Нина. Поколение войны

Глава 1

Предисловие

Земля оренбургских степей богата историями. Каждая полу заросшая тропка, просёлочная дорога выводит на одиночные холмики большие и маленькие, иные почти скрыты от любопытных глаз под грузным слоем плодородной почвы. Раскидистые селения с дороги можно узнать по обилию сбившихся в кучки деревьев, обмельчавших яблонь, одичавших вишен манящих бурыми огоньками спелых ягод, но на вкус они уже не те, забытые, взяли в себя горечь земли, пропитанную забвением когда-то величавых поселений.

Вековые березы по-прежнему шелестят листвой и манят прохладой, необъятные кроны измеримы лишь шагами, разросшаяся сирень манит ароматами, перекликаясь с черемухой, вишней и дикими яблоньками потомками высохших прародителей, пустивших жизнь от корней, но чаще проросших из падалицы. И только памятник неизвестному солдату величаво вскинувший голову средь сирени и черемухи с бронзовой табличкой на полуразрушенном бетонном основании блещет под одиноко пробивающейся луч сквозь листву именами не вернувшихся солдат. По списку из нескольких сотен имен можно понять, что находишься в центре когда-то огромного колхоза. Вокруг памятников всегда чисто, поросли аккуратно срезаны, прошлогодняя листва убрана, все меньше остается тех, кто видел покинутые места еще живыми, родился и вырос здесь, но и им уже глубоко за семьдесят, а то и больше. Время не щадит, только память о родных и близких вечна.

ГЛАВА 1

События довоенных лет по крупицам были собраны из воспоминаний Куроедовой Нины Петровны, восстановленные в хронологической последовательности по записям Метрических книг и архивных документах.

— Андрей, — прохожий окликнул мужчину копошившегося на участке, — разговор есть.

— Чего тебе? — тот подойдя с неохотой к забору, оглядел соседа.

— Да вот подумал я, — зашёл из далека председатель. — Настасья у тебя на выданье, а у нас Петр красавиц, с руками, может, породнимся?

— Чего удумал? Мою Настасью за твоего Петра? Да он же шалопай. — прищурив глаз бывший служивый пытал соседа строгим взглядом.

— Зато руки золотые, вон какие ставни Повечихи вырезал, плотник от бога. Андрей, я же прям сейчас, ответа не прошу, подумайте, рассудите. — Сергей хоть и недавно занял свою должность, успел выучиться, как дипломатическими подходами своего добиваться.

— Хорошо.

Воротившись в хату, отец присел. Дочка суетилась по дому. Одна у них была в домашних делах помощница, на ней и дом, а на Павле младшом братце — хозяйство. Умница, красавица, грамотой владела, жаль отцу отдавать свое дитя. Да придется. Жизнь идет, да и на внуков поглядеть хочется.

— Арина, подойди, ка.

— Чего тебе? Хлеб в печи, еще не подошел.

— Да не то, подойди, говорю. — жена присела у стола на грубо сбитый стул.

— Гутарь, коль от дел оторвал. — не молодая женщина обладала не свойственным местным бабам тактом и врожденной дипломатичностью. Подвох за версту чуяла, да одним взглядом на чистую воду выводить умела.

— Настасья наша в девках засиделась, пора б и на выдан. А то только племянников в доме нашем и видим.

— Иш, чего удумал, да и за кого? Лоботрясов и бездельников полно, а путных нет. Не бывать этому, пока я жива. Нет хороших, а за непутевых — нечего делать.

— Правильно говоришь, но может, присмотримся, вон Петька, плотник, руки золотые, да и на лицо ничего. Настасья, нравится Петька, то? — девица осела, к глазам подкатили слезы, из задней она разговор родительский слышала.

— За что папенька, за что маменька, я в девках еще не насиделась, а вы меня замуж?

— Да нет, дочка, насильно мил не будешь. Не к душе Петр, так и не бывать этому. А придет со сватами, арбуза ему вынесешь.

— На том и порешали. — хлопнув в ладоши, Арина осыпала мужа облачком муки, чтоб неповадно было.

Арина с Андреем в селе люди были новые, после революции родные края покинули. Быт с нуля обустраивали. Из всего, что за жизнь нажили только чемоданы собрать и успели. Все власть новая отобрала. Да и клеймо прилепило. Сели они, обдумали, да к родне жены поближе податься решили. Да туда, где своим трудом когда-то нажитым тыкать не будут.

Многим приспосабливаться приходилось. Времена не простые были. О прошлом старались помалкивать. И жить скромно, без излишеств. Стол, три кровати, матрасы сеном набитые, две лавки да два оконца небольших. На одном из которых к изумленью местных в глиняном самодельном горшке цветок стоял. Его Павлушка сам сделал, на станке ножном, который отец смастерил.

***

Настасья родилась в лето 1901 года в селе Кинзелька, куда до революции из Петропавловки родители переехали, а через шесть лет в июле, там же родился братец Павел 14.07.1907. Арина с Андреем большое хозяйство имели, братья вместе работали, жили своим мирком, пока война не пришла. С фронта первой мировой войны вернулись все трое старших братьев живыми, а потом революция в след грянула, перебрались поближе к Сорочинску. Где у женщины четыре брата и сестра жили. У Андрея в Кинзельке братья остались: Василий, Капитон, Степан и Федор. Чудные места в те времена были.

Из документального фильма «История села Кинзелька»

Здесь кони ханов травы топтали,

Калмыки свои шатры разбивали

Стойбищам их тут нашелся приют.

Ныне то место Кинзелькой зовут.

Много в речушке воды утекло,

Но до сих пор существует село,

Где у амбара люди стояли,

Хлеб защищали, жизнь отдавали.

Здесь был причал и плачу, и песням.

Купол церковный смотрел в поднебесье

Жаль, что быльём это все поросло,

Но все равно существует село.

(стихи, неизвестного поэта, с. Кинзелька, Красногвардейский район, Оренбургская область)

Историческая справка

Село расположилось на равнине вдоль реки Кинзели славящейся обилием прекрасных родников, названной, в честь татаро-монгольского хана, который вставал на стоянку в тех местах. По официальным данным поселок — выселки из Петропавловки, 1844—1848 годов. Начинался от озера Кочковатка, возле которого располагался казенный амбар, до куда всем селом провожали на фронт. В советские времена вокруг располагалось несколько небольших поселений, которые, к сожалению, не сохранились до наших дней.

Вначале XX в. в селе было две улицы, в миру назывались Верхняя и Нижняя. Застройка широкая, у каждого дома участки с садами. Домишки еще тогда разбросало по прямой, на несколько километров, с небольшим придатком посередине. Само село располагалось на равнине. По правую руку его окаймляло ожерелье холмов, по левую плодородные поля. Живописное место.

***

Вечер клонился к ночи, теплыми вечерами девушки на выданье собирались у дома на лавке, пели песни и под тусклый свет лампадки вышивали приданное.

— Какие красивые наволочки, а вышей и мне. — завистливо трещала Сонька разглядывая замысловатые узоры.

— Да, красивые, вот так повезет жениху. — подхватила Клаша.

— Полно вам девочки, не пойду я за муж. — засмущалась Настасья.

— А я уже себе приглядела. — интригующе щебетуна Клаша.

— И кто же он? — не унималась Соня.

— Иван, — щеки девицы зарумянились отливом спелых яблок.

Настасья опустила глаза. Ваня был первым красавцем на селе. Высокий, голубоглазый брюнет и греческим профилем и пухлыми губами. Широкий разрез глаз окаймляли густые черные ресницы.

— Настасья, отдай мне наволочки, а Ваня как глянет, так сразу и замуж меня позовет, скажет какая я рукодельница и умница.

— Не бывать этому, — Настасья вырвала вышивку из рук зазнобы, а потом осеклась, — я для своего жениха старалась, а ты своему сама вышивай.

— А я слышала для Петьки эти узоры. И будет он чинно так на них почивать. И уже отца засылал к вам на почин.

— Правда? — изумилась Клаша.

— Правда. — гордо вторила Настасья подняв подбородок.

— А я-то думала, ты на моего Ванюшу заглядываешься, уже хотела тебе косма повырывать.

— И не думала. — фыркнула Настасья.

— Да полно вам девочки, время позднее по домам пора. — Сонька, девкой хоть и не далекой была, а беду за версту чуяла, да скандалов до ужаса не любила. То мирила, то сама ссорила, но всегда сухой из воды выходила. Разнесет сплетни сорокой, а потом охает, да как же так вышло, удивляется.

Настасья уже не сдерживала слез брела по тёмной улочки Родинки к дому, держа в руке пяльце и узелок с поклажей. Кусты позади, зашевелились. Девушка обмерла, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому шороху. Щелкнула еще одна сухая ветка. Настасья еле сдержала крик.

— Ежик, должно быть ежик. — успокаивала она сама себя.

Шорохи не прекращались, с треском из-за кустов выскочила темная фигура, освещаемая лишь полной луной. Девушка кинулась со всех ног прочь, фигура понеслась за ней. В спешке чуть дыша, бросила пяльцы и поклажу, не разбирая тропинки, бежала в сторону дома.

— Да стой же ты, — послышался позади знакомый голос, — испугалась?

— Ваня? — девушка стала как вкопанная, сердце застучало еще быстрее. На лбу выступила испарина.

Молодой Иван, вместе с отцом агрономом Егором прибыли в Родинку недавно по обмену опытом из соседнего района. Молодой тракторист почти сразу занял почетное место на стенде трудовой славы, как передовик сельскохозяйственного производства. Высокий, красавиц одним только видом будоражил сердца местных девушек.

***

— Разлучница, — кричала Клаша, охваченная припадком, — да как она посмела. Папенька, Маменька, как же так, ведь я люблю его. Змеюка подколодная, притворялась подружкой, а сама, а… — вновь закатилась в рыданиях. Сухи, по маленькой деревушки разносились быстро.

— Полно доченька. Ванька то уже к нам посватался, не переживай, дело решенное, никто супротив вас не встанет.

— Маменька… — растрепавшиеся волосы свисали до половиц, то и дело передергиваясь, то в одну сторону, то в другую.

— Ты у нас красавица, умница, а Наська твоя чё? Ни рыба ни мясо. Кожа да кости. Смотреть страшно. А ты у нас румяная, пригожая. Никуда твой Ванька не денется.

На улице переполох. Сказывают, пересказывают байки про чудище, ночью девок гоняющее. Перешёптываются, что ловит оно их и в колодце топит, а к утру все исчезает. Только девки, все целехоньки, по домам сидят, а Ваня — все поклажей любуется.

— Бать, а бать, а правда, ежели парень нашел приданное девицы то жениться именно на ней должен?

— Ну, так-то да, — нахмурился Егор, — а почем вопрошаешь?

— Да так, шёл я вчера леском, вылезаю на тропинку, а там поклажа с вышивкой.

— Дай посмотреть. — старик с любопытством стал рассматривать содержимое вязанки. — Добротная приданное. Умелая мастерица.

— Так что, батя? Женюсь!

— Я тебе женюсь — шалопай. Ты с Клашкой посватанный. Негоже парубку девок перебирать. Эту хочу, ту не хочу, порешали, значит так тому и быть. — не молодой казак после кончины жены сына один воспитывал, в строгости держал, но парень вырос и свое мнение заимел, что уж очень отцу не нравилось. А чележинкой детину, такого роста сечь, стыдобно, да в деревеньке засмеют.

— А как же приметы, я же нашел. — Ванька любовался крошечными узорами, выбитыми ровной гладью и крестом на белых льняных наволочках.

— Нашел и нашел, пойду, отдам Андрею. Девку, поди перепугал, она от ужаса все и побросала. А? — взглянув на содержимое потерянной поклажи, одобрительно улыбнулся, взялся аккуратно укладывать все назад.

— Да я ж не специально батя, да и бегает она быстро, так и не догнал. — сын рассказал отцу как так вышло, оба посмеялись на славу.

— Побежишь тут, когда на тебя из леса чудище лохматое выбирается. — Егору тоже по душе была Настасья, но слово данное казаки Уральские назад не брали. Крепок был в своих решениях словно скала, хоть и телом староват, а кровь кипела.

— Ну, батя.

— Сказал все. — отец ударил кулаком по столу, да так что девичьей кулек зайцем подпрыгнул. — Отнесу и забыли.

Вышел вон и направился к соседу. Андрей с жинкой Ариной жили неподалёку. Застал главу семьи на заднем дворике, похрамывая на левую ногу, ранением подпорченную, мужчина суетился по хозяйству.

— Здоровы булы, Андрей.

— И тебе не хворать.

— Я тут вещичку нашел занятную, не твоей ли Настасье?

— А ну, покаж? — протянув руку через плетенку забора, взял вязанку. — Нашей, доброе. А где нашёл?

— Не я, Ванька, говорит, из лесу на тропинку выбирался, а тут Настасья твоя, перепугал девку, до смерти, она и покидала.

— Во дела! А я-то думал, прискакала вся белющая, глазища круглющие, отдышаться не может, не говорит ничего. А бабы то уже по всей Родинки понесли, чудище, чудище, на девок охотится, девки все по домам сидят, даже на родник поодиночке не ходят. Вот так вот.

— Брыхня все это, но ты не говори никому, авось спокойней. — постояли, погутарили, дела насущие разрешили на том и разошлись.

Селенье Родинка стояла между двух холмов Сочинского района, вдоль домов правой стороны дороги текла речушка, а в низовье холма стоял родник. Богатые ягодами и травами луга, раскидистые яблони, низкорослые бортики посадок, окаймляющие поля. Коровник, телятник и птичник, мужики в полях, лишь изредка выдавались летние деньки отдохнуть и поспать, в полевое межсезонье от посева гречи до сбора озимых. Работа кипела. Колхоз миллионер бил рекорды по выработки, бригады соревновались между собой, кто больше соберет зерна и в какой срок. Земля кормила. Доска почета в центре селения была увешена передовиками производства, односельчане — гордость села.

У Настасьи в Родине была единственная подруга, тоже с не простой судьбой. Екатерине в 20-х годах пришлось бежать с Западной Украины, из родни у нее там остался старший брат. Девушки сразу нашли общий язык, делились мыслями сокровенными, поддерживали друг-друга, в трудные минуты. Арине с Андреем Катенька приглянулась, привечали да как к дочке относились, а Павел вообще глаз с украинской красавицы не сводил.

Советский союз тех времен представлял собой гигантскую стройку не виданных масштабов, в которой каждый ощущал себя винтиком могучей системы новой жизни. Пятилетний план дал урожаи из новых городов, фабрик, заводов, совхозов и колхозов. Тяжелая промышленность росла на глазах, подняв страну на второе место в мире, а темпы роста были самыми высокими в мире. Этим действительно стоило гордиться. Страна вставала с колен после первой мировой войны.

Еще каких-то пять лет назад матушка Настасьи жгла лампадку у икон, молясь за царя на пороге неизвестности, а когда спустя почти год от расстрела семьи Романовых узнала о событиях в шахтах под Алапаевском, и произошедшем в подвале дома Ипатьева, от ужаса упала в обморок. Люди не ведали, что происходит, просто жили и работали.

Приходили Красные, за ними такие же, только белые, жаль вот Никодина расстреляли у конюшни в конце села за политические убеждения. То ли белые это были, то ли красные, кто их разберет, все на одно лицо. Настасье на тот момент исполнилось 16 годков, каждый раз выходила посмотреть на конницу. Она проносилась мимо, поднимая столб пыли. Останавливаясь в центре у церкви. Спешивались. Обходили дома созывая народ. Долго что-то зачитывали, потом вопрошали народ за их власть или нет. Никодин сказал, что нет, так и отвели его за выселки, с тех пор все соглашались, кто бы не приезжал. Если власть, кто ж против будет.

А потом приехали новые, согнали всех на собрание, как всегда, единогласно решили строить колхоз. Закрутился муравейник. По началу люди сопротивлялись, зажиточных стали называть кулаками и отбирали все, что на глаза попалось, переводя в колхозное имущество. Забрали коров, у кого их было по две, весь молодняк, оставив в сарае по одной душе каждой животинки. Помещики бежали, бросив дома и земли, вменив деревням коммунистический режим, больше не было ни крестьян, ни бояр, аристократического прошлого стали бояться как огня, все стали равны.

С непривычки всегда туго, старосты возмущались в передних, но тихо, что бы никто неслышал, а кого ловили, обсуждали на собраниях в пример всем, либо увозили в неизвестном направлении. Смирились. Стали жить по-новому. И село переименовали в поселок с гордым названием Родина. Пообвыкли и зажили позевотам Ленина, которого в глаза никто не видел, но все о нем все знали.

Открыли школу, всех туда согнали, учили грамоте, арифметики, естественным наукам. А Трофим, когда узнал, что земля круглая, чуть на тот свет не отправился. Ведь видал он картинку в богатом мещанском доме сестры, удачно за муж вышедшей, еще до революции. Где она — диск, на трех слонах, стоящих, на спине кита, носима была. И считал, что коли до горизонта добраться, то и в пропасть сгинуть можно, благо проверять не пошёл. Негоже стариков так пугать. Открыли больницу, из Сорочинска привезли врача, он набрал из молодежи мозговитых девчин и стал обучать больничной грамоте. Дети больше не умирали. Вместо отваров полыни появились диковинные пилюли.

— Эх, раньше бы все это, — возмущался Андрей, — была б у нас детей куча, а то из всех Настасья с Павушкой только и выжили.

О прошлом вспоминали редко, плохое забылось, только Нюрашка за корову долго на власть обижалась, до самой смерти ее вспоминала, даже дояркой в колхоз устроилась, что бы видать её чаще. Уж очень она свою животинку любила, ведь корова на селе не только кормилица, она как член семьи. В морозы загоняли скотинку в дом, протапливали дровами печь в передней и согревались с нею вместе, так и жили. Саманные комнатушки делили в лютые зимы с животинкой. Задняя да передняя. В задней спали, всем большим семейством, в передней есть готовили в печи, на дровах, ухватами горшки доставали, крышку откроют — аромат изумительный, ребятня так и бежит со всех сторон. Окна в домишках маленькие, насколько бычий пузырь тянулся, стекло в дефиците было, а при барине в Верхнеуральском уезде, так никто вообще про него и не слыхал.

Жили, с природой в гармонии. Вечерами рукодельничали, под свет лампадки, песни мелодичные пели, душа радовалась. Егор часто вспоминал былые времена, но не жалел. Ведь и он, и дети теперь читать писать умели, а раньше только в семинариях духовников обучали, сейчас же и тех разогнали, и сказали, что бога вообще нет, так как в трубу подзорную, сколько не глядели, его не видели. Но бабки все равно верили, попрятали кресты с иконами под половицы. Занавешивали оконца да, молились.

Бабы вообще народ чудной, все на веру принимают. Лишь бы сказка была складной. То про кикимор болотных, то про леших, то про ведьм, жути наведут, а потом спать боятся. Из харчей, раньше похлебка была с репой в моде, тыква пареная, ох, уж и сладкая, а теперь всего в достатке. Все поровну. Андрей с Егором часто гутарили о былых временах. Вечерами зимними под горячую, помянут царя батюшку, да и по домам.

***

В дверь постучали. На пороге появилась Клаша, вся заплаканная, глаза припухшие. Резво ринулась в заднюю.

— И что, даже здрасти не скажешь? — упрекнул девицу Андрей.

— А что мне с вами здороваться, коль вы на жениха моего заритесь.

— На какого это? — изумился Егор, за печью примеряя сюртук только что подшитый Настасьей. Пришёлся в пору, да и сел ладно.

— Как на кого, на Ваню вашего. Она с ним вчера в ночи встречался. Вся деревня уже гутарит.

— Да как же это так?

— А вот так! Где эта гадина? — Егор, не сдерживая закатился хохотом.

— Да так встречалась, что всю поклажу побросала да и запыхалась убегаючи. Аш бабы Ванюшку моего в черти записали. — и оба захохотали в голос.

— Заступаетесь! Ах, так! Ну, я всем расскажу, что Настасья ваша не честная. Будет она у вас до конца дней в девках сидеть.

— Да зачем же, — густые усы с частой проседью приподнялись в луковой улыбке, — Иван ославил, теперь пусть и женится! — рассудил Егор по справедливости.

— Да как же так, батенька, родненький, мы же сосватанные. — Клаша застыла. Голосок поменялся. И только опухшие глаза и хрипловатый подсвист в голоске, предательски свидетельствовали о недавней бурной истерике.

— Как засватали, так и рассватаем, нужна ли мне в доме такая невестка и не знаю даже. — пожал плечами отец жениха, рассматривая аккуратные швы на подвернутых рукавах обновы.

— Не рассватывайте, на все согласная, во всем помогать буду, работать буду от зорьки до поздней ноченьки, смилуйтесь, любовь у нас. — упав на колени умоляла девица.

— Ну, коли любовь, тогда пошли, погутарим.

Настасья кормила гусей, и зашла в тот самый момент, когда гости были на пороге. Клаша стыдливо опустила глаза, а Егор многозначно подмигнул красавице.

Следом прибежала Катенька. Глаза круглые, схватила Настасью, да за угол мазанки завела. Все тихонько рассказала, что Клашка ревнивица в деревне устроила. Девушка так и села на мураву. Долго гутарили, да решила Настасья пока от предложения Петра не отказываться.

***

Тятька Трофим любил придаваться воспоминаниям. Бывало, долгим зимним вечером соберет ребятню, и ведает все что помнит, а помнил он не мало. Одни на его рассказах вырастут, другие подрастут, и все хвостом за ним бегали, послушать занимательные истории о том, как было и как жили.

— Давным-давно, жила одна барышня, красивая была, аш глаза слезились, наряды пышные, ходила чинно, много языков знавала, много книг читала, хотя сама немка.

— Тятенька, а кто такая немка? — вмешался любопытный паренек лет пяти.

— Да кто ж ее разберет, только потом она православие приняла, окрестилась и стала привить народом. В те времена на тыщу верст, что в одну, что в другую сторону тут вообще ничего не было, башкиры только кочевали.

— Тятенька, тятенька, а башкиры кто такие?

— Башкирцы — тюркские племена, кочевники, воинственные и могущественные в своих родовых связях. Горячая кровь и пылкий нрав. А раньше и вообще жили там, где хотели, бродили по степям, где поля для скота хороши, там и дом.

— Как цыгане?

— Да, только коней с ребятней любопытной не крали, — рассмеялся Трафим. — Так вот, что же я вам рассказать хотел?

— Про барышню глаза режущую. — подсказала русоволосая девочка, под мальчугана обстриженная.

— Да не резала она глаза, они от ее красоты слезились. Так вот. Решила Екатерина свои земли обустроить. Страна огромная, от горизонта до горизонта, конца и края не увидишь. Собрала людей умных и отправила их в поход. Вот там, где ступали они, там крепости закладывали. Шел Кириллов с отрядом из двухсот пятидесяти голов казаков яицких вдоль полноводной реки Самары, закладывая камни для будущих крепостей. Но не сразу они строились, всему время надобно. Так и наша Сорочинская задержалась.

— А почему Сорочинская? — не унимался малой сорванец.

— Ну, гутарят всякое, то ли от реки название пошло, то ли из-за нарядов казака Арефьева, гонца, что в Самару докладывал, о там как крепость строится, большие чины его сорокой прозвали. Так и закрепилось, вести от сороки из Сорочинска. Хотя кроме него так никто не разряжался. — Трофим поднял глаза и многозначно глянул на девушку у самой печки. Нежно улыбнулся и продолжил сказывать, как город строился и расцветал, а вокруг него села как грибы росли. — А когда Екатерина казаков на пограничные территории расселять стала, хуторов со станицами стало много образовываться по уезду. И по сей день погребают с накатниками. В папахах да с шашками. Казачьи корни. Да и много кого еще в эти земли ссылали, за проделки да хулиганства против власти. Всех бунтарей, сюды, кого вешать пощадили, в степь с глаз долой выселяли. Крепости новые как выселки сельские при царице были. Заселять земли новые надо были. Да и казаки в те времена без дела буйствовали, хулиганили люто, вот их землей и оседлали.

***

Варюша, девушка лет семнадцати облюбовавшая дальний уголок, наблюдала за любопытной деревенской детворой, с грустью вспоминая свое детство. Трафим, приходился её матушки двоюродным братом, в детстве они часто приезжали в Родинку с бабушкой. Непомерно радовалась фуфайке, в которой в отличие от дорогой шубки можно было носиться и вместе с ребятней кататься в снегу. Да головам сахарным, от которых дядька кусочки откалывал да ей щипцами к чаю подавал, а она дивилась, ведь такого в их доме не было.

Единственное, что отличало городскую от сельчан были валеночки с вышивкой и калошами, не виданная редкость зимой, сапожки весной и туфельки летом. Но и эту проблему тятенька решил, умело свояв лапти прям по ножке маленькой мещанской барышни. В удивление были и диковинные деревянные ложки. Расписная лопать с резным черенком и шишкой на шейке, из которых маленькая Варюша ни обжигала губы. Отсутствие привычных столовых тарелок, но так было весело работать ложкой, вкушая ароматные печные щи.

До революции у них был огромный дом в два этажа на Хлебной площади в котором Трафим был частым гостем. Центр Самарской губернии собрал лучшие городские умы. Чаепития в беседке и на открытой терраске из исторических экскурсов плавно перетекали в политические бои. Из которых, дяденька всегда выходил победителем, так как считал, что отмена крепостного права давала невообразимые возможности людям и благотворно сказалась на индустриальном и экономическом росте. А на селе жили плохо лишь те, кто бока не печи пролеживал.

После революции часто ходил к Марусеньки на кладбище и плакался, как жаль, что супружница не смогла пережить всего этого. Пуще, воспевая декабристов, ведь если им тогда удалось довершить начатое благое деяние, не пролилось бы столько крови. Добро бы своим горбом заработанное, никто бы не отобрал.

Семье Варюши повезло больше остальных. Маменька была не грамотной простолюдинкой. Папенька самородок голубых кровей. Сам выучился. Дослужился на железной дороги до весьма высокого и почётного чина. Да и Клавдия, которую маменька взяла в дом работницей и любила как родную дочку, сыграла не малую роль в спасении семьи.

Когда большевики пришли в Самару, творилась неразбериха. Одни сводили счеты, другие грабили и убивали. Маменька с бабушкой закрыли все двери и долго ждали папеньку. Клавдия же, наспех собрав вещи, достала из своего скромного кулька платья и чуть ли не силой заставила переодеться. Вареньку облачили в старенький кафтан, подвязав пояском, а для остальных нашлась одежда почти по размеру. Это их спасло. На станциях до Сорочинска высаживали хорошо одетых мещан, торговых бояр и дворян. Маменька до самой смерти молилась за сиротку, которую после так и не удалось найти.

Обстоятельства, случайность либо высший промысел, а благодаря писарю, кровавый семнадцатый отобрал не только дом, но и родовую дворянскую фамилию, задолго до всех этих событий разорившуюся. Поговаривали, что предки голубых кровей имели дальних родственников при дворе, но те то ли позабыли о их существовании, то ли и вовсе не желали знаваться, судьба их падения была печальной. Одним удалось бежать, других же догнали красноармейские пули. Папенька с маменькой были даже рады тому, что в новую жизнь входят под другой фамилией, благодаря строптивству своенравного писаря, не запятнанной дворянским происхождением.

***

Историческая справка

Послереволюционная машина репрессии по Чкаловской области ударяла точечно, но ощутимо. Перемалывая все на своем пути, подчищала длинных хвост недовольств. Взбороновав почти двадцать шесть тысяч человек, восемь тысяч сто восемь человек из которых либо спешно расстреляли, либо просто не пережили суда и следственной тяжести.

Мог ли знать Ленин, о том, что мысль, о создании концентрационных лагерей для врагов пролетариата и классово чуждых элементов высказанная им в 1918 году, выльется в несмываемое пятно в истории тогда еще строящегося союза. А продовольственная разверстка военного коммунизма 1918 — 1921 годов обречет на голод аграриев хлебопашцев.

В памяти еще были свежи новости о событиях в селе Чукари — Ивановка. Герои первой мировой, офицеры Кофейников и Крыгин 18 ноября 1920 года взяли власть, арестовали и расстреляли прод армейцев, обрекших детей на голодную смерть. Отцы семейств, уцелевшие в жестокой военной мясорубке, защищали свои семья, так как изымались не только излишки, но и часто весь зерновой фонд до последнего зернышка.

Восстания охватили Орский уезд. «К концу ноября 1920 года восстало население Сары. Продразверсткой предполагалось изъять 76 тысяч пудов зерна, столько у аграрного хозяйства не было. Устав просить, стали писать воззвания к солдатам-красноармейцам как к своим сыновьям, населению уезда, труженикам Башкирии и казакам. Восставшие верили в справедливость рабоче-крестьянской власти и выступили с лозунгом «С нами Бог! Победа будет за нами». Разоружили волисполком и коммунистов, захватили станции Сара и Блява, разобрали железнодорожный путь, срубили телефонные столбы.

Выступление саринцев было подавлено 68-й бригадой внутренних сил и регулярными войсками. Однако восстание перекинулось на другие хутора и села, соседние волости, территорию Башкирии и разрослось до огромных размеров.»

***

В Сорочинске дела обстояли не многим лучше. Как говорил Трафим: «Все зависит не от указов на верхах издаваемых, а от того как они на низах исполняются, и только Бог ведает». Вначале двадцатых семья Вареньки бежала из Самары еще раз, уже от голода, но ужас, который там творился, впоследствии охватил более тридцати губерний, республик и областей. Так как «засуха» в начале 1921 года в зернохранилищах из-за бесплатного изъятия зерна у хлебопашцев, позволяла со скрипом прокормить лишь свою семью, а раннюю весну отличившаяся теплом, сменило засушливое лето с небольшим количеством осадков, дожди стали орошать землю лишь с июня.

Небывалая жара в 38, 5 градусов иссушала почву, на поверхности которой можно было запекать картофель, чем и забавлялась детвора, а опытные хлебопашцы хватались за голову. Андрей тем летом ходил как в воду обмакнутый. Мало говорил, много думал, ни с кем размышлениями не делился, хмур был будто туча. Словно понимал, что беда в ворота стучится. В соседнем Бузулукском уезде, в тот год погибло около половины яровых и озимых посевов. Засушливые, голодные года в Среднем Поволжье не были исключением, они чередовались, сменяя друг друга, но хищническое истощение земли при отсутствии новых аграрных технологий усилило плачевность ситуации.

С трудом уговорив агронома Егора, Андрей все лето рыл ледник, в который и засыпали ровно столько, чтоб можно было прокормить все дворы. Списали недоимку на засуху. Сергей умолчал, понимая, что в ответе за каждую жизнь в родном селе. Угрюмый хлебопашец оказался прав. Кульки схороненного от властей зерна помогли выжить сельчанам страшной голодной зимой. Председатель списывал помощь на квакеров, активно спасающих жителей соседней Бузулукской губернии. И только они знали тайну преступления ради жизни, осознавая на что шли. А после и детей поженили.

Историческая справка

Общая картина по Оренбуржью 20-х годов была шокирующей. В архивах содержатся более 100 судебных разбирательств по людоедству содержащие реальные умерщвления с целью поедания человеческого мяса. Осквернение трупов никто даже не рассматривал. Люди поедали собственные пальцы. Родители кормили выживших детей мясом умерших от голода братьев и сестер. Разорялись схроны у кладбищ.

Увеличилась миграция из Казахстана. Из деревень пешком уходили в города, к тем, кто оставался, помощь не доходила. Эвакуация не проводилась. Отчеты за ноябрь 21 фиксируют: «Люди ходят голодные, исчезли все кошки, собаки, люди едят свои пальцы.»; «Родители приходили в Оренбург со своими детьми, бросали их на улице и уходили в поисках еды». Сохранился протокол допроса семьи из села Александровки, которые признались, как зимой 1922 года умерщвляли, а затем съедали детей попросившихся на ночлег.

«Протокол дознания с. Александровка по делу расследования человеческого мяса в вареном виде 27 февраля 1922 года:

По сему делу был спрошено 2 граждан с. Александровки. Медяков Иван, каковый в своем дознании сказал следующее: Что он 27-го февраля в 2 часа дня пришел к гражданину Воронкову Сергею за валенками, каковые были отданы для подшивки. И когда я пришел к ним в квартиру , то увидел что мать Сергея Воронкова крошит на столе мясо и вынимает из головы мозги и посмотрела тут же подозрительно. Тогда спросил, что это за голова, она мне ответила, что это голова овечья, после ся ответа я взял в свои руки челюсти, а они с человеческими зубами. Тогда же все и понял.»

По дальнейшим показаниям супруги, семья зарезала и съела соседскую девочку сиротку, пришедшую к ним ночевать, и одного из попросившихся погреться бродячих мальчиков, другой ушел и на ночь не остался. Валеночки девочки спустя несколько дней отнесли тетке со словами, что девочка заболела у них и умерла, а они её схоронили.

Но плохо жили не все. В архиве области хранится дневник поэта описывающего стихами то страшное время. Александр Сударев, в те года промышлял воровством и продажей зерна поступающего в регион в качестве гуманитарной помощи. В его обязанности входило взятие проб, в дальнейшем он с подельниками придумал, как присвоить себе пробы для последующей реализации. Его стихотворный дневник свидетельствует о работающих в Оренбурге в голодные годы харчевнях и питейных заведениях. Александра поймали на миллионных переводах родственникам в голодающую деревню. При отправке четвертого миллиона, сотрудник почту заявил, а самого деятеля осудили на четыре года.

Историческая справка

На заседании Политбюро 8 февраля 1921 года был сделан первый шаг на пути к Новой экономической политике. На замену продразверстки пришел продналог. Введенный декретом ВЦИК от 21 марта 1921 года. Как взымаемый с крестьянских хозяйств, твердофиксированный продовольственный натуральный налог.

Но и эти изменения не сразу дали желаемого результата. Продразвердка – система продовольсвенных заготовок в переод военного коммунизма 1918-1921 г. За частую представляла собой изъятия у крестьянства излишек, оставляя 4 пуда на одного человека, а иногда и менее. В связи с чем, посажная площадь была искусственно сокращена самим населением. Хлебопашцы стали сажать ровно столько, сколько требовалось. На местах, пользуясь неграмотностью населения, боясь попасть в дефицитный регион, продармейцы изымали больше чем требовалось, оставляя запас, которого явно не хватит, отчитываясь о том, что у населения имеется еще изыскной резерв.

Первый акт НЭПа должен был облегчить судьбу крестьянства, но на деле, в некоторых губерниях он был установлен по посевной либо имеющейся у крестьянской семьи в распоряжении площади земли. По этой причине, даже в самые урожайные годы налог мог превышать общий сбор зерна. Кроме этого он был собран даже с самых пострадавших от неурожая 1921 года. А на местах завышались имеющиеся у крестьянства земельные резервы, иногда даже вдвое.

Голод разрастался, не смотря на благотворительную помощь, очаги захватили практически все Поволжье. Положение ухудшила эпидемия.В 1921 году Союз призвал весь мир помочь голодающим Поволжья, Южной Украине, Крыму, Башкирии, частично Казахстану, Приуралью и Западной Сибири, впервые приняв помощь от капиталистических стран. На территориях с населением в 90 миллионов человек голодало не менее половины.

Сорокин в статье «Дальняя дорога» 1921 года писал: «Избы стояли покинутые, без крыш, с пустыми глазницами, окон и дверных проемов. Соломенные крыши изб давным-давно были сняты и съедены. В деревне, конечно, не было животных – ни коров, ни лошадей, ни овец, коз, собак, кошек, ни даже ворон. Всех уже съели. Мертвая тишина стояла над занесенными снегом улицами. Погибших от голода обессилевшие односельчане складывали в пустых амбарах.» Но налог продолжал взыматься, даже с голодающих.

Газета «Известия» за 1921 год

Один из лидеров кадетской партии, врач по профессии, Н. М. Кишкин огласил подготовленную инициативной группой декларацию:

«Происходящие в России события создали между гражданами одной страны непреодолимые преграды и разбросали их по разным непримиримым лагерям. Но не может быть, не должно быть вражды и смуты там, где смерть пожирает свои жертвы, где плодородные поля обращены в пустыню, где замирает труд и нет животворящего дыхания жизни. Дело помощи голодающим должно объединить всех. Оно должно быть поставлено под мирное знамя Красного Креста. Краснокрестная работа, лишенная всякого элемента политической борьбы, должна происходить гласно, открыто, под знаком широкого общественного контроля и сочувствия.

Мы должны иметь право сказать не только внутри страны, но и там, за рубежом, в тех странах, куда мы вынуждены обратиться за временной помощью, что властью поняты задачи момента, что ею приняты все зависящие от нее меры, гарантирующие работникам по голоду законную защиту их деятельности, скорое продвижение и полную сохранность всех грузов и пожертвований, предназначенных для голодающих»

Помощь в Оренбуржье пришла из международного Красного Креста, еврейской организации «Джойнт» (American Jewish Joint Distribution Committee), организации международной рабочей помощи (Internationale Arbeiter-Hilfe), самой организованной и многочисленной была неправительственная «Американская организация помощи» (American Relief Administration) – АRА.

***

Голод удалось победить. Жизнь пошла своим чередом. Варенька с семьей вернулись в Самару, их папенька устроился на железную дорогу и вскоре за заслуги занял прежний пост, но уже под другой фамилией. Настасья и Петр поженились, следом и Ваня с Клашей тоже. Девица сдержала обещание, Егор с женой были обласканы трудолюбивой и податливой невесткой, народившей им на радость семерых внучат.

Жизнь раскидала сыновей Ерыкалова. Василий и Иван перебрались в Сорочинск, Петр с молодой женой и братом Кузьмой остался в родном селе. Сергей был рад тому, что породнился с героем первой мировой войны Андреем Коротовсих, тем более что из родни у Настасьи кроме братьев Ореховых, дядьев Коротовских да подруги Кати Трушенковой с семьей породнившейся, изредка навещавших молодых особо никого и не было. Екатерина с Кузьмой дочку народили, Машенькой назвали, а Настасью с Петром в крестные взяли. Трафим, перебрался в недалече разросшийся поселок прозванный Новым Ташкентом за плодородные земли.

Сентябрь 1926 года в молодую семью постучал счастливым Аистом. У Ерыкаловых родилась дочка Ниночка. Настасья не могла наглядеться на доченьку, русоволосая, кудрявая красавица с огромными глазами ясного неба, радовала каждый день. Рано пошла, рано заговорила, послушна да не капризна была, не ребенок, а лучик счастья на радость родителям.

Вскоре в селе появилась молодая вдова, у Фроси от мужа осталось пять погодок, супружник, самовольно отдал богу душу. Похоронила его за оградой кладбища да уехала. Бабы в деревне поговаривали, что она колдует, скот портит да деток глазит, поселили на выселках и благополучно забыли. Пока по мужикам сельским не пошла, перебрав всех от мала до велика. Петр долго сопротивлялся колдовским глазам да пряному голоску, но потом как бес попутал. Попал мужик в паучьи сети, отстраняясь от Настасьи и дочери стал.

Клаша, ревновала молодого супруга ко всем, а в новой вдовушке прямую угрозу для своего счастья увидела, подкараулила разлучницу, у здания правления. Ефросинья, чинно виляя тройной юбой, словно дореволюционная барышня шла получать перевод на почту. Наскочив из-за угла, с прытью пантеры вцепилась в густую косу, веревкой обмотав её вокруг руки.

— Вот и попалась, гадюка! — победным визгом верещала Клавдия.

— Чего тебе, сумасбродная. — от неожиданности и боли та присела.

— Ну, посмотри еще на моего Ванюшу, я тебя на твоей же косе повешу!

— Да сдался мне твой Ванечка. — расхохоталась пойманная за гриву Фроська.

— А то не ведала я, как ты лиса блудливая вокруг него плешивым хвостом виляла.

— Да нужен он мне — не прекращала хохотать вдова.

Из правления вышел Петр. Фрося вдруг завизжала, заплакала, умолять стала. Клаша обомлев, пыталась высвободить руку, но та вцепилась в нее мертвой хваткой и словно судорожная стала кидаться из стороны в сторону, визжа во всё горло, на глазах у изумленных сельчан, сбежавшихся на представление.

— Все! Довольно! — Крикнул Петр, пытаясь оторвать Клашу от обидчицы, но та и не собиралась прекращать жертвоприношение густой косы. Лишь удалось прыгнуть к спасителю на шею, выпустила руку ревнивицы, которая тут же скрылась в садах за сараями.

— Спасибо, Петенька, ты жизнь мою спас от безумной. — обнимала Фрося мужчину прижимаясь к нему всем телом.

Тот не понимал, что происходит. Одобрительно пошлепал потрепанную, по плечу и попытался оторвать, но та, без чувств рухнула наземь. Пришлось тащить в правление. Вызвали доктора, дали нюхательную соль, то очнется, то опять в припадок падет. Гутарила, что убить её Клашка грозила, детей сиротами чуть не оставила и вообще она опасная для государства советского, так как против всех заветов Ленина, на мать многодетную руку поднять осмелилась. Отец Петра, председатель и бывший староста Ерыкалов Сергей на своем веку видал многое, но таких актрис и в большом при царе батюшке не было. Насколько искусно она играла жертву. Но, старика не провести.

Отправив сына за водицей, он присел на стул рядышком. Из-под густых нахмуренных бровей, холодным взглядом окатил симулянтку.

— Ну, и чего ж ты хочешь?

— Хочу наказание для душегубки бесстыдной. Огромную травму она мне нанесла. Боюсь я теперь за жизнь свою и детишек.

— Да полно! — улыбнулся председатель. — Клашу с малолетства знаю, добрая, хорошая, покладистая росла, в жизни мухи не обидела.

— А выросла сумасшедшая! — перешла на визг Фрося, бестактно перебив Сергея.

— Ну, лиса! Лисица! — потер усы, заглядывая прямиком в бесстыжие глазища. — Так я ж видел все.

— Так вот и накажите, что бы неповадно было на честных людей кидаться!

— Честные, чужим мужьям на шеи не кидаются, и представленья концертные не устраивают. Так кого ж я наказать должен?

— Я совсем вас не понимаю. — Фрося встала, забрав подбородок. Душевную и сердечную боль как ветром сдуло. Уж была в дверях. Как Сергей ей в след кинул.

— Только попробуй к Петру моему хоть близко подойди!

— Вот захочу и подойду! — женщина бросила многозначный полный злобы и гнева взгляд, что председателю поплохело.

— Семья у них и дочка красавица! Не позволю! — хватаясь за сердце, подскочил со стула мужчина.

— А я и спрашивать не буду. — вильнув юбками, плутовка была такова.

Сергей был телом еще крепок, да сердцем слаб. Из-за переживаний сельских, гутарств бабьих сдал сильно. Сердечко чаще шалить стало, да и года уже не молодые.

***

Нина росла послушной и покладистой, с ранних лет помогала матери по хозяйству, выполняя работу которую сверстникам не доверяли. Ходила на птичник, не ради забавы, думала, что если каждую не погладит и с руки не покормит, то курочки обидятся могут. Вставала на рассвете и вместе с Настасьей на работу собиралась.

— Ну, пожалуйста, — уговаривала маму девочка, — я мешаться не буду, помогу, курочек покормлю, водицы им налью, да и вам легче.

— Да что ж тебе неугомонной, дома не сидится и по улице не бегается? — удивлялась Настасья.

— Да пусть идет, раз её так хочется. — заступался за дочурку Петр.

— Но тогда, идем.

Птичник располагался не далеко от дома, ближе, чем коровник и телятник, а свинарник вообще за выселками у полей стоял. Туда и пристроилась пришлая Ефросинья. Работа тяжелая, зато денежная, все рты прокормить сдюжит. Настасья по её поводу особо не переживала. По селу много дурного по душу её ходило, эти сплетни и успокаивали. Да и не верила Настасья, что Петр её на особу такую глаз положить может.

— Мама, мама, смотри, бабочка! — по лугу вдоль дороги летала огромная Крапивница с красивыми крылышками. Нина уже хотела её поймать, но Настасья не позволила.

— Не надо! У них и так жизнь коротка, пусть летает и глаза радует.

— А почему? — удивилась Ниночка.

— Все мы рождаемся, живем и умираем. Каждый в свое время. А у бабочки на всю жизнь всего день один.

— Так мало? — слезка покатилась по румяной щечке.

— Ты чего? — женщина остановилась, склонившись к дочери. — Утри слезки, уныние страшный грех. Для нас это день, а для нее это целая жизнь. Да и природу уважать нужно, а коли все живое да красивое себе присваивать, ничего на Земле родной не останется.

— Хорошо, что курочки не бабочки. А то кто бы нам яички нес. — задумалась девочка.

— И правда. — Настасья улыбнулась.

— Мама, теперь я буду каждый день их навещать и всех с руки кормить.

— А зачем с руки то?

— Как зачем, а вдруг они обидятся, и яички нести не будут. А еще я им всем имена дам и любить каждую буду.

Малютка, трех годков отроду с радостью ходила на птичник, наливала с половинку ведерка, да в поильники подливала. На балансе в те года было с шестьсот голов. Ниночка знала каждую, говорила, что у животинки всякой, свой характер, так и различала, а любимицей была Белоголовка, так как пуще всех от других окрасом отличалась. Любила наблюдать за их повадками, да подмечать, кто чем занят. Одни хорохорились, другие копошились, и только одна с белехонькими перышками на головке всегда с любопытством наблюдала за девочкой.

Ефросинья, как и обещала от Петра не отступилась. Красовалась перед ним при малейшей возможности. А на уборке озимых под колеса трактора кинулась, вроде бы птичкино гнедо подметив. В извинения студеное молоко в поле носить стала. Мужики посмеивались, а Петру в забаву было, что бабёнка вокруг извивается. Началось с молочка, а закончилось горяченькой, из-за пойла её лютого, травму получил, да и в колхозе с хороших счетов слетел.

Настасья только вздыхала. Перемены супруга пугали ее, но маменька говорила «Вышла за муж, терпи, значит, судьба такая». Матушка, Арины с малых лет считала, что судьба определяется на небесах, из-за строго религиозного воспитания не посмела после кончины родителей перечить тетушке, к которой жить в Сорочинск переехала, и по её договоренности с отцом Якова Орехова, умелым мастером кузнечных дел, не видя супруга обвенчалась. Бог их на шестерых детей благословил: Павла, Арину, Ульяну, Петра, Ивана и Ефима.

— Мать моя, деда твоего до венчания и не видела вовсе. — любила повторять она. — Все гадала в девицах, какой он, думала. А потом увидела и полюбила. И в вас с Петром, стерпится да, слюбится. Любовь ведь, она такая, с годами приходит. Вот у бабушки в Оренбурге соседка была, тоже из наших, так она долго в девках сидела. Этот не такой, тот не эдакий, а потом отец возьми и выдай её за косого, рябого да рыжего, а еще росточком с ноготок. И она, высока, мила, грамотная. Так живут, душа в душу, и краше своего убогонького ей на всем свете не сыскать. А то, что сразу разглядеть не возможно, все с годами проявляется. С лица водицы не пить. Бывает личиком мил, а внутри пуст. Да и толку от шелухи луковой, если она только для окраса яиц пасхальных и годится.

— Правы вы матушка, может и бросит пить, да хулиганить.

— А что бы муж в дому не пил, его уважать надо. Что скажет, так и делай, не перечь. Мужское слово особую силу имеет, негоже поперек гутарить. Семья на уважении и доверии стоять должна. А не будет этого, стены треснут и крыша обвалится. Как саман, чем пуще замесишь, тем крепче стоять будет.

— А как же полюбовница его? Ведь и так и сяк вокруг хвостом крутит.

— А ты погоди. Не пили, пришёл навеселе, стол накрой, бутыль поставь, пусть пьет в свое удовольствие. Хмельной мужик огонь, что в быту не скажет, все за синем змеем выложит. Вот и спроси, аккуратненько. По душам поговорите как на исповеди. И что бы он тебе не сказал, не горячись, таинство это доверием называется. Оно всему основа. А не сможешь другом для супружника стать, грош цена тебе как жене.

Настасья расплакалась. Прикипела душой она к Петру, пусть по первой сердечко и противилось. Прижились, срослись, а теперечи он её сторониться. Права матушка, всем нелегко живется, но на то и даны трудности, что бы сдюжить.

— Ты не плачь. Вот я тебе сейчас что расскажу. Прадед мой за дела свои да волю к свободе сослан был из родных земель Варшавы в Оренбург, с другими восставшими против царя поляками. Молодой был, лихой и холостой, видный офицер. Говорил, что никогда не женится. К смерти готовился, и родину отобрали и веру, окрестили силком в православие, и выдворили как зачинщика. Жить не хотел, но средь других ссыльных встретил сою панночку кровей Оссолинских, влюбился с первого взгляду, и тут же тайно обвенчался. Хотя жених у нее был, не любимый, к венчанию все готовились, а она к прадеду под венец сбежала. Родители её от них отказались, потом в родные края вернулись. А он с молодой женой пятерых детей народили и жили счастливо. Прабабушка грамоту преподавала, а дед военным дела обучал. Так что, не исповедями пути господа, мы загадываем, а он решает, да судьбу вершит.

— Как же так, матушка, от родного дитя отказаться?

— А по тому что супротив родительской воли и без благословения отцовского под венец пошла, и не за того которого по крови выбрали. Нравы тогда другие были. Но прадед мой все стереотипы рушил, за титулами родовыми не гнался, а бабушку мою замуж по любви отдал за не богатого лютеранина, образованного и грамотного церковного пастора. Любви даже вера не мешала, да и преградой не вставала. Они даже умерли почти в один день вместе, тифозных лечили, да сами сгинули.

— И бабушка тоже лютеранкой стала?

— Нет, немцам в веру свою обращать православных запрещалось. А крестили тогда всех. Как родился, так и окрестился. Без этого в метрики церковные не вписывали. А нет записи, нет и человека. Всех туда с начала 1820-х годков вносили, кто родился, кто женился, да кто на небеса душой отошел, и были такие книги в каждом церковном приходе Российской Империи.

Нина с любопытством слушала разговор, не решаясь спросить. Так странно, в небольшой Сорочинской крепости, словно в котелке перемешалось множество судеб, религий и традиций. Как на Хлебной площади в ярмарочный день. Не умещавшись, торговая суматоха рекой заполняла рукава соседних улиц: Невскую, Дворянскую, Троицкую и даже Шатскую. По железной дороги, ведущей к Сорочинску, одним из первых проехал сам Лев Толстой. По её степям проходили пугачёвские крестьянские отряды. А на площадях до революции собирались бухарские, хивинские, ташкентские и афганские купцы. Об их нарядах и товарах любил рассказывать Трофим, сам не видал, но слыхивал.

***

Настасья послушно следовала наставлениям матери. Петру не перечила, была добра и приветлива. От таких её перемен муж стыдливо опускал глаза. Хулиганить перестал, только пил да молчал.

На душе у Петра кошки скребли. Как не пьет, жена и дочка в радость. Как попадет в рот горячая, Фроська распутница так перед глазами и стоит. Она была из тех баб, на которых не женились, но всем селом похаживали. Что-то в ней было такое, чего в других бабенках не было. То ли огонек манящий, то ли своенравная открытость на грех склоняющая, но умела она мужичков на груди пригреть. Петр не был исключением.

Любил Настасью за скромность и гладкий нрав, а грешил с Фроськой. Пока не догрешился, да та в подоле понесла. На мужа покойного спихивать не чего, бумага на руках с датою кончины все алиби рушило. Да и вдовушке на руку, такая возможность мужика захомутать.

Долго мытарил, да решил к отцу за советом податься. Как душу спасти, да семью сохранить. Сергей ждал сына, не решался разговор завести, да все само собой закрутилось.

— Я за советом. — отец выгнал мать, так как не гоже на мужских разговорах уши греть, да и бабий язык, штука опасная.

— Долго я тебя ждал. Ну, выкладывай дружочек.

— Запутался я батенька. Жену люблю, в доченьке души не чаю, но тянет на сторону, черти душу дерут, на край пропасти вилами толкают.

— Складно сказываешь. Да и дело молодое, бывают по неопытности дела горячие, но семьи судьбой тебе дарованной ничего краше нету. Чужая жена, иная судьба, да скользкая дороженька. Свою жизнь попортишь и девицу сгубишь. Да и как прикажешь мне Андрею в глаза смотреть, ведь не хотел он дочь свою за тебя шалопутного отдавать, как чуял. Да, и лиса это твоя, блудливая, хорошего от нее не жди. Хитра, хоть и личиком мила, не простая она, не та кой казаться пытается. Уж поверь чутью отцовскому.

— Понимаю все, батенька, но как привязал кто к ней. Коли не вижу, хорошо все, а стоит ей даже стороной пройти, всё, как водой студеной окатили, бежать из дому хочется.

— Вот дела, — отец задумался, почесывая густую бороду с рябой проседью. — Ворожила чей на тебя.

— Да полно вам, не могла она, чушь все это! — отмахнулся Петр.

— Чушь не чушь, а бабья душа коварная, телу хочется, губки шепчут, на дурные дела толкают. Оглянуться не успеешь, как из сетей не выпутаешься, утянет на самое дно.

— Все понимаю, так делать мне что, с бедой этой?

— А ни чего. Ступай домой. С Настенькой твоей я поговорю, объясню, что злые языки тебя опорочили. А ты чтоб в Фроськин дом больше ни ногой. И чтоб духу твоего рядом с падшей, не было. Негоже сыну председателя по грязным бабам мотаться.

На том и порешали, но поздно. Тем временем уже лиса в курятник пробралась. Уселась за стол семейный, да и растрепала все ядовитой сорокой. К жалости взывала, что соблазнил и обрюхатил её Петр. Настасья сидела с другой стороны дубового стола, который муж своими руками сделал, побелев, выслушала Ефросинью молча. То ли жива, то ли мертва, слезинки не проронила, в космы, разлучнице не вцепилась. Так и застал жену и полюбовницу Петр.

Кинулся в ноги, прощенья просил, несмотря на то, что Фроська рядом сидела, да все слышала. Настасья, опустила на него глаза, слезы накатились, протянула руки к мужу, поцеловала в лоб и благословила со словами.

— Наделал делов, отвечай. Счастью вашему препятствовать не стану, развод дам. Живи, так как знаешь.

— Что ты, милая, — взмолился Петр, — нет мне жизни без вас с Ниночкой, черт попутал.

— Ребенок у тебя будет, Петенька. Ты ему нужней, а мы уж как-нибудь проживем.

Отшатнулся от жены Петр, волком взглянул на Фроську. Да с кулаками на нее кинулся. Встала Настасья между ними. Нина в ужасе за печку забилась.

— Не бывать такому! Как не совестно тебе! Так долго с тобой мы благословения просили, а ты теперь на нутро тебе её дающее руку поднимаешь. Петенька, видать не судьба нам с тобой вместе старость встретить. У тебя своя дороженька, у нас своя. А теперь уходите, оба с глаз долой. — распахнув дверь, тактично выставила гостью с мужем.

Петр с разлучницей спешно скрылись со двора. А Настасья, проревев несколько дней, на птичник вышла и больше ни слезинки по мужу не пролила. В деревне Петра осудили, а Фроську бабы чуть камнями не закидали. Ребенка она потеряла, а может, и не было его во все, но так и жили они всемером на выселках, всеми попрекаемые.

Жинка Сергея с горя померла, уж очень внучку любила, корила себя, что за сыном не углядела. А вскоре и родители Настасьи след за ней отправились. Сгорели оба от пневмонии в первый же голодный год, арбузов холодных наевшись. Осталась Настасья с маленькой Ниночкой во всем свете одна, без тыла отцовского и плеча материнского. В две смены работала, что бы хоть как-то прокормиться.

Петру в новом доме жилось не сладко. Фроська, как и говорил отец, оказалась совсем другой. На детей кричала, на него с кочергой кидалась, пила наравне с мужиками, ноги уже не дюжат, подкашиваются, а ей все еще налить надо. Упрекала часто, что в дом денег мало приносит, куском хлеба изо дня в день попрекала. Не жизнь у Петра началась, а каторга. Каждый день вспоминал он жинкины сытные харчи, да пироги с тыквой сладкие. Голосок певучий и дочку красавицу. Но не тут-то было, Ефросинья не для того его в дом к себе заманивала что бы так просто отпускать. После каждой сцены в ноги кидалась, слезами умываясь, умоляла не уходить. Так и жили, как на бочке с порохом.

***

Плодородный 1932 год не предвещал голодной зимы. Но активный экспорт оставил без хлеба большинство аграрных житниц страны. Не было исключением и Поволжье. В памяти еще свежи были воспоминания о первом в истории союза голодоморе, но тот списали на засуху и жару стоящую в начале лета. Сталин наступил нате же грабли, в очередной раз, ударившие по животам сел и городов. В тридцатых людоедство в Поволжье тоже было, но не признавалось властью ни коем образом. Разрешения на поедание трупов, как в двадцатых уже не выдавали, а прецедентов имелось не мало.

У Настасьи в этот год в общественный кооператив угнали теленка, и весь опорос, оставив хиленыша, боялись, что помрет в колхозе, да статистику попортит. Ниночка его выходила, ухаживала за животинкой, словно за ребеночком, на луг пастись гоняла, на потеху бабам, да к зиме вырастила огромного борова. Борис собачкой ходил за девочкой, понимал все её команды, и даже гуся гонял, который то и дело пытался уцепить за платьишко крохотную хозяюшку. Катал на спинке, отгонял хулиганистых мальчишек, стал ей настоящим другом.

Частыми гостями в скоромно обставленном домишке, были Ореховы, с ребятнёй. У Ивана с Матвеем было тринадцать годков разницы, а самый младший Митенька с Ниной ровесники, погодки среднему. Приезжали дедья с Петропавловки, Сорочинска и Табуновки, где так же как сестрица вели небольшое хозяйство и трудились в колхозе. Нина с Митей были не разлей вода, бегали всюду вдвоем. Игры разные придумывали. Даже Борька его полюбил, и кататься на горбяшке позволял, хотя, чужих подпускал к себе всегда с неохотой. Дядья с Кинзельки тоже приезжали. Всех племянников Настасья привечала, пирогами баловала.

Частыми гостями были Трушенковы, с дочкой Машенькой. Её мама Екатерина в 1920-х приехала из Восточной Украины с отрочества подругой у Настасьи была, а потом и вышла замуж за среднего брата Ерыкалова, от брака родилась дочка, да тоже с мужем жизнь не сложилась. Маня была на пять годочков старше Ниночки, веселая, озорная, волосы кудрявые на ветру, словно одуванчик разлетались во все стороны. Маша сестренку маленькую на речку купаться отпрашивала, да плавать учила. У Настасьи долго детей своих не было, Машеньку окрестила, с Ванечкой, Мишой и Лёшой бок о бок росла. А Сашеньку, Митю и Матвея нянчила. Много двоюродных у них с Павлом было. От Ореховых да Коротовских.

***

Историческая справка

В осень 1932 по весну 1933 территории Северного Кавказа, Поволжья, Украины и Казахстана накрыла вторая волна искусственного голода. Дело в том, что эти регионы частично попали в список так называемых «Черных досок». Они были озвучены постановлением от 18 ноября 1932 года, не имели ничего общего с «Красными досками» почета в советское время. Суть карательной операции в регионах заключалась в прекращении выдачи авансов на трудодни и изъятии кредитов, которые были даны колхозникам. В дальнейшем было принято решение изъять трудодни за невыполнение плана по хлебозаготовкам, а так же вывести все продукты из сельских лавок.

У крестьянства изымались паспорта, за личной подписью Сталина запрещалась продажа билетов. Трагедия советской деревни начала 30-х годов, результат беспощадной политики хлебозаготовок, породившей аграрный кризис. За счет крестьянства сталинское правительство решало задачи форсированного развития тяжёлой промышленности и индустриализации страны.

Принципы хлебозаготовок распространились и на другие продукты, которые так же изымались в виде натуральных штрафов. Если план по по каким-либо причинам выполнен не был, хозяйство штрафовали пятнадцатью месяцами хлебозаготовок, не освобождая от выполнения поставленного плана. Иностранным журналистам было запрещено свободно передвигаться по территории Советского Союза, с целью сокрытия искусственного голода. Созданного для отказа крестьянства от собственного хозяйств и массового перехода в колхозы. Оренбуржье, как островок Русского казачества не желающего рушить уклад сложившегося быта попало под удар железного сталинского кулака.

***

Голодная зима 1933 года стала по-настоящему тяжелым испытанием. Хуже всего пришлось тем, кто в силу возраста, либо убеждений не работал в колхозах. Отец Петра и не думал о подобном исходе. Родители Настасьи к власти всегда с подозрением относились, помалкивали, но в колхозе трудиться не торопились, за жизнь к своему привыкли. С другими единомышленниками, привыкшими своим хозяйством жить, первыми под удар попали. Андрей под зиму отдал богу душу, за ним в след и жена Арина отправилась, друг за другом от пневмонии погорели, захоронила их Настасья в Кинзельке. Так брат Павел распорядился. Труд оплачивали скромно, в основном натур сырьем да паем за смену рабочую. Запаса хлеба хватило на половину зимы. Деньги были, да купить на них не чего. Пришлось заколоть Борьку. Долго плакала Нина по другу, да деваться было некуда, а потом залезала в его клетку в хлеву и благодарила за то, что помог им с матерью выжить. На Борькином мясе и сале кое-как протянули до лета.

Сонька, подружка с детства вечером после уборки озимых пришла к Настасье с весточкой.

— Слышала я что бабёнки наши по ночам ходят в поле и зернышки опавшие собирают. — почти шёпотом гутарила Сонька.

— И что мне с того? — удивилась Настасья.

— А то, что и мы с тобой сходить смогли бы, да хоть на одну лепешку зерна набрать. Смотри, Нинка та у тебя совсем исхудала, да и у меня четыре рта, каждый день как галчата кушать просят, а нечего. А они все к мельнице ходят да смотрят глазами голодными, как там зерно молят.

— А ежели поймают? — Настасья села рядом, приглушив свет лампадки, что бы, не разбудить дочку.

— А ты в сапоги собирай. Глашка так делал. Говорит, погуляю по полю, полны сапоги зерна. Она домой ели ноги волочила.

— Да брешешь!

— Вот тебе крест, не брешу, — окрестившись, женщина пододвинулась к давней подруге и прошептала, — только поклянись, что никому!

— Да больно мне надо сплетни разносить. — усмехнулась Настасья.

— Сплетни, не сплетни, а вот как подошло зерно, у нее дети прям расцвели, разрумянились. Не то, что наши, кожа да кости.

— И правда. — она с грустью посмотрела на кроху сладко спящую у печи.

Вторую половину зимы и всю весну они жили почти впроголодь. К лету спасла лебеда и корни лопуха. Хлеба дочка давно не видела. Только дед Сергей, пока совсем худо не стало, приносил внучке ломоть хлеба, который она тут же съедала с таким удовольствием, словно шоколадную конфету. А то, что отламывала от куска и отдавала матери, Настасья прятала, а утром отдавала дочке, со словами, что дед опять приходил, да хлебушка ей принес. Обман, да не во вред. Животы как в двадцатых не пухли, да и людоедств с душегубствами меньше было, а голод, и есть голод, далеко не тетка родная.

Весной девочка сильно заболела. Дед Сергей погрузил их с дочкой в телегу и спешно отвез в Сорочинскую больницу. Дорогой Настасья боялась, что не успеют, уж очень плоха была крошечка. Жар удалось сбить. А больничные харчи сил прибавили. Они провели там с месяц, до первой травы, что и спасло от голодной смерти. Доктор наставлял хорошо питаться, а чем и как, когда ничего не было. Девочка с той поры из дома почти не выходила. Да и сама Настасья еле ноги волокла до работы. Кроме хлебного пая в двести грамм, на птичнике после смены давали яйца, по две штуки в одни руки и обыскивали, что бы больше ничего из колхозного имущества не утащили. Бабы умудрялись, а Настасьи совесть не позволяла.

— Ну что, пошли? — заставила очнуться от размышлений подруга.

— А коли поймают? — сомнения мучали до последнего.

— А мы по краюшку. А коли заметят, гуляем мы и все тут.

Наспех собравшись, отправились в поле. Луна была полная, зернышки на черной пашне видать хорошо, словно звездочки на куполе неба, смотрят золотыми головками только снизу. Настасье посчастливилось найти даже пару опавших колосков. Собрали не много по три горсти, ссыпали в фартук, да под подол запрятали, вернулись почти с зорькой.

До работы оставалось два часа. Настасья в матушкиных жерновах намолола муки, и испекла дочки две лепешки. Не густо, но и тому рады.

Нина проснулась от изумительного аромата маминого хлеба. Настасья была искусной умелицей. Лепешки получились воздушные, пышные и таяли во рту. Восторгу оголодавшего за долгую зиму ребенка не было предела.

— От куда мука, мамочка? — подбежала к столу девочка.

— С закромов поскребла, вот и лепешечки.

— Спасибо. — шестилетняя девочка вцепилась в мать и расплакалась.

— Пора мне. — заторопилась женщина.

— А ты не поешь со мной. — удивилась девочка.

— Кушай, милая, я поела уже.

Слезы непрерывным потоком катились из глаз. Петр за всю зиму так глаз и не показывал, даже не интересовался, как живет родная кровиночка. Обида заполняла сердце. Больше Настасья не сомневалась. Они должны выжить вопреки всему. Пусть даже и таким способом. Тем более, кому нужны опавшие зернышки, если их все равно вспашут. А видеть, как на глазах умирает голодный ребенок, ни одно материнское сердце не выдюжит.

Не знала она тогда что Фроська, видеться им запретила, а хлеб, что приносил внучке дед Сергей, Петр не доедал, тайком от полюбовницы прятал и через отца ей передавал. На семью из семи ртов пай был больше. Да и кончался быстрее, по тому и дед навещать стал реже.

Они с Сонькой стали каждую ночь собирали падалицу. А к утру зернышки превращались в лепешки, оладьи, блины, затеруху и один раз даже получилось выпечь настоящий каравай. Нина поправилась. Живот перестал выпирать, щечки округлились, ручки и ножки обросли мяском. Девочка вновь стала похожа на ребенка.

Каждый раз, проходя мимо дома, Петр то невзначай останавливался, то заговаривал с кем-то, а сам во все глаза не стесняясь, выглядывает дочку да Настеньку. Но заговорить с ней не решался, слишком сильно тогда обидел. Винил себя за проступок опрометчивый, да видать судьба такова. С не любимой, да стервозной бабою век доживать придется. Чужих детей кормить, а от своей стыдливо глаза отводить.

Ефросинья замечать стала, что остыл к ней полюбовник, заговоры колдовские уже не брали сожителя, и нос Петр от нее воротить стал. Отправилась на почин к Настасье, да и углядела, глазами лукавыми мельницу ручную с жерновами. Посмотрела на румяную Ниночку и все поняла.

— Ты зачем за моим мужиком увиваешься? — с порога накинулась лисица. Не дав и полслова выговорить. — Хомутать Петра решила? Так знай, не бывать этому! Я тебя, змеюку подколодную со свету сживу, будишь ты у меня в сырой земле гнить!

Вцепившись женщине в волосы, она стала её бить, чем придется. Нина в ужасе выбежала из дома, людей на помощь звать. Сбежались соседи, еле разняли. Но не успела Настасья от побоев отлежаться, как пришли по её душу.

***

По закону о «Трех колосках» от 7 августа 1932 года «Об охране имущество государственных предприятий, колхозов и коопераций и укрепления общественной (социалистической) собственности» за хищение колхозного имущества предусматривался расстрел, при наличии же смягчающих обстоятельств высшую меру, на усмотрение, суд мог заменить, на срок не менее десяти лет.

1933 не обрадовал урожаем. Как писали в газете «Оренбургская коммуна», в среднем с гектара собрали по три-четыре центнера. Решение приняли уличительным собранием сельчан, постановив, что Настасья все зернышки до последнего, что собрала с поля, должна была сдать на благо общего дела. Громче всех кричала Фроська. Бабы гутарили, и даже те, что сами зерна на полях собирали, осуждать кинулись. Только Соня, сидела, опустив глаза, вся белая. Но Настасья соучастницу не выдала.

— А кто помог им? — возмущенно вскочила не молодая матушка Клаши. — Когда их Петька бросил, когда Нина от голода пухла? Пая им не подняли! А девчоночка ведь едва жива была.

— Да заткнись ты, карга старая! — тут же кинулось на нее Фроська.

— Это ты во всем виновата, что дитя без отца оставила. Сама то не голодаешь, поди тащишь все со свинарника. — не умолкала седая женщина.

— Полно товарищи. — послышался стук молотка председателя. — Есть в этом и наша вина, не уследили, не помогли вовремя. Так что решим в итоге.

— Расстрелять расхитительницу! — во весь голос завизжала Фроська. Зал тут же умолк. Послышались одинокие перешёптывания. Сонька чуть в обморок от тех слов не упала.

— На первый раз можно и простить! — неожиданно встал на защиту бригадир тракторной бригады Иван.

— Я тоже за помилование! — встала с ним рядом жена Клавдия.

— Клашка! Одумайтесь! Она же расхитительница! — стояла на своем Фроська.

— Совсем не наказать нельзя, но мера должна быть минимальной, и не за расхищение государственного имущества, а за халатности. Не по злой же воле Настасья на такое пошла, а по недоразумению случайному, нужда заставила. Так что предлагаю оправдать и пересмотреть хлебный пай. Не на каждого работника, а на каждый рот, и не по 200 грамм, а по 500. Так по справедливости будет. — выговорившись дед Егор уселся на свое место. В деревне он был человеком уважаемым. Как сказал, так и порешали.

Фроська долго стрекозой верещала. Радуясь, что по её наставлению Сонька от страху подругу выдала. Пока дед Сергей ей Ниночку вместе с коровою не привел.

— Вот, хозяюшка, встречай пополнение.

— Это что ж это? — изумилась та, увидев на пороге дочку Петра.

— А что, что… — развел руками дед. — Семью разрушила, мать посадила, получай еще один роток да с приданным. И смотри мне, внучку мою родную не обижай.

Из правления Настасью более не выпустили. Определили на ночевку в комнатушку с решеткой на окне, через которое она с доченькой только глазами попрощаться едва успела. А к утру за арестанткой и Сорочинска приехали. Дед Сергей сам охранять вызвался.

— Да что ж ты доченька не говорила ничего, что сильно голодаете, чей бы помогли сдюжить.

— Вы и так помогали батюшка, хлеба нам приносили, да Нину навещали.

— Как человек я тебя душой понимаю, а вот как председатель, не могу иначе поступить. Все что написал, что у тебя зернышко одно нашли, авось и смилуются там, выше. Все, таки одна дитя растишь. И характеристику дал хорошую, заслуженную.

— Спасибо и на этом сама виновата, что согласилась.

— На что, доченька?

— Не на что. Сказала не так. — тут же осеклась женщина.

— Это Сонька тебя надоумила? — старик все знал, но ждал, пока сама признается.

— Нет, батюшка, сама пошла.

— Одна, да ночью?

— А чего бояться когда голодно.

— И то, твоя, правда. Сонька тоже сказала, что тебя одну на поле видела. — выдал правду в лоб председатель.

— Сонька? — удивилась Настасья. — Да не правда!

— Вот прям, так и сказала, видела на поле ка зерно собирала и даже записку докладную на тебя написала.

— Не может быть! — женщина тихонько заплакала. Через дверь отец бывшего мужа не видел этих слез, но физически ощущал всю ее боль.

— Так-то, нашла с кем ходить. Чей Фроська змеюка её надоумила, ну ничего я разберусь. — держась за сердце кряхтел дед.

Настасья не ответила. Старик еще долго размышлял о справедливости. О том, что правильно и не правильно. Тем временем его узница всеми мыслями была далеко. Нина плакала так же тихо, как и мать, боясь, что её услышат и поругают. Они мысленно обняли друг друга и простились, ведь все произошло так быстро, что и слово сказать дочери не дали.

Суд по записке Сергея Ерыкалова не счел преступление Настасьи особо опасным. Судья, сама вдова с детьми, вошла в положение и приговорила к году исправительных работ и направила в Илецкий концентрационный лагерь под Оренбургом.

Бывший монастырь, затем лагерь военнопленных и острог времен Екатерины, во времена репрессий собрал разносол из контрреволюционеров, взяточников, дезертиров, расхитителей государственного имущества, хранителей собственного в тайне от государства, а так же осужденных за уголовные проступки.

Мужчин задействовали на работах по добыче соли, женщин размещали отдельно и распределяли по иным отраслям. Кого в прачку, кого на кухню. Как к грамотной и имевший красивый подчерк, приветливой и безотказной Настасье все относились хорошо. Только душа за дочку болела, чуяло не доброе сердце материнское. Долго Настасья о себе ничего не сказывала, ни с кем о судьбе не делилась, но потом взыскалась помощнице по кухне.

Слухи быстро разлетелись, за тюремным стенам ничего не утаишь, все сочувствовали, да никто помочь не мог. За хлебом и пирогами, которыми узница лагерной кухни часто баловала арестантов, в колонию вскоре стали съезжаться из поселка. За работу складную раз в месяц позволялось ей для доченьки, на кухне тюремной пирогов испечь и почтой отправить. Только не доходили они до Ниночки. А за хорошее поведение и трудолюбие срок как смогли, скостили.

***

В доме Ефросиньи Ниночке пришлось не сладко. Отец все время работал. Старшие братья и сестра шпыняли, за самым младшим братиком ей приходилось ухаживать самой, как и за скотиной. Работа по дому, саду и огороду стала входить в прямые обязанности. Под крылом отца, не смотря на, совсем юный возраст, стала прислужницей, как сиротка круглая, при живых родителях.

Голод, чувство противоречивое. Вначале он в сон клонит, да руки слабнут, потом начинает в голову жуткой болью схватывать, да в висках сердцем стучать. Тело сохнет, а живот как у сытого распухает и словно разрывает его изнутри. Нестерпимые боли мучают, огонь внутри горит потрескивая. А слабость настолько давит, что хочется лечь и не проснуться.

Наказам деда мачеха не следовала, за стол не сажала, спать выгоняла в сени или хлев, а зимой кидала на пол у двери сена, так малютка и спала без подушки и одеяла. В лютые морозы зарывалась в него полностью, да так и согревалась. Кормить тоже не кормила при каждом удобном случае попрекала баба бедняжку, что та их семью объедает, хотя в придачу с семилетней девочкой шла корова, которой отродясь у Фроськи не было, да и как подойти к животинке сварливая лиса не знала. Пришлось Нине самой ухаживать доить, кормить да сарай чистить. Отец иногда помогал, а иногда и нет.

Летом так и жили в хлеву, она да коровенка мамина. В дом не пускали. Вынесет отец после работы втихаря от жены еды, покормит, нет, отруби у свиньи подъедала, что бы живот от голоду не опухал. Зимой разрешали у печи погреться, да под столом сидеть вместе с кошкой. Фроська ужинать детей своих и сожителя усадит, а Нину даже не позовет. Та под столом сидит, а отец втихушку ей хлеб кидает, что бы мачеха не видела. Натерпелась в отцовском доме девочка. Изменилась сильно, улыбаться перестала, поначалу плакала, а потом смирилась.

Так было, пока в деревне не прознали о том, что на выселках ребенка в колодниках каторжных держат. Сергей предполагал, но захворал уж сильно на переживаниях посылал соседку, но ту лиса блудливая и за ограду не пустила. Хотел внучку забрать, да не отдали, больно уж хорошее молоко коровенка давала. Да и уверяла плутовка, что девочка ни в чем не нуждается, да только на печи полеживает.

Тревогу во все колокола забила Сонька Повичиха, которая по воле судьбы сама в заложницах была, всю суматоху подсудную учинила, когда Ниночку через ограду увидела, каяться по деревне стала, да рассказывать, что Фрьська ту бумагу написать заставила, что бы Настасью со свету изжить. Жалко стало ей девочку. Ручки и ножки тоненькие, живот огромный, таких детей и в людоедских двадцатых на селе не было. Быстро слухи разошлись о невольнице. Сдюжил старик хворь, да явился к бесхребетному сыну в дом, как гром среди ясного неба.

— Да полно вам батюшка, мало ли что по Родинке бабы гутарят. — лисой юлила Фроська.

— Хочу я внучку свою увидеть! — стоял на своем старик.

— Нет её! Гуляет она! Не знаю где шалопутная бродит.

— Ты мне брось на ребенка наговаривать! — ударил по столу кулаком председатель.

— В хлеву она, дедушка, — не выдюжил старший сын, — мама заперла с глаз долой.

— Так вот значит, как, — озлобился старик, — хозяйством пользовалась, а ребенка в невольниках держала! Бесстыдница!

Вышел вон, Фроська за ним побежала, оправдывалась, гутарила, что сдюжить с непослушной девчонкой не смогла и так воспитывала. Но Сергей её уже не слушал. Открыл хлев, а при виде внучки упал за мертво, не выдержало сердце дедовское, что сам обрек кровь родную на такие мучения. Ниночка плакала. Фроська её отмыла, вшей керосином вывела, чуток откормила, в дочкино платье нарядила и пошла её деревне демонстрировать, как экспонат выставочный. Что мол, жива и здорова дочка Настина.

При гостях раз даже за стол Ниночку посадила, да все жаловалась, что та плохо кушает, за мать непутевую все переживает. Слезы ручьем от обиды хлынули, девочка в хлев обратно убежала. Фроська за неё в след помчалась.

— Да что ты творишь непутевая. – ухватилась за косу мачеха, повалив ребенка на сено, принялась пинать ногами покуда не устала.

— Я все расскажу, мама меня заберет и я ей все расскажу. — кричала Нина осипшим от рыданий голосом.

— Твоя мать в тюрьме. Она преступница и не путевая, ты ей не нужна и она тебя никогда не заберет. И за тобой не вернется. — ни знала тогда разлучница, что матери Ниночки всего год дали.

— Не правда! — шептала девочка сквозь рыдания не в силах подняться.

— Ненавижу тебя! — бросила напоследок Фроська, покрепче запирая хлев. — И отец твой тебя ненавидит.

Так и пролежала, избитая, до позднего вечера, пока Петр с работы не воротился. К нему она так и не подошла, поверила мачехе. И только пуще прежнего по матери плакать стала. А Фроська лукавая ни писем, ни посылки ей от Настасьи не отдавала. От того, что сама читать не умела, бумагу с замысловатыми закорючками в печи жгла, Петру не сказывала, пироги Настасьины за обе щеки уминала, даже со своими детьми не делилась.

Ад продолжался не долго. По весне, пробыв в арестантах восемь месяцев Настасья с гостинцами на почтовых вернулась по условно досрочному, в родную Родинку. Пошла в отчий дом к Ерыкаловым, но Нины там не было, да и деда Сергея в начале весны схоронили, не дожил немного.

Повичиха обниматься бросилась, прощения просила, да рассказала где Ниночка. Настасья, бросив поклажу, понеслась к выселкам. Фроськи и Петра дома не было, Нина по хозяйству копошилась, со слезами на мать бросилась. Долго плакали они обе и молчали, каждый о своем. Встретили корову с пастбища, да домой пошли. Нина дорогой прыгала, улыбалась, словно ожила. Недели две ела, не могла откормиться. Посмотрела Настасья да чего Петр со своей полюбовницей дочку довели, собрала пожитки, да уехала в новый колхоз о котором дед Трафим горячо поговаривал, к родственником отца ба брату поближе, ни словом ни с кем не обмолвившись.

***

Историческая справка

Люксембургский район с центром в селе Яшкино, в те времена начитывал одиннадцать сельсоветов: Богомазовский, Вознесенский, Грачёвский, Еланопольский, Кинзельский, Люксембургский, Новопетровский, Подольский, Средне-Ильясовский, Яиковский и Яшкинский. Всего 78 населенных пунктов.

Немецкие переселенцы — меннониты, облюбовавшие те места, со времен Екатерины создали так называемое Ново-Самарское поселение. В советские годы были образованы колхозы Рот Штерн, Рот Октобер и имени Розы Люксембург. Позднее образовавшийся район получил свое благозвучное название в честь польско-немецкой коммунистки, по причине массового сосредоточения этнических немцев.

Роза Люксембург была не просто теоретиком марксизма, философом и общественным деятелем. Благодаря европейским революционеркам и феминисткам в первых рядах которых отважно стояла Розалия, прекрасная половина человечества до сих пор получает цветы и милые подарки в честь 8 марта, не задумываясь о том, как это было. К сожалению, биография выдающегося политического деятеля, не смотря на пол, далека от цветочной романтики — её жизнь была наполнена новизной мысли, ежедневной борьбой и чередой попыток стремившихся перевернуть мироустройство. В конечном итоге активная деятельность привела к трагической развязке.

Новые немецкие поселения удивляли чистотой и аккуратностью построек. Широкие улицы, ровненькие домишки, с пристроенными к жилью сараями. Аккуратные зеленые лужайки. Словно маленькая Германия заблудилась в поволжских степях.

После войны в 1959 году Ивановский и Люксембургский район объединились. А уже в 30 декабря 1966 году вобрав в себя территории двух ликвидированных муниципалитетов образовался, один из самых молодых районов Оренбургской области (Чкаловской с 26 декабря 1938 — по 4 декабря 1957) — названный в честь погибших на фронте бойцов — Красногвардейским, с административным центром в селе Плешаново.

***

Новый Ташкент был живописным местечком. Самая длинная улица, обвив рукавами кристально чистое озеро, упиралось к подножью холма, с которого было видно Кинзельку. Сады благоухали наливными яблочками, вишнями, смородиной и сливами. Плодородный чернозем радовал богатыми урожаями. Чуть поодаль стоял птичник и коровник. С рекомендациями, которые дали Настасье председатель нового колхоза тут же взял её на работу и выдал ключи от недавно освободившегося домика с сараем и не большим участком. Коровке новый дом пришелся по душе. Ну, а Нина была просто счастлива. Новое место, новые друзья.

В соседях жила семья Куроедовых. Отец Василий Ефимович работал в поле на тракторе, мать Евдокия Порфирьевна детьми да домом занималась. Старшая дочка теской была, тоже Ниночкой величали. Коля ровесником девочки был, вскоре они вместе в первый класс пошли. Валюша совсем еще мала была. А младшенького, Витю перед самой войной родили.

Коленька, вылитый отец был, только маленький. Губки пухлые, глазки серо-голубые, черты лица правильные, вылитый казак, только маленький. Дуняша всех своих детей любила, но он, был так на отца похож, а в муже она души не чаяла. Все вспоминала как их братья Иван, да Владимир познакомили.

А было это солнечным весенним деньком. Тогда в бригаду к братьям Симоновым молодой тракторист Василий пришёл. Раньше они не виделись, хоть и в соседних сёлах жили, он в Новом Ташкенте, она в Кинзельке. Так братья и поспособили. Увидела Дуня Василия, вся раскраснелась, глаза опустила и бежать. Он её тоже сразу подметил, как только увидел, так сразу решил, что на ней женится.

Потом на гуляниях масленичных свиделись. Сажень косой в плечах, черняв, кудряв да ростом высок. Вася лихо на столб залез да сапоги новые оттуда снял. Весело раньше гуляли. Песни пели, костры жгли, через огонь прыгали душу от грехов очищая. На гуляниях тех любовь и закрутилась. Порфирий с Ефимом благословили, слово отцовское тогда много значило. Так и поженились.

Перебралась девушка в дом к мужу. Только ревновала молодого красавца Дуничка люто, ночами плакала, авось уведут, будто чуяло сердце любящее, что сама судьба войной разлучит. А тот все над ней за это посмеивался, говорил, что краше нее для него на свете нет никого, да и к кому он уйти может от нее да от ребятни.

Так и жили, детей в любви растили да по вечерам Роман-газету вслух читали, которая с 1927 года каждый месяц новая выходила. Печатали там рассказы разные, то целиком, то частями, и ждать приходилось, пока новая, на почту не придет, что бы продолжение узнать. Часто ребятню в доме вечерами привечали. Нина с Колей сдружились и как другие ребятишки любили слушать истории всякие и рассказы из журналов о разном: про войну, любовь и жизнь.

Настасью село привлекало перспективами, красотой садов, плодоносящими полями. Дед Трафим много рассказывал о красоте этих мест, да не обманул, все о чем гутарил правдой оказалось. Нина тем временем подросла, тянулась к знаниям и грамоте. А Кинзельская школа всегда учителями славилась. Сама Настасья хоть и умела с малолетства читать и писать, уже с дочкой на руках ликбез в четыре класса окончила, чему очень гордилась.

Жизнь кипела. Дочка Настасьи вместе с сыном Дуняши пошли в первый класс. В Ташкенте школы еще не было и детворе приходилось три километра пешком идти до соседнего села. Кинзелька была в разы крупнее, а новенькая деревянная школа с высокими ступенями простой чудесной. Нина прилежно училась, радовала мать пятерками. Закончила начальную школу с отличием.

Весной, по окончанию четырех классов робко постучала в двери председателя сельского совета.

— Заходите! — крикнул коренастый мужчина средних лет поставленным командирским голосом. В дверях появилась девочка, помявшись у входа, решительно направилась к столу и положила листок бумаги. — Что это? — удивлённо обмерил не высокую худощавую девчушку председатель колхоза.

— Заявление. — еле слышно щебетуна та.

— Да вижу я что заявление, не слепой еще, — и рассмеялся.

— Я работать хочу, у вас в колхозе.

— Не мала ли, для работы то?

— Совсем не мала! — твёрдо стояла на своем Нина.

— На твой век работы хватит, да и куда мне тебя пристроить. Росточком не велика, да и худющая.

— На сеялки пойду. — твердо заявила девочка.

— А сдюжишь? — председатель прищурил левый глаз.

— Я у мамки одна, и она одна, я помогать ей должна. Тяжело одной меня поднимать, а так хоть какой-то прок от меня будет.

— А мамка то знает? — девочка опустила глаза. — Значит, не знает! — тут же подметил председатель. — Ну, если по справедливости рассудить дело задумала благое. А коли мамка заругает?

— Не заругает. — Нина готова была уже заплакать от обиды. Одиннадцатилетняя девчушка смотрела на председателя совсем не детскими глазами, до этого он повидал немало детей, постарше да по крупнее, все они, так же как и Ниночка болели идеей, но таких взрослых глаз у них не было.

— Хорошо. — согласился тот, еще раз обмерив глазами девчушку в умело сшитом ситцевом платьишке и двумя светло русыми косичками. — Лет то тебе сколько.

Нина долго молчала, опустив огромные глаза цвета ясного неба. Врать она не умела. Скажи она тогда правду, точно в помощницы не взяли бы. И она шепнула еле слышно. Не поднимая глаз.

— Четырнадцать. — почесав усы, председатель отвернулся к окну, прикрывая расползающуюся по лицу улыбку, едва сдерживая смех. Подлог был на лицо. Но рвение, с которым кроха шла к своей цели восхищало.

— Ну, раз четырнадцать, — цифру он произнес многозначным басом, перемалывая каждую буковку, словно зёрнышки в ручной мельнице. — Тогда беру! Но придешь устраиваться, от мамки неси разрешение.

— Спасибо! — глазки загорелись в восторге, блистая лучиками счастья.

Так 1937 году в одиннадцатилетнем возрасте, Нина вступила в отряд работающей молодежи. Приписав себе годки, в бригады для работы в полях таких еще не брали. Она рвалась помогать матери, хотела работать на благо страны и союза. Любознательно наблюдала, как трактористы чинили технику, агрономы составляли планы, а бригадиры бились между собой за их перевыполнение. В посевную девочки доверили сеялки, их поставили в паре с четырнадцатилетней подругой, смотреть, что бы зерно не кончалось, и не забивалось. Трактористы дивились, как в маленькой Ниночки, при небольшом росточке могли сочетаться огромная сила духа, совсем не детский ум и рассудительность. Бригадир, разглядев в девчушки способности к тракторному делу, на уборке даже доверял Нине самой вести машину, а зимой, после школьных уроков, брал в гараж помогать чинить технику, да рассказывал, куда болты крутить да как кален-вал ставить правильно и ремни натягивать. Что бы двигатель, не стукнул.

Полит пропаганда того времени, направленная на воспевания патриотических идеалов, влияла на умы детей и молодежи патриотические основы: любовь к малой Родине, коллективу, веру в нерушимость дружественного союза социалистических советских стран. Взрастив ни одно поколение истинных героев. По окончанию семилетней школы Нина вступила в комсомол и получила партийный билет.

Историческая справка

После соития Австрии в Германию при поддержки местной нацистской партии, в марте 1938 года стало понятно, что война неизбежно начнется. Следующей становится Западная Чехословакия. Славатская республика становится сателлитом Германии. А Венгрия сближается с ней дипломатически. После оккупации части Литвы, Гитлер и Сталин заключают пакт о ненападении и составляют план раздела Европы.

1 сентября 1939 года началась вторая мировая война, тогда еще никто и подумать не мог, что её огонь перекинется не территорию Союза. Маленькая Германия не воспринималась как большой враг, даже тогда, когда на её военную машину стала работать большая часть Европы.

ГЛАВА 2

Это случилось 22 июня 1941 года в четыре часа утра. Все радиоприёмники страны, голосом народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова, объявили о начале Великой Отечественной Войны.

Из архивных документов

С первых дней войны добровольцами ушло более 25 тысяч жителей Чкаловской области. К концу июня, рокового 41, поля аграрной области покинули 1677 трактористов и 462 комбайнеров. Посевная площадь снизилась, а вместе с ней и урожай, тем самым сократив сдачу хлеба в закрома государства. А уже к сентябрю 1941 года их число пополнило 70 тысяч мужчин разных возрастов, вошедших в народное ополчение.

Были сформированы 15 дивизий и одна бригада, среди них: 8 (11) Гвардейская, Ровенская ордена Суворова казачья кавалерийская, 13-я Гвардейская, которой командовал А. И. Родимцев, 91-я кавалерийская, 133-я, 193-я Днепропетровская Краснознаменная, 194-я, 195-я Новомосковская ордена Красного Знамени, 200-я, 206-я, 211-я, 348-я Бобруйская ордена Красного Знамени, ордена Кутузова II степени, 352-я, 356-я, 358-я, 360-я Невельская ордена Красного Знамени, 21 (10) мотострелковая Краснознаменная орденов Суворова и Богдана Хмельницкого механизированная бригада. Всего по неполным данным ушло на фронт более 410 тыс. сынов и дочерей нашего края, около 187 тыс. из них пало в боях с фашизмом.

Вагоны с солдатами рекой отходили из Бузулука, Сорочинска, Чкалова, Орска и других железнодорожных узлов современного Оренбуржья, под звуки гармоний и облака рябящих белых платочков, составы безвозвратно растворялись за горизонтом. Опустев, возвращались вновь. Все верили в скорый и малокровный исход войны, но надежды разбились о беспощадную машину третьего рейха, размоловшую родных и близких, отцов, дедов и сыновей, не вернувшихся с полей сражений.

Всего за годы Великой Отечественной Войны из Чкаловской области в ряды Рабоче-крестьянской Красной Армии убыло 411 461 человек. Большинство из которых погибли, либо были взяты в плен в первые годы войны.

Маршал Василевский писал: «Без 1937 года, возможно, не было бы войны 1941…» И он был прав. Дело в том, что в ходе репрессий в рядах Красной Армии в 1937—1938 годах было «вычищено» более 40 тысяч генералов. За 10 месяцев 1938 года выдвинуто более ста тысяч новых командиров из них 108 человек высшего Военного состава, а опытных осталось всего десять. Советская Армия потеряла своих лучших командиров как раз в тот момент, когда на горизонте, вовсю сгущались тучи войны.

Накануне роковых событий Сталин молча листал отчет, ужасаясь тому, что половине командиров высшего состава его армии не было и 35 лет. А напротив имен младших командиров в графе дата рождения цифры поднимались чуть за двадцать. Военная карьерная лестница поднимала вверх молодых и не опытных. Своей же рукой вождь вытащил кровавую карту из колоды судьбы предзнаменовывающую затяжную и тяжелую войну. Репрессии сыграли роковую роль, в десятки тысяч раз увеличив потери Советского Союза.

Великая отечественная война — величайшее из печальных событий нашей истории. Она вошла в каждый дом. Из городов и сел на фронт ушли все кто мог держать в руках оружие. Мужчины, призывного и не призывного возраста, женщины, врачи, за братьями и отцами зайцами сбегали подростки и уже на фронте приписывали себе года, что бы, не отправили назад. Многонациональный советский народ, кровавой ценой, внес решающий вклад в разгром, ураганом прокатившегося по миру, фашизма. Встав, нерушимой стеной, плечом к плечу от мала до велика. Отцы и дети, деды и прадеды, километр за километром отбивали родную землю, в ожесточённых боях отстаивая независимость Родины.

***

Историческая справка

«На рассвете 22 июня, в 3 часа 15 минут (по московскому времени), тысячи орудий и минометов германской армии открыли огонь по пограничным заставам и расположению советских войск. Немецкие самолеты устремились на бомбардировку важных объектов во всей приграничной полосе — от Баренцева моря до Черного. Воздушным налетам подверглись многие города. Чтобы достичь внезапности, бомбардировщики перелетели советскую границу на всех участках одновременно. Первые удары пришлись как раз по местам базирования советских самолетов новейших типов, пунктам управления, портам, складам, железнодорожным узлам. Массированные воздушные удары врага сорвали организованный выход первого эшелона приграничных округов к государственной границе. Сосредоточенная на постоянных аэродромах авиация понесла невосполнимые потери: за первый день войны было уничтожено 1200 советских самолетов, причем большая их часть даже не успела подняться в воздух. Однако, вопреки этому, за первые сутки советскими ВВС было совершено около 6 тыс. самолето-вылетов и уничтожено в воздушных боях свыше 200 немецких самолетов.»

В то время как на востоке занимался новый день — 22 июня 1941 г., на западной границе Советского Союза еще продолжалась самая короткая в году ночь. И никто не мог даже предположить, что этот день явится началом самой кровопролитной войны, которая продлится долгих четыре года.

О ней знали, к ней готовились, но все же, для простых людей это было неожиданностью. В литературе довоенных лет часто публиковались рассказы о том, что войны не будет, делались прогнозы на то, что она обойдет территорию страны стороной, а бои будут проходить где-то там, но не на нашей земле. Все верили, что мы не будем отступать. Но Русскому народу, до коренного перелома и перехвата обстановки в свои руки, модернизации производства и его переброса на военные рельсы ушло слишком много драгоценного времени, каждая секунда которого оплачивалась солдатской кровью.

В дальнейшем советские военные историографы назовут страшные события первых трех лет войны — стратегией заманиванием врага вглубь территорий. А потери сократят вдвое, что бы выглядеть на мировой арене менее измотанными в условиях начинающейся холодной войны и предстоящей гонки вооружений.»

***

Фронтовой путь у каждого был разным, у одних трагически заканчивался, не успев начаться. Грудь других он же увешивал орденами славы.

На последней странице книги памяти воинов Оренбуржья написаны строки:

В тот день,

Когда окончилась война

И все стволы

Палили в счёт салюта,

В тот час на торжестве

Была одна

Особая

Для наших душ минута.

В конце пути,

В далёкой стороне,

Под громом пальбы

Прощались мы впервые

Со всеми,

Что погибли на войне,

Как с мертвыми

Прощаются живые.

А. Твардовский

***

Ерыкалов Петр Сергеевич 1904 года рождения, в рядах первых в родном селе Родина Сорочинского района написал заявление о добровольном вступлении в ряды Красной Армии. Встав с другими односельчанами призывного и не призывного возраста на защиту Родины.

Отец Нины попал в котел удара армии «Центр» поймав в октябре под Вязьмой пулю, застрявшую в груди. А уже через несколько дней под Брянском вместе с другими раненными чуть не был взят в кольцо. Отстреливались все, кто мог удержать в руках ружье, в том числе и Петр. Пулю из сердца в передвижном военном госпитале достать не решились.

— Тут мы его не спасем, — взглянув на рану, сразу сказал военный хирург.

— Ну а как же? — удивилась медсестра, видя относительно стабильное состояние пациента. Изучив документы бойца, доктор облегченно вздохнул.

— Он из Чкаловской области. Комиссуем. Туда был эвакуирован первый Харьковский медицинский институт с профессорско-преподавательским составом, у них лучше и по части хирургической практики и оборудование должно быть. — спешно выписав направление и заполнив бумагу о списании бойца с фронта, военврач спустя час отправил Петра в Чкаловский военный госпиталь. До которого, нескольким безвозвратно комиссованным бойцам, добираться пришлось на почтовых перекладных.

После сортировочного блока в месте направления, красноармеец Ерыкалов был определен в госпиталь №1655 специализирующийся по части сложной хирургии и протезированию. В основном туда свозили на ампутацию, но так как в головном коек не хватало, как хирургически сложного, Петра отправили в менее загруженный эвакогоспиталь.

Многие средние школы Чкалова были переоборудованы. Уютные, светлые кабинеты, в которых еще в мае раздавались беззаботные детские голоса, война превратила в палаты и операционные. Во вторую гимназию по улице Кирова был эвакуирован госпиталь, рассчитанный на 500 коек, в котором днем и ночью трудилось 15 врачей и 50 санитарок. Там проводились сложные операции и протезирование нижних конечностей. Школьники навещали раненных бойцов, собирали для них теплую одежду и даже проводили концерты.

Пуля крепко застряла, ужаснувшись, хирург лишь развел руками, таких сложных операций, на сердце тогда не делали, да и чудом казалось то, что Петр после такого ранения выжил. Собрав небольшой консилиум хирургов, пулю решили не трогать.

В дооперационную палату вошел главный военврач, осмотрев всех вновь прибывших, показал на троих, у которых гангрена не медлила отлагательств. Солдат увезли в операционный блок, на их место вскоре положили следующих. Петр провел в палате около трех дней. За ним наблюдали, но оперировать не спешили. В тот день врач после осмотра не ушел. Пожилой мужчина в белом колпаке и такой же белоснежной бородой, в круглых очках с толстыми стеклами пододвинув стул, присел у кровати.

— Петр, я бы хотел с тобой поговорить. — из далека начал разговор пожилой доктор.

— Плохи мои дела, да. — грустно улыбнулся в ответ солдат.

— Пуля плотно засела, закрыв рану, пробив сердце, пока она неподвижна, вы будите жить. Извлечь её мы, к сожалению, не сможем, так как это чревато риском мгновенной смерти. Но, пока вы неподвижны все будет хорошо. Так что лежите, не вставайте, не ходите, никаких физических усилий и переживаний. Помните, от соблюдений этих правил напрямую зависит ваша жизнь.

— Так разве это жизнь? — Петр с грустью посмотрел на лежавшего рядом бойца отходящего от морфина, корчащегося от боли, но не проронившего и звука.

— Я старый коммунист, на своем веку повидал многое, но в этих стенах, видя боль войны в ранах своих пациентах, невольно стал задумываться о наличие бога и высших сил. То, что вы живы, уже чудо. Видимо там, выше, виднее, что и как быть должно. Может день, может неделя, только бог располагает.

Пожилой доктор оставил тридцати семи летнего солдата наедине с мыслями. Перед глазами раненного проносились кровопролитные события сентября и октября 1941 года. Лица погибших друзей и незнакомого солдата дотащившего его едва живого до окопа, предсмертный крик «Братцы», одно мгновение и с улыбкой счастья на лице он пал рядом от точного выстрела в голову. Петр не знал его имени, но запомнил его лицо. Зачем-то неизвестный солдат спас его. Видать осталось на земле не заверенное дело, и только теперь он осознал, какое.

На утреннем обходе тихонечко подозвал к себе доктора, долго что-то шептал ему на ухо, но старик оставался не преклонным.

— Вы не перенесете дороги. — уже хотел удалиться, но сильная рука ухватила за ногу.

— Сюда добрался, и до дому доберусь. — стоял на своем Петр. — Должен добраться. Не отпустите, сам сбегу.

Доктор с отцовской улыбкой заботливо поднял упавшую подушку и уложил Петра обратно в кровать. Сняв с шеи стетоскоп, прослушал участившееся сердцебиений. Покачав головой молча удалился.

— С родными попрощаться хочу! — крикнул ему в след солдат. — Виноват я перед дочерью! — военврач услышал его, но не обернулся. Слова раненного лезвием полоснули по живому.

После недолгих раздумий главный, направился в ординаторскую, заручившись согласием коллег, выписал бумагу о выписке, на которой синими чернилами поставил печать «негодный к военной службы», и подпись «комиссован по ранению, лечению не подлежит». Красный крест в верхнем углу больничного листа означал смертельное ранение, неизбежный исход которого был лишь вопросом времени. Отправил девчушку санитарку с листом, бойца обрадовать.

Прочтя бумагу, Петр оживился, словно выздоровел, да помолодел. Вскочил с кровати и понесся прытью пострелянной рыси, по коридору держась за грудь. Нагнав доктора, обнял и расцеловал его. Старик ошарашенно наблюдал за сумасбродным солдатом. Охая, не одобрительно покачивал головой.

С почтовыми на перекладных Петр добрался до Робины из отчего дома отправил телеграмму Настасье. Женщина не стала скрывать от Нины весточку от отца, отдала телеграмму, молча вложила в руку денег на дорогу. Собрав гостинцы, напекла любимых пирогов Петра и отправила дочь проститься, а сама не смогла, дома осталась, да только молча плакала.

Из Ташкента Нина отправилась пешком по полям в Яшкино, что бы времени не терять, оттуда ближе всего до Родины было. Половину пути прошла пешком, половину с людьми добрыми на телеге проехала. К позднему вечеру добралась. Да не застала в дедовском доме отца. Соседи сказали, что Фроська его к себе забрала.

Тяжелее всего, была дорога из село до выселок, туда ноги совсем идти не хотели. Путь в километр показался длиннее жизни. Переборов детские страхи и обиды Нина открыла калитку и решительно направилась к дому, где был отец.

Петр лежал на кровати. Бледный, исхудавший, Фроська сидела рядом, оплакивая его еще при жизни. Увидев дочку, он улыбнулся. Постучав по кровати, попросил сесть рядом и выставил полюбовницу за дверь.

— Прости меня, доченька, — вымолил он, глаза наполнились слезами, — за то, что не смог заступиться, да не оберегал, как положено.

— Полно вам, батюшка, — Нина всегда знала, что отец её любил, и она его любила, — что было, то прошло, я на вас зла не держу.

Они гутарили как в детстве, до поздней ночи. Девочка не отходила от отца два дня. И только тогда, когда он уверил Нину что ему уже лучше, и он обязательно поправится, она уехала. Петр Сергеевич Ерыкалов, вернувшись домой, прожил два месяца, смог бы и больше, только Фроська его в симулянстве стала обвинять и работу тяжелую на его плечи повесила. Так и умер, в хлеву сено кидая, пуля не выдюжила и выскочила открыв фронтовую рану.

***

Брат Настасьи, Коротовских Павел Андреевич 14.07.1907 года рождения, село Кинзелька Люксембургского района. Ушел на фронт 18.08.1941 в составе 1004 стрелкового полка, 305 стрелковой дивизии, отдельной роты химзащиты, первого формирования, красноармеец, пулеметчик. Был занесён в документы о потерях в ноябре 1941 года.

Из истории забытого полка

Полк в основном состоял из ополченцев, ушедших на защиту Родины из колхозов 30—35 лет, а командирский состав был прислан прямиком из училища. При высадки в Кресцах, двинулись по шоссе по направлению к Новгороду. Первые бомбы на город стали падать с 8 июля 1941, от них пострадал мост через Волхов и Новгородский кремль. Наступая на Ленинград, немцы не могли обойти город стороной.

Историческая справка

Бои за Новгород открыли череду подвигов Русского народа на печальных страницах истории Великой Отечественной Войны: «22 августа младший политрук Александр Панкратов одним из первых в истории Великой Отечественной Войны в боях за Новгород накрыл грудью вражеский пулемет, благодаря чему его подразделение перешло в атаку и сумело занять Кириловский монастырь»

Из рассказа Михаила Мягкова.

Из воспоминаний молодого командира

«На рассвете 19 августа 1941 года в Пролетарии и Броннице наша колонна подверглась жестокой бомбёжке с воздуха. Завидев вдали самолёты, комиссар полка только сказал: — Вот и наши красные соколы летят!

А эти «соколы» выстроились в боевой порядок и начали друг за другом пикировать на нашу колонну и сбрасывать бомбы, а на выходе из пикирования ещё и обстреливать из пулемётов. На каждом самолёте ясно просматривалась фашистская свастика. Мой взвод на конях был впереди колонны. Мы быстро спешились и замаскировались вдоль стен домов. Нам не досталось ни бомб, ни пуль из пулемётов, а колонна, что следовала за нами, приняла на себя сполна этот смертельный удар с воздуха. Одним из следствий его был эпизод, когда обезумевшая упряжка лошадей неслась вместе с орудием, но без орудийного расчёта и ездовых, по шоссе к взорванному мосту через реку Мсту. Все растерялись, и лишь один смелый и решительный боец выскочил наперерез мчавшимся коням, в прыжке повис на поводьях первой пары лошадей и у самого моста смог её остановить. Мы понесли первые потери…»

«Недалеко от нас оборону держала танковая дивизия Черняховского, вернее оставшиеся в живых танкисты. Они рассказывали, что держались и дрались очень хорошо. Пока у них был один танк и одна 45-миллиметровая пушка, немцы не могли взять Новгород. Но пушку немцы подбили, а у танка кончились боеприпасы и горючее, и он стоит около шоссе в тылу. Его-то с двумя убитыми танкистами мы и видели, когда шли к передовой. Красноармейцы Черняховского ходили в контратаку с наганами, личным оружием, и выбивали из окопов до зубов вооружённых немцев. Но, накрытые вражеским миномётным огнём, уцелевшие бойцы вернулись обратно, прихватив с собой раненого узбека, которого и заметили-то только тогда, когда он крикнул: — Стой! Не стреляй, ми русски узбек! Вот когда начинаешь понимать, что такое кадровая армия, которую мы загубили в первых боях, оставив почти безоружных и необученных людей противостоять хорошо вооружённым и немало повоевавшим в Европе гитлеровцам.»

А.С.Добров «305 стрелковая дивизия 1-го формирования в боях под Новгородом.

Господствующая в небе под Новгородом вражеская авиация сильно мешала передвижениям. Радиосвязь пеленговали и точечно обстреливали. Разведка противника тоже хорошо работала, подсвечивая позиции, в темное время использовала световую азбуку Морзе. Питание наши солдаты получали с перебоями, а спали на земле.

Задачей Волховского фронта сформированного в августе 41 года, была не допустить выхода противника на восточный берег Волхова и реки Мсты. В октябре 41 года им было запрещено отступать, положение ухудшалось.

К концу исхода из города и окрестностей, в плен было взято почти 200 тысяч военнопленных. Более 150 тысяч мирных жителей, угнаны в рабство, и 15 тысяч убито и расстреляно. Среди военнопленных заключенных был Павел, которого в январе 1941 года объявили пропавшим без вести. Из-за неточного перевода с немецкого языка впоследствии числится как Коротонский Павел, пленен в боях за Новгород с ранением, отправлен в лагерь Шланг II D №8/835, погиб в плену 12.12.1942 года, похоронен в общей могиле в Штаргарде (Старгерде, Германия).

Stalag II D Stargard in Pommern

Был создан на военном полигоне в сентябре 1939 года. Первоначально предназначался для польских военнопленных, которые в течение нескольких месяцев жили под открытым небом, а во время зимы для пленных устанавливались палатки. Затем были построены деревянные и каменные бараки на территории стационарного лагеря. В нем содержались польские, французские и бельгийские солдаты, с лета 1941 стали поступать советские военнопленные. По неточным данным в лагере был лазарет. Содержание солдат оставляло желать лучшего. Высокая смертность из-за голода и постоянных вспышек эпидемий, добивали солдат в немецком плену. По тем же данным лазарет позднее был занят войсками Красной Армии, и переоборудован под военный госпиталь, хоронили не дошедших до Берлина на том же кладбище что и не дождавшихся победы пленных.

В плен попадали по разным причинам. Одни были ранены и не могли сопротивляться, тяжелых, старались не брать, добивая на месте. Пленили лишь легкими ранениями, да и те до лагерей живыми почти не доезжали. Другие попадали небольшими группами, оказываясь в глубокое окружение, некоторых сдавали свои же.

Из опубликованных воспоминаний

«Вспоминаю следующий случай, имевший место в одном из сёл, названия которого не помню. Как известно, по реке Волхову с давних времён селились люди разных национальностей — немцы, финны, выходцы из Прибалтики. Они вполне ассимилировались с местным населением, восприняли обычаи наших предков. Мы имели все основания считать их своими. Однако, когда в селе, о котором я рассказываю, сосредоточилось едва ли не всё командование нашей дивизии, местное население дружно взялось за стирку белого белья и утром следующего дня вывесило его для сушки. А село — как на ладони. Сельчане не демонстративно, но так же дружно под разными предлогами покинули его. Командование, заподозрив неладное, приказало немедленно уходить из села, и мы на больших скоростях выехали. И, как оказалось, вовремя: прилетевшие вскоре немецкие самолёты бомбили его пустым.»

А. С. Добров 305 стрелковая дивизия

Из показаний сбежавшего в 43 г. сослуживца

«Наша дивизия отступила, мы с ребятами хорошо засели на площади и обеспечивали огневую поддержку. Патронов нам вдоволь оставили, да и место мы хорошее заняли. К обеду нас осталось трое. Я, Яшка из-под Воронежа и Пашка откуда-то из-под Чкалова. С других домов ребята тоже обстреливали. Нас потихоньку обходили, но и к вечеру полностью окружив взять, не смогли. Связи с другими не было, но я видел, что они и с переду и с заду отстреливались. Наутро немцы женщин пригнали, много, в основном пожилых, матери, чьи-то и на площади живой изгородью выставили. Мы стрелять перестали. Пашка на крушу залез и аккуратно троих снял. А потом немцы головы пригибать стали, за мамками да бабками прятались. Страшно стрелять стало.

А потом в громкоговоритель заговорили. А самый главный спросил: «Кого мы больше любим, матерей своих или Сталина?» И сказал, что если не сдадимся — всех на глазах наших расстреляют. И что мы в этом виноваты будем. Говорили, что бросили нас, и что мы одни совсем остались. Мы долго сомневались, а потом ребята с соседнего дома выходить стали, и мы вышли. Много нас оказалось, долго еще биться могли бы. Подошли почти вплотную. Обняться хотели, но не позволили, на другую сторону перегнали, а женщин с бабульками, прям там расстреляли. А нас смотреть заставили. Мы все кричали, несколько ребят к ним кинулись, тут же очередь в ноги получили. Убивать немцы не хотели — издевались. Солдаты между рядами ходили и по рукам били тех, кто смотреть не мог и глаза закрывал. Один когда все закончилось, Яшку за шиворот ухватил и поволок, носом в их трупы тыкал и по немецкий что-то тараторил. Он молодой совсем был, долго плакал. Ломали нас морально, не каждый сдюжить мог.

В плен угнали, дорогой не кормили, сначала в загон под открытым небом загнали, и как свиньям из ведра хлеб на землю кидали, кому доставалась, а кому и нет. Потом дальше повезли. Мы втроём дружно держались, Яшка все за мать переживал, что под Воронежем осталась, а Павел своих до войны еще похоронил, у него из близких сестра да племянница. Его воспоминаниями о деревенских пирогах только сыты и были, вкусно он о них рассказывать умел. А потом сгорели в зиму друг за другом оба от тифа, а я сбежать в лето с другими смог.»

Лагерный номер №8/837 имя солдата не известно, красноармеец 1004 ст. п.

***

Об отце Николая долго семья ничего не знала. Сначала пришло извещение, о том, что без вести пропал. А следом и похоронка. А что да как никто ничего не знал, пока такой же без вести пропавший в село не вернулся.

Куроедов Василий Ефимович 1902 года рождения, уроженец села Новый Ташкент летом 1941 года добровольцем ушёл на фронт, пополнив ряды ополчения, так как по возрасту не подлежал первоочередному призыву по мобилизации. В отличие от солдат Красной Армии по народному ополчению ударило отсутствие боевого опыта, а обучение в спешки заменили инструктажами, винтовки выдавались по одной на двоих. Желающих пополнить ряды РККА было слишком много, вооружить такое количество добровольцев физически не было возможности, так как более 60% оружия либо пришло в негодность, на огневых рубежах фронта, либо было оставлено на складах при отступлении. И командных резервов на ополченцев не хватало.

На подступах к фронту ополченцев вооружали, чем могли, «подгребали» учебные винтовки, ветхие и трофейные ружья оставшимся еще со времен Гражданской и Первой мировой, да и тех на всех не хватало. С боеприпасами для такого раритета дела обстояли куда хуже, на дуло в одни руки выдавалось по 15—25 патронов.

В первые недели на фронте Василию из старенькой да ветхой винтовки стрелять не пришлось. Все народное ополчение бросили на постройку оборонительных сооружений на Московском направлении. Работали по двенадцать часов, а после, отложив кирки да лопаты воевать учились.

Константин Симонов потом очень точно опишет ополчение осени 1941 года: «Помню, что они тогда произвели на меня тяжелое впечатление. Впоследствии я понял, что эти скороспелые июльские дивизии были в те дни брошены на затычку, чтобы бросить сюда хоть что-нибудь и этой ценой сохранить и не растрясти по частям тот фронт резервных армий, который в ожидании следующего удара немцев готовился восточнее, ближе к Москве, — и в этом был свой расчет. Но тогда у меня было тяжелое чувство. Думал: неужели у нас нет никаких других резервов, кроме вот этих ополченцев, кое-как одетых и почти не вооруженных? Одна винтовка на двоих и один пулемет. Это были по большей части немолодые люди по сорок, по пятьдесят лет. Они шли без обозов, без нормального полкового и дивизионного тыла — в общем, почти, что голые люди на голой земле. Обмундирование — гимнастерки третьего срока, причем часть этих гимнастерок была какая-то синяя, крашеная. Командиры их были тоже немолодые люди, запасники, уже давно не служившие в кадрах. Всех их надо было еще учить, формировать, приводить в воинский вид. Потом я был очень удивлен, когда узнал, что эта ополченская дивизия буквально через два дня была брошена на помощь 100-й и участвовала в боях под Ельней».

В взятие Ельницкого выступа была первой победой. В ней участвовала 24 армия под командованием генерала-майора Константина Ракутина. В тяжелых наступательных боях августа-сентября 1941 родилась советская гвардия. 100, 107, 120 и 127-я стрелковые дивизии благодаря ельницкой операции стали гвардейскими, открыв новую страницу в истории Красной Армии.

30 августа 1941 года разносольное ополченцы подоспевшие на подмогу, почти сразу брошены в наступление. Брали деревню за деревней: Радутино, Макарино, Быково, Ушаково. Тяжелыми боями продвинулись в обход Ельни на запад. В ночь на 5 сентября вышли и захватили железнодорожный узел Ельня-Смоленск. А уже к утру 85-стрелковый полк взял Гурьево.

Дивизия 13 сентября 1941 года, в которую случайно попал ополченец Василий, да еще и уцелел чудом, была отправлена в Воронеж для пополнения. Приказом Народного Комиссара Обороны союза ССР №308, 18 сентября за подвиг и героизм преобразована в 1-ю гвардейскую стрелковую дивизию, став первым подобным соединением в годы Великой Отечественной Войны.

В Воронеже дивизию сверх штата пополнил 4-й Воронежский добровольческий стрелковый полк. Веселые ребята, не обстрелянными боевое крещение приняли в боях под селом Лиловая Долина и деревне Сакуниха.

Части дивизии 21 сентября с ходу вступили в бой против ромненской группировки Гудериана на реке Сула. После боя от роты осталось от 10 до 20 живых, остальные либо убиты, либо ранены. Немцы и головы из окопа порой поднять не давали, так стреляли. Позднее дивизия в составе 21-й армии вела оборонительные бои на лебедянском и белгородском направлениях, в том числе в окружении.

В ноябре 1941 года Василия тяжело ранило в живот, они выбирались из окружения вдвоем с Мишкой Соколовым, которому на тот момент было всего семнадцать годков. Курносый, худощавый мальчонка с густой шевелюрой цвета спелой пшеницы, тащил тридцати девятилетнего коренастого бойца, почти на две головы выше себя. Василий помогал, как мог, еле перебирая ногами. Позади, послышалась автоматная очередь и взрыв гранаты. Немцы нагоняли. А до леска оставался с лихвой километр.

На чуть припорошенном снегом поле, по которому шли бойцы, стоги сена так и не убрали. Остановившись у одного из них, Василий махнул рукой.

— Все! — твердо сказал он, убрав руку с плеча мальчика.

— Это что это вы! — затараторил тот — Немцы близко, бежать нам надо.

— Ты беги малец, ты молодой, за одним тобой не угонятся, а я тут посижу, да попридержу. — мальчишка пытался поднять мужчину но тот упирался.

— Не пойду я один никуда! Тут рядом сяду и сидеть буду, покуда вы не встанете. Прошли уже сколько, лесок рядом, а там и наших нагоним.

— Пожил я, детей четверых нажил, а тебе еще жить да жить! Вот спасешься, письмо передай, адрес есть, а теперь ступай.

Засунув письмо за пазуху весь в слезах, что есть прыти, пустился наутек. Вскоре добрался до своих, которым, так же как и ему удалось чудом из окружения выйти. Собрал мужчин, да пошли за Василием, к вечеру добрались, но у стога, возле которого его Мишка оставил, бойца не оказалось, и только снег подтаял там, где тот сидел, да крови пятнышко, будто испарился.

В начале декабря 1941 год Евдокии извещение пришло, о том, что муж её Василий Куроедов без вести пропал в ноябре месяце. А потом и похоронка на него пришла.

Такое же извещение пришло Петру и Марфе Соколовым, только уже в 1943 году. Мать Мишенки поседела, ссутулилась с горя, не знали они с отцом с фронта без ног пришедшим, что сына их в плен угнали. Вернулся парень задолго после войны в 1952 году, так она его и вовсе не узнала.

Михаил Петрович нашел Евдакию, по указанному на письме адресу, последнее письмо Василия немцы отобрали, но он его наизусть выучил, так как каждый вечер перечитывал и у сердца хранил, как память о бойце, что жизнью ради него пожертвовал.

Евдакия по дому хлопотала, гостей не ждала. Незнакомец появившийся на пороге бросился в ноги и на колеях умолять стал что бы она его простила, за то что он мужа её в 41-ом живого в стогу сена оставил, а когда вернулся его ни живого да ни мертвого не нашёл. Поплакали вместе, обнялись, долго гутарили. Рассказал Миша деткам Василия о боевом пути отца. Да и был таков. А Евдакия надеждой загорелась, что жив муж родимый и тоже скоро к ней вернётся. Каждый день до конца дней своих выходила на гору смотреть как в Кинзельку автобус с района приходит, и нет ли среди приехавших Василия.

Не отправленное, последнее письмо Василия, Михаил хранил до плена, лично в руки передать хотел. Впоследствии, оно нашлось среди отбитых трофеев и документов.

Последнее письмо Василия Куроедова

«Здравствуй Дуняша. Пишу тебе с фронта, скучаю, по вам сильно. У меня все хорошо, воюем потихоньку. Письмо твое получил. Да писать не совсем удобно было. Вот сейчас минутка свободная и тебе родная пишу. Детей целуй и обнимай, родным большой боевой привет! Ты мне в следующем письме фотографию сыночка пришли, посмотреть дюже хочется. А коровенке передай что ворочусь – рога отпилю, и будет она у меня по законам военного времени только по выделенному маршруту ходить, а коли откажется, вырою ей блиндаж с окопами и пусть живет как я живу. Что бы, не сбегала более, а то в хлеву просторном, да и не нравится. У меня в этом теперь большой опыт, много мы их под Москвой нарыли. Так и передай, уши драть ей за хулиганства не буду, а в блиндаж переселю на перевоспитание. Будет по окопам ходить, как я, головы не поднимая. Ты не переживай за коровенку, вернусь, перевоспитаем, будет послушной по уставу жить. Ты мне лучше про детей расскажи, как Нина с Колей, как Валюша с малым. Передай им, что бы слушались да не озоровали, а то строем к корове в блиндаж пошлю воспитываться. Пиши чаще, а главное про карточку не забудь. А Коля пусть на фронт не рвется, то, что в бригаду пошел – молодец! Пахать и сеять дело хорошее. А ко мне не пускай. Мал еще! Мы тут как-нибудь сами, война закончится когда-нибудь, я вернусь, ты главное не волнуйся, да детей береги. Люблю, всех целую и обнимаю. Красноармеец Василий К.»

Василия и еще нескольких раненых бойцов подобрал отступающий стрелковый батальон 21 армии. Укрывшись в овраге юго-западнее леса, приняли последний бой.

Из показаний красноармейца вышедшего из окружения

«Мы потерялись, непонятно было, в какую сторону бежать отбиваться было не чем, патроны кончились. Осталось нас человек двадцать, оружие собирали у мертвых. Нашли троих живых, подняли и к полю побежали. До леса еще далеко было, немцы сзади на пятки наступали, и спереди на опушки появились две машины, командир закричал, что нас окружили. Пытались в стогах схорониться. У стога еще одного раненого нашли. С боем вышли к оврагу. Командир собрал у всех документы и отдал мне, сказал бежать к речке, схорониться, и доложить о потерях. Я не хотел, но он сказал, что должен кто-то рассказать, как погибла наша дивизия.

Я побежал, за спиной еще долго стреляли. Добежал до леска, схоронился, как командир приказал. Выбрал дерево, осмотреться. Залез и увидел, как овраг с остатками нашей дивизии немцы танком давят. Два дня потом шел, куда не знаю, пока минометы не услышал, пошел на звуки боя. К ночи вышел в тыл врага бой закончился, подсчитал, сколько, чего и где, выбрал самого пьяного и худого, схватил и стал прорываться к нашей линии обороны.»

Двоюродный брат Василия, Куроедов Иван прошёл всю войну в артиллерии, вначале 44-го был ранен и отправлен в госпиталь, победу встретил в Приморском крае, где женился на военном враче, которая спасла ему жизнь. Узнав, что брат пропал без вести, побоялся возвратиться в родные края. В то время пропавший без вести был сродни предателю. Подобное извещение в большинстве случаев означало плен, который приравнивался к дезертирству.

Еще в войну в 1944 они родили сына, назвали Владимиром. Он пошел по стопам отца, только не в артиллерию, а на Тихоокеанский флот, который потом и возглавил. После трагический гибели подлодки «Курск» вместе с другими офицерами в 2000 году, подал в отставку, но её не приняли. Успешно проведя спасательную операцию батискафа АС-28 в 2005 году, Владимир стал говорить о том, что и людей на «Курске» можно было спасти. Власть не пожелала признать страшную ошибку, а адмирала флота, который посмел заговорить, освободили от должности и уволили с военной службы.

Информацию о нем собирал правнук Ефима, Владимир Николаевич Куроедов.

***

Соколов Михаил Петрович 1924 года рождения. На фронте с 1941 года, полевая почта 93419. Пропал без вести в 1943. Был взят в плен в марте, во время отступления под Харьковом. Вместе с другими военнопленными в вагонах для скота, в которые немцы сгоняли от ста человек и выше, полуживой доехал до Латвии. При перегоне пленных не кормили, вагоны не отапливались и даже отхожих мест не имели, пленные умирали стоя, кто от ран, кто от холода, а зимой некоторые заживо примерзали к железным бортам.

Михаил был определен в «Шталаг — 340» в Даугавпилсе. На воротах новое поступление встретило изображение палки и надпись «вот твой господин». Пленных размещали в пороховых, овощных складах и конюшнях крепости. Помещения не отапливались, не латанные крыши не спасали от дождя. Свирепствовали эпидемии, голод и расстрелы. За зиму 42—43 года от тифа в день умирало до 900 человек. Когда в обычные дни средняя смертность составляла 400—800 человек. Всего на территории Латвии было истреблено 327 тысяч советских военнопленных.

В лазарет Михаил попал на грани смерти. Но доктор Гибрадзе его выходил, такой же узник утаивал число умерших, тем самым несколько дней получал лишний пай и поддерживал им самых ослабших. А в его операционной проходили тайные совещания по организации побегов. Не смотря на хорошую охрану Михаилу в составе небольшой группы пленных под руководством врача, в самом начале 1944 года удалось бежать.

Оставшимся в лагере не повезло, освободить их не успели. Что бы замести следы, перед бегством из Дайгавпилса фашисты согнали выживших пленных в подвалы крепостного собора и взорвали выдающийся памятник архитектуры. В том же 44-ом он вновь попал к своим, но у руководства возникли вопросы и из другого лагеря, уже советского он вышел через 8 лет в 1952 году.

Его старший брат, Соколов Василий Петрович 1914 года рождения, уроженец села Новый Ташкент, за которым он сбежал на фронт, вошел в состав 921 стрелкового полка. С 20 октября 1941 года и по 25 декабря 1941 года их 249-я стрелковая дивизия, входила в состав 22-й Армии А, КАЛИНИНСКИЙ ФРОНТ, стоящей на защите подступов к Ленинграду. Погиб в бою 11.10.41. Брат его так и не нашёл.

***

Оба брата Евдокии не вернулись с фронта.

Симонов Владимир Порфирьевич 1916 года рождения, с. Кинзедька. Воевал в составе второй ударной армии, сформированной осенью 1941 года. 44 тысяч человек, 71 машина, что составляло два танковых батальона и 462 орудия. Командующим сначала был назначен генерал-лейтенант НКВД Григорий Соколов, имевший опыт лишь во внутренних и пограничных войсках. После первой сокрушительной неудачи и тяжёлых потерь его сменил Николай Крылов.

На их боевой путь пришлось довольно сложное направление Ленинградской области. Бойцы с трудом пробирались сквозь болотистые леса. Перебросками с других участков фронта удалось добиться численного перевеса. Не далеко от деревни Мясной Бор несколько советских частей, оплачивая кровью каждый шаг, солдаты вклинились в немецкие позиции, взломав линию фронта. Мерецков уменьшил замах клещей, наступление вели две армии с северо-востока на юго-запад и 2-я ударная, с юго-востока на встречу по направлению к северо-западу. Создав котел, армии должны были встретиться на станции Любань. Горловину, шириной в 12 километров с небольшим коридором до 30 километров, расширить долго не удавалось, из-за отсутствия координации между Волховским и Ленинградским фронтами.

Командующий группой армий «Север» Фон Кюрхер резервы, для парирования наступления советских армий, изымал отовсюду. Узкой горловине прорыва уделял особое внимание. С зимы 41-го создание «угловых столбов» уже успело прижиться в стратегии военной машины третьего рейха. Весь Демянский плацдарм представлял зону укреплений с системой сплошных траншей и комбинированных заграждений всех типов, а лесисто-болотистая местность усиливала защиту обороны, затрудняя движении армий. Гитлеровское командование придавало огромное значение данным территория называя свою группировку «пистолетом направленным в сердце России».

Немецкие узлы обороны становились крепким орешком для сил РККА, их суть заключалась в образовании участков накачивающимися резервами, одним из таких мест на пути отряда Владимира было село Спасская Полисть выбранная из-за болотистой местности. Навстречу им Мерецков в бой ввел 13-тый кавалерийский корпус. Конникам удалось обойти Любань, а стрелки активно простреливали заветную станцию, до которой оставалось всего 10 километров. Тем временем 2-я ударная, вколотила клин глубиной в 75 километров. Для защиты прорыва требовались силы, армия перегруппировалась оставив на острие атаки малые силы. Тем временем Любань оставалась локтем, маячившим перед глазами, но ухватить её не представлялась возможности.

К фронтам 2-ой ударной подтягивались вражеские резервы, ситуация накалялась, наступление выдохлось к концу зимы. Бои за «Ромушевский коридор» велись ожесточенные.

Из дневника солдата: «Я тогда не знал, что пробуду на Северо-Западном фронте триста дней — почти год! Каждый из этих дней был иным, но всегда — трудным. Нашу дивизию, входившую в состав 11-й армии, много раз отводили в тыл для пополнения. А потом снова бросали на передовую, нередко на прежние места. Это было тяжелым психологическим испытанием: снова вступать в бой там, откуда едва вернулся живым. Поневоле думалось — а как будет на этот раз?»

Март 42-го изматывал солдат слякотным днем и лютым ночным холодом. Многие умирали от обморожения, с обеих сторон. Не многие сухие островки лесного-болотистого массива обстреливались частыми, но не точечными артиллерийскими ударами. Изничтожить мучивших всей на передовой не было возможности. В дни передышек солдаты тщательно прожаривали одежду. Морозы не сковывали местные болота даже зимой, а под тонкой коркой весеннего намерзающего за морозную ночь льда они становились огромной проблемой. Два бойца ушедшие в разведку 23 марта так и не вернулись. Дивизия расположилась в небольшом леске севернее деревни. От обстрелов укрывались под накатниками из нескольких слоёв древесины, под ними было спокойнее, тем не менее, когда мимо со свистом проносились мины и снаряды, сердце сжималось, а на спех собранное убежище приподнимаясь над головами вздыхая вздрагивало, словно живое, осыпая замлей.

Оказавшись в числе бойцов Северо-Западного фронта пытавшихся додавить части 2-го армейского корпуса немцев попавших в «демянский котел», попавших 21 марта 1942 под двойной, деблокирующий немецкий удар.

Утром 24 марта 1942 года, Владимир и его товарищи после залпа «Катюш» пошли в наступление. По батальону был открыт ураганный артиллерийский огонь, солдаты залегли на болоте, но это не спасло, хорошо обстреливаемые противником лишились возможности вынести с поля боя убитых и помочь раненным, все схоронившиеся на болоте погибли от ран, холода и снарядов, в их числе был старший брат Евдокии.

Младший брат. Симонов Иван Порфирьевич 1921 года рождения, с Кинзелька. Прислал последнее письмо из под Курска. Словно чувствовал, что из мясорубки на Курской дуге живым ему не выбраться. Как хороший тракторист умело управлял танком. С 10-го июля под Прохоровкой развернулась настоящая танковая мясорубка, Утро 11 июля корпус Попова встретил в плачевном положение. На ходу оставалось всего 74 машины. К Прохоровке подошли последние танковые резервы. Бригады 58-ой мотострелковой, вымотанные длительным пешим перебросом, утром вступили в бой.

Из архивных материалов

В течение всего дня и ночи 11 июля шли кровопролитные бои. «В этот день героический подвиг совершил наводчик артиллерийского дивизиона 58-й мотострелковой, Михаил Борисов из своего орудия один подбил 7 Тиров. В последствии представлен к званию Героя Советского Союза.»

Ожесточённые оборонительные «бои металла» развернулись на северо-восточных окраинах леса у урочища Сторожевое на подступах к совхозу «Сталинское отделение». Там храбро оборонялись 169-я танковая бригада и подразделения 227-го и 285-го стрелковых полков. Танк, которым управлял младший брат Евдакии, был подбит. Башня полыхала, но машина оставалась на ходу и была управляема. Не бросив железного друга, горя заживо, Иван направил полыхающий танк на таран вражеского Тигра.

Командующий Воронежским фронтом в своём донесении Сталину сообщал: «183-я сд совместно с частями 2-го тк до 12.00 отразила атаку противника силой до 30 танков с пехотой из района свеклосовхоза „Комсомолец“ вдоль шоссе на Прохоровку».

В 13.00 противник бросил в бой, на окруженных и выжитых словно лимон солдат Красной Армии, до 150 танков, возобновив наступление свежими силами. К вечеру немцы рассекли оборонительные порядки 99-й танковой бригады, которая, вместе с не многочисленной уцелевшей пехотой и стрелками, оказалась в окружении. Ожесточенные бои не прекращались даже ночью, озаряя небо на подступах к Прохоровки частыми залпами и огненными факелами горящих машин. Связь чудом удалось сохранить, к утру 12 июля успешным наступлением солдаты под прикрытием танков вырвались из окружения, выйдя из затягивающейся фашисткой удавки к селу Правороть. Утром в строю осталось лишь 52 танка.

***

Племянников Настасьи война не пощадила. Вставая с рассветом у икон, она каждый день молила бога, о том, что бы мальчишки выжили. Но не всем удалось уцелеть в жестокой мясорубке.

Орехов Иван Павлович 1913 года рождения. Чкаловская область, Сорочинский р-он, д. Петропавловка. 24.04.42 пропал без вести в Краснополянском. Рядовой, сапер. На фронт попал в числе первого формирования 173 стрелковой дивизии. Его боевой путь начался под поселком Ясеница-Сольная, Дрогобычского района, Львовской области.

Из военных материалов

Война в Львов и его окрестности пришла с первыми воздушными ударами на рассвете ранним утром 22 июня 1941 года. Жуков писал «Авиационные налеты на Львов продолжались почти непрерывно несколько дней, притом безнаказанно: наша истребительная авиация понесла большие потери в этом районе на аэродромах в первый же час войны, зенитные средства также вскоре были подавлены. Надо сказать, что вблизи Львова нашей авиации было немало, но жилья для летчиков возле аэродромов не было. Поэтому летный состав почти ежедневно, а в субботний вечер всегда, следовал пригородными поездами на ночлег во Львов, оставляя у боевых машин дежурного. Это обстоятельство оказалось на руку фашистам, начавшим войну рано утром в воскресенье, когда все население, включая и военных, мирно почивало…»

Львовскую область охватила паника, многие в спешке покидали дома. Июнь 41-го втянул в орбиту действий около 30 государств. После весьма легкого захвата дюжины стран Европы, Гитлер, собрав все силы в кулак, поставил перед собой очередную цель. Разгром Советского Союза стала для военной машины третьего рейха первоочередной задачей. И на первом этапе весьма успешной.

Оставшись без поддержки с воздуха, солдаты отступали, оставляя за собой километровые минные поля. 22 армия вела затяжные оборонительные бои. Временно отступала для пополнения, и возвращалась к линии фронта с новыми силами. В тяжелую пору поражений бойцы не пали духом, свято верили в победу и ковали её молотом храбрости и отваги. Иван был хорошо пристреленный, так как еще до Великой Отечественной принимал участие в Советско-Финской и походе в Бессарабию.

Из архивных материалов

Согласно шифровки №347 объединившись силами 173 стрелковая дивизия, совместно с 121 танковой, 1313 и 1315 пехотой, 3.12.41 отбросили противника на юг, отбили: Одинцово, Маргучино, Хреново, Мощетки, Жилево и Павловку. И сообщили о немецкой группировки из 15 танков и 17 машин пехоты в Верхнем Редькино.

Из боевого журнала

«1.02.42. В момент прибытия 173 дивизии в расположение Командующего 50 армией и получения новой боевой задачи по овладению Бареуки, т.е. с 25.01.42 года — противник упорно оборонялся, стойко зацепившись за этот чрезвычайно важный для него опорный пункт на Варшавском шоссе.

Маневрируя резервами из Юхнов и держа под контролем танковых пулеметов и автоматчиков этот участок шоссе. Представляющий выгодный для обороны рубеж, противник не даёт возможности нашим дивизиям овладеть Барсуки и оседлать Варшавское шоссе.

После многодневных ожесточённых боев наша и соседние 340, 413 и 154 стрелковые дивизии заняли последний рубеж на южной стороне шоссе.

Наши 1313 и 1315 с.п. отошедшие после шестой контратаки противника на северную сторону шоссе, прислали нарочного, которому удалось пробиться. По его словам полки находятся в 2,5 километров на северо-востоке Бареуки районе отмеченном 198,0

От сформированного из Истребит и Заградотряда — отряд под командованием Комдива, полковника Богданова, продвигающегося через шоссе на помощь полкам, — в 11.30 получена радиограмма: «Отряд соединился с полками.»

В 15.30 полковнику Богданову по радио передали приказ о наступлении на Барсуки с севера. К 14:00 в район КП в лесной массив стали проникать небольшие группы автоматчиков, к которым подтянулся пулемист, осевший в лесу в 700 метрах на юго-востоке от Бареуки. Противника удалось выкурить. Вторая половина дня прошла относительно спокойно, не считая сильного миномётного огня по высоте 186,1. Имеются потери. Очевидно, противник нащупал нашу КП из-за большого скопления взрывов вокруг.»

«2.02.42. Боевая задача — овладеть Вышне.

В течении ночи по приказу Командующего проходило формирование особого свободного отряда со специальной задачей — овладеть Вышнее.

Отряд был сформирован в количестве 3-х батальонов: один из нашей дивизии, один от 340 и 210. Наш батальон был сформирован из саперов, кимроты, миномётчиков, артиллеристов и дивизионной разведки. К отряду придано 6 средних танков, 1,2 артполка и дивизион РС. Командующим сводного отряда назначен полковник Первенцев.

Первая половина дня прошла в подготовке к наступлению, постановке боевой задачи, согласованию действий. Во второй половине дня батально начали занимать позиции, 1-й и 2-й д.к. 210 опоздали. Имея задачу атаковать одновременно с севера, востока и юга, пехота, подойдя к деревне очень близко (100—200 м) залегла, ведя огневой бой, ожидала сигнала к атаке.

В 17:00 началась арт. подготовка, за которой ударил мощный десятиминутный огневой налет из всех орудий и залп РС, после чего артиллерия продолжила точечным огнем сопровождать пехоту.

Из леса вышли танки и двинулись на восток деревни. Пехота стремительно бросилась вслед за ними, а иногда и впереди. В 18:00 1-й батальон ворвался с востока и юго-востока, окружив Вышне. 2-ой батальон несколько запоздал и вышел на северо-западе в 18:30.

Появление танков и дружная стремительная атака 1-го батальона заставили противника беспорядочно бежать, бросив орудия, автоматы и прочее имущество. Опоздавший отряд, который должен был закрыть дорогу, дал возможность противнику уйти на Поляны.

В результате боя захвачено большое количество трофеев: 5 орудий (из них одно 105 м/м), до 50 легковых и грузовых автомобилей, около 10 мотоциклов. Наши потери не значительны: убито — 2 и 10 ранено.

В общем, бой за овладение Вышне прошёл очень удачно и еще раз доказал, что при чётком руководстве боем, ясном понимании задачи комсоставом и тесном взаимодействии можно вести сложные наступательные операции с большим успехом и малыми потерями.

Остаток дня прошел в укреплении Вышне, где батальоны перешли к обороне.

С частями дивизии, находящимися в тылу противника на северной стороне Варшавского шоссе, налажена регулярная радио-связь.»

«26.03.42. Боевой приказ овладеть Фомино 1. Части дивизии к 5:00 26.03.42 вышли на исходный рубеж.

Ведя наступление1313 стрелковый полк к 9:45 вышел в 150 метрах юго-восточней Фомино 1, но дальше продвижение было остановлено сильным арт-огнём с Зайцевой горы. В 9:30 вышедший на 300 метров к Фомино, 1315 стрелковый полк также был обстрелян минометным огнем.

979 ГПР поддерживала наступление частей точечным огнем. Ведя наступление в течении дня полки вели ответный бой с упорно обороняющимся противником. К исходу дня в 17:30 вышли на рубеж 200 метров, сей опушкой леса о,5 км. Южнее отметки 236.2. Перегруппировались и перевооружились, приведя силы в порядок, продолжили бой, готовясь к началу действий.

Для содействия успешным действиям по наступлению частей стрелковых дивизий, для деморализации противника и захвата «языка» в район отметки 235,5 и Фокино 2 были отправлены отдельные группы 36 человек, которые сделав шум и суматоху у противника вернулись в свои частя за исключением группы в 7 человек, которые пропали без вести. «Языка» взять не удалось.»

27.03.42. под прикрытием сильного тумана была предпринята повторная попытка наступления, но удобные позиции противника не позволили их захватить. Операция продолжилась ночью. Очередная попытка взять «Языка» также не увенчалась успехом. Свой офицерский состав немцы хорошо охраняли. Ночные бои плавно перетекли в ожесточенную дневную схватку.

Артиллерийские обстрелы с Фоминово 1 и 2 и высотки — «Зайцева гора» не прекратились и 29 числа, разведка, посланная за «Языком» опять вернулась ни с чем. Солдаты наступали, огонь вражеской артиллерии окидывал их назад. Отступали и возвращались вновь туда, откуда еще вчера еле выбрались живыми. Неприступная оборонительная крепость не желала сдаваться. Затяжные кровопролитные бои за взятие позиций велись почти месяц.

Утро 24.04.42 началась очередная атака с целью прорваться через «Снежный вал» у деревни Фокино 1 и продолжить выполнение задачи для выхода на Варшавское шоссе. После очередного провала, в ночь сапер Иван Павлович Орехов вместе с разведчиками отправился за «Языком». Из этой операции живым вернуться ему не удалось.

***

Орехов Александр Павлович 1910 года рождения, на фронт ушел 23.09.1942 года. В 115 осбр Белорусского фронта. 16.09.1943 года за подвиг был представлен к Ордену Красной Звезды. Как наводчик пулемета, отдельного Пулеметного батальона. Дослужился до командира. Дорогами боевых тропинок дошел до Берлина.

Из послевоенных воспоминаний Александра Павловича

«Конец лета 43-го жарким выдался, стрелять приходилась много и точно. Понимали, чем больше сумеем огнем накрыть, тем больше наших братцев из атаки живыми вернутся. Снаряд разорвался прямо перед носом нашего орудия. Дуло разворотило, подающего заживо землей в окопе погребло, еле выкопал благо углядел до взрыва где тот присел.

Меня не так присыпало, старичок Максимка подмог, бронёй своей немного прикрыл, только руку царапнуло немного, не просто так его всюду за собой катал, выручил дружочек, по годкам ровесником мои был. А накануне пушку поджарил, доброе орудие, служило исправно без нареканий. Братца откопал, живым оказался, только забыл все кто, да как зовут. Будто снаряд жизнь не сумев отобрать по памяти шарахнул. Запамятовал даже что на войне, и в рост встал, я его одернул, по щекам нашлепал, и только тогда увидал что из ушей с обеих сторон по две струйки крови, из-за земли сразу и не видно было. Понял тогда, что не слышит он меня.

Огляделись, рядом братцев тоже накрыло, только их снаряд за орудие угодил, да разбросил ребят по полю в клочья. Миномет только прикопало малость. Решили ползти, наше оружие в негодность пришло, а их двуногий лафет целёхонький пропадал. Немцы обстреливали, головы не поднять, пришлось обходить по желобку небольшому, с трудом добрались. Орудие уцелело, да и снаряды почти не израсходовались. Отстреливались точечно, от куда пуще стреляли, туда и наводили. Братец, не смотря на контузию снаряды подавал, мы тогда с ним быстро язык нашли, оказывается на войне и слова не нудны, с одного взгляда друг-друга понимали, чудом выжили.»

Из записей боевого журнала

«14.09.43. Батарея находилась в резерве с восточного берега р. Десна. Ждем своей очереди. 2-я и 3-я батареи перебирались на западный берег и заняли опорные позиции. Мы готовились к форсированию Десны. 2-я батарея на юго-востоке вышла в километре от деревни Кудлаевка, 3-я после арт. подготовки укрепилась. С юго-восточных окраин деревни начался бой. Во время сильного арт. обстрела ранено трое, в том числе командир 3-го.

15.09.43. Находимся на тех же позициях. 2 и 3 батареи наступают на деревню, поддерживаем огнем.

2-я батарея заняла позицию на юго-восточной окраине деревни Игнатьевка. Израсходовали 45 снарядов, поддерживая огнем наступление. 10 стрелковый полк наступал на деревню Куриловка, подавила огонь миномётной батареи, уничтожила самокатную мелкокалиберною пушку (22 мм) чем и обеспечила батальону овладеть деревней Куриловка. В бою отличился расчетчик отряда старшего сержанта Попова, уничтоживший орудие противника. И расчет старшего сержанта Бузулкина, подавивший огонь миномётной батареи.

3-я батарея поддерживала огнем 2 ОСБ наступающий на деревню Игнатьевка с 17:00 батарея вела огонь по деревни Куриловка где уничтожила склад с боеприпасами. Всего, израсходовав за день 30 снарядов.

16.09.43. В ночь штаб рота и один взвод 1 батарея переправились на западный берег Десны. В 13:00 сосредоточилась в деревне Куриловка. Попали под арт. обстрел противника.»

Из наградного листа

Согласно приказу подразделения №41/н от 2.10.1943. Младший сержант Орехов Александр Павлович, наводчик пулемета Отдельного Пулеметного Батальона, представлен к Ордену Красной Звезды.

***

Орехов Алексей Иванович 1913 года рождения, г. Сорочинск. В составе первой гвардейской танковой бригады принял участие в Орловско-Брянской операции являющейся началом Московской оборонительной операции.

Из военных материалов

«20 июля 42-я армия Ленфронта силами 85-й и 21-й стрелковых дивизий, 1-й Краснознаменной танковой бригады, 2-го отдельного бронебатальона и 72-го отдельного дивизиона бронепоездов предприняли наступление на германские позиции в районе Урицк, Старо-Паново. Населенный пункт Старо-Паново являлся важным заслоном на подступах к южной части Ленинграда, прикрывая Урицк и Петергоф.

20 июля 42-я армия Ленфронта силами 85-й и 21-й стрелковых дивизий, 1-й Краснознаменной танковой бригады, 2-го отдельного бронебатальона и 72-го отдельного дивизиона бронепоездов предприняли наступление на германские позиции в районе Урицк, Старо-Паново. Населенный пункт Старо-Паново являлся важным заслоном на подступах к южной части Ленинграда, прикрывая Урицк и Петергоф.

С 21.00 10 июля 1942 года 1 ктбр начала сосредоточение танков в районе исходных позиций. Концентрация техники производилась под прикрытием темноты, шум танков маскировался ружейно-пулеметным и артиллерийско-пулеметным огнем. До наступления рассвета танки двигались в одиночном порядке с большими интервалами, на малых скоростях заняли исходные позиции в указанных районах, где заблаговременно для каждого танка были отрыты капониры.

Сосредоточение наших боевых машин, согласно советским предположениям, противником обнаружено не было, но уже потом пленные показали, что слышали, как наши танкисты активно «газовали».

В 09.00 20 июля, после артподготовки и воздушного налета нашей авиации, подразделения 141-го стрелкового полка, атакуя противника, стремительным броском овладели первой линией окопов противника и дали сигнал на движение танков. В бой рванул 1 танковый. Пять машин подорвались на своих же минах. Радио связь, удалось установить лишь через час с начала боя, потому что в спешке забыли передать «ключи».»

Из архивных документов

Хотя согласно «Отчету по инженерному обеспечению» с 15 по 18.07.42 проводились реконструкции маршрутного движения. Первая и вторя танковые бригады, намечали места переходы через ручей в овраге и места движения по минным полям для их разминирования. Отстроено 3 землянки и 350 метров траншей на КП и 2 землянки и 60 метров траншей на НП. Вырыто 22 котлована для танков, в районе исходных позиций.

20.07.42 с 24:00 до 7:00 сап. рота 447 саперной бригады сделала проходы в минных полях, шириной 20—25 метров, на расстоянии 80—100 метров друг от друга. Обозначение прохода — белый флажок справа.

21.07.42 с 3:00 до 7:00 утра 1 рота 447 саперной бригады должна была перейти через р. Дудерговку, но переправа пострадала разминирование затянулось, смогли начать открывать 2 котлован для танков 1 ТБ в Старо Панова с 22:00 21.07 до 6:00 22.07

Из военных материалов

«2-й танковый батальон бригады находился в районе станции Предпортовой для парирования возможного контрнаступления противника в полосе действий 85 сд или ее соседей.

23 июля оба стрелковых полка 85-й стрелковой дивизии при поддержке того же танкового батальона в 12.00 вновь атаковали противника и с боем заняли станцию Лигово, а затем продвинулись до Ново-Койерово, где окопались и перешли к обороне. Танки располагались на позициях пехоты. 2-й батальон 1 ктбр был переброшен в Старо-Паново, для возможной помощи нашим войскам в случае немецкой атаки из Ново-Паново. И тут комбат 2 сумел «отличиться» — он организовал ночную охрану танков часовыми, которые дежурили рядом с каждой боевой машиной. В результате случайного обстрела позиций подразделений несколько красноармейцев погибли. Их число превысило боевые потери всего батальона.

Надо сказать, что для наших танкистов это была достаточно удачная операция. С 20 по 26 июля погибло 22 человека (16 убито, 6 сгорело в танках), ранено 44 человека, контужено 5 человек. Только один танк Т-34 был потерян безвозвратно (подорвался на фугасе и сгорел). 2 KB были подбиты артогнем, сгорели, но могли быть восстановлены. 5 KB и Т-34 были подбиты артогнем и подорвались на минах — эти машины требовали капитального и среднего ремонта. Еще 6 KB и 7 Т-34 «после знакомства» с артиллерией противника и минами требовали текущего ремонта.»

Среди тех, кому не повезло в ту ночь, был Алексей Орехов. Поступивший в госпиталь, ХППГ №130, утром 23.07.42 в 8.30. Скончался, 27.07.42 диагноз Слепое минно-осколочное проникающее ранение. Похоронен, в селе Баевка, кладбище Долгоруковский р-он Липецкая область.

***

Орехов Александр Иванович 1924 года рождения, Чкаловская область, Сорочинский район с. Табуновка. Призван 14.09.1943 года, в состав 254 го.сп.

Боевой путь начал под Вязьмой, участвовал в боях под Смоленском, Витебском, в Псковской области, участвовал в освобождении Риги, дошел до Эстонии.

Из наградного листа

7.04.1944 От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевой задачи командования в борьме с немецкими захватчиками и проявление при этом доблести и мужества гвардии сержант Орехов Александр Иванович, телефонист отдельного взвода управления при Командующим артиллерии 56 Гвардейской Стрелковой Смоленской дивизии. Награжден, медалью «За боевые заслуги», за сохранение и поддержание связи во время атаки.56 лес 1 км севернее бол. Елисеево.

25.09.1944 Старший телефонист взвода управления 56 гвардейской Смаленской стрелковой дивизии награжден медалью«За отвагу».

9.05.1945 Награжден медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945».

Из боевого журнала

«1. Января 1944 г. Противник занимает оборону на прежних рубежах. Активных действий живой силой не проявлял. Вел пулеметный и артминогонь по переднему краю. Продвижение солдат и транспорта обычное. В районе дома лесника слышится стук топоров и шум пил. Боевой порядок полка прежний. Батареям полка огня пока не вели. Потери: ранено 2 красноармейца, убита 1 лошадь.

Вывод: артиллерия противника вела беспорядочный огонь по нашим боевым порядкам. Особой активности в движении живой силы и техники не наблюдалось. Противник прекратил работы по инженерному обустройству.

2. Января 1944. За истекшие сутки активных боевых действий не было. Противник вел автоматно-пулеметный и артминогонь по переднему краю. Движение солдат порядка незначительное. Полк потерь не имеет. Личный состав занимается боевой подготовкой.»

Из боевого журнала

«5.06.1944 г. Противник обороняется, ведет огонь по переднему краю. Движение наблюдалось в районах: Уеземыйза, Вапомыйза, Аувди, Пяпкла и Тийги. Прошло около 40 солдат порядка маленькими группами, 14 подвод с грузовыми, несколько автоматчиков и одна бронемашина. Артиллерия и минометы порядка ведут огонь по нашим позициям, на первую линию из глубины выпустили 254 сп.»

Историческая справка

В мае 1945 года фашистка Германия капитулировала, но огонь войны загорелся вновь.

Сразу после победы в мае и до конца августа 1945 года высвободившиеся на западе войска советское командование перебрасывает на Дальний Восток (свыше 400 тыс. человек, 7137 орудий и миномётов, 2119 танков и САУ).

Вооруженный советско-японский конфликт продлился не долго, военные действия происходили с августа по сентябрь 1945 года. Между СССР и МНР с одной стороны и Японской империей и Маньчжоу-го с другой.

Второе русско-японское противостояние завершилось победой советских войск над Квантунской армией в Маньчжурии, японскими войсками на Южном Сахалине и Курильских островах. По результатом, краткосрочной войны подписан Акт о капитуляции Японии.

Из боевого журнала

«9.08 1945. В 1.00 перешли государственную границу, овладев рубежом Шитоухе, задача захватить опорные пункты и узла дорог в районе Ганчушк. Части двигались, прокладывая пути на резко пересеченной местности…

254 с.п.с.1/15 А.П. У 55 осада (без БТР) и 83 ИПТА, оставив 2-е дивизии для прикрытия коммуникаций двинулись в район Чангулик, форсировав высоту вошли в город. На маршруте 254 подвергалась неоднократным налётам авиации.»

В результате всех вооруженных столкновений Орехов Александр был несколько раз легко ранен, но вернулся домой живым.

***

Орехов Дмитрий Петрович 1926 года рождения. Чкаловская область, Сорочинский район, с. Табуновка. Призван, 4.09.1943 года в 748 сп206 сд 3 УкрФ.

Из наградного листа

12.03.1945 года награжден медалью «За отвагу». Стрелок 1 стрелковой роты ефрейтор Дмитрий Петрович 30.06.1944 при наступлении на город Бобруйск получив ранение, но продолжил боевые действия автоматчиком 931 стрелкового полка 237 стрелковой дивизии. 3.01.1945 получил второе ранение. Не награждался. Беспартийный.

9.05.1945 года гвардии младший сержант получил медаль «За победу над Германией в Великой отечественной войне 1941-1945 гг»

Участвовал в боях на Укроине, Молдавии и в Румынии.

Из боевого журнала

Июнь 1944 «Противник продолжает упорно держать закреплённый рубеж. В течение дня ведет интенсивный пулеметный и арт. минометный огонь по боевым порядкам частей дивизии. Отмечено движение 25 танков и 2-х батальоном пехоты в районе юго-запада выс.167.

Активно действует авиация противника, бомбили район высоты 162, северные скаты высота 174. Всего было отмечено 100 вылетов. Дивизия продолжает прочно удерживать закрепленный рубеж обороны. В течение дня усилено наблюдение за противником, ведется огонь по их расположению и арт.мин. огонь по скоплению техники.

С 15:00 дважды переходили в атаку северного ската высоты 178. Встретили сильное огневое сопротивление противника, вернулись на прежний рубеж. 748 сн выведен во второй эшелон дивизии. К 6:00 5.06.44 сосредоточились и заняли оборону на рубеже.»

За войну трижды был ранен, вернулся живым.

***

Орехов Матвей Петрович 14.11.1914 Чкаловская область, Сорочинский район с Никольский.

Призван 15.03.1936. Воинское звание: старший лейтенант. 744 сп, в/ч 170. Начинал боевой путь под Смоленском. Погиб 14.01.1943 года. Полк, в котором он служил через Беларусь, Украину и Польшу дошел до Берлина.

Захоронен: Украина, Луганская область, Новопсковский районный центр, с Ганусовка. Приказ об исключении из списков №334 п.50. Записи в боевом журнале на 14.01.1943 в открытом доступе пока не имеется.

***

Орехов Василий Ефимович 1924 года рождения. Чкаловская область., Сорочинский район, с Табуновка.

Призван 28.08 1942 года 3А. 253 танковый полк. Сержант. Убит в бою 11.08.1943 года.

Из исторических материалов

«Учитывая тяжелое положение, создавшееся в районе Орла, немецкие войска продолжали обороняться, удерживая только крупные населенные пункты и отдельные высоты на подступах к городу. В начале августа 1943 года немецкие войска спешно эвакуировали Орел, вывезя в тыл все ценности и население.

3 августа в 23:00 войска продолжили наступление по всему фронту. В ночь с 3 на 4 ворвались в город с юга, юго-востока и востока. Около 5 часов утра пехота, при поддержки, 253 –го отдельного тп, завязали бой на восточной окраине города – улицах Московской и Пушкинской. Две ночи и один день продолжались бои за город, и только утром 5 августа Орел был полностью оставлен немцами.

К утру 7 августа 253 наступал в 18-20 км. К северу от Хотбнца, заняли позицию вокруг п. Ильинское и прилегающие высоты. А период с 6 августа 1943 года и вплоть до окончания сражения за Орловский плацдарм армии Брянского и Центрального фронтов вели преследование противника, в ходе которого на БрФ были проведены Хотынская и Карачаевская фронтовые операции. Калининский и Западный фронт объединились, получив задачу разгромить левое крыло группы армий «Центор», что бы освободить Смоленск и не допустить отступление и переброски сил противника.

На рассвете, 8 августа 30 и 4 ТА начали наступление на станцию Шахово (34 км. Западнее Орла) и утром 9 августа 234-я Пермская и 244-я Челябинская танковые бригады прибыли на подмогу. Почти разбитой 253-й бригаде. Которая, из-за больших потерь уже не могла оказывать должного сопротивления противнику.»

***

Орехов Дмитрий Ефимович 1909 года рождения. Чкаловская обл., Сорочинский район с. Табуновка. На фронт ушел 1.08.1941. рядовой. Ополченец.

Историческая справка

«В ноябре 1941 года Красная Армия находилась в тяжелом кризисе. Противник наступал по всем фронтам. Потери первых месяцев войны как в живой силе, как и в технике, были просто огромными.

В ноябре, с первыми морозами дороги стали проходимыми, немцы начали второй этап операции «Тайфун». С целью окружить Москву. Главные удары 15-18 ноября наносились в направлении Клин-Рогачево и Тула-Кашира. К концу ноября захвачены: Клин, Солнечногорск, Истра и Красная Поляна, все ближе подступая к Москве.

Стремительному наступлению помешала стена воды: были взорваны водостпуски Истринского и Ивановского водохранилищ, а так же канала Москвы. В результате чего образовался водяной поток высотой до 2,5 метров на протяжённости до 50 километров. Закрыть водоспуск у немцев не вышло. Тем временем переданные в состав Западного фронта 1-я ударная и 20-я армии прикрыли разрыв между 30-й и 16-й. Вынудив противника перейти из наступления к обороне.»

Пропал Дмитрий без вести в ноябре 1941 года. Дата выбытия без числа. В плену найден не был.

***

Трушенкова Мария Кузьминична 1921 года рождения. Ушла на фронт в июне 1941.

Номер части 1057. На фронт ушла радисткой. Первое боевое крещение часть приняла на берегу Днепра. Затем переведена к Белгороду. Прошла всю войну.

Из боевого журнала

«С 26 по 29 сентября 1943. Спецподразделения полка сокращены до минимума, из оставшихся подразделений сформирован один стрелковый батальон, численностью 120 человек. Заняли оборону во 2-ом эшелоне хутора Череповский. Противник в течение этих дней вел методический ружейно-пулемётный и артмин огонь. 28 сентября прибыло пополнение в количестве 143 человек.

С 30 по 31 сентября полк отведен в резерв ЮЗФ и на основании приказа комдива к исходу дня сосредоточился в районе 120,6 справа и 120,6 слева, что 1 км. Юго-зап. Еленовка и занял на данном рубеже оборону.

С 1 по 3 октября. Находясь на формировании и занимаясь боевой подготовкой, полк сосредоточен возле хутора Еленовка. За успешные боевые действия командир 1057 СП майор Фаловский награжден орденом «Александра Невского»

4 октября. Полк дислоцируется с. Благовещенский.

С 5 по 14 октября. После совершенного марша, сосредоточился с Мацко, где занял оборону и занимался, вместе с формированием по боевой подготовки личного состава с 30 сентября по 9 октября прибыло пополнение в количестве 96 человек, которые распределены по подразделениям.

С 15 по 20 октября. В 19:00 полк сосредоточился в районе Карышеватской. С личным составом проводятся занятия по боевой подготовке. Прибыло пополнение в количестве 47 человек.

21 октября. Боевое приказание штаба. Полк посла марша в 22:00 сосредоточился подразделениями в районе 1 и 8 с.б.»

Из боевого журнала

«1057 полк сосредоточен на исходном положении, в готовности отразить контратаки противника с левого фронта дивизии и в дальнейшем наступать за 1055 сп.

Противник на подступах к оборонительным рубежам ведет интенсивный артминобстрел по нашей наступающей пехоте.

В течении 26 и 27.09.43 его формирования произвела около 3800 выстрелов крупного калибра. За двое суток боёв дивизия потеряла убитыми 2 ч, ранеными 5 ч.

Нанесены потери противнику: уничтожено около 350 солдат и офицеров. Подавлен огонь арт.минбатарее 81 мм, 2-х батарей 75 мм, 4-х пулемётных точек, разрушено дзот-ов – 4. Во время боев имели непрерывную связь с 34 гв ск радио и офицером связи. Соседи справа 59 гв.дв, слева 61 гв, сд. Связь имеем по радио.»

Мария в составе 1057 дошла до Будапешта. Вернувшись с фронта, была приглашена на госслужбу. До марта 1953 года работала телефонисткой при Сталине. Материалы по ней до сих пор не рассекречены.

***

Коротовских Николай Капитонович 1926 года рождения, Люксембургский район с, Кинзелька. Рядовой 9 сд 145 полк войск НКВД. Дата выбытия 7. (8) 08.1944 убит. Место захоронения: Украинская ССР, Волынская обл., Порицкий р-он, п.г.т Порицк, около церковной ограды при входе первый. Член Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи. Убит в бою с бандой.

Призван 1.01.1941. Первые бои встретил в составе 9 стрелковой дивизии 12.07.1941 года. В основном полки НКВД несли службу по охране воинского тыла действующей армии, но не редко принимали участие в боевых действиях на фронтовой передовой выступая в качестве резерва основным силам. В 41 году участвовал в боевых действиях на Смоленском направлении. С мая по июнь 1943, на Кубани полк принял участие в прорыве «Голубой линии» рубежа обороны неприятеля.

Историческая справка

С апреля 1943 года на территории Волыни, Полесья и Галичины действовало отделение отдельной польской Армии Крайова численностью до 3 тысяч человек, уничтожившие до 400 немецких солдат и полицаев. При Львовско-Сандомовском наступлении польские повстанцы присоединилась к Красной Армии, подняли восстание под названием «Буря во Львове». Но советское командование сочло формирование «националистической банд-группировкой» и приказало руководству действующих партизанских отрядов истребить главарей восстания, что вызвало порицание местного населения, усложнив и без того не легкую задачу — в противостоянии с местной повстанческой армией. Эта ошибка обошлась высокой кровавой ценой.

Но бояться нужно было не их, а УПА (Украинскую повстанческую армию) которая с февраля 1944 практически открыли второй фронт. Совершив 4904 террористических актов, 195 диверсий, 457 нападений на истребительные батальоны из сельского актива, 645 нападений на колхозы, 359 вооруженных «экспроприаций». Создав свою собственную военную машину, УПА стала своего рода армией без государства с собственной военной школой, госпиталями и жесткой дисциплиной. Невидимкой, растворяясь в подполье Западной Украины. Обыски местного населения вызвали возмущения, а недоверие к советской власти в корне усложняло поставленную на Волыни задачу.

***

Коротовских Михаил Федорович 1902 года рождения. Люксембургский район с Кинзелька. Старший сержант. Воинская часть 39А; 228 исб; 32 сибр.

На фронт прибыл 27.08.1941 года. Первую медаль «За боевые заслуги» получил 9.09.1943 года, награжден как сапер 228 Арм. Мотоинжбата. После чего был назначен командиром отделения 228 инженерно-саперного батальона, а в боях 23.06.1944 — 19.07.1944 вновь отличился и был представлен к «Ордену Красной Звезды». Получил звание старшего сержанта. 23.06.1944 вновь отличился. Получил еще одну медаль «За боевые заслуги». Прошел войну. 9.05.1945 получил медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг»

Из записей боевого журнала

«Первое боевое крещение в Великой Отечественной Войне, батальон получил в районе Молвотицы Глугое, Демидово Ленинградская области. Будучи приданным 42 Отдельной стрелковой бригады, 3-ей Ударной армии. В этот период батально выполнял самые разнообразные задачи по обеспечению боевых порядков бригады: разминирование, прокладка колонного пути, ремонт и содержание дорог и переправ.

В начале марта 1942 года с целью отрезать путь отхода противника, батальону была поставлена задача по лесисто-болотной местности, проделать в тыл противника дорогу протяженностью в 15 километров. Поставленная задача была выполнена в срок, что дало возможность нашим войскам зайти в тыл врага и тем самым вынудить его к отступлению. В результате операции в Зеленском районе Ленинградской области, были освобождены ряд деревень, в боях противник понес большие потери в живой силе и техники. Саперы за успешное выполнение боевой задачи по прокладке колонного пути в трудных условиях, получили благодарность от командования 3-й Ударной Армии.

20 марта 1942 года по приказу НКО-СССР Батальон перебрасывается с Ленинградского фронта на Калининский. Вливается в состав 39 армии, именуясь 228 ОМИБ. Выполняя задачу командования 39 армии, батальон в короткий срок в исключительно трудных условиях построил мост длинной 148 м, под грузы в 60 тонн, через р. Довать в районе д. Горка Холменого района. Задача выполнена в 500 метрах от переднего края противника и при непрерывной бомбежке авиации.

Трудности постройки моста заключались в том, что все подходы к реке просматривались и обстреливались. Из-за разлива реки лесоматериалы саперам приходилось переносить на себе приметно 1,5 километра. Противник, зная о постройке моста по первой, мало препятствовал, но в один из дней после авиа разведки, к месту постройки налетело до 50 пикировщиков дважды сделав заход, разбомбили мост, при этом имелись значительные потери до 15 человек убитыми и до 50 ранеными.

Невзирая на все препятствия, мост был восстановлен тем же самым днем, давая возможность бесперебойного передвижения техники наших войск и подвоз боеприпасов для 2-го Гвардейского корпуса, закрепившегося на противоположном берегу.

В период ноября 1942 года батальон обеспечивал проходы и сопровождал боевые порядки 2816 и 81 танковых бригад. Только на проходах в пути следования бригад, сапёрами было снято и обезврежено до 2000 противотанковых мин противника. В результате операции наши части продвинулись вперед, обеспечив хороший плацдарм для дальнейшего наступления. Потери: 4 убитыми, 6 раненых, 2 пропавших без вести.

В феврале 1943 года готовились к мартовскому наступлению. Батальон получил задачу на постройку моста под грузы 60 тонн с=50 метров, через реку Молодой Труд. Задача была успешно выполнена. Противник трижды пытался бомбить переправу, но безуспешно. Имеем потери 10 раненых. Следуя с боевыми порядками, сняли и обезвредили более 5500 ПТИ и 50 сюрпризов, а так же захватили 4 склада с боеприпасами противника. Построили 50 мостов от 4 до 10 метров.

С 25 мая 1943 года в период нахождения армии в обороне батальон приступил к устройству оперативных заграждений протяжённостью 179 километров вдоль линии фронта. Были заминированы все мосты, установлены фугасы, на перекрестках заминированы все возможные танковые направления. В этот же период одна рота выполняла задачу ПОВ и прикрывала 2886 танковую бригаду и 234 и 610 ПТАП. В зоне оперативных заграждений были поставлены ПТМ 7000 шт., ППМ — 6500 шт., 122 тонны ВВ вложено в фугасы и МЗД.»

Боевыми тропками под конец войны Михаил попал в Германию, где продолжил нести службу. Последнюю фотографию, вместе с сувениром и письмом прислал в 1952 году. Женился и остался на чужбине.

ГЛАВА 3

Весточек с фронта ждали сначала с трепетом, а потом с тревогой, ведь все чаше на почту приходили похоронные листы. Уголки с «Боевым приветом» приносили все реже. Ребята, которых знали с детства, лишь отметив восемнадцатилетние ручкой в календаре, уходили на фронт. Вскоре и на них стали приходить извещения. Те, кого не брали по возрасту уходили сами, из отчего дома сбегали мальчуганы 16—17 лет, а с ними и мужики глубоко за шестьдесят.

Вечерами у приемников собирались семьями, что бы послушать, как идут дела на фронтах. Радовались каждой победе и плакали, одни прижимая к груди весточку от родных, другие похоронку. Бывала, письма задерживались и приходили после похоронок, пропитанные порохом дарили надежду сердцу. Как случилось с последним отправленным письмо Василия, получив его Евдакия, отказалась верить в то, что мужа больше нет, и до конца войны ждала его возвращения.

Жизнь в тылу Чкаловской области кипела работой. Газеты пестрили патриотическими заголовками «Все для фронта! Все для победы!» И это «Все!» стало для Нины смыслом жизни. Она не могла держать в руках ружья, но умело управляла трактором, в её раках было сдать для фронта как можно больше зерна, что бы солдаты, не голодали и быстрее одержали победу.

На посевную 1942 года в поля вышли шесть тысяч девушек и женщин, среди них была Нина, которой на тот момент не исполнилось и шестнадцати. Создавались молодежные трудовые бригады, парней и девушек. Бригадиром посевного уборочного отряда мальчиков стал Куроедов Николай, сын без вести пропавшего в ноябре 1941 года ополченца, а девичью бригаду возглавила Нина Ерыкалова, дочь рядового Красной Армии с пулей в сердце вернувшегося домой проститься.

Единственная девушка умеющая чинить трактора, создала бригаду из девчат мотористок других колхозов и зимой учила девочек чинить моторы, так же как учил её когда-то бригадир, на которого в 1943 пришла похоронка. Присматривал за молодежью дед Трофим, к которому в гости на тот момент уже вовсю, стучался девятый десяток. Многие члены новой молодежной бригады к тому времени получили дурные вести с фронта, похоронки и извещения о том, что пропал без вести.

Что бы выполнить план подростки жили в полях. Настасья, вместе с другими родителями юных ударников приносили еду и прохладное молоко в глиняных кувшинах. В летний зной температура в кабине трактора была такой же, как и в раскалённой бане. В лютую жару озимые убирали ночами. Вши и клопы изводили. Раз в неделю у подростков был банный день.

Нина на два часа прибегала домой, где её ждала натопленная баня. Скидывала у порога одежду, пока она купалась, облив керосином густые волнистые волосы, Настасья обдавала вещи дочери крутым кипятком и вываривала их в казане, что бы извести мучавших клопов. Не смотря, на все меры, спустя два дня они появлялись вновь, оставляя кровавые пятнышки на одежде.

Бригады соревновались между собой, по площади обрабатываемых земель, норме сдачи хлеба и к концу 1943 года в своем колхозе восстановили довоенные объемы. В военной обстановке успех битв за хлеб и восстановление сельскохозяйственного производства возможен был лишь при максимальном физическом упорстве и самоотдачи.

На первой уборочной деду Трофиму и Нине удалось обучить несколько девочек и шестерых мальчишек от 12 до 16 лет управляться с техникой. Старик рассказывал, а Нина показывала. Хлеб с полей убрали весь, да и засеяли столько же. Осень 1941-го оказалось не простой для совсем молоденьких трактористов. Война стучала в ворота, на обучения времени не было, а отцы с лета, один за другим, уходили на фронт, пополняя танковые отряды. В 1942 было уже проще, а в 43 девчата смело садились на трактора пахали, бороновали и сеяли так, будто с рождения этим занимались.

Вечерами жгли костры, что бы запечь в них картофель, а дед Трофим рассказывал чудные истории о первых трактористах, образованиях колхозов, свержении царя, отмене крепостного права и о том, как, не смотря на войну при социализме жить хорошо, ведь никто розгами простой народ не порет. Девушки любили его слушать, особенно Даша, а Томка только под его рассказы и засыпала, за отца переживала сильно, так как с зимы от него весточек не было. А в селе бабки поговаривали, коли нет вестей от бойца, значит сгинул.

Нина сильно переживала за старших братьев Ореховых. Иван и Александр первыми ушли на фронт. А за ним и Дима, Матвей, Саша, Леша, Миша, Коля. Митенька, тоже рвался, да сразу не взяли, а потом и он ушел. Еще из родни, на фронте была двоюродная сестра по отцу Мария Трушенкова, крестница Настасьи. Засыпая в стогу под открытым небом, девушка долго молилась за братьев и сестру. Другие ребята тайком друг от друга делали то же самое, только в этом не признавались. Если бог не защитит, то кто еще спасет.

***

Николаю Нина приглянулась еще со школы, было в ней что-то такое, что сильно отличало от других девочек, или ему так казалось. Он долго не решался подойти, а тут сама судьба благоволила. Да и девушке парень приглянулся, только виду та не подавала, как к другу относилась, да и горький опыт матери людям верить не позволял. Выслушает она всех, молча кивнет, а все по-своему сделает, да еще лучше выйдет.

Раз пришел Николай с полей с добычей. Удалось ему ухватить за уши зайца, хотели под картошечку запечь, только Нина не дала. Вырвала серого из рук, и выпустила. Два часа засады под хвост коту.

— Как же так, существо живое жизни лишать.

— А так, ты есть не хочешь? Я есть хочу, да и ребята хотят.

— Картошка еще осталась, зачем без надобности душу живую губить, чей, не голодаем.

— Я вот мяса хочу.

— А заяц жить хочет, и полное на то право имеет.

— Да полно вам, — вступилась Томка. — Спать давайте, жили без мяса и дальше проживем, ничего страшного не случилось.

— А я вот считаю, — не отступал Коля, — что Нина не правильно поступила, лишив всех нас ужина.

— А я вот считаю, что так устала, — вновь вступилась Тамка, зевая во весь рот, — что по мне хоть заяц, хоть голыш вместо картофелины, все едино.

— Тем более картошка быстрей печется. — вступилась трактористка Даша, — И правда, спать люто хочется, а вы еще и ругаться удумали.

Нина развернулась и молча ушла. Коля проводил девушку взглядом, не хотел он тогда её обижать, но и есть хотелось. Он не то, что зайца, слона проглотил бы глазом не моргнув. Дождавшись пока картошка испечется, отложил несколько в матерчатый кулек и понес кормить заступников ушастых.

— По что ужинать не пришла. — спросил Коля девушку устроившуюся на ночлег в телеге.

— Не хочу. — ответила Нина, отвернувшись на другой бок.

— Ты прости, если что, да только есть надо, а то ноги вытянешь. — она обернулась, присев рядом развернула кулек с горячей картошкой, схватила с голоду одну, да руку обожгла.

— Я почищу, сама ведь есть хочешь а животинку запечь не дала. — удивился парень.

— И зайка хочет, а ты ему чуть уши не оторвал. — рассмеялась она.

— И правду говоришь. Только вот сама посуди. Свиней мы едим, баранов едим, а коли коровка захворает или не разродится, так и ее на мясо, даже курочек.

— Нет, — осекла парня Нина, — курочек нельзя есть, они яйца несут, зачем их хороших переводить.

— Ну, не курочек петухов. Вот у меня Петька был, тоже хороший петух, дрессированный, я его учил всякому, только младшего гонять стал, так и пришлось голову отсечь.

— А у меня Борька был. — с грустью вспомнила Нина старого друга.

— Тоже петух?

— Нет, боров. Самый хилый с опороса, но как подрос, я на нем с браткой каталась.

— А сейчас братка, где?

— На фронт ушел.

— Вот давай сейчас с тобой порешаем, животинка для того и нужна что бы её люди ели, как матушка говорила когда я Петьку на суп рубил, это вынужденная мера. Вот у нас с тобой сейчас задача хлеб для фронта сдать, что бы братка твой в окопе не голодал. Так что больше мяса на волю не отпускай, ребятам, как и тебе есть надо. Вот ты о своих девчатах заботишься, и я должен. Понимаешь.

— Понимаю, — она опустила глаза, — просто он так ножками сучил, так жить хотел.

— Вот его больше ловить не буду, я этого серого запомнил.

До поздней ночи они гутарили обо всём, да ни о чем. Потом на звезды смотрели, так и уснули. А утром окрестили их бригады женихом и невестой. Так к концу войны и поженились.

Весной 1945 Николаю Васильевичу полных восемнадцать годков исполнилось, пошел он заявление в армию подавать, только в сельском совете не позволили. Бронь дали, потому что никто из трактористов с фронта живым не вернулся, а хлеб растить надо. Да и производство поднимать не кому.

Так и остался Коля в государственном резерве. А вскоре дочка первая у них с Ниночкой родилась, назвали они её Любочкой. Евдакия молодую сноху не возлюбила, во всем подвох видела, к каждому слову подковыривалась, да только невестка молодая благодаря нраву скромному ей не перечила, да и придраться матери не к чему было. После войны оба медали получили «За доблестный труд в годы войны».

Зато Настасья молодых привечала, с Любой сидела пока те в поле работали, потом Тоня родилась, за ней Вова, Валя прям в поле на свет появилась, помыли, запеленали, в стог положили да Нина дальше работать пошла, домой с дочкой возвратилась. Затем бог не еще одного сына благословил, в честь отца Васей назвали. А за ним следом дочка родилась, назвали Танечкой, плакала девочка днем и ночью, а через полгода умерла. Следующую дочку в честь нее так же Танечкой назвали. А в Калиновки, куда семья переехала Зина родилась, а за ней Андрюша, только прожил мальчик самый младший совсем мало. Из девяти детей семеро выжило, старшие за младшими следили, да бабуся за ними приглядывала.

Нине Петровне за детей звание дали «Мать Героини» и два ордена. Первый, когда пятый ребенок родился, а вторым с рождение седьмой дочери наградили. Много наград за разные заслуги имела, как тыловик и передовик производства, на 9 мая и на выборы их всегда надевала. Свято хранила, внукам показывал, а потом тихонько плакала, от того что только она знала какой ценой ордена да медали из платочка белого достались.

Из детских воспоминаний

«Отец был на все руки мастер. Хозяйство большое было. Держал овец, стригли, шерсть сортировали, чесали, мыли. Часть пряли, часть на обувь зимнюю, в бане запаривали. Колодок деревянных у отца, каких только не было, на каждую ножку делал, сначала мерки снимал, а потом из дерева формы выстрагивал. Сам валенки в бане валял, на всю большую семью, а потом подшивал да запятники из кожи делал.

А мама всю семью обшивала. У бабуси была зигнеровская машинка, кажется трофейная, кто-то из племянников на фронте отбил да после войны прислал. Колготок вообще тогда не было, да и одежды готовой достать трудно было в те года. Из фланельки шили шаровары, внизу резинка, сверху резинка. В этом старшие в младенчестве ходили, а мы потом что осталось, донашивали. Шили все, от трусов до шапок.

Ткань часто сами ткали из льна, в поле сажали, а потом собирали и перебирать садились. Льняным полотном, шириной сантиметров в пятьдесят, квашню на хлеб накрывали. А из овечьей шерсти половицы и подмотрасники ткали. Матрасы так же из овечьей шерсти делали. А в Ташкенте они еще соломенные были, твердые, хорошо набитые. Перины роскошью большой тогда были. В небольшой комнате с маленькими оконцами на стене над кроватью ковер висел вышитый гладью. На нем стол вышит, скатертью накрытый, а на нем: ваза с фруктами яблоки, груши, сливы и гроздь свисающего винограда, арбуз разрезанный на дольки, и ваза с цветами разными. Мелкие узоры ровной гладью вышиты, стоял как настоящий. У окна стол стоял. Скатерть на нем лежала крючком вязанная, чёрная с бахромками, а между клетками красным бордовым рисунком узоры пряжей вышиты.

В доме, куда бабушка с мамой из Родинки переехали, деревянный пол был только в задней, одной комнате, а на кухне земляной. Его промачивали и подметали, ровный, гладкий словно стекло, сразу и не скажешь что земля. Из кухоньки одно небольшое оконце выглядывало, стояла печка русская огромная, в ней бабуся вкусности всякие готовила. На кровати деревянной матрас был плотно соломой набитый, стол стоял и лавки, умывальник висел, а летом его на улицу выносили. Сенце были плетеные из хвороста, сверху глиной обмазанные. Через дорогу был родник. Туда за водой ходили. К нему вёл деревянный мостик из досок, тропинкой сложенный.

Над прудом росли плакучие Ивы. Почти к воде ложились, я там лазить любила. Красиво было в Ташкенте, а с кроны можно было рукой до воды достать. Запруда не большой была, но глубокой, летом мы там купались.

Сад был большой, с огромными розовыми пионами под раскидистыми деревьями, вдоль ограды живой изгородью рос тёрн. По центру сад венчали две яблони белый налив и наливные красные с желтоватыми маленькими черточками. Бабушка их резала, сушила под марлей на большом столе, мешками. А всю зиму потом пекла пирожки и пироги открытые.

Кралички пекли, тоненькие рогалики с палец нескольких узоров, бабуся выпекала, а потом в чугунок, сметаной заливала и в печку томиться ставила. Вкусные были. Калину сушила, она в конце огорода в Ташкенте росла. Её толкли в ступке и зимой пироги пекли. Сливы желтые вдоль соседнего участка полосой росла. Бабушка их собирала, в глиняные кувшины укладывала, сахаром засыпала и в погребе хранила. Наша любимая сладость в детстве была. Когда доставали летом на весь дом пахло, сахар с верху оставался, а ягода как свежая была.

Пироги и хлеб пекли на листах самодельных, отец сам делал. С маком, калиной, сушеными яблоками, их мешками крапивными сушили, в рядок в холодной ставили, по 5 — 6 штук. В погребе две бочки стояло в них солили. Вниз арбузы, яблоки, помидоры, и все это слоями в капусте квасили. Особенно вкусные были яблоки мочёные. Бочковые, хрустящие. Еще бабуся шашешки пекла, лепешечки раскатывала, в середку начинку укладывала, края наверх подворачивала, а сверху яичком смазывала и в печку. Плюшки резные, колоски, булочки, всегда было что потаскать. А в большой сковороде на лист узорные плетенки делала. Раскатывала тесто в длинную колбаску, скручивала в жгутики, заворачивала, да так ловко, а по краю ободок из теста сдобного завитком пускала. Внутри хлебные узоры диковинные получались. Прям на сковороде выпекали.

Всю зиму бабушка с мамой пряли. Отец был коммунистом, много газет выписывал, вечерами вслух всем читал, в том числе Роман-Газету. Газеты и журналы в подшивки стопками сшивали: Сельская жизнь, Огонек, Механизатор, Юный техник, Известие, Пионерская правда, а нам выписывали Мурзилку и Веселые картинки. Бабуся всегда их аккуратно прибирала. Читать в семье все с малых лет еще до школы умели. Старшие младших учили. А вечерами соревновались, кто лучше да красивее. С отцом читали вслух, Люба, Тоня, Валя, Володя. Помню, как трилогию Черкасова «Хмель» читали и «Вечный зов».

Новый Ташкент был, словно райский уголок. Дивная плодородная лощинка, со своим особым климатом. Жили уже в Калиновке и в Кинзельке, а сажать все туда ездили. Не могла бабушка Настя с теми местами проститься. Низина, вокруг холмы с леском. И дорога в Кинзельку через лес шла, на холм поднимешься, а с него все село как с ладони проглядывалась.

Прямо за огородам, лесок небольшой был. Бабуся через огород перейдет, за грибами и ягодами ходила, все места знала и меня брала. А ландышей, сколько там было, огромными полянками ароматом манили, все и за жизнь не соберешь.

Арбузы просто огромные были и вызревали. Да и все там хорошо росло. Сады были у всех, в каждом доме по две, а то и больше яблонек. Как все это весной зацветало, так Ташкент с горы букетом Бульденежа казался.

Чуть дальше клуба, стоял детский пионерский лагерь, прям в лесу. Место живописное, домики деревянные, при входе две статуи пионеров встречали. Горнист и барабанщик, серебрянкой окрашенные. Долго он был, даже когда из деревни все разъезжаться стали, потом и его закрыли. Я в школе училась, его еще помню, где-то до 70-х годов просуществовал.

Возле речки отдельно были огуречники. К каждому участку прокапывали из речки канавку. У низовья делали ямку, примерно на ведро, куда вода подтекала. Оттуда на полив для огурцов брали, теплая водица была, да пополнялась сама. На огород же воду ведрами из речки носили.»

Воспоминания Зинаиды Николаевны Шохиной, 1965 г.р..

***

Из детских воспоминаний

«Работала мама на всех работах, какие только в деревне были, арбузы сажали потом всё лето пололи их и мы бегали, кизяки делали, поливали. Бригадиром баба Крестя была, она всех собирала и назначала, кого на арбузы в поле, кого на кизяки. Потом мама на телятник работать пошла, клетки мыли и я ходила.

Затем с папой в поле работала. Отец кукурузником был, кукурузу сажал. Маму в помощницы себе взял. Сам всю механизацию собирал, а она ему в этом помогала. Кукурузу тогда убирали к снегу, тяжело было, холодно, трактор без кабины, ветер ледяной со всех сторон обдувал.

Но она никогда не жаловалась, всегда скромная была, добрая да справедливая. Книг в доме много было, родители читали много и нам любовь к книгам с детства прививали. Книги в семье все любили и бережно к ним относились. Даже сейчас, книжку возьму по доброй памяти, подклею, если где подорвалась, да в шкафу мамином храню. Вся корреспонденция тех лет цела. Отец много газет выписывал: «Урал», «Механизатор», «Сельская жизнь» и «Роман Газеты». На них и выросли.

Новый Ташкент деревенькой не большой был. Огуречники добротные были, все лето поливать их бегали. В селе тётя Валя жила и учитель приезжий, они собрали деньги, и на лошадях поехали в Сороку, там не далеко питомник был, привезли оттуда саженцев, да у каждого дома посадили. Яблони, смородину, крыжовник.

Тогда люди совсем другие были. Все на работу бежали, на фермы, да в телятник. И хозяйство свое держали. У нас овец было много, пасли сами детьми, по неделям, я тогда ещё в школе училась, в классе пятом или шестом. И гусей тоже пасли. Их в деревне в каждом дворе по стаду было. Собирали всех вместе и на пруд гоняли, а после уборки на поля. Как назыбятся, солнышко к закату клонится, с полными зобами их домой гнали.

Про родителей бабуся рассказывала, что они еще в начале голодного года умерли. Холодно уже было. Арбузы тогда в пшенице хранили, занесли домой холодные, наелись, да слегли оба с воспалением легких. До Сороки деда не довезли, и бабулю не вылечили. В Кинзельке похоронили, куда их когда-то как зажиточных выселили.

А бабуся с мамой уже трудно жили. Нищета кругом была. Бабуся маме платьишки их своих парочек шила, вещей много у неё до войны было, вот из них маме и перелаживала. Мастерицей на все руки была. Квашню постоянно ставила. Напечёт нам лепешек с бараньем хвостовым салом, картошки отварит, так вкусно было. И хлеб сама пекла с булочками диковинными.

Про маму нам рассказывала, что она с детства к грамоте тянулась, учиться хотела. Семь классов окончила, поступать думала, да война. Очень тактичная была, прежде чем сказать всегда подумает, даже слова «дура» произнести не могла. А папа пять закончил и тоже очень добрым был. Они нас никогда не ругали. Может от того что работали много, а мы с бабусей постоянно были. Кто-то из племянников ей с самой Германии машинку швейную прислал, в розовое покрывало завернутую, мне уже 70, а они все целёхонькие, как и воспоминания из детства.

Помню ещё, баба Дуня приходила. Отец наш старший был, а от того что дед Василий на войне пропал, у них в семье налог был дополнительный и в школе они платно учились. Отец барана зарезал и в Сорочинске его продал, там же купил сестренке Валечке фуфайку и галоши, сам чемодан деревянный сделал, так в школу и собрали. Дети без вести пропавших, до 52 года за обучение платили. Нелегко приходилось, все пальцем показывали, а как да почему сгинул никто и не разбирался никогда особо. Пока в 52 году Соколов не вернулся.»

Воспоминания Антонины Николаевны Назаровой, 1948 г.р.

***

Из детских воспоминаний

«Из детских воспоминаний больше бабусю помню, маленькая была, в школе еще училась. В первый класс в Калиновку пошла, там до третьего проучилась, а в четвертый, уже в Кинзельку, еще в старую деревянную школу с высокими ступеньками. А к пятому классу школу новую уже построили большую в два этажа с огромными окнами.

Отца поставили управляющим, а мы в Кинзельке дом купили на нижней улице, у речки. Переезд хорошо запомнила. Отцу в колхозе «Белорус» выделили с большой телегой, в которых сено возили, мы туда курей определили, а те давай разлетаться, мы на них налетели, еле выловили, сами еще тогда детьми были.

Как только зима отступала баба Настя меня и Ваську собирала, и мы пешком уходили в Ташкент, там жили все лето до поздней осени, огород сажали. А осенью обратно уходили. Как сейчас помню, раз идем с бабусей, пшеница стоит, выше головы моей, колосится, почти спелая, на пригорок поднялись, а там лесок. А около леса два больших лося с лосенком. Мы присели и долго наблюдали, они с час на поле попаслись и между деревьями скрылись. Потом отец мотоцикл купил, а через год люльку к нему.

В Ташкенте картошка росла крупная, да тёрн как сахар сладкий с правой стороны до бани прям рос. Погреб был крытый, с мазанкой. За огородом ложбинка, в ней черная смородина, крупная, а прям за ней лес. С лукошками с бабулей пойдем, насобираем с горкой, а потом в бабушкин передник заполняем, он всегда на ней был, наберем полный и домой — жарить. С лукошек на зиму, а с передничка на еду. Много грибов было, все места знали, где подберезовики, волнушки, лисички и опята растут. Сажали мак, а в конце лета его шелушила. В одно лето он так уродился, что мы корыто мака до краев набрали, а потом всю зиму пироги с ними пекли.

Родители поздно приходили, рано уходили. Просыпаемся, уже на работе, спать ложимся, еще не возвратились. Потом стало кому на тракторах работать и мама с Любой на мельницу работать пошли. Придет телега 40—50 мешков, их вручную ссыпали, дробили и назад грузили. Когда на лошадях дробить привезут еще ничего, а когда на тракторе, в разы выше закидывать — тяжелее. Да каждый мешок еще взвешивали, чуть недосыпали или пересыпали — назад волокли.

С фронта не все возвращались, кто в 48-м году придет, кто уже в 50-х. Мало кто в колхозы назад приходил. Самим поднимать приходилось. Родители трудились. А бабуся нам и завтрак, и обед, и ужин, наготовит, напечет. Обстирывала нас всех и уроки с нами учила.

Я её все про деда Петра расспросить пыталась. Раз спрошу — промолчит, будто и не слышит, второй спрошу — не отвечает. Долго за ней ходила, но она и слышать ничего не хотела. А потом мама рассказала, как дед прощения просил и руки целовал, а она у его кровати на стуле сидела и плакала.

Бабусю мы не всегда слушались. Она нам погрозит чележиной, да не лупит, а мы скажем, что все поняли, а только отвернется, так за старое. Обижалась все, что мы её бабусей зовем, а другую бабушкой Дуней, говорила, что и её по имени тогда звать надо. Мы два дня её бабушкой Настей по называем, а потом опять: бабуся да бабуся.

Но все что скажет, всегда делали. В Ташкенте ручей был за кручей, а мы как раз под ней жили. Туда за водой для полива ходили. Было у нас с Васькой на двоих одно коромысло. Брат на него два ведра повесит, да два ведра в руки возьмет, а мне так обидно было, что только два ведра и могу унести, а коромысло у него и только одно.

Большие яблоньки были, бабуся лунку сделает и говорит нам, куда, сколько ведер принести. Куда двадцать, куда тридцать. Наперегонки бегали, кто быстрее. Так обидно всегда было, что у меня коромысла нет. Лунки до краёв зальем, яблочки крупные, вкусные.

Потом учиться в Куйбышев уехала, мама еще работала. Летом с Васькой телят пасти помогали. А потом замуж вышла, Аленка с Максимом родились. Мы выросли, а мама нам всем помогала, Алене годика три было, а у меня экзамены выпускные, на два месяца у мамы оставили да еще в старом доме у речки. Забирать приехали, дождь полил, мама говорит, оставайтесь, да так домой хотелось, поехали да в полях застряли, тогда юбку новую джинсовую испортила и под дождем камни под колеса ЗИЛа кидала. Так что мам всегда слушать надо, в любом возрасте.

Выросли, редко все вместе собирались, на свадьбы да на юбилеи. Вовка в Москву уехал, там метро строил. В гости приезжал редко. Мы тогда в новый дом переехали, забор только поставили, в тот год как раз Инна замуж вышла, да Димка только родился. А потом надолго потерялся. На пятидесятилетие к Вали только приехал. Как сейчас помню, сидят муж Коля и братья Вовка, Васька и Максимка совсем маленький на колени пристроился, как глянула, а они все втроем на одно лицо. Уж очень сын на дядьку похож, прям вылитый брат в детстве.

Часто вспоминаю, как он меня на речку с собой таскал. Бабуся их без меня не отпускала. Букву «р» плохо выговаривала, совсем маленькая была, по горячему песку босиком идти больно, братья меня на шею посадят и несут. Плачу «Жалко мне, жалко». Васька все время спрашивал «Кого это мне жалко», а мне просто жарко было. Веселое у нас детство было»

Воспоминания Татьяны Николаевны Долматовой 1959 г.р.

***

Из детских воспоминаний

«Бабуся нами всегда руководила, задания раздавала, кому за водой сходить, кому огород палить, кому на огуречник сбегать. По дому прибирались, у каждого свои обязанности были. За грибами ходили, грузди солили.

Отец умер в 47 лет, как мама говорила, изработался, всю жизнь на тракторе. Как в войну посадили, так на них и пахали и сеяли. Мама отучилась и тоже трактористкой была. В войну за Ташкентом МТС был, туда чинить технику отгоняли со всех сел окрестных, браковали да новую выдавали. Станция за речкой Уран была. Это ранней весной было, машины к сезону готовили, на речке еще лед стоял, первые трактора проехали, а последний под лёд провалился. Отец молодой совсем был, разделся и с тросом под лед нырнул, несколько раз погружаться пришлось в ледяную воду, а когда получилось подцепить, тракторами вытащили. Тогда каждая машина на счету была.

Потом с матерью кукурузу сеяли. Сеялки были еще старого образца, на каждом круге надо было стрелки поднимать и опускать, да еще и следить, что бы, не забивалась. И на уборке, на косилке та же технология. Мама на этих сеялках с ним была. Убирали до снега в послевоенные годы, людей не хватало. А потом сеялки новые пошли, отец с ними один стал справляться.

Ташкент хорошо помню. Не большой, но уютный. В сердце речушка текла, по обе стороны дома. Ближе к Урану пески были, прям, как в пустыне. Там всегда весной и таяло и высыхало раньше, все от мала до велика туда как в парк ходили. Росли там настоящие красные вербы, небольшие кусточки, с красными цветочками — пушистыми шариками. И цветов много было: подснежники, тюльпаны, ирисы, так красиво, одни отцветали, другие зацветали. Сплошные пески, а все росло на удивление. Еще там росли дикие огурчики, мы их так называли. Вкусные, сантиметра 4—5 продолговатые, длинненькие, мясистые, а внутри с семечками.

Как только снег сойдет все там. Дети постоянно бегали, любимое место у сельчан было. А потом все разъехались, места бурьяном и деревьями заросли. Даже родник пропал, куда вся деревня за водой ходила.

Бабуся до последнего свой огород не бросала. Помню еще пироги её с капустой и рыбой. Шанешки, как творогушки только с пюре картофельным. Она туда яичко разбивала, тесто песочное на сметане заводила и в печи выпекала. Сама почему-то яйца есть не могла, даже в тесте. Себе отдельно без них пекла, мне так интересно было её шанешки попробовать. Мы все перетаскаем, еще горячее, бабуся самотканку льняную уберет, а там нет ничего, ругается, что ей опять ничего не оставили, а с яйцами стопочкой лежат, только есть она их не может.

Блины в русской печи нам пекла огромными стопками, а когда от хлеба тесто оставалось, баба Настя его подмешивала и лепешки делала. На сковороде сало обжарит, оно мягкое, мы им лепёшки натирали, так вкусно было! После войны долго в себя прийти не могли.

Впервые макароны в восемь лет попробовала, казались такими вкусными, до сих пор вкус этот помню. Сейчас все есть, но таких вкусных, как в детстве нет больше. Магазинов раньше не было, простая изба стояла, там можно было под заказ что-то попросить, что бы привезли. А одежда была только в «КусПроме» и то это далеко очень было, не наездится. На нас мама все сама шила.

Отец уборку заканчивал и уже по снегу ездил в Актюбинск на лошадях в кошеве (сани с бортиком) оттуда много разных тканей привозил. А мама потом всю зиму нам шила. Помню платье штапельное белое с розовыми клеточками. Праздник был какой-то то ли Пасха, то ли Первомай. Меня в него нарядили, а я на дерево, да порвала, влетело за это хорошо.

Когда с Ташкента уехали, мне девять лет было, в радиусе пяти километров все места знала. И отпускать не боялись. Цветы собирали по лесам за грибами ходили, в леске за огородом и выросли, игрушек особо не было. Помню, родители из Москвы мне куклу привезли, а Вовке велосипед. За одеждой, обувью и игрушками туда часто ездили.

Зимой в Кинзельке жили, а на лето в Ташкент. Домик небольшой был, спали в мазанке над погребкой, там у каждой стены по кровати стояло. Размером с переднюю была, не большая, метров 20. Погреб хорошо запомнила. Летом крышку открыли, а я забыла. Тетя Валя с Новотроицка приехала, виноград привезла, на кровати в погребке лежала, ела, а потом спать пошла, да на крышке в погреб съехала.»

Воспоминания Валентины Николаевны Климановой 1953 г.р.

***

Из детских воспоминаний

«Бабу Маню помню хорошо, она была бабусиной крестницей. Мама её в 1952 году уехала к брату на Западную Украину и там пропала. Поговаривали разное. Они сами беженцы были, приехали в 20-х в Чкаловскую область. Баба Катя с бабой Настей подружились. Кажется, баба Катя за ком-то из Ерыкаловых замужем была. Добрая бабуля, в гости часто приезжали, да и потом мы к бабе Мане, крестнице бабуси в гости в Москву ездили.

Маму хорошо помню, да и отца, они после войны за труд свой ордена получили, я как раз у них только родилась. Смолоду всю жизнь на работе, до самой пенсии.»

Воспоминания Любовь Николаевны Бузаевой 1945 г.

***

Нина с Николаем сутками работали, отца дети почти не видели. Передовик производства, тракторист, с зарплатой в тысячу рублей, за одну получку мог позволить себе дом купить. Вот и купили в Кинзельке, добротный, дубовый, светлый на пригорке у речки на улице Набережной, с большим садом и участком. Нина на мельницу учетчицей устроилась, которая рядом с кузницей на пригорке за мостом через речку стояла, к дому да детям поближе.

Дробила вручную да мешки тягала, там то от протравленного зерна нюх и потеряла. Потому что ворошила его то и дело и температуру мерила, чтобы не погорело. В дробилку носила и ссыпала ведрами, руки в конец надорвав.

Зимними вечерами, когда отец возвращался с работы раньше, всей семьей читали Роман-Газеты. По очереди, и стар, и млад. Один уставал, другой продолжал. В основном про войну в них писали, про героизм солдат, и труд в тылу, да жизнь обычную.

Жили весело и дружно, никто ни с кем не ругался, родителей уважали, бабусю без ума любили. А потом беда пришла.

В 1972 году Николай скончался, Нина вдовой осталась, с мамой да детьми и только тогда они с Евдокией язык общий найти сумели. Призналась она тогда, что сына на мужа похожего к снохе ревновали, да от этого и обижала её. Простила Нина, от того что видела, как та день ото дня на гору выходила до глубокой старости, пока совсем не ослепла, да Василия ждала. Потом совсем стара стала и дочка старшая Ниночка, которая за муж так и не вышла к себе в Новотроицк забрала. Средняя сестра за Щитовича замуж вышла, двоих детей им бог подарил Татьяну и Владимира. Витя, младшенький два раза женат был, твоих детей народил, последнюю дочку Настей назвал.

После того как Николая не стало вдова на птичник устроилась, там зарплата больше была, лето на утках проводила. Долго там проработала. А перед самой пенсией на телят выпросилась, стада выращивала. По десять штук перегоняла, чистила, зимой в клетках, а летом сама на пастбища гоняла, пока до стада молодняк не дорастал, а потом все заново начиналось. Зарплаты у телятниц по тем временам за 300 рублей переваливали, потому что работа тяжелой была, да еще и машины зерна ведрами грузить приходилось.

В доме всё говорило о доброй и любимой бабусе, от которой никогда никто слова дурного не слышал. Внучат пирогами фирменными баловала, да газеты с журналами малым, в свободное время от рукоделий читала, пока сами не научились, и сами читали, пока Настасья очередной причудливый рисунок вышивала. Настоящие чудеса своими руками изготавливала: самотканые половицы с диковинными узорами, половички вязанные, ковры настенные на черном бархате вышитые, занавески с вязанными тонкими нитками ажурными кружевами, столовый комплект из огромной скатерти по низу в круг вышитой, и такие же узоры на спинках и нижних воланах чехлов у стульев.

Всем внучкам воротнички и манжеты на форму школьную навязывала, узоры у нее сами в голове рождались, да такие которых и в журналах по вязанию не было. На носки шерсть сама пряла, да внучек учила. А от воспоминаний о картошке бабусиной, томленой в печи, да на сметане, до сих пор слюнки капают. На детвору никогда не ругалась, что бы те не натворили, хоть много их было, а в большом дому всегда и во всем порядок.

Дети подросли, все школу хорошо закончили, отучились каждый по душе в своем направлении, образование высшее получил, все в люди вышли да сами семьями обзавелись. Настасья правнуков повидала да богу душу отдала.

Разлетелись детки каждый в своё гнездышко, опустел дом на холме у реки. А потом и Нина его покинула, что из-за рук, которые от работы тяжелой к старости скрутило, хозяйство вести не смогла. В двухэтажку переехала, а дом продала. Вскоре он сгорел, попав в не хорошие руки, по дороге на родник у речки, проходя мимо часто плакала, лучше бы травой все зарастало, чем погорело. И на ранетку все поглядывала, которую Коля сажал. Та не смотря ни на что, плодоносила да яблоки вкусные дарила. Пойдет в гости к дочке Тонечке, обязательно мимо дома старого небольшой кружочек даст.

Внуки часто в гости прибегали да приезжали, оставались на лето, скучать не давали, да расспрашивали, как раньше жили, да что без телевизоров и телефонов делали. А Нина Петровна все рассказывала, про отца, войну, работу тяжелую, братьев двоюродных, руки скрученные тряслись да из глаз скромные слезы скатывались. Часто по детям тихонько слезы капали которых, в младенчестве похоронить пришлось, вспоминая как доченька плакала и головешкой крутила.

Рассказывала про ребят деревенских и отцов их, которые, с фронта не возвратились, как провожали, а потом получали похоронки. Как однокашники на фронт сбегали, кого ворочали, а от кого вестей больше и не было. Часто вспоминала братьев Ореховых, фото карточки их показывала, и сестрицу Марию, которая всю войну радисткой прошла, а потом у Сталина телефонисткой в Кремле работала, про брата Колиного Ивана много говорила и про сына его Владимира, который по стопам отца пошел, а потом целым флотом руководил. Про вернувшихся и не вернувшихся, про живых и мертвых. А внуки и правнуки слушали, как когда-то маленькая Ниночка рассказы деда Трофима внимала.

***

Из детских воспоминаний

«Дом на холме помню плохо, врезалась в память добротная завалинка оббитая жестью, по которой мы любили ходить, ставни и большой красивый ободок под крышей все с резными узорами. Многое дедушка сам делал, из внуков в живых его только кажется, Инна видела, тети Вали дочка старшая, да мама хорошо помнит, она в семье младшей была семь лет ей было когда Николая Васильевича не стало, но много про него рассказывала. Как отец ей уроки разрешал не учить, потому что говорил, что и так все знаешь и на спине катал. Яблоками нас кормили, который еще он сажал, да прививал. Вкусные, сладкие, мы хоть и совсем маленькими были, а уже тогда знали, что дедушка наш большой молодец был, часто в гости летом приезжали, сначала в старый дом, а потом и в квартиру.»

«Хорошо помню, как раз попали на праздник села. Это было семидесяти пятилетие Ташкента. Приехали и не поняли толком ничего. Холм высокий, низина, вроде бы как пруд был когда-то, а потом высох. Сбитые в ровные кучки деревья березы, яблони, вишни. И больше ничего. Я тогда сильно удивилась.

Много народу на праздник собралось из Кинзельки, а еще больше из Новотроицка приехало. Все радовались, расстелили одеял, еды на них наставили, поели, а потом долго бродили. Подойдут к сбитому в кучку заброшенному саду и вспоминают кто там жил, где дом стоял, а от дома только небольшой бугорок фундамента травой полевой заросший, холмиком, словно могилка выглядывает. Странно так было и печально. Те, кто по старше плакали. Разбредались по одному и подолгу сидели на этих бугорках, прям как мы с Димкой у бабушки в старом доме на завалинке.

Вспоминали, смеялись, истории разные рассказывали. О том чего нет уже, а мы слушали и по сторонам осматривались, будто сидели в какой-то параллельной вселенной, где для нас ничего не было, а для других село с домами стояло. Мужчина в белой кепке нам медальки дал, с надписью «75 лет Ташкенту». Тогда думала, маленькое село было, поэтому от него ничего и не осталось. Спустя много лет открыв «Книгу памяти» ужаснулась, насчитав больше сотни имен ушедших на фронт из села Новый Ташкент.

В гуще самых непролазных дебрей, мы нашли не только сливы и грозди огненно-красной черемухи. В сердце кладбища из молчаливых холмиков, когда то величавых домов, на бетонной плите, к которой каким-то чудом не смогла подобраться трава, стоял серебряный мальчик в чудной шапочке и галстуком. В одной руке он держал трубочку, а другая почти отвалилась, держась на железной стяжке из арматуры.

Бабуся, так мама называла прабабушку Настю, в её детстве на все лето перебиралась в старый дом, который нам бабушка Нина показала. Побродив по кустам, насобирали с Димкой и Дашкой яблок, как и остальные, уселись на бугорок, который от дома остался, а бабушка рассказывала какие на этой земле дыни и арбузы росли. И какой добрый дом стоял на том месте, где мы сидим. Она смотрела на пустырь и будто видела дом со ставнями, дворик, огород. И я теперь так видеть умею, только её дом на холмике у речки…»

***

После 75-ти старость отступила, покрыв когда-то прекрасное лицо глубокими морщинками мудрости. Привычка вставать с рассветом так и осталась, по утрам Нина Петровна читала молитвы за ушедших из жизни близких, днями шерсть овечью в клубки перепрятала да вязала, обеспечивая весь свой маленький батальон из двадцати с лишним внуков и правнуков теплыми носками на зиму. Гордилась за каждого хорошо закончившего школу, колледж и институт. Самым страшным наказанием для внуков было, если бабуля назовет «непутевыми», огорчить боялись, уважали и любили.

Из детских воспоминаний

«В то лето мы приехали в деревню к бабушке Нине. Вечерами выходили на лавочку, бабушки хвастались у кого, сколько внуков и правнуков, наша бабуля побила все рекорды, внуков на тот момент у нее было уже 12, а Димка — самый старший правнук. У нас разница была всего в полтора года, хотя я была внучкой, а он правнуком.

Вечерами она часто сидела у окна, скрученными от тяжелой работы руками, перебирая старые фронтовые фотографии и письма. Сидела по долгу, почему-то плакала, но нам не говорила, скромно пряча слезы. Потом читала в слух фронтовые письма от братьев, и всегда повторяла, что мы должны себя хорошо вести, учиться и слушаться. С этим у нас с Димкой были большие проблемы. Мы были далеко не подарок, но бабуля влияла на нас каким-то магическим образом. Она никогда на нас не ругалась, но с одного лишь её взгляда мы оседали, хотя глаза у нее всегда были добрыми и теплыми. Да и не только мы.

Как сейчас помню, отмечали мамино сорокапятилетние. Все собрались за большим столом, а нас отправили в комнату и дверь закрыли. Мы с Дашей и Димой настолько достали Максимку, что он вылетел в зал и от нас шмыгнул под родительский стол. Мы понеслись за ним. Димка с Дашкой уже готовы были юркнуть туда же. Я остановилась в ступоре. В тот момент, когда мы дружным веселым табором вынесли дверь, за столом поднялись рюмки. Бабуля, сидящая во главе стола, перевела взгляд от нас к родителям. Рюмки со стола сдуло словно ветром. Хотя она не кричала, что дети наступают, бабуля вообще ничего не сказала, хватило одного взгляда. Шумный стол стих за мгновение. А Максимкин отец, тюкнув кулаком по столу, как рявкнул: «Брысь!» Мы испарились быстрее родительских рюмок. Побив все рекорды, по заполняемости подкроватного пространства.

Бабуля была категорически против какого-либо алкоголя. Сама никогда не пила и не курила, даже в молодости. Считала, что дети не должны наблюдать пьянства, целиком и полностью нас от этого ограждала. Тем летом скончалась бабушка, с которой в одной девичьей бригаде во время войны трудилась наша бабуля. Нас позвали попрощаться. Мы с Димкой стояли у двери ошарашенные, пожилые женщины пели какие-то странные песни, читали старые книжки. Я тогда впервые была на похоронах. Нас отправили к тете Тоне, а бабуля осталась читать на ночь. Тогда я и представить себе не могла что, спустя много лет мне придется читать это же уже по моей бабуле. Днем, проводив на кладбище, возвратились на помин, но бабуля развернулась, взяла нас за руки и ушла. За нами в след выбежала женщина, упрашивала остаться, но Нина Петровна строго сказала, что за стол не сядет, потому что на него поставили водку. Нам вынесли кутьи, блинчики с медом и конфеты, мы помянули её подругу на улице и ушли домой. Своих решений бабушка никогда не меняла. Её твердость, не смотря на внешнюю хрупкость поражала.

Она не была похожа на остальных бабушек. Стройная, худощавая, несмотря на огромное количество детей, её аккуратной фигурке могли завидовать многие восемнадцатилетние девчонки. Всегда соблюдала пост. На кухне в углу, под старинной иконной Николая Чудотворца, висел церковный календарь. В котором, были записаны все праздники и посты, и все строго соблюдала. Утро начинался с молитвы, а вечер ей заканчивался. В отличие от другой кинзельской детворы мы не ходили даже на прудок, могли, конечно, убежать, но было как-то совестно обманывать, поэтому мыли ноги и в девять часов ложились спать. От бабули приезжали как откормленные голуби, со щеками как у хомячков. Она была единственным человеком, который мог без криков и истерик договориться со многими из нас, говорила она всегда очень тихо, но к моему изумлению всегда внимательно слушали. Словно реликвия, самая мудрая, всегда тактичная и со всеми вежливая, а её немногочисленные слова — неписанные законы. И мы, и родители обращались к ней только на Вы. И даже я, несмотря на свой невыносимый характер, и буйный нрав вела себя подобающе истинной внучке Нины Петровны, такой, какой она хотела меня видеть, потому что огорчить и расстроить бабушку боялась больше отцовского ремня.

Помню, как брат Коля в армию ушёл, мы с бабушкой каждый вечер к тете Тоне ходили. Ему уже срок возвращаться был, письмо пришло о том, что выезжает. А по телевизору показали, как колонну где брат ехать должен был, в Назране боевики расстреляли. Тетя Тоня долго плакала, вся поседела. А потом Коля вернулся. Оказалось, что в эту колонну не попал, из-за чирья, выехал позже. Мы тогда так радовались, только он совсем другим стал. Улыбаться перестал, и разговаривать, всегда грустный и задумчивый. А бабушка нам сказала, что бы мы расспросами не допекали, потому что это его так война поменяла.

Когда она жила у нас, постоянно что-то делала. То посуду забытую вымоет, то сковородку тереть возьмется, мне всегда так было стыдно за это. Словно батарейка, заряжала всех вокруг энергией. Невольно подбивая на круглосуточный трудовой подвиг.

Помню, собрались ужинать, зовем к столу бабулю, а она говорит: «Как это так, утки не кормлены, а вы есть собрались!» Мамка с папкой подорвались и в сарай. Накормили, напоили, и только потом сами есть сели. А когда огород взбороновали, остались огромные комья, бабуля долго возле забора охала, а потом быстрей меня вышла вслед за трактором их палочкой разбивать, еле упросила её тогда домой зайти, уверив, что сама все сделаю. А детки мои потом все на коленки к ней выпрашивались, мы с мужем не разрешали, а вот рядом посидеть и обнять, можно было. Дочка за ней хвостиком ходила, а бабуля правнучке рассказывала, про детство, братьев, что с фронта не воротились, да как в войну они с девчатами работали и почему пальцы к старости скрутило, что разогнуть невозможно.»

Из воспоминаний внучки.

Со временем Нину Петровну забрали дети. Все труднее становилось носить воды из колонки, да выносить использованную, в виду отсутствия слива. Она часто вспоминала Кинзельку и старый сгоревший дом выкрашенной желтой краской. Каждый день начинала и заканчивала молитвой, прося бога умереть легко. Руки и ноги болели все чаще, но жаловаться она не привыкла.

Из воспоминаний

«На Троицу весной 2019 года у бабули поднялось давление, пришла Галина Николаевна, измерила 210/170, сделали укол, не падало. Позвонили в Александровку. Приехала местная бригада, посмотрели, сделали еще один укол, и уехали.

Вся левая сторона у бабули отнялась. Она стала с трудом передвигаться, говорить совсем перестала, только головой кивала, но по глазам видно было, что все понимает. В госпитализации отказали, сказали что старая, оставили дома, еле выходили. Фельдшер местный помогала, каждый день приходила. Инсульт был на лицо. Кое как в домашних условиях выходили.»

Из воспоминаний внучки Ирины Анатольевны Ефимовой с. Саблино.

Звонили, просили, ругались, но все безуспешно. Кое-как выкарабкавшись собственными силами, Нина Петровна сильно сдала. К столу выходить перестала, все сидела и читала, одной рукой вторую руку поддерживая. Летом потихоньку выходила на крылечко, на огородик все смотрела, который до этого пропалывать выходила, пока никто не видит. После удара сил на это уже не было. Да и говорить совсем перестала, от того что язык плохо слушался. Губа нижняя опала, лицо частично онемело, ни улыбки, ни эмоций больше не излучало, только в глазах столько боли было.

Похоронив одного внука и обоих сыновей сначала Владимира, а потом Василия на девяносто четвертом году жизни не дождавшись медицинской помощи, после второго удара инсульта полностью потеряла глотательную способность. Скорая, в с. Саблино Грачевского района так и не приехала. Участковый врач из Александровки возомнившая себя богом, решила, хватит, легкой отмашкой обрекла на мучительную смерть.

Старшая дочь Люба с мужем Анатолием и внучкой Ириной самостоятельно боролись со смертью. Фельдшер Галина приходила каждый вечер, измеряла давление, но вне стационара была так же бессильна, как и они. Каждые двадцать минут Любовь Николаевна смачивала губы матери прохладной водичкой и по половине чайной ложечки лимонно-медовой воды пыталась влить в чуть приоткрытые губы, но это было не особо эффективно. Спустя пять дней, от обезвоживания и голода не имея возможности что-либо сказать, Нина Петровна умерла, так и не дождавшись должной медицинской помощи.

Из последних воспоминаний о бабушке

«Ирина позвонила вечером 11.12.19, сказала, что бабушке совсем плохо что пять дней уже ни есть не пить не может, скорую на вызов не дали и в больницу забрать отказались. Мы решили утром выехать, с работы отпросились, в аптеке зонд с детским питанием еще ночью взяли. Рано утром раздался звонок, нам сообщили, что в ночь на 12 января бабушки не стало, похороны завтра. Кое-как отработав в тот день, заехали вечером за венком и в Саблино.

Бабушка лежала посреди зала, с ней рядом уже сидела мама и её старшая сестра. Нина Петровна сильно исхудала, щеки впали, от рук и ног одни косточки остались. Такого ужаса, я еще никогда не видела. Как в двадцать первом веке безразличие медицины могло довести до такого состояния пожилого человека, в цивилизованном обществе, такое отношение к старикам просто не имеет право на «быть».

Стала спрашивать тетю, она сказала, что они звонили, но в помощи медицинской участковый врач Татьяна Николаевна Чейко отказала, сославшись на возраст. Не могу даже представить, что чувствовала бабуля в те пять страшных последних дней, не имея возможности хоть что-то сказать, без еды и воды в полном заточении разума у собственного беспомощного тела.

В ту последнюю ночь с ней, держа тоненькую ледяную ручку, просила прощения, за то, что вовремя не позвонила сама, за то что позволила умереть в страшных муках. Меня до сих пор съедает чувство вины, за беспомощность перед системой медицинского геноцида наших стариков. За то, что в стране, на восстановление которой бабуля положила лучшие молодые годы и угробила здоровье, возраст — это приговор.»

Трагической нотой человеческого безразличия под названием медицинская халатность в ночь на 12.12.2019 года, закончилась почти вековая история Матери Героини, Ветерана Труда и передовика производства. Родилась при Сталине, умерла при Путине. Почему, о наших ветеранах вспоминают только лишь на девятое мая? Почему, когда их остается все меньше им своевременно не оказывается элементарная помочь? Каждый год последние из живых свидетелей всё чаще пополняют молчаливые ряды фотографий «Бессмертного полка». По всей стране гремят парады и салюты, а наши ветераны и тыловики умирают вот так, ни это ли высшая степень лицемерия по отношению к памяти Великой Победы Русского Народа.