Николет. Две жизни, одно имя

Пролог

2012 год

Нью-Йорк не самое лучшее решение.

Это я знала всегда. Этот город не раз подвергался опасностям.

Террористы, землетрясения, ураганы, световые феномены и множество других аномалий…

Но для лучшей жизни переезд в Нью-Йорк казался единственным правильным решением.

За учебой, работой незаметно пролетело три года. Три года в Нью-Йорке.

Каждое утро, глядя в окно своей квартиры, я видела, как город просыпается. Миллионы людей спешат на работу и учебу, как и я.

Жизнь в Нью-Йорке оказалась совсем не такой размеренной и спокойной, как в родном Ричмонде. Город никогда не спал, даже глубокой ночью улицы полны жизни. Этот темп жизни не дает людям уловить странности вокруг. А может, они просто не хотели их замечать.

Странности… Они начали проявляться постепенно, словно город медленно сходил с ума.

Я работала ассистентом в редакции газеты, просто место подработки, ничего особенного. Мои будни состояли из кофе, мелких поручений и бесконечной беготни между отделами. Именно так я и оказывалась в эпицентре всех разговоров, раскладывала бумаги и слышала обрывки фраз.

Редакторы переговаривались о странных происшествиях, которые не попадали в новости: о летающих объектах, необъяснимых вспышках света, людях, способных творить невозможное. Я улыбалась и делала вид, что не слышу, не все хотят быть услышанными, а мне не хотелось ставить людей в неловкое положение. Да и сама не верила в эти истории.

Тогда я не заострила на этом внимания. Мало ли о чем они говорят,может, обсуждают новый фильм или книгу. Ведь ни один разумный человек не способен представить, что эти безумные фантазии могут оказаться реальностью. Да и в редакции все было спокойно: поговорили и забыли, ведь никаких серьезных изменений не происходило.

Но шепотки окружающих о странном звучали все чаще. Иногда люди шепчутся очень громко, что не услышать становится невозможно. В коридорах редакции снова и снова возвращались к одной истории, как в Вашингтоне видели человека в странном костюме и шлеме, будто бы он подчинил себе толпу и произносил речи о мировом господстве.

Сначала эти разговоры казались мне просто обсуждением очередного нового произведения искусства, бредом сумасшедших, очередными сплетнями или журналистскими уловками. В конце концов, в этой профессии всегда хватает слухов, домыслов и эксцентричных личностей. Я до конца не верила в пустую болтовню. А если и закрадывалось сомнение, то гнала его прочь, у меня и без того хватало забот.

Город продолжал жить своей жизнью. Но, к сожалению, не долго.

Все началось со странных теней в небе. Затем появились они, опасные существа, которых невозможно описать обычными словами. Это помесь рептилий и механизмов.

Паника охватила город. Люди кричали, бежали, прятались. Наступил хаос.

Я видела, как эти существа двигались по улицам, разрушая все на своем пути. Их оружие выжигало асфальт, превращало здания в руины. Они не щадили никого, ни взрослых, ни детей.

Город превратился в поле битвы, где обычные люди были бессильны.

Последним что я увидела был один из них. Наши взгляды встретились, если у него вообще были глаза, способные видеть. А после наступила темнота.

◈━━━━━━◈

Просыпаться было тяжело. Вокруг царила мрачная тишина и непроглядная темнота, в которой растворялись любые очертания. Голова кружилась, словно мир тихонько покачивался, отказываясь стоять ровно. Перед глазами стояла пелена из слез, размывая даже ту скудную пустоту, что могла бы считаться пространством.

Где же я? Это был кошмар?

Эти мысли острые и беспомощные, не давали покоя.

Но ответом на невысказанные вопросы оставалась все та же тишина. Отсутствие звуков напрягает и сеет страх, в Нью-Йорке почти невозможно найти такое место, где не слышно ни гула машин, ни далеких сирен, ни шагов на лестнице. Здесь же не было ничего. Только эта неестественная, мертвая тишина. Это давит на уши.

Я хотела осмотреться, вглядеться в темноту, поймать хоть какой‑то намек на знакомые очертания, но стоило чуть повернуть голову, боль вспыхнула с новой силой. Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать новый приступ.

Неожиданно из темноты, выступило существо отвратительного вида, вытянутые заостренные уши, морщинистая бледная кожа и огромные глаза. Существо облечено в простую накидку без рукавов из грубой ткани темно‑зеленого оттенка.

Кошмар оказался реальностью. И, похоже, эти чудовища привели с собой своих мелких сородичей. Мое сердце замерло от страха при этой мысли и тут же сорвалось в галоп, словно пытаясь убежать.

– Ночь на дворе, пора отдыхать. Приличным девочкам давно пора видеть десятый сон. Иначе не выздороветь, – прохрипело существо на чистом английском. Голос звучал странно, в нем и правда сквозила нелепая, почти заботливая интонация. Оно взмахнуло своими маленькими руками. И мои глаза закрылись по его взмаху. Я снова оказалась во сне. Сне, дарующем спокойствие и умиротворение, это было так неестественно, как будто меня накачали успокоительными. Я больше не боялась, страх ушел, вместо него передо мной разворачивалась чужая, но отчего‑то до боли знакомая жизнь.

◈━━━━━━◈

В этом сне я была в прекраснейшем заброшенном саду, огражденном покосившимся забором из грубых, потемневших от дождей и солнца досок. Вокруг забора буйно растет высокая трава. Приглядевшись ближе, оказалось, что это сорняки в перемешку с Кипреем (Иван-чай). По словам дедушки, это трава очищения и внутреннего пробуждения, помню как он учил меня заваривать из нее чай. Заходя дальше видно, как дикая сирень цветет и благоухает, поют птицы. Какая мирная картина…

Но похоже я здесь не одна. За дальним кустом темно-фиолетовой сирени слышен шорох, выглянув из-за него, я увидела спину маленькой девочки с длинными светло-русыми волосами. Она сидела под кустом на белом покрывале, чуть склонив голову, и что‑то тихо перебирала в ладонях. Легкий ветерок шевелил пышные ветви сирени и ее волосы.

Сделав осторожный шаг вперед, я хотела окликнуть ее, но вместо слов с губ сорвался едва слышный вздох. Обошла куст, подошла ближе. Теперь между нами было расстояние, когда можно было бы коснуться, если бы мир позволял. Но девочка не реагировала.

Еще один шаг. Я протянула руку, чтобы коснуться ее плеча, но замерла. Потому что вдруг поняла, эта девочка будто отражение, в котором смешались «мое» и «чужое». В ней угадывалось что‑то до боли знакомое, и в то же время я точно знала, этого места никогда не было в моей жизни. Ни этого сада, ни этого покрывала, ни этой минуты. Просто я узнавала в ее наклоненной голове, в том, как она прятала взгляд, себя, ту, что боялась разочаровать.

Мне всегда нравилась сирень за ее неоднозначность, в одних традициях она – символ юности и невинности, в других – тоски по несбывшемуся. Символ памяти и мимолетной красоты, как когда-то говорил дедушка. Девочка же улыбалась и отрывала цветы с ветки, складывая их в маленькую корзинку. Ее движения были такими живыми, такими настоящими, что граница между «я» и «не я» вдруг стала невыносимо тонкой.

Я не удержалась, даже понимая, что в этом нет смысла, коснулась ее волос. И почувствовала...

Зимний холод. Тот самый, резкий, стылый холод перрона, когда ветер швыряет в лицо конфетти и обрывки лент. Запах сирени вытесняет запах вокзальной сырости. Потом удар, жесткий стык камня, боль в колене и голове, и этот оглушающий грохот хлопушек с красками, которые взорвались прямо у ее ног. Николет упала, и время на миг застыло, кто-то смеялся, кто‑то кричал, а она лежала, сжавшись, и чувствовала, как на щеку капает что-то теплое.

А следом накатила другая боль, не от ушиба, а от мысли: «Теперь бабушка точно решит, что я ни на что не гожусь. Хаффлпафф… Бабушка хотела Гриффиндор, хотела, чтобы я была смелой, как мама с папой, а я даже на ровном месте не устояла».

Эти чувства хлынули в меня, чужие и в то же время до ужаса знакомые, стыд, который хочется спрятать под воротником, обида, которая колет изнутри, и страх стать разочарованием для того, кто для тебя важнее всех. Я чувствовала их не как наблюдатель, а как участник, мое собственное взрослое «все будет хорошо» разбивалось о ее детское «уже все плохо».

И вдруг сад снова стал садом. Запах сирени вернулся, густой и сладкий, ветер снова покачивал ветви, а пение птиц звучало так, будто ничего и не было. Только теперь я видела все иначе.

Теперь эти детские маленькие ручки стали моими, теперь я стала той, кто отрывает цветы от ветки сирени и складывает их в корзинку.

Глава 1

Декабрь 1991 год

Больница Святого Мунго

Августа мрачно рассматривала чашку чая. Она сделала глоток остывшего напитка, но вкуса не ощутила, он растворился где‑то на полпути, не сумев пробиться сквозь тяжесть, что осела внутри. Она твердо решила, эта история не останется без последствий.

Мысли снова и снова возвращали ее к тому мгновению. На перроне, когда Николет возвращалась из Хогвартса, с оглушительным треском взорвались хлопушки с красками, конфетти и лентами. Яркие брызги взметнулись в воздух, а следом раздался глухой удар, и ее внучка рухнула на холодный камень перрона. Воспоминание накатывало, как ледяная волна. Вот Николет лежит на жестком полу, со лба на щеку капает кровь, ресницы чуть подрагивают, глаза приоткрываются, и она шепчет, стараясь улыбнуться, чтобы не напугать бабушку:

– Бабушка, все хорошо, правда. Всего лишь упала. Ничего страшного.

И тут же ее веки тяжело опустились, а голова бессильно склонилась. Мир для Августы на мгновение замер. В груди что‑то оборвалось, ледяной страх сжал сердце до боли, выжигая все прочие мысли. Перед глазами потемнело, и в этой внезапной тишине громче всего звучала одна беспощадная фраза: «Я не могу ее потерять».

Она до сих пор чувствовала, как тогда дрожали ее собственные руки, как она прижимала внучку к себе и шептала, будто этим можно было удержать жизнь: «Только не уходи. Слышишь? Только не уходи. Бабушка здесь. Бабушка рядом».

Теперь, сидя в тишине кабинета целителя Януса Тики, Августа крепче сжала пальцами чашку, словно пытаясь удержать в руках хоть каплю той силы, которая нужна ей сейчас.

Теперь, сквозь пелену паники, проступала еще одна деталь, та, что раньше тонула в общем хаосе криков и суеты. Два смеющихся рыжих подростка стояли чуть в стороне от места взрыва, слишком близко, будто нарочно встали так, чтобы все видеть. Один из них держал в руке смятую обертку. Они не бросились помогать, не позвали целителей, и даже не ушли, они смеялись. И этот смех врезался в память острее любого крика.

Чай давно остыл, но она не замечала этого. Ее мысли были там, на перроне, в том страшном миге, и где она поклялась себе, что никто не останется безнаказанным.

Годы службы в Министерстве, в отделе Чрезвычайных ситуаций, научили ее выхватывать из хаоса главное. Там она привыкла быть стальной, привыкла раскладывать катастрофу на детали и гасить ее, пока не пострадали люди. Но сейчас эта выученная собранность не спасала от боли, она лишь делала ее яснее, острее. Профессиональная хладнокровность не могла заглушить крик внутри, она давала Августе оружие, способность не рассыпаться, когда все рушится, и помнить каждую мелочь.

Она знала, кого искать. Не просто виновников, а еще и тех, кто видел, как рушится ее мир, и выбрал смеяться.

Но спешить не стоит, чистокровные волшебники живут долго и имеют отменную память. Она успеет.

❖────────❖

Николет

Второе пробуждение прошло легче. Боли стало меньше, но она не ушла совсем, голова все еще кружится. На улице день, сквозь окно светит солнце. Лучи падают на край кровати и слепят глаза. От этого реальность кажется еще более чуждой. Хотя так и есть. Здесь все чужое, чужое тело, чужая жизнь. Я осторожно шевелю пальцами, проверяю, слушается ли меня тело. Слушается...От этого становилось только хуже, я тут чужая, воровка, влезшая в чужое тело...

Хочется сказать хоть слово – «помогите», «объясните», «верните все назад» – но губы будто не слушаются.Это страх, стоит мне открыть рот, и голос выдаст, что я не та. Вместо этого я снова закрываю глаза, всего на секунду, чтобы дать себе еще немного времени. Времени, которого, кажется, все равно не хватит, чтобы все это стало своим. Я просто лежу и смотрю прямо перед собой, стараясь дышать ровно, чтобы никто не заметил, как сильно внутри все дрожит. Пусть думают, что я просто сплю. Пусть не подходят.

В углу палаты что‑то шевельнулось. То существо из прошлой ночи. Домовик. Теперь я знаю, кто это. Воспоминания девочки подсказывали, что он просто сторожит эту палату, следит, чтобы все было на своих местах. Он не связан с теми, кто напал на мой мир, не пришелец, не враг. Он местный. Он негромко звякнул колокольчиком и снова пропал.

Я зажмурилась, будто это могло сделать меня невидимой. Пусть придет медсестра. Пусть будет хоть кто‑то обычный.

Дверь тихо скрипнула, и в палату вошла медсестра. Лицо спокойное, движения размеренные, будто она тысячу раз заходила в такие палаты и видела такие испуганные глаза. Она подошла, поправила одеяло.

– Ну‑ну, не пугайся, – сказала она мягко, почти буднично. – Ты в больнице, ты в безопасности.

Она улыбнулась, как улыбаются тем, кто вот‑вот заплачет, и на секунду мне захотелось поверить, что все действительно будет хорошо. Но я только кивнула, не доверяя голосу. Медсестра еще раз ободряюще коснулась края одеяла и вышла.

Вскоре в палату вошел пожилой мужчина небольшого роста с густыми каштановыми волосами. Его халат лимонного цвета терзал взгляд своей неестественной яркостью и отвлекал на себя внимание от лица.

– Здравствуйте, Николет. Меня зовут Янус Тики, я ваш целитель. Скажите, пожалуйста, помните ли вы, что с вами произошло вчера? – Он не такой как медсестра, в его взгляде не было мягкости, лишь сосредоточенность..

– Не помню. – прошептала я и покачала головой, чувствуя, как внутри все дрожит. Потому что это была правда и неправда, у меня не было всех воспоминаний девочки. Только яркие вспышки, холод, перрон, боль и страхи от переживаний. Это мне не давало полной картины. Этого было мучительно мало, чтобы сойти за нее. И хуже всего было то, что у нас были одинаковые имена и похожая внешность, но она не я… А я не она…

– Это нормально. Память иногда играет с нами такие шутки. Вы что-нибудь помните из недавнего прошлого? Может быть, видели какой-то сон? – в его тоне появилось больше теплоты.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри все сжимается от тревоги.

После недолгой паузы целитель кивнул, словно приняв какое-то решение.

– Хорошо. Сейчас вам нужно отдохнуть. Соблюдайте постельный режим.

Похоже, целитель понял, что толку от продолжения разговора будет мало. Я почувствовала временное облегчение. Ведь я самозванка, и меня наверняка скоро разоблачат. Но сейчас моя главная задача просто лежать и дышать. Так я снова закрыла глаза и погрузилась в новый сон, который, возможно, принесет ответы или хотя бы временное забвение.

◈━━━━━━◈

Янус Тики

Августа сидела в кабинете, будто держала на плечах весь мир, и мир этот сейчас грозил рухнуть. Длинное зеленое платье, тяжелый лисий палантин, остроконечная шляпа с чучелом грифа… Я смотрел на этот наряд и думал о том, сколько лет я знаю Августу. Слишком много, чтобы не понимать, все это подобрано не ради красоты. Это ее щит. Пусть смотрят на чучело, пусть удивляются палантину, пусть обсуждают фасон, лишь бы не замечали, что ткань платья давно потеряла блеск, а подол чуть потертый. Пусть думают, что перед ними эксцентричная дама, а не женщина, которая тянет на себе внучку и тратит последние деньги на содержание сына и невестки в больнице.

– Янус… – голос ее дрогнул, и она не стала давить эту дрожь. И в этом была вся Августа, перед чужими она играла в непобедимость, а передо мной могла быть просто человеком. – Скажи мне честно. Не как целитель посторонним, а как мой старый друг. Что с моей внучкой?

Я не стал смягчать слова. Августа ненавидела жалостливую полуправду.

– У нее сотрясение второй степени. Это серьезно, но не смертельно. Дезориентация была дольше двадцати минут, сейчас у нее спутанность сознания. Координация нарушена, реакции замедлены.

Она слушала, не отводя взгляда, будто пыталась выхватить из моих слов хоть какую-то опору.

– А память? Она спрашивала про меня? – вдруг спросила она. – Хоть слово?

В этом вопросе было столько надежды, столько страха, что у меня внутри все сжалось. Я знал, как для нее важно быть нужной, как важно, чтобы Николет тянулась именно к ней.

– Пока нет, – ответил я спокойно. – Ее сознание сейчас работает в режиме жесткой экономии, оно тратит все силы на восстановление. Не волнуйся, память при ней. Это хороший прогностический признак. Стабилизация обычно наступает через два-три дня.

Августа медленно выдохнула, и в этом выдохе было столько облегчения, что я вдруг понял: эта гордая женщина держалась только на одном вопросе. На этом самом: «Помнит ли она меня?»

– Хорошо, – произнесла она уже своим обычным тоном, в котором снова слышалась властность. Но я видел, как дрогнули ее пальцы, как чашка в ее руках дрогнула, и несколько капель остывшего чая упали на стол, а она не заметила.

Я чуть наклонился вперед, чтобы наши взгляды встретились.

– Августа, ты можешь не быть сейчас каменной. Ей не нужна твоя сила. Ей нужен твой голос, твое присутствие. Посиди с ней. Пусть чувствует, что ты рядом. Для нее это сейчас лучше любых лекарств.

Она чуть улыбнулась. Слабо, почти незаметно, но эта улыбка была дороже любой бравады, шляпа чуть съехала набок, и Августа не стала ее поправлять. Впервые за все время, что я ее знал, она не пыталась выглядеть величественной. Она выглядела просто… настоящей.

– Я буду рядом с внучкой… Просто посижу рядом… – тихо повторила она, будто закрепляя это как приказ самой себе.

– Знаю, – кивнул я. – И это самое правильное, что сейчас можно сделать.

Чай допили в молчании, после чего Августа, поблагодарив, удалилась к внучке.

Глава 2

Августа смотрела на Николет, и в груди все сжималось. Ее маленькая девочка, такая хрупкая. Пластырь на лбу закрывал рану. Хорошо, что вечером ее уже снимут. Мазь Санорис действует прекрасно.

Августа тихо вздохнула и поправила плед, укрывая внучку чуть плотнее. Николет еще спит, ресницы едва заметно подрагивают, дыхание ровное, спокойное, и от этого у Августы понемногу отпускает тугой узел тревоги в груди.

Августа медленно провела ладонью по русоволосой головке девочки, мягко, бережно, словно этим движением могла стереть любую боль.

◈━━━━━━◈

Снова дикий сад. Но сейчас он отличается от себя прошлого. В прошлый раз он был неестественно спокоен и безмятежен, как будто время остановилось. Сейчас же…

Небо потемнело, его потихоньку заполнили тучи. Сидя на покрывале, я чувствовала духоту и теплый ветер. Ветер усиливался, и сирень, еще недавно застывшая в безмолвии, теперь металась из стороны в сторону, роняя маленькие цветы на землю, где их подхватывал ветер и уносил кружится в только ему понятном танце.

Корзинка раньше наполненная цветами сирени перевернулась и теперь пуста. В этой пустоте что-то было.

Сквозь нарастающий свист ветра вдруг прорвался женский голос, такой родной и при этом неуловимо забытый:

– Николет… Чирпи… Домой…

Я резко обернулась, вглядываясь в просветы между кустами сирени, на покосившийся забор и заросли высокой травы, но никого не было в этой стороне. Голос звучал не откуда‑то издалека, а будто из самой этой душной тишины, из шелеста ветвей, из далекого прошлого.

Не успела я обернуться в другую сторону в поисках говорившей, как начался дождь. Крупные капли упали с неба, застилая мир серой пеленой. Спокойный и уверенный, он капал мне на голову, стекал по лицу, размывая очертания сада, превращая реальность в размытое полотно.

Дождь усиливался, и вместе с ним нарастала паника. Я всматривалась в пелену воды, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь эту природную завесу, но видела лишь колышущиеся ветви сирени.

В последний раз услышав тот загадочный голос, я замерла. Слова эхом отозвались в голове, и вдруг все стало кристально ясным.

Чирпи.

Последний раз меня называли Чиркой четырнадцать лет назад.

– Мама! – закричала я, но мой голос утонул в шуме дождя.

– Мама! – повторила я громче, но ответом мне был только стук капель о сирень и землю.

◈━━━━━━◈

Я резко распахнула глаза и тут же закричала:

– Мама!

От окна послышался шорох, пожалуйста, только не снова то существо… тот домовик. Пускай это будет кто-нибудь другой…

– Николет, все хорошо, – прошептал женский голос, и я почувствовала теплую ладонь у себя на голове, она погладила меня и отстранилась. – Теперь все хорошо.

Я вцепилась пальцами в одеяло, пытаясь унять дрожь, и наконец повернула голову. Там стояла женщина лет пятидесяти в зеленом платье. Ткань мягко ложилась складками, подчеркивая сдержанную элегантность. Ее светло‑русые волосы с небольшой сединой уложены в мягкие, слегка небрежные и чуть растрепавшиеся локоны. В ее голубых глазах виднеется усталость и тревога. Очень внимательные глаза, смотрят безотрывно на меня.

– Николет, – похоже, она зовет меня не первый раз – я здесь…

Ее рука оказалась на моей, и от этого прикосновения дрожь наконец начала стихать. Я не подняла глаз, просто накрыла ее ладонь своей, вот я и встретилась с бабушкой Августой.

– Мы обязательно навестим родителей, – тихо, но твердо сказала она. – Сейчас я спрошу целителя Тики, он все знает, он скажет, когда можно будет пойти.

Я слабо кивнула, все еще не решаясь поднять взгляд. Я не хочу идти на встречу с чужими родителями. Но похоже придется. Выбор без выбора.

Но как счастлива эта женщина… Похоже она сильно переживала о внучке, не стоит ее расстраивать, пока я сама не разобралась в происходящем. Стоит проявить больше участия, а то уж больно атмосфера вокруг меня напряженная.

Я глубоко втянула воздух, будто собиралась нырнуть, и наконец чуть приподняла голову, не прямо в глаза, а на тонкую золотую цепочку с кулоном у нее на груди.

– Прости, – прошептала я, – из‑за меня ты так волновалась…

Августа чуть крепче сжала мою руку. Потом покачала головой, будто мои слова были чем-то совсем незначительным по сравнению с тем, что я вообще дышу, говорю, снова могу просить прощения.

– Не надо, Николет, – тихо сказала она, и голос ее звучал твердо. – Волноваться за тебя – это не труд. Это… как дышать. Если бы я не волновалась, значит, я бы уже перестала быть твоей бабушкой.

Я слабо улыбнулась, впервые по‑настоящему, пусть и совсем чуть‑чуть. Улыбка вышла неловкой, как будто мышцы лица разучились ее держать, но Августа, кажется, не заметила.

В этот момент дверь тихо скрипнула, и в проеме появился целитель Тики.

– Добрый вечер, – негромко произнес он. – Простите, что прерываю. Я заглянул не для того, чтобы мучить вопросами. Сейчас снимем пластырь со лба, кожа под ним должна подышать. Больше пока ничего наносить не будем, под пластырем была мазь Санорис, в будущем вы ее будете изучать в Хогвартсе на старших курсах.

Было видно, что он объясняет это для меня, Августа и так была в курсе. То ли он нечасто имел дело с детьми, то ли просто старался, чтобы я не чувствовала себя маленькой и потерянной среди всех этих новых странных слов. То он держался формально, как в прошлую встречу, будто по учебнику читал, то вдруг начинал разжевывать непонятные мне слова… Это мило. Не слащаво, не нарочито, а именно по-человечески.

Целитель аккуратно подцепил край пластыря, потянул, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он отстал от кожи. Ощущение было непривычным, но не страшным, будто вместе с тонкой полоской липкой ткани с меня сняли еще один слой тяжести, который я даже не замечала, пока он был на месте.

– Готово, – мягко сказал Тики, убирая пластырь и внимательно осматривая кожу. – Все хорошо. Кожа чистая, зажило ровно.

– Спасибо – произнесла я, и сама удивилась, как ровно прозвучало это слово.

Мужчина чуть наклонил голову, будто принимая эту благодарность не как формальность, а как что-то по-настоящему важное.

– Это моя работа. Если вы не против, нам осталось на сегодня провести легкую диагностику, – спокойно сказал он. – Это не больно. Совсем. Мы ее уже проводили, когда вы тут оказались.

– Хорошо. Что я должна делать?

– Ничего, – спокойно сказал он. – Совсем ничего. Просто лежите. Дышите. И не убегайте.

Он достал из крепления волшебную палочку и направил на меня, взмахнул пару раз, плавно и неторопливо. В воздухе расцвело мягкое, золотистое свечение. Все закончилось быстро, свечение растаяло, будто его и не было.

– Вот и все, – тихо сказал целитель. – Вы даже не шелохнулись, молодец.

– Спасибо. Это удивительно… – вырвалось у меня само собой, будто слова опередили мысль. – Я ничего не делала, а меня хвалят.

Августа чуть наклонила голову, будто взвешивала мои слова, не торопясь их перебивать.

– А ты уверена, что ничего? – спокойно спросила она.

– Такая маленькая, а уже такая усидчивая. – спокойно сказал целитель Тики, а потом, будто вспомнив что-то, чуть усмехнулся, совсем не насмешливо, а так, словно ему вдруг захотелось поделиться чем-то, что обычно остается за кулисами его работы – Знаете, большие дяди на осмотрах порой боятся так, что могут и убежать, и начать драться. Один как-то выбил локтем подставку для зелий, хотя я даже палочку не доставал. Другой… ну, другой зарядил кулаком мне в глаз. Не со зла, конечно. Просто паника. У людей бывают разные реакции. Кто-то кричит, кто-то сжимается в комок, кто-то падает в обморок, кто-то пытается казаться сильнее, чем есть, лишь бы никто не увидел, как у него трясутся руки.

– Вот видишь, ты молодец, хорошо справилась, – голос Августы звучал ровно, без лишней мягкости, – А теперь послушаем целителя Тики: что же ему выявила диагностика? И через сколько мы сможем навестить твоих родителей?

– Диагностика показала ровно то, что я и надеялся увидеть, – спокойно сказал он, глядя на Августу. – Мисс Лонгботтом быстро приходит в норму. Но пока стоит поберечься и пару дней соблюсти постельный режим с курсом витаминных зелий. Уже завтра головокружение должно отступить окончательно, но у нас есть еще потеря в магическом резерве. Организм и магия в нем были в первое время направлены на лечение, а теперь самовосстанавливаются. Вы же помните, что колдовать пока нельзя?

Я чуть нахмурилась, но совсем не от недовольства. Ведь не делать того, чего никогда не делал раньше, очень просто. Просто я забыла об этой стороне жизни прошлой Николет, совсем забыла. А скоро возвращаться в школу… Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

– Я помню, вы говорили об этом в прошлый раз.

– Отлично. – кивнул целитель Тики. – Сейчас отдыхайте, не ложитесь спать поздно. Я зайду к вам завтра утром. Хорошего вечера, дамы.

◈━━━━━━◈

После ухода целителя Августа наконец-то выдохнула свободно. В ее голубых глазах мелькнуло то самое тихое облегчение, которое не кричат на весь коридор, а прячут в уголках улыбки, чтобы оно не спугнулось.

– Ну вот, – тихо сказала она, будто ставила маленькую, но важную точку в длинном, тяжелом дне. – Все хорошо. Через пару дней мы пойдем к твоим родителям. Ты наберешься сил, и мы пойдем. Они будут рады тебя видеть.

Я медленно кивнула.

– Да, все будет хорошо, – сказала я для нее, а не себя. В свои слова я совсем не верила. Но раз решила проявлять больше участия, то надо бороться со своей внутренней робкой перепелкой. – Бабушка, ты ведь расскажешь мне, что я пропустила пока я болею?

– Конечно, расскажу, – рассмеялась Августа, и ее смех наполнил комнату теплом. – Обязательно. Знаешь, пока ты была без сознания, столько всего произошло… Думаю стоит начать с Тревора.

– С жабы? А что с ним? – произнесла я, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни капли отвращения. Только искреннее любопытство. Проявляем участие и держим лицо.

Августа, словно не замечая моей внутренней борьбы, продолжала:

– Настоящее безумие, – в ее голосе вдруг проскользнула легкая усмешка. – Жаба устроила побег. Вылезла из террариума и отправилась покорять мир, ее в последний раз видели на перроне, гордо сидящей на краю багажной тележки. Надеюсь, ты не расстроена этим?

Я еле сдержала радостную улыбку. Домашнее животное, особенно такое, мне даром не нужно.

– Не особо, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – С Тревором всегда было непросто.

Августа, похоже, не заметила моего облегчения.

– Да, у Тревора тот еще характер! Он еще тот беглец! А сейчас тебе пора ложиться спать, завтра расскажу про приключения Пампкина (Тыквы).

– Хорошо. – Ответила я, закрывая глаза и мысленно потирая руки от радости.

В комнате повисла недолгая пауза. Я слышала, как Августа подходит к окну, поправляет занавески, как тихо шуршит ее одежда.

– Спокойной ночи, дорогая, – наконец произнесла Августа, погасив свет.

– Спокойной ночи.

Августа Лонгботтом

Глава 3

В ту ночь мне снились приключения маленького сычика Пампкина (Тыквы).

Презабавнейшее создание. Главный чудак рода Лонгботтом и, надо признать, довольно обаятельный.

Его принесли в дом на Йоль года четыре назад, когда он еще не был Пампкином. Имя он буквально заработал, разыгрался, разогнался и пробил собой сразу несколько тыкв. И был так этому счастлив, что вопросов о имени больше не было.

◈━━━━━━◈

Но спалось мне недолго.

– Открывай глаза, пока медсестры на пересменке, а домовики заняты инвентаризацией. Самое тихое время. Самое удобное. – голос Августы прозвучал негромко, но твердо, в нем не было ни капли прежней мягкости.

– Я сплю. Еще рано… – пробормотала я, натягивая одеяло чуть выше, до самого подбородка, будто оно могло защитить не только от холода, но и от этой настойчивой реальности. – Пожалуйста, еще немного.

Августа не стала повторять мягче.

– Потом будет поздно, – отрезала она. Не как угроза, а как факт. Просто констатация факта.

– Сколько времени? – начала сдаваться я, голос вышел сдавленным, хриплым.

– Шесть утра, – коротко ответила Августа, без малейшей паузы, будто сама мысль о том, чтобы смягчить удар, была ей чужда. – В семь начнется обход. А нам нужно успеть поговорить без лишних ушей.

Я медленно села на кровати, и холод комнаты тут же пробрался сквозь тонкую сорочку, выдергивая из полудремы окончательно.

– Отвратительно. Можно же было поговорить потом, – что-то я совсем страх потеряла, после вчерашнего разговора с ней ни о чем. Поговорив с ней вчера, она перестала мне казаться пугающей. Возможно я ошибаюсь.

– Я выбрала время, когда меньше всего глаз, — спокойно поправила она. — Сейчас домовики заняты инвентаризацией, медсестры на пересменке, а целители только подходят на работу или еще пьют свой утренний чай. Это не жестокость, Николет. Это расчет.

Я моргнула, и мир, до этого размытый, окончательно стал четким. И вместе с четкостью пришла досада, от холода, от раннего часа…

Августа сегодня выглядела иначе… ну, не то чтобы иначе, скорее, она вернулась в свою суровую ипостась. Хоть свою страшную шляпу она и оставила на входе в палату, как и вчера. Но вот тяжелый лисий палантин… Его еще можно было потерпеть, он хоть и грел, но выглядел ужасно. Плотный, громоздкий, с чуть потускневшим мехом, он добавлял ей строгости, а заодно лет двадцать сверху.

– Николет, просыпайся, не время летать в облаках, - сказала Августа, пока ее пальцы скользнули куда-то в складки тяжелого лисьего палантина, в самую подкладку, и она достала оттуда небольшой голубой камень. Похож на бирюзу. У камня была не ровная поверхность, на нем что-то вырезано… Но я не понимаю что.

Я подалась вперед, пытаясь разглядеть узор, и в тот же миг по камню пробежала тонкая светящаяся линия, будто кто-то провел по резьбе невидимым пальцем, и резьба вспыхнула мягким, спокойным светом.

– Вот теперь мы можем поговорить, – голос прозвучал негромко. – Пока на камне горит руна все хорошо. Умница. Хорошо играешь наивного ребенка. Я почти поверила.

У меня внутри все оборвалось. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом заколотилось так, будто хотело выбить ребра изнутри. Дела плохи. Она все поняла? Меня разоблачили?

– Но в следующий раз не старайся так сильно. Переигрываешь. Когда человек слишком старательно делает вид, что он ничего не понимает, это заметно. – в ее голосе не было ни капли снисхождения, – Объясни теперь правильно бабушке, почему все нервничают, когда на них на осмотре направлена волшебная палочка?

– Опасно, – выпалила я, и слова прозвучали резче из-за нервозности, чем я хотела, будто сорвались с языка сами, без всякой подготовки. – Можно отправиться к праотцам. Поэтому люди боятся. Но целители дают клятву… а это уже рефлекс самозащиты.

Августа чуть приподняла бровь, не насмешливо, а так, будто взвешивала мои слова, проверяя их на прочность.

– Рефлекс, – повторила она, словно пробуя слово на вкус. – Да. Именно так. Он срабатывает раньше мысли. Даже если ты сто раз знаешь, что целитель не причинит вреда, тело помнит. Хорошо, а то я начала волноваться, что ты совсем растеряла знания, которым я тебя учила.

Она чуть наклонила голову, и в ее глазах мелькнуло то, чего я раньше не видела, не строгость, а… гордость.

– Как ты на диагностике себя вела, – прошептала она, и голос у нее дрогнул, то ли от сдерживаемого смеха, то ли от облегчения. – О, предки, я еле сдержалась от смеха. Ну, вылитое наивное дитя. Прямо до последней реснички.

Я вздохнула, отпуская напряжение. Оно ушло, а я наконец перестала сжиматься в ожидании удара. Она не поняла, она интерпретировала происходящее как ей нужно. Увидела не слабость, не растерянность, а тактику. Теперь я вспомнила ее взгляд в тот момент, когда я говорила с целителем, и приподнятые уголки ее губ. Я все не так поняла, моя надежда на жизнь беззаботного ребенка теперь растоптана. Просто и окончательно.

– Но ты была невнимательна. Если бы не та медсестра из вчерашней смены, то не пришлось так долго ждать разговора. Уж больно она часто кружится у твоей палаты. Безмозглая полукровка. В больнице должен быть порядок, а не эта беготня и шпионаж.

Я вздрогнула, не от слов, а от того, с какой небрежной жестокостью они были брошены.

– Она просто делала свою работу, – тихо, но твердо сказала я, и сама удивилась, как ровно прозвучал мой голос, когда внутри зажглась искра недовольства. Что за пренебрежение? – Проверяла, не стало ли хуже. Это ее дело.

– Ее дело? – переспросила она, и голос ее стал ниже. – Какое у нее может быть дело у твоей палаты, когда тебе нельзя давать зелья из-за мази, когда я тут нахожусь и контролирую?

Августа чуть прищурилась и перевела взгляд к окну. Ее пальцы на миг сжали край платья, единственный признак того, что мои слова ее задели.

– У невесты бывшего подчиненного Грюма дел рядом с тобой быть не должно. – произнесла она ровно, будто озвучивала не мнение, а приговор. – Не стоит недооценивать окружающих. И прояви больше наблюдательности: что ей делать у твоей палаты большую половину дня?

– Вы правы, бабушка. Я была невнимательна. Если есть повод для подозрений, его нельзя пропускать. – сказала я то, что Августа хотела услышать, успокаивая себя тем, что лучше не развивать спор, это ни к чему не приведет.

– Медсестра Эмма Хилл… невеста бывшего подчиненного Грюма… – тихо повторила она. – И целительница Шарлотта Шорт, обязанная своим положением Малфою… Сейчас надо быть предельно осторожной, а не пытаться найти всему разумное объяснение, которое подарит спокойствие. Не сочувствуй тем, кто не стоит сочувствия. В нашем мире это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Еще минуту назад мне казалось важным защитить право медсестры делать свою работу. А теперь эти имена, произнесенные вслух, складывались в картину, от которой становилось холодно. Не из-за несправедливости, а из-за того, что за каждым из них тянулся свой след, связи, долги, обязательства, которые могли обернуться рычагами.

– Ты сейчас киваешь, но я вижу, что тебе неприятно, – вдруг сказала Августа, и в ее голосе не было упрека. – Это нормально. Никому не нравится понимать, что мир устроен сложнее, чем хотелось бы. Твоя задача не в том, чтобы подозревать всех подряд, а в том, чтобы не быть слепой. Если медсестра приходит к твоей палате, ты должна знать почему: потому что так расписано дежурство, потому что ей приказали, или потому что она сама решила. Это разные вещи, Николет. И последствия у них тоже разные

Я медленно кивнула, стараясь не выдать, как дрожит внутри эта новая, непривычная тяжесть.

– А теперь слушай. Медсестра – мелочь. Но ее внимание – это след. Кто-то мог ее попросить присматривать за тобой или за мной. И если кто-то просит присматривать, значит, они что-то ждут.

Августа снова скользнула взглядом по светящемуся камню, будто проверяя, держится ли щит, и понизила голос еще на полтона:

– Хогвартс замылил тебе взгляд, – произнесла она, – Николет, ты не ребенок, ты наследница. Не каждый, кто улыбается, друг или приятель, и не каждый, кто груб, враг тебе.

– Я понимаю. – Прозвучало довольно вымученно. И это было правдой, я понимала слова, но они ложились на душу как тяжелые камни, ровно, плотно, но холодно.

– Наш разговор не закончен, но время. Сейчас начнется обход, пора выключать камень. – тихо, но твердо сказала Августа. – Дорогая, камень выключится и мы ведем себя так, как будто ничего не произошло.

Августа медленно, прикрыла камень ладонью, и голубое свечение погасло, будто его и не было. Это было вовремя, тут же дверь приоткрылась.

– Доброе утро. Время начать утренний обход, – бодро, без лишней суеты произнес целитель Тики, заходя в палату.

– Доброе утро, целитель Тики, – отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая ни тяжести вчерашнего разговора, ни того, как внутри все еще гудит от слов Августы.

Августа, не скрываясь, убрала камень в скрытый карман лисьего палантина, ловко, буднично, будто прятала не артефакт для приватных бесед, а обычный носовой платок. Тики бросил на нее короткий, чуть осуждающий взгляд, не злобный, а такой, каким смотрят на старого друга, которого не исправить. Потом он тут же стер это выражение с лица и повернулся ко мне.

– Как у вас сегодня самочувствие? Все хорошо? Выглядите расстроенной. Вас никто не обидел?

– Никто не обидел. Просто…немного устала. – тихо ответила я, не скажешь же, что меня обидели мои собственные ожидания.

Он бросил еще один короткий взгляд на Августу, на этот раз не осуждающий, а скорее многозначительный, будто говорил: «Я понимаю, зачем. Но дай ей хоть минуту просто быть пациенткой и ребенком».

Августа ничего не сказала на взгляды целителя. Не оправдывалась, не спорила. Просто стояла, прямая и собранная, и наблюдала за осмотром. Все было как и вчера, целитель Тики помахал палочкой, сделал пару заметок в своем блокноте и объявил:

– Осмотр завершен. Все хорошо. Показатели стабильные, динамика положительная.

Я кивнула, чувствуя, как вместе с усталостью понемногу уходит и напряжение.

– Скоро домовик принесет завтрак, а медсестра зайдет с витаминным зельем, – добавил он, убирая блокнот в карман и чуть смягчая голос. – Его нужно выпить после завтрака, не раньше. Это важно, на пустой желудок оно дает лишнюю нагрузку, а у вас и так хватает забот для организма.

– Хорошо, – тихо сказала я. – Я все сделаю.

Целитель Тики еще раз окинул палату взглядом, кивнул и отправился совершать утренний обход дальше.

Целитель Тики и Николет

Глава 4

Долго оставаться наедине с Августой мне не пришлось, и это было к лучшему. Просто ее голос, ее уверенность, ее резкость, все это тянуло меня назад, в те воспоминания, которые я старалась навсегда забыть.

Она не была пугающей. Она была… невыносимо знакомой. Как мой отец. Он тоже никогда не спрашивал, чего хочу я. Он знал, как надо. И ты либо принимаешь, либо молчишь.

И я не сдержалась, хоть остановиться на краю от скандала смогла.

Когда ушел целитель, появился домовик с подносом. Я отвернулась, чтобы не видеть его. Это… исполнительное существо… действует мне на нервы, от одного взгляда на него меня передергивает.

Мысли кружились, но возвращались неизменно к одному. Напали ли они только на Нью-Йорк? Или уже дальше?

Я зажмурилась. Нет. Нельзя об этом думать. Я гнала мысли прочь. Но они лезли, про Нью-Йорк, про тех существ, про то, что все пошло не так…

Августа только подлила масла в огонь. Теперь эмоции накатывали волнами, а я не привыкла к этому. Раньше я держала себя в руках.

Нужно было отвлечься. Я уставилась на поднос. Овсянка, вареное яйцо, тост, чай. Не богато, для больного в самый раз, и для меня в самый раз, похоже на мой обычный рацион.

Ладно. Чтобы не думать, буду просто работать ложкой. Я стиснула ложку так, что побелели костяшки и начала есть. Овсянка была теплой, но безвкусной, или это я ничего не чувствовала. Главное, что она была настоящей. Тяжелой. Реальной. Не воспоминаниями, не обидами, не старыми страхами. Просто еда. Просто действие.

– Не надо, – тихо сказала Августа. – Не заставляй себя есть, если кусок не лезет.

Я подняла на нее взгляд и вдруг увидела в ее лице усталость. Не твердость, не холодность, не резкость, а усталость. Августа сидела напротив кровати в наколдованном кресле, и весь ее вид показывал… ее грусть. И от этой грусти мне вдруг стало не по себе, какие перепады у нее настроения за одно утро. Надеюсь, что у нее не биполярное расстройство и не мания преследования.

– Я не потому, что хочу, – тихо сказала я, все еще сжимая ложку. – Просто если я перестану делать хоть что-то простое, то начну думать. А думать сейчас не самое время.

– Понимаю, – произнесла она почти шепотом, и от этого шепота у меня внутри все сжалось еще сильнее. Интересно, далеко ли ушел целитель, все же его взгляд мог напоминать Августе о том, что она забыла принять свои таблетки.

Не успела я продолжить свою мысль, как в палату зашла медсестра, девушка с короткими каштановыми волосами и родинкой над левой бровью, Эмма Хилл, вчерашняя медсестра. Интересно медсестры работают каждый день? Или паранойя Августы зараздна?

В руках у мисс Хилл был поднос, а на нем маленький флакон с зельем густого янтарного цвета. Витаминное. Обычное. Все, как положено.

– Вот, пора пить зелье, – медсестра улыбнулась мягко, профессионально, и поставила зелье с подноса на тумбочку, а домовой эльф незаметно забрал посуду.

Я посмотрела на флакон, и внутри что-то сжалось в тугой, холодный узел. А вдруг отрава. Мысль мелькнула мгновенно, ярко, как вспышка, и тут же потянула за собой вереницу образов: горло сжимается, руки синеют, а Августа склоняется над безжизненным телом.

Я не шевельнулась, но пальцы на одеяле побелели.

Не пей. Не пей. Не пей.

Я смотрела на флакон и перед глазами возникла картинка из прошлого. Прошлого маленькой Николет Лонгботтом. Ей было четыре. Или пять, она не была уверена, потому что воспоминание начиналось не с даты, а с вкуса. Сладкого, приторного, малинового. Ей дали конфету. Или зелье. Или конфету, которая была зельем.Она не помнила, только руки.

Руки эльфа, тонкие, с длинными пальцами, которые протянули ей что-то яркое, и голос, мягкий, ласковый:

– Держите, маленькая мисс.

А потом, темнота. Не резкая, а медленная, теплая, будто она проваливалась в глубокую воду. И голос Августы, впервые в жизни, звучавший не строго, а испуганно:

– Что ты ей дала?!

Крик. Чьи-то шаги. Ее маленькое тело на руках. Горечь противоядия на языке.

Она выжила. Конечно, выжила, Августа не дала бы, чтобы произошло иначе. Но после этого вкус малины стал пахнуть опасностью, а чужие руки, протягивающие что-то яркое, ловушкой.

Воспоминание принесло с собой страх. Флакон на тумбочке вдруг перестал быть просто стеклом. Он стал ярким. Малиновым. Таким же, как та конфета. Но, к счастью, это не длилось долго, ясность ума вернулась. Она зашла при свидетелях. Все видели. Все знают, что эта медсестра принесла ей зелье. Если что-то случится, первая, на кого укажут, будет она. Зачем ей рисковать собой?

Узел внутри ослабел, не исчез, но ослаб, отпустил горло, позволил вдохнуть.

Не отрава. Не сейчас. Слишком грубо. Слишком очевидно.

Я подняла взгляд на медсестру, и на моем лице расцвела та самая улыбка, робкая, благодарная, чуть смущенная. Улыбка девочки, которая чуть нервничает рядом со строгой бабушкой.

– Спасибо, – тихо сказала я, потянулась к флакону и взяла его обеими руками, как делают дети, когда боятся уронить. Пробку открыла не сразу, пальцы подрагивали, но это выглядело естественно, слабость после болезни, что может быть обычнее.

Зелье пахло медом и травами. Поднеся флакон к губам, я задержалась на мгновение, ровно настолько, сколько нужно, чтобы это выглядело как нерешительность ребенка, и выпила. До дна. Терпкое, с легкой горечью на языке.

– Вот и умница, – медсестра забрала пустой флакон и убрала поднос. – Лежи, отдыхай. Я загляну позже.

Она кивнула Августе, почтительно, но без подобострастия, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я замерла, глядя на закрытую дверь. Сердце билось быстро, но ровно. Зелье уже растекалось теплом по груди, и это было настоящее тепло, не яд, не ловушка, просто витамины.

Августа, все также сидела в кресле, только теперь с непроницаемым лицом, едва заметно, так, что видел бы только тот, кто смотрел, кивнула. Одно короткое движение подбородком: молодец.

Я откинулась на подушку и прикрыла глаза. Руки все еще чуть дрожали, и уже невозможно было понять, то ли от слабости, то ли от сдерживаемого напряжения, то ли от облегчения.

Не отрава. В этот раз, не отрава.

Но «в этот раз» – два самых страшных слова, которые я знаю, ведь значит, что возможен следующий раз.

– Николет, все хорошо, – голос Августы прозвучал тихо, почти мягко.

– Хорошо, – я прошептала это «хорошо», и сама себе не поверила. Это совсем не хорошо, точно не хорошо.

В палате стало тихо. Больше ничего не хотелось говорить. Но говорить было нужно, лучше говорить не о чем, чем уйти в бессмысленные размышления о … прошлом.

– Бабушка, ты же помнишь свое обещание. Ты обещала рассказать о приключениях Пампкина.

– Помню, – сказала она, чуть наклонив голову. Уголки ее губ дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то теплое, почти озорное. – Ты же помнишь, какой Пампкин хулиган. Его хулиганистый нрав неисправим.

Я тихо рассмеялась, совсем чуть-чуть, так, что это скорее было похоже на выдох, чем на настоящий смех. И в этом смехе не было ничего веселого по-настоящему, просто из груди наконец-то вышло то, что столько часов сидело там колючим комком.

И тут я заметила медсестру у приоткрытой двери. Она не закрыла ее до конца, когда уходила, теперь она стояла там, чуть прислонившись к косяку. Я видела только ее ухо, с крошечной золотой сережкой, которую я раньше не замечала. И эту деталь почему-то было легче всего держать в фокусе, не лицо целиком, не взгляд, который мог бы быть слишком внимательным, а просто ухо и сережку.

Она чуть наклонила голову, и сережка мягко качнулась в полосе света.

Похоже, что Августа была полностью права. Медсестра явно занята не своим делом. Это была не паранойя и не мания преследования. Это была правда. Плечи невольно ссутулились, а в груди появилось то самое колючее чувство, когда понимаешь, что зря искала оправдание чужому поведению. Что ж, со мной это не впервые. Не впервые я пытаюсь верить в лучшее в людях.

Пока я поддавалась чувству вины, Августа все продолжала говорить, как будто и не замечала еще одного слушателя. Но она не могла не замечать, она слишком внимательна. В то же время где-то глубоко внутри поднималось тихое восхищение, вот она, настоящая выдержка.

В прошлой жизни я не раз становилась свидетелем чужих разговоров, невольным свидетелем, специально я никого не подслушивала, как эта медсестра. Да, я постоянно оказывалась в эпицентре чужих бесед, собирая по крупицам обрывки чужих диалогов. Но я лишь выполняла свою работу, не имея намерения подслушивать. У медсестры же не может быть дел возле двери.

Сделав вид, будто ничего не произошло, я нарочито внимательно посмотрела на Августу.

– Так что Пампкин теперь отвечает за урожай во всех горшках поместья. – Голос Августы звучал ровно и уверенно, невосприимчивый к внешним раздражителям.

Мое лицо невольно расплылось в смущенной улыбке, история прошла мимо ушей. Придется изображать внимание, нельзя показывать слабость перед наблюдательницей в дверях.

– Опять Пампкин отличился… – Буду надеятся, что реплика вписалась в беседу как естественное продолжение.

– Верно, Николет. Этот чудак иначе не может. Так что морковь от него нужно теперь прятать, он ее не клюет, он ее таскает по дому. Недавно нашла морковь в кресле под подушкой. – Ответ получился достаточно непринужденным. Августа восприняла его как естественное продолжение беседы.

◈━━━━━━◈

Так незаметно пролетело время до обеда. Я и не заметила, как утренний свет, который ложился на пол, успел сползти и смениться более мягким, дневным. Появился домовик с с супом, яблоком и чаем.

– Суп, – отвлекшись от нашего разговора, констатировала спокойно Августа, будто это было важное наблюдение. – Значит, утро закончилось.

Я тихо усмехнулась.

– Бабушка, тебе тоже нужно пообедать. – сказала я, чуть наклонив голову, чтобы поймать ее взгляд. – Ты сидишь тут со мной уже сколько часов подряд.

– Не волнуйся, – спокойно ответила она, чуть качнув головой. – Я схожу пообедать с целителем Тики. Он еще не закончил с процедурами, так что у меня есть время. Да и надо ему напомнить, чтобы не вздумал снова подливать в свой чай настойку «для спокойствия», он же уверен, что пациенты этого не замечают.

– То есть ты идешь не обедать, а следить, чтобы он не превратил чай в нечто алкогольное? – уточнила я, чуть приподнимая бровь. – Или целитель должен поделиться?

Я рассмеялась, приподнимая бровь, и сама удивилась, как легко это сорвалось с языка, будто не было ни палаты, ни зелий, ни тяжелых воспоминаний, а была просто обычная семейная перепалка из тех, что случаются за кухонным столом. Давно такого не было, по крайней мере со мной.

– Поделиться? – переспросила она, чуть качая головой. – Да Тики скорее поделится своим мнением о влиянии лунных фаз на пищеварение, чем лишней каплей чего бы то ни было. Он был таким с первого курса, и таким же остался впредь.

– То есть ты знаешь его много лет, больше, чем я вообще на свете живу, – кивнула я, устраиваясь поудобнее на подушках.

– Да, – спокойно кивнула Августа, – Мы с ним еще на выпускном спорили, можно ли считать настойку универсальным средством от всех бед. Он считал, что можно. Я считала, что нельзя. С тех пор ничего не изменилось. Разве что теперь он называет это не «от всех бед», а «комплексной поддержкой энергетического баланса и спокойствия».

Я тихо рассмеялась, прикрыв ладонью рот, будто боялась спугнуть это чувство, легкость, которая вдруг накатила волной, смывая хоть на миг тяжесть последних дней.

– Значит, ты идешь не просто обедать, – сказала я через смех. – Ты идешь снова ему напомнить о том, что его мнение ошибочно.

– Именно, – спокойно подтвердила Августа. – Это своего рода долг. Кто-то должен напоминать ему, где заканчивается магия и начинается здравый смысл.

– Ладно, я тебя отпускаю, иди. Я за тебя теперь спокойна. – тихо сказала я, чуть улыбнувшись.

– Вот и хорошо, приступай к еде. – спокойно сказала она, чуть кивнув на тарелку с супом. – Остынет, будет не так вкусно.

Я послушно взяла ложку и медленно приступила к еде. Этот овощной суп с сыром… гадость переваренная. Каждый глоток давался с усилием, я старательно прятала гримасу, чтобы Августа не заметила. Она стояла у двери, будто все еще не могла заставить себя уйти, и смотрела на меня со смесью строгости и осторожной нежности, когда боишься спугнуть, но и оставить никак нельзя.

– Бабушка, иди, а то опоздаешь. И целитель Тики успеет улучшить свой чай. – сказала я чуть громче, чем нужно, будто пыталась этой бодростью прикрыть то, как тяжело мне давалась каждая ложка этого шедевра недоповора.

– «Улучшить» – это ты очень деликатно выразилась, – пробормотала она, и в голосе прозвучала усталая улыбка. – Хорошо, я ушла, скоро вернусь.

Августа еще секунду постояла, будто проверяя, достаточно ли мне спокойно, чтобы она могла отойти хоть ненадолго. Потом выпрямилась, и в ее осанке снова проступила та самая непреклонность. Августа вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

И только как закрылась дверь, я быстро отодвинула от себя суп. Пытка закончена.

Надо быстро запить это чаем, надеюсь, что он без «особых сборов». Просто чай. Обычный и теплый.

Глава 5

Старинное угловое здание из коричневого кирпича, будто бы впитавшее в себя лондонскую сырость и копоть десятилетий, смотрелось на фоне сверкающих стеклянных фасадов как упрямый осколок прошлого. В нем располагалось магловское кафе «Старый Лондон», уютное, с потемневшими от времени деревянными панелями и запахом свежего кофе, который, казалось, не выветривался даже в самые ветреные дни.

Обычным людям невдомек, что совсем рядом находится Больница настоящих волшебников, ее вход был скрыт за обычной витриной соседнего магазина одежды, а вывеска «Закрыто на ремонт» служила идеальным прикрытием. В окне стоял манекен, на первый взгляд самый заурядный, в старомодном выцветшем платье, будто сошедший с рекламы пятидесятых. Маглы скользили по нему взглядом и тут же забывали, чары отвода глаз работали безупречно.

Но стоило рядом оказаться волшебнику, как манекен едва заметно вздрагивал, и если посетитель называл цель визита, то рука манекена медленно поднималась, указывая тонким пальцем не на дверь, а прямо на стекло витрины. Это был молчаливый знак: «Проход здесь». Поверхность стекла теряла свою твердость, превращаясь в мерцающую пелену, сквозь которую можно было шагнуть прямо в приемное отделение Больницы.

Иногда маглы все же замечали странность, как будто тень скользнула сквозь витрину, или на секунду показалось, что манекен моргнул. Но уже через мгновение они пожимали плечами, списывая все на усталость или игру света, и шли дальше по своим делам, так и не узнав, что в двух шагах от них каждый день спасают жизни с помощью магии.

◈━━━━━━◈

В кафе у больницы было тихо. Малолюдно, хоть и обед. На дворе зима и люди стараются меньше покидать теплые помещения своих домов и рабочих мест. Лондон укрылся серым туманом, а редкие прохожие кутались в шарфы и торопились мимо витрин, не задерживаясь взглядом на скромной вывеске «Старый Лондон».

Внутри пахло кофе, травяным чаем и свежеиспеченным хлебом, уютное место. Теплый свет ламп мягко ложился на деревянные столешницы, подчеркивая текстуру темного дуба, а на окнах, чуть запотевших от перепада температур, дрожали крошечные капли, словно город снаружи пытался заглянуть внутрь, но не решался нарушить эту тихую гавань. Кроме Августы и Януса, в кафе не было ни одного волшебника, одни маглы. Парочка за дальним столиком у окна, пожилой мужчина с газетой за стойкой, девушка в наушниках у стены, все они были заняты своими делами и не обращали внимания на двух людей за столом у дальней стены.

Августа медленно помешивала чай, ожидая свой обед. Напротив нее сидел известный в магическом мире целитель Янус Тики. В свои шестьдесят пять выглядевший на сорок, для сильных волшебников это нормально. Увидь его кто-нибудь из посетителей больницы сейчас, он бы очень удивился, в компании Августы Лонгботтом Янус Тики преобразился, он выглядел не тем строгим учителем, чье появление в отделении заставляло практикантов судорожно вспоминать протоколы, и не тем, чья улыбка у медсестер неизменно ассоциировалась с грядущей наволочкой. Сейчас он был просто старым другом, мягким, внимательным, с легкой морщинкой у глаз, которая появлялась только тогда, когда он по-настоящему улыбался. И, к счастью его сотрудников и пациентов, они не видели того Януса, что сейчас сидел напротив Августы.

– Янус, – Августа наконец подняла взгляд от чашки, – я хочу поговорить о Николет.

Тики откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Он знал этот тон, Августа Лонгботтом начинала не с сути, а с объявления войны, и суть приходилось вытягивать из нее клещами. Августа восстановилась, каменная маска на месте, теперь она полностью контролировала себя. Впрочем, «восстановилась» не значит «успокоилась».

– Я тебя слушаю.

– Медсестры. Кто-то из них крутится у ее палаты каждый раз, когда я прихожу. Сегодня одна из них, Хилл, задержалась у двери дольше, чем нужно, и подслушивала наш разговор. Не в первый раз.

Янус вздохнул. Не раздраженно, он давно перестал раздражаться на Августу, слишком хорошо ее знал. Скорее с привычной усталостью человека, который объясняет одно и то же много раз.

– Августа. Ты же знаешь, что на нашем этаже всегда мало посетителей. Отделение болезней Разума не травматология, сюда не приходят с переломами и не выписываются через день. Люди лежат месяцами. Медсестры знают каждого пациента в лицо, знают их родственников, знают их привычки. Не паникуй, нет никакого заговора. Это… – он помолчал, подбирая слово, – профессиональная деформация. Им интересно. Больше им нечем заняться между процедурами.

– Интересно, – повторила Августа с таким нажимом, будто слово имело другой смысл, нежели тот, что вкладывал в него Янус.

– Именно. Интересно. Не подозрительно, не зловеще, а интересно. Девочка из Хогвартса, первокурсница, поступила с сотрясением мозга, бабушка которой ходит по коридорам, как гриффиндорский вепрь. Ты сама привлекаешь внимание, Августа. Ты замечала?

Августа сжала ложку, которой мешала чай, но промолчала. Не потому что согласилась, потому что спорить с этим было невозможно. Она знала. Знала и продолжала.

– Хорошо, – сказал Янус, увидев, что она не отвечает. – Тогда о другом. Как Николет?

– Заторможенная. Ест через раз. Но вроде бы чуть-чуть повеселела.

Янус чуть приподнял бровь. «Чуть-чуть повеселела» от Августы это звучало как добрый знак. Он и сам видел, сегодня утром Николет слушала бабушку, даже смеялась, тихо, сдержанно, скорее выдохом, чем смехом, но это было больше, чем за все предыдущие дни. Правда, тут же отодвинула суп, стоило Августе выйти за дверь. Янус заметил это, заглянув в палату перед тем как идти на обед, девочка сидела над нетронутой тарелкой с видом человека, совершившего маленький бунт. Но Августе он об этом говорить не станет. Ей достаточно того, что внучка улыбалась.

– Это хороший знак, – сказал он. – Девочка стабильна, Августа. Курс витаминных зелий, покой, и она будет в порядке. На первом курсе колдовство минимально, так что ограничений почти не будет. Я не вижу причин для тревоги.

– Тревоги? – Августа усмехнулась, и Янусу эта усмешка не понравилась. – Тревога – это когда ты не знаешь, что происходит. А я знаю. Янус, Николет сама видела, как Хилл стояла у приоткрытой двери и слушала. Это не я. Это девочка обратила внимание.

Янус помолчал. Это было новое. Августа обычно опиралась на собственные наблюдения, на свое безошибочное чувство угрозы. Но если Николет, заторможенная, напуганная Николет, сама заметила медсестру у двери… Он отодвинул это. Мало ли что показалось ребенку после сотрясения.

– Даже если так, – сказал он ровно, – это не подтверждает того, что ты строишь вокруг этого. Медсестра стоит у двери, значит, она что-то замышляет? Августа, может, она просто забыла закрыть дверь. Может, ждала, когда вы закончите разговор, чтобы забрать поднос. Ты когда-нибудь думала о простых объяснениях?

– Я думаю о всех объяснениях, Янус. Простые в том числе.

Тон был ровный, и Янус понял, что спорить о Хилл бесполезно. Августа не утверждала, что медсестра чей-либо агент. Она утверждала, что медсестра подслушивала. И, возможно, так оно и было. Но между «подслушивала» и «представляет угрозу» пропасть, которую Августа перепрыгивала не глядя.

– Хорошо, – сказал он. – Оставим Хилл. Но я хочу спросить о другом. Как прошло утро с Николет?

Августа чуть отвернулась к окну.

– Нормально. Я рассказала ей про Пампкина. Она смеялась.

– Смеялась – это хорошо. А до этого?

– До этого что?

– Августа. Не «что». Я видел камень.

Августа не вздрогнула. Не побледнела. Не спросила «какой камень». Она просто посмотрела на него прямо и спокойно, как смотрят на человека, от которого нечего скрывать. Потому что скрывать было нечего. Янус видел камень утром, когда зашел на обход. Видел, как она убирала его в складки палантина, буднично, ловко, будто прятала носовой платок, а не артефакт для приватных бесед. Он бросил на нее тогда короткий осуждающий взгляд, она его проигнорировала, и они оба сделали вид, что ничего не было. До сих пор.

– И? – спросила Августа.

– И я видел лицо Николет после твоего разговора.

Тишина. Не та, что бывает от неожиданности, та, что бывает, когда собеседник сказал именно то, чего ты не хотела слышать.

– Янус, камень был активен. Ты не мог…

– Я не слышал ни слова, Августа. Камень глушит, я знаю. Я не подслушивал. Но я видел камень и видел лицо ребенка. Я зашел в палату, сказал «доброе утро», и Николет ответила мне голосом человека, которого только что протрясло. «Просто немного устала». Она даже не старалась, чтобы это звучало убедительно.

– Она устала. Она больна, Янус, в этом нет ничего удивительного.

– Вчера вечером ты сидела рядом с ней и держала ее за руку. Я заходил, она выглядела спокойной. Сегодня утром я захожу и вижу испуганного ребенка и бабушку, которая прячет камень в палантин. Что изменилось за ночь, Августа?

Августа помешивала чай, хотя сахар давно растворился.

– Ты преувеличиваешь, – сказала она ровно. – Я говорила с ней. Строго, да. Но это был разговор, а не допрос.

– Я не сказал «допрос». Я сказал, я видел лицо. Августа, в тот раз, в кабинете, я сказал тебе: «Ты можешь не быть сейчас каменной. Ей не нужен твой голос силы, ей нужно твое присутствие. Посиди с ней». Ты ответила: «Я буду рядом с внучкой. Просто посижу рядом». Помнишь?

Августа молчала. И в этом молчании было подтверждение, не словами, а отсутствием отрицания.

– Я помню, – сказала она наконец.

– И я помню. А сегодня утром я вижу камень. Ты не просто сидела рядом, Августа. Ты делала то, что я просил тебя не делать.

– Ты не знаешь, что я делала. Камень был активен, ты не слышал ни слова.

– Не слышал. И не хочу слышать. Мне не нужно знать слова, чтобы видеть результат. Я целитель, Августа. Я читаю лица. Я вошел и увидел ребенка, у которого лицо было другим. Не таким, как вчера вечером, когда ты сидела рядом и держала ее за руку. Другим. И я увидел тебя, прямой, собранной, в своей суровой ипостаси. Палантин на месте, камень убран. Будто ничего не произошло. А что-то произошло, Августа. И мы оба это знаем.

Августа выпрямилась, и голос ее снова обрел ту самую непреклонность.

– Янус, ты не понимаешь. Моя внучка в опасности, а вокруг нее крутятся люди с сомнительными связями и намерениями. Я видела Аверилла Причарда. Я видела, куда он шел. И пока я пытаюсь выяснить, что происходит, моя внучка лежит в палате одна, а медсестры шастают мимо двери…

– Августа. – Янус не повысил голос, но что-то в его тоне заставило ее остановиться. – Вчера ты выпытывала у меня информацию о медсестрах и целителях, а сегодня сорвалась на внучке. Как твой старый друг, не как целитель, как друг, говорю тебе, это ненормально.

Августа открыла рот, но Янус не дал ей перебить. Он видел, как она напряжена, и знал: сейчас нужны твердость и прямота. Мягкость не поможет, только честность и откровенность могут пробиться сквозь ту маску, что она носит.

– Твоя внучка и так слишком напугана произошедшим. Ей надо восстанавливаться, а не нервничать из-за окружающих. Страх не должен управлять твоими действиями. Особенно когда речь идет о ребенке.

Официант принес обед, два супа, хлеб, и удалился к стойке, уловив, что за столом лучше не задерживаться. Августа взяла ложку, покрутила в руках. Янус видел, она держит ее крепко, слишком крепко, как держат единственное, что не уносит течением.

– Ты обещал узнать, что в больнице делал Аверилл, – сказала Августа, и тема сменилась так резко, будто предыдущего разговора не было.

– Не обещал, – ответил Янус спокойно. – Это информация конфиденциальная. Но могу сказать тебе точно, ты видишь заговор там, где его нет.

– Он направлялся в кабинет целительницы Шарлотты Шорт. Янус, это отделение болезней Разума. Зачем Причарду…

– Августа. Я не буду это обсуждать. Да, Причард был у целительницы Шарлотты Шорт. Я не имею права обсуждать пациентов, я давал клятву. И это не повод бежать к Николет с расспросами и не повод настраивать ее против медсестер.

– Я не настраивала.

Янус посмотрел на нее. Она знала, что это неправда. Он знал, что она знает. Они оба знали, и это знание повисло между ними.

– Августа. Ты сегодня утром достала камень, активировала руну и говорила с Николет так, что я, зайдя на обход, увидел испуганного ребенка. А потом заглянул в палату перед обедом. Суп стоял нетронутый. Она отодвинула его, как только ты вышла за дверь.

Августа замерла. Ложка в ее руке остановилась.

– Она не доела?

– Она не начинала.

Тишина. Янус видел, как что-то дрогнуло у Августы, не снаружи, глубоко, там, куда каменная маска не доставала. Она думала о том, что Николет сидела перед ней, улыбалась, смеялась над Пампкином, пила зелье без возражений и все это время не могла проглотить суп. И все это время Августа не заметила.

– Она не хотела меня расстраивать, – сказала Августа тихо. Не ему себе.

– Вот именно, – ответил Янус. – Она не хотела тебя расстраивать. А ты на нее накричала. Как по-твоему, что она вынесет из этого? Что бабушка ее любит или что бабушку лучше не злить?

◈━━━━━━◈

Процедурный кабинет за сестринским постом, маленькая комната без окон, с таким же холодным светом, как во всем отделении, но сейчас здесь хотя бы пахло не лечебными зельями, а принесенной едой. Четыре тарелки на столе, чайник, над которым поднимался пар, и дверь, которую Кэйти Айкен привычно прикрыла, проверив, коридор пуст.

Их было четверо. Старшая – Одри Джонс, чистокровная, уже двадцать лет в больнице, пришла молодой ведьмой и осталась, когда другие приходили и уходили. Спокойная, немногословная, разумная, из тех, кто не делает поспешных выводов.

Рядом Джулия Тейлор, полукровка, ровесница Одри. Они начали работать в один год, в один месяц, и с тех пор делили смены, обеды и секреты. Джулия говорила простыми вещами, но за простотой всегда стояло здравое.

Кэйти Айкен – чистокровная, пять лет в больнице. Деловая, быстрая, привычная к порядку. Из тех медсестер, которые помнят, кому какое зелье, и не путают палаты. Моложе Одри и Джулии на поколение, но не зеленее, пять лет в Мунго учат быстрее, чем десять в любом другом месте.

И Исла Райт – чистокровная, самая молодая. Второй год. Второй год – это когда ты уже знаешь, где что лежит, но еще не знаешь, когда молчать. Исла знала, где что лежит. Когда молчать еще училась.

Одри Джонс сидела во главе стола, не потому что заняла место, а потому что остальные сами расселись вокруг, как вокруг чего-то устойчивого. Двадцать лет в больнице научили ее одной вещи: обед – это обед, а сплетни – это сплетни, и смешивать их надо аккуратно. Она ела медленно, не торопясь, и слушала.

– Я вам говорю, – Исла Райт наклонилась к столу, будто говорила не в процедурном кабинете, а в кабинете директора, и вот-вот нагрянет проверка, – Тики ее приструнил. Точно говорю. Когда эта девочка поступила, помните? Мадам была… ну, вы сами видели. На медсестер не смотрела, на целителей, как на пустое место. А вчера я видела, как они шли по коридору, Тики и Мадам Лонгботтом. Он что-то говорил, она слушала. Просто слушала, без этого своего… – Исла изобразила нечто среднее между подбородком, задранным к потолку, и взглядом, от которого хочется стать невидимым, – знаете. Без всего этого. Иду мимо и краем уха: «Августа, перестань». И она молчит. Мадам Лонгботтом молчит.

– Исла, – Кэйти Айкен перехватила булку, – ты краем уха услышала два слова и уже выводы делаешь.

– Конечно, – Исла не обиделась. – Два слова Тики и вывод. Потому что это Тики. Он может. Кто еще мадам Лонгботтом заставит слушать?

– Может, ей просто есть пора было, – сказала Джулия Тейлор, не отрываясь от супа. – Голодающая женщина – покладистая женщина. Проверено.

Одри чуть усмехнулась. Джулия говорила простыми вещами, но за простотой всегда стояло здравое. Двадцать лет вместе, Одри знала, Джулия Тейлор не болтает, она думает. Просто вслух.

– Не в еде дело, – сказала Одри ровно. – И не в Тики. Тики целитель, а не укротитель. Он не «укорачивает», он разговаривает. Другое дело, что мадам Лонгботтом способна слушать только того, кого уважает. А она уважает Тики. Давно. Еще с тех пор, как он Фрэнка и Алису…

Она не договорила. Не потому что забыла, потому что не хотела. Фрэнк и Алиса Лонгботтом поступили в отделение в ее смену. Десять лет назад, в ноябре, ночью, целители привезли их с вызова на дом. Мадам Лонгботтом приехала следом. С годовалой внучкой на руках. Одри помнила ребенок спал, укутанный в плед, а мадам Лонгботтом несла его так, будто это единственное, что у нее осталось. И, может, так и было. Мужа только похоронила и сразу вот это.

Сердце не выдержало прямо там, в коридоре приемного покоя. Ей дали зелье, усадили. Она сидела на жестком стуле, прижимая к себе спящего ребенка, и не двигалась, пока целители в палате делали то, что могли.

– А что с девочкой? – спросила Кэйти, словно почувствовав, что про Августу лучше остановиться. – Маленькая Лонгботтом. Как она?

– Тихая, – сказала Исла, и в ее голосе было не осуждение, а искреннее замешательство. – Очень тихая. Я вчера шла по коридору, дверь в ее палату была приоткрыта. Она сидела на кровати, смотрела в окно. Просто сидела и смотрела, даже не двигалась. Я замедлила шаг, ну, знаете, привычка, проверить, все ли в порядке. Она повернула голову, посмотрела на меня, и тут же отвернулась. Не кивнула, не поздоровалась, ничего. Будто меня и не было.

– Сотрясение, Исла, – сказала Кэйти. – Что ты хочешь? Человек после травмы головы.

– Я знаю. Но дело не только в этом. Хилл заходила к ней с витаминным зельем. Говорит, девочка еле отвечает. Не грубит, не капризничает, просто… молчит.

– А с бабушкой? – спросила Джулия.

– С бабушкой другое, – Исла чуть понизила голос. – Я как-то шла мимо, дверь была открыта, мадам Лонгботтом сидела рядом с кроватью. И девочка… разговаривала, сегодня даже смеялась. Я остановилась на секунду, не специально, просто… удивилась. Потому что впервые услышала, как она смеется. Тихо, коротко, но смеется. А мадам Лонгботтом, и та улыбнулась. Я не слышала, о чем они говорили, но… девочка была другой. Живой. А потом мадам Лонгботтом вышла из палаты, и я заглянула, девочка снова сидит одна, смотрит в окно. Будто свечу задули.

– Задули, – повторила Джулия. – Или зажгли, пока бабушка рядом.

– Вот именно, – Исла наклонилась к столу. – При чужих сжимается. Я видела, как Тики делал обход. Она сидела прямая, как струна, руки на коленях, и отвечала только когда он спрашивал. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего движения. Как будто… боится что-то лишнее сделать. А с мадам Лонгботтом расслабляется. Но стоит бабушке выйти, снова эта… заторможенность. Сидит, молчит, смотрит в одну точку.

– Сотрясение, – сказала Одри просто. – У нее сотрясение второй степени. Это тебе не царапина на коленке, Исла. Сознание работает в режиме экономии, одно включается, другое выключается. Сегодня заторможена, завтра нет. Зависит от того, что именно задето. Тики знает, что делает, за нее не волнуйся.

– Я не за нее волнуюсь, – Исла помешала чай, хотя сахар не клала. – Я за… в общем, за род. Маленькая Лонгботтом тоже в больнице. Фрэнк и Алиса тут. Мадам Лонгботтом тут. Похоже, с их родом что-то не так.

– С родом все так, – сказала Одри, и в ее голосе появилась тяжесть, которой раньше не было. – С родом все нормально. А вот то, что с ними случилось ненормально. Мракоборец и секретарь одного и того же отдела. Запытаны до безумия. Скандал на всю страну.

– Беллатрикс Лестрейндж, – тихо сказала Кэйти. – С мужем и деверем.

– С мужем и деверем, – кивнула Одри. – А потом выяснилось, что и сын Крауча участвовал. Барти Крауч, в те времена глава Отдела магического правопорядка. Его собственный сын. Скандал был такой, что больница неделю стояла в министерских. Авроры, следователи, секретари, все. У входа не протолкнуться.

– А мадам Лонгботтом? – спросила Исла.

– А мадам Лонгботтом сидела в коридоре на жестком стуле. С годовалой девочкой на руках. С сердцем, которое только что не выдержало. Муж в свежей могиле. В тот день они были в гостях у Гризельды Марчбэнкс, задержались и получили известие.

– А девочка? – спросила Исла. – Маленькая Лонгботтом … ей же… сколько было?

– Год, – ответила Одри. – Один год. На руках у бабушки, пока ее родителей пытались привести в себя.

Тишина. Исла опустила взгляд на свои руки. Кэйти перестала жевать.

– Год, – повторила Исла. – И мадам Лонгботтом забрала.

– Забрала, – подтвердила Одри. – И растила. Одна. Десять лет. С сердцем, которое уже однажды не выдержало. И каждый год сюда. К Фрэнку и Алисе. С девочкой. Которая растет, а они нет. Они все так же улыбаются в пустоту и дарят ей обертки от жвачки.

– Это не обертки от жвачки, – тихо сказала Джулия.

Одри посмотрела на нее. Джулия знала все они знали. Обертки от жвачки, которые Алиса совала в руки посетителям, были всем, что осталось от нее. Не мусор, единственное, что сломанный ум мог дать. И мадам Лонгботтом это знала. И маленькая Лонгботтом, наверное, тоже знаала.

Джулия откинулась на стуле. Посмотрела на Ислу долгим взглядом.

– Исла, ты второй год работаешь. Я – двадцать. И я тебе скажу так, с родом Лонгботтом все «не так» уже давно, но не потому, что с ними что-то не так, а потому, что они Лонгботтомы. Что Фрэнк и Алиса, что мадам Лонгботтом, что эта девочка, они все одинаковые. Упрямые, тяжелые, замкнутые. И при этом, почему-то им всегда хуже всех достается.

– Фрэнк и Алиса не были тяжелыми, – тихо сказала Одри. – Я их помню.

– Нет. Но им хуже всех досталось, – Джулия пожала плечами. – И маленькой досталось. Первокурсница, сотрясение второй степени. Что с ней случилось-то?

– Со мной случилось, – вдруг сказала Кэйти. Остальные повернулись. Кэйти доела булку, но не отряхнула крошки, а так и сидела, глядя на стол, будто забыла, что делала секунду назад. – Я встречала племянника. На платформе. В тот день.

Тишина. Исла замерла с чашкой у губ.

– Хлопушки с конфетти и красками, я близко стояла. Когда все отпрянули, меня толкнули, я упала, колено разбила. Вот, видите? – она чуть задрала край халата, показывая повязку на колене. – До сих пор заживает. Но я поднялась, и не смогла пройти.

Кэйти замолчала на секунду.

– Я видела через плечи. С ее лба на щеку капала кровь.

– Кэйти…

– А мадам Лонгботтом, – Кэйти не дала Джулии договорить. – Я ее раньше такой не видела. Никогда. Она прижала девочку к себе, и руки тряслись. У мадам Лонгботтом тряслись руки. Она что-то шептала, я не слышала что, но губы двигались, и она прижимала ее все крепче, будто… будто если отпустит, все. Я работаю в больнице пять лет. Видела всякое. Но мадам Лонгботтом на коленях, с трясущимися руками, этого я не забуду.

Кэйти замолчала. Отодвинула тарелку.

– Пострадавших было несколько, – сказала она наконец. – Но остальные легче. Ушибы, испуг, царапины. Меня, вот, коленом об камень. Их в тот же день осмотрели и отправили по домам. А Лонгботтом…

– А Лонгботтом оказалась здесь, – закончила Джулия.

– Здесь, – кивнула Кэйти. – И она до сих пор тут. Я потом узнала, кто она. Внучка мадам Лонгботтом. Дочь Фрэнка и Алисы. И мне стало… – она не нашла слова, просто покачала головой.

– Вот поэтому, – сказала Одри тихо, – и не надо обсуждать. Не потому что нельзя. А потому что ты видела ее на перроне, Кэйти. Видела, как она лежала. И как мадам Лонгботтом стояла на коленях с трясущимися руками. Видела, и все еще хочешь обсуждать, странная она или нет?

Кэйти не ответила. Посмотрела на свое колено, на повязку, которая уже начинала темнеть по краям, заживала, но медленно.

– Раз уж за любопытство, кто-нибудь видел сегодня Хилл? – сказала Кэйти, поднимаясь. Голос у нее был другой, без привычной деловитости. Тихий.

Исла скривилась.

– Хилл. Опять у палаты Лонгботтом крутилась. Утром, когда я шла на смену, стояла у двери. Просто стояла. Не входила, не выходила, стояла.

– Она дежурная, – сказала Джулия. – Может, обход

– Все, девочки. Пошли, – сказала Одри, поднимаясь. – Смена не ждет. Про Хилл в следующий раз.

▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔

Заметка от автора

Эта глава написана от третьего лица, впервые в этом фике.

Как вам удобнее читать, от первого или от третьего лица?

И о будущем, скоро Николет впервые встретится с Фрэнком и Алисой. В каноне Невилл был сильно похож на Алису. Каким, по-вашему, должен быть этот момент?

Глава 6

Августа вернулась с обеда. Я слышала ее шаги, ровные, твердые, как и всегда. Не узнать их невозможно. Августа Лонгботтом ходит так, будто каждый коридор принадлежит ей, и каждый камень под ее ногами знает об этом.

Дверь открылась, и Августа вошла. Палантин чуть сбился на плече, будто она торопилась, хотя торопиться Августа не умеет. Она умеет наступать.

Августа не смотрела на меня так, как утром. Не тем тяжелым, оценивающим взглядом, от которого внутри все сжималось. Перед тем как уйти, она рассказывала про Тики и его чайные ритуалы, и я смеялась по-настоящему, не из роли, а потому что было смешно. Августа ушла, увидев меня веселой. Сейчас она смотрела... не знаю. Мягче? Я не была уверена. С Августой я пока не была уверена ни в чем. Утром она могла быть стальной и колючей, через час почти теплой, а потом снова ледяной, и я каждый раз заново пыталась угадать, какая она сейчас. Три дня в больнице, и я до сих пор не могла ее прочитать.

– Как ты тут? – спросила она, вместо приветствия, и голос звучал ровно, но без утренней стали.

– Нормально, – сказала я. – Мне уже лучше.

И это была почти правда. Головокружение и правда отступило. А вот все остальное нет.

Августа чуть наклонила голову, будто взвешивая мои слова, и кивнула. Не потому что поверила, а потому что решила принять. Дала мне право на «нормально» без проверки.

Тишина. Не тяжелая, но и не легкая. Тихая, как пауза между двумя ударами сердца. Августа поправила палантин, и я заметила, что она не достала камень. Может, не считала нужным. А может, что-то удержало.

Августа помолчала, будто подбирала слова. Это было непривычно. Августа не подбирает слова, она их бросает, как камни, точно и без замаха. Но сейчас она медлила, и от этой заминки мне стало не по себе, не знает, с чего начать, или не хочет ранить.

– Я говорила с Янусом за обедом, – сказала она наконец, и голос звучал тише, чем обычно. Не приказ, не констатация, а... осторожность. – Он сказал, что ты достаточно окрепла для короткого визита. Ничего долгого. Просто пройти, посидеть немного.

Я поняла, о ком она говорит, раньше, чем она договорила.

Родители.

Я не кивнула и не улыбнулась. Просто смотрела на нее, а внутри все сжалось в тугой, холодный узел. Не от страха, от чего-то другого, мутного, чему я не сразу нашла название.

Фрэнк и Алиса Лонгботтом. Отец и мать этой девочки. О них я знала до обидно мало. Обрывки, осколки и ничего цельного. «Хотела, чтобы я была смелой, как мама с папой» – эта мысль пронеслась на перроне, когда все случилось. Смелые. Значит, смелые. А потом боль, и все обрывается.

И еще обрывочная мысль, вспышкой, без контекста: отец учился на факультете... каком-то с «Грифф» в названии. Гриффиндор? Августа хотела, чтобы девочка пошла туда же. Но это знание из чужой головы, и оно такое же тусклое, как фотография, которую держали под водой. Факультет. Смелость. «Как мама с папой». И все.

Кто они, Фрэнк и Алиса? Как выглядят? Как звучат их голоса? Что любят, чего боятся? Ничего. Пусто. Девочка, в теле которой я живу, знала о них не больше моего. Или знала, но не поделилась, не успела, не захотела. Ее воспоминания приходят без спроса, без порядка, и от меня не зависит, что всплывет, а что останется на дне.

– Николет, – голос Августы вернул меня в палату. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было стали, не было приказа. Была та же осторожность, что и в начале разговора, и что-то еще, тень понимания, будто она знала, о чем я думаю. Или догадывалась. – Я знаю, что тебе тяжело. Это всегда тяжело. Каждый раз.

Она помолчала. Потом чуть наклонилась вперед, и голос стал тише.

– Это нужно им. И это нужно нам. Мы должны помнить.

Больше она ничего не добавила. Не стала объяснять, что именно должны помнить. Но я видела, она говорит о том, что если она с Николет перестанет к ним приходить, перестанет садиться рядом, тогда все. Тогда Фрэнк и Алиса останутся просто именами. Двумя людьми в больничной палате, которых никто не навещает. И больше ничего.

От этого «мы» стало тяжелее, потому что Августа просила ее помнить людей, которых она не знала. О которых у нее были обрывки и больше ничего.

Тогда, вчера, когда Августа впервые сказала «мы обязательно навестим родителей», я слабо кивнула, не решаясь поднять взгляд. Не хочу идти к чужим родителям. Но похоже придется. Выбор без выбора. Августу расстраивать нельзя, стоит проявить больше участия. Я кивнула и забыла. Честно забыла, рядом были Августа, целитель, осмотр, и все это казалось важнее, чем два имени в больничной палате, о которых я не знала ничего.

Что я знаю? Они в больнице. Лежат. Вот и все. Два обрывка о родителях из чужой памяти и больше ничего за три дня.

Но Августа не требовала ответа. Она просто сказала, мы должны помнить. И замолчала. И в этом молчании не было приказа, не было стали, не было той Августы, которая утром доставала камень и говорила «хорошо играешь наивного ребенка». Была усталость. Тихая, ровная, привычная.

Я смотрела на нее и не знала, что ответить. Потому что она права и не права. Права в том, что эти люди заслуживают визита. Не права в том, что они мои родители. Но сказать этого я не могу.

Августа, будто почувствовав мое молчание, не стала давить.

– Янус сказал, что после ужина будет лучше, – сказала она. – Тебе не нужно ничего делать. Просто пойти со мной. Если станет плохо, сразу вернемся.

После ужина. Сегодня. Не «через пару дней», не «когда наберешься сил». Сегодня. Через несколько часов.

– Бабушка, – сказала я, – я хочу пойти.

И сама не поняла, было ли это правдой. Но Августа посмотрела на меня так, будто я сказала именно то, что она хотела услышать. И впервые за все время, что я здесь, в ее глазах не было ни проверки, ни расчета, ни той страшной ясности, от которой хочется спрятаться под одеялом.

Была просто усталость. И что-то похожее на надежду.

– Хорошо, – сказала она. – Перед ужином

Августа ушла, и я осталась одна. Лежала, смотрела в потолок и думала: через несколько часов я увижу людей, которых не знаю. Я не знала, как это будет. Не знала, что почувствую. Не знала, что сказать. Не знала, куда смотреть.

◈━━━━━━◈

Перед ужином Августа вернулась. В руках сверток. Темная ткань, аккуратно сложенная. Она положила его на край кровати и развернула. Платье. Черное, миди-длины, приталенное, с расклешенной юбкой. Белый отложной воротник с оборкой, короткие рукава с манжетами и рюшами, по низу юбки слой белого полупрозрачного кружева. Не нарядное и не траурное, что-то между. Строгое. Тихое. Платье, в котором не привлекают внимания.

– Переоденься, – сказала Августа. Не приказ, но и не просьба. Инструкция. Как «запей водой» или «не вставай резко». – И заплети волосы.

Я посмотрела на платье. Потом на Августу. Она не объясняла, почему именно это платье. Не считала нужным. Может, так принято, навещать больных в строгом. Может, не хотела, чтобы я шла в больничной пижаме, которая висела на мне мешком. Не хотела нервировать родителей этого тела.

Я переоделась за ширмой. Платье оказалось впору. Ткань мягкая, темная, не шуршит. Воротник с оборкой лежал на ключицах, кружево по подолу чуть касалось голеней. В нем я стала похожа на кого-то другого. Не на пациентку больницы святого Мунго, а на гостью. На девочку из приличной семьи, которая пришла навестить родителей. Августа, увидев меня, чуть прикрыла глаза, не кивнула, не улыбнулась, просто прикрыла. Приняла.

– Волосы, – напомнила она.

Я села у зеркала. Волосы Николет, не мои, они длинные, светлые русые, послушные. Я расчесала их и заплела, две плотные косы по бокам головы. На затылке косы сходились и переходили в хвост.

В детстве меня учили бабушка и соседки, но я никогда не была в этом сильна. Косы вышли чуть неровными, но Августа не поправила. Только посмотрела и сказала:

– Хорошо. Идем.

◈━━━━━━◈

Мы шли по коридору молча. Августа впереди, я за ней. Шаги ровные, спина прямая, палантин на плечах. Августа шла так, будто этот коридор не больничный, а парадный, будто она не к больным идет, а на званый ужин. Но я видела ее руки. Пальцы сцеплены перед собой, костяшки побелели. Она сцепляла их так же утром, когда доставала камень. Только утром это была ярость. Сейчас…не знаю.

Дверь. Обычная больничная дверь, белая, с табличкой. Августа остановилась, повернулась ко мне. Лицо спокойное, гладкое, ни трещинки. Но пальцы все еще сцеплены.

– Готова?

Я кивнула. Не потому что была готова. Потому что «нет» не предусматривалось.

Августа толкнула дверь.

Палата. Деревянная тумбочка на входе у двери. Старая, темная, с потертыми углами. На тумбочке вещи. Совсем не больничные вещи.

Сначала я увидела рамку. Массивную, золотистую, с рельефным орнаментом по краям, завитки, листья, что-то цветочное. В рамке фотография. Мужчина и женщина, молодые, смеющиеся, целуют в обе щеки младенца. Младенец в светло-зеленом платьице с белым бантом, улыбается беззубым ртом, всем лицом, всем телом. Счастливая фотография. Такая счастливая, что от нее делается больно.

У женщина на снимке видно только короткие светлые волосы и жемчужную серьгу, лицо скрыто поворотом головы. У мужчина же темные волосы, широкий рот и веснушки на носу. Младенец пока непонятно на кого из них похож больше. Он еще маленький и пухленький. Но бант огромный, белый, почти больше головы.

Я смотрела на фотографию и думала, это они. Это Фрэнк и Алиса. И этот младенец Николет. Та самая девочка, в теле которой я живу. Маленькая, в зеленом платье, с белым бантом, зажатая между двумя лицами, которые любят ее. На фотографии вся семья. Целая.

Справа от рамки лежал плюшевый мишка. Бежевый, винтажный, с простежкой по животу, черными глазками-пуговицами и вышитым носом. На шее атласный бант приглушенно-мятного цвета. Мишка был старый, потертый, но ухоженный, не выброшенный, не забытый, а бережно положенный на тумбочку. Лежал на лоскутном пестром покрывале с цветочными и клетчатыми узорами в сине-белой гамме. Каждая лоскутная клеточка пришита ровно, аккуратно, с терпением, которое бывает только у любящих рук. Под рамкой виднелся край ажурной белой салфетки.

Вещи на тумбочке. Старые вещи. Я не знала, что с ними. Не знала, почему они здесь. Но такое давнее фото и вещи подходящие для совсем маленького ребенка говорят, что они здесь давно.

Я перевела взгляд с тумбочки на палату. И мир провалился.

Я предполагала, что увижу. Но предполагать – одно. А видеть – другое. Совсем другое. Такое другое, к чему не готовишься, потому что нельзя подготовиться к тому, что живой человек смотрит на тебя и не видит. Не потому что не хочет.

Мужчина, лежавший на ближней кровати к входу, Фрэнк.Он лежал на боку, лицо повернуто к двери, но взгляд был устремлен мимо, в стену за моим плечом Темные волосы, слипшиеся, нестриженые. Веснушки на носу, те же, что на фотографии, те же, но на лице, которое больше ничего не выражает. Его пальцы перебирали край одеяла, медленно, монотонно, бесконечно, как маятник, который не остановится. Просто двигались. Потому что мышцы двигаются. Потому что тело живет, а человек нет.

Я посмотрела на Августу. Она стояла у двери, и я впервые увидела у нее такое лицо. Она смотрела на Фрэнка. На своего сына. На мальчика, которого растила, которому вытирала коленки. На сына, который вырос, стал аврором, женился, завел ребенка и теперь лежал бревном. Лежал на деревянной кровати и перебирал край одеяла. Его лицо было повернуто к ней, но он не понимал, что она здесь. Не понимал, что она вообще существует. Не понимал, что у него есть мать, которая стоит у двери и смотрит, как он лежит.

Я не знаю, о чем она думала. Я не пыталась даже думать об этом. Но я видела, как ее руки повисли вдоль тела, обессилено повисли. Руки матери, которая стоит у кровати сына и не может ничего. Ничего. Ничего, кроме как прийти снова. И снова. И снова.

Обойдя Фрэнка, я замерла. Такого просто не может быть. У меня остановилось дыхание.

Мама.

Моя мама. Мама, которая умерла, когда мне было шесть. Мама, которую я помню только по обрывкам, руки, пахнущие тестом, голос, поющий колыбельную, совместные прогулки в конюшню.

Мама, которая лежала в гробу с таким же лицом, мягким, тихим, не живым и не мертвым, а просто остановившимся.

Алиса была вылитая она. Не похожа, а вылитая. Будто кто-то взял мою маму и состарил ее на десять лет, унес из дома в больничную палату, положил на деревянную кровать и заставил смотреть в потолок. Те же черты. Тот же овал.

Я стояла и не могла дышать. Не потому что они формально мои родители. А потому что она моя мама. Моя мама, потому что я уже не могу думать о ней иначе.

Августа обернулась ко мне.

– Иди, – сказала она ласково. – Подойди.

Я подошла. Ноги не слушались, но пошли. Я остановилась. Не знала, что делать. Стоять? Сесть? Взять за руку? Говорить? Молчать?

А мама смотрела на меня пустым взглядом, будто что-то за ним, глубоко, на самом дне, под туманом и пустотой, увидело. Узнало.

Воспоминание вспыхнуло, не мое. Обрывок, вспышкой, мама смотрит, каждый визит, каждый раз. Мама всегда узнает. Среди всех, кто приходит и уходит, среди всех голосов и рук, она всегда находит дочь. Всегда.

Но сейчас было что-то другое. Она смотрела на меня и не просто узнавала, она искала. Будто видела не то, что ожидала. Будто под черным платьем и светлыми русыми волосами, под кожей и костями, за глазами, которые смотрели на нее, она видела что-то еще. Что-то, чего не было раньше.

Губы шевельнулись. Сухие, потрескавшиеся, едва разомкнувшиеся.

– Чирпи, – сказала мама.

Тихо. Еле слышно. Два слога, выдохнутые, а не произнесенные. Но в тишине палаты, где не было ничего, ни звука, ни движения, ни жизни, они прозвучали как удар.

Чирпи.

Я перебирала обрывки воспоминаний этого тела, цеплялась за каждый осколок памяти, но этого там не было. Ни следа. Ни намека

Но я знала его.

Мама звала меня так. В той жизни. В детстве она постоянно шутила, что я не говорю, а чирикаю. Чирпи. Мое прозвище, которое никто не мог знать, кроме мамы. Которая умерла, когда мне было шесть.

И которая лежала сейчас на деревянной кровати в больничной палате, в ночной рубашке, с пустыми глазами, и называла меня прозвищем, которого не могла знать.

Я стояла, и руки мои тряслись. Не от холода, не от слабости, от чего-то, чему не было названия. Мама смотрела на меня все тем же взглядом, не пустым и не живым, а чем-то между, чем-то третьим, и губы ее сложились в тень улыбки. Или мне показалось. Или я хотела, чтобы показалось.

– Что ты, милая, Николет у нас совсем не болтушка, – подошла Августа и погладила невестку по плечу.

Алиса сказала что-то. Не бормотание, не мычание, не бессмысленный звук, слово. Настоящее слово. И Августа, Августа, которая ходит сюда месяцами, годами, и каждый раз говорит в пустоту, и каждый раз не получает ответа, Августа услышала его и отреагировала. Потому что каждое слово из уст, которые молчали годами, это не просто слово.

А я стояла и молчала, и руки мои тряслись, Августа гладила невестку по плечу, Алиса снова смотрела в потолок.

– Пойдем, – сказала Августа – Пойдем, Николет. Хватит на сегодня.

◈━━━━━━◈

Мы дошли до палаты. Августа открыла дверь, ввела меня, усадила на кровать.Августа постояла надо мной. Я не поднимала глаз.

– Переоденься, – сказала она. – Я вернусь через десять минут.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Я встала. Пошла за ширму. Руки потянулись к пуговицам и остановились. Пальцы не слушались. Не слушались, и все. Я стояла за ширмой и пальцы мои лежали на первой пуговице и не двигались. Потому что глаза уже не видели пуговицу. Видели другое.

Мама. Мамино лицо. Мягкое, опавшее, пустое. Линия челюсти. Овал. Глаза, которые смотрели в потолок и не видели. Глаза, которые повернулись ко мне и увидели. Губы, которые сказали – Чирпи.

И слезы.

Не плач, слезы. Просто потекли. Тихо, без всхлипа, без рыдания, без звуков.. Потекли по щекам, по подбородку, на воротник с оборкой, на черную ткань, потемнели пятна. Я не вытирала. Не пыталась. Стояла за ширмой, в платье, и плакала, и пальцы мои лежали на пуговице, и я не могла ее расстегнуть, и не пыталась, потому что все, что было в голове, не пуговица.

Мама.

Что с ней случилось? Можно ли ей помочь?

◈━━━━━━◈

Так я и стояла, пока не вернулась Августа.

Она обошла кровать, заглянула за ширму. Увидела. Я стояла в нерасстегнутом платье, мокром от слез, и смотрела в стену. Августа ничего не спрашивала. Просто подошла, расстегнула пуговицы, одну за другой, спокойно, уверенно, как делают то, что делали сто раз, сняла платье, повесила на спинку стула, достала пижаму. Я поднимала руки, когда нужно, и не помогала. Августа одела меня, как одевают ребенка, и уложила в кровать, поправив одеяло.

Этим вечером мы не говорили. Ужин прошел тихо. Я ела, потому что Августа поставила поднос и не убирала, и я понимала, что надо. Витаминное зелье так же, молча. Августа подала, я выпила, она забрала. Потом она села на край кровати и взяла меня за руку. Я лежала и смотрела на ее руку, пока мои глаза не закрылись сами собой.

Тумбочка в палате Фрэнка и Алисы

▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔

Заметка от автора

Chirpy – щебечущий, chirp – чирикать.

Вот мы и дошли до сцены из-за которой и появился этот фанфик. Как вам встреча Николет с Фрэнком и Алисой?

Глава 7 – Я вспомню дом, в котором я рос

Я снова здесь. В этот раз сад тоже преобразился. Все выглядит так, как будто дождь только что закончился. Сирень, в прошлый раз метавшаяся под ветром, теперь замерла, тяжелая от воды.Трава вокруг лежала приплюснутая, прибитая дождем. Местами блестели маленькие лужи. Над садом, от одного темного края неба до другого, висела радуга.

Я стояла, растерянно оглядываясь, плед и корзинку унесло ветром, они исчезли среди мокрых кустов, будто растворились в этом пропитанном дождем воздухе. Я водила взглядом по примятой траве, по склонившимся ветвям сирени и никак не могла зацепиться хоть за одну деталь.

И вдруг среди этой размытой картины взгляд наткнулся на пару карих глаз. Пару родных карих глаз. Они смотрели на меня не мигая, спокойно, будто все это время просто ждали, когда я наконец подниму голову.

На долю секунды сад будто замер вместе со мной. Передо мной стояла моя мама.

Короткие светлые волосы, влажные и чуть спутанные. Эта улыбка и ласковый взгляд карих глаз.

– Чирпи, вот мы и встретились вновь. Ты выросла.

– Мама, – прошептала я и голос дрогнул.

– Тише, молчи. – Она подняла руку – Сейчас ты ослаблена, поэтому мы можем говорить. Правда, недолго. Ты ведь теперь знаешь, что сказка здесь реальность. Скоро Йоль, а это время, когда миры соприкасаются.

Я знала, в прошлом дедушка тоже говорил о праздниках Колеса Года. Йоль – самая длинная ночь, когда мертвые могут заговорить с живыми, а живые могут услышать. Тогда, у камина, это звучало как красивые легенды.

– Ты говоришь так, будто ты не совсем здесь, – я заставила себя произнести это ровно, без дрожи.

– Я и не совсем здесь, – мама улыбнулась, и в этой улыбке не было ни горечи, ни жалости к себе. Только спокойствие того, кто давно понял свое положение и перестал с ним спорить. – Я не ушла, Чирпи. Но я и не осталась. Я между. Как этот сад. Как ты сейчас.

Она замолчала, и в тишине, заполненной только стуком капель о листья, я увидела, как тени от ее ног ложатся в другую сторону, не так, как моя, будто свет для нее стоял где-то в другом месте.

– У нас мало времени, – сказала мама, и голос ее стал собраннее, – Поэтому слушай. Не перебивай. Потом будешь думать, сейчас слушай.

Я кивнула. Голова гудела все сильнее.

– Первое. Верь Августе.

Я моргнула.

– Августе? При чем тут…

– Не перебивай, – повторила она и в голосе проступила сталь – Августа тяжелая женщина. Я знаю. Она давит, она решает за других. Но она родная кровь. Своя. И родная кровь не предает родной крови, Чирпи. Даже когда делает больно. Она не предаст. Я знала это при жизни, знаю и теперь. Что бы ни случилось, что бы она ни сказала, как бы ни давила, она не предаст свою кровь. Запомни это.

Капля сорвалась с ветки и упала мне на плечо, я вздрогнула не от неожиданности, а от холода. Как же здесь прохладно. Сейчас, после дождя, холод пробирал до костей, сырой, липкий, осенний, забиравшийся под одежду и проходивший по коже мурашками.

Мама, казалось, не замечала холода. Или для него его не существовало.

– Второе, – мама подошла ближе, и я увидела, что трава под ее ногами не примялась, лужи не дрогнули. – В этот сад можешь войти только ты по моему зову. Его не увидят другие и войти другие не смогут. Это тело твое. Оно всегда было твоим. Не чье-то еще. Не подаренное, не чужое, не занятое. Твое. С самого первого вдоха. Цикл рождения, смерти и перерождения бесконечен. Я старалась следовать за тобой, в той жизни мы были вместе дольше.

Она сказала это без вызова, без защиты, с той спокойной уверенностью, с какой говорят о законах природы. Солнце встает на востоке. Вода течет вниз. Это тело твое

– Мама… – горло сжало, и слово вышло сиплым, надломленным. – Почему ты говоришь мне это?

– Потому что это тебя волнует, – ответила мама, как будто ждала этот вопрос. – Ты не самозванка.

– Я… – начала я и запнулась, потому что не знала, что сказать.

– Я знаю, что ты думала. Я видела. Каждый удар твоего сердца – твой.

– Но я не помню себя Николет Лонгботтом.

– Вспомнишь. Но ты должна понимать, что память – это не то, что делает тебя тобой.

– Я помню другое, – сказала я, и голос дрожал, но я не стала его выравнивать. Пусть дрожит. – Другой дом. Другую жизнь. И та жизнь Николет Ривера кажется настоящей. А эта Николет Лонгботтом, Августа, Хогвартс… кажется… надетой. Как чужое платье.

Мама не ответила сразу. Она стояла неподвижно, а потом сделала то, чего я не ожидала, она меня обняла меня. Я не почувствовала тепла. Не почувствовала рук, не почувствовала веса. Но что-то было, что-то, что обволакивало, как туман, как прохладный воздух после дождя, как запах сирени, который окружает тебя.

– Платье не чужое, – сказала она, и голос прошел сквозь меня, не как звук, а как легкая дрожь, как волна по воде. – Оно непривычное. Но твое, просто ты немного выросла и платье нужно подправить.

И все.

Я открыла глаза.

◈━━━━━━◈

Глаза то открылись, но какой ценой. Голова раскалывается, глаза и так опухшие от слез перед сном, снова наполнились слезами. Я схожу с ума, это я поняла давно и плыла напугано по течению, страх и неверие в происходящее вокруг ведь нормально? Или ненормально? Я ничего не понимаю, я умерла, но смерть похоже не конец, и я снова жива, во времени когда еще не родилась. Так хочется кричать. Вокруг один сплошной стресс, что означает этот сон, она ведь не все сказала, прошлые сны, все происходящее вокруг. За окном непроглядная ночь и похоже эта ночь будет для меня долгой. Я чувствую, как мое тело горит, похоже у меня и жар, и бред. Если все происходящее не было бредом изначально.

◈━━━━━━◈

Я лежала и мои глаза то открывались, то закрывались. Голова нещадно болела, и это неудивительно, ведь передо мной всплывали и исчезали моменты двух жизней. И в каждое воспоминание было мне родным, я это чувствовала. Кто же я?

Вот я совсем малышка, сижу перед бабушкой Августой, она расчесывает мои светлые волосы, и рассказывает о моих героях родителях, Фрэнке и Алисе Лонгботтом.

– Твои родители тебя любят. Они были смелыми и честными людьми. Сегодня мы приготовим им подарок на Рождество.

А вот тоже я, с неаккуратно заплетенным черным хвостом, бегу за дедушкой Оливером, он обещал показать мне вкусные травы, которые надо добавлять в чай. Я бежала за дедушкой Оливером по грядкам.

А вот я, мне четыре или пять, воспоминание начинается не с даты, а с вкуса, сладкого, приторного, малинового. Тонкие руки эльфа протянули мне что-то яркое, боль, крик бабушки и снова боль, горечь на языке, я выжила, а вот эльф нет. После бабушка сказала:

– Откат не разбирает понимал что делает эльф или нет. Он наказывает за нарушение клятвы не вредить своим хозяевам.

После этого бабушка отправила всех эльфов спать, оставив только Энию, главную домовушку поместья.

А вот я, и мне шесть. Ривера. За окном дождь, который не кончается часами. Мама и я сидим на полу в гостиной, она показывает мне фотографии в толстом альбоме.

– Вот ты родилась, смотри, такая маленькая, кричала на весь роддом. А вот это ты первый раз попробовала мороженое и выплюнула, потому что холодно.

Я смеюсь, и мама смеется, и дождь стучит по крыше, и мне кажется, что так будет всегда. Кто бы мог подумать тогда, что мама с дедушкой и бабушкой меня скоро покинут. Авария.

А вот я снова в поместье, мне шесть. Бабушка Августа куда-то ведет меня за руку по длинному коридору, и я не успеваю за ее широкими шагами, ноги у меня еще короткие. На стене портреты, и все смотрят на меня. Дедушка Бернард, бабушка Каллидора и дедушка Арфанг следуют за нами.

И вот снова я, мне девять, в моих черных волосах блестят серебряные ленточки, бабушка с дедушкой купили мне их на Окружной ярмарке. А отец привез куклу Барби с черными волосами. Сказав, что когда я вырасту, я буду красивей этой куклы.

А здесь я чуть старше. К нам в поместье снова пришли дядюшка Элджи и тетушка Энид, какие же они неприятные. Хоть тетушка и красива собой, хотелось бы мне такие же волосы ночи, как у нее. Но не успела я закончить пить свою чашку чая, как дядюшка схватил меня за ногу и стал держать вниз головой в открытом окне, это было ужасно, это второй этаж…

После этого меня неделю преследовали кошмары, пока к нам в гости не пришел в гости целитель Тики, он подарил конфеты, которые надо кушать перед сном.

Вот мне шестнадцать и мой отец жениться во второй раз. Совсем скоро я познаю, что значит появление мачехи в нашей жизни и что значат слова соседей о наличии мачехи.

Старушка Бейкер все, гладя меня по плечу, шептала:

– Помни, зимнее солнце похоже на мачеху, светит, но не греет. Будь аккуратнее.

Запах мяты в бабушкиных покоях. Я достала альбом из запертого шкафа, тот который раньше бабушка не давала посмотреть. Мне так хотелось увидеть еще фотографии с родителями, с дедушкой Бернардом. Он был на самом дне шкафа, за остальными альбомами. Потертый, в кожаной обложке, темной от времени. Папин. Из Хогвартса. Без мамы, она училась в Шармбатоне, бабушка рассказывала.

На фотографиях папа. В мантии с красным ярким шарфом, и рядом люди, которых я не знала. Бабушка не рассказывала о них. Двое парней с зелеными шарфами, слизеринцы, блондин и брюнет. Третий парень носил желтый шарф, хаффлпаффец, тоже брюнет. Они все смеются. Оказывается папа был таким. Не с пустым взглядом… не с этой застывшей полумаской, которую я знала всю жизнь, а живой, с морщинками у глаз, с приоткрытым ртом, с рукой на плече слизеринца-блондина, будто они друзья. Настоящие друзья.

Я не знала этого папу.

Не успела я перевернуть страницу, как дверь открылась.

– Николет, – вошла бабушка – Что ты здесь делаешь?

Не успела я скрыть свое преступление, ну ничего.

– Бабушка, а кто на этом колдофото с папой?

– Это не важно, – Августа остановилась. Посмотрела на альбом, на раскрытую страницу, на смеющихся парней, на папину руку на плече слизеринца. Лицо ее не изменилось, ни одной морщинки не дрогнуло. – Николет. Закрой альбом. Положи на место и больше не трогай.

Мне семнадцать. Ривера. Год с мачехой и я, наконец, вижу ясно. Старушка Бейкер была права, она всегда права.

Первое время мачеха казалась мягкой. Теплой. Вошла в дом, не сломя голову, не с приказами, а тихо, осторожно, как кошка, которая принюхивается к новой мебели. Корица и кофе вытеснены лавандой и духами, которые пахли дорого, но чужо. Она готовила завтраки, гладила мне волосы, спрашивала про школу. Отец улыбался и я думала: может, хорошо. Может, так нужно. Ведь одиннадцать лет прошло…

А потом отец … то, что казалось раньше его волнением и заботой, стало переходить границы.

Сначала были мелочи. Все началось с оценок и одежды. Он дважды в неделю проверял мой учебный дневник, это было нормально, разве так не поступают внимательные родители? Четверг и воскресенье, после ужина. Я клала дневник на стол, он открывал, водил пальцем по моим оценкам, хмурился или кивал. Если кивал, можно было идти к себе. Если хмурился, нужно было сесть и слушать. И я слушала, про ответственность, про будущее, про то, что его дочь не должна учиться кое-как.

Потом одежда. Он стал указывать, что мне надевать.

– Это платье слишком, Николет. Ты же не хочешь, чтобы люди думали…

Что думали? Он не договаривал.

Дневник, одежда – это были мелочи. Так мне казалось. Потому что у моих подруг тоже проверяли дневники, и тоже комментировали наряды. И я думала, все так живут. Все так. Это норма.

Следующими были подруги. Не все сразу. По одной. Сначала исчезла Лиза , по мнению отца, «не серьезная». Отец не запрещал, просто каждый раз, когда она звонила, в доме случалось что-то важное. Ужин, который нельзя пропустить. Гость, которого нужно встретить. Дело, которое срочно. Лиза звонила трижды, потом перестала. Потом – Сара. Отец сказал: «Ее семья... не нашего круга. Я не хочу, чтобы ты набралась дурного.» Сара была из хорошей семьи. Но я не стала спорить, знала, что спорить с ним бесполезно. Потом – последняя. Софи. С ней отец не церемонился. Просто сказал: «Мне не нравится эта девочка. Достаточно.» И все. Достаточно.

Я осталась. Одна. В доме, где не было закрытых дверей.

Передвижения были последними. Или, может, первыми, я уже не различала, потому что границы размывались, и все сливалось в один серый, плотный, удушающий поток. И я перестала выходить. Не потому что запретили. А потому что каждый выход был допросом. Каждый возврат отчетом.

А мачеха рядом. Всегда.

– Папа прав, милая. Он просто любит тебя. Не всем так повезло с отцом.

И она гладила меня по плечу, мягко, тепло, и от этого прикосновения меня тошнило. Не от руки, от тепла в ней, от лицемерной лжи, слетающей с ее губ.

Мне одиннадцать. Лето перед первым курсом. Бабушка вызывала меня в кабинет раз в неделю. Усаживала напротив, складывала руки и говорила о будущем.

– Николет, Гриффиндор оптимальный вариант.

– А если Шляпа решит иначе? – спросила я.

Бабушка посмотрела на меня. Долгий, тяжелый взгляд, от которого не спрятаться.

– Шляпа учитывает желание, Николет. Если ты захочешь Гриффиндор, будет Гриффиндор.

Я молчала, а бабушка продолжила. Не спрашивая, констатируя. Как лекция. Как приговор.

– Хаффлпафф, – произнесла она, и в голосе скользнуло что-то, от чего мне стало неловко, – свита Боунс и Министерских. Хаффлпафф – хороший факультет. Для тех, кому повезло родиться в мирное время. Мы живем не в мирное время, Николет. Мы никогда не жили в мирное время. И пока у власти кто-то вроде нынешнего министра, это не наша сторона.

Она сделала глоток чая.

– Твой прадедушка Арфанг учился на этом факультете. Поэтому я знаю, о чем говорю, Николет. Не из презрения. Из памяти.

Тишина. Я не двигалась.

– Когтевран, – произнесла она, будто не было ни Арфанга, ни паузы, ни чашки, которую она держала чуть крепче, чем нужно. – Фанатики экспериментов. Оторваны от реального мира. Им интересно, как работает заклятие, а не кого оно заденет. Флитвик – недочеловек, и я не имею в виду рост. И мышление у него нечеловеческое. Этим все сказано.

Она посмотрела на меня прямо, жестко, как на рекрута, а не на внучку.

– Слизерин, – и тут бабушка замолчала. На секунду. На одну, но я поймала. – Пожирательские дети. Нет, не все. Но достаточно. Клеймо, которое не смыть. Семья, потерявшая близких на войне, не отправляет ребенка в логово тех, кто эту войну развязал. Мучители твоих родителей учились там. Но и твоя прабабушка Каллидора училась там. Но Каллидора исключение, а выродки вроде Беллатрикс Лестрейндж и ее мужа с деверем правило.

Она произнесла эти имена ровно. Без дрожи. Но глаза ее выдавали.

– Гриффиндор – это импульсивность. Да. Гриффиндорцы сначала делают, потом думают. Но импульсивность – это прозрачность. На Гриффиндоре эмоции не прячут. Направление общественного мнения читается почти как по учебнику. Никаких скрытых подкопов. Никаких тихих интриг. Если гриффиндорец тебя ненавидит, ты это узнаешь. Если любит, тоже.

Я понимала, это не разговор. Это инструкция. И я кивала.

– Да, нельзя всех определять по факультету, но основную массу можно. Плохой человек – это не факультет, это человек. Подлец – это натура.

Все. Тема закрыта. Чай допит. Инструкция выдана.

Мне восемнадцать, и я устала быть идеальной дочерью. Уже полгода у меня есть младший брат. Я люблю его. В этом есть проблема. Но он ни в чем не виноват.

Я услышала случайно. Не подслушивала, шла мимо кабинета, дверь была приоткрыта. Отец говорил по телефону.

– Мы с супругой подумываем о втором ребенке. Хотелось бы с сыновьями ездить на выходных на рыбалку, и в последствии они бы помогали в будущем.

С сыновьями. Не с детьми. С сыновьями. Мальчики, которые будут рыбачить, помогать, расти – вот его образ. А где я? Где в этом будущем я?

Нигде.

Я стояла в коридоре и слушала, как мой отец составлял будущее. Без меня.

А кто я? Нулевая? Нулевая. Не первая, потому что первый брат. А я черновик. Проект, который не получился.

Он похоже забыл, что и я его дочь. Не в том смысле, что забыл имя или возраст. В том, что перестал считать. Я не в списке. Брат в списке. Следующий будет в списке. А я вычеркнута.

Жаба. Что это за подарок? Подарок не для того, чтобы порадовать. Что нашел дядюшка Элджи, то и подарили на будущее поступление. Гадость. Но и не принять нельзя.

Итальянский ресторан. Белые скатерти, свечи. Отец приглашал партнеров. Ферма заключала договор о поставках. Большой. С сетью. Контракт, который он выстраивал полгода.

– Николет, ты идешь, – сказал он. Не спросил, сказал. И я поняла, я нужна, как декорация. Хорошая дочь. Красивое лицо. Молчит. Кивает. Улыбается. Сидит рядом и подтверждает, у него все в порядке. Семья в порядке, и вся в сборе. Все в порядке.

Жаба сбежала на полпути в Хогвартс. Я ненадолго задремала, проснулась, а ее нет. Купе пустое. Чемодан на полке, закрыт. Жабы нет. Под сиденьем нет. За чемоданом нет. В коридоре нет.

Пришлось идти искать по вагонам.

– Извините, вы жабу не видели? – спросила я у девочек в четвертом вагоне.

Девочки посмотрели на меня так, как будто я спросила, не видела ли они кучу навоза.

– Жаб? Здесь? В поезде? – и захихикали.

Я пошла дальше. Жабы нигде не было. Я сдалась. Жаба сбежала, это хорошо. Жаба не кот, жабу не любишь, жабу теряешь. И все. Я сделала все, что было в моих силах.

Ресторан. Стол, Отец во главе, мачеха рядом, брат на детском стульчике. Партнеры двое. Мужчина и женщина. Он – крупный и краснолицый. Она – сухая, острая, с глазами, которые считали. Партнеры не ели, они оценивали. Отца. Ферму. Дочь. Мачеху. Младенца. Все оценивали.

Отец говорил. О молоке. О овощах. О поставках. О логистике. О сроках. Голос ровный, уверенный, деловой. Не такой, как дома.

Хогвартс-Экспресс остановился. Ночь. Тьма. Маленькая платформа, тесная, мокрая от росы, слабо освещенная масляными лампами. Ненормально высокий здоровяк с нечесаной бородой, одетый в кошмарный полушубок, размахивал фонарем и кричал:

– Первокурсники! Первокурсники, все сюда! Ко мне! Гарри! Чья жаба?

Страшилище, похоже это лесник, о котором говорила бабушка. Преступник под опекой директора.

– Чья жаба? – продолжал кричать лесник.

Я протиснулась вперед.

– Моя, – сказала я. Этот уродец мой. – Спасибо.

Жаба сидела на его ладони, на ладони, которая больше моей головы.

– Держи, – лесник улыбнулся. Страшно. – Первокурсники! За мной! Не отставать!

И мы пошли по узкой грязной скользкой тропинке через лес к озеру.

Брат сопел, размазывал пюре по щеке. Мачеха улыбалась. Подкладывала ему овощи, которые он выплевывал. Подтирала подбородок. Улыбалась. Партнерше. Партнеру. Отцу. Мне. Всем улыбалась. Ровной, стеклянной улыбкой, которая ничего не значила и ничего не стоила. Декорация. Как я. Только она улыбалась, а я молчала.

Партнер, откинулся на спинку стула, обвел стол взглядом.

– У вас прекрасная семья, – сказал он. – Красавица жена, будущий наследник и хорошая дочь.

Хорошая дочь. Вот оно. Здесь. За столом. Перед партнерами. Хорошая дочь.

– Мистер Ларсен, вы ошибаетесь, – сказала я. Ровно. Тихо. Так тихо, что мачеха перестала улыбаться. – Хорошая дочь – это лучшая ученица, будущая студентка факультета юриспруденции.

Отец замер, а я продолжала.

– Хорошая дочь – это декорация. Красивая улыбка, отличная успеваемость и факультет, который выбирает отец. Скорее всего юриспруденция. А я не декорация, не хорошая дочь. Я – это я.

Тишина. Абсолютная. Мертвая. Что ж пора уходить.

– Я ухожу. А завтра уезжаю в колледж, учиться точно не юриспруденции.

Я встала. Мачеха что-то сказала. За спиной. Тихо. Коротко. Я не расслышала. Брат жевал хлеб. Не понимал. Ему полгода. Ему повезло.

Отец не встал. Не кричал.. Продолжал сидеть с прямой спиной. Уверена он зол, ведь все пошло не по его планам.

Я шла на выход, и чувствовала, что теперь все правильно.

Лодки двинулись. Тихо. Беззвучно. Как будто озеро несло нас само. Жаба ускакала в черную воду. Замок приближался. Свет в окнах. Я смотрела вверх на башни, на шпили, на окно и думала: там Шляпа. Там выбор.

И тут лодка качнулась.

Не качнулась, дернулась. Резко. Вправо. Я оказалась за бортом.

И потом снизу что-то. Мокрое, скользкое, огромное и живое. Оно толкнуло меня снизу вверх, как катапульта, и я вылетела из воды в воздух, из воздуха в лодку. Ударилась о дно, перекатилась, уткнулась носом в чей-то ботинок. Я лежала на дне лодки. Мокрая. С головы до ног. Юбка прилипла, волосы прилипли, рубашка прилипла. Вода стекала с меня. А из-под лодки было слышно бульканье. Глубокое, низкое, довольное. Как смех. Как будто что-то внизу развлеклось.

Гигантский кальмар. Житель Черного озера. Дежурит под первокурсниками. Ловит. Выбрасывает. Развлекается. Или спасает. Зависит от точки зрения. И от настроения кальмара.

Чемодан уже собран. Такси ждет внизу. Пора в аэропорт. Это ожидание не нервирует, а радует.

Маленький зал. Каменные стены. Факелы. И я мокрая, на полу лужа. Маленькая, растекающаяся от моих ног, как тень, которая отделилась и решила жить сама.

– Добро пожаловать в Хогвартс, – сказала профессор Макгонагалл. – Скоро начнется банкет в честь начала учебного года, но прежде чем вы займете свои места в Большом зале, вас распределят по факультетам. Распределение – очень важная церемония, потому что, пока вы здесь, ваш факультет будет чем-то вроде вашей семьи в Хогвартсе. Вы будете посещать занятия вместе с остальными членами вашего факультета, спать в общей спальне вашего факультета и проводить свободное время в общей гостиной вашего факультета.

Семья. Факультет – семья. Я стояла мокрая и думала, о слепоте или выборочном зрении этой женщины. Я не единственная, кто решил искупаться в холодном озере в сентябре. Мы мокрые, а она продолжает говорить, нет бы помочь, я знаю, что есть заклинание сушки, но магия мне плохо дается.

– Четыре факультета называются Гриффиндор, Хаффлпафф, Равенкло и Слизерин. У каждого факультета своя благородная история, и каждый из них дал жизнь выдающимся ведьмам и волшебникам. Пока вы учитесь в Хогвартсе, ваши победы будут приносить вашему факультету очки, в то время как любое нарушение правил приведет к потере очков. В конце года факультету, набравшему наибольшее количество очков, вручается Кубок факультета, что является большой честью. Я надеюсь, что каждый из вас сделает честь тому Дому, который станет вашим.

Я продолжала стоять сырой, недалеко от меня мальчик и девочка продолжали стоять стоять сырыми.

– Церемония отбора состоится через несколько минут на глазах у всей школы. Я предлагаю вам всем привести себя в порядок, насколько это возможно, пока вы ждете.

Ее взгляд скользнул по нам. Быстро. Оценивающе.

– Я вернусь, когда мы будем готовы принять вас, – сказала профессор Макгонагалл. – Пожалуйста, подождите спокойно.

Она вышла. И сразу шум. Голоса. Смех. Шепот. Кто-то спорил, кто-то хвастался, кто-то повторял названия факультетов, как считалку.

– Эй. – Голос сбоку. Я повернулась. Девочка. Курносый нос, темные волосы до плеч, ободок из жемчуга, маленький, ровный, как нитка бус. Она стояла рядом и лужа задела ее туфли.

Она достала палочку. И аккуратно взмахнула, как будто делала это сто раз. Моя одежда мгновенно стала сухой и теплой, точно ее высушили у пылающего очага. Я сухая.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – сказала девочка и улыбнулась. Курносый нос сморщился, жемчуг блеснул в свете факелов. – Я Панси Паркинсон.

Панси Паркинсон. Я замерла. Паркинсон. Я знала эту фамилию, Августа говорила, что есть такой Пожиратель Смерти. Наверное, Панси его дочь. Я смотрела на нее и не понимала, вежливость или инвестиция в мокрую девочку, которая высохнет и будет должна?

– Я Николет Лонгботтом.

Ее улыбка не изменилась, имя не удивило, или она не показала.

В аэропорту было шумно и пахло резиной. Я в Нью-Йорке. Барнард-колледж – моя мечта, встретила тишиной и старыми деревьями, которые не знали ни отца, ни слов о «хорошей дочери». Комната была маленькая, белая, с окном на улицу, где шли люди, которым не было до меня дела. Соседка еще не приехала. Кровать узкая, жесткая. Я села, поставила чемодан у ног, и впервые за последние годы расслабилась.

Профессор Макгонагалл молча поставила перед первокурсниками табурет на четырех ножках. На табурет положила остроконечную шляпу, залатанную, потрепанную и очень грязную. Шляпа спела свою песню, и зал захлопал.

Макгонагалл шагнула вперед, держа в руках длинный свиток пергамента.

– Когда я назову ваше имя, вы наденете шляпу и сядете на табурет, чтобы пройти сортировку, – сказала она.

Я наблюдала, но не запоминала. Имена и факультеты мелькали, один за другим, и каждый уносил чью-то надежду или чью-то обреченность в четыре разные стороны. Паркинсон поступила на Слизерин, что было ожидаемо, и я подумала, что, возможно, наш разговор в маленькой каменной комнате был первым и последним.

– Лонгботтом, Николет!

Я шагнула и упала. Ноги подкосились, как всегда, не от страха, а от того, что мое тело никогда мне не подчинялось, ни в магии, ни в ходьбе, ни в чем. Вокруг студенты рассмеялись. И под этот смех, я встала, подошла, села на табурет и надела шляпу. Я боюсь.

И голос. Не снаружи, внутри.

– Боишься, это честно. Ты не храбрая, ты честная, а это разные вещи. Честная, если не с другими, то с собой. Ты верная, терпеливая и трудолюбивая. Если не получается, ты будешь пробовать снова, стараться и пробовать.

– ХАФФЛПАФФ!

Я вскочила и побежала, забыв снять шляпу. Тьма, смех, хлопки и я бежала в тьме, не видя куда. Вернулась, сняла, положила на табурет, убежала снова.

Первые недели слились в один длинный день из коридоров, лестниц и попыток запомнить, где что находится. Я выучила, что если выйти из библиотеки в три, то солнце ложится на ступени ровно так, что слепит глаза, и приходится щуриться. Что между лекциями лучше не стоять на одном месте, поток студентов сносит, будто река. Что в читальном зале есть одно место у окна, где почти не слышно, как кто-то шепчет конспекты вслух.

Я сообщила о результатах распределения бабушке в письме, но ответ не пришел на следующий день. Ничего, она похоже меняет планы.

После первого семестра учебы, я стояла в редакции в первый рабочий день и старалась не мельтешить. Мне сразу дали самую понятную задачу – принести кофе, забрать макет из типографии, разложить папки по алфавиту, отнести стопку гранков корректору. «Принеси-подай-не мешай» – так и сказали, без злости, просто как инструкцию к старту. Я не обижалась. Мне давали место, где можно стоять и смотреть, как все устроено.

Зарплата была небольшой, но я считала каждую купюру как доказательство, я сама себя обеспечиваю.

На трансфигурации профессор Макгонагалл держалась с той самой сухой строгостью, от которой хотелось вжаться в парту и надеяться, что тебя не заметят, ее короткие, заумные фразы звучали как приговор, и я ловила себя на мысли, что даже вдох надо делать тише.

На травологии Помона Спраут встречала нас с живым интересом, будто каждый промах был не ошибкой, а поводом узнать что‑то новое, и от этой теплоты внутри понемногу становилось спокойнее.

Филиус Флитвик смотрел на первокурсников с откровенным удивлением, будто никак не мог поверить, что мы и правда здесь, и в его взгляде читалось: «Ну посмотрим, на что вы способны».

А при одной мысли о зельях кровь стыла в жилах, я и раньше боялась зелий. Теперь же предстояло учиться у Снейпа, и фраза «пожиратели бывшими не бывают» крутилась в голове, как заклятие, от которого не избавиться. Я сжимала края парты, уговаривая себя, что главное не смотреть ему в глаза и не привлекать внимания, хотя понимала: в его классе незаметной остаться не выйдет. И была права, котел взорвался.

◈━━━━━━◈

Теперь я видела это. Две ленты, две жизни, одно имя. Воспоминания сплетались и расходились.