Николай I Освободитель // Книга 5

Пролог

Тяжелые снежинки падали с неба и, красиво подсвеченные газовыми фонарями, только-только начавшими появляться на улицах столицы, ложились на брусчатку. Где тут же таяли. Весна пришла в Берлин в этом году достаточно рано, и поздний снег быстро уступал напору растущей температуры, превращаясь в мокрую, чавкающую кашу под ногами. Радовало только отсутствие ветра — одно дело, когда снег просто падает сверху, и другое — когда его пачками забрасывает тебе в лицо. Сомнительное удовольствие.

— Простите… Господин Шопенгауэр? — Невысокий сорокалетний мужчина со слегка взлохмаченной прической и нахмуренными бровями обернулся на оклик и медленно кивнул.

— Доктор Шопенгауэр вообще-то. Да, это я, с кем имею честь? — На доцента берлинского университета смотрел молодой человек лет двадцати пяти — тридцати, одетый в дорогой даже на вид сюртук и с явно лишней массивной тростью в руках. Последняя, очевидно, была призвана добавить мужчине солидности, однако с этой ролью совершенно не справлялась. Слишком уж молодо тот выглядел.

— Меня зовут Карл. Карл Либкнехт. Впрочем, мое имя вряд ли может что-то вам сказать. Мне посоветовали обратиться к вам как к человеку, разбирающемуся в современной философии.

— Кхм-кхм, — от такого определения преподаватель даже немного закашлялся. Он — человек, разбирающийся в философии, какое точное и при этом уничижительное определение, — да, господин Либкнехт, если я в чем-то в этой жизни и разбираюсь, так это в философии, вас не обманули.

— Могу я попросить вас уделить мне некоторое количество времени. Час, возможно два, — и, увидев сомнение в глазах доцента, возвращающегося из университета домой после долгого рабочего дня, добавил, — я готов оплатить ужин и отдельно, скажем, два часа вашего времени. Подходит?

Философ нахмурился еще сильнее, окинул потенциального сотрапезника оценивающим взглядом, в котором читалось желание не прогадать по цене, и кивнул.

— Пойдемте, господин Либкнехт, я знаю тут рядом отличную ресторацию, где два солидных человека могут хорошо провести зимний вечер.

Далеко идти не пришлось. Шопенгауэр был человеком замкнутым, семьи не имел, однако любил вкусную еду, качественную одежду и красивых женщин. На все эти увлечения и уходила значительная часть не слишком большого жалования, получаемого философом в университете. Изданные же немцем работы пока большой славы не снискали и денег так же не приносили, поэтому жил философ на отдалении от центра города на правом берегу Шпрее и был вынужден каждый день тратить на дорогу к университету добрых сорок минут. И еще сорок обратно.

Ресторация оказалась вполне приличной, хоть и не относящейся к когорте самых фешенебельных. Двое мужчин сели за стол, дождались официанта и сделали заказ. Шопенгауэр при этом даже не пытался скрывать свое намерение поесть за чужой счет на полную катушку. Впрочем, его собеседника этот момент нисколько не волновал: деньги были казённые, выделенные для «вербовки» с изрядным запасом.

— Итак, — утолив первый голод отличным бифштексом под плотный, ставший недавно популярным в городе травяной берлинер, философ наконец был готов перейти непосредственно к делу, — молодой человек, поведайте мне, что именно заставило вас интересоваться философией?

— Извините, доктор, — покачал головой человек, представившийся Карлом Либкнехтом, — однако непосредственно философия меня мало интересует. Для того чтобы объяснить подоплеку моего к вам обращения, для начала вопрос: насколько внимательно вы следите за политической ситуацией в Европе?

— На уровне обывателя, — раздражённо дернул щекой Шопенгауэр, политика в общем-то не входила в круг его первостепенных интересов. — Не более того.

— Этого достаточно, — Либкнехт тоже сделал глоток пива и принялся излагать суть проблемы. — Я представляю группу людей, в том числе занимающихся промышленностью и торговлей, которые обеспокоены будущим Пруссии.

— Масоны что ли? — перебил собеседника Шопенгауэр.

— Нет, — тот отрицательно мотнул головой. — Можно даже сказать, наоборот. Мы видим, что наша страна зашла в определенный исторический тупик и ищем новые пути для развития.

— Какой тупик, поясните нормально!

— Я пытаюсь, — усмехнулся потенциальный наниматель и отхлебнул еще пива. — Смотрите, доктор. Последние почти сто лет Пруссия развивалась как альтернативная Вене и империи точка силы. Мы собирали земли, спасибо Фридриху, выгрызали свое место на политической карте Европы. И при этом называли себя немцами, а всех других немцев — братьями. До какого-то момента это работало, однако последние события, не случившаяся война с Австрией и союз с Россией, резко перевернули все наши представления о братстве немцев.

— Внутригерманские войны — это совсем не редкость. Собственно, последнюю тысячу лет мы только этим и занимались, что воевали друг с другом. Что изменилось? — Переход разговора в более философское русло явно начал увлекать Шопенгауэра, что не осталось незамеченным для его собеседника.

— Без сомнения, — кивнул Либкнехт, — однако вы не можете не признать, что последние двадцать лет сильно изменили Германию. Спасибо Наполеону, у нас начался процесс образования более-менее стабильных государств, имеющих под собой некую национальную основу. И вот как раз в разгар этого процесса Австрия и примкнувшие к ней «нейтральные» Бавария и Саксония решили, что Пруссия среди них просто лишняя.

— Неприятно, — согласился философ, — однако какое отношение ко всему этому имею я?

— Мы, — молодой человек голосом выделил это слово, — считаем, что раз с остальными немцами нам не по пути, то не нужно долбиться головой в закрытую дверь. Результата это не даст, а лоб расшибешь с большой долей вероятности. Нужно искать собственный путь. Путь Пруссии не как части германской общности, а как отдельной нации.

— Глубоко, — был вынужден признать Шопенгауэр, — никогда о таком не думал. Но продолжайте, молодой человек, это становится интересным.

— Смотрите, Пруссия возникла на территории прибалтийских славян. Здесь, в Берлине и вообще Бранденбурге, раньше также жили славянские племена. Пруссы — это потомки немцев и славян, мы отдельный народ, такой себе мост между западом и востоком. Да что там говорить, если даже так называемый немецкий язык отличается в Берлине и, скажем, в Мюнхене настолько, что иногда проще с баварцами разговаривать на французском. Понятнее получается. Почему мы должны считать баварцев, австрийцев или каких-нибудь вюртембержцев братьями, если мы постоянно с ними воюем? Что у нас вообще с ними общего?

— Ну конечно, если посмотреть на данный вопрос с такой стороны… — Шопенгауэр был явно сбит с толку напором собеседника.

— Именно так, — продолжил свою мысль Либкнехт. — если мы наконец избавимся от иллюзий насчет некого общегерманского братства и своей роли в нем, сбросим оковы, мешающие двигаться дальше, начнем проводить более прагматичную политику… Черт побери, мир не ограничивается Европой! Мы можем занять себе кусок Африки, оторвать колонии в Азии, в Америке. Они будут гораздо более полезны с любой точки зрения, нежели какая-нибудь Саксония. И главное — не понадобится ради этого воевать с Веной. Пусть австрийцы присоединяют к себе сербов, итальянцев и кого вообще хотят, посмотрим, сколь долго вообще продержится эта лоскутная империя. Мы же будем строить государство пруссов. Пруссия — для пруссов. Пруссы — не немцы!

— Хорошо, — Шопенгауэр от напора собеседника аж откинулся на спинку стула, сделал глоток пива, забросил в рот ложку горячей грибной закуски, после чего спросил. — Предположим, вы правы, во всяком случае определенная логика в ваших словах присутствует. Предположим. Все это, вами только что сказанное, оно совсем не бесспорно, но пусть. Что вы хотите от меня?

— Мы хотим, чтобы вы подвели под нашу политическую позицию философское, если хотите, теоретическое обоснование. Написали книгу об отдельном историческом пути пруссов. Противопоставили национальную идею уникальности пруссов идее единения и пангерманизма, из которого нас не так давно, по сути, исключили.

— Позвольте, но ведь это совсем не моя область исследований. Я больше привык рассматривать отдельного человека, его стремления, мотивации, способы соприкосновения с окружающим миром. Я же совсем не историк!

— Это не столь важно, — отмахнулся Карл Либкнехт. — И опять же вы можете привлекать к работе любых специалистов. Как я уже говорил, наше общество, скорее даже клуб по интересам, не имеет особых проблем со средствами. Мы способны оплатить и ваш труд, и труд любых наемных консультантов.

— Хм… — Философ, несмотря на свою основную специальность, был человеком местами достаточно приземленным, и слова об отсутствии проблем с финансированием заставили его сердце биться чуточку быстрее. — О каких суммах идет речь?

— Вот наше предложение, — молодой человек достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и подвинул его собеседнику. Обозначенная там сумма заставила Шопенгауэра мысленно присвистнуть. Это было его жалование в институте за примерно пять лет работы. — Это лично вам. Плюс мы готовы выделять отдельные суммы на наем сторонних консультантов и прочие накладные расходы.

— Кхм… — Шопенгауэр прочистил внезапно запершившее горло, — гонорар видится вполне достойным, но мне нужно все равно подумать. Как я уже говорил, тема исследования не совсем моя.

— Подумайте вот еще о чем, — кивнул Карл Либкнехт, приняв к сведению ответ философа, — вы можете стать основателем нового политического течения. Быть его идеологом и теоретиком. Это не только весьма денежная, но и крайне почетная роль. Особенно если данное направление будет принято в государстве как магистральное. Но это уже от нас зависит, от вас требуется только все обосновать, завернуть высказанную сегодня идею в красивую обертку.

— Я понимаю, о чем вы говорите, молодой человек, — немного раздраженно кивнул Шопенгауэр. — Понимаю все возможные плюсы и минусы. Как я уже говорил, мне нужно подумать.

— Хорошо, я не буду настаивать, — тут же сдал назад его собеседник. — Вот моя карточка. Здесь указан адрес, на который вы можете отправить свой ответ. Единственное, я попрошу не тянуть с этим делом. Буду ждать вашего решения до конца следующей недели.

На этом в общем-то разговор и увял. Либкнехт расплатился за ужин, попрощался с будущим светилом прусской философии и, нацепив на голову шляпу, отправился пешком в сторону центра Берлина, где он снимал меблированные комнаты.

Прокрутив мысленно состоявшийся только что разговор, агент СИБ двадцатичетырехлетний Андрей Малиновский пришел к выводу, что все сделал правильно, и философ клюнул на достаточно жирную наживку. Таких денег ему явно сейчас не могли предложить ни в Берлине, ни в любом другом университете, и Шопенгауэр, очевидно, должен был схватиться за предоставленную возможность руками и ногами.

Мысль скользнула глубже. Мог ли четырнадцатилетний остолоп, решивший поиграться в политику десять лет назад, представить, куда заведет его эта кривая дорожка. Работа на безопасников после выпуска из Александровского лицея совсем не закончилась, наоборот. Его привлекали к активной деятельности по выявлению нелояльных властям элементов, а также — и это в первую очередь — тех, кто тем или иным способом получал деньги из-за границы. Если своих чистосердечных дурачков — именно так их именовали в СИБ — империя еще готова была терпеть и местами даже прощать, то с позарившимися на заграничные деньги была просто беспощадна.

Потом была «официальная» работа в Министерстве Внутренних дел и негласное посещение занятий для агентов службы безопасности. Там молодых безопасников учили слежке, конспирации, вербовке и прочим интересным и полезным для дела вещам.

Думал ли Малиновский о том, что может в какой-то момент «спрыгнуть»? Уйти от сотрудничества с тайной канцелярией и зажить спокойной жизнью? По началу постоянно. А потом как-то втянулся, начал получать от происходящего удовольствие и, кроме того, проникся определенной важностью выполняемой работы. Когда сталкиваешься с человеческой грязью каждый день, всякие иллюзии по поводу светлого романтического революционного будущего уходят сами собой. Бесследно и безвозвратно.

В Берлин же Андрей Малиновский, получив документы на имя Карла Либкнехта, переехал двумя годами ранее после разгрома тайного общества, пожелавшего организовать покушение на государя-регента. Чтобы вывести своего агента из-под удара, ему заранее организовали перевод на Кавказ, оттуда он по поддельным документам через территорию Османской империи выехал в Австрию, а уже оттуда под новой личиной — в столицу Пруссии.

Зачем была нужна вся эта суета с берлинским философом, Малиновский в целом умом понимал — идея сама по себе не сложная в общем-то — хоть и не до конца осознавал ее важность. В то, что немецкие государства, разъединенные последние сколько-то сот лет, смогут объединиться и превратиться в действительно мощного европейского гегемона, парень верил мало. Вся история этого народа прямо твердила обратное.

Впрочем, тут начальству виднее, куда пошлют, туда он и пойдет. Кроме контактов с философом, берлинский негоциант и филантроп Карл Либкнехт занимался подготовкой к выходу в свет нового учебника по немецкому языку. Вернее, не немецкому — прусскому. По заданию из Петербурга специально нанятые тут на месте филологи подготовили учебное пособие, которое максимально возможно тянуло прусский язык во все стороны, кроме общенемецкой. Любые заимствования из русского, французского, английского, неологизмы и изменения в грамматике, — все было направлено на то, чтобы обучившийся по этому учебнику студиоз в итоге просто не смог бы понять какого-нибудь жителя Мюнхена, Цюриха или Вены. Малиновский так же смотрел на эту деятельность с определенным скепсисом, но, несмотря на свое личное мнение, старательно выполнял полученные из центра указания.

О чем агент русской разведки не знал, так это о том, что данное направление было выбрано «магистральным» в деятельности русской разведки по всему Европейскому континенту. Очень аккуратно, дабы не всполошить власти, агенты влияния, финансируемые из Санкт-Петербурга, принялись продавливать идею местечкового национализма. Причем подобные процессы были запущены не только в Германии, но также и в Италии, Франции и Испании. В конце концов, если посмотреть более внимательно, то буквально каждую европейскую страну при желании можно было разложить на отдельные составляющие.

Проще всего было в Италии, где стандартное разделение на юг и север к этому моменту уже было отражено на политической карте. Тут оказалось достаточно вбросить в удобренную постоянными конфликтами землю семечки национализма, как его ростки сразу начали бурно пробиваться к свету.

Король Неаполя Франциск при этом уже пережил попытку революции в своей стране — при том, что правил всего-ничего — и чувствовал себя на троне достаточно неуверенно. Тем более, что, хотя идея объединения Италии еще не была столь популярна на Апеннинах, — сложно думать о таком, когда кусок своей земли принадлежит Франции, а кусок — Австрии — первые мысли о «рисорджименто» уже вполне гуляли в головах местных интеллектуалов.

В такой ситуации разрыв с общеитальянским прошлым и переориентирование на создание «Неаполитанской нации» мгновенно стало той соломинкой, за которую хватается утопающий. Тем более, что и южноитальянский язык — теперь официально названный Неаполитанским — действительно сильно отличался от того, на чем говорили жители севера, тут даже придумывать ничего не пришлось.

Если брать Францию, то в ее составе был прекрасный регион Бретань, жители которого и в двадцать первом веке себя французами не считали. В Испании были каталонцы и баски. Про Австрию и говорить смысла нет, там вообще каждой твари по паре.

Понятно, что работать в условиях активного противодействия правительств гораздо сложнее… Но не невозможно. Так, например, книги и периодику на бретонском языке, запрещенном к использованию во Франции, печатали в Лондоне, а потом перебрасывали на континент через Ла-Манш контрабандным путем. А материалы на каталанском производились уже во Франции. Поскольку каждый в Европе с удовольствием был готов подгадить соседям, никакого противодействия такой деятельности Россия практически не видела.

Понятно, что быстрых результатов тут ждать смысла не было. Это была достаточно тонкая политика, рассчитанная на десятилетия вперед, и пока империя только закладывала фундамент будущих свершений. Что, с другой стороны, совсем не отменяло важности этой работы. Скорее даже наоборот.

Глава 1

— Отче наш, сущий на небесах,

Да святится имя Твое,

Да придет Царствие Твое,

Да будет воля Твоя и на земле, и на небе.

Я стоял с закрытыми глазами в дворцовой церкви Михайловского замка и молился. Давненько я этого не делал так искренне, наверное, просто еще никогда. Даже в те далекие уже времена моего второго детства и юности, когда, поддерживая «легенду» о своей воцерковленности и набожности, я целые часы проводил в «молитвах», все это было лишь актерской игрой на публику, не более. Ну а с тех пор как необходимость в подобном прикрытии отпала, я и вовсе стал посещать церковные службы исключительно исходя из положенного по статусу минимума. В конце концов, православный царь совсем уж отдалиться от церкви не мог. Этого бы просто не поняли.

Однако именно этим вечером повод для хорошей искренней молитвы был более чем достойным. Пару часов назад я подписал императорский манифест о полной ликвидации крепостного права на территории империи. Войска столичного гарнизона были приведены в повышенную готовность, непосредственно дворцовая охрана удвоена, по городу дежурили жандармские команды. Мы были готовы ко всему.

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день,

И прости долги наши, как и мы прощаем должникам нашим,

И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.

Едва стало известно, что я принял окончательное решение довести крестьянскую реформу до логического конца — до этого многие думали, что в итоге все ограничится окраинными губерниями, а центр все же не затронет, — как я почувствовал на себе настоящее давление со стороны старой, теряющей больше всего, аристократии. Ко мне стали проситься на аудиенцию десятки людей, неожиданно приехала из Москвы мамА, которая последнее время чувствовала себя совсем плохо, однако нашла в себе силы попробовать наставить меня на путь истинный, начали даже приходить анонимные письма с угрозами. Откуда-то вылезли листовки, обличающие нового императора, мол, он уже всех с потрохами продал немцам и хочет погубить великую Россию, отвернувшись от традиций и правил, оставленных дедами-прадедами. Пришлось отбиваться от родственников — благо я не Николай за номером два, у меня этих родственников не так уж и много, — а потом начинать гасить своих оппонентов в прессе буквально из всех стволов. Если раньше пропаганда против крепостного права велась тонко, исподволь, то последние три месяца мои издания клеймили ретроградов-помещиков буквально на чем свет стоит.

— Ибо Твое есть Царство

И сила, и слава вовеки.

Аминь. — Я перекрестился и открыл глаза. Нужно было идти спать, хоть вероятность заснуть в такую ночь была и не слишком высока.

И да, помещичьих крестьян мы все-таки отпускали без земли. Может, кто-то посчитает это малодушным, однако я так и не придумал, как забрать у влиятельной дворянской прослойки их жирный кусок мяса и при этом не спровоцировать открытый бунт. Хоть за свое ближайшее окружение я был более-менее уверен, но это не значит, что недовольные не смогут найти какого-нибудь психа-ревнителя давних традиций. А от террористов-одиночек и в будущем-то защиты не придумали, а тут и подавно.

Государственных крестьян при этом наделяли землей в полном объеме, ну а удельные к этому времени благодаря стараниям графа Киселева — за труды ему был пожалован титул еще в 1826 году — и так по большей части были переведены на совместную с императором земельную собственность. На эти совхозы я возлагал большие надежды в плане внедрения там передовых агротехник, насыщения их сельхозтехникой и в целом максимального увеличения плодородности этих земель.

Одновременно с раскрепощением крестьян был принят закон о минимальном неделимом земельном наделе, который должен был стать противоядием против дробления участков, приводящем к обнищанию крестьян. Причины тут были просты и понятны: относительно большой надел в двадцать десятин, из которых пусть пятнадцать будут пахотными, вполне может прокормить даже очень большую семью с десятком детей. Однако, когда после смерти главы семьи каждому из детей достанется по две-четыре — кто-то умрет, девочки выйдут замуж и выпорхнут из семьи — пахотных десятины, и вот уже подобные наделы новообразованные семьи будут прокормить очевидно решительно не способны. Таким вот нехитрым образом вместо решения крестьянского вопроса мы через двадцать лет вполне могли вновь получить полноценную революционную ситуацию, чего, естественно, никому не было нужно.

Неделимый земельный участок означал, что выделенные государством наделы в будущем невозможно будет разрезать на более мелкие куски. Кусок земли — размер которого для каждой местности устанавливался индивидуально — определялся минимальной единицей, которой мог владеть один человек. При этом им могли несколько человек владеть сообща или крестьянская община могла иметь во владении несколько минимальных земельных единиц, но вот разделить ее на два независимых участка уже было невозможно.

Задумка заключалась в том, чтобы сохранить на селе крепкого, способного не только кормить себя, но и производить излишки, хозяина, а лишних людей спровоцировать на переселение. Либо в города, либо на свободные участки земли на востоке. При этом в этом вопросе не было принуждения: хотите — владейте наследством папеньки совместно. Живите вместе, обрабатывайте землю вместе и делите потом урожай, как сможете, между собой. Вот только люди любят быть себе полновластными хозяевами, ни от кого не зависеть и ни с кем не делиться. Тут важен был вопрос человеческой психологии: да, правительство никого отселяться не заставляет, но поди проживи пусть даже с близкими родственниками всю жизнь, когда нужно постоянно договариваться и находить общий знаменатель. В итоге почти всегда находились самые нетерпеливые, которые либо продавали свою долю родичам и уходили в города, либо подписывали документ о добровольном отказе от земли и взамен приобретали право на получение надела на неосвоенных еще территориях. Такая вот у нас вышла схема.

— Кхм-кхм, — послышалось у меня за спиной деликатное покашливание.

— Да, Алексей Федорович? — Не поворачивая головы, спросил я шефа жандармов, которому сам приказал этой ночью докладывать мне ситуацию в столице каждые два часа.

— Все тихо, государь. Гвардейские полки остаются в казармах, никакого особого ажиотажа не наблюдается.

— Что в городе? Были какие-нибудь инциденты?

— Кхм… — Орлов замялся на секунду, но ответил, — была пара нападений на винные лавки. Народ, кхм… Народ изволил активно праздновать отмену крепостных ограничений. Несколько пьяных драк, неповиновение жандармским патрулям, случаи нарушения общественного порядка, прилюдное оправление естественной нужды и сквернословие. В целом, ничего серьезного. Общее настроение восторженное. Мы, как вы и приказывали, не мешаем людям праздновать, пресекая только откровенные нарушения.

— Хорошо, Алексей Федорович, — официально манифест должен был быть заверен Госсоветом только завтра, а опубликован в газетах для вступления в силу — послезавтра. Однако, как это всегда бывает, информация об историческом событии чудесным образом просочилась из недр моей канцелярии на улицы, и люди начали праздновать заранее. — Не держу вас. Докладывайте при первых намеках на какие-нибудь подозрительные движения.

— Обязательно, — согласился Орлов и вышел из церкви. Всю эту ночь тут, в Михайловском замке, должен был работать информационный и координационный центр. Сюда стекалась информация от жандармов, от полиции, от безопасников, от армейцев. Я считал, что мы хорошо подготовились ко всем возможным неожиданностям, но продолжал дуть на воду.

Естественно, один факт подписания манифеста о раскрепощении крестьян не означал сам по себе полную реализацию крестьянской реформы. Это был лишь первый шаг, взрыв, ломающий запруду устаревших сословных отношений, позволяющий новому, подобно сметающему все на своем пути потоку, устремиться в будущее.

Еще предстояла огромная работа по каталогизации земель. За прошедшие годы мы успели подготовить на годичных и двухгодичных курсах больше тысячи землемеров, которые в следующие несколько лет должны были перекроить карту земельной собственности империи. Одновременно с этим должен был происходить процесс подушной переписи и паспортизации крестьян.

Тут я тоже держал в загашнике заранее припасенную хитрость. Ведь пока земля не будет перемерена и разделена на участки, учтена, отделена законная помещичья собственность — самозахват земли придумали отнюдь не в двадцать первом веке — от той, которой они пользовались, не имея на то никаких прав, пройдут месяцы, а может, и годы. И все это время режим пользования землей будет сохраняться в соответствии со старыми нормами. Будет запрещено всякое отчуждение, передача земельных прав и «выселение» бывших крепостных с занимаемых ими участков. Переходной период был определен в три года, за это время предполагалось закончить реформу, благо тут мы уже имели кое-какой опыт с северными и южными губерниями и знали, где могут таиться подводные камни.

При этом обязательно найдутся непоседы, пожелающие либо получить свой кусок здесь и сейчас — таким дорога лежала за Урал, — либо просто уйти в города. В конце концов, иногда личная свобода человеку может быть даже важнее, чем теоретическое право когда-нибудь получить земельный надел в собственность. Так что я надеялся, что самый пассионарный элемент, эдакие дрожжи, от которых регулярно пучило местное патриархальное болото, получив свободу, сами предпочтут уйти куда подальше, что опять же даст остальным чуть больше жизненного пространства.

Что же касается общей численности населения, то согласно проведенной с 1829 по 1831 год переписи населения, — тут я забегаю немного наперед — она составила 72 миллиона человек. Получалось, что с 1815 года население Российской империи выросло примерно на двадцать миллионов человек. Чуть больше миллиона в год. Такими темпами мы вполне могли выйти на поставленные в качестве цели двести-двести пятьдесят миллионов человек к 1900 году. Я-то, понятно, этого все равно уже не увижу, однако наследство потомкам оставлю доброе.

Если говорить о национальном составе, то тут тоже все было отлично. Русскими — вредную разбивку на великороссов, малороссов и белорусов я административным образом устранил отныне и вовек — себя считали примерно семьдесят пять процентов населения страны. Около семи процентов было поляков, примерно три процента евреев, кроме того, заметными национальными группами были татары, прибалты — этих суммарно было тоже около четырех процентов, немцы — чуть больше миллиона человек, ну, прочих малых народов в итоге насчитали около ста штук. И это не считая совсем мелких этнических групп, которых в отдельные пункты выделять не стали.

— Может, спать пойдешь уже? — В дворцовую церковь зашла Александра. — Вроде бы ничего плохого не происходит.

— Все равно не засну, — я повернулся к жене, улыбнулся и покачал головой.

— Ну, мы можем что-нибудь еще интересное придумать, — императрица вернула мне игривую улыбку. Рождение четырёх детей ничуть не испортило ее фигуру, наоборот, женщина в свои тридцать только округлилась в нужных местах и стала еще красивее. На смену красоте девичьей пришла красота женская. Ну и в сексе она тоже оказалась прилежной ученицей и со временем научилась всему, что должна знать и уметь хорошая жена. Даже по меркам двадцать первого века с Александрой в постели было не скучно, а по местным понятиям она и вовсе была той еще затейницей.

— Это, конечно, можно, — я подошел к женщине и чмокнул ее в щечку. — Только чуть позже.

— Волнуешься?

— Очень, если честно, — я кивнул. — Шутка ли, тридцать лет к этому шел. Впрочем, это только начало, впереди еще куча дел.

Александра ничего не сказала, только обняла меня покрепче.

Вскоре нас с ней ждало еще одно испытание. Через неделю мы вместе со всем двором уезжали в Москву, где в первых числах мая должно было состояться венчание на царство. Изначально у меня была мысль отложить коронацию, провести сначала Церковный Собор, выбрать патриарха, чтобы уже новый глава церкви провел церемонию для нас с Александрой. Но потом в итоге плюнул и, что называется, забил. Все равно всего не успеть, а за возвращение патриаршества я с попами еще хорошенько поторгуюсь. Благо, вопросов к долгополым у меня за время нахождения в этом времени накопилось предостаточно. Так что бежать впереди паровоза смысла не было.

— Ладно, — сколько мы вот так простояли, обнявшись, сказать сложно. Минут десять, а то и двадцать, наверное. Александра тонко чувствовала момент и то, что я как никогда ранее нуждался в поддержке, и давала ее мне. Я вытащил из кармана часы: стрелка приближалась к трем ночи, — судя по всему, сегодня уже ничего не случится. Пойдем спать.

Как оказалось, не зря. Никаких особых знаковых происшествий в эту ночь так и не произошло. Да, мелких дебошей было больше, чем обычно, однако не настолько, чтобы это принципиально на что-то повлияло.

Тут, кстати, во многом сыграла роль полковых жандармов, добавленных в штат частей армии и гвардии после бунта Семеновского полка. Полковые жандармы взяли на себя роль не столько дознатчиков и надсмотрщиков за благонадежностью, сколько таких-себе офицеров-воспитателей. Жандармы начали проводить с личным составом занятия по разъяснению тонкостей внутренней и внешней политики империи, доводить до солдат — офицеры-то и так были способны прочитать новости в газетах — последние указы императора и правительства и вообще объяснять «политику партии». По сути, жандармы заняли место таких себе комиссаров, а в недрах жандармского корпуса был создан отдел, помогающий низовому звену составлять планы занятий и заранее прорабатывать ответы на возможные каверзные вопросы.

Как показала практика, с появлением полковых жандармов среди нижних чинов резко вырос боевой дух, а количество различных инцидентов, требующих постороннего вмешательства, — наоборот, снизилось. В любом случае, в своей армии я был более-менее уверен, что, с другой стороны, совсем не исключало возможность каких-либо эксцессов.

На следующий день состоялось торжественное заседание Госсовета, который пока еще не превратился в место пустопорожней говорильни, а скорее подставлял собой такой себе расширенный вариант Кабинета Министров, куда входили люди, действительно влияющие на внутреннюю и внешнюю политику государства. Такая себе боярская Дума или, скорее, даже Политбюро времен тридцатых-сороковых годов двадцатого века.

Далеко не все члены Госсовета, нужно признать, были в восторге от проводимой крестьянской реформы. И голосование в итоге получилось совсем не единогласным, перевес голосов «за» отмену крепостного права вышел достаточно небольшим — восемнадцать против тринадцати. Естественно, все голоса были подсчитаны мною заранее, я был бы совсем плохим политиком, если бы такие вещи пускал на самотек.

Впрочем, тот момент, что помещичья земля остается в руках помещиков, изрядно сглаживал настроения в высшем обществе, не давая волне недовольства оформиться во что-то существенное. Ну а разговорчики в кулуарах… С другой стороны, и их старательно записывали специально приставленные к этому люди, и потом в личных делах чиновников появлялись соответствующие записи, блокирующие им дальнейший карьерный рост.

Ну и, конечно, насчет помещичьей земли у меня тут тоже было свое мнение. Как показала моя история, даже получая регулярные откупные платежи, большая часть помещиков в итоге оказалась органически неспособна к какой-то минимальной коммерческой деятельности и банально разорилась к концу века. Тут этот процесс мне виделся еще более стремительным, поскольку, во-первых, государство в моем лице никак разоряющихся дворян поддерживать не планировало, наоборот, все заложенные земли и другая недвижимость будет отторгаться в пользу банка при первой же возможности и дальше уходить с молотка в руки более ответственных хозяев. В том числе и из крестьянского сословия. Ну и, во-вторых, арендная система привязывала крестьян к земле гораздо слабее, чем собственность. Землеробы очень быстро почувствуют разницу между толковыми хозяевами и теми, которые способны лишь по примеру Обломова лежать на диване и ничего не делать. От вторых работники будут банально перебегать к первым. Кто-то будет разоряться, а кто-то, наоборот, основывать успешные агрохолдинги, что мне в общем-то и было нужно.

Эволюционные пути я всегда предпочитал, где это возможно, революционным. Благо, имелся запас по времени, не зря же крепостное право ликвидировалось на тридцать лет раньше, чем это было в моей истории.

Глава 2

В Москву мы приехали 3-го мая. Сама коронация была назначена на 23-е число, однако торопиться в таких делах тут было не принято, поэтому и прибыли мы сильно заранее.

Литерный состав домчал коронационный поезд, в котором, кроме членов императорской фамилии, ехала еще и большая часть свиты, из столицы за каких-то двадцать часов. Межстоличную дорогу закончили еще в конце прошлого года, и теперь в обе стороны уже активно бегали пассажирские и грузовые поезда. В этом 1829 году — скорее всего уже ближе к осени — должны были открыться участки Москва–Тула и Великий Новгород–Псков. Одновременно обе дороги потихоньку начали тянуть дальше: Тульскую на Орел, а Псковскую на Динабург. Ну и трассировка ветки Москва–Нижний Новгород уже тоже шла полным ходом.

Естественно, дороги сразу проектировались в виде связанной в единую сеть системы. Помнится, в моей истории — встречал где-то этот момент и очень ему тогда удивился — для путешествия из Нижнего в Питер нужно было в Москве переезжать с одного вокзала на другой, поскольку дороги не были соединены между собой. Тут такой глупости, конечно же, допускать никто не собирался.

Этой весной в Нижнем Тагиле был введен в строй еще один большой прокатный стан, который должен был обеспечить прокатку 450 тысяч пудов стального рельса, что позволило бы увеличить скорость строительства железной дороги примерно на 150 километров в однопутном выражении.

Именно в новые уральские заводы я вкладывал все поступающие от Клондайкского золота доходы. К сожалению, на практике куда более скромные, чем об этом писалось в газетах.

В связи с тем, что теперь мы прибывали в Москву на поезде, членам коронационного комитета пришлось мудрить с церемонией въезда императора в город. До этого с этим было проще: государя встречали еще на окраинах почетным караулом и пушечной пальбой, теперь же процедуру пришлось переделывать и перемещать на московский вокзал, где места для артиллерийской батареи просто не нашлось. Впрочем, и так получилось достаточно мило: возле поезда нас встречали заранее перевезенные в Москву гвардейские полки, оркестр играл марши, а толпа простого люда, пришедшая посмотреть на прибытие императора, казалось, заполонила привокзальную площадь от края до края.

Заселились на этот раз в Елизаветинский дворец, который по такому поводу последние три месяца усиленно приводили в порядок. Все местные церемонии были за многие годы выверены до крайности и полны символизма. Так, считалось, что «будущий» царь — вообще-то я им считался с момента отречения брата, и для этого короноваться не требовалось, но тут был важен символизм — не должен занимать Кремль, олицетворяющий верховную власть в государстве, до собственно коронации.

Следующие две недели были наполнены различными приготовлениями. Неожиданно, за время, проведенное в Москве в подготовке к коронации, я достаточно близко сошелся с митрополитом Московским и Коломенским Филаретом. Это был достаточно молодой еще мужчина сорока шести лет, относительно широких взглядов на общественную и религиозную жизнь. В первую очередь митрополит был известен своим переводом Священного писания с церковнославянского языка на современный русский, за что Филарета порой называли православным протестантом.

Вообще верхушка клира Русской православной церкви представляла собой в эти времена тот еще серпентарий. Епископы пытались лезть в политику, продвигать свои идеи, влиять на кадровые вопросы. Очень четко я прочувствовал этот момент после снятия Голицына с должности обер-прокурора. Александр Николаевич, как после оказалось, держал всю эту епископскую камарилью в определенных рамках, не позволяя их активности пробиваться выше к самому императору. После же смещения Голицына выяснилось, что в заговоре против обер-прокурора участвовали как минимум два епископа — Фотий и Серафим. Причем если второй старался совсем уж нагло в политические дела не лезть, то первый в какой-то момент буквально завалил меня письмами с советами по кадровой политике и государственному управлению. И ко всему прочему советы эти были максимально ретроградного и реакционного характера, то есть направлены против того, чем я занимался последние тридцать лет. Совсем отбитый человек оказался.

Пришлось показать, кто в доме хозяин, и назначить этого самого Фотия главой свежесозданной — давно, по правде говоря, нужно было это сделать — епископской кафедры Александрова-Тихоокеанского. Епископ подобной шутки не оценил и еще несколько месяцев добивался пересмотра решения, пока ему впрямую не пригрозили лишением сана. Только тогда он изволил отправиться на новое место службы и перестал досаждать мне своими советами.

— Мне нравится идея издания церковных книг на русском языке, — мы сидели в чайной комнате Елизаветинского дворца, куда Филарет приехал дабы обсудить подробности коронационной церемонии.

— Боюсь, для этого уже поздно, ваше величество, — пока я был регентом, то церковных дел подчеркнуто не касался, перенаправляя вопросы религии к Александру. В этом же вопросе брат встал на сторону Фотия и Серафима и приказал сжечь уже отпечатанный тираж в пять тысяч экземпляров переведенных Библий. Сейчас же пришло время навести порядок и в данной сфере.

— Для таких вещей никогда не бывает поздно, ваше высокопреосвященство, — я покачал головой. — Вообще мне кажется, наша православная церковь нуждается в определенном обновлении. Что скажете?

То, что новый император планирует в обозримом будущем восстанавливать патриаршество, в общем-то в среде клира не было большим секретом. Естественно, последние годы уже вовсю шла подковерная возня за возможность занять вожделенный престол, но мне хотелось бы, чтобы этот ключевой в государстве пост занял близкий по духу человек. Как минимум тот, с которым следующие годы можно было бы плодотворно работать, а не бодаться из-за всяких религиозных мелочей.

— Жизнь подобна бурной реке. Все меняется, только наша вера в Господа остается неизменной, — максимально обтекаемо ответил Филарет, загадочно усмехнувшись в усы.

— Я бы предпочел услышать более четкое выражение вашего мнения, — я покачал головой, намекая, что здесь и сейчас не самое подходящее время для экивоков.

— Хорошо, ваше императорское величество, — митрополит со вздохом огладил бороду и посмотрел мне в глаза. — Что вы хотите от меня услышать? Что я был не совсем согласен с политикой, проводимой предыдущим обер-прокурором? Так это общеизвестно. Впрочем, новый обер-прокурор, при всем уважении к вашему, государь, человеку, так же не проявил себя пока еще никак.

— К сожалению, — я поднялся на ноги, жестом показав митрополиту сидеть, и подошел к окну. Там светило яркое майское солнце и зеленели свежей листвой деревья. Душа просилась на волю в пампасы, а не вот это вот все, но и скинуть столь важные проблемы на других было никак невозможно. Приходилось заниматься самому, — православная церковь в том виде, в котором существует сейчас, меня полностью не устраивает. Она, простите меня за откровенность, ваше высокопреосвященство, напоминает мне стоячее болото. Закисшее и поросшее мхом. Я несколько раз пытался за предыдущие годы бросать в него камни, дабы хоть немного взбаламутить, однако результата не добился. Видимо, кому-то придется брать лопату и вручную очищать это болото от скопившегося на дне ила. Вы меня понимаете?

— Вы хотите, чтобы это делал я? — Удивился Филарет, — но я никогда…

— Я хочу, чтобы это сделал хоть кто-то, — я перебил замявшегося было собеседника. — Как в нашей церкви обстоят дела с миссионерством? Где попы, уходящие в Сибирь дабы крестить инородцев? В степи к киргизам? Вы знаете, что на востоке от нас, на берегу Великого океана, находится Китай, там четыреста миллионов населения. Примерно. Плюс-минус полсотни миллионов душ. Почему наши священники не пытаются расширить паству за счет этих людей. Да черт с ним, с Китаем…

— Не поминай нечистого, сын мой, — грозно оборвал мои разглагольствования митрополит.

— Извините, отче, — кивнул я, вернулся в кресло и продолжил мысль. — Россия за последние сто лет присоединила огромную кучу земель, населенных протестантами, католиками и иудеями, однако и с ними работа тоже, по сути, не ведется. Все, что я слышу от попов, — это регулярные упреки в засилии немцев.

А кроме Китая была еще Африка, куда по-хорошему тоже стоило бы залезть. Не отдавать же ее всю на растерзание Англии и Франции, как было в моей истории. Пару вкусных кусочков стоило бы прихватить и себе.

Из Парижа мне докладывали, что принципиальное решение о вторжении в Алжир уже принято и вовсю идут военные приготовления. Не известно, насколько удачным будет эта операция, — хотя подозреваю, что особых шансов у арабов нет, — и как на такой маневр отреагируют островитяне. Однако очевидно, что вторжение на южный берег Средиземного моря станет своеобразной точкой отсчета по началу раздела африканского пирога.

— Человек слаб, государь, — пожал плечами Филарет, — каждый мнит себя мыслителем, разбирающимся во всех сферах жизни. Зачастую это не так.

— Я назначу патриархом того, кто сможет расшевелить это болото. Нужно развернуть активную миссионерскую деятельность, а также взяться обеими руками за образование. Начиная от начальных двухгодичных школ и заканчивая академиями.

— Патриарха выбирает собор, — мягко возразил мне Филарет, но тут я его сразу оборвал.

— Собор может выбирать кого хочет, а патриархом я назначу того, кого посчитаю достойным этого места, — я сразу расставил все точки над «ё», дабы в будущем не возникало недопонимания. Филарет только покачал головой и никак это не прокомментировал. — Думайте, владыко. Я бы хотел увидеть от вас план преобразований, которые бы вы начали осуществлять, если бы заняли патриарший престол. Четко, по пунктам, с росписью необходимых денежных и человеческих ресурсов.

— Гордыня не застилает мои глаза, государь, — ехидно улыбнулся митрополит, — я не тешу себя желаниями стать патриархом. Ведь ноша, которую я уже взвалил на себя сейчас, и так достаточно тяжела.

— Я обращаюсь сейчас не к вашей гордыне, владыко, — я вернул собеседнику ехидную улыбку. — Я обращаюсь к вашему чувству долга. Ведь в глубине души вы понимаете, что станете лучшим патриархом, нежели, скажем, тот же Фотий.

Ехидство тут же ушло с лица митрополита, глаза стали серьезными.

— Я подумаю над вашим предложением, государь, — кивнул Филарет.

На московского митрополита у меня была собрана достаточно обширная папка личного дела — как, впрочем, и на всех других хоть сколько-нибудь значимых персон в государстве, — и в целом Филарет был первым кандидатом на возможное патриаршество. Умный, хорошо образованный, умеренно центристских взглядов — либералы считали его консерватором, а консерваторы — либералом, — приятный в общении и в целом не «деревянный». Способный смотреть на проблему с разных точек зрения, в том числе и с точки зрения оппонента, что, надо признать, случается среди людей, добившихся хоть какой-то власти, не так часто. Осталось только понять, насколько митрополит готов тащить на себе воз задуманных мною преобразований.

— И да, владыко, — я посмотрел на Филарета и приподнял бровь, — я думаю, что раскольничеством и враждой между православными нужно заканчивать. Не знаю, как вы это решите внутри церкви, но таково мое условие — договориться хотя бы с наиболее адекватными старообрядцами. Понятно, есть фанатики, с которыми диалог вести просто невозможно, но их в расчет не берем.

— Я понял, ваше величество, — с определённым усилием кивнул митрополит. Было видно, что подобное условие ему совсем не нравится, но и сразу бросаться на амбразуру он не стал. Чем заслужил от меня еще один небольшой плюсик.

В день коронации мы с Александрой и Сашей погрузились в карету, — кортеж был составлен из солдат лейб-гвардии Конного полка, — и неспешно двинули в сторону Кремля. Вся дорога от Елизаветинского дворца до белокаменных стен древней крепости была украшена флагами и полна ликующими горожанами. Непосредственно внутрь Кремля в этот день пускали только дворян и верхушку купечества, поэтому обычные жители Первопрестольной могли узреть своего монарха только на подъезде.

Лично я никакого воодушевления не чувствовал ни на миллиметр. Скорее отстранённую тревогу: слишком велика была толпа, хоть как-то проконтролировать которую было совершенно невозможно.

Вряд ли опасность представляли сами москвичи. Хоть я и был далек от мысли превозносить народ-богоносец, поскольку уже не раз сталкивался с представителями этого самого простого народа, который всяк, что здесь, что спустя двести лет, будет пытаться облагодетельствовать, хотя бы и на словах. Типичный представитель русского народа в эти времена дремуч, мнителен, вороват, не склонен верить барину и готов в любой момент сорваться в бессмысленный и беспощадный бунт. Очевидно, все эти качества выросли не на пустом месте, и с ростом образованности и личного благосостояния ситуация будет меняться, однако пока приходилось работать с тем, что есть.

И тем не менее, опасения вызывала не толпа, а те, кто может в ней прятаться. Как показала практика, полностью защититься от бомбистов-террористов не поможет ни одна охрана и ни одна спецслужба.

После гибели Милорадовича между нами и англичанами было заключено молчаливое соглашение о прекращении подобных акций, которое худо-бедно соблюдалось на практике. Мы немного сократили активность на островах, подрезали программу помощи ирландцам, а оставленные каналы снабжения рыжих борцов за свободу пустили через посредников. Плюс сосредоточились на вывозе лояльных нам людей с зеленого острова на континент для подготовки кадров к будущим сражениям. Тайным и явным. В том, что они последуют еще, я не сомневался ни на секунду.

Англичане в свою очередь немного отступили из Польши, Финляндии и Кавказа, не прекратив, впрочем, мутить воду в Средней Азии. Впрочем, этот регион еще был ничейным, так что предъявить им вроде бы было и нечего. В любом случае дышать стало — в плане личной безопасности — чуть проще.

Но при этом и возможную самодеятельность отдельных исполнителей тоже всегда нужно было держать в уме.

Сидящая рядом жена почувствовала мое напряжение — вероятно, списав его на волнение по поводу коронации — и слегка сжала мою ладонь, выказывая таким образом свою поддержку. Я повернулся к ней, улыбнулся, наклонился и чмокнул в носик. Сидящий рядом Саша только фыркнул по поводу такого проявления эмоций и вновь уставился в окно. Он к подобным массовым мероприятиям еще был не привычен. Какие его годы…

Карета, чуть качнувшись, сбросила скорость, и мы въехали на территорию Кремля. Тут тоже было немалое столпотворение, но уже «белой» публики. Проехав еще сотню метров, мы наконец затормозили, подскочивший лакей, одетый в расшитую золотом ливрею, торопливо открыл дверь кареты.

— Ну что, готовы? — Я оглядел самых близких мне людей и ободряюще улыбнулся. — Вперед!

Я спрыгнул на расстеленный по брусчатке «парадный» ковер — бросил обеспокоенный взгляд наверх: утром там гуляли подозрительные тучки, но сейчас их растянуло и небо радовало чистой, незапятнанной голубизной — и, повернувшись, подхватил на руки жену, после чего аккуратно поставил ее на пол. Сын спрыгнул сам. Обернулся к собравшейся толпе, которую отрезало от непосредственного места действия гвардейское оцепление, и, улыбнувшись, помахал им рукой. Тут такая работа на публику была в общем-то не принята, но почему бы не добрать себе пару лишних вистов, глядишь, в будущем пригодится. Мало ли еще какие непопулярные решения придется принимать.

У Красного крыльца меня встречали хлебом-солью члены коронационного комитета, что символизировало единение монарха с народом и принятие его в обители царской власти. После этого все причастные под пение церковного хора — я бы предпочел оркестр и что-то более веселое, но да ладно — мы скопом отправились в Успенский собор, где и должна была пройти сама коронационная служба. Саму службу описывать смысла нет, она мало чем отличалась от десятков других подобных, пусть и отслуженных по другим поводам. Разве что в этот раз мы с Александрой не стояли на своих двоих, а восседали на специально доставленных вместе с остальными царскими регалиями тронах времен еще прапрапрадеда Алексея Михайловича.

В конце литургии нам помазали лоб миром, а потом епископ Серафим преподал причастие. В подробности церемонии я, собственно, не вдавался и просто следовал указаниям специально обученных для этого людей.

После церемонии в Успенском соборе мы по очереди посетили Архангельский и Благовещенский соборы, а потом я, уже в статусе полноценного коронованного императора, поднялся на то самое Красное крыльцо, на которое к народу выходили еще Рюриковичи. Было в этом что-то мистическое — связь поколений через века.

Сколько видело это самое Красное крыльцо? Оно видело Ивана Грозного, смуту, поляков, сидевших тут в осаде и от голода жравших человечину. Тут выбирали первых Романовых, тут бунтовали стрельцы, а Русское царство становилось империей. Петр — все три штуки, Елизавета, Екатерина. Павел и Александр. Каждый камень просто фонит историей, здесь место силы русского народа.

Не знаю, что на меня нашло, но я коротко поклонился толпе — этого опять же в программе церемонии не было — а потом опять помахал руками. Такие действия тут же привели людей в экстаз, и не скажешь, что эти же представители высшего дворянства империи чуть ли не в открытую угрожали мне из-за проводимой крестьянской реформы. А уж сколько анонимных угроз пришло на имя нового императора и не счесть. Люди Бенкендорфа заколебались бегать отлавливать сраных шутников.

— Мои подданные. Россияне! — Едва я начал свою речь, люди внизу мгновенно затихли, ловя каждое слово императора. Ну и просто в отсутствие каких-то электронных усилителей голоса даже минимальный шум такой толпы, а передо мной стояло несколько тысяч мужчин и женщин, легко бы заглушил речь одного человека. — Коронация сегодня отличается от всех прочих, виданных в Первопрестольной ранее. Ведь раньше восшествие на престол нового царя всегда означало смерть старого. Это была радость и горе одновременно. Я вижу в том, что мой брат Александр жив и здравствует, доброе знамение для всего будущего правления. Оно, как вы уже знаете, началось со знаменательного события: крестьяне, русские, православные, наконец получили давно чаемую волю…

В целом, речь, которую я написал самостоятельно и несколько вечеров заучивал и репетировал перед зеркалом, получилась не слишком огненной. Не было у меня особого ораторского дара, дабы одним словом зажигать сердца людей.

Но, в общем, и так получилось неплохо. Я коротко рассказал о том, что уже было сделано, и еще более коротко — о тех достижениях, которые еще только предстояло достигнуть. Пообещал стабильность, развитие, приращение территориями и вообще все хорошее и отсутствие всего плохого. Такая вот получилась стандартная предвыборная речь с поправкой на то, что выбираться мне никуда не нужно было.

А потом был большой пир в Грановитой палате, людям же на Красной площади, приведенной по случаю коронации в порядок, выставили бочки с вином и угощение от императора. Уверен, что такой подход им понравился куда больше, чем любые слова.

Глава 3

По окончании коронационных церемоний, затянувшихся в итоге на целый месяц, мы вместе со всей семьей отправились в небольшое путешествие на юг. К Чёрному морю, в Крым.

Вообще-то Александра хотела съездить куда-нибудь на Средиземное море, в Неаполь или южную Францию, однако там вновь было неспокойно, — в Неаполитанском королевстве опять попытались скинуть короля местные республиканцы, а Франция активно готовилась к нападению на Алжир — поэтому пришлось ограничиться собственными курортами.

В марте этого года императору французов Наполеону II исполнилось восемнадцать лет, и он наконец избавился от опеки регентского совета. Не полностью, конечно, такой переход никогда не бывает одномоментным, однако формально вся полнота власти теперь принадлежала юному императору. А с ней и ответственность за страну, куда без этого.

С данным событием, собственно, и связывали поспешность, с которой французские войска готовились к броску через Средиземное море. Ну еще и с тем, что англичане со своим разбросанным по всему миру флотом просто не могли отреагировать на такую стремительную операцию оперативно. Впрочем, слово островитян в этом варианте истории все же не было столь весомо для Парижа. Как ни крути, Франция тут гораздо сильнее той, что была в 30-е годы в моем мире.

Утверждение на троне молодого Наполеона подстегнуло еще один процесс, который для союза Берлина и Петербурга был достаточно тревожным. Почти сразу после получения в свои руки власти, император публично простил свою мать Марию-Луизу и призвал ее вернуться в Париж к семье из Вены, где та проживала последние семь лет после смерти своего мужа.

Вроде как попытка императрицы ухватить верховную власть империи при внешней помощи Вены была великодушно забыта, и теперь все обсуждали благополучное воссоединение вдовы Наполеона с сыном.

По другим, однако, слухам, на самом деле Наполеон свою мать так и не простил, но, как хороший правитель — а молодой человек показывал все задатки именно такового, — решил воспользоваться ситуацией для дальнейшего сближения с Веной. С одной стороны, такая потенциальная связка не выглядела слишком крепкой, с другой — и недооценивать ее тоже не стоило. Учитывая, тем более, подозрительно нейтральную позицию Англии, которая в случае обострения ситуации и начала войны вполне могла бы занять сторону Парижа. Легко могла получиться Крымская война только лет на двадцать раньше, чего лично мне очень не хотелось бы.

В течение июня и июля мы проехали по трассе будущей железной дороги. Побывали в Туле, где я осмотрел казённые оружейные заводы. Увиденное совершенно не обрадовало, к сожалению уровень технического оснащения тут был далек от устроенного на моей личной сестрорецкой фабрике, заводы требовали обновления и модернизации. Не было ничего удивительного в том, что туляки с завидной регулярностью срывали заказ по выделке новых видов вооружений. В том числе даже относительно простые заказы, связанные с переделкой старых штуцеров под казённое заряжание.

Побывали в Орле, Курске, Белгороде, Харькове, оттуда двинули в Екатеринослав. Будущий центр металлургии пока совсем не поражал. Тут только-только закончили возведение первой домны и в конце лета собирались запускать ее в работу. Очевидно, что без постройки тут железной дороги нормальных объемов производства ждать не стоило. Дальше посетили Александров и Херсон, откуда двинули уже непосредственно в Крым. В гости к брату.

Что сказать, места эти, как двести лет тому вперед, были чудесны. Горы, море, южный климат, пальмы. Даже Александра, которая в общем-то бывала и в куда более интересных местах, испытала огромное удовольствие, дети же, привыкшие к свинцовому небу Санкт-Петербурга, и вовсе пришли в полный восторг.

Лето, солнце, море… Что еще нужно для хорошего отдыха?

— Пап, давай здесь останемся, — маленькая Мария Николаевна, в первый раз накупавшись в море до одури — на Балтике возле Питера и летом вода не слишком теплая — высказала, казалось, общее мнение всей семьи.

Мы лежали на шезлонгах, выставленных над обрывом, и любовались открывающимся внизу морским пейзажем. Загорать в эти времена было не принято, поэтому над шезлонгами были раскрыты большие шелковые зонты, дающие плотную тень. Прохладные напитки в хрустальных бокалах, стоящие рядом на столике, и приятный морской, йодистый запах дополняли картину редкого для меня «тюленьего» отдыха.

— Боюсь, — усмехнувшись, ответил я, — перенести столицу в Ливадию не получится.

Того дворца, который я посещал в своем погибшем в огне будущем, еще не существовало. Сейчас это было относительно небольшое строение, возведенное на скорую руку еще в 1824 году, когда императорская чета перебралась на постоянное место жительства в эти места.

Маленький уютный дворец, скорее такая себе загородная дача, возведенный из местного ракушечника и ни капли не напоминающий помпезные массивные столичные постройки. Всего два этажа, легкие воздушные башенки, выкрашенные по-южному в нежно-кремовый цвет, и большой парк на заднем дворе.

— Почему? — Видимо, идея переехать на юга захватила маленькую принцессу, и так просто отступать она не собиралась.

— Да, почему? — откликнулась лежащая дальше жена. Она в легком летнем льняном сарафане, разительно отличавшемся от стандартных тяжелых конструкций, распространенных в высшем обществе Петербурга, выглядела просто шикарно. Дай в руки телефон с выходом в интернет, и не скажешь, что женщина из девятнадцатого века. — Мне здесь тоже нравится. Ничем не хуже какой-нибудь Италии, а скорее даже — лучше.

— Потому что отсюда, к сожалению, невозможно управлять империей. И будет совершенно точно невозможно до тех пор, пока сюда не дотянут железную дорогу, чтобы при необходимости можно было бы добраться до столицы за пару дней, — я взял со столика запотевший стакан с «кровавой Мэри», из которого задорно торчал кусок сельдерея, и с удовольствием сделал большой глоток. — Ну а переносить столицу в Крым и вовсе плохая идея. Здесь проблемы с пресной водой, ее сильно не хватает. В будущем придется рыть канал из Днепра, а пока обходимся тем, что есть. Но на большой столичный город ее точно не хватит.

Культура питья коктейлей неожиданно зашла местным «на ура». Казалось бы — идея смешать алкоголь с какими-то соками или просто несколько видов крепких напитков между собой не так уж тяжела в осознании. Прям скажем, она лежит на поверхности, однако почему-то раньше местные поголовно предпочитали употреблять горячительные напитки в «чистом виде».

И тут без ложной скромности скажу, что именно благодаря одному попаданцу, тиснувшему раздел с коктейлями в очередное издание кулинарного альманаха, дало толчок к развитию этого раздела искусства. Если его так, конечно, можно назвать.

Откровенно говоря, в прошлой жизни я большим знатоком коктейлей не был. Можно сказать, только по верхам зацепил. Плюс многих привычных ингредиентов из XXI века еще просто не было в природе: я даже не говорю про колу, это само собой разумеется, но большинства ликеров и настоек еще не изобрели, а газированная вода сама по себе была той еще экзотикой.

Тем не менее пару десятков рецептов я сумел оформить даже в такой ситуации, и «кровавая Мэри» была одним из них. Томатный сок, водка, соль, капля острого соуса, сельдерей для украшения — ничего особо хитрого в нем не было. Коктейли за прошедшие несколько лет, что называется, ушли в народ и почти сразу стали прирастать плодами творчества местных «сомелье». Причем местные почему-то в своем творчестве в первую очередь двигались в сторону смешения «тяжелых» напитков, и их коктейли имели непривычно для меня высокое содержание алкоголя. Сама же «кровавая Мэри» была вещью в себе и никаких улучшений не требовала, она была хороша и в XXI веке, и оставалась такой же в XIX.

Проведя месяц в Ливадии, транзитом через Севастополь — главная база черноморского флота пока, к сожалению, красотой совсем не поражала — отправились в Одессу.

Двухдневный переход на одном из выделенных для этого фрегатов черноморского флота — дети опять же были в восторге, даже несмотря на качку и легкую морскую болезнь — и вот мы уже у южных торговых ворот империи.

Губернатором тут сидел сын моего погибшего в Англии воспитателя Михаил Семенович Воронцов. С ним у нас были достаточно сложные отношения, Михаил Семенович — имея на то в общем-то достаточно веские причины — считал меня во многом виновником смерти его отца, что естественно не добавляло ему ко мне приязни. С другой стороны, Воронцов был прекрасным губернатором, много сделавшим для юга империи — не зря я его имя еще из прошлой жизни помнил — и не пользоваться такими талантами было бы просто грешно.

На третий день нашего пребывания в Одессе — второй был занят большим приёмом в губернаторском дворце — я позвал Воронцова на конную прогулку, дабы обсудить насущные проблемы генерал-губернаторства.

— Как вы относитесь к идее включения Молдавского княжества в состав России, — задал я вопрос Воронцову, щурясь в лучах августовского солнца. Было уже не жарко, от моря тянуло прохладой, а мерный шум прибоя настраивал на умиротворяющий лад.

— Это просто размышления или готовый план войны, ваше императорское величество? — Понятно, что без конфликта с османами и, вероятно, с австрияками, аннексировать дунайское княжество вряд ли выйдет.

— Пока просто рассуждения, вероятно, местное население нас поддержит.

— Это так, — согласился генерал-губернатор. Каждый год с той стороны Прута на нашу территорию бежали тысячи, скорее даже десятки тысяч, задавленных турками, а еще больше — своими боярами, местных жителей. Сомнений в том, что простые молдаване будут приветствовать нашу армию как освободителей, в общем-то не было.

— По Главному штабу гуляет идея выхода западной границей к горам. Упереться спиной в Карпаты, как естественную преграду. — А еще, чего я упоминать не стал, был план по прорыву русской армии к Карпатским перевалам в той части Галиции, что еще оставалась в руках австрийцев. Такой себе плацдарм на этой стороне гор изрядно нервировал наших штабистов, заставляя их держать напротив границы изрядный наряд сил для парирования возможного оттуда наступления. Вот только ввязываться в новую большую европейскую войну мне пока совсем не хотелось.

— Не думаю, что средства, потраченные на войну, в итоге окупятся территориальными приращениями, — Воронцов хоть и носил генеральский чин, размышлял все же в первую очередь как гражданский управитель. Чем, мне, если честно, и нравился. К сожалению, адекватных, способных на разумную инициативу чиновников высшего ранга в империи всегда было немного.

Мы неторопливо ехали по неширокой тропе. Слева внизу было море, справа — поросший деревьями склон. Где-то в этих местах лет через сто будет городской пляж.

Молдавия обещала стать приобретением достаточно сомнительным. Миллион человек нищего до последней крайности населения плюс поражающий воображение серпентарий из местных владетелей в нагрузку.

— Пожалуй, тут я с вами соглашусь, — кивнул я и перескочил на другую тему. — До вас доходили слухи о проекте указа об отмене одесского порто-франко, который пытаются довести до ума в недрах министерства финансов.

А вот эта тема, судя по тому, как вскинулся Воронцов, была ему уже гораздо более близка.

— Нет, ваше императорское величество, первый раз слышу, — еще бы он слышал первый раз, если я сам попросил Канкрина проанализировать все плюсы и минусы текущего положения дел только перед самым отъездом в Москву. — Откуда такие мысли у Егора Францевича? Одесса показывает превосходные темпы роста, население растет год от года, грузопоток увеличивается, поступления в казну также не могут не радовать! Чья это вредоносная идея?

— Не так важно, чья эта идея, — я покачал головой, — вопрос в том, как долго существование порто-франко еще будет оправдано экономически? Оправданно ли оно сейчас?

За десять лет существования свободной экономической зоны город действительно стал примером необычайного роста во всех сферах. Что там говорить, если только население за десять лет выросло почти на пятьдесят процентов и сейчас колебалось где-то в районе шестидесяти тысяч человек, делая Одессу одним из самых больших городов империи. Был тут, правда, небольшой нюанс, заключавшийся в том, что за предыдущие десять лет до введения порто-франко город вырос вообще в два раза, что навевало кое-какие сомнения в пользе свободной экономической зоны.

— Конечно, оправданно, — вскинулся Воронцов, но наткнулся на мой прищуренный взгляд и немного смутился, — что-то не так, ваше императорское величество?

— Я думаю, что Одессе очень нужна железная дорога, — начал я издалека. — Я прямо вижу, как ветка, идущая из Одессы через Умань, Станислав и Львов на Варшаву, позволит ускорить вывоз зерна из ближайших южных хлебных губерний.

— Не очень понимаю, что вы имеете в виду, ваше величество, — Воронцов выглядел совсем сбитым с толку. Тут на юге думали немного другими категориями, самой главной транспортной артерией было море, и идея о необходимости железки вглубь страны была совсем не так очевидна.

— Я думаю, что вот вы как генерал-губернатор вполне сможете организовать местное купеческое общество для выкупа акций такой дороги. А взамен режим порто-франко в Одессе будет действовать, скажем, до 1840 года. И, конечно же, я настаиваю на том, чтобы все те деньги, которые непосредственно вы получаете на контрабанде товаров в обход таможенных пунктов, были вложены в постройку этой дороги.

— Ваше императорское величество… — попытался было возразить Воронцов, но я его перебил.

— Все. Я лично прослежу.

Вообще, как таковое казнокрадство в Российской империи редко наказывалось. И в целом считалось по большей части привычным явлением, не заслуживающим особого порицания. Но тут Воронцов слишком уже развернулся, по данным, собранным финансовой полицией Канкрина, к его рукам каждый год прилипало от пятидесяти до ста тысяч рублей. С одной стороны, хорошо бы такого махинатора взять за цугундер, да и устроить показательный суд с конфискацией и отправкой чиновника на каторгу. Вот только заменить Воронцова было решительно некем.

Михаил Семенович ведь не только собственные карманы набивал, но и вкладывал деньги в развитие собственного генерал-губернаторства. Учитывая, что он был человеком не бедным и до занятия данной хлебной должности — в наследство от отца ему достался капитал в несколько миллионов рублей, часть из которых были «ротшильдовскими», — траты эти были весьма и весьма значительными.

Надо признать, что только недавно учреждённая финансовая полиция — с чьей-то меткой подачи обозванная службой фискалов — сразу же начала отбивать стоимость своего содержания и приносить доходы в казну. Тут, правда, во многом им подсобили СИБовцы, передавшие новой спецслужбе массив накопанной за годы информации по взяткам, злоупотреблениям, казнокрадству и прочим подобным вещам, который непосредственно безопасникам был не слишком интересен, поскольку они все же в другой плоскости работали.

Первым громким случаем, связанным со взятками и казнокрадством, стала история костромского губернатора Карла-Вильгельма Баумгартена, уличённого фискалами в указанных выше нарушениях. Немца показательно взяли в цепи и провели над ним открытый процесс, широко освещавшийся в прессе. Поскольку Баумугартену сразу было сказано, что на снисхождение он может рассчитывать исключительно, скинув часть вины на подельников, он запираться не стал, а вместо этого вывалил на свет божий список из десятков фамилий, которые были так или иначе замешаны в темных делишках. Общий же ущерб от такого себе провинциального схематоза — а немец занимал пост костромского губернатора больше десяти лет — вплотную приблизился к миллиону рублей.

В итоге дело закончилось конфискацией всего имущества, каторгой для самых одиозных фигурантов и огромными штрафами для остальных. К сожалению, отправить за Урал-камень все дворянство губернии, за небольшим исключением повязанное между собой «деловыми» интересами, просто не представлялось возможным. Банально не было у меня другого народа, чтобы заменить этот, приходилось перевоспитывать доступными способами.

Уже в начале этого 1829 года по стопам костромского губернатора пошел нижегородский «коллега» Илларион Михайлович Бибиков, который ко всему прочему был как-то связан с масонами, хоть те и были запрещены в России еще после попытки переворота пятнадцатого года. По этой линии ничего особого, кроме подозрительных контактов, Бибикову люди Бенкендорфа пришить не смогли, поэтому сдали его фискалам. Ну а мальчики Канкрина уже, пойдя по проторенной дорожке, раскрутили вороватого чиновника по полной.

Надо признать, что отечественных чиновников такой резвый подход нового императора к искоренению мздоимства немало удивил и озадачил. Тут дело было даже не в том, что некоторых губернаторов ловили на взятках и других грязных делишках — это было и раньше, — а вот жесткость наказания стала для них весьма неприятным сюрпризом. До этого подобные махинаторы чаще всего отделывались ссылкой в собственное имение, где спокойно доживали свой век, без проблем пользуясь наворованными за время карьеры средствами и при этом не испытывая никаких моральных притеснений со стороны общества. Как я уже говорил, отношение к коррупции тут было более чем снисходительное.

Что касается меня, то подобное положение вещей устраивать главу государства, естественно, не могло. В прессе развернулась настоящая кампания, направленная в первую очередь на то, чтобы выработать у людей понимание вредности и опасности коррупции. Я даже Александру нашему, свет Сергеевичу, заказал пару детских сказок, в которых бы разоблачались проявления коррупции: правильный взгляд на социальные явления нужно вырабатывать с детства, потом исправлять гораздо сложнее.

Более того, было объявлено, что все конфискованные у казнокрадов средства должны пойти в специальный фонд помощи освобождённым от крепости крестьянам. К сожалению, реформа — спустя полгода это уже было более-менее очевидно — проходила не столь гладко, как хотелось бы. Весной-летом 1829 года по стране прокатилась волна крестьянских волнений, не заметить которую было просто невозможно.

Нет, бывшие государственные крестьяне в целом остались полностью в шоколаде. С землей — с запретом, правда, продавать ее на двадцать лет, но это уже совсем мелочи — и без всяких выкупных платежей; нормально устроились удельные, вольных хлебопашцев и вовсе реформа не затронула почти никак, а вот бывшие помещичьи… А их, на секундочку, было чуть ли не половина всех российских крестьян.

На самом деле все вышло не так страшно, как предрекали некоторые пессимисты, обещающие массовое выселение крестьян из деревни в духе английского огораживания, мор, глад и десять казней египетских. Нет, такого пока не было, тем более, что закон на трехлетний переходный период прямо запрещал помещикам сгонять бывших крепостных с участков. Однако сама весть о том, что земля в итоге им не достанется, и нужно будет что-то решать в своей жизни дальше, подвигла немало крестьян на, скажем так, противоправные действия. Кое-где запылали усадьбы…

Особенно досталось тем помещикам, которые и раньше ущемляли своих работников, и теперь, почуяв самые первые порывы ветра свободы, крестьяне попытались отомстить, взявшись за вилы. Пришлось местами привлекать даже армию, как бы это ни было противно.

С другой стороны, это все были отдельные эксцессы, и не они сейчас тема разговора. Дело в другом — в том, что на фоне несколько нервной обстановки императорским манифестом было объявлено о создании фонда, который будет выкупать у разорившихся помещиков землю и потом продавать ее с длинной рассрочкой бывшим помещичьим крестьянам. Чтобы восстановить справедливость, успокоить народ ну и заработать на этом пару копеек, не без того. И вот все конфискованные у двух губернаторов — а также целой россыпи чиновников и дворян помельче — средства были направлены прямиком в этот фонд.

Всего за полгода «Фонд помощи освобожденным крестьянам» аккумулировал порядка полутора миллионов рублей — и не было никаких намёков на то, что в дальнейшем поступление средств в него как-то сократится — что при средней цене пахотной десятины в центральных губерниях в 40 рублей давало нам немногим не много — 37,5 тысяч десятин. Или примерно 2000–2500 неделимых земельных участков. Понятное дело, полностью решить вопрос с бывшими помещичьими крестьянами это не могло, но создавало еще одну альтернативу для самых работящих и готовых запрячь себя в тягло на тридцать лет. Появилась альтернативная возможность не ехать за бесплатной землей в Сибирь, а выкупить ее тут же на месте, что теоретически должно было несколько сбить накал недовольства крестьянской массы.

Впрочем, все это был вопрос долгой и упорной работы, результат которой виделся где-то там в туманном будущем, ну а здесь и сейчас у Воронцова вполне был повод начать нервничать. Перспектива лишиться всего имущества, прав состояния и уехать на вечное поселение куда-нибудь за Байкал предстала перед ним во весь рост.

— Но я… — Воронцов вновь попытался что-то возразить, однако я не дал ему это сделать.

— Михаил Семенович, — я поднял руку, показывая, что ничего не нужно говорить, нужно послушать. — Я очень уважал вашего папу, он во многом заменил отца мне, и только поэтому вы сегодня разговариваете с императором, а не даете показания господам из службы Егора Францевича. Поверьте, уже того, что они накопали, более чем достаточно, дабы в империи о Воронцовых забыли раз и навсегда, это факт. Ну а попав к ним в руки, я вас уверяю, вы быстро расскажете и все остальное, о чем пока никто не догадывается. Вам это нужно? Мне тоже — нет. Поэтому я предлагаю вам выход: вложить все средства, нажитые нечестным путем, в строительство железной дороги. Заметьте, я даже не говорю, что их нужно вернуть: такое предложение бывает только раз в жизни. Я доступно излагаю?

— Более чем, ваше императорское величество, — пришибленно кивнул Воронцов.

— Отлично, в таком случае по поводу данной сделки обратитесь к Аракчееву, он вам и специалистами поможет, и вопросов лишних задавать не станет, я предупрежу.

Недельный визит в Одессу в итоге получился несколько смазанным, никакого удовольствия от подобных разговоров я не получал, хоть и считал, что поступаю максимально великодушно. Из города на Черном море мы через Умань, Тарнополь, Львов и Люблин приехали в Варшаву. Осчастливив подданных парой недель пребывания в этом городе, мы отправились в Берлин в гости к тестю. Такой первый иностранный визит почти сразу после коронации был весьма символичным и должен был отразить максимальное сближение двух стран.

Пробыв в Берлине чуть меньше месяца, мы загрузились в пришедший специально за нами в Штеттин «Фельдмаршал Кутузов» и уже морем отправились домой. Продлившееся добрых пять месяцев путешествие закончилось 28 октября. Пора было приступать к своим непосредственным обязанностям императора всероссийского.

Глава 4

Конец года прошел суматошно. За те полгода, что меня не было в столице, накопилась просто чудовищная куча разной срочности дел. Нет, я и в путешествии по стране старался держать руку на пульсе, благо телеграф за прошедшие двадцать лет уже более-менее сносно охватывал все губернские города и даже потихоньку начал появляться в населенных пунктах поменьше, поэтому совсем уж оторванным от жизни себя я не чувствовал. Опять же, курьеры с документами сновали туда-сюда на ежедневной основе, даже в отпуске приходилось час-другой в день уделять время самым насущным вопросам жизнедеятельности империи, никуда от этого не денешься. И все же возможности удаленной работы были далеко не теми, что в двадцать первом веке, многое приходилось просто откладывать до момента моего возвращения.

Из интересного, в ноябре 1829 года была выплавлена первая в мире нержавеющая сталь. В небольшом, правда, объеме, но зато сразу в электропечи дуговым способом. Впоследствии предполагалось на базе экспериментального производства наладить изготовление различного инструмента — в первую очередь медицинского — из сталей, которые гораздо лучше переносят контакт с агрессивными веществами.

Собственно, в самой нержавеющей стали не было, по большому счету, ничего хитрого. Добавь к обычному железу 13 процентов — насколько я помнил, именно столько было в простейшей марке нержи 17х13 — хрома, и вот тебе уже коррозионностойкая сталь.

На практике, конечно, пришлось изрядно поиграться, дабы добиться однородности расплава и хоть какой-нибудь повторяемости итоговых характеристик. Ну чтобы сталь из разных плавок по качеству была если не идентичной — этого, к сожалению, и на больших производствах добиться было практически невозможно в эти времена — то хотя бы близкой к тому. И это при том, что экспериментальная дуговая печь была рассчитана всего на тысячу фунтов рабочей загрузки. По сути, это была просто большая кастрюля с подключенными к ней электродами. До переноса технологии на большие объемы было еще достаточно далеко.

Пока же мои ученые экспериментировали с составом, добавляя в расплав части никеля, марганца и других металлов и изучая полученный результат. Далеко не всегда получалось из этих опытов что-то дельное, наоборот, в четырех случаях из пяти конечный результат мог вызвать исключительно матерную реакцию. И это при том, что подобные эксперименты влетали в изрядную копеечку: тот же никель хоть и был уже открыт лет шестьдесят назад, нигде в мире промышленно не добывался и стоил на уровне драгоценных металлов.

Вообще, металлургия в эти времена все еще во многом напоминала шаманство. Просто потому, что не было средств объективного контроля техпроцесса. Да, банально не было термометров, способных определить температуру расплава в печи. Тут рулил опытный глаз мастера, который по цвету, вязкости и Бог знает чему еще решал, когда нужно добавлять топлива, когда уменьшать, включать дутье или добавлять какие-нибудь «секретные» ингредиенты. Ни о какой научной основе всего этого дела даже речи не шло.

Вернее, как раз мои люди, тщательно документируя процесс и результаты своей работы — а потом отдельно занимаясь анализом собранных материалов — эту самую научную основу именно сейчас и создавали.

А еще в Архангельской губернии наконец нашли алмазы! Это известие вызвало настоящую бурю среди отечественных предпринимателей и промышленников. Сразу выстроилась натуральная очередь из желающих поучаствовать в их добыче. Впрочем, как раз насчет добычи все было достаточно сложно: места там были дикие, население состояло из трех с половиной охотников, и процесс обустройства нормального производства там на севере виделся весьма сложным. С другой стороны, главное дело было уже сделано, все остальное являлось во многом техническими трудностями.

Тем не менее, начало промышленной добычи алмазов на севере России было вопросом достаточно отдаленного будущего. Пока же месторождение вовсю изучали геологи, пытаясь понять природные закономерности, способные в будущем помочь в поиске других залежей этих камней. Если мне не изменяет память, само название «кимберлитовая трубка» появилось от имени не существующего еще города Кимберли — пришлось хорошенько поизучать карту тех мест, прежде чем я понял, что данный топоним еще просто не существует — в Южной Африке. Теперь же алмазоносные геологические образования вполне могли получить название «архангельских трубок». Почему бы и нет, уж точно название ничем не хуже.

Ну и уже в середине декабря, под самый занавес 1829 года, в Великом Новгороде был запущен небольшой завод по производству самоходных железнодорожных паровых экскаваторов. Тут надо признать, что я до этого додумался не сам. В России вообще с дешевой рабочей силой так-то особых проблем не было, и срыть гору — или, наоборот, насыпать при необходимости — просто лопатами и колесными тачками было порой проще и дешевле, чем заморачиваться механизацией.

Первыми подобные экскаваторы стали парой лет раньше делать в Англии, где стоимость и доступность рабочей силы была куда большей проблемой. Именно там мы один экземпляр и приобрели исключительно в качестве наглядного пособия, чтобы было от чего отталкиваться. На изучение и создание своего проекта ушел год, и на середину 1830 уже был запланирован выпуск первой партии отечественной техники. Партии — это, конечно, было сказано, пожалуй, слишком громко, учитывая, что она состояла всего из двух экземпляров, однако и такое количество по моим прикидкам должно было изрядно ускорить строительство железных дорог. Особенно в тех местах, где людей было поменьше, а расстояния были побольше.

Ну и плюс само создание экскаваторов натолкнуло меня на еще одну мысль — почему бы не собрать полноценную рельсоукладочную машину. Нет, конечно, образцы из будущего с полной автоматизацией мы не потянем, но простейший кран, с помощью которого на подготовленную насыпь укладываются готовые секции рельсошпальной решетки, нам вполне по силам.

— Ваше императорское величество? К вам министр финансов, — в кабинет заглянул идеально точный, как всегда, Муравьев. Я бросил быстрый взгляд на большие напольные часы — стрелки показывали ровно четыре пополудни — уверен, Егор Францевич пришел заранее, но в святая святых мой бессменный глава секретариата допустил главного финансиста только в то время, на которое ему было назначено.

— Пускай, — я кивнул. — И на этом сегодня у нас все?

— Да, ваше величество, — кивнул Муравьев.

— В таком случае можешь быть свободным, я вечером собираюсь в театр, больше дел не планируется.

— Да, ваше величество, — кивнул секретарь и скрылся за дверью. Причем я был уверен, что никуда он не уйдет, а будет сидеть на своем посту до того момента, пока кабинет не покину я.

— Добрый вечер, Егор Францевич, принесли? — В середине декабря в четыре вечера на улице было уже вполне себе темно. В кабинете же свет давали керосиновые светильники, которые последние годы пришли на смену свечам. Мне предлагали вообще устроить во дворце новомодное газовое освещение, однако на такой риск я не согласился. Скажем прямо, отношение к технике безопасности в эти времена было не на том уровне, чтобы позволять проводить во дворец столь взрывоопасную штуку, как светильный газ. Мы лучше ламп накаливания подождем, благо их идею я своим электротехникам уже давно высказал и работа в том направлении — насколько я знал — шла полным ходом.

— Добрый вечер, Николай Павлович, — министр финансов зашел в кабинет с толстой стопкой бумажных листов в руках. — Конечно, принес. Вот, продукт работы нашего министерства за последние полгода.

1830 год должен был стать первым, когда Россия получит полноценный единый государственный бюджет. Да, финансовая реформа стартовала далеко не вчера, но вот консолидировать все доходы и расходы, получаемые государством, оказалось достаточно сложно. Этот процесс затянулся, и к началу этого года закончен не был. Чтобы не бежать за уходящим поездом, роняя все подряд, было решено перенести внедрение полноценного бюджета уже на следующий год.

— Что тут у нас? — Я подвинул к себе стопку листов и не торопясь принялся просматривать длинные сводные таблицы. В целом, общую ситуацию я, конечно, и так знал, но вот конечные цифры были как минимум не безынтересны.

— Консолидированный бюджет на 1830 год должен составить 380 миллионов рублей, из которых 60 миллионов предполагается привлечь с помощью размещения долгосрочных облигаций государственного займа, — Канкрин, естественно, помнил все числа и без бумаги.

— Думаете, получится шестьдесят миллионов привлечь?

— Думаю… — На секунду запнулся министр, — это вполне реально. Особенно если провести правильную информационную кампанию в прессе. Подать хороший пример.

О, как мои министры-то заговорили! Все-таки не зря я в медиамагната играю, силу печатного слова начали понимать уже даже широкие слои населения. И вообще, по моему субъективному ощущению, последние годы в имперском коллективном бессознательном наблюдался явный сдвиг по фазе. До этого дворянину заниматься коммерцией было просто неприлично. Причем, ладно еще зерно, выращенное крепостными, перекупу продать или в крайнем случае какой-нибудь заводик поставить у себя в поместье. Коммерция в виде купить там подешевле, перевезти и продать тут подороже считалась для этого сословия вовсе неприемлемой. Однако, видимо, не без моего влияния, последние годы, особенно когда стало понятно, что крестьянская реформа в итоге, несмотря на противодействие, будет реализована в полном объеме, достаточно большое количество разной знатности дворян начали потихоньку уходить в эту самую коммерцию. Кто-то занялся биржевыми операциями, кто-то экспортом и импортом, а кто-то и производством — во многом это зависело от стартовых условий. Что ни говори, а далеко не вся знать в империи относилась к богатеям. Были среди них и, по сути, нищие как церковные мыши, кроме самого дворянства за душой не имевшие буквально ничего. Даже еще хуже мышей, у тех хотя бы долгов нет.

— Ну, посмотрим, — я кивнул министру и продолжил просматривать бумаги.

Необходимость привлечения заемных средств для наполнения казны возникла не случайно. Вот уже год империя достаточно бурно переживала крестьянскую реформу. За этот год произошло несколько крестьянских бунтов, с погромами помещичьих усадеб, гибелью людей и привлечением армии. Все хотели получить свой кусок земли здесь и сейчас, и не важно, что там император написал в своем манифесте. Было огромное количество переселенцев в города и на восток страны. Вообще, по плану, за следующие пятнадцать-двадцать лет на новые земли за Уралом предстояло переселить до десяти миллионов человек, примерно пятнадцать процентов населения страны, что должно было несколько снизить демографическое давление на центральные губернии.

Естественно, все эти процессы ударили по и так не слишком хорошо собираемому подушному налогу. Поди собери его, если люди перестали быть привязанными к одному месту и теперь свободно отходят на работы в города или вообще уезжают куда глаза глядят. В итоге бюджет получил ощутимую пробоину, и по нашим прикидкам следующий год ожидался в этом плане ничем не лучшим.

Что же касается облигаций внутреннего займа, их размещение было направлено на то, чтобы вытащить из дальних купеческих и дворянских ухоронок те деньги, которые там до сих пор лежали без какой-либо пользы. Ради такого дела даже я сам показательно собирался выкупить государственных облигаций на сумму в два миллиона рублей. Да, это такое себе перекладывание денег из одного кармана в другой — спасибо льющемуся тонким ручейком клондайкскому золоту за то, что хотя бы один карман имел профицит — но при этом еще и хороший PR-ход.

— Четыре процента годовых — этого будет вполне достаточно, чтобы привлечь как внутренних, так и внешних заемщиков, — пожал плечами Канкрин. — Южноамериканцы с их бесконечной гражданской войной предлагают облигации под 6%, доходность английских бумаг уже упала ниже 3%. Думаю, мы сможем найти своего покупателя.

Если же касаться общего государственного долга Российской империи, то к началу 1830 года мы подошли с долгом в триста тридцать миллионов рублей. Из которых двести миллионов были выражены в выпущенных в оборот ассигнациях — да, тут эти деньги считались как государственный долг, а не как самостоятельная денежная масса — и еще сто тридцать миллионов консолидированного внешнего и внутреннего долга. Можно сказать, что потраченные на ведение войн с Наполеоном деньги мы в целом выплатили. Теперь вот приходилось брать в долг на строительство железных дорог.

В 1829 году в Империи было построено 340 километров железных дорог, если пересчитывать в однопутном исчислении. В 1830 году этот показатель должен был вырасти до 400 километров. Кроме того, за Уралом началась трассировка ветки Екатеринбург-Тюмень, предназначенная для более глубокого внедрения вглубь Сибири. А для этого нужно было «продать» в казну всю систему Нижнетагильской железной дороги, которая пока числилась заводской и принадлежала мне, Демидовым и пачке миноритарных акционеров. На эту сделку так же нужны были деньги. Получалось, что я как бы сам даю государству в долг деньги на выкуп моей же — высокодоходной и высоколиквидной, на секундочку — собственности. Такой себе залоговый аукцион, развернутый на сто восемьдесят градусов. Услышал бы кто из бизнесменов двадцать первого века — удавился бы. Там обычно происходило ровно наоборот.

Что же касается Тюменской ветки, то она была нужна, чтобы упростить переброску переселенцев дальше на восток. Вся земля вокруг Екатеринбурга была уже заселена, а двигать в пустоту крестьяне не слишком-то и желали, впрочем, тут их сложно в чем-то упрекнуть. Водный же путь по Туре, где к этому времени уже бегало три десятка небольших пароходиков, был, к сожалению, не слишком удобен. Река эта имела свойство сильно меандрировать, что удлиняло путь чуть ли не втрое. Да еще и ограничивало доступное для перевозок время исключительно сезоном большой воды.

Однопутная ветка Екатеринбург-Тюмень по нашим прикидкам должна была встать миллионов в шесть-восемь, и именно для ее постройки в Новгороде готовились первые паровые экскаваторы. Вдоль будущей магистрали уже вовсю нарезались земельные участки, которые потом будут раздаваться переселенцам.

В целом, бюджет был сверстан с небольшим, в полпроцента, дефицитом, который Канкрин обещал закрыть за счет результатов деятельности финансовой полиции. Тут я был склонен ему доверять, казнокрадов у нас было много, курощать их — не перекурощать. Данного ресурса на много лет вперед в России запасено.

— Ну что ж, — я взял авторучку и поставил под данным документом свою размашистую подпись. — Будем считать, что с бюджетом на этот год разобрались. В следующем году жду готовый проект к середине октября, как и положено.

Понятно, что середина декабря — это слишком поздно для утверждения бюджета, однако полнейшая неразбериха с финансами, вызванная крестьянской реформой, заставила наших финансистов тянуть до последнего. Ничего удивительного тут не было. Это жизнь, она и состоит из разных форс-мажоров.

— Обязательно, Николай Павлович, — кивнул Канкрин, хотя особой уверенности в его голосе я не слышал. Понятно, когда реформы всего подряд идут буквально косяком, уверенности в завтрашнем дне это не добавляет.

Чем мне нравился Канкрин, кроме того, что он действительно хорошо разбирался в государственных финансах, так это тем, что Егор Францевич очень тонко чувствовал «линию партии» и не пытался совать свое мнение туда, где это было не нужно. Например, поняв, что я хочу уйти от финансовой поддержки помещиков и вместо этого кредитовать промышленность, первым притащил мне проект реформирования земельного банка на коммерческой основе. Почуяв компанию по борьбе с казнокрадством и мздоимством, тут же начал чистку аппарата своего министерства, понял, что вместо расходов на увеличение армии я хочу максимально вложиться в развитие железных дорог — нашел на это деньги. Полезный со всех сторон специалист, каких, к сожалению, было не так уж и много.

За достижения на финансовой ниве Канкрин получил от меня, правда, уже в начале следующего года, орден Владимира 1-й степени, что в целом соответствовало важности той действительно титанической работы, которую проделал Егор Францевич. Тот урок Александра о том, что полезных людей нужно обязательно регулярно награждать, чтобы они продолжали работать так же продуктивно и были верны тебе душой и телом, я запомнил на всю жизнь.

— Сохраните документ, — уже в дверях я тормознул министра финансов. — Немало исторической важности. Лет через двести историкам будет очень интересно посмотреть, на что мы державные деньги расходовали.

— Обязательно, Николай Павлович, — в глазах министра мелькнуло какое-то странное выражение, однако разобрать, что оно означает, я не смог. Канкрин попрощался и покинул кабинет.

Вторая же половина декабря прошла как обычно в визитах и приемах. Калейдоскоп лиц, помещений, нарядов. Все это ужасно утомляло, однако было неотъемлемой частью жизни монарха. Российский император должен был не только корпеть над бумагами у себя в кабинете, но и являть подданным себя при первой же необходимости. Положение, как говорится, обязывает.

Интерлюдия 1

— Шайбу! Шайбу! Шайбу! — кричали собравшиеся на берегу Невы жители столицы. Для зрителей в этом году даже выстроили небольшие деревянные трибуны, позволяющие людям не сидеть друг у друга на головах, а взирать на развернувшееся внизу действо с относительным комфортом.

Федор Иванович сначала подошел к собравшейся толпе из чистого любопытства, просто чтобы посмотреть, из-за чего весь шум. Потом, постояв немного снаружи и не сумев рассмотреть происходящее внутри человеческого кольца, протиснулся поближе к самому действу — благо дорогое, подбитое мехом пальто выглядело достаточно солидно, дабы плотно стоящие мужики пропустили вперед «благородие» без лишних усилий. Однако и здесь химик не сразу понял, что вообще происходит; потом пригляделся и быстро разобрался, благо правила игры выглядели не слишком сложными.

На льду же, меж тем, подбадриваемые болельщиками спортсмены — такого слова еще никто не знал, с легкой руки столичных писак участников зимнего состязания окрестили физкультурниками — носились за каучуковой шайбой изо всех доступных им сил.

Во все стороны летели ошметки речного льда, переливаясь и искря на зимнем солнце, кричали зрители, то и дело раздавались гулкие «деревянные» удары, в воздухе витал запах праздника.

Зимой 1830 года в столице прошел первый чемпионат города по ледовому крюкеру на призы самого императора всероссийского. Его императорское величество не поскупился и положил в призовой фонд аж десять тысяч рублей, что мгновенно сделало данное мероприятие крайне популярным.

В ледовый крюкер — или просто крюкер — в Петербурге играли уже давно, лет эдак пятнадцать как пошла эта мода. Сначала своими командами обзавелись гвардейские полки, командиры которых это дело всемерно поощряли, поскольку зимой солдату заняться особо нечем, а праздность среди нижних чинов, как известно, никогда не приводила ни к чему хорошему. От нее только пьянство происходит да прочие непотребства, за которые потом господа офицеры по шапке получают. А тут и полезное дело, и интересное, и еще и рубль лишний на ставках заработать можно, — кто же от такого откажется.

Кроме этого, команды выставили моряки, кое-какие столичные заводы и даже отдельные районы города. Поскольку участие в турнире было бесплатным — нужно было только амуницию собственную иметь: коньки да крюки, а каучуковыми шайбами всех снабдили организаторы турнира — на чемпионат заявилось аж три десятка команд.

— Да!!! — Игрок «зеленой» команды ловко на обманном движении прошел соперника и коротко, без замаха ткнул шайбу в сторону ворот. Вратарь махнул «лапой» мимо шайбы, и та затрепыхалась, запутавшись в натянутой на деревянный каркас сетке. Судья в полосатом плаще, накинутом поверх тулупа, дал длинный свисток и показал рукой на центр. На удачные действия нападающего сводной команды Измайловского полка трибуны отреагировали приветственными криками и свистом. Вторая половина болельщиков, переживавшая за моряков, разочарованно выдохнула. До конца матча осталось всего полпериода, а их команда летела теперь уже на две шайбы.

От резкого повышения громкости вокруг себя химик вздрогнул и хотел было вообще уйти, однако потихоньку втянулся и сам начал кричать, вторя наслаждающимся вокруг игрой людям. Погода в этот день была на редкость подходящая для подобных забав: температура совсем чуть-чуть ниже нуля и редкое для зимней столицы солнце. Ну а брошенные прямо на лед заботливыми организаторами деревянные щиты позволяли стоять посредине реки, не слишком боясь отморозить себе ноги.

Как это часто бывает, позарившись на большие призовые, в турнир заявились даже те, кто и крюк-то ни разу в руках не держал. Само катание на коньках по зимнему времени было достаточно распространено — металлические коньки, а вернее полозья, которые к валенкам завязками крепились, стоили недорого, да и на прокат их в нескольких местах взять можно было, — а вот навыки игры в крюкер были далеко не у всех.

Первые матчи — турнир шел по кубковой системе, а места в сетке были распределены жеребьевкой — больше походили на выступление заезжих скоморохов. Все же умения стоять на коньках явно недостаточно, чтобы показывать зрелищную игру. Физкультурники падали на лед, барахтались, матерились, пытаясь всеми правдами и неправдами пропихнуть верткий каучуковый кругляш в чужие ворота. Мотивация тут была более чем ясна: призовой фонд делился неравномерно, но даже проигравшие в 1/8 финала уже получали небольшой приз. При трех десятках участников для прохода в эту стадию нужно было победить либо один, либо два раза, а учитывая, что в соперники вполне могли достаться такие же неумехи, задача отнюдь не выглядела невозможной.

— Фу-у-у! — Это уже последовала реакция на неудачные действия команд. Нападающий моряков, горя желанием отквитать хотя бы один гол, попытался прорваться к чужим воротам, но был встречен защитником измайловцев. Моряк оказался выше и крепче и удачным толчком посадил соперника на пятую точку, вот только воспользоваться в итоге выходом на ворота не смог: удар получился смазанным, и шайба прошла на приличном расстоянии от правой штанги ворот гвардейцев, влетела в деревянный бортик, огораживающий площадку, и рикошетом отправилась куда-то в толпу зрителей.

Там мгновенно произошло оживление, несколько человек попыталось шайбу схватить, кто-то кого-то толкнул, в ответ первый, недолго думая, двинул второму кулаком в рожу. Физкультурная забава грозила в мгновение ока перерасти в кулачную, и, судя по бодрому улюлюканью собравшихся зрителей, они против такого исхода совсем не были. Тут, однако, вмешался быстро сориентировавшийся судья, явно имевший на такой случай свои инструкции. Он мгновенно остановил игру, дал два длинных свистка, призывая охраняющих мероприятие полицейских, и сам рванул в сторону дебоширов. Буквально спустя минуту начавшаяся потасовка была задавлена в зародыше. Правда, улетевшую в толпу шайбу так и не вернули, однако по этому поводу уж точно никто не расстроился — каучуковый кругляш стоил в себестоимости какие-то копейки, и их для турнира припасли с избытком.

Вообще организация всего дела явно была проведена с умом. Устроители турнира позаботились не только о призах, но и о том, чтобы соревнование было интересно, безопасно и комфортно смотреть со стороны.

Чемпионат длился добрых две недели и привлекал зевак со всего города и даже из окрестных деревень. На Неве на небольшом расстоянии друг от друга были построены две площадки, на которых параллельно проходили состязания по четыре штуки в день. 1/16 прошла за четыре дня, потом перерыв, потом два дня 1/8. Четвертьфиналы прошли скопом в один день, и вот теперь четыре полуфиналиста выясняли между собой, кому достанутся путевки в финал. Во второй паре, которая пока только ждала своей очереди, должны были встретиться преображенцы и сборная Васильевского острова.

Федор Иванович оказался в столице в эти зимние дни совершенно случайно. Он возвращался из командировки в Архангельск, куда сопровождал опасный груз недавно начавшей производиться на Самарском пороховом заводе взрывчатки. Пороховым он, собственно, только назывался, а на деле был большим химическим предприятием, где из обработанной специальным образом целлюлозы и привезенной из Южной Америки селитры производился нитроглицерин и другие азотные взрывчатые вещества.

Работа над новой продукцией, которая бы сохранила мощь нитроглицерина и при этом стала бы куда более предсказуемой, затянулась чуть ли не на пять лет. Потом еще два года ушло на отработку технологии и налаживание производства. И вот наконец в прошлом году производство новой взрывчатки, получившей с лёгкой руки императора название «динамит», наконец вышло на поток. Собственно, будущее вскрытие алмазного карьера, о котором последние месяцы очень много писали газеты, как раз и должно было производиться первой партией произведенного в Самаре динамита. Глобально же область применения очень мощной и при этом ведущей себя относительно стабильно взрывчатки была максимально широка: горные работы, строительство и, конечно же, военное дело. Впрочем, с последним пока было еще не совсем понятно.

— Простите, а какой счет? — Федор Иванович повернулся к соседу, который яростно болел за моряков.

— Три-пять, — тот скривился и недовольно шмыгнул носом. — Ай раззява! Крепче крюк держи, это же не хер, чего ты его ласкаешь?

Такое сравнение, выданное в ответ на неудачный бросок нападающего моряков, вызвало в толпе задорный смех. Люди были в отличном настроении, многие уже успели «заправиться» продающимися же здесь горячими калачами и махнуть стопку-другую водки. Исключительно для сугреву, конечно же. Впрочем, стоящие во множестве небольшими группами жандармы, приглядывающие за порядком, одним своим видом давали понять, что непотребств не потерпят. Жандармы из охранных команд были ребятами тертыми, крепко держащимися за свое место — жалование у них было втрое, а то и вчетверо от обычного солдатского — а потому службу знали от «а» и до «я».

— Прошу прощения, — Попович обратился к тому же мужчине, — а не подскажите, как можно получить место на трибуне?

Отвлеченный от матча горожанин с определенной неприязнью посмотрел на человека, которому просто просмотра игры мало, а нужен еще и комфорт при этом.

— Там, — он мотнул головой в сторону берега. — Будка, где билеты продают. Только на преображенцев с василеостровцами все уже, небось, продано, только на финал осталось. На завтра.

Последнее горожанин сказал с заметным злорадством в голосе, после чего отвернулся и вновь принялся кричать что-то гонящим шайбу физкультурникам.

Постояв еще немного в толпе, химик начал пробираться наружу, внимательно следя за тем, чтобы ничьи руки случайно не оказались в его карманах. Такие сборища народа всегда магнитом манили всяких темных личностей, зарабатывающих незаконными делишками, и уж их-то жандармы вокруг точно отпугнуть не могли.

Выйдя на свободное от людей место, Попович немного встряхнул головой, избавляясь от звона в ушах, и двинул к увиденной чуть поодаль будке. Над окошком импровизированной кассы висел лист с ценами. Место на трибуне во время финальной игры, которая должна была состояться 23 февраля, должно было обойтись желающему в цельный рубль. Что характерно, цены на полуфиналы были на четверть дешевле.

— Один билет на завтра, — наклонившись к небольшому окошку, произнес Попович. Он хоть и не был особым любителем таких забав, но в целом справедливо полагал, что, находясь в столице, нужно пробовать все новое, то, что в почти родной уже провинциальной Самаре появится еще явно нескоро. Ну и с деньгами у директора завода проблем не было. Кроме высокого по любым меркам жалования в полторы тысячи рублей серебром — на уровне генерал-майора примерно — Федор Иванович еще и премию немаленькую получил за динамит. А с ней еще и орден Святого Владимира четвертой степени. Гражданский, естественно, вариант, однако и он давал право на потомственное дворянство, что для выходца из крестьян было просто невиданным карьерным и социальным взлетом.

Получив вместо своей монеты кусок разноцветного картона, Попович запахнул поплотнее пальто и отправился по набережной в сторону залива. У него сегодня вечером была запланирована встреча со своим непосредственным начальником Петром Григорьевичем Соболевским, который после ухода Севергина на пенсию занял в делах Его Величества пост куратора химического направления.

Ну а весь следующий день Федор Иванович собирался посвятить походу по магазинам: нужно было накупить подарков для всей большой семьи, ждущей возвращения главы из командировки. Старший сын Поповича в этом году заканчивал училище и собирался поступать на высшие химические инженерные курсы, открытые при заводе, чем немало радовал отца. Путь наверх для его детей, благодаря стараниям бывшего крестьянина, обещал быть куда как легче, чем его собственный. Впрочем, наверное, в этом и есть смысл жизни человека.

Глава 5

— Вы уверены, Ваше Императорское Величество? — Даже подготовивший по моему заданию реформу Сперанский был немного в шоке от темпов реформирования государства, которые я взял, едва надев императорский венец. Вот только мне, наоборот, казалось, что я слишком медлил все это время. Империя нуждалась в хорошем пинке, и я был готов его обеспечить. — Такого в России еще не было.

— Не драматизируйте, Михаил Михайлович, — я взял ручку и завизировал предложенный мне текст манифеста о начале земской реформы. — Во-первых, городские думы отца имели изначально, как бы, не большие полномочия, нежели вводимые нами земства, а во-вторых, на первом этапе земства все равно будут внедряться только в северных губерниях, так что до центральной России эти перемены дойдут не так чтобы и скоро.

— Но допускать мужичье до выборов… — Какими бы либералами ни были местные ревнители реформ, до идеи дать власть в руки обычным крестьянам они в своих политических рассуждениях явно не доходили. — Еще и женщинам.

Последнее было лично моей закладкой на будущее: формально закон не ограничивал выборщиков полом, проводя ценз исключительно в имущественной плоскости. Да, 99% всех богатств в России принадлежали мужчинам, но кто сказал, что так будет всегда?

— Ну женщины, и что? — Я пожал плечами, — пускай местные помещики поиграются во власть, поучатся находить общий язык с людьми, почувствуют, что такое реальная работа. А там, глядишь, и на губернский уровень перейдем.

Кроме географических ограничений, земская реформа на первом этапе у нас получилась весьма урезанной в плане, так сказать, глубины. В 1830–1831 годах предполагалось проведение выборов в формируемые уездные органы самоуправления Архангельской, Пермской, Вологодской и Вятской губерний. Тех, в которых крестьянская реформа уже закончилась, и общественная жизнь успела немного настояться.

Был обозначен имущественный ценз, где за один голос принималось право владения минимальным неделимым земельным участком или его эквивалентная стоимость. Таким образом, обычный крестьянский двор имел один, реже два голоса, а какой-нибудь богатый заводчик мог владеть сразу несколькими сотнями голосов. Ну или помещик, пусть и потерявший право собственности на крепостных, но сохранивший за собой всю землю. По той же схеме считали стоимость недвижимости в городах и другое имущество. Тут имелся хитрый выверт, поскольку подоходного налога в эти времена не существовало — на данном этапе развития бухгалтерии его просто невозможно было администрировать — купцы и промышленники платили налог с ими же объявленной стоимости имущества. Естественно, это открывало просторное поле для занижения налоговых отчислений и прочих нарушений, однако в практической плоскости сделать с этим что-то было опять же просто невозможно. И вот введение земств было одним из косвенных способов стимулировать купцов и промышленников указывать в налоговых декларациях большие суммы — для получения дополнительных голосов на выборах в местные органы самоуправления.

Что же касается полномочий, которые должны были получить земства, то тут они были сосредоточены исключительно вокруг повседневной хозяйственной и бытовой жизни уезда. В ведение земств в будущем должны были быть переданы больницы, школы, надзор за дорогами и мостами, а также прочие сферы жизни, управлять которыми с места удобнее и логичнее, чем из центра империи.

Ну и, конечно, последним, скрытым от других, но при этом не менее важным резоном проведения земской реформы я видел необходимость постепенного приучения людей к элементам народовластия. Нет, безусловно, идеальной политической системой я видел самодержавие с собой во главе — было бы странно, будь это по-другому, — однако в то, что удастся пройти все бурные годы конца XIX и начала XX века без дележа власти, виделось мне крайне маловероятным. В том или ином виде, вероятно, придется организовывать парламент и прочие положенные в таком случае «демократические» институты. И вот тут лучше бы, чтобы народ был к этому делу минимально готов. Насколько я помню, в нашей истории революция 1905 года стала бомбой, взорвавшей плотину самодержавия, а хлынувшая бурным потоком на людей политическая жизнь привела к тяжким последствиям. Все-таки в этом деле англичане — самые большие молодцы, они умеют так стравливать пар из котла, чтобы постоянно поддерживать высокое давление и при этом никогда не доводить до взрыва. Есть чему поучиться.

В большем зале недавно достроенного здания Главного Штаба, замкнувшего Дворцовую площадь и придавшего ей вид, знакомый из будущего — не хватало только колонны посередине, — 3 марта 1830 года собрался весь цвет российского генералитета. Ну, во всяком случае, та его часть, которая в этот момент находилась в столице.

— Итак, господа, перед вами несколько эскизных вариантов будущей походной формы Российской императорской армии, — в этот раз я взял в руки указку и занял место лектора. Ну а генералы изображали из себя прилежных учеников. — Я хочу, чтобы вы изучили варианты и представили мне отчет по каждому из предложенных элементов. Впрочем, не ограничиваю и вашу фантазию: если вы сможете предложить что-нибудь свое, буду только рад.

Вслед за финансовой, крестьянской и земской реформами готовилась еще целая пачка изменений, которые должны были, по моему замыслу, преобразовать страну. Одной из таких реформ, запланированной, правда, на чуть более отдаленное время — где-то на 1832-33 годы, была реформа вооруженных сил империи. К ней мы тоже готовились, постепенно собирая документацию, определяя штаты и вырабатывая в первую очередь у себя понимание того, что в итоге мы хотим получить.

— Почему предлагаемая вами, Ваше Императорское Величество, форма выглядит так… — поднял руку Паскевич. Тут он взлететь столь же высоко, как в прошлой истории, пока не сумел и занимал должность заместителя начальника Главного Штаба. Может, со временем это изменится, однако пока Иван Федорович никак особо проявить себя не успел. — Хм… Бледно?

(ролик на ютубе которым вдохновлялся автор https://youtu.be/7DatrWoNhg8?si=rg2dSs7sTnZDMMoh)

(Вариант офицерского походного кителя, предложенного ГГ для армейских полков. Китель нижних чинов должен был быть примерно такого же покроя только без нагрудных карманов и не на пуговицах, а на крючках, для удешевления конструкции)

— Именно так, она и должна выглядеть, — кивнул я, принимая характеристику, данную Паскевичем, как должное. — Я предъявляю к походной форме такие требования: она должна быть крепкой, удобной и дешевой. Заметьте, господа, ни слова о красоте; красоту оставим гвардии, и то только на время парадов. Вам слово, Александр Иванович.

Я передал указку генерал-квартирмейстеру, который по моему заданию занимался изготовлением образцов формы и знал ее оттого, как бы не лучше меня. Нейдгарт прочистил горло и со свойственной немцам педантичностью принялся описывать то, что у нас с ним получилось.

— Начнем с вариантов головного убора, их четыре. Первый вариант — достаточно стандартный. Фуражка на тулье, штампованная медная кокарда. Без козырька для нижних чинов и, возможно, с козырьком для офицеров, — генерал-квартирмейстер сделал шаг дальше и остановился у следующего манекена. — Далее идут новинки, предложенные Его Императорским Величеством. Плоская шапка с такой же медной кокардой. Из достоинств — максимальная дешевизна производства; такой головной убор выйдет втрое дешевле, чем даже бескозырная фуражка.

Плоской шапкой я обозвал простейшую пилотку, выглядящую примерно так, как показывали в фильмах про войну. Кроме пилотки я предложил еще мягкие кепи и береты. Последнее было очевидно слишком авангардно для местных генералов, однако в качестве варианта — почему бы и не опробовать.

— Чем же вам, Ваше Императорское Величество, кивера наши, не одной войной опробованные, не угодили? — Это уже подал голос Дибич, которому явно предложенные мною варианты головных уборов по душе не пришлись. — Крепкие, от сабельного удара при случае спасти способны, ну и выглядят браво, росту добавляют визуально.

— А с чего вы взяли, Иван Иванович, что добавление роста — это хорошо? — удивленно вскинул брови я. — Только вражескому стрелку целиться тем самым помогаем, больше пользы оттого — ни капли. А для защиты головы в будущем солдаты в бою будут носить вот такие стальные шлемы.

Я достал пару заранее приготовленных касок и водрузил одну из них на голову манекена с пилоткой. Шлем сел как влитой. Пока массово изготавливать такие, визуально похожие на английские «супницы», только чуть более глубокие и с уменьшенными полями, каски мы не могли — не хватало производственных мощностей. Впрочем, и на войну мы прямо завтра не собирались, время на то, чтобы оснастить ими всю армию, в запасе было достаточно.

— Оригинально, — хмыкнул Михаил, присутствовавший на совещании как генерал-фельдцейхмейстер. Он уже привык к постоянным новшествам от меня и, в общем-то, научился на них реагировать спокойно. — Выглядит, однако, по-уродски.

— Зато пулю винтовочную держит с трехсот шагов, — пожал плечами я. — Мне кажется, это важнее. А по цене стоимость плоской шапки и каски суммарно выходит примерно как у стандартного пехотного кивера. Только кивер менять нужно раз в пять лет, а эту железку разве что подкрашивать иногда придется, а так сносу ей вообще нет. Вот и выбирай, что солдату будет полезнее в бою — красота или надежная защита.

— Господа, — взял слово новый военный министр Красовский. — Решение об изменениях в форме на принципах, высказанных Его Величеством, уже принято. Давайте не будем спорить и попробуем определить наиболее удачные элементы формы, кои и пойдут далее в работу.

После того как в начале 1829 года Кульнев запросился в отставку, я столкнулся с тем, что под рукой не осталось достаточно опытных и авторитетных генералов, которых можно было бы назначить на данный пост. Шутка ли, империя почти двадцать лет уже не вела войн — годичная заварушка с Турцией не в счет, там больше австрияки воевали, а мы в стороне отсиделись, — а поколение героев Отечественной войны уже отходило от дел. Нет, были у меня проверенные Каменский, тот же Ермолов, но первый органически не подходил для кабинетной работы, а второй нужен был на своем месте на Кавказе.

В итоге министром я назначил генерала Толя, с которым еще в 1812 году ездил на переговоры с Бонапартом. Карл Федорович был опытным, знающим генералом и, главное, — крепким штабистом, которому войны с бумажками удаются как бы не лучше, чем непосредственно с супостатом. Казалось бы, идеальная кандидатура.

Однако Толь очень быстро стал проявлять дурной характер, пререкаться и саботировать подготовку к военной реформе. По мнению генерала, русская армия и так была на пике могущества, и пытаться что-то улучшить — только портить. Вот примерно такие мнения в той истории и привели нас к поражению в Крымской войне.

Поэтому Толя я быстро убрал и на его место поставил Красовского. Пока он мое доверие оправдывал.

— Действительно, господа! — Командир гвардейского корпуса Александр Львович Войнов, нахмурившись, оглядел собравшихся. Это был человек честный, справедливый и достаточно бесхитростный, чтобы ему можно было доверить гвардию. — Давайте Александр Иванович нам все покажет и расскажет, а уж потом будем высказывать свое мнение.

— Благодарю, — отозвался Нейдгард и принялся дальше описывать предполагаемую форму. — Как видите, в качестве зимней одежды мы видим теплую шинель, которая летом может служить в качестве походной постели, а в случае отсутствия в ней необходимости собираться в скатки и удобно носиться через плечо.

Шинельная скатка как раз была «надета» на соседний манекен, в который генерал-квартирмейстер и ткнул указкой. После этого перешел к описанию кителя, штанов — нормальных, широких, а не современных лосиноподобных.

Согласно широко известной тут байке, парадные лосины кавалергардов времен Павла и раннего Александра настолько плотно облегали ноги, что их можно было надеть исключительно в мокром виде, а когда они высыхали, ногу невозможно было согнуть в колене. Оттого стоящие на посту кавалергарды представляли собой недвижимые статуи, что крайне радовало любящего красивую форму отца. Говорили — не знаю, правда ли, насколько это соответствовало истине, — что заступающих на пост кавалергардов привозили ко дворцу и чуть ли не под руки заносили внутрь, поскольку передвигаться сами они были решительно неспособны. Уже чуть позже лосины — которые, кстати, делались из тонкой лосиной кожи, откуда и название, — стали делать чуть более свободными, и подобный цирк прекратился.

Кроме новой формы предлагалось так же полностью пересмотреть снаряжение. Жесткие кожаные ранцы заменялись на парусиновые с каучуковой пропиткой, что позволяло сэкономить пару килограммов веса, добавлялась кожаная ременно-плечевая система, на которую предполагалось повесить тесак — он так же должен был выполнять функцию штыка, — малую лопатку, сухарную сумку, флягу и подсумки с патронами. Кроме того, в качестве совсем экзотического элемента я предлагал добавить к форме пару кожаных наколенников — возможно, отдельно, а возможно, сразу нашивать их на штаны, — которые при копании окопов и других земляных работах должны были добавить сему делу удобства.

Ежели ко всему этому добавить то, что будущая форма была грязно-зеленого защитного — «бледного», как отметил Паскевич, — цвета, то получалась попытка толкнуть в этом деле прогресс лет на восемьдесят вперед. Благо ничего сверхтехнологичного тут, с чем бы не смогла справиться наша промышленность, фактически не было. Разве что фляги были не алюминиевые, а жестяные, луженые изнутри оловом. Ну да, какие наши годы, еще и до алюминия доберемся.

— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество…

— Просто Николай Павлович, пожалуйста, когда мы не в официальной обстановке, — это длинное титулование, на которое уходило очень много времени, меня выбешивало в последней степени.

— Да… Э… Николай Павлович, — сбился с мысли начавший было говорить Паскевич, но быстро сориентировался и продолжил. — Вы собираетесь так резко отказаться от всех тех элементов формы, что были унаследованы от прошлых правлений. Не хочу, чтобы казалось, что я ставлю данное решение под сомнение, я понимаю резоны его принятия, однако хочу обратить ваше внимание на вот какие моменты. Красивая форма — гордость солдата. И офицера, конечно же. Военные регулярно рискуют своей жизнью, и возможность выделиться в толпе за счет золотого шитья на мундире — одно из немногих преимуществ службы, как бы странно это ни звучало. Я уверен, что в случае принятия такой формы последует вал отставок от тех людей, которые не захотят переодеваться.

— Хм… — Я посмотрел на Паскевича немного по-другому, этот генерал был способен к анализу и явно не совсем безнадежен. Возможно, я к нему относился ранее несколько предвзято. — Вероятно, вы правы, Иван Федорович, однако тут у меня есть несколько возражений. Во-первых, насколько нам в армии действительно нужны офицеры, которые готовы бросить службу из-за смены фасона мундира? Может быть, такая ситуация позволит нам естественным образом избавить ряды от случайных людей, что расчистит дорогу более достойным, — подумайте над этой мыслью. Во-вторых же, я не собираюсь полностью избавляться от красивых мундиров. Переведем их в статус парадных, с тем чтобы надевать их не каждый день, а только по случаю. Тогда и строить новую дорогую форму нужно будет не каждый год, а раз, например, в пять лет. Это позволит сэкономить и офицерам, и государству изрядные суммы денег. Плюс сейчас мы рассматриваем форму армии; гвардейцев переодевать будем потом.

— Ну если так, Николай Павлович… — Было видно, что генерала я до конца убедить не смог, но и конкретно в этот момент аргументы против он придумать не может.

— И да, господа генералы, — я обернулся и оглядел всех собравшихся. Кроме вышеупомянутых тут были командиры полков, расквартированных в столице, и еще кое-какие штабные чины. Всего человек двадцать пять примерно. — У меня будет для вас задание. Пусть каждый подумает над возможными улучшениями представленной сегодня формы. В рамках озвученных условий: форма должна быть ноская, крепкая, удобная и недорогая.

В итоге разработка новой походной формы затянулась на целый год. Было представлено несколько десятков вариантов, из которых потом опытным путем — через прогон отдельными взводами нижних чинов — «собрали» конечный результат. Он, надо признать, немало отличался от того, что предлагал я изначально. В основном по мелочи — например, предложенные мною крючки вместо пуговиц отбросили как неудобные, а экономия там выходила совсем небольшая, чтобы всерьез заморачиваться, — но суммарно таких корректив набралось добрых три десятка.

Официально же новая полевая форма — с переводом старой в разряд «парадной» — была введена в войсках только в начале 1832 года, и то не везде сразу. Естественно, одномоментно обшить полумиллионную армию было просто невозможно, поэтому переход продлился аж до самого начала войны. Впрочем, это пока было делом весьма отдаленного будущего.

Другим же знаковым событием конца зимы — начала весны 1830 года стали изменения в Великом Княжестве Финляндском. Во-первых, территория княжества полным составом вошла в состав таможенных границ империи, а все внутренние таможни, отделяющие земли княжества от остальной России, упразднялись. Соответственно, с этого момента на финнов в полной мере начинало распространяться имперское финансовое законодательство.

Во-вторых, шведский язык в княжестве терял статус официального, и с 1830 года допустимыми языками в ВКФ становились только финский и русский. Почему это решение было принято так поздно, а не сразу в 1809 году, — сказать сложно, но ситуация, когда на части территории страны официальным является язык «вероятного противника», мне казалась совершенно шизофренической.

Такие действия правительства в Петербурге вызвали естественное недовольство финнов, которые привыкли чувствовать себя в империи особенными: получать все выгоды от пребывания в составе большого государства и при этом не платить «за проезд». Смешно, но финны даже в русской армии не служили — наши чиновники не придумали, как организовать адаптацию отечественной рекрутской системы к финскому обществу. Формально финны продолжали служить по старой, еще шведской системе, но реально эти самые финские батальоны существовали исключительно на бумаге. Тут я, правда, ничего менять уже не стал: все равно через пару лет планировался переход на срочную службу, и вот там уже территория Финляндии должна была подпасть под изменения на общих основаниях.

В итоге никакого бунта и не случилось: несколько протестных выступлений в Гельсингфорсе — в основном возмущалась местная интеллигенция и старая, еще шведская, аристократия — были разогнаны силами финского стрелкового батальона, квартировавшего в столице княжества, и местной жандармской командой. Оказалось, чтобы спровоцировать финнов на бунт, нужно нечто более серьезное, чем удар по шведскому языку.

Глава 6

— Папа! Папа! — В комнату быстрым шагом зашёл наследник, за которым стайкой вбежали две средние дочери. Младший Миша пока ещё ходил не очень уверенно и большую часть времени находился под присмотром мамок. — Мама опять долго собирается, спой нам что-нибудь.

Это уже стало своеобразной традицией: если мы собирались на какой-нибудь совместный выезд, то в ожидании императрицы дети просили меня спеть что-нибудь эдакого. Песни императора — которые были не для всех, а только для своих — разительно отличались от местных образчиков музыкального творчества. В лучшую, надеюсь, сторону.

— Ну давай, тащи гитару, — ухмыльнулся я и бросил взгляд на напольные часы. Минут десять, на самом деле, у нас в запасе ещё вполне было. Александра была достаточно пунктуальным человеком, чтобы не заставлять всю семью — и остальных людей, которые ждали приезда императорской четы — опаздывать. Как говорил какой-то из Людовиков: «Точность — вежливость королей и долг всех честных людей». Я сам ненавидел опаздывать и другим в моём окружении этого не позволял.

— Щас, — кивнул сын и бросился в соседнюю комнату, где рядом с роялем — это жена баловалась — лежал мой музыкальный инструмент. Вернулся он буквально через десять секунд, — вот, держи.

— Что бы вам такого спеть? — пробормотал я, пробежавшись пальцами по струнам. В положении императора всё же были свои плюсы, например, за подстройкой инструментов во дворце следил специальный человек. Мне с моим далеко не идеальным слухом каждый раз заморачиваться подкручиванием колков не было необходимости.

— Того, что мы ещё не слышали, — предложила Маша, и двое остальных детей сразу закивали, высказав таким образом согласие.

— Ну ладно, — усмехнулся я и ударил по струнам, — посмотрим, чем я могу вас удивить.

Белый снег, серый лёд,

На растрескавшейся земле,

Одеялом лоскутным на ней,

Город в дорожной петле.

Из Цоя я помнил наизусть чуть ли не с десяток песен, — вернее, помнил когда-то и вовремя записал, чтобы сохранить их для истории, всё же тридцать пять лет прошло с момента моего попадания сюда — вот только ни «Группа крови», ни «Пачка сигарет», ни «Восьмиклассница», ни, прости Господи, «Алюминиевые огурцы» были бы местным совершенно не понятны. А вот «Звезда по имени Солнце» — вполне.

— А над городом плывут облака,

Разгоняя небесный свет,

А над городом жёлтый дым,

Городу две тысячи лет.

Хотел сначала детям спеть балладу о борьбе, которую когда-то мне подправил сам Пушкин, но, к сожалению, в обработке Александра нашего свет Сергеевича песня потеряла какую-то внутреннюю жесткость, а с ней и значительную долю шарма. Я ещё несколько раз пытался сам заполнить оставшиеся лакуны, но тоже не особо преуспел. Нет у меня поэтического таланта, что поделать.

— И две тысячи лет война,

Война без особых причин,

Война — дело молодых,

Лекарство против морщин.

Кстати, насчёт Пушкина. Его судьба тут складывалась явно более счастливо, чем в моей истории. Он хоть и женился на той же Гончаровой, но более стабильное финансовое положение, а Пушкин оставался самым высокооплачиваемым автором империи уже добрый десяток лет, явно сделали его куда спокойнее. Во всяком случае, дуэлей у поэта в этом мире было точно меньше, ну а после того как я, взбешённый очередной его выходкой, сослал Пушкина на два года в Тобольск — надо сказать, эти годы вышли у него очень продуктивными по количеству написанного материала — тот и вовсе успокоился. Можно было надеяться, что тут он проживёт гораздо дольше.

Более того, поэт проявил ещё и немалую долю политической сознательности. Взяв под крыло небольшой кружок молодых литераторов, Пушкин организовал что-то типа творческой студии. Из-под их пера выходило в последнее время немало произведений «правильной» направленности, освещая таким образом самые важные и актуальные моменты общественно-политической жизни. Была у меня задумка в будущем эту самодеятельность оформить в официальном ключе и создать на её базе какой-нибудь «информационный департамент», который будет заниматься пропагандой целенаправленно и на профессиональной основе. Вот только руки до этого никак не доходили.

— Красная-красная кровь,

Через час уже просто земля,

Через два на ней цветы и трава,

Через три она снова жива,

И согрета лучами звезды

По имени Солнце.

И да, наконец моё издательское дело вышло если не в стабильный плюс, то хотя бы в ноль и перестало отжирать бюджет десятками тысяч рублей ежегодно. Тут сложились вместе сразу несколько факторов. Во-первых, просто грамотных людей в империи с каждым годом становилось всё больше. Росло население, росло количество учебных заведений, устойчивым потоком переселялись люди из перенаселённых европейских стран — особенно из Пруссии — и всё это давало увеличение количества потенциальных читателей. Во-вторых, играла роль «раскрутка» топовых писателей. Людям нравится читать книги не неизвестных авторов, а тех, о которых постоянно говорят и пишут в газетах; последнее устроить было совсем просто. Ну и в-третьих, мы начали издавать журнал «Путеводитель» — сначала как приложение к «Хозяйке», а потом и отдельным изданием — в котором печатали обзоры на популярные столичные и не только места.

Идея в общем-то банальная, но для этих лет вполне себе инновационная. Хочешь получить на себя отзыв — плати, ну а люди пока ещё в массе своей верили печатному слову, и хорошие отзывы на те же ресторации или магазины мгновенно давали солидный прирост к выручке. Удивляет только, почему я об этом раньше не подумал.

— И ты знаешь, что так было всегда,

Что судьбой больше любим,

Кто живёт по законам другим,

И кому умирать молодым.

Детей от песни явно «вштырило», особенно старшего. Девчонки-то пока глубиной текста не заморачивались, им было просто прикольно слушать, как отец поёт им песни, а вот Саша явно впечатлился.

— Он не помнит слова «да» и слова «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имён,

И способен дотянуться до звёзд,

Не считая, что это сон,

И упасть опалённым звездой

По имени Солнце.

— Война — дело молодых, лекарство против морщин… — задумчиво пробормотал сын, невидяще глядя в стену. Видимо, песня, написанная полторы сотни лет тому вперёд, была актуальна и в это время. Сам-то я в прошлой жизни подсел на Цоя, помнится, чуть позже, лет в пятнадцать, и у меня «Кино» ассоциировалось в первую очередь с посиделками под гитару и пиво возле костра. Впрочем, тут каждому своё.

Ну а дальше, дождавшись всё-таки Александру, мы погрузились по каретам и отправились на берег Невы. Собственно, тут и пешком можно было дойти, тем более что погода была отличной, но нужно было соблюдать протокол, да и заботу о безопасности никто не отменял, поэтому выдвинулись целым кортежем из нескольких одинаковых повозок, да ещё и с конвоем.

Едва мы погрузились, вся кавалькада тут же тронулась, у Михайловского свернула направо, потом ещё раз направо, пересекла Мойку и вдоль Лебяжьей, — по традиции кивнул охраняющему Марсово поле Суворову — канавки выехала на набережную Невы.

Ну а дальше мимо Зимнего, Адмиралтейства и Медного всадника мы не торопясь подъехали к месту, где уже собралась приличная такая толпа зевак. Карета качнулась и остановилась, но наружу мы не спешили: там получившие соответствующую команду жандармы выстроились цепью и оттеснили попытавшихся было подойти вплотную горожан на два десятка шагов. Не то чтобы это гарантировало безопасность, но с другой стороны изрядно сужало возможности для потенциального террориста. И ножом уже не ткнёшь, и из пистолета попасть сложнее, в общем, какая-никакая, а страховка. Нет, можно было, конечно, и вовсе отказаться от публичных мероприятий и сесть затворником во дворце. Но ну его нафиг такую жизнь.

Спустя полминуты дверь открылась, и охрана разрешила выход. Я спрыгнул на брусчатку сам, помог вылезти жене, вдохнул прохладный ещё по-весеннему воздух, улыбнулся светящему солнцу и огляделся. Ко мне уже спешило главное действующее лицо всего проекта — архитектор Готман.

— Добрый день, Андрей Данилович, — я протянул руку мостостроителю, которую тот с видимым удовольствием пожал. — Всё готово?

— Воистину добрый, Ваше Императорское Величество. Всё готово, проходите, — мы с женой и наследником тут же воспользовались приглашением и, пройдя метров тридцать по камням Английской набережной, подошли к небольшой деревянной трибуне, специально сооружённой по торжественному поводу.

Я мысленно пробежался по короткой речи, которую набросал загодя. На самом деле ничего нового я говорить не собирался, за прошедшие полтора десятка лет я уже начинал и заканчивал не один десяток знаменательных проектов, которые в любом случае войдут в историю. Впрочем, нельзя сказать, что это не приносило мне удовольствия, даже несмотря на весь опыт.

Я поднялся по поскрипывающей от моего веса деревянной лесенке на помост, подал руку супруге, за нами наверх поднялись и другие причастные. Присутствовал и новый генерал-губернатор столицы Кавелин, который неплохо проявил себя в статусе замещающего должность после убийства Милорадовича, знатно прошерстил столичные трущобы, снизив тем самым уровень преступности в городе, и в итоге получил пост уже без приставки «и. о.».

Был тут директор корпуса инженеров путей сообщения герцог Вюртембергский и кое-кто из преподавателей соответствующей кафедры института. В общем, представительная компания.

— Дамы и господа! Петербуржцы, — прочистив горло, я обратился к людям, и шум толпы почти мгновенно смолк. Все-таки к императору горожане относились с изрядным почтением. — Сегодня мы начинаем строительство первого каменного моста через Неву. Наверное, зряшно даже объяснять, насколько это важное событие для такого города, как Санкт-Петербург.

К началу тридцатых годов XIX столетия Россия была одной из ведущих стран мира по строительству мостов. Тут нас изрядно толкнул вперёд опыт постройки капитальных железнодорожных переходов через Волхов, Волгу, Оку и другие большие и малые реки. За прошедший десяток лет у нас выросла целая плеяда молодых талантливых архитекторов, инженеров, строителей, работу для которых мы находили буквально каждый год.

И вот дошли у нас руки и до мостов в столице империи. Госсовет утвердил план по постройке сразу двух мостов, соединяющих левый берег с Васильевским островом, и один, соединяющий Васильевский остров с Петербургским. План был рассчитан на следующие десять лет, и было понятно, что тремя мостами столица точно не ограничится. Тем более что уже гуляли по высоким кабинетам столицы идеи пробросить железную дорогу до Гельсингфорса, чтобы плотнее присоединить княжество к стране — смешно, но торговый оборот ВКФ с остальной империей был относительно невелик, уступая обороту со Швецией и Англией — и расширить возможности по оперативной переброске войск. На всякий случай.

Понятно, что последнее без постройки специализированного моста через Неву было невозможно. Ну и в целом город рос, увеличивались пассажирские и грузовые потоки, сборных наплавных мостов было уже просто недостаточно.

Крестьянская реформа, связанная с отменой крепостного права, резко подстегнула рост городов, и особенно это чувствовалось в главных промышленных центрах страны, таких как Санкт-Петербург или Москва. За один год в столицу приехало — кто в качестве сезонного рабочего, а кто и с желанием остаться тут — несколько десятков тысяч человек. Точную численность переселенцев ввиду неразвитости средств учёта, наверное, не взялся бы назвать никто, однако по грубым прикидкам за прошедшие пятнадцать месяцев население столицы выросло процентов на десять — с пятисот до пятисот пятидесяти тысяч человек. Более того, по прогнозам местных специалистов из статистического ведомства МВД, данный скачок был только первой ласточкой и, по их мнению, к 1840 году Санкт-Петербург может достигнуть численности населения в миллион человек. Городская среда к такому взрывному росту была явно не готова, перенаселение мгновенно отразилось на зарплатах неквалифицированных работников в городе — они упали — и на стоимости жизни — она выросла.

С другой стороны, наплыв дешёвой рабочей силы резко подстегнул рост города: по окраинам как грибы после дождя начали вырастать из земли новые фабрики, а вокруг них — жилые кварталы, лавки, магазины, трактиры, пекарни, цирюльни и прочие заведения обслуживающего характера. Пока всё это имело вид совсем неприглядный и в полной мере подпадало под определение «трущобы», однако было понятно, что пройдёт несколько лет, «пятно» города поползёт дальше, а старые кварталы потихоньку начнут приходить в божеский вид. Как это, в общем-то, было со всеми городами во все времена. И вот этим людям уже в полной мере понадобятся мосты через Неву, которые к тому времени как раз встанут в строй.

Общая стоимость программы должна была составить около десяти миллионов рублей, что, как ни крути, было огромной суммой. И это ещё при том, что к 1830 году наши заводы уже освоили сложное чугунное литьё мостовых конструкций и их не нужно было покупать в Англии, как это приходилось делать ранее. Только этот момент позволил сэкономить около миллиона рублей на трёх мостах.

После короткой речи мы встали плотной группой и дружно сфотографировались. Это тоже потихоньку переставало быть чем-то совсем экзотическим и начало входить в повседневную жизнь если не всех людей, то высшего общества — точно. Сами фотографии были, конечно, все ещё весьма паршивого качества, как на взгляд человека из будущего, однако для местных просто сама возможность перенести оттиск реальности на бумагу всё ещё виделась восхитительной. Ну а кто хотел большей чёткости изображения, заказывал себе портреты у художников. Если были, конечно, на это деньги.

Благо на этот раз не заставили копать для постановочных фото. Учитывая, что набережная была забрана в камень, попытки её ковырять лопатой выглядели бы максимально странно. Ну или если бы я взял кирку и начал долбить камни мостовой… Тоже сомнительное представление.

Что касается самого моста, то я, как человек, ничего в деле архитектуры и инженерии не смыслящий, тут всецело положился на опытных, проверенных специалистов. Единственная просьба с моей стороны заключалась в том, чтобы сделать мост красивым и необычным. В качестве возможного варианта я даже накидал примерный вид Тауэрского моста через Темзу, до постройки которого оставалось ещё несколько десятков лет.

В итоге, забегая немного вперёд, первый — Благовещенский мост — получился достаточно стандартным. Учитывая сложную гидрографию и высокую скорость течения Невы, архитекторы решили не рисковать и построили обычный мост на восьми опорах с одним поднимающимся пролётом у левого берега реки. Это было одно из главных требований, изрядно усложняющее техзадание: мосты должны были быть разводными, поскольку река, кроме всего прочего, была ещё и важной транспортной артерией, по которой ежедневно сновало сотни разнокалиберных посудин.

А вот второй мост — Дворцовый, — который начал строиться в 1834 году, уже обликом своим изрядно походил на несуществующий пока прототип. Две башни посреди реки, подъёмный пролёт между ними, цепные — ванты из тросов нужной крепости мы пока произвести оказались не способны — поддержки по бокам.

Англичане же, не зная, что я собирался стырить один из главных символов их столицы, тем не менее продолжали гадить. В общем, пребывали в своём естественном состоянии. Несмотря на то что у них полным ходом к войне шла ситуация с заваливаемым опиумом Китаем, в Южной Африке конфликт с бурами потихоньку подходил к своему апогею, на Гаити произошло очередное чёрное восстание с резнёй белых переселенцев, закончившееся бойней и оттоком населения в джунгли центра острова, с Францией шли тёрки из-за захвата той Алжира и начала продвижения вглубь Африканского континента с севера, они ещё и с нами решили пободаться из-за золота Клондайка.

На самом деле изначально было очевидно, что так просто нам добычу столь высоколиквидного ресурса, как жёлтый металл, без боя не отдадут. Тем не менее я надеялся на их разумность и договороспособность. Как выяснилось — зря, без увесистого щелчка по носу островитяне отказаться от притязаний на лакомый кусок оказались не способны.

Тут нужно немного отвлечься и охарактеризовать обстановку, сложившуюся к началу 1830-х на тихоокеанском побережье Америки. К этому времени РАК, а по сути, империя уже успела достаточно крепко утвердиться на тех берегах. Только белого православного населения за пятнадцать лет с момента начала активной переселенческой программы туда было отправлено под двадцать тысяч человек. С учётом окрещённых и принятых в подданство индейцев, испаноязычных мигрантов и, конечно, родившихся уже на месте людей, лояльное Петербургу население в тех краях уверенно подходило к шестизначному числу. Для сравнения: Охотск, остававшийся единственным крупным поселением на «нашем» берегу Тихого океана и являвшийся своеобразной столицей тех мест, едва-едва — с окружающими сёлами и большой натяжкой — насчитывал десять тысяч человек, а всё наше население Дальнего Востока насчитывало тысяч пятьдесят православных душ.

Плюсом к этому я активно отправлял боевые корабли Балтийского и Черноморского флотов на Дальний Восток, считая, что в Европе воевать нам всё равно не с кем. К шведам или датчанам придём по суше пешком, если понадобится, а против англичан всё равно не потянем. Впрочем, против последних у нас потихоньку строились паровые корабли, в ограниченном пространстве Балтики чувствовавшие себя гораздо увереннее парусников.

То же самое было и на Чёрном море. Войны 1828–9 годов тут не случилось, и турки не успели облажаться по полной, демонстрируя полную небоеспособность своего флота. Но сама небоеспособность-то — привет от брига «Меркурий», который сейчас бороздил просторы Тихого океана — никуда от этого не делась, и я рассчитывал при случае отмахаться от осман ссаными тряпками.

Кстати, капитан-лейтенант Казарский, не совершивший в этой истории своего великого подвига, — что при этом не отменяло его героической и способной к самопожертвованию натуры — был мною назначен командиром находящегося в постройке сорокапушечного парохода улучшенного типа «Фельдмаршал Кутузов», который должен был получить имя «Фельдмаршал Румянцев». Серия из трёх килей была заложена нами в прошлом, 1829 году, с разницей в три месяца. Два на Балтике и один на Чёрном море. Так что совсем без средств к обороне своего побережья в любом случае не остались бы.

Англичане же со своей стороны в Канаде имели населения около миллиона человек, подавляющая часть которого жила на восточном побережье. Собственно, на западном побережье у британцев вовсе не было хоть сколько-нибудь постоянных значительных поселений, а те, что англичане иногда пытались основывать, тут же сжигались зловредными индейцами. Не будем показывать пальцами на того, кто им за это платил. При этом даже земля, которую островитяне как бы считали своей — ну а мы соответственно своей, — формально не входила в состав колонии Канада, а принадлежала Компании Гудзонского залива. Последние, естественно, не думали о колонизации, а только били зверя и набивали карманы местными богатствами.

Ну и при всей этой расстановке сил кто-то в правлении той самой КГЗ решился на полнейшую авантюру в духе рейда английского чиновника, из-за которого началась вторая бурская война в Южной Африке. Не помню, как его звали.

В общем, набрав пару тысяч каких-то отчаюг, англичане отправились в натуральный набег. От озера Невольников вверх по реке Лиард и оттуда через горы в сторону Клондайка. Шли, что называется, по пачке «Беломорканала» в надежде застать нас со спущенными штанами, напасть, пограбить золото, пожечь оборудование и свалить до того, как им в ответ прилетит по шапке. Ну а потом, как я понимаю, это всё ещё и планировалось выдать в качестве предлога по вхождению англичан в долю по золотодобыче. Такой себе ларьковый рэкет на максималках.

В итоге до стоящего на берегу Клондайка острога Золотого добралась едва ли половина оборванных и измученных людей, явно бывших не готовыми к трудностям похода по горным маршрутам тех северных мест. Боя как такового не случилось — канадцы сами попросились в плен, поскольку шансов вернуться обратно тем же маршрутом у них было откровенно мало. Так вместо громкого скандала вышел пшик; более того, гневная нота, направленная в Лондон от лица нашего МИДа, поставила британцев в неловкое и даже смешное положение. Там предпочли дело замять, а от всей истории откреститься, выдав за дурную инициативу снизу.

Что касается возможных нападений с моря, то их мы тоже не слишком опасались. Весь север Тихого океана был под нашим контролем — насколько это, конечно, было возможно при наличных технических условиях — и ближайший порт, на который могла бы опереться теоретическая эскадра, направленная для оказания давления, был в Юго-Восточной Азии. Ну или в Мексике, если плыть вокруг мыса Горн, что тоже не особо помогало делу.

Тем не менее наши отношения с англичанами, бывшие до истории с клондайкским золотом относительно ровными, начали стремительно портиться.

Глава 7

— Присаживайтесь, Максим Карлович, — пришедший по моему приглашению гость явно чувствовал себя не в своей тарелке. Суетился, не знал, куда деть руки, и как себя вести. Впрочем, случай был достаточно неординарный, поэтому ничего удивительного я в этом не видел: в конце концов, не каждый день тебя для беседы вызывает сам император. — Может быть, чаю или, возможно, кофе?

— Спасибо, ваше императорское величество, от чая не откажусь, — я нажал на кнопку электрического звонка, вызвав лакея, озвучил заказ и, подождав, пока тот покинет кабинет, продолжил начатый разговор.

— Я прочитал ваше предложение, присланное в комитет по изобретениям, — брови химика взметнулись от удивления вверх. Нет, он, вероятно, догадывался о причине приглашения, но то, что сам император вычитывает описание присланных в канцелярию прожектов, было для него, видимо, фактом совсем невероятным. Я усмехнулся, — не нужно удивляться. На самом деле там сидит два десятка работников, отсеивающих откровенную чушь, потом они берут заключения у специалистов в соответствующих отраслях, проходят ревизию в экономическом отделе и, только получив положительную оценку на всех стадиях, самые интересные предложения попадают ко мне. И то не все — кое-что отправляется сотрудничающим с комитетом купеческим домам, что-то выкупает напрямую государство… Ко мне попадают только самые интересные случаи. Вот как, например, ваш.

На самом деле, это работало не совсем так: мне регулярно передавали списки предложений с короткими описаниями, чтобы я мог, быстро пробежавшись глазами по тексту, вычленить оттуда интересное. Все же свое понимание — и послезнание — другим людям в голову не вложишь, поэтому приходилось отрабатывать самому. Большая часть потенциальных изобретений после этого отправлялась проходить стандартную процедуру, но порой я находил что-то действительно стоящее и забирал это себе в ручном режиме.

— Мне, право, лестно такое слышать, ваше императорское величество…

— Просто Николай Павлович, пожалуйста.

— Э-да… — Совсем было смутился Дирчов, но быстро взял себя в руки, — однако, чем же мое предложение столь интересно самому императору?

— Вы знаете, что вопрос уменьшения детской смертности интересовал меня еще в достаточно раннем возрасте? — Я усмехнулся, вспомнив свои первые потуги на ниве государственного управления, — столичный родильный дом, носящий ныне имя профессора Максимовича, был построен в том числе и с моей подачи… Да…

— Я, право, не совсем понимаю, Николай Павлович, какое отношение имеет метод выделки молочного порошка к детской смертности, — химик был явно не готов к государевым приступам ностальгии. Его это настолько выбило из колеи, что даже проклюнулся легкий немецкий акцент. Собственно, фамилия Дирчов в оригинале звучала как Диргхов, так что тут не было ничего удивительного.

— Связь прямая, — я рубанул рукой воздух. — Сухое молоко — отличный продукт, насколько я понимаю из приложенного вами описания. Относительно просто производится, легко хранится и перевозится с места на место. Не портится долгое время. У него просто масса различных областей применения, и первое, что мне пришло на ум, было изготовление смесей для замены грудного молока. Сколько в империи гибнет детей от того, что у матери пропало молоко, а коровы под рукой не нашлось, и ребенка пытались кормить всякой гадостью, вы даже себе не представляете. Десятки тысяч младенцев ежегодно. Миллионы, если копнуть чуть в глубину истории. А так — взял молоко летом, когда его избыток, переделал в порошок и положил на полку, а при необходимости достал, развел обратно водой и корми детей без всяких ограничений.

— Не думал о таком, если честно, Николай Павлович, — называть императора по имени-отчеству химику было ощутимо сложно, но он старался держать себя в руках. Только предательская испарина на лбу посетителя намекала на то, что внутри он гораздо более взволнован, чем хочет показать это снаружи.

— Это ничего, — я усмехнулся, — главное, что мы об этом подумали. И теперь, если все пойдет как нужно, детей станет умирать чуть меньше.

Я отстучал пару тактов пальцами по столу и, так и не придя к какому-то решению, протянул обе заготовленные бумаги изобретателю.

— Что это?

— Прочитайте и подумайте, что вам больше подходит, — просто ответил я. Тем временем принесли чай с печеньем, и пока Дирчов вычитывал предложенные ему варианты сотрудничества, выраженные в двух разных договорах, я немного предался воспоминаниям.

Мои начинания еще середины нулевых не пропали втуне. Государственные родильные дома, персонал для которых готовился в столичной и нескольких местных акушерских школах, уже были открыты во всех губернских городах и потихоньку спускались на уровень уездных. Конечно, учитывая урбанизацию в империи на уровне 6–8 процентов, это было по-настоящему капля в море, однако и программа по открытию сельских фельдшерско-акушерских пунктов тоже не стояла на месте. Подобных заведений в империи было уже больше четырех сотен — в большинстве своем, правда, в «колхозах», основанных на кабинетских землях, но и кое-какие зажиточные общины из других мест тоже могли себе это позволить — и их количество активно росло. Да, подавляющее большинство подданных империи все так же вообще не имели доступа хоть к какой-нибудь квалифицированной медицинской помощи, однако прогресс в любом случае тут двигался в нужном направлении.

И вот именно в этом ключе вопрос создания детских смесей был очень острым. Еще в десятых годах подчиненные Максимовича после нескольких лет экспериментов выяснили, что козье молоко для детей гораздо более полезно, чем коровье, однако почему именно, в чем разница между этими двумя продуктами, естественно, определить не получилось.

С тех пор козье поголовье в империи изрядно выросло — есть спрос на него, будет и предложение — однако все равно на всех младенцев его, очевидно, хватить не могло. Нужно было выдумывать что-то на основе именно коровьего молока, как в общей массе наиболее доступного.

Вот только мне казалось, что производство сухого молока — процесс достаточно сложный, освоенный уже ближе к концу 19 века, поэтому я даже особо и не пытался к нему подступиться. Каково же было мое удивление, когда в очередной сводке по предлагаемым прожектам, переданной мне из комитета по изобретениям, верхнюю строчку занял именно данный продукт.

Конечно, область использования сухого молока куда более широка, нежели только детское питание. Тут и кондитерка, и продукты длительного хранения, и еще куча всего. Потенциал, в том числе и коммерческий, был действительно значительный.

И вот теперь изобретатель сухого молока сидел передо мной и изучал два разных договора. По одному он продавал мне привилегию на технологию за скромную сумму в пять тысяч рублей, по другому — становился соучредителем товарищества по производству указанной продукции. Изначально я собирался, пообщавшись с русским немцем, решить этот вопрос самостоятельно, однако так и не понял, что будет лучше. Поэтому предложил сделать выбор самому Максиму Карловичу.

Конечно, в некотором роде было проще купить изобретение — даже цена его тут, в общем-то, не важна — и организовать выделку сухого молока самостоятельно. Вот только кадры… Где взять достаточное количество мотивированных и при этом грамотных людей на каждый имеющийся у меня в загашнике проект? А поставь какого дуболома на это дело, он ведь загубит все начинание — либо воровать начнет как не в себя, либо просто по скудоумию. Поэтому я предпочитал привлекать самих изобретателей к реализации их идей — так и часть кадрового голода закрывалось автоматически, и с идеологической стороны было правильнее. Это же прекрасно, когда каждый в меру умный и оборотистый человек получает шанс заработать капитал собственным умом.

Спустя еще пятнадцать минут и два овсяных печенья, химик наконец отложил в сторону документы и сделал свой выбор.

— Я не хочу продавать привилегию, Николай Павлович. Предпочел бы вложить ее в новосозданное товарищество, — осторожно сказал Дирчов, видимо, не до конца понимая, какого именно ответа я от него ожидал.

— Отлично, — улыбнулся я. — Рад, что вы приняли такое решение. Видите ли, идей у меня самого очень много, а вот людей, способных воплощать их в жизнь — к сожалению, совершенно недостаточно.

Мы ударили по рукам, после чего пригласили дежурного дворцового стряпчего и быстро уладили все формальности. 29 мая 1830 года стало днем рождения товарищества «Дирчов и партнеры», в котором я имел скромную долю в восемьдесят процентов. Учитывая объем инвестиций, которые я собирался влить в это дело, можно сказать, такое распределение долей было более чем щедрым.

Забегая немного наперед, нужно отметить, что Дирчов оказался на редкость предприимчивым сукиным сыном. В хорошем смысле этого слова. Химик оказался не кабинетным ученым, а настоящим практиком-капиталистом. Взяв у меня деньги и прикрывшись авторитетом императора, он мгновенно развил бурную деятельность, и вскоре в Орле — туда как раз дотянули железку, что решало все вопросы с транспортной доступностью — открылось первое в мире производство сухого молока.

За следующие несколько лет объемы производства этого ценного продукта скакнули до нескольких тысяч пудов, а к началу 1840-х пробили планку в 100 тысяч пудов. Спрос на сухое молоко был очень большой, а детские смеси — молоко, сахар, мука, доля растительных жиров — разработанные в сотрудничестве с нашим Министерством общественного здоровья, и вовсе расходились как горячие пирожки. В том числе и в Европе, куда Дирчов наладил сбыт своей продукции. Ну и, конечно, то, что он всегда, даже в сложные годы, имел стабильный рынок сбыта в виде государства — его продукцию массово закупало армейское интендантское ведомство, врачи, моряки и многие другие — делало бизнес гораздо более стабильным и простым. Административный ресурс, мать его, ничего тут не попишешь.

Более того, со временем Максим Карлович подгреб под себя и стал выпускать под собственной маркой и другие «мои» продовольственные проекты — сахар, крахмал и остальное — сформировав первого общеимперского промышленного гиганта нового типа.

С моей подачи — правда, уже существенно позже — «Дирчов и партнеры» начали выпускать яичный порошок, различные пищевые концентраты, такие как сухое картофельное пюре или лапша быстрого приготовления. С последним и вовсе повезло, поскольку я еще откуда-то из прошлой жизни помнил основную идею ее производства — варку в масле с последующей сушкой. В этой истории лапша быстрого приготовления под маркой «Рамен» — просто потому что производство ее было налажено в городке Раменское, что под Москвой — стала не японской, а «русской лапшой».

А еще изобретение Дирчова натолкнуло меня на мысль, от которой я едва не разбил себе лоб. Обычная детская соска! Резиновая! Простая, дешевая и способная сохранить десятки тысяч детских жизней.

Страшно представить, чего только в эти времена не пихали детям в рот в качестве еды и в качестве «затыкателя детских криков». Начиная от куска хлеба, завернутого в тряпочку — привет, целиакия — до отрезанных коровьих сосков! Фильм ужасов какой-то. Воистину, при таком обращении пережить период младенчества были способны только самые крепкие и здоровые дети.

Резиновая же соска мгновенно решала все эти проблемы: ее и для кормления — той же смесью или, на худой конец, цельным молоком — можно было использовать, и в качестве безопасной пустышки, которой ребенок с одной стороны не подавится, а с другой — не подцепит никаких болячек. Соски поступили на рынок империи уже в 1832 году и продавались строго, как и мыло последние двадцать лет, по себестоимости: все издержки компенсировала казна и экспорт на внешние рынки. Самое простое копеечное резиновое изделие продавалось сотнями тысяч штук и сохранило немало детских жизней.

В целом же, опять же забегая чуть наперед, предпринимаемые государством меры по снижению детской смертности дали свои заметные плоды. По подушной переписи населения, проведенной в 1840 году, уровень детской смертности в возрасте до года в европейской части России — без Закавказья, Сибири и Киргизских степей, которые резко проваливали статистику вниз — удалось снизить с тридцати процентов в начале века до примерно 22–23. До пяти лет к этому времени доживало около 53% детей, а до репродуктивного возраста — 39%. Все еще ужасающие числа с точки зрения человека из 21 века, но огромный прогресс по местным меркам.

Да, мы все еще сильно отставали по этому показателю от Западной Европы, однако, учитывая куда большую их плотность населения, французам, англичанам и прочим там баварцам было гораздо проще охватывать жителей городов и местечек медицинской помощью. Впрочем, чего греха таить, и по количеству медицинских работников на душу населения мы все еще сильно проигрывали, так что все было закономерно.

Ну а начало июня принесло неприятные вести из Севастополя, где неожиданным образом начался натуральный бунт.

Сначала я даже не понял, в чем причина… Какая эпидемия, какая чума? Не было же вроде бы ничего такого в моей истории. Во всяком случае, я о таком совершенно не помнил. Вроде бы в 1830-х случались холерные бунты, но они, как мне казалось, были позже года на 2–3.

Так или иначе, волнения в городе продлились чуть ли не неделю и закончились только с подходом к городу армейских частей, которые быстро навели порядок на главной базе Черноморского флота.

Тут нужно сделать небольшое отступление и дать описание сложившейся в этом городе к началу 1830-х годов ситуации.

Увеличение Черноморского флота России, введение в строй новых паровых кораблей и общий рост населения привели к тому, что Севастополь в начале 1830-х был уже достаточно большим городом с населением под 40 тысяч человек. При этом, как главная база флота, городом он был закрытым, и основную массу его жителей составляли нижние чины и люди, так или иначе связанные с их обслуживанием. Потому-то бунт в таком максимально насыщенном солдатами и матросами месте стал для меня особенно неприятным.

— Алексей Федорович, скажите-ка мне, голубчик, как так получилось, что ваша служба натуральным образом прошляпила назревающий мятеж? — Мы с Фенриром гуляли по парку Екатерининского дворца, когда шеф жандармов явился на доклад. Прерывать прогулку с псом — он, к сожалению, уже достиг весьма преклонного по собачьим меркам возраста и переставлял лапы с заметным трудом — я не стал и пригласил Орлова пройтись со мной.

— Адмирал Грейг ни о каких проблемах не сообщал, — пожал плечами генерал. — В Севастополе выявили несколько случаев заражения болезнью, и морское начальство приняло решение «закрыть» город. Из столицы казалось, что принятые меры адекватны сложившемуся положению, а на месте жандармская команда в вотчине моряков никакой реальной власти и не имела.

— А телеграф вам на что? — Вызверился я на Орлова. — Почему ваши подчиненные, которые должны были присматривать за флотскими, вовремя подали сигнал?

— Так нет у нас на флоте такого плотного пригляда, как за армейцами, — шеф жандармов явно чувствовал мое неудовольствие, однако не понимал, почему я его высказываю именно ему. На первый взгляд, главными обосравшимися выглядели моряки.

— А почему в полках есть, а на кораблях нет? — Смешно, но о том, что жандармов нет на кораблях, я узнал, только прочитав отчеты по случившемуся. Изначально, когда я настаивал на создании Отдельного корпуса жандармов — вернее, переформировании его в спецслужбу — предполагал, что такие себе комиссары будут не только в полках, но и у моряков. Но, видно, что-то пошло не так, а я этот вопрос не отследил. Ну, невозможно уделять внимание всему, просто времени не хватит.

— Мы, ваше величество, по военному ведомству проходим, а у моряков своя подчиненность. Они жандармов на кораблях видеть не пожелали.

— Беда…

В целом, если смотреть на данную, безусловно, неприятную ситуацию, отбросив эмоции, ничего страшного не произошло. Да, погибли люди — больше всего жалко было врачей, на которых выплеснулся народный гнев; того же погибшего коменданта города Столыпина, чьи действия во многом и привели к печальным последствиям, я бы и сам к вышке приговорил — но не так уж и много, особых разрушений в городе тоже не было, так что можно сказать — обошлось.

Предпринятое расследование обнаружило полнейший разброд и шатание в делах Черноморского флота. Причем, чем глубже копали, тем больше дерьма вылезало наружу, и сам бунт был в этом океане дурно пахнущей субстанции лишь маленьким-маленьким эпизодом.

Оказалось, что без пригляда жандармов на Черноморском флоте процветало повальное воровство, тащили со складов буквально все, что было не приколочено гвоздями. А что было приколочено гвоздями — отрывали и тоже тащили. Полный провал боевой подготовки экипажей кораблей, матросы чаще находились на бесплатных работах в пользу своих офицеров и адмиралов, чем непосредственно на кораблях.

Причем масштаб злоупотреблений был столь значителен, что все это оформилось в, как бы сказали в будущем, «организованное преступное сообщество». Было установлено, что несколько подозрительных смертей проверяющих, направляемых в прошлые годы на юг, имеют под собой насильственную природу. Людей натурально травили, чтобы не дать им выявить нарушения.

Расследование в итоге затянулось больше чем на год, и по его результатам пять человек было приговорено к повешению, семнадцать — в том числе трое адмиралов — к бессрочной каторге; сам командующий Черноморским флотом адмирал Грейг — на него непосредственно доказательств найти не удалось, но вероятность того, что он ничего о происходящем не знал, виделась крайне незначительной — был со скандалом отправлен в отставку с лишением всех наград и без права ношения мундира.

Были сделаны и управленческие выводы из сложившейся ситуации. Флотское министерство было упразднено, а моряки переподчинены объединённому военному министерству. В штат каждого корабельного экипажа был зачислен офицер жандармского ведомства для приглядки за происходящим как на море, так и на суше. Последнее, очевидно, было не панацеей, однако какой-никакой результат дало практически мгновенно. Стали меньше воровать, улучшилось снабжение, подросло качество боевой подготовки.

Ну а параллельно с этим я плотно занялся вопросом противодействия холере, благо этой болячкой в Министерстве общественного здоровья с моей подачи усиленно занимались уже добрый десяток лет. И, надо признать, совсем не безуспешно.

Интерлюдия 2

— Итак, господа, холера! — Лектор за кафедрой всем видом напоминал классического, оторванного от мира — седого, невысокого, в странного вида очках, с редкой, неухоженной, торчащей во все стороны козлиной бородкой, — профессора, кем, собственно, и являлся. Присланный из самой столичной Медико-хирургической академии в Тулу для прочтения лекции по исследуемой им тематике. — Не нужно путать данный недуг с чумой, тифом или еще какой другой хворью. Болезнь характерная для более южных краев, последние полтора десятка лет ее вспышки регулярно отмечаются в Индии, Персии, южных провинциях Османской империи. В России доселе вспышки регистрировались исключительно в Астрахани. Однако в этом году до нас доходят слухи, позволяющие предположить, что сия болезнь не оминет и наше государство.

Слухи! Генерал-майор Шванк только поморщился. Весть о чумном бунте в Севастополе, случившемся буквально через пару месяцев после коронации нового императора, изрядно всколыхнули общество. Целых пять дней чернь удерживала, по сути, в заложниках верхушку города, обезумев от одних только слухов про приближающуюся заморскую хворь. Город, конечно, отбили, кого нужно наказали, — по слухам, государь велел с тварями, забивавшими лекарей, коих сошедшая с ума толпа подозревала в отравлении воды, не церемониться и выдать по полной, — местное руководство поснимали со своих должностей и отправили куда-то на восток, а среди частей, расквартированных южнее Москвы, стали активно проводить занятия по возможной борьбе с иноземной хворью.

— Если не впадать в ненужные подробности, вряд ли история появления данного заболевания и наши в этой связи изыскания будут вам интересны, — продолжал меж тем лектор. В большом зале дивизионного собрания, где присутствовали все офицеры и лекарская служба, включая всех взводных санинструкторов, было не протолкнуться. Помещение на такую кучу народу было явно не рассчитано, оно все же строилось как место встречи офицеров, а на дополнительную сотню нижних чинов никто места не закладывал, — то самое главное знать, что данную хворь вызывает плохая вода. Самый верный способ заболеть — пить сырую воду. Кроме того, заразу можно подхватить при касании больного человека или совместном пользовании столовыми приборами и другой утварью, из чего вытекает, хе-хе, необходимость регулярно мыть руки с мылом!

Генерал-майор окинул свои владения орлиным взглядом и убедился в том, что все причастные старательно конспектируют за лектором источаемую тем мудрость. Впрочем, ехидство тут в самом деле было не слишком уместно: в кой-то веки высокое начальство спохватилось вовремя и предпочло решать проблему до того, как она встанет в полный рост, а не бороться с уже наступившими последствиями.

Сам Шванк получил генерал-майорские погоны вместе с назначением на должность командира 18-й Тульской пехотной дивизии. Конечно, пришлось покидать любимую гвардию, уезжать из столицы в провинцию, однако понятно, что гвардейских частей куда меньше, чем желающих ими командовать, так что жаловаться тут было не на что. Получить чин генерала в сорок пять — вполне себе достойное, хоть и совсем не рекордное из возможных достижений. Вон фельдмаршал Каменский 2-й получил свой жезл в тридцать шесть лет, по итогам Отечественной войны, вот уж где достижение так достижение. Впрочем, для таких достижений нужно было родиться в немного другой семье; Сергею Карловичу же, выходцу из мелкопоместных нетитулованных остзейских дворян, и такая карьера виделась вполне успешной.

— Проявляется холера в виде жесточайшей диареи, кхм-кхм, — лектор запнулся, окинул собравшихся поверх очков и уточнил формулировку, — если говорить по-простому, на человека нападает постоянный понос. Срачка, в общем.

По помещению пронеслась волна смешков как реакция на слова доктора. Тут посчитал нужным вмешаться сам командир дивизии.

— Не вижу ничего смешного, — шепотки тут же смолкли, в собрании вновь установилась «рабочая» тишина. За год нахождения в должности генерал заработал репутацию человека тяжелого, но справедливого, к телесным наказаниям относящегося крайне негативно и без них способного наказать нарушителя по самой полной программе. Любимым наказанием генерал-майора был бег в полной выкладке. Три-пять-десять-двадцать верст в зависимости от тяжести проступка. Недаром сам Шванк двадцать лет в егерях «оттрубил», а на Кавказе суммарно провел года четыре, гоняясь за местными горцами. Он лично пару первых раз показал, что может без особых проблем пробежать вместе с командой штрафников десять верст и при этом нисколько не запыхаться. После этого случая командира стали уважать и немного побаиваться. Косячить, правда, сильно меньше не стали. Ну, это уж как водится.

— Хм… Спасибо, Сергей Карлович, — кивнул профессор и продолжил, — кроме того, человек обильно потеет и всеми иными способами источает из себя жидкости. Тут самым главным и повсеместно доступным средством против хвори является обильное питье. Необходимо заставлять больного потреблять много воды, дабы заместить ту жидкость, которую тело теряет из-за болезни. Напоминаю, что воду нужно давать исключительно кипяченую и, кроме того, слегка подсоленную. Еще можно — чуть подслащенную, но не сильно.

— А зачем, господин профессор? — С одного из задних рядов послышался вопрос. Шванк повернулся на голос и слегка покачал головой от такого непорядка. Вопрос задал один из нижних чинов, числящийся в своем взводе санинструктором.

Идея эта — выделять таких себе помощников лекарей и фельдшеров в каждом взводе — родилась отнюдь не на пустом месте. И, как водится, не от хорошей жизни. По штату каждый полк должен был иметь троих окончивших институт врачей и еще десяток курсистов-фельдшеров. На практике в полку обычно был только один врач, а фельдшеров и вовсе часто приходилось растить уже самостоятельно в дивизиях. Собственно, санинструкторы и были таким себе паллиативом, личинками фельдшеров, которые могли получить назначение на курсы в случае успешного прохождения службы. В санинструкторы отбирали только сообразительных рекрутов, имеющих как минимум двуклассное образование. Таких, впрочем, всегда не хватало, и за них на сборных пунктах шла настоящая драка.

Должность санинструктора давала своему обладателю совершенно определенные выгоды: повышенное до сорока рублей в год жалование, защиту от телесных наказаний и возможность со временем поступить на курсы фельдшеров. Ну а самые башковитые, охочие до знаний и, главное, — пробивные получали после окончания службы направление на учебу в один из медицинских институтов империи, что для какого-нибудь крестьянина из Тамбовской губернии было вполне себе шансом на построение завидной карьеры. Все лучше, чем до старости в земле ковыряться с рассвета и до заката. Ну или коровам хвосты крутить.

— Хороший вопрос, молодой человек! — Профессор ткнул пальцем в спросившего, поправил очки и пояснил, — все дело в том, что выходящая из человека жидкость содержит в себе соль. Предположим, урину на вкус мало кто пробовал, а вот слезы не зря называют солеными. Они именно такими и есть, и это относится ко всем исторгаемым из человека жидкостям. Пот, кстати, тоже. Ежели на место соленой воды вливать в больного пресную, собьются налаженные Богом и природой в человеке балансы, что неминуемо приведёт к смерти пациента. Посему в кипяченую воду не забываем досыпать соль. Этот же совет, кстати, применим не только с больными, но и со здоровыми: на жаре лучше пить слегка подсоленную воду, впрочем, здоровый человек чаще всего потребляет нужное количество соли с пищей, поэтому это не так важно. Сахар же, али мед, добавленный в воду, даст больному дополнительные силы для борьбы с хворью. Но это уже другой вопрос. Пишите: пол-ложки соли на пять стаканов воды будет достаточно.

Вообще, генералу Шванку можно сказать еще повезло. Во-первых, Тула все же была достаточно большим городом. Не столица, конечно, но и не какой-нибудь, прости Господи, Царицын. Все-таки полсотни тысяч душ населения. Во-вторых, расквартированная тут дивизия всего годом ранее въехала в новенькие, только-только построенные для нее казармы, что снимало немалую часть бытовых проблем со свеженазначенного генерал-майора.

Тут была реализована одна из вызвавших многочисленные споры среди военных задумок нового императора по созданию таких себе дивизионных военных городков. Непосредственно здесь, в Туле, его отстроили в некотором отдалении от самого города, обустроив на одной территории казармы для всех трех входящих в состав дивизии полков, склады, хозяйственные постройки, здание офицерского собрания и даже тренировочный городок, которому привыкший к подобным вещам Шванк был несказанно рад.

— А как вы выяснили необходимость употребления соли, господин профессор, — это уже к лектору обратился один из полковых врачей. — Насколько я помню, когда заканчивал медицинскую академию, таких данных нам не давали.

— Исключительно эмпирическим путем, коллега, — выступающий улыбнулся и хитро изогнул бровь. — Взяли два десятка душегубов, по которым и так веревка плакала, хе-хе, и посадили их на водяную диету. Половину поили чистой водой, вторую половину — подсоленной и при этом гоняли в баню для ускорения прохождения жидкости через организм. Уже на четвертый день у тех, кто пил чистую воду, начались судорги, и потом они все достаточно быстро отправились в мир иной. Вторая же половина, употреблявшая вместе с водой еще и толику соли, подобных симптомов была лишена и продержалась на добрых три недели дольше, издохнув лишь от общего истощения.

Описание подобного эксперимента вызвало у генерала натуральную оторопь. Нет, он сам, своими руками отправил на тот свет не один десяток людей, однако это все было в горячке боя и в любом случае без издевательств. А вот так спокойно говорить о том, как они мучали людей — пусть даже потенциальных висельников — и не испытывать по этому поводу ни капли эмоций, подобное для военного было странно. Легкая улыбка профессора, с которой тот осматривал импровизированный лекционный зал, стала казаться Шванку по-настоящему зловещей. Генерал обернулся и еще раз окинул взглядом собравшихся; судя по нескольким ошарашенным лицам, не только его одного смог удивить сегодняшний лектор.

— Благодарю, профессор, — кивнул врач, которого, видимо, ответ столичного светила ни разу не смутил.

— Обратите внимание на то, что больной холерой сам по себе крайне заразен. Зараза опять же содержится во всех выделяемых организмом жидкостях, соответственно после окончания острой фазы болезни, ну или, опционально, смерти пациента, — лектор ухмыльнулся и потеребил бородку, но смешно почему-то никому не было, — очень важно правильно обработать вещи, которым он прикасался во время болезни. Одежду и постельное желательно сжечь, но по необходимости можно просто хорошо проварить в кипящей воде. Помещение, в котором больной содержался, обязательно вымыть мыльным раствором, предметы быта обработать спиртовым или, в крайнем случае, уксусным раствором.

Усиленное внимание командования к возможной эпидемии холеры с одной стороны успокаивало, а с другой заставляло нервничать. И это при том, что поводов для нервотрепки у российских военных в эти месяцы было и так более чем достаточно.

Среди имперского генералитета вовсю ходили слухи о разрабатываемой в столицах большой военной реформе, которая должна была полностью изменить облик армии. Если, предположим, переход с модели комплектования армии при помощи рекрутского набора на повсеместно уже используемый в европейских странах призыв большого ажиотажа не вызвал, — в конце концов, французы вон сорок лет так живут и ничего, — то вот другие моменты заставляли военных нервничать.

В первую очередь оторопь вызывали вести о возможном сокращении срока службы чуть ли не в два раза, а также о предполагаемом изменении системы чинов с увеличением количества «ступенек». Само по себе второе было не хорошо и не плохо, но вот обещанная аттестация офицеров и генералов, по итогам которой текущие чины могут быть пересмотрены как «вверх», так и «вниз», заставляла кое-кого нервно икать по ночам.

Но даже не эти изменения беспокоили генерала Шванка больше всего. Его как командира дивизии волновали слухи о возможной реорганизации дивизионной системы организации русской армии. На конец двадцатых годов XIX века, формально существуя, пехотные дивизии по большому счету самостоятельными соединениями считаться не могли. Пехотная дивизия состояла из трех пехотных полков и… Все. Никаких других серьезных дополнительных частей соединение не имело, и даже артиллерийские бригады, приписанные к дивизиям, формально в их состав не входили, а лишь могли придаваться по необходимости. Или не придаваться.

Возможное изменение такого положения с образованием полноценных дивизионных соединений, со своей артиллерией, конной разведкой, инженерными частями и всем прочем, нужным для действий в отрыве от остальной армии, с одной стороны генерала вдохновляло, а с другой — заставляло думать насчет возможного срочного расширения подведомственного хозяйства и слома привычного уже устоявшегося военного быта.

— Все вышеописанное, — меж тем лекция по холере подошла к концу, — вы можете прочитать в отпечатанных в нашей типографии памятках. Их вы получите после окончания данного мероприятия по одной штуке в руки! Есть вопросы?

Вопросов, как водится, оказалось масса, — и как точно диагностировать хворь, и по нюансам лечения, и о средней смертности, — и на все лектор давал серьезные обстоятельные ответы даже в тех случаях, когда эта информация уже упоминалась во время основного выступления. Было видно, что доктор привычен к общению со студиозами и умеет доносить до них информацию со всем возможным терпением.

В общей сложности лекция столичного преподавателя продлилась более трех часов. Коснулись не только самой холеры, но и в целом поддержания должного уровня гигиены в местах скопления людей и многих других важных для армейцев аспектов.

— А что, Александр Петрович, загляните сегодня вечером сюда, уже, так сказать, не по деловой надобности, а исключительно удовольствия для? — Шванк на правах командира перехватил врача на выходе из собрания и с улыбкой предложил тому продолжить вечер уже в более неформальной обстановке. — И помощниц своих берите, они у вас чудо как хороши.

С профессором в качестве команды поддержки приехало еще пять человек младшего персонала, из которых четыре — очаровательные молодые девушки лет по двадцать на вид, на которых местное мужское общество мгновенно сделало стойку.

— Ну нет, — усмехнулся доктор, — нам завтра утром выезжать рано, график крайне плотный. — Дальше две лекции в самой Туле для местных врачей и дворянского собрания, потом Елец, Липецк, Воронеж… Прошу простить, я бы с удовольствием, но годы уже, знаете ли… Если не высплюсь хорошо, работать не смогу. Ну а девочек своих я вам, будьте уверены, и вовсе не отдам. Знаю я вас, офицеров, потом дальше самому ехать придется.

— Хе-хе, — не стал отрицать такого варианта бывший егерь. Они не торопясь вышли из собрания на улицу. Там уже начало темнеть, и в воздухе разлилась приятная прохлада. Лето уже отступило, осень вступила в свои права не полностью, и погода уже неделю держалась воистину благостная: не холодно и не жарко, в самый раз. — А поведайте, откель у вас такое богатство? Меня общество уполномочило узнать, возможно, там еще есть?

Взгляд врача резко посерьезнел.

— Вы, Сергей Карлович, своих архаровцев попридержите, — и, заметив попытку генерала возразить, доктор повторил, — нет-нет, попридержите, я знаю, о чем говорю. Девочки эти — сестры милосердия, обученные в качестве помощниц врачам. Они все из бедных мещанских и крестьянских семей и только своей прилежностью и усердием могли получить образование и неплохую по их меркам работу. Нет, ежели кто-то замуж позвать захочет, я против не буду…

— Ну э-э… — от такого ответа Шванк аж не нашелся, что ответить.

— Вот, даже поспособствую любым образом. А ежели так… Покуролесить и бросить, то такого не надо. Может, у кого-то мысль о том, что работящая незамужняя девушка может быть приличной, вызывает только улыбку, однако, смею вас уверить, мои подчиненные именно такие.

— Ну что вы, как можно, — тут же сдал назад генерал. — Ничего такого я не имел в виду, исключительно хорошее общество и приятное общение.

— Ну и хорошо, — кивнул врач, как-то сразу расслабившись и как будто немного сдувшись, — в таком случае всего хорошего, Сергей Карлович. Честь имею.