Николай I Освободитель // Книга 6

Пролог

— Марьванна! А чого там семка в ответе? —— Андрей, очередной отпрыск многочисленного в деревне семейства Скворцовых, поднял руку, но, не дождавшись разрешения учителя, опять выкрикнул с места. Парнем он был смышленым, но уж очень неусидчивым, из-за чего нередко страдала его задница.

— Во-первых, сколько раз нужно повторять про поднятую руку, — в третий раз за урок повторила единственная учительница небольшой сельской школы, — во-вторых, не «чого», а «почему» и не «семка», а «семерка». Останешься после уроков и напишешь эти слова на доске по тридцать раз каждое, понял?

— Ну, Марьванна! — Немного обиженно протянул Андрей под ехидные взгляды одноклассников.

— Не нукай, а то отцу пожалуюсь, — учительница демонстративно нахмурила брови и «серьезно» посмотрела на парня.

— Не нужно отцу, — тут же успокоился нарушитель дисциплины и сел за парту ровно, прилежно сложив руки, как подобает хорошему ученику.

Отец у Андрея был на расправу скор, а обучение считал крайне важной вехой в деле воспитания своего многочисленного потомства. Сам Михайло Скворцов был неграмотным, однако благодаря титаническому труду сумел не только обзавестись крепким хозяйством, но и детей на ноги поставить. И вот, желая им лучшей доли, он крайне зорко следил, чтобы его сыновья не отлынивали от учебы, и даже сумел — не совсем законно, но все же — протолкнуть в класс Андрея, который по возрасту в начальную школу в общем-то попасть не мог. Вот только шансов получить образование раньше у него просто не было, поскольку начальная школа открылась в Ольховке только в том году. Парень, будучи старше остальных детей на два года, возвышался теперь над всеми остальными одноклассниками на целых полторы головы. Из-за этого нередко страдал от насмешек и заодно от отцовского ремня, когда приходил к патриарху семейства жаловаться на свою жизнь.

— А семерка там, потому что семью восемь будет пятьдесят шесть, если добавить одиннадцать, получится шестьдесят семь. Понятно?

— Да, Марьванна, дякую.

— «Спасибо», — машинально поправила учительница и вернулась к объяснению темы.

Мария попала в это село в Полтавской губернии совершенно случайно. В свои двадцать четыре года она проделала очень длинный путь и теперь считала себя если не абсолютно счастливой, то точно близкой к этому. Но, наверное, стоит рассказать обо всем по порядку.

Девочка Маша родилась в семье крепостного крестьянина Ивана Осипова в год, когда в Россию приходил Наполеон. Жили они тогда в Пермской губернии, поэтому новости о большой войне доходили до них с изрядным опозданием, а само вторжение на быт семьи почти не повлияло.

Зато повлияло строительство железной дороги, которое затеяли в тех местах, когда Маше было семь годочков. Ее отец удачно нанялся на работы, быстро дорос до бригадира, сумел выкупить себя и свою семью — не без помощи взятых в заем, правда, денег, которые потом еще пришлось несколько лет отдавать — а после окончания строительства, как опытный уже специалист, был перевезен в Тверскую губернию на строительство Александровской железной дороги.

В 10 лет Машу взяли учиться в школу, открытую для детей путейцев. Сначала туда собирались брать только мальчиков, но в итоге через Ее императорского величества Александры Федоровны Фонд вспоможения народному образованию была построена еще одна школа, и хватило мест даже для некоторых девочек. Маше повезло, она к 10 годам уже немного умела читать и даже могла накарябать свое имя на бумаге — спасибо оплаченным отцом занятиям, — так что ее взяли как «перспективную».

Все три года начальной школы Маша впитывала знания как губка, неизменно будучи лучшей в классе по большинству дисциплин и абсолютно лучшей — по поведению. В 1826 году в возрасте 14 лет ее по рекомендации школьного учителя взяли в только что открывшееся при московском университете учительское училище. Подобное уже несколько лет работало в столице и к этому моменту успело выпустить из своих стен три сотни молодых учителей, которые в дальнейшем разъехались по стране, чтобы передавать полученные знания дальше. Следующим поколениям.

И опять женская сущность Маши едва не стала препятствием для получения ею уже среднего образования. В эти времена учитель был типично мужской профессией — как, впрочем, и подавляющее большинство вообще всех профессий, за небольшим лишь исключением — поэтому некоторым преподавателям из возрастных сама мысль об обучении женщин была противна. И это ведь речь шла даже не про учебу в самом университете, а только про училище при нем…

Но и тут Маше — вернее Марии Ивановне, как их всех «официально» и «по-взрослому» называли в училище, дабы они привыкали к подобному обращению — повезло. Из-за неизбежной при организации нового дела неразберихи конкурс на получение учительской специальности не был полностью закрыт среди мужчин, и полтора десятка мест совершенно случайно отошло девочкам. А учитывая прекрасные оценки Маши и завидные рекомендации из младшей школы, конкурентов среди других соискательниц у нее фактически не оказалось.

Дальше были достаточно долгие, но крайне интересные три года учебы при университете, где им — большая часть группы была набрана из небогатых мещан и более-менее зажиточных крестьян — читали разные интересные предметы. Как углубляющие уже имеющиеся знания непосредственно по основному профилю, так и кое-что из сферы общего образования.

— Для широты взглядов, — пояснил их куратор, когда вопрос о необходимости, например, физики, для учителей, которые будут учить учеников только самым азам, был поднят на одном из общих собраний. — Чтобы, когда дети вопросы каверзные начнут задавать о природе вокруг, самим не чувствовать себя необразованными чурбаками. Пускай фундаментальных знаний тут вам никто не даст, но вот привить жажду к самообразованию — обязаны.

Кроме общеобразовательных предметов будущим сельским учителям читали курсы, например, по земледелию, медицине, праву и другим прикладным вещам, которые в будущем могли пригодиться каждому. Понятное дело, такой учитель агронома заменить был не способен, но все же какое-то представление о самых современных методах хозяйствования на этих курсах получал.

Обучение было очень насыщенным и даже порой жестким. Особенно тяжело приходилось детям, только-только закончившим начальную, фактически, школу и никогда не учившимся в таком темпе. В будущих учителей буквально силком впихивали знания, занятия шли целыми днями всего с одним выходным в неделю, при этом университетские преподаватели без всякой жалости изгоняли с курсов нерадивых и просто неуспевающих студентов, отчего до выпуска в итоге добралось всего около половины принятых к обучению.

И даже тут, уже фактически после сдачи последних экзаменов, «карьера» Марии Ивановны едва не загремела в тартарары, даже не начавшись. Виной тому стали неожиданные административно-бюрократические препоны — начальство из Министерства народного просвещения поначалу наотрез отказалось принимать выпускников женского пола на работу.

Дело в том, что Россия в 19 веке была страной, где положение в обществе определялось классным чином. И даже назначение на должность простого сельского учителя, которое теперь после проведения административной реформы было связано с получением 14 чина в гражданской ветке табели о рангах. Который сам по себе в эти времена давал право на личное дворянство. Дать чин и дворянство девушке, вчерашней крестьянке — такое чиновникам из министерства буквально не могло налезть на голову. Это же обрушение всех вековых устоев, не иначе!

А с другой стороны — что делать? Деньги на обучение потрачены, выпускники уже посчитаны, расписаны по будущим местам работы, отчеты «наверх» отправлены… Где недостающих учителей тогда брать, спрашивается?

И такая дилемма вылезла не только у «учителей», но еще и у «медиков», в стране к этому моменту уже имелось несколько тысяч женщин-акушерок и фельдшеров, которые по должности теперь должны были получить 14-13 классный чин. И опять же — личное дворянство!

Проблема решилась только личным вмешательством Ее императорского величества, которая к этому моменту уже сама занимала неофициальную должность товарища министра народного образования и была очень недовольна тем, что ее проект какие-то там чинуши пытаются откровенным образом заволокитить.

Присвоили Осиповой Марии Ивановне в итоге 14 класс — нужно было видеть лицо ответственного чиновника из министерства, который документы передавал, казалось, он только что надкусил неспелый лимон, так его корежило — и назначили сюда в Ольховку…

— Полтавская губерния? А почему там? Неужто ближе не нашлось детей, которых нужно грамоте учить?

— Понимаешь, Машенька, — куратор был фактически в три раза старше молодой учительницы и имел право на определенную снисходительность в тоне. — Не просто так учителей готовят в Москве да Санкт-Петербурге. По всей нашей большой империи великое множество различных мест, где говорят по-разному. И это я не имею в виду запад с бывшими польскими землями, татар за Волгой или множество народностей Кавказа, их наречия вообще отдельно стоят. Но даже если говорить о русских людях, живущих, скажем, в Архангельске и на Дону, то разговаривают они совсем по-разному. Настолько, что даже понять друг друга им порой может быть сложно. Вроде бы один язык, слова знакомые, а смысл ускользает.

— И что? — Не поняла девушка.

— А то, что именно вы — учителя и призваны исправить эту ситуацию. Не просто так посылают молодых выпускников из Москвы по всей стране. Туда, где открываются новые школы, действительно гораздо проще набрать преподавателей из местных. Но ведь они и учить станут детишек своему, местному говору, а нам нужно, чтобы все люди в империи разговаривали одинаково и могли понять друг друга без толмача дополнительного.

Дальнейшая эпопея с переездом уже вполне себе столичной — а что, три года там жила, это не какие-то деревенщины, которые только и умеют, что коровам хвосты крутить — барышни в село под Полтавой достойна отдельного рассказа. Тут, в двадцати верстах от губернского города на удельных землях было создано большое совместное хозяйство в три сотни дворов и почти полторы тысячи душ крестьян. Хозяйство занималось преимущественно выращиванием дивного цветка подсолнечника, с последующей переработкой его в масло, имело достаточно солидное стадо, которое кормилось в том числе отходами от производства и вообще жило гораздо богаче своих соседей — бывших государственных и помещичьих крестьян.

Вернее, бывшие государственные крестьяне — те, что получили в собственность наделы на старом месте — жили, наверное, в среднем богаче, однако даже у них доступ к таким благам цивилизации, как образование и медицина, был весьма и весьма ограничен. Про тех, кто уезжал на новые места, и про бывших помещичьих даже говорить нечего. Во всяком случае, желающие вступить в совхоз, в том числе и со своим паем, имелись постоянно, и совет хозяйства во главе с назначенным сверху управляющим регулярно придирчиво отбирал тех, кто, по мнению общества, мог быть этому самому обществу полезен. Впрочем, были и те, кому вольный воздух и свобода городской жизни виделись милее тяжелой крестьянской работы, таких тоже отпускали без особых сожалений.

Поначалу Марию Ивановну на новом месте приняли с опаской. Виданное ли это дело — баба-учитель. Кого она вообще может чему научить? Но нет, достаточно быстро — не без помощи местного управляющего, который скоренько объяснил всем сомневающимся всю серьезность затеи — молодой учительнице удалось завоевать уважение селян.

Если в первые недели и месяцы дети приходили в класс с опаской, за некоторыми даже приходилось ходить по дворам, уговаривать и объяснять родителям пользу от образования, то уже на второй год ситуация выровнялась и «отказников» — все же обучение в школе не было обязательным, и заставить учиться никто не мог — в совхозе практически не осталось.

Зато резко проявилась другая проблема — миллион местных парней, из самого совхоза и всех окрестных деревень, внезапно решили, что подобная незамужняя девушка представляет собой настоящее оскорбление для их мужественности. Кроме того, что Маша была сама по себе девушка красивая, являлась уважаемым членом общества, чин — виданное ли дело, селяне из всех классных чиновников только уездное начальство и знали, а тут девушка — имела, а главное — жалование в сто двадцать рублей годового оклада.

Не так много, — по столичным меркам так и вовсе откровенно бедно, однако где те столицы — но учитывая выделенное совхозом бесплатное жилье, отдельные деньги на отопление избы-школы, а также продукты, которые селяне не стеснялись передавать учительнице «чтобы питалась лучше», деньги фактически шли в чистую прибыль. Сто двадцать рублей в год — это очень прилично, есть за что побороться.

Самой же Маше местные ухажеры — что логично — были совсем не интересны. В конце концов, если бы девушка сильно хотела замуж, она бы и в Москве себе пару нашла, причем куда более подходящую. Тем более, что образование, а среди женщин похвастаться им могли совсем немногие представительницы слабого пола, давало ей совершенно определенные преимущества перед всеми прочими девушками ее социальной среды. И уж точно она три года училась не для того, чтобы выйти замуж за неграмотного крестьянина из Полтавской глубинки, чтобы рожать ему детей пачками. Для того и местные селянки подойдут ничуть не хуже.

Дошло до того, что вновь вмешиваться пришлось управляющему. Суровый шестидесятилетний дядька из прослуживших двадцать лет отставников беспорядка в подчиненном хозяйстве не терпел и фактически поставил Маше ультиматум.

— Полгоду тоби чтоб опрыдылытыся, — управляющий, сам родившийся еще при Екатерине где-то под Пензой, но последние двадцать лет прожив тут на юге, разговаривал на дикой смеси наречий, к литературному языку не относившейся практически никак. — Парубков у нас тута багато есть выдных, выбыраты есть с кого. А вот этого блуду тут разводить я не позволю. С самого початку быв против бабы-учителя, як знав, шо одни проблемы с тобой будут.

— А если я никого не выберу, что насильно замуж выдадите как крепостную? — Попыталась стать в позу Маша, но получила достаточно спокойный и взвешенный ответ.

— Зачем? Просто видпишусь свому начаству, шо баба-учитель — справа зряшная, буду просыты тебя заменить на нормального мужика. Пускай тоби потом друге мисце роботы ищуть — с теми же девками возитися али еще с кем.

Подобная характеристика с первого же места работы очевидно поставила бы крест на всей дальнейшей карьере Марии Ивановны, да и вообще могла поставить крест на программе подготовки женщин-учителей в будущем, поэтому в какой-то момент девушка уже почти смирилась с тем, что придется выбирать в женихи кого-то из местных парней. Ради справедливости, среди них были и вполне приличные ребята. Особенно среди тех, что работали на маслодавилке, постоянно сталкивались со сложной техникой и имели какое-никакое образование. Не «Москва», конечно, но и не коровам хвосты крутить.

Счастье пришло откуда не ждали. Ну или если говорить совсем уж честно — ждали давно, поскольку заявку на собственного фельдшера-акушера совхоз посылал по линии министерства здравоохранения еще пару лет назад. Сам фельдшерский пункт в совхозе уже был построен как пару лет, не хватало только самого обученного медика, чтобы занять вакансию.

Понятное дело, квалифицированные врачи совсем не горели желанием ехать в глушь, им и в больших городах всегда работа — и соответственно заработок — нашёлся бы, поэтому подобные места занимались выпускниками средних лекарских училищ. В основном из тех же крестьян, обученных за казенный кошт и обязанных после этого отработать положенный срок по распределению.

И вот в самом начале 1832 года к ним в совхоз приехал молодой — двадцати пяти всего лет от роду — неженатый и весьма симпатичный фельдшер. Можно сказать, сошлись все звезды, и пара всего за несколько месяцев сложилась сама собой. Как потом, уже спустя много лет, узнала Мария Ивановна, попадание в один совхоз разнополых учителя и фельдшера вовсе не было какой-то случайностью. Наоборот, это было частью заранее продуманной системы создания образованных семейных ячеек на селе. По задумке организаторов всего этого действа, шанс, что из глубинки уедет семья, уже обзаведшаяся хозяйством и детьми, был достаточно невелик. Во всяком случае, в сравнении с ситуацией, когда тот же фельдшер, но уже без семьи, отработал бы положенные четыре года в глубинке и махнул бы обратно в столицу. А село вновь осталось бы без медика.

Более того, уже в дальнейшем учителей и медиков специально сводили на совместных мероприятиях еще на этапе обучения, чтобы на новое место службы в дальнейшем распределять как сложившуюся семейную пару. Благо мест в империи, где нужны медики и учителя, имелось столько, что закрывать их предстояло еще лет сорок.

Глава 1

Осенью 1833 года неожиданно — ну или ожидаемо, тут уж как посмотреть — посыпались проблемы в экономике. Спусковым крючком всех бед стал плохой урожай зерна в южных, наиболее мощных в плане земледелия губерниях.

О том, что с урожаем будут проблемы, стало ясно еще летом, когда, например, в Полтавской губернии за весь сезон не случилось ни одного дождя, и посевы начали массово гибнуть. Конечно, размер империи в этом плане давал изрядную фору, ведь даже если где-то будет неурожай, то шанс, что в другом месте с погодой повезет больше, оставался весьма большим.

Тут, однако, в полный рост вставал вопрос логистики. Те регионы, которые располагались по берегам крупных судоходных рек или уже успели обзавестись собственной железной дорогой, были в этом плане в привилегированном положении. Однако в той же Полтавской губернии с транспортной доступностью ситуация оставалась достаточно сложной.

Несмотря на то что в целом продовольствия пока хватало, и даже прошлый урожай не был еще до конца съеден, цены на зерно на товарных биржах, как обычно бывает в подобных ситуациях, потихоньку поползли вверх. Тут нужно сделать отступление и дать небольшую справку по хлебному рынку империи, который за последние десять-пятнадцать лет сильно изменился.

Объем производства зерна в империи за 20 лет вырос почти в три раза. Сказалось сразу несколько факторов. Банально население в стране увеличилось на 30% — если считать польские, без малого 6 миллионов человек, или 70–80%. Встали на ноги новые хозяйства, основанные переселенцами на юге и востоке страны, в хозяйственный оборот были введены сотни тысяч гектаров пахотной земли. Ну и, конечно, свой вклад в общий рост дало использование малой механизации на конной тяге, опыты с внесением в почву удобрений, селекцией посевного материала, четырехпольным севооборотом и прочими новшествами.

Одновременно с этим строительство железных дорог и насыщение судоходных рек пароходами резко облегчило вывоз зерна и сделало его привлекательным товарным продуктом. Тут для примера хочется привести любопытную статистику, которая хоть и не применима в ста процентах случаев, однако сама по себе является достаточно показательной.

Так, в 1818 году доставка тонны зерна из Орла в Москву обходилась зерноторговцам в 23–27 рублей. В 1832 году после постройки ветки Тула–Орел стоимость доставки того же объема составила 16 рублей. Только не до Москвы, а до Гамбурга. Не нужно быть гением, чтобы осознать всю экономическую выгоду от развития инфраструктуры.

Что же касается хлебного экспорта, то с подключением к железнодорожной сети черноземных губерний — у меня на столе уже лежало прошение включить в план развития ж/д сети ветки Тула–Липецк–Воронеж на 1835–1836 годы — он вырос буквально скачкообразно.

В 1832 году мы с запасом перекрыли прошлый рекорд, поставленный в 1817 году на фоне голода в Европе, когда из России было вывезено около 40 миллионов пудов хлеба. К концу 30-х, когда железка с одной стороны покроет большую часть черноземных губерний, а с другой — выйдет к таким портам, как Одесса и Таганрог на юге, и Мемель с Ригой на севере, этот показатель должен был, по нашим прикидкам, вырасти еще раза в полтора. Или даже два.

В общем, вынужденный мораторий на вывоз зерновых из нескольких южных губерний больно ударил по общеимперскому бюджету. Хоть зерно и не было единственным российским экспортным товаром, оно все равно занимало достаточно существенную долю поступлений в казну, чтобы на него нельзя было просто так махнуть рукой.

Кроме того, пришлось срочно организовывать подвоз зерна из государственных запасов, созданных еще в ожидании неурожая 1816–1817 годов и с тех пор регулярно пополнявшихся каждую осень. Проблема тут опять же была не в отсутствии зерна как такового, а в отсутствии возможности у отдельных крестьянских семей его покупать. Большинство хозяйств только-только начали вставать на ноги после реформы 1829 года и просто не имели «жирка», чтобы пересидеть плохие времена. Пришлось выдумывать механизм хлебных ссуд и общественно-полезных работ, чтобы самые нуждающиеся не начали умирать с голодухи. Впрочем, в этот раз до такого не дошло, не настолько все было плохо, хоть яровые погибли почти полностью, озимые успели дать какой-то урожай, и прям совсем уж голод-голод нам не грозил.

Второй неприятностью стала ранняя и холодная зима, из-за прихода которой было сорвано окончание сезона перевозок по Волге и Каме. Реки в итоге встали на две недели раньше обычного срока, и в Перми застрял не вывезенный оттуда уголь, металл, произведенное за Уралом кое-какое избыточное продовольствие и приехавшие по железной дороге китайские товары.

Ну а 16 декабря стал первым в истории Санкт-Петербургской биржи «черным» вторником. Звоночки-то были и раньше, но ослепленные жаждой спекулятивной наживы биржевики, естественно, их полностью проигнорировали. Впрочем, тут вообще ничего странного нет, эта публика она что в 21 веке, что в 19, ничем, по большому счету, не отличается.

Началось все с того, что один из достаточно крупных, открывшихся еще в первой волне после реформы 1828 года, Северный Промышленный Банк просрочил выплаты по своим краткосрочным облигациям. Несмотря на попытки руководства учреждения сдержать волну паники и быстро перекредитоваться, дабы закрыть «короткий кассовый разрыв» — ну, во всяком случае, они пытались представить ситуацию именно таким образом, — вкладчики массово бросились снимать деньги со счетов, а акции банка упали в цене на 30% буквально за один день. И упали бы больше, если бы руководство столичной биржи волевым решением не закрыло торги по данной позиции.

Вторым ударом по бирже стал провал первичного размещения акций Варшавско-Львовской частной железной дороги, общество по сооружению и эксплуатации которой получило концессию лишь месяцем ранее. Еще полгода назад подобные события вызывали на бирже массовый ажиотаж, а премия в первый же день попадания акций на торги порой доходила до 40–45%. В начале же декабря «Львовяне» не смогли выручить за свои ценные бумаги даже номинал. Торги открылись на 98-ми копейках с рубля, а уже к концу следующего дня цена съехала до 92-х копеек.

В такой ситуации планируемое на следующий день размещение 4-миллионного выигрышного облигационного займа Московско-Виленской железной дороги было и вовсе отменено от греха подальше, что было воспринято рынком как сигнал к началу паники.

Из-за всего вышеописанного торги в пятницу 12 декабря закрыли досрочно, дабы не раскручивать маховик упаднических настроений. 15 декабря, после отдыха в выходные дни, общее биржевое настроение, казалось, немного стабилизировалось, чему способствовала небольшая государственная интервенция, направленная на «поддержание штанов». Но уже во вторник, начиная с самого открытия, котировки полетели вниз лавинообразно.

Причем хуже всего себя в этот день показали акции банков, пароходств и железных дорог — все то, что два года перед этим показывало просто поражающий воображение современников рост. Спекулянты, опьянённые легкими деньгами, раскручивали финансовый пузырь, который в итоге закономерно лопнул. К счастью, мы — я, как самый богатый частный предприниматель империи, и я, как император, — были к такой ситуации готовы. В конце концов, ситуация, при которой во время кризиса богатые становятся еще богаче, а бедные еще беднее, она не в 21 веке появилась. Тут в середине 19, все было абсолютно точно так же.

В общем, пришло время доставать дальнюю кубышку и затариваться ценными бумагами по дну рынка.

— К вам Канкрин с помощниками, — заглянул в кабинет Муравьев. — Зови, — я кивнул и добавил, — принеси сразу мне чай, а Канкрину, как обычно, кофе. Черный, не сладкий. — Да я помню, Николай Павлович, — с небольшой ноткой обиды в голосе кивнул незаменимый помощник. Как он все успевает — не только исполнять роль секретаря и помощника при императоре по 16 часов в день, но еще и руководить канцелярией и присматривать за полуофициальной командой личных порученцев — я понять так и не смог. Магия натуральная, не иначе.

— Добрый вечер, Егор Францевич, — я поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать министра финансов. Тот с улыбкой пожал руку и без предисловий принялся выкладывать бумаги из пузатого кожаного саквояжа, которые ему передал один из молчаливых помощников. — Как настроение?

— Паршиво, ваше императорское величество, — министр пожал плечами. — Я уже слишком стар, чтобы переквалифицироваться в пожарные.

— Ха! Еще скажите, что данная ситуация стала для вас сюрпризом. Никогда не стоит недооценивать степень человеческой алчности.

— Давайте не будем трогать метафизические моменты, — поморщился министр. Ему только парой недель ранее исполнилось 59, и приближение юбилея делало Егора Францевича несколько более ворчливым, нежели обычно.

— Не скажите, — я ухмыльнулся, бросая короткие взгляды на «мальчиков» Канкрина, которые явно были непривычны к тому, что с императором можно вот так запросто перебрасываться колкостями. — Сегодня мы будем с вами решать, кому жить, а кому — умереть. Согласитесь, это немного настраивает на возвышенный лад.

— Меня на возвышенный лад больше настраивала стабильная финансовая система и растущий год от года государственный бюджет, — министр повернулся к своим помощникам и прикрикнул на них. — Чего встали как памятники себе?! Садитесь, будем начинать.

В этот момент дежурный лакей вкатил в кабинет столик с самоваром, чайными принадлежностями и разными сладостями, так что начало работы пришлось все же на десять минут отложить.

— Железная дорога Вильна–Мемель, — озвучил один из фискалов следующий «лот». — Уставной фонд, депонированный в Северном Промышленном банке, составляет два миллиона рублей. Концессия была выдана год назад. С тех пор на Санкт-Петербургской бирже было продано сорок тысяч акций — или пятьдесят процентов от их эмитированного количества — номиналом на общую сумму в четыре миллиона рублей. Средняя цена сторублёвой акции, при этом, по данным биржевой статистики составила 118 рублей.

— Семьсот тысяч буквально из воздуха, — присвистнул я, проведя нехитрые арифметические вычисления в уме. Фискал кивнул и продолжил.

— По данным, собранным финансовой полицией, график строительства был сорван практически с первых же дней.

— На сколько же они отстают?

— Ориентировочно на 4 месяца.

— Не слабо, — я покачал головой.

Получить концессию в ведомстве Аракчеева было не так-то просто. Для отсечения очевидных аферистов, выдача разрешений на строительство дозволялась только при проведении достаточно значительных подготовительных работ. Сначала нужно было провести трассировку маршрута, составить план строительства, указать источники средств его финансирования — причем будущее акционирование не должно было занимать тут долю более сорока процентов — и даже подать сведения о предварительных заключенных договорах на выкуп земли. Дабы активировать принудительный выкуп необходимых для постройки трассы участков, соискатель должен был доказать, что он уже договорился по 60% предполагаемого маршрута, что заставляло концессионеров выкручиваться и либо брать в долю владельцев критически важных участков, либо стараться вести маршрут по земле, принадлежащей государству. С внедрением земств открывалось еще окно возможностей по заключению договоров не с самими владельцами участков, а именно с земствами, как с посредниками, и последние уже сами могли гарантировать получение нужных кусков земли. Впрочем, до прибалтийских губерний земская реформа пока не добралась, поэтому в данном случае этот способ не работал.

Все это я рассказываю к тому, что с такой подготовкой в первый же год начать отставать аж на четыре месяца, это еще нужно сильно постараться. И вот это уже наводило на неприятные мысли.

— А кто там в качестве основных акционеров?

— Французы, — не глядя в бумаги, ответил молодой человек. Ну, как молодой, может, лет на семь-восемь он был меня нынешнего младше.

— А подробнее?

— Банковский дом Маллет — двадцать процентов, братья Перейр — пятнадцать, ну и остальные — каждой твари по паре, — на этот раз с бумагами свериться ему все же пришлось.

— Братья Перейр… — Я попытался вспомнить, что знаю об этих негоциантах, — это те, которые достраивают свою железную дорогу от Парижа до Бордо?

— Так точно, ваше императорское величество. Вернее, они ее уже достроили и запустили в работу последний участок в середине октября.

— Франции, значит, им мало, нужно еще и к нам залезть… — Ничего плохого я в иностранных инвестициях в целом не видел, главное не давать чужакам подгребать под себя целые отрасли, как это происходило в Российской империи моей истории. Но конкретно здесь чувствовалось, что французы сами не горят желанием играть честно. Ну не могли опытные уже строители железных дорог так быстро пустить утверждённый график по одному месту. — Кажется, у нас есть первый претендент на показательную порку.

Поскольку допускать обрушения всей еще достаточно хрупкой финансовой системы империи мы не собирались, но и спасать за счет казны всех подряд тоже виделось решением максимально сомнительным, было решено отсортировать проблемные компании по степени «надежности». Для начала под выкуп попадали ценные бумаги тех товариществ, которые и сами показывали жизнеспособность. В первую очередь речь тут шла об акциях железных дорог, контролируемых РЖД, Волжско-Камских, Днепровских и Обских пароходств и наиболее стабильных и не замеченных в оголтелых спекулятивных комбинациях банков. Последних, что правда, было не так много, поскольку те самые триста процентов прибыли, о которых говорил Даннинг, застилают глаза порой даже самым стойким.

А дальше по нисходящей, где в самом низу оказывались компании, подлежащие показательному принесению в жертву. Кому мы собирались приносить их в жертву? Золотому тельцу, вестимо, кому же еще.

В итоге панику на бирже удалось достаточно быстро остановить. Тут рецепт лечения крайне прост — нужно подлить в огонь немного деньжат, на что из казны, а вернее из резервного золотовалютного фонда, было выделено пятнадцать миллионов рублей. Плюс я от себя еще пять набросил, сделав доброе дело и заодно округлив свои активы, закупившись «на низах».

Уже к концу зимы 1834 года акции наиболее крепких компаний отыграли обратно, а к осени, когда подоспел новый урожай, даже начали показывать небольшой рост.

И да, без банкротств не обошлось. Более того, я, наоборот, постарался сделать их максимально громкими, дополнительно устроив кампанию в прессе против выглядящих наиболее ослабевшими «подранков». Падающего — толкни, пусть Ницше еще, кажется, даже не родился, тезис этот вполне был применим и ранее. Ну а имея под рукой чуть ли не всю прессу империи, устроить «медвежью» атаку на и так дурно пахнущие акции было делом по-настоящему плевым. В итоге акции той же Московско-Минской компании были скуплены мною — вернее, не совсем мною, все же в открытую вот так пользоваться своим положением я постеснялся, поэтому выкупали подешевевшие до 30 копеек с рубля акции кое-какие московские купцы, с которыми я уже несколько лет вел бизнес — чуть ли не полным пакетом. С последующей передачей его — опять же окольными путями — в руки РЖД, в конце концов не для себя же я стараюсь, а для империи.

Дорога же Мемель–Вильна ввиду невыполнения товариществом концессионного договора и вовсе была тупо национализирована без выплат вообще каких-то компенсаций. Причем сделано это было показательно и в назидание будущим негоциантам, собирающимся создавать «дутые» фирмы, пригодные только для выгодной распродажи собственных акций. Никого это, конечно, ничему не научило, впрочем, это уже совсем другая история.

Ну а главный вывод, который я сделал для себя, это то, что финансовые кризисы достаточно легко можно преодолевать — и даже с определенной выгодой для себя, — если быть к ним готовым. Очевидно, что в данный конкретный раз предугадать наступление спада после резкого подъема было относительно легко. Ну и, конечно, облегчало ситуацию то, что в реальное производство финансовые проблемы не перекинулись. Уровень доступности кредитов для промышленности мы поддержали за счет казны, благо жирок кое-какой имелся, ну а перепроизводство России еще долго не будет грозить. Учитывая темпы роста населения, расширение городов, кучу инфраструктурных проектов, ресурсы сюда можно было вваливать как в бездонную бочку. Практически бесконечно.

Глава 2

— Можно я попробую? — Наблюдавшая за тем, как мы с Сашей азартно шмаляем из револьверов по мишеням, Машенька тоже с интересом подошла к верстаку, на котором лежало оружие и приспособы для его зарядки. Дочери в этом году исполнялось уже четырнадцать, и она к этому возрасту вымахала вполне себе статной девицей. В ней явно чувствовалась романовская кровь. В свои невеликие годы ростом она была повыше некоторых дворцовых гренадер.

— Конечно, — я кивнул и, подойдя к столу, выбрал револьвер с более коротким стволом. Исключительно для уменьшения отдачи. — Вот смотри. Четырёхлинейный барабанник, Сестрорецкого завода, образца 1832 года с длиной ствола в два дюйма. Заряжается вот таким образом…

— А можно я просто попробую пострелять? — В ответ на мою короткую лекцию по эксплуатации оружия и технике безопасности при его использовании Маша по-детски надула губки и наморщила носик, что, учитывая её вполне себе сформировавшееся тело, выглядело достаточно глупо. О чём я дочке тут же и поведал.

— Терпи, сестра, — усмехнулся стоящий рядом наследник. — Просто так папа тебя к оружию не подпустит. Знала бы ты, сколько он меня гонял. А всё потому, что техника безопасности…

— Написана кровью, — закончил я своё любимое высказывание. На подначку сына при этом никак не отреагировал, — всё именно так. Если хочешь использовать оружие, то нужно уметь им пользоваться «от» и «до», а не только за спусковой крючок дергать. Понятно?

— Понятно, — хором ответили старшие дети. Причём если в голосе сына был слышен с трудом сдерживаемый смех, то в интонации дочери буквально сквозил отчаянием.

— Тогда смотри сюда, сейчас будешь делать сама, — я вытащил отделяемый барабан и показал его Маше отдельно. — Берём пороховницу и засыпаем в камору порох по мерке. Дальше отправляем туда небольшой пыж и прикладываем пулю. После чего ставим барабан на станок и запрессовываем её внутрь, потом сверху нужно промазать жиром, всё понятно? Теперь ты остальные пять штук давай сама.

Толчком к дальнейшему развитию производства револьверов — тут прижилось более «домашнее» название «барабанник» — стала неудача с принятием на вооружение новой винтовки в середине 20-х годов. Ну как неудача? Винтовку-то — вернее сам механизм заряда с казны — в итоге на вооружение поставили, но вот главный конструктор и директор Сестрорецкого завода Иван Сергеевич Марков воспринял такое решение достаточно болезненно. Он-то хотел бы продвинуть куда более технически совершенную болтовку…

Побочным эффектом решения военной комиссии стало то, что заранее подготовленный запас пятилинейных стволов, приготовленных для будущих винтовок, оказался временно никому не нужным. Военные предпочли сначала переделать под зарядку с казны имеющиеся шестилинейные штуцера — это было гораздо быстрее и дешевле — а переходить на полностью новую винтовку уменьшенного калибра предполагалось начать только с середины 1830-х. Собственно, как раз сейчас, когда в действующей армии дульнозарядок уже совсем не осталось, оружейные заводы империи начали полноценный массовый выпуск винтовки Маркова в оригинальном её обличии, с тем чтобы постепенно заменить передельный вариант на нормальный.

Тогда я предложил оружейнику попилить стволы на короткие заготовки под барабанники ну и соответственно сконструировать новое оружие под уменьшенный калибр.

Пятилинейный револьвер, попавший на рынок в 1828 году, мгновенно стал настоящим хитом продаж. В отличие от массивного и какого-то кондового шестилинейного «Бульдога», пятилинейный «Барс», в целом имевший схожую механику, получился легче на двести граммов и при этом имел шесть патронов в барабане против пяти у своего предшественника. Кроме того, цена его оказалась выше совсем незначительно.

В «Барсе» для удобства перезарядки был добавлен рычаг-давилка для напрессовывания внутрь барабана свинцовых пуль, что делало его, несмотря на уменьшенный калибр, всё равно достаточно массивным. В сборе с заряженным барабаном он весил в районе двух килограммов и для постоянного ношения подходил мало. Слишком тяжёлый.

Зато «Беркут» — уменьшенный до 4 линий калибр, те же шесть пуль в барабане, короткий, удобный для скрытого ношения ствол, опять убранный рычаг-давилка — уже вполне походил на карманное оружие. Эта модель резко скинула в весе — всего до 900 граммов, — и хоть она была заметно дороже своих предшественников — к началу тридцатых монструозный уже «Бульдог», выпущенный за десять лет невообразимым по местным меркам тиражом в сто тысяч штук, стоил всего четырнадцать рублей, «Барс» — двадцать три, а «Беркут», детали которого требовали куда более точной обработки и дополнительной подгонки — тридцать два, — всё равно нашла своего покупателя на оружейном рынке Европы.

Вот именно из этой модели я и предложил пострелять дочери.

— Есть! — Придавив на станке последнюю пулю, радостно воскликнула девушка.

— Хорошо, теперь бери подаватель капсюлей, — указал на тонкую прямоугольную обойму, в которую были уложены маленькие латунные колпачки. Она предназначалась для удобства насаживания капсюлей на бранд-трубки барабана. — И сажай их на свои места.

— Всё! — Ось барабана с щелчком встала на место, — я готова.

— Отлично, — я улыбнулся, глядя на то, как великая княжна радуется собственноручно снаряжённому оружию. Вовремя перехватив ствол револьвера, я добавил, — а теперь запомни, что наставлять оружие на людей можно только в том случае, если хочешь убить человека. В любом другом случае дуло должно смотреть от людей в безопасном направлении. Понятно?

— Да, — серьёзно кивнула Маша, — теперь можно стрелять?

— Можно, — я встал сзади девушки, обхватил её со спины и попытался поставить в правильную стойку. — Левая нога вперёд, корпус чуть наклонён. Рукоять держишь правой рукой, левая сверху. Крепко держи, а то прилетит отдачей в лоб. Давай!

— Ой! — От выстрела и вылетевшего порохового облачка девушка вскрикнула, но тут же сама рассмеялась от своей реакции. Взвела курок и продолжила стрелять, по очереди опустошив все каморы барабана. — Забавно. Мне нравится.

В воздухе пахло порохом и немного едкой от сгоревшего жира. Жир нужен был для предупреждения попадания в барабан влаги, а также для банальной смазки. Свинцовые безоболочечные пули без дополнительной смазки очень быстро забивали нарезы, и уже на пятый-шестой выстрел точность начинала стремительно падать, после чего требовалась тщательная прочистка ствола металлическим ёршиком. Был ещё вариант с оборачиванием пули в промасленную бумагу, но перезарядка от такого решения становилась совсем муторной.

«Беркут», несмотря на свою весьма кусачую цену, стал крайне популярным не только среди армейцев, но и на гражданском рынке. За первый же год было выпущено чуть больше тысячи штук, и спрос на это оружие только рос. Конечно, с «Бульдогом», который был принят на вооружение легких кавалерийских частей и производился по лицензии уже и в Туле, объемы его выпуска сравниться не могли, но по нынешним временам даже несколько тысяч штук считались вполне приличным результатом. Тем более что уже пошли заявки из-за границы, так что насчёт коммерческого успеха русского оружия я был в целом уверен.

Нельзя сказать, что Россия в эти времена была впереди планеты всей. Даже с учётом моего вмешательства. Но вот в плане оружия за последние тридцать лет мы превратились в признанного лидера и законодателя мод. То, что у нас каждые несколько лет появляются прорывные, меняющие все представление о современной войне новинки — капсюльные штуцера, ракеты, револьверы, стальные пушки — уже стало привычным как в Европе, так и за её пределами. Это, надо сказать, неслабо помогало нам зарабатывать на продаже смертоносного железа за границу.

Причём тут речь идёт не только об устаревших образцах, которые снимались в русской армии с вооружения и продавались всяким там мексиканцам, японцам и египтянам. За теми же предельными шестилинейными винтовками Маркова, которые потихоньку начали снимать с вооружения, уже разве что очередь не выстроилась, желающих их купить было как бы не больше, чем самих винтовок. Впрочем, тут главным фактором всё же была цена, а не качество уже изрядно пострелявшего на своём веку железа.

На экспорт отлично шли те же револьверы. Так, например, ещё в 1822 году британский флот сначала закупил для своих офицеров пять тысяч «Бульдогов», а потом и вовсе выкупил лицензию на их производство и принялся клепать барабанники у себя в Манчестере. Мы же, сидя на диване и ничего не делая, получали с каждого выпущенного островитянами ствола роялти в пять рублей, зарабатывая деньги буквально из воздуха.

Несколько тысяч барабанников отправились через океан в США. Из всех знаменитых в будущем оружейных марок там пока появился только «Ремингтон», производство которого пока больше напоминало гаражную мастерскую и на промышленного гиганта совсем не тянуло.

Полковник Кольт — который и полковником-то, кстати, не был — приезжал к нам на Сестрорецкий завод с предложением наладить производство барабанников в Америке, однако мы с ним не сошлись по деньгам, и он отправился восвояси в надежде изобрести что-то своё. Учитывая, что мы активно патентовали свои изобретения во всех наиболее значимых странах, ему мало что светило на этом поприще.

В тех же США патент на изобретение давал право выпускать продукцию, не боясь конкуренции, в течение двадцати лет. Учитывая, что мы последовательно запатентовали сначала сам барабанный принцип подачи патронов, потом прицел, состоящий из целика и мушки, рычаг-давилку для упрощения перезарядки и даже упор под выемку между ладонью и большим пальцем, который делал стрельбу куда более комфортной, конкурентам в ближайшие лет двадцать мало что светило. А на подходе были уже модели с самовзводом, а чуть дальше — использующие унитарный патрон. Историю о том, как Кольт запатентовал барабан со сквозными отверстиями, предназначенный для использования патронов с металлической гильзой, и потом двадцать лет не имел вообще никаких конкурентов в США, я помнил ещё из прошлой жизни и упускать возможность поживиться на внешних рынках не собирался.

В общем, любовь к оружию у янки уже была, а самого оружия пока особо не было, и мы с удовольствием этот пробел как могли исправляли. С выгодой для себя, естественно.

Тут можно возразить, что вооружать потенциальных противников — недальновидная политика, однако если говорить честно, то британцы всё равно бы обеспечили бы себя оружием с нашей помощью или без. Только в первом случае мы с этого дела ещё поимели долю малую.

Винтовка Маркова в 1833 году начала по лицензии производиться в Пруссии. Темпы немецкого производства были существенно ниже, нежели те, что демонстрировали суммарно четыре главных российских оружейных завода, но и армия у пруссаков тоже была не так чтобы очень большая, так что пока они обеспечивали себя сами.

Вообще, пока переход на казнозарядные системы шёл в Европе ни шатко ни валко, слишком уж много дульнозарядных винтовок было произведено за два десятилетия перед этим, чтобы так просто отправить сотни тысяч стволов в переплавку. А главное: преимущества казнозарядной системы — при куда более высокой стоимости как самого оружия, так и боеприпасов к нему — западным военным были банальным образом не столь очевидны. Генералы, как обычно, готовились к предыдущей войне и во многом продолжали мыслить категориями кампаний против Наполеона, где качества одного отдельного стрелка практически ничего не стоили по сравнению с обученностью и подготовкой частей в комплексе.

Ну и нужно понимать, что мы сами, начав производство этих винтовок в конце 1820-х, показали иностранным атташе её только тогда, когда приступили к массовому перевооружению линейных полков. То есть в 1831 с началом широкомасштабной военной реформы. Пока ещё европейцы почешутся, обоснуют своим правительствам необходимость разработки подобных винтовок, проведут исследования и испытания, наладят производство… Думаю, лет пять-семь в запасе у нас ещё вполне было. А там глядишь, уже можно будет думать и о переходе на продольно-скользящий затвор и уменьшенный калибр, чтобы продолжать сохранять отрыв от преследователей. Гильза опять же цельнометаллическая уже на подходе была…

— А Юрьевич говорит, что такая стойка неправильная, — посмотрев, как мы с Машей совместными усилиями выпустили все шесть пуль по мишени, прокомментировал происходящее наследник. — Генерал говорит, что из боковой стойки стрелять удобнее.

— Без сомнения, — сунув дочери в руки шомпол для удаления несгоревших частиц пороха из барабана перед перезарядкой, я повернулся к Саше. — Для зачётной стрельбы по неподвижной мишени — удобнее. Я даже спорить не буду.

— Но? — Уловил подтекст в моих словах сын.

— Но если тебе во время стрельбы нужно двигаться, прятаться за укрытиями, например, и если твой противник тоже не стоит на месте, а перемещается, то такая статичная стойка просто невозможна. Барабанник будет болтаться как хм… — Я бросил взгляд на Машу, которая, прочистив щёткой барабан, теперь, высунув от усердия язык, отмеряла из фляжки меры пороха, — как попало. И никуда ты не попадёшь. Попробуй сам: выстрел, несколько шагов в сторону, выстрел по другой мишени, уход в укрытие. Ну и в случае перестрелки в помещении, поверь, выбить барабанник из вытянутой вперёд руки противника — первейшее дело, а когда рукоять держишь двумя руками, сделать это гораздо сложнее.

— Хм… Интересно… — Сын, выслушав мой ответ, как будто немного по-другому посмотрел сначала на револьвер, потом на меня, — откуда ты всё это знаешь?

— На свете много, друг Горацио, такого, что и не снилось нашим мудрецам, — многозначительно хмыкнул я и вновь повернулся к уже снарядившей барабан дочери. Не признаваться же наследнику, что вся моя стрелковая подготовка на 80% состоит из чисто теоретических знаний, почерпнутых из приключенческой литературы и голливудских фильмов. В той жизни из короткоствольного оружия я стрелял на полигоне всего несколько раз и то исключительно для собственного удовольствия без глубокого погружения в тему. Кто ж мог подумать, что такие знания могут в итоге пригодиться на практике?

Кроме стрелкового оружия, у нас в экспериментальное производство пошли ручные гранаты. Такие себе натуральные немецкие «колотушки» времен мировых войн на деревянной палке и с терочным запалом внутри. Наконец дошли руки реализовать идею, которая казалась привлекательной ещё в 1812 году, но которую в итоге пришлось отложить тогда в долгий ящик.

Не мудрствуя лукаво, я тупо скопировал всю начинку немецкой гранаты, заменив, правда, отсутствующий пока тротил на обычный пироксилин. А так — терочный запал, шнур с грузиком, завинчивающаяся крышечка на конце — остались примерно теми же. Примерно, потому что я всё же устройство «колотушки» знал исключительно теоретически, впрочем, механизм там был простейший — в отличие от тех же «лимонок», где наличествовала более сложная механика, — что, собственно, и обусловило выбор конструкции.

Пока была изготовлена только небольшая партия исключительно для обкатки технологии, однако при необходимости выпускать эти гранаты можно было тысячами, не слишком напрягаясь. Никаких хитрых станков для этого не требовалось, можно было их клепать в любой мало-мальски оборудованной мастерской. Впрочем, были у неё и очевидные недостатки, упиравшиеся в первую очередь в само взрывчатое вещество. Пироксилин был сам по себе жутко гигроскопичен и, натянув из воздуха влагу, быстро терял свои свойства. Просто переставал взрываться.

С этой проблемой мы столкнулись ещё на последней Русско-Турецкой, когда самые старые, произведённые в 1813–1816 годах, ракетные боеголовки, начинённые всё тем же пироксилином, вовсе взрывались с вероятностью примерно 50/50. Либо взорвётся, либо нет.

Были попытки заменить пироксилин динамитом после его изобретения, однако эта взрывчатка была всё же слишком чувствительна к механическим воздействиям. Если в ракету его ещё получилось засунуть — как ни крути, ракета — не снаряд, совсем другие там ускорения — то с гранатами вышел облом. Опасно.

Мои химики усиленно работали над способами уменьшить гигроскопичность пироксилина для удобства его использования и длительного хранения, но пока в этом направлении подвижек не было, приходилось просто считаться с тем, что долго хранить нашу наиболее активно используемую военную взрывчатку — после обычного чёрного пороха, конечно — на складах нельзя. Всё, что производится, нужно в течение нескольких лет утилизировать. С другой стороны, это приводило к тому, что солдаты чаще тренировались, и это тоже можно считать немалым плюсом. Хоть и бьющим весьма чувствительно по казне, не без того.

Ну и последняя новинка, о которой стоит упомянуть — она, правда, имела, так сказать, двойное назначение — это колючая проволока. Да, да, та самая с двойной основой и острыми вплетёнными внутрь торчащими колючками. Патент на колючую проволоку был зарегистрирован ещё в конце 1832 года, но массовое производство этой продукции началось только в начале 1834-го.

Колючка — одновременно очень простой и очень сложный товар. На первый взгляд, сделать её кажется крайне просто, особенно если сам хоть раз держал её в руках и понимаешь основную идею. Вот только сама 2-ух миллиметровая железная проволока, которая является основой, на практике штука достаточно непростая. Нет, вытянуть десяток метров этой самой проволоки тебе могут в любой мастерской, благо ещё в средние века из неё повсеместно плели те же кольчуги, так что никакими секретами тут и не пахло. Вот только если нужны не метры, а сотни километров проволоки, то тут уже всё становится гораздо сложнее.

С этой проблемой Россия столкнулась ещё в начале 1820-х годов с началом массовой телеграфизации империи. Если первые линии были оборудованы медной проволокой, что было, с одной стороны, проще, с другой — просто очень дорого, то достаточно быстро мы перешли на обычную стальную проволоку, которая по своим характеристикам оказалась ничуть не хуже.

За пару лет были разработаны волочильные станки на паровом приводе, позволившие резко нарастить производство данной продукции. Если в 1815 году суммарное производство железной проволоки в империи находилось на уровне всего нескольких десятков тонн в год, то к 1830 году этот показатель вырос примерно до двухсот тонн, а с открытием в 1831 году в Верхотурье специализированного завода этот объем дошёл до 500 тонн в год.

Самой большой проблемой волочильных станков был даже не паровой привод — благо за последние двадцать пять лет паровики мы научились делать более-менее прилично — а материал волочильных досок. Волочильная доска — это приспоса с отверстием нужного диаметра, сквозь которую протягивается заготовка для придания ей соответствующего размера. Причём обычно, прежде чем обрести законченный вид, проволока проходит последовательно сквозь несколько досок, ведь чем плавнее уменьшается диаметр заготовки, тем проще контролировать качество.

Так вот именно с материалом волочильных досок мы намучались, сложно даже передать как. В отсутствие не только легированных инструментальных сталей, а даже сносного понятия об их существовании, выходило, что твердость волочильной доски не слишком отличается от твердости проходящей сквозь неё проволоки. Естественно, отверстия быстро «разнашивались» и их приходилось менять. Ни о какой точности тут и говорить было нельзя.

И вот в этот момент на помощь пришли архангельские алмазы, находка которых была, что называется, в масть. После того как заводчане — лично выписал премию в десять тысяч рублей за такое полезное нововведение — сумели приспособить к волочильным доскам сменные алмазные фильеры, дело резко пошло на лад, и теперь проволоку можно было производить буквально в любых объемах. Главное, чтобы самого железа было достаточно. Ну и за подачей охлаждающей жидкости следить ещё нужно было, а иначе от трения алмазы мгновенно нагревались и «перегорали» в уголь.

Что же касается именно колючей проволоки, то у меня на неё были очень большие планы. Думается, установленные перед собственными позициями проволочные заграждения, которые ни шашкой не перерубить, и как-то ещё побороть без специализированного инструмента, который в войсках вряд ли найдётся в большом количестве, может стать кое-для кого огромным неприятным сюрпризом.

Если в Первую мировую проволочные заграждения уничтожались сконцентрированным орудийным огнём, то тут этот способ явно не прокатит хотя бы потому, что пушки, стоящие на вооружении европейских армий, пока ещё дульнозарядные, и стреляют они обычными чугунными ядрами. Такими по проволочным заграждениям палить просто нет смысла.

Что же касается общего состояния армейских дел, то к 1834 году мы более-менее закончили военную реформу, войска окончательно перешли на новые штаты и способ комплектования. До полной готовности было ещё далеко, но период полного хаоса в полках и дивизиях наконец подошёл к концу.

В расчётные 480 тысяч мы всё-таки не уложились, армия как-то незаметно обросла всякими дополнительными службами, пошли первые призывники из Финляндии, плюс в Киргизских степях в связи с постепенным продвижением на юг русских колонистов пришлось создавать новые опорные пункты, а в связи с напряжённостью между США и Мексикой были вынуждены увеличивать численность контингента в Калифорнии… В общем, к 1834 году армия мирного времени доросла до 560 тысяч человек.

Впрочем, учитывая так же растущую экономику и численность населения, мы себе такие вооружённые силы позволить могли.

Глава 3

— А ничего, удобно, — я пару раз притопнул, перекатился с носка на пятку и обратно, сделал несколько шагов туда-сюда. — Тяжеловаты, пожалуй, но в некотором смысле это даже хорошо. Тяжесть — это надежно.

Стоявший рядом сын, так же обутый в новейшие кожаные ботинки с высокими, застёгивающимися на две пряжки берцами на резиновой подошве, только хмыкнул на это заявление. На его вкус — особенно по сравнению с привычными сапогами — ботинки выглядели настоящим хай-теком, произведением обувного искусства.

Это, впрочем, было не так далеко от истины. Фасон обуви, которую я предложил производить Найденову, купцу, с которым мы на паях открыли — вернее, он открыл, а я поучаствовал деньгами и технологией — фабрику по производству непромокаемых прорезиненных плащей, был нагло слизан с американских военных ботинок времен Второй мировой, виденных мною в какой-то исторической хронике. Не факт, что получилось скопировать их в точности, хотя такой задачи и не стояло, но саму концепцию я воспроизвести сумел. Получилось, надо признать, отлично.

— Выглядят боты, конечно, футуристично, — Саша приподнял одну бровь и, немного склонив голову на бок, начал рассуждать вслух. Словарный запас, не характерный для этого времени, уже давно ушел в народ, и я даже перестал обращать на это внимание. Сначала еще пытался следить за языком, но потом махнул рукой, благо высокое положение это позволяло. — И на ногах сидят как влитые. Но, пожалуй, всю армию в такие переобуть не выйдет. Не потянем. Дорого.

— На ноге они сидят хорошо, потому что по твоей мерке делали, — я покачал головой. — А если всю армию обувать, то придется в нескольких размерах делать, и разница выйдет не столь значительной. Да и не нужны ботинки всей армии. Грязь месить в сапоге-то, поди, удобнее будет, лужи опять же почти по колено не страшны. А вот тем же егерям или частям, что горцев на Кавказе гоняют, такие ботинки будут самое то, над этим подумать можно.

— Балуешь ты егерей своих, — сын сел обратно на плетеный уличный стул и без восторга еще раз осмотрел непривычную обувь. Ну да, в мае гулять по ухоженному парку в легких туфлях все же удобнее будет, чем в тяжелых — трекинговых, как сказали бы в будущем, ботинках.

— Могу себе позволить, император я или где? — Хохотнул я, вызвав аналогичную реакцию наследника.

С обувью вообще смешно получилось. Казалось бы, что может быть проще, однако идею обычных резиновых непромокаемых галош выдвинул не я, а Найденов. Мне такая мысль банально не пришла в голову.

С одной стороны, это вполне объяснимо. Как ни крути, а император не так часто шастает своими ногами по всякой грязюке. Дворцы, присутственные места, центральные улицы — обычно замощенные либо камнем, либо деревом — городов, а между ними кареты и поезда. Иногда пароходы. В общем, не было особой проблемы. Ну и привычные тут сапоги тоже в целом достаточно успешно справлялись с грязью. В прошлой же жизни с галошами я сталкивался только у бабушки в деревне в далеком голожопом детстве.

Потенциальный же рынок для резиновой обуви в эти времена был огромен. Просто невообразимо, космически велик. Особенно если за счет массовости производства сделать эти самые простейшие галоши доступными по цене. Пока подобного типа обувь производилась экспериментальными сериями, добиться приемлемой стоимости было очевидно невозможно, но в будущем…

Тут, впрочем, все упиралось в цену самого природного каучука. Мир пока еще не погрузился в пучину каучуковой лихорадки, однако потребление этого сырья росло год к году поражающими воображение темпами. Если в 1825 году в Россию было завезено всего 40 тонн природного каучука — собранного в основном с дикорастущих деревьев гевеи в пойме Бразильской Амазонки — то к 1830 году это число выросло больше чем в десять (!) раз и составило по данным таможни 411 тонн. К 1835 году по прогнозу импорт натурального каучука должен был пробить отметку в 1800 тонн. И это только потребление одной России, а ведь был еще весь остальной мир.

Области применения резины даже в середине XIX века невозможно недооценить. Кроме названной выше одежды и обуви, она шла на технические нужды в виде разного рода прокладок и уплотнителей, на бандажи каретных колес, да даже обычные канцелярские ластики, своим появлением и возможностью стирать ранее написанное графитовым карандашом обеспечившие рост популярности этого вида канцелярии, тоже делались из того же каучука.

Были и достаточно странные на взгляд человека из будущего попытки применить резину в быту. Резиновые ложки? Матрасы? Стулья? Что ни говори, а первые годы для каждой новой отрасли промышленности — это время поисков. В том числе и поисков себя. Фабрики, занимающиеся изделиями из резины, на фоне общего промышленного подъема быстро полезли подобно грибам после дождя и так же быстро поначалу разорялись, не найдя покупателя на свой товар. Если в 1828 году работала только одна фабрика соответствующего профиля — моя — то к 1832 году их число выросло аж до восьми, из которых кризис 1833–1834 годов в итоге не пережили целых пять. При этом их банкротство парадоксальным образом подорвать вал выпуска резиновых изделий в империи не смогло. Место неудачников мгновенно заняли конкуренты, а прущая вверх отрасль потерь просто не заметила.

При этом одно каучуконосное дерево давало в год всего 3 килограмма сырья, требовало ухода и было достаточно прихотливым по климату. Большую часть природного латекса собирали с дикорастущих деревьев в пойме Амазонки, где устроить полноценные плантации было просто сложно технически. Более того, никто из местных бразильцев, начавших зарабатывать на сборе и продаже этого сырья, в переводе дела на нормальные производственные рельсы был просто не заинтересован — их всё устраивало. Попытки же моих людей влезть на этот зарождающийся рынок натолкнулись на жесткий отпор. Настолько жесткий, что дошло до простого физического устранения людей. Джунгли они же как тайга — только там прокурор не медведь, а ягуар какой-нибудь или вообще москит — пропал человек, и поди его найди. Или то, что от него осталось. На площади в тысячи квадратных километров. Успехов в нелегком начинании, как говорится.

Так что перед нами во весь рост маячила проблема конечности, а также стоимости этого стратегического сырья, и приемлемых выходов пока видно не было. Мои люди, кстати, даже попробовали разбить плантации в контролируемом нами Никарагуа, однако там тоже было все не слава богу. Климат Никарагуа, несмотря на схожесть с бразильским, каучуковым деревьям подходил плохо, и выйдет ли из этой затеи в итоге хоть что-то, сказать было на данный момент просто невозможно. Такие вот пирожки с котятами…

Но вернёмся к обуви. Идея делать отдельную резиновую подошву вместо традиционной тут кожаной или даже деревянной и вовсе лежала на поверхности. Я лишь предложил сделать форму для литья более сложной, с красивым и непривычным для местных «протектором». Получилось в итоге вполне удобно, красиво и долговечно. Последнее, конечно, нужно было еще проверить, но не думаю, что тут резиновая подошва может облажаться.

— Ну что? Я готов. Маэстро, ваш выход! — Только и дожидавшийся знака светописатель споро подбежал к нам и принялся расставлять свое достаточно массивное оборудование.

— Ну и зачем все это? — Сын, несмотря на всю приязнь к машинерии и вообще всему новому, фотографироваться любил не слишком сильно. Тем более что в эти времена процесс был еще куда более сложным, чем в будущем.

— Представь, как взлетят продажи ботинок, когда в газете напечатают это фото, — усмехнувшись, встал на то место, куда указывал фотограф. Сын встал рядом. Мы были оба одеты в походную форму егерского полка, причем в полном снаряжении. С ранцем, подсумками, стальными касками, шинелью в скатке и оружием. Выглядели мы примерно как бойцы времен Первой мировой, и в середине XIX века это чувствовалось настоящим анахронизмом.

— Ты серьезно собираешься публиковать фотографию для рекламы ботинок? — Такая мысль явно в голову наследника не приходила, для Саши она явственно отдавала дикостью. Он-то не застал времена, когда Горбачёв рекламировал пиццерию.

— Ну не только, — я придал своему выражению лица максимальную серьезность и ткнул сына локтем, чтобы тот тоже посмотрел в объектив. Вспыхнула магниевая вспышка, отчего в глазах тут же заплясали «солнечные зайчики». Проморгавшись и вытерев выступившую из глаз слезинку, я продолжил мысль. — Хочу показать всем, что тоже ношу полевую форму. Что в этой практичной лаконичности тоже есть своя красота. В конце концов, не только золотым шитьем единым…

— Ааа… — Задумчиво протянул наследник. О том, что далеко не всем армейцам понравилась лишённая дорогих украшений форма, он в целом знал. Это глобально вообще не было секретом: несмотря на активную пропаганду, выбить из военных желание напялить на себя максимально цветастые шмотки оказалось не так-то просто. — Понятно.

— А ну-ка улыбнись, попробуем разбавить серьезность, — дождавшись, когда фотограф сменит пластинку и перезарядит вспышку для следующего фото, я предложил сыну. — Улыбнись, не будь букой.

Саше в этом году исполнялось шестнадцать, и он, как любой подросток, хотел казаться старше своих лет, отчего сына порой немного заносило. Однако стоило немного поскрести, как под налётом показной взрослости обнаруживался вполне себе нормальный парень, пусть даже вынужденный с детства нести тяжесть осознания ответственности за будущее правление.

Вот и сейчас он сначала нахмурился, а потом не выдержал и рассмеялся. Фотография получилась на редкость удачной.

В мире, меж тем, обстановка накалялась буквально по всем фронтам.

Весной 1834 года умер так и не успевший жениться и оставить наследника Наполеон II. Старший сын первого императора французов никогда не отличался великим здоровьем и полжизни боролся с мучавшей его чахоткой, ну а неудачно подхваченная на конной прогулке простуда, переросшая в воспаление легких, окончательно доконала молодого человека.

На трон в Париже сел младший сын Наполеона — Карл, получивший себе номер Х к имени. Парню было только восемнадцать лет, что с одной стороны позволяло уже править самостоятельно, но с другой — не оставляло буквально ни шанса империи на спокойное существование в обозримом будущем.

Несмотря на гораздо лучшую, чем в моей истории, внешне- и внутриполитическую ситуацию, во Франции начали потихоньку зреть революционные настроения. Запас авторитета правящего дома, оставшийся от великого основателя династии, к этому времени уже по большому счету закончился, а вот новыми достижениями Бонапарты свой народ порадовать не могли.

Война в Алжире, казавшаяся после первых побед легкой прогулкой, начала затягиваться. Если держать побережье Средиземного моря французским войскам и флоту получалось достаточно сносно, то вот наступление в глубь континента каждый раз натыкалось на мощное противодействие местных, и что было еще более неприятным — крайне тяжелые климатические условия, к которым французские солдаты были абсолютно не готовы. Ну и кроме того, алжирцев иногда скрыто, а иногда и практически не скрываясь поддерживали соседи по южному побережью Средиземного моря: Марокко, Тунис, Ливия и Египет, которые отлично осознавали, что могут в любой момент стать следующими.

Кроме того, целая пачка внутренних факторов не давала новому французскому правительству жить спокойной жизнью. К середине 1830-х во Франции общественная политическая жизнь, убитая еще первым Наполеоном, вновь зацвела буйным цветом, существовавшая по сути в вакууме нижняя палата парламента — Законодательный корпус — начала набирать силу, требуя полноценного влияния на процесс законотворчества, оккупированный до того императором и регентским советом.

Большое впечатление на французов и их настроения произвела попытка революции 1832 года в Австрийской империи. Следующий 1833 год был крайне неспокойным: начиная от бунта лионских ткачей, достаточно быстро умиротворенного, впрочем, до попытки переворота в Вюртемберге. Официально считающиеся протекторатами Франции немецкие государства были от своего положения очевидно не в восторге и требовали определенности. Либо вхождения в состав империи в качестве полноценных субъектов, либо независимости. Причем местное дворянство очевидно хотело независимости, а вот население, уже распробовавшее прелести жизни в большой империи — и соответствующие этому большие возможности — было настроено противоречиво.

Попытка переворота в итоге провалилась, однако любви местных Парижу это не добавило, а смена императора намекала на вполне вероятные новые проблемы. Пока еще молодой хищник окрепнет, встанет на ноги и докажет свое право на лидерство, очевидно, что его еще не раз попробуют на зуб.

Крайне напряженной ситуация оставалась на севере Мексики. На те земли, которые это государство формально считало своими, но при этом практически никак не осваивало, постепенно начали проникать белые переселенцы из США, привозящие с собой свои порядки и глобально ориентирующиеся скорее на Вашингтон, чем на Мехико.

При том, что общая численность населения двух государств была в эти года вполне сопоставима: примерно 13 миллионов человек в США и около 8 — с учетом того что центральноамериканские республики все еще находились в ее составе — у Мексики. А вот если рассмотреть демографию отдельного штата Техас, то мексиканцев там было всего порядка 7–8 тысяч человек, а переселенцев из США — около 20. Жили там еще и индейцы в неизвестном количестве, но вот их мнение уже совсем никого не интересовало.

Такой перекос, положенный на огромную площадь, порядка 2 миллионов квадратных километров, и расовые проблемы — американцы привозили с собой черных рабов, в то время как в Мексике черное рабство было запрещено — давал взрывоопасную смесь, способную рвануть буквально в любой момент.

Самое тут забавное, что теоретически армия Мексики была сильнее не только всех переселенцев Техаса, но и армии США, которой у этой страны по большому счету и не было. Одно только Никарагуанское вольное казачье войско насчитывало к середине 1830-х около 15 тысяч сабель. Вот только как их перебросить к месту потенциального конфликта в условиях полной доминации американского флота в Мексиканском заливе было решительно непонятно.

Пока же боевые действия не начались — в том, что они начнутся, я не сомневался ни на секунду — наши специалисты потихоньку тренировали мексиканцев, завозили в страну оружие и в целом готовились. Воевать за Мехико Россия очевидно не стала бы, но вот сделать будущую войну для американцев посложнее я вполне рассчитывал.

В целом США в этом варианте истории были — или должны были быть, исходя из фактов и логики — заметно слабее. Россия сумела перехватить немалую долю потока мигрантов, покидающих континент, и примерно каждый 3–4 человек, эмигрирующий из европейских стран, оседал в итоге у нас, что не могло не сказаться соответственно и на численности населения США. Плюс гораздо более развитая промышленность и финансовый сектор привели к тому, что денежные потоки — опять же, вероятно, часть из них — ранее уходившие в Новый Свет, теперь могли переключиться на Российскую империю. Сравнивать мне лично было тяжело хотя бы потому, что я знал историю США XIX века весьма рамочно, но вся ситуация выглядела именно таковой.

Ну а Мексика же в свою очередь была гораздо сильнее. Влияние России и вложение в ее экономику наших денег несколько стабилизировали внутриполитическую ситуацию этой страны, не позволили отпасть центральноамериканским республикам и способствовали скорейшему ее развитию. Пусть в качестве поставщика сырья, но даже это давало определенный оптимизм в прогнозах на будущее.

Неспокойно было и на Британских островах. Пока англичане на всех порах приближали конфликт в Китае, который в будущем будет известен как Первая опиумная война, у них под боком в Ирландии обстановка продолжала оставаться крайне напряженной.

Причиной проблем ирландцев на этом историческом этапе стала, как ни странно, Российская империя. Постройка железной дороги, соединившей хлебные провинции страны с портами, дала начало массовому вывозу аграрной продукции и привела к падению цены на нее на европейских рынках. Разные страны — вернее, их руководство — отреагировали по-разному. Немецкие государства, не способные прокормить себя самостоятельно, были в восторге и с радостью импортировали русскую пшеницу. Франция под давлением крупных землевладельцев, не желающих терять свои прибыли, начала вводить протекционистские торговые тарифы. Англичане же поступили в своем ключе. Если русская пшеница обходится им дешевле, чем ирландская, значит, нужно срочно оптимизировать производство: согнать мелких арендаторов с земли и использовать ее под приносящие большую прибыль нужды. Ирландцам при этом ничего не оставалось, кроме как идти в города и работать по 16 часов за пайку либо садиться на корабли и эмигрировать в поисках лучшей жизни. Был еще вариант с очередным восстанием, но несколько спонтанных выступлений в начале 1830-х годов показали местным, что на сей раз англичане к этому готовы, и смысла дергаться особо нет.

При этом нужно понимать, что Ирландия в 1830-х годах была крайне перенаселенным островом с общей численностью жителей за 6 миллионов человек. Средняя плотность населения — при том, что урбанизация на этом клочке суши была крайне низкой, и большинство людей проживало в сельской местности — была выше, чем на главном острове. Такой численности населения, как в эти годы в Ирландии, потом никогда не было, даже в XXI веке. Естественно, в подобной ситуации начался процесс массового исхода ирландцев с Зелёного Острова. Часть уплывала в Америку, часть — на главный остров, часть — в Европу. Ну и в Россию по проторенной дорожке за следующие десять лет эмигрировало почти полмиллиона ирландцев.

Глава 4

— Вы позволите пригласить вас? — Я подал руку молодой девушке на вид лет восемнадцати, которая привлекла мое внимание искренним задорным смехом. Невысокая, мне едва по грудь, тонкая, но при этом не выглядевшая болезненно в своей худобе, она сразу бросилась мне в глаза и вызвала желание познакомиться поближе.

— Ох, ваше императорское величество, это честь для меня, — короткий книксен, и вот мы с ней уже кружимся по залу под звуки вальса.

Нельзя сказать, что я сильно полюбил балы, скорее — просто привык к ним. В конце концов, с развлечениями в эти времена было не слишком густо, поэтому волей-неволей приходилось подстраиваться.

— Вы прекрасно танцуете, — выдал я девушке «дежурный» комплимент. Вообще-то мы представлены не были, и я, хоть убей, не вспомнил бы, как ее зовут, если бы не специальный человек, приставленный к императору, который всегда мог дать характеристику каждому приглашенному на то или иное мероприятие. Сейчас я танцевал с Варварой Нелидовой, молодой девушкой, которая только пару месяцев назад попала в число фрейлин Александры.

— С таким прекрасным партнером любая девушка будет танцевать хорошо, — вернула мне любезность Варвара.

Пасхальный бал в Зимнем был своеобразным завершением зимнего сезона. Собственно, основная часть зимних мероприятий попадала на декабрь, январь и частично февраль, после чего следовал длинный перерыв на Великий пост. Ну и в ознаменование его окончания и проходило несколько приуроченных к празднику мероприятий. После этого на лето двор по традиции переезжал в Царское Село. Впрочем, с постройкой железной дороги, когда появилась возможность махнуть туда-обратно буквально за час, такое жесткое разделение стало уже не столь актуальным. Тем не менее летом все основные мероприятия происходили традиционно именно в загородной резиденции русских императоров.

В Зимнем только-только закончили масштабный ремонт, из-за которого дворец полтора года практически не функционировал. Пришлось даже традиционные зимние гуляния проводить в Михайловском, чего я обычно не допускал, стараясь сохранить это место в качестве относительно уютного — насколько это вообще применимо к такому строению, как дворец — семейного гнезда.

Зимний подвергся масштабной перестройке и модернизации: была перестроена система отопления. Вместо архаичных и пожароопасных печей и каминов — хотя последние были местами оставлены скорее по интерьерным соображениям — было устроено нормальное водяное отопление. В подвале были установлены печи, насосы, проложены трубы, и, наконец, удалось добиться того, чтобы зимой тут стояла стабильная и комфортная температура. До этого все годы существования здания обслуге приходилось постоянно бороться с холодом, сыростью и их производной — плесенью.

При этом по моему настоянию во дворце были применены инновационные пожаропредупредительные технологии. Попросту — Зимний был разделён стальными перегородками на отдельные отсеки с той задумкой, чтобы даже при возникновении пожара огню было бы тяжело охватить всё здание целиком. Во всяком случае, не мгновенно.

Тут я страховался не просто так. О пожаре в Зимнем я помнил — без точной даты, в голове остался только примерный период времени, а именно конец 1830-х — начало 1840-х — и я банальным образом хотел постелить соломки. Почему нет, раз уж знаешь заранее место предполагаемого падения. Был еще, кажется, какой-то взрыв то ли в 1860-х, то ли в 1870-х, но тут я уже полагался на СИБ.

Кроме отопления было устроено нормальное водоснабжение и туалеты более-менее привычного мне типа. С унитазами, состоящими из фаянсовой чаши с гидрозатвором и сливным бачком. Они, кстати, произвели на местных воистину неизгладимое впечатление: хоть сам принцип ватерклозета уже вполне был широко известен, именно к такому законченному виду он, вроде бы как, пришел только к концу века, так что мы тут изрядно опередили время.

При этом небольшой цех по производству туалетного санфаянса очень быстро завалили заказами на несколько лет вперед. Все же в столице было более чем достаточно богатых людей, способных позволить себе теплый ватерклозет. Сидя с газетой на «белом друге» — в теплоте и без всяких неприятных запахов — как никогда понимаешь всю прелесть развития и новых технологий. Не оружие, железные дороги, электричество и вот это вот всё, а теплый туалет, где можно посидеть в удовольствие, — первейший признак цивилизации.

В Твери уже строилась полноценная фабрика, способная производить несколько тысяч комплектов в год — несмотря на первоначальный спрос, я оценивал существующий рынок подобной продукции достаточно скромно, — а мои юристы спешно патентовали всё, что связано с «туалетным делом», в основных европейских странах. Я, как обычно, не упускал возможности заработать лишнюю копеечку на привнесенных в этот мир новинках.

Во дворце даже заранее заложили каналы для будущей прокладки электрических кабелей. Работы над бытовыми лампами накаливания уже выходили на финишную прямую, и я надеялся на скорый переход в эру электричества. А то от постоянного чтения в полумраке к сорока годам — до пятого десятка оставался всего лишь год с небольшим — уже начало активно садиться зрение. Ну а фасоны местных очков решительно мне не нравились по эстетическим соображениям.

— Понравилась девочка? — Когда танец закончился и я вернулся к тоже не старавшейся пропускать танцы жене, спросила Александра.

— Приятная, — максимально обтекаемо ответил я.

После рождения младшего сына — Николая Николаевича — наши с супругой отношения несколько испортились. Виной тому был медицинский запрет на секс, который очевидным образом повлиял на наши взаимоотношения. Нет, понятное дело, что и без риска беременности человеку с фантазией всегда найдется чем заняться в постели, и мы с Александрой регулярно устраивали сеансы взаимных ласк, однако всё это было, как ни крути, эрзацем. Отсутствие полноценной половой жизни действовало на императрицу не лучшим образом, она становилась раздражительной, хуже спала и, что раздражало уже меня до последней крайности, стала ревновать меня к обретающимся во множестве при дворе молодым девушкам. И это при том, что я хоть и не был ангелом в деле супружеской верности, но всегда был максимально аккуратен, чтобы не давать повод слухам и не обидеть жену. Пятнадцать лет совместной жизни — это как ни крути не чих собачий, Александра всегда была для меня опорой и поддержкой, так что как минимум уважения заслуживала на сто процентов.

— Присмотрись к ней, — неожиданно сказала императрица, напрочь поломав все заготовленные заранее фразы у меня в голове.

— В каком смысле присмотрись? — Я удивленно скосил глаза в сторону Александры. При этом, как и положено хозяину бала, я не переставал улыбаться и кивать в знак расположения мелькающим в толпе знакомым лицам. Это я уже делал совершенно автоматически, не задействуя мозг.

Оркестр тем временем начал играть мазурку, и танцующие, сменив пары, принялись двигаться по кругу, забавно подскакивая и вскидывая ноги.

— В том самом, — пожала плечами императрица. — Я подумала, что не можешь же ты всю оставшуюся жизнь прожить без близости, раз мне это запрещают врачи. Так уж лучше я сама подберу тебе скромную девушку, которая не будет доставлять проблем.

— Кхм-кхм, — я аж поперхнулся воздухом от такого заявления. К сожалению, с контрацепцией в эти времена было сложно. Никак не было, по большому счету. Нет, некое подобие презервативов из кожи, льна и даже первые резиновые образцы уже давно существовали и даже кое-как применялись на практике. Вот только они были дорогие, часто рвались и, поскольку имели жуткую толщину, напрочь убивали всё удовольствие от процесса, отчего, понятное дело, особой популярностью не пользовались. Да и надежность у них была отнюдь не стопроцентная. Мои химики вовсю экспериментировали над составом резины, дабы добиться нужной прочности при минимальной толщине конечного изделия, но пока результаты не обнадеживали. — Неожиданно. Никогда бы не подумал, что ты можешь такое предложить.

— Ну я не предлагаю тебе отказаться от наших забав, — криво усмехнулась жена, было видно, что данный разговор дается ей нелегко. — Более того, я настаиваю на том, чтобы мы проводили время как можно чаще, иначе у меня совсем испортится характер, и ты об этом пожалеешь первым. Пусть это будет приятным дополнением.

Тем же вечером ко мне в кабинет зашел уже совсем не маленький Саша.

— Вы поссорились с мамой? — Наследник, почти уже догнавший меня статью, плюхнулся на стул и утянул со стола лежавший на тарелке последний кусок пряника. В свои шестнадцать сын переживал период бурного роста и, казалось, был голоден постоянно.

— С чего ты взял? — Оторвавшись от альбома с эскизами, я поднял взгляд на сына.

— Очень уж она задумчивая сегодня, — прожевав кусок сладости, ответил Саша. Проинспектировав заварничек, стоящий чуть в стороне, и обнаружив, что тот пустой, он поморщился, встал, подошел к маленькому кабинетному бару и налил себе воды. — Обычно это бывает, когда вы ссоритесь.

— Нет, ты знаешь, — я задумчиво откинулся на спинку кресла. — Скорее наоборот.

— Помирились?

— Можно и так сказать, — обтекаемо ответил я, не желая вдаваться в подробности наших с Александрой взаимоотношений.

— Что это у тебя такое интересное? — Удовлетворившись моим ответом насчет императрицы, сын тут же переключился на другую тему. Он обошел массивный рабочий стол по кругу и встал рядом. — Эскизы банкнот?

— Да, — я кивнул, — в данном случае — юбилейные коллекционные десятки.

Форма, размер и вид ассигнаций в империи менялась не один раз. Сами бумажки постепенно уменьшались в размерах, на них появлялись всякие защитные знаки, изменялась сама стилистика, но цвет банкнот был традиционно неизменен. Десятку в конце концов не просто так называли «червонцем», она традиционно печаталась красного цвета, отсюда и прозвище.

— И зачем это? — Саша с интересом принялся рассматривать эскизы.

Еще во время финансовой реформы 1828 года вид ассигнационных билетов претерпел значительные изменения. До этого банкнота имела только одну сторону — аверс — на которой был помещен герб, номер, номинал прописью и подпись выдавшего ассигнацию кассира. Обратная сторона оставалась пустой, там указывался лишь номинал прописью в центре ассигнации.

После реформы вид бумажных денег разительно поменялся. На аверс мы поместили портрет императора, добавили различных декоративных элементов и вообще резко улучшили качество полиграфии, что должно было послужить дополнительной защитой от подделки. По углам добавился прописанный цифрами номинал банкноты, плюс уже по моему предложению — выпуклые фигуры для слабовидящих.

Герб переехал на реверс, и в дополнение к нему на обратной стороне появились декоративные элементы в виде портретов бывших князей и императоров. Например, на пятерке был Дмитрий Донской, а на сотне — Екатерина Великая. Сотню в народе, кстати, так «Катенькой» и величали.

Так вот, впоследствии при сохранении одинакового дизайна аверса монетные дворы стали по моему предложению печатать ограниченные тиражи юбилейных и коллекционных банкнот. В данном случае я рассматривал варианты эскизов серии о городах империи. Перед глазами у меня купюры с Великим Новгородом на реверсе.

— Это выгодно, — я пожал плечами и улыбнулся. Канкрин тоже был удивлен, когда я первый раз предложил ему такой нехитрый способ наполнения казны.

— Каким образом? — Сын перелистнул страницу, здесь был Ярославль.

— Смотри, — принялся я объяснять нехитрую, в общем-то, схему. — Коллекционная банкнота почти никогда не участвует в обращении. Чаще всего их выкупают буквально «у станка» и сразу отправляют в коллекционную папку без обмена на товар. Мы выпускаем тысячу десятирублевых ассигнаций в месяц, по очереди перебирая города империи. Начали с Санкт-Петербурга, потом Москва, Киев, Тула… Сто двадцать тысяч рублей прибыли за вычетом накладных издержек. Получается эмиссия без увеличения денежной массы — прямая прибыль государству. Ну кроме того, часть тиража мы все же придерживаем и потом будем продавать подарочные альбомы с уже полностью собранной серией, причем гораздо дороже номинала.

— Чудно, — хмыкнул наследник, ему такие схемы наполнения бюджета даже в голову прийти не могли. Для этого нужно иметь немного другой взгляд на мир. — Не слишком ли много мороки ради лишней сотни тысяч целковых?

Бюджет империи на 1834 год составил без малого 400 миллионов рублей, и, конечно, сто тысяч на этом фоне не казались заоблачной суммой. С другой стороны, почему бы не заработать, если для этого не нужно слишком сильно напрягаться.

— Годовое содержание пехотной дивизии, — я быстро прикинул в уме цифры, — примерно. Второй линии. На первую, пожалуй, что не хватит.

— Тоже правда, — согласился сын. Он взял у меня альбом и сел обратно на стул. — Вот эта с единорогом хорошо выглядит.

— Тула?

— Ага.

— Да, ее и отпечатали, — я напряг память. — Месяца три назад была.

Вообще я старался делать такие вещи, как коллекционирование, максимально популярным. Кроме того, что это было просто выгодно с точки зрения того, кто коллекционный продукт производит, так это еще и, как мне казалось, поднимает некий средний культурно-образовательный уровень населения. Глобально — любое хобби лучше его отсутствия и лучше банального алкоголизма.

Коллекционирование как интересное и выгодное занятие часто освещалось в моих газетах, причем тут речь даже не только и не столько про бонистику и филателию. Едва появились первые почтовые марки, появились и люди, которые стали их собирать. Или, например, обертки от спичечных коробков, казалось бы — кому они нужны? Ан нет, и на них нашлись любители.

Мне же самому нравилось собирать экспонаты для будущего технического музея. Ну как будущего, он уже формально существовал, хоть публичные экскурсии пока и не проводились. Просто потому что не было окончательно принято решение насчет его будущего местоположения. Будет это столица, Москва или какой-нибудь еще город, предстояло еще решить.

За прошедшие пятнадцать лет я выкупил и привез в Санкт-Петербург два десятка старых списанных английских, французских и американских паровозов, которые вместе с образцами русского производства должны были составить основу будущей коллекции.

В ту же копилку отправлялись необычные образцы паровых машин, различных станков и другого промышленного оборудования, совершенно скучного для местных, но в будущем обещающих превратиться в уникальные экспонаты.

Или, например, «Генералиссимус Суворов», который уже несколько лет был переведен из боевых кораблей в учебные по причине износа машин и общей ветхости. В будущем первый в мире боевой пароход должен был занять место в специально сооруженном для него сухом доке и превратиться в корабль-музей. Привлекать одним своим видом мальчишек империи и зажигать в их сердцах любовь к флоту. А там, глядишь, подобные корабли-музеи можно будет чуть ли не в каждом портовом городе страны учредить, благо размер флота позволяет.

— А монеты? — Быстро перелистав весь альбом, поинтересовался наследник. — Коллекционные монеты штампуем?

— А смысл? — Я пожал плечами. — Там серебро точно так же тратится, поэтому дохода практически нет. И даже наоборот — происходит вымывание его из оборота. Никакой пользы.

— Ну да, логично.

Коллекционировать оригинальные технические находки оказалось проще, нежели, например, картины. Была у меня мысль начать скупать работы молодых и пока никому не нужных художников, которые в будущем превратятся во всемирно известных мастеров. Чем не способ заработать лишнюю копеечку?

Вот только оказалось, что все художники, имена которых остались у меня в голове, относятся к существенно более позднему периоду истории, а из тех, кто творил в 20-е и 30-е годы XIX века, я смог вспомнить только Карла Брюллова — совсем слаб я оказался в истории живописи — но тот уже был вполне состоявшимся творцом, которому помощь в продаже картин была совершенно не нужна.

Было даже немного обидно за свою дырявую память: всегда любил ходить по музеям и всяким художественным галереям, а в итоге, когда понадобилось выудить из подкорки, ничего и не смог.

Интерлюдия 1

В кабинет заглянула голова секретаря.

— Федор Иванович, к вам посыльный от городничего.

— Что-то срочное, Миша?

— Никак нет, — молодой парень, только несколько лет как уволился из армии и еще не полностью перестроился на «гражданский» стиль общения. — Записку передал.

— Ну так давай ее сюда, — директор химического завода сделал повелительное движение рукой, забрал конверт, кивком отпустил секретаря, достал послание и быстро пробежался глазами по тексту. Его со всем почтением приглашали на собрание «лучших людей города», которое планировалось на ближайшую пятницу в доме самого градоначальника. Причем, судя по тону записки, предполагалось не просто пьянствовать да об охоте разговаривать, а еще и какие-то, важные, судя по всему, вопросы решать. Кулуарно, так сказать.

Попович, несмотря на то, что был уже больше десяти лет директором самого большого в городе — градообразующего, как сказали бы в другой стране в другой реальности — предприятия, в прослойку городской «элиты» так полноценно вписаться и не смог. Все же выходец из крестьян, сделавший себя сам за счет усердной работы и постоянной учебы, выделялся среди консервативного провинциального дворянства просто неимоверно. Белая ворона, по-другому и не скажешь.

Опять же не нужно думать, что Поповича как-то унижали или, например, не желали принимать «в свой круг», скорее наоборот. Вечно погруженному в дела химику просто было неинтересно. Уровень образования этих самых самарских дворян был откровенно невысок, интересы были сосредоточены вокруг охоты, лошадей, цен на хлеб и скот, да долетающих сюда на Волгу слухов из столицы. Для человека, который ежедневно руководил огромным предприятием — пять тысяч сотрудников, на минуточку, это вам не кордебалет на выезде — все это было слишком… Мелко?

Так или иначе манкировать подобным предложением Федор Иванович не стал — ни к чему портить отношения с окружающими на ровном месте — и в назначенный срок прибыл к дому главного городского чиновника.

Самарский городничий Синягин Петр Семенович встретил его лично и препроводил в курительную комнату, где уже собралась вся честная компания — уездный предводитель дворянства, полицмейстер, гласные от городской думы, командир гарнизона и еще пара чинов помельче. Плюс главы наиболее влиятельных в городе купеческих домов. Не больше дюжины человек, которые вместе как бы олицетворяли собой всю государственную и «частную» городскую верхушку.

— Добрый вечер, господа, — поздоровался со всями химик, — что празднуем?

В том, что мужчины собрались именно для празднования, сомнений в общем-то не было. Не гусары же, чтобы без повода шампанское в себя заливать, люди собрались возрастные в основном, здоровье оставившие на службе империи — от игристого вина у них чаще всего изжога случается, просто так кислятину пить никто не будет, только по хорошему поводу.

— Новости пришли из столицы, — заговорщицким голосом принялся объяснять Федору Ивановичу городничий. — Кулуарно, так сказать, пока без официального объявления.

— Но дело верное, хе-хе, уже решенное и утверждённое Самим! — Поддакнул гласный городской думы Савелий Дьяконов, который, кажется, с потреблением горячительных напитков уже успел несколько переусердствовать.

— Да, так вот, — Синягин вновь ухватил мысль, с которой его только что сбили, — принято принципиальное решение об учреждении Самарской губернии. Пока не совсем ясно, в каких границах. Видимо, Оренбургскую губернию обрезать будут, а может, и других наших соседей, но тут у меня, к сожалению, нет сведений никаких.

— Поздравляю, Петр Семенович, ваши заслуги в этом неоспоримы, — Попович с удовольствием пожал руку городничему. Синягин был достаточно молодым чиновником, ему еще и сорока лет пока не исполнилось. Новая поросль чиновничества, так сказать, уже Николаевской поры. Образованный, инициативный, четко уловивший императорский курс на реформирование общественной жизни. Всего за четыре года его работы в должности городничего в Самаре открылась гимназия, техническое училище — тут, правда, больше сам Попович повлиял, которого уже откровенно достала постоянная нехватка хоть сколько-нибудь обученных работников — было построено здание нового театра, принят проект укладки каменной набережной, начали работу полдесятака начальных школ. — Пойдете на повышение? На губернатора рассчитываете?

— Ну что вы, куда мне? — Было видно, что Синягин польщен таким предположением, — есть кандидаты куда более достойные, может быть, лет через десять…

— Ну вы подумайте, если что, — улыбнулся химик. — Я со своей стороны могу попробовать поспособствовать, свой человек в кресле губернатора будет совсем не лишним, а то назначат варяга со стороны, неизвестно еще, как сработаемся, новая метла она… Ну вы сами знаете.

Собравшиеся одобрительно загудели, идея подтолкнуть городничего на более высокую ступеньку в принципе всем пришлась по душе. Тут же дело простое — повысили твоего патрона, он за собой и всю команду будет дальше тащить, а перепрыгнуть с городского уровня на губернский было ой как заманчиво, с какой стороны ни посмотри.

— Ну, собственно, чтобы подумать, — Синягин обвел рукой все честное общество, — мы сегодня и собрались. Нет смысла лукавить, во многом именно благодаря вашему заводу Самара получила такой толчок к росту в последние годы, боюсь, в противном случае ни о какой новой губернии и речь идти бы не могла.

Это тоже было правдой. Когда в начале 1820-х завод только начал строиться, в городе жило около пяти тысяч человек. Прям скажем — не мегаполис. Всего за десять лет количество проживающих тут людей выросло вчетверо, и поток переселенцев даже не думал прекращаться. Город рос вширь и вглубь, быстро превращался в важный торговый узел на Волге, например, через город в последние годы шла большая часть торговли с живущими на левом берегу киргизами. Каждую весну проходила большая ярмарка на берегу речки Самары, куда кочевники пригоняли скот на продажу, открылась большая кожевенная мануфактура, начали возводить корпуса будущей текстильной фабрики, в общем, еще недавно тихий провинциальный городок переживал настоящий бум.

— Вы хотели обсудить что-то конкретное, Петр Семенович? — Химик, узнав самую главную новость, немного расслабился и даже позволил себе угоститься игристым, благо обстановка располагала.

— Смотрите, Федор Иванович, — городничий явно высказывал директору завода уже некий согласованный с прочей чиновничьей братией план. — Вы же слышали про принятую в столицах программу строительства казённого жилья?

— Как не слышать, — хмыкнул химик, — об этом полгода из всех щелей кричали.

Действительно, в рамках административной реформы правительство озаботилось откровенно нищенствующим положением мелкого чиновничества, которое в столицах, скажем прямо, прозябало. На жалованье в 25–40 рублей в месяц не пошикуешь, особенно если большая его часть уходит на съем жилья. Выход тут, как признавал в душе даже сам Попович, нашли изящный. Вместо того чтобы увеличивать жалованье чиновникам — это всегда достаточно негативно отражается на расходах казны, — что могло, ко всему прочему, вызвать всплеск подорожания стоимости жилья и привести к прямо противоположному от желаемого результату, кто-то башковитый в правительстве придумал пойти другим путем. Строить на казённые деньги доходные дома, которые в дальнейшем по сходной цене сдавать этим самым чиновникам. В первую очередь 14–8 классов, которые от безденежья страдали больше всего. Более того, эти квартиры в дальнейшем, при условии долгой — видимо, тридцатилетней, однако это пока не было точно указано — беспорочной службы, должны были передаваться чиновникам уже в полное личное владение.

Такое решение весьма изящно убивало сразу нескольких зайцев. Подстёгивало строительную отрасль в столицах, позволяло — при условии упорядоченной застройки подобными домами целых кварталов — планировать архитектурное и социальное развитие городов, потенциально снижало общегородскую стоимость аренды жилья, что для многочисленных приезжих было совсем не маловажно. Помогало государевым людям выбраться из нищеты и, конечно, гарантировало дополнительную их лояльность. Ведь теперь условный проворовавшийся чиновник мог потерять не только должность и карьеру, но еще и жилье. Лишний раз подумаешь, прежде чем попробуешь запустить руку в казённый кошелек.

— Так вот мы тут с товарищами пораскинули мозгой, — городничий сделал большие глаза и загадочно улыбнулся. — И надумали предложить распространить сей чудесный опыт и на Самару. С застройкой однообразными домами по единому проекту. А что, у нас вон население прирастает, поди, побыстрее даже, чем в столицах. Не в абсолютных числах, конечно, но в относительных — точно.

— Прекрасная идея, — пожал плечами Попович, — я подобное могу только приветствовать. А мое благословение честному сообществу на что, простите за вопрос нескромный? Поди, деньги казённые на это пойдут, мой завод никаким боком причастен не будет.

— Так в том-то и дело, в том и дело, дорогой Федор Иванович! — Городничий подхватил химика под локоть и буквально потащил за стол, где уже сидели прочие участники небольшого «совещания». — Вы поймите, это же казённые деньги — пока там в Петербурге рассмотрят заявку, пока одобрят, но это ладно, одобрить может и недолго. А вот деньги сыскать вне утвержденного на этот год бюджета — это можно ждать очень долго. До следующего года, боюсь, не видать нам ассигнований, какую прекрасную новацию бы мы ни придумали.

— Так, а в чем спешка-то? — Директор завода нахмурил брови, — начнете строить не в этом году, так в следующем. Пока проект на бумагу ляжет, пока все проволочки утрясутся, глядишь, год, а то и два пройдут, там и деньги будут.

— Так кресло как раз губернаторское, — городничий многозначительно приподнял брови. — Уплывет-с, как есть уплывет-с. Там уже будет это все не нашей заслугой, а пришлого губернатора.

— Ааа… — протянул Попович, для него все эти бюрократические игры были темным лесом. Никогда не касался их и начинать особо не хотелось. Дабы не испачкаться. С другой стороны, молодой городничий был ему лично симпатичен, почему бы и не помочь, коли не слишком накладно будет. — А что от меня-то требуется? Я-то к выделению казённых денег никаким боком.

— Есть у нас мыслишка, есть, — было видно, что самому Синягину его еще не озвученный план очень нравится. Он аж подпрыгивал от нетерпения и желания его озвучить, при этом изрядно выбиваясь из образа солидного главы города. — Дело в том, что деньги нам быстро не выделят, это понятно, тут не нужно быть семи пядей во лбу. А вот кредит в Промышленном банке под казённые гарантии — вполне. Но для того чтобы его получить, нужны первоначальные вложения, а как вы понимаете, городской бюджет у нас тоже расписан до последнего рубля. Однако есть, скажем так, представители частного капитала, которые уже сейчас готовы вложить собственные деньги…

— Так… И?

— Ну вы же собираетесь завод расширять, у меня вот документы на согласовании лежат по поводу выделения земли. Город может выделить заводу землю без оплаты, вы вместо этого вложите часть средств в подготовку к строительству и тоже дадите гарантии дальнейшего финансирования.

— Ммм… — От всех этих хитростей у Поповича начала кружиться голова.

— Ну вы же все равно для работников будете дома строить? Не заставите же в землянках да шалашах жить? Чай не на берегу теплого моря живем, в минус сорок особо на открытом воздухе не поспишь.

— Конечно, собираемся, — кивнул химик, до которого начал постепенно доходить план городничего.

Самарский химический завод товарищества «Динамит», как и другие предприятия, основанные лично императором — на данный момент, правда, акции общества свободно обращались на бирже, а сам Николай Павлович сохранил за собой лишь пятьдесят процентов — традиционно внимательно подходил к быту своих работников. Да, далеко не всех и не сразу удавалось расселять по хоть сколько-нибудь приличным домам или хотя бы общежитиям, часть работников продолжало обретаться, в том числе и в землянках — строительство просто не поспевало за нуждами завода, — тем более что и нормального строительного дерева на этом берегу Волги было немного. Приходилось закупать сплавные с верховьев реки бревна и широко использовать производимый на месте кирпич. Вокруг города уже три больших предприятия по выделке кирпича открылось, и все равно предложение за спросом не поспевало.

Кстати, два из трех кирпичных заводов принадлежали находящимся в этот вечер в доме городничего купцам, что, очевидно, тоже не было совершенно случайным совпадением.

— Ну так вот, если мы совместим усилия, — городничий вновь обвел рукой собравшихся, — то все вместе окажемся в выигрыше. От себя гарантирую отсутствие любых проволочек, ну и в дальнейшем, вероятно, сотрудничество взаимовыгодное можно будет продолжить.

— О каких суммах идет речь? — Внутренне поморщившись, переспросил Попович. Не то чтобы предложение было каким-то сомнительным, в конце концов завод действительно планировал строить жилье в обозримом будущем, но сама постановка вопроса… Вроде как без него все решили и даже возможностей отказаться не оставили. Нет, отказаться было, конечно, можно, теоретически ничего сделать директору императорского завода они не могли, но вот практически… Если тебе начнет гадить вся чиновничья верхушка города — а не дай бог еще и губернии, — то работать тут станет резко неудобно. Ввязываться же в полноценную войну с чернильными душами — дело заранее бессмысленное и контрпродуктивное. Выживешь этих, приедут на смену такие же другие, пользы от этого ноль целых ноль десятых.

— Мы предлагаем сброситься по пятьдесят тысяч для начала. Пятьдесят от города, пятьдесят от купечества, — городничий повернулся в сторону сидящих немного наособицу купцов, те кивнули, подтверждая свои финансовые возможности, — и пятьдесят от вас. Если считать со стоимостью земли и проектирования, то выйдет примерно два десятка двухэтажных домов по четыреста квадратов каждый. Поскольку строим для небогатых горожан, рабочих и будущих переселенцев, считай, двадцать пять саженей на квартиру, с коридорами — тридцать. Две сотни, плюс-минус, квартир выходит — треть вашим рабочим, треть городу и чиновникам и треть купечеству под сдачу. Расчеты грубые, конечно, но вряд ли мы уж очень сильно промахнулись, все же есть кое-какой опыт уже.

И опять сидящие за столом представители купеческого сословия дружно закивали, видимо, опыт строительства — это как раз про них.

— Господа, я, конечно, безмерно благодарен вам за то, что вы меня без меня вот так женили, — Попович выставил ладони в защитном жесте, а за столом послышались отдельные смешки, — однако мои полномочия как управляющего заводом достаточно ограничены. Нет, в плане текущей деятельности мне руки никто не связывает, однако решение о выделении средств на сторонний проект, да еще и совместный… Это лежит вне моей компетенции, прошу понять. Мне придется испрашивать разрешения у… Начальства.

Химик сделал многозначительное выражение лица и поднял взгляд в сторону потолка, как бы намекая на то, с кем ему придется советоваться. История о том, что орден ему вручал лично император — и неважно, что тогда он еще собственно императором не был, — неизвестно как стала достоянием провинциальной самарской общественности и вознесла акции директора химического завода на недосягаемую высоту. Все же это не Питер, тут людей, которые могли похвастаться, что даже просто видели императора вживую — а не на светописи в газете, — можно было посчитать по пальцам одной руки. Ну ладно — двух, но вряд ли больше.

— Конечно, конечно, мы все понимаем, — принялся быстро-быстро кивать городничий. Кажется, ему эта идея с постройкой домов, в свете ее визирования лично монархом, сразу перестала казаться отличным билетом «наверх» по карьерной лестнице. Оно, конечно, можно много выиграть, но а вдруг «зарежет» прожект. САМ. Это может сразу поставить крест на любом карьерном росте в принципе.

Попович, естественно, собирался обращаться не к самому императору — правда, об этом собеседникам он сообщать тоже не торопился — а к руководству товарищества «Динамит». В частности, к своему бывшему начальнику еще по работе в Петербурге Юшкевичу Исидору Петровичу. Тот за прошедшее десятилетие тоже сделал карьерный шажок наверх и сначала возглавил после ухода на пенсию Севергина химическое направление деятельности Николая Павловича, а потом, после разделения его по отдельным отраслям, стал директором товарищества «Динамит».

На этой ноте совещание в общем-то и закончилось, окончательно перейдя в состояние банальной пятничной пьянки. Впрочем, имелись у него и последствия. В течение 1835–1837 годов Самара пережила настоящий строительный бум, увеличив площадь городской застройки в полтора раза. Причем выстроены новые кварталы были в единообразном стиле, с обилием зеленых зон, широкими мощёнными — ради справедливости, полностью замостили улицы несколько позже, но ведь нельзя объять необъятное — улицами и запущенной сразу по нескольким улицам конкой. На секундочку, второй в империи после самого столичного Санкт-Петербурга — немалое, как ни крути, достижение.

На карьере всех причастных эта история отразилась самым положительным образом. Синягин в итоге получил свое желаемое место губернатора — не сразу, правда, а только в 1838 году, — купечество прилично заработало, а химический завод получил возможность начать расширение производства, что, как показала история, тоже было крайне полезно.

Что касается самого Поповича, то его инициативы снизу — с некоторых пор весьма ценимые начальством — были замечены на самом верху, и в 1841 году он с семьей переехал в столицу, на должность начальника департамента химической промышленности в соответствующем министерстве.

Глава 5

Все лето 1834 года я провел в разъездах. Вильна, Варшава, Позен, Краков, Львов, Тарнополь, Кишинев, Одесса. Заехал на неделю в Берлин.

Причины такого обширного западного турне были понятны — в мире, как обычно, было неспокойно, а у нас потихоньку подошла к концу первая и самая главная фаза военной реформы. Войска первой линии были переведены на новые штаты, одеты в новую форму и вооружены новым оружием. Естественно, мне хотелось взглянуть на это хозяйство своим «отческим» глазом, проехать по свежеотстроенным военным городкам, пообщаться лично с офицерами и генералами, пощупать, в конце концов, границу — и тот метафизический замок, на котором держат ее наши военные — собственными руками.

Надо сказать, что изначально в окружной военный госпиталь в Варшаве я заезжать не планировал — график и так был достаточно плотным, наполненным попеременно рабочими и протокольными встречами. Ничего удивительного, это для условной Москвы приезд императора — хоть и торжественное, но все же рядовое событие, а для условного Львова — настоящий повод для гордости на ближайшие несколько лет. Так просто отмахнуться от местного чиновничьего гостеприимства порой оказывалось совсем не просто.

Вот и в Варшавский госпиталь я попал исключительно по настоянию начальника штаба Западного военного округа генерала Хлопицкого. Вообще меня несколько смущало — особенно с учетом послезнания — обилие генералов с польской фамилией во главе столь важной военной единицы, как Западный военный округ. Так, помимо Хлопицкого — который, кстати, еще в русском походе Наполеона успел принять участие и перешел на русскую службу только после пленения корсиканца — в округе имелись генералы Радзивилл и Дверницкий, а первым заместителем Константина был генерал от инфантерии Шаховской. Впрочем, последний, несмотря на созвучную с польскими фамилию, был полностью русским человеком, так что за эту позицию можно было не сильно переживать. Да и вообще было бы странно, наверное, если бы тут, на западе империи, в местах, где проживает преимущественно польское население, служило мало поляков. Никаких ущемлений им не чинилось — разве что жандармы приглядывали чуть более внимательно — поэтому я постарался задвинуть свои националистические порывы поглубже и оценивать генералов по справедливости. Сиречь — по их делам.

Что касается самого Хлопицкого, то он произвел на меня впечатление человека знающего, опытного, лишенного всяческих национальных предрассудков и в целом находящегося на своем месте. Предъявить ему оказалось решительно нечего, не считать же за серьезный недочет наличие акцента?

— Вот, ваше императорское величество, — на пороге госпиталя выстроился для встречи, кажется, весь персонал заведения. Даже страшно было немного за пациентов, а вдруг именно сейчас кому-то плохо станет. — Наша гордость. Лучшая больница в империи — не побоюсь соврать, целиком и полностью заслуга нашего дорогого Йозефа Ивановича Франка. Он лично руководил обустройством больницы и подбором врачей. От начала и до конца.

Я мысленно поморщился — и тут то ли немец, то ли поляк, ну что ты будешь делать? Но куда денешься, если обученных русских на всю империю не хватает, да и не дело это на национальность внимание обращать, сам же всегда говорил, что самое главное — это дела человека.

Проведя такую себе мимолетную самонакачку против бытового национализма, я постарался изобразить приветливую улыбку и протянул ладонь главврачу для рукопожатия. Свое личное отношение к полякам я могу засунуть себе же в задницу — как император огромной страны я обязан относиться ко всем подданным одинаково, независимо от происхождения. Опираться можно лишь на личные качества человека и ту пользу, которую он приносит державе.

— Рад познакомиться, — главврач, выглядевший невысоким толстоватым лысеющим колобком, при этом очень живым и даже немного суетливым, что, учитывая обстоятельства, впрочем, было более чем понятно, с видимым удовольствием пожал протянутую ему руку и тоже в ответ рассыпался в верноподданических заверениях. Я подождал положенное время и прервал этот фонтан красноречия, — показывайте ваше хозяйство, Йозеф Иванович. Если все у вас действительно так прекрасно, как говорит генерал Хлопицкий, может, вам сюда на стажировку врачей из других мест будем посылать. Поможете в обучении молодежи?

— С удовольствием примем всех, конечно, — Франк семенил на полшага сзади, как того требовала субординация, при этом продолжал активно размахивать руками, которые, казалось, совсем жили собственной жизнью. — Здесь у нас приемная, как видите, весь персонал постоянно находится в марлевых повязках, дабы не заразиться от больных и самим никого не заразить.

С микробами тут забавная ситуация получилась. С одной стороны, далеко не все врачи — несмотря на достаточно жесткие меры по внедрению антисептических мер — относились к врачебной гигиене с полной серьезностью. Особенно это касалось «старой гвардии». Заставить человека, привыкшего двадцать лет оперировать грязными руками, эти самые руки помыть лишний раз зачастую оказывалось сложнее, чем выучить нового врача.

На другой же чаше весов оказались врачи, фанатично принявшие борьбу с микробами как некий святой Грааль, настоящую панацею, с помощью которой можно было победить вообще все болезни. Такие врачи все время носили маски, очки без диоптрий для защиты глаз — натурально последний писк моды в среде медиков, — мыли руки по сто раз в день, меняли халаты, вываривали инструменты и одежду чуть ли не после каждого пациента, вымывали все доступные поверхности с мылом и, кажется, будь такая возможность, дезинфицировали бы и самих больных. Причем как снаружи, так и внутри — от последнего их останавливало только то, что вместе с микробами не переживет такой процедуры и сам пациент.

Так вот, Франк явно был из вторых. Удивительно, как он нас с генералом и свитой не заставил маску на лицо надеть, я бы не удивился точно. Халаты, во всяком случае, нам вручили на входе мягко, но безапелляционно.

— Тут у нас палаты, где лежат пациенты, — передо мной по очереди раскрыли несколько дверей. Ну что сказать — бедненько, но чистенько. Достаточно стандартные, сколоченные из толстых деревянных реек и потом выкрашенные светлой краской кровати, тумбочки, стены и пол опять же в краске. Стены имели светло-бежевый цвет, отчего визуально палата становилась как бы больше, плюс большие окна, широко открытые по летнему времени. Заметив мой интерес к обстановке, Франк тут же бросился давать пояснения, — вся обстановка сделана так, чтобы ее проще было мыть. Раз в день проводится влажная уборка, раз в неделю перемываем стены и меняем постельное белье. Прошу вас дальше…

— Очень интересно, — был вынужден признать я. — Много пустых палат?

— Мы же военный госпиталь, под нужды военного времени и количество коеко-мест рассчитано, можно сказать, с запасом, — пояснил Франк. — Сейчас открыт один корпус на восемьдесят коек, еще два корпуса суммарно на двести коек закрыты и могут быть применены… в сложные времена.

Главврач, несмотря на то что тридцать лет прожил в России, на русском языке говорил с заметным акцентом. Делал паузы, подбирая слова, путал окончания, не совсем верно произносил отдельные звуки. Он много лет прожил в Вильне, куда переехал с семьей из Вены еще в 1804 году, долго преподавал в университете этого города, однако с началом перевода всех учебных заведений империи на русский язык — на котором читать лекции оказался не способен, хотя прекрасно говорил сразу на нескольких европейских языках, включая латынь, французский и польский — был вынужден кафедру оставить. Некоторое время занимался частной практикой и в итоге был поставлен руководить в Варшаве военным госпиталем, где правильность русского языка никого особо не волновала. Главное, чтобы дело делалось, а с этим у Франка все было в порядке.

— А здесь у вас что? — Я кивнул в сторону отдельного коридора, уходящего в сторону от основного «ствола».

— Ооо! Тут у нас хирургия! Я не побоюсь сказать, что наш хирургический кабинет обустроен лучше всех в империи, — немец явно воодушевился, принявшись многословно рассказывать о том, как собирал по всей империи нужные ему инструменты и оборудование. Я бросил быстрый взгляд на генерала, тот только улыбнулся и кивнул. — Но самое главное — это электрическое освещение!

— Ого! — Тут уже я действительно удивился. — Расскажите подробнее, пожалуйста.

— Конечно, ваше императорское величество, — кивнул Франк. — Дело в том, что освещение в хирургии — дело важнейшее. Врач должен хорошо видеть, что делает, а этого, скажу вам, даже при хорошем дневном свете добиться удается далеко не всегда. Поди рассмотри, что у человека внутри, когда еще кровь течет, всякие другие жидкости, все скользкое, а тебе резать нужно как можно быстрее, пока оперируемый не истек. А ведь бывает, что и ночью резать нужно, далеко не все может ждать до утра, к сожалению. И тогда что? Свечи? Керосинки? Света от них не много, а вот грязи — ужас просто.

— И как вы до этого вообще додумались? — Испытывая некоторое смущение от того, что сам не догадался это предложить, спросил я. Для такого дела, как хирургия, можно использовать даже короткоживущие фарадеевские лампы. Не обеднеем, глядишь.

— Будете смеяться, ваше императорское величество, но журнал с номером об изобретении господина Фарадея мне один из бывших студентов принес. А дальше все было просто — благо его императорское высочество Константин Павлович вошел в положение и ассигновал часть своих средств. Лампы, к сожалению, еще не идеальные, даже сейчас, спустя всего два десятка операций, уже ясно стало, что можно изменить в этом приборе, но даже так — это, не побоюсь громких слов, настоящий прорыв!

Спорить с немцем я, конечно же, не стал. Действительно, прорыв. И прорывов таких за последние годы было много. Десятки, сотни. Некоторые были маленькие — такие себе прорывчики — в узких областях, незаметные на первый взгляд. Имелись и другие, за которые в будущем дали бы Нобелевку, что называется, «не глядя».

Во многом наука тут шла в ногу с развитием техники и производства в целом. Например, в империи для медицинских целей начали выпускать резиновые перчатки — не одноразовые, конечно, но лучше такие, чем никаких — различные шланги и прочую оснастку. Банальные грелки расходились буквально десятками тысяч штук, смешно сказать, но для них пришлось целое отдельное производство в Риге ставить.

Тонометры. Простейшая штука — ртутный манометр уже, как оказалось, вполне существовал, и даже измерения кровяного давления уже имели место, правда для этого приходилось вскрывать артерию и подключаться к сосудам «напрямую». А тут нужно было добавить всего лишь резиновую манжету, трубку, грушу… И все. Я, предположим, даже близко не представлял саму теорию процесса измерения артериального давления, но зато практика имелась достаточно обширная. Благо довелось еще в прошлой жизни застать аналоговые тонометры — у бабушки такой был, — практически полностью вытесненные потом электронными.

Или, например, резиновые мешки с маской для принудительной вентиляции легких. Не помню, как они назывались в моей истории, тут они получили имя придумавшего их физиолога Аристова Евгения Филипповича. Ну, как придумавшего… Скажем так, Аристов талантливо развил аккуратно подкинутую ему идею и довел ее до воплощения в жизнь, так что в любом случае имя врача прибор теперь носил вполне заслуженно.

Открытия шли косяками. Стаями, стадами, я бы даже сказал. Настолько, что еще двадцать лет никому, кроме внутреннего потребителя, не нужные российские медицинские журналы стали активно переводить на другие языки. Наряду с общемедицинскими изданиями — тот же Военно-медицинский журнал стабильно переводился на восемь языков, включая латынь — начали появляться первые специализированные издания.

С 1825 года выходил «Вестник микробиологии», «Скальпель», посвященный хирургии, увидел свет в 1827 году. Появились периодические издания, посвященные акушерству и гинекологии, а также новинкам на ниве фармакологии.

И это все, что перечислено выше — это все маленькие прорывчики. Громадным прорывом стало открытие холерного вибриона командой московских врачей под руководством профессора Мухина, которое произошло в 1832 году.

Это было настолько прорывным событием, что сам Мухин получил от меня «Владимира» третьей степени и большое денежное пожертвование на продолжение исследований, а вся его команда — не слишком, надо признать, обширная — по «Невскому». А в целом данный случай заставил задуматься об учреждении какой-нибудь серьезной научной премии, — типа той же Нобелевки, — благо вручать ее русским медикам можно было чуть ли не каждый год. Причем пачками.

— Ну почему же буду смеяться? — Я пожал плечами. В целом то, что я видел, мне очень нравилось, прогресс в медицине всего за тридцать лет был поразительным. В этой области мы опережали известный мне ход времени лет на тридцать или даже сорок. Причем уверенно, а еще лет через двадцать, глядишь, и вообще выйдем на уровень начала XX века. — Молодежь — наше будущее, можно только порадоваться за подрастающее поколение. Будет не так страшно передавать дела, когда соберемся на покой. Чем еще можете меня порадовать?

В целом ревизия «Западного фронта», можно сказать, прошла успешно. Армия активно тренировалась, готовилась к войне «по-новому» и вообще выглядела, на первый взгляд, достаточно грозно. Даже не за что было Константина как главу округа поругать. Он последние пару лет вел себя практически образцово, я, грешным делом, когда он сорвался на похоронах мамА, чуть не отдал приказ его… Как бы это сказать… Активировать. Но нет, он сначала прислал пространное письмо с извинениями, потом и сам приехал в столицу, чтобы повиниться.

Да и у СИБ к великому князю претензий не было. Ни подозрительных встреч, ни высказываний неосторожных — хоть к ране прикладывай, как говорится. Я, затевая эту инспекционную поездку, мысленно готовился отправить Константина в отставку, однако поводов снять брата с должности просто не нашлось.

Нет, были, конечно, отдельные шероховатости, но без них ни одна реформа не проходит, иного ждать просто глупо.

Уход в запас большого количества старослужащих — не одномоментный, конечно, растянутый по времени — на боеспособность войск не особо повлиял, хоть некоторые генералы и высказывали подобные опасения. Но тут, во-первых, сыграли свою роль тренировочные центры, которые передавали непосредственно в действующую армию не совершенно «сырое мясо», которое нужно было учить «сено-солома», а уже более-менее подготовленную боевую единицу.

А во-вторых, начала действовать программа по привлечению способных солдат к, как бы сказали в будущем, подписанию контракта. Тут подобных бойцов называли сверхсрочниками, и если раньше шансов построить карьеру у такого солдата из крестьян практически не было, то теперь военной реформой были очерчены совершенно определенные и лишенные сословных ограничений карьерные лифты. Ну и повышение жалования военным тоже сыграло свою роль, конечно, не без того.

Глобально армия была еще далека от того идеала, который я нарисовал у себя в голове, однако выбор магистрального направления развития оправдывал себя на все сто. Оставалось только немного подождать, пока все механизмы притрутся и сработаются, а уж потом… Что будет потом, я пока что старался не думать даже наедине с собой. Посмотрим.

Глава 6

Бабах! — Все здание, казалось, подпрыгнуло, сложенная в ящиках столовая утварь жалобно звякнула, но я на громкий звук внимания не обратил. Первые несколько раз инстинктивно пригибал голову, а потом привык. Ну, в самом деле, какой смысл нервничать из-за работы пусть и очень громкой, но, по сути, обычной штамповочной машины, которая где-то в соседнем помещении придавала тонкому листовому металлу форму тарелок.

— Хм… Изрядно, — я взял из сложенного в ящик набора сверкающую свежим золочением ложку и повертел ее, рассматривая со всех сторон. Повернулся к наследнику и переспросил: — Что скажешь?

Саша только скривился и покачал головой.

— Цыганщина.

— Не могу с тобой не согласиться, — я кивнул и положил ложку на место. — Однако смотри на это не как на предложение попользоваться этим столовым набором самостоятельно, а как на потенциально ходовой товар.

— Зависит от цены, — пожал плечами сын, — но думаю, разного рода купцы средней руки будут в восторге. С руками же и оторвут.

— И тут ты тоже прав, мой мальчик, — согласился я и, повернувшись к мастеру, спросил: — Какова толщина золотого покрытия?

— Две-три сотых доли миллиметра, ваше императорское величество, — отозвался начальник гальванического цеха на новом, только недавно запущенном производстве столовых приборов. — Почти то же сусальное золото, только даже тоньше, и при этом дешевле, наносится легче и держится лучше. Сусальное-то золото на ложку наносить замучаешься, работа тонкая, кропотливая… А тут в раствор сунул, два провода подключил, оно само всё делает, красота.

В сентябре 1834 года в Питере открылась фабрика по производству штампованных столовых приборов. На взгляд человека из XXI века это может показаться достаточно сомнительным достижением, однако здесь, в первой половине XIX века, даже обычные металлические ложки и вилки вполне могли служить признаком достатка. Большинство столовой утвари на крестьянском столе, как, впрочем, и на столе не слишком зажиточного горожанина, было сделано из глины и дерева. Та же привычная «бабушкинская» чугунная посуда тут еще не вошла широко в оборот и сделает это, вероятно, еще лет только через двадцать. Что ни говори, но пока любой кусок металла, несмотря на постоянно увеличивающийся объем выплавки чугуна, был немалой ценностью сам по себе.

— А покажите, Сергей Петрович, как выглядит полный набор после выхода из вашего цеха, — мастер от обращения к нему по имени-отчеству явно смутился, но быстро взял себя в руки и, кивнув, позвал за собой. Мы прошли в соседнее помещение, где гул паровых машин, вращающих электрические генераторы, не так сильно бил по ушам. Тут несколько женщин-упаковщиц занимались тем, что раскладывали готовую уже продукцию по большим, похожим на дорожные чемоданы, ящикам. В предпродажную подготовку входило в том числе и протирка столовых приборов спиртом, поэтому на эту работу отбирали исключительно непьющих женщин. Дух в помещении, нужно признать, стоял просто убийственный.

— Вот здесь наши барышни наводят красоту перед отправкой утвари покупателю, — обвел рукой помещение мужчина.

Мастер барышням изрядно польстил, поскольку на вид всей пятерке задействованных в процессе женщин было сильно за сорок. Впрочем, в эти времена женщины старели очень быстро, поэтому точно угадать возраст не всегда представлялось возможным. Да и постоянное нахождение слегка «под мухой» — спирт-то и через дыхание отлично в кровь впитывается, — тоже не добавляло им красоты и здоровья.

— Симпатично, — горы золоченой посуды навевали мысли о пещере сокровищ Али-Бабы. Ну, во всяком случае, мне казалось, что там должно быть примерно так. Кроме обычных ложек и вилок, на фабрике штамповали разной формы и назначения тарелки, блюда и прочую утварь, которая, по мнению местных, должна входить в состав столового набора.

Казалось бы, производство такой простой вещи, как железная ложка, — что может быть проще? На практике это дело требовало нескольких достаточно сложных последовательных операций. Сначала листы железа — то, что тонкий листовой прокат сам по себе был немалым хай-теком, вынесем за скобки — рубились на заготовки, потом эти заготовки пускались под пресс, который придавал им нужную форму. Пресс этот имеет рабочее давление ни много ни мало — триста тонн, а после него ложки сначала проходят грубую обработку, потом подвергаются шлифовке и только потом уходят в гальванический цех. А если брать производство вилок, то там еще стадия вырезания зубцов присутствует. В общем, настоящее производственное чудо по меркам первой половины девятнадцатого столетия.

На экскурсию по фабрике мы с сыном потратили целый день и загрузились в карету для поездки обратно уже перед самым ужином. Благо в конце сентября дни были еще относительно длинные, и на улице было достаточно светло.

— Ну и зачем ты повел меня рассматривать ложки? Как будто я их дома не видел, — сын уже вошел в подростковую пору, когда везде хочется продемонстрировать свое мнение. Очень важное, конечно же. Однако, с другой стороны, он привык, что я редко делаю что-то просто так, и ему было явно любопытно. Можно сказать, что заданный вопрос сочетал в себе два этих противоречивых чувства.

— Во-первых, мне было самому интересно, — принялся объяснять я достаточно очевидные вещи. Приходилось поднимать голос, чтобы перекрыть шум от дребезжания колес по брусчатке. Хоть главные улицы города уже покрыли асфальтом — это резко снизило нагрузку на барабанные перепонки окрестных жителей — до полного асфальтирования столицы было еще очень далеко. — Во-вторых, я хотел показать тебе важность использования передовых технических новинок не только в постройке кораблей, паровозов или других подобных областях, но и вообще в любой сфере деятельности. Вот пошли в серию у нас паровые прессы: нам выгодно построить их как можно более крупной серией для того, чтобы снизить стоимость единицы.

— Это понятно, — кивнул наследник.

— Можно просто предлагать прессы всем желающим, а можно самому создавать под них производства. Ну и в-третьих, я хотел показать, что зарабатывать можно буквально на всем. В том числе и на ложках. Нужно только подойти к делу с умом и фантазией.

Это самое производство, где мы находились в описываемый момент, на 70% принадлежало купеческому дому Рябушинских, моих тут было — вернее даже не моих, а Первого Российского Банка, который инвестировал в проект часть средств — всего 15%. Еще 15% было выставлено на биржу в свободное обращение и быстро разлетелось по большому количеству собственников.

Дешевые кредиты на развитие промышленности, а также биржевые инструменты аккумулирования инвестиций позволяли различным производствам — не только принадлежащим императору, но и частникам тоже — расти подобно грибам после дождя. Например, рельсы. Если еще в начале десятилетия больше 90% всего рельсового проката производилось на условно моих — хотя порой там мне опять же принадлежало меньше половины акций — заводах, то уже к 1835 году суммарная доля произведенных частниками рельсов доросла до 30%.

Металлургический завод полного цикла открылся в Керчи, первую плавку дала домна на обновленном — завод с обещанием провести в город железную дорогу был ранее продан французам и фактически перестроен заново — Луганском чугунолитейном заводе. Новая волна развития накрыла Уральский производственный кластер — оказалось, что достаточно создать подходящие условия, и люди сами проявят инициативу. Есть рынок сбыта, есть ресурсы — уголь, руда, рабочие руки, продовольствие, чтобы эти руки кормить, — есть логистические возможности: глядишь, новый завод на пустом месте образовался.

Фактически с нуля за несколько лет появилась целая индустрия по производству русского цемента. Тут вообще интересная история получилась: некий русский строитель Егор Герасимович Челиев опубликовал метод изготовления цемента практически одновременно с запатентовавшим его англичанином. Поскольку договора о взаимном признании патентов между Россией и Великобританией подписано так и не было — хотя мы несколько раз предлагали Лондону присоединиться к Русско-Прусской конвенции по патентному праву — суд в Петербурге все наезды юристов англичанина Аспидина на нашего изобретателя отклонил. Тем более, что копирования никого не было, а работы над технологией велись параллельно и независимо.

В общем, с учетом активного развития инфраструктуры в империи спрос на цемент за неполные десять лет вырос лавинообразно. Я в эту сферу не лез, однако вольно-невольно влиял на развитие отрасли как клиент и заказчик — а если есть спрос, то и предложение появится, законы рынка еще никто не отменял.

Насколько я помню, в моей истории бетон далеко не сразу, несмотря на свои очевидные преимущества, стал таким уж популярным строительным материалом. Тут я могу ошибаться, — никогда не увлекался историей архитектуры, — однако, кажется, что в моей истории действительно массовым строительство из бетона стало только ближе к началу XX века. В голову почему-то лезет «Дом с химерами» Городецкого, который был построен как раз на изломе веков и был задуман в том числе и как реклама бетонного строительства. То есть даже спустя 80 лет после изобретения этот строительный материал все еще нуждался в рекламе…

Так или иначе, у нас все пошло несколько по-другому. Первое здание, построенное из железобетона — подсказать необходимость армирования этого материала железными прутьями мне было совсем не сложно — построили еще в 1829 году. Маленькая церковь на окраине Санкт-Петербурга на первый взгляд ничем не выделялась, но имела огромное значение для всей строительной отрасли империи. Уже в 1830–1831 годах бетон активно использовался при строительстве корпусов Пермского и Одесского университетов, в 1832 был возведен первый железобетонный мост… В общем, технология быстро ушла «в народ».

Согласно собранной статистике, в 1827 году во всей империи было произведено около двух тысяч тонн цемента. Не очень много, с какой стороны ни посмотри. Зато уже к 1833 году — всего шесть лет-то прошло — этот показатель вырос в двадцать восемь (!) раз и достиг пятидесяти шести тысяч тонн. Сдерживало бетонное строительство только вечная нехватка металла — в данном случае арматуры — которую даже приходилось частью импортировать из Британии. Было понятно, что как только в строй войдет следующая волна ныне строящихся металлургических предприятий, и цементная отрасль совершит очередной прыжок вперед.

Плюс уголь — страна поглощала ископаемое топливо в огромных количествах, и имеющиеся мощности просто не справлялись. Нужно было форсировать освоение Донбасса, но… Невозможно, к сожалению, быть сильным во всем, ни ресурсов не хватит, ни внимания, так что, несмотря на принятое правительством постановление о приоритетном развитии угольной отрасли, тут мы имели локальный провал, опять же приходилось замещать собственную добычу импортом.

Зато пруссаки были рады, построенная железная дорога позволяла нам вывозить их бурый уголь — обширные месторождения которого имелись недалеко от города Котбус и на границе с Саксонией — со всем комфортом. Как ни крути, лучше спонсировать союзника, чем отдавать деньги потенциальному противнику. Это я про островитян, если кто не понял.

Что же касается самого изобретателя, то он тоже в накладе не остался. Я в тот момент был занят другими проектами и просто не готов был взваливать на себя еще и цемент, поэтому поступил иначе — привлек для его реализации совокупно несколько купеческих домов, пообещал льготные кредиты и гарантировал устойчивый спрос на продукцию. Административно опять же «прикрыл», в России, к сожалению, это тоже лишним никогда не бывает. В итоге было создано товарищество «Русский цемент», в котором сам Челиев получил как изобретатель технологии долю в 15%, а остальное поделили между собой вкладывающие деньги купцы.

Если, закрывая тему, вернуться обратно к посуде, то в итоге покрытые разными металлами — золотом, серебром и даже обычным хромом — столовые наборы стали очень неплохо продаваться. Желающих обедать на золоте имелось немало, а позволить себе настоящую золотую посуду могли только единицы. Золоченое же железо было несравнимо дешевле, а выглядело не так чтобы и сильно хуже.

Осенью 1834 года стартовала последняя действительно значительная реформа, которую в будущем потомки причислят к ряду Великих.

Судебная ветвь власти в Российской империи была, не побоюсь этих слов, в плачевном состоянии. Настолько, что мне, прекрасно представляющему, что я хочу получить в итоге, было просто страшно сюда лезть. Последний раз судебную систему серьезно реформировали еще при бабке Екатерине, и с тех пор накопилось столько проблем, что… Ни в сказке сказать, ни пером описать.

Самым главным нововведением стало полное отделение судебной власти от исполнительной. Ранее даже на уровне губерний чиновники имели право вмешиваться в судебный процесс, отправлять дела на пересмотр, совершенно официально влиять на выносимые судьями решения. Теперь подобные вмешательства стали строго запрещены, а единственное пересечение между двумя ветвями власти осталось только на уровне императора. Я сам по закону имел право на пересмотр любого — правда, для этого судебная тяжба должна была сначала пройти по всем нижестоящим инстанциям — дела независимо от субъектов или предмета спора. Император я, в конце концов, или где? У нас самодержавие, а не республика какая-нибудь.

Опять же, такие вмешательства запрещались не от каких-то там либеральных воззрений и веры в независимые суды — нет, я еще не совсем помешался умом. Просто они все имели свойство удлинять судебный процесс, причем порой практически до бесконечности, и вот это уже было совсем не полезно.

Из тех же соображений вводился принцип бессословности. Раньше для рассмотрения дела нужно было собирать коллегии из представителей соответствующих сословий, что сильно усложняло процедуру и увеличивало затрачиваемое время. Теперь вместо двух десятков различных — общих и специальных — процедур прохождения судебного процесса была введена одна строго унифицированная. Утвержденный с первого января нового 1835 года уголовно-процессуальный кодекс четко регулировал все возможные процессуальные моменты: начиная от всяческих сроков — они были сокращены до разумного минимума, опять же для ускорения процесса — и заканчивая строго закрепленными формами стандартных судебных документов.

Предполагалось, что умеющий читать и писать человек, вооружившись новым УПК, теперь сам мог отстаивать свои права в суде даже без привлечения сторонней юридической помощи. Понятное дело, в сложных, запутанных случаях без адвоката все равно не обойдешься, но какую-то жалобу подать и долг взыскать стало на порядок легче.

Собственно, реформированию подвергалась вся структура судов империи. Было создано двенадцать — тут не стали городить огород и скопировали разделение военных округов — окружных кассационных судов, в каждой губернии учреждались апелляционные инстанции, а первая инстанция была разделена на две отдельных ветки. Это земские суды, судей которых должны были избирать внутри уездов, и имперские суды, судей которых назначал император. Первые должны были рассматривать незначительные имущественные споры, а также уголовные преступления небольшой тяжести. Имперским же судам отходили дела, под которыми имелся серьезный материальный интерес, а также уголовные разбирательства средней тяжести и выше.

При этом земские суды создавались только в тех уездах, в которых сами земства действовали не менее двух лет, что давало опять же определенный запас по времени и позволяло проводить реформу постепенно, без штурмовщины. Выходило, что собственных выборных судей в первую очередь получат по уже отработанной схеме Пермская, Архангельская и Вятская губернии, в том же порядке, в котором в них сначала ликвидировалось крепостное право, а потом учреждались сами земства.

Для императорских судей вводился образовательный ценз. Теперь судьей мог стать только человек с высшим юридическим образованием. На выборных земских судей эта норма пока не распространялась, поскольку нужных специалистов иначе бы просто не нашлось в должном количестве. Вместо этого была добавлена норма об обязательном прохождении соответствующих курсов людьми, которых избрали на судейские должности. Допускать существование судей, совсем уж не знакомых с юриспруденцией, мне казалось полнейшим маразмом.

Всего же земская реформа охватила к середине 1834 года примерно половину губерний Российской империи. Самоуправления пока не получали национальные окраины — привисленские губернии, ВКФ, Кавказ, а также Зауралье. Последнее, правда, было связано больше с малочисленностью населения восточнее Тюмени и сложностью организации там сначала выборов, а потом и работы самих земских собраний. Огромные слабозаселенные территории, уезды размером с европейскую губернию… Обычному крестьянину — пусть даже в качестве гласных обычно выбирались зажиточные и получившие хотя бы минимальное образование землепашцы — и до уездного города доехать обычно — немалые приключение, а пилить за сто пятьдесят верст, чтобы языком почесать, — и вовсе.

Полностью ликвидировались церковные и прочие специальные суды, кроме военных.

Тут тоже все было сложно и неоднозначно. С одной стороны, с отделением церкви от государства само наличие «религиозных» статей в Уложении о наказаниях стало вызывать вопросы. Ну, какое, к чертям, наказание евреев за найм православной домашней прислуги? Или неисполнение должным образом православных обрядов? Причем фактически большая часть этих статей налагала ограничения на православных, не трогая представителей других религий, и это опять же поразительным образом ставило государствообразующий народ в положение ущемленных. В России гораздо выгоднее было быть лютеранином, чем православным — о каком, нахрен, миссионерстве может в таком случае идти вообще речь?

Так что вместе с церковными судами из Уложения был удален весь этот раздел, вместо него добавлено несколько статей насчет надругательства над памятниками и выказывания публичного неуважения к святыням. Фактически хулиганка, только с более жёсткой санкцией и при этом без разделения на религии. Наказывалось равно надругательство и над православными, и, например, мусульманскими святынями.

Кроме того, декларировалось состязательность процесса, открытость и равноправие участников. Последнее, правда, учитывая сословность имперского общества, на практике действовало сильно не всегда. Но тут уж ничего не поделаешь: мгновенно всех людей в империи не поменяешь, и в голову каждому не залезешь.

Ну и как вишенка на торте, вводился суд присяжных, правда пока только в первой инстанции. Опять же, воздух свободы он коварен, поэтому подавать его людям виделось рациональным исключительно в малых дозах. Чтобы отравления не было. А так вроде и суд присяжных действует, но при необходимости — буде такая возникнет — в апелляции всегда можно дело переиграть. Допускать ситуаций, когда присяжные оправдывают террористов из сочувствия их идеям, как это случалось во времена Александра II моей истории, я в любом случае не собирался.

Кроме вышеперечисленных изменений, было реформировано огромное количество отдельных, несвязанных между собой положений. Например, должность генерал-прокурора была отделена от должности министра юстиции. Полномочия прокуратуры я предполагал в дальнейшем расширять с идеей создания еще одной «спецслужбы», осуществляющей надзор в том числе и за СИБ. Может, тут у меня играла паранойя, но лишняя опора моей власти, вынесенная немного в сторону от остальных, мне виделась совсем не лишней.

Глава 7

— Идет бычок, качается,

Вздыхает на ходу:

— Ой, доска кончается,

Сейчас я упаду!

После того как железную дорогу дотянули в уходящем году до Екатеринослава, путь из Питера в Крым теперь занимал всего четыре дня. Полтора дня на поезде — благо императорский литерный пролетал по всему маршруту без всяких задержек, — потом короткий переезд до Александрова и оттуда по Днепру и Черному морю в Ливадию. Кататься туда-сюда стало совсем просто и ненапряжно, а в следующем году железка должна была дотянуться и до Александрова, вовсе исключая достаточно неприятный стокилометровый «каретный» участок пути и делая подобные путешествия совсем уж обыденными. Не на самолете махнуть за два часа, конечно, но гораздо лучше, чем две недели по колдобинам трястись, даже сравнивать глупо.

— Еще! — Маленький Николай Николаевич знал еще не так много слов, но как попросить папу продолжать рассказывать стишки, понимал уже отлично.

Я усмехнулся, бросил взгляд на сидящую чуть поодаль с книгой дочку и продекламировал еще одно четверостишие.

— Наша Маша громко плачет,

Уронила в речку мячик.

— Тише, Машенька, не плачь,

Не утонет в речке мяч.

С Таней, как в оригинале, звучало, пожалуй, постройнее, но как было не воспользоваться моментом и не подначить старательно делающую вид, что вот это всё сюсюканье ей не интересно, девушку.

— Ну! А почему сразу Маша-то? — мгновенно среагировала дочка. — Я никаких мячей в реку не роняла. Всё это поклёп беспочвенный!

— Я разве говорил, что Маша из стиха — это ты? — Сдерживая рвущуюся наружу улыбку, ответил я. — Просто какая-то Маша. Собирательный образ всех Маш, если хочешь.

Дочь подозрительно прищурилась, но продолжать тему не стала — поняла, что я просто над ней подшучиваю.

— Зайку бросила хозяйка,

Под дождем остался зайка.

Со скамейки слезть не смог,

Весь до ниточки промок.

Всё-таки стихи Барто — гениальны. Заходят детям вне времени и пространства. Писались в середине двадцатого века, отлично заходили уже моим детям в начале двадцать первого, и тут в середине девятнадцатого тоже звучат вполне уместно. А может, и не Барто, кстати. У меня в детстве были три книги детских стихов — Барто, Маршак и Чуковский — и что из них чьё, я порой сам вспомнить не могу. Что, с другой стороны, опять же совсем не делает их хуже.

— Еще, — напомнил о себе младший. Он сидел в манеже среди кучи разных игрушек, но, конечно, общение со взрослым было ему интереснее.

— Уронили мишку на пол,

Оторвали мишке лапу.

Всё равно его не брошу,

Потому что он хороший.

Маленькому Ник Нику последний стишок про мишку явно понравился меньше. У него как раз мягкий, одетый в костюм-тройку медвежонок примерно одного с ребёнком размера был любимой игрушкой, и вариант с оторванной лапой маленькому великому князю явно не пришёлся по душе.

— Другой!

— Добрый доктор Айболит,

Он под деревом сидит.

Приходи к нему лечиться

И сорока, и волчица,

И жучок, и паучок,

И медведица.

Всех излечит, исцелит

Добрый доктор Айболит.

К сожалению, большинство детских стихов всё же с годами из головы выветрились. Айболита я помнил только первый куплет, то же самое было с Мойдодыром. Впрочем, история странного антропоморфного умывальника в эти времена скорее сошла бы за ужастик, к подобному авангардизму тут пока были не готовы. Ну а некоторые вещи типа «Кто позвонил — слон», «Человека рассеянного с улицы Бассейной» или «Обедающего у друзей воробья» и вовсе были местным не слишком понятны. Целую кучу анахронизмов так просто не объяснишь и не поменяешь походя…

Ноябрь и начало декабря 1834 года мы уже традиционно проводили в Крыму. Тут в Ялте для императорской семьи построили небольшой дворец — фактически большую дачу, — где мы пережидали самые противные столичные погоды. Когда в Питере уже была глубокая осень со всеми её «прелестями», тут в Крыму погода стояла почти сентябрьская. Купаться в море, конечно, уже поздно, но с удовольствием гулять по бережку — вполне.

— Папа, папа, там настроили твою машину, пойдем смотреть!

В комнату забежала младшая дочь и призывно замахала рукой. Не дожидаясь реакции, развернулась и убежала обратно.

— Ну пойдем, — я подхватил младшего, усадил себе на плечи — Коля от такого обращения громко засмеялся и принялся подгонять меня пятками, как если бы ехал на лошади, — и не торопясь двинул в большую гостиную, где как раз готовили к работе аппарат по изготовлению… сладкой ваты!

Простейшая фигня, если задуматься. Нужно нагреть сахар до расплавления, а потом раскрутить так, чтобы он под действием центробежной силы проходил через множество мелких отверстий, вытягиваясь в нитки. Такое себе волочильное производство, только не из металла, а из сахара.

Понятное дело, в 19 веке — а вернее в отсутствие доступного электричества и электрооборудования — имелись тут определенные сложности. Нагревать сахар приходилось не электрическим тэном, а обычной керосинкой, раскручивать барабан не с помощью двигателя, а на ножной мускульной тяге. В прямом смысле — к машине прилагался специальный работник, который крутил педали, и потом это усилие через ременную передачу передавалось на крутящийся вал. Сомнительная конструкция, с какой стороны ни посмотри, но чего не сделаешь, чтобы порадовать детей.

— Ваше императорское величество, — за плечом как всегда неуловимо материализовался дежурный флигель-адъютант. — К вам доктор Гааз. Вы просили сообщить о его приезде без промедления.

— Да, приглашайте его прямо сюда, — кивнул я офицеру, не без умиления наблюдая за тем, как дети толпятся вокруг аппарата по производству сладкой ваты. Казалось, им было не так интересно само лакомство, как процесс его производства. Что, впрочем, понятно. Никаким особым вкусом обычный, фактически, сахар не обладал, но вот сама магия действа, когда кондитер, водя палочкой в воздухе, собирает вылетающие из раскрученного барабана невесомые полупрозрачные нити, и потом всё это превращается в такое себе пышное облачко — это да, это интересно.

— Здрафствуйте, Ваше императорское величество, для меня большая честь с вами познакомиться, — в гостиную с положенным в таком случае по протоколу полупоклоном вошел невысокий и такой немного круглый мужчина лет пятидесяти. Заметный акцент выдавал в нём иностранца, впрочем, тридцать лет жизни в России уже делали его фактически своим. — Я нэ вовремя?

Последний вопрос, очевидно, был связан с галдящими детьми, которые всезаполняющей толпой носились по комнате, и от которых в ней было физически мало места.

— Нет, что вы, Федор Петрович, — я покачал головой, — думаю, мы оставим сорванцов наслаждаться диковинкой, а сами отойдем в соседнюю комнату, где можно будет переговорить спокойно. Я ловко увернулся от пробегающего рядом маленького Коли, за которым гнался того же примерно возраста маленький Михаил Александрович — брат с семьей регулярно гостил в нашем ялтинском дворце во время наших наездов в Крым — и спешно покинул гостиную. Пока не затоптали к такой-то матери. — Ну что же, рассказывайте, как проходят ваши изыскания?

Такую фамилию, как Гааз, я в прошлой жизни не слышал. Ну или не запомнил, мало ли немцев было на русской службе, тем более сколько лет уже прошло. Однако среди местных он считался если не знаменитостью, то как минимум человеком, имеющим определенный авторитет в медицинской среде.

— Очень перспективные места, ваше императорское величество, — доктор был явно воодушевлен поднятым им самим вопросом. — Я подготовил доклад на семьдесят страниц с рекомендацией по устроению курортов и лечебниц. Климат Южного Берега просто чудесен. Целебен, я не побоюсь этого слова!

Около полутора лет назад мне на стол легла служебная записка от нынешнего собеседника с просьбой поспособствовать развитию, как сказали бы в будущем, туристической и рекреационной отрасли на юге России. Я навел справки, и оказалось, что Гааз изучал кавказские минеральные воды еще до войны двенадцатого года и с тех пор стал большим поклонником тех мест. Можно даже сказать — фанатом.

— Давайте вкратце, — я сделал приглашающий жест рукой, предлагая присаживаться за стол и переходить к сути вопроса.

— Для превращения Крыма в настоящий рай нужна работа по озеленению — это главная проблема этого места. Я переговорил с местными — проблема в бесконечной и бессистемной вырубке леса. Голые скалы не держат грунт, это тянет за собой огромное количество проблем! С этим нужно что-то делать в первую очередь и как можно быстрее, ваше императорское величество. — От волнения, казалось, акцент немца начал проявляться еще сильнее.

— Да, я знаю, Федор Петрович, — я кивнул. — Этим вопросом мы уже сейчас занимаемся. Предполагается создать комитет во главе с моим братом, ему сии места тоже очень нравятся. Возможно, вы желаете поучаствовать в его работе?

Собственно, работа по озеленению Южного Берега и всего Крымского полуострова уже потихоньку велась, начавшись еще несколько лет назад, когда сюда переселился Александр. Тогда, помнится, меня изрядно удивили местные пейзажи, которые сильно отличались от воспоминаний из будущего. Оказалось, что в эти времена Крымские горы были куда более лысыми, нежели во времена, которые я помнил из первой жизни. Голые скалы были в массе своей покрыты кустарником и небольшими местными можжевеловыми деревьями, ни о какой густой растительности даже речи не шло. Не было пальм и прочих «привычных» крымских южных растений.

Началось всё с озеленения территории вокруг Ливадийского дворца Александра, благо территория там была не слишком обширная. Постепенно деревья начали высаживать в районе Ялты и Севастополя — самых посещаемых высокими вельможами городов полуострова. Впрочем, в том, что нужна полноценная программа по озеленению всей губернии, сомнений особо не было, как и в том, что необходим запрет на дальнейшую вырубку деревьев местными татарами, для которых это был основной вид топлива.

Проблема тут, однако, была в том, что до прихода в эти края железной дороги обеспечить местных жителей углем, как альтернативным видом топлива, было достаточно сложно. Ну а полностью лишать их возможности обогревать дома и готовить пищу — тоже было как минимум странно. В общем, как обычно, всякие экологические поползновения тут же наткнулись на суровую правду жизни, чтобы их как-то вместе поженить и был придуман сей комитет. Ну и ещё чтобы Александра занять какой-то общественно полезной деятельностью, не всё же ему виноград выращивать да с семьёй прохлаждаться.

— С удовольствием приму участие в работе! — Немец явно обрадовался сговорчивости императора. — Приложу все усилия!

— Чем еще порадуете?

— Создание лечебниц для облегчения жизни чахоточным больным. Тут прекрасный воздух, особенно повыше в горах, — немец движением руки как бы показал, куда именно нужно подниматься, чтобы воздух Крыма стал еще более полезным.

— Согласен, прекрасное дело, — я кивнул. — Подавайте проект с росписью необходимых расходов, подбирайте место, формируйте штатное расписание — я лично поддержу, даже выделю финансирование из собственных средств.

Гааз от моих слов и вовсе расцвел, он, вероятно, думал, что меня нужно будет уговаривать, а я тут такой покладистый и на всё согласный. Ну а что — если есть, кто дело будет тянуть на своем горбу, почему бы и не найти пару рублей, не так уж много на это нужно денег, а польза значительная будет.

Тут нужно заметить, что процесс освоения Черноморского побережья в туристическом плане хоть и стартовал уже сам по себе, без влияния сверху, шёл, прямо скажем, ни шатко ни валко. К сожалению, даже успехи империи — политические, экономические, военные, социальные, хрен-еще-пойми-какие — совершенно не отвернули наших, имеющих средства подданных от идеи отдыха за границей. И не только отдыха, но и банального, привычного для России во все времена оттока капитала на низовом уровне. То есть люди чаще всего предпочитали работать и зарабатывать тут, а тратить заработанное где-то там. Понятное дело, проблема еще не стала настолько серьезной, как в 21 веке, — хотя бы потому что движение денег тут было гораздо более сложным, нежели в будущем — но тенденции всё равно настораживали. Короче говоря — века идут, а ничего в сознании русских людей не меняется.

А с другой стороны, что Россия могла предложить взамен? Ну то есть возмущаться, что состоятельные люди едут на воды в Баден-Баден легко, но можем ли мы предложить адекватную замену? Воды у нас на том же Кавказе есть, но вот нормальной оздоровительной и рекреационной инфраструктуры вокруг них — нет. И чего тогда возмущаться, в таком разе?

Ну и отдельно хочется заметить, что вслед за императором — двумя, бывшим и нынешним — на русский юг все же потянулся тонкой струйкой богатый народ. Сначала всякие придворные, для которых было важно находиться «у монаршего тела» без перерыва, потом деятели культуры, их обслуживающие, купечество опять же… Всё же монархия в этом плане прекрасный инструмент, позволяющий показывать подданным «как надо». Император с семьей в Италию не ездит на отдых, а ездит в Крым, соответственно и вельможи, к нему приближенные, вроде как морального права особо за границу на отдых ездить не имеют. Работало оно, конечно, сильно не на сто процентов, но и отрицать подобное влияние было как минимум глупо.

Впрочем, наверное, переоценивать тут свое влияние тоже не стоит. Вроде бы и в иной истории часть дворянства вполне ездила на Кавказ, Лермонтов что-то об этом писал. Кажется, у него в «Герое нашего времени» часть событий именно в этих локациях проходили — какие там времена описывались, дай Бог памяти, конец 1830-х или начало 1840-х, если ничего не путаю, — так что фактически я только канализировал уже имеющиеся процессы, не выдумывая ничего нового.

Имелся еще и логистический аспект. Добраться из Санкт-Петербурга до Кавказских вод было дольше и сложнее, чем до того же Баден-Бадена или даже до Италии. До Италии даже проще — сел на корабль в порту и плыви себе. Дней 20 займёт у тебя путешествие. А на Кавказ по грунтовым дорогам в экипаже трястись — во-первых, максимально сомнительное удовольствие, а во-вторых, ни разу не быстрее.

Тут, конечно, на руку нам играла постройка железной дороги. Глядишь, лет через пять из Питера до Крыма можно будет просто за 2–3 суток добираться, — и не только императору с семьей, а вообще любому желающему — посмотрим тогда, кто еще кого одолеет, глядишь, Ялта будет ничем принципиально не хуже какой-нибудь Ниццы, особенно если сюда денег вложить и поработать над городом основательно.

— Попробуйте еще местные грязи поизучать, — еще немного покопавшись в памяти, добавил я ко всему вышесказанному врачом. Про этот вид лечебного отдыха я помнил смутно, сам ни разу на себе его не испытывал, но где-то в чертогах разума информация о наличии грязелечебниц в Крыму отыскалась. Кажется, в районе Евпатории… Или Феодосии… И еще в районе города с несколько неблагозвучным для русского уха названием «Саки». Но это не точно. — Я отпишу министру общественного здоровья по поводу ваших начинаний, прикажу оказать содействие, однако вот насчет финансирования ничего обещать не могу.

Я развел руками. Бюджет вроде и рос год от года, а денег на все начинания всё равно постоянно не хватало. Ну а в медицине, и тем более учитывая бурный рост этой сферы, всегда было куда лишний рубль потратить. Одна только программа массовой подготовки сельских фельдшеров влетала в такую копеечку, закачаешься.

— Да, я понимаю, ваше императорское величество, — Гааз уловил, что аудиенция на этом подошла к концу, вскочил на ноги и вновь принялся кланяться. — Я имею возможность привлекать для своих задумок частные деньги, большого финансирования из казны не потребуется. Главное — чтобы не мешали.

В последних словах врача послышалась неподдельная скорбь энтузиаста своего дела, который вынужден годами биться лбом о каменную стену.

— А если кто-то будет мешать, не стесняйтесь отписывать мне в канцелярию. Разберемся, — я улыбнулся самой добродушной из своих улыбок, от которой врача явственно передёрнуло. Ничего хорошего она бюрократам-волокитчикам не предвещала.

Уже в начале 1840-х в составе профильного министерства был создан департамент, занимающийся курортами и санаториями, который именно Гааз и возглавил. Тогда многие рванули на юга, и этот процесс остро нуждался в полноценном государственном регулировании. Впрочем, это уже немного другая история.

Забавно, что история со сладкой ватой имела продолжение. Сам-то я её «в народ» пускать совершенно не собирался — были дела и поважнее. Да и не любил я это лакомство никогда — во-первых, что там любить, сахар он и есть сахар. Белая смерть. Или то соль? В общем, не так важно. А во-вторых, объелся я её как-то в детстве до тошноты, и потом отвернуло на всю оставшуюся жизнь. Вернее, на две жизни.

Так вот, слухи о машине, производящей необычайное «императорское» лакомство, как-то добрались до управляющих партнеров из «Русского шоколада». Меня — со всем, правда, вежеством и соответствующими церемониями — пригласили на заседание совета учредителей, где натуральным образом выкатили претензию, что, мол, я сижу на потенциальном золотом источнике и даже не пытаюсь его разрабатывать.

Короче говоря, закончилась история тем, что сахарная вата стала еще одним уникальным специалитетом «Русского шоколада» к этому моменту, представлявшего собой уже натуральную корпорацию. Маленькую, но очень транснациональную.

Сахарная вата пришлась сладким дельцам ко двору, аппарат — сначала на мускульной тяге, а потом и на электрической со временем — появился в каждой принадлежащей компании кондитерской, принося не такую уж маленькую копеечку. Ну а что — при минимальных расходах ложку сахара можно продавать таким образом по цене килограмма — вполне неплохо.

Глава 8

Конец 1834 года стал знаковым в плане развития российских железных дорог. С интервалом в несколько недель были введены в строй сразу три важнейших ж/д ветки, позволивших существенно расширить наши возможности как в плане торговли, экспорта, импорта товаров, так и в плане общего развития промышленности. Плюс, конечно же, нельзя забывать военный аспект: возможность свободного маневрирования войсками дорого стоит сама по себе, и с вводом в строй каждого нового километра железки призрак Крымской войны, бесконечно стоявший у меня за плечом, отступал все дальше и дальше. От этого мне даже физически дышалось легче!

Первой в начале октября удалось закончить ветку от Вильны до Варшавы, соединив, таким образом, непрерывной дорогой две столицы — Санкт-Петербург и Берлин. Почти две тысячи километров двухпутной железной дороги, десятки мостов, в том числе больших через Одер, Вислу, Неман и Западную Двину, вокзалы, депо, разъезды, водонапорные башни, склады, семафоры, стрелки… Огромное хозяйство. И все ради того, чтобы из одной столицы в другую можно было проехать всего за двое суток. Невообразимая по местным меркам скорость, мир становился меньше буквально на глазах. Раньше такое путешествие заняло бы добрых три недели, если по суше, и четыре-пять дней по морю.

За прошедшие после заключения договора о таможенном союзе с Прусским королевством семь лет торговый оборот между двумя странами вырос на 40%, и я рассчитывал, что с началом прямого железнодорожного сообщения этот показатель рванет вверх еще стремительнее. Тем более что пруссаки, в том числе и за счет нашего, огромного по европейским меркам рынка сбыта, смогли за эти годы вылезти из долговой ямы и тоже начали активно развивать свою железнодорожную сеть.

Пруссаки активно строили дорогу Берлин–Штетин–Данциг–Кенигсберг, тянули рельсы в сторону Ростока и вели переговоры насчет соединения собственной столицы с главным городом Саксонии. Хотя с последним все было не так просто: Дрезден в политическом плане был крайне зависим от Вены, а там строительство железных дорог не слишком одобряли, поэтому проект пока немного завис в воздухе.

Второй достроенной веткой — под самый занавес октября — стала Харьков–Екатеринослав. С пуском в городе на Днепре собственного производства рельсов развитие железнодорожной сети на юге России получило неслабый толчок вперед, и это позволило ускорить строительство дороги на целых полтора года по сравнению с первоначальным планом. Есть что праздновать.

В этом же городе еще годом ранее было начато строительство моста через Днепр, который должен был превзойти размерами все предыдущие подобные сооружения, причем значительно. Железобетон пока для постройки таких ответственных сооружений не использовали — все же опыта работы с этим материалом за прошедшие десять лет не так уж много набралось, — зато вовсю использовались сборные стальные фермы полностью собственного производства. Ни одного болта и ни одной заклепки для строительства этого моста из-за границы ввозить не понадобилось, все нашлось на месте.

По плану мост должны были закончить к 1838 году, что позволило бы соединить правый и левый берег реки в непрерывную сеть. Пока же грузы строящейся ветки Одесса–Екатеринослав несколько лет нужно будет переправлять через Днепр на пароме, что, понятное дело, являлось крайне неудобным бутылочным горлышком. Этот мост я рассматривал как генеральную репетицию перед сооружением перехода через Волгу. Рано или поздно соединять два развивающихся параллельно железнодорожных острова все равно придется, поскольку речной транспорт, несмотря на всю свою дешевизну, полностью заменить железку, как ни крути, способен не был. Пока было не совсем понятно, где именно будет первый мост через главную европейскую реку — тот, что уже существовал возле Твери, не в счет, там Волга была достаточно узкой, — однако главных претендентов имелось как минимум три: возле Нижнего Новгорода, возле Казани или возле Ярославля.

Проект трассы через Ярославль, Вятку с выходом железки к Перми и соединением, таким образом, двух изолированных ж/д систем при всей своей неочевидности имел несколько неоспоримых плюсов. Во-первых, мосты. Мост через Волгу возле Ярославля можно было уложить в разумные полтора-два километра длины. Аналогичное сооружение близ Нижнего, учитывая тамошние низменности, обещало встать пять-семь километров. Ну и теоретический Казанский мост тоже вряд ли получился бы короче. А ведь еще нужно было держать в уме потенциальный мост через Каму, который тоже лучше строить там, где река поуже. Ну и во-вторых, ветка через Вятку позволяла подключить к железнодорожной сети обширные и богатые населением территории трех губерний. Железная дорога же, проложенная вдоль реки, только дублировала бы речные перевозки, мало способствуя увеличению грузо- и пассажиропотока. Впрочем, пока решение принято не было.

Кроме ветки на Одессу уже была начата подготовка строительства продолжения дороги в сторону Крыма. Первым участком должен был тут стать Екатеринослав–Александров, что ко всему прочему позволило бы обойти пока еще вполне себе существующие днепровские пороги, изрядно мешавшие судоходству по этой реке. Плюс была начата трассировка ветки Харьков–Таганрог, которая должна была нанизать на себя донецкие угольные районы, выйти к главному порту Азовского моря, а потом, сделав небольшой крюк в сторону Ростова-на-Дону, уйти на Кавказ. Впрочем, это был очевидно вопрос не самого ближайшего будущего.

(На карте отображен конец 1835 года. Жирные линии — двухпутная дорога, тонкие — однопутная, красная — в постройке.)

Ну а третьей веткой, движение по которой началось уже совсем под занавес года, стала Екатеринбург–Тюмень. Однопутная пока дорога длиной в триста километров должна была резко улучшить ситуацию с масштабным заселением тех мест и заметно ускорить освоение Сибири.

Тут нужно сделать отступление и немного поговорить об активно работающей переселенческой программе, по которой крестьян из центральной России, тем, кому по эту сторону Урала не хватало земли, переселяли на восток, где этой самой земли имелось более чем достаточно. Несмотря на то что каждый год на восток отправлялось порядка двухсот тысяч человек, спустя уже шесть лет после старта крестьянской реформы стало очевидно, что идея с переселением себя не оправдывает.

Изначально я хотел отправить за Урал миллионов десять-двенадцать человек и этим резко снизить демографическое давление в центральных губерниях. Вот только на практике оказалось, что люди плодились тупо быстрее, чем мы успевали их выводить на восток. Ежегодно, даже без учета иностранных переселенцев, население страны увеличивалось примерно на полтора миллиона человек, и сто-двести тысяч уехавших осваивать новые земли переселенцев решить проблему не могли никак.

При этом по действующему закону о минимальном неделимом участке земли этот самый земельный участок в наследство мог получить чаще всего только старший сын. Бывали, конечно, и крестьяне, у которых в собственности имелось несколько минимальных участков, чтобы можно было раздать всем детям, но все же это скорее редкость. В итоге оставшиеся без имущества и средств к существованию, вошедшие в возраст юноши вставали перед натуральной дилеммой — что делать дальше. Часть уходила в батраки, часть шла добровольцами в армию — со временем процент добровольцев вырос аж до неимоверной трети, — часть шла работать в города, и только небольшая часть решала попытать счастья на востоке.

Из-за большого количества непристроенных к работе людей — города, особенно мелкие уездные и всякие заштатные, на короткой дистанции просто не успевали переваривать вал прущих туда новых горожан — в начале тридцатых резко ухудшилась криминогенная обстановка в стране. Причем сделать с этим что-то радикальное просто не представлялось возможным. Это, можно сказать, был естественный процесс акклиматизации крестьян в городских условиях с отрывом от корней и адаптацией к новой жизни. Нет, конечно, было увеличено финансирование полиции, расширены штаты, велась просветительская работа, но очевидно, что этой болезнью просто нужно было переболеть. Как ветрянкой.

Так вот для того, чтобы хоть как-то ускорить процесс переселения лишней крестьянской массы на восток и нужна была ветка Екатеринбург–Тюмень. Она позволила «обрезать» логистическое плечо речных перевозок по рекам Обского бассейна на добрые семь сотен верст, что, учитывая достаточно ограниченный период летней навигации, было совсем не лишним. Теперь речным паровым баржам не было нужды преодолевать жутко извилистый участок Туры от Верхотурья до Тюмени, и это давало выигрыш в девять-десять дней пути. Плюс можно было использовать суда с большей осадкой, которые по верхней Туре просто не могли подойти по конструктивным особенностям. Совсем немало.

От Тюмени теперь пароходы спускались вниз мимо Тобольска до села Самрово — будущий Ханты-Мансийск, — а оттуда по Оби и Томи поднимались обратно вверх до самого Томска. От Томска на восток шел сухопутный участок пути длиной в шесть сотен километров до Красноярска. Здесь уже началась трассировка будущей изолированной ветки, предназначенной для соединения Обского и Енисейского речных бассейнов.

Для меня стало большим разочарованием информация о том, что река Ангара, по которой пароходы согласно моей задумке должны были плыть от Красноярска до самого Верхнеудинска — через Енисей, Байкал и Селенгу, — оказалась судоходна только отдельными изолированными участками. Пороги, мать их за ногу! А значит, вся достаточно стройная система комбинированного железнодорожного и речного пути к Тихому океану мгновенно отправлялась в утиль. Возможно, придется придумывать какую-нибудь ветку от Богучанских порогов до Лены, чтобы, поднявшись по ней на полторы тысячи километров, преодолеть последний сухопутный участок от верховий Алдана до океана. А возможно, в итоге будет проще построить обычный Транссиб, потому что все паллиативы встанут тупо дороже.

В любом случае ветка от Томска до Красноярска лишней не будет и послужит хорошей основой для развития всей Восточной Сибири и бассейна Енисея, так что тут я совсем не переживал. Лишь бы деньги на все это нашлись.

Еще одной веткой, строительство которой пока находилось только в разработке, было южное ответвление от Екатеринбурга в сторону Челябинска и дальше на юг вдоль Уральских гор. Выход железной дороги с промышленного Урала к потенциально мощным хлеборобным степным областям обещал значительный кумулятивный эффект, а ветка от Самары на Оренбург и дальше на юг в киргизские степи способствовала бы закреплению там империи, пока еще чувствующей себя в тех краях достаточно неуверенно. Впрочем, это были планы, что называется, не на ближайшую пятилетку. Может, году к пятидесятому получится замкнуть кольцо вокруг Уральских гор, а может, даже позже.

Что же меня интересовало в более краткосрочной перспективе, так это железо Магнитогорска. Собственно, как такового города Магнитогорска еще не существовало, на его месте была казачья станица Магнитная, и, как можно догадаться из ее названия, о крупных залежах железа местные в общем-то были осведомлены. Вот только удаленность места от всякой цивилизации, как это обычно и бывает, делала строительство тут металлургического предприятия абсолютно бесперспективным. Появление же в этих краях железки могло все резко изменить.

Если говорить глобально, то металлургия была одной из наиболее активно развивающихся отраслей промышленности империи. За прошедшие семь лет валовый объем выплавки чугуна в империи вырос с 18,5 миллионов пудов в год до достаточно солидных уже 28 миллионов пудов. Главным, как сказали бы в будущем, «драйвером роста» было, понятное дело, железнодорожное строительство, высасывающее весь доступный металл подобно пылесосу, ну а непосредственно мощностями, благодаря которым получилось так резко нарастить производство, стал завод в Екатеринославе. Молодое предприятие за пять лет смогло с нуля нарастить выплавку чугуна аж до 5 миллионов пудов, что иначе как натуральным чудом — на фоне общего объема выплавки чугуна в империи — не назовешь.

(Черным — статистика из реала, красным — статистика из описываемого варианта истории.)

Понятное дело, что были у этого чуда и вполне себе здравые экономические обоснования: обилие дешевой рабочей силы, а также богатые «верховые», еще не успевшие истощиться залежи железной руды и угля. Очевидно, дальше наращивать производство будет уже сложнее, хотя бы потому, что жилы начнут уходить вниз, и банально вырастет стоимость добычи ресурсов. С другой стороны, к тому времени уже подоспеет железка, и можно будет компенсировать эти затраты более дешевой логистикой.

Еще одной перспективной нишей, потенциально способной переварить миллионы пудов металлургической промышленности, было кровельное железо. Пока его в империи производили только в гомеопатических дозах, а большую часть завозили из Англии. Не то чтобы мне данная ситуация нравилась, но свободных мощностей для создания новых производств с нуля просто не физически не имелось. В этом деле я как раз и рассчитывал на железо Магнитогорска, впрочем, до него еще нужно было дожить, не было у меня сомнений насчет того, что быстро «поднять» совершенно новый промышленный район просто не удастся.

Единственное, что меня в нашем промышленном росте раздражало, это то, что англичане все равно успевали расти быстрее нас. За тот же период, что мы «выросли» на 9 миллионов пудов, островитяне «выросли» на 12 и довели суммарный объем выплавки чугуна на острове до невероятных 42 миллионов пудов в год. Вот как за ними угнаться? С другой стороны, у них на подготовку своего рывка ушел весь 18 век целиком, пока Российская империя занималась войнами, дворцовыми переворотами и прочими очень интересными, но малоконструктивными вещами. Посмотрим на эту же статистику лет через 20, глядишь, для островитян она станет куда менее мажорной.

Если же вновь вернуться к железной дороге, то на европейской части страны у нас были в процессе постройки сразу несколько участков и отдельных веток как казённой, так и частной собственности. Активнее всего строилась частная дорога Москва–Смоленск–Минск–Вильна. Ее сооружение началось еще в 1832 году, а окончание строительства планировалось на конец 1836 года. Тут все было просто: густонаселенные — последствия вторжения Наполеона уже почти не ощущались — экономически развитые губернии, которые остро нуждались как в выходе на запад, так и в подключении к образовавшемуся уже Московскому промышленному узлу. Шансов на то, что дорога будет экономически неуспешной, практически не было.

Дальше была находящаяся в статусе отдельной железной дороги ветка Вильна–Ковно–Мемель. Эта дорога изрядно пострадала от финансового кризиса 1833–1834 года, и казне пришлось выкупать треть ее акций — надо признать, по весьма выгодной цене — для того, чтобы довести строительство до конца. Поскольку дорога шла вдоль границы, она имела важное военное значение, и просто так бросить ее недостроенной просто не представлялось возможным. Эта ветка была уже почти готова и должна была войти в строй к середине следующего 1835 года.

Хуже дела обстояли с дорогой Минск–Бобруйск–Гомель–Чернигов–Киев. Военное значение тут имел только участок до Бобруйска — здесь находилась крупнейшая и мощнейшая крепость, прикрывающая московское направление с запада, — а вот дальше дорога оказалась, по сути, никому не нужна. Конгломерат отечественных и французских банков, вложившийся в проект, явно переоценил свои силы, а падение стоимости акций в конце 1833 года и вовсе сделало его первейшим кандидатом на банкротство. Дело осложнялось еще тем, что у государства банально не оказалось средств, чтобы помочь компании, и к концу 1834 года дело прямым ходом шло к финансовому краху. По условиям концессионного соглашения, в этом случае дорога переходила в собственность империи, а на инвесторов налагались дополнительные штрафы. Ничего хорошего в таком развитии событий я не видел — на инвестиционной привлекательности оно могло сказаться отнюдь не положительным образом, — но и вешать гирю на ноги государства тоже желания не было.

Больше же всего от кризиса пострадала дорога Варшава–Люблин–Львов, которая прогорела на самом старте, не успев вынуть из земли даже первого кубометра. В результате концессия была отозвана, а дорогу пришлось начинать строить за государственный кошт. Причина тут была та же: близость австрийской границы и необходимость в случае войны иметь возможность перебрасывать войска по приграничной рокаде. Так или иначе, реальное строительство тут началось только в начале 1834 года, и окончание работ было запланировано на конец 1836-го или даже начало 1837-го года. Если еще никакого форс-мажора не произойдет.

Ну и вовсю строилась дорога Одесса–Екатеринослав. Замотивированный по самое небалуйся Воронцов нашел инвесторов, вложил собственные средства, а главное, постоянно присматривал за ходом работ, из-за чего они продвигались вперед без всяких задержек и проволочек. Эта ветка длиной в пять сотен километров должна была войти в строй в том же 1836 году.

Последней веткой, которая более-менее активно строилась на момент конца 1834 года, стал участок Тула–Липецк–Воронеж. Воронеж был достаточно крупным городом и, что важнее, стоял в судоходных верховьях Дона. Это отлично укладывалось в концепцию соединения водных и сухопутных путей в единую систему, поэтому выбор направления — даже если не учитывать резкий прирост хлебного экспорта за счет присоединения к ж/д сети черноземных губерний — тут был оправдан сразу с нескольких сторон.

Всего же за 20 лет, если считать от начала сооружения Царскосельской железной дороги, было проложено примерно 7 тысяч километров путей, причем темп строительства рос неизменно буквально каждый год. Если на цифру в 200 километров одноколейного пути в год мы вышли только в 1827 году, то удвоение — не совсем удвоение, в 1834 должны были уложить где-то 360–380 км, до круглого числа собирались добить уже в следующем 1835-м году — произошло всего за следующие семь лет. Если темпы роста строительства сохранятся — чего достичь будет не так-то просто, хотя, учитывая прирост выплавки чугуна, я смотрел в будущее с оптимизмом, — году эдак к сорок пятому можно будет выйти на уровень 1000 километров в год. Впрочем, уже потихоньку наклевывалась необходимость перехода на более тяжелые рельсы, что неизбежно приведет к сокращению построенного километража. Особенно если считать возможную замену уже уложенных рельсов по износу.

Это же, кстати, подводит к еще одному — на сей раз последнему вопросу — который имеет смысл осветить в теме железных дорог. Узкоколейки.

Я сам к таким дорогам всегда относился максимально скептически, считая, что выгоды от унификации на долгой дистанции все равно превзойдут сиюминутный выигрыш от сужения колеи и уменьшения от этого затрат на строительство и эксплуатацию дорог. Да и банально опыт из будущего, где большую часть узкоколеек в итоге тупо перешили на стандартную колею — либо вовсе разобрали за ненадобностью, — подсказывал правильное решение.

Плюс третьим аргументом тут был вопрос сочетаемости узкой и широкой колеи в одном, так сказать, пространстве. Ну вот подали мне прошение о выдаче концессии для строительства узкоколейки от Москвы до Сергиева Посада. Шестьдесят километров всего, даже говорить не о чем, хоть потенциальный экономический эффект ожидался и немалым. Но что потом делать с этой узкоколейкой, когда мы таки решим начать строительство ветки до Ярославля? Выкупать в казну и перешивать? Так там радиусы не совпадут, насыпь заново сооружать придется. Или строить параллельно? Так разорится узкоколейка от такого соседства, не будет там достаточного пассажиро- и грузопотока сразу на две железные дороги. Дилемма.

Однако нашлись и аргументы «за». В частности, к ним относилась возможность сооружать фактически пригородные дороги с привлечением местных инвесторов, которые на участие в «большом» строительстве замахнуться просто не имели средств. Тут пример той же Царскосельской дороги показывал, что даже такие «аппендиксы» в несколько десятков километров влияют на деловую активность вокруг города просто поразительным образом. Отмахиваться от возможности ускорить рост городов — что опять же помогало, например, «впитывать» лишних людей, решая, таким образом, сразу несколько задач, — было бы как минимум недальновидно.

Ну а главным же аргументом стала возможность использовать на узкоколейках рельсы, так сказать, «второй свежести». Рельсы в отличие от осетрины — та, как известно, имеет только одну свежесть, первую, — теряют свои прочностные качества плавно, по мере вертикального и бокового износа головки. Нет, бывают случаи с трещинами, кавернами и другими дефектами, которые сразу делают рельс непригодным для использования, но сейчас речь не о них.

Так вот, у нас еще с самого начала строительства железных дорог остался запас неиспользованного и уже впоследствии поменянного пудового рельса. Плюс приближался потихоньку момент, когда нужно будет менять по износу укладываемые прямо сейчас полуторапудовые рельсы. Сотни и тысячи километров недешевого стального проката. Можно было отправить все это добро на переплавку, но… Но можно продать и на строительство узкоколеек, где нагрузки на металл будут не в пример ниже.

В общем, убедили меня спецы из Министерства путей сообщения в том, что дело это стоящее. Первая концессия на строительство дороги с узкой — 750 мм — колеей была подписана мною в самый последний день года — 31 декабря. Можно сказать, что очередной оборот вокруг Солнца завершили мы на мажорной ноте.