Никто среди героев

Глава 1 - Цена надежды

Корова сдохла посреди ночи.

Эйден узнал об этом утром, когда пришел к загону с ведром мутной воды из колодца. Бурая туша лежала на боку, вытянув ноги, с приоткрытой пастью. Глаза мутные, застывшие. Холод еще не дал трупу разложиться, но к полудню запах пойдет.

Ведро выскользнуло из рук. Вода разлилась по грязи, впитываясь в замерзшую землю. Третья корова за два месяца. Граус убьет его. Или заставит отрабатывать долг до конца жизни — что в середине зимы было даже хуже.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в огрубевшие ладони. На костяшках — старые шрамы от работы с изгородью. Новые появятся скоро, если старик решит, что словами не обойтись.

— Проклятье.

Слово прозвучало тихо, почти без злости. Просто констатация факта. Как «холодно» или «голодно». Эйден поднял ведро и пошел к дому, оставляя труп на морозе.

Деревянная усадьба серела среди голых полей. Дым поднимался из трубы тонкой струйкой — печь еще тлела с ночи, но кто-то уже подкинул дров. Значит, хозяин проснулся. Может, еще не до конца протрезвел после вчерашнего. Это было бы кстати.

Три стука в дверь. Ждать пришлось долго.

— Что там? — Голос хриплый, раздраженный. Граус открыл дверь, держась одной рукой за косяк. Опухшее лицо, налитые кровью глаза. — Чего пришел?

— Корова сдохла. Бурая.

Повисла тишина. Граус смотрел на него, медленно моргая, словно слова доходили с задержкой. Потом что-то щелкнуло в его взгляде.

— Что?!

— Ночью, видимо. Только что нашел.

— Ты что, скотину не кормишь?! — Старик шагнул вперед, и Эйден отступил на шаг, инстинктивно. — Третья корова! Третья! Я тебя кормлю, даю крышу над головой, а ты мне всё стадо угробишь!

Кормишь. Объедками. Крышу — сеновал с дырявой крышей. Но говорить это вслух было глупо.

— Я кормлю. Корм нормальный, воду даю. Может, болезнь.

— Болезнь! — Граус плюнул под ноги. — Каждая корова стоит двадцать серебряников! Ты мне на шестьдесят должен! Будешь отрабатывать до старости, понял?! Без гроша, пока долг не вернешь!

Сердце ухнуло вниз. Шестьдесят серебряников. При том, что за три года он накопил всего двенадцать медяков — крохи, которые Граус не удосужился отобрать или не заметил. Если работать даром... он никогда не выплатит этот долг. Никогда.

— А что с расчетом? За этот месяц еще не платили.

Старик рассмеялся — коротко, зло.

— Какой расчет? Ты должник! Всё, что заработаешь, пойдет в счет долга. Теперь живи здесь и работай, пока не вернешь каждый медяк. А попробуешь сбежать — найду, и тогда пожалеешь.

Дверь захлопнулась.

Эйден стоял на крыльце, глядя на облупившиеся доски. В животе разливалась тяжесть — не страх, не гнев. Что-то вроде свинцовой пустоты, которая медленно заполняла грудь, горло, голову.

Отрабатывать до старости. Жить как скот. Умереть как скот — на этой же ферме, в том же сарае.

Руки задрожали. Не от холода — от чего-то другого. Ярости? Отчаяния? Он не знал.

Три года он терпел. Работал от рассвета до темноты, ел остатки, спал на сене. Копил медяки по одному, пряча их в щели балки, чтобы хоть что-то было. Двенадцать медяков за тысячу дней — жалкие крохи, но это были его. Единственное, что у него было.

И теперь Граус хотел забрать даже это. Превратить его в раба до конца жизни.

Эйден развернулся и пошел к сараю.

Бежать. Сейчас. Пока Граус не протрезвел до конца и не догадался забрать у него последние медяки.

Сарай пах сеном и старым деревом. В углу, под балкой, где он спал последние три года, в щели лежали его сбережения — двенадцать медных монет, завернутых в тряпку. Он забрал их, сунул в карман. Рядом лежал мешок с пожитками: запасная рубаха — серая, с заплаткой на локте. Штаны, ставшие коротки, но других не было. Нож отца — единственное, что осталось от прошлой жизни.

Отец умер три зимы назад. Эйден помнил, как тот лежал на полу их хижины, задыхаясь, с лицом цвета пепла. Чума прошла быстро — за неделю унесла обоих родителей. Дядя сказал, что не может взять племянника. «Самому жрать нечего». Граус искал дешевого работника.

Нож лежал на ладони — рукоять стертая, лезвие исцарапанное. Отец точил его каждое воскресенье после обеда, сидя на пороге. Движения медленные, ритмичные. «Инструмент надо беречь, сынок. Хороший нож — это половина выживания».

Эйден сжал рукоять. Половина выживания. А вторая половина — везение, которого у него не было.

Мешок за плечо, нож за пояс. Он огляделся — больше ничего ценного. Только старая одежда да инструмент.

Выйдя из сарая, он прошел мимо загона с мертвой коровой, мимо дома, где Граус наливал себе утреннюю порцию. Не оглядывался. Если оглянется — может передумать. А передумывать было нельзя.

К полудню он дошел до Хэйвена.

Город был небольшим — три сотни домов, рыночная площадь, постоялый двор с покосившейся вывеской. Но для того, кто видел его от силы десять раз в жизни, казался огромным. Люди, голоса, запахи — всё сливалось в гул, от которого слегка кружилась голова.

Двенадцать медяков в кармане. Этого хватит на две недели, если экономить. Или на неделю, если есть досыта.

Постоялый двор «Зеленый дракон» пах пивом, табачным дымом и чем-то жареным. Желудок свело от запаха — он не ел с вечера. За столами сидело человек десять, в основном местные.

— Чего желаешь? — Толстый трактирщик вытирал кружку тряпкой сомнительной чистоты.

— Эль и хлеб.

— Медяк.

Монета зазвенела на стойке. Взамен — кружка мутного пива и ломоть черного хлеба с корочкой сыра. Эйден сел в угол, подальше от других.

Хлеб был черствым, но он жевал медленно, растягивая. Эль горчил, но согревал. За соседним столом двое мужчин разговаривали вполголоса. Один молодой, лет двадцати пяти, в кожаной куртке с заклепками. На поясе — меч. Настоящий, не крестьянский тесак. Второй постарше, с седеющей бородой и шрамом через левую бровь.

— ...набор через четыре дня, — говорил молодой. — В Каэрлоне. Говорят, в этом году возьмут больше.

— Каждый год одно и то же, Дорен. — Старший усмехнулся. — Сто приходит, пятерых берут. И то из знатных семей.

— В прошлом году взяли сына кузнеца из Милфорда.

— Парня, который три года тренировался с наемниками и прошел испытание Северного леса. Ты себя с ним сравниваешь?

Дорен что-то ответил, но Эйден уже не слышал. Одно слово засело в голове, пульсируя в такт сердцебиению.

Каэрлон.

Академия героев.

Легенда, о которой шептались мальчишки в деревнях. Место, где обычные люди становились воинами, магами, защитниками королевства. Где бедняк мог стать кем-то. Если повезет. Если выживет в отборе.

Эйден допил эль и встал. Ноги несли его к столику, прежде чем мозг успел остановить.

— Извините. — Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Вы говорили про набор в Каэрлоне?

Дорен поднял взгляд. Окинул его быстрым, оценивающим взором — потертая одежда, худое лицо, мешок за спиной.

— И что тебе до этого?

— Я хотел бы попытаться поступить.

Повисла тишина. Потом старший расхохотался — громко, искренне.

— Ты слышал, Дорен? В Академию хочет! — Он вытер слезы. — Паренек, ты хоть держал в руках меч?

— Нет. — Эйден сжал челюсти. — Но я могу научиться.

— За четыре дня? — Дорен покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия. — Это не для таких, как ты. Нужна подготовка. Деньги на дорогу, экипировку, жилье. Связи. Рекомендации.

— А у тебя есть?

— Я копил три года. Тренировался с бывшим наемником. Раздобыл рекомендацию от капитана стражи. — Он помолчал. — И даже с этим мои шансы — один к двадцати.

Старший собеседник фыркнул и отпил из кружки. Дорен смотрел на Эйдена, барабаня пальцами по столу.

— Почему? — спросил он наконец. — Зачем тебе это?

Потому что больше некуда идти. Потому что три года жизни стоили двенадцать медяков и угрозу долговой ямы. Потому что если не попробовать сейчас, то через десять лет он сдохнет на какой-нибудь ферме, так ничего и не попытавшись изменить.

— У меня нет дома, — сказал Эйден просто. — И нет выбора.

Дорен переглянулся со спутником. Тот пожал плечами и отвернулся.

— Слушай. — Дорен наклонился вперед, понизив голос. — Я завтра выезжаю. Если хочешь — можешь идти рядом с повозкой. Я не дам тебе места внутри, но подброшу до города. Но за это ты будешь помогать — разгружать вещи, ставить палатку, следить за лошадью. Договорились?

Не из доброты. Из расчета. Дорен получал бесплатного помощника на дорогу. Это было честно.

— Договорились.

— И без глупостей насчет Академии. Посмотришь на Каэрлон, может, найдешь там работу. Это реальнее.

Эйден кивнул. Соврал кивком, но Дорен этого не знал.

Он вернулся за свой столик и доел остывший хлеб. В груди что-то теплело — не надежда. Он не был настолько глуп. Шансы нулевые. Он понимал это.

Но что он терял?

На следующее утро они выехали из Хэйвена на рассвете. Дорен правил небольшой повозкой, запряженной старой кобылой. Эйден шел рядом, иногда толкая колесо, когда дорога шла в гору.

Первый день прошел спокойно. Дорен делился хлебом и сушеным мясом — немного, но Эйден не жаловался. Остановились у фермы, где Дорен знал хозяев. Эйдена пустили спать в сарае — не впервой.

На второй день начался дождь. Холодный, зимний, превращающий дорогу в месиво. Эйден промок за час, но молчал. Дорен предложил забраться в повозку, но места там почти не было — всё забито снаряжением.

К вечеру второго дня ноги горели, спина ныла, а одежда прилипла к коже. Но впереди, за последним холмом, показались каменные стены.

Каэрлон.

Город был огромен. Стены высотой в двадцать футов, башни с флагами, широкие ворота, через которые тек поток людей, телег, всадников. За стенами — сотни крыш, церковные шпили, что-то похожее на замок на холме.

— Вот она, — сказал Дорен. — Столица Северной провинции.

Эйден не мог оторвать взгляда. Он никогда не представлял, что города бывают такими огромными.

— Академия где?

— За городом, в двух милях к западу. Отдельный комплекс. Там живет две сотни студентов и преподавателей.

Они вошли в город через ворота, где стража проверяла повозки. Один из стражников скользнул взглядом по ножу на поясе Эйдена — обычный крестьянский инструмент, не оружие — и кивнул, пропуская. Дорен показал какую-то бумагу, и повозку тоже пропустили без вопросов.

Улицы были широкими, мощеными камнем. Дома — в два-три этажа, вплотную друг к другу. Люди были повсюду — больше, чем Эйден видел за всю жизнь. Торговцы, ремесленники, стражники, богачи в дорогих плащах, нищие.

— Я остановлюсь у знакомого, — сказал Дорен, когда они добрались до площади с фонтаном. — Есть дешевый постоялый двор на Восточной улице. Два медяка за ночь. Отбор — послезавтра на рассвете.

Он протянул руку.

— Удачи, парень. Не делай глупостей.

Эйден пожал ему руку. Дорен развернул повозку и скрылся в потоке людей.

Площадь гудела голосами, стуком копыт, скрипом телег. Эйден стоял у фонтана, сжимая лямку мешка. Одиннадцать медяков в кармане — один потратил на обед. Этого хватит на несколько ночей и еды до отбора. Потом — или работа, или улица.

Или Академия.

Он пошел искать Восточную улицу.

Постоялый двор оказался обшарпанным зданием с покосившейся крышей. Хозяин — пожилой человек с кислым лицом — взял два медяка и ткнул пальцем в лестницу.

— Третья дверь справа. Не шуметь. Завтрак не полагается.

Комната была крошечной — матрас на полу, окно без стекла, завешенное холстиной. Но сухо. И относительно тепло.

Эйден лег, подложив мешок под голову. За окном гудел город — незнакомый, огромный, безразличный. Где-то там, в двух милях к западу, была Академия. Место, куда он не имел права даже мечтать попасть.

Но послезавтра он попробует.

Может, провалится. Скорее всего, так и будет. У него не было навыков. Не было связей. Не было ничего, кроме упрямства и семи медяков, которые останутся к утру отбора.

Но если он не попробует сейчас, то когда?

Через десять лет? Двадцать? Когда спина окончательно сломается, а руки перестанут гнуться от работы?

Нет.

Он закрыл глаза.

Умирать в грязи и безвестности было гораздо страшнее, чем попытаться изменить судьбу.

Глава 2 - Отбор

Эйден проснулся от крика за стеной.

Мужской голос, пьяный и злой, орал что-то про деньги. Женский — отвечал тише, испуганно. Потом грохнуло, словно опрокинули стол, и всё стихло. Эйден лежал в темноте, слушая собственное дыхание. За окном едва брезжил рассвет — серая полоска между холстиной и рамой.

День отбора.

Он поднялся, разминая затекшую шею. Во рту — сухость, в желудке — пустота. Последний раз ел вчера в обед, экономя медяки. Два дня в городе забрали четыре монеты — две ночи в постоялом дворе по два медяка, хлеб и миска похлебки вчера. Осталось семь. Этого хватит еще на три дня, если повезет. Если нет — придется искать работу или воровать.

Он умылся из ведра в углу комнаты — вода ледяная, пахла затхлостью. Надел единственную чистую рубаху, ту, что берег. Серая, с заплаткой, но хотя бы не воняла потом. Штаны почистил от грязи, как мог. Нож отца — за пояс, мешок — на плечо.

Посмотрел на себя в осколок зеркала, валявшийся на подоконнике. Худое лицо, темные круги под глазами, немытые волосы до плеч. Пятнадцать лет, но выглядел старше — или младше. Трудно было сказать.

Он спустился вниз. В общей комнате пахло застарелым табаком. За столом дремал хозяин, храпя в кружку.

Улицы были пусты. Город просыпался медленно — где-то скрипнула ставня, где-то залаял пес. Эйден шел на запад, ориентируясь по солнцу, пробивавшемуся сквозь облака.

По пути он прошел мимо пекарни. Запах свежего хлеба ударил в нос, желудок свело судорогой. В окне виднелись буханки — румяные, с хрустящей корочкой. Пекарь уже работал, подкидывая дрова в печь. Эйден остановился на мгновение, разглядывая батоны. Он мог купить один. Но если провалится сегодня — эти деньги понадобятся на дорогу. Он пошел дальше, не оглядываясь.

На углу двое стражников сменяли караул. Один зевал, опираясь на алебарду. Второй что-то говорил, жестикулируя. Оба были в кольчугах под плащами — настоящие воины, не деревенская милиция с дубинками. Эйден обошел их стороной. Привычка с фермы — не попадаться на глаза тем, у кого есть власть.

Дорога выводила за городские стены через западные ворота — меньше, чем главные, но все равно массивные. Стража проверяла телеги с зерном и бочками, заглядывала в мешки. Пешеходов пропускала без вопросов, но один стражник всё же окликнул:

— Эй, парень. Куда путь держишь?

Эйден остановился.

— В Академию. На отбор.

Стражник оглядел его с ног до головы, усмехнулся.

— Ага. Конечно. Удачи, герой.

Второй стражник рассмеялся. Эйден прошел мимо, сжав челюсти. Пусть смеются. Они правы, в конце концов.

За воротами начиналась дорога, уходящая в поля. Слева — пахотные земли, еще пустые после зимы. Справа — голые деревья вдоль реки. А впереди, за поворотом, на холме возвышались стены.

Академия.

Она была меньше, чем Эйден представлял, но внушительнее. Каменные стены высотой футов в пятнадцать, круглые башни по углам. Ворота — широкие, створки распахнуты. Над ними — герб: щит, скрещенные мечи, какая-то птица. Эйден не знал, что это значило.

У ворот уже собралась толпа.

Человек сорок, может, пятьдесят. Большинство — парни лет восемнадцати-двадцати, некоторые старше. Несколько девушек — пять или шесть. Почти все были одеты лучше Эйдена. Кожаные куртки, плащи, добротные сапоги. У многих — мечи на поясах или за спинами. Настоящее оружие, не ножи.

Эйден остановился в стороне, у края дороги. Чувствовал себя чужим. Так оно и было.

— Первый раз? — Голос сбоку, мужской, с усмешкой.

Эйден обернулся. Парень лет двадцати, крепкого сложения, с короткими рыжими волосами и россыпью веснушек. Одет в добротную кожаную куртку с металлическими заклепками. На боку — короткий меч, рукоять потертая, но ухоженная.

— Да, — ответил Эйден.

— Видно. — Рыжий окинул его взглядом. — Я Финн. Третий раз пытаюсь.

— Третий?

— Ага. Первый раз завалил физическую часть. Второй — провалился на магии. В этот раз подготовился лучше. — Он усмехнулся. — Хотя шансы все равно паршивые. Ты откуда?

— Из Хэйвена. Около него.

— Деревня?

— Ферма.

Финн покачал головой.

— Жестко. У тебя хоть есть оружие?

Эйден похлопал по ножу. Финн рассмеялся — не зло, просто искренне.

— Нож. Боже. Ну, смелости не занимать. Как зовут?

— Эйден.

— Эйден. Хорошо. Слушай, я не хочу тебя обламывать, но тут будет жестко. Они проверяют физическую форму, навыки боя, магический потенциал. Если ничего из этого нет — пролетишь на первом этапе.

— Я знаю.

— И все равно пришел?

— А куда мне идти?

Финн помолчал, потом хмыкнул.

— Честно. Ладно. Держись рядом, если что — подскажу. — Он кивнул в сторону толпы. — Видишь того здорового с татуировкой? Это Карл из Речных земель. Дрался на аренах. Говорят, у него двадцать побед. А вон та девушка с косой — Лира. Прошлый год чуть не прошла, провалилась только на магии. В этот раз вернулась.

— Много таких? Кто пытается снова?

— Человек десять-пятнадцать, наверное. Остальные — новички, как ты. Большинство вылетит сегодня. — Финн почесал затылок. — Знаешь, что самое поганое? Даже если пройдешь отбор, это только начало. Первый год в Академии выживает половина. Остальные либо бросают, либо их выгоняют. А после выпуска... Ну, не все герои умирают в постели.

Эйден слушал молча. Он это знал. Все знали. Академия героев готовила воинов для войн с нежитью на севере, с бандитами в горах, с монстрами в Темных землях. Опасная работа. Смертельная работа.

Но что в жизни не было смертельным? На ферме коровы сдыхали от болезней. Люди тоже. Его отца убила чума, хотя он никогда не держал меч в руках.

— Я всё равно попробую, — сказал Эйден.

Финн усмехнулся.

— Упрямый. Это хорошо. Тут упрямство важнее таланта.

Эйден кивнул. Не понимал, зачем этот парень ему помогает. Может, от скуки. Или ему просто нравилось поговорить.

Толпа росла. К половине девятого собралось уже около восьмидесяти человек. Многие разговаривали группами — видимо, знали друг друга. Кто-то стоял один, как Эйден. Он заметил Дорена в толпе — тот переговаривался с двумя парнями в доспехах. Взгляд скользнул по Эйдену без узнавания.

В девять утра ворота лязгнули. Из-за них вышла женщина.

Высокая, лет сорока, в темно-синей форме с серебряными нашивками на плечах. Короткие седеющие волосы, острые черты лица, шрам через подбородок. На боку — длинный меч в потертых ножнах. Она остановилась перед толпой, скрестив руки на груди.

— Меня зовут капитан Миранда Хоук. Я инструктор боевой подготовки в Академии героев Каэрлона. — Голос резкий, армейский. — Сегодня вы проходите предварительный отбор. Тех, кто пройдет, допустят к основным испытаниям завтра. Остальные могут возвращаться домой. Вопросы?

Тишина.

— Хорошо. Первое испытание — физическая подготовка. За мной.

Она развернулась и пошла через ворота. Толпа двинулась следом. Эйден шел в середине, рядом с Финном. За воротами открывался большой двор — утоптанная земля, несколько построек по периметру. В дальнем конце — что-то вроде полосы препятствий: стены, канаты, рвы.

Миранда остановилась посреди двора и повернулась к группе.

— Полоса препятствий. Вы должны пройти ее за десять минут. Кто не уложится — отсев. Кто сойдет — отсев. Кто упадет и не встанет — отсев. Понятно?

Несколько человек кивнули.

— Первая группа — двадцать человек. Остальные ждут.

Эйден попал в третью группу. Он смотрел, как первые пытались. Полоса начиналась со стены высотой футов в восемь — надо было взобраться по веревке. Потом — бег по бревнам над рвом с водой. Потом — ползком под низкими перекладинами. Канат через яму. Стенка с зацепами. Еще одна стена, выше первой.

Из первой группы трое не добрались до конца. Один сорвался с каната — грохнулся в грязь, схватился за лодыжку. Миранда даже не посмотрела в его сторону.

Вторая группа прошла чуть лучше. Дорен финишировал одним из первых — ровно, без срывов. Несколько человек не уложились в десять минут. Миранда записывала что-то в блокнот, не глядя на отсеянных.

— Третья группа. Вперед.

Эйден встал на линию старта вместе с остальными. Сердце колотилось, но руки были спокойны. Он посмотрел на стену впереди — веревка болталась на ветру.

— Начали!

Рывок вперед. Земля била по ступням, дыхание сбилось почти сразу. Эйден добежал до стены, схватился за веревку. Волокна жесткие, въедались в ладони. Он начал подтягиваться — раз, два, три. Руки горели. Три года работы на ферме дали какую-то силу, но не ловкость. Он карабкался медленно, неуклюже. Кто-то уже перевалил через верх. Эйден подтянулся еще раз — и рука соскользнула.

Повис на одной руке, сердце ёкнуло. Пальцы сжались — крепче, еще крепче. Он поймал веревку второй рукой, подтянулся снова. Раз. Еще. Перевалился через край стены, спрыгнул.

Бревна. Узкие, мокрые. Он пошел по первому — равновесие хреновое, руки балансировали. Нога соскользнула — он дернулся, поймал баланс. Кто-то сзади грохнулся в воду с матом. Эйден дошел до конца, перепрыгнул на следующее бревно.

Ползком под перекладинами — легко. Привык к низким потолкам в сарае. Канат через яму — сложнее. Он схватил канат, раскачался — прыжок. Приземлился на другой стороне, колени подогнулись, но устоял. Кто-то сзади не допрыгнул, грохнулся в грязь с криком.

Стенка с зацепами. Он полез — хватка так себе, пальцы скользили. Кто-то обогнал его слева — высокий парень в кожаном жилете, двигался быстро, уверенно. Эйден не смотрел на него. Не важно. Главное — добраться. Он цеплялся за каждый выступ, подтягивался, искал следующий. Ботинок соскользнул, он повис на руках, сердце ёкнуло. Нашел опору. Полез дальше. Пальцы горели, мышцы дрожали. Ещё метр. Ещё. Добрался до верха, спустился — слишком быстро, упал последний метр, больно приземлился на пятки.

Последняя стена. Выше первой. Веревки нет — только зацепы. Он начал лезть. Руки дрожали, мышцы орали. Нога сорвалась — он повис на руках, царапая ногами по камню. Нашел зацеп. Полез дальше.

Перевалил через верх, упал на другую сторону. Земля ударила по плечу, воздух вышиб из легких. Он поднялся, пошатываясь. Финишная черта — метрах в двадцати. Побежал.

Пересек черту последним в группе. Миранда посмотрела на часы.

— Девять минут сорок две секунды. Прошел.

Эйден согнулся, упираясь руками в колени. Легкие горели, в боку кололо. Ладони ободраны, на коленях — синяки. Но он прошел.

Финн подошел, хлопнул по плечу.

— Неплохо, деревенщина. Думал, ты свалишься с первой стены.

— Я тоже.

Финн рассмеялся.

Оставшиеся группы прошли полосу. Из восьмидесяти двух человек осталось пятьдесят три. Миранда сверилась с блокнотом.

— Прошедшие — следуйте за мной. Остальные — идите домой.

Никто из отсеянных не спорил. Они развернулись и пошли к воротам. Некоторые — с опущенными плечами, один хромал, держась за бедро. Другой — парень лет семнадцати с детским лицом — плакал, отворачиваясь. Эйден смотрел им вслед. Легко мог оказаться среди них. Ещё может оказаться.

Следующая площадка была за главным зданием — квадратный двор, посыпанный песком. По краям стояли деревянные манекены, оружейные стойки с учебными мечами, копьями, луками.

Миранда остановилась в центре.

— Второе испытание — оценка боевых навыков. Каждый получит учебное оружие. Вы будете драться друг с другом по парам. Победитель проходит дальше. Проигравший — отсев. Если у вас есть свое оружие — можете использовать его, но лезвия должны быть затуплены. Проверка обязательна.

Гул пробежал по толпе. Финн выматерился вполголоса.

— Черт. Я надеялся, что боев не будет сегодня.

— Ты же третий раз.

— Каждый раз по-разному. В прошлом году вообще стрельбу устроили. — Он покачал головой. — Ладно. Главное — не нарваться на кого-то опытного в первом раунде.

Эйден оглядел площадку. Учебные мечи на стойке выглядели тяжелыми, неудобными. Он никогда не дрался на мечах. Даже палкой толком не махал. Работа на ферме давала силу, но не технику. А тут будут те, кто тренировался годами.

— Если дадут копье, бери копье, — негромко сказал Финн. — Копьем проще — просто тыкаешь и держишь на расстоянии. С мечом нужна техника.

— А если копья не будет?

— Тогда держи меч двумя руками и бей сверху. Не лезь в размен ударами — проиграешь. И защищайся больше, чем нападаешь. Пусть противник устанет.

Эйден кивнул, запоминая. Сомневался, что это поможет, но лучше хоть что-то, чем ничего.

Миранда начала вызывать пары. Первыми вышли двое парней в доспехах — оба с мечами, оба явно тренированные. Бой был быстрым, техничным. Один продавил защиту, ткнул в грудь. Миранда кивнула, записала результат.

Второй бой. Девушка с косой — Лира — против парня с топором. Она двигалась легко, уклонялась от ударов, била точно. Три удара — в плечо, в бок, в колено. Парень упал. Лира даже не запыхалась.

Третий бой был грязным. Двое дрались на коротких мечах, толкались, пытались сбить друг друга с ног. Один споткнулся, второй добил его ударом в спину. Миранда свистнула, остановила.

Прошло ещё несколько боёв. Эйден наблюдал, пытаясь понять хоть что-то. Как они двигаются, как держат мечи, как бьют. Всё было быстрым, резким. Некоторые дрались красиво — плавные движения, точные блоки. Другие — грубо, но эффективно. Он не понимал и половины.

— Эйден из Хэйвена.

Его окатило холодом.

— Против Роланда из Киннеры.

Он вышел вперед. Напротив встал парень лет двадцати — высокий, широкоплечий, с короткой бородой. На боку — меч, настоящий, в ножнах. Роланд посмотрел на него, усмехнулся.

— Серьезно? Где твой меч, паренек?

— Нет у меня меча.

— Тогда бери учебный.

Эйден подошел к стойке. Деревянные мечи — десяток штук, разной длины. Он взял один, примерно по весу похожий на топор с фермы. Тяжелый, неудобный. Он никогда не держал меч. Даже учебный.

Они встали друг напротив друга. Миранда подняла руку.

— Бой до первой чистой атаки или сдачи. Начали.

Роланд шагнул вперед — быстро, уверенно. Меч пошел сбоку. Эйден попытался блокировать — удар сбил его меч в сторону, почти выбил из рук. Вторая атака — сверху. Эйден отступил, поднял меч — лезвия лязгнули, его руки задрожали от удара.

Роланд наступал методично. Эйден отступал, пытаясь держать хоть какую-то защиту. Не понимал, что делать. Удары были сильными, быстрыми. Он блокировал кое-как, но с каждым разом меч в руках становился тяжелее.

Роланд атаковал снизу — Эйден попытался отвести, но опоздал. Деревянный клинок врезался в бок. Боль вспыхнула ребрами, воздух выбило. Эйден согнулся, рефлекторно выставив меч вперед — жалкая попытка защиты.

— Чистая атака. — Миранда записала. — Роланд проходит.

Эйден выпрямился, держась за бок. Дышать было больно. Синяк будет здоровенный, может, ребро треснуло. Роланд протянул руку.

— Без обид. Ты держался дольше, чем ожидал.

Эйден пожал руку, кивнул. Вернулся к краю площадки, прихрамывая. Финн ждал его там, с озабоченным видом.

— Ребра?

— Вроде целы. Просто больно.

— Приложи холодной воды потом. И не дыши глубоко пару дней.

— Жестко?

— Жестко.

— Добро пожаловать в отсев.

Они стояли, наблюдая за остальными боями. Финн рассказывал, кто как дерётся, указывая на ошибки. Эйдену это было интересно, но бесполезно. Он уже вылетел.

Бои продолжались. Финн выиграл свой — дрался грязно, толкался, сбивал противника с ног, бил, когда тот падал. Зрелище было неприглядным, но эффективным. Дорен прошел легко — его оппонент был медленным, неуклюжим. Карл с татуировкой растоптал противника за тридцать секунд — три удара, и парень лежал в песке, хватая ртом воздух.

Лира дралась ещё дважды — проходила каждый раз. Быстрая, точная, безжалостная. Она не тратила лишних движений.

Из пятидесяти трех осталось двадцать семь. Эйден запомнил некоторые лица. Те, кто прошел, выглядели уставшими, но довольными. Те, кто вылетел — просто уставшими.

Миранда оглядела оставшихся.

— Сегодня закончили. Завтра — основные испытания. Магический потенциал, тактическое мышление, финальный бой. Явка на рассвете. Опоздавшие — отсев. Вопросы?

Тишина.

— Свободны.

Толпа начала расходиться. Эйден стоял, глядя в землю. Всё. Конец. Он не прошел.

— Эй, деревенщина.

Финн подошел, засунув руки в карманы.

— Не расстраивайся. Ты продержался дольше, чем я думал. У тебя была плохая пара, бывает.

— Не важно. Я вылетел.

— Ну... да. — Финн пожал плечами. — Но это не позор. Большинство вылетает.

Эйден кивнул. Слова ничего не меняли.

Финн помялся, потом полез в карман, достал две медные монеты.

— Держи. Хватит на ночь и завтрак. Не спорь. — Он сунул монеты в руку Эйдена. — Ищи работу в городе. Или возвращайся домой.

— У меня нет дома.

— Тогда ищи работу. Ты не хилый, найдешь что-нибудь. Стройка, доки, конюшня. — Финн хлопнул его по плечу. — Удачи, Эйден. Ты не пропадешь.

Он ушел, растворяясь в остатках толпы. Эйден остался один на пустой площадке. Две монеты в руке — чужая милостыня. Но отказываться было глупо.

Девять медяков всего. Если работу не найдет — через неделю окажется на улице. Или ещё хуже — придется воровать. А за воровство в Каэрлоне вешают. Видел виселицу у восточных ворот — три петли, одна занята. Труп качался на ветру уже несколько дней, судя по запаху.

Он медленно пошел к воротам.

У выхода стояла Миранда, разговаривая с каким-то мужчиной в мантии. Эйден проходил мимо, когда она окликнула:

— Эй, парень. Хэйвен, да?

Он остановился, обернулся.

— Да.

— Первый раз держал меч?

— Да.

Она кивнула, оценивающе глядя на него.

— Ты дрался плохо. Но продержался дольше десяти секунд против тренированного противника. Это что-то значит. — Она помолчала. — После удара в ребра ты встал за три секунды. Большинство лежали дольше. У тебя железная хватка на веревке — я видела, как ты висел на одной руке. Откуда?

— Работал на ферме. Три года.

— Понятно. — Миранда переглянулась с мужчиной в мантии. Тот пожал плечами. Она вздохнула. — У тебя есть куда идти?

— Нет.

— Семья?

— Умерла.

Миранда переглянулась с мужчиной в мантии. Тот пожал плечами. Она вздохнула.

— Академия иногда берет на подсобные работы. Кухня, конюшни, уборка. Платят мало, но кормят и дают крышу. Если готов вкалывать — можешь попробовать. Обращайся к старшине Гаррету в главном здании. Скажешь, что от меня. — Она помолчала. — Конюх у нас на прошлой неделе помер. А в твоем возрасте еще можно чему-то научить. Если выживешь год на конюшне — может, попробуешь отбор снова. С подготовкой.

Эйден смотрел на нее, не веря.

— Почему вы мне помогаете?

— Потому что мне нужен работник, который не сбежит через неделю. И потому что железная хватка на веревке — это не то, чему учат. Это либо есть, либо нет. — Она усмехнулась. — Теперь проваливай, пока я не передумала.

Эйден кивнул — быстро, резко.

— Спасибо.

— Не благодари. Там будет жестко. Хуже, чем на твоей ферме.

— Привык.

Миранда хмыкнула и отвернулась.

Эйден вышел через ворота. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевый. Дорога вела обратно в город — к постоялому двору, к голоду, к неизвестности.

Он остановился на полпути, обернулся. Академия возвышалась на холме — каменные стены, башни, флаги. За этими стенами были те, кто прошел. Финн, Дорен, Лира, Карл. Те, кто заслужил. А он нет.

Но завтра он вернется. Не как кандидат. Как работник. Конюхом, чернорабочим — неважно. Главное — он будет внутри. Рядом с теми, кто умеет драться. Рядом с теми, кто учится.

Может, через год он узнает, как правильно держать меч. Как двигаться. Как не получать удары в ребра.

Может, через год у него будет шанс.

Эйден пошел обратно в город. Бок ныл с каждым шагом, ладони горели от ссадин. Ноги гудели после полосы препятствий. Но в груди теплело что-то новое. Не надежда — он всё еще не был настолько глуп.

Но что-то похожее. Возможность. Маленькая, хрупкая, но реальная.

Он не попал в Академию. Но он попадет внутрь. И этого, возможно, будет достаточно.

Глава 3 - Конюшни

Эйден вернулся в постоялый двор, когда стемнело. В общей комнате сидело человек пять — двое играли в кости, трое пили дешевое пиво и переговаривались вполголоса. Никто не обратил на него внимания. Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и лег на матрас, не раздеваясь.

Бок пульсировал тупой болью. Он осторожно прощупал ребра — вроде целы, но синяк будет огромный. Ладони ободраны до крови, на правом колене — огромная ссадина. Мышцы ныли так, словно его переехала телега.

Он лежал в темноте, слушая звуки города за окном. Где-то лаяла собака. Проехала телега — грохот колес по камням. Женский смех, потом ругань. Обычные звуки. Чужие звуки.

Завтра он вернется в Академию. Не как кандидат — как конюх. Чернорабочий. Самая низкая ступень. Но это было лучше, чем улица. Лучше, чем воровство. Лучше, чем ферма Грауса.

И может быть — может быть — через год у него будет ещё один шанс.

Он закрыл глаза и заставил себя уснуть.

Утром он проснулся от крика петуха где-то во дворе. Небо за окном едва посерело — рассвет только начинался. Эйден поднялся, морщась от боли в боку. Умылся холодной водой из ведра, надел ту же одежду. Чистой больше не было.

Спускаясь вниз, он увидел хозяина за стойкой — тот дремал, уткнувшись носом в столешницу. Эйден положил на стол четыре медяка — плата за последние две ночи, по два за каждую. Хозяин даже не поднял головы, только сгреб монеты в ящик. У Эйдена осталось пять медяков. Последние деньги. Но они ему больше не понадобятся — если всё пойдет хорошо, сегодня у него будет крыша над головой и еда.

На улице было холодно. Он шел быстро, согреваясь движением. Город просыпался медленно — открывались лавки, пекари разжигали печи, на площади собирались торговцы. Запах свежего хлеба преследовал его до самых ворот. Желудок свело — он не ел со вчерашнего ужина. Но на еду тратиться нельзя. У него осталось пять медяков. Если работа не получится — эти деньги будут последними.

У западных ворот дежурили другие стражники — не те, что вчера. Один кивнул ему, пропуская без вопросов. Дорога к Академии была пустой. Только вдалеке виднелась одинокая фигура — кто-то шел в противоположную сторону, от Академии к городу. Кандидат, которого отсеяли вчера? Возможно.

Ворота Академии были открыты. Внутри двора никого не было — слишком рано. Только у дальней стены двое работников разгружали телегу с дровами. Эйден прошел через ворота, огляделся. Вчера он видел только тренировочные площадки. Теперь разглядел остальное.

Слева — большое каменное здание в три этажа с узкими окнами. Главный корпус, наверное. Справа — что-то похожее на казармы, длинное одноэтажное строение. В дальнем углу двора — кузница, из трубы поднимался дым. Рядом — конюшни. Деревянное здание с покатой крышей, из-под двери доносилось ржание.

Эйден направился к главному корпусу. Дверь была тяжелой, дубовой, с железными петлями. Он толкнул — открылась со скрипом.

Внутри пахло воском и старым деревом. Коридор тянулся вглубь, по стенам висели факелы — половина не горела. Пол — каменные плиты, стертые от времени. Эйден прошел несколько шагов, не зная, куда идти.

— Тебе чего? — Голос слева, резкий.

Он обернулся. Из боковой двери вышел мужчина лет пятидесяти, низкорослый и жилистый, с седеющей бородой и шрамом через всю щеку. Одет в простую серую тунику и потертые штаны. На поясе — связка ключей.

— Я ищу старшину Гаррета.

— Нашел. — Мужчина сощурился. — Ты кто?

— Эйден. Из Хэйвена. Капитан Миранда сказала обратиться к вам. По поводу работы.

Гаррет окинул его быстрым оценивающим взглядом — с ног до головы.

— Миранда, значит. — Он хмыкнул. — Она вечно подбирает бродяг. Ладно. Идем.

Он развернулся и пошел обратно в коридор. Эйден последовал за ним. Они прошли мимо нескольких дверей, спустились по узкой лестнице вниз. Здесь было прохладнее, пахло сыростью. Подвал?

— Работа простая, — говорил Гаррет, не оборачиваясь. — Конюшни, кухня, уборка. Чистить стойла, носить воду, мыть полы, таскать дрова. Всё, что скажут. Платим пять медяков в месяц, даем еду два раза в день и место в общей комнате для работников. Правила: встаешь на рассвете, работаешь до заката. Без выходных первые три месяца. Воровство, пьянство, драки — выгоняем сразу. Ясно?

— Ясно.

— Хорошо. — Гаррет остановился у двери в конце коридора, открыл ключом. — Это твоя комната. Делишь её с тремя другими. Койка у окна свободна.

Комната была маленькой — метров десять на десять, с низким потолком. Четыре койки вдоль стен, сундуки у каждой. Маленькое окно под самым потолком, едва пропускало свет. Пахло потом и сыростью.

На одной койке сидел парень лет восемнадцати, чинил рубаху. Худой, с длинными черными волосами и темными кругами под глазами. Он поднял взгляд, кивнул молча.

— Это Томас, — сказал Гаррет. — Он покажет, что делать. Остальных встретишь позже. — Он посмотрел на Эйдена. — Устраивает?

— Да.

— Тогда брось вещи и иди к конюшням. Томас, проводи его к Марку. Пусть начинает.

Гаррет ушел, оставив дверь открытой. Эйден подошел к свободной койке, скинул мешок на тонкий матрас. Открыл сундук — внутри пусто, пахло старым деревом. Он достал из мешка нож отца, положил на дно сундука. Рукоять стертая, знакомая. Эйден провел пальцем по рукояти, потом закрыл сундук. Единственное, что у него осталось от прошлой жизни. Больше ничего — ни дома, ни семьи, ни прошлого. Только нож и упрямство.

Томас встал, заправил рубаху.

— Первый день?

— Да.

— Откуда?

— Ферма около Хэйвена.

— Ясно. — Томас кивнул. — Значит, к лошадям привык. Хорошо. Марк не любит тех, кто боится животных. Пойдем.

Они вышли из комнаты, поднялись обратно наверх. Томас шел молча, руки в карманах. Эйден не знал, стоит ли говорить что-то, и промолчал.

Конюшни были большими — человек на двадцать лошадей. Стойла чистые, пахло сеном и навозом. В дальнем конце работал мужчина лет сорока — чистил копыта гнедой кобыле. Широкоплечий, с короткой бородой и загорелой кожей. Рубаха закатана до локтей, руки в шрамах.

— Марк, — окликнул Томас. — Это Эйден. Новый.

Марк обернулся, оглядел Эйдена.

— Умеешь чистить стойла?

— Да.

— Управляться с лошадьми?

— Да. Работал на ферме.

— Хорошо. — Марк указал на вилы у стены. — Начинай с того конца. Грязную солому в тачку, чистую — из стога у входа. Вода в бочке слева. Не шуми, не пугай лошадей. Если какая взбрыкнет — отходи, зови меня. Понял?

— Понял.

— Тогда за дело.

Томас ушел. Эйден взял вилы и подошел к первому стойлу.

Работа была тяжелой, но знакомой. Он чистил стойла одно за другим — выгребал грязную солому, мыл пол, стелил свежую подстилку. Таскал тяжелые ведра с водой, наполняя поилки. Лошади были спокойными — привыкли к людям. Одна кобыла попыталась укусить его за плечо, когда он чистил её стойло, но он отступил вовремя.

К полудню спина горела. Руки, ещё не зажившие после вчерашних испытаний, кровоточили снова — старые ссадины открылись от работы с вилами. Бок ныл с каждым движением, напоминая об ударе Роланда. Но он не останавливался. Марк работал рядом — чинил сбрую, чистил копыта, осматривал зубы. Иногда бросал короткие указания: «Туда больше соломы», «Воды не жалей», «Эту лошадь не трогай, злая».

Одна кобыла — серая, с белой гривой — особенно нервничала. Когда Эйден зашел в её стойло, она прижала уши, показала зубы. Он замер, вспомнил совет Марка. Отступил медленно, не поворачиваясь спиной.

— Молодец, — сказал Марк, появляясь рядом. — Умная Буря не любит чужих. Но ты правильно сделал. Многие пытаются настоять на своем — получают копытом. — Он вошел в стойло, кобыла тут же успокоилась, ткнулась мордой в его руку. — Она привыкнет к тебе. Недели через две. Просто не торопи.

Эйден кивнул. Наблюдал, как Марк чистит стойло, разговаривая с лошадью негромко, спокойно. Будто с человеком. Кобыла слушала, иногда фыркала в ответ.

В полдень Томас принес еду — два ломтя черного хлеба, кусок вареной говядины, кружку воды. Они ели прямо в конюшнях, сидя на тюках сена.

— Как? — спросил Томас.

— Нормально.

— Марк молчун, но справедливый. Будешь работать — придираться не станет. — Томас откусил хлеб, жевал медленно. — Сколько тебе?

— Пятнадцать.

— Молодой. Я уже два года здесь. Пришел в шестнадцать. Тоже пытался поступить — вылетел на физике. Слабый был. — Он усмехнулся без радости. — Решил остаться. Думал, подкачаюсь, попробую снова. Не подкачался. Просто работаю.

— Не жалеешь?

— Жалею. Но что толку? — Томас допил воду, вытер рот. — Хотя бы крыша есть и еда. Лучше, чем улица. У меня дома отец пил, мать умерла. Младший брат остался с ним. Я каждый месяц посылаю половину заработка — два медяка. Может, хоть брат выживет.

Эйден молчал. Не знал, что сказать. Каждый здесь бежал от чего-то. Томас — от пьяницы отца. Элла, наверное, от того же. А он — от Грауса, от долговой ямы, от жизни скота.

— А ты? — спросил Томас. — Откуда бежишь?

— От фермы. Хозяин хотел сделать меня рабом. Сказал, что должен ему шестьдесят серебряников за сдохших коров.

Томас присвистнул.

— Шестьдесят? Это лет двадцать работы.

— Знаю. Поэтому сбежал.

— Правильно сделал. — Томас встал, отряхнул крошки с рубахи. — Здесь хотя бы не бьют. И платят, пусть мало. Держись этого. Остальное — пустые мечты.

После обеда работа продолжилась. Он закончил чистить стойла, потом Марк приказал перетаскивать мешки с зерном из склада в конюшни. Мешки были тяжелыми. Эйден таскал их один за другим, спина трещала, но он не жаловался.

К вечеру, когда солнце клонилось к закату, Марк наконец кивнул.

— Достаточно на сегодня. Ужин в главном корпусе, через час. Можешь идти.

Эйден вышел из конюшен. Руки тряслись от усталости, спина была мокрая от пота. Он прошел через двор к подвалу, спустился в свою комнату.

На койках сидели двое — Томас и ещё один парень, лет двадцати, с рыжими волосами и веснушками. Рядом с ним стояла девушка — молодая, лет семнадцати, с короткими темными волосами и уставшим лицом. На её руках — мука, на фартуке — пятна от жира.

— Это Эйден, — сказал Томас. — Новый конюх. Эйден, это Рик и Элла. Рик — помощник кузнеца, Элла — кухарка.

Рик кивнул, разглядывая Эйдена.

— Откуда?

— Ферма.

— Понятно. Привык к тяжелой работе, значит. Хорошо. Здесь это пригодится.

Элла промолчала, только устало улыбнулась. Она выглядела измотанной — глаза красные, пальцы в порезах от ножа.

— Кухня хуже конюшен, — сказал Томас, заметив взгляд Эйдена. — Повар — сволочь. Орет на всех, бьет половником, если что не так. Элла уже три раза пыталась уйти, но деваться некуда.

Элла пожала плечами.

— Привыкла. Хуже было дома. — Голос тихий, усталый. — Отчим бил сильнее повара. И не только половником.

Рик положил руку ей на плечо — дружеский жест, без слов. Элла улыбнулась ему слабо, благодарно.

— Держимся, — сказал Рик. — Вместе проще. Один бы я здесь с ума сошел. В кузнице жарко, как в аду. Мастер требовательный. Но хоть не бьет.

Эйден слушал молча. У каждого здесь была своя история. И ни одна не была хорошей. Но они держались. Потому что альтернатива была хуже.

Они пошли ужинать вместе — поднялись в главный корпус, прошли в столовую. Большой зал с высоким потолком, балками под крышей. Длинные столы и скамьи, на стенах — факелы в железных держателях. Пахло жареным мясом и пивом.

За одним столом сидели студенты — человек тридцать, в одинаковых темно-синих куртках с нашивками на плечах. Те, кто уже учится. Второкурсники, третьекурсники. Разговаривали громко, смеялись. Кто-то рассказывал историю про поход в Темный лес — товарищи слушали, перебивали, спорили.

За другим столом — преподаватели, человек десять, постарше. Говорили тише, серьезнее. Миранда сидела среди них, ела молча, иногда кивала на чьи-то слова.

А в углу, у самой стены, за отдельным маленьким столом — работники. Человек восемь. Старший конюх, кузнец, повар, ещё несколько лиц, которых Эйден не знал. Томас провел их к этому столу.

Эйден сел рядом с Томасом. Элла принесла тарелки — тушеные овощи, кашу, кусок хлеба. Еда была простой, но горячей. Он ел молча, слушая разговоры вокруг.

Студенты обсуждали завтрашние испытания — кто прошел сегодня, кто вылетел. Эйден слушал внимательнее. Кто-то упомянул имя Финна.

— ...третий раз пытался, представляешь? И прошел сегодня! Молодец, конечно, но шансов у него всё равно мало. Завтра магический тест. Если потенциала нет — вылетит.

— У Лиры есть потенциал. Она в прошлом году почти прошла.

— Да, но конкуренция жесткая. Карл из Речных земель дрался на аренах. Он фаворит. Видели, как он троих положил за минуту?

— А тот парень, Дорен, помнишь? Тоже прошел. Говорят, у него рекомендация от капитана стражи.

— Из двадцати семи отберут максимум пятнадцать. Может, и десять. В прошлом году было двенадцать.

Эйден опустил взгляд в тарелку. Завтра они узнают, кто станет студентом. Финн, Лира, Дорен — те, кого он видел. Кто-то из них пройдет. Кто-то — нет. А он даже не дошел до этого этапа.

Томас толкнул его локтем.

— Не слушай их. Они думают, что они лучше. Но половина вылетит к концу года. Увидишь.

Эйден кивнул, но слова не помогли.

После ужина они вернулись в комнату. Рик сразу свалился на койку и заснул — видимо, день в кузнице вымотал его сильно. Элла легла, отвернулась к стене. Томас сел на свою койку, достал колоду потрепанных карт, начал раскладывать пасьянс.

Эйден лег на свою койку, уставившись в потолок. Тело ныло от усталости, руки горели. Но сон не шел.

Он думал о завтрашнем дне. Студенты будут проходить испытания. Магический тест. Финальные бои. К вечеру останется человек тридцать — те, кто станет первокурсниками. Они будут учиться драться, колдовать, убивать. Станут героями.

А он будет чистить стойла.

— Не думай об этом, — тихо сказал Томас, не поднимая взгляда от карт. — Я первые полгода каждую ночь думал. Не помогает. Только хуже.

— Что помогает?

— Ничего. — Томас выложил карту. — Просто перестаешь думать. Привыкаешь.

Эйден промолчал. Не хотел привыкать. Не хотел просто работать до конца жизни, чистить дерьмо за лошадьми, смотреть, как другие становятся сильными.

Но что он мог сделать?

— Есть способ попасть внутрь? — спросил он. — Не через отбор. Как-то ещё?

Томас поднял взгляд, прищурился.

— Ты о чем?

— Тренироваться. Учиться. Если я буду здесь год, может, смогу чему-то научиться. Не официально. Просто... смотреть. Повторять.

Томас усмехнулся.

— Я тоже так думал. Первый год пытался подсматривать за тренировками. Повторял движения в свободное время. Знаешь, что вышло?

— Что?

— Ничего. Без учителя, без партнера, без оружия — это бесполезно. Ты можешь махать палкой сколько угодно, но это не сделает тебя бойцом. — Он вернулся к картам. — Оставь эти мысли. Они только мучают.

Эйден закрыл глаза. Может, Томас прав. Может, это глупо. Но что ещё ему оставалось?

Сдаться? Смириться? Чистить стойла тридцать лет, умереть никем?

Нет.

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони, где ещё не зажили вчерашние раны.

Если он не попробует — точно ничего не выйдет. А если попробует — может, один шанс из ста.

Но один шанс лучше нуля.

Следующие дни были одинаковыми. Подъем на рассвете — Гаррет стучал палкой по двери ровно в шесть утра. Конюшни — чистить, кормить, поить. Таскать тюки сена, мешки зерна, ведра воды. Спина привыкала к нагрузке медленно — каждый вечер ныла, но с каждым днем чуть меньше. Руки покрылись новыми мозолями поверх старых. Обед — хлеб и каша, иногда суп. Снова работа до заката. Ужин. Сон.

Марк был требовательным, но справедливым. Если работа сделана хорошо — молчал. Если плохо — указывал, но без крика. Один раз Эйден недоглядел, и лошадь перевернула ведро с водой. Марк просто сказал: «Ведро ставь дальше от копыт. Лошадь его не видит, может задеть». Не ругался, не бил. Просто объяснял.

Эйден старался. Работал быстро, не жаловался. Марк замечал это, иногда кивал одобрительно. На третий день, когда Эйден чистил стойло, Марк подошел, посмотрел.

— Хорошо работаешь. Быстрее, чем предыдущий. И аккуратнее.

— Спасибо.

— Откуда сноровка?

— Три года на ферме. У хозяина было стадо. Двадцать коров, несколько свиней.

Марк кивнул.

— Видно. Ты не боишься лошадей. Это важно. Они чувствуют страх. — Он помолчал, почесал бороду. — Если будешь так же — может, через месяц доверю больше. Выводить на выпас, седлать, чистить гривы. Не только грязную работу. И могу научить основам — как проверять здоровье, чем кормить в разное время года, как лечить простые болячки. Пригодится, если захочешь когда-нибудь свою конюшню открыть.

Эйден кивнул. Не знал, радоваться ли. Больше ответственности — это хорошо. Марк хороший учитель, это видно. Знания о лошадях действительно могут пригодиться. Но всё ещё конюх. Всё ещё не то, чего он хотел. Он не хотел свою конюшню. Он хотел меч.

Вечером, когда работа закончилась, он не пошел в комнату сразу. Вышел во двор, прошелся вдоль стены. День клонился к вечеру — солнце садилось за дальним холмом, окрашивая небо в красный. Вдалеке, на тренировочной площадке, кто-то ещё занимался. Студенты? Эйден подошел ближе, держась в тени здания конюшен.

На площадке дрались двое. Один — парень лет двадцати, высокий, в тренировочной куртке с нашивкой на плече. Второй — девушка, Лира, которую он видел на отборе. Та самая, что дралась быстро и точно. Оба с учебными мечами. Они двигались плавно, почти танцевали — удары, блоки, уклоны. Каждое движение отработано до автоматизма. Лира атаковала — три быстрых удара подряд, парень блокировал, отступал, контратаковал. Она уклонилась, шагнув вбок и вниз одновременно, меч противника прошел над её головой. Потом её удар — в бок, точно. Парень пошатнулся.

— Хорошо, — сказал он, выпрямляясь. — Но ты слишком открываешься после уклона. Если бы я был быстрее — ты бы получила.

— Знаю. Работаю над этим.

Они продолжили. Эйден смотрел, пытаясь запомнить. Как они держат мечи — не слишком крепко, расслабленно. Как переносят вес с ноги на ногу. Как бьют — не всей силой, а быстро, точно. Как блокируют — не просто подставляют меч, а отводят удар в сторону.

— Эй, работник! — Окрик справа, резкий.

Эйден обернулся. Один из студентов шел к нему — парень лет девятнадцати, широкоплечий, с коротко стриженными волосами. Лицо надменное, осанка уверенная. На куртке — нашивка третьекурсника.

— Чего встал? Иди работай.

— Я закончил.

— Тогда иди отдыхай. Здесь не место для таких, как ты. — Парень скрестил руки на груди. — Или думаешь, что подглядывать — это способ научиться? Смешно. Для боя нужен талант. А у тебя его нет. Иначе прошел бы отбор.

Эйден посмотрел на него молча. Хотел что-то ответить. Что он пытается. Что он не сдастся. Но слова застряли в горле. Потому что парень был прав. Он не прошел отбор. Его признали недостаточно хорошим.

Эйден развернулся и пошел прочь. Спорить было глупо. Студенты имели власть здесь. Работники — нет. Такой порядок. Справедливый? Может, и нет. Но реальный.

Но когда он уходил, запомнил движения, которые увидел. Запомнил, как Лира уклонилась от удара, шагнув вбок и вниз одновременно. Как парень держал меч двумя руками, когда бил сверху.

Мелочи. Крохи. Но лучше, чем ничего.

Той ночью, когда остальные спали, Эйден встал. Тихо, чтобы не разбудить. Рик храпел, Элла что-то бормотала во сне. Томас лежал неподвижно, отвернувшись к стене. Эйден надел штаны, вышел из комнаты босиком — ботинки скрипели слишком громко.

Поднялся наверх по каменной лестнице, держась за стену. В коридоре было темно, только один факел горел у дальнего конца. Он прошел мимо, вышел во двор через боковую дверь.

Луна освещала пустую площадку. Холодно — дыхание паром. Эйден подошел к стойке с учебными оружием. Она была заперта на цепь с замком — днем студенты брали мечи свободно, но на ночь запирали. Он огляделся. У стены стояла деревянная палка — видимо, кто-то использовал для разметки площадки, забыл убрать. Не меч, но похоже по длине.

Он взял её. Тяжелая, грубая. Но сойдет.

Встал в центре площадки. Попытался вспомнить, что видел. Как Лира держала меч — не сжимая крепко, расслабленно. Он повторил хват. Странно, неудобно. Привык держать топор или вилы крепко.

Удар сверху — двумя руками, как тот парень. Эйден поднял палку, замахнулся, ударил вниз. Слишком медленно. Слишком сильно. Потерял равновесие, пошатнулся.

Ещё раз. Быстрее. Палка свистнула в воздухе, но движение было корявым.

Потом шаг в сторону, как Лира. Вбок и вниз одновременно. Нога подвернулась, он чуть не упал. Попробовал снова. Лучше. Ещё раз. Ещё.

Блок — поднять палку горизонтально, встретить удар. Но удара нет, только воздух. Как понять, правильно ли?

Час прошел. Может, больше. Руки онемели от холода, пальцы плохо слушались. В плечах запылало — мышцы не привыкли к таким движениям. Совсем другое, чем таскать мешки или работать вилами.

Он продолжал. Повторял движения снова и снова. Удар, блок, уклон. Медленно, неуклюже. Без противника, без учителя — просто махал палкой в пустоте.

Бесполезно? Наверное. Но лучше, чем ничего.

Он вернулся в комнату, положил палку обратно у стены снаружи — там, где нашел. Спустился вниз, открыл дверь осторожно. Томас что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Рик перевернулся на другой бок. Элла дышала ровно, спокойно.

Эйден лег на койку. Пальцы горели — несколько заноз вошли глубоко, надо будет вытащить завтра. Плечи ныли так, будто их перемололи жерновами. Но в груди теплело что-то странное. Не удовлетворение — он понимал, что его попытки жалкие. Но хотя бы движение. Хотя бы попытка.

Он закрыл глаза, чувствуя, как болят мышцы. Глупо? Наверное. Бесполезно? Может быть. Томас прав — без учителя, без партнера, без оружия это не сделает его бойцом.

Но это было лучше, чем ничего не делать. Лучше, чем просто смириться.

И он будет продолжать. Каждую ночь. Пока не научится хоть чему-то. Или пока его не поймают и не выгонят.

Но он попытается. Потому что сдаться — значит умереть. Может, не физически. Но внутри. Стать таким, как Томас — живым, но мертвым. Работающим, но без надежды.

Эйден не хотел так жить. Лучше попытаться и провалиться, чем не пытаться вообще.

Он уснул с этой мыслью. И когда Гаррет постучал в дверь на рассвете, Эйден встал. Спина ныла, руки дрожали от усталости. Но он встал.

И пошел работать. Потому что работа давала крышу и еду. А ночь давала возможность учиться.

Глава 4 - Стойка

Прошло восемь дней.

Подъём на рассвете. Гаррет стучал палкой по двери ровно в шесть — три удара, жёсткие, безразличные. Эйден вставал первым, одевался в темноте, спускался по холодной лестнице в конюшни. Томас обычно просыпался вторым, выползал из койки с проклятиями. Рик и Элла поднимались позже — у них работа начиналась позднее.

Каждое утро Эйден открывал дверь конюшни, впускал свежий воздух, смешанный с запахом навоза и сена. Лошади уже были на ногах — фыркали, переступали копытами, ждали корма. Двадцать голов. Каждой нужна вода, зерно, чистое стойло. К семи утра всё должно было быть готово — студенты приходили седлать лошадей для утренних упражнений.

Марк приходил в половину седьмого, проверял работу молча, кивал или указывал на недочёты. Эйден старался не давать ему поводов.

К концу первой недели руки покрылись новыми мозолями поверх старых. Спина привыкла к тяжестям — перестала ныть постоянно, только по вечерам. Синяк на боку от удара Роланда побледнел, перешёл в жёлто-зелёный. Дышать стало легче.

Марк доверил ему больше — раньше обещанного срока. «Ты схватываешь быстро, — сказал он на шестой день. — Две недели ждать смысла нет». Теперь Эйден не только чистил стойла, но и выводил лошадей на выпас утром, чистил гривы, проверял копыта на камни и трещины. Умная Буря всё ещё косилась на него, прижимала уши, когда он подходил слишком близко. Но уже не пыталась укусить. Прогресс.

Но появилась новая боль — в плечах. Тупая, глубокая, не проходящая даже после сна. Правильная стойка, которой учил себя Эйден, нагружала мышцы иначе, чем работа с вилами или мешками. Статическое напряжение изнуряло сильнее, чем движение. Он держал позицию минутами, и мышцы горели, будто их жгли изнутри.

Ночные тренировки забирали остатки сил.

Эйден выходил на площадку каждую ночь после полуночи, когда все спали. Брал ту же палку — она лежала у стены казармы, будто кто-то действительно забыл её там. Может, так и было. Никто не убирал, значит, не нужна.

Первые три ночи он просто повторял движения, которые видел. Удар сверху двумя руками. Блок горизонтально. Уклон вбок и вниз. Снова и снова, пока руки не переставали слушаться.

На четвёртую ночь он попытался соединить движения. Удар — блок — уклон — контратака. Получалось коряво, медленно. Палка вылетала из рук. Он поднимал её, начинал заново.

На пятую ночь шёл дождь. Холодный, осенний. Эйден всё равно вышел. Площадка превратилась в грязь, ноги скользили. Он упал дважды, поднялся, продолжил. К концу тренировки весь промок, дрожал от холода. Вернулся в комнату, снял мокрую одежду, завернулся в одеяло. Утром проснулся с температурой.

Марк посмотрел на него, нахмурился.

— Ты больной?

— Немного просту́дился.

— Работать можешь?

— Могу.

Марк помолчал, оценивая.

— Если свалишься — сразу говори. Мне не нужны мертвецы в конюшне.

Эйден кивнул. Не собирался падать.

Работал через боль. Голова кружилась, тело ломило, но он двигался. Таскал мешки, чистил стойла, носил воду. К обеду температура спала — или тело просто привыкло. Он доел хлеб, запил водой, вернулся к работе.

Томас заметил вечером.

— Ты выглядишь как дерьмо.

— Простыл.

— Когда?

— Ночью, наверное.

— Где ночью простудиться можно? Мы в подвале спим. Там сухо.

Эйден промолчал. Томас прищурился, но не настаивал.

На шестую ночь Эйден снова вышел. Дождь кончился, но земля была мокрой. Он тренировался час — меньше обычного, потому что тело ещё не оправилось. Движения были вялыми, медленными.

На седьмую ночь он заметил свет.

Окно на втором этаже главного корпуса светилось. Кто-то не спал. Эйден замер посреди площадки, держа палку горизонтально в блоке. Свет не двигался. Может, просто забыли потушить свечу?

Он опустил палку, собрался уходить. Свет погас.

Совпадение. Наверное.

На восьмой день работы в Академии — начало второй недели — случилось два события.

Первое: в столовой вечером объявили результаты отбора.

Эйден сидел за столом работников, жевал кашу, когда один из преподавателей встал у входа. Невысокий мужчина лет пятидесяти, в тёмно-синей мантии с серебряной отделкой. Седые волосы, аккуратная борода, очки на носу. Магистр Халлен, как шепнул Томас — декан Академии.

— Внимание! — Голос негромкий, но чёткий. Столовая затихла. — Результаты отбора этого года. Из двадцати семи кандидатов, прошедших в финал, принято четырнадцать.

Четырнадцать. Меньше, чем обычно, если верить разговорам.

Магистр начал зачитывать имена. Эйден слушал внимательно.

— ...Дорен из Киннары. Карл из Речных земель. Лира Стоунхарт. Роланд Грей. Финн Коллинз...

Роланд тоже прошёл. Тот самый, что победил Эйдена в бою. Сильный, тренированный. Конечно, он прошёл.

Финн прошёл. Третья попытка оказалась успешной. Эйден почувствовал что-то тёплое в груди — не зависть, что-то другое. Радость? За человека, которого видел два раза в жизни?

Магистр закончил список, свернул бумагу.

— Остальные отсеяны. Вы можете попробовать снова в следующем году. Новым студентам — явка завтра на рассвете для распределения по отделениям. Свободны.

Гул поднялся снова. Студенты обсуждали новичков, делали ставки, кто выживет до конца года. Эйден доел кашу, запил водой. Четырнадцать человек. Финн среди них. Дорен. Лира. Карл.

А он чистит стойла.

— Не думай об этом, — тихо сказал Томас. — Я же говорил.

— Не думаю.

— Врёшь. Вижу по лицу. — Томас встал, забрал тарелку. — Пойдём. Завтра снова рано.

Второе событие случилось ночью.

Эйден вышел на площадку как обычно. Луна была яркой, почти полной. Он взял палку, встал в центре, начал разминку. Плечи ныли сильнее обычного — видимо, дневная работа была тяжелее. Он размял их, покрутил руками, начал движения.

Удар сверху. Слишком медленно. Ещё раз. Лучше. Блок. Уклон.

Он тренировался минут двадцать, когда услышал шаги.

Обернулся резко. У края площадки стояла фигура — силуэт в лунном свете. Высокая, широкоплечая. Мужчина. Эйден не видел лица, но узнал форму — тёмно-синяя куртка студента.

— Не останавливайся, — сказал голос. Молодой, насмешливый. — Интересно посмотреть, чему ты там учишься.

Эйден стоял молча, сжимая палку. Сердце колотилось. Его поймали. Теперь выгонят. Всё кончено.

— Ну? — Студент шагнул вперёд. Лунный свет осветил лицо — парень лет двадцати, тёмные волосы, острые черты, усмешка на губах. Не тот, что прогонял его неделю назад. Другой. — Я жду. Покажи, что умеешь.

Эйден не двигался.

— Или ты только по ночам храбрый? Днём боишься показаться?

Это была провокация. Эйден понимал. Но что он терял?

Он поднял палку, встал в стойку — ноги на ширине плеч, палка двумя руками, как видел у Лиры. Студент рассмеялся.

— Хват неправильный. Локти слишком высоко. Центр тяжести смещён назад. — Он скрестил руки на груди. — Ты вообще знаешь, что делаешь?

— Нет, — честно сказал Эйден. — Учусь.

— Учишься? — Студент фыркнул. — У кого? У воздуха? Без учителя, без партнёра, без понимания основ — ты просто машешь палкой. Это не обучение. Это идиотизм.

Слова были грубыми, но правдивыми. Эйден опустил палку.

— Знаю.

— И всё равно продолжаешь?

— Да.

— Почему?

Эйден помолчал. Не знал, как объяснить. Потому что альтернатива — сдаться? Потому что если не попытаться, то через десять лет он умрёт, так ничего и не попробовав?

— Не могу смириться, — сказал он просто.

Студент смотрел на него долго, молча. Потом усмехнулся — но не злобно, как раньше. Как-то задумчиво.

— Упрямый. Глупый, но упрямый. — Он подошёл ближе, и лунный свет осветил лицо полностью. Не старше двадцати двух, шрам над левой бровью, усталые глаза. — Я видел тебя на отборе. Ты тот, что провалился в первом бою, да? Против Роланда?

— Да.

— Он тренированный боец, три года занимается. Ты продержался дольше, чем я ожидал. — Студент обошёл Эйдена по кругу, оценивающе. — Но техники у тебя ноль. Ты держишь оружие, как лопату. Двигаешься, как крестьянин. Твои удары неуклюжие — их видно за милю. — Он остановился. — Я Кейден, кстати. Третий курс. Специализация — ближний бой. А ты, работник?

— Я знаю, — повторил Эйден. — Поэтому и учусь.

— Ты не учишься. Ты закрепляешь плохие привычки. Каждую ночь. — Студент остановился перед ним. — Без корректировки ты просто станешь мастером неправильных движений. Понимаешь?

Эйден кивнул. Понимал. Томас говорил то же самое. Но что ещё оставалось?

— Как тебя зовут? — спросил Кейден.

— Эйден.

— Эйден. Хорошо. — Он помолчал, барабаня пальцами по рукояти меча на поясе. Настоящего, не учебного — сталь блестела в лунном свете. — Слушай, работник. У меня есть предложение.

Эйден насторожился. Ничто не давалось бесплатно.

— Какое?

— Я буду тебя учить. Основы фехтования. Пару раз в неделю, по ночам. Здесь. — Кейден указал на площадку. — Не каждый день — я не нянька. Но достаточно, чтобы ты перестал выглядеть как корова с палкой.

Эйден смотрел на него, не веря.

— Почему?

— Потому что мне скучно. И потому что я проигрываю пари. — Кейден усмехнулся. — Мой друг поспорил, что из крестьянина нельзя сделать бойца за год. Я сказал, что можно. Поставил десять серебряников. Ты — мой эксперимент. — Он наклонился ближе. — Плюс ты напомнил мне кое-кого. Я тоже когда-то пытался поступить без подготовки. Провалился. Пришлось год копить, нанять учителя, пробовать снова. Только со второго раза прошёл. Так что упрямство достойно уважения.

— Что ты хочешь взамен?

— Умный вопрос. — Кейден усмехнулся. — Ничего. Пока. Может, когда-нибудь попрошу услугу. Может, нет. — Он наклонился ближе, голос стал жёстче. — Но если соглашаешься — будешь делать всё, что я скажу. Без вопросов. Если споришь — я ухожу. Если пропускаешь тренировку без уважительной причины — я ухожу. Если не покажешь прогресс за месяц — я ухожу. Понятно?

Эйден кивнул.

— Понятно.

— Хорошо. — Кейден выпрямился. — Первое правило: забудь всё, что видел. Ты смотрел на мастеров и пытался копировать. Но мастера двигаются на опыте. Ты не видишь, как они думают. Тебе нужно начать с нуля. С самого начала. Согласен?

— Согласен.

— Второе правило: никому ни слова. Ни работникам, ни студентам, ни преподавателям. Если узнают — меня накажут за нарушение правил. Студентам запрещено обучать не-студентов без разрешения декана. Максимум — отстранение на месяц от практики, может и хуже. Понял?

— Понял.

— Третье правило: если ты поступишь в Академию через год — мы не знакомы. Ты учился сам. Я тебе не помогал. Ясно?

— Ясно.

Кейден кивнул, удовлетворённый.

— Тогда начнём. Сейчас. Брось эту палку. Она слишком лёгкая, неправильной формы. Возьми вот это. — Он отстегнул второй меч с пояса — Эйден не заметил раньше, что их было два. Один короче, учебный, деревянный. Кейден протянул его в потёртых кожаных ножнах. — Запасной учебный меч. Таскаю для утренних спаррингов, когда основной не подготовлен. Используй его. Но только ночью, и только здесь. Днём прячь в своей комнате. Если найдут — скажешь, что украл со стойки. Не подставляй меня.

Эйден взял меч. Тяжёлый, сбалансированный. Совсем другое ощущение, чем палка.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не благодари. Я не делаю это из доброты. — Кейден сел на край площадки, достал флягу, отпил. — Я делаю это, потому что мне интересно. И потому что выиграю десять серебряников, если ты через год поступишь. Ты — эксперимент. Выгодный эксперимент.

Эйден не обиделся. Понимал. Мотивация не важна. Важен результат.

— Теперь встань, — приказал Кейден. — Покажи стойку.

Эйден встал, поднял меч двумя руками.

— Стоп. — Кейден поднялся, подошёл. — Ноги шире. Левая нога чуть вперёд. Вес на обе ноги равномерно, не назад. Колени слегка согнуты — если враг толкнёт, ты не упадёшь. Спина прямая, но не напряжённая. Плечи расслаблены. Меч держишь так, будто это живое существо, не мёртвый кусок дерева. Чувствуй его вес, но не сжимай. Понял?

— Понял.

— Покажи.

Эйден исправил стойку. Кейден обошёл его, поправил локоть, толкнул в плечо — проверяя устойчивость. Эйден пошатнулся.

— Хуже. Вес назад ушёл. Ещё раз.

Они повторяли стойку час. Только стойку. Эйден стоял, Кейден поправлял, толкал, проверял. Ноги затекли, руки онемели от статического напряжения. Но он не жаловался.

— Достаточно на сегодня, — наконец сказал Кейден. — Твоя задача до следующего раза — практиковать стойку. Десять минут каждую ночь. Просто стой. Правильно. Когда я вернусь, проверю. Если стойка неправильная — начнём заново. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Я приду через три дня. В это же время. Не опаздывай. — Кейден развернулся, пошёл к зданию. На полпути обернулся. — И, Эйден? Не умри от усталости. Ты работаешь днём, тренируешься ночью, спишь четыре часа. Это неустойчиво. Рано или поздно тело сдастся.

— Выдержу.

— Посмотрим.

Кейден исчез в тени. Эйден остался один на площадке, держа учебный меч. Луна освещала дерево, на рукояти виднелись царапины — сотни тренировок, оставившие следы.

Он обернул меч в тряпку, спустился в комнату. Все спали. Он спрятал меч в сундук под одеждой, лёг на койку.

Плечи горели огнём. Ноги дрожали от усталости. Голова кружилась.

Но в груди теплело что-то новое. Не надежда — он всё ещё не позволял себе надеяться. Но возможность. Реальная, осязаемая возможность.

Кто-то согласился его учить.

Может, это был эксперимент. Может, Кейден бросит через неделю. Может, ничего не выйдет.

Но хотя бы попытка будет правильной.

Следующие дни стали ещё тяжелее.

Работа в конюшне не уменьшилась. Марк доверил ему больше — теперь Эйден не только чистил стойла, но и выводил лошадей на выпас, чистил гривы, проверял копыта на камни. Ответственность выросла, времени стало меньше.

Ночью он практиковал стойку. Десять минут, как сказал Кейден. Стоял неподвижно, держа меч, проверяя каждую деталь. Ноги шире. Вес равномерно. Колени согнуты. Плечи расслаблены. Это было мучительно — не физически тяжело, как таскать мешки, а изнурительно по-другому. Мышцы напрягались, без движения, и начинали гореть через минуту. К пяти минутам ноги дрожали. К десяти — всё тело.

На второй день ноги начали гореть уже через три минуты. Мышцы привыкли к движению, не к статике. Руки тряслись от напряжения держать меч в правильном положении. Он заставлял себя стоять полные десять минут. Потом добавлял ещё десять — движения, как учил себя раньше. Шаги вперёд-назад, не выходя из стойки. К концу двадцати минут он еле стоял на ногах. Возвращался в комнату, падал на койку и вырубался мгновенно.

На третий день Марк заметил.

— Ты выглядишь усталым. Больше обычного.

— Плохо спал.

— Почему?

— Думал много.

Марк прищурился.

— О чём?

— О лошадях. О работе.

Ложь прозвучала неубедительно, но Марк не стал давить.

— Побереги себя. Хорошие работники редкость. Не хочу терять тебя. — Он помолчал. — Если что-то не так — говори. Может, помогу.

Эйден кивнул, но ничего не сказал. Марк не мог помочь. Никто не мог. Кроме Кейдена.

На четвёртый день — день, когда Кейден обещал вернуться — Эйден чуть не уснул во время работы.

Он таскал мешок зерна, и внезапно ноги подкосились. Мешок выпал, просыпался на пол. Эйден упал на колени, перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Эйден! — Марк подбежал, схватил за плечо. — Ты в порядке?

— Да. Просто... закружилась голова.

— Сколько ты спишь?

— Достаточно.

— Врёшь. — Марк поднял его за руку, усадил на тюк сена. — Сиди. Отдохни десять минут. Я закончу.

— Я могу...

— Сиди, сказал! — Голос резкий, непреклонный. — Если свалишься и сломаешь что-нибудь, мне больше работы будет. Отдыхай.

Эйден сидел, глядя, как Марк заканчивает за него. Старый конюх работал методично, без спешки, каждое движение выверено годами.

— Ты хороший работник, Эйден, — сказал Марк, не оборачиваясь. — Но если будешь убивать себя, толку не будет. Мёртвые не работают.

— Я не умру.

— Может, и нет. Но упадёшь. А падение может быть разным. — Марк закончил, вытер руки о штаны. — Что бы ты там ни делал по ночам — умерь пыл. Или сорвёшься.

Эйден замер. Марк знал? Или догадывался?

— Я не...

— Не ври мне. — Марк повернулся, посмотрел тяжело. — Я не слепой. Вижу, как ты ходишь. Плечи болят. Ноги дрожат. Глаза красные. Это не от работы в конюшне. — Он помолчал. — Не знаю, что ты делаешь. Не моё дело. Но если это убивает тебя — может, стоит остановиться?

Эйден посмотрел на него. Марк не злился. Просто беспокоился. Это было странно — кто-то беспокоился о нём. Первый раз за много лет.

— Не могу остановиться, — сказал Эйден тихо. — Если остановлюсь — всё потеряю.

Марк смотрел на него долго, потом вздохнул.

— Твоё дело. Но хоть ешь больше. Зайди на кухню после ужина, скажи Элле, что я разрешил взять лишний ломоть хлеба. Нужна энергия, если гробишь себя.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не из доброты. Просто не хочу нового работника обучать. — Марк отвернулся, но Эйден услышал усмешку в голосе.

Вечером он действительно зашёл на кухню. Элла дала ему дополнительный хлеб и кусок сыра, не задавая вопросов. Может, Марк уже сказал ей. Может, просто увидела в его лице что-то, что заставило помочь.

В полночь Эйден вышел на площадку. Кейден уже ждал — сидел на краю, точил какой-то кинжал.

— Опоздал на две минуты, — сказал он, не поднимая глаза.

— Извините.

— Не извиняйся. Не опаздывай. — Кейден спрятал кинжал, встал. — Покажи стойку.

Эйден встал, поднял меч. Ноги на ширине плеч. Левая чуть вперёд. Вес равномерно. Колени согнуты. Спина прямая. Плечи расслаблены.

Кейден обошёл его молча, потом толкнул в плечо. Эйден устоял. Толкнул сильнее. Эйден качнулся, но не упал.

— Лучше, — признал Кейден. — Не идеально, но лучше. Локти всё ещё высоковаты, но это мелочь. — Он отступил. — Сегодня учимся двигаться. Стойка — это база. Но бой — это движение. Нужно научиться передвигаться, не теряя баланс. Понял?

— Понял.

Они тренировались час. Кейден показывал, как делать шаги вперёд, назад, в стороны, не выходя из стойки. Как переносить вес плавно, не прыжками. Как держать меч так, чтобы он не мешал движению.

Эйден повторял. Шаг вперёд. Шаг назад. Влево. Вправо. Снова и снова.

— Ты двигаешься, как старик, — критиковал Кейден. — Плавно. Меч не должен болтаться. Контролируй каждое движение.

Эйден старался. Мышцы горели. Ноги путались. Но он продолжал.

К концу часа Кейден кивнул.

— Достаточно. Практикуй это. Каждую ночь — десять минут стойка, десять минут движение. Через три дня снова встретимся. Добавим удары.

— Хорошо.

Кейден собрался уходить, потом обернулся.

— И, Эйден? Ты выглядишь как мертвец. Если хочешь дожить до следующего года — найди баланс. Работа, тренировки, сон. Чем-то придется пожертвовать. Иначе тело не выдержит.

— Чем пожертвовать?

— Не знаю. Это твой выбор. — Кейден ушёл в темноту.

Эйден стоял на площадке, держа меч. Чем пожертвовать? Работу нельзя — выгонят. Тренировки нельзя — потеряет шанс. Сон?

Он и так спал четыре часа.

Но другого выхода не было.

Он вернулся в комнату, спрятал меч, лёг. Закрыл глаза. Тело ныло. Голова кружилась.

Кейден прав. Это неустойчиво. Рано или поздно он сорвётся.

Но что ещё оставалось?

Сдаться — значит умереть. Не физически. Но внутри.

А он не хотел умирать.

Даже если цена — собственное тело.

Глава 5 - Инерция

Девятая ночь.

Эйден упал. Не как боец — как мешок с зерном. Земля, промерзшая за ночь, ударила в плечо, вышибив воздух с хриплым свистом. Палка выкатилась из онемевших пальцев и стукнулась о камень.

— Вставай.

Голос Кейдена звучал скучающе. Студент сидел на ограде, подбрасывая в воздух серебряную монету. Дзынь-шлеп. Дзынь-шлеп. Ритм, отмеряющий секунды позора.

— Ты опять перенес вес на пятки.

Эйден с трудом поднялся на четвереньки. Колени дрожали мелкой, противной дрожью. Не от страха — от истощения. Четыре часа сна в сутки и две тысячи взмахов вилами ежедневно высасывали жизнь, оставляя только сухую оболочку.

— Я сделал шаг, — прохрипел он, сплевывая вязкую слюну.

— Ты сделал шаг, как пьяный матрос, который ищет, где отлить. — Кейден спрыгнул на землю. Подошвы его дорогих сапог мягко коснулись пыли. — Ты пытаешься идти. Ты переставляешь ноги, сохраняя равновесие. Это ошибка.

Кейден подошел ближе. От него пахло дорогим табаком и оружейным маслом — запах сытости и силы.

— «Шаг» — это не перестановка ног, Эйден. Это контролируемое падение. Ты должен позволить гравитации потянуть тебя вперед, а ноги просто подставить в последний момент, чтобы не разбить нос. Инерция бесплатна.

Эйден снова встал в стойку. Мышцы спины горели, словно под кожей натянули раскаленные струны. Старые мозоли на ладонях лопнули, новые налились сукровицей. Он чувствовал каждую трещину в своей коже.

— Еще раз.

Он качнулся. Левая нога вперед, корпус скручивается, словно выжимаемое белье. Палка пошла по дуге.

Кейден даже не шелохнулся. Он просто выставил ногу — лениво, почти небрежно. Носок его сапога оказался ровно там, где должна была приземлиться стопа Эйдена.

Эйден споткнулся. Та самая инерция, которую он пытался приручить, предала его. Тело дернулось вперед, ноги запутались, и он снова полетел носом в пыль, чувствуя вкус земли на зубах.

— Плохо. Ты думаешь, — констатировал Кейден где-то над головой. — Ты рассчитываешь траекторию. В бою думать поздно. Рефлексы должны быть быстрее мыслей. Когда ты обжигаешь палец, ты не думаешь «надо отдернуть руку», ты просто дергаешь. Бой должен быть ожогом. Вставай.

Эйден перекатился на спину. Небо над Академией было беззвездным, затянутым рыжим отсветом городских плавилен.

— Зачем тебе это? — спросил он, глядя в эту муть. — Ты приходишь каждую третью ночь. Тратишь время на возню в грязи с конюхом. Ради десяти монет спора? Я видел, как ты играешь в кости, ты ставишь больше за один бросок.

Кейден помолчал. Щелчок монеты прекратился.

— Ты наблюдательный. Это полезно, но раздражает. — Студент присел на корточки, балансируя на носках. В свете далеких факелов его лицо казалось старше. Жестче. — Знаешь, в чем главная ложь этого места?

Эйден молчал, восстанавливая дыхание.

— Нас учат правилам, — продолжил Кейден тихо. — Благородные дуэли. Первая кровь. Поклон перед боем. Стойка «Сокола», защита «Башни». Нас дрессируют для парадов. А потом выпускников отправляют на Границу. В Темные Земли.

Он поднял с земли щепку и сломал её пальцами. Крак.

— И там орк отрывает тебе голову, пока ты делаешь ритуальный реверанс. Или голодный дезертир с заточкой тычет тебе в пах, пока ты встаешь в идеальную стойку. Я видел это. Мой двоюродный брат был отличником. Его зарезали в подворотне пьяные матросы. Просто навалились толпой и забили как скот. Его техника ему не помогла.

Кейден посмотрел на Эйдена. В его глазах не было жалости, только холодный, почти вивисекторский интерес.

— Ты крыса, Эйден. Ты выживаешь на помойке. У тебя нет чести, нет стиля, нет школы. Ты не скован правилами, потому что даже не знаешь их. Ты дерешься, чтобы жить, а не чтобы победить. Я хочу увидеть, что окажется сильнее: наша рафинированная школа или твое дикое отчаяние. Это не спор. Это исследование.

Эйден поднялся. Снова. Ноги гудели, но слова Кейдена зацепили что-то внутри. Злость. Холодную, как вода в колодце.

— Я не крыса.

— Пока что ты именно крыса. Но крыса с палкой. И это уже опаснее, чем лев в клетке. — Кейден зевнул, прикрывая рот ладонью в перчатке. — Хватит на сегодня. Ты уже шатаешься. Если завтра упадешь под копыта и сдохнешь, мой эксперимент закончится досрочно.

Кейден ушел, растворившись в тени казарм так бесшумно, словно был тенью.

Эйден остался один. Ветер гонял мусор по двору. Девять дней тренировок. И он все еще падает от простой подножки.

Но выбора не было. Он спрятал палку за поленницей, накрыв старой мешковиной, и, прихрамывая, побрел в подвал.

Одиннадцатый день.

Утро началось с запаха гари и кислой капусты. В кузнице что-то пошло не так — лопнул тигель или прогорел уголь — и дым затянул двор сизой, едкой пеленой.

Эйден проснулся еще до того, как Гаррет пнул дверь. Тело превратилось в один сплошной синяк. Каждый сустав скрипел, требуя смазки. Он натянул штаны, чувствуя, как грубая ткань дергает корку на ссадинах.

Работа шла механически. Руки делали привычные движения — вилы в навоз, поворот корпуса, сброс в тачку. Повторить. Вилы, поворот, сброс. Разум плавал где-то далеко, в сером тумане. Он считал движения. Сто двенадцать взмахов на одно стойло. Двадцать стойл.

— Эй.

Тяжелая рука легла ему на плечо.

Эйден вздрогнул, едва не выронив лопату. Рефлексы, натянутые как струна, сработали неправильно — он дернулся, готовый ударить черенком.

— Тише, парень, — Марк стоял рядом, держа в руках банку с мутной мазью. Он смотрел внимательно, своими выцветшими глазами, видевшими слишком много сломанных лошадей и людей. — Ты спишь стоя.

— Я работаю.

— Ты работаешь, как зомби. Глаза красные, руки трясутся. — Марк поставил банку на перегородку. — Я видел, как ты вел Грома. Ты забыл проверить подпругу. Если бы студент сел, седло бы съехало. Шея сломана, ты виноват. Виселица.

Эйден похолодел. Забыть подпругу — это не ошибка. Это приговор.

— Прости, Марк. Я... плохо сплю.

— Я не лезу в твои дела. Молодость, кровь кипит... — Марк покачал головой, доставая из кармана яблоко — сморщенное, прошлогоднее. — Но запомни: лошадь — это зеркало. Если ты пустой внутри, она начнет нервничать. Если ты боишься — она ударит. Если ты спишь — она тебя затопчет. Не со зла. Просто потому что ты перестанешь быть вожаком, а станешь препятствием.

— Я буду внимательнее.

— Внимательность требует сил. — Марк кинул ему яблоко. — Съешь. Кислое бодрит. И вот еще что... Сегодня у второкурсников смотр перед экзаменами. Они будут напудренные и злые. Не путайся под ногами. Если они захотят сорвать злость — ты лучшая мишень.

— Понял.

— И мазью намажь плечи. Медвежий жир. Воняет, но помогает.

Эйден кивнул, вгрызаясь в яблоко. Оно было жестким, почти каменным, но кислый сок немного прогнал туман из головы.

К полудню жара стала невыносимой. Солнце, пробиваясь сквозь дымку, грело влажный воздух, превращая каменный двор Академии в парную. Мухи, жирные и ленивые, гудели над кучами навоза.

Эйден катил тачку от дальних стойл к компостной яме. Колесо скрипело — скриии-скриии — этот звук ввинчивался в мозг раскаленным шурупом. Тачка была перегружена, руки скользили по влажным от пота рукояткам.

Впереди, перегородив единственную дорожку, стояла группа студентов.

Трое. Камзолы расстегнуты, рубашки из тонкого льна прилипли к телу. На груди — вышитые гербы. Они стояли так, словно весь мир принадлежал им по праву рождения.

В центре — Гарет. Эйден запомнил его с отбора. Сын барона. Высокий, с красивым, но неприятным лицом — слишком узкие губы, вечно искривленные в брезгливой гримасе. Рядом — Майлз, тощий и вертлявый, и Бронн, похожий на откормленного быка.

— ...и тогда я сказал отцу, что этот меч недостаточно сбалансирован, — вещал Гарет, лениво поигрывая стеком. Кожаный хлыст шлепал по голенищу его сапога. — Он заказал новый у гномов. Три сотни золотых.

— Три сотни? — восхищенно присвистнул Майлз. — За эти деньги можно купить деревню.

— Деревню с грязными крестьянами? Зачем она мне? Меч полезнее.

Эйден остановился в пяти шагах. Обойти было негде: слева стена, справа — коновязь. Жеребец Гарета, вороной, с белой отметиной, нервно переступал ногами, косясь на тачку. Животное чувствовало напряжение хозяина.

— Прошу прощения, — голос Эйдена прозвучал хрипло. — Разрешите пройти, господа.

Гарет даже не обернулся. Он продолжал смотреть на Майлза, словно Эйдена не существовало.

— Вы слышали что-то? — спросил Гарет, картинно прикладывая руку к уху.

— Кажется, куча дерьма заговорила, — гоготнул Майлз.

Эйден сжал ручки тачки. Костяшки побелели. «Не связывайся. Ты никто. Марк предупреждал».

— Мне нужно проехать к яме, господин, — повторил он громче.

Гарет медленно повернулся. Его взгляд скользнул по лицу Эйдена, по грязной рубахе, по рукам в навозе.

— Ты мешаешь мне разговаривать, конюх. Развернись и иди в обход.

— В обход — это через плац. Там идут занятия. Меня не пустят.

— А у меня — плохое настроение. Жара, знаешь ли. — Гарет шагнул к нему, поигрывая хлыстом. — Ты смеешь пререкаться? Ты вообще знаешь, кто я? Или навоз отбил тебе память?

Жеребец Гарета всхрапнул. Скрип колеса раздражал животное. Конь дернул повод.

— Я прошу лишь дороги, — Эйден попытался сдвинуть тачку назад, но колесо увязло. Ловушка.

— Ты просишь урока.

Гарет замахнулся стеком.

Это не был боевой удар. Это было движение господина, наказывающего пса. Ленивое, обидное, нацеленное по лицу. Чтобы оставить метку.

Эйден увидел замах.

Десять ночей Кейден вбивал в него одно и то же: «Не отступай. Страх заставляет пятиться. Инерция требует движения вперед. Входи в атаку».

Тело сработало быстрее разума. Инстинкты, выжженные болью, взяли верх.

Вместо того чтобы закрыться рукой, Эйден дернулся вперед.

Шаг.

Левая нога пошла вперед, вкручиваясь в грязь. Корпус скрутился.

Он поскользнулся на жирной жиже, плечо пошло вниз, голова ушла с линии удара. Стек просвистел над ухом, рассекая воздух.

Инерция бросила Эйдена прямо на Гарета.

Это был не удар. Это было столкновение. Плечо Эйдена — костлявое, жесткое от работы — врезалось Гарету в грудь.

Студент не ожидал сопротивления. Он потерял равновесие. Его дорогие сапоги поехали по брусчатке. Гарет отступил назад, взмахнул руками и наткнулся спиной на круп своего жеребца.

Конь, уже взвинченный жарой и мухами, напуганный внезапным толчком в зад, взвился.

Веревка лопнула с сухим треском. Жеребец встал на дыбы, молотя копытами воздух. Огромная черная тень нависла над людьми.

Гарет взвизгнул от ужаса. Он шарахнулся в сторону, споткнулся о собственную ногу и рухнул в грязь, прямо под колесо тачки.

Эйден, потерявший равновесие, навалился на ручки.

Тачка накренилась.

Содержимое — жидкое, теплое, перебродившее на жаре месиво — выплеснулось. Медленно, неотвратимо. Коричневая волна накрыла ноги Гарета, его дорогие сапоги, бархатные штаны, полы расшитого камзола.

Разговоры во дворе оборвались. Даже мухи, казалось, перестали гудеть.

Жеребец успокоился, отбежав на пару метров. Гарет сидел в луже навоза и хватал ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Его лицо, секунду назад надменное, стало пунцовым.

Майлз и Бронн застыли с открытыми ртами.

Эйден стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал, как это случилось. Он просто... шагнул.

— Ты... — прошептал Гарет. Голос его сорвался на визг. — Ты... тронул меня?

— Лошадь испугалась, — быстро сказал Эйден. — Я споткнулся.

— Ты толкнул меня! — заорал Гарет, вскакивая. Грязь стекала с его штанов. Запах был чудовищным. — Ты напал на меня! Майлз, ты видел?!

— Я видел! — тут же поддакнул Майлз.

Гарет выхватил меч. Сталь лязгнула.

— Я убью тебя, — прошипел он. Глаза его были сумасшедшими. Унижение жгло сильнее кислоты. — Прямо здесь. Как собаку.

Эйден попятился, упираясь спиной в стену. Руки были пусты.

— Гарет ван дер Хольт!

Крик хлестнул с балкона второго этажа главного здания.

Все головы повернулись вверх. Там стояла капитан Миранда. Она не смотрела на Эйдена. Она смотрела на Гарета.

— Вложи меч в ножны, кадет.

— Он напал на меня! — заорал Гарет, тыча мечом в сторону Эйдена. — Он опрокинул на меня дерьмо! Это бунт!

— Я видела, что произошло, — отрезала Миранда. — Ты потерял контроль над лошадью. Ты позволил конюху подойти к тебе вплотную. Ты поскользнулся в навозе, как неуклюжий новобранец.

— Но...

— Убери меч, Гарет. Или ты хочешь объяснить лично Декану, почему второкурсник не может устоять на ногах перед безоружным мальчишкой? Ты позоришь мундир.

Гарет замер. Рука дрожала. Убить конюха — штраф. Стать посмешищем — клеймо.

Он с лязгом, ломая кожу ножен, загнал меч обратно.

— Это не конец, — прошипел он Эйдену, проходя мимо. От него несло навозом и духами — тошнотворная смесь. — Ты сдохнешь, грязь. Сегодня же.

Студенты ушли. Гарет шел, широко расставляя ноги, чтобы испачканные штаны не касались кожи, выглядя нелепо и жалко.

Эйден остался стоять у перевернутой тачки. Адреналин отхлынул, колени подогнулись, и он сел прямо на землю, в пыль.

Миранда с балкона посмотрела на него. В ее взгляде не было сочувствия. Только холодная оценка. Она ничего не сказала, развернулась и ушла внутрь.

К нему подбежал Марк. Лицо старика было серым.

— Ты идиот, — выдохнул он. — Ты самоубийца.

— Я не хотел. Он замахнулся...

— Лучше бы он тебя ударил! — Марк схватил лопату, начал яростно сгребать навоз. — Получил бы шрам, походил бы с синяком. А теперь... Гарет не простит. Такие, как он, не прощают свидетелей своего позора. Их стирают.

Вечер опустился на Академию тяжелым, душным одеялом. В подвальной комнате царила тишина, нарушаемая лишь капаньем воды из трубы.

Томас и Рик сидели на своих койках, не поднимая глаз. Элла, зашедшая принести остатки ужина, быстро поставила миску и ушла. Страх был заразен.

— Тебе надо бежать, — нарушил молчание Томас. Голос дрожал. — Прямо сейчас. Через стену у склада.

— Куда? — Эйден сидел на краю койки, методично водя точильным камнем по лезвию ножа. Шрк, шрк, шрк. — За стенами патрули. Без документов меня вздернут. Здесь у меня хотя бы есть контракт.

— У тебя нет контракта, Эйден. У тебя есть мишень на лбу. — Томас нервно оглянулся на дверь. — Гарет злопамятен. Говорят, он приказал избить служанку только за то, что она пролила суп. Ей сломали руку. А ты...

— Он не посмеет тронуть меня в Академии. Миранда видела.

— Миранда уехала, — тихо подал голос Рик. — Я слышал в кузнице. Час назад ее отряд ушел в город, рейд в доках. Ее не будет до утра.

Эйден замер. Камень выскользнул из пальцев и звякнул о пол.

Миранда уехала. Единственная защита.

Совпадение? Вряд ли. Гарет богат. У него есть связи.

— Ложитесь спать, — сказал Эйден, поднимая камень. — Если они придут, притворяйтесь, что спите.

— Нас всех коснется, если здесь найдут труп, — пробурчал Томас, но задул свечу.

Темнота наполнила комнату. Эйден не лег. Он сидел, прислонившись к стене, сжимая рукоять отцовского ножа. Лезвие было коротким. Против меча — зубочистка. Против троих — шутка.

Часы на башне пробили полночь. Потом час.

Тишина давила на уши. Эйден начал клевать носом. Усталость брала свое.

Дверь не скрипнула. Замок был смазан.

Эйден проснулся не от звука. Он проснулся от того, что стало тесно. И пахло кожей.

Грубая ладонь в перчатке зажала ему рот прежде, чем он успел вдохнуть.

Он дернулся, но вторая рука перехватила его запястье. Пальцы сдавили кость. Кто-то навалился сверху, вдавливая в матрас.

— Тссс, — шепот над ухом, влажный и злорадный. — Дернешься — перережу глотку.

Эйден замер. Глаза привыкли к темноте. Три силуэта.

Томас на соседней койке зашевелился.

— Лежать! — рявкнул один из стоящих. Бронн. В руке тускло блеснула дубинка. — Лицом в подушку, если хотите жить!

Томас сжался под одеялом. Рик не пошевелился.

— Вставай, герой, — прошептал тот, что держал Эйдена. Майлз. — Гарет ждет.

Они рывком подняли его. Эйден был босиком, в одних штанах. Нож остался под подушкой.

Его вели не на плац. Его вели через черный ход, на задний двор, к складу дров. Глухое место. Там не было окон. Кричи не кричи — никто не услышит.

Гарет стоял там, прислонившись к стене. Он переоделся — тренировочная куртка, плотные штаны. В руке — тяжелая дубинка, обитая железом. Оружие для ломки костей, не для убийства.

Майлз и Бронн швырнули Эйдена в грязь. Камни впились в колени.

— Привет, грязь, — Гарет отлепился от стены. — Думал, Миранда тебя спасет? У нее дела.

Эйден попытался встать, но Бронн пнул его под колено. Нога подогнулась.

— Я не хотел тебя унизить, — прохрипел Эйден.

— Но ты это сделал. Ты заставил меня выглядеть слабым. Репутация — это валюта, конюх. Ты украл у меня состояние.

— У меня нет денег.

— Мне нужна плата кровью. — Гарет улыбнулся одними губами. — Держите его. Я хочу сломать ему руку. Ту самую правую руку. В трех местах. Он больше никогда не возьмет вилы.

Бронн и Майлз шагнули вперед.

Эйден понял: это казнь. Ломать руку конюху — значит убить его голодом.

Страх исчез. Осталась только холодная, звенящая ясность загнанного зверя.

Бронн потянулся к нему. Он был медленным. Он был уверен в себе.

Эйден не стал ждать.

Его рука метнулась к земле. Пальцы сгребли горсть грязи с гравием.

Он швырнул это Бронну в лицо.

— Ааа! — Бронн отшатнулся, закрывая глаза руками.

Эйден вскочил. Майлз был слева, замахиваясь дубинкой.

Инерция.

Эйден нырнул под удар. Коряво, споткнувшись. Дубинка чиркнула по спине, обжигая кожу, но основной удар прошел мимо. Он оказался вплотную к Майлзу.

Майлз попытался схватить его за шею. Его рука, без перчатки, оказалась у лица Эйдена.

Эйден не думал. Он впился зубами в мякоть большого пальца Майлза.

Хрустнул сустав. Во рту стало солоно и горячо. Вкус железа.

Майлз взвыл, пытаясь стряхнуть его. Эйден сжал челюсти сильнее. Он ударил коленом — куда попало, в бедро.

Майлз оттолкнул его изо всех сил. Эйден отлетел назад, ударившись спиной о поленницу. Дрова посыпались с грохотом.

Его рука нащупала что-то холодное. Ржавый костыль, которым скрепляют бревна. Железный штырь с загнутым концом.

— Убейте его! — визжал Гарет. Его спокойствие испарилось. — Он бешеный!

Бронн, моргая красными глазами, пошел на него, растопырив руки.

Эйден не мог победить двоих.

Бронн ударил кулаком. Удар пришелся в скулу.

В голове взорвалась белая вспышка. Эйден рухнул на колени. В ушах звенело.

— Держи его!

Майлз, баюкая руку, навалился сзади. Бронн схватил за волосы, запрокидывая голову.

Гарет подошел ближе. Он тяжело дышал.

— Ну вот и все, крыса.

Он поднял дубинку, прицеливаясь в правый локоть Эйдена.

— Нет!

Эйден дернулся всем телом.

Инерция отчаяния. Он ударил затылком назад, в лицо Бронну. Хрустнул нос. Горячая кровь брызнула Эйдену на шею. Хватка ослабла.

Эйден вырвал правую руку с зажатым костылем. И ударил. Не глядя. Наотмашь. Снизу вверх.

Железо вошло во что-то мягкое. С влажным звуком.

Гарет вскрикнул — тонко, по-заячьи — и рухнул на одно колено. Костыль вонзился ему глубоко в бедро. Кровь, темная и густая, начала быстро пропитывать ткань.

Тишина.

Гарет смотрел на свою ногу, из которой торчал кусок ржавого железа. Потом на Эйдена. В глазах ужас сменился животной яростью.

Он отбросил дубинку. И выхватил меч.

Он попытался встать, но нога подогнулась.

— Ты труп, — прохрипел он, брызгая слюной. — Майлз, помоги мне! Я выпотрошу его!

Майлз и Бронн подхватили его под руки.

Эйден вжался спиной в поленницу. Бежать некуда. Оружия нет.

Гарет, опираясь на Майлза, поднял меч. Лезвие дрожало.

— Сдохни!

Удар.

Дзынь!

Звук был чистым, звонким.

Меч Гарета отлетел в сторону.

Из тени склада вышел человек. Он держал учебный меч одной рукой.

Кейден.

Рубашка расстегнута, волосы растрепаны. Но взгляд трезвый.

— Кадет ван дер Хольт, — произнес он скучающим тоном. — Статья 4 Устава. Применение боевого оружия против безоружного персонала.

— Он покалечил меня! — заорал Гарет. — Он пырнул меня железом!

— Я видел, — кивнул Кейден. — Ты и двое твоих шакалов загнали его в угол. Это самооборона. Грязная, но самооборона.

— Это не твое дело! Мой отец узнает!

Кейден шагнул вперед. Учебный меч уперся Гарету в кадык.

— Твой отец далеко. А я здесь. И у меня плохое настроение.

Майлз и Бронн замерли. Связываться с третьекурсником они не хотели. Тем более, их лидер истекал кровью.

— Убирайтесь, — тихо сказал Кейден. — Тащите его в лазарет. Иначе он сдохнет от потери крови, и мне придется писать отчет.

Гарет смотрел с ненавистью.

— Завтра я иду к Декану. Этот ублюдок умрет. Слуга, поднявший руку на дворянина, подлежит смерти.

— Вали отсюда.

Майлз и Бронн потащили Гарета прочь. Он волочил ногу, оставляя черный след на земле.

Эйден сполз по поленнице. Лицо горело, глаз заплывал.

Кейден убрал меч и посмотрел на него. С брезгливостью.

— Ты идиот. Зачем ты ударил в мышцу? Надо было бить в колено. Теперь он выживет и захочет мести.

— Я не целился... Спасибо.

— Не благодари. Я просто продлил твою агонию до утра. — Кейден присел на корточки. — Гарет прав. Он пойдет к Декану. Утром тебя арестуют. Тебя повесят, Эйден. К обеду.

Эйден закрыл глаза.

— Если только... — задумчиво протянул Кейден.

— Что?

— Есть нюанс. Академия — это не Королевство. Это автономная территория Ордена. Здесь не действуют законы крови. Здесь действует Устав.

— И что?

— Ты подписывал контракт?

— Крестик ставил.

— Значит, технически ты — член персонала. А Устав гласит: параграф 14, «О праве на сатисфакцию». Любой член Академии, чья честь была задета, имеет право требовать Испытания Поединком. Гарет орал про честь. Он сам дал тебе этот шанс.

— Право сдохнуть на арене? — Эйден сплюнул кровь. — Он убьет меня.

— У тебя есть три дня. Таков срок подачи заявок. — Кейден встал. — И у тебя есть я.

— Ты сказал, что я безнадежен.

— Ты крыса, которая только что откусила палец волку и продырявила ногу их вожаку. Это меняет дело. — Глаза Кейдена блеснули азартом. — Я не научу тебя фехтовать за три дня. Это невозможно.

— Тогда какой смысл?

— Смысл в том, что Гарет — дуэлянт. Он привык к правилам. Он не готов к тому, что противник будет грызть ему руки и бить ржавым железом.

Кейден рывком поднял Эйдена на ноги.

— Мы не будем учить защиту. Мы выучим один прием. Грязный, подлый трюк. Если сработает — выживешь. Если нет — умрешь быстро.

— Какой шанс?

— Один из десяти.

Эйден посмотрел на пустой двор.

— Три дня, — сказал он.

— Три дня ада, — поправил Кейден. — Идем. У меня есть спирт и бинты. Залатаем тебя, и начнем. Спать ты больше не будешь.

Впереди был не рассвет. Впереди была бойня. И Эйден знал: назад пути нет. Инерция тащила его вперед, и остановить её могла только смерть.

Глава 6 - Анатомия выживания

Спирт жег так, словно сдирали кожу.

Эйден дернулся, зашипев сквозь стиснутые зубы. Рука рефлекторно сжалась в кулак, но пальцы тут же разжались — сил не было даже на злость.

— Не дергайся, — голос Кейдена звучал ровно, почти скучающе. — Иначе шов будет кривой. Шрамы украшают, но кривые шрамы говорят о том, что твой лекарь был пьян, а пациент — истеричка.

Они сидели в подсобке за старым складом инвентаря. Место глухое, сырое, пахнущее плесенью и крысиным пометом. Единственная свеча, воткнутая в горлышко пустой бутылки, отбрасывала длинные, пляшущие тени на кирпичную кладку.

Кейден орудовал иглой с ловкостью портного, штопающего дорогой камзол. Только вместо шелка была кожа на плече Эйдена, рассеченная дубинкой Майлза.

— Глубоко? — спросил Эйден, глядя в потолок, чтобы не смотреть на окровавленную тряпку.

— До мяса. Кость цела, но мышцу задело. Правой рукой махать не сможешь дня два.

— У меня нет двух дней. У меня их три.

— Значит, будешь махать через боль. — Кейден затянул узел и перекусил нитку зубами. — Всё. Вставай.

Эйден попытался сесть. Голова закружилась, мир накренился вправо. Скула, куда пришелся удар Бронна, пульсировала горячим шаром. Левый глаз заплыл, превратив обзор в узкую щель.

Он был похож на кусок отбитого мяса, который забыли пожарить.

— Выпей.

Кейден протянул флягу. Эйден сделал глоток — дешевый самогон, отдающий сивухой, обжег горло, но немного прояснил мысли.

— Зачем ты вступился? — спросил он, возвращая флягу. — Ты спас меня от Гарета, но теперь я труп. Официально.

Кейден убрал иглу в футляр, вытер руки о штаны.

— Ты не слушал? Параграф 14. Дуэль.

— Я знаю, что такое дуэль. Я спрашиваю — зачем? Ты мог дать им меня добить. Ты бы ничего не потерял. Спор на десять серебряников того не стоит.

Студент посмотрел на него. В тусклом свете его лицо казалось старше, жестче. Исчезла привычная насмешливая маска.

— Гарет ван дер Хольт — мразь, — тихо сказал Кейден. — Но мразь богатая и влиятельная. Его отец контролирует поставки железа с Северных рудников. В Академии ему лижут задницу все, от первокурсников до некоторых преподавателей.

Кейден встал, прошелся по тесной каморке.

— Я ненавижу, когда такие, как он, думают, что правила писаны не для них. Он нарушил Устав. Он применил боевое оружие. Если бы я не вмешался, он бы убил тебя и откупился. А так... — Кейден усмехнулся, но глаза остались холодными. — Так у нас есть шоу. И шанс макнуть его рылом в грязь еще раз. На этот раз — публично.

— Шанс? — Эйден сплюнул на пол. Слюна была розовой. — Ты видел меня. Я не умею драться. Я умею кидаться навозом и кусаться.

— Именно.

Кейден подошел вплотную, схватил Эйдена за подбородок и повернул его лицо к свету, осматривая синяк.

— Послушай меня внимательно, конюх. Если ты выйдешь на арену и попытаешься фехтовать, как Роланд или как показывают на уроках — ты умрешь через три секунды. Гарет тренировался с пяти лет. У него меч работы гномов, баланс идеальный. Он знает стойки, финты, рипосты. Ты для него — манекен.

Кейден отпустил его лицо.

— Но у Гарета есть слабость. Он академичен. Он привык, что противник тоже соблюдает правила. Что после выпада следует блок. Что никто не бьет в пах, не плюет в глаза и не падает на колени, чтобы резать сухожилия.

— Ты хочешь, чтобы я дрался грязно?

— Я хочу, чтобы ты дрался насмерть. Дуэль чести — это миф для бардов. Реальный бой — это геометрия и биология. У тебя три дня, чтобы выучить один единственный прием.

— Какой?

— Мы назовем его «Размен».

Утро первого дня встретило их не солнцем, а серым, липким туманом, сползающим с городских стен.

Они не пошли на тренировочную площадку. Слишком людно. Кейден привел его в заброшенную оранжерею на краю территории Академии. Стекла давно выбиты, внутри — джунгли из сорняков и крапивы, пахнет прелой листвой и сырой землей.

— Оружие, — Кейден бросил ему меч. Тот самый, учебный, деревянный. — Держи.

Эйден поймал его левой рукой. Правое плечо отозвалось тупой, ноющей болью, стоило только поднять локоть.

— Гарет правша, — начал Кейден, расчищая сапогом площадку от битого стекла. — Он любит высокую стойку. «Сокол». Меч над головой, угроза рубящего удара. Это агрессивная позиция. Она давит психологически. Тебе хочется сжаться, закрыть голову.

Кейден встал в стойку. Он был выше Эйдена, и с поднятым мечом казался великаном.

— Когда он бьет сверху, инерция огромна. Блокировать такой удар твоим весом нельзя — он просто продавит твою защиту и раскроит череп. Отступать тоже нельзя — у него длиннее руки и длиннее клинок. Он достанет тебя на отходе.

— И что делать?

— Идти навстречу.

Эйден моргнул.

— Что?

— Ты должен шагнуть под удар. Внутрь дуги.

Кейден опустил меч и подошел ближе.

— Смотри. Меч — это рычаг. Самая большая скорость и сила удара — на конце лезвия. Там смерть. Но у гарды, у рукояти — скорость минимальна. Если ты шагнешь вплотную, лезвие пройдет за твоей спиной. Или ударит рукоятью. Это больно, может сломать ключицу, но не убьет.

Он вернулся на позицию.

— Твоя задача — спровоцировать его на сильный верхний удар. Изобразить страх. Пятиться. Спотыкаться. Пусть он поверит, что ты жертва. А когда он замахнется для финиша... ты прыгаешь ему в грудь.

— И что дальше?

— А дальше ты используешь то, что у тебя есть. Нож.

— Нож? На дуэли?

— Устав разрешает «личное вспомогательное оружие длиной не более локтя». Кинжал, дага, стилет. У тебя есть отцовский нож. Ты войдешь в клинч, прижмешься к нему так, чтобы он не мог использовать свой длинный меч, и всадишь нож ему в подмышку. Или в шею. Или в пах. Куда достанешь.

План звучал безумно. Самоубийственно. Шагнуть под падающую сталь.

— Это единственный шанс, — жестко сказал Кейден. — Один из десяти. Но это лучше, чем ноль. Вставай.

Начался ад.

Кейден не жалел его. Он бил палкой, имитируя меч. Бил сильно.

— Поздно! — удар по плечу. Эйден стиснул зубы.

— Рано! — удар по ребрам. Воздух вышибло из легких.

— Ты закрываешь глаза! Смотри на смерть, идиот! Если не видишь лезвия, ты труп!

Час за часом. Эйден падал в крапиву, вставал, снова падал. Ноги скользили по мокрым листьям. Правое плечо горело огнем, каждый рывок отдавался прострелом в шею.

К обеду он едва мог дышать. Рубаха прилипла к телу от пота и крови — швы на плече разошлись.

Они сделали перерыв. Кейден сидел на поваленном стволе, жуя сушеное мясо. Эйден лежал на земле, глядя в дыру в крыше, где виднелось серое небо.

— Гарет в лазарете, — сказал Кейден, не глядя на него. — Я узнавал. Ты пробил ему мышцу бедра. Ходить он может, но хромает. Это плюс. Он будет менее подвижен.

— Это минус, — прохрипел Эйден. — Если он не может бегать, он будет стоять в глухой обороне. Он не будет гоняться за мной.

— Верно мыслишь. Крысиная логика просыпается. — Кейден кинул ему кусок мяса. — Ешь. Тебе нужны силы.

— Что с работой? Меня хватятся.

— Марк прикрыл тебя. Сказал Гаррету, что ты заболел тифозной лихорадкой и он изолировал тебя в карантине. Никто не хочет проверять. Тиф пугает людей больше, чем драконы.

Эйден жевал жесткое, соленое мясо. Челюсть болела. Марк. Старик рисковал своим местом.

— Почему все помогают? — спросил он. — Марк, ты... Я никто.

— Ты — камень, брошенный в болото, — ответил Кейден. — Мы все здесь тонем в рутине, в иерархии, в страхе перед будущим. А ты барахтаешься. Это... развлекает. И раздражает. Людям нравится смотреть, как кто-то пытается сделать невозможное. Это дает им оправдание собственной трусости. «Вот, он попробовал и сдох, значит, я правильно сделал, что не рыпался».

— Утешил.

— Я реалист. Вставай. Еще двести повторений.

К вечеру второго дня Эйден перестал чувствовать ноги. Он двигался на чистой инерции, на рефлексах, вбитых болью.

Шаг — нырок — удар. Шаг — нырок — удар.

Кейден был безжалостен. Он менял темп, менял угол удара. Он заставлял Эйдена реагировать не на замах, а на движение плеча, на взгляд.

— Гарет будет смотреть туда, куда хочет ударить. Это инстинкт новичка, от которого трудно избавиться. Следи за его глазами.

Когда стемнело, они вернулись в подсобку. Эйден рухнул на кучу ветоши, не в силах даже снять сапоги.

Дверь скрипнула.

Эйден дернулся, рука метнулась к поясу, где лежал нож.

— Тише, — голос был женским.

В проеме стояла Элла. В руках — узелок, пахнущий едой.

Она вошла быстро, оглянулась и закрыла дверь.

— Марк сказал, где вы, — прошептала она. — Я принесла поесть. Нормальной еды, не сухарей.

Она развернула узелок. Горячий пирог с мясом, еще теплый. Бутылка молока.

Эйден набросился на еду, забыв про манеры. Желудок свело спазмом радости.

— Как там? — спросил он с набитым ртом.

— Тихо. Слишком тихо. — Элла присела на ящик, нервно теребя передник. — Студенты делают ставки. Десять к одному против тебя. Говорят, Гарет заказал особый меч. И...

Она замялась.

— Что?

— Я слышала, как служанки из лазарета болтали. К Гарету приходил алхимик из города. Приносил какие-то флаконы.

Эйден замер. Кейден, сидевший в углу и точивший нож, поднял голову.

— Стимуляторы? — спросил студент.

— Или обезболивающее, — предположила Элла. — У него нога гноится. Рана плохая. Ржавчина.

— Если он накачается чем-то, — задумчиво сказал Кейден, — он не будет чувствовать боли или ещё что. Но он потеряет осторожность. Это может сыграть нам на руку.

— Или он просто снесет мне голову первым же ударом, не заметив, что я проткнул его ножом, — мрачно добавил Эйден.

Элла посмотрела на него. В её глазах стояли слезы.

— Не умирай, Эйден. Пожалуйста. Ты единственный, кто дал отпор. Если они убьют тебя... это значит, что надежды нет. Что мы всегда будем грязью.

Она коснулась его руки — легкое, мимолетное прикосновение шершавой ладони.

— Я постараюсь, — соврал он.

Третий день. Финишная прямая.

Кейден исчез с утра. Вернулся к полудню, мрачнее тучи.

— Плохие новости, — бросил он, кидая на стол сверток. — Гарет не дурак. Или его друзья не дураки.

— Что случилось?

— Я видел его на балконе. Он ходит странно. Не хромает, а... волочит ногу, но корпус держит жестко. Слишком жестко.

— И что это значит?

— Кольчуга.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, как могильная плита.

— Под камзолом, — пояснил Кейден. — Тонкая, мифриловая или гномья сталь. Держит удар кинжала. Если ты нырнешь под удар и ударишь в корпус — нож сломается. А он тебя разрубит.

План рушился. «Размен» строился на ударе в корпус — самое доступное место в клинче.

— Шея? — спросил Эйден.

— Высоко. Тебе придется тянуться. Откроешь бок.

— Подмышка?

— Там тоже может быть кольчужное полотно. Богатые ублюдки заказывают полные комплекты.

Эйден сел, обхватив голову руками.

— Значит, всё зря?

— Нет. — Кейден подошел к нему. — Есть одно место, которое нельзя закрыть кольчугой, если хочешь двигаться. Внутренняя сторона бедра. Паховая артерия. Но это низко. Тебе придется падать.

— Падать?

— Да. Ты ныряешь под удар, но не входишь в клинч стоя. Ты падаешь на колени. Проскальзываешь мимо его ног. И бьешь снизу вверх, в промежность или бедро.

— Это еще рискованнее. Если я промахнусь, я буду на коленях перед человеком с мечом.

— Да. Но если попадешь — он истечет кровью за минуту.

Кейден посмотрел ему в глаза.

— Эйден, это не бой. Это казнь. Либо ты его, либо он тебя. Забудь про достоинство. Забудь про то, как это выглядит. Ты должен стать грязью, в которой он поскользнется.

Весь остаток дня они отрабатывали падение. Колени Эйдена превратились в кровавое месиво. Он учился падать мягко, перекатом, сразу выходя на удар.

Нож. Снизу. Вверх. Нож. Снизу. Вверх.

К вечеру пришла Миранда.

Она вошла без стука, в полном боевом облачении. Кейден, дремавший у входа, вскочил, но увидев капитана, опустил руку от меча.

Миранда оглядела их убежище. Сморщила нос от запаха пота и крови.

— Уютно, — бросила она. Взгляд остановился на Эйдене. — Выглядишь паршиво, парень.

— Готовлюсь к параду, капитан.

— Язвишь. Это хорошо. Значит, страх еще не парализовал мозг.

Она подошла ближе, положила на стол длинный, узкий предмет, завернутый в ткань.

— Декан утвердил дуэль. Завтра, на рассвете. Арена за казармами. Судьей буду я.

Она помолчала.

— Я не могу вмешиваться. Правила есть правила. Но я могу проследить, чтобы они соблюдались. Гарет заявил, что будет использовать фамильный меч. Это полуторник. Длина клинка — сорок дюймов. У тебя только нож.

— Устав разрешает, — сказал Кейден.

— Устав разрешает идиотизм, — отрезала Миранда. — Но Устав также гласит, что вызываемая сторона имеет право на выбор условий защиты. Я внесла поправку в протокол. Поединок «до первой смерти или неспособности продолжать бой». Никаких сдач. Никаких «до первой крови».

Эйден похолодел.

— Вы сделали это смертельным боем? Зачем?

— Потому что Гарет не остановится на первой крови, — жестко сказала Миранда. — Он будет резать тебя по кускам, пока ты не попросишь пощады, а потом добьет. Я даю тебе шанс закончить это одним ударом. Если ты сможешь.

Она развернула ткань на столе.

Внутри лежали кожаные наручи. Старые, потертые, с медными клепками.

— Это не подарок. Это инвентарь Академии, списанный. Если они пропадут, я не замечу. Надень. Они не спасут от прямого удара, но скользящий выдержат.

— Спасибо, — тихо сказал Эйден.

Миранда посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

— Не опозорь меня, конюх. Я поставила на тебя пять серебряников. Коэффициент двадцать к одному. Если выиграешь — куплю себе новые сапоги. Если сдохнешь — я плюну на твою могилу за то, что потеряла деньги.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.

Кейден усмехнулся.

— Она тебя любит. В своей извращенной манере.

— Она хочет новые сапоги.

— Одно другому не мешает. Надевай наручи. И спать. Завтра ты либо умрешь, либо станешь богаче на... жизнь.

Рассвет был красным. Солнце пробивалось сквозь дымку, окрашивая небо в цвет запекшейся крови.

Арена за казармами представляла собой круг утоптанного песка, огороженный деревянным частоколом. Обычно здесь тренировали новобранцев. Сегодня здесь собралась вся Академия.

Студенты на трибунах — шумные, возбужденные. Яркие камзолы, блеск украшений. Для них это было развлечение. Лучше, чем лекции по истории магии.

Работники стояли отдельно, у самого забора. Молчаливая серая масса. Эйден видел Томаса, бледного как мел. Видел Марка, хмурого, скрестившего руки на груди. Эллу, закрывшую лицо руками.

Он вышел на песок.

Ноги казались ватными. Сердце билось где-то в горле, гулко и больно. Правое плечо ныло, но после порции «лекарства» Кейдена (смесь трав и спирта) боль притупилась, стала далеким фоном.

Наручи Миранды плотно обхватывали предплечья. Нож отца висел на поясе. Рукоять теплая, знакомая.

С другой стороны круга вышел Гарет.

Он выглядел... великолепно.

Черный камзол с серебряной вышивкой. Высокие сапоги. Плащ, небрежно наброшенный на плечи (он сбросил его перед входом в круг). Волосы уложены.

Но Эйден видел другое.

Он видел, как Гарет приволакивает левую ногу. Видел неестественный блеск в глазах — зрачки расширены, пот на лбу, несмотря на утреннюю прохладу. Стимуляторы. Элла была права.

И он видел, как топорщится камзол на груди. Кольчуга. Кейден был прав.

Гарет достал меч. Это был не учебный клинок. Это была смерть, выкованная из стали. Длинный, хищный, с гравировкой на лезвии. Он свистнул им в воздухе, красуясь.

Толпа взревела.

Миранда вышла в центр круга.

— Тишина!

Гул стих.

— Поединок чести. Гарет ван дер Хольт против Эйдена... — она на секунду запнулась, не зная фамилии, — ...из Хэйвена. Бой до смерти или полной неспособности продолжать. Правила просты: не выходить за круг. Посторонним не вмешиваться.

Она посмотрела на Гарета.

— Готов?

— Всегда, — высокомерно бросил тот.

Она посмотрела на Эйдена.

— Готов?

Эйден вытащил нож. Он выглядел жалко против полуторного меча. Зубочистка против косы.

— Да.

— Бой!

Миранда отскочила назад.

Гарет не стал ждать. Он не стал кружить или оценивать. Он был под стимуляторами, он был зол, и он хотел закончить это быстро.

Он рванул вперед.

Для человека с раненой ногой он был пугающе быстр. «Берсерк» заглушил боль.

Эйден увидел его глаза. В них не было тактики. Только желание убить.

Гарет замахнулся. Не сверху, как предсказывал Кейден. Сбоку. Широкий, рубящий удар, нацеленный, чтобы перерубить Эйдена пополам.

План рухнул в первую секунду.

Никакого «Сокола». Никакого верхнего удара. Грубая сила.

Эйден отшатнулся назад. Кончик меча просвистел в дюйме от его живота, разрезав рубаху. Холод стали обжег кожу.

Толпа ахнула.

Гарет, используя инерцию промаха, развернулся и ударил снова — наотмашь, обратным хватом.

Эйден упал. Не специально. Он споткнулся о собственную ногу.

Это спасло ему жизнь. Меч прошел там, где секунду назад была его шея.

Он перекатился по песку, глотая пыль.

— Вставай, крыса! — заорал Гарет. — Умри стоя!

Эйден вскочил на ноги. Дыхание сбилось. Страх, ледяной и острый, пронзил все тело. Все тренировки, все планы... в реальном бою все исчезло. Остался хаос.

Гарет наступал. Он улыбался. Он чувствовал свое превосходство.

— Ты думал, я буду играть с тобой? — Гарет сделал выпад. Эйден едва успел отбить его ножом — сталь звякнула о сталь, руку прострелило болью до самого плеча. Нож чуть не вылетел из пальцев. — Я учился убивать, пока ты копался в навозе!

Удар ногой в живот.

Эйден согнулся, хватая воздух. Гарет ударил рукоятью меча по затылку.

Мир взорвался искрами. Эйден рухнул на колени. Песок забился в рот.

— Вот твое место, — голос Гарета звучал словно сквозь вату. — На коленях.

Эйден видел сапоги Гарета перед своим лицом. Черная кожа, серебряные пряжки.

Он видел, как Гарет поднимает меч. На этот раз — высоко. В стойку «Сокол».

Чтобы казнить. Чтобы отрубить голову одним красивым ударом на потеху публике.

Время не остановилось. Оно просто стало очень четким.

Эйден видел нитку на штанине Гарета. Видел каплю пота, стекающую по его подбородку. Видел, как напряглись мышцы на его руках, поднимающих тяжелый клинок.

Гарет открылся.

Он поверил в свою победу. Он встал в ту самую стойку, которую они разбирали три дня.

Эйден не стал ждать удара.

Он не стал вставать.

Он сжался в пружину. Боль, страх, унижение — все это сгорело, превратившись в топливо.

Когда меч Гарета пошел вверх, в мертвую точку замаха, Эйден прыгнул.

Не вверх. Вперед и вниз.

В ноги.

Как крыса.

Он врезался плечом — тем самым, больным плечом — в колени Гарета.

Гарет, стоявший в высокой стойке, с центром тяжести, смещенным вверх, не ожидал удара по ногам.

Он пошатнулся. Меч, уже начавший движение вниз, пошел криво.

Эйден оказался внизу. В «слепой зоне».

Он почувствовал запах кожи, пота и железа.

Его правая рука с ножом жила своей жизнью. Она помнила тысячи повторений.

Нож. Снизу. Вверх.

Эйден ударил. Не глядя. Со всей силы, на которую был способен.

Лезвие вошло во что-то мягкое. Внутренняя сторона бедра. Выше колена, там, где заканчивалась кольчужная юбка, но еще не начинался паховый щиток.

Удар был страшным. Нож вошел по рукоять.

Эйден почувствовал, как горячая жидкость хлынула ему на руку.

Гарет закричал. Не героически. Страшно, визгливо.

Меч выпал из его рук.

Гарет рухнул на Эйдена, придавив его своим весом. Они покатились по песку, сплетаясь в клубок из тел, криков и крови.

Эйден пытался вырваться, но Гарет, обезумевший от боли и шока, вцепился ему в горло. Пальцы дворянина сжимались, перекрывая кислород.

— Сдохни! Сдохни со мной! — хрипел Гарет, брызгая кровавой слюной.

Эйден бил его свободной рукой, бил головой, пытался скинуть. Нож остался в ноге Гарета.

Воздух кончался. Перед глазами поплыли черные круги.

Вдруг хватка ослабла.

Глаза Гарета остекленели. Он обмяк, навалившись на Эйдена тяжелым, мертвым грузом.

Кровь из артерии била фонтаном, заливая песок, заливая лицо Эйдена, заливая весь мир красным.

Тишина накрыла арену.

Эйден лежал под своим врагом, глядя в красное небо, и жадно хватал ртом воздух, пахнущий железом.

Он был жив.

Но когда он попытался столкнуть с себя тело, резкая боль пронзила бок.

Он скосил глаза вниз.

Из его левого бока, прямо под ребрами, торчал стилет. Тот самый «вспомогательный клинок», который Гарет достал в падении.

Эйден даже не почувствовал удара.

Мир начал сереть по краям. Звуки возвращались — крики толпы, топот бегущих людей.

Кто-то оттащил тело Гарета. Лицо Миранды нависло над ним. Она что-то кричала, но Эйден не слышал слов. Он видел только, как шевелятся ее губы.

Холод.

Холод, который не мог прогнать даже раскаленный песок арены.

Эйден закрыл глаза.

«Я выиграл», — подумал он.

И провалился в темноту.

Глава 7 - Живая мишень

Эйден открыл глаза. Потолок был незнакомым — серый камень, покрытый копотью от факелов, низкие своды. Не конюшня. Не казарма.

Он попытался вдохнуть, не получилось, слишком больно. Такая яркая боль и горячая, словно стилет Гарета все еще торчал между ребрами, проворачиваясь с каждым ударом сердца.

— Лежи, дурак.

Голос прозвучал откуда-то сбоку. Сухой, деловитый.

Эйден скосил глаза. Шея скрипнула, как несмазанная петля.

На табурете у стены сидела Миранда. Она была без доспехов, в простой льняной рубахе и кожаном жилете. На коленях у нее лежал небольшой мешочек, и она методично пересчитывала серебряные монеты, выкладывая их столбиками на край стола.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

— Я жив? — собственный голос показался Эйдену чужим. Хриплым, как скрежет лопаты по камню.

— К моему удивлению — да. — Миранда не прервала своего занятия. — И к удивлению букмекеров. Коэффициент двадцать к одному, Эйден. Ты сделал меня богаче на сто серебряников. Это, кстати, больше, чем ты заработаешь за десять лет, если продолжишь грести навоз.

Эйден попытался приподняться на локтях, но руки были ватными. Он рухнул обратно на жесткую подушку, набитую соломой.

— Гарет...

Рука Миранды замерла над столбиком монет. Она медленно повернула голову. Ее лицо было жестким, лишенным той бравады, что была на арене.

— Гарет ван дер Хольт жив.

Слова упали в тишину комнаты тяжело, как камни в воду.

Эйден закрыл глаза. Жив.

Он помнил, как нож вошел в бедро. Помнил фонтан крови. Помнил, как жизнь вытекала из благородного ублюдка. Он был уверен, что убил его.

— Как? — выдохнул он.

— Ты пробил бедренную артерию. Смертельная рана для любого солдата на поле боя. Смертельная для тебя, для меня, для любого из персонала. — Миранда взяла монету, подбросила ее и поймала. — Но не для сына барона, у которого в сумке есть флакон "целебного чудо-эликсира" и отца оплачивающего услуги высших клириков храма.

Она усмехнулась, но улыбка не коснулась глаз.

— Его залатали прямо на песке, пока тебя тащили сюда. Лучшие магистры Академии вливали в него ману, как воду в дырявую бочку. К вечеру он уже был в сознании. Через месяц он будет ходить. Через два — бегать. Может, останется легкая хромота на плохую погоду, как напоминание о том, что нельзя недооценивать крыс. Но он не калека.

Эйден смотрел в потолок. Жив. Богат. И, несомненно, зол.

— Значит, я труп, — констатировал он. — Просто отложенный.

— Технически — нет. — Миранда сгребла монеты обратно в мешочек. Звон серебра показался Эйдену похоронным колоколом. — Дуэль была официальной. Под протокол. Декан лично завизировал результат. Ты победил по правилам "до неспособности продолжать". Гарет потерял сознание первым. Ты выиграл. Законы Ордена запрещают кровную месть за результаты санкционированного поединка.

Она встала, подошла к койке и нависла над ним. От нее пахло табаком и оружейным маслом.

— Но есть законы, а есть жизнь, парень. Ты унизил его. Ты не просто победил — ты вскрыл его как свинью на глазах у всей школы. Ты показал, что его хваленая техника, его гномий меч и его родословная не стоят и ломаного медяка против злости и грязного ножа. Такое не прощают.

— Что мне делать? — Эйден посмотрел ей в глаза.

— Бежать, — просто сказала она. — Прямо сейчас. Я могу закрыть глаза на то, что ты исчезнешь до рассвета. Возьми свои пожитки и иди на юг. В Вольные города. Там не спрашивают имен.

Эйден молчал. Бок пульсировал болью. Бежать. Снова. Как он бежал с фермы.

Куда? У него нет денег. Нет еды. Рана в боку открывается при каждом движении. Он сдохнет в канаве через два дня пути от заражения крови или голода.

И еще кое-что.

Внутри, под слоями боли и страха, тлел уголек.

Он победил. Он вышел против "Сокола" и сломал ему крылья. Он, конюх, заставил благородного жрать песок. Это чувство... оно было пьянящим. Страшным.

— Нет, — сказал он.

Миранда приподняла бровь.

— Нет? Ты ударился головой сильнее, чем я думала.

— У меня контракт, — упрямо повторил Эйден, цепляясь за эту бумажку как за щит. — Я сотрудник Академии. Если я сбегу, я стану дезертиром. Меня будут искать. А здесь... здесь есть Устав.

— Устав, — фыркнула Миранда. — Бумага хорошо горит, Эйден. Но это твой выбор.

Она направилась к двери.

— Твоя рана зашита. Алхимик дал мазь, но на "чудо-эликсиры" для конюхов бюджета нет. Будет гноиться — прижжем. Вставать можно завтра. К работе приступить через три дня. И, Эйден?

Она остановилась на пороге.

— Не думай, что теперь ты герой. Для студентов ты — выскочка. Для преподавателей — проблема. А для Гарета ты — мишень. Ты выиграл жизнь, но потерял покой.

Дверь захлопнулась.

Эйден остался один в полумраке. Он попытался пошевелиться, найти удобное положение, но любое движение отдавалось вспышкой боли.

Он сунул руку под подушку. Пальцы нащупали холодную сталь. Нож отца. Лезвие было чистым — кто-то, наверное, Кейден или Миранда, вытер кровь. Но Эйден знал, что сталь помнит вкус.

Он выжил. Гарет выжил.

Война не закончилась. Она только началась.

Три дня прошли в тумане.

Эйден лежал в каморке при лазарете, слушая, как за стеной живет Академия. Звон колокола, топот сапог, далекие команды инструкторов.

К нему никто не приходил. Ни Томас, ни Рик, ни Элла. Это было понятно. Дружба с "бешеным конюхом" теперь стоила дорого. Люди боялись заразиться его судьбой.

Единственным посетителем стал Кейден.

Он появился на второй вечер, бесшумно, как тень. Присел на край койки, жуя яблоко.

— Выглядишь как дерьмо, — приветливо сказал он.

— Спасибо учителю, — огрызнулся Эйден.

— Не благодари. Ты выполнил задачу. Ты не сдох. — Кейден откусил кусок яблока. — И ты стал богаче.

Он бросил на одеяло небольшой кожаный кошель. Эйден не стал его трогать.

— Что это?

— Мой выигрыш. Часть его. Я ставил на тебя, помнишь? Десять серебряников. Спор я выиграл, но ставки у букмекеров принесли больше. Здесь пятьдесят монет.

Пятьдесят серебряников. Целое состояние. Долг Граусу — почти весь. Цена двадцати коров. Или двух лет спокойной жизни.

— Зачем? — спросил Эйден.

— Считай это инвестицией. Или платой за шоу. — Кейден перестал жевать. Его лицо стало серьезным. — Слушай внимательно. Гарет в своем особняке в городе. Его папаша прислал карету с гербами и забрал сыночка лечиться домой. Но он вернется. Через месяц, может, полтора.

— И убьет меня.

— Нет. Если бы он хотел тебя убить, наемники уже перерезали бы тебе глотку ночью. — Кейден покачал головой. — Ты не понимаешь психологию таких, как он. Ты сломал его публично. Если он просто закажет тебя, все будут знать, что он испугался реванша. Что он слаб. Ему нужно восстановить статус. Ему нужно доказать, что твоя победа была случайностью. Ошибкой.

Кейден наклонился ближе.

— Он захочет повторить. Но на своих условиях. Когда он будет здоров, а ты... когда ты будешь сломлен. Они будут давить на тебя. Лишать сна. Штрафовать. Унижать. Заставлять делать грязную работу, пока ты не превратишься в тряпку. И тогда он вызовет тебя снова. Чтобы раздавить показательно.

— Значит, у меня есть месяц?

— У тебя есть месяц, чтобы перестать быть крысой с ножом и стать кем-то, кто может держать меч не только от страха.

Эйден посмотрел на свои руки. Мозоли, ссадины, грязь под ногтями.

— Ты будешь меня учить?

Кейден усмехнулся и встал.

— Я? Нет. Я свое дело сделал. Меня и так уже вызывают к ректору за "неуставные отношения с персоналом". Если я продолжу возиться с тобой, меня исключат. А я хочу закончить обучение.

Он пошел к выходу.

— Но я оставил тебе деньги. Купи нормальной еды. Купи сапоги, в которых можно двигаться. И... начни думать головой. Твоя жилка спасла тебе жизнь один раз. Второй раз она тебя скорее всего убьет.

Кейден ушел. Эйден сжал кошель в руке. Серебро было тяжелым.

Пятьдесят монет. Свобода. Он мог бы уйти.

Но он вспомнил глаза Гарета. Вспомнил тот момент, когда меч "Сокола" пошел вверх.

Если он уйдет, он всю жизнь будет оглядываться. Он будет беглецом.

Если он останется... он может умереть. Но он умрет с мечом в руке.

Возвращение в казарму было тихим.

Эйден вошел, прихрамывая на левую ногу. Шов на боку тянул, каждое движение отдавалось тупой болью.

В комнате было людно. Вечер, все вернулись с работы.

Разговоры стихли мгновенно.

Томас замер с ложкой у рта. Рик опустил рубаху, которую штопал. Элла, сидевшая в углу, вжалась в стену.

Они смотрели на него не как на друга. И не как на врага. Они смотрели на него как на стихийное бедствие. Как на пожар, который может перекинуться на их дома.

Эйден прошел к своей койке. Его сундук был на месте. Вещи не тронуты.

Он сел, стараясь не морщиться от боли.

— Привет, — сказал он в тишину.

Томас медленно опустил ложку.

— Ты вернулся.

— А должен был не вернуться?

— Мы думали... — Томас замялся. — Гаррет (старшина) сказал, что тебя переведут. Или выгонят.

— Я все еще здесь.

— Это ненадолго, — буркнул Рик, не поднимая глаз от шитья. — Ты теперь меченый, Эйден. С тобой рядом стоять опасно.

— Я никого не просил стоять рядом.

— Ты не понимаешь, — Рик бросил рубаху. — В кузнице сегодня мастер два раза проверял мою работу. Придирался к каждому гвоздю. Спрашивал, знаю ли я тебя. Спрашивал, о чем мы говорим. Нас всех теперь проверяют. Из-за тебя.

Эйден почувствовал укол вины. Он не подумал об этом. Его война задела и их.

— Простите, — сказал он. — Я не хотел.

— "Не хотел", — передразнил Рик. — Ты пырнул дворянина. Ты хоть понимаешь, что наделал? Ты сломал порядок. Теперь гайки закрутят так, что дышать будет нечем.

Элла встала и молча подошла к Эйдену. Она поставила на его сундук миску с кашей. Холодной, но полной.

— Ешь, — тихо сказала она. — Тебе нужны силы.

Рик фыркнул, но промолчал.

Эйден ел, чувствуя на себе взгляды. Он понимал их страх. Они были людьми системы. Они выживали, будучи незаметными. А он стал прожектором, который высветил их всех.

В дверь постучали. Не палкой, как будил Гаррет. Кулаком. Властно.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина, которого Эйден раньше видел только издали. Высокий, лысый, с лицом, похожим на дубленую кожу. Шрам через переносицу делал его взгляд тяжелым, немигающим.

Мастер по оружию Торн. Главный инструктор боевой подготовки. Человек, которого боялись даже старшекурсники.

Он обвел взглядом комнату. Слуги вжались в койки.

Взгляд Торна остановился на Эйдене.

— Ты, — пророкотал он. Голос был низким, как раскат грома. — Собирай вещи.

Сердце Эйдена упало. Вот и все. Выгоняют. Или в тюрьму.

— Куда? — спросил он, вставая. Боль в боку заставила его скривиться, но он выпрямился.

— Ты больше не конюх. Марк отказался держать тебя. Сказал, что лошади нервничают рядом с тобой, а он не хочет отвечать за труп в стойле.

— Меня увольняют?

Торн усмехнулся. Это была страшная улыбка — оскал старого волка.

— Увольняют? Нет. Контракт есть контракт. Ты доказал, что умеешь держать удар. И ты доказал, что умеешь выживать, когда тебя убивают. Такие навыки редки для навозного жука.

Торн шагнул в комнату, заполнив ее своим присутствием.

— У нас нехватка персонала на полигоне. Студентам нужно тренировать удары в полную силу. Манекены не дают сдачи. Они не кричат, не уклоняются и не боятся. Студенты привыкают бить по дереву, а потом умирают в первом же реальном бою, потому что враг двигается.

Эйден похолодел. Он слышал об этом. "Ассистенты". Живые мишени. Люди, которые надевают стеганые доспехи и выходят против студентов с затупленным, но тяжелым железом. Работа, на которой ломают кости за полгода.

— Вы хотите сделать меня мишенью?

— Я хочу сделать тебя полезным, — отрезал Торн. — Плата — десять медяков в месяц. Двойной паек. И комната в блоке для персонала полигона. Но работа каждый день. Спарринги. Отработка приемов.

— А если я откажусь?

— Тогда ты нарушаешь контракт о перераспределении. Трибунал. Каторжные работы в шахтах.

Выбора не было. Шахты — это медленная смерть в темноте. Полигон — это боль, но это... возможность. Возможность видеть технику. Возможность учиться, пусть и получая удары.

Эйден посмотрел на Томаса. Тот отвёл взгляд.

— Я согласен.

— Вещи. Живо.

Эйден сгреб свои пожитки в мешок. Кошель с серебром спрятал глубоко за пазуху. Нож — на пояс.

Он не стал прощаться. Здесь больше не было его места.

Он вышел за Торном в ночную прохладу.

— Ты думаешь, ты победил, потому что ты особенный? — спросил Торн, не оборачиваясь, пока они шли через двор.

— Нет. Я победил, потому что он ошибся.

Торн хмыкнул.

— Верно. Но теперь ошибки будут твоей работой. Каждая твоя ошибка будет стоить синяка. Каждая их ошибка будет учить тебя. Если выживешь — через год будешь стоить десятка таких, как Гарет. Если нет — закопаем за стеной.

Они подошли к длинному низкому зданию у самого края тренировочных полей. Оттуда пахло потом, кожей и дешевым пивом.

— Добро пожаловать в Мясорубку, парень, — Торн открыл дверь.

Новая жизнь началась на следующее утро.

"Мясорубка" оправдывала свое название. Здесь жили двенадцать человек — "ассистенты". Бывшие солдаты, спившиеся наемники, должники и просто отчаявшиеся люди.

Они были жестче, чем конюхи. У них были шрамы, сломанные носы и пустые глаза. Они не задавали вопросов. Новичок? Хорошо. Завтра посмотрим, как ты кричишь.

Работа была простой и страшной.

Шесть утра. Подъем. Завтрак — густая каша с мясом (Торн не врал, кормили лучше, чем в конюшне).

Семь утра. Полигон.

Эйдену выдали снаряжение. Стеганый гамбезон — толстый, тяжелый, пропахший чужим потом. Шлем с решеткой, ограничивающий обзор. Щит — тяжелый, деревянный, обитый кожей.

— Твоя задача — жить, — сказал старший смены, одноглазый верзила по имени Брут. — Студенты первого курса. Отработка ударов "сверху-вниз" и "колющий". Ты стоишь, закрываешься щитом. Иногда огрызаешься палкой, чтобы они не расслаблялись. Понял?

— Понял.

Первый час был адом.

Первокурсники были неумелыми, но сильными. Они били тяжелыми тренировочными мечами. Удары сыпались на щит, отдаваясь в больное плечо. Каждый удар — как молотом по кости.

Дзынь. Бам. Дзынь.

Эйден стискивал зубы. Рана в боку горела. Ноги дрожали.

— Держи щит выше, мясо! — орал инструктор. — Ты открываешь голову!

Студент — пухлый парень с красным лицом — ударил со всей дури. Эйден принял удар на щит, но инерция отбросила его назад. Он споткнулся, упал.

— Встать! — рявкнул инструктор. — Лежачего добивают!

Эйден встал.

К полудню он перестал чувствовать левую руку. Она просто висела, привязанная к щиту ремнями.

Но он начал видеть.

Стоя под градом ударов, он начал замечать то, о чем говорил Кейден.

Вот этот парень перед ударом отводит локоть. Значит, удар пойдет справа. Можно чуть сместить щит заранее.

Вот этот — смотрит на ноги. Будет бить низко.

Вот этот — закрывает глаза в момент удара. Он боится. Его можно пугнуть замахом, и он собьет собственный ритм.

Эйден начал экспериментировать. Осторожно. Микроскопически.

Сместил вес. Принял удар не плашмя, а под углом. Меч студента соскользнул, провалился в пустоту. Парень потерял равновесие, чуть не упал.

— Эй! — возмутился студент. — Стой ровно!

— Простите, господин, — прохрипел Эйден. — Поскользнулся.

Но в следующий раз он сделал это снова.

Это была другая тренировка. Не с мечом, а с собственным телом. Учиться принимать боль. Учиться видеть начало движения. Учиться быть скалой, о которую разбиваются волны.

Вечером, когда он стянул с себя мокрый гамбезон, его тело было картой синяков. Новых, поверх старых.

Он сидел на лавке в раздевалке, пытаясь отдышаться.

Рядом сел Брут. Он снял шлем, обнажив лысый череп, покрытый шрамами.

— Слышал про тебя, — сказал он, разматывая бинты с рук. — Тот самый, что пырнул ван дер Хольта.

Эйден напрягся. Драться сил не было.

— Ну я.

Брут хмыкнул. Достал флягу, сделал глоток, протянул Эйдену.

— Неплохо. Для конюха.

Эйден взял флягу. Спирт обжег горло.

— Гарет вернется, — сказал Брут. — Все знают. И когда он вернется, он придет сюда. На полигон. Сюда часто приходят "спустить пар". И он попросит тебя в пару.

— Я знаю.

— У тебя плохая защита слева. Ты бережешь раненый бок, и это видно. Опытный боец будет бить именно туда.

Эйден посмотрел на одноглазого.

— И что делать?

— Перестать жалеть себя. Боль — это информация. Если болит — значит, ты еще жив. Закрывай бок движением ног, а не щитом. Щит нужен для головы.

Брут забрал флягу.

— Завтра покажу, как вязать клинч щитом. Если, конечно, не сдохнешь.

— Не сдохну.

Брут усмехнулся.

— Посмотрим. Здесь все так говорят в первый день.

Прошел месяц.

Месяц боли. Месяц пота. Месяц крови.

Эйден изменился. Он не вырос (еды хватало, но нагрузки сжигали все), но стал жилистым, как корень старого дерева. Его руки огрубели настолько, что он наверное мог бы держать горячие угли пальцами.

Шрам на боку затянулся, превратившись в уродливый розовый рубец. Плечо срослось, хотя и ныло на дождь.

Он научился спать урывками — по пятнадцать минут между сменами. Научился есть все, что дают.

И он научился смотреть.

Он видел сотни боев. Видел ошибки. Видел удачные приемы. Его тело, вынужденное выживать под градом ударов, впитывало рефлексы.

Он больше не падал от толчка. Он научился "укореняться" — чуть сгибать колени, смещать центр тяжести, превращаясь в монолит.

Он научился использовать щит не как стену, а как оружие. Удар кромкой щита в кисть — и меч противника теряет силу. Толчок плоскостью в момент замаха — и противник открывается.

Конечно, он не мог бить студентов. Это было запрещено. Но он мог делать их жизнь сложной. Он стал "неудобным" манекеном.

Студенты ненавидели спарринговать с ним.

— Этот урод какой-то скользкий! — жаловался один второкурсник. — Я бью, а его там нет. Или щит стоит так, что меч соскальзывает.

Против Эйдена вышел рыжий верзила с третьего курса. В руках — двуручный тренировочный меч. Тяжелая дура, которой можно перерубить лошадь, даже если она тупая.

— Не дергайся — бросил рыжий, вставая в стойку. — Сделаю быстро.

Он замахнулся. Эйден видел этот замах уже сотню раз. Плечо пошло назад, корпус развернулся. Слишком широко. Слишком самоуверенно. Он открылся, веря в свою силу и броню.

Раньше Эйден закрылся бы щитом, принял удар, от которого отсохла бы рука, и молился, чтобы кости выдержали.

Сейчас он сделал шаг вперед. Вплотную. В зону, где длинный клинок бесполезен.

Он резко ударил кромкой щита по гарде меча в самом начале движения. Железо звякнуло о железо. Рычаг сработал. Меч рыжего клюнул носом в землю, сбив весь ритм.

Студент по инерции полетел вперед. Эйден просто не ушел с дороги, жестко встретив его плечом.

Рыжий споткнулся, запутался в собственных ногах и с грохотом рухнул.

На полигоне повисла тишина. А потом кто-то засмеялся. Смеялись другие студенты.

Рыжий вскочил, красный как рак, вытирая грязь с лица.

— Ты! Ты подставил ножку! Это не по правилам!

Эйден стоял спокойно, опустив щит. Дыхание даже не сбилось.

— В реальном бою правил нет, господин, — тихо ответил он. — Есть живые и мертвые.

Торн, наблюдавший с края площадки, ничего не сказал. Только хмыкнул и сделал пометку в своих записях. Но вечером Брут молча положил в миску Эйдена свой кусок хлеба.

Инструкторы, наоборот, начали его замечать.

— Эйден! — орал Торн. — Встань в пару к Карлу. Пусть попотеет. Остальные — мешки с соломой по сравнению с тобой.

Это была странная, извращенная форма уважения. Он был лучшим куском мяса в мясорубке.

Но он помнил слова Кейдена. Месяц.

Время истекало.

Слухи ползли по Академии. Гарет вернулся. Его видели в городе. Он ходил без трости. Он заказал новые доспехи.

День расплаты приближался.

Однажды вечером, когда Эйден чистил снаряжение в оружейной, дверь открылась.

На пороге стоял не студент и не инструктор. Человек в сером плаще, с капюшоном, скрывающим лицо.

— Эйден из Хэйвена? — голос был тихим, шелестящим.

— Кто спрашивает? — Эйден положил руку на нож. Привычка.

Человек откинул капюшон. Обычное лицо. Ничем не примечательное. Глаза водянистые, пустые. Слуга. Но не простой.

— У меня послание. От господина ван дер Хольта.

Эйден напрягся.

— Он хочет дуэль?

— Нет, — человек улыбнулся, и от этой улыбки повеяло холодом. — Дуэль — это для равных. Господин считает, что вы уже получили свою минуту славы. Второй раз марать руки он не будет.

— Тогда чего он хочет?

— Он хочет, чтобы вы знали: он помнит. И он умеет ждать.

Человек достал из-под плаща сверток и положил его на стол.

— Это вам. Подарок в честь выздоровления господина.

Человек развернулся и вышел, растворившись в сумерках.

Эйден подошел к столу. Сверток был завернут в дорогую бархатную ткань.

Он развернул его.

Внутри лежал ошейник.

Железный, тяжелый, с шипами внутрь. Гравировка на металле: "Собственность псарни ван дер Хольтов".

И записка. Одно слово, написанное изящным почерком:

"Скоро".

Эйден смотрел на ошейник. Это было не просто оскорбление. Это было обещание. Гарет не собирался убивать его быстро. Он собирался превратить его в раба. Сделать так, чтобы Эйден сам умолял о смерти.

В груди поднялась холодная, яростная волна.

Он взял ошейник. Металл холодил руку.

— Скоро, — прошептал Эйден.

Глава 8 - Геометрия боли

Щит треснул. Звук был сухой, короткий, как выстрел ломающейся ветки. Эйден почувствовал, как вибрация прошла сквозь руку, отдаваясь в плече, в ключице, в зубах.

— Держи строй, дрищ! — рявкнул инструктор.

Эйден не стал проверять щит. Он просто сместил вес на правую ногу. Студент перед ним — высокий первокурсник с потным лицом и безумными глазами — заносил тренировочный молот для второго удара.

Никакой техники. Просто желание ударить по чему-то живому.

Молот пошел вниз. Широкая дуга. Слишком широкая.

Эйден мог бы отступить. Это было бы безопасно. Но инструктор смотрел. Отступать нельзя. Мишень должна стоять.

Он шагнул вперед.

Не под удар. Внутрь удара.

Кромка щита врезалась студенту в запястье. Не сильно. Просто чтобы сбить траекторию. Молот, потеряв инерцию, чиркнул по плечу Эйдена и ухнул в грязь.

Студент пошатнулся, наткнулся на щит Эйдена, как на стену.

— Ты чего творишь? — прошипел парень, пытаясь восстановить дыхание. От него пахло чесноком и страхом.

— Стою, господин, — сказал Эйден.

— Ты меня толкнул.

— Вы споткнулись.

Инструктор свистнул.

— Смена! Следующая пара!

Эйден опустил щит. Левая рука не разгибалась. Пальцы, примотанные к скобе кожаными ремнями, онемели час назад.

Он отошел к деревянному ограждению, где сидели другие «ассистенты». Брут протянул ему ковш с водой. Вода была теплой, с привкусом железа из бочки, но Эйден пил жадно, проливая на подбородок.

— Третий щит за неделю, — заметил Брут, глядя на трещину в досках. — Торн вычтет из жалования.

— Это был молот, — Эйден вытер рот рукавом. — Дерево не держит молот.

— Торну плевать. Он скажет, что ты должен был принимать удар на умбон, а не на край.

Эйден сел на скамью. Ноги гудели. Месяц в «Мясорубке» научил его одной вещи: боль конечна. У нее есть дно. Когда ты достигаешь дна, становится все равно. Ты просто механизм. Принять удар. Дышать.

Пятьдесят серебряников лежали в тайнике под полом в бараке. Он не потратил ни монеты.

Он мог бы уйти. Прямо сейчас перелезть через стену, пока инструкторы заняты обедом. Купить место в караване. Уехать на юг.

Но он сидел и смотрел, как следующий «кусок мяса» — тощий парень по имени Скип — выходит против двух студентов с короткими мечами.

Скип боялся. Он пятился. Он поднимал щит слишком высоко, закрывая глаза.

— Ноги! — крикнул Эйден, но было поздно.

Один из студентов сделал подсечку. Скип рухнул. Второй студент, смеясь, обозначил добивание, ударив плашмя по шлему. Звон стоял такой, что Скип, наверное, оглох.

— Идиот, — сплюнул Брут. — Он не доживет до конца недели.

— Он боится.

— Страх — это приглашение. Они чувствуют его, как собаки. Если ты боишься, они бьют сильнее. Если ты стоишь как камень, они начинают сомневаться.

Эйден посмотрел на свои руки. Мозоли стали твердыми, как подошва сапога.

— Гарет вернулся, — сказал он.

Брут замер с ковшом в руке.

— Откуда знаешь?

— Видел карету у административного корпуса. С гербами. И носильщиков с сундуками.

— Хреново, — Брут допил воду. — Значит, скоро начнется цирк.

— Он не придет сразу.

— Конечно не придет. Он сначала проверит почву. Послушает слухи. Узнает, сломался ты или нет.

Брут повернулся к нему. Единственный глаз смотрел цепко, оценивающе.

— Ты ведь что-то задумал, парень. Я вижу. Ты не просто терпишь. Ты учишься. Вчера ты поймал клинок Карла на гарду щита и вывернул. Это не уровень мишени.

— Я просто стараюсь приспособиться.

— Врешь. Ты готовишься.

Эйден не ответил. Он встал, разминая затекшую спину.

— Моя очередь.

На плац выходила группа третьекурсников. У них было настоящее оружие. Затупленное, но стальное. Тяжелое.

Эйден взял новый щит из кучи у стены. Этот был тяжелее, из дуба, обтянутый сыромятиной.

Он вышел в круг.

Третьекурсник — крепкий парень с шрамом на щеке — кивнул ему. Без презрения. Просто как инструменту.

— Отработка связок, — сказал студент. — Верхний, боковой, укол. Не падай сразу.

— Да, господин.

Удар.

Эйден принял его на центр щита. Вибрация.

Удар.

Он сместил корпус. Меч соскользнул.

Укол.

Самое опасное. Даже тупой конец может сломать ребра сквозь гамбезон.

Эйден не стал блокировать. Он сделал полшага в сторону. Меч прошел в дюйме от бока.

Студент нахмурился, но продолжил. Темп рос.

Эйден превратился в тень. Он не сопротивлялся силе, он пропускал ее мимо. Шаг, поворот, наклон. Щит стал не стеной, а плавником, который направлял поток стали.

Он не думал о Гарете. Он не думал о побеге.

Он думал о геометрии. Угол атаки. Длина рычага. Центр тяжести.

Кейден был прав. Бой — это не магия. Это физика.

Студент выдохся через пять минут. Он опустил меч, тяжело дыша.

— Неплохо, — бросил он. — Ты крепкий. Как тебя звать?

— Эйден.

— Буду просить тебя в пару, Эйден. Остальные падают чуть их задень.

Студент ушел.

Эйден остался стоять. Пот заливал глаза.

В толпе зрителей у ограды мелькнуло знакомое лицо.

Элла.

Она стояла с корзиной белья, глядя на него сквозь прутья забора. Ее лицо было бледным.

Эйден хотел кивнуть ей. Поднять руку.

Она отвернулась и быстро пошла прочь, ссутулившись, словно ожидала удара в спину.

Эйден опустил щит.

Он был заразен.

Вечером бараки «Мясорубки» напоминали лазарет. Запах мази от ушибов, кислого пота и дым от дешевого табака был таким густым, что его можно было резать ножом.

Скип лежал на своей койке и тихо скулил. У него была сломана ключица. Торн не стал звать лекаря, просто дал парню тряпку в зубы и дернул руку, вправляя кость. Теперь Скип был бесполезен. Завтра его вышвырнут за ворота без выходного пособия.

Эйден сидел на полу в дальнем углу, чистил нож. Шрк. Шрк. Шрк.

— Дай поспать, — пробурчал кто-то с верхней койки.

Эйден убрал точильный камень.

Брут сидел за столом, играя в кости сам с собой.

— Тебе нужны сапоги, — сказал он, не оборачиваясь.

— У меня есть сапоги.

— У тебя есть мусор на кожаной подошве. Ты скользишь. Сегодня на третьем спарринге ты чуть не уехал на грязи. Если бы тот парень был быстрее, он бы пробил тебе шлем.

— Хорошие сапоги стоят пять серебряников.

— А жизнь стоит дешевле? — Брут бросил кости. Две шестерки. — У тебя есть деньги. Я знаю. Кейден оставил.

Эйден напрягся.

— Ты рылся в моих вещах?

— Я не крыса. Но я слышу, как ты проверяешь тайник каждую ночь. Доска скрипит.

Брут повернулся.

— Слушай, парень. Ты копишь на побег. Это понятно. Но ты не убежишь. Не сейчас. Гарет перекрыл выходы.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть уши на кухне. И в конюшне. Твой бывший хозяин, Марк, болтал с поставщиком зерна. На воротах города стоят люди ван дер Хольта. У них описание каждого, кто похож на тебя. Они проверяют телеги.

Эйден почувствовал, как холод сжал желудок.

— Зачем? Я никто.

— Ты — пятно на его чести. Он не даст тебе просто исчезнуть. Он хочет, чтобы ты был здесь, когда он решит закончить игру.

Брут встал, подошел к своему сундуку и достал пару сапог. Грубые, но с толстой рифленой подошвой и металлическими набойками на носах.

— Бери.

Эйден посмотрел на сапоги.

— Сколько?

— Три серебряных. Это грабеж, но мне нужны деньги на выпивку.

Эйден достал кошель из-за пазухи. Отсчитал три монеты.

Брут сгреб деньги.

— И еще. Перестань жалеть Скипа.

— Я его не жалею.

— Жалеешь. Ты смотришь на него и думаешь, что это ты через неделю. Это делает тебя слабым. Скип сломался, потому что он мягкий. Ты — нет.

— Я тоже могу сломать ключицу.

— Можешь. Но ты встанешь и будешь бить здоровой рукой. В этом разница.

Эйден надел сапоги. Они были чуть велики, но сидели плотно. Подошва цеплялась за доски пола намертво.

— Спасибо.

— Не за что. Просто не хочу, чтобы единственного нормального спарринг-партнера убили из-за плохой обуви. Мне тогда придется работать вдвое больше.

На следующий день Торн вызвал его в свой кабинет.

Это была маленькая комната, заваленная старым оружием и бумагами. Торн сидел за столом, чистил яблоко кинжалом.

— Садись, — кивнул он на табурет.

Эйден сел.

— Гарет ван дер Хольт подал заявку на индивидуальные тренировки, — сказал Торн, отрезая кусок яблока. — Три раза в неделю. Вечером. Когда основной состав уходит.

— И он хочет меня.

— Он хочет "лучшего ассистента". Формально он не называл имени. Но мы оба понимаем.

Торн отправил дольку яблока в рот, прожевал.

— Я могу отказать. Сказать, что ты занят. Или болен.

Эйден посмотрел на мастера. Торн не был добрым человеком. Он был прагматиком. Если он предлагал защиту, значит, у него была причина.

— Какова цена?

— Ты умный парень. — Торн усмехнулся. — Цена простая. Если ты откажешься, Гарет пойдет к Декану. Начнет давить. Проверки, штрафы, сокращение бюджета полигона. Мне этот геморрой не нужен. Но если я отдам тебя ему, и он тебя покалечит в первый же день... мне снова искать человека. А ты стал полезен.

Торн наклонился вперед.

— Я поставлю условие. Тренировки только в моем присутствии. Никаких закрытых дверей. Никаких "секундантов". Только он, ты и я.

— Он согласится?

— У него нет выбора. Он хочет добраться до тебя. Если он откажется, он покажет страх.

— Когда начало?

— Сегодня. В семь вечера.

Эйден кивнул.

— Я буду готов.

— Эйден, — Торн остановил его у двери. — Он не будет тебя убивать. Сегодня. Он будет играть. Он будет проверять, чему ты научился. Не показывай ему всё.

— У меня ничего нет, мастер. Только щит.

— Вот и держи его крепче.

В семь вечера полигон был пуст. Длинные тени от стен ползли по песку, превращая арену в шахматную доску из света и тьмы.

Гарет стоял в центре.

Он изменился.

Исчезла надменная расслабленность. Он похудел. Лицо заострилось, под глазами залегли тени. Он стоял прямо, но левая нога была чуть отставлена в сторону, словно он не доверял ей вес тела.

На нем был новый доспех. Полный комплект. Черненая сталь, минимум украшений. Функционально. Дорого. Смертоносно.

Эйден вышел из раздевалки. Гамбезон, щит, шлем. В руке — деревянная палка, имитирующая меч.

Торн стоял у края площадки, скрестив руки на груди.

— Ассистент готов, господин ван дер Хольт, — сказал он ровным голосом. — Задача: отработка дистанции. Контакт ограниченный.

Гарет медленно повернул голову. Шлем он не надел. Его глаза встретились с глазами Эйдена сквозь решетку забрала.

В них не было ярости. В них был лед. Абсолютный, мертвый холод.

— Привет, конюх, — тихо сказал он.

— Ассистент, — поправил Эйден.

— Как тебе угодно.

Гарет поднял меч. Полуторник. Тот самый.

— Встань в стойку.

Эйден поднял щит.

Первые десять минут были скучными. Гарет двигался осторожно. Он проверял ногу. Делал выпады, отступал.

Эйден стоял. Принимал удары на щит. Гарет бил технично, точно в центр. Сильно, но без той дикой злости, что была на дуэли.

— Ты стал лучше, — заметил Гарет, делая паузу. — Не падаешь.

— Жить хочется.

— Это похвально. — Гарет улыбнулся. — Знаешь, я много думал о том дне. О моей ошибке.

Он начал обходить Эйдена по кругу.

— Я недооценил тебя. Я думал, что благородство крови дает преимущество само по себе. Это было глупо. Преимущество дает только сила. И контроль.

Он ударил. Резко, без замаха.

Эйден едва успел подставить щит. Удар был такой силы, что зубы клацнули.

— Я нанял нового учителя, — продолжал Гарет, не прекращая атак. Бам. Бам. Бам. — Из наемников. Он объяснил мне, что честь — это для победителей. Проигравшие гниют в земле вместе со своей честью.

Он сделал финт. Показал удар в голову, а сам ударил ногой в щит.

Эйден пошатнулся, отступил. Новые сапоги вгрызлись в песок, не дав упасть.

— Хорошие сапоги, — оценил Гарет. — Наверное, дорогие. Откуда деньги у ассистента? Ах да. Ставки.

Его лицо исказилось. На секунду маска слетела.

— Ты знаешь, сколько людей смеялись надо мной? — прошипел он. — Мой отец не разговаривал со мной две недели. Моя невеста разорвала помолвку.

Он бросился вперед. Серия ударов. Быстрых, злых.

Эйден ушел в глухую оборону. Щит трещал. Гарет бил не для тренировки. Он бил, чтобы причинить боль через защиту. Чтобы отсушить руку, чтобы заставить согнуться.

— Я верну всё, — шептал Гарет, нанося удары в ритме своего дыхания. — Каждую каплю крови. Каждую ухмылку. Ты не просто умрешь, Эйден. Ты станешь примером.

Торн шагнул вперед.

— Господин ван дер Хольт! Контролируйте силу удара!

Гарет замер. Меч застыл в воздухе.

Он медленно выдохнул, возвращая себе самообладание.

— Прошу прощения, мастер. Увлекся. Ассистент так хорошо держится, что я забыл, что он... хрупок.

Он опустил меч.

— На сегодня достаточно.

Гарет подошел к скамье, взял полотенце, вытер лицо. Потом подошел к Эйдену вплотную. Торн был далеко, он не мог слышать.

— У меня для тебя новость, — прошептал Гарет. — Через неделю в Академии будет большой турнир. "Осенний щит". Традиция. Студенты против инструкторов и... ассистентов.

Эйден замер под доспехом.

— Это командный бой. Свалка. Десять на десять. Там бывает суматоха. Случайные травмы. Несчастные случаи.

Гарет улыбнулся.

— Я записал твое имя в список моей команды противников. Ты выйдешь на поле. И там не будет Торна, чтобы остановить бой. Там будет хаос. И в этом хаосе я найду тебя.

Он похлопал Эйдена по плечу рукой в латной перчатке.

— Готовься, конюх. Через неделю мы закончим наш разговор.

Гарет ушел.

Эйден стоял посреди пустого полигона. Щит оттягивал руку.

Турнир. Свалка.

Это была не дуэль. Это была казнь под видом спорта.

— Что он сказал? — спросил Торн, подходя.

— Он пригласил меня на турнир.

Торн выругался.

— Умный подонок, чтоб его. На турнире используется "турнирное" оружие, но оно ломает кости так же хорошо. И там всегда бардак. Если тебя затопчут или "случайно" проткнут упавшим копьем — никто не будет разбираться.

— Я могу отказаться?

— Можешь. Но тогда тебя уволят за профнепригодность. Ассистент обязан участвовать в мероприятиях Академии.

Круг замкнулся.

Эйден снял шлем. Вечерний воздух холодил мокрую от пота голову.

Неделя.

У него была неделя, чтобы придумать, как выжить в бою десять на десять, где каждый второй хочет выслужиться перед Гаретом, а остальные просто хотят выжить.

Этой ночью он не пошел в барак. Он пошел к кузнице.

Рик работал поздно. Он чинил решетку для ворот, стук молота разносился по двору.

Эйден встал в дверях. Тепло от горна было приятным.

Рик увидел его, опустил молот.

— Тебе нельзя здесь быть.

— Мне нужно одолжение.

— Я не могу, Эйден. Мастер следит.

— Я заплачу.

Эйден выложил на наковальню десять серебряных монет.

Рик посмотрел на деньги. Потом на Эйдена.

— Что тебе нужно? Оружие я не сделаю. Клеймо мастера ставят на каждый клинок.

— Мне не нужен меч.

Эйден достал из кармана свой нож. Тот самый, отцовский.

— Мне нужно, чтобы ты перековал это.

— Что с ним не так?

— Он хороший. Но он короткий. И он для резки мяса, а не для пробивания доспехов.

Эйден подошел ближе.

— Мне нужно стилетообразное лезвие. Узкое. Прочное. Чтобы проходило сквозь кольца кольчуги. И гарда. С крюком. Чтобы ловить клинки.

Рик взял нож. Повертел в руках.

— Это нож твоего отца. Если я его перекую, от него ничего не останется. Это будет другое оружие.

— Мой отец мертв. А я хочу жить.

Рик вздохнул. Сгреб монеты.

— Приходи через три дня. Ночью. И если нас поймают — я скажу, что ты мне угрожал.

— Договорились.

Оставшиеся дни слились в один длинный, серый поток.

Эйден тренировался. Но не так, как раньше.

Он больше не работал со щитом как с защитой. Он работал с ним как с тараном.

Он просил Брута бить его. Сильно. Группой.

— Бейте со спины! — орал он, когда другие ассистенты (подкупленные пивом и монетами) окружали его. — Бейте в ноги!

Он учился вращаться. Держать круговую оборону. Использовать одного противника как щит от другого.

Это было грязно. Он кусался, он бил в пах, он наступал на ноги.

— Ты дерешься как крыса в бочке! — смеялся Брут, вытирая разбитую губу.

— У крысы больше шансов выжить.

Эйден изучал поле будущего боя. Овраг за восточной стеной. Там были кусты, камни, неровная земля.

Гарет привык к ровному песку арены. Он привык к стойкам.

В овраге стойки не работают. Там работают инстинкты.

На третью ночь он забрал стилет у Рика.

Это была злая вещь. Узкий, трехгранный клинок матово-серого цвета (Рик не стал полировать его, чтобы не блестел). Гарда была сделана из старой подковы, загнутой так, чтобы можно было поймать меч и вывернуть его.

Рукоять была обмотана грубой кожей.

— Баланс смещен к острию, — предупредил Рик. — Это для удара, не для фехтования. Один удар — и дырка.

— Идеально.

Эйден спрятал стилет в сапог.

День турнира.

Небо было ясным, холодным. На трибунах, выстроенных вдоль края оврага, собралась вся знать города. Разноцветные флаги, дамы в мехах, торговцы с пирожками.

Праздник.

На поле выстроились две команды.

"Золотые Львы" — команда Гарета. Десять студентов в сверкающих доспехах. Одинаковые плащи, гербы на щитах. Они выглядели как герои легенд.

"Серые Псы" — команда инструкторов и ассистентов. Разношерстная толпа. Торн (он все-таки участвовал, как капитан), Брут, еще трое инструкторов и пятеро "мяса". Эйден был крайним справа.

У них было турнирное оружие. Деревянные мечи с утяжелителями, тупые копья. Но у Гарета на поясе висел его настоящий меч. "Для парада", как он сказал судьям.

Судья — толстый герольд — поднял флаг.

— Правила просты! Захватить знамя противника! Бой до сдачи или потери сознания! Начали!

Толпа взревела.

"Львы" двинулись вперед стройным клином. Дисциплина. Сила.

"Псы" рассыпались. Торн знал, что в лобовой атаке у них нет шансов против доспехов.

— В рассыпную! — рявкнул Торн. — Тяните их в грязь!

Начался хаос.

Звон ударов, крики, треск дерева.

Эйден не побежал за знаменем. Он знал, что его цель не флаг.

Он скользнул в сторону, к группе валунов.

Гарет увидел его.

Он отделился от строя. С ним пошли двое — Майлз и Бронн. Его верные псы.

— Не мешайте, — бросил Гарет своим. — Он мой.

Они загнали Эйдена к краю оврага. Сзади — крутой склон, внизу — ручей.

— Ну что, крыса? — Гарет поднял забрало. Он улыбался. — Бежать некуда.

У него в руках был турнирный меч. Но рука лежала на рукояти настоящего.

— Я не бегу, — сказал Эйден.

Он отбросил свой турнирный меч. И щит.

Гарет рассмеялся.

— Сдаешься? Хочешь просить пощады?

— Нет. Я хочу облегчить себе вес.

Эйден сунул руку в карман.

— Что там у тебя? — напрягся Майлз.

Эйден достал горсть чего-то сыпучего. Песок.

И швырнул ее в лицо Гарету.

Не как оружие. Как отвлечение.

Рефлекс сработал — Гарет моргнул, прикрываясь рукой.

В ту же секунду Эйден прыгнул.

Не на Гарета. На Бронна.

Бронн был большим и медленным. Он не ожидал, что безоружный парень бросится на него.

Эйден врезался в него головой в живот. Бронн охнул, согнулся.

Эйден использовал его спину как трамплин. Он оттолкнулся, перелетел через Бронна и оказался за спинами врагов.

— Взять его! — заорал Гарет.

Эйден побежал. Не прочь от боя. Вглубь оврага. В кусты.

— За ним! — визжал Гарет. — Он безоружен!

Они бросились в погоню. Тяжелые доспехи гремели, сапоги скользили по мокрой траве.

Эйден был легче. Он знал эти кусты. Он тренировался здесь три ночи подряд.

Он привел их туда, куда хотел.

Узкая тропа между двумя скалами. Грязь по колено.

Гарет, увлеченный погоней, влетел в грязь первым. Его ноги увязли.

Майлз врезался в него сзади.

Затор.

Эйден развернулся.

Он стоял на камне, выше их.

В его руке появился стилет. Тот самый. Узкий, серый, незаметный.

Гарет поднял голову. Увидел нож.

— Это нарушение правил! — крикнул он. — Боевое оружие!

— Ты сам сказал, — Эйден спрыгнул. — Несчастный случай.

Он не стал бить Гарета. Кольчуга была слишком хороша.

Он ударил Майлза. В щель доспеха, под колено.

Майлз взвыл и рухнул, заблокировав Гарета окончательно.

Гарет пытался вытащить меч, но в тесноте, стоя по колено в грязи, с упавшим товарищем на ногах, это было невозможно.

Эйден подошел вплотную.

Он видел страх в глазах Гарета. Настоящий животный страх. Гарет понял: его титул, его деньги, его доспехи — здесь, в грязи, это ничего не стоит.

Эйден приставил стилет к смотровой щели шлема Гарета.

— Одно движение, — прошептал он. — И я выколю тебе глаз. До мозга достану.

Гарет замер. Он даже не дышал.

— Сдавайся, — сказал Эйден.

— Ты не посмеешь...

Эйден надавил. Острие царапнуло веко.

— Сдавайся! — рявкнул он.

— Я сдаюсь! — взвизгнул Гарет. — Сдаюсь! Убери это!

Эйден не убрал нож.

— Громче. Чтобы все слышали.

— Я СДАЮСЬ! ГАРЕТ ВАН ДЕР ХОЛЬТ СДАЕТСЯ!

Крик эхом разнесся по оврагу.

Где-то наверху протрубил рог. Бой остановлен.

Эйден убрал стилет, спрятал его в рукав.

Он наклонился к самому уху Гарета.

— Ты проиграл конюху. Дважды. Если ты тронешь меня еще раз... в третий раз я не остановлюсь. Я приду ночью. Я приду, когда ты будешь спать. И никакая стража тебя не спасет. Не лезь ко мне!.

Он отступил.

Гарет сидел в жиже, униженный, трясущийся.

Эйден развернулся и пошел вверх по склону.

Он вышел на поле. Торн смотрел на него с удивлением.

— Ты жив?

— Я выиграл, — сказал Эйден.

Он прошел мимо трибун. Люди смотрели на него. Кто-то с недоумением, кто-то с интересом.

Он встретил взгляд Миранды. Она едва заметно улыбнулась и похлопала по кошельку на поясе. Снова выиграла.

Эйден не улыбнулся в ответ.

Он шел к баракам. У него болело все тело. Сапоги хлюпали грязью.

Он не был героем, не стал рыцарем. Лишь мишенью. Живым мясным манекеном.

И он знал, что сегодня вечером он купит себе ужин. Хороший ужин. Мясо, хлеб и эль.

А завтра... завтра будет новый день. И новые удары.

Теперь он знал, как бить в ответ. Даже если у тебя в руках только щит.

Эйден толкнул дверь барака.

— Снимай сапоги у входа, герой, — буркнул Брут. — Наследишь.

Эйден сел на лавку и начал расшнуровывать грязную кожу.

— Обычный день, — сказал он. — Просто работа.