Николай I Освободитель // Книга 8

Пролог 1

— Проходите, господин Бейн, присаживайтесь. Чаю? — Английский изобретатель кивнул, после чего по нажатию кнопки электрического звонка в кабинет заглянул секретарь и, выслушав «заказ», опять скрылся за дверью. Еще спустя несколько минут, когда ароматный напиток уже был разлит по чашкам, разговор наконец свернул в интересующее посетителя деловое русло. — Что насчет вашего… Хм… Изобретения. Я, как и обещал, представил его директорату нашего товарищества, и оно их заинтересовало. Поэтому у нас к вам, собственно, вопрос. Вы желаете продать патент или, может, остаться в России и продолжить работу, имея в виду долю в будущих доходах?

— О какой сумме идет речь? — поинтересовался Александр.

— О небольшой, — пожал плечами русский. — Как вы понимаете, ваше изделие еще совершенно сырое, в нем скорее важна сама идея. До полноценного промышленного внедрения еще очень далеко. Директорат готов выплатить вам тысячу рублей за ваш патент, опытный образец и все наработки по нему.

— Тысяча рублей — это примерно…

— Сто двадцать пять фунтов, если вам удобнее так считать. Или мы можем предложить вам возглавить собственную мастерскую в системе «Телеграфных машин», выделить людей и необходимые средства, чтобы вы сами могли довести свое изобретение до ума. Вполне возможно, что в будущем вы сможете заработать существенно больше, но тут уже только от вас будет зависеть результат.

— Хм… — нахмурил брови англичанин. Сто с копейками фунтов было совсем не той суммой, ради которой стоило бросать мастерскую в Лондоне и отправляться за тысячу миль в другую страну. Вопрос только в том, сможет ли он довести свой вариант фототелеграфа до состояния полноценного товарного продукта. Если нет — то предложение русских о сотрудничестве было не таким уж плохим. Уж точно в Британии никто ничего лучше бы ему не предложил.

История часового мастера и изобретателя Александра Бейна была достойна отдельного рассказа сама по себе. Сам с севера, из Шотландии, в двадцать лет стал часовым мастером, работал в Эдинбурге, потом перебрался в Лондон. Сначала в качестве подмастерья, потом открыл собственную часовую лавку. «Болел» изобретательством, работал над электрическими часами, а когда в конце 1838 года подал заявку на патент, оказалось, что подобное устройство уже было зарегистрировано компанией из Санкт-Петербурга незадолго до начала Восточной войны. Если бы сама война еще продолжалась, то, возможно, патент Бейну как-нибудь и удалось бы заполучить — в таких случаях британское законодательство весьма снисходительно относилось к интеллектуальному воровству, — однако конфликт к этому моменту уже закончился, поэтому с правом на изобретение он пролетел.

Следующая его попытка войти в историю развития техники и тем самым обеспечить себе материальное благополучие вышла более удачной. Идея передавать по телеграфным проводам изображения при всей своей очевидности почему-то до сих пор внимание никого из «крупных» игроков не привлекла. Все были озабочены увеличением скорости передачи и приёма — с фиксацией на бумажной или тканевой ленте — текстовых сообщений. Впрочем, и здесь, дойдя примерно до 200 знаков в минуту, развитие застопорилось просто по причине отсутствия необходимости в дальнейшем улучшении.

Так вот, проработав идею и даже изготовив опытный образец, доказывающий принципиальную возможность осуществления передачи изображений по телеграфным проводам, Бейн столкнулся с полным отсутствием интереса к своему изобретению со стороны работающих в этой сфере английских промышленников. На островах в это время было чем заняться и на чем заработать даже без странного, сомнительного в плане получения прибыли и вообще практического применения, фототелеграфа. Англии нужно было срочно отстраивать столицу, ликвидировать последствия эпидемии холеры, перевооружать армию, строить новые корабли, способные на равных тягаться с показавшими свой высокий класс русскими визави, захватывать новые рынки сбыта на востоке, возвращать позиции на западе. Всем нужен был металл, дерево, камень, паровые машины, железные дороги… А фототелеграф оказался просто никому здесь и сейчас не нужен.

То же самое происходило и на континенте. Во Франции торопились разобраться с последствиями революции — император Карл был вынужден в итоге всё же пойти на некоторое смягчение режима, вновь созвать Национальное Собрание и даже делегировать ему часть полномочий, что в общем-то не пошло на пользу стабильности системы, — перевооружали армию, спешно искали деньги на развитие железнодорожной сети, отправили экспедиционный корпус в Данию для поддержки короля Кристиана VIII, продолжали экспансию в Северную Африку и в целом телеграфом не интересовались.

Про Германию и говорить нечего: им всем скопом — и по отдельности — было не до того. Оставалось два пути: на запад через океан в США или на восток в Россию. Выбор второго варианта обусловили три фактора. Во-первых, Петербург просто ближе. После восстановления сообщения между двумя столицами этот маршрут занимал всего семь дней против месяца — через Атлантику пока пароходного сообщения не было, хотя, судя по темпам развития пароходов, скоро оно должно было появиться — в сторону США. Во-вторых, Россия в недавней войне стала главным победителем, а вот США при всём изначальном преимуществе Мексику полностью одолеть не смогли. Логично, как ни крути, стараться начинать бизнес в более удачливой стране. Ну и в-третьих, на выбор Бейна повлияло его знакомство с мистером Бредли, помощником редактора журнала о механике, который и предложил Александру отправиться на восток. Оказалось, что у журналиста были какие-то поверхностные связи с одним из управляющих «Российских телеграфных машин», с которым он пересекался на давней технической выставке где-то на континенте и с тех пор иногда обменивался письмами.

— Я напишу тебе рекомендацию, — пожал плечами Бредли, — тебя как минимум выслушают. А дальше всё будет зависеть только от тебя.

Бейн ухватился за представленную возможность — из Лондона Россия представлялась немного дикой, но сказочно богатой страной, где очень легко разбогатеть, — оставил часовую мастерскую на жену и детей, купил билет на пароход и рванул в неизвестность.

Учитывая, что денег у изобретателя было не очень много, плыть ему пришлось в компании многочисленных ирландцев. Александр и не думал раньше, что рыжие бунтари с соседнего острова переселяются в Россию в таких количествах. Оказалось — и это стало для шотландца открытием — в России уже лет двадцать действует переселенческая программа, по которой можно получить немалый кусок земли в Сибири практически бесплатно. Ну, по британским меркам так точно. Нет, было много и тех, кто предпочитал уплывать за океан. Там и язык знакомый, и община уже давно сформирована. Вот только Вашингтон в отличие от Петербурга никак переселенцам помогать не стремился, предлагая новоприбывшим подобно ребёнку, брошенному в воду, учиться плавать самостоятельно. Многие выплывали и становились успешными людьми, но гораздо — несравнимо, если говорить совсем честно — больше было тех, кто попадал в натуральное рабство куда-нибудь на шахту и батрачил там до смерти, отдавая всю зарплату за жилье и проживание, но только увеличивая свой «долг» перед работодателем.

В общем, так или иначе, восточное направление в плане эмиграции у ирландцев было достаточно популярно.

Петербург шотландца удивил. Он изначально мысленно представлял себе российскую столицу совсем по-другому. Более азиатской, что ли, при том, что в Азии сам Александр не был и что такое «азиатскость» в архитектуре, представлял весьма и весьма отдалённо. Но нет, это был абсолютно современный, красивый город, который явно динамично строился — как потом узнал Бейн, население Петербурга за последние двадцать лет выросло вдвое, до 800 тысяч человек, — при этом напичканный новинками по самое «не хочу». Здоровенные разводные мосты, позволяющие — в отличие от того же Лондона — свободное прохождение судов по всей длине реки, асфальтовые мостовые почти везде в центре города, заменившие булыжник, и даже электрическое освещение!

Последнее для шотландца, достаточно тесно работавшего в этой отрасли, было настоящим шоком. Оказывается, в российской столице ещё в прошлом году была начата постройка первой «публичной» электростанции мощностью аж целых четыреста киловатт! От неё предполагалось запитать несколько тысяч фонарей в центре столицы, а остальной резерв мощности использовать для подключения частных потребителей. Ходили слухи, что очередь на подключение была такой, что даже некоторым князьям в ней банально не хватало места, отчего — ещё до окончания сооружения первой электростанции — уже начали поговаривать о возможном строительстве второй.

В итоге Бейну пришлось резко скорректировать свой настрой. Если изначально он ехал к богатым, но «диковатым» соседям, чтобы принести им свет своей мудрости, то потом пришлось переобуваться на ходу и надевать на себя не слишком приятную маску просителя.

Первая встреча с господином Якоби, курировавшим в «РТМ» разработку и внедрение различных новинок, оставила двойственное впечатление. С одной стороны, Борис Семёнович был очевидно человеком знающим и прекрасно разбирающимся в своей тематике, подкованным как в теории электротехники, так и в плане практического применения плодов древа познания. С другой — и это стало для шотландца неприятным сюрпризом — к идее шотландца и к самому Александру Бейну русский немец отнёсся с изрядной долей скепсиса. Сначала изобретатель не мог понять, в чём дело, но потом осознал, что Якоби просто-напросто не верит в то, что приехавший с островов прожектёр мог придумать что-то стоящее. Ведь действительно, если разобраться чуть более глубоко, то выходит, что большая часть передовых научных открытий в сфере электричества за последние лет двадцать были сделаны в России. Либо русскими исследователями, либо иностранцами, приехавшими сюда работать по контракту.

— Единственное условие, — русский поджал губы, ещё раз оглядев посетителя, — его выполнение является обязательным для тех, кто работает на предложенных вам условиях…

— Какое?

— Принятие российского подданства и переезд в Санкт-Петербург со всей семьёй, — озвучил Якоби и тут же выдал пояснения, — конечно, переезд и все неудобства будут оплачены нашей стороной. Дело в том, что «РТМ» очень серьёзно относится к своей интеллектуальной собственности, мы стараемся не допускать не только откровенного промышленного шпионажа, но даже случайных утечек.

— Хм… — вновь задумчиво промычал шотландец. — Это неожиданно. Однако мне необходимо время, чтобы подумать.

— Конечно, конечно, — Якоби взмахнул руками, как бы показывая, что он нисколько не пытается торопить собеседника, — дело, с какой стороны ни посмотри, серьёзнейшее. Поживите пару недель в Петербурге, присмотритесь к городу, попробуйте его, так сказать, на вкус. Могу для вас раздобыть пригласительные на какие-нибудь светские мероприятия… Или, возможно, вам будут ближе научные выставки и открытые лекции?

— Я… — замялся от такого напора Бейн, — как-то не задумывался ещё об этом.

— И то верно, — согласился русский, — или вот ещё какая у нас штука появилась буквально месяц назад, возможно, вы ещё и не слышали про неё.

Якоби открыл ящик стола и вытащил оттуда листовку, отпечатанную на цветной бумаге, после чего протянул её шотландцу.

— Суточный маятник? — удивлённо скосил на отпечатанную на английском языке листовку Бейн.

— Да, это наши астрономы из Пулковской обсерватории придумали. Эксперимент, наглядно показывающий суточное вращение Земли. Вряд ли вам будет интересно само физическое обоснование, но даже визуально штука прелюбопытнейшая.

— Обязательно посмотрю, — кивнул Бейн, совершенно не собираясь при этом переться ни в какую обсерваторию, — я сообщу о своём решении в течение двух недель.

Шотландец действительно не знал, как поступить, и поэтому решил устроить себе небольшой отпуск в русской столице. Проветрить мозги и набраться впечатлений.

Сначала он просто гулял по городу, посетил пару музеев и художественных выставок, любопытных, но не более того: в Лондоне — довоенном, естественно, сейчас английская столица представляла собой достаточно печальное зрелище — можно было увидеть вещи не хуже. Записался на посещение открытой лекции в местном техническом институте, но поскольку она шла на русском, практически ничего для себя не узнал. Покатался на нокруте — двухколёсном транспорте, который в российской столице был весьма популярен, а в Лондоне считался дорогой и не слишком полезной диковинкой. Один вечер хорошенько гульнул в местном ресторане, благо цены на еду в России были существенно ниже, нежели на родине.

На второй неделе вдруг заскучал и вспомнил про предложение русского поглядеть на вызвавший столь широкую ажитацию маятник. Оказалось, что обсерватория, где для демонстрации необычной приспособы выстроили аж целый отдельный павильон, находилась за городом, однако туда ходили регулярные рейсы с железнодорожного вокзала.

Купив билет на поезд — как рассказал шотландцу один словоохотливый попутчик, удачно знакомый с языком Шекспира, Бейну посчастливилось прокатиться на первой в мире публичной железной дороге — изобретатель всего за полчаса доехал до нужного места. После чего ему пришлось прогуляться немного пешком и подняться на холм, на вершине которого и находилась обсерватория.

Павильон с маятником действительно удивлял с первого взгляда. Прямоугольная бетонная — на островах уже тоже потихоньку начали использовать этот строительный материал, но особо массовым он пока не стал — коробка высотой под двести футов торчала макушкой над верхушками деревьев и была прекрасным ориентиром для всякого любопытствующего. Заблудиться просто невозможно.

Отдав 10 копеек за вход, Бейн наконец попал внутрь конструкции и удивился ещё сильнее. Внутри башни прямо к её потолку на металлическом тросе был подвешен немаленький чугунный шар, который сейчас оказался привязан тонкой нитью к стене здания. Внизу находилась круглая огороженная площадка, засыпанная толстым слоем песка.

Видимо, шотландец пришёл удачно по времени, потому что буквально через несколько минут местный распорядитель — смешной старик в очках и с растрёпанной бородой — подошёл к маятнику, достал спички и привычным движением пережёг удерживающую груз нить, запустив таким образом чугунный шар в полет по большой дуге. При этом тонкий «стилус», прикреплённый к нижней части шара своим концом, прочертил на засыпанной песком площадке прямую линию. А при движении обратно — ещё одну.

Распорядитель принялся что-то объяснять собравшимся посетителям, однако Бейну и так было всё примерно понятно, не зря же он много лет работал часовым мастером. В дальнем углу помещения были расположены часы с большим 24-часовым циферблатом, показывающие актуальное время. Круглая площадка — вернее, её ограждение — в свою очередь тоже была разделена на 24 одинаковых сектора, догадаться, что маятник, таким образом, исполняет роль огромных часов, смог бы даже школьник. Шотландец провёл в этом необычном месте целых два часа, наблюдая за монотонным движением груза на тросе, и был вынужден признать, что система действительно работает так, как описано.

В итоге, несмотря на все диковинки, увиденные в Петербурге, Александр Бейн на переезд в Россию всё же не решился. Причиной, в дополнение ко всем другим очевидным сложностям, стала ощутимая неприязнь жителей Петербурга к англоговорящему гостю. Об истоках этой неприязни догадаться было не сложно — недавняя война и убийство обожаемой в народе императрицы, а также весьма почитаемого бывшего императора, вину на которое местная пресса с явного одобрения властей повесила на островитян.

И хотя мирный договор между Лондоном и Петербургом был подписан уже больше года назад, на любой звук английской речи местные всё так же реагировали достаточно остро. Приходилось каждый раз объяснять, что сам изобретатель — шотландец, и его народ так же всемерно страдает под пятой злобных англичан. И хоть всерьёз угнетённым себя Бейн не считал, подобный аргумент каждый раз действовал совершенно безотказно — его начинали жалеть, приглашали в гости, звали посетить «Шотландский дом» в Петербурге, где располагался культурный центр его народа в эмиграции, и, конечно, желали поскорейшего освобождения родины от оков «империи зла».

С одной стороны, такая участливость была приятна, а с другой… Объяснять каждому встречному-поперечному, что ты не англичанин, а шотландец, просто чтобы по морде не получить за здорово живешь… Сомнительная перспектива.

Он продал патент, опытный образец и всю документацию «РТМ», после чего уехал обратно в Англию. Ещё несколько раз за следующую жизнь он пытался изобрести что-нибудь реально стоящее, ездил в США, пытался продать свои наработки там, но большого успеха в итоге достичь так и не смог. Его часовая мастерская без пригляда хозяина влачила жалкое существование и больших доходов не приносила, из-за чего впоследствии была продана.

Фототелеграф же, разработанный на базе идей шотландца, получил в итоге жизнь в плане практического применения. Полностью его унифицировать с обычным телеграфом оказалось невозможно, для его использования требовалась прокладка дополнительных линий, поэтому за следующие двадцать лет в строй было введено всего несколько веток, соединяющих крупнейшие города и столицы Европы. В самой Российской империи таких линий было всего неполный десяток, однако они достаточно плотно использовались и приносили стабильную прибыль.

Полноценный же способ передачи изображений на расстояние был изобретён только в 70-х годах после обнаружения явления фотоэффекта.

На закате жизни несостоявшийся шотландский изобретатель больше всего жалел о том, что струсил и не воспользовался подвернувшимся в конце 30-х годов шансом. Другого подобного шанса ему в жизни так и не выпало.

Глава 1

После коронации в Царьграде и короткого отпуска на южных морях я со всей семьей и двором вернулся в Питер, где, как это часто бывает, уже ждала целая куча новых дел. С русским двором в город на Неве отправился и младший сын сербского короля Михаил Обренович. Его старший брат Милан долго болел и в середине лета таки отдал Богу душу, поэтому претендентское место на руку Марии ушло дальше по генеалогическому дереву. Звучит не слишком романтично, но такова судьба королевских детей — жениться исключительно по государственной необходимости.

Надо сказать, что, несмотря на некоторые успехи, положение Милоша I было достаточно шатким. Его не слишком любили даже среди коренного населения сербского княжества за дурной нрав и желание подгрести все под себя. А уж среди присоединенных недавно боснийцев и хорватов и вовсе: там мелкие выступления против новой власти вспыхивали чуть ли не каждый месяц. Поэтому поддержка со стороны России Обреновичам была нужна как воздух. Я же хотел воспользоваться ситуацией и покрепче привязать сербского наследника к России. Не только браком — Михаил уродился высоким и симпатичным парнем, и даже то, что он был младше Марии на три года, совсем не портило его в глазах дочери — но и правильным воспитанием. Благо возраст его — шестнадцать лет — был более чем подходящим для «настройки» жизненных ценностей.

Пока же вся Западная Европа полыхала в огне революций и войн — в том числе гражданских, — в Российской империи обстановка оставалась максимально благостной.

В начале сентября 1839 года в Петербург доплыл первый «золотой конвой» из Калифорнии. С ним прибыло около восьмидесяти тонн желтого металла на общую сумму порядка семидесяти миллионов рублей. Не очень много, с одной стороны: просто во время войны добыча золота была отдана на откуп одиночным старателям, что очевидным образом не пошло на пользу делу. С другой стороны, одиночки быстро «подобрали» лежащее на поверхности золото и так же быстро «спустили» его в местных борделях, магазинах, игорных домах и трактирах, через которые этот желтый металл в рамках установленной в империи монополии и попал в руки государства. Далее же за дело взялись уже более крупные игроки, располагающие куда более широкими возможностями, так что добыча золота в Калифорнии обещала в ближайшие годы еще несколько подрасти.

Из прибытия американского золота мы сделали настоящее шоу. Все же презренный металл имеет странную власть над сердцами людей, поэтому вид золотых слитков в открытых повозках — со всеми мерами предосторожности и усиленным конвоем, конечно же, — перевозимых из порта в здание Министерства финансов, собрал на улицах Петербурга целые толпы людей.

Сделано это было, конечно, совсем не для того, чтобы повеселить праздный люд. Нет, имея долгов чуть ли не на семьсот миллионов рублей — контрибуция, вытребованная с побежденных государств, не могла полностью покрыть наши предыдущие займы, а учитывая революции в Неаполе, Баварии и той же Франции, был велик шанс, что эти деньги мы и вовсе не получим — и намереваясь в ближайшее время выпустить облигаций еще миллионов на двести, мы хотели внушить всем заинтересованным лицам уверенность в своей будущей платежеспособности. Более того, был пущен слух о возможном введении в России золотого стандарта, что одномоментно сделало бы все наши долги «золотыми». Такой глупости ни я, ни Канкрин делать, естественно, не собирались — сам золотой стандарт не был глупостью, просто момент был для его внедрения максимально неудачным — но даже циркулирующие на бирже слухи позволили нам впоследствии распродать облигации без какого-либо напряга.

А деньги нам были нужны. Причем не только для вложения их в собственную экономику, но и, внезапно, для выдачи кредитов за рубеж.

Успехи русских моряков, показавших, что даже при численном превосходстве противника способны сражаться на равных за счет более продвинутой технической части, позволили нам хорошенько расторговаться кораблями. Два фрегата типа «Москва» заказал себе Египет. Греки удовлетворились парой б/у «фельдмаршалов»: «Шувалов» и «Голицын» спустили Андреевские флаги и превратились в «Фемистоклис» и «Никифорис Фокас» соответственно. Одну «Москву» заказала Сербия и еще две — Пруссия. Плюс шведский заказ на два вымпела.

Большим успехом пользовались наши парусно-винтовые корветы. Мы как раз для собственного флота заложили три первых киля нового типа «В» — будущие «Внушительный», «Веселый» и «Ворчливый», — ну, на экспорт удалось собрать портфель заказов аж на дюжину корабликов. Корветы были кораблями не слишком дорогими и максимально универсальными, а учитывая установленные на них восемь 107-мм нарезных орудий, вполне могли дать прикурить и куда более крупным оппонентам.

При этом у большинства заказчиков средств на такое пополнение флота не было, поэтому приходилось строить корабли в кредит, а ведь еще нужно было не забывать строить корабли и для себя. Это при том, что каждый фрегат типа «Москва» стоил немало — миллион рубликов. Даже чуть больше. Благо расширением строительных возможностей наших верфей озаботились еще в середине 1830-х, и теперь одновременно мы могли строить четыре двухтысячетонных паровых фрегата на Балтике и два на Черном море. Переоборудование же доставшихся нам турецких судостроительных мощностей обещало увеличить наши возможности еще процентов на 20-30.

При этом в недрах Адмиралтейства уже готовился проект первого в мире броненосца, который должен был стать ответом на появление во вражеских флотах вымпелов, оснащенных казнозарядной скорострельной артиллерией. Пока проект был только в стадии разработки, но очертания корабля уже более-менее просматривались. Водоизмещение порядка 6 тысяч тонн, броня 100-120 мм, два десятка расположенных в казематах 150-мм орудий — их, впрочем, нужно было еще разработать, — машина мощностью в 1500-2000 лошадиных сил и максимальный ход около 8-9 узлов. Получался такой себе эрзац-броненосец береговой обороны, для дальних плаваний мало приспособленный, но родной порт способный защитить более чем уверенно.

Кроме кораблей нашлись покупатели на винтовки Маркова, барабанники и артиллерию. Пришлось срочно вкладываться в расширение казённых оружейных заводов, что тоже встало нам в изрядную копеечку. Если раньше все три больших арсенала суммарно производили примерно 100-120 тысяч винтовок в год — в большем количестве просто не было необходимости — то теперь, имея на руках пакет заказов на полтора миллиона стволов, было решено мощности оружейных заводов расширять минимум вдвое. Часть заказов пришлось отдать мелким частникам, способным производить либо отдельные детали, либо оружие целиком. И даже так некоторые заказы по итогу отвалились — из Южной Америки в основном, — уйдя англичанам, тоже всегда готовым погреть руки на продаже оружия.

При этом внутри империи, опять же придерживаясь концепции нахождения всегда на один шаг впереди потенциальных противников, уже было выдано техническое задание на разработку новой винтовки с продольно-скользящим затвором под патрон с цельной латунной гильзой. Пока не было уверенности, что экономика империи вообще способна потянуть такую нагрузку, — по подсчетам статистического управления Военного министерства, за прошедшую войну русская армия потратила около 150 миллионов патронов, что даже в «бумажном» исполнении тянуло на 4,5 миллиона рублей, а в латунном цена бы была минимум вдвое выше, — однако генеральное направление развития в любом случае было определено.

Ну и артиллерия… Пушки мы пока никому не продавали, причем по банальной причине — самим было мало. Если до начала войны обеспеченность армии артиллерией нового поколения составляла около 35%, то сейчас этот показатель едва-едва дотягивал до 50%. Нужно было еще как минимум пару лет, чтобы дооснастить свои войска положенными по штату 88-мм и 107-мм системами, а уже потом думать об экспорте.

Тем более уже сейчас была очевидна вся слабость стоящих на вооружении артиллерийских систем и выдано задание на разработку двух новых дуплексов. 88-мм пушки и 107-мм гаубицы дивизионного уровня плюс тяжелый дуплекс из 120-мм пушки — морская для армии была слишком тяжела, несмотря на все желание унифицировать системы, пришлось наступить себе на горло и заказать разработку фактически с нуля — и 150-мм гаубицы. Насчет второго были, правда, сомнения, слишком уж тяжелыми они должны были получиться, замаешься лошадками тягать. Впрочем, и в этом направлении были кое-какие идеи.

Ну и, кроме того, имелись заказы на барабанники, холодное оружие и даже на стальные каски, еще недавно вызывавшие ехидные улыбки у многих военных, но показавшие себя весьма недурно во время реальных боевых действий. Так, каски, например, заказала Пруссия, достаточно опрометчиво ввязавшаяся в казавшуюся ранее легкой прогулкой датскую авантюру.

Дела у пруссаков очень быстро пошли неважно. Узкий Кильский перешеек создавал идеальные условия для позиционной обороны, не позволяя пруссакам пользоваться численным превосходством и совершать глубокие обходы и охваты. Приходилось ломиться в лоб на подготовленную оборону, и получалось это, надо признать, у восточных немцев достаточно паршиво. А после того как в Ютландии высадились экспедиционные корпуса из Англии и Франции, дело и вовсе застопорилось. Быстро образовалась сплошная — от Балтийского до Северного — стокилометровая линия фронта, и стороны конфликта столкнулись с натуральным позиционным тупиком. В такой ситуации Берлин заказал у нас сто тысяч «суповых тарелок» для сидящих в Голштинии войск. Мы со своей стороны были рады продать немцам старые каски, поскольку по итогам прошедшей войны уже вовсю шла работа над новой конструкцией, которая, судя по всему, будет ближе по виду к классической советской каске, нежели к английской.

В общем, если возвращаться к финансам, то на все это нужны были деньги. И деньги неожиданно нашлись там, где я раньше и подумать не мог их искать. Буквально в течение полугода я получил десяток прошений о вступлении в русское подданство от представителей широко известных в узких — очень узких, нужно признать — кругах фамилий.

Силлем, Бэрринг, Хоуп, Нобель, Голдсмит, Коэн, Перейра, Монтифоре.

Представители домов, ворочавших миллионами уже лет триста, поднявшиеся еще на голландской торговле, а потом после серии англо-голландских войн переехавшие в лондонский Сити. Семьи, уходящие своими корнями еще в генуэзские и венецианские банковские дома, веками кредитующие европейских королей, но сами всегда остающиеся в тени. Поскольку у нас в империи основывать банки могли только российские подданные, такая внезапная миграция означала… А черт знает, что она означала. Может быть, в империи видели спокойную гавань, в которой можно было пересидеть бушующие на западе финансовые, политические и военные шторма. А может, кто-то сделал ставку на нашу страну как на будущего гегемона, или, наоборот, было решено поставить молодую еще российскую банковскую систему под контроль «старых» семей.

Самой большой неожиданностью стал переезд в Россию Ансельма Соломона Ротшильда, сына Соломона Маера Ротшильда — заведующего австрийским отделением их финансовой империи. Очевидно, что с развалом империи перспективы самой Австрии были финансистами оценены как не слишком радужные, и была сделана попытка переориентации на восток.

Со времен Лондонских событий 21-22 годов, когда мое противостояние с подковёрными хозяевами мировых финансов на короткий промежуток вылилось в горячую фазу, наши отношения находились на уровне легких заморозок. Мы практически не имели пересекающихся проектов — ну как не имели, на афере Никарагуанского канала и последующем кризисе, по слухам, Ротшильды не только не потеряли, но и умудрились прилично заработать, — гадили друг другу понемногу, но не переходили разумные границы. И вот теперь австриец не просто подал прошение о зачислении его в подданные, а еще и написал пространное письмо с извинениями и предложением зарыть топор войны. Последнее он подкрепил изрядным пожертвованием в фонд вспоможения народному образованию, как бы внося отступные.

В любом случае, — а запрещать приход западных капиталов в Россию было бы просто глупо, — вместе с собой новые подданные притащили и немаленькие, наполненные звенящим золотом, кубышки. Открытые банки начали активно раздавать дешевые кредиты, и это было именно то, что нужно для раскручивающейся с каждым днем все быстрее имперской экономике. За следующие два года пришедшие с запада «старые семьи» в лице своих представителей залили на финансовый рынок России около ста пятидесяти миллионов рублей. Приятный такой бонус ко всем прочим плодам большой военной победы. О том, какие могли бы начаться процессы в случае поражения России, думать не хотелось совсем…

Опять же, понятно, что с этими ребятами нужно держать ухо востро, а еще лучше держать их всех за яйца, чтобы не рыпались слишком сильно, ведь делают они все не для пользы России, а исключительно для своего обогащения, и подлянки от них, соответственно, можно ждать в любой момент. Но тут, на своем поле, я считал себя достаточно сильным, чтобы при необходимости иметь возможность расправиться с кем угодно. Хоть в финансовом плане, хоть в физическом.

— Ты практически перестал пить, — отсалютовав мне бокалом с чем-то явно алкогольным, заметил Саша. Мы сидели с ним у меня в кабинете и просто разговаривали. Тот момент, когда общение отца и сына отходит от модели «ученик-наставник» и переходит к модели взаимоотношений двух равных взрослых людей.

— Возраст уже сказывается, — я пожал плечами и отхлебнул из стакана яблочный сок. — Не то чтобы алкоголь перестал приносить мне радость, но вот организм такие увеселения уже переносит гораздо хуже. Слишком сильное по утрам похмелье — оно просто не стоит тех мучений.

Никогда не был большим алкоголиком, но к сорока годам вовсе практически отказался от такого «допинга».

— Понятно… — протянул сын, которому здоровье еще позволяло… Практически все.

— Как тебе Михаил?

— В плане будущего правителя союзного королевства или в плане мужа младшей сестры?

— Второе, — я вернул Саше хитрую улыбку, которой он сопроводил свой вопрос. В свете электрических ламп, которыми был уже оснащен весь дворец, цесаревич выглядел просто отлично. Высокий, подтянутый, слегка загоревший, что выгодно его отличало от бледных столичных сидельцев. Хорошо получился наследник, не на что жаловаться.

— Приятный в общении парень. Не слишком заносчивый, и то, что из него не воспитывали наследника трона, явно пошло ему на пользу, — Саша был старше своего будущего родственника всего на пять лет, но чувствовал себя неизмеримо мудрее и опытнее. — Мари будет вертеть им, как захочет.

— Ну и ладно, — я вновь усмехнулся. — Главное, чтобы им жилось счастливо, а все остальное уж как-нибудь решим. Что ты-то сам думаешь?

Я на наследника не слишком давил в плане женитьбы, однако цесаревич и сам понимал всю важность данного дела. Как обычно, в Европе на выданье были в основном немецкие «принцессы», у которых, кроме титула, в общем-то никаких достоинств и не было.

— Думаю, Карола Шведская — лучший вариант, — пожал плечами сын.

— Вы же с ней встречались уже пару раз?

— Да, симпатичная девушка. Не совсем дура, со здоровьем, опять же, вроде бы все в порядке. Да и выбирать-то особо не из чего.

— Я тебе скажу с высоты прожитых лет, сын, что на мой взгляд все эти династические браки — такая туфта, — Саша от таких выражений чуть не подавился коньяком. — Пользы от них практически нет, а вот вред — случается. Может, когда-то в седой древности брак между представителями двух родов и помогал укрепить отношения, но сейчас это практически не работает. У нас половина Европы — короли, я имею в виду, — родственники. И что, помогает это избежать войн? Нет. И в будущем не поможет.

— Так в чем тогда смысл?

— Традиция, пережиток прошлого, не больше, — я скривился, вспомнив «удачные» династические браки русских императоров из моей истории. Один другого краше. — А потом русских императоров будут называть немцами, потому что немецкой крови в нас больше, чем русской. Что, кстати, справедливо.

— То есть ты считаешь возможным отмену закона о неравнородных браках? — Для молодого наследника вопрос женитьбы был крайне актуальным. Возможно, имея такую возможность, он бы предпочел жениться на какой-нибудь хорошей русской девушке, вместо того чтобы выбирать себе одну из немногочисленных иностранных принцесс.

— С точки зрения логики и пользы государству — вполне, — я сделал еще глоток сока. — Но мне, как любому монарху, приходится учитывать мнение подданных, и вот тут могут быть проблемы. Даже если отбросить момент с тем, какая драка развернется за место будущей императрицы среди отечественных вельмож, предложи я тебе выбрать себе невесту из русских дворян.

— Учитывать мнение подданных? После Царьграда тебе простят все что угодно.

— Согласен, — я кивнул, — однако этот кредит доверия я собираюсь использовать более разумно. Нам в ближайшее время предстоит еще немало реформ, которые очень многим могут не понравиться. Ну а проблему нужности династических браков я доверю решать уже тебе. Посмотрим, что ты скажешь на этот счет уже своему сыну лет эдак через двадцать пять.

Я отсалютовал сыну стаканом с соком и, улыбнувшись, подмигнул.

Глава 2

Вся осень 1839 года прошла под знаком разгребания отложенных дел. Задуманные еще перед войной преобразования, являвшиеся логичным продолжением реформ конца двадцатых — начала тридцатых, я начал воплощать в жизнь буквально сразу по возвращению в столицу.

19 сентября 1839 года был оглашен манифест об упразднении особого порядка управления Великим Княжеством Финляндским. При этом теперь на территорию бывшего княжества в полной мере распространялось законодательство империи, включая нормы об использовании русского языка в делопроизводстве, образовании, публицистике и так далее, а его территория была разделена на три губернии с передачей северной части в состав уже существующей Архангельской губернии, а части территории в районе озера Сайма — в состав Выборгской. Плюс почти сразу стартовала кампания, которая ранее ВКФ не затрагивала, по переименованию населенных пунктов на русский манер.

Три губернских города теперь назывались «Романов-Балтийский» — бывший Ваза, — «Старгород» — бывший Гельсингфорс (тут мы фактически просто перевели слово на русский язык), — и «Барклай» — бывший Або, в честь фельдмаршала Барклая-де-Толли, который командовал переходом через Ботнический залив в последнюю шведскую войну.

Очевидным образом это вызвало волну протестов и негодования, причем в основном со стороны шведско-финской элиты княжества, а не со стороны обычных крестьян — тем в общем-то на административное деление Финляндии было все равно. В первую очередь возмутилось местное чиновничество, до сих пор владеющее русским языком достаточно слабо и в новых реалиях просто неспособное выполнять свои должностные обязанности. Кроме того, буча поднялась среди студентов и прочих горожан, по примеру своих западноевропейских товарищей, попытавшихся начать строить в Гельсингфорсе баррикады. Вот только без помощи извне — побережье княжества мы заранее перекрыли, выведя в море Балтийский флот — обычные обыватели против армии сделать практически ничего не могут. Несколько залпов в толпу, три десятка убитых, полсотни раненых, и начавшаяся было революция очень быстро закончилась.

Ну а в дальнейшем — поскольку лишних чиновников взять было особо неоткуда — в бывшее ВКФ была направлена часть чиновников-католиков, которым после восстания в привисленских губерниях было запрещено занимать должности у себя на малой родине. При том, что и те, и другие — и поляки, и финны — русских любили, мягко говоря, не слишком сильно, между собой они договориться тоже не могли по причине религиозных разногласий, что естественно шло уже на пользу всему делу управления этими территориями.

Ну и глобально территория бывшего ВКФ была включена в переселенческую программу. Сюда впоследствии начали активно переселять русских крестьян, а отсюда на освоение новых территорий вывозить чухонцев, перемешивая таким образом людей для лучшей ассимиляции. И каждый рубль, потраченный на этот бесполезный на первый взгляд круговорот населения, в итоге возвращался сторицей в виде упрочнения государства в целом.

Еще одной реформой, которая была начата — а вернее, продолжена — стало логичное развитие идей усиления местного самоуправления. На момент конца 1839 года земства на уровне волостей работали уже в большей части центральных губерний, за исключением той же Финляндии — Северо-Западного края, как теперь совокупно назывались эти земли, — Прибалтики, Привисленского края, Закавказья и степной части Зауралья. Ну и в новоприсоединённых губерниях, понятное дело, было совсем не до развития местного самоуправления: там сначала нужно было администрацию укомплектовать, суды и прочие присутственные заведения, крестьян из крепости освободить, землю переделить, а уж потом думать о земствах.

Ну а в прочих «50 губерниях» было решено начать второй этап земской реформы с образованием выборных губернских советов. По уже отработанной схеме начали с Архангельской, Вятской и Пензенской губерний с тем, чтобы охватить лет за 5–7 всю территорию центральной России. Лет на двадцать это должно было занять желающих поучаствовать в политической жизни на местном уровне, а там, глядишь, и про какую-нибудь представительскую общенациональную Думу подумать можно было. Не то чтобы я был большим любителем парламентаризма, скорее наоборот, но логика развития исторических событий подсказывала, что полностью без этого органа нам все равно обойтись не получится, так что имело смысл прививать выборную культуру населению малыми дозами. Чтобы как в 1905 году не получилось всё и сразу и с тяжелыми последствиями для государственного организма.

Выборы в губернские советы должны были проходить внутри уже собранных ранее уездных советов в пропорции к количеству живущего в уезде населения. Вернее, даже не населения, а единиц голосов, получаемых от имеющегося имущества.

Для примера тут можно рассмотреть Воронежскую губернию как средне-типичную в центральной России. В нее входило 12 уездов, имеющих примерно равное количество жителей: от 80 до 150 тысяч каждый. Однако количество депутатов, делегируемых в губернский земский совет, было не одинаково. Сам «стольный» Воронежский уезд имел примерно вчетверо большее количество мест по причине того, что сам город был богаче, тут была более дорогая недвижимость, располагались производства, склады, сюда приходила железная дорога и так далее. При принятой еще десять лет назад системе «1 рубль — 1 голос» большие города логично перетягивали на себя — хоть и не тотально, нужно признать, все же времена были еще достаточно патриархальные, и земля продолжала оставаться главной ценностью — имущественную массу. Таким образом, из 66 мест в губернском собрании 17 приходилось на Воронежский уезд, а остальные были относительно ровным слоем размазаны по всей губернии.

Как и раньше на уездном уровне, в ведение земств были отданы вопросы местного характера: содержание школ, больниц, заведений общественного презрения, местной инфраструктуры, сбор кое-каких местных налогов, переданных из ведения общегосударственной казны на низовой уровень.

У нас, кстати, намечалась одновременно с этим и большая налоговая реформа, однако ее старт уехал уже на следующий, 1840 год.

— Его императорское величество Николай Павлович! — объявил распорядитель при моем появлении.

Собравшиеся в этот день делегаты синхронно поднялись со своих мест, приветствуя монарха, я же в свою очередь не торопясь прошел к подготовленному для меня креслу во главе стола и не суетясь сел. Ровная спина, бесстрастное выражение лица, холодный взгляд, парадный мундир Измайловского полка со всеми наградами… С ближниками я старался убрать видимость сословной разницы, а перед собранными тут людьми нужно было держать марку.

— Присаживайтесь, господа, — я дождался, пока все рассядутся, и сразу перешел к делу. — Я попросил собрать вас не просто так. Надеюсь, что за этим столом присутствуют представители всех еврейских общин империи, способные выступать от имени большинства проживающих в стране иудеев. Так ли это?

— Да, ваше императорское величество. Более или менее мы можем говорить от лица большей части евреев Российской империи, — среди представителей «богоизбранного» народа, сидевших в этот день вместе со мной за одним столом, хватало очень разных персонажей. От тридцати примерно до шестидесяти лет, кто-то был одет в традиционные еврейские сюртуки, кто-то был в обычном гражданском платье, двое были в военной форме, а на груди одного из них даже был прикреплён Георгиевский крест. С самого начала военной реформы на евреев, ранее в армию не попадавших, в полной мере были распространены правила призыва, так что не было ничего удивительного, что в миллионной армии военного времени служило и 20–30 тысяч людей иудейского вероисповедания. Ответил же мне мужчина лет шестидесяти, одетый в хороший костюм модного покроя из дорогой ткани. Встретишь такого на улице — и не подумаешь, что он относится к самой притесняемой в России группе населения.

— В таком случае перейдем сразу к делу, — я еще раз обвел взглядом присутствующих, на меня с интересом и местами опаской смотрело два десятка пар глаз. — Ситуация, которая сложилась во взаимоотношениях государства и евреев, меня совершенно не устраивает. Ее нужно кардинально менять, с этим, надеюсь, все согласны?

Положение евреев в России было исторически тяжелым. Со времен вхождения западных губерний с многочисленным иудейским населением в состав империи — еще при Екатерине — их постоянно всячески притесняли и ограничивали в правах, запрещая все подряд, начиная от свободного выбора места жизни путем введения «черты оседлости» до чуть ли не физического уничтожения. Про всякие там запреты занимать государственные должности, заниматься отдельными видами предпринимательской деятельности и прочие мелочи даже говорить нечего. По сравнению со случаями насильственного выселения целых общин в города — когда людей тупо снимали с земли и отправляли в местечки и городки, по сути, бомжевать — это уже совсем мелочь.

Причины таких действий мне глобально были понятны. Во-первых, евреи тоже не были лапочками и милыми мальчиками. Может, из столицы это было не так заметно, но раньше на местах они вовсю промышляли откупничеством и занимали такую себе прослойку между крестьянами и помещиками, выбивая для себя и польских хозяев из землепашцев последние копейки.

Проблемой было само мировоззрение евреев, согласно которому обмануть «гоя» не только не являлось чем-то аморальным, но скорее представлялось неким достижением. При этом предприниматели из числа «богоизбранного народа», достигая определённого успеха, старались всеми силами показать свою значимость, в том числе и за счет унижения живущих рядом иноверцев. Плюс еврейство продуцировало очень большую долю преступности — ну, в пропорции к доле населения, конечно, — поскольку метрики велись в синагогах намеренно из рук вон плохо, постоянно шел процесс подделки документов. Люди появлялись и пропадали на ровном месте, еврейская же община совсем не торопилась помогать правосудию и выдавать своих.

Во-вторых, опять же на низовом уровне предприниматели-православные видели в евреях банально конкурентов, с которыми нужно бороться всеми способами, в том числе и административными.

С точки зрения же власти в столице, и это, в-третьих, прослеживалось четкое желание ассимилировать евреев, перекрестив их в православие. Для этого на них давили, делая жизнь совершенно невыносимой. С этим моментом, кстати, связан один показательный эпизод, который отлично иллюстрирует порочность такого подхода. Еще в 1817 году Александром был подписан указ о создании общества «Израильских христиан», идея заключалась в том, что принимающие православие евреи получали всяческие бонусы от государства, начиная от налоговых льгот и заканчивая отменой для них рекрутского набора. И вот за 10 лет существования этого общества — про то, сколько денег на это было потрачено или, попросту говоря, распилено между чиновниками, я просто умолчу — не удалось перекрестить ни одного еврея. Ноль человек. Отличный результат, с какой стороны ни посмотри.

Моей же идеей было сменить тактику. Вместо постоянного давления, из-за которого евреи — думается, эта стратегия у них уже за два тысячелетия хорошо отработана — подобно неньютоновской жидкости только становились тверже и сплочённее, снять большую часть ограничений и позволить полноценно интегрироваться в общество. Глядишь, тогда и их «оторванность» перестанет раздражать и мозолить глаза живущим рядом православным.

При этом уже имелся вполне положительный пример тех еврейских семей, что воспользовались программой переселения за Урал. Иудеев мы, подобно иммигрантам из других стран, старались аккуратно разбрасывать по территории, не допуская их скопления в одном месте, и надо сказать, что, оторвавшись от своей общины и давящих в религиозном, культурном и общественном плане раввинов, они достаточно быстро ассимилировались, принимая обычаи тех людей, среди которых им приходилось жить. Когда ближайшая синагога находится на расстоянии в 50 километров, а у тебя земля и хозяйство, требующее присмотра, особо не поездишь на собрания. Да, может, это не привело к «официальной» смене религии, так мне это и не важно было, главное — культурная ассимиляция.

— Да, ваше императорское величество, — откликнулся как раз тот мужчина, у которого на груди имелся Георгиевский крест. — Иначе бы мы не откликнулись на ваш приказ и не прибыли бы в столицу по первому зову.

— Есть несколько вариантов решения проблемы. Первый — по-плохому. С выселением всех иудеев с территории империи. Предварительно египетский шах готов принять к себе часть переселенцев. Места там не слишком для земледелия благоприятные — пустыня, как ни крути, кроме того, арабы живут вокруг во множестве. Но ведь еврейскому народу к трудностям не привыкать, опять же земли эти — библейские, где-то там еще Моисей сорок лет водил ушедших из Египта евреев. Чем не повод попробовать превратить голые камни в цветущий райский сад?

Мое первое предложение восторга у собравшихся, очевидно, не вызвало. Бросать все и уезжать жить в пустыню желающих было не много. Движение мирового сионизма — то есть возвращения иудеев к горе Сион, сиречь в Израиль — пока еще не существовало даже в проекте, а без хорошей идеологической накачки «продать» обычному человеку идею о необходимости бросить относительно нормальную жизнь в Европе и уехать строить сад в пустыне достаточно сложно. В моей истории, чтобы заставить евреев начать уезжать в Палестину, пришлось семь миллионов из них уморить в концентрационных лагерях, а потом залить новое государство долларами буквально под пробку. Тут до подобных методов еще никто не додумался, и надеюсь — не скоро додумается.

— А другие варианты есть, ваше императорское величество? — последовал логичный вопрос из зала.

— Есть, — я кивнул. — Хороший заключается в том, что правительство упраздняет черту оседлости и снимает все наложенные ранее ограничения. Евреи будут работать, владеть землей, получать образование, поступать на государственную службу без всяких ограничений. Наравне с магометанами или лютеранами, например. Как вам такая перспектива?

— Ваше императорское величество, — вновь подал голос тот самый европеизированный еврей. Я быстро припомнил прочитанную перед встречей справку. Гирш Горовец — выходец из известной еврейской семьи и успешный предприниматель, имеющий связи в немецких королевствах. — Мы обеими руками «за». Еще двадцать лет назад, в царствование вашего брата Александра, я пытался организовать школу для еврейских мальчиков, однако тогда это было невозможно…

— И правильно, — я кивнул. — Никаких школ для еврейских мальчиков и вообще отдельных школ. В Российской империи не может быть еврейских, польских, немецких, финских или иных школ. Только общие, в которых дети всех конфессий будут учиться совместно.

— Но ведь в общих школах идет обязательное изучение Закона Божьего… — последовало тут же возражение, — ваше императорское величество.

— Правильно, — я еще раз кивнул, мысленно усмехнулся, глядя, как перекосились рожи части еврейских депутатов. — Никто не заставит вас ходить в православную церковь и тем более верить, но знать основы веры, которую исповедуют девяносто процентов населения империи, вашим детям будет как минимум полезно. И уж тем более чтение Библии, в которой главным посылом идет «возлюби ближнего своего», на мой взгляд, будет куда полезнее изучения Талмуда.

По поводу последнего и среди евреев существовало течение, призывающее отказаться от Талмуда как от корня всех бед еврейского народа. Присутствующий тут Горовец, кстати, был как раз из этих.

— Но…

— А если «но», то мы можем вернуться к первому варианту, — очевидно, возвращаться к первому варианту желания у присутствующих не было. — Объясняю вам один раз, повторять не буду. Либо иудеи, живущие в империи, смогут найти в себе силы, чтобы встроиться в общество — немцев-протестантов же никто не притесняет, как и живущих на Волге татар — либо евреев в империи не будет. Вообще не будет.

На некоторое время над столом повисла звенящая тишина. В то, что я способен — поляки и кавказцы не дадут соврать — радикально решить еврейский вопрос, собравшиеся, вероятно, не сомневались.

— Кхм… Ваше императорское величество, мы хоть и готовы говорить от имени всех евреев, но тем не менее далеко не всесильны. Пообещать здесь и сейчас мы, конечно, можем все что угодно, но вот выполнить это… Это уже сложнее. Возможно, у вас есть какие-то предложения практического толка? Какой-то план?

— План есть, — похлопал открытой ладонью по папке, лежащей передо мной. Откровенно говоря, я был далеко не так уверен в своих предложениях, как хотел показать, что с другой стороны совсем не отменяло саму необходимость начинать делать хоть что-то. — И первым пунктом в нем значится содействие лидеров еврейских общин в переселении избыточного населения за Урал и в Калифорнию. Во многом бедственное положение подданных иудейского вероисповедания связано со скученностью и обособленным проживанием в мелких городках. Ради справедливости стоит признать, что это стало результатом и ошибочных действий имперских властей в предыдущие десятилетия. Настало время эту ошибку признать и исправить.

Судя по удивленным лицам делегатов, сама возможность признания императором своей — или, в данном случае, родного брата — неправоты с трудом укладывалась у них в головах.

— Вы хотите разрушить сложившиеся общины? — полувопросительно, полуобвинительно кинул реплику длинноносый мужчина в классическом ортодоксальном еврейском одеянии. Ему явно такая идея понравилась не сильно.

— Именно так. Хочу дать каждому желающему кусок земли, способный его прокормить. На западе же империи лишних земель просто нет, поэтому либо за Урал, либо в Палестину. Вторым пунктом будет наведение порядка в документации. Ваши раввины крайне неаккуратно ведут документацию, что создает известные проблемы. Не хотите содержать учетные книги в порядке — я возложу эту работу на православные церкви, не слишком приятно для иудеев, зато порядку будет куда как больше. Третьим пунктом будет…

Обсуждение затянулось. Далеко не все присутствующие оказались в восторге от моих предложений, которые в перспективе должны были лишить их власти над собственными общинами. Как это обычно бывает, раб не хочет свободы, он хочет иметь собственных рабов. Так и здесь — тонкая прослойка еврейской элиты хотела в первую очередь снятия запретов с себя, но в такой форме, которая бы позволяла сохранить контроль над приносящей доход паствой. Идут века, но ничего не меняется: люди как были сволочами, так ими и остаются. Не все, ради справедливости, далеко не все, но немалая их часть.

Консенсус в итоге найден был, как минимум на словах, но для начала и это виделось немалой победой. Более того, мне даже удалось слупить с евреев большое консолидированное пожертвование в «Фонд вспоможения начальному образованию», которое как бы и стало формальным поводом для начала кампании по снятию с евреев наложенных ранее административных ограничений.

Окончательно черта оседлости была упразднена к 1845 году, а к концу десятилетия перестали действовать и другие дискриминационные нормы. К этому времени за Урал было переселено около трехсот тысяч евреев — или примерно 10–12% от общей численности в империи, — еще часть уехала в Калифорнию, а часть — просто эмигрировала из России, не пожелав встраиваться в общество.

В итоге еврейский вопрос удалось смягчить, но не решить окончательно, как показали дальнейшие события, все это были только временные меры, и к идее массового переселения подданных иудейского вероисповедания нам в будущем пришлось еще вернуться. Впрочем, это уже совсем другая история.

Глава 3

Рождественские праздники 1839 года вновь обрели былой размах, от которого приходилось вынужденно отказываться в военное время. Казалось, истосковавшиеся по зимним забавам горожане торопятся нагнать упущенное за два предыдущих года удовольствие и гуляют от всей широты русской души.

Мы вновь провели чемпионат столицы по крюкеру, на который впервые заявились команды из других городов, что послужило поводом для организации полноценного всероссийского общества любителей этой игры. Еще не профессиональная федерация, но вполне себе первый шаг к формализации народной забавы и превращению ее в нормальный вид спорта.

Я тоже в этом году позволил себе оставить на время бесконечную текучку и на пару недель нырнуть с головой в творящееся вокруг безумие.

Прямо посреди Невы напротив Зимнего дворца — он уже окончательно превратился из императорской резиденции в административное здание — выстроили здоровенный замок из снега и льда. С тоннелями, внутренними помещениями и горками, с которых честной народ массово катался, подложив под зад кусок какой-нибудь ткани.

Посреди Дворцовой площади — там, где в прошлой жизни стояла Александровская колонна — установили огромную пушистую елку, украсили ее игрушками и электрическими лампами, покрашенными в разные цвета. Плюс сделали электрические же гирлянды и растянули их по кругу от елки к Зимнему и зданию Главного штаба. В общем, получилось очень красиво, а для местных, неизбалованных еще красотами электрического освещения, так и вовсе — по-настоящему фантастически. Дворцовая площадь в эти зимние недели стала самым посещаемым местом города, казалось, каждый вечер тут собирается чуть ли не половина Питера.

К сыну из Швеции приехала на смотрины невеста. По здравому размышлению Саша решил не выделываться и жениться на Кароле, благо между молодыми людьми с самого знакомства проскочила искра симпатии. Сама свадьба — король Густав IV был такому альянсу рад больше всех — была назначена на август, а пока молодые люди просто проводили время вместе, активно притираясь характерами.

В Европе меж тем продолжало быть неспокойно. В Нидерландах король пошел на уступки протестующим и второй раз — первый еще в 1832 году либеральные преобразования были обнулены под нажимом Франции — согласился на принятие Конституции.

На юге Сардинское королевство всего за несколько месяцев, а по сути, в двух генеральных сражениях, в пух и прах проиграло войну Франции, и только нажим со стороны других европейских государств, не желавших появления новой «большой» Бонапартовской империи, сохранил сардинцам владения на континенте. В итоге Карл Альберт был вынужден отречься от престола в пользу своего девятнадцатилетнего сына, а само королевство выплатить французам контрибуцию в тридцать миллионов франков.

В Испании с переменным успехом продолжалась гражданская война. Карлистов поддерживала Франция, республиканцев на юге — Англия. После первых успехов республиканцев карлисты смогли консолидироваться и перейти в контрнаступление, но до окончания войны было еще далеко.

В Дании война окончательно застопорилась. Все прусские попытки наступать оборачивались лишь большими потерями, и Берлин уже потихоньку начал склоняться к тому, чтобы прекращать этот дорогостоящий и бесполезный цирк.

В Баварии король Людвиг так же был вынужден пойти на уступки протестующим — после проигранной войны у него фактически не осталось армии, чтобы разобраться с чернью силой, — отправил в отставку министров консервативного толка и объявил о начале либеральных преобразований.

В полный хаос скатилось Неаполитанское королевство. Фердинанд, после поражения в минувшей войне растерявший доверие армии, задавить революцию в зародыше не сумел. Сначала он согласился было на конституционные реформы, но едва буча пошла на убыль — буквально спустя пару месяцев — от своих обещаний отказался. Зря. Возмущенная толпа по заветам соседней Франции ворвалась во дворец и буквально разорвала на куски не успевшего сбежать монарха.

Под угрозой интервенции великих держав самозваный революционный комитет согласился усадить трехлетнего Франциска — сына погибшего короля — на трон, образовав при нем регентский совет. При этом Неаполь совершенно не контролировал Сицилию, где смена одного Бурбона на другого никого особо не вдохновила и бунт остановить не смогла. Все шло к тому, что может образоваться отдельное Сицилийское королевство.

— Понятное дело, что начнем мы со строительства железной дороги, — я взял карандаш и парой движений набросал маршрут будущей магистрали. — Пока еще даже трассировка не окончена полностью, но думаю, что для наших целей пока это не столь важно.

— А как вы планируете поступать с уже существующими строениями, ваше величество? — Один из стоящих вокруг стола архитекторов взял указку в руки и ткнул в обозначенный серыми квадратиками на карте существующий ныне населенный пункт. — Встанет ли задача вписать существующий город?

— Нет, — я рубанул воздух открытой ладонью, демонстрируя свою решимость. — Сносим все подчистую. Никакой культурной ценности существующие там постройки не имеют, а флотское хозяйство уже сейчас в процессе переезда, поэтому нет смысла что-то сохранять. Оставим только имя.

Собравшиеся понимающе переглянулись, но комментариев не последовало.

В начале 1840 года я наконец решился попробовать осуществить свою мечту, о которой думал еще лет тридцать назад. Построить где-нибудь в Северном Причерноморье новый город и перенести туда в будущем столицу. После короткого исследования наиболее подходящим для этой задумки был признан район существующего города Николаева, который в эти времена имел статус главной базы Черноморского флота и был таким себе закрытым административно-территориальным образованием, куда случайные люди не допускались.

При этом вместе с изменившейся — очевидно, с захватом проливов — геополитической ситуацией появилась реальная необходимость переноса всех связанных с Черноморским флотом тыловых служб ближе к потенциальному району оперирования, коим теперь было, по сути, не Черное, а Средиземное море. Так, штаб Черноморского флота уже переехал в Царьград — там после исхода местных мусульман наблюдался определенный избыток недвижимости, поэтому проблем с размещением флотского хозяйства не возникло, — а судостроительные мощности были переведены в Севастополь. В общем, как самостоятельный город, не имеющий никакой другой промышленности и развитых экономических связей, Николаев быстро начал хиреть, так что в его сносе и постройке на его месте новой столицы особой проблемы не было.

Некоторые горячие головы, кстати, вовсе призывали перенести столицу империи в сам город на Босфоре, но мне такое решение показалось непатриотичным и как бы ставящим Российскую империю в положение младшего брата, чего я бы хотел избежать. Ну а Николаев своим географическим положением полностью соответствовал всем изначально предъявляемым столице параметрам.

Во-первых, находился на юге. От питерского дождливого и холодного климата меня уже, откровенно говоря, тошнило, на его фоне месяцы, проведенные в Царьграде, были настоящим отпуском. Во-вторых, Николаев был достаточно далеко от границы, а превращение Черного моря во внутреннее делало его еще и достаточно безопасным с южной стороны, с чем у того же Петербурга были очевидные проблемы. Ну и все другие аргументы: наличие источников пресной воды, относительно свободное вокруг пространство, транспортная доступность… В общем, к выбору подходящего места будущей новой столицы я подошёл достаточно тщательно.

Строительство города я начал издалека, с прокладки в его сторону — а заодно и дальше, в Херсон — железной дороги. А пока железка проектировалась, собрал самых известных в России архитекторов, включая тех, с кем уже работал раньше, и устроил среди них такой себе своеобразный творческий конкурс на лучшие проекты.

— Объясните, пожалуйста, ваши идеи, Николай Павлович. Видимо, вы нас не просто так собрали, у вас уже есть какое-то видение будущего города.

— Конечно, — согласился я, улыбнувшись. Над тем, как должен выглядеть МОЙ город, я думал не раз и не два. — В целом я открыт для любых предложений, но они должны базироваться на озвученных принципах. Первое — много зелени. Не менее половины площади города должно отойти под парки, скверы, бульвары, зеленые набережные и так далее. Чем больше деревьев, тем лучше. Нужно будет выбрать какое-нибудь одно дерево, скажем, каштан: дает много тени, красиво цветет, неприхотлив в уходе, — засадить им все свободное пространство и сделать символом новой столицы. Второе — квадратно-гнездовая планировка с широкими проспектами. Последние должны прокладываться с учетом пуска по ним в дальнейшем системы конок, а в еще более отдаленной перспективе — городского рельсового транспорта на паровой или электрической тяге. Ширина проезжей части для телег и карет должна быть такая, чтобы в ряд в каждую сторону могло проехать сразу по трое. Плюс широкие тротуары, отделенные от проезжей части зелеными стенами.

— Это же под пятьдесят метров шириной выходит проспект, — быстро подсчитал в уме Петровский, построивший когда-то для меня первый железнодорожный вокзал в Петербурге.

Помнится, немало мы тогда повозились, воплощая мою хотелку о больших стеклянных купольных конструкциях. До нас никто в мире их вообще не строил, и, соответственно, никакой теории их обсчета до этого просто не существовало. Обошелся нам данный опыт недешево: во время строительства мгновенно ставшего знаменитым здания этот самый стеклянный купол успел «полтора» раза обрушиться со всеми вытекающими финансовыми потерями и человеческими жертвами. Полтора — потому что второй раз проблему успели вовремя определить и, подведя дополнительные опоры, спасти конструкцию, которую впоследствии пришлось еще раз усиливать. Короче говоря — страшно вспомнить. Но зато данный опыт потом наши инженеры активно принялись тиражировать на других стройках, причем настолько часто, что подобные стеклянные купола стали фактически визитной карточкой отечественной архитектурной школы. Иначе как «русскими» их за границей практически и не именовали.

— Да, можете примерно так и считать, думаю, ширины в пятьдесят метров будет достаточно, — я тоже прикинул так и эдак предполагаемую ширину проспекта — «три полосы в каждую сторону — это, считай, двадцать четыре, два пути для трамваев еще восемь, два тротуара метра по четыре — еще столько же, плюс место для зеленых насаждений» — и кивнул. — Хотя лучше заложите шестьдесят, лишним не будет.

Мои требования к архитекторам вызвали явный когнитивный диссонанс. В эти времена своеобразным эталоном градостроительства все еще являлся Питер — самый молодой из крупных российских городов. И ширина того же Невского в условные тридцать метров считалась более чем достаточной, особенно по сравнению с кривыми и узкими улицами старых городов, где даже две телеги далеко не всегда могли разъехаться. Шестьдесят метров в том разрезе казались просто ненужными.

— Кхм, ваше величество, — попытался объяснить мне «прописные истины» самый, так сказать, опытный из присутствующих специалистов Василий Петрович Стасов, которому в минувшем году уже семьдесят стукнуло. Старик при этом был еще бодр и кипел энергией, хоть и поговаривали, что большую часть работы за него выполняют ученики. — Такие широкие проспекты сделают город не слишком удобным для пешеходов.

— Пешеходы будут перемещаться на дальние расстояния, используя конку, — отверг я этот аргумент. — И к тому же не нужно делать все улицы столь широкими. Смотрите: прокладываем один проспект вдоль реки, повторяя ее изгибы, а пространство внутри делим на квадраты со стороной условно один километр. Каждый такой квадрат — отдельный квартал с четырех сторон, окруженный широкими проспектами, а внутри он может быть разделен уже улицами более узкими.

Я взял тот же карандаш и принялся изображать задуманное на карте. Быстро появились двойные линии проспектов, делящие несуществующий еще город на ровные «шахматные» клетки. После этого каждый второй квадрат заполнил широкой штриховкой.

— Что означает различие между кварталами, ваше величество?

— Закрашенные квадраты — это жилые зоны. Ну не только жилые, но… Застроенные. Административные здания, казармы, больницы, школы, музеи… Пустые квадраты — это зеленые зоны: парки, скверы. Не обязательно совсем оставлять их пустыми, можно построить в центре такого квартала, например, театр, а вокруг него оставить зону для гуляний. Или, например, устроить какие-нибудь площадки для занятий атлетикой или еще что-то придумать. Таким образом, каждый «жилой» квадрат останется таким себе отделенным от остальных островом в море зелени. Это заодно позволит, не нарушая общего впечатления от города, строить кварталы в разных стилях: один квартал будет в теремном стиле, другой — в готическом, третий — классика и так далее.

— А промышленные зоны? Города сейчас со всех сторон обрастают фабриками и заводами, вон Петербург за двадцать лет чуть ли не в два раза разросся, — последовал комментарий «из зала».

— Никаких промышленных зон в столице. Это будет город исключительно для чиновников и деятелей культуры и студентов. Или даже без студентов, обойдемся без них. А всю промышленность оставим в Питере и Москве.

Я, как можно было уже догадаться, хотел построить идеальный туристический город. Пока смысл этого действа местным был еще непонятен, они просто не мыслили такими категориями, но это даже хорошо. Как любой туристический объект, Николаев должен был немного «настояться» и обрасти исторической ценностью. Лет пятьдесят-семьдесят на это как раз хватит, и уже на рубеже столетий, по моей задумке, новый город должен был превратиться в настоящую туристическую Мекку.

— Возможно, ваше величество, вы сразу огласите весь список требований? Если, конечно, таковой наличествует. Чтобы мы понимали, в какую сторону нам нужно будет работать.

— Конечно, — согласился с такой постановкой вопроса. — Вы читали фантастические книги? Представьте, что вы строите город будущего: повсеместная электрификация, причем не только улиц и общественных потребностей, но буквально каждого отдельного здания. Водяное отопление — соответственно, на каждый квартал нужно строить отдельную котельную, централизованное водоснабжение и канализация, дороги, застеленные асфальтом… Заранее продумать расположение мостов через Южный Буг, в том числе и железнодорожного, чтобы потом не впихивать их куда попало.

По моей задумке каждый квартал должен был оформляться в своем стиле и иметь общую композицию. Например, условный административный район, где в одном месте предполагалось собрать всех министерских чиновников, возможно, здание будущего парламента и прочих «государевых людей», я думал оформить в виде такого себе «Кремля». Пустить декоративные зубцы поверху стен, башенки оформить по углам, проезды улиц взять в такие себе арки по типу ворот и так далее. Часы повесить как на Спасской башне.

В Николаеве в будущем должны будут появиться всякие диковинные здания, красивые статуи, величайшие соборы, высокие башни, результаты модерновых — хотя пока еще и стиля такого нет — экспериментов с формой и цветом. В идеале — буквально каждое строение должно быть само по себе достопримечательностью.

У меня в запасе было огромное количество идей из будущего. Квартал в стиле Гауди: странные изогнутые линии, отсутствие прямых углов, мозаика, покрывающая каждый сантиметр поверхности строений. В противовес Гауди — конструктивистские эксперименты с прямыми линиями, бетоном, сталью, стеклом. Неоготические шпили, стрельчатые окна, изящные башенки в стиле венгерского парламента или не построенного еще Нойшванштайна. Устремляющиеся в облака, собранные на металлическом каркасе небоскребы.

Плюс был тут еще и политический момент, если быть совсем честным. Я отлично помнил роль пролетариата во всех не случившихся еще революциях. Очевидно, что рано или поздно империя войдет в полосу турбулентности, и существование политического центра империи, очищенного от потенциального революционного элемента, виделось отличной возможностью сохранить в критический момент управляемость всей системы. Пусть лучше вокруг императорского дворца живут чиновники и деятели культуры, которые, конечно, тоже далеко не подарок, но при этом склонны браться за булыжник — орудие пролетариата — гораздо реже. Воздух опять же в городе будет чище — мелочь, а приятно.

И вообще я планировал столицу как небольшой город, превращение его в двадцатимиллионного монстра не планировалось. Сто-двести тысяч поначалу, миллион-другой лет через сто — не больше.

— В общем, господа, — я еще раз обвел взглядом стоящих вокруг стола архитекторов. На их лицах читалось удивление и некоторое воодушевление. Все же не каждый день тебе предлагают поучаствовать в постройке нового города, причем не просто города, а новой столицы империи. — Жду от вас предварительных проектов в течение двух месяцев, пока исключительно в виде концептуальных моделей. Будем обсуждать, прикидывать, думать, выбирать.

Когда архитекторы, тихонько переговариваясь и обсуждая услышанное, ушли, мы с наследником остались в комнате вдвоем. Саша в течение всей встречи просидел в стороне, участия в общем обсуждении не принимая, он вообще необходимость переноса столицы на юг понимал не до конца.

— Ну и зачем все это? Постройка новой столицы обойдется нам в полбюджета, неужели не нашлось бы более полезных дел, на которые эти деньги можно было бы потратить? — Саша встал с кресла и тоже подошел к столу, чтобы посмотреть на мои каракули.

— Конечно, нашлось бы, — я пожал плечами и зевнул, на улице к вечеру начался снегопад, и меня потянуло в сон. — Но кроме всех вышеназванных причин есть еще одна, и она, наверное, самая важная.

— Поделишься?

— Я так хочу, — ухмыльнулся я. — Только и всего. Вот именно таким образом хочу оставить свое имя в истории. Чтобы спустя сто пятьдесят лет люди со всего мира приезжали в Николаев просто посмотреть на архитектуру и местные диковинки и помнили мое имя. Ну не пирамиды же мне строить из камня, не те времена, как ни крути.

— Весомый аргумент, — подумав десяток секунд, был вынужден признать наследник.

— В конце концов, зачем становиться императором величайшего на планете государства, если ты не можешь позволить себе такие мелочи…

Глава 4

Отпраздновав традиционные зимние праздники, в середине января я вновь впрягся в дела государственной важности. Некоторые из них были относительно приятными — как, например, пародические обсуждения проектов новой столицы, — а некоторые — очень даже наоборот…

— К сожалению, полностью отставку вам, Александр Христофорович, я пока дать не готов, — за время войны Бенкендорф сильно постарел, да и тот провал… Он висел на душе генерала подобно гире на ногах; даже я уже спустя два года смог начать жить дальше, а вот глава СИБ подавал шестое подряд прошение о выходе на пенсию. С одной стороны, мне было жаль старого соратника, а с другой стороны, у меня просто не было подходящего кандидата, на которого можно было свалить эту ношу. — Однако способ несколько облегчить вам жизнь все же нашелся. Прошу вас ознакомиться.

Я толкнул в сторону генерала пару скрепленных вместе бумажных листов, на которых общими фразами описывалась давно задуманная мною реформа главной спецслужбы. Во время войны трогать всю систему — она, несмотря на отдельные провалы, все же работала и не раз доказала свою полезность — я остерегся, но теперь… Настало время.

— СВР? — Александр Христофорович провел рукой по своей уже достаточно далеко забравшейся лысине. — Мордвинова у меня забираете, Николай Павлович? Впрочем, это справедливо, никто с этой работой лучше него не справится.

— Ну, технически, это я скорее вас забираю из СИБ, — у меня немного отлегло от сердца, не скрою, этого момента я немного боялся. Все же с Бенкендорфом у нас отношения уже давно вышли за границы «начальник–подчиненный», тридцать лет вместе работаем — не шутка. Поэтому я хоть и понимал необходимость его отставки, но все равно опасался обидеть старого друга. Это, сидя дома на диване, легко ругать политиков, которые остаются на своих местах во власти, несмотря на откровенные провалы, а если начнешь копать этот вопрос сам, все становится гораздо сложнее. Причем и в плане личных отношений, и в плане пользы для дела. — Служба Внешней Разведки будет полностью независимой организацией, подчиняющейся только мне. Место в Госсовете, кстати, за вами тоже сохранится.

— Справедливо, — задумавшись на несколько секунд, кивнул генерал. — Александр Николаевич с поиском внутренних врагов справится не хуже, да и…

— Ну да, — согласился я с неозвученной мыслью. Это во внутренних делах СИБ умудрилась налажать, что касается внешней разведки, больших нареканий по поводу ее деятельности у меня не было, так что такое перераспределение функций было вполне справедливым.

Немного символично, что всего месяцем ранее мне на стол лег большой отчет с выводами комиссии, расследовавшей провал СИБ, связанный с польским восстанием. Ну, то есть насчет покушения на себя и наследника я в общем-то Бенкендорфа даже не винил. Ну, трудно в эти времена защититься от подобных выпадов, особенно если они подготовлены силами великой державы. Вернее — я Александра Христофоровича не винил за это вообще, поскольку на момент покушения уже полгода как существовала Служба Охраны под командованием Багратиона. Того, кстати, тоже глупо было винить: отладить за полгода все процессы объективно нереально. Можно сказать, подловили нас на пересменке спецслужб со спущенными штанами; если и винить кого — то только себя.

А вот в польском провале вина главы СИБ была неоспорима, и поэтому я настаивал на максимально тщательном расследовании. Чтобы понять, где в действия тихушников закралась ошибка и как ее избежать в будущем.

Выводы комиссии были неутешительны. Во-первых, контрразведывательная деятельность службы оказалась совсем не так эффективна, как докладывалось по цепочке наверх. Если пригляд за собственными доморощенными бунтовщиками и якобинцами был налажен действительно плотный — за эту сторону можно было не волноваться, — все хорошо так же было с заграничной разведкой, то вот противодействие иностранным шпионам и агентам влияния у нас дома… Тут все было гораздо сложнее. И неважно, что формально англичане не имели даже отдельной структуры, ограничиваясь разрозненными комитетами и отделами в недрах сразу нескольких министерств, — работали они при этом крайне эффективно.

А французы и вовсе по нашему примеру — прикрывшись для вида уже существующей «полицейской» Сюрте — развернули активную деятельность по построению спецслужбы и добились в этом деле, как оказалось, немалых успехов.

Короче говоря, именно недооценка вражеской подрывной деятельности, которая имела сразу несколько вложенных друг в дружку смыслов — за банальной накачкой поляков оружием шла более тонкая работа — стала основной причиной провала. СИБ проворонила целую сеть иностранных агентов, основой которой были католические ксендзы и вернувшиеся из эмиграции бывшие польские шляхтичи. Несколько десятков агентов, разбросанных по пяти нашим западным губерниям со значительной долей католического населения. Пока люди Бенкендорфа присматривали за посольствами, на нашу территорию было заброшено огромное количество работающих на врага специалистов, реальную численность которых мы не смогли установить до сих пор. Что, кстати, пугало больше всего.

Второй причиной было названо предательство Константина. Ну да, из песни слов не выкинешь, и тут это уже полностью моя вина: нужно было разобраться с ним заранее, не верил я до последнего, что дело примет такой оборот. В моей истории Константин во время польского восстания хоть и не блистал военными успехами — скорее наоборот, — но и до откровенного предательства все же не опустился.

Благодаря начальнику ЗапВО, имеющему огромные связи и влияние только в силу принадлежности «к фамилии», было провернуто сразу несколько операций прикрытия, причем часть исполнителей сами не знали, что работают на врага. Банально не могли подумать, что поручения брата императора могут нести угрозу существованию империи. Сюда же нужно отнести и бездействие жандармов на этом направлении. Жандармы имели двойное подчинение — окружному начальству и собственным командирам в столице — и именно в ЗапВО оказались полностью задавлены авторитетом великого князя. В любом другом случае — ну, я на это надеюсь — сигнал бы обязательно дошел до Петербурга, но тут его аккуратно подсекали на уровне Варшавы, не пуская наружу. Уже после штурма польской столицы в наши руки попали неуничтоженные архивы жандармского управления, где были найдены многочисленные докладные о нездоровом поведении некоторых офицеров. Короче говоря, сигналы были, но наверх они не доходили.

Ну, а третьим фактором стал, как это ни печально, банальный подкуп. Когда стало ясно, что только лишь одними национальными предпочтениями части генералитета и офицерства объяснить польский провал невозможно, стали буквально по одному человеку перетряхивать каждого причастного к делу агента СИБ. Связи, имущество, друзей, родственников… И нашли. Сразу троих тупо купленных штаб-офицеров службы, под прикрытием которых и было все осуществлено. Причем, и это было совсем уж паршиво, только про одного из них было достоверно известно, что он погиб. Один полковник просто пропал, скорее всего сбежал под шумок, а еще один майор СИБ продолжал все так же работать в аппарате спецслужбы и даже был представлен к награде за участие в подавлении восстания.

Когда я прочитал об этом, матерился страшно. Первым порывом было схватить утырка и устроить какую-нибудь показательную казнь. Что-то типа четвертования, так чтобы на площади перед всем честным народом, максимально жестоко и доходчиво — мол, предателей у нас не любят. Бенкендорф, однако, меня тут немного притормозил и уговорил пустить этого майора в разработку, использовать его как канал дезинформации и для отслеживания заграничных контактов. Это было очевидно более полезно и в целом — рационально, поэтому казнь пока была перенесена на неопределенный период «вправо».

— Я хотел также поднять вопрос, Николай Павлович, — после небольшой паузы поднял новую тему сидящий напротив меня генерал, — тем более если мне остается именно зарубежное направление, о переманивании людей из СИБ в Военное министерство. У меня за два месяца уже два штаб-офицера подали рапорты о переводе, армейцы пообещали им повышение в чине и жаловании. Я в целом не против, одно дело делаем на благо отчизне, но…

«Какого хрена?» — осталось невысказанной мыслью главы внешней разведки.

— Я поговорю с генералом Дибичем по этому поводу, однако боюсь, сделать тут что-то будет сложно, — я пожал плечами. — На первых порах взять ему опытных людей совершенно неоткуда, Горчаков уже тоже прибегал жаловаться, они даже нескольких его умников переманили.

Армейцы, насмотревшись на эффективность работы СИБ за границей с окончанием войны — а вернее, прямо во время нее, но тогда лишних средств просто не было — возжелали и самим заиметь себе полноценную спецслужбу, работающую на ниве разведывательной деятельности за границей. А то получать информацию через третьи руки генералам из Главного штаба виделось зазорным. Ну, вернее, они мотивировали создание полноценного разведывательного управления недостаточной оперативностью прохождения сведений по инстанциям, а также разницей в специфике деятельности. Мол, часто получаемая от СИБ информация оказывается неполной или освещается не с подходящей для армейцев стороны.

Я, собственно, ничего против-то и не имел: концепция большого количества специализированных спецслужб, которые конкурируют между собой и заодно присматривают по кругу, чтобы никто не шалил, мне нравилась гораздо больше, чем история с концентрацией всего и вся в одних руках. Просто потому, что для верховной власти — то есть для меня и наследников в будущем — такой подход был более безопасным. Так что полноценное ГРУ тут должно было возникнуть несколько раньше, чем в моей истории. Опять же, не то чтобы я реально помнил, когда появилось ГРУ у нас, но думается, что гораздо позже.

— Так… И сколько тут слоев? — Я потыкал пальцем в странного вида жилетку, которую мне принесли на пробу орлы Багратиона.

— Три слоя, ваше императорское величество. Внешний и внутренний — из сложенного в несколько раз шелка, а между ними войлочная набивка.

— И как оно работает?

— Шелк из-за плотного переплетения своих волокон имеет свойство задерживать пулю, как бы не пуская ее вглубь, а войлок нужен для облегчения удара, который все равно выходит весьма и весьма болезненным, — молодой поручик по фамилии Романенко стянул с себя бронежилет и поднял край белой нательной рубахи. С правой стороны груди у него «расцветал» всеми цветами радуги прекрасный образец ядреного синяка.

— Вы что, поручик, на себе его испытывали? Совсем мозгов нет? — Возмутился я, однако стоящий передо мной офицер охранного батальона от подобной реакции совсем не смутился.

— Ну, как бы мы могли предложить вам что-то, ваше императорское величество, не испытав его должным образом, — бодро ответил поручик. — Но, честно говоря, на себе я все же с половинным зарядом пороха испытывал. Остерегся.

— Ладно, — я махнул рукой. — Давайте его сюда, попробуем померить. Как его, под мундир, я так понимаю?

Идея смастерить себе бронежилет появилась у меня давно. В том приснопамятном покушении он бы, конечно, мне никак не помог, но ситуации в жизни все-таки разные бывают, лишняя защита она никогда лишней не будет. А тут еще военные после Царьградской войны, обработавшие массив данных по ранениям и смертям, пришли к логичному выводу, что защита — это хорошо. Что наши суповые тарелки, как шлемы называли в армии, существенно снизили количество ранений в голову среди солдат — тут у нас в доступе были данные по пруссакам и венграм, подобной защиты не имевшим — и число потерь в целом.

Армейцы «подбили бабки» и пришли к «парадоксальному» выводу, что сохранять жизни солдат в будущих больших войнах будет экономически более выгодно, чем «рожать новых», и поставили перед промышленностью вопрос о создании кирас для армии. Ну или какой-то еще подобной защиты, которая бы держала как минимум пистолетную пулю ну и защищала от мелких осколков наиболее жизненно важные части тела солдата.

К сожалению, ничего умнее, чем подобие средневекового ламеллярного или чешуйчатого доспеха, наши производственники предложить не смогли, а те экземпляры, которые они представили в качестве первых образцов, весили под десять килограмм каждый. Поскольку ни вертолетов, ни БМП, ни даже банальных полуторок для транспортирования пехоты у нас не было, и все свои пожитки солдат так же, как столетия до того, таскал на собственном горбу, еще десяток кило дополнительного веса туда не вписывались ну никак.

Короче говоря, мне, немного знакомому с историей бронежилетов, было понятно, что ничего путного у армейцев не получится. До изобретения искусственных волокон типа того же распиаренного американцами кевлара, — кто помнит, что в Союзе был его аналог «таврон» — а это еще лет семьдесят как минимум. Без них все панцири будут слишком тяжелыми для линейной пехоты, разве что какие-то отдельные штурмовые подразделения ими снабжать по аналогии с теми же советскими инженерно-саперными батальонами. Ну и еще полицию, пожалуй, в городской среде тоже лишним не будет служивых в броню одеть, им марши ходить не нужно, из винтовок по полицейским тоже не часто стреляют, а вот от ножа защитить или от пистолетной пули — это уже чуть более реально.

С другой стороны, мне сам ход мысли моих генералов, которые в кои-то веки решили подумать о простом рядовом пехотном Ване, более чем нравился, поэтому данную инициативу я рубить не стал, глядишь, что путное у них выйдет.

Что же касается меня, то мысли об армейских бронежилетах привели меня к смутным воспоминаниям о подобной защите из многослойной шелковой ткани. Было какое-то смутное воспоминание, что где-то в XIX веке вроде бы делали что-то подобное. А «не взлетело» оно из-за цены. Натуральный шелк — а искусственного-то еще не было — был очень дорог, а на бронежилет его нужно много.

— Угу, — натянув на себя достаточно плотно налезшую шелковую жилетку, я попробовал сделать несколько махов руками. Наклонился. Вперед, вбок. Защита сидела хорошо, но ощущения были достаточно непривычными. Ткнул себя пару раз кулаком по животу, набитый между слоями шелка войлок заметно смягчал удар. — Чувствую, жарко будет летом в такой штуке.

— Очень, ваше императорское величество, — пожал плечами поручик и подал мне мундир.

— Нет, этот не налезет, под такую штуку нужно отдельно мундир строить. — Я еще немного походил туда-сюда, прислушиваясь к ощущениям. В целом — сносно, я думал, что будет хуже. — Ну, давай теперь ее на прочность испытаем.

Я стащил с себя бронежилет, его тут же забрали и напялили на специально притащенного по такому поводу деревянного «болвана». Мы находились на стрельбище Сестрорецкого завода, куда я заехал по делам и заодно решил попробовать новое изобретение.

— Бах! Бах! Бах! — Я положил на стол старый шестилинейный «Бульдог», взял в руку более современный «Барсук» и сделал еще три выстрела.

— Ну, пойдем посмотрим, — честно говоря, даже после демонстрации поручиком весьма красноречивого кровоподтека на груди, в то, что шелковый бронежилет реально сможет остановить пулю, у меня имелись вполне серьезные сомнения. Как-то это было… Ненадежно.

Однако нет. Пять из шести пуль успешно застряли в шелковой броне, и лишь одна, выпущенная из «Барсука», в итоге смогла пробить защиту и добраться до деревянной плоти манекена. Но и то вошла едва-едва, очевидно не нанеся болвану критических повреждений.

— Однако, — я удивленно вздернул брови. — Изрядно.

«Барсук» — новая модель армейского барабанника, которым предполагалось заменить «Бульдог». Уменьшенный до 10 мм калибр, — еще сильнее уменьшать его для револьвера вроде как и смысла особо не было — длинный 210 мм ствол, относительно простой, местами даже кондовый, он прекрасно подходил для армейских частей. Ну и пробивная сила уменьшенного калибра с наоборот увеличенной навеской пороха была явно посолиднее, чем у предшественника. 15-мм свинцовые пули «Бульдога» жилет вовсе держал более чем уверенно.

Впрочем, на практике подобный обстрел, наверное, доставил бы владельцу бронежилета ощущения совершенно непередаваемые, но опять же — все лучше смерти.

— Мы сами были поражены, ваше императорское величество, — согласился с моими возгласами поручик.

— И сколько стоит подобная штука в производстве?

— Мы сделали всего пять экземпляров, ваше императорское величество, и потратили на материалы и работу умеющих обращаться с шелком швей почти две тысячи рублей.

— Ох ты… — Крякнул я от удивления, — да, таким оснастить всю армию нечего и мечтать. Кусаются цены. А если большую партию заказывать, дешевле выйдет?

— Прошу прощения, ваше императорское величество, — Романенко был явно смущен подобным вопросом. — Я денежным вопросом не интересовался, боюсь, ответить вам мне нечего. Просто не знаю.

— Ладно, не переживайте, поручик, — я хлопнул молодого, в сущности, ему еще и двадцати пяти-то не было, мужчину по плечу. — Разберемся. А за бронежилет — хвалю, полезная штука, не одну жизнь, вероятно, в будущем спасет.

Забегая несколько наперед, даже в массовом производстве такая защитная одежда все равно вышла очень дорогой. Больше 300 рублей за штуку, и это если считать себестоимость только, продажная цена была бы еще больше. Мы в эти жилеты впоследствии одели императорский конвой, роту дворцовых гренадер ну и для полиции партию изготовили. Не для каждого городового, но при необходимости, если опасных преступников нужно задерживать, всегда можно было надеть. Сколько жизней спасло это изобретение в итоге, история не сохранила.

Интерлюдия 1

Несмотря на то, что к началу 1840 года по действующей переселенческой программе за Урал уже было переселено около 3 миллионов человек, а общее население империи на этих землях превысило 10 миллионов душ, для столь обширных территорий это было воистину капля в море. Сибирь вместе с северными киргизскими степями могли спокойно вместить вдесятеро большее население без какого-либо стеснения.

С другой стороны, нельзя не признать, что переехавшие сюда из центральной России колонисты — вместе с иностранцами, решившими попытать счастья на новой родине, — активно «трудились» над заселением этих краев. В среднем переселенцы получали надел в двадцать гектаров пахотной земли — а вместе с неудобьями выходило обычно в два раза больше — что хватало на прокорм семьи любого разумного размера. А раз есть, что пожрать, то и детей можно делать, не боясь, что придется хоронить маленькие, высохшие от недоедания трупики. Десять и даже двенадцать детей в этих местах были скорее нормой, чем исключением, и, как показывали переписи населения, при средней плодовитости женщин в империи, составляющей семь детей, в этих местах данный показатель существенно превосходил данный показатель и доходил до девяти и даже десяти детей на одну женщину.

Телега Трофима Анисимова — при переезде по переселенческой программе все крестьяне получали паспорта, а с ними и фамилии — неспешно катилась по подсохшей уже после весенней распутицы степи. Здесь по южному берегу реки с не слишком благозвучным для русского уха названием «Уй» переселенцев начали сажать еще лет пять назад, когда все удобные территории севернее — и, главное, ближе к железным дорогам — уже оказались заняты. Трофим меланхолично жевал травинку и смотрел на круп такой же меланхоличной лошадки, которая неспешно тянула его транспортное средство по едва заметной в траве колее.

Солнце только-только приподнялось над горизонтом, и бывший крестьянин, волею судьбы вынужденный осваивать другие профессии, собирался за этот день посетить как минимум пару десятков раскинувшихся вдоль берега хозяйств.

Ближайший отсюда город Троицк — достаточно большой по меркам Зауралья, с населением аж в три тысячи человек, — лежал в восьмидесяти верстах к западу и, откровенно говоря, на звание центра цивилизации тянул с трудом. Нет, если за цивилизацию считать наличие трактира, пары магазинов, почты и борделя, то вполне, и, надо признать, что для 90% живущих вокруг людей этих заведений чаще всего оказывалось вполне достаточно.

Население же вокруг было размазано тонким-тонким слоем по степи и практически не имело тенденции к «загущению», поскольку изначально земля колонистам выдавалась по отдельности, и никаких организованных поселений или даже деревень в такой ситуации просто не могло образоваться. Каждый жил наособицу, общаясь только с соседями да казаками, патрули которых ездили туда-сюда, присматривая за крестьянами, чтобы тех местные киргизы не обижали. Вообще-то кочевников, как бы считающихся вассалами империи, уже давно приучили, что творить всякие безобразия — себе дороже, но изредка неприятные инциденты все равно случались.

При том, что хлебом — а также мясом, молоком, овощами и другими продуктами собственных хозяйств — переселившиеся на восток крестьяне вполне могли себя обеспечить сами, все равно оставалось огромное количество товаров, которые землепашцы, производящие и продающие товарное зерно, готовы были покупать на стороне. Железный инструмент, одежда и ткани, скот, оружие, стройматериалы, уголь для отопления домов зимой, прочие промышленные товары, о незаменимости которых средний житель города обычно даже не задумывается.

— Хозяева! Хозяева! Есть кто живой? — «Приветствие» Трофима было явно излишне, еще при его приближении хозяйские шавки дружно выскочили из-за каких-то хозяйственных построек и принялись отрабатывать пайку, дружно облаивая приезжего. Делали они это достаточно лениво, поскольку Трофим ездил по этому маршруту каждый месяц и уже «примелькался», однако работа есть работа: не будешь лаять — могут и кормить перестать, — доброе утро!

На крыльцо, вытирая руки переброшенным через плечо полотенцем, вышла хозяйка, за юбку которой крепко ухватился один из младших детей семьи, видимо, еще не слишком уверенно держащийся на ногах и смотрящий на мир вокруг большими от удивления глазами.

— Ну чего расшумелся, в поле все, сам бы мог догадаться, — подпуская в голос побольше строгости, ответила не старая еще женщина лет тридцати. Тяжелая работа и постоянные роды быстро превращали молодых, красивых и здоровых крестьянок в расплывшееся нечто, и лишь малой части удавалось сохранить миловидную внешность хотя бы до начала четвертого десятка.

— Да-а, это, — Трофим дернул картуз с головы и почесал коротко стриженный затылок. — Нехорошо это, Любовь Григорьевна, по чужой земле татем втихую ездить, поэтому сразу всегда голосом обозначаюсь. А что до поля — вестимо, весна горячая пора, да только и у меня время «горячее», надобно побыстрее всех после зимы объехать.

Последний раз передвижная лавка на конной тяге бывала в этих местах еще зимой, в феврале, потом же, как температура поползла вверх, начал таять снег, проехать по местному бездорожью стало больше чем на месяц практически невозможно. И вот теперь Трофим после зимы первый раз выехал «окормлять» своих клиентов.

— А чего это у тебя телега пустая? Аль успел уже расторговаться? — В голосе хозяйки прозвучало определенное беспокойство. Пусть такой вид торговли был и далеко не самым удобным: приходилось подстраиваться под расписание немногочисленных в этих краях офень, у которых к тому же был далеко не самый лучший ассортимент, да и цены заметно выше, чем в городе, однако за каждой же мелочью в Троицк не поедешь. Туда два дня, а то и три, обратно столько же. В городе день-два. Нет, два-три раза в год местные хозяева все равно выезжали на ярмарку или просто людей посмотреть, себя показать, но делать это слишком часто было просто невозможно.

— Не-а, — Трофим спрыгнул с козлов, присел пару раз, разминая ноги, после чего повернулся к телеге и вытащил оттуда большой и явно тяжелый, одетый в кожаную обложку том. — Смотри, хозяйка, теперяче по-другому работать будем. Я сейчас быстро объеду хозяйства, соберу заказы, а через пару недель обернусь и буду их развозить.

— И чем же это лучше? — Возмущенно всплеснула рукой хозяйка, которая на приезд торговца имела собственные совершенно определенные виды. Нужно было купить пару лопат, отрез ткани старшему сыну на новые штаны, еще кое-что по мелочи.

— Да-а, всего в одну телегу и не уместишь, да и поди угадай, что именно в этот раз людям надо, — принялся объяснять Трофим суть задумки. — А коль телегу нагрузишь под завязку, то и ползти она будет еле-еле, завязнет еще где-нибудь или вообще ось треснет. Все это лишнее время. А так я втрое быстрее обернусь и уже через дюжину днёв стану заказанное развозить.

— Ишь ты… — Только и смогла пробормотать хозяйка, погребенная под валом аргументов.

— Гляди, Любовь Григорьевна, — офеня с громким хлопком плюхнул книгу, которую держал подмышкой, на стоящую тут же деревянную лавку. — У меня тут есть все, что мы продаем. Ка-та-лог называется.

Последнее слово Трофим произнес по слогам, поскольку сам узнал его только неделей раньше.

В привезенном томе действительно нашлось место для большей части товара, необходимого живущим в глуши крестьянам. На страницах были изображены картинки — далеко не все переселенцы были грамотными — и цены на данный товар. Причем кроме привычного инструмента, тканей, готовой одежды и прочего нехитрого товара, тут нашлось место и тем диковинкам, которые обычный офеня никогда не стал бы возить с собой в ином случае. Просто по причине отсутствующего спроса.

Например, керосиновые лампы или керосиновые же жаровни, изделия из резины — кроме, пожалуй, калош, калоши пользовались устойчивым спросом во все времена, — сельхозтехника на лошадиной тяге. С последней большинство колонистов были уже знакомы и даже успели оценить сеялки и жатки по достоинству. С другой стороны, самые новые конструкции, которые появлялись в продаже каждые несколько лет, в такую глушь практически не попадали. А вот так, имея перед глазами изображение и описание к нему, которое работающий на себя Трофим всегда готов был зачитать, продажа «высокотехнологичных» изделий пошла куда бодрее.

Или, например, оружие. В Троицке на весь город была только одна лавка, торгующая огнестрелом, и, надо отметить, ассортимент там был далеко не впечатляющий. Чтобы купить что-то более интересное, крестьянину сначала нужно было поехать в город, там оставить заявку с задатком, потом ждать неизвестно сколько доставки и удобного момента, чтобы поехать забрать обновку. А так — красота: открываешь нужную страницу каталога, делаешь заявку и ждешь — все тебе привезут к дому, и ехать никуда не нужно.

— А коль я закажу у тебя что-нибудь, а когда ты следующий раз приедешь, покупать это не буду, тогда что, — с явным интересом листая книгу, задерживаясь при этом все больше на страницах с зеркальцами и другим «женским» товаром, поинтересовалась хозяйка.

— И такое быть может, — со вздохом кивнул Трофим. — Да только я следующий раз тогда заявки принимать буду, только получив деньгу вперед. И другим торговцам обскажу и расскажу, кто такие гадости делает. Никому от этого, Любовь Григорьевна, лучше не станет.

— Ну, да, так-то нехорошо получится, — настало время уже хозяйке чесать затылок. В сложившихся условиях зависимость продавца и клиента была двусторонней, и портить отношения в такой ситуации было бы как минимум глупо. — Ладно тогда, оформляй заявку.

Трофим вытянул из кармана записную книжку и огрызок карандаша.

— Диктуй, Любовь Григорьевна, пишу. — Офеня, в отличие от большинства крестьян, был худо-бедно грамотным, что в некотором роде поднимало его авторитет среди местных землепашцев.

Такое равномерное расселение, кроме понятных выгод, имело и немалые недостатки. Одним из них была сложность обеспечения крестьян образованием и медициной. Построить школу в селе на полтысячи дворов, куда ребятня вполне могла дойти из дома пешком — это одно. Построить школу в таком вот фермерском краю, где детей нужно либо как-то собирать-развозить ежедневно, либо устраивать место для временного проживания со всеми дополнительными проблемами и расходами — совершенно другое.

Пока ближайшая к этим местам школа располагалась в том же Троицке. При ней существовал интернат, куда можно было сдать ребенка на временное проживание. Совершенно бесплатно, нужно отметить, за все расплачивалась казна. Впрочем, несмотря на это, особой популярностью школа пока не пользовалась, работая в первую очередь с городскими детьми. Сложившийся веками образ мышления переломить трудно: в десять лет сын считался уже полноценным работником и отцовым помощником, отдача же отпрыска в школу означала потерю лишних рабочих рук, которые в крестьянском хозяйстве никогда лишними, в общем-то, и не бывают.

Поэтому грамотность среди местных все еще была редкостью, а средний уровень по данному показателю существенно отличался в отрицательную сторону по сравнению с центральными губерниями.

— А саженцы плодовых деревьев привезти можешь? Яблонь там аль груш? Или еще чего такого?

— Могу, — пожал плечами офеня. — Заказывают и такое, и нередко.

С деревьями в этих местах было туго, поэтому для высаживания ветрозащитных полос саженцами специально отобранных сортов деревьев крестьян снабжали централизованно. За прошедшие годы государевы тополя и вязы успели заметно подрасти, набрать силу, скрашивая пейзаж и сохраняя землю от эрозии. Однако фруктовые деревья, вернее их саженцы, централизованно не распространялись, и их нужно было покупать за свои кровные. Поначалу землеробам было, конечно, не до того, хватало и более насущных хлопот, но спустя несколько лет, уже обжившись на новом месте, многие начинали задумываться не только о выживании, но и о комфорте.

Оформив заявку и перекинувшись еще парой слов — живущие в отрыве от мира крестьяне нуждались в свежих новостях не меньше, чем в товарах, поэтому Трофим, кроме всего прочего, еще и газеты с собой брал, чтобы удовлетворить информационный голод — офеня полез обратно на козлы и, попрощавшись, двинул по своему маршруту дальше.

Вслух он ничего не сказал, однако в глубине души был доволен как кот. Схема показала свою работоспособность буквально с первых же посещенных им хозяйств. Размер заказов при использовании бумажных каталогов вырос скачкообразно. Вот и здесь хозяйка, кроме явно заготовленного заранее списка необходимых в хозяйстве вещей, не смогла удержаться и заказала кое-какую женскую мелочевку и даже немного фабричных сладостей, чтобы порадовать младших детей. На какой-то огромный дополнительный доход это явно не тянуло, но курочка, как говорится, по зернышку клюет…

Ну и другие преимущества такого способа ведения бизнеса начали вылезать на поверхность буквально сразу. Если раньше Трофим успевал за световой день посетить 5-6 хозяйств, то теперь иногда умудрялся перекрыть этот показатель втрое. Кроме более легкой и проходимой телеги был еще психологический фактор. Наличие «живого» товара в доступности вытянутой руки стимулировало в крестьянах лишнее желание посмотреть, потрогать, попытаться выбить скидку даже тогда, когда реально они ничего покупать не собирались. Просто ради живого общения с посторонним человеком.

Плюс проявился еще один психологический выверт. Необходимость отдавать деньги не сейчас, а потом, в какой-то отдаленной перспективе, стимулировала крестьян — особенно это касалось женской части — заказывать больше всяких товаров, которые в ином случае, если бы за них нужно было платить здесь и сейчас, те вряд ли бы купили.

Такого рода торговля зародилась совершенно случайно и, стартовав с маленького пересыльного, по сути, склада на окраине цивилизации, с которым местные офени стали сотрудничать по причине очевидной выгоды, в будущем выросла в настоящее экономическое явление.

По мере продвижения железной дороги в глубь Сибири и на юг, в киргизские степи — непосредственно в Троицк железка пришла только в 1848 году — логистика упрощалась, и доставка товаров становилась быстрее и проще. К этому же времени состоялась настоящая «экспансия» имперской почты в ранее неохваченные степные земли, что позволило доставлять товары не самим офеням, а централизованной почтовой службе. На долю же бывших бродячих торговцев осталась лишь забота о сборе заявок по перевыпускаемым раз в квартал каталогам. О популярности такого вида торговли говорит даже то, что в будущем само слово «офеня» трансформировалось из пренебрежительного обозначения мелкого торговца вразнос в конкретную отдельную профессию, не пустив с запада англицизм «коммивояжер».

Основанное в 1845 году розничное торговое товарищество «Игнатьев и сыновья» сумело объединить работающих ранее вразнобой офень и организовать дело по-новому. За следующие двадцать лет была построена обширная сеть складов, с которых продаваемый товар доставлялся всего за неделю в любую точку, охваченную товариществом. К концу 1860-х на означенную контору уже работало больше пяти тысяч человек, были заключены прямые договора с производителями, а годовой оборот приблизился к тридцати миллионам рублей, чему способствовало продолжение активной колонизации киргизских степей на юг и восток.

Модель бизнеса, зародившаяся в середине 19 века, прожила больше ста лет и перестала быть актуальной только во второй половине 20 века с развитием дистанционных продаж в Сети.

Глава 5

Котелок попался мне на глаза совершенно неожиданно. Это был какой-то из последних балов зимы 1839–1840 года, когда изскучавшаяся по великосветским развлечениям столица, казалось, отрывалась как в последний раз.

Обратил я на него внимание, потому что до этого подобных головных уборов в это время просто не встречал. В моде были либо форменные — или сделанные «под форменные» — фуражки, кое-кто носил доживавшие свой век кивера с парадной гвардейской формой, а необременённые службой люди предпочитали цилиндры разных фасонов. Высокие, широкие, с объемными полями и без них. Прямые и изогнутые. Складные. Только в это время я узнал, что, оказывается, «шапокляк» — это не просто имя одной вредной старушки из книги Успенского, а реальное название складного цилиндра, вошедшего в моду как раз в этом, подходящем уже к концу, десятилетии. А вот котелков, да еще таких странных… Нет, не видел.

— Радость моя, — я аккуратно наклонился к стоящей рядом Нелидовой. — Ты не знаешь, кто вот этот молодой человек в странного вида шляпе? Вернее, он сам меня не интересует, но вот шляпа, она выглядит… Интересно.

Можно было, конечно, кликнуть распорядителя или спросить отиравшегося немного в стороне помощника, но мне не нужны были полноценные справочные данные, достаточно просто поверхностного понимания, а с этим и Варвара вполне могла справиться.

— О! Это Дурдин Иван, сын купца первой гильдии и мануфактур-советника. Его батюшка — главный пивовар столицы, имеет несколько заводов и рестораций. Пожертвовал изрядную сумму на помощь и лечение раненых солдат, содержит на собственный кошт дом призрения для увечных, за что получил Невского третьей степени в прошлом году. — Выдала мне информацию женщина. — Сам молодой человек, ему еще двадцати нет, считается одним из главных повес города, дружит с гвардейскими офицерами и другой золотой молодежью, но по слухам вполне дельный парень.

— Очень интересно, а что это за шляпа-то такая, первый раз вижу?

— Это новые веяния моды в столице, — шепотом ответствовала мне Варвара. — Всего несколько месяцев появились эти котелки, а уже и до Зимнего добрались, как помешались все, право слово.

Вокруг нас кипела жизнь, люди вовсю танцевали, пили и веселились. Иногда кавалеры порывались было пригласить императорскую фаворитку на танец, однако, видя наш с ней живой разговор, от этой идеи отказывались, выбирая себе цель попроще. С внедрением на балах электрического освещения я стал переносить такие мероприятия гораздо легче. Просто потому, что тут теперь гораздо свободнее дышалось, исчез вездесущий запах сгоревшего воска, керосина, да и просто кислорода в воздухе стало больше.

— Эти котелки мне формой что-то напоминают, — в ответ шепнул я. — Не могу понять только, что именно.

— Каски армейские, — забавно сморщив носик, подтвердила мою мысль Нелидова. Удивительным образом одновременно она не переставала улыбаться и, как положено хозяйке вечера, рассылать во все стороны обворожительные улыбки.

— И правда, — как это бывает, после подсказки все тут же стало на свои места, головной убор на сыне столичного купца действительно напоминал стилизованный армейский шлем образца 1833 года. Весьма отдаленно, нужно признать, но «родство» головных уборов все равно считывалось. — Нужно будет узнать, откуда они пошли, напомни мне пожалуйста.

— Конечно, — согласилась Варвара и потащила меня танцевать…

Как оказалось, новая форма головного убора была действительно напрямую связана с армейской темой, которая за прошедшие три года стала на просторах империи чрезвычайно популярной. Еще бы: война велась за правое дело и на чужой территории. Привела к подъему социальному и экономическому, да и потери России за все время с учетом нескольких масштабных битв не превысили двухсот тысяч человек суммарно. Это если убитыми считать. Во время той же войны 1812 года всего за полгода мы потеряли как бы не больше. Точно больше, если еще и мирное население считать.

Короче говоря, в том, что обычные, не связанные с армией люди хотели быть причастными к ее славе, не было ничего удивительного, и создание шляпы-котелка стало одним из проявлений такого желания.

Вообще модные тенденции империи переживали острый период национализации. Несмотря на то что антизападную пропаганду после окончания войны мы почти сразу прикрутили до разумного минимума, в моду все равно тотально входили русские вещи. Русская одежда, русская музыка, русская кухня.

Доходило до того, что уважаемые люди всерьез высказывались о преимуществах крымского вина по сравнению с французским и итальянским, и это не было какой-то показательной попыткой «подлизнуть» власти, такие были общеимперские модные тенденции. То же крымское — а еще кавказское и местами молдавское вина — объективно было неплохим, но всерьез сравнивать его с лучшими заграничными сортами… Только с очень большой натяжкой.

И дело было тут не только в военной победе. После войны 1812 года, например, французское культурное влияние в России никуда тогда не делось. То есть на поле боя мы, конечно, победили, но отказываться от шампанского и бургундского тогда никто не торопился. И фраки с цилиндрами столичные франты еще двадцать лет вполне уважали, а тут нате, вдруг. Мода на русификацию пошла, неожиданно.

Мне хотелось верить, что подобные тенденции появились благодаря некому общему появившемуся флеру лидерства. Ну то есть Россия объективно была первой и в технике — хотя англичане местами, уверен, не согласились бы — и в науке, и в сфере социальных отношений. Активно развивалась культура, спорт… Да буквально все. И люди это чувствовали, чувствовали и хотели быть частью этого большого движения вперед. Тот самый случай, когда за Россию никому не было стыдно…

Весной же 1840 года была наконец завершена начатая еще двадцать лет назад реформа русской орфографии, приблизившая язык к тому виду, который был мне привычен по прошлой жизни. Ради справедливости, за почти пятьдесят лет жизни в XIX веке я уже полностью адаптировался к местному варианту — тем более что твердый знак на конце слова мы исключили еще в двадцатых — и мне пришлось заново переучиваться на новые правила почти так же, как и всем остальным жителям страны.

Еще при подготовке реформы я поставил группе работающих над ней специалистов три принципа, которым должны соответствовать вносимые в орфографию изменения.

1 — Уменьшение количества знаков на письме с целью удешевления процесса книгопечатания;

2 — Упрощение норм, правил;

3 — Приближение письменного языка к устному.

Так мы наконец избавились от букв «Ѣ» и «і», заменив их на «е» и «и» соответственно. Забавно, но имелись радетели — ну кроме тех, которые вообще считали весь процесс дичью и выступали против «уничтожения русского языка» — считающие, что лучше оставить букву «i», а «и» убрать. Резон тут тоже был — при написании от руки буквы русского алфавита имеют свойство неприятно «сливаться» в однообразный «заборчик», что усложняет последующее прочтение текста. И торчащая над словом точечка «і» тут явно облегчила бы визуальное распознавание написанного. Однако в итоге все же оставили «и», поскольку для ее написания не нужно отрывать ручку от бумаги, буква пишется в одно движение. В нынешних реалиях, когда от руки приходится писать очень много текста, данный фактор оказался более важным.

Переработали окончания, избавляясь от остатков влияния церковнославянского языка и приближая их к реальному произношению. Изменили и упростили еще целую пачку правил, по максимуму отказавшись от использования исключений. Так, например, совершенно волюнтаристским решением удвоение «нн» в суффиксах было вырезано на корню во всех словах без исключений. «Деревяный», «оловяный», «каменый», «безветреный». Все слова с «пол» стали писаться через дефис, а все приставки «раз» и «без» — с буквой «з» вне зависимости от того, какая буква стоит первой в корне.

Туда же отправился мягкий знак после шипящих на конце глаголов и еще кое-какие мелкие правила. Короче говоря — в некотором роде воплотили мечту любого школьника.

Да, местами эти изменения противоречили третьему принципу — приближению к реальному звучанию слова в устной речи, — однако упрощение письма, сокращение сложных многосоставных правил имело в моем понимании более высокий приоритет. Просто потому, что мне сначала нужно выучить восемьдесят миллионов своих человек грамоте, а потом заставить весь остальной мир учить русский. И тут упрощение письменного языка будет великим подспорьем в этом нелегком деле. Каждое «вырезанное» правило и исключение из него — это сэкономленные часы на обучении учеников и студентов. Миллионы учеников и десятки миллионов человеко-часов. Сколько это будет в сэкономленных рублях, страшно даже представить.

Конечно, реформа вызвала в обществе оживленные дискуссии. Были те, кто принял реформу всей душой — в основном молодые литераторы, студенты и глобально люди младшего поколения. Те, кто выросли и впитали в себя реформаторский дух «Николаевской России». Когда великие реформы происходят едва ли не каждый год, когда ты сам на своей шкуре ощущаешь постоянные перемены к лучшему, поневоле становишься более открытым всему новому.

А вот более консервативная часть общества буквально встала на дыбы. Как же, саму суть русского языка — кто бы знал, что это такое — собираются изничтожить. Прервать «естественную преемственность», «разорвать в клочья» эстетику. Убить душу.

Было опубликовано в прессе так называемое «письмо двухсот», в котором две сотни литераторов, филологов, критиков, языковедов, редакторов и других так или иначе причастных к языковой деятельности специалистов выступили с критикой реформы. Мол, нет никакой реальной надобности в этих изменениях, любой ученик способен заучить десяток-другой правил, и их упрощение не даст серьезной выгоды. А вот упрощение, «мещанизация» языка в итоге убьют его «творческий потенциал». В общем, с точки зрения человека из будущего — полный бред и ахинея.

Неожиданно на дыбы встали церковники, хотя, казалось бы, какая им разница, они вообще церковнославянский используют по большей части, процесс перевода священных текстов на современный русский только-только начался, и какая разница, в какой орфографии они в итоге будут опубликованы. Но нет.

Пришлось запускать на полную машину пропаганды и начинать бомбить «замшелых ретроградов» со всех сторон. Самое смешное — всем было понятно, что реформа, главным толкателем которой был сам император, в итоге принята будет, но вот эти совершенно необходимые ритуалы вокруг нее все равно соблюсти требовалось.

Впрочем, ради справедливости, имелись и реальные, материальные возражения против этих изменений. Просто невозможно было одновременно поменять шрифты во всех газетах и издательствах, большие проблемы были с переобучением учителей, заменой книг в библиотеках, институтских и университетских фондах. Банально школьных учителей нужно было переподготовить несколько десятков тысяч единомоментно.

Сложнее всего было отпечатать сразу достаточное количество школьных учебников по «новому» русскому языку. В конце концов, студенты и по старой орфографии поучатся, здоровые лбы сами поймут, как писать по-новому, а такие предметы как, например, математика, и вовсе своей сутью сосредоточены на другом.

Для того чтобы сделать все правильно, новые учебники начали печатать за полгода, и к сентябрю 1840 года большая часть школ была уже обеспечена необходимыми учебными материалами. Обошлось бюджету МинНарПросвета это, правда, в изрядную копеечку, но тут ничего не поделаешь, либо так, либо никак.

Полный же переход на новую орфографию завершился только в 1848 году, когда императорским указом использование старой орфографии было прямо запрещено. А то оставались кое-какие оппозиционные газетки, в пику мне печатающиеся с «ятями». Можно было бы, конечно, на них забить, но общий имперский курс на унификацию всего и вся требовал иного.

В этом же 1840 году по всей Европе началось массовое движение народонаселения, которое, вероятно, не случалось тут со времен раннего средневековья и Великого Переселения Народов времен поздней Римской Империи. Ну хорошо, возможно, тут я немного преувеличил, однако не упомянуть данные события тоже просто нельзя.

Во-первых, на бывших территориях Османской и Австрийской империй новообразованные государства наконец закончили — вчерне, конечно, плюс-минус полверсты, но это уже не так важно — размежевание собственных границ. Естественно, как обычно происходит в таких случаях, имели место огромное количество ссор, скандалов, конфликтов, и только наличие посредников от Российской империи — а также то, что русские полки все еще стояли в Болгарии, Словакии и Трансильвании — уберегло новосозданный союз от быстрой и бесславной кончины. Да передрались бы все друг с другом, если бы не нависающий над малыми странами авторитет Российской империи, вот и вся недолгая.

Для исключения в дальнейшем конфликтов — зачем они нужны империи у себя на «заднем дворе» — границы проводились по языковому признаку. Тут говорят на болгарском — будет Болгария. Тут — на греческом — будет Греция. Понятное дело, при таком подходе определить такую себе «идеальную линию языкового раздела» зачастую было просто невозможно. Тут село разговаривает на сербском, тут — на болгарском, тут — на греческом, а посередине целые области, использующие вовсе какую-то дикую смесь нескольких языков. В итоге было принято решение о дополнительном обмене населением, никаких регионов со смешанным национальным составом в итоге остаться было не должно.

Сдвинулся с мертвой точки процесс переселения оставшихся в Венгрии русин на территорию Российской империи. Одновременно на освободившиеся земли Закарпатья переезжали венгры из Трансильвании и Словакии, а в Трансильванию и Валахию — часть не пожелавших жить под рукой белого царя молдаван.

Из бывших городов Австрийской империи, где традиционно преобладало немецкое население, эти самые немцы — их было немного жалко, враз лишиться родины и стать буквально у себя дома «нежелательным элементом» — потянулись «на выход». Многие в итоге уплыли в Америку, часть осела в Австрии, Пруссии и других германо-говорящих государствах, часть удалось завлечь к себе. Чему-чему, а грамотному городскому населению в империи всегда найдется применение.

Активно переезжали на новые места получившие собственные государства армяне, греки и курды. Навстречу им двигались выселяемые со ставших чужими земель турки-османы. О том, какие процессы происходили на Ближнем Востоке и в Междуречье — и говорить не стоит, там вообще черт ногу сломит, оно только кажется, что у мусульман все просто — вот сунниты, а вот шииты и на этом все — а на деле там миллион собственных религиозных и национальных течений, которые далеко не всегда способны ужиться под сенью одного государства.

Ну и кроме того — это уже не было связано с территориальными изменениями по итогам Царьградской войны — в ответ на волну либеральных революций, спустя год по всей Европе наступила естественная в таких ситуациях реакция. Начались репрессии, посадки в тюрьму, высылки. В Испании давили бывших карлистов, в Неаполе и на Сицилии — приближенных к династии Бурбонов. Во Франции, Нидерландах, Баварии и Пруссии — наоборот, удержавшаяся на вершине пирамиды власть вовсю изничтожала любые признаки либерализма. Несогласные — и с той, и с другой стороны политического спектра — начали разбегаться в разные стороны подобно тараканам из-под тапка. Главным тут направлением миграции опять же был Новый Свет — США, Мексика, Бразилия, Аргентина.

При этом — мне сложно сравнивать, поскольку цифр из оригинальной истории я просто не знал — было ощущение, что после двух неудачных конфликтов подряд еще недавно столь превозносимая европейскими либералами «земля свободы» за океаном изрядно потеряла в привлекательности. И наоборот — Мексика, сумевшая сохранить, несмотря на потерю северного Техаса, некий ореол «отстоявшего свое» государства, стала куда более привлекательным направлением для переселения.

Тут нужно добавить, что неудачный конфликт — только убитыми и умершими от болезней Союз потерял в итоге под сто тысяч человек, количество раненых и всяких дезертиров вообще сложно поддается подсчету — всколыхнул страну и вывел на первый план ранее маргинальных политиков, выступающих против внешней иммиграции. Это было очень просто — объявить виноватыми во всем, например, сраных ирландцев-католиков, которые не проявили во время конфликта с единоверцами должного усердия. Тезис примитивный и оттого близкий многим не слишком умным людям. И это при том, что ирландцы и так занимали самую низшую ступень социальной пирамиды американского общества, нанимаясь на самые низкооплачиваемые и опасные работы, ниже были только чернокожие рабы, которые, с другой стороны, проходили скорее по разряду говорящего имущества, поэтому как бы и не считались людьми. Впрочем, рабов на севере США к этим годам уже практически не было. Зато были ирландцы.

В 1839–1841 годах по северу страны прокатилась волна погромов ирландских католиков, ставшая причиной временного снижения потока переселенцев из-за океана. Да и часть уже переехавших на «землю свободы» рыжих островитян тоже предпочла «релоцироваться». Кто в Канаду, кто в Мексику, а кто и в Русскую Америку, тем более что найденное там золото привлекало разного рода отчаянных парней не хуже магнита.

Ну и мы, через свои газеты — а в США моим структурам принадлежало уже полтора десятка разного масштаба и политической направленности изданий, благо в отличие от России создать там средство массовой информации не составляло никакой сложности — подлили масла в огонь, разгоняя антииммигрантскую истерию. На серьезную попытку навредить потенциальному мировому гегемону это, конечно, не тянуло, но курочка по зернышку…

Глава 6

Лето 1840 года наконец принесло в Европу долгожданное успокоение.

19 марта в Киле был подписан мирный договор между Пруссией и Данией с её союзниками. По результатам переговоров стороны согласились вернуться к довоенному статусу-кво, и единственным успехом Берлина фактически стало согласие Копенгагена не распространять принятую конституцию на земли с преимущественно немецким населением. Победой это назвать было крайне сложно.

Так и не сумев пробить выстроенную обороняющимися линию фронта и не имея преимущества на море, чтобы её обойти стороной, в Берлине решили заканчивать эту авантюру, не принёсшую пруссакам ничего, кроме больших растрат, потерь в личном составе, утраты морального статуса победителя и общего разочарования.

Собственно, толчком к началу мирного урегулирования тут стали начавшиеся в Берлине протесты — отголоски полыхающей по всему континенту либеральной революции. Ну или её разрозненных попыток, если смотреть на ситуацию более пристально. Так или иначе, будущий Фридрих-Вильгельм IV, считавшийся в семье «нюней» и «слабаком», в данном случае проявил завидное благоразумие и, разогнав собственных доморощенных революционеров, быстро свернул непопулярную в народе войну. Иногда вовремя признать свою ошибку — великое дело для правителя.

В остальных же государствах революционные движения постепенно пошли на спад. В Испании один безвестный ранее студент сумел прославить своё имя в веках, застрелив короля Карлоса, после чего объединённый консервативный фронт быстро развалился на куски, а 18-летний Хуан — третий своего имени, если считать кастильских королей до времён формирования Испанского королевства, — пошёл на сделку с республиканцами. По ней он оставлял за собой мадридский трон, но подписывал Конституцию, в которой права монарха урезались практически до номинальных, а реальная власть переходила в руки Кортесов и формируемого ими правительства.

Уже в следующем, 1841 году Хуан III возьмёт в жёны сестру французского императора Карла X Альбертину, чем, с одной стороны, резко усилит свои собственные позиции как правителя — ссориться с грозным соседом желающие в Мадриде вряд ли найдутся, — но даст старт политическому сближению двух стран. И небольшая разница в возрасте — невеста была старше жениха на четыре года — семейному счастью, конечно же, помешать не могла, не та ситуация.

Устаканилась ситуация в немецких государствах и в Северной Италии, а вот на юге Апеннинского сапога гражданская война и не думала стихать. К середине весны 1840 года на Сицилии практически не осталось войск, верных Неаполю, и в Палермо было провозглашено воссоздание Сицилийского королевства.

Поскольку республиканские традиции тут, на юге, были не слишком сильны, а собственных королей уже давно не имелось, островитяне пригласили занять трон восьмилетнюю Изабеллу Испанскую, которая вполне способна была стать символом нового государства, не имея, очевидно, в руках никакой реальной власти.

В это же время в самом Неаполе «уход» Сицилии не признали и стали готовиться к высадке на соседний остров. Пока чем вся эта катавасия закончится, было непонятно, но вместе с тем можно было не сомневаться, что крови там ещё прольётся — целое море.

Ну а тем временем 8 июня 1840 года в десяти тысячах километров к востоку объединённая англо-русская эскадра обстреляла береговые постройки порта Гуанчжоу. Этим самым Поднебесной империи была фактически объявлена война — началась Первая Опиумная. Или, как она вошла в русскую историографию, «Война за возвращение Приморья». О происходящих на Востоке событиях я, сидя в Питере, узнавал, естественно, с очень большой задержкой, необходимой, чтобы посыльный корабль добрался из Южно-Китайского моря в Охотск, где находилась ближайшая станция телеграфа.

Лаг по времени в такой обстановке составлял обычно от месяца до двух, поэтому управлять хоть как-то всем происходящим из столицы просто не представлялось возможным. Оставалось только положиться на разумность и профессионализм русских моряков, участвующих в войне, и лично на опыт Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена, занимавшего пост командующего Тихоокеанским флотом России уже почти двадцать лет. Ну и знание того, что в той истории англичане отлично справились и без нас, а значит, и здесь вряд ли смогут облажаться, тоже добавляло уверенности в завтрашнем дне, не без того.

За последние годы на Тихий океан была отправлена большая часть парусного флота с Балтики и Чёрного моря — устаревшие посудины мы активно заменяли винтовыми и парусно-винтовыми кораблями, — да и на верфях в Александрове-Тихоокеанском тоже понемногу строили корабли для собственных нужд, завозя «с большой земли» только артиллерию. Плюс два парусно-винтовых крейсера типа «Варяг» — «Боярин» и «Стрелец», — а когда в середине 1840 года в строй вступил построенный на замену «Варягу» «Богатырь», по тому же маршруту ушёл и «Витязь», — были отправлены на Дальний Восток, едва закончилась война в Европе. Так что под рукой у адмирала Беллинсгаузена был вполне приличный ударный кулак.

В первой фазе войны английские и русские силы действовали исключительно вдоль побережья, блокируя каботажное судоходство, разоряя прибрежные селения, уничтожая рыболовные промыслы и всячески показывая китайцам, что их флот никак противостоять «западным варварам» не способен. Пока удаляться от берега небольшие высаживаемые на сушу десантные команды не рисковали — всё же у Китая имелась официальная армия размером в полмиллиона штыков, а учитывая их мобилизационный потенциал, её можно было бы легко увеличить впятеро. В таких условиях лезть на рожон отрядами в тысячу человек просто глупо.

Вместе с началом боёв на побережье давняя закладка активизировалась и на самом крайнем западе Китая. В Синьцзяне поднял очередное восстание Юсуф-ходжа.

Эта попытка была для него не первой: ещё за десять лет до описываемых событий, в 1830 году, он пытался организовать на западе Китая национально-освободительное движение, однако потерпел достаточно быстрое поражение. В этот раз его выступление было подготовлено куда лучше.

Во-первых, мы спонсировали наём охочих людей среди жителей Средней Азии. Поскольку это заодно снижало давление на наши южные рубежи — чем больше беспокойных любителей жить от сабли уйдёт на восток, тем меньше работы будет охраняющим границу солдатам, — можно сказать, что убивали двух зайцев одним выстрелом. Во-вторых, мы помогли Юсуф-ходже оружием и опытными офицерами, способными придать всей этой бурной и слабоорганизованной толпе вид чего-то близкого к настоящей армии.

Ну и не нужно сбрасывать со счетов — и это, в-третьих, — важность дипломатической поддержки великого государства. Одно дело, когда ты, по сути, никто и звать тебя никак и полагаешься ты только на свой авторитет и прочие способы понтования, и совсем другое — когда твою власть, пусть даже потенциальную, признаёт Российская империя. Совсем другой расклад.

В итоге к началу вторжения Юсуф-ходжа имел под рукой небольшую, но достаточно неплохо организованную и вооружённую армию в несколько тысяч всадников, которая стала таким себе ядром восстания и уже к которой впоследствии начали примыкать отряды недовольных китайским правлением местных. Достаточно быстро на его сторону перешёл Кашгар, а уже в середине июня — Яркенд.

Юсуф-паша учёл уроки неудачи своей прошлой попытки освободить Восточный Туркестан от китайской власти и на этот раз действовал тоньше. Был введён полный запрет на грабёж местного населения — этому способствовало наличие запаса денег на ведение войны, — а с идеологической точки зрения упор был сделан на педалирование религиозных и национальных причин восстания. Боевые действия выставлялись не как банальная драка за власть, а как освободительное движение. С самого начала повсеместно начали вводиться местные администрации, проводиться «более справедливый» передел земли, уничтожались цинские чиновники, вводились законы шариата вместо традиционного китайского конфуцианского права. В общем, Юсуф-ходжа всем видом показывал, что он здесь всерьёз и надолго и уходить не собирается.

Одновременно с явлениями, меняющими облик политической карты на западе и востоке, внутри Российской империи также продолжали происходить события, влияющие на ход мировой истории. Пусть на первый взгляд это было и не так заметно.

— Показывайте, как все работает, — я перехватил удивленный взгляд механика и добавил, — мне интересно.

— Да, конечно, ваше величество, — Мирон Ефимович Черепанов уже двадцать лет как перестал быть крепостным, а последние десять — и вовсе был «главным инженером» на Нижегородском Паровозостроительном заводе, и, казалось бы, должен был немного пообтереться среди представителей аристократии и высшего света. Однако перед самим императором все так же робел, как и раньше. — Попервоначалу нужно осуществить поджиг. Дабы котел прогрелся и вышел, значит, на рабочие пары. Вот здесь открывается вентиль подачи горючего, после этого вот в это оконце просовываем лучину и поджигаем. Конечно, для этого нужно сначала заправить котел водой, ну и топливом обеспечить, куда ж без этого.

— Вы не тушуйтесь, Мирон Ефимович, я не кусаюсь, мне действительно очень интересно, — я выдал самую милую из своих ободряющих улыбок, но, кажется, механику это не слишком помогло.

— Далее нужно подождать, пока давление в котле не поднимется до тройки, — Черепанов постучал пальцем по стрелочному манометру, разбитому на деления от нуля до десяти. В данный момент стрелка как раз болталась в районе указанной цифры.

— Как долго котел греется? Сколько времени нужно на подготовку к реальной работе.

— Зависит от температуры на улице, ваше величество. Летом — минут двадцать. Это если не считать заправки водой и топливом. Зимой может быть и вдвое дольше, кроме того, летом можно оставлять воду в системе, а зимой придется сливать, чтобы трубки не поразрывало, — мастер задумчиво погладил бороду и добавил. — Ну, это на всех паровых машинах так.

— Как вам вообще нефть в качестве топлива для паровых котлов? — поинтересовался я как бы между прочим, — вы знаете, что по этому вопросу мнения у специалистов диаметрально расходятся.

— Ну, ежели с точки зрения постройки и обслуживания машин, то нефть куда удобнее угля, — пожал плечами Черепанов. — Таскать мешками ее не нужно, кочегара с лопатой можно убрать: повернул кран, и она сама в топку льется — красота. Но, опять же, уголь перевозить проще, под него емкости специальные строить не нужно. В общем, зависит это дело, ваше величество, скорее от возможности топить нефтью, а не от желания. Хотя, опять же, ежели конкретно эту машину рассматривать, то углем ее заправлять было бы совсем не сподручно. Благо у нас на Волге с жидким топливом проблем нет, можем себе позволить…

Нефтяная отрасль в империи переживала бурный рост, это правда. За последние десять лет керосиновые лампы изрядно потеснили стеариновые свечи на ниве источников домашнего освещения, создав обширный рынок потребления нефтепродуктов. За керосином потянулись дорожники, использующие тяжелые фракции нефти при укладке асфальтовых покрытий, ну и большинство самоходных барж в Волжско-Камском бассейне уже тоже перешли с угля на нефтяное питание. Во всех крупных городах по берегу Волги — от Баку на юге до самого Петербурга на севере — были для этого построены специальные нефтехранилища, позволяющие пароходам свободно заправляться «черным золотом» без каких-либо проблем. Тут, надо признать, нефть давала углю сто очков вперед. Ее не нужно было грузить вручную, надрываться, таскать мешки, а потом оттирать все, что можно, от вездесущей угольной пыли. Кинул рукав шланга, отвернул вентиль — и вся работа.

На территории империи уже работало целых четыре больших нефтеперерабатывающих завода: в Баку, в Грозном, в Царицыне и в Самаре. Плюс еще один строился рядом с Львовом, где тоже недавно была начата добыча нефти. Разрабатывался проект постройки первого в мире нефтепровода, по которому черное золото с побережья Каспия должно было доставляться на Черное море. Транскавказская труба обещала резко удешевить экспортную цену русских нефтепродуктов в бассейне Средиземного моря. О темпах развития отрасли говорил, банально, объем добытой нефти. Если в начале двадцатых годов добыча была на уровне 150-200 тысяч пудов нефти в год — около 3 тысяч тонн всего лишь, — то уже к началу сороковых она выросла в 30(!) раз и достигла примерно 100 тысяч тонн нефти в год. Русские нефтепродукты не только потреблялись внутри империи, но и активно вывозились за рубеж. Так, только во Францию в довоенном 1836 году было экспортировано две тысячи тонн керосина, про рынки Таможенного Союза я и не говорю — русская нефть занимала их практически полностью.

— Ну да, с нефтью последнее время полегче стало, — я кивнул, продолжая рассматривать диковинный агрегат. Собственно, именно бурное развитие нефтяной отрасли — ну и техники в целом, конечно, не без этого — и сделало возможным постройку относительно компактного и при этом пригодного к практической эксплуатации парового трактора. Пока он, конечно, впечатлял больше размерами — компактность тут была весьма относительной — чем эксплуатационными характеристиками. Паровой трактор Черепанова при собственном весе в 4 тонны и мощности паровой машины на уровне 50 лошадиных сил развивал скорость в 5-6 километров в час и был способен тянуть с этим темпом за собой груз массой в 20 тонн. С одной стороны, скорость не слишком большая, да и хватало трактора всего на три часа работы при максимальной загрузке топливом, что тоже было далеко не сказка. С другой стороны, эти характеристики уже вполне позволяли использовать такие трактора как в народном хозяйстве, так и в армии. При всех своих недостатках паровая машина обладает одним неоспоримым преимуществом: тяговитостью на низких оборотах. Там, где ДВС уже три раза бы сдох, паровик вполне способен продолжать тянуть. То есть такой трактор идеально подойдет для вспашки многосекционным плугом, использования других габаритных сельхозорудий, для работы в карьерах, где невозможно проложить рельсы железной дороги, ну и для того, чтобы тягать тяжелые пушки на поле боя. Какая-нибудь 150-мм гаубица вполне может весить — теоретически, пока у нас такие орудия были только в чертежах — тонн 7-8, и чтобы таскать ее лошадьми, нужно изрядно заморочиться. И как раз для таких работ на трактор были установлены большие колеса с широким и глубоким протектором. Если это слово вообще применимо к цельностальным косым гребням-грунтозацепам без всякого намека на резиновые шины.

— А дальше прошу вас на борт, ваше величество, — сам изобретатель достаточно ловко залез в своеобразную будку по типу паровозной и принялся торопливо подкручивать какие-то вентили. — Сейчас мы подаем дополнительную воду из бака непосредственно в котел, при этом нужно следить как за давлением, так и за уровнем воды. Последнее мастер сопроводил щелчком по стеклянной трубке, вставленной в латунную оправку, в которой был виден уровень плескавшейся в системе жидкости.

— А ехать как? — Хотелось уже попробовать машинерию на практике.

— Вот этот рычаг переводим в переднее положение, — машина содрогнулась всем телом, окуталась паром, здоровенные двухметровые приводные колеса начали медленно проворачиваться, и мы не торопясь покатились вперед. — А вправо-влево направлять машину вот этим колесом.

На руль автомобиля рулевое колесо парового трактора походило мало. Скорее на круглый ключ от трубной задвижки. Ну и, конечно, никакого гидроусилителя тут не было, поэтому для поворота требовалось накрутить колесо в соответствующую сторону на десяток оборотов, только после этого передние — тоже не маленькие — колеса начинали отзываться и доворачивать в нужном направлении.

Я выглянул в окошко будки и помахал рукой всем собравшимся в парке Екатерининского дворца. Поскольку жизнь вновь вошла в колею, двор по традиции летом переместился в Царское Село, так что различного рода зевак вокруг было хоть отбавляй. Среди них была и пара приглашенных фотографов, которые во всех ракурсах запечатлели проезд по парковой дорожке первого в России паромобиля, благо скорость его была совсем черепашьей и позволяла фотографировать, не смазывая снимки. Так же на пленку — а вернее, на пластинку — попала и моя довольная моська, высунувшаяся из будки паромобиля. В дальнейшем это фото попало в газету и разошлось большим тиражом, став своеобразным символом императорской борьбы за научно-технический прогресс в отдельно взятом государстве. Уже не в феодальном, но и далеко еще не капиталистическом.

Вообще, появление на улицах Царского Села такой диковинки — от железнодорожной станции, куда трактор приехал на платформе, дальше он двигался своим ходом — вызвало немалое оживление. При том, что по паровозостроению и вообще всему, что связано с железными дорогами, мы явно опережали всех конкурентов, в плане дорожного транспорта англичане были совершенно точно впереди нас. Они начали строить такие паромобили еще в 1810-х, и сейчас официально на островах работало уже больше сотни различного рода и конструкций машин на паровой тяге. В Британии была, правда, своя странность. Вместо того чтобы развивать это направление всеми силами, они законодательно ужимали производителей паромобилей и снижали максимальную разрешенную для них скорость до минимума. Вряд ли это могло отразиться на развитии отрасли положительно.

Сделав пару кругов по аллеям парка и утолив таким образом интерес к новой технике, я приказал закругляться. Паровой трактор был, конечно, тем еще уродцем, но уродцем перспективным

— А еще, ваше величество, мы предусмотрели возможность использования установленной паровой машины как отдельного, полезного в хозяйстве, привода.

— Это как? — Заинтересовался я.

— На холостом ходу отжимаем вот этот рычаг, — принялся объяснять Черепанов, ему такое внимание к своим изобретениям было явно лестно, — и отсоединяем машину от собственно ведущей колесной пары. Теперь крутящийся вал, если накинуть на него цепь, можно использовать как привод для мельницы или станка какого… Паромобиль в хозяйстве он нужен сильно не каждый день, а так, не в сезон, его использовать можно будет с выгодой.

— Дельно, — согласился я. — Вы мне вот что скажите, Мирон Ефимович, сколько вы можете производить таких вот агрегатов? В год, я имею в виду.

— Нисколько, ваше величество, — пожал плечами изобретатель. — Мощности Нижегородского завода, где я имею честь служить главным инженером, сейчас полностью загружены. Мы в данный момент расширяемся, строим еще цеха… Но, учитывая растущие заказы… Для болгарской и сербской железных дорог вот заявку получили почти на сотню паровозов… Не сможем мы паромобили строить: нет людей, нет станков лишних, да и средств на это тоже особо нет.

— Понятно… — задумчиво протянул я. В этот момент к нам подскочил фотограф, и пришлось срочно принимать красивую позу и напяливать благостное выражение лица. Щелкнула вспышка, фотограф кивнул и побежал искать еще какой-нибудь удачный вид. — Я поговорю с генералом Киселевым насчет использования паромобилей в удельных коллективных хозяйствах. Попробуем в качестве эксперимента тогда погонять этот экземпляр, посмотрим, какие доработки потребуются, а вы пока прикиньте возможности постройки отдельного производства: место, необходимые расходы, людей, где взять. Ну, вы сами знаете, что в таких случаях нужно.

— Сделаю, ваше величество, — судя по улыбке изобретателя, просвечивающей из-под густой бороды, таким исходом он был доволен.

— И вот еще что, — я достал из кармана небольшую, оби́тую бархатом шкатулку и протянул ее изобретателю. — Поздравляю вас, кавалер Святого Александра Невского второй степени. «За труды и Отечество», как гласит девиз данного ордена. По заслугам и награда.

Глава 7

В середине лета 1840 года — с 14 по 17 июня — прошла первая в истории Российской империи единомоментная всеобщая перепись населения. Если до этого государство в основном интересовало общее количество проживающих на его территории людей, и данные собирались на уровне сёл и кварталов в городах — то есть условный деревенский староста сам передавал наверх данные о проживающих под его надзором жителях с разбивкой по полу, населению, вероисповеданию, но без особых подробностей — то теперь было решено спуститься на самый нижний уровень и переписывать поименно каждого жителя империи.

Было отпечатано 25 миллионов бланков — по одному на семью — в которых были заданы такие вопросы:

— имя;

— пол;

— возраст;

— место рождения и место жительства;

— сословие;

— подданство/гражданство;

— вероисповедание;

— родной язык;

— уровень грамотности и образования;

— источник доходов и ориентировочный размер среднегодового дохода;

— количество родов — для женщин;

— служба в армии, нахождение в резерве или губернском ополчении — для мужчин;

— состояние здоровья, наличие увечий, инвалидностей, наличие прививки от оспы.

Понятное дело, что в практической плоскости проведение переписи столкнулось с огромным количеством проблем, главной из которых стало нехватка грамотных переписчиков — ведь большинство бланков им приходилось заполнять самим, — нехватка переводчиков для работы в национальных окраинах и банальное нежелание населения, чтобы его «посчитали». Прям как в старом советском мультике про любящего математику козлёнка.

Тем более, что идея заключалась именно в одномоментном подсчёте жителей без растягивания этого процесса на годы, как было раньше. Ведь чем дольше проводишь перепись, тем больше ошибок в неё попадает. Пришлось подключать армию, полицию, церковь, земства и вообще весь доступный административный ресурс, что, ко всему прочему, встало и ещё в изрядную копеечку.

Тем не менее, худо-бедно справились.

Перепись показала впечатляющие цифры. Общее население империи на 1840 год составило — с учётом 4 миллионов жителей на новоприсоединённых в последние годы территориях — 88 миллионов человек. На 100 мужчин приходилась примерно 101 женщина, средний возраст населения — 20,9 лет.

79% — крестьяне, 9% — мещане, 2,5% дворян — включая личных, чьё количество резко выросло после реформ середины 1830-х — 1,5% казаков, 0,5% купцов. Остальные — подданные других государств и те, кто не относил себя к определённому сословию.

Уровень грамотности хоть и рос потихоньку, но не слишком высокими темпами и болтался в районе 16%. Его опять же очень сильно вниз тянули национальные окраины и недавно присоединённые земли. Страшно сказать, но в бывшем молдавском княжестве уровень образования был почти такой же, как в Средней Азии. Никакой. Впрочем, учитывая наличие там до недавнего времени полноценного крепостного права и тотальную нищету, удивляться тут было нечему.

Около 74% населения считало свой родной язык русским — без разбивки на малорусский и белорусский, естественно — около 5% — польский, остальные 21% приходились на семитские, тюркские, алтайские и даже индейские языки. В общем, тут каждой твари по паре.

Перепись показала взрывной уровень роста населения тех земель, которые были заселены по переселенческой программе в последние двадцать лет. Так, для примера можно взять Херсонскую губернию, где с начала века население выросло более чем втрое — до 1,6 миллиона человек. При этом за прошедшие с прошлой переписи десять лет прирост жителей тут составил 0,5 миллиона, хотя фактически процесс переселения сюда был закончен ещё в конце 1820-х годов. То есть все эти лишние полмиллиона — это как раз результат получения крестьянами собственных земельных участков, а с ними и возможности прокормить больше ртов, что вылилось в стремительное увеличение рождаемости.

Глобально же основными драйверами роста населения в общеимперском масштабе стали сокращение детской смертности, увеличение продолжительности жизни и иммиграция. Средний же коэффициент рождаемости — и это стало достаточно неприятным, хоть и ожидаемым открытием — не только не вырос, но даже немного снизился. Отмена крепостного права дала крестьянам возможность переселяться в города, а рост урбанизации всегда плохо влияет на рождаемость. Кроме того, тут в минус работает увеличение процента грамотных, и зависимость в этом деле прямая: лучше образование в стране — меньше детей. Впрочем, до момента, когда это станет проблемой, было ещё очень далеко.

Что касается иммиграции, то — если не брать 4 миллиона человек, «переехавших» в империю вместе с землёй, на которой они жили — за десять лет она составила 1,7 миллиона человек. Не так много на первый взгляд, но учитывая, что значительная доля этих переселенцев были высококлассными специалистами, переманенными из немецких земель, Англии, Франции и всех Италий, экономический эффект от такого движения был более чем солидным. Да и просто появление людей, знакомых с новыми, просто другими, способами и приёмами ведения хозяйства, было крайне полезно с практической точки зрения.

При этом и из России тоже постепенно выезжали люди. В первую очередь — поляки, мусульманское население Балкан — оно в статистику правда не пошло, поскольку изначально не предполагалось оставлять магометан на тех землях, — евреи опять же потихоньку выезжали. За те же десять лет из России эмигрировало 0,6 миллиона человек.

Радовала статистика по увеличению средней продолжительности жизни. В первую очередь она немного подросла за счёт уменьшения детской смертности. К сожалению, до момента полного охвата империи даже минимальной медицинской помощью было ещё очень далеко, однако даже на этом этапе были видны обнадеживающие результаты. Пока, опять же, Россия по этому показателю всё ещё оставалась чуть ли не худшей страной в Европе, но по сравнению с точкой отсчёта в начале века были видны кардинальные сдвиги. Если в 1800 году до пятнадцатилетнего возраста доживало в среднем 30–35% детей, то к 1840 году этот процент вырос до 40–45%, а в больших городах, там, где было всё в порядке с акушерской помощью и другими благами цивилизации, он уверенно подбирался к 60%.

Продажа мыла по фиксированным, установленным государством ценам — чисто по себестоимости, — появление резиновых сосок, детских смесей из сухого молока, пропаганда правильного ухода за ребёнком, подкреплённая обширными научными исследованиями, медицинская помощь опять же — всё это работало в плюс, позволяя сохранить больше детских жизней. Как обычно, вниз нас тянули национальные окраины, но тут уж ничего не поделаешь: врачей не хватало и для русских губерний, сосредотачиваться на инородческих в такой ситуации было бы просто глупо.

Результат наконец показала обширная программа по вакцинации от оспы. Благодаря ей — и как показала перепись — процент привитых подданных империи уже перевалил за половину, а в центральных губерниях достиг уровня 70%. Это вылилось в то, что за последние годы в центральной России не было зафиксировано ни одной масштабной вспышки чёрной оспы! Отдельные эксцессы, обычно связанные с торговцами, работающими с Персией, Индией и Средней Азией, тут не в счёт, поскольку уже явно сформированный коллективный иммунитет просто не позволял заразе распространяться хоть сколько-нибудь широко.

С другими болезнями ситуация была, к сожалению, далеко не столь радостной. Вызванная крестьянскими реформами волна миграций привела к росту заболеваемости туберкулёзом, сифилисом и ещё десятком других болезней, лекарство от которых ещё предстояло найти. Впрочем, и здесь мои врачи не сидели сложа руки, а работали из всех сил, можно было надеяться на то, что медицина в этом варианте истории будет развиваться куда быстрее, чем в эталонном.

Перепись, кроме собственно статистических данных, ради которых она и была затеяна, показала всю слабость и несовершенство административного учёта населения в империи. Регистрацией рождений, браков, смертей и прочих изменений гражданского состояния в России — как, впрочем, и во многих других странах, тут мы совсем не были одиноки — занимались церковные приходы. Православные, католические, лютеранские, иудейские и мусульманские. То, что статистика там ведётся из рук вон плохо — это не было большим секретом. Приходские книги нередко терялись, сгорали в пожарах, переписывались и порой «заполнялись по памяти», это всё было понятно. Но реальный масштаб проблемы стал ясен только тогда, когда эту здоровенную кучу дерьма всерьёз пошевелили переписчики из земств и МВД. Десятки тысяч мёртвых душ, ещё больше людей, которые буквально появились из воздуха, порой реальное положение дел расходилось с «бумажным» буквально в разы.

При этом священники совсем не торопились нам помогать. Церковь у нас от государства отделилась, к государственной власти теперь они имели очень опосредованное отношение, поэтому нередко переписчикам приходилось изымать книги буквально с привлечением полиции. В особых случаях, когда злонамеренность подтасовки бумаг была очевидна, священников — особенно часто это касалось раввинов-иудеев — пришлось просто отдавать под суд. Ну а как иначе поступать с людьми, которые без всякого стеснения занимаются подделкой документов, в том числе и для всяких душегубов и беглых каторжников?

Ну и ко всему прочему уже после окончания переписи оказалось, что собрать данные — это только полдела, вторая половина — это данные обработать и уже представить в виде цельной картины. Если в центральных губерниях с этим было ещё более-менее — скорее менее, чем более, но всё же — то на окраинах сводить данные в итоговые отчёты и таблицы оказалось просто некому. Забегая наперёд, полное подведение итогов переписи с учётом данных с Кавказа, Сибири и Русской Америки затянулось на добрых два года, что для человека XXI века кажется совершенно ненормальным, а тут стало возможным натурально благодаря трудовому подвигу всех причастных. За что, кстати, они были впоследствии награждены специально отчеканенной — 60 тысяч штук, на секундочку — памятной медалью.

Именно после этой переписи было принято принципиальное решение — реализация которого, правда, изрядно затянулась, но что поделаешь, такие времена — об изъятии функций учёта населения у церковных организаций и передачи их в ведение МВД.

Возвращаясь же к самой переписи, то в целом данные были получены очень и очень интересные, настолько, что было решено проводить подобную перепись раз в десять лет. Просто для облегчения управления государством. При этом опросные бланки каждой из переписей не уничтожались, а аккуратно сдавались в архив, что в будущем, уже с наступлением цифрового века, должно было облегчить каждому желающему поиск родственников и составление генеалогического древа. Если они доживут, конечно, — эти бланки, в смысле — до наступления эры цивилизации: огонь, влага, крысы, просто человеческая безалаберность. Тут уверенным быть сложно.

С практической же точки зрения здесь и сейчас перепись стала основой для проведения налоговой реформы, в прямом смысле потрясшей основы имперского мироздания.

С 1 сентября 1840 года в империи упразднялся подушный сбор, а вместо него вводился налог на землю. Для человека, несведущего в налоговой системе Российской империи образца XIX века, такое изменение может показаться незначительным. Ну, убрали один налог, ввели другой вместо него, какая разница? А разница, меж тем, была огромная. Просто громадная.

Подушное было самым нелюбимым налогом среди наиболее бедных слоёв населения страны. Особенно шизофренически оно смотрелось во времена существования крепостной зависимости, когда крестьянин, сам принадлежавший помещику, отрабатывавший по пять дней на барщине и с трудом успевавший вырастить для себя необходимый минимум, чтоб не сдохнуть от голода, был вынужден ещё и налог платить в казну. Откуда, спрашивается, у него деньги-то живые могли взяться? Но это, естественно, никого особо не волновало.

При этом само подушное было не слишком велико — 1–2 рубля на мужскую душу населения в зависимости от губернии — но крайне проблематично в администрировании. Платили его «податные сословия»: крестьяне и мещане, а дворянство, духовенство и казачество были от него освобождены. Крестьяне же были многочисленны и размазаны тонким слоем по всей необъятной, что создавало очевидные проблемы. Нет, как раз с привязанных к месту крепостных собирать его было не сложно, а вот со свободных… Ушёл человек из дома, нет его — как заставить заплатить, неизвестно. На телефон не позвонишь и в мессенджер не постучишься.

В итоге при более-менее приличной собираемости — 70–80% в среднем по разным годам — стоимость обслуживания этих денег была запредельной. А это, на секундочку, от 25 до 35% государственного бюджета империи, так просто не отмахнёшься.

Земельный же налог, вводимый вместо подушного, должен был распространяться на всех владельцев земли в империи — кроме казаков, они выплачивали его не золотом, а кровью — включая дворян! И вот это был настоящий переворот, фактически дворянство также становилось податным сословием.

При этом общий размер предполагаемых сборов вырасти не должен был. Просто вместо того, чтобы стричь самых бедных, государство переключало свой взор на более обеспеченных. Предполагалось, что базой для налогообложения станет минимальный неделимый земельный участок — а он уже различался по размеру в зависимости от губернии, климата и плодородности почвы — а ставка составит примерно 12 рублей. То есть фактически для средней российской крестьянской семьи в составе 9 человек, имеющей 1 земельный участок, размер налога измениться не должен был вообще. Вместо этого гораздо легче вздохнут безземельные крестьяне, работающие на арендованной помещичьей земле — они от налога, по сути, освобождались, — а вот помещикам, имеющим огромные наделы и ранее не слишком спешащим их обрабатывать, резко становилось не до смеха.

Нужно понимать, что проведённая десять лет назад крестьянская реформа наиболее болезненно ударила именно по помещикам и в первую очередь по тем, которые ни к какому созидательному труду были не способны. А таких, к сожалению, было немало. Более того, от самых одиозных крестьяне просто сбежали — на восток, в город или просто к более рачительному соседу, — и это привело к тому, что часть земли осталась просто без рабочих рук. Некому её стало обрабатывать. При этом часть дворянства, имеющая посторонние доходы — производства, какие-то капиталы или просто занимающие денежную должность в аппарате управления империей — не торопилась решать данную проблему. Ну лежит себе земля впусте и лежит, есть же не просит.

И вот теперь ситуация кардинально поменялась: из простого и ликвидного актива земля превратилась в весьма хлопотное средство производства. Ты либо его используешь и зарабатываешь на нём, либо теряешь деньги.

Что же касается доходов с мещан, то выпадение этой статьи компенсировалось введением налога на городскую недвижимость в виде процента с оценочной стоимости. Причём уже этот налог был отдан на откуп земствам, а в городах, имеющих право на самоуправление в виде городского совета — таких пока в империи было всего десяток самых крупных, исключая Петербург и населённые пункты, находящиеся на национальных окраинах — непосредственно этим советам.

Таким образом, кроме облегчения сбора налогов, был применён ещё и принцип справедливости в распределении налогового бремени. Теперь богатые платили много, а самые бедные — вообще ничего.

Надо ли говорить, что такие новации были встречены дворянством в штыки? Никому не нравится, когда у него из кармана достают деньги, которые человек считает своими. Количество «ходоков», пытавшихся объяснить мне всю пагубность для дворянства такого рода изменений, шло на десятки; несмотря на социальные преобразования последних десятилетий, немалая часть высших кругов империи, воспитанных ещё на идеалах ультрапатриархальной екатерининской эпохи, воспринимало государство как некий придаток, нужный, чтобы обслуживать ту самую полуторапроцентную — исключая личное служилое дворянство, воспринимаемое скорее как курьёз, нежели как новая элита страны — дворянскую прослойку.

Тут, конечно, мне изрядно повезло с тем, что в России у меня практически не осталось способных влиять на политику родственников. После смерти Александра, исчезновения Константина и отъезда в Грецию Михаила возможности у потенциальной аристократической оппозиции хоть как-то давить на императора сократились до минимума. Кое-кто — эту группу потом взяла на карандаш СИБ — попытался было даже от безнадёги зайти через наследника, но там тоже шансов имелось немного. Не зря же уделял воспитанию старшего сына столько внимания, мне удалось вложить Саше в голову правильные взгляды на мир, так что отката к старым порядкам, в случае моей неожиданной смерти, всё равно можно было не ждать.

Точку во всех этих подковёрных играх — мой личный заоблачный после победной войны авторитет не позволял выплеснуть конфликт в публичное поле — поставило очередное большое ежегодное интервью, в котором я сообщил, что планирую платить налоги с имеющейся во владении земли на общих основаниях без всяких скидок, а значит, и всем остальным возмущаться по поводу принятых решений совершенно неуместно.

Тут нужно дать небольшое пояснение. У меня, как уже упоминалось, было три «кошелька». То, что принадлежит империи, то, что принадлежит мне как императору по должности, и то, что принадлежит мне как частному лицу. Так вот, в данном случае имелись в виду именно земли из последней категории. Ещё в 1827 году, после банковской реформы и открытия «Первого Российского Банка» — который в том числе и благодаря личности владельца уверенно держал четверть рынка финансовых услуг империи — была запущена программа выдачи кредитов под залог земель и дворянских поместий.

Это, кстати, если немного углубиться в историю, была ещё та шизофрения. Помещику в древности выдавали землю за службу, чтобы при необходимости он взял купленные на свои деньги оружие и броню, а потом пошёл умереть за царя и отечество. С течением времени армия стала профессиональной, и тратить свои деньги на вооружение стало не нужно, а спустя ещё полвека обязательную службу и вовсе отменили. А потом помещики начали продавать свои земли обратно государству, хотя логичнее в такой ситуации было бы забрать имущество обратно в казну без компенсации. Чем-то приватизацию государственных заводов через залоговые аукционы 1990-х годов схема напоминает, только растянутую во времени на сто лет.

Так вот, поскольку мой частный банк начал с самого старта давать относительно дешёвые кредиты, постепенно у меня в руках собрался изрядный пул земель общим объёмом в двести тысяч десятин, разбросанный тонким слоем по всем губерниям империи. Часть из них сразу пошла под сдачу в аренду, часть была выкуплена казной для участия в переселенческой программе, где-то были организованы колхозы, открыты промышленные предприятия и так далее. В общем, названное в прессе число — два миллиона рублей ежегодного поземельного налога, которые теперь должен был ежегодно выплачивать в казну сам император — изрядно охладило горячие головы. Попробуй в такой ситуации скажи, что налог платить не хочешь, тут уже не экономическим преступлением попахивает, а политической крамолой…

В итоге разумных аргументов против налоговой реформы просто не нашлось, и задуманные изменения были-таки воплощены в жизнь.