Николай I Освободитель // Книга 4

Пролог

В первой половине девятнадцатого века Лондон — столица Великобритании, империи, над которой никогда не заходит Солнце — представлял собой настоящий город контрастов. Куда уж там Стамбулу или тем более Нью-Йорку. В последнем пока и вовсе проживало чуть больше ста тысяч человек, что было по любым меркам совсем не много.

Блистательный Вест-Энд с монументальными дворцами, соборами, богатыми домами, театрами и музеями, сюда стекались товары со всего мира: меха из Канады, вина из Италии, чай, шелк и фарфор из Китая, сахар с Ямайки, селитра из Индии, воск и деготь из России, ювелирные украшения из Франции, диковинные животные из Африки; Сити, где во всем чувствовалось биение жизни и огромных денег, чуть ли не ежедневно меняющих своих владельцев; и мрачный, грязный Ист-Энд, где люди вкалывали по шестнадцать часов в сутки просто для того чтобы иметь возможность заплатить за место в ночлежке и кусок хлеба, где дети становились полноценными работниками в пять лет, а стакан поганого джина и один «раз» с уличной проституткой стоили примерно одинаковых денег; клоака Уайтчепела, куда, подобно нечистотам из центральной канализации — которой в Лондоне в эти времена и вовсе не было — стекались все человеческие отбросы, где правят банды, а человеческая жизнь не стоит вообще ничего.

— Давай не отлынивай, хватит курить! — Окрик бригадира отдернул нерадивого работника, попытавшегося вместо укладки брусчатки немного сачкануть. — Бери молоток и вперед, тебя, хе-хе, сегодня ждет еще десять футов работы.

— Рон, какого дьявола? — Бригада рабочих, не торопясь перекладывающих мостовые камни, состояла сплошь из рыжеволосых ирландцев, поэтому никого не удивляло то, что разговор велся на гэльском, недоступном для понимания большей части жителей столицы. — Мы здесь не для того чтобы вкалывать!

— Заткнись, Кеннет, иначе я тебя сам заткну. Сказано работать, значит будешь работать!

— Действительно, Рон, — отозвался второй рабочий, который как раз стоял на коленях и подгонял деревянной киянкой дорожный камень к уже уложенному соседу. — Сколько можно вкалывать? Если бы я хотел горбатиться на английских скотов, делал бы это в другом месте. И за другие деньги.

Бригада постепенно «перебирала» подмытый участок по Флит-стрит и за прошедшую неделю уже успела примелькаться обывателям. В первые дни прохожие, кэбмены и даже пассажиры курсирующих тут экипажей регулярно материли «сраных ирландцев» за то, что те перегородили проезд, и на улице, соединяющей Сити с Вестминстером постоянно образовывались заторы, но буквально за несколько дней привыкли и вообще перестали обращать на эту деталь пейзажа внимание. Копается там кто-то в грязи, ну и ладно. Именно это ирландцам, собственно говоря, и было нужно.

— Меньше слов, — вновь прикрикнул бригадир. — Больше старания, не надо привлекать к себе внимание. Ждем клиента, как только появится — сразу работаем! Есть команда.

По рядам псевдорабочих пронесся слитный вздох облегчения — изображать из себя дорожных каменщиков было весьма утомительно. А учитывая, что работу командир требовал делать тщательно, да еще и совершенно бесплатно — договор с городской ратушей был заключен на фиктивное лицо, и естественно никакой оплаты им в итоге не грозило — ситуация становилась вообще грустной.

Еще и погода, как на зло, была совершенно типичной для марта в Лондоне. Плюс пять, мелкий моросящий дождь и пронизывающий ветер. В такую погоду возле печки сидеть хорошо да бабу за теплую ляжку щупать, а не вот это вот все. Впрочем, перспектива отправить на тот свет шишку из английского парламента легко примиряла сынов зеленого острова с необходимостью помокнуть на открытом воздухе.

— Все помнят свои действия? — Несмотря на тщательное планирование, командир ирландцев нервничал, что было видно невооруженным глазом. Он хоть и был одним из тех, кто прошел двухгодичную боевую подготовку в далекой России, однако собственный опыт пока ограничивался только парой мелких нападений на зеленом острове, после которых его перекинули в метрополию и поставили командиром десятки. Это было первое их «громкое» дело и — если говорить совсем уж честно — первая подобного масштаба акция для всего ирландского сопротивления. Крайне важно было тут не налажать. — Приготовить оружие. Напоминаю, что нужно дождаться подрыва и только потом начинать самим.

— Все нормально, командир, — откликнулся Кеннет, самый разговорчивый из бойцов, — не суетись. Мы свое дело знаем.

Рон, привыкший в России к армейской дисциплине, от такой вольности только тяжело вздохнул. Впрочем, другого личного состава под рукой все равно не было, оставалось только смириться. И так ему, по сути, выдали лучших из лучших.

Еще минут через пятнадцать мальчишка, продающий газеты дальше по улице — Флит-стрит здесь плавно изгибалась, образуя пологую дугу — свистнул условным образом и дополнительно помахал рукой над головой. Вдоль улицы были расставлены несколько наблюдателей, которые должны были подать условный сигнал. Свист мальчишки означал, что цель выехала со стороны Парламента и будет на месте через несколько минут.

— Приготовиться! Когда я крикну, падаем на землю, — еще раз проговорил сто раз оговоренный план ирландец.

Ремонт дороги — идеальное прикрытие. Кто вообще рассматривает ковыряющихся в земле рабочих? И кто может подумать, что эти рабочие в процессе ремонта брусчатки заложили в одном месте под дорожным полотном бочонок с порохом, от которого по уложенной внизу трубе тянется двадцатиметровая нить. На одном конце нити — капсюль-детонатор, а на другом — боевик свежесозданной ИРА. Злой боевик, очень не любящий англичан, за что его, с другой стороны, винить очень сложно. После всего, что британцы натворили на соседнем острове за прошедшие триста лет, рыжие ребятишки-католики впитывали ненависть к соседям-протестантам буквально с молоком матери.

Нужная бомбистам карета с гербом 1-го герцога Веллингтона, запряженная четверкой лошадей, появилась из-за изгиба дороги через пару минут. Тут она была вынуждена притормозить, поскольку из-за дорожных работ и вызванного им сужения образовалась небольшая тянучка. В нужный момент — когда экипаж поравнялся с дверью ювелирной лавки — Рон скомандовал:

— Ложись! — И дернул за вытянутый из трубы шнур.

Дорожные рабочие, неторопливо ковырявшиеся до этого в грязи, разом бросились на землю за большую кучу из сложенных пирамидой камней. Кто из прохожих мог догадаться, что это не просто гора строительного материала, которая потом займет свое место в мостовой, но еще и неплохой бруствер, долженствующий при взрыве защитить боевиков от ударной волны и осколков?

Спустя секунду рванул заложенный под брусчаткой стофунтовый бочонок с порохом. Яма, в которую он был засунут, была любовно выложена снизу камнем и стальными полосами, а верхняя «крышка», наоборот, была составлена из более тонких кусков гранита, поэтому вся энергия от взрыва рванула почти строго вертикально вверх.

Находящуюся прямо над местом взрыва карету буквально подбросило в небо на добрых пять ярдов. Колеса, сорванные со своих мест взрывной волной, разлетелись в разные стороны, снося случайных прохожих и громя витрины расположенных вокруг магазинов.

Дерево, из которого было сделано днище кареты, тоже не выдержало удара и разлетелось мелкими щепками, обратно на землю упал уже не представительский экипаж, который положен английскому лорду, а куча горящих и перекореженных дров, шансов выжить у находящихся внутри практически не было.

Относительно спокойная и респектабельная лондонская улица мгновенно превратилась в филиал ада. Кричали раненные и оглушенные люди, истошно ржали покалеченные лошади. Передняя пара скакунов, отделавшаяся легким испугом, но при этом пришедшая в полнейший ужас, бросилась куда глаза глядят, не обращая внимания ни на что вокруг, снося разбегающихся людей и разгоняя панику дальше вдоль улицы. Билось, выпадая из рам, стекло, гудел полыхающий посреди улицы огонь. На вскочивших и бросившихся куда-то ирландцев никто и не думал обращать внимание.

— Работаем! — Перекрикивая адскую какофонию звуков, скомандовал главный, — Кеннет, контроль!

Болтливый ирландец на этот раз молча кивнул и бросился к полыхающей карете. Несмотря ни на что, нужно было убедиться, что герцог убит, все остальное было уже вторично.

Тем временем бомбисты выполняли вторую, побочную задачу. Вытащив из сумок небольшие чугунные фитильные гренады, типа тех, которыми сотню лет назад были вооружены гренадеры армий Европы, ирландцы принялись забрасывать ими окрестные лавки и просто группы людей, добавляя происходящему ужаса и паники. Едва начали раздаваться хлопки, как замершие было люди окончательно потеряли рассудок и принялись с воплями убегать, не видя ничего вокруг. Именно этого ирландцам и нужно было: второй их целью была, как это ни пошло, ювелирная лавка.

Борьба за национальную свободу, как известно, требует немалых средств, а Ирландия никогда не была особо богатой. Да, кое-что подбрасывали русские, кое-что французы, иногда доллар-другой приходил из-за океана, однако все равно вопрос финансирования в только недавно созданной и еще не успевшей обрасти мясом ИРА оставался весьма острым. Патриотизм, в конце концов, приходит и уходит, а кушать хочется всегда.

— Живее! — Рон первым ворвался в ювелирную лавку и сходу разрядил пистолет в оглушенно ползающего по полу охранника. Тот, получив тридцать грамм свинца в спину, дернулся и тут же затих. — Ниалл, дуй в подсобку, ты знаешь, что делать.

Двое бойцов рванули в глубину помещения, еще пара принялась сноровисто собирать то, что было выложено на прилавках для общего обозрения. Прочие же остались на входе для прикрытия от возможных неожиданностей. Неожиданностей вообще-то — что логично — не ожидалось, на улице англичанам было явно не до каких-то ирландцев, пусть даже они бросились грабить ювелира. Но, как говорится, береженого бог бережёт.

С улицы послышался выстрел, за ним еще один и еще.

— Что там?

— Офицер какой-то, — тут же отозвался Кеннет. Он удостоверился в смерти герцога — во всяком случае, два обезображенных окровавленных трупа в карете присутствовали, а уж был это Веллингтон или кто-то другой, после взрыва сказать было достаточно сложно — и занял позицию у входа. — У него русский барабанник. Стоит поторопиться!

— Ах, дерьмо! — Выругался ирландец, — вот же ж не повезло! Быстрее, парни! Сворачиваемся!

— Но мы еще не все собрали, — откликнулся один из тех, кто потрошил витрины.

— Мертвецам золото ни к чему, — кинул через плечо Рон и выглянул наружу. Там уже вовсю шла перестрелка. — Все, уходим!

Русские многозарядные барабанные пистолеты были на островах штукой достаточно редкой. Они, собственно, и в России встречались не так чтобы очень часто, все же цена этого, без сомнения крайне полезного оружия, изрядно кусалась. Тем не менее, часть продукции Сестрорецкого Великокняжеского — узнаваемое уже клеймо СОЗ с короной в пятиугольнике — завода уходила и за границу. И вот теперь бомбистам пришлось на своей шкуре познакомиться с пистолетом, способным за пару минут выпустить десять пуль — по пять в двух сменных барабанах.

Рон выскочил на улицу и, не слишком целясь, бахнул в сторону засевшего в магазине на другой стороне улицы офицера. Расчет был скорее не в том, чтобы попасть, а в том, чтобы отвлечь. Ну и еще дым от пороха, горящей кареты и прочего тлеющего мусора создавал неслабую завесу, в которой вполне можно было укрыться.

— Дарби ранен!

— Ах… Сука! — Вот и первые потери пошли, а как хорошо все начиналось, — идти сможет?

— Недалеко.

— Помоги ему, — скомандовал Рон и еще раз осмотрел поле боя. Из ювелирной лавки уже выбегали отоварившиеся там налетчики, двое парней при этом поддерживали раненого, и еще двое прикрывали. Сам командир быстро перезарядил пистолет — руки сделали все сами, не привлекая к участию голову — и рванул назад. — Уходим! Уходим!

Ирландец подскочил к груде ящиков, за которой укрылся один из его бойцов, хлопнул того по плечу и жестами показал команду на отход. Видимо, взрыв и последовавшая перестрелка изрядно ударили тому по ушам, потому что он только кивнул и не слишком твердой походкой двинул дальше по улице. В ту сторону, где в двух кварталах их ждал подготовленный заранее транспорт.

Вновь бахнул выстрел, ирландец инстинктивно втянул голову в плечи, а где-то чуть выше и правее клацнула по деревянной стене пуля. За ней еще одна, потом еще. Видимо, офицер успел поменять барабан на запасной и теперь имел запас выстрелов. Впрочем, с такого расстояния — футов семьдесят-восемьдесят было до позиции противника, — попасть в цель размером с торчащую над штабелем голову можно было только случайно.

Воспользовавшись паузой, ирландец залез в сумку, перекинутую через плечо, и достал оттуда пачку отпечатанных типографским способом листовок. В них говорилось о том, что ответственность за акцию берет на себя Ирландская Республиканская Армия, а также что аналогичная судьба ждет всех поганых английских угнетателей, которые веками уничтожают свободолюбивый ирландский народ. Такие же пачки были у каждого из бомбистов, и они должны были по плану «засеять» этой пропагандой как можно большую площадь. Сам Рон о листовках чуть не забыл и вот теперь, не мудрствуя лукаво, дернул за перевязывающий их шнурок и бросил на дорогу. С другой стороны раздался еще один выстрел.

Все в общем-то было бы неплохо, вот только времени у командира бомбистов перестреливаться с неизвестным офицером не было. Да и желания тоже. Его товарищи уже прилично оторвались, пора было и ему делать ноги.

Рон вновь выпалил куда-то в сторону засевшего противника и бросился со всех ног бежать. Не самая героическая тактика, но в данной ситуации вполне рабочая. Когда даже у длинноствольного оружия прицельная дальность в сто шагов, а про короткоствол и говорить нечего, убежать от пули вполне возможно.

На ближайшем перекрестке ирландец завернул за угол, а потом выскочил на параллельную улицу. Здесь его уже ждал транспорт, который благополучно вывез налетчиков из центра Лондона. Плана «перехват» тут пока не существовало, как, собственно, и дорожной полиции. Как и любой полиции, если уж говорить прямо. До создания службы столичного Скотленд-Ярда оставалось еще семь лет.

Убийство герцога Веллингтона ирландцами, да еще и совершенное столь громко, нагло, демонстративно, с жертвами среди случайных прохожих и очевидной политической подоплекой, имело глубокие последствия.

Во-первых, это был откровенный плевок всей английской армии. Веллингтон был единственным английским генералом, который имел в послужном списке победу над войсками Наполеона. Да, пусть не над самим Бонапартом, но даже его маршалам англичане на суше регулярно проигрывали. В свете же войны, которая должна была начаться буквально со дня на день, теракт выглядел еще и как устранение потенциального главнокомандующего экспедиционным корпусом. Такой тебе первый укол, пустивший островитянам кровь. В британском генералитете это было воспринято крайне болезненно и стало причиной ускорения подготовки экспедиционного корпуса для действий на континенте.

Во-вторых, немалую важность имел национальный вопрос. В английском парламенте, где балом правили тори, уже несколько лет носились с идеей эмансипации католиков. Дело в том, что до этого времени католики, которых было немало и на главном острове, а в Ирландии и вовсе составляющие абсолютное большинство населения, банально не допускались до политической жизни страны. Они не могли занимать государственные должности или быть избранными в парламент империи.

Ирландские элиты с таким положением вещей мириться не хотели, но по большей части склонялись к мирным способам решения проблемы. Переговоры, уговоры, дипломатия, иногда подкуп и обещания в своей политике отстаивать интересы… Чьи нужно, в общем, интересы. Совершенный же теракт мгновенно сменил баланс весов в иную сторону: английские консерваторы во главе с лордом Ливерпулом задвинули идею дарования католикам политических прав в долгий ящик, а на зеленом острове вновь начались ответные репрессии.

Жесткие действия англичан, которые, с другой стороны, просто никак иначе отреагировать на теракт не могли, были восприняты католическим населением крайне враждебно. Открытых бунтов практически не было, но вот назначенные из Лондона чиновники стали пропадать с завидной регулярностью. Это приводило к новым карательным акциям англичан, что в свою очередь опять раскручивало маховик насилия.

Вопрос же о предоставлении католикам каких-либо политических прав сам собой отложился на неопределенный срок.

Глава 1

— Дамы и господа! Объявляю стройку начавшейся! — Я под взглядами сотен человек немного театрально поплевал на руки, ухватил черенок лопаты, воткнул ее в подсохший уже более-менее грунт и забросил вытащенную землю в оперативно подставленную для этого дела тачку.

Раздались аплодисменты, оркестр грянул каким-то весёлым маршем, в воздухе витало настроение праздника. Церемония начала строительства — на самом деле оно уже вовсю шло, но только не возле Питера, где подходящие погоды устанавливались позже, а ближе к югу, в районе Твери — была проведена 11 апреля. Под это дело на выезде из города мы собрали журналистов столичных газет, представителей соответствующих министерств и просто всех желающих посмотреть на великого князя с лопатой столичных зевак. Толпа получилась вполне приличная.

Пока весна ещё только начинала вступать в свои права, на просторах континента таял снег, пробивалась из-под земли первая зелёная травка, с юга возвращались зимовавшие там перелётные птицы, а страны Европы поспешно занимались мобилизацией армии, готовясь к предстоящей рубке, мы торжественно приступили к строительству будущей Александровской железной дороги.

Наконец вся подготовка была окончена, трасса утверждена, земля выкуплена, где нужно, люди отселены, а общий проект одобрен Госсоветом и завизирован самим императором.

Ветка, долженствующая соединить две столицы, выходила примерно в семь сотен километров длиной. Срок строительства был рассчитан на семь лет, на участке планировалось 42 станции разной значимости, три больших и несколько десятков малых мостов и путепроводов, локомотивные депо, разъезды, сортировочные станции, водонапорные башни, угольные склады, водокачки, ремонтные мастерские и многое другое.

Одновременно с началом строительства самого полотна в Питере и в Москве приступили к возведению больших вокзалов. В их проектировании я принял непосредственное участие, продавив тот облик будущих шедевров архитектуры, который был по душе лично мне.

Питерский вокзал я во многом слизал с Антверпенского. Когда-то давно, в прошлой жизни, мне довелось побывать в этом бельгийском городе, и я был восхищён красотой утилитарного, в общем-то, сооружения. Полностью скопировать его, естественно, не представилось возможным, хотя бы потому что расположенные в три этажа перроны нам пока были просто не нужны, однако саму идею, как мне кажется, я местным архитекторам донести смог вполне сносно. Скруглённые башенки, шпили, огромные, дающие море света, витражи и громадный, выполненный из стекла и стали, дебаркадер на две полноценные платформы с четырьмя путями. Должно было получиться одновременно монументально и стильно.

В Москве я же хотел заложить основу целого будущего архитектурного направления, которое мне очень нравилось в той жизни. Я ориентировался на псевдорусский стиль, в котором работал Щусев. Красный кирпич с белой отделкой, ориентация на «теремные» национальные мотивы, выполненные из других, современных материалов. Башенки, растущие друг над дружкой, отсылки к Кремлю — тот, правда, был еще белый, но я его обязательно перекрашу — и собору Василия Блаженного. Что ни говори, однако национальная идентичность в архитектуре — да и не только в ней — это хорошо.

— Какие масштабы, — вздохнула Александра, когда после окончания церемонии мы с ней и маленьким Сашей погрузились в карету и двинули обратно в Михайловский. Жена за прошедшие годы научилась говорить по-русски почти без акцента и только на сложных словах иногда запиналась. — У нас в Пруссии такого и представить невозможно, одна только война на уме. Ни на что другое денег нет.

Я в ответ на этот пассаж только хмыкнул. Забавно звучат такие высказывания с учётом послезнания, впрочем, кто знает, как теперь сложится история немецкого «Дойчебанн».

— Не переживай, солнышко, — я покачал головой, — и до Берлина дотянем железку, и даже до Лиссабона. Постройка железных дорог очень быстро отбивается, если не прямыми прибылями, то косвенными — точно. Скоро все это поймут и начнётся…

Примером таких «косвенных» прибылей стала работа Гатчинской ветки. Хоть формально в ноль даже по текущей операционной деятельности она стала выходить только спустя пару лет после открытия — а теперь с началом укладки второй колеи сальдо опять ушло в глубокий минус — положительный эффект, который эта дорога буквально за пять лет оказала на юго-западные пригороды столицы, оказалось невозможно переоценить.

Банально выросла в цене земля. Началось активное строительство дворянских усадеб: хорошо, когда до «дачки» за городом можно добраться за пару часов и не нужно трястись в карете два дня. Ну ладно — полтора, тоже немало.

Деревни, расположенные вдоль дороги, стали богатеть на глазах, переориентируясь на торговлю свежими продуктами со столицей. Тут тоже логистика играла немалую роль.

И даже промышленные предприятия города начали переползать на юго-запад. Это ещё не было заметно невооружённым глазом, однако после того как я заказал специальный отчёт столичному отделению МВД, которое раздаёт разрешения на стройку, все стало очевидно: за последние шесть лет семьдесят процентов участков были проданы в пешей доступности от железной дороги. Остальные тридцать приходились на берега Невы и её притоков, которые тоже были важными транспортными артериями. Что ни говори, а людям нравится перемещаться в пространстве быстро и с комфортом.

Или взять Пермь — её население на 1815 год — около двенадцати тысяч человек. Мелкий, с какой стороны ни посмотри, городишко. А к началу 1822 года она выросла уже до 22 тысяч, и это явно был не предел. На следующий год там было запланировано открытие коммерческого училища и школы младших путевых рабочих, должны были заработать обширные ремонтные мастерские, уже был согласован проект строительства большого речного порта, через который, кроме стали на запад, должен был пойти ещё и уголь, началось строительство театра, про всякие церкви, лавки, трактиры и говорить нечего. Можно сказать, в город пришла цивилизация.

Всё это я Александре и изложил.

— Ты прав, — согласилась жена, поглаживая сына по голове. Саша набегался, накрутился среди кучи новых людей и едва залез в карету, как тут же начал выпадать в осадок. Слишком много впечатлений. — Вот только где взять столько денег? Подобную стройку Пруссия бы просто не потянула.

— Ничего, солнышко, — я улыбнулся, — если нужно будет, мы твоим поможем.

«Не бесплатно, конечно», — мысленно добавил я, но озвучивать эти соображения вслух, естественно, не стал.

Ещё на этапе подготовки стало понятно, что со всеми моими хотелками в шестьдесят миллионов мы вряд ли влезем. Одни столичные вокзалы суммарно должны были потянуть больше чем на миллион. Мосты, опять же. Длинные.

Самым сложным сооружением на строящейся трассе обещал стать мост даже не через Волгу — эта река у Твери имеет «всего» двести метров в ширину — а через Волхов, который в районе Великого Новгорода не только сам по себе шире, но и протекает по расположенной в низине заболоченной местности. Если мост через Волгу по проекту был трехпролётный, длиной в те же двести с небольшим метров, то Новгородский мост обещал «вытянуться» — по большей части в виде насыпи над заболоченной низиной, правда, но тем не менее — километра на полтора. И цена у него была соответствующая.

Но, опять же, даже зашкаливающая цена данного сооружения, если посмотреть на проблему с другой стороны, вполне себе шла на пользу государства. Поскольку 90% денег — за исключением кое-каких отделочных материалов, стоимости проектировки мостов и других неосновных затрат — уходили на товары, произведённые в Российской империи, стройка должна была дать очередной толчок всей экономике страны. К счастью, на фоне разгорающегося на западных границах конфликта отток денег в ту сторону вновь замедлился, и, более того, кое-какие семьи — не первого, правда, эшелона — начали прощупывать почву на предмет переезда и переноса своих операционных центров в Россию. Всё же в стабильном, постепенном развитии без войн, катастроф и прочих революций есть своя прелесть.

Стабильным развитием, несмотря на все свои победы, не могла похвастаться Франция. Там после короткой схватки за место у трона — несмотря ни на что, авторитет почившего в бозе императора Наполеона I был столь велик, что у его сына право наследовать трон никто даже не пытался оспаривать — сформировался триумвират регентов. Первым регентом стал железный маршал Луи Николя Даву. Преданный своему императору до его последнего вздоха, он и после смерти Наполеона не позволил ситуации пойти на самотёк. Впрочем, имя маршала в армии, да и просто по всей империи, весило так много, что только посредственное здоровье — Даву мучал застарелый туберкулёз — могло помешать ему подхватить упавшее знамя империи.

Вторым регентом стал министр государственного казначейства Никола Франсуа Мольен. Это был мощнейший профессионал, занимавший свой пост больше пятнадцати лет и никогда не лезший в высокую политику. Мольен в тройке регентов отвечал за экономику и внутреннюю политику, не лез на первые роли и стал той самой рабочей лошадью, на которой следующие годы держалось хозяйство империи.

За политику в тройке отвечал Талейран, куда без него. Поразительной изворотливости человек, можно только позавидовать. Казалось, что его Наполеон убрал из большой игры ещё в шестнадцатом году, тогда, в очередной раз закончилась европейская война, отгремели пушки сначала на военных фронтах, потом на дипломатических, и достоинства хромого — воистину можно поверить, что это сам дьявол во плоти, всё по Гёте — министра стали корсиканцу не нужны. Ну, а учитывая то, что Талейран чуть ли не в открытую брал деньги у представителей всех европейских стран, подобный персонаж в мирное время мог принести государству исключительно вред.

Казалось бы, отправили тебя доживать в имение — Талейрану к тому времени было уже за шестьдесят, с какой стороны ни посмотри — пенсионный возраст — не забрав при этом ни титул, ни заработанные честным трудом деньги. Насчёт честного труда — это шутка, если что. Живи и радуйся.

Но нет, не таков был наш Шарль-Морис, князь Беневентский. Просидев пару лет без дела, он вновь начал плести интриги и вскоре нащупал потенциальную лестницу, способную вознести его обратно на вершину. Этой лестницей стала жена Наполеона, мать французского дофина, австрийская принцесса Мария-Луиза. А вернее, даже не сама женщина, а её не ослабевшая с годами связь с родиной.

В Вене одной рукой готовились к войне: вооружали армию, собирали резервистов, готовили магазины. Тут всё понятно, под это дело они смогли пощипать немного турок и получить с островитян бочку варенья и корзину печенья, благо там всегда готовы были платить каждому, кто выказывал желание повоевать против Наполеона. Другой же рукой австрияки готовили переворот в Париже. По задумке императора Франца, Мария-Луиза должна была занять пост единоличного регента, ну а потом они бы с ней по-родственному порешали насчёт всех территориальных споров. Англия же с Пруссией в такой ситуации пролетели бы как фанера над там самым — хе-хе — Парижем. Более того, союз Франции и Австрии Пруссия могла бы вовсе не пережить: в Вене отлично помнили, что не так уж давно, всего восемьдесят лет назад, Силезия, эта богатейшая провинция Пруссии, принадлежала Габсбургам, и именно с её завоевания началось восхождение страны Фридриха Великого в когорту европейских тяжеловесов.

Так вот, насчёт Талейрана. Он сначала взял деньги за организацию переворота с австрияков и на них навербовал лично ему верных людей. Потом связался с островитянами и уже с них слупил бочку золота за недопущение такого переворота и лоббирование интересов британской короны. А потом — в самый ответственный момент — в чисто своём стиле сдал весь этот кардебалет французам. Таким образом, он и свою команду собрал, и денег заработал, и в новую власть вошёл, и вообще стал героем отечества, который не позволил захватить власть предателям! Великий человек, черт побери, даже завидно иногда становится, что у французов есть такой гений, а у меня нет, и приходится всё своими руками делать.

Впрочем, если посмотреть чуть шире, хрен бы я стал терпеть все эти махинации и совершенно точно уже давно отправил бы его куда-нибудь за Полярный круг. С белыми медведями дипломатию вести.

Что касается самих же боевых действий, вошедших в историю под названием «войны седьмой коалиции», то начались они при всей их ожидаемости неожиданно. Вот такой парадокс. Началось всё с того, что в королевстве Вестфалия, которое входило в Рейнский союз и где правителем сидел младший брат французского императора Жером, случился переворот. Тут нужно немного отступить в сторону и дать краткую характеристику тому, что происходило с западно-германскими землями после окончания последней войны и до смерти Наполеона.

Ещё в 1813–1815 годах Бонапарт тут провёл натуральную административную реформу, разделив все земли на 6 относительно больших образований — Мекленбург потом ушёл Пруссии, и их осталось пять. Для сравнения: до этого всяких княжеств, герцогств, королевств было в Германии больше сорока. Плюс ещё пять десятков отдельных самоуправляемых вольных городов.

Естественно, пользы от нищего клочка земли, населённого двумя с половиной землекопами, для французского императора не было никакой. Ни денег оттуда не добудешь, ни солдат, да и управлять этим «парадом суверенитетов» просто неудобно, поэтому процесс укрупнения немецких государств был в общем-то логичным.

В дальнейшем был собран союзный рейхстаг, местом для которого определили как раз Кассель — столицу Вестфалии, а номинальным главой этого всё ещё достаточно рыхлого образования — Жерома Бонапарта. Парламент начал ни шатко ни валко деятельность по унификации законодательства королевств-членов союза, однако до реального объединения было ещё очень далеко. Вероятнее всего, ну, во всяком случае, я так думаю, Бонапарт сам не был уверен в необходимости создания хоть сколько-нибудь мощного немецкого государства. Как ни крути, глупо создавать своими руками под боком себе конкурента. Вот и зависло всё это дело в полупозиции.

Что же касается внутренней ситуации описанной выше пятёрки, то она всё это время оставалась весьма и весьма тяжёлой. Во-первых, немцы обязаны были выплачивать Парижу ежегодную контрибуцию, а также содержать расквартированные тут войска. Плюс каждое из королевств должно было в случае войны выставить по тридцать тысяч обученных и полностью обеспеченных бойцов. А во-вторых, немцев постоянно давили таможенными тарифами, вынуждая существовать на положении сырьевых колоний, покупать дорогие французские товары и продавать на запад дешёвые ресурсы, что, естественно, на их внутренней экономической ситуации сказывалось весьма плачевно. В общем, резюмируя всё вышесказанное, особо любить западным немцам Наполеона было не за что.

11 апреля 1822 года возглавивший переворот Эрнест Мюнстер — Жером Бонапарт успел сбежать, прихватив с собой казну и часть оставшихся верными лично ему войск — провозгласил выход из Рейнского союза, призвал граждан королевства взяться за оружие и обратился к соседним странам с просьбой о помощи. На эту просьбу тут же откликнулись Пруссия, Австрия и Англия. Собственно, последняя и так находилась в состоянии войны с Французской империей ещё с 1803 года, так что тут ничего не поменялось. 29 апреля в войну вступила Испания.

Вступление в войну Испании означало то, что Фердинанд окончательно смирился с потерей колоний в западном полушарии — хотя до сих пор дела у ребелленов шли в общем-то ни шатко ни валко — и посчитал возвращение Каталонии для себя и страны более важным, чем все попытки отстоять Южную Америку. Для нас же это открывало на том направлении массу возможностей, что отдельно приятно.

Единственный, кого так и не смогли убедить присоединиться к коалиции, оказался Фердинанд IV Неаполитанский. Ему к этому времени было уже 70 лет, и влезать в новые военные авантюры он уже просто не хотел. Ну и, конечно, десятилетнее сидение на Сицилии, пока материковая часть его владений была захвачена Бонапартом, тоже изрядно повлияло на данное решение. Однажды обжегшись на молоке, потом всю жизнь будешь на воду дуть, тут ничего удивительного.

Так или иначе, но даже тех сил, которые могла выставить на поле боя седьмая коалиция, было более чем достаточно, чтобы создать Франции целую кучу проблем. Впрочем, об этом будет дальше.

Глава 2

— Как же так, чудо-богатыри?! Как вы могли?! Вы же гвардия! Первые! Самые лучшие! Петровская, вашу мать, бригада!

Я прохаживался вдоль строя лишённых оружия семёновцев, выстроенных на плацу Петропавловской крепости, и разорялся, пытаясь одновременно заглянуть в лица людей и что-то там рассмотреть. Некоторые, почувствовав на себе прямой взгляд наследника, тушевались, другие, наоборот, хмурили лоб, проявляя на лице признаки мрачной решимости и уверенности в собственной правоте. Проникнуть же в головы этих людей мне, к сожалению, пока не удалось, этим ещё придётся заниматься.

Всё началось 17 апреля. Поначалу идти в караул отказалась рота Его Величества, они просто вышли на плац и стояли там, пока инцидент уже нельзя было скрывать. Сначала только эту роту отправили в Петропавловку, но за ней пришлось направить туда и остальную часть полка: солдаты высказали своим товарищам полную солидарность.

Когда всё это произошло, никто вообще не знал, что делать в таком случае. Как такового бунта не случилось, солдаты не оказывали вооружённого сопротивления, не высказывали никаких требований, не собирались свергать царя или устраивать какие-либо другие непотребства. Просто отказались выполнять приказы.

Дело осложнялось ещё тем, что императора не было в столице, Александр отправился с инспекционной поездкой по западным губерниям. Россия хоть и не планировала вступать в войну, но порох всё равно стоило держать сухим. Ну и брат мне телеграфировал, чтобы я, находясь на месте, разобрался с проблемой по своему усмотрению. Этим я в данный момент и занимался.

— Его императорское величество поручил мне разобраться с данной ситуацией, — я остановился, развернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов и пошёл вдоль строя в обратную сторону. — Я хочу решить всё по справедливости. Для этого мне необходимо выслушать мнение от нижних чинов. Есть добровольцы?

Добровольцев ожидаемо не оказалось. Я поморщился. Несмотря на весну и приятное солнышко, пригревающее сверху, настроение было откровенно паршивое.

— Через час я жду пять выборных от полка, которые смогут мне ясно и чётко изложить суть проблемы. Господ офицеров прошу присмотреть за солдатами, но не мешать их выбору. Кстати, от офицеров полка мне тоже нужны представители. Будем разбираться!

Я махнул рукой и, развернувшись, двинул в сторону комендантского дома, который мне любезно уступили на время ведения следствия. Первыми ко мне через полчаса пришли офицеры: командир первого батальона и ротный из второго батальона. Майор и штабс-капитан.

— Ваше императорское высочество, — вытянувшийся по струнке майор, видимо, был главой депутации и представлялся за двоих. — Лейб-гвардии майор Ларионов по вашему приказанию прибыл.

— Штабс-капитан Протопопов, — отозвался второй.

— Присаживайтесь, господа, — я взглядом указал на стоящие напротив стола стулья. Кабинет был отделан не слишком богато, но в целом всё необходимое тут было. Кроме меня и офицеров-семёновцев в комнате присутствовал Бенкендорф, который явно чувствовал во всём случившемся и свою вину, младший брат, который числился командиром первой гвардейской бригады, а также стенографирующий всё происходящее секретарь в дальнем углу. Потому что коммунизм — это учёт и контроль. А ещё электрификация всей страны. С последним пока было туго… Впрочем, с учётом и контролем в России также традиционно было ни шатко ни валко. В общем, нихрена у нас коммунизма не было. — Рассказывайте, как вы докатились до такой жизни. Любимый полк императора. Семёновцы, свято блюдущие законы чести, и вот так оконфузились…

— Ваше императорское высочество, — после долгой паузы начал докладывать майор. — Дело в новом командире полка, которого назначили вместо генерала Потёмкина.

— Якова Алексеевича? — переспросил я, пытаясь вспомнить что-нибудь об этом генерале. Выходило, что особо нечего: пересекались, конечно же, как ни крути, высший свет столицы весьма узок, но ничего конкретного в голову не приходило.

— Да, — кивнул Ларионов. — Яков Алексеевич был прекрасным командиром, его уважали как офицеры, так и нижние чины.

Сидящий по левую руку Бенкендорф раскрыл толстую папку и протянул мне лист бумаги, на котором был доклад на высочайшее имя, составленный Аракчеевым, о неспособности Потёмкина к командованию, о его мягкотелости и проблемах с дисциплиной в полку.

— Вы продолжайте, господин майор, — я поднял взгляд от документа и вопросительно посмотрел на замолчавшего комбата. Тот откашлялся и продолжил излагать свою версию.

В общем, имела место стандартная, в общем-то, дворцовая интрига. Не имеющий достаточно сильных покровителей Потёмкин был смещён с поста совместными усилиями Аракчеева и Михаила, которые протолкнули на тёплую должность более подходящего, по их мнению, офицера.

Тот мало того что сходу начал круто завинчивать гайки, так ещё и — видимо, от большого ума — принялся перекраивать установившиеся задолго до него порядки. Если раньше в Семёновском полку вообще не применялись телесные наказания, то новый командир полка принялся выписывать «палки» и «плети» даже тем, кто по уставу их получать вообще не мог — обладателям георгиевских крестов. Были запрещены подработки солдат в свободное время, а объём муштры вырос в разы.

Рассорился Шварц — новый командир полка — не только с солдатами, но так же и с офицерами, своим высокомерием и пренебрежением традициями быстро настроив против себя буквально всех.

Пока офицеры — а потом и солдаты, которые обрисовали в общем-то схожую картину — рассказывали обстоятельства произошедшего, я одним глазом поглядывал на Михаила. Это же в его хозяйстве раздрай начался, его человек довёл образцовое ранее подразделение до бунта. Всего за полтора года, нужно сказать, довёл. Мне было интересно, как брат отреагирует на озвученные тут факты, и его реакция мне совершенно не понравилась. Было видно, что брату неприятно, но и особого раскаяния у него на лице я не увидел. Плохо.

— Спасибо, господа, — выслушав всех и сделав собственные выводы, я закруглил разбор полётов. — Все свободны. Александр Христофорович, жду от вас отчёта насчёт наличия в деле политической составляющей. Всех по отдельности допросить, определить, насколько то, что мы сегодня услышали, соотносится с реальным положением вещей. А вас, Михаил Павлович, попрошу остаться.

Поднявшийся было младший брат удивлённо на меня посмотрел, но подчинился. Формально звание у меня было выше — я был генерал-лейтенантом, а Михаил — генерал-майором, но, с другой стороны, он не был моим прямым подчинённым.

— Что? — не понял Михаил моего длинного взгляда.

— Скажи-ка, Миша, — дождавшись, пока мы останемся одни, начал я «семейный» разнос. — Какого хера творится у тебя в бригаде? Как за два года ты успел всё испоганить? Почему, человек, твой человек, чьё назначение ты продвигал, за столь короткое время доводит лучшую часть в империи до бунта?

— Как ты… — вскинулся было брат.

— Молчать! — я с силой прихлопнул раскрытой ладонью по столешнице, отчего господин генерал-майор заметно вздрогнул, а писчие приборы на столе тихонько зазвенели. — Кто тебя надоумил поставить Шварца на полк?

— Аракчеев, — тихо ответил как-то сразу сдувшийся брат.

— То есть вот этому вас в лицее учили? — ехидно переспросил я. — Брать под крыло непроверенных людей и пороть чернь покрепче, дабы порядок был? Ну я обязательно свяжусь с ректором, уточню насчёт их учебной программы.

— Ники… — попробовал было влезть Михаил, но я снова его перебил.

— Что Ники?! Что Ники, блядь?! Тебе сколько лет? Пора начинать думать головой, а не жопой! — я ткнул указательным пальцем в грудь брату. — Нахера ты вообще полез что-то менять, если и так было хорошо? Ты что, не знаешь первое правило управленца? Работает — не трогай! Двадцать лет лбу, — на самом деле брату уже двадцать четыре было, но, учитывая обстоятельства, это уже не столь принципиально, — а мозгов как не было, так и нет.

— Я был не прав, — после короткой паузы тихим голосом признал Михаил. — Поспешил. Доверился непроверенному человеку. Не проконтролировал.

— Почему твои офицеры тебе не доложили о происходящем в полку?

— Они докладывали, — ещё сильнее поникнув головой, ответил брат. Что ни говори, а бунт подчинённого полка — это был натуральный позор. Не будь Михаил великим князем, его карьера в армии закончилась бы мгновенно. А может, и под суд бы пошёл, во всяком случае, в том, что Шварца нужно показательно судить, у меня не было ни малейшего сомнения.

— Но ты никак не отреагировал, — закончил за братом я невысказанную до конца мысль. — Ну что ж. Будем считать, что это станет для тебя в будущем хорошим уроком, который запомнится тебе, надеюсь, надолго.

Разговор у нас с братом в общем получился достаточно тяжёлый, однако в итоге мы смогли прийти к единому мнению. Что ни говори, но в этой истории, учитывая воспитание под приглядкой Воронцова, а потом шесть лет в Александровском лицее, из Михаила получился вполне вменяемый человек. Не совсем дубовый. Ну а то, что накосячил, так все ошибки совершают, тут ничего не поделаешь. Просто у великого князя и ошибки случаются соответствующие. Великие.

Бенкендорф в итоге никакого политического подтекста в случившемся так и не нашёл. Просто люди устали от того, что с ними обходятся как со скотом, и выразили свой протест. С одной стороны, сложно их за это винить, а с другой — и без наказания это дело оставить тоже было просто невозможно. Во-первых, этого никто не поймёт, а во-вторых, всё же давать плохой пример остальным полкам, многие из которых находятся в ещё худшем положении, чем гвардейские семёновцы, точно не стоило.

25 апреля, изучив материалы короткого расследования, я приказал вывести провинившийся полк на плац и толкнул перед ними речь.

— За совершённое вами воинское преступление будет наказан полк целиком. Кто-то, может, думал отделаться несколькими ударами палок и переводом в другую часть, но так просто вам не соскочить. Тем более, раз уж вы взбунтовались именно из-за строгости телесных наказаний, — я оглядел тысячу с лишним стоящих передо мной мужчин. То, что их не будут наказывать телесно, вызвало в рядах семёновцев небольшое оживление, что ни говори, но мало кому нравится, когда его бьют. Впрочем, дальнейшее сказанное мной им понравилось меньше. — Я лишаю вас гвардейского знамени, знаков различия и самого имени. Теперь вы первый штрафной полк. Часть будет отправлена на Кавказ под команду генерала Ермолова до тех пор, пока он не посчитает, что вы искупили свой проступок кровью. Надеюсь, это произойдёт скоро, и я смогу вновь приветствовать вас как семёновцев… Что касается вашего полкового командира, генерал-майора Шварца, возможно, эта новость вас порадует, он будет отдан под суд, и я лично прослежу за тем, чтобы приговор был максимально строгим.

Последняя новость вновь вызвала оживление, густо замешанное на злорадстве, однако в целом моральное состояние бойцов было подавленным. Никогда до этого не наказывали целый полк и никогда до этого полки в русской армии не лишали гвардейского звания. Пусть даже на время.

Вообще, подобное решение мне протолкнуть оказалось не так просто. Дело решала спешно собранная комиссия из меня, Михаила, Бенкендорфа, генерал-губернатора Милорадовича и командующего гвардейским корпусом генерала Васильчикова.

Генералы хотели обойтись привычными им методами: телесными наказаниями, каторгой для зачинщиков, увольнением офицеров и раскассированием полка. Я же после долгой дискуссии сумел убедить их, что вопрос тут не столько военный, сколько политический, затрагивающий основы существования строя. И, соответственно, подходить к решению проблемы нужно аккуратно, дабы дать армии правильный посыл. Не уверен, что со мной все согласились, но и слишком уж ожесточённо спорить с потихоньку перебирающим на себя основные бразды правления наследником не стали.

Бунт Семёновского полка потянул за собой целую кучу последствий, как явных, так и скрытых. Суд над генералом Шварцем был сделан открытым и широко освещался в прессе, что для подобных процессов уже потихоньку становилось нормой. На опального генерала в итоге повесили всех собак, сделав, по сути, его одного виновным в сложившейся ситуации. Его обвиняли в издевательстве над нижними чинами, нарушении порядка службы и пренебрежении традициями славного гвардейского полка. В итоге суд приговорил генерала к смертной казни, которую император милостиво заменил на пожизненную ссылку в Русскую Америку.

Понятно, что делать виновным в сложившейся ситуации только Шварца было не совсем честно. К сожалению, такова была вся армейская система в России, где жизнь и здоровье нижнего чина не стоили вообще ничего. Фёдор Ефимович, можно сказать, был ещё не самым худшим представителем русского генералитета, он во всяком случае был кристально честным человеком и не пытался набивать свои карманы за счёт солдат. Собственно, как выяснилось потом, именно это качество заставило Аракчеева — а он всё же много лет не был строевым офицером и рассматривал людей немного под иным углом — рекомендовать неудачливого генерала на должность командира семёновцев.

С другой стороны, и жалеть его я тоже не собирался. По собранным Бенкендорфом данным, Шварц был не просто жесток, а патологически жесток к своим подчинённым. Судя по всему, он натурально получал удовольствие от муштры и выписывания телесных наказаний своим солдатам, чего я, как человек, воспитанный в другом времени, принять не мог совершенно.

— Присаживайтесь, Александр Христофорович. Я полагаю, что вы догадываетесь о причинах вашего вызова, — я дождался, пока глава СИБ сел на стул, и предложил, — может, чаю или кофе? Разговор у нас будет долгим, так что готовьтесь.

— Догадываюсь, — вздохнул генерал.

Приказав лакею чай — Бенкендорф попросил кофе — с печеньем, мы вернулись к главному вопросу.

— Расскажите-ка мне, дорогой Александр Христофорович, как у нас так получилось, что в одном из двух самых старых гвардейских полков империи созрел бунт, а мы об этом ни слухом, ни духом. Нехорошо как-то получается, ситуация у семёновцев зрела явно не первый месяц, и не допустить случившегося в итоге можно было в любой момент. Кто в этом виноват и что с этим делать?

— Не могу знать, ваше императорское высочество! — несмотря на то, что я говорил спокойно, без крика, генерал, видимо, услышал в моём вопросе какие-то особые нотки. Вскочил на ноги, вытянулся в струнку и принял тот самый пресловутый «лихой и придурковатый» вид.

— Саша, ты меня сколько лет знаешь? — чуть ли не впервые я обратился к Бенкендорфу на «ты», тут это было не очень принято. — Лет пятнадцать? Чего ты мне тут дурочку включаешь?

Глава СИБ от такой отповеди смутился и сел обратно на стул, подумал немного и произнёс:

— Не ставилась нам задача по прямой работе в войсках, — он пожал плечами. — Присматриваем за отдельными личностями, общие настроения отслеживаем, и то в основном среди генералов, и в меньшей степени — гвардейских штаб-офицеров. За персонами, внесёнными в особый список, следим, конечно же. На плотный контроль просто людей не хватит, да и не особо любят нас военные, если уж честно говорить.

В особый список попадали уже замеченные в политической нелояльности офицеры, а также бывшие-будущие декабристы. Ну, тех, кого я смог вспомнить, их, к сожалению, оказалось не так много: Пестель, Рылеев, Трубецкой, Бестужев-Рюмин, Муравьёв. Или Муравьёв-Апостол. Причём если подходящий Трубецкой был один, его выискивать не пришлось, то тех же Муравьёвых было как блох на собаке, кто из них мог попасть в декабристы, вопрос был непростой. Вертелась ещё где-то в районе мозжечка фамилия какого-то Желябова, но насчёт него я не был уверен.

— Понятно… — задумчиво протянул я. Собственно, примерно так я себе положение дел и представлял. Учитывая, что штат СИБ насчитывал меньше тысячи человек на всю империю, и на них были возложены задачи не только политической полиции, но ещё и разведывательной-контрразведывательной деятельности, присмотра за иностранными гражданами и всяческими сектами, в случившемся не было ничего удивительного. — На, глянь.

Я протянул Бенкендорфу лист бумаги.

— Что это? — тот нахмурил брови, вглядываясь в кружочки и стрелочки.

— Проект структурного расписания отдельного корпуса жандармов. Чисто военной структуры, которая должна работать изнутри.

Я хотел ввести в штат каждого полка — а может, даже каждого батальона — заместителя командира по воспитательной и политической части. Такие офицеры должны были иметь двойное подчинение — своему непосредственному начальнику и отдельно по линии жандармского управления. Плюс аналитический отдел и части прямого подчинения, выполняющие функции внутренних войск: разгон демонстраций, карантинная служба, силовая помощь полиции. В общем, ещё одна спецслужба, занимающаяся внутренней безопасностью имперской армии. Не только в политическом смысле, но и в обычно-криминальном. Взяточников там ловить и казнокрадов.

— Не сочтут это новой опричниной? — спустя несколько минут тишины высказал осторожное сомнение Бенкендорф.

— А мы много войск в жандармы верстать не будем, — я пожал плечами. — По батальону на две столицы, по роте на губернский город, по взводу на уездный. Тысяч, может, десять человек на всё выйдет. Два-три полка для новой опричнины маловато.

— Пожалуй, — согласился генерал. — Если позволите, я заберу бумаги, изучу их более подробно.

— Конечно, Александр Христофорович, берите, размышляйте… — я улыбнулся. — Вы же знаете, я люблю, когда мои подчинённые умеют думать. А если они это умение ещё и применяют на практике почаще, так и вовсе замечательно. Обмозгуйте за одно возможные персоналии, может, есть у вас подходящие кандидаты.

Естественно, говорить Бенкендорфу о том, что складывать все яйца в одну корзину и позволять ему подбирать кадры для параллельной спецслужбы никто не позволит, я не собирался. Но пусть посидит, подумает, может, чего полезного придумает.

Забегая чуть в будущее, процесс формирования корпуса жандармов оказался непростым и затянулся на несколько лет. Сложнее всего оказалось подобрать подходящие для этой работы офицерские кадры. Нужны были офицеры, с одной стороны, умные, с другой — честные, а с третьей — верные. Естественно, люди с подобным сочетанием качеств были, мягко говоря, нарасхват, так что отдавать их неизвестно кому и зачем старшие начальники отнюдь не горели желанием. Наоборот, норовили подсунуть всякий третий сорт. Который, как известно, не брак.

Настоящим кадровым кладезем для формирующегося корпуса жандармов стал Кавказ. Не заканчивающаяся там десятилетиями война сформировала целый отдельный класс боевых офицеров, которые нигде, кроме Линии, не приживались: были решительными, резкими, любителями говорить правду в лицо и не терпящими воровства и казнокрадства. Это в центральных губерниях офицер мог третировать солдат и разворовывать выделяемые из казны деньги, и ему зачастую за это ничего не было. На Кавказе такому горе-командиру просто прилетела бы «шальная» пуля от неизвестного стрелка, и адью. Такие случаи хоть и не афишировались, но вполне случались. Все, кто надо, во всяком случае, были в курсе.

Уже в следующем, 1823 году, была создана школа жандармских офицеров, куда направлялись строевые поручики и штабс-капитаны для переподготовки по новому профилю, а также начался набор нижних чинов в местные жандармские команды. Тут предпочтение отдавалось старослужащим, беспорочно оттарабанившим свою десятку и желающим продолжить работу в армейских структурах уже на вольнонаёмной основе. Таким нижним чинам предлагалось повышенное жалованье и возможность учёбы для производства в следующие чины.

Реакция же на подобные нововведения в армии и гвардии оказалась смешанной. Естественно, соглядатаев — а цели реформы никто особо и не скрывал — не любят нигде, с этим ничего не попишешь. Более того, некоторые гвардейские полки: те же преображенцы или гусары с кавалергардами — самой возможностью внедрения в их ряды наушника от тайной канцелярии — жандармов быстро стали ассоциировать с безопасниками, несмотря на совершенно разное подчинение — были изрядно оскорблены. Пришлось долго и нудно вести разъяснительную работу. Уговаривать, объяснять, что никого конкретно императорская фамилия не подозревает и что полностью — ага, конечно — доверяет своей гвардии.

Проще всего тут оказалось с «моими» полками — егерским и измайловским. Там люди были собраны мной лично, максимально адекватные, и потому достаточно быстро смирились с неизбежным. Ну а потом и другие полки тоже приняли к себе жандармов. Армейцев же и вовсе никто не спрашивал, впрочем, те восприняли реформу кардинально иным образом.

Тут нужно остановиться и сделать отступление для рассказа о принятой в эти времена системе повышения в званиях. Дело в том, что большую часть офицерского корпуса империи составляли обер-офицеры — подпоручики, поручики, штабс-капитаны. Это были в основном либо командиры взводов-рот, либо их заместители, и 70% офицеров в итоге так и выходили в отставку с должности ротного, поскольку для получения следующего звания требовалось место командира батальона. Притом что батальону в эти времена собственный штаб не полагался, горлышко выходило весьма узкое. По штату пехотного полка в составе полагалось иметь 7 штаб-офицеров и 54 обер-офицера. Нетрудно догадаться, что батальонов в империи было существенно меньше, чем рот, и для всех места банально не находилось. Появление же новых штаб-офицерских должностей, пусть даже в небольшом количестве, позволяло хоть как-то двигаться дальше по карьерной лестнице.

Поэтому в среде армейских офицеров, где выходцы из крестьян, мещан и солдатских детей составляли большинство, к возможности найти себе обходную тропку наверх отнеслись куда более положительно. Одно дело, если ты потомственный князь, имеющий поместья в сотни десятин и тысячи душ крепостных, в такой ситуации очень легко смотреть на три сотни рублей капитанского жалованья свысока и не сильно рваться наверх по карьерной лестнице. Другое дело, если у тебя за душой только жалованье и ничего больше, тут к возможности увеличить денежные поступления на четверть, а то и на треть начинаешь относиться совсем по-другому.

Глава 3

Боевые действия в Европе, меж тем, развивались достаточно неспешно. С одной стороны, немцы явно по привычке опасались французской армии, от которой огребали так часто, что это уже практически вошло в привычку. С другой — французские маршалы, лишившиеся присмотра гениального Наполеона, явно были не столь уверены в своих собственных силах.

20 апреля основная французская армия численностью в 200 тысяч человек пересекла границу и вошла в мятежную Вестфалию, одним своим появлением поставив на бунте местных дворян жирную точку.

Оттуда, соединившись с корпусами союзников, Даву двинулся на юго-восток в сторону Вены, считая это направление более опасным. Для прикрытия прусского направления был выделен пятидесятитысячный корпус под командованием маршала Груши, который выдвинулся к Эльбе и создал видимость угрозы Берлину.

Фридрих Вильгельм, лично вставший во главе армии, не пожелал вновь терять столицу — в конце концов, это уже было не смешно — и со своей стодвадцатитысячной армией не пошел на соединение с австрийцами. Вместо этого пруссаки смогли незаметно для противника переправиться через Эльбу ниже по течению и зайти Груши во фланг. 8 мая недалеко от города Гарделеген состоялось сражение, в котором прусская армия смогла отбросить французов на юг и тем самым ликвидировать угрозу своей столице. О самом сражении рассказывать особо нечего, себе в актив его вряд ли смогла бы занести хоть одна из сторон. Пруссаки, имея двукратное численное превосходство в силах, позорно не смогли его реализовать, а Груши, прозевав выдвижение противника, тем не менее сумел грамотно отступить, сохранив армию, хоть и потеряв выгодную позицию.

Южнее Даву, имея под рукой сто пятьдесят тысяч французов и семьдесят тысяч немецких союзников, столкнулся с основной австрийской армией под командованием фельдмаршала — он получил это звание за войну с Турцией — Фримона возле городка с сомнительным для русского уха названием Писек. У австрийцев было сто восемьдесят тысяч человек, преимущество в опыте — все же, в отличие от французов, австрияки поучаствовали в относительно серьезной войне не так уж давно, поэтому солдаты смогли поднабраться опыта — и лучшая укрепленная позиция.

Несмотря на все вышеперечисленное, Даву сходу атаковал австрияков, желая разгромить противника в одном генеральном сражении, как это не раз делал покойный французский император. Тут, однако, произошел натуральный конфуз. Окопавшиеся на возвышенности австрийские части, вооруженные капсюльными штуцерами, ружейным огнем наносили атакующим в плотных батальонных колоннах французам просто ужасающий урон. Обстрел начинался с шестисот шагов, и за пять-семь минут, что атакующей пехоте требовалось на сближение, защищающиеся успевали дать порядка пятнадцати-двадцати залпов. Очевидно было, что с изменившимся оружием нужно менять и тактику, и первыми это прочувствовали именно австрийцы.

Результатом полного хаоса сражения стали большие — примерно шесть тысяч человек убитыми и ранеными — потери французов, которые добиться хоть какого-то успеха тут не смогли. Стало понятно, что быстро войну закончить не удастся.

В это время англичане, не став выдумывать велосипед и не желая рисковать сверх необходимого, начали переброску восьмидесятитысячного экспедиционного корпуса на Пиренеи, на соединение с испанскими союзниками. Все прошлые недопонимания между двумя великими — Испания уже в прошлом, а Англия прямо сейчас — империями были быстро забыты, время как будто повернулось вспять и откатилось на восемь лет куда-нибудь в 1814.

В Каталонии южные рубежи Французской империи вновь прикрывал знающий этот театр военных действий лучше всех Сульт. После заключения мира в 1815 году Наполеон, понимая, что как минимум еще одна война неизбежна, назначил Сульта генерал-губернатором Каталонии с задачей подготовить провинцию к обороне.

На самом деле этот наполеоновский маршал никогда не скрывал своих политических амбиций. По примеру покойного Мюрата — хотя тому это и не принесло счастья, но тут уж что поделать, военная Фортуна, она дама ветреная — Сульт отчаянно желал обрести кусок «своей» земли, собственно на этом честолюбии и сыграл Наполеон. Маршалу, которому на выполнение основной оборонительной задачи был, по сути, дан карт-бланш, развернулся по полной. Он провел в ускоренном темпе социальные и экономические реформы по французскому образцу, что дало определенную долю лояльности местного населения, которое вздохнуло чуть посвободнее. Опять же на контрасте с остальной Испанией, где Фердинанд выжимал из подданных последние соки, дабы наскрести деньги одновременно на подготовку новой армии и на войну в колониях, ситуация в этой оторванной северной провинции виделась относительно приемлемой.

После этого Сульт развернул призыв в имперскую армию каталонцев — последние испанцев традиционно недолюбливали, — а также строительство нескольких мощных крепостей на самых важных с точки зрения возможной войны направлениях. Лерида, прикрывающая Барселону с запада, была превращена в неприступную твердыню, одних только орудий в этой крепости насчитывалось больше двухсот.

Впрочем, с началом войны Сульт не стал отсиживаться в обороне, а, оставив в Барселоне небольшой гарнизон, с пятидесятитысячной армией ударил на запад вдоль Пиренеев в сторону Бискайского залива, обеспечивая себе более надежную связь с метрополией и заодно прикрывая Байонну с юга.

В первом же столкновении с испанцами, которое случилось 3 мая близ селения Барбастро, французы наголову разгромили не успевший убраться с их дороги восьмитысячный испанский заслон. Хотя, если быть совсем честным, то как таковой битвы не получилось: испанцы, которым на несколько месяцев задерживали жалование, вооруженные старыми еще кремниевыми ружьями, принялись разбегаться едва только попали под обстрел. Генерал Мурильо, командовавший этим корпусом, также не проявил чудес храбрости и предпочел «отступить».

В целом начало войны, пришедшееся на весну и первую половину лета 1822 года, больших сражений не явило. Стороны предпочитали больше маневрировать, чем бросаться в оголтелые атаки, подстраивали тактику под новое оружие, а также заканчивали мобилизационные мероприятия, формируя в тылу войска второго эшелона. Основные события сами собой перенеслись на вторую половину года.

18 июня после долгих приемо-сдаточных испытаний на баланс Балтийского флота был принят первый в мире экспериментальный пароходофрегат — вернее, просто пароход — «Генералиссимус Суворов», полностью избавленный от парусного вооружения. Около 900 тонн водоизмещения, 24 орудия, две паровые машины по 150 лошадей каждая, крейсерский ход в районе 10 узлов, максимальный — 14.

Корабль получился, по правде говоря, не слишком красивым, во всяком случае до раскидывающих во все стороны белые крылья парусников ему было далеко. Две торчащие над низкой палубой трубы, источающие черный, пахнущий отнюдь не французскими духами дым, закрывающие чуть ли не треть борта, шлепающие по воде колеса, утилитарный, лишенный всяческой романтики вид. Низкий по сравнению с парусниками борт, отсутствие выраженных надстроек делали корабль похожим на коптящий утюг, какая уж тут красота.

Жители столицы к этому времени уже успели привыкнуть к ползающим по реке пароходам, никто на очередную «коптилку», пусть даже она была больше других, особого внимания не обращал. Хотя поначалу люди собирались вдоль набережных, кричали, махали руками, некоторые пытались — от большого ума — святым крестным знамением изгнать в ад чадящих монстров.

— А все ж обычные корабли мне больше нравятся, — покачал головой Александр, которого я позвал прокатиться на боевом пароходе. — В них больше души что ли.

На это заявление я смог только хмыкнуть.

— А вы что скажете, господин капитан первого ранга?

Оказавшийся первый раз в столь высокой компании Лазарев отчаянно робел, но старался держать марку. Вернувшийся год назад из первой антарктической экспедиции Михаил Петрович Лазарев был осыпан наградами с головы до ног. Получил орден Александра Невского третьей степени, а также производство в капитаны 2-го ранга, минуя звание капитан-лейтенанта. Почти как Гагарин, впрочем, достижение по значимости были похожего порядка.

Хотя формально главой экспедиции был не он, а князь Меншиков, вообще попавший на флот случайно — благодаря очередной придворной интриге его спровадили подальше от монаршего тела — всем было очевидно, что основную тяжесть организации экспедиции вынес именно Лазарев, а непосредственно командовал командир 1-го ранга Лисянский, занявший в этой истории место Беллинсгаузена.

Я с Лазаревым пересекся на награждении — просто было интересно посмотреть на очередную историческую личность — и неожиданно проникся. Михаил Петрович оказался умным, знающим моряком, талантливым военным и отличным организатором, знал толк не только в географических открытиях, но и, например, в кораблестроении. Ну и, в общем, такого ценного кадра я быстро сгреб в охапку и зачислил к себе в свиту, сделав штатным консультантом по морским делам. Так что «Генералиссимуса Суворова» Лазарев видел, мягко говоря, не в первый раз, можно сказать, вся достройка корабля проходила под надзором этого специалиста.

— А мне нравится, ваше императорское высочество, — в присутствии императора капитан не решился называть меня по имени-отчеству. — Чувствуется дыхание нового времени.

— Весьма зловонное дыхание, — ехидно откликнулся Александр. Именно в момент диалога ветер изменился и нас обдало частью «выхлопного» шлейфа. А еще из-за несовершенства машин в воздух во множестве попадали мелкие неперегоревшие части сажи, которые потом выпадали на палубу и суетящихся на ней матросов.

— Зато от ветра не зависит, можно плыть в любую сторону по своему желанию.

— Но недалеко, — покачал головой император.

Его, как и большую часть военного ведомства, идея строительства пароходного флота совсем не вдохновила. Впрочем, тут их судить сложно, преимущества пара перед ветром были пока еще откровенно неочевидны. Пароходы зависели от угля как в логистическом плане, так и в денежном, а на флоте у нас традиционно экономили. Плюс большие бортовые колеса, закрывающие треть палубы, сокращали возможность установки пушек. С последним мы собирались бороться установкой гребного винта вместо колес, однако задача эта с технологической точки зрения оказалась весьма непростой, и пока она находилась в стадии, так сказать, отработки.

В общем, как уже было сказано, моряков боевые пароходы не заинтересовали, что, впрочем, не означало ненужность пароходов вовсе. Нам был выдан заказ на постройку пяти паровых буксиров и пяти разъездных паровых катеров в течение следующих двух лет. Плюс на верфях Берда, разросшихся к этому времени и вплеснувшихся за пределы Матисова острова, весной заложили две паровых землечерпалки.

С ними получилась вообще забавная штука. Я поначалу было поручил своим инженерам подумать над самой возможностью такого корабля, но вскоре выяснилось — спасибо информационному отделу — что подобные суда уже давно и вовсю строят в Голландии. Да, эта страна сейчас была частью Франции, но такое положение вещей совсем не мешало голландцам продолжать строить корабли, в том числе и такие вот специализированные.

Дабы не множить сущности, я банально купил одну землечерпалку, привез ее в Россию и отдал своим корабелам и механикам на растерзание. Те несколько месяцев ее курочили, что-то там себе думали, и в итоге сказали, что смогут сделать такую же, только лучше. При этом голландский аппарат собрать заново, что характерно, уже не смогли…

— Построим угольные станции, — вернулся я к предмету обсуждения. — В Ревеле, Риге, Мемеле и на Рюгене, и все Балтийское море будет для пароходов вполне доступно. На Черном море у нас тоже в достатке пунктов, где можно сосредоточить запасы угля. И в Крыму, и в устье Дуная, и на восточном побережье. В открытый океан пароходам пока еще, конечно, рано, но для внутренних морей они уже вполне годятся. Думаю, адмиралы за возможность маневрировать, не завися от ветра, вполне согласятся пожертвовать красотой парусов.

— Думаю, что, учитывая более низкий центр тяжести пароходов, можно попробовать обшить борта листовым железом, — задумчиво протянул Лазарев, глядя вдаль. Туда, где Маркизова лужа выходила в Финский залив. — И тогда из открытых уязвимостей останутся только колеса да трубы.

Император заинтересованно обернулся на капитана 1-го ранга, я перехватил этот взгляд и с улыбкой подмигнул брату, мол: «Знай наших».

Идея обшивать корпуса деревянных кораблей металлом была, в общем-то, не нова. Это уже вовсю практиковали, обшивая днища медью, не для защиты, правда, от вражеских ядер, а чтобы всякая гадость в океане меньше на корабле нарастала. Борта обшивать металлом не было возможности из-за потери остойчивости, которая неминуемо бы произошла из-за дополнительного «поднятия» центра тяжести.

Проблема была в том, что очень большая часть водоизмещения парусного корабля «пожиралась» балластом, укладываемым на самое днище, и необходимым для парирования массы высоко задранных в небо мачт и парусов. Пароход был естественным образом этого недостатка лишен, и соответственно высвободившееся водоизмещение можно было пустить на более полезные вещи. Во-первых, загрузить корабль хорошим запасом угля, а во-вторых подумать о броне.

— Для этого нужно машину существенно мощнее, иначе будет стальная колоша телепаться по воде со скоростью в три узла. Это несерьезно.

Мимо нас, стоящих у левого борта парохода, рядом с размеренно плюхающим по воде колесом, укрытым в деревянный кожух, пробежала пара матросов из машинной команды. Их белые, традиционные для русского флота морские робы, были плотно припорошены угольной пылью, а на лицах были видны грязные разводы. Следующие сто лет, до перевода кораблей на жидкое топливо, уголь будет спасением и одновременно проклятием моряков. Чего стоит только процедура погрузки топлива в недра корабля. Скорее всего, в будущем для этого придумают облегчающую это дело машинерию, возможно внесут в конструкцию кораблей какие-то изменения… Но пока единственным используемым средством был обычный мешок из грубого конопляного холста. В лучшем случае еще можно лебедку какую-нибудь задействовать, дабы хотя бы на палубу уголь забрасывать не вручную. Ну а дальше по всем лестницам и переходам корабля на своих двоих с четырьмя пудами угля на горбу. А потом отмывать все помещения, поскольку главное на флоте — это чистота и порядок. В общем, переход с парусов на пар очевидно никакого облегчения морякам не обещал.

И, кстати, насчет жидкого топлива. Я наконец добрался до кавказской нефти, и за пару недель до описываемых событий в Петербург пришла самоходная баржа, доверху заполненная сырым черным золотом. Теперь на экспериментальном химическом заводе собирали установку по перегонке нефти и добычи из нее керосина. Потом под него нужно будет сделать подходящую лампу: масляные светильники в принципе уже существовали, но я подозревал, что без дополнительной переделки все равно не обойдется. Ну вот не бывает так, чтобы все получалось легко и непринужденно, обязательно какая-нибудь хрень вылезет. Так или иначе, на керосин и лампы я возлагал немалые надежды в плане увеличения экспортных доходов Империи. Вероятно, это одновременно подорвет мой свечной бизнес, но что поделать, движение вперед неразрывно связано с отмиранием старого и появлением на его месте нового. Такова жизнь.

«Суворов» меж тем вышел из устья Невы и на всех парах двинул в сторону Котлина-острова, где были приготовлены мишени для показательных стрельб. Ну а к нам подскочил молоденький вестовой и, козырнув, предложил подняться на мостик, откуда действия команды будут видны лучше.

— Ну пойдем, что ли, посмотрим, — хмыкнув, согласился Александр. Он, видимо, свое мнение уже составил, и теперь его переубедить было бы крайне сложно. Такой он был русский император. Упертый.

В отличие от кораблей будущего, мостик на пароходе располагался в корме, так же как это было на парусных судах. Такая компоновка упрощала конструкцию — не нужно было тянуть рулевой вал через весь корпус, — но делала нахождение на кормовой части корабля не слишком комфортным. Несмотря на высоко задранные трубы, запах гари тут чувствовался сильнее, чем спереди.

На мостике капитан стоял возле переговорных труб, идущих в машинное отделение, и командовал.

— Правый борт, увеличить ход, — заметив появление императора со свитой, он козырнул и пояснил. — Отрабатываем управление водяными колесами на случай повреждения руля.

На мой взгляд, подобные экзерциции были совершенно излишними, в бою современными пушками враг скорее колеса разобьёт, чем руль сумеет повредить, но, как говорится, чем бы дитя не тешилось. Впрочем, метод был очевидно рабочий: правое колесо чуть ускорилось — по палубе пошла дополнительная вибрация — и нос корабля начал доворачивать в нужном направлении.

— Понятно, — кивнул Александр, — продолжайте командовать. Как будто нас тут нет.

Сделать это было, конечно, куда сложнее, чем сказать: в рубке банально места было не так много, чтобы присутствие даже нескольких лишних человек могло не мешать нормальной работе. С другой стороны, говорить этого капитан не стал, а только, кивнув, скомандовал:

— Левый борт, готовность! — Высыпавшие на палубу матросы принялись сноровисто расчехлять пушки и готовить их к стрельбе. Вид обычных чугунных орудий на палубе парохода вызывал у меня натуральный когнитивный диссонанс. «Суворов» довернул вправо, выводя мишени в зону обстрела пушек левого борта, и по команде дал залп. Борт корабля внизу окутался клубами белесого дыма, а в сторону заякоренных плотов с деревянными щитами полетели чугунные ядра. Из всех десяти орудий, давших залп, в цель попало только одно, чего, с другой стороны, хватило, чтобы разметать щит на мелкие щепки.

— Выглядит жалко, — вырвалось у меня. К счастью, услышали комментарий только стоящие рядом брат и Лазарев.

— Кхм-кхм, — поперхнулся от такой характеристики император, а потом переспросил вполголоса, чтобы офицеры «Суворова» не слышали: — И что же тебе не нравится?

— Чугунные ядра — это совсем несерьезно. Может, хоть ракетами попробуем вооружить пароходы?

— Пробовали, — не согласился Лазарев, который явно был в курсе морских новинок лучше, чем мы с братом вместе взятые. — Практически невозможно попасть по отдельно маневрирующему кораблю. Слишком большой разброс — только боеприпас переводить.

— Значит, нужно думать над другими пушками, иначе нам с трона Владычицу Морей не сбросить, — задумчиво резюмировал я, заставив закашляться уже Лазарева. Учитывая количество наличных вымпелов, общее состояние флота и вечную недофинансированность моряков, сама идея бросить вызов англичанам звучала несколько еретически. Вот только в самом ближайшем будущем — с появлением первых же броненосцев и нормальных казнозарядных орудий — все наличные силы, по сути, обнулятся. Существующие ныне корабли можно будет пускать на дрова. Ну или в музеи превращать, нужно будет, кстати, позаботиться, чтобы сохранить наши первые опыты в пароходостроении. Для следующих поколений.

Глава 4

— Ваше величество, — я насколько мог галантно поклонился, — позвольте представить мою дорогую супругу Александру Федоровну. А этот серьезный молодой человек — мой сын, Александр Николаевич.

Жена при представлении ее шведскому королю мило улыбнулась и сделала книксен. Сын только насупился и кивнул. Ему короткое путешествие по бурной осенней Балтике совсем не понравилось. Мальчика сильно укачало, и даже его страстная любовь — которую я безмерно поощрял — ко всяческой машинерии, в достатке имевшейся на «Генералиссимусе Суворове», не могла отвлечь великого князя от тошнотных позывов изнутри. И это при том, что все путешествие заняло меньше четырех суток с учетом двухдневной остановки в Гельсингфорсе, где мы посетили резиденцию местного генерал-губернатора и поприсутствовали на данном в нашу честь приеме.

Губернатором Великого Княжества Финляндского с начала этого года был поставлен природный швед на русской службе и давний товарищ императора Александр Густав Армфельд. Как можно было назначать на эту позицию шведа, учитывая относительно недавний переход княжества из-под шведской руки, мне было не понятно совершенно. Впрочем, мне много чего тут было непонятно, например, почему в императорской академии в Або преподавание ведется на шведском языке, но я в эти вопросы не лез. Великое Княжество Финляндское было любимым детищем императора, таким себе витринным образцом, как можно было бы устроить все в России, если бы у самодержавного монарха действительно была возможность управлять государством, не оглядываясь на мнение остальных. Поэтому я с изрядной долей накопленной годами житейской мудрости просто отложил этот вопрос на потом. У меня к чухонцам никаких сантиментов не было, а значит после смены правящего монарха в России тут ожидались большие изменения, хоть об этом пока еще мало кто знал.

— Очень рад видеть моего любезного брата на шведской земле, — Густав V встретил нас с женой прямо на пристани, куда пришвартовался наш пароход. Молодой монарх, только пару лет назад сумевший избавиться от опеки регентского совета, весь лучился доброжелательностью. И было достаточно сложно понять, какова тут доля искреннего отношения, а какова — обычной вежливости. — Прошу вас, давайте быстрее в карету, кажется, сейчас начнется дождь. Мои люди позаботятся о вашем багаже. Доставят все в целости и сохранности.

Само попадание Густава на шведский престол было во многом заслугой русской дипломатии. Когда в 1809 году придворные свергли его отца, ригсдаг своим решением лишил права наследовать престол заодно и всех его родственников по нисходящей линии. Вот только подходящей кандидатуры на замену свергнутому королю, тем более такой, с которой согласились бы еще и окружающие Швецию — находящуюся в тот момент в весьма плачевном положении после проигранной войны и лишившуюся чуть ли не половины площади, — банально не нашлось. По слухам, несколько потенциальных кандидатов от такой чести просто отказались, не пожелав связывать свою жизнь с государством-неудачником. В итоге, чему во многом способствовало и посредничество Санкт-Петербурга, королем стал именно сын Густава Адольфа. В том числе и благодаря этому между двумя государствами последние годы сохранялись относительно теплые отношения.

Действительно, едва мы уселись в объемную, хоть и достаточно скромно, по-протестантски украшенную карету, на улице начали падать с неба первые капли дождя. Осень в этом году в Швецию пришла строго по расписанию — с началом сентября.

— Как добрались? — Густав явно был заинтересован причинами нашего визита, однако изо всех сил скрывал любопытство. — Я слышал о российских паровых кораблях, у нас тоже проводят с подобного рода движителем эксперименты, однако полноценный паровой боевой корабль это… Необычно.

— Нас немного поштормило, — ответил я за всех. Несмотря на объемность транспортного средства, в котором вполне могли поместиться и шестеро не слишком упитанных человек, одна великая княгиня в своем не самом пышном платье заняла добрую половину пространства. — Но в целом добрались удачно. Паровое сердце корабля позволяет не зависеть от направления ветра и ходить по морям кратчайшими путями. Если бы не заход в Гельсингфорс, то семь сотен километров между двумя столицами мы бы могли преодолеть часов за сорок. А если бы дали полный ход, то и за тридцать вполне возможно.

Уточнять, что тридцать часов полного тринадцатиузлового хода машины могли бы и не выдержать, я, естественно, не стал.

— Удивительно! — Обычный переход от Санкт-Петербурга до Стокгольма занимал вдвое больше времени, впрочем, и стоил существенно дешевле.

До дворца доехали буквально за несколько минут, если бы не дождь и не официальный статус приема, проще было бы дойти пешком. Стокгольмский королевский дворец, мягко говоря, не впечатлял роскошью: строгие геометрические линии, отсутствие богатых украшений, колонн, балконов и прочей привычной ампирной лабуды формировало непривычное впечатление. Честно говоря, больше всего дворец был похож на увеличенный в размерах картонный ящик, в котором прорезали несколько рядов окон. Плюс было видно, что последние несколько лет средства на содержание королевской резиденции выделялись с известным скрипом, фасад совершенно точно нуждался в перекраске. Я бросил мимолетный взгляд на Александру — она подобной архитектуре совсем не удивлялась, в Берлине в общем-то недалеко ушли от шведов.

В отличие от многих прочих царственных домов Европы, шведы были Романовым весьма далёкими родственниками. Собственно, даже официальное наименование их династии — Гольштейн-Готторпские — намекало на родство с Петром III, моим неудачливым дедом, который в какой-то момент мог занять престол северного королевства. Тем не менее, принимали нас весьма радушно — за неделю мы успели побывать на паре балов и по-быстрому смотаться на охоту. Густав, несмотря на уже подходящий возраст, жениться еще не успел — скорее всего, этот недостаток вскоре ему придется исправлять, тут никуда не денешься, стране нужен наследник — и пока что отрывался по полной. Можно только позавидовать человеку.

Понятное дело, что в Швецию я поперся отнюдь не из любви к местным красотам — этого добра и дома навалом — и не для поиска утерянных родичей. Я хотел лично провентилировать вопрос насчет возможного вступления этого королевства в войну. За лето в Европе ничего принципиально не изменилось: французы с немцами гонялись друг за дружкой, не доводя, однако, дело до решающих сражений: несколько мелких стычек с суммарными потерями в тридцать тысяч человек на всех на стратегическую ситуацию повлиять не могли. Испанцы же с высадившимися на Пиренеях англичанами уперлись в Байонну и сорокатысячный корпус Удино, прикрывающий крепость с севера, и на решительный штурм с прорывом в материнские области Франции пока не решались. В этой ситуации пошел активный слух, что англичане склоняют молодого короля поучаствовать в войнушке, обещая в случае удачи Норвегию.

— И что вы думаете по этому поводу, ваше величество? — Мы ехали на конях бок о бок и, возможно, впервые за время визита могли поговорить, не оглядываясь на чужие уши. Молодой король хоть и избавился формально от опеки регентского совета, свое окружение пока контролировал еще не на сто процентов.

— Думаю… Что шведская армия не готова к участию в большой войне. Мы в отличие от других государств перевооружение еще не начали, да и выставить на поле боя сможем при всем напряжении сил тысяч сорок штыков. Вряд ли это может на что-то всерьез повлиять.

Ответ короля был максимально уклончив, но по моим данным в целом отражал объективно сложившуюся в Швеции политическую ситуацию. Количество сторонников участия в войне и сторонников нейтралитета было примерно равно, и будь обстоятельства иными, я бы, наверное, даже согласился со статус-кво. Вот только упускать шанс поживиться на чужой войне совсем не хотелось.

— Россия может выдать Швеции кредит, в том числе оружием, — предложил я.

— Зачем вам это? — Удивился Густав. — Если вы желаете уничтожения Франции, России достаточно просто вступить в войну. Париж будет вынужден пойти на переговоры без промедления, пока русские полки еще не успели взять французскую столицу.

— Нет, — я покачал головой, — все, что мы хотели взять с французов, мы уже взяли, помогать всем остальным ценою жизней русских солдат мы не будем.

— Справедливо, — согласился король, — так чего же вы хотите от нас?

— Не от вас, ваше величество, — я усмехнулся. — Я бы хотел купить у Швеции территорию Норвежского Финнмарка.

— Хм… — Было видно, что Густав переваривает полученную информацию с трудом. — Зачем вам эти северные скалы?

В начале 19 века ценность этой земли была, мягко говоря, сомнительна. Никаких полезных ископаемых там еще не нашли, население составляло три с половиной рыбака, ну а о перспективах освоения Арктики никто еще не будет думать лет сто пятьдесят. Опять же русский суверенитет над Шпицбергеном, который пока еще вполне себе Грумант, после приобретения Финнмарка никто не сможет оспорить даже теоретически, а это в будущем — сотни километров исключительной морской экономической зоны. Единственный же резон, который я смог придумать и который будет понятен местным, — защита северных вод от английских и американских контрабандистов и браконьеров. Именно это я и озвучил шведу.

— Ну и в целом прикрытие наших северных границ.

— Интересно… — Пробормотал Густав, было заметно, как у него в голове зазвенели потенциально падающие в казну золотые монетки. Казна Швеции после всех войн последних пятнадцати лет была, мягко говоря, дырявая, а продать что-нибудь ненужное и вообще чужое — дело, с какой стороны ни посмотри, выгодное. Особенно если продать задорго. Протестанты они такие протестанты. — О какой сумме идет речь?

— Двадцать тысяч капсульных штуцеров прямо сейчас и еще миллион рублей сверху, после того как Норвегия окажется под властью шведской короны. Если же не окажется, то штуцера пойдут в рассрочку, скажем, на пять лет.

— Миллион рублей сейчас, в качестве кредита, с правом его погашения за счет уступки указанной территории, — тут же отозвался шведский король.

— Со штрафными санкциями в случае если ригсдаг не одобрит передачу Финнмарка, — выставил свое условие я. — Скажем, в виде роста процентной ставки в два раза.

— Согласен… Но вы же понимаете, что я не смогу дать вам окончательный ответ прямо сейчас. — С неба начали срываться первые капли очередного сентябрьского дождя, Густав подставил ладонь и с сомнением посмотрел на нависшую над нами тучу, как бы прикидывая, нужно ли уже торопиться или можно еще поговорить. По всему выходило, что если мы не хотим мокнуть, то стоило бы перейти на рысь. — Это зависит не только от меня.

— Понимаю и не требую от вас ответа прямо сейчас. Думайте, советуйтесь. «Попробуйте еще с англичан слупить чего-нибудь», — мысленно добавил я. В том, что шведы не упустят возможности поживиться еще и за счет островитян, я был уверен на сто процентов. С другой стороны, в этом благородном деле я их мог только благословить.

Главным же событием сентября в Санкт-Петербурге стало открытие первого в мире коммерческого фотографического салона, предоставляющего услуги всем желающим. Ну тем, у кого есть деньги, конечно.

За прошедшие два года с начала работы над идеей создания полноценного фотоаппарата мои химики смогли добиться огромных успехов. До десятков мегапикселей камер будущего нам было еще очень далеко, но первые рабочие образцы, способные запечатлеть реальность на твердом носителе, удалось более-менее довести до ума.

Самой большой проблемой оказался поиск вещества-закрепителя, которое не давало бы проявившейся на обработанной йодидом серебра пластине быстро выцветать. Без этого под действием солнечных лучей фотографии теряли контрастность буквально за считанные дни. Не знаю, сколько времени понадобилось изобретателям в той истории, чтобы подобрать нужные составы, но мы справились за полтора года. Впрочем, и силы на решение этой задачи были брошены более чем солидные: целый отдел из полутора десятков человек не имел вообще никаких ограничений по финансированию и работал по двенадцать часов в день, но проблему решил.

Хотя, если честно, результат все равно можно было считать в лучшем случае удовлетворительным. Фотографии продолжали выцветать, пусть и не так быстро и не до полной потери четкости изображения.

Ну а главным прорывом, который позволил поставить дело на коммерческие рельсы, стала магниевая вспышка. Она, насколько я помнил, использовалась аж до тридцатых годов 20 века — во всяком случае у Ильфа и Петрова я о ней точно встречал упоминание. Магний давал очень яркую одномоментную вспышку, позволяющую сократить время нахождения перед объективом с десятков минут до нескольких секунд и практически исключить случаи «смазывания» изображения от движения человека. Нет, такие неудачные кадры все равно случались, но тут уже от кривизны рук фотографа больше зависело, чем от техники.

Естественно, одной из первых фотографий, — «светописей», от «писать светом», именно такое коммерческое название получила фотография в этом мире, зачем использовать греческий язык, когда можно продвигать русский, — сделанных еще до официального открытия салона, стал снимок императорской семьи. Ради такого случая Александр даже мамА разрешил приехать в столицу. Нужно признать, что за прошедшие годы их — да и мои с ней тоже — отношения изрядно сгладились. Марии Федоровне было уже 63, вовсю шалило здоровье, а былая тяга к политическим интригам постепенно сошла на нет. Вдова императора Павла давно осознала, что стать новой Екатериной Великой ей не светит, и успокоилась. Это, можно сказать, пошло на пользу всей нашей семье.

Буквально с первого дня, наслышанные о новой чудо-машине, способной автоматически рисовать — писать светом — картины, молва быстро разнеслась по городу, вызвав немалый ажиотаж. Запись на посещение «светосалона» стартовала задолго до его непосредственного открытия, и уже вскоре стало ясно, что одной точкой мы просто не отмахаемся. За зиму 1822–1823 годов было спешно подготовлено оборудование и технический персонал — второе было гораздо важнее, все же в эти времена фотография была куда более сложным процессом, нежели в цифровом будущем — для еще двух салонов в Питере и одного в Москве.

Несмотря на достаточно высокую цену фотографических услуг — одна быстрая фотография стоила целый рубль, а стоимость заказываемых некоторыми семьями фотосессий порой исчислялась сотнями целковых, — обусловленную в первую очередь стоимостью производства пластин и общей дороговизной процесса, еще несколько месяцев у нас не было отбоя от клиентов. В мае 1823 года второй салон открыли в Москве, в июне — в Варшаве, в августе — в Риге и Казани. За следующие пять лет фотосалоны открылись в каждом губернском городе России и в некоторых городах Европы.

Причины такой бурной популярности фотографии были кроме культурных еще и насквозь экономическими. До этого запечатлеть себя для потомков — ну или для поднятия ощущения собственной важности, что тоже немаловажно — можно было исключительно нарисовав портрет. Красками. Собственно, именно данное ремесло обеспечивало хлеб многочисленной художественной братии, для которой теперь наступали весьма сложные времена. Один портрет стоил у более-менее приличного портретиста-профессионала от 15 рублей и примерно до бесконечности, верхней планки тут просто не имелось. Нет ничего удивительного в том, что получив более дешевую и простую альтернативу, многие из тех, кто потратить 15-20 рублей на художника просто не мог себе позволить, тут же бросились записываться на съемку в «светосалоны». Понятное дело, после первоначального насыщения рынка спрос на услугу непременно должен был упасть, но вряд ли существенно. Как показала история, люди — при наличии возможностей — могут фотографировать вообще все и практически бесконечно.

О чем обычные поселяне — да и не обычные, в общем-то, тоже — не знали, так это о том, что деятельность фотосалонов активно поддерживалась со стороны СИБ. В штате каждого салона был по меньшей мере один человек, работающий на безопасников, который делал копии фотографий интересующих службу людей для их внутренних картотек. Особенно это было актуально за границей, где фотографы занимались съемкой не только отдельных людей, но также делали подборки карточек различных достопримечательностей, красивых улиц, мостов и других объектов. Причем все это делалось совершенно официально, поскольку о какой-то серьезной секретности тут вообще мало кто еще задумывался.

Самым большим успехом СИБ, связанным с фотографией за границей и ставшим впоследствии общеизвестным, стал заказ на съемку австрийского генералитета в 1832 году. Наши люди сначала отсняли всех генералов, вхожих в кабинеты Хофбургского дворца, а потом сделали коллективные снимки всех столичных гвардейских полков. Это впоследствии изрядно облегчило нам агентурную работу в австрийской столице.

Если же брать коммерческий успех предприятия, то он оказался более чем значительным. Только за 1823 год сеть фотосалонов, выросшая до одиннадцати филиалов, дала чистой прибыли в двести пятьдесят тысяч рублей, что позволило примерно четыре раза отбить все затраты на изобретение фотоаппарата, сделанные за предыдущие годы. Да, учитывая мое общее состояние, потихоньку ползущее к ста миллионам рублей, какие-то жалкие сотни тысяч могли показаться не слишком большой суммой, однако это были свободные деньги, которые можно было в любой момент потратить при первой же необходимости. Большая же часть моего состояния представляла собой доли в промышленных и торговых предприятиях, огромные участки земли, которые я потихоньку начал выкупать из числа заложенных в государственном земельном банке, акции пароходств и железных дорог, патенты, привилегии и прочие активы, которые быстро перевести в деньги представлялось немалой проблемой. Ну или было связано с заметными потерями.

Единственное, о чем я не знал, что сеть фотосалонов кроме прибыли принесет мне в будущем еще и целую пачку проблем, впрочем, это было делом еще сильно не близким.

Глава 5

Конец осени ознаменовался большими переменами на фронтах продолжающейся в Европе войны. 17 октября пруссаки сумели подловить на переправе через реку Боде у городка Эгельн сорокатысячный корпус маршала Груши, прикрывающий левый фланг французского построения, и буквально за два часа разгромили его начисто. Груши потерял только убитыми семь тысяч человек, еще четыре с половиной пруссаки взяли в плен. Плюс большую часть артиллерии и почти весь обоз, что в условиях наступления зимы и недружественной территории вокруг делало положение французов откровенно бедственным.

Образовавшаяся во фронте дыра и угроза тыловым коммуникациям – а также сомнение в лояльности королевств-членов Рейнского союза – от вырвавшейся на оперативный простор прусской армии заставили Даву действовать незамедлительно. Он спешно отступил из Богемии на территорию Баварии. Сам железный маршал чувствовал себя крайне паршиво и уже с трудом руководил армией, однако и недооценивать его значение для французов тоже было просто невозможно. Он был символом былых побед, и потому, даже понимая, что походная жизнь изрядно бьет по его и так пошатнувшемуся здоровью, все равно оставался в войсках. До конца.

Естественно, немцы – и те, которые со столицей в Вене, и те, которые со столицей в Берлине – почуяв запах крови, тут же бросились в атаку. 2 ноября в 20 километрах к северу от города Бамберг состоялось главное сражение кампании 1822 года. Объединенная армия Австрии и Пруссии численностью в 245 тысяч человек атаковала французскую армию, в которой на тот момент оставалось около 180 тысяч штыков и сабель. В ходе тяжелого двухдневного сражения итоговую победу одержали немцы, заставив Даву оставить позицию и отступить на запад, отдавая Баварию на растерзание австриякам. Впрочем, победа была добыта ценой крайне тяжелых потерь: союзная армия потеряла больше сорока пяти тысяч человек против тридцати французских, что делало эту викторию не столь яркой. В очередной раз себя показали нарезные штуцера, с помощью которых окопавшиеся французы безвозмездно отстреливали немецкую пехоту с недоступных ранее расстояний; артиллерия же коалиционтов хоть и была более многочисленна, мало что могла сделать с закопавшимися в землю солдатами противника. Исход боя в такой ситуации решил дерзкий обходной маневр австрийского генерала фон Нейпперга, который за ночь с двумя дивизиями прошел сорок верст и вышел французам в тыл. Даву отступил, но сохранил армию в полном порядке.

Эта битва была примечательна еще тем, что в ней первый раз австрияки применили построение цепями в разреженном строю, как возможное противодействие против усилившегося на поле боя ружейного огня. Опыт получился не слишком удачным: гренадеры хоть и смогли добраться до вражеской позиции, но опрокинуть французов в таком строю им не удалось, однако те, у кого были глаза, все что нужно увидеть успели. Ведь если добавить атакующим огневой мощи – скажем, за счет русских барабанных пистолетов – то подобная тактика вполне могла совершить революцию в военном деле. Впрочем, это было пока делом не близким. Прямым же следствием поражения у Бамберга стало вступление в войну Швеции, которая на английских судах в конце ноября начала высадку тридцатитысячного экспедиционного корпуса на севере Ютландии.

— Со духи праведных скончавшихся душу рабы Твоея спаси, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюче, — заунывно тянул священник, размахивая дымящимся кадилом и крестясь в нужных местах.

Ненавижу церковные запахи. Может, кого-то они настраивают на высокий лад, но у меня всегда вызывали лишь легкую тошноту и приступы головной боли.

— Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей, молим Ти ся, услыши и помилуй…

23 декабря 1822 года, перед самыми рождественскими праздниками, умерла сестра Екатерина. Умерла от банальной простуды, переросшей в воспаление легких. То, что в будущем лечилось несколькими дозами антибиотиков, тут было одной из самых распространённых причин смерти. Собственно, если я правильно помню, изначальный хозяин этого тела в той истории умер именно от этого недуга. Есть от чего задуматься над смыслом бытия.

— Воскресый из мертвых, Христос, истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своея Матере, преподобных и богоносных отец наших, и всех святых Своих, душу от нас преставльшияся рабы Своея Екатерины, в селениих святых вселит, и с праведными причтет, и нас помилует, яко Благ и Человеколюбец.

Я бросил быстрый взгляд на стоящего рядом брата. Александр как будто разом постарел еще лет на пять. Он и раньше-то выглядел весьма замученным, в свои сорок пять больше смахивая на пятидесятилетнего. А то и старше.

Екатерина была его любимой сестрой, с которой брат был очень близок. Не зря же он просил меня достроить железную дорогу до Гатчины, где жила великая княгиня с детьми и вторым мужем. Александр часто мотался туда – благо на поезде это занимало всего два часа в один конец, – любил возиться с племянниками.

Неосторожно оброненные двадцать лет назад слова насчет расплаты молодого тогда императора за участие в убийстве отца, после которого Александр потерял двух маленьких дочерей и трех молодых еще сестер, не прошли даром.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится. Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него, — после короткого перерыва затянул новый псалом священник.

Где-то чуть в стороне тихо, прислонившись к отцу, всхлипывали дети. Смахивали набегающие слезы облаченные в траурные наряды женщины.

Не могу сказать, что сам с Екатериной был слишком близок, скорее наоборот. Одно время, в дни Отечественной войны, она занимала откровенно противоположную позицию по поводу возможности заключения мира с Наполеоном, однако после смерти от тифа первого мужа практически перестала лезть в политику. После этого отношения с ней сразу наладились.

Постепенно убаюкивающий речитатив священника подействовал и на меня. Я потихоньку начал уплывать, и только рука жены, сильно сжавшая мою ладонь, немного вернула меня обратно на землю. Я бросил взгляд на стоящую рядом Александру и коротко, одними глазами, поблагодарил ее. Жена тоже чуть кивнула и, отреагировав на слова священника, перекрестилась.

— Господь наш Иисус Христос, Божественною Своею благодатию, даром же и властию, данною святым Его учеником и Апостолом, во еже вязати и решити грехи человеков, — церемония наконец подошла к концу. Гроб вынесли из собора и погрузили на открытый катафалк, запряженный четверкой лошадей.

Путь наш лежал в Александро-Невскую лавру, традиционную усыпальницу для великих князей и прочих родственников императора, которых в Петропавловском соборе хоронить было как бы не по чину. Такое вот сословное разделение, действующее даже в посмертии, почему-то сразу Безенчук вспомнился с его классификацией покойников.

Вся императорская семья шла за катафалком пешком. Благо здесь по Невскому идти было всего минут двадцать. Постепенно вокруг собралась толпа людей, обычных горожан, желающих проститься, поддержать или просто поглазеть на императора с ближниками, что получается сделать далеко не каждый день.

Удивительно, но, несмотря на всю творящуюся в стране дичь с нищетой и бесправием населения, императора в России уважали и любили. Он был фигурой сакральной, можно было сколько угодно ругать бояр, но сам самодержец всегда оставался в глазах народа добрым и милостивым. Толика этого отношения соответственно перепадала и ближайшим родственникам императора.

Еще и погода подыграла. Всю предыдущую неделю стоял жуткий дубарь с противным холодным и сырым ветром со стороны залива, который пронизывал насквозь, выдувая тепло из всех мест, а сегодня ветер стих, немного потеплело, а с неба начал потихоньку сыпаться крупный пушистый снег. Если бы не обстоятельства, можно было бы с большим удовольствием выйти поиграть в снежки или слепить с детьми снежную бабу.

Не буду описывать саму церемонию прощания и захоронения, они все во многом похожи между собой, можно сказать, если ты видел одну – видел все. Количество же позолоты на гробе, оно в общем-то ни на что особо не влияет, а главному действующему лицу так и вовсе без разницы.

Смерть Екатерины имела большие последствия для России и для меня лично. 14 января, после того как отгремели все рождественские и новогодние празднества – изрядно, надо сказать, смазанные неожиданным трауром – Александр попросил меня подъехать в Зимний. За прошедшие три недели после похорон он успел смотаться в Москву и даже заскочить на пару дней в Троице-Сергиеву лавру, поэтому после Рождества мы с братом толком и не общались. Я в целом понимал его моральное состояние и не хотел тревожить еще не зажившие душевные раны.

— Проходи, Ники, — в бордовой гостиной за круглым столом сидела весьма представительная компания. Константин – я даже не знал, что он приехал из Варшавы, – Михаил, столичный губернатор Милорадович, Сперанский, Аракчеев, Голицын, Бенкендорф и военный министр Кульнев. Можно сказать, что в зале собрались все люди, кто в действительности – по политическому весу, а не по должности – влиял на политику империи. – Присаживайся.

Я, не слишком понимая, что происходит, занял оставшийся свободным стул. Судя по быстрой перестрелке взглядами, не все собравшиеся тут понимали, что именно стало причиной вызова. Бенкендорф на мой вопросительный взгляд только отрицательно дернул уголком губ, а вот Сперанский – судя по тому, как он отвел глаза – явно что-то знал.

— Господа, — Александр обвёл всех собравшихся взглядом, — я собрал вас сегодня для того, чтобы сказать, что я устал.

«Ну нет, только не это», — мысленно простонал я, начав догадываться о сути происходящего.

— Двадцать один год я нахожусь на этом, Богом данном мне посту, посвящая себя всего делам и заботам об империи. Сегодня я хочу отречься от престола в пользу своего брата и наследника Николая Павловича. Вы все прекрасно его знаете, я уверен, Николай станет отличным правителем.

Одновременно со словами брата Сперанский достал подготовленную бумагу с текстом отречения и пустил ее по кругу. Я тоже мельком на нее взглянул – там оставалось только поставить подписи свидетелей отречения для придания ей окончательной легитимности.

Свидетели же сидели в полнейшем шоке. Никогда раньше такого не было, чтобы российский император подписывал отречение. Перевороты были, цареубийства, заключения монарха в тюрьму… Но именно отречения – не было.

— Ваше императорское величество, возможно, о таком решении стоило сначала предупредить меня? — Сарказм в моих словах был столь очевиден, что даже сидящий напротив меня Аракчеев, славящийся своей невозмутимостью и даже холодностью, дрогнул и слегка улыбнулся.

— Мне далось это решение нелегко, — проигнорировал мой возглас Александр, — однако последние события показали мне совершенно недвусмысленно, что… В общем, думаю, что время передать власть пришло.

Понимая, что нужно что-то делать, иначе прямо сейчас мне сунут корону на голову, я перехватил у изучающего текст отречения генерала Кульнева бумагу и, свернув, сунул в карман, чем вызвал зримую волну удивления, прокатившуюся по столу.

— Прошу прощения, господа, — я встал из-за стола, — мне нужно переговорить с братом наедине. Мы вас оставим на несколько минут.

После чего решительным шагом вышел в соседнюю курительную комнату, куда измученные нарзаном и длительными заседаниями чиновники могли выйти для короткого отдыха. Для этого тут стоял стол с несколькими стульями, маленький бар и необходимые курительные принадлежности.

— Что за херня, Александр? Мы же с тобой договаривались, что ты мне дашь еще хотя бы лет пять? — зашипел я, стараясь не поднимать голоса. Со звукоизоляцией во дворце было достаточно сложно.

— Я устал, Ники, — тяжело вздохнул император, сел за стол, потянулся было к куреву, но потом передумал, закинул ногу на ногу и поднял взгляд на меня. – Не хочу больше находиться в столице. Не могу. Еще и Лиза плохо себя чувствует, ее этот климат убивает. Мы хотели куда-нибудь на юг уехать.

— И ты вот это вот все решил за две недели?!

— Не горячись, Ники, — император кивнул головой на соседнее кресло, — присядь. Я ездил в первопрестольную, помолился в Успенском соборе, пообщался с настоятелем Троице-Сергиевской лавры.

— И что тебе сказали попы?

— Ники! — отдернул меня брат, — сказали, что это мой крест, и я должен нести его до конца.

— Но ты не хочешь, — понятливо кивнул я.

— Не могу. Весной семеновцы восстали, а перед Рождеством умерла Екатерина. Я просто больше не могу.

— Но ты мне обещал еще пять лет! — шепотом, переходящим в крик, ответил я. — Черт побери, Александр, почему ты не предупредил заранее?!

— Я думал, — пожал плечами император. В этот момент от могущественного самодержца, под рукой которого одна шестая часть суши, у брата был только мундир. Он скорее напоминал уставшего актера, которого силой засунули в театральный реквизит и выпихнули на сцену. Примерно такая же растерянность и непонимание, что он вообще тут делает.

— Черт! Черт! Черт! — Я вскочил с кресла и принялся расхаживать туда-сюда по небольшому в общем-то помещению. Лежащий на полутолстый ковер явно восточных мотивов полностью скрадывал звук шагов. Вот только мне наоборот хотелось кричать. Страшно даже представить, от какого количества проектов придется отказаться просто по причине нехватки времени в случае занятия престола. — Давай поищем компромисс.

— Компромисс? — Император вопросительно приподнял бровь.

— Да, компромисс, — я вытащил из кармана бумагу с отречением и бросил ее на стол. — Я пока не готов стать императором. Если не хочешь, чтобы я тоже отрекся в пользу Михаила, давай делить тяжесть Мономаховой шапки. По-честному, пополам?

— М-м-м? — Вторая бровь брата непроизвольно полезла на лоб. — Как ты себе это представляешь?

— Я уже предлагал, — вспомнил я разговор двухлетней давности. — Соправление.

— Нет, — брат отрицательно мотнул головой. — Это, Ники, полнейшая чушь, ты меня извини. Император может быть только один.

— Хорошо… — Принялся я в уме перебирать варианты, — ну пусть будет «регентство». Ты, если хочешь, – едешь на юг, хоть на год, хоть на два, отдохнешь, развеешься. А меня оставишь регентом или местоблюстителем, как хочешь, это назови, результат будет тот же.

— То есть ты не против взять на себя текущие дела, но ответственность за все брать не хочешь? Я правильно понимаю?

— Нет, — не согласился я. – Я и текущие дела тоже не хочу на себя брать, но, видимо, отвертеться от этого не удастся.

— Не удастся, — согласился Александр. – Я для себя уже все решил.

— Пять лет, — я протянул руку брату, — потом можешь отрекаться. А пока мне нужен переходной период, когда я могу иногда прикрываться тобой. В плане принятия решений и дележа ответственности. Хотя бы так.

— Договорились, — император некоторое время просидел в задумчивости, но в итоге все же принял положительное решение, кивнул и пожал мою ладонь. Взял со стола лист с отречением и разорвал его пополам, потом еще раз пополам.

— Зря. Такой музейный экспонат для потомков испортил, — я с сожалением посмотрел на бумажные обрывки.

— Ничего, — император задумчиво почесал свои примечательные бакенбарды. – Еще сделаем.

Вот так вместо оформления отречения, ради которого император собрал в одном месте самых важных людей империи, пришлось срочно составлять документ о назначении меня регентом и местоблюстителем трона на моменты отсутствия Александра в столице. Регентом с правом решения всех вопросов по своему усмотрению. Очевидно, что просто мне не будет, но так я получил в распоряжение хоть какой-то переходной период для выстраивания вертикали власти под себя.

Ну а брат уже в начале февраля – то есть по местным меркам феерически быстро – бросил все и, забрав жену, уехал на юг к Черному морю, оставив меня в Питере «на хозяйстве». Начался очередной этап моей жизни и «карьеры».

Глава 6

— Апорт! — Я бросил вдаль палку и сопроводил это дело соответствующей командой. Фенрир посмотрел вслед улетевшей деревяшке, потом перевел взгляд на меня и с сомнением наклонил голову. Скотина всё отлично понимал, но бежать за брошенным предметом совсем не торопился. Пришлось достать из кармана специально заготовленную вкусняшку, показать её собаке и продублировать команду. — Апорт!

Вот такой деловой подход псу был понятен гораздо лучше. Он тут же звонко тявкнул и стартанул с места во весь опор, разбрасывая в стороны комья ещё влажной, непросохшей после холодов земли. В секунду унесся в поисках искомой палки.

Сценка эта, которую сидящая рядом жена с сыном на коленях наблюдала с большим интересом, вызвала у неё звонкий переливчатый смех. Александра и сама с удовольствием играла с нашим домашним псом, ворча на того за то, что Фенрир — особенно во время линьки весной — везде разбрасывал клочья шерсти. Впрочем, слава Богу, у нас были специальные люди, которые вполне могли хорошенько собаку вычесать, чтобы эта проблема не становилась слишком уж насущной. Пока до изобретения пылесосов было ещё далеко, приходилось делать это вручную.

— Ты его совсем разбаловал, — констатировала очевидный факт великая княгиня.

— Ну и ладно, — улыбнулся я, подошел к столу, ухватил кусочек сыра и закинул его себе в рот. У нас был такой себе семейный выход на природу, только в усеченном по составу и масштабу варианте. После смерти Екатерины и отъезда Александра с женой на юг, в столице из близких родственников остался только Михаил, но этого гуляку соблазнить семейными посиделками было не так просто. Собственно, ничего удивительного в этом нет, поэтому мы сидели в беседке Екатерининского дворца вчетвером. Ну как вчетвером: маленькая Маша уже вполне набегалась и тихонько посапывала в вынесенной на улицу кроватке, а снующих туда-сюда слуг и мелькающую вдалеке охрану вроде как тоже считать не имело смысла. Разве что Фенрира пятым записать.

— Ваше императорское высочество? — Из-за кустов материализовался дежурный флигель-адъютант. Александр, уехав на юг — с собой император взял лишь самую малую свиту из числа близких друзей и слуг — сбросил на меня управление еще и придворным аппаратом, поставив некоторым образом в двойственное положение. Я же не император, но и вся свита уехавшего брата без него фактически осиротела и сделалась ненужной, что тоже непорядок. Ну и как-то так само получилось — свитские вообще в этом плане умели очень четко чувствовать политический момент — что уже на следующий день после занятия мною поста регента и местоблюстителя престола у меня в приемной появился дежурный офицер, так как будто я был настоящим императором. Типа так и нужно, ну а я и не протестовал, пусть будут, не на улицу же всю эту камарилью выбрасывать — не выживут поди в дикой природе. Шутка. — Господа Карамзин и Грибоедов по вашему приказанию прибыли. Ожидают во дворце.

— Хорошо, — я перехватил недовольный взгляд Александры, которая не любила, когда я отрывался от нечастых моментов семейного времяпрепровождения и вновь погружался с головой в работу. — Проводи их в ближнюю беседку, я сейчас подойду.

— Так точно, — козырнул капитан и, развернувшись на каблуках, рванул выполнять распоряжение.

— Ты как всегда, — тяжело вздохнула Александра.

— Что поделать, государственные дела. Но я быстро, буквально минут двадцать, — я пожал плечами и обратился к сыну. — Саша, пойдешь с папой общаться с нашими великими литераторами?

Сыну через месяц должно было исполниться пять, и он рос очень серьезным и обстоятельным мальчуганом. Иногда я в порядке приобщения его к основам государственного управления брал будущего наследника на всякие встречи и заседания. Черт его знает, насколько это пойдет ему на пользу, но хуже будет вряд ли, во всяком случае прямого недовольства от такого времяпровождения сын обычно не высказывал.

Вот и сейчас он очень серьезно кивнул, слез с коленей матери, подошел ко мне и взял за руку, демонстрируя готовность следовать за своим сюзереном хоть на край света.

— Добрый день, господа, — я поприветствовал сидящих на деревянной лавке писателей. Те если и были удивлены моим сопровождением, то особо вида не показали. — Прошу прощения, что выдернул вас за город, но, по правде говоря, просто нет лишней минуты. А сегодня у меня выходной вроде бы как.

— Хм… Ваше императорское высочество, — литераторы дружно поднялись на ноги, — не думаю, что вам нужно извиняться. Для нас всегда честь быть полезным императору и, хм… регенту… — Карамзин, который более-менее близко общался с Александром, выглядел более собранным. Грибоедов же явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Хорошо, в таком случае присаживайтесь, в ногах, как говорится, правды нет, — я помог сыну забраться на лавочку и сел сам, после чего достал из поданного адъютантом портфеля стопку бумажных листов. — То, о чем я сегодня буду говорить, является важным секретом, я надеюсь, не нужно упоминать о важности сохранения тайны?

— Конечно, ваше императорское высочество, мы все понимаем, — откликнулся Грибоедов, поправив свои знаменитые очки в тонкой оправе.

— Отлично. Как вы понимаете, господа, печатное слово — это важная часть формирования мнения общества по поводу тех или иных проблем. Поэтому государство в моем лице просто не может не интересоваться новинками и современными течениями в этой области.

— Да, мы в курсе, — кивнул Карамзин. — Я с удовольствием покупаю «Колокол» каждый месяц.

— Прекрасно, тогда вам будет проще меня понять, — я запнулся, с трудом формулируя необходимую мысль. — Дело в том, что в обществе есть определенная предубежденность по отношению к Службе Имперской Безопасности или к тайной канцелярии, если вам ближе это название. Между тем, государство, поверьте мне, без подобной структуры просто не может существовать. Всегда будут враги внешние и внутренние, с которыми нужно бороться. Так вот… Я хотел бы попросить вас поспособствовать в написании нескольких театральных пьес и, возможно, рассказов, или даже цикла романов о деятельности СИБ. Осветить их работу в положительном ключе.

— Хм… Неожиданно, — Грибоедов снял очки, достал платок и принялся старательно натирать стекла. По лицу писателя было совсем не видно, что он воодушевлен озвученным мною предложением. И это при том, что Грибоедов находился на государственной службе и был максимально заинтересован в укреплении страны. — Как вы это видите, ваше императорское высочество?

— Очень просто, — этот вопрос я продумывал заранее, — в пьесу вводится второстепенный персонаж — не нужно подобную агитацию выпячивать сверх необходимого минимума, — вскользь упоминается о его месте службы и делается акцент на его основных качествах — уме, честности, неподкупности. Опять же исключительно мимоходом. Я же со своей стороны поспособствую проталкиванию подобных произведений на сцены. При соответствующем качестве, конечно.

Предложение выглядело заманчивым. Театральных сценаристов в эти времена было куда больше, чем самих театров, поэтому конкуренция в их среде была жесточайшей. Пьеса — не фильм, театр не может иметь в своем репертуаре бесконечное их количество. Обычно труппа играет десяток постановок по кругу, постепенно обновляя репертуар, добавляя новые и выбрасывая старые, уже приевшиеся зрителям спектакли. Нетрудно догадаться, что некоторые не слишком удачливые писатели-драматурги за всю жизнь могли ни разу и не увидеть свое творение на большой сцене.

— То есть строить всю пьесу вокруг агента Тайной канцелярии не нужно, я правильно понимаю? — повеселел Грибоедов.

— Да, всё так, — я отвлекся от писателя, потрепал сидящего рядом с открытым ртом Сашу и спросил, — господа, может, чаю? А то как-то зябко еще.

— С удовольствием, ваше императорское высочество, — откликнулся Карамзин. Я кликнул местного лакея и приказал чаю, сладкого и бутылку коньяку. Исключительно «для сугреву». — А что насчет прозы? Рассказы или даже полноценные произведения… Будут какие-то указания на этот счет?

— Да, Николай Михайлович, для вас я заготовил отдельный сюрприз, — я пододвинул Карамзину стопку исписанных убористым почерком листов. — Честно говоря, не уверен, что вам стоит заниматься этим самостоятельно, но думаю, вы сможете найти подходящего человека, который сможет воплотить мою задумку в жизнь.

Принесли самовар, сладкое, расставили на столе рюмки. Тут же в беседке материализовался Фенрир, который просто не мог допустить, чтобы кто-то рядом что-то ел и не поделился с этой серой ненасытной утробой на четырех ногах. Пришлось скормить ему кусочек пряника и отправить явно заскучавшего великого князя играться с собакой.

Карамзину — Николай Михайлович считался среди местных своеобразным патриархом, пользующимся безграничным уважением, хоть именно в качестве прозаика он был не столь силен, как в качестве редактора, историка, критика и издателя — я ничтоже сумняшеся впарил наработки по несуществующему еще в этом мире жанру классических детективов. Всё, что я помнил, начиная от Эдгара Алана По, считавшегося изобретателем этого жанра, с его убийцей-обезьяной, разговаривающей на непонятном языке, до Шерлока Холмса, мисс Марпл и даже Эраста Фандорина. Описал саму структуру классического детектива на примере «Десяти негритят»: замкнутое пространство, ограниченный круг подозреваемых, наличие у каждого из них мотива и возможности и так далее. Расписал про дедуктивный метод, привел примеры его использования и даже накидал синопсисы десятка-другого рассказов о том же Шерлоке Холмсе из тех, что помнил из прошлой жизни.

— Поразительно! — Карамзину понадобилось минут двадцать, чтобы пробежаться глазами по составленным мною документам. — Я восхищен, ваше императорское высочество, не думал, что среди сонма ваших талантов есть еще и литературные.

— Вы обо мне очень многого не знаете, Николай Михайлович, — усмехнулся я и, отсалютовав наполненной рюмкой, опрокинул горячительную жидкость в себя. Коньяк пробежал по пищеводу и разлился горячей волной в желудке. Прохладная весенняя сырость, успевшая залезть под мундир, тут же отступила, стало чуть комфортнее. — Сможете найти подходящего человека или, возможно, даже творческий коллектив, способный в полной мере реализовать потенциал этой задумки?

— Хм… — Карамзин задумчиво почесал подбородок, с видимым удовольствием сделал глоток чая. — Думаю, да. Начнем с коротких рассказов, синопсис которых вы уже в целом сформировали, ваше императорское высочество, посмотрим на реакцию публики. После этого будем экспериментировать с полноценными романами. Материал более чем достойный, я уверен, справимся.

Карамзин явно не горел желанием отдавать потенциальную славу кому-то другому, и мои слова о творческом коллективе принял близко к сердцу. Ну и флаг ему в руки, барабан на шею, главное, чтобы дело делалось качественно.

В феврале 1823 года от давней застарелой болезни прямо в ставке армии скончался глава регентского совета, главнокомандующий Французской армией, величайший из сподвижников императора Наполеона, железный маршал Луи Николя Даву.

Предвидя свою скорую кончину, Даву и на смертном одре повел себя как настоящий государственник и верный друг умершего годом ранее Наполеона. Он собрал все руководство армией, всех маршалов, генералов, вплоть до командиров дивизий и передал свои полномочия как государственного, так и военного деятеля Мишелю Нею. При всем богатстве выбора особых вариантов у Даву просто не было. Учитывая идущую вовсю войну, одним из регентов должен был, очевидно, стать военный, а среди оставшихся в строю маршалов наполеоновской когорты именно Ней был наиболее популярен в войсках. Это свойство Нея, возможно, было даже важнее, чем какие-то особые полководческие таланты, которыми, впрочем, Мишель тоже обделен не был.

Такой передачей власти Даву удалось избежать политического кризиса и немедленного начала борьбы за власть — что, с другой стороны, не отменяло ее сразу после окончания боевых действий — которая могла стать для Франции смертельной.

С приходом весны возобновились боевые действия на всех фронтах европейской войны. 23 апреля близ города Гейдельберг — знаменитого в первую очередь своим древним и уважаемым университетом — состоялось так долго ожидаемое генеральное сражение между Французской армией и войсками австро-прусской коалиции.

За зиму, несмотря на потерю командующего, французы смогли восстановить численность армии, домобилизовать резервистов и даже закупить у нас дополнительную партию вооружения. Благо корабли, ходящие под русским триколором, были нейтральными и свободно курсировали как по Балтике, так и по Северному морю. В итоге французы смогли выставить 230 тысяч человек, включая 60 тысяч штыков, предоставленных своими немецкими союзниками; австро-прусские силы насчитывали 260, из которых, правда, 70 тысяч к месту сражения подошли только тогда, когда победитель был уже, по сути, определен.

В тяжелом продолжавшемся от рассвета и до заката бою французы сначала сумели удержать позицию перед наступающими немецкими колоннами, а потом перейти в контрнаступление и обрушить левый фланг коалиционтов, где натиска не выдержали укомплектованные резервистами австрийские части. Разгром получился знатный, хоть в итоге из-за подхода к полю боя корпуса генерала Йорка добить поверженного врага французы все же не смогли.

Австрияки с пруссаками потеряли суммарно 23 тысячи человек убитыми и ранеными, в плен попало еще 8. Плюс — а вернее минус — 198 орудий. Французы же потеряли всего 15 тысяч человек. Такое поражение, конечно, не могло окончательно решить исход кампании, однако война вновь переместилась на территорию Австрии, что, естественно, было достаточно болезненно с экономической точки зрения.

На испанском же ТВД союзные силы сумели после тяжелого штурма овладеть Леридой, закрывающей проход вглубь Каталонии. Потери при этом они — особенно это касалось непосредственно испанских частей — понесли крайне значительные, что позволило французам в относительном порядке отступить за Пиренеи.

В учебниках я ничего, откровенно говоря, не понимал. Был крайне далек от педагогики, а свой собственный опыт получения школьного образования, имевший место в другом мире и семьдесят лет назад по субъективному ощущению времени, понятное дело, нельзя было считать релевантным даже близко. Поэтому пришлось полагаться на местные кадры.

— Что скажешь, Ники? — Жена, которая последний год занималась организацией создания линейки учебников для младшей двухгодичной школы и наконец получила предварительный результат, встала рядом и внимательно посмотрела на меня, пытаясь отследить мою реакцию.

Передо мной на столе лежали учебники по письму, чтению, математике, естествознанию и обществознанию. Последние два предмета должны были дать ребенку общие представления о науке — физике, химии, биологии — и обществе вокруг него — географии, истории, социальном устройстве. Понятное дело, много впихнуть в двухгодичный курс обучения было просто невозможно, но хотя бы минимальные знания для расширения кругозора, мне казалось, детям будут полезны.

В программу был еще включен Закон Божий, однако эта дисциплина меня интересовала в последнюю очередь.

Учебники получились красивыми. Это было одно из моих немногих условий: сделать так, чтобы от одного вида книги ученика не клонило тут же в сон. К сожалению, возможности сделать учебники цветными, яркими, красочными пока просто не было. Если обычная книга не слишком большого объема имела себестоимость в 2-5 рублей, в зависимости от тиража, качества бумаги, обложки, отделки и количества иллюстраций, то попытка сделать ее цветной сразу увеличивала ее стоимость на 200-300%. Что поделать, синтетические красители еще не изобретены, а натуральные — дороги и капризны в использовании.

Пришлось ограничиться черно-белыми картинками. А еще схемами, таблицами, диаграммами и другими элементами наглядной подачи материала. Тут такой подход был полностью внове, однако составлявшая линейку учебных пособий команда педагогов достаточно быстро оценила их преимущества. Все же не стоит считать предков идиотами, то, что у них уже кругозор, не значит, что жители девятнадцатого века глупые и не способны воспринимать новое. Впрочем, если говорить совсем уж честно, то такие тоже встречались, но с этим уже ничего поделать нельзя, разве что отстреливать. Богата дураками земля Русская, тут уж можно только смириться.

— Честно говоря, не знаю, — я раскрыл учебник по математике, вернее по «счету», как он назывался согласно надписи на обложке. — Вроде бы всё неплохо сделано. Картинки для детей понятные есть.

— Это всё, что ты можешь сказать? Про картинки? — Было видно, что Александра обижена в лучших чувствах. Понятно, она привыкла, что у меня по каждому вопросу есть свое обоснованное мнение, а тут я ничего полезного выдавить из себя не смог.

— Ну я, солнышко, никогда не занимался обучением детей, — я пожал плечами, — не знаю, что им подойдет лучше, а что нет.

— И что делать? Ты же говорил, что учебников нужно будет сотни тысяч, нельзя же тратить такие деньги, если не уверен в результате, — жена забавно надула губки, я ухватил ее за талию и усадил себе на колени.

— Тут я тебе подсказать могу, — улыбнулся я и поцеловал девушку. — Нужно отпечатать несколько сотен, может, тысяч экземпляров и разослать по всем школам. Пусть пробуют, смотрят на то, как ученики воспримут эти книги, и обязательно пишут отзывы: что понравилось, что нет, что добавить, что убрать. Через пару лет все поправим, отпечатаем второе издание.

К началу 1823 года в России действовало всего лишь чуть больше 400 начальных школ всех типов, в которых одновременно могло учиться около 30 тысяч учеников. При шестидесятимиллионном населении это было не то что мало, это было мало до смешного. Или до слез, тут уж как посмотреть. Получалось, что только 1 мальчик подходящего возраста — пока в школы брали только их, о женском образовании говорить было вообще рано — из 70 имел возможность получить хотя бы минимальные знания. Мягко говоря, есть куда расти.

На практике, конечно, образование получало существенно большее число детей, но это была заслуга домашнего обучения. Большинство дворянских детей учились на дому приглашенными педагогами, и оценить качество такого образования можно было с очень большим трудом. Хотелось же подвести это дело под общий знаменатель, ведь, в конце концов, детское образование — это еще и идеологический вопрос, а пускать идеологию на самотек — смерти подобно.

— А если получится плохо? Если детям будет тяжело учиться? — Александра, у которой образовательный проект был, по сути, первым серьезным делом, изрядно нервничала насчет того, чтобы все шло идеально. Сколько я ни пытался объяснить девушке, что невозможно заранее предусмотреть все «овраги», достучаться до нее пока не получалось. Что поделать, воспитание принцесс оно такое — все должно быть идеально. «Ноблес оближ», мать его.

— Солнышко, — я повернул жену лицом к себе и внимательно посмотрел ей в глаза, — я тебе одну умную вещь скажу, над которой нужно будет подумать. Очень часто, почти всегда, паршивое, но своевременное решение лучше, чем идеальное, но полностью запоздавшее.

— А выкинутые на ветер деньги? — Александра, как истинная пруссачка, была достаточно прижимистой, и лишние траты воспринимала как личное оскорбление.

— А что деньги? — Я пожал плечами, — проведем еще пару благотворительных балов, дадим статью в газету о сборе средств. Твой муж, в конце концов, может пару копеек подкинуть, тоже не самый бедный человек в империи.

«Фонд вспоможения начальному образованию», которым рулила Александра и который организовал первое специализированное трехгодичное педагогическое училище, а теперь собирался издавать учебники, был сугубо благотворительным и некоммерческим, как бы сказали в будущем. Понятно, что, будучи женой наследника престола, собрать необходимые деньги на организацию первых школ было не так уж и сложно. Едва я внес свои кровные сто тысяч, — и об этом узнали в обществе — различного пошиба патриоты просто завалили Александру деньгами. За первые полгода существования фонда удалось аккумулировать чуть меньше миллиона рублей. Учитывая цену на учебник в 3 рубля, годовое жалованье учителя в 80, а общую прикидочную стоимость содержания сельской двухгодичной школы рублей в 500, сумма, как ни крути, немаленькая. Вот только если посмотреть на объем, который нужно охватить, получается, что даже миллион — это капля в море.

В будущем я собирался передать эти школы на баланс когда-нибудь учрежденных земств, если такая реформа все же случится, а пока помогал собирать на них деньги среди богатых дворян и купцов.

А вообще образование империи было одной из тех проблем, даже прикасаться к которой было просто страшно. Настолько там все было тухло и запущено — именно в образовании, по моему ощущению, мы отставали от Европы больше всего, именно отсюда в дальнейшем проросли корни будущих проблем империи — что просто ужас.

И только осознание того, что вместо тебя этого все равно никто не сделает, добавляло осторожного оптимизма. Что бы я ни сделал, все равно будет лучше, чем вышло в другой истории, когда ликвидацией безграмотности пришлось заниматься через сто лет большевикам. Если я начну на семьдесят лет раньше решать эту проблему, то, может, и результат выйдет тоже на те же семьдесят лет раньше. Не к 1930-м годам ликвидируем безграмотность, а к 1870-м. Только эти мысли и позволяли не опускать руки, видя, насколько большой объем работы еще предстоит сделать.

Глава 7

— Нда… Забавно получилось, — несколько раз перечитав ноту испанского посла, чтобы хоть как-то вкурить, что от меня хотят, я отложил документ в сторону — нужно будет сохранить для истории, — откинулся на спинку кресла и на несколько минут отрешился от реальности, прокручивая в уме неожиданно сложившуюся ситуацию. Вот уж действительно тот случай, когда предугадать последствия своих действий практически невозможно.

— Ваше императорское высочество? — Христофор Андреевич Ливен, министр иностранных дел, которому этим утром испанский дипломат вручил ноту протеста, осторожно окликнул меня, не зная, как реагировать.

Отъезд из столицы Александра — судя по письмам и коротким телеграммам, он на юге отлично проводил время — вызвал изрядный переполох во властной верхушке. Никто не мог понять, как долго продлится совершившаяся рокировка и вернётся ли Александр к своим императорским обязанностям вообще когда-либо. Я же со своей стороны, несколько парадоксальным образом, не торопился менять назначенных братом чиновников. Это когда у тебя власти нет, ты весь такой резкий и безапелляционный: этот дурак, этот подлец, всех разогнать, назначить новых. Только массовые расстрелы спасут родину. А когда такая возможность непосредственно предоставляется, начинаешь задумываться, по какой причине тот или иной вельможа был поставлен на свой пост, и не сделаешь ли ты только хуже, поменяв его на кого-либо другого. В общем, за первые полгода работы я, не оправдывая ожидания высшего света, никого из назначенцев брата так и не поменял. Что, с другой стороны, не избавляло отдельных персонажей — Ливен был в их числе — от определённой неуверенности в своём будущем.

— Что сами скажете, Христофор Андреевич?

— Никаких новостей от атамана Незмаевского по линии моего министерства не поступало, ваше императорское высочество…

— Просто Николай Павлович, пожалуйста, — перебил я министра, тот кивнул.

— Если всё то, что посол передал, — правда, то это казус белли. Испания вполне может объявить России войну.

— Ну это, предположим, меня не сильно волнует, пусть Фердинанд сначала с Наполеоном разберётся, — отмахнулся я. Испанцам в эти дни было чем заняться и без России, даже если не учитывать продолжающуюся войну за независимость в колониях.

— Хм… То есть мы никак на ноту реагировать будем?

— А что будет, если мы признаем независимость Мексики? — Я посмотрел на опешившего от такого предложения Ливена и усмехнулся. Всё-таки тут люди слишком скованы своими предрассудками, это порой мешает им взглянуть на картину как бы сверху, отбросив личные пристрастия. Даже дипломаты руководствуются в первую очередь скорее принципами дворянской сословной солидарности, а не привычной мне «реалполитик». Как дети малые, ей-богу.

После заключения мира с Турцией по окончании последней войны вылезла проблема части казаков Задунайской Сечи, которым в стремительно сужающейся Османской империи места было всё меньше и меньше. Я их, недолго думая, отправил — ту часть, которая согласилась сотрудничать с русскими властями, конечно — на условиях, так сказать, частного подряда в Никарагуа, охранять перешеек в том месте, где через него на другую сторону переправляются наши переселенцы. Три тысячи человек с жёнами, детьми и всем хозяйством, пришлось даже у англичан транспортники арендовать, своих кораблей не хватило.

Мысль была проста — чем дальше от дома, тем меньше проблем они смогут доставить. А так, глядишь, приживутся в Южной Америке, станут агентами влияния; когда задумаемся о рытье канала, свои люди будут в тех местах не лишними. В общем, ошибся я. Оставшись без присмотра двух больших империй, казаки тут же развернули бурную деятельность — надо признать, что переправу при этом они охраняли хорошо — и начали лезть в местную политику. Ну и долазились.

Тут надо понимать, что население всей Новой Испании, колонии, в которую входили земли от Калифорнии до Колумбии, было в начале девятнадцатого века крайне невелико. Несколько миллионов человек, а если брать территорию будущего Никарагуа, то можно с уверенностью сказать, что больше трёхсот-пятисот тысяч человек там точно не обитало. При этом политической властью и какой-то собственностью обладали исключительно «белые» выходцы из метрополии. Плюс ещё креолы. Таких было суммарно процентов двадцать. То есть появление ещё нескольких тысяч — вместе с казаками, отправленными за океан ранее — белых, прирождённых бойцов, полжизни отдавших военному делу, не могло не повлиять на расклад сил.

Ну и, в общем, то ли по большой собственной дурости, то ли посулили ему что-то, но бывший кошевой Задунайской Сечи ввязался со своими людьми в местные разборки на стороне революционеров. Вроде как сумел, взяв в качестве ядра свой отряд, сколотить более-менее пристойное войско и хорошенько наподдать лоялистам. А потом и местным, желающим отделиться от остальной Мексики. Такой вот конкистадор, хренов, из средней полосы. Батька Махно, мать его.

— Независимость Мексики? — Мысль явно не укладывалась в голове дипломата.

— Да, чёрт побери, Христофор Андреевич, хватит удивляться, давайте думать, что можно получить из этой ситуации! — Я с силой прихлопнул ладонью по столу, отчего министр иностранных дел аж подпрыгнул. Определённо, Ливена нужно менять, он совсем не того уровня вельможа, которого я бы хотел видеть на этом ответственном посту. Человеку очень сильно не хватает фантазии. Где бы только подходящую замену найти. — Мы можем надавить на атамана и извиниться перед испанцами, но что это нам даст? Отношения с Фердинандом всё равно лучше не станут, да и нужен он нам как собаке пятая нога, испортим отношения и с казаками, и с мексиканцами — потеряем дорогу через перешеек. Очевидно, что Испания свои колонии не удержит, а значит, рано или поздно с ними какие-то отношения налаживать придётся. Почему бы не сделать это первым и не навариться сильнее всех?

— Хм… — В глазах министра мелькнуло понимание. Принципы «реалполитик», оторванные от идеологической мишуры, моим дипломатам ещё только предстояло усвоить. Талейрана на них нет. — Что нам вообще можно у Мексики потребовать? Подтверждение договора между нами и Фердинандом об аренде Калифорнии? Продолжение транзита наших переселенцев через Центральноамериканский перешеек. Какие-то торговые преференции? Может, аренду порта на Атлантическом побережье, не лишним будет там иметь морскую базу, учитывая отказ от островов в Карибском море.

Отданное нами бриттам Гаити те пока взять к ногтю не успели. Слишком уж там дикое было чёрное население, готовое в любой момент начать резать белых, ну, армия англичанам пока нужна была в другом месте. В том, что островитяне в итоге гаитян задавят, я нисколько не сомневался, вот только получится ли у них из этого выжать хоть какую-нибудь пользу? Хороший вопрос.

— В будущем меня ещё будут интересовать телеграфные и железнодорожные концессии, — добавил я к списку министра свой пункт. — Впрочем, это дело, вероятно, не ближайших десяти лет. Ещё земля под посадку каучуковых плантаций… Что мексиканцы могут дополнительно потребовать за всю эту красоту?

— Честно говоря, ваше императорское высочество, — Ливен был явно смущён, — я практически ничего о Мексике не знаю, боюсь, что просто не могу без дополнительного изучения вопроса ответить хоть сколько-нибудь по существу.

— Понятно… — Что поделать, сейчас вся мировая дипломатия так или иначе крутится вокруг Европы. Всё, что находится чуть дальше, покрыто плотным туманом войны, который местные совсем не торопятся рассеивать. Им просто не интересно. Европоцентризм такой европоцентризм. Ладно хоть про людей с песьими головами уже не вспоминают. — Так давайте, Александр Христофорович, ваш регент и великий князь расскажет главному дипломату страны о том, чего нам ждать от ситуации вокруг Мексики в ближайшие годы. Раз уж министерство наше не сподобилось этот вопрос провентилировать.

— Давайте, — упавшим голосом согласился Ливен, понимая, что это, как ни крути, его личная недоработка. Уж получив ноту от испанцев, можно было изучить вопрос.

— Стабильности в Мексике не будет в ближайшие лет двадцать. «Лет двести, если говорить честнее, но такой прогноз министр не поймёт», — добавил я мысленно. — Вероятно, часть территорий на перешейке попробуют отделиться от Новой Испании и образовать либо даже несколько государств. Ну, а потом я вижу неизбежное столкновение Мексики и США с очевидно плачевными последствиями в плане территориальных потерь для первой. Так что наша цель — усилить мексиканцев, чтобы в случае начала войны они могли как минимум немного посопротивляться. Ну и, конечно, содрать с латиносов по полной за помощь свою. Нужно будет прощупать вопрос насчёт окончательной покупки Калифорнии и всех северных незаселённых ныне мексиканских северных областей. Можно им за это наше оружие предложить или ещё что-нибудь. А ещё, вроде, в Мексике есть добыча серебра, неплохо было бы и в ней как-нибудь поучаствовать.

В последнем я, впрочем, был совсем не уверен. То, что Мексика была одним из мировых лидеров по добыче серебра в XX веке, совсем не означало, что его добывали уже сейчас. С другой стороны, никто не мешает нам этот вопрос изучить подробнее и уже потом делать выводы.

— Прогноз понятен, ваше императорское высочество, — согласился Ливен. Ещё бы он не был понятен, если я на послезнание ориентируюсь. Хотя теперь уже и не факт, что дело пойдёт именно таким образом, раздавленная мною бабочка была явно размером со слона. — А что по Мальвинским островам?

С Фолклендами-Мальвинами получилось совсем смешно. Достаточно приличного размера острова лежали на крайнем юге континента и имели весьма скверный, холодный климат, отчего все на них претенденты до сих пор основать там постоянное поселение так и не сподобились. Вернее, попытки были, однако сплошь неудачные.

Нам же опорная база на пути вокруг Южной Америки — хоть людей и переправляли в основном через Никарагуанский перешеек, большая часть грузов, перевозимая на тяжёлых океанских транспортниках, так и ходила вокруг, и, вероятно, ходить будет не одно десятилетие до открытия рукотворного канала, призванного соединить два океана прямым проходом — всё равно нужна была как воздух.

И вот, пользуясь тем, что в Европе вновь началась большая война и основные мировые акторы заняты в другом месте, я дал клич среди казаков, приглашая переселяться их на новые территории. Очевидно, что данные острова далеко не райские Карибы или какие-нибудь Сейшелы, где 26–28 градусов круглый год и большие черепахи ползают по белому песку, — отнюдь. 7 градусов среднегодовой температуры, бесконечные холодные ветра и холодные же воды вокруг. Из приятного, наверное, только пингвины, хотя вряд ли суровые казаки сочтут наличие птиц во фраках существенным плюсом.

С другой стороны, поскольку я, как наследник, по должности был ещё и атаманом всех казачьих войск в стране, подобная инициатива от меня никого, в общем-то, не удивила. В конце концов, и в Гренландии люди живут как-то, а там всяко климат не лучше. Ну и условия здесь были предложены максимально вкусные: оплата переезда, щедрые подъёмные, отмена всех видов податей на следующие пятьдесят лет. Дополнительное жалование для «оружных» людей, способных в случае чего оборонять острова от интервентов. Можно бить зверя, ловить рыбу, обслуживать приходящие в обе стороны Магеллановым проливом суда, иметь собственный военный флот — более того, на него выделялось отдельное ассигнование — и просто жить, никак не завися от начальства с Большой земли.

Возможно, человеку из XXI века такие условия не покажутся особо привлекательными, впрочем, интернета тут не было по всей планете, поэтому основную потребность человека будущего всё равно удовлетворить бы не получилось никак, однако тут добровольцы вполне нашлись. Несколькими рейсами на «Южные» — в 1850 году, после смерти Крузенштерна, они получат имя великого русского мореплавателя, до того двадцать лет архипелаг просуществует фактически с временным названием — острова были в течение 1821–1823 года переправлены полсотни казачьих семей и отдельно несколько десятков вольнонаёмных работников, командированных туда на временной основе.

Первое время их присутствие, видимо, оставалось незамеченным, тем более что Аргентина как раз в это же время активно воевала за независимость от Мадрида, и на какой-то выстуженный клочок земли на юге всем было откровенно положить. А тут, видимо, дошли до Фердинанда новости о нашем «самозахвате», и он решил второй протест присовокупить к первому. До кучи, так сказать.

— А что с островами? — Я пожал плечами. — Поселений там не было, они такие же наши, как, скажем, английские или вообще аргентинские. Пусть сначала со своими колониями разберётся, а потом претензии выставляет.

— И что мне ответить, ваше императорское высочество? — Ливен был явно сбит с толку. Раньше Россия такое себе по отношению к другим европейским странам не позволяла. Ничего, то ли ещё будет.

— Хм… Ну, вы же дипломат. Ответьте уклончиво, — я пожал плечами, — что, мол, сожалеем, но ничего за неимением связи с атаманом не можем ни подтвердить, ни опровергнуть. И вообще он не наш подданный, а турецкий, российское подданство казакам никто не предоставлял. Возьмите паузу, мне ли вас учить?

На этом аудиенция и закончилась, министр ушёл, оставив меня в задумчивости и с твёрдым ощущением, что половину чиновничьего аппарата нужно гнать ссаными тряпками. Где бы только других взять?

Тем временем летом 1823 года наступил перелом в войне седьмой коалиции. Ней после апрельской победы над соединёнными австро-прусскими силами получить из сложившейся ситуации политические дивиденды не смог. Протоптавшись месяц близ Вены, на полноценный штурм маршал так и не решился, а потом уже стало поздно.

11 июля о своём выходе из состава Рейнского союза и переходе под знамёна коалиции объявил король Саксонии Фридрих Август I. Одновременно с этим его войска, составляющие половину корпуса Груши, действовавшего на Берлинском направлении, под покровом ночи снялись с места и ушли на юг, где в районе Лейпцига соединились с оставшейся частью саксонской армии. Такой манёвр поставил французского маршала в катастрофическое положение: на севере у него были шведы, на востоке пруссаки, а на юге — саксонцы, а под рукой маршала всего двадцать тысяч штыков.

23 июля саксонская армия вторглась в пределы королевства Вестфалия, где практически без сопротивления принялась занимать один за другим города и посёлки. 27 июля о выходе из войны и объявлении нейтралитета объявил король Баварии Максимилиан.

1 августа англичане предприняли попытку высадить десант на севере Франции в районе Гавра, косвенно подтверждая своими действиями участие в предательстве союзников Парижа. Явно неспроста островитяне решили ударить в тыл французам именно в этот момент.

Затея с высадкой десанта, однако, полностью провалилась. Опять. Оставленный в резерве тридцатитысячный корпус под командованием маршала Макдональда скорым шагом пролетел расстояние от столицы до берега Ла-Манша всего за три дня и обрушился на не ожидавших такой скорости британцев под командованием генерала Хилла.

Британцы не смогли захватить сходу причалы города — те были защищены береговыми батареями — и были вынуждены десантироваться на необорудованный берег, потом затянули с переправкой на сушу артиллерии и в итоге с подходом французов предстали перед ними буквально со спущенными штанами. И не важно, что новобранцы Макдональда, набранные с бору по сосенке и лишь немного разбавленные возвратившимися с излечения ветеранами, сами едва стояли на ногах после стосемидесятикилометрового марша. Не готовые к сражению десантные части начали паниковать уже с первыми выстрелами, и лишь присутствие на рейде английских линейных кораблей, способных немного прикрыть свою пехоту у самой линии прибоя, спасло англичан от полного уничтожения. Тем не менее неудачный десант стоил им две тысячи убитыми и четыре с половиной тысячи пленными.

Всё это вынудило Нея спешно отступить из-под Вены, забрав войска, необходимые для обороны самой Франции. Понятно, что своё влияние в центральной Германии империя уже потеряла, но тем не менее большую часть завоёванного покойным Бонапартом ещё можно было спасти.

Так или иначе, в Париже были настроены драться до конца и не пустить захватчика на свою территорию. Всё же поражения где-то там, на другом конце континента, воспринимались населением совсем не так болезненно и скорее, наоборот, способствовали подъёму патриотизма. А победа под Гавром и вовсе вызвала натуральную истерику с призывами идти на восток до самой русской границы и вновь напомнить немцам 1805–1807 года.

Оставшиеся в столице регенты спешно формировали резервные дивизии, укомплектованные мобилизованными из резерва призывниками второй очереди, что буквально за пару месяцев дало Нею запас в девяносто тысяч более-менее обученных штыков. Очевидно, что без каких-то коренных изменений Франция в том же стиле способна была сопротивляться ещё очень долго. Годами.

В этой ситуации я приказал своим дипломатам активизировать деятельность и призвать стороны к переговорам. Для усиления своей позиции я приказал 1-й и 2-й западным армиям покинуть свои места дислокации и выдвинуться к границам. Естественно, воевать я не собирался, однако и допускать полного деребана бонапартовского наследия тоже не хотел. Сильная Франция мне нужна была в качестве противовеса возможной объединённой Германской империи. Сильная Франция виделась всяко лучше сильной Германии. Да и англичанам давать неограниченное влияние в Западной Европе тоже не слишком хотелось. Ладно бы Российская империя могла реально занять место французов, но нет, без войны сделать это было невозможно, а воевать я категорически не хотел.

Активизация русской армии — даже без дополнительной мобилизации мы имели на западных границах порядка 200 тысяч штыков — вызвала немалый переполох в европейских столицах. Тут же в Питер поспешили дипломаты всех причастных стран, чтобы понять, «на чью сторону забора» мы собираемся упасть, ведь вступление России в войну на стороне Франции та же Австрия могла просто не пережить. Ну а наше присоединение к седьмой коалиции делало сопротивление Парижа совсем безнадёжным — приятно, чёрт побери, быть на месте любящих прийти к шапочному разбору и в итоге получить больше всего профита американцев.

Всего за неделю мне пришлось поучаствовать в двух десятках дипломатических встреч — как один на один, так и в процессе многосторонних консультаций, — обозначая вышеизложенную позицию России. Мол, война уже всех достала, пора мириться, а если кто-то не хочет, русские готовы прийти и рассказать, почему худой мир лучше доброй ссоры.

Наше предложение провести мирный конгресс нашло отклик в сердцах партнёров далеко не сразу. Дольше всех сопротивлялись все те же англичане, и лишь неприятная перспектива остаться один на один против всего континента — выбор Вены и Берлина между полным уничтожением и переходом на сторону возможного франко-русского союза был очевиден и особо даже не обсуждался — заставила Лондон согласиться на перемирие. Большой общеевропейский мирный конгресс с участием всех сторон решено было провести в претендовавшем на нейтралитет Мюнхене.

Для участия в этом балагане пришлось из отпуска выдергивать Александра, чему император был крайне недоволен, однако в итоге согласился с тем, что на таком мероприятии империю должен всё-таки представлять правитель, а не наследник или какой-то там регент-местоблюститель.

Конгресс проработал четыре месяца — весьма, нужно сказать, бурных месяца, — и перед самым Рождеством стороны наконец смогли прийти к единому знаменателю.

Условия многостороннего мирного договора были такие:

— Все европейские страны признают династию Бонапартов законными правителями Французской империи, а Наполеона II — непосредственно императором;

— Испания возвращает себе Каталонию;

— Папскую область возвратили Папе;

— Рейнский союз объявлялся распущенным;

— Пруссия получала Любек, французские земли на правом берегу Эльбы вместе с Гамбургом и восточную часть бывшего королевства Вестфалия с Магдебургом;

— Голландскоязычные земли по берегу Северного моря отсоединялись от империи и создавалось Королевство Нидерланды. Франкоговорящая Валлония оставалась в составе Франции;

— Королевство Вестфалия упразднялось, его южная часть передавалась Саксонии, а из северной и западной части создавалось королевство Ганновер, которое уходило Английской короне в качестве личного владения монарха, не входящего в состав Великобритании;

— Австрия получала южную часть Баварии вместе с городами Инсбрук и Зальцбург, а также Венецианскую область Итальянского королевства, ограниченную течением рек Адидже и По;

— Бавария и Швейцария — последняя осталась в своих довоенных границах — признавались нейтральными странами, не входящими ни в какие союзы;

— Восточная граница Франции от Швейцарии до Нидерландов устанавливалась по реке Рейн;

— Королевство Берг и королевство Вюртемберг оставались вассальными Французской империи, с правом назначения там правителей по желанию Парижа, но без присоединения непосредственно к империи;

— Дания как союзник Франции теряла Норвегию, которая уходила Швеции;

— Оставшиеся после французов, австрияков и Папы итальянские земли целым куском отдали в Сардинское королевство как компенсацию за отобранный некогда Пьемонт;

— Англия получала Ганновер, право назначить монарха в Нидерландах, остров Гельголанд, отказ Франции от Мальты и всех других занятых англичанами французских земель за пределами Европы. А также небольшую, чисто символическую контрибуцию в миллион франков;

— Все страны соглашались соблюдать данные границы и отказывались от всех высказанных ранее территориальных претензий.

Большим успехом я считал то, что удалось не дать Пруссии забрать кусок западногерманских земель, способных стать для Берлина настоящим экономическим локомотивом. Кусок же итальянских земель скорее ослаблял Австрийскую лоскутную империю, чем усиливал, что тоже приятно. Плюс то, что Англии удалось навязать Ганновер в прямое управление — это, как мне кажется, делало островитян уязвимыми и более зависимыми от внутриевропейской политики. В такой ситуации ни о какой «блестящей изоляции» и речи идти не могло.

Опять же сложилась ситуация, в которой никакого Германского союза не могло быть и близко. Если англичане ещё теоретически готовы были войти Ганновером в такое образование, французы, отвечающие за Берг и Вюртемберг, были против, но на них можно было надавить, а Саксонию просто никто не спрашивал, то Максимилиан Баварский упёрся рогом и входить в какие-нибудь альянсы отказался категорически. Возможно, дело было в том, что его просто задолбало то, что во время каждой войны бои проходят на его земле, что понятным образом сказывалось на экономике не лучшим образом. А может, дело в займе, который мы ему организовали с условием, что Бавария останется нейтральной. Так или иначе, хоть как-то объединиться немцы не смогли.

Покупку Российской империей Финнмарка оформили дополнительным соглашением прямо на конгрессе. Александр, конечно, возмущался подобной расточительностью — миллион рублей за кусок еле-еле населённого побережья, которого и в России завались — но в итоге не только согласился с моими размышлениями насчёт Арктики, пока ещё не существующего Северного морского пути, Груманта и так далее, но даже выделил миллион из своих личных денег.

Шведский король со своей стороны оказался в шоколаде со всех сторон. Отбил затраты на войну, присоединил Норвегию, повысил международный авторитет страны после череды поражений и в итоге смог поднять собственные акции для окончательного перехвата управления государством.

Плюс Россия же легитимизировала все приобретённые за последние тридцать лет территории, которых, если говорить совсем честно, было изрядно: Финляндия, Польша, Мемель, часть Галиции, Ионические острова. Если не считать англичан — с этими соревноваться по выдавливанию прибылей из любой заварушки не мог решительно никто, — то Россия от всей продлившейся почти три десятилетия войны получила больше всех.

На этом затянувшаяся почти на три десятилетия эпоха Наполеоновских войн в Европе официально была закончена. Можно было немного выдохнуть и сосредоточиться на внутреннем развитии.

Интерлюдия 1

— Приветствую вас, достопочтимый Али-паша, — грек поклонился, как полагается, и продолжил рассыпаться в восточных славословиях. — Пусть ваш путь освещает солнце и звезды, а в делах сопутствует неизменный успех.

— Бросьте, дорогой друг, — мятежный турецкий чиновник небрежно махнул рукой, хотя по его глазам было видно, что такое внимание к традиционному этикету ему приятно. Впрочем, природный албанец уже давно предпочитал окружать себя европейскими советниками и во внешней политике ориентировался скорее на Лондон, Париж и Вену, чем на Стамбул, что с одной стороны позволило ему сохранить свою власть в течение последних, весьма, надо признать, неспокойных лет, а с другой — логичным образом привело к конфликту с сидящим во Втором Риме султаном. С другой стороны, у того сейчас было столько проблем, что неповиновение какого-то там албанского вассала было лишь наименьшей из них. — К чему эти церемонии? Мы оба понимаем, какой важности эта встреча и что поставлено на кон.

После подписания Варненского мирного договора, закончившего короткую и не слишком удачную для османов войну, почувствовавшие слабость султана недоброжелатели массово начали поднимать голову.

Началось всё с персов, которые, недовольные изменением баланса сил на Кавказе, откуда их потихоньку выдавливали турки с русскими — со вторыми, по правде говоря, сделать они ничего объективно не могли и старались, наоборот, поддерживать хорошие отношения — объявили войну Стамбулу в начале 1821 года. Потрёпанная армия султана, ослабленная потерями в прошедшей войне и бунтом янычарского корпуса, была в моменте неспособна хоть как-то достойно ответить традиционному противнику. На севере командующий армией талантливый и уже опытный военачальник Аббас-мирза разбил османов в пограничном сражении и осадил так и не взятый — но изрядно потрёпанный — чуть ранее русскими войсками Эрзерум.

На юге же только вспыхнувшая в войсках эпидемия холеры не позволила персам взять оставшийся практически без защиты весь Багдадский пашалык. Персидские солдаты начали умирать буквально сотнями, ни о каком наступлении в такой ситуации Тегерану мечтать уже не приходилось.

Ещё после окончания русско-персидской войны 1804–1806 годов, закончившейся для южан не слишком удачно — потерей кое-каких земель на Кавказе, — в Тегеране было принято решение о модернизации армии по европейскому образцу. Сначала персы «выписали» себе инструкторов с Туманного Альбиона, потом по мере охлаждения отношений между Персией и Великобританией — бриттам, кроме того, и у себя дома было чем заняться — из-за пересечения интересов в Афганистане англичан постепенно заменили русские. Последние за несколько лет до того уверенно доказали всему миру, что в военном деле смыслят поболее других и достойны того, чтобы у них учиться.

Также по Каспийскому морю из Российской империи вместе с советниками шло в Персию и кое-какое вооружение, артиллерия, военные припасы и прочие новинки. Были в войсках — в небольшом, правда, количестве — даже отлично зарекомендовавшие себя полевые кухни, которые, однако, в этот раз не спасли солдат шаха от заразы в воде. Просто иметь средство и реально его использовать — две большие разницы.

В общем, персы потрепали часть прикрывающих границу османских войск, привели к покорности мятежный Арабистан, почти дошли до Багдада, «облизали стены» города и вынуждены были повернуть обратно. Заключённый в конце 1823 года мирный договор фактически оставил довоенные границы, и только на юге стороны согласились с переходом Арабистана под руку Тегерана.

Одновременно с этими событиями подчиняться центру отказался вызванный «на ковёр» и понимающий, что его ждёт, правитель Албании, начались крестьянские волнения в дунайских княжествах, и, как вишенка на торте, зашевелились греки, снабжаемые оружием с находящихся в руках русских Ионических островов. В общем, ситуация в некогда великой Османской империи выглядела в целом весьма и весьма безрадостно.

— Благодарю на добром слове, — Иоанн Каподистрия, покинувший свой пост главы министерства иностранных дел Российской империи, следом получил назначение на небольшую должность в имперской администрации на острове Корфу. Казалось бы — ужасное понижение, граничащее с оскорблением, однако для природного грека порученное дело было гораздо важнее, чем собственная политическая карьера. Ему поручили администрирование готовящегося восстания на Пелопоннесе. Обученный лучшими российскими специалистами по малой войне полк, набранный из греков, проживающих на юге империи и собственно Ионических островах, к войне 1820–1821 годов банально не успел и был переброшен на Корфу уже после подписания Варненского мира. Вместе с бойцами, долженствующими стать ядром греческого восстания, прибыл сюда и сам Каподистрия.

— Возможно, вы устали с дороги? Вам нужен отдых? — продолжал изображать из себя радушного хозяина мятежный паша.

— Я бы предпочёл как можно быстрее обсудить все самые насущные вопросы и как можно быстрее пуститься в обратный путь, — ответил грек, представляющий тут в том числе и интересы русской короны. — И да, моё присутствие здесь — само по себе тайна. Я бы предпочёл поменьше сталкиваться с посторонними людьми.

Собственно, от острова Корфу до Янины, где сидел Али-паша, расстояние было не больше ста вёрст, с другой стороны, горные извилистые дороги с постоянными подъёмами и спусками могли измотать и за меньший отрезок пути.

— Посторонних тут нет, — мягко, но не допуская никаких возражений, ответил албанец. — Тут только самые проверенные слуги, которым я доверяю.

Само наличие русского чиновника высокого ранга, коим являлся Каподистрия, на территории, официально принадлежащей османам, было нарушением ранее заключённых договоров и являлось casus belli. Российская империя же пока не хотела ввязываться в новое противостояние с османами, предпочитая сосредоточиться на внутренних проблемах, поэтому греки должны были рассчитывать в первую очередь на свои собственные силы. Ну и на некоторые тайные поставки оружия и припасов, организованные «старшим братом».

Пролив между островом Корфу — самым большим из доставшихся России по итогам Наполеоновских войн Ионических островов — и материковой Грецией в самом узком месте не превышал трёх километров. Для привыкших передвигаться по воде между многочисленными островами Эгейского моря эллинов это было примерно ничего, поэтому они шныряли туда-сюда с завидной регулярностью. Все попытки вполне осознающего проблему Стамбула пресечь поток контрабанды стабильно проваливались. Султан скрипел зубами, ругался, но фактически предпринять ничего не мог — воевать в одиночку с Россией Османская империя сейчас была просто не способна.

— Хорошо, — принял такой ответ Каподистрия. — В таком случае, с вашего позволения, достопочтимый Али-паша, в первую очередь я хотел бы обсудить линию разграничения между землями, которые вы считаете своими, и тем, что в случае удачи нашего предприятия, отойдут Греции.

— Мне чужого не нужно, мой дорогой друг, — улыбнулся Али-паша. — Достаточно тех земель в пределах Янинского пашалыка, которые в него официально входят. Всё, что южнее, я буду рад видеть в составе Греческой республики… Или Греческого королевства.

Тут хитрый албанец затронул сразу два болезненных вопроса. Дело в том, что хоть формально Янинский пашалык занимал территорию от берега Ионического до берега Эгейского моря, восточную его часть Али-паша уже давно не контролировал. Там резвился вовсю посланный против мятежного вассала Омер-паша Вриони. При этом население тех краёв было сплошь греческое, собственно, это был древний греческий регион Тессалия с центром в городе Лариса. С одной стороны, греки не слишком желали признавать чью-либо власть над этой территорией, с другой — смысла ссориться с потенциальным союзником из-за того, что тебе не принадлежит, вообще не было никакого. Тем более, что конечный итог восстания был делом, мягко говоря, гадательным, несмотря на все проблемы, свалившиеся разом на Османскую империю.

Второй болевой точкой был вопрос управления Грецией. Отправляя Каподистрию на юг, император Александр приказал прощупать почву насчёт возможного назначения греческим королём кого-то лояльного Санкт-Петербургу, в идеале — великого князя Михаила Павловича. Вот только местные греки, при всём желании заиметь православного государя, принимать себе в правители брата русского императора совсем не горели желанием. Слишком это было похоже на откровенный вассалитет. Плюс с окончанием большой войны на континенте ситуацией в Греции не могли не заинтересоваться другие большие европейские страны, что дополнительно вносило в достаточно плотный политический ландшафт Балканского полуострова ещё большую неразбериху.

— То есть вы, уважаемый Али-паша, не против возможного образования независимого Греческого королевства, которое мог бы возглавить природный православный правитель? — В достаточно обтекаемых формах задал вопрос Каподистрия. Имя природного правителя названо не было, однако кому нужно, тот поймёт.

— Вопрос в другом, мой дорогой друг, — Али-паша потянулся к стоящему посреди стола кувшину и налил себе в бокал вина, ни капли не смущаясь религиозными запретами. — Кого вы сегодня представляете? Мятежных греков или Российскую империю? С кем я веду диалог?

Вопрос был на самом деле непрост. Грек, всей душой болевший за идею национального освобождения соплеменников, при этом оставался фактически на службе Российской империи. Более того, всё финансирование восстания, в том числе и снабжение оружием, фактически легло на плечи Санкт-Петербурга, где в конце концов явно ожидали в будущем дивидендов от вложенных в греков инвестиций. И было очевидно, что интересы первых и вторых отнюдь не всегда будут идти рука об руку.

— Сейчас я представляю и Санкт-Петербург, и восставших греков, — покачал головой дипломат, показывая, что поддаваться на мелкие провокации не собирается.

— А что думает греческое население островов насчёт новых приезжих? — поинтересовался албанец.

На самих же Ионических островах вовсю шла программа переселения. Греческое население — надо понимать, что на всех семи островах суммарно его было меньше сорока тысяч человек, — при этом постепенно выдавливалось либо на континент, либо, по желанию, переселялось в Крым, Причерноморье и на Северный Кавказ. За прошедшие десять с копейками лет, в течение которых сначала только Корфу, а потом и остальные острова находились под рукой белого императора, сюда переселилось почти двадцать тысяч душ русских православных крестьян. К концу 1823 года соотношение греков и русских на островах было примерно 2 к 3, пока ещё в пользу потомков эллинов, но одновременно было понятно, что достаточно скоро услышать какой-то другой акцент, кроме рязанского, на местных весьма живописных улочках будет весьма и весьма сложно.

— Островные греки с большим удовольствием переселяются подальше от войны и от османов, — почти искренне ответил Каподистрия, который тоже был совсем не в восторге от всего происходящего. При этом он отлично понимал причины переселения и теоретически, как чиновник Российской империи, поддерживал необходимость освоения новых территорий за счёт переселения на них русских крестьян. Такая вот двойственность. — И с прибывшими из России православными братьями у них проблем нет.

Последнее было не совсем правдой, стычки на межэтнической почве случались регулярно, однако присутствие на островах русской армии перерасти им во что-то серьёзное просто не позволяло.

Что же касается греческого населения как островов, так и материковой части, то действительно далеко не все из живущих тут горели желанием воевать с османами до последнего. Многие вполне себе предпочитали воспользоваться предложением русского императора и отправиться на восток, заселять пустые земли северного Причерноморья и Кавказа.

— Ну конечно, русские крестьяне — это же не последователи Мухаммеда, с ними грекам делить нечего, — с нескрываемым сарказмом произнёс Янинский паша и отсалютовал греку бокалом. Намёк на то, что русские с одной стороны помогают православным избавиться от зависимости от Стамбула, а с другой — фактически действуют в том же ключе, был более чем прозрачным. — Однако я хотел поднять другой вопрос.

— Удивите меня, — Каподистрии подначка собеседника не понравилась, но он по профессиональной привычке не повёл и бровью, прекрасно держа себя в руках.

— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? — Наконец Али-паша добрался до главного вопроса, — и под вашей я имею в виду Санкт-Петербурга, не греческих восставших.

— О каких объёмах идёт речь? — Тут же приободрился грек, которому подобные переговоры с точки зрения силы были куда как более приятны. Тем более согласно полученным из России указаниям Каподистрия мог предложить союзнику весьма щедрые субсидии. — И что вы готовы предложить в ответ?

— А что может предложить бедная разорённая земля Янины великой могучей Российской империи? — Тут же перешёл в режим торга и Али-паша.

Торг в итоге вышел долгим и упорным. С одной стороны, всем было очевидно, что помогать мятежному паше России выгодно по определению. Враг моего врага — мой друг. С другой стороны, и пускать на Балканы французов с англичанами, с которыми Янинский правитель поддерживал хорошие отношения, Санкт-Петербург тоже не желал. Тем более, что после окончания европейской войны обозначенные страны вновь обрели возможность заниматься второстепенными направлениями. В конце концов, кому понравится, когда плодами твоих трудов пользуется другой. Ну а в-третьих, что тоже немаловажно, самому албанцу предложить русским было особо нечего. И это — отсутствие взаимных интересов — делало почву под возможным негласным союзом достаточно зыбкой.

Балканы вообще всегда были той ещё банкой с пауками. Османы умудрялись здесь сохранять свою власть в течение полутысячи лет благодаря тонкому сочетанию жестокости и умения найти компромисс с местными элитами. Вот только к началу XIX века данные методы стали уже совсем не так эффективны. С одной стороны, начали проклёвываться первые ростки национальных идей, а с другой — и тут во многом виноваты газеты и телеграф — вырезать под корень всех недовольных стало уже не модно. Нет, к такому инструменту, как геноцид, всё ещё местами прибегали в некоторых случаях, однако уже совсем не так безапелляционно, как раньше.

Эти факторы вылились в то, что собранная из отдельных лоскутов — похлёще, чем даже Австрийская империя — Порта начала активно трещать по швам. Кроме восстаний в Греции и Албании регулярно восставала Сербия, бузили болгары с валахами — братьям православным, кстати, тоже постоянно шёл тонкий ручеёк помощи из-за Прута, а в России кроме греческого полка уже вполне себе существовали болгарские, валашские и армянские национальные части, — про африканские и ближневосточные владения Стамбула и говорить нечего. Некоторыми из них султан уже давно владел только номинально.

В целом, несмотря на все усилия русских дипломатов и тайных агентов, сколотить против Стамбула полноценную коалицию из мятежных вассалов у империи не получилось. Египет пока был ещё не готов к тому, чтобы поднять голову, сербы не отошли от предыдущей попытки обрести независимость, жёстко подавленной османами, да и относительная автономия, полученная по Варненскому договору, их в целом на данный момент устраивала. Восстания в Дунайских княжествах и вовсе были достаточно быстро подавлены. Персы же в свою очередь удовлетворились отторжением куска земли в низовьях Шатт-эль-Араба и больше были заняты борьбой с эпидемией холеры, чем войной со своим извечным врагом.

Время для окончательного развала Османской империи пока не пришло.

Глава 8

— It’s not time to make a change Just relax, take it easy You’re still young, that’s your fault, There’s so much you have to know. — Я неторопливо перебирал струны гитары, а сидящий напротив сын, одетый в мундир кавалергардского полка, с интересом слушал слова песни. Английский он, в отличие от французского и немецкого, понимал с пятого на десятое, но общий смысл уловить был вполне способен, тем более что текст песни был достаточно простым для восприятия.

— Find a girl, settle down, If you want, you can marry, Look at me, I am old, But I’m happy. — Мы ждали маму. Александра была шефом кавалергардского полка, который 11 января 1824 года праздновал 25 лет своего учреждения. Учитывая, что первые кавалергарды появились в России в 1724 году, некоторые считали этот год и вовсе юбилейным — сотым в истории полка. Естественно, мы как старшие представители дома Романовых, находящиеся в столице, просто не могли не посетить такое мероприятие. Тем более что для кавалергардов у меня был запасен нехилый подарок.

— I was once like you are now, And I know, that it’s not easy, To be calm when you find, Something going on. — Кавалергарды, наряду с конным и кирасирским — этот после событий неудачного заговора 1814 года был лишен гвардейских привилегий и фактически собран с нуля уже как армейский — полками русской гвардии, относились к тяжелой коннице и традиционно носили металлические кирасы. Причем если у конногвардейцев кирасы были чернеными, выкрашенными темной краской, то у кавалергардов они были блестящими полированными, что вызывало определенные бытовые трудности. Я вообще хотел в обозримом будущем избавиться от чрезмерного украшательства строевой формы, сделав разбивку на парадную, повседневную-строевую и полевую, что дало бы изрядную экономию, особенно в гвардейских полках, однако тут нужно было быть осторожным, чтобы с водой не выплеснуть ребенка. Все же каждый элемент формы что-то означал и порой был наградой, пожалованной за прошлые подвиги. В конце концов, кто я такой, чтобы отбирать награды?

— Take your time, think a lot, Think of everything you got, You will still be here tomorrow, But your dreams may not. — Так вот, насчет кирас. У кавалергардов они были стальные полированные. Отдельно нужно осветить способ их производства: для начала брался кусок железного листа, вырезанный по шаблону, укладывался на выпуклую форму, а потом долго и нудно выстукивался молотком, пока не вытянется в нужную форму. А потом все это дело заполировывалось до необходимой гладкости. Естественно, цена кирас была запредельной, а качество — весьма гадательным. При этом железо панцирей имело свойство ржаветь и требовало регулярной полировки, отчего некоторые кирасы натурально протирались до дыр. Более того, подобные кирасы — в отличие от пострадавших во время боевых действий: прорубленных там или простреленных — подлежали замене не за счет казны, а за счет полковых денег. На взгляд человека из будущего звучит как бред, но таковы были реалии этого мира.

— Что вы тут? Музицируете? — В комнату зашла Александра, одетая по случаю в нечто, напоминающее мундир полка-именинника. Белый цвет основного сукна, с алыми выпушками и золотым основным приборным цветом. Оказалось, что подобным — мундирными платьями в цветах того или иного полка — развлекалась еще доброй памяти бабушка Екатерина, большая была затейница, поэтому подобному заказу никто и не удивился. Я вообще-то хотел эпатировать публику еще сильнее и нарядить будущую императрицу в полноценный мундир со штанами, однако в этом желании понимания не нашел. Не те времена. — Не знала, что ты сочиняешь на английском.

— Это не мое, — я немного смущенно пожал плечами, откладывая гитару в сторону. Так и не смог привыкнуть называть стыренные из будущего песни и стихи своими. Вроде и за руку словить было некому, однако каждый раз в груди что-то неприятно екало.

— Ну да, ну да, — улыбнулась Александра, естественно, мне не поверив. Все же песня сильно отличалась от современных образцов. — Вы готовы?

— Только вас ждали, ваше императорское высочество! — Вклинился в разговор маленький Саша, явно перенявший интонацию у меня. Порой жена действительно перебарщивала со сборами, отчего мы нередко опаздывали. Впрочем, правильнее будет говорить «задерживались», учитывая социальный статус.

Казармы кавалергардов располагались вдоль Невы на Шпалерной улице, так что от Михайловского — в Зимний, который все больше превращался в административный центр, мы так и не переехали, оставшись жить «дома» — тут ехать было всего ничего — десять минут.

Кавалергардам я вез подарки в виде новых образцов кирас. На моем механическом заводе — которому в Питере уже становилось тесно и который я собирался вынести куда-нибудь в другой город — построили большой паровой штамповочный молот, который был способен вырубать целую кирасу — вернее, одну из двух ее половинок — за один удар. Плюс после этого опытную партию панцирей гальваническим способом покрыли слоем хрома, что, с одной стороны, являлось способом борьбы с ржавчиной, а с другой было просто красиво. Настоящее зеркало. Ну и крепость таких изделий была не в пример выше, чем у тех, что выстукивали молоточком, что тоже имело значение. Во всяком случае, пистолетную пулю такая броня с десяти шагов держала в пяти случаях из пяти, про всякий холодняк и говорить нечего.

Собственно, такие же кирасы нацепили и мы с Александрой. Я — полноценную, которая, надо сказать, не слабо давила на плечи, а жена — из тонкого металла, практически жести. Естественно, на самом приеме мы их сняли, однако правильное впечатление произвести смогли. Платье же Александры и вовсе произвело фурор. Военные же они как дети, достаточно показать, что тебе нравятся те же игрушки, и все они твои с потрохами.

Кирасу естественно тут же решили опробовать. Для этого вышли во двор, приладили стальную пластину к деревянному шесту и несколько раз пальнули в нее из пистолета. Вернее, из нашедшегося у кого-то из офицеров «Бульдога».

— Изрядно! — Присвистнул неизвестный мне поручик, тыкая пальцем в образовавшуюся на панцире вмятину. Естественно, мягкая свинцовая пуля пробить два миллиметра закаленной стали — что со стоящими нынче на вооружении бронями порой случалось — не могла. Однако стреляющий был отличным снайпером и попал в одно и то же место — с разбросом в несколько миллиметров — трижды из пяти попыток. И все равно кираса выдержала такое испытание с честью.

Хромовое покрытие, естественно, облупилось, но человек по ту сторону — будь кираса надета на живого бойца — без сомнения, выжил. Что собственно и требовалось доказать.

Естественно, в паровой пресс я вложил не только для изготовления кирас сорок тысяч рублей. И даже не для изготовления противошрапнельных касок, технологию производства которых потихоньку обкатывали на будущее в ожидании нового оружия. С помощью пресса, а также технологии вырубки из листа можно было производить огромное количество мелких деталей сложной формы, на которые сейчас уходит просто уйма человеко-часов, дорогие инструменты и лишний материал.

Вообще, прошедший год стал крайне продуктивным не только во внешнеполитическом плане. Мы достроили однопутную ветку от Нижнего Тагила до Екатеринбурга и подключили к железнодорожной сети большое угольное месторождение в районе поселка Кизел. Получив в руки доступный уголь, начали экспериментировать с коксовыми печами, рассчитывая в течение нескольких лет полностью перейти на уголь на наших с Демидовым металлургических заводах.

Так же однопутная железная дорога вскоре должна была дотянуться до Верхнетурья, что не только позволило бы включить в сеть Уральской железной дороги россыпь разной величины металлургических предприятий региона, но и выйти на берег реки Туры. Река эта имела важнейшее значение в разрезе транспортной доступности всей Сибири, поскольку текла в восточном направлении, пролегала рядом с Тюменью, впадала в Тобол, а тот, в свою очередь, в Иртыш. А Иртыш впадал в Обь, что делало возможным переброску речным транспортом грузов на полторы тысячи километров вглубь континента.

Тура, конечно, была тем еще шоссе: русло реки сильно меандрировало, извиваясь подобно огромной синей змее, так что речной путь выходил длиннее сухопутного, как бы не в три раза. С другой стороны, даже такое соотношение виделось весьма и весьма выгодным по сравнению с путешествием на обычной телеге по суше. Фактически, до прокладки на восток железной дороги, — а полноценный Транссиб, как ни крути, нам не светит в любом случае еще лет тридцать — река была лучшей логистической альтернативой из всех доступных.

Опять же, учреждение на этой водной артерии пароходного движения позволило бы куда более активно заселять те достаточно пустынные в плане населения края, на которые у меня были большие планы. Во всяком случае, северо-восток Пермской и север Тобольской губерний уже вполне были включены в переселенческие планы на ближайшие пять лет. Места там, может, и не слишком благодатные для земледелия, однако весьма богаты другими природными ресурсами, которые вполне можно было поставлять по складывающейся «трассе» на Уральский горно-металлургический район, что было выгодно для всех заинтересованных сторон.

На втором этапе — впрочем, это виделось делом весьма отдаленного будущего — я хотел пробросить дорогу длиной в шестьсот километров от Томска до Красноярска, что позволило бы по Енисею и Ангаре добраться до самого Байкала.

Ну а третий этап виделся самым сложным из-за гористой местности Забайкалья. Там нужно было проложить дорогу минимум до Читы, что вроде было и недалеко, но сложный рельеф усложнял задачу многократно. От Читы по рекам Шилка и Амур уже можно было достичь Тихого океана. Впрочем, пока последний участок такой гипотетической трассы был в руках Китая — по Нерчинскому договору русско-китайская граница проходила севернее Амура, — но к моменту прихода туда железки я в любом случае собирался это исправить. Очевидно, что следующие лет сорок у Китая будут очень тяжелые, и навариться на этом я собирался по полной.

Такой железнодорожно-пароходный путь хоть и проигрывал во всем сквозной железной дороге, но виделся вполне реальным к постройке не к 1915 году, как было в нашей реальности, а лет на шестьдесят раньше. Вместо путешествия длиною в год — а именно столько в начале 19 века занимал путь от Питера до Охотска — подобный маршрут позволил бы добираться до края земли месяца за два. Пусть даже только летом по высокой воде, однако разница, нельзя не согласиться, огромная.

Получалось, что путь от Питера до Охотска по большей части приходился бы на речной транспорт, и только 1,5-2 тысячи километров приходилось на железную дорогу. Вместо восьми тысяч оригинального Транссиба. Неслабая такая экономия.

Впрочем, это пока был даже не уровень плана, а на уровне мечтаний, когда я стоял у карты и водил по предполагаемым местам прокладки дорог пальчиком. Еще не проводилось никаких исследований в этом направлении, и даже имеющиеся карты тех мест были зачастую неполные и отрывочные. Север же Сибири вплоть до Ледовитого океана и вовсе зачастую представлял собой одно большое белое пятно, так что до реализации сего плана нужно было проделать еще столь титанический вал работ, что я поневоле робел, воображение просто пасовало перед бескрайними просторами востока нашей страны.

Активно строилась дорога Москва-Санкт-Петербург, даже немного опережая план, что для местных было настоящим чудом. Впрочем, никакого чуда не было: мы заранее закладывали сроки с запасом, плюс железнодорожные бригады уже частично были опытные, что на скорость строительства влияло сугубо положительно. Ну и пригляд от СИБ. За два года безопасники отправили на каторгу шестерых нечистых на руку поставщиков, пытавшихся впарить некондицию, девятерых подрядчиков, пытающихся махинировать с качеством и сроками выполнения работ, а также любящих штрафовать работников на право и налево, экономя таким образом на зарплате. Все причастные достаточно быстро поняли, что воровать тут нельзя — вернее, если говорить совсем честно, что нельзя воровать совсем нагло и в открытую, полностью этот недуг вылечить, естественно, невозможно даже массовыми расстрелами — и дело пошло веселее.

Единственным узким местом, которое не удалось одолеть с наскока, стали железнодорожные мосты. Ну не было у нас еще опыта — ни у кого на самом деле не было — строительства конструкций, предназначенных для прохода по ним полностью загруженного грузового состава в 200-300 тонн. Но эту проблему мне тоже обещали вскоре решить. Сначала инженеры собирались возвести деревянные времянки, а потом уже со временем заменить их на полноценные каменные и стальные сооружения.

Видя успехи на межстоличной — Александровской, как она официально величалась в газетах — дороге, я отдал распоряжение начать трассировку дороги Великий Новгород — Варшава, которая больше должна была сразу пойти на Позен и Берлин. На эту трассу предполагалось нанизать Псков, Динабург, Вильну, Гродно и Белосток, «включив» таким образом в железнодорожный оборот весь запад империи. Впрочем, до этого было еще много лет, сначала нужно было текущую большую стройку закончить.

В Саратове открыли завод по производству конных сельхозмашин. Пока делали только сеялки, способные за один проход поддевать пласт земли, укладывать семечко и закапывать его обратно. Конструкция, надо признать, была целиком и полностью до последнего винтика слизана с английских сеялок, которые я до этого завозил с британских островов. В этом компоненте, к сожалению, островитяне нас изрядно опережали.

Впрочем, взяв за основу чужую конструкцию, мои механики тут же принялись ее улучшать и обещали вскоре представить на испытания модель уже собственной разработки. За ней должны были последовать аналогичные конные жатки, веялки и прочие средства малой механизации.

Смешны и местами ироничны причины размещения завода в Саратове. Я продолжал ратовать за перенесение основного фокуса развития империи на юг и изначально хотел расположить завод в Царицыне. Поближе к осваиваемым переселенцами территориям. Вот только город этот насчитывал в начале 19 века всего 4 тысячи жителей и больше напоминал какую-нибудь деревню-переросток, чем будущий главный промышленный центр нижнего течения Волги. Естественно, что подходящего количества работников в городе просто не нашлось, поэтому пришлось остановиться на Саратове, в котором проживало около 30 тысяч человек.

А еще в Санкт-Петербурге на базе экспериментального комплекса Электротехнического института началась постройка опытной металлургической дуговой печи. Петров еще в 1803 году теоретически обосновал возможность такого агрегата — тут мое послезнание пасовало, утверждая лишь, что плавить металл электричеством возможно, без каких-либо подробностей — и вот теперь, спустя двадцать с лишним лет, теория начала переходить в практику. С другой стороны, до реального результата было еще, очевидно, очень далеко, пока студенты и преподаватели лишь занимались проверкой своих предположений и расчетов на реальном образце, и до промышленного внедрения технологии были еще годы.

— Господа! — Взял бокал вина и окликнул собравшихся, кавалергарды и их гости, включая дам, примолкли и обернулись на голос наследника-регента. — Кавалергардам России уже сто лет. За это время вы успели прославиться как на поле боя, так и за его пределами, всегда оставаясь верной опорой трону и прекрасным примером для подражания. Кавалергарда век не долог, но оттого так сладок он! Виват!

Собравшиеся поддержали меня одобрительными возгласами и дружно опустошили бокалы. К сожалению, из всей песни про кавалергардов я смог вспомнить только две строчки — четыре, если считать еще те две, где говорится, что не нужно обещать деве юной вечной любви, но они сами по себе с первыми двумя никак не сочетались — поэтому продекламировал только их. Впрочем, гвардейцы восприняли это как мимолетный экспромт и приняли его сугубо положительно.

Кавалергарды были, наверное, самым аристократичным полком русской гвардии, изначально здесь даже нижними чинами были дворяне. До 1805 года кавалергарды ни разу в сражениях не участвовали, а во время Аустерлица эти собранные в одном месте восторженные юноши толпой ринулись в самоубийственную атаку, спасая попавших в окружение Семеновцев. Пехоту они спасли, но сами потеряли треть от списочного состава полка. Говорят — я тогда был маленький и в свете не вращался, — что потери кавалергардов впечатлили столицу чуть ли не больше, чем само поражение под Аустерлицем. Очень многие женщины высшего света тогда облачились в черное…

Прием у кавалергардов затянулся далеко за полночь. Сашу, естественно, отправили спать раньше, а сами с женой решили остаться «до победного». Мы в очередной раз отбыли череду обязательных рождественских мероприятий, и хотелось просто чуть-чуть отдохнуть душой и телом.

В этом плане начало девятнадцатого века было крайне интересным временем, когда император — а тем более великий князь — после тяжелого рабочего дня мог прыгнуть в карету и заехать в дом какого-нибудь своего подданного, дающего в тот вечер прием. И это даже не считалось каким-то экстраординарным случаем.

Я старался подобным не злоупотреблять по причине желания дожить до старости, но порой позволял себе расслабиться. Как показало дальнейшее развитие событий, 1824 год оказался достаточно сложным и не очень богатым на хорошие события. Впрочем, это совсем не мешало нам именно в тот вечер развлечься на полную.

Глава 9

В марте 1824 года в Петербург прибыл полномочный посол Мексиканской республики, и, таким образом, Российская империя стала первым европейским государством, установившим с бывшей испанской колонией дипломатические отношения.

Казус заключался в том, что в середине прошлого года посла мы отправляли в Мексиканскую империю, но за прошедшие несколько месяцев императора горячие южные парни успели попятить, и теперь приходилось работать с тем, что есть. Как по мне, разница была невелика — республика, монархия, нам-то какое дело до их политического строя — однако спешно созванный по такому поводу Госсовет неожиданно постановил мексиканскую республику не признавать. Против высказались даже «мои», что меня изрядно удивило. Вот уж не ожидал от либерала в девичестве Сперанского такой искренней приверженности монархическим идеям.

— Господа! — Попытался я урезонить нарывающихся на дипломатический скандал членов Госсовета, — мексиканцы согласны с условиями аренды Калифорнии, которые мы заключали с Фердинандом. Более того, они готовы даже расширить арендуемую нами территорию до размеров всего штата Верхняя Калифорния за совершенно смешные деньги. Мексиканцы готовы покупать наше оружие и принять у себя военных специалистов. А еще через их территорию осуществляется транзит переселенцев в Русскую Америку. Не все ли равно, республика у них или монархия? Вы действительно желаете получить войну на другом конце земного шара и потерять все преференции от наклепывающейся дружбы? Неужели у нас все более насущные проблемы уже решены?

— Было бы с кем воевать, ваше императорское высочество, — залихватски подкрутил свои гусарские усы военный министр. Кавалерийское, хуже того — гусарское, прошлое порой мешало Якову Петровичу думать более обстоятельно. Так сказать — стратегически.

— Тем не менее тысяч десять-пятнадцать штыков мексиканцы выставить вполне способны. А у нас в Калифорнии в лучшем случае пятнадцать тысяч русского населения вместе с детьми и бабами наберется, — кем вы там воевать собрались?

В зале совета повисла тишина. Совсем уж идиотов тут, как ни крути, не водилось.

Понятное дело, никакой реальной способности навредить русским поселениям в Калифорнии мексиканцы не имели. Они просто не смогли бы туда дойти через горы и две тысячи километров слабозаселенных земель, а море, в свою очередь, полностью контролировалось русским флотом. Но вот какая мелочь — немалую часть продовольствия для более северных поселений, в том числе на Аляске, мы закупали именно у мексиканцев. Не то чтобы без их зерна сразу настанет голод, но даже идиоту было понятно, что никаких выгод от войны с латиноамериканцами Российская империя получить просто не в состоянии. Ну и какой смысл тогда начинать?

— И все же нехорошо это, ваше императорское высочество, — покачал головой Голицын. — Без царя-то. Может, предложим им кого-нибудь из своих, пускай даже не самодержавным… а с конституцией.

Последнее слово обер-прокурор Священного Синода разве что не выплюнул.

— Ну нет, — об истории Мексики я знал мало, но то, что где-то в середине века они какого-то назначенного из Европы императора из немцев прибить не побоялись, помнил. Не хватало еще, чтобы на этот раз жертвой стал кто-то из Романовых. — В незнакомую страну на другой конец мира, где мы даже помочь, если что, не сможем. Спасибо, не надо.

— Так что, — удивляясь собственным словам, вздернул брови вверх Сперанский, — получается, будем признавать республику?

— Париж стоит мессы, господа, Париж стоит мессы.

В начале 1824 года на рынок были выброшены экспериментальные керосиновые лампы. Доставка нефти из Баку была худо-бедно налажена, а значит, пришла пора переходить от свечей на новый технологический уровень.

На самом деле похожие по принципу работы масляные лампы тут уже существовали не одну сотню лет, благо с точки зрения теории в простой лампадке с воткнутым в нее фитилём нет ничего сложного. Я же видел перспективу именно в более сложных конструкциях, где и фитиль можно было поправлять, не залезая внутрь пальцами, и топливо для лучшего горения заранее подогревалось.

Изначально я даже хотел применить технологию с подкачкой воздуха, но тогда цена лампы становилась совсем неприличной, и всякий коммерческий смысл такого предприятия терялся начисто.

Над конструкцией ламп работали очень долго. Больше трех лет. Это был, возможно, первый одновременно потенциально массовый — я оценивал европейский рынок такой продукции в сотни тысяч штук — и, с другой стороны, достаточно сложный товар.

Мое требование заключалось в максимальном использовании штамповки — в первую очередь для изготовления керосиновой емкости, — простой токарки и минимизации сложных трудоемких процессов, требующих большого количества ручного высококвалифицированного труда.

Были разработаны и изготовлены лекала и шаблоны буквально под каждую запчасть, расписана достаточно подробная технологическая карта, описывающая пошагово процесс изготовления каждой детали.

Керосиновые лампы стали первым в истории товаром, при изготовлении которого использовался конвейерный метод производства. Не в смысле использования самой конвейерной ленты, это было просто не нужно, а в плане идеологии. Мы наняли полторы сотни хоть как-то обученных — ну или просто сообразительных на вид, поскольку нужного количества рабочих не нашлось даже в столице — парней и девушек и выдали каждому очень узкую технологическую операцию. Так чтобы ошибиться было действительно сложно.

Вместо покраски требующих защиты от коррозии деталей, которая не вписывалась по времени в техпроцесс, использовали гальваническое омеднение. Да, каждую отдельную деталь покрасить вроде как быстрее, но если считать большими партиями, то тут омеднение явно выигрывало. Плюс получалось более красиво и аккуратно.

А сколько мы намудохались с топливом. Это только в теории все просто: налил нефть в перегоночный куб и собирай текущий керосин. Хрена с два! Сначала пришлось изобретать фильтры, потому что даже в перегнанном топливе обнаружились мелкие частицы сажи, забивающие капилляры горелки.

Потом вылезла проблема с неиспользуемыми нефтяными остатками. Ладно, ацетон можно было продать в качестве растворителя, может, его в эти времена нужно было не так уж много, но хотя бы область его применения была очевидна. А что делать с бензином, дизелем и мазутом? Самого керосина-то из нефти получается около десяти процентов, куда девать остальное? В реку сливать, как тут же предложили кое-какие несознательные личности, за что получили суровый начальственный втык с занесением в грудную клетку?

Проще всего оказалось с мазутом. Его можно было использовать как топливо в паровых котлах, более того, переделка в качестве эксперимента пары паровиков на питание от жидкого топлива показала просто прекрасные результаты. Энергоемкость мазута в два раза выше, чем энергоемкость каменного угля, а еще жидкое топливо гораздо проще использовать. Не нужно таскать мешки с углем вручную, нет вездесущей забивающейся во все щели — а также в глаза и легкие — угольной пыли. Красота! Вот только нефтепереработка пока еще была у нас даже не в зародыше, а примерно на уровне нескольких готовых к делению клеток и, соответственно, удовлетворить растущие экспоненциально потребности в топливе пока не могла.

Битум пустили на эксперименты с асфальтовым покрытием, а все остальное пока тупо сжигали. Расточительно, но ничего не поделаешь, невозможно разом объять необъятное.

В общем, проблем с рождающимся из ничего нефтекомплексом было столько, что словами этот вал просто не описать.

Обиднее всего при этом было от того — тут я забегаю несколько наперед, — что керосиновые лампы отнюдь не взорвали рынок и не стали мгновенно главным товаром столетия. Да, какие-то продажи пошли, но путь тех же стеариновых свечей керосинки повторить не смогли. Если я рассчитывал с самого начала продавать тысячи штук, то на практике их стали покупать десятками. Слишком необычный товар.

Учитывая достаточно значительные вложения в это производство, а также в организацию непрерывной доставки нефти и ее переработки, предприятие вместо больших прибылей тут же стало приносить значительные убытки. Только жалованье работникам выходило под десять тысяч рублей ежемесячно, а еще материалы… В общем, впадать в отчаяние было, вероятно, еще рано, благо финансовая подушка худо-бедно наличествовала, но поводов озадачиться при этом было хоть отбавляй…

— Добрый день, Алексей Андреевич, присаживайтесь. Может, чаю?

Аракчеев зашел в мой кабинет, поприветствовал и присел на указанный мною стул. Как всегда, его лицо было абсолютно бесстрастно, и по нему абсолютно нельзя было понять, что этот вельможа думает.

— Спасибо, не откажусь, Николай Павлович, — кивнул тот, чьим именем в моем времени назвали целый период в истории государства. В этом варианте истории подобного не случилось.

— Скажите, Алексей Андреевич, чего вы хотите? — Лицо собеседника наконец проявило какую-то эмоцию — левая бровь удивленно взлетела вверх. — Деньги вам не нужны, царские подарки тоже, от званий вы отказываетесь. Что вам нужно в жизни?

Широко стала известна история, когда Александр подарил фавориту свой портрет в рамке, украшенной бриллиантами, а Аракчеев вытащил из оправы все драгоценности и вернул в казну. В чем, в чем, а в особом корыстолюбии этого человека обвинить было точно невозможно. Скорее наоборот.

— Хм, — грустно усмехнулся вельможа. — Не думал, что стану первым.

— Первым?

— Первым из чиновников императора Александра, кого регент решит убрать за ненадобностью, — в голосе Аракчеева послышалась неподдельная горечь. — Я, как и большинство посвящённых, ставил на Голицына. Александр Николаевич всегда вас раздражал, вы этого почти и не скрывали. И нате же, такой кунштюк! Голицын остаётся сидеть на своей должности, а меня убирают.

— Вы подумали, что я пригласил вас, чтобы дать отставку? — В этот момент внесли чай с пряниками, вареньем и шоколадом, от алкоголя я всегда мог отказаться, а вот от кусочка хорошего шоколада, да с орехами… Подождав, пока лакей закончит свою работу и затворит двери кабинета, я продолжил мысль. — Впрочем, вы оказались недалеки от истины. Такой себе министр без портфеля, отвечающий за все и ни за что одновременно, мне действительно не нужен.

— Кхм… Но?

— Но, — я взял чашку с чаем и с удовольствием сделал глоток. Горячий напиток прокатился по пищеводу и свалился в желудок. — Но и терять такого прекрасного профессионала у меня совершенно нет желания. Да, мы с вами не каждый раз сходились во мнениях по различным вопросам, однако я всегда ценил ваш ум, неподкупность и профессионализм.

— Вы мне льстите, — пожал плечами Аракчеев, хоть и было видно, что похвала ему приятна.

— Отнюдь. С другой стороны, это вопрос пятнадцатый. Сейчас я хочу понять, что вами движет. Чего вы хотите добиться как человек, как чиновник, возможно, просто как русский патриот.

Последнее прозвучало несколько высокопарно, однако Аракчеев совсем не смутился такому определению.

— Зачем вам это, Николай Павлович? — Видя, что разговор пошел совсем откровенно, поинтересовался вельможа.

— Видите ли, Алексей Андреевич, — я откинулся на спинку кресла и еще раз оглядел собеседника. Несмотря на откровенно неформальную обстановку, Аракчеев сидел прямо, будто проглотив железный лом, по его позе вообще нельзя было понять, о чем чиновник сейчас думает. — Чтобы человек хорошо работал, нужно дать ему то, что он хочет. Несложная сентенция, которую, однако, многие объять умом решительно неспособны.

— Хм… — Мой собеседник лишь немного наклонил голову, демонстрируя полнейшее внимание, но от комментариев воздержался.

— С обычным рабочим просто — ему нужно плотно поесть и, возможно, иногда выпить. Легко работать с теми, у кого мотивация заключается в банальном золоте. Понятны те, кто хочет славы, признания, горит желанием оставить след в истории. Знаете… Чтобы через сто лет маленькие детишки на уроках истории учили параграф, посвященный деяниям этого вельможи, и грезили о чем-то подобном. Таким, думается, был, например, светлейший князь Потемкин-Таврический. А что движет вами, мне не понятно.

— Я, ваше императорское высочество, — Аракчеев был явно удивлен моим спичем, — всю жизнь служил России и императору. Просто не знаю, как может быть по-другому.

— А хотите, я дам разрешение на брак с вашей крепостной? Как ее там… Настасья Шумская? — Аракчеев был давно и безнадежно влюблен в свою крепостную, которая жила у него в поместье практически на правах законной жены. Это не афишировалось, но в принципе все, кому было нужно, об этом факте знали. Естественно, официально жениться на крепостной вельможа столь высокого ранга не мог, и это, возможно, было единственным больным местом моего собеседника.

— Общество все равно не примет такого брака, — только по дернувшемуся на мгновение уголку глаза я понял, что сумел пробить толстую шкуру главного сподвижника императора Александра.

— Насрать, — я рубанул рукой воздух. — А кто будет много трепать языком, поедет осваивать бескрайние просторы Чукотки. Там места много, для всех болтунов место найдется. Разве это не достойно уважения — продолжить собственный род? Передать фамилию сыну? А то ведь не порядок — у вашего батюшки трое сыновей было, и никто из вас продолжить род так и не сподобился.

— Вы не боитесь нажить себе недоброжелателей подобными решениями, ваше императорское высочество? — Только по приподнятой вверх брови можно было понять, что Аракчеев немало удивлен такой постановкой вопроса.

— Проблема в том, что без этого все равно не обойдется, так или иначе, — я пожал плечами. — Находясь на вершине властной пирамиды, все равно придется наступать кому-то на ноги. А кому-то и на головы. А значит, нужно думать не о том, как всем угодить, а как соблюсти баланс. В конце концов, зачем нужен царь, если он не может принимать подобные решения. Иначе будет как в той присказке про три бесполезные в России вещи.

— М-м-м? — Аракчеев вопросительно поднял бровь. Очевидно, что пока еще присказка не стала общеизвестной.

— Царь-пушка, которая не стреляет, царь-колокол, который не звонит и царь-царь, который не правит.

— Кха-кха, — от такой крамолы Аракчеев аж подавился чаем. В устах любого другого человека это вполне тянуло на уголовную статью. — Не ожидал, право слово.

— Ладно, — подождав, пока собеседник откашляется, я перешел к собственно деловой части встречи, ради которой и попросил Аракчеева прибыть в этот день. — Как я уже говорил, советник по общим вопросам мне на данный момент не нужен, поэтому я предлагаю вам, Алексей Андреевич, возглавить Министерство путей и средств сообщения.

— Министерство путей и средств сообщения? — Удивление Аракчеева было понятно, такого министерства пока не существовало, был только аналогичного рода департамент в составе МВД. Вернее, два отдельных департамента — почтово-телеграфный и дорожный. Министерство внутренних дел было вообще таким себе многоликим монстром, который объединял несовместимые, с моей точки зрения, направления. Его разделение на отдельные куски было лишь вопросом времени.

— Да, я полагаю, в связи с активизацией строительства железных и шоссейных дорог, увеличением количества пароходов и компаний, их эксплуатирующих, на наших реках, а также распространением телеграфной связи, необходимым выделить все это богатство в отдельное министерство.

— Почему я?

— Все из-за названных уже раньше качеств. Я планирую развернуть в ближайшие годы сразу несколько масштабных строек. — Я встал, Аракчеев тут же тоже подскочил на ноги, и подошел к карте европейской части страны, висящей на стене, — после уже ныне строящейся железной дороги вторым этапом будет трасса Питер-Варшава, Москву соединим с Нижним Новгородом. Потянем дорогу на юг в Причерноморье и на Кавказ. Плюс за Уралом будем тянуть дорогу в сторону Восточного океана. Будем рыть каналы, расширять сеть телеграфной связи. На эти проекты будет уходить значительная часть бюджета. Десятки миллионов рублей ежегодно. Сотни. Нужен человек, с одной стороны, честный, чтобы держать уровень воровства на приемлемой отметке, а с другой — работящий и способный объять умом всю грандиозность моих замыслов.

— А где империя возьмет на все это деньги? — Задал вполне резонный вопрос чиновник. Французскую контрибуцию уже давно не только съели, но и переварили, а новых больших вливаний вроде бы не намечалось.

— Будем урезать другие статьи расходов, — я пожал плечами. — Расходы на двор можно урезать. Армию сократим. Войн у нас вроде как в обозримом будущем не намечается.

— Вы серьезно? — Кажется, Аракчеев впервые на моей памяти был действительно обескуражен. В России могли срезать деньги на образование, на медицину, на дороги… Флот порой вообще ничего не получал, за несколько лет превращаясь в кучу дров. Но армию и двор всегда финансировали в полном объеме.

— Конечно, — я кивнул. — У меня вообще большие планы на армейские реформы. Форму нужно менять, не дело это, когда гусара одеть становится в несколько тысяч рублей, казармы строить нужно опять же. А то у нас по полгода солдаты неизвестно где находятся, случись кому-то на Россию зимой неожиданно напасть, так только гвардию быстро поднять и получится. Оружие новое на подходе… В общем, очень много изменений нас ждут в следующие лет десять-пятнадцать. Не только в армии, но во всей империи. Я бы хотел, чтобы вы в этом процессе поучаствовали, Алексей Андреевич.

— У вас действительно обширные планы, Николай Павлович, — признал очевидное Аракчеев. — Все вышеперечисленное даже звучит грандиозно. Я готов служить вам так же верно, как служил императору Александру.

— Приятно это слышать, Алексей Андреевич, — я протянул министру руку, которую тот с удовольствием пожал. — Готовьте проект. Структурное деление, штаты, необходимое финансирование. Подумайте над подходящим для министерства отдельным зданием. Я насчет дворца Безбородко прикидывал, но все же проинспектируйте его сами. Думаю, пары недель вам хватит, не так ли?

— Постараюсь успеть, — поняв, что аудиенция окончена, Аракчеев поднялся и, попрощавшись, покинул кабинет. Я же вызвал лакея и приказал еще чая. Впереди был еще длинный рабочий день.