Николай II сын Николая I

Глава 1

НИКОЛАЙ II СЫН НИКОЛАЯ I

Чужое наследство

---

ГЛАВА ПЕРВАЯ

О Господи... Неужели опять?!

Что со мной снова не так, чем я прогневил тебя, Боже?!

Это я повторял как мантру, проснувшись в чужой комнате, на чужой постели, после того, как, придя в себя, сел на кровати и глянул на свое отражение в зеркало, висевшее на стене напротив.

В нем я, историк из 21-го века и император Всероссийский Константин I (если это не кошмарный сон приснился сегодня ночью) отразился в образе молодого Великого Князя Николая Николаевича, именуемого в среде историков Старшим.

Я его изображение, как и портреты и фото деятелей России 19-го века, не перепутаю ни с кем — это мне как специалисту невозможно в принципе.

Высокий лоб, чуть выступающие вперед глаза, характерные для всей династии Романовых, но у него — особенно заметные. Темные волосы, зачесанные набок. Усы, аккуратно подстриженные, без бороды. Военный мундир, в котором, почему то, я проснулся — с эполетами, причем явно не парадный, а повседневный — сидел на мне как влитой.

Я смотрел на это отражение и чувствовал, как мир вокруг меня рушится.

Нет, не так.

Мир уже рухнул однажды, в 1801 году, когда я, полковник Генштаба, умер от инсульта и очнулся в теле умирающего цесаревича Константина. Я прожил чужую жизнь, построил Российскую империю заново, разгромил Англию, создал железные дороги, золотые прииски в Калифорнии и на Аляске, помог Ирландии обрести независимость, дождался старости и... умер.

Я точно помнил, что умер.

Январь 1855 года. Петербург. Мне было семьдесят пять лет. Я лежал в постели, окруженный врачами и родственниками, и чувствовал, как жизнь уходит из этого старого, уставшего тела. Мать — Мария Фёдоровна — умерла еще в 1828 году, оплакав меня задолго до моей собственной смерти. Дети, внуки, правнуки стояли вокруг, и я думал о том, что успел сделать.

Я успел всё.

Россия, которую я оставил, была совсем не той, которую я получил в 1801 году. Железные дороги опутывали империю от Балтики до Тихого океана. Пароходы бороздили все моря. Золото текло рекой, наполняя казну. Армия была лучшей в мире, флот — сильнейшим. Англия, униженная и разбитая, зализывала раны после потери Ирландии и поражения в проливах.

Я умирал с чувством выполненного долга.

И вот теперь я снова здесь. В чужом теле. В чужой комнате. В чужом времени.

— Господи, — прошептал я вслух.

ГЛАВА ПЕРВАЯ (продолжение)

2. Вызов к императору

— Господи, — прошептал я вслух.

Слова застряли в горле. Я сидел на кровати, смотрел на свои руки — молодые, сильные, без старческих пятен и вздувшихся вен — и пытался осмыслить происходящее.

Последнее, что я помнил: темнота. Небытие. И вдруг — этот рывок, это возвращение. Как будто кто-то выдернул мою душу из вечности и швырнул обратно в мир живых.

Но почему в это тело? Почему в 1855 год? И главное — зачем?

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял офицер в мундире лейб-гвардии Конного полка — рослый, плечистый, с бакенбардами по моде и встревоженным лицом.

— Ваше высочество! — выпалил он. — Государь император требует вас к себе. Немедленно. Дело государственной важности.

Я моргнул, пытаясь сообразить, кто я сейчас и как должен реагировать.

— Что случилось? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Война, ваше высочество. Крым в опасности.

Крымская война.

Эти слова ударили меня, как обухом по голове. Крымская война — в моём мире, в той истории, которую я изучал, она началась в 1853 году и закончилась в 1856-м поражением России. Севастополь пал после одиннадцатимесячной осады, Черноморский флот был затоплен, Россия потеряла влияние на Балканах.

Но в моём мире не было Константина I, который правил пятьдесят четыре года и превратил Россию в величайшую державу. Что здесь изменилось? Что осталось прежним?

— Идите, — сказал я офицеру. — Скажите государю, что я буду через десять минут.

Он козырнул и исчез.

Я вскочил с кровати, лихорадочно приводя себя в порядок. Форма сидела отлично, немного измялась, но ... но нужно было умыться, причесаться, собраться с мыслями.

В голове крутились воспоминания о Николае Николаевиче. Третий сын императора Николая I, брат цесаревича Александра и великого князя Константина. Родился в 1831 году. Военный инженер, участник Крымской войны — в той истории он отличился при обороне Севастополя, потом командовал инженерными войсками, потом... потом я помнил, что он умер в 1891 году, оставив четверых детей.

Но сейчас не до исторических изысканий. Сейчас нужно было идти к императору.

К Николаю I.

Моему... брату? В прошлой жизни я был Константином, его братом. В этой жизни я — его сын Николай. Господи, какая путаница.

Я вышел из комнаты и направился по коридорам Зимнего дворца к императорским покоям.

---

3. В кабинете императора

Кабинет Николая I я помнил — в прошлой жизни я бывал здесь сотни раз. Тяжёлая дубовая мебель, карты на стенах, портреты предков — Павла I, Александра I, мой собственный портрет (как странно видеть себя на стене!). На столе — кипы бумаг, военные донесения, карты Крыма.

За столом сидел император.

Николай I. Мой брат.

Ему было пятьдесят восемь лет. Высокий, статный, с правильными чертами лица и холодными глазами, которые, однако, сейчас смотрели с тревогой. Седые виски, густые бакенбарды, военная выправка — даже сидя за столом, он держался как на параде.

Рядом с ним стояли двое молодых людей.

Цесаревич Александр — 36 лет, высокий, чуть сутулый, с мягкими чертами лица и добрыми глазами. Тот, кому предстояло стать Александром II в моём мире. Здесь он был наследником престола.

И великий князь Константин Николаевич — 27 лет, младший брат Александра, но старше меня в этом теле. Коренастый, широкоплечий, с живыми глазами и энергичными движениями. Моряк до мозга костей — я это сразу понял по его загорелому лицу и привычке стоять, широко расставив ноги, будто на палубе.

— Николай, — сказал император, когда я вошёл. — Садись. Разговор будет долгий.

Я сел на свободный стул, стараясь не выдать своего замешательства. Мне предстояло играть роль человека, которого я не знал, в семье, которую я знал слишком хорошо, но с другой стороны.

— Вы уже знаете, — начал Николай без предисловий. — Союзники грузятся на корабли в Константинополе. Англичане, французы, турки — все они там. Силы огромные. Наша Крымская армия в меньшинстве. Если мы не примем мер, Севастополь падёт.

Он обвёл взглядом нас троих.

— Я принял решение. Вы поедете в войска.

Александр подался вперёд.

— Государь, я готов. Куда прикажете?

— Ты, Саша, поедешь в Крым, — ответил Николай. — Не как главнокомандующий, нет. Меньшиков остаётся командующим. Но ты будешь моими глазами и ушами. Будешь смотреть, слушать, докладывать. Солдаты должны видеть наследника престола среди них. Это поднимет дух.

Александр кивнул, хотя в глазах его мелькнула тень — он понимал, что едет на войну, под пули, в самое пекло.

— Константин, — повернулся император к моряку. — Ты поедешь в Кронштадт.

Константин оживился.

— В Кронштадт, государь? Командовать флотом?

— Командовать обороной, — поправил Николай. — Англичане и французы могут попытаться прорваться к Петербургу с моря. Кронштадт — наш главный щит. Ты моряк, ты знаешь флот. Организуешь оборону так, чтобы ни один вражеский корабль не прошёл.

Константин просиял. Видно было, что это назначение для него — подарок судьбы. Морская стихия была его жизнью.

— А ты, Низзи, — император посмотрел на меня. — Ты поедешь с Александром. В Крым. Ты инженер, ты строитель. Будешь помогать с укреплениями, с обороной. Твои знания там нужны.

Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Крымская война. Севастополь. Оборона, которая в моём мире стоила России десятков тысяч жизней. И я должен был там быть.

— Когда выступаем? — спросил я.

— Завтра, — ответил Николай. — Времени нет. Каждый день промедления стоит жизней.

Он встал из-за стола, подошёл к карте Крыма, висевшей на стене.

— Вот здесь они планируют, по донесениям агентов, высаживаться. Евпатория. Оттуда пойдут на Севастополь. Меньшиков попытается их остановить, но сил у него мало. Вам нужно будет добраться до Севастополя как можно быстрее. Там решается судьба войны.

Мы подошли к карте, всматриваясь в линии фронтов, в позиции войск, в направления ударов. Александр и Константин переглянулись. Я смотрел на карту и видел то, чего они не видели — будущее. В моём мире Севастополь пал после одиннадцатимесячной осады. Но в этом мире, где я правил пятьдесят четыре года, где Россия была сильнее, где были железные дороги и пароходы, — могло ли всё пойти иначе?

— Государь, — сказал я, — разрешите вопрос?

— Говори.

— У нас есть железная дорога до Крыма?

Николай усмехнулся.

— До Крыма — нет.

— Я понял, государь. Мы выедем завтра с рассветом.

Николай кивнул и вдруг подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Низзи, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Береги брата. Александр — наследник. Если с ним что-то случится...

— Я понял, государь, — ответил я. — Сделаю всё, чтобы он вернулся живым.

Он сжал моё плечо и отошёл.

— А теперь, — сказал император громко, — обнимемся, дети, и помолимся перед дорогой.

Мы обнялись — сначала с Александром, потом с Константином. Константин, обнимая меня, шепнул:

— Счастливый ты, брат. В Крым едешь. А я в Кронштадте буду гнить.

Я усмехнулся. Этот человек действительно был морским маньяком. Сухопутная служба казалась ему наказанием.

— Константин, — сказал я тихо. — В Кронштадте решается судьба Петербурга. Если англичане прорвутся... Мой тебе совет - Аландские острова, крепость Бомарсунд. Отчего то это у меня крутится с утра в голове. Обрати внимание на это. Так просто мне ничего не снится, какая то неприятность будет связанная с этой крепостью.

— Не прорвутся, — отрезал он. — Я им такой фейерверк устрою, что навсегда запомнят. А про Бомарсунд - запомню, спасибо.

Мы отошли друг от друга, и император пригласил нас к иконе.

В углу кабинета висел образ Спаса Нерукотворного — старинный, в тяжёлом окладе, с лампадой. Мы встали на колени, и Николай начал читать молитву.

Я слушал его голос и думал о том, как странно устроена жизнь. Я, император Константин, отец этого человека, стою на коленях рядом с ним и молюсь перед его иконой. А завтра я еду на войну, где, возможно, погибну. Или не погибну. Или всё повторится снова.

— Господи, — прошептал я, когда молитва закончилась. — Помоги нам.

---

4. Наставления отца

После молитвы мы снова сели за стол. Николай достал бутылку старого коньяку — ещё из запасов моего времени, между прочим — и разлил по рюмкам.

— С Богом, дети мои — сказал он.

Мы выпили молча. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди. Я смотрел на портрет на стене — тот самый, где я был изображён в мундире и с орденами — и чувствовал странное раздвоение.

— Отец, — начал Александр. — Что нам делать в Крыму? Меньшиков опытный военачальник, но...

— Знаю, — перебил Николай. — Меньшиков — царедворец, а не полководец. Но заменять его сейчас — значит сеять смуту. Вы будете моими глазами и ушами. И если он ошибётся — вы должны будете мне об этом сказать. Прямо. Немедленно.

Александр кивнул.

— А укрепления? — спросил я. — В каком состоянии Севастополь?

Николай вздохнул.

— В плохом, сын. В очень плохом. Южная сторона почти не защищена. Бастионы строят наспех, из того, что есть. Артиллерии мало, снарядов мало, людей мало. Всё, что можно, мы туда отправили, но этого недостаточно.

Я задумался. В моём мире Севастополь оборонялся одиннадцать месяцев, и во многом благодаря инженерным талантам Тотлебена. Здесь Тотлебен, наверное, тоже существовал — в этом теле я помнил его имя. Но сейчас нужно было использовать все возможные ресурсы.

— Государь, — сказал я. — Разрешите взять с собой инженерную команду. Лучших специалистов. Чтобы на месте проектировать укрепления.

— Бери, — махнул рукой Николай. — Любых, кого найдёшь. Только быстро.

Он посмотрел на Константина.

— А ты, моряк, что скажешь? Как будешь Кронштадт защищать?

Константин оживился, глаза его загорелись.

— Государь, у меня план. Первое — минные заграждения. У нас есть подводные мины — те, что ещё при Наполеоне проектировали, они отличные. Поставим их на всех фарватерах. Второе — береговые батареи. Новые орудия, нарезные, с дальностью до пяти вёрст. Третье — пароходо-фрегаты. Не пускать в ближний бой, а бить издалека. Если англичане сунутся, мы их встретим так, что мало не покажется.

Николай слушал и кивал. Видно было, что этот план ему нравится.

— А если прорвутся? — спросил он. — Если мин не хватит?

— Не прорвутся, — твёрдо ответил Константин. — Я лучше сам взорвусь на своём флагмане, чем допущу врага к Петербургу.

Я смотрел на него и думал: вот он, настоящий моряк. Для него флот — это жизнь. И смерть — тоже.

— Хорошо, — сказал Николай. — Верю. Действуй.

Он повернулся к нам с Александром.

— А вы, дети мои, помните: Россия смотрит на вас. Солдаты ждут вас. Не подведите.

Мы встали.

— Не подведём, государь.

— Идите, собирайтесь. Завтра на рассвете выезжаете.

Мы поклонились и вышли.

---

5. Братский разговор

В коридоре Константин схватил меня за рукав.

— Низзи, постой.

Я остановился. Александр тоже обернулся.

— Что такое?

— Братья, — сказал Константин тихо. — Я серьёзно. Там, в Крыму, будет жарко. Вы берегите себя. Особенно ты, Саша.

Александр улыбнулся.

— Берегу, Костя. И ты там, в Кронштадте, не геройствуй попусту.

— Я-то? — усмехнулся Константин. — Я всегда геройствую с умом. А вы...

Он запнулся, потом обнял нас обоих сразу.

— Давайте живыми возвращайтесь.

Мы обнялись втроём — три брата, трое сыновей императора, которым завтра предстояло разъехаться в разные стороны.

— Николай, — сказал Александр, когда Константин ушёл. — Ты как? Выглядишь странно.

— Всё хорошо, — ответил я. — Просто переживаю.

— Я тоже, — вздохнул он. — Но ничего. Справимся.

Мы разошлись по своим покоям.

---

6. Ночь перед отъездом

Я вернулся к себе, сел в кресло и закрыл глаза.

Мысли метались. Крымская война. Севастополь. Англичане, французы, турки. Всё это было в моём мире, но там Россия проиграла. В другом мире, после моего пятидесятичетырёхлетнего правления, она была сильнее. Но достаточно ли сильна в этом?

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл адъютант — тот самый, что будил меня утром.

— Ваше высочество, — сказал он. — Ваши вещи собраны. Инженерная команда готова. Выезжаем в пять утра.

— Хорошо. Спасибо.

Он вышел.

Я посмотрел на часы. Полночь. Пять часов до отъезда. Нужно было поспать.

Я лёг на кровать, закрыл глаза и провалился в тяжёлый, тревожный сон.

---

7. Сборы

Утро настало слишком быстро.

Меня разбудил тот же адъютант — вежливый, но настойчивый. Я вскочил, умылся, оделся. Форма была уже приготовлена — дорожная, удобная, без лишних украшений.

Внизу ждал экипаж. Рядом с ним стояли Александр и несколько офицеров. Чуть поодаль — инженерная команда, человек двадцать, все в форме, с инструментом, с чертежами.

— Готов? — спросил Александр.

— Готов.

Мы сели в экипаж. Кучер щёлкнул кнутом, лошади тронулись.

Я оглянулся на Зимний дворец, на окна, за которыми, наверное, стоял император, глядя нам вслед. Потом перевёл взгляд на Александра.

Он смотрел прямо перед собой, и лицо его было спокойно. Только руки, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали.

— Страшно? — спросил я тихо.

— Немного, — признался он. — Но это пройдёт.

— Пройдёт, — согласился я.

Экипаж выехал на Невский, набирая скорость. Петербург просыпался — открывались магазины, выходили на работу люди, на углах появлялись торговцы. Никто из них не знал, что наследник престола и его брат уезжают на войну.

Александр смотрел на город, и в глазах его было что-то странное — то ли грусть, то ли прощание.

— Вернёмся, Саша, — сказал я. — Обязательно вернёмся.

Он кивнул.

Экипаж выехал на Московский тракт и, набирая скорость, устремился на юг.

Конец первой главы.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДОРОГА НА ЮГ

1. Прощание с Петербургом

Экипаж катил по Московскому тракту, оставляя позади заснеженный Петербург.

Я сидел, откинувшись на кожаную спинку сиденья, и смотрел в окно на убегающие назад верстовые столбы, заснеженные поля, редкие деревеньки с покосившимися избами. Александр молчал, погружённый в свои мысли. За нами следовала кавалькада из нескольких экипажей — инженерная команда, офицеры связи, прислуга.

Мы ехали уже третий час, когда Александр наконец нарушил молчание.

— Низи, ты какой-то странный сегодня, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — С самого утра молчишь, смотришь в одну точку. Что с тобой?

Я вздохнул. Как объяснить брату, что я — не совсем тот брат, которого он знает? Что моя душа помнит пятьдесят четыре года правления империей, смерть и новое рождение в этом теле? Что я вижу перед собой не просто войну, а историю, которую уже однажды пережил в книгах?

— Размышляю о войне, Саша, — ответил я, выбирая самую безопасную тему. — О том, что нас ждёт в Крыму. Ошибки командования, просчёты, случайности — всё это может стоить тысяч жизней.

Александр кивнул.

— Я тоже об этом думаю. Отец сказал, что Меньшиков — не полководец. Но кого ставить вместо него? Кто сможет командовать армией лучше?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но я думаю не только о командовании. Я думаю о тактике, о местности, о погоде, о флоте. Всё это вместе решает исход войны.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты всегда был инженером, Коля, но сейчас говоришь как стратег.

— Война заставляет думать шире, — усмехнулся я.

И снова уставился в окно.

А в голове моей крутились воспоминания о Крымской войне — той самой, которую я изучал в своей прошлой жизни историка. Даты, имена, события, ошибки — всё это всплывало в памяти с удивительной ясностью.

Я знал эту войну так, будто сам в ней участвовал. Знал, где русские генералы ошиблись, где союзники нашли слабые места, где случайность решила исход сражений. И теперь, когда я ехал в самое пекло, эти знания могли стать нашим главным оружием.

— Расскажи мне о войне, — вдруг попросил Александр. — Ты, кажется, много о ней думал. Что ты помнишь из того, что отец говорил? Из книг, которые читал?

Я усмехнулся. Вот оно — идеальное прикрытие. Можно выдать свои знания за результаты изучения военной истории.

— Хорошо, Саша. Слушай.

---

2. Альма — первая кровь

— Первое сражение этой войны, — начал я, — скорее всего, произойдёт на реке Альме. Это километрах в тридцати от Севастополя. Союзники высадятся в Евпатории и пойдут на юг. Мы попытаемся остановить их на Альме.

Александр слушал внимательно.

— Наши позиции будут на левом берегу. Правый фланг упирается в море, левый — в обрывистые холмы, считающиеся непроходимыми. Меньшиков, скорее всего, поставит войска вдоль реки, надеясь, что левый фланг прикрыт самой природой.

— И что в этом плохого?

— То, что французы могут найти проход там, где наши считают местность непроходимой. Я читал, что французские генералы — Сент-Арно и Боске, именно они будут там всем заправлять — любили обходить позиции через самые сложные участки. Они отправляли лёгкую пехоту через холмы и овраги, которые все считали непреодолимыми для артиллерии.

Александр нахмурился.

— И что тогда?

— Тогда левый фланг оказывается под ударом. Наши войска, растянутые вдоль реки, не успевают перебросить резервы. А тут ещё и английский флот начнет обстрел правого фланга с моря. Англичане подведут свои корабли вплотную к берегу — на дистанцию прямого выстрела — и откроют огонь по нашим позициям.

Я замолчал, вспоминая детали. В моём мире Альминское сражение произошло 8 сентября 1854 года. Русские войска под командованием Меньшикова действительно заняли позиции на левом берегу Альмы, считая свой левый фланг неприступным. Французы под командованием Боске обошли этот фланг через Телеграфный холм, который русские оставили без защиты. Англичане под командованием лорда Раглана атаковали в центре, их флот вёл огонь с моря. Русские потеряли около 6 тысяч человек и отступили .

— Но если бы мы знали об этом заранее? — спросил я вслух. — Если бы укрепили левый фланг, поставили там артиллерию, подготовили резервы? Если бы наш флот мог помешать английским кораблям подойти к берегу?

— Наш флот? — переспросил Александр. — Но наши корабли стоят в Севастопольской бухте. Они не могут выйти в море — английские пароходы их перехватят.

— А если не выходить, — возразил я, — а поставить береговые батареи на высотах? Такие, которые смогут достать до английских кораблей? Нарезные орудия, которые бьют на три версты? У нас ведь они есть.

Александр задумался.

— Есть, — сказал он. — На вооружении флота. Но в Крыму их мало. Всё основное на Балтике.

— Значит, нужно перебросить. Немедленно. И поставить на тех высотах, откуда можно простреливать подходы к берегу.

Я снова замолчал. В голове крутились даты. Альма — 8 сентября. Если мы успеем до этого срока...

— Коля, — сказал Александр. — Ты говоришь так, будто точно знаешь, что произойдёт.

— Я знаю одно, Саша: в войне побеждает тот, кто лучше готов. И кто меньше ошибается. Наша задача — сделать так, чтобы ошибок было меньше.

Он кивнул, принимая это объяснение.

А я продолжал вспоминать.

---

3. Шторм — союзник с небес

— Ещё одна вещь, — сказал я после долгой паузы. — Погода.

— Погода?

— Да. В ноябре, обычно, в Чёрном море бывают сильные штормы. Если нам повезёт, такой шторм ударит по вражескому флоту, стоящему у крымских берегов.

Я вспомнил историю. 2 ноября 1854 года, через месяц после Альмы, на Чёрное море обрушился чудовищный шторм, который современники назвали «Балаклавским». Англо-французский флот, стоявший на рейде у Балаклавы и Камышовой бухты, понёс тяжёлые потери. Затонуло несколько кораблей, в том числе французский линейный корабль «Генрих IV» и английский пароход «Принц», который вёз тёплую одежду для армии, медикаменты и зимнее обмундирование . Англичане потеряли десятки судов, сотни матросов утонули .

Но самое главное — шторм уничтожил огромные запасы продовольствия, боеприпасов и снаряжения, которые союзники складировали на открытом берегу. Английская армия осталась без зимней одежды, французская — без провианта. Начались болезни, эпидемии, резко выросла смертность.

Если бы после этого шторма русские нанесли удар...

— Если шторм повредит вражеские корабли, — продолжал я, — нужно немедленно атаковать. Не дать им опомниться. Наши пароходо-фрегаты могут выйти из Севастополя и добить повреждённые суда. А если повезёт — прорваться к транспортным кораблям с припасами.

Александр смотрел на меня с изумлением.

— Ты прямо видишь будущее, Низзи.

— Я просто знаю историю, — ответил я. — Война — это не только сражения. Это снабжение, погода, болезни. Побеждает тот, кто учитывает всё.

Он надолго замолчал, переваривая услышанное.

---

4. Инкерман — трагедия русского оружия

За окнами экипажа уже стемнело. Мы остановились на почтовой станции сменить лошадей и поужинать. Александр вышел размяться, а я остался сидеть, уставившись в темноту.

Инкерман.

5 ноября 1854 года. Одно из самых трагических сражений Крымской войны.

Я вспомнил, как это было в моём мире. Русская армия под командованием Меньшикова попыталась атаковать позиции союзников на Инкерманских высотах, чтобы прорвать осаду Севастополя. План был хорош — ударить двумя колоннами, сбить англичан с господствующих высот и сбросить их в море.

Но всё пошло не так с самого начала.

Генерал Соймонов, командовавший первой колонной, погиб в начале боя. Генерал Павлов, командовавший второй, опоздал с выходом на позиции. Артиллерия, которая должна была поддержать атаку, застряла на раскисших от дождей дорогах и не успела к началу сражения.

Англичане, застигнутые врасплох, сначала дрогнули. Но подошли французские подкрепления — зуавы генерала Боске, лучшая пехота Франции. И русские, не имевшие резервов, были отброшены.

Потери — чудовищные. Около 12 тысяч русских солдат убитыми и ранеными. Англичане потеряли около 2,5 тысяч, французы — около 1,5 тысяч .

И главное — этот бой окончательно подорвал наступательный дух русской армии. После Инкермана война перешла в позиционную стадию, и Севастополь был обречён на долгую, изнурительную осаду.

Но если бы знать...

Если бы Соймонов остался жив. Если бы артиллерия успела. Если бы Павлов пришёл вовремя. Если бы ударить не 5-го, а 4-го, когда англичане ещё не ждали...

— Низзи, — раздался голос Александра. — Выходи, поужинаем.

Я очнулся от воспоминаний и вышел из экипажа.

---

5. Ужин на станции

За столом в станционной избе сидели Александр, несколько офицеров из инженерной команды и местный станционный смотритель — пожилой усатый мужчина, который смотрел на нас с благоговением.

— Ваши высочества, — лепетал он, — чем богаты, тем и рады. Щи, каша, пироги с капустой. Водка есть, конечно, но не знаю, позволите ли...

— Позволим, — усмехнулся Александр. — Наливай, отец. За победу.

Мы выпили по рюмке. Водка обожгла горло, разлилась теплом. Я смотрел на сидящих за столом и думал о том, что многие из них не вернутся с этой войны. Инженеры, офицеры, солдаты — все они станут частью истории, которую я попытаюсь изменить.

— Ваше высочество, — обратился ко мне молодой поручик с георгиевским крестом на груди. — Поручик Францев, честь имею! Позвольте - Вы, говорят, инженер. Что будете в Севастополе делать?

— Укрепления строить, — ответил я. — Бастионы, редуты, батареи. Чтобы враг не прошёл.

— А правда, что у них пушки дальнобойнее наших? — спросил другой офицер.

— Правда, — кивнул я. — Но и у нас есть нарезные орудия. Их мало, но они бьют не хуже английских. Надо только правильно их поставить.

Разговор за столом постепенно разгорелся. Офицеры говорили о войне, о союзниках, о своих ожиданиях. Александр слушал, иногда вставлял замечания. Я молчал, погружённый в свои мысли.

После ужина мы снова сели в экипаж и поехали дальше.

---

6. Ночь в дороге

Ночь была холодной, но в экипаже удалось согреться — офицеры принесли тёплые одеяла, и мы с Александром закутались в них, как в коконы.

— Коля, — сказал Александр, когда мы отъехали от станции. — Ты сегодня весь день о чём-то думаешь. Расскажи, что тебя тревожит?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить ему, что я вижу перед собой не просто войну, а целую череду трагедий, которые можно предотвратить?

— Саша, — начал я. — Ты знаешь, что я много читал о войне. О тактике, о стратегии, об ошибках. И сейчас, когда мы едем в Крым, я прокручиваю в голове всё, что может случиться.

— И что же?

— Во-первых, адмиралы. Наш флот, наши моряки. Корнилов, Нахимов, Истомин — лучшие адмиралы России. Если они погибнут, флот потеряет голову.

Я вспомнил, как в моём мире погиб Владимир Алексеевич Корнилов. 5 октября 1854 года, во время первой бомбардировки Севастополя, он был смертельно ранен на Малаховом кургане. Его последние слова: «Отстаивайте же Севастополь!» .

Павел Степанович Нахимов, легендарный адмирал, погиб 30 июня 1855 года, тоже на Малаховом кургане, от пули французского стрелка. Он стоял на бастионе, когда его сразила пуля в висок .

Владимир Иванович Истомин погиб ещё раньше — 7 марта 1855 года, на Камчатском люнете. Ядро оторвало ему голову, когда он осматривал укрепления .

Три великих адмирала, три легенды. Все они погибли на бастионах Севастополя.

— Если их уберечь, — сказал я, — флот сохранит управление. Они смогут организовать оборону лучше, чем кто-либо другой.

— Но они моряки, — возразил Александр. — Их дело — корабли, а не сухопутная оборона.

— В Севастополе моряки станут пехотой, Саша. Корабли мы затопим, чтобы враг не вошёл в бухту, а экипажи сойдут на берег и будут защищать город. И без таких командиров, как Корнилов и Нахимов, эти матросы превратятся в толпу.

Александр задумался.

— Ты говоришь страшные вещи, Низзи. Затопить корабли? Это же...

— Это лучше, чем отдать их врагу, — твёрдо сказал я. — Черноморский флот должен погибнуть, но погибнуть достойно, принеся пользу. А его люди должны выжить, чтобы защищать город.

Я замолчал, вспоминая другие имена. Генералы сухопутной армии, погибшие в эту войну.

— Тотлебен, — продолжил я. — Эдуард Иванович Тотлебен, гениальный инженер. Если он погибнет, укрепления Севастополя потеряют создателя. А без него оборона будет хаотичной.

В моём мире Тотлебен был тяжело ранен в ногу во время осады, но выжил. Однако сколько других погибло?

— Генерал Соймонов — погиб при Инкермане. Генерал Павлов — тяжело ранен. Полковник Сабашинский, майор Хрущёв, капитан Зверев... Сотни офицеров, тысячи солдат.

— Откуда ты знаешь эти имена? — спросил Александр.

— Из книг, Саша. Из военных мемуаров. Я много читал.

— Ты пугаешь меня, Низзи. Ты говоришь так, будто всё это уже случилось.

Я промолчал. Потому что для меня — в моей прошлой жизни историка — это действительно уже случилось.

---

7. Утро следующего дня

Мы ехали уже третьи сутки.

За окнами экипажа мелькали украинские степи — бескрайние, заснеженные, с редкими хуторами и ветряными мельницами. Лошади менялись на каждой станции, мы почти не спали, но двигались быстро.

Я продолжал вспоминать.

Вспоминал даты высадки союзников — 2 сентября 1854 года. Вспоминал сражение на Альме — 8 сентября. Вспоминал Инкерман — 5 ноября. Вспоминал первую бомбардировку Севастополя — 5 октября, когда погиб Корнилов.

Вспоминал Балаклавское сражение — 13 октября, знаменитую «тонкую красную линию» 93-го шотландского полка и атаку лёгкой бригады, ставшую легендой английской военной истории . Там русские могли добиться бы большего, если бы...

Вспоминал Евпаторийское сражение — 5 февраля 1855 года, где русские войска пытались взять город, но потерпели неудачу из-за отсутствия артиллерии .

Вспоминал Чёрную речку — 4 августа 1855 года, последнее крупное сражение этой войны, где русская армия была разбита, пытаясь прорвать осаду .

Все эти даты, все эти имена, все эти ошибки — они стояли перед глазами, как на ладони.

— Саша, — сказал я вдруг. — Ты должен кое-что запомнить.

— Что именно?

— Даты. И события. Если я ошибусь или меня не будет рядом, ты должен знать.

И я начал диктовать.

2 сентября — высадка в Евпатории. 8 сентября — Альма. 5 октября — первая бомбардировка Севастополя. 13 октября — Балаклава. 5 ноября — Инкерман. 5 февраля — штурм Евпатории. 4 августа — Чёрная речка. 27 августа — последний штурм, падение Севастополя .

Александр слушал и кивал, но в глазах его было недоумение.

— Низзи, откуда такая точность? Война только началась, а ты уже знаешь, что будет через год?

— Я не знаю, Саша. Я предполагаю. Но лучше предположить и подготовиться, чем быть застигнутым врасплох. Если как на духу - мне всё это снится в эти дни. Вот как то так...

Он вздохнул.

— Ты стал странным после известия о войне. Но я верю тебе. Если твои предположения верны, мы должны действовать.

— Должны, — согласился я.

---

8. Прибытие в Севастополь

На пятые сутки мы въехали в Севастополь.

Город встретил нас запахом моря, дымом костров и тревожной суетой военного времени. Улицы были заполнены солдатами, матросами, повозками с припасами. На рейде стояли корабли — линейные, фрегаты, пароходы, десятки вымпелов. Чёрное море плескалось у причалов, и в его воде отражалось серое ноябрьское небо.

Мы вышли из экипажа и направились к штабу.

Навстречу вышел невысокий, плотный адмирал с умными глазами и твёрдым взглядом. Владимир Алексеевич Корнилов. Тот самый, который должен был погибнуть через несколько недель.

— Ваше высочество, — сказал он, обращаясь к Александру. — С прибытием. Мы ждали вас.

— Здравствуйте, Владимир Алексеевич, — ответил Александр. — Как обстановка?

— Тяжёлая, ваше высочество. Враг у Евпатории. Скоро пойдёт на Севастополь. Нам нужно готовиться к обороне.

Я смотрел на Корнилова и думал о том, что должен сделать всё, чтобы этот человек остался жив. Он был нужен России.

— Владимир Алексеевич, — сказал я. — Разрешите осмотреть укрепления. Я инженер, могу помочь.

Корнилов посмотрел на меня с интересом.

— Слышал о вас, ваше высочество. Говорят, талантливый инженер. Прошу, осматривайте. Мы покажем всё, что есть.

Я кивнул.

Впереди была война.

Долгая, тяжёлая, кровавая.

Но теперь я знал о ней всё.

И я не собирался проигрывать.

Конец второй главы.

Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ОТКРОВЕНИЕ НАКАНУНЕ БИТВЫ

1. Ночной разговор с братом

Мы разместились в небольшом домике на окраине Севастополя, недалеко от Графской пристани. За окнами шумело море, ветер доносил соленые брызги, а вдалеке мерцали огни кораблей, стоящих на рейде.

Александр сидел напротив меня, усталый после долгого дня и бесконечных совещаний. Он снял мундир, расстегнул ворот рубахи и смотрел на меня с тем особенным выражением, которое я уже научился распознавать — смесь любопытства, тревоги и братской заботы.

— Низзи, — сказал он тихо, используя наше семейное прозвище, — я должен спросить тебя. Весь день ты говорил о вещах, которых не можешь знать. О датах, о сражениях, о маневрах врага. Откуда?

Я долго молчал. Как объяснить брату то, что невозможно объяснить? Как рассказать о том, что я уже прожил одну жизнь, правил империей пятьдесят четыре года, умер и снова вернулся?

— Саша, — ответил я наконец, — то, что я скажу, покажется тебе безумием. Но ты должен мне поверить.

— Говори.

Я поднял глаза к потолку, потом перевел взгляд на окно, за которым темнело небо.

— Оттуда, Саша. Сверху.

Он нахмурился.

— Сверху? Ты о Боге?

— Не знаю, о Боге ли. Но знаю, что во сне мне приходят видения. Я вижу эту войну. Вижу, что произойдет, если мы не изменим ход событий. Вижу каждое сражение, каждую ошибку, каждую смерть.

Александр побледнел.

— Ты видишь будущее?

— Я вижу то, что может случиться. И я должен сделать всё, чтобы это не случилось.

Он встал, подошел к окну, долго смотрел на темное море. Потом обернулся.

— Я верю тебе, Низзи. Не знаю почему, но верю. Ты всегда был другим, а после известия о войне стал совсем чужим. Но я чувствую — ты говоришь правду.

— Спасибо, Саша.

— Что нам делать? Как убедить остальных?

— Завтра будет совет. Меньшиков, Корнилов, Нахимов, другие генералы. Я скажу им всё. А ты поддержишь меня.

Александр кивнул.

— Поддержу. Что бы ты ни сказал.

---

2. Утро перед советом

Я почти не спал эту ночь.

Лежал с открытыми глазами, прокручивая в голове каждую деталь Альминского сражения, каким оно было в моем мире. Даты, имена, ошибки — всё это стояло перед глазами, как на ладони.

Высадка союзников в Евпатории произошла 2 (14) сентября 1854 года . Почти 60 тысяч солдат — французы, англичане, турки — беспрепятственно сошли на берег и двинулись к Севастополю. У них было 132 орудия, и почти вся пехота была вооружена нарезными штуцерами, бившими втрое дальше наших гладкоствольных ружей .

Русская армия под командованием князя Меньшикова насчитывала около 35 тысяч человек при 84 орудиях . Меньшиков выбрал позицию на левом берегу реки Альма — естественный рубеж с высокими, обрывистыми берегами, дававший преимущество обороняющимся .

Но у этой позиции были роковые недостатки.

Левый фланг нельзя было примкнуть к морю из-за угрозы обстрела корабельной артиллерией союзников . А Телеграфный холм, господствующая высота в центре позиции, остался почти неукрепленным.

В моем мире французский генерал Боске нашел тропу, считавшуюся непроходимой, поднял своих зуавов на высоты, обошел левый фланг и ударил во фланг и тыл русским войскам . Англичане атаковали в центре, их флот вел огонь с моря. Русские полки — Минский, Московский, Владимирский — дрались героически, но были вынуждены отступить. Потери: 5700 русских солдат против 4300 у союзников .

После Альмы путь на Севастополь был открыт. Началась долгая, кровавая осада.

— Низзи, — раздался голос Александра. — Пора.

Я встал, оделся, вышел к брату. Мы молча позавтракали и отправились на совет.

---

3. Совет в Севастополе

Штаб располагался в здании Морской библиотеки, недалеко от Графской пристани. В просторном зале с высокими окнами, выходящими на рейд, собрались те, от кого зависела судьба Севастополя.

Во главе стола сидел князь Александр Сергеевич Меньшиков — главнокомандующий русской армией в Крыму. Потомок знаменитого сподвижника Петра I, генерал-адъютант, человек умный, но, как говорили, более царедворец, чем полководец . Худощавое лицо с бакенбардами, холодные глаза, привычка постукивать пальцами по столу — всё выдавало в нем человека, привыкшего к придворным интригам больше, чем к военным кампаниям.

Справа от него сидел вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов — начальник штаба Черноморского флота. Невысокий, плотный, с умными проницательными глазами и твердым взглядом. Душа и мозг севастопольской обороны, человек, который в моем мире погибнет через несколько недель на Малаховом кургане.

Слева — контр-адмирал Павел Степанович Нахимов. Пятьдесят два года, простое открытое лицо, седеющие волосы, спокойные движения. Легендарный флотоводец, победитель турок при Синопе, кумир матросов и солдат. Он смотрел на меня с интересом — видимо, уже слышал о странном великом князе, который прибыл с неясными, но важными сведениями.

Далее сидели генералы: Петр Дмитриевич Горчаков, командующий 6-м пехотным корпусом; Василий Яковлевич Кирьяков, командир 17-й пехотной дивизии; Эдуард Иванович Тотлебен, военный инженер, который вскоре станет главным строителем севастопольских укреплений; и другие офицеры.

— Ваши высочества, — начал Меньшиков, когда мы с Александром заняли места. — Рады вас видеть в Севастополе. Надеемся на вашу помощь.

— Благодарю, князь, — ответил Александр. — Мой брат, великий князь Николай Николаевич, имеет важные соображения, которые хотел бы изложить.

Все взгляды обратились ко мне.

Я встал, подошел к карте Крыма, висевшей на стене.

— Господа, — начал я. — То, что я скажу, может показаться вам странным. Но прошу выслушать до конца.

Я обвел взглядом собравшихся. Корнилов смотрел внимательно, Нахимов — с легкой усмешкой, Меньшиков — с недоверием, Кирьяков — с плохо скрываемым раздражением.

— Противник высадился в Евпатории. Через несколько дней он двинется на юг, к Севастополю. Мы встретим его на реке Альме.

Я ткнул пальцем в карту.

— Вот здесь, в тридцати верстах от города. Место выбрано верно — высокий левый берег дает нам преимущество . Но есть недостатки, которые враг использует.

— Какие же? — спросил Меньшиков.

— Первое — левый фланг. Он примыкает к морю, но мы не можем поставить там войска вплотную к берегу из-за угрозы корабельного огня . Французы это знают. Их генерал Боске — опытный командир, он служил в Алжире, умеет воевать в горах. Он найдет тропу, которая считается непроходимой, поднимет своих зуавов на высоты и ударит нам во фланг и тыл .

Кирьяков, командовавший левым флангом, усмехнулся.

— Ваше высочество, я своими людьми прикрою все тропы. Французы не пройдут.

Я посмотрел на него. В моем мире этот генерал прославился фразой "шапками закидаем", а в решающий момент просто бросил позиции .

— Генерал, — сказал я жестко, — я не сомневаюсь в вашей храбрости. Но французы пройдут там, где мы не ждем. И чтобы этого не случилось, нужно принять меры.

Меньшиков нахмурился.

— Какие меры, ваше высочество?

— Первое. Укрепить левый фланг. Поставить там дополнительные батальоны, прикрыть все подходы. Не надеяться на крутизну скатов — французские зуавы — лучшая легкая пехота в мире, они пройдут где угодно.

Я перевел дух.

— Второе. Телеграфный холм. В центре позиции, вот здесь [я показал на карте]. Господствующая высота. Если враг захватит ее, он получит возможность обстреливать всю нашу позицию. Холм должен быть укреплен, на нем нужно поставить батарею.

Генерал Горчаков кивнул.

— Мы планировали, ваше высочество. Но не успеваем — времени мало.

— Значит, нужно успеть. Любой ценой.

— Третье, — продолжил я, — минное заграждение.

В зале повисла тишина.

---

4. Минное заграждение

— Минное заграждение? — переспросил Меньшиков. — На суше?

— На море, князь. И на суше.

Я подошел к карте побережья.

— Английский флот будет поддерживать свои войска огнем с моря. Корабли подойдут вплотную к берегу, на дистанцию прямого выстрела, и начнут обстреливать наши позиции . Если мы не помешаем им, они нанесут нам огромный урон.

— Но как помешать? — спросил Корнилов. — Наш флот заблокирован в бухте. Выйти в море — значит погубить корабли.

— Не выходить, Владимир Алексеевич. Минировать.

Я повернулся к нему.

— У нас есть мины? Подводные фугасы, которые можно поставить на пути вражеских кораблей?

Корнилов задумался.

— Есть, ваше высочество. Академик Якоби разработал гальванические мины для обороны Кронштадта . На Балтике их уже ставят. Здесь, в Черном море, мы не готовили такие заграждения. Но...

— Но у вас есть люди, которые умеют это делать? Есть мичманы, офицеры, знакомые с минным делом?

Корнилов переглянулся с Нахимовым.

— Павел Степанович, у вас ведь есть такой мичман? — спросил он.

Нахимов кивнул.

— Есть, ваше высочество. Мичман Иван Петрович Шестаков. Молодой, но толковый. Он служил на Балтике, видел мины Якоби, даже участвовал в их установке. Теперь на Черноморском флоте. Он утверждает, что может сделать такие же — притопленные под водой фугасы, управляемые с берега.

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Он сможет? Точно сможет?

— Говорит, что да, — усмехнулся Нахимов. — А Шестаков зря говорить не будет. Парень талантливый.

— Я хочу встретиться с ним. Сегодня же.

Нахимов кивнул.

— Будет сделано, ваше высочество.

Я повернулся к Меньшикову.

— Князь, разрешите использовать флотских специалистов для устройства минных заграждений на подходах к Альме. Мы поставим мины там, где вражеские корабли смогут подойти к берегу. Если они подорвутся — флот не рискнет приближаться, и наш левый фланг получит передышку.

Меньшиков барабанил пальцами по столу. Я видел, что он колеблется. Слишком смелые предложения, слишком необычные для традиционного военного мышления.

— Ваше высочество, — сказал он наконец, — ваши предложения не лишены смысла. Но у нас мало времени, мало людей, мало материалов. Справимся ли?

— Справимся, князь. Надо справиться. Иначе проиграем сражение.

Александр, молчавший до сих пор, поддержал меня:

— Князь, мой брат изложил важные соображения. Прошу вас отнестись к ним со всей серьезностью.

Меньшиков вздохнул.

— Хорошо, ваши высочества. Я согласен с таким планом. Приказываю:

Первое — укрепить левый фланг, поставить дополнительные силы, прикрыть все подходы. Ответственный генерал Кирьяков.

Второе — Телеграфный холм укрепить, поставить батарею. Ответственный генерал Горчаков.

Третье — организовать минное заграждение на подходах к берегу. Ответственный вице-адмирал Корнилов.

Он посмотрел на меня.

— Ваше высочество, вы будете координировать эти работы. Ваши знания нам пригодятся.

Я кивнул.

— Благодарю, князь. Не подведу.

---

5. Встреча с Шестаковым

Через час я сидел в небольшой кают-компании на одном из кораблей Черноморского флота. Напротив меня стоял молодой мичман лет двадцати пяти — невысокий, коренастый, с живыми глазами и руками, которые постоянно что-то крутили, вертели, жестикулировали.

— Ваше высочество, — сказал он, волнуясь, — мичман Шестаков. Адмирал Нахимов сказал, что я вам нужен.

— Нужен, Иван Петрович. Садитесь, рассказывайте.

Он сел, но на краешек стула.

— Что именно, ваше высочество?

— Мины. Подводные фугасы. Говорят, вы умеете их делать.

Шестаков оживился.

— Умею, ваше высочество. Служил на Балтике, видел, как академик Якоби ставил свои мины у Кронштадта. Они там целые заграждения сделали — англичане боятся сунуться .

— Расскажите принцип.

— Гальваническая мина, ваше высочество. Медный корпус, внутри пороховой заряд — до двух пудов. Сверху свинцовый колпак с ударной трубкой. Ставится на якоре, на заданной глубине. Когда корабль касается мины, колпак сжимается, трупка воспламеняет порох — и взрыв .

— А управляемые? С берега?

Шестаков задумался.

— Сложнее, ваше высочество. Нужен провод от мины до берега. Гальваническая батарея, которая дает искру. Оператор, который видит момент, когда корабль проходит над миной. Но можно.

— У вас есть такие батареи?

— Нет, ваше высочество. Но можно сделать. Нужна медь, цинк, кислота. На флоте всё есть. За неделю справимся.

Я смотрел на этого молодого человека и видел перед собой будущего адмирала, морского министра, создателя броненосного флота — в моем мире Шестаков дослужился до адмирала и много сделал для России. Здесь он был просто мичманом, горящим идеей.

— Иван Петрович, — сказал я. — Сколько мин вы можете поставить за три дня?

Он прикинул.

— Если дать людей, материалы, шлюпки — штук двадцать-тридцать. Не больше. Это сложная работа, нужно всё делать точно, иначе мина не сработает или взорвется раньше времени.

— Хватит и двадцати. Где лучше ставить?

Я развернул карту побережья. Шестаков внимательно изучил ее, потом ткнул пальцем.

— Вот здесь, ваше высочество. Глубина три-четыре сажени, дно ровное. Корабли, чтобы вести огонь по левому флангу, должны подойти сюда. Если мы поставим мины на этом участке, они не рискнут.

— А если рискнут?

— Подорвутся, ваше высочество. Я гарантирую.

Я кивнул.

— Хорошо, Иван Петрович. Вы получаете все необходимое. Людей, лодки, материалы. К утру третьего дня мины должны стоять.

— Сделаю, ваше высочество. Не подведу.

Он вскочил, отдал честь и выбежал.

---

6. Вечер перед битвой

Следующие два дня прошли в лихорадочной работе.

Я объезжал позиции, проверял укрепления, разговаривал с офицерами и солдатами. Кирьяков, скрепя сердце, выставил дополнительные пикеты на левом фланге, прикрыл все тропы. Горчаков торопился с укреплением Телеграфного холма — солдаты работали круглосуточно, таская землю, камни, бревна.

Шестаков со своей командой ставил мины. Я сам выходил с ними в море, смотрел, как они опускают на дно тяжелые медные корпуса, крепят якоря, прокладывают провод к берегу.

— Ваше высочество, — говорил Шестаков, — вы рискуете. Англичане могут появиться в любую минуту.

— Рискую, Иван Петрович. Но должен видеть, как это делается.

К вечеру второго дня двадцать мин стояли на подходах к левому флангу. Провода тянулись к берегу, где в укрытии сидели матросы с гальваническими батареями.

— Если корабли подойдут, — сказал Шестаков, — мы взорвем мины в нужный момент. Или они подорвутся сами. Либо так, либо этак.

Я смотрел на темнеющее море и думал о том, что теперь всё зависит от того, сумеем ли мы удержать позицию.

Вечером мы с Александром сидели в нашем домике. За окнами гулял ветер, море шумело, предвещая непогоду.

— Низзи, — сказал Александр, — ты веришь, что мы выстоим?

— Верю, Саша. Если сделаем всё правильно — выстоим.

— А если нет?

Я помолчал.

— Если нет — начнется долгая осада. Погибнут тысячи. И мы можем проиграть войну.

Александр вздохнул.

— Страшно. Всё решается здесь, на этой маленькой речке.

— Так всегда, Саша. История вершится на маленьких речках.

Мы замолчали. Каждый думал о своем.

Я думал о том, что завтра может стать днем, который изменит всё. Если мы победим на Альме — война пойдет иначе. Если проиграем — повторится история, которую я знал.

За окном поднимался ветер.

Близилось 8 сентября.

---

7. Эпилог

Ночь перед сражением я почти не спал.

Лежал с открытыми глазами, слушал ветер и думал о том, что ждет нас утром. В моем мире Альминское сражение началось на рассвете, с обстрела русских позиций восемью боевыми кораблями противника . Потом французские зуавы под командованием Боске полезли на кручи левого фланга, и наши генералы растерялись.

Теперь будет иначе.

Утром, когда первые лучи солнца осветили верхушки холмов, я вышел на улицу. Ветер стих, море успокоилось. Вдалеке, на горизонте, показались мачты вражеских кораблей.

— Низзи, — раздался голос Александра. — Пора.

Мы сели на лошадей и поехали на позиции.

Впереди была битва.

Конец третьей главы.

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. АЛЬМА — ПЕРВАЯ КРОВЬ

1. Ночь перед битвой

Я не спал.

Лежал на походной койке в палатке, устроенной на склоне холма, откуда открывался вид на долину реки Альмы, и смотрел в темноту. Ветер шелестел травой, где-то вдалеке перекликались часовые, а в голове моей крутились цифры, имена, даты, бесконечные детали того, что должно было случиться завтра.

Завтра — 8 сентября 1854 года.

В моем мире в этот день здесь, на этих берегах, прольется кровь тысяч русских солдат. Пять тысяч семьсот человек — столько мы потеряли в том сражении . Англичане и французы — чуть больше четырех тысяч. Мы отступим, и дорога на Севастополь будет открыта. Начнется осада, которая продлится одиннадцать месяцев, унесет десятки тысяч жизней, похоронит легендарных адмиралов — Корнилова, Нахимова, Истомина — и закончится падением города.

Но теперь все будет иначе.

Я встал с койки, накинул шинель и вышел из палатки. Ночь была холодной, звездной, ветреной. Внизу, в долине, темнели позиции наших войск — десятки тысяч людей, которые еще не знают, что утром им предстоит. В той стороне, где были французы, иногда вспыхивали огни — там тоже не спали, готовились к битве.

Последние трое суток мы работали как проклятые.

Когда я приехал в Севастополь и узнал, что союзники уже высадились в Евпатории, времени почти не оставалось. Меньшиков, главнокомандующий, смотрел на меня с недоверием. Еще бы — великий князь, инженер по образованию, но никогда не командовавший войсками в настоящем бою, вдруг начинает раздавать советы.

Но я настоял.

— Князь, — сказал я ему на первом же совете, — дайте мне людей. Дайте мне саперов, матросов, инженеров. Я обещаю вам, что враг не пройдет там, где мы их ждем.

Он скрипел зубами, но выделил.

И мы начали.

Первое — мины на море. Я вспомнил всё, что знал о гальванических минах академика Якоби. В 1839 году он разработал их для обороны Кронштадта . Во время Крымской войны на Балтике поставили 474 такие мины, и англичане так и не рискнули сунуться . Но здесь, на Черном море, мин не было.

Шестаков оказался настоящим самородком.

Мичман Иван Петрович Шестаков — двадцати пяти лет, коренастый, с живыми глазами и руками, которые вечно что-то крутили. Он служил на Балтике, видел мины Якоби своими глазами, даже участвовал в их установке. Когда я спросил его, сможет ли он сделать такие же здесь, он ответил:

— Сделаю, ваше высочество. Только дайте мне людей, медь, свинец, порох и гальванические батареи.

Я дал.

Мы работали день и ночь. Шестаков со своими матросами лил медные корпуса, начинял их порохом, вставлял ударные трубки. Я сам проверял каждый заряд, каждый контакт, каждую мину. Двадцать штук успели сделать за трое суток — двадцать подводных фугасов, которые должны были отправить на дно английские корабли.

Ставили их ночью, тайно, на подходах к левому флангу — там, где в той истории английский флот подошел к берегу и начал обстрел наших позиций. Шестаков сам прокладывал провода от мин к берегу, сам устанавливал гальванические батареи в укрытиях.

— Ваше высочество, — сказал он, когда работа была закончена. — Если враг сунется, мы их встретим. Я гарантирую.

Второе — мины на суше.

Я вспомнил, как в той истории французские зуавы под командованием генерала Боске нашли тропу, считавшуюся непроходимой, поднялись на высоты левого фланга и ударили во фланг и тыл русским войскам . Именно это решило исход сражения при Альме.

Теперь эту тропу мы заминировали в три ряда.

Первый ряд — на самой тропе, у реки. Французы должны были подорваться сразу при форсировании Альмы.

Второй ряд — на склоне, там, где тропа поднималась вверх. Чтобы зуавы, обойдя первые мины, попали на следующие.

Третий ряд — на самом плато, там, где французы могли бы закрепиться и начать наступление в тыл нашим войскам.

Саперы работали под руководством Тотлебена. Эдуард Иванович Тотлебен — гениальный инженер, который в моем мире создаст систему обороны Севастополя, а здесь еще только начинал свой путь. Он смотрел на мои чертежи, на схемы минных заграждений и качал головой.

— Николай Николаевич, — сказал он мне. — Это гениально. Такая система заграждений — первый ряд встретит их на подходе, второй — когда они начнут подъем, третий — на самом плато. Если мы всё сделаем правильно, враг захлебнется кровью.

— Сделаем правильно, Эдуард Иванович. У нас нет другого выхода.

Третье — пули.

В моем мире французские и английские солдаты были вооружены нарезными штуцерами, которые били на тысячу двести шагов . Наши гладкоствольные ружья доставали только до трехсот . Разница чудовищная. В бою наши солдаты не могли даже приблизиться к врагу, не попадая под убийственный огонь.

Но выход был. Пуля Нейсслера.

Я нашел ее у пленного французского зуава, которого притащили казаки, несколько дней назад. Маленький кусочек свинца, полушарной формы, с коническим углублением в задке. При выстреле пороховые газы попадают в это углубление и расширяют пулю. Она плотнее прилегает к стенкам ствола, прорыв газов меньше, дальность вырастает вдвое — до шестисот шагов . И главное — такие пули можно использовать в наших гладкоствольных ружьях. Никакой переделки не нужно. Только новые пулелейки.

На совете у Меньшикова я положил эту пулю на стол.

— Князь, — сказал я. — Посмотрите. Французское изобретение. С их помощью враг бьет дальше нас. Но мы можем использовать то же самое.

Меньшиков взял пулю, повертел в пальцах.

— И что вы предлагаете, ваше высочество?

— Немедленно начать отливку таких пуль. У нас есть мастера, есть свинец, есть формы. За ночь можно сделать десятки тысяч. Раздать солдатам перед боем.

Генералы переглянулись. Кирьяков, командовавший левым флангом, усмехнулся:

— Ваше высочество, у нас нет времени. Завтра бой. За ночь мы не успеем.

— Успеем, генерал. Если прикажете.

Меньшиков смотрел на меня долгим взглядом. Я видел, как в его глазах борются сомнение и надежда.

— Ваше высочество, — сказал он наконец. — Вы уверены? Если пули не подойдут, если дадут осечки...

— Я лично проверял, князь. Вчера на полигоне. Стреляли из наших ружей французскими пулями. Результат — отличный. На пятьсот шагов пуля ложилась в цель.

— Хорошо, — кивнул Меньшиков. — Приказываю: всем мастерским немедленно начать отливку пуль Нейсслера. Раздать войскам до утра.

Я вздохнул с облегчением.

Всю ночь в тылу стучали молотки, лили свинец, разносили патроны по полкам. Солдаты, получив новые пули, крутили их в руках, перешептывались, но верили — великий князь сказал, значит, так надо.

Теперь оставалось ждать рассвета.

---

2. Рассвет

Первые лучи солнца осветили верхушки холмов.

Я стоял на наблюдательном пункте вместе с Александром и адмиралом Корниловым. Место выбрали на высоте, откуда открывался вид на всю долину Альмы — на левый фланг, где должны были наступать французы, на центр и правый фланг, где ждали англичан.

Александр был бледен, но спокоен.

— Низзи, — сказал он тихо, — ты веришь, что всё получится?

— Верю, Саша. Мы сделали всё, что могли. Теперь — как Бог даст.

Внизу, в долине, еще клубился туман, скрывая реку и подступы к ней. Где-то там, за этим туманом, стояла почти стотысячная армия врага — англичане, французы, турки, лучшие войска Европы, пришедшие сокрушить Россию.

— Корабли, — сказал вдруг Корнилов, поднимая подзорную трубу.

Я посмотрел в ту сторону. Из утренней дымки выступали мачты — десятки мачт. Англо-французский флот шел к берегу.

Я поднес к глазам бинокль. Английские линейные корабли — огромные, трехдечные, с рядами пушечных портов — медленно двигались к берегу, готовясь занять позиции для обстрела наших войск. Впереди шли «Агамемнон», «Сан-Парейль», «Лондон» — лучшие корабли британского флота.

— Как в учебнике, — усмехнулся я. — Они начнут с обстрела левого фланга. А потом пойдут зуавы.

— Шестаков готов? — спросил Александр.

— Готов. Сейчас увидим.

Внизу, у берега, засуетились матросы. Я видел, как Шестаков, стоя у гальванических батарей, что-то кричал своим людям. Провода от батарей тянулись к воде — к тем двадцати минам, что мы поставили за эти дни.

Корабли подходили все ближе.

Первый — «Агамемнон» — уже вошел в зону, где по нашим расчетам стояли мины.

— Еще немного, — прошептал я. — Еще...

Вдруг вода вокруг корабля вздыбилась.

Огромный столб воды взлетел выше мачт, и через секунду до нас докатился грохот взрыва. Корабль вздрогнул, накренился, и из его борта повалил дым.

— Есть! — закричал Александр. — Есть!

Но это было только начало.

Второй взрыв — под «Сан-Парейлем». Третий — под «Лондоном». Один за другим три английских линкора получили чудовищные пробоины. Вода хлынула в трюмы, корабли стали оседать на корму.

Я смотрел на эту картину и не верил своим глазам.

В моем мире такого не было. Англичане потеряли бы всего несколько кораблей за всю войну, и то от шторма, а не от вражеского огня. Здесь, сейчас, на моих глазах, три лучших корабля вражеского флота уходили под воду.

«Агамемнон» заваливался на борт. Матросы прыгали в воду, пытаясь спастись. «Сан-Парейль» горел — огонь пожирал такелаж, паруса, палубу. «Лондон» тонул кормой вперед, задрав нос к небу.

Остальные английские суда заметались. Они разворачивались, пытаясь выйти из опасной зоны, давя друг друга, сталкиваясь. Один фрегат налетел на другой, ломая мачты. Паника была полной.

— Уходят, — воскликнул Корнилов. — Смотрите, уходят!

Действительно, английская эскадра, бросив тонущие корабли, спешно отходила в море. Вскоре они скрылись за горизонтом, оставив позади три дымящихся остова.

— Шестаков! — закричал я вниз. — Шестаков, ты гений!

Мичман стоял у своих батарей, бледный, с дрожащими руками, но в глазах его горел огонь.

— Ваше высочество... это вы... вы приказали... мы только сделали...

— Ты сделал это, Иван Петрович. Ты спас Россию.

Корнилов подошел ко мне.

— Ваше высочество, — сказал он. — Если бы я не видел этого своими глазами, никогда бы не поверил. Три линейных корабля за пять минут. Это невероятно.

— Это только начало, Владимир Алексеевич. Смотрите.

---

3. Зуавы идут

На левом фланге, там, где по плану Боске должны были наступать французы, начиналось движение.

Я видел в бинокль, как колонны солдат в синих мундирах и красных шароварах — знаменитые зуавы, элита французской армии, ветераны алжирских кампаний — выдвигаются к реке. Их было тысячи. Тысячи лучших пехотинцев мира, гордость Франции, шли в атаку.

— Красиво идут, — сказал Корнилов. — Прямо как на параде.

— На параде они красивы, — ответил я. — А в бою — страшны. Но сегодня им будет страшнее.

Зуавы форсировали реку в том самом месте, где в моем мире они нашли брод и беспрепятственно поднимались на высоты. Здесь их ждал сюрприз.

Первая цепь ступила на заминированную тропу.

Взрыв.

Я видел, как несколько тел взлетели в воздух, как французы смешались, как офицеры закричали, пытаясь восстановить порядок. Но это был только первый ряд мин.

— Еще, — прошептал я. — Еще дайте им.

Зуавы, обойдя воронки, двинулись дальше. Они были профессионалами, они умели преодолевать препятствия. Но вторые мины были расставлены так, что их нельзя было обойти.

Второй ряд взорвался.

Еще сотни убитых, еще больше раненых. Крики раненых смешались с командами офицеров. Но они продолжали идти — элита французской армии, они не привыкли отступать.

— Упрямые черти, — сказал Корнилов. — Но третьего ряда им не выдержать.

Третий ряд был на самом верху, там, где склон выполаживался и зуавы могли бы закрепиться для дальнейшего наступления. Когда первые из них ступили на плато, земля взорвалась у них под ногами.

Это было страшно.

Я видел, как десятки тел разметало взрывной волной, как люди падали, как крики ужаса заглушили команды офицеров. Те, кто уцелел, побежали назад, сбрасывая ранцы и оружие, давя друг друга, падая в реку.

— Отходят, — сказал Александр с удивлением. — Они отходят.

— Да, Саша. Потому что потеряли половину состава и не понимают, что происходит. Никто из них никогда не видел такого.

В моем мире в сражении на Альме французские потери составили около 1300 человек. Здесь, только на заминированном участке, они потеряли не меньше двух - трех тысяч за полчаса.

И это было только начало.

---

4. Центр

Пока на левом фланге зуавы истекали кровью, в центре разворачивалось основное сражение.

Французский маршал Сент-Арно, видя провал на левом фланге, бросил в бой дивизию генерала Канробера. Теперь французы наступали в центре, пытаясь прорвать наши позиции на Курганном холме, который обороняли Владимирский и Углицкий полки.

Я смотрел в бинокль и видел, как синие мундиры лезут на холм.

— Держатся, — сказал Корнилов. — Владимирцы держатся.

Владимирский полк был одним из лучших в русской армии. В моем мире они потеряли в этом бою половину состава, но не отступили. Здесь, благодаря тому, что наши ружья били дальше новыми пулями, потери были меньше, а уверенность — больше.

Французы подошли на шестьсот шагов. Наши солдаты открыли огонь. Пули Нейсслера находили цели. Французы падали, но продолжали идти.

Пятьсот шагов. Четыреста. Триста.

— Пора бы им дрогнуть, — сказал Александр.

— Не дрогнут, — ответил я. — Это французы. Они будут лезть до конца.

Двести шагов.

И тут произошло то, чего я не ожидал.

Владимирцы, вместо того чтобы ждать атаки, сами бросились вперед.

— Господи, — выдохнул Корнилов. — Они в штыки!

Я смотрел, как наши солдаты, с криками «ура», бегут навстречу французам. Штыки блестели на солнце. Французы, не ожидавшие такого, смешались.

Первая линия французов дрогнула и побежала. Вторая — за ней. Третья попыталась остановиться, но наши уже ворвались в их ряды.

— Контратака, — сказал Александр. — Настоящая контратака.

Через полчаса французы бежали с Курганного холма, оставив на нем тысячи убитых и раненых.

---

5. Правый фланг

На правом фланге, где наступали англичане, ситуация складывалась сложнее.

Дивизия лорда Раглана — около десяти тысяч человек — атаковала позиции Московского и Бородинского полков. У англичан была лучшая пехота , обученная стрелять залпами с невероятной точностью. Их ружья били дальше наших даже с новыми пулями.

— Трудно им там, — сказал Корнилов. — Англичане стреляют как на учениях.

Я смотрел, как красные мундиры медленно, но упорно продвигаются вперед. Наши солдаты отвечали огнем, но несли потери.

— Держатся, — сказал Александр. — Московцы держатся.

Действительно, Московский полк стоял насмерть. Солдаты падали, но их место занимали другие. Офицеры гибли один за другим, но шеренги оставались сомкнутыми.

В моем мире Московский полк потерял в этом бою две трети состава, но не отступил ни на шаг.

— Смотрите, — сказал Корнилов. — Англичане выдыхаются.

Я посмотрел. Атака красных мундиров замедлилась, потом остановилась. Англичане залегли, открыв беспорядочный огонь.

— Они не могут взять наши позиции, — сказал Александр. — Они выдохлись.

— Да, Саша. Потому что не ожидали такого сопротивления.

В моем мире англичане в этот день потеряли около двух тысяч человек. Здесь, из-за того что наши били дальше и точнее, потери были еще больше.

К трем часам дня английское наступление захлебнулось окончательно.

---

6. Отступление врага

К четырем часам дня стало ясно: союзники отступают.

Французы бежали с Курганного холма, оставив на нем тысячи тел. Англичане отошли на исходные позиции, не в силах продолжать атаку. Зуавы, потерявшие половину состава, даже не пытались возобновить наступление.

— Победа, — сказал Александр тихо. — Низзи, мы победили.

— Да, Саша. Мы победили.

Я смотрел на поле боя, усеянное телами. Тысячи убитых и раненых. Французские синие мундиры, английские красные, наши — все смешалось в кровавую кашу.

Но мы победили.

Корнилов подошел ко мне.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я должен вам сказать... Я не верил. Утром не верил. Думал, молодой князь, начитался книжек, лезет не в свое дело. А теперь...

— Теперь, Владимир Алексеевич?

— Теперь я вижу: вы спасли армию. Если бы не ваши мины, не ваши пули, не ваши планы — мы бы отступали сейчас. А они бы шли на Севастополь.

Я пожал ему руку.

— Мы спасли, Владимир Алексеевич. Все вместе. Солдаты, матросы, офицеры, вы. Я только направил.

Внизу, на поле, уже собирали раненых. Слышались крики, стоны, команды врачей. Победа была куплена кровью — нашей и чужой.

Я спустился с холма и поехал вдоль позиций.

Солдаты узнавали меня, кричали «ура», махали шапками. В глазах их горел тот огонь, который бывает только у победителей.

— Молодцы, ребята! — кричал я. — С Богом, выстояли!

— Рады стараться, ваше высочество! — отвечали они.

Подъехал к позициям Владимирского полка. Командир полка, полковник Ковалев, стоял у небольшого костра, перевязывая раненую руку.

— Ваше высочество, — сказал он, вставая. — Честь имею доложить: полк задачу выполнил. Враг отброшен.

— Вижу, полковник. Сколько потерь?

— Тяжело, ваше высочество. Треть состава выбыло. Но мы выстояли.

— Молодцы, — сказал я. — Спасибо вам. Всем спасибо.

Он поклонился.

Подъехал к позициям моряков. Шестаков со своей командой сидел у гальванических батарей, усталый, но счастливый.

— Ваше высочество! — закричал он, увидев меня. — Сработало! Всё сработало!

— Сработало, Иван Петрович. Ты герой.

— Не я, ваше высочество. Вы. Это ваши чертежи, ваши расчеты. Мы только сделали.

Я слез с лошади, обнял его.

— Ты сделал, Иван Петрович. Ты.

Он стоял, не зная, куда деваться от смущения.

Вечером я вернулся на наблюдательный пункт. Там меня ждали Александр, Корнилов, Нахимов и Меньшиков.

Князь Меньшиков подошел ко мне и вдруг, к моему изумлению, поклонился.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я должен перед вами извиниться. Я не верил вам. Считал ваши планы фантазиями молодого человека. А вы оказались правы. Вы спасли армию. Вы спасли Севастополь. Я доложу государю.

— Благодарю, князь. Но главное не награды. Главное — мы выиграли эту битву. И выиграем войну.

Корнилов подошел ко мне.

— Ваше высочество, — сказал он. — Что дальше? Мы пойдем на Евпаторию? Выбьем их оттуда?

Я покачал головой.

— Нет, Владимир Алексеевич. Они отступили, но не разбиты. У них еще есть флот, есть подкрепления. Война только начинается. Но теперь мы знаем, что можем их бить. И будем бить.

Нахимов, молчавший до сих пор, подошел ближе.

— Ваше высочество, — сказал он своим спокойным, чуть хрипловатым голосом. — Я старый моряк. Видел много сражений. Синоп помню. Но такого, как сегодня, не видел никогда. Три корабля за пять минут — это чудо.

— Не чудо, Павел Степанович. Техника и расчет.

— Техника и расчет, — повторил он. — Хорошо сказано.

Александр стоял рядом и смотрел на меня с выражением, которое я не мог понять — смесь гордости, удивления и легкого страха.

— Низзи, — сказал он тихо, когда остальные отошли. — Ты сегодня спас Россию.

— Мы спасли, Саша. Все вместе. Солдаты, матросы, офицеры. Я только показал дорогу.

— Ты знал, — прошептал он. — Ты всё знал заранее. Про мины, про пули, про то, где они пойдут. Ты видел это.

— Я тебе уже говорил, Саша. Оттуда. Сверху.

Он кивнул, принимая ответ без дальнейших вопросов.

Мы стояли на холме, глядя на темнеющее поле. Внизу горели костры русских биваков. Солдаты пели песни, кто-то плясал под гармонь. Победа — она была в воздухе, она пьянила, она давала силы забыть об усталости и потерях.

— Что теперь, Низзи? — спросил Александр.

— Теперь, Саша, мы будем готовиться к обороне Севастополя. Они не уйдут. Они пришлют подкрепления, новые корабли, новые войска. Война только начинается.

— Но мы выстоим?

— Мы выстоим, Саша. Теперь у нас есть опыт победы. И есть люди, которые в нее верят.

В небе над нами зажигались звезды.

Такие же, как в моем мире, как в той жизни, которую я прожил однажды.

Но теперь всё будет иначе.

---

7. Итоги дня

Ночью я сидел в штабной палатке вместе с Александром, Корниловым и Меньшиковым. Мы подводили итоги дня.

— Потери противника, — докладывал адъютант Меньшикова, — по предварительным данным, составляют около двенадцати тысяч человек. Французы потеряли больше всех — до семи тысяч. Англичане — около трех тысяч. Турки — около двух.

— Наши потери? — спросил я.

— Около трех тысяч убитыми и ранеными, ваше высочество. Больше всего в Московском и Владимирском полках.

Я кивнул. Три тысячи против двенадцати. Соотношение один к четырем. В моем мире в сражении на Альме потери русских были почти в полтора раза выше, чем у союзников. Здесь — в четыре раза ниже.

— Корабли? — спросил Корнилов.

— Три линейных корабля потоплено. Два тяжело повреждены. Остальные ушли в открытое море.

— Это изменит всё, — сказал Нахимов, сидевший в углу. — Англичане теперь не рискнут подходить к берегу. Их флот потерял уверенность.

— А их армия? — спросил Александр.

— Армия тоже, ваше высочество. Они потеряли лучшие части. Зуавы уничтожены наполовину. Генерал Боске тяжело ранен. Маршал Сент-Арно контужен.

— Значит, они отступят к Евпатории и будут ждать подкреплений, — сказал Меньшиков. — У нас есть время укрепить Севастополь.

— Время, — повторил я. — Князь, мы должны использовать это время максимально. Укреплять бастионы, строить новые батареи, готовить резервы. Они вернутся. Может быть, через месяц. Может быть, через два. Но они вернутся.

Меньшиков кивнул.

— Сделаем, ваше высочество.

Я встал, подошел к карте.

— Севастополь нужно превратить в крепость, которую невозможно взять. Бастионы, редуты, минные галереи. Тотлебен знает, как это делать. Я буду помогать.

— А флот? — спросил Нахимов.

— Флот, Павел Степанович, должен быть готов к самому страшному. Если враг прорвется в бухту, корабли придется затопить. Но сейчас они нам нужны — для обороны с моря, для поддержки сухопутных войск.

Нахимов вздохнул.

— Тяжело топить свои корабли, ваше высочество.

— Знаю, Павел Степанович. Но лучше затопить их самим, чем отдать врагу.

Он кивнул.

Разговор затянулся за полночь. Мы обсуждали планы укреплений, распределение войск, снабжение, резервы. Война только начиналась, и теперь от нас зависело, как она пойдет дальше.

Когда все разошлись, я остался в палатке один. Александр ушел спать, сказав, что завтра будет тяжелый день. Я сидел и смотрел на карту.

Альма стала первой победой. Но впереди была долгая война. Впереди был Севастополь.

Я вспомнил слова, сказанные когда-то, в другой жизни: "За нами Москва, отступать некуда". Здесь было то же самое. За нами был Севастополь. За нами была Россия.

Мы не имели права отступать.

Я вышел из палатки. Ночь была звездной, тихой. Внизу, на поле, догорали костры. Где-то пели солдаты.

— Господи, — прошептал я. — Помоги нам выстоять.

Ветер донес далекое эхо.

Или мне показалось?

Конец четвертой главы.

Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ. СЕВАСТОПОЛЬСКАЯ КРЕПОСТЬ

1. Первый день после победы

Утро после Альмы встретило нас серым, низким небом и моросью.

Я стоял на Северной стороне Севастопольской бухты, вглядываясь в очертания города на противоположном берегу. В утренней дымке проступали силуэты кораблей, мачты, трубы пароходов, купола соборов. Город, которому через некоторое время предстояло стать ареной величайшей битвы этой войны.

Рядом стоял Эдуард Иванович Тотлебен.

Невысокий, плотный, с умными глазами за стеклами очков и неизменной картой в руках. В свои тридцать шесть лет он уже считался лучшим военным инженером России, и сейчас ему предстояло совершить невозможное — превратить практически беззащитный с суши город в неприступную крепость.

— Ваше высочество, — сказал он, разворачивая карту, — положение хуже, чем я думал. Южная сторона почти не защищена. Есть несколько старых батарей времен 1834 года, но они не готовы к обороне с суши.

Я кивнул. В моем мире Севастополь начали укреплять только после Альмы, когда враг уже стоял у ворот. Тотлебен тогда успел совершить чудо — за несколько недель создать систему укреплений, которая держалась одиннадцать месяцев . Здесь у нас было немного больше времени. Союзники понесли тяжелые потери и не рискнут сразу штурмовать город. День, два, может быть, неделя — вот всё, что мы имели.

— Эдуард Иванович, — сказал я. — Забудьте о том, что было раньше. Мы начнем с нуля. Что нужно сделать в первую очередь?

Он ткнул пальцем в карту.

— Первая линия обороны — бастионы. Вот здесь, на Малаховом кургане, нужно создать мощный укрепленный пункт. Он господствует над всей окрестностью. Отсюда мы сможем простреливать все подступы к городу с востока и юга.

— Хорошо. Что дальше?

— Вторая линия — редуты и люнеты перед бастионами. Они должны встретить врага на дальних подступах, задержать его, измотать. Потом — траншеи, соединяющие укрепления, чтобы можно было перебрасывать резервы под прикрытием.

— Сколько людей вам нужно?

— Тысячи, ваше высочество. Десятки тысяч. Солдаты, матросы, гражданские. Все, кто может держать лопату.

Я повернулся к стоявшему рядом адъютанту.

— Немедленно собрать всех свободных от службы. Солдаты гарнизона, матросы с кораблей, городские жители. Объявить, что великий князь приказывает строить укрепления. Платить будем — из моих личных средств, если надо.

Адъютант кинулся исполнять.

— Эдуард Иванович, — сказал я. — У нас мало времени. Я знаю, что враг не пойдет сразу на штурм — они боятся после Альмы. Но каждый день на счету. Давайте работать.

Тотлебен снял очки, протер их.

— Ваше высочество, с вами легко. Вы понимаете инженера с полуслова. Многие генералы считают, что крепость — это стены и башни. А крепость — это земля, лопаты, пот и кровь солдат.

— Я знаю, Эдуард Иванович. Я знаю.

Мы спустились к переправе и через полчаса были на Южной стороне.

---

2. Бастионы и редуты

Тотлебен развернул работу с невероятной энергией.

В моем мире он стал легендой обороны Севастополя, создав за несколько недель то, на что обычно уходили годы. Здесь я видел это своими глазами.

Первым делом мы отправились на Малахов курган.

Это была господствующая высота к востоку от города. С нее открывался вид на всю окрестность — на Килен-балку, на Корабельную сторону, на рейд. В моем мире именно здесь погибнут Корнилов и Нахимов, именно сюда будет направлен главный удар французов.

— Смотрите, ваше высочество, — говорил Тотлебен, размахивая руками. — Мы построим здесь бастион с пятью углами. Фронтальные фасы будут смотреть на восток и юго-восток. Фланки — простреливать подступы. Рвы — глубиной в две сажени. Вал — с бруствером и банкетами для стрелков.

— А артиллерия?

— Орудия поставим на барбетах — на открытых площадках, чтобы стрелять поверх бруствера. Для каждого орудия — ниша с боеприпасами. Сзади — траверсы, чтобы защитить прислугу от продольного огня.

Я смотрел, как он чертит на земле палкой, и видел, что этот человек знает свое дело до мелочей.

— Эдуард Иванович, — сказал я. — Вам нужно будет построить не один бастион, а целую линию. Малахов, Первый, Второй, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой бастионы. Каждый должен быть связан с соседними траншеями.

Он удивленно поднял брови.

— Ваше высочество, вы говорите как инженер с многолетним опытом. Откуда вы знаете про бастионную систему?

— Читал, Эдуард Иванович. Много читал.

На самом деле я видел эту систему в своем мире. В моем времени бастионы Севастополя стали музеем под открытым небом, и я изучал их планировку по книгам и фотографиям. Теперь эти знания пригодились.

Следующие дни все работали как проклятые.

Сотни солдат и матросов копали землю, таскали мешки, рубили деревья, вязали фашины. Тотлебен метался между участками, подгонял, показывал, ругался, хвалил. Я старался не отставать, хотя тело великого князя Николая Николаевича, привыкшее к штабной работе, с трудом выдерживало такой темп.

К концу третьего дня на Малаховом кургане уже вырисовывались очертания будущего бастиона. Валы поднимались, рвы углублялись, орудийные позиции готовились к установке пушек.

— Ваше высочество, — сказал Тотлебен, глядя на дело своих рук. — Еще неделя — и Малахов станет крепостью. Но нам нужно не меньше двух месяцев, чтобы создать полноценную оборонительную линию.

— У нас нет двух месяцев, Эдуард Иванович. Враг может появиться со дня на день. Делайте что можете, но быстро.

Он кивнул и убежал на следующий участок.

---

3. Береговые батареи

Пока Тотлебен строил сухопутную оборону, я занимался береговыми укреплениями.

Вход в Севастопольскую бухту — это узкое горло шириной около версты. Если враг прорвется сюда, его корабли смогут обстреливать город с самой короткой дистанции. Этого нельзя было допустить.

Адмирал Нахимов встретил меня на Константиновской батарее — старом укреплении, построенном еще в 1830-х годах. Он стоял у орудия, глядя в подзорную трубу на горизонт.

— Ваше высочество, — сказал он, отдавая честь. — Смотрим, не покажутся ли англичане. После Альмы они тихие, но надолго ли?

— Павел Степанович, — ответил я. — Нам нужно усилить береговые батареи. Поставить самые дальнобойные орудия, чтобы держать врага на дистанции. И прикрыть их с суши — на случай, если они попытаются высадить десант.

Нахимов кивнул.

— У меня есть старые корабельные пушки, ваше высочество. Тридцать шесть фунтов, шестьдесят фунтов. Снимем с кораблей, которые все равно в море не выйдут. Поставим на берегу.

Я вспомнил, что в моем мире именно так и сделали. В сентябре 1854 года, когда стало ясно, что флот не может противостоять союзникам в открытом море, экипажи и пушки с затопленных кораблей сошли на берег и стали костяком сухопутной обороны .

— Павел Степанович, — сказал я. — Я знаю, это тяжело. Но нам придется готовиться к самому страшному. Если враг прорвется в бухту, мы затопим старые корабли на фарватере. Это единственный способ не дать им войти.

Нахимов помрачнел.

— Ваше высочество, я тридцать пять лет на флоте. Каждый корабль для меня как ребенок. Но вы правы — лучше затопить самим, чем отдать врагу.

Он помолчал, потом добавил:

— Я уже говорил с Корниловым. Он тоже согласен. Если придется — затопим.

Мы обошли батареи одну за другой. Константиновская, Михайловская, Николаевская, Александровская — старые укрепления, построенные еще при Потемкине и Ушакове. Они были сильны с моря, но с суши их почти не прикрывали.

— Здесь, — сказал я, показывая на пространство за батареей. — Нужно построить ретраншемент. Линию укреплений со стороны суши. Чтобы, если враг высадится, мы могли их встретить.

Нахимов кивнул.

— Сделаем, ваше высочество.

---

4. Шестовые мины и молодой гений

Закончив с береговыми батареями, я отправился на поиски Шестакова.

Мичман Иван Петрович Шестаков после Альмы стал героем. Три английских линейных корабля, потопленных его минами, — такого Черноморский флот не видел никогда. Теперь он ходил в новых эполетах, которые ему нашили за один день, и чувствовал себя немного неловко от всеобщего внимания.

Я нашел его в адмиралтействе, где он возился с чертежами.

— Ваше высочество! — вскочил он при моем появлении.

— Сидите, Иван Петрович. Дело есть.

Я разложил перед ним свои наброски. В моем мире шестовые мины появились только в 1860-х годах, во время Гражданской войны в Америке . Это были длинные шесты, выдвигавшиеся с носа шлюпки или катера, на конце которых крепился заряд пороха или динамита. Судно подходило к вражескому кораблю, упиралось шестом в борт — и взрыв.

— Смотрите, Иван Петрович. Вот идея. Длинный шест, до пяти саженей. На конце — заряд, фунтов сто пятьдесят пороха или чего другого. Электрический запал или ударный механизм. Шлюпка подходит к вражескому кораблю, упирает шест в борт — и взрывает.

Шестаков смотрел на чертеж, и глаза его разгорались.

— Ваше высочество, это гениально! Сто пятьдесят фунтов пороха под водой — это пробьет любую обшивку. А если сделать несколько таких катеров и атаковать ночью...

— Именно, Иван Петрович. Ночью, внезапно, с разных сторон. Вражеские корабли стоят на якоре, они не ждут атаки. Мы можем потопить их десятками.

Я показал следующий чертеж.

— Вот это — баркас. Быстроходная шлюпка, с паровым двигателем или на веслах. Достаточно места для экипажа и одной мины. А вот это — катер побольше, с двумя минами по бортам.

Шестаков уже не слушал — он чертил, считал, прикидывал.

— Ваше высочество, разрешите мне взять это дело. Я сделаю такие мины, что англичане будут вспоминать Альму как детскую шалость.

— Берите, Иван Петрович. И людей — лучших. И материалы — лучшие. И время — у нас его мало.

Через три дня он пришел ко мне с готовыми чертежами.

— Ваше высочество, — докладывал он, — шестовые мины можно делать двух типов. Первый — с ударным запалом, попроще. Второй — с гальваническим, чтобы взрывать точно в нужный момент. Я предлагаю делать оба.

— Сколько времени нужно на изготовление?

— Первые десять мин сделаю за неделю. Баркасы — у нас есть старые шлюпки, их можно переделать. Главное — порох. Нам нужно много пороха.

— Порох будет, Иван Петрович. Работайте.

Он убежал, а я остался думать о том, что в моем мире шестовые мины появятся только через десять лет, во время войны Севера и Юга в Америке . Северяне потеряют от этих мин сорок кораблей, южане — десять . Здесь, в 1854 году, у англичан не будет защиты от такого оружия. Ни бортовых сетей, ни бонов, ни дежурных паровых шлюпок, которые появятся позже . Мы сможем нанести им чудовищный урон.

---

5. Пластуны и пленный француз

На четвертый день после Альмы случилось то, что заставило меня задуматься о многом.

Ко мне в штаб привели человека в казачьей черкеске, с кинжалом на поясе и странным предметом в руках, завернутым в тряпицу.

— Ваше высочество, — сказал он, кланяясь. — Пластун Иван Белый. Были в разведке за вражескими позициями. Привели языка.

— Языка? — переспросил я.

— Французского офицера, ваше высочество. Капитана. Из штаба самого Канробера.

Я встал. Это было важно. В моем мире разведка у нас была поставлена из рук вон плохо, и мы часто не знали о планах врага. Здесь пластуны — особые казачьи части, обученные разведке и диверсиям — работали отлично.

— Ведите.

Ввели француза.

Молодой, лет тридцати, с бледным лицом и трясущимися руками. На мундире — ордена, явно не простой офицер. Капитан, как и сказал пластун.

Я жестом приказал переводчику начинать допрос.

— Имя, звание, часть? — спросил я.

— Капитан Анри Дюпон, штаб 2-й пехотной дивизии, — ответил он по-французски, переводчик перевел.

— Где находятся ваши войска? Каковы планы командования?

Он колебался, но после короткого разговора с переводчиком, который объяснил, что его не будут пытать, если он будет говорить правду, начал рассказывать.

Войска союзников отошли к Евпатории. Маршал Сент-Арно тяжело болен холерой, генерал Боске ранен. Командование временно принял генерал Канробер. Планы — дождаться подкреплений, потом осадить Севастополь с южной стороны.

Всё это мы и так знали. Но потом он сказал нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

— В Париже, — сказал он, — готовится важное событие. Сам император Наполеон III планирует прибыть в Крым. Он хочет повторить подвиг своего дяди — командовать армией лично.

— Наполеон Третий? — переспросил я. — Тот самый, что...

Я хотел сказать "аферист", но сдержался.

В моем мире Наполеон III, племянник великого императора, действительно строил из себя полководца. Он лично прибыл бы на театр военных действий в 1855 году, но до Крыма так и не добрался — застрял в Париже из-за политических интриг . Здесь, возможно, всё будет иначе.

— Когда? — спросил я. — На каком корабле? Каким маршрутом?

— Я не знаю точно, — ответил капитан. — Но в штабе говорили, что это может произойти через месяц-два. Император хочет быть в Крыму до наступления весны.

Я отпустил пленного, приказав содержать его хорошо, но под стражей, и задумался.

Наполеон III в Крыму. Если его захватить или убить — война закончится в один день. Но для этого нужно знать точно, когда и на каком корабле он прибудет.

И тут я вспомнил о Нахимове.

---

6. Разговор с Нахимовым

Вечером того же дня я нашел Павла Степановича на четвертом бастионе. Он сидел на лафете подбитого орудия и смотрел в сторону вражеских позиций.

— Павел Степанович, — сказал я, садясь рядом. — Есть разговор.

— Слушаю, ваше высочество.

Я рассказал ему о пленном французе и о возможном приезде Наполеона III.

Он слушал молча, потом усмехнулся.

— Наполеон Третий, значит. Говорят, он совсем не похож на своего дядю. Тот был гений, а этот — авантюрист.

— Аферист, — сказал я. — Но опасный аферист. Если он приедет в Крым, это поднимет дух их армии. И может затянуть войну.

Нахимов кивнул.

— Что вы хотите, ваше высочество?

— Я хочу знать, когда и на каком корабле он прибудет. И где его можно перехватить.

Нахимов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ваше высочество, — сказал он тихо. — У нас есть возможность получать сведения из вражеского лагеря. Почти в реальном времени.

Я замер.

— Как? Откуда?

— Пластуны, ваше высочество. Они ходят в тыл к врагу как к себе домой. Берут языков, слушают разговоры, смотрят, запоминают. Но есть и другое.

Он помолчал.

— У нас есть человек... он не скажет, как его зовут, даже мне. Но он приносит сведения из самого штаба Канробера. Иногда — через день после того, как там что-то решают.

— Агент? — спросил я. — В стане врага?

— Не знаю, ваше высочество. Может быть, француз, который сочувствует нам. Может быть, перебежчик. Может быть, просто продажный человек. Но сведения его всегда точны.

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее. В моем мире у нас не было такой агентуры в Крымскую войну. Мы воевали вслепую, не зная планов врага. Здесь, после моих изменений, появилась и эта возможность.

— Павел Степанович, — сказал я. — Я прошу вас о громадной услуге.

— Слушаю, ваше высочество.

— Уточните через вашего агента всё, что можно, о приезде Наполеона Третьего. Когда, на каком корабле, каким маршрутом, с какой охраной. Мне нужна эта информация. Срочно.

Нахимов встал.

— Сделаю, ваше высочество. Я свяжусь с ним сегодня же. Через день-два у вас будут сведения.

Он ушел, а я остался сидеть на лафете, глядя на темнеющее море.

Если Наполеон III действительно приедет в Крым — это шанс закончить войну одним ударом. Но для этого нужно знать всё до мелочей.

Нахимов обещал дать информацию в режиме "онлайн". В моем мире такого не было. Здесь — было.

Я смотрел на звезды и думал о том, как странно устроена история. Одно изменение влечет за собой другое, и вот уже мир становится совсем иным.

В море зажглись огни вражеских кораблей. Они стояли на якоре, не решаясь приблизиться к берегу после Альмы.

Но скоро они вернутся. И тогда начнется настоящая битва.

---

7. Ночь ожидания

Я не спал.

Сидел в своей палатке на Северной стороне, смотрел на карту и ждал. Ждал вестей от Нахимова, ждал, когда Тотлебен закончит очередной бастион, ждал, когда Шестаков сделает первые шестовые мины.

Время тянулось мучительно медленно.

В голове крутились мысли о Наполеоне III. Шарль Луи Наполеон Бонапарт, племянник великого императора, пришедший к власти в 1848 году, провозгласивший себя императором в 1852-м. В моем мире его считали посредственностью, но опасной посредственностью. Он втянул Францию в эту войну, он мечтал о военной славе, он хотел повторить подвиги дяди .

Если он приедет в Крым — это будет или катастрофа для нас, или величайший шанс.

Я вспомнил, что в моем мире Наполеон III действительно планировал поездку в Крым в 1855 году, но так и не осуществил ее. Болезни, интриги, нестабильность в Париже — всё это помешало. Здесь, после нашего сокрушительного успеха на Альме, его желание лично командовать армией могло стать еще сильнее.

За палаткой послышались шаги.

— Ваше высочество, — голос адъютанта. — Адмирал Нахимов просит принять. Говорит, срочно.

— Зови.

Нахимов вошел, тяжело дыша. Видно было, что он шел быстро, почти бежал.

— Ваше высочество, — сказал он. — Есть сведения.

Я встал.

— Говорите, Павел Степанович.

Он развернул листок бумаги, исписанный мелким почерком.

— Наш источник сообщает: Наполеон Третий планирует прибыть в Крым в конце октября. Официально — для поднятия духа армии. Неофициально — чтобы лично руководить осадой Севастополя.

— Корабль?

— Французский пароходо-фрегат «Charlemagne». Один из лучших в их флоте. С охраной — два корвета. Маршрут: Марсель — Константинополь — Варна — Евпатория.

— Дата?

— Точная дата пока неизвестна. Но он выйдет из Марселя примерно 20 октября. В Константинополе пробудет три дня, в Варне — день. В Евпатории может быть 28-29 октября.

Я смотрел на карту, лихорадочно соображая.

Марсель — Константинополь — Варна — Евпатория. Почти две тысячи миль. Если мы успеем подготовить перехват...

— Павел Степанович, — сказал я. — Этим сведениям можно верить?

— Можно, ваше высочество. Наш источник никогда не ошибался.

Я кивнул.

— Хорошо. Продолжайте получать информацию. Мне нужно знать всё — время выхода, изменения маршрута, состав охраны. Всё.

Нахимов ушел.

Я остался один с картой и мыслями.

Наполеон III. Если его захватить — война закончится. Франция без императора, Англия без союзника — они будут вынуждены сесть за стол переговоров.

Но для этого нужно было действовать быстро и точно.

Я вызвал адъютанта.

— Срочно найти полковника Терентьева. И мичмана Шестакова. Ко мне. Немедленно.

Через полчаса они стояли передо мной.

— Господа, — сказал я. — Есть дело государственной важности. Мы должны подготовить операцию по захвату французского императора.

Терентьев побледнел. Шестаков, наоборот, загорелся.

— Когда, ваше высочество? — спросил он.

— В конце октября. Корабль «Charlemagne» будет идти из Марселя в Евпаторию. Нам нужно перехватить его в море.

— Как, ваше высочество? — спросил Терентьев. — У нас нет кораблей, которые могут выйти в открытое море и сразиться с французским фрегатом.

Я усмехнулся.

— Не сразиться, полковник. Атаковать внезапно, ночью, с помощью шестовых мин. Баркасы, катера, шлюпки. Подойти в темноте, ударить в борт — и взорвать.

Шестаков просиял.

— Ваше высочество, я сделаю такие мины, что «Charlemagne» пойдет на дно за пять минут.

— Не на дно, Иван Петрович. Надо взять его на абордаж. Император должен быть захвачен живьем. Если корабль утонет, мы ничего не узнаем.

Он задумался.

— Можно сделать мины с меньшим зарядом, чтобы только повредить корабль, но не потопить. А потом — абордаж.

— Вот именно. Готовьте.

Терентьев кашлянул.

— Ваше высочество, а где мы возьмем информацию о точном маршруте? О дате выхода?

— Будет, полковник. У нас есть источники. Самые надежные.

Он кивнул, принимая ответ.

— Когда прикажете начинать подготовку?

— Немедленно. Отберите людей — самых лучших, самых надежных. Тех, кто умеет плавать, стрелять, действовать в темноте. И готовьте баркасы. Шестаков даст мины.

— Сделаем, ваше высочество.

Они ушли.

Я снова остался один.

За палаткой шумело море. Где-то там, за горизонтом, готовился к плаванию корабль с человеком, который называл себя императором французов.

Он не знал, что его ждет.

А я знал.

И готовился.

Конец пятой главы.

Глава 6

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ОХОТА НА ИМПЕРАТОРА

1. Последние часы ожидания

Вот и настал тот день, которого я очень ждал.

Осведомитель Нахимова назвал дату прибытия этого Наполеона Третьего, племянника великого корсиканца, хотя он ему такой же племянник, как я Индире Ганди — дочка (тьфу-тьфу, чтоб не подселили в следующей жизни).

Я стоял на причале Северной стороны Севастопольской бухты, вглядываясь в темнеющее море. Вечер 28 октября 1854 года выдался на редкость тихим. Легкий бриз едва шевелил воду в бухте, небо затянуло плотными облаками — ни луны, ни звезд. Идеальная ночь для того, что мы задумали.

Позади меня, на возвышении, темнели силуэты Константиновской и Михайловской батарей. Тысячи пудов чугуна и стали смотрели в сторону моря, готовые в любую минуту открыть огонь. Но сегодня они были не нужны. Сегодня решающее слово принадлежало другим — маленьким суденышкам, которые через несколько часов выйдут в открытое море, чтобы совершить невозможное.

Рядом со мной стояли адмирал Нахимов и мичман Шестаков.

Павел Степанович Нахимов — легенда Черноморского флота, герой Синопа, человек, которого матросы боготворили, а офицеры уважали за редкое сочетание храбрости и здравомыслия. Сейчас он выглядел усталым — последние дни мы почти не спали, готовя операцию, — но в глазах его горел тот огонь, который я видел у всех великих полководцев.

Иван Петрович Шестаков — двадцатипятилетний мичман, ставший героем после Альмы. Три английских линейных корабля, потопленных его минами, — такого Черноморский флот не видел никогда. Теперь он носил новые эполеты, которые ему нашили за один день, но держался с той же скромностью, что и раньше.

— Ваше высочество, — сказал Нахимов, разворачивая карту, — последние сведения подтвердились. "Charlemagne" вышел из Варны сегодня утром. С ним два корвета охраны — "Milan" и "Castor". К полуночи они будут в районе мыса Тарханкут.

Я склонился над картой. Мыс Тарханкут — западная оконечность Крыма, примерно в сорока милях от Евпатории. Место пустынное, безлюдное, с низкими обрывистыми берегами. Глубина там около двадцати саженей — достаточно для крупных кораблей, но и для наших маленьких суденышек тоже. Идеальное место для засады.

— Уверены, что они пойдут именно этим маршрутом? — спросил я.

— Абсолютно, ваше высочество. Наш источник работает в штабе Канробера. Он передал копию приказа. "Charlemagne" должен доставить императора в Евпаторию к утру 29-го. Самый короткий путь — вдоль берега, мимо Тарханкута.

Я кивнул. Осведомитель, о котором говорил Нахимов, оказался настоящим кладом. В моем мире у нас не было такой агентуры в Крымскую войну. Мы воевали вслепую, не зная планов врага. Здесь, благодаря изменениям, которые я привнес в историю, появилась и эта возможность.

— Шестаков, — повернулся я к мичману, — ваши люди готовы?

Он вытянулся, как струна.

— Готовы, ваше высочество. Десять баркасов с шестовыми минами. Три брандера. Два паровых катера для прикрытия. Всё проверено, всё работает.

— Подробнее, Иван Петрович. Каждую деталь.

Шестаков развернул свой план.

— Баркасы, ваше высочество. Каждый длиной около пяти саженей, на шесть гребцов. На носу — шест длиной три сажени, выдвижной. На конце шеста — мина весом в пять пудов . Запал электрический, от гальванической батареи в корме. Гребец нажимает педаль — и взрыв.

— Управляемые мины?

— Так точно. Мы проверили на учебных целях — срабатывает безотказно. Если баркас подходит вплотную к борту и упирает шест, мина взрывается через пять секунд. Этого хватает, чтобы гребцы успели отойти на безопасное расстояние.

— А если не успеют?

— Тогда погибнут, ваше высочество. Но это война. Мы все знаем, на что идем.

Я посмотрел на этого молодого человека и в который раз поразился: откуда в нем столько спокойной решимости?

— Брандеры? — спросил я.

— Три старых баркаса, начиненных порохом. По двадцать пудов каждый. Сверху — обломки металла, цепи, якоря, чтобы осколками убивать людей на палубе. Управляются дистанционно — факельный запал с часовым механизмом. Заводим на час, направляем на врага, в последний момент матросы прыгают за борт.

— А если французы заметят и отвернут?

— Не заметят, ваше высочество. Мы пойдем в полной темноте, без огней. Брандеры черные, паруса черные. На фоне ночного моря их не видно до последнего момента.

— Паровые катера?

— Два катера . По десять стволов на каждом горных орудий. Если французы попытаются спустить шлюпки для спасения или откроют огонь — мы их подавим.

Я слушал и поражался. Этот мальчишка продумал всё до мелочей. В моем мире такие операции стали возможны только через десятилетия. Здесь, в 1854 году, русский мичман создавал оружие будущего.

— Сколько людей?

— Сорок два человека, ваше высочество. Добровольцы. Лучшие из лучших. Я отбирал каждого лично.

— Имена?

— Матросы с "Двенадцати апостолов", с "Парижа", с "Варны". Трое пластунов из казачьего отряда полковника Терентьева. Четверо инженеров с Сестрорецкого завода, которые приехали помогать с минами.

Я смотрел на этого молодого человека и думал о том, что в моем мире его имя осталось бы неизвестным. А здесь он уже стал героем, потопив три английских корабля на Альме. Теперь ему предстояло новое испытание.

— Иван Петрович, — сказал я, — ты понимаешь, что если операция сорвется — мы потеряем всех. И тогда вина ляжет на меня.

— Понимаю, ваше высочество. Но мы не сорвемся. Я каждый провод проверил, каждую мину. Они сработают.

Нахимов положил руку на плечо мичмана.

— Ступай, Иван Петрович. И помни: главное — захватить императора живым. Мертвый он нам не нужен.

— Есть, ваше превосходительство.

Шестаков козырнул и исчез в темноте. Мы слышали, как он спустился к причалу, как заскрипели уключины, как тихо заговорили матросы, проверяя снаряжение.

Мы остались вдвоем с Нахимовым.

— Павел Степанович, — сказал я, — вы верите, что это возможно?

Он усмехнулся той спокойной, чуть насмешливой усмешкой, которую я успел полюбить за эти дни.

— Ваше высочество, я тридцать лет на флоте. Видел много невозможного. А после Альмы я готов поверить во что угодно. Если наш Шестаков говорит, что сделает — значит, сделает.

Мы помолчали, глядя на море. Вода была черной, маслянистой, лишь у самого берега поблескивала фосфорическим светом. Где-то там, за горизонтом, шел корабль с человеком, который называл себя императором французов.

Я молчал, боясь выдать себя. Ведь этот Константин был мной. Я прожил ту жизнь, построил ту Россию. И теперь слушал, как другой человек рассказывает мне обо мне самом.

— Ладно, — сказал я, отгоняя воспоминания, — старые легенды. А нам нужно думать о настоящем. Сколько у нас времени?

Нахимов посмотрел на хронометр, висевший у него на груди.

— Часа четыре, ваше высочество. Если ветер не переменится.

Я кивнул.

— Тогда ждем.

---

2. Выход в море

В десять вечера флотилия вышла из Севастопольской бухты.

Я наблюдал за ними с Константиновской батареи. Пятнадцать маленьких суденышек — десять баркасов с шестовыми минами, три брандера, начиненных порохом, два паровых катера прикрытия. На каждом — по четыре-пять человек. Сорок два добровольца, которые шли на верную смерть.

Они выходили бесшумно, без огней, без сигналов. Только скрип уключин да плеск весел нарушали тишину. Черные силуэты на черной воде — их почти не было видно даже в подзорную трубу.

Шестаков командовал с головного баркаса. Я видел, как он стоял на носу, вглядываясь в темноту. Рядом с ним — сигнальщик с фонарем, готовый передавать приказы, но фонарь был зачехлен — ни одного лучика света не должно было пробиться наружу.

— Дай им Бог, — прошептал Нахимов.

— Дай Бог, — ответил я.

Флотилия скрылась за горизонтом.

Мы остались ждать.

---

3. Четыре часа неизвестности

Четыре часа, которые последовали за этим, были самыми долгими в моей жизни.

Мы с Нахимовым не уходили с батареи. Стояли у орудий, всматриваясь в темноту, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то там, в море, решалась судьба войны.

— Ваше высочество, — сказал Нахимов, — идемте в штаб. Там теплее, можно посидеть.

— Нет, Павел Степанович. Я должен быть здесь. Если что-то случится — я хочу видеть это первым.

Он не спорил. Только кивнул и остался рядом.

Время тянулось мучительно медленно.

Я вспоминал всё, что знал об этой войне из своей прошлой жизни. В моем мире она длилась два с половиной года, унесла сотни тысяч жизней, закончилась позорным Парижским миром, по которому Россия потеряла право держать флот на Черном море . Здесь всё должно было быть иначе. Альма стала первой победой. Теперь этот ночной рейд мог стать вторым, решающим ударом.

В половине первого ночи Нахимов вдруг напрягся.

— Слышите? — прошептал он.

Я прислушался. Издалека, со стороны моря, донесся глухой, приглушенный расстоянием звук. Будто кто-то ударил гигантским молотом по гигантской наковальне.

— Взрыв, — сказал Нахимов. — Первый брандер сработал.

Мы замерли, вслушиваясь.

Через пару минут — еще один взрыв. Потом еще. И еще.

— Началось, — выдохнул я.

---

4. Глазами Шестакова: засада

То, что происходило в эти минуты в море, я восстановил позже по рассказам участников.

Шестаков вел флотилию точно по плану.

К полуночи они были в районе мыса Тарханкут. Берег — низкий, пустынный, ни огонька. Море спокойное, ветер слабый, почти штиль. Идеальные условия для того, что они задумали.

— Стоп машины, — скомандовал Шестаков. — Приготовиться .

Баркасы с шестовыми минами рассредоточились по заданным квадратам. Мины были готовы — длинные шесты, выдвинутые вперед, с пятипудовыми зарядами на концах. Электрические запалы подключены к гальваническим батареям, спрятанным под банками гребцов.

Брандеры — три старых шлюпки, начиненные порохом и обломками металла — встали чуть поодаль, готовые к тарану. На каждом — факельный запал с часовым механизмом, заведенный на час.

Паровые катера прикрытия, вооруженные горными пушками, заняли позиции на флангах. Их задача — если французы попытаются спустить шлюпки для спасения или откроют огонь, подавить эти попытки огнем.

Оставалось только ждать.

В час ночи на горизонте показались огни.

— Они, — прошептал сигнальщик.

Шестаков поднес к глазам подзорную трубу. Три корабля — большой пароходо-фрегат и два корвета — медленно двигались вдоль берега. Они не ждали нападения. Шли без затемнения, с обычными ходовыми огнями. На палубах горели фонари, слышалась музыка — офицеры, наверное, праздновали скорое прибытие в Евпаторию.

— Приготовиться, — скомандовал Шестаков. — Как подойдут к первой линии — атакуем.

Корабли приближались.

"Charlemagne" шел первым — огромный, двухтрубный, с высокими мачтами. Водоизмещение — более трех тысяч тонн, экипаж — четыреста человек, вооружение — сорок орудий . Один из лучших кораблей французского флота. За ним, чуть отставая, корветы "Milan" и "Castor" — поменьше, но тоже грозные.

Шестаков считал расстояние. Три кабельтова. Два. Один.

— Они даже не представляют, что их ждет, — сказал сигнальщик.

— Тем лучше, — ответил Шестаков. — Первая линия, товсь!

---

5. Атака брандеров

Когда "Charlemagne" вошел в зону поражения, Шестаков поднял руку.

— Вперед!

Первый брандер рванул вперед.

Это был маленький баркас, начиненный двадцатью пудами пороха. На нем не было экипажа — только парус и руль, закрепленный в нужном положении. Его толкали вперед два матроса на веслах, которые в последний момент должны были прыгнуть за борт.

Французы заметили его слишком поздно.

— Что это? — закричал вахтенный на "Charlemagne".

Маленькое суденышко стремительно приближалось. На палубе фрегата забегали люди, засвистели дудки боцманов. Кто-то бросился к орудиям, но было уже поздно.

Матросы на брандере — старший матрос Иван Кожин и матрос первой статьи Петр Сидоров — налегли на весла из последних сил. Когда до борта оставалось несколько саженей, они переглянулись, кивнули друг другу и одновременно прыгнули в воду.

Брандер ударил в борт "Charlemagne" чуть выше ватерлинии.

Взрыв.

Пламя взметнулось выше мачт, осветив весь корабль до самого клотика. Грохот был такой, что, наверное, его слышали в Севастополе. "Charlemagne" содрогнулся, накренился, из пробоины повалил густой черный дым. Французы заметались по палубе, пытаясь тушить пожар, но огонь распространялся с ужасающей быстротой.

Кожин и Сидоров, вынырнув, поплыли к своим. Их подобрал подоспевший катер прикрытия.

— Есть! — закричал Шестаков. — Есть первый!

Но это было только начало.

Второй брандер пошел на корвет "Milan". Тот попытался уклониться, дал задний ход, но было поздно. Брандер ударил в корму, где хранились боеприпасы.

Взрыв был такой силы, что корвет разломился пополам. Кормовая часть мгновенно затонула, носовая задралась к небу и медленно уходила под воду. Крики ужаса сотен людей смешались с грохотом детонирующих снарядов.

Третий брандер атаковал "Castor". Этот корвет попытался отвернуть, и брандер прошел в десяти метрах от борта, не причинив вреда. Но тут в дело вступили баркасы с шестовыми минами.

---

6. Шестовые мины в деле

Десять маленьких суденышек, каждое с шестом, выдвинутым вперед, на полной скорости рванули к поврежденным кораблям.

Первая мина ударила в борт "Charlemagne". Матросы на баркасе — старшина 1-й статьи Егор Михайлов и четверо гребцов — подошли к фрегату с правого борта, где пробоина от брандера уже зияла огромной дырой. Шест уперся в обшивку. Михайлов нажал педаль гальванической батареи.

Взрыв.

Еще одна пробоина. Вода хлынула в трюм. Фрегат начал крениться сильнее.

— Отходи! — закричал Михайлов. — Быстро!

Гребцы налегли на весла, разворачивая баркас. В этот момент с палубы "Charlemagne" открыли беспорядочный огонь из ружей. Пули засвистели над головами, одна пробила борт баркаса, другая ранила в плечо гребца.

— Жми! — орал Михайлов.

Баркас уходил.

Второй баркас — под командованием унтер-офицера Степана Кузнецова — атаковал "Milan", который уже тонул. Кузнецов решил не рисковать с миной — и так ясно, что корвет не спасти. Он повел баркас к "Castor", который, оправившись от неудачной атаки брандера, пытался развернуться и уйти.

— Не уйдешь, гад! — закричал Кузнецов.

Баркас подскочил к корвету с кормы. Шест уперся в руль. Взрыв разнес кормовую надстройку, руль оторвало, "Castor" начал описывать циркуляцию, теряя управление.

Третий баркас — мичман Дмитрий Ильин, двадцати двух лет, выпускник Морского корпуса — пошел на сближение с "Charlemagne". Фрегат уже сильно накренился, палуба уходила под воду, люди прыгали за борт. Ильин решил, что император может быть еще на корабле.

— Ближе! — кричал он гребцам. — Надо взять его живым!

---

7. Спасательная операция

Теперь, когда главная цель была достигнута, нужно было спасать своих.

— Все шлюпки на воду! — скомандовал Шестаков. — Вылавливать всех, кто в воде! Наших — в первую очередь, французов — потом!

Десять баркасов, два паровых катера и спущенные на воду шлюпки с брандеров заметались по акватории, подбирая утопающих.

Картина была страшная и величественная одновременно.

"Charlemagne" медленно уходил под воду. Его мачты накренились, трубы еще дымились, из пробоин вырывались струи пара. Вокруг него плавали сотни людей — матросы, офицеры, кто-то в мундирах, кто-то в одном белье. Крики о помощи смешивались с треском ломающегося дерева.

"Milan" затонул почти мгновенно. От него осталось только масляное пятно на воде и десятки людей, барахтающихся в волнах.

"Castor", потерявший руль, описывал круги, пытаясь удержаться на плаву. Но пробоина в корме была смертельной. Через полчаса он тоже затонул.

Русские шлюпки вылавливали всех подряд. Матросы работали как проклятые — гребли, хватали за руки тонущих, втаскивали в лодки, не разбирая своих и чужих. Французы, еще недавно бывшие врагами, теперь хватались за русские борта как за единственное спасение.

— Хватайте офицеров! — кричал Шестаков. — Искать императора! Где император?

Но ответа не было. В темноте, в суматохе, среди сотен кричащих людей найти одного человека было почти невозможно.

Прошел час. Два. Три.

Выловили больше двухсот человек. Французские офицеры, матросы, даже какой-то генерал в расшитом мундире — все оказались в русских шлюпках.

Но Наполеона III среди них не было.

— Где император? — допрашивал Шестаков пленных. — Где Наполеон?

Французы молчали или отвечали, что не знают. Некоторые показывали на тонущий "Charlemagne" — мол, там остался.

Уже почти рассвело, когда один из матросов — молодой парень с "Двенадцати апостолов" по фамилии Ковалев — заметил в воде человека, который держался за обломок мачты. Он был в расшитом мундире, но без фуражки, бледный, почти без сознания.

— Ваше высокоблагородие! — закричал Ковалев мичману Ильину. — Кажись, он!

Шлюпка подошла ближе. Человека подняли на борт. Он был контужен, в крови, но жив. Мундир — с золотым шитьем, на груди — орден Почетного легиона.

— Кто вы? — спросил Ильин по-французски.

Человек открыл глаза, посмотрел мутным взглядом и вдруг скривился от боли.

— Моя задница... — простонал он. — Я ранен в задницу!

Ильин не выдержал — расхохотался.

— Точно он! — сказал он матросам. — Только император французов может так выражаться!

Наполеона III подняли на борт, уложили на дно шлюпки, прикрыли брезентом. Он был ранен осколком в ягодицу — видимо, когда брандер взорвался, его выбросило за борт и поранило обломками. Рана была неопасной, но болезненной.

— Жив, гад, — констатировал Ильин. — Ну, теперь наш.

---

8. Возвращение

Утром 29 октября флотилия вернулась в Севастополь.

Я встречал их на пристани. Когда первые шлюпки показались на горизонте, сердце мое забилось быстрее. Сколько их вернется? Все ли живы?

Они подходили одна за другой. Облепленные людьми, залитые водой, с усталыми, но счастливыми лицами матросов. В каждой — десятки спасенных французов, сидевших на банках, на дне, где попало.

Последним подошел баркас мичмана Ильина. На носу, завернутый в брезент, лежал человек.

Шестаков соскочил на берег и доложил:

— Ваше высочество, задача выполнена. Три корабля противника уничтожены. Один брандер, к сожалению, потоплен — наши не успели отойти, погибли четверо ребят. Но император французов — у нас.

— Где он?

— В баркасе. Ранен в... э... мягкое место. Но жив.

Я спустился к воде. В шлюпке, укрытый брезентом, лежал человек в расшитом мундире, с бледным лицом и зажмуренными глазами. Наполеон III. Тот самый, что привел свою армию в Крым, чтобы завоевать Россию.

— Господин император, — сказал я по-французски, — добро пожаловать в Севастополь.

Он открыл глаза, посмотрел на меня с ненавистью и болью.

— Вы... вы ответите за это, — прохрипел он.

— Обязательно, — усмехнулся я. — На международном трибунале. Если вы до него доживете.

Я повернулся к Нахимову, который стоял рядом, бледный от волнения.

— Павел Степанович, прикажите отправить его в лазарет. Лекарей — лучших. Чтобы выходили. Он нам нужен живым.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Наполеона III унесли.

Я посмотрел на море, где плавали обломки его кораблей и мечты.

— Что дальше, ваше высочество? — спросил Шестаков.

— Дальше, Иван Петрович, война закончена. Франция без императора, Англия без союзника. Завтра мы отправим парламентеров к Канроберу. Пусть знают, что их главнокомандующий у нас.

Шестаков смотрел на меня с благоговением.

— Ваше высочество, вы гений.

— Нет, Иван Петрович. Гений — это вы. И те сорок два человека, которые пошли в эту ночь. Это они сделали невозможное.

Он покраснел и опустил глаза.

Я подошел к баркасу, где сидели матросы. Усталые, мокрые, но живые.

— Ребята, — сказал я. — Вы спасли Россию. Всех представлю к наградам. А тех, кто погиб — будем помнить вечно.

Они смотрели на меня, и в глазах их горел тот огонь, который бывает только у победителей.

---

9. Послесловие

Через три дня я вошел в лазарет, где лежал Наполеон III.

Он был бледен, слаб, но уже мог полусидеть в кровати. Рана в мягкое место оказалась неопасной — осколок извлекли, воспаления не было. Французский врач, взятый в плен вместе с ним, ухаживал за своим императором с трогательной заботой.

— Господин император, — сказал я, садясь на стул рядом, — как вы себя чувствуете?

Он посмотрел на меня с ненавистью.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Нисколько. Я искренне хочу, чтобы вы поправились. Мертвый вы мне не нужны.

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Отправим в Петербург. Государь император решит вашу судьбу.

Он вздохнул.

— Проиграть войну из-за ранения в задницу... Это позор, который не смыть никогда.

Я не выдержал — рассмеялся.

Я вспомнил строки из дворовой песни 20-го века:

"Представьте, как бы было несолидно. С таким раненьем можно жить, Но пулю в жопу получить От хунты, бля, обидно, бля, обидно!"

— Ваше величество, в истории всякое бывало. Но поверьте, ваше ранение войдет в легенды.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Вы странный человек, великий князь. Вы разгромили мой флот, захватили меня в плен, но не злорадствуете. Почему?

— Потому что война — это не спорт, ваше величество. Это трагедия. И чем быстрее она закончится, тем меньше людей погибнет.

Он замолчал, обдумывая мои слова.

— Передайте своему императору, — сказал он наконец, — что я готов к переговорам о мире. На любых условиях.

Я встал, поклонился.

— Обязательно передам. Выздоравливайте.

И вышел.

Война заканчивалась.

Конец шестой главы.