воткнул посох в землю перед собой и ухватился за него обеими руками. Он склонил голову и прикрыл глаза, и все вокруг за ним повторили.

— Во светел день, во тёмну ночь, во широки поля, во густы леса. Услышь наш зов, а скотский бог, а отец ты наш. Сберегаешь дом ты наш ветром тихим, сторожишь сон ты наш зверем лесным. От голода спасёшь быстрой рекой да восходами пышными. Слава тебе, отец! Слава Велесу! — лютичи хором повторили последние слова, и волхв продолжил. — К тебе мы молву преподносим, тебя мы о защите просим. Убереги нас от стужи зимней, от голода, от болезней коварных. Будь нам путевым огнём до весны далёкой. Силу дай себя не потерять и нечисти тёмной отпор дать. Слава тебе, отец! Слава Велесу! — снова повторил хором весь люд. — Тебе мы обязаны, тебя мы благодарим. Прими же наши дары скромные, от души сделанные. Прими из рук наших хлеб да молоко, да медовуху крепкую. Слава тебе, отец! Слава Велесу!

В третий раз народ повторил за волхвом, а затем каждый звук издал странный. То ли крик это был радостный, то ли вой волчий, Яромир так и не разобрал. Дёрнулся он от неожиданности, глазами округлившимися разглядывая всех вокруг. Люди звук издавать перестали, впрочем, быстро. Снова послышался смех да разговоры. Разошлись все от идолов в стороны. Беловолод повёл Яромира за собой.

— Ведагор, — позвал он волхва. — Благодарю тебя за молитву Велесу. Надеяться будем, что он голос наш услышит.

— Услышит, услышит, — хохотнул Ведагор. — Куда ж денется. Ты что-то хотел, Беловолод? Иль просто о здравии моём справиться пришёл?

— Привёл я тебе гостя нашего. Привела его Гордана к нам, помнишь ведь её наверняка.

— Да как же не помнить, — хмыкнул волхв, поглаживая свою бороду. — Жива ещё, чертовка?

Беловолод рассмеялся.

— Да что же ей станется? Всех нас сможет пережить. Знакомься вот, Яромир, — мужчина хлопнул парня по плечу и подтолкнул его вперёд. — Это ему помощь твоя требуется. С душой у него непорядок, не может он волка своего выпустить на волю. Сможешь исцелить его?

Ведагор медленным своим шагом подошёл к Яромиру и заглянул ему в глаза. Долго смотрел, пристально. И на лице его сменялись то удивление, то страх, то жалость. Седые брови старика изогнулись домиком.

— Думаешь ты проклят, да? — спросил он Яромира и покачал головой. — Но совсем это не так. Течёт в тебе большая Велесова сила, да вот запятнана она печатью нечистой. И чувствуется в печати этой сила другого бога. Чернобогова сила. Уж не знаю, что боги между собой не поделили, но оказался ты меж них. Потому и сила в тебе огромная, и несчастья по пятам следуют.

— И как же мне избавиться от пятна этого? — спросил Яромир.

Ведагор задумчиво погладил бороду.

— Никак, — просто ответил он.

— Что? Но как мне жить тогда? Не смогу я что ли с волком своим связь найти?

— От печати Чернобога в себе ты избавиться не сможешь. Что богом дано, только им и может быть забрано. Но силу его ты сможешь подавить силой Велесовой. Волка в зверя сильного взрастить тебе надо научиться, принять себя, да оборотнем полноценным стать. Не волнуйся ты так. Гордана тебя в правильное место привела. Коль одним из нас ты станешь, так и мы к тебе, как к родному, относится будем. Ведь как волку без стаи своей тяжело, так и человеку без плеча поддерживающего прожить трудно.

Он пару раз похлопал Яромира по плечу.

— Сегодня уж поздно будет, а завтра и начнём твою силу растить. А пока наслаждайся весельем и покоем, да последними тёплыми ночами.

*Предмет праздничной женской одежды в Древней Руси, длинное платье с короткими рукавами наподобие туники.

**Древний славянский напиток («питный мёд»). В древности его готовили из мёда и трав, и потом «осуривали» под лучами солнца.

***Старинный восточнославянский головной убор замужних женщин. Представлял собой мягкую полотняную шапочку с круглым или овальным верхом, иногда с прикреплённым нешироким твёрдым очельем-околышем. Полностью закрывал волосы, заплетённые в две косы и уложенные на голове.

****Височные кольца — украшения, которые носили женщины в Древней Руси.

Глава 11. Птица Сирин.

Десятый день Вересеня.

Утром ранним потащил Зареслав Яромира на охоту, решив два дела разом сделать: и с новым жителем деревни познакомиться, и оленя молодого к столу принести. Шли они в густой зелени, влажный запах которой нос щекотал. Ноги в папоротнике тонули, за рубаху цеплялись колючие пальцы пихты и ольховника. Ягодки голубики игриво подмигивали Яромиру и всё просились в рот залезть.

Долго Зареслав парня обо всём расспрашивал: и откуда он, и родные кто, и как про лютичей узнал. Яромир отвечал честно, не видя смысла скрывать что-то. Зареслав ему показался человеком хорошим, мудрым, к себе располагающим.

— Все в деревне только о тебе и говорят, — сказал Зареслав, вглядываясь в заросли. — Нечасто к нам гости захаживают. Не серчай уж больно сильно, ежели за спиной шептаться будут. Мы к новым лицам не привыкшие. Бывают, конечно, торговцы к нам заглядывают, да и то редко, и всех их мы в лицо знаем.

— Да чего серчать, — пожал Яромир плечами. — Ясное дело, интересно будет.

Он тоже вгляделся в лесную глубину, и снова возникло то чувство нехорошее, что его в последнее время преследовало. Подняли мурашки волосы на шее и руках. Волк внутренний заставил голову повернуть в сторону, и увидел Яромир тёмную фигуру. Силуэт тот самый, что преследовал его все последние месяцы. Одето видение было в мрачные чёрные одежды. Широкая грудь мужская и сильные ноги, руки, тянущиеся к парню. И только лицо, как за маской, скрыто, не разглядеть ничего, кроме глаз.

Яромир застыл, как заколдованный. Мышцы заледенели, по спине капля пота скатилась. Чувствовал он силу крепкую, что от видения исходила. Зареслав что-то ему говорил, уйдя далеко вперёд, но ни слова Яромир не мог уловить. Смотрел неотрывно он видению в глаза, и только громкий вороний крик помог ему выбраться из плена страшной фигуры.

Яромир вскинул голову и посмотрел на стайку ворон, что прямо над ним ветки заняли. Птицы на Яромира глазели в ответ. Смотря на их чёрное оперение, вспомнил парень те сны страшные, которые ему после смерти Есенеи снились, тоже полные ворон и их карканья противного.

— Ты где там затерялся? — окликнул Яромира Зареслав. — Давай скорее, я вышел на олений след.

***

В избе волхва пахло лесным влажным мхом, петрушкой и мехом. Дом у Ведагора был небольшой, не такой яркий, как во всём остальном городе, но уютный. С самого порога встретили Яромира различные амулеты да обереги. Над дверью подкова лошадиная висела, над потолком травки сушёные развешены, на столе в горнице чаша молитвенная и аккуратно сложенные рядом с ней руны из кости. Такие руны, маленькие, с два ногтя размером, гладкие и с вырезанными на них символами, Яромир и у Горданы видел. Девушка объяснила тогда, что с их помощью гадания и ритуалы проводят, особенно если будущее алчешь узнать. Парень попросил и ему ритуал провести, но Гордана отмахнулась от просьбы, сказав, что знать своё будущее никому не нужно, что проблемы от этого только будут.

— К тому же, — уточнила тогда девушка, — руны меня не любят, а коли им кто-то не нравится, так и могут они предсказание попортить. У каждой вещи магической свой нрав, помнишь об этом?

— Почему тогда не избавишься от них? — спросил Яромир. — Нашла бы те, которые тебя слушаться стали.

Гордана помолчала. Она почесала бодающуюся лбом кошку за ухом. Животное довольно мурлыкнуло и широко зевнуло.

— Матушкины руны это. В наследство мне передались. Она их сама сделала, любила их, ухаживала. Руны благодарны были, поэтому всегда у неё предсказания правдивыми выходили.

— Раз она сама их сделала и они слушались её, почему бы и тебе свои не смастерить? — задал логичный вопрос Яромир. — Тоже они будут тебя слушаться.

Гордана покачала головой.

— Не пользовалась я ими до этого, не буду и впредь, — окончательно заключила она.

Яромир отвёл взгляд от рун на столе и пробежался глазами по небольшой комнате. Широкое окно пропускало через себя яркий, толстый солнечный луч, который вытянутым жёлтым пятном отпечатался на половицах. Убранство было скромное: кровать узенькая, вдоль стен пара лавок, укрытых вязаными покрывалами, печь старенькая, от времени потемневшая. На божнице, аккуратно оформленной и чистой, стояли вырезанные из дерева чуры. Яромир подошёл ближе, чтобы рассмотреть их внимательнее. Перун, Макошь, Стрибог, Дажьбог, Лада и Сварог. А впереди всех Велес.

— Хоть Перун, Сварожий сын, и главенствует в небе, мы, лютичи, всегда чтить будем в первую очередь Велеса.

Ведагор подошёл со спины и встал рядом с Яромиром.

— Разве можно так богов делить, — спросил парень. — И кого-то выше превозносить?

Ведагор улыбнулся в бороду.

— Суть людская такова, что всегда они будут искать кого-то, кто к ним ближе, роднее. Так бабы больше Макошь почитают, защитницу свою, а мужики Перуна. Кому любовь надобна — Ладу, кому урожай — Стрибога и Дажьбога. Много в Прави богов, на всех почитателей хватит.

Яромир помолчал.

— У родителей моих тоже такая божница была, — сказал он, проводя пальцем по полке. — Мать любила на них смотреть, когда не в духе была.

— Родителями своими ты гордиться можешь: вырастили они сына достойного.

— И не поспоришь с этим. Правда, мать с отцом мне не родные. Меня в лесу нашли мелкого совсем и отдали паре, что никогда детей не имела… Может, может ли быть так, что родные мои отец и мать отсюда были? Из лютичей? — спрашивает Яромир с надеждой.

Ведагор нахмурился и погладил бороду.

— Не буду тебе надежду ложную давать, — покачал он головой. — Навряд ли родня твоя отсюдава. Мы тут все друг друга знаем, и каждый друг за другом приглядывает. Ежели б баба на сносях вдруг пропала или же ребёнок её, то все бы вокруг об этом знали. Ты расстраиваться не спеши, мы ж род не единственный, кто может в волков перекидываться. Таких по всему миру не счесть.

Яромир кивнул и улыбнулся, но всё равно на душе осадок неприятный остался.

— Давай с разговорами пустыми заканчивать. — Аккуратно постучал своим посохом по полу Ведагор. — Ты сюда пришёл не болтать, а о недуге своём узнать, верно?

Старик отошёл от божницы, оставил у стены свой посох и начал в центр комнаты пододвигать стол с молитвенной чашей и рунами. Яромир порывался ему помочь, но волхв лишь выставил перед ним ладонь, сказав, что справится сам. Затем также пододвинул табурет и приказал Яромиру сесть. Тот послушно выполнил наказ.

— Вижу я что-то странное в последнее время, — начал тихо Яромир. — всё чаще мне видится образ мужской, лица я только разглядеть не могу.

Ведагор на парня глянул внимательно и отвязал с потолка пучки сушёной полыни, пижмы и зверобоя. Делал он всё неторопливо, как обычно это делают старики, коим трудно даётся каждый шаг. С печи забрал огниво, поджёг им хрупкие, осыпающиеся стебли и тут же потушил. От скрутки завился к потолку сизый дымок. Ведагор кинул пучки в чашу. Подошёл к полке, где из глиняного горшочка достал горсточку сушёных красных ягод.

— Ешь, — протянул он их Яромиру. — Не жуй только, сразу глотай.

Парень с осторожностью глянул на ягоды непонятные, но послушно закинул горсть в рот. Неприятная горечь заполнила рот, стоило ягодам языка коснуться. Яромир поморщился.

— Окуни лицо в дым, — сказал Ведагор.

Парень выполнил указ. Серые, горьковато пахнущие лепестки дыма погладили подбородок, щёки, коснулись незаметно губ и носа, замелькали перед глазами, поглаживая ресницы. Касания дыма приятными были, мягкими, нежными, и в противовес им, живот Яромира связало болью. Брови сами собой недовольно нахмурились. В груди затянуло тяжестью.

— На меня посмотри, — приказал Ведагор.

Яромир взглянул старику в глаза. Они у него были маленькие, под морщинами спрятанные, и совсем потерявшими цвет. Смотрел волхв напряжённо, сосредоточенно, всё пытался в зрачках Яромира разглядеть что-то. Затем резко он взмахнул руками, из-за чего дымка, что и так рассеиваться начала, задрожала. Быстрым, слегка неуклюжим движением Ведагор поймал дым в ладони и накрыл ими руны. Зашептал себе под нос заговор, прикрыв глаза, а затем взял волшебные деревянные таблички, потряс и раскинул на столе. Руны застыли кривым узором, безмолвно ответив Ведагору набором символов. Волхв нахмурился, потряс руны ещё раз, но результат всё тем же был.

— Что вам руны сказали? — спросил Яромир.

Дымок уже полностью рассеялся, боль в животе прошла. Лишь запах жжённых трав до сих пор в носу стоял и горечь ягод жгла язык.

— Тяжёлый тебя путь ждёт, — ответил Ведагор, — и опасный очень. Будущее у тебя жидкое совсем, туманное очень. Не знают руны, что тебе уготовано, но предостерегают: мудрым будь и голову слушай. Сердце тебе кричать может, но не должно оно перекрикивать голос головы. За тобой по пятам следует дух опасный, и козни тебе строит. Одно твоё неверное движение и утащит тебя за собой. Ох, не строй лицо такое. Коли всё правильно будешь делать, так и не будет тебе невзгод.

— Да как же узнать-то, как правильно, а как нет? Вдруг неправильный я выбор сделаю?

Дрогнула борода Ведагора там, где рот располагаться должен, — улыбнулся старик.

— Правильный выбор с сомнениями под руку не идёт, — нравоучительно сказал он. — Когда уверен будешь, тогда, значит, правильный выбор и делаешь.

Яромир с его словами не совсем был согласен, но спорить не стал. Лишь кивнул, как послушный внук.

— А теперича ступай к Зареславу. Ждёт он тебя у отца своего. И коли будешь проходить дом ваш с Горданой, скажи ей, чтоб зашла ко мне, поговорить надобно.

— Обязательно передам, — улыбнулся Яромир и вышел из избы.

Солнце на небе светило ярко, красиво. Подсвечивало оно пухлые, мягкие облака, белые, как только-только выпавший снег. Под облаками летали птицы, нестройным чёрным росчерком делили небо надвое. До ушей донёсся крик петуха, недовольный, какой-то оскорблённый, а вслед за ним коровье мычание. Завывала чья-то рогатая грустно и тоскливо. В ответ на коровье мычание загавкала собака. Яромир хмыкнул, растянув губы в улыбке. В этом поселении никогда тихо не было и вряд ли когда-нибудь будет. Деревня жила в своей суете, ленивой спешке, заботах и хлопотах.

Каждый день готовились лютичи к предстоящим морозам. Заготавливали бочки с соленьями, варенья, грибы сушили. Дел было много, и каждый к работе был пристроен. Дети только, маленькие совсем, кому и пяти вёсен не исполнилось, бегали по улице, гоняя кошек и птиц. Они радостно визжали, смеялись, катались по земле, собирая всю пыль и грязь. Следила за ними одна махонькая сгорбленная полуслепая старушка, сидевшая на лавке около забора. Яромир прошёл её, пожелав утра доброго. Старушка улыбнулась совсем как маленькая девочка, поблагодарила парня и пожелала ему того же.

Дойдя до дома, Гордану Яромир обнаружил во дворе. Девушка вещи постиранные на верёвку сушиться вешала. Под ногами у неё крутилась кошка соседская. Гордана, услышав, как кто-то во двор зашёл, обернулась.

— Быстро ты вернулся, — сказала она, закидывая рубаху свою на верёвку. — Думала, только к вечеру вернёшься.

— Я только передать зашёл. Пойду сейчас к Зареславу, ждёт он меня уже. Ведагор просил сказать, чтоб зашла ты к нему.

Гордана прекратила вещи развешивать и посмотрела на парня через плечо.

— Хорошо. Зайду к нему.

И снова к работе вернулась.

Погладив кошку, Яромир ушёл со двора и направился в сторону хором Беловолода. По пути столкнулся он со Смеяной и другом её неразлучным, Ратибором. Таскали они вёдра с водой и громко смеялись. Девушка тараторила без умолку, а парень всё слушал с интересом, каждому слову внимал. Совершенно другой у Ратибора взгляд был, нежели когда парень на Яромира глядел. Со Смеяной он был переполнен нежностью, заботой и восхищением, а не настороженностью и злобой. Яромир хмыкнул и покачал головой. Насмешила его такая ревность неприкрытая. И, хотя сам он не намного был Ратибора старше, посчитал эмоции такие детскими слишком, взрослости лишёнными.

Смеяна заметила Яромира и, поставив вёдра на землю, радостно помахала ему рукой. Парень ответил тем же, только более сдержанно. Старался он не обращать внимания на пронзающий его взгляд Ратибора. Тот что-то своей подруге сказал, из-за чего брови её сначала недовольно вздёрнулись, а затем ещё более недовольно нахмурились. Смеяна ответила, после чего скривил брови уже Ратибор. Поглотила пару перебранка, а Яромир, решив в неё не встревать, пошёл дальше.

Дом Беловолода, как и в прошлый раз, сиял в лучах солнца. Стоило Яромиру отворить двери забора, как мимо него, размахивая испуганно крыльями, пробежал петух, а следом за ним пёс. Цепочку завершила маленькая девочка с тряпкой наперевес, бежавшая за собакой. Увиденное заставило парня улыбнуться. Он проследил взглядом за троицей, скрывшейся за углом, и зашёл в терем, где сразу в сенях встретил Зареслава. Говорил тот с девушкой. Незнакомка была невысокой, миловидной. Волосы тёмные косой толстой выглядывали из-под косынки.

«Невеста», — понял Яромир, когда увидел взгляд Зареслава, на девушку обращённый. Сияющий, восхищённый, любовью пропитанный. Какой недавно Яромир у Ратибора видел.

Зареслав заметил приход парня и кивнул ему. Затем оставил на щеке любимой лёгкое прикосновение губ и простился. Девушка ушла, а Зареслав поприветствовал Яромира и махнул ему рукой, приказывая за собой следовать. Вышли молодые из хором и направились в сторону лесной опушки. Зареслав расспрашивал Яромира о самочувствии, нравится ли город ему, успел ли познакомиться с кем-то? Видно было, что настроение у него хорошее, шёл он почти вприпрыжку и улыбался так, что лицом молодел лет на пять. Яромир отвечал честно, без утайки и старался каждый ответ развернуть, чтоб разговор поддержать.

Выйдя за городской забор, быстро дошли они до леса. Перед стройной, плотной полосой пушистых елей расстелилась небольшая полянка. Трава уже начала желтеть, и нос щекотал влажный запах почвы. Зареслав сел на одинокий, дряхлый пенёк и, подтянув к себе ногу, положил на колено руку.

— Итак, — обратился он к Яромиру. — С этого дня будем мы учиться волка твоего наружу вызывать.

— И как это выглядеть будет?

— Как-как? — хмыкнул Зареслав. — Как надо.

Встал он, достал из-за пазухи нож и воткнул его в пень, а затем начал снимать с себя одежду. Из сапог выскочил, тулуп расстёгнул, портки сбросил, от рубахи избавился. Предстал перед Яромиром в чём мать родила.

— Ты зачем с себя всё скинул? — спросил Яромир.

От вида мужской наготы противно ему не было, но неловкость всё же слегка сдавила рёбра.

— Как зачем? Негоже хорошие вещи портить. Порвутся ведь так, что потом не зашьёшь.

И не успел Яромир понять, что имел в виду Зареслав, как тот разбежался и перепрыгнул через пень. И в мгновенье ока, пролетев над ножом, обернулся волком. Приземлился мягко на крепкие лапы и встряхнул головой. Волк большой был, больше обычного. Шкура серая на солнце рожью блестела. Зареслав дёрнул ухом и посмотрел Яромиру в глаза. Зверь внутри сразу зарычал, заскулил и голову пригнул. Понимал, что перед ним более опасный, с силой которого считаться надо.

Зареслав рыкнул. Не грозно, скорее вопросительно, будто что-то сказать хотел. Но Яромир не понял. Зато понял зверь внутри. Парень чувствовал, как бесновался внутри него волк, как выйти хотел, но что-то ему мешало. Сердце в груди, как птица в силке, билось, трепыхалось, улететь хотело. Зареслав рыкнул ещё раз и сделал шаг ближе. Яромир, тело своё не контролируя, колено начал преклонять. Глаза против воли его в землю устремились. Парень недоумённо нахмурился. Странное это чувство было, неприятное. Будто кто-то опоил его травами, что тело подчиняли, но оставляли разум чистым и ясным. Попытался Яромир подняться, но колено к земле прижалось, будто приколоченное. Зареслав подошёл ближе, поднял тяжёлую свою лапу и положил парню на голову. Волк внутри заскулил так громко, и Яромир, не сдержавшись, тоже задушенный писк издал. Зареслав фыркнул, лапу убрал и снова прыгнул через пень, обратно человеком обернувшись. Быстро оделся, запрыгнул в сапоги.

— М-да, — протянул он и цокнул. — Нехороша беда.

Приказал он Яромиру снова попробовать обернуться, затем второй и третий, но всё у парня не получалось. Затем потёр Зареслав задумчиво бороду, снял с себя тулуп, вывернул его наизнанку и накинул Яромиру на плечи. Но и тогда ничего не произошло. Парень взглянул на Яромира сочувственно.

— Понял я теперича, в чём дело. Надежду лелеял, что обойдётся, да, видимо, не судьба.

— И что же ты понял? — спросил Яромир.

Зареслав некоторое время помолчал, надевая обратно тулуп. Выглядел он обеспокоенным: брови сошлись у переносицы, губы поджались, глаза задумчивые и движения дёрганые.

— С самого детства мы детей наших учим, что не только им тело принадлежит, но и волку ихнему внутри. Раз души две, то каждая в равной степени прав имеет. Потому, когда вырастают дети, могут они и со зверем внутри общаться, и перекидываться без проблем. Чувствуют они душу волчью, а она их людскую. Тебя вот только никто мудрости этой не научил. Слишком долго ты о волке своём не знал, а потом и не принимал его в себе.

— К чему ты ведёшь?

— А что непонятного-то? — хмыкнул Зареслав и обратно сел на пень. — Волка своего не только головой, но и телом ты не принимаешь. Сам руки-ноги контролируешь, а ему не позволяешь, вот и не может он выйти. Как замок на двери весит, а ключ только у тебя имеется.

— Значит, мне нужно просто дверь отворить? И тогда волк мой выйти сможет? — наивно поинтересовался Яромир.

— Просто, говоришь? — Зареслав покачал головой. — Непросто это нисколько. Сначала ключ этот отыскать надо, а потом и дверь. И то обещать не буду, получится ли у тебя ее отворить. Но надежда всё равно есть. Раз твой волк вожака почуял и смог тело контролировать, не всё так плохо.

— Вожака? Что это значит?

— А то и значит. У любой волчьей стаи есть самый сильный волк — вожак, который за всем следит. И у оборотней так же. У нашего народа вожаком являюсь я.

— Мне казалось, что Беловолод всем людом заправляет, — непонимающе склонил голову к плечу Яромир.

— Людом да, — кивнул Зареслав, — а вот волчья сторона меня слушает. Давно мне отец власть передал, стар он стал и зверь его тоже. Не тот он уже воин, что был прежде.

Яромир вспомнил сильную, крепкую фигуру Беловолода. Совершенно не выглядел мужчина старым и немощным, а потому боялся парень представить, каким Беловолод раньше был, если на старости лет так выглядит.

— Да, отец и сейчас стариком не выглядит, хоть вёсен ему уже много сделалось, — словно прочитав мысли парня, ответил Зареслав.

— И… Что же делать-то теперича? Как мне ключ найти, чтоб освободить вторую свою душу? Где его искать?

— У себя внутри, где ж ещё? Говорил ты, что уже перекидывался зверем, не помнишь только, как это было. Значит, есть что-то, что тревожит его настолько, что выйти заставляет. Вот это тебе и нужно будет понять. Это и будет ключом, что дверь открывает.

Зареслав встал, отряхнул штаны и потянулся.

— Задачка тебе до утра завтрашнего: пойми, что волка твоего наружу тянет, что помогает ему оковы с лап стряхнуть. И уж после этого будем пытаться его вызвать. Я пойду, у меня еще дел невпроворот, да и ты без дела не шляйся. Перед приходом заморозков всегда работы много, у всякого дело для тебя найдётся.

Вернувшись в город, первым делом пошёл Яромир домой, думая, что Гордане там помощь понадобится, но стоило ему перешагнуть порог избы, как тут же до него донёсся знакомый смех девичий. Алёна с Ростиславом наперебой о чём-то рассказывали, постоянно на хихиканье отвлекаясь. Яромир заглянул в светлицу и отыскал глазами Гордану. Девушка сидела на лавке у окна и вышивала, а рядом с ней сёстры расположились. Будто почувствовав приход парня, Гордана подняла взгляд и посмотрела прямо на Яромира. В глазах её читались усталость и раздражение. Видимо, давно сёстры уже её донимали, а выпроводить их всё никак не получалось.

— Пришли, балаболки, языками уж с зари самой чешут! И ведь не кончаются у них сплетни, мряу!

Ворчливый голос раздался сбоку. Яромир обернулся через плечо и увидел домового. Тот выглядывал из-за спины парня, хмуря недовольно густые взъерошенные брови свои и жуя кончик длинной белой бороды.

— Так пойди их выгони, — дёрнул уголком губ Яромир.

— Ишь какой, мяу, умный выискался, — прошипела ему в лицо нечисть. — Мог бы уже давно от них избавиться, м-мря!

С дедом домовым Яромир буквально вчерашним вечером познакомился. Вернулся он поздно после гуляний и застал картину: сидит старик бородатый на полу, весь сжавшийся, голову прикрывает и шипит, как дикий кот. А над ним Гордана возвышалась с метёлкой в руке.

— Душить меня вздумал, ишь ты какой! — бесновалась девушка. — А я всё думаю, где сидит, носа не показывает. А он ждал, пока засну, нечисть поганая! Ещё раз такое вытворишь — изгоню тебя, и глазом моргнуть не успеешь!

Стояла она в одной рубахе ночной, вся взъерошенная, с растрепавшимися волосами.

— Мяу! — недовольно вскрикнул домовой. Руки он от головы убрал, и стали видны уши кошачьи. — Сама виновата! Чего вы в дом чужой вломились? Нет здесь вам места, мря! Уходите прочь!

— Не тебе решать, старик ты грязный, где мне жить, а где не жить! Радоваться ты должен, что новые жильцы в доме появились, что ухаживать за ним хоть кто-то будет и не сгниёт он без заботы.

Ответа у домового тогда не нашлось. Он только зашипел и ускакал за печку, выглядывая оттуда недовольно. Чуть позже, когда Гордана уже заснула, Яромир смог с нечистью поговорить, выманив его на молоко и свежий хлеб. С набитыми щеками домовой поведал, что хозяин дома прошлый в избе практически не появлялся, ни жены, ни детей не имел, тих был и всегда к домовому относился как к истинному хозяину дома. А нечисти только и нравился такой расклад. И два года он жизни радовался, без людей свободой наслаждался.

— А тут вы двое поселились, мяу! Нежданно-негаданно! — Он утёр бородой остатки молока и крошки с усов. — Хотел я вас по-тихому выселить, да только эта сразу меня почувствовала, ведьма окаянная! А теперь и ты видишь, м-р-р. Странные вы люди, сколько в мире этом уже живу, первый раз таких встречаю.

Яромир на такое заявление только хмыкнул. Давно он уже привык, что даже нечисть его ненормальным считает.

— Выгони их, Яромир! — ухватился за рукав дед и, совсем как ребенок маленький, проканючил. — Ты посмотри, они уже даже ведьме этой надоели, мяу!

Парень тихонько посмеялся.

— Ежели уж у Горданы от них избавится не получилось, то и у меня подавно не получится.

Домовой обиженно надул губы и снова ускакал на печку, оттуда наблюдая за девицами. А Яромир, решив, что дела он себе в доме не найдёт, пошёл к соседям, где его сразу работой и нагрузили. Так до сумерек и провозился парень, то одним помогая, то другим.

Решив перед сном отдохнуть да голову разгрузить, отправился Яромир на ту полянку, где утром с Зареславом говорил. Деревья теперь были окутаны легкой дымкой, шелестели тихо ветками. Нож все так же был в пень воткнут, и Яромир, решив удачу свою проверить, повторил то же, что и Зареслав с утра. Разогнался парень и перепрыгнул через пень, но не произошло никакого чуда, так и остался Яромир человеком. Волк только в груди фыркнул презрительно.

Яромир вздохнул, запрокинул голову к нему и прикрыл глаза. Постоял так немного, а затем сел под дерево, спиной к коре прохладной прижавшись. Разглядывая облака пушистые, пытался он задание Зареслава выполнить: вспомнить, что могло причиной выхода волка его наружу. Но оба раза, что он в зверя перекидывался, запомнил парень только боль, кости ломающую, и чувство свободы, опьяняющее.

Так и думал Яромир, голову ломал, пока солнце совсем уже за горизонтом не спряталось, оставив после себя лишь оранжевую полоску света по краю земли. Собрался парень уже возвращаться, как над головой голос женский запел. Так нежно, так сладко и по-родному совсем. Яромир поднял голову, встретившись взглядом с большими темными глазами в обрамлении густых ресниц. Сидела на ветке птица странная, большая, с угольно-черными крыльями, а шея и голова человеческие, как у девушки молодой.

— Бедный молодец, — грустью распевала птица, — о судьбе своей судьбинушке кручинится. О любимой своей ненаглядной позабыл. Ведьма тебя одурманила, ведьма тебя опьянила. Богами забытый, племенем брошенный. Один-одинёшенек в мире пустом.

Сразу Яромир понял, кто ему песни распевает, сразу признал посланицу Нави, что своим голосом сладким беду пророчила.

— Улетай, птица Сирин, — махнул на неё рукой Яромир. — Нет мне дела до твоих песен лживых.

— С чего ты взял, что лживые они? — прикрыла улыбку крылом нечисть. — Разве нет правды в том, что дом ты потерял? Что с ведьмой темноокой под одной крышей живёшь? Что желаешь её, о невесте своей мёртвой позабыв.

Гнев в груди вскипел, как по щелчку пальцев. Яромир подскочил и взглядом бешенным посмотрел на птицу.

— Не мели чепухи, коль всей правды не знаешь! — прорычал он. — Не забыл я Есенею и не забуду никогда! Единственной она у меня останется, единственной в сердце жить будет!

— Что же тогда ты к ней не отправишься? Что же здесь с другой девкой живёшь-поживаешь? Пустил бы уже кровь себе, да отправился за ненаглядной. И вместе вы были бы до скончания мира. Чего ты ждёшь?

Сладкий голос Сирин так и манил поддаться её чёрным речам, так и подталкивал её предложение осуществить. Сделать над собой усилие Яромиру пришлось, чтобы не окунуться в эту речь ласковую, завлекающую. Огляделся он под ногами, поднял камень с земли и кинул в нечисть. Сирин завизжала, размахивая крыльями. Лицо её жуткая гримаса исказила: поломались брови, округлились ещё больше глаза, искривились губы в оскале.

— Сам себя ты понять не в силах! Оттого и бесишься! Понимаешь, что правду тебе твержу, которую ты принимать не хочешь! — зашипела Сирин, склонившись к парню. — Время драгоценное тратишь, пока Есенея в объятиях Чернобога мёрзнет! Бесполезный юнец, что даже волка своего выпустить не может! Судьба твоя давно уж предрешена: дорога тебя ждёт тёмная, да смерть бесславная, молодая. Развлекайся дальше с ведьмою своей, всё равно не суждено тебе невесту спасти!

Каждое слово её искрами разгорало огонь гнева внутри Яромира так, что пальцы задрожали. Знакомое чувство животной ярости клокотало внутри — волк бесился, за честь любимой рвать был готов и метать. А парень и не думал его сдерживать. Слились воедино две души, гнусными, злыми словами объединённые. Боль пронзила тело от макушки до ногтей, но не была она такой сильной, как в прошлый раз, и продлилась недолго. В полном сознании Яромир себя в волчьем теле ощутил. Не в клетке запертый, не чужими глазами смотревший, а полностью со зверем слившийся. Вскинул Яромир взгляд на птицу Сирин и зарычал. Как никогда прежде сильным он себя чувствовал.

Нечисть посмотрела на него испуганным взглядом, распахнула крылья, готовая вот-вот улететь. Яромир рыкнул на неё и приготовился к прыжку. Оттолкнувшись от ветки, Сирин расправила крылья и полетела меж деревьев, пытаясь от волка разъярённого спастись. Яромир последовал за ней. Земля клочьями вылетала из-под лап, застревала под когтями. Бежал оборотень за нечистью, что перья от страха теряла. Попыталась Сирин выше взлететь, в небе от погони уйти, но помешали ей ветки, друг с другом сцепившиеся, а Яромир тем временем запрыгнул на камень, мхом поросший, оттолкнулся и уцепился клыками птице в хвост. Завизжала Сирин, выбиваться стала, да только бесполезно это было: утянул её волк вниз, ударил о землю и прижал всеми лапами крылья.

— Стой! Не делай этого! — взмолилась нечисть. — Пощади! Прошу!

Но слушать её Яромир не стал. Сомкнулись клыки на тонкой шее, лопнула вена пульсирующая и полилась в пасть горячая кровь. Дрогнуло птичье тело, напряглось, и вымолвила Сирин из последних сил:

— Гореть тебе в пламени Чернобога, проклятый мальчишка.

А затем обмякла вся, потускнели глаза и потекла изо рта струйка крови. Сделал волк шаг назад, посмотрел ещё раз на мёртвую нечисть и снова парнем обернулся. Весь в крови перемазанный, стоял Яромир голый посреди леса. Смотрел неотрывно, не мигая на тело, что сам только что жизни лишил, а в голове всё крутились слова Сирин о нём и о Есенее. И точно теперь знал парень, что именно волку помогает наружу выйти.

Глава 12. Свадьба.

Одиннадцатый день Вересеня

Проснулся Яромир от щекотавшего нос запаха свежеиспечённого хлеба. Голова тут же болью во лбу отдалась, всё тело ломило, и от привкуса металлического, противного, что до сих пор на языке чувствовался, крутило живот.

После случившегося с птицей злосчастной просидел Яромир рядом с трупом её до самой полуночи, всё размышляя о произошедшем и боясь в таком виде неприличном людям показываться. Затем уже, когда ночь деревню под рубаху свою тёмную спрятала, вернулся он окольными путями домой. Гордана его чуть ли не с порога встретила, а из-за плеча её выглядывал домовой.

— Я баню затопила, — только и сказала девушка, — ступай, в порядок себя приведи. Да не забудь банника задобрить, сам знаешь, как он к поздним купаниям относится.

И ушла, кроватью скрипнув в горнице. Домовой на Яромира носом повёл, скривился весь и тоже ускакал. Парень в бане долго сидел, отмывал себя всего до скрипа, до блеска. Доковылял затем до избы, рухнул в кровать и уснул крепким сном.

Спать хотелось сильно, но из окна глаза слепил уж больно яркий свет. Что-то тяжёлое упало на грудь. Яромир подскочил от неожиданности, выпучил с перепугу глаза. Кошка посмотрела на него в ответ как на дурака. Хвост её трубой стоял, лапами она живот парню мяла, выпуская осторожно коготки.

— А ты что здесь делаешь? — осипшим после сна голосом спросил животное Яромир и, протянув руку, погладил гладкую шерсть.

Кошка боднулась в ладонь, довольно глаза прикрыв и мяукнув.

— Соскучилась, — ответила за животное Гордана, расставляя тарелки на столе. В воздухе запахло свежей кашей.

— Неужели так далеко зашла, только чтобы нас увидеть? — поразился Яромир.

— Скажешь тоже, — фыркнула Гордана. — Ей и топать особо не пришлось.

Девушка махнула подбородком в сторону окна. Яромир выглянул и потерял дар речи: у них во дворе, рядом с баней, сидела избушка. Та самая, которая на куриных ножках, та самая, в которой они последние месяцы путешествовали.

— Откуда она здесь? — на лице Яромира удивление было по-детски восторженным. — Я думал, ушла она давно вместе с Ягой.

Гордана пожала плечами, ставя кашу дымящуюся на стол.

— Заскучала, видимо. Не привыкла одна быть. Старуха-то, ясное дело, на одном месте долго не сидит. Мы ушли, так чего ей в одиночестве в доме скучать? Не привыкла она к такому. Избушек у неё много, вот и летает то к одной, то к другой. По этой же причине она мне эту избу и отдала. Вставай давай и иди умывайся, хватит бока проминать. И поживее будь, а то каша остынет.

Яромир соскочил с кровати, оделся наспех и вышел на улицу. Избушка, как только его увидала, сразу склонилась ближе, радостно ставнями да дверью захлопала.

— Ну, здравствуй-здравствуй, — похлопал парень по гладким брусьям. — Не виделись же пару дней всего, чего ты так соскучилась?

Избушка в ответ скрипнула тихонько, как-то тоскливо. Яромир, будто поняв, что она говорит, хохотнул и ещё раз погладил избу по стене.

— Ну, раз пришла, так оставайся. Сильно ты нас не потревожишь, только веди себя хорошо и никого не пугай. Люди здесь добрые, но не привыкли видеть избы ходящие.

Избушка чуть покачнулась, как бы кивнув. Яромир забежал в баню, умылся наспех, в порядок себя привёл. Уже уходить хотел, как задержал взгляд на отражении своём в воде. Лицо осунувшееся, повзрослевшее резко, меж бровей складка залегла, губы все обкусанные. Не походил он уже на того молодца, которым себя помнил. Но больше всего парня глаза удивили: холодные, очерствевшие и по-звериному дикие. Нечеловеческие абсолютно. Нахмурился Яромир, умылся ещё раз, смывая с лица маску дурную, и вышел на улицу.

В воздухе уже прохладой начало пахнуть и той пожухлостью сладковато-горькой, что испускают опавшие листья. Ветер всё холоднее становился, и в голове пронеслась мысль, что нужно уж тёплый шерстяной кафтан приобрести иль тулуп на худой конец. Яромир юркнул обратно в избу. Тепло печное прошлось по плечам мягким прикосновением. Домовой сидел на кровати и кошку наглаживал, а той только и в радость, мурлыкала громко, то одну щёку подставляя, то другую, то лоб, то шейку.

— Хорошая девочка, послушная девочка, — всё приговаривал хозяин дома. — У кого шёрстка такая гладкая, у кого усы такие длинные? У тебя, моя хорошая.

После завтрака Гордана снова за вышивку села, а Яромир сразу на улицу поспешил, рассказать Зареславу о том, что вечером произошло. Только он во двор выскочил, как распахнулись ворота. За ними стояла улыбающаяся Смеяна и хмурый хвост её верный — Ратибор. Увидев Яромира, девушка в ещё большей улыбке расцвела, замахала руками и подбежала к нему, на шею кинувшись. Оторопел парень от такого дружелюбия резкого, но обнять девушку в ответ не успел: стояла она уже снова на земле.

— Утра доброго, Яромир! А мы как раз за тобой шли. Братец послал. Сказал, что сегодня для тебя день важный.

— Вот как? — Яромир кинул быстрый взгляд через плечо, боясь, что увидят Смеяна с Ратибором избушку. Но стояла она далеко и, спрятанную за домом, не видно её было. — А я уж сам к нему идти собирался.

— Вот и славно! Пошли тогда скорее… А… Яромир? Почему от тебя кровью пахнет? Горькой такой.

Девчонка прикрыла нос рукой, лоб у неё сморщился, брови на переносице сошлись. Сделала Смеяна шаг назад и посмотрела на Яромира исподлобья с подозрением жутким. Парень, такого совсем не ожидавший, нахмурился, поднёс рукав к носу, запах вдохнув, но ничего не учуял. Смеяна в это время неловко с ноги на ногу переминалась и сказала уже не так радостно, как некоторое время назад:

— Тебя там Зареслав дожидается. Пойдём скорее, негоже его ждать заставлять.

Она развернулась и вышла со двора. Ратибор опалил Яромира недобрым взглядом и пошёл вслед за девушкой. Сам Яромир покачал головой, потёр брови, тяжело вздохнув, и вышел за парой следом.

До терема Беловолода шли они в тишине напряжённой. Смеяна на Яромира внимания не обращала, а только с Ратибором переговаривалась. Яромиру, впрочем, её внимания и не нужно было. Навострил он уши на говоры местных сплетниц.

— Ты ночью ничего не слыхала? — говорила одна, поудобнее крынку молока перехватывая.

— А что должна была? Кроме храпа родимого моего в избе у нас ничего другого и не услышишь, — хохотнула другая.

— Ночью я сегодня проснулась от звука такого странного, скрипящего, громкого, — ужаснулась первая. — Встала, к окну подошла, думала, можь на улице кто спокойствие тревожит. Ать нет, никого не было! Только два столба высоких прямо посреди дороги торчали, — женщина на шёпот перешла. — И показалось мне, что двигались они!

— Вот дурная! — воскликнула её собеседница. — Ты чего? Белены объелась? Дурь какую-то глоголишь. Домовой мозги тебе напудрил, а ты и веришь. Давно ему молока да хлеба оставляла?

— Да ну тебя, — махнула первая женщина на подругу рукой.

«Нужно будет поговорить с избушкой, чтоб осторожнее себя вела», — пронеслось у Яромира в голове, после того как он разговор женский подслушал. Догнал он ушедших вперёд Смеяну и Ратибора и больше от них не отставал.

Хоромы Беловолода звуками полнились. Бегали дворовые по лестницам, искали что-то, ругались друг на друга. Мальчишки да девчонки мелкие из угла в угол под ногами бегали, а бабы на девок молодых ругались за нерасторопность. Парни крепкие таскали по всему двору то брёвна, то сундуки, то мешки набитые. Поинтересовался Яромир у Смеяны, к чему народ готовится так резво, на что девчонка сухо ответила:

— Так свадьба у братца завтра намечается. Вот и носятся все очертя голову.

Зареслав принял гостя в трапезной, сказав, что отец его сейчас занят и только к заходу солнца вернётся. Смеяна, перед тем как уйти, брату на ухо что-то нашептала, глаза кося на Яромира, а потом, прихватив Ратибора, ускакала в терем.

Зареслав разговор свой завёл издалека:

— Как спалось тебе, Яромир? — спросил он, девчонку дворовую попросив бочонок медовухи принести.

— Да как обычно, — увильнул от ответа Яромир, сразу поняв, что имел в виду вожак.

— Это хорошо, — кивнул Зареслав и кольнул собеседника своего пристальным взглядом. — Утром сегодня охотники в лес ушли. А как вернулись, говорят, нашли тело Сирин-птицы с горлом разодранным… Ты об этом ничего не ведаешь, Яромир?

Измываться на ложь бессмысленно было. Зареслав и сам всю правду знал, хотел лишь, чтобы Яромир своими словами это доказал. И парень рассказал. О всём, что в сумерках произошло, о том, что в зверя обратился и что с нечистью пернатой сделал.

— Я тебя ни в чём не виню, ты это знать должен. И рад сильно, что доверие своё ты мне открыл, — улыбнулся Зареслав. В глазах его и правда ни доли обвинения не было. Смотрел он спокойно и даже как-то радостно. — Зато понял я теперь, что зверя твоего наружу тянет.

— И что же?

Принесла дворовая бочонок тяжёлый. Поставила его со стуком и рядом две кружки деревянные оставила. Зареслав поблагодарил её с доброй улыбкой и снова к Яромиру повернувшись, ответил:

— Злость. — Разлил он медовуху по кружкам. — Да та, что в отношении несправедливости к невесте твоей направлена. Привязан твой волк к своей единственной так сильно, что любое слово плохое в её сторону, как он тут же из себя выходит.

Зареслав сделал пару больших глотков и утёр мокроту́ с усов, а Яромир так и смотрел на поверхность напитка своего, сомневаясь, пить или не пить. Желания горло смочить не было никакого.

— Я… Не хотел я её убивать, — протянул он. Пальцы сами собой в кулак сжались от недовольства к самому себе. — Но так меня ярость одолела…

— Хотел-хотел, — перебил его Зареслав, — а коль не хотел, так и не сделал бы. Сам себе ты врёшь, да так долго, что уже в эту ложь, как в правду, поверил. Твердишь всё: «Не хотел, не моя вина». Вот только хоть и оборотень ты, но перво-наперво человек, а люди не животные, свойство имеют выбор разумный делать. И ты свой делал. Тот, который нужным посчитал. Не всегда этот выбор верным кажется, не всегда правильным. Мерзким он может быть, грязным и постыдным, но что сделано, того не воротишь. Жизнь такова! Не могут у тебя одни только цветы цвести да бабочки порхать. Любой твой выбор — часть тебя и нрава твоего, а потому от него не отказывайся. Пей давай, а то на рожу твою прокисшую смотреть совсем тошно. — Он допил свою медовуху и подлил ещё. — Раз знамо нам теперь, отчего твой волк выходит, будем учить его выходить и по другим причинам.

И до полудня они пили и болтали. Яромир, под действием медовухи расслабляющим, мысли страшные отпустил, моментом наслаждаясь. Потом невеста Зареслава пришла, Настасья, жениха своего отчитывать начала, что пьянствует он посреди бела дня и к свадьбе совсем не готовится. Парень вину свою сразу признал, решив с девушкой не спорить, а когда та отвернулась, шепнул Яромиру на ухо:

— Как бы ни был волк силён, а волчица его всегда сильнее будет, — и хмыкнул пьяно.

Яромир с ним согласился, вспоминая, как Есенея на него ворчала. Садила она его всегда, чтобы сверху вниз на него глазеть, и отчитывала долго, надувшись, как снегирь на зимней ветке. Яромир в такие моменты слушал её вполуха, любуясь больше невинной красотой любимой. А когда Есенея спрашивала его в конце, всё ли он понял, Яромир послушно кивал и отвечал, что всё уяснил, хотя могло это и неправдой быть.

Когда Настасья ушла, Зареслав потащил Яромира на улицу, подальше от суеты домашней. На улице похолодало резко и сильно. Рубаха, в которой Яромир утром вышел, от ветра не спасала. Зато вся пьянь из головы выветрилась моментально.

Яромир передёрнул плечами. Кожа мурашками пошла, и волосы дыбом от холода встали. Зареслав на парня поглядел, похмурился и в дом обратно заскочил. Выскочил уже с кафтаном в руках.

— Держи, — протянул он его Яромиру. — Хладно на тебя смотреть. Осень скоро от лета совсем ничего не оставит, а ты ходишь в одной рубахе. Так и захворать недолго.

Яромир быстро в одёжку закутался.

— Я верну потом.

— Да можь себе оставить, — пожал плечами Зареслав. — У тебя хоть личная одёжа кроме рубах да партков есть?

Яромир покачал головой.

— Ты к бабке Агафье сходи. Порубишь ей дров, воды натаскаешь, а она тебе тулуп такой тёплый сошьёт, что и в сильные морозы упаришься. У неё со всей деревни самые руки умелые.

Яромир кивнул. Постояли они ещё некоторое время в тишине, а затем Зареслав хлопнул парня по спине и сказал:

— Пойду я к свадьбе своей готовится, а то милая моя совсем разворчится. Ступай домой да подготовься к празднованию. С утра тебя ждать буду. И Гордане своей обязательно передай, что хочет её Настасья видеть среди подружек своих.

И разошлись парни, каждый в свою сторону.

***

Двенадцатый день Вересеня

С самого рассвета в деревне кутерьма была. Все бегали, суетились, к свадьбе готовились. Разделились мужики и бабы на две стороны. Одни с женихом всё время проводили, другие вокруг невесты бегали-прыгали. Небо ясное было, солнце яркое, и только ветер хладный завывал на улице.

Яромир стоял около окна в хоромах Беловолода и разглядывал двор, где все дружки Зареслава собрались. Хохотали они, толкались, шутки шутили, друг другу подколки говорили. Шумные такие были, радостные, будто сами сегодня свадьбу свою празднуют.

Самого жениха бабки увели: омовение под ясенем провести да волос чесание. И уж скоро должны были его обратно привести, наставал час к воротам невесты ехать.

Что здесь делал Яромир, он и сам не знал. Ни другом близким жениха не был, ни родственником, но всё равно лично Зареслав его прийти попросил. Вот и пришёл он. Стоял теперь неприкаянный, ни туда ни сюда податься не мог. Яромир на свадьбах не первый раз бывал, но всё равно каждый раз неловко себя чувствовал. Может оттого, что ни разу близких он праздник не справлял, а может оттого, что не его это празднование было. Лишним Яромир себя ощущал. Не здесь ему место и время быть.

Думы его тяжёлые прервал легкий, еле слышный звук шагов. Лучезара, жена Беловолода и мать Зареслава со Смеяной, подошла близко совсем, встала по левую руку и тоже в окно глянула:

— И что же ты взглядом их протираешь, а сам к ним не спускаешься? — спросила она.

Голос у неё был тих, спокоен и добр. Говорила она медленно, будто каждую буковку в слове подбирала. И почувствовал внезапно Яромир тепло такое, материнское, мягкое, которое давно уж позабыл, как ощущается. Лицо у Лучезары было худое, со скулами очерченными, ясными глазами голубыми и ямочкой небольшой на подбородке. Взгляд у женщины нежным был, заботливым, и под ним сразу Яромир растаял.

— Да стоит ли мне к ним идти? — спросил он в ответ. — Я ж нездешний. Никому ни братом, ни сватом не прихожусь. И в ум всё не возьму, зачем Зареславу звать меня на свой праздник понадобилось.

— Раз позвал, значит воля его такова, и хочет он тебя видеть рядом с собой в этот день, — пояснила Лучезара. — Сын мой может серьёзный излишне показаться, строгим да важным, но душа у него раскрыта, и всегда он друзьям новым рад.

Женщина посмотрела Яромиру в глаза.

— Раз появился ты здесь, значит на то велесова воля. Ты теперь один из нас, хочешь на время, хочешь на всю жизнь оставшуюся. Так что не думай долго и будь дружбе благодарен. Спустись к ним и проведи время весело. Кто знает, может потом сам их на свою свадьбу приглашать будешь?

Дёрнулись вверх уголки губ Лучезары в улыбке загадочной. Ушла женщина так же тихо, как появилась, а Яромир, решив её совету последовать, спустился вниз, где юноши его радостным смехом и объятиями встретили.

А затем вернулся Зареслав. Весь чистый, румяный, разодетый и причёсанный. Смеётся, и в глазах такие радость и нетерпение огромные, что выплеснись они наружу, затопили бы всё вокруг. С шумом и гамом пошли всей оравой на улицу. Парни свистели, кричали, улюлюкали. Седлали друг друга, всадников и коней изображая, и шли через деревню. Кто-то заиграл на гуслях, и присоединились к нему вскоре свист рожка да звонкие удары ложек. И Яромир во всём этом безобразии печаль свою отпустил, тоже хохотать и свистеть начал.

Ватага подошла к дому девушки. Ворота закрыты были, но каждый знал — стоит лишь чуть подтолкнуть, и откроются они без труда. А по ту сторону слышен был девчачий смех.

— Отворяйте широки ворота, — закричали парни девкам, — на невесту нам взглянуть охота. Запоры крепки отпирайте. Жениху любиму отдавайте!

— Замуж наша девица не хочет, — ответил дружный девичий хор, — пусть в венке она ещё походит. Не пришла ещё её пора, уходите с нашего двора!

Парни засмеялись и снова дружно запели:

— Лучше отворите, а не то когтём мигом мы ворота иссечём!

И, навалившись, распахнули ворота настежь. Девчонки завизжали, захохотали и убежали в избу. А парни за ними, словно волки голодные, на оленят охотившиеся. Всей гурьбой ввалились в горницу, рыча да свистя. Невеста у окна сидела, улыбалась счастливо, наблюдая за картиной развернувшейся.

— Мы на лапах быстрых прибежали, мы крепки ворота поломали, — громко пели парни, — девице поклон от удальцов: наплела ли ты для нас венков?

Девчонки, хихикая, подбежали к юношам, водружая на их головы венки, собственноручно сплетённые. Среди них Яромир заметил Смеяну и Ратибора. У девушки в руках два венка, один она аккуратно парню на голову надела. Тот улыбался счастливо, словно сам он сейчас жених, и смотрел на Смеяну таким нежным, любящим взглядом, что аж сладко становилось. А девчонка тем временем глазами кого-то выискивала и, поймав взгляд Яромира, расцвела в ещё большей улыбке и подбежала к нему. Попросила она парня наклониться, и когда он просьбу выполнил, украсила венком его волосы. Венок из веточек тонких да перьев сплетён был и оттого кололся немного.

— Прости, — прошептала Смеяна, и глаза у неё виноватые такие, как у щенка маленького.

Яромир усмехнулся, ответив, что зла не держит. Выпрямился он и сразу сцепился взглядом с Ратибором. У того лицо всё потемнело, губы поджались и брови нахмурились. Не скрывал он враждебность свою, но Яромиру всё равно на неё было. Ревности юного волка его не интересовали совсем.

А на первом этаже в это время женщины постарше Зареслава проверяли. Увели они втихую Настасью из горницы, укрыли платком большим и выставили перед женихом вместе с другими, такими же укрытыми женщинами и девочками маленькими.

— Угадай, жених ты молодой, — запела одна из родственниц невесты, — угадай, боец ты удалой: где твоя невеста, где твоя краса? Три возможности даю, а что больше — отберу!

Зареслав, причитаниями своими подыгрывая женщинам, стал искать свою любимую. А в уголке самом, от глаз и шума спрятанная, наблюдала за всем этим Гордана. Она смотрела на жениха, что в игре свою невесту искал, и вспоминала собственную свадьбу. Более скромную, менее шумную. Из гостей тогда только мать с бабкой да брат-пьянчуга мужа присутствовали. В те времена не до свадеб всем было. Выжить пытались в условиях суровых, а потому и празднества все на второй план уходили. Гордана с любимым своим лишь богам дань отдали на капище да кольцами обменялись, которые парень собственноручно выковал. Девушка тогда уж на сносях была и уж через три луны после свадьбы родила. Мальчик, правда, долго не прожил, через неделю к Моране отправился. До хрипоты в голосе плакала потом Гордана в одиночестве, спрятавшись от всех в тёмном углу подклети. Со временем, конечно, боль от потери притихла, стала привычной, острые углы её стёрлись, и не колола она уже сердце, но всё так же иногда давала о себе знать застарелыми шрамами.

Гордана смяла в кулаке ткань от рубахи на груди, там, где под слоем одежды висело на тонкой верёвочке кольцо, от времени потемневшее. Единственная вещь телесная, осязаемая, что её с прошлым связывала. Воспоминания за многие столетия уже стёрлись, потускнели и начали из памяти исчезать, но кольцо это помогало Гордане не потерять вконец нить прошлого.

Крики радостные заставили её вынырнуть из тёмных дум. Зареслав нашёл свою невесту с третьей попытки. После этого началось одаривание молодых. Зареслав Настасье гребень в руки вложил, а она ему гашник, своими руками сшитый, вокруг талии повязала.

Повели потом жениха и невесту в светлицу. Вышли они в середину комнаты и преклонили колена перед посажёнными родителями, матерью и отцом Настасьи. Благословили их старшие чурами и караваями на долгую жизнь совместную, счастливую и плодовитую. А затем с радостным кличем выкатился народ на улицу и расселся по телегам и коням. Взвизгнули вожжи в воздухе. Поехали люди на капище, песни распевая и шуточки похабные шутя.

Воздух от радости людской звенел. Дорога долгая была, солнце высоко над головой светило, а ветер хладный под тулуп тёплый пробирался, хотел пальцы ледяные о тело человеческое согреть.

Ни речки, ни озера, ни лужи даже по пути не оказалось, но, как по традиции нужно, проехала телега по мосту, что последние несколько дней самые умелые руки в деревне строили.

Капище на лесной полянке, в окружении сосен высоких, находилось. За широким частоколом расправили плечи кумиры деревянные. Перун, Макошь, Лада, Ярило и прочие, а впереди всех Велеса кумир. Прямо перед ним кострище горящее большое, объятое кольцами каменными.

Остановились кони перед капищем, и вывалился народ на святую землю. Жениха и невесту вперёд вывели к кумиру Велеса, где уже ждал их Ведагор. Забрали молодые караваи из рук родственников и поднесли его волхву.

— Как жизнь свою друг перед другом делить обязуетесь, так и караваи разделите между собой да богами. Чтобы Род да роженицы чрева ваши оберегали, чтоб Лада да Леля любовь и брак ваши стерегли, чтоб солнцем своим ваш путь озарял Дажьбог, чтобы Велес вас не покидал и каждый год мудростью своей одаривал. И да ниспошлют вам боги жизнь счастливую, жизнь долгую и любовью семейной окружённую!

Ведагор стукнул посохом по земле. Зареслав с Настасьей разделили караваи свои поровну. Одни части вместе сложили и, завязав верёвкой, преподнесли богам, а оставшиеся между гостями поделили. Зареслав подружкам и родным Настасьи раздавал по кусочку, а невеста свите жениха и родственникам его. Воскликнули все хором, как свой кусок получили, и запили его кто водой, кто мёдом.

— А теперь и верности слова пришло время сказывать, — объявил Ведагор.

Зареслав с Настасьей вернулись к волхву, встали лицом друг перед другом и за руки взялись. Жених первым начал:

— Клянусь я духом своим и душой, что любить и лелеять Настасью Периславовну буду. Да отнимется рука у меня, коль посмею ударить её. Да отсохнет язык мой, коль слово ей грубое скажу. Обещаю любить, как жену, беречь, как сестру и слушать, как матушку.

Гости заулюлюкали, а когда голоса поутихли, невеста свою речь сказала:

— Клянусь я душой своей и духом, что любить и лелеять Зареслава Беловолодовича буду. Да отнимутся ноги мои, коль попытаюсь на сторону уйти. Да перестанет биться сердце моё, коль разлюбить посмею. Обещаю любить, как мужа, слушаться, как брата и заботиться, как об отце.

Снова гости криком вспыхнули, но на этот раз ещё громче, ещё радостнее. Отделилась от толпы младшая сестра Настасьи, неся на блюде и рушнике кольца. Замолчали мигом все голоса, притаились в ожидании самой главной части празднества. Взяли Зареслав с Настасьей по кольцу и одели друг другу на пальцы, а затем, под дружный крик «Горько!», обменялись поцелуями.

Возложили им на головы венки яркие, лентами и перьями украшенные. Ведагор поверх венков на головы паре по венцу надел, приговаривая при этом:

— Пошел из кузницы Сварог, принёс три молота Сварог. Бог-кузнец, скуй нам венец! Для брачных оков, красив и нов. Чтоб златы перстни для верности, в венце венчаться, перстнями обручаться.

Волхв связал руки молодых рушником и повёл их вокруг костра три раза, затем рушник развязал и расстелил его по земле. Встали Зареслав и Настасья на ткань, всё пальцев переплетённых не разнимая. Ведагор им на лбах красной и синей краской свадебник нарисовал, а после отошёл он в сторону, дав супругам дорогу. Пошли Зареслав с Настасьей к выходу из капища, пока гости их зерном, маком и хмелем закидывали.

Вернувшихся в деревню первыми у ворот хором встретили посажённые родители с хлебом и мёдом для молодых. Зареслав и Настасья от каравая отломили по кусочку, в мёд макнули и вкусили. Родители их в трапезную повели, усадили за стол на шкуры, а после и гостей стали в дом зазывать. Начался пир!

Яромир на заранее оговоренное место сел, наблюдая, как целуются молодые супруги под крики «Горько!», как на колени Настасье детей сажают, чтобы ребёнка поскорее в живот призвать. Как одаривают супругов подарками, желая счастливой семейной жизни.

Парень отпил медовухи глоток. Проникся он настроением всеобщим, тоже ему весело стало, но всё равно на сердце тревожное что-то было. А может, просто зависть вгрызлась. Сам он мечтал когда-нибудь с Есенеей так же свадьбу справить, а теперь эта мечта и не осуществиться может никогда.

Сделал парень ещё один глоток медовухи и утёр ладонью отросшие усы. Люди веселились, пели и пили, шутки похабные шутили. Стол от яств ломился. И курица здесь была, и утка, и олень, и телятина. Медовуха и сурица рекой текли.

Солнце за окном всё ниже и ниже к горизонту опускалось. Сумерки розоватые в окна залезли. Темно стало в трапезной: свечи зажгли да так много, что как днём светло сделалось. Снова продолжилось веселье. Стали люди из-за стола выходить и под музыку плясать.

Кто-то Яромира аккуратно по плечу стукнул. Парень обернулся и посмотрел на Смеяну.

— Давай поговорим, — сказала девушка и мотнула головой в сторону угла.

Отошли Яромир со Смеяной в сторонку, и сразу она извинилась.

— Ты прости меня, что повела себя так тогда. Я не хотела тебя обидеть. Просто не привыкла запах нечистой крови ощущать. Батюшка с братцем, конечно, часто с охоты все пропахшие кровью звериной приходят, но никогда от них нечистью не пахло. Вот я и испугалась. Нос у меня чувствительный больно. Нечистую силу мне Велес не дал возможности видеть, как остальным, зато нюхом одарил отличным. Я это к тому… Не серчай на меня, Яромир.

— И не думал, — успокаивающе улыбнулся парень и погладил девочку по голове.

Смеяна своей привычной широкой улыбкой расцвела. Потащила Яромира в центр зала вместе со всеми танцевать. Гусли играли, рожки свистели и ложки стучали. Бабы с мужиками распевали песни. Смеяна крутилась вокруг, то прижмётся, то отскочит, то вообще в другую сторону убежит, в толпе растворившись. За столом уже и не сидел никто почти. Старики разве что, да дети совсем малые. И Гордана. Сидела она одинокая, с пустующей тарелкой, и дымка холода вокруг неё витала. Взгляд серьёзный, грузный.

Яромир подошёл к подруге своей и спросил:

— Чего сидишь одинокая, не танцуешь со всеми?

— Не умею, — ответила она.

— Так научу давай!

В Яромире плескалось веселье. Он протянул руку, вытащив девушку из-за стола, и потянул за собой. Гордана и правда танцевать не умела. Двигалась коряво, скованно, словно кукла деревянная. Яромир над ней посмеивался беззлобно, обидеть совсем не хотел.

Так и кутили до самого рассвета. Расходиться народ начал только с первыми лучами солнца. Яромир с Горданой, когда в избушку вернулись, сразу спать улеглись, разморенные весельем, хмелем и усталостью.

Глава 13. Пожар.

Четырнадцатый день Вересеня

Вышел Яромир на крыльцо и потянулся. Ветер свежий в лицо ударил, похлопал по щекам, помогая проснуться. Волк внутри сладко зевнул.

После того случая с птицей Сирин, Яромир с волком своим, которого про себя Яром обозвал, стали друг друга понимать. Слышали они свои голоса и разговаривали даже немного. Сошлись на том, что тело будут делить по очереди. В человеческом виде Яромир главный, в волчьем — Яр. И чтобы не было никому обидно, по вечерам всегда Яромир перекидывался и гулял за воротами деревни, в лесу на белок и зайцев охотясь.

Деревня отходила ещё от пышного празднества. Мужики, не слушая бабских причитаний, пить продолжали, во всё горло поздравляя молодых. Дети играли с венками и обряды свадебные на свой манер повторяли.

Прошмыгнул Яромир в баню, умылся быстро, а на обратном пути покосился на избушку. Уж несколько дней она тут стояла тихонечко, иногда только ставнями поскрипывая. Последние несколько вечеров загруженными оказались, и не было времени у Яромира избушку проведать да посмотреть, как там внутри.

В три шага преодолел он расстояние до двери. Стоило войти, избушка вздрогнула радостно и ставни открыла.

Внутри ничего почти не изменилось, разве что пыль по своим местам разлеглась. Темно было и тихо. Гордана не мела веником, кошка не мяукала истошно, поленья в печи не горели. Яромир дотронулся до холодного белого камня. Шероховатость печи пальцами ощутил. Грустно почему-то стало, тоскливо. Яромир вздохнул горько.

— Ой ты! Какие тут люди!

Парень вскрикнул испуганно и задрал голову в сторону голоса.

— Чего кричишь? — спросила кикимора. — Напугался, шо ли?

Она лежала на животе на печи, положив голову на ладони и, словно девочка маленькая, болтая ногами.

— А ты здесь чего забыла? — от испуга Яромир на грубый тон перешёл.

— Живу, — по-простому ответила кикимора.

— Думал я, расстались мы давно, — нахмурился Яромир.

— Так вы когда ушли, подруженька моя любимая меня к себе пригласила, а потом, когда сама уже уходить собиралась, попросила за избушкой приглядеть, — затараторила нечисть. — А я кто, чтобы отказываться? Я помогу, конечно! Мне же только в радость! Негоже дому одному оставаться. А я тут и пыль протру, и пол помою, и паутину уберу.

Яромир осмотрелся ещё раз.

— Уверена? — поинтересовался он у кикиморы. Сам он чистоты в доме не наблюдал.

— Конечно! — гордо кивнула нечисть.

Парень только хмыкнул и покачал головой. Поговорили они с кикиморой ещё немножко. Обсудили последние дни, что на события полными выдались. Про свадьбу кикимора слушала с горящими глазами и всё вздыхала томно, приговаривая, когда же и она своего жениха найдёт. Потом в избушку зашла Гордана. Выяснилось, что искала она Яромира, который из дома вышел и пропал внезапно. Кикиморе девушка нисколько не удивилась, лишь на выходе из избушки приказала вести себя послушно и носа не высовывать.

Гордана вывела парня во двор, по пути сразу заданиями забрасывая. Туда сходи, то принесли, здесь помоги, там почини. От обилия поручений у Яромира заболела голова. Он передёрнул плечами. На улицу вышел в одной рубахе, думая, что быстро умоется и снова в дом заскочит. Кафтан, который Зареслав одалживал, Яромир владельцу ещё вчера вернул. Тогда же и к бабке Агафье сходил. Старушка мерки с него сняла, со всех сторон обхлопала, довольствуясь тем, что видит. За новенький тулуп попросила женщина дров принести в избу, полку да корыто поломанные починить и в баню воды натаскать. А ещё навещать её время от времени и разговором развлекать. Жила Агафья одна, муж помер давно, а дети хоть и приходили исправно, но всё равно скучала старушка.

— Давай в избу для начала зайдём, — попросил Яромир, потирая плечи.

Гордана, в отличие от парня, одета была тепло: в душегрейке, а голову платком шерстяным покрыла. Они вошли в дом. Яромир сразу к печи тёплой прижался спиной.

— И зачем только к ней ходил? — спросила девушка. — Я бы и сама тебе всё сшила. И быстрее, и с поручениями лишними носиться не надо было бы.

— Да что я всё тебя да тебя прошу? Ты и так мне постоянно рубахи и портки шьёшь. Не хотелось ещё больше тебя обременять. А помощь бабушке лишней не будет.

Гордана фыркнула.

— И сколько же она шить его будет, своими пальцами дрожащими? До самой зимы морозиться в рубахе будешь?

— Не говори ты так, — нахмурился парень.

Тут со двора короткий вскрик раздался. Гордана с Яромиром переглянулись. Девушка сразу к окну метнулась.

— Вот поганка малолетняя, — цокнула она.

— Кто там? — спросил Яромир.

— Подружка твоя улыбчивая.

Парень сразу понял, о ком Гордана говорила. Стоило ему во двор выйти и дом обойти, как открылась взору картина: Смеяна сидит на земле, рядом тулуп валяется, а избушка недовольно ставнями хлопает.

— Что произошло? — подошёл Яромир ближе и помог девчонке подняться.

— Яромир! — воскликнула Смеяна. — Она живая! Избушка живая!

Избушка скрипнула половицами недовольно. Вид у неё был оскорбленный.

— Откуда вообще она здесь? Не было же никогда у Любомира такой избы во дворе.

— Верно. — Яромир поднял с земли тулуп и отряхнул от пыли. — Потому что наша это избушка. Горданы, точнее.

— А что же она здесь тогда делает? — недоумение в глазах Смеяны с каждым словом росло.

— Пришла, — ответил Яромир, в тулуп кутаясь.

— Пришла?! — воскликнула Смеяна. — Да разве может изба ходить? Так только избушка на кур… Да быть того не может!

Она ещё раз взглянула на избушку, рассмотрела её сверху до низу, наклонилась, чтобы разглядеть куриные ноги под крыльцом.

— Врёшь ты всё! — воскликнула девчушка, разворачиваясь к Яромиру. — Надурить меня вздумал? Наверняка это проделки ведьмы твоей! Навели тут морока и смеётесь теперь надо мной!

Она насупилась, нахохлилась, аки воробей. Яромир хмыкнул. Разыгралось в нём такое игривое, только парням присущее желание девчонку подразнить. Он наклонился к ней так близко, что носы почти столкнулись, и усмехнулся в губы чужие:

— Хочешь докажу?

Смеяна рассеянно глазами захлопала. Отстранилась немного. Щёки её порозовели, как спелая малина.

— Хочу, — кивнула она, но как-то неуверенно.

Яромир поднялся на крыльцо и отпер дверь, приглашая Смеяну войти. Девчонка настороженно переступила порог. Прошла в горницу. Осмотрела всё внутри, в каждую щель попыталась нос просунуть. Яромир пересёкся взглядом с кикиморой, которая из-за печки вылезла. Посмотрела она на парня непонимающе, но с любопытством детским.

Яромир наклонился ближе к стене и шепнул избушке:

— Может, припугнём, а?

Избушка совсем чуть-чуть, незаметно, в предвкушении дёрнулась и в следующее мгновение захлопала ставнями. Смеяна вскрикнула, прижимая руки к груди. Яромир во весь голос захохотал.

— Смешно тебе?! — с обидой в голосе воскликнула Смеяна. — Твоих рук дело? Нравится надо мной издеваться?

— Да как же я смог бы? — спросил Яромир. — Я ж всё время на месте стоял.

Смеяна нахмурилась и оглядела парня с головы до ног, потом подошла к окну и за него заглянула.

— Значит, Гордана это сделала, — упорно гнула свою линию Смеяна.

— А ей-то на кой-таким заниматься? Она девушка занятая, на глупости всякие времени не тратит.

Смеяна обиженно поджала губы, признавая свой проигрыш.

— Но это всё равно не доказывает, что избушка живая! — топнула ногой, словно маленький ребёнок, девушка. — Ты сказал, что доказать можешь, так доказывай!

— Как пожелаешь. — Яромир похлопал по стене и чуть слышно сказал: — Только не высоко.

Пол под ногами затрясся, стены ходуном пошли. Замотало посуду на полках в разные стороны. Кикимора ухватилась за печную трубу, чтобы не свалиться. Смеяна снова вскрикнула, но на этот раз испуг в её голосе отчётливее и сильнее стал.

— Что происходит?! — завопила она, хватаясь за изголовье кровати.

— Ты же сама хотела доказательств, — улыбнулся Яромир. Сам он как стоял на месте, так и продолжил стоять, к тряске давно привыкший. — Вот тебе и доказательства.

— Что?! Я не понимаю!

— Выгляни в окно, — махнул рукой Яромир.

Смеяна спорить не стала. Избушка перестала дрожать, и смогла девчушка спокойно подойти к окну.

— Ой, — прошептала Смеяна. — А почему земля так далеко?

Прилипла она к окну, разинув рот.

— Ну вот, — ухмыльнулся Яромир. — А ты говорила, не бывает ходящих избушек.

Смеяна резко, полная волнения и нетерпения, дёрнула головой в его сторону. Она широко улыбалась, а глаза её горели.

— Неужто правда?!

— Сама убедись, — произнёс с улыбкой Яромир.

Смеяна выбежала в сени, и избушка перед ней услужливо открыла дверь.

— Велес всемогущий!

Девчушка рассмеялась. Стоя в дверном проёме, смотрела она вниз, где весело топтались голые куриные лапы с длинными когтями.

— И правда… И правда живая! И ноги куриные! И ходит на них!

Смеяна будто в детство вернулась: смеялась звонко, подпрыгивала на носочках, хлопала в ладоши. Яромир за ней наблюдал с лёгкой улыбкой на лице, облокотившись на стену и сложив руки на груди. Тепло было от смеха Смеяны, радость сама собой по груди разливалась.

— И вы так ходили?! В ней путешествовали?! — подскочила девчонка к парню и схватила его за рукав.

Яромир кивнул.

— Я тоже, тоже так хочу! Тоже хочу путешествовать в избушке!

Смеяна надула губы и канючить начала, на что парень лишь головой покачал.

— Не думаю, что отец разрешение тебе своё даст, — сказал он. — Да и зачем тебе отправляться куда-то? Здесь ведь и так прекрасно живётся.

— Прекрасно, да скучно. Ничего у нас не происходит. Единственное развлечение, если торговцы из других деревень приезжают да празднества редкие. А больше в деревне и делать нечего. Видать, и помру я так от скуки, — скрестила руки на груди Смеяна. — Только вы когда появились, как-то поживее стало.

— Дурёха, — покачал головой Яромир. — Это не скука называется, а спокойствие. Это ценить надо. И всё благодаря отцу твоему. Всё правильно он делает, раз живётся тебе спокойно.

— Да никто ж и не спорит, что молодец мой отец. Да всё равно хоть спокойно, но скучно. А сердце от скуки чахнет.

Яромир рассмеялся и погладил Смеяну по голове. Умилил его её порыв искренний.

Пробыли они в избушке ещё некоторое время. Болтали о том, о сём. Яромир рассказывал о пути их с Горданой недолгом, о том, с чем встретились на этом пути, об избушке. Смеяна каждое слово ловила, проглатывала жадно и просила добавку.

В какой-то момент к ним кикимора присоединилась. Подошла к девчонке со спины, осмотрела с одного бока, затем с другого. Яромир за ней наблюдал и одним только жестом нахмуренных бровей пригрозил, чтоб и не думала она пакость какую сделать.

— Нечистью пахнет, — потянула носом воздух Смеяна и нахмурилась. — Кикиморой воняет.

Яромир с кикиморой переглянулись в изумлении. Нечисть от девчонки отпрыгнула, себя обнюхала и недовольно губы поджала.

— И по запаху только ты это поняла? — вскинул брови Яромир.

— Ну да, — легко кивнула Смеяна. — Говорила же, что нос мне чуткий достался. По рассказам только знаю, как кикиморы выглядят, но запах их ни с чем не перепутаю. Он соломой пахнет сухой и пылью, а ещё молоком скисшим. Я точно знаю! У нас завелась однажды такая дома. Отец с братом сразу прикончить хотели, да матушка их отговорила. Как и нечисть саму смогла убедить другой дом выбрать. Матушка у меня такая, — гордо выпятила грудь вперёд Смеяна, — любого заболтает.

Яромир хмыкнул, вспоминая слова Лучезары на свадьбе. И вроде ничего женщина тогда особенного не сказала, но так это сделала, что все сомнения на душе у Яромира растворились.

— Прав твой нос, — сказал Яромир. — Действительно тут кикимора живёт.

Нечисть уставилась на него испуганно-возмущённо.

— Сам велел мне сидеть-помалкивать, — закудахтала она, — а теперь болтаешь девке! Зачем сказал, а?! Зачем сказал?! А что, если испугается? А что, если братца своего приведёт? А он меня чик-чик и в Пламя сразу, а?! Не думаешь ты обо мне, Яромирушка! Совсем не думаешь! А я-то другом тебя считала! Ой другом славным! Ну за что ты так со мной?

Пищание кикиморы потонули в предвкушающем выкрике Смеяны:

— Правда? Прямо тут? — девчушка озираться по сторонам стала, будто могла кого-то увидеть. — А что она тут делает?

— Как что? За избушкой следит, прибирает, охраняет.

Смеяна осмотрелась и в сомнении поводила губами туда-сюда.

— Не очень-то заметно.

Кикимора за её спиной недовольно запыхтела.

Тут с улицы стук глухой, но сильный послышался. Кто-то в ворота стучался.

Яромир со Смеяной переглянулись, и парень вышел из избушки, которая уже давно на земле сидела. Кикимора зачем-то за ним увязалась. Стук повторился и на этот раз напористей. Яромир отворил ворота.

— Ну, здравствуй, — поприветствовал он незваного гостя.

Ратибор смотрел на него исподлобья, не зло, но как будто смущённо. То сжимал парень кулаки, то разжимал и всё губу зубами покусывал.

— Ты Смеяну не видел? — спросил он, игнорируя приветствие. — Найти её не могу, всю деревню уже обошёл.

«А к нам идти в последнюю очередь хотел», — догадался Яромир.

Снова в нём разыгрался задор. Уголок губ полез вверх.

— А что, если и видел? — спросил Яромир с вызовом.

— У тебя она сейчас? — всё более раздражённым выглядел Ратибор.

— Да, если и так. Попросить, чтобы к тебе вышла?

— Да, — процедил Ратибор сквозь зубы.

— А если не хочу? — хмыкнул Яромир. — Ты по-человечески попроси, тогда подумаю.

— Да что ты о себе!..

— Эй, Яромир, ну ты где там застрял? — прервал возмущения парня звонкий голос Смеяны. — Сколько тебя ждать можно?

Она просунула голову под рукой Яромира, что дверь ворот держала, и посмотрела на гостя.

— О, Ратибор! А ты что тут делаешь?

Лицо её озаряла улыбка, глаза сверкали, а щёки порозовели от холодного воздуха. Ратибор переводил взгляд с неё на Яромира и обратно. Вид у него мгновенно стал жалкий, словно у побитого щенка. Стиснул Ратибор зубы и, развернувшись, кинул, прежде чем уйти:

— Неважно. Развлекайтесь дальше.

Его напряжённая спина удалялась резким шагом и вскоре за поворотом скрылась. Яромир виновато закусил губу. Совесть в нём неодобрительно покачала головой.

«Зря я, наверно, так с ним», — подумал парень, но внутренний голосок возмущённо пискнул: «А ты здесь причём? Ничего такого ему не сказал. Он сам себе там что-то напридумывал».

— И зачем приходил? — буркнула Смеяна.

Яромир посмотрел на неё. Она нахмурилась недовольно, губы выпятила.

— Вечно он такой! Терпеть не могу! Только и делает, что ворчит.

Она фыркнула. Яромир захлопнул ворота.

— Раньше он не был таким, — скрестила руки на груди Смеяна. — Злился, конечно, бывало, ворчал, но так нелепо себя не вёл. Да и пахнуть стал иначе. Всегда от него сладостью так несло, ну, может горчинкой немного, когда злился. А теперь только раздражением душным воняет. В толк не возьму, что в нём переменилось.

«А я вот, кажется, знаю, в чём дело», — подумал Яромир.

— А можно будет ещё в избушке посидеть? — спросила Смеяна, состроив глазки.

— Конечно, — улыбнулся Яромир и потрепал девушку по волосам.

— Тогда я завтра приду! Обязательно!

Смеяна попрощалась и скрылась за воротами. От наступившей тишины Яромир на мгновение оглох. Но затем этот краткий миг спокойствия прервал ещё более звонкий голос.

— А кто это был? Девчонка новая? Здесь живёт? А как зовут? А сколько лет? Давно уже общаетесь? Нравится тебе? А ты ей? А Гордана не против? Весёлая такая! Смешная! В первый раз такое слышу, чтобы лютичи да нечисти не видели, а ведь сколько уже на свете живу! Не так много, как Гордана, конечно, но тоже приличненько будет. А ты ей зачем про меня рассказал? Думала, мне высовываться не надо, а тут ты сам про меня всё рассказал. Ну, не прям уж всё, но…

Нескончаемый поток слов мимо ушей пропуская, Яромир в дом зашёл, а кикимора за ним следом. Утро только-только к обеду склоняться начало, а уже он себя уставшим чувствовал, будто всё время мешки тяжёлые таскал.

— О, — выглянул из-за угла домовой, — а мы тебя уж заждались…

Голос его резко стих, да и болтовня кикиморы за спиной тоже. Яромир глянул на нечисть, сначала на одну, потом на другую, и от увиденного брови его вверх полезли.

Стояли домовой с кикиморой друг напротив друга и смотрели в глаза друг другу так нежно, застенчиво. Воздух вокруг них вдруг сгустился, мягким стал, тягучим, словно мёд. Показалось Яромиру даже, что видит он на мохнатых их щеках румянец.

Домовой первым тишину нарушил:

— Ну, здравствуй, мряу, красавица, — улыбнулся он.

Кикимора смущённо хихикнула.

— И тебе утра доброго, — пролепетала она.

А глазами в пол смотрела, протирала лапой куриной половицу, как девка на выданье, и улыбку прятала.

Яромир смотрел на развернувшуюся перед ним картину и всё думал, что сниться она ему. Так это странно видеть было.

«Что ж, — подумал он, — видимо, и нечисти не чуждо светлое чувство любви испытывать».

***

Первый день Листопада.

Яромир смотрел на нож, который Зареслав в пень воткнул. Парень и без него мог перекидываться, но вожак настаивал, что обучиться нужно правильному обороту.

Зареслав с Ведагором стояли чуть в отдалении, и Гордана рядом с ними. Первые двое смотрели испытывающе, следили за каждым шагом. Девушка же, на холодной земле рассевшись и закутавшись в платок, гладила кошку, что сидела на коленях.

Неловко было Яромиру перед ней раздеваться, как требовалось того оборота, но Гордана всем видом показала, что не интересны ей эти представления и сидит она здесь только по просьбе Ведагора.

Осень уже полностью землю всю в свои объятья захватила. Трава пожухла, деревья окунулись листьями кто в золото, кто в кровь, а кто так и остался зелёным стоять. Солнце греть почти перестало и с каждым днём всё бледнее и бледнее становилось.

Яромир быстро скинул с себя одежду и разбежался. Прыжок, и вот он уж на лапах стоит. Затряс головой, животом и хвостом, шерсть распушая. Переступил с лапы на лапу. Земля холодила огрубевшие подушечки.

Волк довольно замычал, размахивая хвостом. Втянул он воздух носом. Свежий, прохладный и подгнивающей листвой пахнущий.

«Хорошо», — протянул в мыслях Яр.

— Всё лучше и лучше ты со своей второй душой ладишь, — радостно улыбался Зареслав. — Не прошли учения напрасно.

Ведагор рядом с ним довольно почёсывал бороду. Гордана лишь зевнула, а кошка за ней повторила.

— А теперь обратно, — приказал Зареслав.

Яр кивнул. Он ещё раз вдохнул запах осени, что морозцем осел в лёгких. Присел, собрав в лапах всю силу, и оттолкнулся. Пролетая над ножом, обернулся опять человеком. Яромир тут же плечами передёрнул и накинул на себя заранее приготовленный платок, чтоб и потеплее было, и срамоту прикрыть.

— Всё на сегодня? — спросил он.

Зареслав покачал головой.

— Давай снова перекидывайся, — сказал он и сам стал вещи с себя скидывать.

Обернулся быстро и кивнул Яромиру. Парень тяжело вздохнул, желая уже домой поскорее вернуться. Снова перекинулся он в Яра и подошёл к Зареславу.

— Делаешь ты это теперь легко и просто, — раздался в голове голос вожака. — Мне больше тебя учить нечему, но Ведагор ритуал провести хочет.

— Ритуал? — спросил Яр.

— Вы его проводили уже, — напомнил вожак. — Пытались по рунам твою судьбу прочесть.

— И зачем его заново надобно повторять? — удивился Яр.

— Тогда ты в облике человека был, а сейчас зверя. Судьба у двух личностей разная бывает. К тому же в форме этой ты ближе к Нави, а значит, и ответ рун будет чётче.

К ним подошёл Ведагор. Он медленно опустился на колени, положил перед собой котомку и вытащил оттуда платок, чашу, пучки трав, мешочек маленький и руны. Разложил всё, расставил.

— А ты зачем обратился? — спросил Яр у вожака.

— Ритуал в волчьем обличии опасней будет. Случаи бывали, когда молодые волки в безумие впадали. В форме человека я тебя никак не смогу остановить.

Из мешочка высыпал Ведагор в ладонь уже знакомые Яромиру красные ягоды и закинул Яру в пасть. Волк проглотил их и сморщил нос недовольно. Зажёг волхв пижму, полынь и зверобой. Ветер тут же подхватил дымок пахучий и в сторону его увёл.

Ведагор поманил Яра к себе. Волк приблизился, лёг, глаза закрыл, морду к Ведагору вытянув. Старик поводил травами вокруг серой шерсти. Резковатый запах полыни и зверобоя пощекотал нос.

— Велес могучий, отец наш мудрый, дай мне зоркость орла правду увидеть, дай мне мудрость совиную правду понять, дай мне силу медвежью эту правду принять, — бормотал Ведагор себе под нос, прикрыв глаза.

Вдруг вокруг Яра все звуки исчезли: птицы замолкли, ветер свистеть перестал, и голос волхва затих. По загривку мурашки пошли. Нехорошее чувство под шкуру залезло и щекотало нервы. Яр открыл глаза и удивлённо приоткрыл пасть. Не было перед ним уже ни старика, ни Зареслава, ни Горданы с кошкой. Пропала поляна, ветром обдуваемая, и вместо неё оказался волк в тумане густом. Впереди серость густая, позади унылая темнота, под лапами — грязная холодная масса. Яр встал и сделал шаг вперёд. Лапы двигались непослушно, увязнув в липком тумане. Он зарычал, затем завыл, надеясь получить ответ, но всё вокруг молчало.

Всё дальше и дальше шёл волк. Шерсть уже промокла вся, воздух влажный дышать нормально не давал. Яр всё пытался до кого-то дозваться, да в ответ лишь тишину получал. Шёл он уже так долго, что лапы заболели. Недовольство в груди зашипело. Усталость и непонимание по голове били. Яр рыкнул и пустился в бег. Бежал и бежал, пока подушечки лап припекать не начало. Выдохшись совсем, упал на бок, язык вывалил, воздух заглатывая. Глаза прикрыл и так заснул.

А когда проснулся, снова на поляне оказался, той же самой, где ритуал проводили. Да только не было ни души рядом. На этот раз идти и звать кого-то Яр не стал. Лёг, голову на лапы положил и стал ждать. Если надо будет, само придёт.

Так и случилось. Сначала птицы над макушкой пролетели. Затем послышались волчий вой и крик олений. Яр поднял голову. Шёл к нему навстречу медведь. Огромный, с рогами длиными и в окружении животной свиты. Яр поднялся и голову преклонил, поняв, кто пред ним явился.

Смешались в груди страх почтительный и волнение предвкушающее. Велес молчал, но чувствовал Яр его намерения всем телом. Прошлись они от макушки до кончика хвоста, прожгли вены сладкой истомой, мурашками расползлись под шкурой.

Свита божья обступила Яра со всех сторон. Велес подошёл неспешно, поступь у него тяжёлая была, но шаги беззвучны. Остановился он над склонившим голову Яром и медленно поднял лапу. Опустил её на волчью макушку, и в момент этот вспыхнули у Яра перед глазами образы и ведения.

Алтарь чёрный, кровавый и мужчина над ним молящийся. Он высок и крепок, в одежде воинской и с мечом на поясе. Затем всё огнём застилилось, люди бегали, кричали, пытаясь спастись от бойни. Лязг мечей, кровь. Девушка молодая сидела в избе, что огнём ещё не объята. Молилась чуру велесову.

Снова видение сменилось. Стоял мужчина над девушкой, а с меча его кровь капала. Девица плакала, молила его о пощаде. И он мольбу исполнил, забирая взамен другое. Оставил в её чреве невинном своё семя.

Вспышкой заменился один образ другим. Бежала девушка по лесу, на сносях уже. Худая вся, измученная, грязная, в рванье старом. Вдруг согнулась она от боли, закричала. Вода по ногам потекла. Упала девушка на землю, долго корчилась от мук невыносимых и наконец затихла навсегда. И вместо её крика в чаще лесной другой голос прорезался. Плакал младенец, сжав ладошки свои в кулачки. В мир Яви явившийся одиноким, плакал горько о своей судьбе незавидной. На крик его волки пришли, стая целая, обнюхали ребёнка, облизали всего, отогрели. Волчица кормящая своим молоком напоила. А потом явился старец с длинной бородой, в которой ветки да листики затерялись. Расступилась перед ним стая, а мужчина, ребёнка забрав, ушёл, меж стволов растворившись.

Такой же вспышкой видения и закончились. Яр глаза открыл резко, сердце в груди стучало, как будто на ложках играло. Дрожало всё тело, подушечки лап холодным потом покрылись. Дыхание восстановив, Яр перед собой заметил Ведагора. Волхв улыбался, поглядывая на руны, и сказал:

— Теперь ты готов к встрече с ним.

После этого приходил в себя Яромир ещё некоторое время, обратно человеком обернувшись. Рассказал о том, как Велеса встретил, но о видениях умолчал. Сам ещё не разобрался он в том, что увидел, и не хотел других пока в это втягивать. И вроде удалось Яромиру свои переживания от Зареслава и Ведагора утаить, но по лицу Горданы сразу он понял, что девушка обо всём догадалась.

«Расскажу ей позже, как время найдётся», — решил Яромир.

Попрощавшись с Зареславом и Ведагором, направились парень с подругой домой. Там встретили их домовой с кикиморой, которые друг от друга никак отлипнуть не могли. Как встретились взглядами в сенях в тот день, так и зацепило их сердца друг об друга. Ходят везде вместе, как пришитые.

— Пей, мой хороший, пей, мой пушистый, — ворковала кикимора, поят домового молоком из миски.

Мурчал нежить в ответ, ушами довольно подёргивая.

— Не одни вы тут, — ворчала на них Гордана. — Чего устроили? Раз миловаться охото, что терпеть невмочь, так и идите в избушку, там уединение находите.

— А ты завистливость свою подальше убери! — шикнула на неё кикимора. — Коль сама не можешь счастья себе построить, так и другим не мешай! Раз мешаем мы вам, так сами и уходите. Избушка только рада вам будет.

Гордана цокнула.

— А вот и пойду, — фыркнула она в ответ.

Опустив кошку, она забрала свою рубаху ночную и вышла из дома, бросив Яромиру перед выходом:

— Если тоже не хочешь всю ночь сладострастные стоны слушать, то иди за мной.

Яромир слушать ночью и правда ничего не хотел. Посмотрел он на нечисть, губами дёрнул и тоже вышел, быстро в избушку забежав.

— Давно мы здесь не ночевали, — сказал Яромир, на кровать усаживаясь.

Та под ним скрипнула привычным звуком. Гордана начала печку топить. Днём ещё можно было получить от солнца хоть каплю тепла, а как заходить оно начинало, совсем плохо в нетопленной избе становилось.

— И то верно, — тихо буркнула Гордана.

Она в последнее время совсем тихой стала, кумекала о чём-то, катала в голове. Яромир спрашивать пытался, но девушка лишь отвечала уклончиво, общими фразами, от ответа полного уходила. Может, сама его не знала, может, не пришла ещё к нему.

— Почему Ведагору всю правду не рассказал? — спросила Гордана. — Боги просто так не приходят. Они либо сами говорят с тобой, либо видения посылают. А иногда и то и другое.

— Он и правда мне видение послал, — ответит Яромир. — Тяжёлое такое, кровавое. О родителях моих.

Гордана метнула на него удивлённый, переживающий взгляд.

— О родителях? Так он тебе и сказал?

Яромир покачал головой.

— Он вообще ничего не говорил.

— Как тогда ты понял, что оно о твоих родителях?

— Сам не знаю, — пожал плечами парень. — Просто предчувствие такое.

— И что в этом видении было?

Яромир ответил не сразу, вспоминая то, что ему бог показал.

— Кровь. Много крови, а ещё боль. Там был мужчина, он молился Чернобогу. Горящая деревня и девушка, что просила Велеса о защите. Мужчина её силой взял, а потом она сбежала. Родила прямо в лесной чаще и умерла, а младенца к себе леший забрал.

Гордана некоторое время помолчала.

— И ты подумал, что это родители твои?

— А кто же ещё? Зачем богу мне судьбу людей, со мной никак не связанных, показывать?

— Твоя правда, — кивнула Гордана. — И что ты с правдой этой делать будешь?

Поленья в печи потрескивали тихонько. Пропитывались теплом медленно и пол и стены. Избушка довольно раскачивалась из стороны в сторону.

— Не знаю, — пожал плечами Яромир. — А что я с ней сделать смогу? Понять и принять, а больше и ничего.

— Мудрый ты всё-таки не по годам, Яромир, — улыбнулась одним уголоком губ девушка.

Некоторое время они молчали. Вместе с теплом от печи заполнилась комната мыслями тихими. Каждый о своём раздумывал, переживал. И ощущение чего-то приближающегося тревожностью в сердце оседало.

— Нужно подготовиться, — сказала Гордана, смотря в окно. — Зима в этом году будет суровой.

***

Седьмой день Листопада.

Проснулся Яромир от настойчивого стука в дверь. Поднялся он тяжело, всё тело болело. Запрягла его Гордана работой и всю седмицу гоняла. Надеялся он хоть сегодня выспаться да отдохнуть. Сама девушка ещё вчера вечером ушла куда-то, так и не сказав куда, а только предупредила, что не знает, когда вернётся, и искать её не надо.

Стук всё настойчивее становился. Яромир потянулся, встал с кровати и направился в сени. Отворив дверь, увидел перед собой задорное лицо Смеяны.

— Утра доброго! — чуть ли не выкрикнула девчонка.

— Ах, если бы, — пробубнил Яромир. — Ты чего в такую рань заявилась?

Он заглянул Смеяне за спину и увидел у крыльца Алёнку с Ростиславой и толпу детей от мала до велика. Сразу понял Яромир причину их прихода.

— Ну нет, — покачал он головой. — Вчера только приходили. Совесть-то поимейте.

— Мы немного! — заверила его Смеяна. — Совсем чуть-чуть. Обещаю!

Началось это спустя семь дней после знакомства девчушки с избушкой. Надеялся Яромир, что выполнит Смеяна условие их сделки и не расскажет никому про избушку, да только толку от надежды этой не было. Первыми закадычные подружки Смеяны, сёстры-близняшки, об этом узнали, а уж потом эти главные деревенские сплетницы всем вокруг рассказали, что у новых жителей деревни есть волшебная изба, которая на куриных лапах ходит.

Боялся Яромир, что реакция у людей плохая будет, испугаются, выгонять начнут или чего похуже. Потому и не хотел, чтобы знал кто-то. Но всё обошлось. Люди, конечно, избушке на курьих ножках сильно удивились, но против неё ничего не имели. Наоборот, расспрашивали много, рассматривали со всех сторон. Избушка от такого внимания смущалась вся, но крутилась-вертелась, себя с каждого боку показывая. А потом Яромир и сам не заметил, как стала она для детворы самым главным развлечением. Просили они слёзно, чтобы покатала она их, вверх-вниз потрясла.

Гордана на такое только головой покачала и, махнув рукой, сказала, что избушка сама должна решать. Ну, а та и согласилась. Так и мучила её ребятня, приходя почти каждый день.

— Избушка устала уже от вас, — буркнул Яромир на Смеяну. — Дайте ей отдохнуть.

— Да не устала она! — возразила Смеяна и спросила у избы, что выглядывала из-за угла: — Не устала ведь, да, избушечка?

Изба дёрнулась как-то непонятно, то ли соглашаясь, то ли наоборот.

— Вот видишь, не против, — сказала Смеяна и широко улыбнулась. — Мы недолго.

У Яромира не осталось выбора.

— Хорошо, — выдохнул он.

Дети радостно зажужжали и кинулись к избушке, окружив её со всех сторон. Она опустилась, впуская каждого, а затем поднялась на ноги и кружиться медленно начала. Визжала ребятня, смеялась. Счастье било через край!

Смотрел на них Яромир, прислонившись к дверному проёму плечом и скрестив руки на груди. Улыбался, весельем детским заражаясь.

— Эй, Яромир! — подбежала к нему Смеяна. — А подними меня! Хочу в окошко попробовать заглянуть.

Не оставалось ничего, кроме как желание девчушки исполнить. Он накинул тулуп и спустился с крыльца. Смеяна вокруг него кружила, готовая в любой момент ему на плечи запрыгнуть. Присел Яромир немного, ухватил девчонку за талию и одним движением усадил себе на плечо. Ладони на бёдрах и талии её уместил, чтоб не свалилась она ненароком. Смеяна смеялась, махала избушке и детям, внутри сидящим.

Тут услышал Яромир за спиной скрип, а затем побежали по загривку у него мурашки. Он голову повернул и встретился с тёмным взглядом Ратибора. Лицо у парня серьёзное было, спокойное, но глаза чёрным огнём горели.

— Яромир, — позвал его парень голосом тихим и тяжёлым, чужим. — Поговорить нужно.

Яромир понял, что не шутит Ратибор. Поставил он на землю Смеяну, которая только сейчас приход своего друга заметила. Ратибор скрылся за воротами, и Яромир последовал за ним. Шли они по улице, где люди всё внимание на избушку обращали, которая с каждого угла в деревне видна была. Кто-то смеялся, кто-то неодобрительно головой качал, а другие охали взволнованно.

Ратибор шёл впереди. Шаг его был резким, стремительным. Плечи напряжены и руки в кулаки сжаты. Шёл он долго и завёл Яромира в итоге в тёмный, безлюдный проулок. Избы тут старёхонькие стояли и явно позабытые, нежилые.

— И зачем ты меня сюда привёл? — спросил Яромир.

Голова у него болеть начала. Не успел проснуться, умыться, как с самого утра ему докучать начали.

Злоба в Ратиборе так и пылала. Яромир её кожей чувствовал.

— Отвяжись от Смеяны! — прошипел Ратибор. — Хватит вокруг неё крутиться!

Яромир вздохнул.

— Хорошо, — просто ответил он.

Ратибор, явно не такого ответа ожидавший, на мгновение опешил.

— Не шути надо мной! — прорычал он.

— Да кто ж шутит-то? — пожал плечами Яромир. — Я вокруг неё особо-то и не кручусь. Мне это без надобности. Это Смеяна, наоборот, всё вокруг трётся. А если ты не хочешь, чтобы общались мы, это не тебе решать. Смеяна девушка взрослая уже, сама всё прекрасно понимает, с кем хочет, с тем и общается.

— Ничего она не понимает! — упрямился Ратибор. — Ты запудрил ей голову вымыслами своими! На уме у неё только ты и вертишься! Яромир то, Яромир это! Ничего кроме тебя не видит! Прекрати…

— Она тебе нравится? — в лоб спросил Яромир, прерывая поток слов.

Ратибор подавился воздухом, не ожидавший такого вопроса. Он поджал губы и покраснел, от его пыла и следа не осталось.

— Да, — тихо, но как-то упрямо протянул он, — нравится.

— Ну так чего ты передо мной тут распинаешься?

— Так вы же друг другу тоже нравитесь!

— А тебе кто такое сказал? Смеяна мне нравится, правда, врать не буду, но уж точно не как девица. Как младшая сестра она для меня, не боле.

— Но ты-то точно ей в душу запал, — всё продолжал упорствовать Ратибор, но уж с меньшим рвением. Видно было по глазам, что не так он уже уверен в своём суждении.

— Это она сама тебе сказала? — спросил Яромир.

— Нет, — покачал головой Ратибор.

— А чего же ты тогда сам за нее решаешь? — Яромиру казалось, что объясняет он очевидные вещи ребёнку маленькому. — Коль она тебе в душу запала, так и сделал бы ты её своей уже.

— Я и планировал, как только пятнадцать вёсен ей бы исполнилось, — шикнул Ратибор. — Да тут ты появился!

— Да как же я тебе мешаю-то? Никак не мешаю, бери и делай. Благословение даже дать могу. Ты хоть сам-то ей о чувствах своих рассказывал?

Ратибор губы поджал и буркнул под нос:

— Нет.

— Так, значит, ты и сам не признался, и у Смеяны ничего не спросил, а выводы уже сделал?

Сморщился Ратибор, понял, видимо, как глупо всё со стороны выглядело.

— Да как же признаться-то? — тихо спросил он, и Яромир в нём в мгновении мальчика хрупкого, пугливого разглядел. — А коль откажет?

— Значит, сделай так, чтоб не отказала, — пожал плечами Яромир. — В твоих это силах сделать. Извиниться за то, каким дураком был, заботой и лаской окружить. У Смеяны тогда и выбора другого не останется.

Ратибор ничего не ответил. Пожевал губу задумчиво, кинул на Яромира взгляд исподлобья.

— Зачем ты всё это говоришь? Зачем советы даёшь?

— Не хочешь — не буду. Помочь просто хотел.

— И какая тебе от этого польза? Ничего хорошего я тебе не сделал.

— Да и ничего плохого тоже. А для помощи причины не нужны. Главное, что сердце помочь стремится, — улыбнулся Яромир.

Ратибор смотрел на него долго, внимательно, и лицо его медленно разглаживалось. Исчезла морщинка меж бровей, плечи опустились. Неловко он улыбнулся и сказал:

— Спасибо и прости за то, что вёл себя как дурак последний.

Яромир протянул руку и потрепал паренька по голове.

— Главное, что понял всё вовремя.

Внезапно зазвучал колокол. Громко, тревожно. Парни одновременно повернулись в сторону звука и в светло-сером небе увидели кривоватую полоску дыма. Не сговариваясь сорвались с места обратно на людные улицы деревни. Чем дальше они бежали, тем сильнее запах дыма становился. Люди вокруг тоже бегали, кто с вёдрами воды, кто с песком. Чем ближе подбегал Яромир к месту пожара, тем больше у него в груди холодело.

Горела избушка. Носилась она бедная то вправо, то влево. Стучала ставнями и дверью скрипела. Дети на земле сидевшие плакали навзрыд, а Алёнка с Ростиславой пытались их успокоить. Смеяна старалась до избушки докричаться, успокоить, попросить опуститься, чтобы могли люди ей помочь, водой огонь потушить.

— Смеяна! — крикнул Ратибор, когда они с Яромиром во двор забежали.

— Ратибор! — обернулась девчушка и кинулась к парню.

Вся зарёванная, перепуганная, прилипла к нему и всё себя корила, винила в произошедшем.

— Что произошло? — спросил парень, пока Яромир пытался избушку успокоить.

— Не доглядела! Моя это вина! — слова у Смеяны всхлипами прерывались. — Холодно детям стало, печь затопить пытались. А избушка раз и дёрнулась. А огонь, огонь так быстро. Еле выбраться успели.

— Всё хорошо будет, успокойся, — гладил её по волосам Ратибор. — Главное, что вы целы остались.

— Да что же ты говоришь-то такое! Да как же так! — прикрикнула на него Смеяна. — Она ведь тоже живая!

Яромир всё пытался избушку успокоить и вниз опустить, да не слышала она его, носясь по двору в панике.

«Если так продолжится, огонь и на дом с баней перейдёт», — опасался парень.

Внезапно ветер поднялся. Да сильный такой, что на ногах с трудом устоять получалось. Огонь на мгновение вспыхнул сильнее, а потом, словно чудом, в ветре растворятся начал. Заняло это короткое мгновение. Раз — и не пылает уже избушка. Один только дымок остался.

Яромир обернулся. Гордана шла к нему с нахмуренным лицом, на котором раздражение читалось.

— Ушла всего на одну ночь, а вы тут уже пожар навести успели, — процедила она. — Как дети малые, вообще ничего без меня не можете?

Яромир выдохнул облегчённо и кривовато улыбнулся.

— Да, — кивнул он. — Совсем без тебя, как без рук.

Гордана на его ответ лишь головой покачала. Посмотрела она на избушку, у которой крыша почти полностью сгорела, и поджала еле заметно губы.

— И, — всхлипнула Смеяна, — и как же теперь быть?

Она покраснела вся от плача, губу нижнюю закусила, а подбородок у неё мелко подрагивал.

— Отстроим, — неожиданно сказал Ратибор твёрдым, уверенным голосом. — Починим все вместе, и будет как новая.

Говорил он это, а сам Яромиру в глаза глядел. Тот на взгляд такой лишь улыбнулся благодарно и кивнул.

Глава 14. Велес.

Двадцать первый день Листопада

— Ха! — Зареслав ухмыльнулся победно и потянулся через стол дать Яромиру щелбан. — Ещё одна готова.

Яромир потёр ушибленное место, обиженно губы надув. Вот уж какой раз они в мельницу за утро играли, а всё никак он вожака победить не мог. Осталось у него четыре шарика, и куда их ставить, Яромир понятия не имел. Лоб уже горел от ударов Зареслава.

— Просто поражение своё прими.

Улыбался вожак так довольно, словно снова в детство вернулся.

— А мне ничего другого и не остаётся, — буркнул Яромир.

Избушка покачнулась, и доска поползла по столу. Зареслав поймал её и поправил шарики.

— Осторожней, матушка, — похлопал по обновлённым стенам Яромир.

Казалось, недавно только пострадала избушка от пожара, а вот уже целый месяц прошёл. Отстаивали её всей деревней, никто в стороне не остался.

Огонь избушку, конечно, не сильно покалечил, но и не слабо. Больше всего полу досталось и пространству около печки. Мужики, умелые самые, аккуратно брусья половые заменили, да так, что не скрипели они теперь, где надо стены залатали и рамы новые на окна сделали. Женщины всё вымыли внутри дочиста. Ковры подкопчённые, которые возможно было, отчистили и подшили, а остальные заменили. Натаскали новых рушников и одежд. Дети всей ватагой черноту на печи оттёрли и вместе с Алёнкой и Ростиславой каждый день обожжённые лапы заживляющими мазями мазали. Заиграла избушка новыми красками, словно заново родившаяся. Стала она теперь не просто домом волшебным, а настоящим членом семьи. Помогала она чем могла: где ведро тяжёлое из колодца достать, где бревно мужикам перенести, где просто с детворой посидеть, развлечь их, чтобы взрослым время свободное дать.

Ребятня избушку особенно любила. Каждый день прибегали на неё поглазеть, посидеть внутри, пока она по деревне расхаживала. Но теперь всегда с ними взрослый сидел и внимательно за всем следил.

Сейчас они тоже в избушке игрались. Тихонечко в прятки играли, а парни за ними приглядывали.

Яромир почесал голову, взгляда от доски не отрывая. Понимал он, что не выйдет у него выиграть, но упрямство требовало до последнего биться. Он передвинул фишку. Зареслав хмыкнул довольно, покачал головой и потянулся через стол, оставляя на лбу Яромира очередной щелбан.

— И кто меня дёрнул играть с тобой? — буркнул парень.

— Ну не я уж точно, — ответил Зареслав, убирая доску со стола. — Готов к встрече?

— Да разве можно быть к такому готовым? — нахмурился Яромир. — А вдруг не так что-то пойдёт? Вдруг не встречу я его?

— Чего ты опять разнылся, как дитя малое, — дёрнул бровью Зареслав. — С чего бы не так всё должно пройти? Каждый год у нас через это молодые волки проходят, чтобы частью стаи стать. И все они его встречают, и со всеми он говорит. Ты не какой-то особенный, с тобой всё так же будет.

Яромир лишь дёрнул губами.

— Возможно, я просто узнать боюсь того, что он мне сказать может.

— А что такого он тебе скажет? — недоумённо нахмурился Зареслав. — Прошлое твоё расскажет. О родителях узнаешь. Ты же этого хотел?

— Хотел, — вздохнул Яромир, — да только думаю — нужно ли мне это? Может, без правды лучше жить?

Лоб снова заныл от щелбана. Удар на этот раз пришёлся уж больно болезненным, сразу понятно стало, что Зареслав в него силы не пожалел.

— Опять ты дурости говоришь, — фыркнул вожак. Смотрел он на Яромира недовольно. — Чуть что, так сразу в уныние. Выпороть плетью из тебя привычку эту нужно. Чего тебе правду узнать неохота?

— А вдруг она мне не понравится? — нахмурился Яромир.

— А она и не красна девица, чтоб тебе нравится. Правда колоть должна. Как кузнец свой меч куёт, так и она в тебе силу духа закаляет. Если в незнании сладком всю жизнь прожить, так размазнёй и помрёшь! А ты не в том положении, чтоб размазнёй быть.

Зареслав отвлёкся на детвору, что беситься начала, а Яромир смотрел на него и думал о том, как повезло лютичам с вожаком таким. Зареслав не намного вёсен старше Яромира был, но мудрости у него было не по годам, к каждому делу подходил ответственно и, может, грубым и мог показаться, но всегда был готов на выручку другу прийти. Хотелось Яромиру когда-нибудь таким же стать: в себе не сомневаться и уверенно вперёд идти.

Он тяжело протяжно вздохнул. Зареслав на этот вздох обернулся и погрозил Яромиру пальцем.

— Ты прекращай так вздыхать тяжело, а то щелбаном одним не отделаешься.

Дети, собравшиеся вокруг Зареслава, рассмеялись.

— Вот видишь, — сказал он. — Над тобой уже и детвора потешается.

После этих слов рассмеялся уже Яромир.

— Ну вот, а то ходил с кислой миной. Собирайся давай, время к обедне ползёт, пора уж на капище собираться.

***

Яромир сидел на коленях перед костром и потел под тулупом. Частокол высокий ветра практически не пропускал, и не мог тот коснуться лба и висков, на которых капельки пота выступили.

Перед Яромиром стоял Ведагор, а за его спиной — Беловолод и Зареслав в своём волчьем обличии. Смеяна тоже пойти хотела, но не пустил её отец, сказав, что нечего там посторонним делать. Девушка тогда надуться задумала, но Лучезара быстро дочь на место поставила и работой её загрузила. А вот Ратибор навязался на ритуал. Сидел теперь тихонькой мышкой у частокола и смотрел.

Их отношения с Яромиром после того разговора на лад пошли, хоть и держался до сих пор Ратибор гордо и молчаливо. Смотрел он теперь на Яромира как на старшего брата, ходил за ним хвостом, больше всех в отстройке избушки помогал, слова благодарности при этом не принимая. Не видел больше Ратибор в Яромире соперника, наоборот, всё чаще стал совета просить, как Смеяне о своих чувствах намекнуть, как лучше признание сделать.

Яромир недоумевал. «Не у того ты совета просишь, — думал он. — Кто ж прислушивается к словам того, кто любовь свою сберечь не смог?» Но под настойчивостью Ратибора сдался.

— Честным будь, — единственное, что Яромир парню тогда ответил. — И с собой, и с ней. Прямо о своих чувствах скажи, коли терпеть не можешь.

Ратибор его внимательно выслушал, но первый шаг так и не сделал. Раздумывал.

Вот и сейчас в его глазах думы думные плескались, затапливая парня с головой. Зачем он на ритуал напросился, Яромир не понимал, да и не особо важно ему это было.

Ведагор что-то в ступе размешивал. Пахло жиром животным и золой, а ещё подожжёнными скрутками, в которых перемешались полынь, смородины лист, подорожник и чистотел. Скрутки эти вокруг Яромира кольцом были в землю вставлены. Живот у парня побаливал от проглоченных недавно красных ягод. Сердце в груди билось словно птичка, в силок попавшаяся. Боязно было. Страшился Яромир не самого ритуала, не предстоящей встречи с Велесом, а того, к чему этот ритуал привести может. Пугала его правда, которую мог ему бог рассказать.

Парень сжал подрагивающие пальцы в кулак и глубоко выдохнул. Ведагор прекратил размешивать мазь в ступе, наклонился и начертил ею на лбу Яромира велесов знак.

— Отец наш мудрый, к тебе я взываю, у тебя я прошу. Прими волка этого младого к себе, проверь его на стойкость, проверь его на храбрость. Пусть докажет, что умом не обделён, что сердцем добр. Дай разрешение ему своё к стае примкнуть.

Волхв помолчал мгновение, а потом продолжил:

— Велес всемогущий, расскажи ему всё, что знаешь сам. Открой ему очи на правду, кою он услыхать желает. Направь его на путь верный дорогой прямой, развей сомнения ветром сильным, утопи страхи в воде глубокой.

Только губы старика сомкнулись в молчании, вспыхнул ярко костёр, опалив слегка жаром бороду Яромира. Знак на лбу загорелся ярким горячим светом. Яромир стиснул зубы от боли, дыхание неосознанно задержал. Лоб жгло всё сильнее, и не было уже сил сидеть спокойно. Потянулся парень ко лбу, захотев стереть знак, что кожу ему выжигал, но Ведагор хлопнул парня по руке, грозным голосом приказав терпеть. И Яромир послушно терпел. За закрытыми веками круги цветные плыли, боль набатом в ушах била. Не заметил парень, как до крови ногтями кожу на ладонях пробил. Все мышцы натянуты были словно тетива, потяжелели, ныли. Сердце билось, казалось, во всём теле сразу. Настолько боль сильной была, что Яромир дышать забывал. Крик, до этого сдерживаемый, пробился всё-таки через горло, глухим эхом отозвавшись в ушах.

Яромир не почувствовал, как потерял сознание. Он просто упал на землю, чудом не угодив в палящий костёр.

Открыл глаза он уже в теле Яра. Волк лежал в высоком густом разнотравье. Листья нос щекотали. Яр поднялся и потянулся. Тело было лёгким, полным сил, совершенно ничего о мучениях недавних в нём не говорило. Волк огляделся. Вокруг, куда ни глянь, было поле. В лучах солнечных оно сверкало радугой, и аромат свежий, сладкий меж шерстинок сквозил, тонкой рукой ветра запутывая их.

Яр пошёл вперёд. Куда идти, он не знал, но и на месте оставаться тоже смысла не имело. Солнце над головой светило ярко, но тепла от него волк не ощущал. Всё вокруг: и ветер, и стрекот насекомых, и солнечный свет, и запах трав — всё казалось нереальным каким-то, сказочным, будто во сне. И с каждым шагом всё больше Яр настораживался.

Сколько шёл, он не знал. Вид вокруг не менялся, солнце так и зависло на одном месте и опускаться не хотело, на горизонте не было и намёка на лес или город. Казалось Яру, что ходит он кругами. И внезапно упала на глаза большая тень. Яр морду поднял, чтобы узнать, в чём дело, и увидел ворона. Огромного, большекрылого. Крикнула птица пару раз и опустила голову, взглянув волку прямо в глаза.

— Ка-а-а-р, — прогремел крылатый грубым голосом.

Он опустился ниже, к Яру, облетел его кругом и направился вперёд, путь указывая. Волк побежал за ним.

Наконец впереди стала видна кромка леса. Зелёная полоса всё ближе и ближе становилась. Когда подобрались они совсем близко, ворон каркнул и залетел в чащобу. Яр, недолго думая, за ним ринулся. Петлял волк меж деревьев, пытался ворона высмотреть, но тот пропал, в листве растворился и запаха после себя не оставив.

Лес был густым, плотным. Деревья все как на подбор: широкие, высокие, с крепкими кронами. Листва вся зеленющая, сочная, солнечным светом пропитавшаяся. Казался этот лес нереальным, идеальным слишком и в то же время пугающим. Красота его не манила, наоборот, отталкивала. Предчувствие гудело в затылке. Ещё чуть-чуть, ещё шажок один, и вместо мягкого мха под ногами увязнет лапа в болотном смраде.

Яр шёл осторожно, прислушиваясь к звукам всем, принюхиваясь к запахам. Впереди показался тёмный силуэт. Большой чёрный волк. Большой настолько, что даже за несколько саженей понял Яр, что меньше его раза в два. За волком застыли в страхе два оленя. Один из них, маленький совсем, лежал на земле, неестественно подогнув под себя ногу, а второй прикрывал его собой.

«Мать с детём», — понял Яр.

Он недолго размышлял. Бросился вперёд, встал перед волком, загораживая собой оленей. Шансов победить у Яра не было. Хищник вблизи ещё огромнее оказался. Широкий, массивный. Медведь целый, а не волк. Зарычал он низко, утробно. От рыка его мурашки по телу пошли, живот скрутило и затряслись колени. Кричал внутренний голос, что бежать нужно, спасать свою шкуру, иначе разорвёт её противник на части и места мокрого не оставит. Но Яр прижал упрямо лапы к земле, запрещая себе и на шаг отступить. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост напряжённо прижался к лапам.

Зарычал Яр на волка, позу пугающую принял, грозным попытался казаться. Хищник на него бросил злобный взгляд. Взревел так яростно, что земля под лапами задрожала. Бросился он вперёд, пасть широко раскрывая. Яр успел увернуться в последний момент. Чужие клыки клацнули у него около уха. Попытался оборотень в ответ на волка напасть, ударить его, да только не хватило роста. Когти прошлись по лапе чёрной, совсем кожу не повредив.

Волк сам ударил. Махнул лапой, да так сильно пришёлся Яру по морде, что отлетел тот в сторону. Боль голову, словно выстрел стрелы, пронзила. Пошли перед глазами всполохи радужные. Воздух из лёгких вышел и несколько долгих мгновений не заходил обратно. Когда трава перед глазами прекратила плясать, Яр поднялся. Устоять на лапах сложно было, голова кружилась, но он всё равно упрямо к волку пошёл. Тот медленно приближался к оленям. Оборотень снова встал перед хищником и зарычал настолько грозно, насколько мог. Волк остановился. Посмотрел на соперника своего сверху вниз, и столько во взгляде его было презрения, столько злобы, что подогнулись у Яра лапы от страха.

Кинулся зверь вперёд, сомкнулись его клыки на шее Яра. Взвыл тот от боли и тоже попытался врага укусить, да только не получалось у него ничего.

Долго длилась их битва, где победитель с самого начала был предрешён. Несмотря на все усилия, не смог Яр даже поцарапать чёрного великана. Весь в крови, с порванным ухом и сломанной лапой он вновь и вновь поднимал своё дрожащее тело, щитом становясь перед матерью с детёнышем.

«Убегайте!» — молил он их мысленно. Но они стояли, не шелохнувшись, смотрели на бой внимательно. Тогда и понял Яр, что что-то не так. Не будут звери в опасности стоять и смотреть на того, кто легко убить их может.

Яр перевёл взгляд с оленей на волка. Тот рычать и скалить клыки перестал. Смотрел теперь скучающе, а потом и вовсе развернулся и прочь направился. Яр его недоумённым взглядом проводил, обернулся на оленей, но и их не оказалось. Пропали мать с дитём, будто и не было их вовсе.

Яр удивлённо дёрнул ухом и понял вдруг, что не болит у него ничего. Кровь с шерсти исчезла, ухо вновь целое было, и кость в сломанной лапе срослась. Ничего волк не понимал.

«Неужто привиделось?» — подумал он.

А меж тем снова услышал вороний крик. Яр поднял голову и встретился взглядом с чёрными бусинами, взиравшими на него с ветки. Ворон еще раз каркнул, взмахнул своими огромными крыльями и полетел вглубь леса. Яр последовал за ним. Стал он догадываться, что происходит.

Ворон вывел его к реке. Солнце бликами от воды глаза слепило, запах речной земли весь берег окутал. Птица реку перелетела и стала ждать на другом берегу. Яр, недолго думая, вступил в воду. Плыл он медленно, осторожно, но стоило ему к середине реки доплыть, как усилилось течение и быстро смыло волка обратно к берегу. Отряхнулся Яр, поглядел на реку. Та снова тиха была, послушна. Задумался Яр и, чтобы догадку свою подтвердить, опять в воду ступил, а когда его во второй раз к берегу оттолкнуло, понял он, что проверяют его снова.

Яр огляделся. Не было у реки ни камней, чтобы перепрыгнуть по ним, ни дерева поваленного, чтобы перебраться по нему.

«Раз нет дороги, так сам построю», — решил Яр и начал камни большие и ветки толстые по округе искать. Провозился он долго. Каждый камень с берега собрал. Толкал их носом, в воду закидывал, пустые места палками затыкая. Так, медленно, камушек за камушком, палочка за палочкой, и добрался до другого берега.

Ворона там уже не было. Солнце всё также над головой ярко светило, ни на ладонь не сдвинувшись.

Умыл Яр морду в воде, отряхнулся и пошёл дальше вверх по реке. Размышлял он, сколько ещё испытаний ему предстоит и на что его Велес проверяет.

Тут до ушей его донёсся скулёж жалобный и тявканье тихое. Замаячило впереди пятно рыжее. Приблизившись, увидел Яр лисицу маленькую, а лапа её в капкане. Рыжая скулит, лапой дёргает, выбраться пытается, одновременно с этим еще большую боль себе причиняя. Увидав Яра, она выгнулась дугой, зарычала, оскалившись.

Видел волк в ее глазах боль и страх и понял, что не подпустит она его к себе, не довериться. А потому просто лёг, не сильно далеко, но и не так, чтобы лисица достать его смогла. Рыжая шипела, тявкала на него, рычала и всем своим видом напугать пыталась. Дёргать при этом лапу продолжала, да только лишь сильнее кожу в кровь раздирала. А Яр так и лежал. Положил голову на лапы и смотрел на лисицу, ждал, пока она успокоится.

Сколько времени так прошло, Яр не знал, но успел он заснуть, а когда проснулся, лисица уже не брыкалась. Смотрела на него жалобно, но не шипела.

Яр поднялся. Подошёл к лисе тихонько, взгляда не разрывая. Просунул когти в прорезь капкана, придавливая одну его дугу к земле, а во вторую уцепился клыками и потянул наверх. Лисица, как только свободу почувствовала, лапу выдернула и отбежала в сторону. Посмотрела она на Яра исподлобья, а затем ускакала в лес, махнув только на прощание хвостом.

Снова вороний крик раздался. Размахивала крыльями птица прямо над головой и, резко вниз спикировав, клюнула волка прямо в лоб. Мгновенно Яр сознание потерял. Провалился в темноту, а очнулся в знакомом грязном, липком тумане. И был он уже не волком, а обратно Яромиром обернулся. Холод тут же мурашки по коже пустил. Поднялся Яромир, передёрнулся всем телом и огляделся. Ворона нигде не было, и что-то парню подсказывало, что не увидит он его больше. Зато услышал он шаги и стук глухой. Становились они всё ближе, и из тумана начал образ тёмный виднеться. С каждым шагом силуэт всё больше форму приобретал, обрастал контурами, и вышел, наконец, к Яромиру мужчина. Высокий, широкоплечий. Борода его серая с двух сторон была в косы заплетена, волосы седые, длинные очельем к голове прижаты, и росли из головы рога размашистые. Одет он был в рубаху белую, подпоясанную гашником красным, а на плечи шкура медвежья накинута, и на груди кулон деревянный висел с вырезаным на нём знаком божества. Велес опирался на длинный посох дубовый. Шёл он медленно, широким шагом.

Яромир склонился перед богом, выказывая свое уважение.

— Поднимись, сын мой, — голос Велеса был тих, словно шелест листьев, глубок, как медвежий рык, и груб, как завывание вьюги.

Яромир выпрямился и заглянул богу в глаза. Благоговение терпкое прошлось молнии вспышкой от макушки до кончиков ног.

— Давно я жду тебя, — продолжал Велес. — И вот, наконец, стал ты достаточно силён для встречи со мной. Мои испытания прошёл и силу духа свою доказал. Не буду вокруг да около ходить, хочешь ведь ты правду узнать: откуда ты, кто родичи твои и почему печать Чернобогова на тебе стоит. Позволю я тебе пять вопросов мне задать, а я честно и полно на них отвечу. Выбирай их с умом и только те, что правда нужными считаешь.

Яромир прикусил губу, раздумывая над вопросами. Многое он хотел узнать, на многое глаза раскрыть, и выбрать всего пятёрку вопросов трудной задачей для него оказалось. Наконец, с первым вопросом определившись, Яромир спросил:

— Кем были родители мои?

— Мать твоя была из племени, что мне поклонялись. Одной из тех, в ком волчья кровь бежала. А отец твой из жестокого, кровавого народа, что ради бога своего грабили и убивали. Не было им равным по силе и злобе. Брали они всё, что хотели, и никто их остановить не мог. Так и взял твой отец девушку насильно, оставил внутри своё семя и держал при себе, дожидаясь, пока она не родит. Не такой судьбы я желал для матери твоей. Должна она была стать одной из волхвов моих, моей ученицей.

«Почему же тогда не спасли её?» — возмутился в мыслях Яромир, но рта не раскрыл, боясь бога разгневать. Впрочем, не помогло это. Велес глаза на него прищурил и сказал:

— Следи за мыслями своими, младой волк. Приму я этот вопрос как твой второй и отвечу на него правдой. Как бы сильно вы, люди, мне не молились, как бы сильно у меня не просили, не могу я вмешиваться в судьбу вашу, не могу проблемы ваши решать. В силах мне лишь дать вам возможность самим всё решить, а воспользуетесь вы ей али нет, уж не моя забота. Потому и мать твою я спасать не стал, лишь открыл ей путь к спасению, и она им воспользовалась. Не дожила, правда. Хватило у неё сил только тебя на свет породить.

Яромир закусил губу, сжав кулаки. От истории этой мерзко на душе стало, противно. Хотел он ещё подробнее о матери своей узнать, о том, как выжил, о том, как в лесу в деревне родной очутился. Но вовремя Яромир себя одёрнул и задал другой вопрос, который не меньше его интересовал:

— Почему на мне печать Чернобога стоит?

Велес издал то ли хмык ядовитый, то ли фырканье недовольное.

— Отец твой тебя с одной целью в лоно матери поместил. Ещё до рождения ты был Чернобогу обещан. И как жертва, и как подношение. В племени том каждый мужчина первенца своего Чернобогу отдавал, когда исполнялось тому десяток вёсен. Выказывали так почтение к богу и служащих количество ему пополняли. Потому, когда сбежала твоя мать, тебя спасая, обозлился мой брат и поставил своё клеймо на чистую твою душу, потому запечатал волка твоего. Чтобы никогда ты о природе своей не узнал, чтоб помер младым и к нему попал, как и было обещано. Печать эта не просто метка, это нить, что после смерти приведёт душу твою прямо к Чернобогу в руки.

Ярость грудь Яромира обуяла. Трясло его всего от гнева. Ненависть к Чернобогу, затихшая на несколько месяцев, вновь всколыхнула ярким огнём. Он вспомнил Есенею, глаза её лучистые, смех искристый и как эти глаза потухли, как смех прервался. Всю жизнь Чернобог Яромиру загубил. Мать у него отнял, любимую себе забрал. Всю жизнь парня страдания одни терзали, и всё из-за бога проклятого.

Яромир глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Попытался дрожь в пальцах унять. Задал он четвёртый, самый главный вопрос, что голову терзал:

— Как мне Есенею из лап его спасти?

Столько надежды во взгляде Яромира было, столько страха, что усмехнулся Велес невольно.

— Как и ты, привязана любимая твоя к Чернобогу нитью подношения. Не мертва она, но и не жива. Служит ему духом бесцельным, волю свою растеряв. Чтобы спасти её, нужно нить эту разорвать, а сделать это поможет серп волшебный, который жене Чернобога, Моране принадлежит. Серп её всё на свете может перерезать: и нить судьбы, и жизни, и небо напополам разделит, коль она того захочет. Если удастся тебе Морану уговорить, серп заполучить, то и Есенею спасти сможешь.

— И как тогда мне к Моране попасть? — спросил Яромир свой последний вопрос.

Велес остановился. Развернулся к парню и посмотрел на него внимательно.

— В день зимнего солнцеворота, когда луна на чёрном небе в пик свой взойдёт, отринь своё тело смертное, перейди речку Смородинку и иди туда, куда проводник укажет. Там ты и найдёшь Морану, а уж она тебе подскажет, в какой стороне Чернобога искать.

Ответив на все вопросы, стукнул Велес посохом о землю, и задрожал туман вокруг, рябью пошёл, как гладь воды потревоженная.

— Сила в тебе течёт большая, сын мой, — обратился бог к Яромиру. — Так воспользуйся ею с умом. Помни, что судьбу свою изменить тебе по силам, но будь готов на жертву для этого пойти. Дарую я тебе своё благословение. Прими его и ступай с благодарностью.

Снова стукнул Велес посохом и стал в тумане бликующем растворяться. Яромир хотел бога поблагодарить, но слова комом в горле встали. Туман сгущаться начал, лапать мокрой своей ладонью парня, глаза ему закрывать, нос влажностью забивать. Земля под ногами разверзлась, и начал падать Яромир в тёмную пропасть, но вместо удара выкинуло его в реальность. Распахнул он глаза, жадно воздух глотая, и не сразу понял, что лежит головой на коленях Ведагора.

— Очнулся наконец, — улыбнулся в бороду старик. — А мы тебя уж заждались.

Глава 15. Навь.

Двадцатый день Студня

Грудень пролетел незаметно. С первым снегом, что выпал в самом начале месяца, работы в деревне прибавилось. Из изб никто не выходил без особой нужды. Холода сильные ударили. Щёки на морозе жгло, ветер под полушубок тёплый пробирался. Снега выпало, да так много, что целыми днями приходилось дорожку расчищать.

Пролетел месяц в заботах, раздумьях и переживаниях. Встреча с Велесом Яромира нагрузила мыслями. Когда в себя после ритуала пришёл, поведал обо всём Ведагору и Беловолоду. Мужчины его внимательно выслушали и поклялись, что помогут, чем смогут. Потом Яромир и Гордане всё рассказал. Услыхав про Морану и волшебный серп её, загорелись глаза девушки, хоть и попыталась она это скрыть. Предупредила Гордана, что переход через реку Смородинку опасным будет, тяжёлым и что вернуться с той стороны и не получится, может. Яромир тогда головой покачал, ответив, что всё равно попытаться он обязан, коль шанс Есенею спасти есть.

Несмотря на печку затопленную, в избе прохладно было. Яромир сидел на лавке и в окно глядел. На стекле красивым узором разрослись еловые веточки изморози. Ничего интересного за окном не было, лишь снег блестящий и избушка, им укрытая, в разные стороны покачивающаяся.

Кошка мяукнула. Лежала она на коленях Смеяны лапами кверху и недовольно на девчушку глазела. Изворачивалась вся, выбраться хотела, да только цепкие пальчики её не выпускали.

— Ну что ж ты такая, — канючила Смеяна. — Да посиди ты со мной ещё немного.

— Отпусти ты животину бедную, — упрекнул её Ратибор. — Не видишь, что ли, не хочет она у тебя на коленях сидеть.

— Чего это ты за неё решаешь? — насупилась Смеяна и взглянула на парня.

Кошка, моментом воспользовавшись, выскочила из захвата и помчалась через всю избу подальше от любвеобильной девахи. Запрыгнула на стол, а с него на полку и спряталась между горшками.

— Вот видишь, это из-за тебя! — скрестила руки на груди Смеяна.

— А чего это из-за меня? — спросил у неё Ратибор, подбирая с пола бересты листочек, что кошка со стола уронила. — Коль хочешь погладить кого, могу себя предложить. Положу тебе сейчас голову на колени и гладь сколько хочешь.

Парень хмыкнул, а девчонка краской залилась и отвернулась, неловко прядь волос теребя.

«С каждым днём всё смелее он становится», — приметил Яромир изменения в Ратиборе.

Парень тем временем внимательно рассматривал листок бересты в своих руках.

— Это Есенея? — внезапно спросил он.

Яромир оторвался от окна и взглянул на него удивлённо. Забыл, что лежал на столе портрет возлюбленной, который недавно совсем он рисовать закончил. Яромир угукнул в ответ и поднялся.

— Красивая, — сказал Ратибор.

Смеяна, дуться перестав, поднялась, заглянула на картину через плечо парня и восхищённо выдохнула.

— Ты это сам нарисовал? — спросила она.

Яромир тоже взглянул на портрет. Рисовать он стал уже получше, да только всё равно не мог он передать то сходство с лицом, которое медленно стираться начало у него из памяти. Портрет одновременно и похож и непохож был на Есенею. И лицо вроде то, а вроде и не такое круглое. И глаза как будто те, а как будто и не такие большие. И нос, кажется, похож, но, кажись, и слишком большой. Смотрела с кусочка бересты на него не любимая, но кто-то очень сильно на неё похожий.

— Да, — кивнул Яромир, — сам.

— Красиво вышло, — сказала Смеяна.

Ратибор протянул парню портрет.

— Ты справишься, — сказал он. — Спасёшь свою любимую и вернёшься с ней обратно.

Говорил он это так уверенно, будто будущее знал наперёд. Яромир усмехнулся. Уж от кого-кого, а от Ратибора он поддержки не ожидал.

— Надеюсь, правдой твои слова полнятся, — ответил Яромир.

— Если не правдой, так уж верой в тебя точно. Через столько ты прошёл, столько вытерпел, что грех теперь в себе сомневаться.

Слова Ратибора, полные уверенности, передали её и в сердце Яромира. Растянул парень уголки губ в улыбке и кивнул, поблагодарив приятеля.

Яромир убрал рисунок к остальным в шкатулку и снова на скамейку уселся. За окном ветер подниматься начал, кружа в воздухе мелкие снежные пылинки. Уже завтра ночью предстояло им с Горданой в Навь отправиться, и очень Яромира этот поход пугал. Так близко он был к заветной цели, так долго он этого ждал, что нереальным казалось всё произошедшее. Время вмиг растянулось, замедлилось, густым стало, как смола. Капала каждая минута тяжёлой каплей, разбивалась о твёрдую, зудящую тревогу, что под сердцем засела. Живот крутило от ожидания. Хотелось прям сейчас сорваться, отправиться в лес, на капище и перейти наконец через реку, два мира разделяющую. И вместе с этим было страшно. Страшно настолько, что под одеялом спрятаться от всего хотелось.

Все губы у Яромира были в кровь обкусаны. Мысли одна за другой всё хуже и хуже перед глазами мелькали тёмными картинами. Желал Яромир глупо, почти по-детски, чтобы всё это решилось без его участия. Чтоб проснулся он завтра, а Есенея у ног его сидит и смотрит своим нежным взглядом.

Кольнула в сердце тоска. Яромир глубоко вздохнул, наблюдая за усиливающимся ветром, что кружил в хороводе острые кристаллики снега.

***

Двадцать первый день Студня

Пальцы замёрзли. Ветер за окном завывал, и надеялся Яромир, что к ночи он успокоится, уляжется обратно спать и не помешает ритуалу. Темнело теперь быстро, и единственным источником света служила маленькая свечка, стоявшая на столе. Она слабо освещала Гордану, украшающую вышивкой очередной платок. Яромир видел, как двигаются её пальцы. Тоже замёрзшие, они медленно, неохотно сгибались, вырисовывая ниткой кривой узор. Гордана не смотрела даже, что выходит из-под иглы. Мыслями она уже давно и далеко была не здесь.

Когда парень позвал её, она не услышала. Во второй раз тоже. И лишь стоило Яромиру чуть прикрикнуть, плечи девушки дёрнулись слегка, и она обернулась.

— Чего тебе? — спросила излишне грубо.

— Можно тебя обнять?

Голос Яромира был такого страха наполнен, что нахмурилась Гордана недоумённо. Ничего не отвечая, она отложила вышивку и встала из-за стола. Яромир сидел с опущенной головой. Когда девушка подошла к нему, он осторожно стукнулся макушкой о её живот. Обнял он её не сразу. Порывался всё руки поднять, да отяжелели они так, что только с третьего раза получилось обхватить тонкую талию.

Гордана чувствовала, как дрожал Яромир. Слышала, как тяжело он дышал. Девушка этот страх понимала. Она сама его ощущала. Холодный, давящий, червём в мозг заползающий. Он брал сердце в свои тонкие гнилые пальцы и натирал его о шершавую древесную кору. Душа плакала кровавыми слезами, страшилась, молила не искушать судьбу и оставить всё как есть, как привыкли и как знали.

Шли они на верную смерть, и шанс вернуться был крохотный, как узелок на нитке. Гордана молилась Моране, чтобы не развязался он, чтобы выдержал, чтобы не порвался.

Яромир сжал ткань на её спине, болезненно кожу задев. Гордана аккуратно положила ладонь ему на голову. Парень вздрогнул. Обхватил он подругу крепче, сильнее к себе прижал и поднял голову, утыкаясь подбородком ей под грудью. Смотрел Яромир щенком побитым, и вместе с отросшей бородой выглядело это донельзя глупо.

— Скажи, что всё хорошо пройдёт, — проскулил он.

— Как же сказать я могу такое, коль…

— Просто скажи!

Выкрик Яромира, разозленный собственным страхом, трусливый, потонул в липкой тишине избы. От этого выкрика Гордана застыла замёрзшей водой. Нахмурилась на мгновение, но лицо её быстро вернуло свой прежний безразличный вид.

Девушка чувствовала жар крепких ладоней, что согревал её холодную кожу. Так горячо, что можно обжечься. Такому теплу не место в Нави, а вот её покрытое изморозью сердце там будет в самый раз.

Гордана взяла лицо Яромира в ладони, наклонилась и оставила на лбу парня сухой холодный поцелуй.

— Всё хорошо пройдёт, — исполнила она просьбу друга, сама своим словам не веря.

Яромир тоже не верил. Не верил и Яр, что недовольно порыкивал и прижимал к лапам хвост. Как прежде уже не будет. Эту простую мысль Яромир уяснил уже давно. Она посещала его часто: после смерти Есенеи, после первой увиденной навки, после первого ритуала, после прихода к лютичам. Теперь всё, что было до, казалось сном.

«А может и не было этого „как прежде“?» — промелькнула в голове парня мысль.

Ветер за окном утихомирился, но всё равно гонял в хороводе снежинки тощие, всё толще и толще укрывая землю сугробами. Кикимора и домовой сидели на печи и смотрели на Гордану и Яромира с сочувствием. Они не понаслышке знали, что такое Навь и как она опасна. Сами там когда-то родились. Пытались они людей подбодрить как-то, да толку от этого оказалось мало.

В дверь постучались. Яромир поднялся, чтоб открыть. На пороге стоял Ведагор.

— Пора, — единственное, что он сказал.

За его спиной стая собралась. Вся семья Беловолода вместе с Ратибором, в волков обратившаяся, ждала их в холодной темноте. Чёрные облака скрывали круг полной луны, и лишь парочке тонких прозрачных лучей удалось выбиться и осветить серые шкуры бледным сиянием.

Яромир кивнул и позвал Гордану. Укутались они тепло, девушка с собой косу волшебную прихватила, и вышли к волхву. Стоило им порог переступить, как прискакали в сени кикимора и домовой. Нечисть друг к другу прижалась, у неё слёзы в глазах стояли, у него нервно дёргалось ухо. Между их ног протиснулась кошка и тихо мяукнула.

— Мы за домом присмотрим, — сказал домовой.

— Да, да, — закивала кикимора, — присмотрим-присмотрим. Вы идите-идите спокойно, за нас да за дом не переживайте. Всё хорошо будет. Сами, главное, вернитесь целыми-здоровыми. Да-да, вернитесь обязательно! Как же мы без вас в доме этом? Грустно нам будет! Так что обязательно возвращайтесь! А как вернётесь, пир устроим. Да-да, пир!..

Кикимора и дальше продолжила бы словами заливаться, но одёрнул её возлюбленный, мягко напомнив, что людям идти пора.

Гордана на слова кикиморы лишь вздохнула тяжело, а Яромир неловко посмеялся.

— Вернёмся, — сказал он. — Куда же мы денемся.

Кошка снова мяукнула, а кикимора, не сдержав слёз, громко всхлипнула.

Яромир и Гордана спустились с крыльца. Навалил утром снег, и ступать теперь было тяжело. Ноги проваливались, за сугроб цеплялись, поднимались с трудом. Волки за ними шли. Глаза их светились тусклым желтоватым светом, и в темноте выглядело это жутко.

Ведагор прошёл мимо и первым за забор вышел. Ступал он осторожно, перед каждым шагом снег посохом своим проверяя. Остановился волхв у телеги и жестом указал Гордане и Яромиру внутрь залезть, а сам за козлы сел. Дёрнулись поводья, звуком хлёстким воздух разрезав. Кони недовольно зафыркали и двинулись вперёд. Внимания они на стаю, что по кругу их обступила, никакого не обращали.

Как только выехала телега за частокол, дал пощёчину колкий ветер. Яромир сильнее в одежды укутался, нос и уши прикрывая. Он хотел наклониться к Гордане, обнять её, согреть в такую стужу, но, увидев её лицо, передумал. Девушка замёрзшей совсем не выглядела, как будто мороза, что щёки красным натирал, совсем не чувствовала. В темноте ночной, с косой наперевес, на фоне зимней дороги напоминала она злодейку-смертушку как никогда сильно. Заставила эта мысль Яромира недовольно губы поджать и ещё сильнее скукожиться.

В лесу ветер немного поутих. Деревья мешали его злобному дыханию в чащобу пробраться. Повозка до капища доехала быстро. Частокол в темноте пугающим выглядел. Казалось Яромиру, моргнёт он и увидит насаженную на острый край нечисть или, того хуже, человека обычного.

Ведагор лошадей остановил, Яромир из повозки вылез и помог спуститься Гордане. К удивлению парня, не было почти снега на капище, лишь слегка припорошенная мёрзлая земля. Чуры глазели на приезжих осуждающе, грозно, прекрасно понимая, что люди затеяли, и идею эту не одобряли.

Ведагор разжёг кострище. Волки собрались кругом и внимательно смотрели, как проводится ритуал. Яромир и Гордана сели перед волхвом на колени и склонили головы.

— Собираетесь вы сегодня пересечь грань между Навью и Явью, — тихо сказал Ведагор. Голос его был твёрд, но слышна была в нём тревога. — Путь этот опасностей полон. Душа ваша должна быть страха лишена, а дух крепок аки сталь. Если пустите в сердце своё сомнение, так и останетесь в потустороннем мире бродить. Яромир, пришёл ты к нам с целью славной, но трудной: любимую спасти, из рук злого бога вызволить. Мы приняли тебя как своего, за время короткое успел ты стать частью стаи нашей, нашего народа. Сердце у тебя доброе и дух твой силён. Поможем мы тебе, как родные, молиться будем Велесу, чтоб путь твой ровен был.

Ведагор замолчал, а волки завыли будто в подтверждение его слов. Затем старик продолжил.

— Собираетесь вы переправится через реку Смородинку, а значит разделяться ваши душа с телом. Обернуться тебе волком следует, Яромир. Души у тебя две, так отправь в Навь ту, что сильнее и с границей связь держит прочнее. А коли не справится волк твой и сгинет в Нави, то хотя бы человеческая душа у тебя цела будет.

— Я понял, — кивнул Яромир и поднялся.

Разделся он быстро, мороз тут же по коже хлыстом прошёлся. Застучали зубы, сжались пальцы на ногах и выбился кривоватый выдох из груди. Ведагор протянул ему нож. Яромир схватил его, в землю воткнул и сразу перепрыгнул. Шерсть тут же тело согрела. Яр махнул мордой и распушился весь, чтоб ещё теплее стало.

Волхв кивнул и обратил свой взгляд на Гордану.

— Прошло уж очень много зим с того дня, как я повстречал тебя, Гордана. Не думал, что увижу лицо твоё снова. Когда-то ты спасла жизнь Беловолоду и вместе с ней жизнь всех лютичей. За это мы всегда будем тебе благодарны и всё возможное сделаем для желания твоего заветного. Путь твой был тернист и долог. Лелею я надежду, что сможешь ты конец этого пути увидеть. Сбереги Яромира, дай ему сил Есенею спасти. И ты, Яромир, Гордану оберегай, от страхов и соблазнов уведи.

Затем волхв вытащил из-за пазухи мешочек и высыпал хорошо знакомые Яромиру красные ягоды на ладонь.

— На этот раз пережевать их надобно, — сказал Ведагор.

Гордана забрала ягоды с его ладони, часть себе в рот положила, часть Яру в пасть закинула. Горечь на язык брызнула, когда клыки сушённую плоть перекусили. Затошнило сразу, выплюнуть гадость захотелось. Яр приоткрыл пасть, холодный воздух языком ловя, чтобы хоть как-то мерзкий вкус перебить. Гордана от ягод лишь лоб немного скривила.

Ведагор в это время кинул в кострище скрутки трав, и разнёсся над капищем аромат полыни и смородины.

Внезапно живот скрутило спазмом. Яр согнулся, хвост к лапам прижав, заскулил. Гордана рядом с ним тоже за живот схватилась. От боли в животе разболелась голова, и перед глазами потемнело. Лапы подогнулись, и рухнул Яр на землю, сознание теряя. Последнее, что смог он запомнить — как упала рядом с ним Гордана и полилась с уголка рта её дорожка густой крови.

***

Яр открыл глаза, и в них тут же хлынула серая темень. Он перевернулся на спину и некоторое время просто лежал, глядя в небо, которого не было. Помнил он это место. Тогда, во время ритуала, где повстречал Велеса. Он запомнил унылую серость, запомнил запах пустоты и ощущение безнадёги, которым всё здесь пропиталось. Но что-то всё-таки изменилось: стало более осязаемым, более реальным. Яр встал. Подушечки мягкие кольнула жёсткая трава. Такая же тёмная, как и всё вокруг. Раньше её не было. А может, и была, просто Яр внимания не обращал.

Волк огляделся. Куда взгляд ни оберни, повсюду туман плотный. В нём не было ни холодно, ни жарко. Не было ветра прохладного, не было опаляющих солнечных лучей. Горданы рядом не было. Позвать было хотел оборотень подругу, да вспомнил, что в обличии волчьем не может он говорить. Тогда решил он на нос свой и уши положиться, но и они подвели. Запахов никаких не было и звуков тоже, лишь тени, что мелькали чёрными всполохами туда-сюда и прятались за тёмными очертаниями голых деревьев.

Яромир помялся, не зная, как лучше: на месте стоять или пойти вперёд. Выбрал второе. Трава под ногами приминалась с тихим хрустом. Шёл и шёл Яр, во все стороны глядя. Решил затем хоть воем девушку попытаться дозваться.

— А-у-у! — позвал он, и девушка откликнулась.

— Не кричи, — раздался раздражённый голос за спиной. — Здесь нельзя кричать.

Яр оглянулся. Гордана смотрела на него, нахмурив густые брови и поджав губы. Её белая рубаха сливалась с грязным туманом вокруг и делала девушку похожей на привидение, на одну из теней, что бегали от дерева к дереву.

«И где ж ты была?» — подумал Яр и на удивление своё получил ответ:

— Здесь.

«Ты чего? Слышишь меня?»

— Конечно слышу, — фыркнула Гордана. — Здесь все друг друга понимают, даже если на разных языках в Яви общались. Можешь потому спокойно привычной своей речью глаголить.

Яр попробовал сказать пару слов на речи человеческой, и у него получилось. Странное это ощущение было. Ртом он шевелил, будто гавкнуть хотел, а вылетали наружу слова чёткие.

— Мы в Нави? — спросил волк.

— А где же ещё нам быть? — бровь Горданы устремилась ввысь. — Пойдём. До реки нам добраться надо.

Она обогнула оборотня и уверенно пошла вперёд. Яр последовал за ней.

— Ты знаешь дорогу? — спросил он.

— Нет.

— Тогда куда ты идёшь?

Гордана остановилась, глянула на парня через плечо, чуть сузив глаза.

— Прислушайся, — сказала она.

Яр не понял, что подруга имела в виду, но послушно приказ исполнил. Глаза на всякий случай прикрыл, чтобы полностью в слух обернуться. Тишина вокруг сгустилась плотно, и не сразу волк услышал приглушённый, шероховатый звук воды. И видимо отразилось понимание это на морде его, так как раздался довольный хмык Горданы.

— Услышал наконец?

— И как ты только расслышать её смогла? — удивился Яр.

— Больше меня волнует, как ты её не услыхал, — с издёвкой ответила Гордана.

— Твоими поисками занят был, — ответил волк язвительно.

Они улыбнулись друг другу одновременно и пошли дальше в сторону, где звук воды чётче слышался. Туман расходился перед ними дружелюбно, завлекающе, а затем смыкался за спиной, будто в ловушке их запирая.

Журчание становилось всё громче и всё ближе, и вот показались в серости очертания моста и берега. Воды реки чернее самой глубокой ночи были, спокойные, мирные. Они шептали на ухо нежными переливчатыми голосами, манили к себе. Лёгкий запах тины через нос в рот попал и на языке осел.

Мост был обычным самым. Деревянным, обветшалым немного. Доски местами подгнили, стёрлись по краям.

— Мяу! — донеслось негромкое с другого берега.

Яр дёрнул головой, пытаясь высмотреть источник звука. Но мост растворялся в тумане, и другой берег укрывала мутная белёсая пелена.

— Ты готов? — спросила Гордана.

— Нет, — ответил правду Яр. Живот у него от тревоги крутило.

Гордана издала весёлый хмык.

— Молодец, — сказала она. — Тут незачем храбриться.

Гордана положила руку Яру на холку и сжала несильно в пальцах шерсть. Двое на мост ступили. Скрипнул он под их тяжестью, застонал недовольно, но удержал.

— Ай! — Яр одёрнул лапу обожжённую.

Мост горячим был, калёный. Боль пульсирующая в лапе заиграла.

— Терпи, — приказала Гордана и потянула волка вперёд.

Вода под мостом вдруг забурлила, запенилась и начала светиться, как раскалённое железо. Ещё сильнее мост нагрелся, и невозможно уже было по нему ступать. Казалось Яру, что ещё шаг, и расплавятся его лапы, а затем и он сам.

— Терпи! — повторила Гордана сквозь зубы.

Самой ей больно было. По вискам пот потёк, и дыхание прерывистым стало.

Чем дальше они шли, тем отчётливее берег виднелся. В отличие от брата своего он зеленью полнился. Осока высокая росла, камыш над водой склонился, стволы осины и ели вверх стремились. И вся эта трава такая же серая, блёклая, но уж более живой казалась.

— Мяу! — снова послышался кошачий клич.

Яр с Горданой спрыгнули наконец с раскалённого моста. Волк тут же стал лапы вылизывать, чтоб хоть как-то боль унять. Река позади них снова в спокойствие пришла.

— Мяу! — повторилось, на этот раз недовольнее.

Яр от занятия своего оторвался и посмотрел на источник звука. На него в ответ глядела кошка. Чёрная шёрстка её, казалось, растворялась в тумане, перетекала в него плавно.

«Или наоборот, — подумал Яр, — туман это в неё собирается».

Слепой белый глаз смотрел на парня внимательно, не моргал, изучал.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Яр у кошки, но за ответом повернулся к Гордане.

Девушка снова хмыкнула.

— Говорила же я, что многое ты о кошке не знаешь.

Она пошла вперёд, утягивая волка за собой. Всё тело внезапно дрожь пробрала жуткая. Передёрнуло волка, холод шею уколол. Хотел он сглотнуть, да в горле пересохло и стянуло неприятно. Сердце на мгновение остановилось, а потом заметалось галопом под рёбрами. Яр прерывисто вздохнул, пытаясь орган разбушевавшийся утихомирить. Предчувствие нехорошее оборотня обуяло.

Кошка снова мяукнула, боднула лапу и потёрлась об неё бочком. Поставила она лапы передние на Яромира, хвост трубой подняла.

— Веди нас, — приказала ей Гордана.

Кошка взгляд перевела с Яра на девушку, лапы снова на землю опустила и, махнув хвостом, засеменила по тропинке.

Яр всё вокруг осматривал, цеплялся взглядом за каждую мелочь, что внимание привлекала. Окружение таким родным казалось, привычным, только краски будто кто-то тряпочкой стёр. Туман перестал быть густым, хоть и скрывал в себе до сих пор большую часть местности.

На этой стороне реки будто жизнь появилась. Ветер слабый трепал кроны деревьев, шелестел листьями на кустах. Сова ухала на пару с каркающим вороном. И луна, тусклая, тоскливая, пыталась пробиться прозрачными пальцами сквозь плотную шерсть тумана.

Тень выскочила перед Яромиром внезапно. Не лишённая очертаний, а плотная, фигуристая. Она пронеслась быстро и тут же исчезла.

— Что это было? — спросил изумлённый парень у Горданы.

— Душа, — кинула она в ответ. — Мы ведь в Нави.

Уточнять Яромир не стал. С каждым пройденным аршином замечал он всё больше и больше душ, уныло по поляне бродящих. Одни слонялись, устремив пустой взгляд в никуда, другие бежали, не оглядываясь по сторонам, а третьи стояли на месте, задрав голову к небу. Здесь все были: и взрослые, и дети, и старики. Призраки молчаливые, что навевали ужас промёрзлый, и стонущие, кряхтящие, пускающие голосом своим поток мурашек по телу. А между призраками этими ползала нечисть, оскалив клыки. Она шипела, рычала, стонала, смотрела исподлобья, сверкая жёлтыми и красными глазами. Царапала когтями землю.

Оскалившись, нечисть смотрела на Яра и Гордану голодным, плотоядным взглядом.

— Почему они вокруг только ходят? Видно же, что напасть хотят, — спросил Яр.

— Не посмеют они на помощницу богини напасть, — ответила Гордана.

Яр посмотрел на неё, брови сведя у переносицы.

«Неужто о себе она говорит? — раздумывать начал парень. — Или же…»

Он посмотрел на кошку. Та шла спокойно, изящно. Шёрстка гладкая от каждого движения переливалась словно волны.

Тут кошка побежала внезапно быстрее, в затем остановилась, села, лапками хвост обвив, обернулась к людям. Перед ней выплыла из тумана изба. Добротная, новёхонькая, будто только-только построенная, с резными ставнями и наличниками. Дым из трубы улетал в небо тонкой струйкой. Из окон лился слабый свет, а дверь избы была приветливо открыта.

Кошка мяукнула ещё раз и, в пару прыжков одолев ступени, скрылась внутри, зазывающе махнув хвостом.

— Добро пожаловать в обитель богини смерти, — замогильным голосом сказала Гордана.

Глава 16. Волшебный серп.

Гордана зашла первой. Решительным шагом она поднялась на крыльцо и скрылась в сенях. Яр за ней последовал с меньшей решимостью. Чувствовал он себя гостем незваным, который без спроса в чужой дом вторгается.

Ничего необычного в избе богини не было. Проём дверной самый обычный, за ним самые обычные сени. Пол чуть поскрипывал, тихонько, осторожно, будто боясь потревожить живущих. Горница была широкой, длинной и, на удивление Яра, довольно освещённой, хотя исходил свет только от парочки маленьких свечек. Чуткий нос уловил запах трав, сажи и сырой земли и чего-то сладковато-горького, не известного волку.

У самой дальней стены стояло что-то высокое, вытянутое и укрытое тряпицей большой, из-под которой только ножки деревянные виднелись. Занимало это что-то большую часть горницы и сильно выделялось на фоне всего остального.

Морана сидела на донце прялки. Из пушистой кудели тянулась нить и, проходя через пальцы богини, собиралась на веретене, окрашиваясь кроваво-красным цветом. На пришедших гостей она головы не подняла. Следила внимательно за нитью в руках. Волосы её были в длинную косу заплетены и переливались то чёрным, то белым. Усерязи тихо покачивались над скулами, поблескивая в жёлтом свете свечей. Одета богиня была в чёрную рубаху с красной вышивкой, которую и не заметно особо было на фоне тёмной ткани.

Кошка по-хозяйски прошла к богине, запрыгнула к ней на колени и свернулась клубочком. Губы Мораны дёрнулись в лёгкой улыбке. Она перестала раскручивать веретено, и нить, сама собой оторвавшись от кудели, закрепилась на мотке. Морана убрала веретено и взглянула на гостей своих. Красотой богиня обделена не была: волос густой, лицо бледное, острое и глаза, как лёд чистейший. Взгляд у неё был уставший, а улыбка вымученной. Яр в почтении голову склонил, а Гордана, как смотрела на богиню холодно и осуждающе, так и продолжила.

— Давно же ты не заходила ко мне, Гордана, — обратилась к своей бывшей ученице Морана.

— И по чьей же милости? — фыркнула девушка в ответ.

Яр глянул на Гордану испуганно, поражаясь дерзости её, а затем осторожно посмотрел на Морану. Богиня разозлённой не выглядела. Наоборот, нахальство ученицы будто смешило её.

— Скучала я по языку твоему дерзкому. Кроме тебя никто мне слов таких говорить не смеет.

Морана перевела холод своего взгляда на Яра.

— Ну, здравствуй, велесов сын, — сказала она. — Сильно же ты вымахал с последней нашей встречи.

Волк снова склонил голову в поклоне уважительном. От слов богини он непонимающе ушами подёргал: не помнил, чтобы до этого дня с ней когда-нибудь пересекался.

— Честь для меня большая с вами встретиться, — сказал Яр, всё боясь голову поднять.

— Не та я богиня, чтобы встреча со мной честью для тебя была, — покачала головой Морана. — Ни для кого она честью не будет.

Спорить Яр не стал и прижал язык к нёбу на всякий, чтоб слова лишнего не сказать.

— Мы пришли к тебе за серпом волшебным и чтоб узнать дорогу к мужу твоему, Чернобогу, — сказала Гордана.

— Знаю, — кивнула Морана. — Велес уж всё мне рассказал.

Она аккуратно спустила кошку со своих колен и поднялась. Усерязи тихо звякнули. Богиня подошла к столу и пододвинула к себе ларчик широкий. Самый простой, с плоской крышкой и без узоров витиеватых.

Яр заметил, как напряглась Гордана, ловя жадно взглядом каждое движение Мораны. Волк аккуратно коснулся носом сжатых в кулак пальцев подруги, но не отреагировала никак Гордана на его прикосновение.

Морана тем временем уже крышку ларчика приподняла и достала бережно серп. Выглядел он старым, потрёпанным. Ручка из тёмного дерева стёрлась вся, а лезвие чуть проржавевшее и с выбоинками маленькими от частого использования. Совсем серп волшебным не выглядел.

Морана провела кончиками пальцев по металлу, и засветились на нём руны, как на косе Горданы. Богиня подошла к девушке и, прежде чем отдать ей серп, спросила серьёзно, чуть сузив глаза:

— Ответь на вопрос мне, на который раньше ответа дать не могла: чем для человека смерть является?

Морана смотрела внимательно, глубоко, так что холод до кончиков пальцев прошёлся. Повилась в воздухе напряжённость, загустела она, каплями смолистыми на плечи оседая. Вопрос тяжёлый придавил к земле, так что и пальцем пошевелить с трудом получалось.

Гордана ответила не сразу. Заглянула сперва богине в глаза, затем голову к Яру повернула. Смотрела долго в темноту звериного его взгляда, копалась там, искала что-то. Ответ на поставленный Мораной вопрос она нашла уж давно. Отыскала его в пути, что с Яромиром провела. И таким он ясным для ведьмы оказался, таким простым, что сама она себе удивилась, что так давно не могла его разглядеть.

Ответила она тихо, будто боясь, что слова её могут кого-то потревожить:

— Смерть? Это лишь жизни часть. Такая же, как рождение, такая же, как взросление. И бояться её нет смысла. Нет смысла её не любить и бежать, всё равно догонит. — Гордана подняла взгляд на Морану. — Ничего страшного в смерти нет. Она лишь напоминает нам, как жизнь быстротечна, как дорога она и что ценить нужно каждый миг. Смерть для человека — лишь повод ближнего любить сильнее.

Морана улыбнулась, не одними уголками губ, а широко, искренне. Лёд в её глазах подтаял и заискрился. Она протянула Гордане серп.

— Давно ты ждала мгновения этого, — сказала Морана.

Гордана ничего не ответила. Смотрела она на серп взволнованно, недоверчиво. И рука, к нему потянувшаяся, мелко подрагивала. Как только ухватилась Гордана за рукоять, появились в воздухе нити. Бледно-красная, тонкая закручивалась вокруг девушки, а рядом с Яром весело плясала яркая алая, с вкраплениями чёрного.

Гордана смотрела на серп в своих руках и поверить не могла, что всё взаправду с ней происходит. Что от желания заветного отделяет её всего один острый взмах рукой. Нить жизни её дрожала испуганно, зная, чего хозяйка желает. Один взмах, и прекратятся мучения. Один взмах, и получит она, наконец, заслуженный покой. Мысль эта опьянила, вцепилась крепко и начала утаскивать на дно. Сама девушка не заметила, как всё ближе руку к нити жизни начала подносить.

— Гордана? — тихо позвал её Яр.

Девушка вздрогнула и посмотрела на друга. Смотрел Яр обеспокоенно, настороженно, хвостом напряжённо пол подметая. Поднял он лапу и коснулся осторожно ладони Горданы. Прикосновение это вывело девушку из мыслей, её захвативших.

— Всё хорошо? — спросил Яр.

Гордана неуверенно кивнула.

— Да. Да, хорошо всё.

Она посильнее рукоять серпа в ладони сжала. Стало вдруг совестно, что захотела она, клятву нарушив, оставить оборотня одного со своей проблемой разбираться.

— Значит, это и есть тот самый серп? — спросил Яр у богини. — Который всё живое умертвить может.

— Верно, — качнула головой Морана.

— И Чернобога тоже он жизни лишить сможет?

На этот раз богиня лишь уголком губ дёрнула и головой покачала.

— Серп мой, может, и самый острый во всех трёх мирах, но бога он покалечить не может. Такого его правило.

— Как же тогда нам Чернобога одолеть? — вопросил Яр.

— А вы его одолеть хотите или Есенею из плена его вызволить? В случае таком вам и не нужно его убивать, отвлечь лишь и невесту твою выкрасть.

Яр задумался над словами Мораны, а Гордана спросила:

— Где мы Чернобога сможем отыскать?

Богиня хмыкнула, оставив вопрос без ответа. Развернулась, взяла веретено и подошла к той самой, скрытой под тряпицей вещи, что Яр ещё на входе в горницу заприметил. Аккуратно поддела богиня край тряпицы и потянула в сторону. Увидев, что под ней находилось, Яр вздоха удивлённого в груди не удержал.

Пяльце огромное, во всю стену шириной и почти до потолка высотой. Закреплена на нём была ткань белая, наполовину вышивкой заполненная.

Морана вытянула нить из намотанного на веретено мотка, щёлкнула ножницами и, отложив веретено в сторону, вдела нитку в иголку. Заплела узелок и приступила к вышивке. Раз стежок, два стежок. Нить красная через ткань проходя, цвет свой меняла.

Яр сделал осторожный шаг ближе, желая вышивку внимательнее рассмотреть. Но чем дольше смотрел, тем страннее она ему чудилась: изображение на полотне двигалось, люди ходили, домашними делами занимались, лица их сменялись один за другим. Вот женщина молодая воду несёт, вот уже мальчик маленький на печке с куклой играет, а в следующий момент мужчина, дрова рубящий.

— Что это? — прошептал Яр, глаз не сводя с вышивки.

— Полотно судьбы, — ответила Морана.

Вдаваться в подробности она не стала, а Яр расспрашивать не решился, побоялся.

Гордана сделала шаг вперёд и повторила свой вопрос.

— Как нам до Чернобога добраться?

Морана вышивать перестала, оставила нитку в полотне и обернулась к Гордане.

— Есть ли в вас уверенность, что сможете мужа моего обхитрить? — спросила она.

— Коль не сможем, так хоть постараемся, — ответила Гордана.

— Терять нам всё равно нечего, — дополнил Яр.

Уголок губ богини чуть дёрнулся вверх. Она снова взяла веретено и смотала из нити клубочек. Затем поднесла его к губам и зашептала заговор. Клубок вспыхнул ярким светом, погас и задрожал, зашевелился в руках Мораны. Нитка из него полезла, словно змея, потянулась вперёд, стрелой стремительной пересекла горницу и исчезла в дверях. Яр проводил её ошеломлённым взглядом.

— Следуйте за нитью. Она вас к мужу моему и приведёт.

Голос Мораны при упоминании мужа чуть дрогнул, и показалось Яру на мгновение, что губы её неприязненно скривились. Волк, впрочем, за это цепляться не стал. Он снова поклонился.

— Благодарю тебя, Морана. Век тебе обязан буду.

— Не нужно, — покачала головой богиня. — Без надобности мне обязательство твоё. Лучше цель свою скорее исполни и уходи из Нави, чтобы долго мы ещё с тобой не встретились.

Яр кивнул, в груди у него зацвёл огонёк благодарности. Услышал он в грубоватых словах Мораны заботу.

— Проживу я жизнь мне дарованную достойно и стыдиться за себя не заставлю, — поклялся он богине.

Морана махнула на него рукой.

— Оставь эти речи сладкие для Велеса. Ступайте, дети мои, и от нити красной никуда не отходите.

Она снова вернулась за полотно.

Яр и Гордана переглянулись. Девушка сжала в пальцах рукоять серпа и кивнула парню. Яр пошёл на выход и около лап задних почувствовал мягкое прикосновение.

— Мяу! — протянула кошка, потираясь лбом о серую шерсть оборотня. Хвост её стоял трубой, и лишь кончик его туда-сюда мотался.

Яр развернулся и широким мазком чёрный гладкий лоб лизнул. Кошка зажмурилась довольно и задрожала мурлыканьем громким.

— Спасибо тебе за всё, — поблагодарил волк кошку. — Очень ты нам помогла. Прощаться не буду, коль судьба решит — встретимся ещё.

Развернулся он и вышел, а Гордана за ним, с кошкой решив не прощаться и только взглядом коротким ее напоследок одарив.

Нить из избы тянулась в самую гущу тумана. Ярким росчерком кровавым делила серость надвое.

— Как думаешь, — спросил Яр, когда Гордана сбоку остановилась, — получится у нас?

— Поздно ты переживать об этом начал, — ответила Гордана и устремилась вперёд.

Волк поспешил за ней. Шла девушка размашистым, быстрым шагом, в котором чувствовал оборотень страх и тревогу. Пропитали они всю одежду Горданы запахом сырости кислой и гнили удушливой. Чувства эти Яр понимал и разделял. Сам до дрожи в подушечках лап страшился встречи с богом злым, и лишь одна мысль о Есенее сил ему придавала.

Нить извивалась, плутала, но упорно вела волка и ведьму вперёд. Вокруг всё также деревья серые стояли, а под ногами трава тёмная хрустела. Призраки бродили безвольные, ни звука не издавая. Нечисть ходила взад-вперёд около нити, рычала, но близко не подбиралась.

Лапы уже болеть начали. Луна тусклая на месте стояла, сколько бы они ни шли, и время по ней определить возможным не представлялось. Яр остановился, отряхнул лапу от пыли и облизал покалывающую огоньком подушечку.

— Сколько нам ещё идти? — спросил он у Горданы. — Скоро лапы все в кровь сотру.

Ответа от девушки не последовало, а потом и вовсе понял волк, что не слышит её шагов.

— Гордана? — волк обернулся, выискивая глазами подругу.

Она стояла на месте и смотрела в одну точку. Лицо её скривилось в муке, глаза испуганно округлились, и губы что-то тихо бормотали. Коса выпала из ослабевших пальцев.

— Гордана? — подошел к ней Яр и взглянул в ту же сторону, что и она, но ничего кроме призраков не увидел.

Нить за их спинами нетерпеливо дрогнула.

— Любомир? — будто заколдованная, сделала девушка шаг вперёд.

Нить задрожала ещё сильней.

Гордна шла осторожно, но быстро, словно изголодавшийся, но испуганный зверь.

— Любомир? — вновь позвала она. — Это правда ты?

Понял Яр, к кому ведьма шла. Остановилась Гордана перед призраком. Парнем невысоким, худым, со взглядом пустым.

— Любомир, ты меня слышишь? — спросила девушка и протянула руку, желая к щеке призрака прикоснуться, но в последнее мгновение остановилась.

Пальцы ее тряска охватила, и непонятно было, хотела она их дальше протянуть или в кулак сжать. Губы её растянулись в судорожной, сжатой улыбке.

— Конечно не слышишь. Ты уже давно слух потерял.

Она всё же дотронулась до его щеки. Мягко, почти невесомо. Как касаются деток маленьких, когда разбудить бояться.

— Я скоро приду к тебе, — прошептала Гордана с какой-то затаённой надеждой и упрямой уверенностью. — Мы скоро снова вместе будем.

Всё продолжала она стоять и любоваться серым, полупрозрачным лицом, на котором ничего, кроме пустоты, не было. А в это время к ней медленно нечисть подползала. Навка, голодная, оскалившая свой гнилой рот, из которого слюна капала, приближалась осторожно, готовая в любой момент наброситься на девушку.

— Гордана! — крикнул Яр и помчался в её сторону. — Осторожно!

Но в помощи ведьма не нуждалась. Она плотно сжала пальцы на рукояти серпа и взмахнула рукой так, что вонзилось лезвие прямиком в шею прыгнувшей на неё навки. Серп в глотке застрял, выскользнул из пальцев Горданы и вместе с нечистью на землю упал. Навка дёргалась, хватала ртом воздух, глаза выпучив. По траве чёрная кровь начала разливаться. Затем вспыхнули руны на лезвии, и стала нежить рассыпаться пеплом. Осталась от неё лишь горстка пыли. Гордана серп подняла, отряхнула и за пазуху себе положила.

— Пойдём скорее, — подбежал к ней Яр и, ухватив клыками за подол рубахи, потянул в сторону нити.

Гордана послушно за ним последовала, бросив последний тоскливый взгляд на призрак любимого своего.

Нить возмущённо натянулась, будто поведение ведьмы осуждая. Яр перед ней мысленно извинился и подтолкнул Гордану носом вперёд. К произошедшему интерес показывать он не стал, хотя червяк любопытства внутри заёрзал.

Снова Гордана выглядела спокойной, чуть надменной. Косу она подобрала и вцепилась в неё твёрдой хваткой. Холодный взгляд рассекал туман как острый нож. И ничего в ней прежней боли не показывало.

Внезапно трава под лапами исчезла, сменившись ледяным гладким камнем. Туман медленно стал расступаться в стороны, являя глазу широкую каменную дорогу. Она прямой рекой уходила вверх на небольшой склон, где сливалась с высоким частоколом, за которым виднелась крыша огромных хором.

Перед самими воротами нить дёрнула свой кончик и стремительно потянулась назад, исчезая в тумане вспышкой яркой.

Гордана подняла взгляд, заглядывая в маленькие оконца на самом верхнем этаже хором.

— Вот мы и на месте, — тихо проговорила она. — Цель твоя прямо за дверью этой.

Глава 17. Выбор.

Забор был высоким, из дерева толстого, добротного. Навис он над Яром и, казалось, вот-вот пасть свою разинет и поглотит волка, щепками в труху пережёвывая.

От камня под лапами холодом веяло, да таким колючим, что стоять с трудом получалось. Резало мягкие подушечки лап, и Яр перешагивал с одной на другую, пытаясь хоть как-то их согреть.

Гордана толкнула тяжёлые двери. Поддались они с трудом, расходиться начали со скрипом недовольным. За ними вид открылся на хоромы огромные, в три этажа, с крышами острыми. Каждый наличник, каждые ставни и перила лестницы украшены были мрачной резьбой. Черепа, кости и змеи, лица плачущие и звериные пасти окровавленные.

Яр содрогнулся. Хвост к лапе сам собой прижался. От страха тошнить начало, и сердце в глотке забилось. И только глаза голубые, ясные представляя, смог Яр немного успокоиться.

Хоромы обжитыми не выглядели. Углы стёртые, сколотые, паутина на лестнице и под крышей, темнота в окнах — всё о том кричало, что давно здесь никто не живёт.

Ступенька под лапой скрипнула, да так громко, что резью в ушах отдалась. Хоромы будто задрожали, зарычали недовольно, как цепной пёс, и нависли над Яром, угрожающе сверкнув коротким отблеском в окне. Сердце забилось в животе, лапы одеревенели. Яр тряхнул головой, сгоняя наваждение.

Подойдя к двери, уловил острый слух скрип размеренный, будто шаги чьи-то. Гордана двери на себя потянула. Умоляюще запищали петли. Лапы на грязный пол ступили, потревожив пыль на нём лежащую. Туман и в доме простирался, слился с грязью и сквозняком прохладным. Сени темнота укутала, забилась в каждый угол и противилась гостям дорогу показывать. Гордана снова на улицу вышла, подошла к деревцу, отломила ветку и, вернувшись обратно к Яру, прошептала над ней заговор. Вспыхнул огонёк на кончике, и свет от него такой яркий был, будто солнце маленькое ведьма на палку насадила.

Теперь расступилась тьма испуганно, лопнула и стекла через щели в полу под землю.

Сени разветвлялись тремя коридорами: по правую руку, по левую и впереди, а вдоль стены лестница на второй этаж примостилась.

— И куда нам идти? — задалась вопросом Гордана.

Яр повёл носом и уши навострил. Запахов он, кроме влажности и гнили, никаких не почувствовал. Зато услышал стук, тот же, что и на входе до него донёсся.

Стук этот со второго этажа доносился и был таким тихим, практически бесшумным.

— На второй этаж нам надо, — указал носом в нужную сторону Яр.

Гордана кивнула и направилась к лестнице. В этот момент из правого коридора вышел мальчик. Бледный, как смерть, тощий, в рваной рубахе и грязных портках. Прошлёпал он босыми ногами мимо ведьмы и оборотня. Глаза пустые, взгляд бесцельный в никуда направлен, и рот, как у дурака, приоткрыт. Прошёл он беззвучно, проплыл практически и скрылся в другом коридоре.

Яр с Горданой, взглядом душу проводив, переглянулись.

— Велес говорил, что Чернобог всех, кто жертвой для него стал, подле себя держит, — вспомнил Яр.

— Значит, на правильном мы пути, — сказала Гордана и поставила ногу на ступень.

Второй этаж по постройке первый повторял. Так же здесь расходились в стороны коридоры, но и отличие было — душ в разы больше. Ходили они, шума не создавая и не обращая совсем внимания на гостей нежданных.

Были здесь и дети, и красавицы молодые, и старики. Среди белых лиц увидел Яр знакомые, давно в памяти потерявшиеся.

— Маришка? — приоткрыл удивлённо пасть волк.

Девушка выглядела в точности так, какой он её видел в последний раз. Шла она медленно с подносом в руках, и на голос волка внимания не обратила.

— Маришка! Маришка, ты помнишь меня? — преградил ей путь Яр. — Это я, Яромир!

Девушка остановилась, пару раз хлопнула глазами и опустила взгляд на волка. На лице её ни одной эмоции не отразилось и ни капли узнавания.

— Яро…мир?

Голос у души такой же бесцветный был, как и лицо.

— Да! Да, это я, Яромир! — запальчиво продолжал оборотень. — Ты меня понимаешь?

Вместо ответа она лишь глуповато голову к плечу склонила.

— Не будет от этого пользы, — сказала Гордана. — Даже если упомнит она тебя, и что?

Яр дёрнул ухом недовольно.

— Маришка, — снова позвал он душу. — Ты знаешь, где Есенея? Она здесь?

Голос волка надеждой звенел, такой хрупкой, натянутой, будто льдинки пластина, что трещинами пошла и вот-вот сломаться должна надвое. Мгновения, что душа молчала, растянулись для Яра вечностью. Лапа его недовольно подергивалась, и хвост напряжённой стрелой застыл.

— Есе…нея, — душа медленно повернула голову и указала в сторону центрального коридора.

Силы в другой руке не хватило, и поднос на пол упал. Разлетелась посуда в разные стороны. Душа на безобразие это взгляд опустила и так и осталась стоять. Яр ещё несколько раз попытался до неё дозваться, пока Гордана его не одёрнула.

Пошли они в указанном направлении, а навстречу им всё выходили и выходили души неприкаянные. И тошно, скверно становилось Яру оттого, что видел он знакомые лица. Тут и Снежа, кузнеца дочь, была, и Елисея, первая красавица деревни, и Святозара, которую Яромир только в детстве самом видел, когда ему и десяти вёсен не исполнилось.

Коридор перетёк в горницу большую, двери которой нараспашку открыты были. Пламя огня лишним стало: светло было в горнице, пусть и не ярко. Свет лунный лил так, будто прямо за окном светило и находилось. Каждая пылинка подсвечена была, каждая досочка.

Ещё из коридора Яр приметил фигуру рослую. Тёмные размытые контуры её теперь чёткость обрели. Выстроились они в крепкие руки и сильные ноги, в грудь широкую, медленно поднимающуюся, на которой крупный навник висел. Борода седая, длинная, до живота доставала. Волосы светло-серые по плечам растеклись.

Взгляд бога был суров, но спокоен. Сидел он, уперев кулаком голову, и молча наблюдал за Горадной и Яром, что медленно в горницу вошли.

Стоило только волку переступить порог, как прошёл морозцем колючим по загривку страх. Встала дыбом шерсть, напряглись мышцы. Вся сущность звериная силу ощущала, что от бога исходила. Не походила она на силу Велеса или Мораны. Она была ночи чернее и холоднее стужи. Казалось, Чернобог взял Яра за шкирку, ножом острым коснулся кожи, надавил чуток, пуская кровь, и разрезал тонкую плоть, шкуру с волка срезая.

От сравнения такого передернуло Яра всем телом, а уши уловили тихий смешок.

— Долго же ждать тебя пришлось. Неужели сам решил ко мне вернуться и добровольно жизнь в мои руки отдать? — голос у бога был грубым, низким и сломанным хрипотцой. Он перевёл взгляд с Яра на Гордану. — А ты? Ученица жёнушки моей ненаглядной?

Ведьма на слова бога лишь фыркнула высокомерно, но вопреки самоуверенности гордой страх её коркой ледяной покрыл от макушки до пальцев ног.

Превозмогая ужас, от которого лапы тряслись, Яр ступил вперёд и произнёс осипшим голосом:

— Где Есенея?

Во рту сухо было, язык плёнкой стянуло. Сглотнуть хотелось, да сглатывать нечего.

Чернобог выдернул широкую бровь.

— Кто? — в голосе его скука с непониманием смешалась.

— Есенея, — повторил Яр, пытаясь голосу уверенность придать. — Моя невеста. В жертву её тебе бабка Ведана принесла.

— А-а-а, — протянул бог, — понял я, о ком ты толкуешь.

Затем на лице его мерзкая ухмылка отразилась. Он схватил пальцами воздух, будто нить ухватил, и потянул на себя. Воздух вокруг замерцал, затрепетал, и в дымке полупрозрачной появилась в горнице душа. Тонкая, невысокая, с лицом округлым, маленькими глазами потускневшими, полными губами и вздёрнутым носом. Взгляд у души был пустой, безмолвный. Смотрела она в одну точку и лишь головой чуток покачивала.

Яр, чувствуя, как тошнота от волнения к горлу подбирается, сделал несколько неуверенных шагов к душе. Кровь в ушах гремела так оглушающе, что все остальные звуки перекрывала.

— Есенея? — взволнованно пробормотал Яр. — Ты меня слышишь?

Душа взгляд не подняла, только головой качать перестала.

— Есенея, это я, слышишь? — продолжал оборотень. — Яромир! Жених твой!

На этот раз мелькнуло что-то в тусклых глазах. Что-то быстрое, резкое, появиться не успело, как тут же исчезло.

— Я пришёл за тобой, — не останавливался Яр. — Я заберу тебя отсюда!

Смех громкий разрушил момента чары. Чернобог хохотал, голову запрокинув.

— Как же смешон, — сказал он, смотря на Яра. — Настолько в силах своих уверен?

Улыбка с его лица пропала. Дёрнул он невидимую нить к себе, и вслед за ней и душа Есенеи к нему приблизилась.

— Отпусти её! — прорычал Яромир, клыки оскалив.

Чернобог подбородок вздёрнул и посмотрел на Яромира властно и надменно.

— Ты пришёл сюда любимую спасти? И как же сделать это ты собирался? Думаешь, отдам я тебе её душу? Моя она по праву! Как и все души здесь, мне она дарована, она моя жертва! И лишь моё слово она исполнять будет. А ты скоро к ней присоединишься.

Он поднялся. Массивная его фигура, пятнадцати вершков ростом, нависла над волком, тень бросив на душу Есенеи, стоящую рядом. Пальцы толстые обхватили рукоять копья, из ниоткуда взявшегося. Чернобог стукнул копьём по полу, и удара звук эхом в ушах раздался.

— Слугой моим ты стать ещё давно должен был, — сказал бог, медленно к Яру подходя. — Достаточно набегался от судьбы своей. Раз сам ко мне пришёл, смерть я тебе подарю быструю.

Наконечник копья блеснул в лунном свете. Не успел Яр осознать, как проткнуло остриё его плечо. Боль по телу разошлась стремительной волной. Взвыл волк, лапу сразу поджав. Кровь брызнула и потекла по шкуре, капая на пол. Следующий выпад Чернобога прорезал пустоту: в последний момент успел Яр в сторону вильнуть.

— Я пришёл не жизнь свою отдать, а забрать любимую из твоего плена, — прорычал волк.

Чернобог хмыкнул, ничего не ответив. Он снова взмахнул копьём, целясь Яру в голову. И не успел бы оборотень увернуться, но пролетела у него перед носом вдруг быстрая чёрная тень. Лязгнул друг о друга металл.

Чернобог скосил суровый взгляд на Гордану, что своей косой остановила его копьё. Девушка растянула губы в язвительной улыбке.

— Неужели думаешь ты, что остановить меня сможешь? — прошипел бог.

— Не смогу, — бесстрашно ответила Гордана, — да мне это и не надо.

Она взмахнула косой, отводя копьё в сторону, и тут же замахнулась снова, целясь Чернобогу в грудь. Бог отклонился чуть назад, избегая удара. Лицо его ещё мрачнее стало, ещё недовольнее.

— Некогда мне с тобой возиться, — выплюнул он девушке в лицо. — Убью я тебя быстро, чтоб жена не горевала о смерти любимой ученицы.

— Плохо же жёнушку свою ты знаешь, — съязвила Гордана, поудобнее рукоять косы перехватив.

Чернобог выпад вперёд сделал. Кончик копья оставил на руке, что держала косу, глубокий порез. Лицо ведьмы сморщилось от боли. Бог замахнулся и ударил девушку по ногам, повалив ее на пол. Ударилась при падении Гордана головой. Чёрный потолок заискрился перед глазами. Сапогом тяжелым наступил Чернобог девушке на грудь, выбивая последние клочки воздуха. Острие копья прямо в сердце девушки направилось.

— Гордана! — закричал Яр и бросился на помощь.

Вонзились клыки в ногу, сомкнулись до самых костей. Начала кровью пасть полниться. Чернобог на рык волка внимания никакого не обратил. Отпихнуть он его хотел, но вцепился Яр так крепко, что аж челюсть заныла. Пришлось богу за шкирку его схватить, от себя отодрать и отбросить в сторону.

Яр, спиной об острый угол стола ударившись, завыл от боли и на мгновение в ней потерялся. Гордана, успевшая встать и подобрать с пола оружие своё, снова замахнулась в попытке ударить бога со спины, но Чернобог перехватил рукоять на лету и сжал в кулаке. Посмотрел он на ведьму из-за плеча, окатил её взглядом презрительным.

— Начинаешь ты меня гневить, — процедил бог и так пальцы сжал, что с треском переломилась коса надвое.

Древко пустое осталось в руках Горданы, а лезвие Чернобог в сторону отбросил. Движением быстрым, резким обвила его ладонь широкая хрупкую длинную шею. Поднял он Гордану над землёй.

— Отпусти, — прохрипела девушка, царапая ногтями напряжённую руку.

Всё сильнее ладонь сжималась, и всё больше не хватало девушке воздуха. Послышался треск. Гордана кашлянула кровью, глаза её закатились, и повисла она безжизненной куклой. Хмыкнул Чернобог и отбросил бездыханное тело в сторону.

— Гордана? — начал приходить в себя Яр. — Нет… Гордана!

Поднялся он на трясущихся лапах. Ярость слепая взяла над телом вверх. Бросился Яр, рыча и зубы скаля, на Чернобога. Замахнулся лапой и ударил когтями по груди, а затем ещё и ещё. По рукам и по лицу бил, кусал, пытался в шею вгрызться. Чернобог его выпады со скукой отбивал. Был он в разы сильнее и обученнее.

— Прекрати сопротивляться, — сказал он, выставляя вперёд копьё. — Тебе меня не победить. Сдайся, да останься здесь со своею невестою и служи мне верой и правдой.

— Никогда тому не бывать! — взревел Яр и взмахнул лапой.

Когти острые по щеке прошлись, на коже бога оставляя кровавые росчерки. Чернобог медленно руку поднял и стёр одним движением свою тёмную кровь.

— Хорош удар, — скривил он губы в подобии улыбки. — Жаль воина такого убивать.

— И не придётся, — сказал женский голос, ядом переполненный.

Звук неприятный по комнате прошёлся. Чернобог взгляд опустил на свой живот, из которого лезвие косы торчало, светящееся рунами.

— Яромир сейчас! — крикнула Гордана и кинула волку серп Мораны.

Яр его в воздухе поймал, зажал в пасти и помчался к душе Есенеи.

— Нет! — взревел Чернобог и попытался броситься за оборотнем, но Гордана дальше лезвие в живот протолкнула, заставив бога от боли лоб сморщить.

В один большой прыжок добрался Яр до невесты своей. Серп сразу нить явил чёрную, бледную и тонкую-тонкую. Взмахнул Яр головой, и лезвие закругленное плавным движением перерезало нить надвое.

Чернобог за спиной зарычал лютым зверем. Оттолкнул от себя Гордану и бросился вперёд. Яр кинулся на него в ответ. Бил он бога, кусал и всё дальше от Есенеи отводил, пока не услышал голос Горданы.

— Яромир! Сюда!

Поднырнул оборотень под рукой бога и со всей скорости к дверям кинулся. Гордана уже по лестнице бежала и душу Есенеи за собой тащила. Яр прямо за ними следовал. Души остальные их взглядами невозмутимыми провожали.

Выбежали они из хором и тут же сели волку на спину. Собрал Яр всю силу, оставшуюся в лапах, и побежал так быстро, как никогда до этого не бежал. Земли почти не касался, летел он, будто крылья за спиной выросли.

Пейзаж весь перед глазами слился в одну общую серость. Страх вперёд подгонял, и так сильно кровь в ушах бурлила, с шумом ветра сливаясь, что не сразу Яр голос Горданы услышал.

— Яр! Яр, остановись! — просила его девушка.

Мост заветный уже виден стал, всего ничего до него оставалось, но волк всё равно послушно остановился. Дождался он, пока слезет с него ведьма, и нетерпеливо спросил, боясь, что в любое мгновение их погоня достигнет:

— Что случилось? Почему ты…

— Пора, Яромир, — перебила его девушка. — Пришло моё время.

На лице Горданы уставшая, но счастливая улыбка играла яркими красками. Оборотень всё сразу понял.

— Ты… Ты правда вот так уйдёшь? — спросил Яр, чувствуя, как сердце от боли сжимается. — А как же…

«Я», — хотел он вымолвить, но осёкся. Гордана, впрочем, и так всё поняла. Она коснулась его морды, провела большим пальцем по носу, погладила по голове.

— Я благодарна тебе за всё, — прошелестела она тихим голосом. — Благодарна, что помог мне, что осуществил давнее моё желание.

Яр молчал, чувствуя, что еще одно слово, и польются слезы из глаз.

— Помни меня, пожалуйста, — попросила Гордана. В руке её блеснула сталь серпа.

— Всегда, — ответил Яр дрогнувшим голосом.

Вдалеке послышалось карканье стаи ворон и топот копыт. Чернобог со своей свитой приближался стремительно.

— Будь счастлив, — продолжала Гордана.

По щекам её покатились капельки слёз, но будто не замечала она их. Подняла она серп и взяла осторожно появившуюся нить жизни Яра. Нить в её пальцах извивалась, прижималась ближе, словно кот, просящий ласки.

Гордана аккуратно отделила чёрную нить от красной и перерезала её самым кончиком серпа. На мгновение сердце Яра сжалось в груди, заболело, а потом расцвело в пьянящем чувстве свободы.

Разгневанный Чернобог не жалел на коня своего ударов, подгоняя его вперёд. Нависшая над ним туча из чёрных перьев всё больше и больше становилась.

— Беги, Яр, — приказала Гордана. — Скорее!

Волк поддался вперёд, лизнул быстро щеку девушки и снова понёсся к мосту. Добравшись до реки, он оглянулся. Чернобог почти уже ведьму достиг, а она стояла спокойно и смотрела на Яра. Взмахнула Гордана рукой на прощание, а затем быстрым движением, в котором и капли сомнения не было, перерезала свою нить. Узелок порвался. Не выдержал натяжения. Нить лопнула и осталась в руках Нави. Серп вспыхнул рунами на лезвии и упал в тёмную траву. Тело Горданы свалилось на землю и пеплом стало рассыпаться в воздухе.

Чернобог, внимания на смерть девушки не обратив, перескочил через неё и устремился к Яру с Есенеей.

— Яромир? — послышался слабый испуганный голос любимой.

Яр посмотрел на неё через плечо. Есенея смотрела непонимающе, испуганно, будто только-только от долгого страшного сна проснулась и происходящего вокруг не понимала. Яр коснулся успокаивающе носом её руки, а затем на мост запрыгнул. Лапы тут же обожгло. Река забурлила. Раздался позади гневный вой Чернобога, но волк внимания на него не обратил. Свобода уже близко была. В пару прыжков мост пересёкши, ступил Яр на берег туманный, и тут же его и Есенею туман этот подхватил, окутал и усыпил.

Яромир распахнул глаза, хватая воздух прерывисто, и на лапы подрагивающие подскочил. Не сразу у него встать на землю твёрдо получилось, но когда, наконец, почувствовал он силу в мышцах, поднялся уверенно и огляделся. Всё то же капище вокруг было, не в темноте ночной увязшее, а в белом свете солнечном утонувшее.

Костёр ещё горел, и сидели вокруг него Беловолод и Зареслав в личине волков, Ратибор, в объятьях Смеяну кутующий, и Ведагор, смотрящий на волка внимательно. Дрогнула борода волхва в улыбке.

— С возвращением, Яромир, — сказал он и поднялся.

Подошёл он к волку, снял с себя тулуп и накинул на спину зверя. Тут же Яромир обратно человеком обернулся. Смеяна ему быстро одежду поднесла и помогла одеться.

— Есенея, — прохрипел Яромир, — где она?

Смеяна указала на девушку, что лежала в костра на меху, укрытая шубой.

Яромир осторожно подошёл к любимой, опустился на колени и погладил холодную щёку.

— Она…

— Спит просто, — предубеждая вопрос парня, ответила Смеяна.

И только после слов этих заметил Яромир, как медленно, почти незаметно приподнимается грудь Есенеи.

— А Гордана? — глянул парень на Смеяну через плечо.

Девчонка неловко губы поджала, взгляд увела, в землю потупила.

— Гордана свой выбор сделала, — сказал Ведагор, подойдя к телу черноволосой ведьмы.

Она лежала земле, лицо её было бледнее обычного, глаза закрыты, и кто-то заботливо стёр дорожку крови с её губ. Яр подошёл ближе и заглянул в лицо, что родным стать успело. Гордана так выглядела, будто спала просто. Умиротворённая, спокойная.

— Благодарю, — прошептал Яромир и поцеловал Гордану в лоб. — Благодарю за всё. Я никогда тебя не забуду.

И так мерзко на душе у парня стало, так тоскливо, будто вернулся он из Нави сам без души, будто часть себя оставил, без которой жизнь не представлялась боле. Закусил он губу, слёзы в себе удерживая. Душу наизнанку выворачивало, и Яр внутри выл голосом своим утробным.

Далеко, правда, в думы свои он упасть не смог. Голос тихий, надломленный окликнул его.

— Яромир? — позвала Есенея.

Парень кинулся к ней, прижал к себе и здесь уж слёз не сдержал. Разревелся как маленький, лицо девушки поцелуями осыпая.

— Всё закончилось, любовь моя, — шептал Яромир. — Мы снова вместе.

Когда пришла Есенея немного в себя и смогла уже на ногах стоять уверенно, вернулись все в деревню, где встретили их жаркими объятиями, причитаниями радостными и вопросами бесконечными.

Яромир любимую сразу домой повёл, чтоб не замучили её любопытные. Там уже отогрел, накормил и рассказал всё, что с ним произошло. Слушала Есенея внимательно, то от страха охая, то от непонимания брови хмуря.

— Мне… осмыслить надо, — сказала она и в горнице заперлась.

Долги два дня девушка из горницы не выходила, всё в своей голове по порядку раскладывая. Яромир, хоть и мучился от дум одна другой страшнее, но девушку не тревожил, дал нужное ей время. На третий день вышла Есенея из горницы и, не сказав ничего, лишь улыбнулась и пошла завтрак готовить. И всё будто на круги своя вернулось.

А ближе к вечеру, когда солнце уже за горизонтом стало скрываться, похоронили Гордану. В могиле в лесу под старым деревом, как она сама захотела. В день, когда вернулся Яромир из Нави, нашел он на столе записку берестяную, в которой просила ведьма похоронить её под самым старым деревом в лесу, ствол которого она нитью красной обвязала. Желание её исполнили.

Долго Яромир землю промёрзлую копал, не одну лопату поломал, но смог всё-таки могилу выкопать. Сам же он и принёс туда тело подруги, сам уложил и первый же комок земли кинул. За ним и остальные повторили. Собрались на него все, кто Гордану хорошо знал: и Яга, и кикимора, и Беловолод с Ведагором. Тихо прошло погребение, скромно и быстро. Вернулись остальные в деревню, улетела в ступе Яга, и только Яромир с Есенеей долго ещё стояли над свежей кучкой земли и благодарили ведьму, что помогла им снова друг друга найти.