Николай I Освободитель // Книга 7

Пролог

Город горел. Тут и там над постройками поднимались столбы черного дыма, в нескольких местах даже с такого расстояния были видны очаги открытого пламени. Сентябрь. Сухая погода, жара. Ну и, конечно, ядра египетских пушек, сносящие концентрированным огнем дом за домом. Попытки турок зацепиться за Анкару, дать бой с опорой на древние стены, не пустить наглых бунтовщиков дальше, очевидно, терпели крах буквально на глазах.

— Нужно вводить в бой конницу, срочно, иначе левый фланг мы не удержим, — мужчина с совершенно европейскими чертами лица повернулся к главнокомандующему и указал рукой в направлении участка, который вызывал у него больше всего беспокойства.

— Я вижу, — кивнул турок, выслушав перевод с французского. Союзников Хафыз Осман-паша не любил, справедливо считая, что они не только не разбираются в местных реалиях, но даже не пытаются это делать. Или делать вид, что пытаются. Вот только утопающий, как обычно, хватается за каждую соломинку, и французские советники, а вернее их помощь, была именно такой соломинкой.

На этот раз османы попытались использовать сложный рельеф Малой Азии по полной. По сути, у египтян просто не было выбора, они были обязаны пройти мимо Анкары, чтобы разбить основные силы противника, собранные у этого города, и устранить угрозу своим флангам. Хафыз Осман-паша воспользовался удачной ситуацией и с помощью советников построил достаточно крепкие оборонительные позиции, левый фланг которых упирался в сам город, правый был надежно прикрыт рассеченными рекой холмами, а центр был дополнительно усилен несколькими редутами. Плюс траншеи, многие километры траншей, чего стоило их выкопать в тяжёлой каменистой анатолийской почве… Лучше даже не вспоминать.

Главнокомандующий осман подозвал к себе дежурного вестового и что-то ему скомандовал, молодой парень кивнул, шустро бросился к ждущей его немного в стороне лошади, сходу запрыгнул в седло и, с места перейдя в галоп, умчался в сторону расположенного чуть в стороне конного резерва.

— Что думаете, господин полковник, — к Вальяну обратился стоящий рядом соотечественник, отвечавший за помощь в подготовке артиллеристов. Непосредственное участие в бою французы принимать отказались, помня незавидную участь предшественников, однако еще до начала войны сил прибывшие из империи Бонапартов военные советники на этом направлении потратили просто немерено. И теперь с заметным разочарованием следили, как вложенные средства на глазах «сгорают» под огнем египтян.

— Всё плохо, — одними губами ответил старший военный советник. — Боюсь, туркам никакая оборона не поможет, если они не хотят сражаться за своего султана и империю.

Жан-Батист Вальян знал, что говорил. К своим сорока семи годам он успел поучаствовать в целой куче войн. Бил австрияков, сидел в плену в России, опять бил австрияков, сам получил от пруссаков. Потом воевал против испанцев с англичанами, успел сплавать в Алжир повоевать под немилосердным африканским солнцем. Несколько раз был ранен, дважды — серьезно. Командировка в Турцию обещала офицеру долгожданное генеральское звание, которое, кажется, прямо сейчас на глазах уплывало вдаль, растворяясь где-то в тумане. Вернее, в дыму от пожарищ.

И тем не менее, в любой из перечисленных моментов времени у него никогда не возникало сомнений в правильности и необходимости того, что он делает. Он солдат великой страны и готов защищать ее интересы в любом месте на Земле, куда его пошлет родина.

А вот весь этот сброд, который турки по недомыслию называют армией, он явно разбежится, едва только станет жарко. Собственно, уже разбегался, и нет ни единой причины, почему именно в этом сражении османы — или кого там согнали под знамена султана — должны проявить какую-то особую стойкость.

— Вероятно, стоит отдать приказ подготовить лошадей? Просто на всякий случай? — Вальян обернулся и удивленно приподнял бровь, потом подумал пару мгновений и медленно кивнул. Наблюдательный пункт осман находился на удачно подвернувшейся возвышенности, на которой еще дополнительно соорудили деревянную вышку в три десятка метров высотой. Этот прием француз подсмотрел у русских во время неудачного восточного похода. Тогда их враги каждый раз очень много внимания уделяли инженерной подготовке поля боя, компенсируя этим худшее качество солдат. И надо признать — вполне успешно.

Но даже при всем при этом вот так просто обозреть целое поле боя, растянувшееся чуть ли не на десяток километров по фронту, было просто невозможно. Где-то рельеф мешал, где-то здания или деревья, а где-то было просто далеко. Глазами полководца в таких условиях становятся курьеры, регулярно прибывающие в штаб и приносящие свежие вести об изменении ситуации на поле боя.

И талант военачальника заключается в том, чтобы, имея фактически только отдельные обрывочные донесения — которые в пылу боя могут оказаться недостоверными или просто стать неактуальными за то время, пока курьер их везет, — собрать у себя в голове цельную картину происходящего. Сколько было в истории проигранных сражений, в которых командующий просто терялся из-за стремительно меняющейся обстановки на поле боя, выпускал из рук нити управления, и вся армия разваливалась под ударами противника подобно карточному домику на ветру…

Впрочем, османам это не грозило, их армия разваливалась совсем не из-за проблем с управлением. В предыдущем сражении при Незибе до как таковой стычки и не дошло, турецкие войска побежали, едва только египтяне приблизились на расстояние выстрела. В этот раз, находясь уже фактически в сердце собственно турецкой земли, османские войска не побежали сразу, но…

— Третий редут захвачен египтянами, — в палатку ворвался тяжело дышащий запыленный курьер. — Мы пытаемся контратаковать, но пока безуспешно. Исмагил-бей просит прислать подкреплений и сосредоточить на наших бывших позициях огонь артиллерии.

Выпалив донесение на одном вздохе, курьер начал заваливаться набок прямо у стола, на котором была расстелена большая карта местности, бок парня заметно окрасился в красный цвет, намекая, что и сам он не смог в этом бою уберечь свою шкуру от вражеского металла. Хафыз Осман-паша сделал короткое движение подбородком, и раненого тут же подхватили находящиеся при штабе солдаты.

— Что у нас есть еще в резерве? — С деланно спокойным видом командующий обратился к своим штабным офицерам.

— Два полка редиф мансуре и полк татарской конницы, — тут же последовал ответ. Француз, частично понимающий уже по-турецки, только поморщился: редиф мансуре — это было что-то вроде иррегулярного ополчения, собираемого только на время войны. Качество этих солдат было еще ниже, чем в среднем по больнице. Хотя, казалось бы, куда уж.

— Бросайте пехоту в центр. Артиллерия?

— Две конных батареи осталось, — в битве при Незибе османы потеряли большую часть своих пушек, которые теперь успешно разносили засевшую в домах Анкары пехоту.

План Хафыз Осман-паши был изначально прост, но достаточно изящен. Он хотел спрятать существенную часть своих сил на левом фланге в городской застройке, а когда египтяне увязнут в центре — предполагалось, что построенные там редуты придадут османской пехоте устойчивости — ударить им во фланг. Вот только наследник египетского правителя Ибрагим-паша был куда более опытным военачальником, нежели его визави. А главное — его войска уже почувствовали вкус победы.

— Получится заткнуть прорыв? — Переспросил вернувшийся под полог шатра майор-артиллерист.

— Сомневаюсь, — покачал головой Вальян. — Эти пейзане разбегутся раньше, чем дойдут до поля боя.

— Паршиво. Два года жизни насмарку, не то чтобы мне было жалко местных, но…

— Да, — отозвался полковник. Он приложился к подзорной трубе, которую держал в руках, и ухватил как раз самый момент сшибки египетской и турецкой конницы на правом фланге. Как две кучи иррегуляров, одетых кто во что горазд, отличали своих от чужих в тесной сече — Бог весть. В любом случае то, что конница не убежала сразу, а как минимум связала египтян — а вернее, воюющих в их армии сирийцев, хотя для европейского глаза разницы там особой все равно не было — боем, уже можно было считать немалым достижением. — Вероятно, у наших визави с той стороны сейчас настроение куда как лучше.

То, что в войске египетского паши — или после сегодняшнего дня его, вероятно, уже можно будет полноправно именовать султаном — присутствует множество офицеров из России, в общем-то не было большим секретом. Они там с начала 1820-х годов подвизались, занимаясь реформированием египетской армии на европейский манер. Пока другие страны континента продолжали мутузить друг друга с достойным более разумного применения упорством, русские сумели проникнуть туда, где их никто раньше не видел. И не ожидал увидеть, если быть совсем честным.

С другой стороны, учитывая многочисленные успешные войны последнего десятилетия, вероятно, египтяне уже сами вполне могут кого угодно научить современным методам ведения боевых действий. Во всяком случае, Ибрагим-паша явно сделал выводы из своей предыдущей попытки разделаться с Османской империей и, например, резко усилил медицинскую службу в своей армии. Опять же при помощи русских специалистов. Если четыре года назад египетские войска больше боролись с недостатком снабжения и болезнями — особенно болезнями — то теперь, по докладам разведки, санитарные потери противника сократились как бы не вдвое. Тоже есть над чем подумать — француз сделал мысленную зарубку упомянуть этот пункт в отчете по возвращении на родину.

— Нужно выводить силы из Анкары. Никакого удара во фланг уже не получится, вы просто лишаете себя возможности использовать лучших солдат, когда они нужны в другом месте. Нужно выводить их и отступать. Спасать то, что еще можно! — Вальян в очередной раз попытался достучаться до разума османского главнокомандующего. Первый раз он сделал такую попытку еще когда Ибрагим-паша не стал лезть на рожон в расставленную для него ловушку, а начал стирать артиллерией Анкару с лица земли. С тех пор прошло уж больше трех часов, и с каждой минутой ситуация только ухудшалась, а турок так ничего радикального и не предпринял.

— Вы правы, господин полковник, — после недолгого размышления согласился Хафыз Осман-паша. Появление очередного курьера с докладом о том, что вражескую конницу удалось отбросить на короткий срок, воодушевило турецких генералов, однако вслед за ними появился посланник от контратаковавшей в центре пехоты с докладом о полном провале. Как и предсказывал Вальян, ополчение не смогло даже толком вступить в бой с египтянами, начав разбегаться еще до первых выстрелов. — Нужно спасать то, что еще можно спасти. Командуйте вывод войск из города, там сейчас такое начнется… Египтяне сквозь пожар не полезут, у нас будет время отступить в порядке. Может, даже получится заткнуть дыру в центре.

Не получилось. Не зря отступление считается одним из самых сложных маневров в военном искусстве. Почувствовав, что командование дало слабину, даже стоящие ранее крепко полки начали потихоньку пятиться, оставлять спасительные траншеи и редуты и без приказа отходить в тыл. Только-только начавшееся отступление тут же переросло в повальное бегство.

Впрочем, ошивающиеся при штабе французские офицеры всего этого уже не видели. Не испытывая лишний раз судьбу, полтора десятка командировочных военспецов собрали манатки, взяли подготовленных заранее лошадей и рванули в сторону Стамбула. Находиться среди толпы расстроенных поражением восточных мужчин Вальяну сотоварищи было совсем не интересно. А ну как именно их в поражении обвинят, бред, конечно, но а вдруг. Спустят всех собак да прирежут во славу их мусульманского бога. В Париже такое, конечно, не одобрят, последуют всякие ноты, дипломатические последствия, но вот именно убитым будет от того уже не горячо не холодно.

В столицу Османской империи французы прибыли в двадцатых числах сентября, весть о поражении под Анкарой опередила группу офицеров всего на пару дней. Стамбул встретил французов полнейшей неразберихой и бедламом. Население города на Босфоре было в панике, буквально на глазах удивленных военспецов происходило полнейшее разрушение государственной машины, которая до этого вполне успешно существовала добрые полтысячелетия.

Вальян, который как старший офицер взял на себя командование группой оторванных от родины специалистов, принялся лихорадочно строчить телеграммы в Париж с просьбой выдать им дальнейшие указания или разрешить покинуть пределы Османской империи. Причем желательно второе и как можно быстрее, поскольку с каждым днем обстановка вокруг все больше и больше начинала напоминать натуральный ад на земле.

Смена султана вызвала дополнительные брожения в войсках, предательство флота лишило столицу последней защиты от надвигающейся с юга опасности. С азиатского берега пролива потоком хлынули спасающиеся от наступления египтян беженцы.

Собственно, сама армия Ибрагим-паши вела себя относительно прилично, грабила население «аккуратно», не забирая последнее и не доводя до смертоубийства. Ну, обычно, во всяком случае. А вот многочисленные вспомогательные контингенты малых народов, в том числе и те, что ранее сражались на стороне османов и потом сменили флаг, вот они отрывались по полной. Всякие курды, ассирийцы, сирийцы, армяне, прочие проклятьем заклеймённые — они веками находились в положении полурабов и теперь вовсю отрывались за предыдущие годы унижений и страха, творя на просторах Малой Азии полнейший беспредел.

— Что в порту? — Отправленный разузнать о возможности нанять лодку лейтенант вернулся изрядно потрепанным. Вот этих прорех на мундире еще утром явно не было, да и фингал под глазом появился у него совершенно точно не сам по себе.

— Там ужас, меня едва не ограбили, спасло только наличие пяти выстрелов в барабаннике, — прогулка по городу произвела на самого младшего офицера их компашки огромное впечатление. — Воистину вавилонское столпотворение. Свободных лодок нет, перевозчики работают день и ночь, делая по два десятка рейсов через Босфор, на этом они зарабатывают столько, что предложение скататься в Одессу их явно не заинтересует.

Ближайшим мирным местом, куда можно было прорваться из Стамбула по воде, была, парадоксальным образом, территория не слишком дружественной для французов Российской империи. Обычно между этими двумя портами имелось достаточно оживленное сообщение, однако сейчас даже традиционно отчаянные греческие торговцы — они же контрабандисты — плавать в столицу Османской империи опасались. Тут за любое корыто могли просто убить.

Впрочем, буквально через пару дней обстановка несколько стабилизировалась. К городу подошла оставшаяся у осман армия, и присутствие в округе нескольких десятков тысяч солдат заметно успокоило местных паникеров. Поток беженцев через проливы иссяк — всех способных держать в руках оружие мужчин принялись верстать в войско, так что желающих посетить древний город заметно поубавилось.

Новый султан принялся тут же на месте, не отходя от кассы, проводить реформы, которые так и не довел до логического конца его предшественник. 14 ноября 1836 года был издан знаменитый впоследствии Хатт-и-шериф, устанавливающий равные права всех подданных османского султана. Фактически это был такой себе восточный вариант октроированной конституции, которая должна была как-то остановить развал государства и вернуть лояльность подданных некоренной национальности в условиях, когда большая часть Малой Азии уже оказалась в руках египтян.

Застрявшим же в Стамбуле французским офицерам пришла телеграмма «из центра» — эвакуацию им запретили и приказали вновь возвращаться под крыло командующего османской армией — к счастью, Хафыза Осман-пашу после разгрома под Анкарой сняли с должности, потому что он «поспешное отступление» представителей союзников явно не оценил, — коим стал сам великий визирь Рауф-паша. Этот персонаж достоин отдельного рассказа, своего рода непотопляемый Талейран Османской империи, достаточно сказать, что при смене султана — путем удушения предыдущего — Рауф-паша остался при влиянии и политической силе.

Военным великий визирь не был, однако сейчас куда важнее была государствообъединительная функция армии, чем непосредственно военная. Ибрагим-паша в сторону Стамбула идти не торопился, аккуратно «подъедая» южное побережье Малой Азии, а вот проблемы с сепаратизмом имелись здесь и сейчас.

Около нового года наконец пришло сообщение, что египетское войско перестало топтаться на месте и двинулось на столицу. Возрожденная буквально из пепла и вооруженная присланным из Франции и Англии оружием султанская армия двинула им навстречу. Ситуация застыла в неустойчивом равновесии…

Глава 1

— Господа! — Я тяжело вздохнул и обвел взглядом собравшихся. На меня внимательно смотрело три десятка пар глаз, в каждой из которых виделась напряженная работа мысли. Традиционное четверговое заседание Госсовета в этот день имело на повестке дня всего один, но действительно судьбоносный вопрос. И это был как раз тот случай, когда я как самодержец был не готов взвалить всю тяжесть ответственности за него на свои плечи. — Все аргументы «за» и «против» уже сегодня были озвучены, надеюсь, каждый успел сформировать полноценное мнение по обсуждаемому вопросу. Жду от вас ответственного голосования со всем пониманием тяжести принимаемого решения. Каким бы оно ни было.

1836 год стал очень бурным в плане различных международных, иногда горячих, а иногда не очень, конфликтов.

В июне начались волнения в мексиканском Техасе. Как уже упоминалось ранее, в эти времена штат одинокой звезды представлял собой огромную пустую территорию, на которой проживало всего тридцать-сорок тысяч человек не индейского населения, причем наблюдался явный перекос в сторону американских переселенцев. В такой ситуации вопрос об отделении был лишь делом времени.

Насколько я помнил из моей истории, в тот раз Мексика удержать Техас от сецессии не смогла. Более того, американские переселенцы тогда справились даже без поддержки США, наваляв отрядам мексиканской армии силами собственных ополченцев.

В этой истории дело приняло совсем иной оборот. С помощью русского оружия и при содействии обосновавшихся в Никарагуа русских казаков правительство Мексики сумело подготовить и вооружить несколько вполне боеспособных конных полков общей численностью чуть больше трех тысяч сабель при нескольких десятках легких конных орудий.

— Я «против», — первым по армейскому принципу высказался самый последний из попавших в состав Госсовета министр средств и путей сообщения. Аракчеева, к сожалению, пришлось отпустить на пенсию, однако Степан Осипович Пантелеев, прошедший весь путь создания железнодорожной сети в России и последние пять лет работавший генеральным директором РЖД, был на этот пост идеальной кандидатурой.

— Я тоже «против», — покачала головой Александра, зачисленная в Госсовет как министр народного просвещения.

— А я — «за», — следующим высказал свое мнение министр уделов генерал Киселев.

В отличие от остальной армии Мексики, боеспособность которой была где-то на уровне плинтуса, эти конные полки, набранные исключительно из добровольцев, хорошо обученные и возглавляемые решительными командирами, сумели показать американским ополченцам всю разницу между регулярной армией и организованной на коленке самодеятельностью.

7 июля 1-й драгунский полк под командованием генерала Урреа — ох уж эти колониальные генералы, командующие армиями в 600 человек — после короткого, но яростного штурма взял город Консепсьон, который до этого перешел на сторону техасцев. Тут ярко сыграла артиллерия мексиканцев, благодаря которой потери обороняющихся были вдвое выше, нежели у атакующих.

Командир техасцев по имени Стив Остин, однако, сумел при этом улизнуть, и уже в середине августа под его рукой собралась новая армия в 1200 человек, которая, опираясь на небольшой форт Аламо, попыталась нанести удар по коммуникациям мексиканцев. К этому моменту из центра страны на север пришла основная армия Мексики численностью в 6000 человек, и техасцам сразу стало не слишком весело.

11 сентября после двухнедельной осады Аламо был взят, а разъяренные большими потерями и упорным сопротивлением мексиканцы устроили в маленьком городишке натуральную резню, после которой выжило всего несколько человек.

Резня стала поводом к тому, чтобы в Вашингтоне заговорили о возможном прямом вмешательстве в войну. Дела у техасцев шли откровенно паршиво, генерал Урреа, пользуясь большей мобильностью и лучшей подготовкой своих солдат, успешно отлавливал мелкие группы инсургентов и нещадно их уничтожал, не позволяя техасцам собрать новое боеспособное войско. Естественно, такой исход в США, где эти земли уже считали почти своими, совершенно не устраивал.

— «За», — по очереди проголосовали все четверо представителей «армейского блока» в Госсовете в составе военного министра, начальника Главного штаба, шефа корпуса жандармов и командира гвардии.

— «Против», — поджал губы Канкрин. Тут понятно, это же ему придется изыскивать дополнительное финансирование.

— Тоже «против», — голос Юсупова, который исполнял сейчас обязанности министра внутренних дел, меня тоже не удивил.

Точку в обсуждении возможного вступления Америки в войну поставил русский посол Павел Алексеевич Криденер, который передал американскому госсекретарю ноту от правительства в Санкт-Петербурге, по которой вступление в войну США автоматически привело бы к русскому вмешательству.

Хоть между США и Россией и было немало напряженностей — в первую очередь по поводу совместного владения Орегоном, где мы проводили активную колонизацию побережья, безжалостно при этом выдавливая конкурентов — переводить их в фазу открытой войны в Вашингтоне не решились. С учетом того, что немало вложившие в экономику Мексики британцы тоже были не в восторге от всей техасской заварушки, воевать против всего мира самостоятельно в Вашингтоне просто не решились. Американцы, конечно, помогали техасцам деньгами, оружием и даже добровольцами, но полноценным участием в войне это назвать все равно было нельзя.

В итоге восстание в Техасе, которое в иной реальности привело к отделению от Мексики территории в 2 миллиона квадратных километров, тут окончилось ничем. 25 ноября недалеко от городка Сан-Хасинто произошло решающее сражение, в котором 2 тысячи мексиканцев наголову разгромили 1300 техасских ополченцев, подведя таким образом жирную черту под продлившимися полгода боевыми действиями.

18 декабря в городе Веласко были подписаны мирные соглашения, по которым боевые действия прекращались, а все американские колонисты были обязаны покинуть территорию штата Техас до 1 июля 1838 года. Ну а генерал Урреа, ставший национальным героем Мексики, как это часто бывало в странах Латинской Америки, уже в следующем году сверг правительство и стал единоличным диктатором этого государства.

Впрочем, гораздо более важные события разворачивались в непосредственной близости от границ Российской империи. 12 марта Мухаммад Али-паша Египетский издал фирман об отделении Египетского пашалыка с Сирией и Суданом от Османской империи и образовании независимого государства. С собой-шахом во главе.

Не прошло и месяца — понятное дело, что обе стороны активно готовились к только слегка подмороженному пять лет до того противостоянию — как полностью собранная османская армия пересекла границу с Сирией и двинулась на юг, намереваясь разгромить египтян в решительном сражении.

19 апреля после непродолжительных маневров две армии сошлись в бою возле города Незиба, в результате которого османы потерпели сокрушительное поражение. Главной причиной стало то, что курды, составляющие около трети турецкой армии, в самый критический момент повернули оружие против своего сюзерена и ударили во фланг войскам опешившего от такого поворота Хафиз Осман-паши. Предательство курдов объяснялось очень просто: им пообещали при разделе Османской империи выделить кусок собственной территории к югу от озера Ван.

В итоге после сражения египетская армия не то что не уменьшилась, но даже увеличилась почти на 10 тысяч человек, достигнув численности в 60 тысяч штыков. Это, правда, скорее навредило египтянам, и так испытывающим определенные сложности со снабжением оторванных от коренных территорий войск. Ибрагим-паше пришлось остановиться на целых полтора месяца, чтобы должным образом встроить курдов в состав своей армии, запасти порох и провизию для дальнейшего рывка в сторону Стамбула.

Поражение у Незиба, подобно сходящей с гор лавине, повлекло за собой целую серию воистину исторических событий. 11 мая войну Турции объявляет Персия и начинает выдвижение своих войск в сторону Багдада. Совершенно лишенный войск город вместе со всем турецким междуречьем падает в руки персов подобно перезревшему плоду.

А еще в этой битве — это, правда, выяснилось существенно позже — окончил свой земной путь некий, никому в этой истории не известный офицер Хельмут фон Мольтке, который в моей истории стал создателем германского имперского Генерального штаба. В турецкой армии Мольтке командовал артиллерией и, надо признать, до последнего пытался отстреливаться от атакующих их позиции египтян.

— «Против», — ожидаемо проголосовал министр промышленности и торговли.

— «За», — усмехнувшись, кивнул митрополит Серафим, представляющий в Госсовете интересы православной церкви, которая хоть и отделилась от государства, все равно оставалась одним из становых хребтов империи. Главной столицей русского православия была Москва, где Филарет во всю обживал отданный ему в качестве резиденции — в аренду, конечно, не хватало еще народное добро забесплатно разбазаривать — Кремль, поэтому кататься в столицу на заседания Госсовета патриарх лично просто не имел возможности.

Кремль попам я отдал не просто так, а с дальним прицелом. Такую самостоятельность, как Ватикан, РПЦ никогда не получит, что естественно, но все же «свой» кусок земли должен был в будущем изрядно поднять авторитет этой организации. Это виделось совсем не лишним.

— «Против», — это уже министр полиции.

2 июня на самом востоке Малой Азии в районах компактного проживания армян начались волнения христианского населения. Причиной выступления местного населения стали попытки турецких военных пополнить армию империи за счет местных христиан. Последние, естественно, желанием умирать за Стамбул совсем не горели. Хоть Османская империя и была в целом достаточно веротерпимым государством, эксцессы на низовом уровне, связанные с притеснением иноверцев, все равно случались регулярно, что, конечно же, не добавляло армянам любви к султану.

Плюс получение Грецией и Сербией национальных автономий по итогам войн предыдущего десятилетия дало старт соответствующему движению и среди этого народа, которое, конечно же, мы со своей стороны всячески поддерживали. Более того, на территории Кавказского военного округа было сформировано два полка, полностью состоящих из армян, — под командованием русского генерала армянского происхождения Василия Осиповича Бебутова, — которые в самом начале 1836 года были «уволены» в полном составе и переправлены через границу на турецкую сторону. С оружием и артиллерией. Такой вот в XIX веке туризм оригинальный.

Центром волнений стал Карский санджак, где доля христианского населения была около 50%. При этом общая деморализация турецких военных из-за неудачно складывающейся для них войны привела к тому, что армянские выступления не были подавлены в зародыше, и момент, что называется, оказался упущен.

Уже к концу лета турки на востоке Малой Азии контролировали только основные крепости и крупнейшие города, которые оставались такими себе островками стабильности в море хаоса. Вот только вместо того, чтобы прислать сюда войска, султан, наоборот, опустошал местные опорные пункты настолько, насколько это было вообще возможно, собирая силы для отпора наступающим с юга египтянам.

Дела же на основном фронте войны шли для османов все так же паршиво. После катастрофы у Незиба, в середине июня войско под командованием Ибрагим-паши начало движение на север, в горы полуострова, с общим направлением на Стамбул. Египтяне до последнего надеялись на то, что султан Мухаммед II согласится на переговоры, тем более что все территории, непосредственно интересные сепаратистам, и так уже были в их руках. Но нет, турки в этот момент отчаянно торговались с европейскими государствами в поисках союзников, которые могли бы их спасти от полного уничтожения.

Так или иначе, следующее большое сражение произошло около Анкары в начале сентября 1836 года и вошло в историю как вторая Ангорская битва. Причем, что иронично, закончилась она точно так же, как и первая, в которой османы потерпели жесточайшее поражение от уничтожавшего тогда всех и вся Тимура.

В этот раз разгром получился не менее драматичным. Египетская армия, насчитывавшая на момент сражения 40 тысяч человек, сумела разгромить 55-тысячную армию осман, с трудом собранную по всей стране. Потери султанских войск составили 7 тысяч человек убитыми, еще около 10 тысяч попало в плен. Отступить в сторону столицы удалось только 25 тысячам человек, остальные просто разбежались, не имея желания и дальше сражаться за султана-неудачника.

Второе подряд крупное поражение турецкой армии, угроза Стамбулу и вообще существованию империи привели к закономерному исходу: Мухаммад II в лучших традициях своей родины был свергнут в результате дворцового переворота и удавлен прямо у себя в покоях, а ему на смену пришел старший сын — Абдул-Меджид I.

Впрочем, как часто бывает в таких случаях, лекарство это было хуже болезни, и смена султана мало чем могла реально помочь на глазах рассыпающейся империи. Более того, в результате дворцового переворота османский флот просто ушел в Александрию и там перешел на сторону египтян, лишив осман последнего средства защиты Стамбула от наступающей с юга армии Ибрагим-паши. Казалось, что осман спасти не может уже вообще ничего.

— «За», — в Бенкендорфе я не сомневался.

— «Против», — после отделения православной церкви от государства должность обер-прокурора Синода — как, впрочем, и сам Синод — изрядно потеряли в важности, превратившись, по сути, в такое себе министерство по делам религий без четких функций.

— «Против», — а вот наследник меня удивил. Он вообще изрядно повзрослел за этот проведенный вдали от дома год с небольшим. Окреп физически и морально. Не то чтобы я был согласен с его голосом, но сам факт его выбора против войны говорил сам за себя. Мальчик научился думать, понимать и принимать ответственность и избавился от некой свойственной всем подросткам бескомпромиссности. Осталось только научиться отличать моменты, когда нужно осторожничать, от моментов, когда нужно бить со всей силы. Кто бы меня научил…

Не менее жаркие баталии развернулись и на дипломатическом поприще. Далеко не все страны в Европе были заинтересованы в том, чтобы Османская империя прекратила свое существование. В первую очередь тут нужно выделить англичан, которые, во-первых, традиционно рассматривали турок как сдерживающий фактор для Российской и Австрийской империй, а во-вторых, последние несколько лет немало вложили в эту страну, добившись для себя больших экономических преференций.

Лондон, естественно, был не против надавить на египтян, вот только делать это в одиночку, тем более не обладая хоть сколько-нибудь серьезной сухопутной армией, там, естественно, не желали и по накатанной схеме принялись сколачивать общеевропейскую коалицию. И тут, что называется, нашла коса на камень. Австрийцы, как оказалось, были совсем не против развала Османской империи, что отлично укладывалось в общую концепцию перехода всех западных Балкан под управление Вены. Вот только там только недавно поменялся император, и в плане резких маневров на внешнеполитическом поприще эта страна была сильно ограничена.

Французы снабжали Стамбул военными специалистами, оружием и туманными обещаниями, сами же в драку лезть не торопились. Там резонно считали, что в случае чего в накладе не останутся при любых раскладах, поскольку Северная Африка в моменте уже сейчас осталась практически бесхозной, гораздо интереснее и выгоднее было послать войска в Тунис, чем на Босфор. При этом и тотального разгрома Османской империи в Париже тоже опасались, поскольку это усилило бы Россию, ну и, конечно, просто так воевать за Британию французы тут совершенно не спешили. Не тот расклад сил.

Россия тоже на призывы англичан отзываться не торопилась по понятным причинам. Мы уж точно в данной ситуации не могли «уйти в минус». Ну а пруссаки и вовсе были очень далеки от проблем Ближнего Востока и помочь англичанам могли разве что морально.

У самих же англичан была целая куча внутренних проблем, связанных с бушующим финансовым кризисом. Плюс в Канаде вспыхнуло восстание сначала англоязычного населения с целью отделения от метрополии, а спустя некоторое время начали бунтовать франкоязычные канадцы, которых потихоньку поддерживал Париж. Без какого-то стратегического желания вернуть эти земли под свою власть, просто так, чтобы сделать гадость ближнему.

В итоге в ноябре 1836 года новый султан Османской империи обратился напрямую к России с просьбой о военной помощи. Оказалось, что в конкретный момент только русские солдаты способны защитить Стамбул от египтян, которые к концу осени уже находились всего в нескольких десятках километров от древнего города.

Собственно, именно голосование по поводу этой просьбы в данный момент происходило в Зимнем дворце.

— Семнадцать «за», девятеро «против», — подвел итог нехитрых арифметических действий я. Госсовет сейчас состоял формально из тридцати одного человека, большая часть которых были представлены, так сказать, по должности. Двадцать семь присутствовало, четверых по разным причинам не было. Решение принято. — Ну и для протокола, мои два голоса тоже «за».

Жребий брошен.

Интерлюдия 1

— Может, рому, ваше превосходительство? — Подскочил к мучающемуся на палубе военному отвратительно бодрый матросик и, получив в ответ короткий кивок, ускакал куда-то в недра этой машины для пыток, называемой по странному стечению обстоятельств боевым кораблём.

Как оказалось, организм генерала Шванка крайне плохо переносил морские путешествия. Все три дня, что посудина телепалась вдоль турецкого берега, его постоянно мутило, а принятая вовнутрь еда так и норовила попроситься обратно. Порой даже удачно.

Да и вообще приятным назвать такой круиз можно было только с очень большой натяжкой. Впрочем, наверное, стоит рассказать по порядку.

18-ю Тульскую пехотную дивизию сдернули из казарм перед самыми рождественскими праздниками 1836 года. Дивизии была поставлена задача выступить по боевому расписанию со всем полагающимся имуществом и боеприпасами в сторону железнодорожной станции, где их должны были ждать поданные для посадки составы.

Офицеры, предполагавшие провести это время с семьями, тихо ворчали, однако приказ есть приказ. Подобные учения с погрузкой-выгрузкой, иногда маневрами и стрельбами на полигоне проводились нередко, и всегда за ними приглядывали присланные из столицы контролёры. В самый первый раз часть офицеров попыталась свалить всю рутину оправления процессами на унтеров, а самим заняться более интересными вещами: алкоголем и картами. А кое-кто и вовсе посчитал учебную тревогу недостаточно важным поводом, чтобы явиться в часть. В итоге первые отделались выговорами и понижением по службе, а вторые — и вовсе вылетели на гражданку без права ношения мундира. После этого к таким тренировкам господа офицеры стали относиться куда как серьёзнее. Тем более что и жалованье за эти периоды начислялось по-боевому, плюс премии выплачивались за соблюдение норм погрузки-выгрузки и удачные стрельбы. Было за что, в общем, побороться.

Подозрения о том, что на этот раз всё не так просто, начали закрадываться у армейцев, когда вечером следующего дня их всех вытряхнули из поездов в Екатеринославе и пешком по льду заставили переходить на правую сторону Днепра. Мост пока ещё только строился, а лёд в этом году был недостаточно прочный, чтобы укладывать железную дорогу прямо по нему. На той же стороне их опять засунули в поданные поезда и повезли дальше, на юг, в Одессу, и вот тут уже у личного состава — особенно у тех, кто с географией дружил хоть немного — начали закрадываться нехорошие подозрения. Причин ехать в главный торговый порт юга России дивизии из центрального военного округа, на самом деле, не так уж много.

— Война, — начали перешёптываться в забитых подобно селёдке в бочке вагонах третьего класса, приспособленных под перевозку солдат, — турку будем бить.

— Аль австрияка, может? — отвечали другие.

— Кабы австрияка, не в Одессу бы ехали, а в Варшаву…

В Одессе личному составу дивизии заскучать тоже не дали и буквально с колёс начали загружать пехоту и всё имущество дивизии на стоящие в порту корабли. Причём объяснений, что вообще происходит, никто из военных так и не получил. Судя по всему, в курсе был только дивизионный жандарм, который довёл до офицеров запрет командования на какие-либо внешние сношения до погрузки на корабли.

— Никаких писем или телеграмм, — в жестком взгляде жандармского подполковника не виделось ни капли юмора. — Секретность полная. Телеграфная станция временно закрыта, на почте сидит жандармская команда, но если кто-то как-то… Пойдёт под трибунал! За Урал-камень кайлом махать до скончания века. Личное распоряжение императора.

Шутить по этому поводу тулякам почему-то враз расхотелось.

Очень быстро оказалось, что поездка через половину страны — европейской её части — на поезде была самым комфортным отрезком пути. Поскольку специальных транспортных кораблей в русском флоте было не так уж много, а режим секретности не позволял широко привлекать торговый флот, перевозить пехоту пришлось непосредственно на боевых кораблях Черноморского флота.

Любой военный корабль — это всегда набор компромиссов, и часто такой параметр, как обитаемость экипажа, приносится в жертву непосредственно боевым качествам. Естественно, в такой ситуации ещё несколько сотен лишних ртов помимо самой команды делали нахождение на борту просто невыносимым. Люди были набиты буквально как сельдь в бочке, хуже чем на невольничьих судах, перевозящих негров через океан. Там каждому человеку выделялось хотя бы полтора квадратных метра, у туляков не было и этого. Радовало только то, что в такой толкучке было не холодно — за бортом температура болталась в районе двух-трёх градусов выше нуля, и в ином случае вполне можно было бы неслабо околеть за время морского перехода.

Понятное дело, что полноценно управлять боевым парусником — ставить и убирать паруса, ходить галсами — в такой обстановке было просто невозможно, поэтому загруженные подобно Ноеву ковчегу линейные корабли были взяты паровыми «Фельдмаршалами» на буксир. По одному кораблю на фрегат, что давало возможность держать полный ход в 5–6 узлов. Или, переводя на время, означало, что всё путешествие продлится не меньше трёх суток. Если, конечно, никакого шторма случайно не приключится.

По счастью, с погодой повезло, и к месту назначения эскадра — три паровых фрегата, два парусно-винтовых корвета, пять линейных кораблей, три парусных фрегата и десяток разнокалиберных транспортников — вышла без особых приключений. Пара порванных буксировочных фалов, мелкая поломка машины одного из корветов, только месяцем ранее вступившего в строй, и сотни квадратных метров заблеванных палуб не в счёт. Это так — мелкие шероховатости.

Уже на подходе к Стамбулу генералов и старших офицеров собрали на флагмане флотилии фрегате «Фельдмаршал Шереметьев», где командир 4-го армейского корпуса генерал-лейтенант Остен-Сакен собственно и довёл до них поставленную задачу.

— Господа! — Дмитрий Ерофеевич, несмотря на несколько бледный от постоянной морской качки оттенок лица, выглядел подчёркнуто торжественно. Даже его усы, казалось, стояли вертикально вверх, подобно взявшим «на караул» гвардейцам. — Его императорское величество Николай Павлович доверил 4-му корпусу честь осуществить вековую мечту всех христиан и освободить Царьград от осман.

Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. На десяток секунд в кают-компании стало совсем тихо, настолько, что был слышен только мерный перестук работающей на холостом ходу машины да плеск бьющих в борт волн.

О том, что они отправляются не на увеселительную прогулку, было понятно давно, но большинство считало, что целью будет именно защита Стамбула от захвативших большую часть Малой Азии египтян. Во всяком случае, именно к такому выводу можно было прийти, изучив последние новости с полей дипломатических сражений, развернувшихся вокруг турецкой проблемы.

— Это что же, крест над Святой Софией вновь будет поднят, — пробормотал в полной тишине полковник Званцев, который слыл в 18-й Тульской самым глубоко погружённым в церковные дела. Офицер дёрнулся, как будто испугавшись собственных слов, а потом широко перекрестился. За ним повторило большинство собравшихся.

— Именно так, господа офицеры. Наша цель — высадиться в порту Царьграда и, не суетясь, взять под контроль город, не допустив в нём большой крови, пожаров, погромов и прочих непотребств.

— А турок возражать не будет, ваше превосходительство? — последовал резонный вопрос «из зала». — Там береговые батареи, флот? Не хотелось бы по зимней погоде купаться в морской водичке, так и отморозить себе можно чего-нибудь.

По кают-компании прокатился вал смешков, ошарашенные новостями офицеры немного пришли в себя.

— Турецкий султан самолично испросил у нашего императора военной помощи, поэтому береговые батареи стрелять по кораблям под Андреевским флагом не будут, — с улыбкой покачал головой Остен-Сакен. — Есть надежда, что получится высадиться без сопротивления со стороны турок, ну а когда наш корпус займёт порт, дворец, заблокирует армейские казармы и возьмёт под контроль другие точки согласно плану, протестовать уже будет поздно.

Ну а дальше генерал-лейтенант довёл до собравшихся офицеров достаточно простой, в общем-то, план предстоящей операции. В самом Царьграде должны были высадиться две пехотные — 18-я Тульская и 28-я Рязанская — плюс корпусная артиллерия. 11-я Воронежская дивизия вместе с сапёрными частями и половиной эскадры при этом по плану плыла дальше и брала под контроль Галлиполийский полуостров, запирающий вход в Мраморное море. Конная дивизия, входящая в 4-й корпус, осталась временно под Одессой просто потому, что перевозить несколько тысяч лошадей было просто не на чём.

— А как же мы, Дмитрий Ерофеевич, пролив-то запрём? — нахмурил брови генерал Сенцов, который рисковал пролететь мимо больших наград. Очевидно, что офицеры, участвующие в захвате Царьграда, получат целую тележку орденов и повышений по службе, а его, уже, казалось бы, на пороге пещеры Али-Бабы, отправляют неизвестно куда ещё и ставят задачу, которая пехотной дивизии была явно не по силам. — Батареи европейского берега мы возьмём, не думаю, что с этим будут проблемы. Но вот в специалистов, способных сходу использовать захваченные пушки, тем более больших калибров, у меня в дивизии просто нет. Аль из винтовок по кораблям палить прикажете?

— Не прикажу, — генерал-лейтенант явно был доволен тем, что сама поставленная задача занять турецкие батареи в проливах сомнений у Сенцова не вызвала. — Сейчас в Одессе грузят на корабли специально сформированный орудийный наряд большой мощности, ну и артиллеристов к нему с запасом. Хватит и на свои пушки, и турецкие занять.

— Это дело, — тут же обрадовался командир 11-й Воронежской дивизии. Глядишь, и ему наград отсыпят, коли получится какую турецкую лоханку на дно пустить.

Совещание в итоге продлилось недолго. Каждый командир получил подготовленную заранее карту с нанесёнными на неё пометками перво-, второ- и третьеочередных целей, были определены будущее место расположения штаба корпуса, розданы актуальные шифровальные таблицы — несмотря на то, что шанс перехвата и тем более прочтения некого написанного на русском языке донесения в турецком городе был ускользающе мал, готовились всё равно к любой неприятности — а также проведено короткое обсуждение того, что делать, если планы вдруг пойдут наперекосяк. Начнут стрелять турецкие батареи, найдётся вдруг боеспособный отряд в городе, который сможет контратаковать русских раньше времени, или гражданское население начнёт бузить… Последнее было наиболее вероятным и наиболее опасным. Всё же в Стамбуле в эти времена около шестисот тысяч человек, а если брать ближайшую округу, то, наверное, целый миллион. Немалая сила сама по себе.

— И последнее, — Остен-Сакен обвёл глазами офицеров. — Главное — не упустить султана. Как запахнет жареным, он, вероятно, попытается сбежать. Если у него, не дай Бог, получится, он сможет переправиться на азиатский берег и прибиться к каким-нибудь англичанам… Вместо молниеносной операции по захвату проливов Россия может получить долгую тяжёлую войну. Думаю, не нужно объяснять, что нам на ордена рассчитывать в таком случае не придётся…

3 января 1837 года русские корабли впервые вошли в Босфорский пролив парадным ордером, без каких-либо досмотров или любимых местными чиновниками бюрократических проволочек. Наоборот, с береговых батарей холостыми выстрелами салютовали пришедшим «на выручку» русским, надеясь, что уж теперь столица будет в безопасности и никакие египтяне Стамбулу будут уже не страшны.

На русских же кораблях настроение было совсем не праздничное. Напряжение, с которым моряки вглядывались в нависающие над водной лентой пролива высокие берега, казалось, можно было резать ножом. И неудивительно: узкий пролив сам по себе — идеальная ловушка. Окажется дальний выход в Мраморное море заблокированным, начнут с холмов палить турецкие батареи — придётся самым пошлым образом выбрасываться на берег, поскольку с такой дистанции даже обычные тяжелые чугунные ядра будут прошивать борта кораблей едва ли не на вылет. А учитывая забитые десантом нижние палубы, тут уже ни сбежать, ни ответным огнём огрызнуться, такая мясорубка получится, что не хочется даже представлять. Страх и ужас, в общем.

Но нет, никто по русским кораблям стрелять не стал. Караван беспрепятственно миновал узости, и вот уже по правому борту показалась столица некогда Сиятельной, а нынче изрядно потускневшей Порты.

Согласно плану, корабли, перевозящие 18-ю Тульскую, должны были швартоваться в порту Янекапи, во внешней части разросшегося за века города. Тулякам предстояло занимать левый берег Золотого Рога, поэтому, когда корабли с 28-й Рязанской начали отворачивать вправо, готовясь швартоваться у дворцовых причалов на правом берегу Золотого Рога, напротив старого города, на уходящих дальше кораблях их проводили только внимательными взглядами. Кто-то крестился, кто-то вполголоса чертыхался. Кто-то просто молчал.

Впрочем, уже спустя двадцать минут и дивизии генерал-майора Шванка пришло время покидать свои временные деревянные вместилища и выползать на свежий воздух. Воздух на берегу Босфора и правда был свежим, зато погода радовала. Казалось, они всего за две недели переместились из зимы — в Туле в конце декабря температура стабильно держалась в районе минус десяти градусов — в самую настоящую весну. На берегу Мраморного моря вовсю светило солнце, а термометр показывал честные семь градусов тепла. Зеленела трава, шелестели листьями совершенно не собиравшиеся желтеть на зиму деревья и кусты, и даже пахло совсем по-другому. Одуряющий контраст.

Едва борта кораблей поравнялись с причалами, были сброшены трапы, и на берег хлынула волна немного ошалевшей от трёхдневного плавания пехоты.

— Одоевский! — принялся командовать Шванк, едва его нога ступила на твёрдую, не раскачивающуюся поверхность. — На тебе порт. В первую очередь нужно выгрузить хотя бы четверку пушек и картечные заряды. На узких улицах она будет куда эффективнее, чем фугасы.

Всё было расписано заранее: кто в какой последовательности выгружается и какие части города занимает, что, с другой стороны, совсем не отменяло желания генерала проконтролировать процесс и не допустить обычного армейского бардака.

Полностью исключить накладки, естественно, всё равно не получилось. И высадка началась не совсем в том порядке, в каком планировалось, и пару орудий в спешке утопили совершенно армейским способом, а причалы, в умах командиров способные вместить в себя бесконечное количество людей и снаряжения, очень быстро заполнились, из-за чего темп разгрузки резко снизился.

Опомнились турки только через два часа. Сначала на причал прибыл какой-то портовый чиновник, безмерно удивлённый высадкой десанта. Поскольку изначально речь шла только о приходе кораблей для контроля проливов, насчёт пехоты никаких договорённостей не было. Русские при этом никакой агрессии не проявляли, поэтому и на объявление войны всё происходящее было похоже мало.

Полковник Одоевский, чьи солдаты меж тем потихоньку рассредоточивались по территории порта и к которому собственно обратился важный турок, банальным образом «упал на дурочку». Типа — я не я, и корова не моя. Есть приказ передислоцироваться в Стамбул для защиты местного населения, а кто это согласовывал, когда, зачем — ищите командиров и разбирайтесь с ними, а у меня приказ. Где командиры? Вестимо где — в Санкт-Петербурге.

Закончилась эта благостная неопределённость с первым же выстрелом. Кто шмальнул первым, неизвестно, не сохранила этого факта история. Может, турок какой излишне бдительный попался, не пожелавший пропускать толпу вооружённых гяуров, свободно шастающих по улицам города, может, у кого-то из русских нервы сдали… Да и не важно это, если честно.

Ну а дальше на улицах древнего города развернулся натуральный ад. Как это часто бывает, известие о вошедших в город русских солдатах распространилось со скоростью лесного пожара, и паника тут же охватила сразу всех. Часть жителей схватилась за оружие и попыталась отбить нападение, что сразу привело к большой крови. На узких улицах залпы скорострельных русских винтовок выкашивали турок десятками и сотнями, а где не справлялось ручное оружие — вступала артиллерия, и тогда места становилось мало вообще всем.

При этом какого-то скоординированного и организованного сопротивления защитники оказать просто не могли, ещё в октябре буквально все оставшиеся у султана резервы были переправлены на азиатский берег Босфора для того, чтобы не допустить выхода египтян к столице. В Стамбуле же осталось едва ли несколько сотен самой сомнительной ценности бойцов без тяжёлого вооружения. Всякие старики и инвалиды, вооружённые древними, помнящими, кажется, ещё времена Сулеймана Великолепного, карамультуками.

Набранная с бору по сосенке армия в 40 тысяч человек как раз в этот момент маневрировала около Измита, «сдерживая» наступление Ибрагим-паши. Почему в кавычках? Очень просто: наследник египетского престола и не собирался брать Стамбул на копьё, а лишь отрабатывал свою часть договорённости по разделу Османского государства на троих. И взятие русскими столицы должно было поставить в этом деле жирную точку.

Часть горожан принялась хвататься за имущество и пытаться сбежать из города, другая, наоборот, — решила, что пришло наилучшее время, чтобы хорошенько пограбить, свести старые счёты и отомстить за вековые обиды. Именно для недопущения резни христианского населения часть десантированных ранее бойцов была в первую очередь отправлена на защиту армянских и греческих кварталов Царьграда. Да и в принципе христиане составляли около половины населения города, поэтому допускать откровенных бесчинств русские не собирались.

Повезло ещё в том, что город был сплошь каменный и не так сильно опасался большого огня, в противном случае, в этот январский день он выгорел бы дотла. То тут, то там поднимались чадящие столбы чёрного дыма, и никто не торопился их тушить, каждый был занят делами куда более важными и срочными. Кто-то делил власть, кто-то имущество, а кто-то и жизнь…

Если тулякам со взятием районов Балат, Фатих, Саматья, а также главных расположенных на этом берегу христианских святынь — включая Святую Софию — в целом повезло, то вот прорваться во дворец Топкапы оказалось несколько труднее. Его обороняла гвардия, да и местные мусульмане как-то сами с началом большого шухера стали стекаться сюда. То ли чтобы защитить своего лидера от неверных, то ли в надежде, наоборот, эту самую защиту получить самим. Так или иначе, когда передовые роты 69-го Рязанского пехотного полка достигли разбитого перед дворцом парка, все прилегающие улицы оказались достаточно плотно забиты возбуждёнными горожанами. Попытка разогнать их несколькими залпами успеха не возымела: турки, не считаясь с потерями, бросились на своих обидчиков и даже сумели нанести рязанцам существенные потери. Несколько отбившихся от основных сил взводов, оказавшихся запертыми на тесных улочках турецкой столицы, в итоге были буквально разорваны жаждущими чужой крови османами.

Действия в городе осложнялись ещё и тем, что тут практически не было безопасного тыла. Зачищать каждый дом не было ни времени, ни сил, а без этого в любой момент там, где, казалось, противника уже нет, и ты сам туда-сюда прошёл четыре раза, могла показаться очередная банда мародёров или просто прилететь порция свинца из окна. Чтобы пальнуть в спину захватчику, много ума не надо, а пуля от этого менее смертельной не становится.

— Батарею Семёнова ко дворцу, — раздражённо скомандовал недовольный задержкой и незапланированными потерями генерал. — Патронов не жалеть, кто хотел сбежать — уже сбежали, остались только те, кто готов там и умереть. И лучше пусть они, чем мы.

Опасность потери темпа в таком деле была очевидна и не нуждалась в объяснении. Сумей турки прийти в себя и полноценно сорганизоваться — задавят числом, несмотря на потери.

На то, чтобы разогнать собравшихся защитников дворца, понадобилось ровно десять пушечных выстрелов, после чего частью оглушённые, а частью просто перепуганные до безумия люди — те, кто смог пережить обстрел, конечно же, — бросились прочь. А поскольку дворец находился на оконечности своеобразного полуострова и был с трёх сторон окружён водой — с четвёртой находились весьма злые русские — многие рванули прямо в воду, надеясь доплыть до спасительного азиатского берега. Двухкилометровый пролив с учётом ещё и достаточно сильного течения удалось преодолеть немногим.

В итоге прорваться ко дворцу рязанцы смогли только сильно во второй половине дня. Роскошные помещения султанской резиденции при этом уже явно успели обнести самые предприимчивые жители города, которые с подходом русских солдат тоже сделали ноги.

По пустым коридорам Топкапы только ветер гулял, а помещения несли на себе следы недавнего разгрома, то тут, то там валялись мёртвые тела. Частью это были дворцовые слуги, частью султанские гвардейцы, но больше всего — явно случайных, пожелавших немного поживиться людей. Но хуже всего было то, что самого султана во дворце не было, и никто не мог сказать, в какой момент он успел улизнуть. Выжил он вообще или упокоился на дне пролива.

Бои в городе продолжались целых пять дней и закончились только с подходом подкреплений с «большой земли», перекинувших на берег Босфора ещё несколько гвардейских полков, перевезённых в зону проливов во второй волне. Вернее, в третьей — второй волной в Дарданеллы была доставлена тяжёлая артиллерия и ещё кое-что для контроля этого водного пути.

Российские войска потеряли при взятии города всего около девятисот человек убитыми и порядка полутора тысяч ранеными. Среди мирного населения жертв было куда больше. Как бы не на два порядка. Естественно, в основном пострадала мусульманская часть города, хотя и среди греков с армянами тоже были погибшие. Турки же, несмотря на все заверения захватчиков в том, что никакого насилия не предполагается, стали активно убегать из Царьграда. Буквально все лодки, баркасы и даже плоты, которые были в наличии у живущих по берегам пролива людей, пошли в дело, а за возможность переправиться на азиатский берег в какой-то момент натурально платили золотом. Ещё недавно люди бежали с того берега на этот, а теперь поток развернулся на сто восемьдесят градусов, такая вот ирония историческая. Русские этому процессу не препятствовали, поскольку глобально им мусульмане в Царьграде были не нужны, и их самостоятельное бегство в итоге было наиболее простым и удобным решением.

Казалось, несмотря на пропажу султана — его никто не видел среди живых, но и тела не находили, — что на этом тщательно подготовленная авантюра и закончится, однако, как оказалось в дальнейшем, на этом всё только начиналось.

Глава 2

После взятия Царьграда события понеслись вскачь с просто ошеломляющей скоростью.

Едва получив телеграмму об успехе на юге, я бросил все, схватил в охапку наследника и рванул с максимальной скоростью в Одессу, чтобы лично поприсутствовать на первой службе во вновь ставшей православным храмом Святой Софии. Так сказать, прибить щит к вратам Царьграда.

Двое суток на поезде, еще двое на специально ждущем меня в порту «Фельдмаршале» — и вот я уже спускаюсь на берег бывшей столицы Византийской империи.

Первое впечатление было смешанным. В прошлой жизни мне в Стамбуле побывать довелось, и даже не раз, и контраст тут был гораздо более разительным, чем в том же Санкт-Петербурге. Не было тут еще мостов через Босфор, да и сам город в целом был сильно меньше того, что я помнил из будущего. Раз эдак в двадцать. А если учитывать уменьшившееся за эти две недели в полтора раза население, то как бы не в тридцать. Впрочем, переброшенные сюда русские войска некоторым образом компенсировали убыль в жителях. Особенно в визуальном плане: горожане еще не отошли морально от стремительного изменения власти и предпочитали отсиживаться по домам, поэтому казалось, что солдат на улице больше, чем гражданских.

— Здравия желаю, ваше императорское величество! — На берегу меня уже встречал целый комитет в составе генералов, местного духовенства и каких-то «лучших людей» то ли греческой, то ли армянской, то ли вообще еврейской национальности.

— Без чинов, Дмитрий Ерофеевич, нет времени, — я протянул ладонь для рукопожатия, которую генерал пожал с видимым удовольствием. Для Остен-Сакена эти две недели явно выдались нелегкими, о чем прямо говорили глубокие темные круги у него под глазами. — Докладывайте обстановку, что происходит в городе.

— В городе спокойно, — принялся рассказывать генерал, — насколько это вообще возможно. Случаи мародерства и прочих непотребств пресекаются на месте максимально жестко. Есть проблемы с поставками продовольствия. Часть складов, расположенных в городе, сгорела, часть — разграблена, часть — просто непонятно, где находится: мусульманские хозяева сбежали, и спросить не с кого. Поставки из-за пределов города затруднены по понятным причинам, поэтому прошу изыскать возможность подвоза зерна из России.

С падением Стамбула и исчезновением султана на территории турецких ранее Балкан должен был начаться полнейший бедлам. Я занимать эту весьма неспокойную территорию не собирался — и даром такого не надо — а границу собирался прочертить примерно по той линии, которая существовала в XX веке. Так, чтобы контролировать весь берег Мраморного моря. Впрочем, пока даже на это войск решительно не хватало, и мы контролировали только пригороды Стамбула примерно до Чаталджи, а также весь Галиполийский полуостров. Основная часть армии же была занята в других местах.

Одновременно с началом Босфорской операции сформированная из трех — 2-го, 7-го пехотных и 9-го кавалерийского — корпусов Дунайская армия пересекла границу, начала занимать территорию Молдавского княжества, которое должно было войти в состав империи. Плюс началось движение на юг. Я собирался как минимум «откусить» кусок территории в излучине Дуная — тут основное население составляли мусульмане турецкого и крымско-татарского происхождения, которых предполагалось выселить и заменить на русских крестьян — вместе с Констанцей, а как максимум отжать себе сухопутный коридор вдоль побережья Черного моря в зону проливов. Дабы вообще не переживать за безопасность внутри Черного моря.

Ну и на Кавказе Ермолов тоже двинул войска вдоль побережья с целью взять Батуми и Трапезунд, а также помочь свободолюбивому армянскому народу в обретении собственного независимого государства.

Плюс нужно было держать серьезные силы против Австрии. На всякий случай, чтобы дурные мысли молодому австрийскому императору в голову не лезли.

— Хлебом Царьград обеспечим, — я кивнул, генералу предлагая продолжать мысль. — Запасы есть. Что-то еще?

— Еще большой проблемой начинает становиться поток турецких беженцев, исходящих из Румелии, — мы шли вдоль строя солдат по древним камням, которым может быть больше лет, чем Москве, и от этой мысли непроизвольно на загривке поднималась шерсть. — Через Мраморное море переправляться им чаще всего не на чем, вот и пытаются как-то прорваться к Босфору, чтобы уже тут пересечь пролив. Пока таких бедолаг немного, но чувствую — скоро станет куда больше.

Естественно, с обрушением султанской власти, веками притесняемые христиане, живущие под гнетом полумесяца, тут же вспомнили старые обиды и принялись сводить счеты с живущими рядом мусульманами. Кое-где это уже принимало форму натуральной резни — мусульмане, впрочем, тоже не были мальчиками для битья и отвечали христианам той же монетой. Во многом именно поэтому я не хотел сейчас лезть на Балканы — чтобы не запачкаться самому. Прибытка никакого, а в любом случае останешься со всех сторон крайним.

— Пропускайте на азиатский берег всех желающих. Всех выпускать, никого не впускать обратно. Чем меньше турок останется на европейском берегу, тем нам всем будет проще. Нужно будет с моряками обсудить, может, у них найдутся лишние средства для перевоза людей.

Кое-что удалось захватить в самом Царьграде, поскольку в Египет ушел не весь турецкий флот. У причалов было захвачено три фрегата, пара бригов и куча всякой мелочи, ценность которой еще предстояло определить. Для этого нужно было выписать из России моряков, однако на это просто не хватало транспортных возможностей, и так загруженных до предела, так что пока бывшие турецкие корабли стояли без экипажей.

— А в целом настроение солдат приподнятое, все в восторге от столь быстрой и убедительной виктории!

— Хорошо, Дмитрий Ерофеевич, устраивать большие церемонии с награждениями времени пока нет, однако я от вас жду списки отличившихся. Прошу тут не скупиться, дело и впрямь вышло небывало удачное. Ну и вас поздравляю полным генералом и кавалером ордена Святого Георгия 2-й степени.

Забегая немного вперед, после всех последовавших за взятием Царьграда событий уже в 1839 году Остен-Сакен получил еще и почетное прозвание «Царьградский», что поставило его на одну ступень с Суворовым, Потемкиным, Орловым и тем же Ермоловым. Не факт, что Дмитрий Ерофеевич был действительно столь уж великим полководцем, скорее просто оказался в нужное время в нужном месте, однако и не наградить его тоже было просто нельзя. Слишком уж велик был масштаб события. Впрочем, до этого было еще далеко, а пока нужно было заниматься текущими делами.

Следующие несколько дней были заняты организационной суетой, в которой, если быть совсем честным, мое присутствие скорее мешало, чем помогало. Генералы и так прекрасно понимали поставленные перед ними задачи, ну а то, что над ними нависает монарх, заставляло их только излишне нервничать и постоянно оглядываться на высокое начальство.

Однако это был вопрос политический, поэтому приходилось терпеть. 2 февраля в Святой Софии впервые за четыреста лет была проведена православная служба. Провел ее специально приехавший из Москвы русский патриарх, что тут же сняло все вопросы насчет старшинства православных иерархов ортодоксальной ветви христианства. Отдавать Святую Софию — минареты за десять дней по-быстрому разобрали, обойдясь без членовредительства, я их еще потом куда-нибудь в Казань отправлю — в руки Константинопольского патриарха я, естественно, не собирался. Более того, был план по постепенной замене на константинопольской кафедре греков русскими монахами.

Был когда-то на Руси период, когда всех епископов присылали исключительно из Византии, а теперь вот стрелочка повернулась на 180 градусов.

Крест над Святой Софией мне был важен в первую очередь в идеологическом смысле. Захват Царьграда вызвал небывалый патриотический подъем в обществе, если бы в эти времена проводили социологические опросы, я уверен, что рейтинг моего одобрения вплотную приблизился бы к стопроцентному.

Патриотический угар был настолько силен, что порой аж перехлестывал через край: впервые количество добровольцев оказалось больше, чем план по призыву. И это с учетом перевода второ- и третьелинейных корпусов на штаты военного времени, а также призыва недавно сформированного губернского ополчения. В моменте русская армия выросла до почти миллиона штыков.

Доходило до того, что сбегать «в армию» пытались даже молодые девицы, вдохновившись недавно опубликованной книгой о «кавалерист-девице» Дуровой. Таких мы скопом отправляли на курсы сестер милосердия, благо за прошедшие двадцать лет преподавательские кадры были подготовлены с запасом, так что получилось вместить всех желающих.

Неприятности, однако, пришли с вполне ожидаемой стороны.

— Таким образом мы считаем недопустимой оккупацию Константинополя войсками Российской империи, — английский посланник был преисполнен собственного достоинства, считая, что имеет на руках самую сильную карту и может диктовать условия. — Правительство сера Роберта Пиля от имени королевы Виктории, а также французский император Карл X настаивают на проведении мирной конференции с участием всех заинтересованных европейских стран, которая бы определила дальнейшую судьбу Константинополя, Проливов и всей Османской империи.

— Царьграда, — перебил я англичанина самым бесцеремонным образом. Вообще-то хотелось его просто пристрелить, однако приходилось держать себя в руках.

— Что, ваше императорское величество? — Сбился с мысли дипломат.

— Согласно манифесту от 22 января сего года, город, в котором мы сейчас находимся, называется Царьградом. Как говорится, отныне и вовек, — последнюю фразу я произнес на русском, однако уверен, что и англичанин, и француз меня прекрасно поняли.

— Кхм… Да, — англичанин, несмотря на мелькнувшее в глазах недовольство столь откровенным издевательством, сумел удержать себя в руках и продолжил мысль. — А также предварительное согласие получено из Вены и из Неаполя.

Спустя месяц после захвата проливов султан Абдул-Меджид неожиданно и весьма неприятно для нас всплыл в Измире, куда как раз пришла английская эскадра с Мальты в составе 4 линейных парусников и 6 разнокалиберных парусно-винтовых фрегатов. Хуже того, имелись сведения, что в Средиземноморье — пока еще сугубо второстепенный для англичан театр, где они имели только две серьезных военно-морских базы — из метрополии направлен еще один отряд из восьми линейных кораблей, из которых три были переделаны под паровую машину. Плюс какая-то мелочь, которая в сумме вполне могла быть просто сильнее, чем весь Черноморский флот России. А ведь были еще и французы, не говоря уже про всяких неаполитанцев с австрияками.

Возвращение султана из небытия изрядно приободрило турок, они даже смогли нанести занявшим уже чуть ли не всю Малую Азию египтянам пару уколов. Пока на сугубо второстепенных направлениях, однако было понятно, что списали мы осман еще слишком рано.

— Мы рассмотрим предложение о созыве конгресса и дадим на него ответ, — коротко ответил я. Соглашаться на этот цирк с заранее расписанным сценарием я не собирался, пока просто хотел потянуть время. Оно работало на нас, с каждым днем русские войска надежнее укреплялись в проливах, а в европейской части бывшей Османской империи, меж тем, оставалось все меньше готовых воевать за султана войск. Еще полгода потерпеть в таком ключе — и хрен нас отсюда кто вообще сможет сковырнуть. — Кроме того, нас интересует представительство на конгрессе от новопровозглашенных государств Балканского полуострова. Участие Греции, Болгарии, Сербии, Черногории и Валахии предполагается?

С осколками Османской империи на Балканском полуострове все было сложно. Причем сложно по-разному.

Проще всего было с Молдавским княжеством, которое тихо-мирно вошло в состав Российской империи на правах Ясской губернии. Не то чтобы эти территории были нам сильно нужны, но упереться границей на участке в 300 километров в Карпатские горы было выгодно с военной точки зрения. Плюс за последние двадцать лет эти земли были хорошо освоены русскими купцами, так что присоединение выглядело шагом максимально логичным и прошло без особого сопротивления со стороны местных. Понятное дело, часть местечковых элит была не в восторге от потери власти, зато большинство крестьян, которые разом получили волю и равные с русскими собратьями права, были просто счастливы. В общем, Румынии в этом варианте истории теперь точно не будет.

Более-менее понятная ситуация была в Валахии, где владетелем сидел назначенный еще после войны 1821 года Александр Гика. Это был вполне вменяемый правитель с достаточно прогрессивными взглядами на общественные и социальные процессы, который постепенно боролся с институтом личной зависимости крестьян — за что его не сильно любили собственные бояре — старался развивать производства в городах, а главное, относился сугубо положительно к Российской империи. Настолько, что, узнав о захвате Стамбула, в первую очередь принялся строчить телеграммы в Санкт-Петербург, пытаясь выяснить, насколько широки теперь будут его полномочия в качестве правителя княжества. Плюс хорошим моментом было то, что Александр Гика до сих пор в свои 40 лет не обзавелся женой и детьми, что давало возможность привязать его к России еще и династическими узами. В общем, насчет Валахии я совсем не беспокоился.

Также все отлично было у черногорского митрополита, который и ранее зависел от Стамбула более чем номинально. Он дважды приезжал в Санкт-Петербург и даже второй раз участвовал в выборах главы церкви как архиерей, относящий себя к московскому патриархату. Петр II, узнав о захвате Стамбула, развил бурную деятельность и с помощью верной гвардии — содержавшейся на русские деньги и возглавляемой русскими же офицерами — сумел лихим наскоком овладеть городом Бар и обеспечить таким образом себе выход к морю. В целом власть митрополита была крепка, и сомнений в том, что он сможет выплыть в бушующем водовороте судьбоносных событий, особо не было.

Сложнее было в Греции, где до этого при османах у власти сидел «совет тринадцати», шестерых из которых выбирали сами греки, шестерых назначал Стамбул, а одного, по договоренности от 1828 года, которая завершила войну на Пелопоннесе, назначали из Санкт-Петербурга. Естественно, в январе 1837 года шестеро советников султанской квоты мгновенно лишились должностей — причем трое вместе с головой, — а греки объявили независимость и начали собирать армию, чтобы отвоевывать населенные соплеменниками земли. При этом, что забавно, Греция была провозглашена королевством, однако вопрос выбора монарха эллины отложили на потом, сочтя освободительную войну более приоритетным делом.

Проблема была в том, что, когда мы продавливали эту систему, у нас был кандидат в «правители Греции», коим как бы формально был глава совета. Им с 1828 по 1831 год был бывший министр иностранных дел России Иоан Каподистрия, который к Санкт-Петербургу был настроен максимально лояльно, что нас, естественно, полностью устраивало. Вот только он неожиданно умер в 1831 году в возрасте всего 55 лет, чем изрядно спутал нам планы. Преемником Иоана стал его младший брат Август, который таких теплых чувств к России совсем не имел. Более того, как выходец с острова Корфу, где за двадцать лет сильно поменялся состав населения, он ко мне лично имел совершенно определенные претензии. Младший Каподистрия начал проталкивать интересы вовремя подсуетившихся французов, что опять же понравилось далеко не всем в совете.

Короче говоря, Греция, несмотря на свои военные амбиции, полностью консолидироваться не смогла, и можно было предположить, что там рано или поздно рванет.

Весело было в Сербии, куда австрияки, посмотрев на Россию, решили ввести войска и под шумок откусить себе еще кусочек землицы. Мнение сербов при этом никто не спрашивал. Милош Обренович, правивший в Сербском княжестве уже 20 лет, все это время ориентировался во внешней политике на Австрию, считая ее лучшим вариантом, нежели Османская империя. Это предопределило проникновение в Сербию австрийского капитала и определенное культурное влияние северного соседа. Последнее, впрочем, затронуло только верхушку княжества, на низовом уровне сербы остались верны православию и ориентации на Санкт-Петербург.

Появление же в конце января на границах княжества австрийского оккупационного корпуса привело к попытке переворота, максимально жестко задавленной Обреновичем. Его, впрочем, это не спасло, австриякам вассалы были не нужны, поэтому Сербское княжество было объявлено еще одной провинцией Австрийской империи без всякого намека на автономию. Последнее привело в будущем к настоящей партизанской войне, в которой сербы за триста лет османского владычества изрядно поднаторели. В общем, спокойствия в тех краях в ближайшее время не ожидалось.

Сложнее всего ситуация — если не брать населенную по большей части мусульманами Албанию, где вообще творились страх и ужас — была ситуация в Болгарии. Собственно, как такового государства Болгария пока не существовало, и его появление было далеко не предопределено. В отличие от Сербии, Валахии, Греции и Черногории, болгары своей автономии не имели, а территория, населенная этим народом, была включена в Румелийский эйялет на общих основаниях. Более того, не имели болгары и церковной автономии и даже собственного епископа, вокруг которого можно было бы сплотиться. Про культуру и национальное образование при османах и говорить было нечего, отдельные вспышки не в счет.

В итоге, когда болгарам представилась возможность обрести собственное государство, оказалось, что власть взять просто некому. Не было достаточно уважаемых представителей, способных сплотить вокруг себя хоть кого-то, не говоря уже про реальное большинство. Чем все это закончится, было непонятно, пока же на момент середины февраля 1837 года на обширной территории от Мраморного моря на юге до Дуная на севере и от Черного моря на востоке до Косово поля на западе развернулось натуральное анархическое безвластие, сдобренное кровавыми стычками мусульман и христиан, результат которых предсказать было просто невозможно.

— Ни Лондон, ни Париж не признают объявление независимости вышеобозначенными вами территориальными образованиями, ваше императорское величество, — от постной рожи англичанина могло скиснуть молоко на кухне. — Поэтому говорить о приглашении их представителей на конгресс некоторым образом преждевременно, однако возможно мы сможем найти точки соприкосновения, и тогда они, вероятно, смогут полноценно войти в перечень цивилизованных государств.

Такой тонкий-тонкий намек, что признание их Россией — как, возможно, и сама Россия — цивилизованным государством права быть не дает.

— Не думаю, что нас может интересовать мнение Лондона на этот счет. Российская империя всегда занимала позицию покровителя всех православных народов, поэтому уверен, что с данной проблемой мы справимся сами.

— И все же мы надеемся на ваше благоразумие и способность уладить возникшие противоречия исключительно дипломатическим путем. В противном случае Великобритания оставляет за собой право применять силу.

— Это ультиматум? — Я удивленно вздернул бровь. — Или, может, это объявление войны?

— Нет, ваше императорское величество, пока нет, — англичанин покачал головой. — Наоборот. Лишь выражение надежды на то, что до войны не дойдет.

— В таком случае можете быть свободным. Я вас более не задерживаю. Вот вам а не Царьград, — я дождался, пока послы покинут помещение, и ткнул им в спину понятный всем русским людям жест. Сделать это в лицо все же не позволило воспитание и надежда на то, что все как-то получится уладить, не доводя до горячей фазы.

В воздухе ощутимо запахло порохом…

Интерлюдия 2

— Плывут сволочи, как есть плывут! Ваше благородие, неужели все ж решились англичане?

Младший подофицер Сидоров поправил сползшую на бок стальную каску и повернулся к ротному. Судя по напряженному лицу офицера, тот тоже до последнего не верил, что островитяне всё же решатся идти на прорыв.

— Занять места по боевому расписанию, — вместо ответа последовала команда, тут же оглашенная личному составу роты младшим подофером, исполняющим обязанности заместителя ротного. Вообще-то это была полноценно офицерская должность, которую подофер — именно так в армии очень быстро сократили излишне длинного «подофицера» — занимать не должен был, но ротных субалтернов в армии хронически не хватало — а по мобилизации так и вовсе, — поэтому приходилось обходиться тем, что есть.

Услышав приказ, солдаты тут же повскакивали и бросились занимать места в вырытых заблаговременно окопах чуть поодаль и ниже по склону от береговой батареи, которую рота должна была прикрывать. Их полк был растянут тонкой цепочкой вдоль берега пролива и предназначался не столько для отражения возможного десанта, — в этом месте высаживать десант было крайне неудобно по причине резкого подъема, начинавшегося почти у самой кромки воды, — сколько для того чтобы вылавливать упавших в воду своих моряков, буде такие приключаться, и брать в плен чужих. Тем не менее позиция была подготовлена со всем тщанием, так как будто им завтра нужно было отражать атаки полноценной вражеской армии.

— Я пойду проверю ребят, ваше благородие. — Алексей дождался кивка своего ротного и тоже направился вниз по склону. Скоро тут должно было стать очень громко и крайне небезопасно. Будут палить пушки свои и чужие, и здоровый инстинкт самосохранения говорил о том, что в окопе — сколько они намучались, ковыряя тяжелую каменистую турецкую землю — будет куда как сподручнее, чем рядом с открытой земляной батареей. Пусть даже обустроенной немного в глубине берега, благо дальность стрельбы орудий это позволяла.

— Присмотри там за репортером этим, не дай Бог, что-то с ним случится, нам всем такого пистона вставят, закачаешься, — уже в спину уходящему подофицеру крикнул ротный.

Это было еще одно невиданное ранее в войсках нововведение. Чуть ли не при каждом полку теперь обретался представитель какой-нибудь газеты, тщательно — но с оглядкой на присматривающих жандармов — записывающий боевой путь, а также просто интересные события, случающиеся в действующей армии. Эти заметки «с фронта», разбавленные еще и фотоматериалами — не слишком высокого качества, все же техника этих лет не позволяла делать хорошие снимки при естественном освещении — быстро стали в России жутко популярными. Никогда еще идущая где-то там война не была так близка к обычному среднему обывателю. Такое освещение способствовало росту патриотизма и повышало доверие гражданских к армии и правительству, так что и отношение командования было соответствующим.

Идущие под полуспущенными парусами кильватерной колонной английские линкоры выглядели более чем солидно. Островитяне пригнали к Дарданеллам силу, с которой куцему Черноморскому флоту справиться в иной ситуации было бы просто невозможно, отсюда и наглость, с которой лаймы перли вперед. Флот из двадцати трех кораблей, из которых только линейных стопушечников насчитывало семь штук, вызывал как минимум уважение.

Задумка британцев была проста как угол дома. Проскочить как можно быстрее узости, где их могут достать береговые батареи, и вырваться в Мраморное море. В случае же если бы им преградил путь русский флот, то островитяне ничтоже сумняшеся приняли бы бой, поскольку по весу залпа превосходили своих визави как бы не в два раза. Да, они сильно проигрывали в скорости и манёвренности винтовым «Фельдмаршалам», вот только в узостях пролива как раз эти качества не имели никакого значения. А вот возможность всадить в упор пару дюжин пудовых бомб — аргумент более чем серьезный.

На высокой мачте сигнального поста, специально установленного у створа пролива, взметнулось большое полотнище в бело-красную шахматную клетку. «Восьмерка», или в соответствии с международным флажным сигналом сообщение: «ваш курс ведет к опасности». Вероятно, англичане и сами понимали, что нарываются, однако было решено выписать им последнее предупреждение. Естественно, колонна кораблей никак на это флажное сообщение не отреагировала. Не для того лорды перегоняли корабли из метрополии, чтобы теперь бегать от драки.

Пролив Дарданеллы имеет сложную форму. На входе — если считать с западной стороны — он имеет ширину в четыре километра, после чего плавно расширяется почти до восьми, а потом сужается в самом узком месте до полутора.

Изначально турецкие батареи, расположенные на обоих берегах пролива, могли худо-бедно контролировать даже четырехкилометровый створ, однако англичане, пользуясь тем, что русские азиатский берег так и не заняли, прошли южнее, чувствуя себя в полной безопасности. Проблемы у них начались только когда они достигли узостей.

Первым в колонне под флагом адмирала Кордингтона шел 120-пушечный «Агамемнон». Когда он поравнялся с батареей, которую прикрывала рота фельдфебеля Сидорова, одно из русских орудий дало выстрел по курсу корабля. Столб воды, поднявшийся на расстоянии двухсот метров, стал тем самым триггером, запустившим всю последующую цепочку событий.

Вместо того чтобы послушаться и убраться восвояси, англичане начали палить в ответ. Сначала борт «Агамемнона», а потом и следующей за ним «Калькутты» окутался белесым пороховым дымом, и в сторону берега полетели несколько десятков чугунных ядер, не нанесших, впрочем, русским никакого ущерба. Батарея находилась на холме, а корабельные станины были просто не предназначены, чтобы задирать ствол под таким углом. Одновременно корабли начали поднимать паруса и ускоряться, желая проскочить опасный участок как можно быстрее.

Посчитав все происходящее официальным объявлением войны, палить начали в ответ и русские пушки. К сожалению, несмотря на долгую работу и вложенные деньги, довести до ума дуплекс из пятидюймовой пушки и шестидюймовой гаубицы специалисты Воткинского завода к началу 1837 года так и не успели. Попытка тупо масштабировать уже стоящие на вооружении орудия меньших калибров провалилась, и так достаточно капризный поршневой затвор с увеличением нагрузки просто клинил и отказывался работать, плюс скорость износа ствола выходила просто чудовищной, несмотря на все ухищрения. Гаубица, ресурс которой рассчитан на сотню выстрелов, — это курам насмех. В итоге в войну Россия входила, имея на вооружении современные орудия только двух калибров — 88-мм пушку и 107-мм гаубицу. Именно они и стояли сейчас на батареях Дарданелл. Были, правда, еще старые турецкие бронзовые дульнозарядные дуры, но учитывая их скорострельность…

Артиллеристы принялись палить из всех стволов по идущим третьим в колонне «Тайгеру». Быстро нащупав цель, благо расстояние было для новых пушек вполне рабочее — полтора примерно километра, — пушкари перешли с чугунных болванок на начиненные пироксилином гранаты.

Такое угощение линкору понравилось гораздо меньше. Граната, снаряжённая 800 граммами пироксилина, при попадании в полуметровой толщины дубовый борт корабля отрывала от него целые куски. Пусть сквозного пробития с первого выстрела добиться и не получалось, однако некий недостаток мощности — лить тонкостенные снаряды производственники пока не умели, что накладывало ограничение на массу «начинки» — с лихвой компенсировался феерической по местным представлениям скорострельностью. В отличие от монструозных бомбических орудий, установленных на английских кораблях и способных выдавать один выстрел в две-три минуты, новые русские казнозарядные пушки способны были класть снаряд за снарядом в десять раз быстрее. В зависимости от качества подготовки расчета, конечно. Батарея в восемь орудий на минуту выпускала в сторону противника в среднем 20 снарядов, и вот такая математика англичанам уже явно не понравилась.

— Бабах! — Снаряд попадает в борт, во все стороны летят щепки. Еще несколько штук одновременно поднимают вокруг корабля фонтаны из воды и осколков.

— Бабах! — Дымное облачко вспухает на юте корабля, снося штурвал и вместе со стоящими на мостике офицерами. Линкор теряет управление и закладывает циркуляцию в сторону европейского берега.

— Бабах! — И третья мачта переламывается пополам, после чего красиво падает на палубу, снося попутно весь такелаж и катапультируя несколько возившихся с парусами матросов прямиком за борт.

— Бабах! — Несколько стоящих открыто на верхней палубе 24-фунтовок взрывом срывает с креплений и бросает на стоящих рядом коллег, калеча прислугу и мешая работе команды.

Всего за семь минут — и примерно 120–140 снарядов, — в течение которых «Тайгер» проходил мимо русской батареи, красавец линкор превратился в тлеющую от взрывов развалину. Расход снарядов был просто ужасающий — теоретически всего за несколько минут батарея выплевывала в сторону врага половину собственного боекомплекта, в любом ином случае подобная стрельба на грани технической способности орудий была просто невозможна. Армия на марше просто не может подвозить такое количество выстрелов, чтобы насытить бездонные глотки новых орудий, так или иначе пришлось бы экономить. Но именно здесь и сейчас, когда на батарею заранее, предвидя возможный прорыв англичан, завезли сразу несколько сотен гранат, пушкари отрывались на все деньги, показывая, что не зря артиллерию называют «Богом войны».

(Фото из Лондонского военно-морского музея, где представлены реальные эмблемы кораблей британского ВМФ)

Это, впрочем, не смутило англичан — как говорится: «у короля много», а то, что русские позволили пройти вперед флагману и его первому мателоту, явно показывает нехватку у них пушек. Было бы их достаточно — расстреляли бы всех, а значит нужно только стиснуть зубы, добавить парусов и попробовать проскочить опасное место как можно быстрее.

Тут, правда, течение из Мраморного моря в Эгейское играло против англичан, в самом узком месте оно достигало аж пяти узлов, но когда такие мелочи смущали наследников Дрейка и Нельсона?

Отличный, с какой стороны, план, вот только он совсем не учитывал выставленные в самом узком месте пролива мины. Герметично запаянные жестяные бочонки с двумя пудами пироксилина и максимально чуткими химическими детонаторами каждый. Четыре линии мин, заякоренных в шахматном порядке на расстоянии двадцати метров друг от друга, так чтобы если корабль проскакивал мину на первой линии, обязательно бы наткнулся на второй. Всего ни много ни мало для перекрытия четырехсотметрового фарватера потребовалось почти сотня морских мин. О совокупной стоимости их производства не стоит даже вспоминать, она была велика, но конечно не настолько, сколь был велик потенциальный урон от их применения. Один стодвадцатипушечный линейный парусный корабль водоизмещением под пять тысяч тонн стоил примерно три миллиона рублей. Или четыреста тысяч фунтов стерлингов. На этом фоне стоимость одной морской мины в шесть тысяч целковых совершенно терялась.

Тем временем мимо батареи успело проскочить уже четыре корабля, а под сосредоточенный огонь попал идущий ранее — до выпадения из линии «Тайгера» — шестым 100-пушечный «Трафальгар». Этому дубовому исполину повезло еще меньше, он был постарше своего неудачливого предшественника, набор за пятнадцать лет активного плавания успел поизноситься, да и изначально борта этого линкора были потоньше, чем у «Тайгера».

Первые несколько снарядов легли мимо, осыпая корабль осколками и поливая водой, однако потом пошла сплошная череда попаданий. Первый снаряд достаточно безобидно оторвал стремящийся вдаль форштевень, заодно убив двоих матросов из обслуги погонных 24-фунтовок. Второй угодил в борт, но не взорвался — к сожалению, взрыватели, несмотря на отработанность технологии, всё равно давали частые осечки, — третий угодил прямо в открытый орудийный порт второго гондека, вызвав вторичную детонацию подготовленных к стрельбе пороховых зарядов. Теоретически каждый картуз должен был храниться в отдельном пенале и доставаться оттуда непосредственно при перезарядке, однако, как часто случается на практике, техникой безопасности регулярно пренебрегали.

Английский флот уже тридцать лет не участвовал в больших морских войнах и со времен Трафальгарского сражения изрядно подрастерял в силе. Нет, кораблей у «Владычицы морей» — впрочем, этот титул пока за островом еще не закрепился окончательно — было, что у дурака фантиков. Если брать линкоры 2-го и 3-го ранга от 60 до 85 орудий, то только их количество было около семи десятков. Конечно, далеко не все из них представляли собой реальную боевую силу, однако даже само число подавляло. Плюс два десятка перворанговых кораблей, десятки фрегатов и сотни кораблей поменьше… Вот только опыт, его можно получить только на войне, и, вероятно, служи «пороховая обезьяна» по имени Сэм Пирсон при том же Нельсоне, он бы не стал доставать заранее из пеналов эти два чертовых картуза.

А так вторичной детонацией из борта линкора вырвало целый кусок площадью восемь квадратных метров, что с одной стороны не смертельно — до ватерлинии пробоина не доставала — но все же и приятного в таких приключениях тоже мало. Про то, что взрывом убило и покалечило обслугу сразу нескольких ближайших орудий — минус три десятка человек в сумме — и говорить нечего.

Следующие два метких снаряда взорвались на палубе, потом один достаточно безобидно еще раз рванул на обшивке, а когда казалось, что «Трафальгар» сейчас уже выйдет из зоны поражения береговых орудий — дульнозарядные турки тоже участвовали в обстреле, однако их результаты были гораздо скромнее — несколько 107-мм гранат удачно влетели в баковую часть корпуса, достав в итоге до крюйт-камеры. На месте линкора мгновенно вспух громадный огненный шар — вызвав тем самым совершенно противоположные эмоции на берегу и на других кораблях прорывающейся Дарданеллами эскадры — мгновенно поглотивший корабль. Во все стороны полетели обломки дерева, горящие куски просмоленных канатов и парусины. Две неравные части бывшего корабля тут же повалились на воду и начали быстро тонуть, забирая с собой на дно пролива обожжённых и оглушённых моряков.

Тем временем на берегу тоже происходили интересные события. Экипаж потерявшего управляемость «Тайгера» — 750 душ на момент выхода эскадры из ставшего главной базой подскока для английского флота Измира — по большей части не пострадал и сдаваться без боя не собирался. Англичан можно было не любить, но вот от хорошей драки они точно никогда не бегали.

Едва днище корабля заскрежетало о каменистое дно южной оконечности Галлиполийского полуострова, с бортов тут же вниз полетели канаты и штормтрапы, после чего прямо в воду начали ссыпаться немного смущённые неудачным течением операции, но оттого только еще более злые матросы. Они по большей части были вооружены короткими абордажными тесаками и короткоствольными пистолетами, удобными для быстротечной и ожесточенной абордажной схватки. Длинноствольного оружия почти не наблюдалось, а офицеры были вооружены английской модификацией «Бульдога», что, впрочем, мало как могло повлиять на исход дальнейших событий.

— Залп! — Пронеслась над траншеей команда присоединившегося к своим подчиненным ротного. Полторы сотни винтовок выплюнули в сторону противника рой свинца, подвесив над позицией облачко дыма, тут же отнесенного в сторону свежим морским бризом. — Огонь по способности!

Двести метров для винтовки Маркова — самая рабочая дистанция, на которой более-менее тренированный боец уверенно попадал в ростовую мишень тремя выстрелами из четырех. Конечно, не в боевой обстановке, однако в данном конкретном случае ситуация мало чем отличалась от учений. Разве что фигурки в прицеле не стояли фанерными истуканами, а активно пытались добраться до засевшей на склоне холма пехотной роты. Впрочем, шансов у англичан было не так уж и много. Даже если учесть, что далеко не все солдаты были большими мастерами в стрельбе, да и первый настоящий бой давал о себе знать, заставляя сердце биться часто-часто, а руки немного подрагивать от впрыснутого в кровь адреналина, в силу вступала простая статистика.

Чтобы спрыгнуть с борта корабля, добраться до берега, а потом взобраться на пятидесятиметровый каменистый холм, при этом пытаясь уклониться от свистящего вокруг свинца, нужно минуты полторы. При теоретической скорострельности русской винтовки в 7 выстрелов в минуту за это время солдаты успеют сделать около тысячи выстрелов. Если к этому прибавить то, что шесть сотен англичан атаковали не в едином порыве, а несколько растянулись в процессе покидания корабля, и не самое подходящее их вооружение, то шансов выбить русскую пехотную роту с занимаемой позиции у них практически не было.

Большая часть моряков с «Тайгера» бесславно полегла под пулями, несколько десятков все же смогли приблизиться вплотную и были забросаны ручными гранатами. Немногие способные соображать быстро, залегли меж камней и потом, когда угар скоротечной стычки спал, начали потихоньку сдаваться. Из 750 моряков в живых впоследствии оставалось меньше двух сотен.

Потери русских в этом коротком деле составили всего восемь человек убитыми — в том числе двое осколками собственных гранат — да полтора десятка легко раненных. Ну и журналист столичный от вида крови проблевался, растеряв всю былую воинственность, но этот момент в анналы истории в итоге не попал.

Одновременно с кровавыми событиями на берегу второй акт драмы под названием «Дарданельский прорыв» — это словосочетание еще долго потом было в английском флоте нарицательным, обозначая глупую, самонадеянную и плохо подготовленную затею — подошел к своей кульминации. «Агамемнон» достиг наконец минной банки и, проскочив без проблем первые две линии, на третьей наконец налетел на ждущий его под водой привет.

Два пуда пироксилина — это много. Взрывчатку, испытывая некий пиетет перед английскими линкорами и не имея лишнего большого корабля чтобы испытать заряд в натуре, взяли с запасом. Такое количество вполне могло бы потопить и куда более совершенный корабль вдвое большего водоизмещения. «Агамемнону» же просто оторвало борт. Напрочь.

Едва осел вставший выше мачт фонтан воды, как всем любопытным зрителям открылся прекрасный вид на внутренности «четырехэтажного» линкора, скрытые ранее за полуметровой дубовой обшивкой. Впрочем, долго любоваться потрохами парусника не довелось, поскольку влекомый набранной ранее инерцией он почти сразу наскочил другим бортом на мину четвертой линии, после чего стремительно ушел под воду.

Это была настолько необычная гибель корабля, что на идущей за «Агамемноном» «Калькутте» просто не успели понять, что произошло. Вот был перед тобой флагман, которого даже не слишком сильно обстреливали береговые батареи, и вот он уже развалился на куски и утонул, оставив на поверхности лишь немногих уцелевших матросов и какие-то деревянные обломки.

Единственное, что успели сделать на «Калькутте» — это принять вправо, чтобы не протаранить форштевнем тонущие остатки флагманского линкора. Это было вполне очевидное, простое и неправильное решение: «Калькутта» напоролась носом на мину на первой же линии заграждения. Подводным взрывом доски днища буквально вдавило внутрь корабля, сминая внутренности, круша конструкционные элементы и убивая находящихся по ту сторону обшивки моряков.

Лишившийся носа корабль на скорости буквально въехал в воду, зачерпнув ее пробоиной как совком, что в каком-то смысле сыграло даже за англичан. Во всяком случае, резко потерявший ход корабль до третьей линии мин не дополз, что позволило части команды спастись вплавь.

Уже понимая, что «Калькутта» — не жилец, в воду начали прыгать матросы и, цепляясь за деревянные обломки, грести в сторону азиатского берега.

Видя незавидную участь своих товарищей, на четвертом корабле ордера — 98-пушечном «Дредноуте» под вымпелом младшего флагмана контр-адмирала Пирса — видимо решили, что на сегодня для них хватит, и, резко переложив руль, приняли к повороту направо, закладывая крутую циркуляцию в сторону азиатского берега. Одновременно с этим над кораблем взвились сигнальные флаги, сообщающие мателотам о том, что адмирал Пирс принимает на себя командование и приказывает разворачиваться на обратный курс.

Чего такое решение стоило молодому адмиралу, получившему сей чин только годом ранее и считавшемуся одним из наиболее перспективных морских офицеров империи, сложно даже представить. Понятное дело, что главным неудачником в любом случае останется ушедший на дно вместе с «Агамемноном» Кордингтон, но и младшему флагману данная конфузия вполне могла стоить карьеры. С другой стороны, решение он принял совершенно верное — на той стороне пролива англичан ждал весь Черноморский флот в составе семи линкоров и десятка фрегатов, так что даже если бы кто-то сумел прорваться сквозь минную банку, — а скорее всего кто-то бы смог — ничего хорошего его все равно не ожидало.

Впрочем, отпускать англичан из расставленной ловушки так просто, ценой потери всего четырех кораблей русские не собирались. Увидев начало разворота колонны, в дело включились остальные молчавшие до этого — и тщательно замаскированные до поры до времени — орудия, коих было существенно больше, чем полторы работавших до этого батареи.

Изначально предполагалось, что островитяне проявят большую настойчивость, и часть кораблей все же сможет прорваться в Мраморное море, а батареи были припасены дабы в нужный момент обрезать хвост колонны. Теперь же, когда стало понятно, что британцы идти на убой не желают, была отдана команда стрелять из всех орудий.

В результате еще два корабля — 84-пушечная однотипная с «Калькуттой» «Азия» и 74-пушечный «Уорспайт» — были разобраны на запчасти беглым огнем русских 88-ми и 107-миллиметровок. Еще два корабля, в том числе вышеупомянутый уже «Дредноут», хоть и получили достаточно тяжелые повреждения, однако смогли улизнуть. Остальная, растянувшаяся на пару километров, колонна кораблей в дело вступить фактически не успела и обошлась просто испугом. Ловушка захлопнулась, не сумев ухватить ту самую жирную добычу, на которую ее ставили изначально…

В общей же сложности буквально за сорок минут боя — можно ли это назвать боем — англичане лишились сразу шести линейных кораблей, что было крупнейшим морским поражением Великобритании со времен битвы у Бичи-Хед в 1690 году, когда они совместно с голландцами потеряли 16 линейных кораблей, а противостоящие им французы — ни одного. Выбросившийся на берег «Тайгер» впоследствии был отремонтирован и введен в состав Черноморского флота России. По давней традиции ему как первому захваченному русским флотом английскому кораблю для сохранения памяти о минувших победах было оставлено старое имя.

Неудачный Дарданельский прорыв имел под собой и более далеко идущие последствия.

Он означал начало полномасштабной войны между Россией и Великобританией, поскольку островитяне прощать такие оплеухи были просто не готовы. Не для того они чуть ли не тридцать лет воевали с Наполеоном, дожимая его несмотря на все поражения, чтобы просто так отказаться от наработанной до этого репутации.

Ну и смена первого лорда адмиралтейства на этом фоне выглядела более чем логичной, хоть и не слишком выдающейся новостью.

Адмирала же Пирса, которому по справедливости на родине нужно было ставить серебряный памятник во весь рост за спасение флота, — там, в Дарданеллах, вся эскадра могла пойти на дно до последнего вымпела, не скомандуй он отступление — тихо сплавили в отставку, где он и спился в течение нескольких следующих лет.

Глава 3

Буквы перед глазами разбегались подобно тараканам из-под тапка. Мерный перестук колес поезда убаюкивал и напрочь выбивал из рабочего настроения. Я бросил взгляд в окно. Где-то там, в темноте, пролетала мимо вагонов тульская земля, издревле славная своими оружейниками. Последние сейчас, по причине начавшейся войны, были переведены на круглосуточную работу. Несмотря на всю подготовку последних лет, как обычно, в самый неудачный момент начали вылезать всяческие косяки, большие и малые, которые теперь приходилось закрывать в авральном порядке.

Не люблю аврал!

— Проводник, чаю! — выдал я сакраментальную фразу, понятную в этом времени только мне.

— Может, коньяку? — предложил сидящий с книгой на диване салон-вагона Александр. Его я подобрал в Одессе, и теперь в столицу мы с ним двигали вдвоем. Не сказать, что от императора на пенсии была реально какая-то практическая польза в данной ситуации, но кое-каким весом в высшем обществе Петербурга он все же обладал. Лишним такая поддержка уж точно не будет.

Я на секунду задумался над предложением брата и отрицательно покачал головой. Не то чтобы я всерьез рассчитывал закончить разбор отчета железнодорожного ведомства за первое полугодие именно этим вечером, однако утром будет стоянка в Москве, и нужно выглядеть перед ликующими — как же, покоритель Царьграда приехал — подданными бодрячком. А годы уже не те, чтобы вечером заливаться алкоголем, а утром на первую пару… Впрочем, это немного из другой оперы.

События меж тем после Дарданелльской бойни развивались своим чередом. В первые несколько дней вообще не последовало никакой реакции, — уже постфактум мы узнали о срочной и достаточно логичной после такого провала перетряске военно-морского командования в Лондоне, — островитяне были настолько шокированы полученной оплеухой, что даже формальное объявление войны затянулось чуть ли не на неделю.

Англичан я не боялся. Плохо, конечно, в первую очередь с точки зрения нарушения нашей морской торговли, которое било по кошельку, однако реально ничего британцы сделать нам не смогут. Просто нет точек приложения их морской мощи, — на Тихом океане мы и вовсе сильнее были, — а сухопутная, достаточно компактная 150-тысячная армия, размазанная тонким слоем по всему миру, глобально никак соперничать с армией России была не способна.

На море, кстати, нам было чем ответить островитянам. Соломбальские верфи в мае передали флоту первый парусно-винтовой двухтысячетонный фрегат-рейдер «Варяг», предназначенный для прерывания торговли в океане. Парусное вооружение позволяло ему свободно путешествовать в открытом море, а паровая машина — накоротке уходить от любого преследователя. Это был первый корабль серии, еще четыре штуки в строй должны были войти уже в следующем, 1838 и начале 1839 года. Вот тогда британцам станет совсем весело, посмотрим, кто у кого больше крови выпьет.

Вынужденно наступила оперативная пауза. Мы закреплялись в проливах, укреплялись по северному берегу Мраморного моря, переправили две пехотные дивизии на Вифинский полуостров, который в любом случае не собирались оставлять туркам, начали укрепляться в районе Измита. На Кавказе Ермолов без особого сопротивления сумел взять Батуми, а потом, при поддержке Черноморского флота, — морякам все равно делать было особо нечего, бойня в проливах глобально на расклад сил не повлияла, и Средиземное море все также контролировалось противником — овладел Трапезундом. Одновременно начался политический процесс формирования Армянского княжества, границы которого пока были точно не определены. Собственно, с ним вообще пока было вопросов больше, чем ответов, однако сама идея мне нравилась, так что работа в выбранном направлении потихоньку двигалась. Пока армянами командовал сам генерал Бебутов, ну а выбор непосредственно князя на Эриванский трон был отложен на «после войны».

Вышла совершенно глупая и парадоксальная ситуация. После реформы вся русская армия была нацелена на возможность максимально быстрых действий от начала войны. Пока те же турки или австрияки потихоньку проводили бы мобилизацию, пополняли бы дивизии до штата военного времени, наши корпуса первой линии уже могли наступать и громить неприятеля по частям. И что же на практике вышло? Войну нам англичане объявили 19 апреля, и до начала лета никаких практических шагов в военном плане практически не предпринималось. Мы даже полноценную мобилизацию объявлять не стали: не торопясь пополнили корпуса до штатов военного времени и даже губернское ополчение временно распустили обратно. Просто смысла в его содержании под ружьем не было. Почти полтора месяца война имела форму блокады на море, но с ней мы сделать фактически ничего не могли.

— А это у тебя что? — Александр меж тем, от скуки прикончивший вторую порцию янтарного напитка и теперь слонявшийся без дела по вагону, наткнулся на стопку отпечатанных листов формата А2, завернутых в упаковочную бумагу и перетянутых шпагатом.

— Плакаты военные, вернее эскизы, — я дождался, пока мне поставят на стол заказанный чай вместе с малиновым вареньем, и добавил, — посмотри, интересно твое мнение.

Брат дернул за конец шпагата, развернул упаковочную бумагу и принялся перебирать стопку. Задание на подготовку агитационных материалов я дал своим художникам, как только стало понятно, что от большой войны не отвертеться. Заодно идей им подкинул, честно утянутых из будущего. На непривыкшие к тотальной всеобъемлющей пропаганде мозги местных людей плакаты типа «Родина-мать зовет» производили глубочайшее впечатление.

Вообще же художники в основном напирали на освобождение Царьграда и аллегорично изображали тянущиеся к нему руки островитян — предателей веры, которые вновь желают вернуть христианские святыни магометанам.

— А это к чему? — бывший император повернул в мою сторону плакат, на котором мужчина прикладывал палец к губам с подписью «Не болтай!». От краев экрана на него были направлены вражеские — это было понятно по их уродливости — уши.

— Это чтобы наши секреты на ту сторону канала не утекали. А то, несмотря на все подписки и угрозы со стороны СИБ, любят наши генералы и чиновники языком потрепать в неподходящей компании, — я задумчиво почесал отросшую за день щетину на шее, перед Москвой нужно было позвать цирюльника и побриться. — Хотя нет, вру. Министров, глав департаментов, в общем, класса до четвертого примерно мы уже болтать отучили. Штрафами, а иногда увольнением и даже каторгой. А вот те, кто пониже…

Я безнадежно махнул рукой: научить весь легион российских госслужащих следить за языком — это была задача куда сложнее крестьянской реформы. Разве что расстреливать начать направо и налево, так ведь работать будет некому.

— Как-то все это… — Александр покачал головой, но продолжать мысль не стал. В его мироощущении даже император не мог приказать офицеру молчать: классическое «Душа — Богу, сердце — женщине, служба — Отчизне, честь — никому», и вот такие ограничения, с точки зрения Александра, были именно посягательством на офицерскую честь. При этом и чувство субординации было у него развито очень сильно, поэтому возражать впрямую императору он тоже не хотел.

— В жандармском управлении, — я сделал глоток чая и откинулся на спинку кресла, — есть дело на каждого офицера в армии. Там, в том числе, ставятся отметки о нежелательных контактах и других вещах, которые вроде бы как не бросаются в глаза, однако, на самом деле, имеют большое значение. Например, вот граф Дарем содержал салон в Петербурге, регулярно дававший великосветские приемы.

— Содержал, — усмехнулся Александр. Граф Дарем — посол Великобритании — был выслан из страны с началом боевых действий.

— Ну да, — кивнул я, принимая поправку, — содержал. Так вот, все посетители его салона каждый раз тщательно переписывались поименно. И в случае, ежели какой-то офицер, например, посещает такие мероприятия слишком часто, то для него автоматически закрывается путь наверх. Никаких официальных претензий со стороны жандармов или служебных взысканий. Просто новое звание ему не присвоят никогда. Ну разве что он совсем уж выдающийся подвиг совершит.

— Но ведь… — Александр явно был обескуражен такой постановкой вопроса, — это подло. И недостойно!

— Возможно, — я кивнул, — но зато я буду уверен, что никто из моих генералов не разделяет идеи господина Чаадаева о том, что русский народ — второй сорт. И не начнет передавать в Лондон секреты исключительно из желания выслужиться перед белым господином.

— И что? Как это спасет от подкупа? — резонно возразил Александр, — осел, груженый золотом, открывал и не такие двери.

— Вероятно, — согласился я, — однако это будет дороже и сложнее. Ах да, еще я буду уверен, что такие друзья англичан не придут ко мне однажды ночью с желанием поменять русского императора на кого-нибудь посговорчивее.

Это был удар, что называется, ниже пояса. Александр открыл было рот, но слов подобрать не смог, вместо этого пошел к бару и налил себе еще порцию коньяка. На этом разговор и увял сам собой.

Все резко изменилось 2 июня, когда войну России объявила Франция. Одновременно с этим австрийские войска начали наступление на Бухарест, явно давая нам понять, что собираются подмять под себя если не все Балканы, то как минимум существенную их часть.

Вступление в войну Франции стало для меня лично настоящим ударом. Я до последнего не верил, что французы с англичанами сумеют договориться о союзе. Все же это была совсем не та Франция, что в моей истории, совсем иные амбиции и свое мироощущение на политической карте планеты. Тем более что у Карла Х в стране и так было неспокойно, куда еще воевать. Однако тут, видимо, сыграло давно лелеемое в Париже желание реванша за 1812 год, тем более что в отличие от своего великого батюшки нынешний император французов похвастаться особыми военными успехами не мог. Даже заварушка в Алжире, и та спустя чуть ли не десять лет, была все еще далека от логического конца и на успех не тянула совершенно.

Ну и масштабная кампания по дезинформации… Мы аккуратно сливали в Париж данные о том, что достигли в разработке орудий нового поколения невиданных ранее успехов и вообще глобально преувеличивали свои достижения на этом поприще. Идея была в том, что Париж трезво оценит свои силы и поостережется ввязываться с нами в полноценный конфликт. Но нет, не получилось, возможно, мы где-то передавили, и французское правительство решило, что ждать смысла нет, нужно либо сейчас впрягаться, либо окончательно уходить на вторые роли в мировой политике. Ответ тут, собственно, выходил совсем очевидным.

Кроме того, как ни странно, по здравому размышлению, именно внутренние проблемы вполне могли толкнуть Карла на военную авантюру. В конце концов, мысль о необходимости маленькой победоносной войны для перекрытия собственных экономических и социальных проблем, она отнюдь не нова. Кто, правда, может считать, что война с Российской Империей будет «маленькой и победоносной»?

Ну а причина, по которой французы настолько осмелели, оказалась банальна — 12 июня по всей территории бывшего герцогства Варшавского вспыхнуло полноценное восстание. Воспользовавшись тем, что большая часть войск покинула места постоянной дислокации и выдвинулась к границам, поляки нанесли удар по Варшаве, основным городам привисленских губерний, военным складам и другим стратегическим целям, быстро добившись заметных успехов.

По сути, русская власть теперь держалась в бывшей Польше только в пределах некоторых городов, расположений дивизий и привисленских крепостей, таких как Модлин и Замостье. Общее число восставших оценивалось Главным Штабом примерно в 50 тысяч человек и постоянно росло за счет иностранных добровольцев и, собственно, местных поляков. При этом нужно отметить, что крестьянское население в основном отнеслось к восстанию достаточно пассивно, а вот мещане, шляхта — прореженная, но не добитая окончательно — и католическое священство в своей массе приветствовали восстание с полным восторгом.

Как все это могло произойти, почему СИБ прошляпила так давно ожидаемую эскалацию в Польше, и кто вообще во всем этом виноват, еще предстояло выяснить, однако было понятно, что без откровенного предательства не обошлось.

— Ты прав, — после длинной паузы задумчиво произнес Александр, — как обычно прав. И с Константином был прав, нельзя его было в Варшаве оставлять…

С Константином вообще произошла какая-то мутная история. Вместо того чтобы возглавить борьбу с вылезшими из-подполья инсургентами, он сначала самоустранился, а потом и вовсе выпустил прокламацию о необходимости реставрации польской государственности.

Не знаю, сам ли брат до этого додумался, было ли это обращение добровольным или сделанным под давлением, да и не важно это.

Важно то, что это был настоящий удар под дых воюющей с внешним врагом родине.

В военном, моральном, дипломатическом и идеологическом плане. После такого афронта мне даже из Берлина пришла недоумевающая телеграмма с вопросом о том, насколько я вообще могу контролировать своих подданных. С намеком, что Пруссия готова ввести в Польшу свои войска. За долю малую, естественно.

Что при этом творилось в западной прессе, и говорить не имеет смысла. Россию буквально смешали с дерьмом, а через австрийскую границу в Привисленский край полноводной рекой пошла помощь восставшим. Оружие, деньги, печатные материалы, добровольцы. Малый джентльменский набор юного бунтовщика.

— Будет урок на будущее, не стоит полагаться на лояльность родственников, — я только пожал плечами. Шанс подавить восстание в зародыше был упущен, и теперь в сторону Привисленского края из глубины России торопливо выдвигались отмобилизованные в течение весны части. — Только по той причине, что они родственники.

«Порадовали» греки. В течение весны они активно выбивали турок с юга балканского полуострова, успели взять города Ларисса и Салоники, и, казалось, никаких проблем с ними не будет. Граница между Грецией и российской землей была заранее определена по реке Марица, и чтобы ее достичь, эллинам нужно было еще дойти до Адрианополя. Тот, впрочем, в любом случае оставался по нашу сторону разделительной линии. А 27 мая в Афины наведался английский флот, сжег Пирей и высадил десант. Вместо того чтобы задать англичанам жару, греки быстро подняли лапки кверху и согласились принять Георга, графа Кембриджского, в качестве короля.

Семнадцатилетний Георг Вильям Фредрик Чарльз был внуком британского короля Георга III и двоюродным братом королевы Виктории. Сам по себе он ничего не представлял по причине молодости и почти мгновенно подписал указ о создании регентского совета, в который попали вельможи из Лондона.

Охренеть не встать! Одним точечным ударом британцы разрушили всю многолетнюю нашу игру вокруг греческой независимости. Понятное дело, что власть Георга I, хоть и признанного правящими кругами в Афинах в качестве греческого короля, была достаточно шаткой и держалась исключительно на английских штыках, а значит, в будущем его можно будет попробовать сбросить… Вот только именно здесь и сейчас это никак нам не помогало.

В целом ситуация складывалась аховая. Мы были на пороге войны со всей Европой — опять — и в том, что на этот раз получится выстоять, у меня были вполне обоснованные сомнения. Тем более что по дипломатическим каналам приходили весьма тревожные вести из Вены и из Неаполя.

Вроде как Австрия вполне может полноценно присоединиться к антирусскому альянсу и только торгуется за часть пирога, которая ей достанется. Ну а неаполитанский монарх и вовсе был достаточно ограничен в возможности политического маневра.

Российская армия к этому моменту была распределена таким образом. На Кавказе Ермолов имел около сорока тысяч штыков собственно русской армии, еще около восьми тысяч армянского ополчения.

В зоне проливов были сосредоточены три корпуса общей численностью в семьдесят тысяч человек, плюс тысячи четыре военных моряков. Тут за главного был получивший генерала от кавалерии и Георгия 2-й степени Остен-Сакен. Не то чтобы Дмитрий Ерофеевич был каким-то выдающимся стратегом, но и больших сражений на этом направлении пока не намечалось. Нужно было просто стоять и не пущать, на это его немецкой обстоятельности вполне хватало.

На Дунае, прикрывая Фокшанские ворота и перевалы Карпат, стояла еще одна армия, примерно той же численности, под командованием Паскевича. Русско-австрийскую границу держал фельдмаршал Каменский с четырьмя корпусами, из которых, правда, только один относился к первой линии.

Для подавления восстания в Привисленский край был назначен генерал Суворов — сын Александра Васильевича, — которому получилось выделить всего 130 тысяч штыков. Аркадий Александрович, получивший чин генерал-лейтенанта в 25 лет, откровенно говоря, военными талантами батюшки не блистал, поэтому, несмотря на прошедшие двадцать лет службы, полного генерала выслужить так и не смог. При этом полной бездарностью его назвать было тоже нельзя, и для борьбы с бунтовщиками он в целом подходил не хуже, чем любой другой генерал. Ну и, конечно, мне казалось забавным то, что Варшаву опять — спустя полвека — будет штурмовать генерал Суворов. Была в этом тонкая историческая ирония.

С Польшей, в принципе, все получилось достаточно паршиво. В мирное время я такому восстанию даже бы обрадовался, поскольку появлялся повод разобраться с местным национализмом раз и навсегда, но вот во время войны… Опять же не было у бунтовщиков каких-то реальных шансов против регулярной русской армии, их разгром был только вопросом времени, причем достаточно ограниченного. Но вот потерянное из-за восстания тыловое хозяйство Западного Военного Округа — это был действительно тяжелый удар. Запасы обмундирования, припасов, оружия, снарядов… Вот их в будущем могло очень крепко не хватать на более важных фронтах…

Еще один корпус прикрывал балтийское побережье, один — защищал столицу, и один стоял в Финляндии. Кое-какие части помельче оставались в глубине страны в качестве резерва, плюс тыловые подразделения, плюс имеющиеся в относительно быстром доступе иррегуляры из степных народов, толку от которых в современной войне было чуть. Миллион штыков и сабель, а уверенности в завтрашнем дне нет, хоть ты тресни, такой вот парадокс.

Получалось, что даже мобилизовав все силы — спустя два месяца после роспуска ополчение пришлось собирать заново — русская армия практически не имела лишних резервов. Нужно было решать вопрос о формировании новых полков и дивизий, чего делать, если честно, очень не хотелось, в первую очередь по экономическим соображениям. Да и лишнего — да что там лишнего, никакого, фактически — оружия на складах почти не осталось, чем эти новые полки вооружать, было решительно непонятно.

В общем, сложившаяся ситуация вынудила меня прервать полугодичный отпуск-командировку в Царьграде и вернуться в Санкт-Петербург. Все же, несмотря на очевидные преимущества телеграфа, некоторые вопросы можно было решить только лично.

Я большим глотком допил остывший уже чай, поставил на стол стакан в подстаканнике и поднялся с кресла, чтобы немного размять ноги. К сожалению, скорости на железной дороге в эти времена были далеко не выдающиеся, и даже литерный императорский поезд из Екатеринослава до Санкт-Петербурга следовал около двух суток.

В этот момент все и произошло. Раздался громкий взрыв — темнота за окнами полыхнула короткой, но яркой вспышкой, — поезд тряхнуло, полетели вперед незакрепленные предметы и детали интерьера.

Все происходит настолько быстро, что картинка перед глазами смазывается, мозг не успевает обрабатывать поступающую через глаза информацию, сознание успевает выхватывать только отдельные кадры. Единственная мысль в голове — «Бомба!!!» — мгновенно улетучивается, когда я, влекомый инерцией, перелетаю через письменный стол и впечатываюсь левым боком в удачно подвинувшийся к стене диван. Все равно что-то отчетливо хрустит — то ли кости, то ли деревянный каркас дивана — и руку простреливает болью.

По ушам бьет свист стравливаемого из локомотива пара и скрежет сминаемого металла. Вагон окончательно слетает с рельсов и, перекувыркнувшись — я падаю сначала на ставшую полом стену, прикладываясь затылком о дубовые облицовочные панели, а потом соскальзываю на потолок, пытаюсь за что-то зацепиться руками, но тщетно — съезжает с насыпи. Сверху меня накрывает тем самым диваном, который опять выступает в качестве спасителя. Рядом сыпятся стулья, кувыркается и разваливается на части массивный дубовый стол, с грохотом разлетается осколками ростовое зеркало, стоявшее ранее у дальней стены вагона.

В какой-то момент какофония звуков неожиданно стихает. Все, что могло упасть, уже упало, и все, что могло разбиться, уже разбилось. Сквозь ватную тишину в ушах слышны крики пострадавших, кто-то кричит от боли, кто-то явно матерится.

Я попытался пошевелиться, чтобы вылезти из-под груды наваленных сверху вещей, но это была явно плохая мысль. Руку вновь прострелило болью, а сознание начало уплывать.

Последнее, что я слышал, были крики о том, что нужно спасать императора, кто-то, кажется, начал пытаться забраться внутрь покореженного вагона, звеня при этом осколками оконного стекла и отчаянно матерясь. Впрочем, может, это были уже игры воображения, так или иначе, с мыслью о том, что крушение императорского поезда — это какая-то паршивая межмировая закономерность, я постепенно отключился.

Глава 4

Обратно в мир живых я возвращался с большим трудом. Сознание приходило обрывками, из которых сложить цельную картину происходящего вокруг было просто невозможно. Все сигналы от органов чувств с большим запасом перекрывала боль в руке, левом боку и голове. Меня точно куда-то несли, потом везли, сквозь туман пробивались чьи-то голоса, кажется встревоженные, но это не точно.

В себя я пришел уже лежа в своей постели в Михайловском замке, благо потолок своей спальни я способен распознать даже в таком состоянии. Пахло в комнате непривычно. Чем-то аптечным. Обычно в моей спальне пахло совсем по-другому.

Я аккуратно скосил глаза влево — при этом шевелить более крупными частями тела я не торопился, предчувствуя далеко не самые приятные ощущения — и обнаружил сидящую рядом на стуле молодую женщину в белом платье медицинской сестры. Сиделка, увлеченно читала какую-то книгу и обратила внимание на мои робкие движения далеко не сразу.

Тем не менее, едва женщина заметила, что я очнулся, как тут же вокруг началась суета. Появился какой-то неизвестный мужчина в очках и с козлиной бородкой на лице, судя по всему дежурный врач. Он стал меня слушать стетоскопом — производства Харьковского завода резинотехнических изделий, машинально отметил я знакомую конструкцию — потом пытался двигать мне руки и ноги, — только в этот момент я понял, что левая рука у меня «закована» в гипсовую повязку, — и наконец обратился непосредственно ко мне.

— Как вы себя чувствуете, ваше величество? Можете говорить?

— Могу, — попытался ответить я, но из пересохшей глотки вырвался только свистящий хрип. — Воды.

Воду мне принесли, после чего общение пошло более живо.

— В результате крушения поезда, ваше величество, у вас несколько сломанных ребер с левой стороны, сотрясение мозга и переломы левой плечевой кости. Кость мы собрали, — доктор развел руками, — однако есть вероятность повреждения сустава, и тогда, боюсь, подвижность руки полностью восстановить не получится. В остальном — постельный режим на ближайшие две недели, отдых, обильное питание, никакого алкоголя. Потом, когда снимем гипс — массажи и специальные упражнения для разработки конечности.

— Понятно, — я откинулся на подушки и закрыл глаза. Становиться инвалидом в сорок лет совсем не хотелось, а на местную медицину особых надежд не было. Нет, она, конечно, сделала огромный шаг вперед по сравнению с тем, что было тридцать лет назад, однако все еще оставалась на достаточно примитивном уровне. — А что с Александром?

— Хм… — Врач явно смутился, — прошу прощения, ваше величество, однако этого я вам сказать не могу. Доктор Ардент, как ваш лейб-медик, строго-настрого запретил сообщать вам любые новости о происходящем снаружи, боюсь, я не могу взять на себя ответственность и нарушить данное указание.

Понятно, что с братом все плохо. Если бы было хорошо, такую новость не запрещали бы озвучивать. Вот только насколько плохо…

— Я хочу видеть наследника. Как можно скорее.

— Его высочеству отправили сообщение о том, что вы очнулись, как только это произошло, — пожал плечами врач. — Он обещал прибыть, как только сможет. Цесаревич в связи со случившимся исполняет обязанности регента, поэтому…

— Понятно, — я машинально кивнул и тут же скривился от накатившей дурноты. Сотрясение давало о себе знать давящей со всех сторон головной болью, плывущими кругами перед глазами и тошнотой. — Война ждать не будет, даже если император слег в постель. Тем более ждать не будет.

В тот день ко мне больше никто и не пришел в итоге. Просто доктор накапал мне каких-то капель с пряным запахом, от которых я вскоре мягко провалился в сон. Учитывая мое состояние — далеко не худший вариант.

Зато уже на следующий день потихоньку начали пускать посетителей.

Первым пришел старший сын. Саша выглядел странно. Осунувшийся, с темными мешками под глазами и весь какой-то всклокоченный — как будто это он, а не я с поломанными костями, в постели уже который день лежит. Сердце тут же предательски заныло в ожидании дурных вестей.

— Что случилось?

— Мама! — Саша рухнул на стоящий рядом с кроватью стул и, явно с трудом сдерживая слезы, принялся рассказывать.

Оказалось, что атака на императорский поезд — а крушение произошло именно вследствие подрыва заложенной под железнодорожное полотно бомбы — была синхронизирована с еще одной акцией. На следующий день уже в Питере на кортеж, в котором ехал наследник, императрица и старшие дети, было совершено нападение. Под колеса кареты неизвестный террорист метнул бомбу, явно в надежде лишить страну еще и цесаревича, но не угадал с порядком передвижения. Бомба взорвалась под той каретой, в которой сидела Александра с Машей.

— Мама погибла, а Маше осколком раздробило кость правой ноги, — было видно, что слова даются сыну с большим трудом.

В общем, буквально за два дня императорская семья лишилась двух членов — Александр, как оказалось, погиб при крушении поезда — а еще двое получили тяжелые ранения.

— Кто? — мгновенно пересохшим горлом спросил я, — кто это сделал.

— Какой-то поляк, — сыну явно личность террориста была не слишком интересна. — Бенкендорф уже который день роет землю, мы объявили по всей стране военное положение. СИБовцы перетряхивают буквально всех, перекрыли дороги, идет поголовная проверка, но…

Понятно, что точно установить организатора, того, кто дергал за веревочки, в таких случаях практически невозможно. С другой стороны, и вариантов тут не много. Cui prodest — как говорили древние римляне. Кому выгодно? Так или иначе, нити будут тянуться либо в Лондон, либо в Париж. Не бывает таких совпадений, чтобы и война, и восстание в Польше, и покушение на императора, а также его семью совершенно случайно сошлись во времени в одной точке.

Я закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Сложно описать, что я чувствовал. Конечно, особой страсти между нами с Александрой уже давно не было — до двадцатилетия свадьбы мы, получается, не дотянули считаных дней. Да и с братом последние лет десять мы не были особо близки… Наверное, самое главное чувство, которое меня переполняло в тот момент, — это злость. Ярость в самом чистом виде. Жажда мести. Кто-то за все это непотребство должен был заплатить, и я был готов взять расчет по самой верхней планке.

Остальные же новости за прошедшие две недели, пока я валялся в сумеречном состоянии, были куда более ожидаемыми и местами даже приятными. Во-первых, система, несмотря на экстремальные условия и мою временную недееспособность, показала свою устойчивость. Никто не пытался устроить революцию, переворот или еще как-то перехватить у моей команды во главе с наследником власть. Министерства продолжали работать, Саша занял пост регента и продолжил исполнять обязанности монарха вместо меня. Государственный организм получил удар и сумел отреагировать на него даже без «гениальных» наставлений одного не в меру деятельного попаданца. СИБ, очевидно, провалилась по всем фронтам, однако это опять же не вызвало коллапс, люди Бенкендорфа адекватно отреагировали и начали активно исправлять ситуацию. Как минимум в тех моментах, где ее исправить в принципе было можно.

Во-вторых, не развалилась армия, и вообще боевые действия продолжались своим чередом. Главным военным событием стало морское сражение между балтийским флотом и отправленной англичанами сюда эскадрой под командой адмирала Уильяма Паркера.

На этот раз англичане решили продемонстрировать всю свою морскую мощь и привели в Балтийское море эскадру из двух десятков линейных кораблей, среди которых были четыре новейших парусно-винтовых 100-пушечника. В отличие от нас, англичане решили не брезговать переделкой парусных линкоров под паровую машину, — их можно понять, списывать безвозвратно такое количество еще недавно первоклассных боевых единиц было просто жалко — хотя, надо признать, процесс этот шел у них не слишком быстро. С изрядным скрипом, откровенно говоря.

Теоретически эскадра Паркера была сильнее всего нашего Балтийского флота, чем англичане беззастенчиво воспользовались, последовательно — и демонстративно — разгромив укрепления Ревеля и Свеаборга и высадив десант на Аландские острова. По-хорошему, русским кораблям стоило бы на эти провокации не вестись и в открытый бой не вступать, но, учитывая контекст, Лазарев просто не мог не принять брошенный вызов. Его бы просто не поняли.

В итоге бой вышел неоднозначным. Попытка завязать правильное линейное сражение в связи с меньшим количеством кораблей — во всем Балтфлоте линкоров было всего 9 штук — ожидаемо провалилась, однако во второй фазе боя отлично показали себя винтовые фрегаты, вооруженные новой артиллерией. Избавившись от необходимости прикрывать своих больших и неповоротливых товарищей, свора «фельдмаршалов» изрядно покуражилась над англичанами. Имея лучший ход и заметно более дальнобойные орудия, фрегаты сумели под занавес сражения у Аландских островов потопить аж пять вражеских кораблей. А от полного уничтожения британцев спас лишь слишком маленький боезапас «фельдмаршалов» и наступившая ночь.

В результате сражения мы потеряли шесть парусных линейных кораблей и два фрегата — один в самом начале боя, а на втором вышла из строя машина, и его англичане просто разорвали, подойдя на пистолетную дистанцию. Плюс кое-какую мелочь из фрегатов и бригов, плюс один корвет типа «Б». Островитяне же потеряли семь линейных кораблей, из которых три были парусно-винтовыми линкорами, что в итоге давало право говорить обеим сторонам о своей победе, а по факту это была ничья с привкусом поражения, скажем так, «по очкам». С другой стороны, поле боя осталось за нами, а адмирал Паркер был вынужден забрать десантные силы с Аландов и увести оставшиеся корабли из Балтийского моря, напоследок разрушив нашу базу — и подпалив находящиеся там весьма немаленькие угольные запасы — на острове Рюген. Просто потому, что оставшиеся у него корабли были серьезно потрепаны — 84-пушечный «Монарх» в итоге до островов не добрался и просто затонул по дороге, доведя счет потерь до восьми вымпелов, а 80-пушечный «Кэмбридж» был вынужден интернироваться в Дании, чтобы не повторить судьбу своего собрата — а чинить их на Балтике британцам было негде.

Отдельной славой покрыл себя линейный корабль «Ростислав». Не молодой уже по меркам деревянного парусного флота корабль, вооруженный 94 орудиями, во всем проигрывал своему 120-пушечному английскому визави. Тем более что англичане уже вовсю переводили свой флот на бомбические орудия, а мы, сделав ставку на казнозарядки, в описываемый момент остались со старыми еще середины 1820-х годов стальными бабахами.

В общем, командир «Ростислава» капитан 1 ранга Петр Фомич Мессер в середине боя, лишившись хода из-за потери мачты и будучи атакованным в рукопашную одновременно двумя английскими линкорами, приказал попросту рвануть крюйт-камеру. Корабль при этом погиб вместе с большей частью экипажа, однако одновременно забрал с собой на тот свет — или правильнее сказать на дно — обе английские посудины. «Пистолет Казарского» в этом мире не случился, зато случился «последний аргумент Мессера» — выражение с подачи газетчиков надолго вошло в повседневный обиход, обозначая отчаянное и вынужденное внешними обстоятельствами решение. Забегая немного вперед, в 1863 году на воду был спущен корабль «Память Ростислава», названный в честь героического предка ушедшей к тому времени в прошлое парусной эпохи.

В любом случае, недопущение британского флота к столице империи иначе как успехом назвать сложно. Можно сказать, что Балтийский флот — на котором мы всю дорогу экономили как могли, если честно — со своей главной задачей на этот раз справился. Злые языки, правда, говорили, что англичане ушли только из-за приближения холодов, Балтийское море в эти времена замерзает чуть ли не до широты Кенигсберга, и делать тут зимой решительно нечего. Кроме того, стратегически Россия все так же оставалась в морской блокаде, совокупные силы Англии и Франции в разы превосходили российские, и о выходе в открытый океан с Балтики и с Черного моря оставалось только мечтать.

Ну и, конечно, не было сомнений, что в следующем году вражеский флот повторит попытку. К английским кораблям вполне могут добавиться французские, а вот у нас уже на подобное Аландскому сражение просто не хватит сил. Физически. Останется только отсиживаться за минными банками да наблюдать за разорением собственного побережья. Впрочем, это были проблемы будущих периодов, о них можно было подумать немного опосля.

В остальных местах особых изменений не было. Суворов потихоньку давил восставших, оттесняя их в сторону Варшавы. Поляки огрызались, пытались пакостить, но в полномасштабное сражение с регулярными войсками вступать не торопились.

Австрияки захватили-таки Бухарест, при этом валашский владетель Александр Гика сумел сбежать, прихватив с собой казну, свежеизготовленные государственные регалии, и теперь сидел в Измаиле, ожидая, чем закончится балканский кризис. Вместе с ним к русским границам отступила и немногочисленная валашская армия, которая один-на-один с австрияками тягаться не могла, но и складывать оружие тоже пока не торопилась.

На севере объявилась еще одна английская — вернее, на этот раз англо-французская для разнообразия — эскадра и принялась разорять и так не слишком обжитые места в районе Соловецкого монастыря. Там у нас была пара канонерок и одна батарея новых 107-мм орудий, так что я ожидал в скором времени оттуда хорошие новости. С другой стороны, даже в самом худшем случае никакого прока для себя, кроме морального удовлетворения, наши враги на севере добыть все равно были неспособны. Просто по причине дикости и малоосвоенности тех мест.

А на юге сводная англо-французская эскадра приходила к Александрии. Египетский флот сражения не принял, укрывшись в бухте, поэтому союзники постреляли по городу, в ответ получили несколько залпов от прикрывающих столицу Египта береговых батарей и убрались прочь. Сил на высадку десанта у них не было, а без этого обстрел с моря имел мало смысла. Несколько разрушенных сараев и десяток пострадавших гражданских серьезным аргументом для египетского шаха, очевидно, не были.

Вроде бы были какие-то столкновения на Тихом океане, но подробности до столицы пока не дошли.

Полноценное совещание у постели — врачи мне все так же не давали вставать — собралось только через три дня. Я уже немного пришел в себя и мог уделять рабочим вопросам не двадцать минут, а хотя бы пару часов в день, не боясь вновь выпасть в осадок с выматывающей головной болью. Ребра и рука, правда, болели все также, но думать это мешало гораздо меньше.

— По донесениям наших людей из Вены, Меттерних все же сумел дожать Фердинанда. Это так же подтверждается перемещением армии на север Чехии, ближе к границам Пруссии, — Бенкендорф выглядел как побитая собака. Понятно, что основная вина за провал лежала на нем, как на главе спецслужбы, однако, объективности ради, СИБ делала все возможное. Полностью обезопасить себя от подобных атак с использованием готовых идти на смерть фанатиков и в 21 веке не научились. Ну а про диверсии на железной дороге тем более говорить нечего — это скорее моя промашка. В отличие от Александра Христофоровича, я точно знал о том, что такое возможно из опыта будущего, но ничего не сделал. Бенкендорф естественно попросился в отставку, и я даже ее принял… Но оставил исполняющим обязанности на время, пока не будет найден и обучен другой подходящий кандидат на эту должность. Ну или пока он сам не переварит эту неудачу и не вернет себе уверенность в своих силах.

— А что Берлин?

— Дед шлет полупанические телеграммы, — хмыкнул сын. Его поведение пруссаков, которые в нарушение союзного договора англичанам войну весной не объявили, изрядно задело. Не захотел тогда Фридрих Вильгельм на старости лет влезать в общеевропейские разборки еще и за чужие интересы. Ну вот, сейчас готовился пожинать плоды своей хуторянской политики по типу «моя хата с краю». — Спрашивает, что будет делать стоящая под Львовом армия Каменского.

— Отпишись, что мы очень заняты восстанием в Польше, и что очень мешают нам жить инсургенты, спокойно шастающие через прусскую границу, — усмехнулся я. Пруссаки всегда любили посидеть на двух стульях, пора показать им, что так серьезные дела не делаются. Потом повернулся к Красовскому и переспросил: — Каковы перспективы сейчас войны с Австрией?

— Боюсь, обрадовать нечем, Николай Павлович, — скривился военный министр. — Против четырехсот тысяч австрияков мы сможем выставить в лучшем случае сто семьдесят.

Закупоривание Черного моря позволило нам высвободить кое-какие силы, сняв гарнизоны с прибрежных крепостей, однако это было, если честно, капля в море, на общий расклад сил эти несколько тысяч штыков и сотня-полторы устаревших орудий повлиять не могли.

— А если подождать, пока молодой Фердинанд завязнет под Берлином, а потом ударить во фланг?

— Такой вариант мы рассматривали с Иваном Ивановичем как наиболее благоприятный. Остальные — хуже. Вот только выдержат ли пруссаки? Особенно если к четыремстам тысячам австрийцев присоединятся армии Саксонии, Баварии и Сардинского королевства? Это еще, по меньшей мере, тысяч сто суммарно. Плюс Ганновер на севере, плюс Франция…

— Слишком много у нас врагов, как-то собралось, — я недовольно качнул головой. Во многом это было результатом моих собственных ошибок. Сосредоточившись на внутренних проблемах, внешнюю политику я как-то немного упустил. Может, стоило австрияков раскромсать еще пятнадцать лет назад, сейчас бы вообще проблемы не было. — Александр Христофорович, что у нас по венграм?

— Венгры готовы и рвутся в бой, — кажется, руководитель СИБ улыбнулся первый раз за вечер. — Готовы выступать хоть завтра. Сами чувствуют момент.

Вообще-то изначально мы готовились к венгерской революции 1848 года, но очень быстро стало понятно, что в этом варианте истории Австрийская империя рванет раньше. Слишком велико было технологическое, военное, культурное и идеологическое давление на эту страну со стороны Российской империи. У венгерской части элиты этого государства бурное развитие восточного соседа при явно искусственном торможении аналогичных процессов со стороны Вены вызывало дикую изжогу. Ну и, конечно, наши люди тоже подсуетились.

За прошедшие пять лет на ту сторону Карпат было отправлено несколько десятков тысяч штуцеров, тонны печатных материалов и миллионы рублей серебром. Плюс уже на нашей территории была сформирована целая дивизия из русских и приезжих венгров, которая впоследствии должна была стать кадровым донором для формирования национальной венгерской армии.

— Отлично, в таком случае я даю разрешение на начало операции. Либо сейчас, либо никогда, — я повернулся к Красовскому, — Афанасий Иванович, согласуйте, пожалуйста, свои действия со Службой Безопасности и с МИДом. Нужно правильно подобрать момент, когда австрийская армия уже будет на территории Пруссии, в Венгрии начнется восстание, а мы быстро признаем их независимость. И чтобы удары армий Каменского и Паскевича были максимально синхронизированы по времени. Боюсь, на долгую войну у нас сил не хватит, поэтому нужно нанести такой один удар, чтобы Вена уже не смогла оправиться. Если не получится разгромить австрийцев до того, как подойдет французская армия, у нас будут очень большие проблемы. Еще нужно прояснить позицию шведов. Это, сын, на тебе, пока Дмитрий Павлович опять расхворался. Тем более что с Густавом ты давно знаком и в более-менее дружественных отношениях.

Несмотря на то, что Англия и Франция объявили войну России уже достаточно давно, никаких резких телодвижений ни первые, ни вторые пока не совершали. В плане войны на суше, я имею в виду. Учитывая, скажем так, сомнительные успехи британцев на море, любая десантная операция была бы делом как минимум опасным, ну а на континенте у нас просто не было непосредственного фронта, пока Австрия и Пруссия оставались нейтральными. Впрочем, последнее скоро должно было, судя по всему, кардинально измениться.

— Может, мне тогда самому в Стокгольм сплавать? — предложил Саша.

— Можно, — я кивнул. — Только со шведами заранее согласуй этот вопрос, все же такой визит во время войны может вызвать излишне негативную реакцию Парижа и Лондона, и результат поездки выйдет прямо противоположным желаемому.

Со шведами у нас сложились вполне рабочие и местами даже дружественные связи. Для шведских производителей рынок Российской империи был слишком важен, чтобы портить с нами отношения, да и русские войска под Стокгольмом там все еще отлично помнили. Плюс во многом благодаря позиции России Густав IV все же смог вернуть себе трон отца, так что от северных соседей мы ожидали как минимум благоприятного нейтралитета. Особенно учитывая то, что Дания — извечный противник и конкурент Швеции — тяготела, наоборот, к Парижу и Лондону.

— Еще вопрос по Персии, — когда казалось, что все самые насущные темы обсудили, вклинился цесаревич. — Шах не торопится отдавать Эриванское ханство. На все вопросы предпочитает не отвечать, тянет время… В общем, что делать, не воевать же с ним теперь.

Поскольку русско-персидской войны в середине двадцатых годов в этом варианте истории не случилось, Эривань все еще числилась вассалом персидского шаха. По тайному соглашению о разделе Оттоманской порты, шах получал всю южную часть Междуречья Тигра и Евфрата, а также южную часть персидского залива, — сколько вообще сумеет удержать — но отказывался от земель, населенных христианами на Кавказе, в пользу новоформируемого армянского княжества. Однако, видимо, понимая все трудности России, в молодом — ему в этот момент было всего 27 — Мохаммед-шахе возобладала обычная человеческая жадность.

— Ничего пока делать не нужно, — прикинув что-то на носу, ответил я. — Пусть пока радуется своей находчивости, персов взять за жабры мы сможем всегда. Достаточно будет намекнуть по дипломатическим каналам, что пожалевший малого, может лишиться гораздо большего. В конце концов, ничто не помешает нам в будущем организовать отдельное королевство со столицей в Багдаде.

«И назвать его Ирак», — мысленно добавил я. — «Чтобы всех запутать».

Интерлюдия 3

— Да как можно же так, — немолодой уже седоусый прапорщик тихонько помянул Бога и перекрестился. Потом выматерился и сплюнул на землю. — Хуже нехристей, право слово.

Картина, открывавшаяся всадникам отдельного уланского полуэскадрона на заросшей кустарником тропинке посреди Люблинской губернии, действительно поражала. Не так, как первый раз, — всего за каких-то пару месяцев гоняющие по лесам восставших русские кавалеристы насмотрелись уже столько… Многие потом просыпались посреди ночи с криками, а ведь не юные институтки собрались, взрослые мужики.

Посреди небольшой полянки на как будто специально вытянутом в сторону суку висел мужчина. В смысле за шею висел, потихоньку раскачиваясь при каждом дуновении ветерка.

Сомнений в том, что здесь произошло, в общем-то не было. Руки несчастного были связаны за спиной, по всему телу виднелись кровавые потеки и пятна, говорившие о том, что так просто «уйти» ему не дали. Лицо так и вовсе представляло собой сплошное кровавое месиво, так что опознать несчастного просто не представлялось возможным. Ну а чтобы окончательно избавить случайного прохожего от сомнений в подоплёке произошедшего, к груди повешенного прямо гвоздями была прибита табличка с двумя словами: «Zdrajca ojczyzny». «Предатель родины» на польском. Так восставшие обозначали тех, кто каким-либо образом помогал русским войскам или вообще любым способом поддерживал Российскую империю.

— Петрович, возьми первый взвод, мотнись на тот хутор, что мы на карте рассматривали, глянь, что там, — Муравьев тоже сдернул головной убор и перекрестился. — Думается, ничего, кроме пепелища, ты там не найдешь, но всё же.

— Сделаем, ваше благородие, — кивнул прапорщик и, свистнув своим подчинённым, двинул по правому ответвлению от основной тропы, по которой двигался полуэскадрон.

— Иванов! Сними висельника, похоронить надо со всем приличием, мученическую смерть принял. За отечество, не гоже вот так аки татя последнего на суку оставлять сушиться.

— Разрешите командовать днёвку, ваше благородие? — К командиру рейдовой группы подъехал второй выделенный ему в подчинение подофицер. — Отобедаем заодно, раз такая оказия, а там как раз и в Бугаи двинем.

— И то дело, — корнет бросил взгляд наверх, солнце как раз поднялось максимально высоко, да и живот своим бурчанием напоминал о необходимости что-то в него забросить. — Только место надо найти поудобнее, а то как-то тут… Неуютно…

Старший подофицер кивнул и принялся раздавать команды солдатам. Те начали спрыгивать с седел, обихаживать лошадей, несколько человек рвануло в ближайшие заросли за дровами, пара специально выделенных для не самого приятного дела залётчиков, вооружившись малыми лопатками, отправилась копать могилу для повешенного поляками хуторянина.

Поначалу молодой — да что там говорить — юный — корнет стеснялся того, что в его отряде командуют фактически два старослужащих подофицера, а не он, молодой лось, которого специально для этого в кадетском корпусе с пяти лет воспитывали. А потом смирился и стал, наоборот, впитывать житейскую мудрость проведших в армии по двадцать лет старых солдат.

Николай Михайлович Муравьев был частью обширного дворянского семейства, немалая часть из которого была приближена к телу Самого. Один его дядя был начальником личной императорской канцелярии, второй — министром, отец уже несколько лет губернаторствовал в Курске. Сам молодой Коля проходил обучение в столичном кадетском корпусе и с началом войны — хотя до выпуска ему нужно было проучиться еще два года — подал рапорт о зачислении в действующую армию. Вместе с половиной курса.

Вообще-то окончание столичного кадетского корпуса само по себе означало прекрасный старт карьеры. Выпустишься поручиком в гвардию, отслужишь несколько лет, обзаведешься знакомствами и связями, покутишь немного, не без того. Через пару-тройку лет получишь штабс-капитана и потом можно с повышением в чине перейти в армейский полк на должность заместителя командира батальона. А там, глядишь, и до комбата недалеко останется — в общем, жаловаться не на что уж точно.

Побег же в армию — настроения после освобождения Царьграда были такие, что половина кадетов готова была просто сбежать и записаться добровольцами в качестве рядовых — стоил Муравьеву получения «не настоящего» офицерского звания корнета. Причем армейского, а не гвардейского, то есть строить всю карьеру теперь ему придётся от самых низов.

С другой стороны, а кто, если не он? С началом войны и объявлением мобилизации выяснилось, что армия имеет просто дикую нехватку офицеров. Это солдат можно набрать сколько угодно, а вот кто ими будет командовать — вопрос. Вся эта затея с ополченческими губернскими полками ожидаемо провалилась. Нет, как раз большая часть солдат на призыв Родины явилась вполне дисциплинированно, а вот офицеры-отставники… Особенно те, которые постарше — нет.

Ну и правда, какой из тебя командир роты, если ты капитаном двадцать лет назад после Наполеоновских войн в отставку вышел и с тех пор оружие в руки брал только для охоты. Располнел, обрюзг, отдышка, подагра, геморрой. В общем, почти половина этих самых офицеров-запасников оказались к службе просто не годны, причём часть из них искренне даже желала, как в старые времена, идти вперёд на французскую картечь. Во весь рост с прямой спиной и сверкающими на солнце орденами, так чтобы прямо с поля боя в валгаллу к Одину на пир… Да кто ж их пустит-то целыми полками солдат класть в землю, поди не двенадцатый год, не Москва за спиной.

Короче говоря, Муравьева приняли в армии как родного, повесили по одной звёздочке на погоны и отправили командовать рейдовым полуэскадроном улан, который последние несколько недель прочёсывал восточную часть бывшего герцогства Варшавского в поисках польских ребеллентов. Иногда удачно, а иногда — вот как сегодня — нет.

С началом боевых действий все продуманные до мелочей штаты подразделений пошли известным местом. Для борьбы с польскими бунтовщиками не нужны были тяжелые и обладающие высокой огневой мощью дивизии. Легкие, впрочем, тоже были не нужны. Подразделения мгновенно начали дробиться на части, повышая манёвренность и область охвата, на которой они могли оперировать. Наиболее подходящим для ловли бунтовщиков подразделением оказался конный полуэскадрон, состоящий из двух взводов и пяти-семи десятков сабель. Для уничтожения мелких банд этого было более чем достаточно, а в случае столкновения с более серьёзными силами конники всегда могли быстро отступить, не вступая в сражение.

— Что у нас сегодня пожрать? — Муравьев тоже спрыгнул из седла и передал поводья своей лошади рядовому, выполнявшему в отряде роль ординарца. Понятное дело, что в рейды нестроевых не брали, поэтому приходилось обходиться своими силами.

— Чичас кашу с салом запарим, а потом кисельку разведём. А вечером суп из быстрой лапши с овощами, — отрапортовал сержант, колдующий над костром. Пока корнет обошел импровизированный лагерь, расставил караульных, проинспектировал процесс копки могилы, «кухня» уже приступила к готовке. — Ваше благородие, мяску бы добыть у местных, а то заканчивается выданный припас, на пару дней осталось.

— Разберёмся, — кивнул Муравьев и, немного подумав, добавил, — на чай мне кипяточку организуй после обеда.

— Как же, сделаем, не извольте беспокоиться, — согласился сержант и вернулся к своим кухонным делам.

Кормили в русской армии хорошо. В отличие от большинства других европейских армий, которые по заветам ещё Наполеона о том, что война должна кормить себя сама, полагались больше на изъятие местных ресурсов, империя к началу конфликта подошла с достаточно продвинутой системой продовольственного обеспечения.

Ежедневно на каждого солдата полагалось мясо, крупы, овощи, сливочное масло, сахар. В условиях нахождения в составе большого подразделения еда готовилась централизованно в полевых кухнях сразу на роту с контролем качества от полковых медиков и младших офицеров.

Широким был и ассортимент блюд — ещё перед войной в этом направлении было проделано немало исследований и составлена военная поварская книга, где было чётко расписаны варианты приготовления с возможностью замены одних компонентов другими. Всего «в меню» насчитывалось полтора десятка супов и два десятка различных каш и других вторых блюд.

Во время маршей, активных боевых действий, когда полноценное питание организовать было просто невозможно, солдат переводили на «сухой паёк». В его состав входило сушёное мясо или сало, сушёные овощи, картофельный порошок, быстрая лапша, сухое молоко, кисель, сухофрукты и сахар. Кроме того, офицеры получали ещё сделанные специально для армейского ведомства шоколадные батончики, которые очень быстро превратились в войсках в ходовую меновую валюту.

Солдаты с одной стороны не слишком жаловали сухпай, жалуясь на его непривычные вкусовые характеристики, а с другой — возможность в любой момент в отрыве от снабжения два-три дня нормально питаться без того, чтобы переходить на подножный корм, дорогого стоила. По принятому несколько лет назад уставу, каждый солдат в пехоте обязан был иметь в рюкзаке один дневной неприкосновенный запас пищи, а в кавалерии — два.

— Ну что там? — Опытный прапорщик со своими бойцами вернулся в лагерь как раз в тот момент, когда каша уже подошла, и её начали раскладывать по мискам. Еда была встречена бойцами радостным гомоном, а вот подофицер вынужден был отвлечься от обеда для доклада.

— Одни угли, ваше благородие, — по лицу прапорщика было понятно, что эта небольшая прогулка удовольствия ему не доставила совсем. — Хорошо, что вы сами туда не поехали…

— Совсем плохо? — К горлу молодого корнета подступил ком, за прошедшие недели он уже многого навидался на этой войне, однако всё равно каждый раз реагировал остро, как в первый раз.

— Баба, трое детишек… — Пожал плечами прапорщик, — издевались над ними явно, бабу обесчестили. Да так и бросили. Мы похоронили, крест поставили, но… Отпеть бы не помешало. Да и вообще…

Что именно «вообще», прапорщик объяснять не стал — и так было понятно. Оставлять такое без наказания — как потом в зеркало смотреть будешь оставшуюся жизнь-то?

С началом восстания русским кровью откликнулась проводимая ими политика одновременно ассимиляции и терпимости. Последние двадцать пять лет императорское правительство способствовало переселению лиц русской национальности на территорию бывшего герцогства Варшавского. Тут строились русские школы, православные церкви, переводилось делопроизводство и вся бюрократическая переписка на русский язык.

Местами — в основном в восточных губерниях и уездах, а также в больших городах — доля русскоязычного населения доходила уже до 30–40%, а если брать среднюю температуру по больнице, то русскоязычных тут было около десятой части. Ещё столько же примерно иудеев, немного немцев, прочей мелочи и польскоговорящих примерно 75%.

При этом государство откровенно лояльно относилось к католической церкви, никак не пытаясь её зажимать, не дискриминировало поляков, разрешая им разговаривать на своем языке, издавать газеты, делать вывески и только в отношениях с имперскими органами требуя использовать русский. Более того, выдавленные после 1812 года из региона бывшие шляхтичи — те, которые не смогли доказать своё дворянское происхождение, а таких было подавляющее большинство — постепенно начали возвращаться в родные места, и государство им никак, опять же, не препятствовало. Понятное дело, на дворянский статус претендовать они не могли никак, но записываться в мещане им никто не мешал.

— Вот суки, — ладони Муравьева непроизвольно сжались в кулаки. — Как думаешь, Петрович, местные поляки из этих, как их…

— Из Бугаев, ваше благородие, — напомнил подофицер.

— Да, точно, из Бугаев. Как думаешь, они в курсе произошедшего?

— Чего тут гадать-то — пожал плечами старый солдат. — Пожарище по виду уже с неделю стоит, да и этот покойник явно не со вчерашнего дня висел. Дорога тут одна, до деревни не больше пяти вёрст, ни в жисть не поверю, что местные поселяне не в курсе произошедшего.

— А учитывая, что тела соседей похоронить они не потрудились…

— Рубль за сто, они ещё и поучаствовали. Небось скарб тутошний не солдаты растаскивали, к чему он им?

Обед прошёл в мрачном ожидании. Быстро забросили в себя готовую снедь, собрались и вновь выступили, пока солнце было ещё высоко. Благо дни стояли ещё длинные, можно было не слишком торопиться.

Село Бугаи представляло собой типичный для этих мест образчик населённого пункта. Две перекрещивающиеся улицы, вдоль которых раскинулось несколько десятков достаточно бедно выглядящих домов, небольшая церквушка в центре и, конечно же, непременный — с держащим его местным жидом, конечно же — шинок, сейчас по смутному времени закрытый.

Хоть Привисленские губернии традиционно считались в Российской империи более богатыми, чем центральные и, тем более, северные, — видимо, просто за счёт ближайшего к Европе расположения и лучшего климата — на деле это было не совсем так. Действительно, такие города, как Позен или Варшава, расположенные близ прусской границы и нанизанные на соединяющую две страны железную дорогу, в последнее время совершили изрядный рывок в развитии. Как, собственно, и все территории, получившие доступ к железнодорожной магистрали. Нормально чувствовали себя жители приграничья, всегда имея возможность поживиться на мелкой контрабанде. А вот сёла и городки в глубине территории зачастую были гораздо беднее, чем подобные населённые пункты условной Курской или, скажем, Самарской губернии.

Во-первых, эта территория была исторически менее развита. Сначала тут властвовали сами поляки, при которых промышленность практически не развивалась, потом территория отошла Пруссии, для которых Польша была фактически сырьевой колонией, потом получила «независимость» и наконец отошла к России только в 1812 году. В процессе всех этих «переездов» по Польше туда-сюда не один десяток раз прокатывались армии, разрушая и грабя всё, до чего могли дотянуться загребущие руки солдат.

Ну а уже при империи на территории четырёх губерний — так «политкорректно» называли бывшее герцогство Варшавское, дабы не упоминать старые топонимы — действовал специальный экономический режим. На развитие промышленности здесь государство банально не выделяло кредитов и субсидий. То есть хочешь построить мельницу здесь — пожалуйста, но сугубо за свои деньги. А если под Курском, то вот тебе льготный кредит на двадцать лет. Объяснялось это близостью к границе и опасностью потери этих земель в случае войны, мол, нет смысла вкладывать государству в эти земли деньги.

Всё это сказывалось на общем благополучии края, в том числе и на богатстве, вернее его отсутствии, вот таких мелких сёл, как это…

Едва на окраине показались русские солдаты, внутри села началось суматошное движение. Залаяли встревоженные собаки, начали разбегаться слоняющиеся по улицам дети.

В сами Бугаи уланы въезжать не стали, остановились на окраине, в двухстах шагах от крайнего дома. Просто на всякий случай, наученные уже — имели место случаи, когда вот так русские отряды, не осознавая, что передвигаются не по своей, а по вражеской территории, попадали в засады.

— Петрович, — Муравьев повернулся к своему заместителю, — пошли кого-то за старостой местным. Надо поспрошать его, кто это у них под носом зло творит невозбранно.

— Сделаем, ваше благородие, — решительный настрой корнета прапорщику явно понравился. Евсей Петрович Роднин, которого командир отряда, проявляя учтивость, называл по отчеству, поначалу к назначению совсем ещё юного паренька своим командиром отнёсся скептически. Однако корнет показал, что внутренний стержень имеет, мозга кой-какая между ушами у него водится, сопли наматывать на кулак не склонен, а в сложных ситуациях решения может принимать быстро. В общем, что из него, как из офицера, в будущем толк будет, если не сложит, конечно, голову по дурости молодецкой, ну, впрочем, от этого никто не застрахован, война вокруг, а не бал-маскарад, как ни крути.

Остальным своим подчинённым корнет приказал немного рассредоточиться, как бы охватывая край деревни.

— И будьте начеку, барабанники держите под рукой, кажется мне, что тут нам не сильно рады, — добавил Муравьев, пытаясь просветить взглядом ближайшие деревенские дома.

Ещё через несколько минут вернулся десяток улан, посланных за старостой. Судя по расплывшемуся на лице полноватого лет пятидесяти мужчины фингалу, изначально идти навстречу армейцам он не пожелал, пришлось стимулировать тумаками.

— Чего вы робыте? — Поляк хоть и говорил с явным местным акцентом, путая русские и польские слова, но в целом понять его было вполне возможно. — Потоворы! Рази можна так с людьми трактовач?

— Как тебя зовут, болезный? — Не обратив внимания на все возмущения, спросил корнет. Поляк было попробовал опять начать поливать всех вокруг матом, однако был мгновенно прерван. По кивку Муравьева сидящий рядом в седле улан достаточно ловко ткнул старосту пяткой копья куда-то в спину. Тот тут же замолчал, раскрыв рот, отдышался пару секунд и представился.

— Назвам се Казимеж Орловский. Я, как се… Староста Бугаев.

— Рассказывай, Казимир, кто сжёг хутор в получасе езды отсюда, есть ли в селе бунтовщики, все ли мужики на месте али кто-то сбег к Хлопицкому? Чтоб, значит, русских людей убивать?

— Я не знаю, — от волнения, кажется, староста парадоксальным образом заговорил на русском более чисто. Видимо, мозг включил усиленный режим работы.

— Что ты не знаешь, Казимир, — Муравьев взял в руки притороченную к седлу плетку и многозначительно ей помахал в воздухе, недвусмысленно намекая на то, что простым «я не знаю» поляк отделаться не сможет. — Кто хутор сжёг? Кто над людьми издевался?

— Я не знаю, пане офицере, — неожиданно проникся уважением к русскому староста. — Мы простые селяне, далеко не ходим, новостями не интересуемся.

— То есть здесь, по единственной дороге, никто не проходил мимо вас неделю назад, никакие отряды бунтовщиков или ещё какие-то посторонние люди? — В голосе корнета послышалось прорывающееся наружу удовлетворение, однако поляк не успел вовремя его считать.

— Никак нет, пане офицере, никого не было, только свои. Но наши все тут, никуда не уходили.

— Прекрасно, — кивнул Муравьев, — раз по единственной тут дороге не проходил никто чужой, значит, хутор спалили жители села. Петрович, не проиграл верёвку ещё в карты?

— Как можно, ваше благородие, для дела всегда найдём, — усмехнулся в усы прапорщик.

— Ну тогда бери этого кабанчика и вон к тому суку его пристраивай на просушку. Всяко без его ведома такие вещи тут произойти не могли.

— Будет сделано, — кивнул Роднин и дал отмашку своим бойцам. Те, не обращая внимания на крики поляка, споро потащили брыкающееся тело к указанному офицером дереву.

Естественно, просто так устраивать расправу на пустом месте Муравьев не собирался, но и затягивать проведение розыскных мероприятий у него тоже не было никакого желания. Отправили его полуэскадрон в этот район не просто так, а после сообщения об оперировании тут небольшой в пару десятков голов банды бунтовщиков. Где у них была главная база, узнать пока не удалось, но в том, что местные жители им помогают — едой и «глазами» — сомнений, в общем-то, не было. Да и сгоревший хутор подтверждал это как нельзя лучше.

В общем, для ускорения дела нужна была хорошая провокация, и представление с повешением старосты подходило на эту роль как нельзя лучше.

— Не! Не! Проше перестань! — От крайнего дома на улицу выскочила женщина и бросилась в сторону солдат. За ней побежали какие-то дети, а там наружу начали выползать и прочие жители деревни. Некоторые в руках держали вилы и косы, что при желании уже само по себе можно было трактовать как бунт.

— Стоять! — Муравьев поднял руку с зажатым в ней барабанником и пальнул в воздух. Волна из людей — кажется, тут было всё население села — тут же остановилась в нерешительности. Дуром преть на стволы никто особого желания не проявил. — Мне нужны сведения о пришлых бандитах и о тех, кто участвовал в сожжении хутора. К остальным претензий нет. Либо вы сейчас выдаёте бунтовщиков, либо мы вешаем старосту и начинаем обыскивать дома! Выбор ваш.

— Ваше благородие, — к начавшему распаляться от собственных слов корнету наклонился прапорщик и аккуратно переспросил. — А они русский-то понимают вообще, а то, может, толмача нужно…

— А мне насрать, — дёрнул плечом корнет. — Эти земли в составе империи уже двадцать пять лет. Если местные не удосужились выучить русский, так чтобы даже под страхом смерти пару фраз понять, то это только их проблемы.

Поляки, однако, поняли, что-то между собой зашушукались, без всякой приязни поглядывая на русских улан. Те при этом не торопясь готовили старосту к встрече с вечностью — связали руки за спиной, добыли верёвку нужной длины, завязали петлю и начали прикреплять её к ветке.

— Ньема срод нас бунтовщиков, — озвучил общую мысль один из стоящих с вилами в руках мужиков.

— Ну нет, так нет, — согласился Муравьев и кивнул солдатам, те с самыми недвусмысленными намерениями потащили старосту к дереву. — Значит, ваш Казимир ответит за всех.

— Нье надо, — не выдержала всё та же женщина, которая первой выскочила на улицу. — Это они! Их Новаки себе пустили, не нужно Казимежа вешать!

Женский крик мгновенно разделил толпу на тех, кто явно хотел остаться в стороне, и тех, кто для себя выбор сделал. Несколько человек с вилами бросились вперёд к солдатам, другие рванули бежать. Раздались выстрелы, уланы к такому развитию событий были готовы и встретили отчаянное и бессмысленное нападение сосредоточенным огнём. Толпа отхлынула и бросилась бежать, оставив на земле с десяток тел. Не все из них были мужские, под выстрелы явно попали и невиновные гражданские.

— Петрович, командуй преследование, надо попытаться поймать всех, а потом допросим и обыщем тут всё.

«Следственные действия» длились остаток дня и весь следующий день. Путём опроса всех жителей села — тех, которых удалось поймать, потому что часть просто сбежала в лес, опасаясь возмездия — определили троих оставшихся в живых бунтовщиков. Они пришли в село, чтобы спрятать раненого товарища и немного передохнуть. Тут же подбили несколько местных горячих парней на «дело» — наведаться на соседний хутор, где жила семья из поляка и русской женщины-переселенки, чтобы, так сказать, очистить попранную захватчиками землю. Ну и себе в карман положить чего-нибудь.

Тут же в селе нашли несколько ружей — ещё дульнозарядных времён наполеоновских войн и несколько «трофейных» погон с русской военной формы. Собственно, дальнейшее выяснение обстоятельств и не требовалось. Всех их скопом — и пришлых, и местных пособников — повесили на ближайших деревьях. Старосту взяли в колодки, чтобы потом отправить на каторгу — он как представитель властей нёс за своих односельчан дополнительную ответственность, ну а остальных жителей Муравьев приказал собрать на площади перед костёлом.

— Согласно манифесту Его Императорского Величества о борьбе с бунтовщиками, — корнет приподнялся на стременах и огласил селянам «свою волю». Изначально столь жёсткие меры в отношении обычных крестьян ему показались совершенно чрезмерными, но всего за неполный месяц он успел насмотреться тут на западных землях империи такого, что поменял свою позицию на сто восемьдесят градусов. Бунтовщики демонстрировали просто звериную жестокость, уничтожая всех «оккупантов», до которых вообще могли дотянуться, без разбора на пол и возраст. Причём делали это с выдумкой и явно получая удовольствие. Учитывая покушение на самого императора, убийство императрицы и великого князя Александра Павловича, Российский монарх был, по мнению Муравьева, ещё достаточно милосерден. Он бы… Впрочем, что бы сделал он сам, будь у него власть определять чужие судьбы, корнет старался не думать, чтобы не травить душу злобой и не превращаться в такого же зверя, как эти самые польские бунтовщики. — За поддержку бунтовщиков вводится коллективная ответственность. Можете сказать спасибо вашему старосте за то, что он не сообщил о появлении у вас бандитов, ну или себе можете сказать, без разницы. Так или иначе наказанием за такой проступок является выселение с территории западных губерний за Урал, в Сибирь. У вас есть пять часов, чтобы собрать свои пожитки и приготовиться к переезду, после чего все постройки будут сожжены, чтобы не давать приюта другим бунтовщикам.

Некоторое время толпа молчала, потом начали голосить бабы, кричать дети, только мужики стояли, молча мрачно переглядываясь и почесывая затылки. Все надеялись, что русский офицер шутит, сейчас этот кошмар закончится, и их просто отпустят по домам жить дальше.

— Время пошло! — Прикрикнул на селян прапорщик, давая понять, что шутки кончились, после чего местные начали разбегаться по домам. Уланы при этом технично рассредоточились по населённому пункту, контролируя весь процесс.

Понятное дело, что удержать всех желающих сбежать — а такие, очевидно, найдутся — у полуэскадрона не получится. Но такая задача в общем-то и не стояла. Ну сбежит какой-то один хлопец неженатый. Или два. Или три… При том что троица самых буйных, склонных к необдуманным поступкам, уже вполне висит на ближайшем дереве, таких явно будет немного. А остальные — большие семейства со стариками и малыми детьми, отягощённые скарбом и домашними животными. Куда они побегут-то? Так что поедут на Восток новые переселенцы, заселять бесконечные земли империи, глядишь, и пользу какую России принесут. Ну а бунтовать в тех краях сложно…

И такие процессы сейчас шли по всей восточной части Люблинской и Варшавской губерний. Одновременно шла зачистка Гродненской, Виленской и Ковенской губерний, где тоже активизировались всякие бандиты. Предполагалось, что по итогам подавления восстания польский вопрос в империи будет снят с повестки дня навсегда.

Глава 5

— Я хочу, чтобы поток говна лился не переставая из всех щелей. Вытащить на свет исторические факты. Начиная с библейских времен и до сегодняшнего дня. Припомнить все: уничтожение индейцев в Америке, огораживание с геноцидом собственных крестьян…

— Прошу прощения, ваше императорское величество… Геноцид?

— Да, — я, все так же лежа на постели, кивнул. — Вы что, греческий не учили?

— Нет, ваше императорское величество, — смущенно покачал головой сидящий «у постели» писака. — Нам его уже не преподавали.

— Ну и ладно, — я махнул рукой. — Геноцид — целенаправленное уничтожение людей по признаку расы, веры или национальности. Можете приписать изобретение термина себе, я не претендую… Так вот о чем я? Генриха Восьмого вспомнить с его женами, московскую компанию и ее участие в организации смуты на Руси. И не важно, так это было или нет. Не хватает фактов — их нужно выдумать. Пусть все знают, что они там на острове жрут младенцев и трахают матерей. Что англиканская церковь — прибежище дьявола, которому королева Виктория тайно поклоняется. Что они в своих закрытых клубах устраивают оргии и жертвоприношения. Что…

На этом мой поток фантазии выдохся, и я, тяжело дыша, откинулся обратно на подушки. Сам не заметил, как возбудился и чуть ли не вскочил с кровати, а силёнок, между тем, было еще недостаточно. Такой порыв стоил мне мгновенно накатившей слабости и явно начинающейся головной боли. Врачи вообще были против моих совещаний «у постели», но тут я был непреклонен. Если войну я еще был готов доверить военным, предполагая, что совсем уж позорно обосраться они просто не смогут — не тот расклад сил, — да и в общем государственный аппарат был способен продержаться без меня-любимого месяцок-другой даже в условиях большой войны, то вот пропагандой без меня заниматься было просто некому. Во всяком случае, некому было заниматься ею так, как хотел я.

— Но… Выдумать?

— Выдумать, если нужно. Врите. Врите больше. Врите так, чтобы вам поверили. Чтобы все знали, что с англичанами даже срать на одном поле садиться зазорно. Чтобы ни в одном приличном обществе им даже руки не подали, особенно внутри империи. Много лет у нас в стране имелась так называемая партия «англофилов», которые считали союз с Лондоном выгодным для России. Я хочу, чтобы в обозримом будущем любому человеку, высказавшемуся по отношению к островитянам хоть немного комплиментарно, просто плевали в лицо. И не важно, как это будет достигнуто. Понятно? — Я поднял бровь и выразительно посмотрел на сидящего у постели работника пера и чернил. Ответ «нет» тут явно не предполагался.

— Понятно, ваше императорское величество, — отозвался сидящий чуть в стороне Пушкин. Он, собственно, и руководил приведенной в этот день командой журналистов, чьей задачей было развернуть полноценную информационную войну против наших оппонентов. В первую очередь — против Англии. Во-первых, в том, чьи уши торчат за покушением на меня, я практически не сомневался и готов был наносить удары во всех плоскостях. Во-вторых, было понятно, что как бы ни закончилась война, полноценно достать британцев на их островах мы все равно не сможем. Они пересидели на острове Наполеона, пересидели в моей истории кайзера Вильгельма и Гитлера, и меня, вероятно, пересидят. Во всяком случае, пока Россия не обладала достаточным для сражения на равных флотом, а значит, нам предстоял в будущем еще как минимум один раунд. А может, и не один даже. Почему бы не начать готовить под это дело почву сильно заранее. — Не помешает ли нам это в будущем? Война рано или поздно закончится, развернуть мнение общества обратно может быть… Сложно.

С Францией мы попытались аккуратно провести сепаратные переговоры насчет выхода ее из войны, пока между нами не произошло серьезных столкновений. Ну, типа постреляли немного «где-то там», показали свою крутость и серьёзность да разошлись. Я даже готов был что-то французам отдать где-нибудь в колониях или еще как-нибудь пойти на уступки символически. Пусть порадуются, почувствуют себя победителями, а мы пока с другими врагами разберемся. Все же оставалась надежда на то, что в этом варианте истории Париж способен вести здравую и самостоятельную внешнюю политику, а не слепо идти в фарватере британцев, как это было в нашей реальности.

Но нет. Карл X закусил удила и потребовал ухода России из проливов с последующим созданием тут зоны «свободного города Константинополя». Под контролем, понятно, кого.

Ради справедливости, причины гнуть именно такую линию у Парижа были, причем — тут нужно признать свою ошибку, даже попенять некому — я их недооценил изначально, за что теперь приходилось вовсю расплачиваться. Во-первых, Франция в этом временном потоке была гораздо мощнее и, соответственно, Средиземное море считала, как бы, «своим». Да, тягаться с британцами в океане глобально Бонапартам было тяжело, но вот именно Средиземноморье там — причем достаточно резонно — считали принадлежащим себе. У них и базы были на обоих берегах, и союз с Неаполитанским королевством… Да и просто кораблей было не так уж мало. В общем, если в моей истории выхода «к Суэцу» русского флота боялись больше британцы, то тут скорее в сложившейся комбинации именно Париж терял свои позиции, и это Карлу явно не нравилось.

Во-вторых, в Париже, очевидно, хотели внешней войной перекрыть собственные внутренние проблемы, которые накопились у них за последние двадцать лет более чем в достаточном объеме. Сколько там раз лионские ткачи за последние годы на протесты выходили? Три? Четыре? Не от хорошей жизни, совершенно точно, так что сбросить данное напряжение вовне — во Франции еще вовсю чувствовались последствия недавнего финансового кризиса — могло видеться не самой худшей идеей.

Ну и в-третьих, — это уже после начала войны от Толстого начала поступать информация с их внутренней, так сказать, кухни — французское правительство совершенно реально испугалось тех темпов развития, которые мы набрали в 1830-х. Тут понятно — вчера ты боролся за условную первую строчку рейтинга с британцами, разошелся с ними чуть ли не в ничью, а тут уже себя практически на третьем месте видишь. Обидно. Страшно.

— Вы переоцениваете память людей, — я скептически скривился, уж чего-чего, а манипулирования общественным мнением в будущем я насмотрелся по полной. Люди будут верить в то, что ты им говоришь, и не важно, что происходило вчера или позавчера, Оруэлл тут был прав на сто процентов. Память у народа хуже, чем у золотой рыбки, меньше трех секунд. — Если понадобится, быстро всем все объясним, но не думаю, что это потребуется, с англичанами, боюсь, у нас теперь очень долго не будет хороших отношений. Кстати, подумайте над привлечением художников.

— Уже привлекаем, ваше величество, — кивнул поэт. Вероятно, в будущем меня за то, что отвлекаю его государственными делами от творчества, особо ярые библиофилы просто проклянут, но, во всяком случае, Пушкин у нас тут не увлекается дуэлями и имеет все шансы прожить куда более долгую жизнь. — Плакаты показывают отличные результаты, тиражи растут, задачи нам уже не только военное ведомство подкидывает, но и другие министерства тоже впечатлились, работаем не покладая рук.

— Расширяйте штат, это дело полезное, средства на него найдем, но я о другом, — я на секунду задумался, пытаясь более доходчиво сформулировать мысль. — Предлагаю поставить на службу пропаганде серьезное искусство. Написать картину, например, с названием «Оргия королевы-девственницы». Англичане очень любят свою королеву Елизавету, а нынешняя королева Виктория хочет быть на нее похожа — значит, нужно вымазать этот образ в дерьме из всех сил. Тем более, там есть к чему прицепиться. Или картина «Людовику IV рвут зубы», или «Выборы папессы на святой престол» — у католической церкви огромное количество темных пятен в прошлом было. Пройдут годы, плакаты и все газетные статьи забудут, а подобные картины могут влиять на умы людей столетиями, подменяя реальную историю выдуманной.

На эту мысль натолкнула меня не существующая еще картина Репина «Иван Грозный убивает собственного сына». Ну и какая разница, если царь сына не убивал, а тот умер от болезни — спроси любого в будущем об этой истории, девять человек из десяти просто вспомнят о наличии такой картины и будут уверены в том, что русский царь был сумасшедшим маньяком. Почему бы не сделать ряд закладок на будущее, пусть подобные мифы — причем иногда опирающиеся на вполне реальную историческую основу — поработают и на русскую пропаганду.

— Это интересная мысль, ваше величество, — кивнул Пушкин и сделал пометку себе в блокноте.

У меня, пока я валялся в постели без дела, было очень много времени «на подумать», поэтому всяких способов информационно уязвить противников я напридумывал целую корзинку.

— Хочу, чтобы вы ввели в обиход такие обороты, как «империя зла» и «тюрьма народов». Вообще упирайте по возможности на национальную политику британцев. На то, как они порабощают и уничтожают все вокруг себя, можно сравнить Россию с Индией, с тем прицелом, что именно такая участь ждала бы империю в случае поражения, — я немного перевел дух, глотнул воды из стоящего на прикроватном столике стакана и продолжил мысль. — Нужно разделять информационные потоки для внутреннего пользования и для внешнего. Для внешнего, в первую очередь для самих подданных Виктории, нужно сделать акцент на призывах покоренных Англией народов к собственной борьбе за будущее. Нужен целый цикл статей и по истории в первую очередь Шотландии, Ирландии и Уэльса. Как они из независимых государств подлостью и обманом превратились в колонии Лондона. Организация национального возрождения Ирландии у нас уже есть и даже с началом войны работает вполне открыто, так нужно активизировать деятельность подобных структур для шотландцев и валлийцев. Подумайте, может быть, есть возможность разделить острова еще на какие-то более мелкие части в культурном плане. Достать, если нужно, можно просто придумать национальную, культурную, языковую идентичность отдельных английских графств. Вон люди из Манчестера не всегда понимают жителей Лондона из-за разных акцентов, вполне можно развить мысль и дальше, что, мол, это вообще разные народы, что манчестерцы — угнетены, и нужно помочь им восстановить историческую справедливость. Скинуть оковы рабства. В общем, не буду рассказывать вам очевидные вещи, работайте. Эта война, очевидно, будет не последней в истории, нужно сразу делать закладки и на будущее — потомкам будет проще.

— Все записал, ваше императорское величество, — отозвался Пушкин.

— На вас, Александр Сергеевич, рассчитываю, — кивнул я поэту. — Проявите свои организационные способности. Понимаю, вы далеко не со всеми своими коллегами в самых лучших отношениях, однако не время сейчас собачиться. Наоборот — сплотиться перед лицом подлого… Кхм… Супостата.

В какой-то момент я понял, что начал толкать пропагандистскую речугу совсем не перед подходящей аудиторией и немного смущенно замолк. Сам же только что им рассказывал, в каком ключе нужно людей обрабатывать…

— Сделаем, Николай Павлович. Сделаем в лучшем виде, не переживайте. Не первый день в руках перо держим, — Пушкин криво ухмыльнулся и добавил. — И с другими литераторами переговорю, а если что — на вас сошлюсь, думаю, вам никто отказать не посмеет.

Признаюсь, биографию Пушкина в последние годы его жизни моей истории я помнил плохо. Помнил, что после юности, проведенной в общении с будущими декабристами, в зрелости его взгляды поменялись на противоположные. Стихотворение «Клеветникам России» тут не появилось по причине отсутствия соответствующего исторического фона, однако поворот в политических взглядах поэта произошел, наверное, еще более радикальный.

Взять того же «Бориса Годунова»: его оригинал из моей истории я не помнил совершенно, но получившаяся в этом временном потоке пьеса меня порадовала. Акцент в ней был сделан не на внутренней политике, а на внешней, на том, как поляки, используя доверчивость русского народа и сопутствующие внешние факторы, едва не уничтожили русскую государственность. Ну а сам Годунов вышел у Пушкина глубоко трагичным персонажем, который сначала очень хотел власти, но, получив ее, в итоге не сумел никак воспользоваться и потерял всё. Короче говоря, вышел приличный такой плевок в сторону запада — пусть даже «за запад» тут играли поляки, — что в целом показывало сугубо правильную идеологическую ориентацию великого русского поэта. Ну, собственно, ради того я «наше всё» и прикармливал еще с юности.

Так или иначе, Пушкин тут был вовлечен в дело политической пропаганды чуть ли не с самых лицейских лет. В середине двадцатых он возглавил созданный специально под него информационный отдел при Министерстве внутренних дел, а в начале тридцатых учредил — не без моей денежной и административной помощи — собственный политический журнал «Современник». В этом варианте истории он был именно политическим, а не литературным.

Более того, еще перед началом войны, когда пошли разговоры об отмене цензуры — понятное дело, на время боевых действий процесс внедрения дальнейших либеральных реформ был приостановлен, а гаечки, наоборот, подкручены — Александр Сергеевич в инициативном порядке притащил мне проект создания «тайной» сети журналов, которые нельзя было бы связать с императором и империей. Пять-шесть периодических изданий, которые должны были по его задумке покрывать весь политический спектр империи и через которые, соответственно, можно было влиять на общество с разных сторон.

Вполне разумная и своевременная идея; у меня, к сожалению, за всеми государственными делами развитие своего медиахолдинга ушло на пятнадцатый план. Особенно после того, как мой бессменный в течение пятнадцати лет руководитель печатного направления Александр Ефимович Измайлов в начале 1830-х ушел на пенсию, и на его место пришлось поставить Акакия Званцева, до этого бывшего главным редактором «Финансов и политики». Званцев был человеком ушлым, дело знающим, но вот в качестве, так сказать, топ-менеджера себя совсем не проявил, не хватало ему необходимой на такой должности фантазии.

Теперь же так или иначе работающая на меня и империю — я себя от государства, впрочем, все равно никогда не отделял — пропагандистская машина получается, разделялась на мою-частную и мою-государственную, и именно за вторую отвечал Александр Сергеевич, получивший вместе с должностью чин коллежского советника. Не Бог весть какое достижение для сорокалетнего мужчины — чин соответствовал примерно пехотному полковнику, если на военную классификацию переводить — однако Пушкину было заранее обещано повышение до статского советника в случае успешной работы. А это уже генеральское, фактически, звание, всё серьезно.

В дверь аккуратно постучались, и внутрь протиснулась возмущенная голова лейб-медика.

— Ваше императорское величество, ну мы же с вами договаривались, не больше часа в день на рабочие встречи, и никаких нервов. А я даже отсюда вижу, как покраснели кожные покровы вашего лица!

— Все-все-все, неправ, исправлюсь, — я поднял ладони в защитном жесте и повернулся обратно к представителям писательской братии. — Думаю, на этом мы сегодня закончим, господа. Александр Сергеевич, жду от вас план мероприятий на ближайшее время и письменно оформленные мысли по поводу всего, что здесь сегодня прозвучало, я на вас рассчитываю.

Когда император даже не приказывает, а говорит, что на тебя рассчитывает, поневоле расшибешься в лепешку, но сделаешь.

— Я вас не подведу, Николай Павлович, — Пушкин изобразил что-то типа поклона и удалился вслед за своими подчиненными, а я откинулся на подушки, закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, борясь с подступающей дурнотой. Как ни крути, Ардент прав — до полного выздоровления мне было еще очень далеко.

Если же отвлечься от ставшей уже за полгода привычным фоном войны, — это звучит немного странно, однако жизнь продолжается даже тогда, когда на поле боя сходятся армии, свистят пули и громыхают пушки — то лето 1837 года дало старт еще одному проекту, имевшему впоследствии немалое экономическое и научное значение.

Пока я валялся в постели без возможности непосредственно работать с бумагами, — пришлось даже взять пару секретарей, которые бы мне читали входящую корреспонденцию и которым я потом надиктовывал ответы, поскольку в ином случае буквы перед глазами начинали расплываться уже минут через тридцать-сорок — мне попалось одно интересное письмо от уже достаточно известного в это время Лобачевского.

С Николаем Ивановичем я состоял в переписке еще с тех времен, когда он жил в Казани до назначения его ректором Пермского университета. Лобачевский был для меня одним из таких себе взглядов «снизу» на проблемы русской науки и образования, и его мнением я чрезвычайно дорожил.

Короче говоря, Лобачевский попросил меня в письме обратить внимание на его молодого коллегу Пафнутия Львовича Чебышева, который, по мнению ректора, был не только подающим большие надежды математиком — «будущим мировым светилом», как его характеризовал создатель геометрии собственного имени, — но еще и талантливым изобретателем.

Я сначала не придал данной просьбе большого значения — слишком уж часто подобные запросы о протекции поступают со всех сторон, а фамилию Чебышева из будущего я не помнил совершенно, — но потом все же пересилил скепсис, дав задание навести справки о молодом человеке и его изобретательской деятельности. Оказалось, не зря.

Чебышев, обретавшийся под крылом Лобачевского в Пермском университете, как оказалось, работал над механическим арифмометром. Подобные устройства уже появлялись на свет и раньше, но никакого ажиотажа в целом не вызвали. Просто потому, что стоили очень дорого, были прихотливы в использовании, ненадежны, а людей, которым подобное ускорение расчетов реально было нужно, насчитывалось совсем немного.

На мой же взгляд человека из будущего, иметь хоть какой-то калькулятор было все равно лучше, чем не иметь никакого, тем более что с развитием промышленности все чаще нужно было проводить действительно сложные вычисления.

Короче говоря, я просто познакомил Чебышева с работающим над печатной машинкой Саблуковым. У того уже вполне имелась производственная база для создания тонкой машинерии, и вдвоем им явно было бы воплощать свои задумки проще. Ну еще и финансирование под это дело выделил, но это уже совсем мелочи — несколько тысяч рублей, даже вспоминать нечего.

Первые арифмометры — «считатели», под таким названием они в итоге ушли в продажу — с нормальным функционалом появились на свет уже сильно после окончания войны и сначала особого интереса ни у кого не вызвали. По озвученным мною ранее причинам. Зато вторая модель, появившаяся ближе к концу 1840-х, ставшая куда проще, надежнее, компактнее и функциональнее, уже, что называется, выстрелила.

«Считатель-2» за двадцать лет производства был произведен серией чуть ли не в десять тысяч экземпляров и сошел с конвейера только в 1867 году, уступив третьей модели. Та же, в свою очередь, просуществовала аж до самого появления массовых электронных калькуляторов в середине XX века.

Кстати, именно фирма окончательно ушедших от меня Саблукова и Чебышева — несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, два изобретателя неплохо сработались — создала для русского флота в 1860-х первый прибор централизованного управления огнем. Впрочем, это уже совсем другая история.

Глава 6

— Вот здесь кольца, — карандаш, шустро летая по большому листу бумаги, схематично накидывал очертания будущего устройства. — Четыре штуки. В виде двутавра в профиль и с резьбовыми отверстиями в центральной перемычке по кругу. Они соединяются между собой вот таким образом продольными стержнями, создавая цельную и жесткую конструкцию. При этом длина ее должна регулироваться простыми оборотами шайбы. Вот так понятно?

— Да, ваше императорское величество, — нахмурив брови, пробормотал Эмилий Христианович Ленц. Рядом с ним вокруг стола, за которым я сидел, стояло еще двое мастеровых из экспериментальной лаборатории, занимающейся работой с коррозионностойкими сплавами, и никто иной как молодой еще Николай Иванович Пирогов. Будущий великий хирург пока не стал всемирно известным врачом, но в узких кругах считался подающим большие надежды ученым-практиком. Именно Пирогов — с моей подсказки, правда — первым начал успешное применение гипсовых повязок при переломах костей. Так что, несмотря на его молодость, лечение дочери я собирался доверить именно ему. — А вот эти спицы для чего?

— Эти спицы опускаются из кольца вниз и фиксируют кость, — парой быстрых росчерков я показал, как это должно выглядеть на практике. — Не знаю, нужно ли вкручивать спицу непосредственно в кость или без этого можно обойтись — вам это предстоит выяснить.

— Однако… — пробормотал Пирогов, явно удивлённый более похожей на пыточную, чем на медицинскую, конструкцией.

— Хм… — Я быстро оглядел собравшихся, но понимания в их глазах не увидел. Мастеровые, которым непосредственно предстояло отливать, а потом и собирать первый аппарат Илизарова, или теперь его будут называть аппаратом Пирогова, и вовсе выглядели перепуганными, хотя я просил Ленца привести тех, кто посообразительнее. Сам врач явно тоже не проявлял особого энтузиазма, единственный, кому все было понятно, оставался сам Ленц. — Вы задавайте вопросы, если что-то непонятно. Я не кусаюсь.

— Мне все понятно, — кивнул электротехник.

Он после смерти Петрова в 1835 году окончательно «отжал» себе направление, связанное с электрометаллургией и электросваркой, явно имея в виду в дальнейшем неплохо на этом деле заработать. Против таких шкурных, но вполне понятных мотивов я ничего не имел, и вскоре — если бы не война, вероятно, уже в следующем году — должно было начаться строительство фабрики по производству промышленных сварочных аппаратов, работа над которыми наконец дала более-менее приемлемый результат. Нет, аппарат, конечно, не выглядел небольшой коробкой, как в оставленном мною будущем, а представлял собою скорее целый отдельный цех, включающий паровую машину и генератор — потому что централизованного снабжения электричеством тут еще просто не завезли — но зато им уже можно было вполне безопасно и предсказуемо пользоваться, не боясь за себя или за изделие. Ну и электрометаллургией Ленц тоже баловался, поэтому, когда мне понадобилось собрать приспособу, состоящую из нержавеющей стали, я вызвал к себе именно его.

— Я не совсем понимаю, ваше величество, что вы хотите получить в итоге, — нахмурил брови Пирогов. — В чем смысл затеи?

— Все дело в специфике роста костной ткани, — это был достаточно тонкий лед. Во-первых, я был совсем не уверен в своих словах, потому что знания из будущего на данную тему оставались более чем поверхностными. А во-вторых, далекому от медицины императору было просто неоткуда взять такие сведения в XIX веке. Подобных экспериментов еще просто никто не проводил. Обычно я старался действовать тоньше и подбрасывать нужную информацию местным специалистам окольными путями, но сейчас просто не было времени ждать годы, пока они разберутся сами. — Если осколки кости соединить неплотно, а с небольшим зазором, то его вскоре закроет костная ткань. Таким образом, потихоньку растягивая две половины кости, каждый раз давая время, пока промежуток заполнится костной тканью, можно ее немного удлинить.

В результате нападения польских террористов Александра погибла, а Маше осколком сломало бедренную кость. Врачи — спасибо им — кость собрали, но левая нога получилась чуть короче правой. А девочке всего семнадцать лет, ей еще всю жизнь хромать. Вот я и придумал, как это дело можно исправить, используя знания из будущего.

Множество событий, произошедших всего за полгода, изрядно возбудили российское общество. Сначала молниеносный захват проливов, победа над вековым врагом — Османской империей, освобождение православных народов из-под мусульманского ига, потом война с Англией, победа в Дарданеллах, война с Францией, восстание в Польше, вторая подряд морская победа при Аландах — хоть и не такая впечатляющая, как первая, да и вообще не победа, если честно, — покушение на членов императорской семьи… Все это по-настоящему всколыхнуло российское общество.

Надо признать, что последние двадцать пять лет выдались в империи действительно благополучными. Страна активно богатела, развивалась во всех сферах, люди стали жить гораздо лучше, и это, вкупе с весьма жесткой работой СИБовцев, вполне логичным образом несколько усыпило общественно-политическую жизнь, которая теперь едва теплилась только на уровне внедряемых повсеместно земских органов местного самоуправления.

Нет, конечно, были всякие диссиденты-городские сумасшедшие, по типу того же Чаадаева, но никакого массового отклика в народных сердцах их ядовитые речи в целом не вызывали. Когда человек на своей шкуре год от года чувствует улучшение жизни, его на революцию подбить достаточно сложно.

И вот все произошедшее, особенно смерть Александры, которая была очень популярна среди молодежи — как же, первая в мире женщина-министр, отдельные голоса призывали покойную императрицу чуть ли не канонизировать как святую мученицу — вызвало сильнейший отклик в сердцах россиян. Приобрел он, правда, местами весьма извращенные формы…

Во-первых, начали бить поляков. Просто людей с польскими фамилиями и католического вероисповедания. Этому способствовала и газетная кампания, в которой широко освещались зверства польских бунтовщиков, не стеснявшихся вырезать целые православные селения для очищения своей земли от пришлых. И если ранее к этому относились несколько снисходительно, как к отдельным эксцессам, то теперь последовала максимально жесткая реакция. А когда в «Правде» напечатали несколько фотографий растерзанных женских тел — результат польской национальной политики на низовом уровне — начались натуральные погромы в тех местах, где ранее православные и католики жили бок о бок относительно мирно. Запылали костелы, а польских ксендзов, являвшихся идеологическими проводниками восстания среди обычных крестьян, начали без особых разговоров развешивать на ближайших деревьях.

Местные власти этот процесс как бы и не одобряли, но при этом тормозить возмущенных граждан не торопились. Перед лицом большой войны такой, пусть и достаточно извращенный, взрыв патриотизма был совсем не лишним. Тем более, что чиновники тоже были людьми и не меньше народа зачастую были возмущены действиями польских бунтовщиков. Такое вот единение. Труда и капитала.

Во-вторых, в армию валом пошли добровольцы. Не крестьяне, конечно, тем в целом на все происходящее было насрать, а вот ученая молодежь, гимназисты, студенты и прочие мещане с разночинцами. Поскольку энтузиазма они зачастую имели куда больше, чем умений, а брать хорошо образованного специалиста в армию рядовым виделось излишне расточительным, многим приходилось даже отказывать. В итоге, чтобы канализировать это движение, было создано «Добровольное общество содействия армии» — изначально хотели назвать «Добровольное общество поддержки армии», но аббревиатура ДОПА получалась слишком уж неблагозвучной — члены которого направлялись на усиление тыла действующих войск.

А мы меж тем палили из всех доступных в эти времена орудий пропаганды. Газеты выходили с заголовками, призывающими записываться в ополчение и помогать стране в тяжелое для нее время. Девушек — и это была вообще феерия эмансипации — приглашали участвовать в формировании полевых госпиталей для ухода за ранеными.

Этот порыв был настолько сильный, что даже моя пятнадцатилетняя Ольга пришла с желанием записаться сестрой милосердия. Естественно, отпускать на фронт императорскую дочь обычной санитаркой никто бы не стал, поэтому специально для нее оборудовали поезд-госпиталь для эвакуации раненых в тыл, благо железная дорога продолжала работать более-менее стабильно аж до Белостока. Эту идею я честно увел у Николая под номером два, и в данном случае такой «пиар» оказался как нельзя к месту.

Серьезнейшие подвижки — и это в-третьих — были в церковной плоскости. С началом польского восстания Московский патриарх — при моем согласии, естественно — разорвал конкордат от 1816 года, регламентировавший последние 20 лет подчинение католических приходов империи Папе римскому.

Одновременно с этим в Полоцке был спешно проведен собор униатского западнорусского духовенства, по результатам которого была провозглашена отмена решений Брестского собора 1596 года и, по сути, упразднена Брестская уния, а в лоно Московского патриархата — добровольно-принудительным способом — вернулись почти два миллиона прихожан.

Естественно, собор готовили сильно заранее, переговоры об этом велись уже лет двадцать и активизировались с появлением на Руси собственного патриарха. Ну а события лета 1837 года стали только последним камушком, пустившим по склону лавину дальнейших событий. Просто именно в этот момент быть католиком — а униатов повсеместно воспринимали именно как католиков, а не как православных — в России стало резко неуютно. Иногда неуютно смертельно.

Более того, в недрах православной церкви появилась идея Брестскую унию вывернуть наоборот. Привязать польских католиков, с оставлением им собственного обряда, к Московской патриархии. На момент начала осени 1837 года было непонятно, чем все это закончится, но идея выглядела более чем перспективной.

Забавный эпизод психологической войны произошел несколько позже. Папа Римский Григорий XVI отмену Конкордата и упразднение Брестской унии, а также репрессии против польских католиков, естественно, осудил в самой резкой форме — резню православного населения этими самыми католиками по понятным причинам предпочтя не заметить — на что тут же получил ответку от Патриарха Филарета. Глава русской православной церкви обратился к римскому коллеге с открытым письмом, где спрашивал, как понтифик относится к планам Лондона и Парижа вернуть христианские святыни Константинополя туркам-мусульманам. А также вернуть под иго султана христианские народы Балкан. И какова в таком деле официальная позиция католической церкви. Мол, мы с вами, конечно, не дружим, взаимные отлучения и вот это вот все, но ведь это не повод же саму христианскую веру предавать…

Обращение наделало много шума, особенно в северной Европе, где большинство населения исповедовало протестантизм, и Папу Римского исторически любили не сильно. Понятное дело, никакого внятного ответна это письмо мы не получили, однако идеологическая победа была явно на нашей стороне.

— Откуда у вас такие данные, ваше императорское величество? Насколько мне известно, подобных экспериментов никто не проводил, во всяком случае, я о них ничего не слышал. Могу ознакомиться с исследованиями самостоятельно, — начал было Пирогов, но под моим выразительным взглядом быстро сдулся. — Хорошо, все сделаем в точности, как вы приказали.

— Экспериментируйте, Николай Иванович, материала у вас под рукой много. Раненые потоком идут, руки-ноги им все равно чинить нужно, не только же ампутациями заниматься. Наберетесь немного опыта и моей Машей займетесь… — напутствовал я великого в будущем хирурга.

Когда посетители покинули мой кабинет, я встал, аккуратно придерживая все еще висящую на перевязи левую руку, и подошел к окну, держась правой ладонью за специально привинченные перила. Сотрясение мозга все еще иногда — правда, уже гораздо реже — давало о себе знать, и чтобы не упасть в минуты накатывающей дурноты, приходилось страховать себя здоровой рукой.

За окном светило солнце первых дней осени. По настоянию Багратиона, который заявил, что не способен обеспечить полноценную безопасность императора в Михайловском замке, — вернее, сам замок был безопасен, а вот прогулки с выходом на улицу из него — уже не очень, — пришлось временно переселиться в Царское Село, и теперь пространство вокруг Екатерининского дворца буквально кишело патрулями, перекрывавшими всю территорию в радиусе целого километра. Облажавшись один раз — я его особо не винил, слишком мало времени прошло со времени учреждения охранной службы, да и выдумку террористы проявили завидную, вряд ли кто-то смог бы тут сработать сильно лучше — Роман Иванович теперь со всем возможным усердием дул на воду, «закладываясь» в своих расчетах не только на возможный выстрел снайпера, но, кажется, даже на возможность артиллерийского обстрела.

Мне, впрочем, шутить по этому поводу хотелось не очень сильно, поэтому я — во всяком случае, до конца собственного выздоровления — решил быть паинькой и не мешать людям делать их работу. Понятно, что до конца жизни сидеть затворником без возможности выхода наружу я не собирался, но пока приходилось терпеть.

Я постоял немного в задумчивости, потом вернулся за рабочий стол, достал из ящика документ, над которым работал последний месяц, и, подхватив авторучку, поставил в положенном месте дату и подпись.

«2 сентября 1837 года. Царское Село. Николай».

Подписанный Манифест иначе как историческим назвать было просто невозможно. Проблему Польши и поляков нужно было как-то решать — отдельные несознательные граждане, которых СИБ тут же брало на карандаш, предлагали даже дать полякам независимость, мол, интегрировать западных соседей в империю все равно не получится, и нет смысла мучать себя и их — поэтому тут я решил пойти по максимально жесткому сценарию.

С этого момента на территории Российской империи запрещалось любое публичное использование польского языка, нельзя было использовать польский в учебных заведениях, издавать на нем любые печатные материалы, ставить пьесы и даже просто пользоваться в присутственных местах.

Ограничивались права католиков в занятии государственных должностей и ведении бизнеса. На территории западных губерний католики лишались права принимать участие в государственном управлении. Все классные чиновники, исповедующие католицизм, должны были в течение двух лет быть переведены в центральные и восточные губернии, а на их место переведены русские, исповедующие православие. Полякам запрещалось становиться купцами первой гильдии и заниматься экспортом и импортом.

Переименовывались города. Варшава теперь — и это был мой личный привет от всего сердца — переименовывалась в «Суворовск». Помнится, когда-то я обещал Александру Васильевичу назвать в его честь город. Ну вот, мне кажется, Варшава, как город, который генералиссимус когда-то брал на штык, вполне заслуживает этой чести.

Волна переименований затронула не только бывшие польские земли. Были города, которые давно мозолили мне глаза польскими или немецкими именами. Вот скажите, почему исконно русский Юрьев в русском же государстве носит немецкое имя «Дерпт»? Эта несправедливость тоже была исправлена. Ревель стал Колыванью, а Шлиссельбург — Орешком, Динабург — Двинском, а Нарва — Ругодивом. Переименовывались улицы в честь русских генералов, ученых, исследователей, писателей и художников. Глобально же в следующие несколько лет было переименовано больше десяти тысяч топонимов совершенно разного уровня значимости.

Кто-то тут может сказать, что это глупость, однако я, как человек, переживший все волны переименований буквально всего и вся после развала Советского Союза, так не считал. Не зря говорят, что вначале было «слово». Слова формируют картину мира и образ мысли человека. Невозможно вырастить русского человека в местности, где все названия имеют польское происхождение, висят польские вывески на магазинах, издаются газеты на польском языке и на нем же разговаривают люди.

Но самой жесткой и радикальной мерой, возможно избыточной и где-то даже жестокой, стал запрет католикам владеть землей на территориях Колыванской, Рижской, Виленской, Гродненской, Белостокской, Минской, Житомирской, Суворовской, Позенской, Краковской и Люблинской губерний. Такая себе черта оседлости наоборот.

Всего в этих землях проживало около шести миллионов католиков — 8–9% от всего населения империи, — и теперь их всех поставили перед выбором. Можно было продать государству землю и выехать за границу, можно было обменять надел на участок за Уралом с коэффициентом 1к2 — гектар в Польше на два за Уралом — или принять православие, обойдя таким образом все ограничения. На выбор варианта католикам давался переходной период в четыре года, после которого земля отчуждалась в пользу государства вообще без всяких компенсаций.

Наверное, кто-то может сказать, что такие меры были избыточны, что наказывать весь народ за преступление, совершенное одним человеком, нельзя, что 90% поляков вообще не имело к восстанию никакого отношения, и получается, что наказываем мы их несправедливо. Понимал я, что в итоге войду в историю как человек, уничтоживший целую нацию.

Однако мою жажду мести даже такие меры могли лишь притушить, но никак не погасить. Я хотел решить вопрос с поляками раз и навсегда, чтобы больше никогда не было никаких восстаний. И, забегая чуть наперед, надо признать, что предпринятые жесткие меры в итоге дали свои плоды. Порядка полутора миллионов поляков в итоге эмигрировало из России, в основном за океан, еще чуть меньше миллиона предпочли переселиться за Урал, но не отступить от католической веры, а остальные три с половиной — согласились перейти под руку московского патриархата. Оказалось, что когда на одной чаше весов спокойная жизнь, а на другой — необходимость резко срываться и уезжать в неизвестность, принципиальность в вопросах веры как-то порой отступает на второй план.

Понятное дело, что далеко не все приняли изменения сердцем, большинство оставшихся на территории западных губерний католиков демонстративно игнорировали открывшиеся на месте бывших костелов православные приходы, контактируя с попами исключительно по административным вопросам. Все равно регистрация новорожденных или там заключение брака шло в Империи только через церковь. Многие тайно держали у себя в домах католические кресты и даже устраивали совместные молитвы с подпольно разъезжающими по стране ксендзами. Все это было, в конце концов, каждому в голову не залезешь, тут сомнений нет.

Однако было понятно и то, что бесконечно так продолжаться не может. Дети, не заставшие события конца тридцатых, уже начнут ходить в православные храмы, учиться в русских школах с преподаваемым там Законом Божиим, впитывать русскую культуру. Наверное, не в первом поколении, но точно во втором все польское будет постепенно забыто, и лет через пятьдесят Суворовская губерния не будет ничем отличаться от какой-нибудь Тверской или Воронежской.

Тем более что на освободившиеся земли в западных губерниях с большим удовольствием переселялись безземельные православные из центральных губерний, принося с собой свои традиции и культуру. Культуру, которая, будучи поддержанной официальной властью, быстро стала доминировать над ушедшей в глубокое подполье польской самоидентичностью.

Впрочем, все это было уже потом, а пока оглашенный манифест привел только к ожесточению польского восстания, участники которого быстро поняли, что их проигрыш означает окончательную историческую смерть Польши.

Глава 7

Осень 1837 года оказалась крайне насыщенной всевозможными историческими событиями. Настолько, что даже простое перечисление без углубления в подробности займет не один лист бумаги.

14 сентября Австрия объявила войну Пруссии и вместе с союзным саксонским корпусом двинула войска в сторону Берлина. Я, по правде говоря, зная результаты австро-прусской войны моего мира, где-то в глубине себя думал, что пруссаки паникуют зря, и армия под командованием фельдмаршала фон Бойена может легко разгромить австрияков, сделав за нас всю работу. Реальность, однако, показала, что все далеко не так благостно.

В первой же стычке у границы близ селения Шпермберг 120-тысячная австро-саксонская армия фельдмаршала Вельдена сумела одержать победу над 50-тысячным корпусом прикрытия генерала Врангеля. Учитывая, что расстояние от прусско-саксонской границы до Берлина было всего лишь около сотни километров по прямой, вероятность падения союзной столицы в такой ситуации стала вполне осязаемой.

Австрияков просто было больше; с учетом союзников Вена могла без особого напряжения сил выставить на поле боя полмиллиона солдат, в то время как Пруссия даже при тотальной мобилизации не смогла бы осилить даже трехсот. И даже то, что часть прусской армии была вооружена винтовками Маркова, а австрийцы все еще обходились дульнозарядными штуцерами, помочь первым глобально не могло. Не была еще выработана стратегия под новое оружие, не получила еще прусская армия необходимый опыт, а в промышленном плане два государства были примерно равны. Причем равны, если брать союзников, скорее в пользу Вены, чем в пользу Берлина.

Но хуже того было само географическое положение Пруссии, а именно наличие у них на западной границе союзного Англии Ганновера и явно недружественной Франции, что добавляло еще полмиллиона потенциальных вражеских солдат. Минимум полмиллиона.

21 сентября в Петербург с секретной миссией прибыл наследник престола Фридрих Вильгельм. На повестке дня стоял только один вопрос — помощь Пруссии и спасение Берлина. Поскольку прямое железнодорожное сообщение через Суворовск было все еще невозможно, принцу пришлось ехать на поезде до Кёнигсберга, оттуда верхом до Ковно и дальше вновь по железке, что добавило лишний день в пути и совсем не добавило прусскому принцу хорошего настроения.

— Не буду вилять, Николай, нам нужна помощь, — поскольку переговоры были насквозь неофициальные, разговаривали мы с кузеном тет-а-тет. — В сложившейся ситуации мы долго не продержимся, придется сдавать Берлин, а это катастрофа!

В этой истории, не имея в руках западногерманских земель, пруссаки сосредоточились на организации промышленного куста вокруг своей столицы, поэтому ее потеря стала бы для страны ударом гораздо более серьезным, нежели в 1806-7 годах. Индустриализация шагала по планете невиданными доселе темпами, и сила того или иного государства все больше начинала измеряться заводами и километрами железной дороги, а не численностью населения или площадью. Впрочем, последнее тоже было глупо сбрасывать со счетов.

— Ты понимаешь, что вступление в войну России автоматически приведет к тому, что Пруссии придется воевать еще и с англо-французской коалицией? — Я с сомнением приподнял бровь. Берлин показал себя достаточно ненадежным союзником за последние полгода, и теперь за свои услуги, за жизни русских солдат, которые погибнут, защищая северо-восточных немцев, я собирался слупить с Фридриха Вильгельма по полной. — Сейчас у границ Австрии стоят две русские армии численностью в сто пятьдесят тысяч человек и одним своим видом заставляют Вену держать на востоке часть сил. Ну а лишних дивизий у меня все равно нет, я даже оружием помочь не смогу — самому не хватает.

Это, к сожалению, было правдой. Винтовок Маркова хватило на вооружение только корпусов первой и второй линии, новые орудия и вовсе шли пока только в самые боеспособные корпуса, остальным приходилось использовать стальные дульнозарядные пушки, вставшие на вооружение в середине 20-х. Лучше, чем артиллерия времен наполеоновских войн, но не принципиально.

Снарядов опять же не хватало катастрофически. С учетом того, что мы лишились примерно 15% заготовленных к войне боеприпасов во время бунта в ЗапВО — то, что поляки не могли использовать сами, они тупо сжигали, пытаясь нанести нам максимум ущерба, — зачастую на каждую пушку приходилось по два-три боекомплекта. А дальше все — банниками отмахиваться. Бои в зоне проливов выявили просто чудовищный перерасход снарядов по сравнению с тем, что закладывали мои генералы до начала всей этой заварушки. В разы. И это при том, что я, заранее предвидя проблемы на этом направлении, требовал иметь минимум полуторный запас. А оказалось, что нужно было все числа умножать на десять.

Для примера, во время приснопамятного дарданельского прорыва расположенные на побережье батареи — там и было-то четыре десятка орудий, смешно сказать, — за полчаса боя выпустили почти пять тысяч снарядов, и это при том, что в первую фазу боя работала только одна батарея. Причем выпустили бы больше, но больше просто не было. Никто не мог подумать, что расход будет настолько ужасающим; по довоенным планам считалось, что одно орудие за время генерального сражения может истратить два боекомплекта — условно сорок снарядов на ствол, — с полуторным перекрытием закладывали шестьдесят. Но первое же сражение войны показало, что этого до смешного мало.

При этом какими-то сверхмощностями по производству снарядов империя похвастаться не могла. В мирное время мы производили порядка 10 тысяч выстрелов для наших новых казнозарядных нарезных орудий обоих калибров совокупно. В месяц. Этого хватало и учения проводить какие-никакие, и закрома пополнять. С началом войны, переводом рабочих на круглосуточную работу, удалось этот показатель удвоить, но и только. Были еще кое-какие резервные мощности, некоторые производства попроще — пользуясь опытом будущего — начали отдавать на откуп частникам, запустили переквалификацию кое-чего ранее гражданского... Все это потихоньку набирало обороты, но вот, например, лишней взрывчатки взять было просто неоткуда. Особенно с учетом перекрытия поставок нам чилийской селитры, благо запасы были сделаны существенные за прошлые годы.

Короче говоря, все эти цифры реально пугали, и утешало только одно — у противников даже такой артиллерии не было, и им за это приходилось платить жизнями своих солдат. Сотнями жизней, тысячами и десятками тысяч жизней.

И вообще начало войны выявило просто гору недочетов, случаев головотяпства, злоупотреблений и откровенного воровства в армии. Одной только формы нового образца, запасённой за прошедшие пять лет впрок на всю армию военного времени, недосчитались около ста пятидесяти тысяч комплектов. Жандармы как могли ловили проворовавшихся снабженцев, вешали их перед строем, не сильно заморачиваясь человеколюбием, но что-то мне подсказывало, побороть эту напасть полностью все равно не получится.

— Такая вероятность есть, — согласился принц. Его отец, который одновременно был моим тестем, Фридрих Вильгельм под номером 3 уже вплотную подобрался к семидесятилетию и потихоньку перекладывал бремя власти на сына, так что слова моего собеседника вполне можно было рассматривать в качестве окончательной воли Берлина. — Значит, нам нужно уничтожить Австрию настолько быстро, чтобы англичане с французами не успели прийти Вене на помощь.

Англичане, получив дважды по носу в проливах и на Балтике — впрочем, ради справедливости нужно сказать, что во втором случае урона они нанесли больше, чем получили, — решили перейти к более обстоятельным боевым действиям и стали готовить десантную операцию. Благо как такого понятия военной секретности тут пока не существовало, и общая канва будущей операции стала понятна нам задолго до того, как нога первого британского солдата ступила на землю Румелии.

Вообще было в этом что-то одновременно ироничное и мистическое. Поневоле задумаешься об инертности истории и ее попытках свернуть в проторенное уже однажды русло. План англичан был такой себе компиляцией идей 1854 и 1915 годов — высадиться, захватить Галлиполийский полуостров с суши, прорваться флотом в Мраморное море, после чего удержать Царьград русским войскам было бы крайне сложно. Практически невозможно. Ну а дальше ввести флот в Черное море и терзать мягкое подбрюшье Российской империи, пользуясь преимуществом в маневренности.

Вполне реальный план, который при воплощении в жизнь совершенно точно ставил бы Россию на грань поражения. Если не военного — все же войск в стране было еще много, — то политического совершенно точно. Потерю Царьграда, который был поднят пропагандой на щит в качестве величайшего достижения в истории России, мне бы, вероятно, не простили.

В русском Главном штабе все это прекрасно понимали, поэтому еще с начала весны специально переброшенными на юг отдельными саперными батальонами началось сооружение укрепленной линии, прикрывающей перешеек Галлиполийского полуострова, и было начато возведение уже нормальных артиллерийских батарей, а не тех наскоро устроенных времянок, на которых мы встречали островитян в проливе первый раз. Отдельно были усилены и модернизированы в соответствии с последними научными достижениями Чаталджинские позиции, прикрывающие с суши Царьград.

Третья оборонительная позиция была устроена на основании Вифинского полуострова для обороны от турецкой армии, которая после отступления египтян — Ибрагим-паша честно выполнил свою часть сделки и ушел обратно наводить порядок в своих тылах, — из Малой Азии немного воспряла духом. Тем более, что бремя ее снабжения взяли на себя англичане, которые по примеру российской армии стали потихоньку переходить на новую винтовку Бейкер-Энфилд под бумажный унитарный патрон.

Последнее стало хоть и ожидаемой, но весьма неприятной новостью, поскольку лишало русских солдат подавляющего преимущества в перестрелках на средних дистанциях. Впрочем, новые винтовки еще только начали поступать в войска, солдаты еще не знали матчасть, а офицеры плохо понимали, как пользоваться новым оружием, так что о паритете в этом деле говорить было явно рано.

Всего на севере Мраморного залива высадилось порядка семидесяти тысяч англичан, пятнадцати тысяч неаполитанцев и двадцати тысяч турок. Да, Неаполитанское королевство тоже вступило в войну против России, что проходило, впрочем, скорее по части исторического анекдота, нежели по части стратегической военной информации. Не знаю, чем купили Фердинанда II, у которого и дома было далеко не все в порядке со стабильностью, однако в экспедицию на восток он отправил отборнейший сброд, плохо вооружённый, никак не обученный и предпочитающий пить и жрать за счет англичан, а не атаковать русские позиции.

Тем более что позиции в ожидании гостей были подготовлены на славу — километры траншей, ловушки, мины, пристрелянная по квадратам и корректируемая с воздушных шаров артиллерия, телеграфная полевая связь и десятки километров колючей проволоки в качестве десерта.

Последняя и вовсе стала для англичан настоящим открытием. Со знаком минус, естественно. Нет, колючка производилась уже чуть ли не десяток лет и не только в России, но и в других странах, вот только использовать ее в военном деле пока никто не пробовал. И как бороться с этой напастью, готовых рецептов просто не было.

Помнится, во время Первой мировой лучшим средством от колючей проволоки была многочисленная тяжелая артиллерия, эффективно пробивающая своими снарядами проходы в таких заграждениях. Потом уже появились танки. До первого нам было еще лет двадцать, до второго — все пятьдесят, а пока на вооружении англичан стояли дульнозарядные пушки, стреляющие чугунными ядрами, от которых проку было в данном случае примерно нисколько. Резать же проволоку вручную под артиллерийским и винтовочным обстрелом оказалось делом откровенно на любителя.

С другой стороны, нужно признать, что англичане достаточно быстро адаптировались, показывая, что они совсем не случайно создали величайшую в человеческой истории империю, над которой никогда не заходит Солнце. Уже во время второй атаки они использовали дымовые шашки, под прикрытием которых сумели в достаточном количестве покромсать ненавистную колючку. Не то чтобы это им сильно помогло, но и сбрасывать со счетов островитян тоже было глупо.

Другим подобным примером были мины. Узнав о возможной высадке вражеского десанта, наши морячки прикинули по карте, хер к носу, и выставили несколько минных банок в тех местах, где высадка была наиболее вероятной. Англичане в свою очередь, столкнувшись с подводной угрозой второй раз — теперь не повезло идущему во главе колонны 30-пушечному пароходофрегату, — паниковать не стали, а легли в дрейф, спустили шлюпки и методично вытралили установленные нами мины. Опять же не без эксцессов — пара мин все же взорвалась в процессе, что стоило британцам полтора десятка убитых и покалеченных матросов, — но можно было уверенно сказать, что теперь новое оружие будет изучено вдоль и поперек, и вскоре что-то похожее появится и у противника.

— Хорошо, — я задумчиво кивнул, — Россия готова вступить в войну против Австрийской империи. Думаю, недели через две войска будут готовы к броску на запад. Две недели прусская армия сможет продержаться?

— Думаю, да, — Фридрих Вильгельм с одной стороны явно испытал облегчение, а с другой — предпочел бы, чтобы Каменский и Паскевич начали выдвижение уже завтра. — Вряд ли австрийцы смогут захватить Берлин за это время.

— С падением столицы война не заканчивается, — пожав плечами, заметил я. — Уж пруссаки-то об этом должны знать лучше всех.

Достаточно прозрачный намек на то, сколько раз за последние сто лет враги королевства брали Берлин. Раз пять, наверное. С другой стороны, немцы каждый раз умудрялись восставать из пепла и даже оказываться в прибыли, что тоже немаловажное умение.

— Это да, — согласился принц, — однако я бы предпочел до этого не доводить.

— Хорошо, — я подвинул в сторону немца специально заготовленную папку с документами. — Вот здесь условия помощи России. Я надеюсь, мой дорогой брат, ты не думал, что наша помощь будет бесплатной. Тем более после того как Берлин нарушил свои обязательства по нашему оборонительному союзу?

Фридрих Вильгельм было вскинулся, но быстро сдулся. Во-первых, тут его страна была со всех сторон неправа, если мерять человеческими категориями, конечно, ну а во-вторых, он был банально не в том положении, чтобы сейчас показывать свое эго.

В папке было много чего. Как международно-политического, так и внутренне-экономического. Например, по нашим давним договоренностям Саксония в случае конфликта должна была достаться Пруссии, теперь же там предполагалась лишь смена династии без объединения под одной короной. Это была еще одна небольшая мина, которую я подкладывал под процесс объединения Германии.

Насколько я помнил из истории, германскими императорами там были три монарха: Вильгельм I, его сын Фридрих, который правил всего несколько месяцев, и потом Вильгельм II, на котором империя и закончилась. То есть сам сидящий передо мной принц наследников не оставил, и, судя по тому, что он был на год старше меня, но детей до сих пор не имел, — были в этом какие-то медицинские проблемы.

Так вот, мне показалось, что было бы неплохо отправить будущего Вильгельма I, показавшего себя весьма деятельным и успешным монархом, править маленькой Саксонией, а вместо него на трон посадить третьего сына нынешнего короля — Карла. Этот принц пошел по «военной линии» и с точки зрения управления государством особых талантов в себе не обнаруживал. Если рассматривать будущую ситуацию в Европе с перспективой двадцати-тридцати лет, то мне он казался гораздо более предпочтительным на прусском троне.

Ну и плюс к этому там были обязательства по закупке русских товаров, взаимное проникновение капитала, доступ к постройке железных дорог на территории Пруссии, возможность выкупить доли в кое-каких судостроительных активах, куда нас до этого старательно не подпускали, и даже обязательства по началу преподавания русского языка в прусских вузах. В общем, все это было направлено на то, чтобы максимально привязать к нам Берлин. Экономически, политически и культурно. Чтобы там даже не думали смотреть в какую-то другую сторону.

Ну и окончательный отказ Пруссии от прав на остров Рюген, который и так находился у нас в аренде, но я решил закрыть этот вопрос заранее. Чтобы потом не пришлось отдавать то, что уже давно считаешь своим. Такая себе вишенка на торте.

В результате переговоров большая часть предложенных нами статей была прусским принцем принята. Сложно торговаться, когда у тебя в пятидесяти километрах от столицы стоит 250-тысячная вражеская армия.

Нам же — Российской империи, в смысле — этот договор фактически ничего не стоил, поскольку 1 октября по всей Венгрии вспыхнуло общенациональное восстание, и мы в любом случае не собирались упускать такой момент.

Надо сказать, что Вена, увлеченная идеей наконец окончательно закрыть спор о лидере среди немецких государств, нарастание подогреваемого искусственно недовольства в венгерских землях банально проспала. Со стороны казалось, что политика закручивания гаек, начатая после неудавшейся революции 1832 года, дала свои плоды, и в стране все чинно, мирно и благородно. Однако огонь, загнанный в подполье, продолжал активно тлеть и при первой же возможности вырвался наружу.

1 октября 1837 года в Пеште началось всеобщее восстание. Неожиданно на улицы города вырвались вооружённые отряды с красно-бело-зелеными повязками на руках, блокировали все въезды и выезды из города, начали занимать административные здания и арестовывать по заранее составленному списку находящихся тут имперских чиновников. Вечером того же дня в городской ратуше было проведено первое собрание Временного Правительства, которое приняло решение об учреждении отдельного венгерского королевства, была провозглашена свобода печати, всеобщее равенство, незыблемость гражданских прав, объявлено о созыве парламента, который в будущем должен был решить вопрос о венгерском монархе, заявлено начало работы над венгерской конституцией.

Решения временного правительства тут же были оформлены в виде манифеста, разосланного с помощью телеграфа по венгерским городам и даже в соседние страны с просьбой признать молодое государство.

Интересным моментом тут было то, что границы венгерского королевства как бы не были точно очерчены. В первой половине XIX века будущая территория Венгерского королевства в составе Австрийской империи, в которую входили трансильванские, русинские, словацкие и сербо-хорватские земли, административно делилась на четыре куска, и теоретически Пешт мог бы претендовать только на земли, населенные непосредственно венграми. С другой стороны, желание во время «развода» прихватить с собой побольше общего имущества Временным Правительством практически даже не скрывалось.

Поскольку непосредственно австрийские войска были заняты на юге и севере, столица Венгрии перешла под власть восставших практически без боя, а уже на следующий день, подстегнутые манифестом и отрядами самообороны, вооруженными русским оружием, заполыхали и остальные города королевства.

Тут нужно еще сделать небольшое отступление и дать справку о том, что из себя вообще представляла собой регулярная австрийская армия. Традиционно так сложилось, что состояла она в основном из немцев, а уж на командные должности и вовсе представителям иных национальностей попасть было практически невозможно. При этом естественно лишаться 75% мобилизационного потенциала было глупо, поэтому кроме регулярной армии существовал еще и ландвер, мобилизуемый в основном во время войны. И вот уже ландвер — ополчение, по сути, — состоял из нацменов чуть более чем полностью, за исключением опять же высших командных должностей. На ополчение возлагались обязанности по поддержанию порядка и прикрытию границы на спокойных участках, пока основная армия воюет где-то там.

А учитывая, что тонкую полоску земли в Галиции, оставшуюся у Австрии после 1809 года между Днестром и Карпатами, изначально австрийский генштаб и не собирался защищать всерьез, понимая, что позиция может стать ловушкой для армии, получилось, что вся восточная граница империи в основном прикрывалась именно полками венгерского ландвера; собственно немецких войск на это дело у Вены просто не осталось. Когда же 2 октября Россия объявила Австрии войну и двинула корпуса на запад, венгерские части с радостью — пленив, а кое-где и перебив офицеров немецкого происхождения — перешли на сторону нового союзника, открыв путь на запад через Карпатские перевалы на Венгерскую равнину.

Одновременно с этим — с трехдневной задержкой — в наступление перешла южная армия Паскевича, пополнившаяся за время стояния на Дунае двадцатитысячным валашским корпусом и достигнув таким образом численности почти в сто тысяч человек. Валашцы, надо признать, очень быстро распробовали на себе тяжесть новой немецкой руки, при которой даже о былой автономии не было смысла вспоминать, и начали активно бежать на восток. Ничего удивительного, если их положение при турках-мусульманах было легче, чем при католиках-австрияках.

Армия генерала Гайнау, захватившая ранее Сербию и Валахию, для вторжения в Пруссию была значительно ослаблена и теперь насчитывала лишь около пятидесяти тысяч человек, что в совокупности со сложным ландшафтом, оторванностью от тыла и недружелюбно настроенным населением делало ее положение если не отчаянным, то крайне тяжелым.

Юлиус Гайнау был человеком опытным, поэтому боя постарался не принимать и начал отступать из Валахии на запад, давая лишь арьергардные бои, предназначенные для выигрыша времени. Уже 7 октября Паскевич освободил Бухарест и вернул трон Александру Гика. Еще через две недели русская армия вошла в Белград, который встретил православное войско как героев-освободителей.

Гайнау все же смог ускользнуть за Дунай, перед этим пограбив и разрушив все, что мог, на правом берегу, чтобы затруднить снабжение противника. В свою очередь Паскевич, понимая, что переправляться через такую реку, как Дунай, в виду врага — просто опасно, двинул армию дальше на запад, в Боснию, рассчитывая там тоже поднять народ против Вены.

В это же время на севере союзная немецкая армия под командованием фельдмаршала Вельдена начала спешно отступать из-под Берлина, так и не сумев полностью взять город. 27 сентября у самых предместий Берлина состоялось большое сражение, в котором австрийцы сумели отбросить защитников города с занимаемых позиций, однако полностью воспользоваться плодами своей победы они просто не успели, и из-за начала венгерского восстания фельдмаршал был вынужден повернуть обратно, лишь «облизав» город с самого краешку.

К концу октября диспозиция сложилась такой: армия под командованием фельдмаршала Каменского стояла в 100 километрах от Вены. Под рукой русского военачальника было около 205 тысяч человек — 130 русских и 75 тысяч венгров.

Впрочем, венгры представляли собой силу весьма условную. Оружие там было самым старым, порой не хватало даже ружей времен Наполеоновских войн, а артиллерия наличествовала в гомеопатических количествах. Сами солдаты были по большей части воодушевленными, но мало что умеющими добровольцами, которыми командовали на офицерских должностях бывшие унтеры и даже сержанты. А в качестве генералов были недавние командиры батальонов и в лучшем случае — полков. Чтобы создать армию с нуля, очевидно, одного месяца слишком мало, и это было понятно всем.

Вену защищала спешно стянутая откуда только можно 90-тысячная армия под командованием генерала Виндишгреца. На помощь ей спешил Вельдан с 200 тысячами с севера и Гайнау с 35 тысячами с юга. Плюс в этом же направлении двигались с севера 110 тысяч пруссаков, желавших посетить Вену с ответным визитом, и Паскевич с юга, имеющий под рукой 75 тысяч штыков и сабель. А сверх того со стороны Франции на восток выдвинулась 250-тысячная армия под командованием маршала Сюше.

Все шло к тому, что избежать грандиозного сражения никак не удастся.

— Телеграмма из Охотска, ваше величество, — заглянул в кабинет неизменный Муравьев. — С пометкой «наисрочнейшее». Вы просили докладывать о таком сразу.

— Да, Николай Николаевич, конечно, — я кивнул, принимая запечатанный сургучом конверт. Понадобилось всего тридцать лет, чтобы добиться от подчиненных понимания важности тайной информации. Теперь телеграфисты на местах и особенно в Михайловском замке регулярно проходили проверки СИБ, а донесения, ими получаемые, передавались исключительно в запечатанном виде, чтобы ничьи посторонние глаза в них просто так влезть не могли. Каждый телеграфист — уважаемая и высокооплачиваемая классная должность, на секундочку, — за сохранение секретов, полученных по долгу службы, нес персональную ответственность. Вплоть до каторги.

Я хрустнул сургучом и достал из конверта бумагу с наклеенной на ней телеграфной лентой.

«Солнце встало на западе тчк Калифорния тчк Много тчк Запрос на инструкции тчк».

— Твою ж мать! — выругался я в сердцах. — Только этого не хватало. Как же не вовремя.

Сообщение «Солнце встало на западе» означало обнаружение золотых месторождений. Учитывая то, что от Охотска до Калифорнии два месяца пути, вероятность того, что о золоте в Калифорнии еще не знает куча лишнего народа, была крайне мала. А это означало, в скором времени, появление еще одного фронта боевых действий, теперь уже на Американском континенте. Янки не будут собой, если не попытаются, пользуясь моментом, отжать себе такое богатство, тем более после войны в Техасе они спешно бросились усиливать армию. Вот теперь и повод появился ее применить.