Николай I Освободитель

Пролог 1

Необязательное вступление

Я очень люблю альтисторическую литературу. А еще я очень люблю эпоху Наполеоновских войн, возможно конец 18 начало 19 века самый интересный период в европейской истории. Не могу сказать, что обладаю по этому периоду энциклопедическими знаниями, но кое-что помню из школы, кое-что из прочитанных книг и научно-популярных фильмов.

Прежде чем начать повествование я хочу установить определённые правила, которых, как мне кажется сильно не хватает другим писателям АИ литературы. Если ГГ попадает в прошлое без ноутбука и доступа к интернету, то соответственно и пользоваться он может исключительно своими знаниями. Лично меня всегда сверх всякой меры бесили истории о том, как герой попадает в средневековье и совершенно случайно до точной даты знает и периоды жизни каких-то правителей, и точную последовательность мельчайших событий. Или помнит наизусть все песни Высоцкого или… Так и хочется крикнуть: «НЕ ВЕРЮ!». Поэтому у меня в книге такого не будет. ГГ знает только то, что знаю я. Если я цитирую стихотворение, то исключительно по памяти без шпаргалки в виде интернета, герой прогрессорствует, то только в тех рамках, которые своими знаниями смогу очертить ему я. Если я где-то ошибся – в прогнозировании исторических событий (потому что я даты помню, мягко говоря, не все) или неправильно «перепел» песню, то это значит, что я – автор – действительно помню это именно так.

И не нужно предлагать в стиле: «а вот ГГ мог бы еще вот тут напрогрессорствовать». Нет, я не собираюсь жульничать: все что будет описано тут – оно взято исключительно из головы. А если я где-то ошибусь, то дальше в тексте об этом обязательно будет упоминание.

Пролог 1

Я толкнул чердачную дверь и выбрался на крышу своей родной двадцатипятиэтажки. Вообще, по идее, она должна быть закрыта, чтобы не лазили тут всякие разные, а потом не падали вниз, создавая проблемы жилищной конторе, но, учитывая последние события, всем на такие мелочи было глубоко положить. А если быть еще честнее, то и раньше эта дверь часто была открыта, и я порой вылезал на крышу выпить наедине со своими мыслями бутылочку пива и полюбоваться открывающимся на город видом. И, судя по обилию валявшейся тут и там пустой тары, — не только я.

Прикинув расположение сторон света, я поставил раскладной стульчик, достал из рюкзака припасенную заранее по такому случаю бутылочку хорошего джина и бутылку тоника. Хорошего тоника найти в паре ближайших магазинов не удалось, поэтому пришлось довольствоваться обычным «Швепсом». Впрочем, удивительно, что хоть такой удалось раздобыть, учитывая обстоятельства.

Когда-то давно я читал советы о том, что нужно делать при срабатывании системы оповещения о ядерном ударе. Там было много пунктов: типа укрыться в подвале, дышать через маску, не выходить на улицу несколько дней, пока не перестанут быть опасными самые активные изотопы с коротким периодом полураспада. И последним пунктом — он меня тогда очень порадовал — была строчка о том, что если в момент начала третьей мировой вы находитесь в пределах Садового кольца, то смысла суетиться нет никакого. Лучше заварить чашечку кофе, подняться на крышу и полюбоваться прекрасным видом. В конце концов, немногим людям выпадает возможность прикурить от ядерного взрыва. Кто бы мог тогда подумать, что этот совет мне пригодится.

Пшикнула открываемая газировка и легким бульком отправилась в стакан к уже находящемуся там алкоголю. Хорошо бы, конечно, еще льда докинуть, однако, с учетом того, что напиток, вероятнее всего, нагреться не успеет, я решил со льдом не заморачиваться. Достаточно того, что и джин, и тоник отлежались немного в холодильнике, охладившись до вполне приемлемых 9–10 градусов.

Нет, третья мировая война так и не началась, произошло кое-что похуже: та самая пресловутая комета, вернее, правильнее будет сказать — астероид, вынырнувший откуда-то из пояса Койпера, должен был столкнуться с Землей буквально с минуты на минуту.

Я машинально бросил взгляд на часы: 15:45.

Самое смешное, что комету Судного дня, как ее обозвали бойкие на язык журналисты, обнаружили еще лет десять назад. Здоровенная дура размером в полтора десятка километров была хорошо видна в современные телескопы, а уж когда американцы в 24-м году подняли на орбиту наконец своего «Уэбба», и вовсе стало возможно рассмотреть чуть ли не любую трещину на ее поверхности. И почти тогда же, построив компьютерную модель, предсказали достаточно высокую — на уровне 90 процентов — вероятность столкновения ее с нашей планетой. Вот только как-то не нашлось на матушке Земле Брюсов Уиллисов, способных бесстрашно отправиться в космос, пробурить в потенциальной убийце цивилизации дырку и взорвать ее к известной матери.

Я сделал глоток напитка и скосил глаза на свою левую руку: 15:47. По прогнозам разных говорящих голов из ящика, импакт — сиречь столкновение — должен произойти в 16:01–16:02. Скорее всего, бутылку допить не успею, я все же еще тот алкоголик.

В течение всех десяти лет нас уверяли, что есть план по спасению, что человеческая цивилизация достаточно развита, чтобы не бояться таких угроз из космоса. Говорили о разных вариантах: полететь на космическую каменюку — правильнее будет сказать железяку, поскольку, согласно спектральному сканированию, железоникелевая комета состоит из металлов на 70–80 процентов — и развернуть там солнечный парус, чтобы изменить ее траекторию. Предлагали, как в старом фильме, пробурить ее и подорвать изнутри, кивали на гиперзвуковые ракеты с атомной начинкой и весь многотысячный ядерный потенциал Земли.

Ну, в общем, ничего не сработало. Международная миссия на корабле, везущем тот самый солнечный парус, самым постыдным образом промахнулась мимо кометы из-за неполадок с двигателями коррекции курса. Космический корабль, на постройку которого работала вся планета и в который было вложено несколько сотен миллиардов долларов, самым тупым образом улетел в открытый космос, унося с собой так и не использованный парус. Говорили, что все дело в том, что экипаж «Надежды» набирали по квотам, и место техника заняла черная лесбиянка, не имеющая нужной квалификации, но, может, и врут; последнее время маятник начал движение обратно, и во всех бедах опять виноваты меньшинства. Как будто среди белых мужиков идиотов нет. В любом случае я всегда был не слишком высокого мнения об общечеловеческом интеллекте, но это уже перебор по любым параметрам.

Все же попытки бомбардировки кометы ядерными ракетами с Земли и со специально построенного для этого космического ракетоносца особого результата тоже не дали. Нет в космосе атмосферы, чтобы создать ударную волну и поменять траекторию пятнадцатикилометровой дуры. Да, некоторая ее часть буквально испарилась от высокой температуры, но слишком незначительная, чтобы спасти человеческую цивилизацию. На всей Земле банально не оказалось нужной технологии, чтобы спасти себя в критический момент. Ходили слухи, что ученые — когда прижарило, на яйцеголовых пролился просто золотой дождь — серьезно продвинулись в работе над нуль-транспортировкой, и эта технология могла бы теоретически спасти планету… Но не успели, просто не хватило времени.

— Зато последний айфон вышел в продажу всего полгода назад, — проворчал я, сделав еще глоток и еще раз глянув на часы. 15:55.

Особого волнения не было. Может, потому что за эти годы как-то свыкся с мыслью о неизбежной смерти. А может, дело было в лошадиной дозе успокоительных, которыми я закинулся час назад.

— Да и не сильно жалко-то эту цивилизацию, если честно, — в отсутствие достойного собеседника пришлось разговаривать с самим собой. — Учитывая то, что происходило последние дни…

Когда стало ясно, что все попытки что-то сделать с кометой провалились, цивилизация прекратила свое существование буквально за несколько часов. Еще вчера добропорядочные домохозяйки заливались алкоголем по самые брови, отцы семейств начали рыскать в поисках тяжелых наркотиков, то тут, то там то и дело раздавались выстрелы, а валяющиеся на тротуаре трупы стали вполне обыденной деталью пейзажа. Ну и массовые оргии, конечно, куда без них: когда не нужно думать ни о беременности, ни о заболеваниях, ни тем более о такой мелочи, как приличия и моральные барьеры, человек очень быстро превращается в животное.

16:00.

— Сейчас должно начаться, где у нас восток?

Согласно расчётам, во множестве выложенным в интернете, комета должна ударить в Землю под острым углом в 55–60 градусов, пройдя над Западной Сибирью, Восточной Европой и долбанув где-то в Северной Африке. Впрочем, учитывая размеры кометы и ее состав, никто не уйдет обиженным. Если астероид, убивший динозавров, был десятикилометровый и это привело к массовому вымиранию, то Комета Судного дня будет в этом смысле еще круче.

С другой стороны, думается мне, что все человечество даже такая дура не убьёт. Сто процентов есть куча разных бункеров и убежищ, которые активно строились последние десять лет по всему миру, где часть населения отсидится и потом опять выползет на поверхность планеты. Вот только планета эта будет уже совсем другая.

А даже если и нет, то тоже ничего страшного, глядишь, миллионов через сто лет появится на Земле новая цивилизация, и все начнется заново. Можно им только пожелать, чтобы они больше тратили ресурсов на продвижение науки, а не на съемку тиктоков.

16:02.

Край горизонта на западе окрасился в огненный цвет — видимо, где-то там пролетела комета — а еще через пару минут дом изрядно тряхнуло, так что аж подбросило со стула: дошла сейсмическая волна. Значит, где-то там в районе Марокко здоровенный кусок небесного металла совершил удачное приземление.

— Нда… — я обернулся на грохот за спиной. Соседнее здание — девятиэтажная панелька конца восьмидесятых годов постройки — сложилась как карточный домик, подняв в воздух тучи пыли. — Не предназначены эти дома для сейсмоопасных районов. Кто ж знал, что таким районом станет вся планета.

Моя монолитная новостройка первую, самую мощную волну выдержала, хоть и не без потерь. Вот эта трещина, разделившая длинный пятиподъездный дом на две неравные части, явно намекает на то, что долго строение не протянет. Впрочем, какая уже теперь разница…

Небо со стороны запада меж тем начало клубиться и сверкать огненными вспышками. Как известно, скорость прохождения волны в твердой среде выше, чем в газообразной, поэтому у меня есть еще несколько минут, прежде чем придет ударная волна и снесет все с поверхности земли к чертовой матери.

— А может, и успею еще допить бутылку, — я поднял с поверхности крыши поллитру, в которой плескалось еще грамм двести джина, и долил себе в стакан.

Где-то там в умирающем вокруг городе слышались заполошные крики людей, гудки автомобилей, какие-то взрывы — газопровод что ли рванул, — грохот разрушающихся зданий. А я сидел на крыше, потягивал джин с тоником и ждал своей участи. Жить мне и всем остальным в этом городе оставалось всего пять-семь минут.

Пролог 2

— Итак, эксперимент №НР437964. Внедрение матрицы сознания донора отобранному реципиенту. Временной лаг 240 лет. Приступаем к забору донорского материала.

Странное состояние, учитывая, что я был уверен в своей смерти. Будучи убежденным атеистом, всегда считал, что «на той стороне» нет ничего, только тьма и забвение. И вот вам нате — не угадал, даже обидно как-то.

До моего сознания доносились какие-то голоса, причем я не сразу понял, о чем они говорят. А когда понял — тут же навострил уши. Впрочем, не уверен, что в том состоянии у меня вообще были уши, и что информация, которая до меня доходила, была в виде звука, тем более говорили они явно не на русском и даже не на английском, но при этом я все прекрасно понимал. В общем — все сложно.

— Подготовка реципиента к наложению матрицы сознания, — меж тем неизвестный ученый, или кто он там, продолжал вести лог эксперимента, озвучивая по пунктам все свои действия. — Наложение матрицы будет произведено в момент рождения, во время прохождения родовыми путями. Сознание будет очищено от воспоминаний первого и второго уровня для формирования полноценной новой личности.

— «Однако», — подумал я, пытаясь понять, где я вообще нахожусь. Тела своего я не ощущал совершенно, как будто его вообще не было. Из всех чувств более-менее работал только слух, ни зрение, ни осязание, ни обоняние никаких данных об окружающем мире сообщить мозгу не могли. Более того, я даже положение в пространстве свое не ощущал и при всем желании не ответил бы, где «верх», а где «низ», как будто земная гравитация тоже исчезла. — «Все это более чем странно».

— Для забора донорского материала нами избран объект №РСТА84710842Х, из потока ХР931. Поток не прошел ключевую проверку шестого уровня и был уничтожен. Человек, мужчина 46 лет, образование высшее, показатель умственного развития по шкале Рувала — 48, убежденный атеист, неженат, трое детей.

— «Откуда третий-то? Я только двоих знаю», — все происходящее походило на фантасмагорический бред. — «Какие потоки? Какие проверки? Может, просто я умер, и это выверты умирающего мозга. Предсмертные галлюцинации?»

— Совпадение по ключевым Х и Ω параметрам — 99% — обеспечивает высокую вероятность удачного внедрения матрицы сознания, чем и был обоснован выбор донора, — неизвестный голос был все так же сух и безэмоционален. То ли эксперимент был не первый и даже не десятый в ряду подобных, то ли направление исследований было не слишком интересным. Впрочем, строить какие-то теории, имея такой скудный набор входящих данных — дело неблагодарное. — Выбор реципиента обусловлен схождением во временном отрезке длиной в тридцать лет нескольких определяющих для местной цивилизации бифуркационных точек. Цель эксперимента — проверка обоснованности принятия ключевых решений исходя из теории универсального блага.

— Будем проверять, так уж общечеловеческие ценности универсальны, или это бред собачий, — в «трансляцию» ворвался другой голос, явно настроенный более позитивно.

— Заткнись, удод! — резко ответил ему первый. — Тут ведутся все логи, которые передаются наверх. Хочешь, чтобы нам финансирование порезали? Поменять теплый уютный лабораторный кабинет на полевую работу? Я не хочу.

— Ой, да кто там будет твой бубнеж слушать, — отповедь явно не произвела на второго совершенно никакого впечатления. — Эти эксперименты вообще никому не нужны, осваивается бюджетик потихоньку по целевым статьям, да и ладно. Можешь хоть песни петь, хоть стихи рассказывать, никому это не интересно. Ты серьезно думаешь, что при формировании Вселенной 2.0 кто-то реально будет опираться на твои исследования? Наивняк! Все будет как прошлый раз — тяп-ляп и в продакшн. Нажимай уже свою большую красную кнопку — посмотрим на нашего подопытного кролика.

— Подожди, я еще не до конца прошелся по карте эксперимента. Еще семь пунктов осталось.

— Ой, да ладно тебе… Пошли, уже все заждались, сколько можно тут торчать? — Второй голос был явно настроен пошалить. — Я запускаю! Поехали!

Тут я почувствовал, как меня — не совсем понятно, правда, из чего я состоял в тот момент — безудержно потянуло куда-то вниз. Впрочем, опять же понятия «вниз» — «вверх» в тот момент были изрядно размыты. И только в последний момент до меня донеслась фраза, определившая следующие мои десятилетия земного существования.

— Стой, придурок! Я ему память еще не стер!

Глава 1

Первое, что я почувствовал, — это давление на себя со всех сторон. Не моральное — физическое, как будто меня пытались раздавить, как будто меня проглотила здоровенная змея и теперь, ползая туда-сюда, пытается помочь своему пищеварению, механически выдавливая из меня все внутренности. При этом все остальные органы чувств — зрение, слух и обоняние — все так же были недоступны. Да и вообще сознание, по правде говоря, в тот момент было как будто заторможено. Мысли текли медленно и лениво, как будто нырнув в тягучий кисель, а потом неожиданно выныривая обратно, иногда и вовсе обрываясь на полдороги. Странное ощущение, как после «ноль-семь» водки, когда падать лицом в салат еще рано, но ясно выражать свои мысли — поздно.

Долго ли все это продолжалось — не сказал бы даже под дулом пистолета. Ощущение времени сбоило вместе с остальными чувствами, однако в какой-то момент давление резко ослабло, в глаза ударил яркий свет.

— «Ну слава Богу, во всяком случае я не ослеп и мои глаза как минимум физически присутствуют на своем, положенном природой месте», — впрочем, на этом достижения и заканчивались. Качество картинки, «транслируемой» в мозг этими самыми глазами, было совершенно ни к черту. Я видел только какие-то силуэты и контраст свет-тень. Зато прорезался слух, хотя и тоже не без проблем. Вокруг звучали какие-то явно человеческие голоса, однако понять, что́ они говорят, никак не удавалось. Я как будто слышал их из-под воды: все звуки были странным образом смазаны.

В этот момент я почувствовал хороший такой пинок, отозвавшийся болью во всем теле. Не до конца осознавая, что происходит, я возмущённо закричал.

— «Эй, какого хрена! Вы что там все охренели, что ли?», — вернее, попытался закричать. Из горла же вырвался только детский крик на одной ноте. — А-а-а-а-а…

Первые месяцы жизни я помню плохо. Совершенно одинаковые дни, наполненные однообразными «делами» — поесть, поспать. В промежутке — запачкать пеленки. Нагрузка на мозг — минимальная, даже захочешь запомнить происходящее — не получится.

Впрочем, нельзя сказать, что и бытовых проблем у маленького человека не было. Ну, во-первых: меню, мягко говоря, однообразное. Природа, понятное дело, все предусмотрела — наличие всяких там питательных веществ, витаминов и прочих макро- и микроэлементов, но вы пробовали несколько месяцев подряд питаться исключительно одним молоком? При том, что в прошлой жизни я это самое молоко — ну не совсем это самое, коровье, конечно, в основном — никогда не любил и практически не употреблял. Какао там сварить или пюрешку приготовить — чуть ли не единственные случаи применения этого продукта в моей прошлой жизни. Только одно было в этом деле позитивное — молочная «тара» была более чем приятная.

Второй проблемой стал процесс, обратный питанию. Для нормального взрослого человека смириться с тем, что ближайший год будешь гадить под себя, не имея в этом плане вообще никаких альтернатив, — достаточно сложно. Тут, впрочем, по некоторому размышлению, я сумел найти решение, пусть устраивающее меня не до конца, но хотя бы снимающее остроту проблемы. В отличие от других детей, начинающих плакать после того, как испачкали пеленки, я, чувствуя приближение необходимости облегчиться — а надо сказать, что детское тело терпеть нужду было практически неспособно — заранее начинал хныкать, зазывая таким образом взрослых, чтобы те пришли и помогли мне с отправлением естественных надобностей. Мамки, следящие за младенцем, сначала очень удивлялись такому необычному поведению ребенка, а потом привыкли.

И, надо сказать, что это в итоге так и осталось единственной успешной попыткой коммуникации с окружающими меня взрослыми. Доходило до смешного — при появлении в поле моего зрения какого-нибудь силуэта — зрение постепенно улучшалось, появлялась четкость, палитра цветов, сначала тусклая, постепенно начала приобретать знакомый из прошлой жизни состав — я честно пытался проплакать SOS азбукой Морзе. Три коротких, три длинных, три коротких, благо запомнить несложно, как и воспроизвести даже при скудном наборе доступных к воспроизводству детским горлом звуков. Успеха эта попытка сообщить окружающим о моем бедственном положении не принесла, и в итоге, спустя некоторое время и десяток провалившихся попыток, я на это дело просто забил, посчитав, что раз я объективно не могу повлиять на окружающую реальность, то и переживать по этому поводу не стоит. Пусть все идет своим чередом.

Спустя несколько месяцев — по понятным причинам точно сказать, сколько конкретно прошло дней с моего рождения, было затруднительно — зрение более-менее пришло в норму, и я наконец приступил к изучению окружающего мира. Первое, на что я обратил внимание, — был высокий потолок, украшенный какой-то замысловатой лепниной. Явно не хрущевские два семьдесят, как бы не в полтора раза больше. Да и вообще обстановка в тех помещениях, в которых мне удалось побывать, выглядела со всех сторон странно. Она куда больше походила на какой-то музей, чем на жилую квартиру образца двадцать первого века. В принципе, после всего произошедшего со мной, начиная от гибели и заканчивая переселением души — для простоты я мысленно оперировал именно такими понятиями — удивляться еще и смене эпохи было бы совсем глупо.

Кроме изысканных — хотя, на мой вкус, предпочитающий более простой «скандинавский» стиль, изысканными они не были, скорее аляповатыми и перегруженными мелкими деталями — интерьеров, в пользу того, что сознание мое попало не в простого крестьянина, говорило большое количество различной прислуги, постоянно находящейся близ тела младенца. Помимо откровенно крестьянского вида кормилицы, это было полдесятка всяких мамок, спешащих кормить-пеленать-укачивать мою тушку по первому же писку, а еще троица выглядящих более «официально» дам, которые, меняясь по очереди, дежурили рядом и днем, и ночью. Видимо, нахождение рядом с ребенком было либо почетной, либо высокооплачиваемой работой. Впрочем, может быть, что и то, и другое. Еще иногда появлялись другие взрослые — мужчина и женщина, приходящие, впрочем, по отдельности — видимо, родители этого тела. Они, однако, никакого участия в повседневной моей жизни не принимали, ограничиваясь короткими визитами.

Тайна моего происхождения раскрылась, что называется, в рабочем порядке. В какой-то момент, когда мои уши более-менее адаптировались к нахождению вне материнской утробы и я начал четко различать человеческую речь вокруг, одна из присматривающих за младенцем дам назвала своего подопечного «его императорским высочеством». Смешно, учитывая контекст.

— Его высочество снова хнычет, нужно поменять пеленки, — произнесено было на русском языке, хоть и с заметным английским акцентом. Гораздо позже я узнал, что главной нянькой, назначенной чтобы безотлучно находиться при малыше в течение первого года жизни, была мисс Лайон — чистокровная шотландка, — Бог весть какими судьбами занесенная в Петербург.

А еще меня называли Николаем, и это имя, если приложить его к обращению «ваше высочество», меня откровенно пугало. Времени на раздумья у меня было более чем достаточно — по сути все свободное время я мог посвятить только этому занятию — и из не слишком великих своих знаний истории я сумел вспомнить штук пять носителей этого имени.

Первым, понятное дело, был Николай под номером 2, партийная кличка «кровавый». Вот уж в кого попадать бы мне совсем не хотелось. Кроме него, вроде в те же времена была еще пара Николаев — великих князей. Во всяком случае на ум приходит тот Николай Николаевич, он же НикНик, который до середины войны был главнокомандующим Русской Императорской Армии и который был ответственен за Великое отступление. Его биографию я не помнил совершенно, но отдельные известные эпизоды намекали, что персонажем он был тем еще. Плюс, если он Николай Николаевич, это предполагает наличие еще одного великого князя того же имени, о котором я не мог вспомнить вообще ничего.

Четвертым был старший сын Александра Освободителя, умерший в молодом возрасте от какой-то хвори. Была ли она врожденная или благоприобретенная, без наличия под рукой интернета сказать было невозможно, и это тоже порождало тревожные мысли.

Последним был Николай, как это ни странно, первый, по прозвищу «Палкин». Автор знаменитой закуски к коньяку, персонаж многочисленных исторических анекдотов, умудрившийся за неполные тридцать лет просрать все, что Россия приобрела за время наполеоновских войн.

Определить, в какого именно Николая меня занесло, было проблематично, хотя по отдельным отличительным чертам постепенно у меня сложилось понимание, что вокруг скорее начало девятнадцатого века, чем его конец. Были ли в те времена еще какие-то обладатели сего имени, кроме сына императора Павла, я, конечно же, не помнил, поэтому постепенно начал себя отождествлять именно с будущим одиннадцатым императором всероссийским. Впрочем, о порядковых номерах российских монархов говорить было пока откровенно рано, учитывая, что пока должен был править Павел, а я пока даже наследником не был.

Более-менее разнообразной моя практически растительная до того жизнь начала становиться где-то в полгода, когда мышцы и позвоночник маленького тела окрепли достаточно, чтобы я смог уверенно сидеть. Маленькая победа маленького человека. До этого же вся физкультура, которую я мог себе позволить, заключалась в разработке мелкой моторики рук простейшими предназначенными для этого упражнениями.

Вообще ощущения от младенческого тела были крайне странными. То есть я отлично чувствовал свои руки и ноги, а вот нормально управлять ими не мог. Больше всего это напоминало ощущения, когда отсидишь ногу и не можешь нормально сделать шаг, только без неприятного покалывания.

Так вот, после того как я научился сидеть, жизнь стала куда более веселой.

В это же время я потихоньку начал задумываться о своем будущем. Очевидно, что, имея знания о прошлом воплощении и вообще жизненный багаж пятидесятилетнего мужчины, притворяться обычным ребенком у меня не получится. Да просто не смогу я себя заставить делать то, что делают обычные дети: копаться в песочнице там, ломать игрушки, носиться везде и кричать по поводу и без, играть с другими детьми моего возраста. Все это как бы элементы познания окружающего мира, а для меня-то этот этап уже давно пройден, поэтому нужно было как-то заранее продумать цельный образ, в рамках которого я и буду отыгрывать свою роль. Банально, чтобы не нарваться на проблемы, с которыми не получится справиться. Вряд ли меня отдадут церковникам для изгнания вселившегося в тело ребенка дьявола, — все-таки времена уже немного не те — однако признать сумасшедшим и законопатить куда-нибудь в дорогое заведение для скорбных разумом — легко.

Все это подводило меня к тому, что необычному ребенку с душой старика нужно создать хорошую легенду. К сожалению, хорошая легенда в эти времена невозможна без привлечения высших — вероятнее всего связанных так или иначе с православием — сил, что мне как убежденному атеисту было не слишком приятно. С другой стороны, мог ли я после всего, что со мной произошло, называть себя атеистом — вопрос из вопросов. В отличие от всех остальных людей на земле, которые либо верили в то, что где-то там есть некий высший разум, либо не верили в него, я теперь точно знал. А все-таки знание и вера — немного разные вещи.

Вчерне мной была продумана стратегия максимального отличия от всех остальных детей. Если не можешь затесаться в толпе, вести себя как все остальные, нужно развернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов и, наоборот, настолько выделяться, чтобы отдельные мелкие ляпы, на которые окружающие могли бы обратить внимание, просто терялись в общем потоке.

На практике началось все с книг. Вернее, если говорить о самом начале, то это была даже не книга, а что-то типа газеты. «С.-Петербургскія Вѣдомости».

— «Ну да, дореформенная орфография», — первое, что подумал я, дотянувшись своими маленькими загребущими ручонками до не слишком чистого листа отвратительного качества бумаги, Бог весть какими путями попавшего в покои ребенка. — «Первое, что сделаю, — это отменю долбанные „еры“ с „ятями“».

То ли кто-то из сиделок, пока я спал, приобщался к общественно-политической жизни, то ли для каких-то бытовых нужд ее принесли, однако отобрать ее у меня уже не вышло. Дальше были книги сначала бульварного характера — да, дамские романы и прочий ширпотреб существовал и в это время — и уже позже я смог добраться до более серьезной и интересной литературы.

Взрослые сначала умилялись тому, как неразумный ребенок «подражает старшим», делая вид, что читает, однако спустя какое-то время всем стало очевидно, что проводящий часы за перелистыванием печатной продукции малыш не просто играется, а действительно читает. Новость эта произвела настоящий фурор среди августейшей семьи, и ко мне началось самое настоящее паломничество. Если раньше мамА — спустя некоторое время я разобрался в калейдоскопе похожих напудренных лиц, кто из них императрица — навещала меня раз в день, проводя у моего манежа по пятнадцать-двадцать минут, а сам Павел и того реже, то теперь, казалось, все допущенные к телу желали посмотреть на неожиданную диковинку.

А я же просто получал удовольствие от чтения, не слишком обращая внимание на хоровод вокруг, благо малый возраст это позволял. Информационный голод первых месяцев, когда я буквально не мог делать ничего — примерно представляю теперь, как себя чувствуют парализованные больные — немного отступил.

Еще одним значительным — с какой стороны ни посмотри — событием для меня в этот период стало прививание оспой. О том, что это такое, я понял сильно не сразу, поскольку медицинские процедуры в будущем выглядели совершенно по-другому. Мало того что ни о какой протирке кожи и инструментов спиртом речи даже не шло, так и руки этот, с позволения сказать, доктор, мыл последний раз неизвестно когда. Понятное дело, что мои попытки протестовать взрослые списали на обычную детскую боязнь всего нового, а учитывая, что говорить у меня тогда еще не получалось, отстоять свою, без сомнения, разумную позицию у меня не вышло. Ну и физические силы тоже были не сравнимы.

После прививки — как я понял впоследствии, прививали нам с сестрой Анной не коровью оспу, а что ни на есть смертельно опасную черную, или натуральную — я несколько дней болел. Все тело прилично обсыпало и чесалось, также была высокая температура, но, к счастью, в итоге ни к каким негативным последствиям это не привело. Молодой сильный организм успешно переварил заразу, а я сделал себе зарубку в памяти на будущее насчет прививок. Не секрет, что оспа каждый год забирает сотни и тысячи жизней, и внедрение обязательной вакцинации стало бы серьезным шагом к повышению общего здоровья страны. Впрочем, думать об этом было еще сильно рано, вряд ли мне кто-то даст принимать такие решения до того, как я надену на голову императорский венец.

Второй же ситуацией, которая привела к тому, что вскоре буквально весь Петербург — приближенная ко двору его часть, естественно — обсуждал необычного ребенка императора, стала игра в шахматы. В то время я только учился ходить — как бы это смешно ни звучало, учитывая мой внутренний возраст. Для этого была выделена целая комната в Зимнем дворце, стены которой на высоту около полуметра были обтянуты шерстяными подушками зеленого цвета, так чтобы ребенок — сначала я, а потом и родившийся через некоторое время мой брат Михаил — учились ходить с меньшими для себя рисками. Все-таки в жизни императорского сына были свои преимущества, вряд ли так много детей в это время имели подобные условия.

Так вот, получив возможность передвигаться на своих двоих, я обнаружил на верхней полке в своей комнате подозрительно знакомый предмет. Чего мне стоило добиться от взрослых, чтобы этот шахматный набор определили в мое личное владение, не буду даже рассказывать, однако на следующий день пришедшего навестить сына Павла ждало приглашение подвигать фигуры за доской.

Сказать, что император удивился, — сильно приуменьшить тот шок, который испытал венценосец, когда понял, что я собираюсь не просто переставлять фигурки, а действительно сыграть партию по всем правилам. Не знаю, какой был реальный уровень игры Павла — я сам на самом деле тот еще игрок, второй разряд был получен совершенно случайно сорок лет назад, или двести с копейками вперед — однако он был настолько обескуражен, что проиграл буквально в пятнадцать ходов.

Вторую партию — а император был не тем человеком, который так просто проиграет годовалому ребенку в шахматы и примет это как должное — я выиграл уже в упорной борьбе, проведя ферзя в легкофигурном эндшпиле.

Третью партию Павел, играя белыми, свел в ничью, постаравшись как можно быстрее разменять все фигуры и выхолостить позицию. Я против этого ничего не имел, перфоманс и так удался на славу, а сводить окончательно «отца» с ума у меня намерений не было. Ему еще этой головой скоро табакерку ловить, тем более что, как показала история, на что-то большее Павел был мало способен.

Насчет будущего переворота под предводительством моего старшего брата Александра мне пришлось изрядно поломать голову. Нужно ли предупреждать отца — на этом можно было заработать немало очков влияния — или нет и пусть все идет как было в знакомой истории: вопрос, что называется, на миллион.

В итоге после длительных размышлений я пришел к выводу, что послезнание мне гораздо важнее, чем спасение императора Павла, тем более что, если мне не изменяет память, он о заговоре догадывался и готовился к нему. Вот только за достаточно короткий срок правления сын Екатерины Великой умудрился настроить против себя буквально всех, и даже если я вмешаюсь, вряд ли смогу глобально на что-то повлиять. Ну а раз так, пусть все идет своим чередом, глядишь, и для Александра у меня найдется пара предсказаний, которые повысят мои акции в глазах будущего императора.

Глава 2

— Ваше императорское высочество, — чубатый старик, весь увешанный орденами, коротко поклонился мне, пряча в уголках губ легкую усмешку.

— Александр Васильевич, — максимально уважительно, насколько позволяла ситуация, склонил голову я в ответ. Не узнать знаменитейшего полководца и генералиссимуса — впрочем, судя по знакам различия, это звание он еще не получил — Суворова было просто невозможно. — Присаживайтесь, партию?

— Не могу вам отказать, ваше высочество, — фельдмаршал уже откровенно улыбался, глядя на маленького мальчика с серьезным видом, держащего в руках здоровенную по сравнению с ним книгу. В тот момент я поглощал «Левиафан» Гоббса, восстанавливая в памяти уже однажды читанную когда-то в молодости книгу. Не то чтобы я слишком любил всю эту философскую муть, вот только с качественной литературой на стыке восемнадцатого и девятнадцатого веков было, мягко говоря, не слишком богато. Особенно это касалось русской литературы, той, которую я учил в школе и которая, по сути, пока еще не существовала. Сказать по правде, я бы и «Войну и мир» тут с удовольствием перечитал, но чего нет, того нет. — Черные или белые?

— Без разницы, — я отложил книгу и повернулся к доске. Мы сидели в библиотеке моей матери Марии Федоровны, куда знаменитый полководец заглянул по каким-то своим делам, и я не смог отказать себе в удовольствии пообщаться с такой значительной с исторической точки зрения фигурой. — Вы сейчас в Италию?

— Откуда вы знаете, ваше высочество? — удивленно приподнял бровь полководец, улыбка мгновенно сползла с его лица.

«Угадал», — мысленно ответил я Суворову, одновременно пытаясь вспомнить все, что я помню про Итальянский поход. Получалось, откровенно говоря, не много, а полезного еще меньше. Вслух же ответил другое, ставя пешку на d4.

— Несложно догадаться, — максимально беспечно пожал плечами, как будто любой двухлетний ребенок способен произвести геополитический анализ сложившейся на европейской арене ситуации. — Наполеон застрял в Африке, а значит австрияки будут пытаться вернуть себе потерянные в последние годы территории. Учитывая то, что французы уже практически превратились для них в настоящую фобию, те обязательно будут пытаться привлечь Россию, и, судя по вашему появлению тут, отец все же сумел найти достойного полководца для командования совместными силами. Ну а Италия — это совсем просто. Именно эти территории стали самой большой потерей австрияков, именно их они будут пытаться отобрать в первую очередь.

— Фобия? — переспросил Александр Васильевич, выводя коня.

— Страх, — перевел я с латыни… Или с греческого, хоть убей, не помню, чей это термин. — «Фобос и Деймос» — точно! А планеты у нас вроде римскими именами называют, значит, наверное, с латыни.

— А вы невысокого мнения о наших союзниках, — заметил фельдмаршал, забирая мою пешку.

— Мне казалось, что вы тоже, — пожал плечами я, выводя ферзя на королевский фланг. Пешку я отдал не просто так, а за инициативу, и теперь мои тяжелые фигуры было не остановить. Впрочем, задумавшийся о чем-то своем Суворов, видимо, этого еще не понял. — Да собственно, прошлая итальянская кампания отлично показала уровень венских генералов.

— Что еще вы можете сказать по этому поводу, ваше высочество? — то ли с заинтересованностью, то ли с сарказмом спросил полководец. — Если вы так легко предсказываете события, то, может, и мне что-нибудь посоветуете?

— Это можно, шах! — Пока фельдмаршал думал, как ему убежать королем из-под атаки, я начал перечислять то, что вспомнил об Итальянском походе. — Французские маршалы вам, Александр Васильевич, в подметки не годятся. Если будете, как всегда, действовать решительно, разобьете их без проблем. Бояться надо предательства.

— Предательства? — собеседник заинтересованно приподнял бровь.

— Австрияки, — пожал плечами. — Снабжение будет с самого начала отвратительное, заранее это учитывайте. И потом, как только вы очистите Северную Италию от французских войск, всякая помощь с их стороны прекратится совершенно. Еще ниже, чем австрийских генералов, я оцениваю только императора Франца.

— Нельзя так говорить об императоре, ваше высочество, — покачал головой фельдмаршал. В принципе, в этом он был прав, сейчас так было не принято, однако мой статус маленького ребенка позволял мне и не такое.

Вообще, о том, кто правит сейчас Австрийской империей — сейчас она вроде бы еще Священная Римская, но это не точно — я узнал уже тут. Из всех их императоров изначально я помнил только Марию-Терезию и Франца Иосифа, а остальные из памяти стерлись. С другой стороны, зная бесконечную череду их поражений и на военном, и на дипломатическом поприще, оценивать венское правительство иначе было бы просто глупо.

— И тем не менее, Александр Васильевич, — я посмотрел в глаза самому великому российскому полководцу всех времен. — Рассчитывайте, что в конце кампании вам придется отступать на север, и союзники вам не помогут. Они вполне могут занять не то что нейтральную, а даже враждебную позицию. Ничего личного — мавр сделал свое дело, мавр может идти. Возможно, придется совершать переход через Альпы, и лучше бы заранее подготовить запасы продовольствия и теплых вещей. Кстати, вам мат.

Ответить Суворов не успел. В библиотеку, отбивая четкий ритм по лакированному паркетному полу, вошел посыльный и пригласил фельдмаршала к императору. Полководец поднялся и, кивнув, направился на выход.

— Александр Васильевич! — окликнул я его уже в дверях. Тот повернулся и вопросительно посмотрел на меня. — Я назову в вашу честь город. Вы бы хотели, чтобы это был какой-то из уже существующих или заложить новый?

Суворов удивленно взметнул брови вверх, постоял молча несколько секунд, потом усмехнулся и, не ответив, вышел из библиотеки.

Жизнь наша текла меж тем своим чередом. Зимой девяносто восьмого года у родителей родился еще один сын, названный Михаилом. В упор не помню, был ли в той истории у Николая младший брат, поскольку в памяти остались только трое старших сыновей Павла. Вообще, частые роды и такие же частые смерти новорожденных, а зачастую и их матерей были для этого времени нормой. Так, например, уже живя в этом времени, я узнал, что, оказывается, у «отца» была первая жена, умершая при родах вместе с младенцем. Все это навевало на меня обоснованное недоверие к местным эскулапам, регулярно посещавших детей — сначала меня и Анну, а потом и Михаила вместе с нами — и контролирующих наше здоровье. Разных врачей, то и дело отмечавшихся на поприще надзора за здоровьем императорских отпрысков, было добрых полдесятка, и объединяло их две вещи — все они были иностранцами и все они весьма пренебрежительно относились к антисептике. Впрочем, последнее было скорее правилом для восемнадцатого века, чем исключением, тем более что самого термина еще вроде как не существовало. Его в середине века должен был изобрести Пирогов. А может, и не Пирогов, с историей медицины у меня все было весьма посредственно, а интернета, чтобы посмотреть, под рукой не нашлось.

С большим трудом, через несколько истерик — к этому времени я уже сносно говорил и мог отстоять свою позицию — я добился того, чтобы эти, с позволения сказать, врачи перед осмотрами хотя бы мыли руки и протирали их спиртом.

То, что мое поведение существенно отличалось от поведения других детей, было очевидно для всех окружающих. Вместо игр с другими однолетками я, по понятным причинам, предпочитал проводить время за книгами и своим блокнотом для записей. Конечно, писать меня никто не учил, но слава богу, за два года отсутствия практики этот навык я потерял не полностью. Единственное, что меня вгоняло в ступор, — это использование перьев для письма. Мне, человеку из двадцать первого века, это казалось дикостью, тем более что детские пальцы еще не обладали должной ловкостью и постоянно ставили на бумаге неаккуратные кляксы. Промучившись некоторое время, я перешел на использование карандашей, которые, впрочем, тоже не отличались слишком высоким качеством и постоянно ломались. Благо тут мне на руку играл высокий от рождения статус, и кому починить карандаш, находилось всегда.

Так вот, насчет блокнота. Едва освоив письмо, я тут же принялся записывать свои мысли в тетрадь, боясь со временем забыть что-нибудь важное. На бумагу ложилось буквально все подряд, начиная от стихов, песен и прочей ерунды — то, что мне в будущем пригодятся тексты песен какой-нибудь «Арии» или «Кино», я сильно сомневался, слишком уж эпоха неподходящая — заканчивая фактами о ядерном оружии, ракетах, полупроводниках и интернете. Последняя информация для меня явно была бесполезна, однако вполне могла пригодиться потомкам. Отдельно я записывал приходящие на ум имена и фамилии известных и потенциально талантливых в будущем людей, которых можно было поставить на службу себе и Российскому государству.

Достаточно степенное течение жизни внутри дворца порой прерывалось различными знаменательными событиями. Так, поочередно вышли замуж две мои старшие сестры, Елена и Александра. По правде говоря, несмотря на всю пышность церемоний и суету, нарушившую скучную однообразность течения моих будней, сами свадьбы мне запомнились слабо. Во-первых, маленького ребенка никто, понятное дело, к ответственным делам допускать не собирался, а место зрителя, наблюдающего за процессом с дальнего ряда, не позволяло проникнуться духом торжества. Ну а во-вторых, я никогда не любил свадьбы еще с прошлой жизни — отвратительнейшее действо, с какой стороны ни посмотри, — поэтому и тут отнесся к этому событию весьма скептически. Даже более того, в конце восемнадцатого века, а тем более среди венценосных особ, свадьба была актом в первую — и во вторую, и даже в третью — дело политическим, поэтому приобретала оттенок еще более мрачный, лишенный всяческих человеческих чувств.

Впрочем, местные, видимо, считали иначе, потому что искренне радовались за великих княжон, отбывающих на новую родину. Немного радости перепало и мне: в отличие от обычных дней, маленькому великому князю досталось вдосталь сладостей, которые я всегда любил, хоть и старался себя ограничивать.

Еще одной неожиданной переменой в жизни стало назначение Павлом мне в воспитатели генерала Ламсдорфа, что одновременно сопровождалось отлучением от моего тела всего того кагала мамок и нянек во главе с шотландкой мисс Лайон, которая в течение почти четырех лет руководила этим курятником. Вероятно, будь я обычным ребенком, такое расставание больно бы ударило по неокрепшей детской психике, и так страдающей от нехватки родительской любви. В первую очередь материнской: если Павел, обнаружив во мне более-менее разумного человека, с которым можно перекинуться словом, порой заходил в детскую на партию-другую в шахматы или просто пообщаться, то мамА постепенно вообще свела наши контакты к минимуму.

Насколько я понял, женщиной Мария Федоровна, урожденная принцесса София Доротея Вюртембергская, была тяжелой, властной, привыкшей влезать своим мнением везде, куда просят и не просят, поэтому отсутствие сыновней любви или хотя бы почтения она предпочитала переносить подальше от меня.

Так вот, генерал Ламсдорф на практике оказался совершенно деревянным служакой и педантом, без малейшей доли фантазии в голове. Никудышним педагогом, совершенно ничего не смыслящим в воспитании детей, в начальном образовании и, кажется, умеющим только отдавать приказы громким командным голосом, суля всяческие кары за неповиновение. Такого человека на воспитание своего сына мог поставить только такой же любитель дисциплины, как Павел. Неудивительно, что в той версии событий, которую знал я, Николай вошел в историю как душитель свобод и противник всяческого либерализма. С таким-то воспитателем!

Буквально с первого дня мой новый воспитатель попытался прогнуть меня — трехлетнего-то ребенка — под себя, зачем-то пытаясь поломать привычную тихую и спокойную жизнь в детской части дворца. Как я узнал впоследствии, Ламсдорф был креатурой мамА, которая таким образом хотела отвратить меня и Михаила от воинской службы. Самое смешное, что я, в общем-то, никогда об этой стезе не мечтал, хоть в целом и понимал важность военных знаний в эти неспокойные времена, и, если бы Мария Федоровна побольше общалась со своим сыном, она бы, вероятно, об этом знала.

— Матвей Иванович, — после очередного выверта, связанного с изъятием у ребенка шахмат, имеющего для меня совершенно туманные цели, я попытался поговорить со старым — ему тогда было уже за пятьдесят, что для этого времени — очень прилично — служакой, что называется, по душам. — Давайте попробуем пообщаться как взрослые люди.

Мое предложение, судя по отразившейся на лице Ламсдорфа гримасе, отклика у него в сердце не вызвало. Естественно, учитывая полученное высочайшее разрешение — это мамА постаралась — применять к младшим детям воспитательные меры физического характера, попросту пороть розгами на свое усмотрение, позиция воспитателя в данном конфликте выглядела куда более крепкой.

— Ваше высочество, все мои действия направлены исключительно вам на пользу. Вам и вашему брату, — служаку было так просто не пробить. Самое смешное, что я искренне не мог понять, что Матвей Иванович в действительности от меня хочет. Он декларировал, что поставлен дабы способствовать успехам великих князей на ниве постижения наук. Учитывая, что мне в тот момент едва исполнилось четыре, а брат вообще только-только отпраздновал свой первый день рождения, звучало это утверждение откровенно идиотски. Тем более что местную школьную программу — большую ее часть, французский или там закон Божий приходилось учить с нуля — я мог сдать экстерном, не слишком при этом напрягаясь, а заодно и совершив по пути несколько выдающихся научных прорывов, которые, впрочем, все равно пока никто не был в состоянии оценить. В плане моральности и духовности, которые неразрывно следовали в этом времени бок о бок с религией, все тоже было более чем хорошо: работая на свою легенду, я каждый день проводил по полчаса в дворцовой часовне и честно отстаивал все праздничные и воскресные службы, чем немало, надо заметить, удивлял родичей, такой ярой воцерковленности не проявлявших. В общем, скорее всего, воспитатель чувствовал, что авторитет его у воспитанника не слишком высок, и пытался таким образом закрепить свое лидирующее место «в стае», только и всего.

— Понятно, Матвей Иванович. Я вашу позицию понял. По-хорошему выстраивать отношения вы не хотите. Что ж, имеете право, — я, немного задумавшись, протарабанил по столешнице несложный ритм на манер «Спартак — чемпион». Мы сидели в моих покоях за писчим столом у окна. Вернее, я сидел за столом, а Ламсдорф пристроился в кресле рядом. — Тогда давайте я обрисую вам наши перспективы в случае, если мы не договоримся по-хорошему и перейдем в состояние открытой войны.

— Давайте, — общение со мной каждый раз вызывало у генерала совершенно неприкрытый разрыв шаблона. В конце концов, не часто встречаются четырехлетки, читающие классические философские труды, играющие в шахматы, постоянно записывающие свои мысли в личный блокнот и глобально способные вести разговор со взрослыми на равных.

— Я вам Богом клянусь, что в случае, если вы начнете злоупотреблять своими полномочиями, это будет иметь для вас радикально негативные последствия, — я посмотрел Ламсдорфу прямо в глаза, пытаясь понять, доходит ли до него смысл моих слов или нет. Возможно, со стороны угрожающий пятидесятилетнему генералу четырехлетка должен был выглядеть несколько комично, однако я был максимально серьезным в своих словах. Провести десять-двенадцать следующих лет в атмосфере постоянной тирании со стороны назначенного отцом тупого воспитателя мне не хотелось совершенно, и поэтому я готов был играть ва-банк. — Да, это, вероятно, произойдет не завтра и не послезавтра, однако память у меня преотличная, смею вас заверить. И если вы считаете, что сможете сбежать от моих ответных действий на тот свет, то нет, не удастся. У вас, кажется, есть дети?

— Да… Трое… — немного растерявшись от моего напора, ответил воспитатель.

— Поверьте, сделать их жизнь ужасной, так чтобы они прозябали в нищете и ни одна собака не подала им руки, вполне во власти великого князя и брата государя. Вы мне верите?

— Д-да… Ваше высочество, я бы никогда… Я даже и не думал… — такого поворота Ламсдорф явно не ожидал.

— О, сколько нам открытий чудных Готовит просвещенья дух, И опыт — сын ошибок трудных, И гений — парадоксов друг, И случай — Бог-изобретатель. — Чего это меня на поэзию пробило, я сам не понял. Всплыли почему-то ненаписанные еще строчки в голове, и показалось, что они к месту.

— Понятно, — выдавил из себя окончательно сбитый с толку воспитатель.

— Ну вот и ладушки, — кивнул я, беря в руки книгу и показывая всем видом, что разговор окончен.

С тех пор отношения наши несколько изменились. Генерал не перестал быть тупым служакой и не обрел внезапно педагогического таланта, однако практически перестал цепляться по мелочам, видимо, признав в душе, что его работа тут особо не требуется.

Глава 3

Предвестником скорых изменений в политической жизни страны стал переезд наш в недавно построенный Михайловский замок. Похожий на средневековую крепость дворец был воплощением всего того, что так любил Павел: рыцарства, дисциплины и милитаризма. Михайловский был еще не до конца закончен внутри, однако император, чувствуя сгущающиеся над ним тучи, считал, что в новопостроенном, стоящем как бы немного отдельно от других строений, в отличие от того же Зимнего, дворце ему будет безопаснее.

Переезжали зимой, в спешке. На новое место жительства было перевезено только самое необходимое, что применимо к императорскому двору всё равно означало хренову тучу вещей. Дворец был плохо протоплен, в комнатах стояла постоянная сырость, с которой почему-то пытались справиться, раскладывая на подоконники горячий хлеб. Якобы он должен эту саму влагу из воздуха вытягивать. Мои же попытки объяснить график зависимости относительной влажности воздуха от температуры, естественно, ни к чему не привели: Павел мнил себя императором-рыцарем и, как я понял, считал, что жарко протапливать помещения дворца не нужно. Это де нанесет урон его мужественности. Страшно даже представить, какие у Павла-ребенка были психологические травмы, приведшие в итоге к таким тараканам в голове.

Точной даты дворцового переворота, приведшего к смерти Павла и воцарению на престоле Александра, я, разумеется, не помнил. Собственно, не помнил я даже года, имея в качестве «опорной» точки 1804 год и Аустерлиц, где одним из командующих был именно Александр в статусе императора. То есть смена монарха, по изначальным прикидкам, должна была состояться где-то в 1801–1802 годах, и переезд в Михайловский, собственно, и стал тем сигналом, оповещающим о скорых изменениях. Тут я отлично помнил из своей поездки в Питер в десятом классе, что в новом дворце Павел прожил недолго. Сколько точно, я опять же сказать бы поостерегся, но не больше полугода точно.

В ту ночь я проснулся оттого, что меня аккуратно, но настойчиво трясли за руку. С трудом разлепив глаза — несмотря на взрослое сознание, тело было вполне детское и ему требовался каждодневный полноценный десятичасовой сон — я огляделся и попытался понять, что именно происходит вокруг.

Возле моей кровати стояла взволнованная графиня Ливен, подруга мамА и сначала моя, а потом и Михаила главная воспитательница.

— Вставайте, ваше высочество, — безапелляционно приказала графиня, делая знак маячившим у дальней стены нянькам, которые тут же бросились меня одевать. Я не сопротивлялся; в обычные дни вот это вот барство меня раздражало до последней крайности, благо даже четырехлетний ребенок вполне способен одеться самостоятельно, но в этот раз я еще не проснулся и потому отдал себя в руки «профессионалов».

— Что случилось? — Немного придя в себя, задал я графине самый главный вопрос.

— Ничего не случилось, ваше высочество, — немного помедлив, ответила Шарлотта Карловна. — Мне нужно отвести вас к матери.

В этот момент у меня в голове как будто щелкнуло, я наконец понял, что произошло. Это была как раз та ночь, когда заговорщики с табакеркой добрались до тела императора. И именно в этот момент я начал реализацию плана, который обдумывал все четыре года пребывания в детском теле. Мне нужно было заработать больше влияния, в том числе и на Александра, и это был мой шанс.

— Они это все-таки сделали? — Я картинно покачал головой. Няньки упаковали меня в уменьшенную копию формы Измайловского полка, и теперь мы с графиней шли коридорами Михайловского замка в сторону покоев императрицы. Вернее, теперь уже вдовствующей императрицы. Ничего не поделаешь, такова жизнь: король погиб — да здравствует король.

— Что? — Не поняла графиня, отвлеченная своими мыслями.

— Я говорю, что они все-таки убили отца…

— Откуда ты… — Графиня аж остановилась посреди коридора и в изумлении уставилась на маленького ребенка в военной форме. — Кто тебе сказал?

— Мне было видение, — я еще раз пожал плечами, как будто это дело само собой разумеющееся и происходящее со всеми, и двинул дальше в направлении покоев мамА: дорогу я, понятное дело, знал. — Когда я молился в часовне.

— И что ты видел? — Очень осторожно спросила Шарлотта Карловна, догнав меня и вновь взяв за руку.

— Не думаю, что могу вам это рассказывать, — я мотнул головой. Можно сказать, что первый шаг сделал, и рыба заглотила наживку по самые жабры. Теперь информация о моей необычной осведомлённости не пройдет мимо матери и Александра. — Это дела внутрисемейные, даже если это убийство императора.

— Замолчи! — Взвизгнула пожилая уже женщина, чувствуя, что вступила на очень тонкий лед, — не было никакого убийства! Его императорское величество умерло от естественных причин.

— Ага, — скорбно усмехнулся я, — от апоплексического удара табакеркой в висок. Молчу-молчу!

Последнее я добавил, глядя, как графиня вся аж покраснела от возмущения, смешанного с удивлением. Впрочем, вероятнее всего, подробностей произошедшего она и сама не знала, поэтому последняя шутка пропала даром.

Дальше события вновь понеслись вскачь, никак не завися от маленького великого князя, которого Мария Федоровна зачем-то потащила с собой посреди ночи в Зимний дворец. Видимо, нахождение в Михайловском, в месте убийства императора, было для женщины, которая скорее всего либо догадывалась о заговоре, либо вообще благословила его, совсем нестерпимым.

Возле ворот дворца стройными линиями стояли солдаты в мундирах Семеновского — синие оторочки карманов, погон и другие мелкие детали — полка. При виде императрицы они попытались было отдать честь, однако плачущая женщина только шикнула на них и скорым шагом прошла к поданной карете.

Лошадиные копыта застучали по брусчатке, и экипаж, проехав по Садовой, свернул на Невский. Город, казалось, не спал, разбуженный необъяснимой тревогой. Большое количество военных патрулей могло подсказать даже совершенно несведущему в политике обывателю, что происходит нечто, выводящее за привычные рамки. Впрочем, учитывая количество уже свершенных и еще предстоящих переворотов и революций, произошедших в Питере, рамки это были достаточно широки.

— «А уж столько просто покушений на государей было в этом городе…», — мысленно добавил я, пытаясь не уснуть в покачивающейся на брусчатке карете. — «То ли еще будет».

Зимний тоже гудел как растревоженный улей. Семеновцы, выглядящие совсем не по-гвардейски ошарашенно и даже как будто небрежно, и здесь стояли чуть ли не у каждой двери. Мы поднялись по лестнице и направились в сторону покоев мамА, меня вели за руку. За каким чертом было поднимать с постели четырехлетнего ребенка, мне было решительно непонятно.

Люди мелькали, входя и выходя, как в каком-то диком человеческом калейдоскопе. Обилие ярких разноцветных мундиров, шитых золотом, еще более ярких, увешанных кружевами и прочей гадостью, название которой я не знал ни в прошлой жизни, ни в этой, платьев; духота — окна по зимнему времени держали закрытыми — и обилие перемешивающихся между собой парфюмов; общая тревожная атмосфера, все пытались говорить шепотом, однако порой откуда-то раздавались то подозрительные всхлипывания, то командные — военные во все времена разговаривают одинаково — окрики — все это сбивало с толку, вызывало легкое головокружение и даже тошноту. Покои мамА в эту ночь — последнее место, где я бы хотел находиться, однако выбора особо не было. Во-первых, меня никто не спрашивал: графиня Ливен все так же крепко сжимала мою ладонь в своей, как будто искала в руке маленького четырехлетнего человека, недавно поразившего ее своей осведомленностью и рассудительностью, какую-то опору. Опору, которой империя лишилась этой ночью, потеряв Павла, и которую в новом императоре — Александре — ей еще только предстояло обрести.

Сложно сказать, сколько прошло времени, однако в какой-то момент в комнату ворвался Александр, — за ним вошли Константин и их воспитатель граф Салтыков — и, бросившись к кушетке, на которой полулежала мамА, упал перед ней на колени. О чем они говорили, мне из другого конца комнаты слышно не было, однако судя по трясущимся плечам Александра, он плакал. Вернее — рыдал.

Это продолжалось несколько минут, после чего Мария Федоровна что-то резко сказала новому императору — отвлекшись, я не услышал что — а потом, указав на нас — меня и сестру Анну, которую так же привела сюда графиня Ливен — громко произнесла: «Теперь ты их отец»!

Эта брошенная во всеуслышание фраза стала как будто нажатым спусковым крючком. Все вокруг забегали еще активнее, а Шарлотта Карловна потянула меня за руку прочь.

— Нет, — я рывком освободил свою конечность. — Рано. Мне нужно поговорить с крестным.

Крестным Николая и, соответственно, моим был Александр. Графиня посмотрела на меня удивленно, потом, видимо, сопоставила мои слова с коротким разговором в коридоре Михайловского и кивнула. Анну увели, а я остался тихонько стоять в углу, наблюдая за продолжением то ли трагедии, то ли фарса.

Минут через десять крестный немного успокоился и, перекинувшись еще несколькими словами с мамА, направился из комнаты, но тут дорогу ему преградил я.

— Ваше императорское величество, — я склонил голову в коротком поклоне. — Уделите мне десять минут своего времени. Тет-а-тет. Дело государственной важности.

Мое сердце стучало просто бешено, спина вмиг покрылась липким потом, а дыхание стало частым и глубоким. Я совсем не был уверен в правильности своих действий, по сути, я сейчас ставил все на «зеро», желая получить возможность влиять на процессы в стране не через двадцать лет, а уже сейчас. Да, пусть в ограниченных рамках, пусть с оговорками, однако слишком большое количество важнейших для страны событий должно произойти в следующие десять-пятнадцать лет — и далеко не все из них Российская Империя пройдет без потерь — чтобы хотя бы не попытаться что-нибудь улучшить. Наступить на ту самую бабочку и пустить ход истории по другой колее. В конце концов, чем раньше я начну, тем проще будет в дальнейшем.

Услышав детский голос снизу, Александр удивленно уставился на меня, как будто увидел первый раз. Тут нужно сказать, что мой крестный совсем не баловал маленького Николая частыми визитами, пересекались мы в основном только на разного рода семейных мероприятиях, обязательных к посещению для каждого члена семьи. И понятное дело, что даже статус крестного отца никак не мог заставить двадцатитрехлетнего молодого человека общаться с четырехлеткой, пусть даже таким необычным.

Впрочем, момент был выбран удачно: император был в раздрае, а я обратился максимально официально и до ужаса серьезно. Ну не мог Александр, едва заняв трон — формально, до коронации было еще черт знает сколько времени — тут же послать меня, желающего поговорить о государственных делах, на глазах у всех. Момент был выбран идеально.

— Д-да, Ники… — Император растерянно кивнул, — конечно.

Под удивленными взглядами всех присутствующих мы вышли из комнаты и, пройдя через соседнюю гостиную, зашли в пустующую по ночному времени чайную комнату.

«Ох уж эти проходные помещения во дворцах», — совершенно не к месту пришла в голову отвлечённая мысль. — «Почему нельзя сделать нормальную планировку».

Надпочечники впрыснули в кровь еще порцию адреналина, и я уже отчетливо слышал стук своего сердца в ушах. Нужно было успокоиться. Я сделал пару глубоких вдохов-выдохов и, подождав, пока Александр сядет на стул, — мебель тут была совершенно неприспособленной для моего невеликого роста, а залезать по-детски перед серьезным разговором, сбивая настрой, я не хотел, поэтому остался на ногах — начал разговор.

— Государь, — Александр было вскинулся, но я остановил его жестом, — нет, теперь это твой крест, привыкай нести его.

Император — достаточно высокий, как для этой эпохи, мужчина — в ответ на мои слова как будто стал визуально меньше, сдувшись подобно воздушному шарику.

«Какой же он, в сущности, еще мальчишка», — мысленно усмехнулся я и продолжил. — «Сколько ему лет, двадцать пять, кажется».

— То, что я скажу, тебе не понравится, но прошу выслушать меня, поскольку это важно для тебя, для нашего рода и для России. То, что ты сделал… Я не буду тебя судить, — глаза императора стали походить на два блюдца. — Отец был плохим правителем и из-за своего вздорного характера буквально за пять лет успел настроить против себя даже тех, кто много лет до этого мечтал о возведении его на престол. Это, конечно, великое умение, не отнять.

— Кто тебе рассказал… — начал было Александр, но я его перебил, пытаясь не потерять лидерство в разговоре.

— У меня было видение, — глаза брата стали еще больше, хотя минуту назад казалось, что это невозможно. — Да, у меня было видение, когда я молился в дворцовой часовне. Ко мне явилась Богородица и показала кое-что из того, чему еще только предстоит случиться. Своими действиями ты навлек на себя гнев высших сил. На себя, на наш род и на всю империю. Всякое было у нас в истории, но отцеубийства еще не было.

Слово было произнесено, и Александр, — а я знал, в какую болевую точку бить, брат всегда был склонен к мистицизму, не зря же пошла байка про этого отшельника из Сибири, в котором якобы опознали ушедшего от мирской суеты бывшего императора, — весь затрясся, как будто готов был вновь разрыдаться.

— Я… Не… Это не я…

— Я знаю, что не ты, — я покачал головой. — Но убийство можно совершить не только своими руками, но и чужими. В любом случае дело сделано, и вернуть все назад уже не получится. Однако я должен предупредить тебя заранее. Наследника у тебя не будет, это твое персональное наказание за содеянное. Кроме того, нас всех ждут неисчислимые испытания следующие несколько лет, этого, боюсь, уже не изменить.

— Я отрекусь от трона… — начал было причитать крестный, однако я вновь резко его перебил.

— Павла это не вернет, поэтому хватит ребячиться, вам еще править Россией, — со стороны, вероятно, весь этот диалог смотрелся просто фантасмагорично. Четырехлетний ребенок высоким детским голосом читает нотации здоровенному лбу, который все время пытается сорваться в истерику и начать рыдать.

— Пален мне сегодня сказал то же самое, — тихо пробормотал Александр.

— Он прав, думать нужно было раньше, а сейчас время действовать. Император может быть каким угодно, но он не может быть слабым. Однако я хочу, чтобы ты выслушал меня до конца, это важно, — Александр обречённо кивнул. — У тебя не будет наследников, из Константина император, как из дерьма пуля, впрочем, нужно отдать ему должное, он сам об этом знает и никогда не согласится принять корону. Остаюсь только я и Михаил. Кого выбрать наследником, это ты решишь сам, время еще есть, нек спеху. В любом случае нужно менять программу нашего воспитания и обучения. Ламсдорф — дуболом и ничему научить никого не может, ему просто не дано. Что еще… Не давай мамА лезть в государственные дела, она такого наворотит, что мы не разгребем. А в целом, я надеюсь, что из тебя получится хороший император. Спасибо, что уделил мне время, не смею тебя задерживать, этой ночью очень многие захотят выказать тебе свое верноподданническое почтение.

Александр еще раз кивнул, встал со стула и как-то механически, как будто был не живым человеком, а роботом в людском обличии, направился к выходу. Страшно было даже представить, что творилось у него на душе в этот момент.

— Брат, — я окликнул императора уже в дверях. Тот повернулся и вопросительно поднял бровь. — Я надеюсь, что рано или поздно все, кто принимал участие в убийстве нашего отца, понесут заслуженное наказание. Какие бы ни были причины… И последствия, такого прощать нельзя. Пусть не сегодня, но…

Невысказанная часть предложения повисла в воздухе, понятное дело, что начни сейчас Александр репрессии против заговорщиков, его, что называется, не поймут. А там, глядишь, и он получит табакеркой в висок, дело это в общем-то недолгое.

Император внимательно посмотрел на меня, подумал десяток секунд и медленно кивнул. После чего повернулся и, не прощаясь, вышел из комнаты. Ему сегодня предстояла еще очень длинная ночь.

А через несколько дней мое так неосторожно брошенное предсказание о возможной каре, которая упадет на весь наш род, неожиданно начало сбываться. До Петербурга с определенной задержкой дошла весть о том, что наша сестра Александра, выданная в прошлом году за австрийского эрцгерцога, скончалась от родовой горячки, что было в общем-то более чем привычным делом в эти времена.

Я не присутствовал в тот момент, когда Александру донесли эту горькую весть, однако по слухам, которые наводнили дворец, с императором случилась настоящая истерика. Он плакал и причитал, что это он виноват, и это все из-за него. И то, что Александра умерла за несколько дней до убийства Павла, совершенно не смутило впечатлительного юношу и не натолкнуло на мысль об отсутствии тут причинно-следственных связей.

Впрочем, и у меня, признаюсь, пошли по спине мурашки размером с добрую крысу, когда я узнал о смерти сестры. Понятное дело, биографию всех детей Павла я помнить не мог и о возможной смерти Александры даже не подозревал, поэтому испытал просто незабываемые впечатления оттого, что придуманное мной предсказание начало сбываться.

Глава 4

Забавно, что моя попытка надавить на Александра, для того чтобы получить при новом императоре кое-какой политический вес — смешно, конечно, учитывая мой возраст, но тем не менее — в итоге привела к прямо противоположному результату. Император начал меня откровенно сторониться, как будто именно маленький Николай стал причиной всего произошедшего. Видимо, сумел я затронуть какие-то струны в душе юноши, и теперь при встречах со мной эта рана вновь начинала болеть.

Единственная же реальная попытка как-то скорректировать историю, как я понял впоследствии, успешно провалилась. Мой разговор с Суворовым не принес никакой практической пользы, тем более, как оказалось, я несколько напутал причины, вынудившие генералиссимуса совершить переход через Альпы. Там дело было не в том, что Суворова начали поддавливать с юга в Италии, а в том, что корпус Римского-Корсакова — интересно, это предок знаменитого композитора или нет — остро нуждался в помощи. Не известно, данное заранее предсказание повлияло ли как-то на потери Александра Васильевича в ходе этого маневра, однако корпус Александра Михайловича в итоге спасти все равно не удалось.

Впрочем, нельзя сказать, что мой хорошо подготовленный экспромт был совершенно бесполезен. Ламсдорфа от нас с Михаилом отставили, а новым воспитателем стал приехавший из Лондона, где он был до того посланником, Семен Романович Воронцов.

В Петербург мой — вернее наш с Михаилом общий — воспитатель добрался только к началу 1802 года. До этого же моим воспитанием, по сути, никто не занимался, и большую часть времени я был представлен сам себе. Лишь только те занятия, которые постепенно начал вводить в мой распорядок дня отставленный к тому моменту генерал, продолжались скорее по инерции, чем действительно из какого-то осмысленного учебного плана. Пришлось даже брать определенную инициативу в свои руки и обращаться к графине Ливен за помощью в приглашении мне кое-каких учителей. После той памятной ночи, как мне кажется, Шарлотта Карловна меня немного побаивалась, что, впрочем, неудивительно. Для любого человека, который потрудился бы пообщаться с маленьким великим князем чуть больше пяти минут, становилось очевидно, что я сильно отличаюсь от других детей и поведением, и манерой себя держать, и зрелостью рассуждений. Другое дело, что большинство придворных, не видя во мне возможного наследника — как ни крути, Александр был еще очень молод и мог произвести на свет не одного ребенка мужского пола, да и Константина нельзя было сбрасывать со счетов — мало интересовались жизнью третьего сына покойного Павла Петровича.

Так вот, насчет учителей, во-первых, я попросил найти мне преподавателя по рисованию. В той прошлой жизни я никогда не умел и не любил рисовать, поэтому подобных навыков не имел. Тут же я почти сразу столкнулся с необходимостью переносить свои визуальные воспоминания на бумагу и понял, что без дополнительного обучения дела не будет. Просто так мои каракули ценность имели около нулевую.

Во-вторых, я захотел научиться играть на гитаре. В прошлой, опять же, жизни дальше трех аккордов я уйти не сумел, и теперь захотел немного расширить свой кругозор начальным музыкальным образованием.

Забавная история приключилась, когда ко мне привели учителя математики, чтобы научить ребенка считать. Имя козломордого старичка, по правде говоря, я так и не запомнил, потому что оказалось достаточно показать сохранившиеся после десяти классов общеобразовательной школы знания, чтобы вопросов в этом направлении у окружающих меня взрослых больше не было.

Пробежав быстро по простым действиям, затронули дроби, немного вспомнили геометрию, порешали уравнения, в том числе с двумя неизвестными. На многочленах я уже поплыл — ну вот, сложно оказалось вспомнить ни разу не применяемые в обычной жизни знания спустя сорок лет, — дойдя до квадратных уравнений, неожиданно даже для себя вспомнил формулу дискриминанта, начисто забыв формулу собственно нахождения решения уравнения.

К концу урока математик смотрел на меня уже совсем ошалело и в итоге заявил, что ему особо нечему меня учить в рамках общеобразовательной программы, однако он настаивает на продолжении занятий, поскольку видит во мне незаурядный талант и будущее мировое светило математической науки.

Я как человек, математику никогда особо не любивший — двойка за годовую контрольную по алгебре в десятом классе не даст соврать — и питавший симпатию скорее к гуманитарным наукам, от такой перспективы пришел в настоящий ужас и только большим трудом сумел от нее отбояриться.

— Шарлотта Карловна, — воззвал я к разуму единственной на время смены Ламздорфа на Воронцова воспитательницы у моего августейшего тела. — Становиться ученым я не собираюсь. Поверьте, существует огромное множество того, что мне предстоит сделать в этой жизни, и математические изыскания не входят в этот перечень, я вас уверяю. Не нужно тратить время, оно, к сожалению, не бесконечно, на то, что не будет иметь определяющего значения, когда можно заняться изучением гораздо более важных и прикладных наук.

К счастью, к этому времени я уже имел определенное влияние на свое ближайшее окружение, которое, казалось, было не готово спорить со взрослым, рассудительным человеком, выглядящим как пятилетний ребенок.

В общем, жизнь моя в эти годы текла своим чередом, и так же своим чередом текла печально известная мне по прошлой жизни историческая линия, на которую я, как оказалось, несмотря на все — откровенно говоря, не слишком резкие — телодвижения, хоть как-то повлиять не смог.

В 1801–1802 годах на территорию Европы неожиданно пришел короткий период мира. Все европейские страны, участвовавшие до того в общеконтинентальной бойне по очереди, заключили с Наполеоном мир — на выгодных для последнего условиях, конечно, — хотя было очевидно, что долго такая ситуация не продлится. Она не удовлетворяла всех: европейские страны боялись корсиканца и желали вернуть потерянное, а тот в свою очередь уже вошел во вкус побед и горел желанием подчинить себе всю Европу.

Подробностей очередной приближающейся войны я не помнил абсолютно. Ну как абсолютно: помнил Аустерлиц, помнил Йену в шестом году, Прейсиш-Эйлау и Фридланд, после которых был Тильзит в седьмом. Потом в девятом помнил войну со Швецией за Финляндию и очередную русско-турецкую, которая должна была закончиться как раз перед вторжением Наполеона в Россию. В целом — больше, чем средний человек, не увлекающийся историей, но гораздо меньше, чем хотелось бы в ситуации, в которой я оказался.

Однако хуже всего, наверное, было то, что все мои попытки встретиться с Александром и попробовать донести до него очередную порцию предсказаний, поданную как геополитическую аналитику, с треском проваливались. Пересекались мы с императором только на официальных мероприятиях, где место мое было весьма далеко от монаршего тела, а дать мне аудиенцию наедине брат отказывался, ссылаясь на вечную занятость.

Так продолжалось достаточно долго, пока в Петербург не прибыл из Лондона Семен Романович Воронцов, согласившийся в итоге стать моим воспитателем после того, как я написал ему самолично письмо, где изложил кое-какие свои взгляды на внешнюю и внутреннюю политику и предложил по поводу них подискутировать. Видимо, таким образом мне удалось заинтересовать этого достаточно незаурядного человека, немало сделавшего для России на дипломатической ниве.

Разница в подходах между дуболомом Ламсдорфом и аккуратным дипломатом Воронцовым стала заметна мгновенно. В отличие от генерала, мгновенно бросившегося ломать меня в соответствии со своими представлениями о порядке, Семен Романович некоторое время приглядывался ко мне, изучал распорядок дня, которым я живу, учебные программы, которые прохожу, несколько раз цеплял меня за язык и выводил на длинные беседы, в которых мы рассуждали о самых разных вопросах, начиная от землепашества в условиях северного питерского климата и заканчивая вопросами устройства вселенной. Было очевидно, что какие-то инструкции Воронцов перед вступлением в должность от императора получил и теперь откровенно присматривался к навязанному — как я потом узнал, дипломат долго не хотел становиться воспитателем великого князя, и эту должность предлагал ему еще Павел — подопечному.

Тут нужно признать, что мне далеко не всегда удавалось сдержать свой порой слишком длинный язык, и иногда из моего рта вылетали слова, которые, наверное, произносить не стоило. Однако дело в том, что я так соскучился по обычным разговорам со взрослыми людьми на нормальные взрослые темы, выходящие за рамки моего обучения и быта Зимнего дворца, что часто-густо не мог сдерживать свои фонтаны красноречия. Тут надо отдать должное Семену Романовичу — с которым, впрочем, я был согласен далеко не по всем вопросам, особенно что касалось внешней политики — воспитатель общался со мной исключительно как равный с равным, без скидок на возраст или, наоборот, благоговения перед высоким статусом.

Так, в качестве примера, я с уверенностью заявил о восьми планетах солнечной системы, совершенно не подумав о том, что Нептун все еще не был открыт и пока «в обойме» числится только семь «шариков». На все уточняющие вопросы Воронцова, откуда, мол, у меня такие интересные сведения, я только пожимал плечами и уверенно отвечал, что просто знаю. Когда же меня в итоге попытались обвинить в том, что я просто придумываю все по-детски, я предложил Воронцову пообщаться на эту тему с Шарлоттой Карловной. На следующий день воспитатель пришел задумчивым и молчаливым и как-то по-особенному подозрительно наблюдал за тем, как я вдумчиво листаю очередную философскую галиматью, автоматически делая пометки карандашом в лежащем рядом на столе блокноте.

В общем, именно Воронцов натолкнул меня на мысль о том, как правильно взаимодействовать с императором, что в итоге привело к достаточно серьезным последствиям.

— Почему бы вам, ваше высочество, не попробовать обратиться к императору посредством карандаша и бумаги, раз уж, как показала практика, вы владеете этими двумя вещами весьма искусно. Меня же вам удалось заинтересовать таким образом, возможно, и его императорское величество не устоит перед силой эпистолярного жанра, — пожал плечами Семен Романович, узнав источник моих затруднений. — Однако, если вы хотите моего совета, то не следует уподобляться разным доморощенным радетелям за народное и государственное благо и расписывать, как следует обустроить империю, чтобы тут всем сразу стало жить хорошо.

— За кого вы меня принимаете, Семен Романович? — немного возмутился я. — Это я отлично понимаю. Вот только какая тема сможет заинтересовать императора и при этом быть достаточно «узкой», дабы не выглядеть беспочвенными рассуждениями о поиске смысла жизни.

— Давайте подумаем вместе, — все же Воронцов был прекрасным педагогом, и даже я, учитывая мой «внутренний возраст» и знания человека двадцать первого века, невольно начал прислушиваться к его советам и ценить его мнение. Что ни говори, а воспитатель имел опыт обращения в таких средах, до которых мне дорасти не удалось, — как вы думаете, какие главные проблемы России?

— Кроме войны с Наполеоном, мимо которой нам проскочить явно не удастся и которая обойдется нам в десятки тысяч жизней русских людей и миллионы рублей, выброшенных на ветер?

— Кроме, — усмехнувшись тому, как я сформулировал вопрос, кивнул Воронцов. Он, будучи, как ни крути, продуктом своей эпохи, ко всему прочему являясь заядлым англофилом, считал войну с терроризирующим континент корсиканцем делом нужным и правильным. Впрочем, так считали большинство российских дворян, и, в том числе — что меня поражало особенно — проходящие по военному ведомству, которым собственно и предстояло идти в штыковую на французскую картечь.

«Интересно, какой процент служащих сейчас офицеров доживет до пятнадцатого года, пройдя через все войны следующих пятнадцати лет», — пришла в голову неожиданная мысль. — «Где-то читал, что из начавших войну в сорок первом срочников 22-23 годов рождения до победы дожило что-то около пятнадцати процентов. Вряд ли тут цифры сильно лучше, если даже генералы типа Багратиона регулярно гибли в больших сражениях».

Вслух, однако, я сказал другое.

— Проблем на самом деле — завались.

— Озвучьте ваше видение, я с удовольствием выслушаю, — приглашающе улыбнулся Воронцов.

— Первое — это крепостное право, — назвал я сразу же пришедшую на ум проблему, — и крестьянский вопрос в целом.

— Вы считаете крепость проблемой?

— Без сомнения, — я кивнул.

— Здесь, боюсь, я вам мало что светит, — покачал головой воспитатель. — С одной стороны, насколько я знаю, император тоже рассматривает вопрос упразднения или хотя бы на первом этапе смягчения крепостной зависимости крестьянства. С другой, видится мне, что вопрос этот слишком сложен и может вызвать всеобщее недовольство, как бы его ни пытались решить. Сомнительно, что в такое бурное время, когда государство столкнулось с сильным внешним врагом, правитель будет рисковать и подрывать устои, на которых держится вся конструкция Российской империи.

— Ром, плеть и содомия, — грустно усмехнулся я в ответ.

— Что? — выпучил глаза граф.

— Говорят, что английский флот держится на трех китах, — пояснил я старую шутку, одновременно соображая, настолько ли она старая. По всему выходило, что да. — Ром, плеть и содомия. И вроде английский флот самый сильный в мире, но хотим ли мы таких устоев?

Вопрос был, что называется, с двойным дном, а если учитывать англофильские политические симпатии Воронцова, то даже с тройным, поэтому он предпочел на него не отвечать.

— Согласен с тем, что крестьянский вопрос сложен, — только кивнул воспитатель, — однако боюсь, что как раз в этом направлении у императора достаточно советников, и мысли от вас ему будут вряд ли интересны. Может быть, что-то еще?

— Да сколько угодно: национальный вопрос, проблемы отставания от наиболее развитых держав в промышленности, развитие восточных регионов и Русской Америки, заселение южных земель, доставшихся нам по итогам войн последних двадцати-тридцати лет.

— Национальный вопрос?

Я вновь мысленно прикусил себя за язык. А есть ли он вообще сейчас, этот национальный вопрос? Ну то есть фактически-то есть, но рассматривает ли его кто-нибудь как проблему?

— Да, — кивнул я, решив отыгрывать до конца, раз уж ляпнул, не подумавши. — За последние сто лет Россия обильно приросла землями, населенными другими народами. Часть из них — славяне и разговаривают на похожих языках, часть — нет. Некоторые исповедуют даже другую религию.

— И что? Разве это плохо? Вон цесарцы сколько народов объединили под одной короной и особых проблем с этим не испытывают, — не понял мысли Воронцов.

— Ну да, — усмехнулся я, — совсем не испытывают. Вы, Семен Романович, сначала вспомните, с чего тридцатилетняя война началась, а потом уже про отсутствие проблем говорите.

— Да, религиозные проблемы — они для Европы традиционны, однако в Российском государстве все совершенно по-другому. Вот татары, Аллаху поклоняющиеся, со времен Ивана Васильевича вдоль Волги живут и ничего — никаких проблем. Несмотря на постоянные войны с Портой, остаются верными «белому царю».

— Так-то оно так, однако приходит век всеобщего просвещения. Техника усложняется, повышаются требования к образованию рабочих даже самого низшего звена. Повышение образованности неизбежно приведет к росту самосознания, а значит, и появлению новых проблем по уже озвученным мною ранее причинам. Понятное дело, пока империя сильна, пока нахождение в составе великого государства будет давать больше плюсов, чем минусов, проблемы не возникнет. Однако рано или поздно обязательно наступит момент слабости, и будьте уверены, все они обязательно попытаются воткнуть нам нож в спину.

— Так может, всеобщее образование — не такое уж и благо. Вон у французов никак от лишней учености уже десять лет революции с переворотами происходят подряд, — приподнял правую бровь воспитатель. — Либерализм сейчас, конечно, моден при дворе, однако же не стоит пускаться в преобразования, проблемы от которых вам видны заранее.

— Либерализм? Тьфу-тьфу-тьфу! Семен Романович, что вы такое говорите? Где я, а где либерализм! Я твердо стою на позициях разумного консерватизма, мне бездумный либерализм чужд совершенно!

Разговор этот в итоге затянулся на несколько часов и имел не одно продолжение. Видимо, типичному продукту своего времени, классическому образцу российского чиновничества этих лет, было крайне интересно общаться с представителем двадцать первого века. Пусть он при этом о происхождении моей души и не знал.

В итоге я действительно написал на имя императора докладную записку. И как показали дальнейшие события, Александр ее даже прочитал.

Глава 5

— Ваше императорское величество, господа, — я кивнул всем собравшимся и насколько мог бесстрастно принялся развешивать подготовленные к выступлению плакаты и другие наглядные материалы. Поскольку роста мне все еще сильно не хватало, пришлось для удобства использовать маленькую лесенку.

Кроме императора и Семена Романовича в комнате присутствовала целая группа «ответственных товарищей». Поскольку министерская реформа все еще находилась в разработке, а пытаться что-то протолкнуть через коллегии — эти монструозные пережитки былых времен — было чревато только получением мигрени, в этот день были приглашены только члены «негласного комитета» — группы из четырех человек, определявших политику империи при раннем Александре. Потом, когда император уже уверенно сам станет на крыло, эту полулегальную организацию упразднят, однако, когда именно это будет, я, естественно, не помнил. Как и не помнил состав комитета, однако тут мне помог Воронцов. Даже не знаю, что бы без него делал.

Именно Семен Романович рассказал мне подробнее о четырех близких друзьях Александра, по максимуму пользующихся плодами недавнего — ну как недавнего, больше года уже прошло — переворота. Кое-кого, например Николая Николаевича Новосильцева, Воронцов хвалил как талантливого администратора и вообще дельного человека; кого-то, как Чарторыйского, — ругал, поскольку видел в нем человека пустого и, откровенно говоря, талантами обделенного; а, например, насчет Петра Строганова только фыркал. Последний провел молодость во Франции и сохранил к этой стране самые теплые чувства, находясь, естественным образом, в противоположной Воронцову партии. Звучит как бред, однако в начале девятнадцатого века сановники в России делились не на «правых» и «левых», а на англофилов и франкофилов. Ну еще на либералов и консерваторов, однако с моей точки зрения — убежденного, кстати, консерватора — и те и другие были кондовыми чурбанами.

В качестве основной темы, которая должна была стать для меня трамплином для прыжка в ряды тех, кто принимает решения, стала демография. Звучит не слишком увлекательно, однако, если покопаться хорошенько, можно извлечь на свет то, от чего волосы у любого нормального человека моментально встанут дыбом.

Закончив развешивать разноцветные плакаты, среди которых в глаза сразу бросались разного рода столбчатые и круговые диаграммы, графики и прочие наглядные материалы, привычные для жителя двадцать первого века, однако, как показало тестирование на Воронцове, отлично действующие на местных.

— Итак, господа, надеюсь, никто не будет отрицать, что именно население любого государства является его главной ценностью и его главным ресурсом. Люди — это и подати, и солдаты, и потенциальные великие изобретатели, поэты и многое другое. Сейчас в Российской империи проживает около сорока миллионов душ и, для примера, мы можем позволить себе армию около одного процента от численности населения. Четыреста тысяч: без учета всяких гарнизонов, инвалидных команд и прочего, мы можем выставить на поле боя всего порядка двухсот тысяч штыков. Но что было бы, если бы в Российской империи проживало не сорок миллионов, а, например, сто? Видится мне, что даже простое увеличение полевой армии таким нехитрым методом позволило бы нашей стране в последних кампаниях выступить куда как удачнее.

По кабинету прокатилась тихая волна шепотков. С одной стороны, неудачные войны с Наполеоном остались как бы в прошлом, повисли на «карме» мертвого императора Павла. С другой — все равно слышать о наших поражениях собравшимся было не слишком приятно. Однако упомянул я их не просто так, мне нужно было добиться у присутствующих эмоционального отклика, поэтому я сознательно немножечко прошелся по больным мозолям.

Сколько я для подготовки к этому докладу перелопатил материала, страшно вспомнить. Пришлось поднимать как признанную государственную статистику, так и самому выезжать на места — правда, недалеко, дальше окрестностей столицы меня не отпустила мамА, даже несмотря на согласие поучаствовать в этом деле Семена Романовича — для сравнения «бумажных» цифр с реальными. Ну и с людьми, знающими реальную ситуацию в стране, пришлось общаться не раз и не два: как с помещиками, непосредственно занимающимися производством товарного зерна и экспортом его заграницу — таких, на удивление, оказалось не много — так и офицерами, служившими на югах во время последних кампаний против Порты и Персии и знающими те места лучше кого бы то ни было в стране. Достаточно только сказать, что подготовка к сегодняшнему дню у меня заняла добрых полгода.

— Для начала давайте посмотрим на таблицу: тут мы видим различные и при этом исчерпывающие факторы изменения численности населения в отдельно взятой стране. Их, как вы видите, делят на естественные и механические.

Все, что я рассказывал с указкой в руках, стоя у доски, можно было прочитать в любом учебнике по обществоведению, напечатанному в двадцатом или двадцать первом веке, однако для этих лет собранный воедино и поданный в наглядном виде материал выглядел весьма свежо.

— Давайте для начала остановимся на естественном.

Тут, если честно, когда я начал заниматься вопросом, у меня просто опустились руки. Да, русские бабы рожали по семь-десять детей за жизнь, однако взрывного прироста численности населения это совершенно не давало. Виной тому ужасающая — действительно ужасающая — детская смертность и общая невысокая продолжительность жизни.

До года умирало от четверти до трети всех рожденных в империи детей. До пяти лет доживало меньше половины — сорок-сорок пять процентов всех родившихся. До репродуктивного возраста доживало в среднем около трети всех рожденных детей. При сорока миллионах населения и среднем количестве родов на одну женщину около семи нетрудно подсчитать — если пренебречь в статистике всяким и там инородцами и прочим мало влияющим на общую картину контингентом, — что ежегодно в России умирало ДВА МИЛЛИОНА младенцев! И еще по миллиону детей от одного до пяти и от пяти до пятнадцати. А всего около ЧЕТЫРЕХ МИЛЛИОНОВ!!! При общей численности в сорок. Да просто уменьшение детской смертности вдвое с добавлением двух миллионов лишних человек в год даст — я даже взял карандаш и лист бумаги, чтобы посчитать — невообразимые пять миллиардов населения через сто лет.

— Так, ну это я, видимо, хватанул где-то лишку, — сконфужено посмотрел я тогда на итоговое число. — Наверное, так это не работает.

Однако в любом случае идея плотно взяться за демографию в целом и детскую смертность в частности плотно засела у меня в голове. И вот теперь, хорошо подготовившись, выливал все собранные факты на голову благодарной публике.

— Хорошо, — жестом руки Александр остановил поток моего красноречия. Детская смертность, как это ни печально, была обычным делом не только в крестьянской среде, даже императорская семья, несмотря на всю самую квалифицированную — три раза тьфу — из возможной медицинскую помощь, с этим регулярно сталкивалась. Так у того же Александра первая дочь умерла, едва преодолев годичную отметку, а наша сестра Александра умерла именно от последствий родильной горячки. — Цифры, названные тобой, безусловно, чудовищны, однако с практической точки зрения у тебя есть какие-то предложения? Или это просто пустопорожний вой об невозможном рае на земле?

— У меня есть предложение, — я хлопнул рукой по папке с документами, которую заготовил заранее. — Здесь проект открытия училища для акушерок, которые после обучения должны будут помогать женщинам в деле рождения детей. Плюс у меня есть список кое-каких мер, принятие которых на вооружение сможет значительно снизить смертность детей и их матерей в процессе родов и сразу после. От «послеродовой горячки» женщины станут умирать гораздо реже.

— Откуда такие феноменальные знания в медицине у шестилетнего ребенка? — Подал голос Чарторыйский. Князь слыл откровенным русофобом и совершенно не понимал, почему, за какие такие заслуги, Александр держит его возле себя. Именно из-за его присутствия на этом докладе — а как можно догадаться по фамилии, Адам Адамович был поляком — пришлось вырезать из доклада предложения по переселению польского и греко-католического населения присоединенных недавно губерний в глубь страны. К полякам я, как любой нормальный русский человек, испытывал естественную неприязнь и в будущем собирался решить с ними вопрос раз и навсегда. Но, видимо, придется с этим немного погодить.

— Я не предлагаю верить мне на слово, — я пожал плечами. — Нужно провести эксперимент. Два одинаковых родильных дома, — насколько я знаю, в столице несколько лет назад как раз было открыто заведение под патронатом мамА — в одном работают по-старому, в другом — применяя те нововведения, на которых я настаиваю. Уверен, что на любом достаточно длинном отрезке времени разница будет заметна даже неспециалисту.

Понятное дело, что в любом другом случае, если бы перед ними стоял не великий князь и возможный наследник престола, шестилетнего ребенка с такими предложениями быстро послали бы известным маршрутом. Вернее, даже не так, сама возможность того, что ребенок самостоятельно — а как я узнал впоследствии, у Александра с Воронцовым перед этим состоялась долгая и обстоятельная беседа, где воспитатель изложил императору подробности проделанной мной за полгода работы — осилил такой труд, с трудом укладывалась в понимание окружающих о мире вокруг. Можно было бы свалить все на неких помощников, чьим лицом, говорящей головой, я выступал, однако проблема в том, что я постоянно находился на виду, и куча людей видели меня за работой.

— Хорошо, — тонко чувствующий настроение окружающих его придворных Александр мгновенно остановил намечающийся конфликт и, кивнув, принимая мой ответ, спросил, — я так понимаю, это не все? Давайте перейдем к следующим пунктам.

То, что проблема детской смертности только первый аспект, о котором я собирался говорить, было очевидно хотя бы потому, что большая часть плакатов еще не была рассмотрена.

— Дальше я бы хотел рассмотреть проблему крепостничества с точки зрения демографии. Об этом мало кто говорит, однако если изучить ревизские списки за последние несколько ревизий, выяснится одна очень интересная деталь.

Тут я ступал на, что называется, тонкий лед. Вопрос крепостного права затрагивал интересы слишком многих и поэтому был крайне болезненным. С одной стороны, большая часть высшего общества признавала необходимость освобождения людей от крепости, с другой — расставаться со своим имуществом желали совсем не многие.

Впрочем, непосредственно вопрос отмены или не отмены крепостного права я в тот день не затрагивал, или, вернее, затрагивал очень косвенно. В процессе моих исследований я неожиданно даже для себя натолкнулся на интересный факт, логичный в общем-то, однако никем не освещенный. Крепостные крестьяне хуже размножались. Больше всего детей, доросших до репродуктивного возраста, оказалось у вольных землепашцев, там семь-девять взрослых детей в семье было совсем не редкость.

Государственные крестьяне были в этом плане хуже, однако в целом тоже неплохо справлялись с задачей собственного воспроизводства. Тут число детей было скромнее — три-четыре ребенка, достигших возраста пятнадцати лет.

А вот по крепостным шел настоящий провал. Коэффициент воспроизводства тут едва-едва переваливал за двойку, что позволяло только сохранить общую численность крепостных крестьян и не позволяло им расти численно.

— Так же, если продолжать анализ статистики чуть глубже, — я залез на лесенку и перелистнул на следующий «слайд», — то можно обнаружить, что с ростом земельного надела на семью увеличивается и количество детей, которое такая крестьянская семья дает государству.

Я ткнул указкой в график, где по оси «х» был указан размер надела, а по оси «у» — среднее количество достигших половой зрелости детей. Линия с увеличением значения «х» сначала резко взмывала вверх, а потом где-то на двенадцати десятинах выходила на плато и дальше не росла.

— Таким образом, с точки зрения демографии, оптимальным будет выделение одной крестьянской семьи надела примерно в десять-пятнадцать десятин. Хотя тут тоже сложно, для более точных подсчетов нужно вводить коэффициент урожайности: в черноземных регионах понижающий, а в северных или пустынных — повышающий.

— И я так понимаю, ваше высочество, что в этой сфере у вас тоже есть предложения практического плана, — на этот раз голос подал Виктор Павлович Кочубей, которого, по сведениям Воронцова, Александр планировал в ближайшем будущем поставить министром внутренних дел.

— Да, Виктор Павлович, — я утвердительно кивнул. — Однако тут вопрос в большей степени политический, поэтому я не в полной мере считаю себя вправе советовать…

— А ты попробуй, раз уж взялся, — немного раздраженно бросил император. Видимо, зря я все-таки полез в это болото.

— У нас огромные пустующие земельные площади, как нельзя лучше пригодные для ведения земледелия. Приазовье, Причерноморье, Кубань, Поволжье, Сибирь опять же заселять надо. Крестьяне в своей массе консервативны, но если предложить им освобождение от крепости в обмен на переезд на эти земли… Да еще и с выделением надела земли… Понятное дело, что трогать большие производящие товарное зерно хозяйства нельзя на этом этапе ни в коем случае, однако у нас огромное количество деревень, которые с трудом могут прокормить даже себя, там люди живут впроголодь от рождения и до смерти. Россия ничего не потеряет, а только выиграет от переселения их, например, в южные степи. Начать, как я уже говорил, с государственных крестьян, а там, глядишь, и на всех остальных распространить этот опыт можно. Только им уже предложить переселение в Сибирь. Это могло бы стать отличным маяком — если уж человек сам согласен за Урал-камень идти, по своей воле, то, наверное, у помещика ему совсем худо живется. Впрочем, это отдельный вопрос…

Во время моего эмоционального спича сидевший «во втором ряду» Семен Романович как мог сигнализировал мне, что я пошел не в ту степь и говорю совсем не то, что нужно, однако меня, что называется, прорвало, и удержать себя в руках у меня не получилось. Вообще, такие эмоциональные вспышки, для меня прошлого, человека спокойного и местами даже флегматичного, были совершенно не характерны. Если исключить возможность влияния на меня сознания реципиента — насколько я понял по контексту, его должны были «ампутировать» — то оставалось списывать это только на нестабильный детский организм, подверженный разного рода гормональным вывертам.

«Это хорошо, что меня еще на баб не тянет», — подумал тогда я и испуганно постучал костяшками пальцев по столу. Черт его знает, как тут подростки решают половые вопросы, никогда не интересовался этим аспектом истории.

— Ладно, — Александр, выслушав мой спич, резко поднялся на ноги, за ним тут же поднялись и остальные. — Основное впечатление я о твоем докладе составил. Соберешь все материалы, которые собрал, приложишь свои выводы, вот эти все плакаты…

«Свернешь трубочкой и засунешь себе в зад», — мысленно закончил я за императора, однако тот моих ожиданий не оправдал.

— … и передашь мне. Лично в руки, не хватало, чтобы это… Творчество еще гуляло по дворцу. — Александр задумчиво потер гладко выбритый подбородок. — Я изучу все это богатство и приму решение. Господа.

Император кивнул и быстрым шагом покинул комнату. За ним, так же попрощавшись, поспешили за своим патроном и члены комитета, мы остались с Воронцовым наедине.

Пару минут в комнате висела почти полная тишина, только шелест собираемых и укладываемых по папкам бумаг мог бы сообщить постороннему о том, что в помещении кто-то есть. Я был совершенно недоволен собой: доклад был зачитан мной едва на треть. Блок о миграции: о естественных для Европы потоках, о возможности перенаправить часть посланцев, уезжающих от войны на континенте за океан, к нам в Россию, о мерах по уменьшению эмиграции собственных граждан — все это осталось лишь строчками на бумаге. Впрочем, оставался небольшой шанс, что Александр действительно изучит составленные документы. Хотя, зная императора, — достаточно небольшой.

— Будем обсуждать это сегодня? — Наконец подал голос из своего угла воспитатель.

— Нет, наверное, — я пожал плечами. — В каком месте я налажал, я и так знаю. Труд длиной в полгода спустил в сортир из-за того, что не смог сдержать язык за зубами и поднял тему, которую поднимать не стоило. Глупо.

— Не все так плохо, ваше высочество, — едва заметно улыбнулся Воронцов. — Я думаю, что, несмотря на произошедшее, труд ваш не пропадет втуне.

— Посмотрим, — еще раз пожал плечами я.

Удивительно, однако наставник вновь оказался прав, хотя чтобы убедиться в этом, мне пришлось подождать пару месяцев. Как ни крути, а бюрократия в империи была крайне неповоротлива, даже тогда, когда ее подпинывал лично государь. Впрочем, именно в эти дни наконец была введена в действие министерская реформа, заменившая архаичные коллегии с раздутыми штатами и порой весьма расплывчатыми полномочиями, которые еще и пересекались зачастую между собой, на более соответствующие времени министерства. Поэтому неразбериха в высших эшелонах власти была та еще.

А первого октября 1802 года Воронцов принес мне подписанный Александром указ о создании опытного родильного дома с функцией обучения акушерок и назначении меня его «патроном».

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — совершенно растерялся я. Затевая всю эту историю с докладом, я надеялся «оседлать» какой-нибудь переселенческий комитет, а не вот это вот все. Где я и где акушерство с гинекологией? Как такое вообще могло получиться?

Это была совершенно неприкрытая проверка на вшивость. Смогу ли я действительно претворять в жизнь свои задумки или только говорить о мифическом всеобщем благе. А значит, облажаться было никак нельзя.

Интерлюдия 1

— Ваше императорское величество? — В кабинет императора по знаку секретаря заглянул немолодой уже мужчина в статском. На груди его красовалась одинокая звезда ордена Андрея Первозванного.

— Семен Романович? Добрый вечер, проходите.

Александр жестом указал посетителю на стул по другую сторону стола от себя.

— Присаживайтесь, выпьете чего-нибудь?

— Чаю, если можно, — кивнул Воронцов. За годы, проведенные на Туманном Альбионе, он успел изрядно пристраститься к этому напитку, хотя большая часть российского дворянства предпочитала кофе. — Погода нынче не радует. Сыро и холодно.

— Ну вас-то, вероятно, именно сыростью удивить сложно, — усмехнулся император и сделал знак заглянувшему следом за посетителем секретарю, тот только кивнул и испарился.

— Как Николай? Как успехи в обучении?

— Боюсь… — осторожно начал воспитатель великого князя, — в некоторых сферах мне нечему его учить. А в некоторых Николай Павлович проявляет такую широту взглядов, которая… пугает.

— Пугает? — Император вопросительно поднял бровь, приглашая Воронцова привести пару примеров.

— Например, он с уверенностью назвал среди континентов Земли шестой — Антарктиду.

— Гипотетический южный континент.

— Да, ваше величество, — кивнул Семен Романович. — Вот только великий князь уверен в его существовании и даже обмолвился о том, что тот почти полностью покрыт льдом и непригоден для жизни.

— Любопытно, но не пугающе, — поджал губы Александр. — Мало ли что может фантазировать себе шестилетний ребенок.

— Вы сами в это верите? — Улыбнулся в ответ граф. — Мне кажется, Николай Павлович уже достаточно неплохо себя проявил, чтобы к его словам можно было как минимум прислушаться.

Двое мужчин некоторое время сидели молча, каждый думая о своем.

— А еще он назвал восемь планет в солнечной системе, хотя восьмая — Нептун, по его словам — пока не открыта.

— Пока?

— Что-то мне подсказывает, что эта планета вскоре будет открыта. И очень хотелось бы, чтобы это был астроном из России.

Слово было сказано. Один взрослый, умудренный жизнью человек, предложил другому, тоже взрослому, хоть и не столь опытному, произвести изыскания, опираясь на слова маленького ребенка. И ладно, если планету не найдут, черт с ним, придумал себе ребенок что-то… А если найдут, что делать тогда?

— Понятно, — Александр в задумчивости отстучал пальцами по столешнице простенький ритм. — То, что я вам сейчас скажу, раз уж вы так верите в своего подопечного, — большая тайна. Во всей империи об этом знает всего несколько человек, число которых можно сосчитать по пальцам одной руки.

— Да, ваше императорское величество?

— Николай предсказал еще полтора года назад, что у меня не будет наследника, — брови Воронцова неудержимо полезли вверх. — Я разговаривал по этому поводу с Константином, он решительно настроен корону не принимать, вплоть до того, что согласен подписать отречение.

— И тогда Николай…

— Да, следующий в очереди наследования Николай, — кивнул император. — Я это все вам говорю не просто так. Как вы понимаете, подход к воспитанию просто великого князя и возможного в будущем императора должен быть разным.

— Больший упор на гражданские науки, управление, дипломатию, — согласно кивнул Семен Романович.

— Да, граф, именно так. Впрочем, насколько я понял, с этим у брата особых проблем нет.

— Вообще нет, — пожал плечами Воронцов. — Хотя некоторые его суждения выглядят и звучат достаточно экстравагантно, этого не отнять.

— Да? Удивите меня, — Александр улыбнулся, откинувшись на спинку кресла.

— Николай Павлович, когда я недавно упрекнул его в излишне либеральных взглядах, — на этих словах Александр бросил на собеседника заинтересованный взгляд. Если уж Воронцов — англофил и заядлый либерал — какие-то суждения считал излишне смелыми, это могло быть действительно любопытно, — заявил мне, что… Сейчас цитата: «Тот, кто в молодости не либерал, у того нет сердца; тот, кто в зрелости не консерватор, у того нет мозгов». Как вам, а? Сильно! И это при том, что сам великий князь постоянно подчеркивает, что стоит на позициях консерватизма и далек от либерального мышления.

— Да уж, — рассмеялся император, — наверное, было необычно услышать такое от шестилетнего ребенка?

— Сказать, что я удивился, — не сказать ничего, — кивнул Воронцов.

— С этим понятно, а скажите мне, Семен Романович, вот что, — Александр неожиданно сменил тему. — Вы же понимаете, что все вот это происходящее с моим братом — это ненормально. Дети себя так не ведут. Вы провели последние полгода, даже уже почти девять месяцев рядом с ним, какие ваши впечатления?

— Сложный вопрос, ваше величество, — задумчиво нахмурил брови старый дипломат. — Его высочество для постороннего человека может показаться глубоко верующим. Он регулярно посещает церковные службы, соблюдает посты, отец Исидор его хвалит, говорит, что мальчик с необычной для его возраста серьезностью подходит к изучению Закона Божьего. В конце концов, Николай Павлович несколько раз ссылался на Богородицу.

От упоминания последней император явственно вздрогнул.

— Но?

— Но мне почему-то кажется, что это… напускное. Что в силу науки его высочество верит, извините за пошлость, гораздо больше, чем в силу божественного провидения.

— Интересно, — согласился Александр, — что-то еще?

— У меня при общении с воспитанником постоянно складывается впечатление, что я разговариваю со взрослым человеком. Взрослым, но, как бы это сказать… — Семен Романович сделал неопределенное движение рукой, — не местным, приезжим. Он очень хорошо знает отдельные области знаний, ориентируется в географии, в истории, имеет свой, пусть не бесспорный, взгляд на мировую политику, и при этом порой откровенно «плавает» в бытовых мелочах, которые очевидны для любого, прожившего на свете десяток лет.

— Книжные знания? — переспросил Александр.

— Что-то похожее, да, — пожал плечами Воронцов. — Однако же широта его взглядов и твердая уверенность в своей правоте, причем уверенность, подкрепленная пусть и не бесспорными, но весьма стройными теоретическими выкладками, наталкивают на несколько другие предположения…

В кабинете вновь на некоторое время повисла пауза. Александр размышлял над сказанным и сравнивал свои впечатления от общения с братом и то, к чему после почти годичного общения с воспитанником пришел Воронцов.

— Прошлый раз… — видимо, решившись сказать «б» после того, как сказал «а», начал император, — Николай сказал мне, что знания, которых у него никак не могло быть, пришли к нему свыше в качестве видений. Он вам ничего подобного не говорил?

— Нет, ваше величество, — Семен Романович отрицательно покачал головой. — На все мои попытки выведать, откуда у него такие знания, он только с загадочным видом отмалчивается. Ну или говорит, что, дескать, читал где-то.

— Понятно, — все так же задумчиво протянул Александр. После чего, видимо, решив что-то мысленно, вновь сменил тему. — А как продвигается организация родильного дома?

— Более чем активно, — усмехнулся Воронцов. Видимо, эта более простая, приземленная тема, никак не связанная с возможными проявлениями действий высших сил, была ему гораздо ближе. — Первое, что сделал Николай Павлович — это ознакомился с деятельностью уже работающих в столице родильных домов, потом, узнав о деятельности широко известного в узких, так сказать, кругах господина Максимовича-Амбодика, тут же возжелал пообщаться с этим незаурядным человеком.

— Да, — кивнул Александр, — интересная личность, много сделавшая для бабичьего дела в Санкт-Петербурге. Как и вы, граф, он тоже весьма незаслуженно был обижен отцом.

В конце правления Павла поместья находящегося в Лондоне Воронцова были без суда конфискованы в казну, а сам он отставлен с должности посла. Александр, заняв трон, тут же вернул Семену Романовичу незаконно отобранное, а вместо должности в столице Великобритании предложил стать воспитателем Николая. Один из признанных в России и в Европе авторитетов акушерского дела Нестор Максимович Амбодик-Максимович тоже пострадал от неудержимой и кипучей, но зачастую бессмысленной и даже вредной деятельности императора. Акушер был лишен должности и отправлен в отставку без особых видимых, не то что причин.

— Кхм… — неожиданное упоминание короткого периода бессмысленных репрессий, который закончился апоплексическим ударом и восшествием на престол нового императора, неожиданно сбило Воронцова с мысли. — Да… Так вот, именно Нестора Максимовича великий князь желает видеть в качестве непосредственного руководителя будущего заведения и, насколько я понял, тот не против вернуться к любимой деятельности. Сейчас же мы находимся на стадии поиска подходящего помещения и «подготовки учредительной и нормативной документации».

Последнее явно было цитатой.

— А как Николай отнесся к такому… странному, с какой стороны ни посмотри, назначению? — задал еще один вопрос Александр. — Все-таки бабичье дело — сфера совершенно не мужская, до недавнего времени, если я правильно помню, мужчинам вообще было запрещено прикасаться к беременным. Вот если бы я ему полк вручил, тот же Измайловский, шефом которого он является, это было бы, вероятно, интереснее с точки зрения мальчика. Мне было интересно, смутит его это назначение или нет.

— Вы знаете, ваше величество, — усмехнулся Воронцов. — Николай Павлович на это только сказал, что «доктор — существо бесполое». И что он будет работать на том направлении, куда «империя и император его поставят».

— Достойный ответ, — кивнул Александр.

— А насчет полка и военного дела в целом, — продолжил мысль наставник великого князя, — то у Николая Павловича тут тоже есть кое-какие мысли. Я, по правде говоря, к военным делам уже много лет касательства не имею, однако же видятся мне кое-какие его мысли весьма дельными.

— Даже так, — удивленно приподнял брови император, — в таком случае пускай оформит их в виде доклада и передаст на мое имя. Как показывает практика, у брата есть определенный талант в составлении документов, вот пусть и занимается. А я почитаю, авось что действительно полезное для себя найду. Но, конечно, не в ущерб основному делу.

Двое мужчин еще некоторое время обсуждали одного крайне шустрого ребенка, в итоге оставшись друг другом и обсуждаемым подопечным в целом довольными.

— Семен Романович, — окликнул Александр графа, когда тот уже было поднялся, чтобы уходить.

— Да, ваше величество?

— Мне нужно понимать, можно ли его объявлять наследником. Вы понимаете, если окажется, что у Николая… проблемы психического свойства, хорошо бы, чтобы в этот момент он не числился наследником короны Российской империи. Вы меня понимаете?

— Да, ваше величество, приложу все силы, — кивнул Воронцов и, попрощавшись, покинул кабинет, оставив императора размышлять о великом в одиночестве.

Глава 6

Несложная, как казалось изначально, задача — сделать все так, как делают местные, только добавить тотальную борьбу с грязью, дезинфекцию и вот это вот все — в итоге, как только я начал погружаться в вопрос, выросла до размеров Эвереста. Который, кстати, еще не то что не Эверест, а вроде еще даже не открыт, это должно в середине века произойти.

Оказалось, что на весь Санкт-Петербург действуют всего три подобного рода заведения, а количество коек в среднем в каждом из них — около двадцати. Повторю: шестьдесят коек на двухсоттысячный город, при среднем количестве родов на женщину — семь. Хорошо, понятное дело, что у городского населения меньше семи, но даже если трое родов на женщину, то не нужно быть математиком, чтобы понять абсолютную недостаточность такого количества.

В итоге почти сразу было принято решение о масштабировании проекта до сотни коек, что уже виделось достаточно серьезным предприятием, требующим опытного руководителя. Себя я благоразумно в этом качестве не видел. Все-таки слабые знания местных реалий и абсолютное незнание реалий медицинских вряд ли позволили бы мне довести это начинание до какого-то воплощения на практике.

И тут мне, можно сказать, повезло. Проехавшись по уже действующим заведениям — на шестилетнего мальчика местные эскулапы и работающие там повивальные бабки смотрели дико, благо за моими плечами стоял Семен Романович, ну и принадлежность к императорской фамилии тоже играла немалую роль — на предмет сманить к себе часть персонала, я понял, что ловить тут особо нечего. Выглядели эти заведения отвратительно, пахли еще хуже, про персонал, работающий тут, и говорить нечего, не удивительно, что не только младенцы, но и женщины в таких условиях регулярно умирают при родах.

Вообще, тут хотелось бы сделать небольшое лирическое отступление и упомянуть непарадный Петербург, который начинался буквально в нескольких кварталах от центра города. Тут царили грязь, нищета и полная безнадега. Буквально в километре-двух от роскошных дворцов стояли хибары, выстроенные непонятно из чего, соответствующего вида и запаха. В таких жило около трети населения столицы — крестьяне, сами себя горожанами не считающие и приходящие в город на «отхожие промыслы», по сути — сезонные работы. Понятное дело, что в совсем «грязные» районы мы не заезжали — маршрут утверждал Семен Романович, без которого меня из Зимнего не выпускали — однако и взгляда издалека на это убожество мне вполне хватило. Собственно, почему я об этом упомянул? Дело в том, что обитатели именно таких районов, которые были неспособны оплатить услуги лекаря «поприличнее», и были основными клиентами столичных родильных домов. Какая уж тут гигиена с санитарией, мать ее…

Где же тут везение, спросите вы. А я отвечу — во время одного из таких посещений мне предложили обратиться к господину Максимовичу. Вернее, к господину Амбодику-Максимовичу, первому в России профессору «повивального искусства», автору многих научных работ, который больше десяти лет подряд сам практиковал и в то же время обучал своему ремеслу других. И самое главное, что, будучи несколько лет назад отставленным от должности вследствие каких-то внутриведомственных интриг, до сих пор себя так и не нашел, подрабатывая внештатным консультантом Калинкинской больнице, что располагалась у места впадения Фонтанки в Финский залив. Больница имела, как сказали бы в будущем, «социальную направленность» и специализировалась на венерологических болезнях. Как Воронцов позволил вообще мне сюда зайти — непонятно.

Сначала Нестор Максимович долго не мог понять, что от него хочет неожиданно привёршийся к нему на работу шестилетний ребенок, говорящий о каких-то проектах, возможности сделать все по-новому без давления авторитетов и оглядки на старину. Только спустя минут пять моего монолога — я ходил туда-сюда по кабинету врача и вдохновлённо расписывал ему блестящие перспективы нового начинания — профессор начал вникать.

— То есть вы мне предлагаете заняться организацией самого большого в столице родильного дома, я правильно понимаю? — медленно переспросил он, теребя в руках слушательную трубку. Нормальных фонендоскопов тут еще, очевидно, не существовало вследствие полного отсутствия каучука.

Вообще, кабинет врача, в котором он вел прием, выглядел… Бедновато и грязновато. Стол, кушетка, ширма, шкаф, плотно забитый какими-то папками, сомнительной чистоты половик. Мутное окно, завешенное неизвестно когда стиранными занавесками. Ну и запах, конечно… Сомнительный.

— Именно так, Нестор Максимович, именно так! Сотня коек, с разделением на части для публики почище и для простого люда. Новые помещения, подобранный лично вами персонал, возможность, вернее, кхм… обязанность обучать вашей профессии специально набранных молодых девушек. Работать будем по-новому! Во главу угла ставим чистоту, профессионализм и главное — снижение смертности детей и рожениц минимум в два раза. Моя цель — сделать так, чтобы в будущем все дамы высшего света приезжали рожать к нам в родильный госпиталь потому, что знали, что именно здесь самое лучшее медицинское обслуживание! — И мысленно продолжил, — «столицу переносим в Нью-Васюки, а Питер чахнет и загибается».

Смущенный моим напором Амбодик-Максимович ошарашенно перевел взгляд с меня на стоящего у двери Воронцова. Воспитатель старательно не мешал мне набивать собственные шишки и лишь своим присутствием придавал вес словам малолетнего великого князя. При этом почти каждый вечер мы с ним садились, разбирая сделанное за день, и Семен Романович объяснял мне, где я допустил ошибку и как сделать было бы оптимальнее.

— Насколько это все реально, ваше сиятельство? — обратился он к Воронцову, однако на заданный вопрос ответил я.

— Приказ об организации упомянутого заведения уже подписан императором, а я назначен его шефом. Финансирование — частично из казны, на первом этапе, частично за счет благотворительности. Будьте покойны, деньги я на такое дело раздобуду. Что лично вам? Хотите статского советника? Вы вроде как коллежским застряли, решим вопрос. Жалование — не обижу, можно будет висюльку какую оформить, но это уже по достижении нужного результата. А ежели есть еще какие-то пожелания, озвучивайте их прямо здесь и сейчас, посмотрим, что можно с этим сделать.

Акушер от такого аттракциона невиданной щедрости только и смог, подобно рыбе, выброшенной на берег, открывать и закрывать рот. Все же, когда в Российской империи поспособствовать обещает брат государя — пусть даже шести лет от роду — это значит ой как немало.

— Ваше высочество, — Нестор Максимович внимательно посмотрел мне в глаза, — нужно где-то подписать кровью?

— Достаточно будет вашего «я согласен».

— Я согласен, — только и смог произнести акушер.

С присоединением к команде опытного в таких делах человека процесс ожидаемо пошел вперед семимильными шагами. Тем более оказалось, что Нестор Максимович уже принимал участие в учреждении подобного заведения несколько лет назад.

— А как же повивальный институт Марии Федоровны? — был один из первых вопросов, которые акушер задал мне, официально присоединившись «к команде».

— Думаю, со временем возьмем и его под крыло, — пожал я плечами. — В целом хорошее начинание, вот только меня там не устраивает… ничего, по сути. Ну кроме самой идеи.

Вероятно, профессору такое слышать было не слишком приятно, учитывая то, что он приложил руку к созданию этого заведения в том числе, однако перспективы, нарисованные мной, были гораздо интереснее.

Было найдено подходящее здание на Васильевском острове, где можно было расположить не только палаты рожениц, но и учебные классы для будущих студенток.

— Главная идея заключается в том, чтобы одновременно с практической работой можно было вести научную и образовательную, как вам, Нестор Максимович, потяните?

— Потяну, Николай Павлович, — я, задолбанный в край этими длинными, только время отбирающими, титулованиями, убедительно просил всех «ближников» обращаться ко мне в неофициальной обстановке только по имени-отчеству. — Нужно просто работников правильно подобрать. Правильный персонал — половина дела.

— Ну вот и я так думаю, кадры решают все, — я улыбнулся, намекая, что именно Амбодик-Максимович — пример правильного решения кадрового вопроса. — Здесь расположим палаты для всех, в том крыле с отдельным входом будут располагаться палаты для публики почище, а в противоположном — учебные классы. Наберем девушек лет пятнадцать-шестнадцать, все равно учить, так лучше с нуля, чем переучивать.

— Девушек? — удивился акушер.

— Ну да, — я кивнул. — Вот эту практику, когда повивальной бабкой может стать только женщина пожилая, мы будем ломать через колено. И вообще, выражение-то какое отвратительное — «повивальная бабка». У нас будут только акушерки.

— А как же традиции? — растерялся профессор, — да и мнение общества…

— К черту такие традиции, которые мешают прогрессу, — я, сев на любимого конька — Воронцов, который все эти аргументы слышал от меня уже несколько десятков раз, картинно закатил глаза — принялся объяснять будущему директору родильного госпиталя и института акушерства политику партии. — Я, как видите, тоже не войной занимаюсь, как это чаще всего великие князья делают, а совсем даже наоборот. И вообще, если размышлять логически, кого выгоднее обучать, того, кто потенциально может прожить пятьдесят лет, или того, кто десять? Средств в каждого студента будет вложено одинаково, но в первом варианте отдача будет в пять раз больше. Понимаете меня?

— Понимаю, — немного растерянно от моего напора ответил акушер, — по правде говоря, никогда не рассматривал этот вопрос с такой стороны.

— А вы рассмотрите при случае. Ладно, помещение подходит, подходит же, Нестор Максимович, я правильно понимаю?

— Да… да, подходит, — немного сбитый с толку перескоком с одной мысли на другую кивнул собеседник. Он потер массивный подбородок, еще раз огляделся и еще раз кивнул, уже, видимо, своим мыслям.

— Тогда нужно заняться ремонтом, — я повернулся к Воронцову, — поможете все организовать, Семен Романович? А то, боюсь, облапошат меня, не знающего специфики этого дела. Я вам основные пожелания распишу, а дальше вы уж будьте любезны, найдите мне подходящего человека, на которого этот вопрос свалишь можно.

— Я, Николай Павлович, из Лондона вернулся меньше года назад, — усмехнулся воспитатель, — вы думаете, я тут в Петербурге знаю много подвизавшихся на строительной ниве специалистов?

— Я уверен, что вы знаете людей, которые знают таких людей, — выдав данную сентенцию, я поднял вверх палец и уверенно посмотрел в глаза Воронцову, тот не нашел что ответить на такой пассаж. — Не нужно прибедняться, Семен Романович, уверен, вашим связям может любой позавидовать.

— Хорошо, — кинул Воронцов, — посмотрим, что можно сделать.

В общем, дело, постоянно сопровождаемое моими побудительными пинками — то, как тут все делалось неспешно, меня порой просто приводило в бешенство — сдвинулось с мертвой точки. Непосредственным руководством я, по правде сказать, не занимался. Меня достаточно ловко и даже в некотором роде тактично отодвинули в сторону, оставив за великим князем и «патроном» только разработку концепции, общий контроль и представительские функции.

Последнее было нужно для, как это ни пошло звучит, выбивания средств из родственников и остальных особ «высшего света» на благое, богоугодное и что немаловажно — полезное для всех дело.

Пять тысяч рублей скрипя зубами пожертвовала мамА. Ей вообще вся моя активная деятельность крайне не нравилась, и вдовствующая императрица всей душой желала сделать из меня ученого, отдав в Лейпцигский университет. Однако, видимо, Александр все же смог сжать свои тестикулы в кулак, и этому проекту в итоге показали «красный свет».

После того как пожертвование сделала императрица, дело пошло гораздо более гладко. В это время авторитет, репутация и прочие формы понтования значили существенно больше, чем в будущем, поэтому и на благотворительность порой тратились достаточно приличные деньги. Кто жертвовал сто рублей, кто пятьсот, князья — в основном княгини, понятное дело, начинание-то все ж проходило скорее по женской части — графья и прочая чиновничья и сановная верхушка империи — тысячу, иногда две.

Отличилась, впрочем, в этом вопросе жена Александра, императрица Елизавета Алексеевна, которая пожертвовала на благое начинание целых двадцать тысяч рублей, чего с головой хватило на то, чтобы сделать в выделенном из казны здании ремонт, закупить оборудование и нанять персонал. Объяснялась такая щедрость, как мне потом объяснил Воронцов, очень просто. МамА женщиной была крайне авторитарной, ходил при дворе даже слух, что в ту памятную ночь, когда убили Павла, она порывалась обратиться к войскам и объявить себя новой самодержавной правительницей по примеру предыдущих двух Екатерин, даже не смотря на принятый незадолго до этого закон о престолонаследии, шансов ей, в общем-то, особых не дававший. Так это или нет, однако о характере человека говорит хорошо, и после воцарения Александра именно Мария Фёдоровна оставалась, так сказать, «первой ледú», что естественно Елизавету Алексеевну жутко бесило. Накладывалось на это еще и то, что отношения в императорской чете были весьма прохладными, более того, последний год император практически открыто изменял своей жене с Марией Антоновной Нарышкиной, которая быстро превратилась в такую себе «официальную» фаворитку императора.

В общем, я плюнул на все эти внутрисемейные половые и не очень разборки и в благодарность за щедрое пожертвование от невестки — жена брата — это же невестка, всегда путался в этих терминах — поименовал организуемое мной заведение именем святой Елизаветы. Бог весть, что там за святая, но пусть будет, всяко не хуже других.

— Да, и уборка два раза в сутки, утром и вечером, — кивнул я в ответ на недоуменный взгляд Амбодика-Максимовича. — Вообще, лозунг открываемого заведения — чистота, чистота и еще раз чистота. Чистые руки, чистая форменная одежда, чистый инструмент, чистые палаты и по возможности чистые мысли, но с последним — это не точно. Проверить не получится.

Немудреная шутка осталась незамеченной, в то время как акушер вновь принялся перечислять мне причины, почему именно так, как я говорю, работать не следует. Тут были такие аргументы, как стоимость, сложность контроля и, конечно, мой любимый — так никто не делает. Вот эта ссылка даже не на научные авторитеты — которые тоже без сомнения могут ошибаться — а на опыт предков меня доводила просто до белого каления.

— Так мы и хотим сделать по-другому! — не выдержав идиотизма происходящего спора, я сорвался буквально на крик. К сожалению, из-за детского голоса получилось совсем не так внушительно, как хотелось бы. — У вас умирает в первые дни жизни от десяти до пятнадцати процентов детей! Сколько умирает женщин от «родильной горячки», никто и считать не пытается! И вы мне тут вот это дерьмо приводите в качестве примера, на который нужно равняться?!

— Ваше высочество! — отдернул меня Воронцов, до этого молча наблюдавший за спором.

— Да, мать вашу! — меня несло, и где-то в глубине некая часть сознания, наблюдавшая за происходящим как бы со стороны, это прекрасно понимала, однако остановиться я уже не мог. Да и не хотел, если честно. Сложно передать то, как я за эти годы устал от того, что нужно постоянно фильтровать слова. Что ты просто знаешь, как нужно сделать, чтобы в итоге получить положительный результат, однако донести до окружающих свое знание не имеешь возможности. Плюс все же детское тело со всеми его гормональными взрывами и перестройками, связанными с ростом, отнюдь не способствовало стабильности психики. — Неужели это так сложно! Да возьмите любой микроскоп, дающий увеличение хотя бы раз в сто пятьдесят, и посмотрите банально на каплю воды из лужи. Там же живут тысячи, я не знаю, десятки, сотни тысяч всяких тварей, инфузорий чертовых туфелек, гидр и прочей дряни. Из-за них, если сырую воду пить — понос. А если грязь посмотреть или там гной, то там всякой гадости еще больше. Бактерии!!!

Оба находящихся в комнате взрослых от этого эмоционального взрыва пришли в настоящее замешательство, а я тем временем продолжил вываливать на них свои знания из биологии за шестой класс общеобразовательной школы. Или за седьмой, не помню точно.

— Вы сами их убиваете, вы это понимаете! Вы, врачи, принимающие роды, ответственны за смерти тысяч и тысяч женщин и детей! Феноменальный парадокс! Вы берете грязный инструмент — а я даже не знаю, как эти штуки называются! Скальпели, зажимы, Бог его знает, что еще. Вы ими недавно успели в какой-нибудь труп потыкать, а потом их на живом человеке используете! И вот вся гадость, которая плодится в трупе, попадает в кровь женщине. Она ослабла от родов, организм и так испытывает стресс, и вы его просто добиваете. Это дерьмо попадает ей внутрь и начинает там плодиться, и вот воспаление — получите, распишитесь. Она умирает через несколько дней. А потом — ой! Это не я, это родовая горячка! Я вам предлагаю реальный способ сократить смерти! Руки и все, что можно, мыть с мылом, инструмент кипятить, все, что неудобно мыть мылом и нельзя прокипятить, — обрабатывать спиртом или раствором йода. Убираться как можно чаще, проветривать помещения от дыма.

Последнее было крайне актуально, учитывая печное отопление. Случаи отравления угарным газом тут были более чем часты.

— Раствором йода? — видимо, от обилия информации у профессора случилось переполнение кэша, и на поверхности осталось только последнее предложение, в котором он и зацепился за незнакомое слово. — Что такое йод и как он должен помочь? И от чего?

Тут меня и накрыло ступором. А открыли уже йод или нет? Его, кажется, из водорослей доставали, вот только каких. И самое главное — когда.

— Вещество такое, — я решил уже идти до конца, раз пошла такая пьянка. — Желтые или коричневые кристаллы, получают путем сожжения морских водорослей. Спиртовой раствор йода имеет выраженный антибактериальный эффект.

— Так стоп! — наконец вмешался Воронцов. Воспитатель сбросил наконец накатившее на него оцепенение и понял, что дальше в таком ключе продолжать нельзя. — Думаю, на этом нам сегодня нужно закончить. Его высочеству нужно отдохнуть, они переутомились.

Семен Романович встал, подошел ко мне и мягко, но не терпящим возражений образом взял меня за руку. После чего, повернувшись к Амбодику-Максимовичу, добавил:

— А вам я настойчиво рекомендую в точности придерживаться советов, которые Николай Павлович изложил вот в той папке. Именно для того, чтобы все было сделано по-новому, император одобрил учреждение нового родильного госпиталя. Вы понимаете, что в случае, если все это не сработает, то это будет неудача великого князя. А вот если вы не последуете советам и не дадите положительного результата…

Продолжать было не обязательно: если брата императора в худшем случае пожурят, а то и наоборот похвалят, учитывая его возраст, то на карьере профессора такой провал может отразиться по-настоящему фатально.

— Я понял, ваше сиятельство, — кивнул акушер.

— Хорошо, в таком случае, если будут какие-то дополнительные материалы или пожелания, вам передадут, а сейчас прошу нас извинить, — Воронцов кивнул и потащил меня прочь из комнаты. Мне не оставалось ничего, кроме как тоже кивнуть на прощание и подчиниться.

Глава 7

После произошедшего срыва меня очень мягко, но совершенно безапелляционно отстранили от активного участия в мною же начатом проекте. Вместо этого Воронцов плотно занялся моим дневным расписанием, куда, кроме прежних занятий, добавились еще танцы и некоторые типично школьные предметы вроде географии и истории. Также к французскому языку ярый англоман Воронцов всунул в расписание английский, плюс я по старой привычке, оставшейся еще с прошлой жизни, занимался понемногу атлетикой и бегом — во время пробежек и во время молитв я мог быть уверен, что ко мне никто не пристанет, и мог спокойно подумать о глобальном, — хотя на последнее местные смотрели откровенно косо.

А вот с английским Семена Романовича я сумел удивить. Понятно, что в отсутствие практики пришлось восстанавливать навык использования этого языка, да и изменился он существенно за прошедшие — вернее, еще не прошедшие — двести пятьдесят лет, однако более-менее прилично заговорить на «новом» для себя языке я смог уже к лету 1803 года. И это при том, что на французском, хотя мне его преподавали раз шесть дольше, я до сих пор изъяснялся весьма посредственно: что поделать, не нравится мне этот язык, и всё тут.

В уплотнившемся графике для «государственных дел» времени стало гораздо меньше, хотя и тут я успел состряпать и передать по инстанции несколько докладов, поднимающих важные, а порой и не очень, вопросы. Так, два месяца у меня ушло на разработку проекта реформы русского языка. Черт побери! Полцарства за доступ в интернет — имея под рукой сеть, эту работу можно было бы сделать за полдня.

На самом деле мысль о том, чтобы как минимум отказаться от конечных «ер», давно бродила умами различных российских интеллектуалов, как, впрочем, и от малоупотребимых «фиты» и «ижицы». Ну и, конечно, хорошо было бы объединить «ять» с «е» и «и» с «i», однако последнее было маловероятно — слишком уж это было радикально.

Свои предложения я обосновывал, исходя из общего либерального тренда в правлении раннего Александра. Напирал на удешевление книг — меньше букв — дешевле оборудование для печати, плюс сокращается объем текста, — упрощение грамматики повлечет за собой удешевление и облегчение обучения, что тоже плюс. В целом, реформа, копирующая, по сути, реформу большевиков 1918 года, выглядела с моей точки зрения вполне стройно и логично и при этом подверглась беспощадной критике Воронцова.

— Основной ее недостаток, — покачал головой Семен Романович, — это то, что ее никогда не одобрят.

— Но почему? — Я не смог сдержать удивления, ведь если брать все отдельные пункты, то мой воспитатель скорее был согласен с написанным, а вывод сделал прямо противоположный. — Никто же от этого не проигрывает? Одни же плюсы.

— И тем не менее, подобный прожект, пусть даже очень стройный и максимально выгодный, император в столь сложный период существования государства Российского никогда не подпишет.

— А когда он был простой, — буркнул я, падая в кресло. — Ладно, черт с ними, с «ятями» и двумя «и». Но причины держаться за концевой «ер» я совершенно не понимаю.

— Это что, — усмехнулся Воронцов. — Некоторые до сих пор считают, что реформа Петра была невместным попранием старины. Хотя уверен, большинство из них без справочника и не скажут, в чем она заключалась. Так и здесь. То, что концевой «ер» — абсолютно бесполезен, очевидно всем, однако нужно иметь волю Петра, чтобы его просто взять и отменить.

— Ну да, — где-то я был со своим наставником согласен, — не побояться сначала отрубить три сотни голов на площади, а потом уже, не слишком обращая внимание на мнение остальных, внедрять те реформы, которые считаешь нужным.

Прозвучало это весьма зловеще, а учитывая контекст — так и вовсе.

— Вот только сначала нужно пережить восстание, — видимо, попытавшись сбить воинственный настрой воспитанника, произнес Воронцов.

— Это да, далеко не всем российским императорам это удавалось, — разговор уже откровенно зашел на скользкую дорожку, поэтому Семен Романович его оперативно свернул.

Что же касается реформы языка, то она так и не была одобрена Александром, как это и предсказывал граф.

Впрочем, не все мои начинания в тот год окончились провалом, кое-что удалось и воплотить в жизнь. На удивление «зашедшим» предложением оказалась идея учреждения воинской награды для нижних чинов. Хотя, может быть, дело в том, что крест, ставший впоследствии Георгиевским, и так бы ввели, а я только немного предвосхитил события, лишь частично корректируя течение реки времени, в то время как в других случаях я пытался резко его повернуть. Это была интересная мысль, над которой стоило поразмышлять.

Что же касается Георгиевского креста, то началась вся эта затея, как обычно, с моего прокола. В каком-то разговоре с воспитателем на тему нелегкой доли нынешних рекрутов, которых призывали пожизненно, я упомянул знаменитую в будущем солдатскую награду так, как будто она уже существовала, чем вызвал недоумение Воронцова. Путем аккуратных расспросов — впрочем, кажется мне, что все эти проколы уже давно конспектируются и передаются «куда надо» — я выяснил, что в Российской империи при наличии целой россыпи офицерских и высших гражданских орденов для нижних чинов была предусмотрена только одна «Анненская медаль», или, если официально, — «Знак отличия ордена Святой Анны», который выдавался в первую очередь за двадцать лет беспорочной службы и только в редких случаях — за доблесть в бою.

Узнав о такой вопиющей несправедливости, я тут же засел за разработку нового знака отличия, который бы вручался исключительно как боевая награда. Стараясь вносить поменьше отсебятины, я попытался вспомнить всё, что мог, о главной солдатской награде Российской империи. Получилось не очень хорошо: почему-то в голову лезли подхваченные где-то воспоминания о том, что солдатам давали кресты «на общество», чтобы они сами определяли среди себя достойных, и я не был уверен, что этот пункт стоит вносить в итоговый вариант статута.

В целом награда должна была, по моему представлению, быть исключительно боевой, иметь четыре степени, вручаться нижним чинам, предполагала запрет на телесные наказания для кавалера и повышенный денежный оклад. Могла вручаться посмертно, а вручение креста первой степени означало автоматическое присвоение низшего офицерского чина четырнадцатого класса. То есть прапорщика в пехоте, корнета в кавалерии и хорунжего у казаков.

Анненская медаль, таким образом, должна была окончательно превратиться в небоевую и вручаться исключительно за годы беспорочной службы.

Кроме того, я предложил ввести нагрудные знаки «за ранение», тоже не став ничего выдумывать и скопировав их с советского варианта: желтая полоска за легкое ранение и красная за тяжелое. Эта идея на удивление понравилась Александру — идею с крестами он тоже одобрил, но там нужно было их чеканить из серебра, поэтому дело несколько затянулось — и соответствующий циркуляр по армии был выдан уже в мае 1803 года. Причем, что интересно, в нем было указано мое авторство идеи, что, на самом деле, для российского делопроизводства было совершенно не характерно и наталкивало на определенные мысли.

Что же касается проекта с созданием родильного госпиталя и школы акушерок при нем, то, несмотря на мое физическое отсутствие, дело активно развивалось и даже начало давать первые плоды.

По собранной за первые полгода статистике — я с самого начала настаивал на ведении строгой учетности не только в плане финансов, но и в чисто медицинской документации — введенные мною драконовские меры по чистоте сразу дали заметную прибавку к выживаемости как рожениц, так и детей.

Если средний показатель материнской смертности во время или после родов считался в районе от 1 до 2% — что, учитывая те же семь беременностей на женщину, давало шанс от 7 до 14% умереть родами в течение жизни — то в Родильном госпитале имени святой Елизаветы этот показатель со старта не превышал 0.4–0.5%, что, вроде бы, не такое уж большое достижение, однако при применении этих цифр на сорокамиллионное население России могло бы дать изряднейший демографический рывок.

Тут, ради справедливости, нужно сказать, что смертность 1–2% рассчитывалась как средняя от всех беременностей как дворянок, так и крестьянок, и, естественно, среди последних она была больше. Если же брать в расчет только городское население, то там показатели смертности колебались вокруг одного процента, но даже всего двукратное улучшение такой печальной статистики было, с какой стороны ни посмотри, немалым достижением. К сожалению, чтобы еще сильнее уменьшить материнскую смертность, нужно было уже говорить об использовании антибиотиков, переливании крови и прочих манипуляциях, которые в ближайшие годы будут нам совершенно недоступны.

Улучшение также наблюдалось в плане выживаемости новорожденных детей. Как уже говорилось, печальная статистика в Российской империи говорила о том, что до конца первого года жизни не доживают от 20 до 25% младенцев, и львиная доля из них умирает в самые первые часы и дни жизни. Очевидно, что тут мы располагали еще меньшими средствами для решения этой проблемы. О том, чтобы спасать недоношенных, например, детей, и вовсе задумаются только лет через сто пятьдесят. И все же, согласно регулярно передаваемым мне данным, собранным подчиненными профессора Амбоидика-Максимовича, тут тоже была видна положительная динамика. Особенно это было приятно, учитывая, что и в этой сфере мне удалось дать знаменитому акушеру действенный совет, а именно — использовать для подкормки детей — очевидно, что такая проблема будет стоять в заведении подобного типа во все времена — не коровье молоко, а козье. Бог его знает, в чем между ними разница, однако в будущем я наталкивался на подобный совет и, уже не помня контекста, просто ретранслировал его ученому с предложением попробовать.

Неизвестно, чего стоило Нестору Максимовичу наладить постоянные поставки козьего молока и какие еще меры он предпринимал, однако смертность младенцев в первые часы и дни жизни несколько упала. Тут со статистикой было гораздо сложнее, поскольку часто-густо смерти новорожденных, в отличие от взрослых женщин, вообще нигде не регистрировались и, соответственно, статистика по ним была очень приблизительная.

И все же, если оценивать работу созданного по моей инициативе заведения, то нельзя не отметить, что всего за полгода новый родильный госпиталь достиг совершенно определенных успехов и, если ничего не случится в дальнейшем, это может стать твердым фундаментом для развития российской медицинской науки в целом.

— Ну что ж, — ознакомившись с последним отчетом, я удовлетворенно отложил папку на стол, — кажется, уже можно переходить ко второму этапу плана.

— Ко второму этапу? — Вопросительно поднял бровь Воронцов, а Михаил, которого последнее время стали прикреплять ко мне в качестве подшефного — видимо, надеясь, что он тоже уму-разуму наберется, — оторвался от игрушек и заинтересованно посмотрел на меня.

— Ну да. Я напоминаю, что изначально родильный госпиталь задумывался в первую очередь как место подготовки будущих акушерок, которые, получив навыки и знания, разъедутся по России и будут непосредственно заниматься снижением детской и материнской смертности, так сказать, на местах. Нужно только подумать, где брать девушек, — боюсь, запас девиц, имеющих хоть какое-то начальное образование, не слишком велик, и придется обучать их с нуля.

На самом деле обучение акушерок виделось мне только первым этапом, мыслями я ушел гораздо дальше. Во-первых, была у меня идея наладить обучение медицинских сестер для армии. Там в плане помощи раненым дела обстояли не сильно лучше, чем пару тысяч лет назад где-нибудь в армии римской. Ни о какой более-менее систематической работе в этом направлении и речи не шло, в первую очередь потому, что медицинского персонала было крайне мало, я бы даже сказал — непростительно мало. Поэтому самой главной операцией военных хирургов была ампутация, а процент раненых, вновь вставших в строй, — удручающе мал.

И первой мерой, которую я хотел предпринять, — внедрение в армейскую структуру классических таких медицинских сестер, которые оказывают первую помощь прямо на поле боя, выигрывая для настоящих врачей драгоценные в таком случае минуты. Хотя, если смотреть на это здраво, то до реализации задумки было еще очень далеко.

Во-вторых же, я рассматривал профессии младшего медицинского персонала и потом учителей — как первую ступеньку к эмансипации женщин. В это время о такой проблеме еще никто не думал, но по моему мнению у тех женщин, которые принципиально не видели себя женой-домохозяйкой, должен был быть какой-то запасной вариант. Пусть даже такой малопривлекательный на первый взгляд.

— А это совсем другие затраты. И материальные, и временные, — кивнул воспитатель и добавил, сменив тему, — у вас сейчас занятия с Андреем Карловичем?

Я поморщился и кивнул. Не знаю, чья это была идея — назначить мне учителя по политэкономии (Господи, какая тут политэкономия в начале девятнадцатого века!), однако занятия с господином Шторхом каждый раз превращались в сущее мучение.

— Да, Семен Романович, вы останетесь?

— Ну нет, — открыто, чуть ли не заржал Воронцов. — Слушать все это еще раз я не собираюсь. Да и Михаила, пожалуй, заберу, а то он опять плохо спать будет.

— Ну, спасибо, — буркнул я, хотя в душе был скорее доволен. Андрей Карлович хоть и был, как многие немцы, изрядным занудой, однако не давил авторитетом и с удовольствием спорил с помощью фактов со своим высокородным студентом. Прошлый раз — о котором и говорил воспитатель — у нас вообще до криков дошло, впрочем, в итоге мы расстались хоть и раскрасневшиеся и немного посадившие голос, однако вполне довольные друг другом.

— …вы же понимаете, что это бред! То, о чем вы говорите, — это сферический конь в вакууме? — В тот раз мы втроем ехали из Гатчины, где предпочитала обитать мамА, и начали свой урок еще в карете. Шторх тоже часто бывал в Гатчине, подрабатывая чтецом вдовствующей императрицы, и в этот день мы решили ехать в Питер в одном транспортном средстве. Воронцову, который сопровождал меня в маленьком путешествии, было просто некуда деться из ограниченного пространства, и пришлось слушать нашу «учебную» перебранку от начала и до конца.

— Что, простите? — не понял экономист выражения из будущего.

— Упрощенная модель, неприменимая на практике, — максимально лаконично объяснил я. Шторх был приверженцем — как и большинство современных экономистов, если уж быть совсем откровенным — теорий Адама Смита, то есть либертарианства в чистом виде, и, конечно же, пытался впихнуть в меня свои представления о свободной торговле и рынке, который, как известно, всё порешает. Человеку, который был хоть немного знаком с дальнейшим развитием событий, все это казалось не научной теорией, а бредом умалишенного. Впрочем, тут я отчетливо понимал — и старался поэтому сдерживаться — что у местных просто не хватает данных для более глубокого анализа.

— И что же я упрощаю, Николай Павлович? — Шторх откинулся на спинку кресла и, сложив руки в замок, приготовился слушать.

— Вы даже не пытаетесь наложить вашу, вернее Смитовскую, модель на практические условия, — я пожал плечами. — Возьмем современную ситуацию. Взаимоотношения России и Англии. Если взять за основу либертарианскую модель и открыть наш рынок, убрав дополнительные пошлины, к чему это приведет?

— Российские производители почувствуют конкуренцию и будут вынуждены улучшать качество и снижать издержки производства, — заученно ответил экономист.

— Нет, конечно, они просто разорятся, не выдержав конкуренции, и на этом все закончится. После чего их всех скопом скупят иностранцы и в итоге поднимут цены на конечную продукцию, а местных конкурентов уже не будет!

— Если они поднимут, значит, тут же появятся новые производители, почувствовавшие перекос на рынке и, соответственно, возможность заработать.

Примерно в таком ключе проходили наши с ним уроки, хотя, если быть совсем уж честным, то дядька он был вполне умным и даже местами компетентным, что, однако, не мешало нам чуть ли не каждый раз спорить до хрипоты.

С другой стороны, некоторые взгляды моего учителя политэкономии были весьма прогрессивными; так, например, мне не пришлось объяснять учителю, что нематериальные ценности могут иметь — и должны иметь — точно такое же денежное выражение, как и материальные, и что в определенных ситуациях они могут вообще стать основой экономики. Тут ему, воспитанному на идее, что главным богатством является земля, поверить мне было сложно, ну а я и не настаивал — как объяснить человеку, продукту восемнадцатого века, феномен триллионной капитализации IT-гигантов будущего.

Если же говорить про моих учителей в целом, то нужно признать, что подобраны они были весьма тщательно. В любом случае это были хорошо образованные, как для нынешнего времени, специалисты, которые, может, часто-густо не могли дать мне новых фундаментальных знаний, однако существенно расширили мои представления о научной и общественной мысли конца восемнадцатого — начала девятнадцатого веков.

Глава 8

— А «три воза водорослей морских» тебе зачем? — С листа зачитал Александр, явно удивленный такой статьей расходов великого князя.

— «Жалко, что ли?» — мелькнула у меня мысль. — «Годовое содержание великого князя — пятьдесят тысяч рублей, а я тут за червонец отчитывать должен! Когда мне уже шестнадцать наступит…»

Мы сидели в обеденном зале в Зимнем дворце, тихо, можно сказать по-семейному отмечая мой седьмой день рождения. Вообще дни рождения, — в отличие от дня ангела — именин — в это время отмечались не очень пышно, ну а я, последние двадцать лет предпочитавший про такой сомнительный праздник вообще не вспоминать, и вовсе не горел желанием разводить из-за этой даты суету.

Впрочем, «скромно» и «по-семейному» в применении к семье российского императора все равно имело достаточно растяжимое значение. Когда-то давно, лет двести тому вперед, я был с экскурсией в Эрмитаже, и больше всего меня удивило то, как в этой музейной роскоши реально можно жить. Неожиданно для себя столкнувшись с этим вопросом на практике, я обнаружил, что все не так уж плохо. Конечно, от барочного стиля, в целом свойственного второй половине восемнадцатого века, никуда не денешься: все эти колонны с богато украшенными капителями, обилие позолоты, бархата, тяжелой мебели действительно уютным наверное мог назвать только настоящий извращенец — ну или тот, кто просто никогда не знал другого, — однако в настоящее время Зимний все же не походил на музей, а был именно императорской резиденцией. По сути, жилым домом, хоть и очень большим, а значит, не на каждом клочке стены висели картины и не каждый угол был занят статуями.

Кроме императора с женой за столом, конечно же, присутствовала мамА, Константин без жены, старшие сестры и Михаил. После смерти Павла, железной рукой державшего всю семью вместе — что, по правде говоря, нравилось далеко не всем, — такие регулярные раньше встречи стали крайне редки. Мария Федоровна последние месяцы большую часть времени проводила в Гатчине, Александр все еще не утратил интерес к государственным делам, Константин предпочитал семейным обедам великосветские мероприятия — порой откровенно сомнительного свойства, — ну а младшие дети были поручены воспитателям и мало пересекались со «старшими».

— Хочу добыть из них один весьма полезный элемент, хотя еще не очень представляю как. Нужно будет найти человека, разбирающегося в химии, потому что я немного застрял, — оторвавшись от торта, ответил я императору.

Чёртов упомянутый сдуру йод! Воронцов не забыл сказанное мною в запале слово и несколько раз очень аккуратно выводил разговор на обозначенную тему. То ли ему самому было интересно, то ли он получил соответствующие инструкции, что тоже нельзя было исключать. Пришлось заняться открытием нового элемента. Вот только буквально сразу я столкнулся с тем, что мои знания — честно признаюсь, и в школьные времена знал химию в лучшем случае на «4», а уж теперь и подавно — мягко говоря, не адекватны поставленной задаче. Все, что я помнил, это то, что водоросли нужно просушить и сжечь, и вот тут и крылся самый главный затык — что делать дальше, я не представлял совершенно и даже хуже. Я с трудом представлял методологию, следуя которой можно добыть из полученной золы искомый продукт. Ну, там, обработать отдельно кислотой, отдельно щелочью я бы, предположим, догадался, если бы мне кто-то дал в руки опасные реактивы, а дальше-то что? Собственно, это и выводило на необходимость подключения опытного химика-экспериментатора, однако и тут были сложности. Из всех ученых-химиков Российской империи я честно помнил только Ломоносова и Менделеева, причем первый уже умер, а второй еще не родился.

— Но три воза…

— Возможно, Семену Романовичу стоит больше времени уделять твоему образованию, и тогда не останется времени на всякую ерунду, — едко бросила мамА, которую жутко бесило то, что Александр практически полностью отстранил ее от участия в моем воспитании, и которая не считала необходимым это свое недовольство хоть как-то скрывать.

— Ну, почему же, — я наконец отставил пустую тарелку и ответил вдовствующей императрице. — Можно считать, что я изучаю химию. Только делаю это еще и с пользой для государства.

— А у тебя всегда на все заготовлены аргументы, — Мария Федоровна не желала сдерживать свой характер даже в день рождения сына.

— Я уточню у графа Новосильцева насчет подходящей кандидатуры, — Александр, не обращая внимания на слова матери, повернулся ко мне. — Он, пожалуй, по должности должен знать лучших умов отечества.

Николай Николаевич — тот самый, один из четверки «негласного совета» — был назначен главой Санкт-Петербургской академии наук.

— Я, кстати, хотел спросить, — хитро прищурившись, я бросил взгляд на брата, тот, уже знакомый с моими вывертами, как будто даже подобрался немного, — а почему у нас Академия наук называется Санкт-Петербургской, если она по своей сути — общеимперская? Разве есть у нас другие академии наук, в других городах?

Вопрос своей простотой и логичностью поставил всех присутствующих в тупик. Несколько минут в столовой стояла тишина, нарушаемая только стуком ложечек, которыми дети поглощали десерт, и скрипом мозгов, обдумывающих мой вопрос.

— Так Петр Великий назвал, никому и в голову не приходило переименовывать, — первым, на удивление, нашел что сказать Константин. — А какая, в общем-то, разница? Главное, что там состоят люди, которые могут решить твою научную проблему, а название — дело десятое.

Развивать тему я не стал, только благодарно кивнул. Все-таки между общими знаниями, собранными по верхам, и хорошим фундаментальным образованием лежит огромная пропасть.

— Я просмотрел твой проект создания нового егерского полка, — меж тем продолжил Александр. — Скажи, пожалуйста, чем тебе не угодили твои измайловцы, что ты хочешь их сменить на новосформированную часть?

Это правда, еще повелением Павла я был назначен шефом Измайловского полка — между прочим, третьего по старшинству гвардейского пехотного полка империи — и на официальных мероприятиях щеголял в форме с соответствующими знаками различия. На принадлежность именно к этому гвардейскому полку указывали светло-зеленые элементы на традиционно зеленой для Российской армии форме. Например, у преображенцев они были красные, у семеновцев — синие.

— Я предположил, что ты, учитывая, скажем так, сложную международную обстановку и войну с французами, которая может начаться в любой момент, экспериментировать с боевой частью мне не позволишь. А я хотел бы попробовать сделать все по-своему изначально. Иногда проще сделать с нуля, чем ломать уже заведённые порядки.

— Полки нового строя сформировать хочешь? — Понимающе прищурился император. — По образцу Петра свет Алексеевича.

За диалогом, не вмешиваясь, с интересом следили остальные члены семьи. Меня тут давно уже считали не совсем нормальным, и, в общем-то, привыкли к моим постоянным выбрыкам.

— Что-то типа того, — я с сомнением покачал головой, — вот только не уверен, что справлюсь сразу с полком. Поэтому хочу для начала взять три десятка молодых офицеров и сформировать из них такой себе экспериментальный взвод. Потом, если все пойдет так, как я себе представляю, добавить унтеров и расшириться до роты, и таким порядком постепенно за несколько лет, отработав по пути методологию подготовки, дойти до полка.

— «А там, глядишь, уже и двенадцатый год подоспеет и полк егерей-партизан, натренированных на малую войну на коммуникациях противника, будет полезнее чем три линейных дивизии», — мысленно добавил я, а вслух произнес, — впрочем, так далеко я пока не заглядывал. Сначала нужно со взводом разобраться: представляется мне, что как в любом незнакомом деле может вылезти столько неучтенных проблем, что я успею три раза пожалеть, что вообще за это дело взялся.

Молодой император в ответ на мои слова только невесело усмехнулся и промолчал. Видимо, шапка Мономаха, чтобы получить которую он поучаствовал в убийстве отца, оказалась не столь удобной и легкой, как он себе предполагал. Вроде ты весь такой самодержавный и можешь делать что хочешь, но дьявол, как обычно, кроется в деталях, и в любом деле, затрагивающем чьи-то интересы — это тебе не Георгиевский крест учредить — обязательно нужно принимать во внимание мнение окружающих элит. А иначе можно как Павел закончить, тот тоже думал, что может «крутить баранкой» так резко, как ему вздумается.

Видя, что младшие заскучали — разговоры о делах им были откровенно не интересны, — мамА встала из-за стола, еще раз поздравила меня с днем рождения и забрала Михаила вместе с Анной и Ольгой, покинув с ними столовую. За ними так же ушла и Екатерина, оставив нас вчетвером. Константин при этом сидел, задумавшись о чем-то своем, а императрица Елизавета Алексеевна, казалось, была рада побыть с супругом хоть некоторое время без конкуренции со стороны Нарышкиной. Отношения между супругами становились день ото дня все более прохладными, неудивительно, что с таким подходом у Александра в итоге не случилось наследников. Если спать с женой в разных комнатах, детей сделать не получится. Впрочем, ходили слухи, что и их умершая во младенчестве дочка Мария не имела к Александру никакого отношения. Якобы там постарался один из адъютантов будущего императора. С другой стороны, о ком сейчас только таких слухов не ходило: то же самое, например, говорили про нас с Михаилом, и вот тут, если уж говорить совсем честно, кое-какие резоны у сплетников были. Павел ростом был откровенно невеликого — меньше 170 сантиметров, и те же Александр с Константином ушли от него совсем недалеко. Я же уже к семи годам уверенно преодолел планку в 130, и было очевидно, что, если ничего не случится, быть мне ростом ближе к двум метрам.

— Ну, в целом, я не против, — после короткого размышления резюмировал Александр, — единственное, что меня смущает — это размер жалования. Ты его вдвое установил против других гвардейских полков. Не много ли?

— Как бы не мало, — усмехнулся я, — они у меня все до копейки отработают. Я им шампанское жрать и девок по салонам тискать не позволю, будут у меня по двадцать часов в день тренироваться и еще четыре спать. Именно поэтому и хочу только три десятка человек для начала выбрать, что не уверен в способности набрать таких целый полк.

— Ну-ну, — хмыкнул император.

Конечно, сразу создать полноценный полк «нового строя» было хоть и заманчиво, но тут я хотел отработать целый спектр всяких идей, которые можно будет перенести в будущем на всю армию в целом, плюс обзавестись «своей» гвардией, верной лично тебе, всегда полезно. Все же Россия — в первую очередь страна не торговая и не крестьянская — правильно на этот счет сказал кто-то из Александров, то ли второй, то ли третий, — а военная. И особенно это относится к восемнадцатому и началу девятнадцатого века, когда именно на полях сражений делалась внешняя и внутренняя политика, а верность или неверность полков гвардии не раз определяла личность императора или императрицы на троне. Естественно, в такой обстановке быть «своим» для армии — дело не то чтобы полезное, скорее это банальный вопрос выживания.

Разговор, состоявшийся на мой день рождения, имел свое продолжение. Александр хоть устно и разрешил мне формировать свой «опытовый офицерский егерский взвод», однако письменно подтверждать это распоряжение не спешил, а вот с химиком действительно помог. Спустя две недели после того самого празднования дня рождения Воронцов, заглянувший ко мне на урок французского языка — Боже, как же я ненавидел его к тому моменту, — сообщил, что следующим вечером у меня назначена встреча с искомым химиком.

Я, естественно, затребовал короткую справку о присланном ко мне специалисте: не хватало еще нарваться на паркетного шаркуна, администратора от науки, которому само знакомство с братом государя интереснее предстоящего дела. Семен Романович, уже изучивший мои привычки, с улыбкой протянул мне спрятанную до того за спиной папку с упомянутыми документами, при этом наказав учителю строго следить, чтобы во время урока я на посторонние дела не отвлекался. Очевидно, что без французского я все равно не обойдусь — в это время это основной язык международного общения, — поэтому с тяжелым вздохом я отложил папку в сторону и вернулся к отработке правильного звука «r», который мне никак не давался.

— «Итак, что у нас тут», — ближе к вечеру, расплевавшись со всеми занятиями, я наконец смог уделить время действительно важным вещам. — «Василий Михайлович Севергин, 38 лет. Русский — это хорошо, пусть в учебнике по химии будет лишняя русская фамилия. Так, образование, это не слишком интересно, минералогия, геология вообще мимо. Ага, вот химия! Угу… Автор статей, усовершенствовал метод добычи селитры… Это хорошо, это прям в тему. Практический опыт… рекомендации… Угу, сплошь положительные, как уж как водится. Ну ладно, вроде человек дельный, а там пусть хоть о красоте ногтей беспокоится, посмотрим на него завтра вживую».

— Итак, Василий Михайлович, подскажите, пожалуйста, вам рассказали заранее, по какому поводу вас пригласили в Зимний? — Быстро закончив с приветствиями, я перешел к сути вопроса.

Севергин чувствовал себя крайне неуютно, это было видно невооруженным взглядом. Ученый явно не привык к таким обстановкам — чайная комната, где я за неимением личного рабочего кабинета, — не считать же за такой учебную комнату, — обычно принимал посетителей, была обставлена крайне скромно… по меркам императорской резиденции, конечно, и при этом на неокрепшие умы все обилие лепнины, мозаики и позолоты производило шокирующее впечатление.

Было очевидно, что химик совершенно не понимал, зачем его позвали во дворец и почему с ним беседует семилетний ребенок. Василий Михайлович то и дело бросал вопросительный взгляд на стоящего у окна Воронцова, как бы приглашая того принять участие в беседе, однако Семен Романович — мне кажется, он искренне наслаждался каждый раз смущением людей оттого, что им приходится «вести дела» с «неразумным малышом» — на них никак не реагировал, предоставляя академику право общаться с братом государя один на один.

— Нет… Э… Ваше императорское высочество, — с трудом подбирая слова, ответил Севергин, — Николай Николаевич не упоминал причины, однако я подумал, что для вашего…

— Просто Николай Павлович, прошу вас, оставим титулования для официальных случаев, — я покачал головой.

— Для вас, возможно, понадобился учитель химии.

— Ну да, ну да, — кивнул я, согласившись, что эта версия была наиболее вероятной. — Однако думается мне, что как для брата государя, не планирующего в будущем связывать свою жизнь с научными изысканиями, а заниматься в первую очередь административной работой, химию я знаю в достаточном объеме. Я попросил найти опытного химика, имеющего практические представления о непосредственных научных изысканиях, по другой причине. Может, быть, чаю?

— Э… Можно, — перемена темы вновь сбила химика с мысли.

Я слез с кресла — мебель для моего пока еще не слишком высокого роста была предназначена слабо, — подошел к двери и, выглянув наружу, кликнул лакея. Такой демократизм в отношении с подданными одобряли далеко не все даже внутри семьи, однако вот эти все церемонии с помоганием одеться, помыться и подтереть задницу меня бесили сверх всякой меры. Мне было проще сделать два десятка лишних шагов, чтобы позвать слуг, чем терпеть их постоянное присутствие в зоне видимости. При этом большинство обитателей Зимнего к крутящимся вокруг лакеям относились примерно как к предметам мебели, не стесняясь порой при них вести весьма откровенные разговоры… и вообще — не стесняясь.

— Так вот, — вернувшись за стол, продолжил я оборванную мысль. — Сейчас я изложу вам данные, которые у меня есть, а вы, не перебивая, выслушаете и не будете задавать вопросы по поводу источника этой информации, договорились?

— Да, Николай Павлович, — кивнул Севергин.

— Так вот, задача — открыть новый химический элемент, — буквально за несколько минут я быстро изложил химику все, что знал про йод. Знал, откровенно говоря, не так чтобы очень много. — Может так же иметь фиолетовый цвет при испарении, но это не точно. А спиртовой раствор — желтый, насыщенный желтый, вплоть до коричневого. Я уже сжег три воза водорослей, однако, что делать дальше с золой, представляю с трудом — тут мне и нужен опытный химик-экспериментатор.

— Сжигали с доступом воздуха или без? — Попав в более-менее привычную стихию, начал уточнять химик.

— Просто. На открытом воздухе, — я удивленно пожал плечами.

— Понятно, тогда для начала нужно закупить еще материала — искомое вещество могло улетучиться в процессе горения, нужно попробовать сделать все то же самое, только в закрытой установке, по типу как древесный уголь пережигают.

— Отлично, — заметив, что собеседник мгновенно заинтересовался поставленной задачей, подытожил я. — В таком случае вам и карты в руки. Жду от вас план экспериментов и смету по необходимым на это тратам.

Глава 9

— Доброе утро, генерал, я же просил не устраивать всей этой официальщины, я сегодня приехал не как шеф полка, — глядя на ровные линии одетых с иголочки, с блестящими пуговицами и начищенными штыками гвардейцев, произнес я. Генерал Малютин в ответ только широко улыбнулся и приветствовал меня по уставу.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество! — За ним то же самое единым духом повторили и выведенные встречать меня измайловцы.

— Молодцы, гвардейцы! — Во всю силу напрягая голосовые связки, рявкнул я. Меня в полку любили не как шефа или представителя императорского дома, а как забавного паренька, который всегда очень уважительно общается с собранными в одном месте бородатыми мужиками, повидавшими изрядно всякого дерьма на своем веку. Ну и, конечно, за то, что каждый мой приезд сопровождался кое-какими мелкими подарками, делающими жизнь простых солдат немного лучше. Так, например, я, отлично представляя себе всю скудость стандартной армейской — пусть даже гвардейской — пищи, всегда привозил с собой пару-тройку сотен килограммов мяса, так чтобы день-другой бойцы могли есть не пустую похлебку, а густую наваристую кашу. Мелочь, скажете вы, и будете правы, а с другой стороны, именно из таких мелочей и формируется цельный образ. Глядишь, лет через «-цать» теперешний рядовой, а будущий унтер, когда ему предложат пойти бунтовать против императора, по старой памяти сунет кулак в рожу провокатору и спасет тем самым жизнь мне и моей семье. Так что можно считать это инвестицией в будущее. Выказав благодарность солдатам, я вновь повернулся к генералу, — распускайте людей, зачем их на таком ветру мариновать, да и дождь может начаться в любую секунду.

Распустив солдат, мы вместе с неизменно сопровождавшим меня Воронцовым прошли в полковой штаб, где было приятно натоплено. Как обычно свалившаяся неожиданно на Питер осень — на этот раз для разнообразия в самом начале сентября — принесла с собой серость, влажность, ветер и то начинающийся, то прекращающийся мелкий противный дождь. Хотелось усесться возле камина, взять в руки чашку глинтвейна — кто б мне его дал — и вообще не показывать нос на улицу, однако именно в конце сентября Александр наконец соизволил письменно подтвердить разрешение на формирование «опытового офицерского егерского взвода», так что воленс-ноленс пришлось устроить забег по частям, расквартированным в столице и ее окрестностях, чтобы набрать личный состав. И понятное дело, что начал я с измайловцев, по-другому меня бы просто не поняли. Даже если никто не согласится отсюда перейти под мое непосредственное управление, все равно «право первой ночи» я должен предложить своим подшефным. Это правда не я сам дотумкал, мне как обычно в таких случаях Семен Романович подсказал, я-то собирался сразу в лейб-гвардейский егерский батальон, сформированный еще доброй памяти Павлом, отправиться. Логично же в егерский взвод в первую очередь звать егерей.

Внутри меня ждал горячий самовар и гора пряников: мои кулинарные предпочтения — мой наркотик — это сахар — тут были хорошо известны.

— Итак, Николай Павлович, мне передали, — Малютин скосил глаза на Воронцова, — что вы к нам сегодня по делу, вот только не уточнили, по какому.

— Вот, ознакомьтесь, — я потянул генералу высочайше утвержденный приказ. — Грабить вас приехал, Петр Федорович, каюсь. Хочу предложить вашим офицерам, из тех, кто помоложе, поактивнее, кому в линейном строю фузилеров, пусть даже гвардейских, тесно, поучаствовать в организации «потешного» взвода.

— Стопами великого предка идти собираетесь? — В жидкие усики усмехнулся генерал.

— Ну, головы стрельцам обещаю не рубить, — я вернул командиру измайловцев улыбку.

То ли генерал удовлетворился ответом, то ли решил тему не развивать, однако, быстро пробежав по короткому указу, зацепившись глазами за установленный размер жалования, которое изрядно превышало гвардейское, Малютин задал уже вопрос практического характера.

— Так что же вы от меня хотите, Николай Павлович? Мешать я вам все равно не смогу.

— Я хотел бы, чтобы вы порекомендовали мне офицеров, не так давно выпустившихся из учебных заведений: прапорщиков, подпоручиков, возможно, которые бы подходили по озвученным мною параметрам. Дело затевается новое, сложное, на основе этого взвода потом я планирую создать роту, батальон, а Бог даст и полк, и эти офицеры смогут расти в званиях и должностях настолько быстро, насколько это вообще возможно. Плюс жалование, как видите, установлено немаленькое.

— Мягко стелете, Николай Павлович, очень уж заманчиво звучит. Как бы не пришлось потом жестко спать. Или я чего-то не понимаю?

— Вы все правильно понимаете, Петр Федорович, отбор будет жесткий, и гонять я предполагаю будущих егерей не до седьмого, а до десятого кровавого пота. Никакой вольной жизни, как это принято, уж простите, в гвардейских полках, — Малютин только поморщился — похождения гвардейцев в столице были притчей во языцех, казалось, не было такой глупости, которую бы они не совершили по пьяни, — пребывание в части шесть дней в неделю с одним выходным. Тренировки по графику с утра и до вечера. Бег по десять верст ежедневно, рукопашный бой, фехтование, стрельба, артиллерийская, медицинская и минная подготовка. Ни минуты свободного времени.

— Ужасы какие вы говорите, — зримо поежился от нарисованной картины генерал. В это время считалось, что хороший офицер должен уметь громко кричать приказы, быть храбрым, ходить в атаку не кланяясь вражеским пулям и при необходимости отдать жизнь за веру, царя и отечество. Что уж говорить, если практику записывания младенцев в полки для набора необходимой выслуги лет прекратили — и то не до конца — буквально совсем недавно. Опять же спасибо Павлу. А вот все это обучение, науки и прочая ересь, она в лучшем случае артиллеристам нужна, чтобы стрелять метко, остальные вполне и без нее обходились. Ужас и мрак, в общем. — Думаете, на такие условия кто-нибудь позарится?

— Вот и посмотрим, Петр Федорович, вот и посмотрим.

В целом отбор кандидатов получился долгим и крайне утомительным и затянулся на добрых два месяца. Как и предсказывал генерал Малютин, из гвардии на мои посулы никто так и не соблазнился. Действительно, зачем менять теплое место с гарантированным практически карьерным ростом и возможностью обзавестись связями на, по сути, кота в мешке, тем более что семилетний ребенок, которого офицеры видели перед собой, никакого политического веса сам по себе не имел и всецело зависел от доброй воли старшего брата. Ну а о переменчивости императора в столице — большой, если уж говорить честно, двухсоттысячной деревне — знали буквально все. Начиная от самых близких друзей и заканчивая последним истопником где-то на окраине Выборгской стороны.

Другое дело офицеры армейских полков, тянущих лямку наравне с рекрутированными крестьянами и никаких особых перспектив перед собой не видящих. Разве что случится очередная война, и Бог даст, выпадет случай отличиться. Да и то сложить голову в таких условиях шансов гораздо больше. Жалование откровенно небольшое, жизнь где-нибудь в уездном городе отнюдь не столь разнообразна, как в столице, и кроме водки да дешёвых шлюх других развлечений часто найти вообще невозможно. А то и без шлюх — только водка. Тут уж как в том анекдоте про чукчу, которого принимали в партию и сообщили, что теперь ему нельзя пить, курить, изменять жене, а при случае нужно будет жизнь отдать за неизбежный приход мирового коммунизма. Тот тоже ответил, что, конечно, пожертвует, кому такая жизнь нужна-то?

В общем, к началу октября у меня собралось три сотни кандидатов в будущие егеря в чинах от прапорщика до поручика, из которых нужно было отобрать три десятка самых перспективных.

Для этого я разработал целую систему тестов и проверок, начиная от десятикилометрового бега и заканчивая списком простеньких логических задачек, не требующих особого образования — с ним у армейских офицеров далеко не всегда все было хорошо — а проверяющих исключительно живость ума.

— Я здесь, — общее собрание пришлось организовывать в здании публичного театра в Головкинском доме на Васильевском острове, другого подходящего помещения в Питере банально не нашлось, а устраивать все это дело под открытым небом было банально холодно, — чтобы объяснить вам, почему записываться в отдельный опытовый офицерский егерский взвод — плохая идея!

Для меня на сцене сколотили небольшую трибуну, и я перед началом отбора решил обратиться к кандидатам со вступительным словом. Ну и, конечно, я не мог не попробовать прием, которым вроде бы Амундсен — или Скотт, не помню уже — завлекали людей присоединиться к своей полярной экспедиции. Если сразу сказать, что будет тяжело, что большинство из них не справится, и вообще все начинание весьма сомнительно, у слушателя сразу возникает внутренний протест и желание доказать обратное.

— Ну а кто останется и успешно пройдет все испытания, получит не только повышенный оклад, рост в званиях, соответствующий гвардейским, — гвардейские звания традиционно опережали армейские на две ступени, то есть потенциально прошедший все испытания офицер спустя год-два мог вновь вернуться в армию уже не подпоручиком, а штабс-капитаном, — но и мое личное благоволение.

Последнее же в стране, где вся система была завязана на одного человека — императора — и вовсе исчисления в деньгах не имело.

Вообще, отвлекаясь немного в сторону от прямой линии повествования, хотелось бы затронуть как раз мои отношения с императором Александром Павловичем, будущим Благословенным. Впрочем, последнее — это не точно, мало ли куда усиленно пинаемая мною телега истории умудрится завернуть. Может, еще какой-другой эпитет тому правителю подберут.

Так вот, исходя из всего вышеизложенного, у стороннего наблюдателя могло бы сложиться мнение, что я всеми силами пытался уже в эти годы проложить себе место на императорский трон, заранее готовя трамплин для будущего прыжка. Это с одной стороны действительно так, а с другой — совершенно, как это ни парадоксально, наоборот.

Конечно, мне, знающему в общем и целом ключевые точки на линейке российской истории, очень хотелось бы исправить кое-какие моменты. Например, спасти Москву от сожжения в двенадцатом году. Ведь это не только миллионы рублей, потраченных на восстановление первопрестольной и удар по самолюбию государства, но и десятки навсегда потерянных архитектурных памятников, чью ценность и в деньгах-то измерить практически невозможно. Или то же «Слово о полку Игореве», оригинал которого, если мне память не изменяет, погиб в том самом злосчастном пожаре, как оценить эту потерю? И я уж не говорю о сотнях и тысячах жизней простых людей, которые тогда погибли в огне, охватившем древнюю столицу.

Именно для этого, для мелких корректировок истории, мне нужно было влияние, очки которого я всеми силами зарабатывал в глазах Александра, один за другим доводя до ума проекты и пророча всякое-разное направо и налево.

С другой стороны, предложи мне кто-нибудь в тот момент занять императорский трон, я бы без сомнения отказался, даже если бы был уверен в своей способности удержать его в своих руках, что совершенно не очевидно. В эти годы я был крайне далек от бесконечных придворных интриг, от повседневных забот, от ежедневного ручного управления огромным кораблем под названием Российская империя. Очевидно, что когда Александр соглашался занять трон, он тоже думал, что сможет мгновенно начать кажущиеся ему необходимыми преобразования и быстро привести страну если не к общему счастью и царству божьему на земле, то к лучшей жизни — точно. И только умостив свой тощий зад на подушечку красного бархата, столь притягательную для слабых умом и мятежных духом, он понял, что любое резкое движение штурвалом грозит либо опрокидыванием судна, либо, как это было с Павлом, сменой капитана.

Я же в это время был как бы в таком себе стеклянном аквариуме, в хорошем смысле этого слова. С одной стороны, меня практически не ограничивали в созидательной деятельности, не позволяя только лезть в принципиальные политические вопросы — хотя и там мне было что сказать — а с другой — полностью ограждали меня от внешних влияний, от интриг, от обычной для двора лести, зависти и прочего дерьма. Заставь меня, к примеру, сесть на трон и нырнуть в это болото с головой, я был совершенно не уверен, что мне удастся оттуда выплыть. Скорее наоборот: уверен, что не удастся.

Что же касается — возвращаясь к прерванному рассказу — отбора кандидатов в будущий «спецназ», то мы начали с бега. Логично — егеря, они по пересеченной местности должны передвигаться в первую очередь, как не бег проверять первым? Волка, как говорится, ноги кормят.

Оказалось, что, с одной стороны, способные к долгим маршам офицеры передвигаться бегом совершенно не привыкли, и даже, с какой стороны ни посмотри, детские десять верст преодолели не все и далеко не за рекордное время.

— Ничего, научим, — пожал плечами я, глядя на здоровенную таблицу, в которую вносились результаты каждого из кандидатов. — Ну или отсеем, тоже неплохо, глядишь, чему-нибудь да и научатся по дороге, а потом, вернувшись в полки, научат своих бойцов.

Всех кандидатов на время отбора перевели жить в свежепостроенные — вернее еще, по сути, находящиеся в процессе постройки — казармы, предназначавшиеся в будущем как раз измайловскому полку. Посреди этого строительного бедлама по моему приказанию была построена простенькая полоса препятствий: стенка, доска через яму, канаты, змейка и прочие «веселые» снаряды, по которым найденные для меня Воронцовым инструктора гоняли, сменяя друг друга, толпу студентов.

— Николай Павлович, — глядя на то, как еле волочащие ноги офицеры плетутся уже по темноте обратно в казармы, где их еще ожидала двухчасовая лекция по минному делу, — вам не кажется, что вы перебарщиваете? Что такими темпами очень скоро у вас вообще не останется личного состава?

— Семен Романович, так именно этого я и добиваюсь, — я от эмоций аж всплеснул руками. — Три сотни армейских офицеров, набежавших на потенциально тепленькое местечко! Вы правда думаете, что мне позволят так долго отрывать их от своих полков? Это же как бы не четверть всех ротных офицеров из войск, расквартированных вокруг столицы. Мне, наоборот, нужно как можно быстрее отделить зерна от плевел, тех, кого сюда занесло совершенно случайно, от тех, кто готов идти до конца.

— И каковы успехи? В численном выражении?

— В первый день, как я уже говорил, собралось три сотни молодых офицеров. Сразу после моей вступительной речи «отсеялся» двадцать один человек. После первого дня, когда мы подняли кандидатов еще до рассвета и гоняли — бег, фехтование, стрельба, перемежаемые классами — четырнадцать часов подряд, ушли еще четыре десятка. Дальше уже поменьше, — я довольно улыбнулся, — однако до десятка человек в день не выдерживают. Это еще что, вот когда все слабенькие сами уйдут, и мы начнем выбраковывать неликвид по физическим и умственным показателям, вот тогда жара пойдет!

Воронцов, глядя на мой энтузиазм, только покачал головой. Он такого издевательства над людьми совершенно не одобрял, однако монаршая воля дозволила мне проведение изысканий над людьми, а значит, он, как верный подданный, мог только принять к сведению и подчиниться.

— «Это еще что», — самодовольно усмехнулся я, глядя на кислую физиономию воспитателя, — «это вы еще форму не видели, которую я заказал для своих егерей, вот уж будет для вас, привыкших ко всем этим галунам и аксельбантам, шок. Зато просто, дешево и удобно, а для парадов можно и отдельный комплект пошить».

Карета, в которой мы с Воронцовым уезжали в сторону Зимнего, плавно покачивалась на рессорах, навевая тягучую дрему, мысли о новых проектах тянулись вязко, как патока, и вскоре я, сморенный непрекращающимся мелким дождем и долгим нахождением на свежем воздухе, окончательно провалился в сон.

А на следующий день курьер привез из Германии сообщение, что моя восемнадцатилетняя сестра Елена Павловна скончалась парой недель раньше от неизвестной болезни, оставив после себя безутешного мужа и двух маленьких детей.

Глава 10

Сказать, что Александр был не в себе — не сказать ничего. Он метался по кабинету от стены к стене, преодолев за последний десяток минут расстояние в десяток метров раз тридцать. Я молча сидел в кресле и наблюдал за молодым человеком, испытывая при этом лёгкую тревогу. Помнится, в исторической литературе писали, что Александр был мнителен без меры, то обращаясь к религии, то впадая в откровенный мистицизм. А тут я ему дал неоспоримое — во всяком случае, со стороны могло так показаться — подтверждение его духовным поискам, выдав пророчество, которое ко всему прочему ещё и начало исполняться.

Ну не знал, я не знал, что Елена и Александра умрут так рано и так «удачно» после моих слов. Я до попадания сюда вообще про них не помнил, как и про остальных детей Павла, кроме старших сыновей как непосредственных участников исторических событий! Так и в самом деле можно поверить, что Александр своими действиями навлёк беду на весь род, что совсем выходило за рамки моего материалистического взгляда на природу вещей.

— Чего ты молчишь?! — Император остановился и уставился на меня безумными глазами. Да, кажется, я действительно тогда переборщил, не уверен, что оно того стоило. — Отвечай!

— Что вы хотите от меня услышать, ваше величество? — максимально спокойно спросил я, косясь на дверь кабинета. Мы с братом тут были только вдвоём, и, признаюсь, мне сильно не хватало молчаливой поддержки за спиной Воронцова, который присутствовал почти на всех моих «переговорах» со взрослыми. Надеюсь, если Александр сорвётся с нарезов и бросится меня убивать — мало ли что у него в голове щёлкнет — меня успеют спасти. Впрочем, это вряд ли. Вряд ли под дверью императорского кабинета ошивается много людей.

— Откуда ты узнал про смерть Елены?! А до этого Саши?!

— Я не знал, разве я тебе это говорил?

— Но ты же тогда, в марте первого года, сам сказал о том, что над родом теперь висит проклятие.

— Да, — ещё раз чертыхнувшись за свою излишнюю инициативность, кивнул я, — это я говорил. Но предсказывать смерти членов нашей семьи я не могу, если ты это имеешь в виду.

— «Опять соврал», — мысленно усмехнулся я, — «сроки жизни самого Александра я помню очень хорошо, помню, что его жена пережила императора всего на год или два, помню, что Константин был генерал-губернатором Польши во время восстания в начале тридцатых и что мамА ещё лет пятнадцать протянет не меньше, но на этом, пожалуй, всё и кончится».

Вслух я, конечно же, этого не сказал, я же не самоубийца.

— Откуда ты это всё берешь? — после ещё одного короткого забега по кабинету задал новый вопрос Александр.

— Что всё? — опять включил дурочку я.

— Всё! — истерично выкрикнул император, — эти твои предложения в медицине, награду для солдат придумал, войска нового строя начал устраивать! Вот!

Александр подскочил к столу, дёрнул ящик и вытащил оттуда пузырёк непрозрачного стекла, похожий на те, в которых аптекари свои порошки клиентам отпускают.

— Что это?

— Йод твой! Мне Севергин передал третьего дня. Действительно открыл новый химический элемент, до того неизвестный науке. Сжигая морские водоросли! Кто бы мог подумать!

— Ух ты! — обрадовался я, — это же прекрасно! Нужно срочно наладить его производство, делать спиртовой раствор и использовать! Хотя бы тому же Нестору Максимовичу отдать, он точно найдёт этой штуке применение.

— Вот-вот, — Александр, перестав метаться по кабинету, тяжело опустился в кресло. — Откуда ты знал, что в водорослях содержится этот твой «йод» и как его можно использовать?

— Почему ты решил, что я всё знаю наперёд? Это не так. Награды, согласись, для нижних чинов учредить нужно было, тем более что они уже есть у наших европейских соседей. Что касается большого доклада по демографии, то Семён Романович свидетель, я несколько месяцев над ним трудился. Ничего не берётся само, я каждый раз много работаю, читаю книги, разговариваю с опытными специалистами!

— Ну да, а йод? А медицинские знания? Тоже в книге прочитал?! Покажи мне эту книгу, из которой ты это черпаешь, очень мне хочется тоже припасть к источнику чистого, незамутнённого знания!

— Просто, — я сделал самое невинное выражение лица из всех имеющихся в моём арсенале, ну просто маленький ангелочек! — Просто иногда я знаю, чем закончится то или иное дело и как нужно поступить, чтобы получилось… правильно. Это приходит ко мне, когда я молюсь в церкви.

— И как часто с тобой такое случается?

— Иногда, — я вновь неопределённо пожал плечами. Несмотря на всё произошедшее, воспринимать меня как взрослого, как условно равного себе, император не мог, и я бесстыдно этим пользовался. Будь мне не семь, а тридцать семь, спрашивали бы меня, вероятно, совсем по-другому, не глядя на родственные связи и мнение остальной семьи. А так — что возьмёшь с маленького ребенка, удобная, чёрт побери, позиция. — Редко… По-разному бывает.

Я сделал вид, что окончательно запутался в словах, и смущённо замолчал. Это был как раз тот случай, когда любое слово могло быть обращено против меня, и лучше жевать, чем говорить.

— И что ты… видишь?

— Я не вижу… просто знаю… иногда…

— Например?

— Например, мне навеяло, что в морских водорослях может содержаться новый полезный элемент, — я на секунду замолчал, пытаясь понять, как мне соскочить с опасной темы, после чего сам пошёл в словесное наступление. — Всё, что мне… спускается свыше, я тут же тебе передаю, что ты ещё от меня хочешь? Я не всеведущ, не Господь Бог и даже не новый пророк! А то что я тебе реформу орфографии предложил, так для этого никакими высшими знаниями обладать не нужно!

Император, кажется, совсем прибитый к спинке кресла моим криком, растекался в нём и некоторое время сидел без движения, тупо глядя в стену перед собой, после чего вдруг подобрался и уже осмысленно, посмотрев мне в глаза, произнёс: — Значит так, с сегодняшнего дня будем делать по-другому. Ни с кем, вообще ни с кем, о своих озарениях разговаривать не будешь. Рядом с тобой при любом выезде из Зимнего будет находиться Воронцов и четвёрка гвардейцев. Все интересные мысли будешь излагать письменно и передавать мне курьером или лично. Понятно?

— Понятно, — я тяжело вздохнул, кажется, моей свободе приходил конец. — Чего уж тут непонятного.

— Дальше, — Александр задумчиво постучал пальцами по столешнице, — первый этап твоей задумки с родильным госпиталем спустя почти год его существования можно признать успешным. Соответственно, можно переходить ко второму — к обучению персонала для госпиталей других российских городов.

— Да, я как раз хотел… — начал было я.

— Вот письменно все свои предложения и изложишь.

— А как же мой егерский взвод?

— А что с ним? Играйся, я не против, до смерти только господ офицеров не загоняй. Посмотрим, что из твоей задумки получится.

В общем, следующие месяцы стали для меня крайне сложными в первую очередь в психологическом плане. Стенки прозрачной клетки вокруг меня буквально на глазах стали толще, выпускать из Зимнего меня начали — по личному распоряжению императора — только под натуральным конвоем из десятка бойцов. Сначала это были измайловцы, однако мои подшефные они всё же являлись пехотным полком и в качестве конвоя не годились, потому вскоре были заменены на специально отобранных для этого дела солдат конногвардейского полка. И это при том, что сам Александр личную охрану часто-густо вообще игнорировал — непростительная легкомысленность, на мой взгляд, впрочем, я-то знал будущее — и порой выходил гулять в город совершенно без какой-либо охраны. Получается, что меня охраняли куда более строго, чем императора, и, естественно, это изрядно давило мне на психику.

Во-вторых, у меня появился штатный секретарь и пара посыльных. И вообще меня, я так понял, опять же по инициативе брата, очень аккуратно отрезали от всех практических действий, оставив только генерацию идей и дистанционный контроль. Единственное место, куда меня стали стабильно выпускать — это на службы в Петропавловский собор внутри одноимённой крепости. Такой вот ироничный выверт от самой жизни — не веришь, будешь посещать церковь чаще.

На деле выглядело это так: придумал что-то — напиши, передай кому надо, там сделают и отчитаются. Тоже в письменном виде. А сам ходить куда-то, кем-то руководить, что объяснять лично — ни-ни. Постепенно пришло понимание, что Александр боится не столько «за меня», сколько «меня», боится, чтобы я где-нибудь чего-то не ляпнул лишнего и не подставил таким образом весь императорский дом и лично императора. С одной стороны, осуждать его за такую осторожность сложно, с другой — мне-то от этого было не легче.

Формирование опытного егерского взвода закончилось к новому году. Уже к середине ноября отсеялись все, кто посчитал это начинание слишком сложным или бесперспективным для себя, — «в деле» осталось семьдесят девять кандидатов из первоначальных трёх сотен — и дальше пришлось заниматься выбраковкой уже самостоятельно. Так, например, четырнадцать человек отсеяли по итогу трёхсоткилометрового марша по маршруту Петербург — Великий Новгород — Петербург, с которым, чтобы получить зачёт, нужно было справиться за пять дней. Получилось это не у всех.

Дальше были тесты по общефизической подготовке, стрельбе и фехтованию. Постепенно количество претендентов уменьшалось, пока в двадцатых числах декабря — как раз перед Рождеством, что я счёл добрым предзнаменованием — я не получил заветное число тридцать четыре. Три отделения по десять человек, с командирами отделений и командиром взвода.

После новогодних праздников уже постоянному составу офицерской части выдали новую форму и принялись учить ещё более активно. Я хотел в своих подопечных впихнуть как можно больше полезных в будущем знаний, поскольку общее их образование откровенно хромало на обе ноги.

При всём этом моё непосредственное участие в процессе было сведено к минимуму. Так, например, я высказал пожелание, чтобы егерям дали кое-какие основы рукопашного боя: предложение передали по инстанции, бюрократический механизм крутанулся, и откуда-то возникла пара донских казаков, видимо, неплохо смыслящих в соответствующей области. То же самое было, когда я возжелал дать будущим офицерам егерского полка кое-какие полезные, как мне показалось, знания в медицине. Тут был вызван Нестор Максимович и несколько его врачей, уже год трудящихся под руководством светила российского акушерства, и офицерам был прочитан курс лекций о первой помощи при ранениях, о самых распространённых в войсках болезнях и о мерах, которые необходимо принимать для сохранения здоровья своего и подчинённых солдат. О важности чистоты, кипячения воды и мытья рук с мылом.

Кстати, о медицине. Как-то так неожиданно получилось, что именно это направление стало основным в моей «работе» зимой-весной 1804 года. Для начала я предложил учредить отдельное министерство здравоохранения, поскольку резоны вхождения медицинской коллегии, учреждённой ещё при Екатерине, в структуру министерства внутренних дел мне казались крайне сомнительными. Это решение, однако, по заведённой у нас традиции ничего не делать быстро, зависло на неопределённый срок.

Вторым делом — по счету, а не по важности — стало составление доклада об английском опыте вакцинации с использованием коровьей оспы. Естественно, в двадцать первом веке я знал о единственной болезни, уносящей ранее тысячи и десятки тысяч жизней, которую человечеству удалось искоренить полностью. Вот только когда именно были проведены первые опыты с использованием коровьей оспы, я точно не помнил: где-то на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков.

Однако, если знаешь, что искать, и даже — где искать, найти искомое оказалось не так сложно. Оказалось, что Дженнер уже не только провёл свой первый эксперимент в этой области — это случилось в год моего рождения, — но даже успел накопить кое-какой опыт в этом направлении.

Узнав об этом, я тут же написал Александру о срочнейшей необходимости вводить поголовную вакцинацию в России. Понятно, что ближайшие годи ни ста, ни даже семидесяти процентов населения мы охватить не сможем — банально, врачей у нас столько нет — однако двигаться в этом направлении просто обязаны.

— «Лучшим примером тут была смерть Петра II. Если уж даже императоры умирают от этой хвори, то, естественно, наша Богом посланная», — ссылка на Бога никогда лишней не будет в таком деле. Я старательно орудовал гусиным пером, выводя строчки на листе очередного доклада императору, — «обязанность — искоренять её всеми доступными способами».

— Твою мать! — выругался я, посадив на документ кляксу. Писать перьями, да ещё и по местной бумаге, на поверхности которой местами попадались ощутимые включения недостаточно качественно перемолотого сырья, было настоящей мукой. — А ладно, чёрт с ним, там перепишут…

В таком режиме ограничения свободы прошёл весь 1804 год. Сначала — первые полгода — я жутко бесился от нехватки впечатлений и информации, а потом как-то привык смотреть на мир сквозь сухие строчки отчётов.

Все мои попытки как-то вырваться из этой клетки полностью провалились: Александр оставался глух к моим просьбам, и на все жалобы отвечал только, что я ещё слишком мал для осознания всей ситуации и классическое: «вырастешь — сам поймёшь». Самое грустное, что и винить мне было, по сути, некого, сам загнал себя в такое положение неумением сдерживать свои эмоции. Вот что стоило придержать свои прогрессорские порывы до того момента, когда Николаю предоставят большую самостоятельность и мои действия не будут столь уж вопиюще заметны на фоне других детей.

Единственным светлым моментом в тот абсолютно серый, под стать традиционной питерской погоде, стал выход монографии Василия Михайловича Севергина, посвящённой открытию нового химического элемента и основным его свойствам, экспериментально определённым автором работы. Моё имя, естественно, в работе не упоминалось, что, с одной стороны, было немного обидно, а с другой, абсолютно естественно. Было бы странно привлекать внимание всего научного мира ко мне в тот момент, когда Александр всеми силами меня пытался спрятать.

Что же касается уже начатых проектов, то они даже без меня — как это ни печально осознавать — постепенно продвигались вперёд. Ещё в конце осени 1803 года на обучение в госпитальное училище был набран первый курс будущих акушерок. Вот только пол они были самого что ни на есть мужского. Идею привлечения к организации народного здравоохранения молодых девушек мне полностью, совершеннейше зарезали, мотивировав это тем, что невместно молодых девиц привлекать к бабичьему делу. Мол, не может женщина работать одна без мужского пригляда, в серьёз её никто воспринимать не будет, да и кто их тогда замуж возьмёт? Что сказать… Дикие времена, патриархальные взгляды, почему-то считается, что буквально любое появление молодой незамужней девушки мгновенно ведёт к разврату и попранию общественной морали.

А ведь я планировал на этой же базе впоследствии готовить медсестёр и санитарок для нужд армии, чтобы любая рана на поле боя не означала смерть или ампутацию, как это происходит сейчас. Однако против системы, даже такой ущербной, не попрёшь. Впрочем, может быть, местным действительно виднее.

Мой экспериментальный взвод спустя год наконец вышел на те показатели, которых я от молодых офицеров и хотел добиться. За это время «курсанты», как я их мысленно называл, приобрели физические кондиции, для этого времени считавшиеся ранее просто немыслимыми. Они бегали по лесу как лоси, нагруженные здоровенными рюкзаками, отлично стреляли — егерей я вооружил штуцерами, посчитав, что меткость и дальность стрельбы для них важнее, чем скорострельность — прилично научились фехтовать и драться без оружия. А уж сколько всяких полезных знаний в них впихнули за этот год и вовсе не счесть. Но самое главное даже не это. За год была более-менее отработана методология подготовки будущих егерей, и это значит, что можно было переходить ко второму этапу.

Теперь каждый из оставшихся во взводе офицеров — за год по состоянию здоровья или по собственному желанию сошли с дистанции ещё шесть человек — должен был найти себе пять будущих подчинённых. Да, экспериментальный взвод с благословения императора разворачивали в экспериментальную роту, численность которой должна была составить почти две сотни штыков. Предполагалось, что к тридцати офицерам добавятся полторы сотни старших и младших унтер-офицеров, а потом — если Бог даст и всё пройдёт гладко — ещё через год три-четыре сотни рядовых и капралов, что уже даст полноценный легкопехотный батальон. Впрочем, до этого нужно было ещё дожить.

Интрелюдия 2

Что бы там кто ни говорил, но императорская семья — это тоже люди, и, соответственно, ничего человеческое им не чуждо. В конце декабря в Зимний дворец, так же, как и во многие другие дома России и прочих христианских стран, пришел рождественский дух. Настроения дополнительно добавляла природа, расщедрившаяся в кои-то веки на отличную зимнюю погоду. Температура на улице несколько дней подряд держалась в районе комфортных минус пяти по Цельсию, ночью выпал снег, а утром нависшие над городом серые тучи неожиданно растянуло, и на радость людям на небе выглянуло солнце, вид которого жители Петербурга, казалось, уже давно позабыли.

Этим утром император вместе со своей женой проводили время за чаем и чтением. Редкий случай семейной идиллии, если вспомнить про тяжелые взаимоотношения в венценосной чете, объяснялся очень просто. На прошлой неделе Александр в очередной раз поссорился со своей «официальной» любовницей Марией Антоновной Нарышкиной, заподозрив ту в неверности. Учитывая, что Нарышкина состояла в официальном браке — собственно, Нарышкина — это фамилия мужа, в девичестве женщина носила фамилию Святополк-Четвертинская — обвинения эти на взгляд постороннего человека выглядели весьма экстравагантно.

Вообще Мария Антоновна была женщиной крайне интересной. Она была признанным эталоном красоты в Петербургском высшем свете, Кутузов в своей переписке называл ее ангелом, Державин посвящал стихи, а сколько воздыхателей так и остались тайными, понимая, что соревноваться в любовных делах с императором — дело неблагодарное, наверное, и посчитать невозможно. Причем если в первые годы их связи Александр ревниво оберегал свой «пост» подле прекрасной дамы, то впоследствии он стал куда более снисходительным. Говорят, однажды он поймал Нарышкину на — а может и под, кто знает — своем адъютанте Ожаровском, однако особого значения этому не придал, типа дело-то житейское. Вроде как из трех доживших до взрослых лет детей Марии Антоновны Александр неофициально признавал отцовство двух — Эммануила и Софии — выделив мужу любовницы пособие в триста тысяч рублей и наказав тратить его именно на них. Все-таки начало девятнадцатого века было интересным временем.

Так вот, в то утро венценосная чета в молчаливой идиллии наслаждалась чаем, когда в их покои, крича, смеясь и толкаясь, влетела толпа детей, среди которых были Анна, Михаил, их друзья по играм Эдуард и Юлия Адлерберг, и что Александра впечатлило больше всего — Николай. За всесокрушающей толпой детей пытались угнаться воспитатели, однако расшалившиеся подростки — старшей было девять, а младшему — шесть — на крики взрослых не обращали никакого внимания.

— Саша, — обращаясь к императору на бегу, крикнула девятилетняя Анна, — мы идем кататься с горки. Там на набережной нам насыпали горку, пошли с нами!

Император на это предложение только усмехнулся. Идея пойти съехать пару раз на деревянных салазках с горки звучала весьма заманчиво, вот только одеваться и уходить далеко от камина, пышущего теплом, было откровенно лень.

Неожиданно вымахавший к своим восьми с половиной годам уже под метр сорок Николай остановился, по-детски забрался с ногами на стул и принялся декламировать, закрыв глаза и придерживаясь за спинку, чтобы не упасть.

— Мороз и Солнце — день чудесный, Еще ты дремлешь, друг прелестный, Пора, красавица, проснись, Открой сомкнутый негой взор, Навстречу северной Авроре, Звездою севера явись.

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, На мутном небе мгла носилась, Луна, как бледное пятно, Сквозь тучи мрачные желтела, И ты печальная сидела…

Посреди стихотворения великий князь открыл глаза, и как-то так получилось, что взгляд его упал на Елизавету Алексеевну, с которой еще со времен открытия родильного дома у него сложились теплые, можно даже сказать дружеские отношения. Выглядело это так, как будто мальчик посвящает стихи именно ей.

— А нынче… погляди в окно: Под голубыми небесами Великолепными коврами, Блестя на солнце, снег лежит; Прозрачный лес один чернеет, И ель сквозь иней зеленеет, И речка подо льдом блестит.

Взоры присутствующих совершенно невольно обратились в сторону окна. Леса там не было, зато белых снежных ковров — сколько угодно, да и Нева действительно блестела на солнце, скованная льдом.

— Вся комната янтарным блеском Озарена. Веселым треском Трещит затопленная печь. Приятно думать у лежанки. Но знаешь: не велеть ли в санки Кобылку бурую запречь?

Печи в комнате, понятное дело, не было, но зато имелся камин, который действительно очень уютно потрескивал. Николай повернул голову к Александру и продолжил.

— Скользя по утреннему снегу, Друг милый, предадимся бегу Нетерпеливого коня И навестим поля пустые, Леса, недавно столь густые, И берег, милый для меня…

По окончании стихотворения великий князь картинно раскланялся, с улыбкой принимая бурные овации зрителей, после чего спрыгнул на пол и, подняв вверх кулак, прокричал:

— Вперед! Кататься с горки! — и вся малышня, вновь загалдев, бросилась на выход.

— Ну просто татаро-монгольский набег, — усмехнувшись, пробормотал Александр; императрица со слегка зарумянившимися щеками — не так часто ей посвящают стихи — только кивнула. — Набежали, пограбили и усвистали за горизонт.

«Пограбили» — это он, конечно, немного преувеличил: несколько пряников, испарившихся вместе с детьми, на полноценный грабёж явно не тянули.

— Ваше императорское величество, — в дверях появился растрепанный Воронцов. — Прошу простить за этот набег, дети совершенно расшалились, мы буквально не смогли их поймать.

— Ничего, Семен Романович, все нормально, — успокаивающе кивнул император, — это же дети — бывает. Что ж, составлять информационные сводки и подбирать специалистов оказалось проще, чем уследить за бандой малолетних головорезов. Может, чаю? У нас еще есть немного пряников, благо некоторую часть сладкого нам великодушно оставили.

— Прошу простить, однако я должен присматривать за подопечными. Ваши величества, — Воронцов кивнул и побежал догонять далеко уже убежавшую группу детей.

Александр кивком отпустил графа, несколько минут еще посидел в кресле, после чего встал и подошел к окну. Там внизу, на набережной Невы, под присмотром десятка взрослых — воспитатели плюс охранники Николая — вовсю резвились дети. Специально для них была насыпана большая, в два человеческих роста, горка, которая начиналась сверху и спускалась вниз на лед реки. Вооруженные деревянными санками, дети со смехом и визгом съезжали с горки, с удовольствием барахтаясь в свежем пушистом снегу.

— Как тебе неожиданные поэтические таланты Ники? — спросил император, не оборачиваясь.

— Прекрасно, настоящий талант! — тут же отозвалась Елизавета Алексеевна. — Обязательно нужно будет записать, а потом издать в дворцовом листке. Великолепный слог, а как подобраны эпитеты и, главное, — как в тему!

— Действительно, — согласился император, — а так бросишь взгляд и кажется, что обычный ребенок, ничем от других не отличается.

— Обычный, — рефреном отозвалась женщина, — только очень талантливый.

— Это да, этого не отнять, — очень тихо пробормотал Александр. Сколько он еще сможет продержать брата практически под домашним арестом? Когда тот взбунтуется? Не было ли сегодняшнее представление завуалированным предложением к переговорам? От этого с виду обычного восьмилетнего мальчугана можно было ожидать чего угодно.

Глава 11

То, что в 1804 году не началась очередная война с Наполеоном, меня изрядно озадачило. То ли я где-то уже успел поменять историю, то ли напутал по срокам. Впрочем, уже весной 1805 международная обстановка стала отчетливо накаляться. Корсиканец собрал в Булонском лагере на берегу Ла-Манша уже 50000 штыков, и не хватало только флота – как транспортного, так и военного, – чтобы одним рывком перепрыгнуть канал и принести англичанам огонь раздуваемой ими континентальной войны поближе к собственному дому.

Еще с конца прошлого года в Петербурге оживились дипломаты, и не нужно было быть гением, чтобы понять всю подноготную ситуации. Бритты, всерьез обеспокоившись за свою пятую точку, спешили создать очередной антинаполеоновский союз, чтобы закидать корсиканца пушечным мясом. Иностранным, естественно.

При этом с начала 1804 года Россия уже находилась в состоянии войны с Персией, и где-то там на юге русские войска сражались, как это ни иронично для попаданца из будущего, за Грузинское царство, которое несколько лет назад еще вроде бы Павел принял под руку российских императоров. Впрочем, нужно признать, что далекая периферийная война никак на жизнь в столице не влияла.

Именно в этой ситуации я первый раз в жизни попробовал активно повлиять на международную политику Российской империи и не допустить ее вступления в безнадежную – хорошо обладать послезнанием – войну. В своих силах что-то реально изменить я сильно сомневался, однако поговорить, очень аккуратно, с императором, наедине, так чтобы мои геополитические – тут и слова-то такого еще нет – выкладки никто посторонний не услышал, мне казалось, что я обязан.

— Заходи, Ники, — император, как обычно, сидел за большим письменным столом, стоящим у окна, и внимательно изучал какой-то документ. Я молча зашел внутрь, обернулся и движением руки отослал стоящего тут же лакея. Тот, мгновенно уловив, что от него хотят, – я всегда удивлялся этой способности местной прислуги понимать хозяев без слов, буквально с полувзгляда – кивнул и, покинув свой пост, вышел из гостиной, соседствующей с рабочим кабинетом Александра. Как я уже упоминал, планировки в этих дворцах были те еще. – Садись. Мне передали твою записку, о чем ты хотел поговорить?

Последнее время мы с братом встречались нечасто. Я осторожничал, боясь как-то прогрессорствовать или выдавать пророчества, потому что опасался, что следующий раз меня вообще могут запереть в покоях и не выпускать ближайшие лет десять, до наступления совершеннолетия, например. А оно тут в шестнадцать. Потом неожиданно для себя обнаружив на новогодние праздники, что такая привычная сладость, как шоколад, в виде плиток и конфет тут напрочь отсутствует, и доступен – ну как доступен, доступен только избранным ввиду немалой цены – только жидкий вариант этого лакомства, я на два месяца погрузился в кулинарные эксперименты, благо на кухне Зимнего Дворца было все для этого необходимое.

Оказалось, что приготовить привычный, самый обычный для человека будущего шоколад не так-то легко. Сам рецепт прост – какао-масло плюс какао-порошок, остальное можно добавлять по вкусу. Собственно, можно даже без какао-порошка обойтись и получится белый шоколад, однако именно в главном ингредиенте лакомства и оказался самый затык. Добывать масло из какао-бобов никто из местных не пробовал. Ну или пробовал, и у него не получилось, такое тоже возможно. В итоге у меня ушел целый месяц – благо я знал, что это технически возможно, иначе бы три раза плюнул на все – чтобы отработать технологию, и потом еще несколько недель на окончательное составление рецептуры. Казалось бы – что проще, однако у меня ушло в мусорку несколько килограмм сырья – недешевого, на секундочку – просто пока я не вспомнил, что шоколад нужно топить на водяной бане, и после этого дело пошло.

Ко дню коронации Александра, который тут считается праздником, 12 марта, я, хорошенько подготовившись, выкатил в качестве подарка целый стол с различными шоколадными конфетами. Черный шоколад, молочный, с орехами, с изюмом и даже с кусочками печенья – в общем, на любой вкус.

Без ложной скромности скажу, что «русский шоколад», как я назвал этот десерт в высшем обществе Петербурга, произвёл настоящий фурор. Местные, даже те, кто принадлежал или как минимум причислял себя к элите, всякими новинками, в том числе кулинарными, были не избалованы, ну а лучшей рекламы, чем с удовольствием поедающий шоколад император, в это время и придумать невозможно.

Ну и, конечно, как человек из насквозь капиталистического будущего, я решил это свое изобретение монетизировать. Заработать, так сказать, некоторое количество дензнаков, которые в будущем мне совершенно точно пригодятся.

Для этого я попросил пригласить во дворец самых модных в тот момент в Питере кондитеров – господ Вольфа и Беранже, недавно переехавших в Россию из Швейцарии, чье заведение находилось в самом центре, в доме номер 18 по Невскому проспекту. Хорошо иметь такой мощный административный ресурс – кто б отказал, когда его просят в императорский дворец приехать.

Переговоры надолго не затянулись, мне достаточно было зайти в комнату и спросить.

— Господа, вы хотите стать очень богатыми людьми? — И мои собеседники тут же поплыли, как тот же шоколад в горячих женских ручках.

В общем, мы договорились, что учреждаем новую кондитерскую компанию, в которую я вкладываю рецепт твердого шоколада и монопольное право его производства и продажи на территории империи, а также десять тысяч рублей, а они – свой опыт, время и связи в индустрии. Уговаривать никого не пришлось: естественно, до профессионалов уже докатились слухи о новом лакомстве, и они сами готовы были продать за него душу. Таким образом, в апреле 1805 года родилась компания «Русский шоколад», которая достаточно быстро завоевала солидный кусок рынка сладостей сначала в Питере, потом в Москве, открыла в 1808 году свою фабрику, а в десятых годах вышла на международный рынок. Мне в этой компании принадлежали скромные шестьдесят процентов.

Отдельного рассказа стоит история о том, как я эти десять тысяч для вложения в дело добывал. Как я уже упоминал, содержание великого князя составляло на тот момент 50000 рублей в год. Огромные деньги, если вдуматься. Например, зарплата более-менее квалифицированного рабочего составляла 30-40 рублей в месяц. Военные получали чуть больше. Пуд муки стоил 20-30 копеек в зависимости от качества и времени года и так далее. Из озвученной суммы, правда, вычиталось мое содержание – стол, одежда, зарплата слугам, траты на благотворительность и прочее – но было очевидно, что «полтинник» в год я не трачу никак.

После долгих расспросов оказалось, что есть некий фонд – а там уже к этому времени больше двухсот тысяч накопилось, – куда уходят остатки денег, и к которому я получу доступ только по совершеннолетию. Попытки убедить сначала Воронцова, а потом и брата в разумности и обоснованности такой траты – вернее, вложения, – подкрепленные выкладками и цифрами бизнес-плана, полностью провалились. Высшее дворянство империи, эта, мать ее, белая кость и голубая кровь, считало участие в торговом бизнесе делом недостойным. В крайнем случае, зерно можно было продавать, выращенное у себя в поместье. Запретить мне это делать они вроде как и не могли, но и способствовать отказывались напрочь. Мрак и ужас.

Спасла ситуацию совершенно неожиданно Елизавета Алексеевна – жена Александра, которая, узнав о моих затруднениях, с легкостью предложила мне ссудить «десятку» до совершеннолетия, благо для императорской супруги сумма была вполне подъемная. Узнав об этом, император, скрипя зубами – бог знает, о чем он потом выговаривал жене тет-а-тет – приказал выдать мне мои же десять тысяч, и занимать в итоге у невестки не понадобилось.

Так что, занятый своим «сладким» проектом, более серьезные государственные дела я напрочь игнорировал. Демонстративно – мол, закрыли меня в клетке, ну и крутитесь тогда без моих подсказок. Впрочем, если быть честным, на мне свет клином не сошелся, это я тоже понимал отлично. Так зимой 1805 года было создано, вернее, выделено из Министерства внутренних дел, Министерство общественного здоровья, в ведение которого был отдан надзор за госпиталями, обучение медицинского персонала, борьба с эпидемиями и прочее. Министром, что меня особенно порадовало, назначили моего давнего знакомого Амбодика-Максимовича, а это означало взятие государством глобального курса на внедрение опробованных в нашем родильном госпитале новинок. Ну как нашем? Меня уже от этого дела давно отставили, и даже краткие отчеты присылать перестали. Ну ладно, как говорится – делай доброе дело и бросай его в воду. Вот и медицинское направление в глобальном плане ушло от меня в свободное плавание. Опять же, за будущую вакцинацию я был спокоен, Нестор Максимович, если его, конечно, российские бюрократы не сожрут, обязательно это полезное дело доведет до воплощения в жизнь. Ну а если нет, придется этим потом самому заняться, без борьбы с оспой мы все равно не обойдемся.

— Хотел спросить, ты уже договорился с англичанами или еще нет?

Александр посмотрел на меня долгим взглядом, как бы пытаясь просветить насквозь и понять наконец, кто перед ним находится. Когда пауза стала уже неприличной, император ответил вопросом на вопрос.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть глаза, есть уши и есть мозг, чтобы всем этим богатством пользоваться, — попытался ответить я уклончиво, однако вопросительно поднятая вверх монаршая бровь намекнула, что его такая отповедь не устроит. – Ой, да Господи! Наполеон угрожает переправой через Ла-Манш, адекватной сухопутной армии у них нет, что они будут делать? Искать пушечное мясо на стороне – тут не нужно быть провидцем, чтобы это понять. В первую очередь мы с цесарцами, потом пруссаки. Ну и ты, конечно же, как более молодой и неопытный, тем более еще ни разу не получавший тумаков от корсиканца, выглядишь как самая простая цель. Франц-то уже отгреб пару раз, и теперь будет, пожалуй, поосторожнее, впрочем, не факт.

Ну да, я-то знал, что австриякам еще не раз прилетит от французов, поэтому мог спокойно раздавать такие прогнозы.

Александру явно не понравилось то, как я охарактеризовал его и австрийского коллегу, однако после короткого размышления признал.

— В начале апреля договор подписали.

— Не успел, — я поморщился, нужно было раньше думать, а то заигрался в шоколадного магната и упустил момент. – Франц в деле?

— Его императорское величество…

— Ой, да брось!

— Франц думает.

— Понятно… Соскочить как-то можно?

— Что ты имеешь в виду? — Голос Александра резко охладел. Выросший на идеалах рыцарства, ставший слишком рано императором мальчик слишком высоко ставил свою честь… И слишком низко – к сожалению – непосредственные интересы страны и жизни ее сынов.

— Скажи, пожалуйста, вот только честно, представь, что я вообще ничего не знаю и не понимаю в международных отношениях, зачем нам воевать с Наполеоном?

— Наполеон – узурпатор, — вдохновенно начал крестный, как будто только этого и ждал. – Он опасный революционер, причастен к казни законных правителей Франции. А прошлогоднее убийство герцога Энгиенского – это просто что-то невообразимое. Да он просто опасен, корсиканец уже подчинил себе Испанию, Северную Италию, Нидерланды, часть германских государств, разве можно это так оставить?

— Хорошо, — я прервал этот фонтан красноречия, – я уже понял, что лично ты считаешь существование на этом свете императора Бонапарта личным оскорблением, прекрасно. Но, Александр, смею тебе напомнить, что ты ведь правитель страны. Правитель Российской империи, и в первую очередь ты должен думать о благе государства. Вот скажи мне, какая выгода России от войны с Францией?

Видя полное непонимание в глазах брата – он явно не рассматривал этот вопрос с такой стороны, – я попытался уточнить.

— Ну вот, завтра мы победили, Бонапарт разгромлен, подписываем мирный договор, на внесении каких статей ты будешь настаивать в первую очередь.

— Возвращение Франции в границы 1792 года…

— Так, это выгодно австриякам и голландцам, ну и англичанам, конечно, я так понимаю, что они за свой Ганновер радеют, так? Что еще?

— Возвращение на трон Франции Бурбонов…

— А это только англичанам выгодно.

— Еще договорились после победы над Наполеоном установить в Европе справедливый порядок…

— Пиздец… — я не смог сдержать эмоций. Вот бы еще Россия воевала за справедливый европейский порядок Англии. – «Черт, а ведь Павел был, судя по всему, гораздо более вменяемым императором, во всяком случае, что касается внешней политики. Может, и правда нужно было попытаться его спасти. Вот только как — непонятно».

— Что?! — Император, никогда не слышавший от меня таких слов, удивленно задрал брови.

— Давай я тебе расскажу, как я вижу европейскую политику со своей колокольни, ты только послушай, не перебивай, — Александр кивнул. – Англии выгодно, чтобы на континенте шла война, пусть все воюют со всеми, как можно дольше и желательно с неопределенным результатом. Тогда обеим сторонам можно свою продукцию продавать, кредитами потихоньку подкармливать, а под шумок откусывать колонии по всему миру и основывать свои. Против Наполеона британцы ополчились только потому, что он сначала полез в их огород. Тот же Египет, Испанию, Ганновер, даже если взять, островитяне считают своей зоной интересов и отдавать ее кому-нибудь не собираются, а уж теперь, когда Бонапарт декларирует желание перепрыгнуть через канал – он стал английским врагом номер один. Бритты с ним никогда не замирятся и не успокоятся, пока не удавят. Это в целом понятно и внутреннего отторжения не вызывает?

Император отрицательно покачал головой.

— Теперь насчет участия России в этом деле. Конкретно наша страна ничего, кроме морального удовлетворения, выиграть в этой войне не может. Мы не сможем присоединить к себе какой-нибудь Вюртемберг или ту же Голштинию, нам сделать этого не дадут ни Пруссия, ни Австрия, своей территорией тоже не поделятся. Все плоды победы заберут себе другие страны, а мы останемся в дураках и даже больше того… Вот представь, завтра Франция повержена, казаки гуляют по Монмартру и моют лошадей в Сене, как ты думаешь, против кого в отсутствии Наполеона все остальные страны будут «дружить»? Или ты веришь, что англичане и дальше будут нас субсидировать после того, как в русских штыках отпадет надобность?

— И что ты предлагаешь? — По лицу Александра было понятно, что вот эти все геополитические расклады значат для него куда меньше, чем судьба одного герцога Энгиенского. Черт побери, правы были большевики, дворяне Франции русскому императору были гораздо ближе и важнее, чем русское быдло. Осознавать это было… Горько. – Бросить все европейские дела? Позволить французам высадиться на Острове? Как мы потом справимся с корсиканцем без английских денег? Они предложили 1250000 за каждые выставленные нами 100000 штыков.

— Александр! — Я практически взвыл. – Ну как же так, неужели история тебя ничему не учит? Не получится у Наполеона преодолеть Канал, нет у него достаточного флота.

— У испанцев есть, — успел вставить император.

— Потопят англичане испанский флот к едрене фене. Нельсон. Как котят. А даже если узурпатор поймает момент и… Нет, представь, что завтра с неба спустились ангелы и перенесли Наполеона вместе с его стотысячной армией на острова, и он в процессе десанта не потерял ни одного человека. Что дальше? Как эту армию снабжать? А как сдерживать удар Австрии, Пруссии и всех остальных в спину французам? Уж не думаешь ли ты, что европейские страны упустят такой момент расквитаться с обидчиком? Набегут – затопчут. Ну а Лондон… Даже если французы сожгут Лондон, я плакать не буду. А вот если они сожгут Москву…

— Да как у тебя вообще язык поворачивается такое говорить? — Зашипел в ответ Александр. – Ты что, предлагаешь мне предать союзника? Совершить бесчестный поступок и покрыть себя позором?! Никогда такого не будет!

— Ты готов положить ради этого армию?

— Мы воюем там, чтобы не пришлось воевать здесь, — император тяжело вздохнул. – Как раз чтобы не пришлось оборонять Москву, и нужен этот союз и эта война. И я тебе больше того скажу, я готов смириться с доминированием англичан на море, которое нам непосредственно никак не грозит, а вот с доминированием французов на суше – нет.

— Я тебя понял, брат, — я нахмурился и встал со стула. Очевидно, что обсуждать тут нечего. Собственно, попытка была глупой и наивной – да, Господи, у нас министр иностранных дел – поляк, русофоб, который чуть ли не в открытую говорит об этих своих взглядах, – но, с другой стороны, я и не предпринять ее не мог. – Я тебя тогда только об одном попрошу – не пытайся командовать сам. Пусть тот же Кутузов командует, у Михаила Илларионовича и опыт есть, и талант. Жаль, Суворов не дожил…

Бог его знает, повлиял ли этот разговор на общий ход истории – не настолько хорошо я ее помнил – однако в начале осени Австрия и Россия объявили Франции войну. Войну, как я знал, просто обреченную на поражение.

С другой стороны – я даже не знаю, с чем это было связано – мне неожиданно выдали послабление в моем режиме полуофициального домашнего ареста. Нет, конвой убирать никто и не подумал, однако, как минимум, по городу я теперь мог передвигаться более-менее свободно. Ну, под надзором Воронцова, естественно, однако Семена Романовича я уже давно считал скорее своим другом, чем воспитателем.

История потихоньку катилась по уже знакомым мне рельсам.

Глава 12

Естественно, меня никто не послушал. Все мои разговоры, советы, увещевания канули в Лету без какого-либо следа, не оставив на историческом полотне даже мелкого мазка. Впрочем, последнее это не точно, поскольку определенных данных о потерях «тогда» и «сейчас» у меня не было. С другой стороны, на взгляд дилетанта события развивались именно так, как я их помнил с прошлой жизни.

Сначала Наполеон поймал армию Мака у Ульма. Потом были короткие танцы, соединение союзников и Аустерлиц. Была у меня мысль попросить Александра ни в коем случае не принимать бой у селения с таким именем, но я подумал, что это будет… Слишком. Только недавно мне выдали билет на свободу, и возвращаться под домашний арест не хотелось совершенно. Так что улыбаемся, как говорится, и машем, улыбаемся и машем.

Вместо большой геополитики, от которой меня достаточно грубо отставили, этой осенью я занялся делами коммерческого характера. Достав с дальней полки свой блокнот с потенциальными изобретениями, в который я записывал приходящие иногда в голову интересные идеи, я принялся перелистывать его, подбирая изобретение или открытие, которое можно совершить по-быстрому, пока брат отправился на войну, и пригляд за мной не такой строгий.

Чего в блокноте — на самом деле за годы разросшемся до приличной толщины папки — только не было. Начиная от всякой мелочевки канцелярской: скрепки, там, кнопки, скоросшиватели — и прочей лабуды: мясорубок, механических стиральных и посудомоечных машин — и других бытовых приспособ; военных новинок типа той же пули Минье, с прицелом под которую я и вооружил своих егерей нарезными штуцерами, и боевых ракет, где я помнил только состав толкающей смеси: селитра и сахар в неизвестной пропорции, которую ещё предстояло подобрать; и заканчивая фундаментальными научными открытиями наподобие таблицы Менделеева.

Однако при всем богатстве выбора на самом деле подходило мне совсем немного потенциальных изобретений. Некоторые были слишком сложны в воспроизводстве или внедрении и требовали многих лет на доработку до возможности их практического использования. Некоторым появляться на свет было еще откровенно рано, под них еще не было потребителя. А некоторые были слишком теоретические и не предполагали материальную отдачу в каком-то обозримом будущем, при этом опять же грозя вопросами о происхождении необычных знаний. Нужно было что-то простое — как технологически, так и идейно — что можно было бы воспроизвести на практически средневековой производственной базе, и при этом обещающее относительно быструю прибыль. И еще хорошо бы, чтобы управлять этим делом было бы не слишком сложно.

— «Нда», — зависнув над папкой с записями и набросками, мысленно подвел итог я своим размышлениям. — «Маниловщина натуральная получается. Хорошо бы мост построить через реку и чтоб на том мосту бабки пирожками торговали. А на деле — ничего».

В общем, отложив это дело немного на потом, я решил пока проинспектировать уже начатые дела и восстановить, так сказать, старые контакты.

Для начала я заехал на Фонтанку в здание близ Чернышёва моста, где располагалось выделенное в отдельную структуру Министерство общественного здоровья. Выделить-то его выделили, однако по давней русской традиции отдельного помещения для него не предусмотрели, отчего «врачи» всё так же продолжали сидеть под крылом «полицейских». Впрочем, в эти времена МВД было тем еще монстром, отнюдь не ограничиваясь исполнением полицейских функций. Тут была и государственная безопасность — хоть убей, не понимаю, чем они в этом направлении занимались — и цензура, и почта, и пожарная служба, и общий надзор. В общем — всё вместе.

Министр оказался на месте — это я догадался узнать заранее — и я, ничтоже сумняшеся, прошествовал в министерский кабинет сквозь приемную, полную разного рода чиновников, просителей и прочих курьеров.

Тут нужно сделать небольшое нелирическое отступление и рассказать о внутренних взаимоотношениях российских чиновников. Высший по рангу тут никогда не зайдет к низшему, такого просто не может быть. В кабинете у министра даже не было места, где могли бы поговорить условно «равные» люди: кресло хозяина кабинета и стулья для подчиненных и просителей. Ежели двум чиновникам, стоящим на одной ступеньке — не обязательно табели о рангах, тут много факторов учитывалось — необходимо было переговорить друг с другом, то делали они это на нейтральной земле: в ресторации, например, или при встрече у вышестоящего начальника, для повседневной, деловой активности же хватало курьеров.

То есть своим визитом я как бы ставил себя ниже, теоретически, во всяком случае. Вот только правило это к великим князьям применимо было весьма условно. Посмотрел бы я в глаза человеку, который решил бы, что я приехал к министру в качестве просителя.

— Ждите здесь, не буяньте, — бросил я своему конвою в приёмной, Воронцов, естественно, последовал в кабинет министра за мной. — Добрый день, Нестор Максимович, приятно вас вновь увидеть. Как вы тут разобрались уже со всем административным аппаратом?

В глазах профессора в первую секунду, когда я появился у него на пороге, промелькнуло странное испуганное выражение, однако, увидев мой доброжелательный настрой, Амбодик-Максимович тоже расплылся в улыбке. Акушер выглядел неважно, как будто постарел на несколько лет: в волосах прибавилось седины, а под глазами появились тёмные круги.

— Ваше императорское высочество!

— Николай Павлович, я же просил.

— Да… Николай Павлович, очень рад вас видеть. Обжился уже, как видите, закопался в бумаги по самую макушку, заела меня бюрократия, — улыбка на лице министра из радушной превратилась в достаточно кислую. — Совсем научную работу забросил, да и преподавательскую тоже: всё время на разборки с крапивным семенем уходит.

— Ну тут я вам не помогу, Александр смертные казни не одобряет, — немудрено пошутил я, вызвав сначала удивление, а потом — приступ смеха. Видимо, совсем профессора административная работа достала. — Я чего заехал-то. Хотел насчет оспопрививания переспросить. Дело нужное, архи — не побоюсь этого слова — важное!

— Работаем, Николай Павлович. Остро не хватает врачей, привыкших работать по нашей… по вашей методе, — быстро поправился министр. — Соблюдая чистоту и гигиену. Не верят, стервецы, не авторитет я им, говорят, что раз за границей такого нет, так и нам, дескать, не нужно ерундой маяться.

— Так вы им статистику покажите, она же лучше любых слов всё скажет.

— Ой! — Нестор Максимович только рукой махнул. — Что им статистика, особенно иностранцам. Не верят они в нашу способность открыть что-то новое, не верят.

— Тогда, может быть, нужно подвести научную базу под это дело? Написать статью, монографию. Разослать в научные и медицинские журналы? И авторитет ваш вырастет, и польза для отечества.

— Да я как бы уже… — крякнул профессор. Понятно, почему он испугался, когда я вошел, видимо, думал, что я его за излишнюю инициативу ругать буду. Однако, увидев на моем лице лишь заинтересованность и приглашение продолжать, Амбодик-Максимович добавил, — но вот нет времени на научные изыскания. Всё на дела министерские уходит.

— Понятно, нужно будет подумать над вашей проблемой, вы тоже, кстати, подумайте, может, не хватает чего-нибудь. Людей, финансирования… Может, авторитетом кого придавить нужно будет, — на этих словах стоящий до того молча Воронцов предупреждающе покашлял. Ну да, у меня-то авторитета пока не много, и придворного веса вообще нет, но при желании кое-какие рычаги отыскать можно всё равно. — В общем, пишите, не стесняйтесь, чем могу — помогу.

Раскланявшись с министром, я отправился дальше, пройдя еще раз через приемную и поймав на себе кучу совсем уж изумленных взглядов. Пока мы с Амбодиком-Максимовичем общались, тут уже все, естественно, узнали, что это за паренёк под охраной гвардейцев ходит к министрам пообщаться, и в комнату набилось еще больше желающих поглазеть на меня людей. Остается надеяться только на то, что такое зримое проявление благоволения от «семьи» пойдет Нестору Максимовичу, министерству и глобально начатому делу на пользу. Одно только поголовное оспопрививание жителей больших городов могло бы спасти сотни, тысячи жизней, не говоря уже про другие, более сложные, комплексные меры.

Следующим местом, куда я поехал, было Министерство финансов, куда после расформирования Берг-коллегии передали все дела соответствующего направления. Сложно объяснить такой выверт чиновничьей мысли — казалось бы, каким боком разведка и добыча полезных ископаемых к министерству финансов — однако отдельного министерства, ведающего промышленностью империи, у нас не было, поэтому… Ладно, я старался в это не лезть, чтобы не расстраиваться и не ломать себе мозг лишний раз. Потом все равно придется это дело полностью перестраивать, а пока работает как-то, ну и чёрт с ним.

Севергин, проходящий по горному ведомству, как раз недавно вернулся из очередной геологической экспедиции — удивительной энергии человек, нужно признать — и теперь маялся без дела, потихоньку читая лекции по химии и по открытому им йоду в Медико-хирургической академии.

В министерстве финансов Севергина отыскать не удалось — Воронцов только глаза закатывал от такого попрания сословной табели о рангах, по его мнению, я просто должен был вызвать всех интересующих меня особ, а не летать по городу в поисках вчерашнего дня, однако я, засидевшийся в четырех стенах, уже саму возможность проветриться воспринимал как благо — поэтому дальше мы направились в академию.

Медико-хирургическая академия располагалась на правом берегу Невы у места истечения из неё Большой Невки. Внутри, как обычно это бывает, носились толпы очень важных с виду студентов, которые и подсказали нам — делая большие и круглые глаза и косясь на гвардейцев — что как раз в этот момент химик читал лекцию в одной из «больших» аудиторий.

Не став мешать — появление великого князя со всей свитой точно бы сорвало занятие — я скромно подождал химика, который после окончания лекции отвел нас в выделенный ему местным руководством кабинет. Ну как кабинет, это была маленькая коморка метров пять площадью от силы, большую часть которой занимал стол и шкафы с какими-то бумагами. Выглядело это как для светила отечественной химии — откровенно скромно.

Вообще, если сделать небольшое отступление и дать короткую справку по российскому образованию и науке на стыке веков, то, вероятно, зачитывать ее в приличном обществе будет нельзя. Слишком уж часто там будут попадаться нецензурные слова.

Про начальное образование и говорить не буду, в этом деле был вообще мрак и ужас, однако и в плане высшего образования творился сейчас полнейший кавардак. России откровенно не хватало образованных специалистов, причем во всех сферах, при этом вузы почему-то закрывались, как тот же Академический университет, тихо-мирно загибавшийся последние тридцать лет и в этом 1805 году окончательно закрывшийся. Я, когда узнал об этом, тут же принялся строчить доклад Александру, но тот уже ускакал в войска. Проблемы высшего образования империи его в ближайшие месяцы будут интересовать явно не в первую очередь.

Взять хотя бы медицинское образование. При наличии медико-хирургической академии, готовившей военных врачей, подобного же заведения только гражданской направленности в городе не было. «Как такое может быть?» — спросит посторонний, не разбирающийся в проблеме наблюдатель. «А бог его знает», — отвечу я, несмотря на то что искренне пытался во всё это дело вникнуть.

В столице была чёртова куча всяких мелких курсов, институтов, обучающих три с половиной землекопа, и прочих училищ, подобно тому, что возникло при нашем родильном госпитале. Там сейчас училось три десятка будущих акушеров, что по местным меркам считалось более чем солидно. И это при теоретической необходимости в тысячах таких специалистов, на секундочку. А вот единого учреждения, под крышей которого можно было бы выстроить какую-то систему, не было.

Очень хотелось снести всё это нагромождение, разрушить к чертям до основания и сделать заново по-нормальному, по-человечески. Останавливали два аргумента: первый — как справляться без хоть каких-то выпускников на переходном периоде, второй — хрен мне кто позволит это сделать.

— Рассказывайте, Василий Михайлович, чем занимаетесь? Как вам преподавательская стезя? Ещё не весь мозг студенты выели?

Длинный монолог химика я опущу, ничего хорошего он не сказал. Как это у нас часто бывает, особых дивидендов лично ему открытие йода не принесло, геологические экспедиции приносили неплохой доход, однако сорокалетний возраст намекал о необходимости остепениться и осесть, при том что средств на научную и исследовательскую работу выделять никто не хотел и приходилось читать лекции студентам, хоть дело это было во все времена неблагодарное и не слишком денежное.

— А хотите перейти ко мне? — предложил я, неожиданно даже для самого себя. С другой стороны, идея выглядела вполне недурной. Что исследовать в плане химии у меня было на примете, а почему бы и нет?

— В каком смысле, Николай Павлович?

— Частная, оборудованная всем необходимым лаборатория, хороший оклад, столько помощников и подручных, сколько нужно. Ну и исследования по тем направлениям, которые я вам укажу. Как вы понимаете, будет интересно.

Сзади предупреждающе покашлял Воронцов, на что я только дёрнул плечом. Пока Александра не было в столице, я мог дышать чуть более свободно и не собирался упускать этот шанс.

— Мне было бы… это интересно… — очень аккуратно подбирая слова, ответил Севергин. — Не буду скрывать… такие предложения делают не часто…

— Отлично, в таком случае жду в ближайшие дни от вас смету всего необходимого, а также предложения по подходящему для лаборатории зданию, желательно вдалеке от жилой застройки. — На поднятую удивленно бровь я загадочно улыбнулся и ответил, — там могут быть опасные эксперименты, не стоит подвергать окружающих опасности.

Судя по сползшей с лица химика мечтательной улыбке, последнее ему не сильно понравилось, пришлось сразу же добавлять.

— Не бойтесь, Василий Михайлович, не Боги горшки обжигают, всё будет хорошо, особенно если к работе с умом подходить. Мы же будем подходить с умом?

— Ну… да… Ваше императорское высочество… — Севергин казался окончательно сбитым с толку.

— И да, — собравшись уже уходить, добавил я, — предусмотрите в смете траты на закупку или производство большого количества азотной кислоты. Наша лаборатория будет заниматься нитрированием разного… целлюлозы там, хлопка… глицерина, опять же.

— И как вы себе это представляете? — спросил молчавший всю дорогу Воронцов, когда мы сели в карету.

— Подключу административный ресурс, Семён Романович, — усмехнулся я. — Хорошие отношения с императрицей, они иногда могут помочь не только кондитерскую открыть, но и кое-что посерьезнее. Хотя тут десятью тысячами, наверное, не отмахаешься, впрочем, и прибыль обещает быть несравнимой.

Воронцов подумал несколько минут, то глядя в окно — там за стеклом во всём своём неприглядном виде проплывал осенний «чёрный пес Петербург» — то переводя взгляд обратно на меня, после чего аккуратно спросил.

— Не будете ли вы против, если я предложу себя в качестве дольщика сего предприятия?

Я смог только кивнуть, после чего во весь голос рассмеялся. Чтобы сдвинуть что-то в голове местного высокородного дворянина, понадобилось всего лишь четыре года постоянного общения с попаданцем из будущего. Какая малость! Где бы только на каждого графа или князя в Империи взять по попаданцу?

Еще одним местом, которое я посетил в эти дни, была упомянутая уже кондитерская лавка моих швейцарских компаньонов. Господина Беранже на месте не было, он где-то мотался по городу, однако мне хватило и второго хозяина — господина Вольфа. Заехал я не просто так — хоть мне и было интересно посмотреть на то, как и где продаются «изобретенные» мной сладости — а для того, чтобы передать кондитерам еще один интересный рецепт, непосредственно связанный с шоколадом, а именно — печенье с шоколадной крошкой. Казалось бы — мелочь, глупость и вообще даже не полноценное изобретение, однако где-то в будущем я встречал, что человек, придумавший этот рецепт, впоследствии стал миллионером. В общем — почему бы и нет?

Глава 13

В декабре 1805 Александр вернулся из своего первого заграничного похода в Петербург. Вернулся, что называется, «на щите», — а еще точнее, если уж проводить прямую аналогию, — «без щита»: давненько уже российская армия не испытывала таких страшных, унизительных, а главное — молниеносных разгромов, как в эту кампанию. Ее итогом стала потеря пятидесяти тысяч русских солдат, выход Австрии из войны и полнейшее унижение императора, который даже не пытался скрыть своих чувств. Дошло до того, что по возвращении в столицу он сначала отправился к Нарышкиной и уже потом, найдя утешение в объятиях любовницы, приехал и в Зимний. Это дало придворным сплетникам повод прийти к окончательному выводу о том, что «ночная кукушка» окончательно «перекуковала» дневную.

В общем, новогодние праздники в этот раз получились не слишком веселыми. Весь Петербург, тонко чувствующий серое, под стать местной погоде, настроение императора и двора, как будто притих. Гораздо меньше было всяких гуляний, праздников, балов и приемов: все, казалось, затаились в ожидании того, что будет дальше.

При всем при этом, несмотря на тяжесть поражения и потерю союзника, Россия не последовала примеру Австрии и мира с Наполеоном не заключила, а это означало продолжение войны, которая, исходя из послезнания, в итоге закончится через два года Тильзитом.

В этих условиях я настоял на отправке моего егерского батальона на Кавказ, где шла вялотекущая драка с персами и, как я помнил, вскоре — то ли уже в этом 1806, то ли в следующем 1807 — должна была начаться война с турками. Отправлять егерей в Европу, где сражались стотысячные армии и где так тщательно подготовленными по моей программе четырьмя сотнями бойцов пожертвуют при необходимости не задумываясь, я не хотел совершенно, поэтому озаботился отправкой своих подопечных на «курорты юга России». Так сказать, в более холодную горячую точку.

Последний смотр перед отправкой мы устроили прямо на Дворцовой площади. Это была середина января, над столицей наконец установилась более-менее приличная зимняя погода: на землю лег снег, установился небольшой, градусов в пять-семь морозец, тяжелые свинцовые тучи, до этого сплошной завесой покрывавшие небо, наконец откочевали куда-то за горизонт и выглянуло солнце. В общем, почти как у классика, который пока еще таковым не является и, вероятно, пока только учится писать:

«В тот год осенняя погода стояла долго на дворе, Что-то там, что-то там, снег выпал только в январе, На третье в ночь». — К своему стыду, полностью этот кусок я не вспомнил, но смысл понятен и так.

В этом году снег выпадал и раньше, но таял, превращаясь в мерзкую жижу, хлюпающую под ногами, а тут, наконец, ближе к крещению подморозило.

Действо, устроенное и срежиссированное мной, без ложной скромности скажу, выглядело фантасмагорически. Полнейшая эклектика. С одной стороны — Дворцовая площадь с отсутствующей еще стелой в центре и не построенным еще зданием Генерального штаба — для меня, когда я первый раз увидел россыпь отдельных строений напротив Зимнего, это стало настоящим шоком, — развевающиеся на легком ветру триколоры и куча людей вокруг в дорогой, шитой золотом одежде. С другой — четыре сотни бойцов, выглядящих так, как будто они сошли с плаката из 1941 года. Понятно, что точного подобия я не добивался — это было бы глупо, — однако явное сходство налицо.

Придумывая форму своих егерей — это вообще у местных Романовых развлечение такое, придумывать разным полкам разную форму, впрочем, в отсутствие интернета или хотя бы телевизора судить их за попытку хоть как-то развлечься я не могу, — я ориентировался на три фактора. Удобство: тут все понятно, и карманы на нужных местах, и пуговицы-завязки, и вставки из многослойной кожи на коленях и локтях — в общем, форма за эти два с половиной года менялась не раз и не два. Я сразу поставил офицерам задачу проверить одежду со всех сторон и, более того, установил небольшие премии — буквально в несколько рублей — за внесение удачных рацпредложений. Поначалу дело не шло: личный состав просто не понимал, что от них хотят, но потом что-то выправилось у них в головах, и предложения посыпались как из рога изобилия.

Вторым фактором была функциональность, а третьим, как ни странно, — цена.

Почему «как ни странно»? Потому что, казалось бы, на четыреста человек форму можно пошить, по сути, любую, не сильно обращая внимания на ценник, однако я все это делал с прицелом потом перенести удачные новинки на всю российскую армию в целом, и уж тут любая сэкономленная копейка была бы не лишней.

В общем, на головах была классическая, придуманная мною — поскольку, как оказалось, пока еще не существовавшая ну или, как минимум, не распространенная, — шапка-ушанка, зимние кафтаны, в которых бойцы постоянно мерзли, сменились ватными куртками и штанами, ранцы поменяли конструкцию — в тех, что имели перекрещивающиеся лямки, сдавливающие грудную клетку, бегать было совершенно невозможно, — и стали больше похожи на классические вещмешки, а на ногах, опять же по зимнему времени, были обуты валенки. И для полноты картины нужно добавить, что выкрашено все это было в зелено-черный камуфляж, к которому опять же зимой полагались белые маскхалаты.

На небольшой трибуне, установленной специально ради такого события, стоял сам Александр. Ну и я рядом с ним. Я попросил императора лично вручить своим егерям знамя новосозданного батальона, и брат, прекрасно осознавая необходимость красивых жестов после такого впечатляющего разгрома, без лишних возражений согласился.

Специально для сегодняшнего дня я написал музыку. Ну как я — тут мне помог известный столичный композитор Степан Аникиевич Дегтярев, известный своими патриотическими произведениями. Опять же «написал» — слишком сильно сказано: как мог, по памяти, ориентируясь больше на текст, чем на музыку, «намурлыкал» композитору то, что хотел бы получить в итоге. Проблема была еще в том, что помнил я только первый куплет с припевом, а дальше Степану Аникиевичу пришлось выдумывать, по сути, самому. Не скажу, что получилось совсем идентично знакомой мне по будущему версии, однако мелодия узнавалась буквально с первых же нот.

Так вот. Мы с Александром поднялись на трибуну, внизу грянул оркестр, и на Дворцовую площадь не слишком, если уж говорить честно, ровными коробками — строевую мои егеря почти не отрабатывали, — вошел «Лейб-гвардии Его Императорского Высочества Николая Павловича отдельный егерский батальон». Слов к музыке мы, конечно, не придумали, однако в голове у меня автоматически заиграло:

«Этот марш не смолкал на перронах, Каждый раз заслонял горизонт, С ним отцов наших в дымных вагонах, В поездах увозили на фронт. Он Москву отстоял в сорок первом, В сорок пятом шагал на Берлин, Он солдатом дошел до победы, По дорогам нелёгким войны. И если в поход Страна позовет, За край наш родной, Мы все пойдем в священный бой».

Там были и другие тексты, написанные еще в Империи, однако помнил я только этот вариант, который, очевидно, пускать «в продакшн» было никак нельзя, поэтому пока музыка осталась без слов.

Мимо трибун проходили и строились егеря совершенно советского вида со штуцерами, к которым я настоял, чтобы примкнули штыки, и которые в таком виде вполне можно было издалека принять за трехлинейки. Казалось, что сейчас эти ребята прямо отсюда отправятся защищать Ленинград на внешний обвод. К сожалению, а может, к счастью, такие эмоции мог прочувствовать в силу понятных обстоятельств только я; для остальных — и для придворных, всяких прочих «приближенных», кучкующихся на стороне Зимнего, и для простых зевак, толпящихся на противоположной, — все выглядело просто как еще один парад, коих Питер видел, откровенно говоря, не один десяток.

«Это еще что», — подало голос второе мое ехидное «я», вынырнувшее из глубин сознания как реакция на повлажневшие слегка глаза. — «Вот мы к двенадцатому году «Священную войну» напишем, заменив фашистов на французов, как раз в размер ложится, вот тогда да…»

Дальнейшее действо было, конечно, очень пафосным, но таких же эмоций у меня в душе уже не поднимало. Император толкнул короткую речь — это я тоже посоветовал сделать для большего «единения с народом», — потом принесли знамя, егеря его приняли и утопали с площади, после чего мимо трибуны, для того чтобы закруглить действо, прогнали еще и прочие гвардейские части, которым, в общем-то, тоже вскоре предстояло вновь поучаствовать в войне.

Вообще, в эти месяцы, после возвращения в Питер, Александр был необычно податлив и относительно легко соглашался на все мои более-менее разумные и обоснованные предложения. Император, очевидно, находился в таком себе психологическом состоянии «грогги» — стоячего нокдауна — и с трудом мог принимать адекватные решения. Я было даже подкатил к брату провентилировать вопрос насчет заключения мира с Наполеоном сейчас, а не через два года и еще сотню тысяч трупов наших солдат, но тот только покачал головой. Оказалось, что почву в этом направлении русская дипломатия в лице Чарторыйского — нашел, блин, кого посылать — уже прощупывала, однако условия корсиканец вкатил настолько тяжелые, что Александр на них пойти был пока не готов. Какие именно условия, причем император говорить не захотел, хотя мне это было и не нужно, — вероятнее всего, речь шла о континентальной блокаде Англии, на которую, как это ни печально, у нас была завязана большая часть внешнего экспорта. Такой маневр сильно ударил бы по казенным доходам, позволить его себе мы просто не могли.

Что же касается егерского батальона, то с его командиром, капитаном Иваном Васильевичем Авдеевым, я постарался обсудить все возможные варианты развития событий заранее, заодно снабдив его целой пачкой сопроводительных документов.

«Вот тут, — я вызвал капитана к себе в Зимний, где к этому времени успел обзавестись не только собственным кабинетом, но и небольшой канцелярией, состоящей из секретаря, пары делопроизводителей и пары курьеров, — сопроводительные бумаги. Вы будете подчиняться лично князю Цицианову, никто другой больше вам приказов отдавать не сможет. Более того, вот тут письмо — передашь князю лично из рук в руки, — где я прошу его применять ваш батальон исключительно по профилю. Дабы не додумались местные дуболомы вас в пехотную линию поставить или еще какой кунштюк вытворить. Это ясно?»

О том, что князь буквально через месяц погибнет при захвате Баку, я пока, естественно, не знал.

«Так точно, Ваше Императорское Высочество!» — Я поморщился. Молодой парень — ему еще и тридцати не было — мне был искренне симпатичен. Происходящий из давнего Тульского дворянского рода, он был таким себе типичным арийцем — хоть на плакат о расовой чистоте помещай: высокий рост, светлые, слегка вьющиеся волосы, голубые глаза. Думается мне, что проблем с женским полом у капитана при такой внешности точно не было. Так вот, все было в нем хорошо, вот только быстрый карьерный взлет еще, видимо, не уложился у него в мозгах, и отучить его от полного титулования у меня так и не получилось.

А взлет был очень приличный: мало того, что он из 72-го Тульского пехотного перешел в гвардию с сохранением чина поручика — это сразу считай плюс два чина, — так еще и за два с половиной прошедших года он еще немного подрос, чтобы соответствовать уровню командования батальоном, до звания капитана, то есть еще на два. Впрочем, если посмотреть чуть шире, то ничего совсем уж экстраординарного в этом не было. Тут порой тридцатилетние армиями командовали — например, тот же Каменский 2-ой, — причем делали это весьма талантливо, так что получить в 29 лет капитана гвардии — достижение отнюдь не уникальное.

«Напоминаю, что главная ваша и твоя личная задача — набраться опыта и сохранить людей. Персов, поверь мне, и без тебя там есть кому бить, поэтому лезть на рожон запрещаю. Нужно обкатать тактику, посмотреть на людей в боевой обстановке. По горам со штуцером бегать — это совсем не то же самое, что в полный рост на картечь идти. Там любой дурак справится без мозгов и капли воображения, тут больше извилинами шевелить нужно. По возвращении будем батальон разворачивать в полк, поэтому сразу присматривай, кого можно повысить, а кто уже достиг своего потолка компетенции, понятно?»

«Потолка компетенции?»

«Кто хорош на той должности, которую занимает сейчас, но если повысить — будет уже много ошибаться», — по-простому объяснил я термин из будущего.

Вообще, нельзя не отметить, что мой батальон был, с какой ни посмотри, со стороны частью уникальной. В российской армии был традиционный, никуда не девающийся офицерский голод, и часто-густо на роту солдат приходился только один офицер, даже без единого субалтерна, чьи функции выполнялись самыми опытными из унтеров, то у меня было на каждый взвод по офицеру, что изрядно поднимало его боеспособность.

Ну и еще одним, честно говоря, полулегальным совершенно подарком, который я буквально контрабандой передал Авдееву, стали пулелейки под пулю Минье. Учитывая состояние с контрразведкой в стране, я небезосновательно опасался, что как только попробую внедрить такую полезную — я бы даже сказал прорывную — штуку, как пуля, с помощью которой из нарезного штуцера можно будет стрелять так же быстро, как и из гладкоствольного мушкета, уже завтра об этом будут знать во всех европейских столицах. Более того, пока наши генералы будут телиться, думая, надо ли нам такое богатство, и французы, и англичане, и все остальные быстро себе их внедрят и будут стрелять по нам с недостижимых для русских войск расстояний. Поэтому я в обстановке строжайшей секретности — насколько опять же это вообще возможно — изготовил несколько вариантов пулелеек, незначительно отличавшихся между собой, и отправил их на Кавказ для «войсковых» испытаний с наказом использовать их очень аккуратно и ни в коем случае не допустить захвата их врагом. Даже ценой собственной жизни. Авось у диких горцев некому будет выковыривать из тел раненых и погибших пули, и новинку удастся сохранить в тайне. Хотя бы до двенадцатого года.

Забегая чуть наперед, то немного поредевший и отлично зарекомендовавший себя батальон вернулся в Питер в начале 1808 года, где был объединен с гвардейским егерским батальоном, созданным еще Павлом в 1796 году, и путем формирования третьего батальона превращен в полк. Впрочем, это было дело еще отдаленного будущего.

Что же касается коммерческого направления моей деятельности, то начало 1806 года получилось в этом направлении крайне удачным. Я наконец не только придумал товар, который должен был стать первым кирпичиком в построении моей будущей торгово-промышленной империи, но и приступил к его воплощению в металле. В металле — в прямом смысле, потому что таким изобретением, которое, как мне показалось, будет идеально подходить под все параметры, стала обычная застежка-молния. Достаточно простая, чтобы для ее изготовления не требовалось сложное оборудование — хватит несколько человек с надфилями и немного металла, — легко вводимая в оборот и при этом достаточно маржинальная, чтобы на этом можно было неплохо заработать.

Впрочем, как это обычно бывает, и тут получилось все небыстро, и на доведение первого образца до приемлемого качества ушло добрых четыре месяца: застежка то застегивалась туго, то наоборот расходилась — пришлось немало поэкспериментировать с формой зубчиков и самой собачки.

Пришлось закупать дополнительное оборудование: прессы, волочильные станки, кучу прочей мелочи, оборудовать полноценную мастерскую, где уже к середине года работало три десятка человек. Вероятно, сам бы это дело не потянул, но тут меня выручил Воронцов, не только поучаствовавший в новосозданном предприятии деньгами, но и подобравший подходящих людей, а руководить — вернее, скорее осуществлять инженерный контроль — за всем этим делом я привлек не кого-либо, а самого Кулибина. Да, оказалось, что известнейший изобретатель Екатерининской эпохи, о котором я думал, что тот уже давно отдал Богу душу, в свои семьдесят с хвостиком все еще коптит небо. Более того, Кулибин оказался очень даже живеньким стариком, который от предложения поработать на еще одного Романова — сколько их было в жизни Ивана Петровича, страшно даже представить, — отказываться не стал и быстро навел шороху на маленьком производстве, перестроив все на свой лад.

Новое предприятие расположили на берегу Финского залива, в паре верст южнее впадения в него Невы, с прицелом на дальнейшее расширение, благо всяких мелочей, которые можно изготовить на небольшом, но хорошо оборудованном производстве, я мог предложить не один десяток.

Зато какой фурор произвела новинка, когда в сшитом с использованием молнии костюме появился на приеме сам император… Словами не описать.

«Боже, — подумал я тогда, глядя на придворных, крутящихся вокруг Александра и силящихся рассмотреть новинку, — да с такой рекламой я смогу продать этим людям все что угодно!»

Глава 14

Вот правильно говорят: «за одного битого двух небитых дают». После неудачной кампании 1805 года Александр сильно изменился. В первую очередь исчезла абсолютная уверенность в собственной правоте — которая поразительным образом сочеталась в нем с мнительностью и неуверенностью в собственных силах, — он стал больше прислушиваться к советам других людей и, что особенно приятно, — к моим. Особенно это стало заметно в конце осени 1806 года после рождения у них с Елизаветой Алексеевной — видимо, они все-таки иногда работали в этом направлении — второй дочери, названной так же Елизаветой. Я уж не знаю, что именно там случилось во время родов — их принимал, кстати, сам Нестор Максимович, что показало всем в столице отношение императора к новой медицинской «метле», — естественно, мне этого не рассказывали, однако, судя по слухам, больше императрица выносить и родить наследника была не способна. Что опять же поднимало во весь рост вопрос наследования трона империи.

Возможно, исходя именно из этих соображений, я как-то неожиданно для себя стал чаще появляться на всяких дипломатических приёмах, совещаниях императора с министрами и прочих мероприятиях, где пока права голоса не имел и только скромно сидел в сторонке, пока «большие дяди» решали судьбы империи.

Именно на одном из таких совещаний я познакомился с Михаилом Михайловичем Сперанским, как раз начавшим набирать в тот момент немалый политический вес. Одни его прочили министром юстиции России, другие видели серым кардиналом, стоящим за спиной Александра, однако все сходились во мнении, что господин этот имеет большое будущее.

С виду ничего особенного из себя не представлявший чиновник — один из многих безликих в длинном ряду подобных, — средний рост, тонкие черты лица, ранняя залысина, при этом проявлял обширные знания в своей области и имел немалый реформаторский зуд, что было свойственно далеко не всем. И знания, и желание их применить по делу.

Как водится, заметив мой интерес к этой исторической личности — хоть убей, не вспомнил бы, благодаря чему именно Сперанский вошел в историю, — Александр предложил Михаилу Михайловичу прочитать мне курс лекций по юриспруденции и теории права, что вызвало у чиновника определенный энтузиазм, а у меня — только ехидную улыбку. Имея юридическое образование двадцать первого века и кое-какой опыт работы по специальности, еще неизвестно, кто кому будет читать лекции. Впрочем, не исключаю такой возможности, что в том числе и для этого — для расширения взглядов именно Сперанского — Александр и «стравил» нас вместе, а вовсе не для того, чтобы повысить мою правовую грамотность. С другой стороны, законы империи были в это время столь сложны и запутанны, что мне, привыкшему всю жизни обращаться с разумно выстроенными — относительно, конечно — и зачастую кодифицированными документами, разобраться в этом хитросплетении было не так-то просто.

Достаточно только сказать, что в начале XIX века в России не было уголовного кодекса, а все соответствующие нормы были разбросаны по сотням нормативно-правовых актов. Как в таких условиях работать — бог его знает. Впрочем, то же самое можно было сказать и про Гражданский кодекс, и про все остальные. Про процессуальные нормы и говорить нечего — они, по сути, отсутствовали как класс.

— И, конечно, основой построения правовой системы, — с умным видом вещал мне Сперанский, когда первый раз приехал ко мне для чтения лекций по праву и начал с основ — теории государства и права. Видимо, его обо мне не предупредили, иначе бы он подготовил «домашнее задание» получше. Всю эту теорию я мог и сам ему пересказать не хуже, однако в какой-то момент мне захотелось похулиганить, — является разделение власти на три ветви — законодательную, исполнительную и судебную.

Тезис, прямо скажем, и в двадцать первом веке не бесспорный, а уж в девятнадцатом — тем более.

— Прекрасно, Михаил Михайлович. У меня есть несколько вопросов. Где взять необходимое количество чиновников, чтобы обеспечить это разделение, и на какие деньги их содержать, если у нас на практике часто даже военная власть от гражданской не отделена. Ну а средств в казне на реформы нет. Потом — как вы собираетесь формировать законодательную ветвь? Выборы? Назначение императором? Если второе — то в чем смысл? Ну и, конечно, что насчет местных органов власти, предполагает ли ваша структура их наличие?

— Ну, проблемы, конечно, в этом направлении будут, — слегка растерявшись от такого «наезда», пробормотал Сперанский. Вопросы были, что называется, не в бровь, а в глаз, хотя, если говорить совсем честно, то законодательство империи представляло из себя в это время такое болото, что утонуть в нем мог любой, даже самый массивный кит от правоведения. — Но ведь это не значит, что работать в указанном направлении не нужно!

— Так, может быть, стоит начать с другого? — Приподняв скептически бровь, я посмотрел на лектора.

— И с чего бы вы начали, Николай Павлович? — Вернул мне скептический взгляд Сперанский. В нем читалась простая мысль о том, что критиковать-то всякий может, а вот чего дельного сказать — нет.

— Две вещи — подготовка нового поколения гражданских управленцев. Школа, лицей, гимназия, училище — назовите как хотите. Набрать мальчиков лет десяти-двенадцати, имеющих уже какое-то начальное образование, чтобы после курса обучения — опять же лет шесть, может быть, восемь — получить выпуск умных, подготовленных именно для занятия должностей гражданского характера, специалистов. А то у нас как? Выслужился офицер, достиг определенных высот — добро пожаловать на пост генерал-губернатора, а в голове у него может всего две извилины, и те за строевую подготовку отвечающие. Много ли он наруководит?

— Здесь я вынужден с вами согласиться, — кивнул юрист, — не хватает нам качественных гражданских служащих. Я давно уже вынашиваю идею о создании подобного — даже удивительно, насколько то, что вы тут расписали, коррелирует с моими внутренними устремлениями — учреждения.

— Так в чем проблема? — Удивился я. Вот эти местные вынашивания идей по десять лет мне были непонятны совершенно. Есть предложение? Выкладывай, обсудим, если подходит — внедрим. — Излагайте на бумаге, я с удовольствием посмотрю и предложу брату. Зайдем, так сказать, с двух сторон. Окружим, опять же, если военными терминами оперировать.

Шутка, прямо скажем, получилась так себе, особенно в применении к императору, чье военное поражение было еще на слуху, поэтому, едва только ляпнув лишнего, я постарался заговорить ее побыстрее другой мыслью.

— Ну а вторым делом, которым, как мне видится, больше никак нельзя пренебрегать — собственно, этим стоило заняться еще лет сто назад — это приведение самого законодательства в некий удобоваримый вид.

— Что вы имеете в виду, ваше высочество?

— Кодекс Наполеона, как вы к нему относитесь?

Вопрос был… скользкий. Из-за войны с Францией — собственно, войн, растянувшихся уже на добрый десяток лет — хвалить все связанное с этой страной было в Петербурге не принято. Дошло до того, что в эти годы высший свет империи повально в общении перешел на русский язык, что лично меня очень радовало. Впрочем, насколько я знал, эффект этот был сугубо временный, и декабристы в двадцать пятом уже опять разговаривали на языке собственной страны с заметным акцентом.

— Ну, это, конечно, документ, в известной степени инновационный. Вызывает уважение сам подход и объем проделанной работы, — осторожно начал Сперанский. — однако далеко не со всеми положениями, которые содержатся в нем, настоящий верный сын империи может согласиться.

Понятное дело, опытный юрист может о любом предмете разговора вот так, не переходя к сути, размазывать сколь угодно долго, впрочем, и кое-какой смысл в этом словоблудии у меня вычленить хоть и с трудом, но получилось. Он заключался в том, что сама идея Сперанскому нравилась, но вот то, что Кодекс Наполеона декларировал всеобщее равенство граждан перед законом, исключая из этого строя только императора и наследника, Михаилу Михайловичу казалось излишне волюнтаристским.

— Я сейчас не говорю о, так сказать, наполнении, — ну да, попробуй я в начале девятнадцатого века заговорить о равенстве и отмене сословных привилегий дворянства, интересно, как долго бы я после этого прожил, — только о форме. Считаю, что наше законодательство требует основательной перетряски: официально прекратить действие законов, указов, прочих нормативно-правовых актов, которые уже не соответствуют времени и реальному положению вещей; те, которые актуальность свою не потеряли, привести в божеский вид, так чтобы ими пользоваться было удобно, каталогизировать, кодифицировать по направлениям, отделить нормы материального права от процессуального и так далее. Структурировать, в общем.

Мысль, высказанная мной, была, откровенно говоря, не революционной. О том, что со всей кипой разных законов, указов, трактатов, постановлений и целого зоопарка прочих НПА нужно что-то делать, местные понимали и без меня. Вот только на практике дальше пустой болтовни дело не заходило.

Занятия со Сперанским длились несколько лет, и, как мне кажется, стали в итоге для Михаила Михайловича даже полезнее, чем для меня. Я-то как раз в имперском законодательстве образца восемнадцатого века так полноценно и не разобрался, и до законодательной реформы конца десятых — начала двадцатых в этой сфере откровенно «плавал». Что касается же известного юриста, то, как минимум, один проект мы с ним протолкнули через Александра совместными усилиями — а именно создание Александровского лицея в Царском селе. Варианты его расположения были разные, однако я настоял именно на этой локации, слишком уж много талантливых людей прошло через это учреждение в моей истории, чтобы что-то лишний раз менять. А вдруг место его расположения играло определяющую роль.

Учить в лицее изначально предполагалось мелкопоместных дворян, утверждая таким образом его привилегированный статус, однако я сумел подвести под высочайше утвержденный устав самую настоящую классовую мину, пробив дозволение учиться тут детям мещан, имеющих ордена за заслуги перед Российской империей, а также детям обладателей георгиевских крестов. Вначале на эти пункты внимания не обратили: высшие ордена автоматически присваивали получившему дворянский статус, а обладателей георгиевских крестов — а тем более их детей, учитывая двадцатилетний срок службы — было не то что мало — просто мизер.

Вот только я знал, что количество награждений крестами будет увеличиваться, а срок службы сокращаться, и это позволит в будущем разбавить дворян в лицее другими сословиями. Это, на мой взгляд, было крайне важно, поскольку социальных лифтов в России со времен Петра становилось все меньше и меньше. Дворяне все сильнее закрывались в себе, не допуская свежей крови, и это могло легко в итоге привести к семнадцатому году. Где эту самую кровь уже пустят дворянам революционные матросики. Штыками, вестимо.

Впрочем, это был вопрос отдаленного будущего, а вот по поводу чего мы с Александром и Сперанским действительно сцепились — была численность учеников, которых они хотели обучать. Шестьдесят человек! И, как говорится, ни в чем себе не отказывай!

— Вы серьезно? — я со всем скепсисом, на который был способен, посмотрел на этих двоих горе-реформаторов. — Население России — сорок миллионов, чтобы всем этим богатством управлять, вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО планируете набирать по тридцать человек раз в три года? При дефиците образованных чиновников, исчисляемом тысячами? Может, тогда вообще не будем суету разводить, глядишь, как-то жили наши предки со времен Ивана Калиты без учебных заведений, и мы проживем? По дедовским заповедям?

В общем, итогом долгих дискуссий стало решение первый набор в школу запланировать на осень будущего 1807 года и принять сто человек, мальчиков одиннадцати лет отроду, с тем прицелом, чтобы и меня можно было зачислить на этот курс. Не то чтобы мне это было сильно нужно, тем более что я планировал посещать отнюдь не все занятия, однако идея обзавестись какой-никакой своей командой, которая лет через десять сможет уже ощутимо влиять на жизнь страны, была более чем заманчивой.

Что же касается второго направления — работы по приведению законодательства империи в относительный порядок, — то тут была создана комиссия во главе с самим Сперанским. Он вроде как горел энтузиазмом, однако, зная дальнейшую историю — во всяком случае то, что полный свод законов Российской империи был выпущен то ли при позднем Александре, то ли при раннем Николае, то есть лет через пятнадцать-двадцать, — особых иллюзий по этому поводу не питал.

Лето 1806 года, кроме моего десятилетия, отметилось еще одним приятным и сулящим в будущем большие дивиденды прорывом. Моя химическая лаборатория дала наконец первые результаты, хоть и не совсем такие, на которые я рассчитывал. Нитроглицерин получить у Севергина и его помощников не получилось. В чем была проблема, я так и не понял, но, видимо, технология там была сложнее, чем просто в «А» добавить «В» и получить «С», поэтому с нитроглицерином — а это и динамит, и лекарство для сердечников, хотя я не был уверен на сто процентов, что это одно и то же вещество — пришлось погодить. С нитрированием хлопка все оказалось тоже не слава богу. Вернее, как раз с самим процессом все было просто прекрасно, а вот самого хлопка в империи было очень мало, и он был вельми дорог. С ценой на хлопок я столкнулся еще при изготовлении «ватников» для своих егерей, которые, по сути, ватниками в итоге и не стали: там пришлось использовать другую набивку. «Ватников» в итоге получилось аж четыре разных вида — с набивкой из стриженной шерсти, из льняных волокон, из конского волоса и собственно ваты — и егерям предстояло в процессе кавказской кампании определить, какая окажется лучше.

Так что от ваты для изготовления бездымного пороха пришлось пока отказаться. Разного рода целлюлозу — бумагу, картон и прочее — никак не удавалось заставить гореть равномерно, и опыты на этом фронте продолжались, а вот с чем неожиданно повезло, так это с гремучей ртутью.

Естественно, почти каждый знает, что в первых капсюлях для огнестрельного оружия и различных детонаторов использовалось именно это соединение. Вот только расхожее название «гремучая ртуть» никак к формуле вещества нас не приближает, разве что можно догадаться, что ртуть там вероятнее всего все-таки есть. Другое дело, что я где-то встречал информацию, что со временем на смену гремучей ртути пришел азид свинца. Ртуть была дорога и ядовита, а свинец — дешев и прост в обращении. А дальше сработало мышление по аналогии: если и свинец, и глицерин, и все остальное, что имеет свойство гореть и взрываться, получают с помощью азотной кислоты, то, может, и здесь нужно попробовать.

В целом, все оказалось, естественно, не так просто, однако спустя несколько месяцев исследований и один маленький взрыв — к счастью, обошлось без жертв, а разбитое стекло заменить можно было достаточно быстро — искомое вещество было выделено. В итоге «гремучая ртуть» оказалась достаточно простым соединением, которое воспроизвести на нашей невеликой технологической базе было более чем возможно. Если только соблюдать меры предосторожности и не допускать к работе с ней идиотов.

Ну а дальше — маленький медный колпачок, на внутреннюю часть которого наносят буквально каплю вещества — и вот тебе уже классический, мало изменившийся за следующие двести лет капсюль. Просто бери и переделывай все ружья в армии на капсюльную систему, пусть пока даже в дульнозарядном исполнении. Это даст охренительную прибавку и к скорострельности, и к надежности оружия. А если подумать чуть дальше, то ведь это еще и гранаты, в том числе и артиллерийские, и мины морские, и детонаторы для подрывов тех же мостов и прочих диверсий. Оставалось только понять, как не дать этому изобретению «утечь» на сторону раньше времени.