Николай I Освободитель // Книга 9

Пролог

— Я просто хочу напомнить собравшимся, что именно хлопок, выращиваемый здесь на юге, составляет почти 70% всего экспорта Соединенных Штатов Америки. 70! И какую же мы видим благодарность от наших дорогих друзей с севера? У нас украли победу над Мексикой! Техас, несмотря на очевидное желание войти в состав Союза, продолжает оставаться отдельным государством. Вместо экспансии на юг, где лежат богатые, теплые, пригодные для земледелия земли, Америка ввязалась в совершенно ненужную войну на севере. Да, мы победили, — мужчина, стоящий за трибуной, поднял взгляд и быстро пробежался глазами по собравшимся в здании конгресса Миссисипи депутатам. В целом его речь, при всей ее ястребиной ультраконсервативности, судя по лицам присутствующих, была воспринята положительно, — наши парни, набранные здесь на юге, умирали за то, чтобы присоединить к США еще два «свободных от рабства» штата, что нарушает принципы принятого в 1820-м году консенсуса. Они говорят, что развивают промышленность, строят заводы, фабрики и железные дороги. Что это идет на пользу всему Союзу. Они строят их на наши деньги!

Этот пассаж вызвал заметный гул одобрения в зале; кто-то начал свистеть, кто-то кричать в поддержку выступающего.

— Господа! — Спикер конгресса постучал деревянным молотком, призывая к порядку, — давайте не будем господину Девису мешать высказывать свои мысли. Если у кого-то будут дельные замечания, я предоставлю слово.

— Благодарю, — оратор кивнул председательствующему и продолжил мысль. — Но самое двуличное тут даже не это. Они набирают наших парней в армию, но вооружают их оружием, сделанным на севере. У нас в штате, в Меридиане, действует оружейный завод, способный производить в год по пятьдесят тысяч современных нарезных винтовок и двадцать тысяч барабанников, но правительство предпочитает вооружать армию старьем, произведенным Ремингтоном в Коннектикуте. А почему? Может, потому что Ремингтон спонсирует вигов? А потом они будут говорить, что на юге из-за рабства не развиваются сложные производства, что мы здесь дикари, а они — оплот свободы и демократии!

В зале опять одобрительно загудели, конгрессмены начали вскакивать с мест и приветствовать Джефферсона Девиса аплодисментами. Оратор за трибуной на это только вскинул руки в приветственном жесте и искренне улыбнулся — обещанное ему место в сенате США уже фактически было у него в кармане.

При всей внешней благополучности внутри Соединенных Штатов вовсю ширился политический кризис, связанный с противостоянием северных и южных штатов. Такой антагонизм был всегда, еще с момента образования государства, однако в первые десятилетия его существования плантаторы и земельные магнаты юга имели слишком большое влияние на экономику и, соответственно, на политику всего Союза, поэтому вопрос об ущемлении рабовладельческих штатов фактически не стоял.

Однако с течением времени и постепенным увеличением численности населения северных штатов политические весы начали склоняться на сторону противников рабства. В 1820 году в результате так называемого «Миссурийского компромисса» в состав США было принято сразу два штата: Миссури как рабовладельческий — где собственно Джефферсон Девис и начал свою политическую карьеру — и Мэн как свободный от рабства. Такая формула позволяла держать определенный баланс, хотя раскол в обществе был виден невооруженным глазом.

События же последних лет и вовсе расшатали лодку донельзя. Неудачная война на юге и удачная на севере привели к тому, что Техас в состав Союза не вошел, зато в него вошли штаты Новая Шотландия и Нью-Брансуик. Опять же потеря выхода к Тихому океану, а также не слишком удачная война на юге способствовали тому, что миграционные потоки стали больше переправляться на заселение западного побережья Великих озер. Встал вопрос об инкорпорации Висконсина и Айовы. Принятие же в состав США Флориды — очередного южного штата, который мог бы несколько выровнять баланс — в Вашингтоне искусственно затягивалось.

Президент Тайлер был убежденным противником рабства и собирался использовать сложившуюся диспропорцию для упрочнения своих электоральных позиций. На фоне удачной войны с Англией он, очевидно, собирался идти на второй срок, и на первый взгляд не было ни одной причины, способной ему в этом деле серьезно помешать.

Еще одной точкой столкновения были тарифы на импорт промышленных товаров из-за рубежа. Несмотря на сопротивление южан, хотевших покупать за вырученные от продажи хлопка деньги качественные и недорогие европейские товары, правительство в Вашингтоне было настроено максимально протекционистски. С некоторыми колебаниями средний таможенный тариф держался на уровне 40%, а когда конгресс Южной Каролины попытался самостоятельно снизить ввозные пошлины на своей территории, президент Джексон не постеснялся применить армию против «мятежников».

В такой ситуации демократы-южане оказались как бы отодвинуты от общенационального политического процесса. Более того, «справа» на них начала давить недавно созданная «Партия Свободы», которая занимала еще более жесткую позицию, нежели и так консервативные демократы. Свободовцы обвиняли центральную власть в удушении южной экономики и предлагали вместо войн на севере подумать о захвате островов Карибского бассейна. В частности, Кубы.

Последнее выглядело с военной точки зрения более чем осуществимым, ведь Испания, которая сейчас владела островом, последние полвека переживала сплошную, бесконечную череду потрясений. Некогда великая империя — это ведь про испанцев впервые сказали, что над их империей никогда не заходит солнце — сейчас окончательно превратилась в настоящего больного человека Европы. Два предыдущих таких страдальца — Османская и Австрийская империи — недавно почили в бозе, да и сама пиренейская страна была в какой-то момент совсем недалека от развала на части.

И уж конечно Куба виделась куда более весомым приобретением, нежели малонаселенная Новая Шотландия. Там и климат был куда как приятнее, и население больше, и с рабством проблем не было. Вернее, не было проблем с его отменой — этот институт на острове вполне себе процветал. Ну а про стратегическое расположение Кубы и говорить нечего — с него можно контролировать большую часть Карибского моря и при необходимости — опять же в случае новой войны с Мексикой, в неизбежности которой никто на юге особо не сомневался — удобно блокировать все побережье континента вплоть до самой Колумбии.

— Господин Девис! — Идущего по коридору лидера свободовцев в штате Миссисипи окликнули сзади; он обернулся и увидел догоняющего его губернатора штата Альберта Брауна. За губернатором спешили его помощники, которые, однако, повинуясь движению руки, мгновенно отстали, позволив шефу переговорить с коллегой наедине. — Прекрасная речь, я специально приехал сегодня, чтобы вас послушать. К сожалению, все вами перечисленное действительно имеет место на практике.

— Что же мешает вам в таком случае проводить более жесткую политику по отношению к Вашингтону, — бросил без всякой симпатии Девис. Браун слыл крайне осторожным политиком и хоть на словах высказывал недовольство гнущими свою линию северянами, однако в практической плоскости вступать в конфронтацию с центральным правительством не торопился. Такая двойственная политика сильно била по популярности демократов и приводила к «уходу» наиболее радикально настроенных южан в стан свободовцев.

— Я собственно как раз по этому поводу хотел с вами переговорить, — губернатор подхватил Девиса под локоть, чуть наклонился и, понизив голос до шепота, предложил, — как вы смотрите на то, чтобы отобедать в хорошей компании?

— В вашей, что ли?

— А хоть бы и в моей.

— Ну если вы действительно готовы к серьёзному разговору, то я не против, — пожал плечами лидер свободовцев. Оба политика вышли из здания конгресса, где их на улице уже ожидал экипаж. По зимнему времени погода в Джексоне держалась на уровне 7–8 градусов тепла, поэтому чтобы дойти от муниципального здания до кареты им даже не понадобилось надевать верхнюю одежду. — Я вас слушаю.

Едва дверь экипажа закрылась и лошади под свист кучера потянули его в сторону губернаторской резиденции, Девис сразу взял быка за рога.

— Как вы знаете, сейчас идет активный процесс сокращения армии, — начал издалека Браун.

— Да, наши герои возвращаются обратно.

— Ах, оставьте этот ненужный пафос, — поморщился губернатор, — мы уже не в конгрессе, а вы не за трибуной; речь идет о действительно серьезных вопросах.

— Ладно, выкладывайте, что там у вас?

— Правительство сокращает армию, и у нас в штате есть уважаемые люди, которые считают, что просто так терять опытных бойцов, прошедших и Техас, и Канаду — это слишком безответственное расточительство.

— Интересно… — Кивнул Девис, мгновенно начав прокручивать в голове возможные варианты развития событий.

— Как вы понимаете, полноценную армию мы создать не можем; во-первых, нам этого не позволят, а во-вторых, на это у нас просто не хватит денег. Поэтому идея заключается в расширении уже существующих отрядов минитменов так, чтобы в будущем, при необходимости, они могли бы стать ядром чего-то большего.

О возможности отделения южных штатов говорили давно, однако всерьез на эту тему начали рассуждать только после неудачной Техасской войны. Формально американская армия победила, сумела оторвать от Мексики немалый кусок территории площадью в добрый миллион квадратных километров, на которых жили белые переселенцы. Вот только особой практической пользы для Союза и для южных штатов это не принесло. Впрочем, даже сейчас такие разговоры велись полушепотом и без какой-то конкретной привязки к реальности, и то, что этот вопрос поднял сам губернатор штата, причем не свободовец, а демократ, говорило о многом само по себе.

— Это без сомнения интересная идея, однако каким образом к ней отношусь я? В качестве конгрессмена штата я всегда готов поддержать такое начинание, в качестве сенатора США — буду отстаивать наши интересы в Вашингтоне. Но вот к организации отрядов минитменов…

— Насколько я знаю, у вас лично и у вашей партии вообще достаточно тесные связи с некоторыми промышленниками, — взгляд губернатора был достаточно красноречив. — Которые смогут помочь оружием и снаряжением для таких отрядов. Кроме того, меня волнует возможная торговая блокада в случае начала конфликта. Без экспорта хлопка мы в любом случае войну не потянем.

— И что вы конкретно предлагаете? — Карета остановилась, и оба политика, увлеченные разговором, вылезли наружу.

— Тут есть, на мой взгляд, два варианта — первый: расширение верфей здесь на юге. Чтобы при необходимости иметь возможность построить хоть сколько-нибудь годный флот. Второй — постройка железной дороги на юг и запад. В идеале бы проложить ветку, соединяющую Атлантический и Тихий океан и даже с возможным ответвлением в Мексику. Возможность торговли через соседей при таком развитии событий была бы совсем не лишней.

— Ну, насчет железной дороги, это, конечно, идея хорошая, но совсем не реалистичная, — покачал головой Девис, — в прошлой войне мексиканцы выстояли только благодаря большим расстояниям и нашим проблемам со снабжением. Вряд ли они будут такими любезными, что сами построят железнодорожную ветку, по которой мы с комфортом доедем до Мехико.

Браун с улыбкой кивнул, соглашаясь со свободовцем. Русские уже строили в Мексике железнодорожную ветку, призванную соединить два главных порта Атлантического и Тихого океанов — Акапулько и Веракрус. Согласно открытым планам мексиканского правительства, в дальнейшем железная дорога должна была пойти на север к столице и дальше в сторону русско-мексиканской границы. Планов по постройке железки в сторону США пока никто там не озвучивал.

— А что насчет кораблей? Есть какие-нибудь дельные мысли?

— Есть, — господин губернатор. За разговором политики дошли до столовой, где их уже ждал накрытый стол. — Тут я предлагаю позаимствовать идею у наших заокеанских оппонентов.

— У русских? — Браун вопросительно приподнял бровь.

— Именно. Вы знали, что они строят пассажирские и торговые суда такой конструкции, чтобы в случае войны с минимальными переделками их можно было бы использовать в качестве фактически каперов — прерывателей вражеской торговли? Они даже пушки возят с собой всегда. В дальнем углу трюма лежат несколько орудий и запас снарядов. При первой же новости об объявлении войны они сменят флаг на военно-морской, вытащат орудия на палубу и начнут захватывать вражеские транспортники.

— А что, толково. Только боюсь, у нас гражданским кораблям пушки никто с собой возить не позволит, а без этого затея теряет большую часть привлекательности.

— Пожалуй, — был вынужден согласиться Девис. — Тем не менее лучше иметь хоть какой-то флот, который можно использовать в боевых действиях, чем не иметь никакого.

На некоторое время над столом повисла тишина, нарушаемая только звуками цоканья вилок и ножей о тарелки. Спустя полчаса, немного насытившись и приказав кофе, Браун откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на будущего сенатора от штата Миссисипи. — Вы так говорите о возможной войне между севером и югом, как будто совершенно точно уверены в том, что она неизбежна.

— А она неизбежна, — пожал плечами Девис. — Простая математика. Сейчас у нас тринадцать штатов, где рабовладение законно, и пятнадцать — где запрещено. В обозримом будущем к Союзу присоединятся минимум три штата на севере и один на юге. Рано или поздно сложится такая ситуация, что наше мнение, мнение южан, в общих делах Союза не будет иметь никакого значения. В какой-то момент северяне выберут своего президента, свой конгресс и свой сенат. Что мы будем делать в таком случае? Возьмемся за оружие, очевидно. Это произойдет не через год и, наверное, не через два, но готовиться к такому варианту развития событий стоит заранее.

Сам Джефферсон Девис попал в струю нового течения совершенно случайно. Он успел поучаствовать в войне в Техасе, был ранен — не сильно, но достаточно для приобретения нужного для политической карьеры основания — избрался в конгресс штата как независимый кандидат и уже здесь на него вышла группа южан-патриотов, обеспокоенная складывающейся ситуацией в стране.

Тогда при первой встрече его поразила та четкость, с которой эти люди смотрели в будущее. Он буквально заразился их уверенностью в своей правоте и начал со всем пылом еще молодой души проталкивать идею скорейшей индустриализации южных штатов. Заводы, фабрики, верфи, железные дороги. Экспортировать не хлопок, а ткани из него; не импортировать промышленные товары, а производить здесь, на юге. А истории о том, что рабовладение делает невозможным развитие более сложных производств, нежели обычное сельское хозяйство, быстро показали свою полную несостоятельность. В конце концов, умный человек всегда сможет найти, как мотивировать работника, пусть даже через предоставление ему юридической свободы. Ведь рабство — это всего лишь инструмент, и если для улучшения работы его нужно заменить, это не должно становиться проблемой.

— Да… — Задумчиво протянул Браун; обедающим как раз подали диджестив, и они, не торопясь, продолжая беседу, переместились на стекленную мансарду, где отдали должное сигарам и алкоголю. — Мне импонирует тот глобальный подход, который вы применяете при планировании будущего. Собственно, я пригласил вас, чтобы попросить помочь наладить контакты с господином Освальдом. У нас с ним как-то сразу не заладились отношения, хоть, видит Бог, я ничего против него и его бизнеса никогда не имел.

Девис мысленно усмехнулся. Освальд был как раз тем промышленником, переехавшим в Миссисипи откуда-то с побережья и начавшим активно продвигать идею индустриализации штата. Оружейная фабрика в Меридиане принадлежала именно этому достойному господину, он же являлся одним из главных спонсоров Свободной партии в штате. Ну а причины холодности в отношениях с губернатором были ясны как белый день каждому, кто хоть немного разбирался в политике. Браун, поставленный на свое место крупными плантаторами штата, представлял именно их интересы и на появление новой силы смотрел откровенно косо.

— Наладить контакты — это можно, — согласился Девис. — Но в какой плоскости вы хотите налаживать контакты? Не сочтите это бестактностью, однако мне нужно понимать, с чем обращаться к такому занятому человеку, как господин Освальд. Кстати, вы слышали последнюю новость? Освальду удалось за разумные деньги выкупить у русских лицензию на производство новейшего типа барабанников под патрон с латунной гильзой. Боюсь, ближайшие двадцать лет конкурентам будет просто нечего ему противопоставить на рынке США.

Намек был более чем прозрачный. Самому Девису был обещан небольшой пакет акций кампании Освальда в случае, если политик сможет избраться в сенат США, поэтому свободовец уже продвигал интересы производителя оружия практически как свои.

— Видите ли… — Медленно начал губернатор, аккуратно подбирая слова, — далеко не все в стане демократической партии рады происходящему. И не только в вашей партии видят очевидные проблемы, которые, вероятно, ждут нас в будущем. Возможно… Возможно, мы могли бы согласовать совместные действия, хотя бы на уровне штата для начала.

— Хорошо, — так же задумчиво кивнул Девис, — я вас услышал, постараюсь устроить вам встречу с мистером Освальдом как можно быстрее.

— Буду очень благодарен.

В итоге попытка сближения демократов и свободовцев фактически запоздала. На выборах 1844 года — вопреки всем прогнозам — президентом стал представитель партии вигов Генри Клей. Во многом благодаря Клею и его компромиссной позиции по вопросу рабства и благодаря его усилиям по предотвращению политического раскола в стране на некоторое время острота проблемы была снята. Тем не менее, хоть проблему раскола и задвинули в дальний ящик, в практической плоскости она никуда не делась и продолжала становиться только еще более актуальной.

При Клее в состав США были приняты еще четыре штата — Флорида, Айова, Висконсин и Миннесота, из которых южным и рабовладельческим был только один. Ситуация в итоге резко вышла из равновесия, что вновь толкнуло американский юг в объятия радикальных в своей политической программе свободовцев. В свою очередь, север, испытывающий перманентные экономические трудности, связанные с нехваткой рынков сбыта и накатывающими волнами кризисов, тоже начал радикализоваться.

Нет ничего удивительного в том, что уже во время электоральной кампании 1852 года в стане вигов верх взяло более радикальное крыло, а президентом стал аболиционист-популист Леви Коффин.

В дальнейшем это привело сначала к гражданской войне в Канзасе, где при попустительстве центральной власти аболиционисты попытались силой нарушить положения компромисса 1820 года и заставить губернатора только-только присоединенного штата провозгласить отмену рабства на этой территории. И уже в свою очередь эти события стали формальным поводом для сецессии остальных южных штатов и образования Конфедерации.

Глава 1

— Без сомнения, этот день войдет в историю города! Образование — это главный приоритет правительства империи на ближайшие годы. К сожалению, Россия пока отстает от других стран по уровню грамотности населения, однако прямо сейчас в недрах Госсовета обсуждается программа полной ликвидации безграмотности на территории Российской империи, — я перевел дух и продолжил, — по ней к 1870 году мы планируем выйти на показатель в 90% умеющих читать и писать жителей страны. Это должно стать базой для дальнейшего развития науки и техники и, конечно, наполнить эти стены жизнью!

Я по сложившейся уже традиции взял протянутые мне на подушечке ножницы и парой движений перерезал натянутую перед входом в здание ленту. Защелкали фотографы, торопящиеся запечатлеть этот момент для вечности, собравшаяся по знаменательному случаю толпа на площади разразилась приветственными криками.

Всё как обычно, сколько я уже за свою императорскую «карьеру» произнес подобных речей — даже не сосчитать. Не то чтобы я жаловался — это все же приятнее, чем в поле тяпкой махать или в карьере кайлом, — тем более повод был более чем приятный, однако мне уже было почти пятьдесят, годы, как ни крути, брали свое — вот так вот мотаться по городам и весям просто чтобы продемонстрировать подданным себя было уже тяжеловато. Тем не менее пропустить столь знаменательное событие — открытие очередного Императорского Университета, на этот раз в Саратове, — я, конечно, не мог.

— Ну что же, ведите меня, Иван Михайлович, пообщаемся с преподавательским составом, — обратился я к новоназначенному ректору, и мы в сопровождении охраны и прочих причастных лиц пошли в новенькое, еще пахнущее краской, здание. Саратовский храм науки был выстроен в классическом стиле — портики, колонны, обилие белого мрамора, большие, дающие много света, витражные окна. — Расскажите пока о своих проблемах, наверное, далеко не все успели подготовить к официальному открытию.

— Как водится, ваше величество, — даже не стал отрицать Симонов. — Однако, думаю, к началу учебного года основные недочеты устранить успеем.

— Что говорят о новом университетском уставе? — Мы прошли по длинному коридору, свернули направо и поднялись на второй этаж выстроенного в виде большого квадрата здания.

— По правде говоря, многие разочарованы, ваше величество. После недавнего ослабления цензуры преподаватели и студенты ожидали тех же перемен и на ниве образования, — в начале 1845 года был принят новый университетский устав, который не только не расширял автономии высших учебных заведений, но, скорее, наоборот, ее еще больше урезал.

— Что ж, так бывает, Иван Михайлович. Я просто не вижу причин, по которым университеты должны иметь какую-то автономию. Чем учебные заведения отличаются от любого другого государственного учреждения? Преподаватели имеют классные чины, получают жалование из казны, вся деятельность университетов так же оплачивается государством. Чем вы принципиально отличаетесь от, скажем, чиновников местных администраций, медиков или военных. Не находите странным идею предоставить армейцам автономию и право выбирать себе командиров голосованием?

— Да, это, вероятно, выглядело бы конфузно, — ректор Саратовского университета был явно сбит с толку подобным сравнением. На самом же деле новый устав был нужен не столько для большего контроля над университетами, хотя и это тоже, — пускать на самотек образование в стране было бы просто глупо, — сколько, наоборот, для внедрения в них давно задуманных новшеств, которым профессора-ретрограды имели глупость противиться.

Всего таких учебных заведений, являвших собою вершину образовательной пирамиды в империи, насчитывалось двенадцать: Московский, Петроградский, Старгородский (Гельсингфорский), Пермский, Екатеринбургский, Юрьевский, Пожарский (Виленский), Одесский, Казанский, Харьковский. В 1840 университет был открыт в Суворовске, а вот теперь в 1845 — в Саратове.

Почему Саратов? Просто в эти времена данный город был одним из крупнейших в империи, с населением под сто тысяч жителей, плюс сюда скоро должна была дотянуться ветка, идущая из Тамбова, а ветка на правом берегу Волги до Уральска и вовсе делала город важным транспортным центром. Ходили даже разговоры о возможном строительстве моста через Волгу, но пока трехкилометровая водная преграда была для нас немного слишком — как в инженерном плане, так и в финансовом.

В этом же 1845 году должно было начаться строительство университета в Ростове-на-Дону для «обеспечения» высшим образованием Ставрополья и Кавказа, а уже в следующем десятилетии планировалось открытие первого университета в Сибири. Где именно, было пока не слишком понятно, городов-претендентов имелось в данный момент несколько, но скорее всего в Томске или Иркутске.

— А что у вас говорят о допущении барышень к вступительным экзаменам на равных условиях с мужчинами? — Собственно, именно этот вопрос и был самым главным камнем преткновения, половина университетских ученых советов выступили резко против обучения женщин в стенах их учебных заведений, что меня изрядно выводило из себя. Не то чтобы вопрос был так уж важен именно с точки зрения образования, на самом деле желающих учиться девушек было не так-то и много, однако дело было важным с идеологической точки зрения.

— Откровенно говоря, у нас большинство поддерживают решение о женском образовании, — осторожно ответил Симонов, — есть, конечно, и приверженцы старых порядков, считающие, что место женщины на кухне, однако их меньшинство.

— Это приятно слышать, — усмехнулся я, входя в аудиторию, где предполагалось торжественное заседание преподавательского состава будущего ВУЗа. Никогда не любил такие «протокольные мероприятия», но ничего не поделаешь — это часть императорской работы.

Главным же достижением на ниве просвещения, однако, я считал даже не открытие университетов — их было не так много, да и студентов там училось достаточно ограниченное количество. Гораздо более важным фактором мне виделось именно начальное образование, которое за последние пятнадцать лет сделало колоссальный рывок вперед.

В прошлом, 1844 году, мы наконец перевалили общее количество начальных школ всех типов и ведомств за десять тысяч штук. Мы продолжали финансировать эту отрасль по полной мерке даже во время войны, когда денег откровенно не хватало, и умудрялись открывать по 300–400 начальных двуклассных школ в год.

Тут сыграло сразу несколько факторов. Во-первых, громадную помощь центральному правительству в организации образования на местах оказали земства. Вообще свежесозданные органы местного самоуправления смогли аккумулировать в себе большое количество пассионарных людей, по тем или иным причинам не сумевших пробиться в столицу и зависших в провинции. Российская провинция во все времена была местом весьма унылым, и именно земства создали такую себе отдушину, в которую можно было направить кипучую энергию по улучшению мира вокруг.

Во многих губерниях были утверждены дополнительные налоговые сборы «на школы», начали открываться педагогические училища, прямо на местах кующие кадры для будущих школ. Качество преподавания в таких заведениях зачастую оставляло желать лучшего, поскольку учились там те же крестьянские дети, но это было все равно лучше, чем ничего.

На практике выглядело это так — ребенок в 10–12 лет заканчивал двуклассную начальную школу у себя в селе, после чего особо отличившихся приглашали продолжить обучение в «старшей школе» в уездном городе. Еще два года обучения — одновременно с учебой такие 12–14-летние дети работали помощниками учителей у ребят помладше — и дети получали «полное начальное» образование, дававшее возможность продолжить свое обучение дальше.

После окончания 4 классов школы можно было поступить уже в местное педагогическое училище и там еще за 2 года получить «профессию», после чего отправиться обратно в деревню с дипломом учителя и 14-м гражданским чином. Не слишком завидная карьера для какого-нибудь столичного франта, но по деревенским меркам учитель считался уважаемым человеком и большим авторитетом. Чаще всего община его буквально содержала, обеспечивая продуктами питания и дровами для отопления, а 100 рублей годового жалования были вполне себе значительным поводом считаться на селе завидным женихом, за которого готовы были пойти самые красивые девушки.

Во-вторых, огромное содействие развитию начального образования оказывал новый патриарх. Я так до конца и не понял, искренен ли был Филарет в своем стремлении охватить церковно-приходскими школами как можно больше приходов или просто отрабатывал наши с ним договоренности, однако под крылом РПЦ продолжало оставаться около трети всех начальных школ, и показатель этот падал гораздо медленнее, нежели можно было предположить изначально.

Вообще церковники за прошедшие двадцать лет провели масштабную работу над ошибками, резко повысили уровень преподавания у себя в семинариях и духовных училищах, что одновременно позволило использовать священников и в качестве учителей. Ведь, понятное дело, поп, запомнивший все необходимые требы наизусть, а сам читающий кое-как по слогам и считающий на пальцах, научить детей фактически ничему не может.

В-третьих, значимым драйвером повышения образования в стране стала призывная армия. Кроме того, что грамотные призывники банально меньше служили — не слабый такой стимул сэкономить пару лет жизни, походив в школу — на задачу ликвидации безграмотности работали и открытые прямо в частях полковые учебные классы. Понятно опять же, что из офицеров учителя получились не шибко качественные, да и учить 17–18-летних лбов в принципе гораздо сложнее, нежели 10–12-летних детей, однако кое-какие знания в головы солдат в таких школах вбивать получалось. В основном, конечно, тем, кто и сам хотел учиться.

На выходе же больше половины неграмотных призывников — без учета нацменов, они вообще проходили по отдельной статье — при увольнении из рядов могли похвастаться умением хотя бы читать, а четверть — еще и худо-бедно писать.

Ну а в-четвертых, и это мне казалось самым важным, произошел глобальный сдвиг понимания необходимости образования в обществе. Слишком много стало вокруг появляться технических новинок, слишком часто умение читать и писать стало определять будущее человека, оно перестало быть «барской блажью» и стало насущной необходимостью. Когда на твоих глазах соседские дети после школы пробиваются наверх, получают профессии учителей, фельдшеров, агрономов, техников и механизаторов, а твои продолжают копаться в грязи, поневоле начинаешь задумываться.

Мы начали активно работать над развитием начального образования в империи в начале 1820-х, получается, что сейчас в учителя пошли те дети, которые уже во время взросления видели вокруг себя образовательный бум.

— Господа! — Дождавшись, пока преподаватели займут свои места в подготовленной для встречи аудитории, я обратился к тем, кто в ближайшие годы будет обучать студентов в Саратовском Императорском университете, — давайте сделаем небольшой финт ушами и обойдемся без стандартных протокольных речей, которые никогда никому не приносили пользы. Давайте поговорим о насущных проблемах российского образования. Возможно, у вас есть вопросы. Возможно, есть проблемы, которые вы хотели бы обсудить. Пожелания? Жалобы? Предложения?

Сама постановка вопроса из уст императора явно обескуражила многих собравшихся, однако постепенно мне удалось их расшевелить и вывести на какой-то конструктивный диалог.

— Ваше императорское величество, — подобно прилежному ученику, поднял руку молодой мужчина лет тридцати на вид и, дождавшись моего кивка, поднялся и задал вопрос. — Меня зовут Петров Николай Александрович, преподаватель математики. Интересует вопрос повышения жалования преподавателям в университете. Нам обещали 480 рублей годового жалования, что по меркам Саратова достаточно прилично, но, если посмотреть на столичные университеты, то такие заработки позволяют преподавателям воистину только-только выживать. Особенно если нет своего жилья и его приходится снимать. До этого я имел счастье трудиться в Московском университете, и для жизни в Первопрестольной остававшихся после уплаты аренды двухсот рублей годового жалования для жизни в дорогом городе решительно не хватает.

— Действительно, жалование преподавателей университетов сейчас не слишком велико, — кивнул я, принимая подачу, — однако если обратиться к университетскому уставу, который в ученой среде подвергается такой масштабной критике, то можно заметить, что он дает учебным заведениям изрядные возможности по зарабатыванию дополнительных денег. В первую очередь за счет привлечения большего количества своекоштных студентов. Для того мы и расширяем структуру начального и среднего образования, чтобы впоследствии эти люди шли в университеты и позволяли выплачивать вам, господа, дополнительные премии.

Нельзя не отметить, что к середине 19 века у нас практически исчезла как таковая проблема нехватки учителей. Если раньше темпы открытия новых школ сдерживались нехваткой кадров, то теперь мы уперлись в нехватку материальной части. В 1844 году была открыта 571 новая начальная школа — большая часть которых, ради справедливости, представляла собой большую деревенскую избу на один «класс», где одновременно жил учитель и проводились занятия — а к концу десятилетия планировалось выйти на показатель в тысячу учебных заведений в год.

Учитывая среднюю наполняемость учениками в 45 человек на школу и примерно 4,5 миллиона только мальчиков в возрасте 10–12 лет, таких учебных заведений нужно было минимум сто тысяч. И это без учета девочек и того, что население империи активно растет: уже к концу десятилетия нас должно было стать больше 100 миллионов человек. Так что и тысяча открытых школ в год была совсем не граничным показателем, было еще куда расти и расти.

Наконец была сформулирована концепция среднего образования, которую в будущем предполагалось распространить на всю территорию империи. Все заведения среднего образования делились на училища и гимназии. Первые предоставляли, как сказали бы в будущем, средне-специальное образование — те же учителя, младший медицинский персонал, технические работники и так далее — и не предполагали в будущем поступления в высшее учебное заведение.

Гимназии давали более объемные знания, после их окончания предполагалась возможность продолжения обучения в институтах и университетах. Все гимназии разделили на классические, технические, естественнонаучные.

При этом резкому сокращению подверглось преподавание языков, которому ранее уделялось чуть ли не половина всего времени обучения. Так, в обычной гимназии ранее, кроме русского языка, учили еще греческий с латынью, а также немецкий с французским. Вся эта прелесть практически полностью пошла под нож. Латынь и древнегреческий были убраны полностью, иностранный язык оставлен один. В конце концов, для того мы и развиваемся дикими темпами, чтобы они там за границей учили русский язык.

Под нож пошел Закон Божий, которого оставили всего 2 урока — вместо 3-х — в неделю, а также такие предметы, как риторика и философия. Последние оставили только в классических гимназиях. Уверен, что средний инженер прекрасно обойдется в жизни и без знаний об античных философах, а вот без математики с физикой — вряд ли.

Вместо сокращенных предметов было резко усилено преподавание математики, введены физика, химия, основы медицины. Естественнонаучники, ориентированные на подготовку врачей, ветеринаров, агрономов и прочих прикладных специалистов, получили дополнительные часы биологии и гигиены.

В целом среднее образование стало гораздо более прикладным, все предметы прошли сквозь сито вопроса «зачем?», и те, которые ранее преподавались из общих соображений, были отправлены на свалку истории. Опять же дело было не в том, что я отрицал полезность общих знаний, просто при ограниченных ресурсах было как минимум глупо тратить их на древнегреческий язык, который в будущей жизни 99,9% учащихся просто никак не мог пригодиться.

При этом среднее образование в отличие от начального оставалось платным. В зависимости от города и «престижности» заведения стоимость годового обучения плавала от 20 до 40 рублей, что для городского жителя было примерным эквивалентом месячной зарплаты, а для небогатого крестьянина и вовсе составляло весьма приличную сумму.

Однако в противовес этому была разработана обширная финансируемая из казны стипендиальная программа, позволяющая талантливым, но не богатым детям получить образование, не тратя ни копейки своих денег.

— Хочу опять же обратить внимание ученого совета университета, — я кивнул в сторону сидящего в президиуме ректора, — на возможность привлечения студентов из-за рубежа. Прекрасным примером тут может быть деятельность Одесского университета, где уже учится несколько десятков студентов из стран Таможенного Союза. В первую очередь это болгары, сербы, валахи и трансильванцы, а именно представители семей местного дворянства. Привлекайте студентов с востока, из среднеазиатских ханств, из Турции, из Персии.

— Но как они будут обучаться без знания русского языка? Ведь чтение лекций на немецком и французском у нас запрещено, — последовал вопрос из зала.

— Организуйте курсы изучения русского как подготовительный курс перед основным обучением, — я пожал плечами, как бы намекая, что не вижу в этом никакой проблемы. — Мы в Госсовете считаем, что привлечение иностранных студентов для обучения в российских вузах — дело крайне полезное и необходимое с точки зрения престижа нашей науки и продвижения русского образа мысли в целом. Возможно, это звучит несколько излишне пафосно, но я действительно так считаю. Для вас же это будет способом заработать лишний рубль в казну университета.

— Ваше императорское величество, — последовал очередной вопрос. — Будут ли для Саратовского университета сформулированы собственные научные задачи?

— Обязательно. В Саратовском университете будет действовать та же система, что и во всех остальных ВУЗах. Привлечение преподавателей и студентов к научной деятельности не только отвлекает их от участия во всяких ненужных политических движениях, — улыбнулся я, давая понять собравшимся, что это шутка, — но и позитивно влияет на развитие нашей научной мысли в целом. Думаю, уже в следующем году, как только устаканится основная работа в Университете, вы получите список исследований.

Мы действительно старались максимально привлечь ВУЗы к научной работе на различных научных направлениях, спуская сверху задачи и достаточно щедро финансируя исследования в обозначенных областях. И дело было тут не только в самих открытиях, но и в выстраивании системы научной работы. В конце концов, я не вечен, что будет с лабораториями, которые так или иначе финансируются из моего кармана — неизвестно, а вот научная система, построенная на работе в ВУЗах, потенциально выглядела более устойчивой в долгосрочной перспективе.

С преподавателями мы пообщались добрых два часа, затронув все наиболее актуальные в этот исторический период вопросы, и расстались довольные друг другом. Работники Университета поняли, что император лично уделяет вопросу образования свое внимание, а я удостоверился в том, что будущее ВУЗа в надежных руках.

Глава 2

— От края до края небо в огне сгорает,

И в нем исчезают все надежды и мечты,

Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает,

Смахнет твои слезы, и во сне смеёшься ты.

Засыпай, на руках у меня засыпай,

Засыпай под пенье дождя,

Далеко, там, где неба кончается край,

Ты найдешь… Потерянный рай.

Я тихонько напевал «колыбельную», лежа рядом с младшей дочерью. Софии было уже два с половиной года, и я старался как можно плотнее зацепить момент вот этого самого прекрасного детского периода, когда маленький человек становится полноценной личностью. «Потерянный рай» же «Арии» я пел в качестве колыбельной детям еще в прошлой жизни.

— Во сне хитрый демон может пройти сквозь стены,

Дыхание спящих он умеет похищать.

Бояться не надо, душа моя будет рядом,

Твои сновиденья до рассвета охранять.

Засыпай, на руках у меня засыпай,

Засыпай под пенье дождя,

Далеко, там, где неба кончается край,

Ты найдешь… Потерянный рай.

Старшие дети даже немного ревновали меня к Софии, тем более что Нелидова была опять беременна. Им казалось, что дети от новой жены забирают у них большую часть отцовского внимания. На практике же это самое внимание было им уже не так и нужно — они выросли и были готовы окончательно разлететься из отчего дома. Ольга была помолвлена с вюртембергским принцем Карлом, наследником престола Штутгарта, хотя, если честно, политики в этом браке было совсем негусто, поскольку реального влияния у вюртембергского короля в своем государстве было не так много, и дело шло к тому, что Париж рано или поздно вовсе присоединит своих немецких сателлитов к территории империи. Молодые люди пересеклись несколько лет назад в Берлине, понравились друг другу, начали переписку, несколько раз встречались на «нейтральной территории», а полгода назад Карл приехал в Питер официально просить руки моей дочери. Притом Ольга была бы не то что «не против», а очень даже «за». Как я мог отказать в таких обстоятельствах?

— Подставлю ладони, их горем своим наполни,

Наполни печалью, страхом бурь и темноты,

И ты не узнаешь, как небо в огне сгорает,

И жизни разбивает все надежды и мечты.

Засыпай, на руках у меня засыпай,

Засыпай под пенье дождя,

Далеко, там, где неба кончается край,

Ты найдешь… Потерянный рай.

Младшие же мальчики уже тоже выросли в здоровенных лбов. Михаил закончил в этом году Александровский лицей и уехал по распределению работать помощником губернатора в Тюмень. Никакой ссылки, просто так выпал ему жребий — сын не проявил достаточного упорства в науках, а я устраивать его в тепленькое место не стал, демонстративно, о чем его заранее предупредил. Сын сначала обиделся, но потом признал, что я прав, и он сам виноват в таком назначении.

Николай же продолжал грызть гранит науки в кадетском корпусе и готовился выпуститься из него поручиком в гвардию. Естественно, никакого присвоения чина полковника или генерала исключительно по праву рождения не предполагалось, и сыну предстояло пройти по всем ступенькам армейской лестницы. Понятно, что даже сама его фамилия будет немалым подспорьем, и закончить карьеру шестидесятилетним армейским майором ему при любых раскладах не грозило, но прежде чем ставить его командующим армией, я хотел, чтобы Николай набрался опыта с самого низа.

— Спит? — В детскую заглянула Варвара, я бросил взгляд на лежащую рядом дочку — девочка уже вовсю посапывала и на мои вокальные потуги внимания не обращала. Кивнул, аккуратно, чтобы не разбудить ее, встал и вышел из комнаты. По сложившейся у нас традиции хотя бы пару вечеров в неделю мы с женой проводили вместе. Иногда отправлялись в театр или на какой-нибудь прием, гуляли или катались на лодках, а иногда просто валялись в постели. Сегодня, учитывая, что Варвара себя не очень хорошо чувствовала из-за беременности, был выбран второй вариант.

В последнее время я стал перекладывать все больше текучки на наследника, лишь одним глазом контролируя решения, которые он принимает без меня. Это позволило выиграть побольше свободного времени, чтобы проводить его с семьей и просто больше отдыхать. Откровенно говоря, ближе к шестому десятку стало понятно, что поддерживать тот рабочий темп, который я взял когда-то еще в детстве, сил уже не хватало. Стал чаще болеть, начало садиться зрение, прихватывать спину. Стыдно сказать, от постоянного сидения за письменным столом начал вылезать геморрой. Пришлось, чтобы не развалиться в какой-то момент окончательно, снижать нагрузку, оставляя за собой только генерацию идей и общий надзор за происходящим в империи.

В плане личных финансов пришлось продолжить сброс непрофильных активов, оставляя себе только финансовый сектор, железные дороги и часть тяжелой промышленности.

— Сегодня была на презентации новой книги Одоевского. Полный успех, очередь за книгой и автографом выстроилась на два квартала, пришлось даже привлекать городовых к обеспечению порядка, а то некоторые горожане при виде такого столпотворения начали впадать в излишнее волнение, — пока менял «рабочий» мундир на домашний халат, принялась мне рассказывать Варвара. — Владимир Федорович — настоящий гений, только он может придумывать такие фантастические подробности. Мне бы история о восстании созданных человеком живых механизмов — «работов» — даже в голову не пришла.

Я мысленно ухмыльнулся. Одоевский оказался на редкость плодовитым писателем, способным творчески переработать предложенные мной сюжеты. Я бессовестно обокрал Жюля Верна, Конан Дойля, Беляева и других еще не родившихся классиков, замешал все это вместе, добавил своих знаний о будущем и выдал основателю российской школы фантастики питательный субстрат, на котором он уже написал десяток вполне приличных, на мой скромный взгляд, книг. До того же Жюля Верна, мне кажется, Одоевский не дотягивал в плане качества самой литературы, однако благодаря новизне его книги каждый раз становились настоящим событием.

— И что ты?

— Договорилась об издании именной серии расширенным тиражом для нужд библиотек, — я переоделся, плюхнулся на кровать рядом с женщиной, и Нелидова тут же по-хозяйски забросила на меня ногу.

После гибели Александры Фонд вспоможения народному образованию отошел по наследству Маше, а потом Кароле Шведской, получившей в православии имя Ксения Николаевна. Варвара же занялась покровительством писателям и поэтам, разумно не претендуя на наследство предыдущей моей жены. Она вообще умела быть деликатной и тонко чувствовать такие моменты.

Некоторое время мы просто молча лежали, каждый думая о своем.

— Хочешь новый анекдот? Про меня?

— Анекдот? Про тебя? — переспросила женщина. — Рассказывай.

— Некий солдат Орешкин излишне усердствовал в кабаке, отмечая выдачу жалования. Начал буянить. Его пытались образумить, указывая на портрет государя императора. На это солдат ответил: а плевал я на вашего государя императора! Его арестовали и завели дело об оскорблении императора.

Познакомившись с делом, Николай I понял, что история гроша ломаного не стоит, и начертал на папке: дело прекратить, Орешкина освободить, впредь моих портретов в кабаках не вешать, передать Орешкину, что я на него тоже плевал. — Рассказывать анекдот о себе в третьем лице было непривычно, однако короткая история Варваре явно понравилась.

— Смешно, — хихикнула она, после чего встала с кровати и, показывая руками, что все в порядке, убежала в сторону уборной. На нее явно накатил очередной приступ токсикоза.

Анекдоты про императора выдумывались у меня в канцелярии и распространялись в народе целенаправленно — в рамках общей информационной работы по созданию правильного образа императора среди простого народа. Естественно, все идущие в дело смешные истории тщательно отбирались и несколько раз оценивались разными людьми, чтобы случайно не создать себе лишних проблем. В анекдотах император всегда представал в качестве такого себе мудрого, понимающего отца своим подданным, который ценит юмор, находчивость, готов прощать мелкие проступки, а всякую подлость и несправедливость искореняет буквально собственноручно.

Вообще на практике при столь низком уровне грамотности, какой имелся в России, у правительства оставалось не так много способов пропаганды среди простого народа. Да, мы печатали газеты, устраивали выставки, литературные вечера, чтения… Однако 80% населения существовало совершенно в иной плоскости бытия и на все эти потуги просто не обращало внимания.

Очень не хватало радио. Или хотя бы публичного проводного вещания, которое могло бы охватить куда более широкие слои населения. Но, несмотря на вложенные в развитие электротехники миллионы рублей, оно, вероятно, появится у нас еще совсем не скоро. Пока мои ученые смогли выдать на-гора только первый прототип динамика, который, однако, хоть сколько-нибудь прилично мог работать только на невысокой громкости. С масштабированием пока ничего не выходило. Моего знания о том, что такой динамик принципиально возможен, тут, увы, уже не хватало.

— Ты как? — Вернувшаяся из уборной женщина выглядела немного бледной, однако явно старалась не показывать своей слабости. Это была одна из главных черт характера Нелидовой — она всегда старалась как можно меньше загружать своими проблемами окружающих, и даже брак с императором не смог ее изменить.

— Бывало и лучше, — Варвара забралась под одеяло и свернулась калачиком. — Но ничего не сделаешь, это просто нужно перетерпеть.

Некоторое время мы лежали молча: жена тихо страдала, а я гладил ее волосы, не имея никакой возможности помочь. Так незаметно сначала уснула Варвара, а потом в объятия Морфея провалился и я сам.

Самым главным событием лета 1845 года — помимо свадьбы Ольги, это было хоть и радостное мероприятие, но все же сугубо локальное, можно даже сказать семейное — стал указ о расформировании Донского и Черноморского казачьих войск.

По правде говоря, я был совсем не уверен, что поступаю тут правильно. В конце концов, казаки сослужили русскому государству неплохую службу и не раз показывали себя во время многочисленных войн исключительно с лучшей стороны.

Однако имелись в этом деле сразу несколько соображений, которые в итоге привели нас именно к данному решению.

Во-первых, вооруженные поселенцы на Дону и Тереке к середине XIX века оказались просто не нужны. Граница за сорок лет ушла чуть ли не на шестьсот километров на юг, были разбиты турки, замирены горцы и даже созданы буферные государства вдоль кордона, а военный смысл в той же Черноморской крепостной линии просто исчез. Стоящие на перевалах Большого Кавказа регулярные войска достаточно надежно перекрывали пути для проникновения на север различных банд разбойников, а те, что все же умудрялись просочиться сквозь цепь крепостей и застав, перехватывались уже на равнине конными разъездами. Понятное дело, отдельные эксцессы случались и даже были не столь редки, как хотелось бы, но держать ради их недопущения целые области, не выплачивающие налогов в казну, было слишком расточительно.

Во-вторых, несмотря на то что в прошедшей войне казачьи полки проявили себя вполне боеспособными, при объективном сравнении они мало в чем выигрывали у обычных линейных частей, набранных из крестьян центральных губерний. Раньше, до реформы 1832 года, казаки были частями иррегулярными, были обязаны обеспечивать себя оружием, лошадьми и обмундированием самостоятельно, чем экономили немало средств казны. Теперь же с развитием техники и соответственно вооружений казаки вооружаться самостоятельно уже просто не могли и были переведены на централизованное снабжение. Единственной фактически их особенностью было то, что каждый казак в отличие от крестьянских мужчин был обязан отслужить в армии, причем более продолжительный срок.

Но как раз в этом и крылась проблема. Нам банально не нужно было столько призывников из одного места, да еще и без возможности отсева. Если крестьян с различными физическими недугами или просто слишком субтильного телосложения в армию не брали, то с казаками было сложнее. Ведь именно за службу им предоставлялась привилегия не платить налоги. Плюс увеличенный срок службы оказался скорее минусом, чем плюсом — от тридцатилетних солдат, обремененных детьми и хозяйством и у которых к тому же уже пошли проблемы со здоровьем, зачастую больше вреда, чем реальной пользы.

В-третьих, эти самые казаки мне были нужны в других местах. Причем не те казаки, которые разжирели, набрали земли и чувствовали себя барами, а те, которые голодные и которые готовы за свою землицу грызть глотки, несмотря на лица, звания и другие различия. Изначально я думал — глуп был и не опытен, признаю, — что достаточно будет просто кинуть клич с призывом переселяться на новые земли при возможности занимать столько свободной земли, сколько человек может обработать. С учетом казачьего же освобождения от налогов и даже субсидий от государства на обустройство выглядело на первый взгляд весьма заманчиво. Но нет, переселяться в Африку, Америку или на Дальний Восток практически никто не пожелал. Логично, в общем-то: дома налаженное хозяйство, большие войны крайне редки в последнее время, на глазах растет благосостояние, открываются школы, больницы, тянутся железные дороги. Зачем куда-то ехать?

Ну и в-четвертых, имелся политический момент. Я всячески старался унифицировать систему государственного управления, максимально убрать из нее всяческие автономии, привилегии и прочие исключения. В моем понимании, чем система проще, тем более стабильна.

В итоге было принято решение о пятилетнем переходном периоде, в течение которого всем жителям казачьих земель на юге России нужно было самим решить свою судьбу. Либо они переселяются на новые земли и дальше несут казачью службу, либо остаются на месте и переходят в крестьянское сословие.

Естественно, было много недовольных. Особенно среди казачьих магнатов, выходцев из старшины, которые имели весьма и весьма обширные земли и при этом прилично экономили на налогах. Недовольны были и рядовые казаки, однако в первую очередь по моральным причинам. Все предыдущие годы они смотрели на прибывающих из центральных губерний крестьян-переселенцев с немалой долей превосходства и равными их себе не считали. Из-за этого даже порой возникали конфликты, ну а теперь получается, их хотели уравнять в правах. Позор!

И тем не менее — и это самое смешное — даже в такой ситуации отправиться куда-нибудь в Южную Африку, чтобы подобно предкам раздвигать границы России и осваивать новые пределы, согласилась совсем небольшая часть казаков. Общее казачье население юга России в середине XIX века насчитывало примерно 1,5 миллиона человек. Из них около 65% в итоге выбрали переход в крестьянское сословие, небольшая часть ушла в города, 20% переселились на Дальний Восток и в Калифорнию — это направление было все еще весьма популярно благодаря золоту и созданному им ореолу благословенной земли, — а в Африку удалось перевезти всего порядка 100 тысяч колонистов. Что, впрочем, позволило весьма надежно застолбить за собой кое-какие особо важные и желаемые земли.

Остальные казачьи войска было решено пока не трогать, хотя те же оренбуржцы и уральцы уже тоже фактически оказались в тылу у ушедшей далеко на юг государственной границы. Более того, были образованы два новых казачьих войска в Америке — вернее, их существование было формализовано на бумаге, так-то процессы оказачивания переселенцев и индейцев шли тут полным ходом уже лет двадцать — и одно на землях, недавно отобранных у Китая. На Дальнем Востоке я ожидал в скором времени новую большую бучу, и лишние русскоговорящие вооруженные люди в тех местах виделись совсем не лишними. Плюс в Африке казаки получили такие же права, как до этого в России.

На этот раз казачьи территории создавались не «навсегда» — ну чтобы потом не переживать все эти неприятные моменты заново — а всего на тридцать лет, с возможностью последующего продления. То есть каждый выбирающий вольную казачью жизнь на границе был заранее предупрежден, что данный статус является сугубо временным и потом будет отменен. Не то чтобы я верил в способность людей планировать на столь длинные дистанции, но это было как минимум честно.

В общем, несмотря на упразднение старейших и наиболее уважаемых в стране казачьих обществ, говорить о полной ликвидации казачества как явления было еще очень рано.

Глава 3

— Поздравляю, ваше величество, — Иван Антонович Купреянов поставил подпись в документе и протянул мне свой вариант. Я тоже расписался и с улыбкой повернулся к подскочившему придворному светописателю, который уже был готов запечатлеть знаменательный момент. Действительно, недооценить его было просто невозможно…

Самым главным событием 1845 года — а может, и всего десятилетия; подобные вещи вообще достаточно сложно оценивать объективно — стала продажа Русской Америки.

Не американцам, конечно, я еще не совсем сошел с ума, представляю, что сказали бы мне подданные, реши я отдать кому-нибудь такую несущую золотые яйца — в прямом, буквальном смысле золотые — курицу. Нет, РАК выкупалась в казну для того, чтобы установить на этих землях прямое государственное управление. Предполагалось разделить территорию на три пока что губернии, с вероятным в дальнейшем увеличением их количества по мере освоения земель в глубине континента.

— Щелк! — Бахнула на секунду, ослепив всех собравшихся, магниевая вспышка.

— Ну как вы, Иван Антонович? Не чувствуете никакого сожаления? Власти вас лишили, можно сказать. Огромный край, размером с иной континент, — это вам не шутки.

— Рад, ваше императорское величество, устал за эти пять лет донельзя. Верите, когда принимал дела у Врангеля в 40-м, не мог понять, отчего Фёдор Петрович так счастлив; с какой стороны ни посмотри, новая его должность совсем не такой солидной выглядела… А потом как понял… Рад, что теперь эти заботы будут лежать на чужих плечах, — Купреянов кивком поблагодарил поднесшего шампанское лакея и с видимым удовольствием сделал пару больших глотков игристого напитка.

— Да уж, Врангель, помнится, просто завалил канцелярию просьбами перевести его хоть куда. Хоть по гражданской линии, хоть с понижением в чине и должности. Заслуженный все же человек, на своих плечах всю войну в Америке вытащил, пришлось уважить.

— А вы сами не жалеете? — аккуратно спросил меня Купреянов, — такая все же махина, как РАК… Только вот доходы приносить начала…

Последний глава компании, в отличие от многих других, прекрасно осознавал масштабы вложенных в компанию за 20-е и 30-е годы средств. Одна только перевозка чуть ли не двух сотен тысяч колонистов — с сопутствующими грузами, конечно — на другой конец света сожрала полсотни миллионов рублей. Очень долго РАК болталась на уровне нулевой окупаемости, и только в начале 1840-х, со стартом промышленной добычи калифорнийского золота, начала показывать устойчивую прибыль.

— Нисколько, — я улыбнулся контр-адмиралу, получившему в ознаменование завершения его работы на посту директора РАК Владимира третьей степени. — Для меня как императора нет ничего важнее, нежели благо Российского государства. Передача этих земель продиктована политическими соображениями и пойдет империи на благо, а значит, и волноваться не о чем.

Продажа Русской Америки стала самой большой земельной сделкой в истории. До того и, вероятнее всего, в будущем никто повторить это не сможет. Разве что когда человечество выйдет на межпланетный уровень, но до этого точно нет. Пять миллионов квадратных километров земли!!! Пол-Европы, если от Уральских гор до Атлантического океана считать.

Территория настолько огромная, что, если честно, никто даже не пытался точно определить передаваемую площадь. Прикинули с разбегом в сто-двести тысяч квадратных — пару Ирландий сюда, пару туда, кто их там считать будет — километров и округлили до целого числа. Чтоб красивее было. Да и граница между Россией с одной стороны и Канадой и США с другой была в тех местах не делимитирована по большей части, просто по причине дикости этих земель. Договорились «по реке» или «по водоразделу» — а где точно тот водораздел проходит — Бог знает. Глядишь, потомки разберутся.

С финансовой точки зрения сделка также выглядела монструозно. На собрании акционеров РАК было принято решение о формировании общей средней цены за квадратный километр территории — то есть без разбивки на горы, пустыни, города, леса и прочие там ледники — 30 рублей за квадратный километр. Фактически даром, по правде говоря.

Средняя цена земли в империи колебалась в районе 30–40 рублей за гектар. Плодородная земля на юге, в районе побережья, могла торговаться и за 200, и за 400 рублей, а кусок какой-нибудь тайги вдалеке от обжитых мест отдали бы и за 5 рублей без всяких сожалений. Но это за гектар, а в квадратном километре, как ни крути, сто гектаров, и если бы Русская Америка выкупалась в казну по «рыночной цене», её бы стоимость — одной земли, даже если забыть про то же добываемое там золото — составила бы немало, немало пятнадцать миллиардов золотых рублей. Двадцать, скорее, если опять же вспомнить про все «дополнительные» богатства и миллионное население.

Понятное дело, что повесить такую гирю на ноги империи я просто не мог. С другой стороны, и дальше продолжаться ситуация, когда часть территории империи фактически находится вне её правового поля, тоже не могла. Ладно, когда там десяток-другой тысяч колонистов, можно закрыть глаза, но население края стремительно росло, нужно было организовывать полноценные властные институты — полицию создавать, набор в армию проводить вместо полуимпровизированного ополчения и так далее.

Не знаю, как этот вопрос был улажен в моей истории и как там договаривались о цене с американцами, но тут ситуацию сильно упрощало то, что главным акционером РАК был я сам. Первые акции этой компании были куплены мною еще в десятых, и потом по мере вливания туда огромных, просто недоступных другим предпринимателям России средств мой пакет потихоньку становился все больше и больше, достигнув к моменту продажи солидных 82% акций.

Главным аргументом, который позволил убедить остальных акционеров компании согласиться на столь скромные запросы по конечной цене, стала банальная угроза забрать территорию в казну вообще без всяких компенсаций. Дело, мол, политическое, и относиться к нему нужно было бы так же. Получили бы тогда акционеры компенсацию за непосредственно изымаемое у них имущество, а все остальное бы просто отошло в казну.

Ведь не могут же быть в империи «частные» города? Нет. Ну вот пусть здания — часть из них, естественно, выкупили бы под административные нужды — остаются за РАК, а сам город отходит под управление имперской администрации. Так же оставили бы акционерам различные производства, движимое имущество, а 99,9% земли ушло бы государству. То есть как бы и право частной собственности не нарушилось, но и тратить уж слишком много казённых денег не пришлось бы.

Конечно, в такой ситуации я сам как главный акционер пострадал бы больше всего, однако, видимо, никто не сомневался в том, что император недрогнувшей рукой подпишет указ о переводе всего имущества РАК из своего «левого кармана» в «правый». Пусть даже этот самый правый карман как бы и не мой лично, а общеимперский.

Так или иначе, на выкуп РАК было выделено 150 миллионов рублей. Огромная сумма, которую бюджет России был, естественно, не способен «поднять» единоразово. Поэтому я свою долю взял облигациями государственного займа, «милостиво» выделив остальным акционерам живые деньги. Восемнадцать миллионов на это в казне найти смогли. Ну как смогли — мне пришлось еще немного ссудить империи из своих личных денег. С какой стороны ни посмотри, сомнительная с коммерческой точки зрения сделка — менять высоколиквидный и высокодоходный актив на 3,5% гособлигации — но опять же политические резоны тут превалировали над денежными. Ничего не поделаешь.

Если говорить о дальнейших событиях, то «национализация» Русской Америки однозначно пошла краю на пользу. Появилась некая уверенность в его будущем, в том, что Россия сюда пришла надолго. Навсегда.

Во-вторых, создание там имперской администрации позволило включить эти территории в переселенческую программу. До того все переезжающие на новое место русские колонисты заключали частный договор с компанией. На практике их правовой статус мало чем отличался от «государственных» переселенцев в Сибирь или ту же Африку, но все же непосредственно правительству у нас люди верили больше, чем какой-то там компании, поэтому поток желающих отправиться на другой конец планеты — и без того, нужно признать, достаточно полноводный — вырос еще сильнее. Все упиралось в логистические возможности, а они оставались теми же. Изменилась ситуация только после достройки Транссиба до Владивостока, но до этого еще было очень много лет.

— Так значит, это вот оно? Я правильно понимаю? — Я ткнул пальцем в достаточно невзрачного вида горку белого, немного комковатого порошка, на первый взгляд почему-то напомнившего стиральный. Хотя где я, а где стиральный порошок, его поди еще не изобрели, мыло все пользуют для этих целей.

— Именно так, Ваше Императорское Величество, именно так. Искомый продукт в самом чистейшем виде! — Руководитель научной группы, высокий, немного всклокоченный мужчина лет тридцати, выделявшийся толстенными очками на переносице, попытался еще раз изобразить что-то вроде поклона. Он явно не знал, куда деть руки, постоянно теребил полу халата, щупал стол, поправлял и так нормально стоящие предметы на столе и вообще очевидно чувствовал себя не в своей тарелке.

Тем более рядом с императором на «ознакомительную экскурсию» прибыл еще и новый министр общественного здоровья, от которого вообще неизвестно, что ждать, вот и нервничал ученый, еще не понимая, сколь серьезное открытие он только что сделал со своими подчиненными.

— А что, много можете его сделать? Ну вот если нужно будет… — Я задумчиво отщипнул от лежащей на блюдце горки порошка верхушку, растер пальцами, зачем-то понюхал и даже попробовал на язык, вызвав у всех присутствующих буквально приступ паники. А ну как монарх отравится и кони двинет, их же всех потом скопом отправят на Камчатку, белым медведям прививки ставить. И никому не объяснишь, что травить не собирались, и вообще император исключительно по собственной глупости на свидание с предками отправился.

— Ваше Императорское Величество! — Стоящий рядом Прозоров разве что за руку меня не дёрнул, как маленького ребенка, который всякую гадость в рот тащит. Я, впрочем, тут же опомнился и быстро сплюнул прямо на пол несколько оставшихся на языке белых крупинок. Тем более что вкус оригинала из прошлой жизни я все равно не вспомнил бы, так что смысла в таком органолептическом исследовании, как ни крути, не было никакого.

— Ну да, прошу прощения, — я кивнул министру и повернулся обратно к химику. — А скажите-ка мне, любезный, сколько вы сможете произвести данного порошочка? Если будет заказ?

— Боюсь, большого количества произвести не получится, используемый нами техпроцесс предполагает достаточно сложный многоступенчатый алгоритм с большим количеством побочных продуктов и временными затратами. Понимаете, сначала нужно экстрагировать первоначальное вещество из коры, потом…

— Не нужно подробностей, — я остановил ученого движением руки. — Если я завтра закажу у вас производство, скажем, тонны этого продукта, сколько времени вам понадобится и какова будет конечная цена?

— Эмм…

— Хотя бы порядок цифр вы можете назвать? Месяц-год? Сто рублей или миллион?

— Эмм… Боюсь, я ответить на этот вопрос не могу, Ваше Императорское Величество, — ученый аж вспотел, хотя в лаборатории было достаточно прохладно. — По цене не смогу дать даже примерные цифры, а по количеству… Тоже. За все время мы смогли произвести меньше килограмма вещества, и, боюсь, вопрос товарного производства нами пока даже не прорабатывался.

— Плохо… — Я повернулся к министру, — Григорий Михайлович, возьмите это дело на контроль. Нужно как можно скорее провести всесторонние исследования этой кислоты на пациентах. Обратите внимание на болеутоляющий, противовоспалительный эффекты, а также на снижение кровяного давления после приема препарата. Дозировки там, рекомендации, не буду вас учить, сами знаете, что нужно делать.

Прозоров — бывший военный врач, прекрасно показавший себя в первую очередь как организатор и администратор во время прошлой войны, всего за несколько лет сделал стремительную карьеру. Сначала дорос до товарища министра, тоже проявил себя вполне дельным и энергичным чиновником, а потом запрыгнул и в само министерское кресло. Учитывая, что он только-только разменял пятый десяток, сил у нашего нынешнего главного медикуса было еще предостаточно, поэтому я не стеснялся вешать на него все новые и новые проекты. А вот теперь и создание аспирина подъехало…

Хорошая штука — химия. Вот с двигателями все не так — знаешь ты про двигатели внутреннего сгорания. Что там есть цилиндры, поршни, коленвал, свечи… Что все это нужно заправлять маслом и бензином, возможно даже цикл работы — двухтактный или четырёхтактный — представляешь, и что? На практике никак тебе это не поможет, потому что там миллион других проблем по дороге вылезают, и даже объяснить человеку, что ты хочешь получить в итоге, будет очень тяжело.

А вот с химией не так. Знаешь ты, что аспирин — это ацетилсалициловая кислота, и это уже фактически готовая конечная формула итогового продукта. Осталось добавить в котел сто тысяч рублей на эксперименты и пять лет работы одной из лучших в мире химических лабораторий — и итоговый продукт перед тобой на столе. Один килограмм. Неполный. Без возможности это дело прямо сейчас масштабировать и пустить в промышленное производство. То ли радоваться этому, то ли огорчаться, даже не знаю.

Над синтезом аспирина мои люди начали работать еще до войны, «салициловая кислота» была одним из тех слов-маркеров, после появления которых в прессе нужно было уведомить меня напрямую как можно быстрее. И как только это самое первое упоминание и проскочило — отличился какой-то итальянский химик, переезжать в Россию не пожелавший и продавший результаты своих изысканий за небольшую денюжку — процесс тут же был запущен.

— Вы так уверены в результате? — Прозоров только недавно попал «в команду» и еще не привык к моим «озарениям». Остальные, те, кто работал со мной по многу лет, к такому давно привыкли, сначала пытались меня как-то раскусить, а потом, видимо, смирились. Уверовали.

— Более чем, поэтому параллельно нужно начинать разрабатывать и полноценную технологию массового производства, я ожидаю расход продукта в размере… — Я быстро прикинул, если в моем времени аспирин продавался миллионами доз, ну пусть по полграмма каждая, — ну, скажем, той же тонны. В месяц. Что для этого нужно? Оборудование, специалисты, сырье — прошу все подсчитать как можно быстрее и передать в мою канцелярию, этот вопрос я буду держать на собственном контроле.

Тут я, конечно, понимал, что тороплю события. Хотя бы потому, что между получением лабораторного образца и разработкой промышленной технологии могут уйти годы. Банально те методы, которые применялись тут, на больших объёмах могут просто не работать, и всю цепочку придется заново придумывать. Но ничего — пускай ускорится, хуже оттого не будет, тем более что и пряник у меня тоже есть.

В качестве пряника я тут же анонсировал раздачу премий и наград, что явно несколько примирило химиков с необходимостью вновь впрягаться в достаточно трудозатратный научный процесс.

С медициной у нас в стране все так же было сложно. В больших городах ситуация немного выправилась, начали открываться земские больницы в уездных центрах и местечках поменьше, однако большая часть сельского населения все так же полноценного доступа к медицинским услугам была лишена. Отдельные фельдшерско-акушерские пункты, которые открывались в наиболее крупных и богатых — в основном это те, которые проходили по удельному ведомству и были превращены в колхозы — сёлах, глобально на статистику не влияли. Ну, сотню в год таких пунктов мы могли открывать, ну, две. А деревень-то у нас были десятки тысяч…

С другой стороны, даже в такой ситуации реальные результаты улучшения жизни населения вполне можно было пощупать буквально руками. И тут интересную пищу для размышлений давала статистика, собираемая армейцами среди призывников, поступающих на срочную службу.

Например, рост призываемых мужчин. В течение 18 века минимальный рост призываемых на службу — вернее, рекрутируемых на тот момент — парней неуклонно снижался. В 1730 году впервые была установлена нижняя планка по росту рекрутов — 160 см. Долго она не продержалась и постоянно «корректировалась» вниз, пока не достигла дна в самом конце правления Александра. В 1820-х мы дошли до того, что минимальный рост рекрута определялся 154 см. То есть «срезали» 6 сантиметров за сто лет, и это при том, что численность населения резко выросла, вроде и выбирать было из кого, тут сложно жаловаться.

Во время военной реформы 1832–33 годов минимальным ростом военнослужащего была принята планка в 156 см, и, как показал дальнейший набор, никаких проблем тут у нас не было. При этом всего за одно десятилетие даже с учетом большой войны, — она, впрочем, велась на чужой территории и на средний уровень жизни русского крестьянина никак не повлияла — средний рост призывника вырос на целый сантиметр. Если в 1834 году средний рост составлял 165 см — что при обрезке по линии 156 см дает все же не совсем «чистую» статистическую картину — то в последний призыв этот показатель дополз до полных 166 см.

Это как минимум говорило о том, что питаться крестьянские дети — а именно этот фактор максимально влияет на будущий рост взрослого человека — стали несколько лучше. Что недородов стало меньше, зерна больше и уже не нужно подъедать по весне лебеду. Ну или делать это не каждый год.

Понятное дело, что на практике далеко не всегда все было так благостно, и эксцессы случались, в том же 1839 году недород действительно больно ударил по стране, но опять же благодаря накопленным запасам удалось пережить тяжелое время без массовых голодных смертей. Отдельные случаи имели место, к сожалению, всех спасти в эти времена просто невозможно, ну а маленьких детей и вовсе никто и не считает в таких обстоятельствах, грустно, но такова местная жизнь.

Ну и еще один момент, который нужно осветить и который проходит скорее по разряду курьеза, — это гомеопатия. Да, да, та самая, которая чистый сахар и разведения в одну молекулу на примерно всю видимую вселенную. Изобретатель этой дичи на описываемый момент уже успешно почил в бозе, однако перед его смертью наши люди подсуетились и смогли выкупить у умирающего «ученого» права на дальнейшее использование «бренда». Сделать это оказалось несложно, наследников у Ганемана не было, зато имелось огромное желание увековечить имя в веках. Ну, мы ему и пообещали, что будем продвигать созданное немцем учение настолько широко, насколько это вообще возможно.

Ну а что? Прибыли там колоссальные — продавать ничего не стоящие сахарные пустышки по цене реальных лекарств — это не только просто, но и выгодно. А заодно и соседу гадость сделать приятно, пускай доверчивые французы платят и болеют, а мы на эти вырученные деньги будем у них в стране вести разведывательную деятельность. Человеколюбием даже не пахнет, зато выгода для России — у нас гомеопатия мгновенно попала в список лженаучных практик, за применение которых лицензированного врача могли просто на каторгу отправить — очевидна со всех сторон.

Интерлюдия 1

1 октября 1845 года в доме обычного парижского горожанина Жана-Батиста Леру запомнят навсегда. В этот день совершенно, как это и бывает чаще всего, неожиданно в него пришла беда…

Сам Жан-Батист в то утро, как обычно, сидел у себя на кухне и пил кофе. В свои сорок с небольшим лет он имел достаточно обширную и нетривиальную биографию, в которую входило участие в двух войнах — Алжирской и Восточной, — подавление Парижского мятежа, попытка обучения в университете — не слишком удачная, что правда, вышибли его со второго курса медицинского по причине отсутствия способностей к изучению наук, — работа матросом на речных пароходах, короткий период погружения в крестьянскую жизнь, когда в двадцать лет мужчина неожиданно решил, что хочет выращивать виноград и делать вино, конечно же, неизбежные периоды безденежья в перерывах между упомянутыми выше этапами… В общем, всего и не упомнишь.

После же окончания Восточной войны — в отставку Леру вышел с сержантским званием и пенсией по ранению — Жан-Батист наконец почувствовал, что приключений в этой жизни больше не хочет. Остепенился, женился, завел пару детей, нашел себя в ремесле каменщика и в целом мог назвать себя достаточно счастливым человеком.

— Папа! Папа! — В комнату вбежал заплаканный четырехлетний сын, баюкая окровавленную руку. — Собака! Меня укусила!

Захлебываясь в слезах, маленький Альфред попытался донести свою беду до родителя.

— Что случилось? — Жан-Батист торопливо слез со стула и бросился на помощь пострадавшему отпрыску. Укус на самом деле был пустяковый — просто пара глубоких царапин, тем не менее кровь шла достаточно активно, поэтому раны пришлось промывать и заматывать в чистые тряпки. Впрочем, уже через пару минут Леру понял, что именно сам укус — самая маленькая из его проблем в данный момент.

— Собачка, смешная, растрепанная, вся такая, с высунутым языком, — принялся объяснять маленький Альфред, и от каждого его слова сердце мужчины сжималось все сильнее. — Я хотел её погладить, а она меня укусила…

Не нужно было быть профессионалом или иметь медицинское образование, чтобы различить в рассказе ребенка очевидные признаки бешенства у описанного мальчиком животного.

— Где это произошло? Где тебя укусила собака? — Вообще-то Леру запрещал своему сыну уходить далеко от дома, всё же Париж в эти времена был далеко не самым безопасным местом, однако порой стайка окрестных детей забиралась в своих играх достаточно далеко.

— Тут, за углом, — кажется, реакция родителя напугала маленького Альфреда еще больше, потому что он, вместо того чтобы начать успокаиваться, снова принялся всхлипывать.

Жан-Батист, не теряя времени, кликнул жену, перепоручив ей заботу о сыне, ухватил железную кочергу, которая виделась вполне надежным инструментом против любой собаки, и выскочил на улицу. Распугивая случайных прохожих перекошенным лицом, каменщик бросился в указанном сыном направлении и всего спустя пару сотен метров наткнулся на того самого растрепанного пса, о котором говорил Альфред. Всклокоченная, неопрятная шерсть, высунутый язык, капающая слюна, стеклянный взгляд, неуверенные движения — сомнений в конечном диагнозе быть просто не могло. Бешенство.

Леру с гортанным воем подскочил к псине и принялся наносить ей удары кочергой по голове, по спине, а потом куда только вообще придется. Пес, и так еле держащийся на ногах, отдал богу душу уже на втором ударе, но француза это не остановило, он продолжал бить несчастное животное, вымещая на окровавленном трупе весь свой страх и чувство безнадежности, ведь спасения от ужасной болезни фактически не было. Тебя укусили, вот ты еще ходишь, дышишь, разговариваешь. Можешь радоваться жизни даже, но фактически ты уже труп. Пройдет месяц-другой-третий, и симптомы обязательно проявят себя… А дальше медленная и мучительная смерть.

Проблема бешенства в эти времена касалась большей части европейских стран. Мощные эпизоотии среди домашних собак прокатывались по континенту с завидной регулярностью, естественно, страдали и люди. В первую очередь это касалось именно крупных городов, где бездомные животные, составляющие для обозначенной болезни питательный субстрат, могут существовать относительно вольготно. В противовес этому в сельской местности буквально каждая бездомная собака на виду, что позволяет достаточно эффективно регулировать их численность. Отстреливают, короче говоря, селяне бездомных собак без всяких сантиментов, и вся недолга.

Впрочем, как потом показало небольшое расследование, предпринятое специально занявшимся этим вопросом чиновником, абсолютное большинство смертей от бешенства в статистику просто не попадают. По разным причинам — иногда диагностировать его некому, хотя, конечно, симптомы у этой болезни более чем характерные, чаще — просто от нежелания устраивать панику на подотчетной территории. Так было выяснено, что из 26 зафиксированных медиками случаев бешенства на определенной территории в течение года в отчет попал только один. Ну а что — все равно вылечить хворь невозможно, какой смысл в этой ситуации еще дополнительную панику разводить.

Домой Леру не пошел, вместо этого отправился прямиком в кабак, где хорошенько надрался, пытаясь выбросить из головы мысли о том, что его маленькому сыну теперь осталось жить всего несколько месяцев. Или даже недель, если не повезет.

Из алкогольного тумана спустя неделю его выдернул старый знакомый, с которым они вместе учились на медицинском факультете. В отличие от неусидчивого Жана-Батиста, Франсуа все же сумел стать служителем Асклепия — что, впрочем, не уберегло его от участия в столь неудачно для Франции закончившейся Восточной войне — и теперь имел собственную практику в одном из пригородов столицы.

— Вот, — одновременно ставя на стол стакан с вином для опохмела, медик шлепнул по нему журналом. Шлепок больно ударил по голове страдающего после обильных возлияний каменщика, заставив поморщиться еще и от запаха свежей типографской краски.

— Что это? — Леру употребил вино по назначению, запил алкоголь парой стаканов воды и еще спустя несколько минут вернул себе способность относительно здраво воспринимать окружающую действительность.

— Открой и прочитай, я угол страницы загнул. Тот, который может тебя заинтересовать.

— Издеваешься? — Видимо, было что-то такое во взгляде Жана-Батиста, что заставило его товарища немного сдать назад и начать объяснять своими словами.

— Наши перепечатали статью из русского журнала за прошлый год. Там один местный врач — доктор Чистович, — с произношением фамилии француз справился не без труда, шипящие местным традиционно давались непросто, — активно экспериментирует в поисках вакцины от бешенства. Пока опыты на животных ставят, но результаты весьма обнадеживающие.

— И что ты предлагаешь? — Леру все еще достаточно туго соображал.

— Отправь ему телеграмму. В статье упоминается его место работы, можно отправить прямо на кафедру, уверен, там передадут, — Франсуа пожал плечами. — Никто ничего не гарантирует, но…

— Но и хуже точно не будет, — закончил вместо товарища Жан-Батист.

Телеграмму в Санкт-Петербург Леру отправил в тот же день, а сам принялся улаживать накопившиеся за время его нетрудоспособности дела. Благо предыдущий заказ он недавно закончил, новый еще не брал, а значит, имел некоторое количество свободного времени и средств. С последним немного помогли родственники и друзья, случай при всей своей банальности был все же незаурядным, не каждый день бешеные собаки кусают маленьких детей.

Ответ из далекой России — Леру, если говорить совсем честно, ни на что особо не надеялся, кто он такой, чтобы ему помогать, тем более война закончилась не так давно и еще не стерлась из людской памяти, во Франции, например, русских до сих пор не слишком жаловали, почему по ту сторону границы отношение должно быть другим, было решительно непонятно — пришел буквально через четыре дня. Содержал он всего четыре слова: «Приезжайте как можно быстрее».

Еще через несколько дней был куплен билет на поезд Париж — Руан — это была вообще одна из первых железнодорожных веток, построенных во Франции, оттуда по дороге Жан-Батист с сыном добрались до Гавра, являвшегося главными морскими воротами на севере страны.

Дальше покупка билетов — сколько это стоило, лучше даже не вспоминать — на грузопассажирский пакетбот, идущий через Северное море, Датские проливы и Балтику в далекий Санкт-Петербург. Вернее, «Петроград», впрочем, тонкостями нейминга русских городов француз совершенно точно не заморачивался.

Была идея сначала ехать на поезде напрямую, однако от нее пришлось отказаться. Во Франции железку в восточном направлении пока дотянули только до Лилля, а русская колея начиналась в районе Магдебурга. Расстояние в шесть сотен километров — а по дорогам в полтора раза больше — на междугородних дилижансах — это как минимум две недели, и то если повезет с расписаниями, а скорее — все три. Леру решил для себя, что морской транспорт в данном случае будет надежнее.

Маленький Альфред от всего происходящего был просто в восторге. Ему, естественно, обстоятельства и причины, вынудившие их отправиться в путешествие, не рассказывали, чувствовал себя мальчик отлично, никаких симптомов болезни заметно еще не было, поэтому с точки зрения ребенка все вокруг представлялось просто интереснейшим приключением. И даже то, что мальчик при путешествии через неспокойные северные воды все две недели страдал от морской болезни, никак на его настроение не повлияло. Как же, никто из его друзей дальше окраин Парижа не бывал, а поездка на другой конец города уже считалась за вполне приличное путешествие. А тут и поезд, и дилижанс, и парусник, да на целый, считай, месяц — феерия.

И только отец маленького Альфреда с каждым днем по мере приближения к русской столице все сильнее мрачнел. Все, что зависело от него, он, можно сказать, выполнил, а дальше… Все в руке Бога — Леру непроизвольно перекрестился, хоть и не был никогда особо верующим человеком — и русских врачей. А ну как не сработает их лекарство, как дальше-то жить?

Петроград встречал гостей из Франции привычной портовой суетой. Порты всех стран на всех континентах они между собой изрядно схожи — те же запахи, звуки, постоянно шныряющие туда-сюда странного вида личности, горы разнокалиберных тюков и ящиков в полнейшем, на первый взгляд, беспорядке громоздящиеся тут и там.

Встречу им оказали воистину королевскую. Ну, по меркам никогда с особой роскошью не сталкивавшегося Леру, конечно. Встретили прямо в порту, погрузили в экипаж, отвезли на специально снятую для отца и сына квартиру в самом центре Петербурга.

— Поживите пока несколько дней, отдохните, — на чистейшем французском обратился к Жану-Батисту встречающий. — Вакцинация от бешенства, как и любая другая — это большая нагрузка на организм, лучше не рисковать. Усталость от двухнедельного плавания по морю может помешать… Смазать картину, результат будет нерелевантным.

Леру, конечно, немного покоробило такое к ним отношение — люди все же, а не подопытные мыши, — однако, подумав немного, он был вынужден признать: у русских в этом деле свой интерес. В конце концов, они лекарство придумывали не для того чтобы конкретного мальчика — пусть даже именно для одного каменщика из Парижа это было важнее всего в жизни — вылечить, а чтобы помочь в будущем вообще всем нуждающимся. Да и денег за лечение никто с французов брать не собирался, чего еще он вообще мог ожидать от этой поездки.

Сам Петроград вызвал у француза — старшего, младший все так же был в восторге от всего происходящего — смешанные чувства. С одной стороны — это был один из крупнейших городов Европы и мира. Почти миллион человек населения — примерно как тот же Париж — величественные дворцы, соборы, мосты… Поразило асфальтовое покрытие центральных улиц и электрическое освещение, такого в столице Франции не было и близко.

С другой — чувствовалась некоторая висящая над городом тревожность. Как рассказали французу чуть позже местные — сам он, естественно, не сильно интересовался новостями из России, своих забот имелось предостаточно — там, на юге, вовсю подходила к концу стройка новой столицы. В Николаев, город на берегу Черного моря, потихоньку начали переезжать некоторые вельможи, переносились кое-какие второстепенные государственные службы, и в целом чувствовалось вокруг какое-то странное «чемоданное» настроение. Никто точно не знал, что станет с городом Петра после того, как он перестанет быть имперской столицей.

Такая миграция и ожидание перемен резко обвалили стоимость недвижимости в городе, что, с другой стороны, привлекло сюда менее обеспеченные слои населения и позволило гораздо более вольготно чувствовать себя местной буржуазии. Тем более, что после переноса столицы Санкт-Петербургу император обещал даровать права местного самоуправления — подобно тем, что уже почти два десятилетия имела Москва и еще два десятка других самых крупных городов страны — и в городе вовсю шла предвыборная агитация за будущих членов Городской думы. Под предводительством назначенного сверху городничего, конечно, но все же.

Тем не менее, несмотря на заметные перемены в жизни города, порядок — которого так порой не хватало Парижу, если говорить честно — тут чувствовался отчетливо. Чистые мостовые, с которых конские «яблоки» убирали едва ли не быстрее, чем те появлялись, драились буквально щетками. Фасады домов выглядели опрятными, не было заметно грязи или каких-то нечистот, повсеместно зеленели клумбы, а парки встречались чуть ли не на каждом шагу. В общем, за городом следили, во всяком случае в центре, вероятно, на окраинах пока еще столицы все было совсем не так благостно, но там француз совсем не торопился побывать.

— Ну что, как вам наш город? — Кабинет, куда пригласили Леру с сыном для проведения вакцинации, выглядел непривычно. Француз во время войны успел побывать у собственных эскулапов и привык, что в больнице достаточно грязно и плохо пахнет. Нет, конечно, сравнивать дивизионный госпиталь, где хирурги в основном занимаются ампутациями и другой кровавой работой, с целым медицинским институтом было не совсем справедливо, но вот эти белые врачебные халаты, колпаки на головах, маски — выглядели удивительно. Да и запах… Пахло не кровью, гноем и человеческими экскрементами, а чистотой и спиртом.

— Очень интересно, — кивнул Жан-Батист. Его немного смущало наличие в кабинете аж десяти врачей, да еще и светописатель с камерой зачем-то в коридоре свое оборудование расставил. В отличие от России, светопись во Франции была еще достаточно редкой и дорогой игрушкой, и сам Леру снимался только один раз после того, как ему орден за ранение от императорских щедрот выдали. — А для проведения процедуры действительно нужно столько человек? Я думал, там делов-то на пять минут.

С вакциной от бешенства француз, естественно, знаком не был, но по аналогии с оспенной прививкой более-менее представлял себе масштаб мероприятия.

— Ну что вы, молодой человек, — ответил ему парень лет двадцати пяти, у которого с французским, судя по всему, было уже не так хорошо. Во всяком случае, говорил он совсем не так чисто, как некоторые его старшие коллеги. Как потом с удивлением узнал Леру, именно этот молодой врач и был доктором Чистовичем, руководящим исследованиями лекарства от бешенства. — Исторический же момент. Нужно задокументировать тщательно, да и просто… Каждому хочется прикоснуться к истории.

Жан-Батист только поморщился и промолчал. Это для русских все происходящее «эксперимент» и «история», ему же главное было сына спасти, остальное все казалось совсем не важным.

Маленький Альфред, между тем, от чувствовавшейся кожей напряженной атмосферы начал похныкивать, пришлось мужчине успокаивать ребенка, благо Жан-Батист объяснил сыну весь будущий ход процедуры, и небольшой укол как таковой мальчика уже не так страшил.

Саму процедуру, собственно, и описывать нечего. Принесли вакцину, укололи, подождали минут двадцать, чтобы реакции никакой неожиданной не было, да и все на этом. Разве что каждое действие тщательно протоколировалось сидящим в сторонке секретарем, из-за чего простейшее действие затянулось на целых полчаса. Потом была съемка светописателем и отправка ребенка отлеживаться в больничную палату, обратно на съемное жилье его не отпустили.

— Нужно будет повторить. Три-четыре прививки в течение следующего месяца. Так что мы вас пока не отпустим и будем наблюдать.

Леру опять подивился такой основательности, но возражать не стал — русским было виднее, главное, чтобы результат дало.

В Петрограде отец и сын Леру просидели в итоге до самого Нового года, став своеобразными местными знаменитостями. О них даже в газете написали, причем не один раз. На несколько приемов пригласили, причем как отца, так и маленького сына, которому признавшийся во всем происходящем император прислал комплект гвардейской формы, подходящий четырехлетнему — вернее пятилетнему, пять мальчику исполнилось в ноябре — ребенку.

Жан-Батист за это время, кажется, вовсе исчерпал свои возможности удивляться на всю оставшуюся жизнь. Ну, то есть он был уверен на сто процентов, что обернись все наоборот — не французы поехали бы лечиться в Россию, а русские во Францию — никто бы так внимательно заботиться о них не стал. И все его опасения насчет недавней войны и межнациональных отношений оказались совершенно ложными. При том, что парижское правительство и лично короля Карла — да и вообще всю династию Бонапартов, хотя тут их сложно упрекать, батюшку нынешнего императора французов вообще мало кто на континенте любил, скажем прямо — русские не сильно жаловали, к Жану-Батисту отношение было вполне приветливым.

А под занавес 1845 года отца с сыном наконец отпустили на родину, подарив на прощанье еще и билет на пассажирский пароход. Лечение оказалось успешным, никаких признаков бешенства спустя три месяца у мальчика в итоге так и не проявилось.

В 1890 году уже взрослый Альфред Леру, ставший к тому времени известным скульптором, добился установки в Париже памятника профессору — покойному к этому времени — Чистовичу. Человеку, сумевшему победить страшную болезнь и спасти десятки тысяч жизней.

Глава 4

— Ваше величество…

— Да, Николай Николаевич?

— Вы просили обращать ваше внимание на возможные события, связанные с неурожаями в Европе. Последние пару месяцев приходили тревожные новости из Ирландии, пока ничего конкретного, однако я позволил себе собрать для вас вырезки из тамошних газет.

— Благодарю, я обязательно просмотрю, — Муравьёв кивнул и вышел из кабинета.

— Хм… Ирландия… — Я задумчиво отстучал пальцами по столешнице несложный ритм и без всякого удовольствия — чтение британских газет — это та ещё радость — придвинул к себе папку с подготовленными главой моего секретариата материалами.

Естественно, я сам перечитывать все издаваемые в Европе и Америке газеты просто не мог. У меня на это не хватило бы никакого времени. А если бы хватило времени, не хватило бы желания.

Поэтому я ставил своим людям задачи по отслеживанию отдельных интересующих меня тем. Одной из них как раз была тема, как выразились бы в будущем, «продовольственной безопасности». Я плохо помнил историю середины XIX века, но то, что среди предпосылок революций 1848–1849 годов на континенте имелось несколько подряд неурожайных годов, в голове осталось. И, конечно, про великий голод в Ирландии я тоже помнил, такое сложно забыть, если эта страна даже к тридцатым годам XXI века не смогла восстановить численность своего населения, имевшегося на острове сейчас.

Вот только мне казалось, что события в Ирландии были несколько позже. Где-то в 1847 или 1848 годах, но, судя по газетным заметкам, всё началось уже этой осенью.

Английские газеты — ирландских в подборке не было, и я не был уверен, что они вообще существовали в природе — с заметной обеспокоенностью писали о напасти, поразившей урожай картофеля, из-за которой этот главный на острове продукт питания просто массово гнил в земле.

Как бы людоедски это ни звучало, но голод в Ирландии был России на руку. Во-первых, английское правительство совершенно точно не будет торопиться помогать беспокойным подданным, которые то и дело восстают и вообще мешают себя спокойно эксплуатировать. В результате ирландцы ещё сильнее радикализируются: при поддержке живущих в Америке — и в России, конечно, — переселенцев на зелёный остров постоянно шёл контрабандный поток оружия, а значит, будут новые выступления, теракты и всё, что мы так любим. При этом формально империя будет вообще не при делах.

Во-вторых, голод приведёт к ускорению эмиграции. В Россию и без того ежегодно переселялось несколько десятков тысяч рыжих почитателей святого Патрика, а тут их счёт вполне может пойти на сотни тысяч. Не то чтобы мне реально были сильно нужны ирландцы, но в России всё ещё оставались незаселёнными огромные пространства за Уралом, в киргизских степях и на Дальнем Востоке. Туда потихоньку тянулась железка, что должно было сделать процесс переселения проще и дешевле. Плюс каждый ирландец в России — это минус ирландец в США, а чем дольше этот паровоз остаётся чайником, тем мне, откровенно говоря, спится лучше.

Ну и просто падение поступлений от налогов, производства и экспорта зерна из Ирландии — и это в-третьих — тоже само по себе бьёт по казне Великобритании. Мелочь, а приятно.

В целом, по газетным заметкам было пока не совсем понятно, что британцы собираются делать, и собираются ли они делать вообще что-либо. Премьер-министр Рассел слыл большим приверженцем либерализма в экономике, а его министр по делам Ирландии Чарльз Тревельян и вовсе был известен как мальтузианец. Это такие интересные люди, которые считали, что население естественным образом регулирует себя за счёт периодических голодных вымираний. Так что вряд ли в Лондоне будут поднимать панику, пока ирландцы не начнут дохнуть буквально сотнями тысяч.

Посидев ещё немного и прикинув возможные варианты событий, я нажал на кнопку звонка, вызвав тем самым Муравьёва.

— Да, Ваше величество?

— Посмотри, есть ли в расписании свободное время. Нужно собрать совещание по Ирландии. Горчакова, Мордвинова, Юсупова… Лазарева, пожалуй, и, наверное, тезку своего — Николая Александровича.

Муравьёв тщательно записал перечисленные фамилии, ни на секунду не выказав удивления, зачем при обсуждении ирландских дел нужен командующий Балтфлотом или министр промышленности и торговли. Вместо этого он на секунду задумался и предложил:

— В среду с двух до четырёх есть окно в расписании.

— Подходит, — я кивнул и жестом отпустил бессменного главу собственного секретариата.

В назначенное время в Зимнем собрались перечисленные ранее чиновники, которых заранее уведомили о повестке совещания, чтобы они могли как следует подготовиться.

— Александр Михайлович, — я обратился к Горчакову, — может, вы нас порадуете свежими новостями с Туманного Альбиона. Что вообще британцы собираются делать в связи с наступающим в Ирландии голодом?

— Хм, ваше величество, — глава МИДа поправил очки на носу, — боюсь, много информации собрать за эти дни у меня не вышло, я лишь успел обменяться телеграммами с нашим послом в Лондоне, поэтому прошу не пенять за отсутствие глубокого понимания проблемы. Однако по словам Филиппа Ивановича, никто на острове проблемами Ирландии пока особо не озабочен. Двор, кабинет министров, а вместе с ними и парламент только этой весной вернулись на старое место, и последние полгода они больше обживались в отстроенных зданиях, нежели всерьёз занимались созидательной деятельностью.

На то, чтобы полностью отстроить центр Лондона, уничтоженный чудовищным взрывом судна, набитого чилийской селитрой, у британцев ушло практически пять лет и полсотни миллионов фунтов. Впрочем, по слухам, даже после того, как город привели в порядок, королева ещё долго не хотела возвращаться в столицу, испытывая вполне понятный страх за свою жизнь. Убедить женщину, имевшую нескольких детей на руках, что в Букингемском дворце ей будет находиться безопасно, удалось только в начале этого года. Забавно, но для этого пришлось соорудить натуральный земляной вал с южной стороны дворца, по задумке инженеров он, в случае повторения истории со взрывом, должен был перенаправить взрывную волну вверх и тем самым уберечь королевскую резиденцию от разрушений.

— Ваше величество, — подал голос министр промышленности и торговли, — а откуда у нас сведения про то, что беда с ирландским картофелем продлится долго и будет иметь серьёзные последствия? Заболевания растений периодически случаются, но далеко не каждый такой случай приводит к масштабным последствиям.

— Давайте попробуем исходить из того, что в Ирландии погибнет сразу несколько урожаев подряд. Вплоть до 1848 года ориентировочно. Примем этот вариант за «рабочую версию», — уклончиво ответил я и заметил, как собравшиеся обменялись быстрыми многозначительными взглядами. Понятное дело, те, кто работал со мной хоть сколько-нибудь долго, не могли не заметить периодических вспышек послезнания, которые, с другой стороны, в последние годы становились всё более редки. История менялась, уходя в сторону, да и мне из памяти доставать какие-то новые факты становилось всё тяжелее.

— Такой вариант развития событий приведёт к катастрофическим последствиям, — слово взял Мордвинов, — я взял на себя труд перед совещанием собрать кое-какие данные по Ирландии и был изрядно удивлён. Население острова действительно в подавляющем большинстве выращивает для собственного потребления картофель. Зерно производится практически только для вывоза. При этом остров жутко перенаселён. На площади размером с Тверскую губернию проживает целых шесть миллионов человек. Для сравнения — население той же Тверской губернии по последней переписи лишь немногим больше миллиона душ, и при этом свободных посевных площадей там практически нет. В такой ситуации любой неурожай может грозить ужасными последствиями.

— Нужно поставить вопрос о запрете ввоза картофеля на территорию Таможенного Союза. Не хватало только, чтобы эта гадость ещё и к нам пришла, — глава МВД сразу принялся рассматривать проблему в практической плоскости.

— Я поставлю этот вопрос на рассмотрение, — кивнул Горчаков, сделав пометку у себя в блокноте.

Вопрос установления общих экспортно-импортных пошлин для стран союза был максимально сложным. При очевидном осознании того, что свободное движение товаров, капиталов и рабочей силы внутри объединения выгодно всем — России, конечно же, наиболее, ну так для того всё и затевалось, — каждый в свою очередь пытался тянуть одеяло на себя. Для примера можно взять Грецию, основной экспортной статьёй которой были оливки, оливковое масло, вино, рыба, мрамор. При этом эллины закупали оружие, металл, сложную технику, соответственно им было выгодно поднимать тарифы на ввоз первой группы товаров и понижать — на вторую. Пруссакам, в свою очередь, наоборот, и такие столкновения создавали постоянные центробежные течения внутри союза. Пока их удавалось купировать, в том числе и за счёт масштабной интервенции на новые рынки русского капитала. Общий рост экономики шёл с такой скоростью, что затмевал собой все второстепенные неурядицы. Что будет дальше, предсказать оказалось совершенно невозможно.

Кроме того, отдельные страны союза — в частности, тут речь идёт о пруссаках в первую очередь — неплохо наживались за счёт своего географического положения, получая дополнительные барыши от транзита товаров через свою территорию. Так, например, большая часть импорта, идущая в привисленские губернии, попадала туда через прусские порты Данциг и Штетин, пополняя таким образом Берлинскую казну за счёт таможенных поступлений. А это, на секундочку, миллионы рублей ежегодно. Что-то по мелочи получали венгры, через которых шла торговля с Австрией и Баварией, что-то — сербы и саксонцы, но гораздо меньше, чем пруссаки.

На самом деле мы переживали абсолютно уникальный период в истории. В России — во многом благодаря калифорнийскому золоту — был избыток денег. Причём не фантиков, а полноценных «золотых» рублей. Государство через масштабные инфраструктурные проекты вливало их в экономику, строились заводы, закладывались новые шахты, как на дрожжах росли фабрики… Индустриализацию страны сдерживала нехватка городского населения и подготовленных кадров, поэтому часть средств утекала заграницу, в основном в страны Таможенного Союза. Вот только утекало оно не по схеме из XXI века, когда нефтегазовые доллары тупо уходили на счета западных банков, давая дополнительный толчок их экономикам и не давая ничего взамен. Нет, русские купцы и промышленники наконец — в том числе и благодаря активной поддержке государства — выросли из ясельных штанишек и принялись активно осваивать дружественные страны, захватывая там целые отрасли экономики. Пока этот процесс был обоюдовыгодным, но я ожидал, что в будущем союзнички обязательно попытаются нас кинуть, и тогда придётся доставать дубину и показывать, кто в доме хозяин. А может, и не дойдёт до этого, и получится сформировать зависящие от России внутренние элиты, которые сами будут заинтересованы в поддержании статуса-кво.

— Дальше… Есть ли у нас возможность на фоне голода организовать британцам сюрприз? Что по оружию? По людям? — Я посмотрел на главу СВР.

— Боюсь, в ближайшие годы хоть сколько-нибудь серьёзного восстания организовать не удастся, — покачал головой Мордвинов. — Слишком большие потери понесли прошлый раз. Да и харизматичного лидера, способного объединить вокруг себя большую часть ирландцев, найти пока не удалось. Но я проработаю этот вопрос более подробно и сделаю отдельный доклад.

Последнее крупное восстание в Ирландии имело место во время войны в 1838–1839 годах. Надо сказать, что англичане такого удара в спину совсем не оценили и прошлись по острову мелким гребнем, выпалывая с корнем любое инакомыслие. Очевидно, любви к ним у рыжих почитателей святого Патрика это не добавило, но и к новому выступлению ирландцы были ещё не готовы.

— Подумайте над вбросом в газеты идеи о том, что англичане специально завезли на остров болячку, чтобы проредить ирландцев и заставить часть из них выехать в колонии, — Мордвинов задумчиво кивнул и тоже сделал себе пометку. Спрашивать, насколько такой вариант близок к реальности, он, естественно, не стал, своим близким соратникам я уже успел плотно вдолбить необходимость информационной поддержки. Порой реальность, созданная газетчиками, была куда важнее того, что имелось «на земле». — Сколько ирландцев мы при необходимости можем вывезти с острова?

Последний вопрос был адресован Лазареву.

— Кхм… — Замялся адмирал, — я не готов ответить на этот вопрос без дополнительных расчётов. Навскидку, с использованием судов Доброфлота, но без привлечения гражданских… Десять дней туда, десять обратно, погрузка-выгрузка. Один рейс в месяц для парусных транспортников. Если напряжём все силы флота, то тысяч двадцать-двадцать пять душ в месяц можно будет перевезти. Но вряд ли мы сможем работать в таком темпе слишком долго.

— Нужно будет расширить карантинные лагеря под Мемелем, — я посмотрел на Юсупова, который как глава МВД отвечал в том числе и за переселенческую программу. — Может быть, привлечь военных, распотрошить их запасы. Привлечь врачей. Люди будут приплывать уставшие, голодные и больные, вполне возможны вспышки заразных болезней, нужно быть к этому готовым.

За двадцать пять лет существования переселенческой программы основные механизмы были уже отработаны. Прибывающие из-за границы люди — кроме тех, кто имел средства и мог сам себя нормально обеспечить — собирались в специальных карантинных лагерях, где их переписывали, обследовали и распределяли по будущим местам. Кто-то хотел получить надел земли и спокойно выращивать зерно, кто-то имел профессию в руках и уезжал по приглашению на фабрики и заводы, немало молодых людей подписывали контракт и шли в армию, чтобы выучить язык и потом получить дополнительные льготы. Американская система, где переселенцы с самого начала были вынуждены записываться чуть ли не в рабство, просто чтобы иметь кусок хлеба, у нас не практиковалась.

— Закупим и отправим несколько судов с зерном, — тут же подхватил мысль Юсупов. — Расходов — на копейки, а разнести это в газетах можно будет широко.

— Отличная идея, — я кивнул, — есть ещё предложения?

Проблема неурожаев, как это ни прискорбно, была свойственна и России. Причины могли быть совершенно разными, однако примерно раз в 6–7 лет на территории империи случались большие проблемы с обеспечением населения даже самой простой едой. Это было в 1834 году, потом в 1839, — более мелкие локальные проблемы и вовсе случались каждый год, — и в целом идея подготовиться получше к возможному недороду у нас дома находила в сердцах чиновничества горячий отклик.

Тут, конечно, у нас было огромное преимущество над всеми соседями и конкурентами. За счёт большой площади локальные проблемы всегда можно было сгладить, перебросив зерно в пострадавшие районы. Если, конечно, логистика позволяла.

Ну и очевидно, рассредоточение крестьян, ввод в оборот новых пахотных земель на юге и востоке, использование удобрений и малой механизации — всё это так же положительно влияло на повышение средней урожайности.

Ещё одной мерой по борьбе с голодом стало привлечение крестьян к общественным работам, ведь очень часто даже при наличии зерна нищим землеробам было просто не на что его купить. В итоге была принята следующая модель: государство выделяет средства на закупку зерна для сельских магазинов, местные дворянские собрания обеспечивают его сохранность и использование при необходимости, а земства определяют круг общественных работ в уезде, к которым имеет смысл привлекать голодающих. Такая тройная связка позволяла обеспечить более-менее надёжное снабжение нуждающихся, при этом не развращая никого дармовой едой.

Что касается Ирландии, то благодаря заблаговременной подготовке мы оказались готовы к произошедшим там позднее событиям лучше всех остальных. Впрочем, об этом будет чуть дальше.

Глава 5

Конец 1845 года ознаменовался очередной волной экспансии Российской империи в Среднюю Азию. В августе этого года железная дорога дошла до города Орск, что еще на двести пятьдесят километров сократило логистическое плечо снабжения стоящих в низовьях Сыр-Дарьи русских гарнизонов и побудило тамошних генералов предпринять поход на юго-восток вдоль реки к столице ханства для окончательного установления российского протектората над этими богатыми — пока, правда, больше потенциально богатыми, чем реально — землями.

Формальной причиной стал очередной набег кокандцев на поселения русских колонистов, расселяемых вдоль низовий Сыр-Дарьи и северного берега Аральского моря, приведший к жертвам и уводу нескольких десятков крестьян в рабство. Вообще-то официально набеги на территорию империи были запрещены еще предыдущим, ныне покойным правителем среднеазиатского государства Мухммадом Али-ханом, однако последовавшая после его смерти смута фактически обнулила все предыдущие договоренности и привела к увеличению количества всяких бандитствующих шаек, для которых поход на север на неверных был способом не только обогатиться, но еще и доказать свою крутость.

Для нас же внутренние проблемы Коканда были прекрасной возможностью, не воспользоваться которой было бы просто глупо.

Генерал Разумовский — с прошлого 1844 года вернувший фамилию своего отца — вышел в поход в ноябре и, прокатившись огнем и мечом по берегу Сыр-Дарьи, в начале 1846 года сходу взял Ташкент.

Вообще этот поход значительно отличался от прошлых тщательностью своей подготовки. За время двухлетней передышки со взятия Ак-Мечети здесь, на юге, были накоплены значительные магазины, позволившие более-менее стабильно снабжать идущую вдоль реки армию. Но главной фишкой, своеобразным джокером, брошенным на стол в самый нужный момент, стала тройка вооруженных артиллерией пароходов, перетащенных в бассейн Аральского моря с Каспия.

Описать всю сложность данной операции словами, наверное, невозможно. По пустыне, в которой орудуют враждебные банды, почти четыреста километров тянуть верблюдами многотонные пароходы… Понятно, что с них сняли все, что можно было снять, что использовали систему деревянных катков, и вообще все возможные способы облегчения работы, но все равно труд этот был воистину титаническим.

Однако результат того стоил: кокандцев хватило всего на одно полноценное знакомство с современной артиллерией. 120-мм фугасный снаряд, разрывающийся внутри массы конницы, может разом «слизнуть» и два, и три десятка человек, а это, знаете ли, прекрасно прочищает мозги. Больше попыток одолеть русскую армию в открытом сражении они не предпринимали ни разу. Отныне была только оборона за стенами, засады и партизанские действия на коммуникациях. Впрочем, и эти способы ведения войны получались у них откровенно не очень.

12 января отряды под командованием Разумовского подошли к городу и без всяких попыток принудить город к сдаче дипломатией начали подготовку к штурму. Ташкент в эти времена был одним из крупнейших городов Средней Азии с населением около восьмидесяти тысяч человек и, соответственно, имел внушительный гарнизон примерно в восемь тысяч бойцов. Большая их часть, правда, представляли собой обычных горожан, вооруженных холодным оружием, которые имели достаточно условную боевую ценность. Местами просто отрицательную, если говорить совсем честно.

Плюс нужно понимать, что Ташкент как торговый город был во многом космополитичным в своей сути, а замятня в Кокандском ханстве и вовсе сильно била по бизнесу местных жителей. В такой ситуации наличие мощной пророссийской партии, желавшей получения формального протектората со стороны могучего соседа при сохранении широкой внутренней автономии, было вполне понятным.

В итоге русской армии понадобилось всего несколько часов артиллерийского обстрела — первыми же снарядами были разрушены городские ворота, явно не предназначенные для такого издевательства, после чего подарки начали прилетать по самому городу, вызывая пожары и значительные разрушения — чтобы направить мысли горожан в нужном направлении. Появившаяся из города депутация предложила сдать город на условии беспрепятственного исхода из него всех желающих и отмены дальнейшего его разграбления. Естественно, Разумовский согласился, и таким образом взял Ташкент, не потеряв ни единого человека.

В это же время с кораблей каспийской флотилии на северном берегу Красноводского залива был высажен десант и впоследствии основана одноименная крепость. Сделано это было для обозначения своего интереса к данным территориям и установления контроля за прибрежными торговыми путями. В будущем же — уже после окончательного решения кокандского вопроса — отсюда предполагалось начать экспансию на восток в сторону Ашхабада и северных границ Афганистана.

Впоследствии из этого же Красноводска — уже после окончания боевых действий — была проложена Закаспийская железная дорога, благодаря которой все эти земли окончательно были присоединены к империи. В 1859 и в 1860 годах были подписаны договоры о границах с Персией и Британией соответственно. Последним пришлось смириться с тем, что русская железная дорога подходит практически вплотную к границам их индийских владений. Нет, конечно, островитяне еще не раз пытались устраивать мелкие гадости на нашем заднем дворе — как и мы на их, тут наши чувства были полностью взаимны — однако полностью ликвидировать угрозу бриллианту британской колониальной империи уже было практически невозможно.

В 1881 году железная дорога была проложена в Мазари-Шариф, что уже на афганской стороне границы. Дальнейшее строительство дороги на юг в Кабул и возможно даже еще дальше в Индию наткнулось на совместное противодействие афганцев и британцев. И те, и другие рассматривали железную дорогу как потенциальное направление для вторжения русских войск, — тут их, впрочем, сложно винить, ведь во многом это действительно так и было — поэтому проект соединения России и Индии железнодорожной магистралью был воплощен в жизнь только в XX веке, когда британская колония смогла сбросить власть заокеанских захватчиков и обрести независимость.

— Как ощущение? Чувствуешь, что в жизни что-то поменялось?

— Пока еще не понял, если честно, не ощутил, — сын усмехнулся и покачал головой. У него месяц назад родился первенец — мой, соответственно, первый внук, — которого назвали Николаем. Отпраздновав сие знаменательное событие, он прыгнул в поезд и отправился в Вартовск — Позен был переименован в честь реки, на которой стоял, — на русско-прусскую границу, где на специально выстроенном кольцевом треке должны были проходить первые в истории гонки паровозов. Сюда же, на пути из Царьграда в столицу, заехал и я. Новая столица все еще строилась и пока была не слишком пригодна для постоянного проживания, но я рассчитывал, что уже в следующем, 1846 году, смогу наконец официально и окончательно переехать на черноморское побережье.

— Ну ничего, это нормально. Вот когда ребенок уже из плачущего, спящего и кушающего свертка начнет превращаться в человека, тогда и накроет. Это я тебе по своему опыту говорю, — я присмотрелся к тому, что происходило внизу, и добавил. — О! Кажется, сейчас стартовать будут.

На старт заезда выходило сразу четыре здоровенных паровых рельсовых монстра, специально подготовленных командами для соревнований. Над каждым из них вился небольшой белесый дымок, смешанный с паром и сообщающий зрителям, что котлы паровозов разожжены и готовы выдать максимум того, на что способны их железные потроха.

Участники подошли к приданию индивидуальности своим машинам — большая часть которых была построена на базе серийного магистрального паровоза Нижегородского завода — максимально творчески. Один был выкрашен в яркий красный цвет с золотыми стрелами на боку, второй щеголял натуралистично нарисованным медведем с оскаленной пастью… Некоторые участники из-за рубежа, а были на гонках представители даже из Франции и Англии, привлеченные в Россию весьма солидными призовыми, красили свои машины в цвет национального флага, а один паровоз был выкрашен поперечными желто-черными полосами и тут же получил у зрителей кличку «оса».

Паровозы были одним из главных экспортных товаров Российской империи, проходящих по разделу хай-тек. В прошлом, 1844 году, была запущена программа лизинга паровозов с одновременным открытием центров технического обслуживания РЖД в столицах государств Таможенного союза. Пока подобную схему использования сложной техники еще не распробовали, но я надеялся окончательно застолбить себе эту поляну без всякой возможности проникновения сюда французских и английских производителей. Ну а потом уже можно будет и на, так сказать, «дальнее зарубежье» взгляд свой бросить. Там вроде в Сардинском королевстве уже начали строить первую «большую» дорогу от Милана до Генуи, почему бы на ней не ездить русским паровозам. Тем более что после ввода в строй соответствующего предприятия в Мелитополе почти сразу началось возведение третьего подобного предприятия в Луганске. И более того — судя по темпам роста потребностей в железнодорожной технике, скоро опять придется расширять производство.

На старт первого заезда тем временем выдвинулись три участника из России и гость из Франции. Маршалы придирчиво перепроверили правильность занятия начальных позиций и объявили минутную готовность. Всего предполагалось четыре отборочных заезда и финал, в котором должен был определиться главный победитель. Еще спустя полминуты над полем разнесся громкий звуковой сигнал, и участники наконец пустили перегретый пар в цилиндры.

Надо признать, что в плане резвости разгона паровозы удивить человека из будущего не могли, ну разве что отсутствием этой самой резвости. Только на то, чтобы просто тронуться, паровозам, принимающим участие в гонке, нужно было секунд десять, после чего они, с натугой извергая клубы пара и искр из дымовых труб, начали постепенно наращивать скорость. Впрочем, собравшиеся здесь, под Вартовском, зрители, неизбалованные подобными зрелищами, были в восторге от самого формата мероприятия и принялись неистово кричать, поддерживая своих и пытаясь при этом перекричать лязг от несущихся по рельсам паровых болидов.

— Да уж, — не отрывая взгляда от удаляющихся паровозов, прокомментировал зрелище сын, — выглядит феерично.

— То ли еще будет… — пробормотал я, имея в виду гонки самолетов. Я сам, наверное, до этого уже не доживу, но вот сын вполне может зацепить начало эпохи полноценной аэронавтики, все же наши эксперименты с воздушными шарами на воздухоплавание не тянули совершенно.

— А что Варвара? Как она себя чувствует? — поинтересовался сын. Александр достаточно тепло принял «мачеху» и никогда не предъявлял мне претензий за второй брак. Учитывая не столь большую разницу в возрасте между ним и Нелидовой, их отношения носили скорее дружеский характер, чем родственный.

— Ну, второй раз вроде бы легче протекает, чем первый, — я пожал плечами. — Хотя, конечно, последний месяц она напоминает шарик на ножках. Ей рожать через три недели, так что я закончу здесь и сразу в Питер.

Мы фактически сработали по-родственному синхронно. Учитывая, что одновременно первенца ждала еще и принцесса сербская Мария, можно сказать, что наше семейство должно было резко расшириться.

Из интересного — зимой первенец родился и у французского императора Карла Х, что наконец сняло достаточно остро стоящий династический вопрос в этой стране. Все же в том, что твой род молод и не имеет еще тучи родственников, есть не только положительные моменты, но и отрицательные — в случае неожиданной смерти французам было бы достаточно сложно найти себе нового правителя, и все могло закончиться новой революцией. Мальчика ожидаемо назвали Наполеоном, предполагая в будущем добавление номера 3 к этому имени.

В это время мимо нас пронесся паровоз в зеленой с белыми полосами ливрее и, прогудев, приветствуя зрителей, пошел на второй круг. Зрители, в свою очередь, кричали и неистовствовали, явно выражая восхищение участникам гонки. В конце фестиваля были еще запланированы заезды по прямой с попыткой установить новый мировой рекорд скорости, за что была предложена отдельная награда.

— Португальцы прислали послание с просьбой принять их чрезвычайного посланника, — после того как паровозы скрылись за деревьями, уйдя на второй круг, произнес сын. Он, как и в прошлые годы, оставался зимой в столице «на хозяйстве» и с текущей обстановкой был знаком несколько лучше меня. У нас уже фактически сложился такой себе дуумвират, что меня несказанно радовало, это значило, что в будущем передача власти пройдет максимально гладко.

— Что, наконец удалось дожать упрямцев? Это хорошо!

— Деньги творят чудеса, — усмехнулся сын. — Португальцы предлагают заключить большое двустороннее соглашение по разделу сфер влияния в Африке. Чтобы исключить в дальнейшем любые конфликты. Ну и предложенное им русское золото тоже явно будет не лишним.

Последние полвека для иберийской страны были весьма бурными. Начиная с наполеоновской оккупации до нескольких восстаний, гражданских войн и прочих кризисов. Некогда богатейшее на континенте государство потеряло большую часть заморских территорий и превратилось в третьестепенного игрока на главной в мире политической арене.

Собственно, как таковых обширных владений в Африке Португалия пока еще и не имела. По большому счету континент еще вообще освоен был крайне слабо, и кроме английских владений на юге и французских на севере, другие страны — в том числе и Россия — присутствовали тут только в виде отдельных опорных пунктов и факторий на побережье. Однако процесс постепенного проникновения вглубь континента уже начался, и поэтому мы обратились к Лиссабону с предложением выкупить у них Лоренсу-Маркеш, представлявший собой в эти времена откровенную дыру и имевший исключительно географическую ценность. Город удачно стоял в устье крупной реки Мапуту, по которой удобно проводить экспансию дальше внутрь Африки.

Определенную проблему представляли собой местные агрессивные племена зулусов, однако против современного оружия им противопоставить было откровенно нечего. Наоборот, я рассматривал их как ценный ресурс и предполагал возможность в дальнейшем привлекать дикарей к службе в российской армии.

— Хорошо бы заранее со всеми договориться и разделить Африку на отдельные куски. Чтобы лишних конфликтов не провоцировать.

— Рано, — покачал головой Александр, — сначала нужно хорошенько закрепиться на побережье, завезти побольше русских крестьян, а уж потом делить. С позиции силы. Как ты любишь говорить: сначала едим твое, а потом каждый свое.

— Мне нравится ход твоих мыслей, сын, — я хлопнул расплывшегося в улыбке наследника по плечу. — Есть надежда, что и в будущем наша внешняя политика останется максимально прагматичной.

Вообще это уже было таким себе выработанным годами условным рефлексом. Едва Россия получала какие-то новые земли, как туда тут же начинали переправляться миграционные потоки по переселенческой программе. Этому способствовал закон о минимальном неделимом земельном участке, благодаря которому деревня центральной России ежегодно исторгала из себя до двух миллионов безземельных крестьян, не желавших батрачить на помещика или родственника, но не имевших при этом возможности приобрести надел в родных краях. Большая часть этих людей, конечно, осваивалась городами, где набравшая скорость индустриализация готова была поглотить абсолютно любое количество рабочей силы, однако и для экспансии наружу человеческого материала тоже хватало.

По данным статистического управления МВД, за Урал — а фактически сейчас уже в северные киргизские степи и на берег Оби — переселялось по триста тысяч человек ежегодно. И это только тех, кто так или иначе участвовал в переселенческой программе; казаки, городские рабочие, купцы и прочие бродяги, мечтающие намыть золота или разбогатеть еще каким не слишком законным способом, в этой статистике учтены не были вообще.

Еще около пятидесяти тысяч человек отправлялись осваивать тихоокеанские владения империи по морю, а вот теперь открывалось еще одно направление — африканское. Что касается последнего, то в этом вопросе я изначально решил не повторять ошибок европейских стран из неизвестного тут еще будущего. Россия будет колонизировать земли так, чтобы в будущем местное чернокожее население просто не смогло отобрать эти территории обратно.

У меня в голове выглядело это предварительно так: мы завозим русских крестьян в Африку и выдавливаем с побережья черное население вглубь континента. Образуем обычную губернию, встроенную в уже существующую административную пирамиду, а те земли, которые мы контролируем, но еще не освоили, считаются колонией. При этом чернокожим местным будет запрещено селиться на побережье, а если они захотят получить подданство и стать полноценными гражданами Российской империи, то путь их должен лежать в метрополию. Небольшое вливание чужой крови тут ни на что не повлияет и будет только полезно. В евгеническом плане.

Да, такой вариант делает эксплуатацию колоний заметно менее выгодной, да и от проблем с сепаратизмом — Канада, Австралия и Новая Зеландия не дадут соврать — полностью не застрахует. Но я максимально хотел избежать ситуации, с которой столкнулись в будущем та же Бельгия, Португалия и Франция, — впрочем, про русских в Закавказье и Средней Азии тоже забывать не следует — когда белое меньшинство в колониях было вынуждено откровенно драпать с земель, на которых сто лет подряд жили их предки. Убегать под страхом смерти, бросая все имущество и демонстрируя неспособность государства защитить свои интересы.

При такой системе освоения новых территорий, даже в случае ослабления империи, отвалившиеся колонии останутся в глубине континента, а на берегу вполне безопасно будут существовать губернии, населенные исключительно белым населением.

Хоть, по правде говоря, до такого я бы доводить совсем не хотел. Там, где флаг империи был единожды поднят, спущен он никогда больше не может быть. Отныне, как говорится, и вовек.

Глава 6

— Ну что ж, господа, командуйте, я с удовольствием посмотрю на ваши новации, — я повернулся к адмиралу, явно смущенному присутствием рядом целого императора, и добавил. — Ну что вы, в самом деле, как институтка, право слово, а не русский адмирал. Ваше хозяйство, вам и карты в руки.

Епанчин кивнул, пробормотал что-то типа «да, ваше императорское величество» и махнул рукой только и ожидавшему его команды сигнальщику. В тот же момент на вершину сигнальной мачты взлетел набор разноцветных сигналов. Я хоть наизусть морскую азбуку выучить так и не удосужился, однако основной смысл понять было несложно. Адмирал скомандовал начало учебной атаки.

— А хорошо идут! — Я поднес к лицу подзорную трубу и направил её на интересующие меня кораблики. По ту сторону увеличительного стекла пара маленьких, всего 7 тонн водоизмещения, кургузых судёнышек отделились от обеспечивающей их передвижение вне боя матки и, извергая из труб черный дым вперемешку с искрами от несгоревших частиц угольной золы, рванули изо всех сил в сторону подготовленных для испытаний мишеней. — Какое волнение они способны выдержать?

— Практически никакое, ваше величество, — пожал плечами адмирал. — Даже небольшая волна уже может стать серьезной проблемой. Уже четырехбалльное волнение практически исключает возможность использовать подобного типа минные катера.

— А если увеличить водоизмещение? — Я оторвался от трубы и взглянул на собеседника.

— Для того чтобы уверенно держать волну хотя бы четыре, а лучше даже пять баллов, нужно увеличивать корабль минимум вчетверо. Однако тогда теряются все его преимущества: простота, дешевизна, да и экипаж понадобится сильно увеличить. Ну а…

— Ну да, понятно, — я кивнул, соглашаясь с невысказанной мыслью адмирала.

Экипажи катеров, несущих шестовые мины, были фактически настоящими смертниками. Сама концепция применения оружия требовала сближения фактически на пистолетный выстрел: катер на полной скорости приближался к вражескому броненосцу, заводил прикрепленную к длинному шесту мину под вражеское днище, экипаж инициировал подрыв и пытался после этого как-то убежать. При этом подобраться к вражескому кораблю условно устаревшей конструкции с большим количеством пушек на минном катере можно было только теоретически. Если добавить сюда еще и тот момент, что зачастую на борту матросы могут быть вооружены ружьями, а укрыться на маленьком судёнышке просто негде, то шансы на успешную атаку видятся совершенно ничтожными.

Другое дело — вооруженные несколькими крупнокалиберными пушками броненосцы. У них и скорость поменьше, и огневая мощь в первую очередь направлена на преодоление брони такого же бронированного собрата. «На берегу» возможность успешной атаки такой цели виделась гораздо более вероятной.

Ну и, конечно, использовать минные катера в первую очередь предполагалось ночью. Приблизиться несущей катера маткой к стоянке вражеских боевых единиц уже в темноте, спустить их на воду, аккуратно подкрасться на малой скорости и учинить диверсию. А потом сбежать, пока враг не проснулся.

Во всяком случае, теоретически это должно было выглядеть именно так. Как оно будет на практике, пока, естественно, никто до конца не понимал. Честно говоря, даже я, знающий из собственной истории об успешном — эпизодически, но тем не менее — применении шестовых и буксируемых мин, с большим трудом понимал, как их можно использовать в реальном бою.

Катера меж тем набрали максимальную скорость и, слегка подпрыгивая на водной ряби, присутствующей на поверхности моря, понеслись к мишеням. Еще на полпути члены экипажа начали выдвигать вперед длинные трубы, на концах которых был прикреплен двухпудовый заряд динамита. По расчётам моряков такого количества взрывчатки было достаточно, чтобы с гарантией отправить на дно любой современный боевой корабль.

При приближении к цели катера начали тормозить и маневрировать, чтобы подойти к условному противнику со стороны борта. Роль условного противника в данном случае выполняли, конечно же, не броненосцы, а старые потрёпанные жизнью и, откровенно говоря, полусгнившие уже деревянные посудины, в прошлой жизни бывшие каботажными лихтерами, нынче списанные в утиль по причине обветшания.

Поскольку яхта, на которой император присутствовал на испытаниях, находилась всего в сотне метров от непосредственного места событий, видно мне было все просто прекрасно даже без оптики. За несколько метров до цели двое моряков, управляющих шестовой миной, опустили её в воду и принялись заводить под корпус цели. Учитывая пятнадцатиметровую длину шеста, сделать это было не так-то и просто.

— А если оснастить заряд какими-то крючьями, чтобы можно было быстрее воткнуть его в борт и перейти, так сказать, к стадии ретирады? — Не отрываясь от зрелища, спросил я у адмирала.

— Можно, наверное, — откликнулся Епанчин. — Но мы же не собираемся в боевых условиях взрывать деревянные корабли противника, а в металлический борт крюк воткнуть будет затруднительно. Мы думали над такой возможностью, но решили, что смысла в этом немного.

— Логично, — был вынужден признать я.

Тем временем катерники, видимо, закончили свои приготовления, поскольку внезапно, без всякого дополнительного предупреждения, ближайшая к нам деревянная развалина скрылась в фонтане из брызг и огня. Мгновением позже до нас донесся звук взрыва, даже с такого расстояния чувствительно ударивший по ушам; что в этот момент происходило с катерниками, страшно даже представить. Находиться на их месте мне бы совсем не хотелось.

— Вот черт! — Выругался рядом адмирал, — простите, ваше величество.

В отличие от ближайшего катера, который сумел выполнить поставленную задачу без видимых со стороны проблем, у дальнего дело явно не пошло. Само судёнышко уже начало отплывать от цели, но взрыва так и не последовало.

— Прикажите им возвращаться. Еще не хватало, чтобы морячки сейчас полезли под мишень и подорвались вместе с ней, — видя расстроенные чувства начальника кронштадтской опытовой станции, приказал я.

— Либо провод оборвался, либо в детонаторе какой-то брак. Вариантов, право слово, не так уж и много, — отдав соответствующее распоряжение, прокомментировал неудачу адмирал.

— Бывает, — я философски пожал плечами, — зато теперь мы знаем, в каком направлении нужно будет дорабатывать шестовые мины. Ну и то, что для уничтожения одного вражеского вымпела нужно закладывать две миноноски, и тут компенсировать массой взрывчатки не получится. А экипажи катеров прошу представить к наградам, молодцы. Орлы! Заслужили!

Оставаясь верным себе, я старался в плане вооружения быть все время как минимум на шаг впереди всех потенциальных или реальных врагов. Очевидным образом сохранить концепцию броненосцев в тайне у нас не вышло — да и не мы её придумали, так что нет тут ничего удивительного — и прочие великие морские державы, едва отгремели пушки Восточной войны, принялись лихорадочно строить корабли, способные стать ответом на наши артиллерийские винтовые фрегаты, принесшие победу над англичанами при Аландах. Обшить корабль стальной броней в такой ситуации было наиболее простым и очевидным выходом.

В общем, пока мы успели построить только два броненосца береговой обороны — «Пересвет» и «Ослябя» — каждый из которых не дотягивал водоизмещением даже до 6 тысяч тонн, островитяне успели построить целых шесть броненосцев водоизмещением от 8 до 10 тысяч тонн. Тут, правда, была проблема в том, что адекватной артиллерии под них британцы создать не успели, поэтому в новейшие корабли скрепя сердце в итоге воткнули по два десятка уже устаревших морально бомбических орудий. Альтернативой этому было просто гниение кораблей у достроечной стенки без всякой пользы.

В Адмиралтействе такой плод любви ужа и ежа тут же окрестили «батарейными броненосцами», однако особого беспокойства при этом не выказали. Понятное дело, что такой эрзац во всем проигрывал русским кораблям, проекты которых базировались на достаточно долгой конструкторской и экспериментальной работе, а также на знании будущего, конечно же. Стальная броня могла относительно неплохо защитить от тяжелых чугунных бомб, которые просто раскалывались при ударе об неё и не взрывались, но даже 120-мм снаряды, имеющие контактный взрыватель, оставались для таких броненосцев страшной угрозой. Броневой пояс они, возможно, пробить и не были способны, зато уничтожить все надстройки — вполне.

Что-то подобное принялись мастерить и французы, но они пошли еще по более дешёвому — и, возможно, прагматичному — пути: начали переделывать в броненосцы свои не так давно вошедшие в строй 120-пушечные линкоры. Боевая ценность таких единиц была уже достаточно условной, — впрочем, учитывая то, что покрытые броней корабли только-только начали появляться, я, возможно, излишне сгущаю краски — зато они позволяли потренироваться и наработать необходимый опыт.

Мы же, в свою очередь, достроив осенью прошлого года однотипного «Пересвета» «Ослябю», приняли программу строительства новой серии из шести броненосных кораблей до 1850 года. По три для Балтийского и Черноморского флота. Должно было подрасти водоизмещение, улучшиться мореходность, впервые мы собирались использовать паровую машину двойного расширения, что должно было дать нам еще два-три лишних узла крейсерской скорости, а увеличенные угольные ямы обещали позволить нам плавать не только у своих берегов, но и выбираться куда подальше. Ну а самой главной новинкой должны были стать новые шестидюймовые — вернее, 150 мм, мы же метрическую систему используем — орудия, которые должны были занять место главного калибра и которых на корабле должно было быть шестнадцать штук. Плюс десяток 88-мм мелкашек в качестве вспомогательного калибра.

Первый корабль этой серии — «Дмитрий Донской» — вступил в строй уже в 1847 году, за ним в течение 4 лет флот получил еще пять вымпелов. «Владимир Мономах», «Александр Невский», «Иван Грозный», «Иван Калита», «Ярослав Мудрый» — серия, «посвященная» русским великим князьям из династии Рюриковичей, получилась на редкость удачной, причем как в эксплуатации, так и в строительстве. Подобных темпов введения в строй больших кораблей первого ранга Россия до этого не знала вообще никогда.

Ну а кроме Великобритании, Франции и России никто другой броненосные корабли пока даже не пытался строить. Дорого! Пара однотипных броненосцев обошлась казне в шесть миллионов рублей, и это без учета предыдущих наработок. Броненосцы следующего проекта обещали подорожать до 4 миллионов рублей каждый, а общий годовой бюджет флота на описываемый период превышал 50 миллионов золотых рублей.

На этом фоне потратить полтора бублика на оснащение миноносной блохи, теоретически способной утопить бронированного многомиллионного исполина, виделось более чем заманчивым.

— Ну а самоходными минами вы меня сегодня порадуете? — Я вынырнул из задумчивости, отлип от леера и повернулся к адмиралу. Остатки использованной в качестве мишени посудины окончательно ушли под воду, на поверхности остались только отдельные куски дерева и прочий плавучий мусор.

— Боюсь, тут рабочего образца, коим можно было бы похвастаться, продемонстрировать пока мы не сможем. Движитель работает нестабильно, примерно в половине случаев мина вообще не хочет сходить с направляющей. Есть проблема с курсовой устойчивостью, а те, что таки доходят до цели, взрываются через раз. В общем, на полноценное оружие наши экспериментальные образцы пока совсем не тянут.

— Это плохо, нужно ускорить разработку самоходных мин. Это, — я махнул рукой в сторону катеров, которых сейчас как раз поднимали на борт матки, — всего лишь временное решение. Будущее за самодвижущимися минами.

Казалось бы, зачем мне при имеющемся преимуществе в технологиях еще сильнее ускорять оружейный прогресс. Тем более на море. Но нет, причина была, и называлась она Владивосток. Город, основанный на том же месте, что и в предыдущей истории — ну примерно, я точного расположения того Владивостока я, естественно, не помнил — был вполне досягаем для английских кораблей, получивших весьма крепкий опорный пункт на Формозе. А нынешние броненосцы отправить на Тихий океан для защиты тамошних владений просто не представлялось возможным. Они просто не дойдут, затонут где-нибудь по дороге.

Если же рассматривать вопрос усиления русского флота в геополитической плоскости, то окажется, что в сложившейся международной ситуации он, как бы это парадоксально ни звучало, становился для империи даже важнее, нежели сухопутная армия. Просто потому, что каких-то реальных противников в Европе у нас фактически не осталось. Да, Франция все еще была очень сильна, а учитывая брак Альбертины Наполеоновны с испанским королем Хуаном III и последовавшее после этого сближение двух стран с явным прицелом Парижа на перехват у Испании остатков её развалившейся колониальной империи и экспансию в Африке и Юго-Восточной Азии, могла стать еще сильнее.

Однако на данный момент русская армия была объективно сильнейшей и, наверное, смогла бы потянуть войну вообще против всех остальных европейских стран вместе взятых, чего проверять я, конечно, не собирался.

Другое дело — война на море. Всего за тридцать лет Россия превратилась из классического «хартленда» — континентального государства — даже не в «римленд» — морское государство — а в нечто большее. Интересы империи теперь простирались во все уголки земного шара и требовали защиты. А иногда и нападения. Пока ни стратегической авиации, ни РВСН под рукой не было, единственным родом войск, способным считаться такой себе «длинной рукой», был флот. И нет ничего удивительного в том, что фокус моего внимания незаметно сместился с дивизий и корпусов на корабли и эскадры.

В мире меж тем продолжали происходить события, на влияние на которые я мог оказывать лишь опосредованно.

Египетский шах Мухаммад Али вторгся в Ливию и практически без сопротивления занял Киренаику, восточную провинцию этого осколка Османской империи. Одновременно с этим — видимо, между Александрией и Парижем заранее была заключена какая-то договорённость, о которой мы могли догадываться лишь постфактум — в порту Триполи высадили десант французские войска, заявив тем самым претензию на установление контроля над западом Ливии. И это при том, что боевые действия в Алжире и Тунисе все еще продолжались, хоть и в гораздо меньшем объеме, нежели раньше.

Одновременно в Египте наконец приступили к строительству Суэцкого канала, которое обещало растянуться на добрые десять лет. И это в самом оптимистичном варианте.

Франция вообще демонстрировала сумасшедшую активность в плане захвата новых колоний. Одновременно с экспансией в Африке галлы принялись расширять свое присутствие в Юго-Восточной Азии. Пока сломить сопротивление Вьетнама — или как сейчас называлось это государство Дайнам — французам не удалось, но на побережье они уже закрепились, и не было ни капли сомнений в том, что лягушатники вьетнамцев рано или поздно дожмут. В другой истории дожали, и не было ни единой причины, почему эта Франция, которая выглядела куда как сильнее своего аналога из другой истории, могла бы потерпеть тут неудачу.

Кроме Вьетнама французы принялись «втыкать флаги» в острова Полинезии, чем вызвали одновременное раздражение в Петербурге и Лондоне. Британцы считали эту часть Тихого океана своей и готовы были мириться с присутствием союзников-голландцев, но не французов. Я же видел в любом приближении потенциальных противников к Гавайям угрозу для господства России в этой стратегической точке, что побудило отдать приказ на занятие Тихоокеанским флотом островов Гилберта и Маршалловых островов, что формировало такой себе периметр безопасности вокруг сферы влияния русского флота в северной части Тихого океана. Да и просто XIX век был последним моментом истории, когда на карте оставались «ничейные» куски земли, глупо было бы не воспользоваться моментом.

Восстание против испанского владычества началось на Кубе. Пока было не понятно, чем все это закончится, но то, что за повстанцами торчали уши янки, не было ни тени сомнения. Провалившись с экспансией в Мексику, американцы принялись расширять свою сферу влияния на другие направления и, видимо, после «победы» в Канаде авторитет европейских государств для Вашингтона окончательно сошел на нет.

Очередная гражданская война началась в Венесуэле, Аргентина продолжала подгребать под себя пустующие ранее земли на юге в центре континента, впрочем, бесконечными войнами в Южной Америке вообще было сложно кого-то удивить. Островком относительной стабильности тут было Чили, и то только потому, что большинство крупных игроков были заинтересованы в закупке местной селитры.

Испанцы неожиданно — я предполагал, что это уже французы постарались — начали боевые действия в Эквадоре. В Мадриде, несмотря на все заявления, так и не смирились с потерей колоний в Южной Америке и, очевидно, решили воспользоваться очередным моментом нестабильности, чтобы присоединить к удерживаемой за собой провинции Гуаякиль остальную часть Эквадора. Пока боевые действия велись весьма вяло, но я был уверен, что в случае реальной эскалации на помощь соседу придет как минимум Перу. Просто по причине географии — в случае падения Кито сомнений в том, кто будет следующим, в общем-то не имелось.

В Японии на 52 году жизни был отравлен 12-й сёгун из династии Токугава — Иэёси. Совершенно не приспособленный к самостоятельному правлению человек, всю первую половину жизни находившийся в тени правившего более сорока лет отца, оказался не готов разгребать ту кучу внутриполитических проблем, которая досталась ему от предшественников. Не сумев ни полноценно бороться с переменами, ни возглавить их, Иэёси Токугава стал первой жертвой начавшейся после его смерти гражданской войны между сторонниками сёгуната и приверженцами идеи возвращения полноценной власти императору. Война продлилась два года и завершилась поражением клана Токугава. Дальнейшие реформы административного аппарата и последующая вестернизация островного государства стали известны в истории как «реставрация Комэй» — по тронному имени правящего в тот момент императора Осахито.

Где-то на юге Китая, в провинции Гуандун, словив на фоне нервного истощения и, возможно, курения опиума религиозный припадок, начинает преподавать новое учение человек по имени Хун Сюцюань. Очень быстро в его веру — основанную на христианстве, но очень и очень далекую от канонического учения — начинают переходить тысячами, целые деревни отказываются от старых традиций и начинают жить по заветам самозваного князя неба. Занятое миллионом собственных проблем правительство в Пекине даже и представить себе не могло, что этот человек станет причиной краха существующего уже триста лет миропорядка.

А на севере Индии британские войска потерпели тяжелое поражение в битве при Мундхи от армии сикхской империи. Отлично обученная и вооруженная современным оружием — не будем показывать пальцем на того, кто им его поставил — сикхская пехота оказалась по боевым качествам не хуже красномундирников и значительно лучше туземных войск, набранных из местных покоренных индийцев. Британцы за одно сражение потеряли пять тысяч человек убитыми и пленными, сумев спасти только кавалерию. Дорога на Дели была фактически открыта, и кто знает, чем бы все это дело закончилось, будь сикхские генералы чуть увереннее в своих силах…

Британцы же в итоге были вынуждены в срочном порядке заключать невыгодное для себя мирное соглашение, фактически признавая сикхское государство «цивилизованным» и «равным». Фактически битва при Мундхи поставила точку в колониальной экспансии Британии на данном направлении. Потом было еще много войн, восстаний и прочих интересных событий, сикхи то попадали в зависимость от Лондона, то вновь обретали полную свободу, но окончательно европейской колонией — так же как и соседний Пуштунистан, и в отличие от расположенного южнее государства Белуджей — так и не стали.